А. Веста

Зверь Бездны

Глава первая

Рыцарь Парсифаль

Калининград-Кенигсберг, 30 апреля 200* года

«Зачем мы приходим в мир? Для чего раскрывается и зреет душа, зачем собирает она опыт боли, соль знаний и росу откровений? Весь этот путь мы преодолеваем лишь для того, чтобы отыскать в мире то, что изначально живет в наших душах. Поэтому каждый из нас, хотя бы отчасти, — Парсифаль, рыцарь, увлеченный поисками священной чаши Грааля. Одна лишь мысль о Граале наполняет его жизнь волшебным светом…»

Сашка сидела на краю бетонного бруствера времен последней войны. Стальные с проседью волны, бегущие к берегу, их плеск и рокот пели ей величавую северную сагу, сказку из заповедных глубин, но все, что она успела набросать в «блокнот», казалось обрывком недослушанного разговора, тихого, едва различимого голоса.

«„Какого богатства ты ищешь? — спрашивает душа. — Может быть, твое богатство — бесконечное познание, поиск истины, может быть, любовь, а может быть, земной блеск и власть. Чаша исполнит любое заветное желание“.

Тысячелетиями люди ищут чашу Грааля, не в силах ответить на главные вопросы бытия…»

— Эй, Сандра! Проснись!

Зодиак прыжками спускался по осыпающейся тропинке к морю. Лицо его разгорелось от бега, черная майка пузырилась на морском ветру. Он успел нагнуться на бегу и подхватить с мокрого песка желтый камешек.

— Смотри — алатырь-камень! Возьми на память.

Алатырским морем когда-то звали Балтику. Сашка сжала в ладони гладкий окатыш, закрыла «блокнот», стряхнула с джинсов песок и злых рыжих муравьев, оперлась о протянутую ей крепкую, бронзово-загорелую руку Зодиака и спрыгнула с высокого бруствера на берег.

— Дуем в город; через полчаса заброска!

Нетерпение Зодиака искрой перекинулось на Сашку.

— Нам покажут подземелье, склеп и бункер фольксштурма, — задыхаясь от энергичного подъема, рассказывал Зодиак. — Там в подвалах до фига костей. А на стенах — прощальные письма, руны, картинки всякие. Видимо, немцев там взрывом завалило, они долго умирали… А ночью намечается грандиозный сабантуй на берегу!

С Зодиаком Сашка познакомилась неделю назад, в первый день кенигсбергской «маевки». Редакционное задание на этот раз выглядело особенно романтично, да и кому, как не ей, «рискованной щучке пера», освещать турниры на копьях и вылазки сумасшедших «кобальдов».

Московские диггеры быстро сдружились с рыцарями местного военно-исторического клуба «Парсифаль», и внимание центральной прессы в лице юной журналистки Александры Батуриной также немало льстило самолюбию «крестоносцев».

Пролазав несколько часов по штольням и катакомбам рыцарских подземелий и до крови ободрав колени и локти, Сашка начисто отмела все подозрения в принадлежности к декоративному полу и заслужила молчаливое одобрение «детей подземелья». Родство душ являет себя с первого, случайно брошенного взгляда. Зодиак и Сашка молниеносно опознали друг в друге шальных безбашенных романтиков и заключили молчаливый сговор. Наружность Зодиак имел по-своему примечательную: светлые глаза под прямыми бровями, слегка выступающие вперед нордические скулы, тонкий нос, маленький, выразительный рот, задиристый подбородок, а больше того белесые пряди, которые он убирал со лба немного набок, придавали ему разительное сходство с плакатными бестиями Третьего рейха или молодыми строителями коммунизма, то есть являли собой давно утерянный расовый идеал.

Средневековые лабиринты Орденского замка, катакомбы полутысячелетней давности петляли под городом. Среди древних рыцарских развалин зияли многочисленные лазы и «колодцы», годные для браконьерской заброски.

Через полчаса они были в подземелье. Смолистые факелы в руках рыцарей потрескивали от встречного ветра. Белые плащи с черными крестами уплывали во мрак. Скрежет и гул шагов отдавались с нарастающим грохотом и долго замирали под кирпичными сводами.

Рыцарь в тяжелом звякающем доспехе, шагавший впереди, сдвинул кованую решетку и посторонился, пропуская Сашку. В глазницах тевтонского шлема блеснули зрачки. Сашка зябко поежилась. Откуда ей было знать, что в свете косматых факелов ее смуглая обнаженная кожа светится, как шелк, а запах влажных от морской воды волос дразнит и щекочет ноздри свиты. Нагнув голову, она проскользнула в низкую дверцу.

— Это здесь… Прошу вас, фролейн Александра, — прошептал Рыцарь-Сенешаль. Он был намного старше безбородых сюзеренов с факелами и по-старомодному учтив.

Синий луч фонарика впился в темноту, скользнул по кирпичным осколкам на полу, по грудам заплесневелой амуниции фольксштурма, последних защитников замка в апреле 1945-го, и расплющился о глухую стену. Вдоль стены белели кости и сложенные рядком человеческие черепа.

Зодиак вошел в бункер последним. Озираясь по сторонам, он вытирал лоб. Первая сухая жара просачивалась даже сюда: в катакомбы Орденского замка.

Рыцарь-Сенешаль опустился на колени перед часовенкой или склепом из позеленевшего мрамора. Статуи сидящих сфинксов, изувеченные взрывами или ударами кирки, охраняли вход.

— …Вот за это я и люблю подземелья. — Зодиак задумчиво разглядывал склеп и статуи. Вся мрачно-романтическая обстановка не возымела на него никакого действия. — Полвека прошло, а все лежит и нас перележит.

По бесстрастным лицам сфинксов скользили всполохи, напряженные лапы подрагивали, готовые к прыжку.

— Посмотрите, при свете факелов эти чудовища обретают призрачную жизнь. Некогда они стерегли Грааль, чашу вечности, — прошептал Сенешаль.

— А почему вы уверены, что это был Грааль?

— Знаете, немцы очень сентиментальная нация. На торцевой стене, позади реликвария, остались прощальные письма и даже прекрасные стихи на старонемецком. Эти солдаты были последними, кто видел чашу. Об этом они писали перед смертью, и в их словах были гордость и боль. Мы первыми вошли в бункер после того, как в прошлом году разобрали завалы. Реликварий был пуст, а это значит, что чаша могла исчезнуть из подземелья только в апреле сорок пятого, во время штурма Кенигсберга. Вероятнее всего, она была перенесена в «блиндаж Ляша», где располагался штаб немецкого гарнизона. Там, кстати, и была подписана капитуляция.

Сашка пошарила фонариком по стенам из отсыревшего кирпича.

— Нет, нет, стена с надписями уничтожена, в этой части подвала недавно прогремел взрыв, кому-то не дают покоя древние подземелья… — остановил ее Сенешаль. — Я полагаю, что эта последняя война имела два трофея, о которых не принято упоминать в списке военных репараций. Один из них — Копье Судьбы. Оно было чудом обнаружено союзниками и ныне находится в музее Хофбург в Вене, хотя есть подозрения, что так называемое «копье Лонгина» — фальшивка, подложенная за музейные стекла. Где находится истинное копье, пока неизвестно. Другой трофей по праву должен принадлежать победившей России, но, боюсь, найти его будет не легче, чем легендарную Янтарную комнату.

— Что это? — из-под лапы правого сфинкса Сашка вынула полуистлевший листок.

Лучи фонариков скрестились на ее руке; в узкой лодочке девичьей ладони лежала картонка с рисунком. Обугленные края осыпались от прикосновения. Гравировка карты выцвела и побурела, но изображение все еще читалось: волшебник в длинной мантии и колпаке со звездами колдовал над чашей, скорее даже церковным потиром на высокой витой ножке. На полях были выведены крючковатые буквы, цифры и астрологические знаки.

Рыцарь-Сенешаль осторожно вынул карту из ее рук.

— Насколько я понимаю, это старинная карта, но не игральная, как можно подумать. Это Таро. Карту потеряли, а может быть, специально оставили здесь, рядом со вскрытым тайником, как приглашение к игре. В любом случае поздравляю вас, Александра. Магические находки все еще попадаются в подвалах Орденского замка. Кенигсберг некогда был мистической столицей Европы. Он находится в самом ее сердце, или сердце старушки Европы бьется здесь. В нашем городе и сейчас происходит много таинственного, и пример тому — Орденский замок. Его не только срыли до основания: на месте, где некогда возвышалась твердыня Тевтонского ордена, вырыли котлован, и тем не менее мы находимся в его катакомбах.

При разборке завалов строители нашли небольшую шкатулку, а в ней одиннадцать предметов, похожих на талисманы. Среди них был перстень с надписью «Люцифер». Как, вы ничего не знаете? Но об этом же писали в газетах!

— Можно я возьму себе эту карту?

— О, конечно, фролейн…

— Тише! Звонят! — Затаив дыхание, Сашка ловила далекий колокольный звон. — Здесь рядом церковь? А может быть, костел?

— О нет, дело в другом. Позвольте напомнить, фролейн, что как раз сегодня ночь святой Вальпургии. В эту ночь Темный господин ненадолго покидает Бездну и устраивает что-то вроде пикника на горе Броккен, так, во всяком случае, утверждают старинные пособия по изгнанию ведьм. В эту ночь принято жечь факелы и звонить в колокола, чтобы отогнать вурдалаков и варлоков. Так в старину называли колдунов. В Вальпургиеву ночь травы обретают чудесную силу. Вы уже догадались, что эти подземелья — странное место. Возможно, этот звон долетел сюда через несколько веков.

Луна Вальпургиевой ночи покачивалась на волнах, плавала в полных кубках и, как пятьсот лет назад, разливала свет по полированным доспехам рыцарей Грааля. Латники отдыхали у ночных костров и потягивали лучшее кенигсбергское пиво. Поодаль бродили их кони, укрытые тяжелыми ковровыми попонами. Ночной ветер шевелил плюмажи, романтические косицы рыцарей и гривы их коней. Ролевые игры на природе уже успели стать традицией маленького «островного государства». Сашке быстро наскучил явный интерес и тайное вожделение рыцарей, и она ушла от ночных костров к морю.

«Варлок не отбрасывает тени и не отражается в зеркалах. Он живой мертвец среди существ из плоти и крови. Его кровь — лед, его дыхание — тлен. Покинув Бездну, он принужден вечно скитаться по земле, доколе заговоренное копье или серебряная пуля не опрокинет его обратно в преисподнюю», — вспоминая рассказ Сенешаля, Сашка наскоро забрасывала в «блокнот» обрывки впечатлений и разговоров.

— Салют, Сандра! А я уж думал, что русалку встретил. Сидишь тут одна, в волосах луна запуталась… — Зодиак устроился рядом. — А теперь, Сандра, держись крепче! Оказывается Кенигсберг — это не просто мистическая столица. Сто лет назад здесь, кроме могилы Иммануила Канта, рыцарских замков и разных оккультных заморочек, было еще много интересного. К примеру, некое тайное общество. А называлось оно…

— Ну, говори…

— «Люцифер»… После войны оно распалось, хотя такие организации не исчезают бесследно. Кстати, именно в Кенигсберге находился один из институтов «Аненербе»: «Наследие предков». Все это интересно, и вообще…

— … «Жизнь без привкуса тайны пресна, как кола без коки».

* * *

В последний раз ударив по «клаве», Сашка выключила компьютер и крутанулась на винтовом стуле. Обжигающая радость и веселое хулиганство требовали выхода. Вот сейчас она подкинет ворох бумаг и офисных безделушек на столе у шефа, захохочет или подпрыгнет.

Долгожданное «письмо» Зодиака было коротким:

«Салют, Сандра. Объект обнаружен!!! Заброс в понедельник, в 23.00 у Пруда. „Химку“ для тебя достал».

Сашка долго не решалась объявить Зодиаку о своем не совсем бескорыстном интересе к диггерству. Странное и даже чем-то опасное слово «Грааль» будоражило своей тайной музыкой и звало в путь, вслед за сотнями его искателей, ответивших на зов чаши, но вернувшихся ни с чем или не вернувшихся вовсе: Исполняясь, мечты перестают быть мечтами, но это никогда не случится с Граалем…

Сашкина «шиза» не вызвала у Зода и тени недоверия или усмешки. Он даже высказался в том плане, что у каждого подземного туриста мозги сдвигаются таким образом, что всякие волшебные штучки, типа кольца Нибелунгов, копья Лонгина или священной чаши, для него более реальны, чем пирожок в «Макдоналдсе». Зодиак пообещал Сашке бескорыстную помощь в освоении «подземелий Нифл-хейма», так в его кругу называли подземные коридоры вблизи Кремля. Вообще-то Нифл-хейм — обитель мрака и первобытного хаоса у древних скандинавов, но глубокие штольни в центре столицы, полные туповатых «монтерусов», ловушек спецслужб и прочих безобразий, вполне оправдывали это название.

Сашка даже не пыталась узнать имя Зодиака. Кроме того, что он подземный авторитет, студент МГУ, и кроме урбанистских исследований занимается еще несколькими видами спорта с непроизносимыми названиями, ей ничего не было известно. Потустороннее бытие Зода было покрыто туманом и легким налетом мистификации. Его тусовки повторяли принципы древних мистерий — Тайной вечери или Круглого стола короля Артура. По их примеру Зод имел двенадцать преданных соратников, каждый из которых был равен с остальными во всем, ну, кроме, конечно, личной храбрости. По ночам двухметровые Скорпионы Зода в поисках адреналина утюжили московские подземелья, а после рассаживались по астрологическому порядку, тянули пиво и травили «байки из преисподней».

Тело упрямо просило движения. Сашка по-кошачьи расправила спину, победно поглядывая вокруг. В пятницу вечером офис медиа-холдинга пустел рано. Кроме Сашки, в редакции замешкались двое: стилист Алиса Палий и выпускающий редактор Иннокентий Дюбуа, в просторечии Кеша Дубов.

Нежно, мелодично, словно извиняясь, пропел несколько нот Сашкин мобильник. Звонил Илья. Он был радостно оживлен, обещал сюрприз.

— Лечу, Илюшенька… Да, милый…

Наблюдая за Сашкой краем карего глаза, Алиса презрительно кривилась. До появления этой выскочки именно она заслуженно считалась первой красавицей канала, и сдавать свои позиции Алиса не собиралась. По всеобщему мнению Алисин бюст, отполированный до блеска не только волнами южных морей, имел абсолютные «голливудские» параметры. Одевалась она изысканно и дерзко. В жарком августе на ногах Алисы красовались ажурные сапожки из белой замши. Их непорочный цвет оттенял смуглоту и гладкость божественных Алисиных икр. Сашке были хорошо известны ее мысли, короткие, как стильная стрижка, а также все сплетни вокруг своей восходящей планиды.

В двадцать лет Александра Батурина уже считалась счастливицей. Всего три года назад она ворвалась в столицу из захолустной Таволги Подлесной, с ходу поступила в Литературный и уже на третьем курсе была принята на работу в редакцию крупнейшего телеканала. Через две недели она пальнет, как из мортиры, замуж. И не за кого-нибудь, а за самого Илью Бинкина. Это из Таволги-то Подлесной! Ну есть ли в мире хоть подобие справедливости?

Алиса вздохнула тяжело и красноречиво. Сашка лишь плечиком передернула: пусть завидует. Нет, не Сашка стерегла свое счастье, удача сама караулила ее, как резвый котенок. И даже сегодня… Но в пятницу вечером поздно начинать новый проект. Шеф-редактор уже отдыхает. Она принесет ему добычу во вторник, после ночной вылазки в подземелья, немного виновато, но сдержанно-счастливо заглядывая в мудрые, библейски печальные глаза шеф-редактора. Так спаниели приносят охотнику подстреленную утку или лесного петушка вальдшнепа: их нос обожжен сладостным запахом, а белесые брыли дрожат от восторга.

— Чао, Кеша. — Сашка символически клюнула выпускающего редактора в едва наметившуюся лысинку, покрытую младенческим пушком. Кеша поймал ее запястье и прижал к сухим губам. Вся Сашкина веселость сразу схлынула, она виновато опустила глаза. Кеша быстро отпустил ее руку и принялся грустно протирать очки. Его печаль была понятна. Именно он притащил ее в редакцию и открыл шефу глаза на перспективный стиль новенькой журналистки. Он придумал ей свежий, энергичный, пахнущий ветром и джунглями псевдоним Сандра, почти сразу же ставший известным в «сети» и не сходивший с первой полосы канальского «Вестника». Успех и гонорары быстро вскружили Сашкину голову, и даже не щекотка успеха и шалые деньги, а тайная власть, которую она успела ощутить. В ее игривых строчках плясали бесенята, ее едкие шуточки прилипали навсегда, ее язвительного пера побаивались «тяжеловесы» бизнеса и матерые политиканы, ее благорасположение завоевывали или покупали. Как бы то ни было, мавр сделал свое дело, и быстро оперившееся чудо из Таволги Подлесной уже не подпускало его ближе чашечки кофе в баре, пары-другой исправленных ошибок в очередном гениальном тексте да изредка дозволяло подержать зонтик или сумочку на «завтраке для прессы».

Каждый раз после невесомого Сашкиного поцелуя Кеша думал о том, что его единственная жалкая любовь минет бесследно и бесплотно, не осенив его и минутой истинной ласки и близости. Но он никому не показывал своей грусти, он любил быть несчастным внутри себя.

Невысокий, щуплый, в подслеповатых очках-велосипедах, Кеша принадлежал к особому типу интеллигента-неудачника. Независимо от рода деятельности и зарплаты в долларах он остается запущенным, неприкаянным и фатально одиноким, но тем не менее не вымирает, размножаясь по земле-матушке то ли почкованием, то ли спорами, как ботанический уникум.

Прощально махнув рукой, Сашка скрылась в дверях.

В зеркальном лифте она сразу построжела, одернула короткую блузку и прикнопила озорную пуговку на груди. Волной распустила длинные светлые волосы. Илья ждал ее внизу, у хрустальной вертушки телецентра, и эта взбалмошная прическа очень нравилась ему.

А ведь все и вправду случилось как в сказке. Всего четыре года назад, вытянув из-под подушки зеленую тетрадку-дневник, Сашка ринулась в библиотеку на поэтические чтения заезжей знаменитости поэта Евтюхова. Ради этой встречи отменили два последних урока выпускного класса Таволгинской средней школы.

Поэт был проездом из столицы в отдаленные охотничьи угодья. Одет он был в замурзанную ветровку и болотные сапоги. Ростом поэт был невелик и если бы захотел, то вполне мог бы залезть в болотные сапоги по плечи. Сквозь меткий прищур он сразу отстрелил Сашку из табунка старшеклассниц и, оглядев ее всю, от веснушчатого носика, до носков спортивных тапочек, задержался на свитере маминой вязки, в том месте, где проклюнулись наглые бугорки. Сашкины щеки рдели от незнакомого восторга, и что-то горячее, живое раскрывалось в груди, и все ее существо плавилось от любви к кому-то бесконечно высокому, любящему, к тому, кто разжег в ней это восхитительное пламя, подарил ей облака и ивы родной Таволги, научил низать драгоценный жемчуг русских слов:

Упаду крестом я на крест дорог,

Подо мною — Твердь, надо мною — Бог!

Поэт слушал ее стихи с поощрительной, хитроватой улыбкой. Наблюдать первые неловкие движения девственной души было немного смешно, но приятно, и на обложке зеленого дневника остался телефон и адрес небожителя «на память хорошей девочке Саше», ибо давно известно, что дневники ведут только очень хорошие девочки, у плохих девочек на это просто нет времени.

Добрый дедушка не узнал ее через год, когда с золотой медалью и зеленой тетрадкой она явилась покорять столицу. В Москве у нее не было ни знакомых, ни родни, и первым делом она решила навестить Евтюхова. Опешив от внезапной роскоши, она забыла, зачем разыскивала его, и, спотыкаясь в густошерстных коврах, рассеянно бродила по чертогам волшебника слова. Она была невинна настолько, что безропотно пошла в ванную «освежиться с дороженьки».

Ванная оказалась бассейном полутораметровой глубины. В вымирающей Таволге давно не было горячей воды, и, забывшись, она нестерпимо долго плескалась в щекотных струях. Нестерпимо долго для поэта… и когда увидела его робко прикорнувший приап и одрябший лягушачий животик на краю бассейна, то даже не испугалась, а принялась хохотать, до того ей стало смешно. И как черная жаба, прыгнувшая на лоб невинности, поэт немедленно обратился в пунцовую розу. Оказалось, что он ничего особенного не хотел от купающейся нимфы. Просто в его обычае было писать несколько строк на жемчужно-розовых ягодицах своих протеже. Имея несмываемый бессмертный автограф на крупе, как тавро лучшего конезавода, литературно-одаренная девушка без труда брала любые препятствия.

Нахохотавшись, Сашка презрительно замолкла. Не стесняясь ползающего у ее ног живого классика, она оделась и ушла, хлопнув дверью так, что где-то осыпалось стекло. Ей все же было немного жаль Евтюхова, он был такой старый и некрасивый, что его уже наверняка никто не любил. Зеленую тетрадь она забыла у поэта. Через год обучения в «Литере» один из профессоров, без тени улыбки, протянул ей тот самый свиток, зеленый, как незрелые фиги.

Она быстро усвоила вкусы столицы: шаткую, раскачивающуюся походку, похожую на лошадиную иноходь, и граничащую с неопрятностью моду на ветхие джинсы и мятые распашонки, оставляющие открытыми пупок и начала бедер.

В первый же день шеф-редактор преподал ей «кодекс самурайской чести», без которого она навсегда осталась бы «закомплексованной провинциалкой».

Шеф-редактор был стар и умудрен опытом, поэтому ограничился лишь интеллектуальной дефлорацией. Известно, что семьдесят юных девственниц согревали ложе престарелого Соломона. Должно быть, в долгие зимние ночи, во время бессонницы, одряхлевший царь так же делился с наивной юностью грузом мудрости:

«Никогда ни о чем не задумывайся, дитя мое.

Помни, что ты — только тело и в тебе будут видеть только тело, а тот нежный лепесток на ветру, что зовется душой, спрячь и никому не показывай, даже мне, твоему творцу, вернее Демиургу.

Нашим миром правит бесстыдство, и чем скорее ты это поймешь и скинешь атрибуты древней дикости, тем лучше для тебя.

Чти отца и мать твою, не забывай и благодетелей. Не лезь поперек батьки в пекло, соблюдай субординацию. Поверь, девочка, это главное, что я вынес за всю свою большую и печальную жизнь…»

Но стать полностью цивилизованной для Сашки оказалось намного труднее, чем освоить безупречный маникюр.

На промежуточном этаже двери лифта разъехались. Пахнуло жгучим перцем и кошачьей мочой. В сверкающем зеркалами лифте резко стемнело от высокой, одетой во все черное фигуры. Это был сам Мануэль Бабо, шоколадный полуфабрикат шоу-бизнеса. Капли пота на лице и шее Мануэля были черны, как брызги смолы. Невзирая на жару, Мануэль был облачен в черный люстриновый костюм, черную помятую шляпу с отвисшими полями и остроносые лаковые ботинки.

Костюмчик имел вполне похоронный вид, но сам Мануэль был полон жизни. Задрав подбородок, он надменно перетирал челюстями жвачку и пританцовывал, в упор не замечая Сашки. У каждого чернокожего чувство ритма в крови, так же как и презрение к бездарной белой расе.

Но Мануэль Санчес Бабо не был полноценным негром, всего лишь «четвертинкой» кофейной расцветки. Мода на цветных набирала обороты, и черная звезда Бабо стремительно восходила над чуждым племенем. Не так давно Сашка брала интервью у этого разбитного, ярко разряженного мулата. Такие интервью остроумный шеф-редактор называл «кошачьими поскребушками».

— Ну, придумай что-нибудь сама, — простонал шеф-редактор, возвращая Сашке худосочный материал.

В стеклянной «вертушке» с неизменно любезным постовым Сашка вспомнила, что забыла выставить пароль на свои записи, но не возвращаться же обратно из-за такого пустяка.

Черно-зеркального «форда» Ильи нигде не было видно. Расплющенное закатное солнце било в глаза, плавилось в разноцветных капотах и никелированных бамперах.

Серебристая плоская машина с черным «египетским глазом» вместо окна бесшумно затормозила у ступеней телецентра. Тонированное стекло поползло вниз, из окошка незнакомой машины выглянул Илья и помахал ей рукой. На обочине он распахнул дверь и упругими прыжками понесся по ступеням, дотянулся, поцеловал в губы, уколов модной щетиной, имитирующей романтическую запущенность «последнего героя». Потом схватил за руку и потянул к черной машине.

— Чья это колымага, Илюша?

— Сюрприз. Я же обещал свести тебя с Калифом. Это его машина, поторопись, нас ждут…

— Почему ты не предупредил? — Саше стало неловко и склизко, словно кто-то наблюдал за ней из-за темного стекла, сдирая одежки, как капустные листья.

— Ну, извини, люди такого уровня сами выбирают место и время встреч. Ныряй в машину и не ерепенься…

За рулем сидел тяжеловесный кавказец в темном костюме и черных очках. Потная ладонь застыла на руле. На смуглом волосатом запястье поблескивали платиновые часы, на толстом мизинце лучился крупный бриллиант. Глядя на все эти признаки неоспоримой власти, Сашка испытала мгновенный испуг и пожалела, что с утра оделась как хулиганка. В кургузой облипшей майке и короткой юбчонке она показалась себе раздетой и беззащитной.

Калиф вел машину, почти не глядя на дорогу. Всякая автомобильная мелочь торопливо линяла с его пути.

— Куда хочет барышня? — спросил он у Ильи и, не дождавшись ответа, завернул к центру города. — «Редиссон-Славянская» подойдет?

— Правильнее было бы назвать ее «Редиссон-Чеченская», — заметила Сашка…

— Отлично, — не поворачивая головы, отозвался Калиф. — Туда и поедем.

— Но я одета не для банкета, — капризно вскинулась Сашка.

Ей было беспокойно и неуютно рядом с этим самоуверенным кавказцем.

Калиф зловеще усмехнулся. Затормозив у шикарного магазина, он нашептал в мобильник несколько заклинаний. Через минуту испуганная девушка со значком главного менеджера вынесла из дверей магазина большую коробку с золотыми пломбами-печатями. На заднее сиденье, на Сашкины колени упало черное платье с тяжелым лифом из сверкающих стразов и пышной шифоновой юбкой.

— Оденься, дорогая, — равнодушно сказал Калиф.

— Я не стану это надевать, — прошептала Сашка. — Я не просила покупать мне платье, скажи ему, Илья!

Илья растерянно моргал густыми ресницами.

— Не нравится? — равнодушно спросил Калиф.

Он опустил боковое стекло и запихнул платье в высокую урну. Черные ленты сейчас же взвихрил ветер, прощально полыхнули стразы.

«Он близкий друг Омара Аилова. Постарайся не грубить и аккуратно узнать у него то, что тебе нужно», — прошептал Илья под рокот мотора, так, чтобы не было слышно на переднем сиденье.

В кармане Ильи заверещал телефон.

— Позвольте вас оставить: срочный звонок со студии.

На перекрестке Илья поспешно выпрыгнул из машины и с ободряющей лаской посмотрел на нее.

— Увидимся вечером. Не робей, воробей…

Изучая квадратную спину Калифа, Сашка поднималась по широкой лестнице с полированными перилами из красного дерева. Дверь в отдельный номер была распахнута. Этот ампирный бело-золотой зал в ресторанном комплексе называли «президентским». Оставив ее за столом, Калиф безмолвно удалился, по-видимому в «кабинет задумчивости».

Сашка огляделась: от облицованных мрамором стен веяло прохладой, накрахмаленные скатерти дышали ароматом, который «подается» только в лучших ресторанах мира.

— Почему не захотела платье? — Калиф наскоро вытер руки салфеткой. И, не дождавшись ответа, спросил: — Что будешь есть?

— Снетки в томате, — обреченно выдохнула Сашка.

Нервно подобравшись, как кошка перед прыжком, она не собиралась гасить свое раздражение против Калифа, зная, что он в любом случае даст ей информацию: разменную пешку в сложной игре между конкурирующими фирмами, точнее родовыми общинами — тейпами.

— Зачем грубишь, дарагая? — демонстративно обиделся Калиф. — У нас говорят: собака должна лаять у ворот, а женщина слушать мужчину.

— Давайте хоть познакомимся. Я — Александра Батурина, журналист канала «Апломб». А как ваше настоящее имя?

— Зови меня Беслан.

— А что означает ваше имя, ведь это название целого города?

В президентский номер внесли ужин: легкие закуски, переложенное зеленью жареное мясо и молодое вино. Беслан поднял бокал для тоста.

— Мой род — старинный род. Меня назвали Бесланом в честь деда. Беслан — это огонь. Об этом есть красивая легенда.

Легенда о Беслане

У нас принято воровать невест, потому что мы воевали всегда, сколько помним себя, и своих женщин добывали в набегах. Давно это было, не у каждого джигита в те времена была жена. Сидел Арслан на берегу и точил о скалу свою саблю. По-нашему Арслан — это лев. А на другом берегу красавица Сатане мыла платье в ручье. Увидел Арслан ее белое тело, ее жаркие груди и захотел ее. «Эй, красавица! Иду к тебе!» — закричал он. Но Сатане испугалась и убежала в горы. Не удержал Арслан семя, и пало оно на камень, и камень зачал. После кузнец Тувал раскалил камень и достал ребенка. Он был как огонь. Кузнец ухватил его клещами за пятку и закалял в реке, пока тот не остыл. Его назвали Беслан. Он был сделан из чистой стали, закаленной на славу, только пятка была слабая, человеческая.

— Я пью этот бокал за семя, прожигающее камень, и за то, чтобы красивые женщины были покорны нашей силе!

Теперь Беслан говорил почти без акцента, и Сашка подумала, что он, вероятнее всего, учился за границей и имидж полудикого абрека примерял только для людей с улицы.

— Да, вы раскололи камень в сердце Москвы. — Она осторожно пригубила кислое, золотое, как осеннее солнце, вино. — И на месте парадов и митингов взошел торговый дворец… Как вам это удалось, ведь уже лет десять западная пресса трубит о бедственном положении и непрерывном геноциде? Вопрос грубый и даже пошлый: откуда деньги?

Сашка настроила диктофон, но Беслан выдернул шнур.

— Писать не надо. Что скажу, запомнишь. Ты, конечно, ничего не знаешь про осень 91-го года, ты тогда еще в детский сад, наверное, ходила. Тогда один газетчик допытывался у Дудаева, откуда текут к нему финансовые реки, и Джохар ответил, ничего не скрывая: «Мы отправляем в Москву „всякие бумажки“, а взамен к нам летят самолеты с мешками денег».

— Фальшивые авизо?

— Ну не такие уж и фальшивые, кое-где прекрасно знали им цену и даже помогли разработать финансовые схемы. Я могу купить любого чиновника здесь, в центре, могу купить генерала или члена правительства, а русские будут терпеть в горах поражение за поражением. Больше десяти лет за нами шла финансовая слежка, но каждый раз мы успевали перебросить денежный мешок, потому что вовремя получали информацию. Нам удобно работать с людьми, для которых главное — деньги, но прости, дорогая, я так и не смог понять, почему русские готовы продать свое будущее.

— Это не русские, — отрезала Сашка.

— Не важно, зато сегодня мы можем танцевать зикр на Садовом. Кровь наших братьев не была пролита даром.

«В России нет национальной властной элиты, — черкнула в „блокноте“ Сашка, — у власти стоит вполне безродный конгломерат дельцов от политики».

— Скажите, Беслан, какой доход приносит ваш подземный дворец?

— Коммерческая тайна, дорогая… Знаешь, за что был убит тот американец с русской фамилией?

— Пол Хлебников?

— За то, что слишком любил считать чужие деньги.

— Пугаете?

— А ты не пугайся. Сосчитай сама, дорогая. Один квадратный метр аренды в месяц приносит две с половиной тысячи долларов, умножь на три десятка километров торговых площадей.

«Доход комплекса на Манежной настолько велик, что соотносим с военными репарациями», — отметила Сашка. Она уже оконтурила в мыслях план и тон будущей статьи и ей не терпелось скорее схватиться за работу, чтобы не «перекипеть», не растерять священный жар охоты, азартной погони за успехом.

— Сколько столичных банков вы контролируете?

— Было почти тридцать, недавно десять из них лишены лицензий.

— По подозрению в финансировании исламского терроризма?

— Дорогая, почему не кушаешь?

Сашка машинально потрогала вилкой горку салата.

— А кто сегодня владеет комплексом, кто этот космический богач, выжимающий кошельки состоятельных москвичей?

— Официальный договор с «Плазма-групп» расторгнут, но семьдесят процентов акций по-прежнему принадлежит ей.

— Скажите, Беслан, кто строил комплекс?

— Проектировали русские, строили турки, оформлял грузин. Деньги ссудили западные партнеры. Менеджментом занималась «Плазма-групп» во главе с Омаром Аиловым. Такие девушки, как ты, должны интересоваться мехами и камушками, а не подпольной бухгалтерией.

— Вам нравится наземное оформление: все эти фонтаны, фонтанчики и лягушачьи лужи?

— Знаешь, дорогая, есть такой старинный обычай: на главной площади завоеванного города строят фонтан, это знак женской покорности, проигрыша. У себя дома победители возводят обелиск, и чем выше, тем лучше. Поехали, дорогая.

— Куда?

— Покажу тебе то, что ты еще не видела.

Беслан и Сашка покинули ресторан.

Через несколько минут быстрой езды Беслан затормозил у дверей подземного дворца.

Над Манежной пузырем болотного газа пучился пыльный купол. Его охранял медный дракон с длинной волчьей пастью. Жара спала, и площадь казалась задумчиво-величавой и пустынной. Не верилось, что под слоем гранита и бетона, в подземных залах и норах бурлит жизнь, и на всех уровнях копошатся тысячи рабов, объятые единой страстью-служением. Неведомый идол, желтый дьявол подземелий, принимал поклонение с презрительной улыбкой чужеземца. Уступы подземного храма желаний были украшены самыми изысканными и драгоценными дарами. И каждый, опустившийся в сверкающую бездну, оставлял там небольшую лепту восторга перед силой, изваявшей этот чертог. И каждый чувствовал невольную гордость приобщения к этому необъятному земному могуществу.

— Беслан, мне бы хотелось побывать на самом дне. Я слышала, что у вашей пирамиды есть некий «инфернальный уровень».

— От кого слышала?

— Не важно.

— У нас говорят: «Не верь солнцу зимы, слову жены и улыбке врага». А тебе скажу: не верь слухам, красавица.

Внутри подземного капища было горячо и влажно от людского дыхания. Лопасти огромных вентиляторов рубили сдавленный мертвый воздух, и Сашке было душно до дурноты. Беслан провел ее в широкий грузовой лифт, и, словно оборвавшись, они упали вниз, на дно стометровой шахты.

Из чрева земли шли глухие стоны. Изредка по подземелью пробегала едва заметная дрожь, и ритмичный скрежет буровил земную толщу. Опутанный нервами проводов, артериями и жилами коммуникаций, опрокинутый конус магазина походил на гигантское пульсирующее сердце, погруженное в земную кору, в тело города, в священную плоть кремлевских холмов. Затиснутое под землю, оно изнутри наполняло Москву своими токами, золотыми звенящими ручьями, шелестом купюр и испарениями примитивной жадности. Оно должно было привлечь, притянуть восхищенные, околдованные толпы, дабы алчным излучением тысяч сердец насытить пульс преисподней.

Вдоль подземных складов-хранилищ в глубины Тартара бежали стальные рельсы. Сашка прикинула: от этой перевернутой пирамиды сто метров до Вечного огня, двести метров до Государственной думы, полкилометра до кабинета президента, и где-то совсем рядом, в известковой толще, спит то, о чем не знает этот кавказский князек.

— Пойдем прогуляемся. — Удерживая ее за руку, Беслан повел ее по пустынным коридорам.

— Что здесь? — Сашка затравленно оглядывала пахнущие сыростью катакомбы. Бетонная облицовка закончилась. На осыпающихся стенах темнели багровые знаки.

— Обычные склады.

— А эти символы? — Она указала на странный рисунок.

— Хулиганы пишут. Посмотри вокруг: все это — складские терминалы, этих товаров хватит на целый год. Здесь кончается рельсовая дорога. Это и есть то, о чем ты спрашивала. Хочешь отдохнуть? Здесь есть бассейн, сауна, массажный салон.

— Спасибо, Беслан. Только не сегодня. Меня ждут.

Она торопливо набрала номер Ильи, но безуспешно. Они забрались слишком глубоко, и сигнал таял в земляной толще.

— Ты смелая девушка. Мне очень нравятся смелые девушки, но сегодня я тоже спешу.

* * *

В тот вечер, пожалуй, только Алиса и Кеша никуда не спешили.

Кеша и горел, и жил на работе, а Алису впервые мучил страх одинокого вечера и молчащего телефона. Глубоко затянувшись дымом, она закинула на стол шеф-редактора свои фантастические ноги.

«Все-таки есть в ней что-то первично-порочное», — пугливо подумал Кеша.

Но свои агрессивные чары Алиса расточала упорядоченно и дозированно. В глубине души она была уверена, что и Клеопатра, и царица Тамара слегка продешевили. Любовь — дорогая штука, и Алиса искренне презирала честных давалок, наивных дурех, все еще верящих «в чуйства». Нет, она не торговала своим холодным, опытным телом. Просто она была очень «модной», и ее многочисленные мимолетные любовники дарили ей машины, квартиры, драгоценности, картины «раскрученных» художников, на худой конец, «мягкую рухлядь», то есть шубы и меховые палантины. Изредка с грустной неохотой Алиса признавала, что неплохо было бы завести кого-нибудь и для души, но в какой части тела помещалась эта самая «душа», Алиса до сих пор не знала. Погасив хищный огонек в тигриных очах, она с некоторой мечтательностью уставилась на Кешу.

«Наклонность женщины к блуду познается по поднятию век ея», — вспомнил Кеша старинное поучение.

— Полюби хоть ты меня, Кеша, — простонала Алиса, — а то все от этой Батуриной с ума посходили.

— Ревнуешь, Лискин? Но ведь она и вправду талант, феномен из провинции. Я заметил, что иногда западные слависты и даже американцы владеют русским языком гораздо лучше тех, кто с пяти лет на нем выражался. Усиленно читая Пушкина, Гоголя и Достоевского можно развиться из зародышевой икринки в нормальный мыслящий организм.

— Она об тебя пятки вытирает, а ты потеешь, как срочник на порнухе. Через год от этого «феномена» только пшик останется, когда она всем надоест, даже своему Бинкину. Видеть ее не могу… Ну хоть ты-то меня понимаешь?

— Понимаю, когда обнимаю, — прошептал Кеша.

Стараясь не смотреть в глаза Алисы, он устроился на полу, подперев плечом ее ноги. Кеша чувствовал щекой теплую шероховатость и немного нервничал. Но со стороны картина была мирной и идиллической.

— Не злись, Лискин, даже я ее давно простил. Девочка она грамотная, начитанная, а главное, стихию речи с материнским молоком впитала. От того-то и пишет «зашибись».

— Ой-ой-ой, — фальшиво пропела Алиса, засунула окурок в вазу с цветами и включила Сашкин компьютер.

— Любопытство, конечно, не порок, Алиса, — осторожно заметил Кеша.

— Да ладно, отвали, мягкотелый! — Алиса яростно защелкала «мышкой». — Слушай, что это за штуковина такая, Грааль? Здесь какая-то религиозная чушь понаписана.

Через душистое плечо Алисы Кеша поправил нескромную бретельку, заглянул в монитор и прочел вслух:

Легенда о святом Граале

Святой Грааль — чаша или кубок из цельного сапфира. Этот сверкающий зеленый камень выпал из короны Люцифера во время битвы сил. Камень упал сквозь планетарные кольца во мрак и неизмеримую бездну, пока не объявился на Земле.

Позднее из него были сотворены Скрижали Завета. Сапфир Шетия был ясен и прозрачен, и слова, начертанные на нем перстом божества, можно было читать насквозь. С тех самых пор истинно священные тексты читаются в обе стороны. Осколки скрижалей попали в Египет, где посредством магии и алхимии из них была сотворена чаша. Эта чаша — священный талисман, дарующий духовное бессмертие.

Британские хроники утверждают, что некоторое время Грааль был святыней северной страны. Последний король Грааля, Парсифаль, унес священную чашу в Индию, и след ее потерялся… Для чаши не существует границ, она там, где бьется сердце Мира. Но Темный Ангел Люцифер вечно рыщет по земле в поисках камня. С тех пор как потерян сапфир Шетия, его корона утратила силу…

— Да, очень познавательно, только зачем «козе баян», я хотела сказать Грааль, не понимаю…

Алиса набросила на голову романтическую черную мантильку, купленную специально к белым сапогам, и скрылась за дверью-вертушкой.

Оставшись один, Кеша закрыл глаза. Это была маленькая награда за тяжесть прошедшего дня. Всеми силами он пытался вызвать в памяти и чувствах Сашку. Так, должно быть, туземный колдун исступленными мечтаниями превращает высохшую ветку в змею или что-нибудь похуже. У Кеши было несколько заветных образов Сашки, один их этих образов он особенно часто принуждал к материализации силой своего тренированного воображения. Он представил ее такой, как встретил в самый первый раз: пронзительно юной, тонконогой, с бездонными синими глазами… Ведьма! Русалка… Она сделала его еще несчастнее, чем он был до встречи с ней… Заглядывая в будущее, он видел лишь темный ужас одиночества. «Душа его корчилась, распятая на дыбе нежнейших мук», — удачные фразы всегда приходили внезапно, иногда даже в самые неподходящие моменты. «Надо бы не забыть… записать…» — замирая, думал Кеша. Как всякий мало-мальски стоящий журналист, он тайно вынашивал в глубинах обиженного либидо великий роман, не подозревая, что именно там его роману самое подходящее место.

Глава вторая

Розыгрыш великого мага

— Просыпайся, Санти. — Илья терся колючей щекой о ее голое плечо. — Ты не забыла?

— Забыла…

— У Натана день рождения, а нам еще подарок покупать.

Сашка ни разу не видела загадочного Натана Гурецкого, вернее, того, кто скрывался под этой известной маской.

Свой путь к успеху Гурецкий начал с того, что организовал цикл ночных познавательных телепередач, где опасное обаяние ведущего оттеняло всякую околонаучную заумь. Вскоре Натан учредил собственный телеканал «Апломб» и медиа холдинг с таким же названием, но внезапно бросив свое детище, укатил за границу. Появлялся он в Москве все реже и большую часть года путешествовал по экзотическим странам и островам. Чаще всего его видели на Маврикии.

«Умен, как бес, но зол ужасно», — так в нескольких словах Илья объяснил суть противоречивой натуры Натана.

— Добрые бесы, Илюша, — это ангелы.

— Вот что — не умничай в постели. И в гостях будь повежливей, без этих твоих закидонов. Я очень ему обязан. В свое время… А впрочем, не будем о грустном… Надо выбрать для него подарок, что-нибудь эдакое, но в тему.

— А какая у него тема?

— Ну, во-первых, он богач. Таких я всего штук пять знаю. Во-вторых, он обожает экзотику, и если гости ему нравятся, он даже собственноручно показывает карточные фокусы. В-третьих, он антиквар, цветолюб, короче, друг книги и природы, к тому же помешан на разных эмблемах и символах…

— Значит, масон.

— Еще одно слово и останешься дома рыбок кормить.

В тот раз Сашка одевалась дольше обычного. Она выбрала невинный сельский наряд: белоснежную кофточку с ручным кружевцем у ворота и на рукавах, безупречно сшитую юбку и босоножки из змеиной кожи, украшенные стразами.

Они заехали в пустынный, пахнущий пылью антикварный магазин и купили большую серебряную черепаху с глазами из полированного агата. Продавец уверял, что это благородное, баснословно дорогое пресмыкающееся ведет свое происхождение из коллекции самого принца Пу-И. Если опустить в его широко раскрытую пасть небольшой предмет, колечко или шарик, то, немного позвякав в пустотелом чреве, предмет исчезал навсегда. Это была хитроумная игрушка-головоломка.

Через час они покинули бурую от выхлопов Кольцевую, немного проехали по расплавленному блестящему на солнце шоссе и свернули в сосновый бор.

— Давай купим спортивный самолет, — предложил Илья. — Вот-вот выйдет разрешающий закон…

Сашка представила простор неба и расстеленный, точно скатерть самобранка, пестрый подмосковный пейзаж.

— Давай лучше заведем воздушный шар и будем флотировать по воздуху…

Всякий раз, посещая родину, Натан останавливался в своем загородном особняке. Особой достопримечательностью этого поместья был старинный парк, по слухам переходящий в глухой лес, и роскошные цветники, набросанные кистью сумасшедшего живописца.

На тщательно выбритой полянке официанты сервировали круглые столики. В кустах акации, по традиции садовых вечеринок, прятался небольшой джазовый оркестр. Все было обыденно и достаточно безвкусно.

Немногим более примечательна была наружность именинника. Он был большеголовый, длиннорукий и немного сутулился при ходьбе, что, однако, не мешало ему в отдельные минуты выглядеть обольстительным красавцем. Странное увечье Натана не бросалось в глаза: правый глаз у него был светлее левого, а левая ладонь крупнее правой.

Все, кто с легким испугом успевал заметить эту какофонию, принимали ее за признак мистически одаренной натуры. Но не многие знают, что даже импозантный, но асимметричный Воланд у Булгакова в «Мастере и Маргарите» описан точь-в-точь по учению древних евреев, где его бесовское величество помечено сухорукостью и разноглазием. Вслед за своим литературным патроном Натан Гурецкий напоминал иностранца-южанина. Смоляные кудри, небрежно зачесанные назад, обрамляли высокий лоб и узкое лицо. Выпуклые глаза в сети тонких морщин были старше своего хозяина на несколько столетий. Утомленный и помятый он был немного чужим на собственном празднике. О предстоящем торжестве напоминала только белая рубашка навыпуск, низко расстегнутая на груди.

Натан галантно поцеловал Сашкину руку и дружески помял за плечи Илью. По тропинке, посыпанной красным песком, навстречу гостям шла высокая женщина, гибкая, как танцовщица. Вскинув точеный подбородок, она явно наслаждалась своим сходством с египетской царицей, супругой Царя Солнце. Она небрежно подала руку Илье и по-женски насмешливо оглядела Сашку.

— Вирджиния, — представилась она, показав крупные фарфоровые зубы.

— Вирго — моя помощница, парапсихолог, знаете, теперь модно, — словно извиняясь, пробормотал Натан.

У кованых ворот затормозил темно-вишневый «ягуар». Из него выпрыгнул популярнейший шоумен Отари Кушмария, как всегда лохматый, словно только что имел объяснение с метрдотелем. Записные остряки перекрестили его в Кошмарию, хотя прозвище Куш подходило ему не меньше. Со стороны казалось, что он находится в постоянной погоне. В последнее время у него даже появилась новая физиологическая особенность. Его темные глаза с размытым зрачком неприлично бегали, суетились вразнобой, как пара запертых крыс. Ввиду такой напряженной погони, времени освежить лицо и подмышки у него не оставалось. Он был знаменит тем, что с яростью росомахи бросался на любой мелькнувший перед его носом денежный кусок, не стесняясь вести собачьи вечеринки, вакхические оргии на тропических островах и в столичных саунах.

— Отари, мальчик мой! Наивное дитя порока, заклеванное праведниками! — Натан насмешливо огладил шевелюру Отари.

— Но-но, сыном погибели меня еще никто не называл.

— Я слышал, ты сменил амплуа и теперь ведешь именины мопсов и бультерьеров.

— Ну так что? Вел и буду вести. Мне все равно, чем пахнут ваши денежки: кровью, псиной или сырой нефтью. В тот блаженный момент, когда я беру их в руки, это уже не важно.

— А как же имидж, гордость, творческая стерильность, в конце концов?

— Мой имидж ездить на «ягуаре», когда все остальное быдло корячится в автобусах и метро. Отдыхать с семьей на Гавайях, когда навозные мухи, обсиживают вонючее Подмосковье. Нет, не ради денег, — Отари возвел безбожные глаза к небесам, — ради детей, нежных всходов на обочине жизни. Я хочу, чтобы у них все было. Все! Чтобы они росли полноценно. Да, у вечно грязного Отари нет ничего святого! Скажете солгать — солгу, убить — убью, скажете смешить — буду смешить, пока у денежных мешков пупки не лопнут. Пардон, к присутствующим не относится… Ну пинайте меня, бейте за то, что бедный Отари так любит своих детей. — И Кушмария уронил кудлатую голову на грудь в драматическом отчаянии.

— Отарик, дорогой, чтобы иметь большие денежки надо почаще мелькать в телевизоре, но чтобы почаще мелькать в телевизоре, надо иметь большие, очень большие денежки. А ты — душечка и прелесть, — чувственно промяукала Вирго, чмокнув воздух.

Натан повел гостей к полянке для фуршетов.

Гостей было немного, но это была телевизионная и киношная элита. Сашка почти не следила за происходящим. Она пыталась мучительно вспомнить, где и когда она могла видеть хозяина вечеринки. Поработав около года на колючей, но хлебной журналистской ниве, Сашка была уверена в своей профессиональной памяти. Хотя, если быть честной до конца, это состояние дежавю посещало ее и раньше. Многие люди из ее теперешнего окружения, не будучи связаны ничем между собой, были комично схожи и в одинаковости своей напоминали близкую, крепко сплоченную родню.

Потом она по очереди танцевала с Ильей, Отари и другими гостями Натана. Дневной жар спал, в уголках сада заверещали кузнечики.

Пришло время традиционного, но от этого не менее долгожданного сюрприза для гостей. На этот раз в Натан-хаус был приглашен театр Боди-Арт вместе с «королевами пирсинга». Теплый августовский вечер располагал к откровенности нарядов. Вся одежда участниц состояла из тончайших слоев «дышащих» латексных красок.

Красочно раздетая ведущая уверила публику, что именно так будет выглядеть одежда грядущего века: «Немного цвета, и ты одета!»

Первобытно раскрашенные тела взбодрили гостей. Шоу открывала «Золотая осень» в своем величавом дородстве напоминавшая «Фрину на празднике Посейдона». Ее великолепные груди были раскрашены под золотистые дыни, полосатые ягодицы арбузно круглились, пышный живот являл собой тыкву с отсохшим хвостиком, прочие фрукты и овощи произрастали в ботаническом беспорядке. За плодородной толстушкой для юмористического контраста следовала худышка, спереди и сзади «застегнутая на все пуговицы» и густо покрытая пестрыми заплатками, так что на ней живого места не было. Это была объемная живопись. Перед зрителями мелькали произведения мимолетного гения, существующие до первого душа: японская гейша с нарисованным поверх рисовой пудры лицом и в нарисованном шелковом кимоно, девушка-бабочка и мелкочешуйчатая амфибия. Победительницами были выбраны модель «Шамбала» раскрашенная в буддийских тонах, с третьим глазом посреди живота, и вымазанная алой краской «Лилит», точнее «вавилонская блудница» с вульвой на лбу. В «блуднице» Сашка с содроганием признала Вирго.

На поляну выпорхнули несколько девушек, нагих и чистых, как альбомные листки. Гостям раздали палитры и беличьи кисти. На этот раз конкурс проходил среди гостей.

Натан с достоинством демиурга любовался легким столпотворением, царящим на поляне. Гости с детским восторгом водили кистями по вздрагивающим «творческим поверхностям», расставляя цветовые акценты в наиболее значимых местах. Потеряв самообладание, новоиспеченные художники макали в краски ладони, и на невинных, покрытых «гусиной кожей» выпуклостях рождались футуристические шедевры из разноцветных отпечатков. Потом мастера, слегка взопревшие от полноты творческого процесса, фотографировались в обнимку с моделями, и на их ладонях и мокрых щеках оставались следы золотой и серебряной пыльцы. Сашка сделала несколько снимков Ильи в компании «Шамбалы» и латексной гейши.

— Пойдем. — Разгоряченный вином и близостью мнимо-обнаженных красавиц, он тянул ее в сумрачную глубину рощи.

Под дубами-великанами на берегу маленького пруда золотился рубленый домик. Густые ивы смотрелись в розовую вечернюю воду.

Удерживая за плечи, Илья затолкал ее внутрь чудо-избушки. В душистом самшитовом предбаннике они сбросили одежды и окунулись в жар натопленной сауны. Отлежавшись на душистых скамьях, они вновь и вновь ныряли в сухой терпкий жар. Позади к баньке была пристроена купальня. Сосновые ступени вели в природную купель, и они долго сидели по шею в ласково прохладной воде.

— А теперь ныряй сюда. — Илья подтолкнул Сашку под задок, в сторону едва заметного лаза под стеной. — Поплавай в пруду, отдышись.

Вдохнув побольше воздуха, Сашка поднырнула под сруб. Вокруг пруда кольцом лежали обомшелые валуны. Возле ее лица зыбко покачивались лилии. На деревянном плотике-подносе плавала зажженная свеча. Сашка резвилась, крутилась в воде, раскачивая лилии и свечу. За спутанными прядями ив светилась ранняя звезда.

Что-то с легким плеском скользнуло в воду позади нее. Сашка оглянулась. На месте всплеска колыхалась размытая кровь, по поверхности змеились алые протуберанцы. Беспомощно озираясь, Сашка оступилась, потеряла равновесие, и забарахталась по-собачьи. Из темной илистой глубины на поверхность всплывала истекающая кровью голова. Вынырнула рядом с Сашкой с шумным плеском. Сашка завизжала и рванулась вплавь от кровавого шара. Но в этом месте оказалось до смешного мелко, и она встала, упираясь трясущимися ногами в песчаное дно. Рядом с ней из воды поднялась Вирго и с усмешкой смотрела сквозь мокрые спутанные пряди. Поджарое тело в потеках алой краски поднималось из воды до тонкой талии. Между худых ключиц Вирго темнела крохотная татуировка, похожая на корону или лилию.

С клекотом переводя дыхание, она положила ледяные пальцы на Сашкины плечи и по-змеиному обвила ее, заглядывая за спину. Сашка завизжала и сбросила с себя цепкие когтистые руки, и, неуклюже хлопая по воде, поплыла к купальне.

— Знак, у тебя тоже есть знак… Знак Зверя… — крикнула вдогонку Вирго.

Малиново распаренный Илья блаженствовал на лежанке. Сашка упала рядом, вжалась в него ледяным телом.

— Ты такая холодная! — Играя мягкими от жара мышцами, Илья попытался сбросить ее с лежанки.

— Вирго набросилась на меня там, в купальне. Она была как змея, страшная, гибкая…

Илья нехотя поднялся.

— Успокойся, Санти, ничего же не случилось… Я забыл тебя предупредить. У этой дамы свои причуды, но, поверь мне, вполне безобидные. От этих разрисованных девиц все немного сдвинулись.

— Замолчи… Живо собирайся! Мы едем домой.

Сашка торопливо одевалась, путаясь в белье.

— Ты забыла, наверное, где мы находимся. Здесь нельзя вести себя так.

— Как?

— По-дикарски! Мы испортим Нату праздник.

— Илюша, если ты меня любишь, мы сейчас же простимся и уедем.

Илья раздраженно схватил ее за руку и прошипел:

— Ну, хорошо, посидим часов до двенадцати и уедем.

Гости разъехались на удивление рано. Илья и Саша оказались единственными участниками заключительного действа.

В сад внесли высокие серебряные подсвечники.

— Семь свечей по числу древних планет, очень возвышенно и символично. — Хозяин бала обращался к Сашке с подчеркнуто равнодушным вниманием.

Он с наслаждением показал Илье и Сашке несколько своих любимых карточных фокусов. Она не успевала следить за мельканием карт в ловких мохнатых пальцах. Тузы и пики исчезали и появлялись вновь. До полуночи Натан и Илья перебрасывались в карты. К откровенному удовольствию хозяина, Илья трижды проиграл.

— Слушай, друг, почему ты на скачках всегда проигрываешь, а в карты тебе везет?

— А ты попробуй засунуть лошадь в рукав, — сощурил глаза Натан. — Илья, уступи мне свою очаровательную невесту, я сделаю все, чтобы она хоть на полчаса забыла тебя… Я угадаю ее любимую мелодию с трех нот…

Илья захохотал:

— Угадывай…

— Сашенька, пойдемте со мной. Я покажу вам свою коллекцию. Собирательство игральных карт — моя давняя страсть.

Натан чинно препроводил Сашку в библиотеку.

— Здесь собрано все мое богатство. В этой тишине я забываю мир, и на свет этих свечей являются ко мне самые дорогие гости…

На перламутровом столике белели лилии. На их лепестках еще дрожали капли, должно быть, их принесла Вирго.

Хозяин зажег еще несколько ламп. Окна в библиотеке были плотно завешены. Натан пояснил, что карты хранят вдали от солнечного света.

В глубоких нишах и ящиках покоились деревянные ларчики. Редчайшие старинные колоды хранились с музейными предосторожностями. Каждая карта была запечатана в прозрачный ламинированный футляр. Чем старше была колода, тем большее почтение ей было оказано.

Новейшие карты, например, американские с портретом Саддама Хусейна и его правительства, были небрежно свалены в ящике стола.

— Надо быть глубоким знатоком вопроса, чтобы понять, вернее, ощутить ценность моей коллекции. Вот старые португальские карты, вот карты Мантеньяна, вот «костюмные» карты с портретами коронованных особ, старинные гравированные и трафаретные карты, геральдические и философские колоды. Вот уникальные японские карты, игра в которые возможна только при обоюдном знании японской литературы. Вот комические, порнографические и патриотические колоды… А это современные «стосы», с портретами космонавтов и голливудских звезд. Символика игральных карт коварна. Взгляните — пики, черви, трефы. В этих значках скрыт намек.

— Какой намек?

— Намек на давнее событие, перевернувшее мир. Простые игральные карты хранят его отзвук, как молчаливые свидетели, как зарубки на памяти человечества…

— Не говорите загадками, Натан.

— Никаких загадок. Это довольно известная версия происхождения карт. Итак, после распятия Иисуса Назарея стражники перебрасывались в кости у подножия креста. По обычаю им принадлежали личные вещи казненных. Карты родились на крови и так же, как кровь, справедливо считаются средством общения с духами. Символика игральных карт тщательно продумана. «Крести» это «Треф», что в переводе с идиша означает «скверный». Этот «крест» бьется козырной шестеркой. «Козырь» — это «кошер», то есть «чистый», «кошерный». Вам понятно? «Черви» — это губка на трости, этой губкой освежили уста мученика, предварительно пропитав ее уксусом. «Бубны» — четырехгранные гвозди, не правда ли, очень похоже. «Вини» — это пика, копье Лонгина-сотника, иначе Копье Судьбы. Этим копьем римский центурион пронзил ребра распятого так, что истекла кровь и вода. В этот миг полуслепой вояка внезапно исцелился и в дальнейшем примкнул к последователям нового учения. Священное Копье прошло долгий путь. Первое упоминание о нем можно найти в Библии, в Книге Чисел. Этим копьем первосвященник Фенес остановил опасное смешение иудейских мужчин с женщинами чуждого племени. Не тратя времени на уговоры и агитацию, Фенес пронзил первую попавшуюся парочку прямо на беззаконном ложе, то есть поступил как первый в истории человечества нацист. Это копье держал в руках Иисус Навин, когда солнце остановилось в небе, дабы иудеи довершили свою победу. Его сжимал в руках царь Ирод Великий, когда отдавал приказ об избиении иудейских младенцев. Надо сказать, что две тысячи лет назад римляне уже не воевали копьями, и в руки центуриона Гая Кассия Лонгина копье вложили люди, посвященные в его тайну. Копье держал в руках Наполеон после битвы при Ватерлоо. Через два столетия за пыльной музейной витриной его узрел Адольф Шикльгрубер, живописец среднего дарования. Он услышал взыскующий голос копья и пообещал насытить его кровью. Надо ли уточнять, как именно он исполнил свое обещание?

— Скажите, Натан, что это за карта?

Сашка достала из сумочки карту, найденную в подвалах Орденского замка.

— Весьма любопытно. — Натан поднес к лампе пожелтевший бумажный прямоугольник, заключенный в пластиковую оболочку. — Вещь давняя, редкая. Я бы с радостью оставил этот раритет у себя, но заранее знаю ваш ответ, поэтому умолкаю.

— Это карта из колоды Таро?

— Да, это одна из так называемых «Дьявольских картинок». У меня имеется и «Таро Фауста», и «Адское Таро» доктора Папюса. Кстати, Папюс был весьма любезно принят при дворе последнего русского царя. Он дружил с императрицей до тех пор, пока у нее не появился новый друг, «святой старец» в кумачовой рубахе. Да, вот еще: невзирая на название и страхи неучей, карты Таро очень занимательное и душеполезное увлечение. В Средние века оно звалось «игрой Принцессы».

Натан достал несколько колод и разложил их на столике.

— По преданию, карты Таро — это листки из Священной книги Тота, завещание мудреца Гермеса. Его еще называют Трисмегистом, то есть трижды мудрым. Но единство и порядок страниц книги Тота давно утеряны, хотя, по законам истинной магии, часть сохраняет могущество целого. Другое название Таро «Царский путь», и Таро прошло этим путем по дорогам Египта и Сирии, по храмам и пещерам, по шатрам цыган и котомкам пилигримов. Жрецы храма Серапиума, рыцари Соломонова храма, алхимики, маги средневековой Европы, тамплиеры и розенкрейцеры оставили в Таро печати своих учений. «Египетское» Таро сильно отличается от «Марсельского», но ключи и магические символы сохраняются неизменными уже тысячи лет. Малый набор карт содержит двадцать два аркана.

— Аркана?

— «Аркан» в переводе с латыни означает «секрет». Карты Таро — это тайное знание, доверенное пороку. «Почему пороку?» — спросите вы. «А потому, дитя мое, что в отличие от добродетелей, пороки — вечны» — отвечу я. А вот происхождение этих карт связано со страшной и непоправимой катастрофой.

— А что это была за катастрофа?

— Разрушение святилищ, где было собрано все знание древних, философские, астрономические трактаты, книги мистиков и пророков.

— Я читала о сгоревшей при Птолемеях Александрийской библиотеке.

— Похвальная любознательность. Я могу дополнить ваши познания тем, что вы нигде не прочтете: из разрушенного храма Сераписа в Александрии жрецы вынесли только две книги: книгу Еноха и книгу Тота, она же Тарот, «Тарикат» или «Царский Путь». Чтобы сберечь священное знание, жрецы Сераписа зашифровали его под видом игральных карт. По преданию, Таро было принесено в Европу цыганами, бежавшими из Египта. Но исконный вариант Таро практически утерян. Ранний Гнозис и пифагорейская нумерология и символизм Каббалы, «Алфавит Магов», а также знаки Зодиака — все это под разными символами зашифровано в Таро. Тот, кто сумеет прочесть символы, познать законы и соотношения, получит ключи к мудрости и всезнанию.

— От кого получит: от Бога или дьявола?

— Для человека не будет никакой разницы, пока его держат в дураках.

— Кто держит?

— Карабас Барабас. Ха-ха. Судите сами, современное человечество живет на Земле уже несколько тысячелетий, но ни на шаг не продвинулось в изучении космических законов и истинных целей своего бытия. Единственный закон, известный большинству людей на этой планете, это «закон падающего бутерброда». Но никто даже не пытался объяснить его. Человечество родилось как будто вчера и ничего не признает кроме ярких игрушек. Вы никогда не задумывались, зачем древние шифровали свои знания? Правильно, это была защита от дураков… А давайте, Александра, раскинем картишки… Я погадаю вам.

— Я не верю в гадание.

— Веры не требуется, мы не в церкви, а, так сказать, на пороге ее антипода.

Натан зажег черные свечи. Накинул темно-фиолетовый шелковый балахон с капюшоном и заговорщицки подмигнул, мол, «что поделаешь, этот ритуал придумал не я…», затем выложил на перламутровую столешницу большие пестрые карты рубашками вверх, испытующе глядя в Сашкины глаза. И она вновь подумала, что когда-то видела эти мертвые, пойманные в сеть морщин глаза, похожие на двух рыб: угольно-черную и блеклую, как истертая монета.

— Итак, больших арканов — двадцать два. Двадцать два весьма коварное число. Позвольте показать вам любопытный расклад Таро. Считается, что карты Таро — это фрески, пояснительные картинки в храме посвящений. Они наглядно объясняли неофиту суть учения. Их располагали попарно, по обе стороны коридора, и вся нумерология немного сбивалась, но лишь на первый взгляд. Считайте себя юной жрицей, посвящаемой в таинства, а главная добродетель новичка — послушание. Итак первая карта у вас уже есть. Это «Волшебник», или «Фокусник», он же мудрец, Верховный Маг. А кто следует за ним? Правильно. «Дурак». Если «Дурака» положить на первое место в колоде, а другие карты выложить в ряд слева направо, то можно обнаружить, что «Дурак» идет к другим персонажам, как бы проходя через карты. У «Дурака» — повязка на глазах. Он молод и отважен, но глуп и духовно слеп, зато уж и герой из него получается отменный, ведь он даже не догадывается, что все его приключения лишь сон, сон с закрытыми глазами.

— Но ведь «Джокер» побивает все масти.

— Вы правы, в душе «Дурака» живут надежда, вера и любовь. Если бы он знал, что весь мир иллюзия и шутка космического фокусника, он стал бы мудрее, но уже никогда не смог бы любить и верить. В магических операциях часто используют силу кольца. «Дурак» открывает колоду, он же закрывает ее, завершив один круг, он как бы переходит на новый уровень. Так что наш дурачок поистине «круглый». И в этом тонкая ирония авторов и первых рисовальщиков карт.

— Век учись, дураком помрешь, — подсказала Сашка.

— Абсолютно верно. Вопрос в том, сколько кругов успеет проскочить «Джокер», ведь он успевает побывать и в раю и в аду, и в облике грозного вояки и в рубище отшельника. Обратите внимание, при таком парном раскладе карты не только объясняют друг друга, но даже выстраиваются в стройную философскую систему. Далее пойдет вторая карта «Жрица» и сразу двадцать первая карта, ее объясняющая. Она называется «Мир». Видите прекрасную парящую женщину? Это вечно юная душа мира. Ведь вы тоже летаете по ночам? Верно?

Вот третья и двадцатая карта, и так до конца. Человек проходит через все карты, как сквозь двери, не минуя ни одной, не нарушая предначертанный порядок. Карты всегда знают больше, чем говорят. Давайте заглянем в ваше ближайшее будущее…

Натан выложил карты крестом.

— Снимите любую карту.

Сашка перевернула пестрый прямоугольник и вздрогнула: ухмыляющийся скелет косил поникшую траву вперемежку с розами, на двух других картах оказались черви и пики.

— Рядом с картой вашей судьбы находится чаша и воинский знак, Грааль и копье Лонгина.

— Грааль?!

— Да… Хотя чаша — атрибут Мага на первой карте, и больше приличествует волшебнику, чем журналистке. Видите у него в руках жезл, а на столике разложены волшебные предметы, символы четырех стихий. Чаша Грааля — это воды вечности, омывающие наш тленный мир. Итак, вы сняли тринадцатую карту. Это «Смерть», но не стоит пугаться, видите, карта перевернута вверх ногами. В таком положении она означает всего лишь серьезные перемены в жизни. Вы, как змея, сбросите кожу и обретете опыт. Это несомненный намек на вашу скорую свадьбу.

— Свадьба со смертью, — задумчиво произнесла Сашка, вслушиваясь в странные ощущения. Она сидела опершись на низкий столик локтями. Натан стоял за ее спиной, выкладывая карты перед ней. Что-то мягко коснулось ее влажных от купания волос. Сашка резко обернулась: рука Натана не закончила своего движения по ее распущенной гриве. Его губы кривились в страдальческой усмешке, глаза остекленели, как у лунатика.

— Натан!

Он вздрогнул, резко провел рукой по глазам и лицу:

— Пожалуй, не стоит больше гадать, я хочу сделать вам подарок, Саша.

В сумраке сада Натан срезал несколько белых и темных роз и подал Сашке тяжелый от росы букет.

— Знаете ли, я поэт в душе. Роза — символ вечности и мистической чистоты, цветок Изиды, а также тайный, деликатный знак женственного начала в саду Эроса. Вы — роза, Александра, а разве надо слушать, что говорят цветы?

— Ах, вот вы где! — Илья вышел из-за кустов на голос Натана, с беспокойством оглядывая букет. — Натан, здесь шесть роз. Это к несчастью.

— Шесть — мое любимое число. Но если вы суеверны, как все влюбленные, советую разделить их на два букета.

Ночное шоссе было пустынно. Темнота расступалась перед мчащимся на первой скорости «фордом», и черные тени боязливо шарахались по обочинам и кюветам.

— Что тебе нагадал этот картежник? Ты вышла бледная, как утопленница. Так и знал, что нельзя оставлять вас наедине. — Илья ревниво наблюдал за Сашкой.

— Так… Сущие пустяки: меня ожидает скорая перемена в жизни. А все-таки, кто он?

— Обыкновенный богдыхан: владеет всем, что движется в пределах досягаемости его кошелька. Скупает оптом мозги и дарования, и мы с тобой, между прочим, существуем на его денежки. Москва, эта обжорная лавка, утыканная двуглавыми орлами, — его провинция.

— А откуда у него деньги?

— Натан получает их у «сильных мира сего» под свои проекты.

— Какие?

— Знаешь, что такое лингвистическая «мета»? Это когда человек говорит «эта страна», вместо того чтобы назвать ее по имени, или, к примеру, бандюка, захватившего школу, называет «борцом за свободу». Натан на своем канале вправляет мозги обывателям, моделирует политические ситуации и общественное мнение. Он — маг и гипнотизер. И я не удивлюсь, если узнаю, что деньги к нему текут прямо из преисподней или что он обращает в золото обыкновенное дерьмо. Только знаешь, Санти, не суйся туда, а то тебе отхлопнут нос вместе с головой.

Глава третья

Москва бьет с носка

Алексей поднялся с мокрого асфальта, отирая лицо и хлюпающий нос. На пальцах алела кровь. «Москва бьет с носка». Прежде он не верил этой пословице. «Сука, вот сука», — бормотал он, втягивая носом бензиновую гарь с остатками крови. Несколько минут он стоял, задрав голову, оглядывая сусальные теремки и гребешки Ярославского вокзала.

Он всегда любил Москву. Еще ребенком представлял где-то далеко, среди глухой волчьей тьмы великий, залитый огнями город, не знающий ночи. Этот город хранил необозримую для его детского ума тайну: Белый сфинкс с всезнающей улыбкой держал в лапах красный Кремль и безмятежную синюю реку с садами, дворцами, с хрустально-подсвеченными мостами и храмами на пологих берегах. Все надежды, знамения и сны когда-то огромной страны летели сюда, в Москву. В Москву… Он верил в Москву, как араб в Мекку, а буддист в Шамбалу, как язычник — в солнце, как верят на Руси в чудотворную икону, верил бессловесно: темной, глухой народной верой.

Со дня его последней встречи с Москвой прошло несколько лет. Белый город заплыл сверкающим неоновым жиром, почернел с лица, превратившись в огромное кипящее торжище.

Забыв про бидон с черникой, оставленный на обочине, Алексей брел прочь. Он все еще не мог пристроиться в лад торопливой, тесно слитой людской реке и тормозил всеобщее целеустремленное движение. Об него спотыкались, били плечами, лупили по ногам тяжелыми сумками и раздраженно шипели. Но если кому-то доводилось оглянуться, чтобы устыдить хулигана, то скандал испуганно стихал сам собой. И было чего испугаться. Лицо парня было располовинено, как разрубленная саблей икона. Правая сторона — юная, чистая, высветленная строгостью и печалью. Взгляд из-под собольей брови до краев наполнен ладожской синевой. Левая половина — ущербная, высосанная, мертвенно-опавшая. Это мог быть след тяжелого ранения или ожога, содравшего кожу с лица, словно кору с березы.

Правая рука, сухощавая, крепкая, еще не забывшая тренировки, сжимала лямки сумки. Остатки другой болтались в полупустом рукаве полотняной куртки, надетой поверх линялой тельняшки. Это увечье было его единственным богатством.

«Посадим на Плешке, квартиру дадим, женщину. На работу на такси ездить будешь», — уговаривал его «шустрила», а может быть, и сам «рулевой» привокзальной нищей братии. Это был чернявый, раздобревший, ярко разодетый парень, по виду и выговору цыган. Он вычислил Алексея из толпы и теперь шел за ним по пятам.

— Отвали, ромэла, — не оборачиваясь, выдохнул Алексей.

— А чтоб ты сгнил, — беззлобно сказал на прощание цыган.

Никогда бы не поехал Алексей в столицу, если бы не Егорыч. В Петровки, в самую жару, старик занемог и, вручив Алексею пожелтевшие бесплатные рецепты и ветеранские удостоверения, снарядил в Москву. Предвидя трудности и бытовые скорби, Алексей до краев засыпал черникой пятилитровый бидон и дернул в Москву. Ранним утром он выставил крепкую дымчатую ягоду у троллейбусной остановки на краю небольшого стихийного рынка. Но продать скромные дары севера ему не дали местные хозяева. Чужаки держались кучно, нагло и трусливо, как и положено оккупантам во враждебном, затаившемся городе, вынашивающем партизанщину.

Увидев вокруг себя чуждые лица, Алексей «завелся»: в мозгу полыхнуло черным, испепеляющим… Сердце бешено заколотилось и оборвалось. Он вновь летел вниз, в полыхающее ущелье, где на дне догорала взорванная БМП и ровными молодыми зубами скалились обгорелые трупы. После черной вспышки он всегда резко слабел и почти ничего не помнил, но, видимо, он все же успел сделать что-то такое, отчего бидон с ягодой, сыто брякая, покатился под колеса летящих машин, а он сам отлетел в другую сторону от пинка в живот. Спешащие на работу москвичи не успевали изменить траектории своего движения и только старательно отворачивали лица. Ожидающих троллейбус граждан как ветром сдуло. Он успел сгруппироваться под ударами и «переждал» побои, только носом пошла кровь и выгоревшая на солнце ветровка порыжела от пыли.

Алексей огладил светлые, коротко стриженные волосы, как будто бы хвалил самого себя за стойкость, подхватил сумку и направился в ближайшую аптеку, сверкающую зазывной вывеской.

В аптечных окошках на просроченные, выцветшие квитки смотрели долго и подозрительно. Необходимые лекарства были, но только за деньги.

