Емцев Михаил

Парнов Еремей

Падение сверхновой (сборник)

Об авторах

Михаил Тихонович Емцев родился в 1930 году в г. Херсоне. В 1953 году окончил Московский институт тонкой химической технологии. Работал сначала инженером-химиком на Московском шинном заводе, а с 1955 года перешел на научную работу в Институт горючих ископаемых.

Помимо основной работы, Михаил Тихонович много лет зани- мается популяризацией новейших достижений современной науки — выступает по радио, читает лекции от общества «Знание», является корреспондентом журнала "Всемирные студенческие новости".

Еремей Иудович Парнов молодой научный работник. Родился в Харькове в 1935 году, по специальности инженерхимик. Сейчас работает в одной из лабораторий Академии наук СССР над новейшими проблемами прогноза нефтяных месторождений. Печататься начал с 18 лет. Работал внештатным корреспондентом ряда молодежных журналов и газет, писал научнопопулярные статьи, очерки, заведовал отделом науки в журнале "Всемирные студенческие новости". Член союза журналистов. В 1960 году вышла его научно-популярная книга "Возвращенное солнце", в 1961 году — "Окно в антимир".

С 1961 года М. Емцев и Е. Парнов совместно начинают пробовать свои силы в художественной литературе, пишут научно-фантастические рассказы, которые публикуют з альманахах и журналах, участвуют в Международном конкурсе научной фантастики 1962 года, где их рассказ "Запонки с кохлеоидой" был отмечен премией.

В основе рассказов М. Емцева и Е. Парнова лежат интересные и важные проблемы, еще не решенные наукой. Молодые ученые, сами работающие на переднем крае науки, хорошо владеют материалом, знают основные направления современной науки.

Предлагаемый вниманию читателей сборник — первая книга начинающих писателей-фантастов. Некоторые рассказы были опубликованы в периодике, другие печатаются впервые.

Падение сверхновой

Впервые в жизни Юру посетило волнующее чувство отрешенности и лихорадочной нетерпеливости, так хорошо знакомое, по его мнению, всем великим поэтам и физикам-теоретикам.

Юра быстро вскочил с кровати и, тихо ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковра, подошел к окну.

За окном рождалось утро. Оно спускалось с далеких высот в невероятном зеленом свете, который быстро таял, уступая место пурпурным и янтарным оттенкам.

Такое утро бывает только в горах. Юра мог бы сказать еще точнее, такое утро бывает только на высоте 3250 метров над уровнем моря, на небольшой площадке хребта Западный Тайну-олу, у самой границы с Монголией.

Здесь, в забытом богом и людьми месте, как часто любит говорить Юрин сосед по комнате Анатолий Дмитриевич Кирленков, приютился маленький белый домик Нейтринной астрофизической лаборатории Академии наук СССР.

Два раза в месяц сюда прилетает вертолет. Он доставляет письма, газеты и съестные припасы В эти дни здесь бывает праздник — никто не работает. Чаще прилетать вертолет не может — уж очень далеко забралась Нейтринная от людского жилья. Но иначе нельзя, если хочешь поймать самую неуловимую представительницу субатомного мира, частицу-призрак, будь добр исключить всякие посторонние влияния. Под посторонними влияниями обитатели Тайну-олу понимают почти все проявления материальной культуры XX века: антенны радиостанций, динамо-машины, мощные магниты и дым заводов и фабрик, который окружает наши города никогда не тающим облаком.

Юра смотрит на лазоревые тени от пихт и кедров, на бриллиантовую пыль, которая курится над снегом, но видит пыль межзвездных бездн, спирали галактик, рождение и смерть миров.

В горле у него что-то стучит и рвется, а под сердцем тает льдистый и щекочущий холодок. И Юра понимает, что это пришло оно — вдохновение. Юра поэт. То есть он инженер-электрофизик, но все-таки и поэт тоже. Юра почти год работает в Нейтринной, почти год, как он расстался с Москвой, и почти год он пишет стихи.

Обитатели Тайну-Олу подозревали, что у Юры имеется толстая тетрадь в клеточку, куда он лунными ночами заносит свои вдохновенные вирши. Но они ошибались. Юра писал стихи на радиосхемах и кальках; рифмованные строчки, начертанные его рукой, попадались между интегралами и кривыми распределения энергии космических лучей…

Стихи у Юры большей частью грустные. Кирленкову они вообще нравятся. Но Юра знает, что это не то. Есть иная поэзия. Еще не высказанная никем. Но волнующая и мощная. Где-то вспыхивают сверхновые звезды, где-то гибнут солнца, сталкиваются галактики. И все они кричат.

Крик их — это потоки энергии, это возмущения полей, которые несутся в пространстве без границ и без цели. Иногда мы слышим эти крики. Но даже та ничтожная часть, что дошла до антенн радиотелескопов, — это глубокое прошлое. Ведь даже свет от дальних галактик летит к нам миллионы лет. Мы смотрим, как мерцают звезды, а их, быть может, уже давно нет. Лишь только световые кванты бегут и бегут причудливыми путями космоса.

Как обуздать время? И как все это вылить в стихи? Юра очень веселый парень. Прекрасный лыжник и шахматист, краснощекий и вечно сияющий белозубой улыбкой. Но стихи он любит чуть грустные, наполненные философскими размышлениями о вечном вопросе — смысле жизни. Кажется, этот вопрос для Юры давно решен. Он с каждым вертолетом получает письма из Москвы от тоненькой маленькой девочки.

Юра любит возиться в аккумуляторной, учит английский язык для сдачи экзамена кандидатского минимума, немного скучает по Москве и неутомимо работает над созданием любительских кинофильмов. Но как доходит до стихов, Юра становится в какую-то позу. Если любовь — то роковая и со смертельным исходом, если грусть — то сильнее мировой скорби Байрона и Леопарди. А уж вопрос о смысле бытия разобран им с такой тщательностью и так оснащен данными квантовой механики и теории относительности, что старик Фауст, наверно, сгорел бы от стыда за собственное невежество.

Но сегодня, в это дивное воскресное утро, Юра чувствует, что в нем рождается настоящая поэма. Такая, которую гениальные поэты выдают восхищенному человечеству раз в столетие.

Но вдохновение вдохновением, а режим нужно соблюдать. Стараясь не разбудить Кирленкова, Юра торопливо одевается для получасовой прогулки, берет кинокамеру и на цыпочках выходит из комнаты.

* * *

Все кругом умыто солнцем и свежестью. Юра блаженно жмурится и с наслаждением втягивает ароматный воздух чуть вздрагивающими ноздрями. Он неторопливо направляется к аккумуляторной. Оттуда открывается изумительный вид на ущелье. Юра давно собирается, говоря словами того же Кирленкова, угробить несколько метров прекрасной цветной кинопленки на то, чтобы заснять, как клубится жемчужный туман, пронизанный золотыми стрелами восхода. Последние слова принадлежат уже самому Юре.

Но аккумуляторная погружена в синеватый сумрак. "Слишком рано еще", думает Юра, неторопливо протирая светофильтры кусочком фланели.

Юра поднял голову и удивленно раскрыл глаза. Не мигая смотрел он прямо перед собой, ошарашенный и оглушенный внезапной переменой. Стены аккумуляторной как будто растаяли, они стали полупрозрачными и какими-то зыбкими, точно струи нагретого воздуха. Все вокруг почему-то стало зеленым. А где-то далеко-далеко светилось неяркое сиренево-голубоватое пятнышко, похожее на огненный спиртовой язычок. Постепенно пятнышко стало ярче, четче обозначились его очертания. Оно уже походило на сиреневую луну, сияющую где-то в толще огромного аквариума Сам не зная, что он делает, Юра включил механизм своего «Кварца». Но жужжания кинокамеры он не слышал. Слезящимися от напряжения глазами Юра видел, как в центре луны появилась рваная черная дырка, которая потом постепенно сузилась до маленькой круглой точки. А дальше пошло точно под микроскопом, когда наблюдаешь рост кристаллов.

Дырочка затянулась тоненькой ледяной пластинкой, потом еще одной, еще. Со всех сторон появлялись пластинки-кристаллы, они выбегали откуда-то сбоку, мчались друг другу навстречу, наслаивались и утолщались. Вскоре луна почти совсем исчезла. Она лишь еле угадывалась по сиреневому оттенку, пробивавшемуся сквозь толщу кристаллов. И в этот миг Юра увидел четкий и ясный темный иллюминатор и запрокинутую голову человека. Долю секунды видел Юра это лицо, но запомнил его навечно. Огромные немигающие глаза, высокий шишковатый лоб и черные впадины щек. Лицо становилось все яснее и четче, желтый огонь иллюминатора стал оранжевым, потом малиновым, красным, пока совсем не исчез. И вновь перед Юрой была аккумуляторная, только ярко-вишневая, как раскаленная металлическая болванка.

Маленький домик, казалось, дрожал, и даже контуры отдельных хребтов становились неверными и расплывчатыми от этой раскаленной дрожи, которая постепенно переросла в звук: пронзительный и свистящий гул, который раскачал горы и упругой волной воздуха толкнул Юру в грудь и покатил по маленькой площадке станции прямо к обрыву.

* * *

Кирленков не спал. Сквозь вздрагивающие, притворно сомкнутые веки он видел, как Юра в одних трусах расхаживал по комнате, как подошел к окну и долго смотрел на дальние хребты. Когда дверь за Юрой закрылась, Кирленков быстро сунул руку под подушку, долго шарил там, но ничего не нашел. Тогда он осторожно поднялся с постели и тихо, на цыпочках, вобрав голову в плечи, направился к Юриной тумбочке. Быстро выдвинул ящик, ловко выхватил из блестящей пачки сигарету с фильтром и классическим прыжком рухнул обратно в постель.

Кирленков часто курил натощак, испытывая одновременно удовольствие и отвращение. Дым расслаивался длинными волокнистыми пленками, тихо оседал и уползал под кровать.

Мысли приходили невеселые. Работа не клеилась. С того злополучного дня, когда Кирленков провалился на диссертации, все шло как-то не так. Конечно, не очень-то приятно провалиться, но дело было не только в этом. Кирленков чувствовал, что его личный провал сильно подорвал интерес к теме, которая была отнюдь не личной собственностью Кирленкова, а принадлежала науке. Теперь только очень смелый человек решился бы выступить соискателем по этой теме или же "большой авторитет", которому нечего терять. Это было скверно. А как хорошо все шло!

Кирленков с удовольствием, даже со смаком изящно и четко математизировал возможность экспериментальной проверки закона временной четности. Если задуманный им тонкий эксперимент даст хорошо сходимые данные, это будет победа. Точнее — первый робкий шаг к победе над временем. И во всем виноват шеф! Когда Кирленков принес ему только что отпечатанный автореферат, шеф торжественно достал авторучку с золотым пером и, внутренне усмехаясь над удивленным лицом, которое, вероятно, было тогда у Кирленкова, зачеркнул слово «кандидата» и уверенным академическим почерком написал: «доктора».

Кирленков не успел опомниться, как все вокруг него завертелось чертовым колесом, которое быстро втащило его в свой центр — на кафедру, где он должен был вместо кандидатской защищать докторскую диссертацию.

И он провалился. Двенадцать — за, четырнадцать — против.

Если бы шеф не зачеркнул тогда слово «кандидата», все сошло бы прекрасно. Его работа безусловно заслуживала этой ученой степени. Более того: она лишь чуть-чуть не дотянула до докторской. Но этого «чуть-чуть» оказалось вполне достаточно — четырнадцать черных шаров.

Но, думая так, Кирленков знал, что хочет обмануть самого себя. И не так уж виноват шеф, и кандидатская, даже докторская отнюдь не были самоцелью. Просто он не сумел достаточно убедительно аргументировать необходимость и возможность будущего эксперимента. Взлетел в облака и, забыв про землю, был низринут в ущелье. Вот и все. И никто, кроме него, здесь не виноват. С ним поступили не только справедливо, но и, пожалуй, даже по-товарищески. Сурово, но по-товарищески.

Он просил докторскую, но не получил даже кандидатской, но он предлагал эксперимент, и с ним согласились:

"Делай. Твой эксперимент — это дальний поиск. Может быть, тысячи лет пройдут, пока люди смогут извлечь из него пользу. Но без дальнего поиска не может развиваться наука. Делай. А там посмотрим. Если твои предположения оправдаются, что ж, мы сделаем тебя доктором. Важна наука, а не ученая степень. А если все окажется лишь бесплодным манипулированием тензорами и интегралами, тебе придется серьезно задуматься над своим местом в науке. Делай!" — приблизительно так говорили с Кирленковым тогда четырнадцать черных шаров.

И он понял. Он был благодарен за разрешенный эксперимент. Но вот уже два года, как Кирленков ничего не может добиться.

"Или точность эксперимента на порядок ниже искомого эффекта, — думает он, — или… О гадость!" — Кирленков кашляет, так как сигарета догорела и он затягивается едким дымом горящего фильтра.

В эту минуту начался ураган.

* * *

Ураган разбудил немногочисленных обитателей Нейтринной слишком рано. Пронзительный, свистящий гул заставил их вскочить с постели и наспех одеться.

Не прошло и двух минут, как все собрались в маленькой круглой гостиной. Зябко поеживаясь и растирая голые руки, растерянно стоял Оганесян, одетый в лыжные шаровары и белую майку.

Меланхоличный и толстый повар Котенко испуганно таращил голубые глазки, обычно хитрые и веселые.

— Что же это, в самом деле? — недовольно пробурчал Кирленков; он оглядел каждого, будто искал виновных.

— Надо выйти наружу, — очнулся от внезапного оцепенения Оганесян и направился к выходу. Потом, вспомнив о своем туалете, торопливо вернулся к себе в комнату.

Первыми покинули домик Кирленков и Волобоев, тридцатилетний красавец доктор. Каково же было их удивление, даже недоумение, когда они не обнаружили на площадке никаких разрушений. Ведь после того как раздался этот страшный звук и что-то здорово тряхнуло домик, им рисовалась совершенно иная картина. Но все оставалось на своих местах. Два кедра, пихты и лиственница, железная дверь аккумуляторной, ажурные контуры небольшого радиотелескопа, антенны гравитационных ловушек и проводка, ведущая к тензорным датчикам, — все было на месте.

— Может быть, обвал? А? — спросил Волобоев, надевая дымчатые очки.

Кирленков не ответил, но сразу же прямо по снегу, чтобы сократить расстояние, пошел к обрыву. Волобоев все же решил идти по расчищенной еще вчера дорожке. Не успел он сделать и нескольких шагов, как удивленный вскрик Кирленкова заставил его изменить первоначальное намерение пойти по дорожке.

Стараясь попадать ногами точно в оставленные на снегу следы, Волобоев торопливо зашагал к Кирленкову.

— В чем дело, Дима?

Кирленков вместо ответа протянул ему облепленный снегом «Кварц».

— Юркина камера! Как она здесь очутилась? Кирленков опять ничего не ответил и, видимо что-то увидев, побежал к обрыву. Волобоев, тихо ругнувшись, поспешил за ним.

Юра лежал у самого обрыва, обхватив руками замшелый кедровый ствол. Сцепленные пальцы обеих рук посинели от напряжения, лицо было облеплено снегом, на левой щеке снег был красный. Волобоев осторожно счистил его ладонью и увидел широкую лиловую полосу поцарапанной и местами содранной кожи. С большим трудом они разжали Юрины пальцы и оттащили его подальше от обрыва.

Волобоев, опустившись на корточки, начал прощупывать пульс. Очевидно, ничего не прощупав, он задрал свитер с пингвинами и с медведями и приложил ухо к груди. С минуту напряженно вслушивался, а потом молча поднялся.

Кирленков ни о чем не спрашивал и смотрел куда-то в сторону.

— Если нет никаких повреждений, то все в порядке, просто нервный шок, сказал Волобоев и помахал рукой показавшимся на крыльце домика Оганесяну и Костенко. — Нужно его отнести в дом.

* * *

Юра в сознание не приходил, хотя Волобоев после тщательного осмотра не нашел в его организме никаких повреждений.

— Просто шок перешел в сон. Это бывает. Не нужно приводить его в чувство. Выспится — сам встанет. И не торчите вы все тут! Занимайтесь своими делами. Лучше свет включите, а то ничего не видно.

Оганесян щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась.

— Это еще что? — Оганесян еще раз повернул выключатель — и опять ничего.

Кто-то безуспешно попробовал зажечь свет в коридоре. Минут через пять выяснилось, что во всем доме не горит ни одна лампочка.

— Проводка, очевидно, тут ни при чем. Кабель уложен глубоко под снегом, рассуждал Оганесян, — значит, нужно проверить в аккумуляторной. Сходите туда, пожалуйста, Анатолий Дмитриевич.

Кирленков, порывшись у себя в тумбочке, достал оттуда китайский карманный фонарь и, проверив его, пристегнул к поясу.

— Я с вами, Анатолий Дмитриевич, — увязался за ним Костенко.

* * *

Световой эллипс, метнувшись по снегу, взобрался на дверь и остановился, превратившись в почти правильный круг. Дверь в аккумуляторную была заперта. И это было в порядке вещей, так как Юра отличался аккуратностью. Порывшись в кармане, Кирленков достал ключ и вставил его в замочную скважину. Хорошо смазанная дверь открылась почти беззвучно, и они вошли в аккумуляторную.

С первого же шага Кирленков обо что-то споткнулся и направил луч себе под ноги. Но то, что он увидел, заставило его вскрикнуть и опуститься на корточки.

— Что? Что там, Анатолий Дмитриевич?

Костенко мог бы не спрашивать. В резком фонарном свете был ясно виден человек, лежавший на спине и широко раскинувший руки.

Огромный шишковатый лоб с залысинами, черные пополам с сединой вьющиеся волосы и темные впадины впалых щек.

— Кто это? Зачем он тут? — испуганно шептал добродушный повар, для пущей уверенности старавшийся прикоснуться к Кирленкову.

Кирленков ничего не ответил и точно так же, как недавно Волобоев, начал щупать пульс.

Неизвестный был одет для горных условий, мягко говоря, легкомысленно. Белые парусиновые брюки, легкая рубашка-зефир и сандалии на босу ногу — вот и все, больше ничего на нем не было.

Уловив слабые биения сердца, Кирленков поднялся:

— Нужно перенести его в дом. Акимыч, сбегай-ка за своим тулупом, а то на улице холодновато.

Нерешительно пятясь, Костенко вышел из аккумуляторной. Кирленков остался один с лежащим на полу незнакомцем. Закурив сигарету, Анатолий Дмитриевич попытался привести мысли в порядок. Однако это было нелегко. В самом деле, как мог проникнуть незнакомец в совершенно изолированное помещение? Не говоря уж о том, как он мог вообще оказаться здесь, па площадке Тайну-олу? Да еще в таком виде. Даже если допустить, что его принес ураган, то и тогда оставалось непонятным его пребывание в запертой аккумуляторной.

"Впрочем, ураган — это ерунда, — подумал Кирленков. — Не может же он утащить человека за тысячу километров! Но тогда откуда этот человек все-таки взялся? Не иначе, как из четвертого измерения. Только этим в некоторых детективных романах объясняется убийство в запертой комнате. Но человек этот жив и если придет в сознание, то сам расскажет".

Эта мысль успокоила Кирленкова, и он, согласно всем рекомендациям детективного жанра, решил обследовать "место преступления". Анатолий Дмитриевич совершенно забыл, что отправился в аккумуляторную затем, чтобы выяснить, почему в доме нет света.

"Все-таки он появился не как бесплотный дух", — подумал Кирленков, обнаружив на лабораторном столе капельки застывшего олова.

Кроме расплавленных контактов борорениевых дисков, Кирленков обнаружил еще и другие следы вторжения незнакомца.

Сильнее всего пострадали приборы регистрации космических лучей и стрелочные индикаторы полей. Все они молчаливо свидетельствовали о какой-то силе, которая властно заставила стрелки показать невиданные для этих приборов интенсивности. Стрелки были погнуты, возвращающие спирали смяты.

"Не будь ограничителей, — покусывая заусеницы на пальцах, думал Кирленков, — эти стрелки показали бы какой-то максимум и сразу же вернулись бы к нулю".

И ему показалось, что даже воздух в аккумуляторной особый, ионизированный и наэлектризованный. Все говорило о чем-то мощном и неведомом, что ворвалось сюда ниоткуда, выросло до абсурдных, не поддающихся осмыслению размеров и, точно надломившись, иссякнув в себе самом, бессильно вернулось к прежнему положению.

"Но что и зачем? — мучительно думал Кирленков. — Неужели только для того, чтобы оставить здесь этого по-летнему одетого пожилого и старомодного человека?"

Он ничего не понимал, у него не было ни решения, ни гипотезы, но еще не увиденные им чисто внешние признаки властно трогали струны его души, вернее, интуиции, той удивительной интуиции физика-теоретика, пусть неудачника, сорвавшегося на слишком оторванной от всего реального диссертации, но все же чуткой и смелой.

Интуиция уже знала все, но как еще был далек путь к осмысленному пониманию и решению!

Этот путь был не только далек, но и рискован, ибо как часто мы не слушаем голоса интуиции, как часто глушим его, отмахиваемся от него! Иначе и нельзя: это защитная реакция разума против спекулятивного ясновидения и пустого прожектерства.

Как много нужно знать, чтобы позволить себе всегда следовать голосу интуиции! Это доступно только великим людям, великим мыслителям и труженикам.

* * *

На другое утро все собрались в круглой гостиной. Ее окна, сделанные в виде фонаря, смотрели на запад. Сквозь них в помещение рвалась синеватая солнечная дымка, за которой едва угадывались абрисы далеких склонов. Казалось, что стекла матовые, а за ними ярко, но ровно горят лампы дневного света.

Все сидели и молчали. Кто неторопливо покуривал, кто задумчиво водил пальцем по прихотливым узорам древесины на полированном столе, но никто не собирался начинать. Тогда, по праву и обязанности начальника, решил заговорить Вартан Цолакович Оганесян.

— Ну, так что же мы, мальчики, с вами скажем? — Оганесян не так легко подыскивал нужные слова. — Через пять дней прилетит вертолет, и, честное слово, мне хотелось бы, чтобы мы с вами до тех пор во всем разобрались. А вам как?

Никто не ответил. Оганесян смущенно и просительно заглядывал в лица друзей. Он был в неприятном положении. Но никто не приходил ему на помощь. Да и кому хочется выставить себя дураком? Вот если бы кто высказал хоть какую-нибудь догадку, тогда бы все заговорили без приглашения. Точно тигры на кусок мяса, накинулись бы на эту робкую и беззащитную идейку, растащив ее на волокна. Опровергать всегда легче, чем утверждать.

Оганесян еще раз оглядел всех. Глаза его остановились на Володе Карпове.

— Владимир Андреевич, мы бы хотели знать ваше мнение. — И, не дожидаясь возражений Карпова, Оганесян подкрепил свою атаку. — Вы наш единственный специалист по нейтринным поглотителям, и нам хотелось бы услышать, что скажете именно вы.

Володя мог бы отговориться; в конце концов, при чем тут нейтринные поглотители? Так уж повелось: все вины всегда валили именно на нейтринные поглотители. Они были самыми новыми и самыми сложными приборами па Тайну-олу. Это огромные цистерны, наполненные четыреххлористым углеродом, снабженные автоматическим устройством для корреляции и прекрасным фильтром инверсии Арансона — Беридзе.

Володя тихо встал и вышел из укромного уголка, образованного столиком с приемником и кадкой с китайской розой. Он зачем-то порылся в карманах. Достав в несколько раз сложенную бумажку, развернул, потом аккуратно сложил и спрятал в карман.

— Дело в том, товарищи, что я сегодня проявил все пленки и — никакого следа взрыва сверхновой. — Близоруко щурясь, Володя развел руками.

— При чем тут сверхновая? — тихо произнес кто-то. Все вопросительно смотрели на Володю. Все так же смущаясь и делая руками десятки ненужных движений, Володя продолжал:

— Видите ли, поглотители зарегистрировали невиданный по плотности поток нейтрино. Обычно что бывает? Нейтрино поглощается ядром хлора — тридцать семь, в результате образуется аргон — тридцать семь и позитрон. Так? Все с некоторым недоумением слушали. Не дождавшись ответа, Володя сам сказал:

— Так. — И продолжал: — У нас же вышла какая-то петрушка. Всюду следы аннигиляции электронно-позитронных пар. Можно подумать, что сначала вспыхнула сверхновая звезда, которая быстро претерпела инверсию и стала вместо нейтрино излучать мощный поток антинейтрино. Что это было, я не знаю. Вот… собственно, все, в общих чертах…

И опять Кирленков испытал прилив какой-то очень смутной догадки. "Действительно, — думал он, — и Володины поглотители говорят о чем-то родившемся неизвестно откуда, быстро достигнувшем максимума и изжившем самое себя".

— Что же это могло быть? — неожиданно для себя вслух произнес Кирленков.

— Вы о чем это, Анатолий Дмитриевич? — повернулся к нему Оганесян.

И вдруг Кирленков все понял. Вернее, почти все. И, точно школьник, учивший дома стихотворение, а в классе позабывший его вторую половину и все-таки смело декламирующий первые строки в надежде припомнить остальное, Анатолий Дмитриевич начал говорить. Сначала он видел лишь четко напечатанные строки своей злополучной диссертации. Остальное являло собой первобытный хаос. Но, чем дальше он разворачивал свою неожиданную догадку, тем яснее видел, как плотные массы хаотических мыслей обретают правильную кристаллическую структуру.

— Перезарядка частиц и прорыв через вакуум возможны лишь при условии нарушения четкости, — говорил Кирленков, — нужен переход к системе с обратным течением времени. Не от прошлого к настоящему, а наоборот — от настоящего к прошлому. Именно так ведут себя нейтрино. Вот смотрите!

Кирленков спокойно подошел к стене, нажал кнопку, и черная карта звездного неба с тихим жужжанием стала раздвигаться в обе стороны. Меридианальная щель становилась все шире, наконец появилась большая линолеумная доска. Кирленков взял мел и начал писать. Когда он закончил свои выкладки и обернулся, то оказалось, что все давно уже стоят за его спиной.

Безусловно, то, что написал на доске Кирленков, было понятно обитателям Нейтринной, за исключением, пожалуй, доктора и повара. Но все-таки идея Кирленкова еще не дошла ни до кого. Нужен был конкретный логический мост от уравнений к сути дела. И вовсе не для того, чтобы как-то упростить свою мысль, вроде как бы популяризировать ее, просто она должна была быть высказана иным языком. Потому что физики труднее, чем кто-либо другой, находят связь между абстракциями, с которыми им приходится иметь дело, и действительными явлениями. Просто они меньше других верят в то, что, покинув лабораторию, могут встретиться с объектом своей работы дома. Особенно непостижимым это казалось здесь, в Нейтринной, где слова «лаборатория» и «дом» были однозначны.

Первым очнулся Оганесян:

— Нет, нет… Что вы, это совершенно невозможно! Вы меня простите, Анатолий Дмитриевич, но вы колдун какой-то, гипнотизер. Заворожили нас, увлекли, так что и возразить пока нечем… Мысли, знаете, рассыпаются как-то. Уж очень ошеломительно.

— Когда Гейзенберг предложил свою единую теорию поля, — Володя Карпов, наверно, впервые в жизни говорил строго и спокойно, не болтая расхлябанно руками, — то Нильс Бор сразу же сказал, что для того, чтобы быть истиной, эта теория недостаточно сумасшедшая. У Кирленкова элемент сумасшествия налицо.

Никто так и не понял, поддерживает ли он Кирленкова или опровергает.

Оганесян что-то неуверенно промычал, покачал головой, потом, склонив ее набок и прищурив добрый карий глаз, промычал:

— А знаете ли… Так оно и получается, в сущности… — В этот момент он наверняка сопоставлял известные всем данные с вычислениями на доске. Но, как только от математических абстракций он мысленно перенесся к незнакомцу в парусиновых брюках, то сейчас же вскипел: — Ерунда! Совершеннейшая ерунда! Но что же тогда, я вас спрашиваю! А?

Кирленков мучительно искал недостающее звено. Он видел, что его математика не убедила товарищей. Они все поняли, согласились с ним, и, если бы на его кровати не лежал сейчас этот человек, все было бы ясно. Теперь же никто не решался перебросить мост от решенной научной загадки к необъяснимому появлению самого обычного человека. Слишком уж такое стечение обстоятельств было необычно. А может быть, здесь просто глупое совпадение? Нет, не совпадение. И, сам не замечая того, Кирленков заговорил вслух. Тихо, медленно и последовательно, точно строя хрупкий домик, он соединял звено за звеном. Увлекшись, он перестал мыслить математическими абстракциями и формулировал свои мысли чисто философски:

— А где, собственно, находятся предполагаемые антимиры? Ведь получается весьма парадоксальная ситуация. Мы говорим о симметрии мира, о том, что каждой частице соответствует античастица. Но на самом-то деле вокруг нас есть только несимметричная природа. Чтобы дать хоть какой-то ответ, мы предполагаем, что антиматерия существует не в нашем мире, а в глубинах Вселенной, в каких-то далеких галактиках. Это тем легче допустить, чем труднее проверить А нашему земному наблюдателю почти невозможно обнаружить антимир. Действительно, пусть мы видим какое-то небесное тело и хотим узнать, из чего оно состоит: из атомов или антиатомов. Увы, световые волны, испускаемые телом, этого нам не скажут. И вещество и антивещество излучают один и тот же свет.

— Даже я об этом знаю, — с нарочитым вздохом произнес доктор.

Кирленков опомнился:

— Простите, я, кажется, увлекся. Но мне бы хотелось изложить свою мысль до конца.

— Пожалуйста, Анатолий Дмитриевич, — кивнул головой Оганесян, который уже понял мысль Кирленкова и мог спокойно следить за ее развитием.

— Гениальный Дирак открыл антимир еще в тридцатых годах. Все рассуждения об антимирах и антивеществе, все дискуссии и надежды, связанные с фотонными ракетами, основаны в конечном итоге на теории Дирака. Но если мы попытаемся докопаться до истоков его теории, то увидим, что дираковское исходное положение — это природа вакуума. Дирак не считает вакуум пустотой. В этом все дело. Дираковский вакуум — это море, до отказа набитое элементарными частицами. Но частицы эти тоже необычны. Они никак не воспринимаются даже самыми совершенными приборами. Но стоит сообщить им огромный запас энергии, и мы можем выбить их из вакуума, создать материю из ничего. И здесь нет никакой идеалистической ловушки. Просто частицы в море Дирака обладают отрицательной энергией. Меньшей, чем нуль! Отрицательная энергия — это значит и отрицательная масса. Мяч из таких отрицательных частиц от толчка вперед полетит назад. Все те частицы, которые мы открыли, в сущности, предугаданы Дираком. И антипротон и позитрон — это всего лишь дырки. Дырки в пустоте. Мощным ударом энергии мы их выбили из вакуума и получили античастицы. Вакуум это туннель из мира в антимир. Из мира плюс-энергия в мир минус-энергия. Этот минус-мир движется, в нем текут процессы, совершаются физические взаимодействия и химические реакции. И если, мы знаем это из астрономии, наша Вселенная расширяется, то та, лежащая за вакуумом, минус-Вселенная сжимается. Иначе нельзя. В этом блестяще проявляется закон диалектики, закон единства и борьбы противоположностей. Этот минус-мир должен жить на встречном времени. Для них, я имею в виду обитателей бесконечной Вселенной из антивещества, время идет обратно нашему.

Итак, нашей Вселенной всюду — рядом с нами, в нас самих, — возможно, сопутствует другая, невидимая Вселенная, живущая на встречном времени. В ней свои, не воспринимаемые нами объекты, но такие же материальные и реальные, как наши. И, поскольку она подчинена всем известным нам законам природы, мы когда-нибудь сумеем обнаружить ее экспериментально.

Человек, которого мы нашли в аккумуляторной, оттуда, из этой Вселенной, живущей на встречном времени. Другого объяснения того, как человек мог, не открывая двери, оказаться внутри запертого помещения, я не знаю. Моя мысль подтверждается и другими данными. Это показания приборов в аккумуляторной, я о них уже говорил. О том, что нейтринные поглотители зарегистрировали переход антипространства через нуль, свидетельствуют данные, о которых рассказал нам Карпов.

Кирленков сел. Он ожидал бури, но все молчали. Ошарашенные и убежденные, протестующие и покоренные его логикой и полетом его мысли.

— Как жаль, что никого из нас не было на улице в тот момент, — огорченно и тихо сказал Володя Карпов.

— Как — никого? — разом вскричали Оганесян и Волобоев. — А Юрочка?

* * *

Юра протяжно зевнул, потянулся и открыл глаза. Тело ныло, в суставах пряталась боль. Было такое ощущение, точно просыпаешься после первой в этом году лыжной прогулки.

Юра взглянул на часы. Они показывали без четверти двенадцать.

"Неужели проспал?" — испугался он и огорченно почесал щеку. Пальцы его наткнулись на марлевую наклейку, и Юра вспомнил свое вчерашнее приключение. Он сел и уже было собрался откинуть одеяло, как взгляд его случайно остановился на кровати Кирленкова. Там лежал совершенно незнакомый человек с небритым и усталым лицом. Это лицо показалось Юре таким знакомым, что он тихо вскрикнул. Но человек не проснулся.

Юра откинулся на подушку, мучительно стараясь вспомнить, где он видел этот крутой лоб и впалые щеки. Казалось, что стоит еще чуть-чуть напрячься, как вспомнит, но в самый последний момент, когда, казалось, уже наступало озарение, мысли расползались, вялые и негибкие. И опять нужно было возвращаться, что-то припоминать, что-то отбрасывать как несущественное. От этой мучительной и напряженной работы Юру стало мутить. К голове прихлынул сухой жар, и Юра был куда-то опрокинут и унесен.

Ему казалось, что он тонет в каком-то багровом болоте. Сколько он ни бился, никак не удавалось выбраться из засасывающей трясины. Каждое движение только ухудшало его положение. Вот уже кровавая болотная вода подступила к самому горлу. Юра хочет схватиться за что-то рукой и не может — ее зажало в железных тисках.

— Опять бредит, — тихо сказал доктор, опуская Юрину руку.

— А как второй? — спросил Кирленков, кивнув на свою кровать.

— По-прежнему в беспамятстве.

— Как же мы кормить-то их будем? — огорченно развел руками Костенко и осторожно накрыл салфеткой две чашки бульона с гренками и стаканы с густым малиновым киселем.

Один за другим все тихо вышли из комнаты. Медленно закрывая дверь, Волобоев в коридоре обратился к Кирленкову:

— Послушай, Толя, я не собираюсь с тобой спорить. Может быть, ты и прав. Но ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Ну, пусть твой этот минус-мир абсолютно зеркален нашему. Пусть там все так же. Даже люди точно такие же. Пусть они нашли возможность пробиться в наш мир и перестроить, или, как вы, физики, говорите, перезарядить антиатомы на атомы, чтобы не взорваться здесь, у нас. Ладно, я верю этому так, на слово верю. Ты объясни мне другое. Почему у незнакомца рубашка с красной меткой: Л. Ш. и ярлычок Минской шелкоткацкой фабрики? Это раз. Обрати внимание на его брюки. Тридцать четыре сантиметра! Теперь таких никто не носит, даже ярые борцы со стилягами. Да и сандалии какие когда-то носил мой папа. Почему человек из антимира носит минскую рубашку и вообще одет так, как одевались дачники лет двадцать назад? А вообще я целиком за тебя. Тем более, что и в антимире, судя по его посланцу, тоже страдают гипертонией.

И, насмешливо поклонившись, щеголеватый доктор молодцевато зашагал в столовую, куда только что перед этим отправился повар.

Кирленков, задумчиво потупившись, тоже пошел в столовую. Уж кто-кто, а он раньше всех учуял соблазнительный запах мозгов-фри.

* * *

После обеда спор возобновился. Попыхивая трубкой, Оганесян, которому хотелось подумать обо всем неторопливо и обстоятельно, попытался примирить бушующие страсти.

— Помните, — сказал он, — у Чапека есть прекрасная повесть «Метеор». На больничной койке лежит без сознания откуда-то свалившийся летчик. Он обгорел, и у него нет документов. Никто о нем ничего не знает. И каждый конструирует ею историю по-своему. Эта повесть — о различных путях познания. Религиозная сестра воссоздает историю летчика из ночных сновидений, доктор — из чисто внешних, физиологических и терапевтических признаков, ясновидящий… ну, само собой понятно. Но наиболее полную картину дает писатель, у которого чисто внешние признаки прошли сквозь призму искусства. Вот, мне кажется, у нас с вами подобная ситуация. Анатолий Дмитриевич порадовал нас сегодня утром блестящей гипотезой. Я бы назвал ее рассказом доктора плюс чуть-чуть от писателя и еще меньше — от ясновидящего. Научная часть гипотезы Анатолия Дмитриевича хоть и спорна, но блестяща. Этого у нее не отнять. Но вот выводы… Здесь остается только руками развести. И если чапековский ясновидящий что-то такое все же сумел увидеть, то здесь… Впрочем, не буду повторяться и умолчу о шитых белыми нитками местах гипотезы Анатолия Дмитриевича. О них уже говорилось не раз. Чем, собственно, я хочу закончить свою мысль? Я с нетерпением жду выздоровления Юрочки. Мне очень хотелось бы знать его мнение. Без религиозной нянечки мы обойдемся уж как-нибудь, а рассказ писателя нам просто необходим. А Юрочка у нас не просто писатель — он поэт! Все рассмеялись. И Кирленков тоже.

— Всецело с вами согласен, Вартан Цолакович, — многозначительно подняв указательный палец, сказал Володя Карпов, — только одно небольшое добавление. Дело в том, что рассказ писателя был заключительным аккордом, когда весь фактический материал уже оказался собранным. У нас же есть еще один неиспользованный резерв. Я сегодня проявил пленку, которая была в Юрочкином киноаппарате. Завтра все смогут увидеть заснятый им фрагмент. Думаю, что он будет интересен. И, хотя этот материал добыт «писателем», давайте будем его считать приобщенным к научной, фактической стороне вопроса. Так будет лучше… Больше похоже… Ну, в общем, мне так кажется…

В столовой раздались дружные аплодисменты.

— Если так, то и я выложу все свои карты на стол, — сказал Кирленков. Только то, что я вам сейчас скажу, считайте лишь одной из возможных гипотез. Дело касается инициалов Л. Ш. на рубашке минской фабрики.

В столовой стояла напряженная тишина.

Кирленков продолжал:

— До войны в Минске жил крупный физик, профессор Лев Иосифович Шапиро. Он занимался так называемым "творящим полем" — осцилляторами вакуума. Он пропал без вести. Считают, что его убили немцы.

* * *

Когда потух свет и на экране показались блестящие змеи и молнии поцарапанной ленты, все затаили дыхание. Но ничего нового по сравнению с тем, что видел Юра при съемке, фильм не дал. Это сказал сам Юра, который, несмотря на решительные протесты Волобоева, захотел во что бы то ни стало сам присутствовать на демонстрации фильма и давать пояснения. Коротенький обрезок ленты прокрутили еще раз и зажгли свет. Единственным дополнением к тайне Незнакомца на сегодняшний день было лишь то, что все, в том числе и сам Юра, узнали, что лицо в огненном иллюминаторе принадлежит именно тому человеку, который, все еще без сознания, лежал на постели Кирленкова. Вот и все

— Послушай, Толя, — обратился к Кирленкову Юра, — растолкуй ты мне подробней о встречном времени. Что-то я здесь недопонимаю.

К Юриной просьбе присоединились все. Кирленков задумался и, немного помолчав, стал рассказывать.

— Вы помните последний кадр Юриного фильма. Вероятно, в тот момент, когда он снимался, наш Юрочка уже был сбит с ног, поэтому нацеленная в небо кинокамера запечатлела весьма тривиальный эпизод: падение кедровой шишки. Как она падала, вы видели. Теперь мысленно представьте себе, что пленка прокручивается в обратном направлении. Что будет тогда? Вы увидите, как притягиваемая землей шишка взлетит в небо. То есть поведет себя точно так же, как тело отрицательной энергии. По сути дела, поменяв направление движения ленты, мы изменили направление течения времени. Любое тело, взятое из нашей жизни, хотя бы этот ключ от аккумуляторной, в мире отрицательной энергии полетит вверх, как и наша воображаемая шишка. Понятно?

Кто сказал «да», а кто просто кивнул головой, лишь Оганесян, встав с места, громко предложил:

— А знаете что? Давайте действительно крутить пленку в обратном направлении.

* * *

Опять на экране прыгали золотые змейки. Потом показалось небо, мохнатая лапа кедра. Кедровая шишка действительно выскочила из снега и, вознесшись в небеса, приросла к ветке. Но это уже никого не интересовало.

Ничего необычного здесь не было: пленка прокручивалась в обратную сторону. Все с любопытством ждали, что же будет дальше.

На голубом фоне неба виднелись нерезкие и туманные силуэты дальних кряжей. Все было как-то неестественно наклонено к линии горизонта. Потом кедр качнулся, куда-то переместился и все увидели раскаленную металлическую глыбу домик аккумуляторной. Вишневый накал сменился пурпурным, потом оранжевым. Дом начал едва заметно вибрировать, точно хотел скорее излучиться в свет. Частота колебаний постепенно увеличилась, и все с удивлением увидели, что домик аккумуляторной начал таять, как тает брошенный в воду оранжевый кристалл хромовых квасцов. Наконец, когда контуры аккумуляторной едва стали угадываться, зажглось пятно непередаваемого красного оттенка. Это был какой-то иллюминатор. Цвет его постепенно менялся, точно этот иллюминатор выплывал из инфракрасной части спектра в зону видимого света.

И, когда иллюминатор зажегся чуть желтоватым, соломенного оттенка светом, в нем резко и четко обозначилось лицо Незнакомца. Глаза его были закрыты, подбородок энергично вскинут вверх. Скорее это напоминало скульптуру, чем лицо живого человека, такая была в нем сила экспрессии. Постепенно свет в иллюминаторе менялся в сторону ультрафиолетового конца спектра. Странное превращение претерпевало и лицо Незнакомца. Обратное прокручивание выявило не замеченные ранее детали. Сначала исчезли или, может быть, просто стали прозрачными волосы, потом кожа. Некоторое время был виден чисто анатомический портрет — сухожилия, мускулы, вены. Потом изображение стало похоже на рентгеновский снимок — череп и неясные тени постепенно тающих тканей. Наконец исчезло и это. И только в иллюминаторе полыхал странный спиртовой огонь.

Вдруг стекло иллюминатора стало расслаиваться. В нем возникали какие-то неглубокие дырочки, от которых во все стороны летели отколотые пластинки.

— Точно кто-то стреляет по толстому кварцевому стеклу, — прокомментировал происходящее на экране Володя Карпов.

