Аркадий Григорьевич Адамов

КРУГИ ПО ВОДЕ

ГЛАВА I

ЗВОНОК СТАРОГО ДРУГА

— Товарища Лосева, пожалуйста.

— Это я. Слушаю вас.

— Виталий?! Слава богу. По третьему телефону тебя разыскиваю. Это Степан говорит. Кракович. Здорово!

— Стёпка!.. Вот это да! Какими судьбами? Ты почему в феврале в школе не был?

— В рейсе был. Но я тебе не оправдываться звоню. Слушай, такое дело. Я даже до вечера дотерпеть не мог.

— Реактивная натура. Знаем тебя.

— Ты погоди смеяться. Ты слушай. Женьку Лучинина помнишь?

— Ну, ещё бы! Давно, правда, писем от него не было. Он сейчас в Окладинске. Директор завода.

— Так вот. Нет Женьки…

— То есть как это — нет?

— Так. Покончил с собой.

— Что-о?! Не может быть!

— Вот и я этому не верю.

— Да кто же этому поверит! Чтобы Женька…

— Именно! Слушай, Виталий. Мы тут с ребятами уже говорили. Этого же не может быть! Значит, что? Значит, убийство. Так? А местные деятели… Словом, закрыли дело.

— Ну, ну. Как это — закрыли дело?

— А так, чтобы жить спокойнее.

— Ты думаешь, что говоришь?

— Ну, хорошо! Не закрыли? Так плохо расследовали. Не мог Женька с собой покончить. Не мог!

— М-да. Это тоже факт.

— Поэтому слушай. Все ребята смотрят на тебя. Ты понял?

— Что же я могу сделать? Я же в Москве работаю. Надо…

— Не имеет значения! Ты знал Женьку! Словом, вечером будь дома. Приду.

Виталий положил трубку и, ещё не отнимая от неё руки, как-то отрешённо оглядел знакомую до мелочей комнату. Все на месте, и пустой стол Игоря напротив, и сейф в углу, и стулья, и старый диван, все как обычно, ничего не изменилось. А Женьки Лучинина нет на свете… Сколько они не виделись? Больше года. Тогда Женька был проездом в Москве. Направлялся из Ленинграда в этот самый Окладинск. Вообще, после окончания школы они виделись редко. Шли только письма. Но какие! Вся Женькина неуёмная душа была в них. И старая дружба не ржавела. А вот помнит его Виталий, как ни странно, только таким, каким Женька был тогда, в школе. Розовощёкий крепыш в потёртом синем пиджаке с комсомольским значком, боевой, задиристый парень, пальцы, перепачканные чернилами, — он всему классу чинил авторучки, особенно девчонкам, на переменах и даже на уроке. Он первый записался в автоклуб, а за ним чуть не весь класс. Он написал тот знаменитый фельетон в стенгазету, за который их всех вызывали к директору, и если бы не Вера Афанасьевна… Он, Женька, посадил первое дерево в их школьном саду, а за ним весь класс. Как они доставали эти саженцы, сколько было шума! И теперь там знаменитая аллея девятого «Б», и каждый следующий девятый «Б» становится её шефом. А они, старики, основатели, каждый год, в феврале, собираясь на традиционную встречу в школе, вместе с ребятами из очередного девятого не торопясь проходят по ней, придирчиво оглядывая каждое дерево. Потом они окончили школу — и кто куда. Виталий поступил на юридический. Женька — в индустриальный. И не в Москве. Уехал в Ленинград — туда перевели его отца.

Виталий оторвал руку от телефона, полез в карман и достал трубку. Он теперь курил трубку. Несмотря на мамины протесты и иронические замечания отца. И уж конечно, Игоря. Только Светка как-то заметила, что трубка ему идёт. Впрочем, это чепуха.

Виталий вынул из ящика стола золотистую коробочку с табаком и набил трубку. Почти машинально.

Черт возьми, что же произошло с Женькой Лучининым? Как он мог? Да нет! Местные товарищи скорей всего действительно ошиблись. Хотя с другой стороны… Впрочем, Степан, наверное, знает подробности. Вечером расскажет. Ах да! Вечером они со Светкой хотели… А что, если… Правда, она жутко стесняется. Но тут такое дело…

Виталий снова потянулся к телефону и, пыхтя трубкой, набрал номер.

— Светлану Бори… Света?.. Да, это я. Понимаешь… Нет, нет, не то! Придёшь сегодня до мне? Я за тобой заеду… Ну, почему неожиданно? Мы ведь давно собирались. А тут ещё «чепе». Один наш парень, школьный товарищ… Одним словом, беда стряслась… Нет, нет! Ты не лишняя! Ну, как ты можешь быть лишней!..

В этот момент дверь кабинета открылась. Вошёл Откаленко. Вид у него был озабоченный. Он мельком взглянул на Виталия и проворчал:

— Духота же у тебя тут. Хоть бы окно открыл.

За окном над крышами домов в голубом мареве плавало знойное летнее солнце. В комнату ворвался лёгкий ветерок, зашевелил бумаги на столе у Виталия, и тот поспешно положил на них руку с зажатой в кулаке трубкой.

Игорь покосился на приятеля и усмехнулся. Когда Виталий кончил говорить по телефону, Игорь спросил:

— Ты справку написал?

— Сейчас кончу, — досадливо отмахнулся Виталий. — Тут, старик, такое случилось. С нами в школе один парень учился, — взволнованно начал он. — Такой, понимаешь, был…

— М-да, — скептически произнёс Игорь, выслушав приятеля. — Все может быть. Ты же его десять лет, по существу, не видел.

— Но до этого я его десять лет каждый день видел! — запальчиво возразил Виталий. — Было время узнать.

— Ну, это детский разговор. Люди меняются.

— Но не так! Противоположными не становятся. Если, конечно, что-нибудь из ряда вон не случается. А Женька институт окончил, инженером стал. В двадцать восемь лет директор завода!

— Уж и директор… — недоверчиво покачал головой Игорь. — Представляю, что это за завод.

— Неважно! Я не о том!

— Понятно, понятно. Ты только не расходись. Ты вникни, — этот «воспитательный» тон всегда злил Виталия. — То, что ты рассказал, — это внешняя сторона. А что человек пережил за эти годы? Может, он карьеристом стал? Может, неврастеником?

— Вот с таким, как ты, можно и неврастеником стать, — ядовито заметил Виталий.

— А ему, может, ещё хуже начальник попался. Тогда Виталий сказал внешне вполне спокойно и чрезвычайно решительно:

— Ладно. Сегодня вечером у меня. Идёт?

Все-таки они были удивительно разными. Начиная с внешности. Виталий высокий, элегантный, в неизменной белой рубашке с модным галстуком, светлые узенькие брюки, модные, до блеска начищенные туфли. Светлые волосы зачёсаны аккуратно назад, на тонком лице серые глаза смотрят беспечно-весело и дерзко. Изящный парень. Спортивный. И абсолютно современный. Ничего не скажешь.

Игорь Откаленко совсем другой. Даже внешне. Словно их так и подбирали — по контрасту. Игорь невысокий, широкий в плечах, тёмная рубашка без галстука наглухо застёгнута, темно-синий стандартный костюм, широкое, смуглое, невозмутимое лицо с тяжёлым, как у боксёра, подбородком и чуть приплюснутым носом. Чёрные волосы стоят коротким ёжиком. Глаза пристальные, смышлёные, озабоченные.

А уж о характерах говорить нечего — разница тут была ещё больше. Как-то друзья заспорили: какой у сыщика Должен быть характер. Виталий, чей университетский багаж был на целых пять лет «свежее», опёрся на учёные авторитеты, длинно процитировав одного зарубежного автора. Мысль последнего сводилась к тому, что на столь сложной и опасной жизненной стезе холерические и меланхолические темпераменты абсолютно противопоказаны. При этом Виталий прозрачно намекнул, что его оппонент этим выбором и ограничен. Если не холерик, то уж меланхолик наверняка.

Игорь, как всегда, невозмутимо заметил, что, пожалуй, готов причислить себя к холерикам, ибо Шерлок Холмс ему больше по душе, чем, допустим, меланхолик Дюпен. И, продолжая этот своеобразный литературно-психологический экскурс, добавил, что сангвиник Эркюль Пуаро, к каковой категории причисляет себя, очевидно, и Виталий, вызывает у него, Игоря, почти отвращение. Уж лучше пусть Виталий будет флегматиком вроде Патера Брауна.

Так или иначе, но оба друга ясно отдавали себе отчёт в различии своих характеров и, как ни странно, были этим довольны. И даже больше того — считали весьма полезным для дела. Последнее обстоятельство, вероятно, в немалой степени объяснялось ещё и тем, что таково же было мнение самого Федора Кузьмича Цветкова, их прямого начальника, великого мастера сыскного дела.

Если предстояло, допустим, выехать на место происшествия или произвести особо сложный обыск, где предполагалось наличие хитроумных тайников или каких-нибудь малозаметных, но важных улик по делу, тут Федор Кузьмич непременно брал с собой Откаленко в Виталия, конечно, тоже, но, как казалось последнему, больше из педагогических соображений, ибо острый и неспешный взгляд Откаленко обнаруживал многое такое, что Виталий в бурливой своей поспешности неизменно упускал. И всякий раз при этом Федор Кузьмич ворчливо «намазывал ему это на бутерброд», как выражался Виталий.

Но зато когда предстоял сложный допрос, особенно какого-нибудь молодого парня или девчонки, то Федор Кузьмич всякий раз старался поручить это Лосеву. Ибо по части налаживания неуловимого внутреннего контакта, подбора «ключика» к замкнутой, насторожённой или испуганной чужой душе, все равно, будь то подозреваемый в преступлении или просто свидетель, Виталий находил обычно единственно верный и прямой путь. Цветков, видимо, не только хорошо запомнил происшедшую год назад историю с Васькой Резаным, но и разобрался в той роли, которую сыграл в трудной судьбе этого парня Виталий Лосев.

Словом, друзья были весьма разными, и не одни они замечали это.

Тот день прошёл в обычных делах и хлопотах. И хоть из головы Виталия не выходил утренний разговор со Степаном Краковичем, он все же закончил составление справки по раскрытой, наконец, краже из аптеки, и Цветков без особых придирок подписал её. Затем были встречи, с нужными людьми, в результате которых Лосев получил интересные сведения о Леньке-Быке, который давно уже был на примете, а с недавнего времени пьянствовал с дружками на неизвестно откуда взявшиеся деньги. Федор Кузьмич внимательно выслушал его доклад. И хотя Виталий говорил, как всегда, горячо и увлечённо, временами даже спорил и не соглашался с начальством, Цветков, бросив на него в какой-то момент быстрый взгляд, тем не менее спросил как бы между прочим:

— Ты что, вроде не в себе?

— Да нет, показалось вам, — поспешно возразил Виталий.

— Ну, галстук тогда поправь, — усмехнулся Цветков.

Виталий, заметно смутившись, сердито и небрежно поправил галстук. Потом, уже машинально, снова проверил его. Этого ещё не хватало! Обычно так подсмеивается над ним только Игорь. А тут Федор Кузьмич себе позволяет.

К вечеру настроение испортилось окончательно. Во-первых, Светлана сообщила, что приехали какие-то любимые родственники из Воронежа и она прийти не сможет.

Во-вторых, исчез Игорь. Его срочно услал куда-то Федор Кузьмич. Игорь успел только перед уходом сунуть Виталию рецепт и попросил получить заказанное лекарство. Конечно, для Димки. Просто ненормальный какой-то отец. Алка все-таки воспитала его на свой лад. Небось парень чихнул один раз, а они уже с ума сходят.

Но и Светлана со своими родственниками, и исчезновение Игоря, и этот рецепт, и ирония Федора Кузьмича — все это накладывалось на главное, на сообщение Краковича, на то непонятное и страшное, что случилось с Женькой Лучининым в далёком, незнакомом Окладинске.

…Когда Виталий, наконец, приехал домой, было уже около девяти, вечера. Из столовой доносились голоса. Виталий сразу заметил Степкин плащ на вешалке — синий аэрофлотский плащ. И кстати, не обнаружил пальто отца. Опять на какой-нибудь конференции. Сколько они вечеров не виделись! Хотя чаще всего где-то пропадает вечером сам Виталий! И не где-то, а со Светкой. Или, конечно, на работе.

Он повесил плащ, машинально поправил перед зеркалом галстук, пригладил волосы и направился в столовую.

Толстый, до синевы выбритый Степан в своём форменном щеголеватом кителе при виде Виталия тяжело поднялся и, улыбаясь, широко раскинул короткие руки.

— Ну-у, сколько лет, чертушка! Сколько лет!..

Мама растроганно наблюдала, как они обнимались. Потом сказала:

— Иди мой руки и садись. Голоден, конечно? — И, обращаясь к Степану, добавила: — Теперь перед сном наестся. Если бы вы знали, как это вредно. Чтобы человек сам своими руками разрушал собственное здоровье. Дикарство какое-то!

— Знаем, Елена Георгиевна. Знаем, — раскатисто подхватил Степан. — Но этому мужику здоровья хватит на двоих.

— Ах, мы всегда так говорим до поры до времени. Да! — спохватилась вдруг Елена Георгиевна. — Знаешь, кто тебе звонил? — она сделала загадочную паузу. — Вера Афанасьевна! Ужасно стыдно, но я её просто не узнала, — и горестно всплеснула руками. — Все насчёт ужасного случая с Женей Лучининым. Мне Стёпа уже рассказал.

— Да, старина, ужасного случая, — хмуро и напористо повторил Степан, снова усаживаясь к столу. — Я тебе сейчас доложу все, что мы узнали. Это так нельзя оставить, черт побери.

— Но сначала иди помой руки, — вмешалась Елена Георгиевна.

Потом Степан рассказывал. Первой обо всем узнала Валя Корсакова: у неё, оказывается, тётка живёт в Окладинске.

Лучинин приехал туда с женой всего год назад из Ленинграда. Ему предложили принять завод. Собственно, это только одно название — завод. Просто большие мастерские. С допотопным оборудованием. Там работает сосед этой тётки. Он ей все и рассказал. Женька то ли что-то проворонил, то ли допустил какие-то злоупотребления или даже хищения. Никто толком ничего не знает, всякие разговоры идут. Но ему грозил суд. Вот он и покончил с собой. Милиция констатировала самоубийство.

Степан говорил отрывисто, глухо, еле сдерживая волнение. Про чай он забыл, и тот стыл в стакане. Степан курил одну сигарету за другой и, каждую минуту прерывая себя, обращался к Виталию с гневным вопросом:

— Ты можешь себе это представить?.. У тебя в голове это умещается?.. Ну, ведь чушь, чушь, верно?

Виталий оглушенно молчал. Он всего этого действительно не мог представить. Чтобы Женька Лучинин что-то похитил? Чтобы его судили? Чтобы, наконец, он покончил с собой?! Нет, это действительно чушь! Этого быть не может!

Он так потом и сказал:

— Этого быть не может!

— Но тогда… Что тогда? — насторожённо спросил Степан. — Ведь в живых-то его нет. Это факт.

— Надо выяснить, как все случилось. По нашим каналам.

— Так ведь именно «ваши каналы» и утверждают, что это самоубийство.

Степан не скрывал насмешки.

— Попросим ещё раз разобраться. Повнимательнее.

— Слушай! — вспылил Степан. — Не притворяйся наивным! Они что, по-твоему, сами себе враги?

— Я не притворяюсь. И наивных у нас нет. В конце концов, поедет кто-нибудь из министерства.

— Ты сам должен поехать! Ты знал Женьку! Это твой долг, черт возьми! Товарищеский, человеческий, гражданский, какой хочешь!

Елена Георгиевна нервно вязала, время от времени с тревогой поглядывая на сына. Внезапно она отложила вязанье, двумя руками поправила пышные белокурые волосы с еле заметкой сединой и строго, как, вероятно, говорила со своими пациентами, сказала:

— Стёпа прав, Витик. Это тебе и папа скажет.

— Меня никто не пошлёт, — буркнул Виталий.

— Пошлёт! — запальчиво возразил Степан и энергично взмахнул рукой. — Мы твоему министру письмо написали, если хочешь знать! Всем бывшим классом! И не мы одни! Из Окладинска, говорят, тоже писали. И откуда-то ещё. Не верят люди! Многие не верят!

— Найдут неопытней, кого послать.

— А мы просим тебя. — Степан вскочил со стула, сопя прошёлся по комнате и остановился перед Виталием. — Пусть пошлют ещё кого-нибудь. Но и ты должен поехать. Обязательно! Именно ты! — он ткнул Виталия в плечо толстым пальцем.

В соседней комнате зазвонил телефон. Елена Георгиевна поспешно поднялась со своею места.

Друзья, прислушиваясь, на минуту умолкли.

— Вера Афанасьевна, — первым догадался Степан. — Иди, иди…

Виталий со вздохом отодвинулся от стола и направился к двери.

Мать передала ему трубку.

— Слушаю вас, Вера Афанасьевна, — немного смущаясь по давней привычке, сказал Виталий.

— Во-первых, здравствуй, Виталий.

— Здравствуйте…

— Во-вторых, — голос Веры Афанасьевны звучал так же, как и раньше, звонко и строго, словно и не прошло с тех пор больше десяти лет. — Во-вторых, я надеюсь, Кракович тебе все уже рассказал.

— Да, да…

— Так вот. У меня есть письма Лучинина. Последнее — из Окладинска, получила с полгода назад. Я тебе его передам. Не знаю, пригодится ли оно. Сам посмотришь. И, пожалуйста, не торопись с выводами. Это с тобой бывало.

— Бывало, Вера Афанасьевна, — улыбнулся Виталий. — Что бывало, то бывало. Вы даже отметки мне за это снижали.

— Вот именно. Надеюсь, ты этот недостаток преодолел. Завтра зайди в школу, я письмо с собой захвачу. Так ты поедешь?

— Если договорюсь с начальством…

— Пожалуйста, не откладывай.

— Ну что вы, Вера Афанасьевна!

Виталий и сам не мог сказать, когда в нем вдруг появилась эти решимость. Ему казалось, что он с самого начала уже знал, что в Окладинск поедет непременно, и сомнения его, и спор со Степаном к этому не имели ровно никакого отношения — всего лишь некая инерция прежнего состояния, прежних его забот и дел. Ну как же можно не поехать, раз такое случилось, да ещё столько, людей требуют этого! Втайне Виталий был даже польщён таким безоговорочным доверием к нему, уверенностью, что именно он разберётся во всем, как надо.

— Ты хорошо помнишь Лучинина? — вдруг спросила Вера Афанасьевна.

— Ну, ещё бы!

— Все-таки вспомни его как следует. Объективно. Ну да мы с тобой ещё завтра поговорим.

Виталий задумчиво вернулся в столовую, машинально поправив на ходу галстук. Он не заметил насторожённого взгляда, каким встретил его Степан, и тревоги в глазах матери. Они слышали его разговор, они поняли главное: Виталий решил ехать.

— А я тут рассказывал Елене Георгиевне про нашу аллею девятого «Б», — бодро прогудел Степан, пожалуй, даже слишком бодро.

— Я её помню, — рассеянно улыбнулась Елена Георгиевна.

— Это была Женькина идея. И мы вместе ездили выбивать саженцы в питомник. Ох и кипятился он там, — продолжал Степан. — Не давали сначала. А мы письма всякие привезли — от школы, от райкома комсомола, от шефов…

— Стёпка, а ты Женьку хорошо помнишь? — спросил вдруг Виталий, усаживаясь к столу.

— Ещё бы!

— Объективно помнишь?

— Глупый вопрос. Не икона же он был.

— Значит, и недостатки его помнишь?

Степан внимательно посмотрел на друга.

— Тебе про них Вера Афанасьевна напомнила? — спросил он.

— Нет, но Женька был парень горячий, а?

— Ну и что?

— И несдержанный. И впечатлительный. И не всегда умел ладить с людьми.

Они помолчали.

— Так, в общем, едешь? — осторожно спросил Степан.

Виталий кивнул.

— А пустят?

— Добьюсь.

Они словно поменялись ролями.

— Ну, гляди, Виталий, — уже в передней, прощаясь, сказал Степан. — Спрос с тебя будет серьёзный. Всем миром. Так что не оплошай. И чтобы вокруг пальца тебя там не обвели.

— Пошёл к черту, — угрюмо ответил Виталий.

— Хочешь, я тебя воздухом? — предложил Степан. — Два часа — и на месте. Даже раньше. А?

— Я лучше так, по старинке, — усмехнулся Виталий. — Полежу на полочке. Подумаю.

Он вдруг вспомнил свою прошлогоднюю поездку в Снежинск. Вот уж, действительно, к черту в зубы ехал. А эта поездка… Хотя… Кто его знает. Дело там тёмное. И непростое.

Когда Степан ушёл, Елена Георгиевна, убирая со стола, сказала:

— Что-то мне за тебя боязно, Витик.

— Пустяки.

— А когда ты поедешь?

— Надо спешить, если уж ехать.

Елена Георгиевна вздохнула.

А Виталий вдруг подумал: как же со Светкой?

Он досадливо нахмурился и подошёл к окну.

Шёл дождь. Косые струйки воды иссекли стекло. В пустынном переулке под редкими фонарями блестел мокрый асфальт. Откуда-то из-за угла порывами, с разбойничьим свистом налетал ветер, и плохо вмазанное стекло отзывалось тонким, жалобным звоном. Резко хлопнула приоткрытая форточка. Виталий сердито поднял голову, нехотя взобрался на подоконник, повернул шпингалет. Потом тяжело соскочил на пол. Машинально поправил галстук, засунул под ремень выбившуюся рубашку.

Черт те что! Если уж говорить серьёзно, то, конечно, ехать должен не он. Тут нужен работник поопытнее. И Федор Кузьмич будет прав, если не разрешит.

Но от этих мыслей настроение неожиданно ещё больше испортилось.

Что-то делает сейчас Светка, интересно. Целуется небось со своими дорогими родственничками.

Виталий раздражённо закурил и чуть не бросил спичку на пол, потом мстительно сунул её в горшок с кактусом.

— Ты уверен, что тут ошибка?

— Уверен!.. Почти уверен.

— Гм… Какие у тебя факты?

— Первое, Его характер. Не тот человек, чтобы кончить самоубийством. Второе. У него были враги.

— Откуда ты это все взял?

— Да из его же письма! Последнего'

— М-да… Значит, настаиваешь на поездке?

— Да, Федор Кузьмич, да!

— Что-то ты уж больно предвзято настроен.

— Это сейчас как раз и надо.

— Ишь ты — надо. А вот Откаленко, например, полагает, что не надо. Так, что ли, Игорь?

— Так.

— Откаленко скептик. Это всем известно.

— Смотри пожалуйста. А ты сам-то кто в таком случае?

— Вам виднее.

— Он молодой и самоуверенный оптимист. Это тоже всем известно.

— Ну, ну. Ты-то чего в старики лезешь? Ты лучше вон встань и задёрни штору. Солнце-то прямо в глаза бьёт… Вот так. Хватит. А теперь ступайте.

— Но, Федор Кузьмич…

— Ступай, ступай. Если что, на ночной ещё успеешь.

— Да. Но…

— И собраться успеешь, и… проститься. Если решим, конечно. А пока ещё разок насчёт аптеки подумай. Требовать я от тебя ничего не могу: кражу ты раскрыл. И справка для начальства в ажуре. Но для нас недоработочка там осталась. Как хочешь. Аптека-то за три квартала от той автобазы. А Колдунья не с одним Сенькой гуляет. Улавливаешь?

— Улавливаю.

— Ну, вот и ступай. А ты, Откаленко, на «Фрезере» был?

— Сейчас оттуда.

— Светит там чего-нибудь?

— Как и предполагали, Федор Кузьмич.

— Маслова в курс дела введёшь. Ну, ступайте, милые. Некогда мне тут с вами больше заниматься.

Виталий и Откаленко молча прошли длинным коридором в свою комнату, и, только когда уселись за столы, Откаленко сказал:

— Что-то старик задумал, помяни моё слово.

В залитой солнцем комнате было душно, об оконное стекло бились с жужжанием мухи.

Виталий откинулся на спинку стула, далеко вытянув ноги, так что узконосые, до блеска начищенные туфли и яркие носки на резиночке вылезли по другую сторону стола. Жмурясь от солнца, он спросил сердито:

— Как думаешь, выгорит дело?

Роясь в пухлой папке с бумагами, Откаленко насмешливо ответил:

— Можешь звонить Светке и назначать на вечер свидание. Так тебя старик и отпустил.

— Похоже на то, — вздохнул Виталий.

Но тут Игорь оторвался от бумаг и заинтересованно спросил:

— Ты про письмо говорил. Это которое у учительницы взял?

— Ага.

— Дай прочесть.

Виталий вытащил из внутреннего кармана пиджака надорванный конверт и перебросил его Откаленко. Конверт точно спланировал прямо ему в руки.

— Тебе в цирке выступать, — усмехнулся Игорь.

— Давно переманивают…

Игорь вытянул из конверта вчетверо сложенное письмо и углубился в чтение.

Виталий, все так же жмурясь, лениво достал трубку, набил её табаком, чиркнул спичкой и не торопясь затянулся, потом подбросил коробок в руке и опустил в карман. Все это время он исподтишка наблюдал за другом.

По мере того как Игорь читал, смуглое лицо его все больше хмурилось, тяжёлый подбородок выдвинулся вперёд.

Лист бумаги был исписан торопливо, строчки шли косо и неровно, к концу то густея, то, наоборот, обрываясь раньше времени. Лучинин писал:

«Дорогая Вера Афанасьевна!

Каюсь, грешен. Давно следовало написать Вам. Извинить меня могут только чрезвычайные события. И они произошли. Я уже не в Ленинграде. Я о нем только вспоминаю теперь по ночам как о близком человеке. Эдакий седой красавец, умница, интеллигент, театрал и учёный — вот каким он мне кажется издали. А сейчас к живу у славного рабочего парня, если уж продолжать такое сравнение. Шапка набекрень, ворот расстегнут, на ногах валенки, руки в масле и ссадинах. Словом, небольшой, заваленный снегом, пронизанный всеми ветрами Окладинск. Слыхали о таком?

Приехал я сюда директорствовать. Дали заводик. Интересно — страсть! Продукция, между прочим, важная — электроды для промышленности. Но технология никуда. Помудрили мы тут с полгода и, кажется, кое-что вышло. Электродики пошли на уровне мировых стандартов. Не хуже, чем в Америке и Швеции.

Далось, конечно, нелегко. Потрепал нервы себе и другим. Особенно себе. Всяко бывало. И ссор хватало. Характер у меня, как вы знаете, тоже не сахар. Кое-кому не нравится. И потом всего не хватает — то одного, то другого. „Доставалой“ стал, „коммерсантом“. И конечно, кое-кто норовит тяпнуть за икры. Горько бывает.

И на душе неспокойно. Черт её знает, эту душу, чего ей надо? С Ольгой живём, между прочим, мирно. Она учительствует. Только ей до Вас — ой-ой!.. Нет, сложная это штука — душа. Как с ней атеисту поступать?

Ну да ладно. Не к лицу мне Вам плакаться. Ещё влепите тройку за поведение. А у меня и так…

Как Вы, Вера Афанасьевна, как здоровье? Ребят наших охота повидать — страсть! Привет им всем, кого увидите.

С низким поклоном

Ваш (да и всем) „трудный“

Е. Лучинин».

Виталий заметил, что Откаленко уже кончил читать и о чем-то думает, не отрывая глаз от письма. Он некоторое время наблюдал за ним, по-прежнему развалясь на стуле и вытянув вперёд свои длинные ноги, потом, не утерпев, спросил:

— Ну, что ты скажешь?

Откаленко хмуро взглянул на него исподлобья и буркнул:

— Ехать тебе надо, вот что.

— А старик считает, что не надо.

— Он письмо это читал?

— Представь себе, читал.

— Ну так я к нему пойду.

— Думаешь, поможет?

— Увидим.

Откаленко решительно поднялся и стал убирать в папку разложенные на столе бумаги.

— Между прочим, интересная деталь, — сказал Виталий, тоже поднимаясь. — Почему старик велел тебе материалы по «Фрезеру» передать Маслову?

Откаленко поднял голову.

— Ну и что?

— Так… Мысли вслух.

Зазвонил телефон. Виталий рывком снял трубку.

— Слушаю. Лосев.

— Здравствуйте, товарищ Лосев. Говорит Коршунов. Из министерства. Приехать ко мне сейчас можете?

— Так точно, Сергей Павлович. Могу.

— А где Откаленко?

— Здесь, Сергей Павлович. Напротив меня стоит, — Виталий многозначительно подмигнул другу.

— Жду вас обоих. Только по-быстрому.

— А наше начальство, Сергей Павлович…

— Начальство в курсе.

Однако они все-таки кинулись сперва к Цветкову. Это уже сработал рефлекс. Но Федора Кузьмича на месте не оказалось. «Выехал», — сообщил дежурный. Теперь уже можно было мчаться в министерство.

Друзьям повезло. Выскочив на улицу, они увидели у тротуара синюю «Волгу» соседнего райотдела. Водитель уже завёл мотор.

Виталий подскочил первым и, нагнувшись, торопливо сказал:

— Слушай, друг, подкинь до министерства. Во как надо, — он провёл ребром ладони по горлу.

— Давай.

Всю дорогу они молчали.

Виталий грыз пустую трубку, поглядывая в окно на плавившуюся от жары улицу, всю в золотых солнечных бликах. Тугая горячая струя ветра разметала по его лбу светлые волосы. Живые глаза его лукаво щурились, словно говорили: «Ох что-то мы знаем, чего вы все не знаете».

Игорь же откинулся на спинку сиденья, глядя прямо перед собой, на смуглом лице с выдвинутым вперёд тяжёлым подбородком ничего нельзя было прочесть.

Только в высоком и прохладном вестибюле министерства, предъявив часовому удостоверения и дожидаясь лифта, Виталий, наконец, произнёс:

— Ну, видал?

— Да, — коротко кивнул Откаленко. — Только причём здесь я?

— А про Маслова забыл?

Откаленко поднял одну бровь.

— Ты думаешь?

Но тут они вместе с другими вошли в лифт.

Кабинет Коршунова оказался запертым. Друзья побрели по широкому коридору. Откаленко поминутно с кем-то здоровался. У Виталия знакомых здесь было мало, и он с интересом поглядывал по сторонам, то и дело незаметно толкая локтем Игоря:

— Это кто прошёл?

Откаленко называл фамилию, порой слышанную Виталием по какому-нибудь делу, но чаще незнакомую.

В приёмной начальника управления дежурный сказал:

— Здесь. Обождите, сейчас выйдет. Командировки ваши уже готовы.

Друзья переглянулись.

Через минуту в дверях появился Коршунов в светлом, ладно сидящем костюме. Загорелую, крепкую шею стягивал тугой белоснежный воротничок. При виде друзей, поднявшихся ему навстречу, он широко улыбнулся и окинул их быстрым взглядом, как-то по-особому цепко, словно в последний раз прикидывая, стоят они предстоящего разговора или нет.

— Пошли, ребятки, — энергично бросил он на ходу.

«Совсем молодым кажется, — подумал Виталий, торопливо выходя вслед за Коршуновым из приёмной. — А уж лет пятнадцать, наверное, служит. Сколько дел раскрыл! Прямо-таки легендарная личность».

На этот раз они прошли по коридору так стремительно, что даже Откаленко не встретил никого из знакомых или не заметил их. Только Коршунов несколько раз ответил на приветствия, широко и нетерпеливо улыбаясь. Некоторые пытались обратиться к нему.

— Потом, потом. Спешу, — отвечал им Коршунов строго. — И вообще, в коридоре такие дела не решаю.

Когда вошли в кабинет, он сказал:

— Так вот, ребятки. Едете в Окладинск. Понятно? К нам письма пришли, звонки были, просьбы. Решено прислушаться. С вами ещё Светлов поедет, из моего отдела. Он сейчас на задании. С местными товарищами я уже говорил. Вас встретят. Дело, на мой взгляд, непростое. А главное — принципиальное. Понятно? В любом случае. Ну и ещё, — он улыбнулся, — интересное дело. Это уж вы мне поверьте. Не соскучитесь. Так что, соколики, глядите в оба, А может случиться — и я к вам подскочу. За моим отделом это будет числиться.

Друзья не сводили с Коршунова глаз. Виталий смотрел обеспокоенно и нетерпеливо, Откаленко сосредоточенно, насторожённо, будто ещё решая, ехать ему или остаться.

— А теперь кое-что обсудим, — заключил Коршунов и, обращаясь к Виталию, деловито спросил: — Письмо при вас? О котором мне Цветков говорил.

— Так точно. При мне, — торопливо ответил Виталий.

Коршунов внимательно прочитал письмо, потом аккуратно сложил его, сунул в конверт. Лицо его стало сосредоточенным.

— Да-а… — вздохнул он и повторил: — Давайте кое-что обсудим. Первые ваши мероприятия, так сказать. А то, что Лосев знал Лучинина и дружил с ним, я считаю, даже полезно. И то, что у вас разные мнения по этому делу, — тоже. — Коршунов усмехнулся. — Психологический момент, так сказать.

…Часы, оставшиеся до отъезда, были заполнены торопливыми сборами. В городскую кассу — за билетами. Домой — сложить вещи. На работу — ну, там дел оказалось невпроворот. Остававшиеся товарищи еле успевали запоминать, что следует сделать, с кем встретиться, над чем подумать.

Откаленко уже перед самым отъездом на вокзал звонил домой и сурово гудел в трубку:

— Главное — не кутай. Вспотеет и опять простудится. А ещё медицинский работник! В аптеку-то некому будет бегать… Не обязательно меня провожать. И так беготни хватает…

По другому телефону Виталий возбуждённо кричал:

— Вагон три! Слышишь? Только не опаздывай! Мы уже выезжаем! Пламенный привет родственникам! Повезло им! А то бы они тебя только и видели!

Потом были рукопожатия, дружеские и увесистые хлопки по плечу, напутствия, шутки и добродушные подковырки ребят.

На вокзале в перонной предотъездной суёте среди взволнованных, взбудораженных людей, в ярком свете ламп, повисших высоко над головами, чёрные, резкие тени, то длинные, то короткие, путались, ломались, метались из стороны в сторону, внося ещё одну нервную ноту в этот пёстрый, разноголосый и напряжённый гомон. Виталий с нетерпением вглядывался в окружавшую его толпу, ожидая появления Светки.

Изредка он, скосив глаза, видел тёмную фигуру Откаленко, невозмутимо разговаривавшего с женой. Потом они подошли к нему, Алла стала говорить, что в метро сейчас жуткая давка и невозможно схватить такси, и вообще, им пора заходить в вагон, потому что поезд скоро тронется… Виталий плохо её слышал.

А Игорь говорил, что почему-то задерживается Светлов. И это тоже беспокоило Виталия.

Но тут к ним подошёл незнакомый человек, показал удостоверение и сообщил, что Светлов задержался на задании, обстановка там неожиданно осложнилась и подполковник Коршунов приказал им ехать пока одним. Светлов приедет позже, а может быть, приедет и сам Коршунов.

Наконец раздался свисток, кругом стали торопливо прощаться. Вагон незаметно тронулся, поплыл все быстрее. Алла стала совсем маленькой, её уже трудно было различить.

Внезапно Виталий подался вперёд, почти свесился с площадки вагона. Он вдруг увидел, как рядом с Аллой возникла тоненькая белокурая фигурка в синем платьице с белой сумкой в руках. Светка!..

— Осторожно, молодой человек, — сказала проводница и ворчливо добавила: — Пришла все-таки ваша девушка. Раньше не могла.

Потом они зашли в вагон, пробрались по узкому коридору до своего купе, закинули наверх чемоданчики и плащи. Игорь, стесняясь, сунул в угол на полку старенькую авоську, которую вручила ему уже на перроне жена.

— Пирожки, видишь ли, напекла, — проворчал он с нарочитой небрежностью. — Пропадём без её пирожков.

— Очень хорошо, — рассеянно ответил Виталий.

В купе находились пожилая, грустная женщина в тёмном костюме и молоденькая, остроносенькая девушка с бойкими чёрными бусинками-глазками и капризными губками, ещё не тронутыми помадой.

Пожилая женщина что-то сказала, обращаясь к вошедшим, и Виталий не сразу понял, что она просит уступить её дочери нижнюю полку.

— Ну зачем ты, мама, — возразила девушка.

— Какой может быть разговор, — ответил Игорь и забросил свою авоську наверх. — Располагайтесь.

Только поздно вечером, когда затих вагон и уснули внизу обе женщины, Виталий и Игорь вышли покурить в пустой коридор и тихо заговорили о самом главном, о чем в течение всего вечера не проронили ни слова.

Напряжённо и дробно стучали внизу колёса, мерно покачивался в своём стремительном беге вагон, за окном в непроглядной темноте изредка загадочно мелькали далёкие огоньки, в чёрном небе упрямо плыл вслед за поездом молодой, любопытный месяц, то прячась за облако, то появляясь вновь.

— …Тут должны быть особые причины, — горячо шептал Виталий. — Это тебе не пьяная драка, не грабёж.

— Ты все время в плену одной версии. Так не годится. Это может быть и самоубийство.

— Он неврастеником никогда не был. И паникёром тоже. И трусом. Ты же читал письмо.

— Не обязательно быть неврастеником. И паникёром. А страх… Это не только у труса. Может, он совершил что-то незаконное или попался на чью-то удочку? Или, наконец, сам он в чем-то запутался? А человек он гордый, самолюбивый. Разоблачение тут может показаться хуже смерти. Нет. Тут все куда сложнее.

Давно уже в вагоне погас свет, только еле теплилась синяя ночная лампочка под потолком. Неумолчно, тревожно стучали колёса. «А мы бежим, а мы спешим…»

Наконец Откаленко устало сказал:

— Ладно. Давай спать.

— Давай, — вздохнул Виталий.

Они вернулись в купе и залезли на свои полки.

Виталию вдруг стало грустно. Вот погиб Женька. Как мало он прожил! И дома у него не ладилось с женой. И на работе тоже.

Он не заметил, как уснул. И последнее ощущение у него было непонятно тревожным. Тревога эта шла из будущего, которое его ждало, из неведомого ему Окладинска, где случилось что-то непоправимое.

ГЛАВА II

НИКТО НЕ СОМНЕВАЕТСЯ

Купе ещё спало. Зеленоватый, как в аквариуме, свет сочился сквозь сдвинутые занавески на окне, и только в щёлку между ними дерзко прорывался узкий золотистый солнечный луч, и в нем плясали бесчисленные пылинки. Луч упирался в чемоданы на багажной полке, и среди них сиял чёрным, лаковым боком новенький чемодан Виталия, на котором пригрелась жёлтая змейка «молнии».

Странное чувство охватило Виталия, когда он проснулся в то раннее утро. Перед его глазами, ещё чуть слипшимися ото сна, в дрожащем зеленоватом тумане вдруг ожила и, извиваясь, поползла по чёрному полю ядовитая жёлтая змейка…

Виталий вздрогнул, протёр глаза. Тьфу! Надо же такому померещиться!

И тут по какой-то непонятной логике он внезапно подумал о запутанном, необычном деле, в котором ему предстоит разобраться. Что случилось в этом неведомом Окладинске? Что там произошло? И как Виталий справится с этим? Чтобы распутать такое дело, надо проследить не только поступки людей, но и их помыслы, их характеры. И это, наверное, совсем не те люди, с которыми до сих пор имел дело Виталий. Это не какой-нибудь бандит Косой, не запутавшийся Вася Кротов, не испорченная Людка из «Детского мира», не забулдыга и хулиган Сенька-Бык. Да, это скорее всего совсем другие люди. И Виталий должен будет их понять. Должен оценить их помыслы и поступки! Своей совестью, своим пониманием того, как надо жить. Конечно, все выглядит проще — он лишь должен собрать факты, только факты. Но он не может отыскать следующий факт, не оценив для себя предыдущий, не поверив одному, не усомнившись в другом. А откуда возьмутся эта вера и это-сомнение? Из его опыта. Из его нравственной и житейской оценки. Из его понимания, что хорошо и что плохо. Кажется, просто! Но вот до чего он уже дошёл, так это до понимания, что в жизни все совсем не просто. И одного опыта тут мало. Тут ещё нужна нравственная позиция, нужна точка зрения на «хорошо» и «плохо». «Хорошо»? Для кого? Какой ценой добыто это «хорошо»?

Впрочем, не он один будет собирать и оценивать факты.

Но он, Виталий, знал Женьку Лучинина, лобастого, черноглазого паренька, вожака и заводилу, за которым шёл весь класс. Он помнит его задиристые шутки, его смех, его запальчивые споры, его упрямую, резкую прямолинейность, помнит, как Женька отказывался от подсказки, притворяясь, что не слышит, даже когда погибал у доски на глазах у всего класса.

Нет, такой, как Женька, не мог совершить преступление, не мог покончить с собой, не мог! Что бы там Игорь ни говорил о жизни, которая меняет людей. Но в одном Игорь прав: сейчас нельзя растравлять себя воспоминаниями, нельзя, чтобы они мешали оценивать новые факты. Значит, нельзя уходить в эти воспоминания, нельзя бередить ими душу. Все это надо сейчас выкинуть из головы. Выкинуть! Тут Игорь прав.

Виталий скосил глаза и вдруг увидел, что Игорь не спит и тоже смотрит на него, закинув руки за голову.

— Ты чего молчишь? — спросил Виталий. — Проснулся и молчишь.

— А сам?

— Вот, думаю…

— Ну и я тоже думаю…

Виталий перегнулся вниз. Мать и дочь тоже не спали и о чем-то тихо переговаривались, лёжа на своих полках.

— А мы боялись вас разбудить, — засмеялась девушка.

— Что вы! Мы давно не спим, — ответил Виталий. — Просто вам попались такие мыслители. Спинозы.

— Тогда поразмышляйте ещё две минуты, отвернувшись к стене.

Потом все вместе пили чай. Игорь угощал своими пирожками. Виталий принёс из ресторана бутерброды с сухим сыром и железными кружками копчёной колбасы. Женщины, естественно, оказались запасливей, и на столике появились крутые яйца, холодная курица, домашнее варенье.

Друзья вышли покурить в коридор. Виталий посмотрел на часы.

— Скоро Окладинск. Через три часа и шестнадцать минут.

— Да. Идём, кажется, без опозданий.

— Там уже нас ждут. Причём, наверное, без всякого удовольствия.

Горячий ветер обдувал их лица.

Поезд прогрохотал по мосту через маленькую речушку, голубым серпантином извивавшуюся в заросших высокой травой берегах.

— Эх, с удочкой бы посидеть, — вздохнул Виталий. — В Окладинске есть река?.. Ах да! Что я…

Оба помрачнели. Ведь именно в реке был обнаружен труп Лучинина.

В купе возвращаться уже не хотелось.

— Пошли пивка выпьем, что ли? — хмуро предложил Виталий.

В полупустом и душном вагоне-ресторане время тянулось томительно долго.

Потом, все такие же хмурые, они вернулись в купе. В дверь заглянула толстая проводница.

— Сейчас Окладинск. С вас за чай следует получить.

Поезд заметно сбавил ход. За окном побежали деревянные домишки с длинными телевизионными антеннами на крышах, пыльные улицы с вытоптанной травой и глубокими, неровными колеями посредине.

Окладинск…

Постепенно улицы покрывались булыжником, потом пошли асфальтовые мостовые с аккуратными тротуарами и чахлыми деревцами на них. Появились каменные дома в два-три этажа с целым лесом телевизионных антенн, промелькнули какие-то вывески. По улице проплыл, нещадно чадя, жёлто-красный автобус, за ним другой, с грохотом проехала колонна грузовых машин, мелькнула коричневая «Победа»… Город постепенно отодвигался от поезда, а потом и вообще отгородился высоким прокопчённым забором. Пути двоились, множились, между ними возникали домики путейцев, стрелки…

Но вот поезд наконец подошёл к длинному серому перрону и плавно, почти незаметно остановился возле небольшого вокзала. Над широкими окнами его, нестерпимо блестевшими под лучами солнца, протянулась белая вывеска с чёткими, строгими буквами: «Окладинск».

Виталий и Игорь спрыгнули на горячий асфальт.

Из других вагонов пассажиров вышло немного. Редкой цепочкой они потянулись к распахнутым дверям вокзала, неся в руках чемоданы, узлы, корзины. Некоторые вели за руку детишек. Встречающих почти не было.

— Не вижу оркестра, — сказал Виталий.

— Оркестр — это мы, — неожиданно произнёс за его спиной чей-то спокойный голос.

Друзья, как по команде, обернулись.

Перед ними стоял, улыбаясь уголками губ, высокий, чуть сутулый человек с длинным, тяжёлым лицом и усталыми глазами. Одет он был в слегка помятый темно-синий костюм. Рядом с ним стоял ещё один человек.

— Томилин! — воскликнул Игорь. — Николай!..

— Я самый.

— Вот это встреча! Знакомься. Старший лейтенант Лосев.

— Знаю, — Томилин протянул Виталию широкую, сильную руку. — С приездом. И вы знакомьтесь, — он указал на своего спутника. — Капитан Валов. Из областного управления.

— Слушай. Ты же в Свердловске работал, — сказал Игорь. — Как же сюда-то попал?

— По семейным обстоятельствам, — неопределённо пояснил Томилин и добавил: — Прошу за мной.

По опустевшему перрону они двинулись к зданию вокзала.

— Мы сейчас куда? — спросил Откаленко.

— В гостиницу. Оставите вещи — и в горотдел. Товарищ подполковник будет ждать.

— Это твой начальник?

— Начальник горотдела. Подполковник Раскатов Викентий Петрович.

Они прошли полутёмный пустой зал ожидания с длинными вытертыми скамьями и устоявшимся, специфическим вокзальным запахом и вышли на небольшую площадь, посредине которой изнывал от жары маленький пыльный скверик.

Невдалеке, на асфальтовом пятачке, стояли забрызганная грязью, видно, издалека приехавшая грузовая машина, две устланные жёлтым сеном подводы — лошади мотали головами, отгоняя надоедливых мух, — и коричневая «Победа». Томилин направился к ней.

— Прошу, — коротко сказал он, распахивая заднюю дверцу.

Ехали совсем недолго. За окном промелькнули витрины небольших магазинов. В одной рыцарским блеском сверкнули пузатые самовары, никелированные тазы и кастрюли, в другой развалились неестественно красные части муляжных свиных туш. На длинном пепельно-зеленом заборе ветер трепал плохо приклеенные полосы свежей газеты.

Машина остановилась около аккуратно оштукатуренного двухэтажного дома. Над узкой дверью висела вывеска, на ней витиевато, даже игриво, красным по синему полю было выведено: «Гостиница „Заря“». На двери за стеклом виднелась белая табличка: «Мест пока нет».

Тем не менее в небольшом прохладном вестибюле над лестницей висел написанный от руки плакат: «Добро пожаловать!» На стене по одну сторону лестницы висела под стеклом Почётная грамота, а по другую — «Обязательные правила внутреннего распорядка», слово «обязательные» было жирно подчёркнуто. Пунктов было много.

Все поднялись на второй этаж в сопровождении дежурного администратора — маленькой женщины в синем халате. Она ключом открыла одну из дверей с табличкой «Полулюкс». За дверью оказалась небольшая побелённая комната с зачехлённым диваном и квадратным столом посередине, на окне за кисейной занавеской стояли горшки с цветами.

Сквозь дверной проем в соседнюю комнату видны были две широкие, со взбитыми перинами кровати под зелёным покрывалом и старенький зеркальный шкаф.

— Располагайтесь, — деловито предложила администратор. — Вещи вон туда положите, в шкаф. Там рядом и рукомойник. Вода сейчас как раз идёт. Не плескайте только. Кипяток в конце коридора. Радио я вам сейчас включу.

— Прекрасно, — бодро произнёс Виталий. — Радио пусть отдохнёт. Титан тоже. И плескаться мы не будем. А вот где у вас…

— Туалетов на этаже два, — поспешно добавила администратор.

— Да, да. Это превосходная идея — два туалета, — чуть смущённо усмехнулся Виталий. — Но я про телефон хотел спросить.

— Ах, телефон? Внизу, у меня. Будем вас подзывать, если что.

В горотдел поехали на той же «Победе». Солнце пекло с адской силой, в раскалённой машине нечем было дышать. К счастью, ехать пришлось недолго.

Раскатов, немолодой, кряжистый подполковник с красным лицом и седым ёжиком волос, тяжело расхаживая по своему небольшому кабинету, напористо и уверенно говорил:

— Об этом деле весь город у нас гудит. А как же? Видный человек погиб, известный. Директор, изобретатель… Но я вам скажу — липовый оказался директор. И изобретатель тоже. Вот гак. Однако подать все умел. Ну, а как разобрались — один театр. И даже хуже.

— Кто же разбирался? — спросил Виталий, нервно вытаскивая свою трубку.

Раскатов покосился на неё.

— Ясно кто. Специалисты. Из Москвы приезжали. Акт составили. Да такой, что наша прокуратура двумя руками вцепилась. Вот так.

— Интересно…

— Куда интереснее. Теперь какие у нас факты? — Раскатов подошёл к столу, надел очки и, взяв в руки пухлую папку дела, стал её перелистывать. — Значит, труп выловили в реке. Вот показания рыбаков. Так? Вот акт медицинской экспертизы. Лёгкие полны воды, даже ила. Отсюда причина смерти. Ну, там множественные повреждения тканей на лице, и теле, и на черепе, конечно, — это когда его потом о камни било. Так? Кинулся он скорее всего с моста, а выловили уже ниже по течению. Река у нас, между прочим, серьёзная. Увидите. Нуте-с, дальше, — он не спеша перевернул, пробегая глазами, ещё несколько исписанных чернилами листов. — Это все показания свидетелей. Лучинин последнее время находился в крайне подавленном состоянии. Крайне, — он поднял толстый палец и поглядел на Виталия. — И не мудрено. Акт-то в прокуратуру направили. Вот так. Дальше… Вот, пожалуйста. Показания свидетелей насчёт того дня. Как раз у моста его и видели. Бродил. Решался, так сказать.

— Одного видели? — спокойно спросил Откаленко.

— Сейчас поглядим. Та-ак… — Раскатов поводил пальцем по исписанному листу, читая про себя. — Вот. Один, один был. Да и кого же ему с собой брать для такого дела?

Виталий, дымя трубкой, задумчиво возразил:

— Смотря для какого дела.

— В общем, сами все тут поглядите, — захлопнул папку Раскатов. — Ежели мы чего упустили, подскажете. Чтоб и у нас, как говорится, душа была спокойна.

— Кто у вас это дело вёл? — спросил Откаленко.

— Вон сам он и вёл, — Раскатов кивнул в сторону сидевшего поодаль Томилина. — Со следователем прокуратуры, конечно. Ну и все помогали. Дело-то ответственное. Теперь насчёт людей, с кем в первую очередь вам надо потолковать, — продолжал между тем Раскатов, сняв очки и снова принимаясь шагать по кабинету. — Перво-наперво — это Ревенко Владимир Яковлевич, главный инженер там. Толковый человек, солидный. Потом со следователем прокуратуры Роговицыным Павлом Иосифовичем. Старый работник, зубы на этих делах съел. У него ивсе материалы на Лучинина. И жалобы народа, и сигналы все, и акт ревизии. Ну, теперь, понятно, ходу этому нет. Вот так. А Владимиру Яковлевичу я сейчас могу позвонить, пригласить. Как?

— Лучше мы к нему поедем, — ответил Виталий.

— Через час-другой, — добавил Игорь. — Сначала дело это посмотрим.

— Пожалуйста, — тоном радушного хозяина согласился Раскатов. — Как будет угодно. Сейчас мы вам кабинетик подберём.

Через несколько минут Виталий и Игорь оказались в небольшой, душноватой комнате, где, кроме старенького сейфа, стола, покрытого двумя листами зеленой бумаги, и стульев с протёртыми сиденьями, ничего не было. Окно они тут же распахнули, и на минуту оба задержались около него.

Со второго этажа была видна окраинная часть города: бесчисленные разноцветные крыши домов в блекло-зеленой пене деревьев напоминали старое лоскутное одеяло, кое-где расползавшееся пыльными улицами и дырами перекрёстков. В нескольких местах возвышались вполне современные, из стандартных блоков, четырех и пятиэтажные здания. По перемещавшимся то тут, то там клубам пыли можно было угадать редкие машины. Мало было и прохожих. Город томился от зноя. За последними домами сверкала, как мираж, широкая река. На противоположном её берегу белой сыпью по зеленому полю раскинулся палаточный городок, в центре его на высокой мачте трепетал красный флаг. Вдали темнел лес. «Ребят вывезли, — догадался Виталий. — Тот-то их на улицах не видно».

Друзья уселись к столу и принялись читать материалы из папки. Читали медленно, разбирая незнакомые почерки, которыми были написаны протоколы допросов. Их вёл не один Томилин. Но его допросы отличались полнотой и цепкостью.

Чем дальше они вчитывались в эти материалы, тем большее волнение охватывало Виталия. Живой Лучинин, такой, каким он его помнил, снова вставал перед его глазами, и все невероятнее казалась разыгравшаяся трагедия, с каждым новым документом все невероятнее, хотя каждый документ, казалось, должен был укреплять в мысли, что так именно все и произошло. «Я слишком пристрастен, — говорил себе Виталий. — Так нельзя. Ведь прошло десять лет. И Женька действительно мог стать в чем-то другим. Ведь это же все факты, ведь говорят люди, которые знали его не десять лет назад, а сейчас, среди которых он только что жил…» Но перед глазами продолжал стоять тот, прежний Женька, в потёртом пиджаке с комсомольским значком, азартный, искренний, с горячими чёрными глазами и руками, перепачканными чернилами. И душа Виталия разрывалась от сомнений и отчаяния.

Поймав осуждающий взгляд Игоря, он сжал зубами трубку и усилием воли заставил себя сосредоточиться, прогоняя воспоминания.

Свидетели в один голос утверждали, что Лучинин в последние дни был очень угнетён, говорили о постигших его неприятностях, о неблаговидных поступках. Но в чем именно обвиняли Лучинина, понять было трудно. Одни или два свидетеля намекали и на домашние его неприятности, но уж вовсе глухо. А допрашивавшие их работники милиции не углублялись в эти вопросы, видимо полагая, что сейчас это значения не имеет.

В последние часы, у реки, Лучинина видело несколько человек. Это было уже под вечер, начинало темнеть. Один из свидетелей утверждал поначалу, что Лучинин шёл к реке не один, с ним был ещё какой-то человек, но потом сам же усомнился в своих показаниях. Другой сообщил, что видел в это время на берегу двух человек, мужчину и женщину, но мужчина, как ему кажется, был не Лучинин.

Читая протоколы допросов, друзья делали для себя торопливые пометки. Это были то вопросы («В каком именно месте Анна Бурашникова заметила, что Лучинин идёт не один? Где находилась она сама?»), то обратившая на себя внимание деталь («Все свидетели — работники завода. Почему?») Внезапно позвонил Раскатов.

— Договорился с Ревенко, — сообщил он. — Ждёт вас. Вот так.

Работу пришлось прервать.

Виталий, потянувшись, поднялся со стула и с сожалением оглядел свои помятые брюки и запылённые ботинки.

Игорь усмехнулся.

— Уважаемый товарищ Ревенко с удовольствием примет тебя и в таком виде.

— На товарища Ревенко мне плевать. Просто самому неприятно. Впрочем, тебе это не понять, — высокомерно ответил Виталий.

Уже садясь в машину, Игорь заметил:

— Все-таки посидели мы не зря.

— Да. В общих чертах картину можно представить. В самых общих, я бы даже сказал.

Машина затормозила около больших, настежь распахнутых ворот, из которых в этот момент медленно выползала, тяжело урча, длинная грузовая машина с прицепом. На подножке её, держась рукой за дверцу кабины, стояла худенькая девушка в пёстром сарафане и красной косынке. Нагнувшись, она что-то кричала в открытое окошко водителю. Ветер доносил только обрывки фраз:

— …не отдам! Покажешь груз!..

Машина, шипя, остановилась, наполовину выехав из ворот. По другую сторону кабины появилась фигура водителя, вихрастого, до черноты загорелого парня в измазанной, с расстёгнутым воротом рубахе. Он заорал, яростно жестикулируя рукой.

— Я те дам, не отдашь!.. Показывай ей тут все!.. Может, в карманы мне залезешь или ещё куда?!. Давай, говорят, путёвку!..

— Ты не очень-то! А то сейчас ребят позову! — крикнула девушка, спрыгивая с подножки. — Открывай борта! Много вас тут таких!

Виталий и Игорь с улыбкой переглянулись и вышли из машины.

— А вы, граждане, куда? — крикнула им девушка.

— Мы к товарищу Ревенко, если, конечно, пустите, — откликнулся Виталий. — Нас тут немного.

Но девушка не расположена была шутить и сурово спросила, доставая из кармашка сарафана вчетверо сложенный листок бумаги:

— Фамилии ваши как?

Виталий назвал.

— Проходите.

Виталий и вслед за ним Игорь осторожно проскользнули мимо стоявшей в воротах грузовой машины и оказались в большом дворе, кое-где поросшем чахлой травой. Прямо перед ними словно вросли в землю два низких и длинных, до крыш прокопчённых здания с битыми и кое-как залатанными окнами, в которых дробились и ломались солнечные лучи. За ними тянулось третье здание, точно такое же, только казалось ещё больше ушедшим в землю и уже совсем, до черноты, закопчённым. Слева, в глубине двора, расположилось двухэтажное, неопределённо бурого цвета здание заводоуправления, рядом с ним, под навесом, стояли три или четыре грузовые машины и «газик». А справа от ворот, сверкая свежим розовым кирпичом, тянулась огромная недостроенная коробка нового цеха.

Друзья направились к заводоуправлению.

Виталий с пристальным интересом поглядывал по сторонам. Здесь работал Женька Лучинин! Здесь он совсем недавно ещё ходил, разговаривал с людьми, волновался, спорил, распоряжался, что-то придумывал, мудрил. Невероятно! Но все материалы следствия говорят о самоубийстве. Все! Хотя кое-какие неувязочки и недоработочки все-таки есть. Что ж, увяжем и доработаем. А там поглядим. «Ещё поглядим», — зло повторил про себя Виталий.

В это время из заводоуправления вышел какой-то человек в расстёгнутом тёмном пиджаке и белой рубашке с галстуком. Он на минуту задержался у двери и, щурясь от солнца, всмотрелся в идущих по двору людей, потом двинулся им навстречу.

Это был невысокий, уже начавший полнеть человек лет тридцати, с шапкой вьющихся светлых волос, сейчас разметавшихся от ветра. Открытое, чем-то неуловимое симпатичное лицо его, розовое от загара, было озабочено.

Подойдя, он протянул руку и быстро сказал:

— Ревенко. А я вас увидел в окно и сразу узнал. Вернее, догадался. — Он вздохнул и добавил: — Тяжёлое дело. Тяжёлая утрата.

По скрипучей, обшарпанной лестнице они поднялись на второй этаж и, пройдя приёмную, где сидела хмурая девушка-секретарь, вошли в кабинет, на двери которого была прикреплена дощечка с надписью: «Гл. инженер». Напротив, на другой двери, Виталий заметил надпись: «Директор». И ещё он заметил внимательные, насторожённые взгляды, которыми их проводили девушка-секретарь и трое находившихся в приёмной людей. Этих троих Виталий тоже успел рассмотреть. Высокая, темноволосая молодая женщина с большими, выразительными глазами на смуглом лице, в сером костюме с красной полоской по краю отложного воротничка, худой, лысоватый, с небольшой тёмной бородкой человек лет пятидесяти, в очках и галстуке, нервно теребивший в руках кожаную папку на «молнии», и лобастый, угрюмый парень в красной футболке и мятых брюках. «Красивая какая», — подумал Виталий о женщине.

Они зашли в кабинет. Ревенко плотно прикрыл дверь и приглашающим жестом указал на два стула перед письменным столом.

— Присаживайтесь, товарищи. И уж извините, что попрошу ваши удостоверения. Для порядка.

— Правильно, — коротко одобрил Игорь.

Ревенко внимательно посмотрел их удостоверения, затем обошёл письменный стол, сел в кресло и, осторожно прихлопнув ладонями, сказал:

— Итак, я к вашим услугам.