С работой в Москве оказалось не так уж и плохо, на поденной работе можно было заработать рублей сто—двести, для нищей Ярыни — целый капитал. Для начала он попытался устроиться в закусочную подсобным рабочим, его, само собой, не взяли, чтобы не пугать клиентов, но предложили попытать счастья у «табачников».

Неделю он возил и разгружал ящики с сигаретами. В самый зной он даже мог немного отдохнуть на картонке, позади палаток. Ночевал на вокзале.

С наступлением сумерек на привокзальной площади и в подземных коридорах появлялись изумительно красивые девушки. Но полет их стройных ног, мерцание глаз и губ не рождали в нем земной жажды и тяжести, лишь один бескорыстный восторг. Глядя им в след, он с невольной грустью вспоминал Агриппину.

«Агриппина — самая большая бабочка Бразилии, ночная нимфа с полуметровым размахом крыльев. Расцветка ее крыльев перламутровая… Невзрачная днем, она атласно фосфорицирует тропической ночью…»

Уезжая, он оставил Агриппине эту потрепанную книгу, где в числе прочих членистоногих и чешуекрылых сияла ее бразильская тезка.

Агриппина королевским кивком головы обещала кормить и выгуливать Велту, ухаживать за больным стариком. Все, что в Ярыни он принимал за полудетскую влюбленность, сейчас согревало и утешало его.

«Только бы она всерьез ничего не подумала, — мелькнула вялая, нежеланная мысль. — Вернусь, придется отвадить…»

Прошла неделя, подошел обещанный расчет с хозяином, но так как работал он одной рукой, «вполсилы», армянин, хозяин палаток, попытался заплатить ему только половину выручки, но потом расщедрился и заплатил почти все, так что на две яркие, пахнущие аптекой упаковки и обратный билет все же хватило.

До поезда оставалось часа полтора, и Алексей пошел поискать пристанища где-нибудь в сквере или в тени железнодорожной насыпи. На пути его, почти перегородив выход с перрона, кипело яркое столпотворение. С ходу и понять было невозможно, что происходит. Высоко над толпой парил надувной розовый слон, на нем красовалось название акции: «Твоя большая розовая мечта. Шоу Александры Батуриной. Первый коммерческий телеканал „Апломб“».

Зеваки и любители смачной дармовщинки взяли в кольцо размалеванный автобус. Невозмутимый джинсовый бородач устанавливал высокую камеру. Оператор наводил объектив. Алексей с невольным вниманием вгляделся в девушку с микрофоном: высокая, броская, с дерзко приподнятой грудью и копной пепельно-русых волос. Она уверенно сортировала публику, вернее, народ сам выстраивался в длинную очередь. Алексей догадался, что попал на съемки какого-то шоу. Девушка сдвинула на лоб зеркальные солнцезащитные очки, и он задохнулся жарким воздухом, внезапно узнав ее. Это была она. Она! Два года назад она приезжала в ставропольский госпиталь, интервьюировала бойцов, поселив своей мимолетной близостью сладкое и бесполезное томление в сердцах легкораненых и выздоравливающих.

После контузии и ампутации руки он почти не вставал, боясь потерять равновесие. Взрывом фугаса ему срезало половину лица, и вся голова его была забинтована. Но сквозь бинты он мог смотреть на ее нежное и строгое лицо и безнаказанно разглядывать обтянутую тонкой кофточкой грудь. И он, полуживой, иссеченный осколками с кровящим обрубком вместо руки, грубо разволновался, когда она легко, не сминая простыни, присела на краешек ближней к нему койки, и под марлевую обмотку просочился ее теплый будоражащий аромат.

Столичная журналистка уже давно укатила восвояси, а он все вспоминал в ночной тьме ее лицо. Этот неотразимо женственный тип, видимо, и был предназначен ему природой, как единственно желанный, но таких девушек он не встречал, да и негде было.

На крыше автобуса плавились призы: магнитофоны, фотоаппараты, пыльные плюшевые слоны и свиньи, непристойно болтались обмякшие воздушные шарики: все довольно мерзкого розового цвета.

Добровольцам предлагалось обменять свою самую заветную мечту на что-нибудь крайне полезное в быту, а может быть, если мечта потянет на сотню-другую баксов, то заполучить что-нибудь существенное. На выходе со съемочной площадки девушки в розовых комбинезонах раздавали утешительные награды: жвачки, презервативы в ярких упаковках и одноразовые бритвы. Люди коротко и радостно что-то наговаривали в подставленный микрофон и спешили отойти, теснимые нетерпеливой очередью. Он догадался, что все эти люди, уже знают ее и потому с детской радостью стремятся побыть с ней рядом. С озорной улыбкой она забирала у простаков их самый заветный и сладкий «дрим» в обмен на безделушки.

Он смотрел на нее не отрываясь и видел как ей фальшиво и гадко, как вымокли и потемнели ее подмышки и нервно подрагивает в руках тяжелая груша микрофона. За два прошедших года она стала еще ярче, приманчивее, но пречистый свет, поразивший его в первую встречу, почти угас. Похоже, телевидение непоправимо портило людей по обе стороны экрана.

Незаметно для себя Алексей оказался в радостно возбужденной очереди. «Бабла бы побольше, ну там тачку крутую, казино, рестораны», — репетировал парень призывного возраста. «Да вот вытащить бы их из „мерседесов“ да головами об асфальт, об асфальт, элиту эту узколобую», — кипела в пароксизме революционной страсти старушка в пионерской панамке.

Алексея вежливо, но крепко схватили за единственный локоть и вытащили из толпы. Старушку-пионерку тоже изъяли из очереди и отвели в сторону.

— Попрошу отойти, — прошипел джинсовый бородач, — работаем в прямом эфире на зарубеж. Давай сумку, я тебе и так бесплатных презиков отсыплю.

— Обойдусь, — Алексей вырвал локоть и неловко шагнул вбок, задев толстый провод, похожий на чешуйчатую гадюку, греющуюся на жарком асфальте. Камера вильнула раструбом, развернулась и, едва не сбив с ног ведущую, поплыла под уклон. Рассекая толпу, она набрала скорость и вполне профессионально «наехала» на Алексея.

То, что всеми силами пытался предотвратить бородач, все же произошло. Миллионы сизых и фиолетовых зеркал вздрогнули, подмигнули и явили миру жалкую, выброшенную на обочину жизнь, намекая, что не все еще благополучно в стране победившей демократии. Через миг камера переместилась на гневную старушенцию в сбитой панамке. Выплевывая революционные лозунги, она билась в объятиях охранников. Он успел заметить, как девушка с микрофоном несколько секунд смотрела на него с досадой и брезгливой жалостью.

— Проваливай, кретин тупорылый, — прошипел на ухо бородач.

По обочине липкого от солнца шоссе, потрескивая спицами, катил старый велосипед. Крепкий, задастый парень, низко нагнув потное прыщавое лицо крутил ржавые педали. Мимо него, обдавая копотью и ревом, проносились машины, и парень тихо, обреченно матерился. В пластиковом пакете, привязанном к багажнику, подрагивали крупные рыбины. Он выловил их утром на Прорве, но от жары рыба садилась на крючок уже тухлая. Запах этот острый, влажный, почти женский будоражил и оглушал его изнутри. Выдергивая из воды тугие, тяжелые рыбины, он представлял, как принесет их в серый покосившийся дом на окраине.

— Ты уже не подведи, чертушка, — шептал парень, ощупывая нагрудный карман, где похрустывал сложенный в восемь раз и обвязанный красной ниткой листок папиросной бумаги.

Велосипед затормозил у темной некрашеной калитки. Дом кривым фасадом выходил на шоссе, и чахлый палисад не защищал хибару от шума и копоти. Парень отцепил пакет и вразвалку пошел к дому.

Дверь открыла бабенка лет сорока.

— Принес? — хмуро спросила хозяйка.

— Забирай, тетка! Только что плескалась…

Сунув нос в целлофановый пакет, «тетка» скривилась и сплюнула:

— Плескалась… Уж зеленая… Только знаешь что, Борек, денег-то у меня нет…

— Ох и хитрая ты, тетка Пиня, — задохнувшись от нахлынувших чувств, прошептал парень. — А где Гринька-то?

— Нет ее. Давай скорее…

Воровато оглянувшись на дверь, парень поддернул занавеску на окне, и, приспустив линялые треники, прижался к хозяйке со спины. Глаза его по-лягушачьи выпуклые и прозрачные повернулись куда-то вглубь. Спина у Пини была широкая, добрая, добрее самой Пини, но, как всегда, ему не хватило нескольких секунд, чтобы все хорошенько расчувствовать.

— Давай скорее, Гринька идет…

Волею судьбы в развалившейся хибаре на окраине Ярыни обитали сразу две Агриппины: мать и дочь. Чтобы не путать их, селяне дали им разные прозвища. Старшая, баба гулящая и безалаберная, стала Пиней, а строгая и холодная, как речная кувшинка, дочь — Гриней.

— Где? — спросил Борька.

— Калитка скрипнула, из магазина она, — задышливо проворковала Пиня.

— Так, значит, есть деньги-то… Опять наврала…

Пиня захихикала:

— Большой такой, а все в сказки веришь…

В сенях стукнула дверь. Отпихнув Борьку, Пиня оправила засаленный халат, вывалила на стол окуней и принялась чистить и кромсать тупым ножом.

Окинув пустым взглядом комнату и не в меру румяного и потного Борьку, Гриня повесила сумку с хлебом, отдернула занавеску и села у окна поближе к свету. На коленях ее очутилась потрепанная книга с множеством ярких картинок.

— Чо за книга-то, — заинтересовался Борька, — дай посмотреть.

Он притерся рядом и углубился взглядом в вырез Грининого платья. Темно-золотистая, как спелые лесные орехи, кожа Грини дразнила Борьку своим запахом, невообразимо вкусным, как дорогие пряности. Странная, нездешняя красота Грини волновала всех местных ухажеров. По слухам Пиня прижила дочь от цыгана, что семнадцать лет назад квартировал у нее. Цыган исчез, оставив Пине два чемодана пузырьков с йодом.

Коренные жители Ярыни, люди бедные и скудоумные и в силу этого до крайности бережливые, никогда ничего не выбрасывали. Почти восемнадцать лет Пиня никого не подпускала к чемоданам, может быть, ждала, что цыган вернется или из местной аптеки навсегда исчезнет йод. От времени крышки на пузырьках прохудились, и в неопрятной Пининой халупе поселился едкий запах хирургического отделения.

Чтобы коротко и броско обрисовать наружность Грини, достаточно было бы двух слов: «прекрасная креолка». Кожа Грини была почти кофейного цвета с отливом в шелк. Огромные черные глаза влажно поблескивали, когда Гриня была в добром расположении духа, и метали искры, придавая ее лицу диковатое выражение разгневанного божества в моменты разборок с мамашей. Зубы у Грини были на редкость белые, яркие, словно выложенные в ряд крупные жемчужины. Таких зубов в Ярыни прежде не водилось, должно быть, виной тому была нехватка минералов в местной воде, в силу чего природа экономила на красоте исконных жителей. Свои упругие кудри Гриня убирала в пучок, чтобы хоть как-то сладить с африканской волной. Кроме того, черная раса подарила Грине узкую, гибкую, как у ящерицы, спину, выгнутую самым нескромным образом, и длинные, суховатые ноги словно созданные для неутомимого бега.

Да, такая негритяночка, похожая на статуэтку из эбенового дерева, была настоящим подарком из Африки пыльному ярынскому захолустью.

По молодости лет Агриппина-старшая ездила в столицу подработать. Подрабатывала она в основном по ночам вблизи гостиниц. Ее сливочно-пшеничная краса очень нравилась иностранцам, особенно западали на нее темнокожие. Вероятнее всего, отцом Грини был какой-нибудь князь из Дагомеи, конголез или бразильский негр. К чести ее надо сказать, что когда увидела она черно-розовое тельце, судорожно сучащее ножками на белой как снег простыне, то не отказалась от дочки, не сдала в Дом малютки, а, плюнув на пересуды, оставила при себе. Девчонка родилась глухонемой и до трех лет не реагировала на звуки. Что тут было виной — гулена мать или грубое смешение генов, неизвестно. Но годам к пяти Гриня стала нормально слышать и понимать речь, но говорить так и не выучилась. В семнадцать лет при своей роковой внешности да при матери-алкоголичке девушка многим представлялась легкой добычей.

Взволнованно сопя, Борька прижался к Грининому бедру, обтянутому линялым ситчиком. Вот уже полгода он приходил в эту развалюху свататься. Но в первый же раз его попутал бес, и теперь только сам этот затейник и мог разобрать, что заставляло ухать Борькино сердце: жаркие ягодицы Пини или недоступная стать ее дочери. Смутно догадываясь, что руки темнокожей принцессы надо испрашивать у самого князя тьмы, Борька даже составил некое подобие договора, скрепленного кровью. Понаслышке зная, что рогатый господин в облегающем трико тяготеет к местам блудным и смрадным, договор Борька подписывал в дощатом нужнике, предварительно воззвав в разверстый окуляр. Но это уже было из области мистических тайн, которыми в Ярыни ведала одна только бабка Купариха.

— Дай взгляну, чо за книга-то. — Он невзначай положил лиловую, трепещущую пятерню на колено девушки.

— Да лесник ей дал. Бабочки там всякие, пауки… Да если бы моей Гриньке выучиться — профессоршей бы стала.

Отрешенно уставившись на картинку, Гриня, казалось, «отсутствовала духом». За ней и в школе замечали некоторые странности. Так, во время уроков она иногда «обмирала», уставившись в одну точку, так что до нее нельзя было докричаться, и тогда в глазах ее мелькало что-то потустороннее, нечеловеческое. За это и многое другое ее прозвали Колдуньей, а после некоторых событий мнительные поселяне стали обходить ее стороной.

Это случилось на глазах многолюдной винно-водочной очереди. Гриня как всегда задумчиво и плавно шла вдоль шоссе, неся «попку на отлете», как утверждали злые языки. Не каждое мужское сердце было способно вынести такое испытание. Громоздкая, сверкающая никелированными бамперами машина затормозила рядом с девушкой. Из нее вывалился упитанный «бычок» и принялся заигрывать с безучастной Гриней. Те, кто видел начало этой истории, утверждают, что Гриня сама едва не прыгнула на капот, и, прижавшись к стеклу, заглянула внутрь машины. Само собой, водитель был удивлен и раздосадован ее молчанием и, впившись раззолоченными пальцами в смуглый локоть, вежливо, но настойчиво приглашал ее в салон. Гриня смотрела в глаза парня, по словам очевидцев, «как кобра». Все видели, как водила выпустил Гриню и, пошатываясь, побрел к машине. Далеко уехать ему не удалось. В Знаменской балке его вывернуло на встречную полосу и вдавило в летящий навстречу «КамАЗ». Через месяц зарезали в драке армянина, слишком рьяно домогавшегося Грининого внимания. Кто-то из ее поклонников утонул в Прорве во время первомайского пикника.

Список жертв девушки-василиска мог пополняться и дальше, если бы не появился на Ярынской заимке молодой лесничий. Откуда он пришел, неведомо. Всю зиму он ходил на обходы и пестовал старого лесника Морского Ваню, который по старости уже не мог стеречь угодья. Парень, по всеобщему мнению, был «порченый»; однорукий, молчаливый, с вымороженным взглядом. В поселок он не ходил, водку не пил, лес воровать не давал, на подкуп и улещевания не поддавался.

Такие вот сычи, презревшие законы людского общежития, и попадают в разные истории.

События, надолго возмутившие спокойствие сонной Ярыни, произошли в июле, в аккурат на купальские игрища.

С ранней весны по области колесила дискотека «Звездный конвейер». В отдаленные города и веси, вроде глухой Ярыни, посылали, как правило, двух- или трехнедельных звезд. Мануэль Санчес продержался на конвейере больше месяца и к началу летних гастролей уже созрел как поп-звезда.

Обсыпанная подсолнуховой шелухой, местная молодежь радостно ломилась на «шоколадного мишку». Но Маня был даже не мулат, а всего лишь квартерон, внук московского фестиваля незапамятного года, и на фабрику попал лишь благодаря этой драгоценной четвертушке африканской крови. С большим трудом закончив восемь классов, Маня и не помышлял о творческой карьере, а тихо-мирно торговал бананами и апельсинами и совсем немного марихуаной. Но жгучий африканский темперамент и музыка крови сжигали его изнутри. Очнулся Маня в дешевом гей-клубе, среди пестрой обкуренной подтанцовки. Именно отсюда и пролег его путь на Олимп славы и всенародной любви. Через месяц под овации и слезы поклонниц Маню пришлось скорехонько снять с «конвейера», ввиду полной неспособности к пению, хотя бил чечетку он отлично.

Приезд Мани взбодрил и расцветил неведомыми ожиданиями жизнь захолустного городишки. И ожидания с лихвой оправдались. Кто осудит неопытную юность за тягу к яркой, несбыточной экзотике? Седьмого июля, в самую купальскую ночь, в Ярынь прикатил «Звездный конвейер».

Гриня никогда не была на дискотеках, хотя Борька Плюев каждую субботу зазывал ее в клуб, представляя, как в щекочущих лучах зеркального шара под шумок общупает ее. В тот вечер она зачем-то пришла к распахнутым дверям дискотеки. Вытянувшись на цыпочках, Гриня пыталась рассмотреть эстраду, где в клубах разноцветного тумана прыгала и бесновалась «черная звезда». Атмосфера уже достигла точки кипения, народ в зале одичал и сбился в потное стадо.

Не известно, что видела Гриня, но стояла она у распахнутых дверей долго, не реагируя на страстные призывы «курилки», она жадно принюхивалась к воздуху и выразительно двигала тонкими, раздутыми ноздрями.

Внезапно свет внутри клуба погас. В багровой тьме раздался визг и грохот, и вместе с ядовитым дымом «народ» повалил из дискотеки.

Позже следствие установило, что от предельного накала лопнула осветительная лампа. Как назло, в этом углу кто-то недавно помочился, и разряды, рассыпавшись по полу, коснулись пыльного ветхого занавеса и торжествующе взмыли вверх, под сухие стропила.

Свет погас. Музыканты оказались заперты толпой своих обожателей. Единственным оружием музыкального пролетариата оказались довольно увесистые электрогитары. Ординарцы «звезды» проложили дорогу к выходу и оказались в рядах тех, кто видел огненное шоу от начала до конца. Маня выбрался по головам своих поклонников. К счастью, никто не пострадал. Удальцы из местных даже успели выкатить три огромных барабана. Клуб выгорал под свист и улюлюканье. Настроение было отличное, ночь нежна, и расходиться по хатам не хотелось.

С небес смотрела серебристая луна, подсвечивая лирическое облачко. Глядя в лица, освещенные пожаром, Маня ощутил, как что-то рождается в нем с болью и грубыми толчками в грудину. Он покрылся колючим инеем, чувствуя, как прорастает иглами, змеиной чешуей и лучами черного солнца, идущими изнутри из глубин крови и памяти.

Это была его ночь, ночь его силы. Он, Мануэль Санчес, таинственное существо, родившееся от луны и солнца, от света и тьмы, от севера и юга обретет этой ночью могущество и власть над смертными душами. Эта дрожь в его коленях и в сердце — предвестие великого победного шествия его богов и ритмов его расы. И он всегда слышал в себе этот зов, напоминающий бой тамтамов, нет, не тамтамов, а великих солнечных барабанов Легбы.

— На колени, мой народ, на колени! — завопил Мануэль, потрясая окровавленными кулаками. — Отныне я ваш бог! Я объявляю Ночь Любви!

Подданные ответили радостным ревом. Придурковато дергаясь, толпа повалилась в пыль.

— А теперь в путь, к Великой Реке…

Из выломанных дверей клуба соорудили носилки, и Мануэля, как черную сидячую статую, потащили к Прорве, колыхая на ухабах. Путь ночного шествия освещали факелы из горящих головней. Неумолчно стучали три великих солнечных барабана, созывая духов и божеств негритянского неба. Захваченная всеобщим движением, Гриня бежала вместе с толпой.

От лунного света, обволакивающего тепла и барабанного боя на поклонников Мани нашло помрачение. На росистом берегу Прорвы было принято новое судьбоносное решение. На лодках, вплавь и вброд по узкой песчаной косе толпа двинулась на Заячий остров. Посреди ночной реки запылали костры, закрутились языческие хороводы. Братание кумиров и публики и полная ломка сословных и иных перегородок продолжалась на брегах и в водах. Музыканты Мани скинули прожженные майки и джинсы и запрыгали вокруг костра голяком. Молодежь с восторженным ревом принялась разоблачаться. Из Ярыни подоспело подспорье: топоры, пилы, несколько ящиков водки и пяток связанных за лапы обреченно квохчущих несушек. По приказу Мани его гвардейцы принялись крушить едва вошедшие в силу березки. Борька мелким бесом крутился возле Мани, озвучивая указы и повеления.

— Мне нужен крест, большой, из дерева, — сквозь барабанную дробь прокричал Маня в толстое ухо Борьки.

— Сейчас сварганим, — подмигнул Борька.

— Нет, нужен с кладбища…

Через час огромный крест на почернелой подгнившей лапе был доставлен. Его водрузили на крутом обрывистом берегу, лицом к едва видневшейся в предутреннем тумане Ярыни. Сосновый крест, облитый бензином, запылал, роняя искры в сонную воду, означая время жертвы великим духам Гуедес. Маня схватил куриц за тонкие шеи и резким движением рук в стороны оторвал им головы. Стоя на высоком берегу, он поливал кровью толпу зомби, беснующуюся у его ног.

И тут среди обмазанных глиной и кровью тел вождь увидел темнокожую девушку дивной красоты. Она стояла поодаль опустив руки, по ее божественным щекам катились слезы. То была сама лунная богиня Ерцулие, подруга Солнца. Забыв про куриц, Маня подошел к ней и глядя в зачарованное, светлое от луны лицо, взял окровавленными пальцами ее послушную руку. Он узнал ее сразу. Это была великая жрица, его Мамбо. Лишь она одна может оживить древнее колдовство черных племен и оградить своими заклятиями и оберегами «гри-гри» его священный путь.

Смекнув в чем дело, подданные обвили темнокожих «короля и королеву» душисто-пьяными венками из ромашек и таволги. И вождь куриной кровью собственноручно начертил священные знаки «веве» на лбу и плечах девушки, посвящая ее духам Гуедес. Потом Маня нарисовал на песке знак Ерцулие — человеческое сердце.

Он больше не был Мануэлем, жалкой обезьяной белых. Рядом с ней он станет могущественным духом, Гуедесом смерти, самим бароном Самеди. Земное воплощение барона Самеди носит строгий черный похоронный костюм и черный узкий галстук. Глаза его спрятаны под черными очками и полями широкополой черной шляпы. Барон Самеди курит дорогие сигары, обжорствует и пьет. Его символы — гроб и фаллос. Это самый уважаемый и могущественный Гуедес из сотни лоа, почитаемых в религии вуду. Безрогие козлы, резвящиеся на ночном берегу, — его стадо, его рабы, его зомби. Это то, о чем говорил ему Хунган.

Черный учитель сам нашел Мануэля, едва обозначился его путь на эстраду. Несколько ночей подряд в пропахшей кошачьей мочой комнатушке Маня проникался духом вуду.

«Ты будешь обладать всем, что осмелишься взять. Белые наивны и глупы. Двести лет назад они были уверены, что покорили нас, но наши трудовые песни были молитвами на нашем языке, наше колдовство было сильнее их колдовства, а наша кровь способна сжигать их кровь. Будущее — наше. Я хочу, чтобы ты знал, ты не одинок. В мире есть несколько сект Бизанго. Это страшная церковь мести, созданная когда-то беглыми рабами. Их называют по-разному. „Кошон гри“ — „серые свиньи“, или „Вим биль дан“, что означает „Кровь, боль, экскременты“. Высшие Посвященные Бизанго путешествуют по странам, собирая в пути свой круг. Они устраивают неистовые танцы, посвященные барону Самеди. Для всех Бизанго разрешен каннибализм, потому что сам Легба Иисус умер на кресте, как человеческая жертва, предназначенная для съедения… Мы захватили позиции в молодежной культуре, и наши тайные жрецы уже влияют на мир…»

Из дверей маленькой квартиры Учителя на Дмитровском шоссе Мануэль вышел другим человеком.

Солнце над Заячьим островом впервые всходило под бой туземных барабанов. Под утро воинственные и разнузданные танцы стихли. На помосте из свежеспиленных стволов, для мягкости устланных травой и цветами, под обломками сгоревшего креста барон Самеди объяснялся в любви богине луны и страсти, несравненной Ерцулие.

— Ты поедешь со мной, — властно заявил Мануэль. — Ты станешь Мамбо, и белые будут лизать твои ноги. Так делала великая Мари Лаво. Ты черная снаружи и изнутри, как я. Только мы с тобой можем понять друг друга.

Мануэль осторожно спустил с плеча Грини лямку мешковатого сарафана.

Гриня не слышала зазывного шепота, не обращала внимания на все более настойчивые объятия барона Самеди. Она напряженно всматривалась в речной туман, в котором тонул правый берег Прорвы.

Костры догорели и рассыпались в сизый пепел, жертвенные куры были зажарены и обглоданы до костей, а опившееся, вывалявшееся в глине воинство спало вповалку в прибрежных кустах. Маленький остров был изгажен, завален битыми бутылками и покрыт черными язвами пепелищ.

Мануэль, по нужде удалясь в кусты, под звук падающей струи совещался с Борькой.

— Шухер наведем… Чем больше шуму, тем лучше. Твоя фотка во всех газетах будет. В Москву со мной поедешь «быком». Мне преданные люди нужны.

— Только ты это… Гриньку-то не очень… Я на ней жениться хочу…

— Слушай, а ты продай ее мне. У тебя в Москве таких десять будет. Бля буду, то есть слово барона Самеди… Мы ведь с тобой кореша.

Борька мялся, обиженно сопя. Уютные, выстланные травами укрытия Заячьего острова были совсем рядом, а Москва таяла где-то золотистым миражом.

— Тысячу! Тысячу баксов тебе даю.

— Да ты чо, такая девка, она знаешь, сколько стоит!

— Ну, как хочешь… Она уже согласилась со мной ехать, а тебе — хрен.

— Ну ладно, даешь кусок, только без дураков.

Ближе к рассвету, стукнув клюкой в потолок, Егорыч разбудил спящего на сеннике Алексея:

— Никак на Заячьем поселковые гуляют. Поди, сынок, посмотри…

Ежась от утреннего холода, молодой лесник торопливо оделся. Обуваясь, он слишком резко дернул кроссовку, и подошва отвалилась до середины ступни. Материться его отучил старик, и, крякнув с досады, Алексей подхватил берданку и побежал к Прорве босиком.

Чистейший девственный лужок на берегу тихой туманной Прорвы был вытоптан. Метрах в ста на островке колготилась вымазанная глиной подвыпившая компания. На берегу не осталось ни одной лодки, до песчаной косы далеко, а вплавь с одной рукой не добраться.

— А ну заканчивай шабаш!!!

Алексей дважды пальнул в воздух.

Выстрел разбудил остров. Отовсюду, словно духи земли, поднимались темные угрожающие фигуры.

— Сколько же их тут, е-мое-е, — прошептал Алексей и перебросил берданку за спину.

Увидев парня в фуражке лесника, островитяне радостно зашевелились, радуясь новой потехе.

— Тащите его сюда, он не знает слов вежливости, — скомандовал Мануэль.

Отряд пьяных боевиков погрузился в лодки и двинулся к берегу. Борьке была получена дипломатическая миссия: «вырубить» лесника.

— Спокуха, командир, давай побазарим. — Борька вытянул руку, чтобы по-дружески облапить однорукого за костлявое плечо.

Алексей перехватил, дернул на себя и заломил мягкую, разболтанную Борькину руку. Борька взвыл и опустился на колени. Увидев бедственное положение главаря, ватага подхватила с берега увесистые камни, палки и по-звериному сторожко, по кругу стала обступать лесника. Удерживая воющего, скользкого от глины Борьку, Алексей попытался продвинуться к лесу, но резкий удар камня между лопаток сбил его с ног. Кулачный бой занял минут десять. Но силы были неравны, и воинам Мани все же удалось сбить лесника с ног.

— Утопить, утопить его! — вопил со своего помоста Мануэль. — Повелеваю…

Толпа островитян подняла кровожадный рев.

Никто так и не понял, что произошло. Новоиспеченный барон Самеди слетел с помоста и рухнул на головы подданных. Луноликая Ерцулие настигла его внизу и с яростью пантеры принялась кусать и терзать его светлость. Толпа освободила песчаную арену, где разъяренная фурия добивала поверженного барона. Такое проявление феминизма никого не оставило в стороне. За Гриню сразу же взялись яростно болеть русалки в глиняных колтунах вместо волос. Мужской элемент подбадривал барона. Скорченный Самеди харкал кровью на загаженный песок.

Борькина ватага оставила лесника и, подозревая стихийное восстание против новорожденного культа, срочно погрузилась в лодки. На глазах у всех Гриня сбросила грязный, вяжущий по ногам сарафан, и, сверкая смуглым телом, вошла в розовые рассветные воды. Темнокожая Афродита величаво вышла на том берегу, помогла леснику подняться и даже подставила ему свое божественное плечо. Толпа каннибалов зачарованно смотрела им вслед, ощущая высокий трагизм и даже эпичность этой сцены. Ковыляющий калека удалялся в сопровождении смуглого ангела. И оргия увяла, не дожидаясь приезда милиции и ОМОНа. В одночасье всем стало стыдно, скучно и холодно. Глиняное воинство Мани отмывалось в реке. Из кустов выходили помятые первобытные парочки и ныряли в кувшинковую заводь.

До этой трагикомической минуты Алексей никогда не видел Гриню. Эта почти нагая девушка с кожей цвета мореного дуба попала в ярынский лес с другой планеты. Они шли напрямик по зарослям иван-чая, ромашек и таволги, и Алексей украдкой поглядывал на ее тело в каплях росы и налипших лепестках, и она казалась ему дивной, залетевшей из африканских тропиков бабочкой. Так рука об руку красавица и чудовище дошли до заимки. Там Гриня приоделась в просторную рубаху Егорыча, подвязала мокрую гриву обрывком бечевки и вполне по-свойски уселась пить чай с малиной.

Глава четвертая

Сосуд искупления

В первом часу ночи Сашка выпуталась из влажной, измятой простыни. Духота сгустилась, как перед грозою. Лицо и грудь пощипывало и жгло. «Ох уж эти романтические герои…» Она погладила Илью по колючей запавшей щеке.

В темноте спальни линза огромного аквариума фосфоресцировала, как кошачий глаз. Японские карасики метались, беспокойно обмахиваясь плавниками, словно им тоже было жарко. Сашка жадно вытянула остатки сока и вышла на распахнутый балкон. Внизу простиралась пересыпанная огнями бездна. Сашка раскинула руки навстречу грозе.

Над городом собиралась гроза, тьма подрагивала от бесшумных вспышек. Глухо, лениво зарокотал гром. На горячее лицо брызнули крупные капли. Ветер нес запах ливня и горечь сорванных листьев.

«Единственной любви всегда предшествуют знаки», — всплыло в памяти. Откуда это? Может быть, нашептал ночной ветер?

По маминым наущениям Сашка довольно долго для современной девушки берегла девичество, ожидая прекрасной любви.

Два месяца назад она со счастливым испугом приняла предложение едва знакомого ей «великого и ужасного» Бинкина, и они поспешно, словно скрываясь от погони, улетели на десять сказочных дней в Истрию.

Сашка впервые была за границей и сразу потерялась среди обрушившихся на нее впечатлений. Истрия благоухала лавандой, хвоей и винно-терпким одеколоном Ильи. Лагуны, пещеры, бухты, сосновые леса, десятки плавающих в лазури островков.

Несколько дней они путешествовали, постоянно перебираясь с места на место, не в силах остановиться. Сашка таяла от неведомых ожиданий и терпеливой близости Ильи.

Они провели ночь на катере в Адриатике под пляшущими звездами, они ночевали в небольших отелях, у крестьян в горах, пока Илья не снял роскошный номер в Врсаре. Больше недели они спали вместе, но ни разу не были по-настоящему близки. Сашка боготворила Илью и была уверена, что именно так бывает при возвышенно-прекрасной любви. О некоторых странностях их отношений она не догадывалась, в силу своей почти идиотической невинности, сохранившейся до наших дней, наверное, только в Таволге Подлесной.

В первый же день Илья попросил, чтобы она искупалась голой. Островное безлюдье звало к райской раскованности, и вскоре она невинно, как растение напитывалась солнцем, но упорно отказывалась пойти на дикий пляж, которым славился Врсар, вероятно, еще с тех времен, когда после венецианского плена здесь останавливался Казанова и писал свои чувственные мемуары. Но, похоже, Илья решил в рекордные сроки истребить ее стыдливость.

Нудистский пляж показался Сашке лежбищем ластоногих. Немецкие и итальянские туристы, вповалку загорающие на белом, усыпанном сосновыми иглами песке, были весьма далеки от типажей итальянского Возрождения. Потупив глаза, Сашка шла в море, ощущая вокруг себя легкое смятение.

Истинные нудисты детски невинны и нелюбопытны, но не все загорающие голяком разделяли высокие идеалы движения. На следующий день Сашка решила остаться при своих «комплексах», болтающихся на тонких тесемочках спереди и сзади, и на дикий пляж не пошла.

К концу поездки она окончательно одурела от их странной незавершенной близости. Растерянная, потерявшая аппетит, она слушала, как внутри нее постоянно гудит туго натянутая струна. Волшебный торт, порезанный на десять ярких ломтей, неудержимо таял.

Ранним утром они переплыли на катере Венецианский залив и через три часа, держась за руки, уже разгуливали по Венеции. Илья нанял «морское такси» и показал ей казино, где за карточным столом умер великий Вагнер, и отель, где Чайковский творил свою Четвертую симфонию, дворец, где жил Байрон, Мост Вздохов и Домик палача.

В сувенирной лавчонке Илья купил Сашке подарок: загадочно усмехающуюся карнавальную маску из тонкого фарфора. Сашка примерила чужое узкое лицо и отчего-то представила себя мертвой, в пышном гробу, похожем на футляр из красного дерева.

На истертых до блеска ступенях площади Святого Мрака сидела яркая опереточная цыганка: смуглая старуха с ястребиным носом. Концы ее седых кос лежали в пыли. На платке между ее коленей были разложены рисованные карты. Илья немного знал итальянский, и Сашка поняла, что Илья просит цыганку погадать ей. Цепко взглянув на Сашку, цыганка несколько секунд испуганно моргала, затем, трясущимися когтистыми лапами сгребла карты и, подхватив юбки, исчезла среди туристов и голубей. Из ее несвязных восклицаний Сашка поняла только одно: «Дьяволо…»

— Что это с ней? — спросила Сашка.

— Да ничего особенного, старая ведьма боится полиции.

Солнце скрылось, рванул заполошный сырой ветер. Катер уносил их обратно в Истрию по бурному грозовому заливу. Потом был поздний ужин в древней римской башне, построенной при императоре Октавиане. Ночной ветер раздувал факелы, и под закопченными сводами плясали мрачные тени, кованые решетки и двери были как декорации для фильма «готических ужасов».

— В путеводителе написано, что в башне есть старинная комната, «зал любви». Пойдем посмотрим…

— Это музей?

— Что-то вроде…

Они спустились по винтовой лестнице, разглядывая каменную кладку, потом плутали по коридорам, пока не очутились в округлом зале. Растопленный камин обдавал жаром. На железных крючьях, вделанных в стены, висели наручники, металлические пояса, маски с прорезями для глаз, цепи, хлысты. Из мебели стояла только кованая, полная мрачного достоинства кровать. Все дальнейшее вспоминалось рваными кусками, сквозь боль и ужас. Всякий раз, когда память подводила ее к дверям с тяжелыми бронзовыми кольцами и огромным, торчащим в замке ключом, с Сашкой случалась короткая истерика.

Она очнулась утром в номере гостиницы под воркование голубей и стоны чаек. За распахнутой балконной дверью синело море, и резкий, пахнущий йодом ветер рвал занавеску. Четыре дня она провалялась в номере «Парадиза» опустошенная, разбитая. Илья ни на минуту не покидал ее, предупреждая всякое ее желание. Убаюканная, окутанная его любовью, она вскоре забыла свой ледяной сон, только на спине между лопаток внезапно обнаружилась крошечная, похожая на зубчатую корону метка. Илья уверил ее, что это, вероятнее всего, своеобразная аллергия на белые трюфели, и она легко поверила ему. В маленьком городке Виже, последнем на их пути, они решили пожениться.

Мир раскрывался перед Сашкой в стремительной феерии: любовь, путешествия, интересная работа, дорогие, нет, не дорогие, а роскошные вещи. В их оправе еще ярче расцветала ее красота, когда-то задумчивая и робкая, теперь победительная и даже безжалостная.

Она опоздала из отпуска ровно на неделю и, к удивлению своему, не только не получила взбучки, но в первый же день ее ожидало повышение в редакционном ранге и место главной ведущей в популярном ток-шоу. Зрелая метресса Алиса Палий волей-неволей была вынуждена подчиняться отвратительной соплячке.

Вернувшись из Истрии, они поселились в пятикомнатной квартире Ильи, на последнем этаже престижной высотки, и стали готовиться к свадьбе.

Поначалу ее удивляло, как придирчиво Илья выбирал вещи для их будущей жизни. Вся мебель, посуда и даже постельное белье были куплены «от Армани». Она сразу не смогла оценить этого факта, тогда Илья с терпением миссионера на берегах Огненной земли объяснил ей преимущество подобного решения бытовых проблем. Вскоре она убедилась, что он специально разыскивает вещи и технику самых дорогих и раскрученных мировых компаний. Она оказалась заброшена на другую планету и даже не пыталась совместить свое нынешнее «марсианское» бытие со скудным, залатанным миром, где прошли ее детство и ранняя юность. Она искренне пыталась перенять веру своего будущего мужа, понять ценность и необходимость всех этих забавных вещей, которыми Илья энергично наполнял их мирок.

За окном бушевала гроза, и рыбки сбившись в стаю, шептались о чем-то своем, безмолвно-рыбьем, когда Сашка вернулась под жаркое одеяло.

— Иди ко мне, — сонно промурлыкал Илья.

Она коснулась губами его шеи, еще раз вдохнув патентованный «аромат зрелого мужества», но сон не шел. Она тайком встала и голышом ушла в кабинет. Там она завернулась в словенскую шаль, почти пончо, расписанное алыми и черными цветами по белому тканому полю.

Илья считал «работу» ее второй страстью, первой, естественно, был он сам. В последнее время она была весела и неутомима, и казалось, безудержно счастлива. Но это было не так. На острие удовольствий что-то ломалось в ней, словно сосущий червячок просыпался у самого сердца. Откуда бралась эта угрызающая тоска, Сашка не знала.

Она включила «машину» и, подумав, раскрыла свой давний материал «Интервью Смертника. Остров Огненный». Файл был помечен девятым января этого года, и она еще ни разу не открывала его.

Вообще-то по всем законам жанра на остров Огненный должен был ехать Кеша, но он то ли слег с ангиной, то ли забился куда-то как сверчок — отсыпаться. И шеф, испытующе вглядываясь в нее сквозь толстые желтоватые стекла, предложил ей эту экзотическую командировку. На носу были рождественские каникулы, и сотрудники канала готовились рассеяться по теплым странам, горнолыжным курортам или, на худой конец, закатиться в сауну… А тут на тебе, почти полярный круг, куда Санта-Клаус не гонял своих оленей.

— Посетишь с рождественской миссией знаменитый «пятачок», колонию смертников на Новом озере. Она расположена в стенах бывшего монастыря, километрах в пятидесяти от Кириллова. Сделаешь репортаж о лагере: задушевные беседы с кумом, парочка жутких историй о тамошних сидельцах и обязательно интервью с каким-нибудь знаменитым монстром. За твою безопасность отвечает кум, он тебе и подскажет с кем разговаривать. Главное, чтобы тема душу царапала. Так сказать, суровая «острожная правда».

— Может быть, к Рождеству найдем что-нибудь повеселее?

— Твоя задача не веселить, а владеть умами и чувствами.

— Тогда что-нибудь возвышенное, вечное…

— Дурочка, что может быть долговечнее болезненно-страстной тяги человечества к ужасному. Демократия узаконила право человека на выбор, и в первую очередь на неограниченное потребление «клубнички».

— И утвердила «Диктатуру Дурака». — В приватном разговоре с шеф-редактором Сашка могла допускать любые вольности, чем и пользовалась беззастенчиво.

— Деточка, не я придумал этот мир, в котором все так перемешано. И кто мы в этом мире? Обычные пекари, мы доставляем людям хлеб развлечений.

— Отравленный хлеб?

— Это с какой стороны посмотреть. Страх и либидо — последние из священных чувств. Поэтому так будоражат обывателей половые преступления: изнасилования, кастрация, некрофилия. Твоя задача — щекотать нервы обывателей, чтобы твой репортаж, а главное — имя запомнились надолго. Запомни, деточка, если газетная статья выводит из равновесия, ее автор обязательно станет знаменитым и разбогатеет.

* * *

Всю дорогу от Москвы до Вологды, а там километров семьдесят до Кириллова Сашка изучала словарь блатного жаргона. Оказалось, напрасно. Именно этой стороной своей подготовки ей блеснуть не пришлось.

Машину съемочной группы укачивало на сугробах. Но на берегу Нового озера микроавтобус пришлось оставить. До острова группа добиралась по хлипким, вмороженным в лед мосткам, на плечах тащили оборудование. Посреди заснеженной озерной пустыни темнели старинные стены из осыпающегося кирпича, за ними — невысокие церковные главки с синими куполами.

Приезд журналистки оказался настоящим рождественским подарком для администрации лагеря. В разгар зимы, когда над севером висит тьма и каждое утро снега насыпает по дверную ручку, «свеженькие» попадали сюда в основном поневоле.

— Александра Романовна, милости просим. — Кум был неожиданно молод. Его залихватские рыжеватые усики и смышленый, расторопный вид сразу понравились Сашке.

— Скажите, Сергей, а отчего начальника по воспитательной работе «кумом» кличут.

— Так это исстари ведется. Кум зека «сватает», иначе, «склоняет».

— К чему склоняет?

— Не к чему, а куда. На свою сторону, на помощь администрации.

В монастырской трапезной, она же столовая «абвера», затевался банкет. Жареные гуси, которыми славилась эта озерная местность, пролетели под самогон мелкими пташками. Съемочная группа продержалась дольше офицеров-охранников, но и она пала в неравной схватке с начальством лагеря. Кум не пил, с легкостью идя на эту жертву.

Из жарко накуренной трапезной Александра, улучив минутку, выскочила на каленый мороз. Уже стемнело, в небе перемигивались крупные северные звезды. «Как есть с яйцо лебяжье…»

Округа дремала, убаюканная лунным светом. Крупные снежинки зеркально играли под синей луной. Все земное безобразие и неопрятность украсились искристым кружевом, и мир выглядел торжественным, приготовленным к тайне. В звонкой ледяной тишине едва слышно шуршали звезды, а на земле потрескивали промороженные до самой сердцевины бревна.

Сашка глубоко вдохнула, выгоняя налипшую в горле табачную скверну.

— Александра Романовна, ку-ку! — Кум игриво накинул на ее плечи новехонький «лагерный» тулупчик и участливо спросил: — Не устали? Наверное, думаете в душе — офицерье, примитив… Но и здесь люди живут. Я, между прочим, три курса областного заочного закончил. И вообще мне повезло: жена умница-красавица, сыну уже год. А летом у нас красотища! Озеро рыбное. В лесах — грибы, клюква, морошка, княженика. Чем не жизнь! И на зоне — порядок. Может быть, жестокий, но порядок. Сидят пожизненно. У нас тут одни одиночки. Так что никакой братвы. Зона строгая, красная. Для осужденных из числа инвалидов есть отдельный корпус. Одно плохо — сырость. Весной в половодье у нас из камер можно рыбу удить, вода из подвалов не уходит, оттого и плесень по стенам. Сами увидите. Условия, конечно, не сахар. Но за всю историю лагеря еще никто не сбежал. А среди заключенных, знаете, как этот лагерь зовется? «Глухая могила».

— Жуткое название. Откуда такое?

— Не знаю, может быть, оттого, что умерших хороним здесь же на острове. И без гробов, в черном целлофане…

— Нельзя же в целлофане, он ничего не пропускает.

— И вы туда же… Душа, энергия… Приезжал к нам тут батюшка из Кириллова, про душу толковал, только здесь у многих никакой души отродясь не было. И вообще, до Господа Бога еще достучаться надо, а за нарушение норм санэпидемстанция уже при жизни взыщет.

— Вы прямо как Пилат рассуждаете, — пробормотала Сашка. — Глядишь, и до прокуратора дослужитесь…

Ей внезапно стало зябко под полушубком. Глаза кума озорно блеснули.

— Что же только до прокурора? Можно и выше… У вас техника с собой? Ну, чтобы интервью записать?

Сашка молча показала диктофон.

— Давайте я вас по каморкам проведу, пока начальство в отключке. Самое интересное ухватим. Ждите меня здесь.

Сашка легко прочитала его чисто мужской азарт: показать столичной штучке, кто в казенном доме хозяин. Через минуту кум вернулся в обнимку с бутылкой. На дне ее плескалось с полстакана водки. Большой кусок жаркого был завернут в промасленную газету:

— Пойдем, Ляксандра Романовна. И нам есть что показать москвичам. На ваш выбор: Козлов — маньяк-педофил; Тяп-Ляп — серийный убийца. Их бы по старому времени сразу в расход пустить, без ложного милосердия, а тут запрет на смертную казнь, весь Огненный под завязку забили.

Взяв связку ключей у сонного старшины, кум повел Сашку по коридорам.

— Этот сыч почти не спит. Говорит, заснуть боится. Кошмары его мучают. Обождите тут…

Кум вошел в низкую, облепленную запорами дверь, оставив Сашу в пустом гулком коридоре. Вскоре он вернулся, приглашая ее войти, но не в саму камеру, а в отгороженный решеткой предбанник.

— Ближе чем на метр не походите. Это устав, а уставы кровью пишутся. Я в коридоре постою, чтобы начальство вовремя отсечь.

Козлов сидел спиной к Сашке и торопливо уминал подношение кума. Хрящеватые сторожкие уши ходили ходуном по бокам сизого, наголо выскобленного черепа.

Сашка ждала, стараясь дышать тише. Рядом с дверью камеры она успела прочесть его «историю». На протяжении трех лет это существо держало в ужасе целую область. Тела девочек-подростков, изувеченных до неузнаваемости, находили каждый месяц. Самой маленькой из его жертв было девять лет.

Козлов вдруг обернулся, вытирая руки о засаленные штаны. Сонно поморгал в темный предбанник.

— Ты чего прячешься-то, сестренка, выходи, я на тебя хоть погляжу. Баб на суде в последний раз видел. Не бойся, не укушу. «Шахтинский маньяк», может, слыхала? — с надеждой спросил Козлов.

— Нет, не слыхала… Скажите, Дмитрий, вас здесь хорошо… кормят? Может быть, жалобы… есть?

— Нормально кормят. С воли регулярно «грев» гоняют.

У него был крупный яркий рот на бледном восковом лице и большие бледно-голубые глаза. Взгляд их все время плавал выше ее головы, и Сашке казалось, что если она встретится с ним взглядом, неминуемо погибнет от гнойной заразы.

— Ты напиши там, что я ни о чем не жалею. Я-то хоть три года пожил, как хотел, при полной свободе, а вы хоть и на воле, а всю жизнь, как смертники…

Козлов замолчал, уставившись на ее губы, и Сашка вздрогнула, словно по ее лицу ползла улитка, оставляя влажный, студенистый след. Она выскочила из камеры и встала, вцепившись в осклизлый косяк. Кум деликатно поддержал ее за локоть.

— Ну что, куда теперь?

— Не знаю. Противно. Где у вас тут туалет, тошнит…

— Там еще хуже затошнит… — со вздохом признался кум.

Она посмотрела на таймер. Доверительная беседа с Козловым заняла две минуты, не больше. Слишком мало, чтобы возвращаться с победой.

На одной из камер бросилась в глаза табличка: «А. Р. Чикидало». Сашку пробила дрожь.

— Что, и этот… здесь?

— Здесь, только к нему нельзя. Нет. Нет, не просите, Александра Романовна, я свое место потерять не хочу… Вот, взять, к примеру, этого кренделя. — Кум кивнул на «особую» дверь. — Загадка психологии. Несколько лет ждал смертного приговора в комфортабельной одиночной камере. Газетки почитывал. Интервью раздавал. А знаете, какая его самая любимая книга? Ни за что не догадаетесь: «Как закалялась сталь». Он, наверное, до сих пор и себя героем считает. Ну что, заглянем к Тяп-Ляпу? Это тоже своего рода знаменитость. Сколько душ загубил, следствием не установлено. Он, видишь ли, места позабыл, где прятал. Ой, да вам совсем плохо, Александра Романовна, давайте к «народному мстителю» заглянем, нам по дороге.

— С чем заглянем-то? Вон Козлов все съел.

— Да ему не надо. Он уже давно святым духом питается… Кстати, он тут старожил. Сколько помню себя, он тут всегда сидел. Только он в соседнем корпусе, где инвалиды свои бессрочные срока добивают. Мы туда по улице пройдем, заодно подышите.

— За что же его к вам отправили?

— Судя по выпискам из обвинения покуролесил он изрядно: по молодости в робин-гуды записался.

В инвалидном бараке среди промозглого холода нестерпимо воняло испражнениями и гнилью.

— Да-с, не санаторий, — развел руками кум и добавил: — Весной тут по щиколотку заливает. Крысы на потолке спасаются. Но среди здешних ходячих нет, сидят себе на коечках, поджав у кого что осталось, и ждут теплых дней. Свет у нас сразу после отбоя вырубают. Так что вы тут в интимной обстановке побеседуйте… Звать его Костей. Он у нас философ.

Кум сделал ударение на последнем слоге. Его распирало от игривой веселости, которая посещает всякого молодого, здорового, сытого человека.

Через высокое зарешеченное оконце в камеру сочился мертвенный лунный свет. К торцевой стене камеры был привален большой пухлый мешок, и когда глаза ее немного пообвыкли, Сашка разглядела сидящего на кровати старика. Голова его была повернута к лунному свету, словно он ждал какого-то знака от бледной опухшей луны.

— Ну, как там Москва-то, стоит еще? — Не поворачивая головы, спросил старик, едва кум скрылся в коридоре.

— А как вы догадались?

— Да это просто… Только не спрашивай, умница, на что жалуюсь. Ни на что не жалуюсь. Живу хорошо. Вы заметили, что здешние жители ни на что не жалуются и даже довольны. Мы довольны, что о нас забыли. Наши охранники томятся и спешат, а нам уже некуда торопиться. Я теперь отдыхаю после той работы, что на воле была. Сто варежек за смену стачать — пустяк, баловство. А мир человеческий везде одинаков, учитывая, что он всего лишь зеркало, где каждый видит лишь самого себя. Жалеешь меня? Не надо… Мне здесь хорошо. Я веду жизнь спокойную, уединенную, о которой на воле многие только мечтают. Ни в чем не нуждаюсь, а свою пайку отдаю голодным. Посмотри — вот моя келья. Ржавый потолок, сырые стены, гнилой матрас, стол, кровать — вот и все имение. Но каждая вещь в моем склепе, каждый камешек в стене, связан с другой земной вещью тысячами причин и следствий. Поэтому я — Царь. Царь мира. Мир весь передо мной, со мной и во мне. Сегодня мир сделал мне подарок — послал мне тебя, девушку с красивым, ясным лицом. Я давно ждал этого. Ты замужем?

— Нет.

— Любишь кого-нибудь?

— Еще нет.

— Полюбишь, обязательно… На вот, возьми…

Он с трудом повернулся, достал из-под матраса и протянул в ее сторону бумажный кулек. Сашка что было силы просунула руку сквозь прутья и уцепилась за край кулька.

— Ты разверни подарок-то.

В гнезде из мятой газеты лежали два блестящих кольца; мужское и женское, сделанные из расточенных гаек, и нательный крестик из двух наложенных друг на друга деревяшек.

— Деревянный крест — знак страдания. Кто любит по-настоящему, тот настрадается. А главный мой подарок глазами не увидишь. Я называю ее «призма вечности», она прозрачная, как алмаз «чистой воды», когда его в стакан с водой опускают. Она одного цвета с нашим миром, от того и не видна. Но если будешь смотреть на мир сквозь нее, избегнешь лжи, а значит, и смерти. Потому что смерть — ложь…

— Вы так необычно говорите. Я думала здесь, на острове встречу одичавших, позабывших нормальную речь людей. Я обязательно напишу о вас.

— Значит, в газету пишешь? Пиши… Только знай: слово чистое, как горний ключ, на труды великие дается… Работать надо истово, как молитву творить во славу России, и в каждое слово каплю крови своей добавлять.

— Ляксандра Романовна, закругляйтесь… Ищут вас! — поторопил кум.

— Вот вы о любви сказали, а что такое настоящая любовь?

— Настоящей любви всегда предшествуют знаки. Примерь кольцо-то, впору ли?

— Потом примерю. Начальство торопит.

— Вот беда какая, успеть бы… Нет, ты не записывай, только слушай… Лет десять назад я здесь в больничке лежал. А рядом со мной от чахотки человек умирал. Был он из Москвы. До тюрьмы работал мастером участка, проходчиком, московское метро строил. Расскажу, как слышал от него. Двадцать пять лет назад запасную ветку вели. К Олимпиаде спешили, по ночам работали, и вот в одну из ночей вблизи Красной площади от тряски выбило стену и открылся ход в подземелье. В ту пору он был на участке один. Набравшись храбрости, он полез в пролом. За стеной было что-то вроде лабиринта. В каждой из стен — небольшая замурованная дверь, и были открытые камеры, доверху набитые ящиками с древними книгами и свитками. Он видел пергаменты, книги величиной со стол, книги из темных деревянных дощечек, книги из медных листов. Пол был покрыт тончайшей пылью в несколько сантиметров толщиной, но дышалось там свободно. И самое главное: светло там было, вокруг горели лампадки, словно их только что зажгли, но от сквозняка они стали гаснуть одна за другой, и сколько он спички ни ломал, ни жег, не смог огня засветить. Пролом он наскоро заложил кирпичами. Утром собственноручно залил жидким стеклом и забетонировал.

— Почему он так поступил?

— Не хотел срывать темпов проходки: от этого зависели премии, на счету была каждая минута.

— Это могла быть библиотека Ивана Грозного, — задохнувшись, прошептала Сашка. — Ее ищут уже несколько столетий.

— Может быть, так, а может, и по-другому…

— А точнее указать место вы сможете?

— Где-то с краю Манежной площади, под старым кладбищем. Это он так говорил.

— Тогда, скорее всего подземелье уже стерто с лица земли, вернее с ее изнанки. Там сейчас огромный магазин.

Костя отдышался, было видно, что долго разговаривать ему тяжело и непривычно.

В коридоре многозначительно кашлянул кум.

— Из тайника он вынес только одну вещь — чашу из цельного прозрачного камня. Под чашей лежала довоенная немецкая ландкарта с фашистскими эмблемами — город Кенигсберг. С той самой ночи вся жизнь его исказилась и пошла под откос. Он сказал, что чаша и карта хранятся у него дома. За многие годы мук он понял, что чашу эту нельзя украсть или забрать силой, а только искупить… Перед смертью он все повторял, что грех его отпущен будет, если Грааль вернется…

— Вернется в подземелье?

— Не мне решать…

— Александра Романовна! — Кум умоляюще показывал на часы.

— Все, все, убегаю… Я вам что-нибудь пришлю, — пообещала Сашка Косте.

Но тут же подло подумалось, что нет, не пришлет, закрутится, забудет.

— Ничего мне не надо, голубка, — отпустил ее Костя. — Голос твой услыхал, посмотрел, и будет с меня. Подумай, по силам ли тебе… Если испугаешься, то лучше забудь наш разговор, и вот ведь, главное! Звали того человека Петр Митяев…

— Ложная тревога, — оправдывался кум. — Ну что, дернем к Тяп-Ляпу? Только вы уж и про нас не забудьте, пару-тройку строк черкните или на камеру запечатлите…

— Обязательно запечатлим.

— А что это у вас, Ляксандра свет-Романовна?

— Дары волхвов.

На выходе из казематов кум подмигнул Александре и радушным жестом пригласил в темную каптерку. Подкрутил лампочку под низким потолком, и тусклый качающийся свет превратил сухопутную кладовку в матросский кубрик. Вдоль зыбких стен каптерки, на стеллажах, колыхались коробки.

— Разве это подарки? Вот подарки! Выбирайте, Александра, вот оцените: самодельные ножи, ложки. Обратите внимание, на ручке — крестик. Вот резные иконы, наши умельцы сработали. Вот расписные стосы — игральные карты, нарисованы кровью. Смертники народ по-своему сентиментальный. А те, кто долго сидит, так, случается, и к Богу приходят, как говорится, «неисповедимыми путями». Некоторые стихи пишут, другие молитвы читают. Не побрезгуйте нашими подарками. Он ссыпал содержимое крайнего ящичка в мешок и протянул ей.

— Сувениры с Огненного дорого стоят.

На ночь ее отвезли на берег. Ехать было метров пятьсот, но кум разогрел мотосани и, вздымая серебристые волны, помчал Сашку к сонным огонькам на берегу.

Легенда об острове Огненном

— На острове нашем прежде монастырь был, — неторопливо рассказывала хозяйка, опрятная старуха в темном вдовьем платке. — Остров-то наш Красным звали. Старец Кирилл Езерский его зачинал. Перед смертию ему видение было, будто остров весь в огне пылает, и пламя стоит от земли до неба, а из огня вопиют грешные души.

Знать, таков промысел… Всякому дано огнем очиститься, да не всякому чище звезд небесных воссиять…

Хозяйка по-северному окала, словно песню старинную выводила, и часто крестилась в сторону темного киота. Розовый светлячок лампадки шевелил крыльями, и Сашка с удивлением видела, что хозяйка вовсе не старуха, а крепкая баба-сороколетка, — таким светлым и ровным было ее лицо.

«Настоящей любви всегда предшествуют знаки…» В их с Ильей любви не было ни таинственных знаков, ни роковых предопределений, а может быть, комфорт и обилие «качественных ощущений», которые так ценил Илья, заслонили этот романтический, будоражащий «звездопад». Сашку царапнула обида, словно ее нагло обсчитали в ресторане. Будь она чуть старше и опытней, она бы знала, что даже в самой благополучной женской жизни выпадает не так уж много мгновений пьяного счастья, когда сердце поет туго натянутой струной. Этот краткий миг земного триумфа знаком животным как шалое вешнее ликование, а растениям как томительный зуд цветения. Нет, она не права в своих капризах, Илья делал все, чтобы сделать их отношения яркими, как рекламный разворот в журнале.

* * *

— Закрой глаза…

Разнеженная сном, она крепче прижмурила глаза. Илья коснулся ее руки, распрямил безымянный палец. По пальцу вниз скользнуло кольцо, его тяжесть и холод разбудили Сашку. Она села в постели: на ее руке играло зеленоватое пламя. Тонко ограненный камень отбрасывал яркие прозрачные блики: «Как у Саши перстеньки — на болоте огоньки…» — сложилось само собой. Илья устроился рядом. Обнимая ее за плечи, он тоже любовался кольцом.

— Камень очень редкий, но это только залог. На «бумажную» свадебку я подарю тебе маленький спортивный самолетик или воздушный шарик.

Сашка смущенно ткнулась носом в его шею.

— Какое красивое! Наверняка страшно дорогущее…

— Не думай об этом, Сантик, думай, как будешь благодарить…

После душа и плескания в джакузи времени на завтрак почти не осталось. Пока они праздновали день рождения Натана, мама Ильи, Эдит Матвеевна, навестила их «суперберлогу», навела порядок и оставила большое блюдо домашних пирожков. Глядя на то, как Саша запихивает в сумку шмат немецкой ветчины, маслины, пирожки и пакет с апельсиновым соком, Илья проворчал:

— Ты лопаешь, как солдат-первогодок…

— Откуда ты знаешь, ты же в армии не служил.

— Ну, с таким редким заболеванием только на телевидение берут…

— Не жадничай, Илюша. Лошади и журналисты должны быть сыты. Это для Кеши, бедолага скорее всего опять ночевал в редакции…

— Сколько заботы о каком-то Кеше, а будущий муж загибается от одиночества.

Сашка запечатала игривое ворчание поцелуем, чувствуя, что рискует вообще сегодня не попасть на работу.

Часа через два подозрительно румяная она стояла перед шеф-редактором.

— Поздравляю, статья о вкусах «новых русских» понравилась заказчикам. Прошла на ура! — Шолом Олейхович сверкнул улыбкой, посматривая на Сашку поверх толстых роговых очков. — И когда ты все успеваешь?

Он артистическим жестом пододвинул толстый конверт. Мельком взглянув на ряд нулей, Сашка прикинула, что вполне сможет купить машину. Но почему-то не испытала обычной взрывной радости. Шолом Олейхович обиженно вздохнул, не получив полагающейся работодателю благодарности.

Прозвище «Шолом Олейхович» было придумано Кешей для Соломона Олеговича в саркастическую и недружелюбную минуту.

— Только знаешь, что-то ты стала очень серьезной. Все тебя гнет на «социалку». Горе «лишних людей», конечно, трогает. Репортажи из «горячих точек» способны испортить завтрак, но острые блюда приедаются быстрее прочих. Не надо расстраивать наших зрителей и читателей. Жизнь коротка и безрадостна, и единственный способ провести ее приятно и с пользой — это не задумываться.

— Соломон Олегович, мне нужен небольшой творческий отпуск. — Сашка замялась.

— Так-так… Ты что-то задумала.

— Да, хочу подготовить материал о московских подземельях.

— Не понял…

— Тема — поиск библиотеки Ивана Грозного, его утерянной либереи. Краткий экскурс в историю вопроса, встречи с историками, археологами, диггерами. Организация поисковой группы. У меня уже есть путеводная нить…

— Нет, вот самодеятельности, пожалуйста, не надо. Это никому сейчас не нужно.

— Но почему? Ведь это крупнейшее книгохранилище мира. Есть предположение, там до сих пор хранятся подлинники греческих авторов: Платон и Аристотель, древнейшие реликвии.

— Откуда в библиотеке Ивана Грозного взялись подлинники античных авторов? — возмутился Соломон Олегович.

— Сашенька права, — ввязался в разговор Кеша, — византийская принцесса Софья Палеолог под видом приданого привезла в Московию не только герб с двуглавым орлом, но и тысячи книг и христианские святыни, которые не должны были попасть в руки «неверных». Статус Третьего Рима, это вам не шутки!

— Манускрипты, летописи, древнейшие книги-связки наподобие «Велесовой книги», документы на греческом, латыни, санскрите…

— …и иврите… Ну и фантазерка! — перебил Сашку Соломон Олегович. — Я с вас смеюсь, как говорит моя тетя Соня. Занимайся-ка лучше делом. К вечеру нужен репортаж с улиц Москвы. На тему «Денег не бывает много». А лучше так: «На что нам не хватает денег?» И никогда не хватит. Ха-ха. И как всегда больше позитива. Никаких старух с протянутой рукой и рахитичных младенцев. Благополучный и богатенький «мидл класс» — именно он герой и законодатель вкусов нашего времени. И уж не знаю, как ты это устроишь, но чтобы человек десять застенчиво признались, что жить не могут без набора мягкой мебели из каталога «Армани» и туалетной воды «Кензо». И запомни: коньяк может быть только от Мартеля.

Сашка обиженно молчала. Репортаж о подземном супермаркете и денежных потоках был почти закончен. Но показывать его шеф-редактору она не станет. Это будет ее маленькая месть. В конце концов, она свободный человек, живущий в демократической стране, и может продавать свой талант кому заблагорассудится.

Об идеалах нации можно судить по ее рекламе. Заняв стратегический пост на Пушкинской площади, Сашка начала «отстрел». Заранее выбрав жертву, они с телеоператором на всем скаку останавливали разгоряченного «коня» и с двух сторон брали под уздцы. Тема, предложенная Шоломом Олейховичем, показалась ей вульгарной даже для москвичей. Вопрос ее звучал совсем по-другому: «Ваша заветная мечта». И розовое облачко опадало на землю вполне материальным градом человеческих желаний. За несколько торопливых минут она должна была залезть в незнакомую душу и наскрести несколько грошиков для себя.

— Ваша заветная мечта?

— … «Черный бумер купить»… «Ой, доченька, к внукам бы съездить в Миасс… Что не еду? Да билеты больно дороги…» «Чтобы все-все-все на Земле были счастливы…» «Ну какая мечта? Детей бы вырастить. Чтобы они работу хорошую нашли, своих детей вырастили…»

Любая, самая безобидная мечта открывала дверь в дурную бесконечность, ибо желания и претензии к «золотой рыбке» были противоречивы и неисчерпаемы. К вечеру Сашка поняла, что впервые не справилась с заданием и выдумать недостающие интервью ей не под силу. Просмотрев материал, отснятый на прошлой неделе, она окончательно пала духом. Еще этот парень, калека с ополовиненным лицом. Что-то шепчет остатками губ и упрекает глазами и пустым рукавом. К черту все гонорары, она больше не хочет быть рычагом гигантского комбайна, за рулем которого восседает дьявол. Злая и разбитая, она поплелась в редакцию. В витринах модных магазинов и супермаркетов пучилась взбесившаяся материя. Тварь поменялась местом с Творцом, и, перевесив его на зыбкой чаше весов, уже сама диктовала законы бытия.

Свет в редакции был погашен, но Кеша, видимо, ушел недавно. На ее столе белела записка.

«Нашел и переписал для тебя.

Кент».

Сашка включила компьютер и углубилась в чтение материала, который ей подготовил Кеша. Он назывался «Утерянные библиотеки Александрии».

…Задолго до христианской эры семь сотен тысяч наиболее ценных книг, написанных на пергаменте, папирусе, воске, а также на терракотовых табличках, камне и дереве были собраны со всех частей древнего мира и помещены в специально приготовленное для этого здание в Александрии. Это волшебное хранилище знаний было уничтожено тремя пожарами. Уцелевшее от пожара, устроенного Цезарем (это знаменитое сожжение было устроено, чтобы сжечь вражеский флот в гавани), погибло около 389 года н. э. от рук христиан согласно эдикту благочестивого императора Феодосия, приказавшего разрушить Серапиум, храм, посвященный Серапису, в котором хранились древние книги. Этот пожар, судя по всему, погубил библиотеку, преподнесенную Марком Антонием Клеопатре. Но есть свидетельства, что не все свитки и манускрипты, пропавшие в пожарах Цезаря и от рук разрушителей в 389 году, а также уничтоженные по приказу арабского военачальника Амру, на самом деле погибли. По всей вероятности, спасенные книги были спрятаны где-то в Египте и в Индии. Есть вероятность, что часть из них попала в библиотеки византийских царей и в хранилища греческих монастырей. Так, греческий монастырь Полихрон, означающий «многомудрый» был духовной колыбелью Константина-Философа, известного как Кирилл Просветитель. Не из книжных ли хранилищ Полихрона была вынесена русская грамота? Из «паннонского жития» святителя известно, что во время миссии в Хазарию Кирилл видел книгу, написанную русскими письменами. Это было в Корсуне, нынешнем Херсонесе. После того как в 1453 году пал Константинополь, сокровища Полихрона и византийских царей могли быть переправлены в Москву, Третий Рим. Но до тех пор, пока древние источники не будут найдены, современный мир останется в неведении относительно великих философских и мистических истин.

«Дерзай, Сандра!

Кент».

Сашка очнулась, чувствуя, как громко и грозно стучит ее сердце, словно внутри нее проснулась и расправляла крылья вещая птица. Может быть, весь ее короткий путь и невероятное везение, встретившее ее здесь, в Москве, было лишь ступенью к главному: удивительной, бесценной находке, которая ожидает своего часа в подземельях у Кремлевской стены?

Любая тайна жаждет быть раскрытой. На старинных «философских» гравюрах рядом с книгой художники изображали песочные часы, как намек, что время раскроет тайну закрытой книги. Сашка радостно волновалась при одной мысли о тайном книгохранилище. Воображение рисовало ей сотни древних рукописей, ведь и «Слово о полку Игореве» было найдено, вернее обретено случайно в стенах Псковского Мирожского монастыря. Полуистлевший свиток был выкуплен у пропойцы-сторожа. Скрытная Клио, муза истории, умалчивает о «цене» рукописи.

Несколько месяцев, прошедших после посещения острова Огненный, Сашка потратила на розыск следов земного бытия Петра Митяева. В редкие свободные вечера она объезжала столичные и областные адреса Митяевых. Сегодня ей предстояло посетить очередную квартиру, и что-то подсказывало ей, что на этот раз попадание будет «прямым». Ее путь лежал в убогий спальный микрорайон с названием Метрогородок. Пригородный поселок с таким названием возник еще до войны, в том месте, где зеленые волны Лосиного острова разбивались о пустыри, городские свалки и «нахаловки». Путь был дальний, и Сашка, чтобы сберечь время и не трястись на разболтанном трамвае, вызвала Илью.

— Будешь «брать на калган» честных граждан? — скептически поинтересовался Илья.

Он остался в машине, а Сашка, сверив адрес, поднялась на третий этаж обшарпанной трущобы.

— Здравствуйте, извините за беспокойство, — привычно бормотала Сашка, — я разыскиваю родственников Петра Митяева.

Если замок не щелкал перед ее носом в первые секунды, то, как правило, следовали робкие намеки на возможное наследство или завещание троюродного дядюшки.

На этот раз ее пропустили без вопросов. Испитой, с опухшим сизым лицом, но при этом трезвый дядька в трениках с оборванными штрипками проводил ее в комнату. Узнав, что она журналистка, искренне обрадовался:

— Вот и о Митяеве вспомнили. Сколько я спорткомитету золота добыл… Хоть бы кто-нибудь приехал, спросил: «Как живешь, Митяев? Не надо ли чего?»

Оказалось, что перед Сашкой восседает не кто иной, как сам Георгий Митяев, мастер спорта и чемпион юниорского класса. Под рваной майкой и штанами с лампасами корчилось некогда атлетическое тело бывшего чемпиона. Жора оказался прямым потомком узника, умершего на руках Кости от туберкулеза.

Извиняясь за свой непрезентабельный вид, он рассказал, как когда-то чуть было не стал чемпионом России среди юношей по спринту, но древний змей-искуситель нагнал его и ужалил в пяту. Победоносной борьбе с зеленым змием помешала нестойкость натуры, вытекающая, по мнению Жоры, из уголовного прошлого его отца.

— Медали, кубки… Все потерял, все, — разводил он руками на обшарпанные стены. — Ничтожный я человек.

— А что, Жора, пожалуй, можно было бы и статью про тебя написать, в Госкомспорте бы прочли, вспомнили бы о заслуженном человеке. И фотографий нащелкать с медалями и кубками. Ты кому их продал-то?

— Да не продал я, а отдал на хранение, — заговорщицки подмигнув, сознался Жора. — Будут деньги, сейчас же выкуплю. Бабулька тут у нас есть одна, Алена Ивановна. Зелье по ночам варит. Настоящий паук, все под себя, в свою паутину. А мы, как мушки барахтаемся, последнее ей несем. А она только зубками: хрусь-хрусь.

— Сколько нужно денег, чтобы все выкупить?

Выразительные глаза Жоры загадочно блеснули.

— Да немного, совсем немного. По-старому выходило… Ну короче бутылок пять первача…

— Ну так пойдем, выкупим.

— А вот этого не надо! Она чужих не пускает. Дай денег, сестренка, я сам к ней сбегаю.

Через полчаса Жора явился с позвякивающими сумками.

— Не отдает, сука, — проскулил он. — Так я и затарился с горя.

— Где она живет, эта Алена Ивановна?

Жора неопределенно махнул рукой.

— Илюша, выручай, — Сашка связалась по мобильному с Ильей. — Сумеешь охмурить Алену Ивановну?

— Это ту, которую Раскольников кокнул, так и не сумев договориться?

— Кто там? — раздался из-за двери хриплый старушечий голос.

— Акция «Чистый хлам! А теперь мы идем к вам», — слащаво пропел Илья, им же выдуманный слоган.

Похоже, реклама вышибла у населения последние мозги. Две соседние дверки чутко приоткрылись, а из нужной им пещеры высунулась вяленая старческая головка. Отжав плечом хлипкую дверь, Илья вломился в квартиру самогонщицы. Сухонькая, как ящерица, старушонка шмыгнула в комнату и заняла оборону.

— Милиция, обыск! — завопил Илья. — Капитан Мормышкин!!!

Смахнув на пол остатки вечерней трапезы, он уселся за стол и взялся за «протокол»:

— Значится, так, содержание притона, самогоноварение, статья такая лет на пять потянет. Ну что ж начнем, прошу понятых, начинаем обыск с конфискацией.

Самогонщица, всхлипывая, вышла из укрытия, всем своим видом сдаваясь на милость Ильи.

— Давай, бабуся, выкладывай нажитое неправдами, у несчастных людей отторгнутое за самогон и прочую гадость. Товарищ лейтенант, — он подмигнул Сашке, — осмотрите квартиру, оцените государственный ущерб.

Сашка прошлась по гнезду самогонщицы. На облупленном чешском серванте скопом дремали пропыленные спортивные трофеи, но резной чаши среди них не было.

Сашка вернулась на кухню и отрицательно покачала головой.

Илья приступил к давлению на преступницу. Известно, что арабские захватчики, чтобы досадить побежденным персам и всячески унизить их, мучили и убивали их собак, священных животных Заратустры. Злодеяния Ильи намного превышали самые изощренные фантазии завоевателей всех времен и народов. На глазах потрясенной самогонщицы он выливал в канализацию священную сому, прозрачную, как слеза ребенка, и наверняка оплаченную той же неискупимой слезой. Одну за другой он срывал с уже разлитых бутылок крышки и выливал содержимое в раковину. Старуха глотала немые слезы.

— Говори, старая ведьма, где кубок ручной работы, который тебе заслуженный спортсмен показать принес. Только не говори, что у тебя его нет.

Поскуливая от огорчения, Алена Ивановна полезла в кладовку, и вскоре из мерзости запустения возник тщательно сберегаемый предмет.

Это была чаша из бледно-зеленого камня, похожего на прозрачный оникс. Точеная ножка в виде яйца, обвитого змеем, поддерживала цветочный венчик из пяти крупных лепестков. По широкому ободу чаши и круглому основанию вился орнамент-вязь из переплетенных букв. Стекловидный камень был обработан с невероятной тонкостью.