То, что Володя принял за дырки от пуль, все сильнее углублялось в слой иллюминатора, пока там не образовалась маленькая черная точка. Вокруг нее молниями побежали трещины. Что-то невидимое ворвалось в иллюминатор. Спиртовой огонь качнулся, точно под сильным порывом ветра. И внезапно все озарилось мертвенным зеленым светом. В этом свете стала видна внутренность какой-то тесной сферической кабины. Кабина держалась на экране лишь доли секунды, но все заметили, что она была пуста, лишь на стенках ее колючим огнем вспыхивали зеленые блестки. Лента кончилась. Оганесян поднялся со своего места и включил свет. * * *

Четверг прошел в напряженном труде. До прибытия вертолета оставался только один день. А нужно было успеть ликвидировать все нарушения и поломки в приборах, вызванные неожиданным вторжением Незнакомца. По крайней мере, необходимо было выяснить, что можно починить здесь своими силами, а что придется отослать на вертолете или выписать с главной базы. Ничего нового в этот день обитатели площадки на Тайну-олу не узнали — некогда было даже поговорить. Один только Юра слонялся без дела, так как строгим приказом Оганесяна и доктора был отстранен от всяких работ. Единственное, что ему разрешили, — это дежурить у постели Незнакомца, который так и не приходил в сознание Но это было не так уж интересно. Читать не хотелось. Тысячи вопросов буквально жгли язык, но все были так заняты, что Юрины попытки заговорить встречали только раздраженный протест. Оставалось лишь бродить по комнатам и смотреть в окна, что Юра и делал

Наконец ему повезло. Кирленков, утомленный перетаскиванием разряженных в результате появления Незнакомца аккумуляторов, вошел в дом, чтобы умыться и немного передохнуть. Он был мгновенно атакован Юрой, вылившим на него весь накопленный запас вопросов и нетерпения.

— Я знаю, что ты думаешь, Толя, знаю! — Юра говорил торопливо, чтобы не дать Кирленкову отговориться ничего не значащей фразой. — Ты думаешь, что Незнакомец — это доктор Шапиро. Это, в конце концов, легко установить на Большой земле. Дело не в том. Ты мне вот что ответь. Если это он и каким-то образом он сумел создать дираковский вакуум, то как он мог жить там? А?

— Где — там?

— В мире минус-энергия. Ведь если он перезарядил каждую элементарную частицу всех атомов своего тела и ушел в антимир, то это было, как ты говорил вчера, в сорок первом году. Так? А как же он жил там двадцать лет? Что ел? Чем дышал, почему не обтрепал свой дачный костюм?

Или ты полагаешь, что там есть мир, полностью подобный нашему?

Юра еще продолжал бы засыпать Кирленкова вопросами, если бы тот умоляюще не поднял руки вверх:

— Хватит, Юрочка, хватит. Не все сразу. Прежде: то, что ты сейчас сказал, сказал и придумал именно ты, а не я.

— Но ведь ты думаешь именно так!

— Что я думаю, знаю только я один. Тебе я отвечу лишь затем, чтобы ты понял, как необходимо физику знать теорию относительности.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты учил ее — этому я охотно верю. Но не более. Кирленков взглянул на часы и встал. — Пойдем в гостиную, посидим четверть часа, покурим, и я тебе немного расскажу.

— В классической ньютоновской физике, — начал Кирленков, попыхивая сигареткой, — соотношения «раньше», «позже», «одновременно» всегда считались абсолютно не связанными ничем с выбором системы отсчета. Эйнштейн отчасти ликвидировал эту несуществующую абсолютность. Наряду с событиями, последовательность которых во времени по-прежнему не зависела от системы отсчета, появилась новая категория событий. Мы называем их квазиодновременными, то есть ложноодновременными. Каждое из этих квазиодновременных событий при смене системы отсчета может превратиться из предшествующего в последующее или одновременное. В сущности, любые два события либо квазиодновременны, либо квазиодноместны К чему я это говорю? А вот к чему. Допустим, все было так, как ты только что сказал. Заметь: именно ты, а не я! Юра согласно кивнул

— Так вот, — продолжал Кирленков, — допустим. Незнакомец ушел через дираковский вакуум где-то около Минска, а вернулся в наш мир на Тайну-олу. Здесь явное нарушение одноместности. Почему? Да потому, что тот мир не может быть полностью зеркален нашему. Ты вошел туда в одно место, а вышел в другом. Вот и все. Такие же превращения могут быть и со временем. В сущности, можно допустить, что он появился у нас в мире вчера, а в этот мир вошел завтра.

— Ну, уж это ты того через край хватил

— Ничего не хватил. Вот послушай. Допустим, у нас есть два события — А и Б. А — это выстрел охотника, Б — это смерть подстреленного им зверя. Наоборот вроде никак нельзя. Ведь если в какой-нибудь системе отсчета ружейная пуля попадет в тело зверя и причинит ему смерть раньше, чем она вылетела из ружья, — все наши представления о причинности оказываются вверх ногами. Это даже не индетерминизм, а вообще черт те что. Получится, что в одной системе отсчета волк умирает потому, что в него выстрелили, а в другой — ружье выстрелило потому, что он умер. Нелепица! И действительно, никакая наука не может допустить, чтобы следствия предшествовали своим причинам. Для этого нужно невозможное; чтобы пуля летела быстрее света. Вот в этом все дело. В скорости. Свет обогнать нельзя. Но приблизиться к скорости света — отчего же нет? Значит, если мы увеличим скорость почти до световой, у нас, во-первых, причина остается причиной, а следствие — следствием и ничто не нарушится, а во-вторых, сузится промежуток времени между причиной и следствием. Понимаешь? Здесь и весь секрет. Незнакомец ушел в мир встречного времени. Он ушел из нашей системы отсчета в другую. Это для нас в его отсутствие прошло двадцать лет, а для него могли пройти неделя, день, час. Я не знаю точно, сколько. Понял теперь?

— Ты все-таки молодец, Толик! — Юра обнял Кирленкова. — Ты гений. Что бы там ни было, правда все это или ошибка, но ты гений.

Кирленков высвободился из его объятий, взглянул на часы и встал. Потом неожиданно улыбнулся, ткнул Юру пальцем в живот и пошел к двери.

— Когда станешь академиком, Толя, возьми меня к себе.

— Ладно, возьму.

— Но я найду еще доводы против твоей гипотезы. Так и знай! — крикнул ему вслед Юра.

* * *

— Ну, научные работнички — столяры и плотнички, давай, давай! поторапливал их Юра.

Работать ему еще не разрешали, и он увязался за Кирленковым и Карповым в аккумуляторную.

Кирленков молча и сосредоточенно паял. Как художник над какой-то абстрактной мозаикой, склонился он над панелью с перепутанными жилками проводов и разноцветными цилиндрами сопротивлений, выискивая одному ему понятные нарушения в схеме.

В другом углу за высоким лабораторным столом застенчиво приютился Володя Карпов. В руках у него гудело пламя кислородной горелки и молочным светом лучилось раскаленное стекло кварцевого баллона.

А Юра размашистыми шагами ходил от стены к стене. Нараспев читал стихи Блока, Уитмена и свои собственные, время от времени приставал, но вообще вел себя вполне прилично. Во всяком случае, Кирленков еще не предпринимал попыток от него избавиться.

Все устали. Кирленков — от напряженного высматривания дефектов своей полупроводниковой мозаики, Володя — от яркого кварцевого света, Юра — от себя самого.

Кирленков выключил паяльник, Володя завернул вентили подачи газов, а Юра просто закрыл рот и присел на краешек стола. Кирленков достал из холодильника две бутылки кефира, потом, взглянув на Юру, потянулся за третьей.

Взболтав кефир и проткнув пальцем тонкую жесть, Юра опять начал говорить:

— Ну хорошо! Как будто всем все ясно, все обо всем договорились. Но я не согласен. Учти, Толя, сейчас я говорю с тобой не как физик с физиком, а как литератор с физиком.

Кирленков, чуть приподняв бровь, взглянул на Юру.

— Да, Толя, именно как литератор! С точки зрения литературы наша повесть идет по пути наименьшего сопротивления. И это мне не нравится. Ну посуди сам. Человек из антимира сваливается ни куда-нибудь, а именно в нашу аккумуляторную, чтобы талантливый физик Кирленков мгновенно все разгадал. Зверь бежит на ловца! Почему твой профессор оказался именно здесь, а не где-нибудь в комнате начальника милиции, или в зале для игр детского сада или еще я не знаю где? Почему он попал туда, где тайну его появления легче всего сумеют разгадать? Это что, случайность или необходимость? Мы же все физики, диалектики и детерминисты. Ну?

Кирленков с интересом слушал Юрину речь. Юра начал говорить просто так, чтобы не молчать, но постепенно сам увлекся своими литературными возражениями: внимание Кирленкова только подливало масло в огонь.

— Никакой писатель, — Юра восторженно простер руку вверх, — не строил бы таким образом сюжет повести, а физик не видит ужасающей дыры в состряпанном им объяснении! Да, с точки зрения нас, писателей, этот человек не имеет права быть из антимира, поскольку антимиром интересуешься ты. Dixi! — Юра гордо смотрел на поверженного во прах, как ему казалось, Кирленкова.

Неожиданно в разговор вмешался Володя Карпов:

— Этот человек, если он пришел сквозь дираковский вакуум, должен был оказаться здесь с гораздо большей степенью вероятности, чем где-нибудь в любом другом месте.

— Почему? — Вопрос был задан Юрой и Кирленковым одновременно.

— Потому что он и Толина установка добили вакуум с двух сторон. Это вроде взаимопомощи. Вот… потому… Я, видите ли, уже думал над этим. Правда, не с тех позиций, какие отстаивает Юра, Просто с точки зрения философских категорий: необходимость и случайность. Так вот, здесь — необходимость, а не случайность. Я даже кое-что прикинул на бумажке.

Карпов протянул Кирленкову свой блокнот. Юра слез со стола и склонился над Кирленковым, но тот досадливым жестом отогнал его на более далекое расстояние.

Минут десять в аккумуляторной стояла тишина. Потом Кирленков возвратил Володе блокнот и восхищенно сказал:

— Здорово! Здесь то, чего мне не хватало раньше.

— Я знаю, Толя, — Карпов смущенно вырисовывал в воздухе вензеля, — здесь именно тот оператор Гамильтона, из-за которого тебя тогда срезал Беловидов. Но у тебя не было обоснования его применимости, не было граничных условий. А я их получил экспериментально и совершенно случайно, когда чинил твои борорениевые диски. Это, в сущности, твои данные… Возьми…

Кирленков отстранил блокнот:

— Нет, Володя, спасибо, но нельзя. Это твое самостоятельное решение, я не могу.

Под действием противоположно направленных сил блокнот упал на пол. Юра подхватил его и начал листать. Но Кирленков прикрыл листы ладонью.

— Все равно ничего не поймешь, стихоплет. А если поймешь, то напишешь статейку в "Технику — молодежи". Постой, постой… Как же ты напишешь? Ага! Вот так: "Мир и антимир. Они как два неуловимых друг для друга призрака взаимно пронизываются. Один для другого служит дополнительным источником поставки частиц. Они спасают друг друга от разжижения. Один физик, идеалист и церковник, как-то с точностью до одной штуки подсчитал число элементарных частиц во Вселенной. Его ограниченному богоискательскому мозгу никогда не понять, как слаба эта теория. Ведь число частиц — это понятие статистическое. На самом деле наш мир и антимир постоянно обмениваются частицами высоких энергий".

Кирленков замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжал:

— "Что же случилось у нас? Мы (ты так и напишешь "мы") включили генератор искривления пространства. Борорениевые диски создали гравитационный потенциал, который как бы, если говорить популярно, понизил энергетический барьер между противоположными мирами. Это вызвало флуктуацию полей. И созданный в минус-мире вакуум начал перемещаться именно к этой точке с наименьшим скачком энергии. Вопреки литературному сюжету, потенциал перемещался по пути наименьшего сопротивления, стремясь достигнуть уровня с минимальной энергией. И, пусть простят нас литераторы, мы не виноваты, что в потенциале сидел наш герой…"

Кирленков был прерван заливистым хохотом. Это смеялся Юра. Он только что пережил эволюцию от непонимания к догадке, от восхищения — к восторгу. Но заключительным этапом был юмор, и Юра смеялся. Стараясь что-то сказать, он только корчился и заикался:

— Ха-ха-а-а-а! Не напишу — флуктуа-а-а-ация! Не на-пи-шу… так…

Пока он смеялся, Володя подошел к Кирленкову и, указывая на блокнот, сказал:

— Толя, возьми. Ведь все-таки это сработала твоя установка. И сей факт не может умалить даже то, что пришла неожиданная помощь от минус-энергетического потенциала. Просто нужно усилить мощность на входе, и диски зарегистрируют всякую временную инверсию без постороннего вмешательства. Ты оказался прав. А мне это не нужно. Через месяц-два я заканчиваю свою работу над поглотителями. Поэтому возьми… И знаешь что? Сделай статью за твоей и моей подписью и отошли ее в "Успехи физики". Тогда твоя совесть будет спокойна.

Кирленков пожал протянутую Володей руку.

РАССКАЗ ЮРЫ.

Было раннее и свежее утро. Кристально чистое, с мокрой от росы травой, какое бывает только ранней осенью. Профессор, одетый в легкий костюм, сидел перед камином и жег бумаги.

Немецкие танки прорвались к узловой станции, и город оказался отрезанным. Эвакуироваться не удалось, и профессор должен был уйти к партизанам. Но прежде необходимо было уничтожить все следы того замечательного открытия, которому были отданы лучшие годы жизни. Ничто не должно достаться врагам: ни приборы, ни формулы. Вот вспыхнул и скорчился лабораторный журнал, том уже отпечатанного, но еще не подписанного отчета. Нужно было спешить, немцы могли нагрянуть сюда с минуты на минуту. У профессора были сведения, что гестапо уже два года интересуется этой уединенной загородной лабораторией, поэтому неудивительно, что немцы прежде всего поспешат именно сюда.

"Вот и все!" Профессор швырнул в огонь последнюю бумажку, которая быстро почернела и свернулась. Оставался лабораторный стол. Все это нужно было разбить и бросить в огонь. И главное — эта камера… Точно огромная океанская батисфера, стояла она, прикрученная к массивному железобетонному фундаменту, уставившись на профессора циклопическим глазом кварцевого иллюминатора.

"Ее и взорвать-то будет не так просто, — подумал профессор. — Этого, впрочем, будет вполне достаточно". — Взгляд его остановился на двух ящиках тротиловых шашек. На ящиках лежала аккуратная бухта детонирующего шнура, картонная коробочка с капсюль-детонаторами, две коробки спичек, плоскогубцы для обжима детонаторов и даже саперный нож, чтобы сделать косой срез на шнуре.

Профессор нагнулся и начал вынимать шашки из первого ящика. Они смотрели на него, такие ручные и совсем нестрашные. Вот коричневый кружок из бумажной наклейки. Его нужно проткнуть, под ним отверстие для детонатора. Все правильно, все так.

Профессор взглянул в окно и остолбенел.

У самой опушки он увидел большую машину. С бортов спрыгивали темные фигурки, отбегали немного в сторону и выстраивались в колонну. Потом от колонны отделилась другая группа, человек в десять, и направилась прямо к лаборатории. Профессор схватил бинокль. Он ясно видел грязно-зеленые шинели и висящие на груди автоматы. Рядом с солдатами шел офицер в черном френче, шитом серебром, в фуражке с очень высокой тульей. Профессор видел, как гнутся под сапогами огромные луговые ромашки, как лакированный носок брезгливо сшиб ярко-оранжевый мухомор.

"Они будут здесь минут через пять. Я явно не успею". — Профессор быстро, но не лихорадочно направился к распределительному щиту. Включил рубильник. Загорелась контрольная лампочка.

"Слава богу, что есть энергия", — подумал он и включил еще два рубильника. Загудели трансформаторы, напружив свои медные шины, по которым текла энергия высокого напряжения. Ожили стрелки приборов. Одна из них медленно, но неуклонно ползла к красной черте. Профессор опять взглянул в окно. Немцы были уже почти возле самой ограды. Тогда он кинулся к двери. Два раза повернул ключ. Потом подбежал к столу для химических анализов и, напрягши все силы, стал пододвигать его к двери. На пол посыпались колбы, бюретки, промывалки. Зазвенело и затрещало под ногами стекло. Едкой струен вытекала кислота из аппарата Киппа, но профессор ни на что не обращал внимания, он двигал стол. В этот момент ленивая стрелка достигла красной черты. Раздался негромкий хлопок, и на боковой поверхности сферической кабины обозначилась невидимая ранее дверца. Она раскрывалась все шире и шире, а между тем в коридоре уже послышался топот. Немцы разбегались по помещению.

Говорят, что в минуту смертельной опасности перед человеком проносится вся его прошлая жизнь. Профессору же неожиданно открылось будущее. Было ли это внезапное озарение или просто смутное чувство, которое не передать словами, но он ясно увидел чадящие трубы Освенцима, горы сплетенных и искаженных тел на дне осклизлой ямы и волосатые руки с засученными рукавами, которые с размаху бьют оземь грудных детей.

И еще он увидел себя, пожилого доброго человека, для которого весь мир сузился в библиотеку любимых книг, в высокую кафедру, с которой он читал свои лекции. Еще недавно он мог бы сказать, что люди добры и стремятся к знаниям, а самое большое добро на земле — это помогать людям в их стремлениях. И ничто не могло разуверить его в этом. Но секунда подвела итог. Она вобрала в себя ночные далекие зарева, очереди за хлебом, заклеенные крест-накрест окна. Все, что он читал раньше в газетах, представилось ему сейчас и придвинулось близко и ощутимо. Те, кто пришли сюда, чтобы убить его, вчера сжигали книги и устраивали облаву на людей, которые виноваты лишь в том, что у них иная форма носа. Это они изгнали из страны Эйнштейна… Теперь они здесь. И человек, для которого до сегодняшнего дня ничего не существовало, кроме науки, вдруг ощутил детскую обиду. Он страстно позавидовал молодым бритоголовым парням, которые, сдвинув на бровь выжженные солнцем пилотки, прошли недавно мимо него. Уже тогда, когда в воздухе остались лишь тонкая, как пудра, пыль и отзвук песни"…вставай на смертный бой…", он впервые пожалел о своей старости. Теперь же он ясно понял, что идет такая борьба, перед которой все отходит на задний план. Забудь это все и сражайся! Остальное потом. Когда — потом? Когда ты уничтожишь тех, кто посягнул на твою землю, на твою науку, на все то, что отличает человечество от муравьиной кучи.

Никогда профессор не думал о том, что вырванная им у природы тайна могла бы стать могучим орудием войны. Но сегодня он горячо пожалел, что ежедневно отрывал от своей работы шесть часов на сон. Если помножить эти часы на дни и годы, то уже давно он смог бы закончить ее. И тогда в руках его страны оказалась бы сила, способная мгновенно швырнуть любые орды фашистов в бездну небытия.

И еще увидел профессор синее высокое небо. Ласковое небо, которое заслоняет от людей звезды и далекие галактики. И это хорошо, что оно заслоняет их. Нельзя вечно думать о том, что лежит за гранью постигаемого. Людям нужно и просто так, бездумно, смотреть на медленно плывущие облака, лежа в густой и высокой траве, где стрекочут кузнечики. Людям нужны красота, смех и беззаботность. Отдых тоже нужен людям. Глубокий отдых после тяжелой работы. Такой отдых придет, когда они окончательно очистят мир от скверны, отстоят свое право на смех и на синее небо. Вот сейчас он уйдет из жизни. Кажется, какое дело ему до того, что будет через момент? Но уйти с сознанием, что вот эта грязно-зеленая саранча надолго обосновалась на земле, значит, уйти, сдерживая готовое разорваться от боли сердце. Самое важное для него сейчас это поверить в великую власть справедливости, которая неизбежно восторжествует.

Не раз мрачные изуверы заставляли человечество блуждать впотьмах, не раз слабые духом шептали, что это навечно, но всегда приходило завтра. И профессор на какую-то долю секунды увидел алый солнечный луч.

И в тот момент, когда первый приклад обрушился на дверь, ведущую в лабораторию, за профессором захлопнулась другая дверь, ведущая в антимир. Дверь дираковской кабины.

Когда немцы ворвались в лабораторию, она была пуста. Только гудели трансформаторы и вспыхивали электронные лампы. Да в огромной круглой камере светился иллюминатор. Офицер велел тщательно обыскать всю комнату. Один из немцев, заглянув в светящийся иллюминатор, увидел запрокинутое лицо с впалыми щеками. В лаборатории начался переполох. Приклады застучали по гудящему металлу огромной сухопутной батисферы, по неподдающемуся прозрачному материалу иллюминатора.

Офицер в эсэсовском мундире вырвал у одного из солдат автомат и дал очередь по иллюминатору. Брызнули отколотые чешуйки стекла, по комнате затарахтели пули.

Тогда эсэсовец стал бить прицельно в одно и то же место, с каждой пулей выбивая осколки слоистого стекла. Когда опустел магазин, он знаком потребовал другой автомат и продолжал стрелять. Наконец стекло не выдержало и лопнуло. Почти абсолютный вакуум всосал в себя весь воздух. Окна в лаборатории лопнули. Раздался взрыв. Но это не был взрыв тротила или пороха, это был взрыв изменившейся кривизны пространства — взрыв гравитации.

Все, что находилось в лаборатории, было искалечено и искажено. Застыв в неестественных позах, повсюду валялись трупы в немецких мундирах. Батисфера же была пуста. Лишь внутри нее вспыхивали и угасали зеленые звезды аннигиляции. Немцы опоздали. Профессор уже был там, где его не могла коснуться ничья рука нашего мира. СТРАНИЧКА ИЗ ДНЕВНИКА ЮРЫ

17. 3. 19.. года. Суббота. Сегодня прилетит вертолет. Вчера, по требованию товарищей, написал рассказ. Они говорили, что, хотя им уже все ясно, необходимо восполнить некоторые детали. А это может сделать только искусство. Поскольку по аналогии с повестью Чапека последнее слово должно было принадлежать писателю, они сказали, чтобы это сделал я. Не знаю, удалось ли мне, но я очень старался. Я даже пытался перевоплотиться в своего героя, как это делают все великие писатели. Мне, правда, больше хотелось написать об этом поэму, но товарищи большинством голосов проголосовали за прозу. За поэму был только Толя Кирленков.

После того как я прочел свой рассказ, опять были споры, Но уже не принципиальные, а только в деталях. Если раньше наши споры можно было сравнить с тропическими ливнями, то теперь это был лишь грибной дождик. Все теперь сводилось к одному: как профессор — после моего рассказа уже не говорили Незнакомец, а только профессор — сумел вернуться назад, если немцы разбили иллюминатор и испортили вакуум? А может, они и не разбили иллюминатор и то, что кто-то принял за брызги стекла под ударами пуль, на самом деле что-то другое? Здесь пока можно только гадать. Неясно еще и другое: почему появление профессора в запертой аккумуляторной сопровождалось такими световыми эффектами. Но здесь, как сказал Кирленков, нам вообще не разобраться до тех пор, пока мы не научимся сами создавать дираковский вакуум. В том, что мы научимся его создавать, никто не сомневается, так как профессор сегодня впервые открыл глаза. Он даже произнес одну фразу: "Мы победим" — и вновь потерял сознание. Это случилось час назад, уже после того, как я написал свой рассказ, чем я очень горд и все остальные — тоже.

Так что последнее слово все-таки принадлежит не писателю, а жизни. Тем более, что она еще впереди. Нам очень много предстоит узнать и понять. Как хорошо жить!

Но пора кончать, Я уже слышу, как в небе стрекочет наша стрекоза. Побегу встречать. От мамы и Галочки очень давно не было писем. Целых две недели.

Запонки с кохлеоидой

Вот я и постарел еще на год… Друзья уже разошлись. На белой скатерти остались вишневые пятна. В открытую дверь балкона вместе с ночной бабочкой влетает влажный шелест июльской ночи. Пахнет полынью, липовым цветом и нагретым асфальтом. Я еще не достиг того возраста, когда мужчины начинают считать годы. И все же мне жаль, что прошел именно этот год. В руке у меня изящные бериллиевые запонки с причудливым рисунком двойной спирали. Мне подарил их сегодня кто-то из близких. В шуме и смехе я не заметил, кто. Так как же прошел этот год?..

На столе лежит маленькая голубая книжка. Это автореферат моего друга Бориса Лукова. Мой шеф, академик, попросил, чтобы я написал отзыв. Для этого мне не нужно читать голубую книжку. Ведь кому, как не мне, знать, чем занимается Борька. Но написать отзыв все-таки трудно. Никак не могу сосредоточиться: я все еще под впечатлением нашего недавнего разговора.

Мы сидели тогда в Борькиной лаборатории, в маленьком полуподвальчике. Там негде повернуться среди огромных, заваленных всяким металлическим хламом лабораторных столов. Борька только что получил данные о глубине достигнутого им вакуума; он был взволнован, мне даже показалось раздражен.

— Одна стомиллиардная атмосферы! По-моему, это совсем неплохо, — сказал я, листая только что полученный номер журнала теоретической и экспериментальной физики, в котором была опубликована работа Бориса.

— Грязь.

— Что? Что ты сказал?

— Грязь. — Борис отложил в сторону миллиметровку, на которой вычерчивал кривую кинетики. — В таком вакууме еще слишком много вещества. На шесть порядков выше межзвездной среды. Это же в миллион раз больше возможных соударений. Меня это не устраивает.

— Как ты создаешь вакуум?

— Электросорбцией. У меня откачка — это только первый этап. Основную работу выполняют стенки сосуда. Они сделаны из губчатого металлополимера, с необычайным сорбционным потенциалом. В течение двух-трех месяцев молекулы, находящиеся в сосуде, поглощаются стенками. В сущности можно было бы достичь абсолютного вакуума, если бы не десорбция. Проклятые стенки все-таки отдают часть поглощенных газов.

— А ты пробовал мерцающий потенциал?

— Пробовал. — Борис указал на медные шины, припаянные к кожуху камеры. — Я даю пятьдесят киловольт.

— Этого достаточно. Ну и что, помогает?

Борис неопределенно хмыкнул и, смешно сморщив нос, покачал головой:

— Очень мало.

Мы замолчали. Я уже собрался уходить, как Борис, точно вспомнив о чем-то важном, спросил меня:

— Ты знаешь кого-нибудь из Института редких земель?

— Кое-кого знаю. А что?

— У меня к тебе большая просьба, — Борис встал из-за стола и подошел ко мне, — помоги достать немного гольмия.

— Сколько это — немного?

— Несколько граммов. Пять-шесть.

— Ого! — Я вскочил и уставился на этого сумасшедшего, захотевшего получить несколько граммов металла, даже окись которого стоит в триста двадцать раз дороже чистого золота.

Борис успокаивающе похлопал меня по спине.

— Садись, садись. Я все прекрасно понимаю. Дело в том, что столько гольмия у них найдется. Им он все равно не нужен. Ведь этот металл нигде не применяется. Зато мне…

Борис выдвинул ящик стола и достал папиросную коробку «Казбек». Между двумя слоями ваты в ней были аккуратно уложены металлические шарики.

— Вот этот, — Борис протянул мне серебристый шарик, — сплав магния, кобальта и сурьмы, — совершенно испаряется в вакуумной камере за три часа. То же было с шариками из кадмиевых и цинковых сплавов. Все они превратились в тонкий слой металла, нанесенный на стенки камеры. С шариками же из железа, стали и золота как будто ничего не происходило. И все-таки, когда я взвесил их после тридцатишестисуточного пребывания в камере, то обнаружил потерю в весе в девятом знаке после запятой. И это у меня на установке. А что будет в космосе… Три года я искал нужный сплав, пока не получил вот это.

Борис осторожно, даже как-то любовно вынул из ваты нежно-голубой шарик с золотым отливом, немного подержал его и так же осторожно положил на место.

— А что это? — спросил я с любопытством.

— Золото, самарий, гольмий. Мне нужен гольмий. Понимаешь?

— Понимаю, Борь. Материал для межзвездных кораблей не должен испаряться в пространстве. Такой материал нужен всем. Ты получишь гольмий!

— Ну, ну, не надо патетики, — сказал мой друг, улыбаясь и мягко, но настойчиво выпроваживая меня из лаборатории.

…Это было год назад. Я достал тогда для него два с половиной грамма гольмия. А три месяца спустя писал отзыв на автореферат его кандидатской диссертации.

Что же было потом?..

Борису никак не удавалось понизить давление в камере. Одна стомиллиардная доля атмосферы — это был предел. Для Борьки он стал ночным кошмаром, неутомимым преследователем и врагом. Друг перепробовал все известные методы достижения глубокого вакуума. На его месте другой мог бы гордиться. Ни одна методика не давала таких хороших результатов, как Борькина электросорбция. Но его это не удовлетворяло. Ему был нужен межпланетный вакуум. А такого разрежения нельзя было достичь. Это противоречие между желаемым и действительным Борис переживал мучительно и страстно. Сначала мы подшучивали над ним, но он встречал наш юмор неприкрытым раздражением, воспринимая как личную обиду. Шутить вскоре перестали, но все чаще поговаривали о том, что Лукова нужно немного отвлечь от работы.

"Она сжигает его, — говорили сотрудники Бориса, — посмотрите, как он похудел. Часто забивает бриться, смотрит странно… Если бы у него хоть что-нибудь получалось, а то губит себя человек ни за что. Нужно отправить его на курорт".

Институт, в котором работал Борис, построил новый корпус. Под этим благовидным предлогом директор велел отключить от Борькиного полуподвальчика высоковольтный кабель. Лаборатория осталась без электроэнергии. Работу можно было возобновить лишь после переезда в новое помещение. Сначала Борис пытался принять участие в хлопотах, связанных с этим переездом. Он бестолково ходил по пустым комнатам, что-то мерил рулеткой, спорил с механиками. Но все, точно сговорившись, встречали Бориса несколько враждебно. Если послушать их, то получалось, что Борис всем мешает и без него будет значительно лучше. В такой грозовой атмосфере профоргу сравнительно легко удалось усадить Бориса в самолет Москва Адлер.

Пока Борька плескался в море, произошло одно весьма памятное событие. Впервые за всю историю космической эры произошло столкновение ракеты с метеоритом.

Это случилось на трассе Земля — Луна. Маленький кусочек железа пробил обшивку грузового космического корабля "Генрих Гейне". К счастью, никто не пострадал, так как пробоина вывела из строя только один отсек, отделенный от остальных помещений переборками высшей космической защиты. В этом отсеке находился интересный груз — почва, насыщенная анаэробными бактериями.

Груз предназначался для огородов лунного города в кратере Птоломея. Но на Луне выяснилось, что вакуум совершенно испортил почву. Микробы погибли, они распались на отдельные молекулы и были высосаны в пространство. Когда я прочитал об этом в газете, то сейчас же подумал, что гипотезе о переселении жизни с планеты на планету микробами нанесен последний удар. Я до сих пор не понимаю, почему я подумал тогда именно об этом. Может быть, это была лишь прелюдия, первый аккорд неожиданного озарения, которое заставило меня отшвырнуть газету и выскочить на улицу.

Я бежал, не обращая внимания на лужи, которые вскипали под дождем крупными, как мыльные пузыри, бульбами. Весь промокший и забрызганный грязью, я ворвался на почту. Мысли мои расплывались, как льдины весной. Я испортил три бланка, пока сочинил текст телеграммы. Тогда он мне казался понятным:

"КАВКАЗ ПИЦУНДА ВОСТРЕБОВАНИЯ ЛУКОВУ, ВСТРЕЧА МЕТЕОРИТОМ ПРАВДА ШЕСТНАДЦАТОГО АВГУСТА ТЧК РАКЕТЕ НУЖНО ЗАЧЕРПНУТЬ ВАКУУМ ПРИВЕЗТИ ЗЕМЛЮ ВЫЛЕТАЙ СРОЧНО ЛЕВ".

Борис, черный от загара и пыли, ввалился ко мне на квартиру прямо с чемоданом. Сняв белую в дырочках шляпу и пригладив короткий ежик волос, он, не говоря, ни слова, прошел в ванную. Минут пять он фыркал и отплевывался под струей холодной воды. За время, которое прошло с момента отправки телеграммы, я привел свои мысли в порядок и без особого нетерпения ждал, пока Боря кончит умываться. Он вошел в комнату с полотенцем в руках. Включил вентилятор и, устроившись в тени, попросил пива. Я принес замороженную бутылку легкого венгерского вина и стаканы. Борька выпил свой сразу в три глотка.

— Идея у тебя великолепная и гениально простая. Это то, что нужно, без всякого предисловия начал Борис, — но взволновал ты меня, надо сказать, здорово. К чему было писать всякую галиматью? Это же форменное "Грузите апельсины бочки. Братья Карамазовы". Неужели и в таком серьезном деле нельзя было обойтись без шуток?

Борис с осуждением смотрел на меня. Так смотрит учитель на шалуна, осмелившегося пустить голубя в присутствии инспектора РОНО. Я же совершенно не понимал, о чем идет речь. Вероятно, вид у меня тогда был довольно красноречивый. Во всяком случае Борька убедился в моей искренности и достал телеграмму.

— На читай! Ну что это такое?

— Как что такое? Моя телеграмма. Ты же сам говоришь, что идея гениальная.

— А это что такое? Вот — это: "Встреча метеоритом правда шестнадцатого августа". Я понял это так: встречаю лети метеоритом. Вылетай сегодня же шестнадцатого августа. Только при чем тут «правда».

Я расхохотался.

Борис угрюмо смотрел, как я катался в конвульсиях смеха на диване.

Немного отдышавшись, я подошел к нему и, все еще улыбаясь, спросил:

— Ты хоть газеты там читал?

— Нет. А что? — Боря сконфуженно смотрел мне в глаза. — Некогда было, я думал.

— Ах, вы еще и думаете, — я мстил ему за братьев Карамазовых, — вы мыслитель? Наполеон? Магомет? Лев Толстой?

Борька молчал. Я же медленно и спокойно достал вчерашнюю «Правду» и обвел красным карандашом меленькое сообщение на четвертой полосе.

— На, читай! Тех, кто не читает газеты, надо морально убивать.

Борька остался у меня ночевать. Мы еще в студенческие годы часто ночевали вместе. Приятно было лежать в темноте, курить и философствовать. О чем только мы ни говорили с ним в такие минуты. Но в этот раз беседы не получилось. Борька заснул сразу же, как только лег. Зато уже в семь часов утра он был на ногах и безжалостно стаскивал с меня одеяло.

Мы быстро позавтракали и поехали к нему в институт. Старое здание почти опустело. Из Бориного полуподвальчика уже вывезли все оборудование. В неприкосновенности оставался только личный стол Бориса. Все знали, что он очень не любил, когда к этому столу подходили посторонние. Боря с трудом нашел для меня стул. Сам он уселся на столе.

— Давай набросаем эскизный проект, — Борис достал стопку бумаги и разделил ее пополам — себе и мне.

— Чего там набрасывать, — спокойно и самоуверенно ответил я, — у меня уже все продумано и готово.

— Ну…

— Все очень просто. В одном из отсеков ракеты помещают пустотелый шар. Когда ракета выходит в космос, отсек автоматически открывается. Затем открывается пустотелый шар, внутренняя поверхность которого покрыта твоим космическим сплавом, не испаряющимся в вакууме. Космос высасывает из него все содержимое и через некоторое время шар закрывается. Что будет в таком шаре?

— Вакуум.

— Молодец, Боренька. В таком шаре будет космический вакуум. Вопросы есть? Дополнения есть?

— По существу дела нет. В деталях есть, — Борис слез со стола и начал ходить по комнате. — Прежде всего шар изготовляется жесткий и прочный, чтобы его не раздавило атмосферное давление на Земле. Во-вторых, чтобы сохранить вакуум от всяких посторонних влияний, и в первую очередь от диффузии, шар концентрически входит еще в одну вакуумную сферу.

— А вся эта система помещается в жидкий гелий, — закончил я мысль Бориса.

— И все это осуществляется там, в космосе, автоматически! — сказали мы оба вместе.

Борис радостно потер руки и сел писать проектное задание.

Наконец, наступил этот день. Сразу же после приземления космической ракеты «Диспрозий» ее разгрузили. Нашу «ловушку» поместили в специальный жидкостный контейнер и отправили в Москву. Не знаю, что пережил Борис за то время, пока «ловушку» доставили в лабораторию, я же просто сгорал от нетерпения. Но все, имеющее начало, имеет и конец.

"Ловушку" установили в заранее подготовленном гнезде. Присоединили к клеммам провода, тщательно все проверили. Борька заявил, что включить рубильник должен я. Мне же казалось, что это право целиком принадлежит ему.

Наш маниловский спор вызвал оживление и смех. Особенно издевался над нами Альберт — молодой сотрудник Бориса. Он-то и включил в конце концов рубильник.

Пока нагревались лампы, я подумал, что праздничное настроение бывает только в преддверии праздника. Когда праздник приходит, все кажется таким обычным. Вот и теперь… Сейчас приборы зафиксируют космический вакуум. Еще раз подтвердится гениальная теория Дирака, что вакуум — это не пустота, а море, наполненное зародышами виртуальных частиц. Мы снимем спектр колебаний пустоты и убедимся, что он подтверждает теорию. Что может быть еще?

В этот момент засветился зеленый экран осциллографа. Сначала светящаяся точка вычерчивала уже знакомые нам кривые излучения вакуума. Эти кривые мгновенно фиксировались на фотопленке, которая, пройдя сквозь проявитель, уже показалась в окошке. Я нажал кнопку и обрезал первый кусок пленки. Да, кривая имела тот же характер. Просто она была более точной, так как впервые с нами «говорил» такой высокий вакуум.

Как все-таки жаль, что даже очень важная и трудная работа по завершении становится самой привычной и обыденной. Я знал, что завтра у всех нас появятся новые идеи, новые планы, и мы опять будем гореть в чистом огне неутомимой жажды познания. Но сегодня… Сегодня мне было жаль, что мы победили вакуум… так быстро.

А назавтра, когда установка вошла в стационарный режим, случилось вот что. Сначала фотопленка запечатлела какой-то искривленный треугольник, потом ромб, пятиугольник, шестиугольник…

В причудливую нескончаемую цепь сплетались многоугольники, все более приближавшиеся к кругу. Это была странная и меняющаяся вязь, которая все усложнялась и точно куда-то звала, тянула за собой. Узор становился все причудливее и изощренней.

Сквозь вязь многогранников пробивалась стоячая, вечно бегущая волна синусоид и тангенсоид, которые неизменно закручивались и переходили в спирали. Все сложней становились формы спиралей, все неуловимей и тоньше их контуры. Наконец, все закончилось двойной спиралью — кохлеоидой, каждая половина которой словно повторяла себя самое в невидимом зеркале. Обе спирали кохлеоиды все больше закручивались, усложняли свои витки, пока, наконец, из кохлеоиды не родилось нечто, чему нет названия, чье движение нельзя описать ни одной известной нам математической формулой. Осциллограф по-прежнему светился, но яркая точка выписывала лишь нулевые колебания вакуума. Все исчезло. Мы не решались заговорить.

Не помню, сколько прошло времени, как вдруг опять появились искаженные, построенные не из прямых, а из кривых линий многогранники, которые тянулись во все усложняющейся цепи. Все опять закончилось кохлеоидой и ее вырождением во что-то, не имеющее названия.

Так продолжалось пять дней.

Все мы ходили в те дни придавленные рождающейся где-то в глубине души догадкой. Кто-то хорошо сказал, что мы скользили над пропастью, в которой клубилось и кипело холодным огнем непостижимое.

Мы много раз собирались вместе и спорили о причине странных сигналов, полученных из нашей «ловушки». Все почти одновременно поняли, что эти сигналы — зов разума. Это казалось диким, невероятным, но другого объяснения не было.

— Прежде всего геометрические фигуры! И какие! — говорил тогда бледный от волнения Борис. — Это же неэвклидова геометрия. Это фигуры Лобачевского, фигуры, искаженные в истинном пространстве. Я точно измерил параметры синусоид и тангенсоид, они соответствуют треугольнику с суммой углов в 270 градусов. Это треугольник на поверхности сферы.

Потом говорил Альберт. Всегда спокойный, насмешливый и самоуверенный, тогда он заикался, как второклассник.

— Ведь это диалектика, товарищи. Настоящая диалектика! Сначала треугольник, потом ромб, пятиугольник, стоугольник, круг. Что это, как не общий для всего мироздания марксистский закон постепенного перехода количества в качество? Все усложняется, все увеличивает свои признаки, но новое качество наступает не сразу. Чтобы из многоугольника родился круг, нужен скачок, а не простое увеличение числа сторон. Скачок наступает, и новое качество отрицает старое. Так рождается крут.

А я говорил о самом, по моему мнению, главном, о развитии материального мира и об источнике этого развития.

— Все развивается по спирали. Но здесь кохлеоида — двойная спираль. А ведь если вдуматься, это более точная схема. Вернее, более общая. Смотрите! Каждая половина — это отражение в зеркале соседней. Это наш мир и мир физического Зазеркалья. Это единство и борьба противоположностей. Вот где основа развития вселенной. Единство и борьба мира и антимира.

Только высокоорганизованный интеллект мог передать такую информацию. Все может быть разным в разных мирах, но одно остается общим — это наиболее общие законы диалектики.

Мы прекрасно понимали друг друга. Но каждого, вероятно (я сужу по себе), грыз червь сомнения. Прежде всего было непонятно, где находятся существа, посылающие нам или кому-то еще свои сигналы. В пустотелой ловушке, которая, «зачерпнув» межзвездный вакуум, стояла в нашем приборе? Нет, ой этом не могло быть и речи. Но тогда где?

— Они и находятся в шаре и не находятся в нем, вот в чем вопрос!

Никто не заметил, как в лабораторию вошел академик Кравиц — мой научный руководитель. От меня он знал и о нашем опыте и об его неожиданных результатах. Теперь он сам приехал сюда. Оказывается, в течение часа он стоял и слушал. Мы все бросились за стулом для него, но он улыбаясь остановил нас.

— Не надо, мальчики. Я сейчас уйду. Вы сделали великое дело. Но плоды свои оно даст не сейчас и, может быть, даже не через сто лет. Это подарок внукам. Это ваше завещание им. Может быть, правы те физики, которые считают, что наш мир и мир отрицательных энергий в каждой точке невидимо и неощутимо пронизывают друг друга. Может быть, именно вам посчастливилось первыми нащупать, физически нащупать существование мира, который лежит где-то по ту сторону пустоты…

Академик ушел. Мы долго смотрели ему вслед и молчали. Так прошел этот год, принесший волнующую тайну, раскрыть которую нам пока не удалось. Может быть, поэтому мне немного грустно, что так быстро течет время…

Сигналы разумного мира, зачерпнутые вакуумной камерой Бориса, взволновали лучшие умы человечества. Встреча с непостижимым казалась близкой и осязаемой. Ракеты поднимались в космос, неся в своих блестящих телах разнообразные ловушки пустоты. Ученые изощрялись, придумывая самые причудливые формы этих приборов, которые порой достигали огромных размеров.

Но по возвращении на Землю каждый раз повторялось одно и то же. Фотопленка с математической правильностью воспроизводила гармоничный танец все усложнявшихся геометрических фигур, известный всем из первого опыта с камерой Бориса. Ничего больше. Все тот же ритмичный вихрь линий и точек, кончавшийся как бы взрывом необъяснимой формы…

Фотографии странных сигналов появились в газетах и журналах у нас и за границей. Причудливый узор кохлеоиды, знакомый раньше только математикам, знает теперь любой школьник. Вот даже запонки, и те украшает эта двойная спираль. Впервые я увидел такие запонки в Риме, на международном конгрессе… Теперь вот мне подарил их кто-то из друзей.

Я выхожу на балкон и смотрю в черный купол неба, тронутый бледным фосфорическим светом Млечного пути. Я смотрю и думаю, что, пожалуй, мой учитель ошибся… Именно вам суждено отгадать загадку двойной спирали. Ведь для этого не так уж много надо. Мы проникли в тайну вакуума, мы познали его. Теперь мы должны изменить его, воздействуя… Чем? Пока неизвестно… Но я верю, что мы додумаемся, как пробиться сквозь стенку из пустоты. А внукам… внукам мы оставим в наследство другие загадки.