Друзья переглянулись и с молчаливого согласия Игоря Виталий попросил:

— Расскажите нам, как все это случилось. С чего началось. С ревизии?

Ревенко вздохнул и, не отрывая локтей от стола, развёл руками, затем нервно их потёр.

— Прямо скажу, ревизия была неприятная. И выводы тоже, мягко говоря, неприятные.

— А кто был председателем комиссии? — спросил Виталий, доставая из кармана трубку.

— Лучше не спрашивайте, — махнул рукой Ревенко. — Гроза наша. Референт замминистра, некто Кобец Николай Гаврилович.

— Так. Ну и что же они записали в акте?

— Записали следующее. Только заранее предупреждаю: с некоторыми их выводами я не согласен. А кое-что следовало мне в вину поставить, как главному инженеру, а не Евгению Петровичу. Я даже своё мнение написал, — он достал из ящика два сколотых листка и протянул Виталию.

Тот машинально сложил их и спрятал.

— Но во всем был обвинён он один, — продолжал Ревенко.

Полное лицо его словно отвердело, глаза сердито сузились.

— Так вот, начну по порядку, — продолжал Ревенко и провёл рукой по лбу. — Первое обвинение — это всякие хозяйственные нарушения и якобы незаконные сделки. Но сделок не было! Сделка, как я понимаю, предполагает корысть. А нарушения действительно были. Вынужденные. Ну, например. Нам до зарезу нужны были пилорама, маятниковая пила, фуговальный и строгальный станки. Без них завод не мог работать! Нам всюду в них отказали — и тресте, и в главке. Тогда Евгений Петрович лично договорился с соседним заводом и железнодорожными мастерскими. И они дали нам все это во временное пользование. Причём без всякой арендной платы. А мы им за это изготовили из их же сырья партию электродов высокого качества. И они оплатили их через банк. Нарушение это? По существующим порядкам — нарушение. Есть тут корысть — моя или Евгения Петровича? Нет, нет и нет! Но это, к сожалению, не самое главное обвинение. — Ревенко снова вздохнул и, похлопав себя по карманам пиджака, обратился к Откаленко: — Разрешите, я у вас закурю. Обычно-то я не курю… — он взял у Игоря сигарету и прикурил от его зажигалки.

— Что же главное? — нетерпеливо спросил Виталий.

— А главное — это изобретение самого Евгения Петровича и то, как он его использовал. Тут уж, возможно, корысть и была. Но тоже не поручусь. Дело, честно говоря, тёмное. Даже, я бы сказал, какое-то детективное, что ли.

Ревенко, хмурясь, сделал паузу, раскуривая сигарету.

Друзья молча ждали.

— Изобретение заключалось, — приступил наконец к рассказу Ревенко, — в новом способе изготовления стержней электродов. В результате они получались очень высокого качества. Я не буду углубляться в детали. Но были изменены вся технологическая цепочка, все режимы, часть оборудования. Правда, некоторые утверждали, что способ этот не нов и где-то уже описан. Но я не проверял, не знаю. Да и главное не в этом. Главное в том, что перестроили мы производство под руководством Евгения Петровича, и электроды пошли отличные. Это факт. Причём технического отдела у нас тогда не было. Вообще, у нас тогда ничего не было. Одно название — завод, а были мастерские, и то чуть не кустарные. Это уж с приходом Евгения Петровича появились склады, упаковочное и дозировочное отделения, паровое отопление и все другое. Словом, появился какой-никакой, а завод. Ну так вот. Значит, технического отдела, как я сказал, тоже не было, и все чертежи нового производства хранились в столе у Евгения Петровича. Это важная деталь. Вам пока все понятно?

— Да, да. Продолжайте, пожалуйста, — заинтересованно откликнулся Виталий.

— Хорошо, И вот узнали о нашем новшестве на Барановском комбинате, за тысячу километров от Окладинска. Главным инженером, кстати, там работает старый, опытный специалист Мацулевич Григорий Осипович. Так вот, этот комбинат предложил Евгению Петровичу изготовить для них проект нового электродного цеха по его способу. Евгений Петрович согласился, заключил, как автор проекта, договор и, создав бригаду, выполнил его. А потом помог построить и наладить этот цех.

— Выходит, в частном порядке подрядились? — недоверчиво спросил Откаленко.

— Ну что вы! Договор официальный. Был санкционирован министерством, которому этот комбинат принадлежит, и банком, через который шёл расчёт с автором и его бригадой.

— Понятно, — кивнул головой Игорь. — Но где же тут детектив?

— А вот слушайте. — Ревенко выставил вперёд руки, как бы призывая Игоря к терпению. — Итак, цех был там построен, И, надо сказать, работал отлично. Все довольны. И вдруг оказывается — это уже комиссия раскопала, — что на комбинате имеются только синьки технических чертежей цеха, а вот оригиналы… — Ревенко многозначительно поднял палец, — …оригиналы оказались в столе Евгения Петровича, со штампами нашего завода. То есть получилось, что он просто снял с наших чертежей копии и продал как самостоятельный проект. Вы понимаете? — Ревенко, все больше волнуясь, сделал энергичный жест кулаком и тут же развёл руки, словно сдаваясь. — Вот здесь уж налицо была корысть. И был действительно криминал.

— А что говорят члены бригады? — спросил Откаленко.

— Ну, они, получив деньги, конечно, говорят, что работали, создавали, так сказать, новое. Что же им остаётся? Я прямо не знаю, как Евгений Петрович мог так поступить. Просто, вы знаете, не верится.

Ревенко сокрушённо развёл руками.

— Да-а… Непохоже это на него, — покачал головой Виталий, дымя своей трубкой.

— Вы его разве знали? — удивился Ревенко.

— Когда-то. Ещё по школе.

— Эх! В детстве все было по-другому, и мы все были другими.

Ревенко с огорчением махнул рукой.

— В чем ещё обвинили Лучинина? — спросил Игорь.

— Да уж всех собак на него повесили, — раздражённо ответил Ревенко. — Ну, например, обвинили в незаконных командировках. Дело в том, что Евгений Петрович заключил с комбинатом ещё и договор от имени завода. О взаимной технической помощи. Мы им обещали командировать для руководства монтажом в новом цехе своего механика, а к началу пуска цеха — технолога. Кроме того, мы взялись подготовить четырнадцать их рабочих: такие, значит, курсы для них организовать у нас на заводе. А они нам взялись отгрузить кирпич, двести тысяч штук, и столько же тарной дощечки, которой у нас в тресте днём с огнём не сыщешь. Конечно, по существующим отпускным ценам. Вот из этого кирпича нам и удалось, наконец, начать строительство здания нового цеха. Красавец! Вы, наверное, его заметили, — Ревенко махнул рукой в сторону окна.

— Что же тут незаконного? — спросил Откаленко.

— А то, что министерство ещё не утвердило этот договор, а мы начали его выполнять. Нас очень торопил комбинат, да и мы спешили скорее начать строительство цеха, чтобы осенью кончить. И как раз подрядная организация хорошая подвернулась. Договор же, — Ревенко сделал выразительный жест рукой, — он ещё до сих пор по инстанциям ходит.

— Кто ездил от вас на комбинат? — спросил Виталий.

— На монтаж ездил механик, инженер Черкасов. А потом технолог Филатова.

Виталий усмехнулся.

— Это не они у вас сейчас в приёмной были?

— Совершенно верно, — Ревенко удивлённо посмотрел на него. — Вы и с ними знакомы?

— Нет. Просто так подумал, — улыбнулся Виталий. — Очень похожи на механика и технолога.

Но ему было совсем не смешно. Он слушал и не мог поверить тому, что слышит. И холодел от одной мысли, что Женька Лучинин мог совершить такое. Продать заводские чертежи! Впутать в это дело и других людей! И все из-за денег. Черт возьми, это же преступление. Самое настоящее преступление!

— И это доказано, с чертежами? — глухо спросил он.

— К сожалению, да. — Ревенко безнадёжно махнул рукой, и полное лицо его сморщилось, как от боли. — К сожалению, да, — упавшим голосом повторил он.

— И ему грозил суд?

— Вот именно.

— Вы полагаете, что из-за этого он и… погиб?

— А что же можно ещё предположить? — вздохнув, ответил Ревенко. — Правда, у него ещё, кажется, и семейные нелады были, — он досадливо махнул руками. — Все, как говорится, одно к одному.

— У него здесь, на заводе, были враги? — неожиданно спросил Виталий.

— Враги? — удивлённо переспросил Ревенко. — Что вы! Знаете, как любили у нас Евгения Петровича? Если бы каждого директора так… — и хмуро добавил: — А недовольные были. Они всегда бывают. Кому-то не дал квартиру, кого-то собирался уволить, кого-то отругал. Надо сказать, Евгений Петрович был… несдержанным человеком, если по правде говорить. Сколько я таких конфликтов сглаживал, если б вы знали!

— Кого же он, к примеру, хотел уволить?

— Уволить? — переспросил Ревенко. — Да вот хотя бы Носова. Есть у нас такой.

— За что же?

— За прогул.

— А квартиру кому не дал? — в свою очередь, спросил Игорь.

Ревенко повернулся к нему.

— Квартиру? Так сразу не вспомнишь. Если надо, я вам потом скажу.

— Да нет. Это не обязательно.

Виталий видел, что Ревенко взволнован и даже немного растерян. И конечно, понимал причину этой взволнованности и растерянности.

Во время разговора в кабинет то и дело заглядывали люди. Ревенко укоризненно качал головой и поднимал руки, давая понять, что он занят и входить нельзя. Но дела, видимо, требовали его внимания. И это тоже было понятно.

Да, Лучинин был здесь вожаком, это чувствовалось по всему, что говорил о нем Ревенко и, главное, как говорил. Ревенко, видимо, любил Лучинина по-настоящему. И уважал тоже. И все это так не вязалось с преступлением, которое совершил Лучинин и которое уже доказано. Доказано — вот что ужасно!

И впервые у Виталия закралось сомнение. Такой человек, как Женька, если он ничего не в состоянии был опровергнуть из этих обвинений, пожалуй, мог и решиться на страшный, последний шаг. Ведь Женька был горячим, невыдержанным, гордым человеком. И оказаться опозоренным, пойти под суд…

Тем не менее больше задерживать Ревенко было нельзя. Это они поняли оба, и Игорь, взглянув на Виталия, сказал:

— Последний вопрос, Владимир Яковлевич…

— Почему же последний? — энергично возразил Ревенко, и на полном лице его отразилась досада. — Я ведь в вашем распоряжении. И полагаю, что вам ещё далеко не все ясно. А должно быть все ясно. Абсолютно все! Иначе как же можно?

— Ну, если хотите, то пока последний, — улыбнулся Игорь. — Скажите, почему была назначена такая экстренная ревизия?

Ревенко сердито развёл руками.

— Не знаю. Мне, вы понимаете, неловко было требовать объяснений.

— А Лучинин, он требовал?

— Евгений Петрович, как назло, был в это время болен.

— Вот как? — удивился Виталий и тут же решительно добавил: — Всё. Мы вас больше не смеем задерживать.

Но тут дверь кабинета в очередной раз приоткрылась, и на пороге возник русоволосый парень в старой, стираной гимнастёрке, аккуратно заправленной под широкий армейский ремень, на котором огнём горела большая, со звездой медная пряжка.

Парень безбоязненно, со скрытой усмешкой огляделся по сторонам и, привычно расправив под ремнём невидимые складки гимнастёрки, чётко произнёс:

— Разрешите, Владимир Яковлевич, обратиться к гостям.

— Ну вот. А я как раз о тебе подумал, — сказал Ревенко. — Давай, Сергей, спрашивай. А потом отвезёшь товарищей в гостиницу.

— Слушаюсь. — Парень явно щеголял своей армейской выправкой. — Товарищи будут из Москвы?

— Из Москвы, — подтвердил Виталий, с интересом разглядывая парня.

— Вопрос два, — продолжал тот. — Товарищи будут из министерства?

— Из министерства. Только не из вашего.

— Все. Отстрелялся, — сказал парень и, усмехаясь одними глазами, добавил все так же чётко: — Спрашивал Булавкин Сергей.

— Ну, слава богу, — улыбнулся Ревенко. — Пошли, товарищи.

Они вышли в приёмную, где Ревенко немедленно окружили люди.

— Владимир Яковлевич, вы уезжаете?..

— Владимир Яковлевич, подпишите…

— Владимир Яковлевич, с Чеховского так панели и не привезли и даже не звонили…

— Владимир Яковлевич, как нам завтра выходить? Вон Носов говорит…

— Владимир Яковлевич, подпишите…

Ревенко поднял руку, и его полное, розовое лицо стало сразу сосредоточенным и властным.

— Минутку, товарищи, минутку, — строго сказал он. — Так же нельзя. Сейчас все решим. Извините, — обернулся он к Виталию и Игорю.

— Мы подождём, — ответил Виталий.

К ним приблизился Сергей Булавкин.

— А мне можно вам кое-что рассказать? — спросил он и со значением добавил: — Никто вам такого не расскажет. Точно говорю.

Виталий внимательно посмотрел на парня.

— Выходит, до конца все-таки не отстрелялись? Что ж, заходите прямо в гостиницу. Потолкуем.

— Когда прикажете?

— Сегодня, — твёрдо произнёс Игорь.

— Слушаюсь, — Булавкин, отвернув рукав, посмотрел на часы. — В двадцать один ноль-ноль, разрешите?

— Ждём, — ответил Виталий и, в свою очередь, спросил: — А где здесь товарищ Носов?

— Вон он.

Булавкин кивнул на низкого, широкоплечего человека в замасленной кепке и рабочей куртке, под которой синяя майка прямо-таки лопалась на могучей волосатой груди.

Но тут Ревенко обернулся к друзьям и торопливо сказал:

— Пойдёмте, товарищи. А то конца не будет.

По знакомой скрипучей лестнице они спустились во двор, где перед домом стоял запылённый «газик».

Ревенко как-то совсем запросто, словно общая беда скрепила их дружбу, простился с Виталием и Игорем, крепко пожав им руки.

— Очень рад вашему приезду, — твёрдо сказал он. — Очень. Тут все надо проверить, все до конца. И я вам помогу, — он повернулся к Булавкину: — Отвезёшь товарищей в гостиницу, Сергей.

— Слушаюсь, Владимир Яковлевич, — с готовностью откликнулся тот. — Как из пушки все будет.

— И смотри, сразу назад, — усмехнулся Ревенко. — Чтобы тебя случайно опять на Пески не занесло.

Булавкин смущённо отвёл глаза.

— Никак нет, Владимир Яковлевич. Не занесёт.

Машина тронулась.

Выехав за ворота, Булавкин лихо развернулся.

— Осторожнее, Сергей, — заметил Виталий.

— А Евгений Петрович только так и признавал, — насмешливо возразил Булавкин, и Виталию послышалась в его голосе странная враждебность не то к нему, не то к погибшему Лучинину.

Солнце стояло ещё довольно высоко в безоблачном, пепельном небе, но жара спала. На улицах появилось больше прохожих. На автобусных остановках скапливались очереди. Молодёжь толпилась возле небольшого кинотеатра.

Когда подъехали к гостинице, Виталий, прощаясь, напомнил:

— Значит, в двадцать один ноль-ноль, Сергей?

— Так точно, — хмуро ответил Булавкин.

— Ждём.

Друзья зашли в прохладный вестибюль и, получив у дежурной ключ, поднялись в свой «полулюкс».

— Фу-у!.. — отдуваясь, произнёс Виталий, стягивая пиджак. — Ну, денёк… давай помоемся. Не плескаясь, конечно.

Через полчаса друзья уже сидели за столом с красной плюшевой скатертью, накрыв край его газетой. В чайник с кипятком из титана было высыпано чуть не полпачки чая, из буфета принесли круглые булки, сыр и колбасу.

— Как тебе понравился Ревенко? — спросил Виталий, откусывая чудовищный кусок хлеба с сыром.

— Стоящий мужик, — ответил Игорь. — И дело знает.

— А ты обратил внимание на эту Филатову?

— Обратил.

— Хороша, а?

— Ничего.

— Не-ет. На редкость хороша.

В дверь неожиданно постучали.

— Да! Войдите! — крикнул Виталий.

Дверь приоткрылась, и в ней появилась голова дежурной.

— Вас к телефону просят. Кого-нибудь.

Виталий стремительно кинулся к двери.

Внизу, в комнатке дежурной, на столе лежала снятая трубка.

— Слушаю, — сказал Виталий.

— Это вы из Москвы прикатили? — спросил незнакомый, чуть хриплый голос.

— Да. Кто говорит?

— Неважно. Приветик…

И в трубке раздались частые гудки.

Виталий медленно положил трубку на рычаг. Странно… Кто бы это мог быть? Голос явно изменённый. Значит, человек боялся, что его узнают. Странно…

Но Откаленко, казалось, не склонен был придавать этому особого значения. И когда Виталий рассказал о странном звонке, он только пожал плечами.

— Кто-то развлекается. Ты голос запомнил?

— Да. Уж будь спокоен.

Друзья помолчали.

— Слушай, — прервал молчание Игорь, — у меня не выходит из головы то, что рассказал нам Ревенко.

— Ещё бы! — воскликнул Виталий. — Черт возьми, если хоть половина правда из того, что рассказал Ревенко, хоть половина, и то…

— Я тебе скажу, — помолчав, добавил он. — Кое в чем я стал сомневаться.

— Ишь ты. Не успел приехать, как стал сомневаться, — усмехнулся Игорь и уже серьёзно закончил: — Сейчас рано во что-нибудь верить, поэтому рано и сомневаться.

— А я вот верил, — упрямо возразил Виталий.

— Надо накапливать факты, — повторил Игорь. — Надо все проверить. Ревенко правильно сказал. И не спешить с выводами.

Виталий усмехнулся.

Они допили чай, аккуратно убрали недоеденный хлеб и колбасу. Потом Игорь взглянул на часы.

— Гм. Десятый час. Где-то наш Булавкин.

Прошло ещё не меньше получаса, и в дверь снова постучали.

— Ну вот и он, — сказал Виталий.

Но это оказалась снова дежурная.

— Вам тут записку передали, — сказала она, протягивая сложенный вчетверо листок.

— Кто?

— Не знаю. Сунул и побег. Торопился, видать.

— Ну, хоть какой из себя? — допытывался Виталий.

— Ну, как сказать — какой? Обыкновенный. Он в окошечко мне записку-то сунул. А я ещё по телефону говорила. Потом, выглянула, да он уже отъехал.

— Отъехал?

— Ага… На этом… Ну, верх-то брезентовый?

— «Газик»?

— Во-во.

— Один он там был?

— Ну, уж этого я не видела. Как хотите.

Женщина была явно растерянна и начинала сердиться.

Когда она ушла, Виталий развернул записку. Там было всего две строчки, торопливо написанные карандашом: «Не приду. Мать заболела. Сергей».

Виталий передал записку Откаленко.

— Странно. Сначала этот звонок. Теперь записка. Но звонил не он. Я бы голос узнал. И почему он на машине приехал? Все это очень странно.

— М-да…

— И записка его мне определённо не нравится, — продолжал Виталий, расхаживая по комнате. Потом остановился перед Откаленко. — Давай проверим, а?

— Можно.

Игорь решительно поднялся, и они вдвоём спустились к телефону.

За перегородкой в пустом, плохо освещённом вестибюле сидела только дежурная. Она встретила друзей насторожённым взглядом.

Игорь позвонил дежурному по горотделу. Узнав у него домашний телефон Томилина, он позвонил снова. К телефону подошёл сам Томилин. Игорь коротко и негромко объяснил ему, в чем дело.

— Понятно, — ответил Томилин. — Ждите. Зайду или позвоню.

Через час он пришёл. На этот раз в тёмном плаще, в кепке, чуть порозовевший от быстрой ходьбы. Лицо его было хмурым, но в глазах не было усталости, в них была сосредоточенность и тревога.

— Дрянь дело, братцы, — пробасил Томилин. — Сейчас был я у Булавкина этого. Мать здорова. И говорит: пошёл в гостиницу, к людям каким-то.

— Выходит, пошёл и… не дошёл, — сказал Виталий.

Все трое помолчали. Дело принимало странный оборот.

ГЛАВА III

И ВОТ ИСЧЕЗ…

Утром друзья торопливо сделали зарядку, пожужжали своими электрическими бритвами и, неудобно ополоснувшись над маленьким умывальником, благо вода «как раз шла», спустились на первый этаж, в буфет.

За стойкой с огромным никелированным самоваром и выставленными под стеклом тарелками с сыром, кильками и салатом суетилась толстая женщина в белом халате с закатанными рукавами. Её полные, загорелые руки, удивительно ловкие и проворные, невольно притягивали взгляд.

— Молочка нашего отведайте, — приветливо сказала женщина. — Очень им все довольны. И творожок вот тоже. А сосисок нету.

Молоко оказалось действительно превосходным, как и сметана, и творог с мелко нарезанным луком. Так что больше ничего и не потребовалось.

— Молочное царство какое-то, — отдуваясь, сказал Виталий.

— И царица симпатичная, — добавил Игорь.

За столиком они оказались одни, и Виталий тихо спросил:

— Чем сегодня займёмся?

— Прежде всего пойдём в горотдел, — сдержанно ответил Игорь. — Там все решим. А здесь полагается закусывать и говорить о погоде.

— Ну, если так, — усмехнулся Виталий, — то мы программу выполнили. Двинулись?

Они вышли из гостиницы и на секунду зажмурились от яркого солнечного света, показавшегося особенно резким после полумрака гостиничных коридоров.

В горотделе, у Раскатова, состоялось первое оперативное совещание. В нем, кроме приезжих и самого Раскатова, участвовали Томилин и Волов. Оба занимались расследованием по делу Лучинина, прекрасно знали обстановку, людей и все мельчайшие подробности и детали последних событий. Оба они не сомневались в правильности конечных выводов по этому делу, до вчерашнего дня не сомневались… Исчезновение Булавкина, а главное — обстоятельства, при которых оно произошло, заставило их насторожиться.

Молчаливый, хмурый Томилин сразу согласился с тем, что предложил в конце концов Откаленко. Волов согласился менее охотно. Он, видимо, был самолюбив и недоверчив, да и лично не знал никого из приезжих. Раскатов же сказал, как всегда, внушительно и твёрдо:

— Все в вашем распоряжении, товарищи. Все, чем располагаем. В этом деле совесть у нас тоже должна быть чиста и душа спокойна. Вот так.

Решено было, что Откаленко, старший группы, вместе с Томилиным и Воловым включится в розыск Булавкииа — важное, может быть, даже важнейшее звено в цепи событий, связанных с делом Лучинина. Ведь очевидно, что Булавкин что-то знал, что-то собирался рассказать и вот исчез.

Ну, а Виталий начнёт проверку уже собранных материалов по тому же делу. Исчезновение Булавкина требует приглядеться к этим материалам особенно тщательно, даже придирчиво, и все поставить под сомнение.

— С чего ты начнёшь? — спросил его Игорь.

Виталий указал на один из пунктов намеченного плана.

— Вот. Прежде всего хочу повидать его жену.

— А прокуратура?

— Завтра утром. Сегодня договорюсь о встрече.

— Добро. Ты адрес-то Лучининой знаешь?

— А как же! Вот только как с ней говорить… Её-то я совсем не знаю.

Игорь собрался что-то сказать, но тут к нему обратился Раскатов:

— Звонили вчера из горкома партии. Доложил о вашем приезде. Просили нас с вами зайти, побеседовать. К первому. А я потом уж сразу на бюро останусь.

— Пошли, — согласился Игорь, отодвигаясь от стола, и, обратившись к Томилину и Волову, добавил: — Значит, прежде всего — сведения о Булавкине, все, какие возможно.

Втроём они вышли из горотдела в пыльную духоту улицы.

— Ну, мне в ту сторону, — махнул рукой Виталий.

Он расстегнул пиджак, и галстук затрепетал под лёгким, горячим ветром.

Шагая по незнакомым улицам и изредка спрашивая у прохожих дорогу, Виталий размышлял про себя.

Но вместо того чтобы думать о предстоящей встрече с Ольгой Андреевной Лучининой, Виталий вдруг с новой тревогой подумал об исчезновении Сергея Булавкина. Что с ним могло случиться? Драка, ограбление — все это исключается, раз он прислал ту странную записку. Но зачем он сказал матери, что идёт к ним в гостиницу, если идти не собирался? Зачем написал записку? Ну, это понятно: чтобы не ждали, и не удивлялись, и… не искали, что ли? Куда же он делся? И что хотел сообщить? И исчез. Странно, очень странно…

Виталий снова спросил дорогу, и вдруг выяснилось, что он уже совсем близко от цели: за первым углом начиналась нужная ему улица.

Дома здесь в большинстве были маленькие, деревянные и прятались за заборами и палисадниками. Но изредка попадались и каменные, трех-, четырехэтажные, со стандартными балконами, выкрашенными то в зелёный цвет, то в красный, то в синий.

Виталий подошёл к нужному ему Дому и вошёл в прохладный полутёмный подъезд.

Квартира Лучининых оказалась на втором этаже.

Дверь открыла бледная женщина в строгом платье с высоко взбитыми, очень светлыми, почти белыми, волосами. Первое, что подумал Виталий, было: «учительница», и уже потом: «Лучинина».

— Вы Ольга Андреевна? — спросил он.

— Да, — сдержанно, без всякого удивления ответила женщина.

Виталий представился.

— Пожалуйста. Проходите, — тем же тоном произнесла Лучинина, отступая в сторону и жестом указывая на открытую дверь в комнату, откуда сплошным золотистым потоком лился в переднюю солнечный свет.

Квартира оказалась небольшой — из двух комнат, очень скудно обставленных старой, видимо, привезённой из Ленинграда мебелью. Все только самое необходимое: буфет, обеденный стол, накрытый старенькой скатертью, дешёвый приёмник у окна, потёртый диван, несколько таких же стульев, фотографии на стене — это в первой комнате. Во второй виднелись большая, до потолка полка, набитая книгами, и угол широкой, с деревянной потрескавшейся спинкой кровати.

Лучинина жестом пригласила Виталия к столу и, поправив причёску, села напротив.

— Я вас слушаю.

Голос её был сухой и усталый.

Виталий немного сбивчиво объяснил ей причину своего прихода.

— …Мы с Женей учились вместе в школе, — закончил он, словно оправдываясь.

— Да?

Впервые она с интересом взглянула на него, но тут же снова опустила глаза.

— Да. Я его хорошо знал.

— Ну, тогда… — холодно произнесла она, — тогда вам, конечно, трудно поверить, что он мог покончить с собой.

Виталий насторожённо посмотрел на неё.

— Почему вы думаете, что мне трудно поверить?

— Ведь он был таким энергичным, самоуверенным человеком. Вы, должно быть, тоже его помните таким.

— Да… Но тогда почему же он покончил с собой? — невольно вырвалось у Виталия.

— Почему? — устало переспросила Лучинина. — Я думаю, он просто запутался в своих многочисленных… делах.

Последнее слово она произнесла с каким-то странным значением. И Виталию показалось, что Лучинина чего-то недоговаривает.

— Он вам рассказывал о них?

— Об одних рассказывал. О других… я узнавала сама. Случайно.

И снова какая-то странная интонация прозвучала в её голосе.

Виталию стало не по себе. «Мне это все кажется, — наконец подумал он. — Просто я знаю, что у них были плохие отношения. И вот теперь мне все кажется».

Но о делах Лучинина следовало узнать как можно больше. И какие бы отношения у него ни были с женой, она, видимо, многое знает. И надо, чтобы она доверилась Виталию, чтобы рассказала все без утайки, как это ей ни тяжело, ни неприятно. Правда, держится она очень спокойно. Но каждый переживает горе по-своему.

— В каких же делах он мог запутаться, Ольга Андреевна?

Она пожала плечами.

— О, у него хватало неприятностей. Он просто искал их, мне кажется.

— Вы говорите, он рассказывал вам…

— Его рассказы всегда кончались у нас ссорой. Он не умел, он совершенно не умел и, главное, не желал считаться с людьми, с реальными условиями, в которых он жил, в которых мы все живём…

В ней вдруг вспыхнуло какое-то давнее раздражение, она словно продолжала спор с мужем и уже не могла сдержаться. А чуткое, даже жадное внимание Виталия, так давно знавшего её мужа, как будто ещё больше подстёгивало её.

— …И он вечно ссорился с кем-нибудь, вечно кого-то разоблачал, наказывал или требовал наказания.

— Неужели он стал таким склочником? — недоверчиво спросил Виталий.

— Да нет же! Как вы не понимаете? У него, например, было такое выражение: «Работа по идеальной схеме». И такой работы он требовал от всех. И от себя тоже. А это же неосуществимо! Но он был поразительно упрям. И горяч. И самолюбив.

Она внезапно умолкла и, тяжело вздохнув, устало покачала головой.

— С ним было очень трудно. Очень.

— Все-таки он многого добился, — осторожно заметил Виталий. — Ведь завод…

— Вы сами видите, чего он добился, — с горечью оборвала его Лучинина. — Вы же видите. И сколько людей он восстановил против себя! Да вот! — она порывисто поднялась. — Я вам сейчас покажу. Это я нашла в его бумагах. Он мне этого письма не показывал.

Лучинина стремительно прошла в соседнюю комнату и тут же вернулась, держа в руке сложенный листок бумаги.

— Вот! Прочтите.

Она протянула письмо Виталию, и тот, ещё не развернув его, привычно отметил про себя: «Вырвано из тетради, школьной. Поспешно вырвано».

— А конверта нет? — поинтересовался он.

— Конверта там не было.

Виталий развернул письмо. Что-то вдруг на миг остановило его внимание, прежде чем он принялся читать. Почерк! Кажется, знакомый почерк. Но об этом потом. И Виталий стал разбирать неровные, торопливые строки.

«Я тебе это не забуду до самой могилы, — читал Виталий. — И ещё неизвестно, кто из нас туда раньше ляжет. Узнаешь меня. В землю себя закопать не дам. И управу мы на тебя найдём — не так, так эдак. Потому укоротись, пока не поздно. И поперёк дороги не вставай, завалим».

Лучинина следила за тем, как скользят его глаза по строчкам письма, и, когда ей показалось, что он дочитал до конца, она нервно сказала:

— Видите, до чего дошло?

— Вы разрешите мне взять это письмо? — подчёркнуто спокойно спросил Виталий.

Она снова пожала плечами.

— Пожалуйста.

— Скажите, Ольга Андреевна, — Виталий спрятал письмо во внутренний карман пиджака и собрался было закурить, но, спохватившись, спросил: — Вы разрешите?

— Да, да, конечно. И… угостите меня.

Но у Виталия была только его трубка; и Лучинин смущённо махнула рукой.

— Это я так. Вообще-то я не курю. Но вы хотели что-то сказать.

— Да. Я хотел спросить, — Виталий раскурил трубку. — Вы не догадываетесь, кто мог это написать? — он указал на карман, где лежало письмо.

Она покачала головой.

— Нет…

— Нам собирался что-то рассказать заводской шофёр, — задумчиво произнёс Виталий. — Сергей Булавкин, но…

— Ах, этот, — голос Лучининой стал сразу сухим и враждебным.

— Вы его знаете?

— Ещё бы. В любимчиках у Жени ходил. А сам… гадкий человек, неискренний!

Виталий постарался ничем не выдать своего удивления. Лучинина знала Булавкина и, видно, не только по рассказам других. В запальчивом тоне её было что-то личное.

Вообще в ходе разговора Виталий делал все новые и новые открытия. У Женьки, оказывается, был совсем не лёгкий характер, и эта женщина, наверное, хватила с ним горя, да и остальные тоже. Об этом, кстати, говорил вчера и Ревенко. Теперь ещё эта анонимка. Наглая, с откровенными угрозами, как все анонимки. «В землю себя закопать не дам». Нет, Женька, конечно, никого не хотел закопать. «Работа по идеальной схеме». Вот чего требовал Женька. Идеалист? Слепой упрямец? Так считала жена. И каждый разговор об этом кончался у них ссорой. Она даже сейчас не может говорить об этом спокойно. А впрочем… В её раздражительности чувствуется что-то ещё, сугубо личное, недоговорённое.

И Виталий неожиданно для самого себя вдруг спросил:

— Вы, наверное, очень любили Женю?

— Странный вопрос…

— Нет, не странный. Мне неловко его задавать вам, это верно. Но я так хочу разобраться… И вы меня, надеюсь, извините.

Она слабо пожала плечами.

— Извинить гораздо проще, чем ответить. Очень любила, не очень… Я любила Женю гораздо больше, чем он меня. Вот в этом я уверена. А в любви… один писатель сказал очень точно: в любви сильнее тот, кто меньше любит.

— И что же, он во зло употреблял свою силу? — спросил Виталий, чувствуя, как начинает волновать его неожиданный поворот в их разговоре.

Ольга Андреевна чуть заметно усмехнулась.

— Хорошо. Попробую вам объяснить… — она на секунду задумалась, машинально поправив двумя руками причёску, потом, вздохнув, продолжала: — Я очень многим пожертвовала, согласившись уехать из Ленинграда. Там была моя родная школа. Я её кончала. А через пять лет пришла туда учительницей. Школа была для меня родным домом с любимыми и любящими людьми. Я имею в виду и своих старых учителей, и детей. Но я все бросила ради Жени. Он так сюда рвался. А мне здесь было плохо. Но я терпела. Пока не заметила, что Женя стал отдаляться от меня. Временами он был со всем чужим. Если вы женаты, вы меня поймёте. Ведь на поверхности ничего не было, внешне как будто ничего не изменилось. Но я чувствовала, всем существом своим чувствовала, что происходит. Когда по мимолётному слову, интонации, жесту, по самому, кажется, мелкому поступку, по глазам, наконец, улавливаешь, что творится в душе близкого тебе человека. А Женя все дальше уходил от меня. Тогда я начала бороться. У меня тоже есть характер, есть терпение. Я ведь педагог. Но дети… Это все-таки не взрослые. Они мне яснее. Да и чувства здесь другие. Это главное. Я иногда срывалась, Я злилась и плакала от своего бессилия. Начались ссоры. Иногда глупые, мелкие, которые стыдно вспомнить. Но я не могла видеть, как он был груб и несправедлив, как он всех восстановил против себя. И я решила, что нам надо вернуться в Ленинград. Но это оказалось немыслимо. Он и слышать об этом не хотел. Только больше стало споров и ссор. Я ведь вам сказала, у меня тоже есть характер. Тогда я решила уехать одна и написала родителям…

Она умолкла, устремив взгляд куда-то в пространство.

Виталий неуверенно спросил:

— Он так увлекался новой работой?

— Он всем увлекался, — с внезапной резкостью ответила она. — И тогда ничего не желал замечать.

— Но разве мог он украсть заводской проект, чертежи и продать их? — воскликнул Виталий.

И она, словно обрадовавшись перемене разговора, быстро ответила:

— Нет, нет! Это глупость. Ложь.

— Но кому такая ложь могла понадобиться?

Виталий незаметно для себя все дальше уходил оттого сложного, запутанного и неясного, к чему только что прикоснулся.

— Там есть разные люди, — ответила Ольга Андреевна. — Я их плохо знаю.

— Я в них разберусь! — запальчиво произнёс Виталий.

Виталий был молод и не успел ещё накопить того жизненного опыта, который нельзя ничем заменить — ни чуткостью, ни способностями, ни даже талантом. Некоторые стороны жизни, в частности жизни семейной, супружеской, ему были известны лишь понаслышке, из книг, от других людей. И потому оставались неуловимыми важные детали и оттенки таких отношений. Но — и это главное! — собственные переживания, заботы и волнения, которые только и могут сложиться в опыт и позволить понять других людей, Виталию были не знакомы.

И все же его обострённое внимание, ясно осознанная необходимость всегда и прежде всего разобраться в чувствах и мыслях людей, а уже потом судить о их поступках, наконец, врождённая чуткость помогли ему уловить в словах, в тоне Лучининой ту самую недоговорённость, которая его насторожила. Да, да, она даже сейчас не до конца откровенна, что-то ещё было между ней и мужем, какие-то были ещё причины тех ссор, которыми кончались их разговоры.

И ещё одно открытие: она явно недолюбливает Булавкина. Почему? «Любимчик». Это слово, конечно, никак не характеризует Булавкина, и оно вырвалось у неё невольно, потому что она всегда так думала о нем. Но в то же время это означает, что Женька как-то по-особому доверял своему шофёру, может быть, такое, что не доверял даже ей, жене. Или доверял напрасно, и она это видела. Скорее всего именно так. Черт возьми, до чего же сложный узел!

Одно пока ясно: Женька все-таки настроил против себя людей. Даже эта подлая анонимка…

Но тут Лучинина, словно уловив, что мысли её собеседника снова вернулись к тому письму, неожиданно сказала:

— Дело, между прочим, не ограничилось им, — она жестом указала на карман, куда Виталий спрятал письмо. — Женя говорил, что подготовлена даже статья против него в газету. Правда, она не появилась.

— Статья в газету?..

— Да. А чего вы удивляетесь? Врагов у него хватало. Я же вам говорила.

— А почему статья не появилась?

— Не знаю. Может быть, Женя что-нибудь предпринял.

— Когда Женя вам говорил про неё, давно?

— Точно не помню, — она устало приложила пальцы к вискам. — Но ревизия на заводе в то время, кажется, только началась.

Виталий и сам устал от этого напряжённого разговора, вернее, даже не от самого разговора, а от вереницы неожиданных мыслей, предположений, загадок, от непрестанных тупиков и вопросов, которые он рождал.

Виталий сунул трубку в карман и стал прощаться.

Выйдя в маленькую переднюю, которая была совсем не такой тёмной, как ему это показалось сначала, он заметил в углу, за вешалкой, целую груду удочек разной длины, бамбуковых, составных и самодельных. В паутине лесок поблёскивали серебристые блесны, проступали, как запутавшиеся рачки, красно-белые круглые поплавки. Рядом с удочками стояли громадные болотные сапоги, резиновые длинные голенища их, перегнувшись, тяжело спадали на пол. Виталий кивнул в сторону удочек.

— Женя любил рыбачить?

— С ума сходил. Уезжал куда-то на целые сутки. Каждую субботу. Доказывал, что это его единственный отдых. Уж не знаю, чем он там занимался.

Виталий удивлённо посмотрел на неё и улыбнулся.

— Рыбу-то все-таки привозил?

— Рыбу привозил, — сдержанно ответила она.

Они простились.

Игорь Откаленко после беседы в горкоме партии один возвратился в горотдел.

Солнце жгло невыносимо. На пыльной, засаженной чахлыми молодыми деревцами улице тени не было. Немилосердно чадя и источая жар всем своим накалённым металлическим телом, с грохотом проносились автобусы. У киосков с водой толпились люди.

Игорь сначала снял пиджак, перекинул его через руку, потом стянул галстук и расстегнул воротничок рубашки. Каждый раз на минуту-другую становилось легче.

По дороге он размышлял. Виталий в плену одной только версии и уверен, что Лучинин не мог покончить с собой. Хотя скандальные результаты ревизии, передача дела в прокуратуру и предстоящий суд — достаточные основания для этого. Лучинин наверняка был не только деятельным, энергичным, но и самолюбивым, вспыльчивым человеком. Такой должен особенно остро переживать случившееся. А тут ещё нелады с женой. Что это значит, Игорь представляет отлично. Если, к примеру, у Алки плохое настроение и она «заводится» и начинает цепляться, все у тебя валится из рук. А если вообще нелады?

Нет, Виталий явно спешит с выводами. Впрочем, вчера он заколебался. Результаты ревизии произвели впечатление даже на него.

А вот исчезновение этого парня, Булавкина, явно загадочно и тревожно. Связано ли оно с делом Лучинина? Тут придётся как следует поработать. Булавкича надо найти, живым или мёртвым. Впрочем, почему же мёртвым?

Свернув за угол, Игорь увидел двухэтажное серое здание горотдела милиции с привычной красно-синей табличкой у входа. Около подъезда стояли запылённый мотоцикл с милицейской полоской на коляске и знакомая коричневая «Победа».

В полутёмной и прохладной дежурной комнате, перегороженной высоким барьером, с двумя поблекшими плакатами на стенах: «Пьянству — бой!» и «Красный свет — проезда нет», подтянутый младший лейтенант убеждал плачущую навзрыд женщину:

— Ну, хватит, гражданка, хватит. Я же вам сказал: найдём. И все. И спокойно. И не надо нервов.

Женщина подняла на него залитое слезами лицо.

— Но ведь последние… А у мужа получка только через неделю… Ну как же я их кормить буду?..

— А я поясняю ещё раз: найдём, — лейтенант деловито посмотрел на часы. — Через час тут будет. И пропить не успеет. Прошу засечь время.

— Я тоже засеку время, — сказал Игорь.

Младший лейтенант быстро повернулся к нему, узнал и, обращаясь к женщине, добавил:

— Вот товарищ из Москвы тоже засекает, — потом, снова обернувшись к Игорю, он пояснил: — Это Стулкин Васька, товарищ капитан, кражу совершил. Мы его как облупленного знаем. Приметы в точности совпали. Он сейчас непременно у Вальки Спиридоновой пребывает. Участковый туда уже пошёл.

Женщина перестала плакать и, прикусив мокрый, скомканный в руке платок, посмотрела на Игоря.

А младший лейтенант сообщил, что Томилин здесь, но у него посетитель.

— Важный такой дядек, — улыбнулся он и широко развёл руки: — Во какой!

Игорь поднялся на второй этаж, по дороге надел и аккуратно подтянул галстук, но пиджак оставил в руке.

В кабинете Томилина он увидел грузного пожилого человека в светло-сером костюме и белой, с отложным воротничком рубашке. Было видно, что он еле втиснулся в кресло около стола, и пиджак его топорщился над круглыми подлокотниками. Пышная, седая шевелюра и неожиданно моложавое, загорелое, крупное лицо с чёрными, собольего блеска бровями и живыми, тоже чёрными глазами делали этого человека удивительно привлекательным.

Когда Игорь вошёл, он оживлённо говорил Томилину:

— …Все только кажется просто в этой жизни, милый мой. Только кажется! Вы возьмите, к примеру… Ну, что бы такое? Да вот, хотя бы вода. Аш два о, так? Проще не придумаешь, верно? А вот, поди ж ты, открыли и другую воду. Тоже, обратите внимание, аш два о. При нуле градусов не замерзает, и при минус тридцать тоже. И тяжелее чуть не в полтора раза, и вязкость в пятнадцать раз больше. Представляете? Вот, оказывается, чего старушка «аква» выкидывает. А ведь тысячу лет её люди изучали. Казалось, уже вдоль и поперёк знаем. Так что, милый вы мой, все в жизни, как видите, не так просто. А уж про человеческое общежитие и говорить нечего. Тут знаете… — он внезапно заметил Игоря. — Но к вам, кажется, пришли.

Томилин давно уже заметил Откаленко, но ему, видно, не хотелось перебивать своего собеседника. Теперь же он поднялся, поздоровался с Откаленко и представил его:

— Этого товарища мы с вами и ждём, Григорий Осипович. Знакомьтесь.

Посетитель тяжело поднялся и, протянув широкую, волосатую руку Игорю, с неожиданной силой сжал ему пальцы.

— Мацулевич, — в свою очередь, представился он, окинув Игоря быстрым и, видимо, привычно цепким взглядом, и добавил, поясняя: — Главный инженер Барановского комбината.

— Я о вас слышал, — сказал Игорь, улыбнувшись.

— От кого, если не секрет? — осведомился Мацулевич, снова опускаясь в кресло.

— От Ревенко. Вчера только с ним познакомились.

— А-а, дельный парень, — кивнул Мацулевич. — Ну да бог с ним. Я к вам зашёл насчёт Лучинина. Когда-то ведь моим учеником был. Лучшим учеником, обратите внимание. А потом вот сам к нему в ученики пошёл, — и, нахмурив свои соболиные брови, добавил веско: — Великолепнейший он нам цех по своему проекту построил. От импорта из Швеции избавил, обратите внимание. А мы таких людей порой не замечаем. Вернее, слишком быстро привыкаем. Почитаем за обычное. А надобно удивляться и ценить.

Мацулевич со вздохом откинулся на спинку кресла.

Тогда Игорь серьёзно заметил:

— Но ведь ревизия вскрыла у Лучинина злоупотребления, Григорий Осипович. Ведь он вам, оказывается, заводской проект продал.

— Чушь! — воскликнул Мацулевич, и полное лицо его побагровело. — Мы ему свои технические условия поставили. И он их выполнял.

— Целая комиссия работала, Григорий Осипович, — мягко возразил Игорь. — Акт её передан в прокуратуру. И там тоже…

— А я говорю, чушь! Необъективно работала! — Мацулевич нервно сгрёб назад упавшие на лоб седые волосы. — Как он мог! Бах, бах — и руки на себя наложить! Хоть мне бы, старому хрычу, сперва написал, что у него тут заварилось. Я ведь и не знал ничего. По делам к нему прилетел. И вот на тебе! Но я так просто назад не вернусь. На ту комиссию другая найдётся. И до правды докопаемся! — он снова откинул назад волосы. — И честное имя его восстановим! Больше, к великому нашему горю, сделать уже ничего нельзя.

— Что ж, Григорий Осипович, — серьёзно сказал Игорь. — Святое это дело — до правды докопаться. Перед нами тоже такая задача стоит. Но и другая.

— Это какая же, интересно узнать, если не секрет?

— Докопаться, кто виноват. В любом случае.

Мацулевич пытливо посмотрел на Игоря.

— А что значит «в любом случае»? Какие у вас тут, разрешите знать, варианты есть?

— Письма к нам поступили, — помедлив, сказал Игорь. — Некоторые граждане не верят, что Лучинин с собой покончил.

— Господи, чепуха какая! — махнул рукой Мацулевич.

Игорь покачал головой.

— Всякое бывает, Григорий Осипович. Потому и расследовать надо все варианты, все версии, как у нас говорят. Такое уж у нас правило.

— Ну вот и договорились, — удовлетворённо констатировал Мацулевич. — Пришли к одному знаменателю, так сказать.

— Договорились, но не совсем, — возразил Игорь. — Давайте связь держать. Все, что вы там, в Москве, выясните, сообщите нам. А мы в этом плане пока тут поработаем. Идёт?

— Можно, — кивнул седой головой Мацулевич, — даже резонно, я бы сказал. — И испытующе посмотрел на Откаленко. — Выходит, я — вам, а вы, значит, — мне, так, что ли?

Игорь в ответ усмехнулся.

— Конечно. Секретов делать не будем. И ещё. В случае чего свяжитесь с подполковником Коршуновым в Москве. Он нас сюда направил и полностью в курсе дела. Вот его телефон. Запишите.

— Первый раз с милицией соглашение заключаю, — рассмеялся Мацулевич, доставая записную книжку. — Любопытно даже… Ну ладно, милые мои, — он с усилием поднялся и застегнул пиджак на громадном животе. — Пойду. Ещё о билете хлопотать надо.

— Это мы вам поможем, — сказал Томилин. — Билет будет. И на аэродром подбросим.

— Вот и первые плоды соглашения, — улыбнулся Игорь.

Расстались они дружески.

Когда Мацулевич ушёл, Игорь нетерпеливо спросил:

— Ну, Николай, есть что-нибудь новое о Булавкине?

И без того сумрачное лицо Томилина ещё больше нахмурилось.

— Есть, — мрачно произнёс он. — Звонил Ревенко. Криком кричит. Этот парень, оказывается, ещё и заводскую машину угнал неизвестно куда, «газик» их. Волов уже там, на заводе.

Игорь даже присвистнул от удивления и досады. Голубые глаза его потемнели, тяжёлый, квадратный подбородок выдвинулся вперёд, придавая лицу упрямую и жёсткую решимость.

— Та-ак… И никто, значит, его не видел вчера на машине, ни одна душа?

— Выясняем, — вздохнул Томилин и, покачав головой, добавил: — Машина — это дело второе, помяни моё слово. Что-то парень неладное сотворил.

— Или с ним сотворили.

В это время дверь кабинета распахнулась, и появился раскрасневшийся, потный Виталий с пиджаком через плечо.

— Заседаем, мудрецы? — отдуваясь, спросил он. — Напиться у вас есть? Африка тут прямо. Термометр у горсовета сорок показывает на солнце, — и решительно добавил: — Постучат, надену.

Он запер дверь на ключ и стянул мокрую рубашку.

— Что нового? — сухо спросил Откаленко, явно отметая пустой разговор о погоде.

— Нового вагон.

Виталий налил из графина тёплую воду и в два глотка осушил стакан, потом сразу же налил ещё. Лицо и грудь его заблестели от выступившего пота.

Отдышавшись, Виталий приступил к рассказу. Одновременно он аккуратно повесил на спинку стула брошенный было пиджак, затем достал из кармана галстук и, разгладив его на колене, накинул поверх пиджака, потом так же бережно разложил рубашку, после чего развалился на соседнем стуле, вытянув ноги, и, не прерывая рассказа, принялся набивать трубку.

Игорь и Томилин напряжённо слушали.

— Где письмо? — деловито спросил наконец Игорь.

— У меня, конечно.

Виталий достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок.

Игорь прочёл и молча передал письмо Томилину, затем, что-то обдумывая про себя, закурил, громко щёлкнув крышечкой зажигалки, и раскрыл лежавшую на столе папку. Оттуда он вынул небольшой клочок бумаги, внимательно разглядел его и сунул обратно.

Тем временем Томилин прочёл письмо и, возвращая его Виталию, спросил:

— Что же ты про это думаешь?

Тот сделал выразительный жест рукой.

— Угроза убийства. Не видишь?

В тоне Виталия чувствовалось скрытое раздражение. Он как будто и сам был не рад своему открытию.

— Я все-таки предлагаю, — недовольно произнёс Виталий, — возобновить официальное следствие по делу.

— Снова поверил в убийство? — испытующе поглядел на него Томилин, и на длинном, пасмурном лице его мелькнула усмешка. — А у нас тут до тебя Мацулевич был. Слыхал про такого?

— Ну да? — насторожился Виталий. — И что говорил?

— Говорил, что не верит в акт ревизии. В Москву летит хлопотать. И ещё, что Лучинин вполне мог из-за этого с собой покончить. Он его, оказывается, хорошо знал.

— Но он не знал про письмо! — досадливо воскликнул Виталий. — И мы не знали. У вас, кстати, есть опытные патологоанатомы?

— Опытные и давали заключение.

— Самые опытные?

— Ну, самый опытный — это профессор Очаков Иван Фёдорович, из медицинского института. Но он в отпуске, на море отдыхает, в Прибалтике, кажется.

— Вот бы его и вызвали.

— Скажешь, — усмехнулся Томилин. — Ему, брат, семьдесят три года. Кто его будет вызывать?

Предложение возобновить официальное следствие по делу Лучинина возникло у Виталия, когда он шёл в горотдел. Мысль эта вначале была предположительная, в форме «а что, если?..», «хорошо бы…». Но в ходе спора с Томилиным, как часто бывает с горячими, увлекающимися людьми, Виталий все больше утверждался в своей мысли, и сейчас ему уже казалось, что это самая необходимая и безотлагательная мера.

— Следователь прокуратуры такого постановления не вынесет, — покачал головой Томилин. — Я-то его знаю.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — упорствовал Виталий. — Вы считаете дело законченным. Но разве тебе самому сейчас не стало ясно, что все надо проверить? Все!

— Мне другое неясно.

— А тут, значит, все ясно?

— А тут ясно, — угрюмо отрезал Томилин.

— Так. Хорошо, — процедил Виталий, снова закуривая погасшую трубку. — Ну, а что тебе неясно?

— Мне неясно, что случилось с Булавкиным. Почему он скрылся и ещё машину угнал.

— Машину? — недоверчиво переспросил Виталий. — Между прочим, мне Лучинина про него сказала так: «Гадкий человек, неискренний».

— Булавкин? — неожиданно произнёс Откаленко, словно очнувшись от раздумий, и в голосе его прозвучала какая-то странная нота, заставившая Виталия насторожиться. — Да, этот узелок затягивается все туже.

— И он прямо связан с делом Лучинина. С нераскрытым делом! — все ещё не остыв от спора, воскликнул Виталий.

Откаленко загадочно усмехнулся.

— Пока что я предлагаю провести одну экспертизу.

— Какую ещё? — раздражённо спросил Виталий.

— Почерковедческую.

— Это зачем?

— А вот зачем, — Игорь протянул руку. — Дай-ка то письмо.

Он взял у Виталия письмо, потом достал из папки клочок бумаги, который только что рассматривал, и, подойдя к столу, положил его рядом с письмом, бережно разгладив по углам.

— Ну-ка, товарищи, взгляните, — предложил он. — Кое-что, по-моему, тут и без эксперта ясно.

Виталий первым подскочил к столу, за ним приблизился и Томилин.

Некоторое время оба молча и внимательно вглядывались в разложенные перед ними бумаги. Наконец Виталий озадаченно произнёс, покусывая губы:

— М-да… Открытие, я вам доложу…

На столе перед ними лежали анонимное письмо и записка, полученная вчера вечером от Булавкина.

Сомнений не было: и то и другое было написано одной рукой.

ГЛАВА IV

СУХАЯ МАТЕМАТИКА ЖИЗНИ

— Меня интересуют материалы в прокуратуре, — сказал Виталий. — В частности, акт ревизии. Что они там понаписали, хотел бы я знать.

— Будь здоров, какой акт, — ответил Томилин. — Завтра тебе Роговицын первым делом его раскроет.

— Я так полагаю, — сказал Игорь. — Версия о самоубийстве не снимается в любом случае, верен акт ревизии или не верен, то есть действительно Лучинин совершил преступление или его оклеветали. Согласен?

Виталий вздохнул.

— Конечно. С одной только поправкой: Женька не мог совершить преступления.

— Это надо доказать, — покачал головой Игорь. — Надо все объективно проверить, все обстоятельства, все документы.

— Не веришь в мою объективность?

— Ты ещё недавно был в плену другой версии.

— Это не плен! Это было внутреннее убеждение. Но теперь я верю: когда обвиняют в таких преступлениях, несправедливо обвиняют, то любой придёт в отчаяние…

— Но и версия убийства не снимается?

— Нет. Оставим и её.

— Ну все. Я спокоен, — усмехнулся Игорь. — А что касается самоубийства Лучинина, то тут, не забудь, есть твёрдые, точно установленные факты, — как всегда, спокойно и рассудительно продолжал Игорь. — Угнетённое состояние Лучинина в последние дни, бесспорно, крупные неприятности, наконец, то, что его видели в тот вечер у реки, на мосту. Ну и заключение медицинской экспертизы, конечно.

— Кажется, его в тот вечер видели вдвоём с кем-то? — невинным тоном переспросил Виталий.

— Это уже деталь.

— Немаловажная, между прочим…

— Но и не установленная, — сухо отпарировал Игорь. — Тебе предстоит ещё это установить.

— Как и многое другое, — Виталий вздохнул. — А ты ищи Булавкина. Вот кто нам о многом расскажет, я думаю. Эх, если бы напрячься и увидеть его, как учит парапсихология, — он подмигнул Игорю. — Было бы здорово, а?

— Все чудишь, — Игорь досадливо взглянул на окно. — Кажется, что-то прольётся на нашу голову. А надо бы действовать. И кое-кого повидать уже сегодня.

Тяжёлые чёрные тучи, клубясь, медленно наползали из-за далёкого леса за рекой и уже закрыли почти все небо. Из окна потянуло прохладой.

— Сейчас дождь во как нужен, — заметил Томилин. — Горит все.

— Мы тоже горим, — откликнулся Виталий. — Во всяком случае, дымимся.

— Кого-кого, а тебя охладить не мешает, — поддел его Игорь.

В этот момент в почерневшем небе вспыхнула гигантская молния. Ослепительно белый ствол её, вырвавшись из туч, изломился и распался, словно трепетный обнажённый нерв. И сразу тяжкими перекатами загрохотал гром. Казалось, дрогнула земля, покачнулись дома, тревожно и растерянно заметались кроны деревьев. На землю ринулся ливень. Сверкающая, шумящая стена воды мгновенно возникла за окном, и на миг показалось, что ничего и никого уже не осталось на свете, кроме этих ненадёжных четырех стен и окна с дребезжащими стёклами.

— Стихия, — восхищённо произнёс Томилин, и на хмуром, озабоченном его лице тяжёлые складки словно нехотя расползлись в улыбке.

— Поскольку мы отрезаны от театра военных действий, — объявил Игорь, — давайте кое-что уточним, — он придвинулся к столу.

Дождь хлестал с такой силой, что пришлось закрыть окно.

— Темень-то какая! — сказал Виталий.

Он стремительно пересёк комнату и щёлкнул выключателем у двери.

— Да будет свет!

Но света не оказалось.

— Так, — констатировал Виталий почти с удовольствием. — Погасло ночное светило.

Игорь, однако, уже настроился на деловой лад.

— Меня интересует следователь прокуратуры, который вёл дело Лучинина, — он обернулся к Томилину. — Что за человек?

— Серьёзный, — ответил тот и закурил, по привычке прикрывая большими ладонями спичку, словно был на улице.

— «Серьёзный» — понятие расплывчатое, — требовательно возразил Игорь. — Ты давай конкретнее. Ему завтра, — он кивнул на Виталия, — переговоры с ним вести придётся.

— Да, в самом деле, обрисуйте, — поддержал Виталий.

Томилин не спеша затянулся папироской, и рубиновый уголёк в полутьме загадочно вспыхнул и тут же угас под столбиком пепла.

— Ну, чего тебе конкретней? — сказал Томилин. — Фамилия Роговицьш, зовут Павел Иосифович. Дело знает. Ну и его, конечно, знают, — последние слова прозвучали многозначительно.

— А нрав? — спросил Виталий.

Но тут зазвонил стоявший рядом с ним на столе телефон. Виталий поспешно сорвал трубку.

— Николай Игнатьевич?

— Нет, Лосев.

— Дежурный по горотделу говорит. Тут гражданка Булавкина пришла. Насчёт сына.

— Пусть поднимется! — оживился Виталий. — Томилин тоже здесь, — и, положив трубку, добавил, обращаясь к Игорю и Томилину: —.Везёт вам, братцы. И вызывать не надо.

Он невольно посмотрел на окно. Гроза не стихала.

Через минуту дверь кабинета со скрипом приоткрылась, и в тот же миг неожиданно вспыхнула лампа под потолком.

На пороге появилась маленькая старушка в блестевшем от воды чёрном плаще, почти до пола, и с открытым мокрым зонтом в руке, который она несла перед собой, как щит.

— Господи, никак я его, проклятого, закрыть не могу, — неожиданным басом произнесла она.

— Это мы сейчас сделаем, мамаша, — подскочил к ней Виталий. — Вы же нам свет принесли, в прямом смысле, так сказать.

— А может, и в переносном тоже, — добавил Игорь, поднимаясь.

Пока Виталий возился с зонтом, он помог женщине освободиться от мокрого плаща, осторожно стряхнул его и развесил на короткой деревянной вешалке у двери.

— Что же это вы, мамаша, на улицу-то выходите в такую непогоду? — спросил Виталий, когда Булавки на наконец уселась на пододвинутый ей стул. — Мы бы и сами к вам пришли.

Старушка, однако, с ответом не торопилась, тщательно расправила на коленях тёмную юбку, затем достала из кармашка вязаной старенькой кофты очки, надела их, аккуратно заправив дужки под седые волосы, затем строго оглядела по очереди всех троих и укоризненно, тихим басом произнесла:

— Сынов у вас, видать, нет. Вот что. А милиция наша нешто искать умеет? Штрафовать за курей — это она умеет. Глотку драть тоже умеет, — голос её налился гневом, — при всем честном народе. Тут Барабанов герой, тут он нрав свой показывает. А вот горю помочь… — она вдруг всхлипнула, торопливо достала платок, промокнула глаза под очками, затем трубно высморкалась.

— Это кто же такой Барабанов? — тихо спросил Виталий, обращаясь к Томилину. — Что это за герой?

Тот, хмурясь, ответил:

— Участковый их. Замену вот никак не найдём.

— Разберёмся, — многозначительно пообещал Игорь.

