Биверли Бирн

Пламя возмездия

ПРОЛОГ

Кордова, Испания

1869 год

Тьма шевелилась и дышала, словно живое существо. Мир, в котором теперь пребывала Лила Кэррен, был лишь тьмой. Она жила в краю вечной ночи, где она могла лишь слышать, осязать, обонять, но не видеть. Звуки вползали в нее как злобные пресмыкающиеся – эта черная пелена была им нипочем, они душили, парализовали ее волю к сопротивлению. Она изнемогала под тяжестью железного ошейника, ее донимал холод мраморных полов, от которого не мог уберечь жесткий ковер. Огромная кровать резного дерева, стоявшая в двух шагах от нее – это тоже была часть пытки – прикованная к ней цепью, Лила не могла улечься на нее – не давала цепь, длина которой была подобрана специально.

Вот плач своего ребенка Лиле слышать дозволялось – этому никто не препятствовал. Ее шестимесячный сын находился в смежной комнате. На испанский манер его нарекли Мигелем, но для нее он был и оставался Майклом. Ее младенец, это милое ни в чем не повинное грудное дитя, рожденное в любви, в доверии, как ей когда-то казалось, как и она сама, стало объектом ненависти своего отца. К ребенку регулярно приходила кормилица, ухаживала за ним, меняла ему пеленки, но Майкл почти всегда оставался один, обреченный мерзнуть и плакать, а его мать должна была слушать это и мучиться, изнемогать от боли и биться в цепях от отчаянья и бессильной злобы, от сознания собственной беспомощности. А остальные делали вид, что не слышали ни ее криков, ни стонов.

Тем временем, жизнь в этом древнем, освященном веками дворце Мендоза, шла своим чередом. Сквозь тьму прорывались голоса прислуги, занимавшейся обычной работой, шаги ее супруга Хуана Луиса Мендоза, направлявшегося куда-то по каким-то, ему одному известным делам, его крики, когда ему вдруг вздумалось излить на кого-нибудь или что-нибудь свой гнев. Временами она слышала и голос Беатрис, сестры Хуана Луиса или ее мужа Франсиско. Все родственники знали о ее заточении. Но и они были пленниками Хуана Луиса и даже не помышляли о том, чтобы сбросить эти оковы – его наследники, они никем не могли быть, кроме как его рабами.

1870 год

Раз в день ей приносили еду, всегда одно и то же блюдо – какие-то тушеные овощи с кусочком мяса. Ложка ей не полагалась и, чтобы не умереть с голоду, она была вынуждена лакать из деревянной миски, стоя на четвереньках, как животное. И Лила лакала, потому что понимала, что это необходимо, она вообще делала все, если понимала, что так необходимо – в этот тринадцатый по счету месяц ее заточения Хуаном Луисом она уже приняла решение. Она должна выжить и отомстить.

Пусть ценой невероятных усилий, но все же ей удалось хоть как-то существовать и при этом не лишиться рассудка. Так продолжалось до тех пор, пока не наступил день, когда она перестала слышать голос своего ребенка, ее сына Майкла. До этого дня она пребывала в полной уверенности, что все возможные степени злости, отчаянья, страха и ненависти уже давно достигли своего пика, но теперь, когда ее стали терзать вопросы – жив ли он, где он, не убил ли его безумный отец – это было равносильно тому, что стена, отделявшая ее от ада, приоткрылась, и она теперь знала, что там происходит. Ее боль, ее ненависть перешли в совершенно иные, уже нечеловеческие, запредельные категории. Она была настолько лишена сил, что не могла ни кричать, ни плакать, лишь напрягшись, лежать на холодном полу, руками вцепившись в ненавистный ошейник.

Так проходили часы, недели, месяцы. В конце концов, она поняла – Хуан Луис победил. Она все-таки стала жертвой тотального отчаянья.

– Лила, Лила, ты слышишь меня? – голос этот был где-то далеко-далеко, даже не голос, а испуганный шепот. – Это я, Беатрис, твоя золовка. Отзовись, ради Бога, ты жива? – английский ей давался с трудом, но Лила понимала ее.

Ее звали по имени. Ее уши слышали человеческий голос, обращавшийся к ней. Впервые за долгие годы и месяцы этой агонии она слышала свое имя из уст другого человеческого существа.

– Я… я жива.

Лила ощутила боль – ее отвыкшие от речи губы треснули.

– Беатрис, где мой ребенок? Мой Майкл?

– Тсс… молчи, ничего не говори, только слушай. Я за дверьми. Мне удалось подкупить служанку, и она открыла мне дверь в коридор, я ее просила дать мне ключ от этой комнаты, где ты сейчас, но она побоялась. Хуан Луис запугал ее, он всю прислугу запугал, – голос Беатрис дрогнул. – Он даже нас запугал.

– Майкл, – шептали кровоточившие губы Лилы. – Мой Майкл…

– Я пришла к тебе, чтобы рассказать тебе о нем. С ним все хорошо, девочка моя, не беспокойся, он со мной. Франсиско и я взяли его к себе. Не могла я больше выдерживать эту жизнь во грехе, я все время молилась. А теперь я осмелилась и вот пришла. Я сказала моему безумному братцу, что если только он не отдаст мне ребенка, чтобы я ухаживала за ним, то такой скандал закачу, что даже ему он даром не пройдет. Это, чтобы так невинную душу терзать, ни за что, ни про что, мыслимое ли это дело? Да его все за аспида сочтут… Лила, ты слышишь меня? Твой маленький Мигель – с ним все хорошо, с ним все будет хорошо. Я буду за ним смотреть, пока к Хуану Луису рассудок не вернется.

Ответом было молчание.

– Лила, – снова позвала Беатрис. – Что с тобой?

Через несколько мгновений Беатрис снова услышала шепот Лилы.

– Я все понимаю, я слышу тебя.

Ее ребенок был вне опасности, он был жив, о нем заботились. Это придало ей храбрости – теперь она уже не сомневалась, что выдержит, что выживет.

1882 год

Время от времени Майкл приходил на балкон ее комнаты. Это было очень рискованное дело, и мальчик мог отважиться на это лишь когда был полностью уверен, что ни его отец, ни его шпионы не могли этого заметить. Майкл взбирался к ней на балкон по лозам дикого винограда, увивавшего стены дворца. Когда начались эти тайные визиты, Лила буквально разрывалась на части: с одной стороны она жаждала видеть сына и вместе с тем стыдилась своего положения, и эти встречи доставляли ей и радость и были для нее мукой.

Спору нет, кое-что в последние годы изменилось к лучшему – по истечении трех лет пленения ошейник и цепи были сняты. Этот жест должен был свидетельствовать о безграничном великодушии Хуана Луиса, может быть даже о ниспосланном на его голову просветлении, которое хоть частично умерило его патологическую ревность. Тем не менее, она как была, так и оставалась пленницей в этих четырех стенах. Ее волосы, когда-то пламенно-рыжие, были теперь белее снега, она исхудала, стала тенью. Тень, обитавшая в мире теней.

– Мама, мама, ты здесь? – мальчик прижался лицом к стеклу балконной двери.

Она была заперта, Майкл никак не мог подобрать к ней ключ, чтобы иметь возможность заходить к ней. Едва заслышав его голос, Лила подошла и чуть раздвинула портьеры, чтобы они могли видеть друг друга и поговорить. Конечно, все это было лишь иллюзией близости – ни мать, ни сын не могли обнять друг друга – лишь только видеть друг друга сквозь неширокую щель в портьерах и разделявшее их стекло.

– Мама, – звал ее мальчик. – Пожалуйста, отзовись, это очень важно.

Портьеры раздвинулись, и образовалась очень узкая щелочка, открывать их шире было нельзя. Это означало привлекать внимание, и было очень опасно.

– Я здесь, милый мой. Как ты?

– Хорошо, мама, все у меня в порядке.

Лила не могла насмотреться на него. Майкл был крупный мальчик, очень высокий для своих тринадцати лет. Он был рыжеволос и синеглаз, цвет его глаз был темнее материнского. Лила прижала ладони к стеклу, в тщетном желании погладить его, прикоснуться к нему. Майкл… Майкл… Дитя ее страданий, ее боли, ее сын, которого она обнимала в последний раз, когда ему было всего три месяца от роду.

– Майкл, – шептала она и губы ее почти касались стекла.

– Мама, послушай. Мне надо тебе кое-что передать. Это просто чудо, что это письмо попало к нам, а не к папе. Тетя Беатрис велела мне показать его тебе.

Лила увидела большой толстый конверт. У нее не было ни малейшего понятия, откуда и от кого оно, и она не представляла, как возьмет его в руки и станет читать – это были давно забытые ощущения.

– Майкл, не надо, ведь, если отец твой прознает, то…

– Мне все равно, – не дал ей договорить мальчик. – Я знаю только, что это очень важное письмо и, если понадобится, я и стекло могу разбить.

Лила увидела у него в руках увесистый камень.

– Майкл! Нельзя этого делать! Услышат! Твой отец…

– Ну и что? Я разобью стекло и освобожу тебя, и мы убежим из этого дворца. Мы так далеко убежим, что папа нас никогда не сыщет.

Нет, не было на этой земле такого далекого места, куда бы не проникла рука Мендозы. Их богатство, их власть не признавали никаких границ, Лила это понимала. Куда ей бежать, да еще с ним? Что они станут делать? «Нет, – шептала она, – нет».

– Мама, письмо очень важное, я это знаю. Я сердцем чую, что это так.

Лила через стекло присмотрелась к конверту. И теперь, при виде этого письма в ней стало появляться и расти какое-то новое, забытое ощущение, казалось, давно в ней умершее. Это было уже не просто желание выжить, а совершить нечто большее, желание победить. Она невольно протянула руку, чтобы взять это письмо, будто и не было этого проклятого, разделявшего их стекла. Теперь она понимала, что это было за чувство – чувство абсолютной правоты, решимость, смелость.

– Да, – тихо произнесла она. – Да, Майкл, давай, разбей это ненавистное стекло. Но будь осторожен, не разбивай его все целиком, будет много шума, разбей его так, чтобы получилась маленькая щель, ее будет достаточно, чтобы ты смог просунуть письмо. А потом я сумею чем-нибудь закрыть ее, и никто ничего не узнает. И ни о чем не догадается.

Хуан Луис был у нее в ту ночь. В последнее время он к ней зачастил. Придя к ней, он сначала мерил шагами эту спальню-тюрьму, потом набрасывался на нее, отчитывал, обвинял, перечисляя все ее несуществующие преступления и измены. Она давно уже прекратила любые попытки протестовать, оправдываться, увещевать. Не существовало такого аргумента, который был способен рассеять его болезненные подозрения – это была идея-фикс воображаемых супружеских измен. И ее единственным ответом было молчание. Ей оставалось только молчать. И сегодня ночью она долго молчала, слушая его бесконечные нравоучения и ни на минуту не забывая, о переданном ей Майклом через щель в разбитом стекле, конверте. Через тонкую ткань платья она ощущала его сейчас, оно обжигало ее постоянным напоминанием о себе. И, в конце концов, она решилась на то, от чего добровольно отказывалась на протяжении уже многих месяцев: она заговорила с ним.

– Хуан Луис, послушай меня.

Услышав ее голос, он окаменел.

– Ага, они снизошли до ответа. Чему же я обязан такой честью? – с расстановкой спросил он.

– Обязан ты этим лишь правде, Хуан Луис. Той правде, которую мне удалось узнать. А теперь я знаю и еще одну вещь, одну очень важную для себя вещь: теперь ты меня выпустишь отсюда. И не только меня, но и моего сына.

– О чем ты говоришь? – произнес он.

– О власти. О власти над тобой, – тихо произнесла Лила. – А ты меня выслушаешь.

Через два дня после этого разговора, Лила Кэррен вместе со своим сыном покинула дворец Мендоза. Их первая поездка продлилась всего несколько дней, но она была первой в их одиссее, продолжавшейся много лет. Она их перебрасывала с одного континента на другой. Лила и Майкл стремились обрести награду, самую драгоценную из всех – возмещения им потерянных лет и отмщения за их бесчисленные унижения. Они жаждали возмездия.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ

1

Понедельник, 14 июня 1898 года

Дублин. Десять часов вечера

Несмотря на хромоту, этот человек шел довольно быстрым шагом, он смотрел себе под ноги и бойко ковылял, странно наклонясь вперед с прижатой к груди левой рукой. И, хотя в июньском вечернем воздухе не было ни ветерка, глядя на него, можно было вообразить, что в лицо ему хлестала зимняя непогода.

Одежда его была такой же несуразной, как и поза. На голове у него красовалась вязаная кепка, надвинутая на лоб так низко, что трудно было рассмотреть лицо. Одет он был в шерстяную куртку, наглухо застегнутую, и толстые саржевые брюки, давно утратившие свой первоначальный цвет.

Он шел вдоль по Дэрти-лэйн. Поравнявшись с церковью Сент-Кэтрин, человек остановился и суетливо перекрестился, продемонстрировав свой негнущийся большой палец. Мужчина воспользовался этой секундной паузой для того, чтобы окинуть взором улицу позади него. Убедившись, что никто не шел за ним по пятам, он поспешил дальше. Хотя было видно, что он знал этот город как свои пять пальцев, но предпочел идти окружным путем, а не напрямик. Было без нескольких минут одиннадцать, когда он, свернув на набережную Бэчлер-Уок, направился к дому из красного кирпича, смотревшему фасадом на реку Лиффи.

Видавшая виды вывеска с изображением лебедя объявляла о том, что здесь находился паб. Щит с аляповатой вывеской висел на большой скобе, вбитой в стену дома, и полная луна высвечивала облупившуюся краску и растрескавшееся дерево. Человек, толкнув дверь плечом, вошел внутрь, так и не отняв руку от груди. Пройдя через узкий, темный, грязноватый холл, он вошел в зал. Паб скоро должен был закрываться, но в просторном четырехугольном зале оставалось еще много посетителей. Несколько человек занимали места у стойки, тянувшейся вдоль стены, другие восседали за голыми деревянными столами. В углу был камин, но в этот теплый летний вечер его не топили, и вместо сладковатого, приятного дымка горящих торфяных брикетов, здесь стоял тяжелый запах кислого пива и дешевого табака.

Мужчина проковылял через весь зал, ни с кем не здороваясь и не обращая внимания на настороженные, недружелюбные взгляды остальных. Женщина лет сорока, может чуть старше сорока, пустым взглядом усталых глаз наблюдала за его приближением. Когда он устроился поодаль за стойкой, она подошла к нему. Пришелец стянул с головы свою шапочку и склонил голову в старомодном приветствии. Так нелепо здесь с этой барменшей еще не здоровались; меньше всего она ожидала, что перед самым закрытием ей в столь комичной форме продемонстрируют уважение, но женщина лишь удивленно подняла брови и никак этот жест не прокомментировала.

Мужчина оказался лысым, его лысину обрамляла скромная бахрома очень черных волос и глаза его были такими же как и волосы. И хотя они покраснели и припухли от недосыпания, тон его был веселым и дружелюбным.

– Да будет благословен дом сей. Мне бы пинту портера, если будете так добры.

– Через три минуты закрываемся, – тон, которым это было сказано, не отличался ни вежливостью ни гостеприимством.

– Да, да, я знаю. Я сразу же выпью. А пока портер у меня в руке до закрытия, ко мне не посмеет придраться ни один их английский констебль, чтоб им всем провалиться.

Женщина пожала плечами и отошла к медному крану, чтобы нацедить из него в кружку крепкого черного пива. Наполнив кружку, она поставила ее перед гостем. Тот кивнул ей в знак благодарности.

– Четыре пенса, – объявила она.

Он отсчитал ей деньги, женщина взяла их и мельком взглянула на большие часы, стоявшие меж двух окон, выходивших на реку.

– Джентльмены, время, – громко произнесла она. – Закругляйтесь, ребятки.

Минут через десять большинство сидевших допили свое и потянулись к дверям. Остались лишь пять человек – четверо за столиком у дверей, похоже было на то, что они не собирались покидать паб скоро, и незнакомец у стойки. Несмотря на данное им обещание не засиживаться, он едва притронулся к пиву.

– Мы закрываем, – обратилась женщина к нему.

– Да, я знаю. Но я еще маленько посижу. У меня к хозяину дельце есть.

Женщина устало провела рукой по волосам, кое-как собранным сзади в пучок. Работа в таком окружении мало способствовала тому, чтобы следить за своей внешностью, надеяться ей здесь было не на что.

– Что за дело? – безучастно спросила она.

– Дело вроде как личное. Если вы ему передадите, что с ним, хочет поговорить Фергус Келли, то я буду вам очень обязан.

– Это вас так зовут – Фергус Келли?

– Ага, так мне и сказали, едва я на свет родился и вот уже, почитай, пятьдесят лет, еще не было случая усомниться.

Женщина даже как будто улыбнулась. Видимо еще не разучилась улыбаться. Но секунду спустя, дежурная гримаса отстраненности была уже тут как тут. Она повернулась и нехотя двинулась в сторону двери на другом конце стойки. Не прошло и минуты, как появился толстяк в фартуке, покрытом неаппетитными пятнами. Коротким кивком он поздоровался с четверыми у дверей, потом направился к Фергусу Келли.

– Это вы Фергус Келли?

– Я.

– Моя жена сказала, что у вас вроде как дело ко мне.

– Верно.

– А что за дело?

Прежде чем ответить, Келли сделал изрядный глоток пива и поставил кружку на стойку:

– Не пристало настоящему фению[1] такие детские вопросы задавать, да еще своим.

Хозяин вздрогнул.

– Ты что, дурак, орешь? – громким испуганным шепотом вопросил он.

– А что такого? – по-детски наивно спросил Келли и жестом показал на четверых за столом у двери. Те следили за возникшей перепалкой с нескрываемым любопытством. – Вон они сидят, они ведь тоже наши братья.

– Кому-то, может, и братья, не сомневайся. Но это не твоя забота. Давай, выкладывай, что там у тебя и ступай откуда пришел. Мы уже не работаем.

Келли вздохнул.

– Да, когда возвращаешься домой, где не был столько лет, поневоле рассчитываешь, что тебя встретят поласковее. Хотя, – он, наконец, убрал руку с груди и расстегнул одну из пуговиц куртки, – здесь у тебя один гость. И не просто гость. Так вот это – для него.

С этими словами он извлек из-за пазухи пакет из коричневой бумаги, перевязанный крест-накрест бечевкой и опечатанный красной сургучной печатью. Кое-где на бумаге виднелись пятна чернил.

Хозяин недоверчиво посмотрел на посылку и не притронулся к ней.

– Не знаю, о чем ты тут рассуждаешь. У меня из гостей – вон те парни, а из них никто и слыхом не слыхал ни о какой посылке.

Те согласно закивали.

– Не заставляй меня тратить время попусту, Патрик Шэй, – проговорил Келли. – И не строй из себя дурачка. Сам посуди, какого черта мне переться сюда, в этот Богом забытый паб, не знай я твоего имени? И, к тому же, мне известно и то, что этот англичанин, по имени Тимоти Мендоза, собирается здесь заночевать. И он ждет, когда ему вот это принесут.

Он выложил пакет на стойку.

– И смотри, чтобы эта штука дошла до него в таком же виде, как она тут перед тобой лежит. А что там внутри, это его дела, а тебя это не должно касаться. А если молодой мистер Тимоти пожалуется мне, что здесь ему не понравилось, то вдовушка Кэррен лишит тебя лицензии на месяц. Что ты тогда делать станешь? А?

Келли умолк. Хозяин сначала посмотрел на пакет, а потом на человека, назвавшегося Фергусом Келли.

Тот натянул на глаза свою вязаную шапочку и застегнул куртку. Затем повернулся и отвесил поклон всем присутствующим, включая и четверку у дверей.

– Доброй ночи вам, ребята. Да здравствует свободная Ирландия. И, дай вам Бог оказаться в раю, коль вам придется умереть, за полчаса до того, как дьявол прознает про это.

Свечи на дюжине канделябров мерцали за портьерами окон дома, что на углу Даусон-стрит. В эту темную, тихую летнюю ночь двери дома были распахнуты настежь, и золотой язычок газового рожка тускло освещал короткую дорожку, идущую от кружевного переплетения железных ворот к улице. Запоздалым прохожим, решившим сократить путь, пройдя через траву Сент-Стивенс Грин стоило лишь мельком взглянуть на окно этого дома, чтобы еще раз убедиться, что Лила Кэррен давала свой очередной бал.

– Как это она умудрилась вымолить у Бога такую дивную погоду для этого бала? – изумлялся один.

Его спутник ничего не говорил, но невнятное бормотанье должно было означать, что он разделял изумление своего приятеля. Ни для кого в Дублине не было секретом, что женщина, прозванная в дублинском высшем свете Черная Вдова, ухитрялась делать так, как ей было угодно.

Этот дом носил имя Бельрев. Французские названия были в большом почтении в ту пору, когда его строили, а было это в конце прошлого века. Бельрев, как и все постройки в георгианском стиле, был построен по принципу геометрического равновесия и, как следствие, отличался абсолютной симметричностью. Его каменный фасад воплощал гармонию господствовавших прямых линий и умеренного количества украшений – в нем, как в зеркале, отражалась уверенность в существовании некоего гармоничного миропорядка, и в этом хаосе последнего десятилетия созерцание этого здания оставляло после себя чувство глубокой удовлетворенности. Впрочем, эта чудесная гармония формы и функции на те части здания, которые не предназначались для обозрения, не распространялась. Кухня, например, была упрятана от взоров тонких ценителей архитектуры в полуподвальном помещении и располагалась ниже уровня земли – это помещение решили уподобить пещере доисторических времен. В этот вечер здесь кипела работа. Вздымавшиеся клубы пара придавали ей сходство с преисподней: покрытые темно-зеленым кафелем стены источали влагу, как будто это и впрямь была пещера. Ни один горшок, ни одна сковорода без дела здесь не стояли. Пустые крючья, с которых сегодня была снята кухонная утварь, выглядели в тусклом свете газовых рожков, как бесхозные орудия пытки в подземелье какого-нибудь средневекового замка.

Три огромных стола, сбитые из сосновых досок и стоявшие в ряд, занимали собой центр обширного помещения. На них громоздились тазы, сковороды, кастрюли. Вокруг столов хлопотали работники, их было не меньше десятка, и надзор за ними осуществлял повар, который, как и требовалось, был вполне жирным. Он нависал над ними как грозовое облако. Кухонная челядь изнемогала от жары и исходила потом. Кислый запах перегретых тел смешивался с аппетитным ароматом поджаренного мяса и приготовлявшихся соусов. В шести огромных печах пеклись пироги с начинкой из дичи, свинины, говядины. На мощном крюке висел внушительных размеров котел с картошкой, на двух других – кастрюли, где томился лосось.

– Еще шампанского, – крикнул кто-то из ворвавшихся сюда по ошибке лакеев.

– Ты что, рехнулся? – голос поварихи был сорван от постоянного крика. – Это там, наверху, в буфетной, а не здесь.

Молодой лакей, сообразив, что попал не туда, припустился наутек из этого пышущего жаром ада. Он остановился в коридоре перевести дух; здесь было уже относительно прохладно.

– О'Лэйри! Вот ты где! Тебя только за смертью посылать.

Дворецкий отвесил мальчишке оплеуху, но тот увернулся.

– Простите великодушно, мистер Уинстон, я тут заплутался и сам не знаю, как оказался внизу.

– Внизу? Так ты, оказывается, не только лентяй, но и тупица, а? Скажи на милость, ну как шампанское на льду может оказаться внизу, на кухне?

Дворецкий поспешил в направлении буфетной. О'Лэйри засеменил следом.

Вскоре оба вернулись в зал, где бал был в самом разгаре и обходили гостей. О'Лэйри был новичком, и поэтому ему было трудновато удерживать поднос, уставленный бокалами искрившегося холодного шампанского на уровне плеча, как того требовал этикет и мистер Уинстон.

– Сюда, приятель, – услышал О'Лэйри сочный мужской голос. – Ты подоспел как раз вовремя.

Холеные руки небрежно-элегантным жестом подхватили сразу два бокала.

О'Лэйри было шестнадцать лет от роду, и до сегодняшнего вечера ему еще не выпадало счастья столкнуться лицом к лицу с представителями правящих классов и, к тому же, с настоящим англичанином. Из Лондона. Он стоял и глазел на молодого джентльмена, решившего угоститься шампанским, – ну, вылитый Бог, что тут еще скажешь. Такой весь лощеный, аккуратный, красивый и костюм ему под стать и манеры… Англичанин чертов, все они вот такие, чего же им миром не править, такой что хочешь, и кого хочешь к рукам приберет.

– Чего это ты уставился, приятель? У меня что, четыре глаза?

– Нет, нет, сэр, я ничего, я не уставился, я так просто…

– Ладно, ладно, иди своей дорогой, у других тоже во рту пересохло. Так что, давай…

Лакей послушно удалился. Англичанин снова повернулся к человеку, с которым только что разговаривал, но того не оказалось на месте. Отыскав его в толпе стоявших гостей, он, взяв его за локоть, увлек в сторону.

– Прошу вас, мне удалось раздобыть пару глотков этого превосходного вина, которым сегодня решила угостить нас наша несравненная хозяйка, обожаемая миссис Кэррен.

Его собеседник взял предложенный бокал, но пить не спешил.

– Так вот, Тим, вы говорили о…

– О чем?

Тимоти Мендоза, сделав большой глоток шампанского, едва не поперхнулся.

– О Парагвае.

– Ах, да. Парагвай. Мы собираемся выпустить облигации нового займа, это будет двадцать третьего, в следующую среду. Оросительные работы для сельской местности. Правительство полно решимости погреть руки на своих обещаниях. Очень хитрый маневр – стопроцентный успех гарантирован.

– Как я понимаю, вы рекомендуете мне приобрести их?

– Да. Решительно рекомендую. Парагвай идет вперед семимильными шагами с тех пор, как у них новый президент. Нет сомнений, что и вы сможете на этом неплохо заработать.

Наигранно-легкомысленный тон Тимоти должен был убедить его собеседника в том, что здесь не было никакого подвоха и что успех этого займа – дело само собой разумеющееся. Это должен был подтверждать и его взгляд, демонстративно направленный в толпу присутствовавших на балу гостей.

– Вы кого-нибудь ищете? – поинтересовался его знакомый.

– Полагаю, что самое время появиться и хозяйке бала. Но этой леди среди гостей не видно.

– Я ее тоже не замечал. Ни ее, ни этого верзилу, ее сына.

– Мне уже кто-то говорил, что Майкл Кэррен не почтит нас своим присутствием здесь. Но Лила, вероятно, появится. Нельзя же, в конце концов, не появиться на балу, если он в твоем собственном доме и ты его хозяйка.

– Скорее всего, пожалует, когда ей вздумается, – продолжал другой. – Лила Кэррен – женщина, привыкшая делать все лишь по своему усмотрению.

– Да, вы правы. Сваливается на тебя, как снег на голову, когда ее меньше всего ждешь и начинает пожирать тебя заживо – вот это стиль поведения Черной Вдовы.

Его собеседник явно не ожидал от Тимоти такого выпада.

– Значит, и вы ее так называете, Тимоти? – недоуменно пробормотал он.

– А что, кто-нибудь ее называет по-другому?

– Да, но вы ведь – Мендоза, мне казалось, вы – родственники.

– Она лишь жена моего покойного двоюродного или троюродного дяди.

Тим щелчком сбил невидимую пушинку с рукава своей визитки.

– Не думаю, чтобы я оскорбил ее этим псевдонимом.[2] Наоборот, я преклоняюсь перед этой дамой. Черная Вдова – это ее второе имя – своего рода дань ее необыкновенным способностям, ее таланту. Если хотите, знак уважения.

Мужчина прищурился.

– Вероятно, это может быть понято и так. Но может, и по-другому. Приятного вечера вам, Тимоти.

Он повернулся и исчез в толпе. Некоторое время англичанин стоял в одиночестве, разглядывая публику. Вдруг сбоку возникла какая-то молодая леди.

– Мистер Мендоза, вы помните меня, не так ли?

Тимоти показалось, что это личико он уже где-то видел. Дублинский выговор хоть и был слышен в ее речи, но без характерного провинциального прононса, резавшего слух.

– Конечно, я вас помню, – солгал он и стал перебирать все знакомые имена, но ничего из этого списка извлечь не мог.

– Я увидела вас, когда вы еще только вошли, – продолжала она. – Но вы меня, конечно, не заметили. Вы сегодня один? А я так надеялась поболтать с вашей очаровательной женой, – не очень умело разыгрывая разочарование, протянула она.

Тимоти продолжал вспоминать и, наконец, вспомнил.

– Мы встречались в прошлом году, так? Да, я вспомнил. Это было на скачках, в Каррее. Как мило увидеть вас здесь, но боюсь, что поболтать с моей очаровательной женой вам не удастся. Бэт в этот раз не поехала со мной в Дублин.

И он одарил ее своей несравненной улыбкой.

– Я вам сочувствую. Должно быть, вам очень одиноко.

На девушке было платье из синего атласа с глубоким декольте и черной кружевной оторочкой, в руках – кружевной веер с изящной черепаховой ручкой, тоже черный. И надо было отдать ей должное – веером этим она владела отменно, так же как и длинными ресницами больших глаз, беспрестанно менявших выражение.

– Очень одиноко, вы правы, – согласился Тимоти.

Он умел подыгрывать женщинам.

И они оба отдались флирту, наслаждаясь этой игрой. Этой мисс и в голову не могло придти, что болтая с ней, он неотступно думал о Лиле Кэррен, а, если бы это и пришло, то она все равно бы не поверила в это. Какое право имела эта женщина, лет на тридцать старше ее, с ней соперничать?

Ужин подавался вскоре после полуночи. А до полуночи единственной темой разговоров была Черная Вдова – ее имя было на устах у каждого. Самой пикантной приправой к этому ужину было то, что она так и не появилась на торжестве, происходившем в ее доме. Здесь находилось около сотни гостей, которым так и не было представлено мало-мальски убедительное объяснение причин отсутствия хозяйки бала. В конце концов, они, разобрав пелерины, манто, накидки и палантины, отправились восвояси.

– Мадам просила меня передать вам свои глубокие извинения, – убежденно лгал Уинстон уходившим гостям. Гости покидали особняк на Даусон-стрит с гримасами легкого недовольства на утомленных балом лицах. – Она почувствовала себя плохо как раз перед самым балом и очень сожалеет…

Никто из гостей никак не комментировал это сообщение дворецкого миссис Кэррен, но поверили ему очень немногие. Это был еще один образчик экстравагантного поведения Лилы Кэррен. Ведь и за ней, и за ее сыном Майклом уже довольно давно прочно укоренилась слава бунтовщиков, время от времени эпатировавших добропорядочный Дублин. И, самое интересное, с этими бунтовщиками приходилось считаться. И добропорядочный Дублин был к этому приучен – здесь не было человека, который бы этого не знал. Да что там Дублин – это знали в Лондоне. Ну, а что касалось Испании…

В эти предрассветные часы Тимоти Мендоза не спал. Он мерил шагами замызганную комнатенку над пабом «У лебедя». Ему не давали покоя мысли, связанные с внезапным исчезновением Лилы Кэррен. Он собирался встретиться с ней сегодня вечером у нее на балу, чтобы еще раз уточнить все детали. Дьявольщина! Что на нее нашло? Снова как сквозь землю провалилась? Можно было, конечно, оставаться в Бельреве и дождаться ее. Но она ему строго-настрого запретила это, в очередной раз стала приводить свои, как всегда веские, убедительные доводы в пользу именно этой дыры. Говорить нечего: эта сучка умела убеждать. Впрочем, будь это по-другому, Тимоти никогда бы не согласился иметь с ней дело; он отдавал должное уму этой женщины, этой Черной Вдовы и никогда не забывал, что ей ничего не стоило превратиться из его сообщницы во врага, женщину, очень опасную для него.

Тимоти остановился посреди комнаты и потряс головой, будто жест этот мог упорядочить ход его мыслей. Было и еще одно дело, не терпевшее отлагательства. Занавески на окнах комнаты не были задернуты, и слабый свет с улицы освещал лежавший на кровати объемистый конверт. Тимоти в раздумье взял его и переложил на стол, стоявший под газовым рожком.

Вентиль для регулирования газа был покрыт копотью и поддавался с трудом. Первая спичка догорела в его пальцах. Мендоза шепотом выругался и зажег еще одну. Газ, хоть и неохотно, но все же загорелся и осветил желтую, грубую бумагу конверта, перевязанного прочной бечевкой и запечатанного тремя наплывами красноватого сургуча.

Тимоти тщательно осмотрел письмо, не письмо, а скорее пакет: конверт был толстым и увесистым. Внешний вид его не внушал подозрений – его не надрезали, печати тоже не пытались срывать, это было бы сразу заметно. Патрик Шэй, этот брюзгливый пьянчуга-хозяин был выбран далеко не случайно. Его англофобия дальше высокомерной дерзости не шла, он бы никогда не набрался наглости совать нос в дела такого человека, как Тимоти Мендоза. Шэй тоже зависел от денег Лилы Кэррен, как и многие.

Тимоти медлил, вертя в руках пакет. «Я не хочу, чтобы это попало ко мне в дом, – предупреждала его Лила. – Это небезопасно, даже слишком опасно. Лучше, если это будет передано вам в таком месте, где вы ни на кого из своих знакомых не нарветесь», – так объясняла она выбор именно этого паба «У лебедя». Посмотрим, что же там внутри. Действительно ли ее опасения были не напрасны. Стоила ли та игра, в которую он ввязался, такого риска. Тимоти придвинул к столу единственное имевшееся в этой комнате кресло и уселся в него. Он достал маленький карманный ножичек для того, чтобы вскрыть печати и надрезать плотную бумагу.

Стопка бумаг, которую он извлек из этого конверта была пальца в два толщиной. Он сначала бегло просмотрел все, что в ней было, потом его внимание привлекло послание, положенное поверх остальных и явно предназначавшееся для ознакомления с ним в первую очередь.

«Что касается Парагвая, то я считаю своим долгом ознакомить вас с некоторыми весьма неприятными фактами, разумеется, при условии соблюдения вами абсолютной дискретности. Первое, коррупция продолжает процветать, я даже смею утверждать, что в ней погряз официальный представитель дома Мендоза. Второе, даже сам министр финансов не верит в то, что все оросительные работы могут быть завершены в срок, при условии, что они вообще когда-либо будут завершены. Третье, если принимать во внимание то непосильное бремя долгов, которое в настоящее время несет министерство финансов, новый заем в два миллиона фунтов может оказаться ему не под силу. Четвертое, план ликвидации долгов путем создания находящихся в собственности у правительства кофейных плантаций – чистейшей воды фантазия, если не прямое надувательство.

В свете вышеизложенного, вам предстоит вынести решение относительно целесообразности выпуска этих акций. Вполне естественно, что вы рискуете оказаться в весьма затруднительном положении, решившись на этот шаг, британские вкладчики не располагают никакими сведениями о существующем положении дел в стране, находящейся за тысячи миль от их родного дома, и вынуждены целиком довериться банку, сталкиваясь с вопросом о приоритетах их вложений…»

И так далее и тому подобное, еще на очень многих страницах, цифры, поправки, сноски, обоснования без которых выводы автора этого анализа выглядели бы голословными утверждениями. Сначала Тимоти быстро пробежал глазами все сообщения, затем дважды внимательно перечитал все документы и, когда убедился в том, что все нюансы, все детали в предложенном отчете ему ясны, на его лице появилась довольная улыбка, и он положил документы обратно в конверт.

Это послание было тем самым подтверждением, которого он уже давно ждал с нетерпением, это было доказательство того, что все обещания Лилы Кэррен не могли быть пустым звуком. Мендоза-Бэнк, его величество, самая представительная банковская династия, финансовая власть, ее олицетворение сделал уже свой первый шаг к обрыву за которым зияла бездна. И он был обречен сделать этот роковой для него второй шаг. Тимоти это знал отлично, ведь он был как-никак младшим компаньоном этого банка.

Его проблемы и мрачные мысли, связанные с отсутствием Лилы Кэррен мгновенно улетучились. Они уже не могли омрачить его радость. В эту ночь Тимоти Мендоза спал сном младенца, несмотря на убожество этой каморки и отсутствие под боком обожаемой супруги Бэт.

С первыми лучами солнца какой-то молодой человек проскользнул в пристройку, примыкавшую к кухне паба «У лебедя». Внутри это было крохотное помещение, уставленное снизу доверху бочками с пивом, тесное – не повернуться. Хозяин паба заметно оживился при появлении ночного гостя.

– Припоздал ты, сынок, – встретил он юношу брюзгливым ворчанием.

– Конечно припоздал, но раньше не мог вырваться, – с недовольным видом объяснился О'Лэйри. – Конца не было этому мытью, после того, как эта свора убралась, наконец, восвояси.

Шэй хмыкнул.

– Что, не нравятся тебе баре, сынок? Ну да ладно, потерпишь. Что ты мне хочешь сказать?

– Да ничего такого.

– Что это значит «ничего такого», черт тебя возьми? – взревел Шэй. – Я тут целую ночь проторчал, дожидаясь, пока ты, вонючка, заявишься. А ты являешься и говоришь, что тебе нечего сказать.

– Придержи язык, Пэдди Шэй, – в голосе О'Лэйри было раздражение и усталость. – Кто ты такой, чтобы мне указывать?

– Кто я такой, тебя не касается. Но я был фением еще до того, как ты свет Божий увидел, поэтому ты меня и должен уважать.

Злость долго не задерживалась в этом толстяке.

– Ладно, чего уж там, не хватало только, чтобы мы еще друг на друга кидались, хватит с нас этих скотов – англичан, которые ждут не дождутся, как бы у нас последний кусок из глотки вырвать. Расскажи мне, что там было?

– Черная Вдова так и не показалась на балу. Все эти шишки ее ждали, но она так вниз и не спускалась. А когда они уже все собрались по домам, Уинстон этот чертов, жополиз проклятый, который себя и ирландцем называть права не имеет, объяснял всем, что она, мол, занемогла прямо перед этим самым балом.

Шэй пожевал губами.

– Ты точно уверен, что никто к ней не ходил наверх, ну, чтобы там переговорить с ней… встретиться? Никого не видел?

– Как я могу знать, если там было с сотню гостей, и этот окаянный Уинстон все вертелся рядом и орал на меня – сделай то, подай это, сходи туда? Но, если ты хочешь знать, не видел ли я, чтоб кто-нибудь прошмыгнул наверх, так этого я не видел.

Сидевший, как мешок, старик просветлел.

– Ладно, не кипятись, ты все сделал как надо. Зайди-ка сюда и чаю попей на дорожку.

Приготовляя чай, Шэй напряженно думал над тем, что сейчас услышал от О'Лэйри.

– Ты мне во что еще скажи – допытывался он, подавая мальчишке дымящуюся кружку с чаем. – Ты когда в последний раз ее видел?

О'Лэйри задумался.

– Три дня назад это было, утром в субботу, значит. Я, значит, чистил серебро, тепло еще было и, значит, двери в зал стояли открытые. Она сошла вниз, вся одетая в черное – она все в черном ходит – и стала говорить с Уинстоном, а потом куда-то пошла.

– А что она ему говорила? – не отставал Шэй.

– Я не мог разобрать – далеко стоял, а они у входа шептались.

– Шельма ее язви, – мрачно заключил Шэй, подняв над столом большой, весь во вмятинах чайник и доливая чай. – Здесь что-то не так, я это нутром чую. Если бы мы могли знать, что у нее на уме, во что она играет, то могли бы на этом хорошо наварить. Но ведь она всех на шаг опережает, эта Кэррен.

Молодой человек подумал о том, что пора возвращаться в тот самый дом на Даусон-стрит и о проклятьях, которые обрушит Уинстон на его бедную голову.

– Спору нет, это так, но я никак в толк взять не могу, чего это они все по ней так с ума сходят? Баба она и все тут, таких хоть пруд пруди, разве что только нос задирает. Бабы ведь они все как сестры-близнецы: задница, пузо да пара сисек, ну… и еще кое-что…

Шэй не соглашался с этим утверждением.

– Нет, Черная Вдова – это, я тебе скажу, дело другое. Ты про ее жизнь ничего не знаешь?

– Ничего про нее я не знаю, знаю только, что мне было сказано: иди и гляди во все глаза.

– Правильно, и ты должен глядеть во все глаза и все видеть, что она от нас скрывает, мегера эта.

Шэй свернул сигарету и прикурил.

О'Лэйри с завистью посмотрел на него:

– Слушай, Пэдди, дай и мне немного табаку, на одну закрутку.

– Не могу я табак раздавать кому попало, как богач какой. Послушай лучше, что я тебе расскажу о Лиле Кэррен. Значит, дело было так. Родилась она на Мур-стрит, здесь в Дублине. В каком-то грязненьком подвальчике, посреди зимы. Мать ее померла и ее отец выхаживал. Вообще-то ничего дивного в этом, может быть и нет, но, разве только, что они были еврейчики.

– Евреи? Да быть того не может!

– Э-ээ, нет, это чистая правда, Бог тому свидетель. Правда, в Дублине их не очень, чтобы много, да и не хотят они свои черные рожи напоказ выставлять, стыдятся видно, что нагрешили на своем веку невпроворот. Но Лила Кэррен не из тех, что прятаться будут – наглая – ни стыда, ни совести.

О'Лэйри нахмурил брови и сморщился, будто слова Пэдди Шэя были для него непосильной головоломкой.

– Ты ее все зовешь Кэррен, да Кэррен, так она под этой фамилией еще в девках бегала. Она же ведь вдова…

– Все так. Да не совсем. Поговаривали, что раньше их фамилия была Коэн, потом отец ее взял, да и сменил ее и стал Кэррен. Да подожди ты, дай расскажу все по порядку. Девчурка она была что надо, миленькая и все такое, и говорить по-городскому умела и вот, в один прекрасный день, ей в ту пору дай Бог, чтоб двадцать стукнуло, она возьми да и выскочи за какого-то испанского лорда. Повезло ей, ничего не скажешь. Лучше и не придумаешь. Короче говоря, отправилась она со своей Мур-стрит прямехонько во дворец к этому лорду, в Испанию, значит. Стоило ей только перед этим испанцем своими рыжими лохмами тряхнуть – и дело было сделано.

Шэй глубоко затянулся и выпустил дым сквозь ноздри, самодовольно глядя на своего младшего соратника и видя зависть и восхищение на его лице.

– Ну, а что дальше?

О'Лэйри не терпелось узнать всю подноготную своей хозяйки.

– Где же она подцепила этого испанца? Что-то я таких у нас в Дублине не видывал.

– Твоя правда, не густо их здесь. Но этот приехал из Лондона вместе с этими, ну, как их, из Мендоза-Бэнк, решил, значит, попутешествовать и вот угораздило ему эту девчонку увидеть, Лилу эту, и та ему так башку вскружила, что он чуть не рехнулся – женюсь и все тут. Этого никто не знал, пока она через четырнадцать лет снова здесь в Дублине не объявилась. И не одна, а с сыном своим – вот этакая дылда был он тогда.

Шэй вытянул руку, чтобы показать, какой у Лилы сын.

– Всего-то тринадцать лет ему было, а ростом выше любого взрослого. И хоть она всем и каждому говорит, что, дескать, вдова, но предпочитает, чтобы звали ее девичьей фамилией, это у них там в Испании так повелось – у них жена не берет фамилию мужа.

– И что она ни скажет, все тут же бегут выполнять.

– Конечно, бегут. Побежишь, а куда ты денешься? У нее же денег, что грязи.

По виду О'Лэйри нетрудно было заключить, что он еще не мог переварить то, что только что услышал от Пэдди Шэя.

– Так ты говоришь – они евреи? Я в доме у них ничего такого еврейского не видел. А этот испанец что – тоже еврей?

– Дурья твоя башка, испанцы такие же католики, как и мы. Во всяком случае, ее с ним повенчали в церкви Святой Марии на Лиффи-стрит. Сам епископ отправлял церемонию. Говорили, что потребовалось разрешение от самого папы, чтобы испанец этот обвенчался с еврейкой, как с ирландкой-католичкой.

Шэй громко отхаркался и звучно сплюнул в пепел погасшей плиты.

– Вот так-то дела и делаются, если у тебя деньжата в кармане.

Юноша допил остывший чай.

– А как это ты все о ней разузнал?

– Как разузнал? Как надо, так и разузнал. И не суй свой нос, куда не следует. Хочешь меня перехитрить? Не выйдет. Я и не скрываю, что она платит мне за то, что я разок-другой выполню какое-нибудь ее поручение, и очень хорошо платит, поверь мне. Хотя польза, какую она от всего этого получает, вдесятеро больше. Да-а-а, на всех эта Черная Вдовица лапу наложила, и говорить нечего.

2

Вторник, 15 июня 1898 года

Лондон, ранний вечер

Часы только что пробили шесть. Вечер был мрачный, хотя до наступления темноты оставалось порядочно времени, в комнате было темно. Серое холодное небо походило скорее на февральское, нежели на летнее небо июня. Лила дрожала от холода, стоя у окна небольшого коттеджа на угрюмой Торпарч-роуд, в районе, известном под названием Наин-Элмз.

Вдоль узкой улицы шел человек. Он то и дело останавливался, разглядывая дома, будто искал кого-то. Лила поспешно опустила штору, потом снова чуть приоткрыла ее и стала за ним наблюдать. Уж не ее ли? Впрочем, с какой стати он должен искать именно ее? Господи, ей повсюду мерещились шпионы. А о том, что она решила отправиться в Лондон, знали очень немногие, и эти люди пользовались ее безграничным доверием. Но теперь, когда желанная победа была так близка, все ее древние инстинкты сосредоточились на возможной опасности.

Нервозность ее стала сильнее от пребывания здесь, в этом убогом коттедже, где стоял знакомый ей с детства запах безысходной нужды. Хозяевами его была чета Клэнси – Джо и Марта, ирландская пара, которая постоянно нуждалась, жила в голоде, холоде и лишениях. Выросшая в нищете, Лила слишком хорошо знала эту жизнь и всегда старалась о ней забыть. Мыслями Лила была за сотни миль отсюда, во дворце Мендоза, в Кордове. Еще немного, успокаивала она себя, еще совсем недолго и она будет там.

А пока ей оставалось лишь ждать. Лила бросила взгляд на роскошные, помпезные часы, стоявшие на комоде подле кровати. В этой обшарпанной норе они выглядели до абсурда нелепо. Женщина, в доме которой находилась сейчас Лила, была душой и сердцем предана делу освобождения Ирландии, и Лила уже с давних пор поддерживала ее, помогала деньгами, как помогала очень многим, кто хоть как-то мог быть ей полезен. Стоило Лиле лишь заикнуться о том, что ей хотелось пожить несколько дней у них, как Марта тотчас же предоставила ей их лучшую в доме комнату. И сейчас эта лучшая их комната неприятно напоминала ей о невзгодах ее собственного детства и о той рискованной игре, которую она вела сейчас, даже не совсем об игре, а скорее демонстрировала ей, что ее может ожидать, если она потерпит поражение. Один Бог ведал, отчего ей вздумалось приехать в Лондон так рано. А сейчас она вынуждена сидеть и считать минуты, борясь беспокойством о Майкле. Но пока было рано. Чтобы известие от него достигло Лондона, прошло слишком мало времени – ведь для того, чтобы все его попытки увенчались успехом и стали приносить реальные плоды, требовалась, по крайней мере, еще неделя. А скорее всего, даже и больше. Так почему она…

Лила нетерпеливо потрясла головой, в надежде отогнать от себя эти мысли, которые терзали ее и не давали ни минуты покоя. Она, конечно, понимала, почему приехала. Ей просто стало невмоготу в Дублине, и она решила оттуда бежать. Не могла она сидеть там и продолжать играть эту опостылевшую ей роль очаровательной хозяйки светского салона, расписывать по дням балы, танцевать на них, когда пришла пора взяться за оружие и сразиться не на жизнь, а на смерть.

Едва заметная улыбка тронула уголки ее благородного рта. Очень занятно было бы посмотреть на лица всех ее гостей вчера вечером, когда всем им, в конце концов, стало ясно, что она не появится на этом балу в ее доме. Значит, еще один скандал в бесконечной череде светских скандалов, виновницей которых она была – они уже стали традицией. Уже одно то, что она, женщина без мужа, на глазах у всех самостоятельно принимала решения и не скрывала свое несметное богатство, было скандалом. Черт с ними со всеми, ей не впервой так поступать, и они уже к этому привыкли. Мало того, они это любили. Дублин мог как угодно и сколько угодно сплетничать о ней и, в то же время, покорно ждать, что она вытворит в следующий раз, и приглашения в Бельрев как были, так и оставались самыми престижными в городе.

Такая жизнь помогала ей скрашивать эти нелегкие годы ожидания. А теперь эта эпоха ожидания подходила к концу. Теперь игра была покрупнее и ставки повыше. Это не то, что дурачить ирландских матрон за чашкой чая или флиртовать с их продажными мужьями, тайно и явно стремившихся завоевать ее расположение. Теперь речь шла о крови.

Ей казалось, что стены этой комнатки готовы обрушиться и похоронить ее заживо. Она по своей доброй воле выбрала это жилище, напоминавшее ей тюремную камеру, чтобы, пребывая в этом спокойствии, обрести какое-то облегчение, но облегчение не приходило. Лила, ощутив в себе потребность в каком-то физическом акте, прошла через комнату к жалкому подобию туалетного столика – небольшому, шаткому сооружению на тонких ножках, с обшарпанной поверхностью и стоявшим на нем мутным волнистым зеркалом. Лила пригладила свои роскошные и не менее роскошно причесанные волосы, серебро в которых явно преобладало над огненной рыжиной – цветом ее упорхнувшей, искалеченной молодости. Но глаза, ее темные ореховые глаза, не утратили, в отличие от волос, своего огня, неповторимого блеска и выгодно оттенялись бледностью кожи и сединой волос. Лицо ее еще не знало прикосновения всевластного времени и пролитые ею слезы не оставили на нем своих зловещих отметин – ни одной морщины на лице Лилы не было и щеки ее сохраняли нежно-розовую молодость.

Она всматривалась в свое отражение в зеркале и с удовлетворением отмечала, что осталась, в сущности, почти той же Лилой, молодой и красивой, которая впервые переступила порог дворца Мендоза. Она по-прежнему оставалась красивой женщиной. «Красота – твое приданое», – часто говаривал ее отец. «Твое пригожее личико и изящная фигура обеспечат тебя тем, чего я тебе так и не сумел дать». На ее внешность отец возлагал очень большие надежды, ибо все, что он был в состоянии ей дать, ограничивалось норой в беднейшем районе Дублина и скудным пропитанием.

Старый дублинский сапожник был проклят вдвойне: с одной стороны – бедностью, с другой – случайностью, по воле которой его дедушка и бабушка попали на пароход, идущий не в Лондон, а в Дублин, когда они, погнавшись за счастьем, оставили Белоруссию, где родились и выросли и отправились в Англию, хотя попали не туда, а в Ирландию. Ирландия не стала их ни высылать, ни подвергать преследованиям, однако обеспечить их восхождение по социальной лестнице не смогла. Процветание так и не пришло. Отец Лилы, как родился бедняком, так и оставался им всю свою жизнь.

И, оставаясь евреем, иудеем, этот дублинский сапожник смог использовать свою духовную изоляцию, в которой находился всю жизнь для того, чтобы отточить свое собственное понимание религии и добился тем самым того, что она превратилась у него в некий конгломерат предрассудков и запретов, разбавляемый бормотанием вызубренных наизусть молитв на древнееврейском языке, из которых он не понимал ни слова. История еврейского народа, пропущенная через его, не отягощенный знаниями разум, превращалась в литанию непрерывных страданий. В его планы никогда не входило сделать из Лилы правоверную иудейку, скорее наоборот, воодушевить ее на поиски свободы. Судьба щедро одарила девушку, наградив ее красотой, и отец ее свято верил в то, что она, рано или поздно, окажется тем оружием, которое обеспечит ей победу в борьбе за «лучшую жизнь», одержать которую ему самому не было суждено. В ее жизни все выглядело несколько иначе – красота обрекла Лилу на бесконечные горести. Не ее красота была для нее спасением, а ее ум и, конечно, обстоятельства, сложившиеся в ее пользу – письмо, попавшее в руки ей, а не Хуану Луису. Именно эти две вещи и дали ей возможность победить – обрести богатство и власть.

Почему же сейчас она поставила на карту все: свою, с таким трудом завоеванную свободу и благословенную материальную независимость? Ведь, если ей суждено проиграть, она снова окажется без средств к существованию, нищей, обреченной на прозябание. Лила не желала думать об этом – она не проиграет, слишком сильна была ее воля к победе. Она вынашивала эти планы, без конца изменяя их, совершенствуя, добавляя каждый раз что-то новое, более продуманное, четкое. Этому она посвятила пятнадцать лет своей жизни. И она никогда не проиграет, наоборот, она обретет в сто, в тысячу раз больше, нежели имела сейчас, и ее Майкл получит все, что ему полагалось по праву. А это было самой сладостной победой, самой ценной из наград. Ее сын будет отомщен и защищен. И это неизбежно должно произойти и произойдет, если она проявит еще чуточку терпения.

Потянув за маленькую висячую ручку, она выдвинула ящик стола и стала рассматривать три вещи, которые она положила туда, едва распаковав свой багаж по приезде сюда. В первую очередь, конечно, письмо, старое, читанное-перечитанное, износившееся на сгибах, полученное ею из Пуэрто-Рико в 1882 году, еще тогда, когда она была узницей кордовского дворца. Именно это письмо и стало ее избавлением от ада, вызволением из круговерти необлегченных страданий. Сейчас это был ее талисман, с которым она никогда и нигде не расставалась.

В этом ящике покоилась еще одна частица ее жизни – миниатюра в изящной золотой рамке, изображавшая ее, Хуана Луиса и их сына, в то время еще младенца. Почему, во имя Бога, и всего святого, почему она так отчаянно цеплялась за это жесточайшее из напоминаний? Для чего она взяла ее с собой, покидая Кордову, и не расставалась с ней все эти годы? Может быть, для того, чтобы вспомнить о том, славном, счастливом времени, ныне безвозвратно ушедшем?

На миниатюре она была изображена сидя, с ребенком на руках. Хуан стоял позади, одной рукой он обнимал жену и сына, как бы желая оградить их от всех бурь и жизненных невзгод. Мать и отец излучали гордость и радость.

Художник изобразил их идиллию первых лет супружества еще до того, как Хуан Луис утратил рассудок, еще перед тем, как он стал жертвой, испепелявшей его самого и всех его близких, патологической ревности, которая привела к тому, что он в один прекрасный день буквально посадил ее на цепь. Приводя свой чудовищный приговор в исполнение, он отобрал у нее, разорвал и сжег все ее платья, а после этого приковал ее цепью, как собаку или иное опасное животное, и она была обречена на жизнь цепной собаки и даже есть как собака, из миски, стоявшей на полу. А он, тем временем, притаскивал во дворец шлюх, распутниц и устраивал с ними многодневные пьяные оргии.

Лила дрожала. Воспоминания о тех днях были способны вызывать у нее чуть ли не судороги, у нее сводило живот, ее бросало в холодный пот. Но избавиться от них она не могла, наоборот, она старалась не забыть ничего, сохранить в памяти все – каждую деталь, каждый звук, каждый запах, каждый свой стон – этим жила все эти годы ее ненависть, и ее жажда возмездия до сих пор оставалась неутоленной.

Мужа ее уже не было на свете. Он погиб пять лет назад и она стала вполне законной вдовой, испытавшей на себе истину, что ничего не может быть сильнее человеческой злобы.

«Я завещаю, – писал Хуан Луис в своем завещании, – что сын мой Мигель Мендоза Кэррен не наследует ничего из моего состояния… Далее, я завещаю, что, в противоположность с давних пор существующему обычаю моей семьи, вышеуказанный Мигель Мендоза Кэррен не может взять на себя управления банком Мендоза в Кордове после моей смерти в силу отсутствия необходимого чувства ответственности и, вместо него, руководство банком Мендоза я препоручаю моему свояку Франсиско…»

Этому жесту суждено было стать последним проявлением его жестокости. Жизнь его оборвалась, когда один из мастеров, работавших на крыше дворца, не совладал с огромным камнем, который рухнул вниз, размозжив голову Хуана Луиса. Лила была напугана этим обстоятельством – когда-то слышанная ею семейная легенда подтверждалась. Эта легенда гласила, что все мужчины рода Мендоза погибали насильственной смертью в относительно молодом возрасте. Так, например, отец Хуана Луиса, Рафаэль, погиб, упав с лошади. Теперь, со страхом думала она, очередь за ее Майклом.

Боже милостивый, к чему пытать себя, размышляя обо всем этом?

Она поспешно спрятала миниатюру подальше в ящик, не в силах больше смотреть на нее и извлекла фотографию Майкла. Снимок этот был сделан в Дублине Эдвардом Майбриджем. Этот непревзойденный мастер славился тем, что снимал животных в их естественном состоянии и окружении и, кто мог знать, может быть именно поэтому, то жизненное начало, столь сильно воплотившееся в ее сыне, было великолепно передано на этом снимке.

Лила находила успокоение в рассматривании этой фотографии: сколько бы раз она ни рассматривала ее, всегда находила в ней что-то новое, что доселе не замечала, и не было такого случая, чтобы она не открыла для себя какие-то новые элементы, новые Штрихи его поразительного сходства с собой. Это возвращало ей душевное равновесие и смягчало боль разлуки и умеряло беспокойство за него.

Лила решительным жестом отодвинула от себя фотографию. Это был ее сын и ничто на свете не могло их разлучить – они были связаны кровными узами, Майкл был ее плотью, дитя ее мук. Она прекрасно понимала, что ее сын был теперь взрослым, самостоятельным мужчиной, слишком взрослым, чтобы она могла поступать с ним, руководствуясь лишь безграничной материнской любовью и холодной рассудочностью. И в ее плане Майкл присутствовал не в качестве слепого орудия, которым она могла манипулировать, а как ответственный за свои поступки, зрелый мужчина, желавший обрести свое законное право на наследство. Что касалось его личной жизни, он имел право сделать свой собственный выбор, не зависящий ни от чьей воли, даже от ее предпочтений. Последним открытием Лилы была страстная увлеченность Майкла Бэт Мендоза, женой Тимоти. Сам Майкл не обмолвился об этом словом, она обнаружила это чисто случайно после того, как установила за домом Тимоти наблюдение, необходимое ей для того, чтобы составить себе как можно более полное представление о его образе жизни, прежде чем войти с ним в деловые и доверительные отношения.

Размышления об этом романе Майкла и Бэт наводили на Лилу страх. Эта связь могла оказаться роковой трещиной в ее плане, разработанном до мелочей и возыметь самые неожиданные последствия.

Ничего не поделаешь – она не может решать, с кем ее сыну ложиться в постель. Впрочем, этот роман и без ее вмешательства должен скоро исчерпать себя, пройдя все необходимые и неизбежные стадии, и в итоге завершиться, когда кто-нибудь из них не устанет от него или же не появятся какие-то внешние обстоятельства, могущие служить прелюдией его конца. Что же касалось дня сегодняшнего, то ее сын был в разлуке со своей любовницей. Он находился сейчас за многие тысячи миль отсюда и входил в ту роль, которая предписывалась ему в той драме, которая вот-вот должна была разыграться в полном соответствии с ее сценарием. И все же она за него боялась. Опыт прошлых лет преподал ей одну простую истину – цена за исполнение некоторых желаний человеческих бывает порой слишком высока. Может, сейчас очередь за ее Майклом убедиться в этом?

Лила задвинула ящик. Хватит! Так недалеко и до дома умалишенных. Жизнь предназначена для того, чтобы ее прожить – это еще одна неоспоримая истина и осознание именно ее сейчас важно, как никогда раньше. А прошлое… прошлое не изменишь. Что же касается будущего, то оно принадлежит тем, у кого хватит отваги им воспользоваться и за кем оно – за ней или за Мендоза – время покажет.

Противники Лилы не знали и не гадали, какой вызов им будет вскоре брошен в лицо. Отказавшись от обветшалого здания на Кричарч Лэйн, где три столетия назад дала всходы английская ветвь династии банкиров Мендоза, они перебрались в импозантное здание на Лоуэр Слоан-стрит в фешенебельном лондонском Челси, где и заседали сейчас в Зале компаньонов. Джеймс Мендоза, ныне лорд Уэстлэйк принял решение перенести штаб-квартиру банка сюда вскоре после того, как стал главным компаньоном. Джемми должен был развлекать себя хоть какой-то деятельностью, ибо банковское дело наводило на него тоску смертную.

На этом чрезвычайном сборище присутствовали все компаньоны. Во главе стола восседал председательствующий в лице самого Джемми, по правую руку от него – оба его брата Норман и Генри, по левую же был представлен претендовавший на наследство сильный пол – оба сына Нормана, Чарльз и Тимоти. Генри не удосужился осчастливить клан наследником мужского пола.

Говорил Генри, в его голосе явственно чувствовалась озабоченность.

– Нам следует отказаться от выпуска облигаций этого займа, – настаивал он. – Продолжают циркулировать слухи о том, что ситуация в Парагвае крайне не стабильна. Если мы, банк с такой репутацией, все решимся выпустить облигации и случится так, что окажемся не правы, то по нашей милости разорится очень много людей – наших вкладчиков. А может случится и так, что нам просто не поверят и не будут приобретать облигации. Что тогда?

Генри замолчал, потом откашлявшись, продолжил:

– Если это произойдет, то нам ничего не останется, кроме как самим обеспечивать заем, а у нас… – он снова замолчал. – У нас, если говорить откровенно, просто нет на это денег. Я думаю, мне нет смысла объяснять, что мы будем разорены.

– Вздор, – прогудел его брат Норман. – Ты говоришь ерунду, Генри.

Норман был высок, темноволос, имел весьма представительный вид – командная фигура, специально предназначенная для руководства банками. Но, к сожалению, он был младшим из сыновей, а отец предпочитал не действовать вопреки традиции – его старший брат Джеймс унаследовал не только дворянский титул и имение, но и титул главного компаньона. В действительности же банк тянул на себе Норман.

– Ерунда, – повторил он. – Это не больше, чем сплетни. Мало ли что могут болтать. С какой стати мы должны обращать внимание на сплетни?

Теперь голос Генри утратил нотки решительности, но сдаваться просто так он не собирался.

– Это слишком рискованно, Норман. А риск для нас сейчас недопустим.

– Это мы уже слышали. Но ведь банк – это постоянный риск. Суть банковской деятельности в том, что приходится непрерывно рисковать.

– Дядя Генри прав, отец.

Это был Чарльз, старший сын Нормана. Чарльз, пошел в мать, он был весьма недурен собою и перенял ее спокойный характер. И что бы ни говорил Чарльз, это всегда принимало оттенок излишней скромности, выдавало его стремление всегда оставаться в тени.

– Я никого не удивлю, если скажу, что наше положение в данный момент довольно напряженное. И ликвидность наших облигаций…

– Английские Мендоза никогда не избегали лишний раз напрячься, – довольно резко оборвал его Норман. – И именно поэтому мы оставили так далеко все коммерческие банки, как в Англии, так и на континенте. А с тех пор, как погиб Хуан Луис и за дело взялся этот Франсиско, то же самое относится и к Кордове.

Чарльз смотрел на своего отца таким взглядом, словно у него в запасе находилась по меньшей мере сотня аргументов, подтверждавших его, Чарльза, правоту, но он предпочел не спорить.

– Конечно, сэр, вы несомненно правы, – сказал он и сел, облокотившись на спинку кресла и всем своим видом показывая, что становиться в позу не собирался.

Последовало еще несколько выступлений. Затем Джеймс воспользовался своим правом и прекратил прения. Всеми это было расценено как конец заседания.

– Значит, решено, – раздельно сказал он, чуть привстав со стула, на котором сидел. – Мы продолжаем работу, выпускаем заем, а теперь, я думаю, можно и разойтись.

– Присядь, Джемми, – Норман жестом пуки пригласил брата посидеть и послушать. – Мы должны выслушать и мнение Тимоти, Теперь он, равно как и Чарльз, может вполне рассчитывать на то, что когда-нибудь ему придется взять на себя банк, а посему пусть выскажется, что по этому поводу думает.

Норман с интересом наблюдал за обоими своими сыновьями. Одному из них предстояло унаследовать это королевство. Но кому? Дело в том, что теоретически этот вопрос должен был бы волновать не Нормана, а Джемми, как главного компаньона в чьи обязанности входил и выбор, и последующее назначение претендента. Но все знали, что последнее слово как, впрочем, и во всех остальных делах банка, всегда оставалось за Норманом. И Норман боялся оказаться в положении буриданова осла, когда ему пришлось бы раздираться между уравновешенным, но нерешительным Чарльзом и блестящим, своенравным, непредсказуемым Тимоти.

У младшего был усталый вид – он только что совершил довольно утомительную поездку в Ирландию и явился в банк, как говорится с корабля на бал и, хотя бала никакого не было, но корабль был вполне реальный, он и доставил его сегодня утром в Лондон. Судя по его измятой одежде, у мальчика не было времени даже заехать домой и переодеться.

«Хорошо, Тим, – продолжал наседать на него Норман, – ты согласен со мной или со своим дядей Генри?»

Сердце Тимоти готово было выскочить из груди, но выражение лица оставалось каменным, и голос его тоже никак не выдавал бурливших в нем и переполнявших его эмоций. За долгие годы он блестяще овладел искусством скрывать свою ненависть к отцу и неприязнь к своему брату Чарльзу.

– Как обычно, отец, ведь ты все ясно сформулировал, что мне добавить нечего.

Норман откинулся в кресле и пристально посмотрел на молодого человека. Тимоти внушал ему беспокойство с тех пор, как в пятнадцать лет мальчик потерял мать. Норман не раз предпринимал попытки как-то сблизиться с сыном, старался проводить с ним больше времени, а потом, окончательно убедившись в том, что мальчик замкнулся в себе, перестал. И с тех пор Норман уже не мог знать, что у него на уме. И сейчас не знал.

– Я это могу считать высказыванием в поддержку займа? – спросил Норман.

У Тимоти стояли перед глазами прочитанные вчера в Дублине листки, которые он вынул из конверта в пабе «У лебедя». И сейчас этот отчет был у него при себе, документы лежали в маленькой кожаной сумочке, пристегнутой к ноге. Они весьма убедительно доказывали, что заем этот – полное безрассудство и выпускать его значит подписать себе смертный приговор. Выложи он эти бумаги на стол, они бы явились блестящим подтверждением высказываний его дяди Генри и от выпуска облигаций вмиг бы отказались, чего бы это ни стоило.

Отец не отрывал от него взгляда, не отводил глаза и Тимоти.

– Вполне.

Тимоти было трудно произнести это слово, и он не знал, как он будет говорить дальше, сможет ли дальше лгать отцу в глаза. От волнения у него пересохло во рту, и язык повиновался ему с трудом. Но он продолжал.

– Парагвайский заем – добротное предприятие. Мне приходилось разговаривать с несколькими нашими клиентами относительно покупки этих облигаций, и никакой неуверенности среди них я не заметил.

Свершилось! Тимоти почувствовал, как напряжение внутри него пошло на убыль. До последнего момента он не был уверен до конца, хватит ли у него духу на это. Оказывается хватило – настолько сильно верил он Лиле Кэррен. А сегодняшняя разноголосица на этом совещании лишний раз подтвердила отсутствие единства внутри племени Мендоза – безволие, нерешительность одних и чванливое упрямство других. И это было последней каплей для Тимоти. Он принял решение. Идиоты, агнцы несчастные – сами готовы ползти на заклание! Ну, ничего, Лила задаст вам такую трепку, что от вас и мокрого места не останется! А он готов в таком случае принять сторону победителя.

Его отец продолжал смотреть на него. Тимоти не пошевелился и не уклонился – дуэль так дуэль.

– Мы же официально объявили об этом, обещали и не должны отказываться от этого обещания, – сказал он, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно весомее.

Еще несколько секунд отец и сын молча пронзали друг друга взглядами как стрелами. Первым не выдержал Норман, он отвел глаза, сделав вид, что он очень дорожит мнением Генри.

– Ну что, Генри, что ты на это скажешь?

– Полагаю, что… что нет оснований верить разным, – забормотал Генри, но Норман не дал ему закончить.

– Ты абсолютно прав…

Капитуляция Генри была принята, и Норман обратился к Джемми, своему старшему братцу.

– Значит так, Джемми, собрание можно считать законченным, а решение выпускать заем – принятым.

– Хвала Всевышнему, – с несказанным облегчением молвил их светлость лорд Уэстлэйк. – Дело сделано. – Он даже не счел нужным скрывать облегчение и поднялся. – С вашего позволения, я оставлю вас. Полагаю, что все необходимые детали будут наилучшим образом решены и без меня. Меня ждет вагон, и я отправляюсь в Уэстлэйк. Розы там уже в цвету – изумительные созданья, не могу надолго оставлять их одних.

К полуночи Торпарч-роуд окутал летний туман.

Газовые фонари затмила плотная серая завеса, их свет превратился в желтые шары, едва способные осветить даже сами столбы. Сквозь эту молочно-белую муть пробирался человек. Переходя от одного островка скудного света к другому, он пытался разобрать номера, начертанные на дверях домов. В конце концов, он нашел одну, на которой стояли две тройки, и вздохнул с облегчением. Быстренько поднявшись по ступенькам, он взялся за висячий молоток. Гулкий стук его раздался в ночной тишине. Вскоре дверь приоткрылась, и в благоразумно оставленной щели показалось женское лицо.

– Да будет благословен дом сей, – приветствовал ее ночной гость.

– Да благословит Бог и вас. А что вам нужно в такой поздний час?

– Извините, что беспокою вас, вы правы – уже поздно, миссис Клэнси, но дело срочное.

– Ради Христа, скажите же, что стряслось? – в голосе женщины был испуг.

Он понял причину ее тревоги. Хотя ему лично не приходилось встречаться с Мартой Клэнси, но он знал, что трое ее сыновей были фениями в Ирландии.

– Да дело-то не к вам, – он понизил голос. – К ней самой. Надо бы мне с ней увидеться.

Женщина быстро перекрестилась, огрубевшими от тяжелой работы пальцами. Мужчина понял, что это был жест благодарения Богу за то, что он не принес ей дурных вестей. Большинство ирландских женщин жили с ощущением постоянного ужаса и страха перед ночными визитерами. Ведь любой из них мог сообщить ей о том, что ее муж схвачен и посажен в тюрьму, что ее сын убит или ранен, что ее брат или отец пропали без вести. Но стоило ей избавиться от страха, как обеспокоенность на ее лице уступила место осторожности или даже подозрительности.

– Все понятно, но, дело в том, что здесь никого нет. Я одна. Может, вы дом перепутали?

Незнакомец повернул голову и окинул взором улицу:

– Вас не затруднит, если я войду, и мы поговорим у вас в доме, а не в дверях? Это не для чужих ушей.

– А что у вас за дело такое?

– Пожалуйста…

Она подумала, затем отступила назад и раскрыла дверь, пропустив ночного гостя внутрь.

– Так и быть, проходите, если уж вам так нужно. Но не думайте, что так легко со мной справитесь, если у вас что-то не то на уме. У меня вон, ружьишко на кухне стоит, и я знаю как с ним обращаться, уж поверьте.

– Ни к чему оно вам сейчас, миссис Клэнси, – мужчина улыбнулся.

Марта Клэнси, прищурившись, посмотрела на него.

– Вы уже во второй раз меня по имени называете. Откуда вы знаете, как меня зовут?

– А чего же мне не знать, коли я весточку от вашего младшего привез? Виделся с ним пару дней назад в Дублине, это точно. Молодой Фрэнк просил передать его маме привет.

Стоило ей услышать лишь имя одного из ее сыновей, как ее настороженности как и не бывало.

– Виделись с ним? Ну и как он там? У него все в порядке? Как его братья?

– Двух других я не видел, но мне говорили, что у них тоже все хорошо. Ну, а что до Фрэнка, так это он самолично мне объяснил, как попасть на эту вашу Торпарч-роуд. Я-то дорогу не знал, она меня адреском снабдила.

При этих словах он многозначительно кивнул в сторону двери в подвал, будто там и могла хорониться та самая женщина, ради встречи с которой он и пришел в этот дом.

Марта Клэнси игнорировала его жестикуляцию.

– Спасибо вам за добрые вести от моих ребят, но все же, что вы еще здесь хотите?

– Миссис Клэнси, ведь я уже сказал, что я пришел не к вам, хотя и вправду рад хоть чуточку успокоить мать. Мне с ней непременно нужно поговорить. Дело очень важное, понимаете. Идите и приведите ее, я пока здесь обожду.

Последние слова были сказаны уже с ноткой требовательности в голосе, чувствовалось, что этот человек не привык, чтобы ему перечили.

– Это точно, что она сама дала вам адрес?

– Точно. А как иначе?

Еще раз окинув его взглядом, она, в конце концов, решилась.

– Хорошо. Да и нога ваша, смотрю, донимает вас. Вон как морщитесь. Чего уж здесь около дверей стоять, пойдемте что ли.

Он заковылял за ней. Насчет его ноги миссис Клэнси не ошиблась – она всегда напоминала о себе в такую погоду. Но стоило ему оказаться в Уютной и прибранной, хоть и бедной кухне, как боль стала стихать.

– Вот оно что – здесь есть настоящая плита, ирландская. Продрог я в этом тумане до самых костей. – Он держал ладони над уже остывшей плитой.

Лед недоверия между ними постепенно таял. Ее отчужденность и настороженность мало-помалу уступали место гостеприимству. С высокой полки была взята красивая фарфоровая чашка, а не жестяная кружка, стоявшая рядом с ней.

– Присядьте, отдохните малость. Я вам сейчас чаю налью и сбегаю за ней.

Мужчина принял у нее из рук чашку с горячим чаем и поблагодарил.

– Сходите, – произнес он, – а то уже никак поздно.

– А что мне ей сказать? Кто ее спрашивает?

Он назвал ей свое имя и, она, кивнув, отправилась наверх.

Лила еще не спала. Услышав стук, а потом приглушенный разговор, она сразу поняла, что кто-то пришел, и теперь ждала, не к ней ли пожаловал этот полуночный гость. Едва заслышав шаги Марты Клэнси на лестнице, Лила рывком поднялась с кресла, в котором сидела и сама открыла дверь, не дожидаясь стука: «Кто-нибудь пришел?»

– Да, пришел один человек. Говорит, что у него до вас какое-то срочное дело. Сдается мне, он один из наших, хотя Бог его ведает – эти англичане сейчас повсюду своих шпиков понасовали.

– Он как-нибудь назвал себя?

– Да, говорит, передайте ей, что Фергус Келли хочет ее видеть.

– Ах, так это Фергус! Отлично! Спасибо, мисс Клэнси. Скажите ему, что я сейчас спущусь – лучше говорить внизу, по крайней мере, хоть снаружи видно не будет.

– Некому на вас глазеть в этот час, – бурчала Марта, спускаясь впереди Лилы по лестнице. – Вон какой туман – хоть нож бери и режь. Да и люд здешний рабочий, им всем завтра рано вставать, чтобы на житье заработать, они по ночам не шляются, а спят себе.

Лила молчала, предпочитая не углубляться в тему ночного отдыха жителей этой улицы.

Фергус Келли поднялся навстречу ей. На Лили было простое платье из ничем не примечательного шелка, с двумя атласными складками на юбке и скромными манжетами на узких рукавах, но скромность нисколько не убавляла всегда присущую этой женщине элегантность. Едва уловимый аромат французских духов создавал вокруг этой женщины особую ауру. Она улыбнулась и протянула ему обе руки.

– Фергус, здравствуй. Как твои дела?

Келли держал ее за руки и смотрел на нее. Его темные глаза блестели, было видно, что он очень рад этой встрече. Он улыбался ей с высоты своего роста.

– У меня все хорошо, но куда мне до тебя.

Он многозначительно посмотрел на Марту Клэнси, все еще стоявшую в дверях. Этой женщине вполне было достаточно его взгляда, чтобы она поняла, что от нее требовалось. Немой приказ был выполнен незамедлительно.

– Я буду в средней комнате, когда переговорите, позовите меня, и я закрою за вами, как будете уходить, – проговорила она и повернулась, чтобы уйти.

– Какие новости, Фергус? – Лила сгорала от нетерпения.

Фергус посмотрел на дверь, которая закрылась за миссис Клэнси. Лила перехватила его взгляд.

– Все в порядке, беспокоиться не о чем. Ей можно доверять, я в ней абсолютно уверена.

Но, видя, что эти ее слова Фергуса не убедили, Лила поднялась и открыла дверь. Передняя была пуста. Она подождала, пока Фергус сам в этом не убедился, затем плотно прикрыла дверь.

– Что нового? – повторила она свой вопрос.

– Есть кое-какие новости. И хорошие, и плохие. Начну с хороших. С газетой все улажено, и я виделся с этим русским. Он сделает все, что потребуется.

У Лилы гора свалилась с плеч, но она почти мгновенно почувствовала и сомнение:

– А они ему поверят? Как ты думаешь?

– Еще как поверят. У него такой вид, что будто прямо из Петербурга, из царского дворца сюда явился. Он это Императорское казначейство знает, как своих пять пальцев – он долгое время там работал. Потом его оттуда попросили за какие-то темные дела.

Хоть здесь все в порядке, подумала Лила.

– Отлично. Ну, а теперь давай о плохом.

Она чувствовала, что напряглась, но это был не страх, а любопытство.

Лила вполне сознавала, что в любом, даже тщательнейшим образом разработанном плане, огрехи неизбежны и лучше заметить их сейчас.

– Речь идет о Бэт Мендоза. Соберись с духом, дорогая – Бэт ушла от мужа.

– Проклятье! – вырвалось у Лилы.

Она этого не ожидала. Ей казалось, что речь пойдет о каких-то несоответствиях в этом хитросплетении предполагаемых финансовых операций, на котором и строилась вся игра. В них недолго было и заплутать. Но она и в мыслях не имела, что эта пустоголовая своевольная девчонка может втянуть и Майкла и ее в скандал. Легко себе представить, какую волну пересудов это вызовет.

– А Тимоти знает почему?

– Боюсь, что да. И узнал об этом несколько часов назад, едва только прибыл из Дублина. Похоже на то, что эта Бэт оставила ему письмо, в котором все ему подробно объяснила, не преминув сообщить, что уходит к его кузену Майклу.

Лила в отчаянье прижала руку к сердцу и бессильно плюхнулась на стоявший тут же деревянный кухонный стул.

– Я всегда чувствовала, что такое может произойти. Но, что она вот так, возьмет и выложит все Тимоти – нет, этого я не ожидала. Проклятая девчонка! Как она узнала, где он? А как это воспринял Тимоти?

– Что касается твоего первого вопроса, то я ничего определенного сказать не могу, но уверен, что Майкл ей сам рассказал, куда должен отбыть. Бывают такие моменты, когда язык не удержишь и…

Фергус смущенно замолчал. Лилу это тоже вогнало в краску.

– А как себя ведет Тимоти? – продолжала она расспрашивать Фергуса.

– Взбешен, конечно. Дело в том, что лакей Тимоти по имени Уиллис – мой человек. Я виделся с ним перед тем, как придти сюда. Судя по тому, что говорит этот Уиллис, его хозяин настроен «отомстить как полагается» – это слова Тимоти. Но и, судя по всему, не имеет ни малейшего представления о том, где искать эту парочку. Хотя уже успел кого-то отрядить в Дублин на их поиски.

– Пустое дело, – к Лиле постепенно возвращалось присутствие духа. – Майкла там уже нет.

– И еще одно. Тим хочет довести это дело до суда.

– В таком случае он просто дурак. Это же чистое безумие – бегать по судам сейчас.

– Ты права. Лила, послушай, у него еще не было времени увидеть своего адвоката. Думаю, тебе следовало бы встретиться с ним и как можно скорее. Попытайся урезонить его, вдолбить ему, чтобы он хоть немного подождал и все хорошенько обдумал. Ведь он может таких дел наворотить, что мы и за сто лет не разберемся.

Лила кивнула.

– Да, конечно, ты абсолютно прав. В любом случае я отсюда собиралась выехать завтра. Я поселюсь в этом новом отеле «Коннот» на Карлос-плэйс. Фергус, ты можешь передать ему записку от меня? И чтобы ни одна живая душа тебя не увидела?

– Конечно, это не составит труда, – в его речи послышался ирландский акцент, и он улыбнулся.

Лила лишь покачала головой.

– Не понимаю, что тебя приводит в такой восторг. По-моему радоваться здесь нечему, Фергус. Это просто неуместно.

– Почему? Как радость может быть неуместна?

– Не знаю, иногда, наверное, может.

– Ничего, когда-нибудь мне удастся убедить тебя в обратном.

Она сделала вид, что не расслышала его намек, ее лицо оставалось серьезным.

– Передай ему, что я его буду ждать в отеле «Коннот» к вечернему чаю. Передашь?

– Конечно, передам, моя дорогая Лила. Разве есть что-нибудь на этом свете, чего я для тебя не сделал бы? Было ли такое?

– Не было, Фергус, – тихо ответила она. – Никогда такого не было.

– Мне кажется, только ты всегда говоришь «нет».

Она лишь улыбнулась ему в ответ.

3

Среда, 16 июня 1898 года

Лондон. Полдень

У Лилы ушла масса времени на подбор туалета. Сейчас на ней было платье из нежного, но достаточно плотного шелка, плечи ее покрывала легкая шелковая пелерина – предстояла поездка не куда-нибудь, а в фешенебельный Мейфер. Шляпу украшала изящная эгретка – три страусовых пера, цвет ее перчаток был близким родственником пелерины, в руках – изящный зонтик с ручкой из слоновой кости, декорированной причудливым золотым орнаментом.

Вышедший из дверей отеля «Коннот» швейцар поторопился навстречу изящному экипажу. Его наметанный глаз мгновенно определил, что их отель удостоился чести принимать знатную леди.

– Добрый день, мадам, – надменно-вежливо приветствовал он Лилу, успев бросить взгляд на крышу кареты, где громоздились три объемистых кофра и шесть картонок. – Сейчас я пришлю носильщика забрать ваш багаж, мадам.

– Да, благодарю вас, – рассеянно поблагодарила Лила и подала ему руку, чтобы он помог ей сойти.

В отделанном деревянными панелями вестибюле царило приятное оживление. Джентльмены, возвращаясь с деловых встреч, оставляли ключи у портье и заглядывали в бар, чтобы завершить удачное утро бокалом шерри. Лед», утомленные хождением по модным магазинам наоборот, забирали ключи и устремлялись наверх, чтобы успеть переодеться к ленчу. Портье, которого постоянно окликали то те, то другие, не мог, однако, оставаться безучастным к появлению в холле вновь прибывшей леди.

– Добрый день, мадам.

– Добрый день. Мое имя Лила Кэррен.

– Ах, да, конечно, конечно. Мы ждем вас. Добро пожаловать в «Коннот», миссис Кэррен. Уверен, что у нас вам понравится. Здесь все к вашим услугам и…

– Да, да, благодарю вас. Вы получили мое письмо?

– Да, получили, мадам. Оно пришло позавчера. Номер напротив вашего зарезервирован для леди из Испании.

– Отлично. Она уже здесь?

– Еще нет, мадам.

– Хорошо. Она должна быть здесь с минуты на минуту. Как только она появится, сразу же сообщите мне. И проследите, чтобы для нас накрыли в ресторане стол. Мы обедаем с ней вдвоем. Я не могу сейчас сказать, на какое время, это будет зависеть от того, когда прибудет сеньорита, тогда я вам сообщу.

– Все будет исполнено в соответствии с вашими пожеланиями, миссис Кэррен.

Лила вежливо улыбнулась, и удалилась наверх. Уходя, она чувствовала, что ее провожала не одна пара любопытных глаз. Прекрасно, именно это и требовалось.

– Я очень рада, что мы снова встретились. Но вид у тебя усталый, – заметила Лила.

Они сидели в ресторане за обедом.

Беатрис Мендоза пожала плечами.

– Для женщины может быть сколько угодно причин и поводов для усталости, разве нет?

Ее английский был вполне грамотным, ее акцент, хоть и довольно заметный, не резал слух, хотя кое-где она шепелявила.

– Для некоторых женщин – да, – согласилась Лила.

Она ждала, когда к их столу подойдет кравчий и наполнит их бокалы шерри.

– Поездка была трудной, я понимаю. Ты устала?

– Еще бы. Что это?

Беатрис показала вилкой на нечто, напоминавшее по виду миниатюрную розу.

– Ах, это всего лишь редис, – разочарованно пробормотала она, после того как попробовала. – Не понимаю, к чему овощи превращать в цветы?

– Англичанам нравятся такие фокусы. Как там Франсиско?

– Да как обычно. Пока.

Лила не могла удержаться от того, чтобы не улыбнуться. Вряд ли кто-нибудь мог переплюнуть ее золовку по части откровенности. И эта грубоватая откровенность импонировала Лиле. Все женщины рода Мендоза несли на себе печать какой-то неудовлетворенности, Судьба редко одаривала их красотой. В этом смысле им явно не везло. А вот красавцы мужчины Мендоза всегда и жен выбирали по себе: красивых, ярких, жизнерадостных. Но дочери их, как правило, сильно походили на Беатрис.

– Франсиско знает, что ты в Лондоне, – поинтересовалась Лила.

– Конечно, знает. К чему мне ему лгать? Моему придурку-муженьку и в голову не придет беспокоиться по поводу моей поездки в Лондон и возможных встреч с тобой. И когда над его бедной головой разразится буря, ему и в голову не придет, что это каким-то образом может быть связано с тобой или моим присутствием здесь.

Беззаботный тон Беатрис поразил Лилу.

– Как ты спокойно обо всем говоришь. Я надеюсь…

Лила была вынуждена замолчать, так как им принесли суп из черепахи. Серебряная супница мягко поблескивала в полумраке ресторана. Лила молчала и ждала, пока трое официантов не закончат свои манипуляции и не уйдут.

– Беатрис, я надеюсь, ты никогда и ни о чем не пожалеешь?

– Ни о чем. – Беатрис попробовала суп. – Как вкусно! И потом, когда съела две – три ложки, продолжила: – Слушай, я очень жалею, что так и не застала в живых мою мать. Если бы Анна была еще жива, когда ты выходила за Хуана Луиса, ты бы меня поняла.

– Поняла бы тебя?

– Конечно. Анна всегда знала свои обязанности и полномочия. Она и мне объясняла, и моему брату, боже, сколько она с ним билась. Но, когда она умерла, он предпочел забыть о том, что ему говорилось.

– И жениться на мне.

– Будь она жива, она была бы счастлива, что ой женился на тебе – убежденно произнесла Беатрис. – У тебя подходящая кровь.

Лила поняла, что она имела в виду ее еврейскую кровь. Вслух Беатрис, при всей ее откровенности и раскованности, никогда бы не отважилась произнести это слово даже здесь, в Англии, даже в этом укромном уголке, сидя за этим столиком. Да и сама Лила не жаждала говорить на эту тему:

– Беатрис, мы говорили о Франсиско.

Свои черные с проседью волосы Беатрис носила на испанский манер – они были гладко зачесаны назад и собраны там в большой шиньон, часть их не желала красоваться на затылке и вьющимися прядями спадала вниз по обеим сторонам ее лица. Беатрис привычным жестом убрала их назад и позволила себе по-светски негромко, но все же достаточно отчетливо фыркнуть.

– Мой муж – не Мендоза. Вот в чем его проблема. Он не виноват, но…

Она не договорила и пожала плечами – воплощение недоумения.

Обе дамы покончили с супом. Пустые тарелки мгновенно исчезли и кравчий уже разливал из запыленной бутылки темного стекла желтоватое шабли. Беатрис, как истинная иберийка поморщилась, пригубив французское вино, но зато воздала должное заливному омару. Сочные мясистые кусочки омара, вмороженные в желе и у сытого вызвали бы обильное слюнотечение.

– Изумительный вкус. Никогда ничего подобного не ела.

Сказано было это громко, может быть, даже слишком громко.

– Так вот, будь на то моя воля, я никогда бы не согласилась пойти за Франсиско, тебе это известно. Но Хуан Луис меня не спрашивал. Он заставил меня и все.

– Разве Франсиско тебе никогда не нравился?

– Все зависит от того, что понимать под этим «нравился». Ты хочешь спросить, было ли у нас так, как у вас с Хуаном Луисом, пока эта беда не пришла? Нет, у нас ничего подобного не было.

Беатрис огляделась по сторонам и, убедившись, что официантов поблизости не было, продолжала:

– Кроме того, Франсиско в постели – ноль без палочки. Самый настоящий кролик – трах-бах и готово.

Лила прыснула и поперхнулась. Она была вынуждена прижать ко рту салфетку и быстро глотнуть вина, лишь после этого она смогла заговорить:

– Всегда? – поинтересовалась она, вытирая слезы.

– Всегда. Неудивительно, что я ни разу не забеременела. У него никогда не хватало времени впрыснуть в мой животик столько, сколько полагается. Он убежден, что это я во всем виновата. И, как выяснилось, все это тебе на пользу, разве нет?

– Да. Майклу на пользу.

Какой смысл опровергать очевидное? Беатрис отлично понимала, что двигало Лилой в ее стремлении во что бы то ни стало осуществить задуманное. Лила почувствовала себя не в своей тарелке.

Возник шеф-повар в высоком белом колпаке, и, манипулируя узким длинным ножом, принялся нарезать тонкие ломтики говядины, отделяя их от огромного куска, покоившегося на широком серебряном блюде, украшенном тонкой затейливой резьбой. Другой официант добавил гарнир – картофель-фри и кусок йоркширского пудинга, поинтересовавшись у обеих дам, не желали бы они отведать еще какого-нибудь соуса или пюре из хрена. Лила отказалась, а Беатрис охотно согласилась и взяла я то и другое. Тем временем кравчий снова был здесь и на смену шабли пришел изумительный красный кларет.

– А ты не возненавидишь Майкла, когда он станет во главе банка в Кордове? – без обиняков спросила Лила.

Беатрис перестала жевать, и вилка с кусочком говядины так и застыла на полпути.

– Возненавидеть тебя? О какой ненависти ты говоришь? Бог ты мой, как я могу его возненавидеть, если я сама помогаю ему завоевать Кордову?

– Ну, не знаю, может быть, за то, что он возьмет и женится и приведет во дворец свою жену, чтобы сделать ее хозяйкой во дворце.

– Я лишь одно могу сказать: слава тебе Господи. Это будет для меня только наградой.

Беатрис облокотилась на матово-зеленый бархат банкетки. На ней было платье цвета красного бургундского – не самый удачный выбор цвета, он слишком подчеркивал нездоровую бледность ее лица.

– Я брошу все и отправлюсь путешествовать. Думаю, что поеду сначала во Францию – Де Виль и Биарриц. Может быть, уже потом – в Австрию. Я всегда мечтала побывать в Вене и Зальцбурге.

– Без Франсиско?

– Разумеется, без Франсиско. Если он не надумает отправиться на тот свет, после того, как убедится, что все пошло прахом, я настою на том, чтобы мы спокойно, без шума расстались. И никаких больше трахов-бахов – рай небесный.

– Беатрис, есть еще кое-что, внушающее мне беспокойство… А вдруг Франсиско поведет себя не так, как мы рассчитываем? Что, если он, вопреки нашим ожиданиям, наперекор всему, все же сумеет самостоятельно и с блеском решить эту проблему?

– Кто? Франсиско?

Беатрис расхохоталась и успокоилась не сразу. Потом замолчала, спохватившись и, как нашкодивший ребенок, стала испуганно глазеть из стороны в сторону.

– Поверь мне, дорогая Лила, это просто-напросто невозможно. Он будет вести себя, как маленький мальчик, ребенок, который упал и расшиб себе коленку. А мамы не будет. И он будет плакать и не знать, что делать. В этом ты можешь быть уверена. – Она вытерла глаза. – Я же говорила тебе – как кролик – трах-бах и в норку.

– Беатрис, ты просто несносна. Не хочешь попробовать клубники?

Беатрис взглянула на услужливо придвинутую к их столику тележку с десертом.

– Разве только самую малость. Да, и еще вот этого торта, маленький кусочек торта, – она улыбнулась официанту и не стала останавливать его, когда он предложил обмакнуть десерт в густые взбитые сливки.

Позже, когда они наслаждались ароматным мокко в гостиной номера Лилы, Беатрис не могла не напомнить ей о своем единственном условии:

– А Майкл все сделает, что обещал?

– Ты имеешь в виду иудаизм и воспитание в этом духе своих детей? Да, сделает. Можешь на него положиться, он – человек слова. Он даже перестал есть свинину, – добавила Лила, улыбнувшись.

Беатрис одобрительно кивнула и принялась за миндаль в сахаре, стоявший на столике в широкой серебряной чаше.

– Ладно, хорошо. Потому что, если он этого не сделает, я его убью. Насколько я его сейчас люблю, настолько и возненавижу, и я сделаю это, уже поверь мне. Правда, я еще не знаю, как именно я это сделаю – нет у меня твоего опыта, но что я, в конце концов, найду способ, это несомненно.

Эти слова были произнесены таким расчетливо-холодным тоном, что Лила ни на миг не усомнилась в их истинности.

– Не придется тебе его убивать, Майкл способен уяснить то, что от него требуется.

– Прекрасно, и все будут довольны и счастливы, и мои родители могут спать спокойно.

– Основательно тебя они подковали, – прозвучало это не очень одобрительно. – Не понимаю только, как же их не хватило на Хуана Луиса?

– А кто его знает? Для меня это тоже загадка. Это ему было уже девять, когда погиб отец, а я-то была еще совсем ребенком. – Беатрис вздохнула. – Мужчины ведь туповаты и бессердечны, разве нет?

– Хуан Луис был кем угодно, но не тупицей.

– Все еще защищаешь его, – констатировала Беатрис.

– Я его не защищаю и защищать не собираюсь, просто это констатация очевидного факта.

– Очень хорошо. Но не приходится сомневаться, что его сын – другой.

– Мой сын – чудесный.

Беатрис улыбнулась:

– Не спорю, не спорю, твой, никаких разногласий на этот счет у нас с тобой нет, и не будет. И никаких проблем. Вот у Франсиско – проблемы.

Она снова усмехнулась. Лила не желала углубляться в проблемы Франсиско, тем более что понимала, какие проблемы Беатрис имела в виду.

– Знаешь, Беатрис, я подумываю о тех, кто вряд ли придет в восторг от того, что мы совершим – призналась Лила. – Хотя бы о Джемми, Генри и Нормане.

– Они изменники, прикидывающиеся теми, кем не являются. Все, без исключения. Как и их папеньки, – отмахнулась Беатрис.

– Ты имеешь в виду их переход в англиканскую веру, понимаю. А ты сама? – выпитое за ленчем вино подействовало, и легкий туман в голове у Лилы позволил ей задать этот вопрос: – А тебе самой разве не приходилось прикидываться?

– Формально ты может быть права. Но на самом деле это не одно и то же. Никто ведь не приставил пистолет к виску Джозефа, чтобы заставить его перейти в христианство. Послушай, семья моей матери жила в Мадриде. Их предки в 1492 году бежали оттуда в Италию после этого эдикта об изгнании, но через сто с лишним лет снова вернулись. Настоящие испанцы всегда возвращаются в Испанию, это у нас в крови.

– А они вернулись уже христианами?

– Для всех – да, а на самом деле эти Калеро, родня моей матери, всегда были самыми настоящими «маррано» – тайными евреями. Вот поэтому-то Сафья и Роберт и выбрали в невесты для их Рафаэля Анну Калеро.

Лила, слушая ее, пыталась разобраться, как страсть, всепоглощающая, вечная, могла иметь своим источником незримого и неосязаемого Бога. Ее собственные мотивы были совершенно иными. Она размышляла и о другой ветви Мендоза – здешней, английской. Никто из них не последовал за Джозефом в христианство, они тихо и незаметно пребывали в иудаизме. Повинуясь моде. Может и ее золовка тоже повиновалась моде? Во время ленча Беатрис с удовольствием уплетала омара. Не слишком просвещенная в вопросах иудаизма Лила, даже она знала, что это вероучение запрещало употреблять в пищу моллюски и вообще любые живые существа в раковинах и панцирях.

– Ты себя считаешь еврейкой?

– Конечно. – Беатрис прижала руку к сердцу. – Здесь я – еврейка. Но, для того, чтобы мечта моих родителей осуществилась, этого мало. У меня нет детей.

Лила кивнула. Майкл оставался, следовательно, самым большим ее сокровищем, ее единственной надеждой.

– В Кордове уже все подготовлено, – успокоила ее Беатрис. – Я договорилась со всеми и объяснила им все. Все, как ты велела.

– Ты сказала им, что шифр «минус двадцать»?

– Да, сказала. Все в точности, как ты велела. Как только придут телеграммы, все и начнется. Мое алиби обеспечено. Джемми пригласил меня в Уэстлэйк. Не думаю, чтобы он уж очень жаждал меня лицезреть – вряд ли я могу служить украшением его имения, но я все-таки его кузина, а кузину полагается приглашать в гости.

– Отлично. Ты с него глаз не должна спускать.

Лила налила еще кофе и положила в чашку своей золовки три куска сахару. И, хотя они уже обсудили все, что намеревались, Лила видела в глазах Беатрис немой вопрос.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Потому что давно хотела задать тебе один вопрос, – призналась Беатрис, – и никогда не могла отважиться.

– Задавай сейчас.

– А ты обещаешь мне ответить?

– Ты, по-моему, достаточно хорошо знаешь меня – я никогда никаких обещаний авансом не раздаю.

– Да, знаю. Но ты ведь все равно не ответишь. Ты ведь всегда умела уходить от ответов, если тебе не нравились вопросы, да и сейчас не разучилась. Но ведь, спросить всегда можно, правда?

– Правда.

– Очень хорошо. Я спрошу. Как тебе удалось заставить Хуана Луиса отпустить тебя, как тебе удалось вытряхнуть из него такую кучу денег? И, самое главное, как он мог позволить тебе уйти вместе с Майклом?

– Я узнала о нем такое, что захоти я придать это огласке, то ему бы сразу пришел конец.

Беатрис хлопнула чашкой о блюдце.

– Лила, это не ответ. Это мне известно. Меня интересует, что это было. Ты узнала об этом из того письма, которое я должна была передать тебе с Майклом? И еще одно. Как к тебе попала часть медальона, принадлежащая Хуану Луису?

– Ах, вот оно что. Тебе и это известно? – тихо спросила Лила.

– Да, я догадалась, что, кроме тебя его никто не мог взять, этот медальон. Я чуть с ума не сошла разыскивая его. Я все вверх дном перевернула в комнате Хуана Луиса после его смерти, но так его и не обнаружила. Дело в том, что Франсиско знал, что по обычаю Мендоза медальон полагался тому, кто становился во главе банка. И не дай Бог, чтобы этот медальон оказался в его руках – он ведь не Мендоза. Вот поэтому он мне и был так нужен. А я в комнате Хуана Луиса нашла лишь маленький бархатный мешочек, в котором был не медальон, а лишь сложенный вчетверо маленький листок бумаги. На нем было написано твое имя. Ты его забрала с собой, когда уезжала? Я так понимаю?

– Забрала, – не стала скрывать Лила. – Я не могла без него уехать. Это медальон Майкла. И теперь он у него.

– Ладно, это мне понятно. Но как тебе удалось добиться согласия Хуана Луиса выполнить все твои требования? – не отставала Беатрис.

Лила, поджав губы, раздумывала, потом улыбнулась.

– Не могу я тебе пока этого рассказать. Послушай лучше одну историю. Может быть, ты уже ее знаешь. Тебе никогда не приходилось слышать о человеке, которого Мендоза прозвали Моисеем Вероотступником?

Беатрис сделала протестующий жест рукой.

– Да этих историй у Мендоза, наверное, не меньше тысячи и большинство из них гроша ломаного не стоят.

– Эта побольше стоит.

– Откуда тебе это известно?

– Этого я тебе тоже пока не скажу, а лучше расскажу о Моисее Вероотступнике.

Она облокотилась о спинку, закрыла глаза и начала рассказывать.

– Аллаху акбар, аллаху акбар… – Эти слова произносит муэдзин. Он повторяет их пять раз в день, распевая их с минарета. – Ла илаха иль-аллах – нет Бога кроме аллаха. – Мухаммад ун расулу-иллах, – и пророка его, Мухаммеда. Все время, пока Кордова жила по законам ислама, а это продолжалось пять столетий, Мендоза приходилось каждый день слышать эти слова. – Аллаху акбар…

– Мавры прекрасно уживались с евреями, – стала возражать Беатрис, – в особенности, с Мендоза.

– Да, долгое время так и было. Но Моисей Вероотступник стоял во главе дома Мендоза в 1150 году, когда христиане пытались взять Кордову атакой, но отступили. Фанатичной исламской секте шиитов удалось удержать тогда бразды правления в своих руках. Затем они, опьяненные победой, решили избавиться от неверных – евреи, естественно относились к ним – и изгнать их из города.

– Полагаю, что этот твой Моисей не пожелал быть изгнанным?

– Моисей и думать об этом не хотел. И вот, однажды утром, в пятницу, в день, когда магометане отдыхают от дел, Моисей собрал всех родственников в одной из комнат дворца, в той, где фриз выполнен в виде листьев аканта и показал им на дощечку, укрепленную на стене. Ты что-нибудь о ней знаешь?

– Что-то приходилось слышать, – нехотя призналась Беатрис. – Моя мать как-то говорила мне, что там в свое время висела доска, на которой был начертан девиз семейства.

– «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя», – напомнила Лила. – О ней я и говорю.

– Эту дощечку никто в глаза не видел.

– Ее и не могли видеть. Потому что Моисей Вероотступник снял ее и надежно спрятал. Так вот, когда его семья была в сборе, он объявил им, что этот девиз, мол, не больше, чем суеверие и они жить в соответствии с ним больше не будут. Он приказал одному из слуг снять ее и укрыл эту дощечку в таком месте, которое знал лишь он один.

– Где укрыл?

Лила помолчала, раздумывая:

– Где, не знаю. Меня это тоже очень заинтересовало, но она ведь больше ничего не сообщила…

Лила замолчала.

– Кто «она»?

– Ладно, неважно. Мы сейчас говорим о Моисее. В общем, когда доски этой не стало, он внимательно посмотрел на своих чад и домочадцев и кое-что произнес.

– Объявил им о том, что они отныне мусульмане?

По лицу Беатрис было заметно, что эта история увлекла ее, несмотря на то, что поначалу она воспринимала все с изрядной долей скепсиса.

– Не совсем. Он посмотрел каждому в глаза и сказал: «Дело сделано. Если это и есть грех, то падет он на мою голову, а не на вашу». И вдруг стал произносить мусульманскую молитву. – Аллаху акбар – Аллах велик. Ла иллаха иль-аллах… – Нет Бога, кроме аллаха…

Хотя в комнате было довольно душно, Беатрис забыла про свой веер и он, покачиваясь, как маятник, висел у нее на запястье. Она не сводила глаз с Лилы, ожидая продолжения этой истории:

– Ты так это рассказываешь, будто видела все собственными глазами, – прошептала она.

– Иногда у меня возникает такое чувство.

– Но откуда тебе все это известно?

Лила покачала головой.

– Я не могу тебе этого сказать.

– Очень хорошо, – в голосе Беатрис чувствовалась обида. – Рассказчица ты великолепная. Оказывается поэтому-то Хуан Луис и отпустил тебя на все четыре стороны – ты ему поведала о том, что вытворяли эти Мендоза, какие это были ужасные вещи. Так я тебе и поверила.

Лила пожала плечами:

– Я не знаю, было ли это действительно так ужасно. Может быть, этот старик Моисей и был по-своему прав. Нет, Хуан Луис отпустил меня не поэтому. То есть, не только поэтому. Ведь то, что я тебе сейчас рассказала – лишь часть одной длинной-предлинной истории.

– Какой истории?

Беатрис понимала, что больше от Лилы ничего не добьется, но решила на всякий случай еще разок попытаться.

– Ты мне ничего не объяснила, ты только меня дразнишь, – Беатрис постукивала веером по столу в такт словам.

– Я тебя не собираюсь дразнить. Дело в том, что тебе совершенно необходимо узнать эту историю о Моисее Вероотступнике, чтобы ты смогла понять остальное, когда придет время.

– А что было дальше?

– Беатрис, я не могу тебе сказать, что было дальше, по крайней мере, сейчас не могу. Но обещаю тебе, что расскажу обязательно, – Лила выпрямилась и посмотрела золовке прямо в глаза. – Обещаю тебе, что когда все это закончится, когда мы выиграем, когда Майкл обоснуется в Кордове – ты все узнаешь.

* * *

Норман Мендоза устроил свой кабинет на первом этаже. Окна выходили на Лоуэр Слоан-стрит, и он имел возможность наблюдать за всеми входящими в банк и выходящими из него. Более того, он мог когда угодно зайти в зал, где служащие и кассиры работали с клиентами. В любой момент Норман мог возложить руку на пульс своего детища.

Филипп Джонсон, личный секретарь Нормана, восседал за столом, установленным в алькове между клиентским залом и кабинетом Нормана. У Джонсона было длинное мертвенно-бледное лицо, на котором застыло вечное недовольство миром. В течение двух Десятилетий он верой и правдой служил Норману и теперь отвоевал возможность с не очень тщательно скрываемым неодобрением относиться к тем или иным поступкам своего шефа. Он вздрогнул, увидев у своего стола неожиданно появившегося Тимоти.

– Ваш отец уже пять минут ждет вас.

Тимоти демонстративно извлек из жилетного кармана часы.

– Разве? Стало быть, я опоздал… Да нет, не может быть. На моих ровно три, Филипп.

Джонсон прикусил губу, но ничего не ответил. Он поднялся и закрыл дверь в зал, откуда был слышен мягкий перезвон пересчитываемых монет и сосредоточенное скрипение перьев армии клерков, заполнявших огромные расходные книги:

– Я доложу ему, что вы здесь.

Тимоти спрятал часы, на них было семь минут четвертого. Он не собирался заставлять старика ждать просто из озорства, ему было необходимо подготовиться к этому, судя по всему, весьма неприятному разговору и он не заметил, как стрелка миновала цифру три. Перед Тимоти стояла нелегкая задача – он не должен был сейчас ни словом, ни жестом дать понять своему отцу, что Бэт бросила его. Несомненно, со временем старик об этом узнает, но Тимоти будет из кожи вон лезть, чтобы оттянуть этот день. Ведь его отец, Норман Мендоза, сумеет придать этому событию такую окраску, что Тимоти окажется не только в дураках, но и виноватым. Сейчас он не был к этому готов. Главное – не терять выдержку, повторял он себе, стоя в напряженном ожидании в небольшом алькове Джонсона. Не волноваться, ни в коем случае не волноваться.

Вновь появился Джонсон:

– Он примет вас, – секретарь кивнул в сторону двери в кабинет Нормана и Тимоти вошел без стука.

– Ты опаздываешь. Я ведь сказал тебе: прибыть к трем.

– Извините, сэр. Мои часы явно отстают.

– Значит, надо снести их к опытному часовщику – с раздражением отпарировал Норман.

– Да, сэр. Я так и сделаю.

– И присядь, ради Бога. Не стой, как нищий на углу.

Тимоти опустился в кресло напротив отца. Старик занимался тем, что ставил свою подпись на бумагах и аккуратно складывал их в стопку. Через открытое окно была видна оживленная улица: люди направлялись либо в магазины Слоан-сквер, либо в особняки на Пимлико-роуд. Горячий ветер доносил шум транспорта и городскую вонь. А в кабинете Нормана было тихо, лишь на каминной полке тикали часы. Тимоти не мог больше выдерживать напряженную атмосферу этого кабинета.

– Жарковато для июня, не так ли?

Норман поднял глаза на сына.

– Новые соображения по поводу парагвайского займа? Генри не дает тебе покоя.

Сердце Тимоти снова застучало, это уже стало обычным явлением в течение последних недель. Ничего, не впервой ему. Он, усилием воли, старался не обращать на это внимание.

– С какой стати у меня должны возникнуть какие-то новые соображения? Мы ведь, по-моему, все уже выяснили на нашем последнем совещании, дядя Генри вел себя, как запуганная старуха. Мы ведь обо всем договорились, не так ли?

– Да, договорились. Где Бэт?

Несмотря на то, что Тимоти ждал этого вопроса, он был застигнут врасплох. Этот допрос Нормана не отличался традиционной последовательностью, логическая связь отсутствовала, причем все это делалось намеренно. Черт возьми, ведь должна же быть какая-то преамбула, какие-то вводные замечания, вопросы.

– Она… гм… она отправилась отдохнуть.

– Бред сивой кобылы.

Норман произнес это в своем обычном, невозмутимом тоне, потянулся за золотой зубочисткой и принялся извлекать застрявшие во время ленча, подгоревшие волокна ростбифа.

– До меня дошли слухи, что она бросила тебя.

– Вздор, – не сдавался Тимоти. – От кого вы это услышали?

– Неважно от кого, у меня достаточно источников. И это никакой не вздор, все так и есть. Она сбежала с Майклом Кэрреном. Это плохо, очень плохо. Хуже некуда. Теперь она будет блудить вне стен дома.

Тимоти покраснел как рак.

– Сэр, я не могу позволить вам говорить о моей жене как…

– Как о шлюхе? А почему? Ведь она и есть шлюха, распутница. Я пытался оградить тебя от нее уже тогда, я пытался вразумить тебя, убеждал тебя, что это не тот выбор, но где там! Ты ведь был «безумно влюблен» и на тебя это не подействовало и, в конце концов, ты женился на ней и вот. Не следовало бы мне этого допускать.

Тимоти старался не утратить контроль над собой, уговаривая себя, что сейчас не время посылать этого старика ко всем чертям. Недели через две. Или через три, но не теперь.

– Я думаю, что все-таки будет лучше, если я своими семейными делами буду заниматься сам, отец.

– А ты не способен ими заниматься, вот в чем дело. Она выставила тебя перед всеми дураком и уж наверняка позаботится о том, чтобы весь свет прошелся бы на твой счет.

Норман следил за реакцией Тимоти и от души жалел, что пару лет тому назад не доверился своим инстинктам и не довел дело до конца. А дело это заключалось в том, что тогда он, Норман Мендоза, сам по-настоящему увлекся молоденькой Бэт, приглашал ее на прогулки, заходил к ней под разными предлогами, зная наперед, что Тимоти в тот момент не мог появиться и застать их вдвоем и так далее. Ничего из этого так и не вышло, у него просто не хватило духу увенчать рогами голову своего сына. А жаль, если принять во внимание то, как обстояли дела сегодня.

– Что ты собираешься предпринять?

Тимоти отказался от дальнейших попыток делать вид, что ничего не произошло. Это было бы просто глупо.

– Я еще не решил.

– Когда она ушла?

– В воскресенье… как только я уехал в Дублин.

Тимоти задыхался от кипевшей в нем ярости, ему было трудно говорить. Норман поднял брови.

– Уже так давно? Надо бы присмотреться к моим осведомителям. Мне об этом доложили лишь сегодня утром.

– Твою слежку за мной я нахожу отвратительной, – Тимоти не заметил, как перешел на ты.

Отец протестующе поднял руку.

– Это не слежка. Ты мой сын. Разумеется, я не спускаю с тебя глаз. А этот Кэррен с нею?

– Я не знаю. Она оставила мне записку, что отправляется к нему.

– Мне именно так и передали. К нему – это куда?

– И это мне тоже неизвестно.

– Может быть, в Дублин?

– Нет, их там нет. Я проверял.

Норман удовлетворенно кивнул, он был рад услышать, что его сын не сидел сложа руки, а хоть что-то предпринимал.

– Значит, Кордова?

Тимоти покачал головой:

– И в Кордове их нет. Его не видели в Кордове с тех пор, как его матушка увезла его оттуда.

– Ах да, эта Лила. Ты ведь должен понимать, что это не могло произойти без ведома Лилы. Ты уже говорил с ней?

– Нет, ее не было в Бельреве и я не знаю, где она.

Он действительно не знал, и это тоже была проблема, причем гораздо более серьезная, чем местонахождение его супруги и его кузена. От этой мысли у него свело живот. Похоже, что ситуация постепенно начинает выходить из-под контроля.

– Найди Лилу, – Норман вставил зубочистку в держатель, стоявший на столе. – Она, я полагаю, может подсказать тебе, где сейчас Бэт и Майкл.

– А потом? – Тимоти не смог сдержать свое непонятное любопытство. – Что потом? Ты считаешь, что всевластному Норману Мендозе по плечу отыскать и вернуть в дом неверную жену его безответственного сына? Что я, по-твоему, должен делать, когда все же отыщу их?

– Ну, отмолотить его ты не сможешь, во всяком случае без посторонней помощи. Он раза в два покрупнее тебя будет. Найми каких-нибудь подонков, только не очень много.

– А моя жена?

– Ей-то всыпать ты можешь и самостоятельно. Но не следует злоупотреблять насилием. А потом, после того, как поучишь ее уму-разуму, отправь ее домой.

– Понимаю. Ты, значит, мне это советуешь? Сначала я должен надрать ей задницу, а потом простить и забыть все, что было.

Норман мгновенно и с поразительной отчетливостью представил себе округлую задницу Бэт.

– Не думаю, чтобы это показалось тебе уж очень неприятным. Тебе ведь ничего другого не остается.

– Отнюдь. Кое-что остается.

– Интересно, что же? – с любопытством спросил Норман.

– Я собираюсь предъявить моей жене обвинение в адюльтере, а Майклу – в сообщничестве, а затем – оформить развод.

Ответом Нормана было гоготанье.

– Да не можешь ты сделать это! Пойми, что не можешь. Ты что, с ума спятил? Мальчик мой, не пристало банкирам впутываться в сомнительные судебные процессы, тем более бракоразводные – это равносильно самоубийству.

Тимоти хотел было протестовать, но раздумал. Не так уж много времени осталось до того, как он обретет такое могущество, что любой скандал будет ему нипочем, но привлекать внимание к себе в эти дни все же не стоит. И вообще, неплохо было бы переменить тему:

– Скажи мне вот что. Ты давно видел Роджера? – поинтересовался Тимоти.

Какую-то долю секунды Норман, казалось, даже не понимал, о ком спрашивает его сын. С тех пор, как их отец отправил этого Роджера подальше, прошли годы.

– Какого Роджера? – не понял Норман.

– Ну, моего дядю Роджера.

– А какое он имеет ко всему этому отношение? – продолжал недоумевать Норман.

– К моей жене он, разумеется, не имеет никакого отношения. Я вспомнил о нем потому, что сегодня его упомянула «Таймс». Они пишут, что Ротшильд собирается открыть филиал в Америке.

– Чертовы газетки. Никогда не верь тому, что в них пишут. В большинстве своем это ложь, не более того. Я ничего о нем не знаю, я о Роджере слыхом не слыхал Бог знает сколько лет. И Джемми с Генри тоже не слыхали.

– Значит, он просто исчез?

– Похоже, что так. А то, что про него написано – глупость несусветная. Мой отец никогда бы не отправил его в Нью-Йорк по делам. Роджер так же подходит для банкира, как и Джемми, и посылать его встать на собственные ноги и не куда-нибудь, а в Нью-Йорк – бессмыслица какая-то.

– А ведь у Роджера есть своя часть медальона? Есть?

Норман прищурился. Теперь до него дошло, почему Тимоти завел разговор об этом:

– Да, по всей вероятности, есть. Но она нигде не фигурирует в качестве полноправного знака доверия.

– Дедушка Джозеф разделил принадлежащий ему кусок медальона на три части, одну он оставил себе, а две других дал своим братьям-близнецам Роджеру и Сислу. Позже Джозеф снова разделил теперь уже свою часть на три и дал своим сыновьям по одной трети. Таким образом, его сыновья, то есть ты, дядя Джеймс и дядя Генри – каждый имеете по своей части. Правильно?

Норман повернул свое кресло к окну. Движение на улице было уже не таким оживленным.

– Правильно.

– Все эти части должно быть, очень маленькие кусочки, то, что на них написано, прочесть невозможно.

– А ни к чему читать, все наизусть знают, что там было написано.

– «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя», – негромко процитировал Тимоти. – Никогда бы не подумал, что Мендоза были без ума от Библии.

– Очень многие из них, оказывается, были, и причем довольно долгое время. Между прочим, под Иерусалимом, в данном случае, подразумевается семья. Дом. Бизнес.

– Когда я был ребенком, дедушка говорил мне, что Кордова.

– В те времена, когда этот девиз принимался, полагаю, так оно и было. Но это было очень давно, задолго до того, как Мендоза осели в Англии.

– А у кузена Франсиско есть своя часть медальона? Кордовская часть?

Норман поднялся:

– Бог ты мой, Тимоти, ты задаешь больше вопросов, чем тогда, когда ты был шестилетним. Вероятно, есть. Роберт Ренегат, тот самый англичанин, что обосновался в Кордове и взял в жены испанскую цыганку, поделил медальон на две части, это было году эдак в 1820. Одну половинку он отдал своему сыну Рафаэлю, другую – твоему дедушке Джозефу. У Рафаэля было двое детей: Хуан Луис, который погиб несколько лет назад, и Беатрис. Теперь в Испании всем заправляет ее муж Франсиско. У него тоже должна быть своя половинка.

Он встал, теперь уже окончательно, пора было заканчивать этот разговор и заниматься другими делами.

– Как видишь, все это чертовски запутанная история, а сейчас, мне кажется, у тебя есть дела и поважнее. Да и мне нужно скоро быть в клубе, где я встречаюсь с Джоном Барингом.

Ого! Вот это новость. Тимоти тоже поднялся, стараясь не выказывать своего жгучего интереса к только что услышанному. Дело было в том, что этот Баринг, с которым собирался встретиться в клубе его отец, был главою другого крупного коммерческого банка. Ничего необычного в этом не было – лондонские финансисты время от времени объединялись – в случае чего, риск пополам, но что бы не кто-нибудь, а Мендоза рыскали по Лондону в поисках партнера для участия в выпуске займа – факт беспрецедентный. Эта информация должна, без сомнения, заинтересовать Лилу Кэррен. Он, Тимоти, еще огорошит ее этим, если, конечно, ему удастся с ней встретиться.

– А что, Баринг собирается внести свою лепту в этот парагвайский заем? – спросил он, как бы невзначай, мобилизовав все свои актерские способности, чтобы не насторожить старика.

– Не знаю. И еще одно, это касается Бэт и твоего кузена Майкла. Советую тебе разыскать Лилу, она должна знать, где они.

– Да, отец. Так я и сделаю. – Он едва подавил в себе желание ухмыльнуться.

Оба направились к дверям кабинета. Тимоти уже взялся за массивную медную ручку.

– Отец, можно мне задать еще один вопрос?

Норман остановился:

– Что там еще?

– У тебя есть твоя часть медальона. Кому ты собираешься вручить ее? Мне или Чарльзу?

– Я еще не решил, кому из вас. И, по-моему, уже не раз об этом говорил вам обоим. Вы оба наследники, следовательно, претенденты, но это очень серьезный вопрос, и я еще должен все как следует обдумать.

– Да, ты это уже говорил. – Тим открыл дверь и пропустил Нормана. – До свиданья, сэр.

Норман с достоинством кивнул ему на прощанье и направился через клиентский зал банка к выходу.

Каков ублюдок, глядя ему вслед, с холодным бешенством подумал Тим. Ублюдок проклятый! Стало быть, папочка собрался вручить медальон Чарльзу. Он всегда считал, что унаследовать банк может только первенец. Так издавна повелось у Мендоза. Именно по этой причине этот идиот, его дорогой дядюшка Джеймс, и стал тем, кем был сейчас. А теперь и Чарльз должен все заграбастать – дворянский титул, дом, главенство над банком. Оказывается не только появиться на свет, но и сделать это вовремя – Чарльзу это удалось, и теперь ему было уготовано стать у руля. Хотя какой смысл сокрушаться об этом теперь? К тому времени, как Норман соизволит вручить Чарльзу этот маленький кусочек золота, вся эта затея не будет стоить и ломаного гроша.

День был жаркий и Норман был без пальто. Проходя через вестибюль клуба Уайтс на Пэлл-Мэлл он, как всегда, кивнув швейцару, отправился прямо в курительную. Джон Баринг пока не появился, но Норман заметил еще одно знакомое лицо:

– Шэррик, рад видеть вас здесь.

Лорд Шэррик оторвался от газеты.

– Мендоза, какая встреча! Сто лет вас не видел. Может, присядете ненадолго?

– Благодарю вас. Действительно давненько мы не виделись. Ведь вас не было?

Норман подвинул кресло и, не спеша, уселся.

Лорд пожал плечами.

– Да так, ничего особенного. То туда, то сюда. Вы же меня знаете – охота к перемене мест, это ведь своего рода болезнь.

– Да. Нет такой газеты, где не было бы упомянуто о ваших изысканиях. Где же вы были на сей раз? Чем занимались? Разведением рыбы в Китае или поисками старины в Тибете?

Норман неспешно извлек из кармана трубку, набил ее, примяв табак специальной золотой ложечкой.

– Нет, Китай и Тибет – то было в прошлом году, – ответил Шэррик. – Теперь я отправился в Латинскую Америку. Это ведь по вашей части, не так ли? Я имею в ВИДУ, в смысле ваших финансовых дел?

– Можно сказать, что да. У Баринга Аргентина и Уругвай, у Ротшильда Венесуэла, ну, а мы подхватываем, что после них остается.

– Остается, должно быть, немало, – суховато прокомментировал Шэррик. – Места там – хоть отбавляй. Вот жаль только, что уж больно беспокойно там в последнее время. Не то, что раньше.

Норман был занят раскуриванием трубки и, не вынимая ее изо рта, ответил:

– Да, есть немножко, это верно. Но сейчас дело вроде бы пошло на лад. Колоссальные естественные резервы, впрочем, вы и сами прекрасно знаете. А где именно вы были?

– Главным образом, в Парагвае.

Норман вздрогнул, он даже позабыл про спичку, которая, догорев почти до конца, вот-вот должна была обжечь ему пальцы.

– На самом деле? Ну и что вы по этому поводу думаете?

Лорд откинулся на спинку кресла.

– Мендоза, я полагаю, вам не очень интересно мое мнение о Парагвае, что бы я ни сказал. До меня дошли слухи, вы собираетесь выпустить еще один гигантский заем для них?

– Да, на два миллиона. Этот их новый президент…

– Два миллиона? Таких денег не стоит ни один политик, дорогой мой. Вспомните, что происходило в последнее десятилетие. Одна за другой все латиноамериканские страны отказывались от выплаты долгов, в том числе и Парагвай. Когда в последний раз эта страна отказалась выполнить свои обязательства?

– В 1874 году, – бросил Норман. – Но это было сразу же после этой их войны с Аргентиной и Бразилией. А с долгами парагвайцы расплатились в 1885 году.

Лорд Шэррик удивленно вскинул брови.

– Вы называете уплатой долга возвращение заимодавцам одной трети? – недоумевал он.

Черт бы тебя побрал, подумал Норман. В этих темных глазах никогда не потухал издевательский огонек, о чем бы он с тобой ни говорил.

– Вы очень неплохо информированы, лорд. Просто поразительно. Вот уж не предполагал, что вы и финансами интересуетесь.

– Я интересуюсь миром. И всеми забавными созданиями, которые его населяют, – Шэррик не переставал улыбаться.

– Это достойно восхищения, просто слов нет. Но, простите меня, вам ведь известна одна старая как мир поговорка о том, как яйцо курицу учит? В данном случае, курица – это я. Я банкир и, уж поверьте, эта игра стоит свеч. Я имею в виду этот заем.

– Баринг тоже банкир и уже давно, пожалуй, столько же, сколько и вы. А мне доводилось слышать, что он едва выплыл несколько лет назад.

– Мендоза стали банкирами задолго до него, – вежливо поправил Шэррика Норман. Спичка в его пальцах уже давно догорела, он бросил огарок в пепельницу и зажег новую. – Первое – их проблемы касались Аргентины. Второе – после всех неприятностей они перестроились и стали намного сильнее. Так что, нет худа без добра.

– Значит, несмотря на тот факт, что национальный доход Парагвая меньше восьмидесяти тысяч в год, вы рекомендуете мне приобрести облигации этого двухмиллионного займа?

– Настоятельно рекомендую. Правительство разрабатывает программу, основанную на государственном владении кофейными плантациями. Купите облигации. Это окажется весьма выгодным помещением капитала. Продажа состоится в следующую среду, советую вам зайти. И сегодня же скажите об этом вашему брокеру, Шэррик. Не раздумывайте долго – число подписчиков может превысить число облигаций.

Лорд положил на стол сложенную газету.

– Я подумаю об этом, – ответил он, вставая. – Я очень серьезно подумаю о вашем новом займе. А теперь сожалею, но…

– Да, конечно. Рад был увидеться с вами, лорд. Желаю удачи.

Норман смотрел, как лорд Шэррик уходил из клуба. Было заметно, что он прихрамывает, причем Довольно сильно. Интересно, как этот приятель мотается по всему свету со своей больной ногой? И лысый ведь, как бильярдный шар, а ведь поди ты, толкуют, что женщины от него без ума. Богат, как Крез, старая англо-ирландская ветвь. Род Шэрриков уходил корнями в елизаветинскую эпоху.

Норман еще посидел немного, в раздумье посасывая трубку. У него из головы не выходили слова Шэррика. Платежи в Парагвай должны осуществляться раз в шесть месяцев по пятьсот тысяч фунтов в течение двух лет. Довольно много времени. Конечно, ситуация, как выразился Чарльз, напряженная, но, черт возьми, ведь делать деньги – разве это не риск?