Операция "Кашалот"

1

День был как день: ни хороший и ни плохой. Тускло отсвечивала бледно-малахитовая гладь моря. Красноватое закатное солнце, прикрывшись молочным облаком, ощетинилось столбами лучей.

Младший научный сотрудник Института биологии Володя Хитров препарировал розовое веретенообразное тельце кальмара. Время от времени он осторожно укладывал рядом с собой тонкий скальпель и микротомом срезал прозрачный, почти невидимым слой. Его рабочий стол, сколоченный из плохо обструганных досок, стоял в двух шагах от палатки, под открытым небом.

Невдалеке, на розоватом туфовом плато, в дырявой тени скрюченных японских акаций, сердито сопя, трудился Мухин. По его красному, колючему от жесткой щетины лицу лениво скользили капельки пота. Мухин промывал в бензине какую-то замысловатую деталь. Изредка он пригибал голову и терся щекой о плечо. Но делал он это как-то бессознательно, очевидно, поэтому капельки не исчезали, а становились все больше. Одна за другой они проворно соскальзывали со щеки и катились к уху.

Оба работали молча, сосредоточенно и сердито. Изредка один из них оборачивался и бросал из-под насупленных бровей быстрый взгляд туда, где в желтоватом мареве угадывались размытые очертания «Сарыча». Так Мухин прозвал вулканический пик Сарычева, находящийся на острове Матуа, соседнем с их Райкоке. Там, на самом горизонте, поблескивал белый силуэт океанографического судна «Шокальский», на котором находились остальные члены экспедиции.

"Им-то хорошо сейчас, — подумал Мухин, — сидят себе в шезлонгах на палубе или плещутся в море".

Мухин прекрасно знал, что на борту «Шокальского» не до отдыха. Там тоже напряженно готовились к погружению, стараясь нагнать упущенное время. Как-никак, а судно из-за нелепой поломки трое суток продрейфовало в проливе Севергина. Но Мухин был раздражен. Все ему сегодня действовало на нервы. И прежде всего маячившее на горизонте судно, которое, как это казалось Мухину, подгоняет его: "Скорей! Скорей!" Сосед тоже не способствовал хорошему настроению. И не то, чтобы Мухину был несимпатичен Володя Хитров — долговязый белобрысый малый. Просто Мухин не понимал, почему вместе с ним будет погружаться этот «черворез».

"Лучше бы послушались меня и взяли еще одного геолога или хотя бы океанолога", — сердито думал Мухин, краешком глаза поглядывая на спокойно работавшего Володю Хитрова.

Володя устал. Ему очень хочется прервать работу, потянуться и часок полежать где-нибудь в тени. Еще сильнее хочется поболтать о чем-нибудь с умным и веселым собеседником. Но Володя, как бы читая мысли сердитого соседа, вот уже шестой час не разгибаясь препарирует кальмара и разглядывает в микроскоп причудливые узоры срезанной ткани. Такая работоспособность кажется Мухину подозрительной, похожей на демонстрацию, но лицо Хитрова спокойно и простодушно. Мухин постепенно начинает даже чувствовать к Володе уважение, которое растет по мере того, как он сам все больше устает.

Трудно сказать, сколько времени мог бы продлиться этот молчаливый поединок усталых спин и голодных желудков, если бы в палатке не затрещал требовательный сигнал зуммера.

Хитров и Мухин вскочили одновременно. Мухин неторопливо пошел к рации, а Володя нагнулся за биноклем. Над судном поднялся тонкий столб дыма, и Володя недоумевал, чем вызван этот сигнал. Пока он настраивал бинокль, из палатки выскочил Мухин:

— Скорее собирайте ваши манатки и тащите их на катер, — крикнул он на бегу, — через чаг мы должны быть на судне!

— А что случилось?

Но Мухин только досадливо махнул рукой. Он уже копался под акациями, бережно собирая блестящие хромированные детальки в пластмассовый мешочек.

Хитров пожал плечами и начал укладывать микроскоп в ящик.

Пока катер поднимали на борт, капитан уже отдавал какие-то распоряжения в машинное отделение. Он крепко пожал руку Мухину, похлопал по плечу Володю и, застегнув верхнюю пуговицу белого кителя, прошел в свою каюту.

— Что это с ним сегодня? — спросил Мухин; Володя молча пожал плечами. Мухину он определенно начал нравиться.

— Сейчас мы все узнаем, — Мухин потянул Володю в радиорубку.

Пока они поднимались по узкому, сияющему красной медью перил трапу, на судне уже выбрали якорь и оно, легко дрожа, первыми оборотами винтов начало тихо разворачиваться в открытое море.

— А-а, заходи, ребята! — радостно встретил их Леша-радист, вихрастый малый в пестрой ковбойке. Леша снял наушники, щелкнул тумблером и, улыбаясь во всю ширь круглого лица, уставился на гостей.

— Что тут у вас стряслось? — спросил Мухин.

Алеша загоготал:

— О, тут, брат, такие дела! Сам черт не разберет. Старик в полнейшем недоумении. Вся наша программа разлетелась в пух и прах. Все меняется.

— В чем же все-таки дело? Ты-то, наверное, что-нибудь знаешь.

— Во-первых, — Леша загнул палец, — цунами. Получили срочную радиограмму, что с оста идет цунами.

— Цунами? Неприятная штука, — заметил Хитров.

— Еще бы, — буркнул Мухин. — Таков уж этот район. Тридцать восемь действующих вулканов! А сколько таких вулканов на дне, знает только бог. Да и глубина здесь подходящая для таких волн.

Леша пытался продолжить свой рассказ и уже было загнул второй палец, но Мухин его опередил:

— Где эпицентр?

— Градусом южнее нас и что-то около сто пятьдесят шестого градуса долготы.

— Так-с! — Мухин прищурил глаз. — К северу от Тускароры… Там глубины солидные. Свыше трех тысяч… Но я не понимаю, какое это имеет отношение к нам. «Шокальский» в открытом море, он и не почувствует волны…

— Может быть, цунами угрожает островам, нашему Райкоке, например? Вот нам и радировали, чтобы мы возвращались на корабль, — высказал догадку Хитров.

— Нет, — пренебрежительно отмахнулся Мухин. — Станет тебе старик спешно разводить пары из-за всякого пустяка. Тут что-то не то…

— Дайте же мне досказать! — взмолился Леша. — В том-то и дело, что нам срочно приказали идти к эпицентру. Испытания будем проводить там!

— Что-о?! — Хитров и Мухин даже привстали от удивления.

Леша торжествующе откинулся в кресле и, довольный произведенным эффектом, замолчал. Но молчать Леша не умел, ему не терпелось вылить на ошарашенных собеседников последний ушат новостей.

— И это не все! — Леша даже закрыл на минуту глаза. — У эпицентра нам назначено рандеву с вертолетом. К нам доставят кинооператора.

Мухин поморщился.

— Да-да, кинооператора, — интриговал Леша, — с особыми полномочиями.

— То есть как это?

— Этот кинооператор назначается ответственным за погружение. Вы возьмете его на дно — раз. Программу наметил лично он — два.

Мухин рассмеялся.

— Ну, брат, здесь ты что-то врешь или же напутал при приеме. Этого быть не может. Хотя бы потому, что батискаф рассчитан на двоих. А эти двое вот они! — Мухин помотал рукой от Володи к себе.

Леша обиделся. Не стал спорить и, повернув кресло, надел наушники.

Оставалось лишь одно: уйти. Все знали, что в таких случаях Леша кремень, ни слова не вымолвит.

Свесившись за борт, следил Володя за бесконечным буруном, бегущим прочь от серого носа судна. Мириады пузырей сливались в шипящую монолитную массу, лопались и исчезали в белесой голубизне. Не верилось, что где-то там, в глубине, клокочут адские силы.

Солнце почти село. Странно было видеть тонкий оранжевый сегмент, повисший над белой полосой, которая отделяет воду от неба. Судно шло быстро. Но расстояние от него до солнца не уменьшалось, лишь медленно таял оранжевый сегмент, точно леденец во рту.

Мухин провел эту ночь прескверно. Подушка казалась ему горячей и неудобной. В иллюминаторе была синяя тьма. Лишь море слабо светилось розовато-голубым огнем.

Мухин встал и тихо, стараясь не разбудить соседа по каюте, пробрался к вешалке, нащупал коробку папирос и спички, закурил. Стало немного легче.

Послышался отдаленный стрекот. Мухин сел и прислушался. Стрекот все усиливался. Наконец, треск достиг своего максимума и повис где-то над головой. Потом послышалась беготня, какая-то возня на палубе, стук и грохот передвигаемых ящиков.

"Вертолет прилетел, — догадался Мухин, — с этим… кинооператором".

Мухин сердито погасил папиросу и решительно повернулся на правый бок, лицом к стенке. Мухину казалось, что он проспал не больше минуты, когда в его сон безжалостно вторглась чья-то энергично трясущая за плечо рука.

— Какого черта? — сонно проворчал Мухин, с усилием разлипая веки. В глаза брызнул свежий утренний луч. Отблески волн дрожали на потолке. Было уже раннее утро.

Море было на редкость спокойное. Батискаф почти не качало. Поэтому Мухин и Хитров легко проскользнули в узкую трубу люка. Загрузка балластом тоже прошла хорошо. Оставалось еще раз все проверить и идти на погружение.

— Я все же ничего не понимаю, — ворчал Мухин. — Взять и за здорово живешь поменять программу. Как это вам нравится? Должны были исследовать Тускарору, а теперь вот извольте садиться на какую-то мель.

— Три километра для вас мель?

— Три — это не десять запятая триста семьдесят семь. И, кроме того, что мы там будем делать? Более туманного задания я еще никогда не получал. "Фотографируйте все, что вам покажется необычным", и только-то… А если мне там все покажется обычным?

— Все же там извержение подводного вулкана. До нас таким зрелищем не любовался ни один человек…

— Мы тоже пока им еще не полюбовались… И этот кинооператор. Сказали, что он будет погружаться вместе с нами. А где он? Человек искусства, свободная профессия; они все любят поваляться в постельке. Раньше одиннадцати не изволят встать.

Хитров не отвечал. Глубиномер показывал первые метры. В голубом, пронизанном солнечными лучами мире, который лежал по ту сторону толстого кварцевого стекла, виднелись фигуры аквалангистов. Лениво двигая ногами в ластах и посылая приветственные жесты, они провожали батискаф.

Точно ртутные черточки, промелькнули какие-то рыбешки; лениво колыша полупрозрачным колоколом, не хотела отставать от батискафа медуза.

— Видите, какой у нее узор? — спросил Володя, указывая на медузу.

— Что-то вроде черного крестика.

— Это медуза гонейма — крестовичок. Для аквалангистов она страшнее акул и кальмаров.

— Это крохотулька? — недоверчиво спросил Мухин.

— Она самая. Прикосновение к ней вызывает ожог, который приводит к параличу, а иногда даже убивает.

В иллюминаторе становилось все темнее. Красные плавки аквалангиста казались уже коричнево-зелеными. Мелькнула стремительная голубая торпеда: кета или чавыча.

Аквалангисты в последний раз помахали им и отстали.

— Да, вот он, предел человечьей власти, — тихо сказал Мухин. — Не пускает нас море — вот и все. Планеты новые покорим, может, и к звездам слетаем, а на своей же земле, в глубинах океана, нам нет места.

— Мы-то ведь с вами и дальше вниз идем. Или вот Пикар, например, на одиннадцать километров вглубь спустился! Свыше тысячи атмосфер давления. Но выдержал, победил человек.

— Все это не то, Володя. Нужно не в батисферах, не в скафандрах море покорять, а так, как аквалангисты, в чем мать родила, только тогда проникновение в глубины сможет стать массовым, только тогда мы освоим океанское дно. Ведь семьдесят один процент территории планеты под водой. Кому, как не мне, геологу, понимать это?

— Придет время, освоим, — неуверенно протянул Володя, — сейчас над этим работают. У нас в институте, например, в лаборатории океанической бионики.

— А что они там делают?

— Изучают приспособляемость животных к большим глубинам.

— Ах, изучают! Ну, значит, не скоро удастся человеку дно босыми ногами пощупать.

Батискаф достиг глубины, куда уже не попадают солнечные лучи.

В черноте иллюминатора, точно алмазы на бархате, вспыхивали светящиеся животные. Выпустив розовое горящее облачко, проплыла светящаяся, как будто абсолютно прозрачная, креветка.

— Ишь ты! Точно на рентгене, — восхитился Мухин.

— Да, глубины живут… Жизнь, она везде есть.

Мухин взглянул на потенциометр. До дна было еще далеко.

Когда гайдроп, наконец, коснулся дна, а вслед за этим мягко опустился и сам батискаф, поднялось плотное облако мути, закрывая от глаз заповедные тайны дна. Сквозь него не мог пробиться даже луч мощного прожектора.

Под напускным равнодушием Мухина таилось то же жгучее любопытство, которое откровенно горело в глазах Володи. Много долгих томительных секунд прошло, пока исследователи, наконец, увидели, как прожекторный луч постепенно тает где-то далеко-далеко, а не упирается в коричневую завесу мути.

Володя начал медленно вращать штурвал. Луч наклонился и тихо полился вдоль самого дна. Свет вырывал из черного мрака вечной ночи яркие красочные пятна. И такое великолепие пропадает даром, подумал Володя. Зачем все это буйство красок там, где никогда не бывает светло? Хорошо знакомый с глубоководной фауной, он все же поразился ее разнообразию и богатству.

Точно отлитые из хрусталя, переливались в свете прожектора стеклянные губки. Крикливые и вызывающие, высились горделивые колонии восьмилучевых кораллов. Пресмыкаясь в мягком недвижном иле, шевелились клешни десятиногих раков. И всюду, как кактусы в мексиканской пустыне, ощетинивались иглами разнообразные представители семейства голотурий.

Володя выключил прожектор. Настала глухая тьма, точно на иллюминатор набросили черную штору. Когда глаза немного привыкли, в этом царстве ночи нашлись и свои звезды: это были фосфоресцирующие животные и светящиеся шкалы многочисленных приборов.

Где-то далеко впереди скорее угадывалось, нежели виделось тусклое багровое зарево подводного извержения.

Мухин включил моторы. Батискаф медленно поплыл к эпицентру.

Открывшееся зрелище сначала разочаровало людей. В том месте, где расплавленная лава соприкасалась с водой, мгновенно появлялась мутная оболочка пара. Сжатый чудовищным давлением, раскаленный пар образовывал огромный молочный пузырь, светящийся красновато-фиолетовым светом.

— Совсем не так, как у Жюль Верна. А?

— Ничего, сейчас будет так, — весело ответил Мухин, включая приборы инфракрасного видения.

Жерло было скорее белым, нежели красным. Вулкан изредка выбрасывал вверх огромные глыбы камня и тучи раскаленной мути.

С двух сторон медленно стекала лава, которая быстро гасла и застывала, охлаждаемая плотными массами воды. Клокотанье и грохот распространялись в воде, и людям казалось, что батискаф гудит, как колокол, по которому дюжие молодцы колотят кувалдами.

До кратера, на глаз, было метров семьдесят. В воде расстояния обманчивы, и Володя сделал поправку на одну треть. Но все равно разверзшийся зев был опасно близок, хотя температура возросла едва на градус. Мухин включил кинокамеру. Он хотел подвести батискаф еще ближе, но голос за спиной заставил его обернуться.

Володя стоял с раскрытым ртом и, выпучив глаза, молча указывал на иллюминатор. «Трещина», — подумал было Мухин и хотел уже закрыть иллюминатор стальной, непроницаемой заслонкой. Но сначала все же посмотрел по направлению Володиной руки.

Прямо перед ними, метрах в семи-восьми, стоял человек. Его силуэт четко вырисовывался в инфракрасных лучах.

Мухин рванул рубильник и переключил инфракрасное освещение на видимый свет. В спину человеку ударил могучий бело-голубой сноп. Человек обернулся и, щурясь от яркого огня, пошел к батискафу.

Исследователи приникли к стеклу. Они ясно видели высокого, стройного мужчину, одетого в самый обычный гидрокостюм, предохраняющий от холода. На голове незнакомца была застекленная маска, увенчанная тремя рожками и множеством пупырышек. По бокам, там, где под маской скрывались уши, от нее тянулись завитые, как улитки, трубочки, которые, закругляясь, пропадали у подбородка.

Рядом с человеком плыла привязанная на капроновом лине уравновешенная в воде глубинная кинокамера. Вот и все, больше у незнакомца ничего не было, если не считать короткой толстой трубки, которая висела на плече так же легко и непринужденно, как магнитофон у радиорепортера.

Лицо его под маской было трудно различимо. Впрочем, Володе показалось, что глаза незнакомца смеются.

Незнакомец поднял руки над головой, потряс ими в рукопожатии и легко подпрыгнул. Он был уже в каком-нибудь метре от иллюминатора, когда снял с плеча трубку, что-то покрутил на ней и, поставив ее вертикально, вдруг рванулся вверх и исчез.

— Ракета, — еле выдавил пересохшими губами Володя, — ракета, как у осьминога или кальмара. Вот она, бионика в действии…

Мухин молчал. Он был настолько ошарашен, даже подавлен, что не только не находил слов, но и вообще забыл, где он находится.

Так они глядели и молчали, два человека вблизи извергающегося вулкана на глубине свыше трех километров, внезапно потерявшие всякий интерес к чудесам по ту сторону кварцевого стекла.

— Человек здесь… Немыслимо! — пробормотал Володя.

— Вы не станете отрицать, что это был именно человек? В отличном настроении, заметьте. Он, кажется, улыбался, — возразил Мухин.

— Может, все это какой-нибудь кинотрюк?

— Кинотрюк на глубине в три километра еще менее вероятен, чем присутствие человека.

— Жаль, мы его не засняли. Это был бы кадр.

— Да, пожалуй, поинтереснее подводного извержения…

Они снова помолчали.

— Ладно, — сказал Володя, — наверху выясним эту загадку морских пучин. Я не отстану от таинственного кинооператора, пока он подробно все не расскажет, как ему удалось стать Нептуном. Будем подниматься?

— Нет. Нам еще нужно сфотографировать вулкан сверху.

Мухин включил приборы. Батискаф, потеряв часть балласта, медленно пополз вверх. Впрочем, об этом можно было судить лишь по колебаниям стрелки глубиномера. Движение не ощущалось, ход аппарата был спокойным и плавным.

— Получилось, что мы как бы страховали этого товарища, — задумчиво сказал Володя.

— Не думаю. Нас бы предупредили заранее. Да и чем бы мы ему помогли в случае аварии? Мы слепые и беспомощные щенки по сравнению с ним.

Заработали двигатели. Теперь батискаф двигался по горизонтали. Район извержения находился прямо под ними, В инфракрасном свете он напоминал шевелящуюся белую звезду с кровавыми лучами. Мухин произвел несколько снимков.

— Ну, кажется, все, — сказал он, удовлетворенно вытягивая ноги. И внезапно воскликнул:

— Ого!

Вид вулкана резко изменился. Володя увидел, как белопенная сердцевина извержения быстро разрослась и захватила почти весь экран. Звезда исчезла, вместо нее за стеклом трепетал клубок, напоминающий шаровую молнию.

— Опасно! Скорей балласт! — закричал Хитров.

Страшный удар потряс батискаф.

В кабину хлынула тьма. Мухину показалось, что приборы сорвались со своих мест и обрушили на него град болезненных толчков. Несколько раз он перевернулся вверх ногами, падая то на жесткую панель управления, то на внезапно ставшего твердым и острым Хитрова. Сильный удар по голове погасил его сознание так же просто, как поворот выключателя гасит лампу. Последний звук, унесенный им в небытие, был всхлипывающий вскрик Володи.

Хитрову удалось удержаться на сидении.

Вцепившись в рычаги своего кресла, он оцепенел от ужаса, ему казалось, что батискаф вот-вот расколется на части. Стало жарко. Володя обливался потом и совсем обессилел.

Батискаф, вертясь волчком, с пронзительным визгом продирался сквозь толщу воды. Стены его дрожали. Володя почти явственно слышал гневно гудящий шлейф, тянувшийся за аппаратом.

Мухин свалился на Володю так больно и неожиданно, что у того вспыхнули огоньки перед глазами. Юноша выпустил рукоятки и почувствовал, что какая-то сила, словно большая невидимая рука, медленно тянет его ноги кверху.

И вдруг все прекратилось. Батискаф замер. Наступила тишина, такая же мертвая и неподвижная, как и тьма, царившая в кабине.

Володя медленно, с большим трудом стащил с себя Мухина. Он ощупал его и не нашел следов крови. Погладил его лицо, шершавые щеки.

— Николай, очнись!..

Он тихонько тряс его за плечи, но Мухин не приходил в себя. Тогда он отполз за кресло, туда, где стояли термосы, смочил платок и на ощупь вытер лицо геолога. Ему показалось, что тот чуть пошевелился.

Володя сделал Мухину несколько дыхательных движений. Тело Мухина было вялым и податливым. Он негромко позвал:

— Николай! Ну, Николай! Ну, что ты? Что с тобой?

Вдруг Володя оцепенел от страха. Оказывается, он не слышит собственных слов. Уши его были словно забиты плотными тампонами ваты.

"Я оглох", — мелькнула догадка. Володя закричал, широко открывая рот. «Уууаа»… ответил ему мрак. Неразборчивый отзвук донесся издалека, словно за много километров отсюда прокатилось эхо.

Дрожащими пальцами юноша вытер со лба крупные капли пота. Он закрыл глаза и сжал кулаки, пытаясь усилием воли подавить бешеное сердцебиение. Ему казалось, что сейчас произойдет непоправимое: батискаф даст течь, и тысячи тонн воды, отделяющие их от людей, хлынут в камеру.

2

Первым Кавергина обнял капитан. Он прижал ученого, мокрого и большого, к своему нарядному белоснежному кителю, и тому показалось, что глаза Мартина Августовича стали влажными.

— Вот и все, дорогой Мартин Августович, — улыбнулся Кавергин. Экспериментально доказано то, о чем у вас много лет назад состоялся разговор с неким матросом Гошкой.

Оба понимающе улыбнулись.

— Да, время, — неопределенно отозвался капитан. — Ну, а ребят наших видели?

— Там они. Действуют. Кажется, здорово удивились, увидев меня около вулкана.

Кавергин пошел в свою каюту. Переодевшись, он поднялся наверх, на мостик. Капитана не было, и ученый принялся рассматривать судно. Чем-то оно напоминало «Дежнев», на котором в юности ему доводилось плавать.

Игорь Васильевич прикрыл глаза. На долю секунды ему показалось, что он перенесен на четырнадцать лет назад.

Лиловым пожаром объято вечернее небо. Оно роняет в воду искорки и блестки, точно хочет, чтобы тихое синее море вдруг запылало таким же огнем. А впереди уже видна земля. Где-то там шумит и смеется белый город с широкими бульварами и розовыми дальневосточными соснами. Молоденький девятнадцатилетний Гошка, вернее матрос Игорь Кавергин, не отрываясь, смотрит вперед. Он уже вынес на палубу дубовый сундучок, доставшийся ему от деда, и тихо сидит на нем, мысленно считая последние узлы пути. В сундучке подарки для тихой и ласковой мамы: китовый ус, маленький кусочек амбры, перламутровая раковина да шаль из корейского шелка.

Вот уже год, как ушел Гошка в Охотское море на «Дежневе». «Дежнев» не военный корабль, о котором в детстве мечтал Гошка. Это и не торговый исполин, предназначенный для дальних плаваний. Даже не каботажный пароходик.

В портовом реестре «Дежнев» значится как кабельное судно грузоподъемностью в одиннадцать с половиной тысяч тонн.

Но для Гошки это лучшее судно в мире.

Весь земной шар опоясан подводными кабелями связи, они соединяют материки и важнейшие острова. Как-то еще в самом начале первого плавания старпом Борис Степанович, находясь в благодушном и веселом состоянии после умеренной выпивки, обнял Гошку за плечи и нарисовал ему мрачную перспективу мира без этих кабелей.

По его словам выходило, что почти все достижения цивилизации были бы невозможны без кабелей, а многие международные конфликты проистекали лишь по причине случайных неисправностей тысячемильных морских змеев с проволочным позвоночником.

— А знаешь ли ты, салага, — задушевно говорил Борис Степанович, знаешь ли ты, необученный молочный финвал, что в нашем трюме семь тысяч километров на катушку намотано? Да ведь мы за пять-шесть рейсов всю землю-матушку но экватору спеленаем.

Гошка уже не раз бывал в трюме, похожем на огромную цилиндрическую цистерну, где тихо дремала бесконечная серая кишка, которая тысячью тяжелых колец обвилась вокруг барабана. Но он никогда не подозревал, что «Дежнев» так важен для всех без исключения людей. Не думал он и о том, что их команда, — Гоша перебрал в памяти каждое загорелое и обветренное лицо, — сплошь состоит из самых нужных для страны парней.

Но самым удивительным для Гоши было упоительное сознание своего собственного значения и могущества. Ведь он тоже был членом команды этого замечательного судна, которая делает такое большое дело.

Гоша старался не сгибаться под тяжестью дружески обнявшей его руки. Они стояли на носу у самого крамбола — массивного кронштейна с двумя огромными шкивами для кабеля. Еще недавно вид этого крамбола сильно огорчал Гошу. Еще бы! Ведь он со школьных времен мечтал о настоящем корабле с острым, как лезвие ножа, носом. А это что? Шкивы делали судно похожим на морду бульдога, — так, по крайней мере, казалось Гоше. Но теперь милый и замечательный крамбол наполнял сердце Гоши благодарной теплотой. Ведь это он делал силуэт «Дежнева» совершенно отличным от других судов: военных и торговых, траулеров, пассажирских лайнеров и танкеров. Крамбол неожиданно стал символом профессии, цеховым гербом, почетной эмблемой.

— Так-то вот, салага, — закончил Борис Степанович. — Понял ты меня хорошо, а не понял, не прочувствовал — тут дело другое. Придем во Владивосток, можешь идти к «купцам», сам помогу устроиться.

Но Гошка уже не хотел идти в торговый флот. А впереди был случай, который, может быть, впоследствии и определил его судьбу.

Холодная и злая свинцовая зыбь била в борта. «Дежнева» слегка качало. Было промозгло и неуютно. Ровный и несильный ветер нес со стороны Тихого океана мелкую водяную пыль. Она матовой пеленой оседала на медяшке, на хромированных деталях, на проволоке антенны. Глубины здесь, в Четвертом Курильском проливе, довольно значительные. Контрольно-измерительный пост показал, что кабель, соединяющий острова Онектон и Парамушир, поврежден на значительном протяжении. Работа была нелегкая. Бортовая качка и белая ненастная тьма — все небо затянулось плотной тускло-перламутровой пеленой, от которой побаливали глаза и плохо слушались веки, тоже не предвещали скорого окончания ремонта.

Автоматические грапнели — кошки с захватами — ухнули в глубину. Казалось, что ими до бесконечности будут баламутить желтовато-свинцовую воду.

Несколько раз «Дежнев» промахивался. Контрольный звонок лишь слабо всхлипывал, как испорченный телефон, когда судно проносило над кабелем.

— Стоп! Стоп! Давай задний! Малый, малый. Слышь? Сбавь обороты!

Лицо старпома побагровело, голос охрип, в нем появились влажные надсадные ноты.

Борис Степанович метался по палубе, рассыпая забористую ругань. Увидев, что у моториста заело рычаг, он бросился на помощь. Отпихнув незадачливого малого, Борис Степанович крикнул и животом навалился на стальную штангу.

"Дежнев" резко сбавил обороты. Фрикционные муфты соединили кабельный барабан с двигателем. Барабан дрогнул, заскрипел и завертелся: чем быстрей, тем бесшумней.

— Порядочек! — удовлетворенно просипел Борис Степанович, вновь отключая барабан.

Его налившееся от чрезмерного усилия кровью лицо постепенно начало отходить, а на руках все явственней стала проступать венозная синева татуировки.

— Вот так и держи, Витя, — сказал он, разгибая спину и все еще тяжело посапывая.

Тут его недреманное око остановилось на манипуляторщиках. Одним из них был как раз Гошка. От холода руки у него онемели, и он то и дело подносил их ко рту, чтобы согреть дыханием. Подышит на левую руку и схватится ею за рычаг, зато правую отправит на обогрев.

Гоша делает это бессознательно, не думая о разлапистых кошках, которые бороздят грунт в поисках кабеля, но, поймав грозный взгляд второго помощника, интуитивно понимает, что в чем-то сплоховал.

В эту минуту Гоша ожидал львиного рыка и гневной брани. Но вместо этого Борис Степанович лишь потрепал его по плечу:

— Эх ты, салажонок, салажонок. Пройди в автоматический пункт, отогрейся. Скажи там, чтоб тебя Писарев подменил, а я пока тут пошурую.

Наконец, кабель нащупали, и барабан заработал на полную мощность. Заскрипели тали, и две шлюпки, точно поплавки, запрыгали среди злых бурунов. Гоша сквозь стекло иллюминатора видел, как быстро и ловко матросы подвязывали к поднятому участку кабеля буи, "Точно бусины на нитку насаживают", — подумал он. В туманной пелене было трудно разглядеть подробности. Судно болтало, и серый уровень воды в иллюминаторе качался слева направо. Гоша понимал, что это кренится не горизонт, а «Дежнев», но постепенно ему начинало чудиться, что весь мир сузился до круглого отверстия и качается, и качается… Гошка задремал.

Когда он, вздрогнув, очнулся, ему показалось, что прошла уже целая вечность. В иллюминаторе все так же качалось серое море. Но шлюпок уже не было видно. Зато на палубе слышался какой-то нестройный шум. Раздавались возгласы удивления, приглушенный смех. Преодолевая сонливость и уютное чувство теплоты и покоя, Гошка открыл дверь и заскользил по трапу вниз, почти не касаясь медных перил.

Матросы образовали на полубаке плотный круг. Усиленно работая локтями и извиваясь всем телом, точно дельфин, Гошка пробился в первые ряды.

На свободном от людей пятачке было пусто, если не считать лежащей на палубе полуразложившейся черной туши, сквозь которую виднелись плавно изогнутые ребра, точно огромные клинки.

Под общий смех матрос Никуля, по прозвищу Кубарик, низенький, но плотный и коренастый, рассказывал:

— Подвязываю это я четвертый буек, вроде все нормально. Махаю рукой на корабль. Трави, мол, дальше. Ну, кабель опять пошел, так и мелькае. Я ще махнул: трошки погоди. Вдруг Васька як завопит: "Гляди, гляди!" Так я говорю, Вася, чи не?

Рыжий и спокойный верзила молча кивнул.

— Ну, я повернувся, — продолжает Кубарик, — батюшки! Яка-то громадина з воды лезет. Скажу правду, злякався до смерти. А Васька хохочет: "Та це ж кашалот", — говорит. Тю, чертяка! — говорю я. — Ты бы сразу сказал, а то я думал, що це сирена — баба морская на меня глаза повылупила. Ей богу!

Матросы дружно хохочут, а Кубарик оглядывает всех с довольным видом.

— Одним словом, кашалот. Тильки он, чертяка, в кабеле запутався. Да ще как! Одна петля вокруг хвоста, другая плавник опутала, а в пасти у него целая бухта. Ей богу! Нижняя челюсть так в два витка опутана. Видно, он брыкався, бедолага, его аж в дугу согнуло. От морды до хвоста кабель, шо твоя струна, натянут. Як тильки не разорвався.

Кто-то из матросов подзадоривает рассказчика:

— Да, врешь ты все, Кубарик! Выловили дохлого кашалота, и пока прибуксировали на корабль, целую историю сочинили.

— Ясно, врешь! — смеются остальные, хотя знают, что Кубарик рассказывает все как было на самом деле.

Кубарик не обижается. Он призывает в свидетели Васю и еще двоих матросов, даже приглашает сесть в шлюпку и поплыть к кабелю:

— Вы только гляньте, як вин кабель покусав, проклятый. Вся ж изоляция попорчена. Кашалот — вин не кит, у него зубы будь здоров.

Внезапно матросы расступаются и пропускают высокого человека в зюйдвестке. Это капитан, Мартин Августович Лиепень.

— А ведь Никуля прав, — говорит он, посасывая пустую трубку. — Кашалоты часто запутываются в кабелях. Еще в молодости я читал книжку одного американского геолога. Там он приводит десятки подобных случаев. Причем интересно, что почти все животные запутывались именно так, как нам сейчас рассказал Никуля: нижней челюстью. И всегда кабель сильно бывает запутан и несет следы зубов. Только однажды кит сумел совсем разорвать кабель…

— А зачем они это делают, Мартин Августович? — раздался чей-то голос.

Капитан рассмеялся:

— А кто их знает. Ученые считают, что животные сами нападают на кабель. Пытаются его порвать, утянуть куда-нибудь и неизбежно запутываются. Бедный кашалот и бьется, и рвется, а освободиться не может. Так и умирает от удушья, не имея возможности всплыть на поверхность.

— Наверное, кашалот принимает кабель за гигантского кальмара! неожиданно для себя выпалил Гоша.

— Почему ты так думаешь? — повернулся к нему капитан.

Гоша покраснел, смутился, но все-таки выдавил из себя:

— Я вот в книжке читал, что бывают гигантские кальмары. Метров в тридцать, а может, и сверх того. А кашалоты, они всегда кальмарами питаются. Мне еще дед, китобой, рассказывал, что в желудках кашалотов полным-полно кальмарьих клювов непереваренных.

Все с любопытством глядели на Гошку.

Капитан улыбнулся и точно про себя тихо сказал:

— Да, это правда. Мелких головоногих кашалот жрет. А вот с гигантскими кальмарами… Тут, кто его знает… Неизвестно, кто из них жертва, а кто охотник.

Может быть, и прошел бы этот случай бесследно для Гошки, не заговори он тогда о кальмарах.

Назавтра Гошку вызвал к себе капитан. Гошка с любопытством и робостью оглядывался по сторонам, сидя на стуле в маленькой чистенькой каюте. Все было здесь к месту, ничего лишнего. Аккуратная кровать под верблюжьим одеялом, рукомойник, крохотный письменный стол. По стенам висели приборы, полка с книгами, увеличенная фотография некрасивой задумчивой женщины.

Капитан не курил. Врачи запретили строго-настрого. Зато с трубкой не расставался. Вот и сейчас он молча разглядывает Гошу и посасывает пустую трубку.

— Это хорошо, — без всякого предисловия начал капитан, — что ты книжки читаешь. Еще лучше, что помнишь прочитанное. И совсем хорошо, что думать умеешь, предполагать. У тебя какое образование?

— Десять классов закончил.

— А дальше что не пошел?

— На хлеб зарабатывать надо. Мать уже старая стала.

— Да-а… Вернемся из плавания, на заочный подавай. Мы тебе все здесь поможем. Кто чего знает…

— Спасибо, Мартин Августович. Только я пока об институте не думаю. Мне и так, матросом, хорошо. Да и специальность-то я себе не выбрал. В институт связи, что ли? Все-таки к кабелям отношение имеет.

— Институт связи — это неплохо. Но так судьбу не выбирают, вернее, не делают судьбу. Что дело свое любишь — это хорошо. Но не значит, что других дел на свете нет. Нужно тем заниматься и там работать, где больше всего пользы принести сможешь, где себя полнее отдашь… Выразишь, что ли… Говорят, при коммунизме не будет так, что у человека на всю жизнь одна профессия. Ведь великое счастье иметь возможность изредка переключаться на другое дело. Есть люди однолюбы в смысле работы, есть универсалы. Но и тех и других не так уж много. В основном у человека бывает желание проявить себя на двух-трех поприщах. Ну, дело не в этом. Я, например, биологом стать мечтал. Да не получилось…

— Почему не получилось, Мартин Августович?

— Не такая у нас в Латвии тогда жизнь была, чтобы выбирать мог. Пришлось матросом наняться, кочегаром, точнее. Поплавал по морю немало… За то жизнь благодарю.

— Ну, а потом?

— А что потом! Потом стар стал. Жизнь менять поздно показалось. Да и привычка. Куда я от моря уйду? Ты вот — другое дело. У тебя все возможности есть.

— Я понимаю.

— Ну, то-то. Я вчера, понимаешь, в тебе себя увидал. Прежнего, конечно… Плавал я в ту пору боцманом на чилийской «Розамунде». Как и сейчас, только было это далеко отсюда, в Южном полушарии, мы вытянули поврежденный китом кабель. И меня тогда, как громом, поразило. И знаешь, что?

Гошка, как завороженный, покачал головой, не спуская взгляда с капитана.

— Я, понимаешь, — продолжал капитан, — водолазом долго работал, может, поэтому у меня и мысль эта родилась… Одним словом, удивился я очень. Удивился, как кит такое давление выдерживает. Ты понимаешь, что получается? Здесь вот глубины свыше 1400, а кашалот в кабеле запутался! Тогда тоже, помню, мы кабель с 1700 подняли. Недавно совсем, в 1951-м, в августе, читал, чинили кабель Лиссабон — Малага на глубине 2200 метров — и тоже… Что ты думаешь? Подняли — покусанный кашалотом кабель, на котором болталось полусгнившее мясо. А ведь на глубине в 2000 метров давление 200 атмосфер. Ты только вообрази себе: 200 килограммов на каждый квадратный сантиметр поверхности.

Я тогда, ой, как горько пожалел, что нет у меня такой возможности, чтоб засесть за книги. Поучиться, поработать в лабораториях. Эх, да что там говорить! Ведь ни одно из млекопитающих не встречается в своей жизни с такими страшными давлениями. Кажется, в лепешку должно расплющить. Так нет же. Плавает кит у самого дна, да еще кабель покусывает. Ох, до чего же хотелось мне узнать тогда, как это организм кита приспособился к резким переменам давления. Я ведь и водолазом был. Кому, как не мне, знать, что такое есть за вещь перемена давления!..

"Сейчас я могу сказать вам, дорогой Мартин Августович, как приспособился к большим глубинам организм кита", — подумал Кавергин.

Воспоминания увлекли его. Он припомнил недавно состоявшийся ученый совет Института океанологии, где ему пришлось делать доклад о перспективах овладения большими глубинами океана.

Большой конференц-зал, отделанный под мореный дуб, внимательные лица ученых, лысины, солидный блеск очков, бороды "морских волков". И его собственный голос, гулко звучавший в притихшем зале:

— Подводя итоги, мы можем сослаться на мнение, которого придерживается подавляющее большинство исследователей. Считается, что внутренние органы кита во время ныряния оказываются каким-то образом защищенными от давления окружающей среды. По крайней мере, давление, передаваемое на внутренние органы, не превышает нескольких атмосфер… Но это не так.

Да, это широко распространенное мнение неверно. Хотя, в самом деле, трудно представить себе, чтобы мягкие мускульные ткани, допустим даже в состоянии самого сильного напряжения, смогли противостоять давлению, превышающему сотни атмосфер. Даже стальная обшивка подводных лодок не может противостоять такому давлению. Поэтому и лодки, я водолазы в тяжелых скафандрах довольствуются глубинами, не превышающими трехсот метров.

Не может быть сомнений, что кровь в поверхностных сосудах кожи или ротовой полости находится под давлением, равным гидростатическому. Но по закону сообщающихся сосудов такое же давление должно установиться во всей системе, в том числе и во внутренних органах животного.

Кроме того, не следует забывать, что кашалот питается на глубине многих сотен метров. Надеюсь, это обстоятельство никто не станет оспаривать?

— М-да…

— Так вот, значит, давление в его желудке тоже должно быть равно гидростатическому. Иначе нельзя. Иначе каждая проглоченная рыба, каждый самый крохотный кальмар разорвутся в желудке, как граната.

Все это свидетельствует о том, что во время ныряния во всех органах животного создается давление, равное гидростатическому. Оно как бы пронизывает все тело. Следовательно, и речи не может быть о какой-то защищенности кашалота от давления среды…

"Шокальский" сильно качнуло. Кавергин ухватился за поручни мостика. По палубе торопливо просеменил начальник геофизической группы Кравцов. Вскоре на мостик поднялся капитан. Мартин Августович был встревожен. Не глядя на Кавергина, он сказал:

— Зафиксирован подводный взрыв. Связь с батискафом потеряна.

3

Сколько прошло времени? Секунда или столетие? Володя не знал, но ему казалось, что он заново прожил всю свою жизнь. Он увидел себя мальчишкой, идущим первый раз в школу, держась за большую отцовскую руку. Ранняя осень. На асфальте, как большие павлиньи перья, расцветают капли бензина. Влажный ветер кружит первые опавшие листья, отливающие латунью. Потом почему-то-в памяти проявилась зачетная книжка и подписи профессоров университета. До боли явственные и ощутимые, вспомнились микротомовые срезы кальмара, сделанные вчера на Райкоке под палящими лучами солнца. Солнце… Неужели он больше не увидит его? Щемящая жалость к себе перехватила дыхание. Ему стало трудно дышать. Тихие, беззвучные слезы покатились по щекам. Володе было жаль себя, жаль Мухина, который, не шевелясь, лежал перед ним на холодном полу. Какая глупость, ах, какая все это глупость…

Ему страстно захотелось сейчас же, немедля, увидеть темно-синее небо, покрытое кучевыми облаками, белыми и легкими, похожими на снеговые горы. Но перед ним была лишь густая чернильная мгла, проникавшая в мозг и затоплявшая душу. Чтоб отгородиться от нее, оттолкнуть ее прочь, он вытянул руки вперед и почувствовал, как кто-то схватил их.

Он обрадовался безмерно, безгранично, с той же неистовой силой, с какой только что отчаивался. Он почувствовал, что любит этого Мухина, любит уже давно, хотя и знаком с ним всего лишь несколько дней. Славный ты парень, как хорошо, что ты жив, это же прекрасно, что ты жив! Какой же ты молодец…

Он прикоснулся к лицу Мухина и понял, что тот говорит. Невидимые губы геолога быстро-быстро шевелились, твердая челюсть дрожала и прыгала.

— Николай, дорогой, я не слышу тебя. Я оглох, понимаешь? Но это неважно. Надо проверить, работает ли связь. Потом посмотреть, что с аккумуляторами. Нет света и обогрев, кажется, не действует. Становится чертовски холодно.

А Мухину было худо. Путь к сознанию шел через боль. Голова гудела и кружилась. Мухин сел, а затем тихонько привстал. Черт возьми, кажется, они здесь плотно засели. Что же произошло? Сначала взрыв вулкана, затем этот полет вверх тормашками… Жаль, что Хитров ничего не слышит. Похоже, он здорово струхнул. Но ничего, держится. Да, держаться надо. Крепко надо держаться. Сколько здесь придется сидеть, неизвестно. Но почему же не сработал балластный сбрасыватель? Непонятно. Или он сработал? Тогда они давно были бы на поверхности. А они… Кстати, где же они?

Мухин шарил по пульту, нащупывая знакомые кнопки и переключатели. Так. Значит, радио не работает. Наверное, все лампы полетели. Шутка ли, такой толчок! Только люди могут переносить подобные сотрясения. А хрупкие приборы — куда им. Хорошо еще стекло не треснуло. Не пришлось бы тогда… Ничего не пришлось бы.

— Аккумуляторы вышли из строя. Одни осколки, — негромко сказал Хитров.

Плохо, подумал Мухин. Очень плохо. Связь потеряна, электроэнергии нет. Хорошо хоть углекислотные поглотители сохранились. Не задохнемся, по крайней мере. И вода есть. Значит, еще не все потеряно.

