Леонид Эгги

Последнее желание

Вопреки всему выжившим детям ГУЛАГа посвящается.

В июле 1932 года из затерянной в Уральских горах и заросшей непроходимой тайгой Кусьи-Александровской в сторону вишерских спецзон шел этап.

Урал славился не только трескучими морозами, но и летней жарой. Горная дорога, усеянная колотым гранитом, обожженная небывалой жарой, пылала, как печка.

У многих этапников на ногах лапти, которые от каменистого тракта измочалились в лохмотья, поднимая клубы пыли. Некоторые обуты в развалившиеся сапоги, башмаки, а то и попросту обмотали ступни ног в тряпье. У других деревянные колодочки. Кое-кто и этого не имел, шел босиком, держась у обочины, где меньше щебенки… Все они были одеты в простую одежду, давно потерявшую свой цвет.

От палящих лучей солнца спасались кто как мог: косынкой, куском тряпки, а у счастливчиков на голове бумажные колпаки. Все они похожи друг на друга не только из-за осевшей пыли, но и своими мозолистыми руками и обветренными от работы в поле лицами. Это гнали на Голгофу в большинстве своем сельских труженников, во все века кормивших государство. По тому, как кучковались вокруг взрослых ребятишки, сразу можно было определить: этап семейный, в котором большинство – женщины. Здоровых мужчин неделей раньше ранним утром, под усиленным конвоем, увели неизвестно куда.

Чуть ли не впереди колонны идет могучий старик с непокрытой головой, в рубахе из домотканной ткани и таких же штанах. На плечах у него мешок. Не обращая внимания на жару, он из-под косматых бровей зорко всматривается вдаль, готовый ко всему. Чуть позади его семенит в широкой, до земли, юбке старушка с посошком и котомкой за плечами. За нею, друг за другом, в таких же длинных юбках, поднимают пыль четыре девочки-погодки. Где-то в середине колонны идет женщина, окруженная детворой, словно курица цыплятами. Самому младшему лет шесть-семь, держится за мамину юбку.

Идущие в колонне многосемейные – набор этого года. Дети ссыльных тридцатого-тридцать первого годов за две зимы почти все вымерли или вымерзли в землянках. Чуть ли не в самом конце брела пожилая женщина, котомку которой помогала поддерживать – а порой и сама держалась за нее – девчушка лет тринадцати-четырнадцати. Женщина, в придачу к котомке, несла в руках ручную мельничку. Время от времени она спрашивала девочку:

– Доченька, погляди, как она там?

Девочка оборачивалась туда, где в конце колонны шла группа совсем ослабевших, среди которых выделялась женщина среднего роста и приятной внешности. Она шла, машинально перебирая ногами, опираясь на плечо рядом идущей девочки. Потускневший взгляд, пылавшие нездоровым румянцем щеки, потрескавшиеся губы говорили о крайней усталости и болезни.

– Идет, мама! Может, дойдет? Ксения держит ее.

Лесоповал и непросыхающая обледенелая землянка подорвали и так не отличающееся крепостью здоровье молодой женщины. И если бы не поддерживающая ее девушка, она давно упала бы в дорожную пыль. Все они в одинаковых платьях, похожие друг на друга – одна семья, мать с тремя дочерьми.

Впереди них, нарушая монотонное шарканье, раздались взволнованные крики:

– Стой, стой! Туда нельзя!

Мальчишка, державшийся за мамину юбку, увидел перед собой кружившуюся в ярких красках бабочку. Протянул растопыренную ладошку, чтобы схватить ее. Та – в сторону. Он – за ней. Мельтешит красавица перед глазами. Шажок, еще шажок. Обочина, еще чуть-чуть быстрее ножками – топ, топ… Ничего не слышит мальчуган, бежит за бабочкой, хочется схватить ее за крылышки.

Овчарка увидела выбежавшего из колонны в сторону лесочка пацана, посмотрела на державшего ее за поводок хозяина – ждет команды. Конвоир ничего не замечает в полусонной дреме, и не поймешь, кто кого ведет на поводке. Не выдержало энкавэдэшное сердце собаки, рванулась за беглецом. От резкого прыжка сорвало поводок с руки. Бежит она сделать то, чему научена – схватить, погрызть, держать на месте. Бежит вслед за собакой ее хозяин. От головы колонны, прижав винтовку к груди, бежит другой, совсем молоденький солдатик. Конопатое лицо его сосредоточено мыслью: «Успею ли?»