Через окно он увидел, как по ступенькам поднимался Джон Баринг. Норман поднялся и стал выбивать трубку, его решительные жесты должны были свидетельствовать о том, что этот Шэррик его не разубедил. К черту этого Шэррика. У него было больше, чем достаточно и других тем для размышлений, причем гораздо более серьезных, чем измышления этого лорда-путешественника. Еще раз стукнув трубкой о хрусталь пепельницы, он направился встречать Баринга.

– Где вас черт носил целую неделю? – сквозь зубы прошипел Тим, сжимая пальцами тонкую ручку изящной китайской фарфоровой чашки.

– Там, где меня уже нет, – спокойно ответила Лила.

Это было в начале шестого, они сидели в чайной гостиной отеля «Коннот». Лила не решилась пригласить Тимоти наверх в свои апартаменты во избежание эксцессов с его стороны. Эта гостиная была уютной, тихой, народу было не очень много.

Такой ответ взбесил Тимоти. Он задрожал от возмущения, но все же сдерживался:

– В таком случае, мне не мешало бы знать, как называется то место, где вас уже нет. Полагаю, я имею на это право.

– Потише, пожалуйста, – оборвала его Лила. – Возьмите себя в руки.

– И, к тому же, я не привык, чтобы во мне видели мальчика на побегушках.

Он говорил тише, но очень язвительно.

– Разве я дала вам повод так считать?

– А как это по-вашему называется?

– Я никак не пойму, когда это я считала вас за мальчика на побегушках? Что вы имеете в виду?

Он молча выудил из кармана обрывок бумажки и подал ей: – Час назад я нашел это на моем столе.

Никто из моих подчиненных не дал мне вразумительного объяснения по поводу того, как это там оказалось.

Записка была написана крупными печатными буквами: «КОННОТ. ПЯТЬ ПОПОЛУДНИ. Л. К.»

– Короче не напишешь, – призналась она.

– Как вам удалось спровадить ее на мой стол?

– А я и не спроваживала, во всяком случае, не я сама. Просто дала поручение одному из моих доверенных лиц передать это вам. Не бойтесь, у вас в банке он не работает. Послушайте, Тимоти, это просто трата времени. Какая вам разница, как и кто доставил вам эту записку? Мне передали, что вы меня искали. По какому поводу?

– И вы еще спрашиваете, по какому поводу! Бог ты мой, как вы можете об этом спрашивать? Думаю, что вам известно, по какому поводу.

– Мне известно лишь одно – ровно через неделю Мендоза выпускают облигации нового двухмиллионного займа в пользу Парагвая. Разве не к этому столько времени мы готовились? Разве не этого ждали?

– Лила, знаете, не надо только заговаривать мне зубы.

Он прихлебнул чай и поставил чашку. Она заметила, что его руки дрожали.

– Хватит делать вид, что вам неизвестно о том, что вытворяет ваш порочный сынок.

– Мой сын находится там, где должен находиться и занимается именно тем, чем в данный момент обязан заниматься.

– С моей женой, – выпалил Тимоти.

Лила наклонилась к нему и положила свою руку ему на запястье.

– Тимоти, послушайте меня… Я, конечно, слышала обо всем этом, и, поверьте, очень об этом сожалею. Я еще раньше говорила Майклу, что этот его поступок – вещь недопустимая, что это безрассудство, но он – взрослый мужчина. Я не могу указывать ему, что и как делать, когда речь идет о его личной жизни. А что касается миссис Бэт… Тимоти, простите меня, но эта идея – оставить вас – принадлежала ей. Майкл не имеет к этому никакого отношения. Он просто, – она подбирала слова, – он просто волочился за ней, флиртовал. Не думаю, чтобы это было что-то серьезное с его стороны. – И, прежде чем он раскрыл рот и принялся многословно опровергать ее доводы, Лила продолжала. – Просто она вас не стоит. Вы должны это понять.

– Я собираюсь развестись с ней. А Майкла обвиню в соучастии в адюльтере. И не пытайтесь меня от этого отговаривать.

– А я и не собираюсь. Вы сами решите, как вам в этом случае поступать. Но, дорогой Тимоти, я не сомневаюсь в том, что вы уже сейчас отлично понимаете, что этот скандал с судебным разбирательством на десерт, в который вы, очертя голову, бросаетесь, может и обождать. Не время сейчас плакаться в жилетку стражам закона.

– Я это знаю, – помедлив, ответил он.

Она немного успокоилась. Слава Богу, он хоть не круглый дурак.

– Вот и отлично. Тогда я предлагаю обсудить вещи, действительно заслуживающие самого пристального внимания. И это как раз то, о чем мы с вами столько говорили и…

– Мне необходимо знать, где они, – оборвал ее Тимоти.

– Я не могу вам этого сказать.

– Не можете или просто не хотите?

Лила отпила чаю. Он остыл и был горьким.

– А для вас очень важно знать, где они?

– Важно. Так я могу собрать свидетелей, необходимых для… Другого способа у меня нет.

Тимоти вжился в роль оскорбленной добродетели.

Лила снова наклонилась к нему:

– Тимоти, вы помните, когда мы договаривались о том, как объединить наши усилия и я еще упомянула о том, что располагаю одним тайным оружием?

– Вы сказали тогда, что у вас полно такого оружия. Помню.

– Именно. Значит, помните. Так вот, одно из них – Майкл. И вмешиваться в ход дела вы просто не имеете права. Майкл необходим нам, чтобы в точности сделать так, как предусмотрено планом.

– Он делает это с моей женой, – повторил он.

Лиле нестерпимо захотелось тряхнуть его, обозвать его идиотом, который дальше собственного носа не видит, но она лишь покачала головой.

– Нет, вы неправы. Я не собираюсь отрицать то, что они сейчас вместе, нет. Но дело не в этом. То, что сейчас делает Майкл и для меня, и для вас, и для себя, никак с Бэт не связано. – Она сжала его руку. – Мальчик мой, я понимаю ваши чувства. Но, если вы способны еще чуть-чуть потерпеть, ваше терпение будет вознаграждено, причем именно так, как вы издавна мечтали. Вы станете у руля Мендоза-Бэнк в Англии. Разве ради этого не стоит потерпеть?

– А ваш драгоценный Майкл…

– Встанет во главе Кордовы. Я никогда не отрицала, что это – моя задача. Партнерство лишь тогда партнерство, когда каждый, делая общее дело, отстаивает и свои собственные интересы. Вам следовало бы это знать.

– Я это и так знаю. До сего времени он вполне устроил бы меня в роли главы Банка Мендоза в Кордове, а сейчас положение несколько иное. И изменилось это положение по его милости, как вы понимаете.

– Я этого и не отрицаю. Я просто считаю, что в данный момент это не такая уж большая важность.

Тимоти кипел от возмущения. Конечно, ей легко было оставаться хладнокровной и мыслить четкими категориями. Ей-то что! Это приводило его в еще большее бешенство. Он сидел за столом, сжав кулаки, и с маской холодной ярости на красивом лице. Лила видела и продолжала:

– Тим, я хочу вам сказать еще об одном. В каких бы отношениях они не были, Майкл никогда не сможет жениться на Бэт. У него есть определенные обязательства по отношению к кордовскому дому Мендоза. А в Кордове никогда не пойдут на то, чтобы разведенная женщина стала хозяйкой дворца. И никто в Испании не понял бы такого.

Это было нечто новое, о чем он доселе и не мог задуматься. В своих фантазиях Тимоти был уже, Бог знает, как далеко. Он зримо представлял себе уже пожилую пару, Бэт и Майкла, свившую себе уютное гнездышко в Кордове и души не чаявшую друг в друге. Самому себе он, разумеется, отводил роль одинокого, брошенного мизантропа, отгородившегося от мира и пребывавшего в ненависти к этому миру. И вся запланированная им судебная вакханалия должна была служить тому, чтобы не допустить этого, лишить эту парочку возможности наслаждаться этой пасторалью. Теперь все стало выглядеть по-иному. Если верить Лиле, то, оказывается, ничего подобного и быть не могло. Он молчал довольно долго, обдумывая ее слова, потом заговорил:

– Скажите, а мы не можем заказать еще чаю? Посвежее?

– Разумеется.

Она махнула рукой, подзывая официанта. Тот в мгновение ока был у их столика и Лила попросила его принести им еще чаю. Потом продолжала вполголоса.

– Скажите, существует ли стопроцентная гарантия того, что Мендоза все же приступят к выпуску облигаций парагвайского займа?

Тимоти сидел, подавшись вперед, опустив руки на колени и нервно сцеплял и расцеплял пальцы. Он все еще не мог придти в себя.

– Все говорит о том, что собираются. Мой дядя Генри попытался было пошуметь, но отец, как водится, быстро заткнул ему рот. А теперь ваша очередь рассказать мне кое о чем. Что за оружие есть у вас в руках, кроме вашего поганца-сына.

– Действенное, – тихо сказала она. – Самое действенное.

– Так что же это за «действенное оружие», черт бы вас побрал? Скажите же мне! Объясните мне, непонятливому, что это за оружие. Мне уже опостылело быть в роли слепца с поводырем – вы поводырь, а я – слепец!

– Успокойтесь, вы должны доверять мне, Тимоти. Как вы оцениваете то, с чем вам пришлось ознакомиться в Дублине?

Она прощупывала его, пытаясь уяснить, возникли ли у него сомнения относительно достоверности этой информации. Кроме того, ей было небезынтересно узнать, кого он считал инициатором этой акции – ее или Фергуса. Ведь она не знала, что конкретно содержалось в этом отчете.

Тимоти не мог ответить сразу – официант принес им чай. Лила налила две чашки. Свою Тимоти выпил почти залпом, потом заговорил.

– Я остался доволен тем, что прочел. Действительно, очень доволен, – признался он. – Чего же мне не быть довольным – из всего этого я смог сделать очень полезный для себя вывод – мой отец и его братья вот-вот совершат очень большую оплошность.

Маловато для того, чтобы она могла составить себе вполне определенную картину, но кое-какие ее подозрения подтверждались. «Значит, этот хитрюга Фергус умудрялся все же удерживать этого глупыша в нашем альянсе. Слава Богу».

– Хорошо, ответьте теперь мне на такой вопрос: смогли бы вы получить такую информацию без меня?

– Не знаю.

– Ошибаетесь, Тимоти, знаете. Как бы вы ее получили, скажите мне? До поездки в Дублин вы ведь ни на минуту не сомневались в том, что ситуация в Парагвае благоприятна и стабильна. А этот отчет враз поставил все ваши представления с ног на голову. Что же касается меня, то я, в отличие от вас, знала, что там происходит и именно я сумела раздобыть для вас эти материалы.

Мягко говоря, все было не совсем так, но для нее было лучше, если она это подаст именно так, и теперь Лила ждала, когда он поверит в это, признает, что по-другому и быть не могло… А когда он поверит, она еще туже затянет удавку на его шее.

– Хорошо, я не могу отрицать того, что вы сказали, – он наконец поверил. – Но меня интересует, насколько сильным окажется для них этот, наносимый вами удар? Поймите меня правильно, нет смысла наследовать то, что обесценено, что уничтожено. Ведь банк, место которому на свалке, вряд ли подойдет для того, чтобы возглавить его. – Он смотрел прямо ей в глаза. – Или, может быть, вас именно это устраивает? Ведь в таком случае ваш драгоценный Майкл в Кордове вознесется до небес, ведь в Лондоне ничего уже не останется.

– До этого дело не дойдет, не беспокойтесь. Несмотря на формальное разделение, дом Мендоза – единое целое. И так было всегда. В этом наша сила.

– Наша? Простите, но вы не Мендоза. Вы – вдова Мендоза.

– Мой сын, мой драгоценный Майкл, как вы совершенно справедливо назвали его, такой же Мендоза, как и вы. И, кроме того, у меня имеются и личные мотивы для того, чтобы желать, чтобы… словом, желать того, что я желаю.

– Старая песня, – Тимоти отодвинул от себя пустую чашку. – Значит, по-вашему, я должен уверовать в то, что вы дирижируете всем и вся и что все под вашим неусыпным контролем. Хорошо, а вы в курсе того, что мой отец именно сейчас, когда мы здесь с вами распиваем чаи, встречается с Джоном Барингом? И что Баринг тоже возьмет на себя часть этого займа? И что это, таким образом, снизит возможности оказывать давление на Мендоза.

Лила улыбнулась.

– Я вам обещаю, что бы по этому поводу не решалось, какие бы меры предосторожности не принимались, когда наступит час выложить деньги на бочку, ни Баринг, ни какой-либо другой банк не будут заинтересованы в том, чтобы помогать Мендоза.

– Да как, дьявол вас возьми, вам это удастся? – вскипел Тимоти. – И пусть вы даже тысячу раз правы, вы не должны забывать о том, что общественная кампания подписки на этот заем привлечет массу желающих приобрести облигации. Мне нет необходимости объяснять вам, насколько всемогущим может быть этот пресловутый мелкий вкладчик. И, если Мендоза будет располагать соответствующим количеством наличных денег, то все наши планы…

– Я обещаю вам, что выпуск облигаций этого займа окажется полным провалом.

Лила говорила об этом так, будто это само собой разумелось.

– Как вы можете это знать сейчас? – допытывался Тимоти. – Кто вы? Ведьма, колдунья или ясновидящая?

Ореховые глаза Лилы сузились.

– Однажды ваш кузен Хуан Луис уже задавал мне этот вопрос. Это кончилось для него очень плохо. Нет, я не ведьма и не колдунья.

– Поймите, я не хотел вас оскорбить.

– Все в порядке, я понимаю, что не хотели. Но, как бы то ни было, остается лишь неделя. Подождем – увидим. И вам представится возможность убедиться в том, права я или нет.

– А если вы окажетесь правы, и этот заем действительно рухнет, что тогда? Что будет тогда?

– А вот тогда-то и начнется настоящая игра.

4

Пуэрто-Рико

Десять часов утра

В то время, как Лила и Тимоти вели в Лондоне этот разговор, «Сюзанна Стар» собиралась пристать к берегу на другом конце света.

Это был четырехмачтовый парусник, который, расправив свои могучие паруса общей площадью в полгектара, способен был переместить восемь тысяч тонн груза наперекор океанским волнам и самым быстрым морским течениям.

Сейчас, когда парусники доживали свой век, им постоянно приходилось бороться с постепенно вытеснявшими их паровыми кораблями.

«Сюзанна Стар», гордо рея, победительницей входила в залив Сан-Хуан. На носу парусника стоял двухметровый гигант и напряженно всматривался в приближавшийся берег. Он походил на кряжистый дуб, вросший в палубу. Его белая полотняная рубашка лопалась под напором мощных мускулов. Глядя на этого человека, невозможно было представить себе его в роли побежденного или испугавшегося. Он стоял во весь рост, ветер развевал его темно-рыжие волосы, лучи солнца искрами рассыпались в его синих, как морская вода, глазах. Но каким бы абсурдным это ни казалось, теперь этот великан находился во власти страха.

Впервые за свои двадцать девять лет Майкл Кэррен мучился сомнениями, хватит ли у него сил, мужества и ума совершить то, для чего он сюда был послан. На груди, под рубашкой, он ощущал золотое полукружие, висевшее на кожаном ремешке и сейчас, размышляя об этом, внушавшем ему непокой, будущем, он невольно прикоснулся ладонью к груди в желании еще раз убедиться, что талисман, которому он доверял больше, чем самому себе, оставался при нем. «Если я позабуду тебя, Иерусалим, позабудь меня, десница моя». Нет у тебя иного выхода, кроме как идти на этот риск – в который уж раз повторял он эти слова, ставшие в последние дни для него заклинанием.

Было и еще одно обстоятельство, способное рассеять его страхи, оно успокаивало его, и он далее расценивал его как доброе предзнаменование – «Сюзанна Стар», на борту которой он отправился в Америку, входила в состав небольшой флотилии, владельцем которой были Мендоза. Этот парусник перевозил для них грузы во все концы света. В планы Майкла не входило воспользоваться судном, принадлежавшим Мендоза, и то, что он оказался на «Сюзанне», было просто стечением обстоятельств. Капитан даже и не подозревал, какая важная персона была у него на борту. Майкл был благодарен судьбе за этот подарок, вселявший в него уверенность. Он чувствовал себя участником штурма какого-то замка, мастерским ударом пробившим брешь в его неприступных стенах.

«Сюзанна» подходила к берегу с наветренной стороны, с убранными парусами. Вдали виднелся Сан-Хуан – Майкл мог различить горсточку белых домиков с красными крышами, окруженных каменными стенами и башнями. Все это очень напоминало Майклу Испанию. Ничего удивительного – этот остров, начиная с пятнадцатого века, принадлежал Испании, отсюда эта архитектура.

Глядя во все глаза, он пытался определить, сильно ли пострадал Сан-Хуан от бомбардировки его американцами месяц назад, но никаких разрушений не заметил. Скорее всего, это был обычный вооруженный инцидент, каких были тысячи за сто лет вражды между испанцами и американцами, но и он мог служить доказательством тому, что интерес американцев к этому острову не уменьшился. Обсуждая эту поездку еще в Лондоне, ни он, ни Лила никогда не сбрасывали это со счетов.

Приближались прибрежные скалы. Майклу еще ни разу не приходилось так много путешествовать морем и, едва завидев их, он почувствовал смутную тревогу. Парусник мчался прямо на них с какой-то безрассудной отвагой, как сорвиголова. Майкл не подавал виду, что ему было не по себе, он был готов даже броситься в воду от охватившей его паники. Опасность, казалось, витала в воздухе. Вся команда была наверху и преисполнена ожидания. В течение долгих секунд было слышно только, как свистел ветер в парусах «Сюзанны». Но вот капитан Джадсон Хьюз громовым голосом скомандовал:

– Приготовиться к повороту! По местам стоять!

И все до одного рассыпались по кораблю. Затем последовала целая серия других команд, голос капитана гремел, раздавались трели свистков боцмана.

– Руля к ветру!

И огромное судно стало поворачиваться к ветру.

– Паруса к ветру!

И матросы захлопотали у лебедок и стали тянуть за линь, хором затянув вахтенную песню, не дававшую сбиться с ритма работы.

– Паруса к ветру! – и фок-реи грациозно повернулись, и повисшие было паруса, вновь наполнил ветер.

Майкл не уходил со своего поста на носу, он не мог сдвинуться с места из боязни не устоять на ногах. Лишь когда судно отвратительно накренилось, он почувствовал под собой твердую опору.

Снова раздался свисток боцмана, и матросы устремились вверх, футов на пятьдесят, на паруса и, стоя на реях, принялись быстро, но без суетливой торопливости, сворачивать их. И вот «Сюзанна» уже входила в воды пролива между островом Лас Кабритас и обрывом Пуэнте дель Морро, направляясь в тихую, защищенную от ветров гавань. Майкл был несказанно рад, что его долгое пребывание в океане подходило к концу.

– Вот вы где, мистер Кэррен. Я уж вас обыскался. – Это был Бриггс, который все эти две недели выполнял роль его слуги. – Вы с собой весь багаж забираете на берег, сэр?

– Да, Бриггс, весь.

Бриггс был приземистый, крепкий, весь какой-то квадратный, он очень походил на одну из тех бочек, что были сложены в трюме. Когда он услышал ответ Майкла, на его полудетском лице появилось выражение искреннего разочарования. Бриггс был судовым коком, но на третий день после того, как они покинули Ливерпуль, он упал и сломал себе руку и капитан Хьюз, не зная, куда его пристроить, предложил Майклу использовать его в качестве слуги. Как вскоре выяснилось, это было чрезвычайно удачное решение. Отец Бриггса тоже был в свое время слугой, и Бриггс еще в детстве многому от него научился.

Упавшим голосом бывший кок спросил Майкла:

– Так, стало быть, вы не отправитесь с нами в обратный рейс, сэр?

Майкл покачал головой:

– Нет, хватит с меня океана. Большое спасибо тебе за то, что обеспечивал мне комфорт на борту.

– Для меня было большой честью служить вам, сэр, – Бриггс с сожалением посмотрел на черную повязку, поддерживавшую его сломанную руку. – Конечно, будь у меня две руки, я оказался бы полезнее.

Он стал уходить, понурив голову.

– Сейчас спущусь вниз и все упакую, сэр.

– Погоди-ка, Бриггс, вот что я подумал. Как ты смотришь на то, чтобы сойти сейчас на берег вместе со мной и послужить мне еще?

Обветренное лицо англичанина расплылось в широчайшей улыбке.

– Я так и думал, что вы спросите меня об этом. Даже сам хотел к вам напроситься.

– Значит, решено. Я переговорю с капитаном и все устрою.

Маленькая гостиница Посада де Сан Хуан Баутиста был единственным местом в Сан-Хуане, где можно было рассчитывать на сносный ночлег. Гостиница выглядела довольно невзрачно. Приезжие из других стран были на этом острове явлением нечастым, и услугами Сан Хуан Баутиста пользовались, в основном, приезжавшие в город по делу плантаторы, сталкивавшиеся с необходимостью провести здесь одну-две ночи, а после снова вернуться в свои отдаленные гасиенды. Эти особенно не роскошествовали. Майкл поморщился при виде заросшего травой, запущенного патио и облупившейся розовой штукатурки на стенах, но все же повел Бриггса за собой.

Хозяин пережил небольшой шок, когда этот великан и, судя по виду, иностранец обратился к нему на превосходном испанском.

– Две комнаты, одну для меня, другую – для моего человека, – Майкл кивнул в сторону Бриггса. – И проследи, чтобы в них было чисто, – добавил он.

– Все будет исполнено, кабальеро… Вы только немножечко подождите, и я все устрою, как вы желаете, – засуетился хозяин.

Майкл повернулся к Бриггсу.

– Он обещал мне приготовить две комнаты. Мне сейчас предстоит одна важная встреча и меня до вечера не будет. Я могу положиться на тебя?

– Конечно, сэр, можете. Но, простите великодушно, мистер Кэррен, я и не знал, что вы по-испански говорите.

– С детства, – резким тоном Майкл дал ему понять, что не собирался распространяться на тему своих знаний. – У меня была бабушка-испанка.

Так было на самом деле, и этот ответ вполне мог избавить его от возможных расспросов по поводу его возможного испанского происхождения.

Майкл вышел из гостиницы и, миновав запущенный внутренний дворик, направился к воротам, выходившим на улицу. Перед тем как выйти, он остановился в тени раскидистого олеандра, сплошь покрытого розовыми цветами, источавшими одуряющий аромат, и осмотрелся. Убедившись, что за ним никто не наблюдал, он достал из кармана сложенную до крохотных размеров бумажку.

У Майкла в руках была нарисованная от руки карта, даже не карта, а скорее схема. На ней была обозначена эта гостиница и дорога, шедшая от нее по холмам, возвышавшимся к югу от Сан-Хуана. В правом верхнем углу крестом было помечено место, куда ему надлежало явиться. Карту эту ему вручила Лила еще в Дублине, она назвала и имя человека, изготовившего ее. Он был из местных, и Майклу предстояло его разыскать, но не сегодня. Сегодня следовало направиться в то место, которое скрывалось под этим таинственным крестом на карте.

Он изучал сложные переплетения прямых и извилистых линий, постоянно сверяясь с масштабной линейкой, которой была снабжена схема и даже если она была приблизительно точной, он заключил, что отсюда до нужного места около восьми миль. Далековато. Неплохо бы заказать карету, но у этих кучеров слишком длинные языки, а огласка Майклу ни к чему. Можно было бы попытаться раздобыть лошадь, но и на это могло уйти слишком много времени. Еще раз взглянув на карту, Майкл решил отправиться пешком.

Его маршрут проходил по главной улице Сан-Хуана – Калле Форталеза, там, где располагалось здание Банка Мендоза. Это здание было самым большим из всех на этой улице – три этажа оштукатуренных стен нежно-кремового цвета с красной черепичной крышей и затейливой резьбой на деревянных балконах и дверях.

Майкл стоял на противоположной стороне Калле Форталеза, с интересом рассматривая аванпост империи Мендоза. Это было детище Роберта-Ренегата, основанное его подручным Рикардо де Майя, перекочевавшим из монахов в революционеры, а оттуда – в банкиры. Когда Майя погиб от ножа, воткнутого ему в спину его супругой Марией Ортегой, эта же самая Мария Ортега стала управлять банком. Не умевшая ни читать, ни писать, она, тем не менее, сумела сколотить неплохое состояние, и ко времени ее смерти в 1873 году, этот банк приносил дому Мендоза неплохой доход.

Это здание было его мишенью, именно сюда приехал он, именно поэтому он и был сейчас на этом мрачном острове.

Майкл снова был охвачен сомнениями, преследовавшими его с тех пор, как он покинул берега Англии под парусами «Сюзанны Стар». Он еще раз прикоснулся к висевшему на шее медальону, как бы прося у него совета, затем продолжил путь.

Вскоре Сан-Хуан остался позади, и Майкл шел теперь лесом из пиний, быстро шагая по грязной дороге, которая прорезала этот, густевший с каждым его шагом, лес. Идти оставалось еще довольно много. Самое время было пораскинуть мозгами насчет банка, выработать какой-то план, – размышлял Майкл. Но постепенно его мысли уступили место воспоминаниям, которые ему до сих пор удавалось отгонять от себя. Пока он шел через город, любопытные, зазывные взгляды пуэрториканок взбудоражили его, дремавшую до сих пор плоть, и не оставили следа от его былой самодисциплины, которую, впрочем, нетрудно было сохранять на корабле, где женщин не было.

Он вспоминал сейчас Бэт, оставшуюся дома, ее тонкую талию; с болезненной отчетливостью Майкл ощущал сейчас ее отсутствие, его преследовали ощущения от прикосновения ее маленьких упругих грудей к его обнаженной груди, он чувствовал нежную шелковистость ее волос, рассыпавшихся по подушке, и слышал запах лаванды, всегда исходивший от них…

Он тосковал по женщине, которую он оставил в Англии.

– Кэррен, ты полный идиот, у тебя в голове меньше ума, чем в лошадиной заднице, – произнес он во весь голос.

Ответом была лишь лесная тишина. – Не время для воспоминаний, от которых зудит в паху. Но разве все дело было только в этом? Неужели Бэт так привлекала его лишь потому, что он часами мог не вылезать из ее постели? Или сюда добавлялось еще и сознание собственного превосходства оттого, что он сумел увенчать рогами голову этого высокомерного Тимоти? Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения. Даже в случае, если Бэт сейчас была бы незамужней, она все равно не могла бы занять места в его будущем. Майкл не был свободен, он заключил сделку со своей матерью и тетей Беатрис, суть которой сводилась к тому, что его женой могла бы стать только иудейка.

Дорога оставалась безлюдной, тишину леса нарушали лишь щебечущие в ветвях пиний птицы и возня каких-то зверьков в кустах. Да, в странное место ты попал, Майкл Кэррен, в поисках своего счастья. И вообще, весь этот план казался ему теперь мрачным, сложным и непонятным, донельзя странным. Большинство из планов Лилы были сложными и непонятными. А вот та женщина, которую он возьмет в жены, странной не будет. Она будет таким же милым, восхитительным созданием, как Бэт, а не какой-нибудь пройдохой, с которой все время нужно быть начеку.

Он добрался до вершины холма и остановился перевести дух. Все его размышления о будущем улетучились при виде раскинувшегося перед ним пейзажа. Ярдах в пятидесяти, внизу на склоне холма, примостился небольшой монастырь. Он был у цели. Майкл узнал его по высокой колокольне. Майкл повторил, правда, в обратном порядке, путь того письма, которое шестнадцать лет назад вызволило его мать и его самого из заточения в стенах дворца Мендоза. Теперь он был здесь, и эта доселе непостижимая загадка должна скоро разрешиться. Он стал спускаться по тропинке и вскоре оказался у каменной арки, увенчанной деревянным крестом. Небольшая табличка на одной из ее колонн сообщала, что он стоял у врат обители Непорочной Девы или, по-испански, Лас Ньевес. Лас Ньевес означало «снега» – символ непорочности, чистоту девственности. Это сравнение здесь, в тропиках, с их изнуряющей жарой, показалось ему не совсем уместным. Взглянув вверх на раскинувшееся над ним синее безоблачное небо, он потянул за шнурок колокольчика, висевшего у ворот.

Колокольчик зазвонил, и звон этот не отдался эхом в полуденном влажном воздухе. Проходила минута за минутой, но выходить никто не спешил. Майкл позвонил еще раз, потом еще и еще. Сколько же ему еще ждать на этом пекле? А вдруг его здесь никто не ждал? Тогда он с полным основанием мог причислить себя к проклятым. В отчаянье, он еще раз потянул за шнурок, грозивший остаться в его могучей руке.

– Добрый вечер, сеньор. Прошу прощения, что заставила вас ждать. Мы были на молитве.

Небольшого роста монахиня в черном одеянии, отпиравшая ворота, была такой маленькой и хрупкой, что Майкл удивился, как у нее хватало сил таскать на себе этот черный балахон. И отодвигать тяжелый засов было для нее тоже тяжеловато, от усердия и полуденной жары у нее выступили бисеринки пота на верхней губе. У Майкла мелькнула мысль, уж не пришлось ли ей бежать бегом, чтобы отпереть ему, и он устыдился своего нетерпения.

– Извините меня, сестра, – сказал он по-испански, – я пришел сюда, чтобы встретиться с…

Монахиня жестом руки остановила его – ей уже было известно, к кому он пришел.

– Позже, сеньор, вы устали, вам жарко, вам нужно присесть в тень, вы напьетесь воды и немного отдохнете.

Пройдя через ворота, он оказался в небольшом, идеально прибранном внутреннем дворике, где цвела герань и кустарник, покрытый фиолетовыми цветками – глициния, которую он не видел с тех пор, как покинул Кордову. В центре дворика был небольшой водоем. Монахиня зачерпнула ведром воду, потом налила из него полную до краев жестяную кружку.

– Меня зовут сестра Палома, – представилась она, подавая ему кружку.

Майкл принял ее, кивнув в знак благодарности. Он вспомнил, что «палома» означало по-испански «голубка» и подумал о том, как это имя подходило ей. Все ее движения напоминали порханье маленькой голубки. Женщина бросала на него украдкой взгляды из-под своей накидки.

Когда жажда была утолена, он снова сделал попытку заговорить о деле: – Я хотел бы видеть…

– Сестру Магдалину, – закончила она за него. – Я знаю.

– Откуда? – спросил пораженный Майкл. – Откуда вы об этом знаете?

– Потому что святая сестра сказала мне об этом.

Монахиня улыбнулась ему чуточку озорной улыбкой.

– Она сказала, что ожидает прибытия великана с огненно-рыжими волосами. Ведь это никто не может быть, кроме вас, верно?

– Все это верно, но откуда она могла…

– На все ваши вопросы вам ответит сама сестра Магдалина, сеньор.

Иронии в ее словах не было. Сестра Палома внезапно посерьезнела, как, впрочем, и полагалось истинной монахине.

– Лучше вам самому спросить у нее. Пожалуйста, подождите минутку. Я скажу ей, что вы уже пришли. Она точно не знала, когда вы появитесь, сегодня или завтра.

Ненадолго Майкл остался один. Когда она вернулась, то ничего ему не сказала, лишь жестом пригласила его следовать за ней. Они шли какими-то странными закоулками, минуя арки, проходили через утопавшие в цветах патио. Было очень тихо и безлюдно – им никто не попался навстречу. Сестра Палома шла впереди, бесшумно скользя по каменным плитам, ее монашеское одеяние развевалось на ходу. Один раз Майкл оступился на какой-то маленькой лестнице и полушепотом чертыхнулся. Монахиня обернулась и приложила палец к губам, призывая его то ли воздержаться от проклятий, то ли просто вести себя тихо. В этой необычной обстановке он чувствовал себя большим, неуклюжим: ни дать, ни взять – слон в посудной лавке.

Они дошли до конца крытого арками перехода и остановились у небольших ворот в другой патио. Сестра Палома достала ключи, отперла их, и они вошли. В отличие от предыдущих, этот дворик был совершенно неухоженным, даже запущенным. Здесь росло единственное дерево, покрытое пыльной листвой. Его корни вылезали из трещин в камне и ветвились понизу. Плитки выглядели грубыми, было видно, что к ним, по меньшей мере, лет сто, не прикасалась рука человека, в образовавшихся между ними щелях виднелась земля. Это место резко контрастировало с тем, что Майкл видел здесь до этого.

– Теперь мы уже вышли за территорию монастыря, – пояснила сестра Палома, – будто знала, о чем он думал. – Это уже не обитель. – Она немного помолчала. – Вы понимаете?

Он отрицательно покачал головой. Он не понимал.

– Наш орден состоит из монахинь, давших обет заточения и молчания, сеньор. Некоторые из нас, – как я, например, – пользуются правом выхода в мир. Но сестра Магдалина такого права не имеет.

Майкла слегка раздражали эти чересчур подробные объяснения. Ему не терпелось встретиться с этой, умудренной опытом, сестрой и побеседовать с ней, а тонкости их заточения в этих стенах его не интересовали. Сестра Магдалина представлялась ему пожилой, умудренной опытом. Но он делал вид, что внимательно слушает сестру Палому. Чему-чему, а терпению и умению скрывать свои мысли Лила его научила.

– Мы не являемся частью какого-либо большого ордена, это всего лишь группа пуэрториканских женщин, решивших посвятить себя Господу. Сам епископ выхлопотал для нас это место. Он же прислал к нам сестру Магдалину.

Майкл понимающе кивнул.

– Хорошо, а мы можем…

Монахиня снова сделала предостерегающий жест рукой.

– Мне бы хотелось еще кое-что объяснить вам, – она колебалась. – Часть из нас живет общиной, а святая сестра Магдалина пребывает в уединении. Это там.

Она показала кивком на стену. Майклу показалось, что в этой стене ничего не было, но, приглядевшись, он увидел небольшую дверь, почти скрытую за густыми ветвями.

Потом сестра Палом показала куда-то вверх.

– Вот видите, это задняя стена монастырской церкви, сеньор.

Майкл посмотрел туда, куда был направлен ее указующий перст и увидел остроконечный шпиль и рядом с ним колокольню.

– Вижу, – пробормотал он.

– Житие анахоретов – это очень старая традиция, – продолжала сестра Палома. – Святые обычно отгораживаются от мира стенами, они обитают за алтарем церкви и… – тут она замолчала, поняв по выражению лица Майкла, что он не слушает ее. – Хорошо, пойдемте. Я вас проведу туда.

Деревянная дверь вся была в трещинах, она не знала краски. К тому же она была очень низкой, настолько низкой, что Майклу пришлось согнуться в три погибели, чтобы пройти вслед за монахиней. Солнце разбросало светлые пятна на широком каменном пороге, источившимся от многих ступавших на него ног. Куда стремились все эти люди? В какой мир? Что жаждали обрести в нем?

Они оказались внутри какого-то помещения. Майкл ничего не видел из-за кромешной тьмы, которая их окружала. Единственным источником света была лишь открытая дверь, а он, стоя на пороге, закрывал собою свет. Сестра Палома забормотала по-латыни слова молитвы.

– Хвала Господу, – ответил ей, тоже по-латыни, другой женский голос.

У Майкла по спине побежали мурашки. Это место поразило его воображение своей необычностью, казалось, сделай он еще шаг и сразу же окажется в потустороннем мире. «Не будь дураком, – сказал он себе. Латинские словеса и мрачные ритуалы – именно это и позволяло им в течение стольких веков держать миллионы людей в узде. А на деле это лишь хитрая уловка для того, чтобы скрыть их неуемную жажду власти. И эти женщины – лишь слепое орудие в их руках, не более. Но тебя-то, Майкл Кэррен, на этом не проведешь».

С минуту он стоял, не двигаясь. Постепенно его глаза привыкали к темноте. Он уже мог различить сестру Палому, но та, другая монахиня все еще оставалась невидимой.

– Сестра Магдалина? – Совершенно неожиданно для себя заговорил Майкл.

Еще секунду назад он и помышлять об этом не мог.

– Меня зовут Майкл Кэррен, – негромко представился он. – Мне необходимо поговорить с вами.

Сестра Палома бесшумно повернулась, в ее лице Майкл увидел упрек:

– Сестра Магдалина это знает. Вам следовало бы самому дождаться, пока она не обратится к вам. Ее безмолвие может быть нарушено лишь по ее воле.

– Ничего страшного, Палома. Он этого не знал.

Отстраненный голос был хоть и низким, но очень приятным и совершенно не вязался с его представлениями об отшельничестве.

– Спасибо тебе за то, что привела ко мне моего гостя. Я ждала его. А теперь, оставь нас, пожалуйста.

Палома, сделав легкий поклон, удалилась, закрыв за собой дверь, и комната погрузилась во мрак.

– Присядь, дон Мигель. Справа от тебя есть небольшая скамейка.

– Мое имя – Майкл, а не Мигель. А титул упоминать не обязательно.

– В Кордове, в Андалузии, где ты родился, тебя нарекли Мигелем, – продолжал этот голос. Майклу даже показалось, что он расслышал в нем усмешку, – но я могу называть тебя и Майклом, если ты этого хочешь.

Он предпочитал не отвечать, а спрашивать.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что ждали меня? Как вы могли знать, что я к вам приду?

Она безмятежно рассмеялась. Смех этот был очень естественным, искренним, никакой издевки в нем не чувствовалось.

– Мне могут быть известны некоторые события, Господь рассказывает мне о них. О тебе он сообщил мне немногое, он лишь оповестил меня о том, что ты собирался сюда. Но, ты все еще стоишь, а этот потолок низковат для тебя. Будь добр, присядь, пожалуйста, расположись поудобнее.

– Как я могу сесть? Куда? Здесь темень, хоть глаз выколи. Ваш закон не дозволяет вам пользоваться лампой или свечой?

– Нет, просто я привыкла к темноте…

Раздался шорох, чуть погодя вспыхнула спичка и зажглась свеча.

– Так лучше, Майкл?

– Намного, – признался он.

Рядом он увидел небольшой стульчик. Он придвинул его ногой и сел, наклонившись вперед и пытаясь разглядеть эту женщину, но видел лишь темный бесформенный силуэт на фоне белой стены кельи. Значит, эта карга ему показываться не желала. Хорошо, будь по-твоему, это роли не играет.

– Я пришел к вам по поводу вашего письма.

– Я так и думала. Это письмо я написала давно, когда еще пребывала в мире.

– Это было шестнадцать лет назад. Вы послали его в Кордову моей матери. Для чего вы это сделали?

– Потому что Бог велел мне так поступить.

– Он вас и адресом снабдил? – Майкл не скрывал иронии.

– Нет, – ответила монахиня. – Исходящие от него вести не столь точны. Я узнала адрес на Калле Форталеза.

– В банке?

– Да, в Банке Мендоза. Донья Мария была тогда уже очень стара, но еще жива.

– Мария Ортега знала о том, что вы собирались написать моей матери?

– Да, знала. Донья Мария сама подсказала мне, где и как найти женщину по имени Лила Кэррен.

– Мне много раз говорили о том, что эта Ортега никогда никому запросто так ничего не делала. Как же вам удалось выудить у нее эти сведения?

– Мне было кое-что известно о ней, кое-что такое, при помощи чего я могла заставить донью Марию помочь мне.

– Что именно? – Майкл требовал ответа.

Ответ был дан не сразу:

– Не вижу причин, чтобы скрывать от тебя это, – заговорила сестра Магдалина. – Донья Мария давно умерла, и наказать ее или простить может лишь Господь наш.

Возникла новая пауза, затем монахиня продолжала. Голос ее изменился, теперь он был печальным.

– Мне известно, как это все произошло на самом деле. Я знала, что донья Мария убила своего мужа, это она своей рукой воткнула нож в спину дона Рикардо.

Майкл затаил дыхание.

– Не было такого человека, который бы не подозревал ее в этом, это ни для кого не секрет, но как вам удалось это доказать?

– Я ничего никому не доказывала. Я просто рассказала ей, как все было. Когда и где. Я рассказала Донье Марии о том, что она сама после этого чувствовала.

– Ради Христа! Женщина! – взорвался Майкл. – Твои эти вести оттуда, – он показал вверх, – известны всем и каждому, разве это не так? И ты хочешь, чтобы я в них поверил? Поверил в твой необыкновенный дар?

– Для меня не важно, поверишь ли ты в него или нет, Майкл. Но, если ты не веришь, что у меня были видения, то зачем ты пришел?

– Как я могу верить? Я ведь даже лица твоего не вижу. А что до того, почему я здесь, так раз уж ты так много знаешь, то почему бы тебе, черт возьми, не знать тех причин, которые заставили меня явиться сюда?

– Не сквернословь, пожалуйста, – тихо предостерегла монахиня. – Что касается моих видений, то они говорят мне о том, что я должна знать, чтобы потом суметь помочь тем, кому обязана помогать. Остальное в руках Божьих и я об этом не тревожусь.

– Чертовски удобная позиция, – Майкл не мог удержаться от упоминания черта.

Сестра Магдалина вздохнула.

– Ты можешь верить или не верить, заставить тебя я не могу. Прости меня, но я не могу надолго отрываться от моих молитв. Скажи мне, что я могу для тебя сделать?

– Я должен знать всю эту историю с письмом. Всю – от начала и до конца.

– Прошло уже много лет с тех пор, как меня посетило это видение, относившееся к Мендоза. Всего их было два, я об этом писала твоей матери, это очень длинная история, потом еще одно, о Марии Ортеге. Когда я пересказала этой женщине мое видение, она мне во всем призналась. Ах, да, еще одно, – спохватилась она, – несколько дней назад Господь наш поведал мне о том, что ты собираешься ко мне.

Майкл встал, от сидения на низком стульчике у него затекли ноги, ему хотелось размяться.

– Все это, черт знает… Все это очень уж гладко у тебя… у вас получается, чтобы в это можно было поверить. Я в это не верю. Скорее всего, кто-то снабжает вас этими сведениями. И этот кто-то наверняка из банка, И я должен знать его имя. Ради Бога, расскажите мне все, как есть! – он шагнул к этой бесформенной тени.

– Нет, нет, прошу тебя, – из-под шуршавших черных складок возникла маленькая белая рука и предостерегающе замахала, – Ты не должен прикасаться ко мне. Это нарушит мой обет. Я сказала тебе все, что могла сказать.

Он стоял, подавшись вперед, но не двигался с места, и не предпринимал попыток дотронуться до нее.

– Плевать я хотел на ваши обеты. Я желаю знать правду. Для этого я приехал сюда к вам. Поймите, кроме как на вас, у меня нет надежды ни на кого.

– Надежды на что?

– На то, чтобы вернуть себе мое наследство, то, что по праву принадлежит мне и тем, которые придут после меня.

– Наше истинное наследие – Бог, Майкл, и никто не волен лишить нас его. Лишь мы сами можем устраниться от Его любви.

Майкла прорвало. Его душило возмущение и раздражение.

– Не забивайте мне мозги вашими пасторскими бреднями, – хрипло проговорил он. – Моя семья страдала из поколения в поколение из-за этой вашей любви к Богу, и вам это хорошо известно. Вы поведали о том, что вам привиделось моей матери. Выяснилось, что все это – правда, что все именно так и было и благодаря вам, она смогла, наконец, освободиться сама и освободить меня, и мы смогли выбраться из этого ада и бежать в Дублин, чтобы там, в конце концов, обрести мир и покой.

– Я понимаю, – задумчиво произнесла Магдалина. – И твоя мать увезла тебя с собой.

– Да, мне тогда было всего тринадцать лет.

– Понимаю, – повторила она. – Это очень многое объясняет. Теперь мне понятно твое желание заявить о своих законных правах на наследство. И почему ты хочешь, чтобы тебя называли Майклом, мне тоже ясно.

– Вам может стать это гораздо яснее, если вам известна история дома Мендоза.

– Но она мне неизвестна, я тебе это уже говорила. Лишь эти два видения, и ничего больше.

– Черт побери! Да не верю я… вам. – Он снова стал приближаться к ней.

Монахиня попятилась от него. Майклу ничего не стоило схватить ее, но какой-то голос внутри него предостерег его от этого.

– Подожди, – торопливо зашептала она. – Я думаю, что… да, я знаю, что нужно делать.

Сестра Магдалина неожиданно выросла, она встала и стояла теперь перед ним. Ее черное одеяние красивыми складками спадало вниз. Сейчас Майкл хорошо видел ее в свете свечи. Он в почтительном молчании уставился на нее и с изумлением увидел, как она поднесла руки к голове, откинула покрывало с лица и нагнулась к мерцавшему пламени свечи.

– Если ты не веришь мне, Майкл, то посмотри в мои глаза, Майкл. И ты поймешь, что они не могут лгать тебе.

От удивления Майкл не мог произнести ни слова – на него смотрела красивая и молодая женщина. Из-за чепца он не мог видеть ее волос, разве что небольшую темную прядку, но ее лицо в обрамлении белых крыльев чепца было идеальной овальной формы: у нее был полный рот, маленький прямой носик и слегка выступавшие скулы. Это было красивое лицо, хоть и отмеченное печатью аскетизма. Ее темные глаза окружала бахрома пышных, темных ресниц. Огонь страсти, пылавший в них сейчас, явно имел под собой религиозную почву, но в других обстоятельствах эта страсть могла иметь и иное происхождение.

– Я думал, что вы… что вы пожилая женщина, – прошептал пораженный Майкл.

– Не ты один так думал. Мне было двенадцать лет, когда я пришла сюда. А когда меня посетило видение, касавшееся Мендоза – одиннадцать. Именно его я описала тогда твоей матери.

– Одиннадцать? Невероятно! Это… это невозможно! Как могли вы, тогда еще совсем ребенок, разобраться в этом, все описать, послать письмо в город, находящийся от вас за тысячи миль?

– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить, – нетерпеливо перебила его Магдалина. Она не сводила с него своих темных, как ночь, глаз. – Я всего лишь посредник, Майкл. Господь наш использует меня по воле Его. Я ничего в этой истории не поняла тогда, да и теперь понимаю не на много больше.

Он хотел что-то сказать, но где-то ударил колокол и он не успел. Монахиня в ту же секунду задула свечу и опустила покрывало на лицо.

– Сейчас ты должен идти, – прозвучал во тьме ее голос. – Дверь как раз позади тебя. Когда выйдешь в патио, увидишь другую – она выходит прямо на дорогу. Я упомяну твою заблудшую душу в своих молитвах, друг мой. Господь наш не оставит тебя, не печалься.

Он услышал, как она отпирала дверь, потом она закрылась за ней и все стихло.

Майкл понял, что остался один в этой маленькой душной келье. Он встал и, повернувшись, без труда нашел в темноте ручку двери. Дверь легко открылась, и он вышел в ослепивший его солнечный свет, в запущенный патио. Какое-то время Майкл ничего не видел, кроме резавшего его глаза солнечного света. Дверь, о которой говорила сестра Магдалина была здесь же, и Майкл шагнул к ней и вскоре уже снова шагал по той же самой дороге, по которой пришел сюда из Сан-Хуана. Он опять пребывал в реальном мире, так и не получив ответа ни на один из мучивших его вопросов.

Когда он добрался до города, на Сан-Хуан уже спускались короткие южные сумерки. Майкл устал, ему нестерпимо хотелось пить, он был голоден. Но, проходя по Калле Форталеза, он решил остановиться и еще раз взглянуть на банк.

Улица была пустынной, прохожих, совершавших в этот час традиционный вечерний променад, оставшийся одним из воспоминаний его детства, проведенного в Кордове, не было. Он отнес это на счет бомбардировки Сан-Хуана американцами. Видимо, жители города еще не сумели придти в себя после него. Эта тишина на безлюдной улице казалась Майклу зловещей. Вдруг его внимание привлекло движение – Майкл быстро отошел в тень и увидел, как из дверей банка вышли двое мужчин. Оба не уходили, а остановились невдалеке у дверей банка и продолжали разговор. Узнать одного из них не составляло труда – это был Джадсон Хьюз, капитан «Сюзанны Стар», но второй был Майклу незнаком.

Этот незнакомец был маленького роста, в нем было что-то от грызуна. Скорее всего, это был Фернандо Люс, управляющий здешним филиалом банка. Один из пуэрториканских осведомителей Лилы; человек, изготовивший карту для Майкла и известный под псевдонимом «Роза» так описывал этого Люса: «…крыса, но не из отважных, а из тех, которые обычно отсиживаются в норах». Майкл не знал, насколько объективной была эта характеристика, но полагал, что очень скоро составит себе представление об этом человеке сам.

Хьюз что-то говорил ему, беспрестанно тыча пальцем в его грудь, Люс же с безразличным видом слушал. Тон, каким капитан говорил с Люсом, был весьма фамильярным, это вызывало недоумение. Ведь если «Сюзанна Стар» была собственностью Мендоза, банкир, несомненно, находился куда выше капитана на иерархической лестнице. А здесь все выглядело наоборот. Хьюз, похоже, отдавал этому человеку приказания, причем делал это в довольно резкой форме. Майкл принял этот факт к сведению, решив, что им может быть придется воспользоваться в своих интересах.

Вскоре капитан распрощался и поспешил в направлении порта, а его собеседник, посмотрев ему вслед, вернулся в банк. Было уже довольно темно, на небе высыпали звезды, и взошла полная луна. Проходили минуты, но Майкл не покидал свою засаду до тех пор, пока в одном из окон первого этажа не зажегся свет. Лишь тогда ирландец, удовлетворенно кивнув, направился в гостиницу.

Бриггс потрудился на славу – Майкл был приятно удивлен, обнаружив дожидавшийся его таз с горячей водой и большой стакан грога, куда его слуга явно перелил рома.

Покончив с мытьем и грогом, Майкл огляделся. Его выбор был не так уж и плох – комната была просторной, в ней имелся балкон с видом на море.

– Точно заново родился, – признался Майкл, надев на себя чистую рубашку. – Полный порядок, Бриггс, ты со всем блестяще справляешься.

Бриггс ухитрился подать своему господину сюртук – это было нелегко, орудуя одной рукой.

– Я старался как мог, сэр. А эти люди из прислуги ведь ни бум-бум по-английски, чертовы иностранцы.

– Но тебе это не помешало вытрясти из них все, что требовалось. Что там у нас на обед или уже на ужин? Я быка, наверное, съел бы, если бы дали двух, то и их.

– Всего лишь цыпленок, я им сказал, чтобы вам свинину не подавали.

Слуга, наконец, справился с огромным сюртуком и тот ровно облегал широченные плечи Майкла.

– Они все что-то лопотали, я не разобрал, что и до меня дошло, что и они меня не понимают. Я им сто раз повторил – не надо свинины, не надо свинины, что я господину уж три недели служу, и он еще ни разу до свинины и пальцем не дотронулся. Должны они понимать или не должны, сэр? Я уж и не знал, как поступить.

– Ну и что дальше? Как же тебе удалось им все растолковать?

– Я потом смекнул, что надо бы пойти на кухню и показать им свиную тушу, которую я там заприметил. И вот, привожу я их туда и пальцем в эту тушу тык, – она у них на крючке висела, – и трясу головой, мол, нет, не надо нам никаких свиней ваших и они поняли, в чем дело. Говядины я там не увидел, но кур полным-полно, я показал на них и покивал головой и они сразу закивали.

Обед был вполне приемлемым, во всяком случае, достаточно обильным, чтобы утолить зверский голод Майкла. Постояльцев в этой гостинице было немного, кроме него ужинали еще пятеро мужчин, это была одна компания, похоже, что это были плантаторы из глубинки. Они ушли раньше Майкла, и он больше их не видел, должно быть, они отправились спать.

Он был слишком взволнован событиями этого первого дня своего пребывания на острове, чтобы лечь спать. Зная, что мысли все равно не позволят ему уснуть, Майкл не стал ложиться, а предпочел выйти на вечернюю прогулку. Едва он оказался на улице, как мгновенно перенесся в Андалузию, где прошли его детство и ранняя юность. Вокруг было неожиданно многолюдно, Майкл явно переоценил страх перед американцами. А может, спустившаяся темнота придала мужества горожанам. В Дублине в такой час все бы давно уже лежали в своих постелях и видели десятый Сон. А пуэрториканцы, как и испанцы, считали полночь лишь началом сумерек.

Он медленно шел по улице, прислушиваясь к говорящим на знакомом ему, но чужом языке, ловил обрывки разговоров, не обращая внимания на любопытные взгляды. Не имея никакого определенного маршрута и повинуясь лишь толпе, он повернулся и направился в сторону доков.

Майкл свернул в небольшой проулок и неожиданно понял, что оказался в пропахшем нищетой квартале бедноты. Здесь царила мрачная настороженность. Агрессивность, казалось, повисла в воздухе. На углах стояли небольшими группками мрачного вида мужчины, такие же группки скапливались возле дверей шумных, пропахших дымом таверн. Но Майклу и в голову не пришло испугаться этого – он вполне мог надеяться на свою физическую силу и поэтому шел и наблюдал жизнь пуэрториканских задворок как ни в чем не бывало.

Вдруг Майклу показалось, что где-то недалеко происходила драка и, секунду спустя, он увидел, что в узком переулке, зажатом двумя рядами домов, дрались несколько человек. Его первым чувством было желание присоединиться к ним – это было бы неплохой встряской после долгих недель этого плавания, но он, разумеется, не стал этого делать. Он же не мальчишка, в конце концов. Нечего привлекать внимание. Он повернулся и уже собирался идти дальше, но ему вдруг показалось, что он услышал женский крик. Он стоял и продолжал смотреть на мелькавшие в воздухе кулаки и ноги – вроде драка как драка, но что-то в этой драке не влезало в картину обычного уличного побоища. Это была не просто стая хулиганья, давшая волю кулакам. Это была драка из-за чего-то или… из-за кого-то. И он услышал, как в этой куче дерущихся, кричит женщина. Майкл, не раздумывая, бросился к толпе.

Этот переулок был просто проходом между домами, шириной метра в два, не больше. Он не видел женщины, но слышал ее сдавленные стоны. Перед ним двое сцепились не на жизнь, а на смерть. Майкл возложил на их плечи по своей огромной лапище и шутя расцепил их, а потом пнул к стене. Справа раздался неприятный хруст, лежащий у стены человек не двигался. Другой еще мог соображать и, сидя на земле, с каким-то тупым удивлением взирал на непонятное существо, лихо швырнувшее его о стенку. Но Майкл был уже занят другой парочкой и в следующее мгновение один из них лежал на земле, а второй решил наброситься на Майкла. Но, едва подняв руку, был отброшен и катался в грязи. Другой в это время опомнился и поднялся с земли. Незаметно подкравшись сзади, он повис у Майкла на спине и вонзил зубы в плечо. Майкл взревел от боли и злости. Своей мощной пятерней он схватил его за грязные липкие волосы и отодрал от себя. Потом, резко согнувшись, не отпуская его, перебросил через себя. Снова раздался глухой стук тела о стену и хруст ломавшихся костей. Мужчина тяжелым мешком упал на землю.

Теперь в их среде уже не было противников – все скопом наступали на него. Майкл мгновенно оценил возможности каждого из них и первым ринулся в атаку. Через несколько секунд эта битва была завершена. Проход был завален недвижными телами, драться больше было не с кем. Перешагивая через них, он, в почти полной темноте, искал женщину и не мог ее найти. В этот момент стало немного светлее – луна вышла из-за облака. Метрах в двух от себя он разобрал какое-то странное пятно и направился к нему. На этот раз Майкл не ошибся – это действительно была женщина. Она лежала на грязной мостовой, ее плечи сотрясались от рыданий.

– Ничего, сеньорита, успокойтесь, ничего страшного. Вы в безопасности, – быстро заговорил он по-испански.

Всхлипывания прекратились.

– Давайте, поднимайтесь, я помогу вам. – Майкл осторожно взял ее за локоть.

Она по-прежнему не произносила ни слова и не противилась его попыткам помочь ей. На ней было платье из дешевенького шелка и от нее неприятно разило тоже дешевыми духами и потом. Это сочетание насторожило Майкла. Тут одно из окон в стене над ними раскрылось, и раздался крик возмущения – кто-то из жильцов во всю глотку жаловался на отсутствие покоя среди ночи. Потом какая-то женщина, настежь распахнув окно, высунулась из него почти по пупок, держа керосиновую лампу.

– Боже мой, – воскликнула она.

Переулок выглядел как бойня. Он был усеян лежащими телами, вверх торчали скрюченные руки, ноги. Майкл понял, что переубеждать кого-либо было пустой тратой времени, и снова склонился к той, которую только что спас.

Она стояла, опустив голову, в лунном свете он видел, что это была брюнетка, ее черные густые волосы спадали ей на грудь, которая едва не вываливалась из весьма глубокого декольте.

– Сеньорита… – начал он.

Женщина повернула голову. Увидев ее лицо, Майкл ахнул, отшатнувшись от нее. Прислонившись к стене, он уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова, она тоже продолжала смотреть на него, потом вдруг вскрикнула, как от боли, вскочила на ноги и убежала в темноту. Вверху раскрылось еще одно окно, и кто-то из жильцов стал призывать Деву Марию в свидетели жестокосердности людской.

Несколько секунд он продолжал стоять, приходя в себя от того, что увидел. Все казалось ему невероятным и скорее походило на галлюцинацию. Затем Майкл повернулся и медленно двинулся прочь. Когда он вышел на оживленную улицу, его стало трясти, как в лихорадке. Не обращая внимания на прохожих, Майкл брел как во сне, пока не увидел пустую скамейку под какой-то пальмой, на которую он опустился, чтобы отдышаться и осмыслить увиденное им. Он узнал эту женщину… Это была одетая, как проститутка, надушенная дешевыми духами сестра Магдалина из святой обители, которую он посетил сегодня.

5

Четверг, 17 июня 1898 года

Сан-Хуан, раннее утро

Большую часть ночи Майкл провел стоя у балконной двери своего номера и всматриваясь туда, где лежала затемненная гавань. Когда настал рассвет, и из-за моря показалось солнце, он все еще пребывал в раздумье. Майкл не знал, как поступить. Его инстинкты гнали его в обитель, душой он рвался в монастырь Лас Ньевес, чтобы еще раз встретиться с этой женщиной, но логика подсказывала иное решение. Его голова раскалывалась от бессмысленного нагромождения фактов. Он пытался как-то систематизировать их, установить между ними логические связи.

Первое: сестра Магдалина была мошенницей, лгуньей, наделенной огромным талантом. Следовательно, она солгала ему, уверяя его в том, что о Мендоза ей сообщили небеса. Бог, насколько мог понимать Майкл, не занимался раздачей своих божественных известий шлюхам.

Второе: кто-то пересказал ей эту историю несколько лет назад, и она записала ее. Это должен быть человек, которому каким-то образом стали известны эти невероятные вещи, происходившие с Мендоза. Майклу предстояло выяснить, кто этот человек. Но без помощи этого, претендовавшего на святость создания, ему ни за что этого не выяснить.

Третье: теперь, после того как ему стали известны такие нелицеприятные стороны ее жизни, для него не составило бы труда вытряхнуть из нее всю правду. На этом острове католическая вера была по сути единственной. На религию здесь смотрели весьма серьезно. Это же относилось и к пребыванию в монашеских орденах. Вряд ли эта женщина пожелала бы, что ее, столь постыдная тайна, станет достоянием всего Пуэрто-Рико.

Перед Майклом стала дилемма – либо он должен был какое-то время выждать, либо сегодня же отправиться в обитель. Выжидание имело смысл, оно могло упрочить его позицию. У нее будет достаточно времени, чтобы обдумать свое новое положение, в котором она оказалась после этой непредвиденной встречи в переулке. Но не исключалось также, что она могла куда-нибудь улизнуть, пока он будет сидеть и ждать. С другой стороны, возникал вопрос: куда она улизнет? Пуэрто-Рико – не очень большой остров, с ограниченными возможностями незаметно покинуть его, и это могло служить своего рода страховкой для него.

В дверь легонько постучали.

– Войдите, – ответил Майкл по-испански.

Вошел Бриггс, на здоровой руке у него возвышался поднос. Нес он его не без грации.

– Сэр, вы сейчас что-то сказали, и я понял это как разрешение войти. Я вас правильно понял?

– Да, Бриггс, ты все правильно понял: я подумал, что это кто-нибудь из местных.

– Они все еще спят, насколько мне известно. Я уже говорил им, что вы рано завтракаете, но все равно одного из этих ребят мне пришлось силком из постели вытаскивать и ставить за плиту. – Бриггс опустил поднос на низкий столик рядом с балконом. – Ничего у них не нашлось, кроме кофе и этого печенья, сэр. Я уже не говорю об овсянке или чае, даже рыбы копченой и той нет. Хотел сходить взглянуть, не снесли ли курицы хоть пару яиц, но подумал, что сперва вам хоть это предложу.

– Все в порядке, Бриггс. Я очень люблю на завтрак кофе с молоком и вот это. Они называются «чуррос».[3] А об яичнице не беспокойся.

На лице англичанина отразилось недоверие.

– Только это, сэр? Этим ведь и ребенка не накормишь, а уж такого великана, как вы, и подавно.

– Ничего, мне этого хватит, – Майкл взял большой кофейник. – Испанцы так, как мы с тобой, не завтракают. Ведь это испанский остров и давай лучше попробуем все делать, как они.

Бриггс продолжал недоумевать.

– Я кофе не пью, сэр. Только чай, грог или пиво, больше ничего.

– Да пей ты, что хочешь, – прозвучало это резковато.

Он не собирался позволять этому Бриггсу втянуть себя в спор о том, как и что пить по утрам. У Майкла даже мелькнула мысль, правильно ли он поступил, отказавшись от пуэрториканской прислуги. Но мысль эта тут же исчезла. Он правильно сделал, что нанял Бриггса, надо чтобы кто-то из британцев был рядом, тот, который на мир смотрел глазами британца, за которого не приходилось бы опасаться, что он за грош продаст тебя кому-нибудь, не в меру любопытному.

– Надо будет снестись с британским консулом, – добавил он уже мягче, – и спросить у него, как раздобыть чай. А может быть, купить его на «Сюзанне»?

Бриггс просиял.

– Блестящая идея, сэр. Я сам схожу на «Сюзанну» и переговорю с коком, он мой приятель. Я сделаю это, пока они не снялись с якоря, сегодня вечером. Но только с вашего разрешения, сэр.

– Разрешаю, – улыбнулся Майкл. – А теперь поешь что-нибудь сам. И не морщись ты – эти «чуррос» очень вкусные, попробуй.

– Может быть, потом, сэр, – Бриггс явно не торопился оценить по достоинству деликатес чужого острова. – Я вычистил все ваши костюмы еще вчера вечером, после того как распаковал ваш багаж, сэр. Какой вы пожелаете надеть сегодня?

– Темно-синий в полоску. Сегодня утром мне предстоит визит к банкиру.

Майкл с трудом удерживался от улыбки при виде того, как этот моряк копировал своего лакея-отца. И, наблюдая, как Бриггс раскладывал перед ним его одежду, Майкл пришел к выводу, что ему хватило ума не броситься с утра пораньше на поиски этой шлюхи или монахини или кем она там была. Эта мысль успокоила его. Фернандо Люс склонился над двумя аккредитивами, которые Майкл положил ему на стол.

– Да, сеньор, да. Пять тысяч фунтов стерлингов от Баринга и столько же от Ротшильда. Это солидная сумма, сеньор. Мы сделаем все, что в наших силах, сеньор, чтобы вы остались довольны нашим банком – «Банко Мендоза».

– Я полагаю, что мне только и остается, что воспользоваться «Банко Мендоза» – вы ведь единственный частный банк на этом острове.

Пуэрториканец улыбнулся.

– Верно, сеньор.

– В Британии, да и на континенте мы уважаем дух соревнования, сеньор Люс. Это всегда оттачивает мастерство. Я и сам довольно неуютно чувствую себя, если мне кто-нибудь в затылок не дышит.

Люс помолчал, сидя в кресле, он разглядывал своего визитера.

– Вы впервые на этом острове, сеньор?

– Да, впервые.

– И прибыли вчера?

Майкл прекрасно понимал, что Люс вовсе не нуждался в его ответах – он знал их заранее и вопросы задавались для проформы. Люсу не могли не доложить о прибытии в Сан-Хуан какого-то важного иностранца.

– Тогда неудивительно, что вы так считаете – вы ведь еще не знакомы с нашим укладом жизни. Но, если вы планируете остаться у нас на какое-то время…

– Не исключено, что и навсегда, – перебил его Майкл. – Дело в том, что я – человек ищущий. Я ищу новые возможности. Если я их здесь найду, то останусь.

Боже меня от этого упаси, – тут мысленно добавил он. Не нравился ему этот Сан-Хуан и этот Пуэрто-Рико не нравился.

– Очень разумно, сеньор Кэррен. На нашем острове есть возможности, уверяю вас. Человек со средствами, такой как вы, бегло говорящий по-испански и, разумеется, по-английски, может быть уверен, что сможет здесь рассчитывать на процветание. Могу я осведомиться, в курсе ли вы наших политических событий?

– Не могу сказать, чтобы я был в курсе. Один единственный вывод, который я для себя сделал, это то, что здесь кишмя кишат всевозможные партии и отколовшиеся от них фракции. Испания предоставила вам автономию, но, судя по всему, у вас в Пуэрто-Рико нет способностей к истинному самоуправлению. То, что вы имеете здесь сейчас – ни что иное, как хаос.

Майкл говорил это спокойно, не повышая голоса, но без издевки, ожидая, что Люс встанет на защиту. Эти оценки могли бы в ком угодно разбудить патриота.

Но банкир был стреляный воробей. Он не собирался просто так попадаться на крючок Майклу.

– Верно, но и из хаоса можно извлечь выгоду, особенно человеку, способному усмотреть в нем кое-какие возможности для себя. Вы с этим согласны, сеньор?

Люс не стал дожидаться ответа и продолжал.

– Да и сама матушка-Испания на протяжении всей первой четверти этого столетия имела сходные проблемы.

– Дольше, – поддержал его Майкл.

Люс пожал плечами.

– Ну, если говорить абсолютными категориями, то так было, начиная с зари человечества. А здесь… здесь за последние двадцать лет произошли некоторые перемены. Отказ Испании от рабства в 1873 году означал, что эти перемены не заставят себя долго ждать, даже здесь, в Пуэрто-Рико. – При этих словах Люс сморщил губы, скорее всего этот жест служил у него для выражения крайнего неодобрения. – А сейчас их регентша объявляет войну Соединенным Штатам Америки.

– А вы разве не одобряете действия Марии Кристины? – поинтересовался Майкл. – Мне показалось, что нет ни одного человека, кто не обожал бы ее. – Ирония в его интонации по-прежнему присутствовала.

– Не в обожании дело, сеньор. Надо смотреть на все объективно. Прежде всего, она – женщина и, будучи женщиной, легко внушаема. А теперь следует ожидать того, что эти американцы в одно прекрасное утро возьмут и съедят Испанию за завтраком. Собственно, они уже сели завтракать. Как вы без сомнения знаете, первым блюдом оказалась Манила несколько недель назад.

Майкл кивнул.

– Знаю. А как насчет Пуэрто-Рико? Ведь и вам довелось откушать от американских пушек. И Сан-Хуан, похоже, готовится к войне.

Люс снова пожал плечами.

– Несколько дураков будоражат крестьян и называют это приготовлениями к войне, только и всего. Вы забываете, сеньор, что Мак-Кинли вместе с его конгрессом ведут эту войну, чтобы освободить Кубу от испанского ига. Так было сказано, а нам они пообещали, что здесь, в Пуэрто-Рико, будет сохранена автономия. Что может быть нужно от нас американцам?

– Вы что, сеньор Люс, способны поверить правительственным заявлениям?

– Почти никаким, – не стал скрывать пуэрториканец. – Политики – это лгуны и к тому же еще и дураки. Много сложностей у нас возникло еще и потому, что мы сейчас оказались лишены экономической поддержки, которая раньше обеспечивалась рабством.

Майкл поморщился, он недолюбливал рабство, но заявлять об этом сейчас было бы идиотизмом. – Полагаю, что немало плантаций пострадало от этого?

– Здесь не так много, как в остальной Вест-Индии, но определенные потери были. Не могут белые люди рубить сахарный тростник, сеньор. И при этом доживать до старости. Клянусь вам, это так.

Майкл рассматривал ногти у себя на пальцах, делая вид, что слушает все это лишь вполуха, из вежливости.

– Мне приходилось слышать это не раз, как и то, что в течение последних лет цены на сахар были крайне нестабильными. Может быть, ответ на вопрос, почему они были нестабильными, именно в том, что белый человек не может рубить сахарный тростник, сеньор Люс? Но вот кофе – это нечто совсем другое. – Он посмотрел на банкира. – Вы так не считаете?

– Считаю, сеньор. Именно так я и считаю. И, как банкир, я как раз бы посоветовал любому, кто обратился бы ко мне за консультацией по вопросу, куда вложить деньги, вкладывать их в кофе. Именно в кофе.

Люс понизил голос и смотрел прямо в глаза Майклу. Глаза Люса был выцветшего коричневого цвета. Вчера вечером Майкл не смог их разглядеть – далековато они с Джадсоном Хьюзом стояли, да и темно было. Но сегодня он видел эти маленькие, близко посаженные глаза. Природа была не очень-то благосклонна к Фернандо Люсу, что касалось его внешности, но вот выдержкой его не обделила. Он спокойно встретил испытующий взгляд голубых глаз этого ирландца.

– И, если вы интересуетесь плантациями, то они должны быть только кофейными, – повторил он.

Майкл поднялся.

– Я буду иметь это в виду. А теперь, сэр, если бы вы были так любезны и открыли мне счет на основании… – он показал на лежавшие на столе Люса аккредитивы.

Люс поспешно вскочил.

– Конечно, конечно, сеньор Кэррен, – засуетился он. – Сию минуту, сеньор.

Он одарил своего клиента чопорно-самодовольной улыбкой.

– Баринг и Ротшильд – вполне респектабельные имена, но, полагаю, что «Банко Мендоза» равных нет.

И никогда уже не будет, пронеслось в голове у Майкла, когда он кивал Люсу в знак согласия.

Когда Майкл уходил, банкир забежал вперед, показав пример, насколько обременительной и беспокойной может быть иногда вежливость. Глядя на Люса, можно было подумать, что Майкл клал эти деньги не на свой только что открытый счет в этом банке, а в карман Люса.

– Разрешите, сеньор, – Люс с поклоном распахнул перед ним дверь.

– Да, сеньор Люс, чуть не забыл, – спохватился Майкл уже стоя на пороге. – Еще один вопрос. Вы можете порекомендовать мне какого-нибудь приличного портного? У меня с собой ничего нет, за исключением твидовых и саржевых костюмов, а здесь, – он с сожалением провел пальцами по толстому рукаву шерстяного сюртука. – Здесь уместнее носить что-нибудь потоньше?

– Конечно, сеньор. А ведь настоящее лето еще и не начиналось. – Люсу доставило явное удовольствие пугнуть этого ирландца грядущим пеклом. – Диего Фонтес на Калле Кристо. Это непревзойденный мастер. Скажите ему, что это я вас прислал к нему.

– Скажи-ка мне, Бриггс, – допытывался Майкл у своего слуги, возвратясь в гостиницу, – ты понимаешь в лошадях?

– Нет, сэр. Я в них ровным счетом ничего не смыслю, – признался Бриггс. – Как я вам уже говорил, сэр, я в море пошел десятилетним карапузом. А на кораблях – какие там лошади.

– Да, я помню, ты говорил. Ладно, тогда я сам этим займусь.

Лицо Бриггса осветилось улыбкой. – Вот оно что! Вы хотите обзавестись экипажем, сэр?

– Не исключено. Или, по крайней мере, скакуном для начала. Недалеко отсюда есть одна конюшня. Хочу взглянуть, что они мне смогут предложить. Но не сейчас, Бриггс. Сейчас время для прекрасного южного обычая – для сиесты.

– А что это такое? – озабоченно спросил Бриггс.

– Послеобеденный сон, – Майкл принялся освобождаться от подтяжек и расстегивать штаны.

– Минутку, сэр, – Бриггс был тут как тут. – Разрешите мне помочь вам.

– Нет, вот это уж я тебе не могу доверить, Бриггс. – Майкл отвел протянутую руку Бриггса. – Еще когда мы были в море, я говорил тебе, что одеваюсь, раздеваюсь и принимаю ванну без посторонней помощи.

– Но тогда, сэр, я ведь еще не был вашим настоящим слугой.

– Когда речь идет об этом – разницы нет. Так что ступай, парень, прикорни малость. Привыкай к местным обычаям.

Руки Майкла все еще лежали на поясе не до конца расстегнутых брюк.

– Да, кстати, я ведь так и не спросил тебя, подходит ли тебе твоя комната?

– В самый раз, сеньор. Лучше и не придумаешь.

Озабоченное выражение исчезло с лица Бриггса.

– У меня не было своей комнаты с тех пор, как нога моя впервые ступила на палубу. Даже кровати доброй и то не было.

– Отлично. Рад слышать, что ты доволен своим новым обиталищем. А теперь иди, насладись отдыхом и оставь меня в покое.

Когда Бриггс отчалил, Майкл разделся. Он машинально коснулся медальона, но снимать его, конечно, не стал. Он никогда его не снимал с тех пор, как Лила вручила его ему. Временами ему казалось, что этот маленький кусочек золота, бывший его талисманом, готов был прожечь его грудь насквозь. Так было теперь. Но Майклу были известны ставки в этой игре, и он ни о чем не сожалел.

Блаженно вытянувшись на постели и подложив руки под голову, Майкл рассматривал потолок. Когда-то он был палевым, но годы запустения и дым сотен свечей и сигар сделали свое, в прямом смысле этого слова, черное дело – сейчас потолок был цвета лошадиного помета. Все в этом Пуэрто-Рико было потемневшим, все несло на себе печать запустения.

Он намеревался использовать послеобеденную жару и сиесту для того, чтобы обдумать свои дальнейшие действия, но ночь, проведенная без сна, в измотавших его размышлениях о сестре Магдалине, давала о себе знать – Майкл провалился в глубокий сон, не успев привести в порядок ворох мучивших его мыслей.

Океан

– Ох, Боже мой! – Бэт Мендоза стонала. – Я умираю, Тилли.

– Думаю, что нет, мисс Бэт. Судовой врач тоже этого не думает. У вас просто морская болезнь.

Женщина, которую Бэт называла Тилли, была еще кормилицей Элизабет Тэрнер, ныне Мендоза, затем ее гувернанткой, а теперь – служанкой. Когда три года назад девятнадцатилетняя Бэт вышла замуж за Тимоти Мендоза и покинула родительский дом, перебравшись в дом мужа, Тилли отправилась вместе с ней. И этому никто не удивился – настолько все привыкли к ее постоянному присутствию рядом с Бэт все эти годы. Никто бы не удивился, если кто-то пожелал бы включить Тилли в реестр предметов, составлявших приданое мисс Тэрнер. Это более чем двадцатилетнее общение сильно размыло викторианские нормы взаимоотношений прислуги и леди.

– Да, вставайте же, – тон Тилли был резковат для прислуги. – Доктор посоветовал вам больше бывать на свежем воздухе и прогулка по палубе вам только на пользу.

– Нет, наверное, я все же не смогу. Ступай одна и дай мне спокойно умереть.

Служанка и ухом не повела и отчаянными усилиями все же заставила свою госпожу принять сидячее положение, а затем стащила ноги Бэт на пол.

Каков комфорт, а? – размышляла Тилли, подыскивая для своей госпожи подходящую обувь. Кроме настоящей кровати мисс Бэт – Тили, как ни в чем ни бывало, продолжала называть ее «мисс», хоть та уже три года как была замужем – полагалась и настоящая ванна. А сама эта каюта? Прелесть, да и только. Когда они собирались отплывать, Тилли ожидала увидеть здесь узкие конуры и вонючие грязные уборные, а не удобные номера и чистые туалеты, словно они были не на борту корабля, а в каком-нибудь дорогом отеле. Ее представление о корабельных удобствах ограничивалось сведениями, почерпнутыми из писем ее брата, служившего моряком на одном из торговых суденышек.

Нет, условия на борту «Персии», принадлежавшей компании Кьюнард, сильно отличались от тех, которые ей описывал ее брат в своих письмах, присылаемых на Рождество. Это был огромный лайнер. И когда она впервые увидела его у причала в Саутгемптоне, то была убеждена, что он должен был немедленно затонуть, стоило ему лишь отчалить. Но, оказалось, что нет. Ровный гул паровых двигателей «Персии» она нашла вполне удовлетворительным. И никакой тебе морской болезни, как у ее бедняжки мисс Бэт.

– Давайте-ка, – не отставала Тилли, одевая на маленькие как у ребенка ножки Бэт кожаные прогулочные туфли на шнурках и низких каблуках. – Поднимайся, деточка. Тебе станет легче, вот увидишь.

Каждый раз, когда Бэт заболевала, Тилли была в обхождении с ней еще более фамильярной, к ней возвращалась роль защитницы Бэт, когда та была еще ребенком.

– Ну, будь хорошей девочкой, – повторяла она.

Бэт не отнимала ото рта маленький батистовый платочек.

– Эти туфли просто ужасны. Откуда они взялись? Зачем ты их положила? – стонала мисс Бэт.

– Это прогулочные туфли. Разве вы не помните, что их заказал мистер Норман для прогулок по Оксфорду? Конечно, я их не забыла положить, ведь никогда не знаешь, а вдруг вам там понадобятся прогулочные туфли, ведь там, куда мы едем, мы еще ни разу не были и не знаем, что там и как.

Бэт вздрогнула, когда Тилли произнесла имя ее свекра. «Персия» совершала сейчас какие-то непонятные маневры, что еще более усилило очередной приступ морской болезни.

– Боже мой, опять…

– Сейчас мы вас на свежий воздух выведем.

Тилли, не слушая ее стенания, обхватила Бэт за талию и поставила на ноги. Молодую женщину качало из стороны в сторону как пьяную. Тилли вывела ее из каюты.

Когда-то давно, еще на заре своей деятельности, одна канадская компания, во главе которой стоял некто, по имени Кьюнард, предполагала осуществлять лишь челночные вояжи через океан. Ни на что большее он не претендовал, но жесткая конкуренция изменила его планы. А теперь «Персия» была одним из целой серии аналогичных трансокеанских лайнеров, предоставлявших своим пассажирам ничуть не меньший комфорт, чем роскошные отели и максимальную скорость. Этот лайнер по сути дела и был отелем на волнах, в течение десяти дней переносившим своих пассажиров из Саутгэмптона в Нью-Йорк.

Но миссис Мендоза не могла наслаждаться ни великолепной погодой, ни ровной как стол палубой из тикового дерева, ни располагавшими к отдыху шезлонгами на ней. Она не замечала целую армию стюардов и иной челяди, готовой по ее первому знаку броситься выполнять любые ее пожелания. Она боролась с морской болезнью, с не покидавшим ее головокружением с постоянными приступами тошноты, не позволявшими ей разжать зубы. Эта пытка океаном должна ненадолго прерваться в Нью-Йорке. Оттуда ей предстояло отправиться на сухогрузе «Леди Джейн» также в отдельной каюте в Сан-Хуан и ей, таким образом, еще две недели предстояло болтаться по волнам и пребывать в этом кошмарном состоянии.

При мысли об этом она усмехнулась и, держась за перила, продолжала идти по палубе, не обращая внимания на мужчин, провожавших ее восхищенными взглядами. Как они могли разгуливать здесь, будто это и не палуба вовсе, а Брайтонский пирс. Ради чего она все это терпела? Ради Майкла? А заслуживал ли он этих испытываемых ею мук? Но эта мысль исчезла, едва возникнув. Бэт была твердо убеждена в том, что заслуживал.

Сан-Хуан

Полночь

Сестра Магдалина не могла унять дрожь. Она обливалась холодным потом, несмотря на ужасную духоту летней тропической ночи. Она долго простояла на коленях, застыв в одной и той же позе и теперь, когда собралась подняться, тут же повалилась вперед – ее ноги онемели и отказывались повиноваться. Медленно» преодолевая боль, ей все же удалось встать и добраться до каменной плиты, служившей ей постелью. Постепенно кровь вернулась в онемевшие конечности и она могла встать.

Ее келья лежала погруженная во мрак, и такой же беспросветный мрак окутал ее душу. Ей казалось, что пытке этой не будет конца. Нет! Она больше не могла мириться с тем, что было внутри нее. Боже, Всемогущий Боже, как она могла с этим мириться? Ее губы двигались в беззвучной молитве. Я понимаю, Боже, я это знаю, потому что ты поведал мне об этом. Но что мне делать? Кто мне поверит?

Вдруг ее руки поднялись над головой, в приступе ярости сжались кулаки.

– Оставь меня! Оставь! – умоляла она. Я всего лишь женщина и беспросветная грешница. Ты не можешь просить меня стать Ионой! Ты слышишь меня, Боже? Оставь меня в покое! – Ответом была лишь тишина.

Ярости больше не было, лишь только стыд. Сестра Магдалина упала на каменное ложе и разрыдалась.

6

Понедельник, 21 июня 1898 года

Сан-Хуан, 9 часов утра

Епископ Пуэрториканский был маленьким человечком с капризными манерами привередника. Ему не давала покоя его мантия – он без конца одергивал ее, ему казалось, что по пути в эту обитель она осквернилась соприкосновением с каким-нибудь нечистым объектом мирского окружения, в которое он был ввергнут сейчас, вырванный из изоляции, дарованной ему его привилегиями. Говоря, он непрерывно вращал на пальце увесистый перстень – символ его высокого ранга и оружие в борьбе с дьяволом.

– Вы пожелали встретиться со мной, дитя мое?

– Да, Ваше Преосвященство. Простите меня за то, что я беспокою вас. Я непременно пришла бы к вам сама, если бы только не мои обеты. Я не думала, что вы приедете в нашу отдаленную обитель в столь ранний час лишь для того, чтобы увидеться со мной, – взор сестры Магдалины был опущен, она смотрела на свои руки, сложенные на коленях.

Лицо ее было, как и следовало ожидать, под покрывалом и в мерцавшем свете свечи она смутно видела всемогущего епископа, восседавшего перед ней на грубом стуле в ее крохотной келье.

– У меня сегодня очень насыщенный день. В вашей записке говорилось, что вопрос этот не терпит отлагательства в силу его особой важности. В этот мой единственный свободный час я и смог приехать.

– Да, я понимаю, Ваше Преосвященство, – бормотала она, явно смущенная тем, что лишила Его Преосвященство единственного свободного часа.

– Но я не совсем понимаю. Отчего такая спешка, сестра? Почему вы решили послать за мной?

Чувствовалось, что епископ не на шутку напуган. Разумеется, он не стал бы срываться с места ради какой-то монахини. Но эта монахиня была не какой-то, а особой, ею пренебрегать он не мог.

– Что вы желаете мне поведать? – продолжал расспросы епископ.

– Господь Наш послал мне видение, – едва слышно проговорила сестра Магдалина.

Епископ подался вперед.

– Ну, ну, давайте, дитя мое. – Как же я могу вам помочь, если вы не желаете рассказать мне, что вы от меня хотите?

– Я ничего не хочу, – шептала Магдалина. – Лишь одного – обрести покой. Но Бог Наш мне не дозволяет. Он велел мне рассказать обо всем вам.

– Что? Что рассказать? О чем?

Он сделал над собой колоссальное усилие, чтобы не заорать на эту женщину.

– Все мы в большой опасности. Враги наши…

– Кто есть мы? Эта обитель? Святая Церковь?

Она покачала головой.

– Нет, не совсем. Пуэрто-Рико, весь остров. Ему грозит опасность.

Его Преосвященство вздохнул. С явным облегчением. Когда ему передали, что у нее было видение и она хотела бы поговорить с ним, епископ страшно перепугался. Дело в том, что с тех самых пор, как он убедился в том, что она обладала даром ясновидения, он жил в беспрестанном страхе перед тем, что она в один прекрасный день возьмет да и выложит ему обо всех его самых потаенных секретах и грехах, бросит ему обвинение в них или, чего доброго, сообщит об этом в Рим. Но, к его великой радости, к нему лично это видение отношения не имело.

– Вы здесь удалены от мира в стенах обители, – сказал он елейным голосом. – Сейчас идет война между Испанией и Америкой. Я уверен, что ваше видение связано с этими событиями. Но для беспокойства нет никаких оснований. Здесь уже побывала американская армада, но вскоре ушла и, хотя город был обстрелян, разрушения были небольшими.

– Нет, вы не понимаете! – вскричала Магдалина. Тревога ее росла. – Я знаю о бомбардировке, даже сюда до нас доходят вести. Мое видение с этим ничего общего не имеет. Бог Наш сообщил мне, что всему нашему острову Пуэрто-Рико грозит большая опасность, но люди не должны противиться этой опасности.

Епископ встал.

– Очень хорошо. – Вы сообщили мне об этом. Ваш долг выполнен, сестра Магдалина, и вы можете вернуться к своим молитвам. – Она подняла голову.

Епископ мог заметить даже через черную кисею покрывала на лице, как она побледнела.

– Ваше Преосвященство, расскажите людям об этом. Вы расскажете? Вы ведь должны все объяснить народу, этим вы спасете его – Бог Наш этого желает. Поэтому у меня и было видение, – убеждала его она.

– Я сделаю все, что сочту необходимым, – довольно резко для духовного лица ответил епископ.

Она вскочила, опрокидывая свечу, епископ изловчился ее поймать на лету, прежде чем она свалилась на пол, расплавленный воск ожег ему руку, но он не обратил на это внимания. Его воображение мгновенно нарисовало ему картину пожара, который запер его в этой келье, и он видел себя мечущимся и взывавшим о помощи.

– Осторожнее! Сядьте, сестра, и успокойтесь. К чему так волноваться? Ведь я ваш епископ, ваша самая высокая инстанция, надо мною лишь его Святейшество Папа.

– Для меня есть лишь Господь Наш, – это было сказано после паузы уже спокойным тоном.

Она понимала, что подтверждались ее самые наихудшие опасения, и что ей оставалось идти, что называется, напролом.

– Он передал мне, что я должна рассказать об этом вам, а вы – спасти наш народ. А если вы этого не сделаете, то ответственность ляжет на меня.

– На вас? Это просто абсурд. Всемогущий Бог не снимает ответственность с епископа, чтобы возложить ее на женщину, пусть даже на такую, каковой являетесь вы, сестра Магдалина. Вы все сделаете так, как я вам укажу. Оставайтесь здесь и молитесь, не нарушая обетов ваших.

– Обеты мои не важнее, чем тысячи жизней.

– Хватит! – трудно было поверить, что этот маленький человек мог так оглушительно завопить. Он сделал шаг к двери, потом повернулся к ней и еще раз крикнул. – Хватит! И вы не посмеете распространять панические слухи, сестра! Вы будете делать то, что вам сказано!

В патио перед кельей Магдалины собрались несколько монахинь, они стояли в тени дерева. И хотя они фактически находились за пределами обители, никто не обращал внимания на такие пустяки. Сама настоятельница и ее совет в полном составе, а также пятеро или шестеро самых преданных ей монахинь с нетерпением ждали результатов этой чрезвычайной встречи с епископом. Когда до них донесся его разъяренный крик, они в испуге сбились в небольшую кучку. Вскоре открылась маленькая дверь, и вышел епископ. По выражению лица Его Преосвященства монахини поняли, что не зря перепугались.

Епископ немного постоял, обводя всех суровым взглядом. Затем отдал кое-какие распоряжения, и монахини бросились их выполнять.

– Все это территории, на которых расположены кофейные плантации, я так понимаю? – палец Майкла описал широкую дугу на карте острова Пуэрто-Рико, разложенной на столе Фернандо Люса.

– Да, сеньор. Вот здесь начинаются Центральные Кордильеры. Здесь земля очень подходит для возделывания кофе.

– Я слышал об этом.

На Майкле был белый полотняный костюм, на пошив которого портной Диего Фонтес затратил лишь четыре дня.

На вешалке у дверей красовалась его новая шляпа – настоящая соломенная панама. Этот гигант-ирландец, похоже, очень комфортно чувствовал себя в этой тропической экипировке. Майкл вел себя непринужденно, напряжение и недоверие первых визитов исчезло. Сейчас ирландец развалился в кресле, услужливо предложенном Фернандо.

– Я хочу их купить, – заявил он.

– Их? Простите, я вас не понял. Какую плантацию вы желаете приобрести?

Люс наклонился к карте. Его палец лежал на небольшом пятнышке недалеко от деревни Каюко.

– Это земля дона Пруденсио Альвареса. Очень удачный участок. Мне точно известно, что дон Пруденсио намерен запросить за него вполне разумную цену. Конечно, гасиенда по соседству, под названием Ла Альбория, тоже довольно интересна, хотя кое в чем и уступает предыдущему варианту, но этой гасиендой владеет одна пожилая вдова и…

– Оба участка, – довольно бесцеремонно оборвал его Майкл.

Люс вскинул брови.

– Это очень большие участки, дон Мигель.

– Майкл. Не выношу, когда меня называют Мигелем.

И действительно не выносил. Каждый раз, когда он слышал испанский вариант своего имени, перед глазами у него вставал отец. Майклу даже казалось, что он слышал его голос. Терпеть он не мог этих воспоминаний.

– Простите меня. Тогда, значит, Майкл. Но я уже сказал, что между Ла Альборией и гасиендой дона Пруденсио еще пять тысяч акров.

Майкл кивнул. Ага! Значит, две эти плантации, о которых только что упомянул Люс, имели общую площадь миль этак в семь, разумеется, квадратных, но пока это была лишь прикидка.

– Мне кажется, я выразился недостаточно ясно, – пояснил Майкл. – Дело в том, что я желаю приобрести все гасиенды, где возделывается кофе.

Банкир онемел. Он молча продолжал глазеть на своего клиента. Потом сделал судорожный глоток. Майкл смотрел прямо на выступавший кадык Фернандо Люса. Кадык три раза поднялся вверх и три раза опустился.

– Все? – шепотом переспросил Люс.

– Совершенно верно. Во всяком случае, те, которые стоит приобрести. А по моим подсчетам, это семнадцать гасиенд. Начиная с гасиенды сеньора Моралеса и вот сюда, дальше на запад до Лареса. – Майкл показал на карте участок. – Затем до конца, до гасиенды сеньора Мачина, что рядом с Монтаньей.

Глаза Люса не следили за перстом Майкла, вовсю гулявшим по карте. Он продолжал непонимающе смотреть на ирландца.

– Скажите мне, дон Майкл, вы имеете хоть какое-то представление о том, сколько это земли?

– Естественно. Не все участки, интересующие меня, соприкасаются друг с другом, но общая их площадь, по моим подсчетам, должна составить примерно триста квадратных миль, даже чуть больше, – спокойно ответил Майкл.

Люс облокотился о спинку кресла. У него был вид человека, который уже нисколько не сомневался, что перед ним сумасшедший, безумец, рыжеволосый ирландский безумец, и единственно разумным было со всем соглашаться и вести эту игру до конца.

– По вашим подсчетам. Понимаю. Так вот, если пользоваться вашими английскими мерами, то весь остров Пуэрто-Рико приблизительно сто миль в длину и тридцать пять в ширину, всего, значит, около трех с половиной тысяч квадратных миль. В этой связи позвольте мне задать вам еще один вопрос. Дело в том, что земли, которые вы собираетесь приобрести, представляют собой довольно большой кусочек нашей довольно маленькой страны. Как вы думаете, сколько все это может стоить?

– Очень много, – улыбнулся Майкл и достал сигару из кармана пиджака. – Вы позволите, сеньор?

– Конечно, конечно. Разрешите?

Банкир зажег спичку и поднес ее к кончику сигары ирландца. Майкл, наклонив голову, прикурил, и по кабинету поплыли клубы ароматного дыма. Майкл весьма раскованно сидел в кресле, зажав сигару в зубах.

– Это очень большие деньги, – повторил он.

– Да это миллионы песет! Миллионы! – вскричал банкир.

В голубых глазах Майкла вспыхнули искорки смеха.

– Но не столько же миллионов, сколько до войны? – не без лукавства спросил он.

Люс предостерегающе поднял руки.

– Война здесь ни при чем, здесь никакой войны нет и не было. Я говорил вам.

– Да, я помню. Американцы заняты освобождением Кубы, к вам у них никаких территориальных претензий… В общем, старая молитва господина президента Мак-Кинли. Но, дон Фернандо, не будем заниматься пустой болтовней. Война здесь, безусловно, при чем, а посему у вас вот-вот появятся новые хозяева и многие жители отнюдь не возрадуются перспективе оказаться под пятою у этих гринго[4] с севера. И некоторые из моих мишеней явно окажутся среди них.

– Мишеней, – Люс повторил это слово, словно слышал его впервые. – Мишени. Полагаю, что под «мишенями» вы имеете в виду тех, чьи гасиенды собираетесь приобрести?

– Верно.

– И вы рассчитываете, что они уступят их вам по дешевке, когда выяснят, что американцы готовятся прибрать нас к рукам?

Майкл выпустил дым и смотрел, как он поднимался к потолку. – И это верно.

– Но, даже в том случае, если допустить, что ваши намерения абсолютно серьезны, хотелось бы все же знать, а что же это значит, «по дешевке»? Поймите, ведь кофе – основная экспортная культура для нас, это главный источник иностранных поступлений. И за десять тысяч фунтов вам вряд ли удасться приобрести три с половиной тысячи квадратных миль наших лучших кофейных плантаций.

На сигаре Майкла образовался длинный столбик серо-голубого пепла и он аккуратно стряхнул его в медную пепельницу, стоявшую на столе Люса.

– Вы имеете в виду тот депозит, который я предъявил вам, когда открывал счет в вашем банке? Нет, его, конечно, не хватит. Но вот этого, я думаю, хватит, – с этими словами он извлек из внутреннего кармана белого пиджака белый конверт и положил его на стол рядом с пепельницей.

Люс взял его. Адрес, написанный от руки, говорил о том, что письмо предназначалось для отправки в Лондон в банк Кауттса. Этот банк был одним из старейших английских банков, почти такой же древний, как и Мендоза. Конверт не был запечатан. Люса прошиб пот, когда он извлек и прочитал то, что было в конверте. Пот заструился у него по спине, он почувствовал, как рубашка прилипла к ней, у него вспотели даже кончики пальцев – они оставляли на документе темные пятна. В конце концов, он все же смог оторваться от этого послания и посмотреть на ирландца. Тот явно забавлялся возникшей ситуацией. На лице его сияла улыбка.

– Как вы думаете, этого достаточно?

– Сеньор, здесь, по-видимому, должна быть какая-то ошибка. Ведь это требование на… – он не договорил. Он не мог прочитать сумму – так много в ней было нулей.

– …на миллион фунтов стерлингов, ошибки здесь быть не может, – голос Майкла звучал по-прежнему беззаботно. – Ну, так как, друг мой, не желаете ли вы представлять мои интересы в предстоящих переговорах с владельцами этих участков? Или мне искать кого-нибудь еще?

– Конечно, я…

Люс так и не закончил фразу. Дверь распахнулась и в кабинет банкира вошла женщина. Вместе с ней явился и резкий запах жасмина. Она сразу же направилась прямо к его столу, не обращая внимания на широкую спину, заслонявшую того, кто стоял за столом.

– Фернандо, – начала она еще на ходу – Фернандо, я же вам говорила…

– Донья Нурья? Донья Нурья, прошу вас не сейчас. Вы же видите, что я занят. Если вы немного подождете…

– Ни секунды я больше ждать не желаю. Еще неделю назад я обратилась к вам с просьбой помочь мне разыскать эту девочку, а она до сих пор как в воду канула. Что мне делать, по-вашему? Если вы не в состоянии мне помочь, то так и скажите!

На ней было ярко-голубое платье, скорее не платье, а экстравагантное одеяние, по которому располагались геометрические узоры орнамента, пришедшего на этот остров вместе с рабами-невольниками из Африки в начале столетия. Да и сам покрой этого наряда был пришельцем из Африки – тканью было обернуто ее тело и она пышными складками спускалась к лодыжкам.

В момент, когда она пожаловала, Люс и Майкл стояли у стола. Первое, что бросилось в глаза Майклу, был рост этой дамы, необычайно высокий для женщины и, чтобы созерцать ее груди, ритмично вздымавшиеся и оседавшие от переполнявшего ее волнения, вовсе не обязательно было низко опускать глаза. Но Майкл все же опустил их и его взгляд отправился вниз, к талии, потом на бедра, обтянутые бело-голубой материей, на восхитившую его плавную линию их изгиба. В конце концов, он снова поднял глаза и рассматривал ее лицо. Из-за украшавшего ее голову тюрбана из той же ткани, что и платье, он не мог видеть ее волос. На него женщина не смотрела, ее внимание было приковано к Люсу. Но Майклу было достаточно увидеть ее в профиль, чтобы узнать, кем была эта женщина. Он едва не изумился вслух.

А дама эта не оставляла Фернандо в покое, она набрасывалась на него, как гончая на добычу.

– За что я вам плачу? Вам что, не ясно, что я не могу допустить, чтобы эту девочку у меня просто так из-под носа увели? Неужели нет уже никакого порядка, никакой дисциплины? От этой полиции я уже ничего не жду – они идиоты, но вы…

– Прошу вас, донья Нурья, успокойтесь. Все будет в порядке… На это потребуется лишь время. Потерпит. Кстати, рад представить вас нашему гостю дону Майклу Кэррену, он прибыл из Лондона. Дон Майкл Кэррен – донья Нурья Санчес Пальмера.

Теперь Нурья Санчес Пальмера соизволила повернуться и Майкл мог видеть ее анфас и разглядеть получше, чем тогда в переулке – те темные глаза, та же прядь волос, выбивавшаяся теперь уже из-под тюрбана, те же выдающиеся скулы.

– Нам уже приходилось встречаться, – объявил Майкл. – Правда, в несколько иных обстоятельствах.

– Это вы!

– Да, я. – Он едва заметно кивнул, кивок от этого получился чуть высокомерным. – Майкл Кэррен, к вашим услугам. А вы, донья Нурья, если не ошибаюсь?

Она была смущена, но лишь на мгновение. Эта женщина умела быстро приходить в себя.

– Сожалею, что не поблагодарила вас тогда, в том переулке в тот мерзкий вечер. Просто не успела.

– Конечно, я понимаю вас.

Люс стоял и смотрел то на женщину, то на Майкла, явно ничего не понимая. Он тоже был смущен.

– Сеньор Кэррен только что прибыл в Сан-Хуан, – вмешался он.

– Уже почти неделю назад, – пояснил Майкл. – А вообще-то я прибыл из Дублина, если говорить точно, а на корабль сел в Ливерпуле. Так что Лондон как-то выпал из этого маршрута, – говоря это, Майкл, не переставая, смотрел на нее. – Впрочем, сеньорита должно быть и так все про меня знает, она как-то говорила мне об этом.

В ее карих глазах сверкнули маленькие золотые искорки, она повернулась и тряхнула головой. Майкл не понял, что должен был означать этот жест – непонимание или неодобрение.

– Мне необходимо знать, Фернандо, что происходит, – она снова обратилась к банкиру.

– Узнаете, – Люс вышел из-за стола, подошел к Нурье и, взяв за локоть, церемонно, но настойчиво проводил ее к дверям. – Пойдите домой и успокойтесь, дорогая, я непременно загляну к вам после сиесты и мы все спокойно обсудим.

Нурья Санчес позволила довести себя до двери кабинета, затем повернулась и еще раз посмотрела на Майкла. Их взгляды встретились. Что было в ее взгляде, осталось для Майкла загадкой. Через мгновение эта незримая нить оборвалась, потому как Люс все так же церемонно и настойчиво выпроводил ее за дверь.

Нурья продефилировала через банк, в равной мере игнорируя и тех, кто с ней вежливо раскланивался, и тех, кто делал вид, что не замечает ее. Перед банком ее ждал экипаж. Это была небольшая элегантная карета, сверкавшая на утреннем солнце черным лаком и запряженная парой вороных коней, в чьи гривы был вплетен золотой шнур. С вожжами в руках восседал кучер, кроме него имелся еще и лакей, стоявший, в соответствии с обычаем, о котором уже давно все, кроме нее, позабыли, на запятках. Оба были неграми, из бывших рабов, оба были одеты в ливреи желтого с голубым цвета.

Лакей соскочил с запяток и помог своей госпоже подняться в карету, потом, заняв свое место, взялся за ручки. Кучер был древний старик с изборожденным морщинами лицом. Прядка белоснежных волос выбивалась из-под обтянутого синим шелком цилиндра. Он говорил на певучем искаженном испанском, на котором говорят представители его расы.

– И куда же мы теперь, мисс Донья?

– Домой, – буркнула донья Нурья. Вообще-то она собиралась на индейский рынок взглянуть на парочку попугайчиков макао, о которых ей уже говорили, но эта встреча в банке заставила ее позабыть о красивых птицах. – Отвези меня домой, – повторила она. – Сию же минуту.

Маленькая аккуратная карета, круто развернувшись, направилась вниз по Калле Форталеза в том же направлении, откуда приехала.

Обычно во время своих поездок по городу Нурья наслаждалась тем, что на нее глазели. Ее наряды для этого и были задуманы. Но в это утро она была слишком взволнована, чтобы обращать внимание на реакцию людей на улицах. И дело было не только в пропаже этой Кармен. На сей раз это был мужчина. Майкл Кэррен. Великан-ирландец. Чего бы это ей из-за него так волноваться? Начиная с того самого вечера в прошлый вторник и эпизода в переулке ее сновидения стали еще более угрожающими, страшнее, чем когда-либо раньше. Да и еще эти затмения – приступы внезапной слепоты во время пробуждения – участились. Тьма, ужас, чувство падения в пропасть… После них она ничего не могла вспомнить. Эти затмения были пострашнее любого кошмарного сна.

Поначалу она объясняла эти атаки разъярившихся демонов, их возмущение тем ее бесстыдством, с каким она выставила себя на потребу этим подонкам в той таверне. Конечно, разрядиться шлюхой и отправиться в порт на поиски Кармен вечером было безумством. Эти четверо негодяев разодрали бы ее на куски в этом грязном закоулке, если бы не передрались между собой. Они никак не могли решить, кто должен быть первым. А не появись этот ирландец, так и неизвестно, что могло случиться. Но после того, как он вырвал ее из этих грязных лап, затмения стали происходить по два, а то и по три раза на дню. Чем больше Нурья над этим размышляла, тем сильнее становилась ее уверенность в том, что в этом виноват именно он и никто другой. Уже по одному его взгляду она видела, что она была в его глазах ведьмой, выползшей из ада на белый свет. Такой взгляд ничего хорошего обещать не мог.

В голове Нурьи снова возникла и запульсировала боль. Она дотянулась рукой до тюрбана и сняла его, ее темные волосы высвободились и раскинулись по плечам, шевелимые легким ветерком, дувшим в окно кареты.

После ухода Нурьи Санчес из банка в кабинете Люса осталась атмосфера таинственности и недосказанности.

– Я должен извиниться перед вами за это вторжение, помешавшее нам, – банкир закрыл за женщиной дверь и вернулся за свой стол. – Донья Нурья – поразительная женщина, но очень уж эмоциональная. Это очень частный вопрос и я…

– Кто она? – желал знать Майкл, несмотря на частность вопроса.

Он продолжал смотреть на то место, где минуту назад стояла Нурья Санчес.

– Она… она, – Люс как-то смешался, вероятно раздумывал, как бы подобрать термин поточнее, чтобы охарактеризовать ее деятельность. Наконец определение было подобрано. – Она – предпринимательница, причем довольно известная в Пуэрто-Рико.

– Вот как. Предпринимательница… И чем же она занимается?

Майкл наклонился над столом, положив на него сложенные вместе ладони и глядя ему в глаза. Он просто сгорал от нетерпения узнать об этой женщине все.

– Как часто она приезжает в Сан-Хуан?

– Приезжает? Я не понимаю вас, сеньор. Донья Нурья живет здесь, в Сан-Хуане. Но прошу вас, в Данный момент это не очень уж важно. Мы ведь еще не закончили наше обсуждение.

Люс снова взял письмо, адресованное Кауттсу, с требованием о выдаче денег. Прочитав его несколько Раз кряду, он снова почувствовал, что вспотел. С Уходом Нурьи Санчес количество нулей не убавилось.

– Миллион английских фунтов, – едва слышно прошептал он.

Майкл старался отогнать от себя все мысли, не относившиеся к делу. Ведь он приехал не гоняться за оборотнями по этому острову, а ради того, что сейчас обсуждалось в этом кабинете управляющего «Банко Мендоза». И сестра Магдалина, и ее невероятная двойная жизнь, и ее источники информации о Мендоза – все это дело весьма второстепенное, может быть, даже своего рода призовая игра, которой он должен заняться лишь тогда, когда будет благополучно завершено дело с Люсом.

– Да, миллион, – ответил Майкл. Он уже спустился с небес на грешную землю. – Ведь вам знакомо это имя – Кауттс, не так ли?

– Конечно. Это самое уважаемое учреждение. Я уверен, что они…

– выполнят свои обязательства передо мной, – закончил за него Майкл. – Непременно выполнят. И сноситься с ними придется именно вам. А теперь, насколько я помню, вы ведь не ответили на мой вопрос – нас прервали. Так вы согласитесь вести переговоры от моего имени?

Банкир с минуту раздумывал. В конце концов, кивнул. – Если вы так желаете, пожалуйста, я готов.

– Я не стал бы вас просить об этом, если бы не желал. Разумеется, комиссионные, полагающиеся банку, будут выплачены. А вы…

Люс поднял глаза.

– А я?

– А вы лично будете вознаграждены за все ваши усилия.

– Это вовсе не обязательно, сеньор.

Боже, какая примитивная ложь! Разумеется, это было обязательно, и еще как обязательно. Просто этот Люс, сидя в этой дыре, не привык, чтобы вещи называли своими именами. – Это три процента от продажной цены за все семнадцать участков, – продолжал Майкл. – И, кроме того, десять процентов от разницы между семьюстами тысячами и миллионом. Вот список гасиенд, которые меня интересуют, – он положил перед Люсом еще один листок.

– Дон Мигель…

– Майкл, – напомнил ему ирландец.

– Простите меня. Простите, дон Майкл. Я просто хотел вас спросить, скажите, а список этих гасиенд вы привезли с собой или же решение приобретать их было принято уже здесь?

– Некоторые из них были мне известны еще дома. Их около пяти, может быть, чуть больше. А остальные были выбраны мною здесь.

– Вероятно, это потребовало много времени, сеньор?

– Много.

Майкл направился к вешалке, где на крючке красовалась его панама. Люс, понимая, что он собирался уходить, бросился открывать перед ним дверь. Ирландец словно не замечал этих проявлений вежливости.

– Я приду к вам в четверг утром, и мы посмотрим, как идут дела.

– Очень хорошо. Но если мне вдруг срочно понадобится увидеть вас до четверга, вы все еще пребываете в гостинице Сан-Хуан Баутиста?

Майкл кивнул и усмехнулся про себя. Будь на его месте Лила, она сняла бы самый роскошный в городе особняк и наняла целую свору слуг в придачу. Он же считал, что это вызвало бы ажиотаж, который был ему совершенно не нужен.

– Вот когда я стану владельцем плантаций, тогда и подберу себе подходящий дом, чтобы жить в нем. Он сделал паузу. – И еще одно, Люс. Эта донья Нурья, где она живет?

– На Калле Крус, поблизости от порта. Но…

Майкл вышел, не дослушав его.

Люс смотрел вслед этому человеку, только что обратившемуся к нему со столь необычным предложением. Он так и оставался стоять у открытой двери, пока мистер Кэррен не покинул здание банка и не скрылся из виду, потом захлопнул дверь и заперся на ключ. Позади его стола в стене за портретом Марии Ортеги находился сейф. Люс, отодвинув картину в сторону, набрал нужный шифр. Шифр этот был известен лишь двум людям: дону Джеймсу в Лондоне и ему самому. Люсу еще ни разу не приходилось лично встречаться с этим доном Джеймсом, иногда он даже не был до конца уверен, существовал ли этот дон Джеймс на самом деле. А вот этот Майкл Кэррен существовал. Черт бы побрал его, этого ирландца. Какая нелегкая занесла его на этот остров? Чтобы все вверх ногами поставить?

Единственное, чего хотел Люс, так это спокойно жить. На его счету в одном из нью-йоркских банков лежала солидная сумма, которую он сумел отложить. Как только он закончит этот последний этап его совместной с капитаном Хьюзом операции, он сразу же отойдет от дел и обоснуется в Америке. А вот теперь появляется этот Кэррен и начинает мутить воду. Да-а, три процента от семисот тысяч фунтов и десять – от разницы между этими семьюстами тысячами и миллионом – это уже кое-что. Матерь Божья, да если это перевести в американские доллары, это же куча денег! Он на них мог бы жить припеваючи в каком-нибудь бельведере на Пятой авеню, свались на него эти деньги.

Обе телеграммы, которые пришли два дня назад, так и оставались в сейфе. Люс перечитал их снова. Говорить по-английски было для него трудновато, произношение его было ужасное, но писать и читать он мог вполне прилично. И Баринг, и Ротшильд – оба эти банка ответили на его запрос и подтвердили подлинность аккредитивов. Кроме того, по тону этих телеграмм Люс понял, что мистер Кэррен был их одним из самых солидных клиентов, достойным всяческого уважения и безграничного доверия. Боже мой, а ведь может случиться и так, что и от Кауттса придет аналогичное подтверждение. Может, он и вправду имел дело с человеком, могущим истратить миллион фунтов и желавшим сделать это именно в Пуэрто-Рико.

Эта Калле Крус была коротким, узким переулком, который под углом выходил на небольшую площадь перед одной из многочисленных церквей Сан-Хуана. Иногда казалось, что весь город состоит из них одних, Майкл натянул поводья лошади, остановился и, не торопясь, слез с лошади. Осмотревшись, он привязал ее к столбу.

На улице стояло с полдесятка домов. Ему не было известно, какой из них принадлежал этой Санчес, он попытался определить, но не смог. Около одного из домов на углу какой-то человек, очевидно садовник, занимался подстрижкой кустарника.

– Добрый день, – обратился к нему Кэррен. – Я ищу сеньориту Санчес.

Садовник был метис, наполовину негр, наполовину индеец с лицом цвета обожженной глины. Когда он улыбнулся, Майкл увидел его мясистые розовые десны без единого зуба.

– Добрый день, сеньор. Рановато еще идти к сеньорите.

– Я знаю, что она уже не спит. Меньше часа назад я видел ее в городе.

Садовник сначала, прыснул, а потом рассмеялся, будто этот иностранец очень удачно пошутил.

– Да, сеньор, – улыбаясь, согласился он. – Она уже встала, это уж точно. – Ножницами он показал на дом, стоявший в конце улицы. – Вон там, сеньор, последний дом направо, – со смехом объяснил он ему. И смеялся Майклу вслед.

Это был довольно большой особняк, оштукатуренный, как и все дома здесь. Витую чугунную ограду увивал плющ. Майкл поднялся по лестнице в три ступеньки и, подойдя к двери, постучал висячим молотком.

Дверь открылась моментально – на него смотрела огромная негритянка в наброшенном на плечи платке в горошек и широченном фартуке.

– Мы не пустим никого до темного времени, – объявила она, прежде чем Майкл успел открыть рот.

Толстячка говорила с ужасным акцентом.

– Мне хотелось бы увидеть донью Нурью. Пожалуйста, передайте ей, что пришел Майкл Кэррен.

– Никаких гостей до вечера, – повторила женщина. – Мисс Доньи нет дома.

Майкл попытался заглянуть ей через плечо, но ничего, кроме полутемного коридора, не увидел. – Когда она должна быть?

– К нам все приходят, когда темное время, – эти слова она уже почти кричала, как будто он был глухим, и стала закрывать дверь.

– Минутку, – Майкл удерживал дверь ручищей.

– Вот что, сеньор иностранец, слушай, что я тебе скажу. Я сейчас позвать своих ребят, и они тебе будут показать, куда идти. Не надо лезть. Это нехорошо.

От злости Майкл готов был заехать ей как следует, но это все равно бы ничего не дало.

– Я приду вечером, – сказал он и стал уходить.

– Конечно, в темное время нужно приходить. Когда солнце уйдет и будет темно.

Он с раздражением рванул узел, отвязывая лошадь, потом вскочил на нее и поехал по Калле Крус. В его голове странным образом ассоциировалось все сказанное Нурьей Санчес в банке и услышанное им сейчас от садовника и теперь вот от этой… привратницы. Господи Иисусе! Так это же бордель! Как он раньше не догадался? И эта монахиня вне стен обители не была обычной проституткой – она была хозяйкой этого веселого домика. Он остановил лошадь, и некоторое время сидел, осмысляя весь этот ребус, эту чудовищную абракадабру. Потом вздохнул и, слегка пришпорив лошадь, поехал по этой улице из города.

Поездка верхом на лошади заняла гораздо меньше времени, чем его прошлая вылазка на своих двоих. Через три четверти часа он уже подъезжал к обители Лас Ньевес. Дорога, петлявшая по холмам, была каменистой, неровной, но лошадь Майкла легко справлялась с расстоянием. Неспешным галопом он выехал из-за поворота и вдруг увидел карету, двигавшуюся навстречу.

– Тише, тише, милая! – ласково успокоил он лошадь, дернувшуюся под ним. Натянув поводья, Майкл поехал тише, потом остановился.

На этой узкой дороге, скорее напоминавшей тропинку, они не смогли бы разминуться и Майкл, спустившись вниз с обочины, встал в тени раскидистой пинии. Возница ехавшего экипажа кивнул ему в знак приветствия и бросил на ходу несколько слов, Майкл не разобрал, что тот хотел сказать. Когда карета поравнялась с ним, Майкл заинтересовался, что за пассажир ехал в ней, через плотно зашторенное окно разглядеть кого-либо ему не удалось. Он смотрел на эту карету во все глаза, ожидая, что карета на какой-нибудь кочке подпрыгнет, и занавески раздернутся, но этого не произошло. Заглядевшись на окно, Майкл чуть было не упустил герб, изображенный на дверце кареты, представлявший два скрещенных ключа и пастуший посох. Ему уже приходилось видеть этот герб во время его первых прогулок по Сан-Хуану. Он висел над входом в резиденцию епископа. Майкл дождался, пока карета скроется за поворотом, потом пришпорил коня и поехал к Лас Ньевес.

Минут через двадцать он был у ворот. Все здесь выглядело в точности так же, как и во время его первого визита сюда: покой и безмолвие. Ворота во внешний мир были на запоре. Майкл взглянул на колокольчик, висевший рядом, хотел было позвонить, но раздумал и поехал вдоль стены, и вскоре оказался перед той самой дверью, из которой он вышел от сестры Магдалины. Она тоже была заперта.

Хотя стены обители были достаточно высокими, для него они не были преградой. Майкл, приподнявшись на стременах, ухватился за нависавшую над ним толстую ветку дерева и через секунду был уже на стене и смотрел на запущенный внутренний дворик. Из его уст вырвалось тихое проклятие – маленькая дверь в белой стене патио была подперта тяжелым бревном.

Эти препятствия были легко преодолимы, но это потребовало бы времени, а в случае, если бы он оказался замечен, это бы вызвало скандал. А скандал был ему совершенно ни к чему. Майкл снова опустился в седло и подъехал к главному входу монастыря. Спешившись, он дернул за шнурок звонка.

На этот раз ждать ему не пришлось. Дверь отперли сразу, будто наблюдали за его пассами. Сегодня ему вообще везло в этом смысле.

– Да? – спросил его женский голос.

Это не была сестра Палома. Монахиня, которая отперла ворота, была раза в два больше маленькой голубки Паломы, полнее, и лицо ее показалось Майклу глуповатым.

– Я желаю переговорить с сестрой Магдалиной, с отшельницей, – принялся объяснять Майкл цель своего приезда.

– Святая сестра не принимает никого. – С этими словами монахиня стала закрывать ворота.

– Обождите, со мной она обязательно встретится, я знаю, она примет меня. Дело в том, что она знает, кто я. Мое имя Майкл Кэррен.

– Она пребывает нынче в полном уединении и молчании и не может ни с кем встречаться. Таково распоряжение епископа. Уходите, пожалуйста.

– А где сестра Палома? Если я не могу поговорить с сестрой Магдалиной, то мне необходимо встретиться хотя бы с ней.

– Сестры Паломы здесь нет.

Он мысленно перебирал все варианты просьб, которые не дали бы ей возможности отправить его несолоно хлебавши. Ведь не зря же он шестнадцать лет прожил в католической Ирландии. Майкл имел представление о внутренней субординации монастырей.

– Я желаю поговорить с матерью-настоятельницей, – выпалил он, когда она уже почти закрыла ворота.

– Вы должны уехать, сеньор. Нам предписано оставаться в уединении. Его Преосвященство так распорядился.

Ворота закрылись с глухим звуком безнадежности. На этот раз обитель Лас Ньевес не могла предложить ему ни воды, ни молитвы за его душу.

Было уже начало одиннадцатого, когда Майкл вернулся к дому на Калле Крус. Рослая негритянка вышла ему открывать. Фартука на ней теперь не было, вместо него висело нечто, по виду напоминавшее детский передничек в красные и белые цветики, а огромная грудь была унизана ожерельями из разноцветных бисерин. Теперь его одарили широчайшей из улыбок.

– Вот ты и пришел, как я говорила. Это будет очень хорошо. Ты точно будешь иметь здесь хорошее время и так долго, как будет еще темное время.

– Я хочу видеть донью Нурью.

Негритянка, откинув голову, расхохоталась.

– Мисс Донья это только та одна вещь, которую ты трогать не сможешь, ирландец. Но ты иди и посмотри и не жалей ни о чем.

Майкл последовал за ней мимо множества дверей:

– Откуда тебе известно, что я ирландец?

– Ассунта всех знает в Сан-Хуане, все знает, что хочет знать. И знает, кто есть этот рыжий большой мужчина.

– Твое имя Ассунта?

– Конечно, мое имя. Потому как у меня много было имя. Но это самое сильное. Но это неважно, это все равно тебе. Входи, я принесу тебе много хороших штучек, они все твои заботы прочь уберут.

Она открыла одну из нескольких дверей, и взору Майкла предстал салон или скорее гостиная, уставленная канапе из темного дерева, обитая ярко-розовым плюшем и бархатом с бахромой, многочисленными стульями и стульчиками в атласных чехлах и маленькие круглые столики, покрытые шелковыми скатертями. Стены были увешаны безвкусными репродукциями в багетовых позолоченных рамках, и все до единого горизонтальные поверхности, имевшиеся здесь, были уставлены фарфоровыми безделушками. Видимо, примерно так же выглядели бордели в Дублине или Лондоне. Этот интерьер был универсальным для борделей всего мира.

– Авдий! Авдий! Приходи сюда немедленно! – громко позвала эта гигантша на своем певучем диалекте. – Принеси дорогому ирландцу пуншика.

Совсем молодой человек, даже мальчик, такой же черный, как и она, поспешил к нему с подносом. Майкл поблагодарил и взял бокал пунша. Ромовый пунш был приятным на вкус, к тому лее надо было как-то скоротать время до появления Нурьи Санчес. Майклу показалось, что в этом заведении никого из женщин кроме Ассунты не было.

– А где женщины? – поинтересовался Майкл.

– Куда ты так спешишь? Леди сразу же будут приходить. Сейчас сядь, чувствуй как дома, – она предложила ему стул и он уселся.

– Я вообще-то не для забавы сюда пришел. Мне нужно увидеться с Доньей Нурьей.

Негритянка вскинула голову.

– Что тебе нужно от мисс Доньи?

– Поговорить с ней. Она знает о чем.

– Если она знает, то говорит Ассунте. А она не говорит.

– Передай ей, что я здесь. Пожалуйста, – Майкл кивком подозвал ее и сунул ей в ладонь толстенькую пачечку песет.

Женщина сунула деньги к себе, не выказав никакого удивления.

– Я могу ей говорить. Но я не знаю, хочет она говорить или нет. Она все делать, как сама хочет.

– Скажи ей, – еще раз попросил Майкл.

Ассунта кивнула, потом повернулась к мальчишке, который, судя по всему, был здесь за бармена.

– Смотри, Авдий, чтобы ирландец здесь не умирал от жажды, пока меня нет.

Прошло добрых десять минут, а она не возвращалась. Майкл допил свой пунш, мальчик смотрел на него. Гостиная по-прежнему была пуста – ни клиентов, ни шлюх. С улицы тоже не доносилось ни звука.

– Давно ты здесь работаешь? – спросил Майкл, когда Авдий появился около него, чтобы долить пунш.

– Я здесь рождался, сеньор.

– Понятно. И когда же это было? Давно? Сколько тебе?

– Я имею двенадцать лет, сеньор.

Да-а… Двенадцать лет и уже бармен в публичном доме. Этой женщине, называвшей себя в Сан-Хуане, где она жила, Нурьей Санчес, было что рассказать на Страшном Суде.

– А твоя мать тоже работает здесь?

– Моя мама помирала, сеньор, – мальчик перекрестился, причем левой рукой, потому что правая была занята графином с пуншем. – Она уже в раю у Господина Иисуса. Мисс Донья заботится обо мне.

Майкл не нашелся, что ответить на это. Он не отрывал взгляда от двустворчатых дверей, за которыми скрылась Ассунта. Но на другом конце комнаты внезапно раздвинулись тяжелые занавески, и в них возникла Нурья Санчес. Она стояла и пристально смотрела на него, не выпуская из рук портьер, закрывавших дверь.

Майкл поставил на стол бокал с пуншем и поднялся. Взгляд доньи Нурьи был не только пристальным, но и наглым. Он постарался, чтобы и его взгляд ничем не уступал. На ней уже не было прежнего бело-голубого одеяния, а зеленое, по которому рассыпались стилизованные листья папоротника, ткань этого наряда была очень легкой, воздушной, она волнообразными складками спадала вниз. Фигура ее от такого покроя ничуть не проигрывала. Глаза Майкла снова начали свое странствие сверху вниз и снизу вверх. Небольшая остановка произошла где-то на середине – Майкл не мог обойти вниманием ее бюст. Затем их взгляды снова встретились и секунду-другую они смотрели друг другу в глаза.

– Что вам нужно? – наконец нарушила тишину она.

– Поговорить с вами. По-моему, самое время. Вам так не кажется?

– Мне нечего вам сказать.

– Да быть того не может. У вас есть что сказать мне. И на этот раз – правду.

Прежде чем она успела ответить, раздался стук дверного молоточка, затем смех Ассунты и мужские голоса.

– К вам гости пожаловали, – обратил ее внимание Майкл.

– Я слышу, – она немного поколебалась, затем торопливо кивнула в ту сторону, откуда пришла. – Пойдемте со мной.

Он последовал за ней, чувствуя все тот же запах жасмина, щекотавший его ноздри. Коридор, по которому его вели, был темным, и он плохо видел идущую впереди женщину. Она двигалась в этом полумраке коридора, как бесплотная богиня, созданная его воображением. Молча они дошли до конца коридора, затем она, открыв еще одну дверь, ввела его в небольшой внутренний дворик.

Майкл услышал странный, не совсем обычный для этого места шум – трепетали крылья, отовсюду раздавалось птичье щебетанье, писк.

– Успокойтесь, хорошие мои, спите, спите. Все в порядке, не бойтесь. – И потом, через плечо, уже Майклу. – Они вас не знают.

Полная луна, не покидавшая небо в первые дни его пребывания здесь, сейчас шла уже на убыль – от нее остался лишь небольшой серпик, но и его света было достаточно, чтобы он мог разобрать небольшой фонтанчик в центре выложенного красивыми узорчатыми плитками патио, и белые оштукатуренные стены, вдоль которых висели многочисленные клетки самых разных размеров и причудливых форм. Он смог разобрать, что их обитателями были маленькие пестрые попугайчики.

– Вы держите птиц? – пробормотал он в явном недоумении.

Нурья не ответила. Она быстро шла по плитчатому полу и вскоре они оказались уже в другом доме, стоявшем почти вплотную к первому, настолько близко, что он даже мог показаться пристройкой. Нурья привела его в гостиную, освещенную десятком свечей.

Это помещение очень сильно отличалось от той гостиной, где он ожидал ее появления и угощался пуншем. Белые стены здесь были лишены каких-либо орнаментов, столики и стулья были изготовлены из бамбука, на них были наброшены чехлы из той же ткани, из которой было сшито ее утреннее одеяние, в каком она предстала взору Майкла в «Банко Мендоза». Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, как вдруг ее внимание отвлекло что-то, лежавшее на одном из столиков, она быстро шагнула к нему и убрала какой-то предмет, походивший на маленькую куклу, но Майкл не мог поклясться, что это была кукла. Она спрятала этот таинственный предмет в ящик стоявшего у двери комода, и повернулась к нему.

– Что вам нужно от меня? – повторила она свой вопрос.

– А я уже сказал вам – правда. Мне нужна правда.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вот что, давайте прекратим эти игры. Нурья или Магдалина, или как вас там. Мне известно, кто есть вы, а вам – кто есть я. И сегодня я видел на дороге в обитель эту закрытую коробочку, в которой улепетывал ваш епископ. Сидели ли вы с ним рядом в этой карете или вас там не было – мне на это наплевать. Мне вообще трижды наплевать, что вы делаете или собираетесь делать. Мне нужен ответ лишь на один свой вопрос: кто снабдил вас информацией о Мендоза? И, если вы только посмеете мне об этом не сказать, я на весь Сан-Хуан растрезвоню о вашем двойном житье-бытье.