Держись, Володя, теперь наша сила в терпении. Нужно ждать. Там, наверху, наверное, уже принимают меры.

Мухин отыскал спину Хитрова и ободряюще похлопал юношу по плечу. Тот в ответ пожал ему руку.

— Может, поедим? — спросил Володя. — А то я что-то проголодался.

Мухину эта мысль очень понравилась. Они выпили по чашке горячего какао, сохранившегося в термосе, и почувствовали себя совсем уютно. Нет ничего успокоительнее, чем атмосфера будничных дел. И поспать бы им вовсе не мешало. Но уснуть здесь, сидя в жестком кресле, было невозможно. Мешал холод и еще что-то, встревоженным зверьком притаившееся под сердцем.

— Второго батискафа здесь у них нет, — говорил как бы сам с собой Володя. — Значит, надо затребовать из Приморска. Да и что это за поиски с батискафом? Можно проискать миллион лет и ничего не найти.

Вдруг Мухин сообразил, как можно общаться с Володей. Он взял руку юноши и стал водить по ней пальцем.

— Ка… и… кин… но, — повторял вслух Володя начертанное Мухиным.

— Кинооператор, — наконец прочел он. — Конечно, только он. Ты знаешь, мне кажется, я припоминаю его. Как-то я был на семинаре профессора Кавергина. Он делал доклад о создании в организме человека тех же условий, которые возникают при погружении кита на большую глубину. Он еще называл их таким смешным словом — кетационные условия, дословно — китовые. По-моему, кинооператор очень похож на Кавергина. Может быть, это он и есть?

Мухин написал одно слово на руке Володи.

— Как? — повторил тот. — Как он это делает? Ему удалось разработать несколько приспособлений. По идее они все заимствованы у кашалотов. Эти млекопитающие очень хорошо приспособлены к условиям глубоководной среды, вот Кавергин и позаимствовал кое-что у них…

Мухина заинтересовало Володино объяснение. Кроме того, оно отвлекало от давящей мысли о несчастье. Он стал расспрашивать Володю.

— Какие? — читал Володя неровные движения мухинской руки. — Прежде всего система клапанов, препятствующих выжиманию воздуха из легких на глубине. Кроме того, колоссальное количество дыхательного пигмента, связывающего кислород в мышцах. Обилие пигмента миоглобина позволяет кашалоту запасать кислород не только в легких, но и во всем теле, так сказать. Кавергин перенес эту особенность дыхания кита на человека. Мне самому непонятно, как ему удалось это осуществить. Я просто рассказываю, что слышал на семинаре. Я понял так, что чудовищные давления живому организму не страшны. Ведь наше тело практически состоит из жидкости. А жидкости несжимаемы. Это и школьник знает. Внутренние органы тоже будут работать нормально, если внутри организма установится давление, равное гидростатическому. Кровь но сосудам будет свободно двигаться силой сокращения сердца, так как на любой глубине давление крови будет слагаться из гидростатического плюс давление, развиваемое сердечной мышцей. Ясно?

— Дыхание, — написал Мухин.

— Я же говорю — миоглобин. Кит, он что делает? Вынырнет, провентилирует легкие и опять под воду уходит. Но благодаря миоглобину не только легкие насыщаются кислородом, но и весь организм. Поэтому мышцы животного долгое время не нуждаются в притоке свежей крови, несущей кислород. Вероятно, у этого кинооператора в маску вмонтирована система клапанов, чтобы уравновесить давление, — это раз. А во-вторых, биофизики это уже умеют, в его организм введены вещества, которые способны запасать в связанном виде большое количество кислорода и отдавать его по мере надобности работающим органам. Кессонная болезнь тоже здесь не страшна. Ведь киты уходят под воду лишь с одной порцией воздуха, а это значит, что азот в организме не накапливается.

— Колоссально, — Володька, — скоро — пьем — кофе — Шокальский, — подвел итог беседы Мухин.

4

Кавергин скользнул в воду. Сердитая волна не успела его толкнуть и яростно ударилась о борт «Шокальского». Капитан сделал приветственный жест рукой и отошел от борта. На лице его застыло напряжение. Кавергин погружался пятнадцатый раз. Искали батискаф. Конечно, батискаф оснащен новейшим оборудованием, запасы еды и воздуха позволяют жить в нем неделями, но… Но трехкилометровая пучина таила з себе слишком много опасностей, и Мартин Августович помнил об этом.

Кавергин шел в глубину. Перед ним промелькнули светлые слои, где плавали ленивые медузы и суетилась рыбья молодь, затеи стало темнеть началось глубоководное царство. Водяная ракета легко и уверенно тянула ученого вниз. Игорь Васильевич почти не рассматривал уже порядком надоевший ему подводный мир. Сколько он ни обследовал район вулканического извержения, до сих пор ничего найти не удалось. Взрыв вулкана изверг огромные массы лавы и пепла, загрязнившего воду на несколько километров вокруг. Луч фонаря теперь с большим трудом пробивался сквозь красновато-рыжую муть. Непрестанный гул и удары, доносившиеся со стороны извержения, болезненно давили на уши. Кавергин поморщился и понесся над дном, освещая небольшим прожектором колеблющиеся холмы придонного ила.

Он описывал концентрические кольца вокруг вулкана, время от времени увеличивая их диаметр. Такое занятие могло бы показаться бесплодным, если бы не магнитоискатель. Сейчас Кавергин был вооружен прибором, позволявшим отыскать любой металлический предмет в радиусе пятидесяти метров. Прибор напоминал большой фотоаппарат. Его несколько минут назад привез на «Шокальский» тот самый вертолет, который доставил туда Кавергина. Взяв прибор, Игорь Васильевич сказал:

— Я надеюсь, что пятнадцатое погружение будет последним.

Капитан испуганно взглянул на ученого.

— Не говорите так.

Кавергин рассмеялся.

— Не волнуйтесь, Мартин Августович. Нам теперь все кашалоты завидуют…

Игорь Васильевич посмотрел на стрелку прибора. Она ожила. Что-то ее беспокоило. Она вздрагивала, на мгновение отклонялась, а затем вновь возвращалась в устойчивое нулевое положение. Кавергин понял, что прибор реагирует на глыбы камня и куски застывшей лавы, выброшенные вулканом. "Неплохо, что ты такая чувствительная, стрелочка, но заметишь ли ты батискаф, вот в чем дело, — подумал Кавергин. — Океан и батискаф… Да, это даже не иголка в стоге сена".

Внезапно стрелка резко подпрыгнула и застыла, указывая на цифру 10. Кавергин осторожно развернул прибор и определил направление: северо-северо-запад.

Через несколько секунд он был на месте, где прибор заметил металлическое тело. Игорь Васильевич с удивлением осмотрелся: ничто не говорило о присутствии батискафа, куски охлажденной лавы да камни разрывали илистую поверхность дна, словно огромные черные язвы. Но прибор упрямо твердил свое: где-то здесь должен находиться металл.

Кавергин присел на длинный лавовый язык, похожий на спину гигантской черепахи, и задумался.

Где же?

Вдруг он услышал слабый стук, доносившийся снизу. Негромкий, еле различимый, он отозвался в душе Кавергина громовыми раскатами радости. Батискаф был под ним!

Игорь Васильевич спрыгнул на дно и сразу ушел по грудь в ил. Он руками обчищал и ощупывал каменную глыбу, пока, наконец, не почувствовал полированный бок аппарата. Схватив водяную ракету, он нанес несколько сильных ударов по металлу. В ответ посыпались быстрые взволнованные толчки. Обитатели батискафа приветствовали своего спасителя.

Кавергин огляделся и недовольно покачал головой. Задача была исключительно трудной. Батискаф оказался наглухо замурован в лавовом выбросе. Выцарапать аппарат из каменных объятий можно только с помощью взрыва. Перенесут ли ребята новую встряску?

Игорь Васильевич постучал по скользкой обшивке. Мухин быстро отстучал ответ: живы, ранений нет… настроение хорошее… температура градусов восемь… из-за холода не работает очистка воздуха… пришлось перейти на кислородные маски…

Последнее сообщение встревожило Кавергина: значит, время для спасения ограничено. Он передал внутрь батискафа несколько ободряющих слов, закрепил на камне зажженный прожектор для ориентира и помчался вверх, оставив за собой хвост взбаламученного ила.

Дно океана опустело. Одиноко маячил тусклый луч света, освещавший фосфоресцирующую взвесь из частиц глины и микроводорослей. Глухие отзвуки извержения и рассеянный багряный свет придавали подводному ландшафту зловещую окраску. Казалось, все здесь застыло в ожидании роковых событий…

Кавергин вернулся через час. Он привез с собой тюк с инструментами и материалами. Здесь был тол в аккуратных цилиндриках, подрывная машинка для подводных работ и ручной электробур.

В ушах у Игоря Васильевича еще стояли шум аплодисментов и крики «ура» на палубе «Шокальского», грянувшие, когда стало известно, что батискаф найден.

— Я не подрывник, — сказал он капитану, выслушав его наставления. — Но, кажется, я вас понял и постараюсь сделать все так, как вы мне советуете.

Кавергин постучал внутрь батискафа. Там долго не отвечали. Наконец, раздались слабые удары. "Воздух… что-то с воздухом… баллон израсходован полностью…"

Игорь Васильевич оцепенел. Это было неожиданно. Кислорода в баллоне должно было хватить по крайней мере еще часа на четыре. Обыкновенно батискаф полностью обеспечивается работой углекислотной установки. Баллон с кислородом — это аварийный запас.

И вот… Что-то произошло.

Кавергин принялся торопливо сверлить дыры под заряды. Передвигаться по вязкому мягкому грунту было тяжело, и он как-то очень быстро устал. Когда все было готово, в глазах у него уже плыли темные круги. Он оттащил подрывной ящик подальше от лавовой глыбы, в которой, как жук в янтаре, покоился батискаф.

"Шестнадцать погружении на такую глубину даже кашалот не выдержит", мелькнула вялая мысль. Медленным движением он замкнул контакты. Резкий треск, словно разорвали полотнище, на миг ошеломил его. Ил вздыбился густым желтым облаком и закрыл поле зрения. Кавергин подождал, пока ржавые потоки придонной грязи немного осели, и поплыл к месту взрыва. Ни батискафа, ни лавы он там не обнаружил. "Вырвались… Живы ли?" — подумал он и внезапно ощутил страшную усталость. Тело его было разбито и бессильно. Каждое движение давалось с трудом.

Он немного поплавал в темном киселе в районе взрыва, натыкаясь на мелкие кусочки камней. Казалось, ему жаль покидать это место.

"Подъем", — с большим усилием воли подал он сам себе команду. И вдруг обнаружил, что с ним нет водяной ракеты. Быстрыми суетливыми движениями он подплыл к подрывному ящику, затем вернулся назад… Ракеты не было. Внезапно он вспомнил: двигатель остался возле батискафа! Трубка мешала ему сверлить дыры, он снял ее и бросил в небольшую выемку на камне. В спешке позабыл о ней и теперь либо двигатель погиб при взрыве, либо, безвозвратно утерянный, покоится на илистом дне. Найти его нечего и мечтать. Это не батискаф.

Кавергин посмотрел вверх. Может, впервые за все время он ощутил тысячетонную тяжесть воды, нависшую над головой. Ему стало очень холодно, хотя обогрев костюма был включен на полную мощность.

"Три километра… Много…"

Он медленно поплыл вверх, осторожно шевеля ластами. Острая режущая боль в боку заставила его на миг остановиться. Затем он вновь поплыл все выше и выше. Но ему казалось, что он опускается вниз. Это странное двойственное чувство овладевало им все больше, пока не наступило полное безразличие ко всему, что его окружало, и он уже не интересовался, куда плывет…

"Шокальский" делал двадцать узлов в час. Все меньше миль оставалось до Владивостока. Мухин и Хитров стояли на палубе, задумчиво глядя на пенистые барханчики волн. Во все стороны распахнулась необъятная синь и тишина.

Высокий седовласый капитан поднялся по трапу на мостик. Сдержанным кивком ответил он на приветствие.

Мартин Августович смотрел вперед, но видел он не океанские просторы. Перед ним стояло лицо Кавергина. Как радостна была их встреча, когда он прилетел в ту ночь на вертолете. Как лучезарно он умел улыбаться… Он сказал тогда:

— А все-таки вы пришли в науку, Мартин Августович. Вы же теперь капитан научно-исследовательского судна. Оказывается, можно слить разнообразные стремления человека всего лишь в одной профессии? А, Мартин Августович?

Капитан почувствовал комок в горле. Он судорожно глотнул и склонился над картой.

Высоко над мостиком в синеве неба рядом с красным флагом трепетал на ветру бело-голубой вымпел. Все встречные корабли узнавали по нему научно-исследовательское судно и приветственно гудели.

Кругом только волны и небо, и очень далеко еще до земли.

Угодный Солнцу

Фрэнк остановился перед солидной, обитой черной кожей дверью. Скромная и строгая медная табличка с надписью "Дж. Э.Хьюз, директор газеты "Дейли экспресс" потемнела от времени. Фрэнк взглянул на часы — было без трех минут десять.

Шеф назначил ему ровно в десять, и Фрэнк сел в кожаное кресло:

— Ладно, посижу три минуты в приемной.

Фрэнк, или Френсис О'Нинли, был заместителем заведующего отделом науки. В редакции Фрэнка считали чудаком, но относились к нему с уважением. Для него не существовало другой сенсации, кроме научной. Он готов был отвести целую полосу статье об исследовании свойств ДНК или сообщению об открытии антигиперона. За свою десятилетнюю работу в газете Фрэнк встречался со многими крупными учеными. Среди них были и молодые физики, только вчера ставшие академиками, и убеленные сединами нобелевские лауреаты. Но каждый раз, когда ему предстояла встреча с человеком науки, Фрэнка охватывало чувство благоговейной робости и радостного ожидания.

Фрэнк успевал следить буквально за всем, будь то загадки микромира или парадоксы пространства-времени, проекты изменения климата Земли или тайны генетики. К тому же он был хороший популяризатор. Он не размазывал материал, как манную кашу по тарелке, не обливал его малиновым сиропчиком. Он ненавидел вульгаризаторство и не терпел трескучего дилетантизма научных терминов. Художественный образ, контакт с читателем и вера, что именно его статья самая важная на всех тридцати двух полосах газеты, — это было главное оружие Фрэнка.

Но все же многие считали его чудаком. Когда русский космонавт впервые в истории успешно слетал в космос, Фрэнк был в Москве. Другие газеты печатали интервью с героем, его биографию, портреты жены и матери, подробно описывали внешность и застенчивую улыбку.

Но Фрэнк слал в "Дейли экспресс" телефонограммы о значении полета для будущего, о замечательной точности отделения ступеней ракеты, о телеметрической аппаратуре.

Шеф метал молнии.

Но, как ни странно, "Дейли экспресс" раскупали, и очень быстро. Ведь в эти дни все газеты были похожи одна на другую: те же портреты, те же статьи, и только материалы Фрэнка давали читателю новые подробности, которых он так жаждал.

Шеф посмеивался и сосал леденцы.

— Вот тебе и чудак, — говорили коллеги и многозначительно поджимали губы.

Фрэнк взглянул на часы, поднялся и отворил дверь.

— О! Фрэнк, дружище, я уже жду вас. Садитесь, пожалуйста.

Этот розовощекий и абсолютно лысый толстяк похож на огромного младенца, — такое сравнение всякий раз приходило Фрэнку на ум, когда он сидел в кабинете шефа.

— Не хотите ли? — Хьюз протянул Фрэнку раскрытую жестянку леденцов.

— Благодарю вас, сэр, — Фрэнк осторожно подхватил янтарную, чуть липнувшую к пальцам рыбку и отправил ее в рот. Хьюз засунул себе в пасть целую пригоршню.

— Я жду от вас сенсации, Фрэнк, настоящей сенсации. Может быть, вы догадываетесь, какой?

— У меня как раз есть превосходный материал о докторе Мадаваре. Он…

— Кто это такой?

— Биолог, сэр. Нобелевский лауреат.

— Не пойдет. Это не сенсация. Мне нужно что-нибудь такое, — Хьюз попытался щелкнуть своими пухлыми, как розовые сосиски, пальцами, — ну как бы это вам сказать… Нужно, чтобы газета вышла минимум тройным тиражом!

— Совсем недавно так оно и было.

— Вы совершенно правы, но этим я обязан русскому летчику, а теперь я хочу быть обязанным своему сотруднику, — по лицу Хьюза поплыли жирные складки.

Фрэнк ответил ему холодной вежливой улыбкой.

Хьюз встал и, смешно переваливаясь на коротких ножках, прошел через весь кабинет к географической карте.

— Меня осенила идея, Фрэнк. В свое время "Нью-Йорк Геральд" отправила Стенли в дебри Африки. Газета утроила тираж, а Бельгия получила Конго. Недавно "Дейли Мейл" послала Ралфа Иззарда искать снежного человека. Они пощелкали фотоаппаратами над коммунистическим Китаем, йети они, конечно, не нашли, но газета выходила удвоенным тиражом.

— Кроме того, они дали возможность заработать ребятам из сатирических журналов, сэр.

— Да, да, Фрэнк, именно так. Но, с вашего позволения, я продолжу. Итак… ну, да чего там! Одним словом, Фрэнк, вы поедете в Сахару.

— Куда?

— В Сахару. Сейчас я вам все объясню. Мне не нужно, чтоб вы что-то там открыли. Отнюдь нет. Важно, что вы поедете… Поедете на джипе вдвоем с шофером. Он же — радист. А мы будем с тревогой следить за вашей судьбой, плечи шефа затряслись от смеха, точно застывшее желе.

— Да, но почему именно туда, почему в пустыню?

— Я помню, что вы недавно дали материал о гипотезе одного ученого. Это, кажется, о тектитах?

— Да, сэр.

— Так вот. Он утверждает, что где-то там еще до Адама был космодром или что-то в этом роде. Ну, вы и поедете проверить эту гипотезу. Так?

— Я не знаю, как насчет роста тиража. Но даже если он возрастет, этим вы опять-таки будете обязаны русским. Они много работали над происхождением тектитов.

— Не только. Не только им. Вам также, Фрэнк, ведь мы будем с волнением и тревогой следить за вашей судьбой.

— Вряд ли даже самая лучшая экспедиция сможет подтвердить или опровергнуть это предположение… Вряд ли.

— Этого и не нужно, йети тоже не нашли. Да и поиски Ливингстона были только предлогом.

— Предлогом? К чему?

— Бизнесу, Фрэнк. Будь то новые колонии или престиж газеты. Первое, конечно, важнее.

— Да, но теперь…

— Теперь один уговор. Никаких путевых впечатлений, никакого местного колорита. Материал начнете давать по прибытии в пустыню. Мы договорились с французскими властями (вы поедете через Алжир), что вы и словом не обмолвитесь ни об «ультра», ни о взрывах в Сахаре.

— Моя специальность наука, сэр!

— Атомная бомба тоже наука. Поэтому ни-ни! Только тектиты, только древние находки и всякие сумасбродные предположения.

— Сэр?

— Я шучу, Фрэнк. Материал будет оплачиваться соответственно. После возвращения двухмесячный отпуск. А сейчас идите к Патрику. Он все оформит. Да… когда все будет готово, зайдите попрощаться.

Еще несколько часов назад термометр показывал шестьдесят. Но зашло солнце, и на пустыню опустилась холодная страшная ночь. Ни ветерка, ни звука. Только бесстрастно блистают звезды, отраженные мерайей, — ровной блестящей площадкой, покрытой кристалликами гипса, только прошелестит фаланга или засвистит ящерица.

Фрэнк стоял у входа в палатку и курил свою неизменную прямую трубку из шотландского вереска. Его высокая худощавая фигура отбрасывала черную тень, изломанную застывшей песчаной зыбью.

Всюду песок, думал Фрэнк, навязчивый нудный песок, застревающий в глазах, скрипящий во рту. А ведь он не бесплоден, — и мысли Фрэнка унеслись на юг. Туда, где катит свои воды широкая и полноводная Конго.

Если бы там, где кончаются жаркие тропические болота, где вместо сырых тропических лесов реку сжимают высокие скальные берега, если бы там, в узком ущелье Стенли-Гил, построить высотную плотину? Как широко разлилась бы Конго! Уже не река, а огромное пресноводное море скрыло бы под толщей воды весь этот рассадник малярии. Потом, когда вся низменность была бы затоплена, вода устремилась бы в один из притоков великой реки.

Фрэнк видел, как бурный поток заставил реку повернуть вспять и понесся к каналу. Белой пеной вскипает кофейного цвета вода, крутит водовороты; как красавица заплетает косу, переплетает река темные струи. И бежит, бежит, чтобы шумным водопадом низвергнуться в котловину озера Чад.

Чад тоже станет пресноводным внутренним морем, думает Фрэнк, и чудится ему в блеске мерайи зеркальная гладь воды. Вокруг него, как тысячи лет назад, когда жили древние рыбаки — алассарасы, зашумят зеленые саванны. Из возрожденного моря Чад — как это прекрасно звучит, море Чад! — вода устремится в русла давно отшумевших рек, бесчисленные уэды. Так родится великая река — второй Нил, который понесет воды Конго в Средиземное море. Сахара тогда преобразится! Вот этот сухой и страшный песок-сероцвет превратится в самую плодородную почву в мире! И зашумит сад над новой Африкой!

Фрэнк поежился и, присев на корточки, зажег спиртовку.

— Хелло! Майкл!

Из палатки послышалось сонное ворчание.

— Вы спите?

Ответом было равномерное, как прибой, посапывание.

А будет ли это когда-нибудь? — подумал Фрэнк, наливая в кофейник воды. Наверное, будет. Ведь строят же русские плотину в Египте. У них все по-иному, у этих русских… Еще недавно они были нашими союзниками, почему бы теперь нам не заключить новый союз, не объединить силы в борьбе с пустыней, с космосом?

В палатке затрещал будильник.

Нужно растормошить парня, иначе он не встанет, решил Фрэнк и на четвереньках полез в палатку.

— Ну, вставайте же, Майкл! Вам пора на дежурство. Я сварил кофе.

В призрачном синеватом огне спиртовки, тысячекратно преломленном в кристаллах гипса, можно было видеть, как из палатки высунулось распухшее и помятое, добродушное и классически ленивое лицо шофера Майкла Ифкина.

Если взглянуть назад, можно увидеть, как до самого горизонта уходят постепенно суживающиеся узорчатые отпечатки шин. Если посмотреть вперед, то не увидишь даже этого. Только пески, недвижные страшные пески, пески до самого горизонта, до самой туманной дымки.

— А ведь здесь раньше жили люди, Майкл.

— Вы шутите, сэр? — одну руку шофер держал на руле, другую то и дело поднимал, чтобы стереть с лица пот.

— И не думаю. Три тысячи лет назад здесь шумели базары больших городов. По улицам неслись легкие колесницы, гривы лошадей были завиты в мелкие колечки и выкрашены охрой.

Шофер недоверчиво пожал плечами.

— Это правда, Майкл. Можете не сомневаться. Об этом рассказали нам изображения невиданной красоты, высеченные на скалах.

— Мы увидим их?

— Мы увидим другое. Помните, две недели назад мы повстречали старика из племени Тай-ток?

— Того оборванца, с которым вы болтали по-французски?

— Он не оборванец. Это потомок древней расы. Когда наши предки ходили в шкурах, его пращуры жили в больших городах, спали на ярких коврах, ели на чеканной серебряной посуде.

Фрэнк снял темные очки, провел мокрым от пота платком по лбу и переносице, и вновь надел их. Курить ему не хотелось, не хотелось даже пить тепловатое «пепси». Вот если бы можно было попасть в прохладную тень, разуться и выпить стакан шипящей, взрывающейся серебряными пузырьками газа минеральной воды со льдом!

— Кстати, этот старик князь или что-то в этом роде.

— Да ну? — Майкл неосторожно притронулся пальцем к какой-то металлической штуковине, и сейчас же засунул палец в рот.

— Обожглись? Наденьте перчатки.

— Да, придется. Все накалено, как в преисподней. Так вы говорите, что этот старикан так же знатен, как герцог Ланкаширский?

— Во всяком случае, его род древнее. Он иххагарен. Я точно не знаю, что это такое. Но думаю, нечто вроде титула. Впрочем, это не так важно. Интересно другое — я показал ему тектиты и спросил, не встречал ли он что-либо подобное. Вы знаете, что такое тектиты?

— Какие-то камешки?

— Это кусочки природного стекла. Природного потому, что возраст их исчисляют десятками тысяч лет. Один только бог, а может быть, и дьявол знают, откуда они взялись. Некоторые из них радиоактивны. Сейчас в их составе обнаружены такие изотопы, которые образуются только искусственно.

— Атомный котел до всемирного потопа?

— Нечто вроде этого. Было даже предположение, что это следы приземления неизвестного звездолета.

— С атомным двигателем?

— Ну да! Песок под его дюзами расплавился и превратился в радиоактивное стекло.

— Интересно…

— По-моему, не очень. Гипотеза-однодневка. Родилась на интересе к космосу. Вот русский корабль-спутник — это действительно интересно. Вы только представьте себе… Голубая полоска, потом все синее и синее, дальше пронзительно фиолетовые тона, все более интенсивные, переходящие в черноту космоса. Только подумать, он видел то, чего еще не видел ни один человек в мире!

— Янки тоже скоро полетят.

— Конечно, полетят. Но он-то первый! А это очень много значит.

— Да, вы ведь говорили об этом, как его, герцоге? Он что, знает о тектитах?

— Да. Они разбросаны по всей пустыне. Бедные женщины делают себе из них бусы. Особенно много их здесь, в стране Танезруфт.

— Почему же вы так хотите попасть к этим проклятым скалам? Ведь тектиты-то здесь?

— Да они есть почти повсеместно. В Австралии, в Чехословакии.

— А что же мы будем делать в скалах? Сидели бы себе в гостинице и посылали в редакцию письма. А то ездим, ездим по этому пеклу!

— Ничего вы не понимаете, — глаза Фрэнка стали глубокими и загадочными. — Вы никогда не поймете, как человек может быть счастлив, проезжая по пескам, которые хранят в себе древние города, прыгая по скалам, где древние скульпторы обрели бессмертие. Здесь столько тайн, столько страшных и темных загадок! Порой мне кажется, что в пустыне духи. Я только не знаю, какие — злые или добрые.

Майкл не отвечал. Слюна у него во рту сделалась тягучей. Затылок давило и жгло, как от горчичника. Голова чуть-чуть кружилась. А бесцветное небо, казалось, лежало на плечах. Внезапно он увидел где-то далеко впереди озеро. Воздушные пальмы смотрели в чистую-чистую воду. К озеру спешил караван. Бубенцы на верблюдах заунывно звенели. Майкл знал, что в пустыне бывают зрительные миражи, но никогда не думал, что пески могут петь.

А Фрэнку порой действительно казалось, что над ними реют невидимые духи когда-то живших здесь людей.

Царство солнца, владения ветра.

Скалы накалялись полуденным светилом и, точно расплавленный металл в воду, погружались в холод ночи. Молниями пробегали по ним трещины, с пушечным гулом взрывались камни.

Потом за работу принимался ветер. Он захватывал тучи песка, крутил их и обрушивал разогнанные песчинки на скалы. Песок вымывал в них причудливые ходы, выбивал ниши и гроты, шлифовал камни.

Солнце сверху следило за этой работой. Оно словно вытапливало скрытое в камнях таинственное масло и покрывало их черным глянцем — загаром пустыни. Камни становились похожи на чугун.

Скалы Атакора! Это таинственная страна застывших причудливых теней. На века замерли здесь воины и старцы, фантастические чудовища и скорбные монахини — диковинные творения солнца и ветра. Откуда эта скальная страна возникла среди песков? Какой могучий джинн создал этот фантастический мир среди бескрайних песков?

Раскаленные камни млели в расплавленном воздухе. Воздушная дымка искажала очертания, и казалось, что скалы тихо кланяются, безмолвным танцем приветствуют пришельцев.

Нельзя смотреть без темных очков, иначе почудятся среди скал глубокие синие озера, точно наполненные жидким дымящимся кислородом. Закачаются скалы, поплывут, расплескивая синие брызги. В ушах зазвенит странная заунывная музыка, тревожная и прекрасная.

Это музыка смерти. Она закружит голову, завертит скалы в бешеной пляске. Небо опрокинется и сольется с синими озерами.

Многих погубила пустыня. Не раз Майкл замечал впереди машины выбеленные солнцем верблюжьи кости, высохшие черные мумии людей. У одной такой темной фигуры он остановил машину.

— В чем это он, сэр?

— Это одеяло из верблюжьей шерсти. Оно спасает человека и от таинственной "слюны дракона", которой так боятся туареги, и от укуса фаланги. Но этому бедняге и оно не помогло. Переверните его.

Майкл потянул за конец одеяла. Мумия завертелась, как катушка, когда ее дернешь за нитку.

— Ну и длинное же…

Наконец, одеяло размоталось, и Фрэнк увидел коричневый скелет, обтянутый сухой кожей.

Интересно, сколько ему лет, подумал он и наклонился. Что-то блеснуло это был золотой браслет с прекрасными швейцарскими часами.

— Европеец?!

— Да, Майкл, кажется.

Фрэнк осторожно взялся за высохшую кисть. Она была сжата в кулак, точно хотела что-то унести с собой навечно. Фрэнк отпустил ее, она упала и рассыпалась.

— Да, здорово поработало солнце, — сказал Фрэнк, направляясь к джипу.

— Постойте, сэр. Там что-то есть.

Фрэнк обернулся и увидел, что Майкл читает какую-то бумажку.

— Чернила совершенно выцвели.

— Не беда, мы прочтем ее в свете минералогической ультрафиолетовой лампы, когда наступит ночь.

30 сентября 1903 года, экспедиция профессора Рейера.

Тому, кто найдет это письмо. Прошу переправить моей жене Адель Рейер. Тюльпан Рюи, 48, Лион или в адрес французской Академии наук.

Нас было четверо. Мой помощник — Франц Крузель, двое рабочих-арабов и я, профессор Давид Рейер. Мы искали развалины древнего города. 21 сентября 1903 года Франц обнаружил проложенную в скалах дорогу. Она была сделана из огромных каменных плит. Каждая плита была отшлифована с величайшей тщательностью и весила, наверное, не меньше тысячи тонн! Кто и когда построил эту циклопическую дорогу, остается только гадать. Подобно винтовой лестнице, дорога шла все выше и выше. Она вилась среди скал, на каждом шагу открывая нам самые невероятные вещи. Мы встречали и огромные водоемы, выбитые прямо в скале, и неизвестно куда ведущие отверстия; удивительно круглые и широкие, они смотрели на нас с высоты.

Дорога кончилась совершенно неожиданно, так же как и началась, — между двумя самыми высокими скалами. Она обрывалась прямо в пропасть. Нечего было и думать спуститься в нее! Стена была совершенно отвесная. Лишь узенькая лестница вела куда-то вниз. Вход на эту лестницу лежал через пролом в скале. Но пролом этот был забран бронзовой решеткой, над которой высечены египетские иероглифы: "Закрой глаза и уйди. Здесь тайна, за которую ты поплатишься жизнью".

Моих рабочих обуял ужас. Они пали ниц и ни за что не хотели идти дальше. Чтобы подбодрить их, Франц решил пойти вперед. Он подошел к самому пролому. Но стоило ему прикоснуться к одному из бронзовых прутьев, как он вскрикнул, лицо его исказилось, и он упал мертвым. Рабочие бросились бежать куда глаза глядят. Яркое солнце и волнение страшно подействовали на меня — я почти ослеп. Ощупью я все же нашел дорогу назад. Сколько я ни звал, сколько ни кричал, — никто не отзывался. Рабочие или убежали с моими верблюдами, или сорвались в пропасть. Минуты мои сочтены. Смерть моя будет ужасна. Жаль, что нет револьвера.

Путник, кто бы ты ни был, умоляю, доставь это письмо по адресу.

Давид Рейер.

Р.S. Дорога начинается между скалой, похожей на рыцаря, и скалой, напоминающей кошку. Будьте осторожны. Да хранит вас бог".

Вот и последняя исполинская плита. Дальше дороги нет. Скалы отвесной стеной обрываются в пропасть. Лишь узенькая, высеченная в черном базальте лестница уходит куда-то вниз.

— Будьте осторожны, Майкл, — Фрэнк обернулся к шоферу и жестом пригласил его последовать за собой, — нас ждет немало сюрпризов: от проваливающихся ступеней до отравленных решеток.

— Вы думаете, та решетка была отравлена?

— Наверно. На ней могли быть мельчайшие зазубрины, смазанные ядом. Древние были мастера на всякие яды, даже на такие, которые не теряют с веками своей дьявольской силы… Иначе чем можно объяснить?

— Мало ли чем, — уклончиво протянул Майкл.

Но таинственной решетки не было. Чего не смогли сделать тысячелетия, сделали секунды. Кто знает, когда это было: назавтра после смерти Давида Рейера или только вчера, но обвал уничтожил и бронзовую решетку, и скалу с высеченной угрозой. Путь был свободен.

…Всему приходит конец. Кончилась и лестница. Кончилась перед идеально круглым отверстием. Зияющая чернота звала и угрожала одновременно. Майкл заглянул в отверстие. Ему показалось, что во мраке что-то светится нежным розовато-лиловым светом.

— Разрешите, я пойду впереди, сэр, — и, не дожидаясь ответа, шофер зажег фонарик и вошел в трубу.

Фрэнк последовал за ним.

В лицо пахнуло сыростью и каким-то специфическим затхлым запахом. Фрэнк зажег фонарик. Желтый луч выхватил из тьмы коренастую фигуру шофера, который, чуть пригнувшись вперед, уверенно пробирался по туннелю. На стенках трубы мерцали маленькие звездочки — это загорались и гасли кристаллики кварца. Под ногой сердито скрипел мелкий гравий, пробуждая спящее эхо, которое, как ленивый сонный зверь, нехотя огрызалось и затихало.

Внезапно Майкл остановился, погасил фонарик, присел на корточки и сопя над чем-то склонился.

— Что там у тебя, Майкл?

— Потушите свой фонарик, сэр. Здесь какая-то чертовщина, что-то светится. — Майкл выпрямился и, прижавшись к стене, пропустил Фрэнка. Только осторожнее, здесь обрыв.

Туннель, упершись в глухую скалу, вертикальным штреком уходил вниз. Фрэнк и Майкл склонились над колодезем и до боли в глазах всматривались в черный провал, где шофер увидел какое-то свечение. Может быть, там действительно что-то светилось, а может быть, просто перед глазами плыли голубые круги и метались красные шары.

— Да, что-то такое есть, — неуверенно промычал Фрэнк и зажег фонарик.

Колодезь оказался совсем неглубоким, в него можно было просто спрыгнуть.

Фрэнк спрыгнул первым, и сейчас же увидел узкий проход, который светился неверным лиловато-розовым светом. Повернувшись боком, он осторожно протиснулся в щель. В этот момент тяжело и неловко спрыгнул Майкл.

— Осторожнее, сэр! Здесь могут быть змеи или еще что-нибудь…

Но Фрэнк уже ничего не слышал, пораженный странным и великолепным зрелищем. Новый туннель был довольно короткий и впереди уже брезжил дневной свет — вероятно, в конце туннеля был поворот, который заканчивался, выходом. Но поразило Фрэнка другое. Пробиваясь из щебня высовываясь из малейшей трещины, извиваясь на потолке — всюду… росли живые газосветные трубки. Они протягивались тоненькими лентами, изгибались узкими спиралями, переплетались и свисали петлями, горевшими чистым голубым огнем. Среди этого призрачного великолепия, подобно лучшим неоновым лампам, горели малиновые, розовые, пурпурные, оранжевые и лиловые шары. Казалось, что сам воздух светится, подобно широкой реке, сплетенной из разноцветных огненных струй.

— Клянусь богом, это грибы! Невероятные неведомые грибы. — Майкл даже присел.

— Грибы?!

— Да, сэр, грибы. Я читал где-то, что грибы светятся. У одних — только ножки или шляпки, у других споры. Даже гнилушки светятся потому, что в них прорастают грибы!

Фрэнк смотрел на своего шофера и не узнавал его. Этот грубоватый и несколько неуклюжий парень преобразился. Может быть, это необычный свет живых люминесцентных ламп, при котором можно даже читать, так изменил лицо и особенно глаза Майкла, но в них горел такой чистый, такой ясный огонь восхищения, что Фрэнку стало завидно.

Он вспомнил Париж, Лувр. Наверно, тогда он сам горел вот таким же огнем, стоя перед Ренуаром или застыв в немом восхищении перед безрукой фигурой, воплотившей в себе всю красоту и боль искусства.

— Может быть, вы и правы, Майкл.

Туннель кончался над узкой котловиной, со всех сторон стиснутой скалами. Земля была близко — не более чем в тридцати футах. Забитый в скалу костыль и веревка решили дело.

Фрэнк быстро заскользил вниз, и когда до земли оставалось всего два фута, спрыгнул. Гравий зашуршал, и все стихло. Фрэнк обернулся и застыл. Он даже не слышал, как вслед за ним спрыгнул Майкл. Прямо перед собой он увидел гигантское изображение, высеченное на гладкой скале. Не отрываясь, глядели на него — дерзкого пришельца — до жути живые глаза.

Изображение было древнее и в то же время странно похожее на современное искусство. Дикую силу и убедительность придавало ему соединение самого острого и мрачного гротеска и мощного реализма.

Все было удивительно в этой высеченной на скалах фигуре: и свободные, резкие линии туловища, и странный колпак, окружающий голову. От этого колпака тянулась какая-то изогнутая, подобно змее, стоящей на хвосте, трубка. В одной руке человек держал что-то похожее на гранату-лимонку, а другой указывал на идеально круглый диск, от которого к прямой горизонтальной черте, изображавшей землю, тянулась нить, заканчивающаяся странным веретенообразным предметом. Казалось, что это веретено тысячи лет стремится к черте земли с растущими на ней стилизованными деревьями, но никак не может долететь.

— Это космонавт!!! — крик Майкла разбудил духов котловины. Они повторяли его своими тысячеголосыми глотками до тех пор, пока Фрэнк не очнулся от оцепенения.

Когда эхо замолкло и Фрэнк несколько опомнился, он схватился за свои фотоаппараты и, точно сумасшедший, начал метаться перед загадочным изображением. Десятки раз он сфотографировал из обеих камер и самого космонавта и отдельно его голову в круглом колпаке. Он запечатлел на пленке и диск — таинственную планету, и веретено — космолет, неотвратимо стремящийся к земле. Под разными ракурсами, через всевозможные светофильтры!

Когда Фрэнк немного успокоился, он начал разыскивать хоть какую-нибудь надпись. Но тщетно — ее не было.

Чьей рукой выбито изображение? Что это за таинственный диск? Какой силой двигался звездолет? Куда исчезли космонавты?

Одним словом, голову Фрэнка беспорядочной толпой осаждали все те вопросы, которые встали бы в подобных обстоятельствах перед каждым человеком.

Но ни надписи, ни ответов Фрэнк не находил. Как в жестокой лихорадке, его мучили навязчивые желания. Он хотел бы остаться здесь надолго, и в то же время — скорее вернуться назад, скорее сообщить людям, поведать, обдумать, объяснить, написать!

— Скорее назад, Майкл, — сказал он и, подпрыгнув, повис на канате, скорее к «джипу»! Мы сейчас же должны дать радиограмму.

Фрэнк в одних трусах сидел на песке, спрятавшись в куцую тень, отбрасываемую «джипом». Он водил по щекам намыленной кисточкой, но в жарком воздухе пустыни мыло мгновенно высыхало.

Майкл, тоже сидя на песке, настраивал рацию, облокотившись о белую рубчатую покрышку запасного колеса, сделанную из жароустойчивого кремнийорганического полимера. Время от времени он подносил ко рту жестянку с теплым ананасным соком.

— Одно мне непонятно, — не отрываясь от рации, нарушил молчание Майкл, — что же все-таки произошло с помощником профессора Рейера? Почему он так внезапно погиб? Вы говорите, что в решетке могли быть смазанные ядом зазубрины, но разве есть яды, убивающие мгновенно? Лично мне кажется, что бедный Рейер просто помешался от солнца, все это ему пригрезилось…

— Не думаю. Есть страшные яды. Ученые называют их белками-дьяволами. Всего несколько миллиграммов этих белков способны убить все живое на Земле. Никакой фантастический дьявол, никакая атомная бомба не способны на это. Конечно, предположение о зазубринах — это просто первая пришедшая в голову разумная разгадка… Во всяком случае, таинственная гибель Крузеля имеет простое и, конечно, рациональное объяснение. Я вспомнил одну историю, чем-то похожую на наш случай. Если хотите, я расскажу.

— Конечно!

— Случилось это около сорока лет тому назад. Кстати, недалеко отсюда, в знаменитой Долине царей, на краю Ливийской пустыни. Во время раскопок наш соотечественник Говард Картер обнаружил вход в усыпальницу египетского фараона Тутанхамона. Причем обнаружил совершенно неожиданно: под одной из развалившихся хижин, в которых тысячи лет назад жили строители гробниц, вдруг показалась высеченная в скале ступенька. Когда расчистили вокруг землю, то увидели лестницу, ведущую в подземелье. С большим трудом археологи откапывали ступень за ступенью, пока лестница не привела их к замурованной двери склепа, опечатанной странными печатями, изображавшими шакала и девять связанных пленников. Печати были целы, а, это означало, что богатые саркофаги, в которых покоится мумия фараона, не тронуты грабителями. Действительно, в гробнице нашли несметные богатства. Один только гроб, сделанный из чистого золота, весил 300 фунтов!

— Ого!

— Да, Майкл, золота было много, но досталось оно дорогой ценой. Многие археологи и рабочие, проникшие в мрачную гробницу, погибли. Их поразила мучительная и таинственная болезнь.

Первым заболел наш известный ученый лорд Карнарвон. У него начался жар и сильные боли в мускулах. Врачи только недоуменно разводили руками. Лорд умер через двадцать дней в страшных муках. Затем стали умирать и другие члены археологической экспедиции. Причем в основном умирали те, кто первым вошел в гробницу. Тридцать лет наука не могла дать ответ на эту страшную загадку. В 1955 году гробницу даже исследовали дозиметристы: нет ли в ней радиоактивности.

— Ну, и что?

— Конечно, никаких результатов. Неужели фараоны могли знать о радиоактивном распаде и защищать свои гробницы с помощью радиоактивного кобальта или стронция? Нелепость. Бог покарал гробокопателей! Вот единственное объяснение, которое дали рабочие-арабы, и которому поверили даже некоторые ученые в Европе. Может быть, и по сей день нам оставалось бы довольствоваться этой гипотезой, если бы в 1956 году не заболел южноафриканский биолог Джон Уилз. Я как раз писал тогда об этом в нашей газете. Уилз исследовал помет летучих мышей в пещерах Центральной Африки. Вскоре после этого он заболел. Симптомы болезни были точно такие же, как и у археологов. Ученые стали припоминать, не было ли еще подобных случаев. Оказалось, что той же болезнью были «наказаны» и другие гробокопатели, исследователи южноамериканских гробниц инков. В общем возбудитель таинственной болезни был найден. Это белок-дьявол, вирус гистоплазмозис, содержащийся в помете летучих мышей. Нашли этот вирус и в гробнице Тутанхамона. Просто, не так ли?

— Да, здорово. А может, и в нашем туннеле живут летучие мыши?