Сашка с невольной дрожью взяла чашу в руки. В ее ладони легла благородная тяжесть. Чаша была не выточена, как думала Сашка, а словно отлита из цельного камня. Сашка не сомневалась, что держит в похолодевших руках одно из сокровищ Древнего мира.

Илья едва слышно присвистнул и решительно вынул чашу из ее рук.

— Вот это да! Ну, Сантик, прости, что не принимал тебя всерьез, мой маленький доктор Шлиман в подмокших штанишках.

Он сорвал с Сашкиного плеча фотоаппарат и сделал несколько снимков квартиры, чаши и прикрывающейся от вспышек старухи.

— А теперь рвем отсюда, пока бабуся не напустила на нас чертенят.

Всю дорогу до дома Сашка держала Грааль на коленях, согревала стылый камень, но он так и не нагрелся, выпивая ее живое тепло. Тонкие электрические разряды покалывали ее руки и колени, и Сашке стало зябко среди духоты городского лета. Она поежилась, вспомнив, предвечное: «Да минует меня чаша сия…»

«Надо было заплатить Митяеву», — мелькнула тусклая и какая-то гаденькая мысль.

Прикрыв глаза, она впитывала холод древнего камня и представляла себя жрицей, держащей на коленях чашу страдания и искупления, а может быть, книгу бытия, где страницы писаны огнем и кровью. Ей казалось, что в чаше дремлет таинственный разум и память. Посреди суматошного вихря жизни, где все в итоге оказывалось кратковременной иллюзией, «майей» древних философов, эта чаша была единственно реальной вещью. Ветер времени, сметший с лица народы и материки, пощадил сосуд искупления, и теперь чаша скрепляла своим существованием века и страны, великие и безвестные судьбы.

«Я же не спросила у него про карту», — от запоздалой досады Сашка прикусила губу. «Ну, ничего. Будет повод повидаться еще…»

На следующий день вдвоем с Ильей они выбирали новую спортивную машину. Остановились на маленькой юркой перламутрово-зеленой «японке». Блестящую игрушку тотчас же зарегистрировали, и уже вечером Сашка колесила по городу. Ей нравилось, что на нее обращают внимание, она казалась самой себе изящной штучкой, вложенной в дорогой футляр. «Иное расположение духа у сидящего на земле, идущего по дороге и скачущего на коне». Сашка сидела за рулем еще не очень уверенно, как амазонка в женском седле — выпрямив спину и вскинув грациозную головку.

Припомнив дорогу до Метрогородка, Сашка вырулила на Стромынку и поехала к окраине. Угрызения совести она собиралась загасить подарками Жоре. На заднем сиденье подпрыгивал элегантный спортивный костюм, фирменные кроссовки и сумка с провизией.

Летний вечер догорал смиренно и кротко. В тенистых двориках Метрогородка дремала звонкая тишина. Едва ступив в сумрак подъезда, Сашка забеспокоилась, закрутила носом, принюхиваясь: пахло бедой. В подъезде и парадном был разлит липкий смертный дух, словно где-то в жаркой духоте тлел неприбранный покойник. Чуя недоброе, Сашка взбежала на третий этаж, позвонила, и, не дожидаясь ответа, дернула ручку, да так и застыла в распахнутых дверях. В единственной комнате ровно гудели мухи, едко пахло аммиаком. Провисший труп Жоры болтался на крюке от люстры, под ним темнела зловонная лужа. Мертвенно-синий живот Жоры вздулся. За резинкой его приспущенных треников торчал уголок пожелтевшего картона.

Сашка выскочила из квартиры и понеслась вниз. Уже сидя в машине, позвонила Илье.

— Сейчас же дуй оттуда, идиотка! — взревел Илья.

Из дома неторопливо вышли милиционеры с понятыми из жилищного актива.

— Самогонщица-то умерла, — донеслось до Сашки старушечье воркование.

— Алкаши, которые у нее сивуху брали, пришли, а она…

Сашка долго колесила по окраинам, пытаясь успокоиться. Двое бывших «совладельцев» чаши были мертвы. «Тот, кто владеет Граалем, не может умереть», — вспомнилось ей что-то из средневековых поучений. И древняя грешница, и спившийся спортсмен были живы благодаря таинственной силе, удерживающей их на земле.

Вечером, набравшись духу, Сашка все же позвонила в милицию и, повинуясь гражданской сознательности, оставила свой домашний телефон.

На следующее утро Илью и Сашку разбудил настойчивый звонок в дверь. Искусственный соловей надрывался, пытаясь выдать трель милицейского свистка.

Сашка, подрагивая от утреннего холода и недоброго предчувствия, пошла открывать дверь. На пороге стоял замученный лейтенантик в летней рубашке с короткими рукавами. Руки у него были длинные и бледные, как стебли болотных растений.

— Ты все-таки звонила легавым, — прошипел Илья с ненавистью разглядывая милиционера. — Ну, пеняй на себя. В этой стране инициатива наказуема.

— Не парься, Илья. Позвони в редакцию…

— Чтоб не ждали, — проворчал Илья, натягивая джинсы, — ты хочешь, чтобы я отпустил тебя неизвестно куда с этим блюстителем.

— Батурина Александра Романовна? — зачитал лейтенант по измятому блокнотику. — Проследуйте в отделение для дачи свидетельских показаний.

Илья подвез Сашку и пешего лейтенанта до Метрогородка. Не теряя бодрой уверенности в себе, Сашка поднялась по ступеням в «следствие», по пути выискивая что-нибудь забавное, изобличающее непроходимую тупость «держиморд», над чем потом смогла бы всласть посмеяться в очередном опусе.

Илья первым вошел в кабинет с надписью «старший следователь И. А. Конюхов» и уселся напротив следователя, скрестив на груди руки.

— Рассказывайте Александра Романовна, как на духу, что занесло вас в этот злополучный вечер к Митяеву Георгию Петровичу, лицу без определенных занятий, да к тому же злоупотребляющему алкоголем? — Крупный человек с грубым землистым лицом типичного пролетария, казалось, не замечал Ильи.

— Если скажу, что сострадание, вы, конечно, не поверите…

— Разумеется…

— А что, собственно, случилось, командир, разве это не самоубийство? — развязно спросил Илья.

— Самоубийство, чистой воды…

— Тогда в чем же дело? — почти обрадовалась Сашка. — Знаете, я же костюм и кроссовки ему везла. Они еще со мной. Может, передать, пусть оденут…

Конюхов посмотрел на нее странными светлыми глазами и молча протянул фотографии.

Сашка вскрикнула и закрыла рот ладонями. На снимке у трупа Митяева отсутствовала кисть правой руки.

— Нет, нет, — замотала головой Сашка, подавляя приступ тошноты. — Когда я была там, у него были обе руки…

— Успокойся, Санти, тебя никто ни в чем не обвиняет. Господин начальник выясняет подробности. Кстати, я исполнительный директор медиа-холдинга Илья Бинкин.

Илья сунул визитную карточку почти в нос пролетарию.

— Господин следователь, я заявляю…

— Господ мы еще в семнадцатом году… — мрачно заметил пролетарий, — но, кажется, не всех… Ну ладно, разберемся. Когда вы оказались в квартире Митяева?

— Около шести.

— Значит, между шестью и одиннадцатью часами кто-то заходил в квартиру. Кстати, она была открыта?

— Да. Похоже, он ее вообще не запирал.

— На теле Митяева, точнее, в его спортивных брюках была обнаружена карта. Когда вы были в квартире, вы ее видели?

Конюхов положил перед Сашкой фотографию карты. Это была старинная карта, похожая на найденную в подземельях Орденского замка. И цвет, и старинная гравировка совпадали. На карте женщина в темном плаще со звездами держала ключи и раскрытую книгу.

— Нет, на нем была какая-то записка, может быть картонка, но я… — Сашка потерялась, подбородок ее дрожал и вода, предложенная Конюховым, лилась ей за ворот.

— Ну что, допрос закончен? — вновь напомнил о своем присутствии Илья. — Похожий случай отмечен в позапрошлом веке. Когда слуга нашел мертвого Баркова, автора бессмертного «Луки Мудищева», так на покойнике вовсе штанов не было, а записка торчала, как фитиль: «Жил смешно, умер грешно». Хватит мучить ребенка! Вы же видите, она ничего не знает.

— Успокойтесь, Бинкин. У вас еще будет возможность высказаться.

— Что вы себе позволяете? Я не оставлю вашего хамского обращения! — вскипел Илья.

— Ненавижу, — тихо сказал Конюхов, — все ваше лживое, прожорливое племя ненавижу… А еще мнят себя венцами творения, а сами — хуже лагерной вши. Народу мозги засрали и еще чем-то гордятся.

— О, вот это уже интересно! — Илья, похоже, не только не обиделся, но даже неожиданно обрадовался. Так может рассуждать только маргинал. Кроме всего прочего, этот тупица еще и крайне завистлив. Ему до соплей хочется уважения, комфорта, общества молодых и красивых самок, но у него ничего этого нет и уже никогда не будет. От досады и ярости он пытается куснуть тех, у кого это получилось.

— Психология хищной твари, — буркнул Конюхов куда-то мимо. — Весь мир хотите свести к собственным животным комплексам. И держитесь стаей, как шакалы, благодаря поддержке таких же выродков, потому что с нормальными людьми у вас уже давно ничего общего нет. Вы-то сами что делали вчера с шести до одиннадцати вечера?

— Это что, допрос? — взвился Илья.

— Так точно.

— Я был дома.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Моя невеста…

Сашка закивала головой, как пружинный болванчик, лихорадочно вспоминая, что Илья явился домой поздно ночью.

— Ну что, теперь вы вполне удовлетворились? — продолжал глумиться Илья.

— Не вполне. Позвольте записать ваши данные, господин Бинкин…

Илья беспокойно заелозил на колючем стуле. «Это ничтожество даже не догадывается, с кем разговаривает…»

Сколько помнил себя, он всегда мечтал быть известным, неприкасаемым, твердо знал, что создан для бурной жизни-игры и именно для нее так щедро оснащен природой. Так туарег создан для пустыни, а эскимос для жизни выше двадцать третьей параллели. Все, что было в нем яркого, заводного, — восприимчивость, природный артистизм, способность подмечать смешное и перенимать, переигрывать, имитировать, природная музыкальность и общительность — были отданы на служение успеху. И во все, за что бы он ни брался, он привносил частичку присущего ему скепсиса, тонкого яда и презрения, которого почти никто из сонных пролетариев по ту сторону экрана не замечал. Он чувствовал свой особый замес и гордился им. Но внутри неумолчно зудело, что он, Илья Бинкин, не имеет ни настоящего таланта, ни священного дара, кроме этой цепкости к мелочам, и беспардонного смехачества. Именно поэтому он выбрал и крепко удерживал возле себя Александру, все же побаиваясь ее неподвластной ему силы и чистокровной красоты. Он знал, что в тот день и час, когда она проснется от зачарованного сна, прозреет и разглядит его целиком, она брезгливо оставит его. Но гораздо страшнее, если однажды проснется «пролетарий» и поймет, как грубо и подло его дурачили.

Нет, ни во внешности, ни в характере Ильи Бинкина не было ничего демонического, но он искренне не понимал о чем идет речь, когда слышал воззвания к совести или, например, к стыдливости. Стыдливость он считал комплексом неполноценности еще с тех давних пор, когда начинал безвестным фотографом в захолустном городке Темникове. Именно там он познал любовь и первую женщину. Он припомнил, с каким трудом уговорил свою подругу сделать хотя бы одно интимное фото. Доводы были неотразимы: ведь он не просто фотограф, а влюбленный художник, и запечатлеть ее красоту было бы для него высшим счастьем.

А она и вправду была красива. Ему всегда нравился славянский тип, должно быть, тяга к смешению генов была заложена в природе его существа, как и тяга к разрушению. У нее была смугловатая атласная кожа, синие глаза, маленький ангельский рот, прелестная, едва развитая грудь и узкие, как у девочки-подростка, бедра. Ноги были худоватые, но длинные и безупречно стройные. Такая красота для захолустного Темникова была не благодатью, а скорее, наказанием. Подсуетившись, Илья выиграл конкурс на лучшую рекламу, объявленный крупной региональной строительной фирмой. На плакате обнаженная темниковская красавица, скромно потупившись, возлежала на огромном ноздреватом кирпиче. «Кладем на совесть!» — было выведено аршинными буквами.

Когда этот плакат появился на главной площади Темникова и на московской трассе, его подруга едва не покончила с собой, но, скорее всего, это ее мать так пыталась представить дело в суде, когда до него дошло дело, хотя Илья честно предлагал мамаше поделиться приличным гонораром. Из школы, где его любимая работала учительницей начальных классов, ей пришлось уволиться. Несколько месяцев она металась по области в поисках работы, пока не исчезла из города. Там, где вдоль дорог, среди приволжских степей и в селениях диких скифов сияло ее нагое тело, девушку молчаливо изгоняли. Илья тоже не усидел на месте и вскоре подался в столицу, прямиком на телевидение в отдел рекламы, где вскоре благодаря протекции дальнего родственника и небольшому стартовому капиталу расцвели и другие его таланты.

Вечером Илья и Сашка впервые крепко поссорились. Ей досталось за непослушание и самодеятельность, и темная тайна исчезновения правой руки Митяева как-то стерлась и поблекла за потоками оправданий и слезами примирения. Остался только легкий сквознячок в груди, словно через приоткрытую форточку уходило тепло, и в пустоте росла неотвязная тревога.

Глава пятая

Лестница в ад

Весь следующий день Илья и Александра гуляли по вечерней Москве, по ее роскошным и безлюдным магазинам. Они покупали все, что им нравилось, и еще то, что успевали подсунуть услужливые менеджеры. Их провожали почтительными взглядами, ими любовались, им, конечно же, завидовали.

Поужинать решили в японском ресторане. Сашка заказала себе рисовый конвертик с икрой летучей рыбы, Илья — рагу из осьминога и еще много разной еды с невообразимыми названиями.

— Глуп тот, кто ест суп из рыбы фугу, но глуп и тот, кто от него отказывается, — философствовал Илья.

Мясо фугу при малейшем нарушении рецепта становится смертельно ядовито, но рискнув его попробовать, истинный гурман никогда не жалеет об этом. Илья был тем самым гурманом, тщательно пережевывающим и смакующим деньги, роскошь, женщин, успех.

— Чтобы узнать вкус борща, не обязательно в нем вариться, — веселилась Сашка.

Уж она-то была уверена, что пройдет по зыбкому краю, не оступившись, балансируя над булькающей пропастью, срывая вздохи восхищения.

Набив животы экзотической пищей, они заглянули в боулинг. Сашка посылала мячи по полированному желобу и даже выигрывала. Мир вращался перед ней, как колесо фейерверка, рассыпающее во мрак яркие искры-мгновения. И она была в центре этого круговращения, в крутящейся воронке непрерывной радости, богатства, любви и обожания. Из-за тонированного стекла Илюшиного «форда» мир виделся совершенно иным, чем сквозь пропыленные, заплеванные окна поезда, который когда-то привез ее в столицу.

— Сейчас, малыш, я отвезу тебя домой, а сам вернусь на студию. У меня ночной эфир, — деловито предупредил Илья, поглядывая на часы.

Сашка смущенно шмыгнула носом, чтобы скрыть сдержанную радость. Ночной эфир Илюши был ей на руку. Она не представляла, как будет выкручиваться и объяснять жениху, почему среди ночи ей необходимо оказаться на задворках проспекта Мира.

Около полуночи она вошла в узкий двор-колодец вблизи Садового кольца. Зодиак обещал провести ее под Москвой «тропой Гиляровского», прогуляться по берегам спрятанной в кирпичный саркофаг Неглинки и вывести из «преисподней» в районе Боровицких ворот. Заброску готовили в «Саду химер».

В темноте шумел листвою парк. Поскрипывали деревья, в черном зеркале пруда подрагивали городские огни, где-то на Садовом кольце ревела сирена, будоражила нервы. Но весь знаменитый диггеровский «адреналин» был еще впереди.

В густом сумраке проступил угловатый мужественный силуэт. Сашка посветила фонариком в темноту. Метрах в десяти лучик уперся в широкую грудь Зодиака.

Он дружески чмокнул Сашку в щеку, приглашая ее примкнуть к трапезе. Рядом с ним на упаковочном ящике сидел неказистый человечек с острым, вытянутым вперед лицом. В лучах коногона его щетина искрилась, как медная проволока. Маленькие глазки смотрели живо и хитровато.

— Это и есть та самая? — прихлебывая пиво, он разглядывал Сашку.

— А что? Не нравится?

— Да, ничего…

— Познакомься, Саша, это Кобальт, ночью веселый гном, а днем секретный физик. Сейчас пивка засосем и двинемся. Ты еще по московской подземке не гуляла?

— Нет.

Было заметно, что Зодиак успел похвастаться своим знакомством с модной журналисткой и ему хотелось, чтобы она сразила Кобальта. Но она была глубоко равнодушна к собственному успеху, да к тому же еще и в том благословенном возрасте, когда на нее было достаточно смотреть и совсем не обязательно слушать.

Зодиак достал из рюкзака оранжевую «химку» на широких бретелях для Сашки, выложил на «стол» фонари, запас батареек, и сдержанно предупредил, что кое-где придется ползти «раком» по довольно неприглядным катакомбам.

— Не становись раком, если не хочешь чтобы тебя… — прогнусавил Кобальт.

Сашку передернуло.

— Зачем ты взял этого урода? — шепотом спросила она у Зодиака. — Договорились же вдвоем.

— В чародейских книгах, Сандра, написано, что гномы и кобольды дружелюбны к людям, но способны на злые шутки. Дорогу знает только он. Он умеет от ментозавров ныкаться, без него сразу же запалимся, — укротил Сашкин гнев Зодиак.

Забрасывались через откидной люк вблизи пруда. Этот городской водоем заполнялся водой из Неглинки. Высоко над водой темнели решетки для слива, в конце жаркого лета подземелье было почти сухим.

Узкий лаз в коллекторы на диггерском языке звался ракоходом. По ракоходу можно было передвигаться только на четвереньках. Едва удалось распрямиться, ноги зачавкали в густом желе. Его было выше щиколотки.

— Дерьмосброс, — буркнул Кобальт.

Разноокрашенный поток обгонял их, цеплялся за ноги яркими щупальцами. На приметном перекрестке они свернули в заброшенную с пятидесятых годов канализацию. Сливные коллекторы, люки, лесенки скобки, «гильотины» — опускающиеся решетки, все было безнадежно ржавым от полувекового бездействия. Примерно через километр начался старинный кирпичный тоннель, по-своему даже живописный.

— Ползем под Трубой, хотя, может быть, еще под Цветбулем.

В «химке» было нестерпимо жарко, да и желе изрядно пованивало, и Сашка запоздало поняла, почему подруги диггеров предпочитают дожидаться своих избранников «на берегу».

Вскоре романтический подковообразный ход сменился бетонным новоделом. Где-то рядом взревела вода, словно прорвало дамбу. Сашка невольно вздрогнула.

— Не бойся, это обычный водосброс, каждые пять минут срабатывает.

Подземные берега Неглинки оказались отделаны тротуарами. Над головой, раздвинув кирпичную кладку, свисали древесные корни. В весеннее половодье деревья пили тухловатую воду прямо из реки. Русло Неглинки по всей длине было изрыто отверстиями. Остатки древних труб при должном напряжении воображения можно было принять за норы гигантских крыс. Нет, это были всего лишь частные сливные канавы старинных домовладельцев.

— Рядом Госбанк, Сандуны. А эта труба прямо в денежное хранилище ведет. Люк там офигенно большой, стратегического назначения. Только в этом подвале круглосуточно ментозавры пасутся. А по этой канавке еще дядя Гиляй любил прогуливаться. Тоже был знаток преисподней.

— Ну что, привал? Пивка по баночке? — предложил Зодиак, найдя сухой уступ.

— Изнутри кремлевские холмы похожи на сыр, — прихлебывая пиво, пояснял Кобальт. — То и дело нарываешься на какое-нибудь капище. По галереям много народу шастает: менты, фээсбешники. Диггеры из враждебных кланов попадаются, случаются побоища. А по всему городу, ближе к поверхности, живут бомжи, так что ломик надо держать наготове.

— Это в каком смысле? — насторожилась Сашка.

— В смысле вовремя люк отбить, пока не запалились.

— А тут еще случай был. Закинулись мы в пустую штольню и незнамо какими путями попали на «объект». Шахта вроде ракетной. Все новое, выкрашенное, техники наворочено… Чуем, надо рвать. Сидим на дне штольни, притихли. А тут как сирена рванет: кто-то с перепугу рычаг задел, и вот на нас сверху лифт летит, махина… Мы несколько секунд на него смотрели, а потом, не помню как, оказался уже метров за тридцать. Чудом все зашкериться успели в какой-то отсек, потом от псов удирали. Они так натренированы, что ползадницы сразу откусывают…

Стоячий влажный воздух казался плотным на ощупь. Метров двести они шли «ближним горизонтом»: на уровне подвалов и теплоцентралей. Потом труба внезапно пошла под уклон. Круглые бетонные кольца были смонтированы не в стык, а в виде порогов, по которым с шумом прыгала подземная река. В качающемся свете фонарика можно было разглядеть и завсегдатаев подземелий. По стенам ползали крупные шелковистые мокрицы. Крысы веером сигали от качающегося света и успевали спрятаться в щелях. В сливных резервуарах, как саван, колыхалась белесая плесень.

— Никаких крыс-мутантов, говорящих грибов и амфибий я под Москвой не встречал, но радиоактивные отходы имеются. На этом месте счетчик обычно зашкаливает.

Пенистый поток, плавно обтекая препятствия, стремился в Москву-реку. Они оказались в районе Балчуга, и вдоволь налюбовавшись через боковой люк на яркие, пляшущие в воде огни, повернули в сторону Кремля.

— А еще случай был: из Московского зоопарка сбежала гигантская морская свинья капибара. Пол прогрызла и ушла в подземку… Размером она с небольшого хряка, морда кроличья, на лапах по три пальца. Где-то в плесени и в гнилушках извалялась, как есть крыса-мутант, хотя и не страшная. Ее один «монтерус» в потемках увидел, и с того, сказывают, заклялся пить что-нибудь, кроме кваса…

Ближайшие к Кремлю катакомбы были сухи и обитаемы. Под ногами похрустывало битое стекло. На стенах красовались монстры-граффити, под стенами истлевали черные кучки кала, изредка попадались лысые мумии кошек и собак.

— Это — цветочки, случается и на трупака наткнуться, — мрачно заметил Кобальт.

— Бомжи или криминал? — спросила Сашка.

— Всяко-разно… А теперь еще и сатанисты облюбовали несколько приличных залов. Тут главное вовремя оценить, кого больше, и действовать соответственно численному превосходству над противником. Месяца два назад, двадцать второго июня, лупили мы их здесь по-черному, никакие заклятья им не помогли. А вот эта гадость стала частенько попадаться…

Кобальт поднял с пола что-то похожее на дохлую мышь, понюхал. Сашка посветила фонариком: в руках у Кобальта болтался мешочек с длинным шнурком.

— Что это? — изумилась Сашка.

— «Гри-гри» — сувенир из ада, талисман ву-ду, — пояснил Кобальт. — Есть у них одно божество: «Лао заброшенных дорог». «Лао» — это дух, страшилище всего пантеона. Вот они и облюбовали подземелья. Это ты еще под Нью-Йорком не лазала, а я там был. Зрелище не из приятных. Между прочим, граффити — тоже их изобретение. Колдун собственноручно рисует на стене особые знаки и анаграммы. Без этого нельзя.

— А зачем им «гри-гри»?

— Порчу наводить. Черный колдун шьет мешочек из савана десятидневного мертвеца. В мешочек в чинном порядке складывают одноглазую сушеную жабу, мизинец с руки самоубийцы, кошачий глаз, толченые крылья летучей мыши, ну еще что-нибудь вроде крови голубя или печени совы. Главное, чтобы ингредиентов было не больше тринадцати. Кстати, я в своей лаборатории пытался исследовать этот феномен и ни черта не понял, но в вуду все это работает.

— Замолчи, Кобальт. Не пугай барышню… Ну что, еще раз привалимся? — спросил Зодиак.

Он был рослый и ему, несмотря на долгие тренировки, не хватало кислорода. В здешних подземельях привольно чувствовали себя только мелкие особи.

— Белые плантаторы как могли боролись с вуду, но от этого культ становился только более тайным и вредоносным. Чернокожие рабы привезли с собой на американский берег обычаи людоедства. Всех рабов крестили, но по ночам они собирались вместе, чтобы предаться гнусным, но до боли родным порокам. Кстати, куклуксклановцы зажигали крест не из любви к дешевым эффектам, а чтобы напомнить новообращенным христианам о Божьей каре.

— Ого! Паленой шерстью пахнет…

Зодиак осветил темный аппендикс, отходящий от главного ствола под прямым углом. В маленькой комнате-нише на вбитом между кирпичей крюке болталась обгорелая кошка. Сашка едва не закричала от ужаса. Она часто ловила себя на том, что животных ей жальче, чем людей.

— Ну, что я говорил… Вот уже до московских кошек добрались. Кто на очереди? — ворчал Кобальт.

Спотыкаясь, Сашка брела по подземелью; сводчатые потолки, кладка из бурого от времени слоистого кирпича… Воздух густой, прессованный, ватная тишина обжимает уши. Изредка стены едва заметно оживают, по ним пробегает дрожь: где-то рядом пролегает ветка метро. Из стен по капле сочится вода, оставляя ржавые потеки.

Через узкий пролом они спустились «этажом ниже». Это было «историческое» подземелье, вырытое в незапамятные времена и выложенное тщательно обработанным белым камнем.

— А так строили при Юрии Долгоруком. — Кобальт ощупал тесную без зазоров кладку. — Крепкий был хозяйственник. Все, что при нем, на тысячелетия сработано.

— Хорошо, что при том Юрии какого-нибудь Заруба не оказалось, а то бы до сих пор расхлебывали, — проворчал Зодиак и присвистнул, остановившись у глухого завала.

— А вот это уже новости, — прошептал Кобальт. — Недавно осыпалось… Туда Макар телят не гонял. Ну что, первопроходцы. Завал разбирать часа два. Придется поработать…

Завал разбирали медленно, стараясь не шуметь. Вынимали сгнившие доски, выкладывали вдоль стен старинные кирпичи. Вскоре ход был свободен. Но, вопреки ожиданиям, арочный коридор сузился, переходы, по которым они пробирались, напоминали лабиринт или церковное подземелье: повороты, высокие ступеньки, закомары для зажженных свечей. На полу лежал слой известковой пыли. Воздух разрядился, в коридоре появилось эхо, верный признак глубоких пустот. По бокам коридора стали попадаться замурованные ниши размером с низкую дверь. Это было то самое подземелье, о котором говорил Косте умирающий Митяев.

— Ну вот и пришли. — Поводя длинным носом, Кобальт обнюхивал подземелье. — Видишь кирпич? Это кирпичные камеры. Сначала в грунте вырубали камеру размером с небольшую комнату, а потом выкладывали изнутри кирпичом.

— Где мы сейчас? — Сашка даже испугалась своего шелестящего голоса.

— Вероятнее всего — под Манежной. С правого бока супермаркет, с левого — метро.

Впереди была глухая стена. Подойти к ней вплотную они не могли из-за груды осыпавшихся кирпичей и вывернутых балок древнего перекрытия.

— Судя по всему, замурованный царский тайник — прямо перед нами. — Кобальт громко зевнул. — Ты вообще чего хотела-то, когда лезла под землю?

— Проверить, действительно ли там что-то есть.

— Проверила, убедилась?

— Да.

Кобальт ощупал кирпичи.

— Придется вызывать сюда ученых дядек с портфелями, фээсбешников, журналеров со вспышками. Кстати, вы уверены, что нацмены не знают о тайниках? Отсюда до их магазина рукой подать.

— Не мути, Кобальт, — осадил его Зодиак. — Коридор осыпался недавно. Мы первые сюда вышли. Значится так, десятую долю клада берем себе! До конца жизни хватит. Давно мечтал обследовать Босфорские пещеры, керченские каменоломни, а там, чем черт не шутит, махну на какие-нибудь острова.

Зодиак смахнул со лба темную от пота и пыли прядь и победоносно оглядел подземелье.

— Хрен ты получишь, а не десятую часть. Ты же ничего никому не докажешь! — прошипел Кобальт.

— Да, такую стенку только взрывать, — мрачно констатировал Зодиак, обследовав кирпичный тупик.

— Кладку можно инфразвуком разрушить. Но для начала можно рискнуть провести разведочное бурение.

Вплотную подползти к кирпичной стене мог только один человек. Кобальт ужом ввинтился в узкую нору между рухнувших балок. Из-под них торчали только его резиновые подошвы.

— Который час? — из норы донесся глухой шелест.

— Пять минут третьего.

— Попробую проткнуть кладку «подзорной трубой».

— Валяй, Кобальт.

Провозившись около часа, Кобальт высверлил в кирпичах дырку, потом завел туда гибкую трубку-гусеницу, состоящую из множества металлических сочленений. Внутри трубки располагалась подсветка и сложная система зеркал, так что Кобальт мог озирать то, что творилось за перегородкой.

— Все, рвем отсюда. — Кобальт вывернулся из норы. Кирпичная пыль сыпалась с его головы и плеч. Пряча глаза, он судорожно запихивал в рюкзак оборудование.

— Что там было?

— Живые мертвецы…

— Ты ошизел?

— Ошизеешь тут, мать твою за ногу! Прямо за стеной товарищ Сталин сидит, трубочку раскуривает: Ты что, — говорит, — Кацо, спятил?

— В Царской библиотеке? — Ничего не понимая, Сашка пыталась заглянуть в нору под балками.

— Какой, на хрен, библиотеке царя Гороха? Если хотите жить, рвем отсюда…

Они уходили по подземелью другой дорогой. Вскоре через заброшенный коллектор с выломанной решеткой спрыгнули в широкую ржавую трубу. По стенам болтались ошметки высохших водорослей. В растрескавшейся тине скалилась падаль. Кобальт подергал носом:

— Мылом воняет. Неглинка рядом. Выйдем у Сандунов.

Они выбрались в глухом дворике позади помойных баков. Зодиак прятал глаза.

— Ну что, разбегаемся? Я в такие игры не игрок. Предлагаю плюнуть и забыть. — Кобальт запихивал в рюкзак изодранную «химку».

— Что там было? Я засечки оставил, если что могу один туда вернуться.

— Иди-иди, мальчик-с-пальчик! Хочешь знать, что я там видел? Оружейный склад и целую гору взрывчатки!

— Но об этом нельзя молчать! — трясущимися губами пролепетала Сашка.

— Ну и дура! — вызверился Кобальт. — Ну не было там ничего, не было! Наврал я! Наврал! Только больше я туда не пойду. А без меня вы там заблудитесь или вас пристукнут. К тому же дырку от «гусеницы» обязательно заметят. Я не хочу валяться с отрезанной башкой.

— Да, ну и каша заварилась… Дело опасное, но лично я сдаваться не собираюсь…

— Ну и дуй отсюда пешком на Лубянку, пионер, может, медаль дадут.

Дома Сашка сразу наполнила ванну. Вода с плеском заливала черную ракушку джакузи, и тело покрывалось серебристыми нарзанными пузырьками. Стуча зубами от нервного озноба, она принялась оттираться губкой, всеми силами изгоняя едкий запах сточной канавы. Она яростно скоблила щеткой зубы, несколько раз, до скользкого скрипа прополаскивала волосы. Если бы могла, она так же прополоскала и оттерла свои мозги и память. Лучше не знать всего этого, жить без мыслей, без чувств, без памяти, как счастливое насекомое, бабочка-поденка, не ведающая унылой осени и зимнего умирания. Да и какое ей дело до какого-то оружия в подземельях. Она там не была и ничего не видела…

А что, если Кобальт ведет двойную игру и, увидев сокровища царской либереи, решил застращать их оружейным складом на подступах к Кремлю?

В прихожей надрывался забытый мобильник, на подгибающихся ногах она добрела до дверей и схватила маленькую гладкую игрушку.

Закинув на плечо легкую сумку, Сашка стремительно шла по бульвару. Она даже слегка пританцовывала, чувствуя во всем теле игривый кураж. В городских ущельях пахло нагретым асфальтом, бензином и духами. Илья поджидал ее в машине, припаркованной у дверей модного бутика.

В изысканном салоне «Офелия» Сашка и Илья узнали, что фата нынче не в моде и в день свадьбы принято одеваться на европейский манер. Илье деликатно помогли выбрать наряд для невесты. Тая от восторга, Сашка примерила белоснежное слоистое облако из хрупкого гипюра, прихваченное у талии твердым лифом. Лиф лишь немного прикрывал грудь, оставляя голыми спину и плечи, но Илья внезапно нахмурился и выбрал для нее глухое, закрытое на груди платье, с высоким воротником и длинные ажурные перчатки. Они доставали до локтей и выглядели грубовато на бархатистой почти детской коже, но Илья настоял на перчатках.

Сашка немного размечталась; в день свадьбы ее белокурые волосы будут забраны в строгую прическу с узким целомудренным пробором. На шее — жемчужное колье. Жемчуг — камень слез, и этих слез на ней, пожалуй, будет многовато. Но колье — подарок Эдиты Матвеевны, будущей свекрови. Кремовые туфельки с золотой пряжкой на тонюсеньком стеклянном каблучке и кружевная пена белья были куплены несколько дней назад. Их белоснежный лимузин, обвитый гирляндами алых и белых роз, медленно проплывет по улицам Москвы, и незнакомые люди с удивлением и грустью будут провожать глазами их свадебную ладью.

— Кстати, что будем делать с чашей? — поздней ночью осведомился Илья.

— В торжественной обстановке вернем народу, — серьезно ответила Сашка.

— Как убеждает жизнь, народ не ценит таких подарков. Давай покажем ее Натану, он разбирается в антиквариате. Если что, он поможет продать ее…

— Нет, Илюша, чашу нельзя продавать, она завещанная.

Илья отвернулся и замолчал. Он дышал в стену обиженно, затаенно.

Рассветный холод ускорил их примирение. До свадьбы оставалось три дня, да и стоила ли старая ваза нескольких потерянных для любви часов?

Минут за десять до начала заседания руководства холдинга Илье доставили обзор прессы. Он торопливо пролистнул зарубежные новости, так же бегло прошелся по отечественным сводкам. Мелькнули столбцы строк отчеркнутых красным маркером и обведенная рамкой фамилия автора: «А. Батурина». Репортаж «Лестница в ад» описывал денежный оборот некоей московской диаспоры, пропущенный через «вспомогательные» банки и благополучно переведенный в иностранные. Автор упрямо доказывал, что через посреднические фирмы в столице финансируются террористические центры на этнических окраинах России и за рубежом, в основном на Ближнем Востоке.

«Она, что свихнулась?» Его всегда пугало коварство Сашкиного характера. Мягкая, уступчивая, нежная, она умела оборачиваться в броню и крушить все на своем пути, если дело касалось ее странных убеждений. Ему чудились лакированные ухмылки коллег: «Что, так и не сумел взнуздать свою провинциалку?» Ну чего, чего ей не хватает? Денег? Славы?

Илья привык извлекать пользу из всех ситуаций. Сделанного не воротишь, но эта публикация может сделать ее имя знаменитым, как только разразится скандал. Он вздует ее за хулиганство и впредь будет отслеживать все, что она пишет.

Илья рассеянно слушал доклад об изменении финансирования и порядка вещания, и едва не пропустил главного, ради чего их собрали за этим черным, зеркально отсвечивающим столом. Дизайн стола был прихотью Натана. Отражаясь по грудь в черном зеркале стола, финансовые покровители медиа-холдинга, исполнительные продюсеры, директора, редакторы, ведущие телеканала и журналисты превращались в карточных королей, валетов и дам.

— Успешная деятельность нашего канала, журналы, массовые издания, тщательно подобранный персонал, — вещал Натан, — это всего лишь надводная часть проекта…

Илья занимался трудно определимыми в обиходе тонкими операциями на общественном сознании, вернее «бессознании». Особый настрой его передач, оригинальные, цепляющие внимание зрителей темы, музыка, лица, костюмы и мимика ведущих — все было заранее срежиссировано и утверждено им. Илья был мастером строго дозированного политического пиара. Раз и навсегда усвоив, что несколько секунд в вечерних новостях стоят первых полос всех утренних газет, он научился виртуозно использовать массовую зрелищность. Оранжевый платочек на лилейной шейке молоденькой дикторши в дни противостояния на Украине, великолепные «пиротехнические» заставки во время празднования еврейской Хануки, серия разгромных псевдоисторических программ перед очередными выборами… Он был виртуозным хирургом и безнаказанно мог позволить себе любые проделки в эфире. Выступление нездорово-красного лидера коммунистов он решительно соединял с репортажем из палаты номер шесть захолустного сумасшедшего дома, где аккурат прошлой ночью случился пожар. Морская рябь на экране, расходящиеся круги и спирали, ритмичные разноцветные вспышки, резко увеличивающие гипнабельность населения, заполоняли экран всякий раз, когда от «пролетария» в очередной раз требовалось проголосовать всем, кроме головы. На счету Ильи были тысячи мелких изобретений и несколько по-настоящему гроссмейстерских ходов.

Краткая информация, ради которой их и собрали здесь, сводилась к следующему: с этого дня среди спонсоров канала будет фигурировать «Плазма-групп», богатейшее объединение столичных предпринимателей, и ее дочернее отделение — фирма «Дебора», подмявшая под себя не только все телефонные коммуникации, но уже претендующая на собственный канал телевизионного вещания.

Илью прошиб холодный пот. Его невеста в своей предсвадебной статье буквально лягала руководство «Плазма-групп», и что самое ужасное, намекала на этническое происхождение ее руководителя. Если статью прочтет Аилов, а он обязательно прочтет, Сашке несдобровать…

По традиции общее совещание заканчивалось собранием особо доверенных людей. В узком кругу посвященных вычерчивался общий вектор их деятельности и отдельные стратегические линии. Здесь озвучивалось то, о чем знал каждый из сидящих за полированным столом, но никогда не решился бы произнести вслух. Беседу в кругу «верных» вел Натан.

— Как вы думаете, кто первым поставил массовое шоу с голосованием в реальном времени? Правильно, Понтий Пилат. Это было потрясающее по накалу страстей действо, где выигравшему свободные и демократические выборы предоставлялась жизнь, а проигравшему — смерть. Этот метод был предварительно опробован на аренах римского Колизея. Мы поставляем народу «голубой хлеб зрелищ» и впереди у нас новый проект: игра на выживание. Руководителем проекта и ведущим игры буду я сам, а подробности, план и финансовую схему мы сейчас и обсудим…

Лишь люди ближнего доверенного круга были допущены к главной тайне. Илья, не веря ни в Бога, ни в черта, тем не менее побаивался Натана, как если бы его босс был не человеком, а огромной саламандрой или «черной дырой», может быть, потому, что Гурецкий умел читать самые тайные мысли своих друзей и помощников.

Близко и подолгу наблюдая за Натаном, Илья так и не смог разгадать его тайны. Мэтр был холост, скромен в быту и холоден ко всему, кроме своих странных увлечений. Как-то в частной беседе с Бинкиным Натан обмолвился, что мага создает одиночество, в другой раз он позволил себе пространно высказаться о магических возможностях «эфиров».

Вскоре Илья убедился, что «эфир» Натана не совпадает с теорией электромагнитных волн. Натан понимал эфир, как магическую передающую субстанцию, не имеющую земных границ. Этой эфирной империей он владел по своему усмотрению, наполняя магическими инкунабулами, населяя незримыми сущностями. Бинкину намертво врезался в память обрывок откровения, который однажды произнес Натан в кругу приближенных:

«Эфиры есть владения, кругами простирающиеся за пределы Сторожевых Башен Вселенной, но лишь посвященные адепты могут вызывать эфиры призывами или „ключами“. Невоплощенная темная сила приходит на зов, возжелав стать реальной. Есть два основных типа магических операций: вызывание духов и путешествие по эфирам в астральном теле, в ментальном теле и мистических состояниях, близких к самадхи индийских йогов. Некоторые из эфиров обладают сексуальной энергией, другие инертны по отношению к человеческой психике, иные способны убить. Чернокнижники Средневековья умели вызывать духов тьмы, и демон появлялся в магическом топазе. Изрыгая дикую брань и хохоча, он мог изменять свою внешность, являясь в образе любимой женщины мага, или в виде змеи с человеческой головой. Чтобы очистить площадку черномагической инвокации после сеанса вызова духов, адепты разжигали костры на этом месте. И участившиеся пожары на телебашнях о многом говорят посвященным в эту тайну.

Эфир — еще непознанное оружие. Телевизор — магический топаз, всевидящее око, лучевой раструб, направленный в каждый дом, в каждую комнату. Зачарованный мозг не может противостоять эфирным воздействиям. Он неизбежно пропитывается эфиром и начинает жить иллюзиями. Он создает собственный мир, не имеющий ничего общего с миром реальным. Эта иллюзия иллюзии — наркотик будущего, и тот, кто первым понял это, станет властелином мира…»

Глава шестая

Зеркало черного тролля

Сашка не удивилась, когда в конце дня ей позвонил Натан и предложил прогуляться. Часом позже Илья должен был подвезти вазу «для опознания». Он все же уговорил Сашку показать вазу Гурецкому, так как только он мог назвать истинную цену сокровища и засвидетельствовать его подлинность.

Натан встретил ее возле зеркально-золотого лифта, нескромного земного символа эфирной империи, галантно коснулся Сашкиной руки сухими холодными губами.

— Прогуляемся, Сашенька?

Сашка растерянно кивнула.

Перед встречей Натан тщательнее обычного побрил лицо, но впадины щек и носогубная складка отливали синевой, как это бывает у мужчин южной расы. В черном английском костюме он напоминал мафиози средней руки. На шее поблескивала золотая цепь. Плечистый и гибкий, как цирковой гимнаст, он был ростом с Сашку, но казался ниже.

Сашка отметила еще одно странное свойство Натана. В его присутствии вытоптанный берег пруда, опрокинутый в его застоявшиеся воды пестрый дворец и выморочные кусты обретали философскую завершенность и опасную глубину зазеркалья.

Вышагивая рядом, Натан откровенно любовался Сашкой.

— А знаете, Александра, не вознестись ли нам на «девятое небо»? — с беспечной улыбкой предложил он. — Мы ощутим силу ветра, который раскачивает стометровый шпиль как сосенку, словно вся башня гудит изнутри и переминается на своих лапах. Даже безобидный риск освежает чувства. Заодно я проведу небольшую экскурсию по студиям… Я покажу вам отдельный подъезд для лимузинов и шестую студию: особую, правительственную. Она спрятана в подвале, за дверью весом в шесть тонн. На случай подземных толчков или иных потрясений ее стены укреплены амортизаторами и изолированы от любых воздействий, как яйцо Фаберже. А ее шестой номер не более чем игра слов, вернее номеров.

— По-моему, современное телевидение напоминает не храм, а кривое зеркало Черного Тролля. Вам не кажется, Натан, что ваше взбесившееся зазеркалье задумало посмеяться над Всевышним?

— Браво! Браво! Отличный журналистский ход! Но взгляните правде в глаза: человек есть обезьяна Бога. Он создание земное, грубо-материальное. Здесь, в этом мире, он лишь видоизменяет и преобразует земное вещество, он божок грубой материи, гном-кобольд, занятый бесконечной перековкой металла и копанием новой руды. Но еще немного, и этот карлик вдохнет в металл и кристаллы свой дух и разум, и его дитя быстро перерастет своего создателя. На этом задача человека во вселенной будет успешно завершена. Как только электронное дитя научится обходиться без помощи папаши, оно зачеркнет своего родителя, как примитивную биологическую ступень.

Современный так называемый человек — это больное животное, и оно получает сладкий напиток из наших рук. Пройдет совсем немного времени, и люди изберут мир двухмерных иллюзий как единственно реальный. По планете прокатятся бунты отлученных от экрана; тех, у кого отнят хлеб зрелищ, их наркотик, их вино забвения.

Сашка молчала, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Гурецкий вел Сашку по зеркально-вылощенным коридорам, по пути заглядывая в сияющие залы. Натан проходил всюду, подобно человеку-невидимке, и его всепроникающий статус магната крупнейшего медиа-холдинга распространялся и на Сашку, до сих пор не видевшую внутренней жизни телевидения во всей ее необъятности. В студиях вскипало, булькало, вываривалось, пучилось разноцветными шариками и разряжалось трескучими аплодисментами телевизионное варево.

— «Что наша жизнь? — Игра-а-а!» — неслось заливистое ржание из рассадника интеллекта. Познания «знатоков» были воистину энциклопедическими, и драматические моменты мозгового штурма впечатляли не менее, чем сумма, брошенная на кон. Но, судя по всему, блистательные осколки мира в головах знатоков не складывались в целостную картину, хотя причудливая мозаика, как в детском калейдоскопе, поражала неискушенных телезрителей, давно забывших половину таблицы умножения.

— Нет, наша жизнь не игра, а комедия, фарс, — развязно комментировал Гурецкий. — Причем если представить создателя нашего мирка простым фокусником, а лучше комедиантом, то многое становится понятным.

В соседней студии крутилось популярнейшее в народе шоу высоколобых «знатоков», занимавшее южный полюс массового интеллекта. Из убогой, но познавательной игры оно быстро мутировало в семейный самодеятельный концерт с халявной раздачей электротехники и автомобилей. Пресыщенный всенародной любовью затейник между радостными воплями с усталой ненавистью глядел на поющих и пляшущих гномиков. Глаза его тяжелые, прокисшие, давно потеряли способность смеяться.

— Россия навсегда останется общинной страной, и в ней, как нигде, силен психический закон сопереживания и отождествления. И не стоит ломать эту особенность русских. Гораздо интереснее и полезнее использовать ее. Посмотрите на этих донельзя счастливых людей. Типичный образ социальной идиотии. Счастливы участники шоу, счастливы нарядные зрители в зале. Счастливы полуголодные, полупьяные «пролетарии» по ту сторону экрана, счастливы нищие, годами сидящие без зарплаты. Счастливо население опасных для жизни трущоб, счастливы зеки, которым за ударный труд разрешили посмотреть телевизор, и старушонки, выкинутые в дом престарелых, счастливы у своего единственного на весь этаж моргающего ящика. Рулетка — генератор виртуального счастья работает ритмично, и каждый волен отождествить себя со счастливчиком, облагодетельствованным кумиром. Эти игры придуманы хитрыми и расчетливыми людьми.

А кстати, Сашенька, хотите стать героиней моего нового проекта на экзотических островах? Это будет нечто небывалое. Тропический загар, поцелуи океана и легкая банановая диета еще более украсят вас. Я уверен, у вас все получится… Но есть одно «но»… Островитянки должны быть максимально эротичны и раскованны: во время просмотра островных приключений срабатывает эффект «замочной скважины» — еще одно изобретение наших телеоператоров. Представьте, каждая особь мужского пола уверена, что только ему посчастливилось заглянуть под бикини «звездочки». А каждая женская особь фертильного возраста в мыслях обнимает лакированный солнцем и морем героический торс.

И вот что, вы поедете туда с Ильей! Медовый месяц на Фиджи. О, это будет суперпроект! Мы назовем его «Азбука Любви», нет, лучше «Остров Любви»! На коралловых атоллах вы будете проявлять чудеса изобретательности и выносливости ради редких свиданий под прицелом телекамеры. Вы вернетесь весьма состоятельными по мировым меркам людьми, замученными всенародной любовью. Вы станете родными в каждом доме, где есть телевизор, в столице и в захолустном поселке, в ауле и стойбище. Наше шоу будут транслировать в тридцати странах мира. Одно лишь краткое турне по всем этим странам займет около года.

Вы согласны принять участие в проекте, Сашенька?

— Пока не знаю…

— А я уверен, Илья загорится, просто вспыхнет как бенгальский огонек, узнав о том, что мы с вами придумали. Разумеется, на телевидении и в шоу-бизнесе есть женщины красивее вас, но в вас, Сашенька, есть будоражащая тайна, неразгаданный мотив, неприрученная сила Севера. Знаете, я много ездил по свету, но эту изюминку встречал только в русских женщинах.

— Благодарю от имени всех русских женщин.

— А здесь в полуподвале располагается знаменитая студия «69». Настоящее адское дно, и его по праву занимают разжиревшие педерасты, фриковатые старушенции типа пани Брони и развратные карлики.

— Но вы обещали полет, а не спуск в клоаку.

— Ах да, простите, я думал вам будет любопытно…

Натан не договорил, распахивая перед Сашкой дверцы скоростного «рабочего» лифта.

Они взлетели на непронумерованную высоту, обозначаемую неприметной кнопкой, и оказались внутри шпиля. Туго натянутые стальные тросы вибрировали под напором ветра. Под обшивкой посвистывал ветер. Сашка зачем-то потрогала рукой пыльную чешую проводов. Каждый был толщиной с ее руку. Кабели передающих антенн ежесекундно отправляли в эфирное пространство мириады призрачных существ. Их тела были распластаны в высокочастотных волнах, разложены по спектру, их голоса переведены в ультра- и инфрадиапазоны. Они неслись подобно урагану, и стаей бездомных духов опоясывали планету. В конечной точке своего разбега они расплющивались о магические зеркала экранов и обретали призрачную жизнь и недолгое воскресение.

С монтажной площадки Сашка осмотрела город, похожий на загадочное существо, распластанное, как на хирургическом столе, распятое по четырем сторонам света. Его вены и артерии были вскрыты, по ним перекатывались шарики светящейся ртути, его чуткие нервы, вернее тысячи километров проволоки, заставляли его тело звенеть и светиться. Асфальтовая короста, струпья и язвы котлованов покрывали его, как потрескавшаяся кожа. На горизонте дымили трубами его легкие, обдавая чрево теплом и паром. Зубчатая корона Кремля сжимала его лоб и как дерзкий штырь торчала в небо башня Останкино.

— Я бросил мир к твоим ногам. Все это твое, Александра, — Натан цепко удерживал ее за плечи. Щекой Сашка чувствовала его дыхание, ледяное, как верховой ветер. На миг ей показалось, что она летит над дымным сумраком города, подхваченная когтистым существом. Крылатая тень закрыла половину неба. Вихрь рвал куртку, обдирал Сашкино лицо.

— А что взамен? — сквозь вой ветра прокричала Сашка.

— Душу, твою живую душу, неосязаемую и тоскующую, — прошептал он ей на ухо.

— Наша игра в искушение затянулась. Пора вниз, на землю.

Илья ждал их в зимнем саду на промежуточном уровне башни. Отирая платком бледное, влажное лицо, он нервно расхаживал по искусственной роще. Сашка, извиняясь за опоздание, поцеловала его нежней и дольше, чем полагалось по ритуалу встречи.

Служитель в фиолетовой униформе уважительно прикрыл дверь снаружи, чтобы им никто не помешал. Из спортивной сумки Илья достал несгораемый кофр, щелкнул кодовым замком и извлек чашу.

— Возможно ли?! — Натан стиснул в ладонях полусферу из мерцающего камня. — Это Грааль! Оракульская чаша! Ее держал в руках сам Мелхиседек, царь Салимский и Царь Мира!

В разгоряченное лицо Сашки ударил внезапно родившийся ветер. Натан как в бреду нашептывал в чашу слова-заклинания:

— В этом «Ковчеге» жизнь мира. Некогда, вернее в священном безвремении, космический свет пролился в чашу материи, и Грааль был его первой каплей. Эта реликвия соединяет миры… людей и духов. Владеющий ею непобедим, как Царь Земли, Князь Завета…

Натан умолк, не выпуская из рук чаши.

— Нат, а сколько может стоить… В долларах, разумеется? — Обескураженный Илья спешил вернуться в мир привычных величин.

— Такие предметы, дорогой мой, цены не имеют. Нельзя продать Кремль, храм Покрова на Нерли, исток Волги. Также нельзя продать Чашу Искупления. Оскорбленные святыни способны мстить, как это случилось с копьем Лонгина-сотника, гробницей Тамерлана и фамильным кольцом Николая Второго. Отдайте мне чашу и живите спокойно.

Натан цепко сжимал в ладонях чашу. Кончики его бледных пальцев немного просвечивали, словно он держал яркую лампу.

Илья хлопал ресницами, ничего не понимая.

— То есть как это отдайте…

— Мы с Сашенькой уже обо все договорились. Я заявляю вас на участие в шоу «Остров Любви». Это новая редакция «Одинокого героя». Единица рождает двойку, вполне эзотерическая концепция. Время — ноябрь-декабрь, самое холодное и неуютное время в промозглой Московии. Все будет заранее отрежиссировано, через два месяца первобытной борьбы, интриг и выживания в нечеловеческих условиях тропиков ваши конкуренты будут с позором изгнаны с островов. Ваше воссоединение произойдет в новогоднюю ночь. Все транслирующие спутники Земли покажут ваши счастливые «звездные» лица. Вы станете новыми Адамом и Евой, талисманом человечества на целый год.

— Нет, я отказываюсь, — поспешно сказала Сашка.

— Замолчи. Ты еще не знаешь, от чего ты отказываешься, — прошипел Илья, впиваясь ногтями в Сашкино запястье. — Натанушка, нам надо подумать…

— Нет, нет, не спешите. Старый Натан — не тать и не насильник. Я готов подождать, пока вам наскучит ваша игрушка и вы сами подарите мне чашу.

— Этого не будет! — в запальчивости выкрикнула Сашка.

Чтобы немного успокоить Сашку и Илью, Натан пригласил будущую «звездную пару» в ночной закрытый клуб «Транс», самый модный среди специфических мест увеселений.

В уютном, обитом красным бархатом зале подсвечивали тусклые оранжевые фонарики. Между канканом и номерами варьете трое проголодавшихся «заговорщиков» уминали салаты и запивали винами из личной коллекции хозяина клуба. Илья потратил немало сил и терпения, чтобы его невеста не выглядела «дворняжкой» в местах, подобных «Трансу», но назло своему наставнику Сашка спокойно запивала кальмаров красным вином и «забывала» сбрызнуть устрицы лимонным соком.

На эстраде качал перьями, трещал веерами, шелестел плюмажами, скрипел резиной и клепаной кожей потный кордебалет. Солировали почти полностью раздетые «дивы». По уверениям Натана, все они были трансвеститами. На дерзкие тела танцовщиц и стриптизерш Сашка всегда пыталась смотреть глазами Ильи и находила это зрелище излишне возбуждающим. Сердце ее заходилось от первобытной ревности. Узнав, что фантастически красивые дамы на сцене вовсе не женщины, Сашка успокоилась и перестала ревниво шпионить за Ильей.

К полуночи воздух в «Трансе» раскалился. Лед мгновенно плавился в бокалах, все вина казались отвратительно теплыми, а закуски зеленели и портились еще в руках официантов. Натан ослабил галстук, прикрыл веки от нестерпимого сияния нагих тел на сцене. Разгоряченный Илья нашел и незаметно погладил Сашкино колено.

Сцена надолго опустела. Среди завсегдатаев «Транса» волнами прокатывалась истерика. Ожидалось явление некой «звезды».

Наконец имя было объявлено:

— Хельга!

Зазвенели ледяные аккорды Сен-Санса, сверху на сцену пролился одинокий голубой луч. В потоке света среди вспыхивающих пылинок плыла танцовщица. Холодное, недосягаемое видение балансировало на кончиках атласных пуантов, густая фата скрывала лицо, свадебное платье по-зимнему искрилось. Не открывая лица, снежная королева уплыла во мрак. Когда мертвенный голубой луч вновь нащупал танцовщицу, Хельга уже освободилась от чопорного белого платья. Ее плечи и гибкие руки сияли, осыпанные зеркальной пыльцой. На голове колыхались белоснежные перья. На груди рдел рубиновый страз. Танец «умирающего лебедя» оказался чередой балетных па и медленных ленивых кружений. Сашка невольно вздрогнула, глядя в холеное, развратное, гибельное лицо Хельги.

Илья перестал жевать, так и сидел с полным ртом, в его глазах танцевали голубые призраки. Сашка понимала, что и с нею происходит неладное. Болезненная истома и звериное возбуждение разбирали ее изнутри, словно ее минутным испугом воспользовались демоны тайного блуда.

Умирающий Сен-Санс сменился рокотом волн. Хельга вздрогнула и забилась в конвульсиях, как если бы боль и предчувствие смерти пронзили ее насквозь. Резким движением она сбросила маленькую, унизанную жемчугом шапочку-тюрбан с пышными белыми перьями. Под шапочкой оказалась колючая мальчишеская стрижка. Волосы у Хельги были серебристо-белые, синие в свете прожекторов. Музыка понеслась визгливым рваным рокотом, и Хельга задергалась в неистовом танце. В зале поднялся свист и гвалт. Завсегдатаи вскакивали с мест. Неудержимая скотская похоть текла со сцены в зал вместе с клубами адской серы и запахом нагретых духов. Тело Хельги играло в сполохах света, струилось тренированными мышцами, билось под музыку бездны и прилюдно обнажало паскудную правду, звериное естество, лишь слегка прикрытое человечьей маской.

Илья, казалось, оцепенел.

— Что с ним, Натан? Помогите же!

Чтобы немного успокоиться, все трое вышли в ночной сад. Сквозь плети дикого винограда дрожали огоньки свечей, белели сервированные столики. Они сели в маленьком, увитом зеленью павильоне.

Натан что-то шепнул официанту. Стол накрыли на четыре персоны.

Хельга вышла в сад разбитой «балетной» походкой. Ее стопы и кисти рук были немного крупноваты для «природной женщины». Об умиравшем лебеде напоминала лишь белая пуховая горжетка, небрежно брошенная на плечи, и рубиновое колье в ложбинке между дьявольских грудей. Она села спиной к свету, высоко закинув ногу на ногу, закурила длинную дамскую сигарету. На кончике ее ноги покачивалась алая атласная туфелька. Лицо тонуло в тени, но Сашка вновь испытала ужас и волнение от ее близости.

— Не ожидал тебя встретить здесь, — тяжело ворочая языком, проговорил Илья.

— Потанцуем, Александра! — Не дождавшись согласия, Натан положил руку на Сашкину талию, подхватил ее и закружил под едва слышную музыку.

— Не бойтесь за вашего суженого. Хельга — не человек. Она, он, оно… Какая разница? Поверьте, она больше женщина, чем вы. Да! Для вас, Сашенька, быть женщиной просто и привычно, «как ключ повернуть», а для нее быть женщиной — трагедия, бесконечная сладкая мука. Но он и мужчина. Под платьем от Кардена, под тугим бельем он скрывает свой дар. Хельга — мистический андрогин, двуполый оборотень с бездонными зрачками, красавчик-гермафродит Астарот, божественное создание, и не вам, простым смертным, тягаться с ним, хотя, если честно, все мы внутри вполне андрогины и нисколько не страдаем от этого.

— Скажите, Илья знал ее… его прежде?

— Знал, но именно его, и прежде…

— Зачем вы сделали это?! Чтобы показать свою власть над нами?

— Нет, всего лишь для того, чтобы вы простились с некоторыми иллюзиями.

— Иллюзиями?!

— Да. Видите ли, человек вовсе не хозяин своей судьбы. Ему не дано власти над чувствами, событиями, роком. Тот, кто понял это, достоин узнать больше. Намного больше… Девочка, я всего лишь приоткрыл перед тобой истину о мире и людях…

— Ты лжешь! Такую комедию мог устроить только подлец!!!

— Да, я подлец, но вы нужны мне, Александра… Неужели вы еще не поняли этого?

Внутри нее все замерло и окаменело, исчезло время, исчез Илья. В груди взорвался обжигающий шар и рассыпался бешеной, ищущей выхода, силой. Сашка с размаху саданула Натана по зеленовато-бледной щеке, от резкого удара он развернулся налево. Обезумев от ненависти, она хлопнула его с другой стороны. Отбитая ладонь онемела. Она не помнила как, ломая каблуки, бежала по пустому пригородному шоссе. Вблизи жилых кварталов ее подобрал жалостливый таксист и отвез домой.

Илья вернулся через час странно спокойный, словно пустой. Достал из кофра Грааль и равнодушно поставил на полку. Они ни о чем не говорили в ту ночь, словно дали обет молчания, Сашка простила Илье адскую улыбку оборотня.

* * *

Генерал Григорий Борисович Солодовник догадывался, что некогда, в других незапамятных жизнях, был римским стратигом или злохитрым сатрапом, а может быть, и хазарским ханом. Скорее все же ханом, ибо тяга к дани держалась в нем прочнее других признаков. Названия этому странному пробуждению исторической памяти он не знал. Но был уверен в его истинности, ибо все его жесткие, но величественные манеры, благородные привычки и экзотические желания не могли образоваться за пятьдесят с небольшим лет беспокойной земной жизни. Генерал любил восточную роскошь, негу и беспрекословное подчинение. Несколько удачных кровавых операций в Афганистане и Северной Африке когда-то вознесли его в чинах. Но с тех пор минуло несколько десятилетий. Страна, которой он когда-то присягал, рассыпалась в прах. Он был задействован в нескольких подспудных деяниях Великой Структуры, тайного общества верных, особой касты, к которой он принадлежал, но война была проиграна, и генерала ничто не связывало с этнически чуждой ему страной.

— Григорий Борисович, к вам Батурина А. Р.

— Пропустите. — Генерал по старой, въевшейся привычке огладил блестящий, словно натертый суконкой череп. От некогда богатой растительности остались только кустистые хохляцкие брови и остатки волос по ободку и над ушами. Но это не была жалкая, побитая молью тонзура или потная неопрятная плешь, это был благородный воинский шлем. Он с легким хрустом расправил сановитые плечи, на которых одинаково ладно сидели и усыпанный медалями парадный китель и скромный пиджак бойца невидимого фронта. Спина, размятая массажистками из медуправления, приятно ныла, и все тело посылало в свой «главный штаб» сигналы довольства, рапорты сытости и донесения о том, что неплохо бы…

Пикантная мысль не успела оформиться под сияющим куполом, в кабинет генерала вошла девушка. Он одобрительно оглядел посетительницу. Особенно понравилась ему линия бедер, изящная, но без признаков вырождения, главным из которых генерал считал плосковатую худобу, раздражающую его в богемных барышнях. «Что-то срочное», — припомнил он будоражащий звонок одного из бывших коллег, ныне подвизающегося в телевизионной журналистике.

— Александра Батурина, журналист телеканала «Апломб»…

— Приятно, приятно, прошу садиться, Александра…

— Григорий Борисович, мне необходимо поговорить с вами как частное лицо…

— Миша, два чая, — распорядился генерал.

Через минуту вышколенный адъютант доставил поднос с двумя янтарными стаканами. В каждом плавал прозрачный ломтик лимона, и позвякивала серебряная ложечка с эмблемой Главного управления.

— Слушаю вас.

— Я тележурналист, кроме того, я веду молодежную рубрику в «Вестнике» канала. — Голос Сашки внезапно ослабел, сломался. — Тема диггеров сегодня очень актуальна, чтобы сделать небольшой репортаж, я решила сама прогуляться по трубам и коллекторам.

Сашка умолкла, собираясь с силами.

— Так, уже интересно! — нарочито подбодрил ее Солодовник. — Ох уж эти диггеры, скоро придется подразделение скалолазов создавать, чтобы хоть немного укротить этих «детей подземелья».

— И во время этой вполне безобидной экскурсии мы наткнулись на оружейный склад…

Солодовник отвернулся, чтобы девушка не видела его лица. Продолжая слушать корреспондентку, генерал задумчиво изучал яркий парадный портрет. Он знал этого парня еще скороспелым выдвиженцем. И многое сделал лично для него. Но чем дольше он смотрел на портрет, тем сильнее раздражала загадочность этих серых, немного заячьих глаз, подвижное равновесие мелких неправильных черт, и главное, эта странная тонкая, как ломтик лимона, усмешка. В этой усмешке было все: и почти божественное сверхзнание, и крестная мука избранника, и липкий отпечаток Иудиного поцелуя.

— Склад? Это уже серьезно. Сможете дать точные координаты?

Сашка долго объясняла и рисовала схему, объясняла, как от набережной дойти до развилки, а оттуда через разобранный завал к Манежной.

— Да вы пейте, пейте чай, Александра, как вас по батюшке-то? И не волнуйтесь. Спасибо за сигнал. Мы все проверим. Вот только извините, о результатах сообщать вам не будем. Факты этой категории — государственная тайна.

Выпроводив корреспондентку, генерал сделал несколько срочных звонков. Он был вне себя. Прочный, сейсмоустойчивый фундамент его бытия трясся. Едва не сбив плечом испуганного адъютанта, генерал выскочил из кабинета, промчался по лестнице, как сомнамбула прошагал двор насквозь, пока не рухнул на сиденье автомобиля. «Надо что-то делать», — повторял он серыми от гнева и страха губами.

* * *

За два дня до свадьбы Илья улетел в командировку в Монако. На рассвете первой же одинокой ночи Сашка выскользнула из постели, на цыпочках прокралась в кабинет Ильи и взяла с полки чашу. Где же она могла видеть Натана?

Сжимая в ледяных ладонях оракульскую чашу, она завернулась в пушистый плед и потихоньку согрелась, задремала. Сон был горячий, беспокойный и болезненно реальный. Она чуяла горячее солнце, острый белый песок и сосновые иглы, отпечатавшиеся на ее коже. Истрия, «дикий» пляж, катер, пляшущие огни Венецианского залива, ночь в старинной башне, огни, ветер и шепот теней; все было выпуклым, реальным. В сумрачной части зала за пустым столиком сидел человек. Его зеленовато-смуглое лицо подрагивало в порывистом свете факелов. Он изредка касался губами бокала и посматривал в их сторону. Тогда, в башне Сашка решила, что это итальянец или румын. Она привыкла к вниманию и ничего удивительного не видела в том, что кто-то безо всякого умысла любуется ими. Бледное лицо, мерцающее в глухой нише, приблизилось по ее желанию, как в компьютерной игре, это был Натан! Это он сидел за одиноким столиком и смотрел на нее поверх бокала. Ей снился спуск в «подземелье готических ужасов» и мягкий голос Ильи, от которого слабели ее поджилки:

— Не сопротивляйся, девочка, ведь ты жаждешь этого… Я хочу, чтобы это случилось здесь. Подчиняйся, и ты станешь еще красивее и сильнее…

Она обреченно уронила руки, и Илья, путаясь в застежках, расстегнул и сдернул с нее все без остатка. На коже заиграло пламя камина. Она подумала даже, что со стороны это красиво…

До ее ушей долетает тусклый шепот: «Чем дольше ждешь, тем медленнее приближайся». Она напрягается под торопливыми поцелуями Ильи, словно он вдруг стал ей чужим.

Кто-то осторожно крадется по коридору, замирает у дверей, слушает стук их сердец, трогает замок. Сашка хочет оттолкнуть Илью, корчится, прикрываясь скрещенными руками. Они забрались в музей, сейчас их застанут охранники… Почувствовав ее испуг, Илья оставляет ее, и поворачивает огромный ключ в старинном замке, потом завязывает ей глаза бархатным шарфиком, и, щелкнув ювелирными наручниками на ее запястьях, пристегивает к высоким крючьям в стене. Едва слышно скрипит дверь. Жаркое дыхание камина трогает обнаженную кожу.

В слепой мгле рядом с ней что-то возится, хлопает крыльями, ропщет и всхлипывает. Она теряет счет времени. Скользкая виноградина лопается на ее губах, по груди течет кислый сок. Она дрожит от липкого холода и больше не понимает, что творится с нею: алчные губы впиваются в грудь, ледяные пальцы шарят по телу, и она слышит прикосновение мягкого влажного жала к обнаженной коже. На ее вздрагивающих губах, на груди, в паху, на коленях и пальцах ног кто-то чертит таинственные знаки. Металлический холод проникает в тело.

Превозмогая боль, она бьется, пытаясь вывернуться, сдирая кожу на запястьях, пока что-то ледяное, жгучее не проливается в нее. «Ледяная сперма инкуба»…

Вздрогнув всем телом, Сашка проснулась.

Бред! Все это бред! Ярким солнечным утром она проснется прежней легкой и ироничной Сандрой, уверенной в себе, желанной и удачливой, счастливой идиоткой, какой она была до встречи с чашей, до этого сна.

В комнате белело свадебное платье. Сашка подошла, потрогала колючее кружево. «Этого просто не может быть. Потому что не может быть никогда…»

За рулем новой машины Сашка была уже вторую неделю, и чем ближе узнавала свою «черепашку», тем больше влюблялась в это совершенное создание. Ее кроха была немного кокетливой, но аккуратной и законопослушной гражданкой автомобильного мира… Милиционер на углу остановил ее взмахом жезла.

— Ваши документы…

Он оперся о капот, оглядывая салон через переднее стекло. Его воспаленное лицо чем-то не понравилось Сашке. «Кажется, еще Петр Первый запрещал рыжим свидетельствовать на суде. Отчего такая дискриминация?» Сашка мельком отметила, что рыжий не представился и не взял под козырек, или от вечерней рассеянности она этого не заметила? А может быть, этот смахивающий на хряка милиционер хочет взять автограф? После нескольких телевизионных показов ее уже начали узнавать на улицах.

— Права, журналистское удостоверение, паспорт, что вас интересует?

Милиционер бесцветными глазами уперся в пластиковую карточку, перелистал загранпаспорт, вчитался в свеженькие права.

— Простите, Александра Романовна, припаркуйте машину. Придется проследовать…

— Что случилось?

— Печати не хватает, надо срочно уладить.

Пожав плечами, она вышла из машины и пошла за милиционером. Улица была пустынна, на перекрестке тревожно мигал светофор.

— Прошу в машину.

Бесшумно подкатил белый с синими буквами автомобиль. Легко закинув загорелые ноги и даже успев полюбоваться ими, Сашка уселась на первое сиденье. Водитель маленький, чернявый, похожий на юркую обезьянку, приторно улыбнулся. Капитан устроился за спиной.

— Проедем в управление округа, вы только не волнуйтесь.

— Я и не волнуюсь, с чего вы взяли?

Машина закружила по переулкам. Сашка машинально достала мобильник.

— Никаких звонков, — предупредил капитан. — Дай-ка сюда!

Он вырвал телефон и бросил его на заднее сиденье.

Не раздумывая ни секунды, Сашка рванула дверную ручку, но удар в висок ослепил ее короткой вспышкой. Голова ее ударилась о боковое стекло, и все погасло.

Она очнулась от боли, застонала, мотая гудящей головой, и снова упала ничком, вжавшись горящей щекой в заднее сиденье. Из носа сочилась кровь. Запястья были схвачены наручниками. Она приподнялась и села, запрокинув голову, чтобы унять кровотечение.

Машина неслась по ночному шоссе. Сплошной темной полосой по бокам дороги бежали деревья. В свете фар она рассмотрела указатель с надписью «Брянская область».

— Что вам надо? — прошептала она. — Возьмите деньги, права, только отпустите.

— Уже взяли, красотуля. Что делать, зарплата у ментов маленькая, приходится подрабатывать…

Небо просветлело. Дождливый рассвет повис над запущенными полями и лесопосадками.

Машина въехала в сварные ворота с «солнышком» из ржавых прутьев. В серой моросящей мгле белели обломки гипсовых фигур с торчащей из них арматурой. Пионеры с отколотыми горнами, изувеченные пловчихи и обезглавленные юннаты с безухими кроликами в руках выстроились вдоль дорожки, отдавая Сашке последний салют. Ничего страшнее этих статуй с белыми гипсовыми глазами Сашка в своей жизни не видела.

Из выбитых окон и провалов крыш смотрела ее погибель. Мучительно хотелось проснуться. Этот затянувшийся дикий сон не имел продолжения и не имел отношения к ней: красивой, свободной, успешной.

«Это не со мной, — плаксиво ныло что-то трусливое, маленькое, потно-телесное, — это все случилось не со мной…»

«Не бойся. Я не оставлю тебя, — шептал сильный и спокойный голос. — Ты не умрешь, ты не можешь умереть. Верь…»

— Выходи, красотуля, и без дураков. — Рыжий распахнул заднюю дверцу и, схватив за плечо, выволок ее из машины.

Водитель, кривоногий, длиннорукий, похожий на дрессированного шимпанзе, выкатился из машины и помочился на тропу.

Густой ракитник, понурая роща в сером тумане… Сашка резко вырвала руку и, ломая кусты, понеслась сквозь заросли. Все, что было в ней молодого, живого, рвалось к спасению. Влажный воздух холодил легкие. Хлестали влажные ветви. По ходу бега она изменила направление, чтобы попасть к лагерным воротам. Погоня отстала, хруст и треск валежника слышался далеко позади. Она запетляла между высоких куч строительного мусора, и она бы обязательно ушла, как велел ей властный голос спасения, но высокий каблук зацепился за арматуру, и она с разбегу ударилась о бетонные обломки. Ухватившись за край плиты, она поднялась, но даже опереться на ушибленную ногу не смогла. Колено вихлялось, как у сломанной куклы. Она упала на колени и, волоча ногу, поползла в заросли высокой крапивы, но рыжий настиг ее и несколько раз ударил ногой в живот.

Полуживую, ее затащили в комнату, засыпанную битым стеклом, швырнули на голую панцирную кровать и прикрутили проволокой за щиколотки и скованные запястья. Распяленная на ржавой кровати, она не отрываясь смотрела в потолок, пытаясь прочесть будущее в разводах трещин и пятнах гнили. Сознание было абсолютно ясным. Надо было думать о чем-то важном в эти последние минуты.

«За что? Почему меня? — скулил жалкий голос. — Как хороша я была, как красива, как счастлива. За что?»

Она с детства помнила несколько молитв и стала молиться, шевеля губами, вспоминая в молитвах маму, родную Таволгу и почему-то свою любимую учительницу. Когда умолкли молитвы, она стала читать стихи, и сила, дремавшая в ней с рождения: кровная, русская, неизбывная, вставала и распрямлялась, приуготовляя к мукам. Голос дальний, родной, словно бы материн, доносился из темных глубин:

…Не белы снеги да сугробы

Замели пути до зазнобы.

Не проехать, не пройти по проселку

Да во Сашину хрустальную светелку…

Она, закрыв глаза, впитывала далекий замирающий голос.

Облупленный стол у окна был завален закусками. Рыжий с бульканьем глотал водку. Его лицо потемнело, налилось дурной вурдалачьей кровью.

— Выпьем за успех операции. — Он протянул чернявому бутылку.

— Не-е, я за рулем.

Чернявый с собачьей торопливостью уминал жратву.

— Пей с нами, красотуля, или в сухую?

Похабно скалясь, рыжий поднес к ее разбитым губам водку. Сашка мотнула головой, стекло стукнуло о зубы, жгучая жидкость полилась по ее исцарапанным щекам и шее.