Заключительная фраза его монолога заставила ее вздрогнуть. На лице доньи Нурьи было выражение крайнего удивления.

– Знаете, сначала мне казалось, что это я схожу с ума, а теперь вижу, что вы. Какое отношение имеет ко мне епископ? Каких Мендоза вы имеете в виду, уж не тех ли, чей банк?

– А что, вам известны еще какие-нибудь?

– Больше никаких. А в банке я знаю одного-единственного человека. Это Фернандо Люс. Он мне говорил, что Мендоза есть еще в Англии и Испании, но никто из них еще ни разу не приезжал сюда, на Пуэрто-Рико.

Майкл начинал терять терпение.

– Письмо…

– Что за письмо?

– Черт бы побрал тебя, женщина! Я не собираюсь слушать весь этот твой вздор! Сейчас же сядь и расскажи мне все с самого начала. Все, что я хочу знать.

– Не орите на меня! Это мой дом, сеньор Кэррен. И хозяйка здесь я. Стоит мне только позвонить, – она показала на небольшой медный колокольчик, стоявший на столе, – вы и глазом не успеете моргнуть, как появятся мужчины и вышвырнут вас отсюда.

– А чего же вы в тот вечер не захватили с собой этот колокольчик? У вас его разве не было тогда, в том самом переулке? Где же были ваши хваленые мужчины тогда? А им известно о ваших маскарадиках, во время которых вы вдруг превращаетесь в монахиню?

– В монахиню? Я? Матерь Божья, вот теперь я вижу, что вы действительно сумасшедший.

– И вы еще имеете наглость отрицать, что вы – не сестра Магдалина? Смиренная затворница обители Лас Ньевес? Мне никогда бы в голову не могло придти, что вы станете так бессовестно врать, так изворачиваться и отрицать свою причастность к этому.

Она тяжело опустилась на один из бамбуковых стульчиков, вернее, в кресло-качалку, случайно оказавшуюся поблизости, и стала медленно раскачиваться, уперев локти в колени и положив голову в ладони. Женщина внимательно смотрела на Майкла.

– Вы сошли с ума, – повторила она.

– К чему вам это? – спросил он, почувствовав внезапную усталость от этого ребуса, от этой немыслимой шарады. – Почему бы вам просто не признаться мне, ведь, если вы ведете какую-то игру, то и меня можно туда взять. Я не против. Все, о чем я вас прошу – рассказать мне все. Я ведь уже говорил вам – меня не волнует, чем вы там занимаетесь. Это ваше дело. Поймите, я вас не выдам. Если вы мне пообещаете сотрудничать со мной, помогать мне, то какой смысл мне вас выдавать?

Она молча смотрела на него несколько секунд. Майкл весь как-то обмяк, сник. Она тоже это заметила.

– Сядьте и расскажите мне, почему это вы вдруг подумали, что я… – Ее стал душить смех, ей было трудно даже произнести это слово, – что я – монахиня. Да, дон Мигель, мне бы очень хотелось знать, почему вы считаете Нурью Санчес монахиней? Да такое и вообразить себе невозможно.

Майкл даже не стал поправлять ее, когда она решила назвать его Мигелем.

– Вы забываете о том, что я вас сам видел, – он сел на предложенный ею стул. День был ужасный, долгий, нервный, усталость буквально наваливалась на него. – Тогда, когда вы рассказывали мне о письме, ведь тогда вы отбросили покрывало и я видел ваше лицо так, как сейчас.

– Я понятия не имею ни о каком письме. За всю мою жизнь мне никто и никогда не прислал ни одного письма.

– Речь идет не о присланных или не присланных вам письмах, а о тех, которые вы сами писали, – нетерпеливо пояснил Майкл. – О том письме, которое вы направили моей матери в Кордову.

Нурья покачала головой.

– Бедняга, вы и действительно сами не знаете, что говорите.

Майкл в отчаянье провел по своим слегка вьющимся волосам. Он с детства терпеть не мог вьющихся волос. Только у девчонок бывают курчавые волосы, а он – не девчонка. А в жарком влажном воздухе Пуэрто-Рико они стали виться еще сильнее.

– Боже милостивый, – шептал он, – да у меня и без этого голова кругом идет от всяких проблем, чтобы я еще и этим безумством занимался. Единственное, что я хочу у вас узнать – кто снабдил вас сведениями о Мендоза? Скажите мне это, и я оставлю вас в покое. Кто это был? Мария Ортега?

– Мария Ортега давно умерла, дон Мигель. – Она говорила с ним как с несмышленым ребенком, мягко и с преувеличенным терпением.

– Я знаю, что умерла. Но ведь мы говорим о том письме, которое не сегодня было написано, а много лет назад.

– Кем? Доньей Марией Ортегой?

– Нет. Вами.

– В таком случае, вы ошибаетесь.

Она говорила теперь спокойным и очень серьезным тоном, хотя по ее раскрасневшемуся лицу было видно, что она волновалась и смущалась. Но говорила она без запинки.

– Я не могу ни читать, ни писать, дон Мигель. Я никогда не ходила в школу. И любой в Сан-Хуане может это подтвердить.

Это откровенное признание добило его. Неправдой это быть не могло, ибо подкреплялось ее смущением, стыдом. Это признание накатилось на Майкла подобно волне, и противостоять ей он не мог.

7

Вторник, 22 июня 1898 года

Сан-Хуан, раннее утро

На телеграф Фернандо Люс решил отправиться сам. Еще не успевший смениться ночной служащий беспробудно спал, развалясь в кресле и надвинув на лицо широкополое сомбреро. Люс требовательно постучал по стойке.

– Эй, ты! Просыпайся! Хватит дрыхнуть! Матерь Божья, да за что тебе здесь платят?

Служащий сдвинул шляпу на затылок и спросонья не понял, кто перед ним. А когда все же сообразил, что это банкир, моментально вскочил с кресла.

– Сеньор Люс, я собирался уже идти к вам в банк, я уже шел туда, но подумал, что еще очень рано и не захотел вас тревожить. Я сам хотел вам отнести телеграмму.

– Эх, ты! Как у тебя язык поворачивается? Совсем изолгался. Ты, наверное, еще когда у матери в брюхе сидел, уже тогда врал бессовестно. Давай сюда телеграмму. Она из Лондона?

– Да, сеньор, из Лондона. Это ответ на тот ваш запрос, что вы посылали вчера и…

Люс наклонился к нему и взял его за грудки.

– Так вот, слушай меня, сучий сын. Все сообщения, которые ты отправляешь и получаешь, не подлежат огласке. Они – секретные. Ясно?

– Конечно, сеньор Люс, я вас понимаю. Мне все ясно. Я только передаю слова по буквам, и они в голове у меня не задерживаются, я ничего не помню и не запоминаю. – И, для вящей убедительности, приложил ладони к глазам.

– Лгун, – еще раз повторил Люс, отпуская его. – Но имей в виду – малейшая утечка информации и все. Если такое произойдет, я лично прослежу за тем, чтобы полиция вздернула тебя, а перед этим тебе еще кое-что отрежут и вырвут твои бесстыжие глаза.

– Дон Фернандо, я лишь копирую слова. Я и английского-то не знаю, уверяю вас.

– Меня не волнует, что ты знаешь и чего ты не знаешь, а то, что ты делаешь или не делаешь. Давай сюда телеграмму.

Телеграфист подал ему на стойку конверт. У Люса было непреодолимое желание прочесть ее тут же, но он не мог выказывать здесь, в присутствии этого служки, постыдное нетерпение и опустил конверт в карман пиджака, так и не распечатав его, затем нарочито медленной поступью вышел на улицу и отправился в банк, расположенный неподалеку. Он шел походкой человека, которому нечего делать и некуда спешить. Но, едва закрыв за собой дверь банка, он помчался наверх, прыгая через две ступеньки и, наконец, задыхаясь, добрался до своего кабинета, окна которого выходили на улицу.

Потенциальных шпионов в его доме не было. Он был холостяком и жил один. Слуги находились здесь лишь днем, до их прихода оставалось около часа. Люс подошел к окну и, раздернув занавески, окинул взглядом Калле Форталеза. Она была безлюдна. Удовлетворенно хмыкнув, он извлек из кармана конверт с телеграммой.

Лондонский банк не отличался многословием, ведь каждое слово телеграммы обходилось ему в пенни.

ПОДТВЕРЖДАЕМ ПОЛНОМОЧИЯ МАЙКЛА КЭРРЕНА тчк РАЗМЕР ВКЛАДА ВЫШЕ ЗАПРАШИВАЕМОЙ СУММЫ тчк ПО ПОЛУЧЕНИЮ ЗАПРОСА СУММА БУДЕТ ВЫПЛАЧЕНА ПОДПИСАЛ ХАММЕРСМИТ ЗА КАУТТСА

Матерь Божья! Значит, у этого ирландца действительно больше миллиона на счету у Кауттса. Значит, весь этот безумный план – реальность. Значит, этот Кэррен загребет эти гасиенды. А если загребет, то тогда часть этих бешеных денег прилипнет к его, Фернандо Люса, рукам.

Он был вынужден сесть, колени дрожали так, что было трудно стоять. В добрый день ты явился сюда, чужак, бормотал Люс после того, как перечитал телеграмму. Это был очень хороший день. Для меня.

Люс находился в номере Майкла в гостинице Сан-Хуан Баутиста. Была половина девятого утра.

– Вы должны меня понять, дон Майкл, я не мог не послать запрос Кауттсу.

– Естественно, не могли. Выпейте кофе, Фернандо. Бриггс! – позвал он, открыв дверь в коридор. – У меня гость. Принеси кофе и печенье.

– Ради Бога, сеньор, в этом нет надобности, – отказывался Люс.

– Есть. Никто не занимается бизнесом на пустой желудок. Присядьте, Люс. Полагаю, что вы удовлетворены ответом из банка?

– Да, конечно. Весьма удовлетворен.

Майкл уселся на кровать. Люс – в единственное в этой комнате кресло. Банкир осмотрелся. Все здесь было старым, поношенным и убогим. Господи, ну почему, во имя Пресвятой Девы, как мог этот человек, у которого больше миллиона в кармане, жить вот так? Вообще, эти иностранцы, они ведь все чуточку не в себе, а ирландцы даже и не чуточку, а как следует.

– Вам здесь удобно? – спросил банкир.

– Нет, мне здесь неудобно. Но пока терплю. – Майкл обмакнул печенье в кофе и откусил большой кусок. – До тех пор, пока не приобрету себе подходящую гасиенду, – добавил он.

– Гасиенду, – задумчиво повторил Люс. – Я вот о чем хотел вас спросить, дон Майкл.

– О чем?

– Кауттс… – Люс не успел закончить, так как в комнату без стука вошел Бриггс.

Его рука зажила, и он нес поднос как полагалось. На нем стояли полные кружки кофе с молоком и тарелка с дымящимися «чуррос».

– Благодарю, – пробормотал Люс.

От возбуждения его желудок будто клещами сжали, он знал, что есть не сможет, но, глотнув кофе, почувствовал облегчение.

– Вы что-то хотели спросить? – поинтересовался Майкл, когда Бриггс удалился.

– Я хотел только сказать, что этот лондонский банк, Кауттс, не может дать разрешение о выплате этой суммы на основе телеграммы. Они потребуют письма с вашей подписью.

– Конечно, это письмо уже готово. – Похоже, Люса это удивило. – Это то самое письмо, которое я вам отдал, – продолжал Майкл. Оно и предназначено для того, чтобы послать его в Лондон.

– Ах, да, письмо, которое вы мне дали, да, правильно. Понимаю. Конечно, я его отправлю. Сейчас здесь нет никого, кроме «Сюзанны», я имею ввиду, никакого другого судна. А «Сюзанна» может отчалить в любой день. «Леди Джейн», грузовой пароход, должна прибыть сюда ориентировочно лишь третьего июля.

– Прекрасно, и то и другое нам подойдет, и посему отправьте письмо с тем кораблем, который выйдет раньше.

– Да, дон Майкл. И как только деньги поступят на…

– Надеюсь, вы не намерены ждать завершения всех этих операции для того, чтобы начать переговоры с владельцами участков? – разыграл искреннее удивление Майкл. – Ведь это может занять несколько недель. С какой радости их терять? И вообще, Люс, вы уверены, что поняли, что я вам говорил? Война не за горами. Пуэрто-Рико расхватают по частям, по кускам разорвут.

Люс попытался оспаривать его доводы, но Майкл жестом призвал его к молчанию.

– Я понимаю, вы с этим не согласны, но это не имеет значения. Сейчас важно уяснить требования времени. То есть, всеобщий страх перед американцами. – Он наклонился к Люсу и стал сверлить его взглядом. – И вот когда произойдет то, чему суждено произойти, тогда уже не будет никакой неуверенности… или страха.

– Сеньор, – прошептал Люс. – Я прошу вас, поймите меня правильно…

– Я пытаюсь, – Майкл допил кофе и поставил чашку на поднос. – Послушайте, друг мой. И у вас, и у меня есть возможность заработать. Эта возможность не станет дожидаться, пока мы ею соизволим воспользоваться. Хорошо, а что вы предлагаете?

Банкир глубоко вздохнул.

– Я намерен не сегодня-завтра отправиться в Ларес. Там я начну переговоры с владельцами гасиенд, которые вы собираетесь приобрести.

– Рад это слышать, Люс, – удовлетворенно сказал Майкл.

Оба смотрели друг на друга. Потом Майкл кивнул.

– Сколько отсюда до Лареса? – этим бытовым вопросом Майкл попытался разрядить обстановку.

– Сегодня это дело нескольких часов. С тех пор, как проложили железную дорогу, мы можем объехать весь Пуэрто-Рико за очень короткое время и…

– Прекрасно, – бесцеремонно оборвал его Майкл. – Теперь я хотел бы попросить вас еще об одном одолжении.

Люс вопросительно смотрел на ирландца.

– Эта донья Нурья… Мне хотелось бы, чтобы вы мне рассказали о ее прошлом.

– О ее прошлом?

– Да. Ну, например, где она родилась. Правда ли, что она не умеет ни читать, ни писать. Правда ли, что она никогда не училась в школе.

Люс вздохнул с облегчением. Обсуждение известной в Сан-Хуане дамы – владелицы охотно посещаемого борделя, не вызывало у него такого нервного напряжения, как разговоры на тему, как лучше всего потратить миллион фунтов стерлингов.

– Что касается того, где она родилась, то, полагаю, что в какой-то деревне где-то на другом конце острова. Деревенские жители, крестьяне, эти кампезино, они ведь в большинстве своем люди очень бедные, дон Майкл. Неудивительно, что она не получила образования.

– Следовательно, вы подтверждаете, что она не может ни читать, ни писать.

Эта сосредоточенность ирландца на безграмотности доньи Нурьи Санчес стала уже принимать несколько болезненный характер, но, в конце концов, многие из акций этого сеньора Кэррена выглядели поступками человека, не вполне нормального, этакая прибыльная ненормальность.

– Мне это достоверно известно, сеньор. Если возникает необходимость подписать какие-то бумаги, я имею ввиду, официальные документы, она приходит ко мне в банк, и я заверяю ее крест, который она ставит вместо подписи.

Майкл встал и прошелся к балкону. Открыв его двери-окна, он встал в проеме, опершись на косяк. Ирландец мечтательно смотрел на море.

– Какие официальные документы могут требоваться от повелительницы шлюх? – сказал Майкл, размышляя вслух.

– Очень часто эти бывшие рабыни арестовываются полицией за бродяжничество или еще за какие-нибудь проделки и донья Нурья вызволяет их оттуда под свое поручительство. Вот возникает необходимость подписать кое-какие бумаги.

Майкл повернулся к банкиру и посмотрел на него.

– А для чего она это делает? Не могут же они все до единой поместиться в ее заведении?

– Она находит для них и другую работу, дон Майкл. – Люс встал. – Прошу простить, но сейчас должен открываться банк и я…

– Да, да, конечно, идите. Вы сегодня отправляетесь в Ларес?

– Сегодня или завтра, сеньор. Как только подготовлю все необходимое.

Майкл кивнул и не стал провожать его до двери.

Калле Крус притягивала Майкла, как магнит. Едва миновал полдень, как он уже снова шел по улице мимо дома с увитыми плющом решетками ограды. А если взять и зайти? Ну и что с того? Снова на вахте будет эта Ассунта и снова примется объяснять на своем дивном наречии, чтобы он приходил в «темное время». Он всучит ей еще пачечку песет, а доньи Нурьи может не оказаться дома. Что это ему даст?

От дома шла небольшая не то улочка, не то просто дорожка, спускавшаяся и поднимавшаяся ступенями – в этом городе было очень много таких улиц. Она уходила в сторону от Калле Крус, и Майкл вспомнил, что прошлым вечером Нурья привела его в небольшой домик, стоящий обособленно. Майкл решил свернуть в эту узкую улочку и взглянуть на него снаружи.

Улочка вывела его на угол, за которым начиналась еще одна, такая же и тоже без названия. Здесь и стоял этот небольшой домик – низкий, квадратный, со стенами, облицованными неизменной белой штукатуркой. Он остановился, пытаясь определить свое местонахождение, как из-за угла выехала черная, сверкавшая на солнце карета, очень элегантная и остановилась напротив входа в домик. Кучер был одет в ярко-голубую ливрею и, каким бы невероятным это ни казалось – на запятках кареты стоял лакей, тоже Майклу приходилось несколько раз в жизни видеть такие экипажи, но это было очень давно, он тогда был еще ребенком, но даже и в то время это выглядело весьма старомодно.

Открылась дверь домика и оттуда вышла Нурья. Сейчас на ней преобладало красно-черное сочетание, наряд ее очень походил на предыдущий – ткань облегала фигуру и складками пенилась у ее ног. На голове – неизменный тюрбан. Они заметили друг друга почти одновременно, и некоторое время стояли, поглощенные взаимным обозрением.

– Что вы здесь делаете? – не очень дружелюбно спросила Нурья.

– Прогуливался.

– Весьма неосмотрительно с вашей стороны прогуливаться по Сан-Хуану в такое время. Солнце не пойдет вам на пользу.

– Благодарю за то, что вы печетесь о моем здоровье.

Жест головой должен был дать ему понять, что его игривый тон не принимали.

– Я могу вас подвезти до гостиницы, если вы пожелаете.

Майкл пожелал, и они направились к карете. К дверце тут же подскочил лакей и установил перед госпожой небольшую скамеечку для ног, которая значительно облегчила ей процедуру усаживания в карету. Вначале Майклу почудилось, что лакеем был Авдий, но этот парень был постарше того мальчишки, который потчевал его ромовым пуншем. Лакей, убедившись, что его госпожа уселась, и что рядом с ней расположился и ее гость, закрыл дверь, побежал назад и занял свое место на запятках.

– Я не видел, чтобы кто-нибудь ездил в экипаже с лакеем на запятках, с тех пор, как был ребенком.

– Мне это доставляет удовольствие, а ему дает работу, – коротко объяснила она. – А где это было?

– Что?

– Где то место, где вы были ребенком?

Майкл, чуть подумав, решил, что лгать все равно не имело смысла.

– Это было в Испании, в Кордове. Потом, когда мне исполнилось тринадцать лет, меня увезли оттуда в Дублин.

– Ах, так вот оно что, значит вы – испанец. Поэтому-то вы так хорошо и говорите по-испански.

– Наполовину испанец, – поправил он. – Моя мать – ирландка.

Они сейчас ехали по широкой улице, по Калле Тетуан.

– Что обозначает это название? – спросил Майкл.

– Это индейское название. Когда Колумб явился сюда, здесь жило индейское племя таинов.

– И, видимо, вымерло целиком. У Колумба рыльце в пуху.

– Испанцы не уничтожали всех индейцев. Они предпочитали превращать их в рабов.

– Не очень-то большая разница. Вы так не думаете? – спросил Майкл.

Нурья пожала плечами.

– Остаться в живых все же лучше, чем погибнуть. Но рабы из них были никудышные. Их потом заменили черными невольниками из Африки.

– А что произошло с индейцами?

– В своем большинстве они действительно вымерли, потому что на этом острове не осталось места, где они могли бы жить, как прежде. Но некоторые выжили и поныне здравствуют, оставаясь индейцами. Я как раз собираюсь увидеться сегодня с одним из этих индейцев. А вы не хотите поехать со мной?

– Очень хочу.

Она высунулась из окна и дала вознице указания, карета не стала поворачивать к гостинице, а направилась за город. Минут десять они ехали молча. Майкл краем глаза наблюдал за этой интересной женщиной. Этот профиль никого не мог бы оставить равнодушным, у Майкла просто дух от нее захватывало, от этой женщины.

– Сегодня утром я снова побывал в обители, – прервал молчание Майкл.

– Вот как. А меня там не было? Вы там меня не рассчитывали встретить?

– Не знаю, на что я рассчитывал. Меня, во всяком случае, туда не впустили. Я, конечно, вполне мог туда пробраться, но без конфликта не обошлось бы. Монастырь заперт на все засовы. Как мне было сказано, по распоряжению Его Преосвященства епископа Пуэрториканского.

– А с какой стати епископу запирать эту обитель?

– Этого я тоже не знаю. Но надеюсь выяснить.

– Хорошо бы, тогда вы хоть твердо будете знать, что я, – как это вы выразились? Ах да – что я не веду двойное житье-бытье.

– Возможно.

Часть его разума верила ей, а другая – нет. Но верила большая. Если она говорила правду, то кем была монахиня, с которой он встречался в самый первый день? Майкл решил махнуть рукой на всю эту мистику.

– Куда мы едем?

– Мы уже приехали.

И действительно карета остановилась, едва она договорила. Перед ними был рынок под открытым небом, если не считать легких бамбуковых крыш, покрытых пальмовыми листьями, под которыми расположились торговцы.

– Индейцы, которые здесь торгуют, сиесты не признают, – пояснила Нурья.

Лакей повторил весь ритуал, но в обратном порядке. Они вышли из кареты и направились в желанную тень бамбуковых крыш. Из того, что продавалось, немногое могло заинтересовать Майкла. Все располагалось на расстеленных по земле полотняных одеялах: несколько бутылочных тыкв, Украшенных резьбой, которые служили на этом острове в качестве бутылок, какие-то сушеные травы и приправы, пару пригоршней бобов какао. Нурья тоже ничем не соблазнилась и направилась дальше, видимо имея, как показалось Майклу, какую-то определенную цель. Так и оказалось.

Тот индеец, о котором она упомянула по пути сюда, продавал птиц. Возле него чинно восседали сокол и орел. Он держал птиц на привязи – проволока от их лап шла к вбитому в землю колышку. При виде Майкла и Нурьи птицы стали издавать резкие квохчущие звуки.

– Добрый день, Сантьяго!

Индеец кивнул.

– Добрый день, сеньорита.

– Мне говорили, что у тебя есть макао? Не покажешь мне их?

Он кивнул еще раз, снял джутовый мешок, покрывавший кое-как сколоченную из деревянных щепок клетку. В ней находилась парочка попугаев. Клетка была явно мала для них, в ней не было жердочек, поэтому роскошное желто-голубое оперение птиц было испачкано пометом и поредело. Постоянное соприкосновение их даже оставило на них небольшие проплешины.

– Самочка и самец, – пояснил индеец.

– А вот это одному Богу известно, – Нурья склонилась над клеткой и, придирчиво осмотрев птиц, пришла к выводу, что они не заслуживали внимания.

Или же просто хотела убедить в этом Сантьяго. Птички смотрели на нее слезящимися, глуповатыми глазами.

– Это так и есть, сеньорита, – не уступал индеец. – Они вам знаете сколько деток принесут.

– Да они у тебя совсем дохлые.

Мужчина улыбнулся, показывая редкие желтые зубы.

– Ничего, вы их выходите. – Он наклонился над своими маленькими узниками. – Я же говорил вам, приедет сеньорита Санчес и заберет вас, и будете вы у нее жить как короли, мои други-приятели. И вот она приехала. – Он повернулся к Нурье. – Двести песет за эту пару.

Майкл машинально перевел эти деньги в английские фунты. Индеец заломил чудовищную цену – почти три фунта стерлингов.

– Пятьдесят песет, – совершенно равнодушно назвала свою цену Нурья. – А если они помрут до того, как я их донесу до кареты, то ты возвращаешь мне деньги.

Индеец, презрительно фыркнув, снова водрузил покрывало на эту импровизированную клетку.

– Вы отбираете у меня время, сеньорита.

Нурья отпустила по адресу его предков весьма пренебрежительную фразу. В ответ на это продавец, как ни в чем ни бывало, повторил прежнюю цену.

– Две сотни песет за пару.

А Майкл, тем временем, дал волю глазам. Едва прислушиваясь к взаимным оскорблениям и постепенному уменьшению цифр, он был занят тем, что разглядывал донью Нурью. Сейчас он спокойно мог это делать, ибо она была захвачена обменом репликами с Сантьяго и ничего вокруг не замечала.

Покупательница она была умная, проницательная и неуступчивая и, судя по всему, уходить отсюда без этих птиц не собиралась. Его удивило это желание приобрести этих попугайчиков именно здесь, у этого Сантьяго. В конце концов, были же в Пуэрто-Рико и другие продавцы птиц. Да и куда ей еще их накупать, у нее ведь был уже не один их десяток, вчера Майкл видел их своими глазами. Кончилось все это тем, что она, отсчитав этому Сантьяго девяносто песет, забрала клетку и тут же вручила ее неизвестно откуда взявшемуся молодому лакею.

– Скажите, а они не погибнут? – спросил ее Майкл уже в карете, когда они уезжали с этого рынка.

– Надеюсь, что нет. Во всяком случае, постараюсь, чтобы они не погибли.

– А потом? Остаток жизни им ведь придется провести в клетке.

– Да, но в большой клетке, – с чувством сказала она, поворачиваясь к нему и глядя на него своими карими глазами. – В прекрасной клетке. И они смогут получить все, что захотят.

– Но они утратят свободу.

Она молчала, опустив голову и рассматривая свои руки. Оказывается, она красила ногти в красный цвет. Прежде Майкл этого не заметил. Интересно, а чем? – мелькнула у него мысль.

– Странная вещь свобода, вы не находите? – прервала молчание Нурья.

– Нет, не нахожу. Все очень просто: иметь возможность делать все по своему усмотрению.

Нурья покачала головой.

– Вы не правы. Или же, если вы правы, значит, большая часть мира пребывает в несвободе. Лишь очень немногие могут позволить себе всегда делать то, что пожелают.

– Может быть, я не совсем точно выразился, конечно, они не могут всегда поступать по своему усмотрению, но в основном… Я думаю, что вы понимаете, что я имею в виду.

Она не ответила. Он, помолчав немного, спросил.

– Нашлась та девочка, о которой вы разговаривали с Люсом? Как же ее звать? Ах, вот, Кармен?

– Да, Кармен. Нет, она не нашлась.

– Значит, в вашем заведении следует ожидать падения нравов. Вы ведь об этом, кажется, говорили Люсу?

Она презрительно махнула рукой, мелькнули красные коготки.

– Ах, этот Люс. Я ведь ему всегда говорю лишь то, что он желает слышать. А вы ведь меня считаете злюкой, верно? Злюка, злобная баба, которая заставляет других баб продавать себя.

– Вы это сказали, не я.

– Сказала-то я, а подумали вы, – она повернулась к нему, ее карие глаза потемнели. – В действительности, все это не так, как вы себе это представляете. Вы приехали из Европы и голова ваша забита европейскими представлениями. Что вы знаете о жизни на этом островке?

– Немногое, – согласился Майкл. – Но проституция есть проституция и во всем мире она одинакова.

– Послушайте, что я вам скажу. Кармен всего двенадцать лет. И она ушла из моего дома девственницей.

– Милостивый Боже, – тихо пробормотал Майкл. – А вы что, имели на нее виды? Собирались установить на нее особую таксу с учетом ее молодости и девственности?

– Вы…

Нурья онемела от возмущения. Потом вдруг кинулась к стеклу, отделявшему их от возницы, и что-то быстро ему проговорила. Тот моментально натянул вожжи.

– Убирайтесь, – процедила она Майклу сквозь сжатые зубы и глядя в сторону. – Выйдите из моей кареты. Вы – животное.

Майкл хотел было извиниться, но передумал. Не следовало допускать, чтобы эта женщина отвлекала его от той миссии, ради которой он прибыл в Сан-Хуан. Еще секунду он смотрел на нее, потом, не говоря ни слова, открыл дверь и спрыгнул на дорогу, не дожидаясь помощи лакея.

Лондон, поздний вечер.

Кэб остановился напротив Лоу Корте, тихой и пустынной в этот час. Норман Мендоза вышел из кэба и ступил на тротуар, неуверенно поглядывая то в одну, то в другую сторону.

– Вас не подождать, господин? – осведомился извозчик.

Норман расправил плечи, словно спохватившись.

– Нет, я думаю, не стоит.

– Как будет угодно господину, – кэб потянулся дальше.

Два красных сигнальных огонька постепенно превратились в точки и вскоре исчезли.

Сегодняшний день отличался необычной жарой для первого месяца лета, но вечер был прохладный, даже холодный. Такое сочетание всегда означало туман и слякоть, и сегодняшний вечер тоже не был исключением. В этой серой мгле совершенно невозможно было что-либо разобрать, но Норман хорошо знал дорогу. Он шел и раздумывал. Ему было не по себе от необходимости этой встречи. Он поймал себя на мысли, что уже сейчас ожидал дурных вестей. Пройдя еще несколько метров, он свернул в переулок под названием Белл Ярд.

Паб «Три селедки» стоял на этом месте вот уже почти три столетия. Здание было обветшалым, перекосившимся, наполовину из дерева, наполовину из кирпича, более поздние постройки сжимали его с обеих сторон. У Нормана возникло странное ощущение уже виденного – старый дом Мендоза на Кричарч-Лэйн очень сильно походил на это здание. Толкнув дверь, он вошел в паб.

– Добрый вечер, сэр. Могу вам услужить?

Коротким кивком поздоровавшись с барменом, Норман попросил налить ему бренди.

– Конечно, сэр, – мужчина потянулся к бутылке французского коньяка.

– Нет, нет, не этого. Испанского, пожалуйста. Вот там он у вас стоит, справа.

Бармен кивнул и достал откуда-то снизу тяжелую бутыль с надписью «Гитана» и фигуркой цыганки на этикетке.

Плеснув в рюмку изрядное количество янтарной жидкости, он подал ее гостю. Норман с удовольствием отхлебнул бренди, положил на стойку шиллинг. Странно, ведь он платил за свой собственный товар. Но факт, что этот напиток был назван еще Робертом-Ренегатом в честь его жены-цыганки еще в 1825 году, перегонялся в борделях Хереса, принадлежащих Мендоза, и ввозился в Англию им самим и его братьями, не был известен бармену.

– И много же вы его продаете? – поинтересовался он.

– Довольно много, сэр. – Бармен выложил на стойку девять пенсов сдачи. – Это хороший бренди, хотя многие утверждают, что французский коньяк более тонкий.

– Да, – согласился Норман. Мне приходилось это слышать. Это неправда. Испанский бренди – это бренди с характером. По крайней мере, чувствуешь, что пьешь. – Что, народу сегодня не очень?

– Можно сказать, что да.

Бармен был опытным физиономистом и по лицу любого клиента мог определить все, что угодно, не хуже самого Шерлока Холмса, и этот клиент не был исключением.

– Вы кого-нибудь хотите видеть?

– Думаю, мне надо бы встретиться с мистером Лэйси.

– Вот оно что. Так он здесь. Вон там, в комнате для гостей, позади. Сказать ему, что вы пришли?

– Благодарю вас, я сам, не нужно.

Прихватив с собой бренди, он отправился туда, где находилась комната для гостей. Дверь в нее была настолько низкой, что ему пришлось согнуться.

Человек по имени Лэйси сидел у небольшого камина, вытянув свои короткие ножки поближе к огню. Он поднял голову и посмотрел на Нормана, как только тот открыл дверь. Они поздоровались. – Проходите, садитесь, – пригласил он Нормана. Тот взял одно из обитых кожей кресел и тоже присел недалеко от камина.

– У вас что-нибудь любопытное для меня?

– Кое-что есть. Даже порядочно, мистер Мендоза.

– Полагаю, что от фамилий лучше воздержаться, – предупредил Норман.

Лэйси махнул рукой.

– Нечего беспокоиться. Ведь здесь мы одни. И меня отлично знают здесь в этих «Трех селедках». Это ведь, своего рода, продолжение моего офиса, если хотите, мой второй офис. Мой клуб.

Он был адвокатом, но не из преуспевающих. Этот человек был не из тех, кто ногой открывает двери какого-нибудь престижного клуба или сразу нескольких, таких как Сент-Джеймс или Пэлл-Мэлл. Норман терпеть его не мог, но этот Хирэм Лэйси был человеком незаменимым для той работы, которая ему время от времени поручалась.

– Что вам удалось разнюхать, расскажите.

Адвокат придал своей туше более удобное положение в кресле.

– Сначала, если позволите, один вопрос. Сэр, что вам известно о так называемых фениях?

– Немного, – не стал скрывать Норман.

– Так я и думал. Разумеется, джентльмену вашего ранга не пристало якшаться с этим ирландским сбродом.

– Значит, это сброд, если я вас правильно понял? А вот мне говорили, что среди них есть немало уважаемых джентльменов, решивших посвятить себя этой нелепой борьбе за ирландскую независимость.

– Совершенно верно, есть. Но это не фении. Ирландское республиканское братство – вот как официально они себя называют. Это братство основало, причем одновременно в Нью-Йорке и Дублине, в 1858 году два своих отделения. Их догмат один единственный: освободить Ирландию от британского ига силовыми методами.

– Какого черта мы должны…

– Минутку. – Мистер Лэйси предостерегающе поднял руку. – Разрешите, я закончу. Дело в том, что существуют ирландцы и ирландцы: одни хотят добиться независимости через Парламент, другие считают, что ее нужно завоевывать при помощи оружия. И это ИРБ, иными словами, фении принадлежат к числу последних.

– Вооруженные мятежники. Тридцать лет назад мы от таких бандитов достаточно натерпелись.

– Правильно. Мятеж 1867 года был делом их рук. Много американских ирландцев после Гражданской войны перебрались сюда и захватили с собой винтовки.

Терпение Нормана постепенно иссякло. К тому же, бренди был выпит, а огонь в камине медленно замирал.

– Послушайте, все это, несомненно, представляет большой интерес, но…

– Это имеет отношение к нашему дальнейшему разговору, уверяю вас, мистер Мендоза. Вы обратились ко мне с просьбой выяснить, какова связь миссис Лилы Кэррен и движением фениев. Прежде чем я вам расскажу, что мне удалось выяснить, было бы разумно вам узнать кое-что и о самом этом движении.

– Хорошо, продолжайте. – Пытаться остановить этого человека не имело смысла.

Лэйси переживал сейчас ощущение рыбака, которому на крючок попалась очень крупная рыбина, и он не мог удержаться от того, чтобы вдоволь не нарезвиться, вытягивая ее из воды не одним махом, а постепенно. Норман уступил: надо было войти в его положение, и не мешать ему вкушать сладость славы.

– Кому-нибудь могло показаться, что с фениями было покончено после 1867 года, – говорил Лэйси. – Но с фанатиками никогда нельзя покончить. Вы со мной согласны?

– У меня не было подходящего случая убедиться в этом.

– Хорошо. Так вот фении – не исключение из этого правила. Хотя число их сегодня относительно невелико, но даже эта небольшая группировка отличается высокой организованностью, дисциплиной и преданностью своему делу.

– И все это говорится для того, чтобы убедить меня в том, что и миссис Кэррен принадлежит к этому исключительному во всех отношениях братству?

– Не совсем так. Она очень умная женщина, эта Черная Вдова. Чрезвычайно умная.

– Нет необходимости уверять меня в этом, – Норман не выдержал и наклонился к камину, пытаясь разворошить покрывшиеся пеплом угли.

Похоже, и сам Лэйси сообразил, что в комнате становилось холодно. Может быть как раз это и ускорило его приближение к сути дела.

– Ее связи с мятежниками – это своего рода брак по расчету. Им ведь постоянно нужны деньги, а у нее они есть. Она им платит, а они за это суют свой нос в такие места, куда она никогда не смогла бы проникнуть, слишком это было бы подозрительно. Именно они и снабжают ее такой информацией, которую ей иным способом никогда бы не заполучить.

– Понимаю. Следовательно, идейная сторона их деятельности ее не интересует?

– Нельзя сказать, что совсем уж не интересует. Вероятнее всего, миссис Кэррен ничего бы не имела против, если бы в один прекрасный день этот, с позволения сказать, нерушимый союз Британии и Ирландии развалился бы как карточный домик. Но истинная причина ее поддержки этих фениев состоит в том, что они помогают ей решать ее личные проблемы.

Норман вздохнул и стал подниматься.

– Спасибо, вы лишь подтвердили мои подозрения. А теперь, я полагаю, что как только вы пришлете мне счет…

– Сядьте, мистер Мендоза.

– Но ведь все уже и так ясно.

– Ясно, да не совсем. Присядьте, будьте добры.

Норман уселся снова.

– В чем дело? – Прозвучало это довольно мрачно.

– Сначала один вопрос. Вы позволите?

– По-моему, вы достаточно решительно настроены, чтобы выложить мне все без утайки, не испрашивая при этом моего соизволения? Ведь мы уже все обсудили.

– Не все. Мендоза-Бэнк завтра выпускает общественный заем, я не ошибаюсь? Вы хотите предоставить Парагваю огромный заем, полагаю, что это где-то около двух миллионов. Вкладчикам предлагается разделить прибыль, или, в ином случае, риск?

– Это общеизвестный факт.

– Да, это факт общеизвестный, – не стал спорить Лэйси.

– Ну и?

– Я, занимаясь связями Лилы Кэррен, натолкнулся на один любопытный факт.

– Что это за факт?

Адвокат, извлек откуда-то свою записную книжку.

– В понедельник четырнадцатого июля вечером, вскоре после прибытия в Дублин, один уважаемый англичанин остановился в гостинице паба под названием «У лебедя». В общем, место для таких джентльменов совсем не подходящее, и то, что он остановил свой выбор на этой забегаловке, явление, по меньшей мере, странное. Кроме того, что этот «Лебедь» способен угодить лишь весьма непритязательным клиентам, он еще и служит местом конспиративных встреч представителей ирландского республиканского братства. Более того, этот джентльмен получил в этом пабе и некую посылку, доставленную ему мистером Фергусом Келли. Мистер Келли считается в кругах фениев весьма авторитетным лицом.

– Понимаю.

И, действительно, он очень хорошо все понимал и чувствовал, как в нем вскипала бешеная, с трудом сдерживаемая ярость.

– Ну-ка, давайте выкладывайте, что это был за англичанин? Как его имя? Ведь именно в нем вся соль, не так ли?

– Скорее всего, в нем. Тот джентльмен, который остановился в этом пабе и вступил во владение вышеупомянутой посылкой от мистера Келли, был ваш младший сын, мистер Тимоти Мендоза.

8

Среда, 23 июня 1898 года

Лондон, 5 часов утра

Почти весь город еще спал, но в самом его сердце работа кипела днем и ночью.

– Эй, вы, поворачивайтесь, ублюдки, задницы вы лошадиные, побыстрее, а то мы в этих вонючих рыбьих кишках по уши увязнем, – громко кричал хриплый мужской голос на рынке Биллингсгейт Маркет, куда каждую неделю прибывало около трех тысяч тонн рыбы, которую здесь же перегружали и складывали для хранения и продажи.

Совсем рядом, у Ковент Гардена, другая группа мужчин разгружала лук, капусту, картошку и уйму всяких других овощей, которые попадали сюда со всех концов света. Ящики и мешки передавались из рук в руки, перекладывались с одного плеча на другое. Все сопровождалось мутным потоком непристойнейшей брани, которая, несомненно, облегчала работу, снимала излишнюю агрессивность – постоянную спутницу тяжелого физического труда.

На железнодорожных станциях в почтовые вагоны ожидавших отправления поездов летели сотни и тысячи экземпляров упакованных в пачки ста ежедневных газет, выходивших в Лондоне. Но ни одна из них не могла и мечтать о том, чтобы занять такое место в жизни британцев, как знаменитая «Таймс», основанная более ста лет назад. На своих бесчисленных полосах «Тайме» сообщала обо всем, что бы ни происходило в мире. Что же касалось людей, облеченных властью, то она была неотъемлемой частью их завтрака, нисколько не менее важной, чем тосты, овсянка или бекон.

В это утро среды на четвертой странице газета опубликовала обширное эссе одного из своих постоянных авторов, чьи исследования в различных областях человеческой деятельности неизменно завоевывали умы читателей. КУДА ИДЕШЬ, ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА? – вопрошал заголовок размером в шестнадцать пунктов, а чуть пониже следовали немного меньшие буквы: «Наблюдения лорда Шэррика во время его последней поездки на юг».

В Найтсбридже вареному яйцу Тимоти Мендоза так и суждено было остыть в тщетном ожидании, когда его, наконец, соизволят съесть. Тот, кому оно предназначалось, сосредоточился на следующих строках: «…конечно, не очень весело придти к заключению о том, что политическая нестабильность и коррупция стали повсеместными явлениями».

Генри Мендоза занимал многокомнатные апартаменты в городском доме Джеймса на Гордон-сквер. Генри была собственная столовая, кроме того, он располагал прислугой из четырех человек. Дымящаяся овсянка совсем остыла, пока Генри осмысливал утверждение Шэррика о том, что «…изыскание путей оказания помощи таким странам, как Перу, Бразилия и Аргентина, идущим по пути создания прочного и стабильного будущего, потребует крайней осторожности и явится одной из задач, выполнение которой целесообразно было бы взять на себя Парламенту…»

Джеймс Мендоза, читай: лорд Уэстлэйк, отсутствовал в это утро в своей резиденции на Гордон-сквер. Он пребывал в Уэстлэйке, который был достопримечательностью и куда привозили орды туристов, чтобы те могли воочию убедиться в величии эпохи Тюдоров. Уэстлэйк лежал в Уэстморленде, знаменитом своими озерами.

Джемми в это время восседал за завтраком в окружении желто-кремовых стен столовой, окна которой смотрели на восточную часть необъятного розария, рядом на столе лежала «Таймс». И ему потребовалось дважды перечитать одну фразу, чтобы, наконец, понять, что в ней заключалось. Когда он дошел до отрывка «…целесообразность дальнейших вложений вызывает сомнения…», он не мог не заметить этой, пущенной ему прямо в сердце стрелы, и черный, как и полагалось, шрифт «Таймс» показался ему кроваво-красным.

Чарльз Мендоза жил в доме на Хэмстед Хит. Его жена Сара и двухлетний сын Йэн сидели за завтраком вместе с ним, но Чарльз забыл об их присутствии, целиком сосредоточившись на еде и газете. Внезапно он поперхнулся, не смог проглотить намазанный маслом тост – он дошел до второй колонки статьи Шэррика, начинавшейся словами: «Проблема состоит в наличии долга и в том, как он должен быть возвращен. Складывается впечатление, что многие из этих стран не устоят на ногах без дальнейших вливаний капитала со стороны их более удачливых собратьев. Но возникает вопрос, каким образом те смогут получить свои деньги назад? Как направить естественные богатства Латинской Америки, запасы которых фактически неисчерпаемы, на достижение ее благосостояния?»

В роскошном особняке на Белгравии, где Норман Мендоза пребывал после того, как вечным сном заснула его любимая супруга, в гордом одиночестве, за исключением, конечно, слуг, завтрак вообще не состоялся. Норман совершил ошибку, решив прочесть статью Шэррика от начала до конца перед завтраком, что лишило его аппетита.

Сан-Хуан

3 часа ночи

В Пуэрто-Рико настало «темное время», которое имела в виду Ассунта в своем первом разговоре с Майклом. В заведении на Калле Крус не было отбоя от клиентов, но Нурья Санчес спала одна в ее прохладной уютной комнате того самого маленького домика, что стоял позади большого.

Ночной покой Майкла Кэррена в гостинице Сан-Хуан Баутиста нарушался беспокойными сновидениями, главными действующими лицами которых были попугаи, взбиравшиеся по экстравагантному пестрому одеянию рыжеволосой женщины, на голове которой пламенел красный тюрбан. Причем эта женщина не обращала на птиц ровным счетом никакого внимания. Майкл же, наоборот, усматривая в их домогательствах нечто постыдное и даже опасное, пытался оторвать их цепкие лапы и мощные клювы от ее одеяния, пока они, в конце концов, не оставили в покое женщину и не набросились на него.

А вот епископ Пуэрториканский, как ни странно, спал не один. Рядом возлежала Конча, его домоправительница. В течение вот уже тридцати лет она уютно посапывала, уткнувшись в его плечо, приятное тепло, исходившее от ее тела, привычно успокаивало его.

Внезапно он проснулся с чувством непонятной тревоги. Но причина его была не в нарушении обета безбрачия. С этим страхом он прекрасно справлялся. Епископ не верил, что Господь Бог должен был упечь в ад по причине греховности плоти его. И сознание этой греховности вызывало у него лишь печаль, не более. Кроме того, он ведь из кожи лез вон, чтобы стать образцовым епископом. А сейчас его донимали думы о том, как ему поступить с сестрой Магдалиной. Первой его мыслью было просто отмахнуться от ее заявлений, приписать ее истеричной натуре, но он понимал, что просто отмахнуться он не может.

За последние пятнадцать лет он мог насчитать, по меньшей мере, четыре случая, когда предсказанное ею сбывалось. А два из них он запомнил на всю жизнь: ужасный ураган 1886 года, когда, если бы он в ее предсказание поверил и предупредил население о надвигавшемся бедствии, то мог бы спасти от гибели огромное количество мирян. Второй инцидент касался прогнившей кровли его собственного дома. Тогда он ей поверил, а если бы не поверил, то его пятеро гостей и он сам оказались бы погребенными под ней. Кроме того, сестре Магдалине удалось избавить от болезней с десяток человек, и это были лишь те, кого он знал лично, и Бог ведает скольких еще. Да и остальные сестры, пребывавшие в этой обители вместе с ней, прямо-таки боготворили ее, и никогда не усомнились в ее святости. Одно это уже говорило о многом, это было нечто из ряда вон выходящее. Ведь обычно женщины, если они собраны в кучу, на дух не переносят таких, которые чем-то отличаются от них, кто на собственном примере демонстрирует торжество добродетели, выставляя тем самым пороки остальных в весьма неприглядном свете.

Что же делать?

Может быть, стоит все же предупредить людей, как она того желала? О чем? По ее словам, что-то должно произойти, что-то должно случиться, чему люди не должны противиться. Но что именно? Может быть, это как-нибудь связано с этой полоумной войной между Испанией и Северной Америкой? Не исключено. С возможной оккупацией острова американцами? Весьма вероятно. Но как он сможет вдолбить в головы всем жителям Пуэрто-Рико, что они не должны этому противиться, а принять? Простые люди еще могут с этим согласиться, но ведь лидеры сразу же начнут драть глотки и призывать всех взяться за меч и клясться, что встанут на защиту автономии, которую только что обрели. А это будет означать, что они обрекут остальных просто-напросто на погибель. Выхода нет, ведь если их епископ закатит проповедь, в которой призовет сдаться без боя, они найдут способ отделаться от него.

– Боже, – шептали его губы, – тебе известно, что я не отличаюсь храбростью, я не страдалец и не герой. Как ты хочешь, чтобы я поступил? Я не могу позволить ей пройти маршем через весь остров, раздавая предостережения направо и налево, как она этого требует. И я не могу сделать то же самое за нее. Чего можно добиться паникой? Что выйдет из того, если я стану в оппозицию к лидерам и они, рано или поздно, будут вынуждены закрыть мне рот? И еще одно, Господи, как мне поступить с тем ирландцем, который пожелал встретиться со мной утром? Ходят слухи, что он сказочно богат, что хочет прикупить весь остров. Откуда мне знать о замыслах таких людей, Боже?

Вздохнув, епископ потянулся за четками, лежавшими на столе подле кровати. Он возблагодарил Деву Марию и Отца Нашего под аккомпанемент надсадного храпа Кончи.

– Доброе утро, Ваше Преосвященство.

– Ах, это вы, мистер Кэррен. Доброе утро, – епископ выставил вперед руку с перстнем для поцелуя, но Майкл проигнорировал этот жест. – Хорошо, предположим, что этот человек – протестант, подумал епископ, и указал Майклу на стул напротив. – Присядьте, пожалуйста.

– Благодарю вас. Ваше Преосвященство, я пришел к вам выразить свое почтение. Я имею намерение обосноваться на Пуэрто-Рико.

– Мне уже говорили об этом.

Брови Майкла поднялись. – Все уже так быстро об этом узнали?

– Вероятно, не все. Но я об этом узнал.

Ладно, пусть этот клерикал запишет себе это очко, Майклу не составило труда проявить чуточку великодушия. Он едва заметно улыбнулся. – Я восхищен вашей информированностью, сэр. Несомненно, вы знаете и о том, что я всерьез собираюсь заняться кофейным бизнесом.

– В последние годы кофе стал прибыльным делом. Это весьма благоразумный выбор, сеньор Кэррен.

– Надеюсь, что таковым он и окажется. И, полагаю, что смогу быть полезным членом вашей общины.

Епископ удовлетворенно кивнул.

– Стремление, достойное самой высокой похвалы. Я уверен, что наш приход с радостью примет вас в свое лоно, но… позвольте осведомиться, вы не католик?

– Нет, Ваше Преосвященство.

– Понимаю. Ну что я могу сказать. Я не сомневаюсь, что вам известно, что почти все на нашем острове, а их почти миллион человек, – сыновья и дочери Святой Церкви. Возможно и вы, находясь среди нас, когда-нибудь откажетесь от вашей протестантской ереси.

Майкл понял, что ему соблаговолили дать аванс.

Нет ничего невозможного, Ваше Преосвященство. Что касается моего сегодняшнего визита к вам. Дело в том, что мне хотелось бы поговорить с вами. Есть кое-какие обстоятельства, которые заставляют меня быть любопытным. Сейчас он был похож на охотничью собаку, натасканную на поиски дичи, его благородный крючковатый нос, казалось, обладал способностью принюхиваться к душе.

– И, если вы затруднены пониманием той или иной доктрины веры и пребываете в сомнении, я сделаю все от меня зависящее, чтобы разъяснить ее вам.

– Это не совсем доктрина веры, Ваше Преосвященство. В мой самый первый день на острове, лишь только я сюда приехал, мне довелось встретиться с одной замечательной женщиной, с сестрой Магдалиной, обитающей в монастыре Лас Ньевес.

– Как случилось, что вы оказались в обители, сеньор Кэррен?

В светло-карих глазах епископа Майкл усмотрел что-то похожее на озабоченность.

– До меня дошла молва о сестре, о монахине, имя которой Магдалина. Утверждали, что она – святая, которую посещают видения, и я захотел увидеть ее своими глазами.

– Вот как, и что же она вам поведала?

Пальцы епископа вцепились в ручки кресла. Майкл заметил, что их костяшки побелели от напряжения, но предпочел отвести глаза.

– Это были вещи, касавшиеся частной жизни членов моей семьи. Ничего такого, что могло бы показаться чрезвычайно важным. Тем не менее, я был потрясен, что эти факты известны ей.

– Да, сестра Магдалина – замечательная женщина. – От Майкла не ускользнуло, что епископ расслабился. – Она восхитила меня, я захотел встретиться с ней еще раз, но когда я вернулся в Лас Ньевес, обитель оказалась закрытой. Мне было сказано, что это было сделано по распоряжению Вашего Преосвященства, для того, чтобы никто не мог встречаться с сестрой Магдалиной.

– Все именно так и есть.

– Я понимаю. А могу я узнать почему?

– Ну, в этом нет ничего необычного, сеньор. Хотя вы ведь незнакомы с нашими обычаями. Католические монахини, строго говоря, все католики могут вступать в период абсолютного молчания и сосредоточенных молитв. Мы называем это уединением. И сейчас сестра Магдалина и другие монахини обители Лас Ньевес пребывают в уединении.

– И это уединение предполагает наличие таких мер?

Епископ встал и направился к небольшому столику у противоположной стены обширного кабинета, на котором стоял изящный ручной колокольчик, и вызвал лакея.

– Я сейчас распоряжусь, чтобы нам принесли кофе. – Епископ вернулся в кресло. – Нет, конечно, нет. Все осуществляется по доброй воле монахинь, исполняющих их святые обеты и вообще, в обители никто не может находиться против своей воли, сеньор Кэррен. Мне знакомы эти сказки, распространяемые протестантами о том, что католический монастырь – это, дескать, место заточения. Но уверяю вас, что все это не более, чем вымысел, абсурдный вымысел. Поймите, обитель – не костел, куда может зайти любой и каждый. И мы не можем допустить, чтобы монахинь отвлекали. В обитель и так приходит достаточно много паломников, людей, ищущих общения со святой, людей, стремящихся обрести отпущение грехов или приносящих дары, словом, людей очень разных.

В этот момент вошел лакей, и Майкл не успел ответить епископу. Его Преосвященство велел принести им сладости и снова обратился к своему гостю.

– В Ирландии вы, в основном, пьете чай, если не ошибаюсь?

– Большей частью чай. Но у нас есть и кофейни, их довольно много сейчас. Но вряд ля можно назвать кофе этот жидковатый напиток, который они подают там. Он очень слабый.

– Ясно. А вы, в отличие от большинства ирландцев, открыли для себя настоящий кофе, сеньор Кэррен.

– Да, я очень люблю кофе.

– Хорошо. А вот и наш с вами кофе.

Лакей вернулся с серебряным подносом и стал разливать в маленькие стаканчики густой, ароматный напиток. Стаканчики были вставлены в изящные серебряные подстаканники. Епископ повернулся к Майклу.

– Вы предпочитаете черный кофе, сеньор Кэррен?

– Да, пожалуйста.

Лакей положил в стаканчик три кусочка сахара и подал его Майклу. Епископ предпочел кофе со сливками и сахаром, и ему пришлось чуть подождать. Затем он приподнял свой стаканчик с кофе как бокал с вином.

– За успех вашего предприятия, сеньор.

– Благодарю вас.

После того, как лакей удалился, Майкл вернулся к обсуждению прежней темы.

– Ваше Преосвященство, меня очень интересует сестра Магдалина. Как выяснилось, что она обладает такими необычными способностями?

– Это дар Божий. Другого объяснения нет и быть не может. А где вы собираетесь основать свою гасиенду, сеньор Кэррен?

– Меня интересует участок к западу от Адхунтаса.

– Да, несомненно, это лучшая земля для возделывания кофе. Печально, конечно, что такая значительная часть Аравии была опустошена войной и иными бедствиями, но нам это пошло на пользу, так как Европа стала импортировать огромное количество кофе из Вест-Индии и Латинской Америки.

– Да, Ваше Преосвященство, вы можете рассказать мне, как сестра…

– А эта земля к западу от Адхунтаса… – как ни в чем ни бывало продолжал епископ во весь голос, будто не замечая отчаянных попыток Майкла удержать разговор в нужном ему русле. – Там в основном расположены старые гасиенды, насколько мне помнится. А вы, сеньор Кэррен, вы рассчитываете приобрести старую плантацию или создать новую?

– Я заинтересован в старых деревьях, уже приносящих урожай. Ваше Преосвященство, почему вы так упорно не желаете говорить со мной на эту тему?

Этот старикан явно не ожидал от Майкла, что тот решится на лобовую атаку, и она застала его врасплох.

– Вы ошибаетесь, никакого нежелания я не обнаруживаю. Это вполне добропорядочная сестра, она обладает рядом уникальных способностей и возможностей – у вас и у меня мнения на этот счет совпадают. Но феномены, подобные этому – не редкость среди нас, сеньор Кэррен. Святая Церковь выпускала из своего лона множество святых.

– А сестра Магдалина – святая?

Епископ пожал плечами.

– По воле и милости Господа Нашего я избавлен от необходимости брать на себя бремя решения о ее канонизации. После ее смерти, по соизволению Духа Святого, соответствующий отдел Курии рассмотрит этот случай.

– А прошение об этом должно исходить от местного епископа?

– Вы ориентируетесь в нашем законодательстве лучше, чем я мог ожидать, сеньор, – проговорил епископ.

У Майкла сохранились отдельные воспоминания детства, когда ему пытались дать религиозное образование.

– Я прав, Ваше Преосвященство?

– Вы правы. – Епископ поставил пустой стаканчик на стол. – Но я уже пожилой человек, а сестра Магдалина, несомненно, переживет меня, и проблема эта, я полагаю, дождется тех, кто придет после меня.

– Значит, она младше вас?

– Да, и намного.

– Я понимаю. Конечно, я не мог этого определить из-за тьмы в ее келье и покрывала на ее лице, – Майкл следил за выражением лица епископа. – Все это – часть ее обета, сеньор. Именно так и живут отшельницы, анахореты. – А перед тем, как начать эту жизнь, она обращалась к вам за вашим благословением? Епископ кивнул. – Как я понимаю, в ту пору ей было очень мало лет? Из какой она семьи?

– Да, она была совсем ребенком, это верно. А вот семьи у нее не было. Сестра Магдалина – сирота. А теперь, сеньор Кэррен, прошу меня простить, но у меня, скоро должна состояться одна важная встреча.

Майкл поднялся.

– Конечно, я понимаю, большое спасибо за то, что уделили мне так много времени, Ваше Преосвященство. – Майкл извлек из бокового кармана конверт и положил его на столик рядом с кофейным подносом. – Это небольшое пожертвование в награду за ваши труды, сэр. Не сомневаюсь, что эта скромная сумма найдет достойное применение, например, для оказания помощи тому приюту, который взрастил сестру Магдалину. Кстати, где он находится?

– В Понсе. Это на другой стороне острова. Да благословит Бог вашу щедрость, сеньор Кэррен.

Позже, когда этот «эстраньеро», этот чужеземец ушел, епископ подсчитал банкноты, лежавшие внутри конверта. Ирландец отвалил католической церкви, которую, судя по всему, не очень жаловал, тысячу песет. На эти деньги целая семья могла прожить лет пять, а при бережливой хозяйке – то и все семь. За свою жизнь епископ не мог припомнить, чтобы какой-нибудь отдельный даритель сразу выложил такую сумму.

Ларес

10 часов утра

В этих известняковых горах было довольно прохладно, и Фернандо Люс поеживался, сидя на открытой веранде дома Пруденсио Альвареса. Пятеро владельцев плантаций, которых Альварес пригласил на эту встречу, разослав к ним посыльных предыдущим вечером, сидели тут же. Это были люди привычные к таким контрастам температуры, и, казалось, вообще не замечали утреннего холода.

Люс пытался украдкой рассмотреть каждого. Справа от него сидел самый младший из пятерых. Этому Маноло Тригере было не больше двадцати пяти лет, может быть, двадцать шесть. Он унаследовал гасиенду, граничащую с владениями Альвареса, в прошлом году. Молодой человек выглядел самоуверенно. Люс решил, что он выглядел нахально.

Рядом с Маноло расположился Фелипе Родригес, владелец обширной плантации в холмах, которые возвышались у Рио Гуаба. Затем сидел сам Альварес, а напротив него еще двое плантаторов, их владения были тоже не из малых. Один из них, Кока Моралес, показался Люсу хитрой змеей. Второго человека по имени Хесус Фонтана Люс знал весьма поверхностно.

Между Фонтаной и Моралесом восседала женщина, глубокая старуха, настолько маленькая и тщедушная, что, казалось, ее вот-вот унесет с веранды бризом, налетавшим порывами. Донья Мария де лос Анхелес наклонилась вперед, опершись на свою трость с золотым наконечником.

– Для чего мы все находимся здесь? – этим вопросом она выразила мысли в одинаковой мере занимавшие всех присутствующих.

Альварес кивнул в сторону Люса.

– Наш друг Фернандо Люс попросил меня собрать вас, – и, повернувшись к банкиру, выжидательно на него посмотрел.

Пора, думал Люс. Он сейчас должен все им объяснить. Но говорить ему было трудновато. Язык прилипал к небу, слова давались с трудом.

– Я… Я рад всех вас видеть здесь, – начал он, слегка запинаясь.

Мария де лос Анхелес прицепилась к его словам.

– Рад? По-моему, единственное, что может обрадовать банкира, так это возможность выбить из бедного люда деньги, причем как можно быстрее и как можно больше. – И захлебнулась хриплым смехом.

Другие тоже рассмеялись, но не так искренне.

– Я уверяю вас, донья Мария…

– Не уверяйте меня ни в чем, сеньор Люс. Я ничего не желаю знать. Я вам не должна ни одного сентаво, так о чем нам с вами говорить? Вам не должно быть никакого дела до меня, так же как и мне до вас. А что до других… – ее старческие глазки прошлись по всем сидящим и остановились на молодом Маноло. – Может быть разве…

Люс попался на ее наживку.

– Это верно, что вы мне ничего не должны, донья Мария, но лишь по одной-единственной причине – вы ничего не меняли на своей гасиенде за последние сорок лет. А другие иногда бывают мне должны, иногда брать в долг выгодно и полезно.

– Долги! – старуха пристукнула палкой о деревянный пол веранды. – Долги пустят по миру Пуэрто-Рико и вас в том числе! Вы – дураки, и даете этому прохвосту, этому кровососу…

Альварес вскочил на ноги.

– Помилуйте, донья Мария, из-за чего вы так разволновались? Успокойтесь, все ваши волнения ни к чему, поверьте. Мы пришли не для того, чтобы говорить здесь о долгах. Дайте-ка я вам еще кофейку подолью.

Он метнулся к столику, что стоял рядом с дверью. С серебряным кофейником в руке он вернулся к столу и налил старухе в ее чашку из тонкого фарфора кофе. Фонтана, выставив вперед свою, покорно дожидался, когда и ему достанется несколько капель крепчайшего напитка, и дождавшись, спросил:

– Так для чего мы здесь собрались?

Альварес еще раз взглянул на Люса.

– Есть один человек…

Люс снова запнулся. Идиотизмом было собирать всех их вместе. Ведь они были все до единого «мишенями» Кэррена, причем самыми главными. С ними следовало говорить с каждым в отдельности. А теперь уже поздно что-либо менять. Он дважды судорожно глотнул и предпринял еще одну попытку.

– Так вот, сюда приехал один человек, иностранец, который желает купить ваши участки. Я имею в виду гасиенду каждого из вас. Все ваши гасиенды.

Люс выталкивал из себя слова, как рвоту, он знал, что попытайся он сказать это в своем обычно безмятежном тоне, то они никогда бы не были произнесены.

Кряканье этой старушенции было единственным звуком в наступившей напряженной тишине.

– Я никогда и никому не продам свою землю. Вы с ума спятили, дон Фернандо. Все банкиры – сумасшедшие, к тому же еще и злые.

– Не зарекайтесь.

Эти слова принадлежали Родригесу и относились к донье Марии. Люс повернулся к нему и одарил его благодарным взглядом.

– Благодарю вас, дон Фелипе. Не зарекайтесь, донья Мария – именно это я и хотел сказать.

Маноло Тригера допил свой кофе и поставил чашку на балюстраду веранды.

– Продолжайте, дон Фернандо, нам не помешает знать, что же предлагает этот ирландец.

– Какой ирландец?

Хесус Фонтана ничего не понимал, будто пропустил какую-то очень важную деталь этого разговора.

– Я не упоминал ни о каком ирландце, – запротестовал Люс.

– А и не надо было ничего упоминать. Ну, сами посудите, какой еще иностранец может это быть? Да любой в Сан-Хуане знает этого верзилу, у которого денег куры не клюют и который не вылезает из веселого домика Нурьи Санчес на Калле Крус. Каждый из присутствовавших, разумеется, знал о назначении этого пресловутого «веселого домика», даже донья Мария, хотя, если бы ее об этом спросили, она стала бы отнекиваться.

– Все это потому, что больше нет рабов, – бормотала она. – Без рабов не добьешься такой прибыли, чтобы пописать на все с крыши.

– Рабов больше нет, и нечего об этом рассуждать, какой смысл?

Маноло достал из кармана сигару и принялся ее раскуривать. Старуха ткнула на него своей тростью, конец которой оказался в нескольких сантиметрах от его смазливого лица.

– Для такого сосунка, как ты, который только вчера себе задницу сам вытирать научился, ни в чем нет смысла. Но я помню как…

– Ради бога, донья Мария…

Люс понимал, почему этот Альварес так стремился ее умиротворить. Он должен был банку больше, чем составил бы весь доход от четырех сверхурожайных лет, при условии, что такие чудеса, как сверхурожайные года, вообще случаются на белом свете. Кроме того, у него в Гаване была любовница. И его заветной мечтою было убедить ее покинуть Кубу и отправится с ним в Нью-Йорк. А это стоило бы ему уйму денег. И Люс имел все основания ожидать, что Альварес окажется его самым сильным союзником.

– Я согласен с молодым Маноло, – сказал Альварес. – Ничего нам это не будет стоить, ни одного сентаво, если мы спокойно выслушаем предложения Дона Фернандо.

Затаившийся как змея Коко Моралес наблюдал за присутствовавшими и молчал как рыба. Теперь же, подавшись вперед, негромко спросил.

– Сколько?

– Четыре песеты за гектар. – Люс выпалил эту цену, будто бросил в пруд камень и теперь ждал, пока не улягутся волны… Некоторое время все молчали. Люс, осмелев, повторил предложенную цену. – Четыре песеты за гектар.

Четыре песеты за гектар были относительно неплохой ценой. Он видел поднятые к небу глаза, шевелившиеся губы. Матерь Божья, помоги, помоги мне добить эту сделку, молился Люс. И, если мне это удастся, то я отдам церкви десять процентов, нет, не десять, конечно, но один, один процент я пожертвую церкви.

– А за постройки? – спросил Маноло.

– А к чему мы вообще здесь об этом распинаемся? – донья Мария извлекла из плетеной ажурной сумочки сигару и махнула Моралесу.

Он суетливо полез за спичками и, воспламенив одну, услужливо поднес ей огонь.

– Что мы получим за постройки? – допытывался Маноло.

Он воспользовался тем, что старуха была занята раскуриванием сигареты.

– Четыре песеты за гектар, включая постройки, – объявил Люс. По четыре песеты за все вместе.

– Но ведь земля-то не везде одинакова, – запротестовал Хесус Фонтана. – Земля ведь в разных местах приносит разный урожай.

Родригес звучно откашлялся.

– Ты прав, не везде земля одинакова. Так сам Господь Бог распорядился. Я полагаю, что донья Мария права. К чему нам рассуждать о продаже наших земель, которые политы кровью наших предков?

Ну и бестия! Люс улыбнулся. Значит, и Родригес тоже на его стороне. Люс понимал, что все эти высокопарные заявления были лишь попыткой пустить пыль в глаза. Его отец скупал мелкие наделы у десятков кампезинос, а потом согнал их с земли. Именно этому и обязана гасиенда Родригеса своим возникновением.

– Четыре песеты за гектар, – еще раз повторил Люс. – Это очень хорошая цена.

– Я за себя скажу, – сказал Маноло Тригера, избегая смотреть в глаза остальным. – Я не стану продавать дешевле, чем за десять песет за гектар. Причем все постройки и инвентарь не должны входить в эту сумму.

Мария де лос Анхелес ожесточенно пыхнула дымом своей сигары и направила на молодого человека полный злобы взгляд.

– Предатель! – Она плюнула в его сторону. – Предатель!

Старуха попыталась встать, но ноги ее подогнулись и она была вынуждена снова опуститься в кресло.

– Донья Мария, – взмолился Альварес. – Я вас прошу, не нужно волноваться. Мы обсуждаем предполагаемую ситуацию.

– Предполагаемую, – не выдержал Хесус Фонтана – Может быть, для вас она и предполагаемая. А у меня вполне реальная гасиенда, ничего предполагаемого в ней нет.

Как и твои долги, мелькнуло у Люса в голове. По меньшей мере, тысяч пять песет в самых разных видах задолженности.

– Существует еще одно обстоятельство, – начал Люс.

– Наконец-то, – тихо произнес Коко Моралес.

Посмотрев на него, Люс понял, что делало этого человека похожим на пресмыкающееся – он не мигал. Моралес уставился на банкира своими змеиными глазками и веки его застыли в неподвижности.

– А я уже беспокоился, когда же мы перейдем к этой проблеме, – продолжал Моралес. – Дальше, дон Фернандо.

– Я просто собирался обратить ваше внимание на то, что наше время спокойным не назовешь. Идет война.

– Мы ни с кем не воюем, – не согласился Фонтана.

Моралес пожал плечами.

– Мы можем оказаться втянутыми в войну в любое время. – Фелипе Родригес отмахивался от наплывавшего на него дыма от сигары доньи Марии. – Сюда явятся американцы и проглотят нас с потрохами.

– А какое это имеет ко всему отношение? Какое отношение это имеет к нашему разговору? – не понимал Фонтана.

– Бог ты мой, – Коко Моралес проявлял ангельское терпение. – Эти американцы любят кофе. Если они завоюют нас, то установят здесь такие порядки, что мы будем иметь право продавать кофе только им, причем по той цене, которую они нам назовут.

– Да, – согласился Родригес. – И вы считаете, Что при цене, которая будет установлена их президентом и их конгрессом в Вашингтоне, мы сможем рассчитывать на какие-то прибыли?

Фонтана выглядел беспомощным, он ничего не мог возразить. Эта аргументация была действительно железной. Донья Мария ловко запустила окурок сигары в таз с водой, стоявший у лестницы, послышалось шипение.

– С тех пор, как умер мой муж, на острове больше нет мужчин. Какие вы мужчины? Разве что штаны понадевали. А почему никто из вас даже не заикнулся о том, чтобы задать перцу этим гринго?

– Это был бы очень неравный бой, – пробормотал дон Пруденсио.

– Послушайте.

Это подал голос Маноло Тригера. Его очень темные волосы были прилизаны брильянтином и блестели в лучах припекавшего солнца.

– Послушайте, забудьте вы об этих американцах, мы должны встретиться с этим ирландцем сами.

– Я не говорил, что он ирландец, – снова принялся опровергать Люс. – Я лишь сказал, что он иностранец. И ничего кроме этого.

– Где он? – требовал Хесус Фонтана. – Почему он сюда не приехал?

– Он уполномочил меня вести переговоры от его имени.

– У вас всех ума не хватает, – опять эта змея, опять эти отвратительные глазки без век, – снова он не даст ему договорить. – Здесь так и не прозвучал один-единственный вопрос. Какой бы ни была окончательная цена, кем бы ни был этот иностранец – все это не так важно. Важно другое – есть ли у него деньги? Иначе все наши разговоры – переливание из пустого в порожнее.

Теперь все головы повернулись к Люсу.

– Да, – ответил тот. – Вам будет заплачено наличными, я лично это гарантирую.

– Ваши личные гарантии – это, без сомнения, очень хорошо, дон Фернандо, – мы все очень рады услышать ваши заверения, – негромко сказал Моралес. – Но, повторяю, здесь речь идет о деньгах. И в связи с этим мне хотелось бы обратиться к многоуважаемому банку – банк гарантирует нам платежеспособность этого иностранца?

Люс воспроизвел в памяти слова телеграммы от Кауттса, затем церемонно кивнул.

– Да, сеньор Моралес. «Банко Мендоза» гарантирует платежеспособность клиента.

Лондон

3 часа пополудни

Если бы к лорду Шэррику обратились с вопросом, что он считает своим домом, то ему сразу представился бы его сложенный из гранита замок в Глэнкорн на обдуваемых всеми ветрами холмах Уиклоу в Ирландии. А свой томный, роскошный особняк, автором проекта которого был Джон Нэш, и который выглядел крохотным бриллиантом подле огромного изумруда Ридженс-парка, он считал лишь обольстительной гетерой, призванной дарить наслаждение. Но ведь и без гетеры не обойтись, так и он не мог обойтись без своего лондонского дома.

Позади дома располагалась обширная оранжерея, где росли привезенные лордом из всех стран тропические и субтропические растения. Именно туда и направлялся Шэррик с газетой в руке, дожидавшейся, когда ее прочтут, с самого утра. На секунду он задержался у одной из орхидей. Они очень хорошо прижились, новый старший садовник был мастером своего дела. Удовлетворенный, он уселся в плетеную качалку и раскрыл газету. Шэррик откладывал чтение своей очередной статьи в «Тайме» по причине того, что все издатели по каким-то им одним известным причинам вносили в его статьи изменения, которые передергивали смысл его высказываний. Целью этой статьи было не просто просветить филистимлян, а гораздо серьезнее – на этот раз охота шла на крупную дичь.

Он пробежал глазами по газетным столбцам в поисках неточностей, которые он имел обыкновение помечать синим. Оказывается, не слишком много, – решил он. Разве что, редактор «Таймс» был настолько безграмотен, что не различал «какой» и «который», постоянно отдавая свое предпочтение последнему – но, ничего, то, что он хотел сообщить, не пострадало. Эта мысль вызвала у Шэррика улыбку. А что, есть особенный вид удовольствия в том, чтобы извлечь выгоду, посадив кошку к голубям. Фу, какой отвратительный штамп! Никогда бы так не написал.

Может быть, лису в курятник? Нет, такая же безвкусица.

Он еще не закончил подбирать подходящую метафору, как в оранжерее появился его слуга, он опасливо пробирался среди пальм и колючих кактусов. Человек этот был родом из Уэльса и поэтому говорил сильно нараспев.

– Телефон, милорд. Это мистер Драммонд, – пропел он.

Не хватало только, чтобы ему подпевал один из этих хоров, которыми славилась местность, из которой он происходил.

Шэррик вздохнул. До тех пор, пока несколько лет назад телефон стал понемногу распространяться среди представителей определенного класса здесь, в Лондоне, Драммонд совершенно прекратил свои визиты. Шэррик ничего не имел бы против лично переговорить со своим брокером, глядя ему в лицо. Что поделаешь? Побеседуем с ним и по проводам.

– Спасибо, Джоунз, я буду разговаривать из кабинета.

Окна его кабинета выходили в парк и шторы на них были опущены, чтобы уберечься от полуденного солнца.

– Шэррик у телефона, – произнес он прямо в черную лилию этого диковинного микрофона.

– Это Неил Драммонд, лорд. Извините, что я вас беспокою.

Тут в трубке что-то щелкнуло, и Неил Драммонд замолчал.

– Не беспокойтесь, это всего лишь Джоунз, он положил трубку там внизу. – Ну, что скажете, Драммонд?

– Мне хотелось бы поговорить с вами о сегодняшней вашей статье.

– Слушаю вас.

– Черт возьми, милорд, вы действительно верите во все, что написали?

Видимо, этот брокер перепугался не на шутку, если позволил себе такой фамильярный тон. Лицо Шэррика расплылось в улыбке.

– Ну, конечно, я верю в это. Если бы не верил, не стал бы писать эту статью.

– Но, действительно ли…

– Действительно, я был и видел все собственными глазами. И просто выразил свое мнение.

– Я понимаю. Но, тем не менее…

– Тем не менее, что? Вы ведь звоните мне не для тог, чтобы просто поинтересоваться, что я думаю по поводу своей статьи, не так ли?

– Действительно, не для этого. Все дело в этом новом парагвайском займе, милорд. Мендоза выпустили сегодня его облигации в продажу. Мы все ожидали чуть-чуть заработать на этом.

– А разве я как-нибудь выделял Парагвай?

– Я понимаю, что не выделяли, но, насколько я могу понять нашего среднего британца, он вряд ли способен отличить одну страну Латинской Америки от другой. Не думаю, чтобы он видел большую разницу между Мексикой и Чили.

– В этом случае можно расценивать мою статью как совет не вкладывать деньги в кота в мешке.

– Милорд…

– Да-да, Драммонд, продолжайте.

– Некоторые из моих клиентов сегодня были настроены на покупку облигаций. Всю прошлую неделю поступали заказы. Теперь у большинства из них душа ушла в пятки. Мне интересно знать, не будете ли вы против, если я скажу от вашего имени, что вы не включали Парагвай в вашу статью о Латинской Америке?

– В том случае, если вы хотите напомнить им, что Парагвай не упомянут в моей статье, пожалуйста, скажите. Он действительно там не упомянут. Но, если вы предполагаете, что Парагвай в этом смысле отличается от остальных стран, что возможности сделать вложения туда более благоприятные, то нет, Драммонд, сожалею, но вам не следует это утверждать.

На другом конце провода наступила продолжительная пауза.

– Хорошо, милорд. Спасибо за то, что вы разъяснили мне вашу позицию.

– Не за что, не за что, старина. Кстати, как вы думаете, другие брокеры сталкиваются с теми же проблемами? Я имею в виду этот заем Мендоза-Бэнк?

– Боюсь, что да, сэр. В Сити сегодня нет другой темы для разговоров.

– Понимаю. Ну ладно, жаль, что вы теряете комиссионные на этом деле, Драммонд. Тем не менее, дела обстоят именно так.

После того, как разговор с брокером был закончен, Шэррик поймал себя на том, что довольно потирал руки. Точь-в-точь как злодей из какой-нибудь мелодрамы. Он усмехнулся. И улыбка еще не сошла с его лица, когда в кабинет вошел Джоунз.

– Вы выпьете свой чай здесь, сэр?

– Почему бы и нет? Думаю, что здесь.

Он питал слабость к полумраку этого кабинета, который способствовал тому, чтобы, усевшись в кресле, отдаться во власть грез, погрузиться в мечтания. Он ведь всегда любил помечтать, еще с тех пор, как был мальчишкой. Этой мечтательности он был обязан трем столетиям, на протяжении которых его предки жили в Ирландии. Они и добавили к его англо-саксонскому характеру склонность к приключениям, романтичность. Ах, эта проклятая нога, снова разболелась, явно к перемене погоды. Шэррик уселся поудобнее и принялся массировать ее, в ожидании, пока не прибудет его чай.

Вскоре с подносом вернулся дворецкий. Лорд пил всегда только китайский чай, индийского не признавал. Особенно любил эту темную ароматную смесь под названием «Лап сан coy чжонг», которую он пил, добавив лишь щепотку сахара. Рядом на блюдечке лежала одна из его любимых пшеничных лепешек, уже нарезанная на ломтики и покрытая салфеткой. Она тоже была частью ритуала, совершавшегося каждый день в одно и то же время с точностью до минуты. Увидев поднос, Шэррик одобрительно кивнул.

– Очень хорошо, спасибо, Джоунз.

– Рад услужить, сэр. А вот это пришло с утренней почтой. Дворецкий подал ему конверт. Шэррику было достаточно одного взгляда, чтобы узнать почерк на конверте. Дождавшись, когда Джоунз удалится, Шэррик вскочил и поспешно взял со стола костяной нож для вскрытия конвертов. Послание было кратким: ПРИНИМАЮ С УДОВОЛЬСТВИЕМ. И все. Никакой подписи под этим не было. Она была не нужна.

Было пять часов пополудни, когда Филипп Джонсон вошел в кабинет своего руководителя с объемистой стопкой бумаг.

– Вот здесь все сообщения, сэр.

Норман сидел спиной к столу, повернувшись вместе с креслом к окну, и созерцал обычное оживление на Лоуэр Слоан-стрит.

– Благодарю, Филипп. Положите их.

– Да, сэр.

– Филипп, вас сегодня не очень утомили?

Норман показал вверх. Он сегодня заперся с утра на весь день в этом кабинете, предупредив секретаря, чтобы к нему никого не пускали и никого с ним не соединяли. Разумеется, это не могло удержать ни Генри, ни Чарльза, ни Тимоти от попыток нарушить его уединение, но Джонсон был неумолим. Значительно сложнее было бы отвертеться от беседы с главным компаньоном, но Джемми сегодня, слава Богу, не было, он все еще пребывал в Уэстлэйке. Там они, тоже слава Богу, еще не обзавелись телефоном. Завтрашняя почта доставит все, что должно от него прийти. А сегодня Норману предстояло увертываться от наскоков этой троицы.

– Нет, не было ничего такого, с чем бы я не сумел справиться, сэр, – как всегда ответил Филипп Джонсон.

– Я в этом не сомневаюсь. Вы на своем месте, Филипп, как всегда. Я вам очень благодарен.

– Это я вам благодарен, сэр.

– Не стоит, Филипп. Идите домой, нет смысла торчать здесь. Делать здесь нечего, во всяком случае, сегодня.

– Очень хорошо, сэр, если я вам действительно не нужен…

– Действительно не нужны. Приятного вам вечера.

– Вам тоже, мистер Норман.

То, что Джонсон обращался к нему по имени, не было проявлением фамильярности. Скорее это была необходимость. В банке сосредоточилось так много Мендоза, что употребление фамилии вызывало путаницу – с полдюжины близких и дальних родственников работали здесь, и постепенно в практику вошло обращение по имени.

– Я приду завтра рано утром, мистер Норман – заверил его секретарь, уходя. – К семи, если позволите. Надо бы заняться… Заняться тем, что заслуживает самого серьезного внимания.

– Отличная идея, Джонсон.

Вскоре Норман снова пребывал в одиночестве, не теша себя иллюзиями относительно содержания доставленных сюда Джонсоном сообщении, стопкой лежащих на его столе. Основную информацию он получил уже к полудню. Было продано всего десять процентов облигаций. Это означало, что банку, для того чтобы поддержать заем, предстояло выкупать их самому, причем по рыночной цене. Такое уже случалось, и не один раз, но тогда у них не было такого острого недостатка в наличных деньгах, как сейчас. Кроме того, к сложной ситуации внутри банка добавились и внешние осложнения, вызванные недоброжелательством этого субъекта. Именно это недоброжелательство костью в горле стояло у Нормана. Он не мог похвастаться тем, что хорошо знал этого Шэррика, в общем и целом это было довольно поверхностное знакомство. Они, разумеется, более или менее регулярно встречались в клубе, членами которого оба являлись, иногда и на иных общественных сборищах. Насколько Норман мог припомнить, никаких совместных акций у них не было, их интересы никогда не пересекались. Чего ради этому ублюдку вздумалось всадить нож ему в спину? Именно так это и могло быть истолковано, какими бы мотивами не руководствовался лорд Шэррик. И, надо было сказать, сделано это было блестяще. Норман понимал, что, не выяснив истинных намерений этого Шэррика, он не мог приступать к восстановлению всего разрушенного.

Привычка к конспирации стала у Лилы второй натурой. Открыв окно кэба, она крикнула извозчику, чтобы тот остановился в конце Кенсингтон Гарденс, и от Александрийских ворот к Ройяль Альберт-холлу она шла пешком. Это было недалеко, но ее наряд не подходил для пеших прогулок и, поднимаясь по широким ступеням величественного здания, она почувствовала, как у нее вспотело лицо. Лила уже пожалела, что прибегла к этому маневру – теперь уже можно было не опасаться слежки. Время вынюхиваний и высматриваний кончилось, сказала она себе. Кошка была среди голубей и теперь уже никто не в силах остановить эту резню. Хотя…

Шэррик ожидал ее появления. Черная Вдова выглядела в этот день так, что глаз не оторвешь. На голове у нее красовалась высокая прическа. Шляпы не было, лишь черная шелковая роза была приколота рядом с пряжкой. Ее платье было сдержанным, простым и, несомненно, безумно дорогим. Рукава из полупрозрачного черного шелка, прилегающий лиф, украшенный гагатовым бисерным шитьем, широкая шелковая юбка, делавшая ее бедра шире, постепенно переходила в небольшой шлейф. Вечер был теплым, поэтому единственным ее аксессуаром было черное боа.

– Ты великолепна, Лила, – вырвалось у него, когда они встретились. – Ты превосходно выглядишь.

– Благодарю. В твоей записке было сказано, что сегодня нам предстоит опера и ужин. И я сочла это за праздник.

– Извини меня за то, что не заехал за тобой в отель, мне это показалось несколько неразумным.

– Мне это тоже бы показалось неразумным, – согласилась она. – Хотя ведь это только до сегодняшнего дня мы играли в секреты, а теперь нужды в них нет. – Она улыбнулась и заглянула ему в лицо. – Разве что, совсем немножко.

Оказавшись ближе, он заметил, что ее черная роза в волосах была украшена россыпью бриллиантов, а приглядевшись к ее наряду, он понял, что платье ее не иначе, как от Уорта. Вкусы и причуды Лилы сильно изменились с тех пор, как она перестала быть девочкой из дублинских трущоб. Но, аристократ до мозга костей, Шэррик не задумывался о ее происхождении. Он даже находил это обстоятельство пикантным, вносившим особый шарм в их отношения.

– Я так рад, что ты выбралась.

Лила оперлась на него, ощутив приятное тепло рукава его тонкой шерсти фрака, восхищаясь безукоризненной белизной его накрахмаленной рубашки, расшитой жемчужинами.

– Ты и сам очень элегантен. Кстати, твоя записка была подписана «Фергус», и я так до конца и не была уверена, с кем мне предстояла встреча: с мистером Келли или лордом Шэрриком, – не без кокетства призналась она.

– И с тем и с другим в одном лице, – ответил он, нежно взяв ее руку в свою и увлекая ее к лестнице, ведущей в партер. – Хотя провинциальный ирландский выговор Келли так режет слух, и его музыкальные вкусы вряд ли добираются до Вагнера, – пошутил он.

Лила засмеялась тихим смехом.

– Как я тебе сказала во время нашей последней встречи: ничто не способно доставить тебе такого удовольствия, как твоя двойная жизнь.

– А что, разве в этом мире есть что-то, что не доставляет удовольствия?

– К сожалению, есть.

Они нашли в партере свои места и, усадив ее, Шэррик склонился к ней, чтобы шепотом поведать ей о том разговоре, который он вел сегодня со своим брокером Драммондом, но свет в зале стал медленно гаснуть и он так и не успел ей ничего рассказать.

Замерший на одной ноте английский рожок возвестил о начале «Гибели богов».

– Ты не находишь, что Вагнер – несколько странная увертюра к нашему ужину, посвященному тому, чтобы отпраздновать сегодняшнюю хоть и небольшую победу?

Этот вопрос задал ей Шэррик, когда они сидели в кафе «Ройяль» на Риджент-стрит. Длинными пальцами Лила вращала изящную ножку высокого бокала с шампанским. Кольца на ее пальцах сверкали в розовом свете абажура над их столиком.

– Ни капельки не кажется.

– Знал, что ты ответишь именно так.

– Реванш для меня не пустой звук, – задумчиво прошептала она.

– В таких глазах блуждают темные тайны.

– Действительно блуждают, Фергус? Ты и впрямь так считаешь?

Он покачал головой.

– Да нет, а если и блуждают, так и пусть – ты от этого еще прелестнее, – признался он. – Это ведь тайны твоего прошлого.

– По сравнению с твоим, мое прошлое – лишь мгновенье. Сколько же еще претендентов на продолжение твоего древнего рода живут на этой земле, лорд Шэррик из Глэнкорн?

– Ни одного. Не смейся, это так и есть. Эта саксонская линия – одно беспокойство. Вот родственники моей матери, Келли – дело другое.

– Так вот почему ты решил назвать себя именно Келли в этом твоем втором воплощении.

– Да, поэтому.

– Но, прости меня, для жены дворянина эта фамилия, Келли, звучит довольно заурядно.

Она улыбнулась, понимая, что их близкое знакомство наделяет ее правом говорить ему такие вещи.

– А семья моей матери и была довольно заурядной, в том смысле, что ничем не примечательной. Она и мой отец очень любили друг друга, это был брак по любви, чем они оба гордились. В этом смысле Келли были как раз весьма примечательными. Да, чего-чего, а гордости им не занимать, они никогда не боялись метить слишком высоко.

– Достаточно высоко, чтобы ощущать потребность в свободе. И не зависеть от Англии. Ведь ты именно это хочешь сказать?

– В какой-то степени это так и есть.

– Потому-то ты и ввязался вместе со мной в это дело? Отомстить угнетателям-англичанам от имени всех Келли? Я права?

– Не совсем.

– В таком случае почему?

– А это имеет значение?

Она пожала плечами.

– Может быть.

– Это не из-за Келли. Дело в том, что во мне сидит ирландец, охочий до приключений.

– Ага, значит это для тебя приключение.

– Опять нет.

Он накрыл ее руку своей. В один из ее перстней был вправлен огромный изумруд. Ему казалось, что этот камень способен насквозь прожечь его ладонь.

– Нет, я не гоняюсь за приключениями в традиционном смысле. Я гоняюсь за тобой.

Лила убрала свою руку.

– Я в это не верю, Фергус. И много раз говорила тебе об этом. Я уже очень давно ни на кого, кроме себя, не надеюсь.

– Ты как-то говорила и то, что у тебя на душе станет гораздо спокойнее, после того как твой сын устроится в Кордове.

– Да, помню.

– Ну?

– Он еще не устроился.

– Ну, так устроится.

– Маловато времени прошло, чтобы говорить об этом определенно. Но ведь не из-за Майкла же ты согласился на это, и не из-за того, чтобы завоевать мое сердце – это была бы слишком высокая цена для меня.

– Не из-за Майкла, не спорю, я ведь его почти не знаю. А ты, оказывается, так низко ценишь себя?

– Я ценю себя достаточно высоко, можешь в этом не сомневаться. И тебе это известно. – Она наклонилась к нему через столик и едва слышно проговорила. – Я знаю мужчин, Фергус. Я всю свою жизнь занималась их изучением. Ради женщины мужчина способен на многое, но уничтожить другого мужчину, других мужчин – нет. Для этого у него должна быть достаточно серьезная, мужественная причина. Женщина способна убить ради любви, мужчина же – ради власти и из-за денег.

– Значит, то, что мы совершаем – убийство?

– В какой-то степени. Ведь если наш план будет осуществлен, мало что останется от лондонских Мендоза. Ты об этом знаешь. А что касается меня, я никогда на этот счет не питала никаких иллюзий, я всегда знала, на что шла.

– А этот молодой Тимоти? Не ты ли обещала поднести ему банк на блюдечке с голубой каемочкой?

– Тимоти не больше чем подкупленный мною дурак. И он не справился бы с банком, даже если бы я это и сделала.

Лорд Шэррик откинулся на спинку кресла и маленькими глотками пил шампанское, изучающе глядя на нее поверх бокала.

– Формально ты права, – после недолгого раздумья сказал он. – Я с самого начала подозревал, что ему отведена именно такая роль, поэтому я и настоял на том, чтобы передать ему эти выкладки, когда он на прошлой неделе приехал в Дублин.

– Я что-то не понимаю тебя. Я вообще никогда не понимала, что ты этим хотел добиться.

– Я проверял этого парня, вообразившего себя претендентом на банк.

– Смысл?

– Смысл в том, что я рассказал ему все в точности, так, как я рассказал об этом уважаемой публике в своей сегодняшней статье в «Таймс». Я намеренно не стал называть ему своего имени и данные, которые он получил, были достаточно убедительными, в силу их специфичности они были даже более убедительными, чем моя статья.

Лила вскинула брови.

– Ты никогда мне не говорил, что ты собирался это сделать. Я полагала, что тебе было необходимо просто переубедить его.

– Я знал, что ты этого не одобришь, – перебил он.

– Но зачем?

– Понимаешь, мне хотелось поставить эксперимент – я дал этому мальчику шанс совершить благородное дело – уберечь своих братьев и отца, короче говоря, всех Мендоза от того, чтобы они не полетели в пропасть. А он решил этого не делать.

– Разумеется, он не стал этого делать. И слава Богу! Если бы он решил использовать этот твой шанс, то они исхитрились бы и нашли способ уклониться от выпуска этого займа, – Лилу даже передернуло.

Она с ужасом поняла, какой опасности подвергал ее Фергус, насколько близко подвел он ее к краю обрыва. Она одним глотком осушила бокал шампанского.

Шэррик кивком подозвал официанта. Тот уже подошел и вновь наполнил бокалы. Затем появился еще один официант, он принес запеченный палтус.

– Ты ничего не ешь, – заключил лорд, видя, что она не собирается притрагиваться к рыбе. – Ты чем-нибудь обеспокоена?

– Я все еще не могу прийти в себя после того, что ты мне только что сказал, – не стала скрывать она. – Зачем ты это делал, Фергус? Как ты мог подвергнуть все такому страшному риску?

– Дорогая Лила, ты сама призналась в том, что мы совершаем своего рода убийство. Мне просто хотелось узнать, заслуживают ли жертвы их участи.

– И ты теперь решил, что Тимоти заслуживает? А как насчет остальных?

– В отношении их у меня с самого начала не было никаких сомнений.

Она ухватилась за это.

– Значит, у тебя был какой-то свой, особый мотив, что-то такое, во что ты меня не посвящал?

– Не то, что тебе кажется. Никто из этих Мендоза мне лично никогда не навредил.

Она выжидала, зная, что он на этом не остановится и, в конце концов, объяснит ей все. Не нужно было только его подгонять. Некоторое время он сидел, созерцая тарелку, затем подозвал официанта.

– Мы решили, что не голодны, – сказал он ему. – Уберите это и принесите нам кофе. И бутылку коньяку, пожалуйста, «Курвуазье», восемьдесят первого года, – добавил он. Потом обратился к Лиле. – Я достаточно на своем веку насмотрелся, что выделывают эти банкиры на всем земном шаре, в том числе и в Ирландии. И это мне не по душе. Все, как видишь, очень просто.

Лиле это показалось каким угодно, но не простым. Она каждой клеточкой чувствовала, что он лгал. Но это не имело значения.

– Судя по всему, этот заем ожидает крах, и сегодняшний день это показал.

– Да, крах наступил, как и ожидалось. Вчера около четырех звонил мой брокер и молил о пощаде.

– И его мольбы были услышаны?

– Не были.

– Вот, – тихо молвила она. – Теперь я знаю, почему люблю тебя, Фергус Келли или лорд Глэнкорн – как бы ты себя не окрестил.

– Любишь меня?

– Если можно так выразиться.

9

Четверг, 24 июня 1898 года

Лондон, 10 часов утра

Хорошей погоды как не бывало – по стеклам окон Зала компаньонов струились потоки воды. В Лондоне хлестал дождь. Сырость, казалось, просачивалась через толстые стены.

– Проклятый дождь, – бормотал Чарльз. – Мерзкий проклятый дождь.

Остальные воздержались от комментариев на тему погоды. Все понимали, что эти проклятья относились не к погоде, а к постигшей их неудаче.

Норман откупорил бутылку шерри. Хлопок пробки прозвучал неуместно громко в зале, где повисла напряженная тишина. Конечно, в банке было достаточно обслуживающего персонала, среди них имелся и официант – случаи приема очень важных персон в банке были нередки и нередко при этом приходилось откупоривать бутылки. Но существовало одно непреложное правило – никаких посторонних, если они собирались в Зале компаньонов.

– Генри, – пробормотал Норман, подавая брату большой бокал амонтильядо.

Генри принял его из рук Нормана, но пить не стал, дожидаясь, пока не будет налито остальным. Норман по очереди подал бокалы своим сыновьям, сначала Чарльзу, потом Тимоти. Затем, наполнив свой, поднял его.

– Ура!

– Не думаю, чтобы сегодня был повод для криков «ура», – процедил Тимоти.

Ни Чарльз, ни Генри не поддержали его, и вообще можно было подумать, что его не услышали. Они поддержали Нормана. – Ура! Шерри, который они лили, был нового разлива, это был плод многолетних исканий одного винодела из Хереса, смесь, которая сначала выдерживалась в течение пятнадцати лет в дубовых бочках, специально завозимых из Калифорнии. Вино выхаживалось с той же любовью и заботой, с какой мать растит дитя. Херес был мягкий, утонченно-нежный, после него во рту оставался характерный привкус орехов.

– Великолепно, – восхищался Норман. – Руэс превзошел самого себя. Надо бы ему отписать. – Он повернулся к своему младшему сыну. – Ты, кажется, что-то хотел сказать?

– Я сказал, что наше сегодняшнее положение не очень-то располагает к самовосхвалению. Амонтильядо не в счет.

– Значит, ты со мной согласен? – негромко спросил Норман. Тимоти недоуменно посмотрел на него. – Я имею в виду шерри, – пояснил его отец. – Ведь Руэсу нет равных, разве не так?

– Шерри несравненный, – согласился Тимоти. – Но вряд ли мы собрались здесь рассуждать о его Достоинствах. Или, может, я ошибаюсь?

– Понимаю, к чему ты клонишь. Но, может быть, ты мне скажешь, какова истинная цель нашего собрания?

– Обсудить наше положение, отец. Я бы еще добавил: наше ужасное положение.

– Вот оно что, ну да. – Норман засунул большие пальцы за жилет и откинулся на спинку кресла. Но ведь нам и раньше приходилось оказываться в подобном положении. И мы всегда из него выбирались.

Чарльз с беспокойством смотрел то на младшего брата, то на отца. Эта наигранная вежливость между ними могла предвещать только бурю. Но из-за чего копья ломать? По сравнению с их прежними проблемами этот парагвайский заем был не таким уж и опасным.

– Ты уже переговорил с дядюшкой Джемми? – обратился он к отцу.

– Нет, ты забываешь, что у них в Уэстлэйке нет телефона.

– Я думал, он приедет в город.

– С какой стати? – Норман пил шерри, он пил его маленькими глотками, не спеша, было заметно, что он о чем-то сосредоточенно думает. Допив, он добавил еще шерри в свой бокал. – С чего бы это Джемми приезжать сюда? – повторил Норман свой вопрос.

– Я подумал, что… – Чарльз не договорил.

– Нет, здесь его нет и приезжать он не имеет намерений.

Сегодня с утренней почтой он прислал мне записку, что остается там, у себя, на севере, со своими розами.

Генри принялся искать что-то в стопке бумаг, которые он прихватил с собой на эту встречу.

– Продано одиннадцать с половиной процентов облигаций, – объявил он.

– Да, Генри, мы знаем.

Генри посмотрел на своего младшего брата. Норман занял место председательствующего за столом. Он всегда это делал, когда Джемми отсутствовал. Строго говоря, председательствовать должен был Генри, но Генри никогда не рвался в управляющие.

– Что же мы собираемся предпринять? – вопрошал Генри с гневным блеском в глазах.

– Да не паникуй ты, ради Христа! – взорвался Норман. – Что должны предпринять, то и предпримем. И не надо смотреть на меня так, будто я собираюсь тебе пулю в лоб пустить.

– Но ведь я знал, знал, что все именно так и будет, – шептал Генри. – У меня было предчувствие, что этот заем до добра не доведет. Вероятно, мне следовало подыскать для вас более весомые аргументы и действовать более настойчиво. Я был обязан вас переубедить.

– Это не твоя вина, Генри, – Норман коснулся его плеча. – Ты высказал свою точку зрения, и она была отвергнута большинством. И посему, забудь об этом.

Тимоти потянулся за бутылкой шерри и, доливая в бокал своего дяди вина, обратился к отцу.

– Что ты предлагаешь? Что мы должны делать?

– Ничего.

Три пары глаз непонимающе смотрели на него.

– Ты сказал «ничего», отец? – спросил Чарльз. – Ничего?

– Ты правильно меня понял – ничего.

– Но…

– Никаких «но», – прервал его Норман. – Первое: облигации по-прежнему будут продаваться. Мы будем их продавать и они, в конце концов, пойдут, если, конечно, еще какой-нибудь щелкопер не станет будоражить его святейшество общественное мнение. Второе: заем должен выплачиваться раз в шесть месяцев в течение двух лет, значит, четыре раза. Первая выплата Парагваю должна быть осуществлена по истечении тридцати дней, иными словами, через месяц.

– Полмиллиона фунтов стерлингов, минус проценты – двенадцать процентов, что составит шестьдесят тысяч… – Тимоти торопливо царапал на листке бумаги цифры, будто эти суммы стали им известны лишь сейчас. – Следовательно, нам предстоит выплатить четыреста сорок тысяч через тридцать дней. – Он повернулся к своему брату. – Каково положение с наличными, Чарльз? Сколько мы сможем выплатить?

– Не очень много.

– Сколько? Чарли, дорогой мой, сколько это будет в цифрах?

Норман молчал, он не сводил глаз с Тимоти. В какую игру ты играешь, Тимоти? – задавал он себе вопрос. Ведь я знаю, что играешь, сын. И с этими фениями ты спутался не ради борьбы за независимость Ирландии. По тебе эта Ирландия пускай хоть на дно морское опустится. В какую же игру ты играешь?

Чарльз пробормотал какие-то цифры.

– Скажи мне точно, – командовал братом Тимоти. – я ничего не могу понять.

– Я сказал, что в резерве у нас семьдесят пять тысяч. И еще, – тут Чарльз снова понизил голос, – те два миллиона. Я имею в виду, что…

Тимоти наклонился вперед и перебил его.

– Золото, находящееся у нас по поручению Российского Императорского Казначейства, золото русского царя не может быть причислено к нашим резервам.

Никто ему перечить не стал – всем было известно, что формально он был прав, но им было известно и другое: на это золото, на эти два миллиона они имели право. Они могли взять его в долг, хотя лишь на очень короткое время. И лишь в случае крайней необходимости.

Мендоза стали сотрудничать с русскими еще полвека назад, когда Императорскому Казначейству потребовалось сорок миллионов на постройку железной дороги. Главным представителем финансовых интересов русских в Британии был Баринг. Впрочем, он не один сотрудничал с царем, время от времени и другие европейские банки имели дело с Россией, обеспечивая их займы. «Два миллиона в русских золотых империалах, – пробормотал Тимоти.

– Два миллиона сразу против пяти, предоставленных в рассрочку. Я так понимаю? – Он ждал возражений, но их не последовало. – Насколько я могу заключить из сегодняшнего положения, они, эти два миллиона – скорее пассив, чем актив. Нам, воспользуйся мы ими, останется лишь семьдесят тысяч реальной ликвидности».

– Правильно, – согласился Чарльз.

Тимоти повернулся к Норману. Голос его звучал язвительно.

– Семьдесят семь тысяч фунтов, отец? Какие активы мы можем выставить? Против чего эти семьдесят пять тысяч? – Он взглянул на бумагу, лежавшую перед ним. – Шестнадцать миллионов плюс, я полагаю. Не считая парагвайского займа. Шансы у нас никудышные, более того, такое положение небезопасно.

– Мне что, отчитываться перед тобой? – очень спокойно спросил Норман. – Тон Тимоти мгновенно переменился. – Нет, сэр, конечно нет. Мы все находимся под вашим руководством, мы это понимаем. Я просто спрашиваю, как в условиях этого кризиса нам поступить? Что нам делать? Что вы можете предложить?

– Ничего, – еще раз повторил свои слова Норман.

Он сидел чуть ссутулившись и положив перед собой руки на столе. Он знал, как овладеть аудиторией, как произвести на нее нужное впечатление.

– Слушайте меня, все вы. – Он обращался ко всем, но смотрел при этом только на своего младшего сына. – А ты, Тимоти, слушай особенно внимательно. Никакого кризиса нет, даже если мы и говорим здесь о нем. И в том, что разговоры об этом будут, сомневаться не приходится, их не избежишь. Каждый посыльный в Сити уже знает, что наш заем приказал долго жить. Но никому в голову не должно прийти, что Мендоза не в состоянии покрыть их обязательства. И им это никогда не придет в голову, если мы, конечно, сами не забегаем, как полоумные, и тогда любой из них, даже самый что ни на есть безмозглый поймет, что дела наши плохи.

– Все это так, сэр, но что будет, когда эти тридцать дней истекут? – Казалось, Чарльз мог сегодня говорить только шепотом. – Что тогда?

– Я к этому еще подойду. Первое: я хочу, чтобы вы ясно понимали, что поставлено на карту. И Генри, и мне, нам уже случалось на нашем веку попадать в переделки и похуже. Другое дело – вы. Именно вам обоим следует зарубить себе на носу, что если мы обнаружим хоть малейший признак слабости, как эти гарпии набросятся на нас. – Он все еще смотрел на Тимоти. – Под удар поставлено все твое наследство, все, целиком, понимаешь? До единого пенни!

– Понимаю. Очень хорошо понимаю, сэр.

Тимоти тоже говорил негромко, но не так, как его брат. В голосе Тимоти чувствовалось хладнокровие и присутствие духа.

– Хорошо. – Норман повернулся к Генри. – Теперь, как обстоят дела с нашими грузами?

Генри еще раз порылся в своих бумагах и вытащил несколько листков.

– Обе «Королевы» возвратятся с востока в течение первой недели августа.

Под «Королевами» он имел в виду два судна: «Королеву Эстер» и «Королеву Джудит», которые заменили ходивших во времена их прадедушек «купцов». Оба новых судна были парусниками и сновали между Европой и Востоком, имея на борту самые различные грузы, принадлежащие Мендозе.

– Оба должны прибыть одновременно? – поинтересовался Тимоти.

– Да, – подтвердил Генри. – Мы ведь всегда организовывали именно так: оба судна причаливают одновременно и приводят в замешательство торговцев, и цены для нас в этом случае выгоднее.

Тимоти кивнул. Он чувствовал, как отец не спускал с него глаз. Тимоти понимал, что отец не забыл о том, как он возражал против такой политики. Несколько месяцев назад это даже вызвало шквал дискуссии.

– Ясно. Благодарю тебя, дядя Генри. Дальше, пожалуйста.

– Потом еще «Сара Стар» и «Сюзанна Стар». Что касается первой, то она добралась до Нью-Йорка на прошлой неделе. Оттуда она направляется в Каракас и возвратится в Англию не раньше начала сентября. А вот «Сюзанна Стар» уже почти заканчивает плавание. В Сан-Хуане она должна быть через несколько дней и после этого, дней через двенадцать, прибыть в Лондон, вероятно, восьмого июля.

Генри, закончив свой отчет, повернулся к Норману. Тимоти и Чарльз тоже смотрели на отца.

– Благодарю, – пробормотал тот. – Как я понимаю, мы в любом случае в состоянии продать все грузы до наступления срока первого платежа. Кофе, сахар, ром, если я не ошибаюсь?

Генри кивнул.

– Да, плюс пара тонн копры.

– Значит, по самым скромным подсчетам, это составит около ста тысяч чистой прибыли, да, именно столько и принесет нам наша «Сюзанна».

Норман обвел взглядом остальных, те продолжали смотреть на него.

– И еще остается Пуэрто-Рико, – добавил он, ожидая, когда до них дойдет скрытый смысл этого упоминания. – Я сегодня утром отправил Люсу телеграмму, в которой строго-настрого запретил прикасаться к резервам вплоть до моего особого распоряжения.

Услышав это, Тимоти чуть было не присвистнул. Пуэрто-Рико был уникальным владением Мендоза. Нигде больше в мире у них не было настоящего филиала, который с самого его возникновения управлялся бы не членами их семьи или родственниками, а посторонним лицом, нанятым в качестве управляющего. Тимоти не мог понять, почему он до сих пор выпускал этот банк из поля зрения. Это было его ошибкой.

Генри уже больше не смотрел глазами затравленного зверя.

– Да, конечно, Пуэрто-Рико… Норман, а в Кордове мы сможем рассчитывать на кое-какую, пусть даже небольшую, поддержку?

– Полагаю, что сможем. Я уже поднял по тревоге Франсиско.

Норман поднялся, достал свои часы, взглянул на них и снова спрятал их в кармашек шелковой жилетки.

– А теперь, джентльмены, нас ждут наши дневные дела. Я настоятельно рекомендую вам съесть сегодня свой ленч на людях. Разумеется, каждому по отдельности. Я не вижу ничего плохого в том, что все представители банка, они же участники нашего предприятия, я имею в виду парагвайский заем, покажутся на людях и продемонстрируют отличный аппетит, не обнаруживая ни малейших признаков нервозности.

Он помолчал и, убедившись, что все поняли, что он хотел сказать, покинул Зал компаньонов.

* * *

Марта Клэнси с минуту прислушивалась у дверей спальни наверху, затем без стука вошла. Было около полудня, но громкий храп говорил о том, что оба мужчины еще не проснулись. Нечему удивляться – они ввалились лишь в три часа утра, вконец измотанные. Она показала им комнату, даже не решившись спросить о ее мальчиках.

Марта поставила на тумбочку, служившую туалетным столиком, поднос, со стоявшими на нем двумя кружками дымящегося чаю. Этот покой занимала Черная Вдова. Боже, кого только не заносило к ней в дом! Разве могли эти два оборванца подозревать, что эту Постель до них согревала Лила Кэррен, эта благородная и великая леди, – подумала Марта.

– Эй, вы, уже за полдень, – она трясла за плечо того, кто спал с краю. – Вы же просили вас разбудить.

Пэдди Шэй еще громче захрапел, будто возмущаясь, Что ему мешали спать, но тот, кто помоложе, О'Лэйри, уселся в кровати и сонно пробормотал:

– Сколько времени, ма?

Марта улыбнулась, ей польстило, что мальчик принял ее за мать.

– Я не мама, парень, – с нежностью в голосе сказала она. – Я – миссис Клэнси и ты в моем доме на Торпарч-роуд в Лондоне. И времени уже пять минут первого. Вот он сам сказал, чтобы я вас разбудила в полдень.

Она кивнула на так и не желавшего просыпаться Пэдди.

О'Лэйри сонно протирал глаза. Ему не больше шестнадцати, прикинула Марта. Матерь Божья, что же это за мир, где шестнадцатилетние мальчишки были вынуждены сражаться в подпольных армиях и бороться за то, что им должно принадлежать по праву?

– Я вам тут чаю принесла, – сказала она. – Буди его, и давайте оба спускайтесь на кухню завтракать. Я вас там жду. А здесь за занавесками есть таз с водой, так что сперва умойтесь, а потом отправляйтесь вниз.

Через четверть часа оба сидели у Марты на кухне и уплетали яичницу с беконом и хлеб, запивая это чаем.

– Мокровато сегодня, – прожевывая, бормотал Пэдди Шэй.

Марта выглянула в окно.

– Да, это точно, что мокровато… Жалко, что вы вчера не приехали. – Она закончила мытье сковороды, на которой поджаривала яичницу. – Маслица еще хотите?

– Не откажусь, спасибо, – ответил Шэй. – Но вы уж не беспокойтесь – мы вас не объедим, а то, небось, думаете, что, вот, явились, подберут все до крошки, одни голые полки останутся, – успокоил ее Пэдди, кладя на исцарапанный стол шиллинг. – Это вам за хлеб и постель.

– Не надо мне денег ваших, – говоря это, Марта отколупнула от большого ломтя масла кусочек размером с куриное яйцо и положила в стоявшую перед ними масленку. – Это все ради нашего с вами дела.

Марта считала, что лучшего применения тем двум фунтам, которые раз в месяц приносил домой ее муж, работая на железной дороге, не найти.

– Таковы законы нашего братства, – назидательно говорил Пэдди, двигая шиллинг в ее сторону. – Нечего у вас кусок из горла выдирать, если можно без этого обойтись.

Марта пожала плечами, и молча отправила монету в карман фартука.

– Сколько вы еще пробудете?

– А я и сам не знаю, для нас кое-что должны принести.

Марта была в курсе методов подпольной работы фениев и не лезла с расспросами. Если бы не их железная дисциплина, то их уже давно бы всех выудили поодиночке, как рыбешек.

– Будете ждать здесь, пока доставят вам то, за чем вы приехали, или пойдете куда?

– Погода сегодня вроде не та, чтобы нос на улицу высовывать.

До сих пор О'Лэйри молчал – его рот был занят едой. Теперь он прислушивался и сосредоточенно вытирал тарелку кусочком хлеба от остатков яичницы, потом намазал на этот хлеб еще масла и отправил это себе в рот.

– А что, на Лондон тебе разве не хочется взглянуть, коли мы уж здесь? – проговорил он с набитым ртом.

– Ладно, помолчи. Все будешь делать так, как скажут, – рявкнул Шэй.

– А что, я отказываюсь, что ли? Просто хотелось пройтись посмотреть город, если можно, конечно.

– Как тебя звать, парень, – поинтересовалась Марта.

– Дональд, мэм.

– Так вот, Дональд О'Лэйри, я думаю, что тебе представится возможность увидеть Лондон в ближайшие дни. – Она хмыкнула. – Может ты сумеешь его даже поджарить чуть-чуть.

Ее глаза затуманились, в них сейчас проплывали ужасные картины, оставшиеся с детства, связанные с расправой англичан над ирландцами. Она тряхнула головой и вновь была в дне сегодняшнем.

– Вы случайно моих мальчишек не знаете? Все трое за наше дело сражаются. Фрэнки, Кевин и Шин. Знаете кого-нибудь из них?

О'Лэйри покачал головой.

– Я не знаю, мэм.

– Я знаю Фрэнки, – сказал Пэдди Шэй. – Видел его с неделю назад. Он был в полном порядке.

Марта перекрестилась.

– Хвала Господу и всем святым. – Тут в дверь застучали и она замолчала. – Оставайтесь здесь, и чтобы все было тихо. Я пойду, гляну, кто это явился.

Через пару минут она вернулась в кухню с запиской в руке.

– Для вас, мистер Шэй.

Пэдди, взяв у нее бумажку, быстро пробежал по ней глазами.

– Кто-то должен прийти к нам, как стемнеет, – объявил он.

– Отлично, – сказала она. – Теперь вы знаете, что к чему. Я не вижу причины, почему бы мальчику не побегать по городу немного, если ему дождь нипочем, правда?

– Да, – нехотя согласился Шэй. – Думаю, что можно.

Ответом О'Лэйри была благодарная улыбка Марте.

– Там в прихожей стоит шкаф, откроешь его и возьмешь плащ.

Шэй обратился в Марте, когда О'Лэйри умчался.

– И вы здесь одна с тех пор, как ваши ребята отправились?

Марту этот вопрос не смутил, ей и в голову не приходило бояться этого Пэдди Шэя. Она доверяла ему.

– Мой муженек работает на железной дороге. Иногда его по нескольку дней дома не бывает. Он завтра к утру вернется.

Шэй кивнул.

– Ну, тогда он не разобидится на меня, если я его кресло пока займу да в его газетку загляну, правда?

С этими словами Пэдди уселся в обитое кретоном кресло, поближе к плите и взял сложенную «Дейли Ньюс».

– Спичечки у вас не найдется, трубку раскурить и хорошо бы еще чашечку чаю, если можно.

Сан-Хуан

9 часов утра

Костел Сан-Хосе был очень старым и очень красивым. Майкл зачарованно разглядывал искусной работы сводчатый потолок, потом его взор упал на великолепное мраморное надгробье исследователя Понсе де Леона, переместившись затем налево на изумительное, украшенное резьбой распятье, с поразительным реализмом передававшее страдания Христа, его предсмертные муки. Майкл преувеличенно долго рассматривал внутреннее убранство костела, это позволяло ему не смотреть на массивный постамент, задрапированный в черное и установленный на нем гробик, до боли маленький и приводивший его в безграничное отчаянье.

Тело Кармен, двенадцатилетней девочки, исчезнувшей две недели назад, было обнаружено на берегу залива Сан-Хуан. Его прибило к берегу море. У девочки были вырваны глаза и отрезаны ее едва намечавшиеся груди.

– Да покоится в мире… – нараспев произносил пастор-иезуит, одетый в черную сутану.

Это был мужчина лет сорока, худощавый, высокий, в его облике было что-то от аристократа. Иезуиты появились на острове в шестидесятые годы, как недавно узнал Майкл. Он не был удивлен, узнав и то, что они оказались в гуще политических событий на Пуэрто-Рико – второй раз за последние триста лет они переживали их политический ренессанс.

– Аминь, – коленопреклоненный молодой причетник провел два последних такта длинного зачина, голоса пастора и молодого певца прекрасно сочетались, дополняя друг друга.

Причетник поднялся с колен. Месса закончилась, но паства застыла в ожидании пастора, который должен был возглавить похоронную процессию, отправлявшуюся на кладбище. Наблюдая за траурной мессой, Майкл еще раз убедился, что лишь католики умеют так соблюсти ритуал и символику. Но к чему это все? Ведь смерть так ужасна, в особенности, когда она настигает молодых.

Примерно четверть храма была заполнена людьми. Майкл стоял в глубине костела, довольно далеко от входа. Он пошел к мессе, потому что понимал, что не мог не пойти, хотя здесь он чувствовал себя посторонним и даже лишним в этой толпе скорбящих. Людей было довольно много, половину присутствовавших составляли женщины с Калле Крус.

Нурья Санчес стояла у гроба там, где обычно стоят близкие родственники. Сегодня она была в черном, и тюрбан покрывал голову. Нурья стояла в окружении десятка женщин, явно не походивших на проституток. Их вполне можно было принять за добропорядочных пуэрториканских домохозяек. Некоторые из них, как и Нурья, были в черном, остальные – в платьях темных тонов. Толпа проституток была четко пространственно отделена от остальных благочестивых прихожан – между ними лежала полоса отчуждения. Пастор и прислужник прошли в середину и заняли место у носилок с гробом, туда же подошли и те, кому предстояло его нести на кладбище. Это были мужчины, тоже одетые в черное. Майкл узнал их – это были те, кто работал у Нурьи. Он узнал мальчика по имени Авдий и лакея Самсона и других, кого он знал лишь в лицо. Подходили и те, кто собирался пойти на кладбище и снова здесь Майкл заметил полосу отчуждения в их колонне – те, кто не имел отношения к Калле Крус сразу же отделились от проституток.

Майкл ждал, пока процессия выйдет из костела и затем последовал за ней. Он не собирался идти к погребению, у него не было желания участвовать в этом уродливом и бессмысленном ритуале жертвоприношения ребенка силам зла.

– Сеньор Кэррен, – послышался тихий голос; он шел откуда-то слева.

Майкл повернул голову и увидел стоящего поблизости человека. Это был старик: его морщинистое лицо, казалось, было сделано из дубленой кожи, фигура его тоже сморщилась, словно усохла от прожитых лет. Он стоял, ссутулясь, венозными, узловатыми старческими руками сжимая палку, на которую он опирался всем своим тщедушным телом.

– Сеньор Кэррен, – повторил незнакомец. – Мне нужно с вами поговорить.

Майкл собрался ему ответить, но вдруг его внимание привлекла возникшая на площади перед костелом суматоха. Похоронная процессия смешалась. Присмотревшись, он увидел, как старик Самсон, который вместе с остальными нес гроб, сморщился от боли, схватился за сердце, хватая ртом воздух. Все кругом суетились в поисках подходящей замены. Майкл снова посмотрел на своего загадочного собеседника.

– Кто вы? О чем вы желаете со мной поговорить?

– Меня зовут Роза, сеньор Кэррен.

– Роза? Наконец-то. Я вас повсюду искал.

– Да, сеньор, я понимаю, я специально пришел сюда встретиться с вами, я знал, что вы окажетесь здесь.

– Очень хорошо, что вы нашли меня. Подождите минуту. Ради Бога не уходите, слышите? Вы мне очень нужны, у меня к вам масса вопросов, обождите, – повторил Майкл еще раз.

Сцена, разыгравшаяся на маленькой площади перед костелом, вызвала у Майкла чувство возмущения и стыда. Здесь стояла довольно большая группа зевак, все жаждали присутствовать на этих похоронах, движимые любопытством и лишь отчасти, сочувствием. Но в глазах большинства не было и следа сочувствия, лишь вульгарное любопытство. Заменить у гроба этого занемогшего старика-лакея не желал никто – мужчины боязливо жались по сторонам или норовили юркнуть в близлежащие переулки – ханжеские предрассудки оказались сильнее христианского милосердия.

Кэррен пробирался через толпу, локтями распихивая глазевших. Он искал Нурью, которую не видел вот уже два дня, с того самого визита на индейский рынок, когда она на обратном пути высадила его из своего экипажа. Наконец он отыскал ее и направился к ней.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – обратился он, не здороваясь.

Сначала она холодно посмотрела на него, потом он понял по ее лицу, что она решила забыть о прошлых дрязгах. Она кивнула ему, восприняв его слова как соболезнование.

– Благодарю вас. Я отговаривала Самсона, а он ни в какую. Он же совсем старик, ничего удивительного, что в такую жару ему стало дурно.

Майкл, поколебавшись, оглянулся и посмотрел туда, где он оставил человека, назвавшегося Розой, но того не было видно.

– Я заменю Самсона, – и уже стал протискиваться к мужчинам, которые несли гробик.

Нурья удержала его за рукав.

– Нет, спасибо, не нужно – они уже, кажется, нашли кого-то. К тому же, вы вон какой высокий, они с вами вместе не смогут нести, равновесие нарушится.

Ее глаза опухли от слез, но она даже сумела улыбнуться.

– И, согласитесь, вы будете странно смотреться в окружении этих черных лиц, вам не кажется?

Майкл хмыкнул. И вот уже через толпу быстро пробирался какой-то молодой негр, он появился со стороны Калле дель Кристо. Кивнув Нурье, он занял место Самсона, и процессия двинулась дальше. В знак благодарности Нурья сжала локоть Майкла и, кивнув ему, пошла за гробом. Пастор-иезуит, открыв молитвенник, сделал знак мальчику, который нес длинное распятие и, встав во главе похоронной процессии, повел ее по направлению к кладбищу.

Майкл смотрел им вслед, пока процессия не исчезла, повернув на улицу Калле дель Кристо. Оглянувшись, Майкл заметил, что толпа на площади заметно поредела и принялся искать глазами Розу, но его не было.

– Черт! – громко выругался Майкл.

Ему до зарезу нужен был этот старик, которого он не переставал искать с первого дня своего пребывания здесь. Но на острове было очень много мужчин по фамилии Роза, и открытые поиски были небезопасны, и Майкл так и не сумел найти его. Теперь он хоть знал этого Розу в лицо.

– Тише, сеньор, – эти призывы шли из крытого арками пассажа справа.

Жмурясь на ярком солнце, Майкл различил тень человека, укрывшегося в одном из проемов. Майкл быстро осмотрелся и медленно направился в пассаж. Поравнявшись с тем местом, где находился Роза, он негромко спросил.

– К чему эта таинственность? Разве в ней есть необходимость?

– Да, сеньор. Я должен быть осторожным.

Майкл, оставшись стоять, глядел себе под ноги, сделав вид, что его очень интересовала брусчатка мостовой. Он негромко сказал.

– Мне необходимо с вами поговорить.

– Я знаю, – отозвался Роза. – Приходите сегодня вечером в десять в таверну на Каллехон де лас Монхас. Адиос, сеньор.

Майкл кивнул и, повернувшись, стал уходить.

Лондон

11 часов вечера

Боже праведный и всемогущий! Прекратится ли когда-нибудь этот дождь! – подумал Пэдди Шэй, прислушиваясь к монотонному звуку дождевых капель, стекавших с крыши, сидя у окна кухни домика на Торпарч-роуд. Нет, этот английский дождь был другим, – решил он. – Отвратительным. В Ирландии дождик был приятным, даже нежным. Здесь же, в этой Англии, будто небеса разверзлись и решили излить на эту грешную английскую землю всю имевшуюся воду, чтобы целый день наказывать этих англичан.

– Осталось там еще в бутылке? – спросил он.

О'Лэйри подал ему бутылку виски.

– Какое время указано в записке?

– Никакого времени там не указано. Написано только, что как стемнеет.

– Но ведь уже давно стемнело.

– Я и сам вижу, что стемнело. Ничего не поделаешь. Надо ждать и все тут.

– А кого мы дожидаемся?

– Не знаю я, кого.

О'Лэйри поднялся со стула, он был жестким, без обивки. Единственное удобное кресло занимал Пэдди. Мальчик взял кусок угля и подбросил в плиту.

– Надо дать миссис Клэнси еще один шестипенсовик, вон сколько угля мы уже сожгли.

– Имей я хоть один лишний шестипенсовик за душой, я бы так и сделал. Но у меня его нет.

Огонь горел лишь в плите на кухне. В соседней комнате камин не топили. О'Лэйри заметил это, когда возвращался со своей прогулки по Воксхоллу и Наин-Элмз. Эта добрая душа, миссис Клэнси, должна была мерзнуть по воле этого проклятого Пэдди Шэя. Если бы тот не потратил целый шиллинг на виски, он бы смог больше заплатить женщине. Черт бы побрал этого проклятого Пэдди с его виски, чтобы он им захлебнулся. Но вслух этого мальчик, конечно, не сказал. Пэдди стоял в армии фениев рангом выше О'Лэйри, да и к тому же был намного старше. Он отважился лишь на такой вопрос.

– А ведь правда, уголь – не то, что торф? Торф не так противно воняет.

– Все в этом Лондоне воняет. Весь город провонял англичанами.

– А если мы… – О'Лэйри не договорил, так как в коридоре раздались шаги, затем кухонная дверь распахнулась и вошла миссис Клэнси. Она была не одна. За ее спиной стоял какой-то мужчина.

– Вот тот человек, которого вы дожидаетесь. Я обожду в соседней комнате, пока вы о своих делах говорить будете.

– Добрый вечер вам, джентльмены, – сказал гость, откидывая капюшон своего непромокаемого плаща. – Рад видеть, что вы прибыли без осложнений.

Первое, что бросилось в глаза О'Лэйри, было то, что человек этот совершенно лысый, но тем не менее высокий и симпатичный. Юноша и подумать не мог, что и без волос можно выглядеть симпатичным. Правда, у него было что-то с ногой. По виду его можно было принять за какого-нибудь работягу. Да ерунда все это, неважно, кто он и что. Главное – он важная птица, это уж точно. Опытный. Едва вошел, сразу глазами стал туда-сюда шнырять. Да и Пэдди Шэй не стал бы так вскакивать перед всякой мелкотой.

– А-а, так это Фергус Келли собственной персоной, если не ошибаюсь? Не думал, что вы один из наших, когда в первый раз вас тогда в Дублине увидел. Не знал тогда.