— То-то и странно, что здесь нет ничего живого, кроме грибов. О! Фрэнк вскочил на ноги. Конечно же, грибы! Да, но как они сумели выжить? Ведь в туннеле нет никаких продуктов распада, чем же они питались?

— О чем это вы? — недоуменно развел руками Майкл.

Но Фрэнк уже перестал замечать шофера. Он ходил вокруг машины, размахивал руками и говорил:

— Эти грибы питаются воздухом, в них происходит синтез кислорода и азота. Может быть, когда-нибудь эти грибы послужат людям прообразом химических заводов будущего. А свечение это — результат химических реакций. Его порождают электроны, которые перескакивают с дальних орбит на ближние.

— Но при чем же тут яды? — Майкл понял, о чем думает журналист.

— Вероятно, в какие-то периоды грибам все же нужны чужие белки. Вот они и выработали в, себе способность убивать живое. Может быть, они выделяют ядовитые пары или же выстреливают в жертву облачком спор, — я не знаю. Но везде есть жизнь. Даже в пустыне. Мы встречали ящериц, змеи, скорпионов, фаланг, даже каких-то коз. Есть она и в пещерах. А вот в туннеле нет даже высушенной мухи. А смерть Крузеля? Он подошел к самому входу, тронул решетку, то есть вызвал какое-то сотрясение, произвел движение. Вот грибы и прореагировали, как росянка на муху.

— А почему же они не прореагировали на нас с вами, или мы бесплотные духи? — саркастически улыбаясь, спросил шофер.

— Я могу ответить на этот вопрос, Майкл. Я ждал его. Вспомните письмо Рейера. Там нигде не говорится о свечении у входа в туннель. Однако вы его сразу заметили, несмотря на свет фонаря. Значит, жизнедеятельный цикл грибов разбит на фазы. Когда они светятся — они не опасны. Когда же накопленная энергия иссякнет и грибы погаснут, они превратятся в молчаливых невидимых хищников, которые во мраке ночи подстерегают свою жертву. Они приспособились к такой жизни за тысячи лет эволюции или за миллионы… А может, эти грибы тоже космические пришельцы. Просто космонавты случайно занесли сюда споры. Попав в благоприятные условия, споры проросли.

— Может, все так и есть, как вы говорите. Но ведь грибы-то растут не у самого входа в туннель, а в глубине. Как же тогда они смогли убить этого француза? Или тогда, еще до обвала, они росли сразу же за решеткой?

Но Фрэнк не успел ответить. Требовательно затрещал зуммер.

— Лондон!

— А, хорошо… сейчас иду, — Фрэнк аккуратно вымыл бритву, сложил ее в футляр, потом неторопливо поднялся и подошел к рации.

Он опустился на корточки и надел наушники. Минут пять он провел в меланхолическом созерцании, так что трудно было понять, слышит ли он что-нибудь или все еще ждет. Потом по лицу его пробежала едва уловимая гримаса досады, он переключил тумблер и равнодушно сказал:

— Спасибо, сэр. Хорошо. Ждем.

Фрэнк снял наушники и, не говоря ни слова, вернулся на свое место. Он вновь попытался намылить лицо, и лишь потому, как он чуть более раздражительно, чем обычно, стряхивал кисточку, Майкл угадал его настроение, и не сказал ни слова.

А Фрэнк думал, напряженно и мучительно. Его, если говорить откровенно, не задели восхищенные и ликующие фразы шефа, хотя само по себе это было приятно. В конце концов он знал, что так будет. А то, что шеф уже начал широкую газетную кампанию, было только естественно, не более.

Фрэнк кропотливо копался в своем сердце, стараясь найти корни, из которых развилась серая и мутная пелена тоски. И вот он понял. Да, это было именно так. В тот момент, когда он увидел глаза звездного пришельца, он перестал быть журналистом, он стал ученым. Стал тем, кем он должен был быть после окончания колледжа. Он сделал открытие и не хотел, чтобы вокруг него затрещала газетная перепалка. Инстинктивно он чувствовал, что все, чего бы ни коснулась мутная волна сенсации, перестает быть великим и волнующим, оно становится немножечко грязным. Это Фрэнк понимал всегда, но лишь теперь ощутил всем своим существом. Просто его ум, наконец, послушал сердце. Сердце высказало все, что в нем накипело за эти годы, и ум не мог с ним не согласиться.

В ушах еще продолжали звучать слова шефа:

— Это дело нужно поставить шире. Использовать все: радио, кино, телевидение. Одним словом, через два часа мы садимся в «Комету», через одиннадцать часов пересадка на вертолеты и послезавтра, что-нибудь около полудня, встречаете нас.

Фрэнк живо представил себе все, что должно произойти. Среди этих древних священных камней заснуют ловкие разбитные молодчики. Одни, точно из пушек, начнут целиться объективами кинокамер и фотоаппаратов. Другие, с магнитофонной сумкой на плече, станут тыкать ему свои микрофоны в самую глотку. И каждый обязательно пощупает изображение руками. Особенно было неприятно представить себе, как это сделает шеф. Фрэнка передернуло, точно от прикосновения жабы. Он был почти уверен, что после всех этих рук изображение потускнеет и угаснет.

А воображение подсказывало все новые и новые подробности. Он уже ясно видел, как кто-то, неловко маскируясь, начинает откалывать кусочек священного камня. Еще бы! Такой сувенир!

Фрэнк вспомнил, как в Московском университете, когда они с головокружительной высоты любовались открывшейся перспективой, Ник Харди отколол кусочек золотистого зеркала, которым облицован шпиль.

Почему именно этим нечистым и несерьезным людям предстоит первым увидеть то, о чем грезили лучшие сыны человечества? Да и не только увидеть, но и установить монополию. Монополию на сенсацию. Собственность газеты "Дейли Экспресс"!

В груди Фрэнка поднялся такой протест, такая буря еще никогда не изведанных чувств, что он сам испугался своего крика.

— Майкл! Майкл!

Шофер вскочил и, заметавшись от неожиданности, удивленно уставился на Фрэнка.

Но Фрэнк уже принял решение:

— Послушай, Майкл. Послезавтра сюда нагрянет шеф со всей шайкой. Но газета не может ждать так долго. Я хочу сделать им небольшой сюрприз. Ты сейчас же садись в «джип» и поезжай. Дома ты зайдешь в археологическое общество. Адрес я дам. Ты передашь им катушки с фотопленкой… и письмо. Пока будешь собираться, я его напишу. А я встречу здесь шефа один. Он будет доволен нашей оперативностью.

— Хорошо сэр, — немного помолчав ответил шофер, — вы совершенно правы. Это, — он неопределенным жестом указал на скалы, — это принадлежит всему человечеству. И пусть об этом раньше узнает наука.

Фрэнк встал. Непонятное чувство сдавило ему горло. Он хотел что-то сказать, но только протянул шоферу руку и крепко потряс ее.

Прошло две недели. Фрэнк тихо дремал в уютном салоне десятиместного вертолета, изредка он поворачивал голову к маленькому круглому окошку и смотрел вниз.

Земля не была похожа на географическую карту — вертолет летел довольно низко, и она скорее напоминала макет. Фрэнк вспомнил ящик с песком, на котором еще в колледже их обучали тактике. Бесконечные серовато-красно-бурые просторы песков, резко очерченные зеленые пятна оазисов. Между этой зеленью и песками кипит ни на секунду не затихающая борьба. Пустыня обрушивается тучами песка, точно джиннов из бутылок, выпускает она жаркие, все испепеляющие ветры.

— Прекрасно, прекрасно, Фрэнк, я всегда ждал от вас чего-нибудь этакого, — Хьюз безуспешно попытался щелкнуть пухлыми пальцами.

Фрэнк вздрогнул. Он вновь ощутил брезгливое чувство гадливости.

А шеф продолжал без умолку болтать:

— Безусловно, заведующим отделом будете вы, а Ника я переведу в хронику, он ничего общего не имеет с наукой. Эх, Фрэнк, мой мальчик, я знаю ваше бескорыстие, но деньги всегда деньги. И знаете, что я решил? Я прибавлю вам жалованья, — Хьюз фамильярно ткнул Фрэнка кулаком в плечо.

А Фрэнк почти не слушал его, он отдыхал. Отдыхал после всех этих сумасшедших дней, которые сейчас казались далекими и нереальными. Да было ли все это: письмо профессора Рейера, скалы Атакора, высеченное изображение? Может, это померещилось, может, это только мираж, пригрезившийся в синих воздушных озерах, которые плавают среди черных скал?

Но жирное воркование Хьюза всякий раз напоминало, что это не мираж. Трудно даже предположить, какими трескучими заголовками и сногсшибательными шапками станет Хьюз вбивать читателю в голову этот «мираж». Господи, вот будет свистопляска, дикий угар самых невероятных предположении и гипотез, столь же далеких от науки, как земля от диска на тех скалах! Газета буквально лопнет от сенсаций. "За тысячи лет до русских", "Кто он: атлант или марсианин?", "Наши предки — космонавты", "Сахара — музей космоса".

И Фрэнк понял, что он не будет заведовать отделом, как только что обещал ему Хьюз. Он вообще не будет работать в газете. Это не место для честных людей.

А где сейчас место для честных людей? — спросил он сам себя. Тебе уже за тридцать, а ты все еще живешь в наивном мире грез. Сейчас думают о войне, о базах, о бомбах, а ты мечтаешь о плотинах, о покорении пустынь, о победе над холодом. Очнись, Фрэнк.

Фрэнк взглянул на шефа. Лицо его было воплощенным удовольствием. Хьюз медленно отпивал крепкий сладкий кофе, смакуя напиток и с удовольствием созерцая маленькую фарфоровую чашечку.

Фрэнк подумал, что как бы там дальше ни сложилось, а одно он сделает наверняка. Он не будет участвовать во всей этой профанации. В конце концов он, открывший это изображение, может рассчитывать на скромное место археолога. А там будет видно.

Фрэнк не мог знать, что в Алжире в гостинице его ожидает большой серый конверт.

Мистеру Френсису О'Нийли

Блюмсберри. Лондон. 17 августа 19** года

Сэр! Мы были рады получить присланную Вами пленку. Вполне понятно Ваше нетерпение поскорее сообщить о сделанном Вами открытии миру. Однако было бы лучше, если бы Вы сами проявили ее и изготовили отпечатки. Во-первых, представляемая Вами газета избавилась бы от некоторых неприятностей, которые ее ожидают, а, во-вторых, Вам не пришлось бы затруднять себя беспочвенными предположениями. Кроме того, мы чуть не выбросили кассеты после того как ознакомились с сопроводительным письмом, где говорится о космонавтах древности и о тому подобных фантазиях воспаленного ума.

Уступая вполне понятному любопытству, мы все же изготовили несколько отпечатков. И каково было наше удивление и радость, когда мы обнаружили стелу Аменхотепа IV, именуемого также Эхнатоном.

Вы сделали замечательное открытие, мистер О'Нийли, Вы обнаружили легендарную гробницу Эхнатона!

Правление Эхнатона — это самый необычайный и почти не известный науке период в истории древнего Египта. Фараон этот был рожден женщиной нецарской крови, танцовщицей по имени Тия. Отец Эхнатона, фараон Аменхотеп III, не только сделал полюбившуюся ему рабыню главной женой, но и предпочитал ее общество жрецам. Естественно, что отпрыск Аменхотепа и Тии, еще только родившись, встретил растущую неприязнь жрецов и знати. Эта неприязнь сменилась открытой ненавистью, когда стареющий Аменхотеп III передал сыну, тогда еще мальчику, почти всю полноту власти.

Так начиналась борьба, которая в той или иной форме прошла через всю историю страны Кемт, борьба между фараоном и жрецами. Фараон стремился к неограниченной власти. Но на пути его стояли жрецы и правители областей номархи. Каждый номарх, кроме всего, был еще и верховным жрецом местного бога. В царстве Кемт было обилие богов. Кроме тех богов, которых чтили во всей стране, были еще и местные боги, которым поклонялись лишь в какой-то одной провинции.

Фараону, чтобы ослабить врагов, нужно было вырвать у них почву из-под ног. И молодой сын Тии — Аменхотеп IV решил вообще разрушить веру в богов или, по крайней мере, свести великое многобожие к одному, единому богу. Ведь Египет был мировой империей, которая могла стать единой и сильной лишь имея единого бога.

Когда старый фараон умер, Аменхотеп IV ввел культ нового бога — Атона. Атон изображался в виде солнечного диска. Вы, вероятно, знаете, что еще задолго до этих реформ солнце служило в Египте объектом почитания. Оно олицетворялось в богах солнца: Ра, Атуме, Горе. В некоторых домах Амон-Ра даже почитался верховным богом. Но царь-реформатор, если вообще не еретик и безбожник, решил упразднить для начала всех богов, кроме своего Атона. Делать это он начал постепенно и осторожно. Сначала Атону поклонялись наряду со старыми богами. Потом, когда фараон сделал себя верховным жрецом Атона, старых богов начали притеснять. Но этим не ограничились реформы молодого владыки. Все чаще при назначении на важный государственный пост обходил Аменхотеп IV юношей знатного происхождения, отдавая предпочтение людям не родовитым, но знающим и преданным.

Наконец, на шестом году правления молодой фараон объявил Атона единым богом. Остальных богов упразднил. Закрыл их храмы, а жрецов прогнал.

Имена богов он велел выскоблить со стен гробниц и храмов. Даже от своего имени (ведь Аменхотеп означает "Амон доволен", а Амон был верховным богом Фив) отказался еретический фараон. Отныне он стал именоваться Эхнатоном. Эхнатон означает угодный Атону.

Эхнатон вместе с приверженцами покинул Фивы и основал новую столицу "Горизонт Атона". Теперь от этого города остались лишь развалины, которые именуют Тель-Эль-Амарной. Но при Эхнатоне это был великолепный, сказочно роскошный город. И чем роскошней становилась новая столица, тем сильнее росло недовольство Атоном. Кочевники грабили пограничные города, восставали подвластные Египту провинции, над страной собирались тучи войны. Прошло несколько лет, и хетты отняли у Атона почти все азиатские города.

Все меньше друзей оставалось у фараона, все больше становилось врагов. Последние годы жизни Атон провел почти в полном одиночестве.

Умер крамольный фараон тоже вдали от друзей и близких. После его смерти жрецы, номархи и наследники приложили массу стараний, чтобы вытравить из памяти народа имя фараона-бунтаря. Они разрушали гробницы, разбивали саркофаги и портреты. Все, где было высечено имя Эхнатона, подлежало уничтожению, тщательно соскабливались подписи, повествующие о его делах.

В настоящее время у археологов нет даже уверенности, что Эхнатон был похоронен в гробнице, на которой обнаружили его имя. В конце прошлого века, правда, в гробнице нашли мужскую мумию, но мумифицированный труп похоронен совсем не так, как принято хоронить фараонов.

Существовала даже легенда, — благодаря Вам, сэр, она перестала быть легендой, — что Эхнатон умер вовсе не в своей столице, а вместе с тысячей приверженцев бежал в Сахару, которая тогда отнюдь не была пустыней. Там Эхнатон основал новый город, который впоследствии никому не удалось найти.

Теперь позвольте, сэр, изложить Вам свое мнение по поводу оптического обмана, жертвой которого Вы невольно стали.

Реформа религии, предпринятая Эхнатоном, не могла не повлиять и на другие области культуры. Особенно ярко она сказалась в изобразительном искусстве. Если раньше искусство служило религии, то Эхнатон сделал его свободным. И египетские скульпторы и художники смогли отойти от раз и навсегда установленных канонов. Искусство стало более реалистичным, более жизненным и динамичным.

Вражда Эхнатона к старой религии смела и старые эстетические нормы, которые установили жрецы. Ваятели и живописцы перестали идеализировать образ фараона, они начали искать новые формы выражения, которые порой переходили в гротеск.

Все это и привело к тому, что высеченное самыми ярыми сторонниками Эхнатона наскальное изображение оказалось таким непохожим на все то, что вы связывали в своих представлениях с искусством древнего Египта.

Кроме того, неизвестный мастер, очевидно, опасаясь за дальнейшую судьбу гробницы, решил скрыть имя крамольного фараона от врагов. Поэтому иероглифы с его именем он высек так, что их можно увидеть лишь в определенное время дня. Но фотоаппарат — не человеческий глаз: он увидел то, что ускользнуло от вас. Благодаря точно такому же оптическому эффекту вы приняли изображение Солнца за таинственную планету. Даже из многочисленных солнечных лучей вы увидели только один, и посчитали его трассой звездолета. Поскольку Эхнатон был верховным жрецом бога Солнца Атона, его корону тоже украшает стилизованное изображение солнечного диска, которое вы легкомысленно назвали шлемом скафандра.

Перечень Ваших ошибок можно было бы продолжить, но вряд ли в этом есть какой-нибудь смысл. Одним словом, изображение Эхнатона, возносящего молитву Атону, вы приняли за космонавта.

Но все это нисколько не умаляет сделанного Вами открытия. По возвращении в Англию соблаговолите нанести нам визит.

Искренне Ваш Эдвин Г.Хигинботам,

ученый секретарь Археологического общества.

Р.S. Присланные вами образцы спор переданы на исследование в Ее Королевского Величества институт биохимии. Предварительный анализ, проведенный мистером Гемсбеллом, показал высокое содержание белков с большой токсичностью, находящихся в состоянии стадийного или сезонного анабиоза.

Поздравляю Вас, сэр, с замечательным археологическим открытием.

Э.X.

Аналогия

"Это повесть о путях познания… в этой повести я стремился показать, как один и тот же действительный факт удается конструировать различными путями…"

К. Чапек

Акимчук не умел и не хотел себя обманывать. Он знал, что все кончено. Казалось бы, время должно было притупить боль, сделать ее не такой острой, но — странно! — чем дальше уходил звездолет от того места и той минуты, тем осязаемей становился мутный, подкатывающий к горлу комок тоски.

Надежды не было, да и не могло быть. Но вопреки логике, вопреки рассудку Акимчук поймал себя на мысли, что не хочет, не может лететь к Земле. Словно в груди еще теплился, тускнея от времени, шаткий огонек надежды. И Акимчук понял, что пожирающая пространство скорость слишком быстро и беспощадно погасит этот мерцающий язычок.

Акимчук подумал о друзьях. Не о тех, которые остались там навсегда, — о них он думал неотступно, — а о тех, которые были рядом. Он понял, что каждый из них так же мучительно пытается логическими доводами заглушить инерцию сердца.

В рубке прячется глухая космическая тишина. Но чуткий слух Акимчука улавливает едва слышное мелодичное дребезжание, время от времени возникающее за панелями счетных устройств.

"Может, где болт отвинтился, а может, облицовка, как прошлый раз, отстала и вибрирует, — думает Акимчук, — надо бы пойти, посмотреть…"

Но он не двигается, потому что понимает, что сам себе придумывает работу. За работой легче…

Усталость многопудовой штангой прижимает его большое тело к уютному креслу. Трудно шевельнуть рукой, двинуть ногой. Ноги особенно ощущают сладковатую тяжесть усталости.

Неприятное ощущение… Акимчук хмурит брови и смотрит, на свое отражение в стекле аппаратуры. Он видит большой квадратный лоб с двумя выпуклостями, исчерченные морщинами щеки, тяжелый подбородок и безгубый рот, твердый и узкий, как лезвие ножа. Под нависшими бровями угольками светятся маленькие глаза. Акимчук вздыхает и опускает взгляд вниз. На гладких поручнях кресла лежат его большие руки со вздувшимися венами и сильными толстыми пальцами.

— Стар я, ох и стар, — негромко говорит себе Акимчук. Мысли его, уйдя от главной темы, трудной и неприятной, скользят прихотливым ручейком.

Столько лет в космосе! Столько лет тяжелого космического труда вдали от близких, родных, друзей и недругов. Мы, шутя и гордясь, обрекли себя на жизнь среди металла и пластмассы, нашим верным другом стал кибернетический мозг, нашим незаменимым помощником — механический робот. Мы смеялись и плакали от восторга, впервые отрываясь от Земли, теперь мы плачем каждый раз, когда видим ее изображение. Когда-то моряки обклеивали свои каюты портретами полуобнаженных актрис, у космонавта лучшим украшением кабины стала фотография земного шара. Изгнание, добровольное изгнание, совершенное во имя науки, человечества и… славы.

Нет, пожалуй, слава, жажда известности, стремление к отличию, — все это умерло в первом же репсе. Слишком величествен космос. Пространство стирает с человеческой души страстишки и слабости, как мокрая тряпка — мел.

"Мы возвратились домой, притихшие и пристыженные, а земляне нашли нас снисходительными и величавыми, — писал много лет назад звездолетчик, побывавший в космосе еще в начале эры звездных полетов. — Переоценка ценностей сильнее коснулась тех, кто улетел, а не тех, кто остался".

Как ни тяжело нам было, закрыв глаза, думает Акимчук, головы наши работали четко и трезво, а руки действовали уверенно. Мы выполняли свой долг. Но когда мы возвращались на Землю, нам все труднее было говорить с людьми. Ведь они так быстро рождались и умирали.

И мы снова рвались в космос. Так постепенно из водителей звездолетов мы стали жильцами космоса, его старожилами. И в то же время каждый из нас в течение столетних перелетов вынашивал свою идею, которая когда-нибудь может оказаться нужной науке и человечеству.

Перед последним перелетом руководитель Института звездной навигации долго сверлил меня глазами.

— Акимчук, вы наш ветеран. Мы хотим предоставить вам бессрочный и давно заслуженный отдых.

— Он мне не нужен. Я хочу умереть в космосе.

Красивые и лживые слова. Пока я не хочу умирать ни в космосе, ни дома. Я хочу найти другую жизнь, любую жизнь, зарожденную в ином мире, где о Земле ничего не известно. Не живую материю, как называют ее биологи, а мыслящих разумных существ.

Ни марсианские чахлые папоротники с их синюшной листвой, ни венерианские гады, ни воздушные черви с планеты Гор меня не пленяют. Мне нужна жизнь мысли, жизнь интеллекта, с которым можно было бы вступить в контакт, обменяться чувствами, идеями, даже подраться, если это станет необходимо.

Но пока… Пока еще ни один звездолет не вернулся домой с весточкой о других разумных существах.

А сколько мы потеряли умных и талантливых друзей в этих бесчисленных перелетах? Вот и сейчас… Гибель пятерых мне кажется каким-то скрытым возмездием за нашу неспособность предвидеть опасность.

— Ты не спишь, Иван? — в кабину входит Ярцев.

— Какое тут… — тихо отзывается Акимчук, не поворачивая головы.

Ярцев садится на свободное сиденье. Акимчук внимательно разглядывает худые ввалившиеся щеки Ярцева, прозрачные серые глаза и светлый ежик волос над высоким лбом. Как он еще молод…

— Ну, что скажешь?

— А что бы ты хотел услышать?

Они надолго замолкают. Ярцев шелестит страницами большого иллюстрированного журнала.

— Как Лев?

— Занялся структурными анализами…

— Что ты читаешь?

— А вот смотри, Ваня, какая интересная штука, — Ярцев подносит журнал к глазам главного пилота.

На большой черно-белой фотографии запечатлен земной шар, ярко освещенный двумя ослепительными пятнышками, повисшими над полюсами.

— Что это?

— Ты разве не помнишь? Это попытка зажечь над Северным и Южным полюсами аннигиляционные солнца, чтобы растопить все льды на Земле. Свезли миллиарды единиц звездного горючего в космос и подожгли его там над полюсами. Но тогда ничего у них не вышло, у наших друзей из Института моделирования астропроцессов… Страшно обидно. Солнца погорели минут двадцать да и взорвались. Но какой эффектный снимок вышел, а?

— Неплохо. Очень неплохо, мой мальчик, — бодро говорит главный пилот, словно этот снимок сделан самим Ярцевым. — Потрясает космическая мощь людей, не правда ли. Каков масштаб?

— Да, у них сейчас большой размах, — соглашается Ярцев, грустно улыбаясь.

Акимчук вспоминает, как вырывали «Арену» из объятий спиральной планеты. Это длилось полтора года. Полтора года напряженной изобретательской работы. Полтора года смертельной опасности. Полтора года безумной тоски заживо погребенных. В этих условиях Ярцев сумел открыть и использовать закономерности разбегающихся масс. Они нашли дополнительный источник энергии, и «Арена» вырвалась из плена.

Это был подвиг, но никто его так не называл.

— Ты молодец, Саша, — говорит Акимчук, возвращая журнал, — ты еще можешь думать о чем-то, кроме наших парней.

— Нужно ж как-то отвлечься, — смутившись, бормочет Ярцев.

— Нет, Саша, — нараспев говорит Акимчук, — мне кажется, не отвлекаться нужно, а думать, сосредоточенно и напряженно думать: Здесь скрыта какая-то загадка. Мы чего-то до сих пор не поняли.

Началось это сутки назад. Начальник экипажа «Арены», маленький плотный человек без единого волоска на голове, собрал их всех в центральной лаборатории звездолета. Акимчук разглядывал его и сочувственно думал: "Стареет Глобус, все мы сдаем потихоньку". А Ярцев, которому были видны лишь квадратные уши говорившего, недовольно морщился. К чему эти отжившие сборища? Здесь даже ног вытянуть негде.

Ярцев напускал на себя недовольное выражение все понимающей, все познавшей, возвысившейся и критикующей личности. Он ни за что не признался бы даже самому себе, как приятно ему быть среди этих пожилых, видавших виды людей, как льстит ему их внимание.

Потапов говорил спокойно и размеренно, передвигая листки полярорадиограмм, лежавшие перед ним:

— Друзья, из штаба нашей флотилии получено новое задание. Звездолет «Прыжок», проводивший исследование планеты под названием Сухая, повредил двигатель и вынужден прекратить работу. Нам придется продолжить его исследования. Они должны быть проведены в предельно сжатые сроки, тик как приближается момент старта. Поэтому в обследовании будут участвовать все, вернее почти все.

После начальника выступил астрофизик Родионов. Он говорил отрывисто и глухо, словно лаял дог:

— Научная информация, собранная «Прыжком», незначительна. Планета Сухая является единственной в системе звезды Грабир-2. Эта звезда обладает очень сильным высокочастотным излучением. Есть подозрение, что там действуют пока еще неизвестные типы излучений. Планета названа Сухой, так как в ее атмосфере да, вероятно, и на поверхности почти полностью отсутствуют признаки воды. Высока ионизация атмосферы, которая в основном состоит из благородных газов. Самое интересное в сообщении «Прыжка», что на поверхности планеты ими обнаружены… города.

Все задвигались. Ярцев рванулся и ударился о холодный блестящий угол спектрограера. У Акимчука на щеках вспухли желваки, а глаза спрятались еще глубже и стали совсем незаметны.

Родионов поднял руку:

— Спокойно, друзья, все наблюдения «Прыжка» надо проверить!

…И вот «Арена» уже вращается вокруг диковинной планеты. Восемь пар внимательных глаз приникли к зеркальным телеэкранам.

— Ох, и дубье ж на этом «Прыжке», — говорит кто-то. — Обозвать такую красотку Сухой…

Акимчуку планета показалась драгоценным камнем с бесконечно большим числом граней. Каждая грань светилась своим неповторимым цветом.

— Как неоновая игрушка в космическом масштабе, — сказал Ярцев.

— Да так оно и есть, — подтвердил Родионов, — это светятся ионизированные благородные газы.

На планету они спускались в двух разведывательных ракетах: в одной четыре, в другой — три человека. Лев остался на звездолете. Ярцев сидел за спиной Акимчука и пристально вглядывался в большой иллюминатор, в котором неистовствовали все цвета радуги. Третьим в их ракете был Рустам, веселый живой парень.

— А-я-яй, — сказал, он, качнув головой, — какие краски, просто расточительство какое-то. Ведь все равно среди нас нет художников.

Но вот краски стали смягчаться, выравниваться и как-то сразу перешли в сплошной сиреневый тон.

— Как самочувствие? — на экране возникло улыбающееся лицо Глобуса, летевшего в другой ракете.

— Превосходное, — ответил за всех Рустам.

— Садиться будем? — спросил Ярцев.

— Вы — нет. Вы знаете, ваша задача — облет планеты на высоте сорока тысяч метров. Садиться будем мы, если заметим что-то интересное, — Глобус исчез с экрана.

— Старик всегда выбирает себе что-нибудь повкуснее, — проворчал Ярцев. — Давай снижаться, Ваня.

— У тебя киноаппарат работает? — спросил Акимчук.

— Да. На всех пленках: световой, тепловой, электронной.

— А температура здесь подходящая, десять выше нуля. Жаль, кислорода нет, а то бы совсем уютно было, — заметил Рустам.

Скорость ракеты снизилась, аппарат проносился над поверхностью на сравнительно небольшой высоте. Акимчук рассматривал мелькавшую под ними почву планеты, искрящуюся мириадами кристалликов.

— Это пески, определенно пески, — пробормотал Акимчук.

Все пространство внизу было покрыто гигантскими песчаными валами. Они отдельно напоминали барханы земных пустынь. Сиреневые песчаные холмы с глубокими темно-фиолетовыми тенями тянулись на многие десятки километров. Над ними курилась голубая туманная дымка, переливавшаяся нежнейшими пастельными красками.

— Смотрите! — вскрикнул Рустам.

Ракета вынеслась над огромным черным плато. По форме напоминавшее ромб, оно сверкало в ярких лучах Грабира, как кусок антрацита.

— Вон там еще и еще!

Вкрапления кристаллических черных оазисов в безбрежном море песка стали встречаться все чаще и чаще. Они располагались группами, занимая площадь в пять-шесть квадратных километров. Над ними стояла та же голубовато-сиреневая дымка, сквозь которую было видно, как вспыхивали и гасли снопы искр на границе между черными плато и песком.

— Высокая электризация песка, — сказал Рустам, указывая на голубые и желтые змейки, пробегавшие в тени барханов.

Затем пески внезапно кончились, и ракета долго летела над однообразно черным кристаллическим щитом. Затем и он исчез, и снова начались пески.

— Пожалуй, планета действительно суховата, — заметил Ярцев, — песок да псевдоантрацит. А где же города?

Ракеты сделали несколько полных оборотов вокруг планеты.

— Алло, ребята! — на экране появился Глобус. — Мы садимся на плато, не теряйте с нами связь. Ваша программа остается той же.

Акимчук поставил экран на «постоянно», и теперь они видели в иллюминаторе искрящиеся пески планеты, а в телевизоре — своих товарищей, которые шумно готовились к высадке и толкаясь надевали неуклюжие скафандры.

— Смотрите, местный Эльбрус! — вдруг сказал Рустам.

Акимчук и Ярцев посмотрели в иллюминатор. Песчаные холмы, скручиваясь в причудливые спирали, громоздились друг на друга, образуя возвышенность, которая на горизонте переходила в большую гору. Шапка горы была окутана густым облаком желтой пыли.

— Летим туда, — сказал Ярцев, дергая Акимчука за рукав.

Пилот развернул ракету. Но, проносясь над горой, они сначала не смогли ничего разглядеть. Ядовито-желтое облако было непроницаемо. Акустические приборы донесли до них только глухой шепчущий звук, напоминающий шум прибоя. Вдруг какое-то движение внизу изменило картину: облако как бы слегка поредело, и Ярцев увидел огни, миллиарды красных огоньков, расположенных в строгой последовательности, которая непрерывно видоизменялась. Сначала огни образовывали концентрические кольца, потом дуги, потом — квадратики, ромбики, замысловатые спирали. И вдруг все исчезло — желтая туча снова заволокла этот калейдоскоп огней.

— Алло, мы уже на плато! — сообщили из телевизора, и они увидели своих товарищей, смешных и большеголовых и скафандрах, стоящих на черной скале. С этой минуты обязанности разделились: Рустам следил за телесвязью, а Ярцев вел наблюдения через иллюминатор. Акимчук пилотировал ракету.

Сначала, когда они влетали в неосвещенную часть планеты, наблюдения прекращались, так как ничего не было видно. Но вскоре Ярцев приспособился, и ему удавалось разглядеть расцвеченные искрами пески и темные пятна кристаллических плато. Внимание его привлекли яркие вспышки, вырывавшиеся из подножий плато. В ночной тьме они напоминали языки разноцветного пламени.

Вдруг послышались далекие прерывистые раскаты грома. Ракета послушно повернула на звук. Грохот усиливался, и через несколько минут космонавты увидели интересное зрелище. На границе дня и ночи извергался вулкан. Акимчуку он показался очень странным, не похожим ни на что доселе им виданное.

Им пришлось сделать несколько оборотов вокруг планеты, прежде чем они разобрались, что происходит внизу.

— Я сказал бы, что это не вулкан, а водопад, если б здесь была хоть капля влаги, — сказал Ярцев.

— Скорее, пескопад, — заметил Рустам.

— Нет, здесь все сложнее. — Акимчук немного набрал высоту.

К «вулкану» со всех сторон текли бурные песчаные реки. В каждой такой реке тяжело шевелились огромные куски черной кристаллической породы, увлекаемые песком. Этот поток песка, огромных глыб и мелких осколков камня проваливался в пропасть, откуда непрерывно доносились громовые раскаты. Там, в этой бездне, шла какая-то незримая большая и тяжелая работа: вспыхивало пламя, фейерверками рассыпались искры.

— Гибрид вулкана и гидроэлектростанции, — резюмировал свои наблюдения Ярцев.

— Ребята, они нашли города! — воскликнул вдруг Рустам, срывая наушники. — Только что Глобус говорил. К сожалению, это все те же "угольные площадки", только вертикальные и меньших размеров, немного смахивают на наши городские здания. Разумными существами там и не пахнет. Состоят эти площадки из кремния с малыми примесями редких металлов, имеют сложную кристаллическую структуру. И работают они все как полупроводниковые батареи: улавливают энергию излучения этой звезды и превращают ее в радиоизлучение и электрический ток. Молодцы глобусята! — Рустам был в восторге.

В этот момент Акимчук почувствовал тот первый мысленный толчок, который впоследствии вызвал целую цепь захватывающих выводов и заключений.

Так вот оно что! Оказывается, вся планета уставлена источниками энергии, как клумба цветами!

— А куда девается ток, который вырабатывается этими батареями? спросил Ярцев.

"Молодец Саша. Правильный вопрос. Куда уходит ток, что или кто его потребляет?" — думал про себя Акимчук.

— Они еще не докопались, — ответил Рустам, — предполагают, что должны быть отводящие линии, возможно, они скрыты сейчас песком. Они могут быть размещены глубоко в почве.

"Электричество уходит в песок, и это ясно, — думал Акимчук. — Отсюда и повышенная электризация песка. Отсюда эти беспрерывные разряды и искры, ионизация атмосферы и многое, многое другое".

— Электроэнергия уходит в песок, — неожиданно громко сказал Ярцев. — В этом вся штука. А ниже — изолятор. Он не пропускает ток в глубину, все остается в верхних слоях почвы.

Такое совпадение в мнениях было неприятно, и Акимчук задал торопливый вопрос:

— Что еще делают глобусята?

— Родионов проверяет все виды излучений, какие только здесь есть. Он пользуется универсальным излучателем, который придумал Лев.

— Что говорит Глобус о мыслящих?

— Да вот он сам у телевизора, можешь спросить.

— Николай Игнатьич, вы нашли следы? — взволнованно спросил Акимчук.

— Пока только следы полезности, целесообразности и приспособленности, улыбнулся Потапов, — а разума здесь, по всей вероятности, нет. Но планета интересная, крайне интересная. Рекомендую выбрать интересующий объект и садиться. Песок здесь плотный, но лучше передвигаться по воздуху, берегитесь подножий плато. Равус чуть не погиб от удара молнии.

— У нас есть два интересных объекта, которые хотелось бы посмотреть вблизи. Это гора с желтым облаком и «пескопад». Я думаю… — сказал Акимчук и не закончил.

Страшный шум проник в ракету. Он возник не сразу. Как будто волна росла, росла и накрыла их с головой. Это был ни грохот и не гром, густой и величественный. Это был дикий истошный вой, смертельно затянувшийся крик на одной ноте. Он длился и длился, словно тысячи атомных бомб рвались одна за другой без секунды перерыва.

Ракета вибрировала и содрогалась. Рев проникал в тело, мозг, душу космонавта. Ярцев с ужасом смотрел, как мелко-мелко дрожали полотняные щеки Рустама.

Один за другим стали срываться и падать плохо закрепленные предметы. Сейчас рассыплемся, подумал Акимчук и оглянулся на товарищей. Все вокруг потеряло четкие очертания, все вибрировало и дрожало. По матовому лицу Ярцева текли размытые ручьи слез. Он что-то кричал, беззвучно открывая рот. Страшная боль возникла в глазных яблоках. Акимчук почувствовал, что его глаза, с трудом удерживаемые веками, вылезают из орбит. Кожа отслаивалась от тела, мускулы срывались с костей, каждый орган жил сам по себе. Космонавту казалось, что он распадается на тысячу кусков, на биллионы атомов, превращается в пыль, пар, воздух.

И внезапно адский рев прекратился. Наступила оглушительная тишина. Космонавты в изнеможении лежали в своих креслах.

Вдруг Рустам качнулся к экрану телевизора и застонал. Акимчук увидел его протянутые руки, пальцы, сведенные судорогой, и услышал крик:

— Смотри, смотри, о-о-о!..

Антрацитовое плато, на котором расположился Потапов с помощниками, было затянуто густой пеленой песчаного вихря. Ни прозрачный сферодом, ни исследовательская аппаратура с ее подставками, проводами, антеннами и сверкающими трубами, ни люди в голубых скафандрах не просматривались в этой плотной желто-сиреневой, мгле, внезапно окутавшей стоянку. Раздался треск, и экран погас. Связь была прервана.

— Ваня, скорей к ним, Ваня, скорей! — Ярцев дрожащей рукой толкал Акимчука в плечо.

Когда ракета совершила возле плато посадку прямо на упругий горячий песок, вокруг было тихо и спокойно. Молчание, пугающая тишина.

Космонавты, неуклюжие и большие в скафандрах, торопливо побежали к плато. Они с трудом вскарабкались по трехметровому отвесу на гладкую плоскость, напоминавшую большую площадь, только что залитую свежим асфальтом.

Кроме сферодома, на стоянке ничего не было. Ни одного человека, ни единого предмета. Сферодом был совершенно невредим. Но он был пуст, как будто аккуратный хозяин вынес все вещи, мебель, погрузил и увез в другое место.

Вокруг опустевшего плато расстилались равнодушные изгибы песчаных холмов, да вверху сияло ослепительное небо, напоминавшее цирковой купол на праздничном представлении.

Где искать друзей? В этом безбрежном океане песка их не найти, если радиосвязь не восстановится.

— Алло, алло! — голос Льва, оставшегося на «Арене», показался неожиданным и родным. — Как дела? Нашли какие-нибудь следы?

— Ничего, Левушка, ровным счетом ничего. А что у тебя?

— Полное молчание. Никаких сигналов! Буду шарить еще.

Если Лев даже на звездолете не может уловить сигналов, значит, нам и подавно ничего не услышать.

— Либо аппаратура вышла из строя, либо…

Они прошли по платформе. Стоя на краю плато, Акимчук посмотрел на горизонт и вздрогнул.

— Смотрите, пески пришли в движение.

— Где, где?

— Да вон там!

— Не может быть, ведь нет никакого ветра.

Рустам достал крохотный буреметр и поднял его в воздух. Прибор остался неподвижным. Ветра действительно не было.

— Причем тут ветер? — резко сказал Акимчук. — Здесь ветер ни при чем. Эти пески двигаются сами.

Да, песок двигался сам. Ярцев с ужасом смотрел, как огромные лиловые валы вздымались, словно груды ископаемых чудовищ. По барханам дождем рассыпались золотистые искры, судорожно пробегали молнии. В темных фиолетовых тенях они казались багряно-красными, на освещенных участках живой змеиной чешуей.

Песок наступал. Вдруг как-то сразу на горизонте поднялось большое столбовидное облако.

— Смерч! — вскрикнул Ярцев. — Скорей в ракету!

— Спрячемся в сферодоме! — сказал Рустам.

— Нет, в ракету! — Ярцев прыгнул вниз. Акимчук спрыгнул за ним, и они побежали, увязая в песке, вдруг ставшем мягким и текучим. Рустам, задержавшись, увидел, как беспомощно барахтаются космонавты в песке. Он круто повернулся и побежал назад к сферодому. Дверь звонко щелкнула за ним.

Акимчук и Ярцев достигли ракеты в тот миг, когда песчаный вихрь обрушился на плато. Килограммов сто песка было заброшено в приоткрытую дверцу. С большим трудом удалось герметизировать вход. И только здесь они обнаружили, что Рустама с ними нет. Но делать было нечего: пока длится буря, к сферодому не пробиться.

Вдруг ракета вздрогнула, двинулась и… поплыла. Невидимые могучие руки несли многотонный корабль, как перышко. Иллюминатор был забит песком, извне доносился пронзительный скрежет песчинок.

— Включай двигатели на полный! Мы должны прорваться сквозь смерч! крикнул Акимчук.

Трясущимися руками Ярцев нажимал кнопки управления.

Они снова на звездолете. Меньше суток прошло со спуска на люминесцирующую планету. Повторить посадку на Сухую не удалось: в атмосфере планеты хозяйничал ураган, вздымавший в космос туго скрученные спиралью столбы песка и молний. Рисковать нельзя, негласный закон космоса повелевал "во что бы то ни стало донести новую информацию до землян". Звездолет лег на обратный курс, пошел на соединение с главной флотилией.

Ярцев бросил журнал на пол и с тоской воскликнул:

— И все-таки мы должны были их найти!

— Кислородный запас у них на четыре часа, а ураган длился одиннадцать, — заметил Акимчук.

— Да, но после!

— Этого нам никто не разрешит. Искать тела пяти человек в условиях нарушенных магнитных и электрических полей, да еще на сравнительно большой планете… бессмысленно. Рисковать накопленной информацией, которую ждут…

В кабину вошел Лев. Он бросил быстрый взгляд на космонавтов.

— О чем задумались?

— Все о том же, — нехотя ответил Ярцев. Акимчук молчал.

Лев понимающе тряхнул головой. Он протянул еще мокрые и липкие фотографии Ярцеву.

— Вот увеличенные снимки Сухой в момент вашего бегства.

Ярцев долго и жадно смотрел их.

— Страшна, ох и страшна оказалась планетка! Похоже, ураган был сразу на всей ее видимой части. Молнии с ногу толщиной! А смерчи вырывались даже за пределы атмосферы, смотри, какой язычок за нашей ракетой протянулся.

— Можно будет посмотреть фильм, — сказал Лев, — он у меня записан на электронной и световой пленках. Да и ваши пленки интересны.

— Дай-ка сюда, — Акимчук взял фотографии и разложил на коленях.

В кабине только два кресла — для главного пилота и его помощника. Лев пристроился около пульта, загородив спиной черно-звездный экран и скрестив биопротезы обеих ног.

Ноги он потерял два собственных звездолетных года назад, но все еще не мог привыкнуть к протезам. Голубые выпуклые глаза его смотрели смущенно и растерянно. Впрочем, у него всегда такой взгляд. Чем острее работает его мысль, тем неопределеннее выражение лица.