— Сын говорил, из Москвы люди приехали, — вздохнула старушка, пряча платок. — Должны они найти младшенького моего. Один он при мне остался.

— Найдём, Анфиса Гордеевна, — хмуро ответил Томилин. — Непременно найдём.

— И ещё сомнение в меня вошло, — старушка строго поглядела на него сквозь очки. — В обед Ларка прибегала, спрашивала, нашли Серёжку аль нет. Глаза, конечно, чёрным намазаны, дух цветочный на весь двор, а юбка вот, — она растопырила пальцы, — чистый срам, прости господи. Чего только Серёжка мой в ней нашёл?

Виталий и Откаленко с улыбкой переглядывались.

— Вот она, Ларка-то, и сказала, что видели Серёжку аккурат в тот вечер, когда он к вам собрался, — продолжала старушка. — И будто шёл он не один.

— А где же видели? — быстро спросил Виталий.

— Да на Речной, вот ведь что.

— Это где же такое? — Виталий посмотрел на Томилина.

— Другой конец города совсем, — ответил тот, покачав головой. — Ни к гостинице, ни к заводу, выходит, не шёл, — и, в свою очередь, спросил: — С кем шёл, не говорит?

— Нет. Уж я Ларку пытала.

Между тем гроза стихла, посветлело небо, в разрывах уже не свинцово-чёрных, а серых, словно размытых водой, туч пробивались золотистые отсветы скрывшегося за лесом солнца. Где-то далеко, в той стороне, куда ушла гроза, погромыхивал гром.

— Куда же он шёл, интересно знать? — задумчиво произнёс Виталий, машинально вытаскивая из кармана свою трубку.

Старушка опять всхлипнула и, достав платок, стала вытирать глаза, придерживая другой рукой очки.

— Найти его надо, граждане милиция. Беспременно найти, — горестно пробасила она. — Чует моё сердце! беда с Серёжкой моим стряслась, беда. Меня зовёт. Христом-богом прошу, найдите!

…Поздно ночью Виталий и Откаленко вернулись в гостиницу. Не притронувшись к стоявшим на столе бутылкам с молоком и прикрытым салфеткой булкам — все это они ещё утром приготовили себе на ужин — оба повалились спать.

Уже в постели, погасив свет, Виталий убеждённо произнёс:

— Одно пока ясно: исчезновение Булавкина связало с новым расследованием дела Лучинина. Отсюда вывод… Ты меня слышишь?

Но Игорь ничего не слышал. Уткнувшись лицом в подушку и подсунув под неё руки, он уже спал.

Утром Виталий отправился в городскую прокуратуру.

Разговор там предстоял трудный и неприятный. Накануне начальник горотдела Раскатов предупредил: «Уж если Павел Иосифович в чем утвердился, то его нипочём не сдвинешь. Скала. Вот так». А следователь прокуратуры, видимо, «утвердился» в мысли, что дело Лучинина закончено. И «утвердился» не без помощи того же Раскатова. Попробуй теперь их «сдвинь», обоих.

Виталий вздохнул, невольно замедляя шаг.

Было рано, но солнце уже палило невыносимо. Тени нигде не было. О вчерашней грозе вспоминалось, как о немыслимом счастье.

На углу, около пыльного сквера, Виталий подошёл к зеленому дощатому киоску, терпеливо выстоял в очереди, изучая макушки вихрастых парнишек, стоявших перед ним с громадными бидонами, и, наконец, выпил кружку тёплого кисловатого кваса. Затем, истерзанный жарой и сомнениями, поплёлся дальше.

Около газетного киоска представился случай встать в новую очередь: пришли московские газеты. Ноги сами собой уже двинулись было к ней, но тут Виталий внезапно обозлился. «Трусишь, подлец? — со злостью сказал он себе. — Иди, иди, товарищ Роговицын умирает от нетерпения увидеть тебя».

Но старший следователь, видимо, не умирал от нетерпения, потому что Виталию пришлось довольно долго дожидаться в маленькой приёмной: Роговицын временно занимал кабинет уехавшего в Москву городского прокурора.

Мимо Виталия деловито сновали озабоченные люди с папками, дверь кабинета то и дело противно скрипела. Виталий ждал, стоя около окна и заложив руки за спину. Отвратительный зелёный балкон напротив он уже успел изучить во всех деталях, как и сохнувшее на нем бельё. Наконец кто-то окликнул его:

— Товарищ, вас просят зайти.

К этому моменту основное чувство, владевшее Виталием, была злость, которая уже давно поборола все сомнения и опасения по поводу предстоящей встречи.

Виталий решительно шагнул через порог, прикрыв за собой дверь, и очутился в просторном кабинете, который как две капли воды был похож на все кабинеты, в которых приходилось Виталию бывать. Тот же большой письменный стол, хотя и несколько старомодной формы, заваленный бумагами, маленький столик возле него с двумя стульями для посетителей, сейф в углу, а в проёме между окнами — слегка продавленный диван.

Из-за стола навстречу Виталию приподнялся невысокий, седоватый человек в очках. Серый костюм на нем был помят, серый, в какую-то полоску, галстук чуть съехал набок. Узкое, словно оттянутое вниз тяжёлым подбородком, лицо с ввалившимися щеками было как бы отгорожено от всех блестевшими стёклами очков и неразличимо в подробностях. Да и весь он казался каким-то пыльным и совсем неприметным. Виталий представился.

— Прошу, — коротко сказал Роговицын, указывая на один из стульев перед столом, и сухо добавил: — Извините, сейчас освобожусь.

Он склонился над какой-то бумагой, держа в поднятой руке самопишущую ручку, словно собираясь метнуть её.

«Приём по самому низшему разряду, — насмешливо подумал Виталий. — Будь уважения побольше, встал бы, чтобы поздороваться, а то, глядишь, и вышел бы из-за стола или даже пошёл бы навстречу, я не говорю уж встретить в дверях, тут надо быть, наверное, министром. Хотя министра такой встретил бы на улице».

— Вы разрешите? — вежливо осведомился он, вынимая трубку.

— Да, да, прошу, — не отрываясь от бумаги, кивнул седоватой головой Роговицын.

Виталий не спеша набил трубку и закурил.

Оба словно готовились к трудному разговору.

Наконец Роговицын размашисто подписался, снял очки и, откинувшись на спинку кресла, сдержанно произнёс:

— Слушаю вас.

Без очков он выглядел ещё старше и суровее. Желтоватое лицо оказалось во всех направлениях иссечено глубокими морщинами, они как-то совсем по-разному располагались на впалых щеках, на тяжёлом подбородке, вокруг глаз, около ушей, и от этого лицо как бы дробилось, и нельзя было уловить какой-то главной его черты, кроме невозмутимой, прямо-таки каменной суровости.

Виталий постарался как можно короче изложить суть дела. При этом говорил он нарочито сухо и бесстрастно, напирая на полученное задание. Сообщил и о поступивших в министерство письмах «от граждан». Заключил Виталий просьбой ознакомить его с имевшимися в прокуратуре материалами и вынести постановление о возобновлении официального следствия по делу Лучинина.

Роговицын слушал молча, потирая рукой сухой, морщинистый подбородок и не сводя пристального, изучающего взгляда с Виталия, словно его больше всего интересовал он сам, а не излагаемое им дело.

Когда Виталий кончил, Роговицын, помолчав, неожиданно спросил:

— Вы давно работаете в органах милиции?

— Около трех лет, — сдержанно ответил Виталий.

— М-да. Я так и подумал. Прямо из университета пришли, не так ли? И ещё не все забыли.

— Стараюсь не забывать.

— Ну, конечно. Университет даёт солидную теоретическую базу. — Роговицын сделал еле заметное ударение на слове «теоретическую». — А теперь, значит, познаете все на практике. Так сказать, проверяете гармонию математикой.

Тонкие губы его чуть дрогнули в улыбке.

— Метод Сальери тут вряд ли подходит. Пушкин имел в виду совсем другое, — сухо возразил Виталий.

— Возможно. А я имею в виду существенные коррективы, которые вносит практика, то есть жизнь, в наши теоретические представления. Вы это успели уже заметить?

— Представьте, успел.

Виталий начинал злиться.

— Жизнь — вещь сложная, — вздохнул Роговицын. — Особенно область человеческих отношений, в которой нам с вами надлежит разбираться. Вот, допустим, покончил с собой Лучинин, — не спеша, словно сам с собой рассуждая, продолжал он, вертя в руке очки. — Может такое случиться в наших условиях? Разорение ему не грозило, безработица и голод тоже, в кино и по телевизору самоубийства у нас не пропагандируются. Это все у них там, — он махнул рукой. — Пойдём дальше. Правды у нас добиться всегда можно. Тем более человеку энергичному, образованному, деловому. Добавлю: очень деловому. Что ещё? Несчастная любовь? Ну, это оставим зелёным юношам. Или неврастеникам. Лучинин не был ни тем, ни другим.

— Значит, вы отвергаете самоубийство? — удивлённо воскликнул Виталий. — Но тогда…

— Погодите, молодой человек, погодите, — строго перебил его Роговицын. — Мы же с вами рассуждаем, проверяем, так сказать, теоретическую гармонию сухой математикой жизни. Итак, мы отбросим несчастную любовь. Что может быть ещё? Лучинин был изобретателем. Вернее, считал себя таковым.

— Почему — считал? — запальчиво возразил Виталий.

— А потому, что он ничего не изобрёл. Его способ, оказывается, был уже описан в книге… профессора Ельцова, кажется. В деле у нас есть материал.

Роговицын кивнул на высокую кипу папок, громоздившихся на краю стола.

— Это ещё надо проверить!

— Как видите, Лучинин на этом не настаивал, — снова чуть заметно усмехнулся Роговицын. — Но вернёмся к нашим рассуждениям. Итак, Лучинину было мало, что он хороший инженер. Он объявил себя изобретателем. И вдруг выплывает книга профессора Ельцова… У меня, знаете, лет пятнадцать тому назад было в производстве одно дело. Человеку тоже показалось мало, что он хороший лётчик. Он объявил себя ещё и писателем. Выпустил книгу, целый роман. Газеты расхвалили. Он — ещё роман. Интервью даёт, портреты печатают. Слава! И вдруг к нам, в прокуратуру, заявление приходит: «Я автор, а не он. Он мне платил, а я писал. Каюсь, на сделку с совестью пошёл. Но боялся, что меня не напечатают. А деньги были позарез нужны». И черновики всякие представляет, наброски, планы. Все его рукой написаны. Словом, скандал!

— Но с собой он, вероятно, не покончил, этот лётчик? — с усмешкой спросил Виталий.

— Нет. Зачем? Мы это дело до суда не довели. Миром заставили покончить. Но с Лучининым другой вариант. Он на обман государства пошёл, и государство его разоблачило. А он уже немалую сумму хапнул, причём из кармана государства. Ему славы было мало. Так что дело у нас было возбуждено серьёзное. Миром его не кончишь. Тут тюрьма светила, и на много лет.

— Но и это ещё требовалось доказать! — снова не удержался Виталий. — Одного акта ревизии мало!

— Конечно. И доказали бы. Смею вас уверить. И в этих условиях покончить с собой для такого человека, как Лучинин, ну, если не естественно, то понятно. Согласитесь. Наше следствие только подтвердило это.

Виталий хмуро покачал головой.

— У меня есть задание, Павел Иосифович. Я должен это дело изучить и проверить.

— А я вам и не мешаю, — пожал плечами Роговицын. — Проверяйте. Только что? Дело о преступлении Лучинина, как вы понимаете, мы закрыли. Дело о его смерти? Оно у Раскатова. Вы его получили.

— Но и у вас есть какие-то материалы?

— Вы имеете в виду первое дело? Пожалуйста. Хотя его проверять, замечу, бессмысленно. Его, по существу, нет. Есть только первичные факты, сигналы.

— Я это понимаю.

— Ну что ж. Прекрасно. Вот вам эти материалы.

Роговицын поднялся и, придерживая одной рукой высокую кипу дел, вытянул из её середины выгоревшую зеленую папку.

— Пожалуйста, — он протянул её Виталию. — Сейчас мы вам отведём место, и работайте на здоровье.

— Да, но мы не решили вопроса о возобновлении следствия по делу, — сказал Виталий.

— Необходимости в этом пока не вижу, — покачал головой Роговицын. — Увольте.

— Тогда разрешите, я вам докажу, что есть необходимость.

— Ну что ж, доказывайте, — вздохнув, Роговицын снова откинулся на спинку кресла. — Полагаю, это дело будет для вас хорошей практикой.

Узкое, морщинистое лицо его стало опять суровым и непонятным. Серые глаза пристально и чуть иронично остановились на молодом собеседнике, как будто предупреждая его об оплошности, которую тот собирался сейчас совершить.

Виталий сделал вид, что не заметил колкости в последних словах Роговицына, хотя это стоило ему немалых усилий. Он не привык оставлять такие уколы без ответа. Тон, каким он стал излагать свои доводы, был сухим и строгим, лишь с чуть заметными вызывающими нотками: тут уж Виталий ничего с собой поделать не мог.

— …Таким образом, вы, надеюсь, согласитесь, что мы хорошо знали Лучинина. И учителя наши тоже… Поэтому трудно поверить, что он покончил с собой. Но это только первое соображение. Второе — это угрожающее письмо, полученное Лучининым незадолго до смерти. Удивительно, что вы его не обнаружили. И сам он чувствовал, видимо, нависшую над ним опасность. На это он намекает в письме к нашей учительнице в Москву. Вот, прошу, ознакомьтесь. Потом я изложу третье соображение.

Виталий протянул через стол Роговицыну оба письма и умолк, нетерпеливо посасывая свою давно потухшую трубку.

Медленно, словно нехотя, надев очки, Роговицын прочитал одно письмо, затем второе и, потерев подбородок, заметил:

— М-да. Конечно, человеческие документы. Интересно, кто такую анонимку мог настрочить.

— Это мы, надеюсь, установим, — со скрытым торжеством ответил Виталий.

— Вот как? Ну и кто же автор, по-вашему?

— Это не по-нашему, Павел Иосифович, это, видимо, точно, — с преувеличенной вежливостью поправил его Виталий. — Её написал заводской шофёр Сергей Булавкин, который, кстати, сейчас исчез. Собрался что-то нам рассказать и вдруг исчез. Не исключено…

— Позвольте, позвольте, — Роговицын сделал нетерпеливое движение рукой. — То есть как это исчез?

— Так вот, взял и исчез. Не исключено, что его припугнули или он сам чего-то испугался. Вы смотрите. Сначала он написал угрожающее письмо Лучинину, потом неизвестно что совершил и, наконец, собрался прийти к нам, что-то рассказать, чего, как он выразился, «никто другой не расскажет», и вдруг исчез.

— Милиция начала розыск?

— Со вчерашнего дня.

— Ну и что выяснили?

— Пока сведения очень расплывчатые. Но, во всяком случае, это исчезновение тоже даёт основание сомневаться в самоубийстве Лучинина.

— Вы очень скоры на выводы, молодой человек, — с усмешкой покачал головой Роговицын. Он снял очки и снова откинулся на спинку кресла. — Очень скоры. Все, что связано с этим Булавкиным, ещё темно и не ясно. А вот преступление самого Лучинина — это факт, который ваши воспоминания детства зачеркнуть не могут. Акт составили серьёзные, квалифицированные люди. Ну, а что касается этой анонимки, — он потрогал письмо, лежавшее на столе, — то и мы получали письма о Лучинине, некоторые, кстати, тоже анонимные. О его грубости, несправедливости, махинациях. Вы их увидите там, в деле. Но основываться на них в своих выводах — это, знаете, наивно, это, я бы сказал, школярство. Так мы не поступаем. Запомните.

На этот раз Виталию не удалось выдержать тона, каким он начал разговор: ведь Роговицын отчитал его, как мальчишку, уже не скрывая насмешки.

— Но вы все ставите с ног на голову! — запальчиво воскликнул он. — У меня не только воспоминания детства! Вы прочтите ещё раз его письмо. Он остался таким же, каким был! А насчёт акта… Нельзя же так слепо верить бумаге!

— Эх, молодой человек, молодой человек, — покачал головой Роговицын. — Это я-то слепо верю бумаге? Да я ей перестал верить, когда вас ещё на свете не было. Верите вы. Это письмо… — теперь он дотронулся сухими пальцами до письма Лучинина. — Вы разве не знаете, что люди чаще всего говорят и пишут одно, а думают и поступают по-другому? Уж я повидал таких на своём веку. Вот сколько повидал, — он провёл рукой по горлу. — Даже среди своих коллег. Я вот следователем работаю без малого тридцать лет. Мои однокашники уже вон где, — Роговицын показал глазами на потолок. — А думаете я их глупее? Не-ет. И таких, как ваш Лучинин, я знаю. Поверьте мне, дутой величиной был. Так что не обманывайтесь. Я, знаете, и не таких, как Лучинии, сажал. В кабинет ко мне гоголем заходили, а потом я их водой отпаивал. Все было. И в Москве тоже работал, и тоже… отпаивал. Цирк был. Ей-богу, цирк!

Роговицын вдруг дребезжаще рассмеялся. Все его маленькое, сухонькое тело затряслось, морщины на лице ожили и все разом сместились, как в детском калейдоскопе, и перед Виталием возникло совсем другое лицо, оживлённое воспоминаниями и словно помолодевшее. Но тут Роговицын поспешно вытер большим пальцем проступившие в уголках глаз слезы и надел очки. В тот же миг лицо его неуловимо изменилось. Морщины вернулись на прежнее место, глаза уже сухо щурились за стёклами очков, и он сказал отрывисто и решительно:

— Словом, изучайте пока дело. А когда появятся у вас факты, тогда и будем решать. Факты, а не воспоминания и ощущения. Если бы я руководствовался воспоминаниями да ощущениями, то ой-ой-ой скольких бы уже посадил. Но, на их счастье, фактов у меня не было. Вот и у вас их нет. И не будет. Покончил с собой ваш Лучинин, попал в переплёт и покончил. И ничего удивительного тут нет. А то бы судили. И позора бы не обобрался. А он с самолюбием был, ого, с каким самолюбием. Видали мы таких!

— Вы не имеете права все это говорить! — зло воскликнул Виталий, словно выйдя из оцепенения. — Не имеете права! Вы даже не начинали следствия поэтому делу! Как же вы можете делать выводы?

Роговицын коротко усмехнулся и потёр подбородок.

— А я с вами, коллега, только мыслями делюсь, а не составляю обвинительное заключение. Мыслями!

— Недопустимые мысли!

— От таких слов рекомендую воздержаться, молодой человек. И контакта с прокуратурой не терять. Приехали проверять работу ваших товарищей? Проверяйте. Как видите, не препятствую.

— Хорошо не препятствуете. Я настаиваю…

— Рано, — сухо оборвал его Роговицын и поднялся. — Не смею задерживать. И у самого дел невпроворот, — он кивнул в сторону кипы папок на столе. — Сами знаете, как у нас.

Виталий тоже встал, оказавшись чуть не на голову выше Роговицына.

— Хорошо. Но спор наш не окончен.

— Как знаете. А пока мы вас в кабинетик какой-нибудь определим. Прошу.

Он сделал жест рукой, приглашая Виталия идти первым.

В приёмной Роговицын спросил кого-то из сотрудников:

— Что, Васин не вернулся ещё из командировки?

— Нет ещё.

— Ну вот и прекрасно. Идёмте, — обратился Роговицын к Виталию, — стол вам уже есть.

Они вышли в коридор. Виталий нёс под мышкой тонкую зеленую папку.

В небольшом кабинете, куда они зашли, стояло два стола. За одним, около окна, расположился худой, светловолосый парень в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и торопливо что-то писал. Напротив него сидела полная загорелая женщина в пёстром сарафане. Она быстро и тревожно посмотрела на вошедших.

Второй стол бы пуст. Роговицын подвёл к нему Виталия и сказал парню в клетчатой рубашке:

— Юрий Сергеевич, наш товарищ тут поработает.

— Пожалуйста, — буркнул парень, не отрываясь от протокола.

Роговицын кивнул Виталию и вышел.

— Так где же стоял шкаф? Припомните, — обратился парень к женщине в сарафане.

— Ну почём я знаю, почём? — нервно ответила та, прижав руки к полной груди. — Я же всего один раз там была, один раз.

Парень, вздохнув, отложил ручку.

— Давайте вспоминать. Ведь в шкафу чемодан-то стоял, откуда он кофточки вам доставал.

— А меня касалось, откуда он вынимал, касалось? — враждебно ответила женщина и вдруг, сморщившись, громко чихнула, прикрыв ладонями лицо.

— Будьте здоровы, — сказал парень.

Женщина сердито сверкнула глазами.

— Не ваше дело!

Виталий ухмыльнулся, не поднимая головы от папки с бумагами. Разговор за соседним столом отвлекал его.

Между тем в папке оказались акт ревизии — толстая стопка густо, через один интервал, напечатанных листов, схваченная двумя скрепками, бланки нескольких допросов и письма с подколотыми конвертами.

Виталий прежде всего просмотрел письма. Три из них оказались напечатанными на машинке, как и адреса на конвертах. Машинки, судя по шрифту, были разные. Тексты адресов тоже оказались разные, но Виталий обратил внимание, что в слове «прокуратура» была всюду допущена одна и та же орфографическая ошибка: «пракуратура». Все три письма оказались анонимными. Зато из пяти писем, написанных от руки, в конце четырех стояли завитушки подписей, а рядом, в скобках, значились фамилии их авторов. Те же фамилии стояли и на бланках допросов. Всех четырех допрашивал сам Роговицын. Письма поступили в разное время, два из них чуть не полгода назад. «Неужели он копил досье?» — враждебно подумал Виталий.

Он углубился в чтение писем. Все они содержали жалобы на Лучинина и сведения о различных его неблаговидных поступках. В письмах сообщалось, что Лучинин сбывает продукцию завода частным лицам, что он украл изобретение из книги профессора Ельцова, сообщалось о выплате денег каким-то рабочим по несуществующим нарядам, об отправке на Барановский комбинат исправного оборудования под видом утильного, о незаконном распределении квартир в новом доме. Утверждалось, что Лучинин за это получал взятки. В письмах содержались жалобы на его грубость и угрозы увольнения, на несправедливое понижение в должности.

Виталий с бьющимся сердцем читал письмо за письмом. От волнения у него даже пересохло во рту. Неужели это пишут о Женьке? Неужели хоть что-нибудь тут правда?

Он отложил в сторону последнее письмо и взялся было за бланки допросов, когда его снова отвлёк разговор за соседним столом.

— Да вы что от меня хотите, что хотите? — навзрыд произнесла женщина. — Да я скорей утоплюсь, чем такое подпишу!

— Вы мне только не угрожайте, — строго ответил ей молодой следователь. — И ложные показания мне не нужны, — он усмехнулся. — Я от них скорей вас утоплюсь.

Женщина тут же переняла его новый тон, большие чёрные глаза её задорно блеснули, и она игриво подхватила:

— Вот и придётся нам вместе, обнявшись, с моста — бух!

— Ну, если вас обнимешь, тогда и топиться не захочется, — улыбаясь, возразил парень. — А вот тип тот кофточки вам продал в два раза дешевле, чем в магазине. Вы задумались почему? А в соседнем городе как раз до этого магазин ограбили, промтоварный. Увязываете?

— Господи! — схватилась за голову женщина, и красивые глаза её снова округлились от страха. — За что ж такое наказание? Ведь как все было-то…

— Ну, давайте снова — «как было»…

Виталий заставил себя больше не слушать. Надо читать документы, читать допросы и, пожалуй, ещё раз посмотреть письма, да, да, это самое интересное.

Допросы оказались весьма поверхностными, словно Роговицын поставил себе целью не углубляться в детали, не выяснять подробностей. «Определённо копил досье, — решил Виталий, — чтобы потом сразу все Женьке на голову». И он решил вернуться к письмам.

Между тем допрос за соседним столом закончился. Женщина ушла, осторожно прикрыв за собой дверь. И высокий парень в клетчатой рубахе, потянувшись, спросил:

— Так это вы приехали из Москвы? Будем знакомы: Савельев Юра, — и, подмигнув, спросил: — Как вам наш старик?

— Мы с ним разошлись во мнениях, — усмехнулся Виталий.

— И не сойдётесь.

— Что ж тогда делать, киньте совет.

— Вы с Кучанским знакомы?

— Это кто?

— Помощник нашего городского прокурора. Зовут Андрей Михайлович. Во парень, — он поднял большой палец. — Пока Александра Ивановича нет, он его замещает.

Савельев вылез из-за стола, с силой повертел длинными руками, затем несколько раз присел и, тяжело дыша, объявил:

— С этой работой геморрой получишь и паралич правой руки. Пишешь, пишешь… — он посмотрел на часы. — Ого! Надо бежать!

Торопливо упрятав бумаги в старенький сейф, Савельев схватил висевший на спинке кресла пиджак и, махнув на прощание рукой, скрылся за дверью.

«Кучанский. Надо запомнить, — сказал себе Виталий. — Наш диалог ещё далеко не закончен, уважаемый Павел Иосифович. Смею вас заверить. А пока один — ноль в вашу пользу».

Виталий снова принялся за лежавшие перед ним письма. И постепенно он начал улавливать в них нечто весьма интересное.

Придя утром в горотдел, Игорь Откаленко попросил Томилина показать ему план города.

— Давай-ка разберёмся в маршрутах, — предложил он, когда Томилин развернул перед ним, бумажную трубку, прижав лист по углам чернильницей, пепельницей и локтями. — Покажи мне, где тут наша гостиница, завод Лучинина и где живёт Булавкин.

Оба склонились над планом, и Томилин принялся водить по нему пальцем.

— Та-ак, — задумчиво произнёс Игорь. — Значит, если бы он собирался к нам, то пошёл бы по Красной, вот так. А если прямо на завод, то по улице Ленина.

— Вот именно, — подтвердил Томилин. — На Речную он никак попасть не мог.

— А попал. Друзья-приятели у него там не живут?

— Ни один. Мы с Воловым проверили. И ни один его в тот вечер не видел.

— Но все-таки кто-то видел. А эта самая Лара его где живёт? Кстати, её пригласить бы надо.

— Пригласили. Должна прийти. А живёт вон где, на Песках.

— С вами, Коля, работать одно удовольствие, — скупо усмехнулся Игорь. — Где же Речная? Ага! Нашёл. Что он тут делал, интересно знать? Ведь потом он все-таки пришёл на завод и угнал машину. Как же он с Речной туда прошёл? Вот так, выходит?

— Нет, — покачал головой Томилин. — План-то наш немного устарел. Здесь вот новая улица теперь. Дайте-ка я её помечу, — и он осторожно провёл карандашом две линии. — Вот так примерно.

Игорь закурил и, прищурясь, внимательно разглядывал план, потом с сомнением произнёс:

— А может, и не он угнал машину.

— Он. И кто-то ещё должен был его видеть, — сказал Томилин. — Не может того быть, чтобы никто не видел. Волов с ребятами по всему этому маршруту сейчас работают.

Они ещё некоторое время мудрили над планом.

Внезапно зазвонил телефон. Дежурный сообщил, что пришла Кожева и он её направил к ним наверх.

Через минуту в дверь постучали, робко, еле слышно, как видно, одним пальцем.

Лара Кожева оказалась худенькой девушкой с огромными голубыми глазами и беспорядочной копной золотистых волос, схваченных синей ленточкой. Коротенькая юбка открывала загорелые ноги. Истоптанные босоножки давно потеряли свой первоначальный белый цвет, чёрные полоски вьевшейся пыли придавали им сходство с корой берёзы. Девушка смущённо теребила тоненькими пальцами белую сумочку на длинном ремешке.

— Заходите, заходите, — пригласил Игорь, незаметно поправляя выбившуюся сзади из-под ремня рубашку.

Лара прошла к стулу и опустилась на самый его кончик, двумя руками сжимая на коленях сумочку.

Игорь сел напротив, опершись локтем о стол, и сказал:

— Вот, Лара, ищем Сергея. Надо будет помочь.

— А зачем ищете? — испуганно спросила девушка.

— То есть как — зачем? — удивился Игорь. — Пропал ведь человек.

— Он не пропал. Он по делу уехал.

— По делу? — Игорь насторожился и бросил быстрый взгляд на Томилина, словно проверяя, слышит тот или нет, потом посмотрел на девушку. — Откуда же вам это известно? Сами же прибегали к Анфисе Гордеевне, спрашивали.

— Это я в обед прибегала. А вечером записку от него получила, что уехал.

— Ты смотри! — Игорь снова обернулся к Томилину. — Всему городу записки разослал.

— А куда уехал, пишет? — строго спросил Томилин.

— Нет. Просто пишет — в командировку.

— И когда обещал вернуться?

— Да вроде сегодня.

— Это почему же «вроде»? — поинтересовался Игорь.

— Написано неясно, потому и «вроде». А уж раз обещал, то будет. Он, знаете, какой точный.

Девушка, как видно, освоилась в незнакомой обстановке и отвечала уже бойко.

— Вот что, Лара, — решительно сказал Игорь. — Надо нам на эту записку взглянуть. Она при вас?

— Папка отобрал, — тихо ответила девушка, опустив голову.

— Кто же вам эту записку передал?

— Соседка. Серёжа вечером заходил, а меня дома не было. Ну, он ей и оставил. А утром я на работу рано убежала. Вот она вечером и отдала.

— Кто же его на Речной видел? — задал новый вопрос Томилин.

— Папка и видел.

— Та-ак. Придётся с ним потолковать.

Девушка всплеснула руками.

— Ой, что вы! Он ругаться на меня будет.

— Это почему?

— Ну, потому, — она опустила глаза и еле слышно прибавила: — С Серёжей не велит встречаться.

Игорь усмехнулся.

— Об этом мы говорить не собираемся. Он где сейчас, на работе?

— Дома. Отгул у него.

Игорь решительно поднялся.

— Поехали. Времени у нас мало.

Втроём они вышли на улицу. К счастью, коричневая «Победа» оказалась свободной.

Ехать пришлось довольно долго: Кожевы жили по другую сторону железной дороги, в рабочем посёлке.

На переезде вытянулась бесконечная вереница пыльных машин, в основном грузовых, от юрких разноцветных «пикапов» до слоноподобных МАЗов с занесёнными в сторону прицепами и длинных, серебристых, как обрубленные с двух сторон дирижабли, «Колхид» для междугородных перевозок. Водители их, собравшись группами, курили, обсуждая свои шофёрские дела.

Пришлось ждать.

Игорь попытался было разговорить девушку, но та отвечала хмуро и односложно, не поднимая глаз. Видно, встреча с отцом не сулила ей ничего хорошего.

Но вот далеко впереди поднялась тонкая чёрточка шлагбаума. Один за другим взревели моторы, и машины с лязгом двинулись вперёд.

«Победа» еле успела проскочить переезд. Чуть не задев её, полосатый шлагбаум с мигающими фонарями снова опустился под тревожный звук сигнального гудка.

Пропылив по двум или трём пустынным улицам с чахлой травой на обочинах и редкими, недавно, видно, высаженными деревцами, изнывавшими от зноя, машина наконец остановилась около распахнутых ворот. J3 глубине двора виднелся длинный двухэтажный деревянный дом, жёлтая штукатурка местами осыпалась, обнажая переплетение дранок.

На скамье возле ворот сидели две пожилые женщины в белых платочках. Оборвав разговор, они с любопытством разглядывали остановившуюся машину. Поодаль от них сидел грузный, лысый мужчина в майке. Перекинув ногу на ногу и скрестив на груди толстые, волосатые руки, он тоже хмуро косился на приезжих.

— Вот папа, — боязливо сказала Лара, кивнув на мужчину в майке.

Игорь вылез из машины и направился к нему.

— Здравствуйте, Герасим Филиппович, — сказал он, подходя. — Мы к вам приехали. Потолковать надо.

— Кто же вы такие будете? — не шевельнувшись, лениво спросил тот хрипловатым басом. Видно, он только что дремал на скамье.

— Да лучше нам с вами дома поговорить, — ответил Игорь, покосившись на сидевших поодаль женщин, которые с откровенным любопытством прислушивались к их разговору.

— И то верно, — кивнул головой мужчина, тяжела поднимаясь со скамьи. — Их бы слухачами на фронт. Приёмные антенны, а не бабы.

— Ишь, обормот, — сердито прошипела одна из женщин. — Антенны какие-то выдумал.

— А сам небось не проспится с вечера, — добавила другая.

Мужчина, однако, не удостоил их ответом и хмуро проследовал через двор к дому. За ним двинулись и приезжие.

Герасим Филиппович оказался непомерно высоким и толстым. Ступени под ним, когда поднимались на второй этаж, противно скрипели.

— Лестница, чтоб её, — проворчал он, открывая ключом дверь. — Прошу.

Он пропустил мимо себя всех троих, даже не взглянув на дочь.

Из длинного тёмного коридора, заставленного детскими колясками, тазами и какими-то ящиками, они прошли в залитую солнцем, душную комнату. Сквозь открытую дверь виднелась вторая с большой двуспальной кроватью и зеркальным шкафом.

Усевшись вокруг стола под большим оранжевым абажуром, все на секунду умолкли. Потом Игорь, представившись, объяснил цель приезда.

Герасим Филиппович нахмурился и, по-прежнему не глядя на дочь, пробасил, с силой потирая крупные, шершавые ладони:

— Я, граждане сотрудники, и знать этого прохвоста не желаю. Задурил, одним словом, девке голову. А ей учиться ещё, а не гулянками заниматься. И по кустам всякие шу-шу-шу. Тут и до греха, знаете…

— Папка… — тоненько пискнула Лара, опуская голову.

— Что — папка? — грозно пробасил Герасим Филиппович. — Не по вкусу? А мне, может, не по вкусу, что ты день-деньской перед зеркалом выворачиваешься. Вон, одним словом, милиция твоим кавалером занялась. И правильно! Сколько я тебе говорил, несущественный он человек. Несущественный! — и, повернувшись к Игорю, он, уже тоном ниже, сказал: — А записку ту, граждане сотрудники, я в сортир спустил. Самое место ей там, одним словом.

— Вы, Герасим Филиппович, что-нибудь плохое о нем слышали? — осторожно спросил Игорь.

— А мне слышать не надо. Я своими вон глазами вижу, как он её с жизни сбивает. Я его однажды тут прищучил. Серьёзно сказал: «Брось!» Так он мне, видишь, чувства выставляет. Я ему говорю: «Какие там чувства, девке семнадцати нет». Ну, верно, после восьмого работать пошла. Так я её в вечернюю затолкал. Где это видано, чтоб в шестнадцать лет шуры-муры разводить?

— Ромео и Джульетте четырнадцать было, — неожиданно сказал Томилин. — А какая любовь?

— Чего? — не понял Герасим Филиппович.

— Творение Шекспира, говорю.

— Ну, я вам, граждане сотрудники, не Шекспир, — вскипел Герасим Филиппович. — У меня вот творение, — он ткнул пальцем в притихшую Лару. — Из этого творения ещё чего выйдет.

— Ладно, Герасим Филиппович, — вмешался Игорь. — Вы нам другое скажите. В тот вечер, когда Сергей записку принёс, вы его на Речной видели?

— Ага. Шёл, подлец.

— С кем же он шёл?

— Кто его знает. Темно было.

— И куда они шли, не приметили? — снова спросил Игорь.

— Это я, граждане сотрудники, сказать не могу, — покачал головой Герасим Филиппович. — Мне, одним словом, и смотреть-то на него желания не было. Да и далече они были, когда зашли.

— То есть как это — зашли, куда?

— В ворота зашли. Куда же ещё?

— А в какие ворота?

— Вот это уж сказать не могу. Не приметил, одним словом.

Игорь и Томилин стали прощаться.

Провожая их до двери на лестницу, Герасим Филиппович на прощание пробасил:

— Так что желаю найти. Парень-то с историей. Уж это как пить дать, одним словом.

Разыскать соседку большого труда не составило. Ещё когда стояли на переезде, Лара объяснила, где та живёт. Соседка сообщила важную подробность: Булавкин, оказывается, подъехал к дому на машине. И назвала время: половина одиннадцатого. Сын с невесткой как раз вернулись из кино.

После этого Игорь и Томилин отправились на завод. Следовало ещё раз уточнить обстоятельства, при которых Булавкин смог угнать машину.

— Выходит, он не спешил, раз ещё записку завозил, — хмуро заметил Томилин.

— А может, по пути было, — возразил Игорь. — Когда вернёмся, кое-что по плану ещё уточним.

У него родилась одна мысль, которую стоило проверить.

Снова изматывающе долго стояли на переезде.

— Эх, полдня уже прошло, — вздохнул Игорь.

Наконец приехали на завод.

Ревенко был не на шутку встревожен происшедшим.

— Вы только подумайте, — взволнованно говорил он, когда они все втроём шли к старому цеху. — Я даже слов не нахожу! Казался таким порядочным парнем. Вы же видели. И вот на тебе. Да ещё в такой момент! Ему ведь на следующий день, то есть вчера, в командировку надо было ехать. Рано утром. Срочно!

— В командировку? — переспросил шедший сзади Томилин.

— Ну да. На Чеховский завод. Оттуда он панели к вечеру должен был привезти. А их водитель заболел. Просто без ножа зарезал. И потом машина! Мы же без неё как без рук!

Ревенко поминутно то расстёгивал, то застёгивал пиджак на животе, ясно обрисовывавшемся под белой рубашкой, то приглаживал рукой свои вьющиеся светлые волосы, разметавшиеся от ветра. Лицо его выражало неподдельное отчаяние.

Игорь шёл молча, сунув руки в карманы и глядя себе под ноги. Брови его были нахмурены, тяжёлый подбородок угрожающе выдвинулся вперёд.

Чуть отстав от них, двигался Томилин.

Они обогнули здание цеха и подошли к забору.

Пролом был уже заделан. Земля и трава вокруг были усыпаны свежими стружками и обрезками досок, истоптаны множеством ног, и, как Игорь ни старался, следов протекторов обнаружить было невозможно. Впрочем, их видел утром Волов. Да и без того было ясно, что машину угнали через пролом. Игорь мысленно представил себе её путь от навеса около заводоуправления до этого места. Да, проехать было легко, и вахтёр в своей будке у ворот мог даже не услышать звука мотора. Ну и Булавкин!

Возвратившись в горотдел, Игорь сказал Томилину:

— Давай-ка план.

И они снова стали разбираться в паутине улиц и переулков.

— Угон машины не шутка, — говорил Игорь. — Парень должен был как можно быстрее удрать из города. А едет к девчонке прощаться.

— Выходит, не торопился, — мрачно вставил Томилин.

— Ну что ты! Не мог не торопиться. Вот видишь, — Игорь провёл пальцем по плану. — Тут прямой путь к этому шоссе. Он только чуть в сторону взял.

Томилин покачал головой.

— Его по всем дорогам надо искать.

— Розыск мы и объявили повсюду, это ясно. Но вот сами… Знаешь что? Давай-ка ещё раз к переезду подскочим. Время было позднее, машин мало. Может, они тот «газик» приметили? Тем более если он два раза, туда и обратно, проехал. А из этих Песков дорога только на переезд или на шоссе. Поехали.

Вернулись они часа через два усталые, но довольные. Развалившись на диване и бросив рядом пиджак, Игорь сказал:

— Ну, видел? То-то.

Заводской «газик» действительно проехал в тот вечер через переезд и больше не вернулся. Дежурная, оказывается, хорошо знала эту машину.

Сомнений не оставалось: Булавкин скрылся по Свирскому шоссе.

ГЛАВА V

ПЕТЛИ НА ДОРОГЕ

Виталий с удовлетворением проглядел свою запись. Ну что ж. Неплохо, совсем неплохо! Если удастся выяснить все эти моменты, многое станет понятно.

На клочке бумаги он записал: «1. На каких машинках отпечатаны три анонимки? 2. Печатал один человек: во всех трех письмах одни и те же орфографические ошибки. Что за человек? 3. Четвёртое анонимное письмо написано от руки — почерк знакомый, очевидно Булавкина! 4. В подписанных письмах — только жалобы, в анонимных — обвинения».

Что же можно сказать по поводу первого пункта? Пока ничего. Ни одна машинка не известна.

Теперь пункт второй. В письмах содержатся весьма конкретные обвинения в адрес Лучинина. Даже приводятся цифры. Например, балансовая стоимость якобы утильного оборудования, переданного Барановскому комбинату. Значит, писал человек, хорошо знающий заводские дела и, кроме того, имеющий доступ к документам. Причём писал ещё за месяц или за два до ревизии.

Наконец, пункт третий. Очень интересный пункт! Что тут интересного? Ну, прежде всего, стиль. Анонимка к Лучинину написана разухабистым языком. А тут стиль деловой и вполне грамотного человека. Словно Булавкин писал под диктовку. Во-вторых, тут приводятся факты, которые сам Булавкин вряд ли мог знать. Например, незаконная выплата денег по фальшивым нарядам. Откуда он может это знать? Случайно? Кто-то сболтнул при нем? Вряд ли. Но писал письмо все-таки Булавкин. Этот почерк Виталий запомнил отлично. И эксперт подтвердит в два счета. Одну минуту! У него, кажется, при себе анонимка к Лучинину.

Виталий раскрыл одну из папок на столе и принялся перебирать лежавшие там бумаги. Он вытащил два листка, отпечатанные на машинке. Это было объяснение Ревенко по поводу его несогласия с некоторыми пунктами акта ревизии.

Внимательно рассмотрев шрифт, каким были напечатаны эти два листка, Виталий вынул из папки анонимные письма. Так и есть! Одно из них напечатано на той же машинке. Конечно, его писал не Ревенко. Хотя бы потому, что он не делал, бы орфографических ошибок. Да и вообще… Но машинка та же!

На память пришла хмурая девушка-секретарь в приёмной у Ревенко. Пожалуй, и она не писала. Хотя проверить это и следует. Но кому же она давала пользоваться машинкой? Во всяком случае, ясно одно: автор анонимки — работник завода.

Да, но где же анонимка к Лучинину? В папке её не оказалось. Видимо, осталась у Игоря.

Виталий взглянул на часы. Ого! Он сидит тут уже полдня. Не мешает чего-нибудь пожевать.

Он снял трубку и позвонил в горотдел. Дежурный сообщил, что Откаленко и Томилин куда-то выехали. Сказали, что вернутся часа через полтора.

Одному обедать не хотелось, и Виталий решил пройтись по городу. Он устал от трудного разговора с Роговицыным, от копанья в бумагах, наконец, просто от сиденья за письменным столом. Решительно Виталий не создан для такой работы.

Он надел пиджак и собрал со стола бумаги. Оставив папки секретарю и предупредив, что позже они снова понадобятся, Виталий с облегчением вышел на улицу.

Жмурясь от яркого солнечного света, он секунду постоял, решая, в какую сторону ему двинуться. В гостиницу идти не хотелось, в горотдел рано. Куда же пойти? То есть как куда? Река! Он уже издали её видел. Большая река. И там мост, тот самый мост…

Виталий нахмурился. Как он мог это упустить! Мост надо посмотреть, заставить себя и посмотреть. Это связано с обстоятельствами дела. И, черт возьми, записано у него в плане.

Он огляделся. Пожалуй, река в той стороне. Да, конечно.

Улица оказалась необыкновенно длинной и все время упрямо поднималась в гору. С обеих сторон тянулись старые двухэтажные каменные дома с глубокими, тёмными подворотнями и бесконечными вывесками на фасадах. Магазины то и дело сменялись конторами и учреждениями. Казалось, на одной улице разместились все городские организации.

Постепенно каменные двухэтажные дома сменились одноэтажными, деревянными. Вдоль тротуара потянулись палисадники и заборы, исчезли вывески. Асфальтовая мостовая кончилась и пошла булыжная.

Виталий бодро шёл, закинув пиджак за спину и с интересом поглядывая по сторонам.

Улица пошла вниз. Домики тут стояли ещё реже, еле заметные среди зелени садов, и улица приобрела вид совсем уж деревенский.

Виталий невольно ускорил шаг. Перед ним открылась река, а за ней — луга, берёзовые рощи и тёмная полоска леса на самом горизонте. Высоко над лугом в голубом небе плавали два ястреба, распластав крылья.

Улица незаметно кончилась. Протоптанные всюду тропинки вели по жёлто-зеленому травянистому склону к гряде могучих ив и кустарника у самого берега реки.

Виталий огляделся.

Слева, куда уходил город, над рекой угрюмо возвышался тёмный и массивный железнодорожный мост. А справа, вдали, за деревьями, был виден другой, деревянный и лёгкий, по которому в этот момент двигалась грузовая машина.

Виталий с разбегу спустился по склону и зашагал по тропинке, петлявшей среди кустов и деревьев вдоль самого берега реки.

К мосту он вышел неожиданно быстро. Под его чёрными балками плескалась вода. Пустынная жёлтая дорога бежала к нему через поле.

А на мосту Виталий увидел одинокую женскую фигуру. Облокотившись на перила, женщина неподвижно смотрела куда-то вдаль.

Виталий невольно остановился около последнего дерева, обняв рукой его корявый, толстый ствол. Какой-то странной, безмолвной скорбью поразила его вдруг открывшаяся картина: мост, пустынная дорога, женщина, шорох листвы над головой, плеск воды…

Постояв, Виталий направился к мосту. Женщина стояла спиной к нему. Но когда он взошёл на круглые, неровные бревна моста, она оглянулась.

И Виталий сразу узнал её. Хотя сейчас она была в простом тёмном платье без рукавов, с тонкой ниткой багряных кораллов, кольцом охватившей шею, и в чёрных туфлях на загорелых ногах. В руках она держала портфель. Короткие, отливающие тёмной медью волосы слегка растрепались от ветра, а большие, выразительные глаза на смуглом лице взглянули на Виталия как-то отрешённо и горестно.

Виталий нерешительно остановился в нескольких шагах от женщины, слегка смущённый, что уж и вовсе было ему несвойственно, пробормотав:

— Здравствуйте…

Женщина чуть заметно пожала плечами.

— Я вас не знаю.

— Мы встречались с вами на заводе, — сказал он. — Около кабинета Ревенко. Не помните?

— Нет, — она покачала головой и отвернулась.

— Я приехал из Москвы, — словно оправдываясь, добавил Виталий.

— Из Москвы? — она снова повернулась, и в тёмных влажных глазах её мелькнула тревога. — Я слышала. А зачем вы приехали?

— По делу Лучинина.

— Разбираться в его… преступлениях? — она через силу произнесла это слово.

— В его гибели, — тихо произнёс Виталий.

— Гибели… — прошептала женщина. — Вы его не знали…

— Я его хорошо знал, — возразил Виталий, тоже опираясь на перила. — Мы десять лет дружили с ним в школе.

— С Женей?!

— С Женей, — задумчиво подтвердил Виталий, следя за тугими, искрящимися струями воды внизу, и глухо добавил, стукнув кулаком по бревну: — Не верю… не верю, что он мог это сделать.

— Я бы тоже… не поверила.

— Да? — он быстро поднял голову и посмотрел на женщину. Глаза её были полны слез, и она кусала губы, чтобы не расплакаться.

— Но вот видите… — она на секунду умолкла. — Он это сделал… Такой сильный, такой смелый… — голос её снова прервался. — Как он мог?..

Она поспешно отвернулась, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали.

«Плачет, — ошеломлённо подумал Виталий. — Плачет… Неужели?..»

— Я вас понимаю, — сказал он дрогнувшим голосом. — Я был его другом… И я понимаю.

Она не ответила, только смахнула слезы и стала смотреть на реку.

— Но скажите мне, — продолжал Виталий. — Как это могло случиться? Я все равно должен был с вами встретиться и задал бы вам этот вопрос.

В ответ она только горестно и недоуменно пожала, плечами.

— Я читал акт ревизии, — помолчав, добавил Виталий, — и анонимные письма в прокуратуре…

— Это все ложь, — страстно возразила она. — Грязная, подлая ложь!

«Две женщины говорят, что это ложь, — подумал Виталий, — две женщины, которые его любили».

— Это надо доказать, — с горечью произнёс он. — И это совсем не так просто.

— Если вы его друг, вы обязаны доказать!

Она обернулась и требовательно, почти гневно посмотрела на него.

«До чего же она хороша! — невольно подумал Виталий. — Женька, Женька, что ты наделал?..»

— Я сделаю все для этого, поверьте мне, — сказал он. — Но вы должны мне помочь.

— Я?.. Чем же я могу помочь? — с тревогой спросила она.

— Сейчас скажу. Кстати, нам надо познакомиться. Меня зовут Виталий Лосев. А вас?

— Таня, — она протянула ему маленькую смуглую руку, — Филатова.

— А теперь скажите, — продолжал Виталий, — вы ведь вместе с Женей работали над проектом для Барановского комбината?

— Да… — её губы снова задрожали. — На мне лежала технологическая часть. Я технолог.

— Кто ещё был в бригаде?

— Черкасов Пётр Андреевич. Он механик. Способный и очень опытный инженер.

Виталий вспомнил худого, лысого человека в очках с кожаной папкой на «молнии», который вместе с Таней был тогда в приёмной.

— Что он за человек?

— Он?.. Но я же сказала…

— Вы сказали, какой он специалист. А я спрашиваю, какой он человек?

Виталий задавал вопросы подчёркнуто деловито, напористо и сухо, не давая ей снова расплакаться.

— Человек? — она помедлила, задумавшись. — Вежливый. Осторожный. Ну и, пожалуй, недобрый. Да, да. Очень вежливый и очень недобрый. Вообще немного странный, — она слабо усмехнулась. — Всякие изречения собирает, пословицы. Мне иногда подсовывает. Вот сегодня, например… — она открыла портфель, достала белый квадратик бумаги и протянула его Виталию. — Сам даже перепечатывает. Вот, полюбуйтесь. Виталий взял у неё листок и прочёл: «Пословица жителей Мадагаскара: „Действуй как хамелеон: смотри вперёд, не забывай оглядываться назад и всегда будь начеку“[1]».

— Интересная пословица, — усмехнулся Виталий и попросил: — Можно, я оставлю это пока у себя?

Больше, чем сама пословица, его заинтересовал шрифт, каким она была напечатана.

— Пожалуйста, — Таня равнодушно пожала плечами. — Можете вообще себе оставить.

— Теперь я хочу спросить вас ещё об одном человеке, — сказал Виталий, радуясь, что она успокоилась, что не дрожит её голос и в красивых, строгих глазах исчезли слезы.

— О ком?

— О вашем шофёре, Сергее Булавкипе.

— Он ведь куда-то, говорят, пропал, — удивлённо произнесла она. — Вы слышали?

— Да. Его ищут. Так вот, расскажите о нем.

— Что же вам рассказать? — она задумалась. — Легкомысленный он какой-то, пустой. Но Жене почему-то нравился. Жене многие нравились. И тогда он не замечал их недостатков. Он…

Её глаза снова наполнились слезами, и, с силой закусив губу, она поспешно отвернулась.

— Не надо, — мягко попросил Виталий. — Не надо. Я ведь хочу ещё кое о чем вас спросить.

— Спрашивайте, — глухо ответила она, не поворачиваясь, и требовательно повторила: — Ну, спрашивайте.

— Хорошо, — Виталий чуть помедлил, чтобы дать ей успокоиться. — Вы никогда не слышали, чтобы кто-нибудь грозил Жене?

Она повернулась так стремительно, что Виталий даже вздрогнул.

— Слышала, — испуганно прошептала она. — Да, да, слышала. Мне говорил… Боже мой, кто же мне говорил?.. Ах да! Иван Спиридонович. Так вот…

— Постойте, — прервал её Виталий. — Кто такой Иван Спиридонович?

— Симаков. Это чудесный человек! Бригадир слесарей. Так вот. Ему как-то сказал Носов… Он был выпивши… Носов сказал, что Женя хочет его закопать, но что он сам его закопает.

— Так и сказал? — ошеломлённо переспросил Виталий. — Что закопает?

Он ведь почти наизусть помнил анонимку, присланную Лучинину.

— Да, да, именно так, — возбуждённо подтвердила она. — Я эти слова очень хорошо запомнила. Он посмел так сказать, — глаза её гневно блеснули.

— Значит, Носов… — прошептал Виталий. — Появился некий Носов…

— Ой, мне же пора! — воскликнула Филатова, взглянув на часы. — Обед давно кончился.

— Пойдёмте, я вас провожу до города, — Виталий оторвался от перил. — Мне тоже пора.

И они, не сговариваясь, бросили последний, долгий взгляд на тихую, переливавшуюся на солнце гладь реки. Потом медленно двинулись по дороге в город.

«Носов… Носов… — вертелось в голове у Виталия. — Ведь я слышал эту фамилию…» Натренированная его память тут же высветлила из толпы людей, окружавших в приёмной Ревенко, невысокого, широкоплечего человека в засаленной кепке, в куртке и синей майке, чуть не лопавшейся на могучей волосатой груди. И сразу же вспомнились слова Ревенко: «Лучинин хотел уволить его за прогул…»

…Пыльная дорога незаметно перешла в улицу. По сторонам появились домики, потянулись заборы.

Начался город.

Когда запыхавшийся Виталий появился, наконец, в горотделе, он застал Откаленко и Томилина негромко беседующими у стола.

— Ну, вот и он, — сказал Игорь, подняв голову. — Все брюки небось уже в прокуратуре просидел, пока мы тут полгорода облазили.

Виталий повалился на диван, кинув рядом с собой пиджак. Игорь внимательно посмотрел на приятеля: чтобы он так небрежно швырял пиджак, должно было случиться что-то необычайное.

— Ну, рассказывай уж, рассказывай, — подчёркнуто спокойно и чуть снисходительно сказал он.

Виталий уловил его тон и загадочно усмехнулся. Потом не спеша полез за трубкой. Однако показного спокойствия хватило ему ненадолго.

— Ну, братцы, и встреча же у меня сейчас была! — воскликнул он. — С ума сойти можно.

Игорь деловито спросил:

— В прокуратуре?

— Нет, потом.

. — Так начни по порядку. С прокуратуры.

— Вот дал бог начальника, — повернулся Виталий к Томилину, словно ища его сочувствия. — Я ему потрясающую новость хочу сообщить, а он «по порядку»! Что ж, начнём по порядку, — он снова откинулся на спинку дивана. — Итак, девять ноль-ноль. Прибыл в прокуратуру. Девять тридцать. Товарищ Роговицын соблаговолил меня принять…

Некоторое время он ещё выдерживал этот тон, но затем продолжал, уже откровенно горячась, размахивая зажатой в кулак трубкой.

— …одним словом, вполне вежливо разругались. Дальше я брюки протирал уже в другом кабинете. И тут пошли открытия…

Игорь и Томилин слушали молча, не перебивая, При этом Томилин мрачно уставился в какую-то точку на полу, а Игорь внимательно и чуть насмешливо наблюдал за приятелем.

Когда же Виталий перешёл к своей встрече с Филатовой, Томилин, насторожившись, поднял голову, а в глазах у Игоря исчезла усмешка.

Виталий, наконец, кончил, и Игорь отрывисто спросил:

— Твои выводы?

— Пожалуйста, — с вызовом ответил Виталий. — Первое. Носов и Булавкин связаны между собой. Второе. Они как-то причастны к гибели Лучинина. Третье. Булавкин прислал анонимное письмо в прокуратуру, но, судя по стилю, ему кто-то его продиктовал.

— Если это Булавкин прислал…

— Тут уж я уверен.

— А я только допускаю. Ну, хорошо. Об этом потом. Что ещё?

— Ещё четвёртое. Остальные анонимки написаны каким-то одним человеком, хотя напечатаны на разных машинках.

— Почему думаешь, что одним? — спросил молчавший до сих пор Томилнн.

— Орфографические ошибки одни и те же, — усмехнулся Виталий. — И переносы неверные. И тьма опечаток.

— Тебе что-нибудь известно о Носове?

— Кое-что Филатова рассказала. Лучинин, например, объявил ему выговор. Не дал квартиры в новом доме. Хотел даже уволить. Это ещё Ревенко говорил. Помнишь? В общем, поводов, как видишь, хватало. И я тебе ручаюсь…

— Ты погоди ручаться. Погоди. Темно пока что.

— Но луч света все-таки появился! — запальчиво возразил Виталий.

— Допустим. Но… пожалуй, перераспределим обязанности. Как в таких случаях Федор Кузьмич поступает, ты обратил внимание? Это наше начальство в Москве, — пояснил он Томилину.

— Ах вот оно что, — усмехнулся Виталий.

— Предлагаю следующее. — Игорь неторопливо вытянул из кармана сигарету и щёлкнул зажигалкой. Потом продолжил: — У нас возникло три направления. Первое — это преступления, в которых обвиняется Лучинин.

— Мнимые преступления, я уверен!

— Погоди. Тут, брат, ещё надо разбираться и разбираться. В том числе во всяких бумагах. И все сто раз проверить. Каждый факт. Вот это я беру на себя. Дальше. Записка Булавкина, анонимка Булавкина… Ну, первую он мог, конечно, написать…

— Мог? — удивлённо воскликнул Виталий. — Да не мог, а написал! И сам же завёз её на машине!

— Допустим. Но мог ли он написать и анонимки?

— Так ведь рука же одна!

— Согласен. Но чья?

— Ну, знаешь! Булавкин угнал в тот вечер машину, на ней подъехал к гостинице и передал записку. Это факт? Факт! Так его эта записка или не его? Задача для дошкольника.

— А ты видел подлинный почерк Булавкина?

— В записке?

— Нет, на других бумагах.

— Ну, допустим…

— Ничего допускать нельзя, — решительно оборвал его Игорь. — Нужна квалифицированная экспертиза. Нужна полная уверенность. Сегодня Волов изымет образец его почерка на заводе. А вот экспертизу удастся, к сожалению, провести только, видимо, в понедельник.

— Но дело не возобновлено! — упорствовал Виталий. — Роговицын не желает его возобновлять. Это он мне сказал сегодня совершенно определённо. И он не вынесет постановления!

— Чепуха! Розыск Булавкина ведётся самостоятельно. Сегодня у нас пятница? В понедельник я сам пойду в прокуратуру. К этому самому, как его?

— Кучанскому, — подсказал Томилин.

— Да, к нему! И добьюсь возобновления дела.

— Очень интересно, — иронически усмехнулся Виталий. — Что же ты мне поручишь?

— За тобой будет важнейшее дело — поиск Булавкина. Свирское шоссе. Забыл?

— Ах да! — и, помедлив, Виталий добавил: — Пожалуй, ты прав.

— Теперь третье направление. — Игорь посмотрел на Томилина. — Надо собрать сведения о Носове. Что за птица?

— Поглядим, — ответил Томилин и добавил, кивнув на Виталия: — А ему в помощь дадим кого-нибудь из наших, местных.

В конце концов все было решено.

А потом пришёл усталый и злой Волов.

— Все облазили, — сообщил он. — И странное, скажу вам, дело. В тот час, когда Булавкин шёл от Речной к заводу, на его маршруте в разных местах оказались три знакомых парня и девушка. Двое стояли у ворот, больше часа стояли, беседу вели. А один с девушкой в кино шёл. И как раз по улице Менделеева, а потом по Речной, то есть прямо навстречу Булавкину. И никто из них его не видел. Никто! Странное дело, а? Чисто по воздуху перелетел. Или почему-то другим путём пошёл, дальним.

— Та-ак. Ещё одна загадка, — вздохнул Игорь.

— Тут их, будь здоров, сколько, — сердито откликнулся Томилин. — Загадок этих.

Незаметно подкрался вечер.

Кончился ещё один трудный день. Но впереди были другие дни, ещё труднее. Пружина поиска медленно сжималась.

Утром в субботу Игорь Откаленко пришёл в горотдел один и заперся в кабинете Томилина.

Он положил перед собой на стол зеленую папку из прокуратуры, потом достал сложенные вчетверо листки с объяснениями Ревенко и квадратик бумаги с пословицей жителей Мадагаскара. Пробелов её глазами, он усмехнулся и покачал головой.

Прежде всего Игорь занялся письмами из зеленой папки. На отдельном листе он выписал по порядку все обвинения в адрес Лучинина, которые там содержались. Затем принялся читать акт ревизии.

Те же обвинения. А чем подтверждаются? Ага, вот! Пункт о незаконной передаче оборудования Барановскому комбинату. Некоторые утверждают, что оно было исправно. Другие — что было утильным, валялось под снегом во дворе. И при этом ссылаются на акт о списании его как непригодного. Но комиссия почему-то верит первым.