— Ах ты, сука… Ничо, щас по-другому запоешь. — Рыжий торопливо распустил ремень.

…Как у Сашеньки женихов

Было сорок сороков.

У Романовны сарафанов,

Сколько у моря туманов!..

— Слушай, Чубайс, а ведь этого в контракте не было, — прочавкал чернявый, вытирая газетой измазанные пальцы. — Договорились: сразу в расход. Во жрак напал!

— …Ничо, разломаем… Зачем добру пропадать… — Рыжий с хлюпаньем высосал остатки водки из горлышка. — Да и ей перед смертью интересно будет, покажем ей «танго смерти»! Дед мой в войну полицаем служил, так он рассказывал, как эсэсовцы акцию проводили. «Танго смерти» называлась. Всех жидов сбили в кучу, согнали в райком и там заперли. Потом отобрали молодых красивых евреек, успокоили их и отвезли на кладбище. А там уже большая яма была вырыта, но бабы ее еще не видели. Осень теплая была, но все эсэсовцы — в блестящих плащах. Так вот, они бабам велели раздеться и выбрали среди них королеву — жидовку красоты неописуемой. Патефон завели с медленным танго. И она, голая вся, на кладбище, танцевала «танго смерти» с их группенфюрером. Долго они танцевали, а все стояли, смотрели. Потом она поняла, что все равно убьют, попросила мужа привезти попрощаться. И что ты думаешь, его привезли, и она с ним прощалась. Потом сама в могилу прыгнула.

Сашка билась в оковах, до конца сопротивляясь надругательству. Рыжий ножом срезал с нее остатки одежды. Все кончено… Она сгорала заживо в безобразной животной открытости, и даже испытала облегчение, когда вонючая туша упала на нее сверху, прикрыв от кого-то третьего, кто все это время холодно наблюдал за ней сверху, кто оставил ее и предал на поругание.

…Уж как лебеди на Дунай-реке,

А свет-Сашенька на белой доске,

Не оструганной, не отесанной,

Наготу свою застит косами…

— Эй, красотуля, не жмись, потрафишь — отпущу, — задыхаясь, сипел рыжий. Он давил, душил, плясал над ней, вминая раздавленное тело в ржавый панцирь. Обезумев от ненависти, она впилась зубами в поросшее рыжей шерстью плечо.

Она не плакала, не просила пощады, лежала окаменелая, темная, страшная. На прокушенных губах стыла кровь.

Виноградье мое, виноградьице,

Где зазнобино бело платьице.

Бело платьице с аксамитами.

Ковылем шумит под ракитами!

Ее молодой силы хватало на то, чтобы не терять сознание и чувствовать все от первой до последней секунды. Измученное, обезумевшее от страха тело взрывалось болью, и в глубине, в остатках телесной памяти, она уже жаждала смерти как милосердного избавления. Рыжий часто сползал с кровати и прикладывался к бутылке. Он дышал сипло, запаленно, ерзал липким животом и наконец, враз обессилев, принялся мелко отрывисто хохотать.

— Ну, скажи, скажи, — скулил он, по-собачьи принюхиваясь к ее шее и истерзанной груди.

Она глядела в потолок расширенными безумными глазами. Они были полны слез, но ни одна не пролилась.

— Скажи, что тебе нравится…

Малохольный все еще возился за столом.

— Иди, поработай, — приказал рыжий.

— Чо, не получается? — Он сочувственно почмокал губками. — Не, начальник… не по моей части… Молчит?

— Молчит, сука…

— Сейчас заорет.

Чернявый раскурил сигарету и ткнул тлеющий огарок в восковую, мертвенную щеку. Сашка молчала. Чернявый палил спички на ее груди и животе. Мозг взрывался болью и долго пульсировал алыми волнами. Она молчала.

…Напилась с поганого копытца.

Мне во злат шатер не воротиться!..

Тело девичье когтем мечено,

С черным вороном перевенчано…

Увидев кровь, рыжий «завелся», глаза его заволокло пустыми бельмами. Он саданул бутылкой об угол стола, в его руке осталась только зазубренная «розочка». Жаркая тупая боль растеклась изнутри, щупальцами хватая сердце. Все, что было до этого в ее или теперь уже не в ее жизни, сгорело, стертое алой вспышкой, и она наконец-то впала в милосердное забытье. Сквозь розовую пелену мелькнул свет. «Мамочка, родная… Прости…»

Над ней глумились всю ночь, выдумывая небывалые казни. Нет, уже не над ней, давно бесчувственной, а над непорочным пречистым светом, который все еще сочился от ее окровавленного тела, и, не понимая природы этого свечения, они мстили Тому, Кто наделил ее этой силой и влекущей, как бездна, красотой.

Протрезвев, коротышка, повис на руке рыжего.

— Все, давай заканчивать.

— Что с нее просили-то, помнишь?

— Кольцо с зеленым камнем.

Рыжий стянул перстень со скользкого от крови пальца, посветил зажигалкой, разглядывая камень.

— Тысяч на пять баксов тянет, да за такие деньги…

— Не жмотись, Чуб, тебе больше заплатят, — напомнил чернявый.

— Бабе — кранты, одно мясо. Завернем ее в линолеум и зароем.

— Вот сучка живучая, дышит еще…

— Ты глянь, сколько кровищи нахлестало, сдохнет по дороге.

— Кто ее заказал-то?

— Я так и не понял, звонок был через посредника. Таких обычно «папики» заказывают, если с охранником спуталась или вообще достала. Товар-то скоропортящийся…

Поддев кусок вспученного линолеума, рыжий оторвал его от стены до стены. На линолеум бросили тело.

— В багажник не влезет, — ворчал малохольный.

— Раньше влезало и теперь влезет…

Глава седьмая

Азбука любви

Чем дольше человек смотрит на пламя, тем глубже уходит в древнюю, полузвериную память, и еще дальше: в исток, огненное средоточие жизни. Огонь и человек — два брата, два давних свидетеля рождения мира, два путника в пучинах мрака и холода, и всякий огонь — отражение жизни по ту сторону вечности.

Алексей сидел у полыхающего печного устья. Он весь подался вперед, протягивая к огню окаменевшую от холода ладонь. В эти минуты он забывал обо всем и растворялся в реве пламени. Он привык подолгу смотреть на огонь, это было его единственным развлечением и отдыхом за день. За стеной плескал дождь, предвестник свирепых осенних ливней, что сбивают яркий осенний цвет с кленов, размывают в липкую жижу сельские дороги, ломят с веток поздние яблоки. После такого потопа не прогреться, не оправиться земле.

«Дождь — душа трав, снег — откровение воды, а снежинки можно читать. Читать можно все: рисунок ветвей, черты и резы берез, струи ручья, цветы, мох, тени на песке, муравьиные тропы, полет птиц и кресты паутины…» Он тяжело вживался в лесную жизнь, не понимая ее примет и тайных знаков. Поначалу он был глух и слеп и, как малый ребенок, не умел охватить разумом огромное благое существо, окружавшее его заботой и любовью, но рос и расправлялся от этой любви.

Лес принял его пустым, обожженным, с кровоточивым осколком, засевшим в памяти, и подарил милосердное забвение. Исцелил шумом зеленых приливов, напитал духовитым пестроцветьем, огладил прохладой ручьев. Лес делился с ним дыханием пугливой жизни, таящейся в корнях и кронах, в дуплах и норах, в нехоженых заломах и болотах. И Алексей научился читать прописи звериных троп и слушать биение сердца, рассыпанного на тысячи малых сердец. Каждый день он просыпался почти счастливый и, наскоро позавтракав, спешил на обход, вернее, на свидание с лесом.

Лицо схватило близким жаром. Пламя с треском вгрызалось в сухие поленья. На печи парила брезентовая куртка. Ранним дождливым утром он кое-как доволок Егорыча до трассы. Самым коротким путем от заимки до шоссе получалось километров пять. Потом под моросящим дождем они долго ловили попутку, и лишь к вечеру старик приютился на свободной коечке в коридоре местной больницы. Врач, принимавший Егорыча, уверил, что при первой возможности ветерана переведут в палату. Да Егорыч и здесь не жаловался. За всю свою лесную жизнь он так и не обвык в одиночестве. Душа его тянулась к людям. А здесь в больнице и сестренки молоденькие, еще не очерствелые на тяжелой и скудной своей работе, и есть с кем словцом перемолвиться: вот, живу еще, и лечат меня, и о хворях выспрашивают… Значит, кому-то на земле еще нужен Егорыч. Алексей пообещал старику навещать ежедневно.

Алексей поставил на печную конфорку чайник. Чувствуя колючий озноб во всем теле, добавил к заварке мяты, клюквы и сушеный земляничный лист. Нельзя ему болеть, никак нельзя; лесник — власть и оборона лесу от обнаглевших шарашников. До сих пор спасал он лес ежедневными обходами, а случись незадача, за один день бензопилами половину Тишкиной пади снесут. Валили в основном березу, но забирали только середину стволов, а широкие комли и вершины оставляли догнивать поверх болота. Когда обходил он места диких порубок, чудилось: не деревья лежат, а людские тела, вповалку, в темных обгнивших одеждах.

На вытертой овечьей шкуре, уткнув нос в ржавое охвостье, грелась у печки старая овчарка Велта. С самой войны Егорыч не любил немецких овчарок, но Велта прибилась к избушке по чернотропу, впереди было самое холодное и бескормное время. Собака доползла до крыльца и улеглась на дощатых, вымытых дождями ступенях. Трудно взять на себя заботу о собаке тому, кому и самому есть нечего, но и выгнать псину перед зимой — последнее дело.

По всем статьям сука была породная и, видимо, выброшенная хозяевами сразу после того, как сдала план по щенкам.

— Гляди, что городские с собакой сделали, — пробурчал Егорыч, тыча концом костыля в исхудавшее, истомленное родами, обвисшее брюхо с изгрызенными в кровь сосцами.

Велта прижилась в хозяйстве, хотя оказалась докучливой и по-городскому бестолковой.

Глухими ударами изнутри закипел чайник. Алексей насыпал в чугунок крупы, залил крутым кипятком и поставил на плиту допревать. Велта проснулась, повела носом. Тряхнув шкурой, потрусила к двери и заскребла лапой в изодранный коленкор.

Алексей выпустил собаку на двор, постоял на крыльце. В луже у крыльца плескался дождь. Стыло и неуютно в эту пору всякому живому существу.

Он впервые остался в этих стенах без старика. Старинная лампа-коптилка не разгоняла темноты, и по углам шевелился угрюмый полумрак. Алексей долго тер ладонью лицо, словно сдирал с него налипшую паутину. Эта свирепая тоска обычно приходила по вечерам. Приближение припадка, «черной вспышки» он не успевал ни угадать, ни предотвратить. Начиналось все с внезапной слепоты. Алексей закрутил головой, чтобы стряхнуть морок. Привычный мир: печь, кровать, стена с деревенским ковром, фотографии в рамке — все разлезалось и трещало по швам. В прорехах зияла тьма, и беззвучный ослепительный взрыв стирал все, и время, как кинолента, начинало крутиться вспять. Он видел все в болезненно ярких красках, с запахами и режущими звуками: черные трупы, выложенные в ряд на белом снегу. Над трупами в упор — стрекот кинокамер, вспышки блицев. Репортеры в ярких спортивных куртках снимают то, что осталось от захлебнувшейся в минометном огне атаки. Тела русских и чеченцев уже остыли, снег не тает на лицах, глаза замерзли и побелели. И он в бешенстве бьет прикладом по черным снарядам камер, вбивает в грязь осколки объективов и беззвучно кричит, выплевывая проклятия, мышцы изуродованного лица немеют, с разбитых костяшек на снег капает кровь.

Алексей очнулся на полу, посреди избы. Велта толкала его мордой под выстывший бок. Лапы ее были в ошметках желтой глины. Алексей поднялся и перелег на кровать Егорыча, но собака не унималась. Она подпихивала мокрый измазанный глиной нос под его ладонь, заглядывала в глаза, тоскливо взлаивала.

Ближе к осени вокруг избы и во дворе расплодились хори. Они извели курятник, съели трехцветную кошку. Велта безуспешно воевала с захватчиками, но хори были всепроникающи и безжалостны. Едва Алексей уходил на обход, звери скопом пробирались в кухонку и на глазах беспомощного старика шурудили в мешках и банках со съестным припасом.

— Фу, Велта, место! — попытался прикрикнуть Алексей.

После припадка его все раздражало. Казалось, даже дождь лупит не в стекла и крышу, а по гулко гудящему черепу. Он через силу встал, вывалил в миску распаренную гречку и отдал собаке. С облегчением добрался до кровати, завернулся в одеяло и замер, набирая тепло. Одеяло впитало запах избы, каши, собачьей шерсти и печного дыма. Он задремал, но Велта упругими рывками тащила с него одеяло.

— Ну что, что случилось? Кто там ночью бродит. Сохатый, что ли? Так пусть гуляет…

Собака жалобно скулила, стучала хвостом, припадала на передние лапы и косыми прыжками звала за собой.

Алексей поднялся, влез в сырые бахилы, набросил плащ-палатку и вышел под дождь. Велта бежала впереди, белея во тьме светлыми очесами на задних лапах.

Вода поднялась. Пляшущий фонарик высвечивал смятую осоку вдоль утонувшей тропки. Алексей погасил фонарик, с таким светом все равно ничего не видно, а вот его видно издалека. Собака уводила его вглубь болота, куда он и днем старался не заходить, все еще плохо зная местность. Насчет этого болотца местные отмалчивались. Егорыч осторожно замечал, что место тихое, но бывает и блазнит…

Внезапно Велта прибавила ходу и пропала в камышах. Напрягая зрение, Алексей всматривался во тьму. Что-то светлое мелькнуло впереди по-над тропой, перелетело травяные заросли и вновь замаячило на пути. Размытое пятно манило в чащу. Это походило на детскую рубашонку, мотавшуюся на сквозняке. «Пастушок…»

Мальчика в белой долгой рубашонке изредка видели в этих местах. Последними встретили его «белые следопыты» из поискового отряда «Дружба», и если бы не маленький белоголовый пацаненок в белой распоясанной рубахе, лежать бы им в здешней лесной балке. Каждую весну земля «рожала», выгоняя почерневшие кости и военный металл. Рыскавшие по здешним чащам «черные следопыты» зарыли под костровищем подарок «белякам»; несколько противотанковых и противопехотных мин, еще вполне боеспособных. Рвануло крепко. С комлем выворотило из земли соседние ели, а в широкой воронке по плечи вмещался взрослый человек. В тот самый вечер, мелькая облаком в сумеречном ельнике, вздрагивая зыбкой «болотной свечой», Пастушок уманил поисковиков от костра за несколько минут до взрыва.

Не забывали Пастушка и местные богомолки. Они задабривали непонятное духовное явление на Пасху куличами и яйцами, а в Дмитровскую субботу, канун Куликова Поля, оставляли на лесных прогалинах горящие свечки.

Алексей впервые видел Пастушка. А может быть, усталое, напряженное зрение рисовало пляшущий блик. Велта вынырнула из кустов и теперь чинно шла впереди, часто оглядываясь, поджидая, пока он проберется через разлившиеся протоки. Изредка она задирала морду и тоскливо подвывала в темноту.

Алексей понял, что прошел болото насквозь и вышел к заброшенной «военке», дороге специального назначения, рассекающей лес пополам. Собака метнулась под насыпь и принялась раскидывать лапами глину. Осветив фонариком рыхлый, отекающий глиной холм, он догадался, что перед ним свежая могила. В таком могильнике мог быть зарыт и человек, и падшая от болезни корова. С одного конца холм был подрыт лапами Велты. Собака щетинилась и рычала во тьму.

— Дура, ты, Велта, — со злостью сказал Алексей. — Понимаю, для тебя это важно, а я больше в это не играю…

Виновато виляя хвостом, Велта лизнула его руку и вновь принялась раскидывать глину. В тусклом свете фонарика летели косые брызги. Водяная пелена стелилась низко над землей. Кусок старого линолеума был свернут трубой, и с него торопливо сбегала глина. Среди грязевых потеков Алексей разглядел тонкую женскую руку с длинными перламутрово-блестящими ногтями. Рука выступала из-под коросты линолеума, и дождь успел обмыть ее до прозрачной белизны. Алексей осторожно потрогал руку, она была ледяная и хрупкая. Велта вновь принялась крушить холм. Встав на колени, Алексей отгребал глину одной рукой, пока не отрыл округлый кокон.

Вдвоем с собакой они вытянули рулон из-под осевшего холма. Батарейки в фонаре сели и в мерклом свете он разглядел только жуткую кровавую маску и голое, зверски искалеченное женское тело. Резаные раны слезились от дождя. Из измученного тела торчал осколок бутылки. Не помня себя, он вынул бутылку, и кровотечение сразу усилилось. Кровь показалась ему теплой на ледяном дожде. Он сбросил и расстелил дождевик, перекатил на крепкий брезент тело, и поволок на заимку. Велта, поджав хвост, трусила за ним. Рука немела до самого плеча, и каждый шаг по болоту давался ему с трудом. Он часто останавливался, отдыхал. На привалах собака деликатно вылизывала сочащуюся сквозь плащ кровь, и он не прогонял ее. Мысли его метались и сводились к одному, что никаких лекарств в избушке нет.

В середине пути тропу перегородил разлившийся ручей. Туго увязав скомканное тело в плащ, он закинул его за спину, как гамак, и, по колени увязнув в размытом грунте, перешел ручей вброд.

Глубокой ночью он вернулся на заимку. В избе засветил скудную коптилку. Пока он тащил женщину по болотам, ее кровь обмыло дождевой водой, и теперь в тусклом свете лампы он вновь испугался этого изуродованного, найденного в могиле тела. «Господи, разве такое возможно… Как жить, если такое возможно…» Он старался реже взглядывать на ее лицо: распухшее, синюшное, в крупных ссадинах, волдырях и глубоких язвах от ожогов. Видимо, ее последнее пристанище, кусок линолеума, пытались поджечь. Волосы ее почти выгорели, и осыпались с головы хрупкой блестящей коркой. Он завернул ее в простыню и перенес на кровать. В сенях нашелся припрятанный Егорычем спирт, в подсумке — аптечка, привезенная из госпиталя. В кармашках позвякивали ампулы, лежало несколько одноразовых шприцов.

Он обмыл глубокие раны спиртом, сделал несколько уколов лекарства, которым когда-то лечился сам. Порывшись в шкафу, нашел чистую рубаху Егорыча и, распустив ее на бинты, перевязал где смог. Велта подошла и принялась зализывать глубокую рану на желтоватом бескровном бедре. Понимая, что лекарств не хватит, чтобы обработать все раны и сделать необходимые инъекции, Алексей вновь доверился собаке. Внутреннее кровотечение остановилось, и сразу сухо заблестели порезы и раны, запали вены. Алексей разогнул ее руки, дивясь тонкости сочленений, потрогал пульс. Запястье было недвижным и тяжелым. Женщина была мертва.

Он принес таз с дождевой водой, плеснул в воду уксусом, обтер тело и промокнул насухо. На белом полотнище еще оставались размытые следы крови, но женщина уже не дышала. Страшась коснуться содранной кожи на хрупких позвонках, отер спину: ровно загорелую, летнюю, золотистую. С невольным укором он подумал, что она совсем недавно загорала голой, где-нибудь на южном пляжике. Под затылком темнел значок-татуировка: маленькая зубчатая корона, похожая на посвящение в сан. Он остриг обгорелые ошметки волос на ее голове и бросил в печь. Взяв иглу, нитки, из старой, но крепкой льняной простыни стачал длинную рубашку и обрядил покойницу. Из уголка простыни сделал косынку и туго обвязал изувеченную голову подобием платка. Лицо умершей ежеминутно менялось: опухоль и отеки сбежали со щек. Синяки и багровые следы ударов посветлели. Алексей, не отрываясь, смотрел на высокий лоб, правильно округлый, как чаша, на проступившие собольи хвостики бровей. Заострившийся нос, бескровные щеки стали почти прозрачными. Короста содранной кожи и волдыри на губах обмякли и больше не искажали лица.

Алексей все еще не мог, вернее, страшился узнать ее. Трясущейся рукой поднес коптилку: это была она! Он упал на колени, уткнулся лицом в ее сложенные крестом ладони и замер, окаменел в напряжении. Все его существо обратилось в огненный смерч. Бездомным духом метался он в мироздании: вечным, бессмертным существом в темном вихре. Вокруг него рассыпались и вновь возникали звездные миры, вставали и рушились горы, высыхали и вновь вскипали волнами моря и реки. И его лес, как непрочитанная хартия, коробился в огне времени. Деревья свечками вспыхивали в огне цветения и замирали обгорелым рассыпающимся трутом. В этом мире все сущее перетекало из одного облика в другой, жизнь струилась по стеблям растений, жилам животных, по руслам ручьев и каменным полостям, и только его дух-свет оставался неизмененным свидетелем этой мистерии. Он молил без слов, угрожал и требовал, присягал в вечной верности и рабстве Тому, кто вернет ему эту единственную жизнь.

Сколько ночей в этих темных от старости стенах он безнадежно мечтал о ней. Он придумал ее, вернее, призрачную девушку с ее лицом и телом. Он научился вызывать ее в своих редких любовных снах. Неужели это он своей волей, древним колдовством и заклятиями вырвал ее с корнями из прекрасной, яркой жизни, или Всемогущий властитель не нашел другого способа снизойти к его мольбам? Что это было? Жестокая месть человеческому муравью, досаждавшему просьбами, или прощальное милосердие?

«Живи! Живи!» — он латал, соединял надорванные нити, сращивал разлетающиеся частицы ее души и принуждал вернуться в пустеющее тело. Лицо его перекосило от беззвучного крика, так что закровила давняя спайка с левой стороны головы.

Воздух вокруг остывающего тела сгустился и стал твердым, как лед. Весь мир обратился в тьму, и в этой тьме светились огненные письмена: его молитвы о ней.

Дождливое пасмурное утро постепенно разгулялось, в избу просочился по-осеннему блеклый солнечный луч, из лесу залетел посвист синиц.

Алексей встал с затекших колен и, наглухо прикрыв полотном лицо покойницы, вышел из избы. За избушкой был вырыт ледяной колодец-студенец, на дне его даже в Петровки ведро постукивало об лед. Рядом темнела купель для омовений, такой же ледниковый колодец, только без сруба. Алексей каждый день с головой окунался в твердую, яростно холодную воду. Он разделся и ухнул в купель, чуя сладостный ожог во всем теле. Морок бессонной ночи отступил, и он почти забыл о пустом, мертвом теле в темной избе.

Выглянуло высокое, умытое солнце, и лес вздрогнул, закурился в его горячих лучах. В этом ясном солнечном мире не было места горю и смерти. Алексей подставил грудь солнцу, глубоко, до сладкой боли, вдыхая запах леса.

Упругое дуновение коснулось его плеча. Он вздрогнул: Гриня, вытянув румяные губы, сдувала с него капли. Темные глаза с яркими синеватыми белками смотрели с шутливой покорностью. Ее точеная головка была туго обвязана белым платочком. Не по погоде плотная кофточка наглухо скрывала смуглую шею. За спиной, на широких лямках болтался туес для ягод. Он вспомнил, что обещал сводить ее на болото. Клюква была еще блеклой, однобокой, но ярынские аборигены торопились набить кадки.

— Нет, Агриппина, не сегодня, прости… — бормотал он и тряс головой.

Гриня состроила страдальческую гримаску и показала несколько быстрых нервных знаков руками.

— Завтра… Нет, послезавтра приходи. — Алексей проводил ее по заглохшей тропке, что петляла по сосновой роще до берега Прорвы и через мосток и заглохшее поле вела в Ярынь… — Ягод наберем, грибов, если попадутся… — предательски шептали губы.

Боязливо, боясь стукнуть дверью, он вернулся в избу. Воздух здесь был тяжел и неподвижен. Он отогнул угол простыни и в свете дня посмотрел на ее лицо, сжатое складками платка. Дневной свет безжалостно обнажил ее увечья. Алексей плотнее завесил окно рогожей и сел рядом, глядя в пол.

Вечером на краю старого сада он выроет могилу. Место хорошее: в Покров первый снег выбелит холм, весной густо заметет его яблоневый цвет. Они всегда будут рядом; он никуда не уедет из этих мест, потом ляжет в ту же землю. От этих мыслей нестерпимая боль в душе стихла. Он осторожно взял ее ладонь, расправил тонкие, влажные пальцы. Переплел их со своими; горячими, живыми, заскорузлыми от лесной жизни.

Он никогда не запирал свою избушку, но на этот раз накрепко привязал Велту у двери, и заложил вход жердью, взяв во дворе лопату, он отправился через болото к взрытой могиле. Тупо смотрел на «розочку» с остатками ее крови, потом положил в пустой рулон, зарыл, и оправил глиняный холм, поискал следы. Болотный мох местами был содран, значит, «трубу» волокли от «военки». На уложенных в ряд бетонных плитах не осталось никаких следов. Яростный дождь смыл все до последней песчинки.

Вернувшись, он растопил печь, вскипятил чайник и заварил настой из секретных травок Егорыча: крапивы, чабреца и плоских листков копеечника. Выпил сам крепчайшей горькой заварки, остатки слил в бутыль. Егорыч просил привозить настойку как единственно желанный гостинец. Уложив в заплечный мешок бутылку и банку с клюквой, Алексей отправился по тропинке к поселку.

На войну ушел Ванька Мокрый, а пришел Иван Морской, шутил старик. С войны Иван Егорыч Поддубный вернулся победителем; в тельняшке и бескозырке, трижды простреленный, но ярый и полный мужского озорства. Прожил он всю жизнь бобылем, хотя и не монахом. «Вот, скажем, женюсь я и по семейному обряду с одной жить буду, а за что других бабочек обижать?» Оказывая посильную помощь безмужним и вдовам, он у многих был желанным гостем. По праздникам наигрывал на гармони, пока его кумушки танцевали шерочка с машерочкой. «Мужеская» должность Егорыча не тяготила, но молодки его старели, да и сам Егорыч уже давненько захаживал к «своим бабкам» лишь на чаек, а вскоре уж и заходить-то стало не к кому. «Глядишь и хоронить будет некому, ко всем исправно ходил, а ко мне, стало быть, никто», — без печали балагурил старик.

— Что с тобой, паря? — Егорыч с тревогой оглядел осунувшегося Алексея. — Хвораешь?

— Егорыч, я сегодня ночью Пастушка видел.

— Да… Он теперь редко выходит…

— А давно он бродит здесь?

Легенда о белом Пастушке

— Слышал я, что и до войны Пастушка встречали. Будто бы он еще татар, а не то ляхов, а может, и французов в трясину заманил. А наши-то ярынские говорят, что был он пионером, помнишь еще кто такие пионеры-то? В сорок первом это было. Немцы деревню заняли, а утром выходит их герр на крыльцо, глядь: на церкви красный флаг. Сорвать его нельзя, купол очень ветхий, только ребенку подобраться. Палили в знамя из автоматов, да все без толку. Мол, нет вашей власти и все тут! Обозлились немцы и решили церковь сжечь. А ночью флаг пропал. Схватили одного мальца (он в пионерской дружине заводилой был) и запытали на глазах у матери. Говорят, смотрели они друг на друга и молчали. Мальчонку, еще живого, немцы в трясину бросили, да только зверства их напрасными оказались. Флага красного так и не нашли. Никто не знал, что мать его в тот флаг обернулась, плащом прикрыла, и стояла как каменная. Она и вымолила сыну вечную жизнь.

Приезжали тут к нам умники «феномен изучать». Сказали, что с войны тут много железа закопано, оттого и всякие свечения среди болот возникают. И Пастушка нашего нет, одно мечтание. Только ты никому не верь — есть Пастушок!

Старик умолк, скорбно вздыхая, но Алексей, пряча глаза, снова приступил:

— Егорыч, а Егорыч!

— Ну что?

— Самогон, что в сенях стоял, я использовал. У тебя больше нет?

— Использовал? За мое здоровье али для храбрости? — оживился Егорыч. — Хотя храбрости тебе не занимать. А чего это тебя, паря, на самогон потянуло, не знаю. Женился бы ты. Это крепче прихватит.

— Да мне, Егорыч, нельзя жениться-то. Я после ранения на племя не гожусь, доктора меня приговорили. Только они меня не спросили на что мне жизнь, такая нужна… Вот ты, Егорыч, уж за восемьдесят, а все мужик. Бывает: стар, да петух! А молод, да протух.

— Нехороша пословица. Я другую знаю: «Что телу любо, то душе грубо». Любовь-то, паря, не там гнездится, а этажом выше. Вот послушай, что тебе расскажу про любовь-то. Я в войну всякого насмотрелся. Война она и сватья, и разлучница. Однажды ночью в госпитале не сплю, рана как скважина буровит. А на полу у печки боец умирает на руках у сестрички. Вот слышу, он и просит сестру грудь ему напоследки показать. Сестра кофтенку расстегнула, а грудка махонькая, еще девчоночья. Вот он кладет руку ей на грудь и спокойно умирает.

— Да…

Алексей любил стариковские рассказы и осторожно вызывал старика на откровения. И Егорыч забывался и молодел, едва касался памятью своей военной юности.

— А ты любил кого-нибудь, Егорыч, так чтобы единственную, и на всю жизнь?

— Любил и сейчас… люблю. В сорок третьем это было. Попали мы с командиром моим в один прифронтовой город. Командир предложил мне переночевать у него на квартире, вблизи Приморского бульвара. Там у него была хозяйка, чудная такая женщина. Он о ней часто вспоминал. Сидим. Часов уже восемь вечера, стемнело.

— Как-то не симметрично получается, — со значением говорит командир.

— А не позвать ли нам Екатерину Андреевну? — вторит ему хозяйка и подмигивает.

Тот одобряет.

— Вот сейчас вы увидите прекрасную женщину!..

А мне двадцать два, в этом возрасте все прекрасными кажутся. И приводит хозяйка женщину красоты изумительной. И бывают же такие! Умная, благородная, поверишь ли, с первого взгляда она очаровала меня. Царица да и только! От одного звука ее голоса, от смеха все во мне шевелилось… До нее я болтал без умолку, был в ударе, но пришла она, и я умолк. Ну командир, конечно, не упускает повода подтрунить:

— Что-то вы, старшина, совсем язык проглотили с приходом Екатерины Андреевны.

Короче, кончился ужин, и я проводил ее на верхний этаж, и все.

Следующий день я весь в огне, голову потерял. Командир в последнюю минуту и говорит:

— Может быть, пойдем и сегодня ко мне. Тебе ведь негде.

Я с радостью принял приглашение. Был снова вечер. На этот раз я осмелел. Молод я был и прежде ни одной юбки не пропускал, а тут робею, как в первый раз… И был у нас прекрасный день и еще одна прекрасная ночь. О ней я не забуду всю жизнь, так она была хороша, эта ночь. И я ушел в поход.

Месяц меня не было вблизи, но все не мог я забыть ту ночь на Приморском. Ее лицо так и стояло в моем сердце. Наконец правдою и неправдою я добился увольнительной. В первую очередь в баню, в парикмахерскую, к чистильщику…

Взял для нее подарки, не от вульгарности взял, а от души, и со свертком медленно поднимаюсь к ней. Перед дверью постоял, чтобы сердце унялось. Наконец постучал. Молчание. Еще раз. Молчание. Тогда я ударил что было силы. Слышу — шаги. И вот она появилась у двери, накинув шаль. Прекрасная, сказочная стояла, но таким холодным странным взглядом смотрела, что я обмер.

— Ну что же вы стоите, Иван? Заходите, если хотите…

Представь, Алешенька, каково мне было… Куда деть сверток, куда деть себя, свои руки. Отказаться — нет сил, и я вошел, в темной передней бросил подарки в угол. Сел на диван. Она перебирает скатерть, переставляет графин.

— Ну, как живете?

— Как видите.

Я протянул руку, взял ее ладони. Руки ледяные. Она не выдергивает рук и вяло садится рядом со мной. Такая красивая! Мы в комнате одни. Я ее поцеловал в губы крепко-крепко. И вдруг вижу, что тело ее в моих объятиях тяжелеет, валится. Зубы стучат. Я испугался — что делать? Понес ее на кровать. Схватил было графин с водой, но у нее озноб. Решил согреть, укрыл одеялом.

Понемногу она пришла в себя, открыла глаза. Я снова ее поцеловал — долго-долго… Вспоминаю; слезы подступают к глазам. Она едва ответила мне.

— А вам не холодно целовать… голодную женщину…

А ведь сколько раз я хотел предложить что-нибудь, но я боялся обидеть ее.

Я тотчас бросился в город, отыскал друзей, денег она не взяла бы. Я достал и сахар, и муку, и крупу и со всем этим послал к ней товарища.

После этого я бывал много раз у нее. Но ни разу — веришь ли — не остался ночевать. Не мог! Мне казалось, что она будет отдаваться мне из благодарности, за продукты. И мне будет казаться, что я ее купил…

Егорыч умолк, переминая губами. Слеза застряла в седой щетине.

— После войны я не стал ее разыскивать. Забыть хотел. Да вот так и не смог. И если мне бы кто-нибудь сказал, что жива она и где ее искать, я бы на коленях к ней пополз.

На заимку Алексей вернулся в густых сумерках. Велта кубарем слетела с крыльца, ударилась в колени и, едва не сбив с ног, серым снарядом метнулась обратно, и уже на крыльце, встав на задние лапы, принялась яростно скрести дощатую дверь. Алексей вытащил из скобок разбухшую жердь, и на подгибающихся ногах шагнул в темную избу.

В избушке ничего не изменилось. Алексей потрогал платок и холодный лоб покойницы, склонился над ее лицом и, почти коснувшись губами ее губ, ощутил слабое движение воздуха. Он развязал узел смертного плата, огладил ее лицо, и сжал ладонями влажные виски.

В пляшущем свете коптилки на ее щеках подрагивала тень от сожженных ресниц, в уголках измученного рта шевелились едва заметные морщинки. Встав на колени, он долго смотрел в ее лицо. Под ресницами влажно поблескивало, там копилась живая слеза.

Он растопил печь, вскипятил чайник и приготовил травяной настой, густо замесив его медом. Егорыч звал этот живительный напиток «сыть». По капле вливал в ее рот теплую густую жижу, но не рассчитал и нечаянно залил сразу всю ложку. В горле ее что-то булькнуло, и она сделала едва заметный глоток.

Он не отходил от нее несколько дней, боясь, что оставшись одна, она оторвется и вероломно уплывет от него. Он напрочь забыл о старике, о Грине, не ходил в лес, не ел и не спал.

Он лелеял и вынашивал эту драгоценную жизнь. Он обладал этой жизнью, он имел на нее все права и как скряга берег каждую ее минуту. На второй день он заметил, что ее раны мокнут и гноятся, и, не имея под рукой ничего кроме лечебных трав и листьев, он обкладывал раны зеленой жеваной кашицей, и раны стали подживать, затягиваться новой, блестящей кожей, выровнялись ссадины, сползли иссиня-черные синяки. Девушка не открывала глаза, но он чувствовал, что она спит, и от этого зачарованного сна быстрее заживают ее увечья. Всякий раз руки его тряслись, как у вора, когда он поднимал самодельную рубашку в пятнах присохшей крови, менял повязки, обмывал и заново пеленал ее, и эти мгновения младенческой открытости и беспомощности наполняли его искалеченную душу ослепительным, греховным блаженством. Из скользкого стыда рождалась чувственность, пробуждалась, судорожно раскрывалась, как новорожденная бабочка, и он больше не был кастратом, тихим блаженным скопцом, он чувствовал и желал.

Когда на пятый день к вечеру он обошел заказник, было уже поздно. Березовая роща, подковой опоясывающая болото, была вырублена. Поникшие, жухлые кроны устилали землю. В сумерках белели округлые спилы. Пни отекали густым млечным соком.

— Дорвались, звери, — прошептал Алексей.

Он выстрелил несколько раз, пугая птиц, словно салютовал на братском кладбище. Весь прошлый год они с Егорычем ежедневно проверяли угодья. Браконьеры знали, что ни с Егорычем, ни с «подголоском» Егорыча нельзя договориться.

Алексей и в армию пошел все из-за той же принципиальности и наивной донкихотской уверенности, что жить надо по правде. Когда пришла повестка, не стал искать отмазки. Таких рослых, статных и развитых ребят на комиссии было немного. Алексей был приписан к войскам специального назначения, прошел Омский учебный парашютно-десантный центр и через год оказался в Чечне. Он учился воевать, как учился бы любой другой работе. Не боялся трудностей, не подставлял товарищей, был справедлив и надежен, а когда стало жарко, за жизнь не цеплялся, но воевал умело. Как ни странно, там он был почти счастлив. «Кому война, а кому мать родна». Там он был нужен, и нужно было все, что было в нем: и то, что перешло в него по родовому коду, и то, что успела прочувствовать и накопить его душа. Он быстро разучился жалеть врагов, когда насмотрелся на солдатские трупы, подброшенные к расположению федералов, и как большинство втянутых в эту кровавую мясорубку, он запретил себе думать о причинах и целях этой войны. Он просто мстил за убитых друзей, не находя более высокой и возвышенной цели.

С войны он принес непоправимое увечье, и даже матери с сестрой после госпиталя не показался. Еще на больничной койке написал им, что завербовался на Север, на буровую. Чтобы скоро не ждали. Тайком он все же приехал на родину, издалека посмотрел на своих, оформил инвалидную пенсию в четыре тысячи рублей и перевел на мать. Он был уверен, что земля его прокормит, а в городе — хана, только людей своей харей пугать, проедать жалкие крохи или ползать червяком по порогам разных фондов, выпрашивая деньги на лечение. Он простил долги своей неласковой Родине, ушел из родного города пешком куда глаза глядят и с тех пор каждый день доказывал самому себе право жить. Старый егерь развалившегося охотхозяйства взял его нештатным помощником. Алексей прижился на заимке, уже через неделю ловко рубил дрова, носил воду из студенца, да и старику веселей стало коротать глухие снежные зимы, осеннюю распутицу и долгую, стылую весну.

И было утро, когда Сашка впервые открыла глаза. В ее зрачках еще плавала белесая муть, и она почти сразу прикрыла веки.

Алексей был на обходе. Под окном взлаивала и подпрыгивала привязанная Велта. Собака отчаянно ревновала хозяина к Сашке, и, заслышав слабое движение в избушке, принялась нервно повизгивать и заглядывать в окно.

Через несколько часов Сашка окончательно очнулась. Руки не слушались, как после долгого наркоза. Она облизнула губы: грубые от ожоговой корки, но сладкие как мед. Подживающие раны засаднили.

Уронив с кровати исхудавшую руку, она вновь задремала, проснулась, скомкала рубашку, ощупала живот, опавшие груди в шрамах, потрогала в паху и беззвучно заплакала.

Теперь Алексей старался не отходить от нее. Каждый день он менял ей повязки с лечебными травами, секрет которых выспросил у Егорыча. Внутреннее воспаление, которого он боялся больше всего, отступило под силой деревенского самогона. К рубцам и спайкам он прикладывал испеченные до мягкости луковицы. Снадобье пахло резко и приторно, но действовало безотказно; жесткие шишки и рубцы сходили с Сашкиного побелевшего, потерявшего смуглоту тела.

Теперь он кормил девушку хлебом, размоченным в воде пополам с медом, и отварами из лесных ягод. С каждым днем ее лицо светлело и нежно обновлялось, опаленные ресницы отросли и загустились, робко зарозовели губы.

— Кто ты? — От сухого шепота по спине Алексея прошел озноб. За окнами хмурилось небо, блеклый октябрьский рассвет так и не разгорелся. Завывал ветер в печной трубе. Сашка, закрыв глаза, слушала позвякивание посуды, разговор Алексея с собакой и шелест за окнами. Избушка была крыта щепой-дранкой, и пробегая по ребристому краю, ветер ерошил осыпающиеся щепки. Сознание окончательно вернулось к ней, и вместе с сознанием пришла безобразная, кровоточащая память.

— Алексей я, лесник. Не волнуйся. Мы на заимке, в лесу, — заученно проговорил Алексей. Он давно готовился, думал, что скажет ей, чтобы не испугалась, не замкнулась.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Здесь есть зеркало?

— Нет. — Он уже давно выбросил маленькое треснувшее стекло.

— Достань мне зеркало.

— В город поеду, куплю.

Алексей подошел к ее постели, чувствуя неловкость. Он привык ухаживать за ней, привык к мягкой покорности ее пахнущего страданием тела. Этот мертвый взгляд и бесчувственный, сухой голос пугали его.

— Расскажи все, — приказала она.

Он с дурацкой усмешкой, рассказал ей про Велту, про тяжелый переход в дожде по болотам и про то, как даже собрался хоронить ее…

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Сколько времени прошло?

— Ровно сорок дней.

Сашка отвернула лицо к стене, чтобы он не видел ее слез, бегущих по щекам на подушку.

— Запиши адрес… Завтра поедешь в Москву, пусть меня заберут…

— Нет! — твердо сказал Алексей. — Никуда я не поеду. Поправишься, сама поедешь. А вечером я тебя в баню отнесу.

Он поднес к ее рту ложку теплого куриного бульона, но она крепко сжала изуродованные губы. Ложка дрожала, капли падали на подушку. Чтобы достать эту половину курицы, он весь вечер и начало ночи, уже при свете дворового фонаря, колол дрова Купарихе. Теперь рука ныла и отваливалась от плеча. Ему хотелось сказать ей что-нибудь обидное, злое. Бессильно распластанная на мокром матрасе, она пыталась сломать его своей ледяной волей и жестью в голосе.

— Что с лицом? — равнодушно спросила она.

— В горах мина накрыла…

— А… бывает…

Сашка больше не заговаривала с ним, не шевелилась, и несколько часов пролежала, уткнувшись в бревна стены. Когда приспела баня, Алексей взвалил ее на плечо и поволок на вечерний воздух.

Банька топилась по-черному и долго выстаивалась от горького дыма. Изнутри парная обросла густой пушистой сажей. Но только в черной бане живет терпкий бархатистый дух и настоящий сухой жар. Едва глотнув этого волшебного воздуха, человек оживает и бесстрашнее и веселее смотрит в будущее.

Алексей распарил в кадушке березовые веники пополам с мятой и чабрецом, добавил ядовитого чистотела, зная, что эта трава изгоняет любую опухоль и надсаду.

В предбаннике он разорвал на ней зашитую у горла смертную рубаху, бросил тряпье в печь, и задохнулся от плеснувшей в глаза белизны. Еще вчера он знал ее всю на ощупь, а сегодня она уже недоступно сияла, как белая крепость. Она сильно исхудала. Но тугая, обтягивающая худоба только вызывающе подчеркивала ее красоту в глазах Алексея. Сам он остался в застиранных подштанниках, стесняясь обнажить увечное тело. Он уложил ее животом на жаркий полок, расправил руки вдоль тела. Не касаясь подживших ран, обмахнул веником. Под сладким паром отмокли болячки, короста сошла с розовой обновленной кожи. Священнодействуя веником, он каким-то из сердца идущим приговором изгонял пролившуюся в нее скверну. Бормоча заклинания, как волхв-волшебник, он выжигал из ее растерзанной души и тела память обо всем, случившемся с нею. С замершим сердцем он растер ее медом, возвращая ей силу земли и неба, обмыл тремя водами на трех заветных травах. Окурил ее подмышки и пах дымком можжевельника по тайной знахарской науке. Он думал, она будет стыдиться, и от этого сам внутренне дрожал, но она словно не замечала его, и это было мучительно. Напоследок он обтер ее мягкой ветошкой и обрядил в стариковскую рубаху с треснувшими пуговками. Снова по-больничному обвязал платком и отнес в избу. В небе светились первые звезды, от их горячих тел поднимался кудрявый пар.

Потом долго хлестался сам, ухал как филин, и распаренный в банном горниле, нырял в ночную Прорву.

Когда поздним вечером он вошел в избу, она уже спала. Лицо поблескивало от испарины. Яркая молодая кожа быстро забыла боль.

На рассвете, стараясь не будить дремлющую Сашу, Алексей уехал в больницу к Егорычу. Подошло время стариковской пенсии, и заранее болея душой, он собирался спросить у Егорыча разрешения потратить его пенсию и жалованье.

Старик сильно ослаб, но бодрился в глазах Алексея, бережно выспрашивал про лес, про одинокую и безнадежную борьбу с порубками. На обратном пути на заимку Алексей заглянул к ярынским цыганам. У старой усатой «шовихани» он купил теплый свитер, комплект женского белья, черные брючки и дешевые матерчатые тапочки. В таких в осеннюю распутицу разве что в сени выйдешь. «Ничего, подморозит, валенки найдем», — подумалось бесшабашно и почти весело.

В избушке весело пощелкивала дровами печка, с порога веяло сушеными грибами и душистыми травами.

На новую одежду Сашка даже не взглянула, отвернулась к стене да так и пролежала до вечера. Алексей заметил, что когда его не было в избушке, она вставала, подкладывала дрова в печь, пила чай, ела моченую клюкву и хлеб. Теперь он стал чаще оставлять Сашку одну. На остатки стариковской пенсии закупил в ярынском продмаге сыра, колбасы, масла и шоколада, чтобы ей было с чего поправляться. В чайнике вяли целебные травяные настои.

Домашний обиход он справлял на рассвете, пока она спала, потом уходил на обход, навещал старика и возвращался уже ночью.

Но непоправимое несчастье все же произошло. Сашка возненавидела его и мстила ему полным отсутствием женского стыда, словно его и не было в избе рядом. Но он ни в чем не мог винить ее. Волею случая он оказался свидетелем ее беды, и всякий раз, когда Сашка видела его, она вспоминала не о том, что он спас и вынянчил ее, а вновь и вновь погружалась в пережитый ею ужас.

Однажды вечером, вернувшись из больницы, Алексей увидел в сенях обляпанные грязью резиновые бахилы и старый ватник Егорыча. Не помня себя, он влетел в избу, в лицо пахнуло табачной вонью и перегаром. Сашка сидела на кровати, широко расставив голые колени, и пьяно смотрела на него сквозь сизый дым.

— Где ты была? — с порога заорал Алексей, хотя все случившееся уже стояло перед ним во всей своей мерзости: пока его не было, Сашка, накинув ватник Егорыча, и его сапоги, ходила в Ярынь, к магазину, где местные пьянчуги подпоили ее и дали на сигареты, а может быть, и чего похуже.

— Ну, говори. — Он схватил ее за подбородок и затряс.

— Не понукай. Не запряг. А будешь орать, выйду на трассу и плечевкой до Москвы доберусь. Мне что, вечно гнить в твоей халупе?

— Ну почему гнить? Почему гнить. Жить! Здесь природа хорошая, она душу лечит…

— Жить? Ты это называешь жизнью? Так даже черви не живут. В дерьме копошитесь и это жизнью называете… Ты настоящей-то жизни никогда и не нюхал, урод несчастный. В Чечне воевал? Герой с дырой! Да зачем ты туда поперся? Это же подстава была от первого до последнего дня! Дурак, что ли, откосить не мог? Или шибко умный, принципиальный, вот и хлебай теперь…

Алексей стоял, отвернувшись, чтобы не видеть ее кривляющегося рта и злых безумных глаз, но каждое визгливое слово ложилось на его покалеченное лицо, как острая розга.

— Вы все тут прозябаете в собственном идиотизме!

Она выхватила из-под подушки пачку дешевого курева, затянулась:

— Мне надо в Москву. Достань мне нормальную одежду и деньги, или я сама все это достану… — Она до конца использовала свою власть над его душой, откуда-то догадавшись о его любви.

Алексею казалось, что с него заживо сдирают кожу. Губы тряслись как стылое желе, зубы стучали.

— Ведь тебя убить хотели, нельзя тебе в Москву. «Белокаменная смерть!» Слыхала?

— Дурак, ну и дурак… Это была случайность, понял? Этого вообще не было…

И Сашка завыла, упав лицом в подушку. Нет, она не плакала, это был злой сатанинский смех. Глядя, как трясутся ее плечи и ходят ходуном острые, выступающие под свитером лопатки, он не выдержал, подошел и стал гладить ее по колючей щеточке на темени и затылке, по маленькой татуированной отметинке на нежной шее.

— Не плачь, не плачь, Сашенька. Ну, подожди несколько дней… Я все достану.

— Ты откуда мое имя знаешь? — прошептала она, не отрывая лица от подушки.

— Догадался, — бледнея, соврал Алексей.

— Догадался? А может, ты с теми заодно? Одна шайка-лейка?! Отвечай, скотина, мразь!

— Александра, — наконец-то с облегчением выдохнул Алексей ее имя. — Молчал я… Ни к чему вроде было. Увидел я тебя первый раз в госпитале, в «гнойном бараке», когда ты к раненым приходила. И влюбился, да, влюбился… Только не в тебя, а в тот свет, что вокруг тебя летал, я на тебя два года как на икону молился и по ночам плакал. А когда этим летом в Москве тебя увидел, не поверил глазам. Что с тобою эти вампиры сделали! Ты забыла, как по земле ходить. Они тебя своей дурной кровью напоили, опоганили и выбросили…

Сашка исчезла через день, не дождавшись, пока он справит приличную обувь и одежонку.

В то утро выпала первая жемчужная крупка, огрузила серебром блеклую траву, тающим сахаром припорошила тонкий лед. По твердой тропе Алексей добрался до болота и, простегав его насквозь, вышел к осевшему холму. Глина промерзла крупными комьями, вокруг могилы рассыпались лепестки. Ночная буря сбросила с холмика красные и белые розы, и они застыли неопрятным ворохом. В стороне, сдутая в траву порывом ветра, лежала маленькая пестрая картонка, игральная карта со странной, неприятной картинкой.

Алексей поднял, повертел ее в руках, разглядывая черную вязь букв и астрологических знаков, и брезгливо бросил в карман куртки.

Глава восьмая

Танго смерти

По первопутку Сашка добралась до шоссе, надеясь автостопом доехать до Москвы. В подпоясанном ремнем ватнике и высоких резиновых сапогах, с непокрытой головою, коротко стриженная, пугающе худая, она пошатывалась на ветру. Изредка сквозь лобовое стекло она успевала разглядеть веселую шоферскую рожу, которую успело рассмешить чучело в допотопном ватнике.

Фуры, трейлеры, автобусы, легковушки проносились мимо, обдавали грязью. Ручной, ласковый мир больше не узнавал Сашку, он мертво скалился на нее, как собачья падаль на обочине. Ей казалось, что душа ее силою злого волшебства удерживается в чужом, отверженном теле. В середине ее груди, где прежде лучилось маленькое солнце, все пересохло и умерло. Но остатками сожженных нервов она все еще пыталась нащупать дорогу домой, спасительный путь в прошлое. Как зверь в засуху, она шла к священной реке, чтобы глотнуть ее воды и тогда уж умереть. Она верила, что там, в волшебной, сказочной Москве, она оживет и навсегда забудет ржавую кровать в пионерском лагере «Солнышко».

Хмурый день быстро погас. Рубиновая змея, извиваясь, ползла за дальние холмы, туда, где плыло над Москвой воспаленное зарево, как мрачное знамение. Голодная, ослабевшая от долгого пешего перехода, Сашка брела по течению рубиновой реки. «В Москву! В Москву!» — выстукивало в пустоте ее сердце. Облупившийся указатель: «Детский лагерь „Солнышко“ — 4 км» — торчал у дороги, как покосившийся крест.

Свернув на заснеженный проселок, Сашка пошла в глубь лесной полосы. Она шла на место своих мук за новой болью. За этой болью скрывалось что-то неразгаданное, до конца не прочитанное ею, позабытый урок. Она должна была уничтожить этот испорченный файл. Ноги сделались ватными, и каждый шаг давался ей с трудом, но, едва переставляя ноги, она шла туда для закрепления какой-то тайной клятвы и еще, чтобы, сжав кулаки, спросить у безымянного, у Вездесущего: за что зачеркнул душу, как черновой набросок, и как жить ей теперь с такой душой?

Она и сама до конца не понимала, зачем повторяет свой путь сквозь ржавые адские челюсти. Кованые створки со встающим солнцем были распахнуты. В синей зимней мгле Сашка прошла между рядами гипсовых статуй, укрытых снежными шапками. «Мальчик с кроликом» прижимал к груди безголовую тушку, однорукая девочка силилась отдать ему пионерский салют. Эти попарно выстроившиеся мертвецы, как стражники, молчаливо приветствовали ее возвращение.

Дом с обвалившимся порогом пялился в темноту. Сашка толкнула разбухшую дверь, обвела глазами стены и потолок, обрывки тряпок под ржавой кроватью. Из коридора она стащила куски деревянной мебели. С размаху грохнула об пол стул и из обломков сложила пирамиду. Щелкнула зажигалкой. Отсыревшее дерево плохо горело. Она сбивала с пола куски строительного вара и бросала их в новорожденный костер. Она кормила огонь клочками ваты из проношенного ватника. И огонь принял жертву. Когда заполыхал пол, Сашка спрыгнула через окно в снег. Следом повалил густой горький дым. Дощатые стены занялись изнутри. Где-то на крыше ныла жесть, истязуемая очистительным пламенем. Через несколько минут рухнули стропила. Крыша осела вниз, и все строение сложилось как карточный домик. Сашка протягивала руки к огню и не чуяла пламени, словно тело ее было из железа или мертвого камня. Глядя в бешеный, ликующий огонь, она заставила себя вспомнить все, до самых мелких подробностей. Пламя вилось как смерч, вычищая ее память. Огонь долго вылизывал обломки. Из рассыпавшихся углей победно взошла раскаленная железная кровать, она алела в сумерках, как ложе Люцифера. Сашка понуро сидела у огня, пока не изошел последний жар. Широко открытыми глазами она смотрела в огненный колодец: «Тот, кто владеет чашей, не погибнет и не умрет, но получит от Царя все, о чем ни попросит…» Чаша, ее звала чаша. Она выжила, а значит, все еще владела этим сокровищем.

Остаток ночи и весь следующий день она шла уверенно и споро, не чувствуя усталости, отгоняя сосущий голод. Вновь стемнело, когда она добралась до дорожного трактира. Пахло жареным мясом, в темноте тлел мангал с шашлыками. Здесь же крутилась стая поджарых дворняг. Кавказец, орудующий у мангала, протянул ей жареный ошметок. Собаки, завидев мясо, запрыгали, подняли визг. Сашка презрительно отвернулась, слушая, как позади нее собаки с урчанием рвут мясо.

Приметив на стоянке грузовик с московскими номерами, Сашка решительно залезла в крытый брезентом кузов и сжалась на холодном полу. Ей снилось, что она лежит на обжигающем песке Истрии, и Илья бережно втирает в ее кожу ореховое масло для загара. Он рассказывает ей сказку о принцессе, потерявшей платье и превращенной злым волшебником в чудовище, но от этого не преставшей быть принцессой.

Очнулась она от увесистого пинка… Хриплый голос долдонил о документах. В темноте ничего нельзя был рассмотреть. Сашка приподнялась на локтях, в проеме кузова маячили силуэты милиционеров. С треском оторвав ворот ватника, ее выволокли из машины. Это называлось задержанием до выяснения личности. В промерзшем милицейском уазике Сашка окончательно очнулась и принялась оправлять перышки. Через несколько минут милиционеры по телефону свяжутся с Ильей, и он сразу же приедет за ней на их машине… Как же все просто…

Ее отвезли в отделение и определили на ночлег в камере с решеткой вместо стены. На железной лавочке напротив «парилась» задержанная; ее крепкие ноги в блестящих облегающих сапожках перегородили половину камеры. Глаза в слегка смазанном гриме уставились на Сашку с оценивающим прищуром. Девка была еще свежая, румяно-прокаленная на дорожных ветрах и бесшабашно-веселая.

— Ну что, будем знакомы? Я — Светка-Конфетка. А ты откуда? С трассы сняли?

Сашка молча кивнула.

— Плечовка, что ли?

— Нет…

— Да ты не дрейфь, подруга. Часа через два отпустят. Повезло. Я эту смену знаю, на саксофоне сыграем и по хатам. А бывает бац! И вторая смена…

Конфетка достала из сапога заныканную сигаретку.

— Начальник здесь выпендривается… конкурсы красоты устраивает. Голые девки раком полы моют, а эти козлы всем отделением шуточки отпускают. Ой, сегодня же День милиции. А я-то думаю, куда все подевались. Один сержантик шестерит, очко дерет перед своими паханами!

— Это как, «на саксофоне»?

— Ты чего, подруга, с дуба рухнула? Ну ладно, если ты такая правильная, старшой тебе все покажет и расскажет. Он здесь царь и бог.

Часа через полтора за Светкой пришел сержант и под локоток, почти уважительно препроводил куда-то.

Сашка осталась одна. Изредка мимо нее мелькали тени, на миг загораживая волшебное действо, творящееся прямо среди вонючей и выстуженной дежурки. Экран телевизора помаргивал и вздрагивал. Звук был выключен, чтобы не мешать треску и нытью милицейского матюгальника. В сиреневых вспышках мелькали яркие напомаженные лица. Острая зудящая судорога прошла вдоль ее позвоночника, отдалась в коленях и пальцах рук, Сашка впилась глазами в экран.

Щурясь от вспышек фотокамер и сияния мощных юпитеров, Илья резво поднимался по ступеням мраморной лестницы. При крупных планах его лицо поблескивало от пота, и было заметно, что черный фрак немного узок в плечах. В руках Ильи подрагивал букет алых и белых роз. На вершине мраморной пирамиды его ожидала ослепительная блондинка в голубом искрящемся платье…

Почти теряя сознание, Сашка смотрела в яркую бездну экрана.

— Чего расселась, давай на выход, горюха… Подруга за тебе похлопотала…

— Я никуда не пойду, пишите протокол задержания.

— Пойдем, пойдем, там тебя уже и адвокат дожидается. Кому сказал?

Милиционер приподнял Сашкину голову за подбородок и присвистнул. Был он добродушный и весь мягкий, как растаявший пластилин. И руки у него были мягкие, липкие, пластилиновые.

— Первый раз, что ли? Тогда понятно… Эх, горюха ты, горюха…

Сашка на заплетающихся ногах двинулась за милиционером по коридору, туда, куда увели победно улыбающуюся Светку.

Она узнала их сразу: дебелого, грязно-рыжего хряка и черного, похожего на обезьяну, ординарца-водителя. Оба сидели в креслах рассупоненные, красные. На полу между кресел стояла ополовиненная бутылка водки.

— Повернись лицом к столу.

Сашка медленно повернулась.

— Лицом на стол! — скомандовал рыжий.

Сашка уткнулась лицом в сброшенную на стол портупею. Кобура была приоткрыта. Холодно блестела вороненая сталь.

— Ниже!

В Сашкину щеку до боли твердо уперлась рукоять пистолета, она чуяла запах сыромятной кожи и оружейной смазки.

— А со спины ничего, да и спереди можно, если рожу ширинкой прикрыть.

— Давай раздевайся. «Строевой смотр»! Ать-два! — пьяно лыбился чернявый.

— А может, «танго смерти»? — Она резко, до хруста в позвоночнике развернулась, передергивая затвор табельного ПМ, чуя во всем теле упругую дрожь. Пистолет оказался неожиданно тяжелым, дуло плясало из стороны в сторону.

Она видела, как медленно поднимается из кресла рыжий «начальник», белея плоским лицом, и как от сухого, оглушившего ее щелчка оседает обратно в кресло, и из круглой дыры посредине лба толчками выплескивается черная и розовая жидкость. Чернявый вжался в кресло, цепляясь лапками за подлокотник, он стал маленьким и неопасным, как игрушечная обезьянка, и она дважды прошила пулями его вздрагивающую грудь. Она еще два раза выстрелила в рыжего, утопив пули в его животе. Ни сладострастия мести, ни испуга, ни бешеной кровожадной радости… Она не чувствовала ничего.

В дверь заглянул бледный конвойный и заметался по коридору, щупая на бегу пустую кобуру. Сашка под дулом отвела его в дежурку и заставила запереть самого себя на висячий замок в «обезьяннике». С чувством нерушимого покоя она вернулась в кабинет начальника, достала у чернявого водителя вымазанные кровью ключи от машины, вынула из кобуры запасной магазин и вышла во двор. Она не спеша завела знакомую машину, ту самую, белую с синими буквами, вырулила на шоссе и, погасив в салоне свет, понеслась к столице.

Выстрелы и кровь не разбудили ее. Даже простой страх погони мог бы вернуть ей чувство жизни, но внутри было пусто.

Вблизи Окружной она бросила машину и медленно пошла к помаргивающей огнями окраине. В домах уже просыпались люди и загорались робкие огни. Сашка впервые в жизни видела, как просыпается город.

Зачарованно глядя на загорающиеся во тьме огоньки, Сашка почти забыла, зачем попала сюда. По шаткому мостку она перешла мелкую, дымящуюся от сбросов речушку. Постояла над чернильной водой, трогая в кармане пистолет, но потом решила оставить его при себе, как молчаливого свидетеля ее мщения. Пошел пушистый, танцующий снежок, и она поймала языком несколько снежинок. Надо подождать еще немного, и душа ее вернется в свои берега, как река после мутного половодья.

Ей повезло проскользнуть мимо сонной дежурной на конечной станции метро, и уже через час она стояла у дверей Илюшиной квартиры. Сначала она робко скреблась, не решаясь коснуться звонка. Вот сейчас она упадет на руки Илье, и лишь в этот миг заплачет, оттает и разорвется от счастья ее сердце. Звонок замирал беспомощной соловьиной трелью. Потеряв терпение, она стала бить ногой в дверь, потом вышла из подъезда, и, отбежав, посмотрела в окна. Света в окнах не было.

Эдит Матвеевна вполне могла считать себя счастливой женщиной. В свои золотые пятьдесят три — холеная, подтянутая, где надо подштопанная золотыми нитями, где надо сбрызнутая фенолом, в меру прожаренная на пляжах Остии и Шарм-эль-Шейха, богатая и щедрая настолько, что ее молодой кавалер, студент института имени Патриса Лумумбы, крайне дорожил дружбой с респектабельной Эдит. Чтобы понравиться Сэму, Эдит Матвеевна носила ожерелье из выдолбленных плодов карликовой тыквы куиро и пестрый креольский тюрбан. Так Эдит Матвеевна крепила дружбу народов, и чем дольше продолжалась эта взаимно обогащающая дружба, тем больше сходных и привлекательных черт внешности и характера находила Эдит Матвеевна у себя и у шоколадного Сэма.

Но главное счастье женщины все-таки дети. Илюша всегда радовал Эдит Матвеевну и даже в возрасте «зрелого мужества» сохранял трогательную сентиментальную привязанность к маме.

Часов в двенадцать утра, выспавшаяся и приятно расслабленная личным массажистом, Эдит Матвеевна колдовала на кухне, посматривая одним глазком нескончаемое ток-шоу.

Тревожный, рваный звонок выбил ее из привычно добродушного настроения.

«Кто это? Для домработницы рано…. Для Сэмки, — так Эдит Матвеевна звала своего экзотического любовника, — тем более…»

— Откройте, Эдит Матвеевна, — просочился сквозь домофон глухой, простывший шепот.

И тут Эдит Матвеевна совершила ошибку: она нажала кнопку «вход».

— Здравствуйте…

— Что вам надо? — спросила Эдит Матвеевна, нервно скомкав кружева у горла.

— Эдит Матвеевна, это же я, Саша…

— Какая Саша? — наливаясь угрозой, переспросила Эдит Матвеевна.

Проснувшийся стаффорд Бумс протиснулся холкой между икр Эдит Матвеевны и выкатил злобные белки на отвратительную бритую уголовницу в рваном ватнике и резиновых сапогах.

— Это я, Александра. Я вернулась… Вы что, меня совсем не помните? Где Илья? — Серыми губами со следами рваных шрамов бормотала бродяжка.

— Вот что, девочка, — на выпуклые глаза Эдит Матвеевны навернулись слезы, — или ты сейчас же покинешь этот дом, или я спущу на тебя собаку, а потом вызову милицию. Как ты можешь, такая молодая? Я помню Сашеньку, ты совсем на нее не похожа… И если ты посмеешь. — Губы и нос Эдит Матвеевны по-индюшачьи тряслись, но на самом деле она абсолютно владела собой. — …Уже два месяца, как Илюша схоронил Сашеньку и весь в работе, чтобы хоть как-то забыться… Это отвратительно… Прочь, прочь отсюда! — И Эдит Матвеевна беспомощно замахала ручками, изгоняя внезапный мрак и гробовое видение, прислонившееся к дверному косяку.

Оставшись одна, уже на лестнице Сашка завыла, закрыв лицо руками. Но это длилось лишь минуту.

Часа через два она стояла в вестибюле редакции и набирала номер Кеши. На нее брезгливо косился охранник, но она действовала уверенно, с кокетливым вызовом, и к ней не решились придраться.

— Дубов слушает…

— Алло, Кеша, это я, Сашка…

В трубке повисло долгое молчание, словно зажав трубку ладонью, Кеша совещался с кем-то, а может, приходил в себя.

— Ты?

— Я здесь, внизу, у телефонов…

В трубке протяжно заныло.

Сашка прошлась по холлу, выбирая кресло, упала, откинулась, забросив ногу на ногу, не замечая забрызганных грязью резиновых сапог. Ватник она сняла и спрятала сбоку кресла. Дешевый трикотажный свитерок обтягивал и выставлял напоказ исхудавшие груди и прямые, острые плечи.

Минут через сорок, подслеповато озираясь по сторонам, вышел Кеша. Сашка поднялась из кресла и двинулась к нему «походкой Сандры», сдержанно поводя бедрами, стараясь ступать грациозно и мягко. На бледном, помятом лице Кеши мелькнул ужас. Он зажмурился и забормотал:

— Не может быть… Не может быть…

Сашка улыбнулась обаятельно и многообещающе, отчего Кеша побледнел еще сильнее.

— Пойдем отсюда, нам надо поговорить, — выдавил он.

Против Сашкиных ожиданий Кеша отвел ее не в ресторан при телецентре, а в дешевую сосисочную в двух кварталах от шикарных таверн и боулингов, льнувших к телецентру, как молоденькие содержанки к солидному денежному папику. Кеша есть не стал, но заказал для Сашки обильный мясной обед.

— А ты знаешь, что мы тебя схоронили? — спросил Кеша, когда она умяла вторую порцию шницеля. — Да-да. На новой территории Новодевичьего.

— Гроб-то хоть открывали? — мрачно усмехаясь, спросила Сашка.

— Да, знаешь, открывали.

— Ну и что? — сквозь зубы спросила Сашка, дожевывая хлеб с подливой. — Как я тебе показалась?

— Знаешь, смерть никого не красит… Ты была одета в белое подвенечное платье, фату… Лицо — как восковое, сквозь туман. На руках белые перчатки. Постой, я совсем не понимаю, что говорю…

— Да ладно, не смущайся… А что все-таки со мной случилось?

— Взрыв бензобака. Огнетушителя на месте не оказалось. Но ты не сгорела, ты задохнулась. Я плакал… Ты знаешь, как я плакал…

И Кеша упал лицом на неприбранный стол и затрясся. Сашка гладила его по нежной младенческой плешинке с проблесками первой седины. Кажется, раньше ее не было. Или она просто не замечала.

— Где сейчас Илья?

— Занят съемками нового шоу. Только… Тебе не стоит его разыскивать… Он собирается жениться.

— Вот здорово…

Чтобы окончательно добить Кешу, Сашка достала завалявшуюся в кармане мятую «беломорину» Егорыча и закурила.

— Кеша, помоги мне вернуть имя, я хочу снова работать… жить…

— Ты с ума сошла! Возвращайся домой, в свою Таволгу. Там и начнешь новую жизнь. Пойми, люди не приняли даже воскресшего Христа. Не знаю, был ли это заговор против тебя или трагическая случайность, но пойми одно: ты уничтожена. И на этом свете тебе места нет!

— Нет? Ты тоже хочешь убить меня? Ведь ты же меня любил! — Сашка впилась в руку Кеши отросшими ногтями.

— Брось эти игры, Александра… Та нежная, светлая девочка, которую я любил и ради которой… Не важно… Она действительно умерла, и я не позволю тебе…

— Резвиться на ее могиле и ворошить милый прах. Поехали, Кеша. Будь мужчиной.

— Куда?

— На могилку любви…

Кеша купил бутылку коллекционного коньяка «Царь Тигран» и подхватил такси у дверей забегаловки.

В сиреневых ранних сумерках они шли по кладбищенским аллеям к западной стене, где был недавно открыт новый дополнительный некрополь.

Из кургана подмерзших цветов выглядывала Сашкина фотография. Отдельно лежал букет остекленевших лилий.

— Одних цветов на косарь зеленых, а нельзя ли получить немного деньгами, раз я все-таки осталась в живых? — Сашка потрогала носком сапога смерзшееся цветочное месиво.

— Да, когда умирает журналист, цветы не нужны. На его могиле надо разводить погребальный костер из всего, что он успел написать.

— Так сказать, огненное очищение в горниле? Да, мы страшные грешники… Ну что, Кеша, выпьем за помин души.

— Не понял?

— За ту девушку, которая похоронена под этим цветочным курганом. Как бы то ни было, ее больше нет.

Кеша, забыв о пластиковых стаканчиках, потягивал коньяк из горлышка маленькими воробьиными глоточками.

— А знаешь, я тут чуть было не женился… На Алисе… Да-а… А потом чувствую, что мы с ней как дурилки картонные, пыхтим, что-то имитируем, и плюнул на все. — Кеша робко, словно ища тепла озябшей ладонью, протиснулся за отворот ее ватника.

Его маленький унылый носик покраснел. В очках дважды отразилась раздетая догола кладбищенская луна.

— Саша! Меня приглашают в Лондон. Русская версия «Зайчика…». Очень выгодный контракт. Если хочешь, ты можешь поехать со мной, но только как жена. Сашенька, милая! Я потрачу все деньги, какие только смогу заработать, на врачей для тебя. Все еще можно поправить. Там в Лондоне…

— Спасибо. Но, по-моему, Москва прикольнее Лондона. А может быть, в Москве?

— Нет, — замотал головой Кеша. — Ты не понимаешь, здесь нельзя! Я не хочу с ними ссориться!

— С кем? Ты думаешь, то, что случилось со мной, было кем-то задумано?

— Не сомневаюсь…

— Кто они? Скажи, кто?

— О, вот, кстати, вспомнил! — радостно встрепенулся Кеша. — Я же тебе деньги был должен. Помнишь, на день рождения Шолома Олейховича скидывались.

Кеша вытряхнул карманы.

Сашка скрупулезно отсчитала долг, остальное вложила обратно в мерзлую ладошку. Кеша запоздало очнулся, решительно распахнул дипломат и принялся заталкивать в карманы ее ватника доллары.

— Я хочу знать, кто почивает в этой могилке, и отдать последний долг. Разыщи могильщиков!

— Нет, ты бешеная!

— Ты просто не знаешь, что со мной сделали те, кого ты так боишься.

Сашка распахнула ватник и задрала свитер, обнажив обручи ребер и запавший живот со следами ожогов и рваных шрамов.

— Смотри и ужасайся. А хочешь, я расскажу, как меня насиловали, как об меня тушили сигареты, как меня изрезали ножом, трахнули осколком бутылки и закопали в лесу.

— Ты уничтожаешь меня, Сашенька…

Кеша пятился, беспомощно размахивая руками, споткнулся, осел в снег, с трудом перевернулся, и, спотыкаясь, цепляясь за могильные оградки, побрел прочь.

В конторе кладбища светилось тусклое окошко. Сторожей было двое; пожилой краснолицый крепыш и молодой, высокий, бледный, со странным ускользающим взглядом. В жарко накуренной комнатушке моргал экран телевизора. На подгибающихся ногах Сашка ввалилась в контору, изо всех сил цепляясь за ручку двери, чтобы не упасть. Было уже за полночь, но в сторожке был накрыт стол. Сторожа бросили ужинать и уставились на нее.

— Мне нужно с сестрой проститься. Я на похороны не успела…

Из карманов ватника Сашка выложила на стол доллары.

— Здесь, дамочка, не картошкой торгуют, а мертвых людей сберегают, — строго напомнил старший и перекрестился в пустой угол.

Сашка вывалила на стол еще несколько купюр, пополам с рыжей кладбищенской землей и снегом.

— Не успели попрощаться, — сочувственно вздохнул старший, отирая блестящее от жара лицо. — Всяко бывает! На то она и смерть, чтобы прямо на пиру жизни, так сказать… А могилку нам сготовить завсегда не в труде.

Троих седни схоронил.

Двоих к доктору водил.

Дедку в рай пешком отправил.

Бабке склеп колом поправил… —

фальшиво пропел коротышка, и посерьезнев продолжил: — Что ж, если очень надо, то можно и вскрыть. Здесь жильцы тихие, в гости можно без стука. Да и дело наше скромное; если в потемках и без шуму…

— Только скорее…

Бросив ужин, сторожа быстро оделись, подхватили в сарае заступы и, ежась от ночного морозца, поспешили за Сашкой.

— Струмент-то взял? — спросил крепыш у бледнолицего.

Тот молча показал квадратный рефлектор и вожжи.

Сдвинув венки и выдернув фотографию, сторожа приступили к работе. Земля еще не промерзла, была податливая и мягкая, рыхлые комья ложились на нарядный снежок. Сашке казалось, что заступы с болью врезаются в ее грудь, постукивают о ребра, вязнут в жилах, норовя достать до сердца. Сторожа опускались все ниже в глубину, пока лезвия лопат не заскребли о крышку. Качался на ветру фонарь, и раскрытая могила шевелилась, коробилась в неверном свете. Земляная крошка с шелестом сыпалась в яму. Сашка тряслась, не в силах удержать пляшущие челюсти. Старшой заметил:

— Нервничаешь, сестренка? Не надо… Вот у меня, к примеру, привычка. Мне без разницы… Все брезгают, а я на гробе и отобедать могу. Такие же люди, только без дыхания! Вспух человек, и боле ничего. А вы как уважаемая родственница можете убедиться, рыли по совести, чтобы вашей упокойнице красиво лежать — на полметра глыбже законного основания. Впору для себя такую. Гроб колода-полироль, тяжелый, как грех нераскаянный, придется добавить, а то не вытащим.

Сашка послушно порылась в карманах. Обмотав вожжами, сторожа подпихнули и вытолкнули гроб из ямы. Поддев ломиком, старшой сдернул крышку. Сашка не зажмурилась, заставила себя смотреть, вцепившись костенеющими пальцами в оградку.

— Отойдите, мне надо побыть одной.