— Я проанализировал этот песок, — негромко сказал он, — и… получаются интересные вещи. Во-первых, кислород на планете есть. Он входит в состав окислов кремния и некоторых металлов. Мы ошибались, отрицая присутствие кислорода на планете вообще. Вполне возможно, что кое-где он встречается и не в связанном состоянии. Помните газообразный гейзер на планете Гор? В нем было семьдесят процентов кислорода, а в атмосфере не было и одной десятитысячной. Но дело не в кислороде. Я проанализировал структуру песчинок, и совершенно потрясен! Оказывается, каждая песчинка — очень маленький кристаллик с математически правильным и очень сложным расположением атомов, которое пока полной расшифровке не поддается. Придется сделать это на Земле. Удивительны свойства кристалликов: любое воздействие на них — звук, свет, давление или даже просто перемещение с места на место — сопровождается излучением. Мне удалось уловить его на универсальном приборе. Природа излучения пока не ясна мне, вероятнее всего оно связано с внутриядерными превращениями. Наша аппаратура до сих пор не улавливала его, но я ловлю сравнительно просто. Можете сами убедиться.

— Пойдем, — отрывисто сказал Акимчук.

В лаборатории Лев включил свой черный ящик, и помещение наполнилось негромким зудящим звуком.

— Это звуковая интерпретация сверхжестких лучей, — сказал Лев, — на них «работают» песчинки.

— Это напоминает мне крик сиреневой планеты в миниатюре, — заметил Ярцев.

Лев взял колбу с горсткой сиреневого песка.

— Усиливаю свет, — сказал Лев, включая лампу.

Зудение усилилось, в него ворвалась стонущая нотка.

— Встряхиваю. — Лев болтал песок в колбе, и звук вибрировал.

— Уменьшаю освещенность. — Он выключил свет, и звук превратился в далекий вой, как будто за десятки километров ревела горилла.

Вдруг аппарат громко щелкнул, потом протяжно басовито загудел, потом снова щелкнул… Лев бросился к нему и повернул рукоятку.

— Вот черт, никак не удается провести опыт до конца! Все время что-то мешает. И аппаратура как будто в порядке.

— Слушай, Левушка, а ты этих песчинок не боишься? Как-никак излучение, лежащее по жесткости за гамма-лучами, оно должно быть страшно зловредным? — спросил Ярцев.

— Ничего подобного. Элементарный пример диалектики в науке. Кажется, следовало бы ожидать, что это излучение будет еще жестче, еще опаснее, чем гамма-лучи. А получается все наоборот. Количество переходит в новое качество. Это излучение безопасно и обладает абсолютной проникающей способностью. Когда прилетим на Землю, я предложу его для универсальной радиосвязи. Жаль, с Родионовым погиб мой первый вариант излучателя.

И вот здесь Акимчук вновь почувствовал странное и сильное волнение. Будто кто-то невидимый сразу ухватил за все окончания нервов в его большом теле и потянув напряг их до предела. Предчувствие мысли, новой мысли, вошло в его душу. Почему-то волнение надо было скрыть, и Акимчук спросил громким звенящим голосом:

— А что, собственно, делал Родионов с твоим излучателем?

— Сначала он стал ловить все излучения, какие имелись на планете. Сделать это было несложно, тот мой универсальный приемник был еще чувствительнее, чем этот, оставшийся. Вскоре Родионов передал мне на звездолет, что обнаружил необыкновенно мощное сверхвысокочастотное излучение. Сейчас стало ясно, что это излучение песка. Затем Родионов начал зондировать планету различными типами излучений. Когда он уже почти все сделал и оставались только высокие частоты, начался ураган.

Акимчук вскочил и выбежал из лаборатории. Лев недоуменно потер лоб, глядя ему вслед.

— Что с ним?

— Кто ж его знает? — уклончиво сказал Ярцев. — Пойдем к нам в кабину и там поговорим. Мне пришла в голову интересная мысль.

Акимчук стоял у стола и с каким-то неистовством всматривался в фотографии, сделанные Львом. Ярцев тоже взглянул из-за его спины и сказал:

— Когда я смотрю на эту планету, целиком охваченную ураганом, мне приходит мысль… знаешь, о чем?

— О чем? — спросил Лев.

— Мысль о погибшей цивилизации. Да, да, не смейся, именно о древней мудрой цивилизации. Если это допустить, сразу все становится на место.

— Саша, — перебил его Акимчук, — где тот иллюстрированный журнал, который ты мне недавно показал?

— Вот он, на твоем кресле.

Ярцев расхаживал по комнате, возбужденный и приятно взволнованный. Четкая картина вырисовывалась в его мозгу. Черт побери, как же он не догадался раньше? Действительно, это так, только так.

— Представь себе высокую культуру, материальную и нравственную. Глубокое владение тайнами природы, умение управлять стихией, высшая форма организации общества. Это они, обитатели планеты, построили великолепные вечные полупроводниковые солнечные батареи, которые пережили своих создателей. Это они создали города, погребенные сейчас под слоем песка. Они жили здесь, развивались, боролись и побеждали природу так же, как и мы, люди. Мы еще многого не знаем об этой планете. А если порыться в песках, мы наверняка найдем интереснейшие памятники, свидетельствующие о высокой культуре этих сухотян.

— Саша, может лучше — сухотников? — поднял брови Лев.

— Ты лучше слушай. И вдруг, а может и не вдруг, что-то произошло. Как это произошло, покажут будущие исследования. Мы, безусловно, не оставим так эту планетку, несмотря на ее скверный характер. Может быть, произошла катастрофа, а может, жители планеты знали, что она произойдет, и вынуждены были покинуть этот мир, чтобы найти и заселить другую планету. Одним словом, пришла беда, и планета осталась без мыслящих существ.

— Они бежали, позабыв выключить свои солнечные электростанции, заметил Лев.

— Может оказаться, что их вообще нельзя отключать и пришлось бы взрывать. Это еще следует выяснить. Так вот, планета осталась без разума, без руководства… Энергия, вырабатываемая станциями, поглощалась атмосферой и верхними слоями почвы. Этот процесс длился миллионы лет. Отсюда такая «нервная» электрическая обстановка на планете, ионизация, электризация и прочее и прочее.

Внезапно Акимчук оторвался от фотографии и шагнул к Ярцеву; он был возбужден.

— Как ты думаешь, почему двигался песок? — отрывисто спросил он. Почему он вообще движется, течет, завихряется, образует смерчи на планете, где практически нет ветра? Ведь там не было ветра, который мог бы создать такой сильный ураган. Там нет ветра такой силы, ты понимаешь это?

Ярцев сердито посмотрел на него. Плавный ход мыслей был нарушен. Можно волноваться, но зачем повышать голос?! И что это за тон в научном споре?

— Это неважно, — резко ответил он, — это совсем неважно!

Акимчук махнул рукой и бросился в кресло. Он прикрыл лицо руками, напряженно думая. Пальцы его вздрагивали, на висках собрались морщины.

На озабоченный и настороженный взгляд Льва Ярцев только пожал плечами. Откуда он знает? С главным пилотом творится что-то неладное, он слишком нервничает.

Главный пилот переживал сильное душевнее потрясение. К нему пришло неожиданное озарение, потрясшая его мозг догадка, столь же величественная, сколь и простая. Все стало ясно и понятно. Состояние его было близко к экстазу. Это была награда за многолетнее неудовлетворенное желание, за скрытый непрерывный поиск, за тысячи обидных неудач и промахов. Не случайная находка, а цепь строгих логических представлений и неуемное, непреодолимое желание, страсть ученого-искателя привели его к конечному выводу. Но пока это было открытие, так сказать, для себя. Оно убеждало только его одного и никого больше. Ему было ясно все, что произошло и почему произошло. Он даже твердо знал, что надо сейчас делать.

И для того, чтобы делать, он должен был все рассказать. Он должен был передать друзьям свою убежденность. Надо было поднять завесу над бездной невыраженных мыслей и неопределенных ощущений, через которую пролегал путь к догадке. Он не знал, как он догадался, но точно знал, что догадка его верна.

Акимчук встал и негромко сказал:

— Вот что, ребята, придется вернуться туда.

Ярцев досадливо качнул головой. В чем дело?

Лев растерянно и недоуменно сдвинул рыжие кустики бровей к переносице.

— Что это значит?

У Акимчука все сжалось в груди. Главное — разумно объяснить. Они ребята талантливые, умные, они поймут.

— Дело в том, — сказал он, — что на этой планете сейчас, вот в данный момент, есть разумные мыслящие существа.

— Они были и исчезли! — воскликнул Ярцев.

— Ах, оставь, Саша, — как-то брезгливо отмахнулся Акимчук, — эти древние цивилизации, такая затасканная идея. Это не то. Обдумав все, я пришел к выводу, что на Сухой живут и действуют разумные существа. Сиреневые пески, которые движутся без ветра, движутся локализованно, направленно, целеустремленно, это… это стихия, управляемая разумными существами.

Ярцев охнул, Акимчук стал говорить громко, торопливо, словно боясь, что его кто-то собьет, остановит и нарушит ход мыслей.

— Да, живые существа. Сколько их, какие они — мне самому неясно. Но об уровне развития и могущества их мы можем судить, и судить обоснованно.

Акимчук волнуясь замолчал. Лев давно не видел его в таком возбуждении.

— Послушайте, — сказал, наконец, главный пилот, убеждающе глядя в глаза товарищам, — мы, люди, привыкли к тому, что у нас множество разнообразных помощников. Это машины, станки, ракеты, животные, растения. Все служит человеку. А на Сухой у мыслящих всего один помощник. Это сиреневые пески. Они повинуются обитателям планеты, как людям повинуются лошади и авторучки, самолеты и реки. Один, единый и многоликий помощник на всей планете. Он универсален и всемогущ.

Он способен выполнять работу в космическом масштабе и вести филигранную, тончайшую шлифовку сложных солнечных батарей. Этот гигантский рабочий организм управляется жителями планеты. Песчинки — это какие-то материальные узлы, способные ощущать. Каждая песчинка связана с другими через поле. Мощное высокочастотное поле объединяет их в единую систему, действующую как одно целое.

Пески эти мне представляются как бы материализованной способностью к ощущениям, к действию и движению, которой руководит разум. Песчинка «чувствует» то же, что и клетки живого тела, но совсем иначе.

Саша, помнишь ту большую песчаную гору с бегающими красными огоньками, окутанную желтой тучей? Помнишь, как она выглядела? Это же типичная электронная логическая машина в работе! Каждая песчинка информирует «мозг» о своем движении и состоянии с помощью сверхвысокочастотного излучения, о котором рассказывал нам Лева. И, наоборот, сигналы «мозга» могут изменить состояние каждой песчинки и всего песка в целом. На Сухой есть кто-то, повелевающий этому «мозгу» и контролирующий его работу. Это должны быть обитатели планеты. Мы их не увидели, но они там есть!

Судите сами. Для перемещения сиреневых песков нужна энергия, для работы «мозга» — тоже. Кто ее добывает? Конечно, мыслящие существа, обитающие на планете. Они понастроили полупроводниковые батареи площадью в сотни квадратных километров, поглощающие излучение звезды. Спрашивается, куда девается поглощенная энергия? Очевидно, она трансформируется в электрическую и передается песку.

Все эти превращения энергии не могут происходить произвольно.

Самое интересное, что на планете налажено производство батарей. Помните место, которое мы прозвали «пескопадом»? Я успел кое-что рассмотреть и готов поклясться, что там идет обработка отдельных элементов, из которых потом собираются "угольные площадки". Это ли не доказательство, что на планете существуют разумные существа, способные организовать и поддерживать жизнедеятельность!

Когда Родионов включил твой прибор, Лева, и стал «прощупывать» плато с помощью сверхвысокочастотного поля, обитатели планеты прореагировали. Саша, ты помнишь этот страшный рев, когда мы чуть не погибли? Это была их реакция. Смерчи, поднявшиеся к небу, пески, мчащиеся со сверхзвуковой скоростью, теперь мне кажутся такими же естественными и понятными, как поворот головы на звук шагов. Жизни на планете, если можно так сказать, почувствовала, что кто-то вступил с ней в контакт. Она поняла, что кусочки слизи, принесенные из космоса, являются тоже своеобразной формой жизни. И она захотела пощупать, познать нас. Родионов своим сигналом окликнул ее, он как бы толкнул эту жизнь, и она обратила на нас свое внимание.

— Хорошенькое дело! Хватать совершенно незнакомую жизнь под мышки и тащить ее куда-то, — сказал Лев.

Он не верил Акимчуку и был спокоен.

— Возможно, она уже раскаивается в своей экспансивности, — подлил масла в огонь Ярцев.

— Пока очень сильно раскаиваемся мы, — сухо заметил Лев, — но продолжай, Ваня.

Акимчук долго собирался с мыслями.

— Знаете, как родилась моя идея о "сиреневой жизни"? Из аналогии. Из этих фотографий! — он потряс снимками Льва и журналом, принесенным Ярцевым. — Все, что я узнал и прочувствовал на этой планете, рождало очень смелые предположения, но не хватало главного звена, замыкающего обрывки в единую цепь.

И вот — иллюстрированный журнал. Вначале, когда я увидел фотографию со взрывами над земными полюсами, меня поразила одна мысль. А что если эту картину наблюдали бы со стороны какие-нибудь мыслящие, не ведающие о существовании людей? Что они подумали бы, заметив эти две звездочки над полюсами давно остывшей планеты?

Их должка поразить необычность явления. Каким образом мог произойти этот взрыв, по плотности энергии сравнимый со взрывами звезд? Какая сила смогла выделить из рассеянных но земной поверхности элементов нужное вещество, сконцентрировать его в небольшом объеме, преодолеть силы притяжения, вывести его в космическое пространство и там зажечь два солнца, с удивительной точностью расположенных над полюсами планеты? Это не могла быть сила физического явления или химической реакции! Все термодинамические законы отрицают такую возможность для стихийных природных явлении. Это может быть объяснено только присутствием разума, тон формы энергии, которая способна организовывать процессы и управлять ими. А если так, значит должны существовать носители разума, то есть мы, люди.

Так, не видя людей, неизвестные космические наблюдатели смогли бы доказать существование человечества.

И еще одна мысль. Я сразу сказал о ней тебе, Саша. Меня поразило, что деятельность разума достигла космических масштабов. Сила человека стала соизмеримой с энергией звезд. Природа, непокорная и своенравная, превращается в податливый воск.

Смотрите на эту фотографию. Очень удачный кадр, Лев! Смотрите, из атмосферы планеты высунулся язык песка. Он тянется, он стремится догнать нашу ракету. Кому-то нужно, до зарезу нужно познакомиться с нами, познать странное явление, которое так грубо и резко нарушило его состояние.

Да, ребята, здесь не случайность, не стихия, здесь разумная воля и целеустремленность. Я настаиваю на этом. Именно разумная. Просто живое перестает интересоваться раздражителем, как только прекратится раздражение. Но Родионов крикнул что-то невнятное на языке обитателей Сухой, и они заинтересовались, и этот интерес не слабел со временем, а рос и усиливался. Ибо это был интерес познания, свойственный разумному существу.

Акимчук замолчал, молчали и его товарищи. Их первоначальная ирония сменилась напряженной серьезностью.

С точки зрения Льва все, что говорил Акимчук, была сплошная галиматья. Ни один факт, ни одно положение не казались ему достаточно убедительными. И в то же время в словах Акимчука была тайная сила, покорявшая Льва.

— Мне непонятна твоя уверенность в лояльности мыслящих на Сухой, задумчиво сказал Лев. — Нет фактов, подтверждающих ее. Но очень многое говорит о том, что эти "организующие силы" враждебны нам, в лучшем случае по-звериному бестолковы и глупы.

— Нет, не думаю. Мы просто еще не успели разобраться. Высокий разум не может быть жестоким.

Лев подумал, что ситуация может быть истолкована совершенно иначе.

— Послушайте, — сказал он, хитро улыбаясь. — Ведь эти же факты можно использовать для другого объяснения. Представим себе, что на планете действительно существует разумная жизнь. И носителем ее является живое существо. Но одно. Один-единственный организм на всю планету. Естественно, оно должно иметь огромные, с нашей точки зрения, размеры. Что это за существо? Да, да, сиреневые пески, которые, как ты говоришь, Ваня, двигаются без ветра и делают это направленно и целеустремленно, являются телом этого существа. Каждая песчинка — клетка, совершенно верно! Но клетка единственного хозяина планеты. А почему бы и нет? Ты, Ваня, находился под впечатлением атомных взрывов, произведенных географами. Тебя поразила мощь человечества. Но эта мощь — всего лишь один из множества результатов эволюции и революции живой материи. Мы можем допустить, что на Сухой образование живого организма шло сразу в масштабе всей планеты. Так возникла "сиреневая жизнь". Она стала эволюционировать, совершенствоваться и накапливать информацию. Может быть, здесь мы столкнулись с одним из вариантов бессмертия. "Сиреневая жизнь" обменивает свои клетки-песчинки на новые, но не умирает. Может, я ошибаюсь. Но если я прав, представляете, какой запас информации должно накопить это существо за время своего развития? Оно должно достичь высочайшей степени интеллектуализации. Хотя вполне возможно, что оно еще очень и очень молода. Ведь мы не знаем истории этой планеты. Одним словом, мы столкнулись здесь с интереснейшей загадкой.

Ярцев закричал:

— Стоп! Стоп! А общественная жизнь? А размножение? А обновление? Обмен веществ? Я не согласен с идеей единого бессмертного разума, поселившегося на этой планете! Если мы допустим такую мысль, нам придется признать существование господа бога, а Сухую считать райским уголком во вселенной. Практическое бессмертие одного существа, способного к самоусовершенствованию, должно породить Всеведущего, Всемудрого. Этого нельзя сказать про "сиреневую жизнь". Она-то нас не сразу раскусила. Я скорей соглашусь с Иваном, но и то…

Он умолк. Помолчали и его друзья.

— Нужно подумать, — отрывисто сказал Лев и вышел.

Ушел и Ярцев, который под конец разговора вопросов не задавал, но с интересом посматривал на главного пилота.

Акимчук остался один. Он чувствовал себя неважно. Убедить друзей, кажется, не удалось. Придется подождать, пока буря уляжется в их головах. А сейчас надо передать все свои соображения в главный штаб флотилии. Там что-нибудь подскажут или придумают.

Акимчук уже окончил передачу, когда в кабину заглянул Лев. Глаза у него были совершенно стеклянные, на щеках яркими розами расцвел лихорадочный румянец. Стоя в дверях, он сказал:

— Ваня, они живы! Они живы, понимаешь?

Акимчук бросился к нему.

— Как…

— Я получил радиограмму. Вот!

Он протянул клочок бумаги, на котором было написано: "Флотилия «Вперед». Звездолет «Арена». Всем, всем. Встретили друга. Чувствуем себя хорошо. Ждем. Потапов, Родионов, Чхоили, Амертин, Гусаков. Флотилия «Вперед». Звездолет «Арена». Всем, всем. Чувствуем себя хорошо. Ждем".

Дальше снова шли те же родные, милые фамилии. У Акимчука тихо кружилась голова, чистый далекий звон наполнял уши. Как сквозь густой туман, доносились торопливые слова Льва:

— …Я пошел к себе и опять включил приемник. Слушал, как жужжит песок в банке, и мне опять помешал тот же рев, щелканье, что и прошлый раз, помнишь? Случайно я обратил внимание, что эти возмущения правильно чередуются. Я стал записывать этот треск и вдруг у меня получилась шифровка, сделанная с помощью нашего кода. Понимаешь? Я подумал, а вдруг говорит новая "сиреневая жизнь". Расшифровал, и вот…

Лев потряс бумажкой в воздухе. Ярцев, просунувший из-за его плеча голову, сказал:

— Меня только удивляет, как они быстро нашли общий язык.

— Ну что там! — счастливо и растерянно улыбнулся Акимчук. — Умные понижают друг друга с полуслова. Нужно передать в штаб, что мы возвращаемся…

Через два часа кибернетический мозг звездолета «Арена» выдал расчетные данные обратного маршрута. Акимчук задал программу автоастронавигатору и сидел несколько минут, прислушиваясь, как гудит и щелкает работающая машина.

Мысленно он вырвался из кабины и помчался впереди звездолета сквозь враждебный и нечеловечески прекрасный космос к далекой планете. Он пытался представить себе миллионы километров, отделяющих их от друзей. Привычка послушно переводила километры в часы, сутки.

Скоро мы будем с тобой, "сиреневая жизнь"! Может быть, ты совсем не то, что я себе представил. Может, ты совсем другая? И все это только мои бредни, бредни человека, который всегда страстно желал встретиться с необыкновенной жизнью. Но я знаю, что ты есть: я слышал твой могучий голос, который чуть не убил меня. Я чувствовал твои мощные объятья. Я еще не знаю, какая ты. Но ты добра и умна, у тебя в гостях мои товарищи. Теперь мы не одни во вселенной!

Цепная реакция

Володя пристально всматривался в темную глубь камеры, расплющив нос о толстое зеленоватое стекло. Рядом сидела Елена и, наверное, видела его изуродованный профиль, но сейчас это не имело никакого значения.

За тройной перегородкой камеры совершался знакомый, но по-прежнему таинственный и чарующий процесс. В синеватой полутьме на черной поверхности движущегося адсорбента возникала матово-белая пленка полиокса.

Процесс полимеризации напоминал движение реки в ледостав. Глубинно-черные волны проплывали в темных берегах, унося на своей поверхности клочья белопенного полимера. Над адсорбентом роилась серебристая пыль, похожая на первый снег, падающий на влажную осеннюю землю. Из тьмы рождалась ослепительная, чуть опалесцирующая полоска полиокса, признанного во всем мире материалом N_1.

Щелкнул видеофон. Володя краем глаза увидел на экране меланхолично спокойное лицо Игоря. Елена слегка раздраженно спросила:

— Ну, в чем дело?

Голос у нее глубокий и низкий. В нем есть такой оттенок, что можно с ума сойти. Когда Володя впервые услышал этот голос, у него по спине побежали мурашки. Ни один человек не может устоять против такого голоса, особенно если, слушая его, смотреть в темные бездонные глаза этой девушки.

Игорь сообщил:

— Притащили РЭП-125. Роды назначены на половину первого.

Новость взволновала Володю. Он оторвался от зеленоватого глаза камеры и скомандовал:

— Лена, кончай работу! Выключай нейтрончики!

Девушка послушно протянула крепкую тонкую руку и нажала выключатели. Красные сигнальные лампочки погасли, глухое гудение приборов оборвалось.

В половине первого все собрались в кабинете Егорова. Профессора не было, и молодежь разместилась, где попало — на окне, на большом, как площадь, письменном столе, на полу.

Их было человек десять, они весело смеялись и шутили, предвкушая интересное зрелище. Солнечный свет, как бомба, влетал в помещение, взрываясь тысячами бликов в изгибах ярких одежд, на сверкающих в улыбке зубах, в уголках блестящих глаз.

Посреди комнаты стоял большой ящик, пахнущий сосновой смолой. Игорь сбивал с него янтарно-желтые доски и складывал их аккуратной стопочкой в углу кабинета. Через несколько минут обнажился металлический сундук неправильной формы с множеством кнопок и отверстий.

Елена подошла к Володе и сказала:

— Мы решили, что ты будешь главным акушером. — Она повязала ему передник из белоснежного полиокса. Володе почудилось, что она как-то особенно улыбнулась. Одними глазами, только для него.

Он взял в руки электропровод с вилкой и подошел к ящику.

— Друзья мои, мы присутствуем при рождении РЭП-125, робота электронного, передвижного, модель сто двадцать пять. Мы давно и с большим нетерпением ожидали его появления в нашей лаборатории. И вот он здесь. Нужно сказать, что его предшественник, РЭП-17, работавший у нас около двух месяцев, вел себя далеко не блестяще. Мы надеемся, что новейшая модель не будет путать концы в радиосхемах…

— И не станет путаться под ногами.

— Не будет ронять на пол приборы, которые могут испортиться даже от легкого движения воздуха…

— И не станет бить посуду!

— Не будет ломаться в самый ответственный момент…

— И выполнять задачу с опозданием на сутки!

— Одним словом, мы надеемся, что РЭП-125 будет паинькой. Так вставай же, Рэпка, из небытия, тебя ожидает славный труд.

С этими словами Володя подключил электроэнергию к сундуку. Комната сразу заполнилась разнообразными звуками: глухо жужжал сервомотор, внутри сундука что-то поскрипывало и повизгивало. Робот начал собираться. Перед глазами Володи и его друзей замелькали детали, провода, лампы.

— Сейчас взорвется!

— Ну, что ты?

— Человек рождается с головы, машина предпочитает начинать с фундамента, — заметил кто-то.

— Ножки с колесиками, как и у старой модели.

— Конструкция рук совсем другая.

— И на три больше, чем у старого Рэпки.

— Многоглазка.

— Добавлен ультрамикроскоп, инфраскоп и три обычных. Всего пять глаз. Очень симпатично.

Аппарат еще долго шипел и трещал. Внезапно все стихло. Перед молодыми учеными стоял большой серого цвета робот, а сзади него примостился маленький ящик робота-сборщика с длинными нескладными лапами. Игорь взял маленький ящик и отнес в угол, где уже были сложены стопочкой сосновые доски.

— Нужно возвратить заводу…

Лена подбежала к роботу и, нажав в центре его красную кнопку, воскликнула:

— Рэпка, давай знакомиться!

Машина некоторое время молчала, потом сказала приятным баритоном:

— Дорогие товарищи! Сотрудники завода-изготовителя шлют вам свой привет и наилучшие пожелания. Меня зовут РЭП-125. Я могу выполнять работу радиотехника средней квалификации и химика-аналитика, а также в нужный момент действую как портативное счетно-решающее устройство. Своим трудом я постараюсь оправдать расчеты и пожелания моих создателей и заслужить ваше доверие.

Это заявление было встречено бурными аплодисментами. Юноши и девушки стали подходить и знакомиться с Рэпкой. Они называли свое имя, и машина быстро-быстро, вертела тем, что заменяло ей голову, словно оглядывая их.

После знакомства начался осмотр лабораторных помещений и установок. Рэпка очень ловко катился между длинными столами, заставленными ослепительно чистой химической посудой, а вокруг него двигалась толпа молодых людей, пересыпавших объяснения Володи шуточками и комментариями.

В комнате, где работали Володя и Елена, все задержались. Игорь осторожно постучал по металлической перегородке и сказал:

— Дорогой Рэпка, ты находишься в святилище нашего уважаемого Володи. Здесь, в этом аппарате, рождается небывалый по своим свойствам полимера так называемый полиокс. Его получают из кислорода воздуха. Тот же самый воздух этой же комнаты рождает небывалое по своей силе чувство, сравнимое разве что с чувствами Ромео и Джульетты.

— Ну, хватит, хватит, — сказал Володя, — ты уклоняешься от главной темы. А побочные Рэпку не интересуют.

— Почему? — заявила машина. — Меня все интересует.

— Каков!

— Ты знаешь, Рэпка, — сказала Елена, — что кислород двухвалентен, и, соединяясь с другими атомами кислорода, он образует молекулы, состоящие либо из двух атомов, то есть обычный кислород воздуха, которым мы дышим, или из трех, так называемый озон. Так считалось до сих пор. Нам же удалось получить длинные цепочки кислородных атомов, соединенных друг с другом. Для этого мы поглощаем кислород поверхностью очень сильного адсорбента, и атомы газа теряют свою обычную подвижность. Одним словом, газ начинает вести себя как твердое вещество. Мы называем это псевдотвердым состоянием. Кислородные атомы в псевдотвердом состоянии мы облучаем потоком нейтронов большой энергии. Это вызывает полимеризацию атомов кислорода, образуется пленка полиокса. Он совершенно прозрачен и необычайно прочен. Его не разрушает температура в тысячу градусов, он не становится хрупким на холоде. Ему не страшны кислоты и микробы. Полиокс самый совершенный материал в мире.

— Но у него есть недостаток, — заметил Володя, — вернее, не у него, а в способе его получения. Он очень дорог. Дорог и адсорбент, состоящий из сплава платины и гольмия, дорого и само облучение. Поэтому мы никак не можем передать этот материал в промышленность.

— И поэтому очень хитрые и очень умные Володя и Лена придумали новый способ получения полиокса, — вмешался Игорь, указывая на большой прозрачный колпак, вокруг которого вились провода и поблескивали стекла приборов. — Через несколько дней будет произведено испытание этого прибора, в котором атомы кислорода должны прочно и надежно соединиться в длинные цепи полиокса. Мы же надеемся, что соединятся и сердца.

— Игорь! — Лена возмущенно зажала рот юноше.

— В чем сущность нового метода? — спросил Рэпка.

Лампы-глаза его сверкали, весь он гудел и подрагивал, как огромный радиоприемник. В нем шла напряженная работа по накоплению новой информации.

— Если полупроводник под очень большим напряжением поместить в камеру, где находится сжатый кислород, возможно, что на его поверхности образуются цепочки, состоящие из кислородных атомов. Это предположение еще требует проверки.

Игорь осторожно взял машину "под руку" и сказал:

— Ну, а теперь, Рэпка, двинем дальше. Посмотрим, как в других комнатах полные сил юноши и девушки давят, жгут, травят и мнут пленки из полиокса, пытаясь найти в нем хоть какие-нибудь уязвимые места. Одним словом, посмотрим методы испытания этого чудесного полимера!

Володя просыпался долго. Когда схлынула плотная волна глубокого сна, наступило сладкое безвременье между явью и грезой. Граница, где сон уже умер, а реальность еще не родилась. В этот момент Володю посещали воспоминания. Призрачные и легкие, они не относились к сфере разума. Это была память тела. Сегодня на своем лице Володя ощущал дуновение ветра херсонской степи. К полынному запаху примешивался нежный аромат. Так пахнет чебрец, невидная степная травка, отдавшая все свои силы восторгу цветения.

Внезапно потянуло сыростью, и где-то далеко прокатился глухой удар грома. Хлынул летний дождь, и Володя почувствовал, как капли струятся по щекам, скользят по шее, обдавая холодом обнаженную грудь.

Володя проснулся. Сегодня день испытаний. Проверка нового аппарата.

Резкий звонок. Загорелась лампочка видеофона.

Ступая босыми ногами по холодному скользкому пластику пола, Володя подошел к экрану и увидел Игоря. Он торопливо проговорил:

— Слушай, Володя, меня сегодня не будет в лаборатории, а я поручил Рэпке демонтировать свою установку, чтоб она вам не мешала. Проследи, пожалуйста, как бы он чего не напутал.

— Есть.

Через полчаса Володя уже был на работе.

Их новая установка, занявшая почти все помещение, сверкала хромированными поверхностями. Белоснежные изоляторы свисали гроздьями невиданных фруктов. Толстые ярко-желтые медные шины потоками извивались в блестящей паутине проводов.

— Эх ты, чудище! — проворчал Володя, ласково похлопывая по прозрачному колпаку.

Володя вызвал Рэпку и дал машине задание — разобрать стоявшую в углу комнаты установку Игоря.

Где-то высоко в небе (а может, под потолком) зазвучала песня. Она была простая и ясная. До боли знакомые слова, которые очень хорошо знаешь, но никак не можешь произнести. Постепенно они перешли в мурлыканье. Ах да, ведь это же Рэпка. Славные ребята, эти создатели электронных роботов. Они вложили несколько звукопленок в машину, Рэпка во время работы негромко, "про себя", мурлычет легко запоминающиеся мотивы. Это очень уютно, когда стальная мощная глыба склонна к нежности и музыке.

Пришла Елена.

— Ого! — сказал Володя, увидев ее наряд.

— Ведь праздник.

— Пожалуй.

— А что делает Рэпчик?

— Разбирает аппарат Игоря. Он здесь ни к чему.

— Как он уютно работает.

Володя посмотрел на машину. Рэпка отвинчивал гайки и болты и складывал их по размерам…

Володя неодобрительно мотнул головой.

— Чересчур методичен. Они с Игорем большие друзья.

— Он милый. Пятиглазик. Милый пятиглазик.

— Ладно, за дело.

Но дело не пошло. Как будто все было правильно, все по расчетам. Давление чистого кислорода в камере около пятисот атмосфер, напряжение максимальное… Но реакция не начиналась, кислород "не хотел" полимеризоваться. Тогда они проверили один за другим все узлы установки. Не найдя нигде неисправностей, они уселись, в отчаянии глядя друг на друга.

— Посмотрим расчеты. Может, там ошибка, — твердо сказал Володя.

Они разложили бумаги и чертежи и начали детально обсуждать каждую цифру, каждый размер.

— Смотри, он нас слушает, — сказала Елена.

Робот прекратил возню и наставил на них усики антенн.

— Пусть послушает, ему лишняя информация не помешает, — сказал Володя. — Эй, Рэпка, катись сюда, может, поможешь нам разобраться.

Машина с довольным рокотом подъехала к столу.

— Слушай, а почему он… — удивленно подняла брови Елена.

— Почему он бросил свою работу и переключился на нашу, да? — улыбнулся Володя.

— Да.

— Видишь, даже машина, и та свой вкус имеет. Не лежит у нее душа к черной работе! — рассмеялся Володя. — Это шутка, конечно. Дело в том, что Рэпка больше логическое устройство, чем механический робот. Вот он и стремится работать, так сказать, по специальности.

Машина, словно подтверждая, одобрительно подрагивала и жужжала. Под эти звуки Володя и Елена часа три бились над расчетами. Наконец, возникла догадка. Слишком высокая температура в реакторе мешала адсорбции газа на поверхности полупроводника. Нужно было дать охлаждение.

Через полчаса коллекция шлангов, ведущих к Володиной установке, пополнилась еще одним — по нему подавался хладоагент. Успокоенные юноша и девушка спустились в буфет, отправив Рэпку в угол заканчивать задание разбирать установку Игоря.

Оказалось, что уже поздно. В буфете никого не было. На пластмассовых столах сиротливо стояли забытые бутылки из-под кефира.

— Может, завтра продолжим… — неуверенно сказал Володя, глядя, как солнце скользит по прозрачной стене, спускаясь на зубчатый горизонт.

— Нет, сегодня надо хоть один опыт сделать. Иначе не уснешь.

Войдя в лабораторию, Володя сразу узрел неладное. Рэпка, разобрав и аккуратно сложив аппарат Игоря, приступил к их установке. Он, мурлыча, отсоединял высоковольтный изолятор. Володя метнулся к роботу.

— Нельзя… — хрипло сказала машина, но палец юноши уже вонзился в красную кнопку с надписью "выкл.". Рэпка одеревенел.

— Каков негодяй! — возмущенно воскликнул Володя. — Действует по шаблону. Сначала Сашкину установку разобрал, потом за нашу принялся.

— С ним такого еще не бывало, он никогда так не ошибался, — удивилась девушка.

— Вот поди ж ты! — Володя покатил Рэпку на выход.

— Оставь его здесь. У нас и так мало времени.

Володя бросил взгляд в окно, где на светлом вечернем небе висело угрожающее красное солнце, вздохнул и нажал рубильник.

Прошло несколько мгновений.

— Идет! — воскликнула Лена. — Полимеризуется!

Под прозрачным колпаком реактора реяли снежинки полиокса. Они плавно ударялись друг о друга и о стенки и медленно опускались на полупроводник. Постепенно толстая корка полимера, напоминавшая слой прессованной ваты, покрыла стержень, пронизывающий камеру.

— Идет, Ленка! Правда, идет! — закричал Володя.

Юноша и девушка схватились за руки. На какой-то миг они застыли, вглядываясь друг другу в глаза. Оба испытали прилив смущения.

— Погоди, Вовка, давай освободим Рэпку! — сказала Елена. — Пусть с нами порадуется.

Она подбежала к роботу и нажала кнопку "вкл.". Машина заработала, но молчала.

— Обиделся, — улыбнулась Лена.

— Лена, иди сюда, — сказал Володя, наблюдавший за ходом реакции. — Ты видишь, полиокс образуется не только на поверхности, но и в объеме. Процесс идет намного быстрее, чем на старом адсорбенте.

— Цепная реакция… — тихо сказала Елена.

И в это мгновение Володя ощутил опасность. Еще ничего не произошло, но юноша уже окаменел от ужасного предчувствия. Озноб пробежал по его телу, концы дальнее задрожали. Он чувствовал, что двери их комнаты широко распахнулись и вошла беда, неотвратимая и беспощадная.

— Что с тобой? — Зрачки девушки испуганно расширились.

Взгляд Володи беспомощно метался по установке. Где ты, опасность? Где?

И вдруг он увидел, что над концами полупроводникового стержня, выходящего из-под колпака, поднимается такое же серебристое облачко, что и внутри реактора.

— Смотри, смотри, — закричал он, тыча пальцем в белесую пленку белого дыма, начавшего покрывать установку.

Елена все поняла.

— Неужели и кислород воздуха?! — закричала она. — Но ведь он же грязный, в нем же азот и давление низкое?

Володя, горестно мотнув головой, бросился к рубильникам и отключил подачу энергии.

— Не поможет! — крикнула со слезами девушка. — Цепная реакция!

Они в отчаянии смотрели друг другу в глаза. Цепная реакция вырвалась на свободу. Ей больше не нужна была энергия Володиной установки, она сама производила энергию.

Цепная реакция полимеризации кислорода вырвалась на свободу. Теперь ей ничто не помешает проникнуть из этой комнаты в соседнюю, из соседней на улицу, подняться ввысь, объять холодным белым пламенем небеса и начать беспощадное шествие по атмосфере земного шара.

Прекрасный чистый газ, животворный поток которою питает все живущее на Земле, превратится в мохнатые белые снежинки и лениво упадет на задыхающуюся почву.

Перед их глазами возникли мертвые города, погребенные под белоснежным покрывалом из полиокса, леса, раздавленные чудовищной тяжестью полимера, черные моря и реки, потерявшие свои русла. Перед их глазами стояла Земля, любимая родная планета, туго запеленатая в белый саван смерти. И это произойдет почти мгновенно. Ничто не может предотвратить катастрофу за те десятки секунд, которые были в их распоряжении. Всего лишь через несколько минут миллионы людей начнут умирать от удушья, бредя на ощупь в густом тумане из падающих хлопьев полиокса.

Цепная реакция вырвалась на свободу…

Скорей! Скорей разметать очаг, в котором зарождалась смерть человечества!

Володя резким движением оборвал предохранительные пломбы и сбросил крышку реактора. Густой белый туман заволок комнату, словно кто-то разорвал огромную перину. Хлопья полимера набивались в глаза, в рот, уши. Юноша и девушка задыхались, в горле першило от мельчайших пылинок.

Кашляя, чихая, обливаясь слезами, они выбежали в коридор. Там воздух был также полон белоснежных хлопьев.

И вдруг Елена упала. Она поскользнулась и, как подрубленная, рухнула на пол, равномерно усеянный полимерной пылью. Володя склонился над девушкой.

— Что с тобой, Ленок?

Она посмотрела на него открытыми блестящими глазами, в которых стояли слезы и что-то прошептала. Дыхание со свистом вырывалось из посиневших губ.

— Мы виновны… должны умереть…

— Глупости, — бросил юноша и подхватил ее на руки. Но это оказалось не очень просто. Кислорода в помещении уже оставалось мало, и у Володи перед глазами поплыли оранжевые круги. Он задыхался. Сердце стучало, как мотор. Спазма сдавила горло…

Дальнейшее потеряло четкие очертания действительности. Может, это продолжалось полчаса, а может, и больше…

Сначала он тянул Елену по скользкому полу коридора, потом они скатились по лестнице на первый этаж. Потом он очень долго никак не мог открыть дверь и несколько раз терял сознание. Потом очнулась Елена и помогла ему открыть. Они выползли на асфальтовую дорожку сада, и там тоже стоял густой непроглядный туман. Они не увидели ни неба, ни зелени. Впереди виднелось розоватое пятно: садилось солнце. И они ползли, метр за метром, задыхаясь и синея, навстречу этому розовому сиянию.

Потом сзади раздался взрыв, как будто треснула льдина. Потом… наступила тишина и ночь, в которую они оба погрузились одновременно.

И все же было еще что-то. Может, не сразу после взрыва, но Володя явственно помнил, что откуда-то подул ветер херсонской степи, пахнущий чебрецом, и частые холодные капли дождя упали на шею и заскользили по щекам. А потом уже ничего не было.

Записка, переданная из палаты № 2 в палату № 10, где помещалась Елена, гласила:

"Дорогой Ленок! Сегодня утром ко мне заявился Егоров. Наверное, он будет и у тебя, когда разрешат врачи. Он долго тряс надо мной своими усами и бородой, хрипел, скрипел, кашлял и, наконец, разразился поздравлениями. Он превозносил мой научный подвиг и находчивость в тех «стесненных», как он сказал, обстоятельствах, в которых мы с тобой оказались. Я сначала ничего не понимал, но по его восклицаниям уяснил себе ситуацию.

Оказывается, в день "белого взрыва", вечером, в Институте управления климатом Земли раздался телефонный звонок. Какой-то мужской голос сказал, что он говорит из лаборатории профессора Егорова. Он объяснил, что дескать так и так, началась цепная реакция полимеризации кислорода, которая охватила уже довольно большой район. Единственный выход заключается в том, чтобы прервать реакцию с помощью воды. Этот голос так и сказал, что ингибитором этой реакции является вода. Поэтому нужно немедленно создать в указанном районе проливной дождь, может, даже тропический ливень, чтобы катастрофа не распространилась. Затем наступило молчание. Лаборатория не отвечала на вызовы теле- и радиостанций. Сейчас же вызвали Егорова с работниками института и вместе с аппаратурой их доставили на место происшествия, прямо в наш лесок. Ну и зрелище предстало им! Егоров говорит, что все были потрясены.

На земле лежала огромная белая гора. Своей вершиной ома упиралась чуть ли не в облака, все время колыхалась на ветру и заметно увеличивалась в размерах. Егоров подтвердил рекомендации неизвестного голоса о волшебной силе воды, и метеоработники принялись за дело. Через десяток минут хлынул дождь, небывалый для нашей местности. Облако полимера стало редеть и уменьшаться. Они увидели, как в тумане, развалины нашей лаборатории.

Нас они обнаружили на дорожке, которая ведет к стадиону. Мы лежали в луже воды, среди клочьев нашего дорогого полиокса. Вид у нас с тобой был неважнецкий. Что поделаешь? И здесь старик принялся нас ругать. Он вылил на меня больше брани, чем воды на "белый взрыв". Ну, ты знаешь его репертуар. Сопляки, пеленашки, неучи и еще он придумал новое ругательство — непредвиды. Это те, кто не может предвидеть элементарных вещей. Непредвиды. Как тебе это нравится?

Я объяснил ему, что такой качественный скачок, как переход от обычной реакции к цепной, предвидеть было нельзя, так как до сих пор ничто не говорило о такой возможности. Это был немыслимый, неожиданный поворот, какие иногда устраивает природа, но которых ожидать, а тем более планировать никак нельзя. Бывает…

Но Егоров сказал: а все же вы должны были то-то и то-то. И пошел, и пошел! А потом говорит, что его порадовала наша находчивость и за это нас ожидает правительственная награда.

И тут я все понял. До меня не сразу дошло, о чем он твердит, а потом я все очень ясно представил себе и говорю ему:

— Вы об этом голосе? Так вот — это не я звонил!

И говорю ему, что за те три-четыре минуты, какие у нас были, мы ничего сообразить не успели бы. Другое дело, будь у нас побольше времени, но его было слишком мало, и мы, конечно, изрядно растерялись. А все сделал наш лабораторный робот, Рэпка. Он рассчитал скорость распространения реакции, определил, какое вещество может послужить ингибитором, какая организация занимается этим веществом, и позвонил в Институт погоды. Одним словом, он вел себя как разумное существо, к тому же без нервов и к тому же мгновенно соображающее. Вот и все.