В своём листе Игорь против пункта об оборудовании сделал пометку. Затем снова принялся читать акт. И вдруг даже присвистнул от удивления.

Оказывается, комиссия основывается не только на словах. Все куда солиднее! Оказывается, бухгалтерия завода направила на комбинат счёт за это оборудование и предложила его оплатить. Счёт подписан директором завода и главным бухгалтером Олешковичем. Выходит, оборудование все-таки не было утильным?

Около своей пометки Игорь приписал фамилию Олешковича, жирно подчеркнул её и поставил восклицательный знак.

«Так. Пойдём дальше», — сказал он себе, чувствуя, как беспокойство все больше охватывает его.

В акте есть и обвинение в незаконной выплате денег. И опять ссылка на бухгалтерию. В ведомости на выплату эти фамилии стоят, а нарядов на выполненную работу нет. Но есть распоряжение Лучинина выплатить деньги.

Игорь снова записал фамилию Олешковича, теперь уже против пункта о выплате денег. И на этот раз поставил вопросительный знак.

Но тут его мысли прервал телефонный звонок. Дежурный доложил, что пришёл инженер Черкасов. И почти сразу раздался деликатный стук в дверь.

На пороге появился невысокого роста худощавый человек в очках, редкие волосы были гладко зачёсаны назад, открывая большой, с залысинами лоб, на костистом, синеватом после бритья лице чёрный клинышек бородки казался приклеенным. Черкасов был одет в серый поношенный костюм, галстук на белой рубашке завязан торопливо и небрежно. В руках он держал потёртую кожаную папку на «молнии». На вид Черкасову было лет пятьдесят, может быть, немного больше.

— Разрешите? — сдержанно осведомился он.

— Да, да, прошу вас, — ответил Игорь, поднимаясь из-за стола. — Извините, но пришлось вас побеспокоить.

— Пусть вас это не смущает, — все так же сдержанно ответил Черкасов. — Необходимость. Я понимаю.

Он опустился на стул.

— Хотелось бы, Пётр Андреевич, — приступил к разговору Игорь, — узнать ваше мнение об изобретении Лучинина и обо всей этой истории с проектом для Барановского комбината. Вы ведь в курсе дела?

— Более или менее, — отрывисто сказал Черкасов, нервно поправляя галстук. — Скорее менее. И прошу меня правильно понять. Я инженер. У меня есть собственные замыслы. Смею надеяться, важные. Мне нужен покой. Государство получит больше пользы, если я эти мысли осуществлю. И не буду ввязываться в склоки.

— Но изобретение Лучинина… — начал было Игорь.

— Не признали? — быстро, с ноткой какого-то удовлетворения перебил его Черкасов и тонко усмехнулся. — Естественно. Вы знаете, что сказал по этому поводу Макс Планк? Он сказал: «Новые научные истины побеждают не путём убеждения их противников, просто эти противники постепенно вымирают, а новое поколение усваивает истину сразу».

— Выходит, надо ждать, пока мы вымрем? — улыбнулся Игорь. — А потом Лучинина признают сразу? Довольно грустная перспектива.

— Что ж делать, — невозмутимо возразил Черкасов и потрогал бородку, словно проверяя, на месте ли она. — Люди так устроены. Бертран Рассел, например, писал: «Человек является самым интересным и в то же время самым противным животным на Земле».

— Скажите, пожалуйста, — удивился Игорь. — Но он, кажется, не теряет надежду исправить человечество?

Черкасов покачал головой.

— Вряд ли. Очень уж давно следовало бы начать. Оскар Уайльд, знаете, как-то сказал: «Если бы пещерные люди умели смеяться, история пошла бы по другому пути».

«Черт возьми, он начинён изречениями, — с беспокойством подумал Игорь. — Надо, пока не поздно, выбираться из этой энциклопедии».

— Скажите, Пётр Андреевич, — спросил он, — вы видели книгу профессора Ельцова?

— Да, конечно.

— Ну и действительно, Лучинин…

— Не знаю, — отрывисто произнёс Черкасов. — Не исследовал.

Он становился необыкновенно краток, если не при бегал к чужим изречениям.

— Но это возможно исследовать?

— Элементарно.

— Понятно. Теперь история с проектом для Барановского комбината. Здесь утверждается, — Игорь указал на лежавший перед ним акт ревизии, — что туда были проданы синьки с чертежей, по которым перестраивался ваш собственный завод и которые были обнаружены в столе у Евгения Петровича.

— Чушь! — оскорблённо вскинул голову Черкасов. — Я не привык даром получать деньги.

— Но как же тогда все, это получилось?

— Весьма просто. Мы сделали оригинальный проект. Для комбината. По его техническим условиям. И кальки с него — кальки, а не оригиналы! — Евгений Петрович оставил у себя для пополнения технического архива завода. С нашими авторскими подписями, кстати говоря.

— Но подписей не оказалось, — возразил Игорь. — На них были штампы вашего завода.

— А это уж мне неизвестно, куда делись подписи, — развёл руками Черкасов.

— Но выходит, что проект вашего завода отличается от того проекта?

— Естественно, — усмехнулся Черкасов и снова потрогал бородку. — В новый проект я внёс и свои идеи.

— Тогда где же проект вашего завода?

— Его не было.

— То есть как так не было?

— Перестройка шла под руководством Евгения Петровича. На ходу. Прямо по эскизам.

— А вот комиссия утверждает, что этого не может быть. Что найденный в столе у Евгения Петровича проект — это проект вашего завода.

— Безграмотное утверждение.

Игорь улыбнулся.

— Вы так и заявили комиссии?

— Меня об этом не спрашивали, — нервно пожал плечами Черкасов.

«Ну, Виталий бы сейчас с тобой сцепился, — зло подумал Игорь. — А нельзя, нельзя. Тут надо по-другому».

— Что ж, логично, — спокойно произнёс он.

— Не правда ли? Я решил, пусть они сами, в конце концов, уточняют свои отношения. При чем тут я?

— Вполне логично, — повторил Игорь, и при этом ни один мускул не дрогнул на его лице, только чуть потемнели глаза и тяжёлый подбородок слегка выдвинулся вперёд. — Но вы разрешите, Пётр Андреевич, записать ваше мнение?

Черкасов беспокойно затеребил бородку.

— Разве это так необходимо?

— Да, конечно.

— Но мне кажется… все это дело прошлое?

— Не совсем. Ещё лучше, если вы напишете сами. В виде заявления или объяснения.

— Ни в коем случае, — поспешно возразил Черкасов, рукой как бы отстраняя от себя это предложение. — С какой стати? Вы меня вызвали. Задавали вопросы. Я только отвечал.

— Ну что ж. Это тоже логично. Тогда запишу я. Не возражаете?

— Воля ваша, — упавшим голосом произнёс Черкасов и опять схватился за бородку, перебирая её негнущимися пальцами.

Игорь молча достал из ящика стола лист бумаги, положил его перед собой и неторопливо закурил, громко щёлкнув зажигалкой.

Черкасов с тревогой следил за его приготовлениями и при щелчке зажигалки чуть заметно вздрогнул.

— Ну что ж, приступим, — сказал Игорь. — Я вам буду задавать те же самые вопросы. У вас, кстати, паспорт с собой?

— Да, да, естественно.

Черкасов дрожащими руками вынул бумажник, но, раскрыв его, не сразу нашёл паспорт. Он даже сдвинул очки на лоб и поднёс бумажник совсем близко к глазам.

Когда все было закончено, Игорь протянул ему исписанные листы.

— Прочтите. Если все верно, подпишите вот тут, внизу.

Черкасов, протерев пальцами стекла очков, словно они запотели, молча кивнул и углубился в чтение.

Игорь курил, откинувшись на спинку кресла. Смуглое лицо его с приплюснутым носом и тяжёлым подбородком казалось невозмутимым. Он сейчас походил на боксёра, отдыхающего после тяжёлого раунда.

— С вашего позволения, вот тут хотелось бы исправить, — неожиданно сказал Черкасов, поднимая голову. — Тут, видите ли, написано, — он снова зачем-то протёр стекла очков и прочитал, близко поднеся бумагу к глазам: — «Лучинин оставил кальки у себя для пополнения технического архива завода». Так вот, если нетрудно, вставьте слово «по-видимому». Я ручаться не могу.

— Но для чего же ещё?

— Не знаю, не знаю. Могу только предполагать.

— Пожалуйста.

Игорь вставил слово и сделал сноску внизу страницы. Потом спросил:

— Все?

— Минуточку, минуточку, — торопливо произнёс Черкасов, продолжая читать. — Вот… И тут… Вы записали: «На кальках были наши авторские подписи». Прошу вставить: «Насколько я помню». Дело, знаете, давнее. Мог и запамятовать. Потому очень прошу вас…

— Что ж, пожалуйста.

Игорь сделал новое исправление.

Черкасов принялся читать дальше, держа бумагу около глаз.

— Вот ещё, — через минуту сказал он. — Я не могу так категорически утверждать, что проекта нашего завода не было.

— Но вы же видели, что работа шла по эскизам?

— Эскизы видел, а проекта не видел, — упрямо покачал головой Черкасов. — Чего не видел, того не могу утверждать. Это уж элементарно, как вы понимаете.

— Та-ак. Значит, напишем, что проекта вы не видели. Это будет уже точно?

— Пожалуй. Хотя все-таки лучше выразиться так: по правилам проект должен был иметься, но я лично видел только эскизы.

— Насчёт проекта это ваше предположение?

— В некотором смысле, конечно.

— Предположения нам не нужны. Запишем факты: проекта вы не видели, а эскизы видели. Не возражаете?

— Ну, пожалуй, — неуверенно произнёс Черкасов.

— Вы в чем-то сомневаетесь?

— Нет, нет…

Игорь ещё раз исправил протокол.

«Это просто счастье, что Виталий с ним не встретился, — подумал он. — Представляю себе, что было бы».

Когда Черкасов, наконец, подписал последний лист протокола, Игорь как бы между прочим спросил:

— Кстати, Пётр Андреевич, у вас, кажется, есть дома пишущая машинка?

— Да, — тревожно ответил Черкасов. — Но я полагаю, это не криминал?

— Ну что вы, — Игорь заставил себя улыбнуться. — Просто хотелось бы узнать, не давали ли вы её кому-нибудь. Не помните?

— Нет. Хотя… позвольте, позвольте… — Черкасов провёл рукой по лбу. — Кому-то я её, помнится, давал…

— Хотелось бы знать.

— Извольте, — не очень охотно согласился Черкасов. — Постараюсь припомнить. Если удастся, я вам вечерком позвоню.

На том и договорились.

Черкасов, церемонно распрощавшись, ушёл. Руки ему Игорь не подал, и Черкасов инстинктивно не протянул свою.

«Что ж, — подумал Игорь, расхаживая по кабинету, — все-таки мучился я с тобой, кажется, не зря». Главное обвинение против Лучинина выглядело теперь более чем сомнительно.

Да и сам Черкасов. Он неискренен и завистлив. И наверное, завидовал Лучинину. Правда, он трус. И сам ничего не предпримет. Но подтолкнуть другого… И дать машинку… Кому же он её дал? Интересно, решится он это «вспомнить» или нет.

…Черкасов позвонил не «вечерком» а ровно через час.

— Вспомнил, — торжествующе сообщил он, словно это должно было послужить компенсацией за его по ведение в кабинете у Игоря. — Одному человеку давал.

— Кому же? — едва сдерживая нетерпение, спросил Игорь, локтем придвигая к себе бумагу. «Неужели Носову?» — мелькнуло у него в голове.

— Это, видите ли, Слава Небогов. В редакции газеты работает. И больше никому. Право слово, никому!

Последние слова прозвучали, пожалуй, не вполне искренне.

«Вот тебе и раз, — удивлённо подумал Игорь. — Кто же это такой Слава Небогов?»

Утро застало Виталия за городом, на раскалённом, обдуваемом ветром Свирском шоссе.

Серая и узкая асфальтовая лента, на которой, словно лишаи, проступали то тут, то там зернистые и неровные круги булыжника, вилась среди бесконечных полей, где волновалось под порывами ветра золотистое море ржи или вдруг изумрудным пушистым ковром расстилались посевы овса и гречихи. Дорога то неутомимо взбиралась вверх, то вдруг долго шла под уклон, на миг ныряя в прохладную тень перелесков и снова окунаясь в душный жар полей.

Изредка в сторону от шоссе уползали в поле пыльные просёлки.

Тогда Виталий приказывал остановить машину, выбирался из неё на дорогу вместе со строгим, подтянутым старшиной милиции Иваном Угловым, участковым инспектором всего этого бескрайнего района, знавшего тут не то что каждую деревню, а каждое дерево и выбоину на дороге.

Углов был чрезвычайно доволен поручением сопровождать «товарища из Москвы», хотя внешне это выражалось лишь в особой на первых порах молчаливости и поистине солдатской чёткости и лаконичности ответов на вопросы Виталия. Сам он вопросы задавать не осмеливался. Впрочем, долго находиться с Виталием в таких отношениях было невозможно. И спустя час или два с загорелого, обветренного лица Углова уже не сходила широкая улыбка, а сам он не сводил восхищённых глаз со своего нового знакомого.

Очередной раз выбравшись из машины, Виталий деловито обследовал уходящий в сторону просёлок, выискивая следы машин и подвод.

— Куда ведёт? — спросил он Углова.

— В Буяновку, товарищ старший лейтенант.

— Он сюда свернуть не мог, как полагаешь?

— Так точно.

— Ну, тронулись тогда. Деревня скоро будет?

— Так точно. Одиннадцать километров. Пожарово.

— Ну и район! Буяновка, Пожарово…

— Не-е, у нас тихо, — засмеялся. Углов.

— Ну, значит, предки отличились.

Шоссе все круче и круче поползло вверх. За высоким взгорком уже ничего не было видно, лишь белые и лёгкие, как клочья ваты, облака лениво выплывали из-за него в голубое, пронизанное солнцем марево.

— Река сейчас будет, — сказал Углов со вздохом. — Бугра.

Машина взбиралась тяжело, с глухими перебоями, рыча на второй передаче. А когда наконец она очутилась на самом гребне и шоссе стало падать вниз, Виталий даже охнул от восхищения.

Внизу тихо катилась среди кустов, жёлтых отмелей и серебристых ив неширокая, заросшая местами камышом и лилиями красавица река, нежно переливаясь на солнце бело-синими перламутровыми волнами. На другой её стороне леса уходили до самого горизонта, пенясь и клубясь, как море, всеми оттенками зеленого цвета: от ярко-изумрудных, весёлых молодых берёз до тёмных, почти чёрных крон елей. А к обрывистому берегу, подступали стройные золотисто-бронзовые сосны, словно передовые шеренги воинов в боевых рыцарских доспехах и зелёных шишках на голове.

Серая лента дороги торопливо сбегала к реке и, словно умиротворённая, сворачивала вдоль высокого берега, ровно стелясь по зеленому лугу.

— Ну, братцы, и красота же у вас тут, — зачарованно произнёс Виталий.

Через некоторое время внизу, у самой реки, неожиданно возникла среди кустов и деревьев небольшая поляна. На ней ярко пылал костёр, возле которого суетились три женщины в коротких штанах и пёстрых кофточках. Над костром висели чёрные, закопчённые котелки. Невдалеке виднелся импровизированный стол — две доски на стянутых проволокой кольях, а по бокам его скамьи из длинных неровных жердей. На краю поляны сквозь зелень кустов просвечивали ярко-жёлтые палатки. А у самой воды стояла высокая самодельная мачта, на верхушке которой полоскался странный чёрный флаг с длинным разрезом посередине. Возле мачты, около вытащенной на берег байдарки, возились двое загорелых мужчин в плавках и два мальчугана, тоже в плавках и белых панамах.

— Туристы, — деловито сообщил Углов.

Виталий указал на флаг и засмеялся.

— А ведь это, братцы, штаны! Ей-богу, чёрные тренировочные штаны! — И неожиданно приказал: — Стой! Первые живые люди на пути. Надо потолковать.

В это время маленькая рыжеволосая женщина, хлопая, себя ладонью по рту, весело и призывно закричала:

— А-а-а-а!..

И Виталий, прислушавшись, заметил:

— Альпинистский сигнал. Чтобы разбивалось эхо в горах. Ну, пошли.

Он вылез из машины и стал спускаться к берегу по крутой и узкой тропинке, петлявшей среди деревьев, За ним последовал и Углов.

Но тропинка неожиданно свернула куда-то в сторону, и Виталий, секунду помедлив, двинулся напрямик сквозь заросли кустов.

Когда они с Угловым добрались до поляны, туристы уже весело рассаживались вокруг своего самодельного стола, а рыжеволосая кричала замешкавшимся у лодки мальчишкам:

— Юра! Алик!.. Ну, живо, живо!.. За стол!.. А то никакой ухи не получите!..

— Ну, щука!.. Щука же!.. — надрываясь, кричал в ответ один из мальчишек. — Умрёт ведь!..

Но другой уже бежал к столу, держа в вытянутой руке длинную извивающуюся рыбину.

С противоположной стороны поляны из зарослей вышел лысоватый мужчина в плавках. Весь лоснясь от пота, он гордо тащил за собой стволы валежника.

Сидевший за столом мужчина, с крупным носом и слегка оттопыренной нижней губой, увидя его, рассудительно произнёс:

— Вместо того чтобы заготовить дрова ещё утром, всем вместе, ты, конечно, затеяла…

Упрёк относился к женщине, разливавшей уху.

Виталий, слегка запыхавшись, остановился за деревом на краю поляны и сказал Углову:

— Умереть можно от зависти, ты не находишь? Давай все-таки приведём себя в порядок. Что ни говори, а там дамы.

В это время кто-то из туристов задорно пропел:

Эх, до чего же слепни-комары

Нас приласкали у речки Бугры!..

И сразу несколько голосов весело подхватили:

Запах дымка, ухи, родника

В сердце своём сохраним на века!..

Виталий и Углов вышли на поляну.

— Смотрите, смотрите! К нам гости! — воскликнула одна из женщин.

Все обернулись в их сторону.

— Хлеб да соль, товарищи, — сказал Виталий, подходя к столу. — Извините, что потревожили. Но мы…

— Что за разговор! Присаживайтесь, — перебил его мужчина, освобождая возле себя место на скамье. — Тут как раз всем хватит места.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась женщина, разливавшая по мискам дымящуюся уху.

— Нет, нет, мы на одну минуту, — замахал руками Виталий.

Другой мужчина, высокий, в очках, поднялся и изысканно-вежливо, но решительно заявил:

— Вы меня простите, но на минуту никак нельзя. Тут, видите ли, эпохальное событие. Вот у этого товарища, — он указал на лысоватого мужчину, который только что приволок дрова, — день рождения. Сейчас как раз самая ответственная минута. Прошу всех наполнить бокалы, — и, обернувшись к одному из мальчишек, добавил: — А ну, Юрик, быстро!

Тот мгновенно сорвался из-за стола и со всех ног кинулся к одной из палаток. Через секунду он появился снова, таща в руках длинный целлофановый свёрток.

Мужчина в очках принял у него этот свёрток, утвердил на краю стола и, придерживая его рукой, громко, с выражением продекламировал, обращаясь к сконфуженно улыбающемуся виновнику торжества:

Пусть время над плешью твоей не колдует

И пусть не плутует, грозя сединой,

Тебе, кто во веки друзей не надует,

Мы дарим от сердца матрац надувной!

И он торжественно протянул свёрток имениннику.

Поляна вздрогнула от разноголосого, нестройного «ура!».

— Товарищи! — провозгласил Виталий. — Разрешите, — он лукаво блеснул глазами, — от имени советской милиции и от нас лично вручить юбиляру наш скромный подарок.

Он повернулся к смутившемуся Углову, сунул руку в карман его кителя и затем высоко поднял её над головой. Все увидели зажатый в пальцах голубой пластмассовый свисток.

Виталий тут же оглушительно и переливчато свистнул в него и протянул имениннику.

— Охрана общественного порядка — священный долг каждого советского гражданина, — с пафосом произнёс он. — Свисток волшебный. По первому его сигналу мы всегда будем рядом с вами.

И снова над поляной разнеслось весёлое «ура!». Мальчишки умоляли именинника разрешить им свистнуть первыми.

— Ну все теперь, — иронически заметил тот. — Покой нам только снился.

Виталий между тем сказал:

— А мы к вам, дорогие товарищи, за помощью. Вы тут давно обосновались?

— Только четыре дня, — ответила одна из женщин.

— Прекрасно. Так вот, — продолжал Виталий. — Два дня назад, часов в одиннадцать или двенадцать вечера мимо вас по шоссе должна была проехать машина, зелёный «газик». Случайно не заметили?

— Что вы! В одиннадцать мы уже давно спим, — сказала круглолицая приветливая женщина, разливавшая уху. — Тут, знаете…

— Одну минуточку! — перебил её высокий мужчина в очках, читавший стихи, и обратился через стол к приятелю: — Саша, ты меня прости, но, кажется, именно в тот день у тебя ушла с жерлицы щука? И ты с горя не спал всю ночь.

— Ушла, — досадливо кивнул головой тот и повернулся к Виталию. — Совершенно верно, машина прошла. Старенький «газик». Левый подфарник не горел. А фары разные. И, по-моему, у неё стучит кардан.

— Точно! — радостно воскликнул Виталий. — Все точно! Она!

— С опасной скоростью шла, — добавил мужчина и усмехнулся: — Вот был бы у меня этот свисток…

— А я тоже!.. Я тоже про «газик» слышал! — азартно заявил старший из мальчиков. — Витька из деревни говорил!

Виталий насторожился.

— Какой деревни?

— А мы с папой вчера на попутке в деревню ездили. За молоком.

— Пожарово, — сказал Углов. — Семь километров отсюда.

— И что этот Витька тебе сказал? — снова спросил мальчика Виталий.

Но тот неожиданно смутился и, опустив голову, пробормотал:

— Он не велел говорить…

— Ну, Алик, — обеспокоенно произнёс мужчина в очках. — Ты меня прости, но вопрос важный. Это ведь товарищи из милиции. Мне за тебя стыдно, ты меня прости.

Мальчик поднял пылающее лицо.

— Папа, я же дал слово!

Загорелый именинник спросил у другого мальчика:

— Юрик, ты тоже дал слово?

— Не, — безмятежно ответил тот, блестя плутовскими глазами. — У меня его никто не просил.

— А про «газик» слышал?

— Конечно. Я все слышу. Чего надо и чего не надо, — он озорно покосился на сидевшую рядом мать.

— Ну и что за «газик»? — пряча улыбку, продолжал допытываться отец.

— Ребята из деревни его в лесу нашли. Ну и сговорились пока не рассказывать. Испугались чего-то.

— А чего?

— Даже нам не сказали. Скрытничают.

— Знаю я этих молодцов, — встревоженно сказал Углов. — И Витьку того знаю. Ведеркова Георгия Семёновича сын.

— Надо ехать, — сказал Виталий, поднимаясь, и стал прощаться.

За ним тут же поднялся и Углов.

Мужчины и мальчики гурьбой пошли провожать их до шоссе.

…Было уже совсем темно, когда смертельно усталый и голодный Виталий, весь перепачканный в земле, в измятых брюках, с зелёными пятнами на коленях от ползанья по траве и порванной где-то рубашке, позвонил из деревенской почты в город, Откаленко.

Перед этим он долго и нетерпеливо крутил ручку телефона, косясь на висевшие тут же, на бревенчатой, потемневшей от времени стене, старую карту полушарий с оборванными краями и плакат: «Выявляйте колорадского жука!»

За высоким барьером, около несгораемого шкафа, сидела толстая краснощёкая женщина с любопытными, насторожёнными глазами-щёлочками. Она работала здесь, а сейчас пришла с Виталием и теперь ждала, когда он поговорит, чтобы снова запереть почту. Иногда глазки её становились жалостливыми, когда она смотрела на усталую фигуру Виталия, его перепачканное лицо и сбитый до крови палец, торопливо завязанный носовым платком.

Наконец Виталия соединили, и он услышал встревоженный голос Игоря.

— Это я, — тихо сообщил он в трубку. — Ты меня слышишь? Я из Пожарова. Нашёл машину. В лесу. Завтра срочно присылай эксперта и проводника с собакой.

— Понятно, — ответил Игорь. — У меня тут тоже все начало дымиться. Кое-что нашёл. Приедешь — удивишься.

ГЛАВА VI

ВТОРАЯ ЦЕПОЧКА

Когда Черкасов ушёл, осторожно прикрыв за собой дверь, Игорь поднялся из-за стола и задумчиво прошёлся из угла в угол по кабинету.

Раздражение постепенно прошло, но остался какой-то странный осадок недовольства самим собой. Что-то он не так сделал или делает. Да, да, у него сместилась цель, он не в том направлении двигается, в каком следует. Ведь Коршунов поставил задачу совершенно точно: выяснить подлинные обстоятельства гибели Лучинина — самоубийство это или убийство? На этот вопрос не ответит расследование обвинений, выдвинутых против Лучинина. Ложные они или нет, в любом случае они могут толкнуть на самоубийство. Значит, надо заняться лишь событиями того вечера, когда погиб Лучинин? Но, черт возьми, вовсе не все равно, оклеветали Лучинина или он действительно совершил преступление! Игорь почти физически ощущал, как размываются, расползаются факты и улики, выдвинутые против Лучинина. Они ещё не рушатся, но какие-то детали их, какие-то мелкие детали смещаются, меняют окраску… Нет, Игорь не может бросить все это, махнуть на это рукой. Наконец, он просто не может выяснять обстоятельства гибели, пока не выяснит: что за человек погиб, каков он был, этот Лучинин, преступник или жертва?

Игорь долго ходил из угла в угол по кабинету, куря одну сигарету за другой, изредка подходя к столу, чтобы стряхнуть пепел. Потом взглянул на часы. Ого!..

Он торопливо собрал со стола бумаги, положил в сейф, затем позвонил дежурному.

— У вас городской телефонный справочник есть?.. И личные телефоны там тоже?.. Отлично! Сейчас я у вас его заберу.

И он быстро направился к двери.

Через минуту Игорь уже звонил в редакцию районной газеты и, выяснив, что Небогов на месте, попросил передать, чтобы тот никуда не уходил. Он, капитан милиции Откаленко, сейчас придёт в редакцию. Ему надо поговорить с Небоговым.

Только повесив трубку, Игорь вспомнил, что есть и ещё один вопрос, который там надо выяснить: что за статья готовилась против Лучинина?

Затем, торопливо полистав справочник, он снова взялся за телефон.

— Можно Валентина Григорьевича?.. Здравствуйте. Говорят из горотдела милиции. Капитан Откаленко. Хотелось бы с вами побеседовать… Когда? Да не откладывая. Скажем, завтра утром… Я понимаю, воскресенье. Но хотя бы дома, предварительно. А документы, если потребуется, посмотрим в понедельник. Не возражаете?.. Ну и отлично. Извините за беспокойство… Да, да, в одиннадцать, Я понял.

Игорь положил трубку и сделал пометку в записной книжке. «Интересный экземпляр», — усмехнувшись, подумал он.

Редакция газеты находилась на соседней улице, совсем недалеко от горотдела. «Преимущество маленьких городов, — улыбнулся про себя Игорь, шагая по раскалённому асфальтовому тротуару, в который подошвы влипали, как в глину. — Все под рукой, никаких расходов на транспорт».

Игорь без труда отыскал двухэтажный особняк с лепными украшениями на фасаде. Массивный балкон поддерживался могучими мужскими торсами. По сторонам широких дверей, к которым от тротуара вели стёртые, сужающиеся ступени, висели разнокалиберные вывески с наименованием учреждений, плотно населявших старый особняк. Среди них Игорь прочёл: «Редакция газеты „Красное знамя“», и помельче: «2-й этаж. Направо».

В громадной комнате со стрельчатыми, венецианскими окнами и мраморными выступами фальшивых колонн вдоль стен, когда-то, видимо, служившей гостиной, письменные столы протянулись замысловатыми зигзагами, образуя бесчисленные тупички, выступы и проходы. Разноголосый гул наполнял всю комнату.

Протискиваясь между столами и непрерывно извиняясь, Игорь наконец отыскал Небогова.

Это был молодой паренёк в белой, с закатанными рукавами рубашке и подстриженными бобриком волосами. Густая бородка чёрной подковой охватывала его тугие розовые щеки. Он быстро и размашисто писал, грудью навалившись на стол, и чему-то коварно улыбался.

— Здравствуйте, дорогой товарищ, — весело сказал он Игорю. — Весь в вашем распоряжении на… — он взглянул на часы, — на десять минут. Срочный материал готовлю, в номер идёт. Задание главного. Так что сами понимаете.

Лучистые, совсем юные глаза его смотрели самоуверенно и насмешливо.

— Уж как уложимся, — возразил Игорь, улыбнувшись. — У вас тут курить можно?

— У нас все можно, — заверил Небогов. — Недавно один дрессировщик из цирка заходил, так в кармане кобру принёс. Что было! Все девчата — на столы. А мы не знаем, куда смотреть: на кобру или на их ножки. Но кобра, между прочим, оказалась изящнее. Классный материал потом дали: «У нас в гостях — кобра!» А под это дело — все проблемы цирка. Пулей прошёл. Другой раз авторы свои песни тут исполняют. Прямо под ухом воют. Тоже, знаете, не соскучишься. А вот неделю назад у нас тут взрыв был. Ей-богу, настоящий взрыв. Два стекла высадило, и штукатурка обвалилась вон в том углу. Изобретатель пришёл один…

Небогов, видимо, совершенно забыл, что сам же выделил для разговора всего десять минут.

— Слава! — окликнули его с соседнего стола. — У тебя пяти семечек, строк на пятнадцать, нет?

— Привет! — иронически ответил Небогов и даже помахал рукой. — Я же тебе в среду четыре дал!

— Ты ещё вспомни, сколько в прошлом году дал! Михаил Кольцов! Он только подвалы пишет!

— Ладно, ладно! Не сей панику! Подаю только по средам! — Небогов бросил взгляд на улыбающегося Игоря и спохватился: — Ах да! Мы несколько отвлеклись.

— Лично я не отвлекался, — заметил Игорь.

— Газета, знаете ли. Так я вас слушаю.

— Славка! — крикнул кто-то с другого конца комнаты. — Где гранки «Круглого стола»?

— У Марины! Все у Марины! — завопил Небогов. — Не мешайте беседовать с товарищем! Он из милиции, в конце концов!

Несколько любопытных голов повернулось в их сторону.

— Знаете что? — сказал Игорь. — Я не люблю лишней популярности. И кобру я с собой тоже не захватил. Давайте пройдёмся, а?

— Одну минуту, — поднял руку Небогов. — Сейчас все устроим. Пошли.

Он вскочил, шепнул что-то сидевшему невдалеке парню и, ловко лавируя между столами, устремился к двери. Игорь еле поспевал за ним.

Небогов провёл его в дальний конец широкого коридора и открыл низенькую дверь.

Они оказались в крохотной каморке без окон, со скошенным потолком, с которого свисала на шнуре тусклая лампочка. Кругом стояли ведра, валялись тряпки, мотки электрического шнура, какие-то верёвки, в углу были свалены веники, щётки на длинных палках. Тут же находились две колченогие табуретки.

— Царство тёти Паши, — объявил Небогов. — Используется для исповедей и тайных свиданий. Присаживайтесь. Уж здесь нас никто не потревожит, будьте спокойны.

— А если у кого-нибудь ещё назначено тайное свидание? — засмеялся Игорь.

— Все. Занято. Как в уборной, — ответил Небогов, запирая дверку на длинный, гнутый крючок. — Слушаю вас.

И уселся верхом на вторую табуретку.

— Так вот, — начал Игорь. — Первый вопрос. Вы что-нибудь слышали о директоре электродного завода?

— Ещё бы! Что касается меня, то выражение «слышали» неуместно. Я писал о нем фельетон.

— Он был опубликован?

— Нет, не был.

— Почему?

— Ну, видите ли. Тут у редакции были некоторые, соображения, — уклончиво ответил Небогов.

— Хорошо. Мы этим ещё займёмся. А пока вернёмся к началу. На основе чего вы написали фельетон?

Небогов задумчиво почесал бородку.

— Это вам обязательно надо знать? — осведомился он. — Видите ли, газетная этика…

— Сейчас не до этики, — сухо прервал его Игорь. — Погиб человек…

— Хороший человек! — вдруг запальчиво произнёс Небогов. — Это я вам говорю!

— Но тогда почему же… — начал было Игорь.

— Ладно! — снова прервал его Небогов. — Черт с ней, с этикой! Я вам сейчас все расскажу. Вы это дело расследуете, да? Я слышал, вы из Москвы приехали.

— Да, из Москвы.

— Правильно! Расследуйте, и получше.

— Вот вы и помогите.

— Вот я и помогу, — сердито ответил Небогов. — Все началось с анонимного письма в редакцию.

— Та-ак, — протянул Игорь, настораживаясь.

— Анонимка — это или подлость, или трусость. И всегда мерзость. Это уж опыт показал. Но она содержала конкретные факты. И острые. Их следовало проверить. Причём осторожно. Чтобы не оскорбить подозрением. Вы понимаете? Так вот это поручили мне.

— Когда пришла анонимка? — спросил Игорь.

— Скажу точно. Сегодня у нас двадцать седьмое? Значит, ровно два месяца назад.

— Выходит, до ревизии на заводе?

— Она как раз началась, когда я туда пришёл.

— Ясно. Ну, а дальше?

— Дальше я положил анонимку эту под сукно. Как «кобру под подушку». Вы читали такой роман? И стал ждать.

— Чего же ждать? — поинтересовался Игорь, игнорируя вопрос о романе.

— Конца ревизии, конечно. И вот оказалось, что факты подтвердились. И тогда я написал фельетон, — Небогов вздохнул. — Блестящий фельетон. Это все мне говорили.

— Почему же его не опубликовали?

Небогов снова вздохнул и, нахмурясь, почесал мизинцем бородку.

— Я сам так решил.

— Вы?!.

— Да, представьте. Дело в том, что я узнал Лучинина. Он ко мне пришёл сам, и мы с ним беседовали, — он скупо усмехнулся. — Как раз здесь, у тёти Паши.

— И что же?

— И… он мне понравился.

— Это выглядит не очень принципиально, — заметил Игорь.

— Вы меня не поняли! — Небогов даже вспыхнул от возмущения. — Мне нравятся только честные люди! Абсолютно честные! И я их нутром, чувствую. Слава богу, всяких навидался. И я, представьте себе, не поверил ревизии. Я подумал, что он будет бороться, — и чуть дрогнувшим голосом добавил: — Такое он производил впечатление.

Игорь смотрел на его бородатое, юношеское лицо с живыми карими глазами, ставшими вдруг строгими, почти злыми, на твёрдо сжатые губы, и ему почему-то захотелось обнять этого парня.

— Вы мне можете показать эту анонимку, Слава? А заодно и ваш фельетон?

— Анонимку, пожалуйста. А вот фельетон… Честное слово, я его выбросил. В корзину. Все три экземпляра. И даже от главного не попало… Константин Дормидонтович меня понял.

Потом Небогов принёс письмо.

Игорю достаточно было только взглянуть на него, и он узнал почерк. Тот самый! Неужели это Булавкин?

И ещё непонятно: откуда Булавкин мог знать факты, о которых писал? И так грамотно их изложить — технические вопросы, бухгалтерские. Странно, очень странно.

— Это письмо мне придётся у вас взять, — сказал Игорь.

— Ну и черт с ним! Берите, — брезгливо ответил Небогов.

— Теперь, Слава, второй вопрос, — продолжал Игорь. — У вас дома есть пишущая машинка?

Небогов с удивлением посмотрел на него.

— Есть. А что?

— Зачем же вы брали машинку у Черкасова?

— У Петра Андреевича? А-а, да, да, как-то брал! Чинить свою отдал. А тут срочная работа. Ну и потом… — Небогов смущённо усмехнулся. — Стихи кое-какие перепечатал.

— И никому эту машинку не давали? — с беспокойством спросил Игорь. — Никто на ней больше не печатал?

— А кому же давать? Сам, конечно, печатал.

«Та-ак, — подумал Игорь. — Что-то у нас с вами, уважаемый Пётр Андреевич, концы с концами не сходятся».

Начинало уже темнеть, когда он вышел из редакции, и ноги сами понесли его в горотдел. В гостиницу идти не хотелось.

А спустя часа два ему позвонил Виталий.

Деревня открылась внезапно и вся сразу, как только машина преодолела длинный пологий подъем.

В ушах Виталия ещё звучали последние напутствия друзей-туристов, перед глазами ещё стояли озорные и счастливые лица мальчишек, по очереди свистевших им вслед из голубого свистка. И вот перед Виталием уже деревня Пожарово, где живёт некий Витька Ведерников.

Десятка два или три изб, крытых потемневшей узорной дранкой, стояли в кажущемся беспорядке по обе стороны шоссе, окружённые редкими деревьями, с небольшими палисадниками, выходившими на улицу, и длинными огородами позади. Кое-где виднелись на пустырях белые срубы строящихся изб. Мимо домов, петляя по траве и песку, тянулись неровные колеи, иссечённые колёсами тракторов.

Вдоль шоссе тянулся старый, местами поломанный забор, за которым возле длинного сарая стояли облепленные землёй бороны, два колёсных трактора, грузовая машина на столбиках вместо колёс и огромный неуклюжий комбайн.

Напротив, через шоссе, виднелся большой тёмный дом с вывеской: «Чайная „Труд“». А рядом — другой дом, поменьше, тоже с вывеской: «Магазин». Возле них стояли запылённые машины и подводы.

Между избами по траве и глубоким колеям бродили куры, две козы на длинных верёвках упрямо тянулись к каким-то травинкам, выворачивая привязанные ноги. Стайки ребятишек оглашали криками деревню. На скамьях возле изб сидели старухи в платках.

Появление легковой машины, остановившейся на шоссе возле чайной, привлекло всеобщее внимание. Старухи, прекратив разговор, смотрели на приезжих. Редкие прохожие останавливались и, загородившись ладонью от солнца, разглядывали машину. Ребятишки, словно влекомые невидимым магнитом, со всех концов деревни потянулись к чайной.

Виталий, выбравшись из машины, нетерпеливо огляделся и сказал Углову:

— Ну, давай мне этого самого Витьку.

— Сейчас прибудет, — усмехнулся тот. — Их команда уже подтягивается.

И действительно, через минуту он поманил к себе вихрастого светлоголового мальчонку в длинных штанах, сползавших с голого живота.

Тот смущённо отделился от стайки приятелей и нехотя приблизился, пристально разглядывая свои пыльные босые ноги.

— Здорово, Витя, — сказал Углов.

— Здравствуйте, дядя Ваня, — заранее виноватым голосом ответил мальчик.

— И что это ты на земле ищешь?

— Ничего не ищу. Надо мне больно.

— Ну, конечно. Уже кое-что нашёл, да?

Мальчик вздрогнул и поднял на Углова испуганные голубые глаза.

— Это вы насчёт чего, дядя Ваня?

Углов усмехнулся.

— А вот давай лезь в машину, тогда узнаешь, на счёт чего. И Серёгу своего захвати, — кивнул он на смуглого мальчишку, старавшегося остаться незамеченным за спинами толпившихся в стороне ребят. — Закадычные друзья, — пояснил Углов, оглянувшись на Виталия. — Озорство и подзатыльники — все у них пополам, — и он поманил мальчика пальцем: — Давай, давай, Серёга.

Тот, потупясь и загребая босыми ногами пыль, приблизился к Углову.

— Вот что, братцы, — строго сказал тот. — Помощь ваша требуется. И чтоб мне тут за вас не краснеть. Ясно?

Очутившись в машине, ребята оживились и, поняв, что кара им не грозит, принялись наперебой рассказывать, обращаясь то к Углову, то к Виталию.

Да, да, они ходили за грибами — нынче тьма маслят да лисичек, — когда наткнулись в лесу на машину. А в ней кровь, честное слово, вот не сойти с места, — кровь! Сейчас, совсем скоро, они дяденьке покажут, где та машина свернула в лес.

Действительно, километра через три начались открытия.

Первое, что все увидели, это осколки стекла, усеявшие шоссе в этом месте, и графитно-чёрный след резкого торможения.

Виталий приказал ребятам не выходить из машины и вместе с Угловым приступил к осмотру.

Он то опускался на корточки, внимательно осматривая растрескавшийся, залатанный асфальт, то осторожно и медленно подвигался вперёд, обходя какие-то места, и снова замирал, устремив взгляд себе под ноги.

— Так, так… интересно, я тебе доложу, — негромко говорил он следовавшему за ним по пятам Углову. — Это, брат, не авария. Другой машины тут не было… И стекло выбили… Изнутри, между прочим. Все оно тут, пожалуй… И вот, гляди-ка… — он опустился на корточки, потом встал на колени, опираясь руками об асфальт. — Кровь… Вот на этом осколке… И ведь не порез. Растёрто оно, видал как?.. И на внутренней, стороне…

Виталий поднялся, отряхнул колени и тут же убедился, что руками испачкал их ещё больше. Он коротко усмехнулся, но, тут же посерьёзнев, взглянул на Углова.

— Драка была, — убеждённо сказал он. — Драка внутри машины. С кем-то Булавкин дрался. Перед этим, ещё в городе, посадил его к себе. Знакомый, выходит. А место глухое… — он огляделся. — Вон какой лес кругом стоит. Тут крика никто не услышит.

— Тут и выстрела не услышишь, — мрачно заметил Углов. — Знал, куда заехал.

— Да, это ты прав, — Виталий вздохнул. — Ну, пойдём дальше. Итак, подрались они. Чем это кончилось, нам пока неизвестно. Но машина дальше поехала. Видишь? Уже вон куда, к обочине…

Виталий медленно пошёл вдоль следа. Углов, как тень, следовал за ним.

— Так, — продолжал Виталий, останавливаясь. — Вот здесь она перевалила через кювет и пошла по просеке… Как же он эту просеку в темноте нашёл? Значит, вылез, осмотрелся… Ну что ж, пойдём в лес? — Он оглянулся на Углова.

— Пошли, — согласился Углов, спускаясь в кювет.

Виталий махнул рукой и крикнул:

— Ребята! Давай сюда!

Мальчишки с нетерпением ждали этого момента и мигом выкатились из машины.

Неширокая, вся в кочках просека, заросшая высокой травой и молоденькими, чуть выше травы, ёлочками, хорошо сохранила следы проехавшей машины Булавкина.

Ребята наперебой суетливо галдели:

— Ещё недолго, дяденька… Вон у той сосны косой… А тут вон как её тряхнуло, стекло аж осыпалось…

Виталий пристально вглядывался в неровный, местами исчезающий след машины. Осколки стекла он увидел ещё раньше ребят.

Все ждали, пока он двинется дальше.

Наконец добрались до покосившейся сосны.

И тут же, почти рядом с ней, среди кустов Виталий увидел старый зеленоватый «газик», тот самый, на котором Булавкин довёз их с Игорем до гостиницы.

«Газик» стоял, припав на один бок, дверцы его распахнулись настежь, и вид у него был какой-то сиротливый, будто звавший на помощь.

— Истоптали тут все небось, — досадливо сказал Виталий. — Исхватали, черти.

Ребята испуганно заверещали:

— Не, дяденька, не!.. Мы как увидели, что там все в крови, как дунем!.. Витька в книге читал — ни за что хвататься нельзя…

— Ладно, ладно. Сейчас поглядим. Вы стойте тут.

Виталий махнул рукой и осторожно двинулся к «газику».

Да, следов было много, и чётких отпечатков подошв обнаружить не удалось. Виталий чуть не на коленях исползал все вокруг. Трава, цветы, мох были стоптаны, расплющены, перемешаны с землёй.

Постепенно Виталий все дальше отходил от машины и вдруг замер.

— След волочения... — прошептал он и сразу почувствовал, как тяжело забилось сердце.

Широкая полоса травы, огибавшая ближайшие кусты, была примята совсем недавно и только начинала приподниматься. Виталий нагнулся над ней, и его острый глаз сразу обнаружил на некоторых травинках бурые пятнышки крови. Эксперт, конечно, завтра проверит. Но это, без сомнения, кровь!

Виталий медленно пошёл, не спуская глаз с примятой травы, продираясь сквозь кусты, чтобы только не наступить на приподнимавшиеся уже травинки. Внезапно в траве что-то мелькнуло. Виталий кинулся к этому месту, но споткнулся, упал, больно стукнувшись коленом о какой-то сук, падая, раскровенил себе руку и невольно на секунду зажмурился, когда ветка ударила по лицу. Поднявшись, он уже не видел лежавшего в траве предмета. Тогда он выполз из кустов и стал медленно, осторожно шарить вокруг себя.

На шум появился встревоженный Углов.

— Ищи, — тяжело дыша, приказал ему Виталий. — Здесь что-то лежит.

Вдвоём они долго ползали по траве, осматривая все вокруг. Наконец Виталий радостно вскрикнул:

— Вот он!

Это был окурок дешёвой папиросы. Не притрагиваясь, Виталий внимательно рассмотрел его.

Вместе с Угловым они двинулись дальше.

Сделав несколько шагов и обогнув куст, оба увидели сильно вмятое углубление в траве. Дальше никаких следов уже не было.

— Он тут лежал, — сказал Виталий. — А потом… ушёл, что ли.

— Или его унесли, — добавил Углов.

— Да, — согласился Виталий. — Наверное, унесли.

Они постояли ещё с минуту, молча глядя на смятую траву, потом вернулись к машине.

— Завтра приедет эксперт, — сказал по дороге Виталий. — Все это надо сохранить до него.

Уже начинало темнеть, и машину обследовали торопливо и не очень тщательно. В ней тоже была кровь на переднем сиденье, на полу, стенках, на приборной панели. На руле оказались отпечатки пальцев, некоторые из них, видимо, были годны для идентификации.

В лесу быстро сгущались сумерки.

В последний раз осматривая машину, Виталий озабоченно повторил:

— Все это надо сохранить до завтра, — и, подумав, добавил: — Вот что, Ваня. Тебе придётся остаться. Я сейчас поеду в деревню, отвезу ребят, позвоню в город и вернусь. Заночуем тут. Утром приедут наши. А ночью… Ночью может кто-нибудь сюда вернуться. Ты понимаешь?

Углов кивнул.

— Поезжай. Сейчас совсем темно станет. И пожевать чего-нибудь захвати.

Виталий с мальчишками долго шли по просеке, натыкаясь на кусты и деревья. Потом тоже долго ехали до деревни. И звонил Виталий по телефону, как ему казалось, тоже очень долго, потому что все это время он думал об Углове, оставшемся в лесу у машины, к которой каждую минуту мог кто-то подкрасться в темноте. А если подкрадутся двое?…

Следующий день было воскресенье.

Тем не менее Игорь Откаленко проснулся с первыми лучами солнца, позолотившими белый плафон лампы под потолком. И сразу подумал о Виталии. Как он там? И что он нашёл? Ну, нашёл он, положим, машину Булавкина, причём в лесу. Это Виталий успел сказать по телефону. Но что дальше? Эх, надо было бы самому туда поехать. Впрочем, тогда Виталию пришлось бы беседовать с Черкасовым… Мысль о Черкасове пришла Игорю, когда он брился. И с этого момента Откаленко уже думал только об одном: скорее в горотдел! Оперативная группа должна была выехать в Пожарово с рассветом. Надо обязательно проверить! Игорь сам себе не мог отдать отчёт, почему вдруг его охватило такое беспокойство.

А тут ещё надо подготовиться к встрече с главбухом. Этот господин ему вчера заявил: «По воскресеньям я пью кофе в десять. Так что прошу к одиннадцати». И тон был такой, словно профессор разрешает себя побеспокоить студенту-двоечнику. Ну, поглядим, уважаемый Валентин Григорьевич, как вы объясните нам ваши бухгалтерские фокусы…

В горотдел Игорь почти бежал по пустынным улицам. Уехали или не уехали?..

Уехали! Дежурный весело и чётко доложил ему об этом, вскочив из-за стола. Он словно ждал появления капитана Откаленко в этот ранний час. И без запинки назвал фамилии уехавших. Даже удивительную кличку собаки — Бог.

— Мы так и говорим, — засмеялся он. — «С Богом поехали». Значит, будет порядок. Это, знаете, не собака, а… — он сделал неопределённо-восторженный жест рукой. — Её даже в Москве знают!

Потом Игорь поднялся в кабинет Томилина и достал из сейфа бумаги.

Через час дежурный принёс ему сводку происшествий по городу.

— По области тоже скоро получим, — доложил он.

Игорь внимательно просмотрел сводку. Драка на вокзале, угон мотоцикла, пьяный дебош в квартире, пожар в доме на улице Гоголя, в вытрезвитель доставлено двое пьяных, кража из сарая… Ничего такого, что бы его заинтересовало, в сводке не было.

Он снова углубился в бумаги.

Ровно в одиннадцать Игорь уже звонил в квартиру на третьем этаже нового дома по улице Декабристов.

Дверь открыла маленькая седенькая женщина в переднике. Она окинула Игоря насторожённым взглядом исподлобья и сказала:

— Валентин Григорьевич ждут. Вон туда проходите.

И указала скрюченным пальцем на одну из дверей. Игорь постучал.

— Да, да! Прошу! — ответил ему сочный бас из-за двери.

Навстречу Игорю поднялся с дивана, отложив книгу, высокий, тучный человек в малиновом халате. Розовое, царственно-холёное лицо его с отвислыми щеками и мешочками под глазами несло на себе отпечаток благодушия и сытости. «Превосходное пищеварение, — иронически подумал Игорь. — И нервная система тоже».

Олешкович провёл пухлой рукой с толстым, врезавшимся в палец обручальным кольцом по седым волосам, потом протянул её гостю. Рука была огромной и: удивительно мягкой.

— Прошу, — повторил он, плавно указав на мягкое кресло около журнального столика, и, опустившись в другое, напротив, спросил, запахивая полы халата. — Чем могу служить?

— Хотелось бы, Валентин Григорьевич, уточнить некоторые факты по делу Лучинина, — ответил Игорь. — Но прежде, каково ваше мнение вообще поэтому делу?

— Гм, «вообще»…

Олешкович удобно откинулся на спинку кресла и сплёл руки на животе, вертя большими пальцами, потом сдвинул вверх мохнатые брови и неопределённо пожевал губами.

— Так вот, видите ли, вообще скажу вам приватно: Евгений Петрович мне весьма импонировал. Весьма! Человек дельный, мыслящий и к тому же обаятельный. Однако горячий и спорщик. Приходилось иной раз, так сказать, охлаждать. При этом надо заметить, не обижался. Да-с. Словом, — Олешкович развёл руки, — как угодно, но обвинениям в его адрес поверить не в силах. Да-с, не в силах.

— Однако некоторые факты все же требуют уточнения, — упрямо возразил Игорь, доставая бумаги.

— Извольте. Что могу, уточню.

— Ну вот, к примеру, — Игорь взял одну из бумаг, — факт выплаты денег некоторым рабочим по приказу Лучинина, хотя нарядов на выполненную ими работу не было. Как это объяснить?

— Весьма просто, — пожал плечами Олешкович, потом наклонился к столику и двумя пальцами придвинул к Игорю полированный ящичек на подставке. — Прошу. Курите.

Он слегка приподнял ящичек, и на его поверхности через образовавшуюся на миг прорезь появилась длинная папироса.

— Спасибо. Я привык к своим, — ответил Игорь, доставая из кармана сигареты.

— Да, да. Конечно, — согласился Олешкович, беря папиросу. — А я, знаете, никак к этим сигаретам не привыкну.

Они закурили от зажигалки, которую Игорь предупредительно протянул через столик Олешковичу. Глубоко затянувшись, тот продолжал:

— Да-с. Так вот, позвольте заметить, объяснение тут весьма простое. Пресловутые эти наряды существовали. В нашей книге регистрации они значатся поступившими. Но к моменту ревизии их у нас не оказалось.

— То есть как это не оказалось?! — удивлённо воскликнул Игорь.

— А вот так и не оказалось, — развёл руками Олешкович. — Работник бухгалтерии получил у меня за это строгий выговор.

— Но, позвольте, Валентин Григорьевич, кому же это понадобилось их украсть?

— Ума не приложу. Но факт. Украли. И, замечу, не мои работники. Иначе они и в книге учёта что-нибудь выкинули. Люди понимающие.

— Та-ак, — задумчиво протянул Игорь. — Но как же комиссия?

— Отказалась принять во внимание. Точнее, заявили, что наряды, видимо, были фальшивые и, узнав о ревизии, их поспешили уничтожить. Величайший абсурд, доложу вам. И это своё мнение от комиссии я не скрыл, Игорь сделал пометку в бумаге и спросил:

— Вы мне потом разрешите познакомиться с этой книгой?

— Ради бога. Заодно побеседуете и с моим работником. Бурашникова Анна Николаевна. Весьма квалифицированный бухгалтер. Утерять эти наряды никак не могла.

«Бурашникова, Бурашникова… Где-то мне попадалась эта фамилия…» — подумал Игорь.

— Ну, хорошо, Валентин Григорьевич, — сказал он. — А как объяснить такой, например, факт? Лучинин передал Барановскому комбинату некоторое оборудование, объявив его утильным. А вы спустя четыре месяца направляете на комбинат счёт за это оборудование. Следовательно, оно не было утильным, так получается?

— Не совсем, — усмехнулся Олешкович. — Тут, изволите видеть, есть одна деталь. Оборудование мы отдали утильное. Это верно. Но потом комбинат прислал нам счёт по командировкам. А у нас по этой статье денег не оставалось. Что тут делать? Я и вспомнил об этом оборудовании. Евгений Петрович было вспылил. Я ему свои резоны выставляю. Он ни в какую. Поспорили. В конце концов подписал. Комбинат счёт этот принял. Баланс и сошёлся. Я это все от комиссии тоже не скрыл. Но опять-таки во внимание принято не было.

Они ещё долго обсуждали различные пункты акта.

Олешкович, несмотря на свои барственно-величественные манеры, изысканные выражения и малиновый халат с золотыми кистями на поясе, нравился Игорю все больше. За всем этим явственно ощущались безукоризненная честность, тонкая наблюдательность и безбоязненная прямота суждений.

Игорь согласился даже выпить чашечку кофе, который им принесла на подносе маленькая старушка в фартуке. Кофе оказался превосходным. По этому поводу Олешкович заметил:

— Рецепт заварки из Ирана вывез. Пришлось во время войны побывать. Могу поделиться, если желаете. Истинное наслаждение будете получать.

— Спасибо, Валентин Григорьевич. А не поделитесь ли мнением о некоторых товарищах? Вы ведь людей на заводе знаете.

— Ради бога! Если хоть в малой степени полезным окажусь.

Видно было, что Олешкович тоже проникся симпатией к своему молодому собеседнику.

О Черкасове он сказал пренебрежительно:

— Специалист, конечно, неплохой, но человек… Уважения не испытываю, признаться.

— А вот у вас там есть шофёр Булавкин. Что он за человек, на ваш взгляд?

Олешкович пожал плечами.

— Этого знаю мало. Да вот, видите, какой номер выкинул.

— Он, возможно, не один номер выкинул, — заметил Игорь. — Вот, поглядите, это письмо в редакцию газеты.

Олешкович, далеко отставив письмо от глаз, внимательно прочёл его, потом покачал массивной головой.

— Не он писал.

— Почему вы так думаете?

— Сведения-то эти откуда у него?

— Вот и я думаю: откуда? — и, помедлив, Игорь неожиданно спросил: — Скажите, а все эти факты Черкасов, например, мог знать?

— Отчего же? Мог, конечно, — пожал плечами Олешкович и брезгливо поморщился. — Омерзительно! Руки надо мыть после такого «документа». А есть, знаете, превосходные у нас люди. Вот, к примеру, Симаков Иван Спиридонович. Благороднейший человек, скажу вам. Умница. Бригадир слесарей. Так это разбойное племя на него просто молится. Редкое явление, доложу. Между прочим, член партбюро. Бо-ольшим уважением пользуется. Весьма рекомендую познакомиться.

«Симаков, Симаков… — пронеслось в голове у Игоря. — Это же он говорил Филатовой о Носове. Вот кстати…»

— Как бы мне с ним повидаться, Валентин Григорьевич? Хорошо бы сегодня же.

— А вот мы сейчас ему позвоним.

И Олешкович тяжело поднялся, опираясь руками о поручни кресла.

…Час спустя Игорь уже шёл через весь город, отыскивая улицу со странным названием Лесной Тупик.

По дороге он вспоминал свой разговор с Олешковичем и терялся в догадках. Значит, кто-то украл наряды! Но кто же? Это не мог сделать Булавкин. Он не имел доступа в бухгалтерию, да если бы и проник туда, то ни за что не нашёл бы этих нарядов. Кто же тогда? Носов? Тоже сомнительно. Если же принять версию, что они с Булавкиным убили Лучинина, «закопали», то зачем им надо было вообще писать анонимки? А если они решили «закопать» его, так сказать, в переносном смысле, то есть попросту оклеветать, то откуда у них появились такие факты? Что-то не сходятся тут концы с концами. Какое-то ещё звено существует в этой второй цепочке…

Улица с удивительным названием оказалась на окраине и действительно упиралась в небольшой лесок. Последние её дома исчезали среди деревьев.

Было уже около четырех часов дня. Игорь изрядно устал. Кроме того, очень хотелось есть.

Домик Симаковых оказался одним из последних, уже в самом лесу, и калитка выходила на небольшую поляну.

Игорь сразу угадал Симакова в худом, усатом человеке, сидевшем на скамье у калитки, с маленькой девочкой на руках.

Узнал, видимо, его и Симаков. Он неловко поднялся, обхватив девочку рукой, и махнул Игорю.

— Вы, наверное, так-эдак, меня отыскиваете, — чуть заикаясь, сказал он. — Симаков я.

— Точно, Иван Спиридонович, вас и отыскиваю, — улыбнулся, подходя к нему, Игорь. — Здравствуйте.

— Ну, в дом прошу.

— А может, на скамейке посидим? Хорошо у вас тут, как на даче. И тень вон какая.

— Можно и тут, — согласился Симаков. — Вот только, так-эдак, дите бабке отдам. Молодые-то наши, значит, в отпуск, а мы с бабкой, так-эдак, маемся вот, — и он любовно погладил девочку по русой головёнке. — А вы сидайте, сидайте, — закончил он, указав на скамью. — Я сейчас.

Неожиданно лёгкой, какой-то даже летящей походкой он направился к дому, прижимая девочку к себе и словно не ощущая её тяжести.

Через минуту Симаков вернулся, опустился рядом с Игорем на скамью и закурил, перекинув ногу на ногу и упёршись локтем в колено.

— Насчёт чего же, так-эдак, разговаривать будем? — спокойно, без тени любопытства спросил он.

— Да, вот насчёт Лучинина, — негромко сказал Игорь, словно извиняясь за столь скорбную тему предстоящего разговора.

— Понятно, — кивнул головой Симаков и снова спросил: — Из Москвы, выходит?

— Из Москвы.

— Понятно, — повторил Симаков, сдувая пепел с коротенькой, измятой сигареты.

— Что же это с ним случилось? — спросил Игорь. — Как думаете, Иван Спиридонович?

— Думаю, как он мог, так-эдак, на себя руки наложить? — досадливо произнёс Симаков. — Ив голове это никак не помещается.

— Ну, а все неприятности? С другой стороны — Филатова…

Симаков вдруг резко повернулся и строго, даже сурово сказал:

— А вот она здесь, так-эдак, ни при чем.

— Я не о том хочу сказать.

— Сказать, может, хотите не о том, а думаете о том, раз дознались, — возразил Симаков. — Так я о том вам сразу скажу. Чтобы потом не возвращаться. Таня — чистейшая душа, чистейшая. Я её, так-эдак, вон с каких пор знаю, — он протянул заскорузлую ладонь над землёй. — И от той своей любви она мук приняла ох сколько. И он её, кажись, полюбил… Но семью его разрушать она не хотела. Уволиться решила, из города нашего уехать, это вот да. Хотела. Но чтоб через это он жизни себя лишил, так-эдак, — не поверю. Сильный был человек, Евгений Петрович, добрый человек, вот как я скажу.