Сторожа отошли под деревья, закурили. Сашка встала на колени, не решаясь коснуться тела. Белела несмятая фата, сквозь нее смутно проступало лицо. На груди, поверх белого гипюра, тускло блестел жемчуг. Руки в ажурных, тронутых плесенью перчатках были сложены под высокой грудью.

Онемелыми пальцами Сашка подняла фату. Фарфоровая венецианская маска улыбалась загадочной улыбкой Джоконды. Преодолев брезгливый ужас, Сашка приподняла ледяную руку. Рука в длинной ажурной перчатке подалась и мягко отошла, отвалилась. На ветру шелестели газетные обрывки. Сашка сорвала маску, под маской вспух рыхлый бумажный ком. Это была газета с последней ее статьей: «Лестница в ад». Она сама выстроила себе лестницу в ад. Сашка рванула жемчужное ожерелье с шеи «трупа», ледяные градины брызнули в гроб. Все тело «покойницы» было набито газетной бумагой.

Сторож поднес ей граненый стаканчик:

— Выпьем! Не пьют только на небеси, а здесь любому подноси.

Тело в гробу лохматилось обрывками бумаг.

— А вот в чем дело-то… Могилка-то пустая. И так случается… Ну, вздрогнем! За тех, кто Александру, рабу Божию, за рупь покрыл рогожею.

Остатка Кешиных денег едва хватило на оплату часового сеанса в интернет-кафе. Электронный адрес Зода стерся из Сашкиной памяти, но каким-то чудом остался на диггерском сайте МГУ. Она оставила свое сообщение, не зная толком, когда Зодиак сможет его прочесть, и через полтора часа поплелась на назначенное место встречи.

Она видела, как он бежит через площадь в золотистом свете фонарей: длинноногий, в распахнутой куртке, белые, как у оперного Зигфрида, пряди сдувает со лба резкий ноябрьский ветер. Видела, как он мечется у арки «Красных ворот», не узнавая ее, и как, наконец-то опознав, накупает охапку цветов и осыпает ее всю с головы до ног.

— Где ты пропадала, Сандра? Без тебя в городе беспредел. — Зодиак все еще не давая раскрыть ей рта, хватает такси и заталкивает ее на заднее сиденье. — На Чусовую… — бросает он водителю, и они летят через город, унизанный хрустальными бусами, звездами и светящимися письменами, как чертог Валтасара. Она замечает, что, беспрерывно болтая, Зодиак с жалостью поглядывает на нее в боковое зеркальце.

Дверь открывает худенькая большеглазая девчушка, трогательно укутанная серым пуховым платком, теплый дух пирогов и сладкий запах насиженного гнезда окутывают Сашку, и в первую минуту у нее кружится голова. Сашка с удивлением узнает, что Зодиак женат и скоро, совсем скоро, их будет трое.

Раздевшись в маленькой тесной ванне, Сашка с ужасом и смирением осмотрела себя. Пока она купалась и млела среди позабытых запахов и звуков, Зодиак и Герда, так звали его избранницу, успели справить ей гардероб из старых джинсов, рубахи и дутой куртки.

— Жаль тот штрек засыпали, — пожаловался Зодиак. — Я уже почти уговорил Кобальта еще раз проверить «склепы».

Поздним вечером, когда Герда ушла спать в единственную кроме кухни комнатенку, Сашка рассказала Зодиаку, все, что случилось с ней.

— Парень этот однорукий за мной как мать родная ухаживал, а в глазах такая любовь, такое терпение, словно сам Христос мне ноги на ночь обмывал.

— Ну ты прям такое рассказываешь, что даже слушать стыдно как-то.

— А я, как последняя мразь, с ним даже не простилась. И знаешь, я только сегодня поняла главное. Все, что было со мной… Как это ни страшно звучит, я заслужила. Я забыла о самом главном в человеке. Знаешь, даже когда я ездила по госпиталям, собирала материал для своих статей, когда смотрела в лица этих ребят и вызнавала самое страшное из того, что они пережили на войне, меня интересовала только «желтая слизь», только то, из чего я могла сляпать статью, удивить, срубить побольше зеленых. Мне внушили, что миром правят деньги, «царь-доллар», и я поверила этому. Я и людей-то не видела, а только «материал», который надо «профессионально обработать». Оттого нас в народе и зовут «трупоедами», что как падальщики слетаемся туда, где пахнет кровью и деньгами… А у парня этого только половина тела осталась, а ведь он такой молодой…

— Тела половина, зато душа целая.

— Да, ты правильно сказал — душа! Дух! А я словно виновата и в его судьбе и в увечье.

— Не надо хлопать себя ушами по щекам, Сандра, это смешно.

— Нет, это страшно. Когда я писала репортажи из госпиталей, где лежали наши ребята, когда делала статью о чеченском золоте, я думала только о своем успехе, любовалась собой. Я забыла, что «слово чистое, как горний ключ», оно для спасения дается. Для спасения России.

Зодиак подавленно молчал.

— Помоги мне, Зодиак, ведь я все-таки нашла Грааль. Мне нужно попасть в мою бывшую квартиру. Может быть, чаша еще там… Поможешь?

— Смотря какой там пейзаж. Квартиры брать я еще не пробовал.

— Пятнадцатый этаж, выше — только чердак и голуби. Ты будешь подстраховывать меня сверху, а я постараюсь пролезть в форточку. Он никогда не закрывал ее.

— Менты, сигнализация? — поинтересовался Зод.

— При мне не было…

— Хорошо, забросимся завтра часов в одиннадцать вечера. А ты уверена, что квартира пуста? Дело опасное…

— Почти уверена. Зод. Понимаешь, я выжила, а значит, чаша по-прежнему моя. Тот, кто владеет чашей, не может погибнуть глупой смертью.

С наступлением сумерек Зодиак и Сашка пробрались на чердак. Для этого Зодиаку пришлось спилить навесной замок, но подобные трюки в своей диггерской биографии он проделывал часто.

— Куртку снимай, а то в форточку не влезешь.

Надежно закрутив стропы вокруг вентиляционного заборника, Зодиак опустил Сашку за край бездны. Бил сильный верховой ветер. Зодиак потихоньку «травил шкоты», и Сашка опускалась все ниже, пока не зависла на уровне окон. Балконные двери были заперты. Оставалась одна надежда — кухня. Несколько раз толкнув рукой примерзшую форточку, Сашка вдавила ее вовнутрь. Зодиак понимал все ее знаки и едва заметным подергиванием строп аккуратно вправлял ее в отверстие. Сашка протиснулась в форточку и, опершись пальцами рук о стол, скользнула по стеклу коленями. Очутившись на кухонном столе, она отцепила стропы и прижала их рамой.

Она шла по комнатам, на ощупь узнавая любимые уголки. Было тепло и тихо. В спальне летали фантастические тени рыб. Здесь почти все осталось по-прежнему. В шкафу лежал хорватский платок, но остальные ее вещи исчезли. Она шаг за шагом обыскала спальню. Здесь мучительно пахло Ильей. Она прилегла на краешек постели, погладила сияющий атлас одеяла, подержала в руках «розового медведя своей мечты», достала из потайного кармашка на его животе пару стальных колец и крестик с острова Огненного и опустила в карман брюк.

Машинально выдвинув ящик ночного столика, Сашка достала темно-вишневый футляр от кольца, и нажала на кнопку. Крышка отскочила с мелодичным звоном. На подушечке сверкало кольцо с изумрудом. Сашка вынула его, взглянула на полированный ободок. Перед глазами поплыли буквы ее имени. Это кольцо было на ее руке тогда… Его стянули с ее пальца на ржавой кровати лагеря «Солнышко». Ничего не понимая, она надела кольцо на исхудавший палец, полюбовалась игрой света. Замок в прихожей щелкнул и повернулся на один оборот. «Илья!» Было слышно, как распахнулась дверь, серебристо рассыпался женский смех, кто-то энергично затопал, отряхивая ботинки на пороге. Через секунду Сашка приняла спасительное решение. Она выскочила в холл, вошла в высокий шкаф-купе, и задвинула дверь из зеркального стекла. Изнутри стекло оказалось прозрачным, лишь слегка тонированным, и Сашка видела все. Высокая хрупкая блондинка, не снимая короткой розовой шубки, стремительно прошла в спальню. За ней, через голову стягивая свитер, шел Илья. Сашка затрясла головой, ничего не понимая. Зачем она сидит в собственном шкафу, как шпионка? Она вышла из шкафа, прошла мимо спальни, не удержалась, на миг повернула голову. Блондинка, уронив с голых плеч шубу, «играла на саксофоне», выражаясь Светкиным языком.

Сашка отперла входную дверь торчащим в замке ключом и вышла из квартиры.

— Ну что, нашла? — Зодиак осекся, увидев ее лицо.

Сашка помотала головой. Она подошла к краю крыши и, покачиваясь от резких порывов ветра, смотрела вниз. На секунду шоссе внизу и детский дворик качнулись и, стремительно вращаясь, понеслись к ней навстречу. «Это совсем не страшно. Это совсем не больно», — прошептала Сашка. Ей до одури хотелось смотреть в зияющий провал. Она перегнулась вниз — хлипкое ограждение не доставало ей до пояса. Как странно, если оттолкнуться и полететь вниз, то она пролетит этот страшный, темный мир, насквозь пронзит мерзлую землю и очнется среди звезд, добрых, приветливо мерцающих. И ей уже никогда не будет больно.

— Сандра! — Зодиак рванул ее сзади за свитер, но Сашка намертво вцепилась в ограждение. — Ты это брось. Даже думать забудь!

Зодиак опрокинул Сашку на бок и поволок от края, закутал в куртку и усадил с подветренной стороны вентиляционного короба. Сашкины челюсти плясали с костяным лязгом.

— Смотри, какие сегодня звезды усатые. Это к морозу. — Зодиак удерживал Сашку за плечи, он не видел ее лица и горящих бесслезных глаз. — Сколько лет занимаюсь астрономией, но так и не понял, о чем горят звезды. Созвездия — это знаки, буквы. Представь, каждый живущий на земле одарен этой книгой. «Тело происходит из земных элементов. Душа — приходит от звезд. А дух от Бога…» Но есть и четвертый элемент, что-то еще, без чего человек не был бы человеком, Божья искра, свет неповторимой, единственной в мире души, и человек не имеет права гасить его. Как бы ни было трудно. Сандра, живи!

Глава девятая

Звезда по имени Солнце

Алексей не видел Егорыча несколько дней и сразу заметил, как резко сдал старик. Из всего гостинца Егорыч выбрал моченую бруснику. Заметив на пиджаке Алексея орденскую колодку, Егорыч оживился. Прежде его выученик никогда не щеголял наградами.

— Ты за что медаль-то получил, паря?

— Да было за что: Улус-Керт, восемьсот метров над уровнем моря. На такой высоте со времен войны никто не бился. Может, слышал?

— Нет, не слышал.

— Да, о нас мало кто слышал… А кто слышал, постарался забыть.

— Расскажи…

— Нет, батя, такое вспоминать нельзя. Потом надо в запой уходить или оборотнем по твоим лесам скакать.

— А вот смотри, что у меня есть… — Старик достал из тумбочки баклажку. — У сестренки выпросил. Давай подымем за помин душ.

Сжимая в кулаке конус мензурки, Алексей понуждал свою память:

— …Наша шестая парашютно-десантная едва вступила в ущелье, а навстречу уже боевики колонной прут. Для наших это лобовое столкновение было полной неожиданностью. То ли полковая разведка подвела, то ли и вправду Аргунский коридор они «купили». Об этом они орали нам в мегафоны. Короче, одна рота против трех тысяч вооруженных боевиков, на одного нашего тридцать чечей. Мы тогда еще не знали, что с ними и Басаев шел с отрядом. Несколько часов запугивали, уговаривали: «Пропустите нас — останетесь живы. Нет — мы пройдем по вашим трупам и сровняем с землей…»

Но тогда в нас такая ненависть кипела, что если ее не выплеснуть, то как дальше жить. Все понимали, что живыми из ущелья не уйти, прощались друг с другом, письма домой писали. Ну, не могли мы их пропустить. Не могли! Знаешь, я однажды про это спьяну уже рассказывал. Так мой погодок, сытый такой, при понтах, в лицо хохотал. За пшик, говорит, тысячу человек положили. Да… тысячу. Помню, как боец рядом со мной умирал. Слышу сквозь вой фугасов и разрывы кто-то поет «Звезда по имени Солнце…». Все поет и поет, а кто поет — за камнем не видно. Я подполз: амба! Живот у певца разорван. Вот он его ладонями зажал, подпихнул кишки и поет, чтобы не стонать, а может быть, чтобы душа с песней легче выходила.

В живых нас осталось тогда только шестеро. Но и мы выбили у чечей лучшие силы. В ярости они лица наших парней кромсали, а потом тела минировали. Такая ненависть кипела… Я с войны пришел и понял, что меня и здесь ненавидят. Особенно те, кто откупился, откосил… Вернулся я и не нашел ни родины, ни народа. А уж когда посмотрел и понял, какие деньги у них здесь в Москве крутятся… Здесь их надо было косить. Только те, кто в боях погиб, они все равно святые. На том краю мы так воюем кроваво, потому что на этом краю никому до нас дела нет. Словно мы не герои, а придурки, отморозки последние…

— Ты говори, говори, парень, полегчает… нельзя в себе копить.

— Все, батя, минута молчания…

Глядя, как ходят желваки на щеках Алексея, Егорыч еще плеснул ему на донышко.

Егорыч засморкался, незаметно смахивая слезы.

— Я и первую любовь там, в горах встретил, — продолжал Алексей. — Мы тогда вчетвером через горы шли и заблудились. Поперли вглубь, в самое осиное гнездо, их разведчики нас обнаружили, мы драпать и еще хуже заплутали. Припасы кончились, воды нет. Дозы у ребят тоже кончились. Днем валяемся где-нибудь в укрытии, а по ночам пробираемся туда, где иногда постреливают. Девчушка к нам прибилась, грязная, оборванная, но веселая. Говорит, у чечей в плену была. На снайпершу вроде не похожа. Ласковая оказалась и неотвязная, как собачонка. Все «миленькие да родненькие», словно других слов не знала. А парни уже на пределе, четыре дня не жрамши. Очень она нам эти дни скоротать помогала. Мы сначала ее трогать побаивались, когда на операцию уходили, никто не догадался джентельменский набор прихватить, да его бы и на час не хватило. Но когда смерть под боком, всякие там предосторожности теряют смысл. Тащились мы от нее крепче, чем от дозы, и ничего уже не страшно. Потом уже днем шли, ничего не боялись. Покажись боевики, мы бы на них грудью поперли. Про жратву забыли. Для меня она и первой и последней была, теплая такая, мягкая, вся жалостливая, особенно там. Я сдуру думал, выйдем к своим, адрес запишу, если живым буду, разыщу, женюсь, что ли, или уж не знаю как там…

Алексей замолчал, сжал ладонями виски и зажмурил глаза.

— А что же девушка-то? — оживился Егорыч. — Разыскал ее? Что потом-то?

— Что-что? Лучше не спрашивай, отец. Хотя ладно… Вышли мы на заброшенный грейдер. Она у нас четвертой шла, я замыкающий. По всем параметрам это была моя мина. Она была поставлена так, чтобы уже под кузовом взорваться или в середине колонны. Взрыв был такой силы, что нас всех раскидало, но ни одной царапины. Мы ее всю саперными лопатками собрали на плащ-палатку и на гору отнесли. Там камень был разбитый. Какой-то гвардии поручик Апшеронского полка… Под тем камнем и схоронили.

После этого случая я всегда и везде добровольцем шел, поэтому, наверное, и жив остался. Помню под Новый год… никто трупы убирать не хотел. Это же снова под пули лезть. Вот после Нового года — тогда пожалуйста. А у нас так было заведено, что на эту операцию только добровольно, особенно если друг там лежит. Я, капитан и еще двое ползем. Тишина, чечены не стреляют. А потом земля вздрогнула и грохот, там, где наши в блиндаже окопались, — красный дым и тишина.

Но труднее всего в окружении. Днем носу из подвала высунуть не давали. Две ночи мы к своим пытались прорваться через шквальный огонь. Два раза возвращались. Сидим уже неделю. Но вода есть, сухарей по норме на день, но психика взаперти у ребят сдает. А на следующее утро это и случилось: капитан вышел из подвала и стоит на утреннем солнце. Чечены опешили, не стреляют, ждут, что дальше будет. А он посмотрел-посмотрел на солнце, которого не видел несколько дней, и пулю пустил в висок. Я думал, еще несколько дней и все… Ховаешься в подполье, как крыса. Кажется, выйти бы глотнуть ветра, на солнце поглядеть и… умереть. Я до сих пор не знаю, что эта была за война.

— Да, парень, а я свое под солнышком-то отгулял… Тоже вроде, как в окружении… До весны бы дожить, до светлых дней.

— Доживешь. Мы с тобой, батя, еще на глухариный ток пойдем. Не стрелять — слушать.

— Не дожить мне… Подарок тебе хочу сделать: денег я припас. Сначала копил на новый дом, потом на похороны, а теперь уж ничего мне не надо. Гроб я смастачил, на чердаке под сеном спрятал. Пусть дожидается. Слушай: скопил я по мысли моей на машину, может и не новую, но справную. Деньги эти в сундуке моем найдешь, под смертной укладкой. Все тебе отдаю. Вот купишь какую-нибудь колымагу на широких колесах, на Грине женишься, я же вижу, как она на тебя глядит. Так глазищами и полыхает.

— Спасибо. Только машина мне не нужна. На ней по лесу не поездишь.

— Дом отстроишь. Добром прошу, возьми! Ты душу мою пригрел в стариковском одиночестве, и я тебе отплатить хочу.

Алексей так и не осмелился сказать старику, на что решил потратить деньги. Сколько помнил себя, он всегда мечтал о белой лошади. Этот конь приходил на зов, как забытый тотем его племени, и из мрака родовой памяти вылетал широкогрудый красавец с волнистой гривой и косматым белоснежным хвостом, и эта детская блажь не умирала в Алексее, и даже сны снились рыцарские, где копье и белый конь были его единственными спутниками.

Цыганский дом одиноко стоял на взгорье за Ярынью. Издалека был он похож на замок, украшенный коваными решетками, балконами и флюгерами, в виде скачущих в разные стороны лошадок. Позади дома был пристроен широкий двор, за ним выгон, со всех сторон огороженный поскотиной, где цыгане пасли своих коней и кобыл.

Никакого барыша лошади не приносили, но оставались рядом с домом, как символ будущих кочевий, без которых цыган — не цыган. Последнее время цыгане начисто забросили торговлю тряпками и косметикой и теперь, не особенно таясь, торговали «белым зельем». Цыганки «шовихани» регулярно навещали столицу, где их «черный глаз» и знание психологии глупых и нервных «горгио» немало способствовали процветанию оседлого табора. Обитатели дома пользовались дурной славой среди аборигенов. Уже одно то, что на окраине вымирающего и стремительно дичающего городка высился белокаменный особняк, настораживало и отвращало ярынцев, сохранивших остатки примитивной добропорядочности. Цыганские выселки были в глухой осаде, несмотря на то, что жили цыгане подчеркнуто законопослушно, тщательно оберегая свои племенные тайны.

Единственным «горгио» вызывающим уважение цыган, был не местный участковый Петров, а лесничий Алешка. Причиной тому стало забавное событие в ярынском лесу, оставившее глубокий след в местном фольклоре.

Известно, что цыгане с особым чувством относятся к двум живым существам: медведю и лошади.

Медвежья охота прежде была занятием опасным, почетным и в некотором роде необходимым. Еще сто лет назад медвежий род доставлял немало беспокойства жителям лесного края. Медведь и скотину задирал, и овес молочной спелости травил, пасеки громил, случалось, что и на людей шел. А теперь, когда и зверь измельчал, а человечишко и того паче, а убойная сила всех видов охотничьих вооружений выросла непомерно, превратилась медвежья охота в праздную, почти царскую утеху любимцев жизни.

О том, что в заказнике появился медведь, долгое время знал только Егорыч. Зверь был пуганый, человечьи тропы обходил далеко. Но верная примета медвежьего обиталища — разворошенные муравьиные кучи, свалки темного звериного назьма — попадались леснику все чаще.

В ярынский лес медведь пришел осенью и сразу после Покрова залег в берлогу, под выворотень. А по весне вывела медведица на первое солнце двух криволапых медвежат. Однажды во время обхода Алексей полюбопытствовал на громкое урчание и причмокивание в зарослях лесной черемухи. Привалившись спиной к обомшелой лесине, медведица совершенно по-человечьи кормила двух сосунков, придерживая их лапами, чтобы не скатились. Взгляд зверя, разнеженный и лукавый, растрогал Алексея.

Летом вокруг Ярыни частенько кружили вертолеты. Это губернское начальство любовалось красотой и необъятностью своих владений. Во время облета чей-то алчный глаз заметил сигающую через болото медведицу.

Жируя на летних ягодниках, медведица редко выходила за пределы болота. Вся живность пряталась от докучливого внимания человека среди непроходимых топей и бочагов. Подросшие медвежата все еще не отрывались от матери, и случись браконьерам завалить медведицу, детенышам — хана.

По первому снегу к Егорычу нагрянуло начальство из охотхозяйства. Кому-то невтерпеж было угостить столичных гостей «медвежьей охотой» в ярынских лесах. По всем документам выходило, что дело правое и леснику не отвертеться.

— Матку не выдавай, Алешенька, — безнадежно шептал старик. — Ей с малыми не уйти… Я уж им и про кабана и про косулю, не слышат! «Подавай, Егорыч, медведя и все тут!» «Да зачем вам, — спрашиваю, — медвежьего окорока отведать? Дык у него мясо несъедобное, червь в нем: трихина. Слыхали?»

— Что ты, батя, плачешь? Мне эту медведицу больше, чем себя, жаль.

— Жаль-то оно жаль, — через полчаса вновь заговорил старик, пряча глаза. — А тебе, Алеша, надо карьеру делать. Ты уж потрафь начальству-то, сейчас же тебя лесничим на мое место оформят.

Ранним сумрачным утром на выгоне позади избушки приземлился вертолет. Из него на снег вывалились затянутые в камуфляж охотники и свора рослых собак. Псы были неизвестной Алексею породы, буро-пегие, с жесткой торчащей шерстью, с золотисто-голубыми безжалостными глазами. Собаки сейчас же окружили Велту и принялись облаивать старуху. Последними из овального люка выпрыгнули две стройные девушки в ярких лыжных комбинезонах.

— Суки — элита, исключительно голубых кровей! Вязкие — что твоя смола, — похвалялся губернский Пал Палыч, прикомандированный к действу от самого «аппарата».

Гостей из Москвы было двое. Оба лощеные, поигрывающие литыми, не растраченными в трудах телами. Охотничья амуниция едва сходилась на тугих грудях и животах. По всему видно, на заимку прилетели не охотники, а любители выпить и после попозировать рядом с затравленной дичью. Предвидя все это, Алексей уже за полночь истопил баню, выстелили полок можжевельником.

Охотники цепочкой потянулись в лес. Болотистый грунт крепко промерз и хорошо держал тропу. Денек поначалу серенький постепенно налился светом, и лес запестрел красками. Алексей указал место, где ординарцам надлежало разбить лагерь.

Берлога была у заброшенной «военки» под высоким снежным наметом. Место это указал Алексею Егорыч. По всему выходило, что медведица сменила место зимовки и залегла у старой дороги.

Из-под сугроба курился едва заметный парок. Скважина затейливо обындевела. По этим признакам Алексей безошибочно угадывал звериные лежбища. Парило слабо, но дух был забористый, тяжелый.

Охотники слегка оробели. Их дрожь передалась собакам, и вся свора залилась нервным лаем. Гости начали наседать:

— Поднимай зверя!

— Собак не пускайте, порвет!

Алексей расставил номера, так, как научил Егорыч. Собаки сейчас же сцепились, затеяли драку и с гвалтом скрылись в лесу.

— Поднимай! — ревел Палыч. Потеряв терпение, он выпалил в сугроб из карабина. Застоявшиеся стрелки принялись палить без разбора. Над берлогой всплескивали темные фонтанчики.

— Не выходит медведь. Без собак не поднять, — едва стихла истеричная пальба, развел руками Алексей. — Что же ваши медалистки?

Промерзшие «номера» толкались вокруг берлоги до сумерек. Столичные охотники попеременно отходили в лагерь, чтобы погреться. Между чекушками и перекурами развлекали скучающих у костра девушек. Возвращались алые, повеселевшие, полные охотничьего азарта и неистощимых шуток над Палычем.

— Ничего не знаю, — разводил руками Алексей, — без собак не поднять матерого.

Озверевший Палыч подскочил к берлоге и выпалил в отверстие. На лицо и новенький камуфляж плеснули бурые брызги. Тухлая вонь расползлась в морозном воздухе.

— Что за?..

— Фекаль, — уважительно выразился Алексей, протягивая Палычу мятый платок. — Медвежья болезнь, слыхал о такой? Матерый со страху обгадился и не выходит.

— Во блин…

— Пойдем в лагерь, обмозгуем, что дальше делать.

На бивуаке промерзали дорогостоящие закуски, паюсная икра хрустела на зубах как стекло. Глотнув ледяной водки, Алексей крякнул и счастливо улыбнулся.

— Чего лыбишься, егерь?

Вдали разливался собачий лай и истеричный, навзрыд, визг.

— Что там у тебя такое?

— Лось, наверное, бродит.

— Медведь!!! — заверещал Палыч. — Стреляй, уйдет!

За деревьями мелькнула бурая, свалянная в колтуны шкура: медведица удирала крупным наметом. Значит, медалистки все же нашли логовище и самостоятельно выдавили еще не заснувшую медведицу.

Давясь недожеванной закуской, охотники похватали карабины и, увязая в снегу, ринулись по следам. Но зверь уходил одному ему известными тропами, играючи преодолевая высокие завалы и еще не вставшие под лед мелкие речушки.

Ближе к ночи собаки притрусили к костру, и, подрагивая, улеглись поближе к огню.

До утра гости парились в баньке, с визгом и хохотом купались в снегу. Палыч вовсю выслуживался и за банщика и за «поддавалу».

В избушке Алексей с наслаждением растянулся на печке.

Егорыч по-детски улыбался, жмурясь на свет коптилки, но не торопил с рассказом, все прочитав по блаженному лицу Алексея.

— Берлога сразу за поворотом оказалась, — устало рассказывал Алексей. — Все, как ты говорил, и амбразура, и пар, и запах…

— Эх, память… Вот ведь голова садовая, что в войну было, все помню, а что надысь запамятовал… Это ж по осени было: на повороте этом полуторка с конским навозом опрокинулась. Машину-то через день-другой вытащили, а навоз, стало быть, лежит, преет. От того и горячо было, и запашок густой.

Неизвестно какими путями эта удалая история просочилась в поселок и стала предметом бахвальства и местной гордости. Не в каждой дубраве бродит матерый. Медведь одним своим призрачным существованием будил неясные мечтания о вольной, дикой, насыщенной переживаниями жизни. И каждому хотелось, чтобы жил где-то в лесной глуши огромный сказочный зверь.

Алексея, положительного героя всей этой истории, особенно зауважали цыгане.

— Для нас лошадь и медведь выше человека, — сказал цыган, пришедший выписать несколько стволов соснового сухостоя.

Через несколько дней Алексей стоял у кованых ворот цыганского терема.

Дородный цыган проводил Алексея внутрь дома. В роскошных, жарких комнатах на коврах отдыхало семейство. Несметное множество телевизоров, видеотехники и музыкальных центров было разбросано по всему дому. Сидя на ковровых подушках, женщины смотрели телевизор. Мужчин нигде не было видно. Цыганята с криком «Горги!» понеслись куда-то вглубь дома.

— Как звать тебя, бриллиантовый?

Высокая, усатая цыганка, подбоченясь, разглядывала Алексея.

— По-вашему, наверное, Алеко.

— Алеко — нехорошо для тебя. «Алеко» — луна. Это имя для цыгана. Луна защищает цыган и берет их души после смерти. А ты не Луна, ты — Солнце!

— Садись, выпей с нами чаю, — приступила молодая красивая «шовихани».

Двое цыганят втащили в комнату огромный электрический самовар. На ковре расставили чашки и вазы со сластями.

— Для цыгана нет Солнца. Ему светят только два света: огонь в его кузнице и луна, — говорила старуха, обвязанная платком поверх седых косм. — Никто не знает, откуда так пошло. Стариков теперь никто не слушает, но только старики помнят, как было дело. Говорят, когда Бог давал свои заветы, цыгане вместо того, чтобы выбить их в камне или прочеканить на серебре, записали на капусте, проходил мимо осел и ту капусту съел. Про цыган много говорят. Слышала я, что наши ковали сделали четыре гвоздя для распятия, за то и не любят цыган.

— А птичка клест те гвозди достала. С тех пор клюв у нее кривой, а грудка красная, — улыбнулся Алексей.

Внезапно разговор и смех стих. Цыганки, спиной почуяв взгляд, разом оглянулись на дверь.

В дверном проеме, держась руками за косяк, стоял худой, желтый от болезни цыган.

Алексей догадался, что перед ним цыганский барон, которого никогда не видели в Ярыни, но его слово распространялось на несколько десятков километров в округе.

— Зачем пожаловал?

— Лошадь у вас купить хочу. Белую. На выгоне видел.

Цыган пощелкал языком.

— А хочешь тебе погадает моя жена. Она седьмая дочь седьмой дочери, и все ее слова сбываются. Она много денег привозит, потому что говорит правду. Даже птицы говорят с людьми, только мы не слышим.

— Я не верю картам.

— Давай наши девушки твою судьбу станцуют.

— Слишком страшный будет танец.

— Да, лес горит — все видят, а душа горит — никому не видно, — мимоходом заметила красивая молодая цыганка.

— Я за лошадью пришел. Давай о деле…

— Белая лошадь всегда дороже, — сказала старуха. — Так издавна велось.

— Почему дороже?

— Потому, бриллиантовый мой, что скачет она по дорогам любви и смерти. В старину, если муж с женой разводились, закалывали на дороге белую лошадь и оставляли ее. И всякий, кто это видел, понимал, как плачет сердце.

— Я ничего не слышал об этом.

— Наш табор кочевал дольше других, но и мы стали забывать свои обычаи.

— Я продам тебе лошадь, — сказал старый цыган.

Цыгане под руки довели старика до стойла и усадили на скамью.

— Никому бы не продал, а тебе продам.

В сумеречном стойле хрустела сеном стройная, поджарая кобылка. Шерсть ее лунно светилась, только очесы на бабках и кончик морды были темного мышиного цвета. Расчесанный хвост и белую гриву шевелил сквозняк.

— Дели, — указал на нее глазами цыган. — «Дель» по-нашему «небо».

Услышав кличку, лошадь подняла голову, запрядала ушами и подошла к старику.

Алексей умиленно гладил лошадь по бархатной морде, барон скармливал с ладони сухой клевер. Лошадь играла, прихватывая губами пальцы.

— Что-то маленькая она.

— Молодая совсем, еще растет, к весне вымахает под стропила.

— Сколько просишь?

— Лошадь арабская, скакун…

— Так сколько?

— Десять тысяч…

У Алексея оборвалось сердце.

— Этого у меня нет… Мне еще фураж для нее закупать надо, сарай чинить. За пять с полтиной отдашь?

— Бери…

Цыгане взорвались криками, замахали руками, но старик стоял на своем.

— И сено возьми, потом расплатишься. Пойдем, еще чаю выпьем…

— Нет, спасибо.

— Правильно, — на прощание сказал барон. — Когда где бываешь, до конца не бывай. Тогда для всех ты будешь особенный и все тебе рады будут.

Глава десятая

Черный жрец Макумба

С широкой мраморной террасы открывался прекрасный морской вид, несмотря на то, что бархатный сезон давно закончился и яркая лазурь поблекла. Пахло йодистыми водорослями и протухшей рыбой, напоминая, что изысканное общество собралось не в благословенной цветочной Ницце, а всего лишь в крымской резиденции таинственного ордена. Презентации своих проектов Натан проводил в приморском дворце, в присутствии немногих посвященных, обычно их было не больше двенадцати.

На круглом мраморном столике стояла чаша с гроздьями дымчатого винограда. Натан, не снимая неуместных белых шелковых перчаток, отщипывал ягоды и по одной бросал их в рот.

— Древние называли вино кровью мертвых, хотя вино — всего лишь кровь виноградных лоз. Вино пробуждает чувства и как кровь служит общению между мирами людей и мирами духов. Да… Странные мысли приходят под шум моря… Все течет, все меняется, лишь оно неизменно. А человек устроен так, что всегда стремится к новизне, и все прежние игрушки вскоре кажутся ему скучным хламом, шелухой. Наш мир полон шелухи, похоронившей священные реликвии прошлого. Человек не оправдал надежд, и чем скорее это всплывет со всей очевидностью, тем лучше. Да лучше! Наша задача поторопить закат и сделать его по возможности красивым.

Не стоит обольщаться насчет нашей цивилизации и ее будущего, она не устоит в битве со временем и будет смыта с лица земли, как песочный замок. Все опошлено и оболгано. Святыни свержены и осмеяны, и самое время сыграть реквием по героям. Именно за этим мы и собрались сегодня здесь.

Илья рассеянно прислушивался к пафосной речи Натана. Он впервые был на этой знаменитой террасе из розоватого мрамора. Еще полгода назад его ранг не позволял ему гостить в приморской резиденции Натана. Теперь он был в кругу избранных, но отчего-то не радовался этому так, как мог бы радоваться полгода назад.

Немного померзнув на сквозном ветру, гости поспешили в небольшой кинозал.

— Сегодня мы приступим к разработке концепции новой телевизионной игры. Человечество состарилось, устало и вернулось в детство. На смену человеку созидающему, человеку воюющему, читающему и считающему идет человек играющий. Это будет грандиозное, небывалое по откровенности зрелище. Этакий «распоследний герой». Но откуда взяться героям среди шелухи и отбросов взбесившейся материи? В наше время героями назначают или избирают прямым и тайным голосованием.

Натан на миг задумался и продолжил:

— Мне даже самому захотелось принять участие в этой игре. Помните изначальный сюжет: райский сад, очаровательная Ева и мужественный, но недалекий Адам? Они нуждаются в сведущем консультанте, который мог бы преподать им первые жизненные уроки. Все предыдущие проекты имели недостатки! Все, что творилось на необитаемых островах, было недостаточно интимно. Взмокшие операторы, гоняющиеся с пудовой камерой за резвящимися нимфами, нервировали зрителей. Зритель хочет сказки. Помните бессмертное: «Сделайте мне красиво…» Мы поступим иначе. Тысячи крохотных, незаметных телекамер, спрятанных в расселинах скал, в пчелиных дуплах, под камнями и среди лиан, будут фиксировать каждый шаг наших героев на необитаемом островке.

Но самое главное не в этом. Наше новое шоу будет связано с реальным риском для жизни, без всяких подстраховок. Поэтому, кроме заранее избранной пары, нам будут нужны добровольцы. Пусть их изберет жребий. Они неизбежно сойдут с дистанции, чтобы дать простор «звездной паре».

И самое главное — режим прямого голосования телезрителей. Шквал телефонных звонков пройдет через мобильные телесистемы «Деборы коммуникейшн». Активность зрителей подымет доходы компании на несколько порядков и выведет ее к мировому первенству. «Дебора» вкупе с родственной ей «Плазма-группой» будет спонсировать наше блистательное шоу «Остров Любви».

Я надеюсь, ни для кого не секрет, что в скором будущем грянет информационная революция. Мы копим и терпеливо вынашиваем предпосылки для глобального объединения человечества. Но для дальнейшего объединения под единой властью людям придется освободиться от некоторых природных инстинктов и чувств: солидарности, сострадания, коллективизма, от всех этих высоких порывов, совершенно лишних в тесном стаде. Задача нашего канала и нашей телевизионной империи — в целом изваять нового человека: Адама технотронной эры.

Символом ХХI века станет «широкомасштабное телевидение». Оно совместит в себе глобальную паутину, ТВ, видео и телефон. Возможности этой новейшей технологии будут безграничны, и наша компания стоит у ее истоков. Фирма «Дебора коммуникейшн» и наш канал впервые осуществят это слияние. Единая информационно-сотовая сеть создаст прочный базис для «нового мирового порядка». Человечество вступит в эру информационно космической цивилизации. Анонимный и глуповатый Интернет исчезнет. В новой системе уже не будет места отдельным серверам подрывников и индивидуалистам-интеллектуалам. Вместо примитивной «глобальной сети» будет воздвигнута эфирная империя будущего: Инфранет или глобальная Мета-сеть. Но электронный рай создается адским трудом. Однако нам уже есть чем похвастаться. Мы успешно внедряем в психику нашей паствы специальные инграммы. Большинство наших постоянных зрителей полностью утратили критичность мышления, они способны воспринимать посыл и отвечать на внешнее возбуждение напрямую через телефон и радиосвязь.

Недоброжелатели упрекают нас в тотальном зомбировании. «Телевидение сажает на иглу!» «Фаллос Сатаны!» — вопят «левые» газеты, имея в виду нашу чудную телебашенку. Но любое искусство не терпит дилетантов. Зомбировать так зомбировать! Консультантом по зомбированию я назначаю Мануэля Санчеса.

В зале засветился широкий экран.

Фильм был любительский, к тому же снятый скрытой камерой, так что некоторые детали зрителям приходилось домысливать. Проектор засветился и погас: по экрану разлилась свирепая африканская ночь. Во тьме пронзительно верещали незримые ночные твари. Постепенно камера нащупала объект. На экране дергался хоровод людей в клетчатых рубахах и светлых штанах. Черные лица и тела сливались с темнотой. Отдельно блестели влажные белки глаз. В центре круга стоял измятый и потрепанный эстрадный певец, известный публике как Мануэль.

— Обратите внимание, вся одежда Мануэля покрыта густой белой плесенью. Три недели наш герой медитировал под деревом сейбы. В ее корнях и листьях живут духи, и Мануэль им явно понравился. Этой ночью ему предстоит принять великое посвящение вуду! — комментировал Натан. — Посвящение в колдуны! Еще немного, и он сможет призывать духов и оживлять мертвых, гадать и совершать заклание. Трехмесячное отсутствие любимца рэперов не прошло даром.

Мануэль держал в ладонях горящую свечу. По его лицу струился пот, словно оно плавилось от жара тропической ночи.

— Вот жрец вручает ему своеобразный колдовской скипетр. Это «кизенга», человеческая берцовая кость, завернутая в черную ткань. Ого! Теперь Мануэль может самостоятельно призывать силы тьмы.

Мануэль растерянно разглядывал увесистый сверток.

— А вот главное таинство обряда. Приготовление «нганга». Для этого на кладбище отрывают семидневный труп. В будущем Мануэль сможет поднимать трупы из могил, не разрывая поминальных холмиков. А теперь внимание!

По мнению туземных специалистов по зомбированию, самое важное в человеческом теле, это мозг. Да, да, уважаемые гости, «нганга» не что иное, как мозг, который наш новоиспеченный майомберо извлечет из тела того, кому эта субстанция уже не понадобится. В черном колдовстве вуду очень важно, чтобы майомберо знал историю своей жертвы. Эта история зовется «куюмба». Отборными «куюмба» считаются те, кто при жизни отличался жесткостью, был преступником или маньяком. Среди чернокожих колдунов особенно ценятся трупы белых, так как ими легче управлять. Для зомбирования важна и такая деталь: мозг должен хорошо сохраниться, чтобы майомберо мог тщательнее обдумывать свои намерения.

«Духи проникают в тело через голову. Духи никогда не умирают!» — объясняет черный жрец своему терпеливому ученику.

Вот старик майомберо разбрызгивает на могиле ром, рисуя им широкий равносторонний крест, а затем вскрывает ее.

В камеру полетели комья земли.

— Вот колдун и его помощник достают труп, отрезают у него голову и кисти рук, извлекают ребра и берцовые кости, заворачивают все это в черную ткань. На наше счастье искусство кино еще не научилось передавать запахи. Вот они дома. Мануэль ложится на пол в тростниковой хижине, и его накрывают с головой простыней. Вокруг него другие майомберо зажигают четыре восковые свечи, как возле мертвеца. Возле него кладут нож. На лезвие ножа насыпаны шесть кучек пороха. Это — «фула», сигнал от духа. Сейчас «куюмба» переселится в майомберо.

Острая судорога сломала тело Мануэля Бабо пополам. Несколько минут майомберо выгибался и выкручивался, как от страшной боли. Его движения были резкими и нечеловечески гибкими.

— Кучки пороха на ноже вспыхивают одна за другой, это означает, что дух готов сотрудничать. Среди чернокожих царит ликование. И это неспроста. Если бы не добрый знак от духа, весь обряд пришлось бы повторить с самого начала.

Теперь следует подписание договора. Майомберо пишет свое имя на клочке бумаги и кладет его на дно большого железного котла вместе с несколькими монетами. Это плата куюмба за работу. Туда же кладутся останки трупа и немного земли с могилы. Затем майомберо каменным ножом делает надрез на своей руке и капает кровью, чтобы немного «освежить» своего «куюмба». Но что это? Мануэлю плохо! На помощь приходит старик майомберо. Он приносит в жертву «куюмба» черного петуха. Старший колдун объясняет, что уже были случаи, когда «куюмба» пристрастился к крови своего хозяина и стал вампиром. Нет, нет, этого нельзя допустить!

Теперь кульминация обряда!

Вот Мануэль вместе со своим верным помощником относит котел обратно на кладбище и оставляет его еще на три пятницы. Грозовой ночью, в ливень, они перезахоранивают котел под заветным сейбовым деревом и оставляют еще на столько же. Через сорок два дня они вновь приносят котел в хижину на окраине Бизанго. Здесь они доливают в котел рома с перцем, сухого вина и свежей крови. Теперь мы можем поздравить Мануэля!

Наш майомберо Мануэль поможет нам овладеть тысячами душ. Он может не только погадать на кокосовых орехах и морских раковинах об успехе нашего проекта, но и задобрить любого мелкого беса. Он… А вот и наш первый герой, черный жрец Макумба! Ваш выход Мануэль!

Зрители нестройно захлопали в ладоши. По лестнице на сцену в два прыжка взбежал Мануэль. Поклонился, расширенными ноздрями втянул запах собравшихся в зале людей. Презрительно усмехнувшись, он уселся в глубокое кресло рядом с Натаном.

— Скажите, Мануэль, что бы вы могли посоветовать нам как майомберо? Зарыть черную кошку под Останкино, хотя оно, кажется, и в самом деле стоит на костях, сбрызнуть пол в студии кровью черного петуха или белого голубя?

— Это не обязательно, главное правильно приготовить яд. Я встречался и разговаривал с многими хунганами, которые имеют рабов зомби. Все они используют яды, которые скармливают вместе с пищей или впрыскивают в кровь через открытую рану.

— О, это очень интересно… Значит, чем больше ядов потребляет человек с пищей, курением, лекарствами или алкоголем, тем неуклоннее он подчинится зомбированию. Насколько мне известно яд зомби — это тетродоксин, вещество, которое получают из трупной вытяжки и яда рыбы-собаки. А открытая рана… Сознание современного россиянина — это сплошная рана, и он давно перестал реагировать на болевые импульсы.

— Да, вы правы, уважаемый Хунган, позвольте мне вас так называть. Именно так на Гаити, где вы, конечно же, были, зовут черных повелителей душ.

— Существует ли противоядие зомбированию?

— Некоторые самонадеянные жрецы берутся приготовить смесь из лимонного сока, нафталина, духов и соли, но успеха не имеют. Зомби следует кормить картофелем и ни в коем случае не давать соли, иначе он может вспомнить свое имя и вернуться домой. Еще я слышал, что народная музыка и народные песни, а также танцы делают зомбирование недейственным.

— Мы давно вычеркнули всякую этнику, чтобы наши зомби случайно не вспомнили «дорогу домой». Но меня интересуют главным образом создание астральных зомби.

— О, это проще чем поднять мертвеца из могилы. Ритуалы вуду позволяют и это.

— Отлично, Мануэль, вы скоро сможете проверить свои силы. Вам как представителю черной расы должно быть это особенно заманчиво. Ведь и культура вуду родилась в котле упрямого сопротивления белым и их богам. Ваша задача в игре на выживание будет проста: чинить ничего не подозревающим островитянам препятствия. А вот и наша вечерняя звезда, Хельга — главная участница нашего шоу.

«Насколько мне известно, она из окружения Халифа», — прошептал Натан на ухо Илье.

Высокая худощавая блондинка в синем платье вошла в зал и села в пустующее кресло рядом с Натаном. Она держалась с такой вызывающей женственностью, что сидящие в зале мужчины невольно напряглись. Все в ней — от длинных идеально заточенных ногтей до осанки и пропорций фигуры выглядело роскошно. Бирюзовые глаза смотрели холодно и устало. По телу красавицы прошел электрический ток, когда по мановению руки в белой перчатке Илья поднялся с кресла и прикоснулся губами к душистой, как лилия, руке Хельги.

Хельга! Тайный яд в его крови, смесь муки и желания. Их однополая связь с Ольгердом в то время, когда он еще не был Хельгой, была короткой и истеричной, но навсегда обожгла его своим сладострастием и святотатством. Ни одна женщина не влекла Илью больше, чем этот красавчик латыш. До последней минуты Илья не знал, кого прочат ему в островные невесты. Теперь его прошиб холодный пот. Жалкий и нелепый фарс в одну секунду превратился в жестокий и расчетливый расклад.

Вечер закончился на террасе. В свете дымных факелов гости доедали бычка, зажаренного на вертеле. Каждый кусок расторопный прислужник оборачивал листьями винограда. На большом блюде разносили пресные лепешки, и каждый из присутствующих догадывался, что это прообраз какой-то древней священной трапезы. Вирго в венке из виноградных листьев громко смеялась. Она стояла у самого края террасы, поддерживая за локоть Хельгу. Голубую шубку дивы и ее вечернее платье беспардонно раздувал ветер. Илья завороженно смотрел на ноги Хельги. Каждый порыв ветра высоко обнажал их, а Илья представлял, как ветер холодит тело под платьем, и страдал.

— Вас ожидают. Пройдемте. — Вышколенный мажордом склонился в старинном полупоклоне.

Илья подхватил квадратный, сделанный по специальному заказу несгораемый кофр и пошел во внутренние апартаменты. Натан поджидал его в круглой комнате без окон.

— Наконец-то. Я уже начал беспокоиться.

Илья распахнул кофр, вынул чашу и потянул Натану.

— Чаша Мира, чаша желаний. Если присмотреться, она полна невинной крови. Я так завидую вам, Илья. Вы еще способны воспламеняться, жаждать и страдать. Чаша не только исполняет, но и усиливает желания.

Илья ощущал, как по спине скользил холодок страха.

— В этой чаше можно сварить отменное «нганга», одуряющее и мертвящее. Отвлекая и развлекая, накачивая пивом и пичкая сладким картофелем, мы отобьем у наших зомби всякое живое чувство и желание, всякую попытку мыслить критично и действовать самостоятельно. Зачем мне все это нужно? Парадокс, но я люблю и жалею людей. Помните сакраментальное: религия — опиум для народа. Картавый мессия сказал немного иначе: «Религия — опиум народа». В те времена в России опий не курили, а продавали в аптеках как обезболивающее. Что может быть благороднее, чем избавление человека от боли, отчаяния, страха смерти, от чувства вящей бессмысленности его бытия. Усыпляющий дождь так сладок во тьме вечной ночи, ночи души и разума…

Натан спрятал чашу в кофр, щелкнул замком и повел Илью по высеченным в скале ступеням, вниз, в глубины дворца.

— Чаша — одна из самых больших иллюзий мира, и обладание ею призрачно, скорее это она владеет нами. Но если падший мир не смог удержать ее в своих дряхлеющих лапах, то уж я-то не выпущу. В мире не осталось сокровищ, равного этому. Священные реликвии давно уничтожены. Не хмурьтесь, Илюша. Уж вы-то не продешевили! К тому же вас ожидает сюрприз: купание в источнике вечной молодости! Это Кастальский ключ, родник вдохновения, где плещутся нимфы.

Резиденция Натана, выстроенная на прибрежной скале, нависала над морем гроздьями балконов и галерей. Нижние уровни дворца были вырублены в массиве породы и походили на гроты и пещеры из восточной сказки. Вскоре Илья и Натан оказались в банном павильоне. Роскошная восточная купальня помещалась в самом сердце скалы. Это был округлый мраморный зал с низким потолком. В центре кипел подсвеченный радужными лампами прозрачный аквариум-бассейн. Илья нервно озирался, выискивая Хельгу, но здесь собрались только мужчины.

За стеклянными стенками бассейна крутились танцовщицы. Девушки слаженно выныривали то очаровательными «поплавками» в бисерной сеточке, то гибкими змеиными головками в ярком латексном гриме. У Ильи перехватило дыхание, ничего более неприличного и завлекательного он в своей жизни не видел. Расставшись с Граалем, он почувствовал неожиданное облегчение и быстро вспомнил былую беспечность и веселый кураж.

— Мои «золотые рыбки» — чемпионки по синхронному плаванию, — говорил Натан. — Исполняют любые желания вашего раздраженного воображения! Уговорить их на ночное выступление встало в копеечку. Клянусь, я бы даже обрадовался, если бы они героически отказались. Но нет! Стоило поднять цену, и от их горделивой добродетели не осталось следа. Нравственность конвертируется, как и все остальное в этом разлагающемся мире.

Глава одиннадцатая

Пропуск в рай

Сашка не понимала, что с ней происходит. Ее сорвало с якоря и вот уже две недели «без руля и ветрил» носило среди городских рифов.

Торопливо простившись с Зодиаком, она в первый же вечер, толком еще не зная зачем, поехала к Кеше, осталась на ночь, и холодно и безучастно позволила делать с собой все, что ему так давно хотелось. Ей было некуда идти, и она задержалась еще на одну ночь в его холостяцком запущенном жилье. Как порядочный человек, на утро третьего дня Кеша сделал ей предложение руки и сердца, и Сашкино молчание отозвалось согласием и звуком свадебных колоколов.

Кеша был подорван и дезорганизован подобным поворотом событий — большое счастье так же трудно вынести, как и великое горе. Окрыленный, слепой и оглохший, как глухарь на току, он начал великие преобразования. Пока дюжина мастеров скребла, штукатурила и заново оклеивала обоями его серый от пыли и лохматый от паутины вигвам, он носился по магазинам, выбирая для Сашки одежду.

Он одел ее со всей роскошью, на которую был способен его кошелек преуспевающего журналиста, но сквозь все его щедрые даяния проглядывал некий вполне фрейдистский комплекс: не просто спрятать, укрыть Сашку, но и похоронить ее под грудой вещей. Здесь все свидетельствовало против него: норковая шубка-колокол оказалась настолько длинной, что Сашке было трудно ходить, высокие сапоги не гнулись в коленях, а лохматые шапки, шляпы с полями и шали должны были не столько укутать Сашу от зимних ветров, сколько от любопытных и не в меру цепких взглядов.

Несколько косметических процедур, солярий, массажные салоны, грязевые и масляные ванны вернули ее измученному лицу привлекательность, а телу былую красоту. Только глаза зияли тьмой, как свежевырытые могилы. Она теперь почти не спала и целыми ночами изводила Кешу своей холодной изощренной страстью. Волшебные пассы магов косметологии свели рубцы и шрамы с ее тела, и оно налилось опасной, почти инфернальной красотой. Она заставила Кешу купить спальню с огромными зеркалами и теперь часами любовалась собой — гибкой женщиной-кошкой, коротко стриженной, как рабыня.

То, что происходило у них с Кешей по ночам, нельзя было назвать ни любовью, ни звериным соитием. Это походило на неистовое служение какому-то темному божеству, чтобы заслужить его милость. Память колола болью в самые неподходящие минуты, и Сашка холодела, бросала взмыленного жениха, уходила в ванную и становилась под ледяной душ, но обжигающие, яростные струи не могли отмыть ее памяти. Так холодный осенний ливень сечет темный, поруганный храм, не подлежащий восстановлению, обдирая полопавшуюся штукатурку до багровых кирпичей.

Кроме обрушившегося на него счастья, Кеша оказался по горло загружен заказами иностранных агентств и приходил все позже, лихорадочно возбужденный, взмокший от желания. Целый день Сашка была предоставлена самой себе. Посетив солярий, бассейн, фитнес-клуб и салон красоты, она шаталась по городу. Кеша купил Сашке серебристо-белый «мицубиси». Ее принимали за шикарную кокотку, и она упивалась своей властью, утверждаясь единственным доступным ей способом, но ни разу не испытала даже бледного оттенка той невинной первой радости, которую узнала всего лишь несколько месяцев назад. Мир мелких и крупных хищников, великолепных машин, пестрых и убогих развлечений вновь крутился вокруг нее, как кинолента. Плоские тени мелькали и исчезали из кадра. Она даже не пыталась запомнить лица своих мимолетных любовников.

Кеша собирал чемоданы, чтобы до католического Рождества увезти Сашку в Лондон. Уже был назначен день их тайной свадьбы, куплены кольца с бриллиантами и пышное платье с длинной белой фатой. Еще толком не зная зачем, следуя лишь своему животному чутью, Сашка выбрала полную копию своего первого свадебного наряда и такие же перчатки.

— У Натана совсем съехала крыша. Представляешь, в эту субботу он устраивает зимний бал в загородном поместье. Я приглашен! Надо же, десять лет никто не замечал, но стоило «Таймс Гарден» обратить на меня внимание и, пожалуйста… — Кеша держал перед близорукими глазами ламинированный прямоугольник с яркой картинкой.

— Что это? — безразлично спросила Сашка.

— Это пропуск через три рубежа охраны. Представляешь, какого ранга люди там соберутся… Говорят, будут праздновать Хеллоуин…

— Хеллоуин давно прошел, а для Хануки вроде рановато.

— Ну не знаю, предполагается какой-то маскарад. Число гостей строго ограничено.

— Двадцать два?

— О, да ты пророк!

— Просто немного знаю Натана. Мне можно пойти с тобой в костюме Красной Шапочки?

— Нет, это исключено…

— Но мне необходимо туда попасть, Кеша, умоляю.

— Нет, этого не будет! Никогда. — Кеша даже побледнел.

Он так до конца не верил насмешнице судьбе и каждую минуту, каждый короткий миг боялся потерять Александру.

— Дай посмотреть билет, — ласково попросила Сашка.

Но Кеша предусмотрительно спрятал билет за спиной, и тогда Сашка бросилась на него, играя, повалила на постель и принялась одной рукой вырывать билет. Сашка вытряхнула его из брюк, разделась сама и начала один из своих бесконечных полуакробатических этюдов, доводивших Кешу до исступления.

Но на этот раз будущий муж оказался хитрее и хладнокровнее, чем можно было предположить. Когда под утро, взбодренная коротким сном, Сашка скользнула в туалетную комнату, ее ожидал неприятный сюрприз. В жерле унитаза кружил ламинированный «пропуск в рай».

Сашка презрительно хмыкнула и выудила пропуск щипцами для завивки. Пропуск нисколько не пострадал. Билет на ночной праздник был оформлен в виде картинки Таро. Это была карта «Луна» из какой-то особенно мрачной колоды. Между двух черных башен вилась дорога — ложный путь, путь без истины в конце. Собака и шакал выли на перезрелую луну. Из лужи посреди дороги выползал огромный рак. Сашку передернуло от холода: Натан вновь предлагал ей поиграть в его мрачную игру, и она приняла этот вызов.

Она наскоро оделась. Бросила в сумку свадебное платье, фату, высыпала в сумочку все содержимое Кешиного бумажника и набросала в его «блокнот» несколько строк. Спохватившись, достала из тайника свой трофей: милицейский ПМ.

Она уходила навсегда из этих стен, оставляя только свой жгучий запах и спящее влюбленное сердце Кеши, еще не ведающее насколько жестоко и вероломно оно растоптано. Ее окаменелая душа уже не умела плакать или сожалеть. Все ее мысли занимал Грааль, который она по данной когда-то клятве должна была вернуть в подземелье Кремля.

«А ведь страна начала разваливаться почти сразу, как из кремлевских подземелий был вынут Грааль… Совпадение или мистика?»

Натан лично встречал профильтрованных сквозь охранные рубежи гостей. Многие прибывали уже в костюмах. Сашкино лицо закрывала венецианская карнавальная маска из тонкого фарфора, на длинной серебряной ручке. Спереди, из-под расходящихся пол шубки выбивалось пышное белое платье. Случайный человек не мог просочиться на вечеринку, посвященную презентации нового проекта, поэтому, мельком окинув таинственную даму, Натан отвлекся на кавалькаду машин с правительственными номерами.

Медленно обходя зал, Сашка искала глазами Илью. В сердце росла зияющая пустота. На похудевшем Сашкином пальце болталось кольцо с изумрудом, то самое, что было спрятано в ящике стола: явное доказательство предательства. Гости Натана, напялившие маски тигров и волков, повадками напоминали скорее стадо обезьян, чем звериную стаю. Но в человеческом мире они, несомненно, были хищниками, хладнокровными убийцами, алчными шакалами, змеями-гипнотизерами. Своими плясками под дудку Натана, цепенящими взглядами и хорошо поставленным шипением они умели влюбить в себя простодушную публику.

Вышколенная охрана распахнула зеркальные створки, и вместе с холодным ветром в зал вошел Илья.

Гости поспешили в теплый, сияющий огнями зал, где белизна скатертей оттеняла радужный блеск хрусталя и редкое разнообразие закусок. Маленький оркестр сыграл туш и почти без перехода вальс Мендельсона. Илья шагнул навстречу высокой красавице в голубом платье и закружил ее в вальсе под аплодисменты гостей. В шикарной диве Сашка узнала Хельгу.

Праздник продолжила пространная речь заместителя министра и гортанный спич Калифа. Именно он прибыл от спонсоров проекта. Речь Калифа была короткой и невыразительной. Сощурив без того узкие глаза, он объявил, что всеми силами желает помочь новому шоу, которое, несомненно, может оказаться полезным не только русскому, но и его маленькому, но гордому народу. Последние слова прозвучали немного зловеще, но щелканье фотоаппаратов и вспышки блицев смазали неявную угрозу, заложенную в медлительной речи Калифа, как брикет пластида.

— Мы собрались в это темное и холодное время, чтобы отметить праздник огней и света посреди хмурой осенней мглы!

Вторя речи Натана, в заснеженном саду грянул салют. Шипучие ракеты взрывались низко в густой снежной мгле и быстро гасли, едва успев выбросить зеленые и малиновые всполохи.

— Человек — странное существо, привязанное к крайностям, вернее, распятое между ними. Он и создан был слиянием двух противоположных стремлений: эволюцией материи и ниспадением духа с его изначальных высот. Мы мыслим через дух, а действуем через материю. Огромная вселенная существует благодаря Мысли и Действию. Промежуточный мир образован взаимодействием этих потоков. Именно его и принято называть воображением.

Об этом стараются не думать, но воображаемый мир так же реален, как реален предмет или идея, и без него мы были бы подобны животным, не способным, к примеру, понимать иллюзию книг или верить в кино, в вымысел, который заставляет нас смеяться и плакать.

Это опасная область, где находят прибежище привидения, таинственный сад, находящийся вне времени. Не в этом ли мире находится человеческая реальность, реальность актера, играющего роль в театре жизни? Мы с вами — мастера иллюзий, выпускающие из рукава стаи призрачных видений, населяющих земной астрал. Чем было бы телевидение с его мощными передающими станциями без нашей воли, без нашей магии, без нашего могущества. Я счастлив видеть здесь всех вас, Князей воздуха и Королев эфира!

Часа через два после банкета начался бал-маскарад. Неизвестно откуда вылезли фосфоресцирующие скелеты, слетелись хеллоуинские привидения с тыквами вместо голов. Обнаженные красавицы закружились среди гостей вперемежку с выходцами с того света. Сквозь прорези в маске Сашка следила за Натаном. Он немного нервничал и часто прикладывался к мобильнику, о чем-то запрашивая наружные посты. Сашка незаметно передвинулась ближе, чтобы постоянно видеть Натана и Илью. Наконец хозяину бала доложили, что некто долгожданный уже приближается к особняку.

Высокие бронзовые часы на каминной полке пробили полночь.

— Прошу минуту внимания. Я молчал, чтобы не расстраивать праздника. Прошлой ночью меня постигло большое несчастье… — траурным голосом вещал Натан. — Умер мой близкий друг. Многие из вас знали его. Всю жизнь он прожил в волчьей шкуре, но поверьте, это было золотое сердце. Мой верный спутник, мой Люцифер умер. Но не все потеряно! Мануэль, наш могущественный майомберо, вызвался помочь и оживить моего безвременно скончавшегося друга. Прошу уважаемое собрание проследовать за мною.

Гости наскоро оделись, сняли поднадоевшие звериные маски, обнаружив другие, известные всей стране, накинули на плечи шубки и палантины и нестройной толпой повалили в вольер за домом, где под слоем свежего снега лежал бездыханный волк. Кое-кому даже пришла в голову мысль, что волка усыпили специально, чтобы упрочить славу мага и некроманта, волочащуюся за Мануэлем после его трехмесячной командировки в Африку.

Хельга ускользнула в дамскую комнату. Илья, оставшись один, сразу поскучнел. Он накинул кожаное пальто и последовал за толпой.

Вокруг вольера высились высокие заснеженные ели. Было уже темно, и оттого особенно мрачно. Внезапно повалил густой снег, и всем стало неуютно и грустно. Тем временем в вольер прикатили три огромных барабана. Это было не только музыкальное сопровождение, но еще и колдовской реквизит Мануэля. Вокруг волчьего трупа зажгли четыре заговоренные свечи. Мануэль в похоронном смокинге барона Самеди крестообразно рассыпал белый порошок и полил снег вокруг темной жидкостью с запахом коньяка.

В чуткой тишине зимнего леса Мануэль запел протяжно и тоскливо.

От звуков его голоса зрителей действа бил озноб. Мануэль выл по-волчьи, и гулкий вой сливался с ужасающим пением. Потом Мануэль лег ничком на дощатый настил и замер. Шли минуты, майомберо не шевелился. Зрителям наскучило стоять на холоде, и они деликатно покинули вольер и разбрелись по парку.

Илья вернулся в теплый, терпко пахнущий зал, сел в самый дальний угол, налил себе водки и пододвинул блюдо с омаром. Он рассеянно смотрел в глубину коридора, уводящего во внутренние покои дома. Вдоль стен из грубого красного кирпича горели свечи в старинных шандалах, языки пламени играли, отражаясь в зеркалах, и коридор казался глубже и длиннее.

В конце коридора в сиянии свечей родилось белое облако, оно сгустилось и обернулось призрачной девушкой, одетой в фату и подвенечное платье. Лицо ее было закрыто фарфоровой венецианской маской. Из огромных глазниц, подведенных серебром, падали нарисованные слезы. Илья отставил рюмку, не успев сделать глотка. Сердце забилось трудно и глухо, когда девушка коснулась его рукой в длинной белой перчатке и жестом позвала за собой. Все в ней было как-то смутно знакомо и одновременно таинственно и нереально, словно она была призраком, слетевшим на огонь свечей.

Стиснутая корсажем высокая грудь призрака волновалась совершенно живым дыханием, теплый и знакомый запах обволакивал и пьянил. Илья почувствовал хмельную легкость в голове и приятную земную тяжесть внизу живота. Он двинулся вслед за видением, предвкушая необычайное приключение.

Призрачная девушка щелкнула замком и впорхнула в спальню.

— О, да мы все тут знаем! — пробормотал Илья.

Окончательно заинтригованный, он опустился на широкую лежанку, одновременно ослабляя галстук. Девушка слегка толкнула его в грудь, и Илья картинно повалился навзничь, чувствуя спиной упругую дрожь. Будучи от природы ленив, он любил эту позицию, которая когда-то сгубила Древний Рим. Над ним колыхалось свадебное платье, но девушка медлила. Илья решил проявить инициативу и приободрить оробевшее видение. Он медленно приподнял фату над таинственным лицом, сдвинул в сторону щиток маски и едва не умер от ужаса. Это было самое страшное, что он видел за всю свою жизнь.

На него мертвыми глазами смотрела Сашка.

— А-а-а, — простонал Илья и ватно обмяк. Он оказался по-бабьи слаб, вся его сила ушла в ледяной пот.

Девушка высоко подняла белоснежную пену юбки. Обезумевшим взглядом он уставился на кружевное белье. За изящным пояском с золотыми застежками для чулок торчала рукоять пистолета.

Сашка достала пистолет, приставила его к трясущейся, как студень, скуле Ильи и передернула затвор. Он еще мог набраться решимости, дернуться и выбить пистолет, но вместо этого только скулил.

— Чувствуешь это дуло? Из него я размозжила головы тех, кого ты нанял…

— Это не я, не я… Это чеченцы, за твою статью… Ты сама виновата…

— Ты предал меня…

— Нет, нет… Это не я, не стреляй, Сашенька…

— Говори, где чаша?

— Не стреляй, Сашенька… Не стреляй… Она у Натана.

— Где?

— Он не расстается с нею.

— Даже сейчас?

— Она в библиотеке, там, где карты.

— Раздевайся…

Под Сашкиным прицелом Илья расстегнул запонки, стянул рубашку и брюки. Едва он замешкался, Сашка угрожающе повела пистолетом. Голого, посиневшего от озноба Илью Сашка связала ремнем из крокодиловой кожи, притянув запястья к щиколоткам. Связанный «рыбкой» Илья замер, боясь пошевелиться. Сашка смотала кляп из его белья и, прежде чем заткнуть им рот Ильи, вложила между трясущихся челюстей кольцо с изумрудом.

— Подавись… Лежи тихо, если не хочешь, чтобы сюда набежали трупоеды. Прощай, мразь…

Накинув фату, она вышла из спальни и скользнула к дверям библиотеки. Двери были заперты.

Она спустилась в зал и вышла во двор, чтобы узнать, можно ли попасть в библиотеку через окно. Снег прекратился, в разрывах облаков проклюнулось несколько редких тусклых звезд. Нет, окна были слишком высоко.

— Ближе, ближе… Я слышу хаос, взывающий из-за звезд! — Мануэль говорил тихо, но от звука этого голоса сыпался снег с еловых веток. — Он Темный повелитель, жрец эфира, обитатель воздуха, у него много личин. Волны застывают перед ним, боги трепещут от его зова…

Возле вольера царило невообразимое: под бой барабанов мертвый волк внезапно открыл красные глаза, приподнял и вновь уронил голову. Мануэль вопил заклинания. Из-за леса, как череп, смотрела луна, но вскоре ее закрыли тучи, и повалил густой снег. По толпе прокатились испуганные возгласы. Волк приподнялся на негнущихся лапах, отряхнул густо налипший снег, обвел толпу кровавыми, горящими в снежной мгле глазами и вновь упал, судорожно вытянувшись, из раскрытой пасти вылилась желчь. По приказу Натана волку принесли дымящееся мясо. Он ел лежа, ухватывая куски краем пасти, и глотал, лязгая и причмокивая.

— Браво! — завопил Натан. — Мануэль сделал это! Он наделил мертвого волка человеческой «куюмба», вдохнул в зверя разумную душу. Этот волк обладает душой человека. Мы сделаем его участником нашего шоу.

Под бешеный стук барабанов Легбы праздник расходился в настоящий шабаш. Подхваченные бешеным ритмом барабанов и пением Мануэля уважаемые телемагнаты и дивы вихлялись, как подростки на школьной дискотеке.

Сашка, пошатываясь, вернулась в зал. Как в бреду, она шла сквозь раскрывающиеся перед нею двери. Наркотический дым наполнил все этажи дворца. Она чувствовала чашу и даже видела ее каким-то другим зрением, как видят во тьме кошки и чувствуют предметы летучие мыши. Она шла на голос чаши, пошатываясь как сомнамбула, раздвигая рукой стены, распахивая запертые двери.

Горячие пальцы впились в ее запястье, и сон оборвался. Сашка открыла глаза и узнала змеиный силуэт Вирго: ее точеный профиль, высокую гибкую шею, покатые плечи и тонкие костлявые руки.

— Пойдем со мной, девочка, — прошептала Вирго, крепко удерживая Сашку за локоть.

Вирго была одета в кожаное платье без рукавов. Ее длинные завитые волосы были распущены и прыгали в такт шагам.

— Ты чего тогда испугалась? — Она уводила Сашку ей одной известными коридорами-лабиринтами, то взлетающими под облака, то нисходящими в бездну. — Я просто хотела тебе сказать, что у тебя тоже есть знак, и все… Мне так скучно, давай подружимся. Ты будешь приезжать ко мне в гости, мы будем ворковать, купаться и пить вино…

— Какой знак?

— Да вот же он, на шее, под платьем, — Вирго вознамерилась расстегнуть молнию на Сашкиной спине.

— Нет, не сейчас, я посмотрю потом. А что он означает?

— Твое тело — собственность Темного Хозяина, и, если он захочет, ты придешь на зов и будешь делать, что прикажут.

— Я что, зомби?

— Да…

— И ты тоже?

— И я тоже… Сейчас он метит эту новенькую, Хельгу…

— Вирго, пойдем туда, где никого нет, хоть в библиотеку. У тебя есть ключ от библиотеки?

— Мне не нужен ключ, — пожала плечами Вирго.

— Отведи меня туда…

Вдвоем они вошли в темную библиотеку через потайную, скрытую за портьерой дверь. Среди книжных полок в глубокой стенной нише светилась чаша. Сашка вся потянулась на этот свет, но Вирго обняла Сашку.

Сашка приподняла измятую юбку, выдернула из-за пояска пистолет и с силой ударила рукоятью в висок Вирго, та обмякла и скатилась к Сашкиным ногам. Из ее ноздрей на ковер вылилась струйка темной крови.

Споткнувшись о тело Вирго, Сашка бросилась к Граалю. Чаша была наполнена свечением, словно заблудившийся свет не мог найти выхода из кристалла.

Оконное стекло взорвалось и осыпалось. Рама с треском расселась под мощным ударом снаружи. Огромный волк, роняя с клыков грязную пену, прыгнул в комнату через разбитое окно. Свесив язык и тяжело поводя боками, он уставился на Сашку. Воздух дрожал от глухого рыка. Во дворе слышался женский визг, вопли охраны.

Не сводя с Сашки налитых кровью глаз, волк переступил через слабо застонавшую Вирго, принюхиваясь к запаху теплой крови. Прижимая чашу, Сашка чуть подалась к потайной двери. Волк повел мордой и вдруг с хрустом вцепился в шею Вирго. Он волочил смятое безжизненное тело, продолжая наступать на Сашку.

Спрятав чашу под фатой, Сашка выскочила из библиотеки. Смертельно напуганные гости спешно ретировались с праздника. Она приняла из рук швейцара шубу и ринулась к машине. На выезде из имения скопилась пробка из нескольких машин, и Сашка потеряла драгоценные минуты. Минут через двадцать она вырулила на МКАД. И только теперь услышала позади себя сирену. От усадьбы неслась погоня. Шоссе впереди нее прострелили мощные фары. Снег валил хлопьями, заметая пути. Сашка прибавила скорость и, обогнав кавалькаду машин, оторвалась от преследования. Километров через двадцать она резко свернула с трассы, вырулила к черному, еще не ставшему под лед озеру. На берегу лежал обрубок ствола. Сашка зафиксировала руль фатой и, прижав педаль газа чурбаком, спустила машину в озеро. Подсвеченная яркими фарами вода вскипела и опала. Где-то на шоссе, позади нее, взревели моторы и звуки милицейских сирен.

Берега озера поросли высоким частым кустарником, и Сашка бросилась в колючую темень. Прижимая к груди чашу, она уходила все глубже в густую непролазную чащу. Сучья цепляли за шубу, полосовали платье, царапали лицо и руки. Она, как зверь, уходила все дальше, слушая, как стихает рев погони, и те, кто преследовал ее, мчат к Москве по ложному следу.

Обойдя озеро, она вышла к извилистой речушке. Заросли ивняка остались далеко позади. В зыбком свете поблескивало ледяными скважинами болото. С неба сыпанул тяжелый колкий град. Ей казалось, что она идет уже целую ночь, на самом деле прошло не больше полутора часов. Обессилев, она села на поваленный ствол, поставила чашу на колени и, согрев ее дыханием, прижала к щеке и впервые заплакала.

Она самонадеянно вызвала на бой силы тьмы, с которыми тысячелетиями не могли совладать святые и волшебники. Маленькая, слабая, обреченная, на что она надеялась теперь? Она потеряла «слово чистое, как горний ключ» и из всех богатств мира возлюбила свой переменчивый успех, свою красоту, себя саму, и тем открыла дорогу Дьяволу. Дьявол там, где забыт Бог, где в сердце человеческом вместо любви и совести восседает на рубиновом престоле себялюбивый карлик с золотыми копытцами на ногах. Но с ней Грааль, чаша Мира, чаша искупления, а значит, у нее все еще есть надежда.

Сашка подняла Грааль. Лунный свет наполнил чашу сиянием. Сколько рук прикасались к святыне? Где эти люди? Но чаша помнила каждого и, как знать, может быть, их отражения все еще блуждали в лабиринтах кристалла. Люди верили в святыню и передавали ее по тайной цепи верных. Цепь оборвалась, когда чаши коснулись нечистые руки.

Обрывками платья Сашка привязала Грааль к груди, как ребенка, широкой надежной перевязью. Тело колотила дрожь, ноги омертвели от холода. Она встала и, утопая в ледяной жиже, побрела к кромке болота, очерченной полоской леса.

Вдали воспаленным заревом светилась Москва.

Что-то страшное, гиблое отпускало ее навсегда. Она сбрасывала старый ороговевший покров, мешавший дышать и любить. Неизвестный грозный и прекрасный мир лежал перед нею, и все в нем было возможно и желанно.

Глава двенадцатая

Песнь Песней

В ноябре, по чернотропу, Алексей наладил кормушки для лосей и кабанов. Если вовремя не подкормить табунок, то оголодавшие лоси начисто срежут подлесок. Каждый день он обходил угодья, заглядывал в Тишкину падь и Знаменскую балку, но оставлять Ивана Егоровича одного с каждым днем было все тревожней. После Покрова старика выписали из больницы как безнадежного.

Гриня приходила каждый день на рассвете, и в темной продымленной избушке расцветала тропическая весна.

— Дай гармонь… Алешенька, — едва отлегало от сердца, просил Егорыч, оглаживал клавиши пустеющими пальцами, и под перебор «цыганочки», под всхлипы и стоны старых мехов Гриня выходила на середину горницы. Откинув плечи и потупив огненные очи, начинала свой поначалу медленный, но с тайным накалом танец. И повинуясь нарастающим звукам и взвизгам гармони, вдруг раскрывалась вся, как летящая птица, и взмахами черного плата и дрожью плеч и всем своим телом рассказывала что-то страстное, мучительно близкое. Вздрагивал на плечах черный платок в ярких розах, струилась бахрома, мягкую дробь выводили стройные ноги, обутые в заячьи «коты», и под тонкой кофточкой брыкались груди, как непокорные козлята. От пляшущей Грини жаром обдавало стены, почище чем от настоявшейся печи.