– А тебе положено знать только то, что положено, – отрезал Келли, опершись на кухонный стол миссис Клэнси, чтобы дать своей ноге отдохнуть.

Пэдди потянулся за бутылкой и плеснул в жестяную кружку виски. Келли с готовностью взял у него кружку и залпом выпил.

– Хорошо, особенно в такую мерзкую погоду! А теперь, ребята, вот что я вам скажу: у меня к вам будет одно поручение, очень простое, так что никаких проблем быть не должно.

О'Лэйри затаил дыхание, ожидая, наконец, услышать, для чего же их сюда послали, в этот Лондон. Может, понадобилось что-нибудь взорвать? Или поджечь? Перед глазами мальчишки встали те места, которые он видел – уже и парк Воксхолл казался ему отличной мишенью – он был готов взорвать его к чертям, если бы ему только дали побольше динамита. Что бы тогда сказали эти ветераны-фении, которые только и знают, что без конца твердить о том, что, мол, сейчас не время, что надо дожидаться подходящего момента, а затем всем вместе ударить по этим ублюдкам-англичанам и вышвырнуть их из Ирландии. А что, разве не могло случиться так, что это именно их, его и Пэдди Шэя, выбрали для того, чтобы и нанести этот первый решительный удар?

Келли извлек из кармана небольшой пакет. О'Лэйри с любопытством смотрел на него. Интересно, неужели этого динамита так мало надо? Разве этого пакетика хватит, чтобы и взаправду поднять на воздух какое-нибудь большое здание? Откуда ему знать, он ни разу в жизни такой штуковины, как динамит, в глаза не видел.

А Фергус Келли обращался с этим пакетом без особой осторожности, помахивал им, жестикулировал, не выпуская его из рук.

– Вам предстоит выехать первым же поездом, который идет завтра рано утром в Ливерпуль. Там сядете на паром. Послезавтра, когда вы будете уже в Дублине, вот этот парень – Келли показал на О'Лэйри – должен будет отнести его на Маунтджой-стрит. – Еще один взмах пакетом. – Он должен быть там ровно в десять утра, минута в минуту. И не дай Бог опоздает. Так вот, там в начале улицы будет стоять человек. У него будет велосипед, он будет стоять на коленях и чинить колесо. – Келли повернулся к О'Лэйри. – Ты скажешь ему следующее: «Это не вы тогда кошку переехали?» Сможешь запомнить в точности?

О'Лэйри смотрел на него во все глаза. И для этого его послали сюда?! Из-за какой-то ерунды, с которой любой карапуз бы справился?

– Это не вы тогда кошку переехали? – деревянным голосом повторил он. Запомнить нетрудно.

Келли кивнул.

– Хорошо. А этот парень с велосипедом, он тебе ответит: «В Дублине сейчас столько кошек развелось». И, когда он тебе это скажет, если скажет, конечно, вот тогда знай, что это как раз тот человек, который тебе нужен.

– И что тогда? – спросил О'Лэйри, не теряя надежды на то, что за этим последует что-то хоть чуточку поопаснее.

– Тогда отдашь ему пакет и смотаешься оттуда.

– И это все? – спросил Пэдди Шэй. – Он изо всех сил старался не выдать своего облегчения и даже восторга.

У него живот свело с тех самых пор, как совет решил направить его в Лондон. Пэдди подумал, что ему предстояла проверка на лояльность, иначе говоря, он думал, что ему собирались поручить вытворить в этом Лондоне такое, за что его эти англичане, самое лучшее, могли упечь в тюрьму лет на десять или на виселицу. И, если бы Шэй знал, как ему улизнуть от этих людей, он бы, не задумываясь, улизнул. Но не мог решиться и приехал сюда. А здесь, оказывается, все дело было только в том, чтобы выполнить какое-то детское поручение. Если говорить по совести, то лучше было бы, если и этого детского поручения не было, но ничего не поделаешь. Хорошо еще, что основное поручалось этому мальчишке.

– И это все? – переспросил он.

– Да, все. Сначала была задумка поручить вам еще кое-что, но, – Келли пожал плечами – все вышло не так, как ожидалось.

Шэй поблагодарил судьбу за ее милосердие. Но червь сомнения продолжал грызть его – ничего легкого на свете не бывает. Он не верил в чудеса.

– А что там такое в этом пакете? – он показал на посылку. – Что мы должны привезти в Дублин?

– Лучше тебе об этом не знать и не расспрашивать, – тихо ответил Келли. – По-моему, ты уже за эти двадцать лет, что в фениях ходишь, научился понимать, что к чему.

– Но…

– Да не выводи ты меня из себя своими «но», Пэдди Шэй. – Келли отошел от стола и поставил пустую кружку на полку. – Вот этот пакет. Возьми его, и чтобы все было сделано так, как я сказал. И больше вам знать ничего не надо, ребята.

Шэй принял у него из рук пакет. Ничего особенного, обыкновенный пакет, только поменьше того, который этот же Фергус Келли пару недель назад оставил в Дублине для того англичанина. И так же как и первый, этот конверт был туго перевязан бечевкой и запечатан красным сургучом. Ему ни в жизнь не открыть его, потому как на сургуче был оттиснут рисунок, который Шэй никогда не сумел бы потом подделать.

Келли застегнул пуговицы своего длиннющего плаща и снова натянул на голову капюшон, что придало ему сходство с каким-то монахом.

– Доброй ночи вам, ребята, и счастливого пути.

Марта Клэнси стояла у дверей комнаты, выходившей в прихожую, когда этот хромой вышел из кухни.

– Хорошо, что вы здесь, – сказал Фергус Келли и вложил ей в ладонь что-то.

Разжав ладонь, она обнаружила, что это была бумажка в пять фунтов. Марта ее сразу узнала, хотя никогда таких денег не держала в руках.

– Господи Иисусе и Пресвятая Богородица! Что я буду с ними делать? Такие деньги!

– Это вам за вашу большую помощь нашему делу, – сказал Фергус. – Нашему совету хорошо известно, что вам стоит принимать у себя стольких людей. И пусть у вас хоть что-то будет.

– Что-то? И это вы называете «что-то»?! За всю жизнь я сразу столько денег и в глаза не видела. – Она пыталась всучить ему деньги обратно. – Нет, этого не может быть. Это, должно быть, какая-то ошибка. Как, скажите на милость, этот ваш совет может выложить мне сразу столько денег, сколько мой Джо и за два месяца не заработает, и всего лишь за то, что я стараюсь поступать, как подобает настоящей ирландке?

– А что, вы разве хоть раз отказали нашим людям в пристанище за все эти два года? – не уступал Келли. – Это лишь небольшая помощь. Возьмите это и используйте по назначению. А мне теперь самое время отправляться, и, если вы проводите меня, буду вам очень благодарен.

Она достала ключ из кармана фартука и отперла входную дверь, так и не разжимая кулака с купюрой.

– Вот и дождь перестал, – пробормотал Келли, выйдя на улицу. – Это хорошая примета, надо думать.

А на другой стороне улицы некто, надежно укрывшись, тоже возблагодарил судьбу, и не только по поводу прекратившегося дождя.

Сан-Хуан

10 часов вечера

Недалеко от одних из многих ворот, прорезавших крепостную стену, окружавшую город с семнадцатого столетия, находилась небольшая улочка под названием Каллехон де лас Монхас, или переулок Монахинь. Эта улица, как и многие в Сан-Хуане, круто взбиралась на один из холмов города и представляла собой длинную прерывистую лестницу. Монахинь, которым эта улица обязана своим названием, давно и след простыл, а на ней располагалась одна дверь, украшенная хоть и грубоватым, но красочным изображением петуха. Толкнув эту дверь, Майкл оказался в таверне Эль Галло. Здесь было шумно и дымно, полно народу и, как это водилось у пуэрториканцев, все наперебой говорили. В углу сидели двое мужчин, один из которых бренчал на гитаре, а другой сопровождал его игру на пуэрториканских маракасах с хитрым названием, которое Майкл не раз слышал, но никак не мог запомнить. Было видно, что эти двое играли скорее для себя, нежели для гомонившей в таверне публики.

Майкла мало интересовала музыка. Он облокотился на стойку и заказал ромовый пунш. Бармен подал ему стакан напитка, принял деньги, но не спешил отходить.

– Вы кого-нибудь ищете, сеньор?

– Может быть, – непринужденно ответил Кэррен. – Все зависит от того, здесь ли этот человек.

– Здесь много всяких забавных людей, сеньор. А самые забавные, скорее всего, вон там, стоит вам лишь по лестнице спуститься. – Он кивнул в сторону узенькой лестницы, едва заметной из-за стоявших одна на другой корзин с непременной сушеной рыбой – любимым лакомством островитян.

– Спасибо. Пойду, взгляну на них.

Майкл, забрав свой пунш, направился к лестнице.

Запах рыбы был невыносим, у него в животе раздалось протестующее урчанье, и он, стараясь не дышать, проскочил мимо этих зловонных корзин и стал спускаться по лестнице. Спустившись, он понял, что находится в узком длинном подвале, освещенном мерцающим светом нескольких свечей, воткнутых в подсвечники, прилаженные к шершавым стенам.

– Сюда, мистер Кэррен, – обратился к нему голос по-английски. – Я жду вас.

Старик сидел на перевернутой бочке из-под вина. Ноги его не доставали до пола. Майкл подошел ближе, подняв стакан с пуншем, приветствовал его.

– Добрый вечер, сеньор Роза. За ваше здоровье. Я и не знал, что вы говорите по-английски.

– И я выпью за ваше здоровье, мистер Кэррен. – Роза поднял свой стакан в ответ на тост Майкла. – Ах, этот мой английский! – Да, говорю. Иногда люблю, знаете ли, похвастаться тем, что когда-то… – Он не договорил. – Ладно, прошлое есть прошлое, его не вернешь. А мы приговорены к тому, чтобы жить в настоящем.

– Философы именно это и утверждают. Нам все-таки лучше говорить по-испански.

– Я больше не хочу при помощи английского языка разыгрывать из себя тщеславного старика. Как здоровье вашей матушки? – уже по-испански поинтересовался Роза.

– Насколько я могу знать, все в порядке. Впрочем, я уехал из Ирландии несколько недель назад и с тех пор ее не видел.

– Сложное время мы все переживаем, – тихо сказал старик, – плохо, если семьи в разлуке. Но ведь иногда без этого не обойтись, как вы считаете?

Майкл кивнул и ждал, что он скажет дальше.

– Значит, вы здесь, – продолжал Роза после краткой паузы. – По правде говоря, я не очень-то верил, что вы сюда выберетесь, несмотря на все заверения сеньоры.

– Моя мать обычно выполняет свои обещания.

– Да, да, мне это хорошо известно. А что вы думаете обо мне? Что вам леди рассказывала обо мне?

– Не очень много. Лишь то, что вы находитесь здесь и что мне предстоит разыскать вас. Что вы будете моим союзником.

Роза кивнул, затем показал на другую перевернутую бочку.

– Присядьте, сеньор. Нам предстоит многое обсудить.

Майкл не стал отказываться и, усевшись на бочку, с интересом стал разглядывать старика.

Увидев его сегодня на площади перед костелом, он принял его за простого крестьянина, какого-нибудь кампезино из близлежащей деревеньки. Судя по всему, это было не так. Несмотря на затрапезную одежду, в этом человеке было нечто особое, отличавшее его от остальных. Более того, прислушиваясь к его речи, Майкл не обнаружил в ней характерного островного акцента, судя по манере говорить, он был кастильцем.

– А ведь вы из Испании, сеньор Роза?

– Да. Из Мадрида. И уже десять лет живу здесь. Моя жена умерла в Испании еще до того, как я оказался здесь. И сын мой здесь. Я даже уверен, что с ним вы уже успели пообщаться. Это он наливал вам пунш.

– Понимаю. Ваш сын более чем прозрачно намекнул мне, что вы здесь, внизу, в подвале, причем без долгих расспросов.

– Нет ничего удивительного в этом – вас ни с кем не перепутаешь, сеньор Кэррен. К тому же Педро – человек проницательный. Именно это было одной из причин, почему я взял его сюда с собой.

– А что, разве Пуэрто-Рико лучше подходит для проницательных людей, чем, скажем, Мадрид?

– В некоторых случаях именно так. Вы знаете мое полное имя, сеньор?

– Нет. Если бы я его знал, то давно бы уже разыскал вас.

– Стало быть, она вам его не сказала, – задумчиво произнес старик. – Это странно, а может быть даже и интересно.

– В отличие от ее сына, моя мать – женщина тоже в высшей степени проницательная. Так как ваше полное имя?

– Ах, да. Мое полное имя Израэль Роза Сальседо. Это вам что-нибудь говорит?

Израэль никаких объяснений не требовало. Роза – имя так сильно распространено, что неспособно служить какой-то зацепкой, а Сальседо – такое имя носила его мать, такую же фамилию носил и один из известных владельцев текстильных фабрик, выходец из Франции, перебравшийся на север Испании. Он был евреем. Майкл не видел смысла играть в отгадки и спросил напрямик.

– Если ваша мать носила фамилию Сальседо, то я предполагаю, что вы – еврей?

– Вы абсолютно правы.

– И это основа ваших взаимоотношений с моей матерью? Вашего союза?

– Назовем это отправной точкой нашего союза. Сейчас в Испании многое изменилось. Уже начиная с 1854 года там стало можно открыто объявить себя евреем и жить соответственно. Нет, конечно, строить синагоги не разрешалось, праздновать свадьбы по иудейским обычаям – тоже, так же, как и хоронить. Ты можешь быть евреем, но другие этого видеть не должны. Неужели мы такие заразные? – Хмыкнув, старик не стал дожидаться от Майкла опровержения и продолжал: – И все же это лучше, чем преследования. Вы так не считаете? Должно быть, все же лучше. Сейчас в Мадриде довольно много евреев. Но мне там делать нечего, уж лучше быть здесь, в Пуэрто-Рико.

Майкл ждал дальнейших объяснений, но их не последовало.

– Послушайте, – сказал Роза, – вон там стоит этот превосходный местный ром, там, дальше, – он показал, где. – Вы не откажетесь?

Майкл взял кувшин, на который ему указал Роза, и наполнил два стакана. Роза сначала чуть пригубил этот огненный напиток, как будто это был не ром, а вино и, продегустировав его таким образом, одобрительно кивнул головой и сделал теперь уже большой глоток.

– Карта пригодилась?

– Весьма, благодарю вас. Я нашел эту обитель сразу же.

– Рад слышать это. Вы встретились с сестрой Магдалиной?

– Встретился.

– И?

Майкл предпочел не ответить, а спросить:

– Скажите, что вам известно о моей матери?

– Мне известно, что она богатая леди, очень богатая, и что она при помощи своего богатства хочет кое-чего добиться для нашего народа.

А что, ведь намерения моей матери можно истолковать и так, – подумал Майкл. Все может быть. Но то, что этот удар Лилы мог быть обращен в пользу иудаизма, было простым стечением обстоятельств. Ее планы целиком основывались на мести и обретении ею и им утерянного. Восстановление еврейского дома Мендоза в Кордове нужно было не ей, а другим. А что касалось его и Лилы, то это было лишь частью сделки, заключенной ею.

– Да, это было одной из задач этого плана, – признался он. Ведь нужно было хоть что-то ответить.

– Ясно. А какова во всем этом роль сестры Магдалины?

– Если откровенно, я этого не знаю. А что вы знаете о ней?

– Об этой монахине? Довольно мало. Я могу вам рассказать. Несколько лет назад я познакомился с вашей матерью, это было еще до моего приезда сюда. Потом нам случайно довелось встретиться в Лондоне. Я заехал туда по пути в Пуэрто-Рико, и она, узнав, что я направляюсь сюда, попросила разыскать на острове одну женщину. Она знала лишь ее имя – Ньевес. Как оказалось, это была не совсем обычная женщина, а ясновидящая. – Он пожал плечами. – В общем-то разыскать ясновидящего не составляло особого труда, их не так уж много, тем более здесь. Позже я выяснил, что женщина эта была сестра Магдалина из этой обители на холмах. В своем письме я сообщил донье Лиле об этом. Вот все, что мне известно.

У Майкла от волнения забурчало в животе. Но он не подавал вида.

– А когда вы ее искали, что же вы выяснили?

Роза был в недоумении.

– Я рассказал ей то, что сейчас рассказал вам.

– Да, я понимаю. А с чем вам приходилось сталкиваться, когда вы занимались ее поисками, шли по ее следам? Было ли что-нибудь такое, что показалось бы вам странным, любопытным? – Старик пожал плечами.

– Да нет, по-моему, ничего такого не было. Она была сиротой в Понсе, затем стала монахиней, к тому же, как оказалось, ясновидящей. На этом острове во что угодно готовы поверить, у них это просто в крови. Ведь пуэрториканцы люди чрезвычайно легковерные. Вот хотя бы, например, эта девочка, которую сегодня хоронили. Вы не знаете, что для них означает эта смерть?

– А что может обозначать такая смерть?

– Колдовство! – выпалил Роза. – То, как изуродовано это тело, говорит о том, что девочку использовали в какой-то церемонии, имеющей отношение к колдовству. Вуду.

Кэррен заметил, что он поежился, когда произносил последнее слово.

– Вы слышали что-нибудь о вуду?

– Не могу сказать. Кажется, что-то связанное с фетишами всякого рода, я не ошибаюсь? Какое-то жуткое суеверие.

– Суеверие, говорите? Нет, не совсем. Вот взять хотя бы эти фетиши. Поймите, если кто-нибудь изготовит куклу и наречет ее вашим именем, то это уже дело серьезное и небезопасное для вас, сеньор Кэррен. С черной магией, сеньор Кэррен, шутки плохи.

– А что, здесь, на острове много людей занимается этой черной магией, или этим вуду?

– Мне говорили, что до последнего времени этого вообще не было. Но теперь, когда рабы обрели свободу и переезжают с одного острова на другой, это стало явлением повсеместным. Более всего это было распространено на Гаити, а здесь сейчас очень много гаитян, решивших перебраться сюда.

Майкл был весьма заинтригован услышанным, но пришел он сюда не ради обсуждения черной магии.

– Сеньор Роза, если мне понадобится помощь, могу я на вас рассчитывать?

– Конечно. Месяц назад я получил от вашей матери еще одно письмо. Она сообщила мне, что вы должны приехать и, возможно, вам потребуется моя помощь. Именно поэтому я решил сам дать о себе знать.

Конечно, Роза не был фанатичным альтруистом, поглощенным лишь своей религией и готовым работать. Для Майкла исключительно из идейных побуждений. И Майкл был готов в случае, если этот человек окажется для него действительно полезным, щедро его вознаградить.

На голове у старика была неказистая грязная соломенная шляпа. Он снял ее и вытащил из-под засаленной ленточки внутри маленький кусочек бумажки.

– Вот здесь адрес моего дома. Вы всегда сможете найти меня либо там, либо здесь, в этой таверне. Но, сеньор, я умоляю вас, пожалуйста, никому ни слова о том, что вы меня знаете. То, как вы себя ведете на этом острове, явно не способствует укреплению вашей репутации в городе и лучше, если никому не будет известно, что мы с вами состоим в приятельских или каких-либо деловых отношениях.

Майкл был изумлен.

– А что я делаю на этом острове?

– Ну, эти кофейные плантации, гасиенды. Как я вам говорил, здесь, в Пуэрто-Рико, слухами земля полнится. И то, что вы водите дружбу с этой «доньей всех проституток».

– Это значит, так называют Нурью Санчес?

– Да, некоторые так называют, а другие и похуже. Я, конечно, понимаю, что те, которые ее так называют, и сами немногим лучше. Но есть очень много людей, которые ее прозвали ангелом милосердия.

– Ну, а вы-то сами? Как вы ее называете?

– Что я вам могу на это ответить? Я считаю, что все наши поступки имеют одну единственную цель – позволить нам выжить на этом свете, сеньор Кэррен. И, как сказано в Талмуде, – он осекся. – Впрочем, Талмуд для вас мало что значит. Но я могу сказать одно, сеньор – и вы, и я, и Нурья Санчес, и та монахиня из обители – по сути своей мы друг от друга не отличаемся. Мы все стремимся выжить, а что за этим стоит, совершаем ли мы добро или зло – вот в этом все и дело.

Вверху Педро хлопотал у стойки. Он был так поглощен подсчетом и разливом, что едва взглянул на ирландца, когда тот вышел из подвала. Таверна была забита битком, все по-прежнему пили и говорили, не прислушиваясь к собеседнику. Из музыкантов остался лишь гитарист, который подыгрывал теперь двум исполнителям фламенко – мужчине и женщине. Они крикливыми голосами пели цыганские песни Андалузии, решив, видимо, что громкость исполнения способна заменить недостаток умения.

Майкл постоял немного, прислушался к ним – пели они плохо, постоянно фальшивили. Он подумал о своих прабабушке и прадедушке, о Титаните и Роберте-Ренегате, о цыганских напевах тех времен, объединивших целую страну, разорванную на части войной.

Какой же женщиной должна была быть она, эта Титанита. Его тетя Беатрис рассказывала ему эту историю. Она рассказывала ему о том, что после того как они поженились, она отправилась во Францию и разыскала там свою прежнюю семью. Узнав, что с приходом якобинцев евреи Бордо потеряли все, что могли потерять, Софья пела для жителей Бордо старые религиозные песни и цыганские напевы. Ее концерты принесли ей деньги, которые пошли на восстановление той небольшой синагоги, куда брал ее с собой дедушка, когда она была еще ребенком. О том, как она по возвращению в Испанию предстала перед инквизицией и как она отрицала брошенные ей обвинения, и как вышла из этого победительницей.

– Она заявила им, что она не еврейка и никогда ею не была, она отказывалась от своего Бога, потому, что знала – это было необходимо, она понимала, что это война, – говорила ему Беатрис. – Потому что сознавала, что сражалась за близких ей людей, что ей было необходимо лгать, иначе она была бы обречена на поражение.

– А я? – спросил Майкл. – Я тоже еврей?

Беатрис ответила не сразу. Потом, приложив руку к его груди, туда, где сердце, она ответила.

– Вот здесь – наверное да. Потому что ты – Мендоза. Но ты никогда не должен рассказывать отцу о том, что я тебе говорила. Луис человек… Луис другой человек. Возможно, останься мой отец в живых, все могло бы быть по-другому. Моя мать говорила мне, что он, мой отец, Рафаэль, сын Роберта и Софьи, хотел доверить Хуану какую-то тайну, когда Хуан вырастет, но не успел. Он погиб по трагической случайности. После него остался лишь Медальон.

Майклу было восемь лет, когда произошел этот разговор. Ему с тех пор не давал покоя и медальон, и девиз, на нем начертанный, призывавший его не забывать Иерусалим, и секрет, который его отец унес с собой в могилу. Этот разговор он запомнил на всю жизнь. Так же как и то, что Беатрис взяла его с собой в Севилью послушать пение обитавших в пещерах Трианы цыган.

Еще немного послушав музыку в таверне, он ушел. Майкл хорошо понимал разницу между хорошим фламенко и плохим. Но человек по имени Роза был абсолютно прав: разобраться, кто плох, а кто хорош, когда дело заходило о людях, было намного сложнее.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОСЛЕДНИЕ ТРИ НЕДЕЛИ

10

Среда, 3 июля 1898 года

Сан-Хуан. Полдень

Боже милостивый, ну и жарища! Целое утро Майкл бродил по улицам Сан-Хуана. На устах у всего города было одно и то же. На всех углах стояли кучки людей, возбужденно нашептывавших друг другу новости, опубликованные сегодня утром во всех газетах – состоялось первое сухопутное сражение в этой войне с американцами и произошло оно на Кубе. Испания потерпела поражение. И победителями на этот раз были не только безымянные морские пехотинцы – у всех на устах были имена Рузвельта и Рафрайдера.

Но после нескольких встреч с самыми разными пуэрториканцами, наперебой твердившими, что и сейчас Пуэрто-Рико не был целью этих американцев, он пришел к выводу, что все здесь оставалось по старинке. Вот только жара стала совершенно невыносимой, ощущение было таким, будто ему на голову накинули ватное одеяло. Майкл решил отправиться в гостиницу.

Минут через десять он поднялся в свою комнату с пиджаком на руке. Майкл развязал галстук и отстегнул воротничок еще на лестнице, а теперь принялся расстегивать пуговицы рубашки.

– Здравствуй, Майкл.

Портьеры в его комнате были задернуты Бриггсом, чтобы утреннее солнце не раскалило комнату, и сейчас здесь царил полумрак, он не мог ничего разобрать, его глаза не успели привыкнуть к гостиничным потемкам и он не видел того, кто его позвал, и так и остался стоять в дверях. Голос был знакомый, очень знакомый, но не могла же…

– Кто здесь?

– Ты уже успел меня позабыть, Майкл? – В голосе был едва сдерживаемый смех.

Вдруг портьеры на окнах раскрылись, в комнату хлынуло солнце, и к нему бросилась Бэт Мендоза.

– Бог ты мой! – бормотал Майкл, не понимая, снится это ему или нет. – Разрази меня гром, это ты? Как ты сюда попала? Как ты добралась сюда?

– На пароходе. Даже на двух. Это была моя самая ужасная поездка. Но это все ерунда, это не главное. Я ушла от Тимоти – вот главное.

– Ушла от Тимоти?

– Ушла. Он отправился на несколько дней в Дублин, я поняла тогда, что другой такой возможности не представится. Разумеется, я все как следует обдумала. Я ведь решила это сделать еще в Лондоне, во время нашей последней встречи.

– Решила… А со мной ты не захотела посоветоваться?

– Естественно, нет. Ты бы снова стал шуметь о том, что не желаешь видеть меня обеспеченной, о невозможности дать мне то, что может дать Тимоти, и так далее.

– О невозможности дать тебе все это лишь до тех пор, пока я не добьюсь достаточно стабильного положения в обществе. Но ведь…

– Майкл, скажи мне, ты рад, что я приехала или нет?

Бэт говорила обиженным тоном маленькой девочки, перед которым Майкл никогда не мог устоять. Он посмотрел на нее и увидел, какой измученный у нее вид. Конечно, это не могло убавить ее красоты, но какая она была бледная и как похудела со дня их последней встречи. Он все еще стоял у распахнутых настежь дверей с воротничком, галстуком и пиджаком в руках. Придя в себя, он швырнул их на кровать и, раскрыв объятья, кинулся к ней.

– Конечно, конечно рад. Просто ты свалилась как снег на голову, и я все еще не могу прийти в себя, только и всего. Как я мог думать, что ты сюда приедешь?

– Верю, верю. И все же я здесь. Во всяком случае, думаю, что это так. – Она подняла глаза. – Майкл, поцелуй меня, вот тогда я уж точно поверю, что я здесь.

От нее пахло лавандой, он, прижав ее к себе, опять ощутил ее близость, ее восхитительную фигуру в своих объятьях, испытал прежние чувства, неизменно вызывавшие у него волнующее головокружение. Все было так, как и тогда, в их короткие тайные свидания в Лондоне и Дублине. Но в то же время и не совсем. Майкл пока еще не сообразил, в чем состояло это отличие, но в том, что оно было, не сомневался. Бэт прильнула к нему и вздохнула, но не с грустью, а от облегчения. Майкл молчал, ему не хотелось ни о чем спрашивать, ни о чем говорить, лишь молча ласкать это очаровательное тело.

Потом Бэт поднялась с постели.

– Здесь есть ванная? – осведомилась она, кутаясь в тонкое белое покрывало, служившее ему одеялом в эти душные тропические ночи.

Майкл лежал на мокрых от пота простынях совершенно обнаженный, заложив руки за голову, утомленный любовью. Его прежнее беспокойство, вызванное ее внезапным приездом, исчезло, оно растворилось в восторге, дарованном ее любовью. Это ощущение покоя, удовлетворенности было исключительно приятным, очень походило на то, которое он обычно испытывал, вставая из-за стола после очень хорошего обеда, только это было еще приятнее.

– Да, конечно, внизу. Я скажу Бриггсу, – он осекся, сообразив, какую глупость сморозил. Боже, скоро он дойдет до того, что станет препоручать Бриггсу готовить для нее ванну. – Послушай, – ответил он вопросом на вопрос. – А где ты остановилась?

– Здесь. В этой же самой гостинице. И Тилли со мной. Мы прибыли сегодня утром, и я поинтересовалась, где в Сан-Хуане лучшая гостиница, и нас послали сюда. Я занимаю две комнаты. Сначала я попыталась снять двойной номер, но хозяин посмотрел на меня так, будто у меня рога выросли.

– А как он мог на тебя еще посмотреть? В этой дыре и представления не имеют о том, что есть такие вещи, как двойные номера. Да, а как ты объяснилась с хозяином? Не думаю, чтобы он говорил по-английски.

– Конечно, не говорит. Я взяла с собой одного матроса из команды, и он был за переводчика. – Бэт прошлась до балконной двери и глянула в щель между занавесками. – Не очень-то располагающее зрелище. Тебе здесь нравится?

– Что? В Сан-Хуане? Не особенно, хотя что-то в этом городе есть.

– Что же это?

По ее лицу он понял, что ее интересовало. Этот вопрос можно было сформулировать по-другому: чем ты тут занимаешься? Майкл в душе выругался, проклиная себя и ту минуту, когда выложил ей, что собирался отправиться в Пуэрто-Рико – и еще раз удивился такой своей реакции. Почему он не испытывал настоящей радости по поводу ее приезда сюда? Тому, что эта красивая женщина бросила ради него мужа и, очертя голову, ринулась вслед за ним на другой конец мира? Это был вопрос, на который он не знал ответа.

– Если Тилли с тобой, то, может быть, тебе лучше пойти в свою комнату и распорядиться насчет ванны?

– Да. Я понимаю, что так будет приличнее. Майкл, а что, мы все еще должны соблюдать приличия?

– Думаю, что да. Во всяком случае, до тех пор, пока я не завершу все свои дела здесь.

Она пожала плечами. У какой-нибудь другой женщины этот жест показался бы обычным, даже банальным, но не у Бэт.

– Хорошо, если должны, значит должны.

– Это хозяин сообщил тебе, в каком номере я живу?

– Конечно. А как, по-твоему, я узнала?

– Ну, я не знаю.

– Я поинтересовалась, в каком номере проживает высоченный ирландец и он просто сказал мне, в каком, и все.

– Через переводчика?

– Майкл, ты задаешь очень странные вопросы. Конечно, через переводчика. Как еще?

– Я не знаю.

Это было уже второе его «не знаю». Зато он очень хорошо знал другое: и дня не пройдет, как весь остров примется судачить о том, что теперь к этому ирландцу явилась красавица незнакомка. На переговоры это, вероятно, никак не должно повлиять, хотя это был новый и неожиданный элемент, который выбивал его из колеи.

Бэт подошла к единственному в этой комнате столу. На нем белел конверт.

– Что это? Похоже на приглашение.

– Это и есть приглашение. Губернатор острова дает в своей резиденции бал. Эта резиденция называется Ла Форталеза.

– Как здорово! А когда?

– Сегодня вечером.

– Правда? Бал, как великолепно. Ведь ты меня возьмешь с собой? Возьмешь? Можешь представить меня как свою невесту.

Майкл был не в состоянии изобрести какой-нибудь благовидный предлог, чтобы отказать ей.

– Конечно, если ты этого так хочешь. А сейчас… Бэт, может быть, тебе следует одеться?

Она бросила конверт на стол и с гримасой неудовольствия занялась своей кое-как сваленной на полу в кучу одеждой.

– Не могу я это надевать на себя, пока не приму ванну.

Опустив ноги на пол, Майкл встал с постели.

– В каком ты номере?

– В одиннадцатом. Это на этом же этаже.

– Слава Богу. – Он торопливо одел брюки, набросил подтяжки на голые плечи. – Надо посмотреть, чтобы в коридоре никого не было, а потом я помогу тебе прошмыгнуть в твой номер.

Открыв дверь, он высунул голову в коридор.

– Прекрасно, ни души. Сейчас сиеста и никто носа не высунет раньше четырех. – Он оставил дверь открытой и взял на руки Бэт, завернутую в простынь. – Чтобы тебе не пришлось босыми ножками топать по грязному полу.

– Мое платье, – пробормотала она, потершись носом о его щеку. – Майкл, какой ты сильный, еще сильнее, чем тогда в Лондоне.

Майкл, удерживая ее одной рукой, присел и поднял с пола ее атласное платье. Запах лаванды одурял его.

– А теперь пошли.

Отнести Бэт и ее одеяния в ее апартаменты было делом одной минуты. Комната не была заперта. Оказавшись там, Майкл увидел, что она была еще более невзрачной, чем его.

– Надеюсь, тебе будет здесь Удобно, – неуверенно сказал он.

– Конечно, это не парижский «Ритц». И будь на этом острове что-нибудь поприличнее, ты бы несомненно отправился туда.

– Верно, отправился бы, но отправляться некуда. Бэт, дело в том, что я должен побыть здесь на этом острове еще какое-то время. Бэт, я не хочу, чтобы ты мучилась здесь. Будет лучше, если я достану тебе билет на пароход, идущий в Нью-Йорк, и ты сможешь дождаться меня там. А я, как только закончу здесь все дела, сразу же отправлюсь к тебе.

Но Бэт не слушала его, она стучала в стенку, призывая свою служанку.

– Комната Тилли через стену, – обернулась она к нему. – Но она что-то не отзывается. Куда она могла запропаститься? – недоумевала Бэт.

– Не могу сказать, куда запропастилась твоя служанка. – Майкл почувствовал легкое раздражение. – Дорогая, ты слышала, что я тебе предложил насчет Нью-Йорка?

– Слышала, разумеется. Но я отсюда без тебя никуда не собираюсь уезжать, Майкл. Ведь я действительно ушла от Тимоти. Но ты, сдается мне, так этого до сих пор и не понял. Я сожгла за собой все мосты, и мы теперь можем быть вдвоем столько, сколько пожелаем. Ведь когда-то мы оба мечтали об этом. А теперь ты снова предлагаешь мне расстаться. В чем дело? За меня не беспокойся. Я здесь смогу выдержать столько, сколько потребуется. И я уверена, что ты ни на минуту здесь не задержишься, после того, как разделаешься со всем.

Он вздохнул, потом сказал.

– Я пойду отыщу Тилли и пришлю ее к тебе.

После пятиминутных поисков он, наконец, обнаружил служанку Бэт. Тилли расположилась на гостиничной кухне в компании Бриггса. Бывший кок быстренько завязал дружеские связи с кухонным персоналом – видимо, сказалось наличие общих интересов, – и использовал теперь это помещение, как своего рода клуб. Из местных никого в этот час не было, за столом сидела лишь эта английская парочка.

Едва завидев хозяина, Бриггс вскочил.

– Я вам нужен, сэр? Прямо и не знаю, как виноват перед вами, но вы меня обычно во время сиесты не вызываете. Мистер Кэррен, вы ни за что не догадаетесь, что произошло сегодня.

– Думаю, что не догадаюсь, пока ты мне сам обо всем не расскажешь. – Майкл, заметив на столе две чашки с остатками чая на дне, спросил. – Вы уже познакомились?

– В том-то все и дело, что нам и знакомиться ни к чему – Тилли моя сестрица, – восторженно сообщил Бриггс.

– Твоя сестра?

– Да, сэр. Она пошла в услужение почти день в день, как я пошел в море.

– И вы, что же, ни разу с тех пор не виделись?

Тилли опередила Бриггса.

– Конечно, виделись, мистер Кэррен. Вообще-то, если по правде говорить, не особенно и виделись, но вот письма друг другу всегда посылали.

Тилли хорошо знала Кэррена. С самого начала она была посвящена в их отношения с Бэт. Большинство посланий, которыми они обменивались, прошли через руки этой служанки. Теперь он смотрел на Тилли, и перед его взором открывалась бездна, бездонное болото, которое он надеялся уже оставить далеко позади. Эти размышления не могли не отразиться на его лице, но служанка Бэт, казалось, ничего не замечала и продолжала кудахтать, как ни в чем не бывало.

– Да… посылали мы друг другу письма, то он мне пришлет, то я ему, ни одного Рождества не пропустили. Мы никогда друг про друга не забывали с тех пор, как я пошла нянчить миссис Мендоза, то есть, я хотела сказать, маленькую мисс Тэрнер. А вы и не знали, мистер Кэррен, что фамилия моя всегда была Бриггс?

– Нет, Тилли, не знал. – Откуда ему знать фамилии слуг его любовницы? Вряд ли это могло входить в круг его первоочередных интересов.

– Как чудно и здорово, – продолжала Тилли. – Я вот возьми и встреть здесь Тома. Здесь, за тридевять земель! Это надо же такому случиться – он и я, мы оба попали сюда в одно и то же время. Прямо здорово все это, только так это и назовешь и больше никак.

– Здорово, действительно здорово, есть чему удивляться. Знаете что, Тилли, вы бы сходили наверх, там ваша госпожа в комнате.

– Ну, так я побежала, – улыбнулась Тилли.

Она чмокнула Бриггса в щеку и, уже почти на ходу, присела перед Майклом в поспешном книксене, однако ему показалось, что эти знаки вежливости сопровождались лукавой ухмылкой. Да нет, тут же решил он, это всего лишь улыбка сообщницы.

– Прямо чудеса, – продолжала бормотать Тилли, убегая из кухни.

Майкл остался и рассеянно смотрел на Бриггса. Он не мог подобрать слов, чтобы объяснить ему все. Да какого черта он должен ему что-то объяснять?

– Том, – сказал он наконец. – Значит, тебя зовут Том.

– Да, сэр. Томас Арчибальд Бриггс. Это меня так окрестили. Но по имени-то меня, можно считать, никто и не зовет, все Бриггс да Бриггс. Вот разве что Тилли…

– Хорошо, Томас Арчибальд Бриггс я думаю, хорошо бы мне выпить чашку чая. В каком состоянии наш чайник? – Майкл показал на стоявший на столе чайник.

Они, как и чаи, были на Пуэрто-Рико редкостью, и то и другое Бриггс выпросил на борту «Сюзанны Стар».

– Сейчас мигом заварим, сэр. Мы тут с Тилли больше часа просидели, все наговориться не могли. Сейчас я вам свеженького приготовлю – минуты не пройдет. Вон вода уже кипит на плите. И сразу же вам наверх принесу.

– Не беспокойся.

Майкл уселся на шаткий стул о трех ногах, на котором только что сидела Тилли. От мысли, что детали его интимной жизни были одной из тем долгой беседы брата и сестры, Майкл внутренне содрогнулся.

– Я выпью чай прямо здесь.

Не хотелось ему идти наверх, лучше уж здесь, на кухне. Как-то безопаснее.

Уэстлэйк

Пять часов вечера

Беатрис Мендоза была по горло сыта жизнью в деревне. Она гостила в имении Джемми уже десять дней, но и ее двоюродный брат и его жена настаивали на том, чтобы она еще осталась у них минимум на неделю.

– Жаль, что тебе не удалось встретиться с моими девочками, они путешествуют по континенту и пробудут там до конца месяца, – говорил Джемми, имея в виду своих четырех дочерей. – Но, если ты надумаешь остаться еще, то сможешь увидеть наши лилии – через несколько дней они будут в цвету. Ты ни в коем случае не должна это пропустить.

– Не должна пропустить, а почему не должна?

– Ах, оставь, пожалуйста, Беатрис, ты задаешь ужасные вопросы. Потому что они прекрасны.

– Красота – это уже награда. – Беатрис со вздохом процитировала английскую пословицу. – Не стоит требовать от меня понимания того, что они прекрасны, сама-то я далеко не прекрасна.

– Вечно ты на себя наговариваешь, Беатрис. К чему это? Ведь ты действительно привлекательная женщина…

Это выразила свое мнение супруга Джемми Кэролайн. Разумеется, сама Кэролайн была прелестной, как фарфоровая статуэтка, в противном случае Джемми ни за что бы на ней не женился.

Беатрис не стала возражать ей, она понимала, что Кэролайн, будучи красавицей, не имела представления о том, какие чувства приходится испытывать тем, кого судьба в этом смысле обошла. Она лишь сказала:

– Благодарю тебя, Кэролайн и, если вы действительно так хотите, я останусь, чтобы посмотреть на ваши изумительные лилии.

И она все еще пребывала здесь, в Уэстлэйке, но ее решение не уезжать не имело ничего общего с лилиями. Истинной причиной тому, что Беатрис решила остаться, была полученная днем раньше записка от Лилы. В весьма осторожных выражениях та сообщала ей о том, что кордовский этап операции вот-вот должен был начаться. Беатрис пожелала быть совершенно отрезанной от всей этой заварушки.

– А это место большое? – интересовалась Беатрис, прихлебывая чай из китайской фарфоровой чашки.

Они вдвоем с Кэролайн сидели на террасе. Дражайшая половина Джемми вновь наполнила чашки ароматным чаем, окинула взглядом южную лужайку, спускавшуюся к окруженному массивными рододендронами искусственному пруду. Поверх кустов виднелись зеленые кочки болот, окружавших многочисленные озера. – Ты имеешь в виду площадь? Сколько акров? Я точно не знаю, сотни и сотни.

– Нет, я имею в виду дом, – уточнила Беатрис.

– Ох, дай Бог память, двести сорок комнат. Ужасно, не правда ли? Ужасная древняя груда камней.

Но выражение лица Кэролайн, когда она это говорила, никак не свидетельствовало в пользу того, что она и впрямь считала этот дом эпохи Тюдоров грудой камней.

– Это в два раза больше, чем в нашем дворце в Кордове, но вы ведь этот дом дворцом не считаете.

– Английские представления, – с улыбкой пояснила Кэролайн.

Беатрис заерзала в белом кресле из витых железных прутьев, оно не было жестким, но от долгого сидения Беатрис стала ощущать дискомфорт.

– А где Джемми?

Если бы сейчас появился ее кузен, они все трое, допив чай, могли бы вместе отправиться в дом и спокойно разойтись по своим покоям до самого вечера, пока не подошло время пить виски или шерри, а сейчас Беатрис могла бы прилечь на часок-другой с книгой в руках.

– Я не знаю, – ответила Кэролайн. – Он вообще в последние дни постоянно куда-то исчезает, ты не заметила? Или пишет длиннющие письма Норману в Лондон.

– Какие-нибудь неприятности в банке? – осведомилась Беатрис и тут же пожалела о своих словах – она изо всех сил старалась выглядеть этакой невинной, ничего не понимавшей дурочкой.

Кэролайн элегантно-небрежным жестом отмела этот вопрос.

– У меня нет ни малейшего представления об этом, дорогая. Все эти дела я оставляю на усмотрение наших джентльменов. Разве я не права?

– Конечно, права.

Беатрис потянулась за третьим куском земляничного торта. Нет, здесь решительно нечем было заняться, если бы не еда. Чего доброго, когда настанет пора уезжать из этого Уэстлэйка, ей потребуется перешивать все свои платья.

– Ах, вот вы где, дорогие? А я вас повсюду ищу, думаю, где же они спрятались. А они, оказывается, пьют чай на террасе, как это я сразу не догадался. Где же еще в такой чудный день, как не здесь. Извините, что припозднился, – Джемми поцеловал в обе щеки сначала жену, а потом кузину. – Ну, Беатрис, чем ты сегодня занималась?

Сидела и прикидывала, что с этим всем произойдет, когда вы в прах рассыплетесь. Разумеется, она этого не сказала.

– Рассматривала эти лиловые цветы, эти… как же вы их называете, ириски? Или как-то еще?

– Ирисы, – машинально поправил ее Джемми и взял предложенную дражайшей чашку чая.

Одним из правил, которые он перво-наперво ввел в Уэстлэйке, как только это имение перешло к нему, был отказ от дворецких во время вечернего чая, если на чаепитии присутствовали женщины. Разливать чай должны были они сами. Одним из самых нежнейших, милейших зрелищ было, по его мнению, очаровательная леди, предлагавшая и разливавшая чай. Он даже позволил себе на секунду больше посвятить себя созерцанию его Кэролайн, затем повернулся к Беатрис.

– А они не все лиловые, бывают еще ирисы белые и желтые.

– Ох, я, наверное, не заметила.

Зато она хорошо замечала, какие перемены происходили с ее кузеном в последние дни. Джемми с каждым днем все больше и больше походил на привидение, его улыбка стала напоминать оскал черепа. Но Беатрис поняла весьма прозрачный намек Кэролайн, которая упорно делала вид, что ей невдомек все эти происходившие с ее мужем метаморфозы. Да и Джемми, казалось, тоже были невдомек ее испытующие взгляды.

– Беатрис, знаешь, почему я так восхищаюсь цветами? Тебе знакома природа моего восхищения ими? – задумчиво вопрошал Джеймс.

– Боюсь, что нет.

Он допил чай, любезно отказался от предложения очаровательной супруги выпить еще и, аккуратно опустив чашку на блюдце, поставил ее на стол.

– Тебе не приходилось видеть эту чудесную вьющуюся желтую розу вблизи конюшен и в Греческом саду?

– Я ненавижу лошадей и поэтому за милю обхожу любую конюшню. А Греческий сад, это, по-моему, тот, где эти побитые статуи стоят, или я путаю?

– Вероятно, можно и так выразиться. Эти статуи привезены сюда моим отцом из Греции. В этом саду собраны истинные раритеты, – обиды в его голосе не было, лишь грусть.

Эти, как он выразился, раритеты неизменно ассоциировались у нее с ненужным старым хламом, от которого отделались, выбросив его на помойку. Не было статуи, у которой чего-нибудь да не хватало: головы, руки, ноги, а иногда это были и не статуи вовсе, а сплошь одни конечности. Но Беатрис была настроена миролюбиво, и для восстановления спокойствия решила польстить ему, задав вопрос: я не раз замечала там желтые цветики; это не роза?

– Да, их я и имел в виду. Это самая знаменитая роза во всем Уэстлэйке, «Каприз Сисла» – вот так она называется.

Заметив на ее лице непонимание, он пояснил:

– Ошибка Сисла, причуда, безрассудство. Когда делаешь нечто такое, что не следовало бы делать. – Он промолчал. – Капризы, как правило, приводят к самым ужасным последствиям.

Он попал почти в точку. Беатрис внимательно смотрела на него, а Джемми на нее. Так они сидели несколько мгновений.

Кэролайн переводила взгляд со своего мужа на золовку, смутно понимая, что здесь что-то не так. Потом наклонилась и взяла маленький серебряный колокольчик.

– Надо убрать со стола.

Джемми удержал ее руку.

– Не сейчас, дорогая, пожалуйста. Посиди, здесь так чудно. Я хочу рассказать Беатрис историю «Каприза Сисла».

Глаза Кэролайн были темно-серого цвета, многие сравнивали их с черными жемчужинами; когда она была чем-то взволнована, они темнели еще больше. Вот и сейчас потемнели.

– Как хочешь, – покорилась она.

Кэролайн пыталась совладать с надвигавшимся на нее ощущением страха. Это началось уже несколько дней тому назад. Ее не покидало предчувствие грозных событий, нависавших над ними подобно грозовому облаку. Она не понимала, что это, могла лишь гадать. Но в том, что они шаг за шагом приближались к катастрофе, не сомневалась.

– Наверняка Беатрис не пожелает забивать себе голову нашими древними семейными легендами.

– Нет, ну почему же, я с удовольствием послушаю, – не соглашалась Беатрис. – Ведь это и моя семья, как-никак.

Нет, она не собирается отводить глаза, пусть это сделает он первым, Джеймс. Джемми оказал ей услугу, сняв напряжение тем, что стал доставать из бокового кармана золотой портсигар, чтобы выкурить здесь одну из своих овальных турецких сигарет, которые его поставщик приобретал в Каире для него.

– Мой отец приобрел Уэстлэйк в 1825 году, – начал он свое повествование. – Место пребывало в кошмарном запустении, здесь уже к тому времени лет сто никто не жил. Тогда же он случайно приобрел и Гордон-сквер, и отстроил ее менее чем за триста фунтов. Он был очень дальновидным человеком, мой отец. Гордон-сквер он выбрал потому, что понимал, насколько важную роль будет играть когда-нибудь железнодорожная станция на Юстон-стрит. И потом выяснилось, что он стал первым англичанином, имевшим в своем владении железную дорогу.

– Действительно, очень умный ход. А это было до того, как он получил дворянство или после? Джемми, я могу попробовать одну из твоих сигарет?

– Что? О, да, конечно, если тебе хочется… Я никогда не думал, что…

Он предложил ей сигарету и дал прикурить. Беатрис держала ее довольно неумело, но затянулась и выпустила дым вполне профессионально и не закашлялась. Эта чертова баба, оказывается, кроме того, что была страшной, как все грехи мира, являлась еще и тайной курильщицей. Можно только представить себе, как она расхаживала по своей кордовской спальне перед отходом ко сну, провонявшая табачищем, и в застегнутой до шеи ночной рубашке. Бедный Франсиско!

– Так вот, чтобы ответить на твой вопрос, оба дома были приобретены до того, как папа стал пэром.

– Понятно, – сказала она, – я так и думала.

Он пропустил мимо ушей и этот ее комментарий, и тон, каким он был сделан, и продолжал свой рассказ.

– Так как папе приходилось из-за своих дел много времени проводить в Лондоне, он поселил здесь, в Уэстлэйке, своего младшего брата. Тогда это были сплошные развалины. Папа предполагал, что Сисл будет следить за ходом восстановительных работ. Но Моего дядю ничего, кроме работы на земле, не интересовало.

Беатрис скорчила гримасу.

– Вот это как раз то, чего я никогда не понимала и не пойму в англичанах, эту ах страсть копаться в грязи.

При этих словах Джемми тихо хмыкнул.

– Может быть, еще поймешь… Но этот случай был несколько другим. До пятнадцати лет папа был единственным ребенком в семье. Потом бабушка неожиданно разрешилась двойней, это были Сисл и Роджер. Сисл был тихим и странноватым мальчиком, очень любил цветы и гораздо меньше людей. Именно ему принадлежит создание большинства садов здесь. Он много занимался выведением новых сортов цветов, их скрещиванием. Папа нанял для него целый штат садовников, их было двадцать шесть, но дядя Сисл настоял на том, чтобы большую часть физической работы выполнять самому. Он трудился над этой программой выведения день и ночь, все время находясь на открытом воздухе, и в дождь, и в холод, пока не подхватил пневмонию и не умер.

Эти слова «пневмония» и «умер» Джемми выделил голосом и при этом смотрел своей кузине прямо в глаза.

– Бедняга, – вырвалось у Беатрис. Вот оно что! Ты, стало быть, подозреваешь меня, кузен Джеймс. Я не знаю, в чем и почему, но подозреваешь, это точно. – И я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я еще не дошел до конца. Все дело в том, что та роза, над которой трудился Сисл до самой смерти, была первой вьющейся розой, обладавшей запахом и выведенной искусственно. Естественно, что она получила название «Каприз Сисла», так решил мой отец.

– Ах, вот оно что! Теперь я понимаю.

Джемми затушил окурок сигареты в серебряной пепельнице.

– Да нет, я сомневаюсь, что ты поняла суть. Так вот, дальше. Эта роза стала очень быстро распространяться. Сейчас ее можно увидеть в любом уголке Британских островов: и у небольших коттеджей рабочего люда, и в роскошных имениях. Суть вот в чем: в нашем роду повелось так, что самые удивительные и прекрасные вещи возникают из наших руин. Это наш дар и наше наследие. Наследие Мендоза.

– А если это наследие предавали? – спросила она. – А если совершали такие поступки, которые были позором для рода Мендоза?

Джемми улыбнулся.

– Будучи одной из представительниц кордовской ветви Мендоза, – сказал он тихо, – я полагаю, тебе известно куда больше примеров подобных поступков и их последствий. В этом отношении твоя ветвь может ими похвастаться.

Сан-Хуан

4 часа пополудни

Майкл легонько постучал в дверь, на которой был номер одиннадцать. Открыла ему Тилли. Посмотрела сначала на него, а затем, обернувшись – кивнула на кровать и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Миссис Мендоза спит, сэр. Она очень утомилась за эту поездку. Вы хотите, чтобы я ее разбудила?

– Нет, нет, ни в коем случае. Я просто хотел предупредить ее, что на несколько часов отправлюсь по своим делам. Поздно вечером состоится бал, я обещал взять ее с собой, а сейчас лишь четверть пятого. Я вернусь не раньше десяти, даже позже десяти. Вот и все, что я хотел сообщить.

– Очень хорошо, сэр. Я передам миссис Мендоза.

Майкл поморщился.

– Тилли, вы случайно не знаете, под каким именем ваша хозяйка проживает в гостинице?

– Конечно, знаю. Мисс Элизабет Тэрнер, под тем же самым, под каким мы плыли сюда на кораблях.

– Правильно. Это очень благоразумно с ее стороны. Думаю, что факт, что ваша работодательница – замужняя женщина и носит фамилию Мендоза, пусть останется нашей маленькой тайной. Полагаю, вам не составит труда забыть эту ее фамилию на то время, пока мы здесь.

Служанка фыркнула.

– Я могу сделать все, что от меня потребуется, мистер Кэррен. Я не из болтливых. И прошу простить меня, сэр, полагаю, что вы об этом знаете.

– Да, знаю. Значит, будем называть леди мисс Тэрнер, пока мы в Сан-Хуане, хорошо?

– Хорошо. И она должна быть одета к одиннадцати часам вечера. Это следует ей передать, сэр?

– Да, это.

Реверанс Тилли был подчеркнуто небрежным, и Майклу даже показалось, что она еще раз фыркнула, закрывая за собой дверь комнаты. Черт возьми, с этой женщиной ему воевать ни к чему. Слишком много она знала для того, чтобы быть его врагиней. Чума на них, на этих слуг, на всех, включая Бриггсов.

Легкий черный экипаж ожидал его на углу Калле Крус. Майкл махнул лакею, но дверь кареты предпочел открыть без его помощи. Его длинные ноги позволили ему шагнуть в карету без разных там скамеечек.

– Майкл!

Нурья, похоже, была искренне рада увидеться с ним. Улыбка ее была теплой и приятельской.

– Вы удивительно точны. Я нахожу эту привычку ирландцев быть пунктуальными просто восхитительной.

Майкл рассмеялся.

– Любой англичанин или европеец был бы очень удивлен слышать такое. Нас называют испанцами Британских островов – вот чего стоит наша пунктуальность, если сравнивать ее с другими нациями.

Лошади тронулись, и коляска покатилась по городу. Нурье не было надобности указывать Самсону, куда и по какой дороге ехать – он прекрасно знал дорогу. Этот выезд за город был задуман довольно давно. Нурья явно ожидала его с нетерпением. Она была в прекрасном настроении, оживленная, словоохотливая, смеялась и шутила, даже не замечая того, что Майкл слушал ее вполуха.

Ее отношение к нему изменилось по прошествии этих десяти дней. Сначала навязывался Майкл. Снова и снова искал он с ней встреч, движимый страстным желанием разобраться в этой мистике, навеваемой ее сходством с сестрой Магдалиной. Но ничего из того, что удалось о ней разузнать, ни на шаг не приблизило его к разгадке этой тайны. Вопрос, как она могла быть и сестрой Магдалиной, и доньей Нурьей Санчес, оставался открытым. Они, тем не менее, сблизились. Этому, несомненно, способствовало его поведение на похоронах, когда он вызвался нести гроб девочки. Это был единственный его поступок, не имевший отношения к его плану.

Нурья внезапно замолчала, прервав восхищенное славословие в адрес человека, к которому они сейчас ехали. По ее словам, он обладал рядом уникальных навыков и способностей. Она, наконец, поняла, что Майкл витал в облаках.

– Майкл, что с вами? Почему у вас такой озабоченный вид?

– Нет, нет, ничего… Действительно ничего. Просто сегодня меня слегка ошарашили, только и всего.

– Каким образом? Что-нибудь относящееся к вашему бизнесу?

– Не совсем.

Она ждала объяснений, но не дождалась.

– Ну, если вы не желаете мне рассказать, ладно. Мне все равно.

По выражению ее лица он заключил, что ей было не все равно. Нурья была женщиной, чье настроение переменчиво как ветер. В одну секунду могло измениться к лучшему или к худшему – все равно. Он видел, что его скрытность расценивалась как недоверие к ней, которое, в свою очередь, бросает тень на их дружбу, но, черт возьми, не мог же он вот так просто взять и выложить ей про Бэт. Он и Нурья не были любовниками, пока не были. Но ей и ему было ясно, что они приближаются к моменту, чтобы стать ими. Майкл, разумеется, не мог и не стал бы отрицать, что хотел бы оказаться в постели этой женщины. И он еще найдет подходящий момент для этого, только не следует ускорять события. Теперь же он был занят тем, что изобретал разнообразные хитроумные варианты того, как он расскажет ей про Бэт, но ничего подходящего ему в голову не приходило. Ведь со временем она все равно узнает об этом. И как только это произойдет, то будет положен конец их отношениям. А посему лучше оттягивать этот момент, пока возможно.

– Вы выглядите очень привлекательно.

Нурья поправила сбившийся узор на своем черном болеро.

– Вы рассчитываете, что вам удастся помириться со мной, говоря комплименты? Не такая я уж дура.

– Я и не сообразил, что нам нужно мириться. Разве мы поссорились?

– Вы понимаете, что я имею в виду.

– В общем, понимаю. Но я сделал вам комплимент вовсе не для того, чтобы просто хоть что-то сказать. Вы сегодня действительно очень привлекательны. Мне не приходилось еще видеть вас в этом наряде.

Она была одета как севильская наездница. Ее черные, цвета воронова крыла, волосы были собраны под широкополым сомбреро. Над ухом красовался диковинный красный цветок. Майкл не знал, какой. Из-под болеро виднелась красная шелковая блуза, завязанная большим небрежным узлом на левом боку. Так одеваются женщины в Испании для прогулок верхом.

– А вы ездите верхом?

– Конечно. Но не на дамском седле, как испанки. Я ведь женщина, которая выросла в деревне, к тому же пуэрториканка. И езжу в настоящем седле или без него, как мужчина.

– Хотелось бы мне это видеть, – негромко сказал Майкл.

Боже мой! Трудно поверить, не успел вылезти из постели от одной женщины, как ему уже снова захотелось забраться туда с другой.

– Может быть, и увидите.

Донья Нурья внимательно смотрела на него. Значит, ему дали согласие. А теперь оставалось лишь ждать, пока кто-нибудь из них не сделает этот первый решающий шаг. И неизбежный.

– Сейчас мы едем в лес, это довольно далеко, – продолжала она. – Слишком далеко, чтобы ехать на коляске. И, вполне возможно, придется сесть на лошадей.

– А где они?

– Хозе доставит их.

– Значит, этого человека, с которым мы встречаемся, зовут Хозе.

Она кивнула.

– Да, он лучший птицелов в этих местах и я сразу же обратилась к нему, как только прослышала про этого попугая.

– Вы думаете, здесь водятся попугаи?

– Мне это точно известно. Авдий как-то собирал здесь кокосовые орехи и сказал мне, что видел одного.

– Разве он не мог отсюда улететь? Ведь это же птица.

– Нет, он здесь, – ответила Нурья. – Попугай ждет меня. Он явился на Пуэрто-Рико ради меня. Обычно эта порода обитает в Бразилии.

Он не нашелся, что сказать, потому что уже привык к тому, что эта женщина всегда была окружена каким-то мистическим ореолом. Епископ говорил ему во время аудиенции, что большинство населения Пуэрто-Рико – католики. Это так и было, но Майклу было известно, что очень многие из них были не только католиками, вернее, отчасти католиками. На самом же деле исконные верования этих индейцев были лишь чуть-чуть разбавлены христианством. Нурья была темнокожей, не негритянкой, конечно, и даже не мулаткой, но одна восьмая негритянской крови в ней определенно имелась. Отсюда все ее манеры, вкусы, взгляд на мир – они несли на себе сильный отпечаток Африки, так же как и большинство ее туалетов. Может быть, здесь не обошлось без влияния на нее всех этих экс-рабов, которым она устраивала жизнь. Они ехали молча, когда свернули на тропинку, пробиравшуюся в гуще деревьев.

Ему показалось, что никакого Сан-Хуана нет, и не было вообще, что вообще никогда не было никакого другого мира, кроме того, который окружал их сейчас, кроме этих таинственных, непролазных дебрей. Узкая дорога, по которой они ехали, по обеим сторонам заросла густым кустарником, деревьями, ветви которых цеплялись за них, затрудняя движение. В конце концов, их стало так много, что лакей был вынужден оставить свое место на запятках и сесть рядом с Самсоном. Майкл высунулся из окна и вдыхал этот неповторимый запах природы – растений, животных, влажной земли, густевший по мере того, как они углублялись в эти невиданные заросли.

Через четверть часа возница натянул поводья.

– Вот и все. Дороги дальше нет, мисс донья. Что ж делать теперь?

– Оставайся здесь, – распорядилась донья Нурья и, открыв дверь, выскочила из кареты с ловкостью и проворством, удивившими Майкла.

– Где же ваш друг Хозе? – поинтересовался Майкл.

– Он должен встречать нас чуть дальше, у реки.

Она молча двинулась дальше по дороге и Майклу оставалось лишь последовать за ней.

Минут через десять, в течение которых они не обмолвились словом, они увидели птицелова. Он сидел под деревом, рядом с ним был большой джутовый мешок. К одному из росших чуть поодаль деревьев были привязаны три лошади. При виде Майкла и Нурьи мужчина лениво поднялся.

– Добрый вечер, сеньорита.

– Добрый вечер, Хозе. Это мой друг, сеньор Кэррен. Я расписала ему твою ловкость, и он своими глазами хочет на нее посмотреть.

Хозе поклонился Майклу. Это был маленький человечек, одетый в порванные рубашку и штаны, которые держались на веревке, заменявшей ему пояс, но тело его выглядело ловким, мускулистым, натренированным. Улыбнувшись, он показал четыре золотых зуба. Здесь, в Вест-Индии, золотые зубы считались признаком богатства, Майкл знал об этом. Видимо, отлов птиц был весьма прибыльным делом. Черты его лица были индейскими, хотя и не очень выраженными. Полукровка, но ни следа негритянской крови, – отметил Майкл. Какой-то его предок-испанец впрыснул в этого метиса изрядную долю здоровья. Майкл, внезапно почувствовав к нему нечто похожее на дружелюбие, громко спросил:

– Ну как, Хозе, видел ты добычу?

– Нет, сеньор. Это только сеньорита – она одна знает, где попугай. Вот жду, когда она меня к нему поведет.

– Он у Лас Трес Ниньяс, – сказала Нурья. – Я не хотела тебе говорить раньше, боялась, что ты изловишь его и продашь на рынке кому-нибудь еще.

– Откуда вам известно, где этот чертов попугай? – скептически осведомился Майкл.

Она неопределенно пожала плечами.

– Сеньорита знает толк в магии, – ответил за нее птицелов. Ей все известно, это точно. – Он кивнул на лошадей. – Они ни к чему. Отсюда до Лас Трес Ниньяс сплошные заросли. Лошади не пройдут. Нам придется идти пешком.

Нурья сначала запротестовала, но, в конце концов, согласилась.

– Ладно, хорошо, пойдем пешком.

Она повернулась и пошла впереди и оба мужчины молча двинулись за ней. Их небольшая колонна постепенно углублялась в заросли. Скоро ведь стемнеет, и мы вряд ли сумеем выбраться из этой проклятой чащобы, размышлял Майкл. И вообще, вся эта затея – чистая авантюра, глупо, что попался на эту удочку и ввязался в нее. Но он продолжал идти. Соблазн был слишком велик. Этот соблазн в образе Нурьи Санчес сейчас шел впереди, перед глазами у Майкла были постоянно эти длинные изящные ноги и колыхавшиеся в такт ходьбе бедра – вылитая амазонка из древних легенд. Она шла впереди, и Майклу казалось, что его ноздри щекочет запах ее разгоряченного ходьбой тела, этот аромат, смешиваясь с запахом тропических джунглей, будоражил его воображение, заставляя его сердце учащенно биться.

– Здесь, – объявила Нурья, остановившись и указывая на три торчащих из земли валуна. – Лас Трес Ниньяс. Попугай находится здесь.

Хозе опустил свой мешок на землю и принялся его развязывать. Раскрыв его, он извлек клетку. Нурья подошла поближе и стала рассматривать птицу, сидевшую в ней. Майкл тоже заинтересовался и склонился над клеткой. Там сидел попугай, довольно большой, сантиметров около тридцати, серый, с ярко-розовым хвостом. Хозе стал что-то бормотать, обращаясь к птице. Потом, подтянув штаны и похлопав себя по бедрам, открыл дверцу. Птица не спеша вышла наружу, ступая когтистыми лапами, и уселась на покрытую мхом землю.

– А он не улетит? – спросил пораженный Майкл.

– Не он, сеньор, – поправил Хозе. – Это она, самка. Наша сеньорита. Поэтому-то мы так удачно с ней на пару работаем. И она от меня никуда улетать не собирается. Мы с ней хорошие друзья. – Он полез в карман своих жутких штанов и достал орех. – Вот, возьми, девочка моя. Пусть сеньор посмотрит, какие мы с тобой друзья.

Серый попугай, вытянув ногу вперед, ухватил своими мощными когтями орех и поднес его к своему кривому и не менее мощному клюву. Зажав орех в клюве, он пытался раздавить его, сидя на земле в той же позе, которую занял, покинув клетку.

Нурья обошла сидевшего попугая и встала рядом с Майклом.

– У нее крылья подрезаны, – объяснила она.

От этих слов Майкла покоробило, ему мало импонировало такое обращение с природой.

Темнело. Майкл взглянул на небо. Здесь, на небольшой поляне, оно не заслонялось деревьями, как в лесу. Заходившее солнце окрасило его в нежно-апельсиновый цвет.

– Скоро стемнеет, – задумчиво произнес Майкл.

Нурья кивнула.

– Закат – лучшее время для ловли попугаев.

Птица разгрызла скорлупу, сосредоточенно пытаясь теперь извлечь маленькую, белую, сладкую сердцевину.

– А теперь мы с тобой поработаем, – сказал Хозе, обращаясь к попугаю. Взяв клетку и мешок, он подошел к ним. – Пойдите вот туда и спрячьтесь у деревьев. Если вы будете стоять так близко, он может испугаться и не подлетит. И не надо разговаривать, – предупредил он.

– Что сейчас должно быть? – спросил Майкл.

– Увидите, сеньор. Но, пожалуйста, ни звука, – прошептала Нурья.

Они встали на то место, которое им указал птицелов. Сам Хозе расположился на той стороне полянки у трех валунов. Ни Майкл, ни Нурья его сейчас не видели, им был виден лишь серый попугай – птица сидела и чистила перья. Но вот попугай замер, нахохлился и принялся размахивать своими подрезанными крыльями, издавая при этом странные, незнакомые Майклу звуки. Те попугаи, которых он видел у Нурьи, кричали резко, а это очень напоминало голубиное воркованье.

Они ждали. Прошло несколько томительных минут, но ничего не происходило. Потом Майкл заметил вверху, в ветвях деревьев на другой стороне поляны какое-то резкое движение. Нурья тихо ахнула и смотрела вверх. Майкл глянул туда же и тоже чуть не ахнул.

Сидевший на ветви высокой пальмы попугай не походил ни на что, доселе им виденное, на секунду Майкл даже усомнился, могло ли живое существо, если оно не из сказки, так выглядеть. Попугай этот переливался всеми цветами радуги, невозможно было определить, какого цвета было его оперение. В лучах заходившего солнца оно было то синим, то пурпурным, то красным. Эту птицу и должен был видеть Авдий и он рассказал о ней потом своей хозяйке. Это был попугай одного из наиболее редко встречавшихся видов – гиацинтовый. Боже мой, понятно, почему Нурье так хотелось его заполучить. Это было поистине райское создание.

Гиацинтовый попугай смотрел вниз на своего серого собрата, тот, лишенный возможности летать, тихо ворковал. Майкл догадался, что этим воркованьем самки привлекают самцов. Серая самка приманивала гиацинтового самца. Стоило ему лишь учуять запах самки и услышать ее воркованье, и этот разукрашенный природой глупыш стал поддаваться, не подозревая о том, что становится жертвой заговора, главным инициатором которого был человек. Все происходило именно так, как и предсказывала Нурья. Майклу вдруг захотелось убежать, оказаться от этого места подальше, вообще исчезнуть из этого Пуэрто-Рико, оказаться далеко-далеко. Но так желала лишь его рациональная часть. Экзотическое зрелище разбудило в нем древние атавистические инстинкты и рудиментарные чувства, не позволявшие ему отвести взор от разыгрывавшейся здесь драмы.

Гиацинтовый попугай оставался на ветке пальмы еще довольно долго, серая же птица, сделав несколько неуклюжих шагов, была теперь ближе к пальме, ее воркование было уже другим, более напряженным, перья ее вздыбились. Точь-в-точь, как те шлюхи из Амстердама, которые, сидя в окнах, демонстрируют фланирующим по улице морякам свои скульптурные прелести – это сравнение показалось Майклу очень наглядным.

В конце концов, задвигался и гиацинтовый попугай, он не выдержал и, взмахнув своими переливавшимися крыльями, слетел вниз и сделал несколько кругов над самкой. Она подняла головку и ее гиацинтовый кавалер, сложив свои на этот раз пурпурные крылья, приземлился – тут откуда ни возьмись возник Хозе и накрыл подлетевшую птицу большой сеткой.

Позже, уже в карете, отвозившей их и их добычу в Сан-Хуан, Майкл все же полюбопытствовал.

– А как вы узнали, что этот дикий попугай был самцом? И что он должен был клюнуть именно на эту самку?

– Знала, – ответила ему Нурья, приложив руку к сердцу. – Я это знала.

Гиацинтовый попугай бился в клетке, стоявшей на сиденье впереди между Самсоном и лакеем. Майкл видел, как птица, неистово хлопая крыльями, тщетно пыталась выбраться из неволи. Ему хотелось спорить с Нурьей, просить, умолять ее выпустить птицу, но он понимал, что это бесполезно.

– Послушайте, – лишь сказал он. – Есть одна вещь, о которой я вас давно собираюсь спросить.

– О чем?

– Может быть такое, что у вас есть сестра-близнец?

Она разразилась смехом.

– Мама мия! Значит эти ирландцы – не только сумасшедшие и пунктуальные, но и, как дерущиеся петухи, никогда не сдаются. Вы все еще думаете о монахине из той обители, которую посещают видения?

– Я думаю о том, что вы – вылитая она. И просто пытаюсь найти подходящее объяснение этому феномену.

– Хорошо. У меня нет сестры-близнеца. Очень жаль, но я была единственной девочкой в семье. У меня было шестеро братьев и нам вместе с матерью приходилось их всех обстирывать и кормить.

– Понятно. А ваш отец?

Она стянула с головы сомбреро, положила его к себе на колени и принялась водить накрашенным ногтем по его краю.

– Я понятия не имею, кем был мой отец. Мои братья и я… у моих братьев и меня, у нас у всех были разные отцы. Вас это не шокирует?

– Перенесу. Мне известно, что ваш мир отличается от моего.

– Бедняки всегда отличаются от богатых, в каком бы мире вы не очутились.

– Это мне тоже известно.

– Известно?

– Да. Известно.

– Тогда вы, вероятно, умнее, чем я предполагала. – Несколько секунд они оба молчали.

Плененная птица по-прежнему билась взаперти, выражая свою ненависть к злобному миру.

– Выпустите его, – процедил Майкл сквозь сжатые зубы.

– Выпустить гиацинтового попугая? Да вы что, рехнулись? Это… это награда из наград, этот попугай… Впрочем, что с вами говорить, вы ведь все равно ничего не поймете.

– Вы же только что сказали, что я умный.

– Я сказала, что вы, вероятно, умный. Но, оказывается, не очень.

Они снова молчали. Первой заговорила Нурья.

– Мне тоже надо вам кое о чем сказать. Я тоже временами… На меня тоже временами что-то находит, я не понимаю, что. И тогда я еще безумнее, чем вы. Меня мучают кошмары. И не только, когда я сплю. Иногда и днем на меня сваливается эта тьма и я на целые часы утрачиваю память и не знаю, что тогда со мной происходит. Так что, может быть, во мне живут два разных человека, это как раз очень похоже на то, что вы мне рассказали.

Это было самой безумной идеей из всех, которые можно было изобрести. Идея, которая могла возникнуть лишь здесь, на этих тропических задворках с их людской мешаниной, в этом слоеном пироге из укладов жизни.

– Никому еще не удавалось быть сразу двумя людьми, – ответил он. – Вы к врачу не обращались?

– Я обращалась к двум целителям и даже к колдунье.

Вот, вот, целители, колдуньи… с иронией отметил про себя Майкл. Но ничего другого он от нее не ожидал. Было темно, и она не могла видеть брезгливую гримасу на его лице.

– Никто не может мне помочь, – продолжала она, – За исключением… может быть, разве что вы… если, конечно, не побоитесь.

– Чего не побоюсь?

– Сильной магии, настоящей магии. Такой, какой владеет Ассунта.

– А что, эта Ассунта – ведьма?

Нурья покачала головой.

– Нет, она не ведьма. Она – проповедница.

– Проповедница чего, Бог ты мой?

– Вы не поймете. – Она недовольно поджала губы. – Глупо было вообще заводить этот разговор. Я все время забываю, что вы – европеец. Вы ничего не знаете.

Ну, почему же, кое-что он знал. Майкл вспомнил, что ему говорил Роза. И еще вспомнил свой первый визит в тот, другой, маленький домик, что позади большого, и о той вещице, которую он мельком увидел на столике в ее гостиной и которую не успел как следует рассмотреть.

– Ассунта владеет вуду? – поинтересовался он.

– Я ничего вам не скажу, потому что вы ничего не знаете и не понимаете, – угрюмо ответила она.

Разговор зациклился, и Майкл решил сменить тему.

– Вы не появитесь сегодня у губернатора?

Она лишь отрешенно засмеялась в ответ.

– Не думаю, чтобы хозяйка публичного дома была бы с распростертыми объятьями встречена и принята в элегантном Ла Форталеза. Хотя мой дом выполняет в Сан-Хуане очень полезную и важную функцию, люди предпочитают делать вид, что его нет и в помине.

Черт, не надо было спрашивать, ведь все и так понятно. Он крайне глупо повел себя и, вполне вероятно, задел ее за живое.

– Вас это задевает? – спросил он, все же решив, что хуже недомолвок не может быть ничего.

Пожатие плечами могло говорить о том, что она либо не знала, либо вообще не задумывалась об этом.

– Задевает меня это или нет, в конечном счете, это ничего не меняет. Вот как обстоит дело. А вас пригласили?

– Да.

Незачем было лгать. На этом острове все становилось общим достоянием, едва успев произойти. А если чего-то не знали, то версии изобретались, придумывались, слухи здесь, казалось, рождались в воздухе. Роза говорил ему об этом.

– Нурья, послушайте. Мне, видимо, следует вам об этом рассказать. У меня гостья. Молодая женщина, с которой я… познакомился в Лондоне.

– Гостья? И эта гостья, эта молодая женщина проделала путь от Англии до Пуэрто-Рико лишь для того, чтобы приехать к вам в гости?

– Нет… то есть, наверное, да. Я не знаю.

В карете и на улице было уже совсем темно и, хотя он не мог видеть ее лица, он очень хорошо представлял себе выражение этих широко раскрытых темных глаз.

11

Лондон

9 часов вечера

Во время его прошлого визита в паб «Три селедки» вечер был холодным и ненастным. Сегодня же стояла духота, но эта разница в погоде никак не отразилась на числе посетителей – бармен сегодня как и в прошлый раз пребывал в одиночестве.

– Добрый вечер, сэр. Что желаете?

Норман еще не забыл, как ему пришлось заплатить за свой собственный коньяк.

– Для бренди сегодня жарковато. Пинту[5] вашего лучшего горького.

Пиво тотчас же было налито в оловянную кружку. Норман, выпив сразу большой глоток, бросил многозначительный взгляд в сторону комнаты для гостей, дверь в которую находилась в глубине зала.

– Тот джентльмен ожидает вас, сэр.

Норман кивнул и, с кружкой в руках, отправился в уже знакомую комнату.

На этот раз Хирэм Лэйси устроился у окна, он сидел, опершись на широкий подоконник и обмахиваясь сложенной вчетверо газетой.

– Добрый вечер, мистер Мендоза. Жарковато, не правда ли? Рад бы и встать, да не могу – подагра моя опять разыгралась.

Он указал газетой на опухшую ногу, возлежавшую на кожаной подушечке, такой же старой и обтрепанной, как и само это помещение.

Норман сочувствия не проявил.

– Никаких имен. Сколько раз мне это вам повторять.

– Сколько раз, сколько раз… – задумчиво повторил Лэйси, извиняться за свое легкомыслие он не собирался, судя по всему.

Адвокат подождал, пока Норман придвигал к окну еще один стул.

– Интересные новости, сэр? – сказал Лэйси, поигрывая газетой. – Я имею в виду Кубу. Похоже, что Рузвельт и Рафрайдер задали перцу этим испашкам.

– Эта маленькая война, должно быть, подходит к победоносному концу, – согласился Норман.

– Полагаю, что банкирам все равно: проигрывают войны или выигрывают их, они знай себе делают деньги, разве я не прав?

– Более или менее. Ну, а теперь, не могли бы мы перейти к делу?

– Что за вопрос, сэр.

Лэйси положил газету на подоконник между двумя геранями в горшках. Иногда их, по-видимому, все же поливали, но сама комната пропахла пылью и запустением.

– Вам удобно? – осведомился Лэйси. – А то эта сказка, которую мне предстоит вам рассказать, довольно долгая.

– Не могу пожаловаться. Давайте, рассказывайте.

– Значит, так. Вы помните, как вы пришли ко мне сюда вечером в ту среду, двадцать третьего июня?

Лэйси посмотрел на Нормана, ожидая подтверждения. Норман кивнул.

– Впрочем, это не та дата, которую вы смогли бы так скоро забыть, как я понимаю, – продолжал адвокат. – Выпуск этого нового займа и…

– Давайте сразу к сути дела, ради всех святых.

– Я понимаю, сэр, понимаю. Все дело в том, что мне жутко повезло. Или скорее повезло вам, а не мне. Во всяком случае, следуя вашим инструкциям, я установил наблюдение за лордом уже на следующее утро и продолжал следить за ним вплоть до вчерашнего вечера. Таким образом, это составило десять полных дней, как вы понимаете. Сегодня утром, я, к сожалению, не смог, потому что моя нога…

– О вашей ноге я уже слышал. Вы вполне уверены, что Шэррик вас не заметил?

– Я абсолютно уверен. Я, сэр, в этих делах своего рода эксперт, мистер Мендоза, ох, да, извините, никаких имен, совсем забыл. Значит, как я уже говорил, счастье подвалило в этот самый первый день, в четверг. Дневные часы лорд провел дома, лишь нанес короткий визит в клуб, это было еще утром. В клуб Уайте, полагаю, в тот же самый клуб, членом которого являетесь и вы.

Норман еще раз кивнул. Адвокат улыбнулся и передвинул досаждавшую ему ногу, положив ее поудобнее.

– Ничего необычного, джентльмен на пару минут перед ленчем завернул в свой клуб, только и всего. Потом он возвратился домой и никуда больше не выходил – я не прекращал наблюдение до самого вечера. К одиннадцати часам я, предположив, что лорд отправился спать, уже собирался покинуть свой пост, как вдруг увидел, что кто-то вышел из-за его дома, вероятно, воспользовавшись черным ходом. По тому, как этот человек хромал, я узнал в нем лорда, хотя определить, что это был он, было довольно трудно из-за его весьма необычной одежды.

– В каком смысле необычной?

– Он был одет как мастеровой – толстые, грубые брюки, тяжелые ботинки и – шел ужасный дождь – вы, вероятно, помните, – непромокаемый плащ, такой, как обычно носят рыбаки. Карета лорда не выезжала с самого полудня и он не стал искать кэб, а пошел напрямик через Риджент-парк. Естественно, я последовал за ним.

Лэйси потянулся за стаканом шерри и замолк, прихлебывая вино.

– Дальше, – потребовал Норман.

– И пошел к Наин Элмз. Вы не знаете этот район?

– Я там никогда не был.

– Неудивительно. Это место совсем не для вас. И не для лорда, как можно догадаться. Район бедноты, квартал трущоб, если можно так выразиться.

Лэйси сделал еще одну паузу, чтобы посмотреть, какова будет реакция слушателя. Норман, поерзав, уселся в этом жутко неудобном кресле поудобнее.

– Давайте дальше. Что этот человек делал в этих трущобах? И побыстрее, дружище, а то мы так и до воскресенья не управимся.

– Может быть, будет лучше, если я передам вам резюме всех моих находок. Все детали здесь, в этой папке, – он полез куда-то вниз и извлек желтовато-коричневую папку для бумаг, какие обычно используют в своей работе люди его профессии.

– Это мне очень поможет, – согласился Норман. – Если только вам удалось в этом резюме избежать всех этих лирических отступлений.

Лэйси, казалось, не замечал сарказма.

– Здесь лишь мои умозаключения, если они, конечно, смогут вам пригодиться. – Он поднял руку, призывая Нормана не перебивать. – Я просто пытаюсь организовать свое мышление, придать моим мыслям логически завершенный характер. А вот там, – он кивнул на папку, только что переданную Норману, – там лишь голые факты. – Лэйси хмыкнул. – И ни одного измышления. Дело в том, что лорд Шэррик из Глэнкри живет двойной жизнью. В определенных кругах он известен под именем Фергуса Келли. Келли – один из активнейших фениев. Могу поспорить на что угодно, никто из этого отребья даже не догадывается, кто он есть на самом деле.

Адвокат замолчал и снова ждал, какой эффект его слова произведут на слушателя. И на этот раз дождался.

Норман непонимающе уставился на Лэйси, уже открыв рот, чтобы что-то сказать, но сказать он не смог и рот осторожно закрылся. Через несколько секунд была предпринята еще одна аналогичная попытка, на этот раз увенчавшаяся успехом, правда, незначительным – ему удалось выдавить из себя нечто, отдаленно походившее на кряканье. Лишь с третьей попытки ему удалось заговорить.

– Шэррик? Фений? Боже мой! Это вам точно известно? Вы в этом уверены?

– Я в этом абсолютно уверен. – Лэйси еще раз показал на папку с документами. – Все детали, которые подтверждают мои заключения, вот здесь, в моем отчете.

– Но, силы небесные, почему? Что его толкнуло к борьбе за ирландскую независимость? Ведь для человека с его богатством и положением в обществе… Невероятно.

– Сэр, я понятия не имею. Разумеется, если только он не использует этих фениев в каких-то собственных целях.

Норман облокотился на спинку и опустил веки. Его мозг лихорадочно обрабатывал только что услышанные факты, обраставшие теперь целой мириадой догадок, предположений и возможностей.

– Да, – сказал он, помолчав. Видимо, это так и есть. Но каковы, в таком случае, его цели?

– Боюсь, что об этом у меня никаких сведений, хотя…

– Слушаю вас.

– Полагаю, что есть кое-что, что, возможно, вас заинтересует. – Адвокат сейчас говорил очень тихо, выделяя каждое слово. – Лорд Шэррик встречался с миссис Лилой Кэррен четыре раза за последнюю неделю.

– Ага, понятно, – едва слышно произнес Норман. Потом снова закрыл глаза и помолчал. – Понятно.

Лэйси терпеливо ждал.

– Полагаю, она здесь, в Лондоне? – спросил, наконец, Норман.

– Здесь. Она остановилась в этом новом отеле «Коннот». Норман поднялся и потянулся к папке с документами, но Лэйси не желал ее отпускать, возложив на нее ладонь. Норман, сообразив, в чем дело, сунул руку в боковой карман и извлек оттуда конверт. – Здесь все. Двадцать пять гиней, как мы и договаривались. Можете пересчитать, если желаете.

Лэйси улыбнулся.

– Нет необходимости, мистер Мендоза. О честности вашего дома ходят легенды.

Лэйси снял руку с папки и принял конверт. В его улыбке было что-то очень Норману неприятное. Адвокат продолжал.

– Мне пришла в голову еще одна мысль. Она не отражена в моем отчете, сейчас я решил напомнить вам об этом в связи с тем, что, как мне показалось, вы не придали этому значения. Ваше последнее поручение непосредственно связано с именем миссис Кэррен. Вы ведь помните, что я вам говорил о том пабе, где останавливался мистер Мендоза во время его пребывания в Дублине?

– Конечно, помню.

Лэйси продолжал, будто не слыша.

– Этот паб под названием «Лебедь» и расположенный на Бэчелорс-Уок и является явочной квартирой фениев.

Не очень далеко от того места, где состоялся этот разговор, Лила Кэррен пыталась заснуть на роскошной постели отеля «Коннот». Сон не приходил, слишком она была возбуждена событиями прошедшего дня. Бушевавшая в ней радость даже пугала ее. Отчего, в сотый раз спрашивала она себя. Отчего она так не доверяла своим эмоциям? Ответ был прост: потому, что они были неуместными и преждевременными. Разве прожитая жизнь не научила ее осторожности, благоразумию? Какое она имела право чувствовать и переживать то, что она переживала и чувствовала? Сейчас, когда ее план достаточно хорошо продуманный и детально подготовленный еще не был доведен до конца?

Дело не в плане, нашептывал ей тихий, но настойчивый голос внутри, который она не могла ничем заглушить, и не в том, что скоро ты сможешь сполна отплатить всем Мендоза за причиненное тебе зло, и даже не в том, что твой Майкл вскоре обретет то, что ему принадлежало по закону. Не поэтому твоя душа поет, и ты сама готова петь, распевать во все горло. Все дело в Фергусе.

Она металась на своем роскошном ложе, ворочалась, изнемогала под бременем бесконечных вопросов. Как она могла вести себя настолько глупо, как могла попирать ею же самой выработанные нормы? Разве сейчас она имела право на чувства?

– Я не нуждаюсь ни в ком! Мне не нужен ни один мужчина! – Лила громко шептала эти слова, повторяя их по многу раз, как заклинание. – Я не желаю быть ничьей женой, я не желаю быть ничьей любовницей, я не желаю быть счастливой дурочкой.

Ей очень часто за последние шестнадцать лет приходилось повторять этот девиз. Не было такого дня, чтобы она не повторяла его с тех пор, как выбралась из могилы, где была погребена заживо. Неделю за неделей, месяц за месяцем она выцарапывала когтями в этом мире место для своего сына и для себя. В мире, где одинокая женщина может быть лишь беспросветной дурой или проституткой. Эти слова стали ее девизом, и этот девиз рождался в борьбе не на жизнь, а на смерть. Мне не нужен мужчина, который узаконил бы мое право на существование. Я в состоянии выжить сама, и выживу. Вспомни, повторяла она под стук ее бешено колотившегося сердца, вспомни твоего папу, беспомощного, бедного, никчемного неудачника. Вспомни Хуана Луиса, завоевавшего твое сердце нежностью и сладчайшими поцелуями, а потом превратившегося в монстра. Вспомни… вспомни… вспомни…

И, уснув, Лила видела эти смеющиеся черные глаза, приветливую улыбку и себя молодой девушкой, мчавшейся по зеленому ирландскому лугу к нему, раскрывавшему ей свои объятья – к Фергусу.

Сан-Хуан

11.30 вечера

Вскоре после того, как Колумб предпринял свой второй вояж и натолкнулся на то, что было тогда лишь необитаемым островом, мир переменился: Испания должна была защищать свое право на сказочную Вест-Индию не только на словах, но и на деле, и открытый им остров Пуэрто-Рико стал важным стратегическим пунктом. К 1540 году испанцы воздвигли здесь огромное каменное сооружение, назвав его Ла Форталеза. Вскоре выяснилось, что место для него было выбрано неудачно – так решили военные. Был построен еще один форт, он получил название Эль Морро, защищавший вход в гавань. Первый, за ненадобностью, было решено передать в распоряжение местного губернатора для использования в качестве его резиденции. В течение трех с половиной столетий губернаторы обитали в Ла Форталеза, пребывая в роли фактически самовластных правителей острова. Сейчас управителем был генерал Мануэль Девега.

Бэт с любопытством и изумлением оглядывалась по сторонам, когда Майкл помогал ей выйти из кареты, нанятой на этот вечер.

– Это сюда мы должны идти? – недоумевала она. – Очень похоже на тюрьму.

– Когда мы окажемся внутри, ты будешь приятно удивлена. Ла Форталеза внутри совсем не то, чем она может показаться снаружи.

Бэт улыбнулась и взяла его под руку. На ней было платье из белого шелка с отделкой из бледно-лилового атласа и белые атласные туфли. Никаких украшений на ней не было, она была вынуждена продать их перед отъездом.

– Это был единственный способ достать деньги, чтобы приехать к тебе, – объяснила она ему, когда они собирались на бал.

Сейчас он смотрел на нее и чувствовал себя страшно виноватым перед ней. Надо сказать, что и без драгоценностей Бэт выглядела великолепно. Она, перехватив его взгляд, еще раз оглядела себя, потом еще раз посмотрела на громаду бастиона.

– Пойдем, Майкл, надеюсь, отсутствие жемчугов и бриллиантов не устыдит тебя. – Сказала это и одарила его счастливой улыбкой, хотя и немного вымученной. – Ведите меня, сэр. Я вас слушаю и повинуюсь.

Обещанный Майклом сюрприз не заставил себя долго ждать. Едва оказавшись внутри, Бэт поняла, что он был прав – перестройка, предпринятая полвека назад, привнесла изысканность и утонченность в интерьер форта. Генерал-губернатор мог развлекать гостей, не рискуя прослыть лишенным вкуса мужланом – зал потрясал. Когда они занимали места среди гостей, дожидавшихся чести быть представленными губернатору, Бэт не скрывала своего восхищения, разглядывая этот огромный зал.

– Я в восторге, Майкл.

– Я же тебе говорил, – рассеянно пробормотал он в ответ, его занимали другие мысли.

– Тебе уже приходилось здесь бывать?

– В этом зале нет, но я уже был один раз в Ла Форталеза, когда наносил визит вежливости губернатору.

– Ты не хочешь рассказать мне о том, чем ты здесь занимаешься? – негромко спросила Бэт.

– Не сейчас, – отнекивался Майкл.

До них дошла очередь быть представленными первой группе официальных лиц. Майкл с кем-то здоровался за руку, кому-то кланялся, Бэт приседала в реверансах, звучали стереотипные фразы приветствий. Бэт по-испански не говорила, но этого и не требовалось – ритуал этот был везде одинаков и хорошо ей знаком – в определенных кругах он был, если не повседневным, то вполне обычным явлением. Когда возникала необходимость, Майкл переводил, а ей оставалось лишь обаятельно улыбаться и кивать.

Кэррену и Бэт пришлось простоять минут двадцать, пока до них дошла очередь быть представленными Девеге.

– Ваше Превосходительство, – обратился к нему Майкл по-испански, – разрешите представить вам сеньору Изабелу Тэрнер из Лондона.

Он уже объяснил Бэт, что ее имя по-испански звучало как «Изабела». Бэт улыбнулась и присела в реверансе.

– К сожалению, сеньорита не говорит по-испански.

Губернатор наклонился поцеловать ей руку и секунды на две затянул эту церемонию.

– Такой очаровательной молодой женщине это не обязательно, – губернатор явно злоупотреблял свистящими и шипящими звуками, слегка шепелявил, что выдавало в нем кастильца, уроженца Мадрида. – Даже просто смотреть на такую женщину уже означает общение. Пожалуйста, скажите сеньорите, что мне доставляет особую радость приветствовать ее на Пуэрто-Рико. А вы, сеньор Кэррен, все еще здесь, среди нас?

– Имею удовольствие находиться здесь, Ваше Превосходительство.

Девега понимающе улыбнулся.

– Да, и, полагаю, вы удовлетворены пребыванием здесь. Ваши планы понемногу продвигаются, как я слышал.

– Да, сэр. Так же как и ваши, осмелюсь утверждать.

Губернатор рассмеялся.

– Да, вы абсолютно правы. Именно поэтому и состоялся сегодняшний бал. Сегодня мы празднуем большое событие – через две недели новое самостоятельное правительство приступит к своим обязанностям. А теперь, друзья мои, веселитесь. Возможно, мы еще сможем побеседовать с вами, сеньор Кэррен.

Майкл увел Бэт от толпы гостей к столику, где лакеи в белых перчатках подавали ромовый пунш.

– О чем он говорил? – хотела знать Бэт.

– Он несказанно рад приветствовать тебя в Пуэрто-Рико и объяснил, что этот бал объявлен по случаю вхождения в свои обязанности нового правительства. Предполагается, что теперь остров обретет суверенитет, хотя губернатор, как представитель Испании, по-прежнему собирается задавать тон.

Бэт сморщила носик.

– Политика. Какая скука!

– Здесь это еще большая скука, чем где-либо. Бесконечные раздоры. – Он показал ей на высокого, представительного мужчину. – Вот, обрати внимание на этого типа, на того, у которого усы напоминают руль велосипеда. Это Муньос Ривера, владелец газеты «Ла демокрасья». Если бы он не дал им своего благословения, то это их так называемое самостоятельное или автономное правительство до сих пор было бы не у дел. Предполагалось, что они встанут у руля еще в конце мая, но они тогда сильно переругались между собой и этого не произошло.

Бэт посмотрела туда, куда показывал Майкл, и тут же отвела глаза.

– Он на меня не производит впечатления – староват. Но местные леди очаровательны! Может быть, это не такое уж и болото? Но затмить меня здесь некому, как ты считаешь? – осведомилась она, и Майкл понял, что она не шутила и ждала от него ободряющего комплимента.

Он не успел его сказать, его внимание привлек один человек. Человек этот был низкорослым, коренастым, он стоял подле столика с закусками и смотрел на их приближение. Майкл мгновенно определил, что этот джентльмен был владельцем кофейных плантаций. И его манера поведения и то, как сидел на его мощной фигуре смокинг, все говорило Майклу, что мужчине этому больше пристало сидеть верхом на лошади, объезжая свои плантации в сопровождении надсмотрщика, чем изображать завсегдатая балов.

Плантатор склонил голову в легком поклоне, Майкл ответил ему. Он ожидал, что владелец гасиенды с ним заговорит, но тот лишь продолжал смотреть на них. Какие странные глаза! Как у пресмыкающегося. Майкл повернулся к Бэт.

– Ром – местный напиток в этих краях, а это ромовый пунш. Хочешь попробовать? Он довольно приятный.

– Конечно, дорогой, – Бэт смотрела в сторону, словно кого-то искала в толпе.

Молодая женщина была поглощена разглядыванием туалетов приглашенных дам. Майкл тоже поддался соблазну и примерно минуту посвятил тому, что давал оценки гостям, в мыслях благодаря Лилу – она преподала ему великолепную науку касательно умения оценить, как должна выглядеть леди. Здесь можно было встретить достаточно много красивых платьев, но ни одно из них не могло соперничать с парижским туалетом Бэт.

– Твой силуэт – самый элегантный из всех, – сказал он ей.

Бэт засияла. Ей наконец было сказано то, чего она жаждала услышать с самого начала вечера.

Рядом с ними появился лакей, разносивший напитки.

– Не угодно ли сеньорам шампанского? – заискивающе улыбнулся он.

– Девега решил похвалиться, – пояснил Майкл. – Это испанское. Может быть выпьешь его, а не ром?

– Все, что угодно, мне безразлично.

Бэт махнула веером. Она все еще изучала публику и архитектурные особенности зала.

– Тогда, наверное, лучше все же шампанского – ром крепковат для леди.

Майкл жестом подозвал лакея с подносом в руках, где стояли высокие бокалы с шампанским. Майкл подал Бэт шампанское, а себе решил взять ром.

– За твое здоровье, дорогая.

Бэт оторвалась от созерцания толпы и ответила на тост, предложенный Майклом.

– За нас, дорогой, – негромко сказала она, – за наше с тобой будущее.

Майкл одним духом выпил ром и попросил еще порцию.

– Сеньор…

К нему обращался тот самый приземистый господин, в котором он определил владельца гасиенды. Мужчина приблизился и заговорил с Майклом вполголоса, будто опасаясь, что их могли подслушать.

– Я надеялся встретиться с вами здесь, сеньор Кэррен.

– Вы меня знаете, а я вас – нет. Вам это не кажется любопытным?

– Да, но вас легко узнать, сеньор.

– Мне это все время говорят.

– Разрешите представиться, мое имя Коко Моралес. У меня гасиенда неподалеку от Лареса.

– Ах, да, вспомнил. – Майкл повернулся, чтобы познакомить его и вдруг увидел, как к нему через толпу гостей торопливо пробирался Фернандо Люс. – А вот идет человек, которого мы оба очень хорошо знаем, – проговорил Майкл.

– Банкир, – согласился Моралес. – Да, в эти дни и ваше и мое внимание приковано к этому человеку, разве не так, сеньор Кэррен?

– Банкиры всегда привлекают внимание, в особенности их деньги.

– Я того же мнения, сеньор, – поддержал Моралес.

Люсу удалось все же добраться до них и, здороваясь с Майклом, он демонстративно повернулся спиной к плантатору. Люс заговорил прежде, чем Майкл успел представить ему Бэт.

– У меня к вам очень важное дело. Я зашел к вам в гостиницу перед тем, как отправиться сюда, но вас не застал.

– Коль вы меня обнаружили здесь, это уже не имеет значения.

Боже мой! Что это с ним? С Люса пот лился градом. Неужели этот идиот не понимает, что сейчас не время демонстрировать свое волнение на людях.

– Позвольте мне представить вам нашу очаровательную гостью. – Майкл должен был опередить Люса и не позволить ему здесь и сейчас излагать свои неприятности. – Это донья Изабела из Лондона.

Бэт присела в реверансе перед банкиром и плантатором и одарила обоих очаровательной улыбкой.

– Я очень рада, джентльмены. Я только сегодня приехала, но ваш восхитительный остров просто околдовал меня. Это так непохоже на то, что мне уже приходилось видеть. Вот жаль только, что я не знаю вашего языка. Майкл быстро перевел. Люс и Моралес соответствующим образом ответили на эту тираду, Майкл перевел и их слова.

– Послушайте, – воскликнула Бэт. – Оркестр играет этот дивный старый гавот. Как чудесно! Я не танцевала гавот уже Бог знает сколько лет.

Майкл благодарно посмотрел на нее.

– Дон Фернандо, я буду вам очень обязан, если вы пригласите сеньориту на танец. Сам я не умею танцевать, а ей так хочется.

Бэт сначала не поняла, о чем шла речь, но потом язык жестов стал доходить до нее. Она просительно посмотрела на Люса, перед этим взглядом банкир, разумеется, не мог устоять и подал ей руку. Бэт приняла ее и, улыбнувшись Майклу из-за веера, отправилась танцевать с Люсом дивный старый гавот.

– Отлично сработано, – едва слышно произнес Моралес. – Искусством манипулировать людьми вы владеете в совершенстве, сеньор Кэррен, и ваша очаровательная сеньорита – очень умный ваш сообщник.

– Полагаю, вы хотели со мной поговорить?

– Хотел. Но не здесь. Давайте пройдем на террасу, прошу вас.

Они вышли из зала. Ночь благоухала южными ароматами олеандра и жасмина, приносимыми летним бризом.

– Слушаю вас, сеньор Моралес.

– Сеньор Кэррен… – начал Моралес и запнулся.

Майкл смотрел в эти змеиные глазки, изучавшие его. Он понимал, что не мог выпускать эту ситуацию из-под своего контроля, что должен найти способ подавить своего противника, ввести его в заблуждение.

– Вы сказали, что вы из Лареса, сеньор?

– Полагаю, что вам это известно. Как известны и многие другие вещи.

– Не спорю, – согласился Майкл. – Мне многое известно из жизни этого острова и его обитателей. Ответьте мне на такой вопрос: что вы делаете?

Змеиные глазки прищурились, Моралес явно ожидал подвоха в этом утверждении ирландца.

– Что вы делаете? – повторил Майкл.

– У меня кофейные плантации.

Майкл покачал головой.

– Нет, это не тот ответ. Можете спросить меня, что я делаю, сеньор Моралес.

Наступила пауза.

– Что вы делаете? – в конце концов спросил его плантатор.

– Полезное дело, – ответил Майкл.

Моралес улыбнулся. Улыбка его была понимающей.

– Назовите мне какую-нибудь букву, – попросил он, – с оттенком иронии в голосе.

– «С» – мгновенно отозвался Майкл.

– И я назову «С».

– Прекрасно. Свобода или смерть.

– Значит, вам известно о наших тайных обществах, – сказал Моралес.

– Да, и о восстании в Ларесе в шестьдесят восьмом году. Мне многое известно, я же вам сказал, – решил блеснуть эрудицией Майкл.

– Вы хорошо информированы, сэр.

– Да и вы, я вижу, неплохо, сеньор Моралес.

– Что мне это известно, в этом нет ничего удивительного. Я житель Пуэрто-Рико, а вот вы – иностранец.

– Главное не в этом, главное в том, что ни один из нас не является революционером, – сказал Майкл. – Все дело именно в этом. И, если бы это восстание в Ларесе было успешным, если какое-нибудь из этих обществ было бы способно на большее, чем лишь тайные встречи и обмены шифрованными посланиями и мечты, то мы бы с вами здесь не стояли.

– Во всяком случае, не совсем в нынешнем качестве, – согласился он.

– Не как два человека, готовых заключить сделку друг с другом, к тому же весьма интересную. Революции не очень-то полезны для бизнеса, как вам это хорошо известно.

– Но сейчас, – Моралес махнул рукой в сторону зала. – Сейчас у нас тоже своего рода революция. Мы собираемся стать автономным образованием.

– Если вам это позволят, – вкрадчивым голосом сказал Майкл.

– У вас есть сомнения на этот счет?

– Не думаю, что судьба Пуэрто-Рико решается самими пуэрториканцами или даже испанцами, – выразил сомнение Майкл.

– Может быть, американцами? – Моралес достал из кармана кожаный портсигар и, открыв его, предложил Майклу сигару.

Тот взял ее и, кивнув в знак благодарности, стал дожидаться, пока Моралес поднесет ему спичку. Глубоко затянувшись едковатым дымом, он ответил на вопрос собеседника.

– Американцами.

Моралес оперся локтями на парапет балкона и молча курил.

– Вы уверены в том, что они придут сюда? – наконец спросил он Майкла.

– Скажем так, я склонен полагать.

– Хорошо, пусть так. Сеньор Кэррен, неужели есть необходимость и дальше продолжать весь этот ваш театр, где Люс действует от имени какого-то миллионера-инкогнито, как вы думаете?

– Не думаю, что весь этот, как вы изволили выразиться, «мой театр» служит для того, чтобы кого-то обмануть.

– Да дело не в этом. Предположим даже, что даже и обмануть. Это я могу понять. Но американцев-то обмануть уж никак не удастся. И вы, тем не менее, собираетесь сделать эти, я бы сказал, гигантские вложения в наш остров.

– Я бы не стал утверждать, что я делаю эти гигантские вложения, как вы считаете, «тем не менее», сеньор Моралес. Я их делаю именно потому, что придут американцы.

– Но для чего?

Моралес уставился на Майкла пристальным взглядом змеиных глазок.

– Почему вы это делаете, сеньор Кэррен? Расскажите мне. Объясните мне это, и я не только соглашусь продать вам свою землю, но и пообещаю, что вы приобретете, по меньшей мере, еще девять других гасиенд.

Майкл понимал, что Моралес вел этот разговор не только от своего лица.

– Десяти мало, сеньор. Я должен приобрести семнадцать гасиенд, в которых я заинтересован, или ни одной.

– Почему? – снова вопрошал Моралес.

– Потому что американцы для вас – угроза, а для меня – благоприятная возможность. Я ведь не испанец, сеньор. И не пуэрториканец. Я – ирландец. Да, я говорю на вашем языке, но родной для меня английский. И, будучи ирландцем, я могу понять образ мышления американцев, а они, в свою очередь, поймут меня.

Майкл стряхнул со своей сигары длинный столбик пепла.

– Может быть сейчас, именно сейчас, в этот вечер, на этом балу, да что на балу, я единственный человек на этом острове, который с полным правом может это утверждать.

Моралес молчал, молчал и тогда, когда вернулась Бэт в сопровождении Люса.

– Вот вы где, оказывается. А мы вас везде искали.

– Вот решили выйти и выкурить по одной из этих великолепных сигар, которые мне предложил сеньор Моралес, – непринужденно соврал Майкл. И тут же по-английски обратился к Бэт. – Тебе понравился танец?

– Не особенно. От твоего приятеля разит чесноком.

Она улыбалась и кивала, когда это говорила, а оба испанца не настолько хорошо понимали английский, чтобы понять, о чем она говорила, и восприняли ее слова как комплименты в адрес Люса. Тот, явно польщенный, даже решил раскланяться. Майклу стоило больших усилий не рассмеяться. Он даже был вынужден сделать глубокий вдох. Он еще раз обратился к Бэт, на сей раз скороговоркой, пробормотав:

– Еще танец. Но с другим.

Бэт чуть ближе подошла к Моралесу, и веер затрепетал в ее руках.

– Сеньор, там сейчас играют испанскую мелодию. Вы бы не могли поучить меня этому танцу? Боюсь, что он мне совершенно незнаком.

Майкл перевел. Моралес мгновенно кивнул.

– Это такая честь для меня, сеньорита. Я весьма польщен, донья Изабела.

Он выставил локоть и Бэт, взяв его под руку, увела в зал. Не успели они отойти, как на него накинулся Люс.

– Дон Майкл, что вам говорил этот Моралес?

– Кое-что говорил. Я уже почти вытянул из него согласие на сделку, но тут явились вы, и нам так и не удалось договорить.

– Прошу прощения, очень сожалею… – От волнения Фернандо Люс перешел на родной язык.

– Да нечего вам передо мной извиняться. В конце концов, откуда вы это могли знать? С чего это вы так разволновались, Люс? Что стряслось?

– Корабль, сеньор. «Сюзанна Стар».

– А что с ним?

– Он отправился из Пуэрто-Рико неделю назад в Лондон. Я отдал капитану ваше письмо к Кауттсу, как Мы и договаривались. Вы ведь сами сказали, что отправить следует на том судне, которое выходит раньше.

– Все именно так. Я не понимаю, в чем проблема?

– Да тут не только эта проблема. Вообще-то мне ничего неизвестно. Но…

Голос Люса стал едва слышим, он достал из кармана белый носовой платок и вытер потное лицо.

– Но что? Давайте, давайте, старина, соберитесь с духом. Что вас беспокоит?

– В начале этой недели случился ужасный шторм, дон Майкл, а «Сюзанна» должна была прибыть на Бермуды еще два дня назад. Но сегодня в девять часов вечера ее не было и в помине.

Наступила продолжительная пауза. Майкл вспомнил Джадсона Хьюза, опытного, благоразумного, неторопливого капитана, его команду, и почувствовал дурноту.

– Господи Иисусе! Какое несчастье!

– И для нас тоже, – согласился Люс.

– Для нас? А почему для нас? Ах да, понимаю. Письмо к Кауттсу. Оно тоже покоится на дне морском.

– Да, сеньор.

– Ну, значит, надо написать еще одно, я вас так понимаю?

Услышав эти слова Майкла, Люс вздохнул с явным облегчением.

– Я так и думал, что вы согласитесь, дон Мигель.

– А почему мне не согласиться? Когда мы сможем его отправить? И на чем?

– Если повезет, то завтра утром. Сейчас в гавани стоит один пароход, это сухогруз «Леди Джейн». Я думаю, именно на нем и прибыла ваша очаровательная гостья. «Леди Джейн» отплывает сегодня на рассвете и через два дня уже будет в Нью-Йорке. Я подумал, что, возможно, там у Кауттса есть агент… И мы смогли бы наверстать упущенное хотя бы частично.

– Отлично. Так и сделаем. Вы этим займетесь. – Майкл выбросил погасший окурок сигары. – Давайте, Люс, мы должны разыскать кого-нибудь из свиты Девеги, пусть нам предоставят чернила, бумагу и спокойное место, где можно сесть и написать письмо.

Люс засеменил за великаном-ирландцем, про себя повторяя молитву Пресвятой Деве и всем святым. То, что его прибыль ушла на дно морское вместе с капитаном Хьюзом было, несомненно, плохо, но намного хуже было бы расстаться с другой прибылью, если бы вдруг этот иностранец взял да и передумал приобретать эти гасиенды. Вот это действительно было бы гораздо хуже. Завтра надо пойти в костел и поставить свечу, подумал банкир. За несчастные души моряков «Сюзанны» и за собственную удачу.

Стол «а ля фуршет» был накрыт на балконе, который снаружи обегал бальный зал. Занимался рассвет. Майкл и Бэт стояли у стола вместе с остальными гостями. Майкл, почувствовав зверский голод, набросился на еду, а Бэт, скорее из вежливости, отщипнула несколько кусочков от куропатки и желе.

Доедая, наверное, уже десятое по счету блюдо, Майкл заметил необычное оживление в холле внизу и сначала подумал, что все собираются домой. Но, присмотревшись увидел, что большинство танцевавших остановились, хотя несколько пар еще продолжало кружиться, оркестр не прекращал играть, но на музыку уже никто не обращал внимания. Почти вся компания собралась вокруг хозяина бала. Весь вечер Девега был само радушие, переходил от одного гостя к другому, рассыпая комплименты, отпуская шутки. Теперь он стоял выпрямившись во весь свой могучий рост и излучал серьезность от сознания собственной важности и величия.

Женщина, одетая в черное, находилась в центре внимания генерального губернатора и зала. Она стояла спиной к Майклу. Он мог разглядеть лишь черный тюрбан у нее на голове и свисавший шлейф туалета из черного атласа. Майкл был сильно удивлен увидеть ее здесь: Нурья недвусмысленно заявила, что она, будучи хозяйкой публичного дома, не удостоится чести быть приглашенной на бал в Ла Форталеза, но как оказалось, все лее удостоилась.

Девега гневно качал головой: он был с чем-то категорически не согласен. Нурья умоляюще простерла к нему и к небу обе руки. Майкл не мог слышать, о чем они разговаривали, но видел ее мелькавшие наманикюренные ногти. По движениям ее рук он без труда мог догадаться, что она о чем-то губернатора просила и даже умоляла, пыталась в чем-то его убедить. Девега отвернулся, и, похоже, искал глазами кого-то, кто мог бы позвать стражу, но потом вдруг отказался от этого намерения. И снова повернулся к Нурье и стал что-то говорить, после чего она кивнула.

Девега как-то обмяк, плечи его опустились, он ссутулился, и секунду стоял как бы в нерешительности, затем направился к возвышению, где дирижер оркестра, наконец, прекратил свои бесплодные попытки отвлечь публику музыкой.

По залу пронесся ропот. Губернатор с минуту постоял молча, дожидаясь тишины. Майкл, вцепившись в поручень балкона и подавшись вперед, напряженно следил за развитием событий. Если все было именно так, как он и предполагал, значит делу конец. И эта его пуэрториканская операция пойдет прахом из-за того, что они неправильно рассчитали время.

– Друзья мои, – начал губернатор Девега, – я должен сообщить вам ужасную новость. Пока еще нет официального подтверждения, но я принял решение довести до вашего сведения возможность того…

Его голос дрогнул, он замолчал. Тишина в зале была полнейшая. Губернатор, откашлявшись, продолжал.

– Я полагаю, что у вас есть право быть информированными и без официальных подтверждений. Большинство из вас уже знают, что два дня назад американцы взяли под свой контроль Сантьяго де Куба. Адмирал Сервера и наш флот были заключены в кольцо блокады в гавани. По имеющимся данным, – тут губернатор стал смотреть на Нурью, стоявшую чуть впереди толпы гостей. Майкл тоже смотрел на нее. Девега вздрогнул и стал продолжать. – По имеющимся данным, бесстрашный адмирал решился на битву с врагом. Я должен с сожалением сообщить вам, что первые сообщения, полученные оттуда, говорят о том, что мы потерпели поражение. Это означает, что Куба стала добычей американцев.

Майкл испустил шумный вздох облегчения. Куба, а не Пуэрто-Рико! По крайней мере, еще не Пуэрто-Рико. Он, не дожидаясь, пока толпа опомнится, схватил за руку Бэт.

– Пошли скорее!

Бэт ни слова не поняла из того, что говорил губернатор, но последовала за ним, не задавая никаких вопросов, стараясь поспевать за его огромными шагами. Взволнованная толпа расступалась, едва завидев его мощную стать… Они устремились вниз по широкой лестнице в бальный зал.

Когда они были там, Майкл не полез в гущу возбужденной толпы гостей, а направился туда, где в отдалении стояла донья Нурья. Подойдя к ней, он не поздоровался и не стал представлять Бэт.

– Каким образом вы узнали? – требовательно спросил он ее.

Смуглое лицо доньи Нурьи от неожиданности зарделось, в глазах появились золотые искорки. Первым делом она посмотрела на Бэт и не отводила от нее взор в течение нескольких секунд, откровенно ее изучая, потом она повернулась к Майклу.

– Я слышала об этом. Я слышала об этом от людей, о существовании которых губернатор даже и не подозревает. От тех людей, которые имеют возможность получать сведения своими путями. Это ваша гостья? Та, о которой вы мне говорили?

Майкл сделал вид, что не расслышал вопроса. Он сейчас размышлял о всех тех бывших рабах, которые окружали Нурью. О Самсоне и Ассунте, и обо всех остальных. Говорили, что чернокожие имеют со своими собратьями в других частях Вест-Индии постоянные контакты на расстоянии, что это происходит благодаря вуду и черной магии, которыми они владеют. Вид доньи Нурьи сейчас кого угодно мог убедить в том, что она и сама вполне могла быть ведуньей. Или же святой сестрой, ясновидящей из затерянной в горах обители Лас Ньевес.

– Предположим, что это правда, – сказал он. – Как обстоит дело? Американцы полностью овладели островом?

– Это правда. Флот Серверы полностью уничтожен и Испания потеряла Кубу.

Она замолчала и снова посмотрела на Бэт, потом на Майкла и без единого слова повернулась и стала уходить. Ее длинное темное платье развевалось на утреннем ветерке, который дул из крытого арками перехода. Бэт не требовала от него никаких объяснений. Она вообще почти все время молчала, пока они в карете ехали в гостиницу. О Нурье она задала лишь один-единственный вопрос.

– Она ведь очень красивая, правда?

– Кто? Нурья?

– Я не знаю, как ее зовут – ты нас ведь так и не представил друг другу. Я имею в виду ту женщину в черном.

– Ее зовут Нурья Санчес. И невелика важность, если я не представил вас друг другу, все равно, рано или поздно ты бы узнала, как ее зовут. Это моя знакомая, она владелица местного борделя.

– Ясно. И много тебе приходилось проводить времени в местном борделе, Майкл?

– Приходилось, но я туда ходил не за тем, за чем туда обычно ходят. Можешь думать, что угодно.

Она взяла его за руку.

– Я ничего не думаю и думать не собираюсь. Расскажи мне, что случилось? Отчего вся эта паника?

– Между Испанией и Америкой идет война.

– Я знаю об этом.

– Ну и, судя по всему, испанцы потеряли Кубу, маленький островок недалеко отсюда.

Она вскинула голову и изучающе посмотрела на него.

– Я знаю, где находится Куба, Майкл. И эта твоя подруга или знакомая Нурья доставила губернатору эту новость?

– Правильно.

– Очень интересно. Каким образом она первая об этом узнала?

– Не могу этого сказать пока. А если бы рассказал, то ты сочла бы ее сумасшедшей.

Бэт тихо засмеялась.

– Сомневаюсь. Впрочем, это неважно. – Она помолчала немного. – Майкл, есть еще кое-что, чего я не могу понять. Почему губернатор при таком скоплении людей сообщил эту трагическую новость? Тем более на балу?

– Очень умный вопрос. Я и сам ломаю себе голову. И единственное объяснение, которое кажется мне подходящим, это то, что он предпочел, чтобы паника происходила именно здесь, как раз при скоплении такого большого количества политиканов, собравшихся сразу в одном месте, чтобы слегка охладить их пыл.

Она задумалась.

– Да, мне кажется, ты прав. И он показал себя человеком честным и прямым, даже если и не всегда таковым бывает. Это может сыграть очень важную роль, если ему придется сотрудничать с независимым правительством.

Майкл с изумлением смотрел на нее. При свете луны она показалась ему очень красивой.

– Я полагал, что политики наводят на скуку.

– Конечно, наводят, и еще какую. Но я подозреваю, что это все связано с тобой и твоим таинственным пребыванием на этом острове, а все, что связано с тобой, на меня никогда не наводит скуку, Майкл Кэррен.

Майкл посмотрел на нее и почувствовал уважение к ней.

– Я забыл сказать тебе, как в твой адрес высказался сеньор Моралес.

– Моралес – это тот, у которого глаза, как у ящерицы? Это он?

– Правильно. Моралес – плантатор. Когда ты забрала от нас Люса, и вы отправились танцевать, Моралес и я стали беседовать. Он сказал мне, что я очень хорошо умею манипулировать людьми и что ты – моя умная сообщница.

Она снова рассмеялась.

– Не такая уж я хорошая сообщница, какой могла бы быть. Послушай, если мы еще какое-то время будем оставаться на этом острове, может быть мне следовало бы заняться испанским?

– Ты хочешь заняться испанским? А он тебя до слез не доведет?

Бэт вздрогнула при его словах. Прошло несколько секунд, а она продолжала молчать.

– В чем дело? Что с тобой? Почему ты вздрагиваешь?

– Майкл, мне вдруг пришло в голову… Я вспомнила, что точно так же со мной говорил Тим. Майкл, не будь похожим на Тимоти, прошу тебя. Не могу я этого выносить.

– Как это понимать, «как Тим»?

– Он всегда считал меня чем-то вроде декорации. Всегда обращался со мной как с безмозглым существом. Я всего лишь женщина и каждый думает, что своевольная и упрямая, а сейчас, когда я убежала от мужа, и подавно. Майкл, я, может быть, действительно своевольная и упрямая, но не тупая.

– Я начинаю это ценить, – признался он.

Кордова

7 часов утра

Церковные колокола по всей Испании собирали на Утреннюю воскресную мессу всех правоверных католиков. Новость о падении Сантьяго, хотя с того трагического дня прошло уже двое суток, еще лишь начинала доходить сюда по трансатлантическому кабелю, и известие о гибели флота адмирала Серверы не стало еще общим достоянием. Те, кто говорил о Кубе, еще не были готовы признать, что Испания утратила одну из ее последних колоний и что они становились свидетелями постепенного распада некогда великой империи.

В южной провинции Андалузии солнце ослепительным красно-золотым шаром выкатилось из-за горизонта на ярко-синее небо. Очень быстро становилось жарко, душно. Кордова была окутана влажным маревом. За стенами, окружавшими его, дворец Мендоза походил на дорогое украшение, освещенное лучами летнего солнца.

Дон Франсиско Вальдес де Гиас, титулованный глава испанского дома Мендоза, сам сконструировал и установил несколько потолочных вентиляторов, один из которых находился в старой бухгалтерии или бюро.

В эти дни Банко Мендоза осуществлял свою деятельность в современном здании на Калле Реал, главной улице города. Франсиско почти не появлялся там, но каждое воскресное утро перед тем, как отправиться к мессе, садился в этой старой бухгалтерии за стол, чтобы просмотреть сводки за неделю. Поэтому один из вентиляторов и был установлен здесь.

Это было довольно хитроумное сооружение, управлявшееся серией грузиков и блочков. Франсиско мог приводить вентилятор в действие, потянув в случае необходимости за шнурок. Пружина, наподобие той, которая имеется в часовом механизме, позволяла лопастям вращаться в течение пяти, может, десяти минут, затем требовалось снова потянуть за шнурок.

В это утро вентилятор вращался почти беспрерывно уже в течение часа, но в комнате было жарко, как в печке, впрочем, дело было не в погоде. Усиленному потоотделению дона Франсиско способствовало внезапно пробудившееся сознание своей ответственности.

– Матерь Божья! – шептал он в пустом помещении. – Почему это произошло? Что мне теперь со всем этим делать? Боже мой!

Документ, лежавший на его столе, был требованием об уплате. Весь в разноцветных печатях, штемпелях, с гербовыми ленточками, он представлял собой официальное уведомление Русского Императорского Казначейства о том, что оно желало изъять свои фонды, хранившиеся в кордовском банке. Общая сумма этих фондов составляла многие миллионы песет.

Франсиско писал, что-то подсчитывал, получая каждый раз одну и ту же сумму – она была именно такой, какая была указана в сводке. И, если они вернут в течение десяти дней российскому царю все его деньги, а они обязаны это сделать, то резервы Банко Мендоза опустятся до опасно низкой отметки. За все пять лет, в течение которых Франсиско находился во главе банка, выплат в таких огромных размерах никогда не производилось. А вот теперь это произошло, и он не имел ни малейшего представления о том, как ему следует поступить.

Франсиско не обладал достаточной подготовкой, чтобы играть эту навязанную ему пять лет назад роль. Он и предвидеть не мог, что в один прекрасный день он станет банкиром, когда двадцать лет назад отец Франсиско решил, что его сын должен жениться на Беатрис Мендоза. Отец вел переговоры с Банко Мендоза по поводу получения от них огромного займа, необходимого ему для реконструкции его кожевенных заводов и Хуан Луис, потеряв надежду найти для своей сестры Беатрис подходящего мужа, предложил эту сделку.

В целом все развивалось достаточно благоприятно – Хуан Луис отвалил за Беатрис колоссальное приданое и пригласил молодую чету жить в специально отведенных для них апартаментах дворца Мендоза. И тот и другой были довольны результатами этой сделки – Хуан Луис был избавлен от головной боли по поводу управления дворцом, которое после смерти матери взяла на себя Беатрис, а у Франсиско появились деньги, много денег, которые он мог тратить по своему усмотрению. К этому еще оставалось прибавить соблазны такого большого города, как Кордова, да и расположенной в пределах досягаемости Севильи. Но все пошло по не совсем тому пути, который был предначертан. Беатрис так ни разу и не забеременела от него, причем, если бы это были выкидыши или мертворождения – это хоть смогло бы явиться подтверждением его способности к деторождению, но они не произошли ни разу. Далее, два года спустя после свадьбы Франсиско и Беатрис Хуан Луис ввел в дом красавицу-жену, которую он доставил в Кордову из Ирландии. Вскоре после этого он лишился рассудка, впав в безумную ревность.

Для Франсиско и доселе оставалось загадкой, что же могло послужить причиной тому, что его свояк провалился в бездну темной ревности. Через год после их свадьбы Лила родила ему сына и он должен был быть вполне удовлетворен этим обстоятельством. Но Хуан Луис превратился в безумца и на долгие годы в этом доме покой был нарушен, а его молодая жена стала его узницей.

Этот кошмар несколько видоизменился, когда однажды Лила каким-то непостижимым образом сумела одолеть его и заставить отпустить ее с миром. Франсиско было известно и о той огромной сумме денег, которую она забрала с собой, покидая дворец. Весьма солидная сумма, не раз вспоминал он. Она вполне заслужила ее, побывав в том аду, в который низверг ее Хуан Луис. Но он никогда не мог понять, как ей было позволено взять с собой сына. И, тем не менее, ее бывший муж позволил ей это. Какой бы ни была ее власть над Хуаном Луисом, этой власти хватило и на то, чтобы вынудить его освободить мальчика вместе с ней.

Когда Хуан Луис погиб, выяснилось, что в своем завещании он лишил сына каких бы то ни был прав на наследство, и избранником Хуана Луиса на пост управляющего Банко Мендоза объявлялся он, Франсиско. И теперь, если вернуться в день сегодняшний, ответственность за этот беспрецедентный по величине платеж лежала на Франсиско.

Он сидел, обхватив руками голову, и думал. Он не был плохим хранителем миллионов, принадлежавших Мендоза. В первые дни он, прекрасно понимая, что ничего не смыслил в финансах, позволил управляющему банком, ученику Хуана Луиса, заниматься повседневными делами банка, но и сам внимательно следил за тем, что там происходило. А так как Беатрис была бесплодной, он был избавлен от необходимости задумываться над тем, кто будет продолжателем его дела.

Несомненно, после неравной борьбы с многочисленными представителями клана Мендоза, кузенами и другими родственниками здесь, в Испании, Кордова будет неизбежно поглощена Лондоном.

Все это никак не задевало Франсиско, он ничего не имел против того, что англичане возьмут здесь власть в свои руки после того, как его здесь не будет, но сейчас, пока он был жив и был управляющим банком, Франсиско предпочитал, чтобы все оставалось по-старому. И он оставался осторожным распорядителем, который вплоть до сегодняшнего утра вполне справлялся с возложенными на него скромными обязанностями.

Дублин

2 часа дня

По воскресеньям Главный почтамт на О'Коннел-стрит был закрыт, но срочные сообщения могли быть получены или отправлены в дежурном отделении. Когда там появился дворецкий леди Кэррен, он первым делом прошел к небольшому столику рядом со входом. Вывеска над ним гласила, что здесь занимались срочными отправлениями.

– Добрый день, сэр, – приветствовал его служащий.

Работник почтамта был одет в униформу из серого драпа и основательно потел. Засаленным платком он то и дело вытирал пот со лба.

– Может быть, ваше дело подождет до завтра, сэр? По воскресеньям мы занимаемся лишь срочными вопросами.

– Мне известно об этом. Этот вопрос – срочный.

С этими словами Уинстон положил перед служащим пачку конвертов. Тот очень недоверчивым взглядом посмотрел на выложенную перед ним стопку, затем пересчитал конверты. Двадцать пять отправлений.

– Понятно, значит, вы говорите мне, что все до единой они – срочные?