Не успеет – овчарка ближе.

Но еще ближе видна голова деда, спешившего на выручку. Вот он перемахнул через обочину и припустился за пацаном, сколько старость его позволяет. Овчарка видит только нарушителя порядка, сходу делает прыжок, но перед ней вырастает широкая спина старика, который от удара собаки упал на землю. Перекатился несколько раз и увидел перед собой разъяренные глаза, раскрытую пасть, тянущуюся к горлу.

Мальчуган с испугом смотрел на катающегося по земле деда и рвущую его клыками собаку. Пискнул от страха, кинулся к бежавшей навстречу матери. Конвойные почти одновременно подбежали к окровавленному деду, оттянули разъяренного пса. С трудом поднялся дед, сверкая окровавленным телом, выглядывавшим из-под разорванной рубашки и штанов, молча направился в строй. Проходя мимо матери, целующей и шлепающей свое чадо, он буркнул:

– Тетеря… Смотреть надо.

– Отец родной, век буду на тебя молиться за то, что спас сыночка. Дай оботру тебя чистой тряпочкой.

– Ничего, заживет.

Колонна спустилась под гору, где весело сверкала в лучах солнца горная речка Кусья. Конвой, сам измученный зноем, переговорив между собой, подал команду идти влево, мимо моста. Этапники ускорили шаг, оживились, на ходу доставали посуду, у кого какая есть: котелки, кастрюли, чугунки…

Вот передние ряды вошли в воду разгоряченными, с потрескавшейся кожей ногами, ощутив блаженное облегчение. Вода – ледяная и прозрачная, как стекло. Кому было невтерпеж, припали губами и пили, пили, не понимая, что готовят себе новое страдание от собственного нетерпения. Выпитая в жару в большом количестве вода выходит потом, отнимает остатки сил. Более опытные, как могли предостерегали, отговаривали: «Остановитесь, не губите себя…» Но увещевания мало кому помогали. Ошалевшие от жары люди не могли остановиться. Да и трудно это было сделать, если не сдержал себя после второго глотка: жажда властвует над человеком, и сколько бы не пил, все равно хочется. Некоторые, прополоскав рот, обмывали лицо; у кого была посуда – набирали про запас. Старик, заросший до бровей, стоял на коленях на гранитной плите, обмывая пыль, потом прилег и, опираясь руками, принялся мелкими глотками утолять жажду. Рядом с ним жадно хлебала воду овчарка. Время от времени она поднимала голову и оглядывала невольников: не собирается ли кто бежать? За ней, держа ее на поводке, утолял жажду энкавэдэшник.

– Доченька, не пей, потерпи, а то еще хуже будет. Пойдем, ну, пойдем, тебе нельзя стоять в холодной воде.

Младшие дочери, стоя по колено в воде, передали матери котелок и, подгоняемые криками конвоиров, несколько посвежевшие, выходили со всеми на берег, сворачивали на дорогу, где острее чувствовалась под ожившими ступнями щебенка. Молодая женщина говорила своей помошнице:

– Когда-то по этому тракту вели революционеров, которые боролись за народное счастье. Сейчас ведут тех, кто в это счастье поверил.

Она вытерла пот и продолжала:

– Пройдут годы, не знаю сколько, и про нас тоже напишут историки.

– А когда это будет?

– Боюсь, что не скоро.

Молодая женщина, родом из Витебской области, еще недавно была народной учительницей Белоруссии. Звали ее Пожарицкая Прасковья Петровна. В большом роду Пожарицких всегда было немало учителей, и традиция эта сохранилась до сих пор.

Помогала ей идти ее сестра Ксения. Впереди шла их мама – Мария Константиновна, за котомку которой держалась еще одна дочь, Антонина. Оставшихся в живых братьев давно угнали на Вишеру. Все они проходили по статье 58 пункт 7. Семья имела большой урожайный сад, что было расценено, как подрыв хозяйства нарождающихся колхозов.

Подгоняемая энкавэдистами, колонна удалялась, оставляя после себя в знойном мареве долго неоседающую пыль.

Тысячи товарных вагонов, набитых невольниками, катили на север. От станции заключенных нестройными колоннами гнали на погибель в глухую тайгу. Сотни тысяч их вымирали там, но все равно в стране оставалось достаточно много людей, которые могли опомниться и спросить себя: «Нас забирают от имени народа, но мы разве не народ?»