И «домовеей» Гриня оказалась отменной. Благодаря ей все в избе и на подворье было чисто и прибрано. Каждая вещица и посудина вычищенные и умытые красовались на своем месте. Даже конюшня держалась на Гринином усердии. Капризная лошаденка задавала жару. Ей ничего не стоило ударом копыта опрокинуть ведро и потом долго гонять его по стойлу, наслаждаясь звоном. Мало смысля в коневодстве, Алексей в один из первых же дней едва не застудил ей легкие. Но к первому зазимку лошаденка оправилась от теплых настоев, медового сена и хозяйской ласки.

Однажды утром сквозь рассветный сон услышал Алексей глухие удары и тонкое, ломкое ржание. На дворе заливалась лаем Велта. Дели била копытом, грозя разнести дощатую дверь конюшни. Алексей босиком, в одних подштанниках, выскочил на свежий снежок, выдернул засов из дверей конюшни и едва устоял на ногах. Грудью вперед, горделиво вскинув голову и победно задрав хвост, из конюшни вылетела Дели. Она сделала круг по двору и заливисто заржала.

Алексей счастливо огляделся. В окно, сморщившись от смеха, смотрел Егорыч. Значит, сам приподнялся, чтобы глянуть в заметенное оконце и полюбоваться на «заморыша», как окрестил лошадку старик.

Что сказать? Обманули цыгане… То, что Алексей принял за изящество и высокую породу, старик осудил как слабость и рахит. Старый лесник разглядел у Дели сразу несколько лошадиных хворей. Осмотрев зубы, он объявил, что кобылке уже года три и она больше не вырастет. А уж узнав, сколько отвалил Алексей за «подругу», и вовсе разобиделся.

— Да, слышал бы ты, как цыгане лаялись, продавать не хотели… — оправдывался Алексей.

— Тьфу… Что возьмешь… Пехота… Моему деду цыгане ночью слепого мерина за жеребца продали. Слыхал такую притчу? «Черный глаз» угощает калачом, а спину метит кирпичом.

Алексей оставил лошадку гарцевать на огороженном поскотиной дворе, а сам заспешил к старику.

Егорыч лежал на кровати, задрав бороду, по морщинистому виску стекала слеза. В руках была зажата скомканная тельняшка из «смертной укладки».

— Обряди… — попросил старик.

— Ты куда собрался-то, батя? — бормотал Алексей, оправляя старику подушку и сбившееся лоскутное одеяло.

— Отлегло, кажется, — выдохнул Егорыч. — Еще поживем.

Алексей растопил выстывшую за ночь печь, спроворил чай и накрыл на стол, с невольным вниманием слушая лесную тишину. Не скрипнет ли калитка? Гриня всегда приходила вместе с медленными зимними рассветами.

Он вспомнил, как вчера вечером стоял рядом с Дели, запустив ладонь в крутую холку. Лошадь осторожно, одними губами брала из яслей сено и, прикрыв глаза густыми ресницами, медленно жевала. Если животных не пугать, они едят благоговейно, с чувством и смыслом, словно творят одним им понятный обряд.

Гриня стояла с другой стороны, поглаживая Дели. Кобылка косилась на них обоих блестящими выпуклыми глазами и раздувала бархатные ноздри. Сквозь перепутанную гриву Алексей нашел Гринину ладонь и, радуясь ее теплу, несильно пожал, и рука отозвалась: нежно и доверчиво. Он застыл, боясь вспугнуть стайку проворных смуглых горностаев. Это зимой горностаи белые, а летом — рыжие, вернее медово-смуглые, блестящие. Точь-в-точь, как кожа Грини. «Черна я, но красива, как шатры Кидарские… Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня…» — эту жаркую, задышливую книгу принесла ему Гриня, и где достала ее стеснительная тихоня? «Кобылице моей в колеснице фараоновой уподобил тебя, возлюбленная моя…» Это был запертый сад, куда ему, калеке, не было хода, но сердце отекало истомой и чувственной плотской дрожью от густого ритма и аромата этих стихов. «О, ты прекрасен возлюбленный мой, и любезен! И ложе у нас — зелень; кровли наших домов — кедры».

Не глядя на Алексея, Гриня ласкала его руку, а он все медлил. Дели, постукивая копытами по чисто выскобленному сосновому полу, вышла из-под обода их сплетенных рук.

Последнее время он избегал оставаться с Гриней наедине. Вдвоем они хлопотали возле Егорыча, а поздним вечером, умаявшись на обходе, он провожал Гриню в Ярынь.

Прав был старик: мужик умирает последним. Там, в полутемном хлеву на него нашло тяжелое сладкое помрачение, какого он не ведал никогда прежде. «О, как прекрасны ноги твои… Этот стан твой похож на пальму, и груди твои, как виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда…»

Рассеянно улыбаясь, вращая яркими белками, Гриня потянула его в угол, где в высоких яслях ворохами лежало колючее сено. Она легла на копну спиной, надломившись в тонкой талии, все еще удерживая его руку в своей. «Друг мой похож на серну или молодого оленя. Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасется между лилиями. Доколе день дышит прохладою и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор».

Горячая, влажная шея Грини, обвитая ниткой бус, была возле его щеки. Ее лицо сияло суданской розой, затерянной среди снежных полей и северных лесов. Он коснулся губами ее губ. «Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня. Волосы твои — как стадо коз, сходящих с Галаада… как половинка гранатового яблока — ланиты твои…»

Алексей неловко потерся щекой о ее грудь, и расстегнул выцветшую блузку: «Два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями…» Ее кожа блестела радужной испариной. Терпкий аромат щекотал ноздри, и на миг этот запах показался ему чужим, и сразу обмякла, отпустила тугая тетива внутри. Тусклый венчик масляной лампы вдруг закачался, посылая по углам тревожные всполохи. В соломе завозилась и смолкла мышь.

Он осторожно прикрыл ее колени юбкой. Все в нем стихло и предательски опало. «Не она… Не она…» — дятлом выстукивало в висках и ныло у сердца. Гриня застыла в испуганном ожидании. Он опустился на пол у ее ног.

— Прости, Агриппина…

Половину ночи он не спал, слушая стенания ветра. Он думал о той единственной женщине, в которой он боготворил бы всю ее природу. Сквозь сомкнутые веки он вновь и вновь вызвал в памяти ее, вернее то неуловимое, от чего заходилась его душа. Сашка, бедовая, злая Сашка! Она все еще владела им. Или это он не желал отпустить ее мятежный образ. Ну не может он делать это без любви, вот такой он урод. И когда он понял это, то заснул ангельски спокойным сном, если, конечно, ангелы спят.

«…Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный…»

Мелькали короткие морозные дни. Гриня не приходила. Алексей как в тяжелом сне ходил на обходы, стерег Егорыча, но старик угасал вместе с убывающим солнцем. Он все больше светлел и тоньшал ликом, словно сквозь источенную временем оболочку пробивался изнутри слабый, но ровный свет. Все это время Егорыч был в сознании, но в мыслях — уже далеко. Всякий раз, когда усталый Алексей вваливался в избу, казалось, что Егорыча только что покинули безмолвные гости.

— Ушла моя стая в небо… не догнать, — шептал старик.

По его просьбе Алексей достал со дна сундука тельняшку, бескозырку и горсть медалей. Егорыч уже не брал в ладони золотистую горсть, а только смотрел.

— Кажется все, — среди ночи прохрипел Егорыч. — Без покаяния… Хотя я тебе всю свою жисть пересказал. Знаешь, в войну бывало, что солдат солдата исповедал. Отпусти грехи мои, Алеша…

Алексей бросился к старику, схватил и затряс холодные, враз ставшие тяжелыми руки.

— Иван Егорович, Иван. — Он все еще надеялся окликнуть старика, прижался ухом к груди, ощупал пустеющее тело.

Так повелось: «родится — кричит, умирает — молчит». В тишине со звоном рвались тонкие нити, лопались пузырьки дыхания, подрагивали и расправлялись складки стариковских морщин, и этот тихий шелест смерти был так же внятен, как шорох падающего за окном снега, и мехи позабытой гармони вдруг дрогнули и протяжно вздохнули.

Алексей расправил ладони старика, и сложил их на груди. Постоял, всматриваясь в лицо, силясь запомнить, мягко прижал ладонью и удержал веки, подвязал безвольную челюсть. Все делал спокойно. Постоял возле тела, как в карауле. Насмотрелся он на всякую смерть, так что стала она ему «свой брат».

Снегопад засыпал избушку, и последние скорченные листья пятнали сугробы и стлались по ветру. И тут впервые заметил он уснувшую между зимних рам бабочку: разглядел черный парус сложенных крыльев, словно плыла она сквозь зиму на одной ей ведомый весенний восход.

Остаток дня и ночь Алексей просидел рядом со стариком, а ранним утром впервые запряг Дели в дровни и по высокому плотному снежку поехал за Петровым. Вдвоем с участковым милиционером они вынесли гроб и погрузили на сани.

Путь их лежал через Ярынь на местное кладбище. Проезжая по тусклым улочкам, Алексей спросил у Петрова, как найти Гриню.

На стук вышла толстуха:

— А, вот и женишок пожаловал.

— Мне бы Агриппину. — В синюшном, оплывшем лице, он пытался отыскать отблеск яркой Грининой красоты, но едва уловимое сходство все же было.

— Нет Грини. — Пиня зябко ежилась в дырявой вязаной кофте поверх ночной рубашки.

— А когда она придет?

— Не придет она. В Москву уехала, на парикмахера учиться.

У Алексея оборвалось сердце.

— Она ехать не хотела, а я ей: «Доченька, поезжай… На кой ляд тебе этот бирюк лесной сдался?» — мстительно хвалилась Пиня, распаляясь от его подавленности, но по тоскливым, запавшим глазам Алексей догадался, сколько успела выплакать Гриня на материнском плече.

— На вот, книгу велела тебе передать.

На обложке книги, раскинув крылья, цвела тропическая бабочка.

На кладбище прибыли в два пополудни. Петров мобилизовал кладбищенского сторожа, и втроем они принялись долбить могилу.

Земля еще не промерзла в глубину, теплые парные комья ложились на снег, словно распускалась роза или звезда.

После того как забросали яму и водрузили крест, сколоченный из золотистых сосновых досок, Алексей вынул из мешка пушистую елочку-двухлетку и вместе с комом мерзлой земли вкопал рядом с могилой. Вечерело, но этим троим не хотелось расходиться, словно, схоронив старика, они стали братьями, потерявшими отца. Растроганный сторож пригласил милиционера и лесничего погреться в кладбищенскую сторожку. Уют здесь, как водится, был какой-то нежилой, пугающий, и пестрые фотки актеров и манекенщиц, прикнопленные к стенам, смотрелись потусторонне, как слетевшиеся на поздний огонек выходцы с того света.

— Ну что, однополчане, вздрогнем? Хороший мужик был Иван Егорович. Богатыри, не мы… Да-с. Если что обращайся, всегда помогу. — Петров булькнул горлом и шумно занюхал стопку куском черняшки.

Он и здесь чувствовал себя хозяином, большаком:

— Мы, русские, должны помогать друг другу. Во блин, сегодня же «Уморина»… Опять опаздываю…

Алексей все еще сжимал в руках стопарик, словно хотел раздавить:

— Нет больше русских. Сегодня последнего схоронили.

— Да… паспорт-то свой Егорыч так и не поменял, — припомнил участковый. — Гордый был. Хотя кому это сейчас на хрен нужно. Белые, черные, пусть хоть «зебрами» пишут, один черт, нет уж той России. Нет! Так чего и рыпаться. Профукали…

— В детстве моем случай занятный приключился, — заговорил сторож, оглаживая снежную бородку. — От нас через пять дворов, аккурат на отшибе, бабенка жила. Могла черным поросенком скинуться или вороной. Молоко у коровок сдаивала, а в хлев не заходила. Про нее многое болтали. Так я сам мальцом видел, как она при ущербной луне по полю голая ходила и все словно что-то сбирает да за пазуху кладет. Жутко мне стало смотреть, я и убежал. А на утро глядь, вся полоса в заломах. Это значит, она заломы делала и «спорину» вынимала.

— Это откуда у голой бабы пазуха? Врать ты горазд, дедушка, — насупился Петров, поглядывая на часы.

— Врать мне ни к чему. Вот берем, к примеру, книгу.

Старик взял из рук Алексея книгу с бабочкой.

— Вот бабочка: с одной стороны, насекомое, а с другой — знак метаморфоз и преображения духа. Надо в корень зрить. Вот я, к примеру, прожил жизнь философскую…

— Как это философскую…

— Тихую, на окраине бытия, на берегу Танатаса — смертного моря, и многое повидал. Дух в нас животворит. Но если дух сломить, тело следом сгинет, но возможен и обратный процесс.

— Не темни, батя, ты про ведьму начал. — Петров занюхал второй стопарик.

— Так вот, если «спорину» вынуть — все! Погиб урожай. Тля нападет или засуха, да и без засухи все пожелтеет и засохнет. Я мальцом любопытный был, все у стариков выспрашивал, что за «спорина» такая. Получается, что «спорина» — сила или дух. Вот и я думаю, у народа нашего через глумление и осмеяние «спорину» вынули. А уж теперь и вовсе мы единым народом быть перестали, когда один сухую корку сосет, а другой по заграницам жирует, содомиты правят бал, на экране глум и срам, России уж и не видать и не слыхать, одно скотство. Наставляют бессловесных: не люби, не заводи семью, не рожай, не работай. Но пей, гуляй, веселись, жри, как перед концом света.

— А колдунья-то что? — настырно допытывался Петров.

— Что колдунья? Известное дело, только силу свою умножит, чтобы дальше урожаи гнобить и младенцев в утробе скажать.

— Ну и фантазер ты, батя… По-твоему выходит, народ наш околдовали, усыпили да и силу вынули. — Алексея развлекла стариковская побаска. — И мы тут вроде ни при чем.

— «Сон разума рождает чудовищ», сказал один умный человек, а другой умный запомнил, — значительно изрек старик. — И млечную силу нив сцедили, и недра под шумок ограбили, а мы все спим. Нетопыри над нами кружат, вокруг нечисть всякая, вампиры плодятся, а мы все дрыхнем, разве что ненадолго просыпаемся, чтобы водяры хлебнуть, и снова на покой.

— Так, по-твоему выходит, и вампиры на твоем кладбище есть? — переспросил порядком взопревший от выпивки Петров, оглядываясь по сторонам и привычно щупая кобуру.

— Есть, конечно, есть. Только их не здесь искать надо.

— А где?

— «В эфире»… Книга такая есть. Великий врач древности написал, Парацельс. Он их хорошо изучил.

— Ну и насмешил: «В эфире!..» В телевизоре, что ли? Ну, полный «копец», то есть «аншлаг», — Петров захохотал заливисто. Но смех его быстро скис, измельчал. Упитанные щечки тряслись, налитые жирком плечи ходили ходуном. Алексей машинально плеснул ему еще водки. Но Петров, ухватившись за стопку, так и не смог донести ее до рта.

Глядя на хохочущего милиционера, Алексей и сторож тоже начали посмеиваться, но через минуту гадкого, похожего на икоту смеха, смекнули, что дело неладно. Вдвоем они выволокли словно свинцом налитое тело из сторожки. Что-то густое, вязкое, зудящее, точно комариная стая, облепило лицо Алексея, когда он тащил Петрова за лиловое запястье на «вечерние воздухи», как выразился сторож. Словно куль сволокли с крыльца и оставили лежать на девственно чистом, парчовом снежке. Петров продолжал через силу хохотать, давясь смехом, словно шелухой от семечек.

— Что это с ним? — Алексей и сам чувствовал непривычную беспомощность и дурноту. Отвык он от водки.

— Родимчик приключился… Спортили капитана.

— Гляди, побелел уже, а ну-ка давай горло ему освободим.

Алексей торопливо, ломая пальцы, расстегнул ремень, крутку, отпотевший ворот рубашки. Петров, выкатив глаза, хрипел, взбрыкивая ногами.

— Господи Исусе, — взмолился сторож, — не дай свершиться! А ну-ка я ему святой водицы в рот плесну, а ты снегом оттирай.

Облитый святой водой, Петров наконец утих, всхлипывая, как младенец.

Глава тринадцатая

Вверх по священным спиралям

Передвигаясь по городу, Сашка инстинктивно избегала людных улиц и открытых мест, пробираясь дворами и пустырями.

Ей бы только добраться до Чусовой, до крошечной светлой квартирки Зодиака. Бескорыстная дружба Зодиака и маленькой Герды теперь особенно была нужна ей. Она снова могла любить и радоваться, ей не терпелось излить эти чувства на своих единственных друзей. Чем ближе подходила она к знакомому дому, тем сильнее чувствовала тревогу и неотвратимую печаль.

Саша потопталась у дверей, отыскивая глазами звонок. Потом в странной уверенности толкнула дверь, и дверь поддалась, беззвучно распахнулась. В полутемной прихожей на нее пахнуло душным теплом и запахом тающего воска. Из комнаты сочился дрожащий свет. Взгляд упал на небрежно занавешенное зеркало. За стеной слышался глухой ропот и слабый звон.

— Зод! — позвала Сашка. — Отзовись, Зод…

Не снимая шубы, под которой скрывался Грааль, она вошла в комнату. На полу, на столе, на уступах мебели, везде горели желтоватые церковные свечи. За бело застеленным столом горбились сумрачные фигуры. Саша поискала глазами Зода. Место во главе стола было пустым. Там горела свеча и стояла рюмка, прикрытая ломтем черного хлеба.

— Где Зодиак? — Сашка, опустилась на стул, не веря жуткому сну. — Ну что вы тут сидите и молчите? Зодиак! Ну хоть что-нибудь скажите? Есть тут хоть один человек?

— Садись, Александра, — произнес Кобальт. — Выпей за упокой души.

— Что случилось, Кобальт?

— Зод убит…

— Как убит… За что?

— Ты должна знать, за что…

Никто из сидящих за столом не пошевелился. На нее не смотрели.

— Кобальт, миленький, почему все молчат?

— Ты хочешь знать, что случилось, ну слушай: Зод погиб. Его вызвали на встречу от твоего имени.

— Нет! Не может быть!

— А ну-ка выйдем, поговорим.

Выворачивая руку, Кобальт выволок ее на заснеженный балкон. Она даже не сопротивлялась смятая, уничтоженная.

— Говори, как это могло случиться. Я не выпущу тебя отсюда, пока не сознаешься.

Судорожно, разрывая остатки фаты она вытащила чашу.

— Я нашла ее, нашла чашу!

— Ну-ка дай сюда. — Кобальт выдернул чашу из ее рук.

Он на просвет изучал прозрачную вязь, в маленьких, загнанных под лоб глазках метались бесовские искры.

— Все из-за этого зеленого фуфла… Зод мне рассказывал эту сказку. Когда-то она была цельным камнем, может быть, единственным во всей Вселенной сапфиром чистой воды. Это была сама небесная роса, чистая, незамутненная. Но человек не успокоится, пока не изнасилует природу. Из священного камня были выточены скрижали с заветами самого Господа Бога. Но дуракам закон не писан. Скрижали вечности не уцелели, да и как им уцелеть, если они всего лишь слепок с человеческой души, которая продолжает мельчать. Тогда из священных обломков возникла чаша Искупления. Но и этого оказалось слишком много. Разбить. Разбить вдребезги. На миллионы осколков и развеять на четырех ветрах, чтобы и пылинки не осталось. И больше никаких смертей и поисков Грааля. Все равно это никому не нужно.

Сашка взмолилась:

— Не надо, Кобальт…

Кобальт зловеще-торжественно поднял чашу: «Вдребезги так вдребезги…» Черты лица расплылись, словно расплавились от близкого жара.

Сашка повисла на нем, но он отбросил ее и снова поднял руки с чашей.

— Не смей, не надо, — цепляясь за балкон, Сашка пыталась дотянуться до Кобальта.

Вдруг Кобальт коротко вскрикнул и выронил чашу в метельную тьму… Тяжело переводя дыхание, он протянул Сашке пустые ладони. На сожженной коже проступали волдыри, местами кожа обуглилась. Он изумленно разглядывал свои руки, как будто сквозь боль обрел некое ценное доказательство.

Сашка выскочила на улицу. Под окнами лежал неглубокий, рыхлый снег, и она вскоре нашла чашу. Снег под ней расплавился, но чаша была цела.

Сашка вернулась в комнату, не смея приблизиться к поминальному столу, опустилась на ковер. Кобальт, сидел, уткнувшись лицом в обожженные ладони.

— Ты, ты во всем виновата! — Не глядя на нее, он глухо вылаивал слова. — Они пришли по твоим следам. Ты хочешь узнать все? Тогда слушай. Его схватили, привезли сюда. Его пытали на глазах у Герды.

— Что с ней? Она жива?

— Лучше бы она умерла. Она в психушке, ребенок родился мертвым.

Она выдумывала сотни запутанных ходов, ведущих от нее к Зодиаку, где-то на этих путях была расставлена ловушку, в которую попал Зод.

— Стропы, — наконец прошептала она. — Мы забыли убрать стропы на крыше… Но разве можно узнать что-либо по стропам?

— Почему бы нет?

— Тогда в мае, перед слетом, он все пометил, чтобы не увели. Ведь ты выходила на его сайт по паролю «Зод»… Они могли отследить по сети.

— Но зачем, зачем им понадобилась его смерть?

— Канал «Апломб» и «Дебора» вкупе с «Плазмой» готовят переворот в коммуникациях. Об этом журналисты вопят уже третий месяц. Там миллиарды крутятся, но им до зарезу нужна эта древняя посудина. Они искали чашу, когда отслеживали сайты, когда пытали Зодиака и Герду. Давай выкладывай начистоту, откуда она у тебя взялась?

Кто-то помог Сашке подняться с пола, чьи-то руки водрузили чашу посреди поминального стола. Сашка рассказала все, что знала о Граале, найденном в подземельях Московского Кремля, и то, о чем только догадывалась. Когда она замолчала, подал голос Отшельник.

Этот человек был еще молод, но волосы и брови Отшельника были серебристо-седыми. Просторное рубище из мешковины, перепоясанное веревкой, болталось на худых плечах. Отшельник был слеп, хотя его светлые глаза были целы, и смотрели неподвижно и твердо. Резко суженные зрачки его глаз, должно быть, отражали невидимое солнце в зените.

Отшельник взял в руки чашу, потрогал барельеф на ободе, пальцами читая выпуклую вязь, и заговорил сухо, без выражения, словно бегло читал текст, вписанный в зеленоватый камень:

— Все древнейшие города Земли стоят на семи холмах: Рим — «Человек», Иерусалим — «Царь Севера», Москва и Дамаск — «Кузнецы». Семь холмов, семь праведников — суть магические якоря, брошенные во времени.

Каждый шаг человечества на пути созидания оплачен дорогой ценой. Этот закон, «закон предначальной жертвы» пронизывает мироздание. В древности он обрел форму строительной жертвы перед закладкой стен города или храма. И это не просто магия начала, древние понимали — это их «строительные» жертвы, положенные в фундамент древних крепостей, кремлей, кромов и «детинцев» на тысячелетия вперед освящали и оберегали города.

Теперь о главном: Москва покоится на куполе древней плиты, на крышке гигантского люка. Он, как печать, замыкает собою огромной глубины море. Крышка эта похожа на слоеный пирог из осадочных пород, бывшей органики, мягких, проточенных водою известняков. Этот карстовый слой имеет толщину около 300 метров. Он испещрен тоннелями метро, бункерами, подземными руслами, историческими подземельями, провалами. Соседние плиты платформы — базальты. Стоит карстовой «крышке» дать трещину, и Москва сложится, как книга, и провалится в бездну между двумя скалами.

Кремль, Коломенское, университет, Крылатское могут оказаться в зоне первичных провалов. Москва — самая настоящая сейсмозона, но за всю историю дальше трещин в стенах дело не шло. Город покоится на четырех «китах» — опорных точках по косому кресту. Стоит разрушить или поколебать хотя бы одну, и разрушение пойдет по спирали, опоясывая город. Каждый житель Москвы хотя бы раз слышал об этой опасности, но никто не боится землетрясений: «эффект привыкания» очень силен.

В легенде об основании Москвы упоминается семиглавый зверь. Он явился князю Долгорукому на подступах к высокому холмистому брегу Москвы-реки, где позднее на месте сожженного имения боярина Кучки был воздвигнут град Москов. Москва возникла на крови, и зверь, порождение Бездны, вышел на запах крови. Явление чудовища было грозным предупреждением волхвов. Семиглавый зверь Апокалипсиса тоже выходит из моря. Все эти грозные пророчества свидетельствуют о реальной опасности.

Герб Москвы — Егорий Змееборец, его копье поражает Тифона, Зверя Бездны, загоняя его обратно в преисподнюю. Это отражение вселенской битвы Горуса и Сета, света и тьмы, жизни и смерти. Змееобразное чудовище, Тифон, — символ катастроф, грозящих Земле. Астрономам известна мертвая звезда Тифон: раз в несколько тысячелетий она приближается к Солнцу, и всякий раз она способна оборвать жизнь нашей солнечной цивилизации. Последнее явление Тифона совпало с гибелью Атлантиды. Близится новое явление черной звезды. Древние знали: мир материален лишь на одну треть. Две другие его части тонки и духовны. Духовность землян способна далеко отбросить мертвую звезду, но для этого каждый должен победить Тифона в самом себе, в своей душе и теле.

Но от Зверя Бездны была предусмотрена и вполне материальная защита. Ее сотворили кудесники, в чьих руках была судьба народа, его талисманы и реликвии. В многоуровневых подземельях, в резонаторных камерах были установлены кристаллы кварца и драгоценные камни. Они составляли замкнутую энергетическую цепь. Наши предки знали о магических свойствах «цепи» и использовали ее в хороводах, при обходах полей и градов для оздоровления, для защиты посевов и для победы над врагом. Отголоски этого знания еще можно найти в народных танцах и религиозных церемониях. Вел хоровод человек особой силы: волхв-мудрец или женщина-берегиня. Кольцо кристаллов так же замыкалось «генератором»: реликвией, панагией, предметом недосягаемой святости. Системы были совершенны, точны и лишь на первый взгляд материальны.

«Москва — Третий Рим. И четвертому не бывать» — эта формула родилась после того, как под ударами Турецкой империи пала Византия, и Константинополь передал свой статус «котехона» — «удерживающего» — златоглавой Москве. От чего должна удерживать Москва, достаточно ясно говорит исторический пример: турецкий султан Мехмед II, сокрушивший Византию в 1453 году и превративший христианские храмы и дворцы в груду развалин, рьяно насаждал слово пророка, но при этом открыто содержал два гарема; один был полон женщинами разного возраста, а в другом содержались мальчики.

Москва — Белый град — священный оплот устоев, чести и добродетели, город, отражающий натиск Зверя Бездны, в православной традиции его именуют Антихристом. Несколько десятилетий генератором защиты, ее сердцем был Грааль. Чаша гасила разрушительный резонанс в подземельях. Священная чаша была основанием небесного храма, опорой защитного купола над Москвой. Стоит ей исчезнуть, великая империя распадется и Зверь Бездны поднимет головы. Теперь Москва — это гигантская сосущая воронка, «черная дыра», Вавилонская блудница, проклинаемая на окраинах метрополии, генератор разрушения великой империи.

Древний змей поднял головы, но есть тот, кто сможет противостоять ему. Это ангел нации, ангел Святой Руси. У каждого народа есть свой небесный защитник.

— И все это заложено в гербе Москвы, в образе Георгия Победоносца? — Сашка все еще не верила в то, что слышала в эти минуты.

— Да, этот образ древний, как человеческий род. В церковных книгах можно прочесть, что Георгий Победоносец — христианский святой. На иконах Георгий смугл и темноглаз, именно так выглядел византиец эпохи Диоклетиана после того, как необратимое смешение светловолосых и голубоглазых греков с племенами Малой Азии навсегда изменило их облик. Император язычник Диоклетиан, по преданию, казнил христолюбивого воина за отказ присягнуть кумирам. Но это лишь вершина мифа.

Имя святого воителя очень символично. Гор — египетский бог с головой сокола был сыном Осириса-Солнца. Осириса растерзал коварный Сет-Тифон, но Горус настиг Тифона и сбросил его в бездну. Русское имя Егорий, Егор означает Божественный Сокол. Образ Егория наиболее близок к мифу о Горусе-победителе.

Сказ о змееборце — самый древний миф индоариев. Он зародился в полярных областях, где наступление долгого «дня» воспринималось, как окончательная победа солнечного ратника над чудовищем.

В легендах Зороастра первый человек, герой Гима-Вара был изгнан с полюса драконом Мрака и Холода, но ему предстоит вернуться в полярный рай, когда дракон будет побежден. Арктический мир — родина культуры. Так, изначальной матрицей самых чистых и ранних мифов стали наблюдения за солнцем у арктического полюса, выше двадцать третьей параллели. Это круг Туле, родина рун и традиции высокого Норда.

«Культура пошла белыми людьми с Севера», и это очень важное для нас упоминание, ведь спонтанное зарождение культуры невозможно, она всегда передается от высокоразвитых пришельцев, как зерно, готовое взойти на новой почве. Изначальный Свет Севера, недосягаемый континент смысла растворился в образах и мифах. Яблоневая страна, Света-двипа, Авалон, Земля Кабана — эти имена не умерли, они оживают в нас, и мы ощущаем внутренний ток, зов сердца, притяжение магнита, когда выходим на путь предельной простоты и чистоты Севера.

После исхода культуры, после ее падения с изначальных полярных высот миф измельчал, но сохранил свой героический смысл. По мнению древних египтян, гигантский «крокодил» с наступлением ночи глотает Солнце и выпускает его поутру, побежденный защитником света.

Подступы к Москве охраняет древнее воинское божество, воин Света, защитник Жизни, он продолжает мистерию Норда, мистерию победы Света над Тьмой, и его белый конь — продолжение его энергии, символ неукротимой воли и очищенных желаний.

По преданиям Азии, десятым Аватарой будет космический всадник Калки на белом коне со сверкающим копьем в руке. Он явится, чтобы сокрушить силы зла. Он истребит демонов и восстановит дхарму — добродетель, он подготовит грядущее возрождение мира. Произойдет это в конце Кали-Юга, то есть в конце нашего исторического цикла. Приход десятого «белого» аватары уже близок.

Сашка потрясенно молчала: в пучинах времени, в глубинах древних мифов теплился вечный, неугасимый огонь, и едва почуяв в себе это пламя, она становилась спокойной и гордой, словно этот грядущий воин Света был ее кровным братом и защитником.

Умолк и Отшельник, но, припомнив что-то, Сашка задала новый вопрос, чтобы узнать как можно больше, пока говорит слепой мудрец.

— В том, как был найден Грааль в подземельях Кремля, есть одна неразгаданная тайна. Я так и не смогла объяснить ее для себя.

— Говори.

— Когда раскрылся тайник с чашей, в подземелье горели зажженные лампады. Неужели это возможно, чтобы лампада горела несколько десятков лет?

— Это очень важное свидетельство. Оно означает, что тайный мир продолжает посылать одобрительные знаки. «Вечные лампады», «звезды» — сокровища языческого мира, христиане называли их дьявольским изобретением, созданным для приманки доверчивых душ. Все чудеса, известные на земле, имеют абсолютную физическую природу, но более тонкую, чем явления грубо-материальные, ее свойства ускользают от нас, но в древности они были хорошо известны, и люди прошлого умели использовать их. Они были хорошо знакомы с их вполне земным происхождением. Человек способен изучить мир ровно настолько, насколько он знает самого себя. Огрубление наших знаний о мире, нашей науки, невзирая на то, что она уже проникла в некие тайны вещества, идет от полного отрицания божественной природы в человеке, от неверия в его волшебные возможности.

Феномен вечного горения без убывания топлива был хорошо известен волхвам и жрецам античности. Эти «умные ребята» знали секрет превращения вещества в свет без убывания масла в лампаде. И Вечный Двигатель, подобный генератору Николы Теслы, и Философский Камень были некогда известны человечеству, но с наступлением «Темных веков» мудрость древних была утрачена.

Есть несколько интересных историй об открытии вечно горящих ламп в различных частях света. Самая известная, пожалуй, произошла несколько веков назад, когда в гробнице, найденной вблизи Аппиевой дороги, нашли горящую лампу. Помещение было герметично закрыто более полутора тысячелетий. В хрустальном гробу, наполненном прозрачной жидкостью, лежало тело прекрасной девушки с длинными золотыми волосами. Казалось, смерть наступила несколько минут назад. Внутри гробницы были найдены горящие лампады. Побывавшие в гробнице рассказывали, что ветерком при открытии склепа задуло огоньки в нескольких лампадах, и они больше не засветились. Полагают, что это было тело Туллионы, дочери Цицерона, великого оратора Древнего Рима.

Вечно горящие лампады были открыты во всех частях света. Не только в Средиземноморье, но и в Индии, Китае и Южной Америке есть свидетельства об огнях, горящих непрерывно без топлива. Прошли столетия, но вечные огни в храмах и алтарях древности остались загадкой. Попытки новорожденного христианства объяснять существование неугасимых «светочей» кознями дьявола привело к исчезновению большинства чудес античности, а то, что все же осталось, было насильно вырвано из языческой почвы и присвоено новорожденным культом.

В раннем Средневековье была найдена лампада в Англии, которая горела с третьего века нашей эры. Монумент, в котором находилась лампада, возможно, был гробницей отца греческого императора Константина Великого.

Самая последняя горящая лампада была найдена в Англии. При ней находилось особое устройство, приводимое в действие камнем. В то время у всех на устах была тема тайных обществ, тамплиеров и розенкрейцеров, поэтому общественное мнение пришло к выводу, что найдена гробница высокого розенкрейцера. Действительно, в гробнице основателя ордена Отца Розенкрейцера под потолком горела вечная лампада. Этот орден хранил тайну вечного горения так же трепетно, как и прочие свои тайны, и даже капля из всех таинственных изобретений, способных изменить лицо нашей цивилизации, не просочилась сквозь его ладони.

Последними, кто пытался раскрыть тайну вечного огня, были алхимики. Они убедились, что фитиль волшебных ламп может быть сделан из нитей асбеста, алхимики называли его «шерстью саламандры». Масло для лампад имело таинственную природу, которую им раскрыть не удалось.

— Но если лампады были зажжены в катакомбах под Москвой в сороковые годы, значит, где-то еще есть люди, которым известен секрет «вечных ламп».

Отшельник молча кивнул.

— Кто они?

Вместо ответа Отшельник протянул руку к погасшей свече, и она вспыхнула, сначала робко, словно огонь с трудом раздвигал пепельные волокна. Отшельник поднес ладонь ближе: язычок пламени затрепетал и развернулся, как парус.

— Орден Хранителей чаши пережил тысячелетия. Именно они в апреле 1945 года перенесли тайный трофей, чашу Искупления, в подземелья Кремля. Вам предстоит вернуть чашу, но прежде надо сокрушить Тифона, Зверя Бездны.

* * *

Алексей засветло обежал на лыжах Тишкину падь, и с обхода возвращался уже в сумерках. Темнело рано. Едва разгоревшись, солнце уже клонилось к закату. Жесткий морозец кусал сквозь ватник, выцарапывал из-под свитера затаенное тепло.

Этот самый короткий день в году звался Спиридоном Солнцеворотом. Мерклые дни и долгие ночи зимнего солнцестояния были как священное безвременье, когда еще не рожденный мир дремал в своем истоке, и не существовало еще ни тьмы, ни света, ни жизни, ни смерти. И даже вечное, победоносное солнце в золотой своей ладье опускалось в страну мертвых и светило в иных полях и землях. Но за широкой, во весь горизонт, спиной Спиридона, одетого в лохматый снежный тулуп, уже готовился народиться молодой свет: Белый ягненок, ярый агнец грядущей весны.

Навстречу пахнуло березовым дымком. Алексей втянул ноздрями дух близкого очага. Зычным стрекотом сыпанули сороки: первые в лесу доносчицы. «Агриппина. Это она вернулась, топит печь, печет хлеб, ждет его, оголодавшего после лесного похода…» — и от этой догадки залилось жаром лицо и зашумело в висках.

Алексей прибавил лету лыжам и, чтобы скоротать путь, свернул в рощу. Разрезая сугробы, он шел напрямик, потом встроился в лосиный след и побежал, сняв шапку и отирая вспотевшее лицо. То, что проснулось в нем там, в хлеву, сладко пахнущем травяной прелью и сеном, не ушло, не забылось, не стихло, а разгоралось с каждым днем. «Дурак, как есть дурак!» Только дурак размахивает кулаками после драки и бежит в погоню за недостижимым журавлем желания. Ни долгие изнуряющие обходы, ни трудный лесной обиход, ни боль от расставания с Егорычем не только не унимали, но лишь сильнее распаляли это беспокойство и жар. Он с тайной радостью вспоминал каждую минуту последнего вечера с Гриней. Но в воображении все было не так, и даже черные косы Грини на миг светлели, выцветали как пшеничное поле, и агаты глаз обретали ясность и глубину летнего неба. И уже другая девушка навзничь лежала перед ним в ворохах сена, та самая долгожданная…

Велта давно исчезла впереди, она тоже рвалась к дому.

Света в окнах не было. Не сбросив полушубка, Алексей влетел в избу. В лицо пахнуло запахом распаренных трав, грибами, мехом, духом лесного зимовья и тонким ароматом дорогих духов. В избе было пусто, но печь весело потрескивала. На столе стоял горячий самовар.

Цепочка следов тянулась за огород в баньку. Следочки вились ровной стежкой: так ходят сторожкие лисы-огневки и молодые, стройные женщины. На подгибающихся ногах Алексей добрался до бани. Окошко изнутри заволокло густой изморосью. Внутри ничего нельзя было разглядеть. Вода опадала с шелковым шелестом и раздавались тугие удары веника.

Он отворил дверь и ввалился в баню. Внутри испуганно стихло. Он толкнул дверь парной и вошел под низкую притолоку: Александра! Оранжевый лепесток свернулся и едва не угас под ветром. Светлая, в дрожащей чешуе золотых капель Сашка смотрела на него, прикрыв живот березовым веником. И в следующий миг, раскрывшись, шагнула к нему. Быстрые горячие руки обшарили его лицо, шею, скользнули под свитер, заметались по выстывшей на морозе груди, следом жаркими влажными розами расцветали поцелуи. Он дернулся, хотел уйти, не веря ей. Боль резанула по изуродованному лицу и обрубку руки, он отодвинул ее и выскочил из баньки, но она метнулась за ним блестящая, розовая, упала на снег, вымаливая прощение, и он запоздало поразился чуду, происшедшему с ней. От ее увечий не осталось и следа, она, словно заново рожденная, светилась изнутри, и он, не верящий словам и клятвам, поверил этому свечению. Он слышал, как в выстуженном их недолгой борьбой предбаннике она расстегивает и стаскивает с него рубаху и, вжимаясь горячим распаренным телом, увлекает за собой в темную воронку.

Они не сказали друг другу ни одного слова. Беспокойная Велта подрывала лапами крыльцо баньки, а они лежали на теплом полке, не в силах разомкнуть руки.

— Прости, прости меня за все… — шептала Сашка.

— Молчи… Молчи… Сашенька… Я только теперь понял, что любовь — в молчании… Все вокруг нас любит и молчит…

Он все еще боялся вспугнуть миг близости и тихого нереального счастья.

— Что это? — на рассвете спросил Алексей.

Банька все еще берегла живое тепло, но по полу уже крался мороз, и на стеклах наросли морозные лилии: отпечаток рая на влажной пленке земного бытия. В этом льдистом свете Сашкино лицо казалось тонким, прозрачным. Она сжимала в ладонях зеленоватую чашу. Чаша роняла изумрудные отблески на Сашкину грудь и колени.

— Это чаша Мира, она запомнила нашу любовь.

— А без этой ночи чаша Мира была бы неполна? — улыбнулся Алексей.

— Помоги мне… — Сашка раскалила на углях кочергу и протянула Алексею. — Там на шее, под волосами есть метка: маленькая коронка. Это коготь зверя, выжги его!

Когда все было кончено, Сашка протянула ему два блестящих кольца на ладони.

— Давай обменяемся кольцами. Это не просто подарок, это — благословение. Человек, который подарил их мне, сказал, что я обязательно найду Грааль и встречу любовь.

Затаив дыхание, Сашка надела на его руку стальное кольцо, на гладкой поверхности заиграл золотистый рассветный блик.

— Не обещаю тебе, Саша, золотой судьбы. Все мое богатство — лес да Дели. Но сталь крепче золота. — Он надел на ее палец узкий стальной поясок. Сашка всмотрелась в отполированное до блеска стальное колечко, подышала на него, и поцеловала Алексея в губы.

Сквозь лапы елей розовело рассветное небо. Даже в самый ярый полдень солнце не поднималось выше лесного гребня. Алексей вдохнул чистоту леса и утра. Пришел его солнцеворот, возвращение его солнца, его любви и сил. Исцеленный, вычищенный, святой, он пил этот синий воздух, и благодать снегов, и свет тающей в небе звезды. Убеленный снегами мир сиял новизной. Огромное алое солнце проливалось в зеленую хвойную чашу. Он обтерся хрустящим снегом, чтобы хоть немного пригасить в себе кипение и сжигающий изнутри огонь, прихватил увесистый снежок, и вновь нырнул в баньку.

Сморенные счастьем, они проспали до первых ясных звезд.

— Звезды-то какие! Не наглядеться! — шептала Сашка. — Помнишь, нас в школе учили, что жизнь есть способ существования белковых тел, и никакой тайны. Посмотри, они ведь тоже живые. Но если жизнь — одна из фаз остывания материи, что-то вроде плесени, тогда этой плесени все позволено.

— А знаешь, вон та звезда спасла мне жизнь.

— Полярная?

— Да… Мы четыре ночи по ней из окружения выходили, и только молили, чтобы за тучами не скрылась. Когда война, мир сужается, уже мало что чувствуешь, хотя и видишь больше. А тут смотришь в небо, на вечный свет, и страх куда-то уходит, и понимаешь, что жизнь твоя не может просто так оборваться. Ну, тело, конечно, может миной разорвать, или снайпер насквозь продырявить, и даже память может отшибить, но есть что-то тайное, глубокое. Оно останется…

Румяной снегириной стайкой мелькнули новогодние праздники. Ни Алексей, ни Сашка не знали, когда наступил Новый год, Рождество, но каждый день добавлял света. Только на Крещение они опамятовали. Сашка хозяйничала в избушке, превратившись в очаровательную барышню-крестьянку. И Алексей вдруг расцвел, словно кто-то плеснул в него живой водой и веселой силой. Глаза, прежде глубокие, тихие, с затаенной горечью, теперь смотрели с игривой и грозной лаской, едва он задевал взглядом Сашку. За эту зиму он стал крепче и шире в кости, словно добрал недоданную силу, и если появлялся в Ярыни на своих лесничьих розвальнях, то, как и положено деревенскому ухарю, стоя правил белой невысокой, но откормленной кобылкой. Да так лихо, что на перестук копыт и гиканье сбегалось все свободное на этот час женское население, завистливо провожая глазами молодого лесничего.

На Крещение Сашка затеяла купание в проруби. Солнце уже спряталось за лес, и ясный закат разлился в половину неба. В проруби дробился ранний месяц, тонкой паутинкой плавал лед. Сашка мялась, не решаясь раздеться на морозе.

— Знаешь, я слышала, что в крещенскую ночь небеса раскрываются и ангелы слышат наши желания. — Она посмотрела в ясную вечернюю синеву.

— Мне больше нечего желать, — сказал Алексей.

Он разделся и стоял босиком на твердом ледяном припае.

— Я счастлив и, пожалуй, просил бы только одного, чтобы ничего не менялось в моей и твоей жизни: ты, этот лес, река, небо, и звезды.

Мороз покусывал пятки, когда бежали они с обрыва к темной, выдолбленной крестом полынье.

В первую секунду вода обожгла, сдавила тело, и потешно барахтаясь и повизгивая, как щенок, Сашка едва не порезалась колкими льдинками. Алексей помог ей выбраться.

— Ух здорово! — едва выдохнула она. Все занялось в ней пожаром, и, позабыв себя, она понеслась по хрупкому снежку. С разбегу прыгнула в сугроб и уж потом обтерлась, и вся жаркая, полыхающая, не чувствуя морозца, оделась.

Алексей неловко уцепившись за ледяной край выбрался из проруби. Сашка, раззадоренная купанием, принялась его обтирать.

— Эй, поосторожнее, — шутливо прикрикнул он.

Этот крещенский сочельник был их последним счастливым днем.

— А ты, Саша, о чем бы попросила? — спросил он с внезапной тревогой.

— Знаешь, Алеша, мне иногда кажется, что мы, люди, разучились видеть и понимать природу, мир и самих себя. Мы, как стрекозы, видим только осколки изображения. А из этих клочков не сложить картины. Я бы хотела открыть эту целую картину, и, только не смейся, это очень серьезно: спасти Россию. Да я знаю, что это наивно, но я не могу всю жизнь скрываться в лесах, пока…

— Что «пока»? — вдруг резко вскипел Алексей, как бывало с ним при накатах «черной вспышки». — Что ты знаешь? А я был там, где добро и зло много раз менялись местами. Я видел в воронках трупы вчерашних врагов, перемешанные друг с другом и с землей. Все зашло слишком далеко, и в одиночку не остановить зло, а надеяться нам не на кого. Ты пойми, мы ничего не можем. Мы брошены на заклание. Виноваты ли мы? Да наверное… Но Саша, Сашенька, мы с тобой можем любить друг друга так, как никто еще не любил. Мы можем построить дом, беречь этот лес, хранить реку, мы можем родить ребенка и вырастить его чистым, красивым человеком…

— Чтобы его сделали рабом? Зомби? Ты надеешься отсидеться в глуши? Переждать зиму, как муравей? Твое лето никогда не наступит!

Он сдернул с гвоздя ватник, уронил, и пока поднимал и надевал, из кармана на тканый половичок выпала карта. Та, что лежала возле ее пустой заледенелой могилы.

Сашка молча подняла карту, поднесла к лампе.

— Варлок! Это он! Где ты взял ее?

— Нашел в лесу. Недалеко от того места…

— Он соврал… Бинкин соврал мне, что это сделали чеченцы… — Сашка скомкала карту и бросила ее на догоревшие угли.

— Расскажи мне все, Сашенька…

— Мне нечего рассказывать. Это все задумал он, Варлок, это он отдал мое тело псам. Все было разыграно… Остров Огненный… задание… Варлок все знал. Он приказал, чтобы именно меня отправили в колонию к смертникам.

Сашка судорожно глотнула воды из ковшика.

— Но откуда он мог знать, что именно там след чаши?

— У него было несколько десятков лет, чтобы проиграть все комбинации. Вероятно, Митяев-старший где-то засветился с чашей, может быть, пытался продать ее, и об этом стало известно обществу «Люцифер» или его отделению. Они узнали, где умер Митяев, и подослали меня, чтобы я как бы случайно вышла на след Грааля. Как чисто все было сыграно: смазливая журналистка, умирающий узник… Варлок играл со мною, как с куклой, набитой тряпками. По каким-то причинам он сам не мог подступиться к чаше и сделал это моими руками… Как только я вынула чашу, меня убрали. Я убью его. Он и есть Зверь Бездны, дьявольская икона, воцарившаяся в каждом доме. Через телеманию он одновременно насилует половину страны, застывшую у экранов: «Жри! Скотствуй! Ублажай себя, как в стойле, ты этого достойна!» Он заманивает людей на свое поле, где на троне восседает и глумливо скалится грех. Как я сразу не поняла: едва я коснулась чаши, и дрогнула сеть, насторожилось семиглавое зло. Оно убило Митяева, Зодиака, оно едва не убило тебя. Ведь если где-то льется русская кровь, значит, это кому-то нужно!

Она секла его мечом своих слов, своей ненавистью и правдой, но он больше не понимал ее, не верил страшной сказке.

Шли дни и ночи, Сашка была спокойна и задумчива, как будто уже решилась на что-то, и он, Алексей, и их любовь, уже не имели для нее прежнего значения. Их уносило по вешней воде на разных льдинах. Он ловил болезненный блеск в ее глазах и лихорадочное биение в нежной ложбинке в основании шеи. Эту трепетную ямку когда-то почитали за вместилище души, от того она и зовется «душец». И чем дальше уходила она от него, тем сильнее желал он ее волшебно-хрупкое, но сильное и гибкое тело. Она отвечала ему безоглядно, словно прощаясь навсегда и, предаваясь любви, изнуряя тело и душу, они все чаще ощущали приступ печали, словно за возожженным ими переменчивым, земным огнем уже брезжил другой свет, яркий, неугасимый. Но если Сашка смотрела на тот дальний берег задумчиво и спокойно, то Алексей чувствовал, что под ногами его раскрывается пропасть.

— Скажи, Алеша, в Ярыни кто-нибудь гадает на картах?

— Может быть, бабка Купариха?

— Нет, я у нее уже спрашивала. А цыгане здесь есть?

— Цыгане везде есть.

Целыми вечерами при свете коптилки Сашка раскладывала большие рисованные карты.

— Что это такое?

— Это колода Таро. Это что-то вроде театра, где каждый играет несколько ролей, вернее проходит через них в течение жизни.

— Зачем тебе все это?

— Хочу понять логику Варлока, чтобы сыграть на опережение. Посмотри, это мы. Нагие и чистые под деревом любви, а это я купаюсь в проруби, под первой звездой…

Сашка протянула ему картинку, где стройная девушка лила воду из кувшина. А это ты, вернее, твой путь: светлый воин на колеснице. Два сфинкса, белый и черный, несут его в будущее, грозя разбить колесницу о камни. Но именно ему предстоит разрушить башню зла… Неужели ты этого не чувствуешь?

В Сашкиных зрачках тлел острый желтоватый огонек, который появлялся в ее глазах, едва она касалась запретных дверей, куда он никогда даже не пытался заглянуть.

— Я не верю в эту чертовщину. Мне хватает забот. Если тебя тяготит чаша, давай отвезем ее в Москву, сдадим в музей.

— В музей? Лучше уж сразу отвезти ее к Натану. Он ненавидит «эту страну», ненавидит нас с тобой и сделает все, чтобы в России не осталось русских лиц, русских песен. Да, Россию нельзя убить, но можно ее исказить, отравить, унизить!

— Ты сумасшедшая, — тихо сказал Алексей, прикрыл дверь и пошел в хлев. Сашкины слова не вызывали в нем ничего кроме раздражения и злости. Ну почему, почему нельзя жить любовью и трудом в их маленьком еловом раю? Зачем этот бой с ветряными мельницами, безнадежный и смешной, наивная вера в волшебство чаши и темную магию «эфирных вампиров».

Он долго чистил закуту, поил лошадь, укрывал ее на ночь попоной из ватных одеял.

Сашка замкнулась: он, Алексей, уходил из ее жизни, убывал, как убывает месяц, скудеющий с каждой ночью. Теперь он часто просыпался от внезапного ночного холода и подолгу смотрел, как в мертвенном свете ущербной луны она сидит у окна и смотрит в мерцающий ободок чаши. Что слышалось ей в завываниях ветра, с кем говорила она, подняв лицо к бледному пятну за морозными стеклами?

В тот день, повинуясь недоброму чувству, Алексей наскоро обежал Тишкину падь и, не дойдя до лосиных кормушек, завернул к дому. И вовремя. Он застал Сашку в разгар сборов. Она торопливо закидывала вещи в свой истертый вещевой мешок. Руки ее тряслись. Алексей сдернул шапку, озирая разгром в избушке.

— Ты куда-то собралась? — недобро спросил он у встрепанной Сашки.

— Да, мне надо в Москву. Загостилась я. Только ничего не говори. Мне было очень хорошо, и так далее. Я ни о чем не жалею. Ну не знаю, что еще говорить…

Алексей онемел.

— Так ты зачем приезжала-то? Погостить? Кусок голодному кинуть?

— А что? Черствый кусочек оказался?

— Мягкий, до боли мягкий… Сашенька, ну что ты задумала. Я же вижу, что ты врешь мне. А глаза и руки твои не врут. Хорошо, Сашенька, поедем вместе, только немного обожди. Дела уладим и рванем в Белокаменную.

— Я не хочу, чтобы тебя убили, — прошептала Сашка. — Ты должен жить долго, беречь этот лес, медведицу, всех твоих лосей, косуль и зайцев. Это — твой Грааль… А я… Я постараюсь вернуться, когда все закончится.

— Что закончится?

— Война…

— Ты с ума сошла? — Ну подожди хоть два месяца, до весны подожди. Я не могу сейчас лес кинуть.

— Алеша, не могу я ждать.

Алексей заметил на столе рассыпанные карты, банку с молоком и расплющенный пакет с творогом.

— К Купарихе ходила?

— Ходила. Сказала, что больше не приду. Ты ей заплати за два раза.

— Никуда ты не поедешь, — обреченно прошептал Алексей.

— Запрешь? Так ведь все равно уеду.

Сашка, закусив губы, торопливо оделась.

Стукнула дверь в сенцах. Жалобно заскулила Велта. Опершись лбом в ледяное стекло, он видел, как она потрепала по холке Дели, и та игриво стащила варежку с ее руки, как погладила столб ворот и, оглянувшись на избу, на низкое серое небо, заторопилась вдоль набитой санями колеи.

В феврале избушку по самые окна завалило снегом, словно саваном обернуло. Каждую ночь метель набело перестилала поля. Сухая, спорая поземка быстро выглаживала скважины следов. В один из вьюжных дней пропала Велта. Алексей долго шел по заметенным следам, пока не стемнело и ребристая тропа не потерялась в чаще. Сердце собаки не выдержало человеческого горя. Если бы не лошадь, и Алексей заснул бы в одну из беззвездных волчьих ночей и больше не проснулся. Но Дели каждый день через силу возвращала его к жизни. Он кормил ее, ходил за водой, чистил хлев, и за работой горе стихало.

Карты, брошенные Сашкой, он хотел сначала сжечь, но потом внимательно изучил их одну за другой. Дьявольские картинки скрывали тайну исчезновения Сашки, и он силился прочесть черные пауки иероглифов, в которых были зашифрованы их судьбы. Карты казались ему зеркалом, где каждый видел самого себя таким, как есть. На некоторых картах темнели пометки и значки, сделанные Сашкиной рукой, но он не знал ключа к этой азбуке.

Снег немного осел, задышала первая оттепель, когда на милицейском «козлике» до него добрался участковый.

— А девчонка-то твоя, Агриппина, пропала. До Москвы так и не доехала. И Борька Плюев, ухажер ее, тоже исчез в неизвестном направлении.

Ранним утром следующего дня Алексей запер избушку и вывел лошадь на лесную дорогу.

— Прощай, Дели. Куда мне тебя деть, не знаю. Впору к Пастушку тебя свести. Иди ищи себе другого хозяина.

Лошадь долго шла за ним, подталкивая мордой в спину.

Так добрели они до цыганского дома, но дворец стоял пустой: чернели глазницы выбитых окон, тоскливо скрипели флюгера-лошадки, кованые ворота болтались на ветру.

Стараясь не смотреть в глаза лошади, он привязал ее к телеграфному столбу ввиду поселка.

Дели по привычке совалась за пазуху, влажно дышала в щеку и звала кротко и нежно, но он не оглядываясь уходил через поле по снежной целине к автомобильной трассе.

Глава четырнадцатая

Последний герой

Поезд нес Алексея в Москву, в темную смерчевую воронку, поглотившую ту, которая любила его. В нагрудном кармане его камуфляжа поскрипывала пачка немятых купюр: зарплата за несколько месяцев. Поезд уносил его все дальше от брошенной заимки, от Тишкиной пади, но лес все еще тянулся к нему, еловыми лапами закрещивал и благословлял его путь. В груди дрожала намагниченная стрелка и вела к цели.

Он ехал выручать Гриню, но себя не обманешь: мучительная память о Сашке, как обезумевший конь, мчала его в Москву.

Второй час Алексей бродил по Комсомольской площади, зная, что «зверь» рано или поздно выйдет на ловца.

У входа в метро дрогла на февральском ветру измызганная шлюшка. Она покосилась на хмурого приезжего в сером ватнике с поднятым воротником. Высокие, раскисшие от столичной слякоти валенки «лохаря» навели ее на мысль о золотых заполярных приисках.

— Мужчина, закурить не найдется, — без всякой надежды спросила она у Алексея, хотя в ее сумочке лежала не начатая пачка.

— Не курю, — отозвался Алексей, но не поскупился и купил для дамы пачку «LM».

— Слушай, красавица, вопрос к тебе есть. Где тут у вас, в этой гребаной столице, развлечься можно?

Старания Алексея не остались незамеченными. Из-под арки вынырнул шустрый паренек, как водится, невинно-приятной наружности. Алексей, запинаясь от смущения, объяснил юному, шмыгающему носом Велиару, что ему, собственно, нужно.

— «Манго-манго» захотелось? На «Тверез» поезжай, здесь черномазых нет, а лучше прямо к институту.

— Какому институту?

— Мориса Тореза. Тундра дремучая…

Через час Алексей шагал вдоль Тверской, нацеленной, как стрела, в сторону Кремля. Нарядная толпа излучала радость и довольство. Блеск огней и усыпляющая музыка звали в сумрак уютно убранных залов, полных волшебных запахов и драгоценного тепла.

Выбрав точку для тайного наблюдения, Алексей отслеживал вечернюю жизнь столицы. У обочины поминутно тормозили иномарки, за рулем почти всегда сидели кавказцы, но девушки были русскими. И не просто русскими, а русскими красавицами. В последней надежде рождала Русь этих девочек — статных, белоликих, с чистой кровью, с высокими, «лебяжьими» грудями и ясными, как звезды, глазами. Их везли сюда из рабочих поселков, из дремотных северных городков и серых вымерших деревенек, чтобы бросить в играющую иллюминацией сточную клоаку, где от белой лебяжьей красы через год-другой оставался только истыканный наркотой обезображенный труп. Зверь Бездны требовал новых жертв, никогда не насыщаясь.

Из черного «бумера» с двумя девушками на заднем сиденье выпрыгнул обритый наголо парень и заспешил за киоск по нужде, не терпящей отлагательства.

Пользуясь минутной заминкой, Алексей достал весь свой капитал и подкараулил «шустрилу» на выходе.

— Командир, помоги!

От неожиданности тот опешил, глядя то на деньги, то на Алексея. Но парень оказался из свойских:

— Пойдем, с мамками потолкуем. Я на этой службе недавно.

— Мент? — догадался Алексей.

— Глаз алмаз! Только ты не очень-то деньгами размахивай.

— Немая, говоришь, негритяночка? Нет, не было. — Мамка, сочная, волоокая, мельком глянула на мятое фото Агриппины, и сочувственно почмокала: — Девочка «элит-класс». Нет, на точку таких не возят. Хотя…

Алексей добавил еще пару купюр.

— Если тебе очень нужно, то можно попробовать. Завтра приходи. Я наведу справки, а теперь уматывай скорее. Я и так много сказала.

Ночь Алексей провел на вокзале, день скитался по буфетам и залам ожидания. Дождавшись вечера, он опять отправился на Тверскую. Бесприютный ветер валил с ног, и машин с «девочками» нигде не было видно. Но жрица Астарты по-прежнему толклась в подворотне. Рядом с ней, точно соломинка на ветру, позировала высокая девица. В короткой розовой шубке она была похожа на танцующего фламинго.

— Нет такой… Есть мулатки, есть вьетнамки… Глухонемых на точке полно. Но этой нет.

— А ну-ка, дай фотку. — В тусклом, качающемся свете фонаря, девушка уставилась на фотографию.

— Ящик смотришь? Там твоя подруга.

— Какой… ящик? — Лицо Алексея перекосила судорога.

— Да при нигере она этом, запамятовала, как зовут. Он ее за колдунью держит. Мол, все будущее видит, но не говорит. И звать ее не Агриппина, а Кассандра.

К Останкино Алексей пробирался пешком, ориентируясь на торчащий в небо штырь. Вдоль стены телецентра змеилась пестрая очередь. Из обрывков разговоров Алексей понял, что идет запись на участие в очередном шоу на тропических островах.

Как черный аллигатор проскользнул приземистый остроносый автомобиль. За ним вырулил автобус «мерседес» с охраной. С девушками в очереди случилась счастливая истерика.

Охранники решительно рассекли и оттеснили толпу вопящих поклонников «звезды». От автомобильного подъезда к дверям телецентра развернули ковровую дорожку. Повинуясь внезапному толчку изнутри, Алексей пробился ближе к «аллигатору». Из автомобиля выпрыгнул разряженный Мануэль Бабо, в высоком цилиндре и черном фраке. Поверх всей этой погребальной роскоши полами по ковру волочилась длинная волчья шуба. Кто бы мог признать в «черной жемчужине» прыщавого Маню, что совсем недавно голяком отплясывал самбу на Заячьем острове?

Под стрекот телекамер, почти белый от вспышек, майомберо посылал скупые знаки приязни толпе поклонниц.

Следом за Мануэлем на кованой цепи вели крупного волка. На холоде его пасть дымилась, пенистая слюна опадала на ковер.

У распахнутых дверей автомобиля почтительно стоял охранник. Тонкая, золотисто-смуглая рука оперлась о его выставленный локоть. Изящная ножка в красной туфельке коснулась земли. Слегка наклонив черноволосую, тщательно причесанную голову, из автомобиля вышла девушка. Длинный белый мех почти скрывал ее лицо.

— Кассандра! Кассандра! — скандировала толпа.

Девушка остановилась, тревожно вглядываясь в сутолоку у ступеней телецентра. Мануэль что-то прошептал ей на ухо и уже без церемоний дернул за руку, но она резко повела плечом и осталась стоять, выискивая в море лиц одно-единственное. Просветлев изнутри, словно смуглота на миг сбежала с нее, она остановила взгляд на Алексее. В черных глазах блеснули слезы. В следующий миг она рванулась к нему. Расталкивая вязкие тела, Алексей пробивался к ступеням лестницы. Охранники стали цепью, тесня и выталкивая с площадки беснующуюся публику. Толпа шатнулась, взревела и поволокла Алексея. Он видел, как Гриня бьется в руках охранников, и ее под руки волокут по ступеням к распахнутым золотым дверям.

— Гриня! — срывая голос, крикнул Алексей.

Он вырвался из людского месива, поднырнул под ограждение, прямым хуком справа свалил охранника и побежал по ступеням наверх. Серый снаряд ударил в грудь. С оскаленной волчьей пасти хлопьями летела пена. Сбитый с ног Алексей покатился вниз. На нижней площадке лестницы волк настиг его, сипя от ярости, рванул ворот ватника, норовя добраться до горла. Волка оттащили, Алексея поставили на ноги и, стиснув с двух сторон, пряча от телекамер, поволокли к черному фургону с тонированными стеклами, где обреталась охрана Мануэля Бабо.

— Привет, землячок…

Алексей разлепил затекшие веки.

— Борька?

— Кому Борька, а кому Борис Иванович. Ты, упырь болотный, мне сейчас за все ответишь.

— Обезьяне этой служишь, Гриню продал?

Вместо ответа его ударили ногой под дых. Лупили долго, равнодушно, словно отрабатывая приемы в спортивном зале. Машина плавно тронулась с места и, мгновенно набрав скорость, понеслась по городу, не задерживаясь на перекрестках и светофорах.

— Ну, покедова, землячок… Помирай, как знаешь…

Алексея выбросили из машины на глухом загородном проселке, возле вымерзших дач. Расчертив шинами круг, черный фургон исчез.

Ели толпились вокруг него, траурно клонили пушистые головы и глухо шумели. Ель не сосна, шумит неспроста. Алексей слышал, как горячо отекает затылок, кровь ручьями уходила в снег. Он попытался пошевелиться, встать, но не смог, только перевернулся и упал ничком в снег.

— Взгляни на него, Мерлин: вояка, прошел огни и воды… Все, чему мы собирались учить нашего «волонтира», он уже постиг самостоятельно. Тебе останется подправить совсем немного. У бедолаги левая рука оторвана, и лицо наполовину срезано, не считая мелочей. Три шва на затылок я ему собственноручно накладывал. Этот парень много лет жил с болью, вернее, через боль и научился не замечать ее.

Глаза Алексея закрывала мягкая повязка. Жгучий запах йода и карболки, как когда-то в госпитале… Тиканье, гудение счетчиков и шелест самописцев, шаги по гулкому каменному полу… Звуки отдавались под сводами черепа и долго гремели, рождая тупую боль. Алексей слушал обрывки какого-то разговора.

— Разумеется, только добровольно…

— Лицо подлатаем и лапу пришьем. Но риск очень велик. В процессе создания «героя» возможны любые осложнения: биологические отторжения, перенапряжение нервных центров, аллергия на стадии вживления жидкокристаллических импластеров. Даже простейший насморк может вызвать цепную реакцию и погубить все начинание. К тому же у кандидата нет руки, но это поправимо. Эфирный двойник руки цел, и я уверен, что парень еще чувствует боль в ампутированной конечности. Мы можем ускоренно нарастить костную, нервную и мышечную ткань, но это будет не обычная человеческая рука, а электронное орудие, управляемое импульсами. И по своим свойствам такая рука будет ближе к кибернетическим организмам, чем к обычной живой ткани…

Ритмичным треньканьем просигналила аппаратура. Шаги, шорох бумажных лент. Кто-то щелчками переключил тумблеры.

— Так… Сканирование инграмм закончено… Весьма любопытно.

— Приступаем к расшифровке «зайчика»… Довольно интересный набор: среди психических доминант — честность, глубокий альтруизм, жертвенность ради общего блага. Отвага и прочие воинские доблести налицо. Это подлинный идеальный герой, которого вы, Мерлин, так долго искали среди братков и ментов. Поздравляю вас…

— Да, светел сердцем, но темен умом, — отвечал старческий голос. — Некоторое невежество вполне извинительно человеку подобной судьбы, но исправить этот недостаток будет намного труднее, чем его физическое увечье. Авидья или «незнание» — хроническое состояние большинства людей. Немногим дано прикоснуться к истине, хотя она рядом.

— Но нашему «безупречному рыцарю» повезло. После основательной промывки совершенный мозг с безграничными возможностями познания и очищенная психика будут «вложены» в обновленную, усовершенствованную оболочку, хотя, признайтесь, Мерлин, это будет уже не природная личность.

— Природная личность? Вы хотите сказать, личность, созданная случайностью и смешением различных обстоятельств, лишенная воспитания и тренинга, дезорганизованная и слепая. Для наших целей подойдет только совершенное человеческое существо, существо интеллектуальное, духовное, наделенное не только природной красотой и силой, но и мощью всех научных и не совсем научных достижений. Уже завтра я собираюсь приступить к восстановительным программам.

— Но этого мало, Мерлин!

— Разумеется, мало, придется поработать с его «родниками». Вот здесь-то и кроется подвох. Чтобы забили верхние родники, придется перекрыть нижние и выключить все естественные желания, исполнение которых составляет подчас всю радость жизни. Нашему герою придется позабыть все подвижки, свойственные живому существу. А это, согласитесь, весьма серьезная жертва. Добровольная аскеза здесь не поможет. Мы должны именно переключить энергию нижних центров на уровень третьего глаза и гипоталамуса. Серия проведенных экспериментов указывает, что подобная переделка позволит «герою» напрямую черпать энергию солнца, и полностью отказаться от усвоения земной пищи с ее последующей деструкцией. Лишь немногие «закрытые школы» смогли освоить «солнечное питание».

— Но трепанация — насильственное и грубое вмешательство в физиологию.

— Трепанация не очень сложная операция, достаточно хорошо отработанная в гитлеровском «Анненербе». Небольшой участок лобной кости удаляется, и в области третьего глаза образуется родничок, едва скрытый кожей. Железы мозга, его кора и частично подкорка бомбардируются мощным потоком солнечных частиц, и возможности мозга многократно возрастают, кому, как не вам, Отшельник, знать об этом? Кстати, покажите его генетический паспорт. Ого. Совсем неплохо! Группа крови и основные индексы указывают на северное происхождение. Без сомнения, это редкий экземпляр нордической расы, вот только лицо ополовинено.

— Военный след, — со вздохом объяснил тот, кого называли Отшельником.

— А знаете, это нам даже на руку, на этом месте мы вмонтируем защитный жидкокристаллический экран. Правда, лицо будет выглядеть металлическим с этой стороны, зато все недостатки будут скрыты. На поврежденном глазу мы поместим линзу, преобразующую инфракрасные и ультрафиолетовые излучения в диапазон видимого спектра.

— Нет, Мерлин, этого нельзя допустить, я имею в виду металлическую заплатку. Все должно выглядеть естественно, как обычное человеческое лицо. Он не должен ничем выделяться.

— Хорошо, пожалуй, можно будет зарастить этот фрагмент эпителием, и наш герой станет абсолютным красавцем. А теперь о наших планах. Программа создания «героя» включает в себя обучение гипнозу и чтению мыслей. Изучение и овладения пятью видами йоги. Он сможет видеть, слышать и чувствовать объекты в радиусе пяти километров, он научится повелевать людьми и животными и, если проявит способности, даже природными стихиями. Наши волхвы создадут для него древние родовые обереги и откроют его тайное имя. Посмотри, на экран выведена схема его руки. Большой палец — это антенна. В основании ладони мы поместим лазерный меч, разрезающий танковую броню, как подогретое масло. Через указательный палец он сможет подключаться к мобильным системам связи, через средний мгновенно сканировать и считывать любые файлы, безымянным взламывать ПИН-коды, мизинцем вскрывать системы доступа. В результате нашего вмешательства изменится его внутренняя энергетика. Температура его тела станет меньше на пару градусов. Ввиду этого процессы энтропии замедлятся настолько, что жизнь его, как биологического существа, продлится до двухсот пятидесяти лет.

— И все это вы собираетесь доверить человеку с улицы? — вмешался третий визгливо-металлический голос.

— «Человек — это то, что нужно преодолеть». Наш герой уже не будет человеком в общепринятом смысле этого слова, если вы об этом. И только тогда, когда он овладеет своим телом, умом, вниманием, волей, чувствами и желаниями, мы сможем допустить его на следующий уровень. Он получит нечто более сильное, чем лазерный меч.

— Главное, чтобы он сознательно пошел на сотрудничество и не просто согласился, а осознал свою миссию. Мы собираемся не плодить героев-одиночек, а реставрировать, точнее, воссоздать древний воинский тип. Однако здесь есть над чем подумать: к примеру, душевный кризис или внезапно вернувшаяся невеста способны существенно подпортить наш проект, а то и полностью закрыть его.

— Кстати, именно она разглядела, как его молотят охранники Бабо.

— Кто?

— Дева Озера. Она дежурила у мониторов, отслеживала порталы башни. Вызвала меня. Я едва успел пристроиться вслед черному фургону, зная, что рано или поздно они попытаются избавиться от тела.

— Вот так номер! Да он хват! Ну, если сама Александра… Как бы то ни было, любому волонтеру полагается Ночь Клеопатры. Нет, мне не нравится имя греческой царицы, от него разит дорогой проституцией и разложением, это путь в «жилища смерти». Традиции высокого Норда была известна женская сексуальная магия Валькирий, возводящая мужчину к героическому полюсу, дарующая ему силы и исцеление. Жена Севера — это предельная сдержанность эмоций в обычной жизни и огненный восходящий поток в минуты обнаженной физической любви. Женщина Севера, Валькирия, была равна с мужчиной и неприкосновенна, как богиня. Своим взглядом она могла остановить ревущего зверя и погасить пламя пожара. Она умела ткать огненные рубахи, хранящие от стрел и меча. Ее сердце не знало лукавства и предательства. Этот тип и характер, этот жгучий лед человечества сегодня почти исчез, растворился среди сточных вод эпохи великого смешения. И в дальнейшем я не вижу ничего невозможного в том, чтобы создать для нашего Гима-Вары подругу под стать ему. Его энергетика будет опасна для обычной, неподготовленной девушки. Кстати, необходимо предупредить его, что любой сексуальный контакт после раскрытия «родников силы» может испепелить его партнершу. Этот накал энергии предназначен лишь для Валькирии, так же, как и он, сотворенной из огня и льда. Это будут новые Адам и Ева, в их природе соединятся высокий интеллект и пылкая страсть, красота тел и совершенство душ. Простите, я всего лишь ученый, но я загораюсь при мысли, что я, именно я, стою у истоков этого проекта, как сам Демиург.

— Вы забегаете вперед, Мерлин. Вы лишь возвращаете творению первоначальное совершенство, отмываете заблудшее дитя от грязи, учите читать и шлифуете его способности правильным воспитанием.

— Вы снова правы, Отшельник. Кстати, в человеческий организм самой Великой Природой заложены гениальные механизмы очищения и совершенствования расы.

— Ничего не знал об этом.

— Исследованиями в области серологии, вам должно быть известно, что это наука изучает группы крови и их локализацию по земному шару, установлено, что пара родителей со второй группой крови при условии положительного резус-фактора способна дать потомство с первой группой крови, что справедливо считается расово безупречным индексом. Но это вопрос далекого будущего. А ваша ближайшая задача, Отшельник, найти ему кодовое имя.

— Он будет Обреченный.

— Кажется, он просыпается!

— Да, он давно слушает нас.

Щелчок тумблера, и в мозг проник глубокий расслабляющий импульс, и Алексей вновь провалился в блаженное забытье.

Сколько длился этот сон без сновидений, он не знал. Алексей проснулся, чувствуя во всем теле бодрость и силу, взывающую к немедленному действию. Он потянулся и сел на кровати. Помещение напоминало заброшенную лабораторию. Человек в сером мешковатом балахоне повернулся на звук. Алексей не сразу понял, что тот слеп. Его зрачки были сфокусированы в одной точке. Должно быть, так, не мигая, смотрят на солнце хищные птицы.

— Добрый день. Я — Отшельник, — сказал слепой.

— Алексей.

— Для нас ты — Обреченный. Это твое новое имя.

— Кто вы?

— Мы — Серые ангелы.

— А почему серые?

— Мы были белыми, но прах земных битв затенил наши крылья. А теперь, безупречный рыцарь, пожалуйте в Камелот.