Он смял между пальцами окурок сигареты, далеко отбросил его в сторону и огорчённо добавил:

— А насчёт брехни вокруг него, то мы ему прямо, так-эдак, сказали: «Дело, Петрович, не кончено. Мы дальше пойдём». А он ещё осерчал: «Я, — говорит, — так-эдак, и сам дальше пойду». И вот куда пошёл…

Оба помолчали. Потом Игорь сказал:

— Филатова говорила мне, что грозил ему Носов. Закипать грозил. И она того Носова, мол, боится.

— Насчёт этого, помнится, я ей сам, так-эдак, сказал, — кивнул задумчиво Симаков. — Мутный человек.

— И на Евгения Петровича злость имел?

— Он на весь свет злой.

— Кем он у вас работает?

— Мастером, так-эдак. Евгений Петрович ему два выговора дал, а потом вообще уволить собирался.

Симаков сидел сгорбившись, подперев ладонью подбородок, и, не отрываясь, пристально смотрел куда-то в одну точку.

Опять помолчали.

Потом Игорь задумчиво произнёс:

— Самоубийство случилось двенадцатого, в пятницу. Где был в тот день Носов, случайно, не знаете? — и тут же слабо усмехнулся: — Впрочем, как вы можете знать?

— Да уж, — согласился Симаков. — Знать неоткуда, так-эдак. А хорошо бы знать…

Когда они распрощались, начало смеркаться. Напоследок Игорь записал адрес Носова.

«Ну, все на сегодня, — сказал он себе, устало шагая по улице. — Теперь только бы поесть». В голове вдруг возникла тревожная мысль о Виталии. Что там происходит сейчас, в этом Пожарове? Что Виталий узнал там?.. Носов… Неужели он пошёл на убийство? Вместе с Булавкиным? Но зачем тогда анонимки?..

Дойдя до перекрёстка, Игорь огляделся.

Он уже начал неплохо ориентироваться в этом городе. Сейчас, например, ему надо повернуть направо. А вот если пройти дальше, то можно попасть на улицу Гоголя. Там живёт Носов…

Игорь, никуда не сворачивая, решительно двинулся дальше.

Через несколько минут он уже шёл по улице Гоголя, косясь на номера домов, которые, однако, не так-то просто было разглядеть в сгущавшихся сумерках.

Но вот впереди возникли очертания невысокого двухэтажного дома. Из подъезда выскочила какая-то мужская фигура. Насвистывая, человек стремительно и в то же время как-то беззаботно двинулся прямо навстречу Игорю.

Когда они поравнялись, Игорь удивлённо воскликнул:

— Слава! Это вы?..

Перед ним стоял бородатый Небогов, тоже удивлённый неожиданной встречей.

— А это вы? — в свою очередь, спросил он.

— Представьте себе, — засмеялся Игорь. — Но как вы сюда попали?

Небогов иронически поклонился.

— Я не спрашиваю, сэр, как сюда попали вы. Что же касается меня, то я имею честь жить вот в этом доме, — и он указал на подъезд, откуда только что вышел.

— В этом доме? — недоверчиво переспросил Игорь, еле скрывая охватившее его волнение. — А в какой квартире?

— С вашего разрешения, в седьмой, — с прежней иронией, хотя и несколько озадаченно, ответил Небогов.

— И вы там живёте… один?

— Нет, зачем же. Во-первых, у меня есть неплохая сестра. Очень симпатичная, рыжая учительница. Могу познакомить. Во-вторых, есть, к сожалению, сосед. Очень малосимпатичная личность.

— Сосед?..

— Именно. По фамилии Носов. По имени Василий Павлович. Чтоб мне его всю жизнь не видеть, как говорят в Одессе.

Игорь тем временем уже овладел собой и, взяв Не-богова под руку, весело сказал:

— Отлично. Я вас провожу, куда бы вы ни шли. Делать мне все равно нечего.

Он уже забыл об усталости и голоде и лихорадочно соображал, как ему теперь поступить.

Было ещё совсем рано. Небо на востоке только-только порозовело. На траве заблестели капли росы, и где-то высоко, в зеленой кипени листвы, застучал дятел. Но под разлапистыми старыми елями, за кустами, 3 дальней лесной чаще ещё таилась ночная тьма. А на самой просеке таяла в воздухе молочная дымка тумана.

Накренившаяся среди кустов машины, ночью казавшаяся таинственной и огромной, сейчас проступала, как с переводной картинки, всеми своими блестящими от росы чёрными колёсами, грязно-зелёными, распахнутыми настежь дверцами с застрявшими осколками стёкол, тупым, словно обрубленным, капотом. Маленький «газик» будто спрашивал: «Что со мной случилось? Как я тут очутился?»

Виталий переложил пистолет в другую руку и, опираясь о землю, осторожно вытянул затёкшую ногу, стараясь не разбудить спавшего рядом Углова.

Итак, ночь прошла. И никто не появился возле брошенной машины.

Со стороны шоссе вдруг разорвал лесную тишину автомобильный гудок, длинный, резкий. Потом второй, третий.

Виталий обрадованно вскочил, но тут же, морщась, опёрся о ствол дерева. Как же он отлежал себе все бока, ни выпрямиться, ни вздохнуть, и ноги как ватные.

— О черт! — с усилием произнёс он.

— На охоту надо ходить, — засмеялся проснувшийся Углов и кивнул в сторону шоссе. — Наши приехали. Пошли встречать.

Через полчаса вокруг сиротливо стоявшего «газика» уже кипела работа.

Эксперт, немолодая, полная женщина в милицейском кителе и сапогах, аккуратно сняла на специальную плёнку отпечатки пальцев с руля и приборной панели, соскоблила пятна крови с подушек сиденья и с помощью лупы стала осматривать внутренность машины.

Тем временем Виталий рисовал на листе бумаги схему места происшествия. Он старательно изобразил лес, просеку, шоссе, время от времени откидываясь назад и как бы со стороны любуясь своей работой. Затем принялся шагами измерять расстояния.

Неожиданно его позвала эксперт. Она обнаружила в машине окурок с характерным прикусом. Осторожно разглядывая его, Виталий подумал: «Передний левый зуб острый, как у волка». Он отдал окурок эксперту и вспомнил про свою находку.

— Такой же самый, — и задумчиво добавил: — Между прочим, это не Булавкина. Буду интересоваться группой слюны.

Проводник с огромной овчаркой на поводке кружил вокруг, ворча себе под нос:

— Стадо слонов столько не истопчет. Разве тут след возьмёшь? А, как думаешь? — обратился он к собаке.

Та подняла умные коричневые глаза и потёрлась мордой о его сапог, словно говоря: «Ничего, мы все-таки поработаем». Проводник усмехнулся и потрепал её по мощной шее.

К ним подошёл Виталий.

— А ну, дай-ка ей для информации, — он протянув, проводнику коробочку с окурками и пуговицей, найден ной в машине.

Но проводник сначала понюхал её сам и с укором сказал:

— В коробке табак был.

Он высыпал на ладонь окурки и пуговицу и протянул собаке. Та шумно, как пылесос, втянула воздух с его ладони и закружила вокруг, уткнув морду в траву.

— Ищи, Бог, ищи, — повелительно сказал проводник.

— На бога надейся, а сам не плошай, — засмеялся Виталий. — Надо же такую кличку дать. Не щадите чувств верующих.

— Сам себе выбрал, — усмехнулся проводник. — Вдруг откликаться стал. Ещё в школе. Как я в сердцах бога помяну, он со всех ног ко мне. Так и пошло. Уж начальство…

В это, время собака неожиданно рванула в сторону, и он, не удержавшись, повалился на Виталия.

— О черт! Смотри-ка, взяла!

Вдвоём они кинулись вслед за тянувшей их куда-то в кусты собакой.

Она бежала все дальше, уверенно, нигде не задерживаясь, ловко огибая деревья, продираясь сквозь редкие кусты, с шумом втягивая в себя воздух и временами нетерпеливо, сердито рыча.

По лесу бежали долго, выбиваясь из сил, задыхаясь, оцарапанные, исхлёстанные ветвями, не решаясь остановить собаку и хоть на миг перевести дыхание.

Лес между тем стал редеть, и вскоре показалась деревня.

Мирно вились дымки над избами. Во дворах орали, надсаживаясь, петухи. Застрекотал трактор, и словно в ответ ему остервенело затявкали деревенские псы. Где-то, как потерянная, мычала корова. Деревня просыпалась.

Виталий и проводник, мокрые от пота, тяжело дыша и поминутно спотыкаясь, бежали по лугу. Вернее, им только казалось, что они бегут, и собака, видимо поняв, что большего от них уже не добиться, ослабила натянутый, как струна, поводок. Она тоже устала, мохнатые, с чёрными подпалинами бока её тяжело вздымались, но морда по-прежнему не отрывалась от земли. Лишь изредка она вдруг оборачивалась и тихо нетерпеливо повизгивала, словно говоря хозяину: «Ну, что же ты отстаёшь? Бежим, бежим».

Но около первых же изб уверенность покинула её. Она начала метаться из стороны в сторону, ища потерянный след. Проводник вернулся с ней назад. Собака уткнулась мордой в траву, кинулась вперёд, но через минуту снова начала, повизгивая, крутиться на месте. Так повторилось несколько раз. Наконец она устало улеглась на траве и виновато подняла умную морду.

— Все, — вздохнул проводник, вытирая рукавом потный лоб.

— Значит, человек тот пришёл в деревню, — сказал Виталий.

Он тяжело опустился на землю возле какой-то избы, упёршись спиной в низкий палисадник. Рядом уселся проводник. Собака растянулась у их ног, положив морду на вытянутые лапы, и закрыла глаза, только уши её чутко вздрагивали.

— Попробуем рассуждать, — доставая трубку, сказал Виталий. — Человек этот — скорей всего, конечно, Булавкин — после драки, весь в крови, пришёл в деревню. Ночью. Зачем он пришёл?

— Может, ранен был?

— Возможно. Хотя и не сильно. Иначе не прошёл бы столько по лесу, да ещё в темноте. А вообще-то, он не сюда ехал, конечно. Тут слишком близко, чтобы скрыться, если он собирался скрыться. И машину для этого угонять не стоило. Зачем же он пришёл?

Виталий минуту задумчиво пыхтел трубкой. Потом решительно произнёс:

— Ясно одно. У него тут есть знакомые. Он, видимо, решил у них заночевать, переодеться и утром двинуться дальше.

— Пожалуй, что так, — согласился проводник.

— Отправляйтесь теперь назад, — сказал ему Виталий. — К нашим. И возвращайтесь в город. Машину забирайте. Держать около неё засаду бесполезно. Никто уже не придёт. А Углов пусть меня тут разыщет. Ну, скажем, в чайной. Заодно перекусим.

На том и порешили.

Виталий с усилием поднялся, кое-как отряхнулся, заправил перепачканную рубаху и двинулся через деревню к шоссе.

«Представляю себе мой видик», — подумал он, перехватив удивлённые взгляды двух женщин, возившихся с вёдрами у колодца.

Около чайной, как и накануне, стояли машины и подводы, лошади, мотая головами, жевали сено.

В самой чайной народу было много. За столиками ели, курили, громко переговаривались, кто-то смеялся, кто-то спорил.

Виталий протиснулся к стойке, сунув руку в карман, где лежал пистолет.

Молодая женщина в аккуратно повязанной цветной косынке и белом фартуке, только что весело шутившая с кем-то, хмуро сказала ему:

— Спиртное у нас после двенадцати. Ступай пока.

Виталий усмехнулся. «Вид мой продолжает действовать на местное население», — подумал он и попросил бутылку молока и сардельку.

— Спиртное не употребляю, — строго добавил он.

— Оно и видно.

— Плохо смотришь, хозяйка.

Женщина уже внимательней посмотрела на него, и, видимо, в душе у неё шевельнулось какое-то сомнение.

Все столики были заняты, и Виталий пристроился на краю длинной стойки.

— А чего же ты такой чумазый? — спросила женщина и, сама уже не очень веря тому, что говорит, добавила: — Под забором небось ночевал?

Виталий с набитым ртом помотал головой, потом коротко пояснил:

— В лесу.

Последние из посетителей отошли тем временем от стойки, и женщина с любопытством повернулась к Виталию.

— Чего же так, в лесу-то? — спросила она, опускаясь на табуретку по другую сторону стойки.

— Служба, — ответил Виталий. — Человека одного ищем.

Женщина соболезнующе покачала головой.

— Надо же… А что за человек-то?

— В среду ночью к вам в деревню пришёл. Ночевал у кого-то.

— Чужой, что ли?

— Ага…

— Не было у нас тут чужих. А то бы знала. Это вы вчера на машине приехали, мальчишек наших возили?

— Мы…

Виталий ел жадно и в ответ только кивал головой. Потом вдруг вспомнил, как мама обычно говорила ему за ужином: «Не набивай так рот, это неприлично», — и усмехнулся.

— Что смеётесь? — спросила женщина. — Не верите? Мой-то — здесь бригадир. В четверг на рассвете. Как раз все дома обходил насчёт коров. Не было у нас чужих в деревне, уж я вам верно говорю.

Виталий, нахмурясь, допил своё молоко.

А потом в чайной появился Углов. Пробираясь между столиками, он еле успевал пожимать тянувшиеся к нему руки.

— Моё почтение, Иван Кириллович… Привет, Ваня… Садись, подвинемся… Ваня, сюда давай!.. — неслось отовсюду.

Углов, видно, был личностью популярной и уважаемой.

— Здравствуйте, Иван Кириллович, — просияла женщина, когда Углов добрался до стойки. — Уж чем вас угостить, не знаю?

— Ставь, Дуняша, беленькую, — весело ответил Углов.

— Знаю я вашу беленькую, — засмеялась та, доставая бутылку с молоком. — В товарище вашем только обозналась.

Полчаса спустя Виталий и Углов сидели на скамейке около чьей-то избы и обсуждали создавшееся положение.

— Дворы тут наперечёт все знаю, — говорил, покуривая, Углов. — Два-три непутёвых мужика есть, конечно. Через «Труд» все пропивают. Знаем их.

— А связи у кого с городом? — спросил Виталий. — С кем может Булавкин тут дружить?

— Связи?.. — задумчиво повторил Углов. — Связи, конечно, есть. Вот, к примеру, у Буракова дочка в городе работает. Приезжает с мужем. У Анашина брат тоже.

— Где этот брат работает?

— Брат-то? На электродном.

Виталий насторожённо взглянул на Углова. А тот, вздохнув, добавил:

— Непутёвые, между прочим, братцы. На выпивку слабы. И сразу драться лезут. Каждое воскресенье тут с ними хлопоты.

— Сегодня как раз воскресенье.

— Пока вот тихо.

— А знаешь что? — предложил Виталий. — Давай-ка заглянем к ним, а? Все-таки и Булавкин с электродного.

— Можно, — согласился Углов и, критически оглядев Виталия, добавил: — Только сперва надо тебе того… — он сделал неопределённый жест руками, словно лепя чего-то в воздухе. — Пошли к бригадиру. Свояк он мне.

В доме бригадира их встретили шумно и радостно. Ребятишки с воплем повисли на Углове. Сам хозяин, огромный и усатый, с утра одетый по-воскресному, в белой рубашке с галстуком, читал у окна газеты за всю неделю сразу. Очки косо и неудобно сидели на его широком носу. Он долго тряс руку Виталию.

— Рад. Душевно рад, — гудел он довольным басом. — Гостями будете…

Когда Углов объяснил, зачем они пришли, вокруг Виталия началась суматоха.

В конце концов отмытый и выбритый, в чистой рубашке, отутюженных брюках и до блеска начищенных ботинках, раскрасневшийся от смущения, он вышел на улицу вслед за Угловым.

Подбежавший к ним уже знакомый Витька, захлёбываясь, сообщил, что приезжали две машины с собакой. И «газик» на буксире приволокли. Мотор у него целый, но дяденька говорил, что сел аккумулятор. А потом все в город уехали, а одна машина стоит у чайной.

Пришлось сначала идти туда.

Солнце уже перевалило за полдень, когда Виталий и Углов подошли наконец к дому Анашина.

Хозяина на месте не оказалось.

— В город уехал, — сказала его жена, высокая, бледная женщина с суровым лицом. — Дома-то у него занятиев нет.

— Что ж брат-то не приехал? — спросил Углов.

— Да уж третье воскресенье в городе гуляют, — сердито ответила женщина, вытирая об фартук мокрые руки.

— Дозвольте зайти, поговорить, — сказал Углов.

— Милости просим. На стол только подать нечего. С моим обормотом только бы с голоду не подохнуть.

— Знаем, Пелагея Федоровна, знаем, — вздохнул Углов, проходя в избу.

На выскобленном полу лежали грубые пёстрые дорожки. Давно не белённая печь с ржавыми затеками и плохо пригнанной вьюшкой выходила сразу в обе комнаты, разделённые дощатой перегородкой. На стене в большой, потрескавшейся раме с осколком стекла в углу рядами были засунуты фотографии. Разные люди, то группами, то в одиночку, смотрели оттуда. Многие из фотографий были старыми, пожелтевшими, с отломанными углами. Около окна стоял накрытый клеёнкой стол.

Проходя через большие полутёмные сени, Виталий заметил сваленные в углу удочки, старые верши, садки и прислонённые к стене весла. А в комнате у печи висел чёрный дождевик и стояли высокие рыбацкие сапоги.

На подоконнике была навалена всякая рыболовная снасть: различные крючки, грузила, перепутанные клубки лески, блесна.

Хозяйка обмахнула фартуком два стула возле стола и сказала:

— Сидайте, пожалуйста.

— Хозяин-то у вас рыбачит? — спросил Виталий.

— Когда трезвый, — хмуро ответила женщина. — Да больше Егорка этим занимается. Братан его.

— Один?

— Привозит с собой. Кого пить, кого рыбачить.

— Кого же рыбачить?

— Хороший человек приезжал. Видный такой. Уж Егорка вокруг него вьюном ходил. Начальник его, что ли. Не разобрала я. Ну да перестал чтой-то. Уже с месяц, как не был. Небось понял, что братцы — труха, а не люди, — и, вздохнув, добавила: — Егорка-то судимый у нас.

— А кто же приезжал, звать-то как? — осторожно спросил Виталий.

— Звать-то? Уже не помню.

— Вспомните, Пелагея Федоровна, — попросил Углов.

Женщина задумалась, перебирая складки фартука на коленях.

Виталий, охваченный непонятным беспокойством, встал, прошёлся по комнате, потом снова опустился на стул.

— Кажись, Евгений Иванович звали, или Евгений Петрович… — неуверенно произнесла, наконец, хозяйка, не отрывая глаз от своего фартука.

Виталий бросил тревожный взгляд на Углова.

— Та-ак, — чуть хрипло протянул он и откашлялся, — Евгений Петрович. Значит… рыбачить, говорите, приезжал?..

— Рыбачить, — не поднимая головы, кивнула женщина и, подумав, добавила: — Молчаливый такой был, усталый, все хмурился…

Виталий, не выдержав, снова стал расхаживать по комнате, стиснув зубами пустую трубку.

— Ну, а пить кто с ним приезжал? — спросил Углов, беспокойно следя за Виталием.

— Пить-то? — переспросила женщина и тяжело вздохнула. — Да Васька его, кто же ещё, — и, заметив, что Виталий остановился перед рамой с фотографиями, кивнула на неё. — Вон они с Егоркой рожи-то свои выставили.

— Где? — обернулся к ней Виталий.

Женщина тяжело поднялась со стула. Подойдя к фотографиям, она вытащила одну из них и протянула Виталию.

— Вот они. А назаду Егорка потом уже пьяный приписал.

И потому ли, что она протянула её Виталию перевёрнутой, или он, беря, сам её перевернул, но прежде всего ему бросилась в глаза корявая надпись на обороте: «Два друга — метель и вьюга».

А с фотографии на него глянули два лица. Одно незнакомое, худое, с тонкими, сжатыми губами, нос с горбинкой, тёмная чёлка падает на глаза, и те смотрят дерзко, с прищуром. А другое лицо странно-знакомое, мясистое и угрюмое.

В это время Углов спросил:

— А что, Пелагея Федоровна, в прошлую среду, ночью, не забредал к вам никто чужой?

— В среду-то? — женщина беспокойно повела плечами. — Не-ет. Чужих у нас не было в среду.

— А может, вы спали, да не слышали? Антон впустил.

— Это он сроду не услышит. Завсегда пьяный спит. И Егорка такой же. А я… господи! Забыла уж, когда и спала спокойно.

Пока они говорили, Виталий неотрывно смотрел на фотографию. Потом спросил:

— А как этого Васьки фамилия, не знаете?

— Васьки-то? — женщина повернулась в его сторону. — Как не знать. Носов его фамилия.

— Носов?! — ошеломлённо повторил Виталий и снова перевёл взгляд на фотографию.

«Два друга — метель и вьюга»…

Все оборачивалось непонятно и странно.

ГЛАВА VII

ЧАША ВИНЫ И ЧАША БЕДЫ

Вечером в номер ввалился Виталий, запылённый, усталый, в чужой рубашке.

При виде его Игорь, скрывая радость, иронически воскликнул:

— Кого я вижу! Это тот самый московский пижон Лосев?

— Остри дальше, — ответил Виталий, плотоядно глядя на бутылки с молоком, колбасу и прочую снедь на столе. — Остри, пока я не наемся. А то на двоих тут не хватит.

— Ну, я все понимаю. Но с кого ты снял рубашку? И что это такое — кража или грабёж?..

Впрочем, Игорь, обеспокоенный чудовищным аппетитом друга, вовремя спохватился и кинулся спасать то, что ещё можно было спасти. Он и сам весь день ничего не ел и только что пришёл, расставшись с Небоговым.

Когда первый приступ голода был утолён, Игорь спросил:

— Ну, кто первый будет докладывать? Я полагаю, начинать надо с младших. Докладывайте, товарищ Лосев.

— Ты хоть в двух словах скажи, что узнал? — взмолился Виталий. — Я пока в себя приду.

— В двух словах? Ну, ладно. А ты давай умойся, И, ради бога, сними чужую рубашку.

— Слушаюсь!

Пока Виталий плескался под умывальником, Игорь, развалившись рядом на стуле и сбросив ботинки — он тоже изрядно устал за этот день, — рассказал о беседе с Черкасовым, о встречах с Олешковичем, Симаковым и Небоговым.

— Этот Славка отличный парень. А его сестра…

— Ага, есть, значит, и сестра, — насмешливо вставил Виталий, как уж извиваясь под рукомойником.

— Да. Очень строгая учительница. Хотя и рыжая. Брата во как держит. — Игорь потряс в воздухе кулаком.

— Но тебя это все, конечно, не испугало?

— Есть некоторый опыт. Так вот. Проводив Славку, я отправился к ней. Да! Самое главное! Их соседом оказался Носов! Представляешь?

— М-м-м… — изумлённо промычал Виталий, продолжая с ожесточением намыливать лицо и шею и потому будучи не в силах произнести что-либо более членораздельное.

— Так вот, — продолжал Игорь. — Оказалось, что Носов брал у неё одолженную им Черкасовым машинку. Причём брал с разрешения самого Черкасова. Понимаешь?

Виталий на секунду замер с зажмуренными глазами, потом стал торопливо смывать с лица мыло.

— Выходит, Носов напечатал те анонимки? — спросил он, уже вытираясь. — А Черкасов…

— Вот именно. Хотя мне тут далеко не все ясно, — задумчиво покачал головой Игорь. — У меня будут к ним кое-какие вопросы. И вот ещё что. Один человек бывал у Носова особенно часто. К сожалению, Леля не знает, как его зовут, — и торопливо объяснил: — Леля — это сестра Небогова.

— Я понимаю, — скромно отозвался Виталий. — Просто Леля. Без всяких там официальностей.

— А, брось ты! — Игорь нетерпеливо махнул рукой. — Так вот. Человек этот — молодой, худощавый, узкое лицо, нос с горбинкой, чёлка падает на глаза…

— Анашин!.. Егор Анашин, — сказал Виталий, усмехнувшись. — Близкий друг. «Два друга — метель и вьюга».

— Это ещё что такое? — удивился Игорь.

— А то, что мы с тобой с двух концов подошли к одной точке. Вот это работа! Я тебе потом все расскажу.

— В общем, надо браться за этого Носова вплотную.

— Знаешь, — мечтательно произнёс Виталий. — Мне все это напоминает известную детскую игру. Сначала было холодно, потом теплее, ещё теплее… Сейчас становится уже горячо. Но где спрятана вещь — я пока понять не могу. Хоть убей. Вот слушай теперь, какие у меня достижения.

Виталий принялся рассказывать.

— …Из этих двух братцев опаснее кажется Егор. Пелагея Федоровна сказала так: «Мой-то дурак, а вот Егорка у нас судимый».

— Мужья всегда кажутся глупее других, — философски заметил Игорь. — Так что это не аргумент.

— Тебе, конечно, виднее, — согласился Виталий, пряча усмешку. — Дальше. К ним приезжал Лучинин. Два раза. Рыбачить. Понимаешь? В последний раз незадолго до смерти.

— Один? Без приятелей? Что же это за рыбалка?

— Это, брат, была, видно, очень грустная рыбалка. По-моему, Женька просто искал уединения. Ведь на него уже все свалилось в то время. И грозил суд.

— Понятно. Но все-таки, куда же девался Булавкин? — медленно произнёс Игорь. — И кто там, в машине, был с ним? Ведь кто-то из них пришёл в деравню, раз собака привела.

— В том-то и дело! Но чужой в деревню не приходил… Чужой… А? — Виталий вопросительно посмотрел на Игоря. — Это мысль.

— Да. Надо проверить.

В это время кто-то торопливо постучал в дверь их номера.

Игорь быстро поднялся. Виталий устремился было за ним, но, опомнившись, стал поспешно натягивать рубашку.

Игорь щёлкнул замком.

На пороге стояла худенькая женщина-администратор в синем халате.

— К телефону вас!.. — запыхавшись, сообщила она. — Москва!

Игорь бросился по тёмному коридору к лестнице. «Алла, — мелькнуло у него в голове. — Неужели с Димкой что-нибудь? И я ни разу не позвонил, не написал».

Охваченный беспокойством, он поспешно схватил лежащую на столе трубку:

— Да!.. Алло!.. — закричал он. — Слушаю!..

Сквозь шум и треск разрядов к нему пробился голос телефонистки:

— Сейчас будете говорить. Не кладите трубку… Алло, алло, Москва! Говорите!.. Товарищ Откаленко? — раздался, наконец, далёкий и почему-то знакомый голос.

— Да, да! Кто говорит?

— Мацулевич. Здравствуйте, милый мой.

— О-о! Григорий Осипович! Здравствуйте! — с облегчением воскликнул Игорь. — Как там у вас дела?

— А вот слушайте. Забодали мы тут комиссию к чертям собачьим. Представьте, этот Кобец, её председатель, оказался по образованию гидролог! И в нашем деле, как говорится, ни уха ни рыла. Один апломб! А я, знаете, когда с такими нахалами сталкиваюсь, сам становлюсь нахалом. Пошёл к министру. А что? Ведь не за себя прошу, в конце концов.

— С чего же там все началось, Григорий Осипович? Почему комиссию послали?

— Вот, вот! Тоже небезынтересно! Началось с анонимного письма. Я его своими глазами видел.

— На чьё имя?

— На имя замминистра.

— А Кобец — это кто?

— Его референт. Все как нарочно.

— Интересно…

— Вот именно, милый мой. Вот именно!

— А Кобец раньше бывал на заводе?

— Не скажу, не знаю.

— Узнайте, Григорий Осипович. И с подробностями, если можно. И ещё вот что, — Игорь на секунду задумался. — Нельзя ли нам это анонимное письмо выслать?

— Постараюсь. Все постараюсь. Ну, а у вас, батенька, как?

— У нас то же самое светит, Григорий Осипович.

— Превосходно! Просто превосходно!

Они простились. Игорь тут же заказал новый разговор с Москвой. Его одолевали угрызения совести, которые терзали его, пока он бежал к телефону.

Разговор обещали не раньше, чем через час, и Игорь, предупредив дежурную, отправился к себе.

Виталий, в новой рубашке и галстуке, выбритый, в сверкающих ботинках, задумчиво расхаживал вокруг стола, сунув руки в карманы и дымя зажатой в зубах трубкой.

— Тебе сейчас только скрипку, — насмешливо сказал Игорь.

— Я вот думаю, — серьёзно произнёс Виталий, не отвечая на шутку. — Этот Анашин…

— Сначала, может быть, сообщить, кто звонил?

— Я догадываюсь, — галантно раскланялся Виталий.

— На этот раз вы ошиблись. Звонил Мацулевич… — Игорь передал свой разговор с ним и вдруг озабоченно нахмурился. — Ах да! Надо позвонить Томилину. Он же собирает данные о Носове. И тебе и мне нужно. А завтра утром мы с тобой опять разлетимся.

Игорь снова спустился к телефону. Вернувшись, он объявил:

— Все. Через час будет. Ну, давай теперь думать.

Игорь устроился на диване. Виталий с трубкой в зубах продолжал кружить по комнате. Потом остановился перед Игорем.

— Ты, конечно, заказал разговор с Алкой?

— Ага.

— Мне бы, в сущности, говоря, тоже надо было бы.

— В чем дело? Заказывай. И некоторые родствен ники, надо полагать, уже уехали. Так что не исключено, что по тебе скучают.

— Сначала кое-что обдумаем.

— Давай.

— Понимаешь, — Виталий снова загорелся. — Существуют три формы страха. Первая — это астеническая форма. Когда человек начинает паниковать и космысленным поступкам не способен. Это, так сказать, трус по натуре. Но у шестидесяти процентов людей существует нормостеническая форма страха. При этом у них снижается осмысленность поведения, но разумные поступки не исключаются. Наконец, третья форма — стеническая. Люди, обладающие ею, при любой опасности проявляют повышенную находчивость и выдержку, ощущают прилив сил, боевое возбуждение.

— Ну, это у тебя, конечно, — вставил Игорь.

— Дело сейчас не во мне. Я вот думаю, Анашин — трус. Если так, то при любой опасности он начнёт паниковать. И разумного поступка не совершит. Отсюда и линия поведения с ним завтра.

— Только все-таки поточнее выясни, может быть, он вовсе и не трус. А вот мне завтра предстоит Носов… Этот наверняка не трус. И разговор будет серьёзный.

Вскоре пришёл Томилин, большой, сутулый, в синем плаще и кепке. Поздоровался он, как всегда, коротко и хмуро, потом с шумом снял свой негнущийся, словно из жести, плащ.

— Ну, как там Носов? — спросил Игорь, когда Томилин опустился на стул и сильными пальцами размял сигарету.

— Кое-что уже сам знаешь, — коротко усмехнулся Томилин. — Насчёт соседей и по работе.

— Ишь, — засмеялся Игорь. — Ты, оказывается, и о нас материал собрал. Ну, давай, чего мы не знаем.

— Так, значит, — начал Томилин. — Носов Василий Павлович, год рождения тысяча девятьсот двадцать второй. Прописан… Ну, это ты знаешь. По работе характеризуется плохо. Это ты тоже знаешь.

— Однако оставлен в должности, — заметил Игорь.

— Именно, — Томилин многозначительно поднял палец. — Говорят, даже квартира обещана.

— Ну, ловок, — усмехнулся Виталий.

Томилин, не ответив, уже другим тоном продолжал:

— Одного его дружка я установил. Это…

— Анашин? — быстро спросил Виталий.

— Точно. И это знаете? Ну, а дальше, значит, так. До нас в Ленинграде работал. На том же заводе, что и Лучинин. За год до него сюда перебрался. Выходит, встретились старые знакомые.

— Ты подумай! — воскликнул Виталий. — Вот это уж действительно интересно!

— Надо немедленно туда запрос послать нашим товарищам, — сказал Игорь. — Прямо по спецсвязи.

Томилин кивнул головой.

— Завтра передадим. Теперь дальше. Ухаживал за Филатовой. Проходу, говорят, не давал. Это ещё до Лучинина было. Однако отворот получил. Ну, что ещё? За три дня до смерти Лучинина в командировку уехал, на Чеховский завод. Вернулся через неделю. В вечер, когда Булавкин пропал, был в клубе на концерте. Видели его там. Вот и все пока насчёт Носова.

— Та-ак, — протянул Игорь. — Немало, прямо скажем. А? — он поглядел на Виталия.

— Кое-что есть, — согласился тот. — Можно использовать.

— Вот завтра и попробуем, — Игорь с силой потёр руки.

Но тут его позвали к телефону. «На проводе» снова была Москва.

— Пусть Алка моим позвонит, — сказал ему вслед Виталий. — Все, мол, в порядке, жив-здоров, — и, обращаясь к Томилину, добавил: — Ох, и денёк же у нас завтра будет! Чует моя душа…

Утром, придя в горотдел, Игорь заперся в кабинете Томилина. Надо было подготовиться к встрече с Носовым. Виталий прав. Наступил момент, когда стало «жарко». И теперь ошибиться нельзя.

Игорь придвинулся к столу и произнёс вслух:

— Давайте познакомимся с товарищем Кучанским, тем более, говорят, что это во парень, — и он поднял большой палец.

Перелистав телефонный справочник, Игорь набрал номер телефона прокуратуры.

Разговор был коротким.

— Еду, — сказал Игорь и, улыбнувшись, поправился: — То есть иду. Всё масштабы путаю.

Вернувшись от Кучанского, он отдал короткое распоряжение насчёт Носова и поднялся к себе.

Игорь снова перечитывал протоколы допросов, свои записи, акт ревизии, материалы прокуратуры, письма. Потом, спохватившись, посмотрел на часы. Нет, время ещё есть. Носов придёт часа через два.

Итак, какие улики против этого Носова? Собственно говоря, только одна: анонимные письма, которые он печатал на машинке Черкасова. Улика, прямо скажем, слабая. Носову ничего не стоит отказаться. Ведь машинка может побывать в руках у кого угодно. А других улик пока нет. Но есть подозрения. На чем они основаны? На общей отрицательной характеристике Носова. На его бесспорной вражде к Лучинину, тут поводов хватало. На дружбе с Анашиным. Очень перспективная линия. Хотя она тянет куда-то в сторону. Ею сейчас занимается Виталий. Что ещё? Наконец, прямые угрозы в адрес Лучинина. Да, оснований для подозрений вполне достаточно. Но только для подозрений. Как же в таком случае построить этот первый допрос? Какую здесь выбрать тактику? Пожалуй, надо предоставить возможность высказаться Носову, не вступая с ним в полемику. Надо усыпить его бдительность. И ещё: использовать фактор внезапности. Изобличать Носова, наступать на него рано. Наоборот, не настораживать, не вызывать тревоги. Но и чтобы не было сплошного покоя.

Многое зависит от того, что за человек Носов, какой у него характер. Игорь вспомнил фотографию, которую показывал ему вчера Виталий, вспомнил, каким он увидел Носова там, в приёмной у Ревенко. Кажется, неглуп, кажется, не трус и совсем не возбудим. Кажется, кажется… Но каков он на самом деле? Это надо будет разгадать сразу, как только начнётся допрос, по первым же его ответам, по его тону, по манере вести себя.

И вот ещё что надо иметь в виду. Носов печатал анонимные письма. Это ясно. Но мог ли он сам их составить? Мог ли он сам подобрать факты? Плохо верится. Он же малограмотный человек, этот Носов. А если так, значит… кто-то ему помог. К кому-то он обратился за помощью. Не побежит ли к нему Носов за помощью и за советом теперь? Это многое осветит. Но тогда придётся встревожить Носова, испугать его. А это ещё делать рано. Как же поступить? Хорошо бы все-таки, чтобы он побежал.

Игорь долго ломал себе голову над предстоящим допросом, формулировал вопросы, устанавливал их очерёдность. Он чувствовал: от этого допроса многое зависит, очень многое.

Итак, решено. Допрос не должен быть спокойным и ровным. Необходимы спады и пики напряжения. Не забыть о Филатовой. И о Булавкине. Интересно, что скажет о нем Носов. Ведь оба собирались «закопать» Лучинина. Если то письмо писал Булавкин, конечно.

Незаметно текло время. Игорь увлечённо работал. И когда зазвонил на столе телефон, он даже вздрогнул от неожиданности.

— Привет, товарищ Откаленко, — услышал он, сняв трубку. — Это Савельев из прокуратуры.

— А-а, Юрий Сергеевич! Так я вас жду.

— Не могу, — сокрушённо ответил Савельев. — Зашиваюсь. Проводите допрос сами. Потом все обсудим.

— Слушаюсь. А насчёт экспертизы по Булавкину не забыли? Она нам срочно нужна.

— Ну что вы! К вечеру будет готова. Её, кстати, проведёт эксперт из вашего областного управления.

Они простились. Савельев спешил и нервничал. Дело Лучинина свалилось на него так неожиданно, что он не успевал закончить находившиеся у него в производстве другие дела.

Вскоре дежурный доложил, что пришёл Носов.

Игорь торопливо собрал со стола бумаги, подтянул галстук и даже зачем-то причесался.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Игорь.

На пороге появился невысокого роста, коренастый человек в синей шёлковой тенниске, обтягивавшей могучую волосатую грудь, и в модных, узконосых ботинках. На мясистом, угрюмом лице прищуренные глаза смотрели на Игоря спокойно, почти сонно.

— Вы, что ли, вызывали? — грубовато, но миролюбиво спросил Носов, останавливаясь в дверях.

— Я. Заходите, — коротко ответил Игорь.

«Приоделся, — отметил он про себя. — И конечно, приготовился. И все преимущества пока на его стороне. Ну, поглядим».

Носов не торопясь пересёк комнату и опустился на стул.

— Закуривайте, Василий Павлович, — предложил Игорь, подвигая к нему сигареты. — Московские. И давайте побеседуем. Кое в чем поможете нам разобраться.

— Это можно, — солидно произнёс Носов, вытаскивая толстыми пальцами сигарету из придвинутой пачки.

— Мы тут уже беседовали кое с кем из ваших. Наверно, слышали?

— А чего ж? Слышал.

— Ну вот и отлично. О результатах ревизии на заводе вам тоже, конечно, известно. Как считаете: все там верно?

— Начальству виднее, — усмехнулся Носов. — Ему за это платят.

— Это точно. Но, я думаю, вы не всегда были согласны с начальством?

В глазах Носова мелькнула насторожённость.

— Это почему? — спросил он.

«Так, забеспокоился», — отметил про себя Игорь.

— Да вот, к примеру, — продолжал он. — Читал я тут акт ревизии. Там, между прочим, сказано, что Лучинин передал Барановскому комбинату бросовое, утильное оборудование.

— Не утильное оно было, — возразил Носов. — А самое что ни на есть годное. Скажут тоже…

— Вот видите? — живо подхватил Игорь. — Лучинин утверждал, что оно утильное, а вы не согласны. Так?

— Не согласен. Он, может, ещё чего утверждать будет.

— Он уже ничего больше утверждать не будет, Василий Павлович, — с неподдельной горечью возразил Игорь.

— Ну да, это я к слову сказал, — хмуро поправился Носов. — Ясное дело, не будет, раз помер.

«Так, так, пойдём, милый, на спад, — подумал Игорь. — Слишком тревожить тебя пока не следует».

— А вот насчёт его изобретения, — снова спросил он, — вы слышали? Будто бы заводские чертежи он Барановскому комбинату продал?

— Это уж мне неизвестно, — с явным облегчением ответил Носов. — Не касается это меня.

— А что же вас касается из того акта?

— Вот про то оборудование — это да. Известно. Или вот, допустим, деньги кое-кому платил зря. Это тоже знаю. Ругались люди.

— Какие же люди?

Носов задумчиво почесал затылок.

— Кто их знает. Разве запомнишь?

— Ну, приятели-то у вас на заводе есть?

— Какие там приятели, — махнул рукой Носов. — Дерьмовый там народ, я вам прямо скажу.

«Ишь ты, — подумал Игорь. — Совсем ты у меня, милый, видно успокоился».

— Ну, не все же, — возразил он. — Вот, допустим, Филатова?

И снова Носов забеспокоился, даже заёрзал на стуле и, жадно затянувшись, неохотно ответил:

— Женщина, конечно, видная. Но тоже… — он махнул рукой. — Доверия к ней нету, я скажу.

— Почему ж так?

Носов враждебно усмехнулся.

— Заносится больно. Начальство одно ей подавай. Да повыше. На нашего брата и не смотрит.

— Это знакомо, — в свою очередь, усмехнулся Игорь.

«Создадим контактик», — зло подумал он. И Носов сразу уловил этот «контактик» и, не сдержавшись, тем же тоном добавил:

— Без этого жить никак не может. Не один, так другой.

«Кого же он имеет в виду? — подумал Игорь. — Ну, один — Лучинин. А другой? Ах ты подлец!»

— Уж не ваш ли главный инженер? — снова усмехаясь, спросил он.

— И этот там пасся, — зло ответил Носов. — Говорили люди… — Однако спохватившись, тут же добавил: — Он ещё, я так скажу, ничего. Что почём понимает.

«А ты, оказывается, дипломат, — подумал Игорь. — С живым начальством отношений портить не хочешь».

— Ну, это все ладно, — сказал Игорь. — А вот бухгалтерия ваша расчёты ведёт правильно?

— Охрипнешь с ней ругаться, с бухгалтерией этой. Пока чего докажешь, семь потов сойдёт. Роешься, роешься в этих нарядах, будь они неладны…

«Роешься?..» — насторожился Игорь и безразличным тоном спросил:

— Зачем же рыться? Сами находить должны.

— Они найдут. Пока их носом не ткнёшь, ничего не будет.

— Та-ак. Ну, спасибо. Это важное обстоятельство. А Булавкина вы знаете? Что это он у вас там учудил?

Носов, видимо, совсем успокоился и вошёл в роль помощника.

— Это, я так скажу, парень бедовый. Чего хочешь учудит. Сегодня он, допустим, машину угнал, а завтра и ещё чего похуже надумает.

— Или вчера.

— Чего это? — не понял Носов.

— Или уже учудил чего похуже, говорю.

— Может, — охотно согласился Носов и деликатно вмял окурок в пепельницу. — Ему любая статья ни почём.

«Смотри, как он дружка топит», — удивился про себя Игорь.

— Что ж он такое мог сотворить, как думаете, Василий Павлович? — доверительно спросил Игорь, нажимая на возникший «контактик».

— Чего? Да мало ли! Парень-то ушлый. Мог, к примеру, и кражонку залепить, и хорошего человека замарать с ног до головы. Он такой у нас, Сергей-то.

«Вот тебе и раз, — ещё больше удивился Игорь. — На анонимки намекает. С головой решил утопить. Почему бы это?»

— И водилось это за ним?

— Говорили люди, — уклончиво и многозначительно ответил Носов. — Но за рукав, я так скажу, никто не поймал. А не пойман не вор, говорят. Вот когда найдёте, помотайте.

«Я гляжу, ты разошёлся, — подумал Игорь, — и жаргончик соответствующий появился. Пора кончать спад».

— Его ещё найти надо, — вздохнул он. — А у вас самих как с новым начальством отношения, не жалуетесь?

— Я-то? — в маленьких глазах Носова опять мелькнула насторожённость. — Да нет. Чего мне жаловаться? Зря людей не пачкаю.

«Так, так, — говорил себе Игорь. — Ещё нажмём. Ты у меня, милый, побежишь, если у тебя где-нибудь советчик есть».

— Это верно, — согласился он. — Зря пачкать не следует. Ну, а если не зря?

— Чего это? — опять не понял Носов, но на этот раз только сделал вид, что не понял, тут Игорь мог поручиться.

У него были так натянуты нервы, он так напряжённо вслушивался в каждую интонацию Носова, так ловил его реакцию на каждое своё слово, что ошибиться было немыслимо: Носов притворился, что не понял, он хотел выиграть время. Но этого времени сейчас нельзя было ему давать. Первая их встреча подходила к концу, и кончить её надо было так, чтобы Носова встряхнуть, чтобы затряслись у него нервы и чтобы он не выдержал потом, когда уйдёт отсюда.

И Игорь, резко меняя тон, многозначительно спросил:

— Вы случайно никаких сигналов не подавали? О беспорядках или о чем ещё похуже, писать не приходилось?

— Мне-то?.. А чего мне писать?.. — растерянно пробормотал Носов. — Да я… как сказать?.. Может, когда чего… да нет вроде…

— Ну все, Василий Павлович, — решительно оборвал его Игорь. — На досуге припомните. А теперь я повторю главные мои вопросы, а вы повторите ответы. И запишем. Вы нам помощь оказали. За это спасибо. Не возражаете?

— Так я чего же… Ваше дело такое…

Носов ещё не пришёл в себя от последнего удара, хотя благодарность Игоря усыпила главные его опасения. Это тоже было заметно.

Игорь достал бланки допроса и принялся писать. Вопросы его теперь касались только заводских дел и характеристики Булавкина.

Закончив, Игорь протянул исписанные листы Носову.

— Прочтите. Подпишите внизу каждую страницу. А в конце напишите: «С моих слов записано верно и лично мною прочитано» — и тоже подпишитесь.

— Писать-то зачем? — вдруг грубо возразил Носов. — Подпишусь, и ладно.

— Порядок такой.

— Ну, я ничего писать не буду. Как хотите.

— Это почему же? — удивлённо спросил Игорь. — Я, кажется, верно все записал?

— Верно-то верно. А писать… почерк у меня такой, что вовек не разберёте.

— Не беда, — строго сказал Игорь. — Делать надо как положено.

«Что это с ним?» — недоуменно подумал он.

— Ну, как знаете.

И Носов коряво и неразборчиво написал требуемое. Потом он ушёл.

Как только за ним закрылась дверь, Игорь позвонил дежурному.

— Мы кончили, — сказал он, понизив голос. — Спускается к вам.

— Понятно, — быстро ответил дежурный.

Утром Виталий вместе с Игорем пришёл в горотдел и сразу взялся за телефон. Пожарово дали довольно быстро.

— Выезжаю, — сказал Виталий. — Встретимся у бригадира. А у тебя как?.. Ну, понятно.

И снова перед глазами побежала знакомая серая лента дороги. Вверх, вниз, через жёлто-зеленые поля и тенистые перелески, мимо знакомых пыльных просёлков. Потом длинный подъем, и снова, как в сказке, распахнулось необозримое море лесов до самого горизонта и тихая красавица Бугра.

Виталий сосал свою трубку, рассеянно глядел по сторонам и думал.

Что ни говори, а странно, черт побери! Собака привела в деревню. Значит, человек пришёл туда. Чужой? Но в ночь со среды на четверг ни один чужой человек не появлялся в деревне, так в один голос говорят все. Вот и Углов сейчас подтвердил. Значит, это был не чужой, значит, он знал, куда идти, знал тот единственный дом, где его, в изорванной одежде, перепачканного в крови, примут, укроют и никому не скажут о его приходе. Что же это за дом? Углов знает всех в деревне, все здесь знают друг друга. Таких — там только два. Дом Анашина и дом Боровкова — пропойцы и самогонщика. Но Боровков уже месяц лежит в больнице, дом на замке, во дворе злющий некормленый пёс. Значит, Боровков отпадает. Остаётся Анашин. Но Пелагея Федоровна сказала, что никто к ним в ту ночь не приходил. Испугалась? Пожалела мужа? Не похоже. А может быть, это был сам Антон? Тогда в лесу остался Булавкин. Зачем же он брал Антона из города? Попросил довезти? Нет, когда угоняют машину, попутчиков не сажают. Может быть, Антон его узнал, и Булавкин нарочно его посадил, чтобы потом избавиться от свидетеля? Но они проехали через всю деревню, и Антон поднял бы крик, если Булавкин не остановился. Был пьян, уснул? Тогда Булавкин легко справился бы с ним в лесу. Странно, очень странно. И все-таки ниточка тянется к дому Анашина, как ни крути. Может быть, ночью туда пришёл не Антон, не Булавкин, а…

— Приехали, — сказал водитель. — Вон Пожарово.

Вдоль шоссе потянулись знакомые дома. Где-то поблизости стрекотал трактор. Возле чайной, как всегда, стояли машины и подводы. И симпатичная Дуняша, наверное, суетилась там за своей стойкой.

Виталий простился с водителем и, накинув на плечи пиджак, зашагал в сторону от шоссе, к дому бригадира.

Углов встретил его радостно и долго тряс руку, словно они не вчера расстались.

— Ну что ж, пошли, — сказал Виталий. — Навестим Пелагего Федоровну. Сам-то вернулся?

— В городе ещё, — махнул рукой Углов. — Небось с братцем где-то опохмеляются.

— Искать его пока не будем. Рано ещё тревожить.

Они вышли на улицу.

Впервые за много дней небо было затянуто тучами. Жара спала.

На крыльце дома Анашина лежали, нахохлившись, куры. На самой верхней ступеньке, заносчиво поглядывая по сторонам, стоял черно-рыжий петух. Увидев подходивших людей, он с достоинством сошёл вниз, куры, отряхиваясь, покорно последовали за ним.

Углов постучал.

Дверь открыла Пелагея Федоровна.

— Снова к вам, — сказал Углов. — Надо ещё потолковать. Уж извините.

— Милости просим, — устало вздохнув, ответила женщина.

В избе ничего не изменилось. Только жарко топилась печь и по комнате распространялся запах щей и печёного картофеля.

— Где сам-то? — спросил Углов.

— В городе. Где ж ещё ему быть? — сердито ответила Пелагея Федоровна. — Теперь только к вечеру завалится. Сидайте, пожалуйста. Щец не желаете?

— Благодарствуем, сыты, — ответил Углов.

Завязался разговор. Пелагея Федоровна хлопотала около плиты и отвечала неохотно. Вообще, вела она себя на этот раз ещё более сдержанно, чем накануне, и явно была встревожена новым визитом.

— В среду что Антон делал? — спросил Углов. — Не помните?

— Да, кажись, ходил с Егоркой жерлицы на речку ставить. А потом проверял их. Не помню, ей-богу. Своих дел по горло.

— Поймали чего?

— Да, кажись, принесли чегой-то.

— Что, у Антона своя лодка? — спросил Виталий.

— Своя, а то чья же?

Виталий рассеянно поглядывал по сторонам. Нет, решительно ничего тут не изменилось со вчерашнего дня. И никаких следов присутствия хозяина или ещё кого-нибудь не было в комнате. Почему же так переменилась хозяйка?

Взгляд его остановился на подоконнике. Там по-прежнему были кучей навалены различные крючки, блесна, поплавки, мотки лески, какие-то болты, гайки, обрывки проволоки, спичечные коробки. И где-то в самом углу подоконника валялся пожелтевший от времени окурок папиросы.

Виталий небрежно протянул руку и вместе с несколькими крючками, как бы случайно, взял и окурок.

Как он вчера его не заметил! Тот же острый, волчий прикус на мундштуке, и папироса такая же, что и в машине, — «Север». Чья она?.. Значит, это папироса Антона? Или Егора? Или тот, другой, бывал у них раньше? Носов? Нет. Его видели в тот вечер в клубе. Он отпадает. Кто же ещё? Одно теперь ясно: человек из машины был в доме Анашина.

Виталий невольно прислушался, о чем говорили в этот момент Углов и Пелагея Федоровна.

— Спасу нет, — жаловалась та. — Другой раз все с себя пропьёт. И ещё шею накостыляют, морду раскровенят дружки проклятые. Неделю потом отлёживается. У других мужики как мужики. А мой… Господи, и за что мне наказание такое?

— Надо этих дружков тоже укоротить, — сказал Виталий. — Часто заходят?

— Только бы зашли, — зло ответила Пелагея Федоровна. — Кочерги не пожалела бы. Мой уж знает. Вот только Ваську и осмеливается приводить. И то с Егоркой…

Когда вышли из дома Анашина, Виталий негромко сказал:

— Давай-ка их лодку разыщем.

— Можно, — с охотой согласился Углов.

Они миновали огороды, пересекли луг и углубились в небольшой лес, полого спускавшийся к реке.

— А разыщем мы её? — спросил Виталий.

— Не бойсь. Там сейчас рыбаков хватает. При такой погоде, знаешь, какой клёв?

И действительно, не успели они ещё выйти к берегу, как встретили какого-то паренька с удочками на плече. В свободной руке он нёс ведёрко. Парень, видно, направлялся уже домой в деревню.

— Здорово, Павел, — сказал Углов, — Ну, как рыбка, ловится?

— Кое-что есть, дядя Ваня, — весело ответил тот, помахав ведром.

— А где лодка Анашина, не покажешь?

— Да тут она. Во-он в тех кустах. Проводить? — с готовностью откликнулся парень.

— Ладно, найдём. Спасибо.

Действительно, среди густых зарослей ивняка они вскоре обнаружили лодку. Цепь от неё охватывала ствол ближайшей ивы и была замкнута на замок.

— Гляди-ка, — заметил Углов. — По-хозяйски это у него.

Виталий положил пиджак на какой-то сук и, оглядевшись, сказал:

— Надо бы её на берег вытащить.

— Куда ж вытащить? — возразил Углов. — Кусты кругом.

— М-да. Придётся так.

И Виталий ловко вскочил в лодку. Она даже не покачнулась, удерживаемая ветвями и осокой.

— Ох, и воды же тут! — воскликнул Виталий. — Чем бы её?.. Ага, нашёл!

Он вытащил из-под скамьи старую консервную банку и принялся с шумом вычерпывать воду.

Углов снял форменную фуражку, вытер платком лоб и вольготно разлёгся под кустом. Виталий покосился на него и насмешливо спросил:

— Ваня, тебя сюда кто прислал?

— Это как? — удивился Углов.

— Я хочу сказать, что мне наблюдатели ООН не нужны.

— Ты давай прямо говори, чего делать, — впервые, кажется, обиделся на него Углов. — А наблюдать меня тут прислала Советская власть.

— Один-один, — засмеялся Виталий, продолжая вычерпывать воду.

Добродушное лицо Углова неудержимо расплылось в улыбке, как он ни старался выглядеть сердитым. Он поднялся с земли и, отряхиваясь, спросил:

— Так что делать-то?

Виталий с наслаждением выпрямился и многозначительно, с расстановкой сказал:

— Нам надо знать, ездил Антон Анашин в прошлую среду в город или нет. И если ездил, то когда вернулся и на чем. И знать это надо не от Пелагеи Федоровны, а от других людей. Ясно?

— Ясно, — коротко ответил Углов.

— Вот и задание. А я с ней, сердешной, повожусь, — Виталий кивнул на лодку. — Тут каждую щёлочку осмотреть надо.

— Обедать-то к свояку моему придёшь? — спросил Углов. — Смотри, а то обидится.

— Как управлюсь, приду. Там меня и жди.

Виталий снова принялся вычерпывать воду.

Углов исчез в кустах. Только слышно было, как хрустит под его ногами валежник. Все дальше, дальше…

Виталий остался один.

Некоторое время он ещё усердно работал, царапая банкой по дну: воды в лодке уже почти не было. Наконец уселся на скамью и вытер вспотевший лоб. «Так, — сказал он себе. — Можно приступать».

Виталий поправил в кармане пистолет, из другого вытащил складную лупу, потом, критически осмотрев свои брюки, вздохнул и опустился на колени. «Черт с вами, — подумал он. — Терпите до Москвы, как я терплю». Он лёг животом на скамью и принялся тщательно осматривать борта лодки. Когда какое-нибудь пятнышко или трещинка привлекали его внимание, он осторожно наводил на них лупу.

Но ничего примечательного обнаружить не удавалось.

Солнце между тем пробилось сквозь пелену облаков, и те стали расплываться, таять, образуя голубые полыньи. Тонкие золотистые лучи, как иглы, пронзили густую листву кустарника, заплескались в тёмной воде.

Виталий с усилием выпрямился, потирая затёкшую спину, брезгливо посмотрел на свои мокрые, измятые брюки.

Выбравшись на берег, он разлёгся под кустом, где час или два назад лежал Углов, и, покусывая травинку, задумался.

Итак, можно считать почти установленным, что один из братьев Анашиных был в машине Булавкина. Причём сел он туда ещё в городе. И проехал свою деревню. Потом началась драка. Куда же Булавкин ехал? Почему возникла драка? Зачем он угнал машину? Но главное — куда он сам делся? Ведь оба брата налицо. И какая тут связь с гибелью Лучинина?

Виталий не помнил, сколько он так пролежал. Неожиданно он вскрикнул и вскочил на ноги. Потом торопливо задрал мокрую брючину. Большие рыжие муравьи суетились у него на ноге. Виталий с ожесточением стряхнул их, усмехнулся и снова полез в лодку. «Эту версию надо отработать, чтобы отбросить», — повторил он себе любимую фразу Цветкова, своего начальника.

Время шло.

«Что ж, кажется, версия отработана, — подумал наконец Виталий. — Можно её отбросить. Лодка ничего не дала». И в этот момент он обнаружил около скамьи, на борту под уключиной, следы крови. «Бурые пятна, похожие на кровь, — поправил себя Виталий, стараясь унять охватившее его волнение. — Только похожие, имей в виду».

В глазах начинало все плыть от напряжения, ныло затёкшее тело, и лупа дрожала в руке. «Придётся отдохнуть», — решил Виталий.

Он снова выбрался из лодки. Опасливо оглядев место, где раньше лежал, Виталий уселся в стороне и принялся набивать трубку.

Собственно говоря, чему он так обрадовался? Допустим, это даже кровь. Но чья? Любой из Анашиных мог разбить себе палец, поранить ногу, да мало ли что ещё могло случиться? Наконец, и с Женькой, когда он с ними рыбачил, могло произойти то же самое. Это ещё ни о чем не говорит. И тем не менее — кровь!..

Виталий ещё сидел, покуривая трубку, когда услышал, что под чьими-то шагами трещит валежник. «Иван идёт, — подумал он. — Не вытерпел».

Кусты зашумели совсем близко. И неожиданно из-за них появился совсем незнакомый человек, худой, длинный. Узкое, до черноты загорелое лицо, тяжёлые, набрякшие руки, как кувалды, клетчатая зелёная ковбойка наполовину вылезла из брюк. Тёмные глаза, прищурившись, враждебно уставились на Виталия.

— Так, попался… — нехорошо улыбаясь, произнёс человек, сунув руки в карманы и слегка покачиваясь. — Голову я тебе отвинчу, зараза!

Ситуация складывалась неприятная. «Не хватает ещё чего-нибудь ему поломать», — подумал Виталий и, не поднимаясь с земли, миролюбиво спросил:

— За что же, дядя, мне голову отвинчивать?

— Спрашиваешь? — ехидно осведомился тот. — Ещё, зараза, спрашиваешь? Да я таких… — он грозно надвинулся на Виталия, — убиваю, как гнид! У-у-у!..

Глаза его злобно буравили Виталия, в уголках губ запеклась слюна. Он выхватил руки из карманов, и в правой что-то тускло блеснуло, когда он взмахнул ею.

Виталий отпрянул в сторону и вскочил.

— Осторожней, дядя, — строго сказал он, зорко следя за его правой рукой. — Я тоже драться умею.

— А-а, гад… — прорычал тот, пряча за спину правую руку. — Ну, давай, давай. Я тебя сейчас припечатаю!

— Ты, может, сперва объяснишь… — усмехнувшись, начал Виталий.

— Я те объясню!.. — бешено сверкая глазами, крикнул тот и ринулся на Виталия.

Огромный его кулак обрушился откуда-то сверху. Виталий вовремя нагнулся, кулак прошёл мимо его головы, вдоль спины. Нестерпимая боль обожгла спину. Виталий, уже не думая, заученно развернулся и, вкладывая в согнутую руку всю тяжесть тела, ударил косо, снизу вверх, в небритую, дёргающуюся скулу, мелькнувшую перед ним. Одновременно он почти автоматически выставил ногу, мешая противнику устоять под ударом.

И человек, коротко вскрикнув, опрокинулся на землю, перекатился, и подвывая, поднялся на четвереньки, потом встал. С налитыми кровью, бешеными глазами он снова ринулся на Виталия. Тот вдруг заметил в правой его руке необычный кастет: тусклые стальные кольца с острыми выступами переплели пальцы «Ого! — подумал Виталий, ощущая острую боль в спине. — Дело не шуточное».