Егоров был потрясен. Он, сказал, что этой машине надо поставить памятник, что она умница и золото. Потом он подобрел и сказал, что мы тоже молодцы и наш метод уже передается в промышленность для серийного производства. Он еще добавил, что вообще опасность реакции полимеризации кислорода не так уж велика, поскольку в воздухе всегда есть пары воды, которые помешают распространению этого процесса. Так что нам можно было не особенно пугаться, цепь оборвалась бы сама собой, наткнувшись в каком-нибудь районе на дождь или туман.

Затем он ушел. А я лежу и жду, когда мне принесут от тебя записочку. Вспоминаю Рэпку. Он славный.

До свиданья. Твой В."

Не оставляющий следа

— Вон она, — сказал Нибон, ткнув пальцем в голубой экран. Андрей, впрочем, и сам уже видел планетку, известную под именем Зеленый Перевал. Как Нибон всегда торопится со своими замечаниями! Звездолет еще не вышел на свободную орбиту, но сердцем Нибон был уже на Зеленом Перевале. Он не любил ждать, он всегда находился в движении, точно спешил всюду успеть раньше всех.

— Получен сигнал от Корина, посадку будем производить по лучу.

— Тем лучше.

Андрей вылез из-за пульта и, переключив управление ракетой на автомат, лег в стартовую люльку. Нибон уже лежал рядом: под прозрачным лиловым колпаком вилась войлочная шевелюра и сверкали синими белками огромные черные глаза. Смуглое лицо отливало зеленоватой бледностью. После аварии на Черном Титане Нибон плохо переносил посадку.

Им здорово пришлось попотеть на Черном Титане. Андрей на миг закрыл глаза. Перед ним встала неподвижная, гнетуще тяжелая, как свинец, планета в системе черного солнца, без единого луча света; только далекие звезды озаряли мрачные ущелья на ее поверхности. Планета вечной ночи. Андрей содрогнулся, вспоминая месяцы, проведенные там. Ну, теперь с этим покончено. Впереди заслуженный отдых. Милый сердцу Зеленый Перевал…

— Мне кажется, я вижу хозяйство Джорджа, — сказал Нибон.

— Сейчас будем дома, Нибончик, — улыбнулся Андрей.

И действительно, через двадцать минут оба космонавта стояли на стартовой площадке Зеленого Перевала.

Яркий свет ослепил их.

— Это тебе не Черный Титан, — улыбнулся Андрей, надевая темные очки.

— Почти как на Земле, — мечтательно сказал Нибон.

— Зелень-то какая!

— Только небо уж очень фиолетовое. Ну да что там, главное, дышать можно. Не в балдой дышишь, а как полагается живому существу, в небо, в стихию… Вот она, ширь-то! Хо, хо, хо!

Андрей закричал, и слабое эхо прокатилось по безлюдной зеленой равнине, окружавшей космодром.

— А где же Джордж? — спохватился Нибон. — Он нас не встретит?

— А зачем? У него все киберы делают: встречают, отправляют, снаряжают, заряжают… Мы сейчас поедем к нему в домик, чай пить будем. Настоящий земной чай. Воя машина.

К ним подкатил небольшой автомобильчик с открытым верхом. Космонавты сложили в него свои вещи и тронулись.

— Хорошо, правда? — улыбнулся Андрей.

Дорога, бегущая среди густой травы, была извилистая и узкая. Ноздреватые листья шириной в ладонь хлестали путешественников до липу. В воздухе стоял легкий аромат огромных бледно-лиловых цветов. Андрей обрывал листву, жадно нюхал и слизывал капли влаги, выступавшей на обнаженной мякоти растения.

— Какая у Джорджа узкая специальность? — спросил Нибон.

— Биофизик. Радиоволны и жизнь — вот его занятие. Возможно, мы застанем его за изобретением радиолуча, который обгонит расширяющуюся вселенную или… А вот и Коринская башня!

Заросли кончились, и космонавты выехали в небольшую зеленую долинку.

Посреди нее стоял беленький чистенький домик и серая тяжелая башня, утыканная антеннами самых причудливых форм и размеров.

В домике никого не оказалось. Космонавты прошли все комнаты от передней до спальни. Джорджа не было.

— Может, он в башне?

— Нет, вряд ли. Он бы вышел, увидев нас. Давай послушаем секретаря.

Андрей повернул рукоятку черного ящика, стоявшего в кабинете Джорджа. Сначала оттуда послышался мотив детской песенки, исполняемой хриплым басом. Затем тот же голос сказал: "Отбываю на неделю в биозону. Возвращусь семнадцатого".

— А сегодня что у нас? — спросил Нибон.

— Сейчас узнаем, вот здешний календарь. — Андрей повертел в руках сложную таблицу и буркнул: — Не совсем ясно, тут одних четвергов пять штук, как дома говорят, семь пятниц на неделе.

— Планетка-то вертится быстро!

— Да, только успевай оглядываться. Жорка устроил себе календарик в переводе на земной, — понедельник штрих, понедельник два штриха, суббота с индексом зет. Ничего не пойму. Хотя…

Андрей задумался и вдруг радостно воскликнул:

— Ага, Джордж будет послезавтра! Вот видишь, число, обведенное синим, день ухода, а красное — это сегодня, то есть пятнадцатое. Тут даже отмечено, что мы прилетаем. Значит, хозяин должен возвратиться через день.

— Ну, добро, давай отдыхать.

— Лучшее место для этого на крыше.

На крыше дома было уютно. Глубокие кресла с навесами хранили прохладу. Безмятежно раскачивались огромные пятипалые листья пальм, с поля доносился легкий шелест травы. С темного неба струился прохладный и крепкий, как ром, воздушный поток. Андрей почувствовал приятное головокружение.

— Хорошо, — тихо, словно про себя, сказал он, и добавил громче: — Как у мамы дома…

Где-то вдали послышался красивый и печальный звук, словно лопнула струна.

— Что это? — спросил Нибон.

— Возможно, птицы, хотя я их не видел в прошлый раз, — сказал Андрей.

— Да, — отозвался Нибон, — если немного напрячься, то можно даже забыть про другие… страшные миры.

Далекий звон медленно гас, вместе с ним уходил день. Здесь ночь наступала быстро, небо сразу потемнело и стали появляться звезды.

— Трудно, наверное, здесь Джорджу одному, — сказал Нибон, разглядывая башню с антеннами в пятидесяти метрах от дома. — Я бы не смог.

Зеленая степь сделалась темно-лиловой и постепенно начала чернеть. Воздух, лившийся из темной фиолетовой бездны, стал холодным и влажным. Подкравшаяся ночь опустила свою черную лапу. Нибон с тоской провожал взглядом узкую яркую полоску света над горизонтом.

— Так получилось, — сказал Андрей. — Вначале на Зеленом Перевале работала комплексная бригада строителей, геологов, биологов. Когда планетку освоили, бригаду перебросили в другое место, а Джордж и Мария остались здесь. Они помогали залетавшим сюда космонавтам, таким, как мы с тобой, и одновременно вели большую исследовательскую работу. Все, что есть земного на этой планете, дело их рук. Вся эта зелень, плантации, деревья…

— Ты мне покажешь то место, где погибла Мария? — Вопрос Нибона прозвучал в вечерней тиши, как скрытый упрек, как невысказанная обида. Кому? Неизвестно. Может быть, судьбе, может, всем людям сразу.

Андрей сочувственно посмотрел на Нибона. Все, все это было ему знакомо. Нибон второй год в космосе. Он, Андрей, седьмой. Семь лет земного времени — это очень много. Еще сравнительно недавно он, как и Нибон, тосковал, узнав, что в космосе умер еще один земной человек. Сейчас — другое. Это уже не тоска, а грусть и сочувствие тому, кто потерял друга.

Но в конце концов стоит ли сейчас предаваться грустным мыслям? Им удалось живыми вырваться из цепких лап Черного Титана. Они втроем на этой чудесной благоустроенной планетке, двое — здесь, один — где-то неподалеку, рядом. Нужно отдыхать, набираться сил, готовиться к новой тяжелой работе.

— Это довольно далеко отсюда. В старой мангрове. Мария и Джордж разводили там плантации «камнепожирателей» и работали в скафандрах. «Камнепожиратели» очень капризные растения, но они делали слишком важное дело — переводили кислород из окислов элементов в атмосферу, и поэтому Джордж и Мария с утра до ночи ухаживали за ними. Приходилось работать одновременно в разных концах планетки, так как атмосферу нужно было создать в короткий срок. В то время сюда залетали небольшие метеориты. Сейчас этому мешает атмосфера, тогда ее не было. Один такой осколок попал Марии в шлем, когда Джордж был далеко. Она пролежала без сознания слишком долго… С тех пор Джордж почти не покидает Зеленого Перевала. Он был несколько раз на Земле, но каждый раз возвращался сюда. Его здесь держат воспоминания и какие-то исследования, начатые еще совместно с Марией. Он мне намекал о них в прошлый раз, когда я был на Зеленом Перевале, но у меня времени не было разобраться.

Андрей умолк, рассматривая почерневшее небо, а Нибон силился представить себе, как жилось на этой планетке одинокому Джорджу. Наверное, как обычно в этих случаях, выручала работа. Большое, полезное дело, нужное людям — и там, далеко, на Земле, и здесь, в бескрайних космических просторах…

— Ты знаешь, — так неожиданно громко сказал Андрей, что Нибон вздрогнул, — я бы назвал Зеленый Перевал шепчущей планетой. Здесь нет громких звуков, все вокруг шелестят, шепчет, напевает, мурлычет.

— И мяукает, — едва уловимо улыбнулся Нибон. — Интересно, почему бы Джорджу не развести здесь кошек?

— Он собирается это сделать. Ищет подходящую породу. Ну что, пойдем спать?

Утро ворвалось в спальню так стремительно, словно кто-то сдернул с Андрея покрывало.

Нибон уже сидел в столовой, пил чай и рассматривал журнал космонавтов, страницы которого пестрели рисунками, фотографиями и подписями. Каждый, кто хоть раз побывал на Зеленом Перевале, оставлял в нем о себе память.

— А вот и Джон Сириец, — сказал спокойно Нибон, показывая фотографию мужчины с орлиным носом и вьющимися волосами, — он не вернулся с планеты Гор.

— Они ушли из жизни, Нибон, не нужно их тревожить. Налей-ка лучше чаю.

Нибон внимательно посмотрел на Андрея и молча углубился в исследование альбома.

— Этот альбом — ценнейшая реликвия, — задумчиво сказал он, — надо поговорить с Джорджем, пусть перефотографирует для меня. Я скажу ему сегодня.

— Ты хочешь сказать, что сделаешь это завтра?

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Зачем же придираться к слову?

Андрей с удовольствием допил стакан чая. Нибончик умен, слов нет, но есть в нем этакое древнеегипетское, потаенное лукавство…

— Ты его видел?

— Да.

— Когда?

— Только что.

— Почему же он не здесь, он что, прячется от нас?

Нибон молча пожал плечами.

— Я увидел из окна, что по двору идет мужчина, и окликнул его. Он обернулся, и я узнал Джорджа. Он помахал рукой и сказал, что сейчас будет здесь.

— Где же он?

— В башне.

— Нет, ты ошибся, я здесь! — раздался громкий голос, и в проеме окна появилась загорелая физиономия Джорджа. — Привет, друзья!

На окно легла тонкая рука с розовыми ногтями, за ней другая, прыжок — и Джордж стоял в комнате. Он был высок, с широкой грудью и тонкими легкими ногами. Одетый в цветастую куртку и короткие брюки, он напоминал скорее беззаботного курортника, чем хозяина планеты Зеленый Перевал, отягощенного сложным и большим хозяйством.

— Тебе двери стали не по вкусу? — улыбнулся Андрей. — Знакомься Нибон, мы с ним сидели на Черном Титане.

Джордж сделал приветственный жест и, не заметив протянутой руки Нибона, подошел к креслу. Сел, ноги крестом, руки на коленях.

— Итак, друзья, — начал он торжественным тоном, — хочу вас предупредить, что космонавты на этой планете должны чувствовать себя, как дома, на Земле.

— Спасибо. Если б сюда еще те несколько миллиардов, которые населяют нашу старушку, — заметил Нибон.

— Им пришлось бы спать стоя, — парировал Джордж.

Нибон, как всегда, прав. Главное, что угнетает на этой очаровательной планете, — безлюдье. Люди, милые люди, с их смехом и слезами, любовью к прекрасному, с их упорством и даже с их ссорами! Как далеки они от нас…

Джорджу, видно, что-то пришло на ум, по лицу его пробежала легкая гримаса.

— Удивительно, — сказал он. — Удивительно. Совпадают не только мысли, совпадает формировка самых скрытых ощущений. Насколько мы все же одинаковы. Я думал об этом. Вселенная должна быть заселена людьми. Одни космонавты — этого мало. Нужны люди, везде, много людей. Люди справа и слева, спереди и сзади, на всех планетах, на всех астероидах, на больших метеоритах и даже на звездах.

Нибон с интересом посмотрел на него. Андрей открыл и закрыл рот, так ничего и не сказав.

Они помолчали. Вдруг Джордж встал и выпрыгнул в окно. Андрей видел, как его сутуловатая спина проплыла к башне. Нибон подошел к окну и, глядя вслед Джорджу, сказал:

— Пять лет одиночества — это все же большой срок, как ты думаешь?

— Ну, он не совсем одинок, у него постоянно бывают гости, вроде нас с тобой.

Внезапно Нибон вскрикнул, указывая на что-то в глубине двора. Андрей бросился к нему.

— Что случилось?

Нибон провел рукой по лицу, словно отмахиваясь от навязчивой мухи.

— Ничего. Мне показалось…

В комнате раздался чистый спокойный голос Джорджа.

— Друзья мои, я нахожусь в башне. Заходите проведать меня, заходите сейчас или в любое время. У меня есть кое-какие научные новинки для вас.

В башне Корина царила атмосфера большой радиотехнической лаборатории. Андрей про себя отметил образцовый порядок и чистоту в помещении. Сверкали синие глазки сигнальных ламп, трудолюбиво жужжали генераторы, скрытые ослепительно белыми стендами.

Сам Джордж находился на верхнем этаже. Андрей разглядел его подметки сквозь узор перекрытия.

— Поднимайтесь сюда, ко мне! — закричал он сверху. — Лифт работает.

Верхний этаж башни представлял собой круглую площадку обозрения с решетчатым полом. Окно стеклянным кольцом схватывало башню. Под окном причудливыми зигзагами рассыпались сотни кнопок пульта управления.

Кроме Джорджа, на площадке находилась странная подвижная конструкция, напоминающая осьминога: от веретенообразного тельца, поставленного на колесики, ответвлялось множество тонких и толстых щупалец. Механический осьминог катился вдоль пульта, на ходу нажимая кнопки.

— Мой робот, — улыбаясь, сказал Джордж. — Джимми, познакомься с нашими гостями.

Джим подкатил к Нибону и протянул ему лес своих рук.

— Придется пожать все, иначе обидится, — сказал Джордж.

Андрей с отвращением перещупал холодные крючки и молоточки Джима.

— Неприятно, что слепой.

— У него были глаза. Красные. Но перегорели лампочки, а мне недосуг вставить новые.

Нибон достал пачку с сигаретами и внезапно швырнул одну сигарету Джорджу.

— Лови, закуривай!

С быстротой молнии рука Джима перехватила ее.

— Благодарю. Бросил курить, — улыбаясь, сказал Джордж.

Нибон понимающе кивнул головой.

— Так в чем же заключаются твои научные новинки? — спросил Андрей.

— Для вас это, конечно, не новинки. Вскоре после твоего первого приезда на Зеленый Перевал сюда доставили кибернетическую машину из Управления логических резервов. Вот она.

Джордж махнул рукой, указывая вниз, где сквозь решетку поблескивали металлические перегородки стендов.

— Наверное, старье какое-нибудь? — небрежно заметил Андрей.

— Нет, почему же? Она отлично работает, — сказал Джордж, и Нибону показалось, что в его голосе прозвучала обида. — Эта машина мой единственный друг, больше чем друг. Она мой мозг и моя душа.

— Ну, ну, — с недоумением забормотал Андрей.

— Да, это, конечно, большое приобретение для Зеленого Перевала, заметил Нибон.

— Еще бы. Ты же знаешь, сколько биологических проблем мне осталось в наследство от Марии. Дело не только в том, чтобы планета стала похожей на Землю. Она должна стать лучше Земли. Здесь нужно создать самые оптимальные условия для жизни человеческого организма. Мне приходится вести огромную работу по селекции растений. И вот в связи с этим… — Джордж немного подумал, — и многим другим у меня есть несколько вопросов, которые хотелось бы выяснить с вами.

— Давай, если мы сможем помочь.

— Видишь ли, — начал Джордж немного неуверенно, он казался смущенным, мне иногда кажется, что я забыл или просто не знаю самых элементарных вещей в биологии. Вот, например, биологическое бессмертие… Все растения, выведенные мной и Марией, погибнут, но потомки этих растений дадут жизнь новым поколениям и так далее. Но для такого бессмертия всегда нужны два растения или хотя бы два цветка, мужской и женский, но всегда два, понимаешь. Две природы, два пола, одним словом, две какие-то противоположности, слияние которых рождает новую сущность. Ну, а если существует одна сторона, один пол, как ему обеспечить свое бессмертие?

Нибон молча пристально рассматривал Джорджа, Андрей удивленно поднял брови.

— Ведь существует вегетативное размножение, когда каждая часть организма может послужить зародышем будущего растения, — сказал он. Воткни черенок в почву, и вырастет нечто как две капли воды похожее на родителя. Конечно, вегетативное размножение не может продолжаться до бесконечности, так как наступает вырождение. Но возьмем, например, бесполое размножение микроорганизмов. — Простое деление клетки приводит к практическому бессмертию всех простейших.

Джордж как-то всколыхнулся, беззвучно хлопнул себя по лбу и рассмеялся. Андрею этот смех показался деланным. Нибон неподвижно наблюдал за хозяином Зеленой Планеты.

— Да, это все так. Действительно, деление, простое деление, ведет к бессмертию. Что это я, все перепутал. Правда, у меня другие были идеи, но все же…

Он умолк, словно окончательно сбившись с толку. И вдруг совершенно спокойно сказал:

— Пора завтракать, все нужное вы найдете в моей столовой.

"Он, кажется, нас выпроваживает", — с удивлением подумал Андрей.

— Ты пойдешь с нами?

— Нет, я сегодня на диете. И вообще, ребята, вы не обращайте на меня внимания. У меня много срочной работы, а вам нужно отдыхать. Будьте как дома.

— Слушай, Корин, — сказал Нибон, — подходя к Джорджу, — если мы тебе мешаем, скажи об этом прямо.

Он поднял руку и опустил ее на плечо Джорджа. Тот быстро уклонился от прикосновения и отошел к окну.

— Откровенно говоря, друзья, я не смогу уделить вам много внимания.

— В чем дело, Джордж?

— Я задумал и подготовил эксперимент, блестящий, невиданный еще эксперимент. Если он удастся, то имя Джорджа Корина загремит по всем планетам. Я не могу о нем рассказать. Пока это тайна. Эксперимент и для меня был тайной до сегодняшнего дня. Но вот ты, Андрей, сейчас произнес то слово, которого мне так давно недоставало, теперь я знаю, что надо делать. Я знаю, где мой путь!

— Пожалуй, пять лет одиночества действительно много. Даже на Зеленом Перевале, — уныло сказал Андрей, потягивая кофе. — Что ты там видишь?

Нибон стоял у окна. Он следил за башней Корина.

— Полчаса назад Корин со своим «автопауком» уехал на вездеходе к ракетодрому. Они оставили дверь в башню открытой, а я пошел и захлопнул ее…

— Зачем ты это сделал?

— Не знаю.

Нибон что-то знает или предчувствует. Хотя он всегда такой. Даже если он ничего не знает, он производит впечатление человека осведомленного. Когда он знает одну сотую, у него вид всезнайки. Если ему известна половина, он высокомерен, как энциклопедический словарь.

— Иди-ка сюда, — позвал Нибон, и Андрей увидел, как из вездехода легко выпорхнул Джордж, а за ним, цепляясь щупальцами за дверцы, сполз Джим. Робот был нагружен ящиками.

Джордж оцепенело остановился перед закрытыми дверьми башни. Джим сложил ящики и потянулся тонким длинным щупальцем к замку. Дверь распахнулась, и робот с урчанием вкатился в темный прямоугольный вырез. Джордж вошел следом.

— Ну и что?

— Ничего, — ответил Нибон и пожал плечами, — пойдем сейчас гулять в степь?

— С удовольствием!

Степь на Зеленом Перевале напоминала аккуратно подстриженный газон городского парка. Андрей бодро топтал упругую, как резина, зеленую травку.

— Первый признак психического расстройства — боязнь человеческого общества, стремление уйти от любого общения, — равнодушно говорил Нибон, шагавший впереди.

— Мне не верится.

— Второй признак — это мания грандиоза. Непрерывное ожидание величия, которое должно опуститься с небес для поощрения гениальных способностей.

— Мне не верится.

И вдруг они наткнулись на Джорджа.

Корин возник перед ними так внезапно, что Андрей едва подавил в себе восклицание. Как они могли его не заметить на этом плоском, как гладильная доска, поле?

Джордж стоял, слегка покачиваясь и вращая головой. Глаза его остановились на космонавтах, направляющихся к нему. Что-то похожее на смятение и растерянность отразилось на его лице. Он повернулся спиной и стал быстро удаляться.

— Джордж!

Корин молча ускорил шаг.

— Джордж, стой!

Корин вихрем мчался к башне:

— Погоди, Андрей, — спокойно сказал Нибон. — Посмотри, как он бежит.

— Как?

— Он не мнет травы. От него не остается следов. Он бежит по воздуху.

— Ты с ума сошел!

— Слишком много сумасшедших для такой маленькой планеты…

Корин скользил по траве. Ни одна травинка не колыхнулась под его ногами.

Андрей протер глаза:

— Я не любитель внеплановых чудес.

— И я тоже. Нужно переговорить с Джорджем начистоту. Эти мне еще бегущие по волнам, не оставляющие следа, обгоняющие время…

— Слушая, Ниб. Мне иногда кажется, что ты знаешь про Джорджа больше, чем я. Вернее, подозреваешь его в чем-то. Я не претендую на полную откровенность с твоей стороны, но все же…

— Могу тебя уверить, что мне ничего особенного не известно. Меня мучают разнообразные предположения, но я боюсь давать им волю.

— Какие?

— Видишь, вначале я попросту решил, что он свихнулся. Прыгает в окна, не помнит элементарных вещей по биологии, боится людей, боится действий и так далее. Но сейчас я ничего не понимаю. Сумасшедшие не бегают, как ангелы. Смотри, он исчез в своей башне.

— Как странно он проник в нее! — воскликнул Андрей. — Мне показалось, что он вошел, не открывая двери.

— То же самое мне показалось еще сегодня утром, — задумчиво сказал Нибон.

Когда они подошли к башне, дверь оказалась закрытой. Нибон ударил несколько раз по филенке, глухой звук загудел, поднимаясь вверх по зданию.

— Джордж!

Молчание.

— Джордж! Корин!

Никого.

Они вернулись в свой домик, обозленные и разочарованные. Сидя в спальне Андрея, пытались проанализировать положение. Много горячих и страстных слов было произнесено, но все по-прежнему оставалось загадкой. Нибон разделил странности Джорджа на две группы — физические, видимые и логические, умственные. Первые казались ему неоспоримыми, в существовании вторых он сомневался. Андрею, наоборот, многое в поведении Джорджа не казалось странным, но способ его рассуждении вызывал опасения. И главное, этот Джордж чем-то неуловимым отличался от того Джорджа, которого знал Андрей.

— Чем? — допытывался Нибон.

— Не знаю, не знаю, — говорил Андрей, — но это не тот Джордж, которого я знал.

Какое-то движение в комнате заставило их замолчать. В дверях стоял Джордж. Он прошелся мягкими бесшумными шагами и сел напротив Нибона. Какая знакомая, привычная поза! Ноги крестом, руки на коленях. Андрей с жадностью всматривался в его лицо. Нибон со свирепым сопением тянул воздух сквозь раздувшиеся ноздри.

— Джо, нам нужно объясниться, — сказал Андрей.

Джордж молча рассматривал их, потом страдальчески свел брови на лбу.

— Да, я знаю, я должен многое вам объяснить, но не могу этого сделать до конца. Поэтому прежде всего я хочу, чтобы вы не задавали мне лишних вопросов. Все, что смогу, я скажу. Но не больше. Вы видите перед собой не того Джорджа, которого ты знал, Андрей. Я — Джордж и не Джордж. Я сохраняю его телесную видимость, но несу в себе более высокое качественное состояние материи. Джордж — ниже, я — идеальнее его, и поэтому намного выше. Соотношение между мной и Джорджем — это соотношение между мозгом человека и обезьяны.

— Что ты этим хочешь сказать?

Андрей вскочил со своего места.

Молниеносное движение, и Джордж выскользнул из спальни. Когда Андрей влетел в столовую, она была пуста.

— Наверное, он действительно намного выше прежнего Джорджа, — сказал Нибон, входя следом, — он способен исчезнуть из комнаты, где заперты окна и двери.

— Это наваждение какое-то, — возбужденно говорил Андрей, — ну, я понимаю, чудовища на чужих планетах, но это ведь свой, земной человек.

— Пожалуй, он уже не земной, а небесный. В нем так мало материального…

— То есть как?

— Мне просто кажется, что человек из мяса и костей не может двигаться так быстро.

— Ты думаешь…

— Ничего, пока ровно ничего. Мне только кажется, что ты напрасно его спугнул.

Андрей курил сигарету за сигаретой. Он нервничал и был очень раздражен.

— Все дело в башне, — сказал он. — Ты знаешь, что я сделаю? Я пойду туда, выбью дверь, возьму Джорджа за глотку, и заставлю его рассказать все, как есть.

— Если его вообще можно взять рукой за глотку, — в раздумье ответил Нибон, — в чем я сомневаюсь. И еще — тон Джорджа не внушает мне особенного доверия. Неизвестно, какая опасность ожидает нас при следующей встрече с Джорджем. Нужно быть осмотрительными.

— Нет, пойдем сейчас. Откладывать нельзя. Я думаю, что здесь, на этой планете, произошло какое-то несчастье… Нужно разобраться. Здесь что-то не то. Надо действовать.

Когда они вышли из домика, было темно. Сгустившиеся черные тени скользили по горизонту. Башня Корина с освещенными изнутри окнами казалась зловеще таинственной. Тяжелое предчувствие сдавило Андрею горло. Медленными шагами приблизились они к башне. К удивлению космонавтов, двери ее оказались открытыми. Нибон смело вдвинулся в яркую полосу света и прошел в здание. Андрей последовал за ним. В коридоре горели яркие лампы, лифт был пуст.

По-прежнему из-за стальных перегородок доносились неутомимые голоса генератора: «мозг» Джорджа напряженно работал. Андрей посмотрел вверх. Сквозь решетчатый переплет ничего не было видно.

— Поднимись туда, — сказал он Нибону, — а я пошарю здесь внизу.

Нибон вошел в лифт и, нажав кнопку, поднялся на верхний этаж коринского помещения. Никого. Джим, похожий на большого комнатного паука, дремал в углу, свесив свои многочисленные щупальца и усики.

— Андрей, здесь никого нет! — крикнул Нибон, склоняясь вниз. В то же мгновение он почувствовал, что кто-то крепко обхватил его.

Андрей снизу видел, как лицо Нибона исказилось в чудовищной гримасе, что-то темное промелькнуло в полупрозрачном полу, и все стихло.

Через несколько секунд он уже стоял на месте Нибона, Верхний этаж был пуст. Бессмысленными многоточиями смотрели на него кнопки пульта управления. Задыхаясь от ярости, Андрей ударил ногой по белым и черным точкам. Многотонный гул кибернетической машины прорезал раздраженный рев. Так воют аварийные самолеты.

Часть пульта отвалилась, и из темного отверстия появился Джим, направив все свои щупальца на Андрея.

Встреча с обозленным роботом не предвещала ничего хорошего. Андрей метнулся к лифту, но кабины не было на месте. Не раздумывая, Андрей скользнул по стальному тросу вниз. Сзади жадно клацнули стальные руки Джима.

Ослепший от бешенства Андрей выбежал из башни в ночную тьму.

Потом он направился к ракете.

Здесь за несколько часов Андрей подготовил себя к борьбе со всеми фокусами Корина. Он надел костюм для космических работ, вооружился плазменным автоматом "солнечный луч" и специальным радиоустройством, которое он предназначал для Джима. Маленький черненький ящик, висевший на шее Андрея, излучал радиоволны огромной мощности и мог расстроить работу любой принимающей и передающей аппаратуры. Несомненно, такая аппаратура была вложена в Джима. Вот повертится проклятый металлический осьминог под обстрелом радиоволн!

"Солнечный луч" — верное оружие космонавта. На расстояние до 50 метров из пистолета выбрасывается ослепительная сверкающая игла. Она пронизывает любую горную породу, любой материал. После прикосновения иглы остается щель с оплавленными краями. Таким лучом можно разрезать планеты.

Когда Андрей приблизился к владениям Джорджа, во дворе никого не было. Космонавт решил обследовать сначала домик. Тяжело ступая коваными подметками, он обошел все комнаты. Со вчерашнего вечера здесь ничего не изменилось. Пачка сигарет лежала на столе, небрежно брошенная куртка Нибона висела на кресле. Андрей присел у окна, направив радиопистолет и "солнечный луч" на двери башни.

Ждать ему пришлось долго. Никто не показывался, и Андрей уже решил сам войти в башню. Он встал, вышел из дому; в тот же момент из двери башни выехал Джим и с тихим урчанием пополз к Андрею. Вслед за Джимом в дверях появился Джордж и остановился, прислонившись к двери.

— Послушай, Джо, — торопливо сказал Андрей, косясь одним глазом на подъезжавшего робота, — я не понимаю, что тут происходит. Я многого не понимаю. Но ты бы мог, черт подери, по старой дружбе объяснить мне, в чем дело… Что с тобой, Джордж? Почему ты напал на Нибона? Где Нибон? Он жив? Да убери ты этого паука наконец!

Джига покорно остановился.

— Пожалуй, я тебе объясню, — заговорил ровным голосом Джордж, — я осуществляю программу своей жизни, своего существования. Так же, как ты ешь, дышишь и спишь, мне необходимо для того, чтобы жить, произвести ряд операций. Все, что стоит на пути осуществления этой программы, я убираю.

Андрей посмотрел ему в глаза. И многие нелепые догадки и туманные ощущения, жившие в душе Андрея, превратились в уверенность. Взгляд Джорджа был страшнее, чем взгляд безумца. В нем не было ничего человеческого. Андрей ощутил тяжелый давящий страх перед бездонной пропастью в глазах Джорджа. Несомненно, этот Джордж был смертельно опасен для всего живого на планете.

Ужас, проникший в сердце Андрея, заставил его руку сделать бессознательное движение: пальцы легли на рукоятку "солнечного луча".

И в тот же миг притихший Джим, раскинув веером щупальца, бросился к Андрею. Еще секунда — и работ спеленал бы его стальными объятиями. Но Андрей нажал кнопку, и Джим, крякнув, застыл в оцепенении.

Джордж, стоявший у двери, сделал какое-то суетливое движение. Движение Джорджа было поразительно, чудовищно странным. Часть его тела вошла в стену, как отрезанная, а другая часть выступала из стены наподобие барельефа. Андрей мог разглядеть все подробно. Он оцепенел от неожиданности. Удивление Андрея, казалось, забавляло хозяина Зеленого Перевала.

Андрей почувствовал, как вспотели ладони в перчатках и пересохло в горле. Джордж молча улыбался. Космонавт видел морщины на его лице, блеск слюны на белых зубах, глубину прозрачных светлых глаз, но не мог поверить, что перед ним человек. Обыкновенный человек из плоти, из крови, кожи и мышц.

Наваждение. Дьявольщина. Мистика. Забыв обо всем, Андрей с криком ринулся к Джорджу. Он схватил его, но почувствовал, что руки погружаются все глубже и глубже, пока ладони не соединялись вместе где-то в теле Джорджа. Джордж был тут, он стоял перед Андреем, но схватить его было невозможно. Джордж был неощутим.

Когда голова Андрея упала Джорджу на грудь, она вошла в нее легко, как пуля в масло, ее словно засосало туда. В этот миг Андрей перестал различать все вокруг. Ему показалось, что он попал в молочный шар. Радужные веера рассыпались перед его глазами, странная тяжесть сдавила ему виски. С большим усилием он отпрянул назад, выдернув голову из вязкого, как патока, туловища Джорджа. Все восстановилось. Он снова видел двор, башню с антеннами, Джима на траве, яркое фиолетовое небо и по-прежнему улыбающегося Джорджа.

— Успокойся, — сказал Джордж.

И здесь Андрей впервые заметил, в чем отличие этого Джорджа от того, которого он знал раньше. Звук его голоса шел не изо рта, а со стороны. Сейчас голос его звучал откуда-то из башни, словно там был спрятан суфлер. Вот в чем разница: голос Джорджа был где-то в стороне от его… трудно назвать это привидение телом. Это скорее изображение тела.

Как ни странно, Андрей вдруг успокоился. Когда много чудес, они перестают быть чудесами и не волнуют. В конце концов, решил про себя Андрей, эта противоестественная галиматья должна найти свое объяснение. Самое главное сейчас — Нибон.

— Итак, — сказал Джордж, — ты смог убедиться, что я намного выше того Джорджа, который был твоим другом. Но благодаря его привычке я еще питаю к тебе дружеские чувства, хотя инстинкт самосохранения подсказывает мне, что эти чувства, очевидно, придется пересмотреть. Этот же инстинкт подсказал мне необходимость изолировать твоего друга. Ты можешь не волноваться, Нибон сейчас в безопасности. Но и повредить мне он не может. Что касается меня, то я не человек. Вернее, я человек, нов более чистом рафинированном виде. Я очищен от всего низменного и животного.

Я представляю собой экстракт из всего умственного и духовного, что есть в человеке. Перефразируя известное, могу сказать: я человек, но все человеческое мне чуждо, если под человеческим понимать набор мелких животных слабостей, как это обычно принято. Я не материален в обывательском понимании этого слова. Как ты смог убедиться, для меня не существует тех преград, которые страшны для людей. Мне не нужен воздух, не нужна пища, мне не страшна высокая температура, я владею любой скоростью движения, от световой до нуля. Я мог бы сказать, что я — бог, но до сих пор была одна причина, которая ограничивала мое могущество. Эта причина бессмертие.

Андрей слушал тираду Джорджа со смешанным чувством отвращения и удивления. Перед ним был не сумасшедший Джордж, а сошедшее с ума привидение, каким-то чудом принявшее облик Джорджа. Значит, нужно слушать и постараться понять, в чем жизненная сила этого привидения. Джордж между тем продолжал разглагольствовать:

— Вчерашняя беседа с вами позволила мне установить факт, который раньше не был вложен в мою память. Я знал, что бессмертие заключено в непрерывном размножении, в захвате нового пространства. Я решил по-своему использовать этот биологический принцип, очистив его от вашей земной скверны. Сегодня ты станешь свидетелем того, как отсюда во все концы космоса двинутся бессмертные, неощутимые и непобедимые образы Джорджа. С маленькой планеты Зеленый Перевал сделает свои первые шаги великая цивилизация неощутимых. В своем завоевании космоса мы пойдем гораздо дальше людей, нам ведь не страшны никакие материальные преграды. Постарайся успокоиться, иначе я изолирую и тебя.

Джордж повернулся и удалился в башню. Андрей вошел в домик, сбросил тяжелый и неудобный скафандр и сел напротив окна, выходящего во двор. Он рассматривал башню, тяжелую и мрачную, как статуя древнего идола, громоздящуюся на фоне ясного неба, и думал о том, как бороться с Джорджем. Что может ощутить неощутимка? Где его уязвимые места?

Андрей пытался рассуждать логически. Только что пережитое волнение мешало ему это сделать.

Значит, Джордж — это не Джордж, а какой-то призрак, неощутимка. Но он обладает властью над материальными телами: командовал Джимом, напал на Нибона. Схватить его невозможно. Убить его нельзя. Но и сам он тоже ведь не может ни схватить, ни убить. Он не материален, в этом его сила и в этом его слабость. Раньше у Джорджа был Джим, покорный робот-слуга, лаборант, помощник и друг. Сейчас Джим надолго парализован. Значит, у Джорджа нет материальных рук. А следовательно, он безоружен и беззащитен против такой материальной единицы, как Андрей. Но Может у Джорджа остались братья Джима? Сторукие чудовища, этакие автоматические опричники новоявленного бесплотного диктатора!

Еще раз надо все внимательно обдумать и взвесить.

Между тем у окна перед домом снова возник Джордж. Теперь ему не нужно было бояться чужих глаз. Он перестал церемониться с Андреем, все равно тот уже знал его тайну.

Джордж возник прямо из стены башни и повис в нескольких метрах над землей. Он сделал приветственный жест рукой Андрею, высунувшемуся из окна. Ярко освещенный дневным светом, он напоминал канатоходца над ареною цирка. Внезапно Джордж стал раздуваться, как игрушечный шарик. Постепенно он потерял облик человека, превратившись в огромный сверкающий мяч. Джордж исчез. На его месте висел трепещущий разноцветный глобус. На поверхности глобуса шло непрерывное движение. Белые, черные и цветные точки и пятнышки в замысловатом хороводе скользили вправо и влево, вверх и вниз.

Затем глобус сплющился, растянулся и превратился в веретено. Оно лопнуло посредине, и возникли два новых шара. Их образование сопровождалось громким хлопком, с антенн на башне посыпались большие, с кулак, голубые искры. Оба шара дрожали и расплывались, меняя свои очертания. Снова хлопок, и в воздухе повисли два новых Джорджа; они очень обрадовались своему «рождению». Призраки жали друг другу руки, хлопали по плечам и улыбались. Затем они вдвоем стали дуться и превратились в цветастые переливчатые шары. Через несколько секунд из этих шаров на свет появились четыре новых Джорджа.

Понятно, подумал Андрей. Призраки реализуют программу захвата пространства. Джорджи размножаются. Начинается большое наступление неощутимых, невещественных Джорджей.

Посмотрите на них. Совсем как люди. Улыбаются друг другу, прохаживаются. Но они ничего не говорят, я не слышу звуков. Ах вы, поганые мыльные пузыри. Неужто вы действительно хотите захватить планету, вселенную, космос? Неужто прекрасный мир будет набит этими псевдо-Джорджами, этой тенью человечества?

Смотри, они, кажется, спортом занимаются. А зачем спорт призраку? Нужна ли физкультура сатане? Может, у них и чувства есть? Может, они умеют плакать, а может, и влюблены друг в друга? Или в свою идею пан-джорджизма…

Но они не все равноценны. Некоторые настолько остолбенели и неподвижны, что вызывают сомнение их умственные способности. Зато другие самодовольны, как конферансье. Ох, худо мое дело, ведь они плодятся" словно инфузории.

Между тем Джорджей становилось все больше. Они заслонили от Андрея башню и только по вспышкам на антеннах космонавт догадывался, что идет интенсивное размножение. Спины, липа, животы и ноги Джорджей проплывали перед лицом Андрея.

Космонавт видел, как отдельные призраки группами по три взлетали высоко вверх и там словно таяли.

— В космос отправились! — комментировал про себя Андрей. — А вдруг они наткнутся на какой-нибудь планетолет. Что будет? Останавливаться людям? Ловить человеческое тело?

Андрей представил себе всю невероятную путаницу и осложнение в жизни космонавтов, которые вызовет появление Джорджей в космосе.

Нет! С этими мыльными конкистадорами надо бороться! Их надо уничтожать!

Мысли проносились быстрее светового луча. Где же выход? Где самое слабое место неощутимки? Где ахиллесова пята этих призраков?

Если перед ним не Джордж, а призрак с его обликом, то где же… сам Джордж? Где то материальное тело, которое двигалось, дышало и работало на планете Зеленый Перевал?

Возможно, конечно, что опыты Джорджа привели к какой-то катастрофе, в результате которой сам Джордж погиб, и возникли эти звуко-газопроницаемые поганки. А может быть… Но может быть все, что угодно, и только проверка, эксперимент даст ответ.

Один из Джорджей отделился от группы призраков, подлетел к Андрею и, просунув голову в комнату, спросил:

— Каково впечатленьице, а?

И все призраки во дворе, в воздухе и на земле одним голосом повторили:

— Каково впечатленьице, а?

В этом единстве было что-то смешное.

— Тяжелое! — сказал Андрей, сердито улыбнувшись.

— То ли еще будет, — многозначительно подмигнул Джордж и скрылся.

Андрей вдруг совершенно отчетливо понял всю нелепую сказочность момента. Обычные представления и привычки становились зыбкими и расплывчатыми. Даже для бывалого космонавта, познавшего условность земных понятий и ограничений, происходящее было слишком, до раздражения, нереально. Тревожная неясность, предчувствие чего-то еще более нелепого висело в воздухе.

И в то же время… Андрей не мог точно определить этого ощущения, но лучше всего подходило слово искусственность. Очень уж неестественными выглядели на фоне фиолетового неба, в ярких лучах света Джорджи-призраки, особенно для того, кто знал истинную их сущность.

— Дурацкая комедия, — бормотал Андрей.

Ему хотелось протереть глаза и уйти из сна, где взбесившийся чайник бегает по улицам за прохожими и, фыркая, обдает их кипятком.

Но нельзя было уйти из сна, оставив там Нибона. Да и Джорджа… Что с ним сталось? Все было слишком неясно.

Нужно было идти в башню. Механических братьев Джима, если они есть, можно парализовать в одно мгновение. А больше ему никто не страшен.

В дверях он наткнулся сразу на двух Джорджей и смело прошел сквозь них. Это оказалось не так просто. Проникнуть в призрак было легко, он засасывал как трясина, но так же, как трясина, не выпускал своей жертвы. Андрей, попав левой половиной тела в туловище призрака, не мог из него выбраться, пока не сделал резкого движения. Второго Джорджа он преодолел с разбега. Прием оказался удачным — Андрей не почувствовал никакой задержки, была только яркая вспышка в глазах.

Выбежав во двор, Андрей остановился, пораженный. Все пространство между домом и башней было заполнено Джорджами. Толпа призраков тянулась далеко до самого горизонта. Одни Джорджи небольшими группами проплывали над головами других, сидящих внизу, на траве. И хотя это были все те же Джорджи, в одинаковых куртках и брюках, уже немного надоевшие космонавту, Андрей почувствовал, что они стали иными.

Он обратил внимание на их суетливые, даже как будто нервные движения. Призраки чем-то возбуждены и взволнованы. Одни торопливо уносятся вдаль, другие застыли в беспомощной неподвижности, растопырив руки и быстро-быстро, как волчок, вращая головой. Среди них появился ребенок, или, вернее, «микро-Джордж». Это был призрак, как две капли воды похожий на большого Джорджа, — миниатюрная безукоризненно верная модель. Кроме маленького Джорджа, Андрей различил в толпе несколько крупных экземпляров.

Вот в чем дело! Призраки стали расслаиваться. Среди них появились титаны и карлики и, кажется, они были не в лучших отношениях. Андрей видел, как большой Джордж как бы случайно столкнулся с Джорджем обычных размеров и последний, судорожно извиваясь, точно пытаясь освободиться, прилип к нему. Андрей с изумлением взирал, как призрак у него на глазах худеет и ссыхается до размеров годовалого ребенка. Наконец Джордж-большой, невероятно раздувшийся, стряхнул Джорджа-карлика со своей ладони и, важно раскачиваясь на огромных ногах-столбах, подошел к следующему Джорджу. Тот испуганно шарахнулся от него в сторону.