Крепкий ночной морозец пощипывал восстановленную скулу и часть лба. Его оторванная взрывом рука вновь принадлежала ему, и к этому снова нужно было привыкать, как когда-то в госпитале, после ампутации. На ровных щеках клубилась двухнедельная щетина, но все изменения его наружности не были следствием пластической операции, это было эфирное восстановление по образу и подобию его тонкого идеального двойника. Впереди была короткая передышка в проекте создания идеального «героя». Этот тайный план, выношенный в подпольной, наполовину магической, наполовину научной мастерской, возведет его на недосягаемую высоту и сделает неуязвимым воином. Дальнейшего он пока не знал.

Глубокая, умятая шинами колея уводила в еловый бор. Отшельник уверенно вел Алексея вдоль колеи. Километра через три показались огни. На ветру качались лампочки, обозначая въезд. Бетонный забор и ворота были окручены по верху колючкой. Вокруг дома и забора, словно мрачные стражники в снежной броне, стояли ели. Отшельник громыхнул воротами. За забором глухо отозвались собаки.

Скрипнула форточка в воротах.

— Что нужно? — визгливым фальцетом спросили сквозь окошко. — А, это ты…

За створкой показалась рыжая бородка и длинный острый нос. За спиной бородача мелькнуло что-то белое, размытое. И в ту же минуту прожгло насквозь: «Сашка!» Створки ворот поползли в стороны, и в открывшуюся щель проскользнула Сашка и вжалась в него, беспорядочно целуя в колючие щеки.

— Ты?! Обреченный — это ты? — задыхаясь, спрашивала она, с изумлением глядя на его новое лицо, ощупывая руку.

Алексей обнимал ее за теплую шею, ерошил густые подросшие волосы, теперь они были по плечи, и молчал.

— Скорее в дом, а то простынешь, — проворчал рыжий приземистый мужичонка в наброшенном на плечи тулупе.

Втроем они прошли по расчищенной от снега дорожке к высокому рубленому дому с башенками, торчащими сквозь шатровую крышу. Строение походило на терем или на деревянный северный храм.

Человечек, которого Алексей принял за сторожа, семенил рядом.

— Познакомься, это Кобальт.

Глаза у Кобальта были разные: голубой и карий, а рыжая борода от мороза пушилась веником.

— Кобальт, это Алексей, мой спаситель.

— Видел я уже твоего спасителя, под колпаком у Мерлина.

Сашка отвела Алексея в комнату, где догорал камин и ожидал гостей накрытый стол.

Алексей мучился настырным присутствием Кобальта, но тот и не собирался оставлять их одних.

— Ну, рассказывай! — с деланой веселостью заговорила Сашка, позвякивая ложечкой.

Алексей молчал, опустив глаза в чашку с душистым травяным настоем. И Сашка умолкла, виновато улыбаясь. С этой минуты все пошло не так, как он хотел.

В маленькой комнатке с диваном Сашка засветила ночник, достала подушку и плед.

Сашка села на краешек постели. Глаза ее светились затаенным торжеством, словно она знала что-то, чем не могла или не хотела поделиться с ним.

— Скоро ты все узнаешь. Главное, ты здесь!

— Что это за дом?

— «Башня веселой стражи», один из форпостов Камелота. Раз в неделю сюда слетаются Серые ангелы.

— Серые ангелы? Кто они?

— Русские рыцари, хранители Грааля.

— Но ведь на Руси никогда не было рыцарей.

— Были… Рыцарь — это тот, кто выходит в бой один на один. Это путь воина-одиночки. Но в духовном мире каждый сражается один на один. А слово это русское. Рыцарь это ритар, ратник, тот, кто участвует в ристалищах. Нашего верховного рыцаря зовут Яр Тур. Среди нас есть военные, ученые, врачи, филологи, физики-ядерщики и монахи. Здесь вызревает новый проект, проект прямого действия.

— А где Грааль?

— Чаша здесь, в Камелоте.

— А ты кто в этом братстве?

— Озерная дева, — улыбнулась Сашка, а ты мой Ланселот.

— Ланселот?

— Завтра ты все узнаешь и поймешь… А пока спи. — Она посмотрела на него с нежностью и состраданием, как любящая сестра, и погладила его по волосам.

— Останься, Сашенька, — попросил он без всякой надежды, заранее угадав ответ.

— Нет… Нельзя…

Она поцеловала его в лоб и торопливо ушла. Он даже не успел ощутить летучее касание губ. Ему показалось, что они были холодны, как ледяные звезды на промерзших стеклах.

На столике, рядом с кроватью, он заметил старинную книгу. Должно быть, Сашка принесла ее для него.

«…Рыцарям короля Артура предстояло выполнить свою последнюю великую задачу. Из песен менестрелей, из рассказов путешественников до них дошли слухи о стране, находившейся далеко на севере. Страна эта была опустошена и зачарована, потому что охранявший ее талисман был осквернен, а королю этой страны было нанесено оскорбление. Только рыцарь, безупречный во всех отношениях, мог разрушить эти чары и возродить жизнь в стране. Но для этого надо было отыскать Грааль. Это был волшебный сосуд, произведение великанов, наделенное могуществом предыдущего мира. Оно было обманом изъято из хранилища, где находилось по праву.

Рыцари Верховного короля, это славное воинство, вместе отправились на поиски Грааля, и королева плакала, когда они уезжали. В последний раз рыцари были едины. Те из них, кто сумел вернуться обратно, стали более серьезными людьми, чем были раньше. Они видели чудеса: они видели, как безупречный рыцарь Галахад произнес слова, которые освободили Пустынную страну от заклятия; как Парсифаль остался управлять этой страной вместо старого короля, как некоторые из рыцарей умирали или сходили с ума…»

Алексей так и не смог заснуть. Странный мир взял его в плен. Привычной реальности, с ее границами и неумолимыми законами уже не существовало, он растворился, как соль, в этом новом, волшебном переменчивом море, и в нем все было возможно и послушно его воле, все… кроме Сашки.

Ранним утром Кобальт принес ему новую одежду. Это была странная смесь военного камуфляжа и народного костюма. Рубаха из белого льна с косым, вышитым красным узором воротом, куртка со срезанными погонами, десантные полусапожки, портупея.

— Молодца! — крякнул Кобальт, оправив складки на спине Алексея. — Вся одежда, до последней пуговицы, изготовлена в России. Поэтому она лечит и дает силу. Едим и пьем мы здесь тоже только наше, русское, чтобы черпать силу родной земли.

За завтраком Алексей не увидел Сашку, а спрашивать о ней Кобальта не хотелось.

— Скажи, то, что было со мной там, у Мерлина, — проверка на вшивость?

— Не обижайся, Обреченный, каждый из нас должен быть проверен на детекторе. Слишком много поставлено на карту. И, возможно, именно ты станешь Первым рыцарем, Стратигом и даже Колесничим.

— Я?

— Да. Тебя избрали Мерлин и Отшельник, и прежде чем они возьмутся ваять из тебя «русского терминатора», ты можешь немного отдохнуть и даже побаловаться с девочками перед тем, как надолго забудешь к ним дорогу. Я надеюсь, тебя предупредили?

— Да, я все слышал.

— Тогда, чем скорее грянет «ночь Клеопатры», тем лучше. У нас осталось два дня и одна ночь.

— Где Александра?

— А… Я все понял, — буркнул Кобальт. — Так даже проще.

Трудно поверить, но в эту последнюю ночь они говорили больше, чем когда-либо, торопясь до утра открыть души, чтобы огненными словами и клятвами закрестить обратные пути, ибо в жизни их уже не будет другого дня и другой минуты. И уже не их потные, нагие тела льнули другу к другу, а бесплотные духи ласкались в предвечной выси, и эти невесомые касания были памятней и слаще земных объятий.

— Ты не пожалеешь, никогда не пожалеешь? — спрашивала Сашка, чтобы еще и еще раз испытать его, и опускала глаза под его взглядом. — Я хочу, чтобы ты знал, у меня тоже никого уже не будет, никогда… Но ты… Ты не пожалеешь?

— У меня нет другого пути. Ты выросла, ты стала взрослой и поняла, что можешь любить только героя. Я должен стать им. Я счастлив, Саша, счастлив навсегда, что бы ни случилось с нами там, в будущем. Ведь я был с тобою на этой земле. Пусть недолго, урывками и не так, как ты того стоишь, но нашу любовь запомнили и земля и небо. Я ухожу спокойный и счастливый, и ты будешь навсегда во мне и со мной. Только знаешь, мне бы хотелось… Чтобы у нас был сын, наш сын.

Сашка вздрогнула и закрылась скрещенными руками, так когда-то она прятала свое изувеченное тело.

— Нет! Никогда…

— Почему?

— Когда я вспоминаю, что он прикасался ко мне, и эта отрава навсегда вошла в мое тело, мне хочется расцарапать себя до крови и выжечь это. Это несмываемая печать. Ты слышал о телегонии? — Ее глаза сухо горели в сумраке спальни. — Он испортил мою кровь и кровь моих еще не рожденных детей! Здесь, в Камелоте, я узнала очень многое. О том, что существует эфирное семя и первый мужчина навсегда облучает им девушку.

Об этом не принято говорить, слишком жестоко напоминать людям об их ошибках, когда уже ничего нельзя изменить. Людей держат в неведении, хотя уже тысячелетия «закон первого самца» был хорошо известен. Я читала, что в старину, на Руси, если какой-нибудь негодяй насиловал девчушку, то ее очищали особым обрядом и как бы заново выпекали в устье стынущей печи, чтобы очистить ее род, но эта наука, наверное, уже утеряна. Наши предки знали об опасности смешения с существами низшего порядка.

— Да, Мерлин читал мне законы Ману: «Только сыновья, рожденные от жен равных каст, девственниц, считались рожденными в соответствии с прямым порядком и равными по рождению своим родителям…» Видишь, теперь я все запоминаю с первого раза…

— Законы Ману — это законы природы, и этот биологический расизм был оправдан, он работал на восхождение нации, на ее духовное совершенство и здоровье. Мой первый мужчина был подл, труслив и грязен. С виду это был лощеный самец, откормленный, вальяжный. Я говорю про космическую грязь, испорченные гены. И после него я не имею права рожать.

— Сашенька, это безумие! Неужели все так серьезно?

— Да, и я сама лишаю себя этого права! Это расплата за слепоту: «Человека, лишенного варны, неизвестного или нечистого происхождения, не арийца, хотя по внешнему виду подобного арийцу, можно узнать по его делам. Подлость, грубость, жестокость, неисполнение предписанных обязанностей обличает в этом мире человека нечистого по происхождению. Страна, где появляется смешение, портящее варны, быстро погибает вместе с обитателями…»

— Но ведь люди не виноваты! Их не только не предупреждают, но даже подталкивают к краю, за которым гибель, вырождение… Юношей и девушек всеми силами подзуживают к ранней и беспорядочной половой жизни, ко всем формам разврата.

— Все еще можно было бы исправить, если бы обработка их мозгов шла в другом направлении. Но такова воля Зверя Бездны.

Сашка умолкла, закрыла горящие, обведенные тенью глаза, впилась в руку Алексея ледяными пальцами и замерла.

— Знаешь, я решила, — заговорила она после долгого молчания. — Эта стадия экспериментов еще не разработана, но в лаборатории Мерлина мое тело можно очистить на волновом уровне, это вроде атомного горнила, очищение светом. Он задумал новый проект: «Валькирия». Сначала Мерлин работает с фантомом, потом перебирают по кирпичику все тело, клетка за клеткой, атом за атомом. Последовательная очистка от «блудных» генов занимает сорок дней, а потом следует «молот Тора». Так Мерлин называет полную перековку личности, это обновляет «родники силы» и раскрывает дремлющие способности. Я знаю, ему нужны добровольцы.

— Но ведь это смертельно опасно. Не делай этого, Сашенька. Я верю, что моя любовь выжгла из твоего тела и крови эту память. Я сам заново «перековал» тебя всю, за те дни и ночи, что мы были вместе.

— Нет, человек должен отвечать за свои ошибки. Если мне суждено выжить, это будет другая жизнь и другая Сашка… Я пройду это очищение в огне, и тогда…

Она не договорила, прижавшись к его груди, вдруг зарыдала, завыла в голос, как молодая деревенская солдатка на проводах мужа.

Глава пятнадцатая

Кодекс Камелота

Прошло полтора месяца с того дня, как Алексей покинул Камелот и в последний раз поцеловал Александру. Уже на следующий день он отдал себя в руки Мерлина без оглядки и сомнений.

Сорок дней и ночей в тайной лаборатории его готовили к выходу в мир незримых битв. «Рыцарь может сражаться лишь с равными», — утверждал Кодекс Камелота. Кодекс Камелота оказался очень краток, потому что все высшие воинские заповеди и клятвы от сотворения вложены в сердца благородных воинов-кшатриев, Белых рыцарей. Оставалось усвоить немного:

· Быть естественным и в радости и в боли.

· Доброта при встрече со злом.

· Простота с присущей ей силой.

· Аскетизм желаний, позволяющий собраться для битвы.

«Человек — плоть от плоти природы, ему свойственно все, что дано теплокровному существу, но преодоление боли, страха и естественного стремления к покою, добровольный отказ от довольства и удобства переносят человека на другой уровень сознания, даруют власть над животными энергиями, позволяют овладеть творческими и духовными силами… — вспоминал Обреченный наставления Мерлина. — При этом внешний мир надо воспринимать как удар. Удар всегда прям. Энергия удара, графика „прямого действия“ отражены в рунической грамоте».

В кругу рыцарей Мерлин преподавал особую русскую рунику: «черты и резы», прообраз священных начертаний исконной русской грамоты. Изучение северных рун составляло особый раздел воинской науки.

— Руны — культурный слой Туле, северного материка, — говорил Мерлин. — Спускаясь с полярных высот, люди утрачивали понимание полярных символов, забывали изначальные заповеди своего рода и с неизбежностью опускались на нижнюю ступень. Великий год, время Богов, разделился на суетливые сутки, священное цикличное время превратилось в колодец без дна. Произошло замутнение смысла, разложение, и уже не дух стал мерой всех вещей, а сам человек с его ошибками и заблуждениями. Руны — память о мировом истоке. Наиболее ранние руны обозначают священные понятия и отражают структуру мира. Не думайте, что русская руника исчезла, руны живы и сегодня, в современном русском языке они стали корнями и суффиксами.

На языке древних русичей слово «руна» означало «ровная», «прямая». Так же безупречен и прям должен быть путь воина. В этих простых чертах и резах содержалась наука не только физического, но и духовного боя, ступени побед и преодоления. Твоей руной, Обреченный, будет «тюрс» — вертикально стоящее копье Одина. Эту руну еще называют Одноруким воином. Это знак земного мужества, пришедший еще из времен неолита, это не знающий промахов стрелец, вечно устремленный к запредельным сферам: стрела действия, пущенная неукротимой волей.

В традиции эта руна служила знаком сакрального мужества, должно быть, поэтому земные прообразы этой руны — копье, а впоследствии стрела — использовались на славянских свадьбах. Так, фату невесты сдвигали в сторону копьем, символизируя отдачу ею девственности мужчине-воину. На языке символов копье означает смерть, но не умерщвление врага в прямом смысле, а перемена, метаморфозы бытия, посвящение в новое качество. Во время свадебного обряда девушка умирала как невеста и рождалась для новой жизни как жена, хранительница жизненного огня. Со стрелой был связан и обряд выбора невесты, как об этом рассказано в русских сказках.

Изучение четырех вед и древнеарийских текстов сочеталось с уроками бесконтактного боя и изучением приемов самбо. В становлении воина не было мелочей, в заключение начального обучения, его первой ступени, Мерлин открыл ему еще один важный завет, завет «Чистой пищи»:

— Человек — существо информационное, поэтому в окружающих его предметах и явлениях, в воде и пище особенно важна информационная составляющая. И главное условие информационного и телесного здоровья — чистота потребляемой воды, пищи и информации. Это настолько важно, что все философские школы разработали особые системы питания для своих адептов. Мед, хлеб и чистая родниковая вода являются символами чистоты и мудрости. Ни молока, ни пива, ни вина, ни браги, ни мяса не употребляют адепты духовных учений. Все это порождает информационный шум. Всякая пища должна быть чисто выращена, чисто добыта и чисто приготовлена. Тогда она дарит силу, радость и здравие вкушающему ее с молитвой благодарения.

Он был еще только на середине пути, но работа всех систем его организма, рефлексы и бытовые привычки полностью изменились. После серии тренировок он был абсолютно равнодушен к жаре и морозу, а для покрытия энергетических запросов его организма хватало яблока и стакана чистой родниковой воды. После восстановления костей, мышц, нервной ткани, тонких фасций и кожи его лицо и тело приобрели идеальную завершенность. Это была светлая и мужественная красота русича, словно сошедшего с полотен Васильева.

Его физическое тело было полностью восстановлено, впереди была самая сложная ступень особой подготовки. Он учился мыслить не только мозгом головы, но позвоночником и костным мозгом. Он учился постигать духовные миры, поначалу обтекаемо в виде теней и смутных образов. Особой ступенью психологической подготовки была игра в смену образов, чтобы выявить в себе нечто постоянное, не подверженное излому и искажению. Он учился быть сторонним наблюдателем собственных злоключений во время тренингов и рискованных испытаний на местности. Он взращивал в себе этого наблюдателя, невозмутимого в самом пекле страстей. Эта отрешенность от личных эмоций и переживаний теперь составляла суть его личности. Еще два солнечных месяца и магические технологии Мерлина сделают его «русским терминатором», безупречным рыцарем Севера.

Он не сразу заметил, как изменились его способности. Словно сами собой открывались все новые родники в его сознании: появилась способность к скорочтению, к неограниченному получению и осмыслению новой информации. Он больше не уставал и среди самых разнообразных явлений мира находил глубинные связи и учился понимать одно через другое.

В тот день, по совету Мерлина, он изучал «Откровение» Иоанна. Верховный волхв Камелота предупредил, что в тексте «Откровения» содержится полное описание семиглавого Зверя Бездны.

«Зверь, которого ты видел: был и нет его. Семь голов суть семь гор. На которых сидит жена и семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет недолго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой из числа семи. Жена, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».

— Существует известное изречение, гласящее, что «сила дьявола в том, что он убедил людей в собственном несуществовании», — говорил Мерлин, — но «дьявола» действительно не существует. Комплекс качеств, именуемый «дьяволом» не имеет опоры в существующем «позитивном» мире. Его можно определить только через категории «небытия». Образ «дьявола» создан напряженным воображением миллионов страшащихся, то есть по сути «мечтающих» о пришествии Антихриста. Семиглавый Зверь Бездны соотносим с числом чакр, энергетических родников в спинном мозге человека. Об этом же говорит утверждение апостола о том, что число этого Зверя — число человеческое. Если вся природа человека, от макушки до ее антипода, попадает под власть Зверя, то для борьбы со Зверем надо последовательно срубить все семь его голов, как это описано в русской сказке об Иване крестьянском сыне и Чуде-Юде. Надо полностью освободить свою позитивную природу от порчи, вырвать из когтей небытия. Истребить Зверя Бездны, как злое наваждение.

И чем дальше Алексей изучал священные тексты, тем больше убеждался, что дьявола, как пугающей обывателя персоны, нет. Он — принцип, пародия. Причем не на Бога, а на самого человека. Он — клубок из животного эгоизма и довольно примитивных, пошлых уловок для поимки и удержания душ. Он — грязь, паутина, тень из низшего мира, забравшаяся на чужой шесток.

Вечернюю тишину взорвал дребезжащий звонок.

— Срочно включи «Апломб», — раздался на другом конце провода голос Кобальта.

Алексей щелкнул пультом. Экран засветился.

Мельком взглянув на экран, он машинально убавил звук.

В ярко расцвеченной студии ревели от восторга зрители, перебивая несущийся из динамиков, бравурный марш.

— А вот и талисман будущей игры! — Ведущий, отбросив со лба потные кудри, высоко поднял чашу из зеленого полупрозрачного камня. Он по очереди показал чашу всем четырем трибунам и еще кому-то по ту сторону экрана.

Это был Грааль.

Несколько минут Алексей безуспешно пытался дозвониться до Мерлина, набирал код Камелота. Такого абонента больше не было в сети.

Через час Алексей был в Камелоте. Упругий мартовский ветер нес навстречу запах гари и вороний грай. Все так же толпились ели, недоуменно глядя на выжженную поляну.

Среди дымящихся развалин бродили люди в оранжевых комбинезонах, несколько добровольцев разбирали завалы. Отдельно лежали обгорелые трупы, похожие на смоляные поленья.

Под елью сидел Кобальт в прожженном камуфляже. Он подковылял к Алексею и прошептал на ухо:

— Я здесь уже час. По версии милиции, сгорела пьяная компания. Мужайся, Обреченный… От всего братства остались трое: ты, я и Отшельник.

— Саша?.. — прошептал Алексей.

— Ее нет среди погибших. — Кобальт коротко махнул рукой в сторону дымящихся останков. — Тела сильно изувечены, но среди них нет женщин.

Алексей приоткрыл черный целлофан. Его лицо уже утратило способность выражать крайние чувства. Он искал взглядом кольцо из нержавейки, но так и не нашел его.

* * *

— Смерть наших — плата за ошибки. Я только теперь понял — Зверь слышал все наши разговоры. Все, что говорилось в Круглом зале Камелота.

Поздним вечером Кобальт пытался объяснить случившееся.

— Каким образом?

— Через мобильные телесистемы… Их поставляют и обслуживают иностранцы, им ничего не стоит перепрофилировать свое изделие. Я должен был догадаться. Аппаратуру в «Башне веселой стражи» ставила фирма «Дебора». Нас выследили. Круглого стола больше нет, лаборатория Мерлина уничтожена взрывом, но все это, вместе взятое, не отменяет нашей миссии: ты вернешь Грааль, — он взглянул на Алексея. — Не скрою, мечтал бы быть на твоем месте. Но выбор волхвов пал на тебя. Что удалось узнать?

— Немного. Начало островного шоу объявлено через неделю. Натан улетает в тропики в качестве ведущего. Чаша будет при нем. Но мы уже не сможем попасть на остров тайно, как хотел того Мерлин. Теперь туда ведет только один путь: через порталы «Башни».

— Собираешься брать их штурмом?

Кобальт пощупал бицепс Алексея и завистливо присвистнул.

— Да… Ты, Алекс, конечно, бравый солдат и все такое, но именно я, гном Кобальт, создал «Арктур», «пылающий меч», я завершил его разработку и собрал пробный образец.

Кобальт распахнул дверь в соседнюю комнатенку. Громоздкий зачехленный аппарат с раструбом занимал почти половину помещения.

— Вот он, мой личный гиперболоид. Слабо?

Кобальт отстегнул кожух и с восторгом оглядел аппарат. В груду проводов и электроламп был вмонтирован компьютер с клавиатурой и нечто вроде изящной латунной пушки с рычагами и кнопками, в раструб дула был вставлен переливающийся радугой хрустальный шар.

— В мире нет аналога этому оружию. Первое его испытание относится к 1962 году. Случай этот довольно известен. Некий изобретатель-самоучка, настроившись на позывные телебашни, сумел заставить дикторшу, всенародную любимицу Анечку Шатилову, прервать репортаж. Все случившееся в студии так бы и осталось досадным недоразумением, если бы не забавное и даже романтическое продолжение всей этой истории. Изобретатель из Донецка оказался не только гением, но и галантным кавалером. После проведенного сеанса «эфирного карате» он не преминул извиниться и послал длинное письмо с мольбами о прощении и чертежами неизвестного аппарата. Не стану рассказывать, какими путями описание аппарата и чертежи попали к Серым ангелам, но мне удалось доработать аппарат и увеличить его мощность. В двухтысячном году не сработали системы точного наведения, но полыхала не обшивка и не смазанные пушечным салом фидеры, вспыхнула пересыщенная низкими, «адскими» частотами «аура» башни. Это было первым подтверждением того, что сам метод бесконтактного боя верен.

Горящие глаза Кобальта шарили по аппарату.

— Пушечка. Дорогая… Мы им покажем кузькину мать. Знаешь, Обреченный, средневековые схоласты любили на досуге рассуждать, сколько бесов помещается на конце иглы. С помощью моего пылающего меча можно очистить эфир и выжечь всех бесов и астральных лярв. Лярвы — с одной стороны — отпрыски воображения, но с другой — вполне реальные существа. Насосавшись энергии одураченных ими людей, они способны самостоятельно существовать и даже совершать нападения. Мудрецы древности и святые умели распознавать лярв. Именно их считали невидимыми причинами пороков. По представлениям провидцев лярвы парят в эфире, они окружают морально слабых людей, подстрекают их к деградации. Некогда они предпочитали атмосферу наркотических притонов, публичных домов, где они прилипали к слабым и тем, кто позволил своим чувствам омертветь. В настоящее время человек входит в контакт с этими обитателями астральной плоскости через экран телевизора, где сознательно проецируются различные демонические сущности. Гурии, которых видят курильщики гашиша или жуткие чудовища, которые терзают больных белой горячкой, являются примерами таких неземных существ. Человеческий мир как магнитом притягивает их.

Первый удар «Арктура» будет нанесен по башне, точнее, по цитадели астрального зла. Мы объявляем начало великой битвы с легионами тьмы до тех пор, пока не сбросим их на самое дно.

Наша ближайшая цель — Натан и его свита. До сих пор он был неуязвим, а теперь он на кончике нашей иглы.

Вампиры всеми силами стремятся продлить свое существование в физической плоскости, отнимая у живых их жизненную энергию и используя ее для собственных целей. Наш удар будет законным актом возмездия. Но прежде чем забить осиновый кол в грудь главного Варлока всей страны, мы обязаны произвести над ним суд. Вот текст обвинения…

Александра, — Кобальт запнулся, — собирала свидетельства против него. Точно установлено: всякий раз, когда он появляется на экране, увеличивается число самоубийств. Это статистика только по Москве. Но можно собрать сведения и в масштабах страны.

Его программы несут растление и опустошают души, превращая народ в безмозглую массовку, в стадо зомби.

Он использует программирование на уровне нейронов мозга и приемы черной магии для овладения своей паствой и удержания ее на привязи, которая со временем перерастает в тяжелую психическую зависимость.

Мы вменяем ему в вину издевательство над историей нашего народа и дьявольское искажение правды, наша история осмеяна и оболгана, и у нас, русских, больше нет ни святых, ни героев.

Кроме того, хотя и половины обвинений было бы вполне достаточно для приведения в действие приговора, Натан применяет эфирный вампиризм. Это обвинение труднее всего доказать, но это именно то, чем он занимается.

Следующий пункт обвинения: голубые щупальца «Зеркала тролля» сеют тлен и вырождение. Телевидение с его огромными коммуникативными и познавательными возможностями превращено в орудие оболванивания и разрешенный наркотик. Натан использует недопустимые частоты и запрещенные конвенцией действия. Установлено, что частота 7–9 герц воспринимается человеком как ощущение глубинного немотивированного страха, но есть и другие приемы. К примеру, при использовании различных спецэффектов с мигалками во время демонстрации по телевидению клипов, кадров с дискотек и других массовых шоу в психике человека возникают отрицательные эмоции, после чего произносится команда, которую он не запоминает, но которая впоследствии будет им управлять. Если человек не обратится к сведущему психологу или психиатру, он так и останется зомби. Кстати, российские врачи обнаружили, что с помощью частот 7–9 герц вызывается так называемая наведенная идиотия, когда ребенок теряет способность к обучению. Все это действует на человека подобно порче, независимо от того верит он в возможность телевизионного или черно-магического зомбирования или не верит.

Смерть наших товарищей стала последней каплей. Мы объявляем войну Зверю.

Я звонил на студию, набор участников завершен, но для нас это ничего не значит!

Хмурый Кобальт сварил утренний кофе себе и Алексею.

Алексей молча отодвинул чашку.

— Ах, совсем забыл, ты же даже чай не пьешь. Итак, будь готов! Сегодня ровно в десять вечера мы с тобой впервые применим «пылающий меч», учти, то, что ты увидишь, — не иллюзия, а сорванная маска мира, обнаженная суть, эфирный фокус. Если они не сразу догадаются отключить камеры, ты увидишь много скабрезного и интересного.

Это будет наш ход в игре, именно эта безобидная провокация откроет тебе путь на «Остров любви», тьфу, гадость какая!

Кобальт поперхнулся черной жижей.

В студии, где готовилась презентация нового проекта Натана, нетерпеливо, но сдержанно перешептывались зрители. Действо запаздывало, но лишь для того, чтобы сорвать максимум оваций. Внезапно свет в студии погас. В бархатном мраке одиноко запела тоскующая скрипка. В слепящем, вертикально падающем луче на сцене возник Натан, скрипка по-женски пела и стонала под его смычком. Натан был вызывающе элегантен: черный пиджак надет на голое тело, вместо брюк облегающее трико. Сверкающая перевернутая пентаграмма на косматой груди и огромный черный перстень на мизинце маэстро пускали зеркальных «зайчиков» в переполненный зал.

Изящным кивком Натан поприветствовал зрителей и вгляделся в лица: все те же свеженькие, любопытные и наивные, как «анютины глазки», девицы, слегка перезрелые мамаши, приторные парочки, студенты, прогуливающие сессию и один-два комических старика, перегруженных интеллектом. Диктатура дураков… Он всеми силами желал сделать свои «показы» более интеллектуальными, чувственными, поднять их до высокого трагизма, чтобы отточенным голубым скальпелем, как лазером хирурга, тонко оперировать души, но вместо этого был вынужден затевать пошлые массовки с клоунами и престарелыми шлюхами. Все это на секунду мелькнуло в его стеклянном взгляде.

Ему аплодировали испуганно и нервно. Лица сидящих в первых рядах побледнели и напряглись. Натан воздел руки к потолку и стал похож на черного мага. Под бесноватые аплодисменты на сцену выплыли все участники грядущего шоу. Бюджет этого проекта был вполне сопоставим с доходами пенсионных фондов всей страны за целый год, но Натана никогда не интересовали бюджетные деньги.

Илья и сияющая бриллиантами Хельга, колдунья Тина, сменившая на этом посту Вирго, уже стояли на сцене, выход Мануэля как всегда задерживался.

Взявшись за руки, участники прошлись по подиуму пестрым хороводом. Внезапно что-то с легким хлопком разорвалось в воздухе, и пыльный воздух заискрился, словно вопреки сюжету на головы зрителей просыпалось сверкающее конфетти. Прямо из середины сцены бил и фонтанировал ясный радужный луч, стены студии расплавились и потекли. Слепящий блик пошарил по сцене, примериваясь к участникам, и наконец впился в Натана.

Ведущий закривлялся и резко уменьшился в размерах. Его смоляная грива упала на пол. Усохший карлик корявыми пальцами с несуразно длинными ногтями пытался выцарапать что-то из своего горла. Черная жаба вывалилась из его разинутого рта и заковыляла по зеркальному полу студии. Слепящий луч немного переместился и впился в лицо Хельги, косметика «дивы» мгновенно расплавилась и потекла потоками темной грязи, как перемешанная акварель. Хельга растопыренными пальцами пыталась прикрыть непомерно вздувшийся бюст, лезущий сквозь лопнувший корсаж. Илья не мог сдержать козлиного блеянья и ритмично мекал, выкатив глаза. Чудовища в содранных масках метались по студии. Штатная ведьма оказалась голой. Она поворачивалась спиной к камере, демонстрируя небольшой, с палец толщиной, упруго задранный хвостик. В дыму и смраде зрители ринулись к выходам, но все двери заклинило.

Обезьяны Содома и бесы, засевшие в человеческих оболочках, ринулись прочь. Натан опомнился первым, скручивая радужный луч в дугу, он выкрикивал заклятия. Черная вихревая воронка посреди студии, куда были втянуты почти все участники шоу и частично зрители, перестала вращаться и опала, рассыпавшись на одежду и почти полностью неглижированные тела, потерявшие ориентацию и способность передвигаться, как после длительного пребывания в невесомости.

По студии метались хвостатые тени, похожие на крыс. С каждой минутой их становилось все больше, одна из них вскарабкалась на боковую камеру и выставила в экран несуразно огромные гениталии. Охранник, первым очухавшийся в этом бедламе, вырубил свет. Следом сработала система пожарной безопасности, и помещение заполнилось едкой пенистой жидкостью и душераздирающим воем.

Паника, родившаяся в студии башни, ненадолго охватила город. Все, кто в минуту эфирного боя был у экранов, пережили тяжелый шок и надолго утратили способность связно излагать свои мысли. Все увиденное на экране они справедливо считали своей личной трагедией и своим личным кошмаром. Привязанные к телевизору, как к питающему вымени, они впервые не верили тому, что видели. И робкие толчки пробуждающегося мышления рождали в них ужас, приводящий к безумию или тяжелому коллапсу сознанию.

— Итак, мы добились своего, Натан объявляет дополнительный набор участников, — потирал ручонки Кобальт. — Теперь твой ход, Обреченный.

Кастинг проходил в стыдливой спешке. Для того чтобы спасти проект, Натан срочно добирал три пары участников. Большинство морально травмированных «героев» отказалось от участия в шоу. Из первого состава уцелела только «звездная пара», намертво повязанная с главным затейником. Сиротливые группки самых отчаянных, привлеченные бесплатным отдыхом на экзотических островах, гуляли вокруг Останкинского пруда.

— Здравствуй, добрый человек. Дык, выпьем! — Невысокий щупленький мужичонка потянул Алексея за рукав куртки. — Оттянемся, братушка.

Из-за пазухи он вынул пузырек с коньяком. Под ватником рябила тельняшка.

— …Петёк, — представился незнакомец. — А вы, господин, имеете вид благородной наружности. Предлагаю вместе махнуть на остров.

Внешность самого Петька была крайне переменчива. Возраст его колебался между двадцатью пятью и сорока. В проницательных цепких глазенках играли кураж и веселое отчаяние.

— А тебе-то зачем на остров? В ящик насмотрелся?

— Как зачем? Обижаешь, начальничек! Там девки, секс, аллигаторы, жизнь настоящая бьет ключом!

Петёк глотнул из пузырька.

— Тайное намерение имею: пить бросить хочу. Я перед «островом» этим в аккурат закодируюсь, а там хошь не хошь, а терпи. Глядишь и душа запоет, затренькает балалайкой об одной струне. Давай вместе держаться, мол, кореша мы. Тетка эта, редакторша, на меня глаз положила. Улетная тетка!

Отборочная комиссия, сплошь из звезд шоу-бизнеса, с одобрением смотрела на Алексея. Его документы и «версия» не вызвали никаких подозрений. Бизнесмен из провинции — фигура злободневная и одновременно безобидная. Спортивные и психологические тесты он сдал на ура. Помня наставления Мерлина, Алексей старался никому не смотреть в глаза. Несколько раз подрагивающая рука главной редакторши собиралась черкнуть напротив его имени запрещающую резолюцию, но Алексей успевал подавить глубинный страх главной шоу-леди и был утвержден.

У дверей редакции в неподдельном горе терся Петёк.

— Дык, как же так? — растерянно разводил он руками. — Дык, как же так…

— Не взяли?

— Обломала тетка, гнилая интеллигенция…. Я ей: «Сестренка, Фурманов я, назначен к вам в дивизию комиссаром!» А она: «Денежный залог»… Я ей: «Ты приходи ко мне полночь за полночь, уважу тебя». А она: «Пошел вон, босяк!» Деньги — зло великое для смертных. Вот я, к примеру, в двух котельных работаю, а в свободное время вагоны разгружаю…

— Не журись, Петёк. Как твоя фамилия, неужто Фурманов?

— Никак нет, Ладуда я… — с горькой безнадежностью прошмыгал Петёк.

— Заметано, завтра будешь в списках!

Известно, что политику делают деньги. А большие деньги творят чудеса. Редакция нового шоу не собиралась отступать от земных, хорошо зарекомендовавших себя законов бытия, и участь Петра Ладуды была благополучно решена.

На следующий день, побритый тщательнее обычного, он уже сидел в уютном зале, где были собраны участники проекта.

— Корешок, — простонал Петёк в сладостной истоме, — братушка, родимый! — И троекратно поцеловал Алексея, по-щенячьи ткнувшись в щеки. — Осчастливил, век не забуду…

В голубых хулиганских глазах Петька сверкнули неподдельные хрустально-чистые слезы.

Глава шестнадцатая

Избранник Судьбы

Пальмовый берег приближался ожерельем огней, огни плясали на берегу, качались на волнах, в ночном небе рассыпались лепестки фейерверка. Расцвеченный фонариками и факелами катер вез участников шоу в бухту Бизанго.

Теплый бриз хлопал флажками, играл цветочными гирляндами и настойчивыми, упругими касаниями лепил античные торсы богов и богинь, выстроившихся на верхней палубе. Операторы акцентировали внимание телезрителей на стальных взглядах и волевых челюстях мужчин, тщательно выскобленных электробритвами, на полураскрытых в предвкушении неведомого губах женщин, на их распахнутых глазах и волосах, взвихренных встречным потоком, предварительно вымытых дорогим шампунем. Не остались без внимания и влажный блеск глаз, слегка тронутых косметикой, и пальцы, стиснутые в тайном, нервном пожатии: во время перелета, подготовительных консультаций и натаскивания участники шоу уже успели сойтись накоротке, и теперь, стоя рядом, новорожденные парочки влюбленных ловили близкое и манящее тепло.

Электрический любовный ток был разлит в волнующей тьме, в покачиваниях и вздохах океана. К ночи духота сгустилась. Ныли москиты и сладким зудом растекался по жилам терпкий хмель от местной пальмовой водки, пахло мускусом и едкой мастикой, которой были натерты доски палубы. Сладостное жжение гуляло в крови и каждый верил в собственного крошечного божка, который хотя и частенько подводил, зато иногда все же уступал хищным просьбам и раскошеливался на подарок.

Как бы то ни было уже через час этот клубок желаний и надежд, тугой узел амбиций будет разрублен взмахом символического меча. Там, в бухте Бизанго, в окружении костров и барабанов будет избрано шесть заведомых счастливчиков, которые и продолжат борьбу за приз в миллион американских долларов и невзрачную чашу из зеленого камня.

Никто не задумывался, почему из романтического «Острова Любви» шоу было наскоро переименовано в примитивное «Искушение», но авторы проекта всеми силами старались сохранить оккультный душок пикантного блюда. Число избранных для островной игры намекало на печать Соломона, точнее, на шестиконечную «звезду Давида». Три пары, указанные слепым жребием, продолжат соревнование. Финальная пара, идеал современных Адама и Евы, получит все, что только смогут пожелать баловни судьбы. И даже больше того: вознесенные на пик известности и успеха, они станут первыми, кто совместит богатство, известность и абсолютную свободу. Они станут символом и эмблемой нового российского общества благодаря волшебному талисману игры — древней чаше, поставленной на кон. О том, что чаша и есть тайное сердце всего этого довольно нелепого действа, о том, что, владея талисманом, Натан Гурецкий на магическом уровне владеет планетой, умами и душами, жизнями и кровью всех живущих, не догадывался никто, кроме нескольких посвященных. Итак, свершилось! Он, «черная дыра», Зверь Бездны, зачинатель будущей мегаинформационной империи, мозга всей человеческой цивилизации — Инфранета, держит в своих руках Грааль, свидетельство неоспоримой власти.

Чем ближе подходил катер к бамбуковой пристани, тем яростнее гремели туземные барабаны и выше вздымались факелы на берегу. От берега до главной площади Бизанго вилась огненная дорожка. Масляные фитили плавали в плошках, сделанных из половинок кокосовых орехов. На главной площади Бизанго, высоко взбивая белую пыль, бушевал негритянский карнавал. Танцоры, одетые в «мнгоа»: длинные пышные юбки, походили на черных страусов в оторочках из пышных перьев.

В маленьких комнатках местного отеля участники действа сбросили пестрые майки, шорты, пляжные тапочки и получили взамен белые одежды, свободным кроем напоминающие античные туники. Ножи, зажигалки, нижнее белье деликатные принадлежности гигиены и прочие завоевания цивилизации были сданы на хранение портье гостиницы. Освобожденные от всех излишеств участники шоу уселись в плетеные кресла на площади, где местные танцоры выплеснули перед гостями все свое неистовое искусство.

Встречать гостеприимством было в обычае жителей королевства Бизанго. Поэтому во время непринужденного созерцания культурной программы гостей полагалось обильно кормить, ублажать энергичным массажем и мягко обмахивать опахалами.

Темнокожие полунагие юноши обступили гостей. В их руках были плетеные блюда с пушистыми белыми шариками.

Натан предложил отведать местных деликатесов.

— Мамочки, это же шевелится. — Аня, хрупкая блондинка из Петербурга, почти дюймовочка, выронила ювелирный гарпун и в ужасе замахала руками.

— Это «бути-бути», зрелые личинки жука-древоточца, откормленные в древесине саговой пальмы. Нелишне подзаправиться перед высадкой на необитаемый остров, — нашептывал Натан.

В коротком комментарии для телезрителей Натан прояснил, что изнеженная барышня, отказавшаяся есть «бути-бути», работает переводчицей в крупной трансфирме и мечтает попасть на остров «ради экзотических ощущений». В глазах Дюймовочки, как серый мышонок, юлил и ерзал загнанный в подполье любовный голод, не оставляя сомнений, о каких именно ощущениях идет речь.

Африканцы яростно колотили пятками белую пыль, вызывая в круг обольстительную танцовщицу.

— Е-мое, какая ефиопочка! — ошалело выдохнул Петёк, во все глаза разглядывая красотку в ворохе бус.

Танцовщица ответила Петьку чувственным оскалом и резвыми прыжками. Не дожидаясь заветного часа победы над осатанелыми беляками, Петёк прыгнул в пыль и вдохновенно исполнил матросское «Яблочко».

В полночь грохот трех огромных барабанов стих. Площадь освободили от танцующих, наскоро вымели и окружили плошками с горящим жиром. Участников шоу выстроили в шеренгу, особенно не церемонясь, и окружили раструбами телекамер.

— А сейчас сама Безмолвная Судьба, Слепая Справедливость, изберет тех, кто явит зрителям чудеса любви на затерянном в океане острове, — трубил в мегафон Натан.

В пылающий круг вошла Гриня. В руках она держала аллегорические атрибуты Правосудия. Ее глаза прикрывала глухая повязка, но двигалась она уверенно. В левой руке колыхались маленькие серебряные весы, на правом плече лежал увесистый стальной меч. Прямые, как на египетских фресках, плечи, покрывал алый шелковый плащ.

Жаркая красота девушки была особенно эффектна в пляшущем свете факелов. Смуглые щеки и полноватые губы маково алели. Упругие волнистые пряди плясали на ветру. Она медленно прошла вдоль шеренги и осторожно опустила меч на плечо Ильи, словно посвящая его в тайный рыцарский орден. Под восторженные вопли островитян и барабанную дробь Илья взбежал на приготовленную тростниковую ладью с драконьей мордой вместо носа.

Тем временем девушка решительно коснулась кончиком меча песка у ног Хельги. Четверо дюжих негров подхватили вторую избранницу Судьбы и на вытянутых руках отнесли в ладью.

Уже через минуту очаровательная пара посылала воздушные поцелуи миллионам телезрителей и туземным болельщикам.

Медленно двигаясь вдоль шеренги, девушка выбрала еще одну участницу: белокурую Дюймовочку из Петербурга. Пройдя еще немного, она остановилась напротив Алексея, и меч на ее плече дрогнул в нерешительности.

— Нет, нет, так дело не пойдет, — хотел было вмешаться Натан, но, вспомнив о прямой трансляции шоу, прикусил язык.

Даже барабанщики стихли, чуя неладное. «Слепая Судьба» коснулась острием меча плеча Алексея. Лучи телекамер скрестились на его лице и заметались, стараясь поймать его взгляд. «Избранник Судьбы» глядел поверх телекамер.

По шеренге участников прокатился обиженный ропот, кто-то уже поспешил подстраховаться у руководства шоу и теперь наскоро подсчитывал убытки.

— Тихо! — скомандовал в мегафон Натан.

— И меня, судьбинушка горькая! Выбери меня! — отчаянным шепотом успел простонать Петёк.

Во всеобщем безмолвии под звон ночных кровососущих и неумолчный говор океана девушка коснулась острием меча правого плеча Петька.

Размахивая руками, Петёк покатился к тростниковому плавсредству.

Девушка уронила на песок весы, опустила меч, сняла повязку, и, вложив ладонь в правую руку Алексея, повела его к лодке. Словно во сне он вновь шел за Гриней, завороженный, как тогда, в купальское утро.

— Черт побери… То есть вот и прекрасно… Все шестеро участников в сборе. Наш тростниковый «Тифон» готов к отплытию! — вопил Натан, хотя лицо его перекосило от злобы, но это была его собственная идея воспользоваться услугами темнокожей пассии Мануэля. «Что она себе позволяет, эта ясновидящая?»

— А теперь внимание! — Голос Натана просел до хрипа, но он быстро справился с чувствами. — У нашей игры есть волшебный талисман. Эта чаша вынырнула из пучины времен. Одно из потерянных и вновь обретенных сокровищ Древнего мира. Благословение великой и неподкупной Судьбы. Вместе с парой победителей древняя реликвия объедет мир, наполняясь обожанием, любовью и надеждами всех людей Земли!

И Натан высоко поднял руки с чашей, чтобы ее могли увидеть и хорошенько рассмотреть зрители.

Темнокожие гребцы заняли свои места в днище «Тифона», хотя корабль был вполне современным судном, умело закамуфлированным под тростниковую ладью.

Илья, Хельга, Петёк об руку с хрупкой блондинкой и Алексей с Агриппиной отплывали с острова огней. Глухо волновался и ворчал океан. Множество лодчонок и несколько катеров с телевизионными группами пытались их сопровождать, но по негласному уговору вскоре все вернулись в Бизанго.

Через два часа небо просветлело и налилось прозрачной синевой. Ладья величаво плыла навстречу рассвету, туда, где, рождая солнце, пламенел океан.

По условиям игры три пары, шесть лучей магической звезды, должны были заселить небольшой островок с пышной девственной растительностью. На соседнем острове, его контуры довольно хорошо просматривались в утреннем тумане, испокон веков обитало темнокожее племя Пятнистых демонов, по словам Натана, застрявшее в каменном веке, прозябавшее в каннибализме и низких пороках. Однако, по уверениям ушлого гида, людоеды баловались ритуальным блюдом только по большим праздникам. Третий остров был святыней этого племени. На его вершине из красного гранита обитали неведомые боги каннибалов. Он назывался «Остров мертвых».

Белый берег, вылизанный приливом, манил усталых путешественников чистотой и покоем. С океана долетал свежий ласковый бриз. Подставив лица ветру, притихшие люди ловили звуки, краски и запахи нетронутого рая. Благолепие нарушали только тучи москитов, обитающие в местных болотах и сырых лугах.

Темнокожая команда, сопровождавшая их, торопливо уплыла. Шестеро избранников в задумчивости разбрелись по острову, забыв о том, что каждый шаг и вздох фиксируют и всасывают чуткие системы «Деборы коммуникейшн», кодируют, и через спутники связи передают в центральную студию телеканала «Апломб».

Парочкам предстояло выбрать места обитания и приготовиться к парному выживанию на затерянном острове.

Раздвигая лианы и липкие листья гигантских папоротников, Алексей поднялся на скалистую высотку посреди острова. Розовые выветренные граниты прорастали сквозь ковер тропической зелени и торчали над пальмовыми и мангровыми рощами, как исполинские клыки. За Алексеем, осторожно ступая босыми ногами по прохладной взрытой земле, шла Гриня.

Земляная, пробитая в джунглях тропа вела к водопою. Прыснуло в стороны стадо полосатых свиней, встревоженно заверещали белые какаду, черные маслянистые змеи бесшумно скрылись в зарослях. Липкий тропический жар проникал сквозь поры кожи. Алексей и Гриня взбирались все выше по скальным уступам. Сквозь бархатный ядовито-зеленый мох проступали вершины древних гор. Пройдя еще немного по звериной тропе, они вышли к источнику. Пробиваясь между красноватых утесов, ручей падал в глубокий пенистый кратер. Вдоволь напившись хрустально-чистой воды и налюбовавшись водопадом, они присели в тени скалы.

— Гриня, Гринечка! — Алексей осторожно опустил ладонь на ее дрогнувшее плечо. — Спасибо тебе за все.

Гриня приложила палец к губам, и порывисто обняла Алексея, погладила его по «новой» щеке и брови, с изумлением коснулась его левой ладони, и сияющими зрачками впилась в его глаза.

— Гриня, помоги мне достать чашу. Я пришел на остров за ней, — прошептал Алексей.

Брови Грини вздрогнули вопросительно, словно она не поняла его. Резким движением она распустила волосы и развязала узел своего белоснежного саронга. Алексей прикрыл глаза, от всплеска золотистого света. Волшебное видение отразилось сразу в дюжине мониторов на борту лайнера мобильной связи.

Натан едва не свалился с вертящегося стула. Он сидел в командном пункте лайнера, успевая отслеживать все, что происходит на острове на сотне маленьких экранов.

— Нет, ты посмотри, что творят. Эту черную стерву надо укоротить, а то она нам все шоу перепортит. Нет, посмотрите, они всерьез собрались трахаться. Внимание! Выключаем прямой эфир.

Алексей обнял девушку за плечи, прикрывая собой от тайных соглядатаев, и накинул на ее плечи саронг:

— Гриня, нас наверняка видят, отслеживают каждый шаг. Здесь полно камер-шпионов. Скажи, нас слышат?

Она отрицательно покачала головой и показала рукой на шумящий водопад.

— Прости, милая, но мы не сможем стать «лучшей парой», даже если захотим этого. Я не об этом хотел просить тебя.

Гриня закрыла ладонями вспыхнувшее лицо.

Натан с азартом ударил в подлокотники:

— Ну и тюфяк! И чего он на остров поперся! От такого карася никакого навару. А что там поделывают вечно юные герои бородатых анекдотов, Анка с Петькой?

Блондинка Аня лежала на берегу в раскованной «журнальной» позе и загорала топлес, выставив на солнце слепяще-белые бугорки, украшенные венчиками тропических цветов. Хрустальные волны набегали и окатывали ее до пояса, оставляя на коже серебристую чешую. Аня была в полном восторге от островной игры. Жестоко игнорируя внимание Петька, она сладко и мучительно представляла себе тысячи впившихся в нее мужских глаз по ту сторону экрана, при этом шалунья еще больше расходилась от своей полной безнаказанности. Где-то рядом, в жарких испарениях, витал щекотный мужской мираж в образе загорелого брюнета из тех, кто так и не встретился в ее холодной северной стране. Но мужественный фантом всякий раз испуганно вздрагивал и редел, едва до прозрачных ушек Ани доносился трясущийся от желания тенорок:

— Ты не смотри, что я бицепсом не выпер. Кость да жила — гольная сила… — Сомлевший Петёк обмахивал девушку пальмовым веером от редких полуденных москитов.

— Иди ты со своей жилой!

Аня перевернулась на живот. Выпросталась из остатков туники и осталась лишь в бикини.

— А это называется «щечки», — Петёк ладошкой деликатно согнал с Ани москита.

— А это как называется? — Аня развернулась и влепила Петьку звонкую оплеуху.

— Вот какая карусель получается, — Петёк потер отбитую скулу. — Ну куда, скажите, крестьянину податься? Белые придут — грабят, красные… Эх…

С помощью Грини Алексей соорудил из пальмовых листьев навес и широкую лежанку.

На острове обильно произрастали кокосовые пальмы и пестрые глянцевые плоды тыквы куиро, так что смерть от голода не грозила островитянам. Окрестные берега и коралловые атоллы кишели разнообразной членистоногой живностью, во время отлива в камнях и расщелинах прятались крабы, в углублениях дна плескалась замешкавшаяся рыба. Правда, отлив в этих широтах случался глубокой ночью, что представляло серьезные неудобства для сбора деликатесов.

Для того чтобы выжить, островитянам предстояло добыть огонь.

То ли память крови помогала Агриппине, то ли негласная помощь африканских богов, но, найдя глину, Гриня слепила кувшинчик с дырками и успела высушить его на вечернем солнце, этот сувенир был незаменим для хранения и переноски огня.

На Острове Любви наступил первый вечер. В хижине, сплетенной Петьком из тростника и пальмовых листьев, почти без чувств лежала Аня. Ее фарфорово-прозрачная кожа побагровела от солнца, а нежные ноги до крови высек саблевидный тростник. Под навесом гудели крупные желтые комары, доводя девушку до истерики.

Петёк решил обойтись без собственной хижины, полагая, что рано или поздно Анка сдастся и выбросит белый флаг, то бишь последний клочок своей туники.

Он устроил в развилке пальм что-то вроде гамака из лиан и, покачиваясь, озирал лазурную океанскую гладь.

— И на кой ляд я на этот остров записался. Сейчас бы дома на раскладушечке млел, телек смотрел да пивко посасывал и постанывал бы от наслажденьица… А тут три дня не жрамши, не спамши, не м-ш-шись.

Алексей сидел рядом. Он знал, что Гриня ожидает его.

Петёк по-своему истолковал его одиночество.

— Нелюбимые мы с тобой, сироты! — сочувственно пошмыгал носом Петёк. — Анка моя, пулеметчица… Я ей ласково так говорю: «Щечки…» — а она хрясь в пятак!

С наступлением сумерек атаки москитов становились все безжалостнее. Издалека долетал бой туземных барабанов и запах горелого мяса. Однако около полуночи кровососущие исчезли, и во тьме болот заверещали неведомые твари.

Ночь смешала краски, и островок испуганно сжался посреди темного шумящего океана. Никто не заметил, когда и куда исчезла «звездная пара». Во тьме на берегу не сияло ни одного огонька. С острова каннибалов ветер доносил монотонный бой тамтамов.

«Вроде как сестра, а не сестра… И вроде и хорошо, что немая, только не спросишь, что у нее было с этим свистоплясом…» Алексей неловко устроился на пальмовой лежанке рядом с Гриней. Она завернулась в саронг, как в простыню, и казалась спящей. Белели во тьме ее плечо и фантастический изгиб бедра. Внезапно Гриня откинула простыню и встала над Алексеем, коленями упершись в пальмовый помост. В спину ей светила луна и окружала сиянием ее точеный силуэт. Эта немая девушка умела говорить телом, узким шелковистым телом африканской рабыни.

Алексей взял ее за плечи и, крепко стиснув, опрокинул на помост, и удерживая своей тяжестью, зашептал:

— Нельзя нам, Агриппина. Если случится — ты умрешь, сгоришь, как от молнии. Помнишь, в школе учили: «Тамара и демон». Только я не демон, а скорее теперь уже ангел. Ты — самая лучшая из всех, кого я видел, и люблю я тебя, но как сестренку… Прости…

Алексей гладил ее плечи и голову, прижимал к груди, утирая горячие слезы. Она укоряла его, и прощала, и миловала этим беззвучным ночным плачем. Он не сразу понял, что она чертит знаки на его груди. Он попытался прочесть их. «Она жива», — выводили тонкие пальцы Кассандры, черной Колдуньи. И вновь: «Она жива».

— Кто, Гриня? Кто?

«Она», — безмолвно ответили пальцы.

В темноте позади хижины шумели под ветром тростниковые болота. Влажный теплый ветер разогнал насекомых, и ночь была прохладна и нежна. Под щекой Грини глухо билось сердце Алексея. Он осторожно переложил спящую Гриню. «Она жива», — шептал ночной ветер и близкие звезды. И может быть, где-то в другом полушарии этот самый ветер, облетев планету, коснется ее: «Она жива…»

Пронзительный вопль где-то на берегу подбросил Алексея с лежанки. Едва не своротив столпы пальмового навеса, он бросился туда, откуда несся отчаянный визг. В темноте он едва не споткнулся о гамак Петька. Запутавшись ногой, братушка висел, как муха в паутине, пытаясь вырваться из объятий древовидной лианы Маклая. Алексей ребром ладони рассадил сетку, и вдвоем с Петьком они ринулись сквозь заросли на режущий визг.

— Анечка, цветочек аленький, это она… так кричит, — причитал Петёк. — Как пес спал у дверей Дульцинеи, пальцем не тронул свою Джульетту…

— Что такое? Змея? — Алексей пытался привести в чувство икающую от ужаса Аню.

— Это вылезло из стены, — Аня показывала намертво зажатую в кулачке палку. В свете раннего месяца проступил фигурный набалдашник в виде грибка, испещренный резными знаками.

— Ну что за непристойные шутки! — возмутился Петёк.

Аня затихла и уставилась на «палку». Потом принялась хохотать.

— Это же «пхилаи», я в путеводителе читала. У местных есть обычай: с наступлением совершеннолетия парень вырезает себе «пхилаи». Что-то вроде визитки.

— Им чего, своих подручных средств не хватает? — изумился Петёк.

— Если интересно, я могу рассказать, — снисходительно предложила Аня.

— Извольте, сударыня, — Петёк взял Аню под руку.

— Так вот, по вечерам кавалеры гуляют, поигрывая своими жезлами, демонстрируя удаль и честные намерения. Если назревает сватовство, то парень ночью просовывает свой «пхилаи» сквозь стену пальмовой хижины и ждет, что будет. По картинкам на этом деликатном предмете девушка догадывается, кому он принадлежит, и если парень нравится, то она оставляет «пхилаи» у себя, а если так себе, то забрасывает палку подальше.

— Ты, Анечка, сразила какого-то «пятнистого демона» наповал, теперь расплачивайся, — польстил Алексей.

— Что же делать? Нет, одна я теперь спать не буду.

— Анечка, сержант Ладуда готов заступить на круглосуточный пост рядом с вашей хижиной. Ну чем я хуже какого там «пятнистого демона»? Соглашайся, Анка. Откажешь — утоплюсь!

Остаток ночи прошел спокойно. На рассвете Алексей прихватил глиняную корчагу для огня и пошел к океану. По пути заглянул в шалаш, где младенческим сном посапывал Петёк и, спасаясь от утренней прохлады, жалась к нему Аня. Спугнув стайку разноцветных птах, Алексей вышел на утренний берег.

Он еще раз обошел остров вдоль линии прибоя, чтобы найти место, где ночью причаливала лодка, и вскоре нашел следы босых ног. Следы уводили в океан. Алексей ступил в воду и зашел по колено, потом по пояс, и так по пояс в хрустальной воде, нащупывая ногами брод, добрался до острова Пятнистых демонов.

На острове каннибалов было тихо. В гамаке разнеженно дремал Мануэль. Две темнокожие служанки спали с пальмовыми листьями в руках возле трона повелителя.

Всего месяц назад этот поджарый мулат высадился на девственный остров Маломало. Из необходимого имущества Маня захватил только пару барабанов Легбы, и надо отдать должное его способностям: за одну луну он не просто сплотил вымирающее племя, но даже создал новый культ, провозвестником и мессией которого стал он сам.

Небольшая островная деревенька жила возделыванием таро и мангро, плетением пальмовых циновок и непрерывным изготовлением всего необходимого в обиходе: минеральной пудры, свиного жира, травяных бечевок, глиняной посуды и украшений из раковин. Правила семейной жизни Пятнистых демонов были крайне строги и подчинялись древним языческим установлениям, ничего экзотического и разнузданного в поведении островитян не наблюдалось. Все половозрелое мужское население носило изящно завитую раковинку, болтающуюся внизу живота на тонкой волосяной бечевке. Раковинку предпочитали не снимать при посторонних. Иерархия в племени соблюдалась беспрекословно. В мужской клан принимались только мальчики, прошедшие священный обряд. Истыканный иглами дикобраза, подросток несколько часов танцевал возле костра, после он должен был проползти между ног всех женщин племени. После этого он получал право носить свою раковинку.

Едва освоив язык островитян, Маня зачитал им послание от духов-предков, нацарапанное на влажном после отлива песке. Отныне маломальцам предписывалось отказаться от своих трогательных раковинок и жемчужных ожерелий, сжечь все свои хижины и построить одну большую для всего племени и отдельную для пророка Мани, где он будет обитать как живой бог и пророк.

Но самым неожиданным в послании духов было сообщение о грядущем прибытии на остров больших белых кораблей, груженных провиантом и доселе невиданными товарами.

Путь к сердцам аборигенов самозваному пророку подсказали ритуальные обряды Пятнистых демонов. В дни поминовения предков островитяне с головы до ног покрывали себя белой пудрой, чтобы быть ближе к духам, и отправляли в океан маленькие ритуальные лодочки — послания родителям. Островитяне верили в то, что их далекие предки в своей новой жизни стали белыми и обитают на островах Вечной Жизни позади Великих Вод. Маня объявил островитянам, что час воскресения мертвых пробил. Предки пятнистых демонов торжественно плывут к ним в больших белых лодках. В доказательство он продемонстрировал им лайнер «Деборы-коммуникейшн», круглосуточно охраняющий линию горизонта.

Невзирая на удаленность острова от столбовых дорог цивилизации, островитяне быстро переняли идеи нового культа. Эпоха рая для них началась с отмены всех табу, свободной любви и терпеливого ожидания вечного блаженства.

«Триумфальное возвращение предков уже близко! — вещал Маня. — Грядет эра процветания. Возделывать таро и мангро, собирать кокосовые орехи и выращивать бути-бути в древесине саговой пальмы больше нет необходимости, скоро все посевные площади острова порастут „травою счастья“, и это принесет долгожданное процветание архипелагу Маломало. В связи с этим все прежние законы отменяются, а женщины возраста любви становятся общим достоянием, после того, как проведут ночь в хижине Пророка Мани…»

Из необходимых гигиенических процедур Маня утвердил только натирание тулова жиром диких свиней и плетение растаманских косичек — дредов. Все остальное время островитян должно быть отдано ожиданию белых кораблей с маниокой, сладким рисом, жареными свиными языками и буроватой жижей из жеваных листьев арековой пальмы, заменявших островитянам алкоголь. На коварные вопросы старейшин племени о священных обрядах Маня дипломатично отвечал, что людей кушать можно, но с деликатностью. Главное: долгий пост, мелодичное пение и чувство глубокой благодарности.

Для своих подданных Маня выдвинул лишь одно условие: корабли с товарами прибудут к острову только в том случае, если островитяне всем сердцем уверуют в послание Мани и сделают все, как говорит пророк. Если же в сердцах островитян поселятся лукавство и ослабление веры, корабли с предками проплывут мимо, к островам Вечной Жизни, где уже торжествует учение пророка.

В благословенный день явления предков исчезнут все малярийные комары и москиты, а женщины станут вдвое толще. После этого обещания остров Пятнистых демонов погрузился в непрестанное блаженство.

Одичавший остров мирно зарастал коноплей. Заросли «травы счастья» выше человеческого роста прикрывали подступы к становищу.

«Общий костер» племени почти прогорел. Вокруг кострища вповалку валялись воины Мани. Алексей зачерпнул глиняной плошкой алых угольков, и, не потревожив привязанного за лапу сторожевого какаду, скрылся в зарослях.

На берегу валялись рассохшиеся пироги с короткими веслами-лопатками. Алексей отволок наиболее пригодную к океану и вскоре уже был на пути к своему острову.

Огонь принес ликование в их маленькое племя. Дым разгонял москитов, а жаренные на углях рыба, мидии и крабы были восхитительны. Аня, как заправский ресторатор, живописно сервировала плоские перламутровые раковины-тарелки. Весь день продолжался пикник на солнечном берегу, вечером Аня с Петьком пели революционные песни и танцевали.

Постепенно жизнь на острове налаживалась. Исподтишка Петёк находил и выковыривал камеры-шпионы, по его уверениям на острове уже было около десяти слепых зон.

Как выяснилось, «звездная пара» тихо покинула тропический рай и проводила время на дальних комфортабельных островах архипелага, там, где белел лайнер компании «Дебора коммуникейшн». Илья с утра качался в тренажерном зале, а вечера проводил в плетеном шезлонге с видом на океан. Хельга неутомимо принимала массажные и восстанавливающие процедуры. Илья и Хельга регулярно сходили на берег, плели венки, купались и прогуливались в девственном лесу, так что у зрителей круглосуточного шоу создавалось впечатление, что импозантный, поигрывающий бронзовым торсом Илья Бинкин и роскошная блондинка постоянно обитают на острове. Фирмы-спонсоры делили сказочные барыши от круглосуточных звонков. Денежные реки текли прямиком из карманов взбаламученных телезрителей в офшорные зоны, минуя налоговые рогатки и финансовую слежку. Эта простая финансовая схема позволяла под предлогом постановки шоу на экзотических островах вывезти из страны миллионы долларов, то есть ограбить всех ее жителей, даже тех, кто не участвовал в телефонном голосовании, еще на несколько крупных купюр.

Через неделю после высадки Алексей отрыл спрятанную в песке пирогу и отплыл к Острову мертвых. Петёк остался дозорить на берегу.

— С девчонок глаз не спускай. Береги… — Алексей с разбегу столкнул пирогу с мелководья и, орудуя веслом, вывел ее в океан.

По Острову Мертвых вилась едва заметная тропка, заросшая обычным подорожником. Молодой бамбук местами пророс сквозь тропу. В скалах Алексей нашел несколько древних склепов и заваленных камнями могил.

Над его головой резвились макаки, успевая забавляться с кожаными мешочками-амулетами, висящими на ветвях деревьев. Многие из них давно истлели и осыпали ржавый прах. Алексей заметил торчащие из амулетов фаланги сгнивших пальцев.

Джунгли отступили, Алексей двигался вверх по горным уступам.

С высоты хорошо просматривались соседние острова архипелага. Карабкаясь с уступа на уступ, он едва не пропустил широкую, наспех высеченную в скале нишу. В ее глубине поблескивал зеленоватый лед. Алексей протянул руки и достал из ниши Грааль. Сжимая в ладонях чашу, он сбежал с вершины вниз, в темные сырые джунгли. По спине вниз пополз колючий холодок, словно кто-то неотступно следовал за ним, невидимкой скользя между обомшелых стволов.

Позади него резко хрустнула ветка. Алексей оглянулся, уже зная, кого увидит в лесной тьме. Звериные глаза горели ненавистью. Готовясь к прыжку, зверь яростно скреб мох и сгнившие листья. Это был волк-оборотень. Согласно тайной части проекта, Люцифер был заперт на пустынном острове как неусыпный страж чаши.

С глухим рыком он в один прыжок настиг Алексея, сбил его с каменистой кручи и принялся остервенело рвать зубами.

«Первой твоей битвой будет битва с Тифоном. Каждый, кто встает на путь борьбы, рано или поздно выходит на бой с чудовищем. Стоит дрогнуть, и он увеличивается в размерах…»

Так, провожая Алексея, говорил Отшельник. Нет, слепой не видел будущее, он хорошо знал логику земных битв.

Выпустив чашу, Алексей вцепился в горло зверя, слыша, как булькает и дергается жесткая шея. Он удерживал пальцы на горле, пока вывернутые глазные яблоки не подернулись пеленой. Язык волка вывалился и почернел, лапы скрутила судорога. Из разинутой пасти выкатилась свернутая кольцом змейка и исчезла в траве.

Алексей сначала не понял, насколько серьезно он ранен. Рваную рану на плече облепили москиты и черные мухи. Располосовав белую набедренную повязку, он промыл и перевязал плечо.

Грааль он опустил в пенящуюся купель у подножия горы. Неглубокий горный ручей падал по скальным выступам цветистой радугой и до краев наполнял небольшое озеро. Изнемогший от кровопотери, он прилег у самой воды и жадно напился. Организм требовал энергии. За неделю до падения Камелота и взрыва лаборатории Мерлин успел ввести в его организм ускоренные программы регенерации: на заживление мягких тканей тела уйдет часа четыре, кости будут восстановлены за сутки.

— Дождь ожидается! Перемена атмосферы, — встретил Алексея Петёк, огорченно показывая на хмурое небо, и осекся, разглядев повязку, синяки и едва затянувшиеся ссадины на спине и груди Алексея. — Ранен? Ну и дурак! Ты есть комбриг, мой боевой заместитель и подставлять лоб дурной пуле не имеешь права! Вот, к примеру, идет отряд боевым порядком, где должен быть командир?

— Впереди на лихом коне, — простонал Алексей. — Помоги перевязать, Василий Иванович.

— Ладно, — ворчал Петёк, перематывая набело оплывшие кровью раны. — Сегодня вечером бал устроим.

— Бал?

— Ну да, бал: пирог и собрание девок.

— Ну с девками ясно, а пирог где возьмем?

— Кулебяк да расстегайчиков я тебе не обещаю, а вот рыбки, запеченной на угольках, поедим.

И Петёк показал самодельную корзинку. На дне трепыхались рыбины.

Пошатываясь, Алексей ушел под пальмовый полог и забылся. Очнулся он от прохладных касаний Грининых пальцев. Она латала его раны, под ее колдовскими руками тело перестало болеть и неглубокие ссадины затянулись молодой кожей.

Он поцеловал ее руку и только тут заметил, что она плачет.

«Они придут», — написала она на его груди.

— Кто?

«Черный колдун и его люди, — вывела она по буквам. — Будет плохо… Ты убил волка».

— Но ведь вам нечего боятся. Он придет за мной.

Гриня покачала кудрявой головой и сняла венок из белых цветов.

Подозвав Петька и Аню, Алексей объяснил ему ситуацию. Петёк не сразу допер, но узнав какая опасность угрожает, сник.

— Этого не может быть. Ведь это же шоу, телевидение. — Аня все еще верила в доброту сатанинских щупалец, затащивших ее на этот остров.

— Тьма ты египетская, — укорил ее Петёк.

— Вот что, Петёк, ныряй в пирогу. Возьмешь девчонок и прямиком на заход солнца. Погода тихая, доплывешь. Троих лодка выдержит.

Гриня нахмурилась. Часто оглядываясь на мангровые заросли, она знаками торопила друзей.

— Увози девчонок. Это приказ!

— Эй, Анка, сбирай чемоданы, — грустно позвал Петёк. — Доплывем до этой самой «Катманду», женюсь…

— Врешь, не женишься…

— Да-с. Благородные господа молодыми жениться не могут. А я человек веселый, я всех люблю…

— Ты, Петёк, телевизором навеки ударенный, хоть бы придумал что-нибудь, вспомнил бы какой-нибудь фильмец с похожим сюжетом. Ну не хочу я отсюда уезжать! — скандалила Аня.

— Драпать надо, теперь не до кино!

Алексей отозвал Петька в сторону и прошептал:

— Петёк, запомни: на Острове Мертвых в гроте под водой лежит чаша из зеленого камня. Это Грааль.

Алексей заставил Петька выучить адрес Кобальта.

Аня сидела в пироге, глаза ее были круглыми от ужаса. Гриня упиралась, но Алексей насильно тащил ее в лодку.

— Умоляю, Гриня… Тебе нельзя здесь оставаться.

Но Гриня вырвалась и решительно пошла к берегу. Беспорядочными гребками Петёк пытался отогнать пирогу от берега. Приближался прилив, и лодку могло отбросить обратно.

На первичное заживление руки перемолотой челюстями зверя нужно было несколько часов покоя или крепкого сна, а именно их у Алексея не было.

Пасмурный день раскалился. Синий океан, темное индиго африканского неба и белый песок лагуны дышали жаром. Алексей и Гриня сидели на берегу у самой кромки воды. Стопы босых ног ласкали волны. Истекали последние минуты тишины и солнечного покоя на этом острове, но Алексей все еще надеялся, может быть, Гриня ошиблась и «демоны» не придут?

Начинался прилив. Гриня вскочила и побежала навстречу волне, всматриваясь из-под руки в ясную слепящую даль. Петя и Аня не сумели пересечь полосу прилива, и теперь лодку несло обратно к острову.

Прибрежный кустарник заколыхался. Из зарослей, из глубин мангрового болота бесшумно вынырнули чернокожие воины, размалеванные белыми и красными полосами. Легионеры Мани прыгнули в приливную полосу и вытянули на берег пирогу с Петьком и Аней. Алексей вырвал слегу потяжелее из стены пальмовой хижины и, преодолевая боль, ринулся на помощь.

Петёк демонстративно сломал об колено копье с кремниевым наконечником, нацеленное в его грудь. Заворожив демонов серией каратистских атак, Петёк свалил ближнего резким пинком в живот. Через головы «демонов» Алексей перебросил жердину Петьку, тот подхватил на лету:

— Шомполами говоришь?

Размахивая стволом арековой пальмы, Петёк уложил несколько «демонов»:

— Уйди, постылый! Пехота не сдается!!!

Обломком ствола Алексей отмахивался от наседавших маломальцев, короткими ударами крушил нападавших. Аня, схваченная «пятнистыми демонами», истошно вопила и отбивалась кулачками. Гриня яростно дубасила Мануэля ногами, пока «демоны» не схватили ее за руки и за ноги.

— Ай-яй-яй-яй, убили негра, убили негра, убили негра… — голосил сбитый на землю Петёк, под ударами розовых пяток. — Ай-яй-яй-яй! Ни за что ни про что…

Раненый Алексей продержался дольше остальных. Если бы не битва с оборотнем… Смертельный яд зомби все еще гулял в его крови, тормозя реакции и лишая удар силы.

Нападающих, вооруженных палками и копьями, было больше двух десятков, и сопротивление островитян было обречено.

— Хватит, повоевали, теперь пусть другие воюют. — Петёк выплюнул на песок окровавленный зуб. — Держись, Анютка!

Избитых участников шоу прикрутили к пальмам, лицами в стволы, покрытые колючей волосатой копрой. Из плеча Алексея хлестала кровь.

Оказалось, что «пятнистые демоны», хотя и были природными каннибалами, но на этот раз проявили сдержанность к пленным. Они не желали избивать связанных и резать их живьем. Маня материл подданных на чистейшем русском.

— А казачок-то засланный… — просипел прижатый к пальме Петёк.

— Это все неправда… — шептала Аня, прильнув щекой к пальме. — Это фильм такой снимают? Правда, Петенька?

— Да, Анка. Это сюжетец такой, и в конце полный хэппиндец.

— Дура, дура набитая… Поверила рекламе: «каждой твари по паре»… Замуж мечтала выйти, идиотка, — исповедалась Аня мохнатому стволу.

Оставив пленников на солнцепеке, окровавленных, облепленных мухами, Мануэль и его команда уселись перекурить и обсудить, что делать с пленными. Мануэль курил «травку», остальные жевали толстые бурые листья, сплевывая в сторону пленных.

Солнце клонилось к закату, когда Маня захотел развлечься.

— Здравствуй, лесное чучело, а я тебя сразу и не узнал… Ты, я гляжу, ручонку пришил. А ты, алкаш, что здесь делаешь? — Мануэль обратился к Петьку.

— Ах ты, дурилка картонная! — выругался Петёк.

— Отпусти их, — прошептал разбитыми губами Алексей.

— Отпустить? Нет, я порежу вас на куски и скормлю на ужин своим воинам. С кого начнем? Для начала я отрежу мизинчик блондинке, буду сосать, как чупа-чупс, а потом разберусь с тобой. Ты у меня девку увел.