– Да.

– Быть того не может. Это что, письма?

– Нет. Это телеграммы. В Испанию.

– Двадцать разных телеграмм в Испанию и все до единой срочные? Но послушайте…

– Текст везде один и тот же, только адреса разные, – перебил его Уинстон.

Упрашивать людей, стоявших ниже его на социальной лестнице, Уинстон считал ниже своего достоинства, но на этот раз он все же снизошел до уговоров.

– Это совсем короткие сообщения.

– И они должны уйти сегодня? Завтра не могут?

– До завтра они ждать никак не могут – моя хозяйка потребовала от меня отправить их сегодня днем.

– Ваша хозяйка, говорите, – повторил служащий. – Стало быть, это не вы их писали?

– Нет, это моя хозяйка их писала, миссис Лила Кэррен.

– Ах, вот оно что! Значит эта Черная Вдо… – Клерк осекся. Значит, она хочет, чтобы они были отправлены сегодня? – спросил он еще раз, не иначе как в сотый.

– Немедленно, – сказал Уинстон. – Миссис Кэррен не позабудет о такой любезности.

Клерк вытащил первую телеграмму из стопки конвертов. Она предназначалась для какой-то там сеньоры в Кордове. Затем он просмотрел и остальные сообщения – все они были адресованы в Кордову. Матерь Божья, вот это работа – отбарабанить на машинке все эти иностранные адресочки.

– Вы говорите, это короткие сообщения?

– Точно. Вы же сами можете в этом убедиться.

Клерк открыл первый из лежавших в стопке конверт и увидел официальный телеграфный бланк, заполненный аккуратно и разборчиво. Сообщение было написано печатными буквами на предназначенных для этого строчках.

«ПРИЕМ 26 ИЮЛЯ»

– Это она к себе на прием приглашает. Что тут срочного?

– Это срочно, – продолжал настаивать Уинстон. – Миссис Кэррен очень… – он замолк и выложил на стол еще один конверт, такой же самый, как и все остальные, но без адреса.

Оба мужчины продолжали вести себя так, будто ничего и не произошло.

– Ах, вот оно что! Ну, если миссис Кэррен считает, что это дело срочное, то тогда значит это так и есть.

Служащий мельком взглянул на двадцать шестой конверт.

– Конечно, я их отправлю. Тариф: одно слово – пенни. – Он собрал все телеграммы в стопку, проворно шлепнув еще один конверт поверх нее. – Сейчас, пойду сяду за аппарат и отбарабаню все как положено.

12

Вторник, 6 июля 1898 года

Лондон, 11 часов утра

В зале компаньонов на Лоуэр Слоан-стрит трагическая судьба «Сюзанны Стар» обсуждалась без особых эмоций. Лишь Генри был заметно взволнован. Его лицо посерело и казалось пепельным. Он едва слышно, невнятно бормотал про себя: «капитан, команда…» Джемми выглядел мрачным и подавленным и пребывал в апатии. Норман сохранял хладнокровие, не обращал внимания на переживания Генри и Джемми. Он держал речь перед своими сыновьями: «Сюзанна» запаздывает на пять дней. У нас есть все основания полагать, что она погибла во время шторма. Беспокоиться нам не о чем, судно застраховано на сто двадцать тысяч фунтов, а на девяносто тысяч застрахован груз. Так что наши потери исключаются. Компенсация их – вопрос времени.

– Через сколько дней мы сможем получить страховку? – Тимоти впервые за время своей работы в банке сталкивался с катастрофой. Последнее судно Мендоза пошло ко дну, когда ему было два года. В общем, гибель судна в океане за двадцать с лишним лет – явление уникальное, своего рода рекорд. Но, тем не менее, катастрофа оставалась катастрофой. – Ллойд не задержит выплату?

– По их меркам это недолго. Тридцать дней после урегулирования всех формальностей.

– Это пресловутое урегулирование всех формальностей – вещь весьма непростая.

Генри перебирал бумаги, лежавшие перед ним на столе.

– Речь идет о согласовании размера выплаты. – Говоря это, он судорожно глотнул. – Вот за потери человеческих жизней Ллойд не платит.

Джемми походил на труп не по причине скорби о жертвах этого шторма. Он презрительно отмахнулся от этого комментария Генри.

– Вряд ли здесь смогут возникнуть разногласия. Если мы понесли убыток, то нам его возместят. А как иначе?

Норман набивал трубку, глядя на своего сына поверх бокала шерри, стоявшего перед ним. Он не спускал глаз с Тима с тех пор, как они собрались здесь для обсуждения положения дел в банке, но еще ни разу он так и не сумел встретиться с ним взглядом.

– Страховые компании всегда юлят, это их профессия. А что ты думаешь по этому поводу, Тим? Выдержим ли мы наш шторм?

Норман пытался поймать его взгляд, но Тимоти неизменно смотрел в сторону.

– Я полагаю, что ты лучше знаешь ответ на этот вопрос, чем я, – ответил Тимоти.

– Мне думается, что и ты его знаешь. Я ведь просто интересуюсь твоим мнением. Как же там все будет, когда дело подойдет к развязке? Жизнь Мендоза кончится? На Мендоза будет поставлен крест? Конец огромного банка? Давай выскажись. Вот, скажем, если бы ты был игроком, на кого бы ты поставил?

Эта атака была слишком уж дикой и внезапной, чтобы не обратить на нее внимания. Тим посмотрел ему прямо в глаза.

– Я сильно сомневаюсь в том, что Мендоза приходит конец, сэр. Я имею ввиду, из-за потери одного единственного суденышка. – Однако Норман продолжал гнуть свое. – Но ведь речь не только об одном единственном суденышке, здесь есть и еще кое-что, если я не ошибаюсь. А наши проблемы с ликвидностью разве не важно? Кроме того, этот распроклятый заем, облигации которого никак не хотят продаваться, с ним ведь у нас масса проблем, и все они ждут своего решения. Первый платеж по нему через шестнадцать дней. Как мы будем из этого выбираться?

– А я, между прочим, давно жду, когда ты по этому поводу скажешь свое веское слово, отец. Жду уже не одну неделю.

Норман поднес горящую спичку к своей неизменной трубке и ничего не ответил.

Джемми откашлялся. Остальные повернулись к нему.

– Есть и еще кое-что, – медленно начал он. – Вчера вечером в мой клуб явился один джентльмен и пожелал встречи со мной. Один русский. Он сказал мне, что хотел бы предоставить мне кое-какую очень важную информацию, прежде чем она станет официальной. Джемми замолчал. Другие внимательно смотрели на него, ожидая продолжения, а он умолк, видимо, считая, что уже все сказал.

– Давай выкладывай, – потребовал Норман. – Что дальше? О чем он хотел тебе неофициально сообщить?

Джемми звучно выдохнул воздух…

– О том, что Российское Императорское Казначейство собирается изъять свои депозиты еще до конца этого месяца.

Это заявление, казалось, обрело не только зримые формы и очертания, но даже стало ощутимым. Впечатление было такое, словно что-то грохнулось на пол и лежало теперь на виду у всех пятерых присутствовавших – омерзительное, непристойное и пугающее, как обнаженный изуродованный труп, а они стояли и разглядывали его, не в силах отвести взор.

Проходили секунды. Наконец, Чарльз прервал молчание:

– Проклятое дьявольское невезение!

Генри, Джемми и Чарльз – все одновременно заговорили, стараясь друг друга перекричать. Норман молчал и продолжал смотреть на Тима. Но и на этот раз Тимоти не отвел глаза.

Прошло довольно много времени, в конце концов сам Норман не выдержал. Он повернулся к остальным.

– Ради Бога, заткнитесь вы все! Прекратите! Прекрати трескотню, Чарльз. Джемми, откуда ты знаешь, что этот человек сказал тебе правду? Кто он?

– Этого я точно не знаю, – признался Джемми. – Но я не почувствовал к нему недоверия. Вот его визитная карточка.

Он передал карточку Норману. Норман внимательно посмотрел на строчки мелких букв.

– Я не могу это произнести, эти русские фамилии. Что в точности он сказал тебе?

– Что когда-то работал в Российском Императорском Казначействе. Что у него сохранились и поныне какие-то контакты.

Джемми вспотел и вытирал лицо огромным носовым платком.

– Полагаю, что он ожидает, что ему заплатят за эту информацию, – с этими словами Норман сунул карточку в жилетный карман.

– Этот вопрос мы не обсуждали. Он действительно вел себя вполне по-джентльменски. Естественно, я предположил…

– Спокойно. – Норман посмотрел на своего старшего сына. – Чарльз, подготовь пачку пятифунтовых банкнот. Скажем, двадцать купюр по пять фунтов. Этого, я полагаю, будет вполне достаточно для начала.

– Ты собираешься с ним встретиться? – спросил Джемми.

– Да, конечно. Сначала я должен предпринять кое-какую небольшую проверку, но встретиться с ним совершенно необходимо.

Джемми поднялся с явным намерением закрыть заседание.

– Подожди, – пробормотал Генри. – Относительно судна. Мы ведь еще не урегулировали вопрос о том, что будет с теми, кто остался.

– А кто мог остаться? Нам об этом ничего не известно, – вмешался Тим.

– Дядя Генри имеет в виду вдов и детей. – Чарльз смотрел на отца. – Я с этим предложением согласен. Мы обязаны выплатить им компенсацию.

Тим заговорил прежде, чем Норман успел что-либо ответить.

– Наше нынешнее положение не совсем подходит для того, чтобы швыряться деньгами.

– Не будь ослом, – взорвался Чарльз. – Если мы в состоянии заплатить этому русскому, о котором мы толком ничего не знаем, за его сомнительную услугу, то как-то поддержать людей, которые имеют на это полное право, мы можем. Тех людей, которые от нас зависят.

Джемми и Генри кивнули в знак согласия.

– Ты сентиментален, сын, – сказал Норман. – Это не очень хорошо для банкира. Но в данном случае ты абсолютно прав. Позаботься об этом. По двадцать пять фунтов каждой вдове. И по пять фунтов на каждого малыша, которые на ее шее. – Он поднялся. – А ты, Генри, займись Ллойдом. Держи их в напряжении. Я занимаюсь русским. Чарльз, как уже сказал, занимается выплатой компенсации.

Сюрпризом было то, что Джемми получит конкретное поручение. Тим выжидательно смотрел на отца, но Норман ничего больше не сказал.

– А я, что я должен делать, отец?

Норман уставился на него.

– Ты знаешь, что-то мне в голову ничего не приходит, – помедлив, сказал он. – Мне кажется, ты уже достаточно наделал.

Филипп Джонсон встретил своего шефа молча. Джонсону было уже известно об утрате «Сюзанны», как и всему банку. Секретарь намеревался выразить Норману свои соболезнования по этому поводу, но, заметив на его лице плохо скрываемое бешенство, отказался от своих намерений.

Норман прошел мимо Джонсона, будто он был пустым местом, зашел в кабинет, захлопнув за собой дверь. Джонсон посмотрел ему вслед и снова занялся бумагами. Минуты через три дверь кабинета опять открылась. На пороге стоял Норман. Джонсон встал из-за стола.

– Пришлите ко мне моего сына Тимоти. Сию же минуту.

– Да, сэр.

– Нет, вот что, подождите. Я сам к нему поднимусь.

Секретарь с изумлением смотрел на Нормана, который быстро прошел мимо и направился к лестнице, ведущей на четвертый этаж. Джонсон не мог припомнить ни одного случая, чтобы мистер Норман раздумал вызвать кого-либо из своих родственников к себе, и предпочел предстать перед ними собственной персоной. За исключением лорда, конечно. Но случаи, когда мистеру Норману вдруг захотелось бы пообщаться с мистером Джеймсом, были крайне редки.

Норман поднимался по лестнице, шагая через две ступеньки. У него внутри все кипело от злости, которую все труднее было сдержать по мере приближения к кабинету, который занимал его сын. Каков скот! Неблагодарная свинья! Норман чувствовал, что каким-то образом Тимоти связан со всеми этими коллизиями, как-то причастен к этой цепи неприятных совпадений.

Но как? Почему? На эти вопросы у него не было ни одного вразумительного ответа.

Ни слова не говоря, он прошествовал мимо трех ошарашенных служащих у кабинетов Чарльза и Тимоти, и вошел в тот, который располагался по левую руку от него.

Тим не видел, кто вошел. Он сидел в кресле спиной к двери и глядел в окно. Ногами опирался о высокий подоконник, а руки были заложены за голову – вид человека удовлетворенного жизнью.

– Тим, повернись, я хочу с тобой поговорить.

Тим повернулся не сразу, поставил ноги на пол, затем сделал виток во вращающемся кресле.

– Да?

– Да, сэр, – вот как ты должен отвечать. Это первое. Хватит с меня твоей подлости и неприятностей, которые происходят по твоей милости. Второе – мне известно о фениях.

Тимоти посмотрел на багровое лицо своего отца. Глаза его метали злобные искры. У Тимоти неприятно заныло в животе.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Какие фении?

Норман подошел к столу, наклонился к нему, опираясь руками о край стола.

– Я – твой отец и твой работодатель. Ты должен, обращаясь ко мне, называть меня «сэр». И встань, когда я с тобой разговариваю! – повысил голос Норман.

Тимоти поднялся.

– Вы сами себя накачиваете, отец. Вам не пойдет на пользу, если вы не возьмете себя в руки.

– Я возьму себя в руки, черт возьми! Причем тогда, когда сочту это необходимым. Когда я, в конце концов, выясню, в какую мерзость ты впутался сам и впутал всех нас. И не смей смотреть на меня так – не будет у меня ни разрыва сердца, ни удара, чтобы облегчить твою задачу, не дождешься ты этого. Дай Бог тебе мое здоровье, и что бы вы там с этой Лилой не затевали, какую бы кашу не заварили – подыхать я пока не намерен. Это бы, конечно, развязало бы вам руки, но уж нет!

– А какое отношение имеет ко всему она? – спросил Тим, добавив едва различимое на слух «сэр».

– А вот об этом ты сам мне должен рассказать.

– Мне нечего вам рассказывать. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Да нет, Понимаешь. Она ведь здесь, в отеле «Коннот», в Лондоне. И ты с ней встречался.

Это был выстрел наугад, у него в действительности не было доказательств, что он и Лила встречались. Это было просто догадкой, случайно пришедшей на ум.

Тимоти постепенно приходил в себя. Глупо отрицать факт встречи с Лилой.

– Я пил с ней чай неделю назад. Мы встречались, чтобы поговорить по поводу моей жены и этого ее ублюдка Майкла. Но я все еще не пойму, какое это имеет отношение к происходящему теперь? Вы же сами посоветовали мне встретиться и переговорить с Лилой.

Норман помнил об этом, но не собирался дать Тиму ускользнуть.

– Я не говорю сейчас об этой шлюхе, на которой ты имел неосторожность жениться, я говорю о Лиле Кэррен. Лила жаждет власти. Ей для ее Майкла нужна Кордова, хотя покойный Хуан Луис строго-настрого это запретил в своем завещании. И она теперь использует тебя для того, чтобы проникнуть туда. Единственное, что я пока не понимаю, каким способом она собирается все это осуществить или что она пообещала тебе в обмен на твою помощь. И какая роль здесь отведена фениям? И рассказать об этом должен мне ты.

У одного из окон кабинета стоял небольшой столик с объемистым графином шерри. Тимоти подошел и налил себе вина, чувствуя, как взгляд отца сверлил его спину.

– Вот, возьмите и выпейте. Вы почувствуете себя лучше.

Норман протянул руку, будто хотел взять стакан, но, внезапно размахнувшись, выбил бокал у Тимоти. Бокал упал на ковер и не разбился. Брызги пролитого вина быстро впитывались в ковер, образуя бурые пятна.

– Досадно, – сказал Тимоти вполголоса. – Прекрасное амонтильядо, присланное Руэсом месяц назад. Его у нас не очень много.

– Перестань играть со мной. Не пытайся сбить меня с толку своими самоуверенными манерами, сынок. – Норман говорил очень тихо. – В эту самую минуту твои штанишки уже намокают от страха, совсем как тогда, когда ты был ребенком. В тебе ведь никогда не было настоящей храбрости. Той, которая присуща мужчине. Всегда ты был маменькиным сынком, пока она не умерла, и не было больше юбок, за которыми ты мог бы прятаться. Каждый раз, когда ты заслуживал розог и получал их, ты бросался к своей мамочке или гувернантке. Теперь у тебя для этого есть Лила Кэррен. Для того, чтобы напоминать тебе, что у тебя штаны на заднице, а не юбка.

У Тима в горле комком встало бешенство. Чтобы заговорить, нужно было его одолеть. И он одолел.

– Вы не имеете права упоминать имя моей матери. Вы ее убили! Вы и ваша бесконечная беготня за всеми лондонскими суками. Вы недостойны даже туфли ей лизать. И тогда, и сейчас.

Рука Нормана поднялась с быстротой змеи, бросающейся на жертву. Сжатый кулак был уже готов ударить это красивое невозмутимое лицо. Но Тим оказался проворнее. Он схватил отца за запястье и крепко удерживал. Да, мальчишка был не только проворным, но и на удивление сильным. Норман мгновенно понял, что с сыном ему не справиться, во всяком случае, тот физически сильнее его. Он оставил попытки освободиться от этого захвата и расслабил мускулы. Тимоти, почувствовав это, отпустил руку отца. Лицо его порозовело от гордости одержанной победы.

– Вы старый деспот и тиран. Вы никогда ничего не понимали. Вы и сейчас не понимаете и не знаете, что вас ожидает. Вы – мертвецы, и вы и эти два идиота ваши братцы. Вы уже мертвы и у вас даже не хватает ума, чтобы спокойно улечься в гроб.

Тимоти был опьянен своей властью над отцом. Он говорил громче и громче.

– Я еще попляшу на вашей могилке, не забудьте об этом.

– Я тебя самого прежде в аду увижу. – Норман с трудом дышал. – В аду! – заорал он.

Дверь кабинета Тимоти распахнулась.

– Что здесь происходит? Вы что, оба с ума сошли, что ли? Разорались на весь банк.

Чарльз переводил взгляд с Тимоти на Нормана. Норман выглядел ужасно. С него градом лился пот, он дышал так, будто пробежал не одну милю. Чарльз пододвинул ему кресло.

– Сядьте, сэр. Вам необходимо сесть. Вы плохо выглядите.

Норман повернулся к Чарльзу, и отвращение его к своим обоим сыновьям получило выход.

– Гроша ломаного вы оба не стоите. Оба. И никогда не стоили больше. – Он бормотал, уже не обращая внимания на них, про себя. – Вы не стоите даже того совокупления, во время которого я вас зачинал. Вам никогда не победить! Никогда не выиграть!

Он резко повернулся и, оттолкнув вытянутую руку Чарльза, пытавшегося удержать его, шатаясь вышел из кабинета. Чарльз посмотрел ему вслед, потом повернулся к Тимоти.

– Что случилось? Что ты ему наговорил? Отчего он так рассвирепел?

– Что случилось? – переспросил Тимоти. – Я виноват в том, что появился на свет. Так же как и ты.

Тимоти медленно побрел к столу, взял графин с амонтильядо и стал большими глотками пить шерри.

– Ты сошел с ума. Вы оба с ним сошли с ума. Это наихудшее время для того, чтобы набрасываться друг на друга. Ты что, не понимаешь, что сейчас происходит? – пытался вразумить его Чарльз.

Тимоти поставил графин назад на столик и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Я-то очень хорошо понимаю. Но вот этот старый ублюдок не понимает. Пока не понимает. И ты, братец мой, тоже не понимаешь. Но скоро поймешь.

Сан-Хуан

10 часов утра

– У нас нет выбора, – хладнокровно сказал Майкл. – Мы должны начинать.

Фернандо Люс ответил не сразу. С каждым новым визитом этого гиганта-ирландца в его кабинет Люс глубже и глубже увязал в этом новом предприятии. С одной стороны, он был вне себя от радости, он был в экстазе, предвкушая ту огромную сумму, которая должна была свалиться на него. С другой стороны, он, напротив, оставался предельно осторожным скептиком, его переполнял страх.

– Я не уверен, Еще очень многое неясно и…

– А вот что здесь в любой момент могут оказаться американцы, это действительно ясно.

Люс пожал плечами.

– Даже, если это и произойдет, и, я должен это признать, это действительно весьма вероятно, какая разница, дон Майкл? Вы ждете их с самого первого дня, едва сюда приехали.

Майкл глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым, с интересом глядя, как он извивался в неподвижном воздухе.

– Действительно, жду. А разница большая, Люс. Все дело в том, что я буду иметь к тому времени, как они придут.

Майкл не предвидел этих событий – ни он, ни Лила не могли предугадать грядущие события. В подготовке их плана им очень значительную помощь оказал лорд Шэррик. Это он разъяснил его матери суть этого нового займа для Парагвая, и каким идиотизмом было предоставлять этой стране огромную финансовую помощь. Именно это дало первый толчок тому, что их план стал выглядеть так, а не иначе. Разразившаяся между Испанией и Америкой война убедила их включить Пуэрто-Рико в их схему. А теперь события развивались именно по нужному им сценарию, и Майкл был готов плясать от радости, что события развивались так, как они и рассчитывали. А плясать сейчас было нельзя, ни в коем случае нельзя. Люс смотрел на него, как щенок, которому хозяин его задал трепку. Очень близко к сердцу принял банкир и гибель «Сюзанны Стар». Это подтвердило догадки Майкла о том, что Люс имел какие-то делишки с Джадсоном Хьюзом и теперь решимость Люса сильно пошла на убыль. Вот к этому Майкл был не готов. Пока не готов.

Он наклонился к своему визави.

– Поймите, с нашей точки зрения более благоприятного времени не будет никогда. Видите, как все кругом забегали от страха, и в том числе владельцы гасиенд. Все готовятся к тому, что грядет пора оккупации острова американцами и не за горами время, когда цены будут диктоваться ими.

– А вы, сеньор Кэррен, не опасаетесь того, что и вам будут продиктованы такие же условия?

– Откровенно говоря, нет. Они хорошие дельцы, знают толк в рынке и в его возможностях разбираются очень неплохо. Я найду с ними общий язык и сумею выйти из всех щекотливых ситуаций, уж поверьте. Но, когда они окажутся здесь, я должен встретить их во всеоружии, а не с пустыми руками.

В этом была логика, Люс не мог ее отрицать. И все же он никак не мог решиться.

– Но то, что вы хотите от меня… это… это нечто беспрецедентное, сеньор. И для банкира почти что противозаконное.

– Почти, да не совсем. Давайте посмотрим на это так: вы мне просто предоставляете заем.

– Огромный заем, чудовищный заем – почти двести тысяч фунтов стерлингов.

Большая капля пота оторвалась от подбородка Люса и упала на стол.

– Да, двести тысяч, которые обеспечены больше чем миллионом, – не преминул напомнить ему Майкл.

– Но большая часть этого, те деньги, которые вы держите у Кауттса, еще ведь не поступили на ваш счет.

Майкл пожал плечами.

– Но у вас ведь есть их телеграмма.

Это было так, телеграмму он получил, все было так. Чтобы этот ирландец не говорил, все всегда было правильно. Но Люс получил и еще одну телеграмму, о которой никому не говорил. В сейфе за портретом доньи Марии Ортеги лежало предписание, полученное им от своего руководства в Лондоне еще две с половиной недели назад. Норман Мендоза, используя необходимый в таких случаях код, предупреждал Люса о том, что резервы в Пуэрто-Рико могут в любую минуту затребованы Лондоном.

– Если я предоставлю вам этот заем, сеньор, я, скорее всего, потеряю работу, – прошептал Люс.

Майкл засмеялся.

– Да наплевать вам будет на вашу работу, когда вы заимеете кое-что в кошельке и покинете этот проклятый островок, и отправитесь туда, куда вам вздумается. Куда вы собрались, Люс? В Европу или в Северную Америку?

Люс не отвечал. Майкл облокотился о спинку, пожевывая сигарету.

– Понимаю, в Северную Америку, могу поспорить, что в Нью-Йорк, правда? Собственно, ведь это Мекка этой части мира. Значит, в Нью-Йорк, не так ли?

– Признаюсь, дон Майкл, я ничего бы не имел против того, чтобы поехать в Нью-Йорк. Если бы у меня была такая возможность.

Майкл снова наклонился к нему, пристально на него глядя.

– Я ведь предоставляю вам эту возможность, Люс. Единственное, что вы должны сделать, это не проморгать ее. Бывает, что люди угробили не такие возможности, а гораздо поскромнее, и то потом всю жизнь себя за это корили.

Люс поджал губы, мгновение подумал, потом решительно произнес:

– Хорошо! Согласен! Все будет так, как вы скажете.

Сердце его билось так, что он даже опасался, как бы этот ирландец не услышал. Да, перетрусил он изрядно, но желание попасть в Нью-Йорк было сильнее.

– Я сделаю это.

Майкл делал вид, что не замечал нервозности пуэрториканца.

– Хорошо. Давайте сядем и проработаем все детали. Сумма должна быть выплачена наличными. Вы появитесь перед каждым владельцем с семьюдесятью пятью тысячами песет, это пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, и выплатите им эти деньги сразу же после того, как их подпись появится там, где ей положено быть, и…

– Я не могу, сеньор. – Люс побледнел.

Он выглядел так, будто вот-вот должен был грохнуться в обморок.

– Черт возьми, дружище! Вы же только что согласились.

– Насчет займа, это так. Займа под сумму на вашем счете. Но я не могу носиться по всему острову и встречаться со всеми плантаторами. Не сейчас. Вы же сами говорили, что на острове паника, дон Майкл. Если я уеду, если меня не будет несколько дней, они запаникуют еще больше. Кроме того, мне следует отписать в Лондон. Мы ведь – единственный банк в Сан-Хуане. Я должен оставаться здесь. Если я этого не сделаю, то генеральный губернатор…

Люс поднял руки вверх – у него не было слов продолжить.

Майкл сидел, развалясь в кресле и, прищурившись, смотрел на Люса. Он был готов изменить тактику, но не стратегию.

– Очень хорошо, – сказал он после паузы» – Я сделаю это сам.

Его отъезд сильно расстроил Бэт.

– Не успела я приехать сюда, как тебе уже снова куда-то нужно отправляться и бросать меня одну.

– Ты же знаешь, что я на острове нахожусь по делу. А иначе, зачем мне сюда было приезжать?

У него уже был готов сорваться с языка вопрос, а зачем ты сюда вообще приехала, но он не мог позволить себе задать его. Они сидели в столовой гостиницы, доедая последнее блюдо посредственного обеда. Десерт состоял из очень сладкого паштета из гуавы, подаваемого вместе с острым местным козьим сыром. На вкус это сочетание показалось им изумительным, намного приятнее предшествовавших блюд. Майкл налил еще по бокалу терпкого красного вина.

– Будь хорошей девочкой, ты можешь, я знаю, что можешь.

У нее не было настроения отвечать на его ласки.

– Ты опять за свое.

– Что это значит?

– Обращаешься со мной, как с ребенком или со слабоумной. Раньше ты никогда со мной так не обращался, Майкл. Именно поэтому я тебя и полюбила. Ты всегда говорил со мной как с разумным человеком.

– А ты и есть разумный человек.

– Да, разумный. Скажи мне, почему ты не хочешь взять меня с собой? Вспомни, что тебе сказал сеньор Моралес? Он сказал тебе, что я бы могла помогать тебе. Ты бы очень удивился, когда узнал, насколько полезной я могу быть.

– Об этом не может быть и речи. Ведь остров воспримет это как скандал, если мы отправимся вместе.

Она вздернула носик.

– А мне все равно. И думаю, что и тебе это должно быть все равно. – Вдруг ее осенило. – Майкл, может быть ты собираешься остаться здесь навсегда?

– Боже меня упаси от этого! С чего ты это взяла?

– Потому что, если ты собираешься убраться отсюда, когда все твои дела здесь будут закончены, то я не могу понять, почему тебя так волнует мнение этих островитян о тебе?

– Первое: они не знают, что я собираюсь отсюда уезжать. Второе: это играет очень большую роль, потому что я здесь занимаюсь бизнесом. Я должен производить впечатление человека ответственного, серьезного. Джентльмена, которому можно доверять. А джентльмены не таскают приличных молодых леди с собой по горам.

– Мы могли бы взять с собой Тилли и твоего человека, ее брата Бриггса. Они могли бы стать нашими сопровождающими.

– Они – наши слуги, а не сопровождающие. Не потянут они на сопровождающих, Бэт. В данных обстоятельствах это совершенно невозможно.

Боже, как же он рвался уехать один. Если бы она до сих пор не оставалась замужней женщиной, она бы враз разрешила эту проблему, просто настояв на немедленной женитьбе. Тогда эта деловая поездка Майкла по острову могла бы стать их свадебным путешествием. Ладно, коль это невозможно, ей следовало бы попробовать использовать иные средства.

– А что, так все время будет продолжаться? – в ее голосе были слезы.

Майкл был удивлен. Бэт была не из тех женщин, которые берут слезами. Он даже растерялся.

– Что это значит, «все время»?

Она прижала платочек к глазам.

– Бэт, милая моя, послушай, нам необходимо выяснить одну вещь. Я… – он осекся, уже не зная, что хотел сказать.

Как он мог объяснить ей, что не мог связывать свою судьбу с ней? Он собирался в Кордову, чтобы затребовать то, что ему принадлежало. Сейчас он прилагал усилия для того, чтобы это так и было, чтобы он смог отправиться туда не с голыми руками. Конечно, у него будет жена, сыновья. А Бэт его женой быть не могла. Его женой должна быть только иудейка. К тому же он не смог бы привести во дворец разведенную женщину.

– Что мы должны выяснить? – спросила она.

– Поговорить о тебе, обо мне, о нашем будущем.

– Что ты хочешь этим сказать?

У него не хватило отваги выложить ей все сразу. Слишком много в последнее время накопилось других проблем, требовавших немедленного разрешения.

– Я просто хотел сказать, что у нас может возникнуть тысяча планов, а сейчас я не имею возможности уделять им должное внимание. Неужели мы не можем отложить их решение до той поры, пока я не закончу все то, что должен сделать? – сказав это, он почувствовал себя последним лгуном, но Бэт подарила ему очаровательную улыбку.

– Конечно, я потерплю, извини меня, дорогой. Не надо бы мне тебя сейчас попусту нервировать. У нас еще целая жизнь впереди. Думаю, что смогу отпустить тебя на эти несколько дней.

Бэт быстро привыкла к сиесте – послеобеденному отдыху. Она удалилась в свою комнату сразу же после ленча. Майкл не собирался ложиться. Он после недолгого колебания, взвесив все за и все против, решил все же пойти на Калле Крус, каким бы глупцом себе не казался.

Теперь он был избавлен от необходимости выслушивать назойливые приглашения Ассунты посетить их в «темное время». Если он желал видеть Нурью, то просто шел в ее небольшой домик, что стоял позади большого.

День был очень жаркий и безветренный – на улице не было ни души. Шагнув на низкое крыльцо, он постучал висячим молотком. Вскоре дверь отворилась и Самсон, церемонно поклонившись, пригласил его войти.

– Добро пожаловать, сеньор. Мы никак не могли видеть сеньора много дней уже.

– Здравствуй, Самсон. Я хочу повидаться с доньей Нурьей. Она что, спит?

Самсон вздохнул.

– Нет, сеньор, мисс Донья не спит. Она вообще не спит – очень все плохо.

Майкл не понял его.

– Ты имеешь в виду, что она после обеда вообще не отдыхает?

– Нет, сеньор – это не только сиеста. Мисс Донья не спит и в темное время.

– И ты беспокоишься за нее, понимаю. – Майкл посмотрел на старого седоголового негра. – Хорошо, обещаю тебе, что постараюсь ее переубедить. Где она сейчас?

– Мисс Донья с птицами. Она все время быть с птицами.

– Она что, вышла в патио в такое время? Что она, не в себе? На улице под пятьдесят градусов. – И он устремился в направлении патио.

Из доброй сотни подвешенных клеток раздавалось Щебетанье, попискивание и тихое воркованье. Боковым зрением Майкл видел эту красочную, переливавшуюся мишуру на фоне белых стен, его взгляд упал на Нурью, сидевшую на парапете маленького фонтана. Выглядела она не совсем обычно. Первое, на что он обратил внимание, были ее распущенные темные волосы, спадавшие ей на плечи. Вокруг тела была обернута гладкая белая ткань, кроме того, Нурья была босиком. Единственным ее украшением был гиацинтовый попугай. Птица уселась на ее запястье, ее сине-лиловое оперение переливалось и блестело на ярком тропическом солнце.

Майкл подошел ближе, но она не заметила его.

– Что вы здесь делаете на такой жаре? – не здороваясь, спросил он. – Вы же себе солнечный удар заработаете.

– А, Майкл, здравствуйте.

В ее голосе не было ни удивления, ни радости, она не посмотрела на него, ее целиком занимала птица. Зато попугай сразу же отметил его появление резким пронзительным щебетаньем.

– Тише, тише, красавец мой, – прошептала Нурья. – Все хорошо, не волнуйся, это пришел наш друг.

– Черт возьми, как вам удалось так быстро приручить эту окаянную птицу? Ведь она всего несколько дней назад была дикой.

– Я ее не приручала.

– Как это не приручали? Она же ручная. Сидит у вас на руке и застыла, как вкопанная, вы что, не видите? Он у вас на цепи, этот попугай?

Нурья покачала головой. Майкл подошел поближе. И действительно, никакой цепи не было.

– Черт, как занятно, – в изумлении пробормотал он.

– Этот попугай был предназначен мне. Я ведь вам об этом уже говорила в самый первый день. Он прилетел сюда на этот остров ко мне.

– Снова эти ваши мистические штучки.

Он уселся рядом с ней. Солнце нещадно палило и отражалось радужными блестками в разбивавшихся струях фонтана. Майкл предпочитал не снимать свою соломенную панаму, но солнце умудрялось проникать и сквозь нее.

– У вас будет солнечный удар, – повторил он. – И у меня тоже, если мы с вами будем здесь сидеть.

Нурья не ответила. Он, взяв ее за подбородок, повернул ее лицо к себе.

– Дайте мне на вас посмотреть. Самсон говорит, что у вас бессонница. Он очень за вас печется.

Нурья безмолвно смотрела на него, их взгляды встретились. Майкл увидел в ее глазах то же самое выражение отключенности от мира, какое он видел в субботу вечером на балу – две темные дыры на бледном лице.

– Вы ужасно выглядите, – вырвалось у него. – Что случилось?

Женщина убрала его руку и отстранилась, тряхнув головой, она отбросила волосы назад.

– Со мной все прекрасно. – Она погладила птицу. – Ну, разве не красавец?

– Да оставьте вы в покое эту чертову птицу, я ведь с вами говорю.

Попугай снова резко закричал, будто понял, что его здесь не жаловали. Нурья погладила птицу и она успокоилась.

– Мои сновидения с каждым разом все ужаснее, – ответила она, не глядя на Майкла. – Сплошные кошмары. Как я могу спать, если у меня такие сны?

– А о чем ваши сны?

– Я не могу вам передать, какие это страшные вещи.

– Это вы из ваших снов узнали о том, что произошло на Кубе?

– Нет. О Кубе я узнала после очередного затмения. А затмения приходят, когда я бодрствую.

– Когда бодрствуете… Нурья, а вы к врачу не обращались?

– Обращалась. А ведь, что касается Кубы – я ведь оказалась права.

– Конечно, правы. Эта новость добралась до нас по телеграфу через несколько часов после того, как вы рассказали об этом Девеге. Послушайте, я не знаю, как вам удалось все это выяснить, да и не желаю знать, но вообще-то это не было неожиданностью. Американцы не могли не выиграть эту войну. Мне кажется, они и до Пуэрто-Рико доберутся. Вы об этом не задумывались? О том, что вы тогда будете делать?

– Я буду делать, что делала. – Она пожала плечами. – Американские мужчины в этом смысле не отличаются от всех остальных, если я не ошибаюсь.

– Думаю, что не ошибаетесь. Нурья, послушайте, может быть нам все же войти в дом? Не знаю, как вы, но я точно свалюсь от этого солнца.

Она поднялась, птица так и оставалась сидеть у нее на запястье, и сделала шаг ко входу в дом. Попугай издал короткий сдавленный вскрик и, взмахнув крыльями, слетел с ее руки.

– Он терпеть не может быть в доме, – пояснила Нурья.

Она остановилась и стала смотреть вверх. Внутренний дворик не имел крыши, над головой у них синело небо, гиацинтовый попугай летал над ними кругами и даже не помышлял о том, чтобы улететь прочь.

– А почему он не улетает? – удивление Майкла росло.

Нурья посмотрела на него как на ребенка, который не понимает какой-то простой вещи.

– Я же говорю вам, а вы не верите. Я не могу зайти в дом, попугай этого не хочет.

И она, вернувшись к фонтану, снова уселась на камни парапета. Птица, сделав еще пару кругов, спустилась к ней, и попугаи снова оказался у нее на руке.

Майкл наблюдал эту сцену с чувством растущего непонятного неудовольствия, смутной тревоги.

– Нурья, я не знаю, как вы там общаетесь с этим вашим пернатым другом и знать не хочу, но в том, что это солнце, в конце концов, доконает вас, я уверен. Вы утратили чувство реальности.

– А что такое реальность, по-вашему? Вы ведь и сами до сих пор считаете, что я живу двумя жизнями, что я и монахиня в той обители и повелительница шлюх в одном лице. Это вы называете реальностью?

– Я так больше не считаю.

– Почему же?

– Не знаю я, почему. Просто это бессмыслица, не может этого быть и все. Впрочем, вы и сами не хуже меня понимаете, что это бессмыслица.

– Бессмыслица. Реальность. Вы ведь пленник ваших идей, Майкл.

Майкл, понимая, что их беседа вот-вот зайдет в тупик, решил сообщить ей то, ради чего пришел сюда.

– Я уезжаю из города на несколько дней, и мне не хотелось уезжать просто так, не сказав вам об этом ни слова.

Она повернула голову.

– Она едет вместе с вами?

– Бэт? Нет. Нет, конечно. Это поездка исключительно в деловых целях.

– Главная цель для вас – она.

– О чем вы?

– Тогда, в тот вечер, когда я вас обоих увидела, вас и ее, я уже все знала. В душе она такая же, как и вы – твердая, несгибаемая. Она – ваша единственная женщина.

Понимать это можно было как угодно – дело в том, что в испанском языке выражение «ваша женщина» имело очень много значений – ваша любовница, ваша жена, ваше создание.

– Она – нет.

Нурья, казалось, не слышала его.

– Все именно так и есть и, так будет. У вас есть она, а у меня мой чудесный попугай.

– Боже мой! Нурья! Вся эта затея с птицей – безумие! Да посадите вы его в клетку, идите в дом и прилягте. Несколько часов сна и хороший ужин – вот все, что вам сейчас нужно. Вы только посмотрите на себя – вы же в щепку превратились. Когда я вернусь, мы еще поговорим об этом. Вы очень многого не понимаете. Я бы вам объяснил, но сейчас, как я вижу, не время.

– Все я понимаю, – едва слышно сказала она. – До свидания, Майкл.

Он еще с минуту смотрел на нее взглядом человека, который уже ни на что не надеется, и молчал. Сказать ему было нечего.

Майкл стоял на улице, смотрел на большой дом и думал о женщине, которой этот дом принадлежал. Ему очень не хотелось оставлять ее одну в таком состоянии. Она казалась Майклу канатоходцем, который вбил себе в голову, что непременно должен пройти по очень тонкой, сильно натянутой веревке, зная о том, что она неминуемо должна оборваться. Он должен был уехать. А что будет с Бэт? Ведь и с ней приходилось считаться. Дьявольщина! Какой он глупец, что взвалил на свои плечи заботу об этих двух женщинах. Роль человека, ответственного за их судьбу, была ему совершенно некстати – у него самого полно иных забот и проблем. Но теперь уже поздно сожалеть и раскаиваться.

Проходивший мимо мужчина взглянул сперва на него, потом на запертую дверь борделя и понимающе улыбнулся. Этот человек показался Майклу знакомым, он принял его за Розу, но, приглядевшись, понял, что ошибся. И Майклу пришла в голову спасительная мысль. Он попросит Розу присмотреть за Бэт. Мысль эта успокоила Майкла. Он принялся шарить по карманам и, наконец, выудил то, что искал – бумажку с адресом Розы.

Кордова

1 час дня

Это сообщение было получено Франсиско полчаса назад. Мальчик, присланный по поручению управляющего банком, постучав в дверь, объявил о том, что для дона Франсиско у него имелось срочное сообщение.

Текст записки был кратким: он должен прибыть в банк и иметь с собой значительный запас наличности.

Вряд ли дону Франсиско приходилось получать подобные известия раньше, во всяком случае, он не мог припомнить такого. Он и мысли не мог допустить о том, чтобы от этого уклониться. Дон Франсиско пришел в старую бухгалтерию с объемистой кожаной вализой и, открыв специальное секретное отделение, достал оттуда пятьдесят пачек банкнот. В каждой пачке находилось по пятьсот песет. Вскоре он с этими деньгами входил в облицованный мрамором вестибюль здания на Калле Реал. В саквояже он нес всю наличность, отложенную на случай возникновения непредвиденных обстоятельств – это были его личные деньги.

Здание на Калле Реал Хуан Луис построил в 1890 году, за три года до своей гибели. Новое здание банка было частью программы модернизации банковских операций в Испании.

– Мы разбогатели на золоте из колоний, всегда полагаясь при этом на торговцев, – сказал он своему шурину. – Но колонии канули в лету. Будущее нынче за банковским делом и за банкирами.

Хуан Луис полагал, что ключевой фигурой в банке будущего станет мелкий вкладчик.

– Много маленьких рыбешек весят столько же, сколько одна большая, а выловить их легче.

Для Франсиско это так ничем и не стало, кроме как темой для досужей беседы. Ему в те дни и присниться не могло, что от него когда-нибудь потребуется стать управляющим банком. Он всего лишь хмыкнул в бороду, когда Хуан Луис стал петь дифирамбы этому пресловутому мелкому вкладчику. А у Франсиско в ту пору были на уме одни лишь женщины. Они, правда, интересовали и Хуана Луиса, но в несколько ином смысле.

– Представляешь, они как безумные ударились в игру, все до единой в Испании. Те, кто побогаче, только и знают, что сплетничать да резаться в карты. В «эскобу», в «ронду», в «бриску» – их жизнь стала сплошной карточной игрой. И они желали бы приберечь монетки, чтобы им было на что резануться.

– Ты имеешь ввиду, вытянуть чуть-чуть монеток из дамских кошельков, Хуан Луис, и положить в свой банк? Так вот для чего он тебе нужен, твой новый банк?

Франсиско был готов расхохотаться.

– Есть очень много женщин, у которых есть очень много монет, – уверял его Хуан Луис.

Как выяснилось позже, эта идея была не такой уж и безумной. Хуан Луис поручил Беатрис сообщить всем ее подружкам, что Банко Мендоза охотно принимает мелкие вклады от сеньор.

– И передай им также, что тайна их вкладов будет гарантирована. Их мужьям знать об этом вовсе не обязательно. И что любая женщина, открывающая счет на сумму больше, чем в десять песет, получит подарок – веер.

Эти вееры были заказаны в Севилье у цыган – ярко раскрашенная бумага, переплетенная кое-где цветными шелковыми шнурочками. Каждый такой веер обошелся ему всего в несколько сантимо. Часть из них жительницы Кордовы получили даже за просто так. Число вкладчиц возросло – реклама подействовала.

А в этот злополучный полдень дону Франсиско показалось, что все они, все эти вкладчицы до единой, собрались в просторном зале банка. Зал заполняла шумливая толпа женщин. Они образовывали длиннющие очереди, которые из-за игры зеркал на стенах казались уходящими куда-то в бесконечность и жужжали, как растревоженный улей.

– Матерь Божья, – Франсиско вынужден был кричать в ухо управляющему – Я не понимаю, что здесь происходит? Чего они здесь собрались?

– Я не знаю, я сам понять не могу. Сначала утром их было не очень много, потом стали подходить, и вот… – он развел руками. – Каждая из них требует назад все свои деньги до последнего сантимо. Конечно, ни у кого из них нет слишком больших счетов, но если они все сразу этого пожелали… Все дело в том, дон Франсиско, что в хранилищах подходит к концу запас денег. Вы принесли то, о чем я просил вас?

Франсиско показал на свой саквояж.

– Это все, что у меня осталось, я это принес… Ведь и эти русские тоже пожелали изъять свои депозиты… Я не в состоянии покрыть изъятие депозитов из своих частных средств. Его лицо посерело. Управляющий каким-то чудом сумел сдержаться и не позволить ругательству сорваться с его языка. Трудно было работать с этим идиотом, который ничего не петрил в банковском деле. Наверное, следует подумать о том, как сменить работу, иначе… Я не имел ввиду все резервы банка, дон Франсиско. Речь шла лишь о необходимых для операций запасах. К завтрашнему дню я сумею обеспечить доставку наличных, но сейчас, за полчаса до закрытия, я просто не мог ничего придумать. – Он взглянул на висевшие на стене часы. – Даже не полчаса, а двадцать пять минут. Дон Франсиско, пожалуйста, – управляющий показал на вализу.

Франсиско отдал ему в руки тяжелую вализу с деньгами.

– Да, да, конечно. Вот, берите. Но почему, почему все эти женщины пожаловали сюда сегодня, они что…

– Может быть, вы сможете узнать причину и сообщить мне, дон Франсиско? Извините, теперь я должен отнести деньги кассирам.

Франсиско наблюдал, как он распределял деньги между тремя служащими, стоявшими за длинной стойкой. Перед каждым из них лежала толстая пачка банкнот. После того, как очередная клиентша была обслужена, в столбике цифр на разлинованном листе бумаги появилась новая строчка. Кассиры явно медлили, скрупулезно записывая суммы. Франсиско предположил, что им было дано указание не торопиться, и оно, судя по всему, исходило от управляющего. Надо было во что бы то ни стало дотянуть до закрытия.

Но оттяжка есть оттяжка. Главное заключалось не в этом. Одному Богу было известно, что заставило этих женщин, подобно стае птиц, налететь на банк. И это еще не все – ведь они расскажут об этой истории с банком своим мужьям! Боже, это же ведь катастрофа! Он знал очень многих сеньор, стоявших в этой очереди. Несколько человек были даже подружками его Беатрис. Отсутствие жены вызывало у Франсиско досаду. Может быть Беатрис, окажись она сейчас здесь, могла бы быть полезной? Она бы обратилась к этим женщинам, выяснила бы, где они наслушались всех этих сплетен, попыталась бы хоть как-то вразумить их. Но ее в Кордове не было, она и на этот раз уклонилась от выполнения своего долга жены и околачивалась сейчас в этой Англии, вместо того, чтобы оставаться дома и помогать ему.

Где-то зазвенел колокольчик – половина второго – время закрытия банка. Все кассиры захлопнули окошечки и заперли ящики столов с разграблявшейся наличностью.

Довольно много женщин толпились в клиентском зале банка, судя по всему, это были те, до кого не дошла очередь, и уходить отсюда без денег они не собирались, продолжая стрекотать, как сотня сорок, да нет, не сотня, а целая тысяча. В этой пестрой толпе сновал управляющий, убеждая их, что-то доказывая, уверяя их, что банк завтра, как обычно, в половине девятого, откроется, и работа с вкладчиками будет продолжена и, коли они желают изъять свои вклады, то смогут сделать это завтра. Но зачем, задавал он вопрос. Какой в этом смысл? Насколько ему известно, «Банко Мендоза» собирается повысить процентные ставки… А что до всех этих слухов, так это слухи, и не более того.

Через приоткрытую дверь управляющий бросил полный мольбы взгляд – он призывал Франсиско, скрывавшегося в его кабинете, выйти в зал. Франсиско отлично понимал, что тот очень в нем нуждался. Ведь присутствие владельца, по крайней мере, человека, который здесь считался владельцем, способно отрезвить этих потерявших рассудок вкладчиц, убедить бедных женщин, что ничего страшного не происходило. Но мысль о том, чтобы лицом к лицу встретиться с этими гарпиями, заставляла его дрожать от страха.

Франсиско, хлопнув дверью кабинета, направился к запасному выходу. Оказавшись в переулке позади здания банка, он почувствовал, как его желудок взбунтовался. Франсиско остановился, взялся рукой за стену и его вырвало. Он стоял, нагнувшись, и страшные судороги потрясали его тело, и его рвало, пока желудок не избавился от всего, что в нем было.

Холмы в районе Сан-Хуана

4 часа дня

Сестра Палома постучалась в дверь матери-настоятельницы и, не дожидаясь ответа, зашла.

– Вы желали видеть меня, Мать моя?

– Да, девочка моя, присядь.

Палома уселась на стул, стоявший у стола, за которым сидела пожилая монахиня и что-то писала. Она дописывала письмо, наконец, закончив его, она размашистым росчерком поставила свое имя, потом переключила внимание на сестру Палому.

– Ты подавала сестре Магдалине пищу?

– Да, Мать. Этой чести я удостаивалась в течение многих месяцев.

– Но повар доложил мне, что пища так и возвращается на кухню нетронутой. Это так?

Палома кивнула.

– Да, это так. Я все время советую святой сестре поесть, но она меня не слушает. Она очень слаба, Мать, и я даже в темноте смогла разглядеть, как она худа. Я думаю, она наложила на себя епитимью.

– Епитимья это одно, – строго заявила настоятельница. – Самоубийство – нечто другое. Оно – грех. Сколько это уже продолжается?

– Со времени визита Его Преосвященства, – объяснила Палома. – С тех пор, как он велел запереть ее в келье, она отказывается от пищи.

Настоятельница тяжело вздохнула. Когда это дивное создание появилось в ее общине с правом жить вне ее, что оговаривалось ее особым статусом, на который дал благословение Его Преосвященство, мать-настоятельница уже тогда знала, что ни к чему хорошему это привести не может. Сегодня же это дитя превратилось в женщину, вероятно, даже святую, но прежние проблемы остались. Дело в том, что сестра Магдалина не обязана была подчиняться матери-настоятельнице, как остальные монахини. Она подчинялась непосредственно епископу, считаясь, однако, принадлежностью обители. И умри она при каких-нибудь загадочных обстоятельствах, например, от истощения, ответственность ляжет на обитель, то есть на нее, настоятельницу. Монахиня еще раз пробежала глазами только что написанное письмо, затем придвинула листок к себе и быстро дописала слова постскриптума – «Пожалуйста, срочно приезжайте, Ваше Преосвященство. Дело весьма срочное». Затем, поставив внизу свои инициалы, сложила листок.

– Насколько мне известно, Палома, завтра ты должна отправляться в Сан-Хуан покупать материю для новых ряс?

Маленькая монахиня энергично закивала. Она не была связана обетами, запрещавшими ей выход в мир, но возможностей выйти в мир было очень немного, и она с нетерпением ждала, когда одна из них представится.

Мать-настоятельница улыбнулась.

– Ты еще жаждешь полетать свободно, маленькая голубка? Тогда ты сможешь бывать в Сан-Хуане, когда пожелаешь.

– Оставить обитель? Что вы? О, Мать, не говорите мне об этом. Я бы не смогла вынести и дня без нее. Я…

– Тише, тише, не волнуйся. Я ведь лишь задала вопрос и ничего не утверждала. А теперь насчет завтрашнего дня. Прежде чем ты отправишься в Сан-Хуан, зайдешь ко мне, у меня будет письмо, ты должна будешь отнести его к епископу во дворец и дождаться ответа. Все это строго между нами, Палома. В Сан-Хуане сейчас очень и очень неспокойно. И ты не должна создавать для них новых проблем и загадок.

Четверг, восьмое июля 1898 года

Лондон, семь часов утра

Чарльз быстро шел по утреннему Лондону. Когда он сворачивал в узкую Бэзил-стрит, часы на близлежащей церкви пробили семь раз. Найтсбридж была совершенно безлюдной. Единственным человеком был извозчик, усердно драивший колесо грузовой кареты, доставлявшей товары от Харродса. Это было в двух шагах от дверей дома Тимоти.

Взбежав по небольшой, в несколько ступенек, лестнице, он торопливо постучал. Горничной, которая явилась на его стук, было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. В измятом фартуке и с тряпкой в руках, которой только что вытирала пыль, она удивленно уставилась на Чарльза.

– Да?

Отвратительная прислуга. Его Сара никогда бы не позволила горничным так обратиться к гостю, даже к очень раннему.

– Меня зовут Чарльз Мендоза. Я желаю видеть моего брата.

Девушка посмотрела на него несколько нахально.

– Мистер Мендоза еще спит.

– Очень хорошо. Так разбудите его.

Чарльз попытался зайти в дом, но эта девчонка и не подумала посторониться. Глядя через ее плечо, он заметил Харкорта, дворецкого Тима, идущего к ним через холл, и спешно натягивавшего на ходу фрак.

– Кто там, Флосси?

– Какой-то джентльмен, мистер Харкорт. Спрашивает мистера Мендозу.

– О, извините, сэр, мистер Мендоза… – ах, так это вы, Чарльз. Простите, не узнал вас. Флосси, почему ты не сказала, что это мистер Чарльз? Входите, прошу вас.

Чарльз отдал дворецкому шляпу, а портфель отдавать не стал.

– Благодарю вас, это я беру с собой. Будьте добры, разбудите моего брата и скажите ему, что я здесь. Это очень срочно, иначе я не стал бы беспокоить его так рано.

– Конечно, сэр, сию минуту. – Дворецкий проводил Чарльза в гостиную, отослал горничную принести чай и исчез.

Чарльз уселся за элегантный письменный стол красного дерева, подивился девственной белизне промокательной бумаги и серебряному чернильному прибору, потом встал и прошелся по комнате, рассматривая репродукции, висевшие на стене. В основном это были охотничьи сценки. Окинул оценивающим взглядом ковры и мебель. Ему уже приходилось здесь бывать, но это случалось нечасто. Бэт и Сара относились друг к другу примерно так же, как и их мужья. Сара, конечно, никогда бы в этом не призналась, но она без сомнения завидовала Бэт, потому что та была красавицей. Чарльзу же Бэт очень нравилась, и тоже потому, что была красавицей. Нравилась до тех пор, пока не сбежала от Тима к Майклу Кэррену. Тим, судя по всему, прекрасно без нее обходился, но дом без нее опустел. Отсутствие женщины было налицо. Например, в гостиной не было цветов.

– Что тебя принесло сюда, черт возьми, в такую рань?

– Доброе утро. Извини, что разбудил тебя.

Извинение Чарльза было не больше, чем дань вежливости. В действительности он не чувствовал себя виноватым.

Тимоти появился так внезапно, что Чарльз невольно вздрогнул, как вздрагивал на протяжении всей прошедшей ночи, пробуждаясь в холодном поту от кошмаров, за которыми следовали безуспешные попытки заснуть. Тим успел одеть брюки и накинуть вышитый индийскими узорами халат, но побриться не успел. На его лице проступала щетина. Он провел руками по волосам, но от этого элегантности не прибавилось.

– Не принимаю твоих извинений, – бормотал он. – По крайней мере, сейчас. Что за срочность такая? Нельзя было потерпеть пару часов и увидеться со мной в банке?

Не дожидаясь ответа, он прошел к двери и, раскрыв ее, крикнул:

– Харкорт! Где чай? – Вернувшись к столу, буркнул брату: – Пока не выпью утром чай, ничего не соображаю.

– Тогда я дождусь, пока его тебе не принесут. Соображать тебе придется.

В словах Чарльза чувствовался едва сдерживаемый гнев.

– О чем ты собираешься со мной говорить? Уж не об этом ли старом ублюдке?

– Да, и об отце тоже.

– Я так и думал. А что, кто-нибудь его видел?

Норман ушел из банка сразу же после той перепалки с Тимоти, во вторник, и с тех пор о нем не было ни слуху, ни духу. Филипп Джонсон побывал вчера днем у него дома, но и слуги его также ничего не знали.

– Все еще не удалось выяснить, где он, – сказал Чарльз. – А уже прошло тридцать шесть часов. Вчера вечером я звонил в Уайтс, но его и там не было.

– Ну, я не…

Тим замолчал, потому что в гостиную вошла Флосси.

Дом был старый, ему было почти две сотни лет, и дверь в гостиную представляла собой массивную дубовую резную плиту. Девушка не постучала, а просто толкнула коленом тяжеленную дверь – в руках у нее был большой серебряный поднос.

– Ваш чай, сэр. – Она поставила поднос на столик перед Тимом. – А джентльмен завтракает с нами?

– Думаю, что да. И скажите на кухне, чтобы завтрак принесли побыстрее.

Флосси, сделав поспешный книксен, удалилась, оставив их одних.

– Так ты позавтракаешь? – спросил Тим. – У тебя, надеюсь, не пропал аппетит от того, что пропал этот подонок, а, Чарльз?

– Ты не должен так говорить об отце.

– А с какой стати не должен, черт возьми? Причем, подонок – это очень мягко сказано. – Он разливал чай. – С молоком и сахаром?

– Да, пожалуйста. Так вот, теперь чай на столе. Ты готов выслушать то, ради чего я пришел сюда?

– А ты, как я понимаю, уже все сказал. Вероятно, нам всем отведена роль сидеть и рыдать, или носиться, прочесывая весь Лондон в поисках человека, которому мы обязаны своим существованием на белом свете.

– Я уже распорядился о том, чтобы начать расследование, – сказал Чарльз, не обращая внимания на издевки Тимоти.

– Конфиденциальное расследование, как я понимаю. Конечно, Сити не должно учуять, когда из-под наших дверей потянет мертвечиной. Как раз сейчас это очень важно.

– Не должно, – согласился Чарльз. – Но тебе-то что до этого?

– Как это что? Мне это очень даже небезразлично. Не желаю я, чтобы весь банк полетел в тартарары.

– Значит, не желаешь?

– Что все это значит, черт подери?

Тим начал выходить из себя.

– Это значит: желаешь ты или не желаешь, чтобы Мендоза рухнули?

– Это самый бессовестный и идиотский вопрос, который мне когда-либо задавали. Мы все считаем одни и те же деньги. Кого ты отправил на поиски отца?

– Филиппа Джонсона. Он показался мне наиболее подходящим для этого задания.

– Думаю, ты не ошибся. Он обходит врачей, больницы и другие подобные места?

– Да, и эти, и другие.

– Хорошо. И, кроме того, он умеет держать язык за зубами, этот Филипп.

Чарльз допил чай и поставил чашку на письменный стол.

– Ты ведь тоже всегда умел держать язык за зубами, не так ли?

– Не понимаю тебя.

– Да нет, понимаешь. Когда касалось твоих делишек, ты всегда умел держать язык за зубами. Очень хорошо умел хранить разные секреты.

– Если ты имеешь в виду историю с моей женой, то нет смысла придавать это огласке, надеюсь, это ты понимаешь?

– Я не имею в виду Бэт и все с ней связанное.

– А что же ты имеешь в виду в таком случае?

– Я имею в виду то, что ты – подлец и обманщик.

Чарли произнес эти слова обычным ровным голосом, но они отдались в ушах Тима криком. Тимоти не ответил. Оба брата молча смотрели друг на друга.

– Может быть, ты обоснуешь это оскорбление? – наконец спросил Тим.

– Обосную. И обоснование это, как ты изволил выразиться, вот там.

Чарльз показал на свою кожаную папку, лежавшую на столе.

– Понимаю. А стало быть, следующим актом этой мелодрамы будет предъявление мне того, что ты туда насовал.

– Именно это я и собирался сделать, ты прав.

Чарльз встал, подошел к письменному столу и принялся отщелкивать застежки на папке для бумаг. Открыв ее, он достал стопку каких-то исписанных листков и передал брату.

– Это копии, а оригиналы в надежном месте.

– Копии чего? Я не понимаю…

Тимоти лишился дара речи, стоило ему увидеть лишь первую страницу.

– Откуда у тебя это?

Голос его изменился, издевательских ноток и былой самоуверенности уже не было.

– Это не имеет значения. Самое главное, что тебе известно, что это такое.

Тимоти понял, что совершил промах, но было поздно что-либо исправить. Идиот слабонервный! Не следовало обнаруживать, что ему уже знаком этот отчет о политической обстановке в Парагвае, он был точной копией того, что ему вручили в Дублине.

– Да, мне известно, что это такое, – признался он.

– Тебе это было известно несколько недель назад. В том-то все и дело. Ты получил это пятнадцатого июня. Эти документы были переданы тебе в пабе под названием «Лебедь», что на Бэчелорс-уок в Дублине.

– Тебя хорошо проинформировали. Ты уверен, что эта информация верна?

– Уверен.

– А как ты можешь быть уверен? Кто тебе наговорил этой чепухи?

– Кто мне сказал – неважно. А что действительно важно, так это то, что ты еще за восемь дней до того, как мы стали выпускать облигации, досконально знал о ситуации в Парагвае. И тогда на нашей встрече, где обсуждалась целесообразность выпуска займа, тебе уже было в деталях известно то, о чем дядя Генри лишь смутно догадывался. Помнишь, как отец тогда спросил нас, тебя и меня: поддерживаем ли мы позицию Генри? Что ты тогда ему ответил? Ты и словом не обмолвился, какими данными ты располагаешь.

Тим перелистывал страницы отчета. Потом небрежно и спокойно бросил его на стол.

– Я менее легковерен, чем ты, мой дорогой братец. В этом смысле я не гожусь для того, чтобы верить всему, что написано в каком-то, неизвестно откуда взявшемся, отчете.

– Лжец! – повторил Чарльз.

– Осторожнее, Чарльз, – не повышая голоса, сказал Тим. – Осторожнее, малыш. Ты коснулся опасной темы. Если ты станешь и дальше меня оскорблять, я буду вынужден защищаться, потребовать сатисфакции. Шлепнуть тебя по физиономии перчаткой, как поступают джентльмены.

– Откуда тебе знать, как поступают джентльмены, дьявол тебя возьми? Джентльмены не утаивают важную информацию от своих близких. Они не сидят и не смотрят, как будет развиваться ситуация, грозящая всем и каждому банкротством.

– Ну, банкротство, это слишком сильно сказано.

– Нет, не слишком. Вот кое-что, с чем тебе следовало бы ознакомиться…

Чарльз подал своему брату светло-желтый конверт.

– Эта телеграмма пришла вчера вечером уже после того, как ты ушел из банка.

В какой-то момент у Тима в мозгу пронеслась шальная мысль: не требование ли это из России об изъятии фондов Российского Императорского Казначейства? Неужели Лиле действительно по силам такое? Неужели она располагает такими колоссальными возможностями? Он был твердо убежден, что она каким-то образом все же была связана с тем русским, который подкараулил Джемми в клубе, но Тимоти это показалось лишь тактической уловкой, цель которой оказать психологическое давление на Мэндоза-Бэнк, вывести их из равновесия. Но если русские действительно решили изъять золото… Боже мой, тогда последует такое, на что он не рассчитывал и не мог рассчитывать.

– Хватит мечтать и терять время, – настаивал Чарльз. – Читай.

Тимоти открыл конверт и вынул оттуда небольшую страничку.

СРОЧНО ПРОШУ ПРИСЛАТЬ КОГО-НИБУДЬ ЗАМЕНИТЬ МЕНЯ КОРДОВЕ тчк СЛОЖНАЯ СИТУАЦИЯ РЕЗЕРВАМИ тчк НЕ МОГУ ИСПОЛНЯТЬ ОБЯЗАННОСТИ СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ ПОДПИСЬ ФРАНСИСКО ВАЛЬДЕС ДЕ ГИАС.

– Господи Иисусе! – прошептал Тим, – и он послал как обычную телеграмму?

– Послал.

– Вот оно что! Разумеется, все это теперь полезет наружу. Старик Франсиско заставил нас купаться в дерьме.

Тон, каким это сказал Тим, окончательно заставил Чарльза забыть о том, что он должен себя сдерживать. Тим говорил это так, будто речь шла о какой-то безобидной интрижке, к которой он не имел ровным счетом никакого отношения, а не о преступлении, за которое он нес полную ответственность.

– Ах ты, жалкий негодяй! Подлый предатель!

Он шагнул к Тимоти, его руки сжимались в кулаки, он это чувствовал, он повысил голос.

– Это все ты! Это по твоей милости мы купаемся в дерьме! Ты ведь мог все это предотвратить. Ты ведь знал об этом задолго до выпуска. Это мы ничего не знали, а ты знал все и ты нас не предупредил. Это из-за тебя отец стал выпускать заем, ты ведь мог его от этого удержать.

– Никто и ничто никогда не могло удержать отца, если он что-то задумал. И это для тебя не новость. Какой смысл предъявлять ему какие-то факты и доказательства его неправоты этому безмозглому, упрямому барану? Ведь он сразу бросается на тебя! – защищался Тимоти.

Оба кричали друг на друга. Чарльзу удалось переорать своего брата.

– Я знаю, что за всем этим ты! Поэтому отец так взбесился позавчера. Это так. У тебя есть свой собственный план, ты хочешь заграбастать банк, взять его под свой контроль. Ты же был сам не свой, узнав, что я могу встать во главе его, а не ты.

Чарльз продолжал кричать, когда дверь стала открываться, и в этот момент Тим, пятясь от наступавшего на него разъяренного старшего брата, оступившись, налетел спиной на дверь. Раздался характерный звук сильного удара телом и головой. Тим резко подался вперед, но, потеряв равновесие, уже ничего перед собой не видя, упал и грохнулся головой о массивную медную каминную решетку.

– Завтрак, сэр… Ой, Боже мой, сэр, что случилось? Что происходит?

Не успевший еще опомниться Чарльз растерянно посмотрел сначала на служанку, потом на недвижное тело Тимоти, ничком лежавшее на ковре. Вязкая темно-красная кровь медленно стекала с металлических завитушек и капала на кремовый подкаминный коврик.

– Зовите скорее Харкорта! Скажите ему, чтобы он немедленно вызвал доктора!

– Да, да, сэр, я позову его, сэр. Но это не я, честное слово, не я! Я ведь только открыла дверь сказать, что завтрак готов и…

– Прекратите болтать! Идите и делайте, что сказано.

Горничная умчалась. Чарльз склонился над своим братом. Тим по-прежнему не двигался и не издавал ни звука. Чарльз раздумывал, как перевернуть его и послушать, бьется ли у него сердце. Когда он протянул руку, чтобы сделать это, с ужасом и недоумением понял, что руки его все еще сжаты в кулаки.

Сан-Хуан

11 часов утра

Через патио гостиницы ковылял, опираясь на палку, пожилой человек. Хозяин Сан-Хуан Баутиста, развалясь, сидел в кресле из бамбука у дверей и жевал потухшую сигару. Без всякого интереса он наблюдал за приближавшимся незнакомцем.

– Добрый день, сеньор, – приветствовал его гость.

– Добрый, – хозяин не вынимал окурок изо рта. – Что тебе, дедушка?

Роза поморщился, услышав такое обращение. Разве он такой уже старик? Дело в том, что он уже целую неделю хромал после того, как однажды в сильном подпитии весьма неудачно свалился с лестницы, ведущей в винный погреб таверны. Вряд ли это событие могло превратить его в старика. Просто этот хозяин был человеком тупым, невоспитанным и фамильярным – ну, словом, типичным островитянином.

– Я желаю переговорить с сеньоритой англичанкой. Пошли-ка за ней.

Роза говорил с этим человеком отстраненно-вежливым тоном, каким обращаются к ленивой прислуге хорошо воспитанные хозяева.

Он оперся на палку, стараясь стоять по возможности прямо.

– У нас много гостей, дедушка. Как имя этой сеньориты?

– В твоем стойле живет только одна английская леди. А теперь пригласи ее, а не то я, когда вернется кабальеро, скажу ему, что ты берешь с него за право жить в этом хлеву в два раза больше, чем с местных.

Сказано это было по-прежнему очень спокойным голосом. Хозяин был вынужден подняться. Он перекатил сигару в другой угол рта и сплюнул желтоватую от табака слюну в медный таз, стоявший рядом.

– Обожди здесь. – Он собрался было подняться по лестнице, но, обернувшись к Розе, спросил: – Как ей передать, кто ее спрашивает?

– Скажешь, друг мистера Кэррена, этого достаточно.

Бэт появилась пять минут спустя. Роза, усевшийся в ожидании ее в одно из полусгнивших бамбуковых кресел, силился подняться.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, сидите. Вы хотели меня видеть?

Розе все же удалось подняться с кресла.

– Да, сеньорита, надеюсь, что не побеспокоил вас.

– Совсем нет. Вы хорошо говорите по-английски. А я вот, к сожалению, не говорю по-испански.

– Ничего, вы еще молоды, у вас все впереди, а я уже достаточно долго пожил на этом свете, и, стало быть, у меня было больше возможностей научиться языкам. Может быть, вы окажете мне честь выйти со мной в патио, где мы могли бы побеседовать в более спокойной обстановке?

Бэт медленно шла рядом, стараясь не обгонять его. Человек этот внешне был неотличим от крестьянина, но одежда его была хоть и простоватой, но чистой, и манерами он скорее походил на джентльмена.

– Как я понимаю, у вас для меня известие от мистера Кэррена? – спросила Бэт, едва они вышли во внутренний дворик.

– Можно сказать, что это так. Мы можем расположиться вон там, если это угодно сеньорите, – Роза показал палкой на скамейку в тени пальмового дерева. – Очень жарко на солнце, вам не кажется? У вас в Лондоне такого солнца не бывает ведь.

– Нет, не бывает, вы правы. А вам приходилось бывать в Лондоне?

– Это было много лет назад, когда я был еще совсем молодым человеком. Изумительный город, мне он очень нравился. Все мне в нем нравилось, за исключением дождей.

Они дошли до скамейки и сели.

– Вам удобно, сеньорита?

– Да, вполне удобно, спасибо. А теперь, пожалуйста, мистер Кэррен просил…

– Ах, да-да. Давайте перейдем непосредственно к делу, как это принято у англичан. Вы уж простите мою испанскую манеру болтать ни о чем. Так вот, мистер Кэррен просил меня зайти к вам. Я виделся с ним перед его отъездом.

– А вы ничего не слышали о нем, с тех пор как он уехал?

Какого чудесного цвета ее волосы! Он не мог насмотреться на них – бледно-палевые с розоватым оттенком. И кожа ее такая, какой могут похвастаться только англичанки. Неудивительно, что этот ирландец так волнуется за нее.

– Нет, я ничего не слышал о сеньоре Кэррене с тех пор, как он уехал. Позавчера он зашел ко мне и попросил меня наведаться к вам и справиться, не нужно ли вам чего.

Она хоть и была слегка разочарована, но все же забота Майкла показалась ей очень трогательной.

– Очень мило с вашей стороны. – Но нет, мне пока ничего не нужно.

– Хорошо, а этот хозяин, эта свинья пуэрториканская, не досаждает вам?

– Нет, нет, все очень хорошо. А вы ведь не с этого острова, сеньор?

Роза улыбнулся. Бэт заметила, что у него во рту не хватает нескольких зубов.

– Нет, сеньорита. Я – мадридец, там и родился.

– А вы знали сеньора Кэррена еще в Испании? До того, как он уехал оттуда?

– Нет, сеньорита. Оттуда он уехал еще мальчиком. Его я тогда знать не мог, но зато знал его мать, донью Лилу.

Бэт перебирала пальчиками бахрому своей шелковой накидки.

– Лила Кэррен – поразительная женщина.

– Согласен с вами. Она, действительно, поразительная женщина. И ее сын тоже – как же это у вас говорится – вылитая она?

– Да, правильно. – Она повернула к нему лицо, ее зеленые глаза изучающе смотрели на него. – Майкл Кэррен призван для великих дел. Мне хотелось бы побольше узнать о его детстве, о Кордове. Я завидую вам – ведь вы знали эту семью еще там.

– Семью, – повторил Роза и замолчал. – Мендоза – не только семья. Мендоза – это, – он осекся, замолчал, как человек, который понял, что сболтнул лишнего.

– Я хорошо знаю Мендоза, – уверяла его Бэт. – Скажите, что вы хотели сказать, они мои близкие знакомые. Во всяком случае, английские Мендоза.

Испанец пожал плечами.

– Сомневаюсь, чтобы была такая уж большая разница между английскими и испанскими Мендоза. Если вы их хорошо знаете, то поймете, что я имею ввиду.

Мысли Бэт бежали наперегонки. Может, продолжить этот разговор? Рискованно. Если об этом узнает Майкл, ей от него достанется за ее любопытство. Но этому старику ведь наверняка известны такие вещи, которые и ей самой очень хотелось бы узнать. Такое, о чем ей никто и никогда больше не расскажет. И появился он без каких-либо приглашений, нежданно-негаданно, ну просто дар судьбы. Майкл не предупреждал ее ни о каких визитах и не собирался, судя по всему, никого присылать в свое отсутствие. Она наклонилась к Розе и тронула его за руку.

– Сеньор, мне кажется, я могу вам довериться. Я бы хотела кое о чем у вас спросить.

– Все что хотите, сеньорита, я готов служить вам.

– В Англии каждому известно, что Мендоза когда-то очень давно были евреями, иудеями и лишь потом стали христианами. Это правда, что в Испании об этом не знают?

– В Испании, – начал он в раздумье. – Здесь все несколько по-иному. У вас в Англии не существовало такой вещи, как инквизиция.

– Нет, но…

– Да, несколько по-иному, – повторил он. Теперь это прозвучало с большей уверенностью. – В Испании много людей, которым известно, кем были предки Мендоза. Но этот вопрос не обсуждается. Обсуждать это считается, – он снова замолчал, подыскивая подходящее английское слово, – плохим. Грязным. Я не уверен, что это правильные определения, но я уверен, что вы понимаете меня.

– Вы считаете, – она спросила это очень тихо, – что обсуждать евреев – это плохо и грязно?

Он пристально посмотрел на нее.

– Нет, сеньорита, я так не считаю.

Тень пальмы, под которой они сидели, уменьшалась, она не могла защищать их от жары, которая все усиливалась. Был уже почти полдень, и солнце стояло в зените. Бэт облизала пересохшие губы и принялась обмахиваться веером.

– Сеньор, я могу… могу я узнать ваше имя?

– Простите меня, я не представился вам, это крайне невежливо с моей стороны. Меня зовут Роза.

– Сеньор Роза, вам не кажется, что сеньор Кэррен… что он… верит в иудаизм?

– Невозможно со всей определенностью утверждать, во что верит любой из людей, сеньорита. А почему вы так думаете?

– Моя служанка и слуга мистера Кэррена – брат и сестра. Это просто случайное совпадение, но… – Бэт понизила голос.

Роза наклонился к ней, опершись на палку.

– Слушаю вас?

– Но они мне сказали, что мистер Кэррен вроде не ест свинины. Это правда, что евреи не едят свинины?

– Да, это так. Но утверждать, что человек – еврей, иудей лишь только потому, что он не любит свинину или какую-нибудь другую еду… – он пожал плечами.

– Да, это звучит странно, я понимаю. Все дело не в этом, а в другом…

– В чем в другом?

– Я не знаю, – призналась Бэт. – Но Лила, то есть миссис Кэррен, – поправилась Бэт, – говорят, что она… – Бэт замолчала.

Разговор стал принимать опасный характер. Майкл непременно взбесится, если узнает.

– Люди склонны много говорить, сеньорита. В давние времена, например, в Испании, еще во времена инквизиции считалось, что если кто-то менял нижнее белье по субботам, то он вполне мог быть причислен к евреям лишь на этом основании. Их называли «марранос», то есть, тайные евреи. И все потому, что у евреев суббота – день отдохновения. А если, вдобавок ко всему, он не ел свинины, то вообще отпадали всяческие сомнения. Так что, полагаю, ничего удивительного нет в том, что вы так думаете.

– Но, мне кажется, для Майкла вообще никакая религия не существует. Так почему…

– Сеньорита, вам ведь известно, что он родился в Кордове, что его мать зовут Лила Кэррен. Может быть, вам, кроме этого, и знать больше ничего не следует?

– И еще, что он – Мендоза, – добавила Бэт. Роза поднялся. – Пожалуй, еще и это. А теперь, сеньорита, если у вас действительно нет никаких просьб ко мне, то…

– Нет, никаких, сеньор Роза. Спасибо большое за то, что навестили меня.

Испанец галантно поклонился.

– Для меня было большой честью познакомиться с вами. Надеюсь встретиться с вами еще раз.

Бэт тоже встала, складки ее светло-голубого атласного платья красиво спадали вниз, подчеркивая ее миниатюрную фигуру.

– Думаю, мы еще встретимся, сеньор Роза. Даже уверена, что встретимся.

Лондон

2 часа дня

Филипп Джонсон обегал уже все возможные подозрительные места. Теперь настало время задуматься и о не очень подозрительных. Он мысленно перебрал варианты последних. Мистера Нормана не было дома, его не было в клубе, ничто не указывало на то, что он стал жертвой несчастного случая или внезапно заболел. Так где ему быть еще?

Секретарь Нормана Мендозы медленно шел по Бэйкер-стрит. Он заходил во все пабы, вообще во все общественные места Мэрилебоуна, Мейфера и Белгравии, да и десятка других фешенебельных, равно как и непритязательных районов. И, если мистеру Норману вдруг захотелось бы упиться до потери сознания, он не смог бы этого сделать ни в одном из пабов, завсегдатаем которых он был. И на Бэйкер-стрит его тоже не было.

Джонсон дошел до конца улицы и остановился в раздумье. Что-то шевельнулось к его подсознании, что-то такое, что могло быть в данной ситуации очень важным, послужить зацепкой, но он никак не мог ухватиться за эту тонкую ниточку мысли, исподволь донимавшей его.

По улице спешили прохожие. Погожий летний день постепенно уступал место тяжелым, густым, серым тучам и вскоре пошел летний дождь. Мгновенно улиц потемнела от зонтиков – лондонцы никогда не питают иллюзий относительно их климата и погоды и посему стараются их не забывать дома. У Филиппа тоже был свой, но он не спешил его раскрывать. Он был слишком погружен в свои мысли и не заметил, как легки? летний дождик постепенно перешел в ливень, грозивший промочить его до нитки.

На него натолкнулся мужчина, торопившийся куда-то по своим делам.

– Извините, сэр, – пробормотал он.

Для Джонсона хватило и двух слов, чтобы почувствовать кокни, на котором говорил этот человек. Мужчина прошел дальше, но остановился и обернулся.

– Вам не помочь, сэр? Вы не больны?

– Что? О, нет, нет, все в порядке. Очень любезно с вашей стороны, благодарю вас.

Незнакомец прикоснулся к краю шляпы и поспешил дальше. Филипп почувствовал симпатию к нему. И вообще, все эти ист-эндцы такие. Во всяком случае, большинство… Вдруг он замер.

– Боже мой, это же Кричарч Лэйн, она ведь тоже в Ист-Энде!

Именно это и грызло его, не давая ему покоя – старый дом Мендоза, в котором они прожили не одну сотню лет, откуда они и руководили всем, пока лорд не продал его и не перебрался на Лоуэр Слоан-стрит.

Филипп снял с зонтика застежку и, решительным жестом открыв его, зашагал по улице.

– Как вы додумались искать меня здесь? – недоумевал Норман.

Банкир был очень удивлен.

– Знаете, сэр, просто меня осенило. Я попытался представить себе, что бы я сделал в том случае, если был бы расстроен так, как вы – меня бы сразу потянуло на старую квартиру.

– Да, вы правы.

Они сидели у окна за столом одного из близлежащих пабов. Норману была видна Митр-стрит и перекресток ее, и Кричарч Лэйн – он лежал прямо перед ними. Дом номер семь был как раз напротив этого паба, на другой стороне улицы.

– Взгляните, Филипп. Вот этот маленький домишко с покосившимися деревянными столбами стоит на этом месте уже добрых сотни четыре лет. Как ему удалось избежать Великого Пожара? И сотню других, не очень великих? Это для меня всегда оставалось загадкой.

– Да, сэр. А кто там сейчас живет?

– Тот человек, которому Джеймс продал этот дом. Какой-то немец, пекарь, приехавший в Англию в поисках счастья.

– Может быть, и ему этот дом принесет счастье, сэр.

Норман фыркнул.

– Счастье? Мне кажется, снаружи этот дом легко принять за дом, приносящий счастье. Но, повторяю, лишь снаружи. – Он сделал жест пустым стаканом бармену за стойкой. – Теренс, еще. И для джентльмена, который со мной.

На часах было без двух три – подошло время закрывать паб, но хозяин даже и не глянул на часы. Он наполнил два больших стакана горьким пивом и подал им на стол.

– Благодарю, Теренс. Тебе мой гость знаком?

– Ясно, что я его знаю, сэр. Добрый день, мистер Джонсон. Надеюсь, у вас все в порядке.

В те дни, когда они еще не перебрались отсюда на новое место, Филипп часто заглядывал сюда по пути домой пропустить рюмочку.

– Все в порядке, Теренс. А как вы?

– По-прежнему, сэр.

Хозяин удалился, оставив их вдвоем. Он запер дверь паба и задернул занавески на окнах.

– Джентльмены, можете оставаться здесь, сколько пожелаете. Вас никто не будет беспокоить. Если я понадоблюсь, позовете меня, мистер Норман.

– Он всегда был здесь, сколько я его помню, – сказал Норман.

Вид банкира был ужасен: помятый, грязноватый костюм, трехдневная щетина, но, несмотря на выпитое, речь его была связной. Может, просто не мог опьянеть?

– Вы ведь не здесь родились, сэр?

– Нет, к тому времени, как я должен был появиться на свет, отец уже переехал на Гордон-сквер. Но делами управляли отсюда, с Кричарч Лэйн. Иногда он приводил меня сюда, еще маленького. Посмотреть, как работает банк. Я был прирожденным банкиром, Филипп. Все мужчины Мендоза – прирожденные банкиры. Во всяком случае, были.

– Они и сейчас банкиры, – тихо сказал Джонсон. – Дело в том, что молодым людям необходимо проверить себя. Они лишь пробуют свои силы, и никто из них не поступает неуважительно или по злому умыслу и…

– Некоторые молодые люди – да, нет, – перебил его Норман. – Бывают случаи, когда порода дает промашку и появляется какой-нибудь выродок. Именно об этом я и думал все эти два дня. А коль появился выродок, его надо убирать, искоренять, и каким бы жестоким ты бы себе или другим не показался, это должно быть сделано. – Он замолчал и глубоко вздохнул. – Допивайте, Филипп, мы должны идти.

Потом Норман спросил его:

– Кто послал вас на поиски? Не Генри, случаем?

– Нет, сэр. Мистер Чарльз. Он очень за вас беспокоился.

– Чарльз… Понимаю.

Они, допив пиво, подозвали Теренса, чтобы тот их выпустил. Дождя уже не было, под летним солнцем высыхали лужи.

– Стало быть, это Чарльз, – бормотал Норман, скорее обращаясь к самому себе, чем к Филиппу.

Эта мысль хоть немного успокоила его. На протяжении вот уже почти двух суток его, не переставая, бил озноб, это началось в тот самый день, когда разразилась эта буря в банке. Ему казалось, что он больше никогда не согреется. Сейчас он чувствовал себя немного лучше. Норман махнул рукой, подзывая проезжавший мимо кэб.

Чарльз стоял возле кровати и внимательно смотрел на доктора, который, в свою очередь, не отрывал взор от неподвижной фигуры, лежавшей на кровати. Тимоти не шевелился. Его мертвенная бледность выделялась даже на фоне белой наволочки. Доктор наклонился к нему и пытался поднять ему веки.

– Никаких изменений, – заключил он.

– А что, следует ожидать каких-либо изменений? Я имею в виду, в ближайшее время? Ведь прошло всего несколько часов.

Доктор посмотрел на часы. Было начало четвертого.

– Восемь часов, и кроме того, он потерял много крови. – Он дотронулся до бинтов на голове Тимоти. – Я предпринял все, что было в моих силах. А теперь нам остается просто ждать.

– Да, я понимаю.

– Надеюсь, сэр. Я не хочу показаться вам жестоким, но, как показывает мой опыт, хоть один человек в семье должен отдавать себе отчет в том, насколько сложна та или иная ситуация. У вашего брата тяжелейшее сотрясение мозга, травмирован ли мозг – этого я утверждать не могу, но, – он сделал паузу, – это не исключается.

– Следовательно, можно ожидать, что он обречен на растительное существование? Даже, когда придет в себя?

– Да, если он придет в себя.

Чарльз поежился. С тех пор, как он и Харкорт перенесли Тимоти в спальню, его не покидало ощущение, что он подхватил лихорадку. Доктор рекомендовал отправить Тимоти в больницу, но Чарльз категорически отказался – больница означала огласку, а слухи распространяются моментально, как лесной пожар. Им сейчас совершенно ни к чему ни сплетни, ни пересуды. Чарльз размышлял над тем, что сказал ему врач.

– Вы имеете ввиду, что он может и не придти в себя? И что так… так может продолжаться… годы?

– Именно.

– Понимаю. Доктор, мне, наверное, стоит поблагодарить вас за вашу откровенность. – Чарльз судорожно глотнул. – Когда появится сиделка?

– С минуты на минуту. Мисс Дансер обещала прийти к половине четвертого, и она…

Тихий стук в дверь не дал доктору договорить. Оба ожидали увидеть сиделку, но вошел Харкорт.

– Мистер Чарльз, – прошептал он.

– Да, Харкорт, что вы хотите?

– Телефон, сэр. На проводе банк. Они сказали, что это срочно.

– Спасибо, я немедленно подойду.

Когда они спускались по лестнице, он спросил дворецкого.

– Харкорт, вы ничего не говорили о…?

– Об этом несчастном случае с мистером Тимоти? Конечно, нет, сэр. Вы же предупредили меня о том, чтобы это ни в коем случае не было нигде упомянуто.

– Да, правильно. Молодчина, Харкорт.

Чарльз шел за дворецким в кабинет Тимоти. Здесь над камином висел большой портрет Бэт. У него мелькнула мысль, как это Тимоти мог оставить картину на прежнем месте, будто ничего не произошло. Он подошел к аппарату и взял трубку.

– Чарльз Мендоза.

– Это Лоусон, мистер Чарльз. Извините за беспокойство, но вы мне сказали, чтобы я позвонил вам, если возникнет какое-то срочное дело.

Чарльз не поставил в известность никого из братьев своего отца о случившемся утром и позвонил в банк, сказав этому клерку, что они вместе с Тимоти весь день будут работать у Тимоти дома, а также предупредил его о том, чтобы тот звонил сюда лишь по вопросам, не терпящим отлагательства.

– Что случилось, Лоусон?

– Был один телефонный звонок, сэр. Звонил какой-то джентльмен и просил о встрече с вами по срочному делу. Так он сказал. Он хочет встретиться с вами сегодня. И просил перезвонить ему.

– Что это за джентльмен?

– Он назвал себя лордом Шэрриком, сэр. Поэтому я подумал, что должен был сообщить вам об этом сию же минуту. Как я понимаю, ведь это он написал ту статью в «Таймс» месяц назад.

– Я понял вас, Лоусон. Благодарю вас, вы поступили очень разумно.

Когда прозвучал отбой, Чарльз задумался. Какое-то дьявольски непонятное развитие событий! Какого черта могло понадобиться сейчас этому лорду Шэррику? Может быть, это он и заварил всю эту кашу? И почему бы ему не поговорить с Джеймсом или, в крайнем случае, с Норманом или Генри? Ведь люди его склада всегда предпочитают иметь Дело с самой верхушкой. Он тряхнул головой. Какой смысл думать и гадать, надо просто позвонить этому Шэррику и все выяснить.

Но он не спешил звонить. Голова его была занята этими страшными событиями. Он чувствовал вину за то, что произошло с Тимоти. Это свалившееся на него несчастье лежало на его плечах как страшная ноша, от которой он не мог избавиться. Он вдруг со всей ясностью понял, какая теперь лежит на нем ответственность за происходящее. Боже мой, хоть бы этот Филипп Джонсон разыскал отца как можно скорее. А если он его не разыщет, ведь тогда одному Богу известно, что будет дальше.

Снизу до него донеслись голоса, разговаривал Харкорт и какая-то женщина, скорее всего, ожидаемая сиделка. Чарльз было рванулся переговорить с ней, но, подумав, решил отложить этот разговор – у него еще будет время побеседовать с ней. Решительным жестом он взял в руки телефонную трубку.

Ларес

4 часа дня

Дом Коко Моралеса представлял собой живописные руины. Когда-то он был жемчужиной среди остальных гасиенд. Окруженный холмами, он гордо возвышался над Ларесом. Теперь жемчужина поблекла: краска стен облупилась, сады заросли бурьяном, крыша просела, и большая часть мебели выглядела так, будто рассыплется в прах при малейшем прикосновении. Единственным исключением среди этого, царившего во всем доме запустения, была большая гостиная, где сейчас сидели Майкл и плантатор.

Комната была прекрасно меблирована, и чувствовалось, что хозяин даже соизволил сделать здесь ремонт – стены были недавно выкрашены. Орнамент ковров, устилавших пол, говорил о том, что они были вывезены из Испании в лучшие дни. Окна выходили на ряды кофейных деревьев – к дому примыкала одна из плантации. День был жаркий, душный, через дымку виднелись стволы кофейных деревьев, короткие, толстые, как сам хозяин.

И хозяин, и его гость встали и прошлись к окну.

– Мне будет очень недоставать этого, когда я отсюда уеду, – с грустью в голосе признался Моралес.

– А куда вы собираетесь? – поинтересовался Майкл.

Моралес неопределенно пожал плечами.

– Еще не решил. Может быть, в Панаму или в Мексику.

– Не в Мадрид? Мать-родина вас не привлекает?

– Я – островитянин, сеньор Кэррен. И Испания не является для меня матерью-родиной. Испания всегда питалась кровью Вест-Индии.

– Да не будь Испании, и вас бы здесь не было. Вы же не индеец, Моралес. И не негр. Ваша кровь – испанская кровь. Если бы сюда не добрались испанцы, вы бы не существовали на этом свете.

Плантатор пожал плечами.

– Ваш аргумент – бесспорно, сама логика. Но логика здесь абсолютно неприменима. – Он ударил себя кулаком в грудь. – Вот здесь, здесь я чувствую пустоту. Я почувствовал ее в тот день, когда испанцы отобрали у нас последнего раба и вместе с ним нашу душу. Все, что вы видите здесь сейчас – результат того, что Испания приняла решение у себя в Европе, не посоветовавшись с нами, не спросив у нас, во что превратится все, что наживалось и строилось веками.

Майклу уже очень много раз приходилось выслушивать подобную аргументацию и не было занятия бессмысленнее, чем пытаться переубедить этих людей, лишившихся власти из-за отмены рабства. Они были неспособны задуматься над тем, что, по сути дела, никаким правом на этих рабов не обладали. Впрочем, неизвестно, что бы чувствовал на их месте сам Майкл.

– Я понимаю вашу точку зрения, – спокойно ответил он. – Но, сеньор Моралес, прошу прощения, мне пора. Сейчас я должен идти, иначе я не успеваю на поезд.

Майкл прошел через гостиную и поднял с пола свой саквояж. Теперь он был непривычно легким, в нем больше не было толстых, тяжелых пачек песет – он оставил их здесь.

Он почувствовал себя легко-легко, но не желал предаваться эйфории, наоборот, он сейчас напряженно раздумывал. Он сделал все, ради чего приехал сюда: шестнадцать владельцев гасиенд согласились на его Условия. Отказалась лишь донья Мария де лос Анхелес и, хотя Майкл разыграл перед ней целый спектакль, демонстрируя ей свое положение, в действительности он никакого сожаления не испытывал. Упустить одну гасиенду из семнадцати – такую, с позволения сказать, неудачу он вполне мог пережить. Сейчас он прекрасно понимал, что «Банко Мендоза де Пуэрто-Рико» в его руках, а вместе с банком – и весь Пуэрто-Рико. Дела на острове были закончены. Вот только визги по этому поводу еще не начинались. Ничего, пусть себе визжат, сколько мочи хватит, это ровным счетом ничегошеньки не меняет. А что касается этой немыслимой шарады Лилы, она еще ждет своего истинного завершения.

– Очень признателен вам за оказанное гостеприимство, – благодарил Моралеса Майкл. – Вы очень облегчили мою работу, предоставив ваш дом в качестве моей временной резиденции, да и остальным было нетрудно прийти и встретиться со мной здесь.

Глаза без век изучающе смотрели на него.

– Большинство этих людей, сеньор Кэррен, согласились бы проползти через весь остров на брюхе из-за семидесяти пяти тысяч песет. Я бы этому не удивился.

Чему удивлялся Моралес, так это тому, что Майкл заплатил ему проценты за посредничество при сделке. И это в такие времена, когда они были готовы отдать свои гасиенды чуть ли не даром!

Майкл усмехнулся.

– У каждого из нас свое понимание того, как следует делать деньги. Лишь время вправе осудить нас или оправдать. – Он извлек из жилетного кармана часы. – Я должен отправляться.

– Да, вам пора, – согласился Моралес. – Экипаж ждет вас, чтобы отвезти на станцию.

Они направились к дверям. Моралес остановился и обернулся.

– Сеньор Кэррен, мне кажется, вы забыли одну очень важную вещь.

Моралес взял со стола небольшую папку. В ней были шестнадцать купчих, подписанных всеми шестнадцатью бывшими их владельцами. Моралес подал папку ирландцу, готовому во все горло рассмеяться, но этот Коко Моралес все равно ничего бы не понял.

14

Лондон

8 часов вечера

– Рад, что вы пришли, – встретил его Шэррик. – Пожалуйста, присаживайтесь.

Он указал на кресло, стоявшее у камина, и Чарльз опустился в него. Шэррик занял место напротив. Они находились в кабинете лорда. Чарльз ощутил запах торфа, это показалось ему странным.

– Не жарко вам? – осведомился Шэррик. – Боюсь, что эти тропики развратили меня окончательно – топлю камин даже этим нашим английским летом.

– Нет, нет, наоборот. Очень приятно. К вечеру заметно похолодало, это у вас торф? Не часто в Лондоне приходится нюхать торф, правда?

– Это своего рода каприз. Торф этот нарезан в Глэнкри, у меня дома, в Уиклоу. Мне доставляют его сюда в Лондон морем… знаете, запах дома все-таки, всяческие ассоциации, воспоминания.

Чарльза не удивило, что его собеседник назвал Ирландию своим домом. Вероятно, его далекие предки были либо саксами, либо норманнами, либо теми и другими вместе, но кто его знает, сколько их жило за проливом. Естественно, они никем, кроме ирландцев, себя не считали.

Между ними стоял столик с хрустальным графином и два тяжелых низких стакана.

– Может быть, виски? – предложил Шэррик.

– Благодарю, с большим удовольствием.

И виски был тоже ирландским, выдержанным и очень приятным на вкус.

– Изумительный виски, – признался Чарльз, отпив глоток и разглядывая жидкость в его стакане.

– Рад, что угодил вам. Вообще-то это не для продажи, мы его изготовляем в Глэнкри для себя. Но, Должен признать, что второе после него – шерри Мендоза. Это ваше «фино» – чудо из чудес.

Чарльз улыбнулся и поднял стакан. Он маленькими глотками пил янтарный напиток, украдкой разглядывая человека, у которого он сейчас сидел в гостях. Лорд Шэррик был человеком чрезвычайно занимательным – его считали ходячей легендой. Впервые об изысканиях этого лорда из Глэнкри Чарльз услышал еще в детстве. И лишь теперь ему довелось с ним познакомиться. Впервые в жизни Чарльз убедился, что и лысина может быть по-своему привлекательной. Он невольно провел рукой по своим заметно поредевшим в последнее время волосам. Может быть, пора прекратить эти стенания по поводу возможного облысения. Было слышно, как на каминной полке громко тикали часы.

Шэррик прервал молчание.

– Ну и что вы можете сказать по поводу моего сообщения?

– Я был очень удивлен вашим звонком, для меня было сюрпризом ваше желание встретиться со мной, а не с моим отцом или его братьями, – откровенно сказал Чарльз.

– Нет, я не имею в виду мой телефонный звонок.

– Тогда боюсь, что не понимаю вас, – недоумевал Чарльз.

– Я имею в виду то послание, которое вы получили вчера вечером. Полагаю, вы успели ознакомиться с материалами.

Чарльз заметил, что его рука задрожала и он поставил стакан на столик.

– Я все еще не…

– Знаете что, давайте не будем попусту транжирить время, – перебил его Шэррик. – Сейчас его не так много у Мендоза.

Возникла пауза. Чарльз, поколебавшись, все же решился.

– Вы хотите сказать, что вы – Келли? – недоверчиво спросил он.

Именно этой фамилией и была подписана записка, приложенная к документам. В ней говорилось.

«Пожалуйста, внимательно прочитайте все, что здесь имеется. То же самое было передано вашему брату Тимоти в пабе «Лебедь» на Бэчелорс Уок в Дублине пятнадцатого июня. Келли».

– Да, я – Келли, – признался Шэррик. – Это имя моей матери. Иногда я так подписываюсь, в зависимости от ситуации.

Теперь все стало на свои места.

– Недавно вы побывали в Южной Америке. Об этом вы писали в «Таймс». Предположительно и в Парагвае, хотя об этом в статье не было ни строчки, – сказал Чарльз.

Теперь он понимал все.

– Верно. Хотя ваш брат Тимоти должен был об этом знать. Я же сообщил вам, что послал ему точно такой же отчет еще месяц назад. Он предпочел им не воспользоваться. А что предпочтете вы?

– Для меня уже поздно отдавать предпочтения чему бы то ни было. Заем выпущен. Уверен, что и вам это известно, – мрачно заключил Чарльз.

– Известно, но я не думаю, чтобы было поздно. У вас еще есть время для того, чтобы удержать Мендоза на плаву.

– Послушайте, нас лихорадит, спору нет. Я этого не отрицаю. Но о том, что банк лопнет, речи нет и быть не может, и посему просто абсурдно выступать с такими предложениями. Уверяю вас…

Шэррик остановил его жестом руки.

– Послушайте меня и вы поймете, почему я решил встретиться именно с вами. Дело в том, что Тимоти – человек обреченный. Это ясно. Даже если произойдет чудо, и он выкарабкается из этой комы, он останется на всю жизнь чем-то вроде мертвеца – бессловесным, ничего на соображающим существом. Растением. А вот что касается…

Чарльз побледнел.

– Значит, вам известно о том, что произошло с Тимоти?

– Известно. У меня есть источники информации. Теперь я не вижу смысла скрывать их от вас. Поскольку вы сейчас вынуждены заниматься делами вашего брата, я вам назову этот источник. Как вы поступите – дело ваше. Этот тюфяк Уиллис, лакей – самая настоящая свинья, его за пару шиллингов запросто купишь.

Чарльз покачал головой.

– А с какой целью вы шпионили за Тимом? Какое отношение вся эта история имеет к вам?

Чарльз призвал на помощь всю свою выдержку, но голос его предательски дрожал. Боже, кончится когда-нибудь этот безумный день?

– До сегодняшнего утра Тимоти был ключевой фигурой. И поэтому мне было необходимо знать, где он и что делает.

– Ключевой фигурой в чем? Где? Вообще, какое дело вам до Мендоза? Этого я никак не могу уразуметь, – недоумевал Чарльз.

Шэррик наклонился и наполнил стаканы.

– Надо признаться, что причина, почему я в это дело ввязался, предельно проста и носит ярко выраженный личный характер, – женщина. Леди.

– Женщина? Вы имеете в виду Бэт? Но ведь она с Майклом… – Чарльз не договорил. – Ведь это не Бэт, правда? Она способна заинтересоваться таким человеком, как вы. Это может быть только Лила Кэррен, Черная Вдова. Она тоже ирландка, как и вы. Вот ее в этой роли я себе очень хорошо представляю.

– Миссис Кэррен, к вашему сведению, единственная красивая женщина в Ирландии, Чарльз. Выпейте, а то у вас такой вид, что вам это просто необходимо, – заботливо предложил Шэррик.

– Конечно, это ее рук дело, кроме ее некому. – Чарльз не уступал. – Ведь она формально относится к нам. По причине ее замужества. Она – единственное звено между вами и банком Мендоза. – Он, последовав совету лорда, взял стакан и залпом выпил виски.

На этот раз Чарльз по-настоящему ощутил воздействие алкоголя. Виски согревающей волной прошло по всему телу, он сразу же почувствовал себя лучше.

– Еще? – предложил Шэррик.

– Нет, благодарю. Мне необходимо иметь ясную голову – с вами не соскучишься.

Лорд улыбнулся.

– От души надеюсь, что ваша голова не затуманится. Как я уже говорил, от вас сейчас очень многое зависит.

– На каком основании вы пришли к такому заключению? Мой отец и его братья, оба моих дяди…

– …которым пришел конец.

Ирландец снова наклонился к нему.

– Послушайте меня, молодой человек. Мендоза-Бэнк находится сейчас на полдюйма от обрыва и за этим обрывом пропасть. И он туда обязательно упадет. И Джеймс, и Генри, и Норман – все там окажутся. И от этого никуда не денешься – ведь все, чем они владеют – наличные деньги, недвижимость, другая собственность – все, что у них есть, свалится в эту пропасть вместе с ними. У руководства банком, а они – руководство, просто нет иного пути, кроме как в пропасть.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Извините меня, но мне кажется, что вы не в своем уме.

Чарльз возражал, но тихий, едва слышимый шепот внутри подсказывал ему, что все, что бы этот лорд ему здесь ни говорил, каждое его слово было чистой правдой. И ничем кроме правды.

– Вы же видите, что никакой я не сумасшедший. Сколько вам лет? Тридцать? Вы не помните тот кризис, который пережили Баринги? Вы должны его помнить, это произошло восемь лет тому назад, в девяностом году.

– Я помню, – Чарльз погружался в странное состояние, ему было лень говорить. – Но Баринги вышли из него молодцом. Они провели реорганизацию и…

– Именно. Именно реорганизацию, которая предполагает создание принципиально новой структуры. Баринги стали компанией с ограниченной ответственностью, во главе которой встал молодой Джон Баринг. А он, кстати, был в том же положении, что и вы сейчас, он не был главным компаньоном и, следовательно, не мог нести ответственность за некомпетентность, которая и привела их к краху.

Шэррик продолжал говорить, он говорил медленно, понимая, что его собеседнику очень трудно вобрать в себя все сказанное, требовалось время, чтобы осмыслить эту лавину информации, свалившуюся на него.

– Именно Аргентина свалила Баринга тогда. Примечательно, что и Баринг, и Мендоза пережили свой Ватерлоо в Южной Америке. Это весьма своеобразное место, вот только здесь, в Европе, это мало кто способен понять. И, поверьте, что-то говорит мне, что вы не последние из банкиров, кто поломает зубы на этом своеобразии.

– Да, и не первые, – помолчав, ответил Чарльз.

Он уже мог говорить спокойно.

– В этой части мира за последние пятьдесят с небольшим лет было чрезвычайно много случаев отказа выплатить долги, – добавил он.

Шэррик кивнул.

– Первым делом, как возьмете все в свои руки, вы должны провести полную реорганизацию. Но, полагаю, вы это и без меня знаете.

– В принципе, это может быть осуществлено, – Чарльз говорил, как бы размышляя вслух. – Мы могли бы предоставить этим латиноамериканцам более Реалистичные сроки выплаты долга, несколько иные условия предоставления средств, увеличить размер фонда непредвиденных расходов на случай задержек или всякого рода потерь. И самым лучшим, по моему мнению, было бы выкупить самим проданные облигации. Я имею в виду, что это позволило бы банку сохранить лицо в глазах общественности.

Эта тема заметно увлекла его.

– А их умение сохранить лицо – одно из непременных условий в банковской деятельности.

Он замолчал, внезапно поняв, что все им сказанное сейчас может быть истолковано, как его готовность вырвать бразды правления из рук его отца и его братьев. И не только как готовность, но и как страстное желание это сделать.

Шэррик без труда догадался, о чем сейчас напряженно думал этот молодой человек.

– Не смущайтесь. Вполне естественно, что вам не чуждо желание обладать какой-то реальной властью или же пофантазировать, как бы вы поступили, обладай вы ею. Вы были бы никчемным человеком, если бы время от времени вас не посещали подобные мысли.

– Ко мне это не имеет отношения, – горячо возразил Чарльз. – Я не собираюсь участвовать ни в каком заговоре против моего отца и обоих его братьев, чтобы тем самым отдать их на съедение волкам. Я просто давал комментарий тому сценарию, который был предложен вами.

– Жаль, – ответил на это Шэррик. – Я думал, вы пожелаете их спасти. Ну, а если не желаете…

Чарльз сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Я не говорил, что не желаю. Я лишь сказал, что не стану ввязываться ни в какой заговор.

– Послушайте меня внимательно, молодой человек. На двух стульях вы не усидите. Либо вы берете на себя роль Пилата и отказываетесь принять на себя руководство, либо берете на себя ответственность и вместе с ней готовность рисковать и набивать шишки. У вас есть выбор, но делать его в любом случае придется.

– Кто вы такой, чтобы указывать мне, как мне поступить?

– Человек, который участвовал в этом деле с самого начала. Это было еще задолго до того, как кто-либо из вас стал понимать происходившее. Человек, которому за свою жизнь довелось увидеть гораздо больше, чем вам. Я вам слово даю, все будет происходить именно так, как я вам здесь описал. В конце концов, вы получите свой титул, что бы ни произошло. Но этого, знаете, маловато для сносного существования. Пусть вам даже удастся вытащить кое-какие свои вложения из под обломков… Впрочем, выбирать вам, как я уже говорил. Империя Мендоза или… коттедж в какой-нибудь тихой деревеньке. Вы отойдете от дел, уляжетесь там и будете зализывать раны, кое-как перебиваясь фунтов на пятьсот в год.

На камине тикали часы. Чарльз безмолвствовал. Шэррик выжидал. Наконец молодой Мендоза поднял на него глаза.

– Я не могу стоять и смотреть, как гибнут Мендоза, – тихо молвил он. – Это все равно что плюнуть на весь наш дом и на все, что создавалось веками, многими поколениями.

Шэррик кивнул.

– Хорошо. Я могу только одобрить ваше решение. Теперь, прежде чем мы продолжим нашу беседу, я хотел бы задать вам еще один вопрос. Вы хорошо ладите со своим кузеном Майклом?

– С Майклом Кэрреном? Я встречался с ним лишь пару раз. Слегка шумноват, по моему мнению, виной этому, должно быть, его испанская кровь.

– Я тоже не знаком с ним близко, но мне кажется, вы правы. Но он неплохой парень, знаете. Речь идет о том, что вскоре он должен взять на себя Кордову.

– Но Франсиско…

Чарльз смешался, вспомнив про телеграмму.

– Ах, да, – вспомнил Шэррик. – Так что с Франсиско?

– Да нет, ничего.

– Ладно, выкладывайте, что там у вас. Не играйте со мной в кошки-мышки. Сейчас это просто глупо. Мне известно, что сейчас творится в Кордове. Следовательно, вы уже наслышаны про Франсиско?

– Откуда вам это известно?

Чарльз снова замолчал, поняв насколько наивен его вопрос и еще раз поразившись широте сети, раскинутой для того, чтобы они в нее попались.

– Ведь и к тому, что происходит в Кордове вы ведь тоже имеете отношение?

– Строго говоря, да, – холодно ответил Шэррик.

– О, Боже мой!

Размах этого предприятия не переставал поражать его. Чарльз в своих рассуждениях теперь дошел до следующего звена всей этой замысловатой цепочки.

– Значит, весь этот сыр-бор из-за Майкла и его матушки, Черной Вдовы – они возжелали Кордову. Но ведь воля Хуана Луиса…

– Она не может быть привязана к вновь создаваемому юридическому лицу. Ни один пункт его завещания не распространяется на компанию с ограниченной ответственностью, которой суждено, подобно фениксу, восстать из пепла на обломках старого. И у меня есть вполне надежные сведения о том, что испанские законы в этом смысле аналогичны соответствующим британским.

– Откуда эти сведения? От Лилы Кэррен?

– Да, и пусть у вас не возникнет мысли, что она это все проверяла кое-как. Это замечательная женщина. Вы на вашем уровне просто недооценили ее. И Тимоти недооценивал, отсюда и все его промахи.

– Тим заключил с ней некий альянс?

– Так ему казалось. Миссис Кэррен просто использовала его. Она и вас будет использовать, стоит вам лишь попасться на ее удочку.

– А как этому можно противостоять?

– Очень просто этому противостоять. Нужно лишь никогда не забывать о том, что голова дана нам, чтобы ею думать, причем как следует думать, не хуже, чем это удается Лиле Кэррен. И никогда и ни за что на давать ей повода для опасений, что вы из нее хотите сделать дурочку. Чего бы это ни касалось.

– А она об этом знает? О том, что вы мне сегодня рассказали?

– Нет, не знает. Дело в том, что у нее масса причин и поводов воспринимать все происходящее сейчас излишне эмоционально, гораздо более эмоционально, чем это воспринимаю я. Ей кажется, что она сможет разнести Лондон в пух и прах. Разрушить здешний Мендоза-Бэнк до основания. Но в ее логике есть одно слабое местечко – придет время, и я этим займусь. Так, давайте вернемся к Майклу Кэррену. Вы смогли бы с ним сработаться?

– Представления не имею. Думаю, что смог бы. В том случае, если он обладает мышлением банкира.

– Ну, в том, что касается мышления банкира, вы его, несомненно переплюнете. Но, полагаю, его можно кое-чему и подучить. У него есть напористость, хватка, без которых не обойтись и чего не всегда хватает вам. Вы бы отлично дополнили друг друга, и это был бы неплохой дуэт.

Чарльз пытался все это осмыслить. Он потянулся к графину.

– Думаю, сейчас мне не мешало бы выпить. Вы позволите?

– Что за вопрос? И я вместе с вами выпью.

Оба выпили, пожелав друг другу здоровья. После этого беседа продолжалась еще какое-то время, но Шэррик не порадовал Чарльза новыми фактами. Вероятно, остальное не заставит себя долго ждать, но время пока не пришло. Оставалось еще очень много не выясненного до конца, но Шэррик, судя по всему, не был пока готов к тому, чтобы внести ясность. Чарльз понял, что разговор перешел в стадию болтовни из вежливости и что деловая часть беседы была окончена, а сейчас заполнялось время перед уходом гостя.

– Мне кажется, что на сегодня все, – осведомился молодой человек.

– На сегодня – да, – согласился с ним лорд и встал.

Чарльз тоже поднялся с удобного кресла лорда.

– Не беспокойтесь, лорд. Вам нет необходимости провожать меня.

– Какое это беспокойство!

Шэррик повел его по длинному коридору ко входным дверям. Чарльз, наблюдая за тем, как он шел впереди, заметно припадая на левую ногу, поражался неуемной энергии этого человека. Какое же колоссальное удовлетворение должно доставлять лорду Шэррику, совершаемое им сейчас!

Большие часы в вестибюле дома пробили половину десятого.

– Вы сейчас домой? – спросил его Шэррик. – Должно быть вам нелегко уместить все сегодняшние события в один единственный день.

Чарльз догадался, что лорд знал о его утреннем визите к Тимоти. Эта мысль уже не вызывала у него удивления. Лакей Тима просветил лорда Шэррика и о самом визите и о том, что произошло перед завтраком. Зато мысль о том, как он поступит с этим Уиллисом доставила ему явное удовольствие.

– Нет, – ответил он наигранно-безразличным тоном. – Сразу я домой не отправлюсь. Я заеду перед этим к брату проведать его.

– Да, конечно, это очень печальное событие. Полагаю что… Впрочем, ладно. Надеюсь, что будущее окажется лучше настоящего.

Чарльз коротким кивком дал ему понять, что оценил его пожелание.

– Ну и когда я… я имею в виду, когда мы встретимся еще раз?

– Мы, конечно, должны встретиться. И, думаю, эта встреча не за горами. Я свяжусь с вами.

Чарльз вышел из дома Шэррика. Было уже совсем темно, и хозяин дома постоял, глядя ему вслед, затем закрыл дверь и не спешил уходить из полутемного холла. Он раздумывал. Незаметно появился его дворецкий.

– Извините, сэр. Я не понял, что джентльмен собрался уходить.

Это было сказано Джоунзом, как всегда, нараспев – житель Уэльса сидел в нем крепко.

– Ничего, старина. Мы справились с этим сами – я не стал звонить.

– Хорошо, милорд. Какие последуют распоряжения?

– Нет, Джоунз, ничего больше не последует. Идите спать. Я сам потушу свет, перед тем, как отправиться наверх.

Дворецкий удалился.

«Чем заняться сейчас?» – размышлял лорд. Он посмотрел на часы, подаренные ему его дедушкой. Это была удивительная машина, изготовленная каким-то безымянным мастером времен правления королевы Анны. Кроме времени, по ним можно было определить фазы Луны, знаки зодиака. Состояние дел на небесах интересовало Шэррика гораздо меньше, чем время на грешной земле. Часы показывали без двадцати десять. Может быть, позвонить? Да нет, поздновато для звонков в «Коннот». А следовало ли туда звонить? Решив, что нет, Шэррик вернулся в свой кабинет. Он заметил, что Джоунз уже побывал там – стаканы, из которых они пили, исчезли, вместо них стояли чистые, подушечки на креслах взбиты, в камин подброшено несколько свежих брикетов торфа. Он горел теперь ровным пламенем, в кабинете стоял приятный запах дымка. Внезапно ему страстно захотелось домой, в Ирландию, снова подняться по ее зеленым взгорьям, подышать ее мягким, сырым воздухом, глазами и ушами ощутить себя дома.

Нет, не сейчас. Гонки еще не завершены и приз не завоеван. Как поведать Лиле о том, что скипетр должен быть передан Чарльзу Мендозе? Ведь она хочет, чтобы этот символ власти был вдребезги разбит и похоронен в английской земле. Он достаточно хорошо был знаком с ее биографией и не мог не осознавать вею глубину ненависти, которой была охвачена эта женщина. Шэррик считал, что ненависть эта была не туда направлена – ведь в действительности не Лондон, а как раз Кордова обрекла ее на годы мучительных страданий, Лондон был и оставался ни при чем. Но Кордову она не могла разрушить из-за своего сына, и вся ее ненависть была механически перенесена на тот объект, который был ближе и доступнее. Ах, Лила, блестящая, неповторимая Лила, даже и ты время от времени допускаешь ошибки. Но ошибиться здесь я тебе не позволю. Только, как ей об этом сказать? Не сейчас, решил он. Во-первых, поздно, а во-вторых, эта информация, обладавшая такой разрушительной силой, для телефона не предназначалась. А вот завтра он с ней непременно встретится. От этой мысли его сердце забилось сильнее, хотя он не сомневался, что беседа неизбежно примет весьма бурный характер и для лирики места не останется.

Шэррик плеснул себе еще виски и, не торопясь, маленькими глотками стал вливать в себя этот эликсир Глэнкри. Забавно, но ведь она так до сих пор не понимала, ради чего он ввязался в это дело. Она не верила, что ради нее и только ради нее. Лила все еще продолжала строить различные догадки относительно каких-то иных мотивов его, более важных, на ее взгляд и пока ей непонятных. Но она была уверена, что рано или поздно разгадает его маневр, в том, что это был маневр, она не сомневалась. Господи, как же она ошибалась. Все было гораздо проще – впервые за это многолетье он встретил женщину, настоящую женщину, которую искал всю жизнь и пожелал завоевать ее сердце. Любое ценой. Но при одном условии – он Должен был оставаться самим собой и не дать ей поглотить себя. Если бы Лиле было позволено диктовать ему свои условия, устанавливать свои правила, она никогда бы не сохранила уважения к нему. Они никогда бы не могли быть вместе, будь это так. И, в один прекрасный день, она бы возненавидела эту игру, как ненавидел бы он сам.

Лорд Шэррик допил свой ирландский домашний виски и улыбнулся своим мыслям.

– Ты еще скажешь мне спасибо, моя дорогая Лила, – вслух произнес он, позволив своим мечтам унести себя в неведомое будущее. Каким же безоблачным оно казалось ему сейчас! – Ты и я, лорд и леди Глэнкри распахнем наши сердца, наши ирландские души навстречу солнцу, ветру и красоте нашей родной земли, а потом, умиротворенные, будем пребывать в этом покое столько, сколько пожелаем! Какой великолепный конец! Нет, какое великолепное начало! Но сейчас… сейчас предстояло изыскать не менее великолепное решение этой проблемы, чтобы не было горьких сожалений, глупых раскаяний и изматывающих душу сомнений в его правильности. Я спасу тебя от тебя самой, Лила Кэррен! Я спасу тебя для себя!

Опустевшее здание банка безмолвствовало в этот довольно поздний час. Лишь в кабинете Нормана на первом этаже еще горел свет. Их было двое в банке – ночной сторож, да Норман. Огромное пустое здание усугубляло его чувство одиночества, не покидавшее его на протяжении всего прошедшего дня. Иногда у Нормана возникало желание бросить все, встать и уйти, но он не мог бросить работу, которой было непочатый край, не мог уйти сейчас. Разве что совсем ненадолго выйти и постоять на улице, глотнуть свежего воздуха. Норман поднялся из-за стола и направился к выходу из кабинета на улицу, которым пользовался лишь он один. Ночь была не по сезону прохладной – небо было усыпано крупными звездами. Лоуэр Слоан-стрит была безлюдной и тихой – лишь небольшой элегантный кэб стоял в двух шагах от банка. Дожидается кого-нибудь, мелькнуло в голове у Нормана. Сам Норман вызвал свой экипаж на десять сорок пять. Он взглянул на часы – было десять. Значит, ему оставаться здесь еще три четверти часа, работы еще много. Лучше вернуться и сесть за стол.

Стопка бумаг, которую его исполнительный секретарь возложил ему на стол все еще торчала у него под носом, топорщась массой документов, накопившихся за время его отсутствия и ожидавших его подписи. Кроме этого, имелось еще несколько срочных писем. Ответ на них должен быть дан незамедлительно, а сверху лежала копия телеграммы и конверт – они тоже ждали своей очереди.

Когда Норман сегодня пришел в банк, было уже около четырех пополудни. Он решил не появляться в банке в сопровождении Филиппа после их посиделок в ист-эндском пабе. Первым делом он отправился домой – необходимо было переодеться и принять ванную, чтобы смыть с себя грязь этих двух дней. Господи, где бы принять ванную, чтобы смыть грязь с души? Теперь, когда он вернулся к своему детищу в полной готовности сделать то, что задумал, он обнаружил, что судьба или Бог, или кто-то еще, ответственный за справедливость, уже распорядился за него. Очередную, ошарашившую его новость, принес с собой тут же появившийся в его кабинете Джемми.

– Чарльз только что сообщил мне… Я очень сожалею, Норман.

– О чем ты сожалеешь?

Джемми всегда приходилось подгонять, из него все приходилось вытягивать – он не обладал способностью выложить все сразу. Или, хоть, поинтересоваться у своего брата, где того двое суток носило. Он имел обыкновение полностью сосредоточиваться на текущем моменте, на происходящем в данную минуту и подходить ко всему излишне эмоционально. В этом и была главная беда Джемми – он не умел отделять бизнес от эмоций.

– Давай, что там у тебя? – потребовал Норман. – Что тебе там наговорил Чарльз?

– Это касается Тимоти. С ним произошло несчастье. Думаю, что это очень серьезно.

Затем последовал спешный визит домой к Тимоти и стояние у его постели. И вот тогда, стоя в его спальне, видя перед собою это неподвижное белое лицо, это вытянувшееся на кровати с закрытыми глазами, перебинтованное нечто, походившее на мумию какого-нибудь египетского фараона, а не на его сына, он пережил очередной шквал эмоций. Перед Норманом лежал ненавистный ему и любимый им младший его сын. Норман не мог дать однозначную оценку своего душевного состояния. Да он и не пытался. Он переживал и радость, облегчение от того, что возмездие свершилось, хотя ему самому не потребовалось и пальцем пошевелить для этого и стыд за эту радость и за это облегчение.

Сиделку звали мисс Дансер. Еще один курьез. Эта женщина, с габаритами с хорошего взрослого слона и такая же неповоротливая, должна была волею судеб носить такую фамилию.[6] Но, тем не менее, эта Дансер, похоже, была опытной в своем деле.

– Обещаю вам – молодой джентльмен будет под постоянным присмотром.

Норман не помнил, сколько времени он провел, стоя в спальне Тимоти, отдавшись мыслям, которые мучили его на протяжении последних сорока восьми часов. Он думал о наследии Мендоза, о том, как оно переходило от отцов к сыновьям, о тех сыновьях, которые были его достойны и о тех, которые не сумели оправдать доверия отцов. У него было двое сыновей – один блестящий, умный и не оправдавший доверия, другой – весьма лояльный, покладистый и недалекий. И кого из них он должен был выбрать – это для Нормана всегда было проблемой. Теперь решение было принято за него. Норману ничего не оставалось, кроме как покориться судьбе.

Здесь, в его полутемном кабинете, горела лишь лампа. Мысли Нормана снова потекли в привычном русле раздумий – его рука замерла над письмом, ожидавшим его подписи, а мыслями он был далеко. Окажется ли Чарльз готовым к тому, чтобы взвалить на свои плечи это бремя, можно ли ему доверить все секреты, будет ли он в состоянии нести свой крест, защищать дом от недругов? Боже, всемогущий, ведь он, Норман, до сих пор этого не знал. Или, может, следовало остановить свой выбор на ком-нибудь еще из родственников, пусть даже кузенов или представителей еще более отдаленного родства… Ничего. У него еще достаточно времени и сил, чтобы продолжить, когда-то им начатое.

Он постарался отогнать эти мысли, волнами накатывавшиеся на него, взял ручку и поставил под одним из писем свою фамилию, потом еще под одним, и еще… Минут через двадцать он уже сидел, по уши увязнув в обычной рабочей рутине. Разделавшись с приходящими, он приступил к тому, что посерьезнее. Прежде всего, следовало заняться телеграммой, посланной Франсиско из Кордовы.

На оригинал он не обращал внимания, какая-то добрая душа сняла копию – Чарли, он узнал руку своего старшего сына. Даже их Филиппу Чарльз не решился доверить такую информацию. Это было добрым признаком. Существовали сведения, предназначавшиеся исключительно для родственников. Джемми, разумеется, об этом знал и Генри тоже. Чарльз старался изо всех сил, чтобы содержание этой телеграммы никому больше не было известно. А телеграфист, передававший ее? А тот, который ее принимал? А доставщик? Да вариантов утечки информации можно было насчитать до десятка. Боже мой! Как можно было быть таким тупицей, как Франсиско?

Для особо важных сообщений, которыми иногда обменивались Кордова и Лондон существовал специальный шифр. Он был изобретен Робертом-Ренегатом и Лиамом, его родным братом. Это было еще в те благословенные времена, когда оба дома управлялись англичанами. Нельзя сказать, что к помощи этого шифра приходилось прибегать очень часто. Если речь заходила о каких-то вопросах, имевших принципиальное значение, то предпочтительнее были личные встречи. Этот вариант был вполне приемлемым, ибо теперь морское сообщение между Англией и Испанией стало более стабильным и надежным, чем в те далекие времена. Но, если возникали обстоятельства, когда шифр был все же необходим, пользовались им. Может Франсиско просто не знал о его существовании? Если принять во внимание его стремительный взлет на этот пост, то удивляться было нечему.

Впрочем, сокрушаться по поводу возможных каналов утечки информации было слишком поздно. Или же наоборот, слишком рано. Главное сейчас – отыскать причины этих кордовских неприятностей и определить размеры нанесенного ими ущерба. Кому-то придется взять это на себя. Но кому? Не мог же он сам оставить все дела и уехать в Кордову. Здесь в Лондоне дел невпроворот. Джемми, естественно, отпадал. Генри был слишком эмоционален и нерешителен, когда требовалось занять жесткую позицию. Еще два месяца назад он бы, не раздумывая долго, послал бы Тимоти. Но теперь…

Это должен быть Чарльз! Решение пришло к нему внезапно. И, хвала Богу, ему можно было это поручить. Утром первым делом он встретится с ним, а уже вечером Чарльз сможет, если ему повезет, сесть на поезд, идущий на континент.

Его внимание привлекло еще одно послание. Это было уже знакомое письмо – кремовый конверт, на котором не было обратного адреса, лишь его имя и пометка «Лично и конфиденциально». Норман помнил, как Джонсон отдал ему этот конверт. Оно было доставлено не по почте, а с посыльным уже ближе к концу дня. Теперь оно лежало у него на столе до сих пор нераспечатанным. Норман сразу же принялся разрезать этот конверт, но внезапно передумал. С чего бы это? Бог ведает. Скорее всего, так было подсказано инстинктом. У него возникло чувство, что это может подождать, что этим не следовало заниматься до тех пор, пока не будут прояснены остальные проблемы, ожидавшие, что ими займутся в первую очередь. Ну, а теперь для этого наступил как раз подходящий момент.

Вскрыв конверт, он извлек оттуда единственный листок бумаги. Почерк был ему незнаком:

«Полагаю, что в наших с вами интересах встретиться в течение ближайших сорока восьми часов. Я буду на вечерней молитве в церкви Сент Магнус в пятницу в пять часов. Возможно, и вы ощутите потребность в молитве».

Письмо было подписано: Джонатан Хаммерсмит.