Не давая своему противнику опомниться, он кинулся вперёд и нырнул под занесённый над ним кулак. Точный, короткий удар! Снова подножка. И человек как подкошенный рухнул на землю. Виталий на лету перехватил его руку, завернул за спину и через мгновение уже сидел верхом на своём противнике. Уткнувшись лицом в траву, человек извивался, рыча от боли и отчаянно ругаясь. Наконец он затих.

— Ну что, дядя, — тяжело дыша, сказал Виталий. — Может, теперь поговорим?

— Пусти, гад! — глухо ответил тот, не поднимая головы.

— Пущу. Только сперва скажи, чего на людей кидаешься?

Но вместо ответа человек неожиданно заплакал, уткнувшись лицом в траву и сотрясаясь всем телом.

— Чего это ты? — удивлённо спросил Виталий.

— А ты сам… чего… чужие лодки… воруешь?..

И тут только Виталий сообразил, кто этот человек.

— А лодка разве твоя? — на всякий случай спросил он.

— А то… чья же?..

Виталий усмехнулся. Значит, это Анашин!

— Чудак ты человек. Да я и не собирался её красть.

— Врёшь… мне ребята сказали… «Твою лодку отвязывают». Я и побег… — он снова рванулся. — Пусти, говорю!.. Умру вот тут, отвечать будешь!.. А я сейчас помру-у-у!.. — пьяно завопил он, извиваясь всем телом и кусая землю.

«Истерик какой-то, черт его побери, — опасливо подумал Виталий. — Ещё и в самом деле помрёт у меня тут».

— Ладно, — сказал он. — Отпущу. Только железку мне ту отдай.

— Вот тебе, — зло выругался Анашин.

— Отниму, дядя.

— Помру-у-у!.. Ой, помру-у-у!.. — снова завопил Анашин.

— Ну, черт с тобой, — не выдержал Виталий. — Вставай.

Он отпустил Анашина и поднялся, чувствуя, как при движении начинает саднить раненая спина.

Анашин секунду лежал неподвижно, потом перевернулся и снизу вверх посмотрел на Виталия. Худое лицо его было мокро от слез и перепачкано землёй.

— На бутылку дашь? — неожиданно мирно спросил он. — Тогда встану.

— Это ещё за что? — поразился Виталий.

— А за все муки, которые от тебя принял? Участковый-то вон в деревне. Как скажу…

— Ну, знаешь, дядя… — изумлённо произнёс Виталий, но тут у него мелькнула новая мысль, и он добродушно сказал: — Ладно. Будь по-твоему. На две дам. Только с уговором, что дружить будем.

— Во! Это пойдёт! — Анашин быстро поднялся и сел, подобрав под себя длинные ноги. — А не врёшь?

— Держи задаток, — усмехнулся Виталий, доставая кошелёк.

Тот цепко выхватил из его рук деньги, мгновенно спрятал в карман и, опираясь о землю, встал.

— Давай замиряться, — сказал он и протянул руку. — Антон я. А тебя как звать?

— Витя.

— Во! Это пойдёт! — радостно повторил Анашин и быстро добавил: — Теперь давай на вторую.

— Больно скоро, дядя, — засмеялся Виталий. — Один пить надумал?

— Ни боже мой! С другом! — Анашин хлопнул Виталия по плечу. — Сей момент! Ты мне трояк, я бутылку! Пойдёт?

— Сразу так и бутылку?

— А как же? — Анашин хитро подмигнул. — У нас это дело поставлено, будь уверен.

Виталий с интересом посмотрел на него.

— Ну, держи, раз так.

Анашин схватил деньги и мгновенно исчез в кустах. Потом тут же появился снова, держа в руке облезлую дерматиновую сумку.

— Вот это да, — заставил себя восхититься Виталий.

«Если придёт Иван, всю мне музыку испортит», — с беспокойством подумал он и предложил:

— Давай только отсюда умотаем. А то ещё придёт кто. Орал небось так, что в деревне слышно было.

— Участкового запужался? — хихикнул Анашин и тут же согласился: — Верно говоришь. Тут покой нужон. Пошли. Я место знаю. Все одно мне в деревню сейчас вертаться не с руки. Дельце есть, — он много значительно подмигнул.

— Погоди, — остановил его Виталий. — Ты мне сперва спину обмой. Жжёт, окаянная.

— Давай, милый, — с воодушевлением откликнулся Анашин. — Давай.

Виталий стянул порванную рубаху.

Через минуту они уже шли по узенькой тропинке, извивавшейся среди кустов и все дальше уходившей куда-то в сторону от реки.

Вошли в лес. «Тот самый», — подумал Виталий. Лес был старый, сумрачный и запущенный. То и дело приходилось обходить поваленные деревья или развалившиеся, гнилые пни с огромными муравьиными кучами, продираться через кусты и груды валежника. Пахло прелью, нагретой хвоей и какой-то травой.

Наконец Анашин остановился на маленьком, солнечном пятачке среди кустов и, поглядев по сторонам, решительно объявил:

— Тут давай.

Он бережно достал из сумки большую зеленоватую бутылку с мутной жидкостью, заткнутую скрученной газетой, потом полбуханки чёрного хлеба, несколько белых головок молодого лука с зелёными, обломанными перьями и никелированную помятую кружку.

«Самогон, — подумал Виталий. — Где, интересно, он его раздобыл, сукин сын».

Разложив все на траве, Анашин налил в кружку самогон и протянул Виталию.

— Держи, милый. А я уж прямо из неё, грешной, — он кивнул на бутылку.

Чокнулись.

Запрокинув бутылку, Анашин долго от неё не отрывался, острый кадык его равномерно дёргался на худой, грязной шее. Виталий лишь пригубил кружку и незаметно выплеснул самогон в траву. Затем стали закусывать.

Анашин с надрывом жаловался на свою загубленную жизнь, на жену.

— …Так, понимаешь, и норовит за пятку схватить. Чистый пёс, а не баба! И лается, стерва, с утра до ночи…

Они снова выпили.

— А ещё, — продолжал Анашин, все более распаляясь, — братан у меня есть, меньшой. Ну, головы ему не сносить. Отчаянный, ужас какой! И тоже жисть поломанная, — он злобно погрозил кому-то кулаком. — Я за Егорку глотку перегрызу. Кому хошь!

— Ну и правильно. Брат небось, — согласился Виталий.

— Родной брат! — стукнул себя кулаком в грудь Анашин и неожиданно всхлипнул. — Родной! А с ним как? На завод хотел поступить — не берут, заразы! Уж он и так и сяк. Начальство даже рыбу удить приезжало. Во, до чего дошло!..

Виталий почувствовал, как вдруг забилось сердце и стало сухо во рту.

— …А на работу не берет, гад! Дознался, видно, что Егорка наш меченый, — яростно продолжал Анашин. — Ладно. Сам убрался. Новый пришёл. Тот, ничего не скажу, взял. Так Егорка снова жисть свою решил поломать! Могу я это стерпеть? Как думаешь?

— Не, — помотал головой Виталий. — Нельзя стерпеть.

— Вот! — подхватил Анашин. — И я говорю! Выпьем!

Он стал лить Виталию самогон. Руки его тряслись. Выпив, вдруг спохватился.

— Господи! Бежать надо! — и, понизив голос, добавил, опасливо мотнув головой куда-то в сторону: — Во, братан чего делает.

— Может, тебе помочь? — предложил Виталий. Анашин даже перестал заталкивать газету в недопитую бутылку и насторожённо поглядел на Виталия.

— А не забоишься?

— Я и черта не забоюсь.

— Тогда пошли. И впрямь поможешь.

Он проворно вскочил, схватил сумку и вдруг круто повернулся к Виталию. Худое, небритое лицо его зло подёргивалось.

— Но гляди, друг. Тут шутки шутковать нельзя. Ежели что заметим — хана тебе.

«Зубы… — неожиданно пронеслось в голове у Виталия. — Его зубы!..»

— Пошли, — процедил он. — Шутки шутковать не буду. Это уж точно.

Анашин перехватил сумку в левую руку и, не оборачиваясь, быстро направился в глубь леса по едва заметной тропе.

Виталий последовал за ним.

После допроса Игорь долго ходил из угла в угол по кабинету. Ну и судак же ему попался, как говорит Цветков, ну и подлец этот Носов!

Интересно, что даст экспертиза по Булавкину. Товарищи все не звонят. Впрочем, рабочий день ещё не кончился.

И кое-что надо успеть проверить на заводе. Кому же там позвонить, чтобы не вызвать подозрений и разговоров? Филатовой, Ревенко, Симакову? Это все не то. Ну, а Черкасов вообще доверия теперь не заслуживает. А что, если…

Игорь снова уселся к столу, где ещё лежали бланки только что закончившегося допроса, придвинул к себе телефон и, заглянув в записную книжку, набрал номер.

— Валентин Григорьевич? Здравствуйте. Откаленко из горотдела милиции беспокоит.

— Здравствуйте, дорогой, — бархатно пророкотал в ответ Олешкович. — Чем могу служить?

— Справочка нужна. Но такая, чтобы только вы да я о ней знали.

— Понимаю, понимаю. Весьма польщён. Самым конфиденциальным образом все сообщу.

Игорь изложил свою просьбу. Изумлённый Олешкович обещал все сделать, как надо. Они условились, что Игорь позвонит ему через полчаса.

Сидя за столом, Игорь думал о предстоящих делах и при этом машинально скользил глазами по лежащим перед ним бумагам.

Внезапно взгляд его стал сосредоточен, он нахмурился и ближе подвинулся к столу. Черт возьми, ему кажется или… Но ведь совсем изменить почерк нельзя! Хотя с другой стороны…

Он рывком снял трубку и позвонил дежурному:

— Скажите, эксперт из областного управления ещё не уехал? Да? — обрадованно переспросил он. — А где сидит?..

Игорь бросил трубку и, схватив последний лист допроса и зеленую папку из прокуратуры, кинулся к двери. Он даже забыл убрать в сейф остальные бумаги, забыл пиджак на стуле, забыл, кажется, все на свете! Возникшее подозрение ошеломило его. Он только машинально повернул ключ в двери и устремился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени.

Вернулся он через час и без сил повалился на диван, швырнув на стол тонкую папку с бумагами. Потом отсутствующим взглядом обвёл комнату. Ну и открытие! Но нельзя спешить. Это лишь предварительный вывод. Пока совпали только один или два признака. Пусть они там поработают до завтра. И пусть убедятся окончательно. Ну, а это…

Взгляд Игоря остановился на папке, которую он принёс от эксперта. Официальное заключение насчёт Булавкина. Что ж, этого надо было ждать!

Зазвонил телефон на столе. Игорь вяло поднялся с дивана и снял трубку.

— Я все ваши поручения добросовестнейшим образом выполнил, — раздался бас Олешковича. — А вы, изволите видеть, не звоните.

— Да, да, Валентин Григорьевич! — спохватился Игорь. — Ради бога, простите.

Он придвинул к себе лист бумаги и взял карандаш.

…В гостиницу Игорь вернулся только поздно вечером и до такой степени измученный, что смог только раздеться и повалиться в постель. Засыпать он начал ещё раздеваясь.

Но на следующее утро, ровно в девять часов, он уже был в горотделе. А ещё через полчаса на стол ему лёг официальный акт. Эксперт-почерковед удостоверял, что представленные на экспертизу записка, письма и запись в протоколе допроса исполнены одной рукой.

Одной рукой! Итак, все писал Носов! Не Булавкин, а Носов! Ты понял, Виталий? Все писал Носов! Как ни ждал такого заключения Игорь, как ни готовился к нему, но, держа перед собой акт экспертизы, он почувствовал, как предательски дрожит его рука.

Ну что ж. Теперь пожалуйте, Носов. Теперь у нас будет совсем другой разговор. И вы уже не побежите, как вчера, к вашему советчику. А он у вас имеется. Да, да! В этом мы тоже не ошиблись. Что ж. С ним будет особый разговор. Черкасов, конечно, подлец и трус, и все же…

Нет, товарищ Откаленко, что-то в вас есть, что-то вам все-таки дано. Это я вам прямо в глаза говорю.

Игорь сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и счастливо улыбался, обводя взглядом сумрачные стены кабинета. «Вот за такие минуты все можно отдать», — вдруг подумал он. И, сняв трубку, Игорь позвонил в прокуратуру.

А вскоре пришёл Носов.

Как и накануне, он спокойно уселся возле стола, в своей синей шёлковой тенниске, в начищенных ботинках, невысокий, кряжистый, с длинными, мускулистыми руками. Игорю на этот раз почему-то сразу бросились в глаза его непомерно длинные руки. Но мясистое, хмурое лицо Носова уже не казалось таким сонным, чуть заметная тревога светилась в его глазах.

— Ну, чего ещё от меня надо? — грубовато спросил он.

— Все то же, — ответил Игорь, пытаясь поймать его убегающий взгляд. — Правду надо.

«Я тебе сейчас такую встряску дам, что ты у меня навеки покоя лишишься», — подумал Игорь. Он ещё не знал, какое его ждёт разочарование.

— Какую ещё правду?

— Сейчас узнаете какую, — пообещал Игорь и достал бланк допроса. — Теперь будем сразу записывать вопросы и ответы.

— А мне-то что, — пожал широченными плечами Носов. — Ваше дело.

— Правильно. Так вот, первый вопрос: что вам известно об изобретении Лучинина?

— Спрашивали уже.

— Ещё раз спрашиваю. Может быть, подумав, дадите другой ответ.

— Нечего мне думать. Что сказал, то сказал.

— Повторите.

— Ничего об этом не знаю. И все.

— Так и запишем. Второй вопрос: зачем брали у соседа пишущую машинку?

Носов бросил на Игоря быстрый взгляд исподлобья и сразу отвёл глаза. С ответом он, однако, помедлил:

— Не помню. Может, и брал зачем.

— Вспомните.

— А вам-то что, брал или не брал?

— Вопросы задаю я, — резко ответил Игорь. — И учтите. Со вчерашнего дня многое изменилось. Так брали машинку?

— Ну, допустим, брал.

— Записываю без «допустим». Или устроить вам очную ставку с Лелей Небоговой?

— Нужна Мне ваша ставка.

Носов отвечал грубо, явно начиная нервничать.

— Значит, брали?

— Ну, брал. Дальше что?

— Зачем брали?

— Не помню. И все тут.

— Ладно. Потом вспомните. Следующий вопрос: где Булавкин?

— Чего?..

Носов поднял голову. Шея его начала медленно краснеть. От прежней сонливости уже не осталось и следа. Глаза его смотрели на Игоря зло и напряжённо, словно выискивая в нем что-то.

— Вы чего мне шьёте? — хрипло спросил он.

— Блатной язык, Носов, вас характеризует не с самой лучшей стороны. Так что выбирайте выражения, — насмешливо сказал Игорь. — И отвечайте на вопрос: где Булавкин?

— А я почём знаю, где он? Что я…

Носов вдруг остановился на полуслове и умолк.

— Запишем, что не знаете, — помолчав, сказал Игорь. — Теперь ответьте: зачем написали от его имени эту записку нам в гостиницу? — он вынул записку и показал её Носову.

— Ничего я не писал.

— Не писали? Тогда прочтите акт экспертизы. Вы много чего писали, Носов. И вам во всем придётся сознаться. Читайте.

Игорь протянул ему через стол листы акта.

Носов неуверенно усмехнулся, взял их и, повертев в руках, заставил себя прочесть.

Наступило тягостное молчание. Носов, видимо, что-то обдумывал. Потом угрюмо сказал, глядя в пол:

— Ладно. Признаю. Писал.

Игорь не ожидал такого быстрого признания. Но главное — ему не понравилось спокойствие, с каким Носов это сделал. Почему не понравилось, Игорь сразу даже не мог понять.

— Та-ак, — произнёс он. — Теперь, может быть, вы по-другому ответите на вопрос: где Булавкин?

— По-другому не могу. Не знаю я, где он. Встретил его в тот вечер. Он и велел передать вам, что не придёт, что мать больна. Ну, а мне заходить было неудобно. Вот я записку и написал.

— Больше он вам ничего не говорил?

— Не говорил.

— К гостинице на машине подъехали?

— Откуда она у меня, машина?

— А ведь её видели, Носов.

— Ну, кто видел, тот и пусть говорит. А я не видел.

«Ишь ты, — обеспокоенно подумал Игорь. — Прямо на глазах наглеет».

— Ну, ладно. Теперь объясните: зачем посылали анонимные письма и куда вы их посылали?

— Куда? — хмуро, но спокойно переспросил Носов. — В прокуратуру посылал, в газету. Чтоб знали.

— Клеветой занялись?

— Почему клеветой? — в голосе Носова неожиданно прозвучала насмешка. — Комиссия из Москвы все как есть подтвердила. Значит, никакой клеветы. Сигнал подал, и все.

— Мы ещё проверим выводы комиссии.

— А мне-то что? Проверяйте.

Игорь почувствовал, как начинает уходить из его рук инициатива допроса. Носов внезапно и умело повернул все дело. Тот самый Носов, который только вчера покорно следовал за всеми поворотами допроса, который под конец так растерялся. Черт возьми, что же с ним случилось? А решающее открытие, которое сделал Игорь, теперь повисло в воздухе и ничем, решительно ничем не может помочь разоблачить этого негодяя. Вот почему он так быстро и легко признался. Но только ли поэтому? Надо взять себя в руки и осторожно отступить.

— Что ж, тут вы правы, — задумчиво произнёс Игорь и с укором, почти добродушно, хотя это добродушие нелегко ему далось, заметил: — Но анонимки все-таки нехорошо посылать. Подписали бы и совсем другое дело было. А то вот видите, подозрение на себя навлекли и нам работы прибавили.

— Да-а, подпиши тут. Начальство как-никак. Если что, оно тебя как муравья, — усмехнулся Носов.

В голосе его уже не чувствовалось враждебности. Игорь потёр лоб и неожиданно попросил:

— Объясните мне, Василий Павлович, в чем все-таки конструктивная и технологическая особенность изобретения Лучинина? Никак я тут разобраться не могу.

— Бог её знает, — махнул рукой Носов. — Вы ужу кого другого спросите, поученей.

— В акте пишут, что он якобы из какой-то книги все взял…

— Сроду я этих книг не читал. Не моё это дело, я так скажу, — Носов самодовольно усмехнулся. — Не платят мне за это.

«Тут ты, милый, не подготовился, — подумал Игорь. — Или тебя не подготовили. Знать тебе это положено, если…» — и он скучным голосом сказал, словно выполняя пустую формальность:

— Давайте и это запишем. Не возражаете?

— Валяйте, — снисходительно ответил Носов.

Он уже окончательно успокоился и даже повеселел.

Допрос закончился.

На этот раз Носов без возражений, даже охотно, подписал свои показания.

Когда он уже собирался уходить, Игорь, внезапно меняя тон, сухо сказал:

— Завтра, Василий Павлович, вам все-таки придётся объяснить мне, что предлагал инженер Лучинин и что профессор Ельцов. Хотя бы так, как вы об этом писали в своих анонимных письмах.

И тут с Носовым произошла необъяснимая перемена. Выражение уверенности и самодовольства мгновенно исчезло с его мясистого лица, глаза растерянно забегали по сторонам, толстая шея стала медленно краснеть.

— Какого… ещё… Ельцова?.. — запинаясь, спросил он.

— Того самого, о котором вы писали, — насмешливо сказал Игорь и с угрозой добавил: — Только не вздумайте снова бежать к вашему консультанту. Его не будет ни на работе, ни дома.

На Носова в этот момент было жалко смотреть. Он затравленно озирался по сторонам, побледневшие щеки тряслись, и казалось, можно было слышать, как стучат его зубы.

— Ах так?.. — прохрипел он и вдруг злобно поглядел Игорю в глаза. — Выходит, дознались?.. Ну, все тогда… Своя рубашка ближе… Пиши! — крикнул он. — Все пиши! Мать его!.. — и он рванул ворот рубахи.

Беленькая пуговица, оторвавшись, покатилась по полу, описала дугу и скрылась под диваном.

Закончив писать, Игорь холодно, с ударением произнёс:

— Это надо ещё доказать.

— И докажу!

Игорь, подумав, неожиданно сказал:

— Вы плохо себя чувствуете. Поэтому три дня не будете выходить из дому. И никого не будете видеть. Тут мы вам поможем. Ясно? А сейчас вас проводят. Арестовывать я вас не буду.

И он снял трубку телефона.

Когда ушёл Носов, Игорь стал собирать со стола бумаги, чтобы спрятать их в сейф. И вдруг, застыв, какими-то новыми глазами оглядел знакомый кабинет. «Вот теперь сюда наконец войдёт настоящий убийца, — подумал он. — Но скорей всего я не смогу его даже арестовать».

Зазвонил телефон. Чей-то далёкий, взволнованный голос спросил:

— Капитан Откаленко?

— Да. Слушаю.

— Докладывает участковый инспектор Углов. Вы езжайте к нам, очень прошу. Старший лейтенант Лосев пропал. Все обыскали. Нету его!

ГЛАВА VIII

ВОШЁЛ УБИЙЦА…

Анашин вдруг остановился и прислушался, предостерегающе махнув Виталию рукой. Но, кроме шелеста листьев и весёлого пересвиста птиц, ничего слышно не было, ничего постороннего, настораживающего.

— Почудилось, — успокоенно объявил Анашин и снова двинулся вперёд, бормоча себе что-то под нос.

Виталий, догоняя его, ускорил шаг. Сухой валежник предательски затрещал под ногами.

— …Дурья твоя голова, — вслух сердито рассуждал сам с собой Анашин. — Дурья, говорю… Энто дело нешто возможное?.. За энто дело, знаешь, сколько отломится?.. А я тебя, зараза, упреждал… Цыц! Забейся, и нишкни! Жисть не ломай!..

Он торопливо петлял среди деревьев, иногда сходя с тропы и напрямик продираясь сквозь кусты, все больше нервничая и заметно трезвея.

Наконец вышли на просеку. Тут Анашин снова огляделся, но на этот раз озадаченно и с беспокойством сказал:

— И де ж она, окаянная? Выходит, не туда вышли.

Он снова отступил в лес и, держась просеки, двинулся в сторону шоссе, то и дело озираясь по сторонам и что-то, видимо, высматривая.

«Машину ищет», — догадался Виталий. Он уже неплохо ориентировался в этом лесу и знал, что сейчас они выйдут к нужному месту. Очевидно, понял это и Анашин. Он прибавил шагу и больше уже не оглядывался.

Скоро они подошли к покосившейся сосне, возле которой в кустах ещё вчера стоял «газик» Булавкина. Тут Анашин резко остановился, с испугом глядя на истоптанную траву вокруг.

— И де ж она, окаянная? — повторил он. — Куда делась-то?

— Потерял что? — спросил Виталий.

Анашин растерянно оглянулся на него.

— Вот тута стояла… — указал он на кусты. — И нету…

— Что стояло-то?

— Да она!.. Машина та проклятущая!.. — ответил Анашин. — И нету…

Виталий прикинулся озадаченным.

— Брось. Померещилось тебе спьяну-то. Откуда тут машина?

Анашин был настолько ошеломлён случившимся, что забыл об осторожности. Ему необходимо было выговориться, разделить с кем-то нагрянувшую беду, услышать чьё-то сочувствие.

— Откуда, откуда… Егорка… Заехал, понимаешь, и бросил. А мне теперь ищи!.. Счёты тут, понимаешь, свёл с одним…

— Какие такие счёты? — заставил себя удивиться Виталий. Впрочем, удивление его было искренним. Какие счёты могли быть у Анашина с Булавкиным? Следовало скрыть только волнение, охватившее его.

— А это меня не касаемо, — раздражённо ответил Анашин. — Все одно… нешто можно было убивство делать?

— Убийство?!

Анашин метнул на Виталия насторожённый взгляд.

— Ну чего пасть раскрыл? — грубо спросил он. — Под пьяную руку дело было. Егорка-то все равно как без памяти был. Вдарил и бросил. Опосля мы уже вдвоём пришли. Искали, искали впотьмах и не нашли. А сам он уйтить не мог. Вот и загадка. А теперича и машины нет.

— Нашли да угнали, дело какое, — пренебрежительно сказал Виталий. — Ребята или бабы по грибы пошли, вот и все.

— Шум в деревне был бы, — с сомнением покачал головой Анашин. — А машина того, битая, словом, — и обеспокоенно добавил: — А главное — парень тот где, вот незадача.

— На что он тебе?

— На что? Мне Егорку спасать надо, вот на что. Анашин, что-то соображая про себя, зло покусывал губы.

— Очухался да ушёл, — как можно равнодушнее предположил Виталий. — Где ж его теперь искать?

— После Егорки очухаешься, жди, — Анашин почесал затылок, потом решительно сказал: — Вот что. Тут ещё одна деревня недалеко. Надо на всякий случай наведаться. Может, этот гад туда уполз?

Виталий на миг вдруг представил себе ночной лес и ползущего по траве Булавкина, раненого, теряющего силы, его исцарапанные, чёрные от земли руки, услышал крик ночной птицы, треск валежника в темноте, и озноб пошёл по спине.

— Пошли, — сурово сказал он. — Не оставлю я так… тебя.

Анашин быстро взглянул на него не то опасливо, не то благодарно, перехватил сумку в другую руку и буркнул:

— Ну, пошли.

Они миновали просеку и снова углубились в лес. Тут он был реже, кустов не стало, ровный травяной ковёр стлался под деревьями. Легче стало идти. «И легче ползти», — подумал Виталий. Постепенно исчезли берёзы, ольхи и осины, остались только бронзовые высоченные сосны, изредка перемежающиеся чёрными, в седой паутине елями, под их широкими, густыми лапами сгущался влажный сумрак.

Анашин и Виталий шли теперь рядом, подгоняемые почти одинаковым нетерпением и беспокойством. Анашин помахивал своей сумкой и, разгорячённый ходьбой, казалось, совсем протрезвел. И ещё казалось, что его спутник вызывает у него все большее доверие. Во всяком случае, его просто распирало от желания излить все свои горести.

В который раз уже недобрым словом помянув жену и её «пёсий нрав», он опять перешёл на мучившую его мысль о брате.

— …Я ему, гаду, говорю: «Ну чего теперь тебе надо? На работу, слава тебе господи, устроен, выпить на что есть, погулять тоже. Какого лешего тебе ещё надо?» Так нет. Трясёт его, понимаешь, все трясёт чегой-то…

«Погоди, — зло подумал Виталий. — Теперь я за твоего Егорку возьмусь. Я его потрясу, мразь такую».

— …Чегой-то он за душой носит, — продолжал Анашин. — Чегой-то ему покоя не даёт. А тут ещё Васька, дружок его. Как сойдутся, как начнут… я только головой кручу.

«Васька? — насторожился Виталий. — Это, конечно, Носов. Так, так». И, усмехнувшись, спросил:

— Чего начнут-то? Насчёт баб небось?

— То пустое, — махнул рукой Анашин. — Промеж них ещё чегой-то есть. Не сказывают только. А я их спрашивать боюсь, ей-богу! Лихой они народ, битый. Я… А, так тебя!..

Он споткнулся о какой-то корень в траве, выронил сумку, поспешно поднял её и, открыв, проверил бутылку с самогоном.

— Цела, родимая, — облегчённо вздохнул он и предложил: — Может, выпьем с устатку, а?

— Давай, чего ж.

Они присели на траву. Анашин стал вынимать свои припасы. Делал он все это торопливо, не то от нетерпения скорее выпить, не то от желания побыстрее двинуться дальше.

Виталий еле успел незаметно выплеснуть из кружки самогон, как Анашин уже поспешно стал закусывать, громко хрустя луком. Потом вытащил мятую пачку «Севера» и, закурив, вскочил на ноги.

— Иттить надо, — объявил он.

Лес начал редеть. Слева потянулся густой кустарник, за ним сверкнула река. Впереди раскинулся луг. Душно запахло нагретой травой. Лишь редкие сосны выбегали сюда, словно не успев остановиться вместе с подругами на опушке леса.

За лугом, у самой реки, показалась деревушка. На взгорке белела церковь. Вдали по шоссе пропылила машина, за ней — другая.

— Вот оно, — мотнул головой Анашин, останавливаясь и вытирая рукавом пот. — Село Миролюбово.

«После Буяновки и Пожарова это уже неплохо», — с усмешкой подумал Виталий и заметил:

— Домов в этом селе поменьше, чем в вашей деревне.

— Раз церковь, значит село, — важно пояснил Анашин. — Ну, двинулись. Ты гляди только не отставай, — добавил он, бросив на Виталия косой взгляд.

Во взгляде этом была непонятно откуда появившаяся вдруг насторожённость. Словно Анашин уже жалел, что взял с собой этого неизвестного ему человека, с которым к тому же ещё и выпил и разоткровенничался.

«Что это он? — с беспокойством подумал Виталий. — Ведь я же как будто ничем себя не выдал». Ему тоже хотелось отделаться от Анашина, который раздражал его каждым своим словом, каждым движением и который мог теперь лишь осложнить поиски Булавкина. Но отпустить от себя Анашина было нельзя. Он мог предупредить Егора. А того надо было брать внезапно, застать врасплох и не дать скрыться. То, что Егора Анашина надо арестовать, и арестовать немедленно, Виталий не сомневался. Хотя бы за нападение на Булавкина. А там будет видно. Не зря он, конечно, трясётся. Не зря…

Они шли теперь через луг, ноги путались в высокой траве. Солнце пекло немилосердно, словно навёрстывая то, что не удалось сделать с утра.

— Как будем искать-то его? — спросил Виталий. — Документы при нем какие есть?

— Не твоя забота, — угрюмо отрезал Анашин.

— Ну, вот что, дядя, — не вытерпел Виталий. — Я тебе и вовсе, видать, не нужен. Чего ж ты меня за собой поволок?

Анашин как будто только и ждал этого вопроса. Он резко повернулся и заорал:

— Кто тебя волок?! Кто?! Сам навязался! Я тебя знаю?! Ты меня знаешь?! К водочке чужой подкатываешься?! — худое, заросшее щетиной лицо его нервно подёргивалось, в слезящихся глазах светилась злость. — Катись, откуда пришёл! А то враз накостыляю! Нужен ты мне, как… — и он замахнулся на Виталия сумкой.

— Ну, дядя, ты даёшь, — отскочив, изумлённо произнёс Виталий. — Это кто же со мной за дружбу пил? Да ещё деньги у меня на водку взял.

— Деньги?! Я небось все насквозь вижу!.. Гад ты, вот кто!..

— А ты сам кто? — задорно спросил Виталий, которого начинала и злить и смешить эта сцена.

— Я?! Порешу вот, и за себя не отвечаю! Какая хошь комиссия справку даст! Псих во мне серьёзный! Понял? Господи-и-и! — вдруг, подвывая, произнёс он. — Хоть бы подох тот стервец, что ли! Хоть бы подо-ох!..

— Ты что, в самом деле рехнулся? — сердито спросил Виталий, изумлённый внезапным переходом Анашина. — Чего кличешь-то?

— Так ведь не то засудят Егорку-то. Засудят!..

— Если тот помрёт, ещё больше засудят.

— А кто дознается? Кто? А ему на том свете, считай, уже все равно. Зачем ещё одну душу-то губить? Ой, господи!.. Ну, пошли, что ли? — уже миролюбиво предложил он.

— Ну, пошли, — вздохнул Виталий. — Черт с тобой.

«И в самом деле псих, — подумал он. — От него чего хочешь можно ждать».

И все-таки того, что вскоре случилось, Виталий не ждал.

Они пересекли луг, потом большое картофельное поле, переходившее незаметно в огороды, и, наконец, вошли на пыльную деревенскую улицу.

Около одной из изб стояла подвода. Какой-то мужчина сгружал с неё доски. Пегая лошадёнка мотала головой, отгоняя слепней.

Анашин вихляющей походкой, заранее широко и заискивающе улыбаясь, подошёл к подводе.

— Здорово, кум! — закричал он. — Бог в помощь!

— Благодарствую, — сурово ответил мужчина, продолжая скидывать доски. — Опять куролесить явился?

Анашина, видно, тут тоже знали.

— Ни боже мой! По делу я к тебе, — обиженно ответил тот.

— Делов у меня с тобой не было и нет. Давай, давай ступай.

И мужчина неодобрительно покосился на стоявшего в стороне Виталия.

— Да я ж только спросить хочу! — взмолился Анашин. — Крест на тебе есть?

— Нету креста, — мужчина скинул на землю очередную доску и выпрямился. — Ну, спрашивай!

— Ты скажи, — засуетился Анашин. — Может, знаешь. Тут парня одного не подбирали? Приползть должен был?

Мужчина подозрительно посмотрел на Анашина.

— Выходит, это твоих рук дело, злодей?

— Ни боже мой! — испуганно замахал на него Анашин. — Что только скажешь! Вот, — вдруг указал он на Виталия. — Сродственники ищут.

Мужчина уже внимательно оглядел Виталия и спросил:

— Ваш, значит, парень?

— Наш, — подтвердил Виталий.

В это время из избы вышла женщина и остановилась на крыльце, прислушиваясь к разговору.

— Подобрали его, — сказал, вздохнув, мужчина. — Без памяти был. Хотели в больницу везти, а машины, как назло, ни одной на шоссе. Тут, видим, туристы на плоту плывут, — он кивнул в сторону реки. — Мы им давай махать. Они и взяли. До больницы тут рукой подать. В Чудиловке она. И тоже у самого берега стоит.

— Когда же это было? — на всякий случай спросил Виталий.

— Когда? Сегодня у нас вторник? Выходит… — мужчина стал считать про себя, загибая пальцы.

— Как раз в четверг и было, — сказала со своего крыльца женщина. — Ты ж ещё в город собирался.

— Значит, больница эта… — начал было Виталий.

— Знаю, знаю где, — недовольно вмешался Анашин. — Тудыть километра три, не больше. Ежели прямиком.

Мужчина согласно кивнул головой.

— Верно. Не больше. Но если желаете, подвезти могу.

А женщина соболезнующе спросила:

— Может, молочка выпьете? Устали, гляжу.

— Нужно нам твоё молоко, — грубо отрезал Анашин. — Дойдём, не помрём, — и махнул Виталию: — Пошли.

— Спасибо вам, — сказал Виталий. — Раз уж такой проводник у меня строптивый, придётся идти.

«Ну, скотина, — обозлённо подумал он об Анашине. — Погоди у меня».

Они в полном молчании миновали деревню и снова углубились в лес.

Анашин нервно курил и не смотрел в сторону Виталия. Вообще было заметно, что он все больше волнуется и даже не предлагал больше выпить, хотя сумку нёс по-прежнему бережно, то и дело кося глазом на высовывавшееся оттуда горлышко, заткнутое газетной пробкой.

Тропинки не было видно. Двигались напрямик, обходя кусты и поваленные деревья. Анашин шёл уверенно, и было видно, что он хорошо знает эти места. Оба молчали, и молчание это становилось все враждебнее.

Виталий обдумывал сложившееся положение. Итак, раненый Булавкин, видимо, доставлен в больницу. Пять дней назад. Почему же оттуда не дали знать в город? Ведь человек ранен, значит, ясно, что совершено преступление. Странно. А может быть, Булавкин умер в больнице? Но тогда тем более должны были сообщить. Вот если его не доставили в больницу… Ну, это уж невероятно. Почему же оттуда не сообщили в милицию? Они обязаны были это сделать. Впрочем, это сейчас не главное. Главное — чтобы Булавкин был жив, чтобы заговорил, чтобы захотел все рассказать. Зачем он писал анонимки? Зачем обманул и сбежал? Зачем угнал машину? Только бы он захотел все рассказать. Но скорее всего он не захочет. Его придётся уличать. Но прежде всего придётся его вылечить. Бедная Анфиса Гордеевна! Если бы она знала, что случилось с её Серёжкой… И потом, надо будет из больницы позвонить в город, пусть немедленно задержат…

— Стой, — неожиданно сказал Анашин. — Пришли. Видишь? Вон она, Чудиловка. А вон больница.

Лес кончился. Дальше золотом разлилось пшеничное поле. За ним виднелась большая деревня. Глазом нельзя было охватить всех её домов. В центре высились даже двухэтажные, каменные. И не только в центре. Два из них, белые, под зелёными блестящими крышами, стояли в стороне, у самой реки. На них, очевидно, и указывал Анашин. Больница!

— Давай-ка выпьем для храбрости, — мрачно сказал Анашин, опуская свою сумку на траву, под тенью последних деревьев на опушке.

— Давай, — согласился Виталий.

«Пусть налакается, — подумал он. — Легче будет потом отделаться».

Анашин достал уже наполовину опустошённую бутылку, огрызок хлеба и несколько луковиц.

Оба сильно устали. Виталий чувствовал, как гудят ноги, когда он вытянулся на траве. Небось километров пятнадцать отмахали по лесу, да по лугам, и ещё в такую жару. Как приятно было хоть на секунду закрыть глаза.

Солнце клонилось к западу. Жара начала спадать. Лёгкий ветерок обдувал лицо.

Анашин возился с бутылкой, зубами вытаскивая скрученную газетную пробку. Наконец он вытащил её, налил в кружку самогона, поставил её перед Виталием, подвинул ему хлеб, лук. Потом, что-то буркнув, он встал, пошарил в кустах и, казалось, что-то вытащил оттуда.

Виталий лениво разомкнул слипающиеся глаза.

В ту же минуту странный удар обрушился на него.

Игорь раздражённо опустил телефонную трубку.

Чепуха какая-то! Что значит «пропал»? Куда Виталий мог пропасть? Просто занят каким-то делом, напал на какой-то след, и нет времени или возможности дать о себе знать. Вот и все. Паникёр этот Углов. «Выезжайте к нам». Как на пожар. А настоящий пожар здесь, у Игоря. Виталий сказал бы, что стало «совсем горячо», горячее уже некуда!

Игорь принялся нетерпеливо расхаживать по кабинету.

Может быть, он совершил ошибку, что не арестовал Носова? Ведь помощник прокурора Кучанский дал санкцию. Носов написал угрожающее письмо Лучинину, и тот вскоре погиб; написал подозрительную записку от имени Булавкина, и тот исчез. Носов все время «ходит где-то рядом» с этими происшествиями. Но цепочка тянется куда-то в сторону, к Анашину например. И тут все пока неясно. А вот анонимки… После своего признания Носов выглядит пешкой, игрушкой в чужих руках. Главный преступник не он! И арест Носова мог бы всполошить, насторожить того, главного! А так Носов три дня не будет выходить из дому. Телефона под рукой нет. Послать некого. Значит, предупредить он никого не сможет. Это главное. Внезапность сейчас решает все. Следовательно, надо спешить. Завтра же надо увидеть…

Игорь подошёл к столу и начал набрасывать план на завтрашний день. Пункт первый, второй, третий… Вот скольких людей надо повидать. Разве он может уехать? Бросить все и лететь в Пожарово! Но Виталий!..

Игорь схватил трубку телефона и позвонил дежурному:

— Откаленко говорит. Что, Волов ещё не появился?.. Так. А где Томилии?.. Ага, ясно!

Он нажал на рычаг и набрал новый номер.

— Николай Игнатьевич?.. Ты что же не заходишь?.. Ну, понятно. Так вот. Выезжай в Пожарово. Лосев там куда-то пропал. И потом, Булавкин, сам знаешь, нужен до зарезу. В общем, на месте сориентируешься. Углов там ждёт.

— Все ясно, — прогудел Томилин. — Предупреди дежурного.

Игорь с облегчением повесил трубку. Одно дело сделано. На Томилина можно положиться. Интересно, куда все-таки делся Виталий?

Он снова позвонил дежурному.

— Запишите, товарищ Скворцов. Приготовить машину. Сейчас Томилин поедет в Пожарово. Передайте Волову. Завтра я с утра в прокуратуре. На одиннадцать вызвать ко мне… на тринадцать вызвать… На пятнадцать…

Продиктовав дежурному фамилии, Игорь напомнил:

— За Носовым наблюдать неотступно. Утром смените товарищей. Раскатова я сейчас предупрежу. Он у себя?

Игорь повесил трубку, убрал со стола бумаги и, накинув пиджак, вышел из кабинета.

В гостиницу он вернулся, как всегда, поздно.

…Когда мечтаешь, чтобы ночь прошла поскорее, она тянется бесконечно; когда подгоняешь время, оно растягивается, как резина, минуты ощутимо превращаются в часы. Игорь, ворочаясь в темноте, каждый раз убеждался в этом, когда зажигал лампочку… А тут ещё Виталий вздумал куда-то пропасть!..

Утро наступило неожиданно, когда Игорь потерял уже всякую надежду его дождаться. Проснувшись, он убедился, что опаздывает. Полетела зарядка, полетел завтрак, Игорь умудрился порезаться даже электрической бритвой…

В прокуратуре Игоря ждали Савельев и помощник прокурора Кучанский, изящный, загорелый, чёрные брови вразлёт, весёлые карие глаза на тонком лице. Игорю он чем-то напоминал Виталия, хотя был смугл, черноволос и лет на десять старше.

С Кучанским было легко и приятно работать. Он понимал все с полуслова, незаметно подсказывал, как-то совсем необидно возражал или не соглашался и радовался удаче другого.

— Великолепно вы Носова прижали, — сказал Кучанский. — Это, знаете, высший пилотаж. Но… — он задумчиво стряхнул пепел с сигареты, — он психологически сломался все-таки быстрее, чем можно было ожидать. Не находите?

— Нахожу, — кивнул Игорь. — И тут есть одна мысль. Носов ведь связан ещё и с Анашиным, и с Булавкиным. Эта цепочка тоже ведёт к Лучинину.

— Тут вы спешите, — заметил Савельев. — Лучинин два раза приезжал рыбачить к Анашину. О Лучинине, видимо, что-то хотел сообщить вам Булавкин. Это ещё не цепочка.

— Но присмотреться необходимо, — мягко возразил Кучанский. — Советую все же не разбрасываться. Вторая цепочка пока гипотетична, а вот первая вполне реальна. Она все объясняет, вплоть до гибели Лучинина.

— Видимо, да, — не очень уверенно согласился Игорь.

Кучанский засмеялся.

— Вам сейчас нельзя сомневаться! — энергично воскликнул он. — Вы вышли на финишную прямую. Как вы теперь собираетесь действовать?

— У меня вот какой план. Глядите.

К одиннадцати часам Игорь все-таки успел вернуться в горотдел. И почти вслед за ним пришла Филатова.

— Да, — сказала она враждебно. — Ухаживал. Руку и сердце предлагал. Он даже к родителям моим ездил, их уговаривал.

— У вас было с ним объяснение?

— Было…

— И что же?

— Он сказал… что я его все-таки полюблю. Отвратительный человек.

Игорь помолчал. Ему было неловко расспрашивать её о таких вещах.

— Вы меня извините, что приходится…

— Я понимаю, — перебила она. — Спрашивайте.

— Он знал о ваших… о вашем отношении к Лучинину?

— Наверное… Во всяком случае, догадывался.

— Это его не остановило?

— Его? Нет. Это не такой человек. Он мягкий и вежливый только с виду. И умеет притворяться. Я же вам говорила.

— А он с вами не говорил о Лучинине?

— Никогда.

— Но, вероятно, ревновал?

— Наверное… Да, конечно, ревновал. Я однажды поймала его взгляд, когда он смотрел на Женю…

Глаза её вдруг наполнились слезами, и она поспешно закусила губу.

— Он писал вам когда-нибудь?

— Да…

— У вас сохранились эти письма?

— Что вы!.. — она удивлённо подняла на него глаза.

— Да, конечно, — смутился Игорь. — Простите. И последний вопрос: он вам говорил что-нибудь о планах на будущее?

— О, у него были самые широкие планы, — Филатова слабо усмехнулась. — Он очень честолюбив. Хотя… Но я вам уже сказала, что он умеет притворяться.

— Ну, тогда ещё один вопрос: вы знаете кого-нибудь из его знакомых вне завода?

Филатова задумалась, перебирая тонкими пальцами косынку, лежавшую на коленях.

— Да, — сказала она, наконец, и посмотрела на Игоря. — Он мне говорил о том самом человеке. Они друзья.

— Он не говорил, где они познакомились?

— Кажется, они когда-то вместе учились.

— Этого не может быть! — воскликнул Игорь, но тут же, усмехнувшись, добавил: — Впрочем, в жизни все бывает.

— Да, — тихо повторила Таня. — В жизни все бывает.

Потом она ушла.

А через несколько минут в кабинет постучала Анна Николаевна Бурашникова, маленькая, очень полная, в круглых очках, тёмные, с сильной проседью волосы были аккуратно собраны в пучок. На руке у неё висела большая потёртая сумка, тонкий ремешок глубоко вдавился в пухлую складку у локтя. Круглое лицо Бурашниковой светилось такой очевидной застенчивой добротой, что могло показаться простоватым, если бы не мудрый, терпеливый взгляд светлых, чуть выцветших глаз из-под очков.

Знакомство с ней произошло быстро, не успела ещё Бурашникова усесться возле стола, взгромоздив на колени свою сумку и вытереть мокрым, зажатым в кулак платком бисеринки пота со лба.

— Заходил, как же, — ответила она на вопрос Игоря. — И наряды смотрел.

— А из бухгалтерии выносил?

— Чего греха таить — выносил. «Хочу, — говорит, — досконально все изучить». Я ему говорю: «Не положено». А он мне: «Сделайте, мол, исключение. Надо подготовиться. Из Москвы комиссия едет». Ну, что ты будешь делать? И чего ему надо? Бухгалтерия его не касается. А Валентина Григорьевича, как на грех, не было, болел он. При нем бы не осмелился.

— Вы и другим позволяете в нарядах рыться?

— Ни, ни. Это уж кто так, понахальнее. И то на моих глазах, — она смущённо улыбнулась. — Никак авторитет не внушу. Все «тётя Аня» да «тётя Аня». Что с ними поделаешь? Но чтобы что пропало, такого не было.

— До первого случая, оказывается, тётя Аня, — усмехнулся Игорь.

Ему было легко, и просто беседовать с ней, особенно после того тягостного, душу вымотавшего разговора, какой был с Филатовой. Что ж, горе есть горе, никуда от него не денешься, ничем не отгородишься, даже если это чужое горе. Впрочем, Игорь уже привык делить с людьми их горе — такая работа. Что тут поделаешь? А не взвесишь чужое горе на своих плечах, не ощутишь его непомерной горечи, тоски и гнева, что тебе делать тогда на такой работе, какой из тебя прок? И горе Филатовой это теперь и его, Игоря, горе: ведь погиб хороший, нужный всем человек.

Тень пробежала по лицу Игоря, он невольно нахмурился, прогоняя эти, не ко времени возникшие мысли. И видно, Бурашникова заметила, перехватила что-то из них. Она тяжело вздохнула и вытерла платком лицо, будто смывая с него неуместную сейчас, добрую свою улыбку. И толстое лицо её стало сразу напряжённым и задумчиво-скорбным. Она, видно, тоже сейчас вспомнила Лучинина, Игорь готов был поклясться в этом. И он сразу ощутил, что лёгкость и приятность ушли из разговора, вернее, ушла видимость этого, которая появилась было вначале.

— Если надо, так и подпишусь, — вздохнула Бурашникова. — Никто больше взять их не мог, кроме него. Это точно.

— Но это ещё не все, Анна Николаевна.

Игорь достал зеленую папку из прокуратуры и стал листать страницы допросов. Сейчас в этой папке были собраны все протоколы — и те, что были у Роговицына, и те, что передал Раскатов в первый день по приезде Игоря и Виталия в Окладинск.

Наконец Игорь нашёл то, что искал, и, пробежав глазами исписанную страницу, сказал:

— Вы говорили, Анна Николаевна, что видели Лучинина в тот самый вечер. И что шёл он не один.

Бурашникова скорбно кивнула головой.

— Видела, как же. Темно, правда, уже было.

— Как видели, близко?

— Ближе некуда. Мимо забора моего прошли.

— Кто же с ним был?

— Вот не знаю я того человека.

— А если увидите, то узнаете?

— Ой, милый, не скажу. Память у меня только нацифры и документы. Их, ночью разбуди, вспомню. А на личность, ну прямо, никуда. Ей-богу, никуда, — огорчённо повторила она и, словно желая утешить Игоря, добавила: — А насчёт того, точно вам говорю: никто больше взять их не мог. Я так вчера и Валентину Григорьевичу сказала, когда он меня конф… конф… как уж он объявил, не помню. В общем, секретно спрашивал, по душам. Вам одному и велел про то сказать.

— Это очень важно, Анна Николаевна, — кивнул Игорь.

Потом ушла и Бурашникова.

А вскоре на её месте уже сидел, перекинув ногу на ногу и упёршись острым локтерл в колено, худой, усатый Симаков. Поминутно сдувая пепел с сигареты на ковёр и от волнения не замечая этого, он говорил:

— Я, так-эдак, прямо скажу: уважения к нему нету.

Чуть раскосые глаза его в упор смотрели на Игоря, а брови, сходившиеся как бы под углом, придавали этому взгляду какое-то укоризненное выражение.

— …Я пока людям говорю: помогать, мол, надо, так-эдак, — продолжал Симаков. — Но сам все больше вижу: не тому помогаем. Носов во где у нас у всех, — Симаков похлопал себя по шее. — А он чего делает? Мы вот поглядим, поглядим да на партбюро его вытащим, так-эдак.

«Добрый мужик, — подумал вдруг Игорь, — И справедливый. И умница. И все это чувствуют. Потому, наверное, и любят. Но ещё и характер».

— С Носовым ясно, — сказал он. — А вот Анашин откуда взялся?

— Это человек незнакомый, — покачал головой Симаков. — Но уже себя нахалом показывает.

— Кто ж его на завод принял? Ведь судимость у него.

— Ну и что? — Симаков укоризненно взглянул из-под, треугольника бровей. — Вон у нас Валерка Гончаров. Тоже судимость есть. А как вкалывает? На красной доске висит, так-эдак. Никто ему старое и не поминает. И пусть кто попробует!

— Это все верно, — покачал головой Игорь. — Только вы меня не поняли. С судимостью ведь не очень охотно принимают. Нам же самим нажимать приходится. А туг — раз и готово. Почему?

— Э, милый. Всяко, так-эдак, бывает. Кто ж его знал, что он за человек?

— Может, кто и знал. Я вас попрошу, Иван Спиридонович, поинтересуйтесь, как Анашина приняли, у кого он был. А то мне это не с руки. Лишний разговор пойдёт.

— Можно, чего ж.

Они простились. Игорь проводил его вниз и спросил у дежурного:

— Томилии не звонил?

— Никак нет, товарищ капитан, — ответил тот, поднимаясь.

Игорь досадливо кивнул.

Он не мог подавить растущего беспокойства.

— Вас товарищ подполковник просил зайти, — добавил дежурный.

Игорь стал подниматься по лестнице.

С Раскатовым они пошли обедать.

— Заодно расскажешь, что там у вас на данный момент светит, — сказал тот по-хозяйски твёрдо. — И что ещё от нас требуется. Какая помощь.

Разговор продолжили уже в кабинете. Игорь, хмурясь, сообщил об исчезновении Лосева. Раскатов как-то по-особому взглянул на него и сказал:

— Плохо ты знаешь Томилина. И совсем не знаешь Углова. Положись как на себя. Они, брат, все сделают. Это же орлы, каких поискать. Понял?

Когда Игорь уже уходил, Раскатов, положив ему на плечо огромную свою руку и провожая до двери, задумчиво сказал:

— Дело Лучинина идёт вглубь и вширь. Хорошо копаете. И во всем я с тобой согласен. Так что давай, милый. Действуй, как решил.

А потом к Игорю пришла Лучинина, тихая, замкнутая, в строгом платье с узеньким белым воротничком вокруг тонкой шеи. Бледное, неподвижное лицо её было как мраморное. А высоко взбитые, очень светлые волосы казались совсем седыми.

— Извините, Ольга Андреевна, что пришлось вас потревожить, — сказал Игорь, чувствуя, как трудно становится говорить, даже дышать, глядя в эти потухшие, измученные глаза. — И ещё извините меня, что придётся касаться такой тяжёлой… таких тяжёлых воспоминаний.

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — сухо ответила Лучинина, и её прозрачные, нервные пальцы в жгут свернули платочек, который она держала в руке.

— Так вот, — продолжал Игорь. — Я вам должен кое-что рассказать. И кое о чем спросить. Мой товарищ был у вас неделю назад, когда мы только приехали и ничего не знали. За эту неделю мы многое выяснили, — он помолчал, подыскивая слова, потом так же медленно продолжал, вертя в руке незажженную сигарету. — Я вам пока скажу только то, что можно сказать. Мы узнали, что в министерство, в редакцию газеты, в прокуратуру ещё до начала ревизии на заводе поступили анонимные письма с обвинениями в адрес Евгения Петровича. Мы уже почти убедились, что это клевета. И мы нашли их автора…

Лучинина вздрогнула и пристально посмотрела на Игоря.

— …Узнали, — продолжал Игорь, наконец закуривая, — что он не сам писал их, вернее, что ему подсказали их содержание. Кроме того, письма, которые нашли вы. Это он написал сам. Узнали и того, кто ему подсказал.

— Какая подлость… — прошептала Лучинина, опустив голову. — Я теперь понимаю…

— Это ещё не вся подлость, — возразил Игорь. — Часть её коснулась и вас.

— Меня?.. — она подняла голову. — Да, да… Я понимаю.

— Подлость и клевета.

— Нет! — нервно воскликнула Лучинина. — Это не клевета! Это правда, — и впервые бледное её лицо исказилось от страдания. — Это правда… — повторила она тихо.

Игорь молча покачал головой.

— Знаете что, — Лучинина пристально посмотрела ему в глаза. — Если так, то давайте называть вещи своими именами.

Она оказалась сильнее, чем он думал.

— Давайте, — согласился Игорь. — Так вот. Сна чала о том, что правда. Она… — Игорь не решился назвать Таню по имени, — она действительно любила Евгения Петровича. И он её, вероятно, тоже. Но… тут кончается правда. Начинается ложь. Он не обманывал вас. Он только мучился. Это могло и пройти. Она решила уехать из города. Это могло и не пройти. Тогда вы все бы узнали от него самого. И только после этого… он ушёл бы. Честно, открыто. Ведь он был именно таким, вы же знаете.

— Да, я знаю… — тихо подтвердила она. — Но я тоже измучилась… Мне обрывали телефон… Боже, что мне говорили… И подбрасывали мерзкие письма. И…

— И вы не знаете, кто это делал?

— О! Голоса были разные. Но потом… он пришёл ко мне. И даже назвался другом… Но я… прогнала его. Я ничего не могла поделать с собой… И ничего не говорила Жене… Ничего… до конца…

— Вот видите, — произнёс Игорь. — Теперь это уже вся подлость. И она идёт от него.

— Мне уже все равно, поверьте…

— Ну, не-ет. Тут я с вами не согласен. За подлость надо расплачиваться. — Игорь невольно сжал кулак, сигарета сломалась, и он бросил её под стол, в корзину.

…Вечером в гостиницу к Игорю пришёл Кучанский. Он молча слушал, покуривая сигарету, потом, вздохнув, сказал:

— Да-а. Напереживались вы, я смотрю. И было от чего, конечно. Проклятая работа! Но жить без неё я бы, например, не мог. Знаете, что сказал про нашу работу Квачевский ещё сто лет назад? Эх, умел сказать старик. Я даже выписал. Вот послушайте, — он вынул записную книжку и, полистав её, прочёл: «Следователь должен смотреть на горести других, не потрясаясь ими, на страшные злодеяния, не раздражаясь против них, чтобы в своих действиях и распоряжениях не увлечься, не поддаться этим впечатлениям в ущерб долгу и правде». Совершенно точно сказано.

Они помолчали.

Потом Игорь упрямо возразил:

— А я не могу не возмущаться. Я не счётно-решающая машина. Главное — не показывать этого, вот что.

— Нет, — ответил Кучанский. — Если на то пошло, то главное — чтобы ваше возмущение не мешало, а помогало узнать правду, добиться правды. Истина — вот бог, которому я поклоняюсь! — воскликнул он, и это почему-то не прозвучало у него высокопарно.

— Красиво говорите, — усмехнулся Игорь. — Вас бы мой Виталий заслушался.

— А главное — правильно, — запальчиво возразил Кучанский.

— Да-а, — протянул Игорь. — У меня завтра разговор с тем типом. Решающий. И Юра Савельев, как назло, опять занят. Попробуй тут быть спокойным.

В этот момент в дверь постучали. Игорь сорвался с дивана, словно только и ждал этого стука.

На пороге стояла запыхавшаяся дежурная.

— К телефону вас… просят… скорее…

— Я сейчас! — крикнул Игорь Кучанскому и устремился по тёмному коридору к лестнице.

Чёрная трубка лежала внизу на барьере.

— Слушаю! — закричал Игорь, судорожно прижимая её к уху. — Откаленко слушает!

— Томилин говорит, — раздался далёкий, еле слышный голос. — Нашёл твоего Лосева… Из Чудиловской больницы говорю…

— Что, что? — закричал Игорь. — Громче!

— Из… больницы говорю… — далёкий голос тонул в шуме и треске разрядов. — Здесь Булавкин… очень плох… Ты понял?.. Разбираемся… Завтра позвоню из Пожарова… Лучше будет… Пока…

По оконному стеклу шлёпали густые, нежно-зеленые ветви берёзы. Ветер задувал откуда-то сбоку, ветви шелестели, тёрлись о стекло, золотые солнечные блики скакали по столу и белым стенам маленького кабинета главного врача.

На стенах висели графики дежурств, отпечатанные на машинке инструкции, плакаты, рассказывающие, как оказать первую помощь при переломах, наездах и ожогах. В стеклянном с красным крестом шкафу на стеклянных полках были разложены коробочки и баночки с лекарствами. Остро пахло йодом, нашатырём и ещё чем-то специфично больничным.

Возле окна у стола сидела полная женщина в белом халате и белой шапочке, из-под которой выбивались короткие седые волосы. Женщина, щурясь, курила, и бесчисленные морщинки на её крепком, загорелом лице казались ещё резче и заметнее. Из кармана её халата выглядывали дужка и резиновые трубочки стетоскопа. С другой стороны стола разместился огромный, казавшийся неуклюжим Томилин в своём негнущемся синем плаще. А между ними верхом на табуретке сидел Виталий. Тугая марлевая повязка обхватила его голову, дыбом подняв клок светлых волос на самой макушке. На нем были больничные, из синего сатина штаны и тоже больничная нижняя рубашка с длинными рукавами и тесёмочками у горла. Тем не менее вид у Виталия был бодрый. Он энергично посасывал свою трубку и говорил хмурившейся женщине:

— Ну как же так, Тамара Анисимовна? Человек у вас пять дней в сознание не приходит, а вы…

— А мы, — перебила его женщина, — все делали, чтобы он хоть на шестой день в сознание пришёл.

— Да, но надо же ставить в известность милицию о таких случаях?

— Без вас знаем. Но телефон у нас не работает, вы же видите? Звоним с почты. Вот и получилось. Дежурный врач решила, что сестра звонила, а та, видите ли, была уверена, что врач звонил. Я же не сомневалась, что или та, или другая, но звонили. Словом, недоразумение получилось. Да ещё такой тяжёлый больной. Мы от него ни на минуту не отходили ни днём ни ночью. Сестра кровь дала, сама тут сутки потом лежала.

Женщина сердито курила.

— Это я все понимаю, — мягко возразил Виталий. — Но, согласитесь, непорядок. Мы же с ног сбились.

— Мы, между прочим, тоже. Только вы его искали. А мы его спасали. Небольшая разница.

— Тамара Анисимовна, я медицину глубочайшим образом уважаю, — Виталий приложил руку к груди. — Во-первых, у меня родители тоже врачи, сам чуть врачом не стал. Мне этого мама до сих пор не может простить. Во-вторых, — он дотронулся до повязки, — вы столько бинта для меня не пожалели. Я только надеюсь, что завтра утром вы его…

— И не надейтесь, — оборвала его женщина. — Три дня будете носить. Потом лёгкой повязкой заменим. И лежать! — властно закончила она.

Виталий с упрёком посмотрел на неё.

— Тоже три дня?

— Да, да. Не забывайте, у вас ещё и сотрясение.

— Ну, хорошо, — кротко вздохнул Виталий. — Завтра мы устроим консилиум под его председательством, — он указал на Томилина. — А пока расскажите нам все о больном Булавкине.