Аня завизжала отчаянно, по-заячьи, и забилась в своих силках.

— Ты, чувырло печеное, отпусти девчонок! — взвился связанный Петёк и внезапно прошептал с невыразимой грустью. — Помру — трава вырастет. Вот такая трава.

Мануэль накрутил на кулак волосы Грини, сорвал с нее повязку, скрывающую грудь.

Привязанная Гриня рычала от бессильной ярости. Мануэль, прижавшись к девушке, двигал бедрами в похотливом танце, который там, в ледяной Московии, приводил в восторг стада его поклонниц. Воины с воплями окружили своего предводителя, потрясая копьями. Внезапно стало тихо. Бледный, задыхающийся Мануэль тесаком кромсал веревки, стягивающие руки Грини. Нечеловеческим усилием Алексей наконец рассадил веревки.

Раскидав черные скользкие от свиного жира тела, он ударом в висок сбил Мануэля, рванулся к Грине, но она с силой оттолкнула его.

Тяжело переставляя ноги, Гриня шла к океану. На ее изорванной поневе алела кровь.

— Агриппина, не надо! — крикнул Алексей.

По щиколотки увязая в белом песке, он бежал за ней. Он видел, как ревущая волна смяла Гриню. Ее размокшие волосы мелькнули сквозь воду. Волна закрутила и волокла ее в глубину. В несколько прыжков он оказался у кромки воды. Чернокожие истошно вопили, но в воду идти боялись.

Он поплыл туда, где метрах в тридцати мелькнула белая ткань, поднырнул и сквозь мутную водную толщу увидел Гриню. Раскинув руки, она медленно оседала на дно. Он настиг ее у края подводной скалы, ухватил за волосы и потащил к зеленовато-бледному сквозь воду солнцу.

Гриня лежала на мокром песке, из неглубокой ссадины на виске сочилась кровь. Девушка не дышала. Петёк и Аня принялись трясти и опрокидывать безжизненное тело, истерично, неумело возвращая к жизни.

Через минуту Гриня с хрипом выплеснула из себя остатки воды и судорожно втянула воздух. Алексей попытался раскрыть ее опавшее веко, и понял, что сознание не вернулось к ней.

Глава семнадцатая

Театр господина Сатаны

Мощные прожектора прорезали сумерки. К острову приближался катер. На капитанском мостике с биноклем в руке стоял Натан, выряженный в морской китель с золотыми пуговицами и эполетами. Должно быть, в спешке он забыл надеть брюки: ниже кителя белело обтягивающее цирковое трико.

Упругим прыжком ведущий слетел на берег и, виляя бедрами, двинулся к месту побоища. Алексей угрожающе поднялся навстречу, с размаху толкнул Натана в грудь неповрежденной рукой. Такой удар мог свалить быка. Но грубая мускульная сила, бойцовский наскок не возымели на Натана ни малейшего действия. Не то чтобы он уклонился от удара. Разящий кулак прошел сквозь белый китель. Он сосредоточенно шел в сторону скалы, где на истоптанном песке лежала Гриня. В бешенстве Алексей ударил еще раз в длинное, зеленовато-смуглое лицо, но молниеносный удар прошел сквозь голову Натана, при этом на лице ведущего не дрогнул ни одни мускул.

«По законам высшей магии, — учил Мерлин, — равный может сражаться только с равным. Все остальное — поединок черта с младенцем, и тут не помогут ни мизинец, вскрывающий ПИН-коды, ни накачанные бицепсы. Только молитва праведника, святого отшельника способна отразить Зверя Бездны, не земное копье, закаленное в огненном горниле, а луч высшего света, огонь молитвы и духовной силы. Зверя Бездны нельзя победить грубой силой. Разве только земля, небо и океан откажутся носить его, тогда он провалится ниже ада, в дымящуюся бездну, в замкнутый безысходный круг».

— Печально, что так получилось. Но всего не предусмотришь. Несчастный случай во время купания. Что ж, бывает и такое…. Мы срочно отправим девушку в госпиталь Бизанго.

Натан присел над Гриней, похлопал ее по мертвенным щекам, приоткрыл запавшее веко, озабоченно потрогал запястье, по секундной стрелке проверил пульс.

— Это не несчастный случай, — крикнула Аня, — на нас напали, избили!

— Не волнуйтесь, Анечка, я обещаю провести доскональное расследование. А вас немедленно проводят на лайнер, в вашу личную каюту. Там все приготовлено, чтобы вы забыли о пережитом. Ведь это всего лишь безобидное приключение на островах, где полно неучтивых дикарей.

Обольстительно улыбаясь, Натан обнял Аню за талию и ласково похлопал.

— Ваши дикари ругаются по-русски, — промямлила Аня.

— Но нельзя же вменять людям в вину знание языков. Гораздо важнее другое: вопрос о вашем дальнейшем участии в шоу. Он будет решен положительно, и приз в миллион американских долларов, скорее всего, достанется именно вашей паре. Ведь вы нашли друг друга на нашем острове… Представьте себе: целый миллион новеньких хрустящих долларов… Представили? Это все ваше! А дальше — турне по странам, блеск столиц и тысячи обожающих глаз. С этого вечера именно вы становитесь главными претендентами, так как Хельга сломала руку. Посмотрите на себя, Анна: вы созданы для любви и счастья. Именно вы! — закончил Натан зазывным шепотом.

Аня застыла, как кролик перед удавом, завороженно глядя Натану в рот.

Петёк мрачно молчал.

— А вы, Петр… Вы стоите на пороге своей мечты. Деньги дадут вам небывалую свободу. Любовь Анны окрылит вас. Вы станете предметом зависти доброй половины мужчин земного шара. Специально для вас компания «Джон ячменное зерно» и «Сибирская корова» приготовила цистерну отборного пива, бархатистого, свежего, с ласковой пеной.

Из Бизанго был вызван мобильный госпиталь, Гриню привели в сознание и сообщили, что жизнь ее вне опасности, но тяжелый психический шок, который пережила участница шоу, может иметь тяжелые последствия. Алексей уже не нуждался в помощи врачей. За три с половиной часа его раны затянулись. Рентгеновский снимок подтвердил, что кости срослись правильно и здоровью пациента больше ничего не угрожает.

Из динамика лилась тихая усыпляющая музыка. Настенные часы в золотом корпусе показывали полночь. Алексей очнулся, открыл глаза и обвел каюту: в кресле напротив него, закинув ногу на ногу, сидел Натан и чистил длинные ногти.

— Шут! — прошептал Алексей.

— Нет, милейший, я не шут, я — бес. Хозяйство у нас довольно хлопотливое. Пришлось даже провести перепись, и что же обнаружилось? 7 405 926 рядовых духов пребывают под командованием семидесяти двух князей тьмы. Среди них есть персоны известные, немало послужившие прогрессу человечества.

В руках Натана внезапно обнаружились игральные карты. Он по одной принялся выкладывать их на столик.

— Вот, например, мой хороший знакомый Асмодей, демон разврата и ревности. Очевидцы утверждают, что у него три головы: великана-людоеда, барана и быка. У него якобы петушиные лапы и крылья, и передвигается он верхом на драконе, дышащем пламенем. Глупости, мой коллега очарователен и изысканно одет. С некоторых пор он покровительствует игорным домам, где мелких бесенят просто пруд пруди. Некоторые неучи не знают, что взывать к нему надо с непокрытой головой, поэтому иногда, шутки ради, он срывает у своих визави шляпы вместе с головами. Но лично мне больше по сердцу двуполый красавчик Астарот. Прекрасный андрогин, сынок богини Астарты, почитаемой за дар плодородия и необузданность лона. Среди крупных начальников первым следует упомянуть Ваала. Это один из верховных князей тьмы, под его началом находятся сорок легионов демонов. По утверждениям тех, кто с ним близко знаком, «начальник» распространяет зловоние. На всякий случай он имеет при себе три головы: человека, кошки и, простите, жабы. Немного выше по служебной лестнице разместился Вельзевул, мой близкий друг и коллега. Его еще называют «повелитель мух», но бессмысленность этого названия родилась из-за трудностей перевода. Он артистично заправляет шабашами и черной мессой, он же соблазняет молоденьких кумушек во время шабашей. Велиар — один из самых сильных и злых демонов Сатаны, обычно предстает перед людьми в обманчиво прекрасном облике. Его речи и голос приятны и обольстительны. Он как никто умеет разжечь греховные мысли и внушить обманчивую сладость. Именно он кладет ложку меда в чужую жену, сбивает на похоть отшельников, подталкивает «просветителей» к растлению. Кроме того, он успевает управиться с восемьюдесятью легионами демонов. И, наконец, генералиссимус адских полчищ, его Адская Неотразимость Люцифер. На латыни его имя означает «несущий свет». Это истинный император ада. Он стоит даже над Сатаной, одним из своих наместников, однако предпочитает являться в образе прекрасного ребенка.

Но моя краткая лекция была бы простым сотрясением воздуха, если вы не поняли главного. Бесов вне вашего сознания не существует. Даже я и мой литературный двойник Воланд всего лишь раздутое человеческое эго. Именно вы, люди, плодите и подкармливаете наши легионы, вы дарите нам отвратительную или обольстительную наружность и призрачную, но весьма активную жизнь.

— Переводишь стрелки, мразь?

— Нет, нет! Так оно и есть на самом деле. — Мертвые глаза Натана блестнули искренностью. — Еще минуту вашего внимания, и я докажу вам это. Наша вселенная — это вселенная антиподов, полюсов и кажущихся противоречий. Даже ваш мозг имеет два полушария. Чем не два первородных брата: Каин и Авель? Авель — справа. Каин, как водится, слева. Проклятие Каина — неуравновешенность. Поэтому каждый человек носит с собой свой рай, свой волшебный сад, полный светлых видений, и свой собственный ад, полный пугал и алчных вампиров. Главное, чтобы все было на своем месте. Мудрецы Древнего мира делили вселенную и тело человека на три части: небо, землю и, простите, преисподнюю. Земля соответствует середине человеческого тела. Ее функции — переваривание и бесконечный круговорот энергий. Когда-то она была вполне нейтральным местом. Но несколько веков назад она превратилась в поле битвы. Сегодня и земля, и человеческое тело потеряли свою нейтральность. Легионы бесов владеют людьми от темени до «цветка любви». Они властвуют умами и чувствами, но разве не сами люди пригласили их? Вот, к примеру, ваши друзья… Завтра, нет, уже сегодня они забудут все, что с ними приключилось. При этом зрители будут уверены, что хитрые телевизионщики устроили инсценировку для поднятия рейтинга шоу. Да, так оно, в конце концов, и было… Да посмотрите, посмотрите же: они уже счастливы!

Повинуясь мягкому жесту Натана, Алексей против силы оглянулся в круглое озерцо иллюминатора, на нижнюю палубу. Тонкая фигурка в белоснежном платье кружилась в беззвучном танце. Ночной бриз играл на золотистых волосах. Трое рослых, атлетически сложенных кавалеров галантно передавали ее друг другу.

— Ваш островной друг сидит в ресторане с тремя бутылками виски. И, поверьте, он счастлив, как никогда в жизни. А Гриня… Что Гриня? Маленькая разборка с шефом, с кем не бывает. Остаетесь вы… С вами, признаюсь труднее. Водку вы не пьете. Женщинами не интересуетесь. Полноте, да человек ли вы?

— Человек, в отличие от тебя.

— Ну что ж, перейдем на «ты». Скажи, где чаша, и я не сделаю ничего плохого твоим друзьям. Если нет… Хотя ты мне не очень-то и нужен… Завтра мои водолазы обшарят берега Острова мертвых и обязательно отыщут чашу, но тогда эти марионетки перестанут меня интересовать, а надоевших кукол запирают в ящик. Решайся. Ведь эти двое ни в чем не виноваты. И не надейся обхитрить меня. Такие шутки не проходят.

— Нет, — выдавил он и отвернулся к стене.

— Ну что ж, твой отказ развязывает мне руки… Я не стану никого убивать или пытать электрическим током на твоих глазах. Завтрашней ночью ты станешь свидетелем ритуала, который принято назвать «черной мессой» или «мессой на крови». Эта девушка, Аня, понадобится мне. Ее прелестное, едва развитое тело будет алтарем для магической инвокации. Не важно, будет она в твердой памяти или потеряет сознание, ее душа погибнет и навсегда забудет путь света.

Алексей вскочил, резко опрокинул Натана вместе со стулом, выскочил из каюты, но так и не смог приблизиться к борту лайнера. От дышащего йодом океана его отделяла упругая прозрачная стена. Даже хлопья пены не могли коснуться белоснежной палубы «Деборы» и медленно оползали, как кружево с радужных стенок мыльного пузыря. Он был заперт на корабле, и вся сила, подаренная ему Мерлином, не могла разорвать прозрачный купол, натянутый над лайнером.

— Все же недаром меня зовут демоном искушения. Пора раскрыть карты: то, что ты утопил в бухте Острова мертвых — всего лишь ювелирно исполненная подделка, копия, — раздался за его спиной голос Натана. — Грааль у меня.

Алексей застонал. Ухмыляющийся демон смотрел на него с издевательским сочувствием.

— Ладно, расслабься, я не живоглот. Я отпускаю этих букашек. Где бы они ни были, они у меня на привязи, и, заметьте, прекрасно себя чувствуют. Вы, люди, давно смешны мне со всеми вашими религиозными метаниями и выдумками. Все, на что способен человек во зле, так мелко и пошло, что давно не ужасает. Поверьте, развратники и детоубийцы, вампиры и тираны — всего лишь сумасшедшие обезьяны. Любовь! Вот перед чем я немею и чего не смею коснуться здесь, на Земле. Любовь сильнее смерти. Любовь как отблеск высших миров! Любовь как откровение… Ладно, я слишком расчувствовался. Я приглашаю тебя на празднество в честь чаши, мой бунтарь.

Ранним утром к лайнеру подошел украшенный цветами и флажками катер. Бесчувственного Петька вынесли на носилках. Голова со свалявшимся чубчиком моталась из стороны в сторону. Бледную от счастья Аню поддерживали под руки крепкие, загорелые кавалеры. Ей помогли взобраться на катер, идущий в бухту Бизанго.

Алексей бродил по лайнеру, проходил сквозь стены кают, минуя двери. Его никто не замечал, словно он был невидимкой или существом из материи иного порядка. Он пытался заговаривать с темными фигурами на палубе, принимая их за матросов или пассажиров корабля, но его никто не слышал.

Ночь накрыла океан темными крыльями. Из палубных мортир ударил салют и рассыпался изнутри по прозрачному куполу над кораблем. Это был сигнал к началу. На палубе начертили круг с вписанной в него перевернутой звездой Люцифера. Чадили черные свечи. Из глубин океана доносился глухой рык. Пустота давила на ушные перепонки. В гулкой тишине раздалось нестройное погребальное пение, вопли и плач. По палубе двигалась процессия флейтистов в черных тогах с закрытыми капюшонами лицами. Под свербящие, как кошачий визг, звуки толпа на палубе пришла в движение. Через миг людские тела стали прозрачны, и, сцепившись, закружились в бешеном хороводе вокруг пентаграммы, словно сорвавшаяся с бобин кинопленка. Вихрь кружил их, как сорванные листья, плотный поток холодом обжигал лицо Алексея. Яркие обрывки проносились сквозь него, как разноцветный туман, и он рассекал и тормозил пестрое кружение.

На всех трех палубах клубились призрачные толпы. Алексей брел сквозь несметный гудящий рой, встречая блуждающие, широко раскрытые глаза безумцев и выходцев с того света. Иные напоминали почернелые сгнившие трупы с торчащими сквозь кожу костями, другие, напротив, были похожи на упитанных свиней с гладкой, лоснящейся от жира кожей. Были тут и бледные нимфетки с запавшими глазами, и блудницы всех веков и народов, в расстегнутых корсажах, с алыми розами в волосах. Несколько графов Дракул в обликах различных экранизаций щелкали накладными зубами, рядом лебезили «мобильные вампиры»: извращенные создания рекламного гения и более мелкие создания больного воображения и зловредной патологии. Отдельно теснились образы белой горячки и гурии со змеиными телами, посещающие курильщиков опиума и гашиша.

Вампиры, демоны, детоубийцы, живые мертвецы и голые ведьмы кружились вперемежку с мультяшными страшилками.

Усилием воли Алексей запретил себе реагировать на происходящее. Женственные инкубы звали к себе, и если бы он отозвался на их зов хотя бы одним нервом, одной мыслью, он бы погиб и был захвачен стремительным кружением бесов. И если он свободно проходил сквозь них, то и эти сущности тоже обладали известной проницательностью. Они умело считывали его мечты, сканировали его боль. Все чаще сквозь темный вихрь мелькало бледное лицо Александры, она звала его к себе, протягивая тонкие полупрозрачные руки в надежде, что он вытащит ее из адского круговорота.

Зажмурив глаза и закрыв уши, чтобы не слышать ее зовущего голоса, он выскочил на палубу, заглянул в бездну, но упругая стена не подпускала его к борту.

Океан вздрагивал и вспыхивал изнутри фосфорическими вспышками. В полночь все три палубы лайнера озарились дрожащими зеленоватыми огнями. Огни качались на волнах, как мерцающие гнилушки, кольцом окружая корабль.

На верхней палубе сам собой возник черный помост, похожий на средневековую плаху. На помосте расположился Натан. Раструбы телекамер были направлены на ведущего.

Подавив тошноту, Алексей ушел на корму, но и там стоял Натан. В руках он держал чашу.

— Наконец-то! Я успел заждаться единственного зрителя заключительного акта шоу! Итак, начнем с небольшой речи.

Вот ты сейчас ненавидишь меня, винишь во всех смертных грехах бедного Натана. Но не сами ли люди осквернили чашу Мира? Какая изящная вещь, даже жалко бросать ее за борт. Эту чашу держали в руках Мелхиседек, царь Салимский, Иисус Христос, Отец Розенкрейцер и старец Федор Кузьмич. А сколько крови пролилось из-за нее! В апреле 1945-го трое членов тайного ордена Грааля спустились в бункер Орденского замка в Кенигсберге и вынесли реликвию. По негласному уговору святыня уходила в Москву. Семь столетий мы выслеживали чашу. Тайное общество «Люцифер» имело штаб-квартиры в шести европейских городах. Мы охотились за чашей, но она вновь ускользала из наших рук. В Кенигсберге мы организовали три ложи — «Мертвая голова», «Люцифер» и «Иммануил» — и все ради того, чтобы хоть немного приблизиться к сокровищу. Мы всегда знали, где находится чаша, но не смели к ней прикоснуться. До тех пор пока люди не пошли на ложь и воровство ради овладения чашей. Сколько крови было пролито за нее, сколько невинных слез и страданий было принято. Еще секунда, и это сокровище исчезнет навсегда. Мне нужен свидетель. Смотри и ужасайся…

— Верни чашу, Сатана! Тебя больше нет! Я лишаю тебя силы. Я изгоняю тебя туда, откуда ты прибыл!

Из раскрытой, высоко вскинутой ладони Алексея ударили молнии, они покоробили лицо ведущего, ручьями растеклись по его груди. Чаша со стуком упала на палубу.

Внутри лайнера родился глухой скрежет, словно в алюминиевую обшивку впились гигантские акульи челюсти и теперь перемалывали его переборки. Алексей рванулся за чашей, отталкиваясь от наползающей на него палубы. Чаша слабо звякнула о деревянный настил, прокатилась через всю палубу. Корабль накренился и боком нырнул в океан. Натан повис, обеими руками вцепившись в мачту. Чаша скользнула за борт.

Алексей заглянул в бездну, туда, куда секунду назад упала чаша. На месте, куда упал Грааль, вода расступилась, выгнулась воронкой. Пасть океана была пуста. Под кораблем раскрылась хлюпающая, сыто чавкающая пустота, вода отхлынула, обнажив дно, сквозь взбаламученный ил и песок виднелись каменистые гряды.

Теперь корабль двигался вниз по плавной нисходящей спирали. В следующую минуту судно накрыло волной. Визг шабаша потонул в реве океана. Гигантская волна расплющила все, что было на его трех палубах. Последнее, что видел Алексей, было медленное падение стальной трубы. Этот удар размозжил голову Натана, и обезглавленный труп скатился в бездну.

В центре океана родилась гибельная волна цунами.

После гибели лайнера компании «Дебора коммуникейшен» прошло около трех месяцев. За это время мир успел забыть о Мануэле, Илье, Хельге и прочих участниках шоу.

Мануэлю повезло больше других. Следуя природному зову, он остался править на разрушенном бурей острове. Волна цунами смыла новорожденный культ с маленького островка вместе с плантациями ганжи. Одним хмурым ненастным утром, хорошенько проспавшись и протрезвев от непрерывного празднования Нового года, мужчины нехотя взялись за кремниевые мотыги. Женщины вновь коротали время за изготовлением циновок, и даже разметанные вихрем сексуальной революции семьи маломальцев вскоре воссоединились в прежнем порядке. Из пророка Мануэль наскоро переквалифицировался в служителя культа. Надо сказать, он был отличным колдуном и мягким правителем, к тому же имел отменный вкус по части музыки и увеселений. Подданные были очень довольны. Ибо мягкость и вкус были первыми в ряду каннибальских добродетелей. С утра до ночи он валялся в плетеном гамаке, принимая знаки обожания от островитянок, в то время как их мужья и братья охотились на диких свиней, в изобилии плодящихся на острове. О былом ему напоминал только бой великих барабанов Легбы. Но здесь, в африканских джунглях, этот звук был гораздо органичнее, чем в далекой заснеженной стране со странным названием.

Через полгода после цунами на берегах одного из бесчисленных островков патрульное судно «Гринпис» обнаружило одичавшего Илью и бывшую «звезду» Хельгу.

Фотографии «странных» русских обошли все мировые издания. За несколько месяцев островной жизни Илья утратил обычный лоск. Ведущий сотрудник медиа холдинга яростно отказывался от любого подобия одежды. По мнению физиологов, у него был расстроен центр насыщения, и вследствие этого у несчастного развилась острейшая форма булимии. Сколько бы он ни ел, нестерпимый голод довлел над ним. Скоро он превратился в едва ли способное к передвижению желеобразное существо, и странная болезнь его осталась бы загадкой, если бы не воздействие на него в состоянии глубокого гипноза. Именитый психотерапевт, введя своего подопечного в состояние транса, выяснил, что чрезмерный аппетит вызван вовсе не стрессом, а явился протестной реакцией против насилия цивилизаторов.

Участь Хельги была еще трагичней. Красавица, оставленная без гормональных инъекций и услуг косметологов, быстро утратила основные признаки женского пола. Одна волшебная грудь серьезно пострадала в перипетиях выживания наедине с диким миром джунглей и свисала лопнувшим шариком, другая вызывающе прыгала на бегу и мешала покорять прибрежные скалы в поисках яиц альбатросов. Но насмешнице-природе и этого показалось мало, взбесившиеся мужские гормоны ринулись отвоевывать свои священные территории. Жесткая бородища покрывала не только некогда прелестное лицо, но и грудь, спину, живот, руки до локтей и ноги до колен, так что существование Хельги протекало в довольно теплом коконе, позволявшем легко переносить любые капризы погоды. Грязно-рыжая шубка прикрывала скромный остаток некогда горделивого достоинства.

Невзирая на суровые условия выживания, эти двое были трогательно счастливы в обществе друг друга, и гринписовцам стоило немалого труда отловить их и доставить на корабль.

После исчезновения главы деятельность телеканала «Апломб» пошла на убыль. Обманутые в своих ожиданиях спонсоры отозвали капиталы, персонал рассыпался по другим хлебным местам, здание, имущество и техника были проданы с молотка, хотя немногие приближенные все же догадывались, что Натан не мог утонуть или сгинуть во время великого тайфуна, накрывшего Индостан и половину Юго-Восточной Азии. Он непременно вынырнет где-нибудь и организует суперприбыльное казино или публичный дом, а может быть, придумает еще одно увлекательнейшее шоу для доверчивых зрителей.

Глава восемнадцатая

Отшельник

Один за другим мелькали дни на маленьком острове, куда его забросила буря. У него больше не было имени, судьбы, прошлого, не было и желаний, прежде составляющих почти все его существо. Солнце едва успевало вынырнуть из океана, набрать силу и сразу, словно повинуясь неумолимому закону, гасло. Колесо времени вращалось все быстрее, ничего не меняя в его жизни, он был вне времени и больше не участвовал во всеобщем кружении и смене масок.

Глядя, как катится по небу огненный шар, отшельник думал, что это «время смертных». Время богов не знает ночи и суматошного деления на дни, часы и минуты. Он был впервые в жизни по-настоящему свободен, и, может быть, даже счастлив. Но спокойствие его жизни было мнимым. Каждую минуту он размышлял, находя равновесие между противоречиями, открывал ответы на мучительные вопросы, продвигался неровными шагами к неведомой цели.

Это уединение и младенческая безмятежность природы были даны ему, чтобы обрести новые силы души и рассудка, найти место своей судьбы во всеобщем потоке и осознать таинственный зов, когда-то призвавший его на землю.

Иногда он среди ночи покидал хижину, заходил далеко по пологому дну в океан и, лежа на спине, вглядывался в молчаливый лик, склонившийся над ним, в мерцание звезд и медлительный ход созвездий. Океан укачивал его с материнской нежностью и возвращал Земле.

Мелкие события, картины и символы, которые он научился видеть и читать, открывали ему бесконечную мудрость мира. И в этом мире сиял его путь, заповедная тропа, ступени еще более глубокого понимания и единения с живым, переменчивым, подвижным миром Земли и космоса.

За время отшельничества его интуиция обострилась, и он с удивлением открывал в себе все новые способности, с каждым днем крепло его кровное единство со всем сущим в мире, и уверенный, что его слышат, он разговаривал с океаном, с Солнцем, Луной, звездами и стихиями.

Он с благодарностью принимал заботы природы: тепло и пища, кров и подобие одежды, все было даровано ему по праву сына Земли.

«Русский терминатор», мускульная машина оказался бессилен против черной магии, и теперь ему предстояло шагнуть в пропасть духовного мира и обрести иную силу. Мага создает одиночество, оно высвобождает силы души, которые прежде уходили на суету и ежеминутное осмысление тысячи ненужных вещей, теперь он учился концентрировать эту силу, и в фокусе его желания уже происходили маленькие чудеса. Под его взглядом вспыхивала сухая травинка, огонь перекидывался на ветки, и весь костер медленно разгорался на вечернем берегу. Он учился извлекать силу из слабости, из своего голода и жажды, из тоски по любимой, из молчания и мысли, и это напряжение давало необходимый настрой его духу.

Он учился воспринимать особый свет, который ускользает от обычного зрения, и вскоре мог ловить свечение живых существ, а после нескольких дней тренировок и свечение растений, более тонкое, подверженное смене погоды и фаз луны, а потом и блеск песка, и вспышки минералов на поверхности земли и внутри скал. Для того чтобы встретиться с духами, ему не нужно было разжигать магическое пламя или рисовать на песке древние заклятия: молчание и сосредоточение рождали внутренний свет, озарение, и на этот огонь слетались его незримые собеседники.

Так он открыл суть белой магии — совершенство души, духа и интеллекта рождает незримый свет. Не сила заклинаний, мантр-молитв, а сила этого света некогда отличала добрых волшебников и святых, позволяя являть добрые чудеса и исцеления.

Он знал, что этот путь открыт каждому человеку, кто сумел очистить себя от грязных привычек, грязных мыслей, грязных чувств и темных дел. Этот заповедный путь был открыт для всех, но не каждому дано пройти по нему до конца.

Отшельник сидел на берегу, вороша угли в костре. Огонь был его собеседником и другом. Он знал, что может положить руку в огонь и пламя не обожжет его, потому что теперь его суть была едина с огнем.

После яростного тропического ливня джунгли были влажными, густо парили мангровые заросли, и песок лагуны пятнисто просыхал. Отшельник смотрел на ровный золотой закат.

По узкой полосе прибоя шла девушка. Ветер играл ее волосами и сдувал в сторону легкое белое платье. Он поначалу принял ее за призрак, один из своих бесплотных гостей. Не дойдя несколько шагов, девушка опустилась на песок, снизу глядя в его лицо. Волна окатила ее, и светлое платье намокло, потемнело, облепив тело, и он упал на колени, не спрашивая, как, из каких глубин явилась она на этот остров. Они обнялись, как в первый раз, не веря ни своим рукам, ни силе объятий, ни соленой горечи на губах. Волна свалила и поволокла их сплетенные объятием тела и вынесла на белый, выглаженный отливом песок. Алексей гладил кольцо из нержавейки на ее безымянном пальце, как единственное доказательство реальности ее возвращения.

— Камелот взорвали изнутри. Наш сосновый замок был напичкан аппаратурой «Деборы коммуникейшен», и достаточно было одного импульса, чтобы все вспыхнуло. Я успела выпрыгнуть из окна и вынести Грааль. Меня схватили уже на шоссе. Этот словоблуд Натан заявил, что не убьет меня, потому что он не властен над любовью. Два месяца я провела взаперти. В одну из ночей мои тюремщики исчезли. Я только потом узнала, что в эту ночь затонул лайнер вместе с Натаном и всей его камарильей. — Захлебываясь, Сашка пересказывала ему все, что пережила за эти месяцы разлуки. — Отшельник и Кобальт собрали новый круг рыцарей чаши, оставалось разыскать тебя. И еще… Это очень важно! Я успела пройти сквозь «огненные врата» перед тем, как была сожжена лаборатория Мерлина. Теперь я такая же, как ты, твоя энергетика больше не опасна для меня!

Всю ночь они слушали неумолчный шорох набегающих волн и лишь под утро уснули, сморенные блаженной усталостью.

— Ну, ёлы-палы… Ну, ёлы-палы… Ну просто неудобно за вас, товарищи!

Алексей приподнялся с вороха пальмовых листьев, протирая глаза. Солнце бесшабашно сияло сквозь прорехи навеса. В проеме двери стоял Петёк Ладуда все в той же бессменной тельняшке. Он смущенно прикрывался рукой, словно от солнца, хотя оно било как раз ему в спину…

Алексей натянул порты и по-братски обнял Петька:

— Дружище, какими судьбами?

— Анка, на выход!

Из-за плеча Петька выглянула Аня и подмигнула Алексею смеющимся глазом.

— Мы тебя уже месяц ищем, весь архипелаг обшарили, госпитали, островные деревушки…

— Тебе привет от «рыцарей», — между делом сказал Петёк. — Всем нам поручено отыскать Грааль и доставить в Москву.

— Чаша утонула.

— Такие штуковины просто так не тонут. Кончай расслабуху. Завтра утром выходим в море. Яхта у нас прогулочная и взята на прокат до пятницы. Так что у нас еще два дня в запасе. Водолазных костюмов тоже два. Пока вы будете обшаривать дно, мы будем загорать на палубе и наоборот. Устраивает?

— Еще как!

Петёк когда-то служил штурманом на рыболовном сейнере и без труда определил тот квадрат на карте, где стоял лайнер «Деборы». Дно в этом месте поднималось, как небольшое плато, и водную толщу насквозь просвечивало солнце. Струи света дробились о подводные скалы. Алексей быстро освоился с подводным плаваньем и земля, отделенная всего полутора часами плаванья на катере казалась ирреальным затерянным миром. Он даже забыл сначала, зачем они спустились в зеленую хрустальную глубину.

После очередного погружения они долго отлеживались на горячей, пахнущей смолой палубе. В это время ныряли Аня и Петёк. До вечера они успели сделать восемь погружений. Они много раз обшарили подводную скалу, у которой в ту ночь стоял лайнер «Деборы комуникейшен», но никаких обломков крушения найти не удалось, тем более отыскать чашу в коралловых джунглях.

Вечером, усталые и печальные, они жгли костер на берегу.

Через два дня, прощаясь с островом, Алексей и Саша медленно обходили вечерний берег. Они навсегда покидали этот берег хрустальных снов и говорящих волн. Наполовину занесенная песком, на берегу лежала чаша. Ее просвеченный солнцем край изумрудно светился.

На набережной Бизанго раскинул лотки африканский рынок. Сашка и Алексей бродили среди кокосовых пирамид и ворохов бути-бути, среди подносов с кусками козьего сыра, завернутыми в пальмовые листья, между глиняных мисок с черепашьими яйцами и жареными свиными языками, между связками сушеной рыбы и клетками с квохчущей птицей, пока не дошли до платяного рынка. Здесь торговали бусами, мануфактурой, шапочками из кошачьего меха и резными статуэтками «радость туриста».

Алексей купил просторный полотняный костюм, сандалии из свиной кожи и белую колониальную панаму. На них обращали внимание: оба высокие, ладные, голубоглазые. Среди рыночной суеты они двигались величаво, неторопливо, как истинные северяне, несущие в своей крови кристаллы вечного льда.

Петёк и Аня поджидали их в маленькой кофейне у дверей гостиницы.

— Визу мы просрочили. У Алексея вообще нет документов, — озабоченно говорила Аня.

— Бизанго — обычный порт и здесь можно достать фальшаки, или уж в крайнем случае подкупить местную таможню, — напомнил Петёк.

— Так-то оно так, да деньги на исходе…

— Пустяки, — бодрился Петёк. — Деньги можно заработать, получить в наследство или, в крайнем случае, выиграть. Здесь недалеко есть игорный дом «Колесо Фортуны», так там один крендель курносый дни и ночи загорает. То ли цунами его сюда забросило, то ли телевизионщики забыли, короче, этот бедолага по имени Борька Плюев окончательно свихнулся на игре. Как удав смотрит на рулетку, потом достает из кармана мешочек и шепчет заклинания. Между прочим, по-русски молится «чёртушке». Посмотреть бы, что у него в мешке? Крупье на пальцах объяснил, что в первую же ночь он раз восемь подряд взял весь банк и до первых петухов все спустил. Наверное, когда загорланили петухи, у него в голове что-то сдвинулось. Утром он скупил всех черных кур на рынке в Бизанго, и на перекрестке поотрубал им бошки, но и тогда у него ничего не получилось. Фортуна от него окончательно отвернулось. Анечка, я никогда не играл в рулетку, но даже я знаю, что новичкам везет.

— Ты с ума сошел. Даже думать об этом не смей! — Аня еще не успела стать законной половиной Петька, но уже вполне освоила приемы брачного карате и теперь шумела вполне по-семейному.

Вечером Петёк пропал.

Уже за полночь, преодолев сопротивление швейцара путем вручения ему последней банкноты, Алексей, Сашка и Аня ворвались в «Колесо Фортуны».

За игорным столиком взмокший Пётек сортировал фишки, рядом с ним возвышалась солидная стопка долларов. За его спиной, выкатив безумные глаза, трясся, как в припадке падучей, Борька Плюев.

Алексей аккуратно взял Борьку за грудки, и любезно скалясь крупье, вынес соотечественника на свежий воздух.

— Решено, берем его с собой. Отвезем в Ярынь. Пусть на родине ведет тихую жизнь деревенского дурачка, нечего среди папуасов русских позорить. А когда очухается, я ему накостыляю хорошенько и вместе с участковым сдам его в стройбат во искупление грехов.

Борька заскулил и чмокнул сандалию Алексея.

О том, чтобы вернуться в Россию легально самолетом, не могло быть и речи. Ни у Борьки, ни у Алексея не было документов. К тому же предъявить реликвию таможенникам значило выдать ее. Через неделю они перешли границу с соседним королевством Бонго-Бонго. Наняли маленький душный автобус и почти без приключений добрались до Кейптауна, где Петьку удалось договориться с капитаном сухогруза «Анатолий Берестов», должно быть, помогла его видавшая виды тельняшка, и всех пятерых заблудших путников погрузили в чистый и хорошо проветриваемый трюм. К концу марта «Анатолий Берестов» с заходом в Порт-Саид должен был достичь Одессы.

* * *

Великий круг борьбы, любви и риска замкнулся для Алексея и Сашки в Москве. Братство Грааля было восстановлено, но прежде чем водрузить чашу в самое сердце Боровицкого холма, им надлежало исполнить свою сокровенную мечту.

В ясный солнечный день в середине апреля Алексей отбил плечом примерзшую дверь, и Сашка первой шагнула в звонкую ледяную избу. Сквозь пыльные оконца било молодое яростное солнце, и светлая дорожка от двери к окнам курилась тонким парком. По стенам играли желтые солнечные зайцы. Большая бархатная бабочка била крыльями и с силой рвалась на свет сквозь зимнюю раму.

— Здравствуй, дом, мы вернулись!

Выстывшая за долгую зиму изба жадно ловила звуки.

Издалека донеслось протяжное ржание. Сашка подбежала к окну: на оттаявшей поляне стояла Дели. Лошадь тянула морду к избе и чутко ловила знакомые запахи расширенными ноздрями, не решаясь подойти ближе.

— Дели… — Алексей выскочил из избы.

Сашка осторожно взяла в ладони бабочку и вышла на крыльцо, слушая твердое упругое биение между сложенных ладоней. По косогору спускался Алексей верхом на Дели. И Сашка, забывшись, засмотрелась на легкую поступь Дели и мужественную стать мужа, словно у светлого воина со старой иконы в лесной избушке. Даже тогда, когда любила она его изувеченного, отринутого, нищего, она видела этот небесный лик сквозь изломанные черты. Солнце било сквозь сосновую хвою и слепило до слез. Алексей зажмурился и с новой силой всмотрелся в девушку на темном от старости крыльце. Весенний ветер шевелил Сашкины волосы, вздувал клетчатую юбку. И он подумал, что ради этой девушки на крыльце, ради ее юбки, ради ее заклятой тяги, он живет и дышит на этой земле. Потемнев глазами, он шагнул к Сашке, и она наконец-то раскрыла ладони, выпуская обезумевшую от радости бабочку.

* * *

С того дня Сашка понесла под сердцем, но долго не решалась открыться мужу.

Однажды вечером, прибирая избу, наткнулась в шкафу на стопку пестрых карт.

— Посмотри, Алеша, в нашем раскладе только одна карта осталась, тринадцатая: «Смерть».

На карте ухмыляющийся скелет косил траву вперемежку с цветами.

— Не бойся, мы переиграем Зверя. Где по его раскладу — смерть, по нашему будет — зачатие. Где у него дьявол со всем его воинством, у нас — явление праведника или героя.

Сашка молча положила его ладони на свой живот и по вспыхнувшим глазам Алексея догадалась, что он понял ее.

— Монахиня к тебе из Тихоновой пустыни приходила, просила с сосной для стройки помочь, — уже ночью вспомнила Сашка. — Ты бы съездил, Алеша, узнал бы, чем помочь.

На следующее утро Алексей запряг Дели и поехал в скит.

Почти сто лет лесная пустынь простояла в разорении. Деревянные клети сгнили в лихолетье, сохранились только кирпичные развалины собора и обезглавленная колокольня. Некогда пышные цветники, яблоневый сад поросли дурнотравьем, рыбные прудки обмелели и задичали.

О том, что пустынь возродилась, стало известно в Ярыни, и не слишком религиозные ее жители с неясной им самим отрадой и гордостью обсуждали эту новость. Словно ожило давно молчавшее сердце этих мест, и вместе с колокольным звоном и тихим монастырским пением должно было вернутся что-то давнее, благоговейное, от чего умирялись сердечные бури, стихали тяжелые, разрушающие душу страсти, и пейзаж обретал космический покой.

Дорога к монастырю то вилась по высоким берегам Прорвы, то ныряла в сырую лесную глубину. С высоты открывались величавые виды: широкие поля, пологие холмы, березовые рощи и переливы реки.

С замершим сердцем Алексей прошел сквозь ветхие ворота. Здесь за оградой даже птицы пели как-то по-иному, смиренно и нежно, как монастырский хор. Молодая листва роптала на упругом майском ветру.

Полуразрушенную храмину собора уже обнесли строительными лесами. Несколько опрятных мужиков, из местных, чинили колокольню. Пахло свежей древесиной, сосновой стружкой.

Из окон маленькой, темной от времени часовни доносилось пение и голос священника, правящего службу.

Склонив голову под низкую притолоку, Алексей вошел в церковку, неловко перекрестился и осмотрелся:

Посреди храма на возвышении стояла простая, без оклада икона. В дрожащих огоньках лампад летел белый конь, напружив могучую шею, не касаясь копытами зеленых прозрачных гор. Он нес на своей спине воина с золотистым копьем в узкой ладони. Заревом пожарищ, жертвенным костром рдел за его спиной вздутый ветром плащ. В глазах воина не было ни мести, ни ожесточения боя, только грозная сила, обращающая вспять темного скособоченного змея.

— Я к вам, насчет леса, — обратился он к старушке за свечным ящиком.

— Тебе, соколик, к сестре Мелании, вон она на «крылосе». После службы и подойди. Праздник сегодня престольный: Егорий летний.

Алексей посмотрел туда, куда указала старушка. Несколько монахинь, почти скрытые иконостасом, выводили ирмос. В темном монашеском одеянии, на клиросе пела Агриппина. Потупив огненные очи, она не видела Алексея. Так вот где нашла она прибежище, где успокоилось ее сердце. «Гриня, Гриня, шелковистая и жаркая, как африканский ветер, осталась ты на другом берегу, и уже не вызвать тебя, не докричаться. Иной свет и иное солнце светит тебе, и нельзя тревожить тебя, смуглая лилия, в хрустальном твоем дворце, где целует тебя твой небесный жених».

Алексей, опустив широкие плечи, тенью вышел из храма, и, не помня как, добрался до заимки.

Сашка хлопотала у печки. Он впервые заметил, как нежно округлился в поясе ее живот, как осторожно, словно боясь выронить драгоценность, наклоняется она, когда надо подбросить дров в печь, или прикрыть заслонку.

Он встал на колени и обнял ее. Это была его драгоценная чаша, его Грааль, с каплей его жизни, крови и бессмертия.

— Вот что, мать, будем дом строить. Как в старину, по саженям, по живому мерилу, чтобы дом жил и дышал, чтобы берег нашего малыша, растил богатыря. Видел я сегодня, Саша, волшебное место. Берег там высокий, словно взлетает над Прорвой, над долиной, над полями. Река, холмы и лес — как на ладони. От монастыря колокольный звон слышен. Постоял я там, огляделся, вижу: дом там когда-то стоял. Огромные валуны обочень в землю вросли. На них и дом ставить будем, а вокруг яблоневый сад насадим.

Есть у меня и такая мысль, как жить нам вдали от поселка и ни от кого не зависеть. Сначала думал ветряк построить, но Кобальт подсказал, как надежнее наш дом теплом и светом обеспечить: он соберет для нас особый генератор. Он будет подзаряжаться от энергии вращающейся Земли. Никола Тесла еще сто лет назад предлагал строить такие станции, это избавило бы людей от необходимости выжигать леса и земные недра.

Бревенчатый дом рос со сказочной быстротой, словно Алексей подгонял время. Долгие летние дни и короткие ночи были созданы для того, чтобы рьяно трудиться, не зная усталости.

— Ну, вот и все, — однажды вечером сказал ей Алексей. — А теперь мне пора… Утром уеду. Молись обо мне, Саша, и свято помни.

Через месяц после отъезда Алексея в избу бочком, пряча глаза, вошел участковый Петров. Сел в красный угол, обвел горницу заплывшими жиром глазками, притворно вздохнул.

Сашка инстинктивно прикрыла живот складками павлопосадской шали, и замерла, предчувствуя беду.

— Вот что, гражданочка Батурина, готовьтесь-ка к переезду.

— К переезду?

— Выселение в законном порядке. Земля теперь в частной собственности. Бизнесмен из Азербайджана завод будет строить, и лес наш ему очень даже понадобится. Доски — на продажу, а из опилок водку будут гнать. Опять же рабочих мест в поселке прибавится.

Сашка отказывалась что-либо понимать. Теребя пальцами бахрому платка, пробовала уговорить Петрова:

— А когда лес кончится, тогда что? Земля и лес не нам принадлежат, а будущему!

— Ты что, с необитаемого острова сюда попала? Газеты читаешь, радио слушаешь? Закон о продаже земли уже давно вышел. Лес этот на корню куплен, а участок отдан под элитную застройку. Лесничество ликвидируется, а все строения объявляются незаконными. Мне лично жаль вас, но ничего не поделаешь. Я же не на улицу вас гоню, в Ярыни общежитие есть для сезонных рабочих, чай, не баре… Если надо я похлопочу…

— Я никуда не уйду отсюда. Это наша земля! — крикнула Сашка, под сердцем болезненно взбрыкнул и замер ребенок. Ее взгляд заметался по светлым, гладко тесаным бревнам, пока не остановился на ярком окошке иконы. Губы шевелились в беззвучной мольбе.

Петров с усмешкой следил за ней.

— Молитвами тут не поможешь. Ты приглядись, голубка; с иконы твоей Егорий давно ускакал, один змей остался.

Глава девятнадцатая

Кольца Тифона

— Кто?! Какие боевики? Русские боевики! Какие, на хрен, «рыцари»?! — Баритон генерала Солодовника, похожий на сытое урчание, сорвался на визг.

Солодовник заметался по кабинету. Необходимо было срочно собрать штаб, выехать на место происшествия, оповестить спецслужбы города. Эта простая, годами отработанная последовательность действий запускалась с ничего не значащей мелочи: нескольких сигаретных затяжек, но генерал не мог вспомнить, где лежит зажигалка. Геологическая платформа, незыблемая гранитная плита, на которой, подобно плесени, закрепилась, пошла в рост и несколько лет набухала соками сатрапия генерала Солодовника, дала трещину. На подконтрольной ему территории творилось подлинное светопреставление. В подземных коммуникациях, в самом центре Москвы, в пятидесяти метрах от кремлевских стен трещали выстрелы и глухой дрожью рассыпались взрывы.

Сообщения приходили рваные и неточные: неизвестная воинская группировка вела бой на этажах гигантского супермаркета и в катакомбах вокруг Кремля. С кем дралось неопознанное воинское формирование, выяснить не удавалось, но все подступы к Манежной площади и близлежащие переулки уже были заблокированы броневой техникой и кордонами спецвойск, запружены каретами «скорой помощи» и пожарными командами. В небо был поднят вертолетный полк, в срочном порядке перебрасывались из полевых лагерей подразделения горной дивизии.

План усмирения городских мятежей был прост и отработан. Все начиналось с дезорганизующей противника огневой подготовки, если при этом звенели окна близлежащих домов и снаряды залетали в жилые квартиры, так это даже лучше. Во всей этой канонаде впоследствии можно было обвинить бунтовщиков и тем самым сделать их полное уничтожение совершенно необходимым. Потом в дело шли «утюги»: танки и бэтээры, после — сплоченные круговой порукой бойцы спецподразделений штурмовали мятежный оплот и добивали его защитников с намеренной жестокостью. Потом следовало приятное — раздача боевых, вручение наград, повышение жалованья силовикам, лавина телевизионных интервью и несколько (не больше трех) лакированных гробов с орденами и медалями на крышках. Такие «стрелялки» изредка приходилось организовывать специально, дабы оправдать бюджет спецподразделений. Но все это осталось там, в светлом и программируемом вчера. Сегодняшний день дышал неизвестностью и угрозой.

В Москве глубокая ночь, но через три часа оживет метрополитен, и тогда последствия битвы в катакомбах под Кремлем будет трудно даже вообразить.

Повстанцы использовали для связи кодовые сигналы, принципиально отличные от всего известного службам слежения. Поймать удавалось только обрывки. Часть боевиков вела переговоры на кавказском диалекте. Дешифрованные подстрочники ритмично ложились на стол генерала. Спецам управления были известны ключи и шифры передающей станции: «Дебора коммуникейшен», крупнейший магнат радио- и телефонной связи, выполняла свои обязательства.

На туманной заре мобильной связи спецы управления много раз пытались подключиться к аппаратуре «Деборы», но потерпели фиаско. Операторы водили их за нос, посылая в эфир порнуху или галиматью. Пришлось платить не в меру прижимистой «Деборе» за каналы, интересующие разведку, и оплачивать валютой поминутный тариф.

Солодовник был прекрасно осведомлен о деятельности фирмы «Дебора коммуникейшен». «Дебора» — это пчела, и эмблемой фирмы была изящная женщина-оса. Коммуникационные сети «Деборы» охватывали множество объектов по всей стране. Мало кто знал, что одновременно с установкой узлов телефонной и радиосвязи, ее специалисты монтировали датчики, передающие разведывательную информацию. Оператор мог считывать и записывать как звуковые, так и визуальные данные. И служба пошла на явный мезальянс в своих ухаживаниях за «Деборой». Союз оказался плодотворным. С помощью новейших разработок «Деборы» Служба стала вездесущей и неуязвимой. Переговоры подозреваемых во всех тяжких олигархов, транши наркотиков, секретные каналы мафиозных структур и тайные сношения политических партий и группировок — все оказалось насквозь просвечено. И не только аудио-, но и видеоинформация была доступна благодаря достижениям неутомимой Пчелки. С помощью «Деборы» удалось превратить нескольких не в меру зарвавшихся политических живчиков в трехдневных тухляков, отсняв компромат на съемных квартирах, в номерах гостиниц и местах увеселений. Доверенный телеканал, спустя минуты, успевал обнародовать компромат, и связка Дебора-Служба-Телевидение работала безотказно. Генералу было известно, что в проектах «Деборы» крутятся деньги некой московской диаспоры. Телемагнат готовился к рывку в технологии двадцать первого века, но перед этим он должен был до отрыжки насосаться ядовитых соков со всех своих маток.

Особенностью «Деборы» было то, что монтажники были завербованы для работы в фирме уже здесь, в России, а весь высший персонал был полностью предоставлен материнской фирмой. Лишь они были посвящены в подробности. На кого в конечном счете работала «Дебора», Солодовник так и не успел выяснить. Похоже, что «продажная девка империализма» просто торговала конфиденциальной информацией.

Донесения следовали с интервалом в три минуты. Одновременно с битвой в подземельях Кремля в городе вспыхнули стихийные волнения. Назревал погром. Это был конец! Конец его тщательно выверенной и оплаченной чужой кровью карьеры.

Солодовник тер ладонями свой сверкающий, как бильярдный шар, череп. Кто, кто исхитрился его кинуть? Всего этого не должно было случиться! Все протестные движения и националистические организации были под строжайшим присмотром Службы, и она сносно справлялась со своей ролью, орудуя дезинформацией, умело организуя стычки на рынках, в переходах метро, тонко режиссируя провокации у посольств и митинги «националистов», изредка провоцируя прицельный «отстрел» цветных студентов с очередной шумихой по телевизору. В последнее время Служба сотрудничала с диаспорами настолько тесно, что, случись теракт или даже случайная катастрофа, народ привычно винил Службу и Власть, пригревших под своим крылом разноплеменный выводок. Гости щедро оплачивали дарованные квоты, и город мирно спал на пороховой бочке, изредка почесываясь от точечных уколов терактов.

А может быть, та самая пресловутая «чаша терпения» переполнилась или отупляющая телевизионная болтовня и гипнотическое умерщвление мыслей и чувств через эфир потеряли действенность? Неужели проснулся «русский медведь»?

Однажды генерал был на медвежьей охоте, в тайге под Минусинском, и видел, как из снежного сугроба, вздымая облака снежной пыли, поднялся огромный горбатый зверь. Он раскидал визжащую собачью стаю и встал на дыбы. Пули не брали его, застревая в дубленной морозами шкуре. И пока его не свалили из шести карабинов, он успел сделать несколько прыжков прямо к номеру, где сидел ни живой, ни мертвый Солодовник.

Сообщения о том, что мусульманские сепаратисты хотят взорвать Москву, подложив в подземелья под Кремлем бомбу с дистанционным управлением, изредка ложились на стол Солодовника. Он вспомнил красивую журналистку, принесшую ему сообщение о складе. Он дал знать о полученной информации самому Аилову, посоветовав срочно разобраться и намекнув, что журналистке необходимо заткнуть рот. В те дни Аилов через своих доверенных людей вошел в руководство медиа холдинга, где на злачных нивах паслась эта журналистка. Что с ней сталось, Солодовника уже не интересовало, но на всякий случай он подстраховался. Задействовав личные каналы и связи, он заранее убедил своих высших кураторов, что любое сообщение об оружейном складе — это очередная «деза» местных экстремистов, он успокоил диаспору, балансируя как канатоходец между «теми и этими» на узком лезвии личной выгоды.

По данным разведки, стычка началась после полуночи, вблизи складских терминалов подземного супермаркета, и быстро переместилась на верхние этажи. Через час под купол супермаркета закачали нервно-паралитический газ, и бой продолжился в подземных коммуникациях, откуда выкурить экстремистов и боевиков не было никакой возможности. Выходы со стороны Китай-города и Балчуга были блокированы, но соваться в подземелье силовики не решались, ожидая приказа.

Что будет, если в подземельях грянет мощный взрыв? Куда пойдет волна? Подобные исследования уже давно не финансировались, и эта неизвестность была готова обрушиться на город лавиной страха.

Город замер, переводя дыхание от сводки до сводки. Все телевизионные каналы и станции радиовещания испуганно смолкли до общей команды. Час за часом по эфирным волнам плыл «Умирающий лебедь» Сен-Санса.

К утру взрывы и раскаты автоматных очередей утихли, в небе беззвучно барражировали и зависали вертолеты, разом смолкли все рации и транслирующие станции, впившиеся, как кровососы, в «место событий». Очевидцы из бойцов спецподразделений, многократно проверенные детекторами и тестами психологов, утверждали, что на рассвете, поверх кучевых облаков, видели нечто похожее на ангела. В нежно розовеющем небе четко обрисовался силуэт всадника с золотым лучом в руке. Сопоставив время, комиссия по расследованию происшествия выяснила, что примерно в это время самопроизвольно вспыхнули электрические подстанции при телецентре «Апломб», и обесточенная империя лжи забилась в судорогах. Гигантский экран фабрики чудовищных грез зашипел и погас. В нереальной звенящей тишине одна за другой лопались струны стальной паутины, зубья, шестерни, крючки, цапфы и рычаги утратили сцепление и омертвели. В душегубных глубинах ползли, сталкивались и рушились базальтовые глыбы, дрожали хребты подземных массивов, и с ревом уходил в пучины Тартара древний зверь, Зверь Бездны, неправомерно выпущенный на солнечный уровень. И вместе с ним погружалось в бездну «вечное вчера», обрывки цветистой лжи, гипнотический сон и нагромождения хлама, и обновленный день дышал грозовым озоном.

Серые ангелы уходили в чрево подземелья в полночь. Солнечный круг из двенадцати рыцарей разбился на четыре группы, по три бойца в каждой. Это были новички, призванные уже после пожара в Камелоте. В главной группе проводником шел Кобальт, за ним — Отшельник. Он нес чашу в руках, не решаясь спрятать ее в рюкзак за спиной. Он лишь обвязал ее и закрепил на груди, на случай падения. Замыкающим должен был идти Алексей. Но все получилось наоборот. Алексей проверял коридоры: искал мины-растяжки и объективы камер слежения, чутко вслушивался в тишину, чтобы вовремя отсечь постороннее передвижение в подземелье.

Перед заброской Отшельник напутствовал воинов:

«Чаша Мира — воинская реликвия. В эту ночь она вернется туда, откуда она была изъята. Ее престол — подземелье, потому что еще не пришло время подняться к небесам и свету. Излучение талисмана столетиями армировало защитное поле города. После изъятия чаши прошло двадцать пять лет — крайний срок. Если не вернуть талисман на место, последует удар, взрыв, сдвиг платформы и Москва провалится в гигантскую карстовую воронку, как это случилось с Китежем. Защитное поле чаши охватит не только столицу, но и священные города России. Золотое кольцо засияет, как витязи в сверкающих латах. Тверь — могучая Твердь. Тула — Кузница чудо-оружия, боевой тыл. Смоленск — Слово Молитвы, Кострома — Северная Богиня-Матерь, Ярославль — Братская Любовь, Великий Новгород Славянский — Ключ северных путей, и Вологда — Воля Господня, и множество больших и малых градов замкнутся единой цепью Силы. Свет реликвии очистит и озарит Россию. После нашей победы мы построим храм из прозрачных кристаллов и водрузим чашу на высоком алтаре.

Эта чаша — наследие прошлого мира. Погибшая цивилизация обладала недостижимым волшебством и знанием Природы. Она оставила нам свои реликвии, магические алфавиты, загадочные изображения и стелы. Заветы нашего рода — наши питающие корни. По одному из этих заветов, всякое совершенное человеком, здесь на земле, вершится и на небесах: полях незримой битвы…

В подземных катакомбах под Москвой, в бункерах, в исторических руинах ворочается древний змей: Зверь Бездны. Зверю Бездны одинаково ненавистны и русские, и чеченцы. Он собрал их здесь, чтобы стравить, выждать их гибель и напиться теплой крови из чаши их страданий. Он уже давно царит над покатым, как Голгофа, лбом Кремля. Его мертвящее дыхание разносится в эфире, его жало мелькает в столбцах лживых газет, на потребу его похоти волокут из дальних глубин и весей синеоких русских полонянок, и он уже давно вывел в своей кровавой хартии, кому жить, а кому покорно сойти в могилу под усыпляющий дождь.

Грааль выбьет Зверя и сбросит его в колодец без дна, туда, где тысячелетиями удерживал его, не давая выпростать гнойные когти и осклизлый череп.

Слава России! В наших руках чаша Ее судьбы!»

Отшельник умолк. Но каждый из двенадцати воинов Света знал, о чем он молчит. О том, что в подземельях Кремля, под носом спецслужб, скрывается база боевиков, доносили разведчики, изучавшие подходы к Манежной. Им предстоит долгий кровавый бой, в котором не будет живых победителей.

Алексей был готов к броску, собран, как совершенная машина для убийства, но он больше не находил в себе полыхающей ярости, лишь сожаление и тяжелую печаль.

Красный кирпич исторических подземелий был влажным на ощупь, словно пропитан кровью. Гул шагов обгонял идущих. Больше часа рыцари пробирались в обход, вдоль тоннелей с правительственными коммуникациями, среди белых асбестовых труб теплоцентралей и свитых в жгуты проводов в экранирующих обмотках, мимо жгучих заклятий, написанных кровью на стенах и кем-то поставленных оберегов. Оружейный склад был уже рядом: на стене виднелся едва приметный опознавательный знак, начертанный Кобальтом. Здесь разведчики нашли тайный шурф, ведущий к Царской либерее. Им предстояло разобрать шурф, спуститься в либерею, оставить там чашу, а после снова замуровать все подходы к сокровищнице.

— Тише! — прошептал Алексей.

Группа замерла, вжавшись в стены. По торцевой стене, там, где коридор изгибался под прямым углом, скользнул фиолетовый луч.

— Запалились, — одними губами вывел Кобальт. — Ловушка!

— Уходим! — скомандовал Алексей.

Фонарик помигал и потух, но в подземной норе шло настороженное, сосредоточенное движение. Зверь Бездны проснулся и теперь разворачивал свое тулово навстречу горстке смельчаков, заползших в его владения. В подземных коридорах короткими перебежками продвигались боевики.

Уходили через боковые коридоры — шхеры. Через несколько быстрых перегонов по кирпичным рукавам Алексей сказал Кобальту:

— Свяжись с нашими… Что у них?

Кобальт включил рацию:

— Бой, бой у них, в Манеже, на всех этажах!

За поворотом мелькнул тусклый плавающий зрачок коногона.

— Мы псковкие, мы пробьемся, — раздался знакомый тенорок. Размалеванный под «коммандос» Петёк потрясал трофеем — новым, блестящим от смазки «калашом».

— Петёк! Все комиссаришь, мурло окаянное?

— А куда деваться? Первая группа в катакомбах напоролась на боевиков, вторая подоспела и выдавила их в Манеж, теперь на всех этажах отстреливаются. Вы идите в обход, а мы вас прикроем!

— Прикроете, когда будет чего прикрыть. А пока идем одной группой.

Отдавая приказания, отслеживая подземелье, Алексей и разумом и чувствами был далек от пылающих этажей, подвалов и смрадных сливных колодцев. Его душа одиноко парила над городом, раскинув крылья и поймав встречный ветер, она взмывала выше и видела дальше. В ночной синеве, в предутренних туманах талыми свечками вздрагивали города и деревеньки, светились озера. Где-то там, в сердце лесов, его любили и ждали.

Он знал, что проживает свой последний час, что он не волен отвратить смертный удар. Он — лишь звено кольчуги.

Звенья этой кольчуги незримы, как слова молитвы, и каждое звено крепится с другими четырьмя особым секретом: сверху вниз так, как роднится человек со своими пращурами и потомками в единой цепи времени. Слева направо, по горизонтали, соединяется он с друзьями и близкими в яви земной. И нет прочнее и крепче уз, чем звенья этого креста.

В подземной сауне на самшитовой лежанке млел Беслан. Пышногрудые гурии вились над ним в облаках приторных благовоний. Прикрыв воспаленные глаза, он впитывал прикосновения легких, влажных, точно смазанных маслом тел. Немногие из воинов Ислама познали это блаженство уже при жизни. Большинство увидят рай только за дверью глиняного склепа-мазара, спецморга, за порогом затерянной могилы или на дне фугасной воронки.

«Вы раскололи камень в сердце Москвы», — он вспомнил язвительную усмешку на румяных губах и презрение, с которым эта девчонка смотрела в его глаза, глаза господина… Да он сумел построить огромный маховик, совершенный механизм высасывания денег из воздуха, и каждый поворот колеса осыпал его золотым дождем. Когда он думал об этом колесе, смазанном кровью, он ликовал от безнаказанности и презрения.

Внезапно по кафельному полу и стенам в драгоценной мозаике пробежала дрожь, и сразу тысячи черных пауков заметались по пестрым изразцам. Стена почернела, вспухла и осела под взрывной волной. Обрушившиеся плиты открыли вид на преисподнюю, полную огня и дыма.

— А теперь, Горбатый, я сказал: Горбатый! — вопил Петёк.

Он вжал Беслана в кафель пола и приставил к его виску ПМ.

— Мы не воюем с безоружными, — Алексей отвел дуло пистолета. — Позор для него страшнее смерти. Свяжите его и бросьте здесь, как овцу.

— Здесь рядом есть колодец, попробуем пробиться в либерею через него, — сказал Кобальт.

Коногоны меркли в пороховом дыму, легкие распирало удушье. Отстреливаясь, рыцари уходили в подземелье. Петёк и два добровольца остались охранять коридор со стороны оружейного склада. Алексей прикрывал отход своей группы, короткими очередями отсекая боевиков. В спину ударило взвихренное пламя, сбило с ног и швырнуло на битый кирпич. Смерч из раскаленной пыли и осколков накрыл идущих уже на подступах к либерее.

Мраморные этажи Манежа, тесные терминалы, глухое подземелье, загаженные катакомбы уже не были земляной норой, историческим колодцем. Это поле боя не принадлежало земле. В кровавом сгустке исторических ошибок, героизма и ненависти, в неистребимой жажде главенства барахтались два народа, посылая на смерть своих сыновей. И каждый, кто стрелял во тьму, выслеживал врага за поворотом подземного хода, понимал, что эта война никогда не кончится. Она будет продолжаться на земле и в небе, в каждом рождении и в каждой смерти, до тех пор, пока не явится людям бессмертная истина и не бросит свой покров между враждующими, и лишь тому, кто разрубит этот узел, пульсирующую пуповину земного бытия, будет дарована и земная власть, и небесная свобода.

Кобальт не заметил мину-растяжку под ворохом пыли и кирпичных обломков. По коридору хлынул раскаленный воздух, взрывной волной людей опрокинуло на пол и завалило щебнем и горячей пылью. Но слепой Отшельник уцелел и мог самостоятельно двигаться дальше. Кобальт корчился, зажимая руками осколочные раны. Алексей опустился на колени, ощупал его грудь под портупеей. Камуфляж Кобальта быстро темнел от крови. — Идите… Близко уже… Потом подберете, — прошептал он.

Гортанный окрик в конце тоннеля перекрыли выстрелы. К последнему колодцу-шурфу Алексей и Отшельник пробивались с боем. Оставив этажи подземного супермаркета, боевики уходили в катакомбы под городом. Стрелять в узких коридорах с бетонированными стенами было смертельно опасно. Пули рикошетили от стен и потолка, сверху срывались кирпичи и куски бетонной облицовки, рушились горы пыли и песка.

Коногон погас. Оглушенный собственным выстрелом, Алексей не слышал, как в слепой тьме со спины на него набросилось сильное, цепкое тело. Саданув под челюсть прикладом, боевик передавил горло. Отжав приклад, Алексей извернулся, вырвал автомат и ударил рамой в невидимое во тьме лицо, слыша хруст костей. Он добил врага выстрелом в упор, зажег запасной фонарик и оглянулся на Отшельника. Отшельник стоял у стены. На нем по-прежнему не было ни одной царапины, только светлое рубище было покрыто копотью и местами прожжено. В темных лабиринтах слепой Отшельник двигался уверенно, словно его вело особое зрение.

— Ложись! — Алексей с разворота сшиб Отшельника и успел прижать к полу, прикрывая его от секущих осколков. По коридору катилась цепь взрывов. Кирпичную стену разнесло в комкастую пыль, Алексея и Отшельника смяло взрывной волной и запорошило высоким сугробом.

Оглушительная ватная тишина, какая бывает после взрыва, и разрывающий легкие песок… В кромешной тьме ожил, зашевелился луч фонарика. Луч нащупал засыпанное осколками и песком тело. Алексей вытащил из-под обломков Отшельника, заглянул в его глаза.

Отшельник слепо ощупал лицо Алексея, другой рукой силясь развязать кровенеющий узел на груди, где была спрятана чаша, последним усилием Отшельник передавал чашу бессмертия по цепи верных. Через минуту он был мертв. Алексей накрыл Отшельника курткой, переложил окровавленную чашу за спину, в рюкзак, и осмотрелся. Внезапная тишина оглушила его. Он неуверенно двинулся туда, куда должен был дойти во что бы то ни стало.

От взрыва обрушилось несколько древних перекрытий и простенков, заложенных кирпичом. Алексей осветил фонариком округлый зал: на полу — доски рассыпавшихся сундуков, и из них ворохом выпали книги, хартии, свитки.

«Царская библиотека! Тысячи тысяч книг на всех наречиях Земли, Тайны Тайн и Песни Песней рассыпаны по земляному полу…»

Он поцеловал чашу и оставил ее в нише, у входа в либерею. Рядом бросил пустой автомат. Он знал, что тот, кто владеет чашей, не может умереть, расставаясь с ней, он отдавал себя на волю рока, оправдывая свое имя Обреченного. Чаша Бессмертия будет хранить его землю, его народ. А значит, и он никогда не умрет, растворенный в тысячах глаз и лиц, в пшеничных полях, озерах, лесах, в шуме русского ветра. Он будет оживать в каждой весне и в крике каждого родившегося на этой земле ребенка.

У него оставалось две гранаты. Первый взрыв завалит дальние подходы к тайнику, запечатает его на несколько столетий. Второй заряд он сбережет для себя.

* * *

В то утро Сашка проснулась от далекого рева моторов. Покачала головой, отгоняя страшный сон о бое в подземке. Поддерживая руками живот, тяжело сошла с кровати и прильнула к окну. Этот день был назначен к выселению, и она ждала его, упрямо и мстительно, еще не зная определенно, что будет делать, когда явятся судебные приставы. В сенцах была спрятана канистра с бензином. Когда не станет земли под ее ногами и неба над ее головой, она шагнет в пламя. Так вслед за мужем шли в погребальный костер, в небесную Сваргу арийские вдовы, так уходили в гари мятежные старообрядцы, так низринулась с горящих стен Зарайска княгиня Евпраксия с маленьким сыном. И Сашка раздувала в себе жаркое, злобное пламя войны.

Из низины, качая скребком, полз огромный бульдозер. Содрогаясь от слепой ярости, он с корнями выворачивал из земли молодые сосенки, сдирал кору с могучих древесных тел. Следом подпрыгивал на ухабах милицейский «козел» с включенной мигалкой.

— Гражданка Батурина! Срочно покиньте незаконное строение! — голосом Петрова гнусавил мегафон.

— Нет! Слышите, нет!!! — крикнула Сашка, словно ее могли услышать те, кто пришел выгнать ее из пахнущего молодой смолой золотистого терема, смести с лица земли лес и заповедное болото с Пастушком.

Взгляд ее упал на ружьишко Егорыча и коробку с патронами. Зарядив ружье, она, как была в белой до пят рубахе вышла на крыльцо. Не целясь, пальнула в лязгающую пасть бульдозера. С хрустом посыпались стекла левой фары. Из кабины вывалился перепуганный водитель и, спотыкаясь, побежал в заросли ивняка, но Сашка этого не заметила. Бульдозер по-прежнему полз на взгорье, к дому, уже без водителя. Оглохнув от первого выстрела, она в немом безмолвии перезарядила ружье, и уже прицелившись, выстрелила в лобовое стекло. Выстрел отозвался в глубинах ее тела волной ужаса. Охнув от внезапного толчка изнутри, Сашка осела на порог и зажмурила глаза…

…Под закрытыми веками брызнул и рассыпался сноп искр. Сквозь сотни километров тайным внутренним зрением она видела темные залы подземного дворца-супермаркета, преходящие в рукава подземелья, где плотно, смертно, обреченно сошлись две армии. Стеклянными брызгами взрывались витрины, полыхали костры из смятых изуродованных тряпок и пластика. Оглушительно отчетливыми очередями «переговаривались» автоматчики. В этих катакомбах каждый вел свой собственный бой. Расстреляв рожки автоматов, люди шли в рукопашную. В подземелье звучали последние шаги Обреченного…

…Сашка очнулась. Сквозь мутную пелену оглядела утренний лес, излучину туманной реки, всмотрелась в сквозящую синеву неба и отбросила ружье.

Матерясь, Петров истязал внезапно заглохшую рацию, вызывая подкрепление из управы. Как субъект с развитым воображением он хорошо представлял себе последствия ЧП со стрельбой на участке. Санкций на жесткие действия он не имел, и должен был лишь припугнуть незаконных поселенцев.

Петров коротко взмахнул рукой. Из кустов отряхиваясь, выбрался бульдозерист и, ежась, полез в кабину боясь попасть под гусеницы. Бульдозер взревел с новой силой и, сорвавшись с места, ринулся к дому…

— Это еще что за явление? — опешил Петров.

— Стоять! Стоять, кому сказал! — взревел мегафон.

По тропинке, навстречу «боевому железу» бежала, почти летела, смуглолицая монахиня. Раскинув руки, она встала на пути бульдозера, прикрыла собой и дом и Сашку, заклиная остановить вторжение. В высоком куколе, она была похожа на черный крест. Безмолвной молитвой Гриня, теперь сестра Мелания, усмиряла ревущее чудище.

Бульдозер дал задний ход, затем развернулся на одной гусенице и угрюмо пополз обратно в Ярынь.

Обескураженный Петров вышел из машины.

— Зачем стрелять, под трактор бросаться? Сели бы за стол переговоров… — бормотал он.

Он даже представил себе этот стол, уставленный деревенскими яствами и самогоном. До сих пор акции по насильственному выселению, с броском ОМОНа сквозь самодельные баррикады и истеричный женский визг, Петров азартно наблюдал по телевизору, но с некоторых пор он уже плохо различал реальную и заэкранную жизнь.

Бросившись на взгорье к дому, темноликая монахиня обняла Сашку, помогла ей подняться. Она уводила ее все дальше от дымного побоища, от искореженной земли, от жестокого самосуда к золотым маковкам монастыря, к той единственной иконе, где светлый воин без гнева, одним лишь взглядом, загонял в преисподнюю черного выползка, где сердце гордое и нераскаянное наконец-то умирится и познает простую истину. Эта истина в том, что зло не победить злом, доколе не встанешь над ним высоко, как Егорий Хоробрый над темным змеем.

«Не в силе Бог — а в правде!»

* * *

Алексей наугад шел по темным коридорам, слыша позади себя вопли команд и грохот шагов. Он знал, что не может ошибиться, и сквозь выложенный кирпичом коридор с отметиной на стене, сквозь сырой, пахнущий влажной гнилью подвал выйдет на оружейный склад. Навстречу ему и со спины, догоняя его короткими перебежками, сдвигали кольцо захвата воины Ислама. Он шел все медленнее, сжимая в ладони тротиловую шашку. Его ослепили фонарями, взяли в круг. Искаженные бешенством лица казались серыми. В те короткие мгновенья, когда он уже искал пальцами чеку гранаты, он успел простить их и сам испросить прощения. В соседних рукавах и штреках остывают тела рыцарей Света. Эти подземелья станут их общей могилой. И его кости смешаются с костями его врагов, они лягут рядом и будут ближе, чем братья. От взрыва обрушатся стены. Огненный самум испарит их прах, спаяет камни в нерушимую крепь. Этот «замок» на многие столетия сбережет подходы к святилищу, сохранит сокровища либереи и неприкосновенность чаши. И Москва, и Россия устоят на священном кресте реликвий.

До самого вечера из подземелья, из бетонных коридоров и штолен выносили мертвые тела в изодранном камуфляже.

Убитых выкладывали на асфальт. Черные бороды воинов Ислама были белы от известковой пыли.

Более сотни боевиков было найдено на этажах подземного дворца и в подземелье. Ни одного из Белых рыцарей обнаружено не было. По официальной версии они сумели просочиться через диггерские лазейки и даже унесли с собой убитых и раненых.

В дремлющих водах Москвы-реки отражался тихий, ясный закат. Прощальным отблеском золотились купола храмов, среди сумрачных садов белели стены древних монастырей. Двенадцать рыцарей Света отплывали вместе с Солнцем на запад в солнечной ладье. Из-за города поднимались тучи, сжимая огненную реку заката черными берегами, и чем уже становилось это пылающее устье, тем дальше и выше уходила в вечернее небо золотая ладья.

2006 год. Москва

Content

А. Веста
Зверь Бездны

Глава первая Рыцарь Парсифаль

Глава вторая Розыгрыш великого мага

Глава третья Москва бьет с носка

Глава четвертая Сосуд искупления

Глава пятая Лестница в ад

Глава шестая Зеркало черного тролля

Глава седьмая Азбука любви

Глава восьмая Танго смерти

Глава девятая Звезда по имени Солнце

Глава десятая Черный жрец Макумба

Глава одиннадцатая Пропуск в рай

Глава двенадцатая Песнь Песней

Глава тринадцатая Вверх по священным спиралям

Глава четырнадцатая Последний герой

Глава пятнадцатая Кодекс Камелота

Глава шестнадцатая Избранник Судьбы

Глава семнадцатая Театр господина Сатаны

Глава восемнадцатая Отшельник

Глава девятнадцатая Кольца Тифона