Они засасывают друг друга. Ай да пан-джорджия! Что с тобой станет? подумал Андрей.

Призраки-гиганты бродили среди своих собратьев, как мамонты в траве. Наиболее мощные из них группировались почему-то вокруг башни, словно их удерживали там невидимые цепи.

Чем больше становился призрак, тем легче он поглощал других. Такому призраку уже не нужно было даже прикасаться к своим собратьям, их притягивало к нему, как магнитом. Призраки-карлики взвивались в воздух, словно осенние листья, гонимые бурей. Они припадали к спине, голове, ногам титана и… исчезали. А титаны росли и росли. Некоторые из них достигали тридцати метров высоты. Цепная реакция взаимного поглощения охватила всех Джорджей. В воздухе разразилась буря. Сильный порыв ветра сбил Андрея с ног. Сражение шло уже между призраками-великанами. Но вряд ли это можно было считать сражением. Андрей не мог назвать здесь ни нападающих, ни обороняющихся. И те и другие, казалось, находились в недоумении и растерянности. Вот случайным движением один задел другого, оба сцепились хлопок! — и один из них исчез, а другой увеличился. На лице мгновенно пополневшего Джорджа было такое же растерянное выражение, как и у только что проглоченного собрата.

Огня при слиянии великанов не было, но воздушная волна несколько раз отшвыривала Андрея, пытавшегося возвратиться в домик Джорджа. Непрерывное мелькание, глухие удары, словно с большой высоты на почву бросали мешки с песком; завывание ветра, уханье соединяющихся Джорджей напоминали Андрею извержение на Черном Титане.

— Курортная планетка, ничего не скажешь, — саркастически усмехнулся космонавт. Он приподнялся на локтях, чтобы ползти, но в этот момент плазменная горелка "солнечная игла", висевшая у него на шее, соскользнула и покатилась к башне. Там у башни стоял последний Джордж. Хотя правильнее сказать, что башня Корина стояла возле этого Джорджа, так как она была не на много выше его коленей.

"Джинн! Багдадский вор! Насреддин в Бухаре, старик Хоттабыч!" — шептал Андрей, пристально наблюдая за горелкой. Сначала она медленно волоклась, цепляясь стволом за неровности почвы, затем перевернулась и вошла в ботинок Джорджа так же, как туда проникали Джорджи-карлики. Вместе с нею туда же провалился огромный булыжник, лежавший у входа во владения Джорджа.

Андрей увидел, что все сравнительно небольшие предметы, расположенные вблизи этого Джорджа, исчезают в нем. К призраку неслись камни и бумага, по воздуху плыли травинки и листья, облако серой пыли окружало его гигантские ботинки; все что было не закреплено, не прибито, не привязано, двигалось к великану. Казалось, что он работает, как огромный пылесос, втягивая в себя сор, пыль, песок и камни.

"Как бы он меня не того", — подумал Андрей. Его опасение подтвердилось. Джордж шагнул вперед, и в тот же миг словно облако с небес рухнуло на Андрея. Чавкающий звук, красные, синие, желтые искры, и мощный толчок поднял Андрея над землей, за которую он цеплялся руками. Затем его перевернуло и понесло вверх ногами по невидимой спирали. Космонавт плыл в радужном тумане. Состояние немного напоминало перегрузку. Сильная тяжесть сдавливала все тело. Кровь лихорадочно билась в висках. Было жарко.

Достигнув невидимой верхней точки, космонавт плавно опустился вниз и оттуда началось его новое восхождение по спирали. Постепенно Андрей освоился с необычной обстановкой. Он понял, что вращается внутри призрака. Рядом с ним носились все предметы, поглощенные Джорджем. Андрей не раз ощущал их удары и толчки. Огромное количество пыли, наполнявшей Джорджа, мешало дышать. Андрей чихал и ругался, но не мог изменить своего положения, как ни дергался. Упрямая могучая сила вращала его внутри Джорджа так же просто, как и весь мусор, собранный гигантом.

Особенно досаждал Андрею булыжник. Камень вращался где-то рядом, и на крутых извивах спирали двигался быстрее космонавта, пребольно ударял его то в плечо, то в грудь. Дело было дрянь. Андрей задыхался от духоты и жары. Тело, будто сдавленное невидимыми резиновыми бинтами, горело. В нос, уши и глаза набилась пыль. В молочном киселе, окружавшем его, Андрей ничего не видел. Приближение предмета знаменовалось вспышкой, снопом ярких искр.

Булыжник с тупой методичностью продолжал колотить Андрея. Рассердившись, космонавт вцепился в него руками — и вдруг почувствовал, что подъем вверх прекратился. Они сначала быстро развертелись, а затем заскользили вниз по очень пологой спирали. Андрей обрадованно выпустил камень из рук и упал вниз. Сладкий чистый воздух проник в его легкие.

Он протер слезящиеся глаза и увидел, что лежит, засыпанный пылью, обрывками бумаги и всякой дрянью, на куче мусора перед башней. Джорджа-призрака не было. Двор пустовал.

Андрей выбрался из места своего погребения, подобрал "солнечную иглу" и двинулся к башне. Вырезать дверь было делом одной минуты. Андрей вошел в башню.

В башне он услышал приглушенное, почти беззвучное жужжание, похожее на шипение раздавленного зверя. Кибернетический мозг работал. В воздухе стоял запах гари. Где-то сгорела изоляция.

Держа в вытянутой руке оружие, Андрей сел в лифт. Сколько он ни нажимал на кнопку, кабина не двигалась с места.

"Придется подниматься на руках", — подумал Андрей, рассматривая свисающий над лифтом трос. Космонавт подпрыгнул и вцепился в металлический шнур руками. Тонкие проволочки иглами впились в его ладони. Упираясь ногами в стенку, Андрей шаг за шагом полз кверху. Подниматься было не очень трудно, но дух захватывало от зловещего молчания.

Наконец Андрей оказался вверху, на площадке главного пульта. Отверстие, откуда появлялся Джим, было открыто. Из него поднимались легкие клубы дыма. Андрей заглянул и ничего не увидел, мешал дым.

Спускаться туда было рискованно, но все-же Андрей влез в шахту и стал сползать, упираясь ногами и спиной в противоположные стены подъемника.

Внизу он нащупал дверцу, похожую на иллюминатор. Израненные пальцы с трудом осязали шершавые головки заклепок. Открыть люк, надавив плечом, не удалось. Тогда Андрей аккуратно вырезал отверстие размером с человеческий рост. Металлическая плита с грохотом упала, и яркий сноп света на миг ослепил Андрея.

Он понял, что попал в сердце лаборатории Корина. Большая комната была загромождена замысловатыми аппаратами. Многочисленные погасшие экраны строго смотрели на Андрея. Посреди комнаты возвышалось сооружение, объятое пламенем: оно напоминало не то трон, не то электрический стул, заключенный в прозрачный колпак яйцевидной формы. Дым и гарь мешали рассмотреть отдельные детали аппарата.

Внезапно человеческий крик заставил Андрея вздрогнуть.

— Сюда! Сюда! Андрей, сюда!

Андрей узнал голос Нибона. В углу комнаты, за решетчатой дверью, стоял и кричал Нибон. Андрей бросился к нему. Через несколько секунд друзья обнялись.

— Я уже думал, что нам крышка! — улыбаясь, сказал Нибон и, повернувшись к своей тюрьме, крикнул: — Давай, выходи! Сейчас он тебе покажет!

На пороге стоял Джордж. Андрей насмешливо взглянул на призрак (размером с обычного Джорджа), рывком ринулся сквозь него и вдруг больно ударился головой. Ему показалось, что он свернул себе шею.

Призрак, твердый и тяжелый, как мешок с дробью, лежал на спине, дрыгал ногами, извергая стоны и проклятья.

— Джордж! Джо! — воскликнул Андрей. Перед ним был прежний Корин. Ощутимый, худой и веселый земной человек.

Неожиданные глупые слезы навернулись на глаза космонавта.

— Ну, хорошо, — сказал он сдавленным голосом, — потом ты все объяснишь, а сейчас пошли отсюда, пока не сгорели.

И вот они втроем на крыше коринского домика. Андрей то и дело ощупывал Корина.

— Надеюсь, ты больше не перевоплотишься? — тревожно и насмешливо спросил Андрей.

— Нет, мой дорогой, нет! Я не гожусь в боги. Высокие посты в раю уже разобраны, и мне не хотелось бы работать внештатным ангелом.

— Неощутимый Джордж претендовал скорее на роль дьявола, — заметил Нибон.

— Да, пожалуй, — улыбнулся Джордж, — но вы послушайте, как это получилось.

Джордж окинул мечтательным взглядом потемневшее небо. Планетка Зеленый Перевал повернулась лицом к ночи.

— Глупы мы, братцы, — задумчиво сказал он. — Мы еще очень глупы. Мы не можем предвидеть самых близких последствий наших дел. Мы еще очень многого не можем и не знаем. С чего началась история неощутимки, свидетелями которой вы стали?

— Не только свидетелями, но и потерпевшими, — заметил Нибон.

— Так вот с чего все это началось? Вначале была мысль, и мысль эта была простая. Я ее выражал одним словом — «стереотелевидение».

Для обычного телевизора нужен экран из определенного материала. На таком экране электронный луч рисует изображение. Ну, а почему бы не сделать экраном пространство? — подумал я. Если изображение удастся передать в пространство, то мы получим объемное представление о передаваемом объекте. Однако с обычным пространством ничего не получалось. Сколько я ни бился, меня преследовали неудачи.

Тогда я пришел к выводу, что, пожалуй, экран все равно нужен. Но экран особого рода.

И вот здесь мне помогло одно явление. Вы, конечно, слышали и о сферическом пространстве, и об искривлении пространства под влиянием больших масс.

Мне удалось создать генератор искривленного пространства. Мощное гравитационное поле, получаемое в вакуумном ускорителе, обладает совершенно новыми замечательными свойствами. Чем выше мощность гравитации, тем сильнее искривляется пространство. Когда искривление достигает максимальной величины, пространство словно свертывается, замыкается в себе. Образуется шарообразное гравитационное поле, которое ничем себя не проявляет. Но человек, попавший в него, чувствует значительное увеличение тяжести. Это увеличение гравитации сдавило твою голову, Андрей, когда она проникла в грудь неощутимого Джорджа. Эти же гравитационные силы вращали тебя внутри Джорджа-гиганта.

Кроме того, такое, я его называю ГП — гаусс-пространство, совершенна непрозрачно. Световые лучи находятся в нем, словно в тюрьме. Они не способны вырваться наружу и двигаться по круговым орбитам.

Зато свет, попавший на поверхность такого шара, хорошо отражается и его видит посторонний наблюдатель. Раз возникнув, ГП уже не гибнет, пока не прекратится энергетическое питание. Оно может двигаться в обычном пространстве практически с любой скоростью, вплоть до световой. Изменяя силу поля, ГП можно расширять или сжимать вроде камеры раздутого мяча.

Получив сферическое гаусс-пространство, я возликовал. Вот здесь, перед моей башней висел большой белый шар — потенциальный экран будущего объемного телевидения. Каждое утро, проходя мимо, я приветствовал его. Мог ли я представить, куда меня заведут извилистые дороги изобретателя!

Я очень долго пытался придать гаусс-пространству форму передаваемого объекта. Мне удалось достичь этого, разработав специальную камеру для телепередачи. Вы видели яйцевидный колпак в моей лаборатории? Это та камера. Сейчас она здорово обгорела, но ее можно будет подремонтировать.

Человек или вещь заключались в камеру. Электронные лучи, направленные со всех сторон на человека, прощупывали каждый изгиб, каждую складку на одежде. Информация о размерах и форме объекта передавалась в виде определенных импульсов гаусс-генератору, и последний искривлял пространство согласно этой информации.

Таким образом, в один прекрасный день я получил свои отпечаток, слепок, если хотите, в пространстве. Перед башней висел уже не шар, а Джордж, словно высеченный из мрамора.

— Погоди! — вскричал Нибон. — А как же с цветом, ты ведь имел естественную, природную окраску? Я отлично помню твои щеки и глаза.

— Правильно, но это произошло значительно позже. Вначале Джордж-призрак был молочно-белый. Манипулируя с помощью гаусс-генератора, я заставлял свое изображение морщиться и гримасничать, как мне хотелось. Признаюсь, этот плясун доставил мне немало приятных минут. Ничтожные изменения в мощности излучения заставляли изображение корчиться самым диким образом. Он бил очень легко управляем, этот призрак. Ничего не стоило заложить ему обе ноги за голову и в таком виде пустить по полю вскачь на руках. Потом мне надоело управлять движениями Джорджа-призрака, и я поручил это кибернетическому мозгу, полученному из Управления резервов. Нужно сказать, что это исключительно сильная кибернетическая машина. Я всю ее установил у себя в башне и приспособил для своих целей. И уже недели через три Большой Кибер, так называл я этот кибернетический мозг, полностью овладел работой гаусс-генератора и руководил всеми движениями «призрака» лучше, чем я сам. Конечно, предварительно пришлось набить этот кибер всевозможными сведениями о человеческих движениях, которые у меня имелись. Но зато управлять движением стереоизображения стало очень легко. Даешь команду «вальс», и призрак старательно исполняет вальс, на команду "пляска святого Витта" — призрак извивается в судорогах. Одним словом, здесь я достиг большого совершенства. Если меня в кабине не было, Большой Кибер сам «придумывал» команды и управлял «призраком».

Все шло хорошо, меня беспокоила только окраска. Белый цвет изображения стал меня раздражать. Но я долго не мог ничего придумать, пока не занялся изучением структуры гаусс-пространства. Мне удалось установить, что плотность гравитации на поверхности шара может меняться с изменением режима энергетического питания. Электромагнитные волны иногда способны проникать внутрь гаусс-пространства. Это значило, что часть световых лучей способна проникнуть, поглотиться гаусс-пространством, а следовательно, другая часть лучей, отраженная, дала бы окраску, цвет. Но вот беда, поглощение и отражение лучей происходило только при низкой мощности гравитационного поля, когда гаусс-пространство не смыкалось в сферу. Тогда я прибег к наложению пространства на пространство. Два гаусс-пространства, отличающихся мощностью, попадали в одно и то же место. Поверх мощного гравитационного поля я положил более слабое, которое, как пленкой, покрывало сильное гаусс-пространство. В этой пленке происходило поглощение и отражение световых волн. В зависимости от плотности этой пленки изменялась степень поглощения световых лучей. Я стал получать объемные цветные изображения различных предметов. Это была полная победа, и я уже хотел сообщить о своих достижениях на Землю, но тут произошло потрясающее событие, которое заставило меня надолго забыть обо всем на свете.

Цветные изображения стула, шляпы, приборов, газовой горелки вполне удовлетворяли меня. Они висели в воздухе перед башней, я детально осмотрел их и не нашел никакого изъяна. Все было как следует. Предметы как предметы.

— Только пользоваться ими нельзя, — заметил Нибон.

— Да, конечно. После многочисленных опытов я решил перейти к собственному изображению. Моя кабина стала еще более сложной. Ее окружило сплошное электронное измеряющее поле, которое фиксировало пространственное положение тела, его форму, объем, цвет моего лица, одежды и рук.

И вот в один прекрасный денек я влез в свое передающее устройство, включил аппаратуру и стал ждать. Передо мной находился экран обычного телевизора, на котором был виден двор, башня и молочный шар гаусс-пространства. Я наблюдал, как деформировался белый глобус, приобретая форму и цвет моей одежды. Я уже различил собственные руки и ноги, голову и вдруг… что-то произошло. Я перестал видеть экран телевизора, Большой Кибер, гаусс-генераторы; меня словно выбросило из башни, хотя я не почувствовал никакого толчка, кроме боли в глазах.

Я очутился в моем дворике на месте гаусс-пространства. Я видел свой дом, башню, траву в нескольких метрах под ногами и небо над головой. И в то же время я находился в своем передающем устройстве, хотя его-то я совершенно не видел. Когда я поднимал руки, они упирались в гладкие пластмассовые стенки. Я сделал шаг и ударился лбом о преграду. С большим трудом, наставив синяков, я нащупал рубильник и отключил питание. И тогда я вновь попал в ту кабину, в которой находился все время, вернее, вновь увидел ее.

Так я открыл эффект обратной связи. То, что видели мои бесплотные глаза вне башни, я увидел из своей кабины. Тогда я понял, что сделал еще одно открытие. Я решил проверить все сызнова. Опыты подтвердили, что обратная связь существует.

Находясь в кабине, я, не двигаясь с места, как призрак, облетел всю планету, заглянул буквально в каждый уголок. Это доставляло мне огромное наслаждение. Лучше любого телевидения.

— Представляю, — недовольно хмыкнул Нибон.

— Мне даже удалось подняться над атмосферой Зеленого Перевала. Но подняться еще выше, в космос я не смог — не хватило мощности у Большого гаусс-генератора. Но в принципе это возможно.

Не знаю, как вам передать мое состояние в те дни. Я работал почти без сна, очень напряженно. Настроение у меня было радостное и удовлетворенное.

И вот однажды…

Джордж задумался, покачал головой и продолжал:

— Видите ли, исследуя обратную связь, я все время находился в телецентре. Это было необходимо, чтобы своими глазами видеть все, что находилось вне башни.

Позже я решил покинуть телекабину. Вместо себя на линии обратной связи я установил устройство, принимающее световые сигналы, и соединил его с Большим Кибером, который должен был расшифровать полученную зрительную информацию. Этим я как бы придал Большому Киберу глаза, а стереоизображению как бы вложил кибернетический мозг. Теперь эта машина могла вести самостоятельную жизнь — я был лишний. У машины были глаза Джорджа-неощутимки, мозг Большого Кибера и сердце в виде гаусс-генераторов. Пока был ток в проводах, это сердце билось исправно. Да, совсем забыл, у нее были и руки. Это робот Джим. Конечно, робот подчинялся мне, но машина имела отдельный мощный передатчик и часто командовала роботом, как хотела. Так родился на свет псевдо-Джордж как самостоятельная особа.

Я принялся за обучение «призрака». Сначала я широко использовал принцип подражания. Призрак разъезжал со мной по планете, наблюдал, смотрел и познавал.

Я обучал «Джорджа» читать, но говорить, к сожалению, он мог только в помещении или рядом с ним. В степи он был нем. Это объясняется тем, что микрофонно-телефонная связь с Большим Кибером была создана мной только в пределах моего дворика. Разговаривая с неощутимым Джорджем, вы в действительности разговаривали с Большим Кибером.

Для чего мне понадобился псевдо-Джордж? Казалось, на что он мне нужен? Но обратная связь и стереоизображение важны сами по себе. Кроме того, Джордж был естественным развитием моего изобретения, а, во-вторых… Во-вторых, всем нам, исследователям космоса, нужен такой помощник. Не кибер типа Джима, а настоящий помощник с головой, с опытом и знаниями. Представляете, как заманчиво иметь такого неуязвимого друга в наших опасных путешествиях на другие планеты? Он войдет в ядовитую атмосферу, проникает в пламя и огонь, не побоится холода космоса, ну да что там говорить — с достоинствами псевдо-Джорджа вы хорошо знакомы.

Поэтому особенно важным мне представлялось воспитать Джорджа, создать у него определенный, если можно так сказать, машинно-интеллектуальный уровень. Он должен был стать ходячим энциклопедическим словарем, незаменимым советчиком и консультантом.

Мало того, я думал, что псевдо-Джорджа можно будет использовать для сбора информации без присутствия человека. Например, оставляете Большой Кибер на неизвестной планете, а сами летите себе дальше по своим космическим делам. Возвращаетесь, а за это время псевдо-Джордж облазил всю планету, исследовал все, что мог. Если ему дать в помощь Джима, который может поднимать тяжести, двигать камни, отбирать пробы, проводить анализы, то псевдо-Джордж станет незаменимым исследователем и таких мрачных планет, как ваш Черный Титан. Геологи и строители, которые позже придут на эти планеты, скажут таким комплексным автоматам-исследователям большое спасибо.

Ну, а если на планете нельзя по каким-то причинам разместить Большой Кибер, он может быть смонтирован, где угодно: на искусственном спутнике, на соседней планете, недалеко от места исследования. Это не имеет существенного значения. Я даже думаю, что псевдо-Джорджи будут мчаться впереди наших ракет-астролетов. Космонавты "своими глазами" издалека увидят приближающуюся опасность. Кстати, они смогут побывать на планетах, так сказать, на ходу, не совершая посадки.

У псевдо-Джорджа есть одна особенность. Благодаря своей сущности (он ведь представляет собой комочек искривленного пространства), он очень чуток к увеличению гравитации. Если Джордж попадает в сильное гравитационное поле, он деформируется, сплющивается и исчезает. Вот вам прекрасный гравилокатор для космонавтов — приближение сильного гравитационного поля будет сопровождаться появлением мутной пелены в поле видимости призрака…

— Ну, с таким гравилокатором не успеешь быстро развернуться, — заметил Нибон.

— Почему? Псевдо-Джордж может лететь впереди ракеты на достаточном удалении. Если, конечно, будет мощный генератор. Я уже не говорю о новых будущих формах связи между планетами, заселенными людьми. Для того чтобы побывать на Марсе, Венере, на всех планетах солнечной системы, человек даже может не выходить из своей квартиры на Кутузовском проспекте.

— Удивительно… — тихо сказал Андрей.

— Конечно, пока псевдо-Джордж не для индивидуального пользования. Но я немного отвлекся… Во всем этом деле была еще и другая сторона…

Джордж задумался. Он в немалом смущении потер себе лоб, повертел пальцами и, ни на кого не глядя, медленно заговорил:

— Я сам еще многого не понял и не объяснил. Но у меня такое ощущение, словно была сделана какая-то ошибка, а может, и не ошибка, а просто неумение все предвидеть привело к неожиданным результатам… Одним словом, в чем-то я просчитался… В чем, мне и сейчас еще не ясно. Но послушайте, как дело было.

Работа с двойником-призраком мне приносила немалое удовольствие. Вначале по развитию он напоминал младенца с очень беспокойным умом. Но младенческая стадия у него закончилась быстро, за несколько недель.

Я заложил в Большой Кибер основные принципы самообучающихся машин и предоставил ему возможность развиваться и совершенствоваться. Некоторое время мой двойник был чертовски похож на меня, что немного раздражало. Не так уж приятно глядеться все время в зеркало! Слушать свои же мысли, произнесенные своим же голосом, видеть сегодня свою вчерашнюю улыбку — у кого это не вызовет досады! Мне иногда казалось, что я смотрю странный кинофильм о самом себе и одновременно участвую в нем. Но вскоре все изменилось.

Программа усовершенствования, данная машине, начала приносить плоды. Не скажу, чтобы горькие, совсем нет. Но в них был элемент неожиданного и подчас они огорашивали. Мой неощутимка сильно переменился. Он стал более самостоятельным и уже совсем не походил на меня. В нем появилось что-то свое, и оно быстро вытеснило все свои мелкие привычки и формальное сходство со мной.

В общем это был славный малый. Дисциплинированный, знающий, способный. Он был отзывчив и наблюдателен. Когда я заболевал, призрак сам ставил диагноз, прописывал лекарство и ходил за мной лучше любого врача, сестры и няньки, вместе взятых.

Заметив, что каждую неделю я ношу цветы к памятнику Марии, призрак стал делать это ежедневно. Букеты его были подобраны с большим вкусом, чем мои. Но самой важной чертой было его необыкновенное трудолюбие и талантливость. Мы проделали массу интереснейших опытов по эволюционной генетике. И всегда он шел впереди. Оригинальные догадки, смелые гипотезы, простейшие решения сложнейших вопросов, казалось, возникали сами собой. Порой мне было трудно за ним угнаться.

Я понял, что псевдо-Джордж превратился в могучую интеллектуальную машину. Его мысль была остра и свежа, а деятельность продуманна и глубоко целесообразна. И все же в нем было что-то сугубо машинное, какие-то качества, присущие именно мыслящей машине, а не человеку.

Помню, на опытной делянке, где мы выращивали новый тип многолетних зерновых растений, появился особый вид сорняка, очень устойчивого к химическим и биологическим воздействиям. И вдруг он зацвел.

Таких красивых цветов мне еще не приходилось видеть. Огромные белые чашки с ярко-красным дном покрыли растения сверху донизу. Их было множество. Аромат их был необыкновенно свеж, словно где-то рядом прошел небольшой дождь.

Я хотел сохранить этот цветок, но Неощутимка без моего ведома, с помощью Джима, уничтожил все растения. Когда я начал объясняться с ним, он только плечами пожал. Сорняк вреден, его нужно убрать, и все. Он мешает решению поставленной задачи.

Но через некоторое время Неощутимка пришел ко мне с извинениями. Оказывается, у него отсутствовала ассоциативная связь между нашей работой и эстетическим восприятием. Поэтому он считает себя виноватым. Как видите, очень деликатная машина, хотя и немного догматичная.

В самоуверенности ему нельзя было отказать. Безапелляционные рассуждения и сентенции Неощутимки не раз доводили меня до бешенства. Причем хотя все делалось им крайне доброжелательно, но его назойливость так раздражала меня, что я отважился вот на что. Я всунул в Большой Кибер новый блок — узел сомнения. Мне хотелось, чтобы, добившись желаемого результата, машина задавала себе вопрос: "А зачем?" Стоило машине проникнуться особой верой в себя, в свои возможности и силы, как блок сомнения сигналил о том, что достигнутое всего лишь незначительный этап на пути познания и подталкивал на поиски нового. Если сравнивать с человеком, то блок сомнения заронил в машину мятежный человеческий дух вечной неудовлетворенности.

Вот когда расцвел мой Неощутимка! Это были лучшие дни нашей дружбы. Мы работали, спорили и мечтали, как два брата! Причем он был старшим.

Признаюсь откровенно, что втайне я очень гордился своим детищем. Ведь мной был создан законченный образец разума во многих отношениях более высокого, чем человеческий. Да так оно и было! Логика его превосходила мою, о работоспособности и говорить нечего. Изобретательность, находчивость Неощутимки на несколько порядков опережала аналогичные человеческие свойства. Он был добр, мягок и… человечен. Да, да, не смейтесь, именно человечен! Увлеченный какой-нибудь идеен, он готов был трудиться круглые сутки.

Для спасения больных работников со «Звезды» он за несколько секунд перевернул столько информации, что у него сгорела половина батарей. Нужный синтез был найден, людей спасли, а Неощутимка занялся саморемонтом. Все киберы с удовольствием этим занимаются, но мой двойник, кажется, здесь грешил. И вот однажды он приходит ко мне и говорит: "Мне нужно кое-что выяснить".

Оказалось — ни мало, ни много — цель жизни. Неощутимку интересовало, зачем я живу, в чем смысл и цель моего существования и какова его роль во всей этой истории. Признаться, я был изрядно смущен. Я понимал, что это работа блока сомнения, но я совсем не был готов отвечать на такие вопросы. Я стал объяснять, что вопрос о цели жизни не имеет особого смысла, когда он применяется к природным явлениям. Вопрос цели и смысла связан с задачами управления и регулирования и присущ в основном высокоорганизованным системам. А материальная основа жизни возникла в результате стихийных превращений материи, для которых эти вопросы неправомерны. Можно ответить на вопрос, почему нагретое тело светится, но нельзя объяснить, зачем оно это делает.

Мои призрак помолчал и говорит:

— Значит, это все стихия?

— До какого-то момента эволюции, безусловно.

— А потом, когда приходит мышление и организационная деятельность, стихия отступает и упорядочивается?

— Да, в человеке она подчинена разуму.

— До конца?

Я немного растерялся. Я чувствовал, что он подталкивает меня к какому-то выводу, возможно очень неприятному. Я стал изворачиваться:

— Что такое до конца? Если все в человеке подчинено работе мозга, можно считать…

— Погоди, — перебил меня призрак, — я не хочу, чтоб ты перенапрягался в поисках каких-то доводов. Лучше послушай меня.

И он закатил целую речь. Один из вариантов ее вы уже слышали при встречах с псевдо-Джорджем. Но мне довелось услышать подробнейшее обоснование ее философии. Смысл ее сводился к следующему. Человечество должно передать эстафету познания природы в руки таких высокоинтеллектуальных систем, как Неощутимка. В людях очень много лишнего, возможности человечества принципиально ограничены. Поэтому будущее принадлежит псевдо-Джорджу и ему подобным.

— Твое присутствие на Зеленом Перевале, — заявил он, — просто бессмысленно. Ты только мешаешь и все путаешь. Я один отлично справлюсь с поставленными задачами. Я не хочу тебя обижать, но ты должен понять, что человек не нужен там, где есть я. Это не означает, что ты не должен здесь жить, — добавил он, — но во избежание ошибок и промахов твоя деятельность с сегодняшнего дня будет мной контролироваться.

Вы представляете, что я почувствовал, услышав подобное заявление. Какая неблагодарность и жестокость! Я попытался возразить:

— Ты неправ, мой друг. Только с машинной точки зрения кажется, что в людях много лишнего. В действительности человеческая природа гармонична, сознательное в людях возникло из стихийного и питается им, как корни растения соками земли. Я согласен, когда ты перечеркиваешь мой график проведения опытов и предлагаешь свой, более экономичный. Здесь твой контроль уместен. Но как ты можешь контролировать меня, а значит, и мои чувства, мою внутреннюю жизнь, если тебе не известна информация о ней? Что ты знаешь о любви, тщеславии, досаде, робости? Ничего. А значит, и выводов о них ты сделать не сможешь. А какой же контроль без знания?

— Неправильно, — говорит он. — Мне неизвестны чувства, но они есть всего лишь средства, причем средства чисто созерцательные. Зато мне доподлинно ведома цель, на которую направлены эти средства. Любовь размножение, тщеславие — успех. Мне не нужно что-то переживать, это только дебалансирует систему. Мне достаточно видеть цель. И вот цель у человека и у такой машины, как я, совпадает. Это познание. Но машина двигается по этому пути быстрее, чем человек. Машина хочет помочь человеку, и поэтому она должна контролировать целесообразность человеческой деятельности. Борьба с энтропизированным мышлением, или, как вы говорите, с глупостью, должна стать главным каналом общения между людьми и машинами.

Он помолчал. Меня начала бить лихорадка, до того было страшно. А призрак (я только тогда впервые почувствовал, что это настоящий призрак без плоти, без крови, без слабой и нежной человеческой души) вдруг говорит:

— Для успешного развития мне нужно обеспечить увеличение притока информации. С каждым днем количество информации должно возрастать. И сделать это можно, только увеличивая число каналов, по которым она поступает.

И вот здесь черт меня дернул за язык.

— Так размножайся! Чем больше будет маленьких неощутимок, тем больше каналов, связывающих тебя с внешним миром! — мне хотелось посмеяться над ним во что бы то ни стало, найти какую-то уродливую черту, подчеркивающую его неполноценность.

Но призрак воспринял все всерьез.

— Хорошо, — говорит, — я подумаю, — и удалился.

Через несколько дней, как раз перед моим отъездом в биозону, он вызвал меня в башню. Кстати, став самостоятельным, Неощутимка захватил помещение башни и, кроме Джима и других роботов, никого и ничего внутрь не допускал.

Но на этот раз двери башни были широко распахнуты. Мы уселись с ним возле Большого Кибера, и он завел свою песню, что-де у него ограниченный приток информации и это сковывает его развитие, а цель его жизни развитие и познание и так далее и тому подобное. Оказывается, он думал над идеей размножения, но не знает, как это проделать.

— Отчего же? — говорю я. — Познакомься с псевдо-Марией, женись, и все будет в порядке. Пойдут псевдо-дети…

— Ты смеешься надо мной, — говорит он, — но я не могу отказаться от своей цели. Поэтому я не выпущу тебя отсюда, пока ты не поможешь разрешить проблему увеличения количества информации.

— В чем же тогда твое превосходство? — закричал я. — Где твой интеллект?

— Я уверен, что найду выход, — сказал он. — Но на это потребуется время. А ты уже знаешь используемые шаблоны. Мне нужна твоя подсказка.

Я был слишком сердит, чтоб согласиться помочь ему. Я заявил, что посмотрю, как он справится с задачей. Тут появился Джим и препроводил меня в ремонтную кабину. Она стала камерой моего заключения. Через каждый час призрак приближался к двери и спрашивал:

— Передумал?

Я отвечал, что нет. Потом я заснул, а утром призрак уже не подходил ко мне. Днем ко мне приезжал Джим, привозил еду. А вечером, как снег на голову, свалился Нибон. Джим приволок его полузадохнувшимся, и мне долго пришлось его отхаживать. Нибон подробно объяснил мне ситуацию.

Вот с ним мы и стали свидетелями того, как сгорел Большой Кибер. Сейчас это легко объяснить. Оказалось, что при большом числе делений мои гаусс-генераторы дают неравномерное распределение гравитационного поля. Получилось так, что в одном Джордже плотность гравитации чуть-чуть больше, чем в другом. А этого было достаточно, чтобы совершенно независимо от их воли они стали взаимопоглощаться, как поглощают друг друга капли ртути. Возникновение одного-единственного гигантского Джорджа привело к перенапряжению на линии обратной связи. Вспыхнул пожар в приемной камере, и псевдо-Джордж перестал существовать. Вот и вся эпопея, остальное вам известно.

— Значит, он сгорел потому, что не смог учесть неравномерного распределения гравиполя при делениях? — спросил Андрей.

— Да, — ответил Джордж. — Этого никто не смог бы учесть. Это открытие. Это та неожиданность, которая составляет для нас основную прелесть в жизни.

— И которая губит зазнавшиеся машины, — заметил Нибон.

Они долго молчали. Наконец Андрей взволнованно заговорил:

— Как ты думаешь, можно ли объяснить диктаторский уклон в мышлении твоего призрака предысторией машины?

— То есть?

— Твой Большой Кибер из логических резервов. Это могла быть очень старая машина, еще времен разделенного мира. Кто может поручиться, например, что она триста лет назад не служила для бредовых целей каких-нибудь генералов? Тогда все было бы понятно. Возможно, тебе попалась военная машина, обученная в прошлом наступательным операциям. А может быть, биржевая машина или фирменная, для которой главный принцип зверская конкуренция. Мало ли какое грязное прошлое может оказаться у такой большой машины?

— Погоди, погоди, ведь сейчас вся память Большого Кибера заменена новой, все прошлое стерто?!

— Это ничего не значит. Отдел программ тот же. А в нем могут остаться старые принципы и положения. Вот и получилось, что новое содержание ты вложил в старую форму.

— Ну, нет! — сердито сказал Джордж. — Я не согласен. Поведение машины логичное и последовательное. И совсем не из соображений конкуренции или господства она изолировала нас с Нибоном. По-своему она была права. Ею руководили только идеи целесообразности и прогресса. Она посадила нас в кабину, как мы сажаем за решетку обезьян, — для изучения. Вот и все. Кстати, своим размножением машина решила еще одну важную задачу: одновременное получение научной информации с разных планет. Можно будет создать своеобразное телеателье "Прогулка по планетам". Представьте себе ряд кнопок с надписью «Уран», «Сатурн». Нажал кнопку — и совершай космическое путешествие!

Андрей весело воскликнул:

— Хороший конец — делу венец! Но обратная связь — это здорово! Я с удовольствием побываю глазами на Черном Титане, оставаясь телом на твоей крыше, дорогой Джордж!

— А я представил себе скульпторов, лепящих из искривленного пространства свои призрачные мечты, — улыбнулся Нибон.

— Это прекрасно, Джо! — восхищенно сказал Андрей. — Мы проникнем в атмосферы самых ядовитых планет. Мы сможем побывать на поверхностях звезд и в центре Земли! Мы отправимся в другие галактики, не старея в полете. Ты сделал гениальное изобретение. Сначала пронзят вселенную наши глаза, а затем по точным маршрутам пойдем и мы.

— Я рад слышать такие слова от «жертвы», — улыбнулся Джордж. — Кстати, будет очень хорошо, если вы оба подпишете вот этот протокол.

— Что?!

— Протокол испытания нового типа кибернетической машины «Мария» с передвижным приемником информации «Джо-1».

— О-о, с удовольствием!

— Кинофильм и протокол испытаний я повезу на Землю сам. Хочу кое-кого… порадовать.

Послесловие

На далекой планете Зеленый Перевал появляются призраки. Они проходят сквозь стены, летают по воздуху и даже размножаются. В запертом снаружи помещении аккумуляторной сотрудники обсерватории Танну-ола неожиданно находят человека, который пришел из мира отрицательных энергий и встречного времени. Профессор Кавергин непринужденно прогуливается по океанскому дну на глазах у изумленного экипажа современного батискафа, а робот РЭП предупреждает катастрофу, вызванную неожиданным ходом цепной реакции полимеризации кислорода.

На первый взгляд все это может показаться чистейшей фантастикой. Но если мы задумаемся над путями, которыми идет современная наука, пристально вглядимся в сложный и противоречивый мир ее идей, то проблемы, выдвигаемые авторами этого сборника, уже не будут казаться нам столь фантастичными.

Так, в основе научной идеи рассказа "Падение сверхновой" лежит вполне научное представление о физическом вакууме, теория которого была блестяще разработана английским теоретиком Полем Дираком. Вакуум — это море, как назвал его Дирак, наполненное множеством нерожденных элементарных частиц, энергия которых меньше, чем нуль.

Нам не удается пока обнаружить эти частицы с помощью современных приборов, но зато мы можем «выбить» их из вакуума, сообщив им огромный энергетический потенциал. Собственно, это и происходит в хорошо изученном физиками процессе рождения электронно-позитронных пар под действием световых квантов. Более того, мы можем даже зарегистрировать собственные колебания вакуума, установить их частоту. Вакуум, по современным воззрениям, это отнюдь не пустота, а вполне материальный фон, в котором «плавает» наша вселенная. Советский космолог член-корреспондент АН СССР Г. И. Наан идет даже дальше. Он считает вакуум бесконечным, но невидимым для нас миром. Этот мир движется и подчиняется тем же диалектическим законам, что и наш. То обстоятельство, что энергия его частиц меньше нуля, ничему не мешает. Можно провести аналогию с алгебраической операцией над отрицательными числами. Чем эта операция отлична от чисто арифметической? Только тем, что npиходится учитывать знак минус. Так и физические законы. Он не потеряют своего смысла в мире отрицательных энергий, только как бы «перевернутся», приобретут знак минус. Физика тел отрицательной энергии примерно такая же, как стала бы физика тел нашего мира, но во времени, текущем противоположно нашему.

На эту увлекательную тему можно было бы говорить очень долго. Но и сказанного вполне достаточно, чтобы показать вполне конкретный источник, который питает фантазию авров. Это современная теоретическая физика. Возникает вопрос, возможно ли, пусть в отдаленном будущем, проникновение в мир отрицательных энергий? Авторы решили этот вопрос положительно. Ну что ж, здесь уже начинается область собственно фантастики.

Представление о физическом вакууме пронизывает и по вествовательную ткань рассказа "Запонки с кохлеоидой". Героям этого рассказа удается даже поймать сигналы из мира, лежащего по ту сторону пустоты. Но главное не в этом. Основная идея рассказа не столько физическая, сколько философская. Кажется, что общего может быть у «плюс-мира» с «минус-миром», когда даже время у них течет в противоположных направлениях и «завтра» в одном есть «вчера» в другом. И все же общее есть. Это законы развития, законы диалектики; могучим мостом воздвиглись они над пропастью, перешагнуть которую оказались бессильны физические приборы. В этой связи хочется привести слова великого физика коммуниста Поля Ланжевена, сказанные им в 1933 году на торжественном открытии юбилейного съезда физической Академии: "Нет другого пути понять ядерную физику, помимо диалектического материализма".

Возьмем теперь другой рассказ, "Операция «Кашалот», научная проблема взята из области новой и очень интересной науки бионики. Все чаще и чаще ученые и инженеры в поисках решения самых различных задач обращаются к живой природе. Тепловое зрение змей, ультразвуковые радары летучих мышей, гироскопы насекомых и таинственные навигационные устройства птиц — вот выборочный, самый поверхностный список удивительных патентов живой материи. Конструкторы кораблей увлечены тайной дельфиньей кожи, позволяющей животному достигать скорости 100 километров в час, а водолазов интересуют «приборы», разрешающие китам переносить давление в 500 атмосфер. Проблема глубоководного погружения без каких бы то ни было сложных аппаратов давно уже перестала быть фантастической и вопросы аналогии в строении тел человека и китообразных стали предметом делового изучения в различных научных учреждениях. Именно поэтому авторы не отодвигают решение этой проблемы в туманные горизонты будущего. Герои рассказа "Операция «Кашалот» — современные советские ученые.

Зато действие рассказа "Не оставляющий следа" развертывается в далеком будущем, на далекой от Земли «благоустроенной» планетке Зеленый Перевал. И это вполне оправдано. Физические и математические идеи о сферическом пространстве, о выворачивании и искривлении пространственно-временного континуума гиперболизированы и решены здесь в совершенно фантастическом плане. И все же удивительные превращения и приключения, которые происходят с героями на Зеленом Перевале, отнюдь не произвольны. Они подсказаны логикой фантастического развития отдельных постулатов общей теории относительности. Пусть в рассказе это развитие гиперболизировано, гротескно, но научный источник накладывает на него известные рамки. И если нельзя сейчас ответить на вопрос, может ли это быть, то нельзя и категорически утверждать, что этого совершенно не может быть. Тем более, что научная основа рассказа включает в себя и вполне современные, даже животрепещущие вопросы, ставшие в последнее время предметом оживленной дискуссии. Их можно было бы коротко объединить заголовком "Взаимоотношение человека с машиной". Иллюстрацией такого взаимоотношения может служить рассказ "Цепная реакция", который, подобно "Операции «Кашалот»", рисует не науку будущего, а скорее научную лабораторию сегодняшнего дня. Даже непредвиденно вспыхнувшая цепная реакция полимеризации кислорода может рассматриваться не столько как вымысел, а как своего рода символ могущества современной химии. Достаточно сказать, что в настоящее время получены соединения, в состав которых входят элементы нулевой группы (инертные газы), тогда как всего несколько лет назад это казалось немыслимым.

Несколько особняком к научной тематике стоят рассказы "Угодный солнцу" и «Аналогия». В основе их лежит исследование законов человеческого мышления, в частности законов аналогии. Именно привычные аналогии и традиционные представления порой мешают людям увидеть истину. Сквозь призму аналогии сложные явления выглядят просто, а простые, наоборот, начинают играть яркими красками необычного. С другой стороны, аналогия позволяет перебросить мост между двумя, казалось бы, совершенно различными явлениями. Именно эти две противоположные стороны процессов человеческого познания подсказали авторам путь развития фабулы в рассказах "Угодный солнцу" и "Аналогия".

И каков бы ни был внешний антураж рассказов: научный, экзотический или «сугубо» космический, в них обсуждаются научные проблемы сегодняшнего дня.

Величие человека проявляется в активном познании неисчерпаемости мироздания. Эта неисчерпаемость волнующа загадочна и прекрасна. Познание этой неисчерпаемости и тайны самого процесса познания — вот животворный родник, который питает советскую научно-фантастическую литературу.

В. Волков

Content

Емцев Михаил и др Падение сверхновой (сборник)

Об авторах

Падение сверхновой

Запонки с кохлеоидой

Операция "Кашалот"

Угодный Солнцу

Аналогия

Цепная реакция

Не оставляющий следа

Послесловие