— Что ж вам рассказывать? — женщина закурила новую папиросу. — Доставили его туристы в четверг утром. Огромная потеря крови, ножевые раны, задето лёгкое. Без памяти был. Пульс почти не прощупывался. Приняли срочные меры. Ну, это уж по нашей части. В сознание приходил ещё один раз, тоже ненадолго. Ну, а окончательно вот только сегодня. Надеюсь, жить будет.

Она устало потёрла ладонью лицо.

— Что-нибудь говорил в бреду? — спросил Виталий.

— Имена какие-то называл, выкрикивал что-то, ругался, звал кого-то.

— Так, так. Вот это уже интересно. Припомните, Тамара Анисимовна, очень вас прошу, что выкрикивал, кого звал.

— Ну, кричал «убью!», мать звал. Ещё какую-то Лару. Так, знаете, звал… Однажды прошептал, это я сама слышала: «Евгений Петрович, я за вас…»

— Что — за вас? — дрогнувшим голосом спросил Виталий.

— Дальше не слышала. Только губами шевелил. И сразу глубокий обморок. Вам надо с Верой поговорить. Это наша сестра. Она от него четверо суток не отходила. И кровь дала. Золото, а не девчонка. Уж я её гнала домой, и мать приходила, просила, ругалась. Не уходит. Плачет и не уходит.

— Где она сейчас, ваша Вера? — спросил Виталий.

— Сейчас услала. Она уже на ногах не стоит. А он есть попросил. Хороший, кстати, паренёк. По глазам видно.

Виталий, поморщившись, взглянул на неё.

— Хороший, говорите?

— Да. А вам надо лечь. Немедленно, — строго сказала женщина. — Можете здесь, у меня, — она указала на белую высокую койку у стены. — Я пойду к больным. Вечерний обход надо делать. Через час вернусь.

— Пожалуй, я действительно лягу. А ты, — Виталий обратился к Томилину, — садись рядом, будешь рассказывать, — он провёл рукой по забинтованному лбу. — Что-то кружиться начала.

Томилин помог ему лечь.

Женщина, тяжело опершись о колени, встала, привычным движением заправила под шапочку седую прядь волос и направилась к двери.

— Тамара Анисимовна, — окликнул её Виталий, глядя в потолок. — Когда можно будет поговорить с Булавкиным?

— Завтра. И с ним, и с Верой только завтра. Отдыхайте пока.

Она, переваливаясь, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Виталий нетерпеливо повернулся к Томилину.

— Прежде всего, где этот стервец Анашин?

— В сельсовете. Углов его там стережёт.

— Так. Завтра увезём его в город.

— Пустит она тебя? — Томилин кивнул на дверь.

— Ещё как пустит. Ну, а теперь расскажи, как вы меня нашли?

Томилин удивлённо усмехнулся.

— Ты что? Память отшибло? Мы с Угловым подъехали к больнице. Видим, Анашин там крутится. Нас заметил, как деру даст. Ну, догнали. Чего, спрашиваем, тебе тут надо? Чего это ты нас испугался? Ведём назад, к больнице. И тут видим, ты через поле идёшь, шатаешься, руками за голову держишься. Анашин, как тебя увидел, бух на колени, крестится, глаза на лоб лезут, орёт не своим голосом: «Идеть!.. Знать ничего не знаю!.. Идеть!..» Прямо заходиться стал. Словно ты с того света явился.

— Он меня, подлюга, как раз туда и хотел спровадить.

— Ну вот. Я, значит, его держу. А Углов к тебе кинулся. Вид, надо сказать, у тебя был! Но башка оказалась крепкая. Мы потом, честь почести, выход на место происшествия сделали, понятых взяли. Анашин сам повёл. Он и корягу показал, какой тебя хватил. Здорова. В комнате стало темнее. Солнце село, и на западе небо побагровело, постепенно переходя через оранжево-жёлто-голубое в густо-синее, почти чёрное.

— Красиво, — задумчиво проговорил Томилин, глядя в окно и разминая сильными пальцами сигарету. — Как в театре. Ты глянь.

Виталий приподнялся на локте.

Скрипнула дверь. Жёлтая полоса света из коридора упала на пол. Вошла Тамара Анисимовна.

— Сумерничаете? — спросила она, щёлкнув выключателем у двери. — Сейчас ужин вам принесут.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Томилин, вставая. — А то мой Иван совсем там небось заскучал.

— Где ночевать будете?

— Да там же, в сельсовете. Куда с этим барбосом денешься? Тут у Ивана родня, так что харчами разживёмся.

— Скажи, пожалуйста. Всюду у него родня, — завистливо сказал Виталий и улыбнулся. — От Никиты и Матрёны все пошли.

Хмурый Томилин тоже усмехнулся.

— Он уж мне про твои шутки говорил.

Простились, и Томилин ушёл.

Наступила душная ночь. Виталий долго ворочался с боку на бок, не находя удобного положения. Голова прошла. Но почему-то стало ломить тело. Мысли теснили одна другую, возбуждённый мозг не мог с ними справиться. В висках тяжело стучало. Хотелось пить.

Неслышно подошла дежурная сестра, подала стакан с водой, велела принять порошок. Прохладной рукой провела по его щеке.

Виталий уснул.

Утром он уже чувствовал себя превосходно, С аппетитом позавтракал, шутил с сестрой, с врачами, грозил сделать зарядку, выпрыгнуть в окно, если с него не снимут этот ужасный бинт.

Потом пришёл невыспавшийся, с красными глазами Томилин. Ему выдали халат. Виталия охватило такое нетерпение, что он еле дождался, когда вернётся с утреннего обхода главный врач. И когда та, наконец, вошла в кабинет, он быстро и взволнованно спросил:

— Ну что, можно?

— Можно. Идите. Третья дверь налево. Только помните, пять минут. Не больше. Сама приду и выгоню. Учтите.

Виталий и вслед за ним Томилин вышли в коридор.

В узкой светлой палате стояли четыре койки. На одной из них у окна лежал перевязанный, очень бледный, с синими кругами под глазами, неузнаваемо осунувшийся Булавкин. Он молча следил за вошедшими. Остальные койки были свободны.

Виталий и Томилин уселись рядом на противоположной койке, и Виталий тихо, спокойно, так, как учила его накануне Тамара Анисимовна, сказал:

— Расскажи, Сергей, все, что ты хотел нам сообщить там, в гостинице.

Дрогнули ресницы на бледном лице, глаза Булавкина вдруг затуманились слезами, и он еле слышно прошептал:

— Все… скажу… А сам… отстрелялся… кажись…

Когда Игорь утром пришёл в горотдел, дежурный доложил:

— Почта из Москвы, товарищ капитан. На ваше имя.

И протянул толстый конверт.

— Ко мне придут, — предупредил Игорь. — Я буду все время у себя.

Только усевшись за стол и предварительно позвонив куда-то, он распечатал конверт.

Письмо было от Мацулевича. Собственно говоря, от него была только записка. А все остальное… Быстро пробежав бумаги, лежавшие в конверте, Игорь возбуждённо потёр руки. Аи да Григорий Осипович! Ну и прижали же они там этого Кобеца! Ведь это все его собственной рукой написано. Испугался, подлец, за свою шкуру!

Игорь закурил и принялся уже внимательно перечитывать лежавшие перед ним бумаги, делая пометки на отдельном листе.

В дверь постучали.

— Да, да! — крикнул Игорь, торопливо заканчивая очередную запись.

В кабинет вошёл невысокий, худощавый: человек с небольшим чемоданчиком в руке.

— Вы от Савельева? — спросил Игорь. — Присаживайтесь, пожалуйста. Постановление следователя у вас есть?

— А как же? — улыбнулся человек. — Без этого не работаем. Как и вы.

— Отлично. Я уже звонил на завод. Там все в порядке. Вам Юрий… — Игорь вдруг забыл отчество Савельева.

— …Сергеевич, — подсказал человек.

— Да, да. Юрий Сергеевич. Он говорил, в чем состоит ваша задача?

— В общих чертах. Детали должны сообщить вы. Я ведь тут совсем по другому делу.

— Это мне известно. А задача вот какая…

Игорь принялся объяснять. Человек внимательно слушал.

— Все понятно, — сказал он наконец. — Когда вам нужен акт?

— Срочно нужен, — Игорь взглянул на часы. — Ну, хотя бы к двум. Допрос мы начнём раньше. Но вы заходите, не стесняйтесь. И желаю успеха. Очень, как вы понимаете, желаю, — он улыбнулся. — И вообще, спасибо за помощь.

— Ну, чего там. Дело общее. Они простились, и человек ушёл.

Потом зашёл подполковник Раскатов. Пожав Игорю руку, он загадочно усмехнулся и сказал:

— Вчера вечером, после вашего ухода, звонил Коршунов Сергей Павлович. Ох, и острый мужик. Одно дело мы с ним поднимали. Уж он жару дал.

«Запомнилось тебе это дело», — подумал Игорь.

— Так вот, — продолжал Раскатов. — Был у него, оказывается, этот ваш Мацулевич…

— А-а, ну, теперь все понятно, — обрадованно воскликнул Игорь.

— Именно. И с тем Кобецом Сергей Павлович лично беседовал. Вот так. Ну, а потом интересовался, как тут его орлы действуют, — усмехнулся Раскатов. — Просил вас вечером ему позвонить.

Он прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, потом остановился перед Игорем и добавил:

— Хочу поприсутствовать на сегодняшнем допросе. Не возражаете?

— Пожалуйста, — сдержанно ответил Игорь.

«Коршунов велел или сам инициативу проявляет? — подумал он и тут же решил: — Сам. Дело-то совсем по-новому оборачивается».

А вскоре пришёл Ревенко.

Он шумно распахнул дверь, поздоровался громко, уверенно, почти весело:

— Привет, Игорь Васильевич, привет! А, и вы тут? — повернулся он к сидевшему в стороне, на диване, Раскатову. — Давненько, Викентий Петрович, не виделись. Давненько. Печень-то как, поутихла? Позволяет? — и он, лукаво улыбнувшись, щёлкнул себя по горлу.

Раскатов сухо буркнул в ответ:

— Все бы так было в порядке, как моя печень.

Ревенко повернулся к Игорю.

Вся его короткая, полная фигура с обрисовывавшимся под белой сорочкой животом и небрежно завязанным галстуком на складчатой, ветчинно-розовой шее выражала самоуверенность и безмятежное спокойствие. Широкое, розовое от загара лицо с набрякшими мешочками под глазами улыбалось открыто и дружелюбно.

— Итак, я к вашим услугам, — сказал он, усаживаясь и кладя на короткие колени свой солидный, с двумя застёжками портфель. — Чем могу быть полезен?

— Сейчас все узнаете, — спокойно ответил Игорь, вынимая бланки допроса, — заполним сначала общую часть.

— Допрос по всей форме, — усмехнулся Ревенко и пригладил свои вьющиеся светлые волосы. — Как положено.

— Ну что ж. Раз положено…

Он быстро ответил на вопросы, и Игорь протянул ему бланк.

— Тут вам следует расписаться.

— А что это такое? — с интересом спросил Ревенко.

— Предупреждение. За дачу ложных показаний, вот видите, тут предусмотрена санкция.

— Чепуха какая! Ну, пожалуйста.

Ревенко размашисто подписался.

Он по-прежнему был спокоен и самоуверен, только весь как-то незаметно подобрался, и глаза налились холодом.

— Что дальше? — спросил он, откидываясь на спинку стула.

— Дальше будем разбираться, Владимир Яковлевич. Но прежде всего скажите: как вы относились к Лучи-нину?

— Я? Самым лучшим образом. Я и сейчас утверждаю, что это был, бесспорно, талантливый инженер и организатор. Хотя с людьми он не всегда умел ладить. Приходилось сглаживать.

— Прекрасно. Так я и запишу. Ну, а изобретение его? Вы признаете за ним это изобретение?

— Как вам сказать? Тут я не очень компетентен, признаться, — пожал плечами Ревенко. — Говорят, он его заимствовал.

— А ваше мнение?

— Чего не знаю, дорогой мой, того не знаю.

— Бывает. Я так и запишу. Теперь насчёт перестройки вашего завода. Вы в ней участвовали, не так ли?

— Да, конечно.

— По каким чертежам она шла?

— По каким? Да по тем самым, которые были потом обнаружены на Барановском комбинате.

— Вы уверены, Владимир Яковлевич?

— Ещё бы! Но почему вы меня об этом спрашиваете?

— А потому, что вы, перестраивая завод, временами, оказывается, сильно отступали от проекта. Почему так?

— Ну, знаете, — на сосредоточенном лице Ревенко мелькнула снисходительная улыбка. — По ходу дела всегда приходится вносить коррективы. Без этого не бывает.

— Но почему гак много? Даже в компоновку и количество оборудования, в его конструкцию, в технологическую схему, наконец.

— А об этом уж спросите проектировщиков.

— Спросил. Они, кстати, вместе с вами участвовали в перестройке завода.

— Надеюсь, они вам объяснили?

— Да, объяснили, что эти чертежи изготовлялись уже после перестройки.

— Вот тебе раз! А как же, по-вашему, мы тогда перестраивали завод? — рассмеялся Ревенко. На круглом его лице не было заметно ни растерянности, ни досады.

«Нервы у него что надо», — подумал Игорь и пояснил:

— Говорят, что перестраивали по эскизам. Вы этого не заметили?

— Нет, не заметил.

— Странно, — покачал головой Игорь. — Вы не находите? Ведь все, кроме вас, это заметили.

— А мне странно другое.

— Что именно?

— Ваш тон, — строго сказал Ревенко. — Вы меня как будто в чем-то уличаете.

— Дело не в тоне, а в фактах. Вы ими недовольны? А меня они удивляют. Вы же умный человек, Владимир Яковлевич. Смотрите, что получается. Ваш завод перестроен со значительными отступлениями от проекта. Так?

— Так. Что из этого?

— А Барановский комбинат построил свой цех в точности по этому проекту. Вот справка. Что это может означать? Любой человек вам скажет: это означает, что данные чертежи предназначены для Барановского комбината. Тогда где же чертежи, где проект, по которому перестраивался ваш завод? Может быть, их уничтожили? Или потеряли?

— Глупости!

— Совершенно с вами согласен. Остаётся предположить одно: их просто не было. Были эскизы.

— И это было бы грубейшим нарушением! — воскликнул Ревенко, вцепившись побелевшими пальцами в свой портфель.

«Э, милый, ты начинаешь срываться, — усмехнулся про себя Игорь. — Даже твои нервы, кажется, не выдерживают». И спокойно заметил:

— Конечно, нарушение. Но автор проекта Лучинин сам руководил перестройкой. Все очень спешили. Так что наличие эскизов можно если не оправдать, то объяснить.

— Ваша обязанность не объяснять, а выслушивать объяснения!

— Я именно так и сделал. И именно так все мне и объяснили, кроме вас. Вы объясняете очень странно.

— Вся рота шагает не в ногу, один он в ногу, — пробасил со своего дивана Раскатов.

— А вы!.. — обернулся к нему Ревенко. — Вы!.. — и вдруг спокойно и иронически закончил: — Вы ведь были, кажется, другого мнения, Викентий Петрович. Неужели так быстро поменяли?

— Не быстро, — пробурчал Раскатов. — Совсем не быстро. А надо было бы.

— Минутку, Владимир Яковлевич, — вмешался Игорь. — Я записываю ваше объяснение. Итак, завод перестраивался по чертежам, по которым потом был построен цех на Барановском комбинате. При этом вы внесли в проект большие изменения, иногда даже ухудшая его тем самым.

— Позвольте! Почему же ухудшая?

— Качество продукции у вас несколько хуже. А производительность меньше. Вот справка главного инженера комбината.

— Ну, знаете! Мы строили первыми.

— Конечно. Итак, я вас правильно понял?

— Да, — резко ответил Ревенко. — И компетентная комиссия из министерства…

— Вот теперь перейдём к этой комиссии, — перебил его Игорь. — Вы давно знакомы с её председателем?

— Я?.. Сравнительно давно.

— Вы, кажется, учились вместе?

Ревенко усмехнулся, демонстрируя удивительное самообладание, и провёл рукой по волосам.

— Кто вам это сказал? Впрочем, извините. Вам ведь нельзя задавать вопросов. И у вас… э-э, свои методы.

— В данном случае метод был весьма прост, — невозмутимо ответил Игорь. — Нам сказал об этом сам Михаил Никитович Кобец.

— Сам?! — не смог сдержать изумления Ревенко. — Но позвольте! Как вы могли…

— Оставьте вопросы, — сухо прервал его Игорь. — У меня слишком много их к вам. Так вот. Кобец признал свою полнейшую некомпетентность в данном вопросе. И мы ещё к этому вернёмся. А сейчас скажите: вы знали об анонимных письмах, поступивших в прокуратуру, в газету, в министерство по делу Лучинина?

Ревенко снова взял себя в руки и спокойно ответил:

— Конечно. Я их даже читал.

— Они содержат, в общем, одни и те же обвинения, не так ли?

— Да, пожалуй.

— У вас не возникло ощущения, что их писал один и тот же человек?

— Я об этом не думал.

— А вы не подумали, что их автор очень хорошо знает заводские дела и, возможно, сам работает на заводе?

— Вполне вероятно.

Ревенко был спокоен, удивительно спокоен, только полное лицо его словно окаменело, даже глаза, только двигались губы.

— Мы тоже обо всем этом подумали, — медленно сказал Игорь. — И нашли их автора.

— Поздравляю.

— И он сознался. Ему, собственно, ничего больше не оставалось. Это некий Носов. Вы его знаете?

— Знаю, — сухо ответил Ревенко.

— Прекрасно. Но вот что на первый взгляд странно. Все обвинения, содержавшиеся в письмах, подтвердила комиссия. Ей давали объяснения вы…

— Не я один.

— Конечно. Но вы давали объяснения именно по этим пунктам. Так пишет нам Кобец, — Игорь указал на одну из бумаг на столе. — И эти же самые пункты, эти же обвинения, вы подсказали Носову для его писем. Вот его показания.

— Ложь, — спокойно произнёс Ревенко. — И притом наглая ложь.

— Вот как? — удивился Игорь. — Но Кобец — лицо официальное и к тому же ваш старый приятель. Зачем ему…

— Я говорю про Носова, — с ударением на каждом слове, медленно и твёрдо произнёс Ревенко. Лицо его при этом оставалось неподвижно, глаза смотрели куда-то в одну точку.

— Про Носова? — переспросил Игорь. — А Кобец, значит, прав?

— Да.

— Так и запишем… Теперь насчёт Носова. Я согласен. Этот человек доверия не заслуживает. Но он не только негодяй, он ещё и хитрец. И вас обманул. Вы не догадываетесь в чем?

— Нет.

— Вы не помните, что просили его вернуть одну бумагу, вернее записку, и он вам сказал, что потерял её?

— Это тоже ложь.

— Возможно. Но бумага эта теперь у нас. Там вашей рукой написаны некоторые трудные для Носова слова и формулировки. И приписано: «Смотри, пиши правильно, а то не поймут».

— Ложь!

— Вот она, эта записка. — Игорь взял со стола не большой помятый листок и показал Ревенко.

— Разрешите… — протянул тот руку.

— Нет. Вы и так узнаете.

— Разрешите! — грозно повторил Ревенко, продолжая каменно сидеть на своём стуле с протянутой рукой.

— Нет. Смотрите издали. Вполне…

— Ну, так я сам!..

Ревенко неожиданно сорвался со стула, с грохотом опрокинув на пол портфель, выхватил у Игоря записку и мгновенно сунул её в рот.

Он не успел, однако, её проглотить, как со своего дивана кинулся на него Раскатов и сдавил ему горло.

— А ну, плюй! — задыхаясь, крикнул он.

Лицо Ревенко налилось кровью, он громко засопел и стал отрывать, ломать пальцы Раскатова. Но тот уже другой рукой сжал ему аелюсть с такой силой, что, застонав, Ревенко разомкнул стиснутые зубы, и бумажный комок вывалился на пол. Раскатов ногой швырнул его к Игорю.

Тот осторожно и брезгливо расправил мокрую записку и, положив её на промокашку, прижал толстой папкой.

Ревенко без сил повалился на стул, держась рукой за горло и шевеля челюстью. Кровь медленно отливала от его лица. Он ничего не мог произнести, только ненавидящими глазами следил, как Раскатов медленно возвращается к дивану. На широкой спине под взмокшей гимнастёркой двигались лопатки: Раскатов, словно на зарядке, несколько раз с силой развёл локти. Видно, у него затекли руки. Опустившись на диван и ещё не остыв от возбуждения, он прохрипел:

— Задушил бы, будь моя воля…

Ревенко, наконец, пришёл в себя и, криво усмехнувшись, сказал, обращаясь к Игорю:

— Поскольку я все равно не буду подписывать ваш протокол, то можете не стараться записывать.

— Нет, я буду стараться, — возразил Игорь. — А там будет видно. Я только сейчас сделаю в нем по метку о вашем выдающемся поступке.

— Как вам угодно, — с наглой церемонностью поклонился Ревенко, но было заметно, что шея у него плохо двигается.

В этот момент в дверь постучали, и вошёл человек с чемоданчиком в руке.

— Товарищ Долин, — сказал Игорь, — жаль, что вы опоздали. Этот гражданин сейчас так неудачно пытался проглотить бумагу.

— Ничего. Мне приходилось уже подобное видеть, — спокойно ответил тот. — Вот акт. Все так и было, как вы предположили. Ну, а я…

— Спасибо большое. Разговор теперь пойдёт у нас ещё веселее, — ответил Игорь.

Они простились, и человек ушёл.

Игорь спокойно, как будто ничего не произошло, спросил Ревенко:

— Инженеры Черкасов и Филатова работали вместе с Лучининым над проектом для комбината?

— Если это можно назвать работой!

— То есть?

— Читайте акт комиссии, — насмешливо ответил Ревенко, все ещё машинально потирая горло.

— Читал. Так вот, они утверждают, что на чертежах не было штампа завода, но были их подписи. Между тем к моменту ревизии оказалось, что штампы есть, а подписей нет. Странно, не правда ли?

— Меня это не касается.

— Да? Но именно вы предъявили эти чертежи комиссии. Вот Кобец об этом пишет.

— Меня попросили, я и предъявил.

— А почему не попросили самого Лучинина?

— Он в это время болел.

— Где же вы взяли эти чертежи?

— У него в кабинете.

— А где именно в кабинете?

— Этого уж я не помню. И вообще…

— Минуточку. Не надо нервничать. Лучинин утверждал, что они были заперты у него в столе.

— Стол был отперт!

— Вот как? — Игорь секунду помедлил и вдруг резко спросил: — Где ключи от вашего стола?

Ревенко схватился было за карман, но тут же медленно отнял руку и пристально посмотрел на Игоря.

— Я оставил их секретарю, — раздельно произнёс он. — Что-то случилось с замком, и он стал плохо отпираться. Я попросил исправить.

— Не с замком что-то случилось, а с ключом, — холодно возразил Игорь. — Потому что этим ключом вы отперли ящик в столе Лучинина, и ключ прогнулся, кроме того, у него отломился один уступ в бородке. Замок не сразу открылся, вы повредили и его, и свой ключ. Вот акт трассологической экспертизы, — Игорь указал на бумагу, которую только что принёс Долин. — Зачем вы это сделали? Зачем вы брали у секретаря заводской штамп? Вот её показания, — он достал из папки ещё одну бумагу и протянул её Ревенко. — Можете ознакомиться.

— Я уже сказал, — медленно ответил тот, отстраняя бумагу. — Я не буду подписывать ваш протокол. И ни буду больше отвечать на вопросы.

— Все это уже не обязательно, — ответил Игорь. — Картина и так ясна: Я вам даже скажу, за что вы ненавидели Лучинина. Он был ярче и талантливее вас. Вы ему завидовали. Он стал директором завода. А ведь до него директором завода были вы. Наконец, его, а не вас полюбила Филатова…

— Я требую!.. — повелительно крикнул вдруг Ревенко. — Требую не вмешиваться в это!.. Это личное!.. Это… это подлость, наконец!

— И вы говорите о подлости? — удивлённо переспросил Игорь. — Вы?.. Зачем вы преследовали Филатову? Зачем вы приходили к жене Лучинина? Зачем звонили ей, подбрасывали письма? Как это все называется, я вас спрашиваю?

Кровь снова прилила к толстому лицу Ревенко, он уже не мог справиться с охватившей его яростью. С треском стукнув по столу кулаком и при этом снова уронив портфель, он закричал:

— А я говорю, не вмешивайтесь!.. Это вас не касается, понятно вам?! Вы — чинуша, бездушная машина! Вы знаете, что такое любовь?! Вы можете всем для неё пожертвовать?! Всем, что есть в жизни?! А я могу! Могу! И я её люблю! Можете меня убить! Пожалуйста! А я её буду любить и там, там!..

Такая ярость, такая страсть звучала в его срывающемся голосе, что Игорь даже содрогнулся при одной только мысли, что этот человек может натворить ради своей любви.

— Но вы же ей, кроме горя, ничего не принесли, — тихо сказал он.

— Это и моё горе! Это наше с ней горе! — Ревенко навалился животом на стол и продолжал судорожно стучать кулаком. — И не вмешивайтесь в него! Это наше горе! Это наша любовь!

— Ну, хватит, — строго проговорил Игорь и покачал головой, словно прогоняя охватившее его на миг оцепенение, — Хватит. Во имя любви нельзя совершать преступления.

— Можно! Все можно!..

— Ну так надо за них расплачиваться. Вы опутали Лучинина ложью и клеветой. Вы довели его до самоубийства, если хотите знать! Вот постановление прокурора. Вы арестованы, Ревенко.

— Провокация!.. — вскочив, закричал тот. — Провокация! Нарушение законности! Вы ответите!..

Невысокая, толстая фигура его со сжатыми кулаками заметалась по кабинету. Глядя на его пылающее, налитое кровью лицо, на растрёпанные светлые волосы, прилипшие ко лбу, на побелевшие от ярости глаза, Игорь на секунду подумал, что Ревенко помешался.

— Провокация! — уже хрипло продолжал кричать Ревенко и вдруг кинулся к двери.

Но тут на его пути встал Раскатов.

— Назад! — угрожающе проговорил он.

Когда Ревенко, наконец, увели, Игорь откинулся на спинку кресла.

Зазвонил телефон. Игорь вяло снял трубку, но тут же мгновенно забыл о своей усталости: он узнал голос Томилина.

— Завтра утром приедем. Лосев в порядке, — сказал Томилин. — Как у тебя?

Игорь коротко сообщил ему о закончившемся допросе.

Томилин молчал.

— Ты меня слышишь? — закричал Игорь.

— Слышу, — не сразу ответил Томилин. — Все так и не так, Булавкин заговорил…

ГЛАВА IX

БУЛАВКИН ЗАГОВОРИЛ

Утром к горотделу подъехал запылённый «газик».

Первым из него выскочил Виталий Лосев в надвинутой чуть не на самые глаза серой кепке, пиджак он закинул за спину и придерживал рукой. Вслед за Лосевым показался Томилин. Он не спеша выбрался из машины и подозвал стоявшего у дверей милиционера. Затем он тоже направился в горотдел.

Дежурный, вскочив, радостно пожимал руки приехавшим. А по лестнице уже скакал им навстречу Игорь. Он обнял Виталия.

— Ну, в огне не горим, в воде не тонем?

— Точно, — ответил Виталий. — Пошли скорей, вагон новостей.

В это время из «газика» милиционер вывел озирающегося Антона Анашина.

Зайдя в кабинет, Виталий плотно прикрыл дверь и, обернувшись к Игорю, взволнованно сказал:

— Так вот, Булавкин вспомнил последние слова Лучинина, в тот самый день, перед гибелью. «Я, Серёга, ещё подерусь. Я им не христосик. Меня так просто не закопаешь». Вот это Сергей и хотел нам сообщить.

Когда Игорь волновался, он, в противоположность Виталию, становился немногословным и резким. И сейчас он отрывисто и резко бросил, усаживаясь за стол:

— Говори по порядку. Что случилось с Булавкиным? И садись, не скачи, ради бога.

Такой тон всегда задевал Виталия, и он начинал говорить подчёркнуто холодно и официально.

— Пожалуйста, товарищ капитан, могу и сесть. Могу и по порядку.

Он опустился на диван, возле Томилина и, взяв у него из рук тоненькую канцелярскую папку, развязал тесёмки.

— Вот показания Булавкина, — сдержанно сказал он. — События, по его словам, развивались следующим образом. Булавкин собирался прийти к нам вечером двадцать второго числа. А наутро должен был ехать в командировку на Чеховский завод и пригнать оттуда грузовую машину со строительными панелями. Их водитель заболел. Но в тот вечер, как раз когда он уже собирался идти к нам, его на улице, у самого дома, встретил Носов и передал приказ Ревенко ехать на завод немедленно. Носов передал ему и командировку и деньги, сказал, что дело очень спешное, поэтому ехать надо на машине вместе с рабочим Анашиным. Машина уже ждёт около дома Анашина, на Речной улице. Булав-кин — человек дисциплинированный. Он, правда, удивился, что Носов без него взял машину, но ехать не отказался. И они отправились на Речную. Там Булавкин обратил внимание, что машина почему-то стояла не на улице, а во дворе, но не придал этому значения. А потом, когда они проехали Пожарово, Анашин неожиданно на него напал. Дальше мы все уже знаем сами. Вот показания. Можете ознакомиться, товарищ капитан.

Виталий встал и положил бумаги на стол перед Игорем. Он был демонстративно официален.

Игорь усмехнулся.

— Ладно, перестань дурака валять. Булавкин не сказал, почему Анашин на него напал? Может, они поссорились в дороге?

— Он сам не понимает. Никакой ссоры не было. И вообще, они почти не знали друг друга.

— Та-ак. Интересное кино получается…

— Но пока, — начал было Виталий, все ещё не остыв от обиды, — надо немедленно…

Его прервал телефонный звонок. Дежурный доложил:

— К вам девушка, товарищ капитан.

Через несколько минут в дверь постучали.

На пороге появилась худенькая девушка с копной золотистых волос, схваченных голубой ленточкой, в коротенькой пёстрой юбке и стоптанных белых босоножках на загорелых ногах. Игорь сразу её узнал.

— Заходите, Лара, заходите, — сказал он, вставая. — Здравствуйте. Ну, заходите же, чего вы там встали?

Девушка упрямо вздёрнула острый подбородок и, метнув взгляд на сидевших в стороне Виталия и Томилина, с вызовом спросила:

— Вы Серёжу ищете или нет? Сколько можно? Уже вот… — голос её слегка задрожал, — девять дней его нет. Это называется, ищете?

Ей было нелегко побороть смущение, и от этого она казалась ещё более дерзкой и сердитой.

— Мы его нашли, — серьёзно сказал Игорь.

— Ну так чего же вы?! — чуть не плача, сказала девушка, продолжая стоять у двери. — Мы… Анфиса Гордеевна все слезы уже выплакала… Разве можно так… людей мучить?

— С ним несчастье случилось…

— Ну да?! — она вся подалась вперёд. — Жив? Вы только скажите?..

— Жив. Он в больнице. В Чудиловке.

— Ой! — она всплеснула руками. — Я сейчас поеду! Туда автобус ходит! Я только на работу…

— А папка? — улыбнулся Игорь.

— А что, папка? Буду я спрашивать… — она уже схватилась рукой за дверь, но тут же снова обернулась к Игорю. — Так, значит, жив, да? Вы верно говорите?

— Ну, конечно.

— Ой, я побежала! Вы уж простите!..

Дверь захлопнулась за ней так стремительно, что Игорь ничего больше не успел сказать. Он поглядел на Томилина и, вздохнув, произнёс:

— А ты говоришь, Шекспир. Ромео и Джульетта.

— Ну, девчонка… — с восхищением протянул Виталий.

— Ты что хотел сказать, когда она вошла? — обратился к нему Игорь.

— Я?.. Ах да. — Виталий снова нахмурился. — Надо немедленно арестовать Егора Анашина. Немедленно! Я сам поеду.

— С тебя уже хватит одного братца, — ответил Игорь. — Давай их поделим. Сейчас позвоню Савельеву.

— А! Познакомился?

— Конечно. Дело-то возобновлено по всей форме. И поручено ему.

— Батюшки! А как же мой друг Роговицын? — с комичным отчаянием спросил Виталий, хватаясь за голову.

— Отставлен. В связи с крайней перегрузкой, усмехнулся Игорь.

— Ай-ай. Это кто же посмел?

— Кучанский. Отличный парень. Тебе понравится. — Игорь набрал номер телефона прокуратуры. — Юрий Сергеевич? Привет. Откаленко беспокоит. Дело вот какое…

Пока он говорил, Виталий что-то шепнул Томилину, и тот, тяжело поднявшись с дивана, направился к двери. Через минуту он вернулся с большим газетным свёртком в руке.

Когда Игорь положил трубку, Виталий сказал:

— Есть ещё одно дело. Покажи, Николай Игнатьевич.

Томилин развернул на коленях свёрток. Там оказался кусок потемневшей, с одной стороны ещё сырой доски, по бокам её были заметны свежие следы пилки. Томилин положил газету с обрезком доски на стол перед Игорем.

— Это ещё что такое? — удивился тот.

— Из лодки Анашина, — пояснил Виталий, — Вче ра, пока я отлёживался, Николай Игнатьевич произвёл официальное изъятие. Ты гляди, сколько там крови. Вернее, — он усмехнулся, — следов, похожих на кровь. Требуется биологическая экспертиза.

— Интересно…

Игорь внимательно осмотрел кусок доски, лежавшей перед ним, потом осторожно его перевернул.

— А-а… Вижу, вижу… Ничего себе, следы…

Он не спеша закурил и, щурясь от дымка сигареты, посмотрел на Виталия.

— И какие по этому поводу соображения?

— Всякие, — уклончиво ответил Виталий. — Полезно, например, результаты экспертизы сопоставить с показаниями Булавкина.

— Так, так. И не только Булавкина, — Игорь минуту подумал и добавил: — А ещё и Анны Николаевны.

— Это кто такая?

— Очень симпатичная женщина. Работает в бухгалтерии завода, — ответил Игорь. — Она видела в тот, последний вечер Лучинина. И шёл он не один.

— Ас кем?

— Она не знает. Но если…

— Точно! — воскликнул Виталий. — Так и надо будет сделать.

Он уже забыл о своей обиде, уже не было в его голосе ни официальности, ни иронии.

— Ах черт! Здорово! — он даже потёр руки от удовольствия. — Я сейчас вспомнил. Её фамилия Бурашникова, да?

— Совершенно верно. А теперь насчёт биологической экспертизы, — снова нахмурился Игорь и посмотрел на Томилина. — Займись, Николай. В область придётся послать.

— Надо очень срочно, — добавил Виталий.

Они говорили о разных, действительно важных и неотложных делах, но при этом все трое думали об одном и том же: значит, Лучинин не покончил с собой? Значит, ЭТО… убийство? Но тогда кто? По каким мотивам? Как? Главное, конечно, кто? Неужели угрожающее пись-ыо Носова не было пустой угрозой?

Когда Томилин ушёл, унося с собой свёрток с доской, Виталий не выдержал первый.

— Ты только подумай! — воскликнул он. — Нет, ты только подумай! Значит, все-таки убийство? А я-то уже начинал верить…

— Когда ты прочтёшь все материалы и особенно допрос Ревенко, ты ещё больше поверишь, — мрачно сказал Игорь. — Это, я тебе доложу, такой негодяй…

— Да, да! Надо прочесть! — загорелся Виталий. — Где они?

— Сейчас дам… — Игорь помедлил. — Все-таки надо ещё десять раз все проверить. Человек есть человек. Сейчас он думает так, через минуту — совсем по-другому. Особенно в том состоянии, в каком находился Лучинин.

— Это, конечно, верно, — согласился Виталий. — Состояние у него было страшное. Все летело, все горело кругом…

— Вот именно. И нервы были уже ни к черту.

— Но Булавкин говорит…

— Главное не это, — покачал головой Игорь. — Главное то, что с ним случилось. Узнаем, что произошло с Булавкиным — узнаем и что произошло с Лучининым. Я уверен.

— Пожалуй, тут ты прав…

— Да! — вдруг вспомнил Игорь. — Забыл тебе сказать. Вчера вечером я говорил с Коршуновым.

— Ну, ну и что? — нетерпеливо спросил Виталий.

— Интересовался, как идут дела. Он, между прочим, здорово нам помог там, в Москве. К нему заходил Мацулевич. И он сам беседовал с этим Кобецом.

— Здорово! — воскликнул Виталий. — Представляю результат.

— Даже не представляешь. Тот сам все написал. Все как есть. Вот тут прочтёшь, — Игорь похлопал рукой по папке. — Целая исповедь.

— А что ещё Коршунов говорил?

— Ещё? Ну, я ему все доложил. По спецсвязи разговор был.

— Это понятно, — нетерпеливо заметил Виталий. — А дальше?

Игорь усмехнулся.

— Дальше, одобрил. Даже, представь себе, похвалил. И ещё сказал, что Светлов не приедет. Считает, что мы справимся сами, А он собирается в другое место.

— Интересно, куда?

— Куда-то в Среднюю Азию. Не то во Фрунзе, не то в Ташкент. Не знаю.

— Ого! Значит, что-то стряслось?

— Помнишь дело по Борску? С паспортами и снотворными?

— Ещё бы!

— Ну так вот. Ниточка идёт оттуда.

— Ишересно… — завистливо протянул Виталий.

— Словом, ты пока читай все материалы, — Игорь уже настроился на деловой лад. — А я поехал…

Снова зазвонил телефон. Игорь узнал голос Симакова.

— Товарищ Откаленко?

— Я. Здравствуйте, Иван Спиридонович.

— Уж извините, что вчера не позвонил, — сказал Симаков. — Узнавал, так-эдак, о чем просили.

— И узнали?

— А как же. На заявлении стоит личная резолюция Владимира Яковлевича: «Оформить в дозировочный цех». Все честь по чести.

— Выходит, к Носову?

— Именно. И ещё ребята говорят, сам Носов его и привёл. Говорят, дружки они, так-эдак. Но мы этих дружков…

— Нет, Иван Спиридонович, — возразил Игорь твёрдо. — Этими дружками теперь займёмся мы. Анашин на работе?

— Именно. С кем-то уже полаялся, говорят.

— Присмотрите, чтобы никуда не ушёл. Мы сейчас приедем. Только осторожно, Иван Спиридонович. Очень осторожно. Вы меня понимаете?

— А как же! Насчёт этого все понятно. Тут другое дело, так-эдак, появилось.

— Какое ещё?

— Говорят, Ревенко арестован, так-эдак? Надо народу объяснить, Игорь Сергеевич. А то всякие слухи, разговоры. Ни к чему это. Конечно, мы его как облупленного знаем…

— Как облупленного знаем его пока только мы, — засмеялся Игорь. — И все объясним, все расскажем, Иван Спиридонович. На этот счёт можете не сомневаться.

— Ну что ж, — удовлетворённо сказал Симаков. — А за что его, так-эдак, интересно знать?

— За многое. Но пока говорить рано, Иван Спиридонович. Следствие ещё не закончено.

— Ну, ясно. Всего вам наилучшего.

Игорь повесил трубку.

— Золотой мужик, — сказал он. — Говоришь с таким, и душа радуется, честное слово. Вот дела. Знакомься. А я поехал. Будем брать Анашина.

Виталий, сразу посерьёзнев, взглянул на друга.

— Смотри, — строго сказал он. — Это не шутки. Это бандит серьёзный. И что у него в кармане теперь — тоже неизвестно. Так что с умом берите. Может, все-таки мне тоже поехать?

Он поднялся с дивана и поправил свою кепку. Под ней мелькнула белая полоска бинта.

— Нет уж, — возразил Игорь. — Ты пока отъездился. И черепок твой ещё подлечить требуется.

— А, что ему будет! — махнул рукой Виталий. — Но Анашин, понимаешь…

— С Анашиным будет порядок. Не волнуйся.

Игорь надел пиджак и поправил в кармане пистолет.

— А я вот, представь себе, волнуюсь, — с вызовом ответил Виталий.

Прежде всего пришлось заехать в прокуратуру к Ку-чанскому, получить ордер на арест Анашина и на обыск в его комнате. Нападение на Булавкина и тяжкое его ранение было вполне достаточным основанием для такой меры.

Пока Игорь был у Кучанского, Томилин, Волов и ещё один сотрудник дожидались его в машине. Все нетерпеливо курили, поглядывая на часы. Разговор не клеился. Каждый понимал, что задержание предстоит сложное. Анашин был не такой человек, чтобы покорно примириться со случившимся.

Наконец появился Игорь. Он торопливо сел в машину, с силой захлопнув дверцу, и обернулся к товарищам.

— Есть мысль, — сказал он, когда машина уже тронулась. — Что мы с тобой, Николай, не возьмём сами этого типа? А вы, — обратился он к Волову, — выйдете с товарищем на Речной. Задача: обыск и на всякий случай засада. Мало ли что… Вот ордер на обыск. Туда сейчас подъедет и Савельев. Нет возражений?

Возражений не было. Во всяком случае, никто их вслух не высказывал.

Игорь вынул фотографию Анашина, где тот был снят вместе с Носовым. В который уже раз все внимательно вгляделись в худощавое, нервное лицо с тонкими, плотно сжатыми губами, носом с горбинкой, с тёмной чёлкой, падавшей на дерзкие, прищуренные глаза.

— Отчаянный, видно, парень, — заметил Томилин.

— Опасный, — задумчиво поправил его Волов.

Машина остановилась в самом начале Речной улицы, вдали от дома Анашина. Сотрудники вышли. Игорь и Томилин пожали им на прощание руки. Игорь ещё раз предупредил:

— Сразу, хлопцы, не заходите. И обыск по всей форме.

Машина двинулась дальше.

Игорь вытер пот со лба. Было душно и жарко. Врывавшийся в машину горячий ветер не приносил облегчения. Солнце стояло высоко над головой в бледно-синем, как будто выгоревшем, небе и палило немилосердно. На улицах почти не было видно прохожих. Дома казались сонными, равнодушными, словно жара действовала и на них.

Уже подъезжая к заводу, Игорь неизвестно почему вдруг забеспокоился.

— Дозировочный цех у них не помнишь где? — спросил он Томилина.

— Последний корпус. Самый старый.

— Вот туда и подъедешь, — сказал Игорь шофёру. — Минут через пять после нас, — и снова вытер лоб.

Около заводских ворот Игорь неожиданно увидел длинную фигуру Симакова в голубой, без рукавов рубашке и сдвинутой на затылке кепке. Возле него стоял вихрастый парень в замасленной спецовке. Они озирались по сторонам, и Симаков что-то сердито выговаривал парню.

Машина ещё не успела остановиться, когда Игорь выскочил из неё.

— Что случилось, Иван Спиридонович?

— Вон, пусть скажет, так-эдак, — рассерженно ответил тот, указывая на вихрастого парня. — Дурья голова. Не знаешь, чего она брякнет через минуту, чего наговорит, так-эдак.

— А я знал? Чистый же псих! — оправдывался парень, смущённый присутствием посторонних и очевидной ему теперь значимостью своего промаха. — Я же ему ничего такого и не сказал, — он теперь обращался уже к Игорю, и тот догадался, что речь идёт об Анашине. — А он, понимаешь, шум поднял. «Не буду, — говорит, — таскать, не моё дело. У меня своё начальство есть. Когда выздоровеет, тогда и прикажет». Это он про Ваську Носова, — парень презрительно усмехнулся. — А я ему только и сказал: «Как же, — говорю, — болен твой Васька, Сегодня по Гоголевскому иду, а он из окна волком смотрит. Оброс, как черт. Ну я ему и крикнул, чего на работу не выходит. А он башкой крутит и рукой махнул: проходи, мол. Ну я и пошёл». Вот и все. А Егор, как это услышит, весь в лице изменился. Схватил меня за грудки…

— Где он сейчас? — нетерпеливо перебил парня Игорь.

— Да убег! — воскликнул тот. — Вот сей момент как раз и убег! Мы с Иваном Спиридоновичем выскочили, а его уж нет! Ну, мы, значит…

— Ясно! — снова перебил его Игорь и торопливо спросил: — Короче всего на Гоголевскую от вас как?

— Знаю! — крикнул из машины водитель, включая мотор. — Садись. Едем.

Игорь едва успел вскочить в машину, и она, взревев, бешено сорвалась с места.

— Ты потише, — сказал Игорь водителю. — С оглядкой давай.

Через минуту они свернули на другую улицу, прямую и тоже пустынную. Вдоль тротуаров росли чахлые молодые деревца.

Внезапно далеко впереди, за деревьями, мелькнула фигура бегущего человека.

— Давай! — крикнул Игорь, весь подавшись вперёд.

Он приоткрыл дверцу, готовясь к прыжку. То же самое сделал сзади и Томилин. Ветер свистел у них в ушах.

Когда машина уже почти поравнялась с бегущим человеком, Игорь узнал Анашина. Тот скосил глаза в сторону машины, судорожно хватая ртом воздух, и не успел ещё Игорь выпрыгнуть на тротуар, как Анашин вдруг метнулся к высокому, глухому забору и одним махом перелетел через него.

Игорь почти вслед за ним проделал то же самое.

Теперь они бежали через двор к стоявшему в глубине дому.

— Стой! — крикнул Игорь. — Стой, говорю!..

Но Анашин и не думал останавливаться. Он бежал, как заяц, зигзагами, кидаясь из стороны в сторону, от дерева к дереву, опасаясь, очевидно, что Игорь будет стрелять.

И тут вдруг из-за дома на них кинулась белая, в коричневых пятнах собака. Но бросилась она почему-то не на Анашина, а на Игоря и вцепилась сбоку в развевающуюся полу его пиджака. Игорь чуть не упал от её рывка и, не задумываясь, выскользнул из пиджака, продолжая бежать.

Анашин в это время уже огибал дом.

А собака, с рычаньем отбросив пиджак, кинулась куда-то назад, к забору.

В этот момент из дома неожиданно прогремел выстрел, как видно, над самым ухом Анашина. Тот шарахнулся в сторону, упал, зацепившись за что-то ногой и тут на него навалился Игорь.

Анашин отчаянно отбивался. В какую-то минуту Игорь оказался под ним, потом, сделав мост и мгновенно перехватив руку, он был уже сверху, но тут же снова опрокинулся на землю. Игорю никак не удавалось взять Анашина «на приём», а тот, в свою очередь, никак не мог вырваться из его цепких рук.

Они катались по траве, тяжело дыша, почти ослеплённые от ярости.

Из дома выскочил какой-то человек. От забора бежал преследуемый бешено лающей собакой Томилин.

Человек закричал срывающимся голосом:

— Лорд!.. Назад!..

И остановился в растерянности над дерущимися, не зная, чью принять сторону.

В этот момент и подбежал Томилин.

Через минуту все было кончено.

Томилин железной хваткой рванул Анашина к себе так, что тот, задохнувшись, мгновенно обмяк в его объятиях.

Игорь, тяжело дыша, поднялся с земли. Из-под разорванной рубашки сочилась кровь.

Возбуждённо рыча, между ними вилась собака, не решаясь, однако, ни на кого кинуться.

— Вы понимаете, — взволнованно объяснял её хозяин. — Як охоте готовился. Как раз с ружьём возился. Вижу, бегут. Этот, а за ним вот он. Ну, я понял, что задержать надо. И как-то, не задумываясь, вывалил. А потом… Вы знаете, потом я их совершенно перепутал…

— В общем, спасибо вам, — хрипло сказал Игорь, заправляя рваную рубашку за пояс. — Вот только где мой пиджак?

— Лорд! — повелительно крикнул собаке её хозяин. — Ищи! — и он указал на Игоря.

Собака, словно обрадовавшись, что на неё, наконец, обратили внимание и хоть что-то стало ясно в этой человеческой сумятице, уткнула морду в траву и, вытянув прутом тонкий хвост, кинулась к забору.

Через минуту она приволокла мятый, истерзанный пиджак и положила его у ног хозяина.

— Великолепный, знаете, пёс, — гордо сказал тот, подавая пиджак Игорю. — Натаскан, правда, на птицу. Но вот видите…

Анашина повели к машине.

Через полчаса он уже сидел в кабинете Томилина. Допрос по поручению следователя вёл Виталий.

Игорь уехал в гостиницу. Надо было переодеться, промыть и перевязать руку и хоть немного успокоиться. Да и вообще этот допрос вести ему не полагалось, ведь он только что участвовал в схватке с Анашиным, и тот сейчас не ответил бы ни на один его вопрос.

Пока не ввели Анашина, Виталий внимательно оглядел перепачканную в крови руку друга и покачал головой.

— М-да. Метки на всю жизнь. Вот гад… хоть прививки от бешенства делай.

Тем не менее встретил он Анашина с самым невозмутимым видом.

— Ну что, Егор, будешь сам рассказывать? — спросил он.

— Нечего мне рассказывать, — зло огрызнулся тот, сверкнув глазами из-под спутанных волос, падавших ему на лоб. — А хватать будете, так прокурору жалобу подам.

— Ишь ты, какой учёный, — усмехнулся Виталий. — Как же тебя не хватать? Сам бы небось к нам не пришёл. Вон какого деру дал. А рассказывать тебе про свои дела большой радости нет. Это я понимаю. Но и ты пойми. Прежде чем до тебя добраться, мы длинный путь прошли. И много чего узнали. Со мной, например, в большой дружбе твой Антон был. Некоторое время, правда. Потом поссорились. Много чего он мне успел рассказать.

Анашин снова метнул на него враждебный и теперь уже насторожённый взгляд.

— Ладно. Я уж ваши песни знаю.

— Плохо знаешь. Врать мне незачем. Мне не только Антон про тебя рассказывал. И Пелагея Федоровна тоже. Ну и, конечно, Носов. «Два друга — метель да вьюга». Так, что ли?

— Не знаю.

— Нет, знаешь, — покачал головой. Виталий и, вытащив из кармана трубку, принялся не спеша набивать её. — Ты лучше облегчи душу. Легче жить с чистой душой-то. Тебе ведь ещё не поздно. Ты какого года-то?

— Сорок четвёртого… — буркнул Анашин.

— Ну, вот.

Анашин вдруг поднял голову и усмехнулся.

— Уговариваешь, начальник? А я уже битый, знаю. Раз уговариваешь, значит, ни хрена на меня нет, — и вдруг, вскочив, крикнул: — Давай прокурора!..

— Садись, — строго сказал Виталий. — Будет и прокурор.

Он с трудом сдержался, чтобы не сорваться, чтобы тоже не крикнуть, не ударить по этой наглой роже.

Но это был лишь один миг ослепляющей, поднявшейся откуда-то из глубины ярости. Нет, ни крикнуть, ни тем более ударить нельзя. Это можно было там, во дворе того дома, когда шла схватка. Но сейчас Анашин у него в руках. И эта вызывающая ухмылка, этот крик — все это от бессильной злости, от наглости, от привычки к рисовке. А внутри — только страх, мятущийся, зверем воющий страх. Ведь он-то, Анашин, знает все, что совершил, знает, что за это следует.

— Ладно, — сказал Виталий, овладевая собой. — Ладно. Ты потом все расскажешь, Егор. А пока кое-что расскажу я. Вот тогда и суди, знаю я тебя или нет.

Анашин развалился на стуле и насмешливо проговорил:

— Послушаю. Вот только закурить не найдётся?

Видно, он неправильно понял терпеливость Виталия, миролюбивый его тон, видно, решил, что и в самом деле «начальник» ничего не знает и сейчас начнёт упрашивать, умасливать, уговаривать.

— Сядь, как положено, — резко сказал Виталий. — Не в гости пришёл. А закурить дам. Держи.

Он рывком выдвинул ящик и кинул через стол Анашину начатую пачку сигарет. Потом, снова успокаиваясь, медленно и сосредоточенно раскурил свою трубку.

Анашин нарочито лениво подобрался на стуле, как бы делая снисхождение, и тоже закурил. При этом вид у него был слегка озадаченный и насторожённый. Все его худое, жилистое тело словно свернулось в жгут, как пружина, и каждый мускул в нем, каждый нерв напрягся в ожидании. Курил он жадно, короткими затяжками, будто стараясь побыстрее одурманить, успокоить себя.

— Ну так вот, — начал Виталий. — Слушай. Детдомовские вы с Антоном. Мать не знаете, отца тоже. Хотя Антон мать все-таки помнит. Красивая была, говорит. Весёлая.

— Довеселилась… — мрачно бросил Анашин.

— Это верно. До того довеселилась, что детей своих в детдом свела. Дурак ты, Егор. В сорок шестом не веселились. От голода кое-где пухли. Разорил фашист страну. Вот что. Мать в детдом вас и свела. Фамилию вашу назвала. Ходила к вам. А потом, говорят, заболела. И все. Не стало матери. Так и росли вы бок о бок. Кормила вас страна из последних сил. Антон, тот слабый, привязчивей, пугливый. А ты нет, ты — ветер, перекати-поле. Антон прижился в детдоме, притерпелся. Худо там было, это верно. А ты убежал. И пошёл гулять. По вокзалам, поездам, барахолкам, пивным, по детприемникам, колониям, пересыльным тюрьмам. Вот такая жизнь была по тебе… Цыган.

Анашин вздрогнул и, подняв голову, пристально, не мигая, посмотрел на Виталия, но промолчал, только затянулся сигаретой.

— Сколько так лет прошло, не считал, — продолжал Виталий, все больше наполняясь какой-то горечью и не заметно сам увлекаясь. — За тебя их считали в решениях, справках да приговорах. Но и ты, наконец, начал уставать и про что-то думать. Вот однажды и решил отыскать брата — единственную родную кровинку на земле. Отыскал. Брат, оказывается, женился, дом у него. И по тебе тоже тосковал. И характера по-прежнему не было. К бутылке тянулся. Ныл, скулил, не работал и жену изводил.

— Хлебнула она с ним, — неожиданно буркнул Анашин.

— Да уж, хлебнула. А ведь и тебя полюбила как сына. II плакала по ночам за обоих за вас. И за себя тоже, конечно…

Анашин сидел согнувшись, опершись локтями о колени, и, не поднимая головы, курил.

— Хватит, начальник, — глухо произнёс он в пол. — Душу-то мне не растравляй. Не поможет это тебе. Знай.

— Нет, Егор, я уж докончу, — возразил Виталий. — Пусть это тебе поможет. Да и к концу я подхожу. Решил ты, наконец, на работу устроиться. Тут и дружок появился, Васька. Про свой завод рассказал, про директора. Ну, ты и пошёл. А директор тебя и не взял.

— С порога турнули, — все так же глухо, но уже со злобой сказал Анашин. — Принять не пожелал, гад!

Виталий сделал над собой усилие, чтобы не сорваться, он лишь умолк на миг, раскуривая трубку чуть дрожащими руками. «Откуда только берутся силы? — подумал он с тоской. — Откуда они у меня берутся?» И снова ровным, может быть, даже слишком ровным голосом продолжал:

— Он не гад был, Егор. У него большие неприятности в это время случились. Травили его. Тюрьма маячила.

— Ну да?

Анашин рывком поднял голову и с недоверием, подозрительно посмотрел на Виталия. И Виталий, смотря ему прямо в глаза, медленно добавил:

— Другой бы руку на себя наложил. А он только ездил к тебе на рыбалку.

И тут Виталий увидел, как внезапно проступили бисеринки пота на лбу Анашина, как крупные капли потекли по вискам, по скулам, по шее, как вздулись и вдруг запульсировали на лбу Анашина две змеевидные жилки. Он стиснул зубы, устремив куда-то в пространство ничего не видящий взгляд чёрных, как кусочки угля, глаз.

Через секунду Анашин ладонью крепко вытер лоб и дрожащей рукой поднёс к губам сигарету, но она выпала из пальцев. Анашин поспешно нагнулся и поднял её.

А Виталий продолжал:

— Ну, а потом… потом, — с ударением повторил он, — ты поступил на завод. Васька тебя устроил. Новый директор почему-то очень слушался Ваську, А ты почему-то потерял покой, Егор, — совсем медленно произнёс Виталий. — Так потерял, что…

— Не терял!.. — вдруг истерически закричал Анашин, махая на Виталия руками, словно прогоняя его от себя. — Не терял!..

— Тихо! — прикрикнул на него Виталий.

И Анашин вдруг так же неожиданно затих, продолжая беззвучно шевелить губами.

— …Так потерял, — уже прежним тоном закончил Виталий, — что, когда представился случай, ты кинулся на Булавкина. За что ты на него кинулся?

— Не кидался я!.. — зло выкрикнул Анашин, снова вытирая лоб. — Не кидался!..

— А ведь он жив, — тихо произнёс Виталий, — Жив, понимаешь? И мы его нашли.

Анашин дико посмотрел на Виталия. Нервы его не выдержали. Он уронил голову на стол, тяжко всхлипывая и кусая рукав рубашки.

Его увели.

А к концу дня пришла Анна Николаевна Бурашни-кова.

В кабинете Томилина ей показали четырех молодых, темноволосых парней. Вторым справа был Анашин.

Анна Николаевна, близоруко щурясь, оглядела каждого из них, потом обернулась к сидевшему за столом Савельеву и растерянно сказала, теребя в руках свою сумку:

— Не могу грех на душу принять. Никого я тут не знаю.

— Что ж, так и запишем, Анна Николаевна, — невозмутимо ответил Савельев.

А когда они остались одни, Бурашникова, огорчённая, сама на себя досадуя, сказала:

— Ну никакой у меня памяти на личности нет. Я ж вам говорила. Одно расстройство, ей-богу. Да я бы… — и вдруг замолкла, силясь что-то припомнить. — Постой, постой… — произнесла она наконец. — Да как же это я забыла? — И уже торопливо закончила: — Ну, конечно! Племянница моя как раз приходила. Они же ей навстречу должны были попасться. Господи! И такая ведь глазастая девчонка! Прямо глазастая!..

Этой глазастой девчонкой оказалась… Лара Кожева. Но в городе её в этот день не было.

Вечером к друзьям снова зашёл Кучанский. Молодой помощник прокурора незаметно сдружился с приезжими москвичами.

Пили крепчайший чай, заваренный Виталием.

Кучанский посмеивался:

— Оба вы теперь пострадавшие. Один ушибленный, другой укушенный. Смотри, Игорь Сергеевич, сам кусаться не начни.

— И начну, — хмуро откликнулся Игорь. — К примеру, этому Ревенко я бы горло перегрыз, честное слово. Довёл он меня. И ещё, видишь ли, на любовь сваливает, подлец.

А Виталий с тоской произнёс:

— Эх, знали бы вы, какой был Женька…

— Знаем, — сказал Игорь. — Теперь уже мы знаем, какой он был, — и, казалось, без всякой связи с предыдущим добавил: — Вот завтра привезём эту Лару. Может, она узнает Анашина.

— И тогда?.. — насторожённо спросил Виталий.

— Тогда посмотрим, как они заговорят: и Анашин, и Носов, и Ревенко.

Виталий вздохнул.

— Слыхали вы про «эликсир правды», Андрей Михайлович?

— Слыхал. У него есть много названий: наркоанализ, наркодиагностика. На Западе многие им увлекаются.

— Понимаешь, — Виталий обратился к Игорю. — Допрашиваемому делают укол. Особый такой наркотик вводят. И человек, у которого никакими силами нельзя было вырвать признание, вдруг начинает безудержно исповедоваться.

— Вот именно, безудержно, — заметил Кучанский. — Тут возможны и оговор, и самооговор, и любые фантазии.

— В этом случае, видимо, надо по-особому вести допрос, — предположил Виталий.

— Дело не в этом. Во-первых, установлено: если человек не хочет о чем-то говорить, он не заговорит и после ввода наркотика. Но главное тут — недопустимое насилие над психикой.

— Это точно, — согласился Игорь.

— Один не заговорит, а другой заговорит, — возразил Виталий. — А насилие над психикой… Если хотите, арест — это тоже насилие над психикой.

— Это уже не то, — покачал головой Кучанский. — Совсем не то. Человек не оказывается беспомощным, игрушкой в руках следователя. Это, знаете, было бы слишком просто и слишком жестоко. Нет, следователь должен суметь воздействовать на его совесть, на его лучшие качества, на его здравый смысл, наконец, — Кучанский незаметно сам увлёкся. — Я убеждён: что-то из всего этого есть у каждого преступника, даже самого закоренелого.