Норман знал Хаммерсмита, хотя и не очень хорошо – он был главным компаньоном у Кауттса. Иногда у них возникали кое-какие общие дела. Это было распространенным явлением, время от времени один банк приглашал другой на тур вальса. Случалось, что та или иная акция оказывалась не под силу одному банку и тогда в эту упряжь впрягались несколько: потери и прибыли делились между всеми участниками. Но в последний раз Мендоза и Кауттс сотрудничали лет шесть назад. Что в таком случае этому Хаммерсмиту нужно было сейчас? И к чему выбирать такое экстравагантное место встречи? Ладно, завтра это выяснится. Разумеется, он пойдет к вечерней службе. Это будет его вторым посещением церкви, в последний раз он там был на свадьбе у Тимоти. Да, Тим…

Норман вздохнул, потом выдвинул ящик стола и положил туда бумаги, с которыми он работал, затем закрыл ящик на ключ, висевший у него на цепочке от часов, и заодно посмотрел на часы.

Десять сорок пять. На улице его должен был ожидать экипаж. Ночной сторож выпустил его из здания. Выйдя на улицу, Норман увидел стоявшего у кареты кучера. Норман без слов кивнул ему в знак приветствия, ему не хотелось ни с кем разговаривать.

– Домой, сэр?

Банкир задумался. Боже, как же ему хотелось выспаться! Два безумных дня брали свое, но он покачал головой.

– Не сразу, я должен еще заехать к мистеру Тимоти.

– Хорошо, сэр.

До Бэзил-стрит было недалеко. Через десять минут они остановились у дома Тимоти. Двери Норману открыл Харткорт.

– Мистер Чарльз был здесь недавно, но уже ушел. Доктор наверху.

– Да, спасибо.

Норман не стал дожидаться, пока дворецкий проводит его и поднялся по ступеням сам, затем без стука зашел в спальню Тима. По одну сторону кровати стояла сиделка, а по другую – врач.

Мисс Дансер, насколько позволила ее внушительная фигура, изобразила что-то вроде книксена.

– Добрый вечер, сэр.

Потом она обратилась к незнакомому Норману доктору с разъяснениями.

– Отец этого джентльмена. Он уже был здесь сегодня, До того как вы пришли.

На это доктор лишь кивнул и воздержался от каких-либо объяснений. Его внимание было сконцентрировано на больном. Норман видел, как он приставлял стетоскоп к груди, ощупал живот, натренированным движением большого пальца открывал и закрывал веки Тимоти.

– Что вы можете сказать? – спросил Норман.

Доктор поднял голову.

– Никаких изменений. Вообще никаких.

– Что это означает?

Хотя уже примерно знал, что это означало. Чарльз уже успел ему сказать, когда они встретились сегодня на несколько минут и объяснить, как все произошло. Во всяком случае, версию того, как все это произошло. Норман не тешил себя иллюзиями, что ему была представлена вся цепь событий и поступков от начала и до конца. От него не ушло чувство вины, застывшее в глазах сына. Но на детальные расспросы времени не было, Чарльз, сославшись на срочную встречу, исчез, пообещав заехать к Тиму домой, когда освободится.

– Что означает это отсутствие изменений? – повторил он свой вопрос.

Норману было необходимо услышать оценку состояния Тима из уст врача.

– Это означает именно отсутствие изменений. Ваш сын не подает признаков выхода из коматозного состояния.

– И как долго это может продолжаться?

Доктор в упор посмотрел на Нормана. Ему было нелегко произнести эти слова, но они все же прозвучали.

– Возможно, несколько лет. Такие случаи бывали.

– Проклятье, – тихо вымолвил Норман. – А есть ли этому какая-то альтернатива?

– Он может умереть. Паралич может прогрессировать и охватить сердце или легкие. Такие случаи тоже известны.

– Понимаю. А насколько высока или, если хотите, низка вероятность того, что он поправится? Сможет ли он через несколько дней прийти в себя?

– Не похоже. По моему мнению, шансов на это никаких.

– Вы достаточно искренни, доктор.

– Вы бы предпочли, чтобы я был неискренним?

– Ни в коем случае.

Еще раз взглянув на сына, Норман повернулся и вышел из спальни.

15

Холмы вблизи Сан-Хуана

7 часов вечера

В крошечной келье сестры Магдалины ощущался какой-то необычный запах, он не был неприятным, но не поддавался определению. Епископ звучно потянул носом, но не мог соотнести этот запах ни с чем. Он склонился над лежащей монахиней. Мать-настоятельница приблизила свечу, чтобы Его Преосвященство мог лучше видеть.

Магдалина, одетая в сутану, вытянувшись лежала на узком соломенном тюфяке, постеленном на каменной плите. И епископ, и мать-настоятельница пристально смотрели на нее. Ее вполне можно было принять за покойницу – настолько неподвижной была эта темная фигура. Мать-настоятельница перекрестясь забормотала молитву. Сестра Магдалина открыла глаза и щурясь от непривычно яркого света свечи, стала подниматься.

– Ваше Преосвященство, я не знала…

Епископ жестом успокоил ее:

– Пожалуйста, лежите, вам нельзя вставать, лежите. Мне сообщили, что вы очень больны, дитя мое.

– Нет, нет, я не больна. Дело в том, что…

– Вне сомнения, больны. Вы поступили крайне неразумно, позволив вашему здоровью так сильно расстроиться. Мать-настоятельница сообщила мне, что вы отказываетесь от пищи, но таких обетов вы не давали, сестра.

– Ваш голос я слышу издалека. Он кажется мне голосом Бога, – бормотала Магдалина. – Я все время слышу его голос. И, кроме того…

– И, кроме того, вы осерчали на меня за то, что я не позволил вам ходить по острову и будоражить люд, вызывать панику. И в отместку мне вы решили заморить себя голодом.

– Не осудите меня, Ваше Преосвященство, но вы не поняли меня. Я лишь желаю совершить то, к чему призывал меня Господь наш. Я лишь выполняю его волю.

– Его воля, прежде всего, это выполнение обета послушания, который мне вы давали.

Лицо Магдалины, хоть и страшно исхудавшее, не утратило своей красоты. Теперь оно исказилось гримасой боли.

– Тайна, разрывающая душу мою, живет во мне, – исповедовалась она. – Если тот голос, который я слышу, голос Бога и, если обеты мои – Богу, то как они могут соперничать?

Епископ понимал, что монахиня – не единственная, кто мучается от подобной проблемы – веками многие святые, мужчины и женщины, стояли перед этой дилеммой. Он хорошо понимал и то, что, как правило, святые в их общении со Всевышним перескакивали через католическую иерархию. Но он не собирается говорить об этом Магдалине.

– Вы должны избавиться от этих мыслей и поступать так, как велю я, дитя мое. Лишь тогда, когда вы почитаете ваши обеты, вы пребудете в покое. А теперь я желаю, чтобы вы покинули вашу келью и перебрались бы в обитель, чтобы мать-настоятельница смогла позаботиться о вас. Вы должны отдыхать и съедать все, что вам предложат.

Магдалина восприняла лишь первое его распоряжение.

– Оставить келью?! Нет, Ваше Преосвященство, умоляю вас. Не требуйте от меня…

– Это совсем ненадолго. Лишь до тех пор, пока вы не поправитесь. Потом посмотрим.

– Я не в силах это сделать! И пусть Бог и Пресвятая Богородица будут тому судьями. Я могу оставить это место лишь для того, чтобы пойти к людям и предупредить их о том, что должно случиться. Господь наш постоянно повторяет это мне.

Монахиня умоляюще смотрела на стоявших перед ней пожилую женщину, облеченную такой большой властью здесь, в обители, и епископа, олицетворявшего всю Святую Церковь:

– Пожалуйста, – молила Магдалина.

– Мы будем хорошо заботиться о тебе, сестра, – пообещала мать-настоятельница. – Ты ведь знаешь как все тебя здесь любят.

Глаза Магдалины потемнели, чувствовалось, каких мук стоили ей эти мольбы.

– Умоляю вас, Ваше Преосвященство, – шептала она. – Выслушайте мою исповедь.

Епископ кивнул. Он был не вправе отказываться. Это было бы чудовищным кощунством и нарушением догматов святой церкви. Услышав это, мать-настоятельница сразу же поставила свечу на грубый деревянный стол подле ложа Магдалины.

– Я буду рядом, если понадоблюсь вам, Ваше Преосвященство, – и покинула келью.

Магдалина знала, что настоятельница сразу уйдет, стоит ей упомянуть о таинстве покаяния. Так предписывалось каноническими законами. Исповедь была делом двоих: кающегося и исповедника.

Епископ извлек из складок рясы короткую узкую епитрахиль, которую он, как и большинство пасторов, носил с собой. Это была святая святых его полномочий – отправления таинств. Епитрахиль была атласной, двухсторонней, малиновая с одной стороны и белая – с другой. Его Преосвященство приложился к ней губами, а затем стал обертывать ее вокруг шеи.

– Обождите, – раздался шепот Магдалины.

– Слушаю вас?

– Прежде чем я начну исповедоваться, мне хотелось бы сказать вам нечто важное.

Епископ молча ждал с епитрахилью в руках.

– Я хотела поговорить с вами о Конче.

Вот, наконец, это было сказано. Он надеялся, что суд над ним будет вершить лишь Господь на небесах. Он всегда надеялся на отсрочку. Сердце епископа заколотилось, его прошиб пот, но голос был по-прежнему холодный и отрешенный.

– О моей домоправительнице? А что вы хотите мне сказать о ней?

– Вы не должны страшиться, – просто сказала Магдалина.

Ему показалось, что он чего-то не расслышал, чего-то недопонимал. Он наклонился к Магдалине:

– Что? Что вы сказали?

– Я сказала, что вы не должны пребывать в страхе. Ваш грех, небольшой грех останется между Богом и вами. И никому больше не дано узнать о нем. Ни в вашей земной жизни, ни в ее. Господь наш очень снисходителен к нашим слабостям, Ваше Преосвященство. Он способен видеть, как мы одиноки в этом мире и простить причины всех наших страхов.

– Но вы, – шептал он, понимая, что отрицать что-то бессмысленно, – вы ведь знаете об этом моем грехе.

– Мне об этом было сказано лишь в эти последние дни, и я желаю вас успокоить.

– Как в последние дни? В последние дни чего? – епископа вновь пронзил страх.

– В последние дни моей жизни.

– Но вы же еще молодая женщина. И они могут стать последними лишь по вашей собственной воле. А желать этого – означает грех. И вы об этом отлично знаете.

– Это не моя воля, а Всевышнего.

– Как может случиться, что Бог желал, чтобы вы уморили себя голодом? – несмотря на смирение, которое полагалось бы ему чувствовать от ее присутствия, несмотря на то, что он ни на йоту не сомневался в ее святости, в голосе епископа слышалось раздражение.

– Вы должны питаться. Тела наши – чудесный храм, обиталище Духа Святого. Мы должны заботиться о нем.

– Да, Ваше Преосвященство. Но так лишь до тех пор, пока Бог не решит иначе.

Сестра Магдалина слегка приподнялась и принялась шарить в простынях. После недолгих поисков в ее руках оказался кусок белого полотна, очевидно, носовой платок. Магдалина наклонилась к свече и осветила его.

– Взгляните, Ваше Преосвященство, прошу вас.

Он взглянул на платок и, увидев темно-красные пятна, отпрянул:

– Кровь!

– Да, Ваше Преосвященство, я уже две недели кашляю кровью. Из-за этого не могу есть… Ваше Преосвященство, я не в состоянии принимать твердую пищу, лишь немного жидкости.

Епископ перекрестился.

– Матерь Божья, в таком случае ваш переход в обитель еще более необходим, вы нуждаетесь в постоянном уходе.

Магдалина отрицательно покачала головой.

– Нет, в этом уже нет надобности. Здесь со мной всегда Господь наш. И большего мне не нужно. Кроме разве что…

– Разве что?

– Кроме двух вещей, о которых я вас хотела бы попросить. Скажите мне.

– Надо как-то предупредить тех людей, которым грозит опасность…

– Понимаю. Это все связано с американцами. Ходят слухи, что они скоро окажутся на острове, – признался епископ. – Они уже заняли Кубу и вполне логично предположить, что они не оставят в покое и Пуэрто-Рико.

– Но кровавой бойни быть не должно, ее нельзя допустить.

Он помедлил, сосредоточенно раздумывая.

– Я, конечно, могу поговорить с некоторыми людьми. Нет, это не политики, среди них нет официальных лидеров, но это люди, обладающие определенным влиянием на народные массы. Может быть…

– Да! – воскликнула она. – Это прекрасная идея, Они к вам прислушаются.

– Не исключено, что прислушаются, – не без самодовольства признался епископ. – Несколько недель назад, когда вы впервые об этом упомянули, в самом деле, раздавались всякого рода лихие призывы противостоять американцам. Но к сегодняшнему дню люди стали на это смотреть гораздо реалистичнее, трезвее. Я торжественно могу заверить вас, что попытаюсь сделать все, что в моих силах, – пообещал он. – Но, сестра, вы сказали, что просите меня о двух вещах. Что же второе?

– Это человек по имени Майкл Кэррен, – без всяких колебаний произнесла сестра Магдалина. – Я должна его увидеть еще раз перед тем, как умру. Я должна сказать очень важное для него. Вы сможете прислать его ко мне?

– Я попытаюсь и это сделать для вас. Не думаю, чтобы это составит труда – сеньор Кэррен очень живо вами интересуется.

Сестра Магдалина улыбнулась.

– Благодарю вас, Ваше Преосвященство. Да вознаградит Господь вашу доброту. А теперь простите меня… – Она показала на епитрахиль.

Епископ набросил его и опустился на колени подле каменной плиты. Магдалина перекрестилась и начала исповедоваться:

– Отпусти мне грехи мои, отец…

Десять минут спустя епископ со свечой в руке вышел из кельи в маленькую темноватую прихожую, где его ожидала мать-настоятельница. Очень недолго они о чем-то совещались, после чего он дал ей какие-то указания. Когда он говорил с пожилой монахиней, он ни на секунду не забывал о том запахе, который ощутил в келье у сестры Магдалины. Он, наконец, вспомнил, что это такое. Вблизи на было ни одного цветка, но в келье стоял отчетливый запах роз.

Понсе

Одиннадцать тридцать вечера

Майкл стоял на главной улице города, ругая себя за то, что, поддавшись какому-то непонятному импульсу, приехал сюда. Он ждал в Агвадилье на железнодорожной станции поезда в Сан-Хуан, когда к платформе подошел еще один, который шел в противоположном направлении во второй по величине город острова, расположенный на его южном берегу. Ему потребовалось не больше пяти секунд, чтобы принять решение и сесть в этот поезд, и теперь, три часа спустя, он стоял в обычной вечерней толпе шумливых пуэрториканцев и ломал себе голову над тем, для чего он собственно сюда приехал.

Майкл остановил какого-то прохожего.

– Извините, сеньор…

– Да, сеньор, что у вас? – прохожий с нескрываемым удивлением уставился на Майкла, дивясь его внешности.

– Я ищу приют, – объяснил Майкл.

– Какой приют, сеньор?

– Тот, который поддерживает епископ Пуэрториканский из Сан-Хуана.

Мужчина со злостью плюнул под ноги Майклу.

– Никто из Сан-Хуана ничего в Понсе не поддерживает.

Майкл не имел ни малейшего желания влезать в их региональные тонкости, он лишь хотел разузнать о приюте.

– Ну, понимаете, приют…

– Не знаю я никакого приюта.

С этими словами мужчина хотел уйти, но Майкл удержал его.

– Пожалуйста, мне очень нужно найти это место. Я знаю, что он где-то здесь, поблизости, там заботятся о детях, у которых нет родителей.

Вдруг мужчина щелкнул пальцами.

– Я знаю, о чем вы говорите. Я понимаю, что вы имеете в виду. Эту женщину зовут Ла Бруха, она живет возле гасиенды Вивеса, иногда она берет к себе детей.

– Ла Бруха.[7] Это что, имя у нее такое или кличка?

– Может и кличка, – согласился мужчина. – Но вообще-то ее зовут вроде как Долорес, но я точно не знаю. Мы ее зовем Ла Бруха.

Да, начало было не очень-то благоприятным. Майкл, прикинув направление, в котором ему предстояло идти около шести миль, может, немного меньше, подхватил свой багаж и отправился в путь.

Светившая луна была почти полной. Она хорошо освещала дорогу, и хотя идти было легко, Майкл решил спрятать свои вещи в кустах, неподалеку, что позволило бы ему продвигаться гораздо быстрее. После недолгих колебаний, он все же решил рискнуть. Положив вещи в кусты, он как следует замаскировал саквояж и портфель и оставил снаружи камень, чтобы потом определить это место на обратном пути.

Вдоль дороги текла небольшая речка. Когда он шел, его сопровождало журчание воды. Майкл решил спуститься к речке. Продравшись через придорожный кустарник, он наклонился, обмыл лицо и немного попил речной воды. Она была ледяной. Видимо, речка текла с гор, разделявших Понсе и Сан-Хуан. В прежние времена горы эти были неприступными. Лишь несколько лет назад, когда была построена железная Дорога и наладилось сообщение, эти два города, наконец, впервые по-настоящему узнали о существовании друг друга.

Он шел, размышляя о том, что если сюда все-таки пожалуют американцы, то жизнь здесь, несомненно, изменится. Но как? В принципе размышления Майкла были чистым умствованием, на самом деле это его нисколько не волновало. Просто сейчас нужно было хоть чем-то занять голову. Это помогало скрасить однообразие этой идиотской ходьбы ночью через пустынную местность. Он отправился на поиски женщины, которую здесь все считали ведьмой. Скорее всего, она ничего ему не пожелает сказать, при условии, если он вообще ее здесь разыщет.

Лачугу он увидел часа через полтора. Она была очень маленькой и с годами, наслаивавшаяся на ее стены штукатурка, придала ей сходство с глазированным пирожным. Позади виднелся участок земли и небольшой сад, ровными рядами сбегали к речке деревья. Сначала Майкл обошел дом. Окон в нем не заметил. В темноте смог разобрать лишь низкую дверь, при свете луны ее цвет показался ему зеленым.

Майкл понял, что он пришел, куда желал. Возникал еще один вопрос: что сейчас предпринять? Как повести себя? Стучать в дверь в этот час показалось ему совершенно недопустимым. Да, но коль он здесь, то нужно было что-то делать. Он все еще гадал, как ему поступить, как дверь вдруг открылась и он услышал: «Войдите, сеньор».

Женщина, приглашавшая его, была маленькой и старой. Свеча в руке освещала оливковую кожу, всю изрезанную морщинами. Ее седые волосы были короткими и курчавыми. В ней явно преобладала индейская кровь, это выдавали выпиравшие скулы и смуглость лица. Ее можно было вполне принять за мужчину, если бы не длинная юбка и фартук.

– Извините, что пришлось вас побеспокоить, уже поздно и… – начал он.

Женщина пожала плечами:

– Люди всегда приходят ко мне, когда им нужно. Время роли не играет, – она отошла в сторону, пропуская его.

Дом этот был выстроен в том самом стиле, который испанцы принесли с собой во все уголки Латинской Америки. Сначала он оказался в небольшом четырехугольном патио, в который выходили двери трех комнаток. В патио стояла скамейка и стол. Женщина жестом пригласила Майкла сесть.

– Присядьте и расскажите мне, в чем я могу вам помочь.

Майкл не знал, с чего начать. И сама история, которую он собирался ей рассказать, и вопросы, на которые он хотел получить ответ – все теперь казалось ему бессмыслицей и нелепым нагромождением фактов. К тому же это место совершенно не походило на приют, а когда они говорили о сестре Магдалине, епископ имел в виду именно приют.

– Речь идет о женщине? – спросила Ла Бруха, решив первой начать разговор. – Вы хотите ее, а она вас не хочет? И вы пришли ко мне просить снадобья, чтобы ее приворожить?

– Нет, ничего подобного мне не надо.

– Хорошо. Ну, а что же тогда? Может у вас силенок не хватает? – осведомилась она, немного помолчав. – Ах, да не стесняйтесь вы, сеньор. Ко мне полно таких мужчин ходит, у которых ваша проблема. У меня есть кое-что такое, отчего вы сразу подрастете, окрепнете – глазам своим не поверите. И женушка ваша с криком из спальни бросится, стоит ей только увидеть, какой… – но, увидев выражение лица Майкла, она замолчала. – А у вас есть жена?

– Нет. Я не женат.

– Но тогда девушка? Или, небось, по шлюхам бегаете? Хорошо их удовлетворяете?

– Изо всех сил стараюсь, – ответил он. – Нет, такого рода проблемы меня не волнуют.

Женщина была не только сильно удивлена, но, кажется, даже искренне разочарована.

– Ну, тогда, сеньор, для чего же вы ко мне явились среди ночи?

– Я хочу задать вам один вопрос. Во всяком случае, хотел. Я не знаю, та ли вы, кто мне нужен.

– Но вам, кажется, что я как раз та?

– Да. Я спросил в городе про приют, они послали меня сюда.

Женщина в раздумье покачала головой.

– Иногда я присматриваю здесь за детишками, матери которых не могут ими заниматься, но приют… – Она сделала рукой жест. – Это всего лишь мой дом.

– И много у вас было таких детишек?

– Нет, немного, совсем немного, сеньор, – она пристально посмотрела на него. – Вы, случаем, не пропавшего ребенка ищете, сеньор? Кого-нибудь, кто по-вашему, мог здесь у меня оказаться.

Майкл покачал головой.

– Нет, не то. Та женщина из обители, сестра Магдалина, ведь она была у вас?

Ла Бруха не ответила. Она сидела, положив руки на колени. Потом быстро встала.

– Обождите, – решительно сказала она.

Прошло несколько минут, а она не возвращалась. Майклу пришло в голову: уж не оставила ли она сидеть его здесь, рассчитывая на то, что он не выдержит и уйдет. Но вскоре она вернулась с большой бутылью в руках и двумя кружками.

– Вот, я сама его готовлю. Попробуйте, он вам понравится.

С этими словами она разлила густоватую темную жидкость в кружки. Поставила бутыль на стол и залпом выпила свою. Майкл последовал ее примеру. Напиток был ромом домашнего приготовления. Майкл знал – местные жители изготовляли его из сахарного тростника, и он был гораздо крепче подаваемого в тавернах. Это был зверский напиток, который вышиб слезу у Майкла, но его желудок принял напиток весьма благодушно. Ощущение было таким, будто он проглотил пламя и теперь его жар приятно разливался по всему его, усталому от ночного путешествия, телу. Да и голова его отреагировала незамедлительно: он уже не казался себе дураком, который поперся к черту на рога к какой-то колдунье, вместо того, чтобы ехать в Сан-Хуан, где у него забот полон рот.

Ла Бруха вновь наполнила обе кружки. И эти были выпиты залпом, как и предыдущие. В голове исключительно приятно зашумело.

– Сестра Магдалина, – сказала женщина, закрыв бутылку толстой пробкой и поставив ее внизу у ног. – Да, она была у меня.

– Кем была ее мать? – допытывался Майкл. – У нее были еще дети?

– Если бы у Марии Ньевес, той которую сейчас называют сестра Магдалина, была бы мать, ее не было бы здесь у меня.

Майкл понимал, что началась игра в кошки-мышки, и что она не могла решить, что ему можно сказать.

– Странно, ведь у всех детей есть матери, даже если они и отказываются от своих детей.

– Мать Ньевес не отказывалась от дочери. Она просто оставалась у меня, эта девочка. Потому что…

– Почему?

– Потому что у матери были на то причины, – Ла Бруха избегала смотреть ему в глаза.

– Что же это были за причины? – Майкл достал из кармана горсть песет.

– Вот, возьмите это за ваши добрые дела. Я уверен, что вы сумеете распорядиться этим. – Так какие причины? – повторил он свой вопрос.

Она колебалась, потом взяла деньги и положила их в карман фартука.

– Я беру эти деньги потому, что вы человек, как я вижу, не из бедных и можете себе это позволить. Они у вас не последние, и я, как вы говорите, смогу ими распорядиться. Но вот только язык мой не продается.

– Извините. (Боже мой, не хватало еще, чтобы он ее оскорбил и тогда конец всему). Я не собирался выкупать из вас эти сведения. Я лишь хотел вам помочь, и именно потому что, по вашим словам, они у меня не последние.

– Иногда ко мне приходят женщины, у которых очень большие неприятности. И я делаю, что могу, чтобы им помочь.

– А мать Марии Ньевес тоже имела какие-то неприятности? – тихо спросил Майкл.

Ла Бруха говорила медленно, как объясняют вещи, исключительно трудные для понимания.

– Это были очень тяжелые роды. Она несколько дней не могла разродиться. Она приползла ко мне. Понимаете, ей вот-вот рожать, уже схватки начались, а она ползет ко мне. Вы можете мне поверить? – язык у старухи чуть заплетался.

– Я могу вам поверить. Люди способны на самые невероятные вещи, когда они в отчаянии. А роды были такие тяжелые, потому что у нее была двойня, правильно?

Он ждал ответа, а она не желала отвечать.

– Двойня, – повторил Майкл еще раз. – Она родила двух маленьких девочек, правильно?

Ла Бруха кивнула. Он почувствовал душевный подъем.

– Одну из них она оставила у вас, а вторую взяла с собой. Именно так все и было? Разве нет?

– Сначала она хотела оставить их обеих, – призналась старуха. – Тот мужчина, с которым она жила, не был отцом этих двойняшек. И она знала, что он никогда не пойдет на то, чтобы в семье было двумя голодными ртами больше, к тому же, и дети эти были не его. Ей нужно было выбирать. Так что она решила оставить двоих.

– Но не оставила?

– Нет. В последнюю минуту, когда она уже уходила, она прибежала обратно, взглянула на двух малышек, схватила одну из них и выбежала вот из этой самой двери с ней на руках.

Она показала на дверь, выходившую на дорогу. Луна тем временем уже высоко стояла на небе и бросала яркий свет на зеленую дверь. Этот лунный свет почему-то напомнил Майклу о том, что он вскоре должен возвращаться в свой мир к своим собственным заботам.

– Мне кажется, она не знала точно, кого она взяла с собой, – продолжала Ла Бруха. – Но я-то знала. С самой первой минуты я могла их различать. Она назвала их сама, как только они родились. Одну из них она звала Ньевес…

– А другую – Нурья, – закончил за нее Майкл.

– Все-то вы знаете, сеньор. Вы ведь приезжий, сеньор, и для приезжего вы много знаете. Но вы правы: она забрала Нурью, а оставила Ньевес. Надо было ее хоть предупредить. И я крикнула ей вслед: Нурью! Ты взяла Нурью.

Она замолчала, будто хотела припомнить что-то. Потом спросила его:

– Откуда вы это знаете?

– Это просто случайность, самая настоящая случайность. Стечение обстоятельств.

– Не думаю, что еще кто-нибудь на острове это знал. Ньевес всегда была очень смышленой девочкой, умницей. И она отмечена Богом. Она ведь такие вещи знала еще девочкой, что даже я сама, и то, бывало, не знала, что ей сказать.

Ла Бруха запрокинула голову и говорила теперь больше для себя, чем для своего гостя.

– Как же это бывает на свете, смотришь и думаешь: ну не может этого быть, однако, это есть. Здесь поблизости нет ни одной школы. И до самой близкой ого, сколько топать надо. Но когда Ньевес исполнилось семь лет, она уже могла читать и писать. Я ни того, ни другого не могу, а она вот могла.

– Где она всему этому научилась? – допытывался Майкл. – Как?

Ла Бруха пожала плечами.

– Этого я не знаю, сеньор. Может, сам Бог ее научил. – Она наклонилась к нему и пристально посмотрела на него. – И пусть вас это не удивляет, в один прекрасный день, когда она попросила меня отвезти ее в Сан-Хуан, я сделала это. Если она что-то говорила, я уже точно знала, что должна это сделать. Железной дороги тогда не было. И мы пошли пешком через горы. Целую неделю шли.

– А что было, когда вы добрались туда?

– Она отправилась в банк. К этой окаянной старухе, к Марии Ортеге. Я не знаю, что там у них произошло. Только Ньевес была очень этим довольна. Потом она сказала, что я должна отвести ее к епископу.

– И епископ отправил ее в обитель.

– Да. Ведь он тоже должен был делать все, как она велит. Он знал это, он с самой первой минуты это знал, будто только этого и ждал. Она объяснила ему, что должна стать отшельницей, не жить вместе с другими монахинями, и что ее лицо должно быть всегда закрыто покрывалом. И как только она это сказала, я сразу подумала, ведь тогда никто и никогда не узнает, что у тебя есть сестра-двойняшка.

Ла Бруха тряхнула головой.

– Так как же вы все-таки узнали это, сеньор?

– Волею случая, – повторил он. – Я же вам уже сказал. Это не очень важно. Скажите мне, а что сказал епископ, когда Ньевес ему сказала, что хочет стать отшельницей?

Ла Бруха засмеялась. Это было сипловатое хихиканье.

– Епископ выслушал ее, кивнул головой и сделал все в точности так, как она ему сказала.

И Майкл и Ла Бруха некоторое время сидели молча.

– Вам известно, что стало с Нурьей?

Старуха пожала плечами.

– Разное люди болтают. Правда это или нет, та самая эта Нурья или не она? – Я этого не ведаю, сеньор. Есть такие вещи, сеньор, про которые лучше вообще не знать.

Майкл встал, и она тоже поднялась. Ее седенькая головка едва доходила ему до плеча. Кэррен наклонился и поцеловал ее в обе щеки.

– Спасибо, донья Долорес. Вы мне очень помогли. И я никому не скажу, что я знаю и откуда.

– Меня никто не называл Долорес с самого детства, – прошептала пораженная женщина. – Я знаю – вы хороший человек, сеньор. Я чую в вас доброту. И опасность. Остерегайтесь, сеньор. Я знаю, что вам надо очень сильно остерегаться.

16

Суббота, 10 июля 1898 года

Лондон, 10 часов утра

В это летнее утро Риджент-парк был прекрасен. Было солнечно, летние цветы заполняли здесь буквально все. Расположенные на клумбах строго симметрично эти, яркие фрагменты причудливой мозаики демонстрировали буйство красок на фоне сочной зелени безупречно подстриженного ковра травы.

– Люблю ноготки, – призналась Лила.

– В таком виде, как они растут здесь, я их терпеть не могу, – Шэррик указал тростью с золотым набалдашником на клумбу, где росли ноготки и ярко-красные циннии в окружении лобелий. – Природа не должна быть втиснута в какие-то строгие геометрические формы и задыхаться от чуждой ей симметрии.

– У тебя вкус на редкость, ты предпочитаешь орхидеи или страстоцвет.

– Почему? Самые непритязательные цветы, если к ним относиться с уважением, выглядят чудесно.

В тени большого орехового дерева стояла незанятая скамейка. Лила, взяв лорда Шэррика под руку, подвела его к ней.

– Может быть, присядем? Чтобы не отставать от тебя, мне необходимо превратиться в деревенскую жительницу – олицетворение благоразумия, спокойствия и уравновешенности.

Усевшись, Лила вытянула вперед ногу и стала любоваться лакированным носком своих элегантных туфель. Шэррик увидел, как из-под ее роскошного туалета показалась обтянутая светлым шелком лодыжка и почувствовал волну желания. В присутствии этой женщины он неизменно становился на двадцать, а то и на тридцать лет моложе.

– Ты мне нравишься такая, как есть, – в его голосе зазвучала мечтательность. – Жизнь в деревне… В Глэнкри, например. Это очень красивое место. Изумительное, Лила. Лучше места я не знаю.

Она поняла, что скрывалось за этими словами и ей не хотелось ничем выдавать ту радость, которая охватила ее, стоило ей услышать его слова.

– Я верю, Шэррик, – она старалась говорить непринужденно. – Верю. Может быть когда-нибудь…

– Не когда-нибудь, а очень скоро.

Оба сидели, скрывая друг от друга нахлынувшие на них, не соответствовавшие моменту, чувства. Было жарко, Лила обмахивалась маленьким веером, который она захватила с собой. Шэррик сидел, возложив свою больную ногу на здоровую, облокотившись о спинку и поставив рядом трость.

– Как странно, все же как жарко может быть так далеко на севере, в этом северном Лондоне, – недоумевал он.

– Да, – отозвалась она. И потом, после долгой паузы: – Мне кажется, что и ты, и я пытаемся обойти какую-то неприятную тему разговора. Фергус, я не права? Что случилось?

– Почему что-то должно случиться? По-моему, все идет в полном соответствии с задуманным тобою планом. Разве нет?

– Мне тоже так кажется. И еще кажется, что ты меня хочешь о чем-то спросить или что-то мне сообщить.

– Кое-что я хочу тебе сообщить, ты права. Франсиско решил отойти от дел. Он не выдержал. И причем, все произошло именно так, как и предрекала твоя золовка. Двое суток назад он отстучал в Лондон телеграмму, в которой умолял прислать кого-нибудь в Кордову ему на замену.

– Фергус! Почему ты мне об этом сразу не сказал?

– Я пытался встретиться с тобой вчера, но ты отбилась от меня, сославшись на визиты к парикмахерам и портнихам.

– Но я не знала, что ты искал меня по этому поводу. Ты ведь ничего не сказал… – она замолчала.

Шэррик все еще сомневался в ее способностях, делал он это, скорее, для очистки совести, эту недоверчивость она в нем и любила и ненавидела.

– Как на это реагировал Норман и остальные? Тебе что-нибудь известно?

– Внешне Норман оставался таким же хладнокровным, как и всегда. Остальные сновали туда-сюда в отчаянье заламывая руки и ожидая указании от него.

Лила коротко усмехнулась.

– Извини, я не к тому. Не могу удержаться, представляю себе, как этот несчастный Франсиско отбивался от тучи этих обезумевших баб, одновременно пожелавших выгрести все свои песеты из банка.

– Добавь к этому еще и русских. Как ты думаешь, он расстроился по поводу изъятия ими золота из банка в Кордове? – сыронизировал лорд.

– Ничего себе расстроился! Да он рассудка лишился от этого. Но добили его, несомненно, женщины. Еще Хуан Луис смог бы с ними справиться, в это я могу поверить, а вот Франсиско…

– Сколько же ты на него натравила этих женщин? Пятьдесят?

– Да, около того. Я послала двадцати разным сеньорам по телеграмме с сообщением о том, что бал состоится двадцать шестого. Это был шифр – они знали, что от этого числа следует отнять двадцать и получить искомую дату.

– Таким образом, в этот день, а именно шестого, все до единой они должны были явиться в банк и затребовать свои деньги?

– Да, и, кроме того, каждая из них должна была рассказать об этом своей приятельнице, а та, в свою очередь, еще кому-нибудь. Представляешь? Что мол, у «Банко Мендоза» трудности, может случиться так, что вы, дескать, своих денег не увидите и так далее.

– Как ты считаешь, некоторые из этих сеньор могли убедить своих мужей поступить так же? Ведь вклады их мужей, я думаю, побольше?

– Без сомнения, могли попытаться и, наверняка, поделились с ними своими опасениями. Но ты не знаешь мужчин-испанцев, Фергус. Они не очень склонны сразу сорваться с места и предпринимать какие-либо действия лишь потому, что какая-нибудь женщина что-то сказала. И они, если бы пожелали это проверить, сразу убедились бы в том, что все это женские сплетни. И нет никаких признаков того, что мужская часть вкладчиков последует за женской. Нет, я не думаю, что Кордова действительно охвачена паникой. Это всего лишь бабьи страсти. Правда, их оказалось достаточно, чтобы свалить Франсиско.

– Стало быть, ты защитила Кордову?

– Естественно. Зачем Майклу сталкиваться с такими сложностями, когда он возьмет на себя банк? Зачем рубить сук, на котором сидишь? Для чего окунаться по доброй воле в кризис?

– А как он вообще думает справляться с банком? – поинтересовался Шэррик, будто эта мысль лишь сейчас посетила его. – Если я не ошибаюсь, у него ведь нет никакого опыта банковской деятельности?

– Лишь только то, что я могла объяснить ему в последние годы. Ему приходилось быть в курсе всех моих операций, когда я имела дело с банками. Для него этого достаточно. Майкл ведь очень умен. Весь этот замысел с кофейными плантациями принадлежит целиком ему, это его идея.

– Очень умен, возможно. Это неудивительно, если имеешь такой пример перед глазами.

Шэррик протянул к ней руку и положил свою ладонь на ее.

– Однако он будет вынужден обратиться за помощью, дорогая моя.

– Ничего, осилит, – по ее тону чувствовалось, что она обороняется. – Майкл был рожден для того, чтобы стать у руля в Кордове – это его предназначение. Вот увидишь, он все освоит очень быстро.

Ей не хотелось продолжать разговор в таком русле.

– Что решил Норман с той самой телеграммой Франсиско?

– Он отправил туда своего Чарльза. Вчера вечером тот сел на поезд в Кале, а оттуда отправится в Испанию в персональном вагоне. По моим расчетам, он должен уже скоро прибыть в Кордову.

Лила подняла голову и внимательно посмотрела на него.

– Ты неплохо осведомлен о всех деталях. Я и не знала, что у тебя такие хорошие подходы к Мендоза.

– Это могло сильно осложниться после этого случая с Тимоти. Тебе ведь известно об этом происшествии?

Она кивнула.

– Да. Беатрис умудрилась дозвониться до меня и поведала мне эту историю. В Уэстлэйке нет телефона, так она нашла способ позвонить из какой-то близлежащей деревеньки.

Лила помолчала, Шэррик – тоже.

– Ты ожидаешь от меня крокодиловых слез, Фергус?

– Отнюдь. Ненавидеть ты мастерица, Лила Кэррен. Возможно, даже больше, чем мастерица.

– То есть?

– То есть, ты временами забываешь, кого тебе следует ненавидеть. Если у тебя под рукой не оказывается подходящего объекта для ненависти, ты тут же выбираешь другой.

– Я никак не могу понять, к чему ты клонишь, – она убрала свою руку.

Он увидел длинные ухоженные ногти, перстни, блеснувшие на солнце сквозь тончайшие ажурные перчатки.

– К чему я клоню? – негромко спросил он. – Да все к тому, что ты готова себе навредить, лишь бы другому досадить, прости меня за такое выражение.

Лила молча ждала, когда последуют объяснения, зная, что они последуют лишь тогда, когда он сам соизволит их дать, она чувствовала его силу, его решимость, которые ее когда-то убедили в том, что они – прекрасная пара. Фергус был первым в ее жизни мужчиной, которого она считала умнее себя.

– Тебе необходим Лондон, – сказал он. – Твоему сыну потребуется Лондон.

Она поняла подтекст в его словах и смысл всего этого спора.

– Что же, размяк, жалеешь их, проникся к ним сочувствием?

– Нет, это не сочувствие и не жалость. Джемми, Норман и Генри получат по заслугам. Бедняга Тимоти вышел из игры. Остается Чарльз.

– Где остается и в каком качестве?

Шэррик крутил свою трость между пальцев, глядя на блестевший в лучах солнца ее набалдашник.

– В качестве правопреемника нового финансового института Мендоза. У него как раз для этого вполне подходящая генеалогия и отличная наследственность. В таких выражениях вполне можно было обсуждать арабских скакунов где-нибудь в Глэнкри.

– Лучшее для Чарльза – это стать управляющим новой компании с ограниченной ответственностью здесь, в Лондоне. Новое юридическое лицо, по аналогии с тем, которое ты запланировала для Кордовы.

Она вскочила, кипя от ярости. Маска невозмутимости разом спала с ее лица.

– Нет, дет и нет! Я этого не желаю, Фергус. И я не потерплю сговоров за моей спиной и изобретения тобой новых правил. Мендоза должны исчезнуть все до единого. Остаться ни с чем.

– Сядь, – его голос был холодным и твердым. – Сядь, Лила. Ты сейчас выслушаешь меня до конца, потому что должна меня выслушать. А посему лучше это делать сидя.

Она снова молча села на скамейку, на край скамейки, отодвинувшись от него на другой конец.

– Продолжай, – огорченно сказала она. – Говори, что должен мне сказать, и на этом закончим.

– Пойми, ты не должна заниматься раскапыванием могил. Твой главный враг мертв. Он вне досягаемости твоего возмездия, отомстить ему ты уже не сможешь. А теперь ты слепо крушишь все направо и налево, и тем самым себе и своему сыну оказываешь медвежью услугу. Сила Мендоза всегда была в двойственности их характера. В конце концов…

– Кордова существовала задолго до того, как появился Лондон, – перебила она.

– Я знаю. Но это было тогда. А сейчас банковское дело усложнилось. И именно наличие двух организаций тесно друг с другом связанных – это именно то, что обеспечит Мендоза перевес. Ротшильды устроены таким же образом – Франция и Англия. Но ни у кого из них нет и Испании, и Вест-Индии, и Англии. Это уникальное преимущество, а ты готова избавиться от него лишь потому, что твой муж доставил тебе массу неприятностей.

– Неприятностей? То, что произошло со мной, ты называешь неприятностями? Ну, знаешь, прости меня, но это называется несколько по-другому.

Он услышал в ее словах горечь от мерзких воспоминаний, боль.

– Я знаю, – сказал он, стараясь говорить мягче. – Но через какие ужасы тебе не пришлось бы пройти, они позади. Хуан Луис мертв. А ты жива и Майкл жив. Это ваша победа, моя дорогая Лила. Прошу тебя, не превращай ее в пиррову. Это будет самой великой из твоих трагедий.

– Ты все сказал?

– На данный момент, я думаю, этого достаточно.

– Этого больше чем достаточно, Фергус. Этого с лихвой хватит, чтобы я смогла убедиться, что ты – предатель, – с этими словами она поднялась со скамейки и стала уходить.

Шэррик не стал ее догонять. Он понимал, что сейчас это бесполезно. Время утешать ее, убеждать в истинности своих намерений, искренности своих мотивов еще придет, но сейчас пока рано. Он почувствовал в душе зияющую пустоту, пустоту потери, однако, знал, что эта потеря временная. А если нет? Об этом он предпочитал не думать.

Он поднялся со скамейки и отправился домой пешком и, пока шел, не переставал думать о том, отчего ему так не нравились эти симметричные цветочные клумбы Риджент-парка. Жизнь не могла быть упорядоченной и предсказуемой. А те, кто считает, что она таковой быть может – идиоты, которые из кожи лезут вон, чтобы ими оставаться.

Норман Мендоза тоже был поглощен созерцанием цветов. Он уставился на круглую клумбу, усаженную геранью и украшавшую лужайку, на которую смотрело окно его гостиной. В этом доме настоящего сада не было – скорее просто небольшой кусочек, усаженный травой, на котором росла пара деревьев да были разбиты две небольшие клумбы. Тем не менее, он платил своему садовнику двадцать фунтов в год. Боже мой, в какое безумие превратилась его жизнь за эти последние дни. Она все менее и менее походила на то, чем была прежде.

Вчера произошла эта встреча с Хаммерсмитом. Она оказалась самым невероятным из всех предшествовавших событий.

Норман пришел в церковь Сент-Магнус во время чтения проповеди.

– Всему свое время, – читал с аналоя викарий. – Время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное…[8]

Костел был очень большой с широким нефом и хорошо освещенный огромными, свисавшими с потолка, канделябрами. Норман, заметив среди немногочисленных прихожан затылок Хаммерсмита, направился по проходу между рядами.

– Добрый день, Джонатан, – негромко приветствовал он его.

– Добрый день, Норман. Поговорим после, как все закончится.

Норман кивнул. Викарий заканчивал проповедь знаменитыми строчками из Экклезиаста:

– Время любить и время ненавидеть, время войне и время миру,[9] – говорит Господь Бог наш. Аминь.

Свое «аминь» добавил в хор прихожан и Норман. «Аминь», сказанное Хаммерсмитом, прозвучало громче и настойчивее, чем следовало. Может быть, этот человек искренне веровал? Да, но таких очень мало. Видимо Хаммерсмит большую часть своих деловых вопросов решал в церкви. Если это так, то он большой оригинал. Чтение проповеди сменилось пением псалмов. Служба продолжалась, звучали гимны. Норман ерзал на жесткой костельной скамье, глазея на белые с золотом колонны, и искусную резьбу деревянного алтаря и не понимал, почему Хаммерсмит все тянет и не уходит, но не стал задавать вопросов и оба по-прежнему оставались сидеть на своих местах и подчинялись сейчас общему призыву склонить головы и испросить у Бога благословения.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь, – закончил проповедник.

– Аминь, – в один голос, как пара выдрессированных попугаев, произнесли Норман и Хаммерсмит.

– Теперь, я полагаю, можно выйти и переговорить, – стараясь не быть никем услышанным, почти не разжимая губ, произнес Норман.

– Да, конечно.

Норман пошел вслед за представителем банка Кауттс к выходу из костела. Оказавшись на улице, Хаммерсмит направился по Лоуэр-Тэмз-стрит, мимо Биллингсгэйтского рынка, распространявшего на всю округу жуткий запах рыбы. Норман шел рядом, и вскоре они свернули в короткий переулок, ведущий к докам. Еще через минуту они подошли к пабу под вывеской «Золото еврея». Норман приостановился. Хаммерсмит тоже посмотрел на вывеску.

– Прошу извинить меня, – пробормотал явно смущенный Джонатан, – я не предполагал… Прошу вас, не обижайтесь, старина. Я хожу сюда с незапамятных времен, у меня это название совершенно из головы вылетело. Я понимаю, что это может задеть вас…

– Какого черта это меня должно задевать? Я просто остановился потому, что нигде ничего подобного мне видеть не приходилось. Давайте войдем, что ли. У меня в глотке пересохло.

Оба мужчины вошли в паб и без труда разыскали уголок, который мог показаться даже уютным: это было крохотное, походившее на коробочку, отделенное от остальной части зала высокой деревянной перегородкой и запыленными занавесками из кретона, помещеньице.

– Полагаю, что нет нужды задавать вопросы о том, почему вы не пожелали встретиться со мной в вашем или моем клубе, – начал Норман, – или же интересоваться у вас, почему мы сразу не явились сюда, не дослушав проповеди.

– Я часто хожу к вечерней службе, – признался Хаммерсмит. – Вы знаете, пение меня очень успокаивает. А если вы дадите мне возможность рассказать вам все по порядку, думаю, что согласитесь с тем, что поступить именно так, а не иначе, было с моей стороны весьма разумным.

– Согласен с вами. Что вы можете сказать о здешнем пиве?

– Только хорошее, – успокоил его Хаммерсмит.

Они заказали по пинте горького и ждали, пока хозяин принесет им его на стол. Хаммерсмит сидел, положив руки на стол, и явно избегая смотреть Норману в глаза.

Ждать пришлось не очень долго и, наконец, перед каждым из них стояла большая кружка, Хаммерсмит оказался прав – пиво действительно оказалось превосходным, душистым, холодным, приятным на вкус и пена была плотной, как вата. Норман сделал большой глоток.

– Прекрасное пиво, у вас прямо нюх на хорошие пабы, – похвалил он и, наклонившись, спросил. – Ну, так из-за чего весь сыр-бор?

– Я немало раздумывал над тем, как мне действовать в данной ситуации и выглядеть при этом достаточно корректным, я очень хочу, чтобы вы это понимали. Я принимал во внимание и моральную сторону, вообще все за и против.

– Я не сомневаюсь, Джонатан, – терпеливо сказал Норман. – Уверен, что вы поступаете абсолютно правильно. Такой человек, как вы, прихожанин, человек порядочный, не способен на неэтичные поступки, замыслы, не правда ли? Но, что касается меня, я, черт возьми, никак не могу сообразить, о чем вы говорите.

– Понимаю, дело в том, что это очень непростой вопрос для меня.

– Ничего, не робейте, старина – я пойму, – заверил его Норман. И здесь скамейка была жесткой – не усидишь, тело его все еще болело, он не успел полностью отойти от своих приключений два дня назад. Норману хотелось встать и размяться, но он пересилил себя.

– Вся моя жизнь связана с банком, – заговорил Хаммерсмит. – Все, что я имею – это банк. Вы ведь понимаете, как это бывает.

– Конечно, понимаю. Вы и я – два сапога пара в этом смысле. И вы и я, мы оба родились в семье банкиров и выросли с постоянным сознанием ответственности, которая однажды ляжет на наши плечи. Это и намечает линию поведения настоящего человека.

– Да, это так, вы правы. Впрочем, мое положение несколько отличается от вашего. Вы ведь практически все важные решения принимаете сами, разве не так, Норман?

– Да нет. Главный компаньон у нас Джемми, как вам известно. Кроме того, есть еще и Генри.

– Их светлость лорд Уэстлэйк – лишь номинальный глава. И ни для кого не секрет, что банковское дело – не самое любимое его занятие. Лямку в Мендоза-Бэнк тянете вы, Норман.

– Что, действительно так считают? Но, позвольте, кто я такой, чтобы становиться в позу и противоречить традициям и вековой мудрости моих предков? Впрочем, ладно, Джонатан, будь по-вашему: я – главный распорядитель у Мендоза, а вы подобной свободой у Кауттса не пользуетесь. Что из этого следует?

Хаммерсмит вздохнул и, надув щеки, выпустил воздух, затем сделал большой глоток пива.

– Полагаю, что лучше сказать все начистоту.

Он колебался, было видно, что он собирал в кулак всю свою решительность, чтобы высказать то, ради чего он и назначил эту встречу.

– Вам предстоит выплата по требованию в сумме один миллион фунтов стерлингов. Наличными. На оплату вам дается десять дней.

– От кого исходит это требование? – после длительной паузы Норман смог выдавить из себя этот вопрос.

В горле у него мощным упругим комком засел страх, нет, не страх – ужас. Он мгновенно вспотел и ощутил бегущие по спине холодные струйки. Но ничем не выказал своему собеседнику того, что в данный момент чувствовал.

– От кого? – с усилием переспросил он.

– Строго говоря, от нас. По поручению вашего клиента Майкла Кэррена.

Норман расслабился, облегчение от того, что он услышал сейчас было едва ли слабее только что охватившей его паники.

– Мы не должны Майклу Кэррену ни одного пенни. Это абсурд, должно быть, это просто какое-то недоразумение, ошибка.

– Нет, это не недоразумение и не ошибка, – не соглашался Джонатан. – Вы действительно должны ему миллион фунтов. Письмо, поручающее нам затребовать выплату денег, находится на пути в Лондон. Во вторник оно будет у нас. Самое позднее в среду.

Норман был в нерешительности. Сначала ему захотелось рассмеяться этому человеку в лицо, он был уверен, что вся эта история – чистейший бред, но вслед за этим подумал, что Хаммерсмит не мог ему лгать – и этот скелет, распахнувший дверь шкафа и вышедший из него в наихудшее для Нормана из времен – не дурной сон Нормана, а реальность.

– Полагаю, что вы разъясните мне, как мог возникнуть этот, якобы существующий долг.

– Это действительно очень просто. Облигация была выпущена в 1825 году. Это беспроцентный заем вкладчика. Капитал составляет один миллион фунтов стерлингов. Есть один пункт, в котором сказано, что к этому акту не может быть применен закон о сроках давности. И, как я уже говорил, он должен быть погашен в течение десяти дней.

Боже всемогущий! Быть того не может! Здесь что-то не так.

– Скажите, Джонатан, вы видели этот документ?

Хаммерсмит кивнул.

– Несомненно. И не единожды. Я еще раз сходил в хранилище и еще раз взглянул на него сегодня, перед тем, как встретиться с вами. Облигация эта выглядит вполне в соответствии с законом. Она находится на счету у Майкла Кэррена, куда помещена шесть месяцев назад. В начале этого месяца мы получили уведомление о том, что мистер Кэррен собирается предъявить его. Это уведомление поступило к нам по телеграфу, но мы, разумеется, ничего не стали предпринимать без письменных указаний от него на этот счет. Три дня назад наш нью-йоркский агент сообщил мне телеграммой, что такие указания отправлены в Лондон.

Норман мгновение смотрел на Хаммерсмита, потом, лихо запрокинув голову, влил в себя оставшееся пиво. В его мозгу запульсировала мысль: Роберт-Ренегат был в двадцать пятом году в Кордове, а Лиам в Лондоне. Вначале у них были какие-то трения, на долгое время контактов друг с другом они не имели, но, в конце концов, они вновь сблизились. Это произошло тогда, когда Лиам решил послать своего сына Джозефа, отца Нормана, съездить в Испанию с тем, чтобы половинка медальона вернулась в Англию.

– Кем подписана эта проклятая облигация? – потребовал Норман. – Это вы можете мне сказать?

– Лиамом Мендозой.

– Понятно.

– Это был ваш дед, если не ошибаюсь?

– Верно.

– Я так и предполагал.

Хаммерсмит, последовав примеру Нормана, тоже опустошил свою кружку. Потом, откинув занавеску, громко крикнул.

– Еще две кружки, пожалуйста.

– Сию минуту, сэр! – бойко ответили ему, и вскоре пиво снова стояло перед ними.

Норман сразу же выпил половину своей кружки. Холодное свежее пиво умерило жар, пылавший внутри. «Майкл Кэррен, – размышлял он. – За ним стоит Лила, она не может быть в стороне от этого… хотя…» – В его мозгу произошло маленькое извержение. Он понял, что до сих пор не задал вопроса, который давно следовало задать.

– Эти указания поступили к вам из Нью-Йорка, вы говорите?

– Да, из Нью-Йорка.

Нет, это ему все равно ничего не говорило. Нелогично было бы избирать Нью-Йорк для атаки на банк, не могли Майкл и Лила выбрать это место.

– А первая телеграмма тоже пришла оттуда? – допытывался Норман.

Хаммерсмит отрицательно покачал головой.

– Нет, не из Соединенных Штатов.

– Откуда же она тогда?

Ответить на этот вопрос значило допустить грубейшее нарушение тайны вкладчика. Впрочем и весь этот разговор был нарушением тайны вкладчика. Но Хаммерсмит продолжал его, у него просто не было выхода, кроме как довести его до конца.

– Первая телеграмма пришла из Пуэрто-Рико. Норман медленно выпустил воздух из легких, это было что-то, походившее на свист. В отличие от Нью-Йорка, Пуэрто-Рико был тем, за что уже можно было зацепиться. Здесь уже имелся определённый смысл, своя логика.

– И деньги должны быть непременно переведены в «Банко Мендоза», что в Сан-Хуане?

– Да, – кивнул Джонатан Хаммерсмит.

Значит, это был Пуэрто-Рико, это незаконнорожденное дитя под названием Пуэрто-Рико. Впрочем, оно когда-нибудь да должно было принести несчастье. Черт возьми, ведь следовало и это как-то предусмотреть. Значит, эта Черная Вдовушка пронюхала-таки слабинку. Но каковы были ее планы?

– У вас есть какие-нибудь соображения относительно использования этих средств?

Норман старался говорить ровным голосом.

– Ни малейших, – пробормотал Хаммерсмит.

Он даже и не притронулся ко второй кружке, лишь уставился в нее, будто в хлопьях пены ожидал обнаружить ответы на вопросы Нормана. Потом он откашлялся.

– Мне известно, что предоставление вам этой информации – дело противоправное. Я хочу, чтобы и вы это понимали. Но, я не мог иначе, ведь это миллион фунтов наличными… Как гром среди ясного неба. Такая сумма кого угодно с ног собьет. Тем более вас и теперь…

– Я не думаю, что у нас возникнут сложности с выплатой, – довольно резко сказал Норман. – Но, не подумайте, пожалуйста, что я не способен оценить ваш поступок, – добавил он. – Я его очень ценю – это очень важное для нас предупреждение. Я этого вам никогда не забуду. Конечно, мы еще раз должны проверить законность этого требования.

– Понимаю ваши сомнения, – сказал Хаммерсмит. – На вашем месте у меня возникли бы те же мысли. Но может быть, несколько прояснит существующее положение вещей, если еще раз напомню вам, что эта облигация находится в нашем ведении на счету у мистера Кэррена и поясню, как она там оказалась.

– Слушаю вас.

– Миссис Лила Кэррен тоже является клиентом вашего банка. Она имеет дела с Ротшильдом и Барингом, но она стала и клиентом Кауттса, вернувшись из Испании шестнадцать лет назад.

– К делу, к делу, старина.

– Дело в том, что она имела с собой эту облигацию и затем решила поместить ее в наш банк на хранение. Около шести месяцев тому назад она пришла к нам и перевела ее на имя своего сына.

Своего сына, своего, сына, своего сына…

И теперь, когда Норман стоял и смотрел на герань под окном, эти слова непрерывно звучали в его ушах. Сын Лилы Кэррен, молодой человек, лишенный своим отцом наследства, и его мать решила вернуть ему это наследство. Сын Лилы Кэррен.

Все эти разрозненные кусочки непонятной головоломки постепенно складывались в общую картину. Именно Майкл Кэррен был ключом к этой загадке, которая началась месяц назад. И до сих пор он, Норман ее не замечал. Неудивительно, что он искал вслепую. Он не ввел Майкла Кэррена в это уравнение, и это стало фатальной ошибкой.

Норману не составило труда задать себе следующий вопрос: «Что собирался Майкл Кэррен делать с этими деньгами?» Но ответить на него не мог.

Сан-Хуан

10 часов утра

– Очень хорошо, что ты направил ко мне этого сеньора Розу.

Бэт и Майкл сидели во внутреннем дворике гостиницы, на той же скамейке под пальмой, где Бэт несколько дней назад сидела с Розой.

– Я подумал, что тебе мог понадобиться человек, который говорил бы по-английски, – объяснял Майкл. – Ну, и как он тебе?

Бэт энергично обмахивалась веером. День был ужасно жаркий и душный, было влажно, небо затягивали темные тучи. Чувствовалось приближение грозы, хотя местные уверяли, что для гроз еще рановато, в это время их почти не бывает на острове.

– Мне он очень понравился, мы очень хорошо пообщались. Интереснейший человек.

– Интересный человек? – удивился Майкл. – Вот уж не думал, что ты найдешь Розу интересным человеком. Полезным – это еще можно понять, но не более.

– Нет, ты ошибаешься, он действительно много знает. Мы долго беседовали тогда во вторник, когда он пришел навестить меня. А вчера я решила навестить его.

Майкл в изумлении уставился на нее:

– Как же ты его нашла? Где? Что тебя заставило?

– Я нашла его в таверне, в той, которая называется «Эль Галло». Он мне сказал, чтобы в случае, если мне понадобиться с ним встретиться, я кого-нибудь послала туда.

– Понятно. И ты послала за ним Тилли или Бриггса?

Бэт покачала головой.

– А вот и нет, я пошла сама.

– Что? Сама? Бог ты мой, да они там в этой таверне шеи повыворачивали.

– Никто ничего не выворачивал. Все прошло очень и очень спокойно. Дело в том, что я отправилась к нему сразу после ленча и там никого, кроме бармена, не было. Этого Педро. Ты ведь знаешь – он сын Розы.

«Да. Боже, вот так сюрприз! Решимости ей не занимать», – подумал Майкл. Сейчас перед ним предстала та часть натуры Бэт, которая была для него как белое пятно на карте в период их тайных встреч.

– А о чем вы беседовали с сеньором Розой в этой таверне?

– А мы оттуда ушли. Он меня отвел к скалам, к тем, за фортом, не за тем, где мы были, не за резиденцией губернатора, а за другим, они называют его Эль Морро. Там никого не было вообще. Ни души. Очень уединенное местечко, там так хорошо.

– Понятно. Хотя ты и не ответила на мой вопрос. Или, может быть у тебя нет таких намерений выкладывать мне все, например, зачем ты искала встречи с Розой и о чем вы говорили.

Она резко закрыла веер, все равно от него не было толку в этой жаре.

– Да нет, я собиралась тебе рассказать об этом. Просто думаю, все ли ты поймешь?

– Давай попытаемся, – тихо сказал Майкл.

В нем росло беспокойство. Он понимал, что это беспокойство не имело под собой никакой почвы, не о чем ему было сейчас беспокоиться. Но он хорошо представлял себе Бэт, прогуливающуюся по Сан-Хуану в одиночестве, привлекавшую внимание, сующую свой очаровательный носик куда не следует.

– Расскажи мне, как все было, – холодно сказал он.

– Понятно. Ты на меня сердишься.

– Нет, разумеется, я на тебя не сержусь.

– Не нет, а да – ты на меня злишься.

– Бэт! Ради Христа! Извини меня, прошу прощения за свои слова. Но ты иногда бываешь несносна.

– Буду стараться такой не быть. – Она помолчала.

Потом решилась.

– Мистер Роза и я рассуждали об иудаизме. Он – сын Израиля, ты знаешь об этом?

– Еврей, – поправил Майкл. – Все эти эвфемизмы – слегка прикрытые оскорбления. Он – еврей, это просто и ясно. Да, я знаю об этом.

– Ведь твоя мать тоже еврейка, нет?

– Да. Мои бабушка и дедушка – родители Лилы были евреи. Хорошо. А к чему все эти выяснения?

– Майкл, ты устал, раздражен. Не следовало мне заводить этот разговор сейчас.

Он действительно очень устал. Из Понсе вернулся вчера к вечеру с твердым намерением как можно скорее увидеться с Нурьей. Но вначале следовало убедиться, что и с Бэт было все в порядке, затем выкупаться и сменить одежду. Но когда он пришел в гостиницу, там его ждали записки: одна от епископа, другая – от Люса. Оба этих человека желали видеть его по срочному делу. Он выкинул из головы Нурью, а Бэт заявил, что они встретятся только утром. Его Преподобие тоже потерпит. А вот Люса выпускать из-под контроля не следовало, он вполне мог запаниковать и наделать глупостей, Майкл решил встретиться с ним.

Весь вечер, несмотря на усталость, он просидел у Люса в его квартире над банком, рассказывая о своей поездке. Ему удалось не только рассеять его всевозможные страхи, но и заставить Люса чуть ли не плясать от радости по поводу удачного исхода дел, и восторгаться тем, как ловко Майкл обтяпал эту сделку. Они говорили о том, какие они теперь богатые. Во всяком случае, Майкл. Да и Люсу должно было хватить на беззаботную старость.

Перед уходом Майкл заплатил ему эквивалент в песетах на сумму пятнадцать тысяч фунтов. В счет причитающейся суммы. А остальные деньги – всего Майкл пообещал ему заплатить восемьдесят три тысячи фунтов стерлингов – Люс должен был получить после того, как миллион будет переведен от Кауттса.

А переведен он будет либо, когда на горе рак свистнет, либо после дождичка в четверг, ухмыльнулся про себя Майкл, представив себе переполох, царящий сейчас в Лондоне.

Но в эту минуту Майкл не думал о Люсе. Он вспомнил о нем лишь как об источнике своей усталости. Он взглянул на Бэт.

– Может быть это и правда не горит, но раз ты уж начала, то договаривай.

– Хорошо, Майкл, я и правда сейчас понять не могу, как это я не догадалась сама? Ведь каждому известно, что Мендоза… – она замолчала.

Не было необходимости переспрашивать, все и так было ясно, но он все-таки спросил ее:

– Что Мендоза?

– Они тоже евреи. Во всяком случае, были, пока лорд Уэстлэйк не перешел в христианство.

– Некоторые из них и до сих пор ими остаются.

Майкл говорил это спокойным ровным голосом, стараясь ничем не выдавать кипевшую в нем злость, причем ему было за эту злость стыдно. Почему эта тема вызывала в нем такое раздражение?

– У меня среди Мендоза есть двоюродные братья, которые и не думают переходить в христианство.

– Я думаю, что Джемми и Генри и мой свекор изображают из себя христиан. И Тим тоже.

– Я что-то не понимаю. Ты имеешь в виду, что втайне они остаются евреями? В тайниках души, если можно так выразиться.

– Нет, не это. Они евреями не остаются. Это все обман, основанный на голом расчете. Все Мендоза, которых я знаю, ни в кого и ни во что, кроме себя, не верят.

– Включая и меня?

– Еще не знаю, – прошептала она. – Именно это я и хочу выяснить, но сейчас пока не знаю.

Он больше не мог этого терпеть. Частица того бешенства, которое он испытывал, была изложена в словах.

– А почему ты никогда не спросила об этом у меня самого, а предпочла обсуждать семейные дела с посторонним человеком?

– Я не могла спросить у тебя.

– Что значит «не могла»?

– Это значит, что я знала твою реакцию, знала, что ты будешь реагировать… Вот точно так же, как и сейчас реагируешь. Я знала, что тебя это взбесит, но ты будешь делать вид, что со всем соглашаешься. Ты – закрытый человек, Майкл Кэррен. Ты можешь быть открытым, я один раз почувствовала это, когда мы… когда мы были в постели, – она буквально выдохнула последние слова и мгновенно залилась краской.

– Знаешь, ты права, я действительно считаю, что не все следует обсуждать, – процедил он. – Но, коль скоро ты решила забраться в эти дебри, то тебе придется выслушать и другую часть этой истории. В Кордове дело обстояло несколько по-иному. Мои предки в Испании были христианами на протяжении нескольких веков. Во всяком случае, начиная с возникновения инквизиции. А может быть и раньше. Когда я появился на свет, меня крестили по римско-католическому обряду. Так решили они.

– Это не имеет значения, – она говорила очень эмоционально, стараясь объяснить ему, заставить его понять, что ее истинные намерения продиктованы любовью к нему и только ею. – Не имеет значения, кем был твой отец, происхождение определяется по матери. Мистер Роза мне рассказал об этом.

– Проклятье! – на сей раз он не извинялся за свои языковые вольности. – Ты не обидишься, если я задам тебе один вопрос? – Так вот, какое это имеет отношение к тебе, черт возьми? Какое тебе до этого дело?

– Не мне, а нам, Майкл, неужели ты не понимаешь? Мне известно, что ты не ешь свинины: Бриггс рассказал Тилли, а она мне. И еще мне известно, что ты хочешь вернуть себе наследство, которого тебя незаконно лишил твой отец – Кордову. Достаточно поставить рядом эти два обстоятельства. Я поняла, что, если я хочу тебе помогать, мне следует знать чуть больше о тебе. Именно поэтому я и отправилась к мистеру Розе и вытряхнула из него все, что он знал и что мог мне рассказать.

– Что значит помогать? Каким образом ты собираешься мне помогать?

– Помогать тебе, когда мы будем вместе. Теперь он был уже достаточно взбешен, чтобы сказать ей: мы не будем жить вместе. Это невозможно. Ты была лишь эпизодом в моей жизни. Эпизодом и останешься.

Но он все же не решился выложить ей всю эту безрадостную правду. Это было бы слишком болезненно для нее, если бы он сказал ей эти слова. Слишком жестоко, а она ничем не заслужила такого жестокого отношения к ней. Он встал, собираясь уйти.

– Майкл! – крикнула она ему вслед. – Майкл, куда ты?

– Не знаю, куда я, но я чувствую, что мне надо немного развеяться. Я разозлен, Бэт. Ты не имеешь права копаться в том, что тебя, черт возьми, не касается. А если мы сейчас продолжим этот разговор, то я могу наговорить такого, о чем мы оба потом будем сожалеть.

Он направился через двор на улицу. Бэт еще раз позвала его, но он даже не обернулся.

Сначала Майкл шел без всякой цели, он сворачивал в извилистые проулки, мощеные камнями, без конца менял направление – ему нужно было остынуть. Сан-Хуан лежал какой-то притихший, Майкл чувствовал, что над островом нависала угроза.

Он и сам смутно ощущал угрозу. Эта угроза исходила от Бэт. Все дело было именно в ней. Бэт была… кем она была? Красивой, чувственной, умной. Она обладала всеми качествами, благодаря которым Майкл мог считать ее женщиной номер один для себя. Бэт восхищала его, но и… пугала его. Пугала она его потому, что была способна увлечь его, заставить вспомнить о человеческих чувствах, потому, что была способна проникнуть в суть вещей, объяснить их. Потому, что очень многое в ней напоминало ему Лилу.

Вот отчего он был сегодня так сильно расстроен. Как и его мать, Бэт не боялась взять инициативу в свои руки. В большинстве своем женщины на это не способны, но Лила была способна и Бэт тоже. Казалось, судьба только и занималась тем, что сводила его с сильными духом женщинами, которые его и отталкивали и привлекали. Проклятье! Женщина должна успокаивать, умиротворять мужчину, утешать его, а не бесконечно выводить из себя.

Полчаса спустя он был уже гораздо спокойнее, раздражение его улеглось, он был в состоянии сдержать себя – так было всегда, стоило ему лишь докопаться до источника этого раздражения. Теперь нужно встретиться с Нурьей, решил Майкл и повернул в направлении Калле Крус, размышляя о несходстве характеров Нурьи и Бэт, как услышал, что его снова кто-то зовет.

– Сеньор Кэррен, я повсюду вас ищу! – к нему подбежал запыхавшийся Фернандо Люс.

– Люс? Что вы здесь делаете?

Банкир взял его за плечо. Его рука дрожала, пальцы вцепились в рукав так, будто это был спасательный круг.

– Дон Майкл, пожалуйста, нам нужно поговорить.

– Мы же целых четыре часа с вами проговорили вчера вечером.

– А сейчас… – Люс внезапно замолчал и стал озираться. – Пожалуйста, прошу вас, пойдемте ко мне, так будет надежнее.

Эти слова он уже почти шептал.

Майкл не мог отказаться. Люс пока еще оставался центральной фигурой. Они молча шли по Калле Форталеза и через десять минут уже поднимались по ступенькам в апартаменты Люса. Когда они входили, хозяин квартиры поочередно закрывал на ключ все двери. Ключи Люс носил на большом кольце, укрепленном на его часовой цепочке. Проверив еще, по меньшей мере, два раза все запоры, он облегченно вздохнув, сказал.

– Теперь мы, кажется, одни, хвала Господу. Я отослал всю прислугу.

Майкл уселся в кресло, не дожидаясь приглашения.

– К чему это все, Люс?

– К тому, чтобы я мог сосредоточиться. Чтобы я мог с вами говорить в полной уверенности, что нас никто не может подслушать. И…

– И вы теперь расскажете мне, что вас так взволновало. Вчера вечером вы были в очень хорошем настроении, веселый, хоть куда. А сейчас у вас такой вид, будто вы явились с похорон вашей матери.

– Моей матери, дон Майкл? Я не понимаю вас, моя мать…

– Это было лишь сравнение, образ, понимаете?

– Скажите мне, что вас так напугало.

Люс подошел к столу и достал еще один ключ. Этим небольшим ключиком он отпер резную деревянную дверцу, которую невозможно было заметить на тумбе его стола, настолько хорошо она была замаскирована. Это был сейф. Оттуда он извлек конверт и подал его Майклу. Руки Люса дрожали.

– Телеграмма? Уж не из Лондона ли?

Кэррен посмотрел на пуэрториканца. Майкла охватило волнение, которое он постарался скрыть.

Майкл держал перед собой небольшой листок бумаги и ничего не понимал – слова, стоящие на нем, ничего ему не говорили.

– Это что, шифр? – недоуменно спросил он у Люса.

– Ах, мать моя, совсем забыл!

Люс подбежал к еще одному ящику и тут же вернулся к креслу, где восседал Майкл, сунув ему еще одну бумажку.

– Вот расшифровка.

Текст был как всегда короткий – всего несколько слов.

ПЕРЕВЕДИТЕ ЛОНДОН НЕМЕДЛЕННО ЭКВИВАЛЕНТ ТРИСТА ТЫСЯЧ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ тчк ПОДПИСАНО НОРМАН МЕНДОЗА

– Я не могу выполнить это распоряжение, – прошептал Люс. – Все резервы исчерпаны. Я ведь их отдал вам. Что мне сейчас делать, дон Майкл?

Майкл торжествовал, душа его пела. Сработало! И отлично сработало, именно так, как и замышлялось! Он как мог скрывал свое восхищение, свою, готовую вырваться наружу, неистовую радость. Голос его, как обычно, был ровен, отстраненно-холодноватый тон, с которым он обычно разговаривал с Люсом, удавался ему и сейчас. Правда, теперь он добавил в него чуть-чуть доверительных ноток.

– Прежде всего, принесите чего-нибудь выпить для себя и для меня. И хватит вести себя так, будто мир низвергается в геену огненную. Никуда он не низвергается.

– Но…

– Но беспокоится не о чем. Вы – в полной безопасности.

– Как я могу быть в безопасности? Как в безопасности может быть банк? То, что я сделал, я ведь говорил вам, это почти противозаконно, я говорил вам, что…

– Успокойтесь, Люс. Поймите, вы не могли решить этот вопрос по-другому – вы же здесь на месте обязаны были принимать решение, вам пришлось это делать, а не им – они вон где – за тысячи миль отсюда. Какие здесь могут быть советы и консультации?

Майкл подумал было, не сказать ли ему больше, но не стал делать этого – не время, пока не время. Он еще успеет, стоит лишь подождать несколько дней, от силы неделю.

Люс последовал его призыву и принес два здоровенных бокала, почти доверху наполненных коньяком. Один из них он подал Майклу, другой в два глотка выхлестал сам.

– Что мне делать? – еще раз спросил Люс.

– Вы пошлете Мендоза в Лондон телеграмму. Дайте мне ручку и бумагу, я напишу вам текст.

Люс сделал, как было велено, потом внимательно смотрел, как Майкл набрасывал текст.

– Вот и все, – сказал Майкл и, отложив ручку, отдал банкиру листок.

РЕЗЕРВЫ ВРЕМЕННО ИСЧЕРПАНЫ ВАЖНОЙ ОПЕРАЦИИ ОБЕЩАЮЩЕЙ БАНКУ БОЛЬШУЮ ВЫГОДУ

Люс прочитал это вслух, медленно шевеля губами и вчитываясь в каждое слово.

– Если я решусь это отослать, то это означает конец моей работы здесь, – он уже говорил спокойнее, видимо коньяк начинал действовать.

– Возможно, но не обязательно. У Мендоза есть заботы и поважнее.

– Что вы имеете в виду? Откуда вам… Майкл поднялся.

– Сейчас это не имеет значения. Позже я вам все объясню. А вы пока зашифруйте это и отправьте.

– Дон Майкл, – умоляюще проговорил Люс, заметив, что гость собрался уходить.

– Да, не волнуйтесь вы! Вы выйдете из этой ситуации молодцом. К тому же богаче, чем раньше были. Ведь вы уже богаче на пятнадцать тысяч фунтов, не так ли?

– Да, но эти деньги, сеньор Кэррен, я вот все не перестаю об этом думать, ведь эти деньги, которые вы мне дали, они ведь из… из того займа, который я вам предоставил, разве нет? Ведь они из резервов банка, следовательно, не совсем ваши… Или не совсем мои – так ведь тоже можно сказать, – добавил он с грустью.

– Они ваши, – заверил его Майкл. – Я вам слово даю, они ваши.

Люс кивнул, обдумывая его слова и стараясь поверить в них.

– Да. Потому что, когда ваш миллион будет переведен, вы ведь…

– Именно. А теперь, достаньте эти ваши ключи у себя из кармана и выпустите меня отсюда.

Майкл шел вниз по Калле Форталеза, не чувствуя под собой ног от радости. У него уже давно, очень давно не было такого великолепного, такого восхитительного настроения. Сработало! Вся сложнейшая схема работает и работает именно так, как рассчитали Лила, Шэррик и он сам. Боже, она ведь должна была работать, стоило только Мендозе затребовать эти относительно небольшие резервы от этого периферийного филиала. Значит, его приезд сюда не был пустой тратой времени и сил – Пуэрто-Рико действительно выводит его на Кордову.

Он свернул на Калле Крус, прошел мимо большого дома и вошел в переулок. И Нурью он сможет освободить от ее заклятий. Это станет его наградой за то, что он был вынужден столько торчать на этом острове у черта на куличках. Майкл энергично постучал в двери.

– Добрый день, сеньор Кэррен, – приветствовал его Самсон.

– И тебе желаю очень хорошего дня, Самсон. Я хочу видеть донью Нурью.

– Ой, как я извиняюсь, сеньор – мисс Донья не видеть никого.

– Меня она увидеть пожелает. Скажи ей, что это срочно, что я хочу ей сказать что-то очень важное.

Самсон покачал головой.

– Я очень уверенный, я ничего не сделаю. Не могу. Мисс Донья прямо мне сказать нет. Не видеть. Никого. Особенно ирландец, это все точно, сеньор. Простите.

Майкл его просил, умолял, но тщетно – старик-негр не пропустил его. Разумеется, Майклу ничего не стоило бы преодолеть его сопротивление, но ведь в этом заведении всегда отыщется с десяток молодцов, которые по первому зову Нурьи вышвырнут его отсюда. А если ему удастся всех их отдубасить и прорваться к ней? Абсурд. Если эта женщина не желает его помощи, пропади она пропадом. Это не его забота, в конце концов.

Лондон

6 часов вечера

– Я, значит, оставляю тебя в этом «Конноте», уезжаю к ним, потом, три недели спустя, возвращаюсь сюда и вижу, что ты еще здесь.

Беатрис стянула зеленую шелковую пелерину, покрывавшую ей плечи и повесила на спинку кресла в гостиной Лилы.

– Это место, должно быть, стоило тебе целое состояние.

– Эти деньги потрачены с толком.

Лила подошла к своей золовке и они по испанскому обычаю расцеловались в обе щеки.

– Дай-ка я на тебя посмотрю, – сказала Лила, улыбаясь. – Ну и ну, должно быть, у тебя был неплохой аппетит там в Уэстлэйке? Что ты на это скажешь?

– Ужасно, что я могу сказать. Дочери Джемми, должно быть, очень занятные, но их не было – у них то, что называется «большое турне» по континенту. Бегают по музеям в сопровождении гувернанток. А там были только Джеймс, Кэролайн и я. И еще их друзья, конечно, – Беатрис подняла брови и манерно поежилась. – В том случае, если они не рассуждают о цветах, они рассуждают о лошадях, либо о том, как изводить лис. Мне все это так осточертело, что я набросилась на еду. Вот как там все было.

Беатрис тяжело опустилась в кресло и, указав на столик рядом с канапе, осведомилась:

– Чай еще не остыл?

– Остыл. Я сейчас распоряжусь, чтобы принесла свежего.

Лила подошла к камину и дернула за шнурок звонка.

– И не забудь сказать, чтобы принесли этих чудесных штучек на масле, как их? Ну, они, сдобные такие… Лепешки, вспомнила. Я их очень люблю.

– Вижу. Лучше бы ты их любила чуть меньше. Когда на ее звонок вошла горничная, Лила велела ей принести еще чаю и масляных лепешек.

– Теперь, – сказала она, когда горничная ушла выполнять заказ, – рассказывай мне, как все было.

Беатрис пожала плечами.

– Я же уже все тебе рассказала. Тоска. И, к тому же, они едят не в себя. Кроме этого там нечего делать, ну, может еще глазеть на цветы.

– Мне говорили, что Джемми ужасно выглядит. Так может же быть, чтобы и он ел не в себя.

– Ты права, к нему это не имеет отношения. Когда он отправлялся в Лондон, я подумала, что он там просто потеряется, настолько он исхудал. Кэролайн потчует его самыми любимыми его блюдами, он же все только по тарелке возит. Несчастные создания, они ведь не знают, что происходит с ними. Трудно удержаться от того, чтобы им не посочувствовать.

– И ты тоже туда.

– Не понимаю, я – куда?

– Готова проявлять сочувствие к этим Мендоза, – с горечью сказала Лила. – Хотела бы я, чтобы изобрели средство от неоправданного милосердия и сочувствия.

Беатрис смотрела на нее прищурившись.

– Я никакого милосердия не проявляла, не знаю о ком и о чем ты говоришь. И еще. Я тоже Мендоза, и не надо об этом забывать. Причем, настоящая Мендоза, по крови, а не по какому-то там замужеству.

– Я помню, извини. Я не имела в виду тебя, а лишь этих противных типов.

– Майкл тоже Мендоза, – не унималась Беатрис.

– Это другое дело.

– Только потому, что ты это говоришь? Я думаю, что не очень-то другое…

Она замолчала, потому что в дверь тихо постучали и вошла горничная с подносом, уставленным сладостями.

– Вам налить, мадам?

– Нет, оставьте все здесь, я сама.

Когда они снова остались вдвоем, Лила, разливая чай, напомнила ей:

– Ты что-то хотела сказать? Что ты думаешь?

– Я хотела сказать, что ты живешь в постоянном напряжении. Ты вся извелась, девочка. У меня есть одно очень хорошее средство, оно тебя от этого избавит – его для меня изготовила одна старуха-цыганка из Кордова. Как только я распакую свой багаж, я найду его и дам тебе.

– Благодарю, но мне не надо никаких средств и снадобий, пусть даже самых хороших, – Лила подала ей чашку чая и поставила перед ней изящную фарфоровую тарелочку с ее любимыми сдобными лепешками. – Вот, это спасет тебя от голодной смерти.

– Спасибо. Но, если ты не желаешь снадобий, что ты в таком случае желаешь? Ага, понятно – тебе нужен мужчина.

Лила вспыхнула.

– Что за ерунда!

– Да нет, не ерунда. Вот мне, например, мне непонятно, что такое настоящий мужчина – у меня его никогда не было. – Ты – другое дело, Лила. Ничего, мы тебе подыщем настоящего мужчину, девочка моя. И он охладит твой пожар внутри.

– Я уже шестнадцать лет одна. И десять предыдущих тоже были далеко не раем, как тебе известно. И я не горю желанием обзавестись мужчиной.

– Что же ты тогда желаешь? Ты только посмотри на себя. – Она легонько ущипнула себя за свою пухленькую ручку. – Мне бы очень хотелось поделиться с тобой жирком. Ты слишком худа.

– Что мне действительно нужно, так это вестей от Майкла.

Испанка выпрямилась, сидя в кресле и беспокойство Лилы передалось и ей.

– Что-нибудь случилось? Что-нибудь не так? Не так, как ты рассчитывала?

– Нет, нет, ничего особенного, по крайней мере, не то, что ты подумала. Насколько мне известно, все идет как раз так, как мы и рассчитывали. Но, понимаешь, уж очень много нервов стоит это отсутствие вестей от него.

– А что вы договаривались, что он будет писать?

Лила покачала головой.

– Нет, мы решили, что в этом нет смысла. Письма идут настолько долго, что новости устареют в пути. А телеграммы – слишком открытый обмен информацией и поэтому небезопасный.

– Следовательно, ты не ожидаешь от него ничего услышать и стало быть ничего такого плохого в этом нет, – Беатрис снова вернулась к прерванному занятию – к чаю и лепешкам.

– Я думаю о Тимоти, – вдруг тихо произнесла Лила.

– Мама моя! Это действительно ужасная история, лучше уж сразу умереть, чем вот так – не мертвый и не живой.

– Да, Беатрис, а тебе известно, как поступила Бэт?

– Жена Тимоти? А что с ней?

– А тебе что, никто так и не рассказал?

– О чем мне никто не рассказал? Я ведь находилась в этой тюрьме, в деревне.

Лила согласилась с ней, когда Беатрис сравнила Уэстлэйк с тюрьмой, она сама испытывала к этому имению мало теплых чувств. Ей приходилось быть там лишь однажды, в ее первые счастливые дни сразу после замужества, еще до этого кошмара. Нельзя сказать, что Уэстлэйк ей не понравился, он ей нравился, но он был какой-то холодный. Да и Кэролайн вела себя как змея подколодная.

– Она хорошо к тебе относилась? Была с тобой мила? – поинтересовалась Лила.

– Кто? Кэролайн? О, она была очень мила – танцевала за мной, заливалась своим переливчатым смехом, говорила массу комплиментов, но нет в ней содержательности, с ней ни о чем серьезном нельзя поговорить.

– А мы с ней за всю жизнь и двух слов не сказали, – призналась Лила. – Тогда, когда Хуан Луис привез меня в Уэстлэйк, она просто меня игнорировала.

– Разумеется. Ты ведь не из аристократов, в том-то все и дело.

– Какие там аристократы? Мои родители были самыми настоящими плебеями. А тебя это никогда не отталкивало, Беатрис?

– Ха! Нет, конечно. Я – Мендоза и род наш настолько древний, что этот убогий снобизм нам просто ни к чему. А Кэролайн, судя по всему, вероятно, лишь первое колено. Она очень печется о том, чтобы соответствовать свалившемуся на ее голову дворянству.

– Даже теперь?

– Даже теперь. Дело в том, что у нее нет сыновей, – сказала Беатрис. – И я поэтому ни капельки не удивлена, что Кэролайн тебя ненавидела и ненавидит. Пойми – ты же хорошенькая и всем своим видом, даже сама того не желая, показывала ей, что тебе ничего не стоит взять, да заиметь сына. – Она наклонилась к подносу и поставила на него пустую чашку. – А теперь, расскажи мне, что ты хотела перед этим рассказать. Мне же никто не мог рассказать об этом, я же ни с кем не общалась все это время, кроме Джемми, Кэролайн и их приятелей, таких же бесцветных, как и они.

– Да, рассказать есть что – месяц назад жена Тимоти ушла от него. Она… – Лила замолчала.

– Ну вот! Лила, пожалуйста, договаривай. Терпеть не могу, когда мне что-нибудь рассказывают не до конца. Зачем ей было уходить от него? Куда она ушла?

– Она ушла от Тимоти, чтобы быть с Майклом. Насколько мне известно, она сейчас в Пуэрто-Рико вместе с ним.

Беатрис какое-то время ничего не говорила. Когда она, наконец, заговорила, голос ее звучал жестко.

– Она – христианка, эта Бэт? Протестантка?

– Естественно. Разве мог бы Тимоти жениться на ней, будь это по-другому?

– Думаю, что тогда ничего страшного. И она вскоре разведется?

– Перед тем, как произошло это несчастье, Тимоти собирался с ней развестись. Я это точно знаю, потому что слышала от него самого.

– Нет, это не поможет ей, – Беатрис покачала головой. – Это неприемлемо в принципе – разведенной протестантке никогда не быть хозяйкой дворца в Кордове. В Андалузии это не пройдет.

– А ты не смогла бы ее принять?

– Нет, конечно. Ты ведь помнишь о нашей сделке? Лила, ведь ты мне обещала. Ты мне говорила, что и Майкл тоже обещал.

– Помню, помню. И Майкл об этом знает и помнит. Не бойся, он всего лишь забавляется. Никаких глупостей он не наделает.

Лила говорила это и молилась, чтобы все так и было на самом деле.

– А теперь, – сказала она, – я должна рассказать тебе действительно одну очень важную вещь – о Франсиско…

Певучий выговор дворецкого лорда Шэррика резал ухо Норману. Он никогда особенно не любил ни Уэльс, ни его жителей. Банкир оскалил зубы в фальшивой улыбке и согласился подождать, если так требовалось.

– Передайте его светлости, что я прошу прощения за внезапный визит, – добавил он. – Но в наших общих с ним интересах встретиться и побеседовать.

– Конечно, сэр. Я передам ваши слова лорду, – с этими словами дворецкий раскрыл перед ним двери и впустил его.

Норман оказался в гостиной. Дворецкий бесшумно закрыл за ним дверь. Стены гостиной были покрыты дубовыми панелями, над которыми висело множество китайских рисунков на шелке. Чудовищно дорогие игрушки. Норману вспомнилось, как его Пенелопа очень хотела повесить такие же у них в столовой в Белгравии. Об этом не могло быть и речи. Такие затраты под силу лишь королю. И они довольствовались обычными обоями. Это было за полгода до ее смерти. И он почувствовал сейчас укол совести.

– Добрый день, Мендоза. Я вижу вы на моих любимцев насмотреться не можете. Они из Кантона. Это я сам привез их оттуда.

– Добрый день, Шэррик. Великолепная работа. Моей жене всегда очень нравился этот стиль. До самой смерти… – Боже, какая нелепица! Норман замолчал – Короче говоря, это не просто визит вежливости. Да и вам самому должно быть понятно, так что давайте прекратим это притворство.

– Притворство? Мне не в чем притворятся. Вы явно не в себе. Вот, извольте шерри. Ваш собственный, причем наверняка тот, который вы сами любите.

На столе стояло несколько графинов. Шэррик разлил в бокалы «фино» Мендоза и предложил гостю.

Норман принял у него стакан, бормоча слова благодарности и, пригубив вино, продолжил атаку.

– Может быть, вам следовало принять что-нибудь покрепче, прежде чем я начну говорить?

– Вы считаете, что мне это необходимо? Норман, по-моему вы один сможете мне объяснить причину этого вашего визита и, тем самым, облегчить мне душу.

– Лила Кэррен, – коротко бросил Мендоза.

Глаза Шэррика прищурились, но выражение лица не изменилось:

– А что с ней?

– Вы ведь знаете эту женщину, так? Как знаете и то, что она моя родственница по мужу.

– Мне кажется, я вас не совсем понимаю – ваша родственница или моя?

Норман поставил бокал на стол и наклонился к ирландцу.

– Перестаньте играть со мной в эти дурацкие игры, Шэррик. У меня нет на них времени, да и у вас тоже.

– Вот что, Норман. Если вы и дальше собираетесь говорить со мной в подобном тоне, то эта встреча закончится очень быстро, – предупредил Шэррик. – Либо садитесь и рассказывайте, что вам нужно, либо уходите отсюда.

– Мне известно о ваших делах с этой Черной Вдовой.

Шэррик направился к двери.

– Моя личная жизнь вас не касается. И ее личная жизнь – тоже. Сейчас я вызываю Джоунза и он проводит вас.

Норман не пошевелился.

– Хорошо, я назову вам еще одно имя, – сказал он ему в спину. – Фергус Келли.

Ирландец замер. Он стоял как вкопанный, но по-прежнему не поворачивался к нему.

– А кто это, извольте полюбопытствовать?

– Это – вы. Это вас так зовут, когда вы играете в эти мерзкие игры с фениями. Я думаю, в Лондоне сыщется несколько человек, причем в правительственных кругах, которых очень бы заинтересовала эта информация? Вы со мной не согласны?

Шэррик медленно повернулся к нему.

– О чем вы говорите?

Норман медленно пошел к креслу и уселся.

– Шэррик, вы ведь, кажется, предложили мне сесть, не забыли еще? Полагаю, лучше будет, если и вы последуете моему примеру.

Шэррик уселся в кресло и стал ждать.

– Все это началось с той самой статейки в «Таймс», – начал непринужденным тоном Норман. – Я сначала не сообразил, какую же цель вы преследовали, набрасываясь на нас. Потом мне пришлось провести одно небольшое расследование и…

– Что за расследование?

– Ну, в общем, предпринял те действия, которые в подобных случаях всегда предпринимают. Существуют ведь такие неприятные люди, которые всегда готовы за деньги последить за другими людьми, пусть даже за исключительно приятными. Да я и не сомневаюсь, что вы понимаете, о чем идет речь, – Норман поднялся и подошел к столу. – Вы не будете против, если я еще подолью себе чуть-чуть этого изумительного шерри?

Он взял графин и налил себе «фино», которое не спеша, с удовольствием выпил. Потом продолжал.

– Но, в конце концов, все кусочки этой мозаики сложились во вполне ясную картину. Вы, ваша сообщница Лила Кэррен, вместе с ее Богом обиженным сыном Майклом и моим предателем – сыном Тимоти… Я сумел расположить все это так как нужно, поверьте, Шэррик. Вот поэтому-то я и явился сюда к вам, чтобы кое-что обсудить.

– Понимаю.

Шэррик был в явном замешательстве. Норман Мендоза знал о том, кто такой был Фергус Келли – удар был достаточно сильный, способный выбить из седла. Теперь Шэррик собирал всю свою растерянную выдержку, пытался определить, насколько глубоко этот человек зашел в своих поисках и о том, как упрочить свою позицию.

– Да, Мендоза, вероятно пришло время кое-что обсудить.

Шэррик поднялся, проковылял к столику и взял графин с шэрри. Вернувшись в свое кресло, он поставил его поближе, чтобы не вставать и не бегать за ним на другой конец гостиной.

17

Среда, 14 июля 1998 года

Лондон, 11 часов утра

Джемми оторвал взгляд от лежащей на его столе телеграммы, растерянно посмотрел на Нормана, и снова на телеграмму.

– Извини, но я не помню, как это расшифровать, – с безнадежностью в голосе сказал он.

– Сомневаюсь, чтобы ты когда-нибудь знал, – невнятно пробормотал Норман. – Ладно, я ведь рассказал тебе, что в ней.

– Что для Пуэрто-Рико нет резервов. Но…

– Нет, Джемми, никаких «но» не предусмотрено, – вот что я могу тебе сказать. Времени, чтобы кого-нибудь отправить туда с проверкой, не остается, и мы вынуждены поверить Люсу на слово. Несомненно, по почте должно прийти более подробное объяснение.

Он лгал Джемми. Норман знал объяснение. С той самой своей встречи с Хаммерсмитом он давно ждал из Пуэрто-Рико дурных вестей. Требование Майкла Кэррена выплатить ему миллион фунтов стерлингов было лишь уверткой, а эта телеграмма – словно залп. На сей раз – в цель. Нечего сказать, умнее не придумаешь, взять и выдать ему деньги. Черт возьми, как он смог так опустошить резервы?

Джемми смотрел на своего брата пустыми глазами.

– Люс, – еще раз сказал Норман, – управляющий банком в Пуэрто-Рико.

Джемми кивнул с таким видом, будто понял, о чем говорил Норман.

– Конечно, я его вышвырну. Но и это может подождать до тех времен, пока весь этот абсурд, наконец, прояснится, и, пока Испания и Америка будут делить этот островок. А пока вопрос остается вопросом, очередная запертая дверь для нас.

– Да, Норман, это еще одна запертая дверь. Норман, скажи мне вот что – ты встречался с этим русским?

– Да, я его видел.

– И?

Джемми нервно поигрывал ножом для вскрытия конвертов с украшенной гагатами ручкой.

– Что он сказал?

Теперь Джемми двигал нож, положив его на стол так, как маленькие дети играют в паровозик.

– Примерно, то же самое, что и тебе. Он предупредил нас, что Императорское Казначейство собирается изъять большую часть депозитов. Возможно, что и все.

– Ты ему веришь? – в голосе Джемми чувствовалась нервозность, он все же сподобился на секунду заинтересоваться этой ситуацией.

– Я не знаю, верю я ему или нет, – признался Норман. – Мне удалось выяснить, что он когда-то работал в Российском Казначействе. А что касается остального… – он пожал плечами. – Кто его знает?

– Но…

– Слушай, я допускаю, что это всего лишь хитрая уловка, часть их плана…

Норман не мог говорить. У него не хватало духу выложить о своих изысканиях Джемми, обрисовать ему роль Лилы Кэррен и ее сына в их нынешних бедах.

– В любом случае мы должны действовать так, будто информация этого русского имеет под собой реальную почву, – сказал он. – И должны быть готовы к самому худшему.

Джемми взглянул на него, и в его глазах вспыхнула искра надежды: – Норман, у тебя есть какой-нибудь план? Мы сможем к этому подготовиться? Я все время думаю об этом, но мне ничего в голову не приходит. Разве что, может, у кого-нибудь одолжить…

– Ты спятил! Одолжить! Мендоза не могут выступать в роли просителей. Если мы встанем с протянутой рукой, то это вызовет страшный ажиотаж, опрокинет весь финансовый Лондон и нас вместе с ним.

– Что же тогда?

– Я проверил кое-какие варианты. И кое с кем имею договоренность. Мы можем рассчитывать на получение в долг до полумиллиона фунтов от частного лица. Это, конечно, капля в море, но все же хоть что-то.

– Что это за частное лицо? Кто это?

– Это не столь важно, вовсе не обязательно тебе его знать, – устало сказал Норман. – Джемми, давай договоримся, все детали остаются на мое усмотрение. И, кроме того, у меня к тебе один вопрос, даже целых два: первый – если возникнет необходимость, ты сможешь примириться с тем, что Уэстлэйк пойдет в качестве дополнительного обеспечения?

– Боже мой. Я… Норман… ты все же считаешь, что…

– Я думаю, что если этому суждено случиться, то вся наша собственность пойдет с молотка, – звучало это жестоко. – И поэтому я спрашиваю тебя, согласишься ли ты использовать свою собственность таким образом?

– Разумеется, я все сделаю, как будет необходимо, – прошептал Джемми.

– Хорошо. И Генри, и Чарльз, и я – мы все так поступим, хотя все наше вместе взятое и в подметки не годится твоим владениям. Теперь мой второй вопрос: когда отец передавал тебе дела, он не упоминал об одной любопытной облигации, попавшей из Кордовы в Лондон, еще во времена дедушки? Речь идет об одном своеобразном займе.

– Заем? Что за заем?

– Обещание заплатить по требованию предъявителя облигации миллион фунтов стерлингов. Причем закон о сроках давности на этот заем не распространяется.

Джемми побелел. Норман подумал, уж не собирается ли он упасть в обморок? Нет, видимо, пока не собирался. Так он может продолжать давить. Одному Богу известно, когда ему удастся в следующий раз заставить Джемми задуматься о делах.

– Так он тебе ничего не говорил о таком займе?

– Ничего. Никогда. Во всяком случае, я ничего не могу вспомнить…

Нет, это было просто невыносимо! Этого не могло быть! Джемми просто не помнил. Отец не мог ему об этом не сказать. Ведь Джозеф упрямо продолжал верить, что его старший сын заменит его. Не похоже, чтобы. Джемми был не в состоянии удержать в памяти подобную деталь. Но Норман не оставлял попыток.

– Так ты точно не помнишь?

– Нет, не помню. Мне очень жаль, Норман, но я вообще ничего не помню. А что, существует такой заем? У кого эта облигация?

– Мне было сказано, что существует. И она была у Лилы Кэррен, а потом она передала ее своему сыну.

– Майклу? Но как Лила добралась до него?

– Вероятно, ей отдал ее никто иной как Хуан Луис, больше некому. И она держала ее про запас с тех самых пор, как покинула Кордову.

– Да, но я никогда не понимал…

Норман оборвал его.

– Я тоже не знал и не понимал. И мне кажется, нас вот-вот попросят выплатить этот миллион.

Услышав это, Джемми сжался в своем кресле и стал маленький-маленький. Он дрожал, обхватив тело руками и раскачиваясь взад и вперед, как ребенок, у которого болит живот.

Норман отошел к столу и вернулся с бокалом коньяку, который налил из объемистого хрустального графина. Коньяк был изумительный, выдержанный и вполне мог быть украшением коллекции самого взыскательного ценителя.

– Вот, выпей. И возьми себя в руки. Мы еще не умираем, и умирать не собираемся, Джемми.

Джемми взял у него бокал, бормоча слова благодарности. Сначала сделал маленький глоток, а потом одним духом выпил все, что было в бокале.

– Ну как, легче стало?

– Да, немного легче, благодарю. Где эта облигация? Она не у тебя?

– Если бы она была у меня, я бы горя не знал. А она у Кауттса. Сегодня днем я должен быть у них и, вероятно, получу от них официальное уведомление о том, что мы обязаны заплатить им этот миллион.

– Но мы не можем…

Норман наклонился к нему.

– Не смей этого говорить, Джемми. Ты это знаешь, и я это знаю. Но… Не говори такие вещи вслух. Ты об этом не имеешь права даже задумываться. И если когда-нибудь мы встанем перед необходимостью произнести эти слова, если мы действительно окажемся неплатежеспособными – это конец, Джемми. Ты понимаешь меня? – Его брат кивнул. – Хорошо, это очень важно, что ты это понимаешь.

– Ты сказал Генри?

– Да.

– Что он ответил?

– Что он мог ответить? Но с Генри все в порядке. Он покрепче, чем может показаться. Силенок у него не так много, но он выдержит.

– Выходит, все легло на твои плечи, Норман, ведь так? Ты ведь действительно единственный человек, который способен во всем этом разобраться и вытянуть нас за уши. Тебе следовало бы… Я имею в виду, отцу следовало бы…

– Ну, так он же не захотел. Вот, Джемми, отстранись ты от всего этого. А то еще, чего доброго, вытворишь что-нибудь такое, что мы и вовек не расхлебаем. Так что отправляйся лучше домой. В клуб не ходи – стоит им только на тебя посмотреть и это уже сразу вызовет панику. Отправляйся к себе на Гордон-сквер и оставайся там до тех пор, пока не понадобишься. И не отвечай ни на какие телефонные звонки, за исключением моих или Генри. Скажи, что ты приболел. Где Кэролайн, кстати?

– Ее нет в городе. Она осталась в Уэстлэйке.

– Понятно, а твои девочки?

– Они все еще на континенте и пробудут там до конца месяца.

Потом, вспомнив, он поинтересовался: – Ты ничего не слышал от Чарльза?

– В воскресенье вечером он сообщил телеграммой, что прибыл в Кордову. Вот пока и все. Думаю, сегодня к вечеру или завтра он пришлет более подробное послание.

Джемми кивнул, допил коньяк и поднялся.

– Итак, я пойду?

– Да, Джемми. Отправляйся на Гордон-сквер. И подумай еще об этом займе, может быть что-нибудь придет тебе в голову и удастся припомнить что-нибудь из того, что тебе мог сказать отец.

Джемми уже в дверях обернулся к нему и спросил:

– Извини, что только теперь спрашиваю, совсем запамятовал – как там Тим?

– Да все так же. Никаких изменений.

– Боже праведный!

Норман подошел к нему и мягко выпроводил своего брата за дверь.

Дублин

Сразу после полудня

Пэдди Шэй ел свой обед в кухне за пабом. Обед состоял из вареного картофеля с тушеной капустой и хлеба, обмакиваемого в подливу. Шэй ел в одиночестве. Жена стояла за стойкой. До него доносился пьяный гомон из зала. В пабе было полно народу. Шэй бросил взгляд на часы, висевшие над плитой. Большинство посетителей уйдет примерно через полчаса либо домой пообедать, либо отправится снова на работу. Тогда он выйдет и сменит ее, чтобы женщина смогла передохнуть и поесть.

Он встал и направился к плите, подняв крышку одной из кастрюль, выудил еще две картофелины: ерунда – она все равно мало ест. Шэй звучно рыгнул – хорошая отрыжка освобождает место для того, чтобы еще поесть. Теперь места было достаточно, и он умял эти две картофелины, урча от удовольствия.

– Ты дома? – спросил чей-то голос.

Шэй оторвал взгляд от тарелки и увидел в дверях молодого Дональда О'Лэйри.

– Дома, но я обедаю. Должен же человек хоть поесть спокойно.

– Мне надо с тобой поговорить.

Шэй подобрал хлебом остатки капусты и картошки и отправил это в рот. Он, медленно прожевывая еду, посмотрел на О'Лэйри. Мальчишка изменился. Он вообще очень изменился с тех пор, как они побывали в Лондоне. В нем появилось что-то новое. Уверенность в себе, что ли? Шэй проглотил и отставил тарелку.

– Ну, заходи, присаживайся…

– У тебя пивка не найдется? Пить хочется, прямо невмоготу. Опять стало жарко.

– Вон там пиво, – Шэй показал туда, где за стеной находилась стойка. – И мы его там продаем. За деньги. – Шэй поднялся и взял с плиты жестяной чайник. – Вот чаю можешь выпить, если уж тебе так захотелось пить.

Он налил чай в кружку. Заварка была уже темной и горчила: чай стоял здесь с раннего утра и остыл. О'Лэйри пригубил чуть и поморщился.

– Поспорить могу, что ты, когда чай выпьешь, так чаинки высушиваешь, чтобы их опять заварить, Пэдди Шэй.

– А я вот, кажись, слышал, что нищие и попрошайки не выбирают.

– А кто попрошайничает? Я попрошайничаю? Да в приличных домах тебе всегда выпить предложат. И просить-то не надо.

– Вот оно как? Это что, там на Даусон-стрит жизнь такая? Кто бы в Бельрев не заявлялся, всем и каждому нальют?

– Я, кстати, пришел к тебе по поводу Бельрева, – О'Лэйри отставил этот, с позволения сказать, чай, на край стола. – Я сворачиваюсь – еду на новую работу.

– Вот оно как. А могу я знать почему?

– Незачем мне больше там торчать. Черной Вдовы нет там уже наверное с месяц. И никто не знает, когда она заявится.

Шэй наклонился вперед.

– Но когда-нибудь она все же заявится. Никуда она не денется, наша Лила Кэррен. А комитету нашему надо бы знать, что она там делает, на всякий случай.

– Нет, уже не нужно, – О'Лэйри полез в карман рубашки. – Вот эта записка пришла два дня тому назад. Я должен отправиться в Уиклоу, в Глэнкри. Работа для меня там есть.

Шэй вырвал записку у него из рук.

– Дай-ка я сам посмотрю. Кто ее прислал? – он посмотрел на подпись, там стояло всего две буквы – Ф. К. – Я ничего об этом не слышал, а я – твой командир.

– А я для чего сюда к тебе шел? Как раз хотел тебе об этом сказать. Именно потому, что ты командир.

– Ты видишь эти буквы – Ф. К.? Это же он. Сам. Это точно.

– Кто «сам»?

– Тот человек, который тогда пришел и дал нам задание, когда мы были в Лондоне. Тот самый, кто нам этот пакет дал, чтобы мы его сюда привезли. Фергус Келли.

Шэй все еще никак не мог поверить:

– Если есть какие-то перемены, то сначала они сообщают в комитет, командиру, мне значит, а потом тот уже передает, кому полагается. Вот как это делается.

– Не знаю, может на этот раз они решили все сделать по-другому.

– А может быть это чьи-нибудь козни?

– Какие козни? Кому, кроме нас дело до того, где я работаю, в Бельреве или в Глэнкри? Кого это волнует, черт возьми?

– Не знаю, – признался Шэй. – Но с этими чертовыми англичанами никогда ведь не узнаешь, чего они хотят. Они вечно нас выслеживают, шпионят. Они же хитрые, как змеи. И такие же ядовитые.

– Никакие это не шутки, – О'Лэйри взял у него записку и положил ее обратно в карман рубашки. – Какой им смысл шутки шутить?

– Но ты же не поедешь туда сразу, сначала я должен переговорить с комитетом.

– Конечно, поеду. А чего мне не ехать? Если это шутка, так агент скажет, что, мол, не знаю тебя и в глаза тебя никогда не видел. Ведь я же с ним там встречаюсь, с агентом этим. – Он хлопнул себя по нагрудному карману рубашки. – Там так и сказано в записке.

– А что за работу они хотят тебе там дать? О'Лэйри пожал плечами.

– Откуда мне знать? Но что бы мне там не пришлось делать, хуже, чем быть на побегушках у этого чертового Уинстона, быть не может.

Шэй наклонился к нему близко-близко и, обдавая его своим смрадным дыханием, медленно стал говорить.

– Ты подождешь, пока я не переговорю с комитетом, или тебя прикончат. Понятно? Как именно – это они сами уж решат.

– Нет, я… – О'Лэйри замолчал и покачал головой.

В глазах Пэдди Шэя была дикая злоба, но не ее испугался О'Лэйри. Мальчик был в фениях с двенадцати лет и не представлял, как можно нарушить клятву.

– Ладно, – в конце концов, сказал он. – Ты с ними поговоришь, Пэдди. – Выясни, могу ли я отправиться в Глэнкри, посмотреть, что там меня ожидает.

Кордова

Три часа пополудни

Чарльзу приходилось довольно много раз бывать в Уэстлэйке. Он бродил и по самому этому большому дому, и по бесконечным участкам и уяснил себе, что до тех пор, пока его тетя Кэролайн не осчастливит себя и Джемми наследником мужского пола, вероятность чего с каждым годом уменьшалась, это имение, в конце концов, перейдет в его владение. Он и Тимоти были ближайшими его родственниками мужского пола, причем Чарльз был старшим. Следовательно, и титул лорда и собственность достанутся ему. Будучи еще очень молодым, он и тогда твердо знал, что это так и будет и уже тогда научился находить утешение в размышлениях об этом, но пышность и великолепие его будущего имения враз померкли, стоило ему оказаться в Паласьо Мендоза в Кордове.

Дворец этот был таким, каким не был и не мог быть ни один дом или даже дворец в Англии, пусть даже самый большой и очень импозантный. Может быть, все дело в его расположении: дворец находился в центре города. Он возвышался здесь, окруженный огромными стенами, весь дом дышал таинственностью. Он шептал Чарльзу свои секреты, когда он переходил из одного, утопавшего в роскоши помещения, в другое. А какими замечательными были эти патио – внутренние дворики. Ему говорили, что всего их было здесь четырнадцать, но ему еще не удалось побывать во всех. Каждый из них чем-то отличался от своего собрата, каждый всегда неожиданно возникал перед глазами, стоило лишь свернуть за угол или пройти через тот или иной.

Сейчас он находился в патио под названием «Патио де лос Наранхос». Он представлял собой вытянутый прямоугольник с помещавшимся в нем водоемом, выложенным великолепными кафельными плитками, в котором отражалось небо; окружавшие его апельсиновые деревья, которым он и был обязан своим названием. Сейчас деревья были в цвету, ему ни разу в жизни не приходилось ощущать такого опьяняющего аромата.

– Ах, вот ты где, Чарльз.

Он обернулся, услышав голос Франсиско. Хвала Богу, этот человек говорил по-английски, хоть и с ужасным акцентом.

– Он уже здесь? – спросил Чарльз.

– Управляющий банком? Да, он уже пришел. Он ждет нас там.

Чарльз еще раз взглянул на апельсиновые деревья и неохотно покинул это тихое место:

– Как здесь красиво, – бормотал он.

– Да, да. Здесь все очень красиво, правда? А ты же Мендоза, и тогда все эти старые историк для тебя должны быть еще интереснее. Они ведь адресованы тебе.

– Что за старые истории?

– Легенды. Сколько комнат здесь или патио, столько и легенд. Каждая семья имела свою легенду и не одну. Ты об этом не знал? – Чарльз покачал головой. – Эх, жаль, что нет Беатрис, – сказал Франсиско, – она все их знает наперечет и столько бы могла рассказать тебе. Она любит их рассказывать. – Но сейчас, я думаю, мы должны, – он сделал жест в сторону двери, располагавшейся под аркой.

– Да, конечно.

Чарльз медленно побрел за Франсиско.

Вначале он подумал, что они встретятся с управляющим в той же самой маленькой комнатушке, где его принимал Франсиско в первый вечер, как только Чарльз прибыл во Дворец. Он еще тогда объяснял, что это помещение – самое старое во дворце и глава семьи обычно использовал его как рабочий кабинет. Но теперь они направлялись куда-то еще. Франсиско вел его через какие-то коридоры, выложенные плиткой, полы в которых покрыты турецкими коврами, а стены увешаны шпалерами. Чарльзу показалось, что они находились в восточном крыле дворца, но сейчас он не был в этом уверен: им так много раз приходилось менять направление, куда-то сворачивать, что он перестал ориентироваться. Они зашли в большую комнату, вдоль стен которой тянулись бесконечные книжные полки. Перед тем как войти, Франсиско гостеприимным жестом распахнул дверь и пригласил молодого человека пройти первым. Там их ожидал еще один человек. Он сидел у большого дубового стола, покрытого гобеленовой скатертью. Едва они вошли, как он поднялся и, склонив голову в вежливом поклоне, приветствовал обоих.

– Это сеньор Мартин, – представил мужчину Франсиско. – Он не говорит по-английски, я буду переводить.

Мужчины поздоровались за руку. Управляющий банком был весь в поту. Кроме этого, Чарльз заметил, что этот сеньор Мартин избегал встречаться с ним взглядом.

Почти весь стол заполняли бесчисленные гроссбухи. Мартин показал на них рукой и что-то произнес по-испански.

– Он сказал, что все, что вам понадобится, находится здесь, – пояснил Франсиско. – Теперь снова говорил сеньор Мартин. – Он утверждает, что если вы проверите все цифры, то сможете убедиться, что причин для беспокойства нет.

Чарльз кивнул, и все трое уселись за стол. Чарльз осторожно, боковым зрением, изучал управляющего.

Вечером в воскресенье его свояк, казалось, был на грани нервного срыва, сегодня он проявлял большую выдержку и рассудительность. И справедливости ради, следовало бы отметить, что Франсиско с каждым днем обретал присутствие духа. Отчасти это можно было приписать тому, что он внутренне уже смирился с тем, что ему предстояло отречение от престола в пользу Лондона. И чем дольше Чарльз находился здесь, тем больше крепла его уверенность именно в таком исходе. Франсиско уйдет от ответственности и будет спокойно проживать то, что ему удалось отложить.

– Сначала текущие счета, пожалуйста, – попросил Чарльз, и подождал, пока Франсиско переведет его слова.

Управляющий кивнул, раскрыл перед ним один из гроссбухов и все занялись изучением текущих счетов.

Лондон

Четыре часа пополудни

Кауттсы помещались в том же здании, что и сто лет назад. Здесь не было засилья старинных дорогостоящих игрушек и всякого рода раритетов, как во владениях Мендоза, это место пропахло старой кожей, старым деревом и добротными капиталовложениями. Сто лет назад король Джордж III разместил здесь свой приватный вклад, открыв счет у Кауттса, и с тех пор этот банк стал банком, услугами которого пользовалось королевское семейство, что, конечно же, никак не могло повредить репутации этого старого банка.

– Входите, Норман, – Хаммерсмит отворил двери в просторный кабинет. – Рад, что вы пришли.

– Вряд ли я смог бы отказаться от этого визита, – пробормотал Норман.

Он обвел взглядом комнату, кроме них в кабинете никого не было.

– Не думаю, что есть необходимость расширять круг лиц, которые посвящены в это дело, – сказал Хаммерсмит, перехватив ищущий взгляд Нормана Мендозы.

– Нет, конечно. И я ценю такое отношение ко мне.

– Садитесь, пожалуйста.

Они уселись визави за широким столом красного дерева. Единственными предметами на его полированной поверхности были серебряный чернильный прибор, стопка белоснежной промокательной бумаги, хрустальная ваза с единственной розой и синяя кожаная папка, перевязанная черной ленточкой. Хаммерсмит возложил руку на нее.

– Как я понимаю, все находится именно здесь? – поинтересовался Норман.

– Да.

– Я могу на это взглянуть?

– Конечно.

Хаммерсмит развязал ленточку и открыл папку. Облигация лежала поверх других бумаг. Он изъял ее из стопки и подал Норману через стол. Тот взял: ее, с Удовлетворением отметив, что его руки не дрожали. Он читал написанное на ней медленно, с толком, вникая в каждое слово, стараясь не пропустить ничего, что могло бы поставить под сомнение подлинность документа. Еще до того, как он дочитал до середины, он убедился в том, что ничего такого, что говорило бы в пользу искусной фальшивки не было, и быть не могло. Ни малейшего сомнения не могло быть и в том, что это был почерк его дедушки Лиама: ему приходилось неоднократно читать его записки, когда он перебирал семейные архивы. И стиль Лиама тоже нельзя было спутать с ничьим: простой, без выкрутасов язык документа.

«В обмен за услуги личного характера, оказанные мне и данные мне гарантии, я обещаю и клянусь именем дома Мендоза заплатить держателю настоящей облигации сумму в размере одного миллиона фунтов стерлингов непосредственно по предъявлению данной облигации. На требование о выплате этой суммы временные ограничения не распространяются…»

– Документ подлинный, не так ли? – спросил Хаммерсмит Нормана после того, как тот в течение долгих безмолвных минут изучал облигацию.

Еще одна пауза. Прошла секунда. Две. Ладони Нормана были в поту, во рту пересохло.

– Думаю, что да. Да, – негромко подтвердил он.

Норман пришел сюда, втайне надеясь на то, что он разоблачит эту историю с облигацией как надувательство, фальшивку. Теперь, читая ясные недвусмысленные фразы, написанные почерком его дедушки, он понимал: подлинность этого документа не может вызывать ни малейших сомнений.

Стало быть, облигация была подлинной, и долг в один миллион фунтов стерлингов тоже был реальностью. Если бы он вздумал отрицать факт ее подлинности, то к чему тогда вся его жизнь? К чему легендарная репутация дома Мендоза, его абсолютная честность в делах? Во что бы превратилось все это, начни он здесь оспаривать заведомую подлинность документа?

Хаммерсмит видел игру чувств на лице своего посетителя. Он наклонился к Норману:

– Норман, ради всего святого, ответьте мне откровенно, как обстоят дела в действительности? Вы в состоянии заплатить? Платежеспособны Мендоза или нет?

Еще какой-нибудь месяц назад он бы ответил ему с недоумением и бравадой в голосе. Никаких колебаний возникнуть бы не могло. Но теперь? После тех часов, которые он провел, стоя у кровати Тимоти, в попытке отделить двуличие сына от своей собственной трагедии, после многих часов раздумий о пригодности Чарльза взять на себя банк, после многих часов анализа и переоценки собственной жизни, своей вины в том, что сейчас происходило – после всего этого у него не хватало духу ни лгать, ни изворачиваться.

– Нет, – тихо произнес он. – Мы не в состоянии выплатить такую сумму, во всяком случае, не в десятидневный срок. Дела наши не настолько хороши сейчас.

Хаммерсмит откинулся и закрыл глаза.

– Именно так я и думал. В тот день, когда мы сидели в этом пабе, я впервые понял, что слухи имеют под собой почву. Слухи впервые появились, когда этот Парагвайский заем оказался пустой затеей. Но тогда я не обратил на них никакого внимания. Ну, в конце концов, это ведь не кто-нибудь, а Мендоза. Столько лет они были крупнейшим европейским банком. Это казалось мне невозможным. Но тогда… Тогда я увидел у вас в глазах что-то такое, что убедило меня…

– Если полетим в пропасть мы, то и вы не сможете уцелеть, – сказал Норман.

Он решил быть честным до конца. Сейчас настало время бороться любым оружием, которое имелось в его распоряжении. Как там тогда говорилось в той проповеди? – Всему свое время, и время всякой вещи под небом. – А теперь подошло время когтями выдираться из этой беды, выкарабкиваться из этой ямы.

– Начнется невиданная паника и весь Сити столкнется с очень серьезным кризисом доверия в той же мере, как и беспрецедентным, – продолжал Норман.

– Мы же пережили кризис Баринга, – напомнил Хаммерсмит.

– Да, но вы пережили его едва-едва. А второй такой кризис меньше, чем за десять лет? Второго вы не переживете, Джонатан. Раны будут очень болезненными и опасными и могут оказаться смертельными.

Хаммерсмит сверлил его глазами.

– Я полагаю, что вы ищете кредитора.

Норман не отвечал.

– Сколько вам нужно? – настойчиво спрашивал Хаммерсмит. – Насколько велико расхождение между вашими акцептами и счетами?

Акцепт! Это было уже вышедшее из моды слово. Оно было в обиходе в семнадцатом веке. Например, Смит, сидящий в Дели, мог перевозить свой чай в Лондон Эдвардсу на основе векселя с гарантией банкира, которому оба партнера доверяли. Банкир акцептовал ответственность. Сейчас уже больше никто не говорил об акцептах. Странно, что Хаммерсмит сформулировал свой вопрос так. Но ведь все, что связывалось с деятельностью Кауттса, было чуточку старомодным. Они и на службе у себя до сих пор носили фраки. Норману же эта игра по древним правилам была не по душе.

– Включая это, – он указал на облигацию, лежавшую теперь перед ними, – наши обязательства находятся в пределах восемнадцати миллионов, наши активы… – Он сделал паузу.

– Слушаю вас, – осведомился Хаммерсмит.

– Банковские активы могут быть определены по-разному.

Норман не был готов к тому, чтобы сюда были включены его личные владения. Но он принимал во внимание и грузы, находившиеся в пути, пусть даже и погибшие и застрахованные, подобно несчастной «Сюзанне Стар». Некоторые из них весьма сомнительны, надо признать, другие сомнений не вызывают.

– Я понимаю это. Это всегда и у всех так. Но, Норман, я жду от вас конкретной цифры. И полагаю, что вам лучше всего назвать некую заниженную цифру, которая вписывается в эту ситуацию.

– Скажем, пять миллионов, – объявил он. И дай Бог, чтобы русские не собирались изымать свои депозиты, – добавил он про себя.

Хаммерсмит кивнул, его лицо ничего не выражало.

– И из этих пяти миллионов сколько составляет ликвидность?

Норман достал трубку и кисет с табаком.

– Вы позволите?

– Да, да разумеется.

Хаммерсмит снял с подоконника массивную медную пепельницу и поставил ее перед Норманом. Потом терпеливо дождался, пока тот не набил трубку.

– Ликвидные фонды, Норман, продолжал он. – Сколько они приблизительно могут составить?

– Менее ста тысяч, – говоря это, Норман еще крепче сжал в зубах трубку.

– Что? Я не ослышался?

– Около ста тысяч, с возможным небольшим отклонением. – Теперь это было сказано громче и увереннее.

Норман смотрел Джонатану прямо в глаза.

– Боже всемогущий, – выдохнул Хаммерсмит.

Прозвучало это как отрывок из проповеди или молитвы.

Норман не собирался дать втянуть себя в дискуссию об ответственности руководства банка за ошибки. Сейчас было необходимо прибегнуть к отвлекающим тактическим маневрам. Не было необходимости напоминать здесь о конфиденциальном характере этих переговоров. Дело было в том, что они ставили своей целью предотвратить падение Мендоза-Бэнк, который бы увлек за собой все остальные банки. И конфиденциальность здесь не стояла под вопросам, потому что любая утечка информации работала бы против Кауттса.

– Вы вот что мне скажите, – начал Норман. – У вас нет никаких соображений, для чего Майклу Кэррену потребовалось настаивать на выплате именно сейчас?

– Абсолютно никаких.

– Это должно иметь какое-то отношение к Пуэрто-Рико, коль ему так хочется, чтобы сумма была переведена именно туда.

Хаммерсмиту стало явно не по себе от этих докучливых вопросов Нормана.

– Полагаю, это скорее по вашей части, нежели по моей, Норман. Ведь Вест-Индия всегда была сферой вашей деятельности.

– И сейчас ею является, – Норман выбил пепел в медную пепельницу. – Разумеется, по причине этой идиотской войны трудно сказать, что будет в будущем.

– Послушайте, может нам все же лучше обсудить способы, как нам лучше всего выйти из этой ситуации?

– Вы упомянули о займе, – негромко сказал Норман.

– Да, но не в тринадцать же миллионов! Боже мой, Норман, вы ведь не можете ожидать, что…

– О тринадцати миллионах не может быть речи. Это абсурдная цифра. Нам не требуется никаких тринадцати миллионов. Нам требуется лишь пройти без осложнений через все наши потребности в наличных в течение последующих тридцати-шестидесяти дней. Как только наши суда…

– Торговля на свой страх и риск – отжившая традиция для банкира, это изживший себя механизм, – резко оборвал его Хаммерсмит. – Это необходимо прекратить. Несомненно, это и послужило причиной тому, что вы оказались сегодня в таком положении. Во всяком случае, одной из причин.

– А теперь, Джонатан, послушайте…

Норман уже собрался произнести монолог, в котором хотел призвать Хаммерсмита заняться своими делами, но замолчал.

– Что вы предлагаете? – в его животе заворочался ледяной комок.

Если он сыграл сейчас не так, если он совершил ошибку, доверившись Хаммерсмиту, то куда же, на милость Божью это его заведет? В какой еще тупик? Хаммерсмит колебался, сознавая, что любые слова могут сейчас показаться его собеседнику весьма неприятными.

– Полагаю, что я лишь могу определить направление, в котором следует действовать, – негромко сказал он. – Мне следует переговорить с Рэнсомом. Предложить ему собраться всем втроем и как можно скорее.

Это был наихудший из ответов. Рэнсом был управляющим Английским банком. Если такая фигура, как он, окажется включенной в это дело, то пути назад уже не остается. Контроль неизбежно должен выйти из рук Нормана. Его голова раскалывалась, в ушах стоял звон. Но голос оставался по-прежнему твердым.

– Если вы чувствуете, что в этом есть необходимость, обратитесь к нему.

Сан-Хуан

Три часа пополудни

– И слова ей не сказал, вот оно как было. С самой субботы.

Тилли фыркнула, будто ее лично оскорбили. Ее брат был явно чем-то обеспокоен.

– Я никак не могу уразуметь – мы остаемся здесь или уезжаем? Что мистер Кэррен собирается здесь делать, я ума не приложу.

Брат и сестра сидели на кухне гостиницы. Они встречались там регулярно во время сиесты.

– Я не знаю, – ответила Тилли. – Меня это тоже все очень беспокоит, но мисс Бэт мне ни слова не говорила. Она сильно не в духе. А он-то, он! Как он себя ведет! Ведь она, бедняжка, примчалась сюда за тридевять земель, сожгла за собой все мосты и все лишь ради своей любви к нему.

Она вздохнула. Та романтическая история, в которую была вовлечена ее хозяйка, неизменно приводила Тилли в восхищение. Именно поэтому она и согласилась стать сообщницей Бэт, когда этот роман находился еще в стадии возникновения.

– А что, она и вправду так о нем заботится? – полюбопытствовал Бриггс, наполняя кружку сестры чаем.

– Конечно, заботится, а как вы думали? Она же не какая-нибудь беспутная, моя Бэт. Она ведь получила воспитание. А этот мистер Тимоти, ее муженек, вот он настоящий губитель. Куда ему до нее! Мистер Кэррен, он совсем другой. Во всяком случае, был. А теперь уж и не знаю, что думать.

Бриггс в раздумье прихлебнул чай.

– Тилли, как ты думаешь, пожалуют сюда американцы?

– Сюда на Пуэрто-Рико? Откуда мне знать? Все кругом только об этом и твердят, что пожалуют. А, если они и будут здесь, то до нас им ровным счетом никакого дела. Это мне мисс Бэт так сказала. Мы ведь здесь иностранцы. Представители нейтральной державы – вот мы кто. – Она улыбнулась, довольная, что сумела запомнить официальную фразу. – Вот что мне мисс Бэт сказала. Она ведь такая умная.

– Пули не спрашивают, кто британец, а кто нет, – Угрюмо возразил Бриггс. – Вот как они придут…

– Пули? Ты что Том, сдурел? С какой стати здесь будут стрелять?