Еще свежо было эхо тамбовского восстания. Все это понимали кремлевские стервятники, их так называемое «политбюро». За бокалом грузинского вина они сговаривались, решая как бы побольше уничтожить обманутых, запуганных сограждан своих. Для всеобщего страха они придумали то, до чего до них никакой злодей додуматься не мог – ГОЛОДОМОР.

К концу 1932 года резко уменьшилась выдача продуктов по карточкам. Нормы стали совсем уж птичьими. Да и те не всегда выдавали. При этом нормы выработки на лесоповале не только не уменьшались, но, наоборот, – начальство спрашивало и за того парня, который от упадка сил привалился к дереву да так и превратился в замерзший камень. Кого бригадники не в силах были донести до барака, того охрана, для верности, – прикладом по голове. Приказ суров: беречь патроны.

Умирающих и умерших свозили в разрушенную церковь, откуда каждый день уходили обозы с мертвецами, которых закидывали в заготовленные ямы. Второго февраля в одну из таких ям был заброшен Петр Пожарицкий, пятого июля кое-как присыпают землей Тимофея, с десятками других, умерших от голода, мучеников. Готовились к смерти миллионы неизвестных. Шел страшный 1933 год.

Прасковья Петровна умирала в мае: кое-где местами уже появлялась трава. Она не только знала, что умирает, но сама удивлялась тому, что еще жива. Никого ни о чем не просила, но ее нескрываемой мечтой было, чтобы похоронили ее по христианскому обычаю, в гробу. Хотя понимала, что мечта эта несбыточна. Не из чего делать гроб и некому хоронить. Оставшиеся в живых сами лежали без сил.

Умерла она тихо, 11 мая, в спецпоселке Тепловка. Дошла весть о ее смерти до братьев, которые сами умирали на Красной Вишере. Подняться смогли двое, и молча, сберегая силы, пошли в сторону Тепловки. Шли они с трудом передвигая ноги. Даже энкавэдэшник, увидев уходящих в тайгу ссыльных, махнул рукой: эка, невидаль, – доходяги пошли в тайгу умирать. Вот первобытный народ! Много было таких, кто хотел умереть за спецпоселением, на вольном воздухе.

К вечеру братья одолели тайгу, болото, даже благополучно перебрались через Вижаиху. Перемучили тяжкие для них 12 километров.

Сестра, от которой остались лишь кости, обтянутые потемневшей шелушившейся кожей, лежала в латаном-перелатаном платье. Казалось, она очень устала, прилегла на нары отдохнуть, пока комары не летают, и задремала, сложив руки на груди. Иосиф и Григорий молча перекрестились над покойницей, рядом встала младшая, Ксения. Их мама сидела рядом с усопшей, держа ее за руку, неотрывно глядя в ее лицо, что-то шепча про себя, одной ей известное.

Братья переглянулись – будь, что будет. Они знали о мечте своей сестры. Пошли к стоящей недалеко уборной, вырвали доски, сколотили ящик, положили туда покойницу, которая была легче, чем сухая доска, и принесли на место захоронения, которое находилось сразу за бараками, где уже упокоились сотни невольников.

Нашли свободное местечко среди братских могил, подле еще голой березы, положили рядом ящик, взяли у мамы припасенную лопату и, с большими перерывами для отдыха, стали копать в еще мерзлой земле небольшую могилку. Их мать от слабости не могла держать черенок, отгребала землю руками, готовя дочери последнее пристанище. Рядом помогала, как могла, младшая дочь.

Над Северным Уралом начинались белые ночи. В такую ночь была похоронена под незабытые слова молитвы Прасковья Петровна, гордость старших, радость младших.

* * *

Прошло чуть более двух десятилетий. На месте спецпоселка Тепловка и вокруг него развернулись строительные работы. Для молодого поколения строителей коммунизма строился пионерский лагерь. Вскоре по утрам ребят будил звонкий пионерский горн. Они бежали на построение и под дробь барабана маршировали по площади, под которой лежали кости родственников некоторых из них. Они не знали про это. Проходя мимо старшей пионервожатой, они вскидывали руку над головой: «Будь готов! – Всегда готов!» К чему?

Content

Леонид Эгги
Последнее желание