— Ну, это вы бросьте, — вмешался Игорь. — Я вам могу привести примеры таких зверств, что ни о какой совести и лучших качествах и говорить не придётся.

— Об этой проблеме сейчас много пишут в газетах, — сказал Виталий. — И приводят много трогательных примеров исправления, казалось бы, самых не исправимых. И тем доказывая: неисправимых нет.

— Отдельными примерами можно доказать, чего хочешь, — махнул рукой Игорь.

— И все-таки, — теоретически — неисправимых, людей нет, — решительно заявил Кучанский, — потому что никто, не родится преступником. Преступником становятся. Под воздействием тех или иных неблагоприятных обстоятельств и качеств характера. Значит, мы можем…

— Скажите, — перебил его Виталий, — есть неизлечимые болезни, как, по-вашему?

— Есть, конечно. Но что из того?

— Разве они теоретически неизлечимы? Спросите любого врача. Он вам скажет: пока неизлечимы. Пока! Наука не дошла ещё до этого. Но дойдёт. Любой врач в этом уверен. Так и с преступностью. Это же социальная болезнь! И наука не дошла ещё до лечения всех видов этой болезни. Поэтому одинаково глупо кричать, что все болезни излечиваются и все преступники исправляются. Пока не все исправляются, и не всех мы можем: исправить.

— Верно, — поддержал Игорь. — Нечего заниматься самообманом. Кроме вреда, ничего в таких случаях не бывает.

Кучанский рассмеялся.

— Ну, братцы, спорить с вами трудно, но можно, — он обратился к Виталию: — Как вы думаете, почему мы признаем наличие неизлечимых болезней и не признаем наличия неисправимых преступников?

— По глупости, вот почему!

— Нет, это слишком примитивно. Тут, мне кажется, есть причина более серьёзная. Вы не видите разницы между, так сказать, медицинской болезнью и социальной. Медицинская болезнь — примем условно этот нелепый термин — не влияет на нравственность, на воспитание людей. Социальная болезнь прямо связана с этим. Вот представьте. Если бы мы провели у нас в городе анкету среди людей: что делать с теми, кто заболел, допустим, брюшным тифом? Все в один голос ответили бы: лечить, что же ещё? А вот в одном городе провели анкету: что делать со злостными хулиганами? И многие ответили: расстреливать, и даже ещё хуже — вешать на площадях, чтобы неповадно было другим. Что это такое? Это результат неправильного нравственного воспитания. Жестокостью не уничтожишь жестокость, — это ещё Маркс сказал.

— И все-таки сажают преступников в тюрьму, и все-таки иногда их расстреливают! — воскликнул Виталий. — И пока другого выхода нет.

— Да. Но людям надо прививать мысль, что это крайняя, вынужденная мера. Что это результат не неизлечимой, а запущенной болезни. Вы понимаете? На каком-то, более раннем этапе её можно было излечить, и её нужно было излечить. Чтобы люди стали внимательны, чутки, чтобы готовы были помочь оступившемуся человеку. И чтобы не уповали на жестокость, не воспитывали её в себе. Гуманизм — вот что надо прививать людям. Причём не абстрактный, не пассивный, а активный, наступательный, боевой. В такой среде не возникнет преступник, не совершится преступление.

— Ну, тут я, пожалуй, согласен, — сказал Виталий.

— Красиво говорите, — усмехнулся Игорь. — И красивая у вас теория. Но если, допустим, убивают человека, хорошего, всеми уважаемого и любимого человека, — голос его неожиданно дрогнул, — тогда возмущённая человеческая совесть требует наказать убийцу, так наказать… — Игорь не мог сдержать гнева, — что бы действительно никому не было повадно. Вот чего требует человеческая совесть, человеческое горе, наконец!

Все трое на минуту умолкли и подумали о Лучинине, о его нелепой, трагической гибели и о тех, кто был тому причиной, с кем придётся всем им столкнуться уже завтра.

Забившись в угол дивана, задумчиво сосал свою потухшую трубку Виталий. Игорь, сидя за столом, медленными глотками отпивал ставший чёрным и уже давно остывший чай. А Кучанский расхаживал по комнате, сунув руки в карманы своих светлых, щегольских брюк. Он первым и нарушил молчание, задумчиво сказав:

— У некоторых народов есть древний и мудрый обычай. Если ссорятся два человека или две семьи, они обращаются к третьему, всеми уважаемому человеку и просят разрешить их спор. Они не доверяют своему разгорячённому чувству, вспыхнувшему гневу и обиде. Они ищут справедливый и беспристрастный ответ: кто виноват?

— Это мудро, — согласился Виталий.

Игорь молча пил свой чай.

— Нас не выбирали, — продолжал Кучанский, — но нас обязали тоже быть беспристрастными и справедливыми.

— А я вам уже говорил, — хмуро возразил Игорь. — Я не электронно-счётная машина. А ты, — он посмотрел на Виталия, — тем более. Так что мы возвращаемся к старому спору. Зачем это надо?

— Хорошо, — сказал Кучанский, расхаживая по комнате. — Не будем возвращаться, — он остановился перед Игорем. — Что Носов?

— Сегодня арестован, — ответил тот. — И не только за анонимные письма. Это прямой соучастник Анашина в нападении на Булавкина. Он подстрекатель, он же и угнал с завода машину. Ордер вы подписали ещё три дня назад, если помните.

— Сейчас я подписал бы его ещё уверенней, — ответил Кучанский. — Это необходимо и справедливо. А тогда мы все-таки поспешили. И вы правильно сделали, что не арестовали его тогда.

Виталий с симпатией посмотрел на Кучанского.

— Что собираетесь делать, завтра? — спросил Кучанский, снова принимаясь расхаживать по комнате.

Игорь отодвинул от себя пустой стакан.

— Я уже сказал, — ответил он. — Новое опознание Анашина. Затем допрос главаря, Ревенко, по новым данным, насчёт Булавкина. И допрос Носова, тоже об этом. Не хотите участвовать?

— Хочу, Особенно в допросе Ревенко. Я с вами согласен, тут без него не обошлось. А вести допрос придётся кому-нибудь из вас. Савельев перегружен.

Утром, за завтраком, и даже ещё раньше, когда делали зарядку, друзья обсуждали, кому из них следует допрашивать Ревенко.

— Ты испортил с ним отношения, — сказал Виталий. — Никакого контакта не получится, и признаний не добьёшься. Давай допрошу я.

— Но зато я с ним знаком, — с сомнением покачал головой Игорь. — Я знаю его повадки. Это тоже не последнее дело. Эх, черт возьми! — досадливо прибавил он. — Добрые люди по субботам в баню ходят, а мы…

— А мы уж в Москве отмоемся, — с усмешкой ответил Виталий. — Жалко только, костюм я испортил.

— Молчал бы, — вздохнул Игорь. — Тебя хоть собаки не рвали.

В конце концов, уже подходя, к горотделу, решили, что допрос Ревенко всё-таки проведёт Игорь.

В Чудиловку была немедленно отправлена машина за Ларой Кожевой.

Ревенко появился в кабинете внешне совершенно спокойный. На нем был все тот же, теперь, правда, сильно помятый костюм, галстук небрежно съехал набок, юлстые щеки заросли рыжей щетиной.

Плотно усевшись на стул, он враждебно спросил:

— Что вам ещё от меня надо? Предупреждаю, подписывать ничего не буду.

Он то сцеплял короткие, покрытые золотистым пушком пальцы, то расцеплял их и, наконец, сунул руки в карманы пиджака. Обычно они помогали ему разговаривать, сейчас Ревенко разговаривать не собирался…

Игорь спокойно ответил:

— Сегодня мы займёмся выяснением совсем другого вопроса.

— «Мы»? — иронически переспросил Ревенко. — Лично я не собираюсь выяснять с вами никаких вопросов. Я собираюсь жаловаться на вас прокурору.

Последние его слова и услышал Кучанский, входя в кабинет. Он не спеша опустился на диван, чувствуя на себе пытливый и насторожённый взгляд Ревенко, и сказал:

— Я прокурор. После допроса можете подать мне жалобу.

— Прекрасно, — коротко заявил Ревенко и повернулся к Игорю. — Что ж, вас слушаю.

— Будете отвечать на вопросы?

— Если это снова не окажется провокацией.

Игорь перевёл дыхание и даже попытался сосчитать до десяти. Как все-таки хорошо, что он взял этот допрос на себя. Уж Виталий бы сейчас резанул!

— Я хотел бы, — ровным голосом произнёс он, — выяснить некоторые обстоятельства, касающиеся шофёра Булавкина.

— Пожалуйста, — с неожиданной готовностью ответил Ревенко. — Сколько угодно.

Игорю даже показалось, что Ревенко с облегчением вздохнул, и это было совсем уж странно. Тем не менее он как можно равнодушнее спросил:

— Какую командировку вы выдали Булавкину?

— На Чеховский завод. Он должен был пригнать оттуда грузовую машину с панелями. Их шофёр заболел, — быстро, без малейшей запинки ответил Ревенко.

— Когда Булавкин должен был выехать туда? Ревенко секунду помедлил и на этот раз ответил неторопясь, словно вслушиваясь в свои слова:

— Утром двадцать пятого, в четверг, если не ошибаюсь. Так ему была выписана и командировка.

— Вы потом не меняли своего решения?

Ревенко подозрительно взглянул на Игоря, затем метнул быстрый взгляд на сидевшего в стороне Кучанского и торопливо, словно был готов к этому неприятному вопросу, ответил:

— Да, я изменил решение. Мне позвонили с Чеховского завода…

— Вам не звонили оттуда, — покачал головой Игорь. — Мы проверили. Никто не звонил.

— Ну… Этого я уже не помню. В общем, я изменил решение, — раздражённо произнёс Ревенко.

— Как изменили?

— Булавкин должен был ехать вечером в среду, то есть двадцать четвёртого. Выяснилось, что панели нужны очень срочно. Хотя… я, конечно, помнил, что он собирался прийти к вам. Но интересы производства требовали.

— Почему же вы так волновались и удивлялись, что он исчез? Вы же сами ему велели уехать?

— Я не удивлялся, — с достоинством возразил Ревенко. — Я, если помните, возмущался.

— Тем более. Почему?

— То есть как это — почему? Он же угнал машину! Я и сейчас возмущаюсь. Тем более что он так и не приехал на Чеховский завод. Это уже черт знает что!

Игорь снова поразился его выдержке. Ему самому стоило больших усилий выглядеть спокойным.

— А как Булавкин должен был ехать туда? — спросил он. — На чем?

— На поезде. На чем же ещё? Не мог же он потом гнать оттуда сразу две машины? И вообще! Если вы звонили на Чеховский завод, то должны знать, что они ждали нашего шофёра.

— Да, они ждали — это верно. Но не дождались.

— Вот именно! А вы удивляетесь, что я возмущаюсь!

— С кем Булавкин должен был туда ехать?

— Один, конечно.

— Все это очень логично, Владимир Яковлевич, — усмехнулся Игорь, откладывая в сторону ручку. — Но, оказывается, Булавкин по-вашему приказу поехал туда на машине и вдвоём.

Ревенко даже подпрыгнул на стуле от неожиданности. Лицо его снова налилось кровью, он стукнул кулаком по столу и закричал:

— Ложь!.. Гнусная ложь! Опять провокация, да?! Опять?! Но сейчас тут прокурор! Тут прокурор! И я докажу! Я требую! — он обернулся к Кучанскому. — Вы слышите?! Вы видите, что делается?!

— Вижу, — холодно сказал Кучанский. — И мне очень неприятно это видеть. Может быть, вы сначала спросите, откуда эти сведения, а потом уже будете возмущаться?

— Да! — крикнул Ревенко, снова поворачиваясь к Игорю. — Откуда у вас эти сведения?

— От Булавкина.

— Что?! — Ревенко на секунду опешил. — Так вы его нашли?

— Да, нашли.

— Тогда давайте этого мерзавца сюда! — снова побагровел Ревенко. — Устраивайте… эту самую… очную ставку! Это ложь, вы понимаете?..

Он так волновался, что у Игоря на какой-то миг даже шевельнулись сомнения в правдивости слов Булавкина. Но он тут же прогнал их. Ревенко, конечно, знает, что случилось с этим парнем, и уверен, что очной ставки быть не может. Поэтому Игорь спокойно и очень серьёзно сказал:

— Вы слышали, что сказал нам Булавкин там, у вас в приёмной?

— Ну, допустим, слышал.

— Он сказал, что хочет сообщить нам то, чего никто, кроме него, не знает. Так вот, ваше решение отослать его в тот вечер из города не связано с желанием помешать ему увидеть нас?

— Допустим, но…

— Вы знали, что именно он собирался нам сообщить?

— Нет, я не знал. Но… действительно опасался.

Последние слова Ревенко произнёс тихо, но твёрдо.

— Так. Это очень важно, — заметил Игорь. — Отсюда следует…

— Отсюда ничего не следует, — решительно возразил Ревенко. — Я не давал приказа ни о машине, ни о втором человеке. Повторяю: это ложь. При прокуроре повторяю.

Он уже не кричал, не стучал кулаком. Он говорил, ровным, бесстрастным тоном. И, что особенно удивило Игоря, в голосе его звучала прямо-таки несокрушимая убеждённость.

— Хорошо, — согласился Игорь. — Тогда скажите: как вы передали в, тот вечер Булавкину свой приказ?

— Как передал? — Ревенко на миг задумался. — Передал через Василия Носова, мастера нашего завода. Впрочем, — он усмехнулся, — вы ведь уже с ним знакомы.

— Да, знакомы. Так вот, Носов вообще отрицает свою причастность к этому эпизоду. Он утверждает, что случайно встретил Булавкина в тот вечер и Булавкин попросил его передать нам, что не сможет прийти. Вот и все.

— Да они что, сговорились?! — снова было вскипел Ревенко, но тут же взял себя в руки и уже холодно и твёрдо произнёс кинув взгляд на Кучанского: — Я требую и с Носовым очной ставки.

— Это легче, — сказал Игорь. — Носов здесь. А Булавкин лежит в больнице, раненый, да ещё за семьдесят километров отсюда.

— Что вы говорите?! — всплеснул руками Ревенко.

Нет, положительно невозможно было так играть, невозможно было так притворяться. Или этот Ревенко просто великий актёр, или…

— Скажите, — спросил Игорь, — вы говорили Носову, почему отсылаете Булавкина?

— Да…

— Как вы это ему сказали?

— Сказал, что он что-то знает. Что надо помешать ему сообщить это вам. Я имел в виду… эти злополучные письма.

Игорь и Кучанский незаметно переглянулись.

— Хорошо, — сказал Игорь. — Мы дадим вам сейчас очную ставку с Носовым. А пока вы подпишите протокол допроса.

— Пожалуй, — медленно произнёс Ревенко. — И я попрошу товарища… — он споткнулся на этом слове, — прокурора присутствовать на этой очной ставке.

— Ну что ж, — согласился Кучанский. — Но вы, кажется, хотели подать жалобу?

— Я подумаю, — уклончиво возразил Ревенко. — Теперь я, пожалуй, подумаю.

— Вам о многом следует подумать, — заметил Кучанский. — Вы не закоренелый преступник, Ревенко, вы просто плохой, очень плохой и опасный человек. Но вы, мне кажется, умный и волевой человек. Если вы подумаете и все поймёте и если вы решите, то можете стать другим. Уверен.

— Я подумаю, — ровным, бесстрастным голосом, повторил Ревенко.

— А сейчас вы побудете в соседней комнате, — сказал Игорь.

Он снял трубку и позвонил дежурному.

Когда Ревенко увели, в кабинет вошёл Виталий.

— Ну, девушку привезли, — сообщил он. — Как у вас?

— У нас происходят странные вещи, — усмехнулся Игорь и посмотрел на Кучанского. — Вы не находите, Андрей Михайлович?

— М-да, — покачал головой тот.

— Так расскажи же, черт возьми! — нетерпеливо воскликнул Виталий.

— А вот слушай.

Игорь не успел ещё закончить свой рассказ, как дежурный доложил, что из тюрьмы доставлен Носов.

— Пусть ведут сюда, — распорядился Игорь и добавил, обращаясь к Виталию: — Опознание проведём потом. Сейчас надо ковать железо.

Ввели Носова.

Он был в старом коричневом пиджаке, надетом поверх синей шёлковой тенниски, и в старых, сильно разношенных ботинках. Длинные руки его были сцеплены за спиной. Мясистое, хмурое лицо спокойно. Очевидно, он уже смирился со своим арестом.

— Садитесь, Носов, — сказал Игорь. — И учтите, здесь присутствует прокурор, — он указал на Кучанского.

— А мне-то что? — грубо ответил Носов, опускаясь на стул. — Я все как есть уже рассказал. По мне, хоть Кто тут сиди.

Но было видно, что присутствие прокурора все же произвело на него впечатление.

— Вы сейчас все это подтвердите на очной ставке, — Игорь повернулся к Виталию. — Введите Ревенко.

Носов бросил на него подозрительный взгляд, но, промолчав, отвёл глаза.

Это была странная очная ставка.

С разрешения Игоря первый вопрос Носову задал Ревенко.

Они сидели возле письменного стола, напротив друг друга, разделённые только маленьким приставным столиком, — полный, рыхлый, но сейчас собранный, напористый Ревенко и налитый бычьей силой, кряжистый Носов, растерянный и подавленный.

— Изволь отвечать, Василий, — нервно сказал Ревенко. — Какое указание я тебе дал вечером двадцать четвёртого насчёт Булавкина? Точно отвечай!

— Сами знаете какое, — хмуро произнёс Носов, глядя в пол.

— Отвечай. Честно отвечай.

Ревенко как будто забыл, что он не на заводе и что Носов уже не его подчинённый.

При первых же словах Носова Виталий вздрогнул. Он узнал этот голос. И теперь пристально, не отрываясь, смотрел на Носова.

— Чего отвечать-то? — отрывисто переспросил Носов. — Ну, сказали, чтоб ехал, и все. Я и передал.

— Командировку ему передал?

— Ну, передал…

— На сколько человек была командировка? Ты её при мне прочёл. Отвечай!

— На него и была.

— Как же ты смел послать двоих?

Носов вздрогнул и, набычившись, посмотрел на Ревенко.

— Отвечайте, Носов, — сказал Игорь.

— А я… и не посылал. Анашин сам… попросился. К брату ему надо было.

У Ревенко на толстых щеках заходили желваки.

— Неправда, Носов, — покачал головой Игорь. — Булавкин говорит, что….

Он остановился, увидев, как побледнел вдруг Носов, как тяжело заходила вдруг его волосатая грудь и синяя тенниска, казалось, вот-вот лопнет под её напором.

— Чего?.. — прохрипел Носов, — Чего?… — он задыхался.

Ревенко, поражённый, молчал.

— Булавкин жив, — медленно и холодно произнёс Игорь. — Он жив, Носов. И дал показания.

— Ничего не знаю! Ничего! — продолжал хрипеть Носов, не поднимая головы. — Пальцем его не трогал!

— Это мы знаем, — все так же холодно подтвердил Игорь. — Трогал его Анашин. И не пальцем. Ножом.

— Ничего не знаю.

Но, тут уже Ревенко пришёл в себя. Щеки его тоже побледнели, взгляд стал острым и злым.

— Я разрешил: брать машину, Василий? — с холодной яростью спросил он. — Отвечай!

— Не знаю…

— То есть как это не знаешь?!

Ревенко, видимо, уже понял, в какую историю он может попасть, и теперь не просто помогал, теперь он защищал самого себя от страшного обвинения.

— Ну!.. — крикнул он, стукнув кулаком по столу. — Отвечай!

— Спокойно, Ревенко, — строго сказал Игорь.

Носов упрямо молчал, опустив голову.

— Так, Василий, — медленно, с горечью произнёс Ревенко. — Меня ты, значит, выдал с головой. А я тебе кое-что доброе сделал. Верно? А вот этого подонка Анашина ты… ты защищаешь. Не ожидал я этого. И меня из-за него топишь и себя. Так, да?

Носов поднял голову и мутным взглядом окинул комнату, словно не понимая, куда он попал. Потом взгляд его остановился на Ревенко.

— Я… он сам… — сбивчиво пробормотал Носов, — Сам её пригнал… Егор… Забор выломал…

— Зачем ты привёл к нему Булавкина?! — срываясь на крик, спросил Ревенко.

Толстое лицо его стало снова багроветь, рыжие короткие пальцы судорожно сцепились на пухлых коленях.

— Чтобы… значит… не болтал…. — словно загипнотизированный, глядя ему, в глаза, с запинкой произнёс Носов.

Ревенко, оцепенев и тоже не сводя с него глаз, прошептал непослушными губами:

— Выходит, убить решили, чтобы не болтал… Так выходит?..

Носов бессильно опустил голову, могучие плечи его обвисли, в лице уже не было ни кровинки.

Все молчали.

Новое опознание Анашина провели часа через два.

Теперь стало очевидным, что Ревенко и Носов опасались Булавкина по-разному. Чего опасался Ревенко, было ясно. А вот чего опасались Носов и, конечно, Анашин, даже в особенности — Анашин?

Но к концу очной ставки Носов был в таком состоянии, что о немедленном допросе его нечего было и думать. Сонный, флегматичный, невозмутимый Носов, казалось, окончательно лишился дара речи. Он лишь мычал, мотал головой, затравленно озирался, неожиданно оборачиваясь то в одну, то в другую сторону, словно боясь, что кто-то нападёт на него. При этом мясистое, бледное его лицо приобрело такое испуганно-бессмысленное выражение, что казалось, вместе с даром речи он потерял и рассудок. У Виталия даже мелькнула мысль о предстоящей судебно-психиатрической экспертизе.

Он так и сказал потом Игорю и Кучанскому, когда они остались одни.

— Успокоится, — махнул рукой Игорь. — Уж очень все неожиданно на него свалилось. Лучше давай подумаем: почему они решили убрать Булавкина, что он им сделал, особенно Анашину?

— С ним Булавкин был почти не знаком, — покачал головой Виталий. — Тут что-то не то.

— Кажется, и с Носовым у Булавкина конфликтов не было? — спросил Кучанский.

— Да, — согласился Игорь. — Тем более все это странно.

— К тому же, — продолжал Кучанский, — если Булавкин что-то знал, то он бы нам сказал. Ведь это «что-то» должно быть очень важным, если из-за него готовы были убить человека.

— Конечно, — снова подтвердил Игорь.

— Булавкин очень важное и сказал, — задумчиво произнёс Виталий. — Он вспомнил слова Лучинина: «Я ещё подерусь» и «я поеду на рыбалку».

Все трое молча переглянулись.

…В конце дня приехал наконец Савельев.

— Давайте приводить опознание, — отрывисто предложил он.

И снова у стены кабинета встали четверо молодых, с первого взгляда довольно похожих, черноволосых парней. Анашин, как и в прошлый раз, был вторым справа. Он стоял спокойно, и насмешливая ухмылка чуть кривила его губы.

В кабинет вошла Лара Кожева.

Девушка на миг остановилась на пороге, смущённо оглядев комнату и всех людей вокруг.

Савельев уже собрался предупредить её об ответственности, как вдруг Лара тихо вскрикнула, прижав ладонь ко рту, и, указав другой рукой на Анашина, срывающимся голосом, воскликнула:

— Вот он!.. Он шёл!..

— Успокойтесь, посмотрите внимательней, — сказал Савельев, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал его. — Подойдите, поближе и ещё раз посмотрите на этих людей. Узнаете вы того, кто…

Девушка сорвалась с места, подскочила к Анащину и с ненавистью произнесла:

— Это он. Он меня ещё удочкой задел и сказал: «А, чтоб тебя…» и выругался. А второй человек его одёрнул и сказал; «Извините, девушка». Я очень хорошо… я точно помню. Я же вам говорила, — обернулась она к Виталию.

— Дура… — процедил сквозь зубы Анашин. — Разуй глаза…

— Молчите, — строго оборвал его Савельев.

И стал заполнять протокол опознания.

Девушка отошла к дивану, где сидели сосредоточенные, серьёзные Виталий, Кучанский и ещё двое мужчин — понятых, случайные люди, жильцы соседнего дома. Один из них встал, уступая ей место. Но она, всхлипнув, махнула рукой и торопливо достала из сумки платочек.

А потом Виталий поехал к Лучининой.

— Да, — сказала Ольга Андреевна. — Все так и было в тот вечер. Он взял только одну удочку и сказал, что ему надо подумать. Но мне показалось…

— Это сейчас неважно, — мягко перебил её Виталий. — Сейчас самое важное — факты. Он больше ничего не сказал?

— Нет, — она грустно покачала головой. — Мы очень мало с ним говорили в последние дни.

— Как он был одет, когда ушёл?

— Плащ, коричневый, «болонья». Кепка… я забыла, какая кепка, — вдруг с отчаянием произнесла она.

— Неважно. Что ещё?

— Ещё? — переспросила Лучинина. — Ещё сапоги.

— Сапоги ведь стоят в передней?

— Это другие.

— В котором часу он ушёл?

— Уже смеркалось. Часов в девять, наверное, или в десять.

— А приехал домой с работы когда?

— Около семи. Это для него очень рано. Но была пятница. Поэтому.

— Вы случайно не заметили, он приехал или пришёл?

— Заметила. Я стояла на балконе и… ждала его все-таки, — Ольга Андреевна проглотила подступивший к горлу комок.

Виталий подумал: «Сколько страданий может вынести человек, даже самый крепкий? Есть ведь, наверное, предел?»

— Он приехал на машине, — тихо продолжала Лучинина, разглаживая складки скатерти на столе. — Его привёз этот мальчишка…

Она прикусила губу.

— Спасибо, Ольга Андреевна, — тоже тихо сказал Виталий. — Все. Я пойду. Вы не беспокойтесь.

Но она проводила его до двери.

Следующий день был воскресенье.

— Есть предложение, — сказал Виталий за завтраком. — Пойдём к реке, на мост, — и задумчиво прибавил, глядя куда-то в пространство. — Там, видно, неплохо думается, если Женька туда ходил.

— Принято, — сказал Игорь.

Они вышли на залитую солнцем, но ещё по-утреннему прохладную и безлюдную улицу и двинулись в сторону реки.

Воскресный город ещё только просыпался.

На небольшой, пустынной площади, возле горсовета, друзьям отдал честь дежурный милиционер. Видно, узнал. Потом их обогнал белый новенький «Москвич».

Потемневшие от времени двух — и трёхэтажные каменные дома с бесконечными вывесками на фасадах уже привычно сменились деревянными, маленькими, отгородившимися от улицы низенькими заборами, зеленой стеной кустарника и фруктовых деревьев. Яблони в этот год бурно плодоносили, тяжёлые ветви их свешивались чуть не до земли, и хозяева подпирали их палками.

Улица незаметно взбиралась в гору.

Друзья шли молча. Виталий сосал свою трубку. И! каждый знал, о чем думает другой. В белых рубашках, без галстуков, они чем-то неуловимо были схожи между собой — высокий, лёгкий, светловолосый Виталий и коренастый, смуглый неторопливый Игорь, старший лейтенант и капитан, оперативные работники милиции, сыщики, как говорили в старину. Глядя на них со стороны, трудно было это предположить. Инженеры, спортсмены, журналисты — это пожалуйста, Но сыщики…

Река открылась внезапно — широкая, спокойная, искрящаяся на солнце. И тропинки, весело петляя, устремились к ней по широкому откосу. Возле густых ив, недалеко от берега, стоял белый «Москвич». Оттуда, с реки, доносились чьи-то возгласы, смех, плеск воды.

Виталий и Игорь сбежали по откосу и двинулись вдоль густых зарослей ив и кустарников.

— Купаются, — завистливо сказал Виталий, поравнявшись с машиной, — им, конечно, хорошо…

На старом, потемневшем от времени мосту было безлюдно и тихо. Внизу еле слышно плескала вода, сквозь её прозрачную, чуть рябоватую поверхность было видно далёкое дно, тяжёлые камни, освещённые солнцем, стайки рыбёшек между ними.

— Сильное здесь течение, — заметил Виталий, облокотившись на перила и вглядываясь в водяные струи под мостом.

— Да, серьёзная река, — кивнул Игорь.

— По мосту Женька ходил один, — задумчиво сказал Виталий, — Это точно. Куда же делся Анашин?..

— М-да, — неопределённо буркнул. Игорь, закуривая.

Он бросил пустой коробок и стал смотреть, как его подхватило течение и, кружа, вынесло из-под моста.

— Где ж твоя зажигалка? — спросил Виталий.

— Потерял, — досадливо ответил Игорь, — Когда возился с этим чёртом Анашиным. Хорошая была зажигалка…

Он ещё больше перегнулся через перила и стал рассматривать чёрные, мокрые, заросшие мохом опоры моста.

— И вообще, — продолжал рассуждать Виталий, — зачем ему был нужен этот Анашин? Непонятно… Если собрался на рыбалку, должен был ехать в Пожарово. А тут какая рыбалка? И при чем тогда Анашин?..

Пока он говорил, Игорь перелез через перила и, уцепившись руками за настил моста, повис над рекой, потом ловко обхватил ногами толстую опору и соскользнул по ней чуть не к самой воде.

— Ты чего это? — удивлённо спросил Виталий, перегибаясь через перила.

— Тут была цепью привязана какая-то лодка, — глухо ответил Игорь, внимательно разглядывая соседнюю опору. — Её здорово рвало течением…

— Цепью?! А ну…

Виталий спустился вниз.

Потом, когда, они выбрались снова на мост и отряхивали мокрые, перепачканные брюки, Виталий, слегка запыхавшись, спросил:

— Как думаешь, эксперт сможет установить, та это цепь или не та? Отпечатки ведь очень ясные?

— Во всяком случае, надо попробовать, — рассудительно ответил Игорь. — Думаю, можно. А пока едем в Пожарово. Сейчас же. Мы и так с этим делом задержались.

— А ордер?

— Потревожим товарища прокурора, — усмехнулся Игорь. — И товарища эксперта тоже. Как её зовут, я забыл?

— Оксана Владимировна. Капитан милиции и почтённая мать семейства. В воскресенье даже неудобно тревожить.

— Ничего. Сейчас важно не второе её качество, а первое. И тут она, бедная, ко всему уже, наверное, привыкла. Пошли.

— Пошли, — энергично подхватил Виталий.. — Углова надо будет прихватить. А понятые найдутся, на месте. Вот только как быть с ней? — он покосился на заинтересовавшую их опору. — Если, бы её выпилить…

— Ты что, рехнулся? — сердито спросил Игорь. — Придётся экспертам повозиться на месте.

— Ну, завтра мы дадим бой, — усмехнулся Виталий.

Они чуть не бегом вернулись в город.

…Однако бой грянул только через два дня. Собственно, это даже не было боем. Как выразился потом Виталий: «такие боя не принимают, чуть что, они просто уползают и ждут своего часа».

В кабинет к Кучанскому вошли все вместе: Игорь, Виталий и Томилин. Там ещё никого, кроме хозяина, не было. Кучанский пожал руку каждому и сказал:

— Присаживайтесь. Устроим небольшое совещание. Дело серьёзное. Сейчас подойдут…

Кучанский не успел кончить. В кабинет шумно, по-хозяйски вошёл Раскатов, а за ним Савельев.

— Здравствуйте, товарищи, — зычно произнёс Раскатов, пожимая всем руки, потом, крякнув, опустился на диван. — Ну что ж, начнём, Андрей Михайлович?

— Сейчас, — ответил Кучанский, берясь за телефон.

Последним вошёл Роговицын, даже не вошёл, а как-то совсем неслышно проскользнул в дверь, так, что Виталий в первый момент его даже не заметил.

— Здравствуйте, уважаемый коллега, — произнёс над его ухом Роговицын, протягивая маленькую, сухую руку.

При этом он не улыбнулся. Узкое, морщинистое его лицо с ввалившимися щеками было неразличимо в подробностях, только блестели стекла очков в толстой оправе, и сквозь них нельзя было уловить выражение глаз. Потом щуплая его фигура в сером костюме сразу метнулась куда-то, и Роговицын опустился на стул в углу кабинета.

— Начнём, — сказал Кучанский и повернулся к Игорю. — Прошу, товарищ Откаленко, доложите нам материалы по делу.

Игорь поднялся, держа в руках папку с бумагами.

Говорил он медленно, веско, взвешивая каждое слово.

— …Вот результаты последних экспертиз, — сказал он наконец. — Биологической, по исследованию пятен в лодке. Ещё одной биологической, по исследованию пятен на одежде подозреваемого, изъятой в доме его брата в Пожарове. Последняя экспертиза оказалась очень сложной. Пятна были тщательно замыты. Но при обработке люминолом они ярко засветились в темноте, — Игорь положил на стол перед Кучанским акты экспертиз и продолжал, перебирая бумаги: — Вот протокол опознания, протокол нового допроса Носова. Вот акт трассологической экспертизы следов лодочной цепи. Эксперты и тут провели большую работу, надо признать.

— Что бы мы вообще без них делали, — вставил Виталий.

— Шагу без них не ступишь. Вот так, — веско добавил Раскатов, словно осуждая кого-то.

— Ваши выводы ясны, — сказал Кучанский. — И требование тоже. Что скажете вы, Павел Иосифович?

Роговицын потёр рукой большой морщинистый подбородок и спокойно, чуть иронично произнёс:

— На этот раз наши молодые коллеги представили нам не ощущения и воспоминания, а факты. Я их поздравляю. Некоторую скороспелость отдельных выводов мы, надеюсь, поправим в ходе дальнейшего следствия. Их версия…

— Это уже, извините, не версия, — резко заметил Виталий.

— …их версия, — ровным голосом повторил Роговицын, — довольно перспективная. А с окончательными выводами, как подсказывает опыт, спешить никогда не следует. Надо ещё поработать.

— Вы считаете возможным удовлетворить требование товарищей? — спросил Кучанский.

— Повторяю: надо ещё поработать. К сожалению…

— К сожалению, — подхватил Кучанский, — у Павла Иосифовича в производстве сейчас очень много дел. И поэтому, — он обернулся к Игорю, — нам пришлось выделить другого следователя.

Видимо, это было совсем не то, что собирался сказать Роговицын, потому что он резко опустил голову и посмотрел из-под очков на Кучанского, тонкие губы его сжались, и он холодно процедил:

— Как будет угодно.

— А ваше предложение, — как ни в чем не бывало продолжал Кучанский, — полагаю, следует принять. Ваше мнение, Юра? — он поглядел на Савельева.

— Необходимо принять, — кивнул в ответ тот.

— Профессор Очаков в субботу вернулся, — сказал Томилин. — И он согласен.

— Прекрасно, — ответил Кучанский. — Завтра осуществим эксгумацию и повторную медицинскую экспертизу, — он снова обернулся к Савельеву. — Как вы формулируете вопрос к ней?

— Есть ли на теле Лучинина прижизненные повреждения, которые могли привести к летальному исходу, — сурово сказал Савельев.

— Согласен, — Кучанский слегка прихлопнул ладонями по столу. — Я думаю, все, товарищи.

Виталий и Игорь вышли на улицу первыми. Вскоре к ним присоединились Раскатов и Томилин. Все вместе направились в горотдел.

— Эх, — вздохнул Виталий. — Если бы этот профессор Очаков был хоть на десять лет помоложе. Семьдесят три года — это же надо…

Все промолчали. Только Раскатов загадочно усмехнулся.

На следующий день, под вечер, часов около пяти, Виталий, тщательно завязав галстук на новой рубашке, до блеска начистив ботинки и проверив, как ложится на них складка собственноручно отглаженных брюк, отправился в медицинский институт, к профессору Очакову.

Всего лишь час или полтора назад оттуда позвонили, сообщив, что акт экспертизы готов и можно его получить, причём лично у профессора, так он велел передать.

Было решено, что за актом отправится Виталий. Он нервничал в этот день больше всех. Кроме того, но мнению Раскатова, Виталий должен был произвести в институте впечатление. «Свой брат учёный, — усмехаясь, сказал он. — Папаша тоже профессор».

И вот Виталий, еле сдерживая волнение, вышел из гостиницы к поджидавшей его машине.

Шумные и длинные институтские коридоры, пёстрые ленты стенных газет, бесконечные объявления и списки на стенах, мельканье белых халатов, острый запах скипидара, спирта, лекарств, обдававший его около дверей лабораторий, — все это пронеслось мимо сознания Виталия, пока Он расспрашивал, где можно видеть профессора Очакова.

И вот, наконец, перед ним оказалась высокая белая дверь, кафедры и синяя, табличка с фамилией профессора на ней. Виталий на секунду остановился и перевёл дыхание.

Профессор Очаков оказался громадным человеком с красным лицом и седыми запорожскими усами, эдакий былинный богатырь в белом халате и белой шапочке на голове. Громовой его голос наполнил весь просторный кабинет, когда он поздоровался с Виталием. При этом Очаков так сжал ему руку, что, Виталий только, подумал: «Боже ты мой, каким же он был десять лет назад!»

Но ещё оглушительнее было впечатление от акта, который вручил ему профессор: «Прижизненное повреждение черепа с неизбежным летальным исходом…» «Повреждение нанесено металлическим остроугольным предметом, который, в силу его специфичности и специфичности самого ранения, можно идентифицировать».

— Вот какая картина, голубчик, — прогремел Очаков; хлопая Виталия по плечу громадной, шершавой от спирта ладонью. — Видал-миндал? Притащишь этот предмет — определю. Он вот какой должен быть, гляди. Дай листок, — обратился Очаков к кому-то из своих.

У Виталия с непривычки заложило в ушах от его оглушительного баса.

— А я, голубчик, этого парня знал, — продолжал греметь, Очаков. — Ого! Орёл был! И тут, голубчик, убийство.

Совершенно оглушённый, Виталий вернулся в горотдел и поднялся по лестнице в кабинет Томилина. Там он: наконец пришёл в себя и протянул акт Игорю.

— Ну, профессор… — выдохнул он. — Это же… — и, не находя, слов, он только в восхищении развёл, руками.

Анашина допрашивали только на следующий день. За это время. Виталий ещё дважды побывал у профессора Очакова.

Допрос вели вместе Виталий и следователь прокуратуры Савельев, ему и предстояло потом заканчивать дело.

— Ну, Егор, — сказал Виталий холодно и строго, даже как-то безжизненно, столько сил ему стоило намертво зажать все свои чувства, — слушай меня внимательно и спасай все, что ещё можно спасти в твоей судьбе.

И, видно, в голосе его было что-то такое, отчего разом сдуло наглую ухмылку, с какой Анашин вошёл в кабинет. И он неуверенно произнёс:

— Что ж, начальник, выкладывай. Только дай сперва закурить.

Виталий придвинул к нему сигареты.

— Теперь выкладывать будешь ты, все до конца, — предупредил он. — И помни: суд учитывает чистосердечное признание. Сейчас для тебя это очень важно.

— Знаем, знаем, — пробормотал Анашин, жадно затягиваясь. — Учёные…

— Ну тогда отвечай на первый вопрос: ты был знаком с Евгением Петровичем Лучининым?

— Не помню такого.

— Не помнишь? Вот показания Пелагеи Федоровны. Ты с ним два раза приезжал к ним. Хватит?

— Хватит. Был знаком.

— Так. Кто тебя познакомил?

— Не помню.

— Опять не помнишь? Хорошо. Вот показания Носова. Будешь читать?

— Буду, а как же.

Анашин медленно прочёл протокол допроса.

— Вспомнил. Он познакомил. Любил тот рыбачить.

— Так и пишу. Только твои «не помню» пропускаю, не выгодно это тебе, Егор, — предупредил Виталий и задал новый вопрос: — С лодки рыбачили вдвоём?

— Не помню, — упрямо повторил Анашин, закуривая новую сигарету.

— Вот показания Антона. Будешь читать?

— Буду, — и через минуту добавил: — С лодки. Вдвоём.

Виталий пристально посмотрел на Анашина.

— Что ж, Егор, так каждый шаг тебе и доказывать? Сам ничего признавать не будешь?

— Не буду. Так и доказывай.

— Гляди. Тебе решать, конечно. Только предупреждаю: на основе одних твоих личных признаний суд тебя никогда не осудит. Нужны факты, улики. Но если они имеются, тогда твои признания нужны больше тебе самому, чем суду. Ты меня понимаешь?

— Учёный… — зло пробормотал Анашин, не поднимая головы и продолжая жадно курить.

— Хорошо. В пятницу двенадцатого июля, когда тебя видели с Лучининым, ты днём взял лодку у Антона?

— Не помню. Давно было, — нервно усмехнулся Анашин.

— Вот показания Антона. Вот Пелагеи Федоровны. Хватит?

— Ну, может, и брал. Что с того?

— Значит, брал. И куда поплыл?

— Не помню.

— Так…

Виталий сам не понимал, откуда у него берётся это дьявольское терпение.

— Ты поплыл в город, Егор. И привязал лодку под мостом цепью. Следы от этой цепи остались. Вот акт экспертизы. И Тебя в тот день видели на лодке возле моста. Недалеко купались люди. Ты их мог заметить. Они приехали на белом «Москвиче». И они подплывали к мосту. Вспомнил теперь?

— H-нe помню…

Анашин, прищурившись от дыма, со злобой, пристально посмотрел снизу вверх на Виталия. Его начинало трясти от нараставшего напряжения.

— Это уже неважно, — ответил Виталий, встречаясь с ним взглядом. — Вспомнишь потом.

Анашин, не выдержав, первым отвёл глаза.

— Вечером, — продолжал Виталий, — ты встретился с Лучининым. И вы пошли к реке…

— Не пошли! — крикнул, выпрямляясь, Анашин.

— Глупо отрицать. Вас же видели. Ты помнишь ту девушку?

— А я!.. Ничего не знаю!.. Понял?! И катись ты!..

Анашин весь напрягся, подался вперёд, схватившись побелевшими пальцами за край стола, словно готовясь прыгнуть на Виталия. Его трясло от ненависти. И тут Виталий не выдержал.

— Что?! — крикнул он. — Хочешь кинуться?! Хочешь ударить?! Как Лучинина?! Вот этим?!

Он рывком выдвинул ящик и швырнул на стол перед Анашиным тускло блестевший кастет.

Анашин отпрянул в сторону, опрокидывая стул. Глаза его расширились.

— На твоей куртке кровь, понял?! — отчеканил Виталий. — В лодке тоже. Это не твоя кровь. И не Антона. Это кровь Лучинина…

На Анашина было страшно смотреть. Лицо его посерело. Он снова подался вперёд и, кажется, действительно сейчас готов был броситься на Виталия. Его трясло так, что слышно было, как стучат зубы, тупым мелким стуком, словно быстро дробя что-то.

— Назад, Анашин! — вскакивая, крикнул Савельев.

В этот момент в кабинет вошёл Раскатов. Появление нового человека неожиданно подействовало на Анашина. Словно вдруг лопнула какая-то перетянутая струна в нем, какой-то главный нерв.

Он упал на стул, запрокинув назад голову, и казалось, острый его кадык пропорет кожу на горле. Глядя в потолок и словно видя там что-то, Анашин с усилием выкрикнул:

— Не хотел!.. Не хотел!.. Я пугнуть… хотел! Вот и вдарил!.. вдарил… — повторил он упавшим голосом.

Перед его взором внезапно проступила столько раз-снившаяся ему по ночам страшная минута на мосту, над чёрной водой, когда высокий, в плаще, Лучинин гневно бросил ему: «Ты, парень, видно, много худого сделал. Подумай, хорошо подумай. Зверем ты, кажется, ещё не стал». Но Егор уже готов был на все, он помнил слова Васьки: «Закопает он нас с тобой когда-нибудь. Он много чего про нас знает». И в тот вечер, на мосту, во тьме, Егор нащупал в кармане кастет. И крикнул: «Врёшь! Говори, чего знаешь! Говори, Ну!..» И ещё: «Бери к себе на завод, а то…» Вот тогда Лучинин и ударил Егора по роже. И сам отвернулся. Он не в себе был. Это потом Егор понял. А в ту минуту он кинулся на Лучинина. Сзади… А потом в лодку стащил и на середине реки вывалил.

Раскатов открыл дверь в коридор, где стояли встревоженные криками Анашина милиционеры конвоя.

— Увести — властно приказал он.

Виталий молча приблизился к столу, взял в руки кастет и долго смотрел на острые выступы на нем и до блеска отполированные изнутри кольца.

— Самоделка, — сказал, подходя, Савельев.

Виталий не слышал.

На следующее утро Раскатов сказал Игорю:

— Значит, так. Звонил Коршунов.

— Из Москвы?

— Нет, милый. Из Ташкента. Сказал, чтобы немедленно выезжали. Вот так.

— В Ташкент? — ахнул Виталий, чувствуя, как забилось сердце.

— Да нет, в Москву.

— А почему немедленно?

— Сказал: «Дело есть».

— Интересно… — протянул Игорь. — Значит, вылетаем сегодня.

— Точно, — согласился Раскатов и посмотрел на Томилина.

— Самолёт через час двадцать, — сказал тот. — Билеты заказаны.

— А Коршунов в Ташкенте, — сказал Виталий, ни к кому не обращаясь.

И никто ему не ответил. Слова повисли в воздухе, как непонятный и тревожный аккорд.

— Ну, все, Викентий Петрович, — сказал Игорь, — Командировка наша закончена.

Раскатов шумно вздохнул, провёл ладонью по ёжику седых волос, потом твёрдо и громко произнёс:

— Сам вижу, что все. Убийца найден, изобличён, чего же ещё.

Виталий досадливо покачал головой.

— Нет. В этом деле есть ещё кое-что не менее важное. И не только для нас, но и для многих других.

Раскатов поднял одну бровь.

— Это как понимать?

— А так, — запальчиво ответил Виталий, — Никогда бы Женька не встретился с Анашиным, никогда бы не ездил с ним, если бы душа у него была на месте. Вот что! Вы подумайте! Один негодяй — один! — а сколько он сумел причинить бед!

— Выходит, урок надо извлечь, так, что ли? — усмехнулся Раскатов.

— Вот именно, — убеждённо ответил Виталий и принялся раскуривать свою трубку, потом поднял голову и добавил: — Урок на всю жизнь.

Евгений Рысс

КНИГИ АРКАДИЯ АДАМОВА

В повести «Круги по воде» вы прочли о том, как работники розыска, советские сыщики, распутывают хитросплетённую сеть, тщательно разбираясь в каждой улике, проверяя каждую версию, постепенно и уверенно нащупывая запутанные следы.

Вероятно, вы почувствовали достоверность героев повести, реальность их мыслей, рассуждений, поступков.

Вы верите им потому, что они такие, как в действительной жизни, потому, что автор повести Аркадий Адамов со многими из них знаком, часто встречался, иногда при обстоятельствах интересных, но нелёгких.

Лет пятнадцать или двадцать назад тема борьбы с уголовной преступностью практически отсутствовала в нашей литературе. Деятельность милиции в этой области считалась делом не заслуживающим большого внимания, делом, о котором и писать-то не стоит.

Сейчас мы знаем, что работа уголовного розыска героична, необходима, что она связана с важнейшей проблемой воспитания и перевоспитания людей, что она останется необходимой на немалый ещё отрезок времени.

Одни из первых писателей, который понял это и уверенно посвятил себя описанию трудной и опасной работы уголовного розыска, был Аркадий Григорьевич Адамов. Первую свою детективную книгу «Дело пёстрых» он отнёс в одно из крупнейших наших издательств. Сейчас странно читать письмо, полученное А. Адамовым из этого издательства.

«Обывателя, которого обокрали, — писала редакция, — не жалко, а следовательно, и работа Коршунова по расследованию дела неинтересна». Следует вспомнить, что под презрительным словом «обыватель» подразумевался почтённый, заслуженный мастер завода Никанор Иванович Амосов, у которого, как почему-то не заметил автор письма, не только украли вещи, но и убили дочь.

Я не называю издательство, потому что там уже не работают люди, писавшие это письмо, и издательство выпустило за последние годы, немало книг о борьбе с уголовной преступностью. Однако вспомнить о былых предубеждениях и ошибочных взглядах порой бывает полезно.

В «Деле пёстрых» рассказывается о шайке преступников, совершавшей тяжёлые уголовные преступления, об упорной борьбе с ними работников розыска. Целая галерея людей проходит перед нами: от молодых ребят, впутавшихся в уголовщину по слабости характера, по боязливости, по тысяче, у каждого своих, особенных причин, в результате многих случайно сложившихся обстоятельств, до матёрых преступников, которые я не думают отказываться от преступлений.

В «Деле пёстрых» рассказывается о работниках уголовного розыска, только что пришедших в розыск, и о «стариках» с большим опытом и знанием своего трудного дела. Они ведут напряжённую борьбу против рецидивистов, напряжённую борьбу за споткнувшихся, за тех, кто случайно стал на путь преступлений, кого ещё можно вернуть к честной жизни. Борьбу эту работники угрозыска ведут коллективно, вооружённые всей современной техникой, вооружённые умом и доблестью.

Здесь мы впервые встретились с молодым лейтенантом, только что пришедшим на работу в милицию, Сергеем Коршуновым. Мы встретимся с ним позже во многих книгах Аркадия Адамова. Вы увидели его и в повести «Круги по воде», уже подполковником, уже мастером розыска, руководителем молодёжи, готовым, несмотря на высокое звание, покинуть кабинет в министерстве, лететь на помощь своим работникам.

Убеждённость Аркадия Адамова в серьёзности и важности своего материала и своей темы оправдалась.

В 1956 году роман напечатал журнал «Юность», и в этом же году его выпустило издательство «Молодая гвардия».

Роман, неоднократно переиздавался. О романе в те годы много говорили. Киностудия «Мосфильм» поставила картину «Дело пёстрых», и картина долго не сходила с экрана.

Двумя годами позже вышла книга А. Адамова «Чёрная моль» — увлекательная повесть о раскрытии хищений на меховой фабрике. Ещё через три года — «Последний бизнес». Ещё через два года — «Личный досмотр» — о работе таможенников. В 1965 году — «След лисицы», в 1966 году — «Стая», в 1968 году — «Со многими неизвестными». Аркадий Адамов твёрдо определил свою тему и уверенно разрабатывает характеры работников розыска, современных советских сыщиков.

Зачинатель мировой детективной литературы Эдгар По впервые ввёл в галерею литературных образов сыщика Огюста Дюпена. Дюпен раскрывает сложнейшие преступления точными логическими умозаключениями. Исследование места действия, скрупулёзное собирание улик: мало интересуют Дюпена. Немногих данных ему достаточно, чтобы логическим путём прийти к неоспоримым выводам. Верный последователь Эдгара По — Конан Дойль заставил своего Шерлока Холмса значительно более тщательно собирать улики, но оставил на первом месте железную логику сыщика. Эркюль Пуаро, постоянный герой Агаты Кристи, тоже добирается до истины главный образом путём неожиданных умозаключений, в сущности говоря, интуитивных озарений. Всех этих писателей очень интересно читать, но к реальным условиям раскрытия преступлений их герои имеют весьма отдалённое отношение. Сейчас на вооружении работников розыска серьёзная наука криминалистики, разветвлённая на многие специальности. Сейчас раскрытием каждого преступления занимается целая организация, целый большой коллектив. Коллектив этот подчинён строгой дисциплине. В то же время в нем обязательно должны проявиться творческая индивидуальность, одарённость, талант каждого участника.

Ни Эдгар По, ни Конан Дойль, ни современная нам Агата Кристи не ставили перед собой и вопрос: как, почему тот или иной человек стал преступником? Их герои — сыщики — видят перед собой только одну цель: раскрыть преступление. Советские же сыщики озабочены не только этим. Им важна и судьба человека, совершившего преступление, важно выяснить путь, который он прошёл, причины, приведшие его к падению.

А. Адамов знает не только криминалистику, но и криминологию — науку о причинах преступности. Он говорит на одном языке не только с работниками розыска, но и с учёными-юристами, тоже его друзьями; занятыми изучением этой сложнейшей области, где переплетаются проблемы нравственные, психологические, социальные. И вы, знакомясь в книгах А. Адамова с судьбами десятков людей, совершивших преступления, чувствуете, как стремятся его герои разобраться в сложной проблеме причин преступности, как стремится сам автор заразить читателя своей тревогой и болью, своей решимостью и убеждённостью в том, что причины эти преодолимы и их необходимо преодолеть.

Да, книги А. Адамова необычайно занимательны острым, напряжённым сюжетом, стремительным разворотом действия, опасной тайной преступления, которое надо раскрыть. Но вглядитесь внимательно в характеры, в судьбы его героев. Как настойчиво пытается ответить автор на главный вопрос: как мог человек совершить преступление? Вспомните хотя бы Игоря Пересветова из «Дела пёстрых», Лидочку Голубкову из «Чёрной моли», Ваську Кротова из «Следа лисицы», Толю Карцева, Кольку — Розового или «тихую» Галю из «Стаи», Алека Гамидова из «Со многими неизвестными» и многих других очень живых, очень «сегодняшних» юношей и девушек, самых разных, которые действуют, ошибаются, страдают, любят и радуются на страницах книг А. Адамова. Какие это разные характеры и какие трудные, поучительные; судьбы! Скольких юных читателей взволнуют они, чему-то научат, от чего-то предостерегут!

В этом смысле книги А. Адамова — книги предупреждения социальное и воспитательное значение которых велико.

И потому так тянутся читатели, особенно молодые читатели, к этим книгам, поэтому вы не найдёте их на прилавках магазинов уже в день их выхода, поэтому и в библиотеках вы их получите, только записавшись на очередь, получите потрёпанными, побывавшими в сотнях рук. Я сам держал в руках эти рассыпающиеся с выпадающими страницами книги. Потому трудно достать, даже у знакомых, номера молодёжных журналов «Юность», «Смена», «Искатель», когда там публикуются повести А. Адамова. Потому, наконец, его книги были изданы не раз в десятках зарубежных издательств.

Перед тем как написать свою первую детективную книгу, Аркадий Адамов явился в Московский уголовный розыск. В то время работникам розыска он был совершенно неизвестен. Несколько книжек, выпущенных им до этого, к раскрытию преступлений не имели никакого отношения. И все-таки в МУРе его встретили дружелюбно. Вероятно, работникам МУРа тоже было обидно, что об их неустанном труде не пишут писатели. Они охотно стали вводить А. Адамова в курс своей работы.

Вероятно, писатель мог ограничиться беседами со следователями, оперативными работниками и специалистами научно-технического отдела. Но может быть, А. Адамов понимал, что написать хорошую книгу после таких бесед невозможно, а может быть, просто его увлекли специфика розыскной работы, сочетание логики и риска, объективных данных науки и смелых логических построений. Так или иначе, А. Адамов, к счастью, не ограничился беседами. Он ходил на операции, участвовал в обысках и засадах, дежурил но ночам в МУРе и выезжал с оперативными группами на место преступления. Короче говоря, он знает дело не по рассказам. Он пережил, как и его герои, напряжённые часы в засаде, когда нельзя ни кашлянуть, ни закурить, ни пошевелиться. Сидел на оперативных: совещаниях. Участвовал в обысках, когда точно известно, что крупный преступник скрывается здесь, в этой комнате или в этой квартире, а найти его не удаётся. Приходится снова и снова идти по комнатам шаг за шагом и ставить себя на место преступника, и думать, куда он мог спрятаться. А родственники преступника громко возмущаются и доказывают, что этот человек здесь не бывал уже очень давно. Может быть, они его покрывают? Но может быть, произошла сшибка и, родственники возмущаются; искренне.

Да, А. Адамов знает дело. Сам он рассказывает о своём участии в операциях редко и очень скупо. Я лично его понимаю. Все эти случаи так или иначе вошли в книги. Там о них и следует читать.

Сюжеты его книг придуманы, но в основе сюжета всегда лежат подлинные дела. Засада, описанная А. Адамовым, была на самом деле, и он в ней участвовал. Правда, это дело не похоже на то, о котором рассказывает книга. Но засада была именно такая. Обложили дачу, в которой скрывался преступник. Правда, не тот, о котором повесть. Тот, настоящий, совершил другое, но тоже очень опасное преступление. И так же волновались, не упустили ли его. Не ушёл ли он, обманув бдительность тех, кто за ним следил да прибытия оперативной группы.

Писатель, пишущий остросюжетные книги, обязан, во-первых уметь придумывать, во-вторых, точно, во всех подробностях знать материал, чтобы выдумка не извращала действительность, а только обогащала её, выделяла курсивом самое главное.

Вероятно, не зря старые классики детектива строили свои книги на одном герое, одном гении розыска, верхним чутьём сразу схватывающем суть дела и находящем преступника. Вероятно, казалось раньше, что, если дело раскрывает целый коллектив да ещё помогают эксперты разных специальностей, герой будет принижен, низведён с пьедестала. Он перестанет быть романтической фигурой, и будет неинтересно читать о его работе.

Начните читать любую книгу А. Адамова, и вы не отложите её, не дочитав до конца. А ведь сколько у него людей раскрывают каждое преступление! Столько же, сколько участвует в раскрытии преступления настоящего. И эксперты работают в лабораториях. И начальство требует все время докладов о ходе расследований. И истина добывается в спорах.

И несмотря па это, герои не сошли с пьедестала. Сергей Коршунов остаётся фигурой романтической, хотя за каждую ошибку его строго жучит начальство и прорабатывают на собраниях.

А. Адамов любит возвращаться к своим прежним героям. Это кстати, нередкая особенность писателей детективного жанра. Из повести в повесть, как я уже говорил, переходит главный герой Сергей Коршунов, в трех из них уже появился Саша Лобанов, в — двух — Виталий Лосев и Игорь Откаленко. Ждут, вероятно, своей очереди Геннадий Ржавин из «Личного досмотра» и Виктор Панов из «Стаи». Все это очень разные люди, каждый со своей биографией, со своим характером, манерами, привычками, внешностью. Но все они умные, беззаветно храбрые, увлечённые своей трудной, бессонной, опасной работой. И романтика их справедливой борьбы со злом неизбежно захватывает читателя.

А как достоверны образы преступников, проходящих через книги А. Адамова! И озлобленные рецидивисты, которым уже не свернуть с преступного пути, и хитроумные мерзавцы, совершающие преступления чужими руками, и мальчишки, затянутые в преступления, мальчишки, которых ещё можно спасти.

Мне приходится читать довольно много книг молодых писателей, написанных о работниках уголовного розыска. Эти книги охотно издают издательства и печатают журналы. Думаю, что сейчас вполне уместно напомнить о времени, когда работа по борьбе с преступностью не считалась достойным объектом литературы. Думаю, что сейчас следует рассказать о писателе, в то время ещё молодом, который пришёл в угрозыск и заслужил доверие и уважение его работников. Он знал в то время, как смотрят в издательствах на книги о борьбе с преступностью, и, конечно же, ясно представлял себе, какие трудности встанут перед ним после того, как книга будет написана. Знал и не испугался.

Мне кажется, что именно сейчас, когда автор детективного романа приходит в издательство, зная, что роман его будет рассмотрен без всякого предубеждения, только с точки зрения литературных достоинств, именно сейчас время рассказать о писателе, который серьёзной и добросовестной работой, приняв на себя первые удары и выстояв под ними, проложил дорогу детективному жанру и писателям, в этом жанре работающим.

Примечания

1

У хамелеона уникальные глаза, способные смотреть в разные стороны, независимо друг от друга.

Content

Аркадий Григорьевич Адамов
КРУГИ ПО ВОДЕ

ГЛАВА I ЗВОНОК СТАРОГО ДРУГА

ГЛАВА II НИКТО НЕ СОМНЕВАЕТСЯ

ГЛАВА III И ВОТ ИСЧЕЗ…

ГЛАВА IV СУХАЯ МАТЕМАТИКА ЖИЗНИ

ГЛАВА V ПЕТЛИ НА ДОРОГЕ

ГЛАВА VI ВТОРАЯ ЦЕПОЧКА

ГЛАВА VII ЧАША ВИНЫ И ЧАША БЕДЫ

ГЛАВА VIII ВОШЁЛ УБИЙЦА…

ГЛАВА IX БУЛАВКИН ЗАГОВОРИЛ

Евгений Рысс КНИГИ АРКАДИЯ АДАМОВА

Примечания