– Поработай немножко своей головой, женщина. Когда одна страна нападает на другую, всегда бывает стрельба. С незапамятных времен так повелось. Даже в Библии об этом написано. Не веришь мне, так прочитай, что об этом в умной книге говорится.

– В то время, о котором в Библии написано, у них-то и ружей еще не было.

Он нетерпеливо отмахнулся от нее.

– Не в том дело. Дело в том, что Пуэрто-Рико будет обороняться, скорее всего так и будет. Не мы это решаем. Как они захотят, так и будет.

– Какая нам разница, – вопрошала Тилли. – Мы будем сидеть себе, как мышь под метлой, пока все не кончится. А они быстро здесь все закончат. Американцы вмиг проглотят этот Пуэрто-Рико, как кит проглотил Иону.

– Мы бы ведь могли уехать, прежде чем здесь все начнется, если у нас на это ума хватит и если нам повезет, – сказал Бриггс. – Я слыхал, здесь есть один корабль, который скоро должен отплывать. Мне кажется, все, у кого в голове не мякина, уберутся себе подобру-поздорову.

– А что за корабль?

– «Арабелла», под британским флагом. Она часто здесь на этих островах бывает, это торговое судно. Она – пароход, эта «Арабелла», – добавил он, при этом его лицо исказила гримаса неудовольствия. – Но, несмотря на это, хороший корабль.

– Ты уже сказал об этом мистеру Кэррену?

– Нет, еще. Он все эти дни надутый ходит, как сыч. С тех пор, как они с мисс Бэт повздорили.

– Я спорить могу, что он жалеет, что так с ней обошелся, только он гордый очень и ни за что в этом не признается. Вот поэтому его и нету целыми днями. Стыдно ему в глаза мисс Бэт посмотреть. Сторонится он ее.

– Никого мистер Кэррен не сторонится.

– Ну уж? А где он сейчас, по-твоему? Скажи мне, если знаешь.

– Я не могу тебе сказать, где он, – мрачно признался Бриггс. – Он ходит, куда ему надо, он мне не отчитывается, куда ходит и где бывает.

– Прячется он от нее, это я тебе говорю, – потом, видя, что брат не отвечает, добавила: – Одно я хорошо знаю, Том, я больше не хочу, чтобы мы с тобой разлучались. Не хочу я больше, чтобы это было так, как в прежние годы. Ведь у нас никого нет – ты да я.

Бриггс кивнул:

– Мне это известно. И я тоже не хочу, чтобы мы разлучались.

– А как ты думаешь, он не уедет отсюда без меня и мисс Бэт? – спросила Тилли своего брата, опасаясь новой угрозы.

– Никогда, – убежденно сказал Бриггс. – Сколько бы они не вздорили, сколько бы ни ссорились, мистер Кэррен – джентльмен. Он никогда не бросит двух беззащитных женщин, случись война. Тем более, двух англичанок.

Тилли фыркнула.

– Слышала я и о том, что по нему – англичанка ли или нет – все равно. Плохая ли, хорошая – все едино.

Бриггс не смотрел на нее.

– Где это ты слышала?

– Да где хочешь. Есть и на этом острове люди, с которыми по-английски поговорить можно. И не какие-нибудь дурачки, что и двух слов связать не могут, а культурные, порядочные люди. Христиане.

– И что же рассказали тебе эти культурные, порядочные христиане?

– Намекали мне на разное, ничего определенного. К примеру, говорили, что мистер Кэррен частенько захаживает в один, не очень хороший дом.

– Иногда мужчины себя ведут так, что женщинам этого вовек не понять, – миролюбиво сказал Бриггс. – Это уж матушка-природа, ничего не поделаешь. А приличные люди не суют свой нос повсюду. Да и приличные леди не бегают от своих мужей на край света за мужчинами.

– Придержи язык, Томас Арчибальд Бриггс! А если уж говорить о том, кто чего не понимает, так я должна тебе сказать, что моя Бэт – никакая не вертихвостка. Она – настоящая леди. И храбрости у нее на двоих таких как ты достанет. И она не побоялась, что ее осудят, потому что любит его. Так что, нечего нос морщить по поводу того, что она делает и как. Она это все ради мистера Кэррена сделала, а не ради кого-нибудь.

– Уймись, – весело сказал Бриггс. – Да не заводись ты, Тилли. Ничего я и не морщу нос. Я просто беспокоюсь о том, что дальше будет, только и всего.

Тилли выглянула из окна, пока они сидели на кухне за разговорами, солнце уже успело изрядно опуститься к западу.

– Поздно уже становится. Пойду-ка я посмотрю, может моей леди за чем-нибудь понадобилось. Послушай, Том. Я думаю, ты переговоришь с мистером Кэрреном и скажешь ему о том, что есть корабль, на котором можно уехать. Да и я скажу об этом мисс Бэт.

– А она без него не поедет?

– Она? Да ни за что на свете. Но, думаю, что дело до этого не дойдет, все по-другому должно повернуться. Ведь они друг без друга жить не могут. Как бы там они сейчас ни ссорились, все это проходящее. Запомни мои слова.

Майкл натянул поводья в нескольких метрах от обители Лас Ньевес. «Позвонить, чтобы его впустили через главные ворота или зайти через боковую дверь самому?» – раздумывал Майкл. Его беседа с епископом не оговаривала такие детали.

– Я слышал, сеньор Кэррен, вы уже завершили свои дела на острове, которые планировали, – сказал ему епископ, когда они вчера в полдень встретились в его дворце.

– Что же конкретно вы слышали, Ваше Преосвященство?

– Что вы скупили все кофейные плантации в Пуэрто-Рико.

– Я приобрел некоторые из них, – признался Майкл. – Но не все.

– Все главные плантации, за исключением той, что принадлежит донье Марии де лос Анхелес, – уточнил епископ. – Таких сделок здесь до вас никогда не было, сеньор Кэррен.

– Я предпочитаю играть по-крупному, Ваше Преосвященство. Это как приправа к пресному блюду, именуемому жизнью. А вы неплохо информированы.

Епископ скромно пожал плечами.

– Я ведь несу ответственность за мою паству. Мне никак нельзя по-другому.

– Да, конечно, – лишь сказал Майкл.

Незачем допытываться. Этот церковник пожелал встретиться с ним и, если ему что-то надо узнать, пусть сам разыгрывает эту карту и задает свои вопросы. Майкл твердо был уверен, что епископ пожелал с ним встретиться не по поводу кофейных плантаций и сделок, связанных с их приобретением. Не похоже, чтобы он был так погружен в дела и заботы мирские.

– Не желаете ли шерри, сеньор? – предложил епископ.

– С большим удовольствием.

На этот раз епископ не стал звонить слуге. Он подошел к буфету в углу и вернулся с бутылкой и двумя рюмками.

– Это особый сорт, мне его присылают из Мадрида. Думаю, что вам понравится.

Он поставил бутылку на стол рядом с Кэрреном. Судя по этикетке – Лечо де Херес – Молоко Хереса. На ней была изображена птица, а ниже Майкл прочел – «Мендоза—Руэс». Его прадедушка выпускал это вино с начала этого столетия. Одна из семейных легенд говорила о том, что сам Роберт-Ренегат был автором этой этикетки.

– Вам известно это вино? – поинтересовался епископ, наполняя рюмки. Двусмысленности в его голосе Майкл не почувствовал.

– Да, мне приходилось его пробовать. Изумительный шерри, – Майклу удалось произнести это совершенно бесстрастным тоном.

– Замечательные люди эти Мендоза, замечательный дом.

Майкл поднял рюмку.

– За ваше доброе здоровье, Ваше Преосвященство.

– И за ваше.

Оба пригубили херес, бормоча в его адрес слова восхищения, потом некоторое время молчали.

Первым заговорил епископ. И, чувствовалось, что если он даже что-то знал или подозревал о родстве Майкла, этого было явно недостаточно для того, чтобы продолжать прощупывать его.

– У меня было несколько причин для того, чтобы пригласить вас сюда.

Похоже, он собирался сменить тему разговора.

– Вероятно, это так, – непринужденно ответил Майкл.

Он действительно чувствовал себя непринужденно.

– Да. Несколько очень важных причин. Еще шерри?

– Благодарю вас. Чуть позже.

Епископ наполнил свою рюмку.

– Сеньор Кэррен, вы помните, о чем мы с вами говорили во время нашей предыдущей встречи?

– Очень хорошо помню. Мы разговаривали о Пуэрто-Рико. И о сестре Магдалине.

– Да, о Пуэрто-Рико.

У Майкла екнуло сердце. Он был уверен, что приглашен сюда для разговора о монахине. Ему было необходимо поговорить с епископом о ней. Это уже не было простым любопытством с его стороны. Магдалина являлась ключом к Нурье, а Нурья была сейчас в беде, причины и источник которой были неизвестны Майклу. Он несколько раз подряд искал с ней встречи, но безуспешно – каждый раз Самсон отсылал его. История эта продолжала беспокоить Майкла. Было необходимо найти решение этой проблемы, свести двух женщин.

– Сестра Магдалина… – начал он.

Епископ поднял руку.

– Позже, сеньор. Позже. Сначала я должен выполнить свой долг и кое-что добавить к тому, о чем мы с вами говорили в прошлый раз. Мы, пуэрториканцы, – католики. Мы ни от кого не требуем исповедовать нашу веру. Те времена безвозвратно ушли в прошлое, но наши обычаи вы игнорировать не можете, сеньор Кэррен. Это расценивается как, я не побоюсь этого сказать, как оскорбление.

– Боюсь, что я не совсем понимаю вас.

– Думаю, что понимаете. Есть одна молодая англичанка, донья Изабела, если не ошибаюсь.

– По-испански она донья Изабела. Мы, англичане, говорим Элизабет. – Боже праведный!

Ведь ему следовало бы догадаться. Хотя они и не афишировали свои отношения, их связь неизбежно должна была вызвать кривотолки. Майкл был зол на себя за то, что не смог предвидеть, что развитие событий примет такой характер. Он настолько ушел в дела в последнее время, что не заметил этой ловушки.

– Эта леди приехала на Пуэрто-Рико к вам? – спросил епископ.

– Донья Изабела моя старая знакомая. Она путешествует по Вест-Индии. Зная, что я нахожусь здесь, она, пользуясь такой благоприятной возможностью, решила посетить ваш живописный остров.

– Она… хм, это новое слово, ах, да, она – туристка? Понимаю вас. Вероятно, я могу показаться вам старомодным, но мне странно наблюдать, что молодая и красивая женщина путешествует так далеко от дома в сопровождении лишь служанки. Но мне доставляет удовольствие слышать, что эта леди – туристка, сеньор. Когда она собирается отъезжать?

– Думаю, что скоро.

– Конечно, конечно. Ибо, сеньор Кэррен, я должен уведомить вас, что всякого рода скоротечные связи здесь не одобряются. Превыше всего мы ценим семейный очаг, святость и неприкосновенность брака.

Проклятье! Он что, желает знать, собираюсь ли я жениться на Бэт или, что еще хуже, каким-то образом пронюхал, что она уже замужем?

– Что касается меня, то я также ни в коей мере не ставлю под сомнение святость брака, Ваше Преосвященство.

– Рад слышать это, сын мой.

Майкл не мог не заметить нотки клерикального патернализма.

– И, в свою очередь, рад встретиться с епископом, который заботится о моральной чистоте паствы своей. Ваше Преосвященство, как вам известно, так было не всегда.

– За всю историю, конечно, – согласился епископ. – Но в последнее время положение изменилось.

Он взял бутылку хереса и вопросительно посмотрел на Майкла. На этот раз Кэррен кивнул.

– Сейчас, – продолжал епископ, разливая вино, – к вопросу о сестре Магдалине. Должен с глубоким сожалением сообщить вам, что она нездорова.

– Вот как! Надеюсь, ничего серьезного?

– Да нет, боюсь, что это крайне серьезно. Именно потому я и настоял на незамедлительной встрече с вами.

– Я прошу вас, Ваше Преосвященство объяснить мне в чем дело.

– Сестра Магдалина выразила настоятельное желание встретиться с вами, сеньор. Я пообещал ей передать вам ее просьбу навестить ее.

– Но я неоднократно пытался встретиться с ней в течение последних недель и…

– Откровенно говоря, – перебил его епископ, – я не могу одобрить ваших попыток встретиться с сестрой Магдалиной, но теперь она, боюсь, не располагает Достаточным временем в этом мире. И в данных обстоятельствах… – еще одно деликатное пожатие плечами. – Я думаю, вам следует поехать к ней как можно скорее, сеньор Кэррен. Я уверен, что этот визит облегчит вашу душу.

Майкл тут же поднялся.

– С вашего позволения, я могу отправиться тотчас же.

Епископ взглянул на часы.

– Сейчас уже несколько поздно, монахини рано отходят ко сну, И, к тому времени как вы прибудете в Лас Ньевес, будет совсем поздно. Может быть, вы смогли бы приехать в обитель завтра, к окончанию вечерни? Скажем, к половине пятого?

И теперь Майкл, отпустив поводья и держа их в одной руке, доставал часы из кармана сюртука. Было четыре часа тридцать две минуты. И так как этот визит имел под собой официальную подоплеку, вероятно, удобнее пожаловать через главный вход.

Он слегка пришпорил лошадь и, как только подъехал ко входу в обитель, спешился и привязал ее к возвышавшемуся неподалеку дереву. Потом с силой потянул за шнурок звонка. В горячем неподвижном воздухе раздался звон, показавшийся Майклу печальным.

18

Как и в первый раз, ворота открыла сестра Палома.

– Ах, это вы, сеньор. Наконец-то, мы вас очень ждем.

– Что с сестрой Магдалиной? – было его первым вопросом.

– Она очень сильно хворает, сеньор, но пока еще с нами, хвала Богу.

– Епископ передал мне, что она желает видеть меня. Он просил передать, что дал санкцию на мой визит сюда.

– Да, мне это известно. Пожалуйста, присядьте пока здесь. Я должна сходить за матерью-настоятельницей.

И, прежде чем Кэррен успел ее расспросить, ушла. Черт побери, как не хотелось ему обмениваться любезностями с матерью-настоятельницей. Он приехал сюда к Магдалине. И коли она так больна, как они утверждают, то это может быть его последним шансом для… Для чего? Чего это ему вздумалось, что Магдалина может помочь своей сестре, которую никогда в жизни не видела, избавиться от странного недуга? Такой уверенности у Майкла не было. Но он чувствовал, что эта встреча не должна и не может остаться для него бесследной. Может быть, он вот-вот должен получить в свои руки ключ к разгадке причин всех этих мистических событий.

– Сеньор Кэррен, я – мать Евангелина. Мне очень приятно, что вы здесь.

Обе монахини, сестра Палома и мать Евангелина, появились так неожиданно и бесшумно, что Майкл не заметил их. Он вскочил:

– Очень приятно, мать Евангелина. Очень рад познакомиться с вами.

– Я тоже рада с вами познакомиться, сеньор. Сестра Магдалина много расспрашивала о вас, все хотела знать, когда вы прибудете.

– Я очень расстроился, когда до меня дошла весть о ее болезни, мать Евангелина. Надеюсь, она поправится.

Монахиня покачала головой.

– Лишь, если Богу угодно будет ниспослать на нас чудо, сеньор, но я не думаю, что сестра Магдалина молила о таком чуде. Она готовится попасть на небеса.

– Не могу утверждать, что понимаю ее желание умереть, – признался Майкл. – Но мне не раз приходилось слышать о людях, которые жаждут смерти.

– Поверьте, такое бывает, сеньор. Но вы – неверующий, насколько я понимаю?

Майклу было совестно лгать ей в ее умные глаза.

– Нет, Ваше Преподобие. Иногда я ощущаю желание уверовать.

Монахиня кивнула.

– Тогда добрая половина пути к Господу для вас уже позади, сеньор Кэррен. Религия учит нас: ищите, да обрящете. – Она улыбнулась, заметив на его лице выражение сомнения. – Пойдемте, я провожу вас к сестре Магдалине, Даже краткое пребывание с ней способно принести вашей душе больше пользы, чем мои несовершенные слова.

Она повела его прежним путем, он не успел еще его забыть. Они снова шли через ухоженные патио, к тому из них, который, как и прежде, находился в запустении.

– Вам говорили, что этот патио находится уже за пределами нашей обители, не является ее частью? – поинтересовалась мать Евангелина.

– Да, сестра Палома объяснила мне.

Настоятельница удовлетворенно кивнула. По грубым камням, которыми был вымощен этот патио, они прошли к маленькой двери. Майкл последовал за монахиней внутрь, как и в прошлый раз, согнувшись в три погибели. И, как в прошлый раз, здесь было темно, как в подземелье.

– Подождите, – пробормотала мать-настоятельница.

Он услышал, как чиркнула спичка и настоятельница запалила фонарь.

– Так будет лучше. Епископ дал сестре Магдалине разрешение принимать вас в ее внутренней келье, сеньор. Но она, тем не менее, предпочитает выйти сюда. Извините меня, я должна помочь ей подняться с ложа.

Она куда-то исчезла, забрав с собой фонарь, и Майклу пришлось дожидаться их в темноте. Сегодня в этой келье ощущался очень приятный запах.

– Розы! Он не помнил, чтобы слышал этот запах здесь на острове. Может быть, другие монахини приносили сюда цветы для сестры Магдалины? Как странно, розы здесь, он еще ни разу не видел розы в Пуэрто-Рико.

– Ты пришел, Майкл. Хвала Господу нашему. Майкл не видел Магдалины, лишь слышал ее голос.

Мать настоятельница ушла, забрав с собой фонарь.

– Здравствуйте, сестра Магдалина. Я несколько раз пытался придти к вам, но меня не допускали.

– Я знаю. Но это не так уж и важно. Все это уже в прошлом.

Ее голос показался Майклу очень слабым, он едва мог ее слышать, лишь делая большое усилие над собой.

– Ты сидишь? Ты помнишь, где стоит скамейка? Хотя я давно уж не выходила сюда, но точно знаю, что она должна здесь стоять.

– Я забыл. Минуту, – Кэррен шарил в темноте.

– Все, вот она, я нашел. Теперь я сижу. Почему я не могу видеть вас? Сегодня свечи не будет?

– Я предпочла бы темноту. Мои глаза очень утомляются с тех пор, как я занемогла.

– Как вам будет угодно. Мне очень жаль, что вы нездоровы. Вы обращались к врачу?

– Мне не нужен никакой врач, Майкл, Господь наш не оставляет меня. И сестры очень хорошо за мной ухаживают.

– Мне приходилось слышать одну поговорку: Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Я уверен, что доктор…

– Пожалуйста, не волнуйся обо мне. Не надо тратить слова впустую, Майкл. Я очень слаба.

– Я понимаю. Мне нужно сказать вам кое-что, это одна очень занятная история. Я могу рассказать вам ее?

– Да, расскажи.

– Понимаете, мне кажется, что вы можете этому не поверить. Но я был в Понсе и встретился с женщиной, у которой вы росли. Это донья Долорес, или Ла Бруха, как ее там называют. Она мне сказала, что у вас есть сестра-близнец. Я уже и сам об этом подумывал, потому что…

– Так Долорес рассказала вам о Нурье, – тихо произнесла сестра Магдалина. – Видимо, она увидела в вас очень хорошего человека, иначе никогда бы не решилась доверить вам такое.

Кэррен и не пытался скрыть свое удивление.

– Вы знаете о существовании Нурьи? Но мне казалось, вы и она…

– Мы никогда не встречались и не видели друг друга. С тех пор, как наша мать забрала ее с собой.

– Но откуда вы знаете о ней? Ведь она-то о вас и слыхом не слыхала. Из ваших видений?

– На этот раз ты уже не столь скептически относишься к ним.

– Может быть. За это время произошло очень и очень многое.

– Я рада за тебя, что бы ни произошло. Но ответ на твой вопрос – нет, Господь наш мне ничего не сказал о Нурье. Прежде чем я отправилась сюда, Долорес мне рассказала, что у меня есть сестра.

Он, казалось, даже успокоился, услышав такое обычное объяснение.

– Нурья в большой беде. Мне неизвестно, что это за беда. Но думаю, вы ей в состоянии помочь. Во всяком случае, даже если она узнает о том, что вы в состоянии ей помочь, от одного этого ей станет легче. Мне известны разные случаи, очень странные истории о том, что происходит, когда близнецов разлучают. Может быть…

– Мне очень жаль узнать о том, что Нурья в беде, – перебила его Магдалина. – Я молилась за нее каждый день, с тех пор, как пришла сюда. Но у меня нет другого способа, кроме моих молитв, чтобы помочь ей. Если бы я могла, Господь наш сказал бы мне об этом.

– Поймите, я верю в то, что вы каким-то, недоступным моему пониманию, образом сможете что-то узнать, но это не исключает и того, что вы сможете узнать это обычным способом, как узнают все люди. И если вы позволите мне привезти Нурью сюда, если вы смогли бы поговорить друг с другом, думаю, что…

– Майкл, умоляю тебя, у меня так мало осталось времени и сил. Я еще должна сказать тебе, что мне велено сказать…

Он вздохнул.

– Хорошо, давайте разделаемся с этим. Что у вас за сообщение ко мне на этот раз?

– Это мое первое послание о тебе. Я говорила тебе, что у меня было всего три видения, которые касались Мендоза. Первое о том, что совершила Мария Ортега, второе – относительно твоей матери, и третье – о том, что ты должен ко мне приехать.

– Да, вы мне говорили об этом. А теперь?

– А теперь я должна сказать о том, что тебе не следует шутить с Богом. Насмехаться над Богом не дозволено никому, Майкл.

Майкл молчал. Он воспринял с недоверием последнюю фразу сестры Магдалины. Помолчав, он спросил ее:

– Что это, черт возьми, значит?

На этот раз она не стала его упрекать за сквернословие.

– Это значит, что недостаточно заботится о внешней стороне поступков, как они будут выглядеть со стороны, следует относиться с душой ко всем делам, отдавать им всего себя, иначе это просто насмешка над Богом.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Что я должен делать от всей души?

– Я не могу тебе сказать, – просто ответила Магдалина. – Этого мне не дано знать. Но именно это мне и велено было сказать вам.

– Понимаю, – с трудом выдавил он.

Несмотря на эту очень непростую ситуацию и на ее болезнь, слова сестры Магдалины взбесили его.

– Так, значит все эти мистические предостережения для меня о том, о чем знает лишь один Бог, вы мне передать можете, а проявить обыкновенную доброту и встретиться со своей родной сестрой, нет?

– Нет, не могу.

Он поднялся, и скамейка с глухим стуком упала. Магдалина не спросила, а просто выдохнула слова:

– Ты уходишь?

– Думаю, что нет особой нужды в том, чтобы оставаться.

– Нет, подожди. Ты не должен уходить. Я хочу еще кое-что добавить к моему сообщению, пожалуйста, останься, – взмолилась сестра Магдалина.

Услышав в ее голосе мольбу, поняв, как трудно ей говорить, он согласился.

– Хорошо. Что вы еще хотите мне сказать?

– Две вещи. О том, что сила – святой дар. А сила женщины – этот дар превыше всего. И еще, ты должен помнить о реках Вавилона.

Кэррен ждал, когда последуют объяснения. Но больше она ничего не сказала.

– И то, и другое для меня – бессмыслица. Может быть, эти послания были адресованы кому-нибудь еще, а не мне? Может быть эти ваши небесные связисты что-то запамятовали и ошиблись? – Майкл не скрывал иронии.

– Ошибки здесь нет. И со временем ты в этом убедишься, Майкл. Я… – тут ее слова прервались приступом кашля. – Думаю, что мне пора идти, – сказала она, откашлявшись.

В ее голосе Майкл расслышал боль и усталость.

– Послушайте, простите меня, я утомил вас. Отдохните. Но если мне удастся привести Нурью завтра или послезавтра, вы согласитесь встретиться с ней?

Ответом было молчание.

– Сестра Магдалина, вы здесь?

Он двинулся вперед, почти наугад в направлении, откуда слышал ее голос. В этот момент келью осветил свет фонаря. Свет его ударил Майклу в глаза, он отшатнулся.

– Это я, сестра Евангелина, сеньор Кэррен. Сестра Магдалина вернулась на свое ложе. Мы должны уйти.

Они вышли вместе в заброшенный патио. Впереди, как и по пути сюда, шла монахиня. Кэррен был готов засыпать ее вопросами, но она ни разу не повернулась к нему. Говорить ей в спину было неловко. Когда они вернулись в патио, прилегавшему к главному входу, сестра Евангелина кивнула ему на прощание.

– Я должна вернуться к моим делам, сеньор. Сестра Палома принесет вам кофе и фрукты, чтобы вы могли подкрепиться перед дорогой в Сан-Хуан.

– Ваше Преподобие, не могли бы вы обождать? Я должен у вас кое-что спросить.

– Слушаю.

– До прихода сюда в вашу обитель сестра Магдалина действительно жила у одной старой женщины в ее небольшом приюте и…

– У Долорес, у той, которую прозвали Ла Бруха. Я знаю об этом.

– Я говорил с Долорес, она сказала мне…

Она жестом остановила его.

– Наши судьбы до прихода сюда значения не имеют, сеньор. Монахиня рождается на свет в тот день, когда надевает на себя одеяние. Доброго вам дня, сеньор. Да поможет вам Бог добраться до места.

Она помолчала. Но прежде чем Кэррен что-то сказал, добавила:

– Мне кажется, вам предстоит еще очень долго добираться туда, куда вы наметили попасть, сеньор, я буду молиться за вас.

Кэррен был уже на полпути к Сан-Хуану, когда его внезапно осенило. Реки Вавилона. Они упоминались в 137 псалме. Это были его начальные слова. Это было единственным местом в Библии, которое Майкл был способен вспомнить. Он сохранил это в памяти потому, что псалом содержал в себе строки из фамильного девиза Мендоза: «И если я забуду тебя, Иерусалим, пусть забудет меня десница моя». Он невольно прикоснулся к золотому полумесяцу, висевшему на цепочке v него на шее, ощутив его под рубашкой. Это сообщение, переданное ему Магдалиной, откуда бы оно ни пришло и что бы ни значило, действительно предназначалось ему и только ему.

Лондон

10 часов утра

– Я ожидал, что прибудет лорд Уэстлэйк, – управляющий Английским банком посмотрел сначала на Нормана и на Хаммерсмита, затем его глаза стали блуждать по комнате, словно в поисках неведомо где затаившегося Джемми.

– Моему брату нездоровится, сэр, – объяснил Норман. – Я наделен всеми полномочиями говорить от его имени и от имени банка.

Они находились в Бэйсуотере, в прекрасно обставленном кабинете Джонатана Хаммерсмита. В окна хлестал дождь. Был затоплен камин, и угли весело горели в нем. Хаммерсмит жестом указал Рэнсому на кожаное кресло с высокой спинкой, услужливо пододвинутое к камину, и тот неуклюже втиснул свою фигуру в него.

Рейсом был низкорослым коренастым мужчиной, лет шестидесяти, с редкими светлыми волосами, без намека на седину и неожиданно темными глазами. Бороды он не носил, лишь свисавшие усы и небольшие аккуратные бачки. Он выглядел, как внезапно ожившее существо из пятидесятилетней давности золотого века царствования королевы Виктории. И речь его была викторианской. У Рэнсома была манера говорить резко, он представлял собой почти пародийную картину англичанина среднего класса. Раньше Норман считал его очень забавным, чем-то вроде персонажа из мюзик-холла. Сегодня он уже так не думал.

– Всеми полномочиями, – повторил Рэнсом слова Нормана, нагибаясь к камину и потирая руки. – Да, мне говорили. И это значит разбираться во всей этой заварухе придется вам, мистер Мендоза, как я понимаю.

– Если можно так выразиться.

Хаммерсмит вышел вперед.

– Виски, сэр?

Вопрос был задан для проформы – он уже наливал щедрой рукой янтарный напиток в тяжелый хрустальный бокал с толстым дном.

– Благодарю вас, – Рэнсом взял виски. – Продрог до костей. На улице, как в феврале.

– Странное лето в этом году, – поддержал Хаммерсмит. – То адское пекло, то холод.

– Нормальное английское лето, – заключил Рэнсом. – Ничего странного. Для Англии. – Он повернулся к Норману. – К чему эти рассуждения о погоде? У вас сложности?

Управляющий не говорил, а выпаливал слова, будто стрелял ими.

– Джонатан говорил мне, что эта ситуация точь-в-точь повторяет ситуацию с Барингом несколько лет назад. Так дальше продолжаться не может, Мендоза. Дальше этого терпеть нельзя. В Сити должна осуществляться трезвая, разумная, продуманная политика.

– Да, сэр, понимаю.

Норман вспомнил, что Хаммерсмит был женат на крестнице Рэнсома – в мире финансистов такие детали скрыть было невозможно. Неудивительно, что управляющий Английским банком называл Хаммерсмита по имени. Сам Норман довольно часто встречался с Рэнсомом, но ни один из них не предпринимал каких-либо попыток к сближению.

Мендоза наклонился вперед и со всей искренностью, на которую он был способен, принялся его убеждать:

– Я уверяю вас, что ядро, сердцевина Мендоза – вещь разумная. Просто мы оказались во власти целой цепи непредвиденных обстоятельств и, к тому же, поджимают сроки…

– Непредвиденные обстоятельства – недопустимая вещь. Черт возьми, старина. На вас же лежит ответственность! Она как раз в том и состоит, чтобы уметь предвидеть.

Боже, ну и дурак же! Норман откинулся на спинку и занялся виски, предложенные Хаммерсмитом. Одним глотком он осушил стакан этого ячменного зелья.

Превосходного зелья. Оно его успокоило, помогло снова обрести контроль над языком.

– Скорее даже не непредвиденные обстоятельства, я не совсем точно выразился, а не совсем обычные. Не все в жизни предугадаешь и предусмотришь, даже в банковском деле. Уверен, что вы понимаете, о чем речь.

– Сейчас речь не об этом. Что мы должны делать? Вопрос сейчас в этом. Насколько серьезно положение? Я ведь до сих пор этого не знаю.

Эффект виски улетучился, стоило Норману услышать этот вопрос. У него пересохло во рту.

– Мне кажется, сэр, что мы…

– Пожалуйста, Норман, позвольте мне, – Хаммерсмит взглядом голубых глаз уставился на своего высокого гостя. – У него был вид человека, которого заставили делать что-то крайне неприятное, но он преодолел себя и, наконец, решился. – Может быть, будет лучше, если я внесу ясность?

Норман кивнул и ничего не сказал. Рэнсом смотрел на Хаммерсмита.

– Хорошо, давайте. Насколько серьезно положение?

– Положение серьезное, причем настолько серьезное, что хуже и быть не может.

Представитель Кауттса бросил беглый взгляд на Нормана.

– Прошу меня простить, но я думаю, наверное, нет смысла… Я имею в виду… – Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями. – Если в самое ближайшее время не будет выработан какой-то план спасения, то Мендоза прекратят свою деятельность.

– Прекратят деятельность?

Рэнсом, казалось, был полон решимости довести драму до трагической кульминации.

– Прекратить заниматься торговыми операциями, сэр.

– Вы имеете в виду объявить их банкротом? Неплатежеспособными по всем их обязательствам? – не унимался Рэнсом. – Боже мой, – бормотал Рэнсом, – значит, все в точности так, как в прошлый раз с Барингом.

– Да, сэр.

Норман сидел белый как стена. В нем страх боролся с яростью.

– Я полагаю, вы несколько сгущаете краски, – начал он.

Хаммерсмит остановил его.

– Нет, Норман. Прошу прощения, но вы не правы. У вас между вашим активом и пассивом разрыв в тринадцать миллионов и менее ста тысяч ликвидности. И не думаю, чтобы я преувеличивал степень серьезности этой ситуации.

Рэнсом облокотился о спинку стула, один его палец поглаживал усы. Он пристально смотрел на Нормана взглядом прищуренных глаз.

– А что, если вам не будет оказана помощь? Что, если на этот раз мы и пальцем не пошевелим, чтобы разгрести этот навоз некомпетентности? Скажем, если мы позволим идти всему своим чередом, предоставим все стихии рынка? Что тогда?

– Сэр, вы же не можете…

Этот вскрик отчаяния Хаммерсмита был прерван репликой из уст Нормана.

– Боже милостивый! С полной серьезностью вы предлагаете, чтобы старейший и самый мощный банк в Лондоне просто перестал существовать, от чего, по вашему мнению, худо будет лишь нам, Мендоза. Я так вас понимаю?

– Именно это я и предлагаю. – Взгляд темных глаз управляющего был непроницаем.

– Тогда я должен сказать вам, что вы… – он чуть не сказал, что его собеседник идиот, но сумел сдержаться. – Мне кажется, сэр, что вы заблуждаетесь. Вероятно, это можно назвать и наивностью.

Казалось, управляющий нимало не обиделся, услышав эти слова, обращенные к нему.

– Почему? – мягко и вкрадчиво спросил он.

Норман теперь понял эту уловку, этот хитроумный тактический ход. Рэнсом прекрасно понимал, что не может сидеть сложа руки. Он не желал, чтобы Норман указал ему, почему он не мог бездействовать, чтобы Мендоза объяснил ему во всех подробностях, что происходит с банком. Таким образом, Рэнсом мог повторить их в качестве аргументов, причем эти аргументы исходили бы не от него, а от Мендоза. Каким бы негодяем не выглядел при этом Рэнсом, но фланги его были надежно защищены.

– Потому, сэр, что если суждено случиться тому, что мы обанкротимся, любой человек в этой империи, если он не безмозглый тупица, вполне сможет предположить, что надежных банков нет, больше не осталось, что вся финансовая структура, лежащая в основе британской промышленности, не больше, чем дурацкая игра. И тут же на все банки бросятся толпы потерявших рассудок вкладчиков, так будет и в Лондоне, и в провинции, и где угодно. В течение каких-нибудь нескольких часов эта весть достигнет всех, даже самых отдаленных колоний. И вся финансовая система развалится как карточный домик.

Норман точно молотком вбивал эти слова в уши своего визави.

– У французов есть хороший девиз для таких явлений – спасайся, кто может. – Это значит, корабль идет ко дну, каждый думает о себе и только о себе, а что до остальных – дьявол с ними, с остальными.

Рэнсом кивнул.

– Я знаю, как это называется по-другому, – тихо добавил он. – Хаос.

– Да. Это можно и так назвать.

Хаммерсмит смотрел то на одного, то на другого, почти физически ощущая враждебность, пульсирующую между ними. В конце концов, она перешла в ненависть в чистом виде.

– Послушайте, мы так ни до чего не договоримся, если будем муссировать эти фатальные перспективы. Простите, может я могу показаться вам невежливым, но, сэр, вы ведь согласны с тем, что мы не должны допустить, чтобы Мендоза обанкротились?

– Да, я с этим вполне согласен. Так или иначе, Мендоза должны быть спасены.

Хаммерсмит вздохнул с облегчением.

– Значит…

– Я просто хочу объяснить, что Английский банк не должен брать на себя роль спасителя Мендоза. Таково мое мнение.

Хаммерсмит отпрянул, услышав эти слова, как будто Рэнсом ударил его по физиономии.

– Но если вы…

– Правительство отказалось помогать Варингу, – оборвал его Норман.

Он почувствовал себя увереннее – напряжение первых минут беседы спадало – сейчас уже все точки над «i» были проставлены. Все трое банкиров уже пережили подобный спектакль десять лет назад и каждый из них понимал, что созданный тогда прецедент очень трудно оставить без внимания. Норман глотнул виски.

– Но… – пробормотал он.

– Но? – допытывался Рэнсом.

– Но Баринги – не Мендоза.

– Что это значит?

Рэнсом стал нервно вращать свой стакан и подался вперед, будто не расслышал слов Нормана.

– В каком смысле они не Мендоза?

– В том смысле, что Баринги – не евреи. Это очень большая разница. Это всегда было и остается сейчас очень большой разницей.

Оба банкира, Хаммерсмит и Рэнсом, ахнули в резонанс. Этот оскорбительный для всех вывод повис в воздухе, как вонь. Норман спешил использовать свое преимущество атаковавшего.

– Я вполне сознаю, что история моей семьи и моего дома ни для кого не является секретом. Я уверен, что и вы, Рэнсом, и вы, Хаммерсмит, не станете отрицать, что прекрасно осведомлены о том, что мой отец перешел в христианство из иудаизма, а его предки – английские Мендоза на протяжении веков оставались иудеями. Да и не только они, многие другие финансисты в Англии, я даже позволю себе назвать их большинством, были и остаются и по сей день иудеями.

– Я действительно не могу понять… – начал Рэнсом, хотя было ясно, что он все понимал и именно поэтому чувствовал себя крайне смущенным, что их беседа приняла такой неожиданный оборот.

– Уверен, что вы все понимаете, – снова перебил его Норман. – И в том случае, если в помощи будет отказано Мендоза, то это далеко не все равно, как если бы в помощи отказали Барингу. Может быть, все это можно назвать глупостью – но, что же, люди иногда бывают глупцами. И в этом случае очень большой и влиятельный сектор финансового сообщества воспримет это как личное оскорбление. Как атаку, если хотите. Как очевидный для всех пример господства предрассудков над разумом.

Это было, конечно, чепухой, и Норман отлично это знал. Первое: евреи в Англии не питали никаких иллюзий относительно своего статуса. На протяжении многих лет барон Ротшильд не мог занять кресло в Парламенте, потому что не имел права произнести следующие строки в присяге парламентария:…и в преданности христианской вере. Второе: переход Джозефа в христианство уже отвратил от Мендоза-Бэнк всю еврейскую часть финансистов так, что они скорее предпочли бы спасать, если в этом возникнет необходимость, Английский банк, чем Мендоза-Бэнк. Но все это сейчас было несущественно. Дело было в том, что эти нюансы взаимоотношений внутри еврейства были делом самого еврейства и не были известны ни Рэнсому, ни Хаммерсмиту. Они никогда особенно не интересовались его внутренними проблемами. Это была чужая, отдаленная и экзотическая область, в которой они ориентировались весьма приблизительно. У них не было ни малейшего представления о том, как именно отреагируют пресловутые еврейские финансисты на банкротство Мендоза. Но развитие событий по тому сценарию, который их вниманию предложил Норман Мендоза, показалось им весьма правдоподобным.

Рэнсом и Хаммерсмит посмотрели друг на друга. Оба избегали смотреть на Нормана. Джонатан вдруг вспомнил о своих обязанностях проявлять гостеприимство и, вооружившись графином, принялся разливать виски. На Нормана он по-прежнему не смотрел.

– Хорошо, – резюмировал Рэнсом. – Я попробую переговорить с министром финансов. Это действительно все, что я могу в данном случае сделать.

За несколько минут до полуночи Норман своим ключом отпирал парадное своего дома в Белгравии. Его слугам было недвусмысленно разъяснено, чтобы они никогда его не дожидались. Со стороны Нормана это не было актом милосердия, просто он предпочитал, чтобы его ночные появления в доме оставались его личным делом.

В вестибюле горела лампа, и к ней было что-то прислонено. Норман не обратил на это внимания, пока снимал шляпу и расправлял мокрый зонт на полу у вешалки. Боже, до чего же он устал! Что за отвратительный день! Просто какой-то водоворот несчастий. Как он из всего этого выбирался? И выбрался ли? Он не мог сказать ничего определенного. Сомнений не оставалось – Хаммерсмит уложил его на обе лопатки и сделал это еще в первую их встречу.

Норман был уверен, что Джонатану удастся склонить Кауттса, где он был главным компаньоном, тихо и без шума предоставить для Мендоза заем – это вполне могло бы быть решено и без участия других. Но Хаммерсмиту потребовалось зачем-то бежать за поддержкой к Рэнсому и, таким образом, можно было только догадываться, сколько еще народу будут втянуты в это дело. Главный компаньон Мендоза понимал, что эт8 ошибка скорее не Хаммерсмита, а, в первую очередь, его самого. Какое он имел право забывать о том, что Хаммерсмит и Рэнсом – родственники? Вполне логичным было бы предположить, что Джонатан был склонен излишне доверять Рэнсому. Черт возьми, но не мог же он, Норман, удержать в своей голове весь этот нескончаемый поток событий, одно лучше другого.

Может быть, все и не так уж плохо? Как он швырнул им в физии эту концепцию еврейского финансового братства! Глупость несусветная, чушь чистейшей воды, а поди ж ты – поверили. Он схватился за эту идею, как утопающий хватается за соломинку, зная, что этого явно недостаточно, но и понимая вместе с тем, что ничего лучшего нет. И это должно сработать, он все сомневался. Вот уж, действительно, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Ему уже не раз приходилось одерживать победу на переговорах как раз при помощи самых сумасбродных идей. Может быть и эта…

Норман прервал поток своих размышлений. Он увидел желтый конверт, прислоненный к лампе. Должно быть, телеграмма. Он торопливо схватил его и разорвал, не потрудившись даже дойти до кабинета и сделать это при помощи своего драгоценного костяного ножа. Из Кордовы! Слава тебе, Господи! И, разумеется, зашифрована, как и полагалось.

Усталость как рукой сняло. Молодчина, Чарльз! Молодчина, что додумался послать телеграмму на его домашний адрес. И Норман мог поспорить сейчас на что угодно, аналогичная телеграмма была послана и на адрес банка, с тем, чтобы его отец был поставлен в известность сразу же, независимо от того, где бы он ни появился в первую очередь. Молодчина. Норман сразу же почувствовал себя лучше.

Копия книжки, содержащей описание шифра, хранилась в банке, а здесь, в доме Нормана, находился подлинник. Этот подлинник лежал в его личном сейфе, который был скрыт от посторонних взглядов портретов его жены.

Этот портрет был работы Сарджента. Оба его сына ни во что не ставили эту картину. Пенни тоже терпеть не могла. А вот Норману она очень нравилась. Верно, глаза у нее вышли на этом портрете чуть грустноватые, так они у нее никогда веселыми не были. Большие грустные глаза кокер-спаниэля. Как бы то ни было, Сарджент поднимается в цене день ото дня. И ему нравилось иметь хоть одну из его работ на стене своего кабинета.

Интересно, а если министр финансов настоит на том, чтобы Мендоза выставили свое имущество в качестве гарантии займа, сколько бы мог стоить портрет Пенни? От этой мысли он поежился, Норман отвел картину в сторону, набрал на барабане нужный номер, известный лишь ему одному, и открыл сейф. В глубине его лежала та самая книжка, он взял ее в руки с чувством облегчения.

Если бы все зависело от него, он бы даже с удовольствием занялся Кордовой, а не вымаливанием подачек от Рэнсома или Хаммерсмита. Лучше всего заниматься конкретными делами, целиком сконцентрироваться на возникшей ситуации. Намного лучше.

Норман не спешил раскрывать книжку, которую он держал в руке. Переплет был из черной воловьей кожи, потертый на углах. Страницы были из плотной веленевой бумаги. Чернила, когда-то черные, теперь выцвели и приняли желтовато-бурый оттенок, но Лиам Мендоза писал очень разборчиво, и текст без труда можно было прочесть.

«Здесь описывается шифр, разработанный мною и моим братом Робертом в году 1819-м. Нестабильность жизненных и моральных устоев, нормы поведения, упавшие донельзя, склонили нас к тому, чтобы изобрести настоящий шифр для сношений между собою касательно вопросов важных семейных дел и предприятия, нами представляемого. Шифр этот надлежит передавать лишь лицам, главенствующим в доме Мендоза, как в Кордове, так и в Лондоне. Пусть Бог, да будет имя его благословенно, сохранит этот шифр для поколений, которые после нас на земле пребудут, для мудрого им пользования в целях благородных и для сохранения незыблемости дома нашего всеми средствами».

Какого же Бога упомянул здесь Лиам? Насколько было известно Норману, ни он, ни Роберт-Ренегат особой религиозностью не отличались. Но, по странному совпадению, жены их обоих были ревностными сторонницами иудаизма. Это не могло не отразиться на мировоззрении их мужей, на Лиаме, вероятно, отразилось. Джозефу, сыну Лиама пришлось дожидаться смерти своих родителей и лишь потом обратиться в лоно англиканской церкви, но, несмотря на это, в его образе жизни следы все же сохранялись.

Когда Джозеф передавал Норману эту книжку, то сказал.

– Это – подлинник. Он написан рукой твоего деда. Но Кричарч Лэйн есть копия, вот ею пусть и пользуется Джемми.

И Лиам и Роберт были людьми, чрезмерной эмоциональностью не отличавшиеся. Этот шифр не был ни слишком хитроумным, ни запутанным – за основу была взята простая логика. Буквы имели значение в зависимости от времени года. Год был поделен на четыре триместра и для каждого такого триместра существовал особый ключ. С января по март буква А, например, обозначалась какой-то другой буквой, отстоящей от нее в алфавите на несколько букв дальше. В одном триместре это могла быть буква Д, в другом – В. Сейчас был июль и Чарльз получил от Нормана ключ на этот месяц.

Норман уселся расшифровывать телеграмму. Это заняло у него добрых два часа, но он не устал – работа успокоила его. И, когда он завершал расшифровку, то чувствовал себя намного лучше. Когда он перечитывал ее, часы на камине пробили два раза. Вот это да! Два часа ночи – а он ни капельки не устал, даже взбодрился. И вообще, этот день, пятнадцатого июля, должен стать хорошим днем, решил он. Норман был уверен, что ему удастся склонить и министра финансов, и Рэнсома помочь ему, да и Чарльз, кажется, справляется в Кордове.

СИТУАЦИЯ ЛУЧШЕ ОЖИДАЕМОЙ тчк ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО ПОЛМИЛЛИОНА ЛИКВИДНОСТИ тчк ПОЛАГАЮ ВОЗМОЖЕН ПЕРЕВОД ПОЛМИЛЛИОНА ЛОНДОН тчк НАПЛЫВ ВКЛАДЧИЦ БАНКЕ ПРИЧИНЫ НЕЯСНЫ тчк ОФИЦИАЛЬНОЕ ПИСЬМО РУССКИХ ИНФОРМИРУЕТ ИЗЪЯТИИ ИМИ ФОНДОВ ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ тчк ДВА ВЫШЕУКАЗАННЫХ СОБЫТИЯ ВЫЗВАЛИ ПАНИКУ ФРАНСИСКО тчк Ф НЕ СПОСОБЕН ВЕСТИ ДЕЛА НЕ ЖЕЛАЕТ ОСТАВАТЬСЯ ГЛАВЕ БАНКА тчк НЫНЕШНИЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ НЕКОМПЕТЕНТЕН ВЗЯТЬ ПОЛНОМОЧИЯ НЕ МОЖЕТ тчк ПРЕДЛАГАЮ МНЕ ОСТАТЬСЯ КОРДОВЕ ВЗЯТЬ СВОИ РУКИ БАНК тчк ЖДУ УКАЗАНИИ.

Норман хихикнул. Чарльз, значит, без ума от Испании. Да, этот дворец в Кордове мечта, сказочный сон. Да и тепло там у них, в Андалузии, солнце, должно быть, светит. Англичанин способен от этого потерять рассудок. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы он там оставался. Чарльз – наследник лорда Уэстлэйка и следующий глава банка. Место его здесь, в старом добром Лондоне, хотя еще потребуется лет этак несколько подождать. Норман сам будет заниматься мальчиком, и готовить его. Значит, необходимо кого-то искать для Кордовы. Это была исключительно благоприятная возможность для того, чтобы сейчас в один присест разделаться с этим Франсиско и возложить контроль над Кордовой на Лондон.

Норман взглянул на телефон и скорчил рожицу, как мальчишка. Да, американцы умудрились связать телефонной линией два таких далеких города как Нью-Йорк и Чикаго, а в девяносто втором году проложили этот кабель через пролив, соединивший Англию и Францию. А вот Испания все еще оставалась изолированной, отрезанной от мира как какая-нибудь Монголия. Эх, до чего же они отсталые, эти бедняги-испанцы!

Он вставил в ручку новое стальное перо, обмакнул его в чернила и стал составлять телеграмму для сына. Через несколько минут, прочитав ее, он удовлетворенно хмыкнул.

ОБЕСПЕЧЬ НОТАРИАЛЬНО ЗАВЕРЕННЫЙ ОТКАЗ Ф ПОЛНОМОЧИЙ ПОЛЬЗУ НАС тчк ТАКЖЕ ПОДПИСАННЫЙ ОТКАЗ ПРЕТЕНЗИЙ БАНКУ тчк ТРЕБУЙ Ф ГЛАВЕ БАНКА КОРДОВЕ ДО СЛЕДУЮЩЕГО НАЗНАЧЕНИЯ ВМЕСТО ЕГО тчк НАСТОЯТЕЛЬНО ТРЕБУЮ СКОРЕЙШЕГО ВОЗВРАЩЕНИЯ.

Прочитав ее, Норман заменил кое-какие слова и приступил к зашифровке телеграммы.

Шэррик завернулся в свой непромокаемый плащ и ускорил шаг. По его плечам хлестал проливной дождь, он бил в лицо, разболевшаяся нога сильно затрудняла ходьбу. Она всегда беспокоила его в подобную погоду.

Хватит с него этого гнилого отвратительного британского климата. Да и в Ирландии он не лучше. Конечно, они проведут какое-то время в Глэнкри, может быть несколько недель, когда вся эта акция будет завершена, а потом он увезет Лилу куда-нибудь туда, где тепло, солнечно и вообще, все по-другому, в странный, экзотический мир. Может быть, в Африку. А может, и в Индию. Махараджа Джайпура уже устал приглашать его поохотиться на тигров. Лиле это определенно понравится. Он очень хорошо представлял ее себе, восседающей в паланкине и увешанную драгоценностями… на спине у какого-нибудь почтенного слона…

Шэррик предпочел не зацикливаться на их последней стычке в Риджент-парке и на факте, что не видел Лилу с тех пор. Все должно было происходить так, как это задумано им, по-другому быть не может, он не позволит никаким другим обстоятельствам поставить под угрозу его план.

Он подошел к мосту Тайэр-бридж со стороны Сити. Шэррик пристально смотрел в направлении доков Сент-Кэтрин, что лежали слева от него. Ни души. Да и кто мог здесь быть? Уже почти наступила полночь, и лил проливной дождь. Любой нормальный человек уже давным-давно дома и у себя в постели.

– Сюда пожалуйте, господин.

Шэррик помедлил. Человек, ожидавший его, должен быть ирландцем, до сих пор это было всегда так. Но этот, судя по его выговору, типичный кокни. Лорд подождал, пока этот кокни не выйдет из-под навеса. Здоровый детина. Шэррику это показалось очень странным, у него была теория, что все фении должны быть непременно небольших размеров, чтобы им было удобнее проскальзывать в самые узкие щели, которые существуют в жизни и политике.

– Как погодка, а? – спросил человек, подойдя ближе.

Шэррик не выставлял свое лицо напоказ, он натянул капюшон, да и ночь эту светлой назвать было нельзя. Этот парень ни за что его не должен запоминать.

– Не такая хорошая, как можно было ожидать, – сказал он в ответ.

– А луна взойдет?

– Взойдет. Настанут лучшие деньки.

Человек одобрительно кивнул, услышав условный сигнал, содержавшийся в этих фразах.

– А у меня для вас сообщеньице есть, господин.

– Понятно. А где тот, другой?

Шэррик намеренно говорил с ирландским акцентом, чтобы человек этот не сомневался, что перед ним не кто иной, как Фергус Келли.

– Какой другой?

– Ну, тот парень, с которым я обычно встречался?

Кокни пожал плечами.

– Не могу сказать. На этот раз решено было меня послать.

– Стало быть, мне с тобой дело иметь придется?

– Вроде так, ведь никого нет поблизости.

– Так то так, но что-то я не слышу родной музыки из Ирландии в твоем говоре, – негромко сказал Шэррик.

Человек усмехнулся.

– А так лучше этих английских дурней с носом оставлять, правда? Не успел я на свет появиться, как мне сразу же в уши колокольный звон Boy ударил, но я все равно ирландец.

Лондонцы считали кокни тех, кто умудрился вылезти на свет Божий, пока не успел отгреметь бой колокола на церкви Сент-Мэри ле Боу. Это было, конечно, просто шутливое поверье. Родители этого человека воспитывали его в своем духе, в духе ирландца-изгнанника, живущего в лондонском Ист-энде, каковыми и себя считали. В Лондоне было полно таких и этот случай был один из многих.

– Ясно все с тобой, рад слышать – сказал Шэррик. – А теперь, парень, давай поскорее завершим то, ради чего сюда пришли, и прочь с этого проклятого английского дождя. Что у тебя для меня есть? – с этими словами Шэррик протянул руку к нему, но лицо его по-прежнему оставалось в тени.

– Записки нету никакой, – спокойно ответил кокни.

У Шэррика волосы стали вставать дыбом, каждая его клеточка учуяла опасность. Он автоматически отмерил расстояние от него до этого человека и от человека до реки. Если случится драка, то обстоятельства не в пользу Шэррика – кокни был моложе, здоровее и обе его ноги были здоровыми. Оружием Шэррика была близость Темзы. Шэррик собрался в комок, он в любую секунду был готов к прыжку на неприятеля.

– Председатель велел мне все на словах передать, – продолжал кокни-ирландец. – Вы бы выразились – «устно».

Шэррик присмотрелся к нему, пытаясь определить его настрой, но ничего угрожающего для себя не заметил – мужчина выглядел расслабленным и, судя по всему, бросаться на него не собирался.

– Это вроде, как вопрос, – добавил он.

– Так спрашивай тогда.

– Председатель хочет знать, отчего тот парень в Дублине, который получил записку, подписанную твоим именем, должен делать то, что ты ему велишь, а сам председатель об этом и понятия не имеет и его согласия на это никто не спрашивал.

Значит, молодой Дональд О'Лэйри не смог воспользоваться возможностью отвалить от этих фениев и убраться из Дублина. Наивностью было полагать, что он воспользуется. Конечно, это было проявлением сентиментальности Шэррика по отношению к этому парню, которого он и видел-то раз в жизни, хотя тот ему и понравился.

– Что это за парень? – спросил Шэррик.

– Откуда мне это знать, господин? Я только передаю вам слова председателя. Только к чему мне его знать, парня этого? Мне и вас-то знать ни к чему.

– А если ты не знаешь, о ком мы должны с тобой говорить, как я могу тебе ответить?

– А вы просто скажите мне ответ на вопрос председателя и все дела, господин. Как это все произошло?

– Мне следует подумать, что тут сказать, – не спеша ответил Шэррик. Он хотел выиграть время. – Здесь не один вопрос, а целых два, а может, и три. Кто этот парень? Что за записку он получил? И с какой стати председатель думает, что это я ее посылал?

Тем временем ветер менялся. Становилось теплее. Казалось, и кокни это тоже заметил.

– Ветер меняется, – пробормотал он. – В одну секунду переменился. Что за погода?

– Ужасная погода, ты прав, парень.

– Председатель доверял вам. Долгие годы доверял, а теперь он понять не может, что к чему.

– Председатель сам решит, кому он должен доверять, а кому – нет, – миролюбиво сказал Шеррик. – Но, что до меня, то я и зла не желал и не желаю. Я им, кроме добра, ничего не делал.

– Какой мне ответ председателю нести, господин?

Кокни стало надоедать жонглирование словами, он был уже готов признать свое поражение в этой словесной дуэли.

– Так вот, у меня в ответ на его один вопрос сразу моих три: вот и все, что я могу тебе сказать. Так им и передай. Хотя есть и еще кое-что.

Лицо человека было едва различимо, но неудовольствие в его голосе Шэррик расслышал отчетливо.

– Вопросы ваши, господин, их не устроят. Им ответы подавай. – Потом, поняв, что ничего этим не добьется, все-таки решил спросить напоследок: – А что еще вы имели в виду?

– А, так себе, ерунда. Ничего особенного. Только передай этому председателю, что я всегда предпочитал работать в одиночку, – негромко произнес Шэррик. – Это значит – не в организации, можешь так и сказать. Это и их, и меня устраивало. А если сейчас им захотелось, чтобы все было по-другому, то тогда, значит, мы расстанемся.

19

Сан-Хуан, 15 июля 1898 года

Четверг, 9 часов вечера

Окно номера Бэт в Посада де Сан-Хуан Баутиста смотрело на обшарпанный внутренний дворик, выходивший на улицу. Светила полная луна и она могла хорошо видеть Майкла.

С Майклом они не разговаривали вот уже пять дней. Несколько раз она видела его проходившим у нее под окнами, но за все это время он ни разу не взглянул на них и не заходил к ней. Тилли докладывала ей, что он постоянно куда-то ходил и даже не всегда обедал в гостинице. Но, несмотря на это, Бэт предпочитала завтракать, обедать и ужинать у себя в комнате, чтобы случаем не столкнуться с ним в столовой гостиницы. Сегодня вечером он отобедал довольно рано в гостинице или где-нибудь еще – этого Бэт не знала. Теперь он сидел под пальмой и курил сигару.

Вид у него был задумчивый и довольно печальный. Она долго наблюдала за ним, пытаясь угадать причину такого его настроения и выработать какую-то тактику по отношению к нему и линию поведения. Бэт все время задавала себе вопрос, как ей с ним себя вести с той самой их ссоры в субботу. Конечно, она могла быть и нежной, и мягкой и не донимать его расспросами, словом, играть предписанную правилами, обычаями и этикетом женскую роль, к которой была приучена. Она вполне могла подойти к нему сейчас, извиниться и сказать, что была не права, умолять его о прощении. И Бэт знала, что он бы простил ее. Майкл мог быть очень жестким, непреклонным, но не с ней, такого почти никогда не случалось. Не было бы по-другому и в этот вечер. Она уже достаточно хорошо знала этого человека, чтобы предугадать или просто чувствовать его настроение. Подойди она к нему, он обнял бы ее, они незаметно пробрались бы в его комнату, и они любили бы друг друга. А после этого осталось все как и прежде. Эта проблема встала перед ней со всей неотвратимостью, со всей жестокостью, когда она призвала на помощь не свои эмоции, а логику.

За почти три недели с тех пор, как она прибыла на остров Пуэрто-Рико и бросилась ему на шею, Майкл не раз делал неясные намеки. Нет, это даже были не намеки, скорее он что-то недоговаривал, умалчивал, но это молчание говорило ей больше, чем слова. Ни разу он не завел речь о будущем. А не говорил он об этом потому, что в будущем, для Бэт, места не предусматривалось.

Бэт наивно полагала, что Майкл будет вне себя от радости, когда она рассталась с Тимом и заявила о своей готовности на всю жизнь оставаться с ним. Разве не он повторял ей без конца, что обожает ее, что не может представить свою жизнь без нее, как страстно он жаждет, чтобы она принадлежала ему одному? Да, повторял. Но это было тогда, в их той, другой жизни, там, в Лондоне, в период их тайных встреч, эта таинственность и сводила его с ума. Она понимала это лишь теперь, задним числом, как все изменилось, когда речь зашла о том, что ему предстоит уехать по делу далеко и надолго. А за все время, которое она была здесь, рядом с ним, он и словом не обмолвился о будущем.

Теперь, когда она удосужилась, наконец, внимательно рассмотреть сегодняшнюю ситуацию, ей стало абсолютно ясно, что Майкл не желал ее как явление постоянное. Чем бы он здесь ни занимался, каковы бы ни были его планы, места для Бэт в них не было отведено? Почему – на этот вопрос она не могла найти ответа, сколько бы ни билась над этим. Но ведь он же любил ее, и в том, что он ее любил, она не сомневалась. Но…

Вдруг ей показалось, что Майкл собирается уходить. Она отошла от окна, ей не хотелось, чтобы он заметил ее. Но он лишь выбросил окурок сигары в разбитый глиняный цветочный горшок, служивший пепельницей, и снова погрузился в свои мысли.

О чем он сейчас думал? Может быть о ней? О том, как изобрести способ отделаться от нее? Как освободить себя от бремени ее присутствия здесь? Возможно, но не обязательно. Бэт была уверена, что не она находилась в центре его внимания здесь. На Пуэрто-Рико он оказался потому, что этот остров был частью выработанной и тщательно продуманной схемы, неизвестной ей. Начиная с той печальной субботы, Бэт стала суммировать все известные ей факты. Майкл Мендоза Кэррен находился в Пуэрто-Рико потому, что жаждал возобладать Кордовой. Это место было промежуточной ступенькой, от которой он должен был оттолкнуться на пути своего восхождения в Испанию. Майкл вознамерился отвоевать то, чего был лишен по воле своего отца, и этого не сам пожелал, а по велению его матери Лилы Кэррен.

Бэт прикусила губу, ей не терпелось выбежать вниз в патио и настоять на том, чтобы проблема была решена раз и навсегда. Если она и дальше будет медлить, возможность будет упущена. Он в любую минуту может встать и отправиться куда-нибудь по своим делам, туда, куда он обычно отправлялся в эти дни. Может быть, к Нурье Санчес.

Ее передернуло. Но не от мысли о Нурье Санчес. Ей вспомнилась Лила Кэррен. Она сунула руку в карман и достала телеграмму, которую получила вчера. Бэт никому, даже Тилли, на стала рассказывать о ней.

СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЮ ВАМ ТИМОТИ СЕРЬЕЗНО ПОСТРАДАЛ НЕСЧАСТЬЯ тчк ПРОШУ ВЕРНУТЬСЯ НЕМЕДЛЕННО тчк ПОДПИСЬ Л. К.

Бэт, прочитав короткий текст телеграммы, вздохнула. Бедный Тимоти. Она от души ему сочувствовала, вполне искренне. Он по-своему любил ее и когда-то, тысячу лет назад, ей самой казалось, что и она его любит. До той поры, когда Бэт повстречала Майкла и лишь тогда поняла, что значит любовь. Она думала, что Тимоти теперь, когда ее не будет, сможет встретить ту, которая станет для него тем, чем стал для нее Майкл. Но теперь…

Бэт еще раз взглянула на инициалы, которыми была подписана телеграмма – Л. К. может лишь означать Лила Кэррен, Черная Вдова. Лила Кэррен была единственным человеком, который мог знать о том, что она пребывала здесь, в силу того, что ей было известно и местонахождение ее Майкла. Сама Бэт не делала секрета из того, что собиралась отправиться сюда, к Майклу. Она разъяснила это Тимоти в своем письме, которое оставила для него перед отъездом. Как бы она сейчас не сочувствовала и не сострадала Тиму, она должна была хранить верность своим первоначальным намерениям, и знала, как ей сейчас поступить. При всем своем уме Лила все же недооценивала ее. Вероятно, ей казалось, что Бэт, едва дочитав телеграмму до конца сразу бросится к своему прежнему мужу, повинуясь своим, якобы имевшим место потаенным желаниям вернуться к нему. Да нет, она ошибалась. Это ее Майкл…

Через ограду в патио вбежал небольшой чернокожий мальчик и бросился к Майклу. Его голос звенел в вечерней тишине. Бэт не могла расслышать, что он выкрикивал, но ясно понимала, что ребенок был в отчаянье, это было заметно и по мимике, и по голосу.

– Сеньор Кэррен, умоляю вас, – взмолился мальчик. – Быстрее! – Мальчик тянул Майкла за рукав. – Быстрее, сеньор! Умоляю, быстрее!

– Что случилось, Авдий? Что произошло?

– Мисс Донья, сеньор… Она с ними уходила. Самсон, он хотел держать, но не мог, не смог. Он за ней шел и говорил: я должен к вам бежать. Идите, сеньор. Мисс Донья, она плохо думает в последние дни. Она не понимала…

– Понятно, Авдий. Успокойся. Я иду.

Бэт увидела, как они с мальчиком куда-то быстро пошли.

– Это все Ассунта, – бормотал Самсон. – Эта проклятая Ассунта, она много плохие вещи мисс Донье делала.

Самсон ждал их на окраине Сан-Хуана, в десяти минутах ходьбы от Сан-Хуан Баутиста. Майкл был удивлен, увидев одного его. Если речь шла о грубой мужской силе, то не мешало бы захватить с собой и кого-нибудь из молодых ребят покрепче, из тех, что прирабатывали в борделе.

– Не мог уговаривать никого. Ассунта она сильная магическая леди. Она что хочет, то и будет делать с каждым в доме. Кроме я и Авдий. – С этими словами Самсон залез под рубашку и показал Майклу массивный золотой крест. – Авдий и я, мы от нее безопасны: сеньор Иисус нас защищает хорошо.

Мальчик тоже носил под рубашкой такой же крест. Авдий смотрел на Майкла огромными, полными ужаса глазами, согласно кивая в подтверждение всему сказанному Самсоном. Ребенок был так перепуган, что ему было трудно говорить. Но Майкл все еще не мог понять причины их страха.

– Где сейчас мисс Донья?

Самсон показал на грязную дорогу, уходившую от окраины Сан-Хуана в лес.

– Вот там, там есть одна ферма, надо дальше идти по дороге. Я знаю, Ассунта повела мисс Донью туда, на эту плохую ферму. Она все дела злые делать на этой ферме.

– Какие злые дела? Чем там занимается Ассунта? Самсон воздел руки к небесам и взвыл.

– Очень плохие черные дела.

Майкл проявлял чудеса терпения.

– Хорошо, отведите меня на эту ферму.

Было темно. Дорога заросла по бокам деревьями, сквозь густые ветви которых лунный свет не мог пробиться. Несколько раз пришлось им перешагивать через большие камни, лежавшие на дороге, и перепрыгивать через лужи.

– Далеко еще? – спросил Майкл.

Они шли уже добрых четверть часа.

– Недалеко, сеньор. Еще мало совсем. Два шага, – Самсон прошептал эти слова прямо в ухо Майкла.

Майкл видел, что оба его провожатых буквально парализованы страхом. Вдруг Майкл, посмотрев вперед, и заметив какое-то строение, поднял руку, призывая их остановиться.

– Тихо, не шумите…

Перед домом они увидели множество кур. Дорога, превратившаяся в узкую тропинку, сворачивала вправо, к росшим неподалеку акациям. Когда они подошли к деревьям, то оказались в окружении десяти кур, сидевших на насестах. При виде людей они подняли страшный гвалт, захлопали крыльями и принялись летать. Авдий и Самсон стали с криками испуганно отмахиваться от них.

– Тихо! – призвал к тишине Майкл громким шепотом. – Встаньте и не двигайтесь, и они успокоятся.

Они переждали. Куры еще несколько секунд протестовали, но потом утихли.

– Пошли, – призвал их Майкл.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как Самсон потянул Майкла за рукав.

– Сеньор, – прошептал он, – посмотрите туда.

Матерь Божья, защити!

Майкл посмотрел туда, куда показывал Самсон, и увидел незнакомого ему человека, вроде бы не замечавшего их приближения и уставившегося прямо перед собой. Он был неподвижен как статуя.

– Какого черта?.. – пробормотал Майкл. – Кто это?

– Это зомби, – провыл Самсон. – Этот самый зомби.

Человек, неподвижно стоявший перед ними, был огромного роста, почти такого же, как и сам Майкл. Голова его была гладко выбрита, череп блестел в лунном свете. Майкл слышал, как стучали зубы Авдия, и он чувствовал как дрожал мальчик.

– Это зомби, сеньор, – повторил Самсон.

Он говорил это на одной ноте. Это была речь человека, охваченного смертельным страхом.

– Это мертвец, которого эта проклятая Ассунта сделала живым Зомби.

– Да не будь ты дураком. Он же не привидение, он же… вот он же перед нами стоит. Сейчас посмотрим, не собирается ли он на нас накинуться, – сказал Майкл и, сделав шаг вперед, остановился.

Ночную тьму наполнил низкий перестук, странная барабанная дробь, похоже, это были звуки туземного барабана. И сами звуки, и ритм их несли в себе что-то, от чего кровь стыла в жилах Майкла.

Зомби стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, его широкие плечи двигались в такт с ударами в барабан. В этих движениях было что-то гипнотическое. Майкл не мог оторвать взгляд от него. Из этого состояния его вывел Самсон.

– Мисс Донья, – шептал он. – Эти барабаны очень плохие для мисс Доньи.

Майкл заставил себя сделать несколько шагов, не выпуская из виду зомби. Тот не предпринимал никаких попыток воспрепятствовать им, во всяком случае, видимых. Не похоже, чтобы на него были возложены обязанности часового – они прошли рядом с ним и он, казалось, их не заметил. По телу у Майкла побежали мурашки, волосы зашевелились.

– Матерь Божья, – продолжал бормотать Авдий. – Мать Иисуса! – обеими руками он вцепился в висевший у него на груди золотой крест.

Майклу вспомнилась старая легенда о том, что вампиров и оборотней можно убить лишь серебряным кинжалом. Как же ему сейчас недоставало такого серебряного кинжала или, в крайнем случае, золотого креста на груди. Барабаны застучали быстрее, громче, эта дробь неприятно отдавалась у него в голове.

Очертания чего-то темного показались перед ним. Это было постройка, напоминавшая крестьянскую хижину.

– Это и есть ферма?

– Да! – ответил Самсон. Это и есть место, где Ассунта… – старик не договорил и снова застонал не в силах продолжить, но упрямо шел вперед, помня о той, кому шел сейчас на помощь.

Майкл стал понимать, что Нурье сейчас действительно грозила смертельная опасность, если Самсон и Авдий сумели преодолеть глубоко засевший в них смертельный страх и отважились привести его сюда. Он подошел ближе. Окон в постройке не было, скорее просто отверстия, закрытые полупрозрачной бумагой, через которую проникал темно-красный свет изнутри.

Майкл наклонился и стал всматриваться. Он ахнул. Кэррен ожидал увидеть все, что угодно, но представшее его глазам, ему доселе видеть не приходилось.

В одном из углов этой хижины было сооружено нечто вроде помоста, где восседали трое древних стариков. Каждый из них держал на коленях обтянутый кожей барабан и по кости в руках, заменявшей барабанную палочку. В центре помещения, в вырытой в земле яме, горел костер. Свет от костра падал на пол, и пол этот шевелился, дышал, будто живой, вибрировал.

Каким бы фантастическим это ни казалось, это было на самом деле, все происходило в действительности, а не в каком-нибудь кошмарном сне. Человек двадцать мужчин и женщин, обхватив друг друга за плечи, раскачивались в ритме, задаваемом барабанами. И пол, на котором они стояли тоже пританцовывал в этом жутком танце.

Боже милостивый! Да не мог же пол двигаться! Должно же быть этому какое-то объяснение! Он стал всматриваться и вскоре понял, в чем дело. Лягушки! Это были лягушки! Весь пол был покрыт ими, их были здесь тысячи, копошившихся, скакавших, пытавшихся выбраться из этого месива. Люди наступали на них, топтали, давили – вероятно это тоже было частью ужасного ритуала.

– Что сеньор там видит? – шепотом спросил его Самсон.

Он стоял позади Майкла. Старик был так напуган, что не мог решиться взглянуть туда.

– Сеньор видит мисс Донью? Она внутри там? Она в этом плохом месте?

Майкл молчал, он был не в силах описать увиденное им. Теперь люди в хижине стояли на коленях, они пригоршнями брали раздавленные лягушачьи трупики и натирали ими лица. Некоторые из этих несчастных созданий были еще живы, но их разгрызали зубами и разрывали на части, потом жадно высасывали из них кровь.

– Боже мой! – шептал пораженный Майкл.

Его стало тошнить, в желудке его начались спазмы, подавить которые он смог лишь огромным усилием воли.

– Мисс Донья, – продолжал бормотать Самсон. – Мы пришли ее спасать, нашу мисс Донью.

Авдий опустился на колени в метре от Самсона и Майкла и сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив голову руками. Мальчик плакал.

Самсон что-то шептал Майклу на ухо, но эта барабанная дробь стала настолько громкой, что понять его шепот было невозможно. Майкл жестом призвал его к молчанию и приложил к глазам ладонь, чтобы лучше видеть. Люди в сарае расступились, давая кому-то пройти, и Майкл увидел, как шествовала Ассунта.

Эта огромная бабища была совершенно голая, за исключением весьма откровенной набедренной повязки, едва прикрытой какими-то перьями. Ее длинные, оттянутые груди болтались, свисая почти до колен, и каждый сосок был обведен кружком синей краски. Она стояла посреди сарая у костра. Одна из мужчин схватил бившуюся лягушку, отодрал зубами ей голову и подал ее Ассунте. Та испустила восторженный вопль и, запрокинув голову, раскрыла рот и отправила ее к себе в глотку.

Майкл пытался разглядеть Нурью, но не мог. Никто из собравшихся в этом сарае на нее не походил. Трое мужчин показались Майклу знакомыми. Они тоже выполняли в борделе какие-то работы, Майкл видел их там раз или два. Самсон был прав, утверждая, что союзников в этом заведении искать было бессмысленно.

Вдруг все, как по команде замерли, смолкли и барабаны. Никто не шевелился. Эта внезапно обрушившаяся тишина была во много раз страшнее прежнего шума и боя барабанов. На Майкла накатилась еще одна волна ужаса. Он сознавал присутствие Самсона рядом, знал, что в метре он них находился Авдий, а чуть поодаль – зомби.

Внезапный крик прорезал темноту. Он отдался эхом. Вначале Майклу показалось, что он исходил изнутри, но тут Самсон вывел его из состояния оцепенения, отчаянно молотя кулаками по его спине и призывая ко вниманию. Майкл обернулся и увидел зомби, приближавшегося к нему. Зомби раскачивался на ходу – ритм барабанов видно еще продолжал сидеть в нем. Каждые несколько секунд он останавливался и испускал душераздирающий крик, пронзительный вопль. Кто-то открыл дверь сарая и красноватый отсвет костра осветил тропинку, по которой к сараю направлялся зомби.

Майкл, Самсон и Авдий стояли в тени. Изнутри они не могли быть замечены, но идущий зомби не мог их не заметить. Майкл приготовился к обороне, но чудище так и прошло мимо, не обратив на них ни малейшего внимания. Он еще раз заорал, и барабаны сразу же продолжили невыносимую дробь – ритм теперь достигал своего крещендо.

Ассунта, стоя у раскрытой двери сарая, ждала его приближения. Когда тот подошел, она взяла его за руку и вывела на середину. Другие стояли вокруг, хлопая в ладони, они образовывали хоровод вокруг этой пары с Ассунтой и зомби в центре. Затем, когда этот хоровод распался, Майкл увидел Нурью. Она лежала в этом лягушачьем месиве подле ног Ассунты, обнаженная и, как ему показалось, без сознания. Майкл сделал шаг по направлению к открытой двери, он ждал подходящего момента, чтобы броситься внутрь. Кулаки его сжимались и разжимались, он становился на цыпочки, пытался заткнуть уши, чтобы не слышать эту нескончаемую барабанную дробь, от которой его разум стал затуманиваться; он пытался этому противостоять, лихорадочно соображая, что делать, силился выработать какой-то план действий.

Трудновато будет проскочить, почти невозможно – там находилось с десяток мужчин, кроме того, этот монстр. Вряд ли зомби уступит Майклу в силе. Следовательно, его главным оружием должны быть скорость и внезапность. Ворваться туда как молния, схватить Нурью в охапку и ходу! Нужно действовать так быстро, чтобы они не опомнились и вообще не сообразили, что произошло. А потом уже будет поздно. И молиться, чтобы не поскользнуться и шлепнуться, растянувшись на это омерзительной слизи.

Сейчас? Нет, еще нет – благоприятный момент появился так же быстро, как и исчез. А тем временем, все снова становились в круг, приплясывание и раскачивание продолжалось.

Томительно долго проходили секунды. Он снова не видел Нурью, лишь макушку Ассунты и зомби, возвышавшегося над остальными. Бой барабанов в третий раз изменил ритм, круг еще раз нарушился, все снова разбрелись.

Майкл сделал шаг, потом остановился. Дьявольский ритуал продолжался, теперь в него был внесен еще один элемент: мужчины и женщины стали бросаться на пол, все находились в каком-то трансе. Некоторые падали на колени и, стоя так, раскачивались, неотрывно глядя на костер. Можно было подумать, что они находились под влиянием каких-то опьяняющих или наркотических средств. Может быть, эта кровь лягушек…

Майкл, отбросив эти размышления, двинулся вперед, поняв: теперь пришла пора действовать. Другого такого момента могло не представиться. Он теперь видел Нурью – добраться до нее было относительно легко. Она все еще без сознания лежала на этом жутком ковре из мертвых и живых лягушачьих тел у ног Ассунты. Но теперь рядом был зомби. Он поднял над головой руку с зажатым в ней кинжалом и приготовился нанести удар.

– Нет! Нет! Не смей! Что ты делаешь?! Остановись! – раздался женский крик.

Майкл не сразу сообразил, что этот крик был криком Бэт! Она кричала здесь, в этой темноте! Она была здесь! Майкл остолбенел от неожиданности, но большинство людей, казалось, не сознавали, что происходило и продолжали раскачиваться; некоторые закатили глаза, из их полуоткрытых ртов капала слюна, другие свалились в обморок. Но Ассунта услышала.

– Прикончи эту женщину! – крикнула она зомби. – Делай, что я сказала!

Зомби выпустил из рук нож и повернулся. Его тело двигалось, как фигура гигантской куклы – движения были резкими, скованными, но он неумолимо приближался к стоявшей в дверях Бэт. Майкл бросился к женщине, схватил ее и, заорав:

– Прочь! Убегай отсюда! – рывком повернулся к зомби.

– А-а-а! – йе-е! – на сей раз визжала Ассунта. – А-а-а! Убей его! Убей ирландца! Убей! Убей! Убей!

Несколько тел на полу зашевелились, пытаясь вскочить на ноги, они, видимо, опомнились и восприняли крик их шаманки как приказ ей повиноваться, но было уже поздно – слишком глубоким был тот транс, в котором они находились, Ассунта явно перестаралась – никто из этих людей не мог воспринимать ее команды.

Барабанщики еще убыстрили темп. Ассунта не двигалась, она по-прежнему выкрикивала визгливые команды. Зомби приближался к Нурье, теперь он почти вплотную подошел к ирландцу.

Майкл бросился навстречу и нанес удар, который вполне мог бы свалить быка, но этот монстр, казалось, вообще ничего не ощутил. Они стояли друг против друга, их разделяло ничтожное расстояние, но зомби не решился нанести ответный удар, вместо этого он обхватил своими лапищами шею Майкла и стал его душить.

Краем глаза Майкл мог видеть, как чуть позади него промелькнули Самсон и Авдий. Мальчик поскользнулся на слизи и неминуемо должен был упасть, если бы не подхвативший его вовремя Самсон. Ассунта продолжала визжать. Она подобрала нож, выпавший из рук зомби, и попыталась нанести удар Самсону, но промахнулась, и лезвие лишь полоснуло по нему, не причинив вреда. Самсон схватил Нурью за плечи, а Авдий за ноги и оба стали вытаскивать ее из сарая. Майкл не мог им помочь – он боролся за свою жизнь. Ему не хватало воздуха, перед глазами стала появляться отвратительная темно-красная пелена, но он продолжал бороться с этим отвратительным существом, призвав на помощь все свои силы, еще остававшиеся у него, яростными рывками пытаясь оторвать замершие в железной хватке лапы зомби, но безрезультатно. Но еще через несколько мгновений, когда его ноги уже отказывались повиноваться ему и он понимал, что приближается его конец, он вдруг ощутил легкий удар, и в следующее мгновение зомби чуть ослабил хватку. Майкл понял, что теперь пришло время сделать выбор между жизнью и смертью. Резко отклонившись назад всем корпусом, он сильнейшим рывком отодрал от себя ненавистные лапищи. Теперь он был свободен.

– Майкл! Сюда! Быстрее!

Он неясно видел контуры двери, его затуманенный взгляд мог лишь угадывать направление. Он чувствовал, что кто-то тащит его за рукав и побежал, с трудом переставляя ноги. Он задыхался и ощущал страшную боль в груди, но вот они оказались снаружи. Какая боль!

– Самсон!

– Я здесь, сеньор. Я забрал мисс Донью.

– Молодец… – язык с трудом повиновался Майклу. – Ты не ранен? А где Авдий? Что с ним?

– Меня резали немножко. Авдий хорошо.

– Где мисс Донья?

– Здесь, – Самсон показал куда-то в темноту.

Теперь Майкл уже мог их видеть. Все трое прятались среди кур, метрах в десяти от этого паноптикума. Майкл обернулся и посмотрел туда, откуда только что вырвался. Барабаны по-прежнему исступленно молотили, к двери подошла Ассунта, за ней следовал зомби, и они пошли по тропинке.

– Давайте отсюда! Надо уходить! – Майкл мельком взглянул на Бэт.

Ее волосы распустились и светлой волной лежали теперь на плечах. Платье ее было порвано и испачкано, но, слава Богу, она была цела и невредима. Как она оказалась здесь? Каким образом ей удалось узнать, где они? Что ей до всех этих людей? Ладно, все это потом, не сейчас. Не время сейчас заниматься выяснением этих причин.

– Ты сможешь идти сама?

Она кивнула.

– Смогу, смогу, не беспокойся обо мне.

Майкл повернулся и взял на руки бесчувственную Нурью и они вчетвером почти бегом ринулись по грязной, в рытвинах и ямах дороге к Сан-Хуану. Вскоре они поняли, что бежать не обязательно, что их никто не преследовал. Крики и барабанный бой постепенно замирали вдали.

– Они в город не идти, – заверил его Самсон. – Зомби в городе не могут быть никогда.

– Бог их знает, – ответил ему все еще задыхавшийся Майкл. – Все равно, надо отсюда уходить, быстро мы идти не сможем, в этой темноте и по этой дороге не разгонишься. Грязь кругом, ямы…

Бэт шла позади, Авдий держался за ее руку. Она взглянула на Майкла и улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ. Они приближались к городу.

Когда оставалось совсем немного до Сан-Хуана, Нурья, которая была все еще на руках у Майкла, застонала. Она приходила в себя. До Майкла только теперь дошло, что именно Бэт спасла его и Нурью от верной гибели.

Кэррен был против того, чтобы отнести Нурью на Калле Крус, но Самсон настоял на том, что это было самым надежным местом.

– Проклятая Ассунта и мужчины с ней не приходят сюда назад, сеньор. Они ведь страшатся – мы видели их плохие дела. Очень безопасно для мисс Доньи – на Калле Крус.

Майкл, тем не менее, облазил весь домик, осмотрел все подозрительные углы и уголки, после чего запер на тяжелую задвижку проход, ведущий в бордель.

– Сегодня ночью обойдутся без хозяйки.

– Это очень хорошая идея, сеньор, – согласился Самсон, обнажив в улыбке свои золотые зубы.

– Не хочется мне тут вас оставлять, – признался Майкл.

Он посмотрел на Нурью – она так и лежала на софе и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Нурья, вы слышите меня? Как вы себя чувствуете?

– Да… – пробормотала она.

Потом снова закрыла глаза, и Майкл понял, что она снова провалилась в сон – видимо воздействие гипноза Ассунты или какого-нибудь ее зелья еще не миновало.

– Все будет в порядке с мисс Донья, сеньор, – успокаивал его Самсон. – Я присмотреть за мисс Донья.

– Да, Самсон, я понимаю, что ты присмотришь. Ты смельчак, Самсон. И все-таки следует позаботиться о том, чтобы кто-нибудь ее охранял сегодня ночью.

Лицо Самсона расплылось в улыбке.

– Я найду охрана, сеньор. Очень просто находить охрана для мисс Доньи. Мужчины, которые не хотят Ассунту здесь, – повернувшись, он крикнул: – Авдий, где ты, мальчишка?

Мальчик был тут как тут. Он что-то нес в руках, это оказалось одним из одеяний Нурьи. Темно-синяя ткань с геометрическими узорами, он отыскал ее среди вещей Нурьи.

Бэт стояла в отдалении, в углу гостиной. Подойдя к ней, Авдий протянул ей одежду.

– Вот, мисс Иностранка, вот, берите это.

Она сделала шаг вперед, поняв его жест, но не слова. Майкл заметил, что Бэт была ростом не на много выше мальчика. Авдий накинул ей ткань на плечи и на голову. Бэт улыбнулась и грациозным жестом набросила материю на себя. Распущенные волосы и порванное платье теперь были скрыты от любопытных глаз.

– Спасибо, Авдий. Это очень кстати, – скажи ему Майкл. Скажи, что я очень благодарю его за это.

Когда Майкл перевел ее слова, Авдий улыбнулся до самых ушей. Бэт наклонилась к нему и поцеловала, он, улыбаясь, закрыл рукой то место, куда пришелся поцелуй Бэт.

– Теперь стоп крутить любовь, и иди приводить друзей мисс Доньи с Калле Торина, – весело сказал ему Самсон. После этого кучер повернулся к Кэррену. – Очень много мужчины – друзья мисс Доньи. Она очень многим мужчинам помогать. Ассунта их не сделала глупыми и плохими. Они будут здесь пока охранять порядок.

– Хорошо, Самсон. Все правильно.

Минут через двадцать подошли эти мужчины – три молодых крепыша, один черный, двое других – метисы. Кивнув им, Майкл обратился к Бэт.

– Мы можем идти. Извини, что я заставил тебя ждать.

– Ничего, – Бэт ответила отчужденно-официальным тоном, будто они присутствовали на каком-нибудь рауте. – Разумнее было все же дождаться, пока они не придут, я понимаю.

Она пошла впереди, поддерживая полы этого импровизированного наряда, как королева поддерживает горностаевую мантию.

Было начало двенадцатого – час, когда пуэрториканцы, выпив бесчисленное количество рюмок с ромом и чашек кофе, собираются покидать маленькие кафе и таверны, лениво рассуждая об американцах. Майкл избегал людных мест, вроде Калле Форталеза, предпочитая вести Бэт проулками и улицами, лежащими в отдалении от оживленных перекрестков. Ни он, ни она по-прежнему не сказали ни слова. Так они подошли к Сан-Хуан Баутиста. У кухни находился черный ход, Бриггс как-то показал его Майклу и он был рад вспомнить о нем сейчас – нечего идти через вестибюль и давать возможность поглазеть на них кому не лень. Чтобы пройти к черному ходу необходимо было миновать заросший, заброшенный сад. Черные тени деревьев снова неприятно напомнили Майклу об ужасах сегодняшнего вечера. Когда он услышал прерывистое дыхание Бэт, понял, что эти жуткие воспоминания донимали не только его. Майкл взял Бэт за руку и вывел ее на освещенную луной дорожку. Ночь была теплой, тихой, воздух был напоен ароматами цветов и растений. Белую стену гостиницы освещала луна. Майкл остановился. Бэт безмолвно ждала, когда он заговорит.

– Ради всех святых, – раздался его хриплый шепот, – скажи мне, каким образом ты оказалась там. Не могу я поверить в то, что ты знаешь этих людей, и у тебя с ними может быть что-то общее – не могу я в это поверить.

Бэт была взволнована, глаза ее блестели, но голос оставался холодно-безучастным.

– Вот что тебя, оказывается, волнует. Может быть, ты считаешь, что я оказалась там раньше тебя? Может, думаешь, что и я к этим гнусностям имею отношение?

– Нет, я понимаю, что это было бы самым простым объяснением, но в него я верить отказываюсь. Не могу я это принять – моя душа его не приемлет.

– Все гораздо проще, чем ты себе это представляешь, – ответила Бэт уже без прежней скованности. – Я стояла у окна в своей комнате и увидела, как к тебе подбежал Авдий. И я просто пошла за вами следом.

– Следом… Боже мой! Что тебя на это толкнуло? Как ты могла подвергать себя такому страшному риску? Бэт, ты хоть понимаешь?

– А ты понимаешь, что, если бы не я, то Нурьи уже не было бы на свете? Вместе с тобой. Я ведь его отвлекла, а это тебе и было нужно, это как раз и дало тебе эти несколько секунд передышки. Они все и решили.

Майкл уставился на нее, будто видел ее впервые, он осмысливал ею сказанное. У него на языке были тысячи вопросов, которые он хотел ей задать и не знал, с чего начать.

– Зачем ты пошла за нами? За мной? Ты что, уже когда-нибудь…

– Никогда! – перебила Бэт. – Никогда, ни разу до этого я за тобой не следила. И не думаю, что когда-нибудь придется. Но сегодня… Я не могу тебе этого объяснить. Что-то внутри меня, какой-то внутренний голос подсказал мне поступить именно так. И я чувствовала, не поступи я так, мне придется потом всю жизнь корить себя за то, что я этого не сделала. Пойми, Майкл, я должна была это сделать. Просто обязана.

Он молча кивнул и коснулся ее щеки.

– Ты самая смелая из людей. Ты – чудо, – признал он. – Как мой ангел-хранитель.

Бэт опустила глаза.

– Не знаю, что на меня нашло.

– И я не знаю, что на тебя нашло. И еще одно… когда… когда это чудище вцепилось мне в глотку, ведь это из-за тебя он отпустил меня? Из-за тебя?

Она кивнула.

– Как это было? Расскажи.

Бэт замотала головой.

– Не могу.

– Можешь. Я должен это знать. Прошу тебя.

Он уже начинал догадываться как. Его стал душить смех, может быть, он был следствием недавно пережитого Майклом нервного напряжения.

– Я… я ударила его.

– Куда?

Она не отвечала и смотрела в сторону.

– Между ног, – прошептала она. – Очень сильно ударила.

Майкл разразился смехом и Бэт, сначала неуверенно хохотнув, тоже от души рассмеялась.

Лондон

Полночь

В кабинете Нормана раздался телефонный звонок. Банкир мгновенно ответил:

– Да?

– Мендоза?

– Да, сэр. Я ждал, что вы позвоните.

– Прошу прощения за поздний звонок, – сказал голос Рэнсома. – Но ведь вы сами просили проинформировать вас сразу же после того, как наша встреча с министром финансов будет завершена.

– Да, конечно, конечно. Хорошо, что вы взяли на себя труд сделать это. – (Ну, ну, давай же, скотина, рассказывай, что и как. Выкладывай, идиот чертов, не ходи вокруг да около, а расскажи мне все как есть, думал Норман.)

– Послушайте, Норман… Алло? Вы слушаете?

Рэнсом впервые назвал его по имени. Не очень хороший признак. Норман вспотел от напряжения.

– Да, сэр, я вас слушаю.

– Хорошо, хорошо. Ох, уж эти телефоны. Не могу, знаете, до сих пор привыкнуть к этой штуковине. Не могу разговаривать с человеком, не видя его лица перед собой.

– Понимаю, сэр. Лучше, конечно, встретиться лично. Не могу с вами не согласиться. Но, все же, признайтесь, телефон – чертовски удобная штука. Ну и что там министр финансов?

– Я с ним беседовал, наверное, с добрых три четверти часа. Всего несколько минут, как я от него. Мы очень подробно обо всем поговорили, очень подробно.

– Я могу это понимать так, что вы всесторонне рассмотрели эту проблему, ее природу? То, что это явление носит временный характер?

– Нет, Норман. Тут я с вами согласиться не смогу. Мы пришли к выводу, что это не та проблема, которая носит временный характер. Министр финансов выразился достаточно ясно, без обиняков заявив, что это кризис. Кризис, Норман. И, смею полагать, созданный вашими же руками. Решения, которые…

– Сэр, если Мендоза будут располагать тремя месяцами времени для передышки, то никакого кризиса и в помине не будет.

Он знал, что лишь сотрясал воздух своими мольбами, он это кожей чувствовал, в животе у него заурчало, и во рту появился отвратительный привкус желчи.

– Мы должны теперь пойти тем же самым путем, как и в случае с Барингом. Не могу я оставить в стороне этот прецедент, Норман.

– Как я понимаю, министр финансов отказал в правительственной помощи? – Давай уж выкладывай все до конца, нечего здесь эту говорильню разводить, мысленно понукал его Норман.

Рэнсом медлил.

– Да, – неохотно признался он. – Но вы все же должны знать, Норман, что он с большим сочувствием отнесся к этой истории, но поверьте, сейчас он действительно не располагает средствами для оказания вам помощи. Ведь потребуется вынесение этого вопроса на дебаты в Парламент. А вы понимаете, что это такое? Паника не заставит себя долго ждать, о которой вы так убедительно говорили. Норман, вы слушаете?

– Да, да, слушаю. Значит, вот как. И это было его последнее слово?

– Да, это так. Никакой правительственной помощи. Спасение Сити – дело рук самого Сити. Мы ведь в свободных экономических отношениях. В этом-то наша сила. Это известно и вам, и министру финансов, и мне. В свободном экономическом обществе люди сами выбирают свой путь. Худший или лучший.

– Понимаю. Благодарю вас, сэр. Доброй ночи.

– Норман, погодите минутку.

– Слушаю вас, сэр.

– Будет создан синдикат своего рода. Найдутся такие люди, которые в состоянии изыскать средства для спасения Мендоза. Все так, как в том случае в Барингом. Я очень вам сочувствую и хочу, чтобы вы знали это. Я собираюсь тут же, как переговорю с вами, перезвонить Джонатану и попросить, чтобы он записал моих триста тысяч в общий котел. Моих личных, поймите. Это не имеет отношения к Английскому банку.

– Благодарю вас, сэр. Это очень благородно с вашей стороны.

– А, оставьте, старина. В конце концов, могу же я вам помочь! Доброй ночи, Норман.

– Доброй ночи, сэр.

Норман сидел, уставившись на телефон, и размышлял. Норман размышлял о том, как обратить эту катастрофу в преимущество, каким образом извлечь выгоду для себя. Все ускользало из его рук, уходило из-под его контроля. Обстановка менялась настолько быстро, что становилось невозможно собрать разлетавшиеся кусочки в единое целое. Ведь во всей этой истории далеко не последнюю роль играли элементы грязной игры – вещи, известные лишь ему одному. Например, Лила Кэррен вместе с ее сынком – это первое, лорд Шэррик – второе.

– Шэррик! – громко произнес он это имя. – Шэррик, – повторил еще раз.

Встреча с этим одиозным лордом прошла в целом гладко. Норман ожидал худшего. Как только Шэррик понял, что приперт Норманом к стенке, он не стал тратить время на дурацкие опровержения подлинных фактов, свидетельствовавших о его связи с ирландским братством.

– И что же вы от меня хотите, в таком случае? – спросил Шэррик тогда.

– Заем.

Его светлость удивленно вскинул брови.

– Это что, шантаж?

– Ни в коей мере. Ничего подобного. Я просто хочу потребовать от вас некой компенсации за ущерб, причиненный мне вашей статейкой в «Таймс». Вы ведь специально приурочили ее выход к дню выпуска облигаций нового займа. Разве нет?

– Вы можете утверждать так. Хотя можно вполне допустить, что это было чистым совпадением, каких полно в нашей жизни. Она и состоит из них.

– Это не было совпадением. И что бы вы там ни планировали с этой Лилой Кэррен, какую бы схему не предлагали моему сыну Тимоти, я хочу, чтобы вы знали…

Норман осекся, уразумев, что позволяет своим эмоциям опережать разум. Самым важным сейчас было добиваться того, что было ему необходимо в первую очередь, а не копаться в их мечтаниях и пожеланиях.

– Мне нужен беспроцентный заем, который должен быть выплачен вам по истечении трех лет сразу.

– Условия весьма льготные – негромко сказал Шэррик. – Полагаю, будь я на вашем месте, а ваш банк на месте кредитора, вряд ли бы вы согласились предоставить вашим клиентам такие условия.

– Нет, конечно, не согласился бы. Но ведь ситуация сейчас другая. Разве не так?

– Очень хорошо. И сколько же вы хотите?

– Полмиллиона.

Размер этой суммы был высчитан заранее, примерно столько могло стоить его молчание. И сумма эта была не настолько велика, чтобы Шэррик не смог ее найти, если возникнет такая необходимость.

Норман был весьма удивлен, насколько быстро Шэррик согласился с этими условиями. Но он был слишком упоен собой, чтобы задуматься над тем, что при желании он мог бы получить еще больше.

Теперь же ситуация складывалась иная. Этот чертов Хаммерсмит засуетился, стал нервничать, в результате чего, в эту историю было втянуто правительство и суммой в полмиллиона уже не обойтись.

– Шэррик, – снова обратился к нему Норман.

Может действительно этот лорд Глэнкри мог служить ключом к решению? Или Лила Кэррен? Боже, как же он ненавидел эту проклятую бабу! Но было кое-что, что он мог ей уступить, не глядя. Так, что можно было бы и поторговаться с ней. Если ее запасы на грани истощения, а они должны быть на грани истощения, то решение вопроса могло быть в его пользу. А решение должно было быть, ибо ни Рэнсом, ни министр финансов никакого не предложили, а то, что они предлагали – не было решением.

Норману были хорошо известны детали случая с Барингом, о котором так охотно упоминал Рэнсом. Он знал, что в действительности произошло с Барингом и от этого у него холодело на душе.

А всего в нескольких милях от места, где предавался этим и другим размышлениям Норман, в Бэйсуотере, Джонатан Хаммерсмит тоже стал телефонным собеседником крестного отца своей жены. Хаммерсмита не особенно удивил отказ министра финансов предоставить Мендоза заем. Этого он вполне мог ожидать, начиная с той самой их встречи втроем вчера вечером. Джонатана не покидала мысль о таком исходе. Весь этот еврейский бедлам, все с ним связанное, не могло прийтись по душе министру. Да и сам Мендоза был ему не по душе. Слишком пробивной, слишком агрессивный, наглый. В общем, в полном соответствии с тем, что о евреях говорилось. Так что… Да к дьяволу все это! При чем тут религия? При чем здесь национальность? Это здесь роли не играло. Нет, конечно, национальность здесь роль играла. Его собственная. Он ведь был англичанин и христианин, и тот, и другой осознавали свой долг.

Хаммерсмит достал из ящика стола папку и приступил к составлению телеграммы в Пуэрто-Рико. Его первостепенными задачами было представление интересов его клиента, а его клиент имел полное право знать истинное положение вещей с выплатой по его запросу от банка Мендоза.

20

Пятница, 16 июля 1898 года

Лондон, 11 часов 30 минут утра

Норман Мендоза стоял перед входом в отель «Коннот». Он собирался с силами для предстоящей акции. В это утро на Карлос-плэйс царило обычное оживление. Кэбы и частные экипажи двигались в обоих направлениях, многие из них останавливались перед отелем, чтобы высадить или забрать пассажиров. Еще раз глубоко вздохнув, он стал пробираться через толпу снующих лондонских и приезжих к вестибюлю отеля.

– Да, сэр. Чем могу быть вам полезен?

– Я желаю видеть миссис Кэррен, – Норман предъявил свою визитную карточку.

Служащий, мельком взглянув на нее, тут же позвонил. Перед Норманом возник юноша в униформе, получил распоряжение и исчез. Норман остался ждать.

Он, конечно, мог и позвонить Лиле, но решил, что лучше действовать именно так, поскольку неожиданное появление давало ему больше шансов. Разумеется, она могла отказаться от встречи, но он был уверен, что она никогда этого не сделает.

Через несколько минут явился посыльный:

– Мадам сказала, чтобы вы поднялись.

– Да, Норман, много воды утекло с тех пор. Давно я вас не видела.

– Давно, Лила. Я не очень часто появляюсь в обществе с тех пор, как умерла Пенелопа. Да и гости у меня бывают редко.

– Что касается меня или моего сына, вы и при жизни Пенелопы не особенно старались зазвать нас к себе, насколько мне помнится.

– Вы правы, – признался он. – Мы никогда не были в большом восторге друг от друга, Лила. И посему и сейчас нет нужды изображать преданную дружбу, не правда ли? Могу я присесть?

Она кивнула и он опустился на стул с цветной вышивкой. Лила присела на софу напротив.

– Я согласна с тем, что дружбу изображать незачем, – ответила она. – Так что я не собираюсь изображать из себя гостеприимную хозяйку и предлагать вам выпить. Для чего вы пришли?

– Заключить сделку.

Она улыбнулась.

– Да, я могла бы об этом догадаться. И все же, что у вас на уме?

– Полагаю, что это вам известно.

– Может и так. И все же, я хочу, чтобы вы мне это объяснили, Норман. И, по возможности, в деталях.

Сука поганая! Она ведь наслаждалась этой ситуацией. Он был и к этому готов, будь он на ее месте, он чувствовал бы то же самое. Норман придал лицу безучастное выражение. Он вынул часы, открыл их и изрек:

– Уже почти полдень.

– Полдень? А какое отношение это имеет к нашему разговору?

– В Сити сейчас проходит одна встреча. Если быть точным до конца, встреча эта происходит в Английском банке. Вообще-то мне об этом знать не полагалось бы, но я, тем не менее, знаю… Знаю потому, что в ней участвуют один-два человека, которые способны посочувствовать мне. – Он взглянул на нее. – Я имею в виду посочувствовать тому положению, в каком сейчас оказался банк.

– Я вам не сочувствую, Норман, – негромко сказала она.

– Нет-нет, я понимаю. Но кое-кто сочувствует. Поэтому мне стало известно и о встрече, и о размере предоставленной мне помощи. – Она молчала. Норман откашлялся и продолжил: – Без солидного влияния капитала, впрочем, не очень надолго, Банк Мендоза, наш добрый, старый Мендоза-Бэнк перестанет существовать. И группа лиц, это люди из Сити, как раз занимается теперь тем, что изыскивает этот капитал, точнее, создан синдикат, который и скинется на необходимую сумму.

– Какое везение для вас.

– Нет, ни в коей мере.

Он с тоской взглянул на стоявший тут же на столике графин, но на виски рассчитывать не приходилось, а попросить у нее выпить он не мог. Норман скорее согласился бы умереть.

– Я не питаю никаких иллюзий на этот счет и понимаю, что, если мы примем помощь этого синдиката, то это, без сомнения, решит наши временные проблемы, но и будет означать конец Мендоза.

Лила наклонилась вперед, и, подложив руки под подбородок, наблюдала за ним.

– Разве это будет конец, Норман? Конец Мендоза вообще? Или вы имеете в виду лишь лондонских Мендоза?

– Я не делаю различия. Это, в конечном итоге, одно и то же.

– Да нет, это далеко не одно и то же. И мне, и вам это хорошо известно. Вам ведь известно, что состояние в Кордове и состояние в Лондоне – две разные собственности.

– Все это так, но…

– Здесь нет, и не может быть никаких «но», – перебила она. – Это так и только так. Кордова не прогорит вместе с Лондоном, этого не будет.

– Вы, вероятно, думаете, что вам все доподлинно известно, все юридические тонкости? Лила, всего вы не знаете и знать не можете. Как вы могли это узнать? Вы – женщина, вам никогда не приходилось принимать участия ни в управлении банком, ни в выработке соответствующих решений. Даже во времена Хуана Луиса.

– Норман, давайте не будем попусту тратить мое и ваше время. Первое, мне известно все, что имеет отношение к данному вопросу, я знаю ровно столько, сколько нужно… и намного больше, чем нужно. Второе, вы упомянули о сделке. Я не думаю, что вы располагаете тем, чем не располагала бы я.

– Да нет, как раз располагаю. – Он понизил голос. – Вы ведь хотите заполучить Кордову для вашего сына Майкла.

– Это так. Но здесь я вполне могу обойтись и без вас.

– Не сможете, поверьте мне. Пока…

– Хорошо, Норман, давайте пока оставим это и пойдем дальше. Мы сейчас обсуждаем гипотетическую сделку. Вы предлагаете Майклу то, что по праву должно принадлежать ему, а я… Что вы хотите от меня?

– Денег.

– Ах, вот оно что – понимаю.

– Очень много денег, вероятно, даже больше, чем у вас есть, – откровенно признался Норман. – Я не знаю, сколько у вас есть.

– Ну, а как вы думаете? Сколько вы хотите?

– Рэнсом и Хаммерсмит говорили о тринадцати миллионах, но это было абсурдной цифрой, она могла возникнуть лишь как результат очень грубого приближения. Три, может быть, четыре миллиона, – сказал он. – В виде займа на три года. Плюс к этому – Майкл должен отказаться от своего права на облигацию. – Он помолчал. – Ведь вы понимаете, какую облигацию я имею в виду.

– Конечно. Это ведь я передала ее ему.

– Я знаю об этом. Вам известно, что он затребовал деньги по ней?

– Я знала, что он собирался это сделать. – Она облокотилась о ковер и прикоснулась веером к щеке. – Следовательно, мы должны говорить о сумме в пять миллионов. Да, это, как вы сказали, очень большие деньги.

– Большие. Но, ладно, скажем, три миллиона, но наличными. Они у вас есть? – непринужденно спросил Норман.

– Ну и ну, что за бестактный вопрос? Джентльмены таких не задают.

– Лила, сейчас не время для светских колкостей. Ведь какая может быть сделка, если оба партнера не имеют представления о том, чем каждый может располагать. В моей власти усадить вашего сына в Кордову. Вы сможете выложить мне три миллиона фунтов стерлингов? В течение, самое большее, пяти дней?

Она кивнула.

– Раз вы уж так настаиваете, то да. Могу.

Он выдохнул:

– Я так и думал.

– Но я не стану этого делать, Норман.

– Полагаю, вам следует хорошенько поразмыслить, прежде чем отвечать на этот вопрос. Ведь если провалимся мы, то за нами последует Кордова и, кроме того, без моей помощи вам никогда не получить то, что вы желаете.

– Я повторяю, что могу обойтись и без вашей помощи.

– Могу я поинтересоваться, каким образом?

– Франсиско отказался от банка в Кордове. Больше нет никого, кто мог бы взять на себя Кордову, Беатрис решила, что Майкл должен быть там.

Дьявол! Дьявол и тысяча чертей! Он не мог подумать, что ей может быть известно о Франсиско, по крайней мере, сейчас, он не мог подумать, что ей удалось впутать сюда и Беатрис. Это было вообще как гром среди ясного неба. Он не удивился, если бы Беатрис обратилась за советом к нему.

– Ах, вот оно что, Беатрис. – Норман от души надеялся, что она не поймет по его лицу, как он был ошарашен. – Она ведь сейчас здесь, в Англии, не так ли? Мне кажется, что вплоть до недавних пор она пребывала в Уэстлэйке?

– Она сейчас находится в Лондоне, причем живет здесь, в этом же отеле.

Это ему объяснило очень многое. После смерти Хуана Луиса эти две женщины остались друг у друга в подружках. Это он совершенно выпустил из виду.

– Понимаю, – только и сказал он. – Впрочем, что бы вы там с Беатрис не решали, банк в Кордове не обозначен в ее наследстве. В этой семье всегда мужчины были…

– Мужчины, во всяком случае, некоторые из них, натворили немало позорных дел, – не дала ему договорить Лила. Она поднялась. – Думаю, что вам лучше уйти, Норман.

– Знаете, Лила, вы совершаете очень большую ошибку.

– Я так не считаю, – она открыла дверь и ждала, пока он выйдет. Норман, поколебавшись и не найдя, что сказать, уже сделал шаг, чтобы выйти из гостиной Лилы, но решил все же разыграть последнюю карту. – Если вы откажетесь сейчас помочь мне, Майклу никогда не видать Кордовы. Клянусь вам, что это будет так.

– Вы ошибаетесь, Норман. Еще кое-что, чего вы не знаете, но я вам скажу – у Майкла есть половинка медальона Хуана Луиса.

В его животе холодным комком застыла ненависть. Нормана трясло. Он был даже обрадован тем, что извозчику кэба больше часа пришлось пробираться через сутолоку транспорта между Мэйфэйром и Найтсбриджем, это время Норман использовал для того, чтобы обрести над собой утраченный контроль. Чтоб этой бабе в аду полыхать синим пламенем! Не приходилось удивляться, что ее прозвали Черная Вдова – кусает намертво и ведь еще и наслаждается, когда ее жертву корчи охватывают. Но этот медальон, как к ней мог попасть медальон? Его голова гудела, каждый удар сердца отдавался в ней ударом парового молота, в животе грозно урчало. Он не мог найти решение этой головоломки.

Норман прикоснулся к груди – его медальон, слава Богу, был у него в сейфе. Он перестал его носить несколько лет назад. Но в определенном смысле модно было считать, что он врос в него. Конечно, никакой юридической силы этот медальон не имел. Майкл Кэррен мог обладать своей кордовской частичкой, но и что с того? Разве Хуан Луис упомянул в своем завещании Майкла Кэррена как его наследника? Нет, он не имел права наследовать Кордову. Свои пожелания Хуан Луис изложил в завещании, черным по белому. В отношении этого сомнений не было и нет.

Зато в обладании медальоном имелось определенное моральное содержание. Для посторонних все эти тонкости, может, и оставались непонятными, странными, но каждый из их семьи понимал, что это значило. «Предрассудки, суеверная чепуха», – вслух пробормотал Норман. Его слова эхом отдались у него в ушах. Он знал, что лгал себе. Медальон обладал силой – тот благоговейный страх, который он испытывал перед ним, был чем-то фундаментальным, этого он никогда бы не смог отрицать. И никто из них не смог бы – ни Джемми, ни Генри, ни…

– Мы приехали, сэр.

Они остановились, кучер, соскочив на землю, открыл перед ним дверцу кареты. Норман не сразу понял, что они находились на Бэзил-стрит, он все еще пребывал во власти своих размышлений. Тряхнув головой, он вышел из кэба.

Дом Тима выглядел тихим, мирным, ступеньки были тщательно подметены, в вазонах по обе стороны парадного входа росли цветы, медный молоток на дверях был отполирован до блеска. Никому из проходивших мимо этого дома ни за что на свете не могло придти в голову, что за стенами этого дома разыгрывалась трагедия. Но может быть, хоть день сегодняшний будет милосерднее, может быть, он принесет улучшение или, по крайней мере, надежду на улучшение. Ведь должно же и хорошее происходить, не может же человек пребывать в полосе жизненных неудач постоянно, пора бы уже и произойти чему-то хорошему.

Его встретил Харкорт.

– Доктор наверху, сэр.

Дворецкий выглядел мрачнее тучи, но так он выглядел уже много дней. Разумеется, беспокоится за свое место, что тут может быть странного. Норман прошел мимо него и стал подниматься по лестнице. У дверей спальни Тимоти его встретила мисс Дансер. Эту монументальную фигуру было чрезвычайно сложно обойти.

– Сэр, не могли бы вы немного обождать здесь. У молодого джентльмена сейчас доктор.

Он и рта не успел раскрыть, как дверь в спальню была затворена. Норман прислонился лбом к притолоке и закрыл глаза. Боже, почему он так беспокоится? В конце концов, он и Тим на протяжении очень многих лет пребывали, по сути говоря, в ссоре ни больше ни меньше, и двуличие и предательство этого молодого человека было налицо. Но все едино – это ничего не меняло. Его душа кричала в мольбе об улучшении, он страстно желал, чтобы с Тимоти все стало как надо. Ведь он – мой сын, мой сын, не переставал говорить он себе. Плоть от плоти. Союз, который никто и ничто не в силах нарушить. И этот союз был реальностью, так же как и моральное воздействие медальона, реальностью, существующей по милости цепи обстоятельств. И отрицание этого могло привести к отрицанию своего собственного существования. Дверь спальни отворилась. Вышел доктор.

– Мистер Мендоза, я сожалею…

Норман безмолвно уставился на него – он уже знал, что ему предстояло сейчас услышать. Сама интонация, с которой говорил этот человек, способна была объяснить все.

– Ему хуже? – требовательность в голосе Нормана служила для того, чтобы замаскировать его страх.

– Нет, дело уже не в этом. Я сожалею, но я предпринял все, что в моих силах. Он скончался.

Хаммерсмит обвел взглядом сидящих.

– Джентльмены, время идет к ленчу, мы заседаем вот уже почти два часа. Вероятно, подошло время, когда мы должны сказать наше веское слово.

Хаммерсмит не сомневался, что необходимая сумма будет набрана уже сейчас, еще до ленча. Большинство из присутствовавших смертельно ненавидели Мендоза, и с огромным удовольствием понаблюдали бы, как те все глубже и глубже увязали в трясине. Но не помочь они не могли. Паника и хаос, неизбежно последовавшие бы за падением Мендоза, увлекли и поглотили бы и их.

Председательствующий Хаммерсмит искал в их глазах одобрения, поддержки. Боже мой, кого здесь сегодня только не было – весь Сити, во всем его блеске и великолепии. И со всей его злобой и корыстью. Сегодня здесь прозвучало немало высказываний, могущих служить образцовым примером того, какой разрушительной может быть злоба и корысть, зависть и неприязнь, но, в конце концов, уразумев, что речь шла ни больше ни меньше, чем о спасении собственной шкуры каждого из них, а платой за это было спасение Мендоза, то единогласно решили, что Мендоза должны быть спасены.

Хаммерсмит не мог воспринимать перед ним сидевших, как честных лиц, как индивидуальности. Любой находившийся сейчас в этом зале представлял кого-то. Джонатан обвел всех сидевших взглядом. Сейчас его взгляд задержался на представителе от наделенных огромной властью Ротшильдов и через секунду он дождался от этого человека подтверждение согласия могущественного дома в виде едва заметного кивка. Человек от Моргана поднял палец. Эмброс улыбнулся. Глин и Миллз кашлянули и махнули белым платком. Очередь соглашаться или не соглашаться была за Барингом. А Баринг покачал головой.

Хаммерсмит был в смятении, он никак не мог ожидать от него, что тот будет ставить ему палки в колеса. Если уж кому и проявить сочувствие, так это Барингу. Но тревога оказалась напрасной. Он ошибся – этот жест никаких протестов не означал. Баринг сейчас что-то бормотал о позоре данного акта.

– Я могу считать ваше высказывание выражением вашего согласия? – поинтересовался Хаммерсмит.

– Да, конечно. Ничего другого ведь не остается.

– Согласен с вами. Кауттс обещает внести свою лепту. Итак, джентльмены, все вместе мы предоставляем восемь миллионов.

Хаммерсмит взглянул на лежащие перед ним бумаги. Это был отвлекающий маневр, он работал с этими цифрами в течение двух дней и они намертво впечатались в его мозгу. Хаммерсмит повернулся к Рэнсому.

– Это значит, что нам необходимо разыскать еще пять миллионов, сэр. Для того, чтобы обеспечить Мендоза солидную базу это совершенно необходимо.

Управляющий Английским банком откашлялся.

– Очень хорошо, что все здесь присутствующие проявили щедрость. Конечно, все это, в ваших же интересах, но тем не менее… – Рэнсом глотнул воды из стоявшего перед ним стакана и продолжал: – Коль скоро Сити предпринимает сейчас этот выдающийся шаг для того, чтобы еще раз обезопасить себя, Английский банк гарантирует пять миллионов.

Ответом был коллективный вздох облегчения.

– Разумеется, существуют определенные условия, – добавил Рэнсом. – Эти условия всегда существуют, если какой-либо общественный институт вовлекается в подобную акцию.

– Какие условия вы имеете в виду?

Это был человек от Эмброса. Рэнсом еще раз откашлялся.

– Нынешнее руководство Мендоза-Бэнк… показало себя полностью некомпетентным. Полагаю, вы имеете все основания для того, чтобы обратиться к их светлости лорду Уэстлэйку и двум его братьям и настоять об их отказе от управления банком.

Пятеро из участников изобразили мудрый кивок. Хаммерсмит вообще не продемонстрировал никакой реакции. Бедный Норман, думал он, за что это все на твою голову свалилось?

– Короче говоря, вы предлагаете, – вопросил Ротшильд, – чтобы Мендоза прекратили свою деятельность? Разумеется, после выплаты по всем их обязательствам?

Представитель Глин, его фамилия была Миллз, негромко молвил:

– А если Мендоза прекратят свою деятельность, то кто, позвольте узнать, будет возвращать нам наши деньги?

Похоже, за столом кое-где даже раздались смешки. Смешного в этой реплике Миллза ничего не было, но присутствовавшим просто захотелось разрядки.

– Как мы можем решить эту проблему? – продолжал этот Глин от Миллз.

– Созданием новой компании, – вкрадчиво произнес Хаммерсмит. – Нечто в духе реорганизованного Баринга.

При упоминании его имени Баринг улыбнулся и благосклонно кивнул.

– Очень разумное предложение, – Рэнсом сказал это таким тоном, будто эта идея воплощала собой вершину финансовой мысли. – И я думаю, оно заслуживает поддержки. И еще одно, джентльмены. Вклад Английского банка в наш создаваемый фонд должен быть обеспечен имуществом и недвижимостью, находящимися в личном владении. Я прошу прощения за жесткую формулировку, но, боюсь, что в данном случае я вынужден воспользоваться именно ею – Английский банк вынужден настоять на том, чтобы собственность Мендоза была выставлена на аукцион в самое ближайшее время. Я возьму на себя необходимость поставить их в известность об этом.

Сан-Хуан

Рассвет

Майкл был настолько переутомлен, что в эту ночь Долго не мог заснуть. Спал он урывками, во сне видел кошмары и на рассвете, едва только взошло солнце, он пробудился в холодном поту и, как ни пытался, заснуть больше не мог.

Несмотря на открытую всю ночь балконную дверь, ему постоянно не хватало воздуха, он изнемогал от ночной духоты. Встав с постели, он ополоснул лицо холодной водой из кувшина, оставленного Бриггсом и одел на себя чистое белье.

На Калле Сан-Франсиско была одна таверна, которая открывалась очень рано. Туда и направлялся он сейчас в надежде получить чашку крепкого кофе и стаканчик рома. Его исцарапанная, вся в синяках шея, ужасно болела. Он на ходу задумчиво растирал ее, припоминая события вчерашнего вечера. Боже милостивый, что же это было за создание? Мертвец, которого сумели вернуть к жизни, если верить тому, что утверждал Авдий. Конечно, это было безумное объяснение, но как еще можно было объяснить это? И эти лягушки…

Майкл тряхнул головой, чтобы отогнать эти навязчивые воспоминания о кошмарных сценах, свидетелем которых он был, и снова сморщился от боли в шее.

Он шел и думал о Бэт и о Нурье. Сейчас он выпьет кофе, взбодрит себя ромом и отправится навестить обеих женщин. Из таверны он отправится назад в гостиницу, а по пути заглянет на Калле Крус.

Было еще что-то, что он силился вспомнить, что его подспудно мучило сейчас, как мучило всю прошедшую ночь. Теперь он вспомнил, что это было. Сейчас в его ушах стоял голос сестры Магдалины, чистый, отчетливый, ясный: «Сила – святое, а сила женщины – святейшее».

Бэт. Боже мой, вот сила, о которой говорила сестра Магдалина. Он всегда чувствовал ее силу, даже смутно боялся этой силы, но…

– Сеньор Кэррен! Слава Богу, вы здесь. Я собирался…

– Доброе утро, Люс. Раненько вы встаете.

Банкир выходил оттуда, где располагался телеграф.

У него в руке был конверт. Люс выглядел ужасно, вероятно, даже хуже, чем Майкл. Цвет лица пуэрториканца был изжелта-бледным, болезненная желтизна была заметна и на белках глаз. Лоб его покрылся испариной, его трясло как в лихорадке.

– Что произошло? – спросил Майкл. – В чем дело?

– Сеньор… – пробормотал Люс и снова замолчал.

Он не мог говорить. Майкл дотронулся до его руки.

– Идемте со мной. Идемте, выпьем кофе и еще чего-нибудь. Тогда вы мне все и расскажете.

Ему пришлось чуть ли не волоком тянуть банкира за собой в таверну.

– Не сейчас, – лепетал Люс.

– Сейчас. Именно сейчас. Сначала вам необходимо выпить рома, он вдохнет в вас жизнь. Потом мы все с вами обсудим.

В таверне было немного ранних гостей: несколько работяг за стойкой да беззубая старуха, спавшая за столом, облокотившись о стену, ее голова запрокинулась, рот был открыт. Майкл увел Люса в маленькое помещение в глубине, на ходу крикнув бармену принести им две чашки кофе и две двойных порции рома.

Обслужили их через несколько секунд – Майкла здесь знали как богача.

– Выпейте, – заставлял он Люса, пока тот не опрокинул залпом свою рюмку. – А теперь, выкладывайте, что стряслось. Все дело в этой телеграмме, что у вас в руках?

Банкир, казалось, даже забыл про нее. Лицо его выражало крайнее удивление, когда Майкл напомнил ему о ней.

– Да, да, – шептал он, – конечно. Телеграмма. Эта телеграмма – для вас.

Он положил ее на стол перед Майклом. Она измялась в потных пальцах Люса. Майкл разгладил ее и, увидев адрес на конверте, убедился, что она была адресована ему.

– Когда она пришла?

– Полчаса назад, сеньор. Может час назад. Не больше.

Конверт был запечатан, но это ни о чем не говорило. Люс должен был знать о ее содержании, иначе с чего ему так трястись. Рот Майкла был готов растянуться в улыбке – он знал ее содержание.

– О чем она? – поинтересовался Майкл.

– Но, простите, дон Майкл, ведь телеграмма адресована вам. Я лишь случайно оказался на телеграфе, когда ее принимали. Дело в том, что я надеялся, что это пришел ответ на мой запрос из банка в Лондоне. От Кауттса. И…

– Это от Кауттса, вы правы. Да не притворяйтесь вы, что ничего не знаете – все вы знаете, Люс. Ведь так?

Люс смущенно кивнул.

– Мне отлично известно и уже очень давно, что телеграфист этот – у вас в руках. И, будь я на вашем месте, я вел бы себя точно также.

Люс продолжал кивать, в его глазах застыл ужас, на глаза наворачивались слезы.

– Да. Телеграфист сказал мне, это от Кауттса. Они пишут… – он судорожно глотнул, не в состоянии продолжать.

– Люс, я хочу вам помочь, – негромко сказал Майкл. – Ведь они информируют вас о том, что у них нет денег, так? Они говорят, что не могут выплатить миллион фунтов стерлингов на мой счет?

Люс кивнул с разнесчастным видом.

У Майкла вырвался возглас восторга. Старуха изменила ритм храпа, как бы протестуя против шума. Бармен тоже бросил на них короткий быстрый взгляд.

– Все в точном соответствии с планом, – едва слышно произнес Майкл, стараясь сдержать свой восторг, свое ликование. Ему хотелось петь, плясать, кричать. – Все по расписанию.

– Но, мой банк, сеньор, – раздался сдавленный шепот Люса.

Он оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит, потом наклонился к Майклу.

– В банке нет денег, чтобы работать сегодня, понимаете? Все здесь в страшной нервозности из-за американцев. Все вынимают свои сбережения и пытаются покинуть остров. Если бы у меня были указания Кауттса, те, которые я жду, я пошел бы к генерал-губернатору и попросил его…

– Послушайте меня, – Майкл говорил раздельно, в упор глядя на банкира немигающим взором, пытаясь отрезвить его, избавить от страха и паники. – Слушайте меня внимательно. Возьмите себя в руки. Мой миллион основывается на облигации займа, принадлежащей мне и в свое время выпущенной Мендоза. По предъявлении ее миллион должен быть выплачен. В десятидневный срок. Если денег нет, то, стало быть, Мендоза неплатежеспособны.

Люс уставился на него. От изумления он лишился дара речи. Он качал головой.

– Нет, не может быть, – прокаркал он. – Мендоза? Нет, ни за что и никогда.

– Это так. Все именно так и есть, Люс. – Майкл вскрыл конверт и быстро пробежал глазами по листку бумаги… – Да, все именно так, как я вам сказал. Хаммерсмит, человек от Кауттса, проявил себя как очень осмотрительный. Это стиль их работы. Но все остается как есть – Мендоза не могут выплатить этот миллион.

– Но…

– Но ничего особенного. Все в точности с моими намерениями.

– С вашими? Но, сеньор, я ведь доверял вам. Вы же мне говорили…

– Я говорил вам, что вы извлечете выгоду из моих предложений. Вы ее извлекли. И получили с этого ваши пятнадцать тысяч фунтов. Добавьте к ним то, что у вас на счету в Нью-Йорке. А теперь пришло время уходить, Люс. Садитесь на ближайший корабль. Отправляйтесь в Нью-Йорк и заживите там так, как мечтали все эти годы.

– Как я могу уехать? Банк… Мои клиенты… Да они меня на куски разорвут.

– Не разорвут, если не найдут. Берите с собой. Берите с собой лишь то, что позарез вам нужно, без чего вы не обойдетесь, и, разумеется, деньги, – Майкл замолчал и пристально посмотрел на собеседника. – Ведь вы не использовали свои деньги, чтобы покрыть дефицит наличности в банке? Нет?

Люс в ужасе затряс головой.

– Нет, нет, конечно. Еще нет. Конечно, если бы я был уверен…

– Отлично. Тогда все в порядке. Ложитесь на дно, Люс. Укройтесь где-нибудь, пока не придет время покидать остров. Я помогу вам это сделать.

– Сеньор, я не понимаю. Ведь банк, плантаторы…

Он уже на самом деле плакал, по впалым, небритым, желтым его щекам потекли крупные слезы.

– Да не распускайтесь вы! – требовательно сказал Майкл. – Прекратите, вы же не женщина.

Сила женщины – самое святое. – Эти слова вспышкой озарили сознание Майкла. Он отогнал их. Не сейчас. Сейчас – не время.

– Послушайте меня. Плантаторам вашим от этого ни холодно, ни жарко. Не забывайте, что у каждого из них свои пятнадцать тысяч, полученные от меня в качестве компенсации за риск на тот случай, если я не выполню своих обязательств и не смогу приобрести их гасиенды. Это выделено особым пунктом в договоре.

– Вы все это знали наперед, – шептал Люс. – Вы ведь никогда по-настоящему не собирались…

– Правильно. Но сейчас это неважно. Сейчас это уже не имеет никакого значения. – Майкл достал часы. – Уже почти семь. У вас времени чуть больше часа. Идите домой, берите деньги и самое время в дорогу. Уходите. – Он помолчал. – У вас есть на примете какое-нибудь укромное местечко, где бы вы могли переждать, пока не сможете сесть на пароход или корабль?

– Конечно, есть, – мрачно сказал Люс. – Я родился и вырос здесь, на Пуэрто-Рико. Я найду место, где пересидеть.

– Вот и хорошо. Закройте банк на все замки, а ключи оставьте в запечатанном пакете, на котором напишите мое имя.

– И по пути… – Люс пытался было что-то возразить, но Майкл, подняв руку, призвал его к молчанию. – Ничего мне не говорите, я ничего не желаю знать. – Так вот, когда будете уходить, занесите эту посылочку мне в гостиницу. И передайте ее лично в руки моему человеку, его зовут Бриггс. Нет, подождите… Подождите, – Майкл раздумывал, потом продолжал: – Разыщете Бэт, ну, донью Изабелу, и отдадите пакет с ключами ей. Никому, кроме нее, ясно вам? И смотрите, чтобы вы пришли туда раньше восьми. А потом уносите ноги из Сан-Хуана.

– Банк… – безнадежно напомнил ему Люс.

– Банк теперь мой, – улыбнулся Майкл. – Я присмотрю за банком.

До открытия банка оставался еще час. Даже чуть меньше. На его часах было пять минут восьмого. Времени для того, чтобы сходить на Калле Крус, не оставалось. Ничего, Самсон присмотрит за Нурьей. Да и Бэт тоже подождет, за Бэт он не беспокоился. «Сила женщины – самое святое…»

Майкл отправился в сторону Ла Форталезы. На улице стали появляться первые пешеходы. Майкл шел, ни на кого не обращая внимания, он был настолько поглощен предстоящим визитом и так спешил, что едва удерживался от того, чтобы не пуститься во дворец генерал-губернатора бегом.

У парадного входа в личные апартаменты губернатора стояла охрана.

– Мне необходимо видеть генерала Девегу. Передайте ему, что Майкл Кэррен желает быть принятым по вопросу чрезвычайной важности.

Солдат вытянулся перед ним.

– Генерал до девяти никого не принимает. В девять он будет у себя в рабочем кабинете.

– Он примет меня. Передайте ему мою просьбу.

– В девять часов, сеньор. В его рабочем кабинете. Вход там, за углом.

Иисус Мария! У него не было времени на перебранку с военным. Уложить его – означало бы иметь серьезные неприятности. Военные здесь, как и везде, были достаточно защищены своими привилегиями.

Майкл сунул руку в карман и достал горсть песет. Он понятия не имел, сколько, во всяком случае, достаточно, чтобы послужить добавкой к мизерному содержанию этого служивого.

Солдат, не взглянув на деньги, мгновенно спрятал их в кармане униформы.

– Обождите здесь. Я передам генералу вашу просьбу. Это все, что я могу сделать.

Майкл кивнул и стал ждать. Ждать пришлось недолго, но эти секунды, казалось, длились вечность. В голове его, напряженно гудя, работала мысль. Он начинал постепенно понимать, что все работало, что дело было сделано. Боже праведный! Значит, такая у него судьба. Это ему на роду написано.

– Подойдите сюда, сеньор. Генерал примет вас.

Майкл последовал за солдатом по длинному коридору, пока они не пришли в солнечную комнату с видом на море. Девега завтракал. Перед ним стояли чуррос и кофе. Еще одна чашка предназначалась для Майкла, и в момент, когда он входил в комнату, дворецкий наливал кофе для него.

– Что же там у вас такое срочное, сеньор Кэррен, что вы не смогли дождаться девяти часов и придти ко мне в приемную?

Майкл подождал, пока дворецкий не выйдет из комнаты и потом заговорил.

– «Банко Мендоза» не может сегодня утром открыться. У них нет наличных денег.

Девега молча смотрел на него.

– Этого не может быть, – не сразу ответил он.

– Уверяю вас, что это так.

Генерал приподнялся.

– Люс… Это он растратил все фонды. Я сейчас прикажу своим солдатам…

– Присядьте, сэр. Пожалуйста, выслушайте меня. Люс ни в чем не виноват. Во всяком случае, он не совершил ничего противозаконного, что могло бы задеть вас. Дело в том, что Мендоза, которые в Лондоне, прогорели.

– Мендоза? Откуда вам это известно?

– У меня с собой есть телеграмма.

Кэррен показал ему телеграмму в руке, но не стал отдавать конверт генералу. В ней было ясно и недвусмысленно сказано о том, что он сейчас сказал. Все равно Девега не понял бы всех этих хитросплетений между Кауттсом и Мендоза, о которых сообщал Хаммерсмит.

– Кроме того – я член семьи Мендоза…

– Вы – Мендоза?

– Именно так. Я родился в Кордове. Моим отцом был Хуан Луис Мендоза Калеро. Мое действительное имя – Мигель Мендоза Кэррен.

– Я знал вашего отца, по крайней мере, слышал о нем. Но вы ведь никогда…

– Прошу простить меня. В моем положении было удобнее не выставлять напоказ эти родственные связи в течение определенного времени.

Девега откинулся на спинку стула, взяв чашку, отпил кофе. Потом медленно и раздельно сказал:

– Я начинаю думать, что очень многие из ваших планов мне неизвестны, сеньор Кэррен, простите, сеньор Мендоза. Может, вы соизволите меня в них посвятить?

– В данный момент лучше все же Кэррен, чем Мендоза. Признаюсь, я не был до конца откровенным. Но сейчас это уже не имеет значения, разве не так? Ведь срок вашего пребывания в должности подходит к концу, если я не ошибаюсь?

– Полагаю, вы делаете ссылку на американцев?

– Конечно, на них.

Девега кивнул.

– В этом есть доля правды. Для таких прогнозов есть все основания.

– И вы ведь не собираетесь призывать к военным действиям? Насколько я понимаю, вы никогда не собирались этого делать?

– Есть битвы настолько неравные, что они абсурдны. Вы со мной согласны?

– Вполне согласен. Разумные люди способны это понять. Так что вскоре вам придется отправиться домой в Испанию. Вероятно, нам даже придется встретиться. Я сам собираюсь в Испанию.

Генерал никак не мог понять, к чему весь этот разговор. Но он приготовился терпеливо выслушать Майкла до конца:

– Вот как? Вероятно, в Кордову?

– Совершенно верно. В Кордову. Это в Лондонском банке сложности. А «Банко Мендоза» в Испании, как всегда, полон сил.

– Рад это слышать, – тихо произнес Девега. – Надежный банк. Это очень хорошее занятие для мужчины. Особенно для того, кто возвращается домой после долгого отсутствия.

– Согласен с вами. А мне предстоит право стать патроном этого банка в Кордове. Это мое право, право сына Хуана Луиса.

– Все это, несомненно, представляет большой интерес, сеньор. Но пока мы еще в Пуэрто-Рико и на этом острове лишь один частный банк, а вы говорите мне, что у него нет денег, и он не может распахнуть свои Двери сегодня утром, как всегда. Следовательно, мне потребуется сейчас собрать моих людей и подумать о том, как предотвратить беспорядки.

– Никаких беспорядков может и не быть, генерал.

– Правда? Рад это слышать. А как вы предлагаете их предотвратить?

– Я собираюсь сейчас взять управление банком на себя, а фонды его пополнить за счет моего личного капитала.

– Понимаю. Очень хорошо. Но, позвольте спросить, сеньор, где находится ваш личный капитал? Если в банке, а у банка нет денег… – Он пожал плечами и не докончил фразу.

– Мой капитал в Лондоне, генерал. Что мне необходимо, так это наличные, в данном случае – песеты, здесь в Пуэрто-Рико. Не очень много, лишь для того, чтобы обеспечить платежеспособность банка до тех пор, пока я не смогу принять другие, обычные для такой ситуации меры.

– А как вы полагаете, сколько вам на это может потребоваться, сеньор Кэррен?

– Около двухсот тысяч песет, приблизительно пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

– Понимаю. Хорошо, сеньор. Будь в моем распоряжении такая сумма, я бы с радостью ссудил бы вам. Но…

– Тридцать дней, – сказал Майкл с нажимом. – Прибыль – семь процентов. Вся сумма будет переведена на ваш личный счет в «Банко Мендоза» в Кордове.

Глаза губернатора сузились и превратились в совсем маленькие щелочки.

– Американцы, – едва слышно произнес Майкл, – они ведь все конфискуют, все мало-мальски ценное, не так ли? И прежде всего валюту, деньги…

– Это обычный процесс при любом вторжении.

– Стало быть?

Девега подумал немного, потом, не говоря ни слова, поднялся и вышел из комнаты. Минут через пять бы вернулся с небольшим переносным сейфом.

– Деньги здесь. А вот ключ. Я пошлю с вами кого-нибудь из моих людей в качестве охраны. Они проводят вас в банк. И молитесь любому из ваших богов, сеньор Кэррен, чтобы этот солдат не мог догадаться, что в этом сейфе лежит все месячное содержание за август его и его братьев из полиции. Вот так-то…

– Я не стану ему об этом говорить, генерал. Да и к тому же никакого августа не будет. Вернее, никакой полиции в августе уже не будет. Теперь, как я полагаю, нам необходимо кое-что написать и подписать?

Генерал принес бумагу и чернила. Майкл написал расписку в двух экземплярах – одну для себя, другую – для генерала. Затем оба поставили под ними свои подписи. Когда дело было сделано, он, улыбаясь, встал и кивнул губернатору в знак благодарности. В голове у него уже был текст телеграммы, которую он сегодня отправит Норману Мендозе в Лондон.

В патио гостиницы его ждала Бэт.

– Я мало что поняла из того, что сказал мне сеньор Люс, – сказала она ему, – но мне кажется, это предназначено для тебя, ты должен это получить до восьми часов.

Майкл взял у нее пакет, довольно тяжелый и завернутый в засаленную косынку.

– И то, и другое верно. Спасибо. Жаль вот только, что я сейчас не могу тебе все как следует объяснить. Как твои дела? Все в порядке? Никаких остаточных явлений?

– Да нет, ничего такого, что меня бы донимало.

Бэт удивительно выглядела – ни следа пережитых волнений – как всегда красивая. Волосы ее были собраны сзади в шиньон, на ней было сегодня очень элегантное голубое платье, этот цвет очень контрастировал с датой наступавшего дня, казалось от него самого даже веяло холодом.

– Ты выглядишь так, будто явилась сюда прямо из сказки, – сказал Майкл, и он не обманывал при этом ни себя, ни ее. – Нет, Бэт Тэрнер, тебе равных нет и не было, может разве моя мать.

– Мне кажется, что это самый значительный из всех твоих комплиментов, Майкл Кэррен.

Он усмехнулся.

– Еще несколько дней назад я на него не был способен, а вот сейчас, пожалуйста. Но мне нужно идти. Мы поговорим позлее, – пообещал он ей. – Позже обязательно поговорим обо всем.

Майкл наклонился и поцеловал ее. Губы Бэт были шелковистые, мягкие, чудесные, как и она сама.

– Потом, – повторил он и выбежал на улицу, где его ожидал солдат с сейфом.

«Банко Мендоза» открылся в этот день в пять минут десятого. Пятиминутная задержка произошла по причине опоздания Майкла, да и то лишь потому, что он никак не мог подобрать нужный ключ из почти десятка тех, которые оставил ему Люс. Служащие ждали его, стоя перед толпой клиентов. Когда Майкл отпер двери банка, он жестом попросил персонал банка подойти к нему.

– Сеньора Люса сегодня не будет, – спокойным голосом сказал он. – Его обязанности исполняю я. Сейчас вы должны разойтись по своим местам и приготовиться к работе, – он повернулся к стоявшей позади толпе людей и заговорил громче: – Через десять минут все войдут в банк, а пока служащие должны подготовиться к работе. Пожалуйста, извините за задержку и немного потерпите. Для беспокойства нет никаких оснований – все под нашим контролем.

В толпе раздался сдержанный ропот – задержка им явно не нравилась, но они верили этому иностранцу, просто у них не было выхода, кроме, как поверить ему. Все они хорошо знали Майкла и не сомневались в его богатстве, что в их представлении связывалось с могуществом. И коль он исполнял обязанности Люса, то уж как-нибудь сумеет разыскать их деньги.

Майкл провел в банк троих служащих, аккуратно закрыв за собой двери. Когда Майкл направлялся в кабинет Люса, один из служащих прошептал ему вслед.

– Сеньор Кэррен, сеньор Кэррен.

– Слушаю вас, – обернулся к нему Майкл.

Человек посмотрел на улицу, где собрались клиенты и, ничего не говоря, выдвинул ящик стола – ящик был пуст. Служащий с мольбой смотрел на Майкла.

– Ничего страшного. Сейчас я принесу для вас наличные.

Служащий кивнул ему, но недоверие в его глазах оставалось. Но, как и толпа снаружи, он был вынужден поверить.

Зайдя в кабинет Люса, Майкл запер за собой дверь. В кабинете имелась и еще одна дверь, выходившая в переулок позади здания банка. Он надеялся, что она будет заперта лишь на задвижку, но Люс в точности выполнил предписания Майкла – она была закрыта на замок. Теперь снова он был вынужден перебирать эту чертову связку. Прошло уже семь минут. Снаружи все тот же солдат ожидал его с грузом наличных. Вооружен он был мушкетом. Боже мой, мушкеты! Испанская армия до сих пор была вооружена тем, что у нее оставалось после Наполеона. В самой Испании было тяжело, а что уж до колоний… Неудивительно, что Девега не питал никаких иллюзий относительно исхода сражения с американцами. Кэррен взял металлический ящичек и, бросив взгляд на солдата, вернулся в кабинет. После того, как он запер дверь, открыл сейф и на глазок прикинул сумму – не было времени пересчитывать ее. Взяв три увесистых пачки, он направился в клиентский зал, где его с нетерпением ожидали служащие.

– Вот. Это вам для начала. Если понадобится еще, я вам немедленно выдам. Не суетиться, обслуживать клиентов, как обычно, каждому из них уделять столько времени, сколько потребуется. И вести тщательные записи выдаваемых сумм. Вы поняли меня?

Все трое служащих кивнули в унисон. У Майкла отлегло от сердца, и он пошел отпирать двери банка. Толпа устремилась вперед, каждый испытывал естественное желание быть обслуженным в первую очередь, раньше остальных, но ни суеты, ни давки не наблюдалось. Он сам являл собой пример спокойствия и собранности. Он был здесь, банк был открыт, и им уже не казалось необходимым срочно выгрести отсюда свои песеты. Кэррен несколько минут наблюдал, как идут дела, затем вернулся в кабинет, теперь уже не Люса, а его.

Принадлежавший Люсу письменный стол, стоял перед портретом Марии Ортеги. Майклу казалось, что глаза старухи сверлили ему спину, когда он составлял телеграмму в Лондон.

РАЗРЕШЕНИЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО ГУБЕРНАТОРА ОСТРОВА ВЗЯЛ РУКОВОДСТВО БАНКОМ СЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПАНИКИ тчк ПЛАТЕЖЕСПОСОБНОСТЬ ГАРАНТИРОВАНА МОИМ ЧАСТНЫМ КАПИТАЛОМ тчк ВОЗВРАЩАЮСЬ ЛОНДОН ПЕРВОЙ ВОЗМОЖНОСТИ ВЫПОЛНЕНИЯ НЕОБХОДИМЫХ ФОРМАЛЬНОСТЕЙ тчк ПОДПИСАНО МАЙКЛ МЕНДОЗА КЭРРЕН

Майкл усмехнулся, еще раз почитав это послание. Вот теперь Норману придется задуматься! И об этом скоро узнает весь остров, стоит лишь этому телеграфисту передать текст. Все тут же узнают.

Он прошел к двери и заглянул в клиентский зал, где кипела работа. Убедившись, что она кипела нормально, он вернулся и через заднюю дверь отправился на телеграф.

Тилли пожаловала в банк на несколько минут до полудня. Майкл находился за стойкой, где работали служащие. В течение последнего получаса даже стал наблюдаться определенный перевес вкладчиков над съемщиками. Ему удалось остановить начинавшуюся панику, и еще две трети наличности, предоставленной в его распоряжение Девегой, оставались нетронутыми. Тилли подбежала прямо к нему, пробравшись через толпу клиентов.

– Меня прислала сюда мисс Бэт, мистер Кэррен. Она мне сказала, что вы должны быть здесь. Она велела вам передать, что вы должны идти…

– Зайдите сюда, Тилли.

Майкл втащил женщину в кабинет. Что бы ни желала она сообщить, ему никак нельзя было стоять и трепаться с ней посреди зала, хоть присутствовавшие и не понимали по-английски.

– Что вам угодно? – спросил он, плотно прикрыв дверь. – В чем дело?

– Не могу сказать, что и к чему, мистер Кэррен. Только вот этот черный мальчишка прибежал искать вас в гостиницу, совсем недавно это было. Мисс Бэт с ним говорила. Во всяком случае, пыталась. Я ничего не смогла разобрать, что этот ребенок бормотал.

– Авдий? Этого парня зовут Авдий?

– Кажется так его мисс Бэт и называла. Понятное дело, и она не сразу поняла, что он там болтал, он все ее тащил за платье, и она с ним куда-то пошла. Я ей сказала, чтобы она вас обождала или хоть меня или Тома с собой захватила, но она только сказала, чтобы я шла к вам. – Тилли как всегда, когда была недовольна, фыркнула.

Майкл поставил сейф в стол и запер стол на ключ. Лучше, конечно, было бы использовать для хранения денег сейф кабинета, тот, что был за портретом Марии Ортеги, но его замок был номерной, он открывался при помощи определенной комбинации цифр, а эту комбинацию Люс не успел ему передать, запамятовал. Но, ничего, сойдет и письменный стол.

Майкл показал Тилли дверь, которая выходила в переулок.

– Благодарю вас, Тилли. Теперь, пожалуйста, отправляйтесь домой. Все время прямо по Калле Форталеза, а оттуда – в гостиницу. Оставайтесь в гостинице, пока мы с мисс Бэт не вернемся.

– Но она не сказала мне, куда пошла, – недоумевала женщина. – Я же не…

Майкл запер за ней дверь, затем прошел через зал банка, придав себе беззаботный вид. Идти он старался помедленнее, чуть ли не прогулочным шагом. Но, оказавшись на улице, ускорил шаг и направился в сторону Калле Крус. Ему очень хотелось понестись во весь опор, но бежать он не отважился – слишком много глаз сейчас наблюдали за ним, а теперь и подавно. Жизнь в Сан-Хуане теперь могла воспламениться в любую секунду, достаточно было любой, даже незначительной малюсенькой искорки, а Майкл, в нынешней его роли, мог послужить тем положительным фактором, который сдерживал это шаткое равновесие. Да и идти, слава Богу, было недалеко. Через некоторое время он уже сворачивал к главному входу большого дома. Майкл постучал, но на его стук никто не отозвался. Он повернул ручку и дверь неожиданно открылась. Где же эта хваленая охрана, черт бы их всех взял?

– Самсон! – крикнул он. – Бэт! Есть здесь кто-нибудь? – продолжал он звать.

– Майкл! Слава Богу, ты здесь. Я пришла сразу же, но остановить ее не могла – было уже поздно. Она… – Бэт замолчала.

Майкл положил ей руки на плечи. Как бы ни был он взволнован, но не мог не заметить ее кремовой кожи в вырезе платья сзади, ему нестерпимо захотелось прикоснуться к ней, обнять ее.

– Что произошло? С тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке. А вот Нурья…

– Что случилось? Где Самсон?

– Пошли. Я тебе не могу этого объяснить, ты должен это видеть сам.

Она потащила его за собой, и он понял, что она вела его к патио, отделявшему бордель от домика Нурьи Санчес. Оттуда доносилось квохтанье и щебетанье попугаев. Майкл ощущал его с тем же чувством, с которым вчера вечером слушал эту отвратительную барабанную дробь.

– Птицы, – пробормотал он, догадываясь, в чем дело. – Эти ее проклятые птицы.

Бэт не отвечала. Они уже были в патио, в воздухе стоял гомон и было темно от носившихся вокруг крылатых существ. Добрая половина клеток, стоявших и висевших вдоль стены была открыта, а бывшие пленники и пленницы летали, отчаянно взмахивая крыльями. Весь патио переливался причудливой палитрой красок, макао, какаду – все эти птицы словно взбесились, и в первые секунды он не смог даже обратить внимание на главное.

Старик Самсон стоял на коленях на полу патио. Рядом с ним, подобрав под себя колени, сидел Авдий, чуть поодаль стояла вчерашняя троица, прибывшая для охраны доньи Нурьи. Они в ужасе закрыли лицо руками, не на шутку испугавшись этих сумасбродных летающих тварей.

– Самсон, объясни мне, в чем дело? Что случилось здесь?

Майкл подошел к нему, отмахиваясь от назойливых птиц, норовящих усесться ему на голову или на плечи. Старик не поднимал головы. У его ног лежала Нурья, ее тело было от головы до пят завернуто в черное покрывало. Он, будто не слыша Майкла, обращался лишь к ней.

– Мисс Донья, – повторял он. – Мисс Донья, ведь я говорил вам не приходить сюда. Не надо приходить сюда. Но вы не слушать старый Самсон. Старый Самсон родился в цепях. Что старый Самсон может знать? И вот…

Майкл присел на корточки. Голова Нурьи лежала у Самсона на коленях, он укачивал ее, словно ребенка. Майкл сразу же понял, что она была мертва – черты ее лица заострились, образовав на лице неповторимую посмертную маску – закрытые глаза, бескровные губы.

– Как это случилось? – повторил он.

Самсон пальцем отодвинул покрывало с затылка доньи Нурьи. Майкл увидел глубокую, рваную рану, с запекшейся кровью по краям. Он долго смотрел на эту зловещую отметину смерти и не мог понять и поверить в жуткую трагедию, недавно разыгравшуюся здесь. И плечи Нурьи все были в царапинах, ранах, оставленных, без всякого сомнения, клювом – ее заклевали до смерти.

– Боже мой, – бормотал он в отчаянье, его душили слезы. – Боже мой.

Самсон качался взад и вперед и, не стесняясь никого, плакал.

– Я ведь говорил ей, говорил. Уходите, мисс Донья, уходите из этого места. Они ведь странные. Может Ассунта их проклинала, она присылала им свое проклятье. Не ходите туда. Этот синий попугай был худший. Порча пришла с ним в дом.

Майкл отвел взор от Нурьи. Он был не в силах больше выносить эти следовавшие одна за другой немыслимые сцены – слишком много их было за последние сутки. Казалось, птиц, летавших над патио, стало больше, крыши здесь не было, но ни одна из них не улетала. Вдруг Майкл заметил гиацинтового попугая. Птица сосредоточенно ходила, ступая когтистыми лапами от клетки к клетке, и открывала клювом их дверцы.

– Боже милостивый, – как в трансе проговорил Майкл. – Если бы я не видел этого своими собственными глазами, я ни за что бы не поверил, что такое может быть.

Он встал на ноги, его охватил страх за Бэт. Она попятилась назад и сейчас стояла в дверях, ведущих в дом. Птицы туда не приближались, словно их отделял невидимый барьер. Майкл направился к ней, отмахиваясь от налетавших птиц.

– Вон тот самый синий попугай, это он открыл все клетки, – Майклу приходилось кричать, настолько сильный шум стоял в патио.

– Я видела. Как это все ужасно. Нурья, она что…

– Да. Это птицы. Во всяком случае, одна из них, – Майкл замолчал, не желая посвящать ее в этот ужас.

– Майкл, посмотри, – Бэт вцепилась ему в рукав.

Он повернулся к патио. Теперь все до одной клетки стояли раскрытыми, и птицы уже не носились беспорядочной стаей над их головами, они образовывали что-то вроде колонны, какую-то целостную конфигурацию. Майкл и Бэт смотрели вверх. Они вдруг увидели, как птицы выстроились в косяк, во главе которого находился знаменитый гиацинтовый попугай. Теперь этот ведомый им косяк спикировал туда, где лежала несчастная донья Нурья в молчаливом окружении стоявшей челяди. Гиацинтовый попугай, хлопая переливавшимися в солнечном свете крыльями, опустился так низко, что почти коснулся ее лица и, казалось, был готов усесться на бездыханное тело своей хозяйки, как вдруг поднялся ввысь и за ним, как по команде, последовали остальные птицы. Разноцветный косяк сделал несколько прощальных кругов над патио, затем вожак издал короткий резкий вскрик и птицы скрылись из виду.

– Он прощался с ней, – сказала Бэт. – Я понимаю, это звучит очень странно, но я уверена, что он прилетал попрощаться с ней.

Они были в кабинете Кэррена-Мендоза в банке. Уже темнело, Майкл и Бэт сидели одни.

– Вообще, все произошедшее за последние сутки – безумие, – задумчиво сказал Майкл. – Ведь всему этому можно поверить лишь пройдя через это; надо сказать, что на тебе это никак не отразилось, во всяком случае, внешне. Ты выглядишь так, словно ничего и не было.

– Не могу сказать это про вас, Майкл Кэррен – вы не бриты и от вас пахнет.

– Прости, я не успел, это был ужасно долгий день. После того, как улетели птицы, они еще некоторое время оставались в патио. Самсон отправился тем временем договариваться насчет похорон.

– А что, здесь разве не требуется ставить в известность городские власти о смерти человека? – удивленно спросила Бэт.

– Что-то я не припомню, чтобы кто-то здесь ставил об этом в известность власти, – ответил Майкл. – Это общество, как было, так и остается довольно примитивным. Тем более, сейчас, когда все только и думают о том, что скоро явятся американцы и все пойдет прахом, все их шаткое государственное устройство, если его таковым вообще можно назвать. Губернатор и его войска заняты тем, чтобы не допустить погромов или беспорядков. Кому дело до того, что умерла какая-то женщина, сама посуди.

– Умерла, – повторила Бэт. – Майкл, а ты считаешь, что она умерла? Мне кажется – это было убийство.

– Кто ее убил? – его голос выражал неуверенность. – Уж не птица ли? Как это может быть?

– Да нет, это конечно никакое не убийство – Нурья, мне кажется сама искала смерти.

– Может и так. Я знаю, что с этим попугаем они были очень дружны. Вообще, это длинная-предлинная история, я ее тебе должен как-нибудь рассказать. И расскажу обязательно. Но я не думаю, что этот красавец-гигант, этот гиацинтовый попугай мог сделать что-то против ее воли.

Они сидели и разговаривали, тем временем вернулся Самсон и привел с собой нескольких старух, которые должны были подготовить тело Нурьи к погребению. Похороны должны были состояться на следующий день.

– Я говорил и просил пастора дать мисс донье хорошие христианские похоронные обряды. Он сказал, что сделает это.

Мнение Кэррена об этом пасторе-иезуите существенно изменилось в лучшую сторону, когда он услышал это. Пастору ведь ничего не стоило отказать Нурье Санчес в похоронах по католическому обряду, и ведь ни один человек не вступился бы за покойную, за исключением разве что самого Майкла, Самсона и нескольких бывших рабов.

После этого Майкл и Бэт ушли с Калле Крус. Они не хотели мешать Самсону, Авдию и всем остальным переживать их горе, понимая, что они здесь лишние. Чужестранцы.

– Мне нужно заглянуть в банк, – объяснил Майкл. – Но сначала отведу тебя в гостиницу.

– Нет, нет, – горячо запротестовала Бэт. – Нет. Ты возьмешь меня с собой.

И он взял ее с собой. Теперь они сидели в бывшем кабинете Люса и никого, кроме них, в здании не было.

– Не хочешь завтра пойти на похороны? – спросил он.

– Хочу. Майкл, послушай, – Бэт наклонилась к нему, потом притворно отпрянула, скорчив гримасу. – Майкл, извини, но от тебя пахнет ужасно.

Майкл усмехнулся.

– Ничего удивительного. Я по-настоящему со вчерашнего утра не мылся, а с тех пор чего только не произошло. В апартаментах Люса есть ванная, и я намерен сейчас туда сходить. А ты что, действительно хочешь остаться здесь со мной?

Майкл объяснил ей, что хотел остаться в банке на ночь.

– Дело в том, что здесь порядочно денег, а вероятность грабежа очень высока. Сейф я открыть не могу – мне неизвестен шифр. Завтра я найду кого-нибудь, кто мне помог бы взломать его, потом следует вставить новый замок или купить новый сейф. А пока надо мне побыть охранником.

– Тогда и я останусь и вместе с тобой буду охранять банк от грабителей, – сказала Бэт. – И не вздумай сказать нет. Мне надоело быть одной, и я лучше побуду здесь с тобой, чем в этой противной гостинице. Пусть даже с таким грязным. А где мы будем спать? Здесь или наверху?

– Здесь, в кабинете, я думаю. Лучше здесь. Пойми, это действительно очень важно – здесь все наличные деньги банка. А банк – один-единственный. Мне с таким трудом удалось предотвратить этот кризис.

Она посмотрела на узенькую кушетку, потом на покрытый плитками пол. Вот она, банкирская жизнь, подумала Бэт. Сиди и охраняй мешки с деньгами.

– Ты никогда не пожалеешь, что решил с этим связать свою жизнь?

– Никогда, – его голос звучал вполне серьезно. – Я нисколько в этом не сомневаюсь. Но, разумеется, не здесь, – в Кордове. Я создан для этого, Бэт. Это мое предназначение и наследство. То, что мне завещано моими предками.

Бэт кивнула. А где же в этом место для меня, хотелось спросить ей. Но она не стала задавать этот вопрос – было еще слишком рано. Они оба медленно и болезненно обретали прежнюю близость. Она не знала, куда этот путь приведет и ее и его, но сходить с него не собиралась.

21

Воскресенье, 18 июля 1898 года

Лондон, 2 часа пополудни

– …с вечной надеждой на воскресение. Аминь. – Викарий, закрыв молитвенник, обозрел присутствовавших.

Присутствовавшие на похоронах бормотали «аминь», растерянные и чувствующие себя какими-то неприкаянными, как люди обычно чувствуют себя на похоронах. Чувство неприкаянности и осознание тщеты мирской усугублялось и присутствием могильщиков, готовых теперь уже совсем скоро забросать комьями черной земли гроб с телом Тимоти Мендоза.

Народу собралась целая толпа. Присутствовал почти весь Сити и довольно большое количество именитых особ, включая мэра Лондона и представителей премьер-министра. Разумеется, и семья Мендоза была в сборе. С десяток кузенов, кузин, теток, племянников, все еще остававшихся приверженцами иудейской веры. Если они и были слегка ошарашены христианской траурной церемонией, то виду не подавали. Их поведение было сама корректность. И коль в роде их преобладали англиканские тенденции, то значит тому и быть.

С Уэстлэйка припожаловала и Кэролайн. Она стояла подле Джемми, цепко ухватившись за его рукав. Глядя на нее, можно было подумать, что она опасалась, что он ненароком свалится в могилу своего племянника и его случайно вместе с ним похоронят. Впрочем, если судить по тому, как Джемми выглядел, ее опасения могли быть не напрасными. Генри стоял по ту сторону зиявшей ямы, рядом с Сарой, женой Чарльза. Чарльз тоже присутствовал, он днем раньше вернулся из Испании. Сейчас он стоял совсем близко к краю ямы и с нескрываемым ужасом созерцал гроб.

Норман находился поодаль сонмища родственников, он стоял, почти не шевелясь и выпрямившись, рядом с викарием. Смотреть на открытую могилу или на Чарльза он избегал. Казалось, он не осознавал ни присутствия своего живого сына, ни факт похорон умершего. Он сжимал в пальцах свою черную шляпу, костяшки их побелели, будто он держал что-то неимоверно тяжелое.

Лила и Беатрис стояли метрах в трех от остальных. Обе женщины были одеты в черное. Лила выглядела изумительно, потрясающе, несмотря на простоту своего наряда и шляпы с черной вуалью. У Беатрис вид был еще более испанский, чем обычно. Ее траурные одежды в подчеркнуто испанском стиле были украшены гагатом и черным атласом. Лила что-то сказала ей на ухо и обе женщины, повернувшись, стали уходить. Шэррик пристроился в самом хвосте, позади родственников. Заметив, что женщины уходят, он вышел им навстречу.

– Лила, мне необходимо с тобой поговорить. Это очень срочно и очень важно. Ты можешь меня немного подождать?

Они не виделись с того самого утра в Риджент-парке. Она молча смотрела на него довольно долго. Он ничего не мог понять в ее взгляде, лицо ее было задернуто черной вуалью. Потом она довольно скованно кивнула ему.

– Благодарю. Я подойду к твоей карете, как только смогу.

Норман отвечал на многочисленные рукопожатия.

Какие все же странные эти северяне, – размышлял Норман. Лишь единственный жест, включающий в себя физическое соприкосновение, разрешен публично и используется он по любому поводу. Романские народы в этом смысле гораздо более открыты: тут допускаются и плач, и поцелуи. Он, конечно, не мог следовать им в этом смысле, от его романских корней осталась лишь фамилия. Истинные же его корни глубоко сидели в английской земле.

Лорд Шэррик двигался туда, где стояли Норман и викарии, по пути бормоча слова соболезнования остальным родственникам. Чарльз увидел его и уже было двинулся к нему навстречу, но спохватился и застыл на месте. Шэррик кивнул в его сторону и тоже решил не подходить. Его взгляд был прикован к Норману.

Викарий отошел к лорду Уэстлэйку и его жене, Улучив момент, Шэррик подошел к Норману.

– Приношу вам мои соболезнования, это ужасное горе, я очень вам сочувствую.

Шэррик не стал протягивать Норману руку для рукопожатия.

– Какого черта вам здесь нужно?

– Я знал этого молодого человека, – мягко сказал Шэррик, не обращая внимания на грубо-бесцеремонный, даже агрессивный тон Нормана и ненависть в его глазах. – Послушайте, я понимаю, сейчас не та обстановка говорить о делах, но, поймите же – время не терпит. Я должен с вами встретиться, самое позднее, сегодня вечером. Вы будете дома?

Сначала ему подумалось, что Норман не ответит ему. Банкир задумчиво глядел куда-то мимо него, вперив взгляд светло-карих глаз в пространство. И довольно долго. Но потом Мендоза все же кивнул ему.

– Очень хорошо. Сегодня вечером. В банке меня не будет. Приходите в девять на Гордон-сквер. Я смогу уделить вам пятнадцать минут.

И это высокомерие Шэррик тоже проигнорировал.

– Хорошо. В девять на Гордон-сквер. Да, и еще – Чарльз будет у вас?

Норман еще раз кивнул.

– Отлично, тогда до девяти.

Шэррик стал пробираться через толпу, больше ни с кем не вступая в разговор.

Хайгэйтское кладбище располагалось в одном из тихих пригородов Лондона. За его стенами обычные люди жили обычной жизнью, не обращая внимания на постоянное присутствие смерти. Сегодня же во всех окнах домов были видны лица, разглядывавшие кареты господ и черные перья, украшавшие лошадиные гривы.

Шэррик отыскал взглядом нанятый экипаж Лилы Кэррен, стоявший чуть поодаль. Занавески на окнах не были задернуты и он смог разглядеть ее широкополую шляпу. Он подошел к карете. Его хромота сегодня почти не была заметна: погода в этот день была прекрасная, вообще этот уик-энд выдался необычайно погожим. Лила опустила стекло и повернулась, молча глядя на него из окна.

– Спасибо, что дождалась, – сказал Шэррик.

– В чем дело, Фергус?

– Очень многое произошло и сейчас происходит.

Он на секунду замолчал и посмотрел через плечо на устремлявшихся из ворот кладбища людей.

– Это печальное мероприятие не может все остановить. Слишком поздно.

– Я понимаю. Я приехала сюда, потому что ждали моего появления. Я не собираюсь изображать здесь глубокую скорбь.

Шэррик ничего не ответил. Он изучал женщину, сидящую в этой же карете. Беатрис Мендоза сидела, облокотившись о спинку и смотрела на свою золовку и на него. Они никогда до этого не встречались, и она никак не реагировала на его присутствие. Как и Лила, Беатрис закрывала лицо вуалью. Он не мог разглядеть ее лица, да и не стремился. Ему было известно, что и ей с самого начала была отведена определенная роль в этой игре.

– Мы здесь не сможем поговорить, – сказал он, обращаясь к Лиле.

Улица быстро заполнялась людьми, выходившими с кладбищенских ворот.

– Через полчаса я буду в отеле.

– Нет, – отказалась Лила. Говорила она с придыханием, было заметно, что она взволнована. – Я не желаю…

– Через полчаса, – повторил Шэррик. – В противном случае потеряешь все, ради чего ты столько работала.

Лила прикусила губу, принялась трясти головой, но потом перестала. У нее, как у какой-нибудь идиотки-школьницы, страшно колотилось сердце.

– Тогда через полчаса. В «Конноте».

– Нет, нет и нет, – отказывалась Лила наотрез. Ее руки сжались в кулаки. – Ты не можешь этого сделать.

– Могу, – настаивал Шэррик. – Более того, я должен. Лила, ради Христа, неужели ты не понимаешь, неужели ты не видишь, что делаешь?

– Зато я вижу, как ты разрушаешь все, чего я с таким трудом добивалась. Теперь, когда победа почти в моих руках…

Она выставила перед ним ладони, видимо, хотела показать ему, как должны выглядеть руки, в которые скоро должна прийти победа.

– Они же вот в этих руках у меня здесь. Фергус, не забирай их у меня, я тебя умоляю…

Ему очень хотелось встать, подойти к ней и обнять ее. Но они были не одни: в этой же комнате находилась Беатрис, сидевшая у окна. Она уже с час сидела так, не проронив за это время ни единого слова. Но Шэррик ни на секунду не забывал о ее присутствии. Он не сдвинулся с места, так и остался сидеть в маленьком креслице напротив софы.

– Лила, ты никак не хочешь понять, что ты уже выиграла. Майкл полностью контролирует Пуэрто-Рико. Норман знает об этом уже с пятницы, с того дня, как пришла его телеграмма из Сан-Хуана.

– Ты точно знаешь, что пришла эта телеграмма? – неуверенно спросила она.

– Я знаю это наверняка. Я же много раз говорил тебе, что мой осведомитель в доме Нормана работает безупречно. Это один из его слуг. Слава Богу, этот человек умеет читать и писать и полностью переписал для меня ее текст. Он перед тобой.

Лила еще раз взяла в руки тот листок бумаги, который дал ей Шэррик чуть раньше. Она снова, в который уж раз, вчитывалась в строки этого сообщения.

– Тебе что-нибудь известно о том, когда он собирается возвращаться в Лондон?

– Не больше, чем тебе. Понимаешь, нет моих людей на этом острове.

Она кивнула, затем снова прижала руки к груди. Беатрис поднялась, подошла к буфету и налила из стоявшей там бутылки рюмку коньяку.

– Вот, девочка моя, выпей-ка это. Тебе поднимет настроение. Может и вы соизволите, ваша светлость?

– Благодарю, очень кстати. – Шэррик выставил руку с пустой рюмкой и она налила туда немного, затем плеснула чуть-чуть себе.

– Элизабет, жена Тимоти, – Беатрис произнесла это имя, когда снова усаживалась в кресло у окна. – Она блистала, – как это вы по-английски выражаетесь, – а, вот, вспомнила, – блистала своим отсутствием.

– Правильно, – согласился Шэррик. – Именно так мы и выражаемся.

Лила потягивала коньяк, она ничего не говорила. Шэррик снова повернулся к ней.

– Дорогая, следует придерживаться того пути, который я уже наметил. Ради твоего собственного сына и… – Он замолчал.

– Ради кого? Что ты хотел сказать, Фергус? Ради меня?

– Да, именно это я и имел в виду.

– Ты ошибаешься. О, Боже, если бы только ты не был таким упрямым как осел, Фергус. Если бы я могла убедить тебя в том, что и сколько должны мне эти Мендоза?! – Она виновато посмотрела на Беатрис, произнеся это.

Беатрис пожала плечами.

– Что касается меня, то лично тебе я ничего не должна, дорогая Лила. И от Хуана Луиса ты тоже уже кое-что получила перед твоим отъездом из Кордовы, – и снова откинулась на вышитую спинку кресла. – Сколько миллионов это было, девочка моя? Я ведь никогда этого не знала.

– Песет на сумму в два миллиона фунтов стерлингов, наличными. И мне удалось их очень разумно вложить. – Сейчас не имело смысла утаивать какие-то факты, хватит. – Плюс еще эта облигация на миллион.

– И Майкл впридачу, – добавила Беатрис. – Ведь Хуан Луис дал тебе возможность уехать вместе с сыном, не забывай об этом. И, разумеется, медальон. Вот эта штучка меня всегда ужасно интересовала. И ты отвалила с Майклом и с медальоном.

– У Хуана Луиса не было иного выбора. – Лила была задета. – Будь у него хоть малейшая возможность что-нибудь сделать, хоть что-то предпринять, я бы до сих пор оставалась сидеть в этой комнате. Возможно, даже и на цепи, как собака.

С каждым словом ее голос становился все громче и громче.

– Понимаешь – на цепи! – Она обхватила руками свою шею. – И еще ошейник вокруг загривка, ну совсем как у какого-нибудь зверя.

Ее грудь стали сотрясать рыдания, она закрыла лицо руками.

На этот раз Шэррик подошел к ней. Теперь его уже не волновало, что подумает Беатрис. Он уселся рядом с ней, обнял ее.

– Лила, если ты будешь и теперь распалять себя этими воспоминаниями, дальше позволять им мучить и истязать тебя, то тогда, тогда можно будет сказать, что Хуан Луис одержал победу, несмотря ни на что. Как ты этого не понимаешь? Боже милостивый, девочка, ты же должна, в конце концов, осознать это.

– Как тебе это удалось? – вдруг вырвалось у Беатрис.

Она не могла больше носить в себе этот вопрос.

– Ты ведь сказала мне, что расскажешь, как все было, когда все будет кончено. Когда мы выиграем. Ну вот, выиграли, а я все еще ничего и не услышала.

Шэррик не разделял любопытства испанки. Его волновало будущее Лилы, а не ее прошлое. Но, может быть, это как раз и могло быть выходом. Может быть, если дать ей возможность поведать всю эту притчу до конца, то, рассказав ее, она сумеет поставить на ней точку.

– Донья Беатрис права, – сказал он, прильнув лицом к ее волосам. – Расскажи нам, как все происходило, как удалось тебе уехать?

Лила неспешно освободилась от его объятий, поднялась с тахты, прошлась по комнате к столу, стоящему в углу.

– Вот. Я никогда с этими вещами не расстаюсь.

Никогда, где бы я ни была. Вот это письмо, которое пришло из Пуэрто-Рико, и… Боже, ну как это все объяснить? Вся эта история настолько странная, что… – Она снова замолчала и подала Шэррику конверт.

Адрес на нем был кордовский. Письмо не было запечатано. Шэррик раскрыл конверт и вытащил оттуда несколько страниц, их было много, исписанных крупным детским почерком. По краям бумага начала желтеть.

– Ты хочешь, чтобы я это прочел?

– Да. Хотя, я думаю, нет, не надо. – Она снова выхватила у него конверт и несколько листков. – Я расскажу вам все сама. Я знаю его наизусть и смогу пересказать. Слово в слово.

Лила снова уселась, держа в пальцах письмо, белый квадрат на фоне черного шелка ее платья.

Беатрис подалась вперед, уставившись на конверт.

– Я помню его. В тот день, когда оно пришло, я находилась в Патио дель Ресибо. Это тот патио, в котором находится вход во дворец, – быстро сказала она, обращаясь к Шэррику. – Я там была с Майклом. Так получилось. Это было совпадение. Я…

– Это не было совпадением, – перебила Лила. – Никаких совпадений в том, что произошло, не могло быть. Никаких случайностей. Все было предопределено. Все было запланировано.

– Кем?

– Я этого не знаю. Неважно кем. Мне лишь известно, что все было запланировано. Майкл, он…

– Майкл сказал: – Ничего не говори папе, тетя Беатрис, – вот, что он сказал. – Мама не получит тогда это письмо, если ты ему расскажешь.

– Правильно сказал. Хуан Луис никогда бы не отдал его мне. – Лила повернулась к своей золовке. – Что он тогда со мной делал, это… И думать нечего, чтобы он мне позволил его прочесть. А почему ты ничего не предпринимала?

– Я не могла, ты же знаешь. Хуан Луис все проверял, каждый сантимо, каждую песету из тех, на которые мы жили. К тому же, он был безумным. Мой брат утратил рассудок на почве ревности. Франсиско говорил…

Она пожала плечами, в этом ее жесте была обреченность. Лила сидела, облокотившись о ковер, тяжкие раздумья и усталость наложили на ее красивое лицо маску страдания.

– Я знаю… Не обращай внимания, Беатрис, считай, что я не задавала этого вопроса. Я никогда тебя ни в чем не обвиняла и не обвиняю. Конечно, ты ничего не могла поделать.

– Только одно. Я привела Майкла в патио, который располагался под твоей комнатой. И он смог взобраться на балкон оттуда к тебе.

Лила кивнула.

– А это было еще одной причиной, почему я возненавидела Хуана Луиса. То, что он выставил меня перед моим сыном в таком виде – узницей, преступницей…

– Письмо, – осторожно напомнил ей Шэррик, опасаясь, как бы эти жуткие воспоминания, к которым он ее подталкивал, не стали бы работать против него. – Что было сказано в этом письме?

Лила говорила тихо, будто во сне.

– В этом письме говорилось об одной подлинной истории. О том, как Моисей-Отступник заставил всех кордовских Мендоза перейти в мусульманство.

– В двенадцатом веке! – вырвалось у Беатрис. – Это произошло семьсот лет назад. А ты ведь говорила, что Хуан Луис так…

– Успокойся, – Лила говорила как в трансе. – Успокойся, и я тебе все расскажу. – Это был не Моисей, это был его внук Исмаил ибн Мухаммед.

– Однажды жил правитель дома по имени Исмаил. Я помню, как мне о нем рассказывали. Он исчез и…

Лила оборвала ее.

– Он был убит… – она сделала паузу, – его родными детьми.

– Нет, все было не так, – Беатрис прижала руки к вискам и пыталась вспомнить эту историю. Это была одна из многих легенд, которые ей довелось услышать…

– Это имело отношение к тому времени, когда испанцы-христиане с севера снова отвоевали Кордову. Вот как погиб Исмаил.

– Да, была битва, согласна с тобой, но он погиб не во время этой битвы. В действительности, он подписал себе смертный приговор задолго до этого, когда решил, что семья должна иметь наследника, который был бы иудеем. Христиане ненавидели мавров, но в те времена терпимо относились к иудеям. И Исмаил захотел снова вернуться в иудейство. Но это было непросто. Тогда Кордова управлялась сектой фанатиков-мусульман.

– Да, ты мне об этом говорила. Их называли шииты. Именно из боязни их Моисей стал мусульманином и благодаря этому Мендоза были вынуждены покинуть Кордову.

– Да. Но пятьдесят лет спустя Исмаил решил вернуть то, от чего отказался Моисей.

Шэррик взял бутылку и налил всем коньяку.

– Рассказывай, Лила. Что сделал этот Исмаил? Ты ведь сказала, что он подписал себе смертный приговор.

– Подписал. Он пожелал сына-иудея, и он похитил Мириам бат Яков – красивую молодую девушку, которая жила в Толедо. И по пути в Кордову он овладел ею силой. Поэтому ее отец не стал домогаться ее возвращения в семью. Она уже не была девственницей, следовательно, ничего не стоила, Исмаил заплатил ее семье деньги, выкуп за невесту, и женился на ней.

– Она была еврейкой, эта Мириам? – поинтересовался Шэррик.

– Да, конечно, как и сын ее. И во дворце Мендоза она продолжала оставаться иудейкой, во всяком случае, Исмаил поместил ее в тайные апартаменты. У нее были ее собственные рабы, она отдельно питалась – все было по иудейским обычаям. Но Мириам ненавидела его, несмотря на все его старания. Хотя впоследствии полюбила его.

– Она не могла простить ему ее похищение и насилие над ней, – пробормотала Беатрис.

– У нее было достаточно причин. Исмаил был очень умен, – Лила замолчала, посмотрела на Фергуса, потом продолжала:

– Он был чудесным любовником и супругом, и Мириам постепенно очаровалась им. Кроме того, в первый же год их супружества она родила ему сына. Они назвали его Даниилом. Мириам очень его любила. Вы можете себе представить, каково это? Любить сына и ненавидеть мужа? Его отца?

Лила помолчала. Но ни Шэррик, ни Беатрис не ответили на этот риторический вопрос.

– Я могу назвать это пыткой, – прошептала Лила. – Пыткой… И, во имя своей любви к сыну, Мириам заставила себя полюбить и мужа. Пока он еще раз не предал ее.

В комнате было очень тихо. Шэррик и Беатрис слушали ее, не перебивая, они были захвачены этой историей.

– Когда Даниилу исполнился год, Мириам ожидала еще одного ребенка. Исмаил почти все время проводил в ее спальне. Однажды он сказал ей, что на какое-то время уезжает. Он объяснил ей, что собирается жениться, взять себе еще одну жену, у мусульман это допускается. Но Мириам была вне себя от ярости. Она взяла нож…

– О, Боже мой, – прошептала пораженная Беатрис. – Она убила его?

– Нет. Она исполосовала ножом себя – груди, лицо, ноги. Рассекла ножом живот, чтобы убить и ребенка, которого она ожидала.

Шэррик отошел в сторону, в затененный угол комнаты и внимательно смотрел на обеих женщин. Беатрис была настолько захвачена рассказом Лилы, что даже забыла про веер, несмотря на то, что в гостиной Лилы было жарковато. Ее глаза были широко раскрыты в ожидании, что последует дальше, она подалась вперед и напряженно ждала продолжения.

– Ребенок погиб, а Мириам осталась жива. Она была страшно изуродована, все ее тело было в шрамах. Один ее глаз не открывался, половина лица отнялась. При ходьбе она волочила ногу. Выглядела эта женщина настолько отталкивающе, что никто не мог на нее смотреть. После этого случая Исмаил к ней больше не прикасался. А когда Даниилу исполнилось семь лет, старик Исмаил послал его в Барселону, где жили двоюродные братья Мендоза, которые еще оставались иудеями, потому что мавры не дошли так далеко на север.

Через двенадцать лет готово было произойти то, чего Исмаил больше всего боялся – христиане вот-вот должны были захватить Кордову. Он привез из Барселоны Даниила назад в Кордову. Юноша считал себя иудеем, но не отказывался от своего мусульманина-отца. Естественно, он захотел увидеться со своей матерью. Но не мог. За три года до этого Мириам повесилась.

Восемь месяцев отец и сын постоянно были вдвоем. Исмаил опасался, не станет ли его сын упрекать его по поводу Мириам, но юноша никогда об этом и словом не обмолвился. Зато очень хорошо осваивал то, что относилось к семейному делу, что касалось их вложений, об их врагах и конкурентах, об их друзьях и партнерах. Этот Даниил был очень смышленым юношей.

Он имел обыкновение выходить в город на прогулку без отца. Времена были ужасные – город находился в осаде. Люди умирали от голода. Даниилу стало известно, что готовился заговор с целью организации проникновения в город двух лазутчиков от христиан. Заговорщики имели целью снятие осады и спасение людей от голодной смерти, а у Даниила были свои планы.

Он был одним из тех, кто открыл ворота и пропустил лазутчиков. На третью ночь христиане атаковали Кордову и, благодаря Даниилу, были очень хорошо осведомлены об оборонительной системе города и чуть было не победили. Исмаилу не было известно о подвигах его сына, но он прекрасно понимал, что не сегодня-завтра христиане будут править Кордовой.

Он уже выработал план действий. За несколько месяцев до этих событий он послал троих своих братьев и их семьи в Каир, чтобы они устраивались там. Единственными мусульманами из Мендоза, оставшихся в городе, был сам Исмаил, две его жены-арабки и семеро их детей, пять мальчиков и две девочки. Исмаил велел им подготовиться в дорогу. Они должны были взять с собой своих рабов, лошадей и столько золота, сколько они могли унести, и бежать в Египет, где было безопасно.

К этому времени Даниил пользовался у своего отца неограниченным доверием. Он помогал Исмаилу выбрать надежный маршрут от Кордовы до Каира. Через несколько дней поступили сведения, что к Кордове подтягивалось войско христиан, и Исмаил вместе с семьей отправился в свое рискованное путешествие.

На следующее утро Даниил оповестил христиан и вечером, когда стемнело, он вновь встретился с тем самым солдатом, которому помогал проникнуть за стены города.

– Мой отец, – сказал он солдату, – со своими женами и детьми уехал. Они на пути в Каир.

Вначале этот солдат не понял, к чему он это ему говорил. Даниил рассказал ему о золоте, которое вез с собой Исмаил, о женщинах и детях.

– У них полно драгоценных камней. Две девочки – девственницы, за них дадут на невольничьем рынке огромную цену.

– Ведь ты говоришь о своем отце, о своих сестрах, – не мог понять его христианин.

– Да, это мои сестры. По отцу. А вот тебе и карта их пути.

Солдат покачал головой.

– Я не понимаю тебя, – зачем ты так поступаешь? Я никогда этого не смогу понять. Ты просишь меня, чтобы я догнал их и убил, ты этого хочешь?

Даниил сказал, что он хочет именно этого, впрочем, женщин убивать не обязательно – их можно продать, оставить для себя, как ему будет угодно. Но вот голову моего отца и моих братьев по отцу ты мне доставь.

– Я очень хорошо тебе заплачу, кроме того, все, что ты у них заберешь, можешь оставить себе.

Через десять дней эти двое снова встретились. К тому времени Кордова уже была взята христианами. Этот солдат отправился во дворец Мендоза вместе с двумя своими людьми. У них с собой была плетеная ивовая корзина. От нее исходил такой запах, что Даниилу пришлось зажать платком нос и рот.

– Покажи мне, что там в ней, – потребовал он.

Мужчины приподняли крышку, наклонили корзину и оттуда к ногам Даниила выпали четыре страшных доказательства. Голова Исмаила была с открытыми глазами, рот перекосила страшная гримаса и у обоих его сыновей были похожие выражения лиц. Выглядели головы так, будто их рубили топором, из мяса торчали отломки костей, кровь почернела, запеклась. Посмотрев на это, Даниил удовлетворенно кивнул. Потом выложил им мешок дукатов, высотой по колено этому солдату.

В эту ночь Даниил не спал. Он бродил по дворцу. В конце концов он оказался в покоях, где раньше жила его мать, в той комнате, где жила его мать. Ему рассказывали, что и умерла она там же.

– Дело сделано, – сказал он. – Алеха-ша-шалом, Мириам. Спи спокойно, Мириам. Спи спокойно.

Лила замолчала. В комнате царила полнейшая тишина, казалось, даже уличные шумы стихли абсолютно.

– Ужасная история, – сказал Шэррик. – Немыслимая.

– Но ничего не объясняет, – голос Беатрис был резким от нервного напряжения.

– Это что, ты ему рассказала эту историю и он отпустил тебя с миром?

– Нет, – ответила Лила. – Все это оттого, что он был, как ты говоришь, безумен. И потому, что мне было известно, где находятся останки.

– Останки? – Беатрис наклонилась вперед. – Лила, ты говоришь, что ты знала, где был похоронен Исмаил? – И ты… – она не могла говорить, ее трясло.

– Да, я знала это и кое-что еще. Вон там, на последней странице этого письма, – Лила провела пальцем по конверту, – она написала мне о том, что никто иной как Хуан Луис сделал так, что его отец погиб.

Беатрис ахнула.

– Нет, он не мог! Мой отец погиб, когда его сбросила лошадь…

Лила повернулась к ней и высказала все до конца, ту самую тайну, которую она до этого момента скрывала.

– Как и почему? А вот как. Всем было известно, что Рафаэль был отличным наездником. Так это и было на самом деле. Но, когда твой брат был еще ребенком, дьявольское начало уже достаточно глубоко укоренилось в нем. Дурное семя в роду Мендоза дало свои гибельные всходы в Хуане Луисе. Он был страшно зол на своего отца за то, что тот его однажды чего-то лишил, что тот страстно желал получить – речь шла о сущей безделице, не знаю о чем, но ничем серьезным это быть не могло. В один прекрасный день Хуан Луис схоронился с рогаткой в руке в придорожных кустах У той самой дороги, по которой обычно ездил Рафаэль. И, когда отец проезжал мимо, он выстрелил из рогатки камнем прямо в голову лошади. Животное, разумеется, встало на дыбы, потом рухнуло на землю, сбросив седока. Рафаэль действительно упал с лошади и сломал себе шею.

Несколько секунд Беатрис не произносила ни слова.

– Моя мать рассказывала мне, что собственными руками сняла с шеи отца половинку медальона, когда тело отца готовились предать земле. И после этого отдала его Хуану Луису.

– Вот видишь, – воскликнула Лила. – Она ничего не знала. Об этом знала лишь женщина, написавшая мне это письмо. Она написала об этом мне, а я выложила это Хуану Луису. Ты убил своего отца! – сказала я ему тогда. – Как ты думаешь, тебя простят, если я об этом скажу? Ты считаешь, что твои несметные богатства обеспечат тебе невиновность после содеянного тобою? Ты – отцеубийца!

Лила говорила нараспев, негромко, мелодично – это воспринималось как песнь о свободе.

– Сначала он сделал вид, что не понимал, о чем шла речь, не верил мне. Убеждал меня, что необходимы доказательства. Но у меня есть доказательства, – сказала я ему. – Там внизу в винном погребе есть одна старая, замурованная много лет назад дверь. Вот за ней, за теми камнями, которыми она замурована, и лежит доказательство. – Я продолжала наседать на него. Разумеется, ему не было известно, откуда я об этом знала, он не мог удержаться от того, чтобы не дослушать до конца. Той ночью он уходил несколько раз, потом снова возвращался и задавал все новые и новые вопросы. В конце концов, он отпер мою дверь и мы вместе с ним отправились в винный погреб. Мы отыскали ту арку, где была дверь, и Хуан Луис молотком сам разбил стенку. Сам разбил. Он не взял с собой никого из слуг, убоявшись того, что мог за этой стенкой обнаружить.

Лила снова замолчала. Было видно, что она силится что-то вспомнить.

– Что там было? – шепотом спросила Беатрис.

– Черепа Исмаила и его сыновей. Тут же находились и остатки той самой ивовой корзины, в которой они были принесены Даниилу. По их черепам можно было определить, как жутко с ними расправились…

– И то, что произошло с моим несчастным отцом, ты тоже могла так же доказать? То, что именно он, Хуан Луис, убил его?

Беатрис, сидя, ритмично раскачивалась взад и вперед, успокаивая себя ритмичными движениями. Лила покачала головой.

– Нет, в действительности я этого, конечно, не смогла бы сделать, но Хуан Луис об этом не знал. Я представила ему доказательства того, что первая история не была вымыслом и рассчитывала, что он побоится, что и его преступление точно также может быть выставлено на свет Божий.

– Кто же прислал тебе это письмо? – стала допытываться Беатрис. – Не иначе как какая-нибудь ведьма.

– Именно так и сказал Хуан Луис. Он ведь не знал ни о каком письме. Мне его удалось надежно спрятать. Он был уверен, что я – ведьма.

– Ты – ведьма! Ведьма! Я не стану терпеть ведьму в своем доме! – кричал он. – Лила тихо рассмеялась. – У него в мозгах была такая неразбериха, такая мешанина – представить себе невозможно, он был запуган хуже всякой суеверной, темной старухи. Он страшно боялся, что всей Испании станет известно о том, что он убил своего отца и что в это могут поверить, ведь этот случай в их роду – не первый. Кроме того, если люди бы узнали об этой ивовой корзине и о том, что в ней было – они поверили бы тем более.

Впервые за много минут подал голос лорд Шэррик.

– Твой муж ведь мог спокойно убить тебя тут же, там же, в этом же винном погребе, бросить твой труп туда, где лежали останки Исмаила и его сыновей и снова замуровать стену.

– Верно, – призналась Лила. – Риск, само собой, был. Но, согласись, в наше время ведь очень сложно убрать кого-то и быть избавленным от расспросов. Даже в Испании. Даже для Мендоза. И я решила воспользоваться этим единственным шансом.

– А потом он отпустил тебя на все четыре стороны, снабдил деньгами, отдал тебе Майкла и медальон? – Беатрис вспомнила, что у нее был веер, она теперь обмахивалась им.

– Именно так он и поступил.

– И тебе этого показалось мало для отмщения ему?

– Этого могло быть достаточно, – призналась Лила. – Если бы он не внес в завещание эту проклятую Фразу о том, что лишает Майкла права унаследовать банк в Кордове. Вот это было последней каплей, такого я потерпеть просто не могла. Простить ему это было превыше моих сил.

– Ты права, – согласился Шэррик. – Нельзя было его прощать. Ты его не простила. Теперь ты с полным правом можешь заявить: я отомстила ему.

– Да! – Лила повернулась к нему, ее глаза блестели тем лихорадочным блеском, который был хорошо знаком Шэррику. – А теперь ты хочешь все это отобрать у меня?

– Наоборот, я собираюсь сделать радость твоей победы полноценнее, – молвил он.

– Что ты имеешь в виду?

Шэррик подошел к ней и взял ее за руки.

– Я собираюсь доставить тебе последнее удовольствие – помочь тебе оставить их в живых. Лила, ведь твоя непримиримость по отношению к ним, твоя решимость разделаться с ними, твоя безжалостность – разве все это не от того, что Хуана Луиса нет больше в живых и мстить ему уже невозможно? А лондонские Мендоза – живы и здоровы. Прекрасный объект для отмщения, не правда ли? Как ты думаешь, Лила, что будет с Джемми и остальными, если ты сметешь их со своего пути? Ты ведь именно это собираешься сделать?

– Я не знаю, я не задумывалась, что с ними со всеми станет, – ответила она.

– Да нет, ты не могла не задуматься. Сегодня на похоронах ты заметила, какой у них вид? Особенно у Джемми? Они умрут, Лила. Погибнут. В особенности Джемми. Причем, произойдет это довольно скоро. Мендоза превратились в тепличные растения. Эти нежные создания не выживут без вливания дополнительных средств. И если ты мне позволишь сделать то, что я замышляю, то у них появится возможность прожить еще достаточно долго. У них останется все то, что можно купить за деньги, но не власть. Власти у них не будет. Они будут испытывать муки Тантала. И так будет всегда.

Он замолчал и смотрел на нее. Он видел, как в ней борются два человека, каких усилий ей стоит сохранять душевное равновесие.

– А ведь есть еще и Майкл, – тихо добавил Шэррик. – И если ты все сделаешь так, как я предлагаю, твоему сыну будет легче в Кордове. Легче и спокойнее.

А тут он увидел в ее глазах уже другой блеск. Она соглашалась. И это согласие подтвердил ее кивок.

Особняк на Гордон-сквер был полон народу. Все переговаривались вполголоса, люди сидели в нескольких комнатах, угощались орехами. Лила предупреждала Шэррика, что все будет выглядеть именно так.

– Понимаешь, это еврейский обычай. И так ведут даже те из них, кто считает себя христианами. Если в еврейской семье кто-то умирает, то все считают своим долгом придти к ним домой.

Дворецкий лорда Уэстлэйка взял визитную карточку Шэррика, взглянул на нее и расположил среди остальных на столике в фойе.

– Родители и ближайшие родственники находятся в малой гостиной, милорд. Остальные в столовой, библиотеке и курительной.

– Благодарю. Полагаю, сначала я хотел бы выразить соболезнование их светлости, если возможно.

Дворецкий кивнул и объявил:

– Лорд Шэррик из Глэнкри! – и распахнул перед ним двери.

То, что в этом доме называли малой гостиной, в действительности было весьма обширным помещением, прекрасно обставленным и украшенным. Здесь преобладали розовые и красные тона. Норман сидел рядом с Чарльзом, на небольшой, обтянутой красным бархатом софе. В его взгляде была неприкрытая злоба. Когда Чарльз стал подниматься, его отец, вытянув руку в нетерпеливом жесте, усадил его. Шэррик посмотрел на Джемми, разглядев его в углу, рядом с ним на мягкой подушечке сидела его жена, он держал ее за руку. Боже, как же дурно он выглядел!

Шэррик подошел к нему.

– Мои соболезнования, – молвил он.

Джемми мельком посмотрел на него. Казалось, он не мог припомнить, кто стоял перед ним, не то, что узнать в нем автора нашумевшей статьи в «Таймс».

– Благодарю вас за то, что вы пришли. Пожалуйста, шерри или виски, что пожелаете. – Джемми попытался было встать, по силы оставляли его. – Дорогая…

– Конечно, – Кэролайн ободряюще похлопала его по руке. – Я помогу.

Она встала и провела Шэррика к столу, где стоял лакей:

– Что вам предложить?

– Шерри, если можно. «Фино» Мендоза, если у вас есть.

Она улыбнулась ему.

– Конечно, есть.

Шэррик заметил, что она плакала. Скорее всего, не по Тимоти. Джемми был ее мужем и будущее представало перед ними в очень мрачных тонах, его она и оплакивала. Шэррик ощутил жалость к этой женщине.

Лакей поднес вино. Она взяла бокал для лорда Глэнкри и подала ему. Шэррик пробормотал слова благодарности, чувствуя на спине испепеляющий взгляд Нормана. Кэролайн, кивнув ему, удалилась туда, где находился ее муж. Шэррик остался стоять там же. В комнате появилось еще несколько новых людей, но из-за приглушенной, но достаточно отчетливой болтовни остальных визитеров ему не удалось разобрать имен вновь прибывших, которые выкрикнул лакей. Они окружили сначала Джемми, затем переметнулись к Норману. Узы крови, ничего удивительного.

Он пил маленькими глотками превосходное шерри и ждал. Где-то в отдалении часы пробили девять. Норман выбрался из толпы и приблизился к нему.

– Девять часов, как я говорил. Пойдемте.

– Я думаю, и Чарльзу следовало бы пойти с нами.

– Я это решу, как только выслушаю, что вы мне скажете.

Они вышли из гостиной, и пройдя через довольно длинный коридор, оказались в задней части дома. Шаги их заглушались великолепным набивным ковром, ропот гостей становился едва слышным по мере того, как они углублялись в то крыло, где находились личные апартаменты.

– Войдите сюда, в кабинет Джеймса. Здесь нам никто не помешает.

Норман открыл дверь, но не стал пропускать Шэррика вперед, и Шэррику пришлось закрывать дверь.

– Так. Что вам нужно от меня?

– Подать вам руку и вытащить из того положения, в котором вы оказались, – спокойно ответил Шэррик.

Норман невесело рассмеялся.

– Вы уже и так достаточно вмешались в мои дела.

– Возможно. Но еще не все потеряно.

– Что еще не все потеряно? Ведь провал парагвайского займа – ваша вина. А теперь Тим… Не думаю, чтобы все это произошло, не будь он впутан в ваши заговоры и схемы.

– Я от души надеюсь, что это не так, – тихо произнес Шэррик. – Я не хочу, чтобы мои руки были в крови.

– Не хотите, стало быть? Послушайте, вы, негодяй!

– Я только что сказал…

– Вы говорили о деньгах. Это другое дело. Хотя я должен признать, что крови пролилось немало.

Норман отмахнулся.

– Я не желаю стоять здесь и болтать с вами. Для чего вы явились? Скажите мне и покончим с этим.

– Я вам уже сказал. Я готов вызволить вас из этой беды. Во всяком случае, избавить вас от худшего.

– Каким образом?

– Таким образом, что я беру на себя обеспечение займа в пять миллионов фунтов от Английского банка.

Норман уставился на него.

– Что вы сказали?

– То, что вы слышали. Я подстрахую заем Английского банка. И ни вам, ни вашим братьям не придется пускать ваши имения с молотка. Нет необходимости вносить изменения в вашу частную жизнь.

– Что-то я вас не пойму. В тот раз мне пришлось выдавливать из вас эти пять сотен. А теперь вы утверждаете…

– Я утверждаю, – подхватил он, – что многое изменилось с того самого дня. – Шэррик говорил очень вразумительно. – Но если мы хотим продолжить этот разговор, я настаиваю, чтобы здесь присутствовал ваш сын Чарльз.

Норман смотрел на него еще мгновение.

– Подождите здесь, – произнес он наконец. – Я его приглашу.

Оставшись один, Шэррик решил сесть в кресло, которое ему здесь так и не удосужились предложить. Ему здесь нравилось. В кабинете господствовали темное дерево и зеленая кожа, они прекрасно гармонировали с тисненой кожей корешков бесчисленных книг. Да, этот Уэстлэйк имеет безукоризненный вкус, этого у него не отнимешь. На стенах висело довольно много картин, изображавших лошадей – вся стена позади стола была ими увешана. Без сомнения, Стаббз. А в гостиной он заметил Рубенса. Для того, чтобы покрыть заем Английского банка, с лихвой хватило бы этого Дома и того, что в нем находилось. И заодно свело бы в могилу его хозяина.

В сопровождении Чарльза вернулся Норман. В руках у него была бутылка и три бокала.

– Вот, – произнес он довольно нелюбезным тоном, протягивая Шэррику бокал хереса. – Теперь вы получили Чарльза и выпивка у вас в руках. Теперь, милости прошу, объясните мне, в чем дело.

– С удовольствием, но сначала, – Шэррик поднял свой бокал, показав, что он пил за здоровье присутствовавших.

Они ограничились кивками. Шэррик заметил, что Чарльз был бледнее обычного и на его лбу поблескивали капельки пота. Лорд понял, что настало время помогать молодому человеку выбираться из трясины. Он повернулся к Норману.

– У меня уже была одна частная встреча с вашим сыном. Вы не рассказывали отцу об этом разговоре, Чарльз?

Чарльз отрицательно покачал головой. Голова Нормана как на шарнире повернулась в сторону старшего сына, потом снова к ирландцу.

– Вам мало Тимоти, Шэррик?

– Дело не в этом, я изыскивал возможности спасти ваш дом.

– Вас не касаются мои дела и…

Норман не стал продолжать, вспомнив о предложенных пяти миллионах.

– О чем вы там вдвоем рассуждали? – Его голос был спокойнее, тише.

– О будущем Мендоза. Я говорил Чарльзу о том, что дом Мендоза на краю гибели, что единственный способ спасти его от гибели – создание новой компании с ограниченной ответственностью. Кроме того, я посоветовал ему встать во главе этой компании, во всяком случае, подумать об этом.

Норман повернулся к сыну.

– Почему я узнаю об этом сейчас и не от тебя?

– Отец, у меня действительно не было времени. Лорд Шэррик и я действительно встретились непосредственно перед тем, как я спешно отправился в Кордову. Кроме того, я не поверил, что все должно произойти так, как мы говорили.

– Это правда, – подтвердил Шэррик. – Он не верил мне. Но дал мне понять, что, если придет время, он готов взять на себя руководство этой, вновь создаваемой компанией. Время пришло.

– Это исключительно для блага дома, отец, – Чарльз говорил без волнения в голосе. – Я ведь никогда не думал выпихнуть тебя или кого-нибудь еще из банка. Но, как я уже говорил лорду, если все будет именно так, как он предсказывал, то у меня не останется иного выбора, кроме как спасать Мендоза.

Норман смотрел на Чарльза. Шли секунды. Потом последовал кивок. Он повернулся к Шэррику и с усилием произнес. – Вам многое должно быть известно. Полагаю, что вам известно и об условиях, предложенных Рэнсомом?

– Да, и о том, что запланирована ваша отставка и отставка вашего брата. Но на Чарльза это не распространяется. В том случае, если вы создадите эту компанию с ограниченной ответственностью, он имеет полное право встать во главе этой компании – он не является главным компаньоном Мендоза-Бэнк и, следовательно, не имеет никакого отношения к этой заварухе. Кроме того, его некем заменить. Разумеется, восстановление доверия к Сити потребует времени, но это вполне осуществимо. Ведь Барингу это удалось.

– Да, мне это известно, нам всем это очень хорошо известно. И вам, лорд, нет нужды разъяснять нам все тонкости этого решения. Что же касается формальной стороны, то документы для основания новой компании будут подготовлены тотчас же. Чарльз назначается ее директором.

– Хорошо, хорошо. Что же касается капитала, необходимого для начала операций…

Шэррик не закончил фразу.

– У нас есть капитал. И не такой уж плохой, как считают Хаммерсмит и Рэнсом.

Норман наклонился к Шэррику, он уже настолько овладел собой, что стал прежним, старым Норманом Мендозой.

– Послушайте, Шэррик, – начал он в своей обычной грубовато-доверительной манере. – Если вы действительно желаете предоставить мне этот громадный заем, если у вас хватит духу его предоставить, мы бы могли остановить все это дело, а? Не дать ему зайти совсем уж далеко. На кой черт мне эти болваны, Рэнсом и Хаммерсмит и все остальные. Я могу и…

– Нет, – просто и ясно выразил свою позицию Шэррик. – Нет. Я не это имел ввиду.

– Но почему нет? Это из-за нее? Лила Кэррен запустила сюда свои пальчики? А вы с ней заодно?

– Можете это называть, как вам будет угодно. Что же касается меня – я собираюсь жениться на ней, – Он повернулся к Чарльзу. – Я еще раз хочу вам все объяснить. Если вы пожелаете, вы можете поступать и вопреки моим советам и представлениям, не обращая внимания на мои пожелания. Но я вам твердо обещаю: если вы так поступите, я похороню вас так глубоко, что Мендоза уже больше никогда не выбраться из той могилы. Вы меня понимаете?

Чарльз кивнул.

– Вполне.

– Послушайте, – попытался вмешаться Норман.

– Помолчите. Вы – больше не глава банка. Им занимается теперь ваш сын. – Шэррик достал из кармана какие-то бумаги и подал их Чарльзу. – Прочтите это сейчас, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы уяснили все условия.

Чарльз, взглянув на Шэррика, развернул сложенные документы и углубился в чтение. Несколько минут он молча читал их, потом поднял глаза на Шэррика. Норман пристально смотрел на сына, но Чарльз все свое внимание сосредоточил на ирландце.

– Я наделяюсь правами вашего доверенного лица и получаю доступ к этому счету?

– Совершенно верно.

– Какой еще счет? – взорвался Норман. – Какого черта вы двое…

– Отец, этот документ наделяет меня правом доверенного лица распоряжаться счетом, находящимся в Ирландском банке. У лорда там на его счету находятся пять миллионов фунтов стерлингов.

– Месяц назад я завершил необходимые формальности, – пояснил Шэррик. – Разумеется, на это потребовалось время, но я сумел довольно быстро переправить документы в Дублин.

В голове у Шэррика промелькнуло воспоминание о молодом Дональде О'Лэйри. Это воспоминание было подобно вспышке – сразу же исчезло. Жаль, конечно, что все сорвалось с этим парнишкой, который сам того не ведая помог ему побыстрее отправить нужные бумаги в Дублин.

– Так что, все в порядке – со вчерашнего дня вы имеете доступ к этим пяти миллионам, – предложил лорд после паузы. – Пять миллионов наличными. Здесь же еще приложено письмо от меня с требованием разрешить «Мендоза лимитед» использовать два миллиона в течение календарного года. Таким образом, вы можете поставить мистера Рэнсома в известность о том, что в фондах Английского банка нет необходимости, равно как и нет необходимости для выставления принадлежащего вашему дому имущества. Все останется, как и прежде.

– В нашей личной жизни, – тихо произнес Норман, повторив фразу Шэррика, брошенную им вначале.

– Правильно. Это, конечно, не поднимет вашего сына из могилы, но отведет нависшую угрозу, я полагаю.

Норман кивнул. Он был побит и понимал это. Запал иссяк. Навсегда или нет, но что на какое-то время, точно.

– Да, все останется как и прежде. Остальные, Джемми, Генри, они ведь всегда мечтали о спокойной жизни. Они ведь были в банке лишь потому, что в свое время этого от них потребовали. А я… я… – Норман замолчал.

Шэррик понимающе кивнул. Он знал, что хотел сказать Норман, что он, Норман, любил дело ради цела. И в этом смысле месть Лилы оказалась куда активнее, чем она считала.

– Я вот еще о чем хотел сказать, – начал он, – эта версия с изъятием русского золота из испанского дома…

Оба Мендоза, отец и сын, выжидательно смотрели на ирландца. Норман решился заговорить первым.

– Это был блеф, не так ли? Чистейший блеф?

Шэррик кивнул.

– Я с самого начала так и думал, – пробормотал Норман. – Но я не мог решиться…

Он замолчал и пожал плечами. Теперь уже поздно было рассуждать о чем-либо и что-либо предпринимать.

– Шэррик, – обратился к лорду Чарльз. – У меня еще один вопрос к вам.

Казалось, Чарльз вобрал в себя всю силу отца. Голос его звучал по-другому: жестче, увереннее. Вид у него был решительный – он уже в полной мере сознавал ответственность принимаемых им решений. Молодой человек смотрел лорду в глаза.

– Вы не имеете намерений сделать своей собственностью часть собственности Мендоза?

– Нет. Ни в коей мере. Я лишь рассчитываю на проценты от моих денег и это все. Ах, нет, еще одно…

– Кордова, – закончил за него Чарльз.

– Именно, Кордова. Ваш кузен Майкл получает то, что ему должно принадлежать по праву или я снимаю все свои предложения.

Чарльз улыбнулся.

– Я уже позаботился об этом. Как уже объяснил мой отец, все документы, необходимые для реорганизации, будут подготовлены тотчас же. Что же касается меня, то я вчера днем послал Майклу телеграмму в Пуэрто-Рико.

Норман ахнул.

– Ты не мог! Не имел права!

– Извини меня, отец. Я не только имел право, но и обязан был это сделать. Ведь Франсиско не желает больше там оставаться, кроме того, он полностью некомпетентен. У меня есть его письменный отказ от должности, я его получил в соответствии с твоими же указаниями. А подобрать ему подходящую замену – прости, но это теперь моя обязанность.

Чарльз повернулся к Шэррику.

– У меня есть кое-какие соображения по структуре Банко Мендоза в Кордове, и я хотел бы предложить их вашему вниманию. Чтобы избежать сложностей с завещанием Хуана Луиса.

Шэррик одобрительно улыбнулся и кивнул. Он подумал: интересно, а помнил ли этот Чарльз Мендоза, кто ему первый подал эту идею. Хотя ладно, неважно. Молодой человек буквально на глазах преображался – ему нравилось входить в эту новую для него роль. Ничего, скоро он впишется в эту картину. Именно это и позволит ему преодолеть тот комплекс вины, который он испытывал сейчас, считая, что несет ответственность за гибель Тимоти. Да, – решил Шэррик, – все у Чарльза будет в порядке.

22

Вторник, 20 июля 1898 года

Сан-Хуан, Три часа пополудни

Майкл стоял на балконе своей комнаты в Сан-Хуан Баутиста, наблюдая, как «Арабелла» покидала гавань. Он знал, что на ее борту должен был находиться Люс. Майкл помог ему, как и обещал. Кэррен был очень рад такому исходу. С этим человеком у него не возникало никаких разногласий или трений.

– Всех благ тебе, Фернандо Люс, – вслух произнес Майкл. – Дай Бог, чтобы Нью-Йорк оправдал твои надежды.

Он вернулся в комнату, оставив дверь балкона открытой в надежде на прохладу, которую принесет бриз. День был удушающе жарким.

Пробыв до обеда в банке, он не замечал там жары, находясь в гуще дел. А сейчас он чувствовал, как по груди и по спине бежали струйки пота.

Майкл стянул с себя влажную рубашку и бросил ее в угол комнаты, взял кувшин, налил в умывальник воды и ополоснул лицо и плечи. Взявшись за кожаный шнурок, он снял с шеи медальон и стал рассматривать кусочек золота, лежавший на ладони. Вытянувшись на кровати, он в который уж раз изучал надпись на нем: «И если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя». Так звучали слова всего девиза, а на его фрагменте была выгравирована лишь часть его, и Майкл, не понимая языка, на котором девиз был написан, всегда задавал себе один и тот же вопрос – какая именно часть этой фразы из Библии досталась ему? Интересно, если он станет иудеем, придется ли ему изучать иврит? Неизвестно. Об обрезании он знал, эта мысль не давала ему покоя в течение всех этих недель. Майкл громко рассмеялся своим мыслям. В общем-то не очень большая цена – маленький кусочек члена в обмен на царство. Причем, кусочек, имеющий весьма второстепенное значение. Он справился об этом у одного дублинского врача, и тот успокоил его, сказав, что его потенция вне опасности.

Бэт… Боже милостивый, а что ему делать с Бэт? Сейчас Бэт спала, предаваясь сиесте, выжатая как лимон после череды событий, свалившихся на ее и Майкла голову в течение последних четырех дней. Сначала эта ужасная ночь с зомби, вуду и со всем остальным. Потом кошмарная гибель Нурьи и непривычно скромные похороны ее. Проститься с Нурьей Санчес пришли Майкл, Бэт, женщины из заведения, Самсон с Авдием, и еще несколько индейцев и негров, которых Майкл видел впервые. Все собрались в углу плохо освещенной, темной церкви и наблюдали, как пастор-иезуит с холодным изяществом, приносившим успокоение не только верующим, отправлял траурные церемонии. Потом, когда все подошли к гробу для прощания, Майкл заметил в отдалении стоявшего Девегу. Майкл удивился и обрадовался прибытию генерал-губернатора отдать дань уважения этой незаурядной женщине, хотя его прибытие не афишировалось. И Нурья бы обрадовалась, возникла у Майкла парадоксальная мысль.

Позже, когда он стал раздумывать над тем, что сделано им, мысли его переключились на то, что еще оставалось неурегулированным. С интервалом в тридцать шесть часов он получил две телеграммы. Первая прибыла днем в субботу, она была зашифрована. Майкл уставился на нее в полном отчаянье. Люсу код был, конечно, известен, но тот остракизм, которому подвергся Майкл, не предполагал информировать его о таких тонкостях.

– Сейф, – вспомнила Бэт. – Сеньор Люс должен был хранить эту книжицу в сейфе.

– Боже мой, конечно, ты права! Как это я не догадался?! Это у меня в голове полная неразбериха в эти дни, но не у тебя.

Майкл принялся открывать сейф.

– Ничего, купим новый, – сказал он тяжело дыша и всем своим весом наваливаясь на ломик, который он подложил под дверцу. – Это лучше, чем…

Дверца уступила железной хватке Майкла. Внутри почти ничего не было. Большую часть наличности Люс решил прихватить с собой. Но книгу с расшифровкой кода они нашли. Теперь он и Бэт корпели над расшифровкой. Сердце Майкла колотилось от возбуждения, когда они добрались до половины текста телеграммы.

НОВАЯ КОМПАНИЯ ОГРАНИЧЕННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ СОЗДАНА ЗДЕСЬ тчк МНОЮ ВО ГЛАВЕ тчк БЛАГОДАРЕН ВАШУ СВОЕВРЕМЕННУЮ АКЦИЮ ПУЭРТО-РИКО тчк ПРЕДЛАГАЮ НАЗНАЧИТЬ НОВОГО УПРАВЛЯЮЩЕГО УЧЕТОМ МЕСТНЫХ УСЛОВИЙ тчк.

– Они должны предложить мне Кордову. – И предложат ее мне, – сказал Майкл, прочитав частично расшифрованный текст.

Бэт была очень бледна, покорным обреченным голосом она согласилась с ним.

– Да, полагаю, что так и будет.

– Что с тобой? Что-нибудь не так? – Кордова – то, чего я все время страстно желал, ради чего я так работал…

– Я знаю.

– Но это тебя приводит в ужас? Почему?

– Не Кордова меня приводит в ужас…

Она снова смотрела на телеграмму. Они еще не дошли до расшифровки подписи. Взгляд Майкла упал туда, куда смотрела она.

– Все дело в Тиме, нет? Ты думаешь, что все это исходит от него?

– Нет, не знаю… Есть кое-что, о чем я тебе говорила…

– О чем? Что это? Ради Бога, милая Бэт, не время сейчас для тайн и интрижек. Не сейчас и не между нами.

– Я понимаю. Мне очень стыдно, что я тебе не сказала об этом раньше. Я собиралась, но мы с тобой тогда не разговаривали, когда она пришла…

– Что пришло?

– Та телеграмма. Она пришла в четверг. – Она достала ее и подала ему. – Я уверена, что это твоя мать прислала ее. Здесь только инициалы вместо подписи – Л. К. Нетрудно догадаться. Да и кроме нее, никто бы не додумался, что я могу быть здесь.

Майкл прочитал сообщение о несчастье с Тимоти и предложении Бэт незамедлительно вернуться.

– И ты что, собираешься уехать?

– Нет, сейчас нет. Мне, конечно, жаль, что с Тимом такое произошло. Я понимаю, что твоя мать была уверена, что я сорвусь с места и помчусь в Лондон. Она ведь не сомневается, что у нас с тобой легкий романчик. Но она ошибается. Он сжал ее руку.

– Я понимаю, я верю тебе. Но давай сперва закончим расшифровку, ладно? Тогда мы будем знать, кто ее посылал.

Через двадцать минут текст телеграммы лежал перед ними.

…ВСТРЕЧАЕМСЯ ЛОНДОНЕ ПЕРЕГОВОРОВ НАЗНАЧЕНИИ КОРДОВУ тчк ПРЕДПОЛАГАЮ ВАШЕ СОГЛАСИЕ ВЗЯТЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ БАНК КОРДОВЕ тчк СООБЩИТЕ КОДОМ тчк ПОДПИСЬ ЧАРЛЬЗ МЕНДОЗА.

– Вот оно что… Чарльз, – сказала Бэт. – Значит Тимми…

– Вовсе не обязательно. – Чарльз – старший брат. Логично предположить, что…

Она покачала головой.

– Нет, если ты знаешь Тимми, то это как раз не очень логично предполагать такое. Тимоти всегда был намного опытнее брата. Он этого Чарльза за пояс заткнет, что касается банка. Хотя отец и Тимоти всегда ненавидели друг друга, но по сути своей они – два сапога пара. Несчастный Тимми, – пробормотала она. – Несчастный Тимми…

Потом, уже позже, в воскресенье вечером загадка разрешилась. Пришла еще телеграмма, расшифровывать которую не понадобилось.

СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЕМ ТИМОТИ УМЕР ПЯТНИЦУ тчк ПОХОРОНЫ ВОСКРЕСЕНЬЕ тчк.

Подписи под телеграммой не было.

– Снова мать? – недоумевал Майкл.

Бэт покачала головой.

– Нет, на этот раз это не она. Мне думается, она никогда не стала бы извещать меня о том, что я вдова. Это ей как раз ни к чему. К тому же, в этом случае у меня остается меньше препятствий для…

Майкл мысленно закончил ее фразу. – Меньше препятствий, чтобы нам быть вместе. Но вслух сказать это не решился, потому что самое большое препятствие, то, о котором Бэт не догадывалась, все еще оставалось и сознание этого раздирало его душу. Он сказал лишь: сожалею, что с Тимом такое произошло.

– Я тоже. Мне действительно жаль его. Ведь он не был плохим человеком, во всяком случае, подлецом не был никогда. Это Норман сделал из него такого. Он вбил ему в голову принцип – всегда борись, чтобы быть первым. Но разыгрывать из себя убитую горем вдову я не собираюсь. Мы и женаты-то никогда не были по-настоящему, в полном смысле этого слова. По крайней мере, сейчас брак я представляю себе по-другому, – тихо произнесла она.

– А как ты представляешь себе брак?

Майкл боялся ее ответа, но не мог удержаться от того, чтобы не спросить.

– Как партнерство. Два человека, решивших поделить свою судьбу, свои невзгоды, свои победы и радости. И еще, дети. – Она помолчала. – Ведь Тимми никогда не хотел, чтобы у нас были дети. И всегда заботился о том, чтобы их у нас не было.

– Почему? – удивился Майкл. – Это как-то… Ненормально даже… Непонятно. Ведь ему был нужен наследник, чтобы было кому передать дело.

– Я знаю. Я много раз ему об этом говорила. – Я твоего мнения не разделяю – не переставал он мне повторять одну и ту же фразу. – Я не желаю видеть тебя растолстевшей уродиной. – Она в упор посмотрела на Майкла – Майкл, а ты не считаешь, что если женщина ждет ребенка, то она непременно должна выглядеть толстой уродиной?

– Я совершенно так не думаю и никогда не думал. Ведь это же твой ребенок… Нет, нет.

Бэт ждала, что он скажет дальше, чтобы хоть немного приоткрыть ту завесу, ту непроглядную пелену, которая скрывала от нее их будущее. Но на протяжении всего понедельника они больше эту тему в своих разговорах не затрагивали. Эта невысказанность камнем лежала у нее на сердце. Она уподобилась пороховой бочке, каждую минуту грозящей взорваться от малейшей искорки. Несмотря на это они были счастливы в тот понедельник – похоже было, что возвращались те прежние дни их первых, тайных свиданий. Такого не было уже много недель. Майкл пребывал в отличном настроении, он был страшно рад, что все завершилось его полной победой, что труды его не пропали даром. Бэт разделяла его радость, она смеялась и шутила вместе с ним. Понедельник, вопреки всем приметам и предрассудкам, оказался вообще очень добрым днем, несмотря на зловещие ответы недавних страшных событий.

И теперь, сжав медальон в руке, Майкл лежал на кровати, вздыхал и не мог найти покоя. Он должен был смотреть в лицо действительности. Ближайшее будущее не представляло из себя загадки для него. Все здесь было более или менее ясно – он должен был передать банк в Сан-Хуане в надежные руки и первым же пароходом отправляться в Лондон. А вот что касалось остального, личного – здесь решения ему не представлялись столь же простыми. Пока оставалось лишь ждать. Если верить Бриггсу, первый пароход должен был отбыть отсюда дней через пять, не раньше. А может быть, и позже – все зависело от того, когда именно придут американцы. А вот с банком – другое дело. Майклу было необходимо всерьез задуматься над тем, кому его препоручить.

Его часы лежали на столике подле него. Он посмотрел на них – почти четыре. Поздновато.

Майкл толкнул дверь с криво нарисованным петухом. Таверна Эль Галло была опустевшей, за исключением разве что сына Розы Педро за стойкой да какого-то незнакомца на дальнем ее конце. Этот человек, казалось, поставил перед собой цель напиться как можно сильнее и как можно быстрее – он опрокидывал с весьма небольшими интервалами бесчисленные стаканчики рома.

– Добрый вечер, Педро, – приветствовал Майкл сына Розы.

– Добрый вечер, сеньор Кэррен. Его здесь нет, – молодой человек протирал стаканы грязноватым полотенцем. – Никого здесь нет. Все попрятались и ждут, когда явятся американцы.

– Никуда не денутся, придут эти американцы, – заверил его Майкл. – Но можешь не беспокоиться – никакой войны не предвидится. Пошумят немного и все. Как и где я могу найти твоего отца?

– Вы домой к нему заходили?

– Нет еще. А он там?

Педро пожал плечами – он был в неведении.

– Может быть. Сходили бы и посмотрели, сеньор. Я здесь один и мне таверну не на кого оставить. Перейдете через улицу, а потом слева будет такой узенький переулок. Десятый номер по Калле Хесус.

Конец сиесты всегда выгонял людей на улицы. Сегодня они тоже кучковались по углам и рассуждали о войне. Какая может быть война? – размышлял Майкл. – Мушкеты против пушек и пулеметов?

Номер десять был маленькой лачужкой. Стены ее были свежевыбеленными и дорожка перед домом тоже была чисто выметенной.

На стук Майкла открыла женщина.

– Да, сеньор?

– Добрый вечер. Мне хотелось бы видеть сеньора Розу. Его сын сказал мне, что он может быть здесь.

Женщина была маленькой, темноволосой, верхняя губа ее поросла реденькими усиками, один глаз ее слегка косил.

– Его здесь нет, сеньор.

Вдруг Майкл почувствовал интерес к частной жизни сеньора Розы.

– А вы его жена?

– Я? Да что вы? Перекреститесь, сеньор. Испанцы за многим сюда приезжают, но уж никак не за женами. Они никогда не берут себе в жены пуэрториканок. – Она улыбнулась, во рту у нее не хватало, самое малое, четырех зубов. – Нет, я не такая женщина, которую возьмешь в жены. Я просто прислуга в этом доме, сеньор.

– А вы не подскажете мне, где можно найти сеньора Розу? Мне он нужен по очень важному делу.

– Простите сеньор, но я и знать не знаю.

Майкл повернулся, чтобы уйти.

– Сеньор, – крикнула она ему вслед. – Могу вам только сказать, что он любит уходить на Эль Морро, он оттуда любит смотреть на море, ему кажется, что оттуда он видит Мадрид.

Майкл обнаружил Розу сидящим на скалах, на которых возвышалась крепость Эль Морро. Он был не один. Рядом с ним сидела Бэт. Она сидела, уперев колени в подбородок и обхватив их руками.

Майкл сначала смотрел на них, потом стал спускаться.

– Добрый день, я и не знал, что вы так подружились.

– Здравствуй, Майкл.

Бэт посмотрела на него, от ее зеленого платья глаза ее казались Майклу изумрудными. Шляпы на ней не было, зонтик сиротливо лежал рядом. Волосы ее были собраны вверху и заколоты пряжкой. Предвечернее солнце золотило их.

– Как ты нас нашел?

– Сложно было вас найти. Добрый вечер, Роза.

– Добрый вечер, сеньор, – он перешел на английский. – Я похитил вашу прелестную спутницу ненадолго. Вы прощаете меня?

– Бэт делает все, что ей заблагорассудится. Я вам не помещал?

– Садитесь, садитесь, – пригласила его Бэт, в шутку обращаясь к нему в преувеличенно-вежливой форме. – Выберите себе камень поудобнее и располагайтесь. – Они ведь очаровательны – последний крик сезона. А какая обивка!

Майкл выбрал подходящий камень и уселся на него. Перед его взором раскинулся океан. Сегодня на нем не было обычного волнения. Они сидели очень высоко, и сюда не доносился шум волн, разбивавшихся о камни внизу.

– Если мы еще чуть-чуть здесь посидим, я не удивлюсь, что на горизонте мы вдруг увидим «звезды и полосы», – сыронизировал Майкл.

– Полагаю, вы правы, – согласился Роза. – Интересным обещает быть это вторжение.

– Никаких исторических битв здесь не запланировано, – заверил его Майкл.

– Я тоже не думаю, чтобы они состоялись. Слишком неравны силы. Кроме того, до меня дошли слухи, что Его Преосвященство проводит как раз по этому поводу спешные консультации с лидерами и ставит их в известность о том, что Святая Церковь не рекомендует сражаться до последней капли крови.

– И что, прислушиваются к нему?

– Еще бы не прислушивались! Ведь говорит как раз то, что они хотят услышать. Люди ведь вообще склонны слушать лишь тех, кто высказывает их собственные мысли. А вы, сеньор? Вы будете сидеть здесь, и дожидаться американцев или предпочтете уехать до их прибытия?

– Пусть они пожалуют сюда, когда им вздумается, это их дело, но что до меня, то я собираюсь отплыть отсюда первым же пароходом. – Он услышал протяжный вздох Бэт. – Во всяком случае, буду стараться изо всех сил, как только закончу все заключительные формальности, – добавил он.

– Какие формальности? – недоумевал Роза. – По-моему, вы уже все здесь сделали, что могли. Мне рассказывали, что здесь на этом острове, есть группа из шестнадцати владельцев гасиенд, которые оказались в весьма пикантной ситуации – они так до сих пор и не знают – убить вас или заказать в костеле мессу во здравие ваше.

– Их дело, как им поступать. Сейчас они, во всяком случае, намного богаче, чем до моего приезда сюда.

– Да, но не настолько, как бы им хотелось.

– Что им еще нужно? Они ведь остались на своей земле, никто их с нее не сгонял и деньги эти они получили лишь за просто так. Не на что им жаловаться.

– Это талмудический аргумент. Вы понимаете, что я имею в виду?

Майкл покачал головой. Он ничего не знал ни о талмуде, ни о его аргументации.

– Ничего, – сказал Роза. – Придет время, может и узнаете. Суть моего высказывания в том, что люди не любят, когда их дурачат.

Майкл пожал плечами.

– Вы правы, но иногда без этого не обойтись.

Он впервые со дня ее приезда сюда смотрел Бэт прямо в глаза.

– А что касается женщин, они тоже против того, чтобы их дурачили мужчины?

– Женщины к этому привыкли, – задумчиво произнесла она. – Вернее, к тому, что мужчины думают, что их дурачат. Причем, им очень часто так кажется.

– Ты совершенно права, Бэт. Так ты подремала после обеда, ведь ты просто с ног валилась?

– Вместо этого я все же решила сходить и встретиться с сеньором Розой. Мне необходимо было задать ему несколько вопросов.

– Понимаю. И он дал тебе на них ответы?

Бэт посмотрела на Розу.

– Да. И очень подробные – теперь для меня все ясно.

Майкл чувствовал, что между этим стариком и Бэт возникло взаимопонимание, и это вызывало у него законное раздражение.

– Отлично. Рад это слышать. А теперь мне хотелось бы поговорить с сеньором Розой по одному очень важному делу. Ты нас извинишь, дорогая?

Его безапелляционный тон заставил Бэт вспыхнуть. Она быстро и как всегда грациозно поднялась.

– Нет, нет – сидите. Нет необходимости… Большое спасибо, что поговорили со мной, сеньор Роза. А сейчас я думаю немного пройтись по берегу.

И, не успел Майкл опомниться, как она, прихватив свой зонтик, стала быстро спускаться вниз, ловко и уверенно перескакивая с камня на камень. Майкл вскочил на ноги.

– Бэт! Обожди, Бэт! Это опасно! – Он повернулся к Розе. – Я должен догнать ее.

– На вашем месте я не стал бы этого делать, сеньор, – очень спокойно произнес Роза.

– Что значит не стали бы? Она же убьется!

– Ничего с ней не случится. Вон, сами взгляните. Бэт, тем временем, уже добралась до основания большой скалы внизу и спрыгнула на узкую полоску песка между морем и скалами. Одной рукой она подобрала платье, а в другой несла зонтик и туфли и шла по пляжу.

– Она взрослая женщина, способная за себя постоять, – с любовью в голосе произнес Роза. – Замечательная женщина.

Майкл еще мгновение смотрел вниз, на нее, потом уселся на свой камень.

– Замечательная, – согласился он. – И упрямая, как ослица.

– Женщины не бывают упрямыми, – вслух размышлял Роза. – Они терпеливые. Терпение у них в крови. Мы привыкли думать, что они хрупкие, слабые, что они постоянно нуждаются в нашей защите, но Бог их создавал для долготерпения, женщины подготовлены для того, чтобы противостоять, сеньор Кэррен, некоторые из них способны выдержать любой натиск, – он кивнул в сторону Бэт. – Вот как она, например.

– Похоже, вы долго размышляли о донье Изабелле.

– О донье Элизабет. Предпочитаю английские имена для английских леди – это звучит гораздо приятнее. И, да, я немало думал о ней. Кое в чем она мне очень напомнила вашу мать.

– Понимаю вас.

– Тот человек, которого любит такая женщина, с полным основанием может считать себя счастливым.

Эти слова были произнесены настолько тихо, что Майклу показалось, что он их не услышал, а они сами возникли в его голове. Ему было странно слышать от этого старика такую откровенность, граничащую, по мнению Майкла, с дерзостью.

– Что вы сказали?

– Ничего, сеньор. Я просто размышлял вслух. Мечтал. Ну, по какому поводу вы хотели увидеться со мной?

Майкл спохватился, вспомнив, что пришел сюда все-таки для серьезного делового разговора.

– Я хочу предложить вам работу. Место.

– Какого характера эта работа?

– Я хочу, чтобы вы стали управляющим «Банко Мендоза» в Сан-Хуане.

– Вот как! Понимаю.

– Сомневаюсь, чтобы вы понимали. Вы, вероятно, полагаете, что я вижу в вас какую-то водевильную фигуру, что-то вроде мальчика, который бы таскал за мной клюшки для гольфа. Ничего подобного – банк платежеспособен. Я собираюсь укрепить его. Мой двоюродный брат Чарльз Мендоза и я, мы собираемся занять места в Кордове и Лондоне. Наступают новые времена, Роза. Новые возможности. И мы не хотим и не должны упускать их.

– Ну, что касается Мендоза, новые возможности для них существовали всегда. Но мне не выпало такого счастья как родиться Мендозой, сеньор Кэррен.

– Ну и что с того? Мы поддерживаем тех, кто на нас работает. И всегда поддерживали – те люди, которые изготовляют наше знаменитое вино в Хересе, семья Руэс, они ведь сотрудничают с нами вот уже с шестнадцатого века.

– Я ничего не смыслю в банковском деле.

– Вы образованный человек. О, поверьте, я знаю, как вы это изо всех сил скрываете, в особенности здесь, на этом острове, но, как говорится, это видно невооруженным глазом. Я, во всяком случае, это увидел, и вы очень быстро постигнете все, что необходимо. Я могу начать вводить вас в курс дела хоть с завтрашнего дня. И, кроме того, я не собираюсь отпускать вожжи, простите мне это выражение. Вы очень хорошо должны представлять себе, что основные решения будут приниматься мною в Кордове. Ведь как только американцы придут сюда, то будет мгновенно налажена связь отсюда с Нью-Йорком и нам не составит труда поддерживать друг с другом постоянный контакт.

– Знаете, сеньор Кэррен, давайте вернемся к американцам. Как вы думаете, что они сделают с вашим испанским банком, сеньор Кэррен?

– Я думаю, что они его и пальцем не тронут, и делаю ставку на это. Посудите сами, они люди практичные и понимают, что нет никакого смысла в разрушении старых институтов, которые в состоянии работать и работают. Боже мой, их ведь здесь раз-два и обчелся. Я собираюсь завернуть на пару дней в Нью-Йорк по пути в Европу, чтобы выйти там на американцев.

Роза продолжительное время молчал. Потом пожал плечами.

– А почему бы и нет, собственно? Хорошо, я принимаю ваше предложение.

– Отлично. Я надеялся, что вы не будете против.

– И вы были правы, с какой стати мне отказываться? У банкира столько же забот, сколько у владельца бара – одно и то же.

Роза снова молчал, потом заговорил Майкл. Сейчас в его голосе звучала досада.

– Есть одна вещь, которая мне не дает покоя. Вы ведь не собираетесь в Испанию в ближайшее время?

– Я бы давно это сделал, будь у меня такая возможность.

– Я не понимаю. Послушайте, если что-то не дает вам покоя и есть какие-нибудь сомнения относительно того, что там в Испании вы можете столкнуться с определенными сложностями, проблемами, то вы могли бы рассказать мне о них. Поймите, я не собираюсь копаться в вашем прошлом, и вообще предпочитаю не копаться ни в чьем прошлом. Но мне не хотелось бы, чтобы в будущем вы меня чем-нибудь неприятно удивили.

– Да нет, ничего такого, что мне внушало бы серьезные мнения. Я понимаю, что вы имеете в виду. Просто у меня нет никакого желания быть раввином в Испании. Даже теперь, сеньор Кэррен.

Майкл уставился на него.

– Вы что, раввин?

– Да. Меня послали во Францию учиться, я был тогда очень молодым. Мои родители верили, что к тому времени, когда я вернусь образованным, все в Испании должно измениться в полном соответствии с их надеждами и ожиданиями. Но они ошибались. Нет, конечно, никто не преследует, как в прежние времена. Допускаются многие вполне нормальные вещи. – Он искоса взглянул на Майкла. – Вполне нормальные для раввина, я имею в виду. Как, например, помочь женщине, которая бежит от помешанного мужа. Женщине с мальчиком…

– Я… Я не помню вас. Когда мы ехали по Испании, моя мать страшно боялась, что мой отец вдруг, ни с того ни с сего, переменит свое мнение и бросится за нами. Это было кошмарное путешествие. Помню, что нам кто-то помогал, но вот вас совершенно не помню.

– Я предпочитал оставаться в тени, сеньор. Можете спросить обо всем донью Лилу, она вам расскажет, как все было. Понимаете, если вы раввин, то у вас всегда есть множество связей. Но не забывайте, у испанских евреев не было возможности отправлять свою религию открыто. Они, по сути дела, оставались в Испании на нелегальном положении. Это очень сложно. Это убило мою жену. И я решил приехать сюда.

– Но почему именно сюда? Господи, что вы ожидали здесь обрести, в этом Пуэрто-Рико? Извините меня, я еще не успел привыкнуть считать вас человеком из духовенства.

– Вы правы, сеньор Кэррен, я и сам давно уже отвык считать себя таковым. А что касается Пуэрто-Рико… – Он пожал плечами. – Я не знаю. Эта возможность представилась сама по себе, я решил ею воспользоваться, и вот я здесь.

Майкл поднялся.

– Впрочем, это не мое дело. Значит, тогда завтра утром. В девять утра в банке, устроит вас?

– В девять часов, сеньор, я буду там.

– И называйте меня просто Майкл.

Роза улыбнулся.

– Хорошо. Мне это больше по душе. А сейчас, полагаю, сеньорите понадобится небольшая помощь, чтобы снова взобраться сюда. В город нет другого пути. Думаю, что могу предоставить это вам, Майкл.

– Вы можете предоставить это мне.

Она оставила свой зонтик торчать в расщелине скалы. Майкл взял его и направился туда, где она стояла, на другой конец песчаной полосы.

– Ты забыла его.

– Я не забывала его. – Просто оставила там.

Он размахнулся и забросил зонтик далеко в море.

– Он тебе сейчас не понадобится, солнце все равно заходит. И, кроме того, в Нью-Йорке я куплю тебе новый. Красивее.

Бэт не отвечала и ждала, что он скажет дальше.

– Я прошу тебя поехать со мной в Нью-Йорк, – произнес Майкл. – Поедешь?

– В качестве кого?

– Не понимаю.

– Да нет, понимаешь. Ты приглашаешь меня поехать с тобой в Нью-Йорк в качестве любовницы или жены?

– Жены, – мгновенно ответил он. – Я полагаю, нам следовало бы немного обождать, прежде чем пожениться. Ведь Тимоти только что умер. Но я хочу жениться на тебе.

– А твоя Кордова? – она смотрела в море, она еще ни разу не взглянула на него с тех пор, как он подошел к ней.

– А что Кордова? – спросил Майкл.

– Я же не настолько глупа, чтобы не понять, что твои родственники там меня не примут. Ведь именно это всегда оставалось для тебя камнем преткновения, разве нет?

– Да, – с усилием произнес он. – Да. Но я решил. А могут ли они меня принять или нет – это их дело. И мою жену тоже. И потом сейчас, когда ты стала вдовой, все выглядит иначе. Это ведь не развод. Что касается меня, то мне все равно, и им ничего не останется, как принять тебя.

Она повернулась к нему. С моря дул бриз, покрывавший мелкой рябью воду, он подхватил ее выбившиеся из высокой прически локоны.

– Ты ведь хочешь детей? Сыновей?

– Конечно.

– И они должны стать иудеями, да? Это же одно из условий твоей сделки.

– Откуда ты знаешь?

– Я этого не знала и не знаю. Я догадалась. Я нахожусь среди Мендоза уже довольно долго, Майкл. И понимаю, насколько все непросто.

– Да, – согласился он. – Я пообещал вернуть свою семью в лоно иудейской веры. Не знаю, как мне придется действовать. Но я дал обещание, и буду пытаться его выполнить. У тебя есть какие-нибудь возражения? Ты против того, чтобы наши дети воспитывались в иудейском духе?

Бэт сунула руку в карман юбки и нащупала смятый клочок бумаги. Его вручил ей сеньор Роза перед тем, как появился Майкл. На нем было написано имя одного нью-йоркского раввина, человека, который мог бы ей помочь продолжить изучение иудаизма и обеспечить ей иудейскую веру. Нет, не станет она говорить Майклу об этом теперь, решила Бэт.

– Нет, я не буду возражать против того, чтобы наши дети воспитывались бы в иудейском духе.

– А чего ты тогда улыбаешься? – спросил он, делая к ней шаг и положив ей руки на плечи.

– Просто так. Я скоро тебе скажу одну вещь, но не сейчас. Это нечто важное и мы должны будем об этом поговорить. А когда мы будем уезжать отсюда, я возьму с собой Авдия. И Самсона, если он пожелает. Ну и, разумеется, Тилли и Бриггса.

– Бери, кого хочешь. Домашнее хозяйство на тебе. У меня есть о чем заботиться.

Его глаза потемнели. Они всегда темнели, если он о чем-нибудь напряженно размышлял.

– Послушай, я хочу кое-что тебе сказать. И скажу лишь один раз и больше никогда не стану повторять. Если ты когда-нибудь мне изменишь, я тебя убью.

Подбородок Бэт дрогнул.

– А как насчет тебя, Майкл Кэррен? Ты что, у нас священная корова? Ты, я вижу, до сих пор не понимаешь, что сбил с пути замужнюю женщину. Может быть тебе захочется повторить это еще с кем-нибудь?

Он покачал головой.

– Нет. Я останусь верным тебе до того дня, когда умру. Я клянусь тебе. И я понимаю, что говорю. Я люблю тебя. Если ты меня обманешь, я убью тебя.

Бэт прижалась щекой к его груди.

– Никогда я тебя не обману, – бормотала она. – Бог тому свидетель. Никогда. Я покажу пример такой верности, какой ты себе и представить не можешь, Майкл Мендоза Кэррен. Ту, которую я для себя только начинаю открывать.

Ирландия

Половина шестого вечера

До заката солнца оставалось еще много времени, но холмы Уиклоу окрасились в лиловый цвет в лучах заходящего солнца. О'Лэйри был зачарован видом холмов, от свежего деревенского воздуха у него слегка кружилась голова. Он ведь родился на запруженных народом улицах Дублина и все шестнадцать лет своей жизни провел в городских переулках. Открытое пространство было для него чем-то чужим, неестественным, непривычным.

Он поднялся по тропе, по которой направлялся сюда, на вершину одного из высоких холмов и стоял теперь, обозревая длинную узкую долину внизу. Перед ним, как на ладони, лежало имение Глэнкри. Он мог видеть огромный особняк, сложенный из серого гранита, множество крытых черепицей крыш и печных труб. Дом был окружен разными пристройками, амбарами, хижинами. Он не понимал, к чему им столько домов. Но может вскорости и поймет.

О'Лэйри стоял, раздираемый противоречиями: желанием сбежать вниз, и страхом. И выбрал компромиссное решение, усевшись на скалу, подложив под спину свой дорожный мешок, принялся расшнуровывать ботинки. В один из ботинков попал маленький камешек, и он терпел его с тех пор, как ушел из Дублина. Вначале не обращать на него внимание не составляло труда, в первые часы ему приходилось постоянно озираться и с бьющимся сердцем напряженно вглядываться и прислушиваться – все казалось ему угрожающим и подозрительным.

Сейчас он еще раз оглянулся назад, не ожидая, впрочем, никого увидеть, кто мог бы за ним следить. Он расстался с фениями, во всяком случае, на какое-то время. Сколько же это времени продлится? Он не имел ни малейшего понятия о том, что будет с ним, сколько бы об этом ни думал. Даже тогда, когда Пэдди Шэй объявил ему, что никакой совет не поручал ему отправиться в Глэнкри и они вообще этого делать не собирались и не желали, чтобы он был там.

Он вытряхнул камешек из ботинка, потом одел его и снова сидел, глядя вниз на долину, на холмы, на этот незнакомый новый пейзаж.

– Разве не за это мы сражаемся?

Звук собственного голоса показался ему странным и пугающим. О'Лэйри вскочил и еще раз проверил, не следит ли за ним кто. Потом громко расхохотался от своей глупости.

– За это, – ответил он на свой собственный вопрос. Потом уже гораздо громче продолжал: – Да, мы сражаемся за это, за Ирландию, прекрасную и свободную. И за то, чтобы каждый мог делать все, что захочет.

О'Лэйри встал и поправил мешок на спине. Где-то недалеко пела птица, он остановился, прислушался, затем отправился вниз, к имению. Может быть, он немного опоздал, может быть, главный агент скажет ему, что больше работы для него нет. Ну и что? Полно других мест и другой работы. В любом случае он свободен.

– Свобода, – произнес он. – Молодой свободный ирландец. – А что еще человеку просить от Бога? Какого большего благословения?

Лондон

Десять тридцать вечера

На вокзале Виктория большая толпа ожидала посадки на поезд в Кале. – Когда я была ребенком, то не понимала, как поезда могут ходить через Кале. Мне всегда казалось, что они где-то по пути должны превращаться в корабли, а потом на суше снова преображаться в поезда.

Беатрис рассмеялась. Она раскраснелась от возбуждения и переполнявшего ее счастья. Ее довольно неуклюжее тело колыхалось в красном шелке и черных кружевах ее платья.

– Франсиско обрадуется, когда, наконец, ты окажешься дома? – спросила ее Лила. – Наверняка. Минут на пять. Это меня не волнует. Когда я выложу ему все то, что касается обустройства нашего будущего, он поспешит избавиться от меня, как избавился от своего банка, и…

К ним подошел Шэррик, прервав эту полу восторженную тираду Беатрис.

– Вот ваши билеты. Все в порядке. – С этими словами он вручил Беатрис целую горсть разноцветных билетов. – Вот это билет на место в пятом купе. Я уже предупредил проводника, он проследит, чтобы у вас было все в порядке. Вот эти синие билеты – в спальный вагон до Севильи. Там вам предстоит сесть на поезд до Кордовы.

– Благодарю вас, лорд Шэррик. Вы очень любезны.

– Я полагал, вы согласились называть меня по имени, – сказал он, подмигнув ей.

– Да, согласилась. Благодарю вас, Фергус. – Она повернулась к Лиле. – Насколько полезным может быть мужчина, правда, дорогая? Настоящий мужчина, конечно. Не тот, который только и знает, что трах-бах… Вот, например, лорд Шэррик. Он не из тех, которые ни о чем, кроме этого, не думают.

Улыбка застыла на лице Лилы. Она посмотрела на Шэррика. Он выглядел немного озадаченно, но ни в коем случае не был шокирован. Скорее всего, так и не понял, что хотела сказать Беатрис.

– Да, да, – быстро проговорила она. – Ты права, дорогая. А теперь тебе пора идти в вагон.

Они проводили Беатрис к вагону и, войдя в него, доставили ее прямо в уютное маленькое купе, в котором ей предстояло ехать до самого Парижа, где она должна была пересесть на поезд до Испании. Прибыл и проводник, который пообещал приготовить постель, как только мадам соизволит пожелать отойти ко сну, и что завтрак будет подан в семь.

– Ты ничего не забыла? – обеспокоенно спросила Лила. – Может быть, мне следовало поехать с тобой до…

– У меня все в полном порядке, – ответила с улыбкой Беатрис.

– Мне очень нравится путешествовать. Я же тебе говорила. Вот теперь я буду путешествовать и путешествовать, пока эти путешествия не измотают настолько, что меня потянет домой. Вот тогда я приобрету для себя маленький домик в Кордове и займусь тем, что буду присматривать за Майклом и его ребятишками. Ведь они у него будут?

– Конечно, будут. – Лила прижалась щекой к щеке своей золовки. – И никаких трахов-бахов, – прошептала она ей в ухо.

– Но для тебя, для тебя-то пора этих самых трахов-бахов только начинается. И причем, очень, очень славных.

Беатрис выкатила глаза и кивнула в сторону лорда Шэррика, стоявшего в узком проходе вагона.

– Ты невозможна, Беатрис, – улыбаясь, проговорила Лила. – До скорого, – добавила она по-испански.

– О чем это она говорила, стоя на платформе? – полюбопытствовал Шэррик, когда они, оставшись вдвоем, пробирались через толпу отъезжавших и провожавших.

– Да так, ничего особенного. Обычные женские тайны. Шутки. Только и всего.

– Трах-бах. Вообще, это звучит весьма описательно. Полагаю, что догадываюсь, что это должно означать.

– Да не можешь ты ни о чем догадываться, – Лила едва сдерживала смех. – И нечего пытаться.

Он хмыкнул.

– Хорошо, не буду. – Шэррик дал ей опереться на него. – Знаешь что, – он чуть наклонился к ней. – Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется?

– Чего?

– Чтобы сейчас мы вместе отправились в путешествие. На поиски приключений. Ты когда-нибудь была в Индии?

– Никогда.

– Махараджа Джайпура – мой приятель. Он хочет, чтобы я приехал туда к нему поохотиться на тигров. Я мечтаю взять тебя с собой. Лила, это невероятно! Ты будешь разъезжать верхом на огромном слоне – ты не представляешь, какой он огромный, каким огромным он тебе покажется, когда ты увидишь его собственными глазами. Кроме того, местные жители ставят ему на спину «ховда» – это что-то вроде трона, изумительно украшенного. Потом твой…

– Фергус, перестань болтать, прошу тебя. Выслушай меня…

Они уже вышли из здания вокзала и подходили к экипажу Шэррика, ожидавшему их.

– Я слушаю тебя. Я всегда тебя слушаю.

– Речь идет о Майкле. И еще об одной женщине. Жене Тимоти, хотя сейчас ее уже можно называть вдовой Тимоти.

– Гмм-м… да, вероятно, вдовой. Послушай, какой прекрасный вечер! Может быть, ты отважишься на прогулку?

– Да, с удовольствием.

Он сделал знак кучеру, тот подошел и они обменялись несколькими словами, потом Шэррик повел Лилу по Виктория-стрит в направлении Парламента.

– Так вот, Бэт, – начала Лила. – На прошлой неделе я отправила ей телеграмму, в которой сообщила, что произошло с Тимом.

– А что побудило тебя сделать это?

– Фергус, не надо прикидываться невинным простачком. Я сообщила ей, что он серьезно болен. Я надеялась, что она сразу же вернется сюда для того, чтобы позаботиться хоть о наследстве своем, по крайней мере, хоть для этого. Она, должно быть, считает, что Тим завещал ей солидное состояние.

– А каков же результат этого твоего маленького вмешательства в ее внутренние дела?

– Не могу сказать, каков. Ведь, если она даже отправилась сюда, до Лондона еще ей за это время не добраться. Поэтому я хочу тебя спросить, не слышал ли ты что-нибудь об этом?

– Нет, об этой молодой леди мне ничего не приходилось слышать. Но зато я слышал, что Тим изменил завещание и ей теперь ничего не достанется – он обвинил ее в нарушении супружеских обязательств и не оставил ей ни одного пенни.

– Черт возьми! – выкрикнула она. И тут же принялась перед ним извиняться. – Прости меня. Но, знаешь, отродье Мур-стрит напоминает о себе иногда, оно ведь достаточно глубоко сидит. Оно скрыто лишь тонким слоем благовоспитанности.

– Мне достаточно хорошо известно об этом отродье с Мур-стрит, как ты изволила выразиться. И я без ума от него. От этого отродья. Неустрашимое отродье Мур-стрит. Так вот, об Индии. Я…

– Фергус, я думать не могу о том, чтобы куда-нибудь ехать, пока не буду совершенно уверена, что Майкл не наделает никаких глупостей и не развалит то, ради чего я столько трудилась.

Они шли по Вестминстерскому мосту. Потом Шэррик подвел ее к перилам и они стали смотреть вниз на черную как тушь Темзу.

– Майкл ведь тоже над этим потрудился изрядно, – сказал он. – Ты не должна представлять все это так, будто ты выковала драгоценный кубок и вручила его своему сыну. Ведь он с самого начала участвовал в подготовке и разработке всего этого огромного плана и свою часть работы он выполнил безусловно блестяще.

– Да, я это понимаю, но…

– Да нет здесь никаких «но», пойми. Он взрослый человек, мужчина, Лила. Тебе хотелось бы, чтобы он был другим? Может быть, таким, как Франсиско?

Она покачала головой, ее взгляд был прикован к Биг-Бену.

– Не думаю, чтобы тебе этого хотелось. Так вот, если ты признаешь за ним право выбора, право быть взрослым, ты должна будешь признать за ним и право выбирать себе в жены ту, которую он считает нужным. И, наконец, понять, что это его дело, а не твое.

– Нет, это мое дело! У него есть обязательства, он дал обещание.

– Твой сын, Лила – человек чести и, я думаю, понимает, как эти обещания выполняются.

Шэррик вспомнил, как послал Бэт Мендоза телеграмму, в которой сообщил ей о смерти Тимоти.

– Предоставь ему поступать так, как он считает нужным, Лила. Дай возможность им обоим стать творцами их судьбы. Тебе самой следует задуматься над твоей будущей судьбой.

Лила повернулась и стояла теперь, опершись о перила моста. Шэррик видел, что она взволнована, он видел, как вздымались и опускались черные кружева, пышно топорщившиеся у нее на платье.

– А какая она, моя судьба, Фергус?

– Я – не провидец. И потом, вероятно, это слово не совсем подходит в данном случае. Судьба. Нет, я назвал бы это будущим. Твоим ближайшим будущим. Вот этот термин здесь вполне уместен.

– И?

– И я в своем хрустальном шаре вижу, как мы с тобой отправляемся в путешествие.

Он ласково прикоснулся пальцем до ее щеки, это было настолько легкое и нежное прикосновение, будто его палец был нематериальным, это было и не прикосновение вовсе, а нежный шепот обещания.

– Сначала Глэнкри, – едва слышно произнес он. – Ведь мы с тобой – ирландцы, Лила, ты и я, нам ведь не запах слаще дымка торфа, для нас нет ничего милее нашего синего ирландского неба. И мы останемся в Глэнкри, пока нам не надоест.

– Ты сказал «сначала». А что потом?

– А потом Индия, как я уже говорил. И мы будем там, пока тебе не захочется куда-нибудь еще. Может быть, в Африку. Или, если ты пожелаешь, в Китай. Мы могли бы, например, доплыть до Гонконга, а потом отправиться вглубь страны – Шанхай, Кантон, Пекин. Это будет великолепно, тебе понравится, я обещаю.

Лила глубоко вздохнула.

– О, Фергус…

– Что, Фергус? Что с тобой? Почему у тебя такой голос?

– Потому, что я уже, наверное, не смогу представить себе такую жизнь, когда можно жить, не имея перед собой никакой цели, не быть захваченным какой-то идеей, по сравнению с которой все остальное – ничто, страстью, которая…

– Я ведь и предлагаю тебе страсть, девочка моя. Не сомневайся в этом. Великую страсть.

Она посмотрела ему прямо в глаза, она, казалось, силилась разглядеть через них его душу.

– Ты предлагаешь мне заменить ненависть любовью, – тихо вымолвила она. – Я знаю. Я хорошо понимаю тебя. Поверь мне, я понимаю тебя.

– И?

Она колебалась.

– Я не знаю. Мне пришлось так долго ненавидеть, что я даже и не знаю, смогу ли я осилить такую перемену. Но мне хотелось бы попытаться. И, если ты проявишь терпение, много терпения, может быть, мне это удастся.

Экипаж лорда следовал за ними. Сейчас он стоял довольно далеко от них, под одним из низовых фонарей на набережной Темзы. Лорд Шэррик взял ее руку в свою и нежно прижал ее к губам.

– Я буду очень терпеливым, Лила, обещаю тебе это. А теперь я отвезу тебя домой.

Лила отстранилась от него и заглянула ему в лицо. Шэррик остановился.

– Фергус, у меня есть одна безумная идея.

– Поделись ею со мной. Обожаю безумные идеи. Она кивнула в сторону ожидавшей их кареты. – А что, если мы отправимся прямо сейчас? Сию минуту? Тогда мы и правда сумеем попасть домой? Я имею в виду, мы успеем в Ливерпуль к завтрашнему парому на Дублин.

Шэррик расхохотался.

– Ты – чудо, девочка. Я таких чудесных женщин еще не встречал. А что? Может и успеем!

И, схватив ее за руку, потащил ее к экипажу.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

25 июля 1898 года американские войска, высадившиеся с десантного корабля «Глочестер», подняли звездно-полосатый флаг над Гауникой на южном берегу острова Пуэрто-Рико. Через несколько часов тридцать пять тысяч вооруженных солдат, высадившихся с корабля «Массачуссетс», заняли Понсе. Еще через два дня сдался Сан-Хуан. Остров был взят буквально без единого выстрела.

Победители объявили, что пришли сюда не «воевать с народом страны, которая веками угнеталась», а для того, чтобы «защитить его и привнести блага просвещенной цивилизации».

Насколько были выполнены эти обещания – судить самим пуэрториканцам, но либеральная знать, элита возрадовалась приходу американцев, для большинства же жизнь на этом острове осталась прежней. Движение за независимость началось сразу же, но большинство его не поддержало. В 1917 году жители острова Пуэрто-Рико были объявлены гражданами США.

Ирландское республиканское братство, фении приняли участие в знаменитом Пасхальном восстании 1916 года. Восстание это было жестоко подавлено британскими войсками. В 1922 году было подписано компромиссное соглашение, результатом которого было возникновение двух Ирландии, существующих и поныне.

А какова судьба Мендоза? Что произошло с ними после 1898 года? А об этом в следующей книге…

Примечания

1

Фений – член ирландского тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от английского владычества. (Здесь и далее – прим. перев.).

2

«Черная Вдова» – крупный ядовитый паук, обитающий в Западном полушарии.

3

Чуррос – витое жареное печенье, напоминающее хворост.

4

Гринго – презрительная кличка жителей США.

5

Пинта – английская мера жидкостей, равная 0,57 л.

6

Дансер – от англ. dancer означает танцовщик, танцовщица, плясунья, балерина.

7

La bruja – ведьма (исп.).

8

Кн. Экклезиаста, 3.1., 3.2.

9

Кн. Экклезиаста, 3.8.

Content

Биверли Бирн
Пламя возмездия

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПЕРВЫЕ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПОСЛЕДНИЕ ТРИ НЕДЕЛИ

10

11

12

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания