Бахтамов Рафаил

Властелин Окси-мира

Рафаил Бахтамов

Властелин Окси-мира

Глава 1

НАЧАЛО ПУТИ

СОКРОВИЩА ПОГИБШЕГО КОРАБЛЯ

Хорошо помню тот день – 16 февраля 1942 года. Мы с Геной вышли из школы и свернули влево, к моему дому. Гена провожал меня.

Холодно. Низкие тучи роняют на землю крупные лохматые хлопья снега. Это длится уже неделю – событие для Баку исключительное. В газетах метеорологи занимаются арифметикой: подсчитывают, сколько лет назад, в тысяча девятьсот котором году наблюдалось подобное явление.

Когда мы переходили улицу, я поскользнулся. С высоты своего роста Генка успел подхватить меня. И сразу же заговорил – ему нужен был только повод.

– Как ты относишься к поискам сокровищ? – спросил он.

– Вполне одобрительно. Том Сойер в пещере…

– Морских, – уточнил Гена. – Сокровищ погибшего корабля. – И, подозрительно покосившись на меня, добавил: – Я говорю совершенно серьёзно.

Это его особенность. Он всегда говорит совершенно серьёзно.

– Ещё лучше, – равнодушно заметил я. – «Остров сокровищ» и… как его…

Конечно, я помнил. Кто тогда не читал этой удивительной книги о судьбе погибших кораблей, о подвигах ЭПРОНа[1]! Мне просто хотелось позлить Генку.

– «Чёрный принц», – подсказал он мрачно. – А план вполне реальный.

– Только не для нас, для ЭПРОНа. – Я начал злиться. – И вообще очередное не то.

– А вдруг то? Представляешь, какие возможности!..

Я представлял. Шла война. Самая тяжёлая война в истории нашего народа. Миллионы людей сражались на фронте. Миллионы работали в тылу. Каждый, кто мог, вносил средства в фонд обороны. А мы собирали и сдавали пустые бутылки…

– Что-нибудь придумаем, – вздохнул я.

Но что придумаешь? Девятого февраля нам отказали окончательно. Отказал военный комиссар города – последняя наша надежда. Поблагодарил и сказал обычные слова о том, что на фронт рано, наш долг хорошо учиться, и так далее.

Возразить можно было многое. Например, что учимся мы неплохо. Что в городских школьных соревнованиях по плаванию Гена занял первое место. Что у меня юношеский разряд по борьбе и взрослый по шахматам. Но повторять то, что написано в заявлениях, было несолидно. Мы просто ушли.

Это случилось в понедельник. А во вторник Гена оглоушил меня первым проектом. В среду он принёс второй. В четверг – третий. Те идеи забылись. Но поиски сокровищ затонувшего корабля были пятым проектом – это я помню отлично.

– Ладно, – сказал Гена, заканчивая разговор. – Посмотрим…

Прошёл месяц. Проектов он больше не выдвигал. Но из школы бежал прямо домой, ссылаясь на дела. Я не удивлялся: в сорок втором году все мы помогали по дому.

– Что у тебя сегодня? – спросил он однажды.

– Получить хлеб по карточкам. Зайти за Юркой в детский сад. Ну, подмести…

– Сделаем вместе, потом ко мне.

Я решил: новая идея. И ошибся. Идея была всё та же – сокровища погибшего корабля. Только теперь не просто идея – проект. И защищён он был солидно, покрепче французской линии Мажино, которую без особого труда захватили немцы.

На столе громоздилась груда книг: Р. Дэвис «Глубоководные водолазные спуски», старинные лоции Каспийского моря и, конечно же, «Чёрный принц».

– Начнём? – предложил Гена.

– Продолжим, – поправил я, лихорадочно обдумывая план наступления. Однако почти сразу мне пришлось перейти к обороне.

– Предлагаю организовать поиски затонувших кораблей. Есть возражения? Только конкретно.

– Во-первых… – начал я и остановился. Действительно, что «во-первых»?

– Думай. – Генка снисходительно улыбнулся.

Я понял: подготовлен он хорошо, и борьба предстоит нелёгкая.

– Во-первых, где? Наугад искать в Каспийском море корабль…

Не серьёзно. – Гена поморщился. – Мест сколько угодно. Например… – Он не глядя притянул к себе книгу и открыл на нужной странице. – Вот из лоции 1908 года: «Апшеронский пролив есть один из важнейших пунктов в отношении мореплавания… В отношении опасностей берега эти памятны по многим крушениям, совершившимся около них. Это объясняется узкостью входящего с севера фарватера, окружённого с обеих сторон опасностями».

– Допустим, – неопределённо заметил я.

– Через Каспий было совершено знаменитое хождение в Индию за «три моря» тверского купца Афанасия Никитина. Здесь лежал путь в Палестину казанского купца Василия Гагары. У острова Свиного в 1742 году погиб персидский парусник «Шах Аббас» с богатым грузом золотой утвари, в 1806 году – три корабля; в районе Бакинского архипелага затонула шхуна «Новгород»… И так далее. Список длинный. Давай «во-вторых».

– Поправка на ворон, – сказал я.

– Другой разговор. – Генка удовлетворённо хмыкнул. – Дельное возражение приятно послушать.

«Поправку на ворон» мы ввели незадолго до этого. Если тебя осенила гениальная идея, не спеши поражать мир. Подумай, отчего никому другому (а на Земле миллиарды людей) эта идея не пришла раньше. Короче: не надейся на ворон.

– Итак, почему мы будем первыми? – спросил Гена. – Очень просто: нет технических средств. За последнее столетие море в районе Баку обмелело. Есть места, куда корабль войти не может. Лодка? Перевернёт. Знаменитые бакинские норды – о них говорится во всех лоциях.

– А мы?

– Пройдём по дну. На глубине уже в несколько метров волнение почти не ощущается. Конечно, если нет шторма. Могу показать… – Он потянулся за следующей книгой.

На минуту я увлёкся. Каюта затонувшего корабля… учёный рассматривает в лупу добытые нами документы… глаза военкома… Усилием воли я заставил себя продолжать спор.

– Поправка на ворон! – снова предостерёг я. – Почему это мы пройдём по дну, а другие не прошли?

– Я же говорил: нет средств. Водолазу нужен воздух или, лучше сказать, кислород. Так?

– Ну и что? Его будут качать сверху по шлангу.

– Не выйдет! Для этого лодка должна быть над водолазом. Но долго находиться в открытом море она не может – опрокинет. Прикажешь человеку тащить за собой километровый шланг?..

– Водолаз может взять с собой кислород в баллонах.

– Современные кислородные баллоны тяжелы и громоздки, – наизусть процитировал Генка. – Чтобы пройти по дну расстояние, скажем, в пять километров, подняться на корабль и прийти назад, потребуется целый склад баллонов. Человек не в состоянии волочить их на себе, а если и сумеет, в затонувший корабль с этим хозяйством он не войдёт.

– А мы?

– А мы войдём.

– Это почему же?

– У нас будут новые приборы.

– Интересно. Откуда они возьмутся?

– Изобретём.

– Кто – ты?

– Нет, ты. Ведь кислород – твой старый приятель. Помнишь?

Мы рассмеялись.

«ФИГУРЫ НЕ ИМЕЕТ…»

Конечно, я помнил. Это было год назад, в седьмом классе. Надежда Фёдоровна (она ведёт у нас химию) заявила вдруг, что наши знания – всего класса – её совершенно не удовлетворяют. «Вы не понимаете специфики предмета! – уверяла она. – Для вас химия – книжка. А химия – жизнь. Окружающий мир, Земля, Солнце, Вселенная, наконец, вы сами. Не зная химии, не чувствуя её, вы просто не сможете жить! Ясно?»

Мы вяло ответили, что ясно. Почему-то каждый учитель начинал с того, что именно его предмет абсолютно необходим. Что без физики (или географии, или английского языка) мы буквально погибнем. В то же время изучение какого-нибудь лютика или беспозвоночного червя принесёт нам неисчислимую пользу в будущем.

Потом, когда я стал заниматься изобретательством, оказалось, что учителя были правы. В одном случае мне помог хоть и не лютик, но кленовый лист; в другом – я использовал в изобретении «конструкцию» осьминога.

Всё это, однако, случилось гораздо позднее. А в тот момент слова о значении химии так и остались бы для нас словами, если бы…

Надежда Фёдоровна достала из туго набитого портфеля пачку плотных белых картонок и разложила их, как экзаменационные билеты, на столе. Мы насторожились. Ожидалось что-то интереснее разговоров.

Надежда Фёдоровна объяснила условия. Мы берём по одному билету. В каждом билете три химических элемента. О первом нужно написать подробно, о двух других – коротко. Срок – месяц. Можно пользоваться книгами и учебниками. Только не списывать. Главное – наши собственные впечатления об элементе: как он выглядит, чем пахнет, на что похож. Именно по личным впечатлениям она будет оценивать работы.

Но поразило нас не это. Отметки! Вместо двоек и пятёрок – номера. Тот, кто лучше всего напишет, – «Химик № 1», следующий – «Химик № 2». Поскольку у нас в классе было тридцать учеников, кому-то предстояло стать «Химиком № 30» – удовольствие сомнительное.

Картонки – всё-таки не билеты. Довольно скоро у стола толпился весь класс. События развивались молниеносно, всё решала быстрота и длина рук. Генка с его великолепными данными успел в долю секунды исследовать чуть не половину картонок. В результате мы получили самые простые элементы: он – железо, я – кислород.

А девочкам не повезло. Сера, олово, ртуть и прочая скука – ещё не самое худшее. Например, Нине попались сразу празеодим, неодим и самарий, так что её долго дразнили «Празеодимой». Потом всем надоело ломать язык, и теперь мы зовём её просто «Самарой».

Генка, сказал, что со своим железом он справится в два счёта, без всяких книг. Я поступил хитрее: книги решил взять, но воспользоваться ими в конце, уже кода напишу свои впечатления о кислороде.

К моему удивлению, книг было совсем немного. О бесполезном фторе написаны тома по 800 страниц, а о кислороде, без которого ни один автор не прожил бы и пяти минут, – всего несколько тощих брошюр… Однажды вечером я сел за стол и приготовился писать. Хотелось, чтобы начало было художественным. Что-нибудь вроде: «На ощупь он кажется шероховатым, этот небольшой кусок странного камня…» или ещё лучше: «Слабый, чуть уловимый запах цветов проникает в мою комнату…»

К сожалению, оба начала не годились. Кислород – газ, и, следовательно, о куске не может быть и речи. Запах? Я заглядываю в книгу: нет, кислород не имеет запаха.

Будем рассуждать по порядку. Как он выглядит? Никак. Он невидим. На что похож? Неизвестно. Он, как подпоручик Киже в одноимённом рассказе Юрия Тынянова, «фигуры не имеет».

Но ведь нам показывали опыты? Я вспоминаю. Мы нагревали рыжий порошок – окись ртути. Надежда Фёдоровна говорила: «Смотрите: окисел темнеет, выделяется кислород. По трубке он попадает в колбу с водой». Нет, самого кислорода мы не видели, хотя вода из колбы уходила. Надежда Фёдоровна объясняла: «Кислород вытесняет воду». Потом в колбу вносили тлеющую лучину, и лучина вспыхивала. Это называлось «кислород поддерживает горение». А если это не кислород? Раньше я не сомневался, мне было безразлично. Но, в самом деле, вдруг это водород, или малоизвестный фтор, или газ, вовсе не известный науке? Здорово! Надежда Фёдоровна думает – кислород, и все так думают. И тут оказывается, что это какой-нибудь… владимирий, который обладает совершенно необыкновенными свойствами… Отставить! Это я от Генки заразился: он вечно ходит и мечтает о чём-нибудь таком, необыкновенном. Меня интересует кислород. Что я о нём знаю? Во-первых, я им дышу. Это личное впечатление? Безусловно. Во-вторых… Во-вторых, он поддерживает горение. Это знал ещё первобытный человек, запаливший первый костёр. Вернее, он не знал, но костёр горел, значит, кислород поддерживал… А может быть, поддерживал не он, а какой-то другой газ – кто знает, из каких газов состоял воздух 100 тысяч лет назад?..

Опять этот неизвестный газ. Прекратить? Соединяясь с Генкиным железом, кислород образует бурую окись – ржавчину. Что ещё? Он применяется при сварке металлов и под водой – в водолазных аппаратах.

Если это всё записать, получится четверть страницы. Мало! Добавить воды. Будет полстраницы. Кстати, вода состоит из кислорода и водорода. Ну и что? Кажется, я начинаю понимать, отчего это брошюры о кислороде такие тощие. Да, можно же заглянуть в брошюру. Одним глазом. Всё-таки сто страниц…

Я заглядываю. Уже легче. В одной брошюре сказано, что кислород – самый распространённый элемент на Земле; в другой ещё энергичнее, – что он самый распространённый в природе. В тетради появляется первая фраза: «Кислород – самый распространённый элемент на Земле и вообще в природе. В атмосфере его 23 процента (по весу), в воде – около 89 процентов, в песке – 53, в глине – 56, даже человеческий организм больше чем на половину состоит из кислорода…»

Очень приятно, когда твой элемент – главный в природе. Нина, например, о своём празеодиме так не напишет.

Дальше ещё проще. Кислород открыт в 1774 году шведским аптекарем Карлом Шееле и английским химиком Пристли. Бесцветен. Очень активный газ: соединяется почти со всеми элементами (окисление). Не горит, но в его отсутствии горение невозможно (поддерживает горение). Сам он, конечно, гореть не может, потому что горение – это и есть обычно соединение веществ с кислородом. Не горит и вода – она сама продукт горения.

Практическое значение кислорода огромно. Он широко применяется при сварке и резке металлов, в металлургии, в химической промышленности, в горном деле, при подводных работах, для подъёма на большую высоту, и так далее.

Что теперь? Немного цифр. Вес 1 литра – 1, 43 грамма (трудно представить; в большой литровой бутылке – какие-то полтора грамма, а впрочем, ничего, сойдёт). Температура кипения жидкого кислорода – минус 183 градуса. В 100 объёмах воды растворяется около 4 объёмов кислорода.

Ещё немного о воде (играет важнейшую роль), об озоне (состоит из трех атомов, тогда как обычный кислород – из двух), о перекиси водорода (имеет формулу Н2 О2 ). Можно кончать. Думаю, № 2 (после Генки) мне обеспечен…

Я ошибся. Мой номер был раньше Генкиного. Как раз перед ним. Его признали «Химиком № 29», а меня двадцать восьмым.

Звание «Химик № 1» получила девочка, которая писала о ртути. С обычной девчоночьей дотошностью она достала старый градусник и «добыла» из него шарик чистой ртути. Этот самый шарик она исследовала вдоль и поперёк. Катала по столу, разбивала на мелкие шарики, клала на руку, даже лизнула, чтобы попробовать на вкус. Она нагревала ртуть в кастрюльке, ставила в холодильник и вообще возилась с ней, наверное, целый месяц…

Генке не повезло. Он действительно описал свои впечатления о железе. И правильно описал. Но оказалось, что все железные вещи, которые он когда-либо видел, были сделаны не из железа, а из стали или чугуна. Сталь же и чугун, заявила Надежда Фёдоровна, очень мало похожи на железо… Чистое железо – блестящий белый металл, оно мягкое, с кислородом и водой не реагирует (и, следовательно, не ржавеет!), и прочее, и прочее…

К Генке учительница химии испытывала слабость и сказала только, что к заданию он отнёсся несерьёзно, а вообще в работе у него есть интересные и смелые мысли. Мне же она сказала… Впрочем, вот выдержки из моей тетради с пометками Надежды Фёдоровны.

«Кислород – самый распространённый элемент на Земле и вообще в природе(?). Самый активный газ(?). Не горит(?). Горение – это и есть соединение веществ с кислородом(?). Не горит и вода(?)».

И дальше в том же роде. Насчёт цифр (уж они-то точные) Надежда Фёдоровна ехидно заметила в примечании, что, поскольку я не привожу описания опытов, у неё нет уверенности, что эти данные получены мной самостоятельно. А когда я обиделся и сказал, что взял цифры из книг и что, кстати, все остальные сведения тоже, последовал краткий ответ: «Не списывай. Я предупреждала».

Но самое неприятное было впереди. Вздохнув, Надежда Фёдоровна сказала, что сейчас я не в состоянии понять даже свои ошибки и вообще, видимо, особых способностей к химии у меня нет. Ни теоретических, ни практических (незадолго до этого я разбил в лаборатории какую-то склянку, кажется ценную).

Самолюбие у меня, во всяком случае, было. Я смолчал, хотя говорить ученику такие вещи, по-моему, непедагогично. Однако и сносить обиды я не привык. На следующий день я взял в библиотеке учебник химии для институтов (автор – профессор Глинка) и записался в химический кружок Дома пионеров.

Не скажу, что этот учебник дался мне легко (хоть он и был рассчитан на студентов нехимических факультетов). Но уже через месяц Надежда Фёдоровна довольно хмуро заметила, что я делаю некоторые успехи. В конце второй четверти она вынуждена была поставить мне пять с плюсом – я отвечал на все вопросы и безошибочно писал самые сложные реакции. К концу года у меня была «твёрдая пятёрка» и прозвище «Профессор». Но это уже как-то потеряло значение – я увлёкся химией.

Почему химией? Не знаю. Может быть, виноваты сказки: меня с детства увлекали всякие маги, кудесники и колдуны. А для человека, желающего творить чудеса, химия – клад. Недаром в средние века без алхимии не обходился ни один мало-мальски уважающий себя волшебник.

Если же говорить серьёзно, вначале меня привлекли неожиданности. Их было множество. Безобидный с виду порошок оказывался взрывчатым веществом; чёрная, мрачного вида жидкость – сильнейшим лекарством. Каждый элемент, каждое вещество таили в себе открытия, на которые уже натолкнулись, и такие, что ещё впереди. Может быть, повезёт и мне…

Потом я узнал периодическую систему элементов. Выло такое чувство, словно в темноте вспыхнул вдруг яркий электрический свет. Я увидел, что во всём этом хаосе неожиданностей есть система. Поразительная система, которая позволяет, не зная вещества, заранее предсказать его поведение. И всё равно удивиться, когда предсказание сбудется, потому что чудо, которого ждёшь, не перестаёт быть чудом.

Нет, я не утратил веры в своё открытие. Но теперь я мечтал не случайно натолкнуться на него, а искать и найти.

И ещё одно, самое простое и, пожалуй, самое главное. Я стал разбираться в химии. А разбираться всегда интересно. Вот не понимать – это действительно скучно…

НУЖНО КАК ВОЗДУХ

Я не давал обещаний. Да Генка их и не требовал. Кажется, он был уверен, что такая задача, как поиски затонувших кораблей, не может не «завести» самого равнодушного человека.

Я «заводился» постепенно. Вначале над созданием подводного скафандра думал урывками: на скучной картине или в очереди за рыбой. Потом я и всё остальное делал урывками, потому что скафандр, прожорливый, как удав, буквально глотал, время.

Проблема рисовалась мне так. Нужно придумать аппарат, который дал бы возможность пройти под водой несколько километров, подняться на корабль, взять груз и вернуться. С учётом всяких случайностей на это должно уйти не меньше 8 – 10 часов.

Итак, аппарат с запасом кислорода на 10 часов работы. Я взял книги по дыханию и по водолазному делу. В состоянии покоя человек расходует в минуту примерно треть литра кислорода. Но при ходьбе (особенно под водой) потребность в кислороде сильно возрастает и может доходить до 3 литров в минуту. Значит, на 10 часов нужно 1800 литров.

В обычном баллоне, которым пользуются водолазы, запас кислорода 300 литров. Следовательно, для наших целей нужно не меньше шести баллонов. Каждый такой баллон весит 5 килограммов. Итого – 30 килограммов. Много!

И это ещё не всё. На земле мы выдыхаем воздух в атмосферу. А под водой? Конечно, можно выдыхать в воду (так, кстати, делается в современных аквалангах). Но тогда кислород будет использоваться не полностью: большая его часть будет уходить при выдохе. И, значит, придётся брать с собой не шесть, а сто пятьдесят баллонов общим весом 3 /4 тонны! Это уже фантастика…

К счастью, есть другой путь. Кислород, «отработанный» в организме, выдыхают не в атмосферу, а в специальный регенеративный патрон. Здесь отработанный воздух очищается от вредных примесей – углекислого газа, воды – и вновь поступает на дыхание.

Такая «замкнутая» система даёт возможность лучше использовать кислород. Однако химические вещества, которые поглощают углекислоту (обыкновенная известь), тоже ведь имеют вес. И не малый!

Если его учесть и прибавить ещё сам скафандр, то аппарат будет весить килограммов сорок пять. Носить, хотя бы и в воде, такую тяжесть 8 часов, пробираться с ней в затонувший корабль, вытаскивать груз… Нет, это не годится.

Почему баллоны такие тяжёлые? Ведь 300 литров кислорода весят немногим больше 400 граммов. Но – давление. Кислород в водолазных баллонах сжат под давлением в 150 атмосфер. Полтораста атмосфер – не шутка. При разрыве двух таких баллонов выделяется столько же энергии, как при взрыве 75-миллиметрового шрапнельного снаряда! Ясно, приходится изготавливать баллоны из толстой стали.

– А если махнуть рукой на атмосферы? – спрашивает Генка, когда я объясняю ему обстановку. – Понимаешь, взять под нормальным давлением. Тем более, где мы будем искать компрессор? А кислород мы запросто добудем в аптеке, из подушек.

Идея мне нравится. Всё-таки, что ни говори, у Генки светлая голова. Одно меня смущает – объём. 1800 литров – почти два кубических метра. Это же не баллон – дом! Как его тащить за собой?

– Зачем тащить? – возбуждённо говорит Генка. – Мы влезем внутрь, приспособим весла и поплывём. Представляешь, как в лодке…

Пока я медленно обдумываю новую, небывало смелую и оригинальную идею, Генкино лицо мрачнеет.

– Чепуха, – говорит он.

– Не понимаю.

– Получится подводная лодка, – объясняет он уныло, – только первобытная. Вроде тех, что строили в семнадцатом веке. Тоже мне изобретение!.. Надо думать!

Я думаю. Многие животные умеют дышать под водой. Есть такая личинка с хлыстообразным хвостом. На суше хвост короче тела. Но если бросить её в миску с водой, хвост, похожий на обрубок, превратится в изумительный механизм. Он будет вытягиваться, как перископ, пока не достигнет поверхности. Внутри «перископа» – канал, по которому насекомое втягивает воздух.

Жучок донация пользуется готовой кислородной «станцией». Стебли некоторых водяных растений имеют систему капиллярных сосудов, по которым воздух с поверхности, от листьев, проходит к корням. Жучок живёт среди корней водяных лилий. На конце его тела расположены тонкие полые шипы. Он вонзает эти шипы в капилляр и высасывает воздух, накопленный листьями лилии.

Водяной паук устраивает себе «воздушный колокол». Из собственного шелка он ткёт кокон вроде напёрстка и прикрепляет его ко дну. Вначале кокон наполнен водой. Но паук, поднимаясь на поверхность, захватывает волосками пузырьки воздуха. Достигнув своего кокона, он сталкивает пузырёк. Пузырёк попадает в кокон, вытесняя воду. Операция повторяется много раз, пока «колокол» не заполнится воздухом. Подводное жилище готово.

– Природа вряд ли поможет, – говорит Гена. – Человеку нужно слишком много кислорода. Попробуй химию.

Хорошо, попробуем химию.

ПЕРВЫЙ ШРАМ

Недавно один знакомый (человек, между прочим, немолодой) спросил меня: «Почему вы не пошли в магазин и не купили акваланг?» Я пожал плечами, но ответил вежливо: «А почему вы не купили телевизор в тридцатом году?» Больше он не задавал вопросов.

Думать над водолазным аппаратом мы начали в 1942, то есть 22 года назад. В то время аквалангов в магазинах не было. Их и вообще не было. Ни в нашей стране, ни за границей. Изобретатели акваланга – французы Жак-Ив Кусто и Эмиль Ганьян – начали свои работы в том же 1942 году…

И дело не только в этом. Акваланги – даже современные – для наших поисков совершенно не годились. В лучшем нынешнем акваланге «Подводник-1» на глубине 10 метров можно работать не больше 25 минут. Время, вполне достаточное для подводных прогулок и охоты, но никак не для поисков затонувших кораблей. Сделать акваланг мощнее трудно. «Подводник-1» весит вполне достаточно – больше 20 килограммов.

Впрочем, в 1942 году всё обстояло проще: аквалангов не было, водолазные скафандры не годились. Требовалось что-то принципиально новое. Генка, у которого было отличное чутьё на новое, считал, что помочь нам может только химия.

Кажется, нет ничего проще, как добыть кислород химическим путём. Почти все приходящие на ум вещества достаточно богаты кислородом. При желании его можно получить из воды и песка, из глины и азотной кислоты, из мела, классной доски и даже из ржавчины. Например, обычно считают, что в доменной печи выплавляют только чугун. В действительности из руды «выплавляют» и кислород. Если печь немного переоборудовать, она будет выдавать его вполне добросовестно. И кто знает, может, на ещё не открытой планете Альфа-Омега домну используют именно для этой цели…

К сожалению, искать затонувшие корабли, имея за плечами небольшую домну, затруднительно. Поэтому я сразу же отбросил все вещества, для разложения которых (и получения кислорода) нужны завод, цех или хотя бы лаборатория. Пришлось, например, отказаться от воды и песка. Жаль. Их не надо было бы тащить с собой: включи установку в любом месте и получай кислород. Конечно, когда-нибудь так будет. Но пока (ещё и сейчас) подходящей установки нет. Любое другое вещество, содержащее кислород, придётся нести на себе. Естественно, что следовало выбрать такое, в котором много кислорода и мало посторонних элементов, «балласта». С этой точки зрения малопригодна, скажем, широко применяемая в школьных опытах окись ртути. В ней много бесполезной ртути и очень мало (всего 7 процентов) нужного кислорода. Итак, к веществу, которое мы искали, предъявлялись два основных требования: оно должно быть богато кислородом и легко отдавать его «по первому требованию». Немного позднее мы обнаружили, что есть ещё третье, практическое – возможность достать. Но в то время мы были выше таких низменных и скучных соображений…

Я не люблю бертолетову соль. Мне трудно представить, что когда-то я её «открыл» и горячо рекомендовал Гене. Он не спорил. И в самом деле: если судить теоретически, бертолетова соль вполне годилась для наших целей. Кислорода в ней много: в 1 килограмме 275 литров. При нагревании она его легко отдаёт.

Слишком легко! Будь мы опытнее, это насторожило бы нас. Вещества, которые легко расстаются с кислородом, так же легко взрываются. Мы этого не знали, и потому у меня над бровью небольшой шрам.

Но шрам – мелочь. И что я пролежал три дня в больнице – тоже ерунда (лежат же с гриппом). Хуже всего были разговоры дома, в школе, в Доме пионеров. Пришлось дать торжественное обещание, что с бертолетовой солью я больше не буду работать. Я и не работал, хотя, говорят, нам просто не повезло – она взрывается совсем не так часто.

К другим веществам обещание не относилось. Мы рассудили, что ими можно заниматься, не нарушая слова. Тем более, что пока я лежал в больнице, Гена сделал открытие – обнаружил перекись натрия и тетраокись калия.

В молекуле обычного кислородного соединения – окиси – один атом кислорода. В перекиси их два. А в тетраокиси – четыре («тетра – по-гречески и значит „четыре“). Такое изобилие кислорода само по себе заслуживало внимания. Генка, однако, вычитал нечто гораздо более важное. Перекись и тетраокись отдают кислород, если действовать на них… водой и углекислым газом. То есть теми самыми продуктами, которые выделяются при дыхании!

Стоит подышать, скажем, на тетраокись, и пожалуйста, она отдаёт кислород. Специального регенеративного патрона не нужно: эти удивительные, как будто специально созданные для нас вещества не только вырабатывают кислород, но и поглощают продукты дыхания, очищая воздух. Гениально!

Вот тогда-то нам впервые пришлось столкнуться с третьим условием, практическим. Ни получить, ни купить, ни достать, ни раздобыть перекись натрия или тетраокись калия мы не смогли. Шла война, с реактивами было трудно.

Мы долго переживали неудачу. И зря, как я узнал позднее. Во-первых, сумей мы достать перекись и тетраокись, мы не сделали бы изобретения, потому что их применяли в дыхательных аппаратах ещё в 1904 году (вот что значит забыть поправку на ворон!). Во-вторых, мы не учли ещё одну старую истину: и на солнце бывают пятна.

В пероксидных аппаратах (так их называют) кислород выделяется неравномерно: то его слишком мало, то слишком много. Перекись и тетраокись взрываются, пожалуй, чаще, чем бертолетова соль.

Неизвестно, чем бы кончились наши опыты. Хорошо, если только вторым шрамом…

Всё идёт нормально. Мы ходим по земле, где сколько угодно воздуха, учимся в школе, получаем отметки – хорошие и не очень. А где-то там, километрах в сорока от Баку, мирно дремлют на дне пролива затонувшие корабли. И вот однажды…

Это было в середине июля. Беспощадно жарило солнце. Воздух напоминал парное молоко – густоё и теплоё. В такую погоду нужно держаться тени и ходить медленно, избегая лишних движений.

Но мне было не до того – я торопился к Гене. Должно быть, я немного увлёкся, потому что, встретив самого Генку на улице, попытался проскочить мимо.

– Что-нибудь случилось? – спросил Генка и как-то странно посмотрел на меня.

Нет, я не воскликнул: «Эврика!» Это было бы глупо. Генка шёл, кажется, ко мне, и глаза у него подозрительно блестели. Я сказал осторожно:

– Так, кое-что… А у тебя?

– Кое-какие соображения.

Я насторожился. Одна гениальная идея – хорошо. Две гениальные идеи одновременно – это слишком много. Начнутся споры, обсуждения, доказательства. Конечно, моя идея лучше и со временем пробьёт себе дорогу, но драгоценное время будет потеряно.

– Любопытно… – сказал я как можно небрежнее. – А что такое?

Я ожидал, что Генка начнёт изворачиваться. А он ответил прямо:

– Вода.

Я вздохнул с облегчением. Для моей идеи вода опасности не представляла: для её разложения нужна мощная электролитическая установка. Строить установку на дне? Явный абсурд.

– А у тебя?

По Генкиному лицу было видно: его очень интересует, что у меня. Но спросил он почти равнодушно.

– Перекись.

За этим простым ответом скрывалась хитрость.

– Перекись, – с нескрываемым удовольствием повторил Гена. Он явно хотел добавить: – «Только-то…»

Я улыбнулся: вот как ловят карасей на удочку! Он, конечно, решил, что я говорю о перекиси натрия.

– Подожди-ка! – Генка спохватился. – Это что за перекись?

– Водорода. – Отвечая, я смотрел в сторону. Краем глаза я наблюдал за ним. Но что это? Он усмехнулся! – Стоп! – сказал я решительно. – Так не честно. Какая вода?

Генка невинно посмотрел на меня:

– Окисленная.

ЧАША ТЕРПЕНИЯ

Окисленной водой её назвал профессор Тенар, впервые получивший перекись водорода в 1818 году. Название правильное. В молекуле воды один атом кислорода, в молекуле перекиси – их два. Поэтому вполне можно считать, что это вода, соединившаяся с кислородом, то есть окисленная вода.

Но и второе, более позднее и обычное теперь название – перекись водорода – тоже правильно. Если вода, Н2 О, – окись водорода, то окисленная вода, Н2 О2 , – его перекись.

Впрочем, все эти проблемы заинтересовали нас позднее. А в тот момент, стоя на самом солнцепёке, мы думали о другом. Совпадение потрясло нас. Один человек может ошибиться и потом убедить другого. Но когда два человека, совершенно независимо, приходят к одной мысли, да ещё в один день и час, – это кое-что значит…

Наполовину зажаренные, но полные бодрости, мы пошли в библиотеку и взялись за книги. К сожалению, книг по перекиси не было. Только небольшие главки в вузовских учебниках.

Мы жадно бегали глазами по страницам и лихорадочно обменивались впечатлениями. Сведения были такие, что хотелось кричать. В конце концов нам пришлось удалиться в коридор, и здесь мы по-настоящему оценили размеры счастья, которое нас озарило.

Сокровища ещё лежали на дне моря, но недалёк был день, когда их поднимут на поверхность. Ведь теперь человек получит не устаревшие скафандры со сжатым кислородом, а новые – с всесильной перекисью водорода!

Мы не уставали восхищаться. Перекись обладала всеми достоинствами и не имела, кажется, ни одного недостатка. Жидкость – она не нуждалась в толстых и тяжёлых баллонах, где приходится хранить газ. При нормальной температуре она не разлагалась. Для хранения перекиси вполне годилась обыкновенная алюминиевая кастрюля. И она, эта перекись, почти целиком состояла из кислорода.

В килограмме перекиси почти 950 граммов, или 660 литров, кислорода. Следовательно, чтобы получить нужные нам 1800 литров, потребуется совсем немного. Кастрюля с 3 килограммами перекиси – и дыши под водой 10 часов!

Я спохватился. Из двух атомов кислорода, входящих в молекулу перекиси, использовать можно только один. Окисленная вода, отдавая этот «лишний» кислород, превращается в обыкновенную воду. Вода же, как известно, за свой кислород держится крепко. Значит, не три килограмма, а шесть. Ничего, шесть – тоже вполне терпимо.

Где достать перекись, мы, конечно, знали. Тут совсем не требуется быть химиком. В дамской парикмахерской. Правда, меня там спросили, не хочу ли я стать блондином (Гена и так блондин), но охотно налили небольшой пузырёк. Для первого опыта достаточно.

Выделить из перекиси кислород весьма просто. Достаточно добавить в неё вещество, ускоряющее разложение, – катализатор. Катализаторов перекиси сколько угодно: почти все металлы, щёлочи, ферменты (например, содержащиеся в крови), обыкновенная пыль. Если верить книгам, особенно хорошо действуют платина и палладий. Скажем, 1 миллиграмм тонкоизмельчённой платины может разложить целое озеро окисленной воды.

К сожалению, платины у нас не было. Но и озера – тоже. Был небольшой пузырёк. Поэтому для опыта вполне годилась серебряная ложка, тем более что серебро, как писали в книгах, «превосходный катализатор».

Мы налили перекись в блюдце, осторожно коснулись её ложкой. Никакого впечатления. Опустили ложку. Из глубины на поверхность выскочил пузырёк газа, лопнул. За ним потянулись другие. Но как-то вяло, неохотно.

– Может, это не серебро? – усомнился Гена.

Я молча показал пробу.

– Катализатор лучше действует в тонкоизмельчённом состоянии, – отпарировал он.

Приводить ложку в тонкоизмельчённое состояние я отказался, дома это могло вызвать возражения. Зато у меня нашёлся другой сильный катализатор – перманганат калия («марганцовка»), и уже в порошке. Мы бросили несколько крупинок, пузырьки побежали быстрее. Но всё равно это никак не напоминало извержение кислородного вулкана, которого мы ожидали.

– По-моему, дело в концентрации, – сказал я. – Это не чистая перекись, раствор. И, наверное, слабый.

– Какая перекись? Самая обыкновенная, – удивился мастер в парикмахерской, – Раствор? Ясно, раствор. А вы что хотите, чистую? – Он расхохотался. – Другой не бывает. Точно не знаю. Процента три, думаю, наберётся.

Три процента! Я мгновенно произвёл несложную арифметическую операцию. Если чистой перекиси нужно 6 килограммов, то 3-процентного раствора в 33 раза больше. Почти 200 килограммов. В путешествие за сокровищами придётся захватить хорошую лошадь…

Из парикмахерской мы вышли одинаково мрачные – Гена считал не хуже меня. Впрочем, он быстро пришёл в себя.

– В аптеке должна быть пергидроль, – бодро сообщил он. – Концентрация вполне приличная – тридцать три процента. Конечно, придётся брать восемнадцать килограммов. Всё-таки не двести!

Достать пергидроль было труднее, но мы достали. И сразу почувствовали разницу. Крупинка перманганата – и перекись кипела. Я поднёс лучинку. Она мгновенно вспыхнула. Это был кислород – перекись превосходно разлагалась!

Даже слишком. И если затонувшие корабли всё ещё спокойно лежат на дне Каспийского моря, то виноват в атом беспокойный характер перекиси.

Очень скоро мы заметили, что она отлично разлагается и без перманганата. В состав стекла входит щёлочь. Эту щёлочь в совершенно ничтожных количествах «вымывает» вода. Попав в раствор, щёлочь становится катализатором. Через несколько дней окисленная вода в бутылке превращается в обыкновенную.

Перелить её в медную или чугунную посуду? Об этом не могло быть и речи: медь и железо – катализаторы. Лучше всего алюминиевая кастрюля, алюминий на перекись почти не действует.

Но только если он чистый. А попробуйте отмыть кастрюлю так, чтобы в ней не осталось следов ферментов, когда ферменты входят в состав пищи. Впрочем, это ещё полбеды. Перекись нужно охранять от пыли, грязи, света. Даже плюнуть на неё в сердцах нельзя. В слюне – ферменты. По-моему, злых взглядов она тоже не выдерживает. Но трудно смотреть ласково, когда прямо на глазах с таким трудом добытая перекись превращается в воду.

Мы нашли выход. Стали добавлять к перекиси специальные вещества. Одни из них являются врагами катализаторов, уничтожают их действие. Они так и называются – «антикатализаторы». Другие – стабилизаторы – замедляют разложение перекиси в десятки и сотни раз. Как и почему – не вполне ясно. Но замедляют – это точно.

Особенно понравились нам порошки от головной боли. Они у нас постоянно были с собой. Когда смотришь, как перекись разлагается, и ничего не можешь сделать, без асфена (аспирина с фенацетином) не обойтись. И вдруг выяснилось, что порошки обладают «двойным» действием: успокаивают не только голову, но и перекись! Это было гениальное открытие (к сожалению, не наше; о том, что аспирин и фенацетин хорошие стабилизаторы, мы узнали из книг).

Главную трудность как будто удалось преодолеть. В чистой, промытой кислотой алюминиевой кастрюле или в тёмной, зелёного стекла бутылке перекись не разлагалась. Мы смогли, наконец, перейти к настоящему делу – к конструированию водолазного аппарата нового типа.

Не скажу, что мы были специалистами в этой области. В частности, о таких необходимых конструктору предметах, как теоретическая механика, сопротивление материалов или детали машин, у нас были смутные представления. ОСТы и ГОСТы рисовались нам в тумане.

Но после укрощения перекиси мы верили в свои силы. Генка, который чертил лучше меня, был назначен главным конструктором. И мы приступили.

Как всё великое, наш первый аппарат был предельно прост. Два бачка – один над другим, соединённые трубкой с краником. В верхнем бачке отверстие с крышкой для заливки перекиси. От нижнего бачка отходила трубка для кислорода. Вот, собственно, и всё.

Аппарат должен был работать так. Человек открывает краник – порция перекиси стекает в нижний бачок. Там она попадает на серебряную сетку (катализатор) и разлагается. Выделившийся кислород по другой трубке (краник закрыт) идёт в дыхательный мешок и дальше – в маску. Выдох через регенеративный патрон.

Маску, дыхательный мешок и регенеративный патрон можно было оставить такими же и взять со старых водолазных скафандров – это упрощало дело.

По совести, некоторые элементы конструкции вызывали у нас сомнения. Постоянно открывать и закрывать краник не очень удобно. Не совсем ясно, что произойдёт, если человек в воде перевернётся и нижний бачок окажется сверху.

Решили этим пренебречь. Возня с краником, конечно, неудобство, но мелкое. А вниз головой можно и не становиться – не цирк.

Свернув чертежи «индустриальной» трубочкой, мы отправились по мастерским. И тут возникло препятствие, которого мы никак не ожидали. Мастера брались изготовить наш аппарат из любого материала, только не из алюминия. Ни паять, ни варить алюминий они не умели (вообще-то, ничего невозможного нет; но и сейчас трудно найти мастера, который возьмётся за алюминий).

После долгих и безуспешных переговоров мы сдались: заменили алюминий листовым железом. Через неделю, точно в договорённый срок, мы получили аппарат: два больших железных ящика, бурых от ржавчины. Один из этих ящиков до сих пор хранится у меня – в поисках затонувших кораблей он не участвовал.

И не мог участвовать – это показал первый же опыт. Перекись, залитая в верхний бачок, совсем не нуждалась в серебряной сетке. Она разлагалась немедленно и чрезвычайно бурно: железо и ржавчина – сильные катализаторы. Никакие порошки тут не помогали. Где им было справиться с такой массой катализатора! До взрыва, правда, не доходило: мы опасались завинчивать крышку…

Мы снова обошли все мастерские города. Безрезультатно. Паять и варить алюминий по-прежнему никто не брался. Вести же поиски затонувших кораблей, имея при себе алюминиевую кастрюлю с перекисью, было невозможно. Пришлось признать, что наших сил недостаточно, нужна помощь.

В ноябре 1943 года я составил описание аппарата, Гена тщательно вычертил все узлы, и проект отправился в Москву – в Отдел изобретений морского флота.

С этого дня мы жили почтой. И не столько обычными письмами, сколько телеграммами. Мы были уверены, что не сегодня-завтра придёт вызов. Что-нибудь вроде: «Поздравляем победой. Немедленно вылетайте. Создан специальный институт вашим руководством».

Телеграмм, однако, не было. Писем тоже. Мы посылали запросы: один, другой… Наконец, уже в начале 1944 года, ответ пришёл. Короткая, отпечатанная на машинке бумажка. Сухое перечисление недостатков: отсутствие автоматической регулировки, невозможность работать в перевёрнутом положении, и так далее. Но больше всего досталось перекиси: она-де дорога, чрезвычайно неустойчива, взрыво – и пожароопасна.

Тут можно было спорить. Но в конце приводился расчёт. Обычный баллон, в котором 300 литров кислорода, весит 5 килограммов. Для получения того же количества газа нужно 3 килограмма 33-процентной перекиси. Вес аппарата (двух бачков) для хранения и разложения перекиси – не менее 1, 5 – 2 килограммов. Так что выигрыша в весе предложение авторов не даёт. И, следовательно, интереса не представляет. А потому предложение отклоняется.

Шло время. Мы кончили школу, поступили в Индустриальный институт. На один и тот же факультет. На механический. Химию мы и так знали неплохо. А конструированию нужно было учиться.

Нет, мы не забыли скафандр. Мы думали о нём постоянно. Но спорить против расчёта было невозможно. Перекись 33-процентной концентрации не имеет преимуществ перед сжатым кислородом.

В начале 1947 года Гена встретил в журнале упоминание о 50-процентной перекиси. Потом я нашёл заметку о 70-процентной. И, наконец, появилась статья, где чёрным по белому было написано, что немцы к концу войны использовали перекись водорода концентрации 80 процентов.

Уже сами по себе сообщения заслуживали всяческого внимания. Но ещё больше заинтересовал нас тон, которым теперь писали о перекиси. Тон был явно таинственный. Авторы прозрачно намекали, что о применении окисленной воды им известно такое… Короче, только совсем уж бесчувственный человек мог остаться спокойным, когда перекись – наша перекись! – из безобидной «парикмахерской» жидкости превращалась в «стратегическое сырьё»…

Эти статьи были последней каплей. Не очень глубокая чаша нашего терпения переполнилась. Мы решили действовать.

Глава 2

«НЕЧЕГО ВОСПИТЫВАТЬ БЕЗДЕЛЬНИКОВ!»

СВЕТ И ТЕНЬ

Мы смело прошли мимо часового, но перед простой, обитой клеёнкой дверью остановились в нерешительности. В коридоре было полутёмно, и всё равно надпись на медной дощечке выделялась отчётливо: «Отдел изобретений».

Не знаю, о чём думал Гена. В моём сознании почему-то мелькнули старинный велосипед с огромным передним колесом, деревянный станок времён Петра Первого, загадочного вида сооружение – должно быть, машина времени.

За дверью было тихо. Я слегка подтолкнул Гену плечом. Он не ответил. Не отрываясь, читал надпись – будто хотел запомнить каждую букву.

Я услышал шаги. Кто-то из дальнего конца коридора шёл в нашу сторону. Сейчас он подойдёт и увидит нас, с глупым видом торчащих у двери… Я рванул ручку.

Яркий свет. Две комнаты, разделённые стеклянной перегородкой, целиком заполнены солнцем. Люди, столы, чертежи на стенах – всё терялось в этом ослепительном царстве света.

– Здравствуйте, – услышал я. – Не правда ли, именно так вы хотели начать?

– Да, – машинально ответил я.

– Значит, я угадал.

Вокруг засмеялись – меня разыгрывали. Но обидеться я не успел. Человек в строгом офицерском кителе поднялся из-за стола.

– Изобретатели? Рад познакомиться. – Теперь он говорил серьёзно. – Данил Данилович Глебов. Проходите к начальнику. Прямо туда, за перегородку.

По пути я успел заметить седого, важного человека в очках (техник-конструктор Коваленко, как я узнал позднее) и двух девушек.

Начальник встретил нас так, словно пришли старые и добрые друзья, которых он заждался.

– Принесли? – спросил он радостно и, только услышав: «Да», пожал нам руки.

С тех пор я видел многих работников отделов изобретений. Среди них были, конечно, разные люди. Некоторые, например, избегали беспокойства; предпочитали изобретения простые и ясные, авторов – тихих и покладистых.

Сергей Петрович Смолин просто не мог жить спокойно. Он любил изобретения «нахальные» (это его слово), которые отрицали, ломали, ниспровергали нечто вроде бы бесспорное, вечное. Любил авторов весёлых, ершистых, уверенных в себе, готовых воевать за изобретение с любыми авторитетами. «Нахальные» изобретения обычно вызывали бурю страстей, потому что за машинами стоят люди. Сергей Петрович, старый капитан, любил бури.

Маленький, полный, стремительный, он весь сиял: белоснежная улыбка, белоснежный китель, золотые шевроны капитана дальнего плавания.

– Замечательно! – восклицал он, энергично двигая стулья и усаживая нас. – Замечательно, – повторил он, и мы почувствовали, какой это в самом деле необыкновенный момент. Люди пришли в Отдел со своим первым (может быть, великим – кто знает?) изобретением…

– Данил Данилович! – крикнул он.

Вошёл майор артиллерии, взял стул и, ничего не спрашивая, сел к столу.

– Смотрим, – бросил Смолин.

Теперь он вовсе не был похож на этакого доброго дядюшку-весельчака. За столом сидел начальник Отдела изобретений.

Для этой встречи мы мобилизовали весь запас идей. Водолазный скафандр был представлен в трёх вариантах: на бертолетовой соли (поскольку, если верить книгам, она взрывается редко), на перекиси натрия и на перекиси водорода.

– Легководолазный скафандр, – определил Смолин, бегло просмотрев первое описание. – Источник кислорода – бертолетова соль (Данил Данилович поднял брови). Представляет несомненный интерес (у меня ёкнуло сердце)… для моей бабушки…

Мы с Геной ошалело смотрели друг на друга.

– … Скафандр (теперь я слышал лишь отдельные слова)… натрия… интерес… бабушки…

– Скафандр… водорода… перевернётся?.. подумать…

– За конструкцию – единица с минусом, – определил Данил Данилович. – На уровне детского сада.

– Конструкцию можно изменить. Ты скажи: перевернётся?

– Надо подумать.

– Главное, с бабушкой всё в порядке.

Я чувствовал, что не выдержу и начну ругаться. Но меня опередил Гена.

– Может быть, вы будете настолько любезны, что скажете, при чём тут ваша бабушка? Кто и куда опрокинется?

Когда он говорит так вежливо, лучше с ним не связываться.

– Объясним, – весело согласился Смолин. – И докажем. Мы всё объясняем и доказываем. Верно, Данил Данилович?

– Разумеется, – буркнул тот. – Хотя не все и не всё понимают.

Скоро мы убедились, что «бабушка» капитана имеет к изобретениям прямое отношение. Проекты, которые представляли интерес для неё, не представляли интереса для Комитета по делам изобретений: в них не было ничего нового. Обычно новизну проверяют в специальных библиотеках, где собраны миллионы старых патентов. Однако у Смолина была поразительная память! Он помнил не только многие патенты, но даже их номера. Когда он вспоминал «бабушку», спорить с ним не имело смысла. Я не знаю ни одного случая, чтобы он ошибся.

Другим его любимым выражением было: «Опрокинется. Так он определял предложения нереальные, ошибочные и вообще плохие. При этом совершенно не имело значения, может ли предлагаемая вещь действительно „опрокинуться“. Например, как-то он убеждал связиста, что его новая азбука (вместо морзянки) „наверняка опрокинется“.

Смолин не был инженером и не всё мог доказать. Однако он обладал опытом и редким техническим чутьём. А умением доказывать в совершенстве владел Данил Данилович Глебов. Слушать его было истинным наслаждением. Он говорит, очень вежливо, всегда был готов помочь человеку недостаточно подготовленному, но всезнайства и полузнания не терпел.

– В семейный архив, – оказал Смолин, возвращая нам два предложения.

Почему-то меня это очень обидело, и едва мы вышли, я изорвал бумаги. До сих пор жалею: интересно было бы посмотреть и вспомнить.

– Посылали? – спросил он, положив руку на последнюю нашу надежду – предложение с перекисью водорода.

Я взглянул на Гену, он чуть наклонил голову. Тогда я достал из внутреннего кармана старый ответ. Смолин взглянул и рассмеялся:

– Забавно! Давно не перечитывали?

Я сказал, что давно. С сорок четвёртого года. Зачем перечитывать, когда мы знали ответ наизусть?

– А подпись? Вот чудаки…

Не выпуская бумагу из рук, он показал мне подпись. Я прочёл: «Начальник отдела С. Смолин».

– Будут резать, – предположил Данил Данилович. – Изобретатели – народ кровожадный. Сам изобретатель, знаю.

Я сказал, что не будем. За давностью времени. Сказал и испугался: вдруг обидятся? Но нет.

– Кстати, сам я этим делом не занимался, – заметил Смолин. – Подписал как начальник отдела.

– Не читая? – поинтересовался Данил Данилович.

– Отчего же, читал. По-моему, убедительно. Авторы во всяком случае не возражали.

В то время авторы и не знали, что изобретатель имеет право возражать. Но сейчас это не имело значения. Мы принесли с собой журнал со статьёй о 80-процентной перекиси. Это было сильнее возражений.

Смолин пробежал глазами статью, отложил в сторону.

– Прикинем. Вес уменьшится раза в два – два с половиной. Габариты – раза в полтора. Можно будет обойтись без компрессоров. Пожалуй, стоящее дело. Теперь по твоей части, Данил Данилович. Глянь, можно сделать приличную конструкцию на перекиси. Без этой… – он поморщился, – кустарщины?

Глебов подумал, взялся за карандаш. Остановился, спросил коротко:

– Институт? Факультет? Курс?

Отложил карандаш в сторону.

– Нечего воспитывать бездельников! Студенты третьего курса механического факультета должны уметь проектировать. Когда нужно будет ругать очередную конструкцию, зовите меня. Договорились? – Он встал.

– Погоди, – остановил Смолин. – Конструкцию мы в конце концов отработаем, дело поправимое. Важно другое – перекись. Откуда её брать?

Мы молчали – это был самый острый вопрос. Пять лет назад все казалось ясным: перекись получают в парикмахерской или в аптеке. Но теперь ответить так можно было лишь в шутку. Чтобы предложенный нами аппарат стал широко применяться в водолазном деле, нужны десятки, даже сотни тонн перекиси. И не 33-процентной пергидроли, которую продают в аптеках, а настоящей, 80 – 90-процентной перекиси.

– Может, для опытов сойдёт пергидроль? – неуверенно спросил я.

– На первый случай, пожалуй, – кивнул Смолин. – Но этими опытами мы никого ни в чём не убедим. Эксперты, а это народ ехидный, сейчас же спросят: «Что, собственно, вы хотите доказать? Что перекись разлагается? Или что при этом выделяется кислород? Ах, какое открытие! Нет, вы нам покажите, что 80-процентную перекись можно хранить, что с ней безопасно работать…» Вот ведь они, черти, что скажут.

– Но разве нельзя достать восьмидесятипроцентную? – Гена показал на журнал.

Смолин быстро взглянул на него, хмыкнул.

– А вам известно, где эту перекись применяют?

Мы честно сказали, что нет. В статье об этом говорилось глухо. Сергей Петрович подумал, махнул рукой.

– Ладно. Особого секрета тут нет. Перекись такой концентрации немцы использовали в военных самолётах, в ракетах типа «Фау», в подводных лодках. К концу войны они постарались уничтожить все материалы. Ясно?

– А у нас в стране?

– Не знаю, – усмехнулся Смолин. Встал, прошёлся по комнате. – Допустим, немного мы достанем. Но ведь дело не в этом. Верьте моему опыту: всё упрётся в перекись. Будет перекись – будет скафандр, нет – значит, нет… А предложение в Комитет мы пошлём. Отчего же не послать? И авторского свидетельства, наверное, добьёмся. Кто знает, что будет лет через десять?

Это уже слова утешения. Он по-прежнему говорит энергично, уверенно. Однако я чувствую: внутренне он погас. Предложение, которое через десять лет, да и то, может быть… Нет, это его не интересует.

Надо что-то возразить.

– Конечно, перекись очень важна, – мямлю я. – Мы много думали…

Он вежливо слушает, безразлично кивает. Данил Данилович снова встал, собирается уходить. Конечно, у него есть дела поважнее наших. Сейчас мы попрощаемся. С изобретательством, с этим Отделом, с людьми. Всё. И вдруг…

– Недавно мы разработали новый способ получения перекиси. Высококонцентрированной.

Смолин вскидывается, как на пружинах. Данил Данилович, наоборот, садится, готовясь слушать. Вижу бешеные глаза Гены. Но уже поздно: эти дикие слова сказал я.

– Предложение с собой? – спрашивает Смолин.

– Нет, оно ещё не совсем… – тяну я, – описано…

– Когда?

– Через три… через пять (Смолин вскидывает брови). Да-да, через три дня.

– Хорошо, жду. – Он перелистывает календарь и красным карандашом отчёркивает дату: 10 октября 1947 года.

Мы прощаемся. Я долго жму твёрдую капитанскую руку. Теперь точно – эта встреча первая и последняя. Больше мы сюда не придём.

Широкое асфальтированное шоссе медленно ползёт вниз. Из нагорной части, где лежит порт, мы спускаемся в город. Идём медленно. Обгоняя нас, навстречу машинам мчатся жёлтые листья…

Я упорно смотрю под ноги. И всё равно вижу лицо Гены. Неприятное лицо.

– Мог хотя бы посоветоваться, – бросает он. Голос у него хрустящий, ломкий, то ли от обиды, то ли от злости.

Что за чепуху он говорит? Когда было советоваться, если всё решали секунды. Да и для меня самого это было неожиданно. Сорвалось с языка, и всё. Уж очень не хотелось мне навсегда прощаться с капитаном, с Данил Даниловичем. Даже с девушками.

Спрашиваю:

– О чём ты говоришь?

– Я говорю о том (почему-то вспоминаю: в грамматике такой ответ называется полным), что ты мог бы предупредить меня…

– Но о чём?

– О том, что ты разработал способ получения…

– Ты ошалел! Ничего я не разработал.

– А как?!

– А так. Нет, и всё.

– Но ведь через три дня…

– Мы просто не придём.

– Подожди, я не понимаю. Значит, у тебя ничего нет? И ты просто сказал… то есть соврал?

– Да, если тебе угодно, соврал.

– Но ведь ты сумасшедший! – с искренним ужасом воскликнул Гена.

– Хорошо, сумасшедший.

Он посмотрел на меня, однако больше ничего не сказал. Всю дорогу шёл, покачивая головой и что-то бормоча про себя. Он разозлился не так сильно, как я ожидал. Похоже, ему было бы обиднее, если бы я действительно изобрёл этот способ и скрыл от него.

– Так не годится, – решительно объявил Гена у самого моего дома.

– Конечно. А что делать?

– Надо завтра же пойти и признаться или…

Об этом даже подумать было страшно! Я мгновенно ухватился за «или».

– Или?..

Гена сказал просто:

– За три дня изобрести новый способ.

… С трудом вспоминаю эти дни, они прошли как в кошмаре. Столик в Публичной библиотеке, сплошь заваленный книгами. Лестница, где мы обменивались идеями (каждый, кто занимался в старом здании бакинской «Публички», знает эту лестницу). Стрелки часов, стремительно бегущие по кругу. Пожалуй, только это и осталось.

Зато всё, что мы узнали о перекиси водорода, запомнилось на всю жизнь. Если разбудить меня ночью, я встану и буду два, три или пять часов говорить о перекиси. Впрочем, она стоит того.

ОТКРЫТИЕ ПРОФЕССОРА ТЕНАРА

В морозный декабрьский день 1818 года профессор Луи Жак Тенар вошёл в аудиторию Парижского университета.

Студенты любили профессора. Он был доступен и прост. И от него всегда можно было ждать неожиданностей. Он уважал учебники и обязательно извинялся, когда их приходилось поправлять. «О да, это правильно, – говорил он. – Но, к моему сожалению, это устарело. О нет, автор тут ни при чём. Он не мог знать. Понимаете ли, только вчера…»

Аудитория понимала. Она понимала, что вчера этот тихий и добрый человек с круглым лицом и умными ироническими глазами перечеркнул одну из глав химии и начал писать другую.

Но в этот день было иначе. Рассеянно кивнув головой, профессор быстро прошёл к длинному демонстрационному столу и коротко бросил что-то препаратору, старику Лешо. Поднялся на кафедру, обвёл взглядом студентов и сказал коротко:

– Когда с передней мачты фрегата матрос кричит:

«Земля!» – и капитан в подзорную трубу впервые

видит неизвестный берег, это великий момент в жизни моряка. Но разве не столь же велик момент, когда на дно колбы сочится по каплям новое, доселе неведомое вещество… А теперь пусть каждый из вас будет соавтором открытия!

Профессор сбежал с кафедры и нетерпеливо окликнул Лешо. Шаркая истоптанными башмаками, препаратор внёс прибор.

– Химия любит простоту, – продолжал Тенар. – Запомните это, господа. Здесь только два стеклянных сосуда: внешний и внутренний. Между ними – снег. Новое вещество любит холод. Его право… Во внутренний сосуд налита разбавленная серная кислота. Сейчас она почти такая же холодная, как снег. Что произойдёт, если я брошу в кислоту щепотку этого жёлтого порошка – окиси бария?..

– Вы правы, Марсель. Серная кислота и окись

бария дадут обычную воду и белый осадок – сернокислый барий. Это всем известно. Однако внимание! Мы приближаемся к неизвестным берегам, и пусть кто-нибудь заберётся на мачту, чтобы кричать: «Земля!» Итак, я бросаю в кислоту не окись, а перекись бария – вещество, которое получается при сжигании бария в избытке кислорода.

В аудитории было тихо. Тяжело дышал простуженный Лешо. Помешивая стеклянной палочкой кислоту, Тенар медленно, по крупинке, сыпал в сосуд перекись бария.

– Осадок, известный вам сернокислый барий, мы отфильтруем, – комментировал профессор. – Полученное же вещество перельём в эту колбу…

– Вы говорите – вода, Жан? Действительно, похожа. Однако это странная вода. Я бросаю в неё кусочек обыкновенной ржавчины (Лешо, лучину!), и смотрите, как вспыхивает едва тлеющий огонёк. Вода, которая поддерживает горение! Это особенная вода. В ней вдвое больше кислорода, чем в обычной. Вода – окись водорода, а жидкость – его перекись. Но мне нравится другое название – «окисленная вода». Оно ведь тоже справедливо. Вы не возражаете? Очень хорошо. Тогда по праву первооткрывателей мы дадим ей это название… Когда моряк открывает неизвестную землю, он верит: пройдут годы, на его земле вырастут города, будут проложены дороги. Химику труднее угадать судьбу открытия. Что ждёт новое вещество через столетие? Может быть, широкая известность или полное забвение – за ненадобностью…

Аудитория зашумела. Тенар поднял руку, сказал мягко:

– Не надо волноваться, господа. Я тоже верю в великое будущее новой воды. Она богата кислородом. И самое главное, щедра: она легко расстаётся с богатством. Земледелие и ремёсла, медицина и мануфактура… Впрочем, не будем гадать. Сейчас она умещается в колбе, а завтра… – кто знает! Поздравляю вас, господа!

Профессор Тенар медленно сошёл с кафедры.

ВСЮДУ И НИГДЕ

Удивительно сложилась судьба окисленной воды. Её изучали, пожалуй, больше, чем любое другое вещество. А знали о ней меньше, чем о таких редких элементах, как ксенон или таллий. Перекисью занимались выдающиеся химики всех стран. У нас в России – Алексей Николаевич Бах и Дмитрий Иванович Менделеев, Дмитрий Петрович Павлов, Пётр Григорьевич Меликов, Василий Максимович Семёнов… Особенно много для изучения перекиси сделал Лев Владимирович Писаржевский. С его трудов начинали знакомство с окисленной водой учёные Петербурга и Парижа, Берлина и Мадрида.

Перекись водорода трудно раскрывала секреты. Очень долго химики умели получать только слабые и всегда загрязнённые водные растворы. В 1860 году известный учёный Вельцин с горечью писал: «Кажется, что вообще после Тенара ни один химик не работал с чистым веществом…»

И это действительно так. Перекись водорода, полученная при реакции между перекисью бария и серной кислотой (а по-другому получать её не умели), имеет низкую (3 – 5 процентов) концентрацию и содержит много примесей. Именно поэтому она быстро разлагается.

Никому не удавалось заморозить её или получить в виде пара. Капризная вода профессора Тенара пряталась в растворе, и никакими силами нельзя было её оттуда извлечь. Но химики – упорный народ. Они решили: если трудно приготовить концентрированную перекись, может быть, её легче найти в природе?

Нашли. В самых обычных и неожиданных местах: в соках растений, в листьях табака, в клёне, во влажной человеческой коже.

В 1874 году немецкий химик Шене провёл специальные исследования под Москвой. Оказалось, что каждый литр воды грозового дождя или воды, полученной из снега, содержит 0, 004 миллиграмма перекиси.

Мало?

Московская область занимает площадь около 50 тысяч квадратных километров, а среднее количество годовых осадков составляет 586 миллиметров. Это значит, что за год на территорию области выпадает 120 тонн чистой перекиси водорода!

И, однако, никто и никогда не получал перекись водорода из снега или дождевой воды. В старых книгах по химии писали: «Она всюду и нигде». Всюду – в тумане, в дождевой воде, в снеге, в растениях и животных. И нигде, так как ничтожные концентрации не позволяют выделить перекись в сколько-нибудь заметных количествах.

Только в последние десятилетия химикам удалось создать промышленные способы получения концентрированной перекиси водорода.

Во-первых, они усовершенствовали старый способ Тенара: вместо перекиси бария стали применять перекись натрия, вместо серной кислоты – фосфорную или соляную.

Во-вторых – и это главное, – они нашли новый, электрохимический путь. Для получения окисленной воды используют серную кислоту. С помощью электрического тока её «усложняют», превращая в так называемую надсерную. Из неё выделяют перекись, а остаток – серная кислота – снова идёт на электролиз. Таким образом, расходуется только вода и электрическая энергия. Серная кислота совершает круговорот и не теряется. Поэтому процесс перекиси является круговым.

Я говорю об этом пути коротко. Подробности, если захотите, сможете прочесть в книгах. Нас этот способ интересовал мало. Он широко применялся, был хорошо известен, и смешно было надеяться усовершенствовать его за три дня.

ТРИ ДНЯ

Нас интересовали «теоретические» способы, то есть такие, которые по тем или иным причинам не получили практического применения. Ими никто особенно не занимался, и тут можно было рассчитывать на счастливую идею.

Любопытно, что большинство этих способов прямо вытекает из двух названий Н2 О2 : перекись водорода и окисленная вода. Перекись водорода – нужно взять водород и окислить его, соединить с кислородом. Окисленная вода? Значит, необходимо окислить воду.

К сожалению, есть небольшое «но». Ни водород, ни вода в нормальных условиях не окисляются. Об этом, кстати, легко догадаться. Будь по-другому, вода в реках, морях и океанах давно превратилась бы в перекись водорода.

Водород вступает в реакцию с кислородом при температуре 3000 градусов. Образуется… нет, не вода, перекись водорода. Образуется и мгновенно распадается на воду и кислород, ибо при такой температуре она существовать не может.

Снизить температуру? Тогда перекись не будет разлагаться. Однако и образовываться она тоже не будет. Заколдованный круг.

Много часов мы метались в этом кругу. Потом обнаружили, что существуют всё-таки способы вырваться из него. Скажем, с помощью тихого (или, наоборот, очень сильного) электрического разряда удавалось заставить водород реагировать с кислородом при низкой температуре. Кое-какие результаты получались и при действии ультрафиолетовых лучей, ультразвуков.

Но все эти способы требовали лаборатории, сложного оборудования да и специальных знаний (не говоря уже о времени). Ничего этого у нас не было. Если что-то могло нас спасти, то лишь идея, относящаяся к химии.

И вот идея пришла. Я думаю, она пришла потому, что другого выхода у неё (и у нас) не было.

В учебнике, который был предназначен «для углублённого изучения химии специалистами-химиками», мы нашли упоминание об интересном свойстве палладия.

Палладий – металл, расположенный в периодической системе рядом с платиной, способен, как губка, поглощать водород. 1 кубический сантиметр палладия «впитывает» сотни кубических сантиметров водорода и, конечно, тоже разбухает, как губка.

Уже само по себе это интересно. Однако водород, возвращённый палладием, обладает особыми качествами. Если его пропустить через воду, он вступает в реакцию с растворённым в ней кислородом. В растворе удаётся обнаружить следы перекиси водорода.

Перекись водорода – это хорошо. Вот только следы… Сначала мы решили, что очень плохо: кому нужны «следы»? Однако, поразмыслив, пришли к выводу, что и это хорошо. Ведь если бы перекись получалась в больших количествах, способ был бы давно известен и применялся, и никакого изобретения не было бы…

Мы решили коренным образом усовершенствовать способ, из теоретического превратить его в практический.

Не знаю, как нам это удалось. Наверное, помогло обстоятельство, которое часто помогает изобретателям, – необходимость. Необходимо было прыгнуть выше собственной головы. И мы прыгнули – ничего другого не осталось.

Мы начали с «почему».

Почему водород после пребывания в палладии соединяется с кислородом уже при нормальной температуре? Очевидно, там, в глубине металла, происходят процессы, которые «возбуждают» водород, делают его гораздо более активным. Эта внутренняя энергия заменяет ему высокую температуру.

Но почему тогда удаётся обнаружить лишь «следы» перекиси? Объяснение, которое мы нашли в книгах, казалось убедительным. Палладий «двуличен». Как «возбудитель» водорода он помогает образованию перекиси. Как катализатор (и сильный) он этому мешает, разлагая перекись, которую сам же создал…

Мы пришли в уныние. Глупо было надеяться, что в течение трёх дней удастся преодолеть «двойственность» палладия или найти ему замену. И тут Гена предложил:

– Давай посчитаем.

В реакции получения перекиси участвуют двое – водород и кислород. Водорода вполне достаточно – палладий поглощает сотни литров. А кислорода? Без особого энтузиазма я взял карандаш.

В литре воды при нормальном давлении и температуре 20 градусов растворяется 30 кубических сантиметров кислорода. Литр кислорода весит 1, 43 грамма. Значит, в литре воды растворено 0, 04 грамма кислорода. Из этого количества можно получить… 0, 042 грамма перекиси.

Сорок две тысячных грамма на килограмм воды! Мало. Если перекись вовсе не будет разлагаться, всё равно в растворе удастся обнаружить не больше, чем её следы. Откуда же возьмётся перекись, когда нет кислорода…

– Убрать воду. Пропускать кислород прямо в палладий, – предлагаю я.

Гена пожимает плечами. «Убрать» воду нельзя. Образование перекиси из элементов идёт с выделением тепла. Температура резко повысится. Перекись начнёт сама себя разлагать…

Потому реакцию и ведут в воде. Выделяющееся тепло тратится на её нагревание, температура растёт медленно. Вода играет роль «теплового буфера». Нет, убрать воду нельзя…

– Но заменить… заменить можно? – кричу я.

Взгляд библиотекаря отправляет нас на лестницу.

– Чем заменить? – спрашивает Гена.

– Не знаю. Чем-нибудь таким, что лучше растворяет кислород.

– И что не растворяет перекись! – восклицает Гена.

Я смотрю на него. Просто и гениально. При других способах вначале получают перекись низкой концентрации, а потом долго и мучительно «очищают» её от воды. Выпаривать её из раствора в обычных условиях нельзя – перекись разложится. Нужны вакуумные установки, сложное и дорогое оборудование.

Если же мы возьмём жидкость, в которой перекись не растворяется, мы получим её в чистом виде. То есть решим задачу, которую никому прежде не удалось решить.

Лихорадочно листаем справочники. Одни жидкости превосходно растворяют кислород. К сожалению, ещё лучше они растворяют перекись. Другие перекись не растворяют, но и кислород растворяется в них плохо.

Наконец – эврика! – петролейный эфир. Он растворяет кислород в несколько раз лучше, чем вода, а с перекисью абсолютно нерастворим.

Достать петролейный (то есть «нефтяной») эфир нетрудно. Это ведь, в сущности, бензин. Только бензин авиационный, самого лучшего качества.

Времени мало, так что мы сразу берёмся за дело. Гена набрасывает эскиз установки, я составляю описание. Попутно мы обнаруживаем в петролейном эфире всё новые достоинства.

Он лёгкий, гораздо легче воды. А перекись в полтора раза тяжелее. Значит, разделить их очень просто. Петролейный эфир, как масло, будет плавать сверху.

Самая сложная задача – перехитрить палладий, уберечь полученную перекись от его каталитического действия. Долго думаем над ней, вдруг нас «осеняет». Петролейный эфир сам решит задачу. Стоит перекиси образоваться, как она – разница в весе! – сразу же «утонет» в петролейном эфире, «провалится» на дно. И будет недосягаема для палладия. Нужно открыть нижний кран и…

Через три дня, точно в установленный срок, мы кладём на стол Смолину описание и чертежи.

– Данил Данилович! – кричит Смолин… Бабушка? С ней все в порядке… И, пожалуй, не опрокинется… А что, возьмёт и не опрокинется!..

ЭКСПЕРИМЕНТ

Всё готово, но мы возимся: двигаем колбы, проверяем краны – боимся начать. Данил Данилович, Смолин и двое приглашённых – хмурого вида химики – ждут в соседней комнате. Сначала они были здесь, и у нас ничего не получалось. Я никак не мог поймать пинцетом миллиграммовую гирьку. Гена ломал пробирки. Выручил Данил Данилович.

– Они молодые и вежливые, они никого не хотят обидеть, – заметил он. – Будь они старше и грубее, они бы сказали деликатно: «Проваливайте». И я бы лично на них не обиделся.

Зашипел газ. Гена закрыл краник. Проверять больше нечего.

– Начнём, – сказал я.

– Начнём, – эхом откликнулся Гена.

Комиссия вошла в лабораторию. Химики тщательно осмотрели установку. Сделали записи. Смолин подмигнул мне и кивнул. Я открыл, кран…

С тех пор прошло шестнадцать лет. Сейчас об этом опыте я думаю с ужасом. Первый эксперимент не бывает успешным. Он не бывает и полууспешным. Как правило, он кончается неудачей. Это естественно и закономерно: в первом опыте трудно учесть всё.

В данном случае положение осложнялось ещё и тем, что палладия мы не достали. Пришлось заменить его соединением хрома (мы его называли «эрзац-палладий»), о котором в книге было сказано, что оно «энергично поглощает водород и, по-видимому, переводит его в активное, вероятно атомарное, состояние». Нужно было обладать редкой самоуверенностью (верный признак недостатка знаний), чтобы рискнуть ставить опыт, опираясь на столь шаткие ступени, как «по-видимому» и «вероятно»…

Собранная нами установка отличалась крайней простотой. Стеклянная ёмкость – бывший аквариум. Внутри аквариума – металлическая сетка, на которую засыпан особым образом обработанный «эрзац-палладий». Снизу к сетке подведена резиновая трубка для подачи водорода. Аквариум заполнен бензином – единственный «реактив», имевшийся у нас в неограниченном количестве.

Водород получался обычным способом – действием железа (опилок) на серную кислоту. Перед началом опыта – в течение получаса – через бензин продувался кислород (довольно рискованная операция, к счастью окончившаяся благополучно). Наконец, чтобы обеспечить сохранность перекиси, мы засыпали в аквариум десять порошков от головной боли.

Предполагалось, что установка будет действовать так. «Эрзац-палладий» поглотит какую-то часть проходящего сквозь него водорода. Затем, под давлением следующих порций газа, он начнёт его отдавать. Но уже в атомарном состоянии. Атомарный водород соединится с кислородом, растворённым в бензине. Полученная перекись опустится на дно. Обнаружить её будет легко. По цвету. Перекись внешне похожа на воду. А бензин, как известно, не похож.

Минут через сорок в нижней части аквариума появилась тонкая белая полоска жидкости. Она явно отличалась от бензина и сильно напоминала воду. Теперь вопрос был в том, виновато ли только сходство или на дне аквариума настоящая вода, полученная, правда, оригинальным и сложным способом…

Мы долго ждали. Однако полоса не расширялась. Обнаружился первый просчёт: краник аквариума помещался слишком высоко. Через него можно было выпустить бензин, но никак не перекись. Только после долгих и хитроумных манипуляций удалось собрать в пробирку немного белой жидкости. Она вела себя подозрительно спокойно, не делая ни малейших попыток разлагаться.

Большую часть жидкости Гена перелил в мензурку, оставив на дне пробирки несколько капель. Пустую мензурку мы взвесили заранее, и теперь не составляло труда узнать вес жидкости. Пользуясь делениями, можно определить её объём и вычислить плотность. А уже затем по таблице (таблицу мы захватили с собой) найти, какую концентрацию имеет перекись водорода данной плотности. Правда, всё это имело смысл, если мы получили окисленную воду. Если же это обыкновенная вода, то её плотность можно и не определять – она, как давно известно, равна единице.

Чтобы решить этот главный вопрос, вовсе не нужны были ни весы, ни мензурка, ни таблица. Стоило только уронить в пробирку с остатками перекиси кусочек перманганата калия.

Гена посмотрел на меня. Я достал из кармана маленький бумажный пакетик. Аккуратно разложил его на столе, развернул. Взял маленькую костяную лопаточку и подцепил несколько бурых крупинок. В другой руке у меня была, пробирка. Оставалось самое простое – высыпать перманганат в жидкость.

Тут у меня начали дрожать пальцы. Глупо, но мне никак не удавалось поднести лопаточку к отверстию пробирки. Я рассыпал перманганат и не разлил жидкость только потому, что её было слишком мало.

– Дай сюда, – сказал Гена и взял у меня пробирку.

Он набирал лопаточкой перманганат, а я стоял и думал о разных грустных вещах. Из опыта, конечно, ничего не получилось. В пробирке вода, перекись я узнал бы сразу. В своё оправдание мы скажем, что у нас нет палладия. Допустим, Смолин поверит. Однако достать палладий очень трудно – это почти такой же драгоценный металл, как платина. А если достанем? Ещё хуже: я чувствовал – дело не в палладии.

Между тем у Гены при всей его решительности тоже ничего не получалось. Он почему-то всё время пытался наклонить пробирку, тогда как нужно было просто опрокинуть лопаточку.

– Позвольте, – попросил Данил Данилович.

Все остальное произошло мгновенно. Тёмные крупинки упали в жидкость, она всплеснулась, стала лиловой и затихла. Ничего не произошло. Это была типичная вода.

Гена взглянул на меня и отвернулся. Это было нечестно: в такой момент вспоминать, кто затеял историю.

– Смотрите, – сказал Данил Данилович. Сказал спокойно, но так, что я мгновенно обернулся.

На поверхности жидкости качался огромный, словно я смотрел на него в микроскоп, пузырь воздуха. Он лопнул с треском – так, по крайней мере, мне показалось. Я задохнулся от страха. Но его место занял другой. Потом третий. Перекись (теперь было ясно – перекись!) вспенилась, забурлила. Не сильно. Судя по пузырькам, в пробирке был раствор, и не очень концентрированный. Уж конечно, не чистая перекись.

– Процентов пятнадцать – двадцать, – сказал я печально.

– Пятнадцать? – переспросил Смолин. – Неужели пятнадцать? Так это же победа!

По-моему, это было, скорее, поражение. Во всяком случае, неудача. Спорить, однако, мне не хотелось. Я сказал:

– Гена, прикинь плотность.

Я мрачно уселся на стул и участия в дальнейшей работе не принимал. Но Гена, которому помогал Данил Данилович, действовал уверенно: взвешивал, вычитал, делил. Однако, когда он заглянул в таблицу, уверенность поубавилась.

– Выходит процентов пятьдесят – шестьдесят, – пробормотал он. Чепуха, конечно. Но попробуй определи точно, когда тут меньше кубика.

Я рассмеялся. 60 процентов! Я никогда не видел перекись водорода такой концентрации. Но представлял: это динамит, настоящий кислородный вулкан. Что может быть общего между ним и этой спокойной, вялой жидкостью?

Перекись концентрации 60 процентов и выше, вспомнил я, обладает интересными свойствами. Если, например, обмакнуть в неё сухую лучину, на воздухе лучина загорится.

Я встал, нашёл тонкую сухую щепку и, откровенно улыбаясь, опустил её в мензурку. Гена не возражал, хотя, конечно, понял, что к чему, – память у него хорошая. Секунд через двадцать я вынул лучину, помахал в воздухе и небрежно бросил на стол. Именно в этот момент она вспыхнула…

Впечатление было потрясающее. Не только Смолин и Данил Данилович, но и химики не сразу поняли, что произошло. Они знали 3-процентную перекись, работали с пергидролью. Однако слабые растворы не больше похожи на настоящую окисленную воду, чем котёнок на льва.

– Почему же она так слабо разлагалась? – подумал я вслух.

– Может быть, порошки? – предположил один из химиков.

Я схватился за голову. Ещё бы, десять порошков фенацетина!

Комиссия составила акт. Настоящий, по всем правилам, за подписями и печатями. Мы получили копии. Я долго рассматривал свой экземпляр – первый в моей жизни акт испытаний.

Прямо из лаборатории Смолин повёл нас в столовую. Мы поели (что было совсем не лишне) и выпили по стакану пива.

– За ваш успех! – сказал Смолин.

Данил Данилович ничего не сказал, но чокнулся так, что я почувствовал: нам верят.

– Д.Д. – молодец, – объявил Гена, когда мы

вышли. С этого дня Данил Данилович стал Д.Д. – разумеется, в наших внутренних разговорах.

На следующий день мы принесли заявку на «Способ получения перекиси водорода». Сделать её было нетрудно: нужно было просто описать сущность нашего изобретения. Смолин взял её в руки и тут, совершенно неожиданно, разразилась гроза.

– Что это такое? – хмуро спросил он.

– Заявка, – вежливо объяснил я.

– Хорошо, возьмите.

Я взял. На первой странице синела размашистая резолюция: «В семейный архив!»

… О поисках нового написано много книг. О том, как в знакомых, привычных вещах человек замечает вдруг что-то такое, что можно и обязательно нужно улучшить. О том, как задача овладевает 'человеком, отбирая время у сна, музыки, родных. Человек становится рассеянным, невпопад отвечает на вопросы, а по утрам, встречаясь со знакомыми, любезно говорит: «Добрый вечер». Ему кажется, решение где-то здесь, совсем рядом. Стоит сделать ещё один, последний шаг… Но проходят долгие месяцы и годы, прежде чем в тумане смутных догадок, расчётов и допущений рождается единственно верная идея. И тогда изобретатель восклицает: «Эврика!»

В книгах тут обычно ставят точку. Романтика поисков кончилась, начинается будничная работа, которую небрежно и даже чуточку презрительно именуют «оформлением». Считается, что дальше всё просто. Автор составит заявку. Её рассмотрят, и предложение (если оно, конечно, хорошее) будет одобрено и внедрено.

– Чушь! – гремит Смолин. – Оформление – это же великое и сложное искусство. Не понимаете? Объясню.

Вы решили задачу. Решили хорошо, интересно, по-новому. Но пока решение известно только вам, человечество ровно ничего не выиграло. Оно не стало ни умнее, ни сильнее, ни богаче – ведь «секрет» вашего предложения ещё не сделался общим достоянием.

Предложение нужно описать, то есть изложить, так, чтобы любой технически грамотный человек смог в нём разобраться, а при желании и осуществить. Просто? Но вспомните, что люди, которые будут его рассматривать и изучать, привыкли к определённым вещам, сжились с известными машинами, механизмами, приборами. Отказаться от этих представлений им нелегко (если бы было легко, вам не понадобилось бы столько труда, чтобы прийти к новому!).

Автор работает над предложением. Естественно, он знает его как никто другой, и многое для него просто, само собой разумеется. Переход от прежних вещей к новым происходит в его сознании постепенно и со временем начинает ему казаться вполне логичным, закономерным.

У эксперта, который рассматривает заявку, и у тех, кто будет внедрять предложение, нет этого преимущества. Переход от старого к новому они должны совершить без предварительной подготовки, сразу. И то, что представляется автору несомненным, для них – спорно и сомнительно.

Конечно, против неправильного решения можно возражать. Но спор, который не вызывается необходимостью, всегда вреден. Время и нервы надо беречь. Согласны?

– Согласен, – уныло киваю я. – Особенно нервы…

– Не падайте духом, – утешает Смолин. – Научитесь. Не боги горшки обжигают…

И он начинает учить меня «великому и сложному искусству». Оно даётся нелегко. Но я знаю, что Смолин прав. Изобретение, которое понятно только автору, ещё не изобретение. Нужно, чтобы оно вошло в сознание и жизнь людей. Надо им не только объяснить, но и убедить, доказать. Помочь людям выйти из круга привычных представлений, преодолеть тот невидимый, но высокий барьер в сознании, который отделяет старое от нового.

Наконец, заявка готова. Мы заполняли бланк заявления: «В Комитет по делам изобретений…»

– Придётся ждать, – предупредил Смолин. – А пока…

– Займёмся водолазным скафандром?

– Вот именно. Сейчас самое время. Когда вы принесёте чертежи?

Через три дня, – улыбаясь, ответил Гена.

Глава 3

ОХОТА ЗА КРАСНЫМ «Д»

НАШИ ЗНАКОМЫЕ

В Отделе изобретений мы бываем теперь почти ежедневно. К нам привыкли и оказали нам самое высокое доверие – стали принимать как своих.

Быть своим значило работать. Сотрудники Отдела работали много. Законный часовой перерыв был сведён к пятнадцати минутам. Но и это время не пропадало. Запивая тёплым чаем принесённые из дому бутерброды, Смолин и Данил Данилович спорили об очередном предложении, техник-конструктор Коваленко подправлял чертежи, Майя звонила в портовую мастерскую – просила и требовала.

Когда мы входили, Д.Д., не отрываясь от чертежей, кивал головой. Смолин вставал, несколько церемонно пожимал нам руки. На этом официальная часть кончалась, начиналась деловая.

Смолин усаживался в кресло и весело кричал (он говорил тихо только тогда, когда был очень рассержен):

– Гена – к Данил Даниловичу! Володя – ко мне! Майя, дело восемнадцать шестнадцать – быстро!

Гена, подгоняемый ехидными репликами Д.Д., чертил бесконечные узлы какой-то судовой машины, предложенной механиком Адамовым. Я редактировал (а иногда и наново переписывал) заявки в морское министерство, в Комитет по делам изобретений.

Нам нравилась работа в Отделе. Она была настоящая. Не то что в институте, где чертёж или расчёт, получив оценку, отправлялся грустить в архив – в общество мышей и пыли.

И люди нам нравились. Техник-конструктор Коваленко, несмотря на свою грозную запорожскую внешность (тяжёлый, с горбинкой нос, чуб, отвислые усы), оказался добрым и сердечным человеком. Он был такой дока по части всяких чертёжных тонкостей, малейших оттенков ОСТов и ГОСТов, что даже Д.Д. («великий Д.Д.», как мы его стали называть) с ним советовался.

Этими огромными, бесконечно ценными сведениями Коваленко нисколько не гордился. Напротив. Когда его спрашивали, он снимал очки (единственная деталь внешности, отличавшая его от запорожца), смущённо теребил усы и отвечал как-то неуверенно, робко.

Однажды (это было в самом начале знакомства), получив от него справку, Гена захотел её проверить и обратился к Данил Даниловичу. Д.Д. смерил его взглядом и сказал только:

– Это вам не паршивые чертежи стряпать. Разбираться в людях – это надо уметь.

Полная, курносая, вечно улыбающаяся Майя числилась секретарём-машинисткой. Она печатала заявки, вела множество всяких регистрационных журналов, ведала «входящими» и «исходящими». Кроме того, она занималась массой дел: «проталкивала» заказы Отдела в портовых мастерских, вызывала изобретателей, чертила, давала справки по всем вопросам и вообще была готова помочь каждому.

Люся – высокая, тонкая, в тёмном закрытом платье с белым воротничком – была сама серьёзность. Мы долго думали, что она старше нас. И только случайно узнали, что ей девятнадцать. Люся заочно училась в техникуме и работала копировщицей. Но копировать ей приходилось редко, она больше чертила. И так, что я, студент третьего курса института, старался, чтобы её и мои чертежи не лежали рядом…

Единственный, кто портил нам жизнь, – Д.Д. Вначале его ехидство меня мало беспокоило: доставалось в основном Гене, он с ним работал. Однако за конструкцию водолазного скафандра отвечали мы оба. И оба выслушивали реплики, которыми Д.Д. встречал каждый новый вариант.

Со временем мы научились ценить его манеру говорить резко и откровенно. Но это было уже потом, когда его манера проявлялась на других. А пока она затрагивала нас…

Одно время мы даже хотели обойти Д.Д. Он довольно часто ездил в длительные командировки – на неделю, на две. Можно было принести чертежи в его отсутствие и заказать модель. Пожалуй, Смолин согласился бы. После опыта с перекисью он нам верил. И очень хотел скорее испытать скафандр, придирки Д.Д. его, по-моему, тоже раздражали.

Осуществить этот «обходной манёвр» было бы нетрудно, если бы на пути не стоял Николай Андреевич Татаринов.

Николай Андреевич работал не в Отделе изобретений, а в портовых мастерских и занимал скромную должность слесаря. Однако все – и в Отделе, и в порту, и на целом флоте – знали, что если Татаринов скажет: «Нет», чертежи никогда не станут вещью.

О таких людях говорят: «Золотые руки». Но слова эти не дают никакого представления о Татаринове. Почему руки? Когда Николай Андреевич, рассмотрев чертёж, говорил «нет», его «золотые руки» с тяжёлыми, искорёженными ревматизмом пальцами спокойно лежали на коленях.

Все дипломы, звания и должности были бессильны перед этим простым «нет». В том, что относилось к «вещи» (так он называл любую конструкцию), Татаринов мог спорить с кем угодно – с академиком, с адмиралом. А вот академики и адмиралы (они, хоть и не часто, захаживали в Отдел) с ним не спорили. Они спрашивали: «Где?» – и переделывали деталь, в которую упирался палец.

Однако у Татаринова была слабость. Николай Андреевич никогда не говорил «нет» чертежам, на которых стояло небрежно начертанное красным карандашом размашистое «Д». Оно означало, что чертёж проверен и утверждён старшим инженером Отдела Д.Д. Глебовым.

Наблюдать за ними, слушать их разговор было наслаждением. Взяв чертёж, Татаринов прежде всего проверял, стоит ли в правом нижнем углу красное «Д». Если «Д» отсутствовало, он неодобрительно хмыкал, относил чертёж на расстояние вытянутой руки (он был дальнозоркий) и начинал тихонько постукивать по, столу. От этого негромкого стука Смолин вздрагивал. В лучшем случае Николай Андреевич говорил: «Посмотрим», и тогда не было ни малейшей гарантии, что завтра чертёж не вернётся с коротким, как резолюция: «Нет».

Увидев заветное «Д», Татаринов хмыкал совсем по-другому, надевал очки в массивной костяной оправе и долго изучал чертёж. Обычно он говорил просто: «Сделаем». Это значило, что такого-то числа «вещь» будет стоять на столе Смолина. В технике существуют разные классы точности. Татаринов признавал только один – высший.

Иногда, впрочем, Татаринов, изучив чертёж, просил:

– Глянь-ка, Данил Данилович. Тут как полагаешь? На бронзовом от загара лице Глебова чуть заметно проступала бледность. Д.Д. одёргивал гимнастёрку (он демобилизовался, но по-прежнему ходил в форме, только без погон), откладывал карандаш, и начинался долгий разговор на пальцах. Наконец Татаринов кивал:

– Не сомневайся, Данил Данилович. Сделаем. Бывало, что Татаринов приходил к Д.Д. по своим делам.

– Очень занят? – спрашивал он деликатно.

– Ничего подобного, – отвечал Глебов и откладывал любую самую срочную работу.

– Прикинь-ка, пожалуйста.

Данил Данилович брал справочник и «прикидывал». Многие формулы и данные он знал на память, но принципиально пользовался книгами. «Нечего забивать голову тем, что есть в справочниках, – любил повторять он. – Иначе нечем будет думать».

– Семьсот сорока витков будет достаточно, – сообщал он.

– Смотри, – кивал Николай Андреевич, – А я полагал, все семьсот пятьдесят.

Случалось, прежде чем считать, Д.Д. спрашивал:

– А что ты думаешь, Николай Андреевич?

– Да вроде дать наклон градусов восемнадцать.

Данил Данилович долго считал, аккуратно прятал логарифмическую линейку в футляр и махал рукой.

– Семнадцать и девять десятых.

Попросить Смолина отдать чертежи скафандра другому мастеру? Он бы, пожалуй, не согласился: аппарат должен был работать под водой, а вода не шутит. К тому же нам ужасно хотелось, чтобы модель скафандра сделал сам Татаринов. Однажды мне даже приснилось, как он берёт в руки наш чертёж с зелёным светофором – красной буквой «Д»…

СТРАННЫЙ ТИП

Наяву всё обстояло гораздо хуже. Каждый новый вариант конструкции попадал под прицельный огонь вопросов. Д.Д. внимательно разглядывал чертёж, потом откладывал в сторону. Это значило, что чертёж изучен, и сейчас начнётся:

– Где Он будет носить аппарат?

– Как Он – без посторонней помощи – его наденет?

– Каким образом Он узнает, что перекись кончается и пора выходить на поверхность?

«Он» – неизвестный человек, которому предстояло работать в нашем скафандре. Д.Д. вставал и, неуклюже переваливаясь, изображал этого человека.

– Где эта лямка? – спрашивал он. – Не знаю. Не вижу. Не могу дотянуться. Нет, без помощи. Я один. А теперь я хочу снять. Сначала левую руку? Но я перепутал и начал с правой. Что тогда?

Если верить Д.Д., пользоваться скафандром должен был какой-то странный тип. Этот тип любил бегать, прыгать, падать, мог часами стоять на голове, и в этом противоестественном положении его нужно было снабжать кислородом. Он вёл себя как самоубийца. Был на редкость туп и несообразителен во всём, что касалось его пользы. Зато отличался дьявольской изобретательностью, когда нужно было причинить себе вред.

Он не желал смотреть на показания приборов. Нахально нажимал кнопки, которые нельзя было трогать, и отказывался касаться тех, что следовало. Он цеплялся шлангами за крючки, натыкался на острые предметы. Короче, делал всё, чтобы погибнуть. А мы – так требовал Д.Д. – должны были не дать ему погибнуть, должны были, несмотря ни на что, его спасти!

Шла борьба – упорная и долгая. Почти сразу же выявились два основных препятствия. Преодолеть их было трудно – и совершенно необходимо.

Во время работы человеку нужно разное количество кислорода: от пол-литра до трёх и даже трёх с половиной литров в минуту. Помогать себе (поворачивать краны, нажимать кнопки и тому подобное) он не намерен. Извольте дать конструкцию, которая это будет делать за него сама.

Есть разные пути. Можно, например, подавать в нижний бачок столько перекиси, чтобы из неё каждую минуту выделялось 3 – 3, 5 литра кислорода.

Этого хватит в любом случае. Однако в момент, когда человек стоит без дела или выполняет лёгкую работу, так много ему вовсе не нужно. Лишний кислород будет расходоваться бесполезно. Придётся брать с собой лишний запас перекиси.

Можно подобрать диаметр трубки так, чтобы ежеминутно получалось какое-то промежуточное количество кислорода – скажем, полтора литра. В среднем это правильно. Но человек не умеет дышать «в среднем». Иногда ему нужно только пол-литра, и лишний литр будет уходить зря. В другие же минуты он начнёт испытывать нехватку кислорода, и его вряд ли утешит мысль, что ещё недавно кислород был в избытке…

Долго не удавалось преодолеть это препятствие. Но наконец, «после больше чем одной неудачи» (как пишут в старых книгах), мы нашли решение. Трубку, через которую перекись поступает в нижний бачок, снабдили особым приспособлением – чем-то вроде золотниковой коробки паровой машины.

Приспособление довольно простое: цилиндр и поршень. При разложении перекиси выделяется кислород. Кислород, как и подобает газу, равномерно давит во все стороны. В частности, он нажимает на поршень и заставляет его подняться в цилиндре. При этом поршень перекрывает отверстие, через которое перекись из верхнего бачка попадает в нижний. Поступление перекиси прекращается. Давление в нижнем бачке постепенно падает – человек расходует кислород для дыхания. Когда давление упадёт ниже определённой величины, поршень опустится, откроет отверстие, и в бачок поступит новая порция перекиси.

Данил Данилович рассматривал чертёж дольше обычного. Мы ждали. Честно говоря, я считал, что у нас есть некоторые основания гордиться. Д.Д. отложил чертёж, взял его снова… Сказал, нисколько не меняя своего обычного, суховато-вежливого тона:

– Ничего. Работать будет. Но можно проще.

– А зачем? – спросил я.

– Раз можно – значит, нужно, – отрезал Д.Д.

– Готов спорить… – начал Гена.

– Проиграете, – был ответ.

Д.Д. взял карандаш, несколькими линиями изобразил бачки. Взглянул на Гену и отложил карандаш в сторону.

– Нет, не сегодня. Через три дня. Если вы не сделаете раньше…

Всю дорогу Гена молчал. А когда мы подошли к его дому, сказал мрачно:

– Я проиграл. Клапан.

– Какой клапан?

– Обратный.

Никаких поршней и цилиндров. Отверстие и круглая, вроде монеты, пластинка с пружиной. Когда давление в нижнем бачке падает, пружина отжимает пластинку, и перекись свободно проходит в отверстие. При повышении давления газ давит на «монету», она запирает отверстие, и приток перекиси прекращается. Гениально.

– Ты думаешь, Д.Д. догадался?

Гена пожал плечами:

– Знал с самого начала.

Похоже, что так. Едва взглянув на чертёж, Д.Д. сказал:

– Прикинем… – и сразу полез за книгами.

Он мгновенно находил нужную страницу, солнечный зайчик едва успевал за бегунком логарифмической линейки. А расчёт занял много времени, Д.Д. «прикидывал» тщательно. Зато мы получили все необходимые данные: размеры клапана, число витков пружины, материал, из которого следует делать пластинку.

– С клапаном всё, – резюмировал Д.Д. – Переходите ко второй проблеме.

«Переходить» к ней нам вовсе не требовалось. Уже много месяцев мы бились над этой окаянной проблемой. Как обеспечить работу аппарата во всех положениях?

В обычных водолазных скафандрах всё просто. Там кислород – газ, хранящийся в баллонах под высоким давлением. Стоит открыть вентиль, и газ «потечёт» в любом направлении: в сторону, вверх, вниз.

Перекись водорода – жидкость. Как всякая жидкость, она течёт вниз – из верхнего бачка в нижний. Здесь она разлагается, и кислород поступает на дыхание.

В нормальном положении так. А если человек ляжет или, хуже того, встанет на голову? Тогда нижний бачок окажется сверху, перекись же вверх не пойдёт. Не пойдёт – значит, не сможет разлагаться (ведь катализатор только в нижнем бачке!), и человек задохнётся, имея за спиной сотни литров кислорода… Можно ли заставить жидкость течь вверх? Конечно. Для этого существуют напорные башни, насосы самых различных конструкций. Однако носить на себе башню (типа пожарной каланчи) неудобно. И насос тоже. К насосу нужен двигатель, а к двигателю – горючее…

Ручной насос? В наших проектах и это было. Однако Д.Д. принёс велосипедный насос и попросил кого-нибудь из нас встать на голову и поработать… В общем, мы перестали спорить.

Было и многое другое. Скажем, превратить верхний бачок в цилиндр, а верхнюю крышку – в поршень. Поршень давит на перекись, деваться ей некуда и…

– Сложно, громоздко и не герметично, – определил Д.Д.

Мы не настаивали. Тем более, что были и другие трудности. Поршень давит на перекись – ясно. Но что давит на поршень…

Решение нашлось. И очень удобное, так как «по совместительству» оно устраняло трудности, связанные с пайкой или сваркой алюминия. Верхний бачок решено было сделать мягким. То есть не совсем мягким. Верхняя и нижняя крышки остались металлическими, алюминиевыми. А для стенок мы подобрали специальное синтетическое волокно, на которое перекись водорода не действует.

Давить на такой – полумягкий – бачок гораздо проще. Данил Данилович рассчитал пружины, которые сжимали бачок сверху и снизу. Чтобы он не терял формы, в крышках, по краям, сделали отверстия. Через отверстия пропустили металлические штыри-направляющие; по ним крышки могли свободно ходить вверх и вниз (но не в сторону), а мягкие стенки при этом складывались «гармошкой».

Сделать алюминиевые крышки с отверстиями было нетрудно и без сварки. Нижний же бачок можно было изготовить из любого металла – всё равно там перекись разлагается.

С этого момента работа пошла легче. Правда, Д.Д. по-прежнему придирался беспощадно:

– Мягкий бачок? Не возражаю. Тогда усильте защиту – наружный кожух. Дайте схему крепления. Сборки. Разборки. Ремни. Мелочь? Сами вы мелочь! Хотел бы я посмотреть, как вы под водой заговорите. То-то и оно, будете пускать пузыри…

Мы не обижались. Ехидничал он, скорее, по привычке. И скафандр, мы чувствовали, становился лучше. Рассматривая очередной вариант, Д.Д. брал в руки не «Конструктор-2Т», а красный карандаш. Значит, уже не за горами было время, когда в правом нижнем углу чертежа появится «Д».

«ТАК ПРОДОЛЖАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ»

Гена ходил мрачный. Это было странно – работа приближалась к концу. Вопросов я не задавал. Спрашивать – верный способ ничего не узнать. Гена немедленно замкнётся и будет молчать, как телефон-автомат, в который забыли бросить монету. С ним надо по-другому: делать вид, что ничего не замечаешь. Тогда он не выдержит.

Мы гуляли. Так, по крайней мере, нам казалось. Прохожие, вероятно, думали иначе: два молодых человека опаздывают на поезд. Нам постоянно не хватало времени – мы разучились гулять.

И зря. Стоял февраль. Ночной приморский бульвар, по которому мы мчались, был прекрасен. Лёгкий норд, забавляясь, теребил вечную зелень олеандров. Внизу, у самых ног, ровно дышали волны. И огни, огни. Бухта, подковой огней охватившая море. Небо – высокое, чёрное – в огнях звёзд. Это здесь, на приморском бульваре, Горький сказал когда-то: «Ночью Баку красивее Неаполя…»

– Любишь неожиданности? – не поворачивая головы, буркнул Гена.

Я ответил, что люблю, особенно приятные.

– А неприятные?

Я вынужден был признать, что неприятные неожиданности люблю значительно меньше.

– Гладко, очень гладко, слишком гладко, – услышал я в ответ.

– Может быть, сядем?

Сделав крутой поворот и не сбавляя скорости, мы ринулись к скамейке.

– Что гладко? – спросил я.

– Всё.

Я молчал, выжидая. Гена напоминал паровой котёл. С минуты на минуту он должен был взорваться.

– Так дальше продолжаться не может.

Это Гена произнёс спокойно. А дальше на меня обрушился поток, шквал, самум слов.

Всё идёт слишком хорошо. До неприличия гладко. Мы успокоились. Мало занимаемся. Ещё меньше знаем. Неожиданности, неприятности, несчастья подстерегают нас на каждом шагу. А мы бездельничаем. И дождёмся, что всё рухнет. Так дальше продолжаться не может.

Я робко напомнил, что наши дела идут вовсе не так гладко. Чертежи до сих пор не подписаны. Модель не заказана. История с получением перекиси едва не кончилась печально. Если бы не счастливый случай…

– Вот именно, – перебил Гена. – Дуракам – счастье…

Я возразил. По-моему, счастье навещает дураков довольно редко.

– А почему? – Гена умел перестраиваться на ходу. – Потому что разумный человек слышит предупреждение. Стукни тихонечко в окно, и он поймёт. А дурак? Дурак закроет ставни.

– Туманно, – заметил я, адресуясь к Большой Медведице.

– Наоборот, всё ясно. – Гена обращался к Малой. – Почему случился конфуз с перекисью? Потому что мы не думали. Разве нельзя было предвидеть вопрос Смолина? А вся эта дикая трёхдневная чехарда? Тут не гордиться, плакать надо. Предложить аппарат на перекиси и не удосужиться изучить её… Безобразие! Распущенность! Нашей самоуверенности мог бы позавидовать барон Мюнхаузен…

Это был полный пересмотр наших позиций. Я гордился теми тремя днями, и Гена, ручаюсь, тоже. И вдруг… Но, подумав, я согласился, что во многом он прав.

– Выводы? – спросил я.

– Мы начинаем работать с кислородом. А много ли мы о нём знаем? – Гена фыркнул. – Примерно то, что ты писал в школьном сочинении.

Это был, конечно, очередной «загиб». Но специально кислородом мы действительно не занимались.

– Что же конкретно надо знать?

– Всё. – Гена ударил кулаком по скамейке. – Всё о кислороде.

В то время никто из нас не представлял себе задачу. О большинстве химических элементов – даже редких, малоизвестных – написаны толстые книги. О кислороде такой книги нет. Её и не может быть. Во-первых, потому, что это была бы слишком толстая книга – в десятки тысяч страниц. Во-вторых, её пришлось бы пивать целому коллективу, людям разных специальностей. Химик, биолог, металлург, подводник, сварщик, врач, астрофизик, лётчик, геолог – я мог бы перечислять и перечислять, потому что добрая половина человеческих специальностей связана с кислородом.

Но всё это выяснится потом… А пока мы бежим по бульвару, и Гена монотонным голосом бубнит: – Всё о кислороде. Знать. Чувствовать. Угадывать его с закрытыми глазами.

Я киваю. Мы не знаем историю кислорода. Не знаем, каких трудов стоило его угадать. Даже с открытыми глазами.

И ГРЯНУЛ БОЙ…

Трудно найти человека, который открыл кислород. Книги спорят. Одни называют шведского аптекаря Карла Вильгельма Шееле из маленького городка Штральзунд. Другие – англичанина Пристли, священника «по должности», химика и биолога по призванию. Такой авторитет, как Фридрих Энгельс, считает, что кислород открыл великий французский химик Лавуазье. Знаменитый Джемс Уатт был искренне убеждён, что его роль не меньше. Есть, наконец, ещё голландец Дреббель, о загадочной судьбе которого мы знаем мало.

Но разве так важно, кто первый сказал «а»? В данном случае – очень. Да и просто интересно, кто первый узнал кислород.

Собственно, знали его первые люди на Земле. Уже эти люди (а до них – растения и животные) «открыли» кислород – они им дышали. И тот, кто первый зажёг огонь, тоже открыл кислород: без кислорода нет горения. И ещё один, бросивший в костёр кусок медной руды, – он хотел освободить медь от кислорода. Об алхимиках и говорить нечего: в поисках «философского камня» они постоянно соединяли элементы с кислородом и отнимали у веществ кислород.

Кислород открывали тысячи людей, и никто его не открыл. Так бывает в науке. Люди умели падать задолго до Ньютона, но закон всемирного тяготения открыл всё-таки Исаак Ньютон.

Первым, кто получил кислород в чистом виде, кто исследовал его свойства и даже предсказал некоторые области применения, был Джозеф Пристли. Он пользовался веществом, которое теперь знакомо школьнику 7-го класса, – окисью ртути.

Не знаю, стоит ли описывать, что он делал с кислородом. Получится простое повторение школьных опытов. Пристли вносил в кислород тлеющую лучину – лучина вспыхивала, горящую свечу – свеча горела ярче. Он поместил под колпак с кислородом мышь – мышь дышала. Попробовал дышать сам – получилось. В своём дневнике он записал: «После ряда других опытов 1 августа 1774 года я попытался извлечь воздух (так Пристли называет кислород. – Р.Б.) из ртутной окалины и нашёл, что воздух легко может быть изгнан из неё посредством линзы (солнце, пропущенное сквозь линзу, исполняло роль горелки). Каково же было моё изумление, когда я обнаружил, что свеча горит в этом воздухе необычайно ярким пламенем. Тщетно пытался я найти объяснение этому явлению… Может быть, чистый дефлогистированный воздух (то есть опять-таки кислород. – Р.Б.) станет когда-нибудь модным предметом роскоши… А пока только две мыши да я сам имели возможность вдыхать его».

Как видите, ничего особенного. И всё-таки не стоит улыбаться и пожимать плечами. Не школа научила Пристли этим опытам. Наоборот, этим опытам Пристли научил школу.

Пристли многое знал о кислороде. Но одного – самого главного – он не знал. Не знал, что открытый им газ – кислород. Воздухом он называл его не случайно. До самой смерти Пристли был искренне убеждён, что имеет дело с очищенным от флогистона «дефлогистированным» воздухом.

Другой химик, Карл Шееле, получивший кислород примерно в то же время, называл его «райским воздухом» – отличие не очень существенное…

Пристли и Шееле многое сделали для химии. Но именно о них писал в «Диалектике природы» Энгельс: «они… идут неверными, кривыми, ненадёжными путями и часто даже не познают истины, хотя и упираются в неё лбом».

Упереться лбом и не увидеть? Что, у них на глазах были шоры? Да. Правда, шоры имели вполне солидное название: «флогистонная теория».

В науке редко пользуются одним цветом: абсолютно белым или абсолютно черным. О флогистонной теории можно сказать много плохого. Можно сказать и немало хорошего. Например, что эта теория (пусть ошибочная) нанесла решительный удар «колдовству» и шарлатанству алхимиков, помогла химии стать наукой.

Но всё зависит от времени. К концу XVIII века борьба с алхимиками осталась в прошлом. Пора было думать о будущем, идти вперёд. И тут оказалось, что флогистонная теория (именно потому, что она ошибочная) идти вперёд не хочет. Мало того, она сдерживает общее движение. Это правило: и теории, и люди, отставшие от времени, боятся будущего.

Любопытно, что в основе флогистонной теории лежит ошибка. Простая и гениальная ошибка, которую сделал замечательный учёный Роберт Бойль (один из первооткрывателей закона Бойля – Мариотта).

В 1673 году Бойль провёл опыт. Вложил кусок свинца в стеклянную реторту, запаял и взвесил. Потом нагрел до высокой температуры. Получилась окись свинца («известь», как тогда говорили). Бойль отломил узкое горлышко реторты – в неё со свистом ринулся воздух. Снова взвесил. Вес увеличился.

Этого следовало ждать. Поскольку кислород, находившийся в реторте, соединился со свинцом и его место занял наружный воздух, общий вес, понятно, стал больше. Бойль, однако, ничего не знал о кислороде. А воздух, ворвавшийся (да ещё со свистом) в реторту, не заметил. Поистине гениальная ошибка!

Результатом её был естественный вопрос: за счёт чего увеличился вес запаянной реторты? Очевидно, за счёт какого-то вещества, которое находилось снаружи и проникло сквозь стеклянные стенки.

Это не был воздух. Ведь воздух ринулся в реторту только после того, как её вскрыли (тут Бойль не забыл о свисте). Воздух считался чрезвычайно «тонкой материей». И если он не смог пройти сквозь стекло, а некое вещество прошло – значит, оно было тончайшей, прямо-таки неуловимой материей. Бойль решил, что это может быть только огонь, «огненная материя».

Остальное просто. Огненная материя просочилась в реторту. Соединилась со свинцом. Образовалась «известь». Вес реторты увеличился – опять-таки за счёт этой «материи»…

Идеи Бойля развили другие химики. В начале XVIII века немецкий учёный Э. Шталь создал законченную, стройную и по-своему логичную теорию.

Все вещества, способные гореть, состоят из особой материи «флогистона» (от греческого «флогистос» – «сжигаемый») и золы. Когда такое вещество, скажем дерево, горит, флогистон улетучивается, превращаясь в тепло и свет. При горении металлов флогистон также исчезает, остаётся металлическая зола – окалина. Окалину можно снова превратить в металл, если вернуть ей флогистон. Для этого её надо прокалить с веществом, в котором много флогистона. Например, с углём.

Как видите, идеи Бойля сильно «усовершенствованы» и выглядят довольно убедительно. Во всяком случае, подавляющее большинство химиков XVIII столетия считало теорию бесспорной. И если, как это было в опытах Пристли, факты противоречили теории, химики действовали по принципу: «Тем хуже для фактов».

Очень интересна в этом смысле история с водой. Со времени древнегреческого философа Эмпедокла считалось, что мир состоит из четырех главных «начал»: земли, воды, огня и воздуха. Эти «начала» просты, и потому их нельзя ни изменить, ни разрушить. И конечно же, «горячий и сухой» огонь не может превратиться в «холодную и мокрую» воду…

И вдруг в 1781 году английский химик Кэвендиш обнаружил, что водород (тогда его называли горючим воздухом) при сгорании превращается в… воду. Ещё раньше это явление наблюдал Пристли. Но отмахнулся от него, как от явной нелепости. Водород многие считали флогистоном (лёгкий и горит). И вдруг «сам» флогистон превращается в негорючую воду…

Кэвендиш тоже не поверил, но остановиться не мог. Для него, экспериментатора по натуре, опыты были страстью. Он искал ошибку. Но скоро убедился, что ошибки нет – флогистон действительно превращается в воду.

И тогда Джемс Уатт высказал поразительно смелую, даже дерзкую мысль (о ней он любил вспоминать впоследствии). Уатт предположил, что одна из «основ мироздания» – вода – сложное тело. Однако (но об этом он предпочитал не вспоминать), он считал воду «соединением дефлогистированного воздуха с флогистоном», то есть обыкновенным воздухом!

Через несколько лет, когда Лавуазье «разоблачил» водородно-кислородную природу воды, Уатт обиделся. Он утверждал, что его обошли, что он говорил то же самое. Но вода есть вода, а воздух есть воздух, и тут ничего не поделаешь…

Нашёлся лишь один учёный, у которого хватило смелости (а смелость требовалась немалая) выступить против флогистонной теории. Он писал: «… деланы опыты в запаянных накрепко сосудах, чтобы исследовать, прибывает ли вес металла от чистого жару. Оными опытами нашлось, что славного Роберта Бойля мнение ложно, ибо без пропускания внешнего воздуха вес сожжённого металла остаётся в одной мере».

Это написано в 1756 году, в период безраздельного господства флогистонной теории. Фамилия учёного – Ломоносов. Ломоносов точно указал на ошибку Бойля, высказал глубокие и верные мысли о природе горения. Только одного он не смог сделать: объяснить, что при горении к веществу добавляется кислород. Кислород стал известен после его смерти.

Но открыт он был раньше. И тут нельзя не вспомнить Корнелия Дреббеля.

Дреббель жил в XVII веке. Мы мало знаем о нём, но, судя по тому, что знаем, это был великий изобретатель и большой учёный. Он создал подводную лодку. Объём лодки ограничен. Брать с собой воздух, состоящий на 3/4 из бесполезного азота, невыгодно. Лучше использовать кислород. И Дреббель, не мудрствуя лукаво, получил его из селитры.

Это произошло в 1673 году, задолго до флогистонной теории, открытия кислорода, работ Лавуазье. Каким образом один человек мог предвосхитить развитие науки на целое столетие? Неизвестно. Подводная лодка была военным изобретением, и всё, что с ней связано, держалось в тайне. Эта тайна раскрыта недавно. Случись по-другому, кто знает, возможно, наука пошла бы иными путями.

А может быть, во всем виновата флогистонная теория? Может, не будь её, кислород стал бы известен гораздо раньше? Вряд ли. Это в геометрии прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками. Развитие человеческих знаний идёт сложными путями.

Через много лет опыты Ломоносова с запаянными сосудами повторил Лавуазье. Результат получился тот же. Но сторонники флогистона и не подумали сдаться. Они утверждали, что флогистон, в зависимости от обстоятельств, имеет различный вес. Иногда он ничего не весит, иногда весит «меньше, чем ничего», то есть вес его отрицательный.

Металл окислился и стал тяжелее? Вполне естественно. Из него удалился флогистон с его «антивесом», и металл приобрёл свой истинный вес. Попробуй поспорь…

Лавуазье был человеком осторожным (что, правда, не спасло его от эшафота). Долгие годы он ставил опыты, давал своё, «нефлогистонное», объяснение процессам горения. Короче, всячески «подкапывался» под теорию Шталя. А открыто против неё не выступал. Это значило бы вступить в борьбу со всей официальной химией.

Для такой борьбы мало было владеть правильной теорией. Нужны были бесспорные факты. Выделив кислород в чистом виде, Пристли получил эти факты. Но значения их он не понял. Зато Лавуазье оценил их сразу. Он воспроизвёл опыты в своей лаборатории. Дал чёткую характеристику процесса горения. «Разоблачил» воздух как смесь газов, воду как химическое соединение водорода и кислорода. Объяснил процесс дыхания. Предсказал многие области применения кислорода. Иначе говоря, поставил химию с головы на ноги.

И только после этого ринулся в открытый бой. «На этот раз, – писал химик тех лет, – он входит во все детали теории флогистона, он преследует его по пятам; он, так сказать, схватывается со Шталем врукопашную и не выпускает его до тех пор, пока не опрокинет на землю».

Кислородная теория горения многим показалась убедительной.

Лавуазье поддержали Монж, Лаплас, Кузен – какое созвездие имён! Математик, астроном, физик… и ни одного химика. Все видные химики того времени – Кэвендиш, Бертолле, Маке, Боме – выступили против. И самое поразительное, с особым упорством боролись с кислородной теорией Пристли и Шееле – химики, открывшие кислород!

Борьба была жёстокой и трудной. История сохранила нам день, когда фронт противников Лавуазье был прорван. 6 августа 1785 года на заседании Академии наук Бертолле публично заявил об отказе от старых взглядов. В марте 1789 года, незадолго до начала французской буржуазной революции, вышел капитальный труд Лавуазье «Начальный курс химии». Первый курс химии, из которого был изгнан флогистон. С этого момента кислород, по выражению знаменитого шведского химика Берцелиуса, «сделался осью, вокруг которой вращается вся химия».

ПО МНЕНИЮ ПИНГВИНА

Одной хорошей, толстой книги о кислороде нет. Есть много книг. Но с этим, в конце концов, мы примирились. Хуже другое: в книгах содержатся разные, иной раз прямо противоположные утверждения. Ясно, среди них есть ошибочные. В 1942 году я этого не знал и стал «Химиком № 28». Теперь последствия могли быть серьёзнее – нам предстояло работать с кислородом. (Кстати, недавно, уже в 1963 году, я перечёл литературу по кислороду. Книг стало больше; ошибки, увы, сохранились.)

«Кислород – самый распространённый элемент и на Земле и вообще в природе», – так я писал в своём злополучном школьном сочинении. Так иногда пишут и сейчас.

Надежда Фёдоровна – она знала химию – поставила тут вопрос. А стоило бы два вопроса – по количеству ошибок.

В мире, в котором мы живём, кислород действительно самый распространённый элемент. Земная кора состоит главным образом из глины, песка и других пород, богатых кислородом. Вода (а вода занимает 3/4 земной поверхности) – почти чистый кислород. В воздухе его 23 процента. Растения, животные, сам человек больше чем наполовину «построены» из кислорода.

Всё это так. И однако только на основании нашего опыта нельзя судить о земном шаре и тем более о природе вообще. Иначе возможны всякие неожиданности. Скажем, по мнению пингвина, природа состоит в основном из льда. Между тем верблюд, живущий в Сахаре, искренне убеждён, что самым распространённым «элементом» является песок, тогда как вода встречается на земле чрезвычайно редко…

Очень приятно написать о «своём» элементе, что он самый-самый. Но чего нет, того нет. На Земле (а земной шар, как известно, сплошной и не похож на футбольный мяч) больше всего железа – 67 процентов. Кислород занимает второе место. На Земле по одним данным – 12, по другим – 29 процентов кислорода.

При всём том его запасы огромны. Если бы атмосферный кислород превратился в жидкость, земная поверхность покрылась бы сплошным океаном глубиной больше 2 метров. Мы буквально утонули бы в этом кислороде. А ведь кислород, содержащиеся в атмосфере, – лишь ничтожная часть всего кислородного «хозяйства» Земли.

А в природе, во Вселенной? (Вопрос, кстати, совсем не такой абстрактный, ведь кислород – это жизнь на других мирах.) К сожалению, Вселенная гораздо беднее кислородом, чем наша Земля. Учёные считают, что в природе на 100 молекул водорода приходится 20 молекул гелия и лишь 7 молекул остальных элементов, вместе взятых. Видимо, по распространённости кислород занимает третье-четвёртое место, значительно уступая гелию и особенно водороду. Его содержание измеряется долями процента.

Другое обычное заблуждение связано с окислением и горением. Может ли кислород окисляться? Почему вода не горит? Эти вопросы вошли в химические викторины.

Есть готовые ответы. Кислород окисляться не может, потому что окисление – процесс соединения веществ с кислородом. А вода не горит, ибо сама является продуктом горения, «золой». В одной книге мне встретился «хитрый» опыт: кислород направляют в струю водорода, и получается, что он вроде бы горит. Всё, однако, кончается благополучно. Это шутка. Горит, конечно, водород…

Но кислород – без всяких шуток – окисляется. А вода и лёд при высокой температуре горят. Поэтому горящую нефть, бензин, керосин нельзя тушить водой. Лёд горит ярким белым пламенем, если бросить в него зажжённый термит – смесь порошкообразного алюминия с ржавчиной. Обычно алюминий отнимает кислород у окиси железа. Но, оказавшись среди льда, он отнимает кислород и у него, поскольку лёд тоже окись, только не железа, а водорода. Получается, что лёд сгорает: кислород воды соединяется с алюминием, водород, оставшись в одиночестве, сгорает в атмосферном воздухе.

Ещё нагляднее реакции кислорода и воды с фтором. Кислород чрезвычайно активный окислитель, именно поэтому и думают, что никакой другой элемент не может его окислить. А фтор ещё активнее. В атмосфере фтора кислород сгорает. Образуются OF2 и O2F2. Обратите внимание, кислород стоит на непривычном для него месте, первым. Это значит, что не он окислил металл (как, скажем, в FeO) или водород (H2O), его окислил фтор!

А вода? Она отлично горит во фторе и в веществе, которое называется трифторид хлора. Процесс горения протекает очень бурно, с образованием видимого пламени, с большим выделением тепла.

С фтором и трифторидом хлора химики раньше работали редко. Да и сейчас ими занимаются немногие. Но скоро будет иначе: фтор и его соединения имеют большое будущее. А пока что история с «негорючей» водой является примером того, что наш повседневный опыт – это ещё далеко не истина…

Уступая фтору, кислород тем не менее обладает высокой активностью. Земля устроена так, что достаточно полное представление об этом его качестве мы получаем редко, только во время взрыва.

Между тем рубидий, цезий и барий загораются в воздухе уже при комнатной температуре. Натрий и калий вспыхивают во влажном кислороде. Даже самые «спокойные» металлы (железо, кобальт, никель), если их сильно измельчить, воспламеняются сами собой. Например, железная пыль, рассеянная в воздухе, вдруг, без всяких видимых причин, накаляется добела…

По активности кислород уступает фтору; по распространённости на Земле – железу. Иначе говоря, он занимает два вторых места. Но спортсмен знает, что два вторых места часто важнее одного первого. В данном случае – именно так. Два вторых места сделали кислород важнейшим элементом земной жизни.

Запасы фтора сравнительно невелики, и это нас совсем не беспокоит. Если бы на Земле было мало железа, человеку пришлось бы трудно. Однако он вышел бы из положения, заменив железо сплавом других металлов, синтетическими материалами.

Кислород нельзя заменить.

В истории кораблекрушений отмечены случаи, когда человек жил без пищи (но с водой) около трёх месяцев. Без воды (с сухой пищей) – 6 – 8 дней. Без кислорода смерть наступает через 4 – 6 минут.

Горение веществ в кислороде – главный источник энергии на Земле. Реакции окисления играют решающую роль в промышленности. «Мы не ошибёмся, – отметил академик П. Л. Капица, – если скажем, что 80 процентов всех процессов, имеющих место в технике, основано на применении кислорода».

Не будем, однако, повторять ошибки, о которых говорили. Не стоит представлять себе дело так, словно горение и дыхание возможны только в кислороде.

Горение – то есть «быстро протекающая химическая реакция, сопровождающаяся выделением тепла и света», – может идти и без кислорода. Многие металлы горят в атмосфере хлора. Окись натрия и окись таллия горят в углекислом газе. А фтор окисляет вещества, перед которыми даже кислород бессилен, и горение в нём идёт с ещё большим выделением тепла и света.

Можно представить себе и дыхание без кислорода. На Земле есть так называемые анаэробные бактерии – кислород им не нужен. В принципе допустимы и другие живые существа, которые дышали бы фтором, хлором или углекислым газом.

Таким образом, не свойства кислорода сами по себе имеют решающее значение. И не только его обычность, распространённость на Земле. Всё дело в сочетании. Именно сочетание высокой активности (второе место после фтора) и распространённости (второе место после железа) вывели кислород на первое место, сделали его незаменимым.

НА БЛАНКЕ СО ШТАМПОМ

– Теперь мы знаем всё о кислороде? – спрашиваю я Гену.

Он довольно хмыкает.

– Не всё. Однако на первое время…

Я киваю.

Пройдёт немного дней, и обнаружится, как грубо мы ошиблись. Но в тот ясный апрельский день 1948 года настроение у нас было самое солнечное. Д.Д. подписал чертёж!

По обыкновению он рассматривал его долго и придирчиво. Отложил красный карандаш, взял простой, чертёжный. Обвёл одну линию, поправил другую. Долго ворчал себе под нос. Слух у меня хороший, и кое-что я разобрал:

– Не идеал. Отнюдь. Понятия о конструктивности отдалённые. Технологичность нулевая… Впрочем, модель…

Вслух он сказал другое:

– Будем пробовать, – и коротким движением подписал чертёж.

Это вышло так просто и буднично, что мне стало обидно. По-моему, стоило сказать что-нибудь скромное, но торжественное. Вроде: «Пусть проект будет не последним» или хотя бы: «Поздравляю и желаю удачи».

Ничего этого Д.Д. не сказал. Он сразу же уткнулся в следующий чертёж – правда, работы было много. И Смолин меня загрузил очередной заявкой, которую следовало коренным образом переделать.

Краем глаза я наблюдал. К Д.Д. подошла Люся, взяла со стола стопку чертежей, в том числе и наш. Сняла кальку. Д.Д. её подписал. Потом появились «синьки» или, вернее, «бурки», потому что аммиачная светочувствительная бумага, на которой теперь печатаются чертежи, бурого цвета. Я взял экземпляр – на память.

Гена чертил хорошо, линии у него были установленной толщины, законченные и ясные. Может быть, поэтому чертёж казался учебным, ненастоящим. Не верилось, что по нему можно сделать вещь в пластмассе и металле.

«Аммиачка» размыла линии, они потеряли отчётливость. Чертёж стал скромнее и реальнее. В нём появилось что-то волнующе-производственное. Такие чертежи я видел на заводе, когда мы проходили практику.

На бланке со штампом «Отдел изобретений» Майя отстукала официальную «бумагу» начальнику портовых мастерских. В письме Смолин просил изготовить «экспериментальные образцы следующих приборов». Дальше шло перечисление. Наш назывался третьим.

– Позвонить Татаринову? – спросила Майя.

Это было просто вежливое напоминание, Татаринову всегда звонил Данил Данилович.

– Я сам, – сказал Д.Д.

Татаринов пришёл через четверть часа. Как обычно, он сначала поздоровался со всеми, а потом отдельно за руку с Данил Даниловичем. Взял один чертёж, другой… Наконец, наш.

– Володя! Гена! – крикнул Д.Д. и, когда мы мгновенно появились, добавил: – Авторы.

Татаринов снял свои тяжёлые роговые очки и внимательно оглядел нас. Кажется, только теперь он нас заметил.

– Молодые, – сказал он коротко и почему-то вздохнул.

– Молодые, – откликнулся Д.Д. и вздохнул тоже.

Татаринов надел очки и начал изучать чертёж. Чтобы успокоиться, я призвал на помощь теорию вероятности. Если во всех известных нам случаях (в n случаях) Татаринов без возражений принимал чертежи, подписанные Д.Д., то не было почти никаких оснований ожидать, что в этом, «n + 1»-ом, случае он откажется. С другой стороны, удача с перекисью – счастливый случай. Вполне вероятно, что следующий – для равновесия – будет как раз несчастным…

– Размеры пружины надо выдержать точно? – спросил Татаринов.

– Желательно, – ответил Д.Д. – Но небольшие отклонения допустимы. А что, нет подходящей?

– Ничего, найдём. А сроки?

– Недели хватит?

Татаринов немного подумал (мне это время показалось вечностью) и произнёс слова, которые сразу решили все проблемы теории вероятности:

– Ладно, сделаем.

Уходя, он неожиданно протянул нам руку: сначала Гене, потом мне.

– Не беспокойтесь, – сказал он и улыбнулся. – Всё будет в порядке.

Никому – даже академикам и адмиралам – он этого не говорил. А они тоже волновались, это я сам видел.

Глава 4

ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

НЕУДАЧА

Приготовления закончены. В последний момент Смолин снял китель и остался в тельняшке. Наверное, чтобы, спасать меня.

Я представил, как Смолин в туфлях, в отлично выглаженных белых брюках кидается в бассейн. Смешно.

Смолин неодобрительно смотрит на меня. Смех его не обижает. Но сейчас я «подопытный», а «подопытному» полагается вести себя серьёзно и чинно. Собраться, сосредоточиться, быть готовым к неожиданностям: испытывается новый аппарат.

По-моему, ничего случиться не может. Аппарат изготовлен Татариновым. В верхнем бачке целый литр отличной 33-процентной перекиси. Это пергидроль, наша старая и добрая знакомая. Я уверен в ней, как в себе. В такой ответственный Момент она не подведёт. В нижнем бачке тонкая сетка из настоящего серебра – Смолин постарался.

Попав на серебро, перекись разложится – это ясно. Образуется кислород – тут тоже нет сомнений. Литр пергидроли – почти 200 литров кислорода. Этого хватит часа на полтора, ведь под водой я не буду работать.

Пробую лямки. Они подогнаны точно, не режут плечи и не болтаются. Это уже Данил Данилович. Аппарат на спине – тот же рюкзак, а у Д.Д. первый разряд по альпинизму.

Вчера мы осматривали бассейн. Специальный бассейн, очень удобный. Спускаешься по лесенке с перилами и становишься на дно. Здесь неглубоко, по грудь. А дальше пологий уклон. Понятно, ни ям, ни водоворотов. В любой момент можешь повернуть обратно. Мне приказано опуститься так, чтобы вода едва закрыла макушку. Для испытания – достаточно, а в случае чего я сделаю шаг назад, и голова выйдет на поверхность.

Кроме всего прочего, на мне водолазный пояс со свинцовыми грузами. Вёз него я не смогу опуститься под воду. Дыхательный мешок, наполненный кислородом, будет тащить вверх. Но это и спасательный пояс. Движение руки, груз спадёт, и я, как мяч, выпрыгну на поверхность.

В общем, Смолин зря снял китель.

– Всё в порядке, – говорю я. – Пора начинать.

– Всё в порядке, – повторяет Смолин.

– Пора начинать, – соглашается Гена.

Подходит Д.Д. и ещё раз осматривает меня – крутит в разные стороны. Я злюсь, вся эта кутерьма мне надоела.

– Пора, – требует Гена. Ему, видимо, тоже.

Соблюдайте осторожность, – предупреждает Д.Д. – Ни в коем случае не уходите глубже, чем надо.

Я слышу это уже в десятый раз. Киваю. «Ладно, только пустите, – думаю я мстительно, – там посмотрим». Ясно, я уйду как можно глубже. Хотя бы для того, чтобы не слышать этих разговоров. Д.Д. давно уже штатский, а никак не отвыкнет командовать. Так и представляю – иду под водой и слышу: «Вдох. Выдох. Теперь глубже. Дышите правой ноздрей. Как вы дышите! Неужели вы не знаете, где лево, где право…»

– Пошли, – говорит Д.Д. и осторожно, как маленького, ведёт меня к лестнице.

На помощь к нему бросается Смолин. Подхватывает меня под другую руку. Меня почти несут, будто я сломал ногу или я истеричная дама и сейчас грохнусь в обморок. Интересно, в воду они меня тоже внесут на руках или как? Нет, они ограничиваются тем, что спускают меня по лестнице.

Я никак не могу к ним приноровиться и с последней ступеньки неуклюже плюхаюсь. Правда, равновесия я не теряю, и со стороны это не очень заметно.

– Стоп! – кричит Смолин. – Отдышитесь!

– Передохните! – настаивает Д.Д.

После их поддержки действительно надо передохнуть. Тем более, что от советов и предостережений я в самом деле начинаю волноваться.

Беру себя в руки. Вынимаю шлем, примериваюсь и одним движением (тренировка) натягиваю на голову. Голоса слышны глуше. Делаю вдох, срабатывает автоматическая система. Аппарат включён!

– Не забудьте загубник, – голос Смолина. (Понятно, я не забыл.)

– Проверьте герметичность, – призыв Д.Д. (Давно проверил, оттянув и отпустив маску. Резина щёлкнула.)

– Включай! – не удержался и Гена.

– Отключитесь! – кричу я, но никто меня не слышит.

Вдох. Ещё вдох. Это пока обычный воздух – из дыхательного мешка. Ага, воздух теплеет. Появился лёгкий запах перекиси. А может, это и не запах, привкус паров. Островатый такой привкус, от которого хочется чихнуть. Сейчас пройдёт. Клапан уравновесит поступление перекиси, я опущусь глубже, вода закроет аппарат – начнёт действовать бесплатное водяное охлаждение.

Так и есть. Идёт кислород. Дышится легко и приятно. И как-то даже не верится, что это наш собственный кислород, полученный в нашем аппарате, из нашей перекиси.

Делаю несколько шагов. Становится прохладнее, особенно ногам. Чувствую, что глубина увеличивается. Вода уже закрыла рот, дошла до глаз. Ещё мгновение…

– Стоп! Немедленно прекратите! – доносится до меня. Я не понимаю, кто и кому это кричит. Но голос незнакомый, только поэтому я останавливаюсь.

– Я вынужден буду составить акт!

От этой непонятной угрозы я совершенно теряюсь. Надо идти вперёд: один шаг, и незнакомцу придётся нырять за мной вместе с вечной ручкой и актом. Но я поворачиваю и бреду назад, стягивая шлем.

У края бассейна, держа в руках соломенную шляпу, стоит маленький человек. Он тяжело дышит, весь в поту – видно, очень торопился. Чёрные волосы его торчат во все стороны.

– Немедленно прекратите безобразие! – возмущённо требует он.

– Какое безобразие? – угрожающе спрашивает Смолин. Он не из тех, кого можно запугать.

– Я составлю акт! – визжит владелец шляпы.

– Вот вам ручка, и не мешайте работать, – говорит Д.Д.

Человек вытирает шляпой пот, неожиданно успокаивается.

– Правила техники безопасности…

– Знает, – перебивает Смолин.

– А права?

Я подхожу ближе. Никаких прав у меня, конечно, нет. Это всем понятно, и Смолин молчит. Вступает Д.Д.

– При пользовании водолазным скафандром права необходимы, – примирительно говорит он.

Человек кивает. Именно так: необходимы.

– Однако это касается обычных аппаратов. В данном случае испытывается совершенно новый, уникальный скафандр. Кто же может выдать права? Ведь нет человека, который знал бы прибор лучше автора.

Этот неожиданный поворот ставит человека в тупик. Видимо, подобный случай инструкцией не предусмотрен. Смолин с удовольствием подмигивает Д.Д.: мол, здорово, и отворачивается. Хозяин шляпы его не интересует, он уничтожен, он уже в прошлом. А испытания – впереди.

Это ошибка. Я вижу, как лицо человека мрачнеет, из растерянного оно становится жёстким. Он обижен.

– Подождите, – негромко говорит он. И голос у него такой, что все останавливаются.

Он подходит к лестнице и, обращаясь только ко мне, спрашивает резко:

– Чем вы дышите?

Как это – чем, я не понимаю.

– Кислородом.

– А право? – Тон угрожающий.

– Какое право?

– Кто вам дал право дышать кислородом?

Что за чушь! Он, наверное, не в своём уме. Опять вмешивается Данил Данилович.

– Но он всю жизнь дышит кислородом.

– На земле он пусть дышит чем угодно, это его личное дело. Но при глубоководных спусках…

– Какие тут глубоководные спуски? – упавшим голосом возражает Смолин. – Бассейн же…

– Ничего не знаю, – рубит черноволосый. – Дышать кислородом он не имеет права.

ПРАВО ДЫШАТЬ

Данил Данилович прав: всю жизнь я дышал кислородом. Так же, как и остальные люди. Собственно, дышим мы воздухом. Но поскольку азот, инертные газы, пары воды не участвуют в дыхании, то это всё равно, что дышать кислородом. И когда говорят: «Нужен как воздух», подразумевают не азот и не углекислый газ, а кислород.

В разные времена «хозяева земли» – короли, императоры, цари и просто владельцы замков – умели изумительно придумывать налоги. Каких только налогов не было! На проезд по чужой земле, по мосту, по дороге, на соль, на хлеб, на воду, на специальную гербовую бумагу для заявлений. Даже, прошу прощения, на пользование уборной. Именно по этому поводу римский император Веспасиан Август сказал своему сыну Титу: «Деньги не пахнут».

А вот налога на воздух не было, хотя это был бы, пожалуй, самый эффективный налог. Можно не писать заявлений, можно избегать дорог. Но обходиться без воздуха совершенно невозможно.

Дело тут, конечно, не в совести правителей. Пользование воздухом просто нельзя контролировать. Его не загородишь, как дорогу, не поставишь над ним, как над мостом, часового. Он везде и принадлежит всем. Должно быть, поэтому считается, что дышать воздухом – природное неотъемлемое право человека. Воздухом – значит, и кислородом.

Кто первый в этом усомнился? Один из тех, кто открыл кислород, – Джозеф Пристли. Он писал: «Дефлогистированный воздух (иначе – кислород. – Р. Б.) может быть очень полезен в медицине и помогает лёгким дышать, но он, пожалуй, будет вреден для здоровья человека. Свеча сгорает в нём быстро, а человек, наверное, в нём скоро состарится…»

Воздух состоит из двух основных газов: из азота и кислорода. По объёму в воздухе примерно 21 процент кислорода, по весу (кислород несколько тяжелее азота) – около 23 процентов. Естественно, возникает вопрос: что произойдёт, если человек будет дышать чистым кислородом? Не «сгорит» ли он так же быстро, как лучина или свеча…

Во времена Пристли этот вопрос имел сугубо теоретическое значение. Кислород получали в ничтожных количествах, и особой возможности дышать им не было. А главное, не было надобности. Зачем расходовать такой ценный продукт, да к тому же рисковать жизнью, если на Земле сколько угодно дарового и совершенно безвредного воздуха?

Промышленные способы получения кислорода были созданы во второй половине XIX века. Примерно тогда же стало ясно, что есть случаи, когда удобнее пользоваться чистым кислородом.

Бывает, что человек попадает в обстановку, где воздуха нет (под водой), или мало (на большой высоте), или он не пригоден для дыхания (например, отравлен вредными примесями). Но дышать человеку надо! Приходится искусственно создавать на месте собственную «атмосферу». Точнее – брать её с собой.

И тут совсем не безразлично, что брать: кислород или воздух. Воздух на 3 /4 состоит из бесполезного азота. Какой же смысл тащить с собой балласт? Брать с собой кислород? Но ведь в чистом кислороде свеча сгорает скорее…

Вопрос этот волновал многих. И не случайно Жюль Верн, который изумительно чувствовал новое, именно в эти годы написал рассказ «Доктор Окс». Фамилия таинственного доктора, как нетрудно догадаться, произведена от латинского названия кислорода – оксиген («рождающий кислоту»: «окси» – «кислый», «генос» – «рождение»).

Над небольшим городом Кикандоном доктор создал атмосферу чистого кислорода. Последовали необычные явления. Растения и животные стали расти с удивительной быстротой. Появились собаки-гиганты, дыни величиной с тыкву, грибы, напоминающие зонтик. Сильнейшее возбуждение овладело жителями, город как будто сошёл с ума.

Читать об этих событиях интересно, но участвовать в них не очень. Если бы не внезапный взрыв и исчезновение доктора Окса, эксперимент кончился бы печально.

В 70-х годах прошлого века проблемой заинтересовался знаменитый французский физиолог Поль Бер. Он провёл множество опытов на себе и на животных и пришёл к выводу, что чистый кислород в самом деле опасен. Он действует как быстрый и сильный яд, от которого гибнет всё живое: и человек, и растения, и инфузории…

Однако лишь в том случае если кислород находится под давлением 3 – 4 атмосферы. В воздухе примерно пятая часть кислорода. Значит, его собственное давление («парциальное давление», сказал бы химик) составляет 1 /5 атмосферы. Чистый кислород при нормальных условиях впятеро «богаче» кислородом. Или, проще говоря, он находится под давлением в 1 атмосферу. То есть практически совершенно безвреден.

Труд Бера «Барометрическое давление», вышедший в 1878 году, считается классическим. Однако и до сих пор к дыханию чистым кислородом многие относятся с опаской. Даже в книгах иной раз проскользнёт упоминание о «сгорании» лёгких, хотя лёгкие имеют мало общего со свечой.

Интересно, что отношение к кислороду зависит от профессии. Шахтёры, например, давно применяют дыхательные приборы-респираторы (от латинского «респираре» – «дышать») на чистом кислороде. И когда я предложил аппарат, в котором предусматривалась – на всякий случай! – замена кислорода воздухом, мне сказали: «Помилуйте! Зачем же? Чистый кислород облегчает дыхание, освежает, спасает от усталости».

Подводники смотрят иначе: «Чистый кислород? Нет, это не пойдёт. Разбавьте, пожалуйста».

Различие во взглядах имеет, конечно, причины. Опыт шахтёров убедил их в том, что использование чистого кислорода вполне безопасно и даже полезно. Опыт подводников говорит совсем о другом: использование кислорода вредно, бывают случаи отравления.

Дело в условиях работы. Наружное давление в шахте близко к нормальному. Давление под водой зависит от глубины. Чтобы человек мог свободно дышать, воздух (или кислород) должен подаваться под давлением, равным, наружному. Так оно и есть, поскольку воздух проходит через мягкий резиновый мешок.

Уже на глубине 20 метров дыхательный мешок испытывает давление в 3 атмосферы. И, следовательно, под тем же давлением находится воздух.

При дыхании воздухом это не страшно, так как парциальное давление кислорода в нём всего 0, 6 атмосферы (0, 2x3). Но если в приборе чистый кислород, то глубина в 20 метров угрожает отравлением.

Разумеется, можно предупредить водолаза: смотри не спускайся с кислородом глубже 15 метров. Но во время работы он увлечётся, забудет или просто допустит ошибку. Лучше не рисковать. Поэтому подводники предпочитают не иметь дела с чистым кислородом. Так, например, в мягких скафандрах и аквалангах используется воздух. При этом исчезает опасность кислородного отравления, однако возникает другая – угроза так называемой кессонной или азотной болезни.

Многие думают, что при глубоководных спусках главная трудность – высокое давление воды. Ничего подобного. Ткани человеческого тела построены из мельчайших клеток, заполненных жидкостью (в основном водой). Даже при больших давлениях жидкость, а значит, и клетки тела практически несжимаемы. Поэтому они могут выдержать давление 300 – 400 атмосфер, что соответствует глубине 3 – 4 километра.

Сложнее обстоит дело с такими частями тела, как лёгкие, которые заполнены воздухом. Газ, в отличие от воды, легко сжимается. И если бы человек на глубине попробовал дышать обычным атмосферным воздухом, на его грудную клетку обрушилось бы давление в сотни атмосфер. Конечно, подобного давления никакой организм не вынесет. Вот почему в лёгкие водолаза воздух подаётся под давлением, равным наружному. Благодаря этому наружное и внутреннее давление выравниваются. Но зато возникает опасность кессонной болезни.

Как известно, с увеличением давления газа растёт и его растворимость в жидкости. В частности, при дыхании сжатым воздухом кровь растворяет много «лишнего» азота. При быстром подъёме с глубины на поверхность давление вдыхаемого воздуха резко снижают (иначе человека «разорвёт»), и избыточный азот начинает энергично выделяться. Кровь «кипит», как лимонад в бутылке с открытой пробкой…

Только «кипение» это гораздо опаснее. Пузырьки азота нарушают кровообращение, закупоривают сосуды и могут привести к их разрыву. Азотная болезнь сопровождается сильным головокружением, болью в суставах. В тяжёлых случаях может наступить паралич.

От кессонной болезни есть надёжное средство: медленный подъём или подъём с остановками. При этом давление снижается постепенно и лишний азот успевает уйти из крови.

Есть и ещё одна, более интересная возможность – дышать не воздухом, а смесью кислорода и… гелия. В крови гелий растворяется меньше, чем азот, и легче выделяется. Применение кислородно-гелиевой смеси позволило достичь в мягких скафандрах глубины 180 метров.

«ГАДКИЙ УТЁНОК»

Он казался пришельцем из другого мира. Рост – полных два метра, плечи – соответствующие, голос – глухой, гулкий.

Его привёл Смолин. Вместе с заявкой. Смолин обладал потрясающим умением «выудить» из человека идею и убедить его, что эту идею совершенно необходимо перенести на бумагу. Человек переносил, наивно полагая, что затем сможет вернуться к прежнему беззаботному существованию. Но Смолин вроде бы нечаянно, между прочим, «подбрасывал» ему новую интересную задачу. Появлялась заявка. Потом ещё одна.

И всё. Человек стал изобретателем. А у изобретателя жизнь какая угодно, только не беззаботная…

Мой новый знакомый был в самом начале пути, он пришёл (или был приведён Смолиным) с первой заявкой. Когда они вошли в Отдел, все мы дружно углубились в бумаги, боялись фыркнуть. По-моему, всем нам представилось одно и то же: маленький шумный буксир, который тащит на невидимом тросе огромный молчаливый пароход. Пароход прогудел «Здравствуйте», и мы наконец-то смогли улыбнуться. Теперь это могло сойти за приветствие.

– Володя, займись, – на ходу бросил Смолин и за спиной показал мне кулак.

Дело есть дело. Я перестал улыбаться, взял заявку, и мы начали работать. Предложение было интересное, а сама заявка неплохо написана. Её следовало лишь слегка «отшлифовать», чтобы в Москве, в Комитете по делам изобретений, у неё был такой же уверенный и сильный голос, как у её хозяина.

Мы сидели и беседовали самым обычным образом. Но меня не покидало чувство, что здесь, в нашем мире, этот человек – случайный гость. Сейчас он встанет и уйдёт к себе, в мир исполинских эвкалиптов, столетних дубов-великанов. Должно быть, поэтому я почти не удивился, когда он сказал, что ему приходилось в легководолазном скафандре спускаться на 200 метров. Не удивился, хотя помнил, как были поражены специалисты, узнав о рекордном спуске одного француза. А ведь он достиг немногим больше 90 метров…

– Я-то ведь водолаз, – прогудел мой собеседник. – Водолаз-инструктор.

Как известно, барон Мюнхаузен был страстным охотником. Наверное, поэтому в каждом охотнике есть что-то от барона Мюнхаузена. Медведи, убитые в окрестностях Москвы, тигр, который случайно забрёл в леса под Киевом, слон, проделавший нелёгкий путь из Индии, чтобы встретиться охотнику из Саратова, – всё это обычные, даже заурядные охотничьи истории.

А рыболовы? Я сам слышал историю о том, как был пойман гигантский окунь. Описывая его, рассказчик отошёл от стены метра на три, подумал и сделал ещё шаг назад. Я не стал спорить – в конце концов, в окунях я не специалист. Я лишь робко заметил, что такие крупные акулы встречаются редко…

Водолаз, кроме своего основного дела, иногда занимается подводной охотой. А подводная охота – это сразу и охота, и рыбная ловля. Так что не было бы ничего удивительного… Впрочем, я должен сказать, что читал описания действительных случаев из жизни водолазов. И среди них есть такие, что нарочно не выдумаешь!

– Договорились? – спросил Смолин, принимая отредактированную заявку.

– О чём?

– Товарищ любезно согласился вас учить.

– Отчего же, научим, – прогудел водолаз. – Книжечки подчитайте и приходите. Я всегда на судне. Спросите Осипчука.

Он осторожно подержал на ладони мою руку, простился и ушёл.

– Гроссмейстер, – сказал о нём Смолин, подняв большой палец. – Другого такого нет на Каспии. А может, и на флоте. Чемпион.

Он любил спортивные термины, хотя из всех видов спорта занимался, кажется, только шахматами. Правда, играл хорошо.

И вот мы на судне.

– Книжечки прочли? – гудит Осипчук.

Прочли… Мы знаем их наизусть.

– Ну и ладно. А теперь будет практика. Вот оно, значит, какое наше хозяйство.

Специальное учебное судно. Для спусков оборудован трюм, заполненный водой. В трюм идёт лестница – широкая и удобная. Протянуты канаты, за них можно держаться. Есть телефон для связи с водолазом и ещё какие-то приспособления: для испытаний, тренировки, наблюдений…

Всё это очень интересно. Однако Осипчук выносит и кладёт перед нами две металлические коробки. С этого момента я не могу смотреть вокруг, я вижу только их. Это КИП-5 – кислородный изолирующий прибор, или, иначе, легководолазный скафандр, принятый на флоте. Соперник наших аппаратов, наш враг.

Очень странное чувство. Я впервые вижу своего врага не в книге, где он изображён схематически, скелетно, а в натуре. Нужно признать, выглядит он гораздо внушительнее, гораздо умнее и тоньше. Он не кажется ни тяжёлым, ни громоздким. Всё в нём точно выверено, подогнано, удобно.

Я вспоминаю наш аппарат. Совсем недавно он казался мне чудом техники, достижением конструкторской мысли. Кустарщина. В сравнении с этой обтекаемой; до предела отшлифованной конструкцией он выглядел бы как автомобиль начала XX века рядом с современной гоночной машиной.

Нехорошо, конечно, но этой блестящей металлической штуке я завидую самой чёрной завистью. Особенно, когда Осипчук открывает крышку и начинает объяснять. Своё дело он знает до тонкостей. Он рассказывает подробно, и я с ужасом убеждаюсь, что каждый изгиб, каждый самый маленький выступ, какая-нибудь малозаметная насечка на гайке имеют своё строгое и точное назначение. Детали выверены, подогнаны, проверены. Всё для удобства, для безопасности. Ничего лишнего. В этой до предела облегчённой, сжатой в коробке конструкции сконцентрирована высшая целесообразность.

Вытянутый, изящный баллон с кислородом. Не верится, что он свободно выдерживает 150 атмосфер – 150 килограммов на каждый квадратный сантиметр. Редуктор – действительно чудо техники. Миниатюрная игрушка, с точностью часового механизма выполняющая свою задачу: пропускать кислород из баллона в дыхательный мешок, снижая по пути давление со ста пятидесяти до нескольких атмосфер. Вводы и выводы, манометр, крепления, даже металлический «чехол» аппарата – все это великолепно по замыслу, безупречно по выполнению.

Если бы аппарат был хоть немного хуже… Глупая мысль. Тысячи людей пользуются этим аппаратом. Он охраняет их жизнь. Они ему верят. И я верю. Сейчас, когда я смотрю в чёрную глубину трюма, мне совсем не страшно. Такой аппарат не подведёт.

– А что у вас за прибор? – спрашивает Осипчук.

О скафандре он рассказывает добросовестно, но без особой охоты. Не так уж интересно сотни раз повторять одно и то же.

Гена достаёт блокнот, набрасывает схему конструкции и начинает объяснять. С первых же слов Осипчук схватывает идею. Всего несколько вопросов, и он знает аппарат, по-моему, не хуже нас. Я не берусь судить, спускался ли он на 200 метров. Но звание водолаза-инструктора он носит не даром – за это я ручаюсь.

Он слушает и кивает – конечно, из вежливости. Сейчас он скажет какую-нибудь резиновую, ни к чему не обязывающую фразу. Вроде: «Ничего, интересно». И вдруг он гудит:

– Здорово! Главное – в принципе здорово! Приносите сюда, будем испытывать. Под мою ответственность.

Он гудит ещё что-то. Но я уже не слышу. Как он это сказал: «главное – в принципе». Именно – в принципе!

Всякая давно существующая вещь красива. Это естественно. В неё вложены талант, опыт и ум тысяч людей – конструкторов, технологов, рабочих. На протяжении многих лет её изучали, искали недостатки, находили и устраняли их. Думали: что ещё можно улучшить. Улучшали. Вещь доводили, дотягивали до идеала. Она и в самом деле близка к идеалу – отлитая в металле душа человеческая!

Близка к идеалу. Это хорошо, конечно. Но это и плохо. Ведь идеал – потолок, предел. А мысль не может, не должна остановиться. Иначе застой, смерть. Мысль будет стучать, бить в потолок, ломать пределы. И выйдет за них. Так птенец пробивает клювом скорлупу и выходит на свободу. Так рождается новое.

Оно ещё очень слабо. Оно, как гадкий утёнок, неуклюже, неприглажено, оно только учится ходить. Но это новое уже умеет что-то такое, чего не умеют его блестящие, отглаженные веками соперники. Рядом с великолепными парусниками – каравеллами, бригантинами, клиперами – первый пароход Фультона казался смешным и грубым. Но он уверенно шёл против ветра…

Пройдут годы, может быть, десятилетия. Новое сделается привычным – принцип оденут в бархат конструкции. Красота станет видна невооружённым глазом. А где-то уже будет стучать «утёнок», пробивая скорлупу. Очень важно уловить этот негромкий стук. Голос будущего.

«ВНИМАНИЕ, СПУСК!»

– Внимание, спуск!

Я отрываю от палубы тяжёлую, в свинцовых подмётках, ногу и роняю её на ступеньку лестницы. Первая ступенька. Вторая. Третья. Вода нежно и упруго подхватывает меня, а вслед гудит, грохочет труба:

– Не волноваться. Беречь кислород.

Свинцовые подошвы тянут глубже. Светлая полоса исчезла, я под водой. Ещё ступенька, и я на дне трюма. «На грунте», – как сказал бы водолаз, если бы дело происходило в море.

Дёргаю сигнальный конец: «Всё в порядке». Сверху мне отвечают – сигнал принят. Теперь можно оглядеться, сообразить, что к чему.

Оглядываюсь – темно. Вернее, мутно, всё как бы в тяжёлом густом тумане. С трудом различаю: пусто, вблизи ничего постороннего, вода. Можно двигаться. Делаю несколько шагов и возвращаюсь. Всё-таки страшно уйти далеко, ещё потеряешь лестницу.

Аппарат давно включён – только теперь я это понимаю. Не чувствуется ни тепла, ни лёгкого привкуса перекиси. Немного труднее дышать. Как в противогазе. Во время войны нас немало гоняли в походы с противогазами. Да мы и сами пробовали. Интересно, хотя и жарко. Тут жары нет, приятно. И особое чувство: пусть в трюме, но под водой.

Даже гордость, пожалуй. Природа ограничила возможности человека. Поставила его в узкие рамки. А он вырвался. Создал жёсткие скафандры, батискафы. И вот этот небольшой аппарат, в котором спрессована земная атмосфера.

Наверное, впервые в жизни я чувствую, что дышу. Скафандр работает по замкнутому циклу. В дыхательном мешке есть небольшой (несколько литров) запас обыкновенного воздуха. Этим воздухом я и дышу, в сущности.

В процессе дыхания часть кислорода расходуется – превращается в углекислый газ и воду. Выдыхаемый воздух проходит через поглотительный патрон. Здесь вода и углекислый газ улавливаются, а воздух идёт дальше. Это особый воздух, бедный. Количество азота в нём не изменилось, так как азот не расходуется при дыхании и не поглощается в патроне. Но кислорода стало меньше.

Теперь воздух не заполняет дыхательный мешок целиком. Чуткий прибор сейчас же отзывается на это. Даёт команду лёгочному автомату, тот впускает из баллона недостающее количество кислорода, восстанавливая нормальный состав воздуха. Азот, следовательно, просто «крутится» в системе, разбавляя кислород до безопасной концентрации.

Часто поступают иначе: продувают дыхательный мешок кислородом, «выгоняя» из аппарата азот. Но Осипчук считает, что лучше этого не делать. Так решаются сразу две задачи. С одной стороны, обеспечивается безопасность при спусках на значительную глубину. С другой – человек не тащит на себе «балласт», сотни литров бесполезного азота…

«Беречь кислород», – вспоминаю я. Осипчук объяснил, как это делается. Нужно дышать спокойно и ровно, избегая глубоких или частых вдохов. Иначе дыхательный мешок переполняется, и кислород уходит зря. Узнать это довольно легко. Когда кислород уходит, вода над головой становится «газированной».

Смотрю, пузырьки газа бегут вверх. Стараюсь дышать ровнее. Непривычное занятие. На земле я просто дышал, не задумываясь. Теперь пробую думать. Получается ещё хуже, дыхание сбивается. Вспоминаю сказку о сороконожке. Она легко справлялась со всеми своими ногами, пока не стала объяснять, как это делается…

Чувствую, конец подрагивает. Сверху сигналят. Но что? Я не считал рывки верёвки и, конечно, ничего не понимаю. Прошу повторить. Ага, предлагают вернуться. Даю сигнал согласия, нахожу лестницу и начинаю подъём.

Идти вверх труднее. Особенно тяжело выходить. Ноги наливаются свинцом и как будто прилипают к воде. Хватаюсь за какую-то толстую палку и стягиваю шлем. Вижу смеющееся лицо Осипчука – это его рука.

– Ну как? – спрашивает Смолин.

– Очень хорошо, – отвечаю я весело. – Только кислорода, наверное, много растратил.

– Да нет, – гудит Осипчук. – По первому спуску вполне. Другой раз новичок так волнуется, что за десять минут транжирит баллон. А вы ничего, спокойненько.

После меня спускается Гена. Потом, тряхнув стариной, сам Смолин.

– Значит, приносите свой, – говорит на прощание Осипчук. – А насчёт удостоверения не сомневайтесь, выправим.

Легко дышать на земле.

И ВДРУГ…

Данил Данилович ни о чём не спрашивает. Он всё понимает, старый инженерный волк. Смолин сначала спорит. Он убеждён, что для первого испытания наша конструкция вполне годится. Тем более, Осипчук предложил…

Именно поэтому мы твёрдо стоим на своём. В нашем кругу (работники Отдела – это уже наш круг) мы можем испытывать хоть детскую ванночку. Но нести скафандр на посмешище… Нет, мы категорически против.

– Верно, – коротко говорит Д.Д.

Смолин разводит руками. Ладно, если все против, он не настаивает.

– Теперь держитесь, – предупреждает Д.Д. – Буду гонять по всем правилам.

Он, кажется, думал, что мы завтра же придём с новой конструкцией. Но мы видели своего противника и, честное слово, кое-чему научились. В наш язык прочно вошёл вопрос: «А если?..»

– Давай поставим здесь клапан, – говорю я. – Для гарантии.

– А если клапан откажет? – спрашивает Гена.

Клапан отменяется.

– По-моему, прибор для определения запаса перекиси не нужен, – думает он вслух. – Проще взять резерв – лишние пол-литра.

– А если скафандром будет пользоваться новичок? – напоминаю я. – Он за десять минут израсходует и запас, и резерв…

Гена что-то ворчит о сосунках, которым нечего соваться в водолазное дело. Однако спорить не о чём: прибор нужен.

Доводка. Самая тяжёлая, кропотливая и неблагодарная из всех работ. Бывает, что гениальная идея осенит тебя за пятнадцать минут, ну, скажем, за полчаса. Ты и все вокруг видят: совсем недавно идеи не было, а теперь есть. Очень эффектно. Взлёт мысли, озарение, поэзия.

Потом начинается проза. Расчёт вызывает серьёзные сомнения в том, что идея действительно гениальна.

К тому же она никак не хочет укладываться в конструкцию. Почему-то, согласно справочникам, в распоряжении человечества нет нужных для неё материалов. А те, что есть, недостаточно прочны и много весят. Гениальную идею приходится сдать в архив до лучших времён…

Бывает, хотя и не часто, что идея проходит испытание. Однако самое худшее – доводка – ещё впереди. Доводка – борьба с мелочами. Никаких внешних эффектов. Бьёшься неделю, месяц, год, результатов не видно. Где-то добавилась узенькая скоба, где-то удалось уменьшить диаметр отверстия, изменить наклон с 60 градусов на 45.

– М-да, – говорят знакомые, с удивлением рассматривая два совершенно одинаковых чертежа (чертежи почти одинаковые, но никто, кроме авторов, этого не замечает). – Работали восемь месяцев? М-да, конечно… А как та идея? Жалко… Такая, знаете ли, поэтическая идея… Такая яркая…

Скафандр усложняется. Был один чертёж, теперь их много. Чертежи деталей. Чертежи узлов. Сборочные чертежи. Общий вид аппарата. Вырывы. Разрезы. Спецификации.

Параллельно мы продолжаем изучать кислород. На этом настоял Гена.

– Хватит нам неожиданностей, – сказал он.

Теперь мы читаем другие книги. О дыхании. О работе на большой высоте и под водой. О кислородных приборах. О водолазных спусках. И ещё мы занимаемся основами конструирования, технологией металлов, технологией машиностроения, ОСТами и ГОСТами.

Эти предметы проходят в институте. Но нам нужно не просто пройти. Экзамен будет под водой, где трудно подбросить шпаргалку и поздно заглядывать в книгу.

Мы изучаем их, хотя и добросовестно, но без особого энтузиазма. Для нас это предметы вспомогательные, что-то вроде лестницы, которая позволит нам подняться в сверкающий мир нового. Однако проходят месяцы, и мы обнаруживаем, что в сухих строчках ГОСТов спрессована величайшая инженерная мудрость. Мудрость, которая копилась веками и позволяет людям разных эпох и стран понимать друг друга, создавать машины и процессы, имеющие «прописку» по всей Земле…

Мы по-прежнему часто бываем в Отделе изобретений. Занимаемся обычными делами. Гена чертит, я составляю описания. Смолин поглядывает на нас озадаченно, ему хочется спросить о скафандре, поторопить. Но он молчит. И Д.Д. молчит – спокойный, замкнутый, непроницаемый.

Молчим и мы. Теперь всё будет иначе. Работа идёт к концу. Ещё несколько дней, и на стол Д.Д. ляжет проект. Проект, в котором всё учтено и рассчитано, который мы будем защищать до конца. Потом принесут аппарат.

Я представляю себе этот момент. Стук. Открывается дверь, и Татаринов вносит скафандр. Не жалкое изделие кустарей-одиночек, а настоящая машина для подводных спусков. Удобная, сверкающая, обтекаемая.

И вдруг…

Глава 5

АПНОЭ

МИРОВОЙ РЕКОРД

Мы в бане. Точнее, в отдельной ванной комнате. Посторонних, естественно, нет, все свои – Смолин, Д.Д., я. Мы одеты, как обычно, и стоим. Гена в трусах лежит под водой, в ванне.

Д.Д. невозмутим. Я слегка волнуюсь, но держусь уверенно. А Смолин нервничает. Он бегает вокруг ванны, наклоняется, поглядывает на секундомер.

– Ну, хватит, – просит он. – Слышишь, Гена, вылезай. Достаточно.

Гена лежит.

– Данил Данилович! Володя! – кричит Смолин. – Что вы стоите? Давайте его вытащим. Может, ему плохо…

– У него спокойное лицо и глаза открыты, – флегматично отвечает Д.Д. – К тому же он может сам вылезти.

– Но вы понимаете, пять… пять с половиной минут… Он уже побил мировой рекорд. Гена, я тебя прошу, скажи, что ты жив. У меня больное сердце!

– Сергей Петрович, не беспокойтесь, – уговариваю я. – Он же не может говорить, он же под водой.

– А что мне от того? – плачущим голосом спрашивает Смолин. – Пусть сделает знак.

Гена высовывает из воды ногу и энергично трясёт ею в воздухе. Смолин приходит в восторг.

– Шесть минут под водой, и хоть бы что! – восклицает он. – Подумать только, какие перспективы. Володя, сколько мировой рекорд?

– Меньше шести. Точно не помню, но меньше.

К концу седьмой минуты Гена начинает шевелиться. Он поворачивается на бок, ещё раз высовывает ногу (хотя теперь его никто не просит) и, наконец, вылезает сам.

Смолин набрасывает на него простыню. Прикрываясь ею, Гена делает несколько глубоких вдохов. Я вижу, ему трудно, но он старается скрыть. Впрочем, Смолин всё равно ничего не видит. Он слишком увлечён.

– Семь минут пятнадцать секунд, – бормочет он. – Перекрыть мировой рекорд… И кто, мальчишка, без тренировки…

– Ну как? – спрашивает Д.Д.

Он, как всегда, спокоен. Однако чувствуется, что семь с лишним минут под водой без прибора даже на него произвели впечатление.

– Хорошо, только немного скучно. – Гена уже отдышался и может говорить.

Отвечает он так, будто перекрывать мировые рекорды – дело для него обычное, чуточку скучноватое.

В другое время я обязательно показал бы ему кулак. Но тут я любезно подаю ему туфли и поправляю воротник. Конечно, мы этого ожидали. И всё-таки больше семи минут…

Мы выходим. Впереди торжественно следует Смолин, держа под руку Гену. За ними, задумчиво попыхивая папиросой, – Д.Д. Шествие замыкаю я, неся небольшой, но довольно тяжёлый свёрток. В свёртке – нечто, тщательно укутанное в тряпку, а потом в газету. Это «нечто» до поры до времени скрыто от людских глаз, оно помогло нам установить мировой рекорд. Даже между собой мы говорим «оно». На этом настоял Смолин. Там, где дело касается изобретений, некоторая сдержанность, даже секретность отнюдь не решает.

По пути Смолин задерживается возле человека в морской фуражке. Начальник бани. Именно начальник – ни директоров, ни заведующих моряки не признают. И фуражкой он подчёркивает тот факт, что ему доверено руководство одним из флотских объектов. Сегодня – это баня, завтра, может быть, корабль…

В том же порядке – впереди Смолин с Геной – мы входим в Отдел изобретений. Конечно, нас ждут. Коваленко встаёт. Майя и Люся делают вид, что чертят, а из-за досок с любопытством оглядывают нас.

А вопросов не задают. Дисциплина. На флоте, пусть торговом, задавать вопросы начальнику не положено. Наши приготовления они видели и понимают, что проводился какой-то опыт. Ясно, результаты хорошие, Смолин сияет. Со временем они узнают, в чём дело, – от Майи и Люси в Отделе нет секретов. А пока… Пока придётся подождать. Наша кавалькада проходит в кабинет, дверь закрывается.

Смолин садится и кладёт перед собой секундомер, на большом циферблате отчётливо выделяются цветные стрелки. Они замерли на знакомых делениях. Но я не могу отказать себе в удовольствии. Ещё раз проверяю. Всё точно – семь минут пятнадцать секунд.

– Теперь рассказывайте, – командует Смолин.

– Разрешите два вопроса? – это Данил Данилович.

– Пожалуйста.

Смолин сейчас совсем другой, настоящий начальник Отдела. Прямо не верится, что несколько минут назад он с восторгом смотрел на Генину босую ногу и старательно укутывал его простыней.

– Эксперимент можно повторить в бассейне? – спрашивает Д.Д.

– Вполне, – уверенно подтверждает Гена.

– Когда?

– Хоть завтра.

– У меня всё, Сергей Петрович, – докладывает Д.Д.

– Хорошо, тогда рассказывайте.

Гена смотрит на меня.

Придвигаюсь к столу – говорить должен я. Соображаю, с чего начать.

Может быть, прямо с Лавуазье? Знаменитый доклад, который он прочёл 3 мая 1777 года на заседании французской академии наук, начинался так: «Из всех явлений животного организма нет более поразительных и более достойных внимания физиков и физиологов, чем явления, сопровождающие дыхание».

А может быть, вспомнить древнего философа Мао-Хоа? В VIII веке он высказал мысль, что воздух, как и все другие вещества, состоит из двух начал: сильного – «янг» и слабого – «ин». Чем больше «янга», тем вещество чище, лучше, благороднее. Например, воздух можно очистить от «ина», если нагреть в нём металлы, серу или уголь.

Похоже, Мао-Хоа думал, что источником «жизненной силы» является «янг» (азот), тогда как кислород («ин») – слабая и вредная часть воздуха. На себе он, видимо, опытов не ставил. Иначе дыхание благородным «янгом» кончилось бы печально…

Или вспомнить любопытную историю, связанную со словом «азот»? Когда Лавуазье установил, что азот не участвует в дыхании, он предложил назвать его «безжизненным». По-гречески «а» – отрицание («без»), «зоэ» – «жизнь». Получилось – азоэ, или, для удобства произношения, азот.

Однако название «азот» существовало за много веков до Лавуазье. И относилось оно к тому же газу. В древности считали, что азот – основа жизни. Потому его и назвали так. «А» – первая буква всех известных тогда алфавитов; «Z» – последняя буква латинского алфавита; W (омега) – последняя буква греческого; «Т» (тов) – древнееврейского. Вышло «азот» – «начало и конец всех начал».

Совпадение, конечно, случайное. Но интересное и очень точно передающее двойственность азота. «Безжизненный», он составляет одну из основ жизни…

– Начинайте с самого начала, – дружески улыбаясь, советует Смолин.

Ах да – дыхание. Издавна замечено, что есть нечто общее между дыханием и горением: в обоих случаях нужен воздух. Так, может быть, дыхание – то же горение, только медленное? Примерно так ответил на этот вопрос Лавуазье – первый, кто сумел понять сущность дыхания. Но ведь сейчас мы знаем гораздо больше. Многие учёные после Лавуазье – физики, химики, физиологи – занимались проблемой дыхания.

Я машинально открыл лежащую на столе книгу. Повесть. Пробежал несколько строк и рассмеялся. Готовое начало.

В ОБЫЧНЫХ ЗЕМНЫХ УСЛОВИЯХ…

«… Иван Иванович встал, медленно прошёлся по комнате. Взглянул в окно. Достал портсигар, щёлкнул крышкой, закурил. Прилёг. Лежал, вспоминая утренний разговор, думал…»

В действиях неизвестного мне Ивана Ивановича как будто нет ничего необычного. Но у меня особый взгляд. «Встал, прошёлся, взглянул, достал, щёлкнул, закурил, прилёг» – каждое из действий требует усилий, работы. И лёжа Иван Иванович совершал работу – думал. Его организм продолжал бы работать, даже если бы он уснул: билось бы сердце, прогоняя кровь, сжимались бы мышцы, трудился бы мозг, осваивая впечатления дня. Правильно сказано: «Покой нам только снится»…

Любая машина, работая, тратит энергию. Виды энергии различны: тепловая, электрическая, химическая. Но принцип: работа – энергия, остаётся неизменным.

Расход, энергии должен восполняться. В двигателе внутреннего сгорания сжигаются всё новые порции горючего. На гидроэлектростанции падающая вода вращает турбины, механическая энергия переходит в электрическую. В атомном котле тепло рождается в процессе непрерывного распада радиоактивных элементов.

Если внутри человека не смонтирован вечный двигатель, то энергия, которую он тратит, также должна восстанавливаться. Роль топлива в человеческом двигателе выполняют пищевые продукты: мясо, масло, сахар. Или, в переводе на язык химии, – белки, жиры, углеводы. При их окислении выделяется энергия. Она-то и даёт возможность Ивану Ивановичу медленно пройтись по комнате, взглянуть в окно, щёлкнуть портсигаром…

Правда, наш двигатель работает несколько иначе (и проще, и сложнее), чем обычные тепловые. Возьмём для сравнения паровую машину. Сгорание угля – химическая реакция соединения углерода и водорода с кислородом. При реакции выделяется теплота – химическая энергия переходит в тепловую. Теплота нагревает воду, превращает её в пар. Пар приводит в движение поршень – тепловая энергия преобразуется в механическую. Итак, прежде чем начать работать, «двигать», химическая энергия проходит через лишнюю ступень – тепловую.

В человеческой машине этой ступени нет. Химическая энергия клеток переходит непосредственно в механическую – вызывает сокращение мышц, возбуждение нервных окончаний, торможение. Процессы, из которых в конечном счёте складывается вся деятельность человека: от удара ногой по мячу до создания научной теории.

Реакции, идущие в организме, многообразны. С энергетической точки зрения особенно важны окислительные реакции – соединение углерода, водорода и других элементов пищи с кислородом. Именно эти реакции дают организму основную часть энергии.

Если спросить шофёра, что нужно для нормальной работы двигателя, он сразу ответит: «горючее». Подумав, он назовёт ещё смазочное масло, воду. О кислороде он, вероятно, и не вспомнит, хотя кислорода двигатель «съедает» больше, чем бензина и масла. Но воздух ничего не стоит, его расход не учитывается.

А мы учтём. В обычных условиях человек за сутки вдыхает не меньше 12 кубических метров воздуха. И «съедает» примерно 2 кубометра (около 3 килограммов) кислорода. Количество достаточно солидное.

Куда девается этот кислород? В окислении участвуют двое: то, что окисляется, – топливо, и то, что окисляет, – окислитель. Оба они одинаково важны.

Человеческий организм имеет большие запасы «топлива» (хотя бы жира). Но резервов окислителя в нём нет. Поэтому без еды человек может жить около трёх месяцев, а без кислорода лишь несколько минут.

Конструктор, которому поручили бы спроектировать двигатель человека, оказался бы в трудном положении. С одной стороны, необходимо обеспечить герметичность внутренних органов и тканей – преградить доступ к ним посторонних веществ из внешней среды. С другой, нужно обеспечить подачу в двигатель топлива и окислителя, отвод продуктов сгорания – углекислого газа и паров воды.

Не знаю, как решил бы эту задачу конструктор. Природа справилась с ней блестяще.

Особенно тонко и остроумно сконструирован механизм снабжения организма кислородом и отвода продуктов сгорания. Механизм состоит из двух основных узлов: внешнего и внутреннего. Внешний устроен довольно просто и напоминает обычный газопровод (рот, нос, дыхательное горло, трахеи, бронхи). Он соединяет лёгкие с внешней средой, атмосферой, откуда засасывается воздух и куда удаляются продукты сгорания.

Внутренний узел имеет гораздо более сложную и хитрую конструкцию. В лёгких размещены тончайшие пузырьки – альвеолы. Их тут великое множество – около 700 миллионов; общая их площадь колоссальна – почти 90 квадратных метров (для сравнения: площадь поверхности человеческого тела – 2 квадратных метра). Такие размеры выбраны не случайно. Альвеолы – «обменный пункт», в них происходит обмен газами между лёгкими и кровью. Обмен этот должен происходить почти мгновенно, на ходу, – для этого и нужна большая площадь.

Столь же высоким требованиям должен удовлетворять другой участник обмена – кровь. Главная часть крови – эритроциты, красные кровяные тельца. Их количество в крови огромно – около 25 триллионов.

Цепочкой из эритроцитов человека можно трижды обмотать по экватору земной шар. Эритроциты буквально набиты зёрнами гемоглобина – белка, имеющего чрезвычайно сложное молекулярное строение. По самым

скромным предположениям, формула гемоглобина имеет вид – C712H1130N214O245S2Fe.

Кровь – жидкость, и естественно, что кислород в ней растворяется. Однако в сравнительно скромных количествах. В крови (а её у человека около 5 литров) растворяется лишь 0, 0165 литра кислорода. За минуту кровь совершает примерно три оборота и, следовательно, может передать тканям только 0, 05 литра кислорода. А человек даже во сне потребляет в минуту 0, 3 литра, при тяжёлой же работе нужда в кислороде достигает 4 – 6 литров.

Где же выход? В свойствах гемоглобина. Гемоглобин обладает способностью вступать с кислородом в химическую реакцию. Образуется оксигемоглобин. В таком, связанном, виде кровь переносит основную часть кислорода. Легко соединяясь с кислородом, гемоглобин так же легко отдаёт его клеткам.

Взамен кислорода гемоглобин получает «отработанный» в клетках углекислый газ и выносит его к альвеолам. Здесь происходит новый обмен. Гемоглобин расстаётся с углекислым газом и приобретает кислород. Чтобы снова отдать его клеткам.

Ясно, что главная «деталь» внутреннего узла – обменный пункт, альвеолы. Внутри альвеол – воздух, богатый кислородом. Снаружи – кровь, в которой много углекислоты. Между ними тонкая стенка, перегородка. Через неё должен быть произведён обмен. Сложная задача. Стенка мешает. Убрать её? Но тогда кровь хлынет в лёгкие. Нет, стенка нужна. Но стенка особой конструкции. Непроницаемая для жидкостей и твёрдых частиц, она должна свободно пропускать газы.

Именно так и решил задачу великий конструктор – природа. Теперь уже подобные стенки (их называют обычно полупроницаемыми перегородками) начинают применяться и в технике. Но создателем их является природа – не будем забывать автора…

Итак, на обменный пункт прибыла тёмно-вишнёвая венозная кровь, несущая продукты окисления – углекислоту, пары воды. Она омывает тонкие стенки альвеол. Там, в альвеолах, воздух, богатый кислородом. Молекулы газов, летящие во всех направлениях, «прошивают» перегородку. Происходит постепенное (а в конечном счёте очень быстрое, ибо площадь альвеол огромна) выравнивание состава. Часть альвеолярного кислорода поступает в кровь; продукты сгорания проникают в альвеолы и при выдохе уходят в атмосферу.

С обменного пункта кровь следует дальше, к клеткам. Теперь она алого цвета. У неё и название другое, светлое – артериальная кровь. Сердце – бесперебойный насос – качает и качает её, чтобы самые отдалённые ткани получили кислород. Ведь кислород – это жизнь.

В конструкции человеческого двигателя есть ещё одно, очень интересное и важное устройство. Оно напоминает современные системы автоматического управления. Это устройство регулирует «внешнее» дыхание.

Допустим, меня что-то заинтересовало: футбольный матч или партия в шахматы. Я так увлёкся, что смотрю на поле (или на доску) «разинув рот». Хочется пить, но мне не до того. В азарте я забыл даже, что надо делать вдох и выдох – дышать.

Что произойдёт? Альвеолярный воздух после каждого обмена становится всё беднее кислородом и богаче углекислым газом. Наконец настанет момент, когда обмен прекратится. Артериальная кровь станет такой же тёмной, как венозная, такой же бедной кислородом. Она пойдёт к клеткам, но ей нечего будет им дать, она не сможет ничего получить взамен. Клетки задохнутся в продуктах сгорания, наступит смерть.

Хороший конструктор учитывает свойства машины. И природа «предусмотрела» специальное устройство – «дыхательный центр», – которое действует автоматически.

Всякий автомат срабатывает от какого-то внешнего воздействия. Это может быть тяжесть трёхкопеечной монеты (в автоматах с газированной водой), повышение или понижение температуры (в термостатах), фотохимическое действие света и т. п. Однако какой-то «толчок» должен быть. Именно его улавливает «принимающая» часть автомата и передаёт приказ исполнительному механизму.

Какой «толчок» выбрали бы вы в данном случае? Подозреваю, что самый простой – недостаток кислорода, уменьшение его концентрации в лёгких (или в альвеолах) до определённой величины. Такое устройство вполне можно представить. Скажем, в альвеолах есть чувствительный «датчик», который отзывается на изменение состава воздуха. Когда содержание кислорода в них упадёт, допустим, до 12 процентов (обычно 15 – 16), «датчик» сработает, передаст сигнал в мозг, и оттуда поступит такой приказ, что вы мгновенно забудете о футболе и сделаете вдох или выдох.

Но тем временем организм будет испытывать кислородный голод. Как говорят физиологи, образуется кислородный «долг». Такой долг возникает у спортсменов при большой нагрузке. Например, при скоростном беге на короткие дистанции. В эти моменты человек способен израсходовать в минуту до 35 литров кислорода. Между тем даже у хорошо тренированного человека максимальная доставка кислорода составляет лишь 4 – 5, редко 6 литров в минуту.

Поэтому бег с такой скоростью может продолжаться лишь несколько секунд (для стометровки – 10 – 12 секунд). Этот небольшой промежуток мышцы работают в условиях недостатка кислорода, за счёт резервов. Человек быстро устаёт, ему сразу же необходим отдых, «восстановительный период», в течение которого организм погасит кислородную задолженность.

Но одно дело рекордный бег специально тренированного спортсмена, длящийся секунды, и совсем другое – обычная жизнь. Тут не может быть никаких «долгов», потребность в кислороде должна удовлетворяться полностью. Учитывая это, природа построила работу дыхательного центра на другом принципе. Автомат срабатывает не при недостатке кислорода, а при… избытке углекислоты!

Автомат действует очень хорошо и надёжно. В этом легко убедиться, если попробовать не дышать. Минута, максимум полторы, и вы начнёте жадно хватать воздух. В лёгких ещё достаточно кислорода, никакого «долга» нет. Но углекислота накопилась, и автомат сработал, предупреждая кислородный голод.

В обычных, земных, условиях дыхательный автомат работает безукоризненно. И не его вина, если человек, не довольствуясь поверхностью земли, лезет под воду или поднимается в верхние слои атмосферы. На эти случаи автомат не рассчитан, тут возможны всякие неожиданности. И когда об этом забывают…

ТРОЕ НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ

Утром 15 апреля 1875 года аэростат «Зенит» оторвался от земли и начал стремительный подъём. День был ясный, солнечный. Ветер почти не ощущался. Всё предвещало удачный полёт и благополучное возвращение.

Аэронавты не сомневались в успехе. Командир «Зенита» француз Тиссандье десятки раз поднимался на аэростатах различных конструкций. Немалый опыт имели и члены экипажа итальянцы Кроссе-Спинелли и Сивель.

«Зенит» был снабжён всем необходимым. Продовольствие и вода на несколько дней, тёплая одежда, резиновая лодка. Аэронавты захватили с собой даже запас кислорода в подушках. Большая подъёмная сила и солидный балласт позволяли надеяться, что «Зенит» сможет подняться на небывалую высоту.

Запас кислорода в подушках был невелик. Но аэронавтов это не беспокоило. Они решили экономить кислород, воспользоваться им, только когда почувствуют удушье. К тому же при малейшей опасности они откроют клапан, стравят избыток водорода и начнут немедленный спуск.

О том, что произошло дальше, почти ничего не известно. На высоте около 7 километров Тиссандье посоветовался со спутниками, сбросить ли балласт, чтобы продолжать подъём. Сивель и Кроссе-Спинелли радостно согласились. Тиссандье сбросил несколько мешков с песком, и аэростат прыгнул вверх. Самочувствие у всех было отличное, настроение чудесное. «Мне никогда не было так хорошо, – рассказывал потом Тиссандье. – Я ощущал, что погружаюсь в сон: лёгкий, приятный, без сновидений». В последний момент он успел открыть клапан.

Очнулся Тиссандье через час. В голове шумело. Внутри было пусто, словно из него выпустили воздух. Он попробовал двигаться. Тело сделалось ватным, он с трудом поднял руку. Аэростат плыл на высоте 6 тысяч метров.

С огромным трудом Тиссандье добрался до своих спутников. Они были без сознания. Постарался привести их в чувство. Не удалось. Безжизненно белые лица и странные улыбки, будто они притворяются, шутят, а в глубине души смеются над ним. Тиссандье был храбрым человеком, но эта застывшая радость привела его в ужас. Усилием воли он заставил себя дотянуться до каната, открыл клапан. Аэростат медленно заскользил вниз…

Ни надувная лодка, ни запас провианта не понадобились. Аэростат опустился в густо населённом районе. К месту приземления немедленно прибыли врачи. Энергичные меры дали возможность спасти Тиссандье. Кроссе-Спинелли и Сивель погибли, так и не придя в сознание. При осмотре в кабине аэростата были найдены подушки, полные кислорода, аэронавты ими не воспользовались.

Эта трагическая история взволновала современников. Как объяснить гибель аэронавтов? Почему они – люди храбрые и опытные – не воспользовались кислородом? Что это за странное чувство радости, о котором рассказывает Тиссандье?..

Сейчас, когда высотные полёты стали обычными, нам понятна трагическая история «Зенита». Аэронавты были уверены, что почувствуют недостаток кислорода и успеют «включить» подушки. В этом была их главная ошибка. Ошибка, за которую двое из членов экипажа заплатили жизнью.

Исследования последних лет показали, что уже на высоте 1, 5 – 2 километров человек хуже видит и хуже думает. Предметы кажутся ему плоскими – нарушается так называемое глубинное зрение. Особенно ослабевает зрение ночью. В полутьме человек с трудом различает показания приборов. Задачи, которые он легко решал на земле, требуют больших усилий.

На высоте 4 километров человек чувствует слабость, головокружение. Даже несложная работа его утомляет. С подъёмом это ощущение исчезает, кажется, что все опять нормально. Однако это обманчивое благополучие. Резкое движение, случайное усилие, и человек теряет сознание.

Высота 6 – 7 километров – граница. Сознание висит на «ниточке». В любое мгновение «ниточка» может порваться без всяких видимых причин. У человека нет сил ни работать, ни думать.

О высоте 8 километров в книгах сказано коротко: «Грозит смерть»…

Тиссандье и его товарищи, как удалось установить, достигли высоты 8600 метров. Остальное понятно. Только крепкий организм и привычка к высотным полётам спасли жизнь командиру «Зенита».

Исследования дали ответ и на другой вопрос. Нарушения нормальной деятельности, вызванные высотой, сам человек обычно не ощущает. Больше того. Чем слабее становится сознание, тем легче, спокойнее и увереннее он себя чувствует. И если ему сказать, что он плохо соображает, хуже видит, он не поверит. Кислородный голод вроде опьянения.

Но это внешняя сторона дела. А как высота отражается на работе человеческого двигателя и, в частности, «дыхательного автомата»?

Оказывается – и в этом суть! – автомат не реагирует на высоту, он продолжает действовать так, словно ничего не случилось. Автомат «настроен» на углекислоту. Если её содержание в альвеолярном воздухе поднимется выше нормы, автомат сработает: человек начнёт делать частые и глубокие вдохи, станет задыхаться, ощутит беспокойство…

Однако на высоте содержание газов в атмосфере не меняется. Человек дышит нормально. Поступивший из крови в лёгкие углекислый, газ своевременно удаляется из организма. Дыхательный центр не испытывает раздражения, и автомат спокойно работает, обеспечивая вдох и выдох. И не замечает, что это совсем не тот вдох, что над человеком нависла смертельная опасность.

А вдох действительно не тот. В воздухе, которым дышит человек, по-прежнему 21 процент кислорода. Но сам воздух (и, следовательно, кислород) имеет гораздо меньшую плотность. Как известно, на уровне моря давление воздуха 1 атмосфера, что соответствует 760 миллиметрам ртутного столба. С ростом высоты давление падает. На высоте 2 километров – 596 миллиметров ртутного столба; 6 километров – 354; 8 километров – 267 миллиметров. Уменьшается и парциальное давление кислорода. Если в нормальных условиях оно составляет 160 миллиметров, то при подъёме, скажем, на 6 километров давление кислорода снижается до 74 миллиметров ртутного столба.

Между тем насыщение крови кислородом зависит именно от его парциального давления. Это естественно. Ведь чем ниже давление газа в альвеолах, тем медленнее он проходит через «перегородку», медленнее растворяется в крови и соединяется с гемоглобином.

Всё идёт как будто нормально. Сердце работает, кровь совершает свой вечный круговорот. Только кислорода в ней недостаточно. Ткани и клетки переходят на голодный паек, начинают задыхаться. Реакции, идущие в организме, замедляются, затухают. Грозит смерть.

Испытания показали, что на высоте 14 километров не помогает даже дыхание чистым кислородом. На этой высоте атмосферное давление 106 миллиметров ртутного столба. Понятно, что и чистый кислород имеет такое давление. А это гораздо меньше, чем нужно, ибо при обычных условиях его парциальное давление в воздухе 160 миллиметров.

И всё-таки с каждым годом человек поднимается всё выше. Космос – это мир, вовсе лишённый кислорода. А человек уже начал штурм космоса.

Без кислорода? Нет, с кислородом. При подъёмах на высоту 4 – 12 километров применяются приборы, в которых человек дышит чистым кислородом. Выше используют стратосферный скафандр, похожий на водолазный. Это – герметически закрытый полётный костюм, внутри которого постоянное давление воздуха.

Для полётов на высоту свыше 18 километров необходима специальная герметическая кабина. В ней поддерживаются нормальное атмосферное давление и постоянный состав воздуха. Именно в таких кабинах совершали свои изумительные полёты советские космонавты.

Современные пассажирские самолёты (ИЛ-18, ТУ-104, АН-10-и др.), летающие на высоте 8 – 10 километров, также оборудованы герметическими кабинами.

… Конечно, в тот день я не говорил ни о космосе, ни о реактивных лайнерах. Был 1948 год. Но о высотных скафандрах я упомянул, они уже применялись.

– Подождите, – остановил меня Смолин. – Дайте подумать. Итак, насколько я понимаю, высота обманывает «дыхательный автомат» человека. И это кончается печально.

– Правильно, – подхватил Гена. – Мы его тоже обманываем, но по-другому. Со знанием дела. И всё кончается сверхблагополучно.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Завтра вы ещё раз сможете убедиться.

– Хорошо. И всё-таки расскажите подробнее. Тогда-то и было впервые произнесено это слово – «апноэ».

«ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧИТ ВСЁ!»

Девять часов вечера, но ещё светло. Солнце висит над морем и медленно сползает вниз, к горизонту. Кончается июнь, самые длинные дни в году. Время Смолин выбрал специально: вечером бассейн закрыт, сюда никого не пускают. Нас, конечно, пустили. Если бы для проведения опытов нужно было попасть в рай, Смолин исчез бы на минуту, а когда вернулся, соответствующий апостол (кажется, Пётр) уже распахивал бы райские ворота.

– Никого! – предупреждает Смолин.

– Слушаюсь. – Охранник бассейна, дядя Петя, подносит руку к козырьку. Фуражка у него, понятно, морская.

Смолин вводит нас в раздевалку.

– Устраивайтесь удобнее, – гостеприимно приглашает он. – Хозяйство вот сюда, на стол. Одежду прямо на скамейку. Трусы? Действительно, могли быть короче… А в общем, ерунда, посторонних нет.

Посторонних, конечно, нет. Смолин, Д.Д. и мы.

Прямо в трусах (тепло) идём выбирать место. Бассейн нам знаком (здесь мы убедились, что не имеем права дышать кислородом), но Смолин осматривает его снова.

– Эта лестница годится, – решает он. – Никаких фокусов. Спуститесь на три ступеньки, сядете – и всё. Будете держаться за перила.

– Так неинтересно, – возражает Гена. – Получится, как в ванне.

– Ничего.

– И я даже не смогу помахать ногой.

– Высунешь макушку и поморгаешь глазами.

– Но…

– Кончили, – командует Смолин.

Гена недовольно ворчит. Однако спорить бесцельно.

В этот самый момент запертая калитка распахивается, появляются две фигуры.

– Что ещё за новости? – Возмущённый Смолин бросается наперерез.

Мы ждём – сейчас фигуры исчезнут. Ничего подобного. Они подходят к Смолину, начинается беседа – по виду вполне дружеская. Теперь они идут к нам, уже втроём.

Здороваемся. Молодые ребята, примерно нашего возраста. Лейтенанты. Очевидно, из Каспийской флотилии. Зачем они здесь в такое время?

– Хотим потренироваться, – замечает один. Он выше ростом и держится увереннее.

– Чемпион страны по плаванию брассом, – с уважением добавляет Смолин.

– Чемпион военно-морских сил по плаванию вольным стилем, – говорит тот, представляя нам второго лейтенанта, пониже.

Называем свои фамилии. Просто, без титулов. Мой первый разряд по шахматам тут ни к чему. Гена же давно перестал быть чемпионом школ города. Да и что это за звание, когда разговариваешь с чемпионами Советского Союза по плаванию! Чемпион военно-морских сил – тоже почти чемпион страны.

Лейтенанты на мгновение уходят в раздевалку и появляются уже в форме. На них трусы, но какие! Чёрного цвета, отлично подогнанные, с широкой зелёной каймой у пояса и такими же каёмками внизу. А фигуры… Одним словом, лучше не сравнивать.

– Ребята собираются тренироваться? – спрашивает Смолина высокий.

Спрашивает серьёзно, без малейшей улыбки. Скорее, даже уважительно. Но Смолин мрачнеет. По его собственному адресу можно шутить. Он рассмеётся и ответит. Однако не вздумай затронуть «его изобретателя». Этого он не простит. Сейчас дело не в тоне. Просто Смолин понимает, что чемпион страны не может относиться всерьёз к двум неспортивного вида личностям в трусах почти до колен.

– Ребята ещё будут чемпионами, – сдержанно говорит Смолин.

Высокий мельком оглядывает нас. Высокий рост и длинные руки Гены останавливают его взгляд. Но грудь у Гены узкая, он сутулится. Я шире в плечах, руки у меня крепче. Однако я невысок и в очках…

– Возможно, – вежливо кивает чемпион. – Отчего же. Вполне.

От этого «вполне» лицо Смолина приобретает цвет варёного бурака. Забыв о собственных обидах, мы с беспокойством смотрим на него.

– Собственно, кое в чём ребята уже сейчас никому не уступят, – спокойно говорит Д.Д. Он всегда успевает вовремя.

– В шахматах? – интересуется высокий. Это прямое нападение. Высокий улыбается, скрывать больше нечего.

– И в шахматах, – парирует Д.Д. Он единственный из нас не играет в шахматы, вопрос его не задевает.

– А поближе к воде? – вмешивается до сих пор молчавший чемпион военно-морских сил.

– Можно и поближе… – лениво тянет Д.Д. – Скажем, ныряние на дальность или на время.

– У нас в стране такие состязания запрещены, – возражает молчаливый.

Но высокий перебивает его. Они слишком далеко зашли. Теперь им просто нельзя отступать. Да это и не состязание – какие мы для них соперники…

– Пожалуйста, – говорит он быстро. – Условия?

– Условия простые, – решает Смолин. – Кто дольше пробудет под водой.

Тут он уверен. На лестнице, в спокойной обстановке минут пять мы наверняка высидим.

– А ныряние на дальность? – спрашивает высокий.

Видимо, он что-то чувствует и не хочет рисковать. В плавании мы, конечно, за ним не угонимся.

Вырабатываем программу. Соревнования проводятся по двум видам: длительность нахождения под водой и дальность ныряния. В каждом виде программы от команды участвует один человек.

Мы отходим в сторону и совещаемся. Собственно, обсуждать нам нечего. Путь, пройденный телом, зависит, как известно, не только от времени, но и от скорости. При моем умении нырять я проиграю, даже если пробуду под водой час. Вопрос стоит иначе: берётся ли Гена? Не только берётся – категорически настаивает на этом.

Объявляются пары. Вместе с Геной на дальность стартует высокий лейтенант, чемпион Союза. Чемпион военно-морских сил будет состязаться со мной.

Смолин выговаривает нам выгодные условия. В обеих парах мы стартуем вторыми. Соперники пробуют возражать, но Смолин деликатно указывает на их титулы. К тому же, замечает Д.Д., это они нас вызвали. А по правилам дуэли оскорблённый имеет преимущество…

Остаётся назначить призы победителям. От своих наград мы великодушно отказались в пользу Смолина и Д.Д. Данил Данилович готов удовлетвориться моральной компенсацией. Но Смолин жаждет мести. Лейтенанты посмели задеть «его» изобретателей. В самый разгар спора (как быть, если один выиграет, а другой проиграет; если выиграют двое; если… и тому подобное) Смолин вдруг кричит:

– Володя и Гена, в раздевалку! Отдыхать!

Нам интересно, однако он прав – пора. Мы уходим, благо раздевалка в двух шагах. Всё-таки Гена не может удержаться, высовывает голову и кричит:

– Победитель получит всё!

Это слова из любимого им рассказа Джека Лондона «Мексиканец». Пройдёт немного времени, и он пожалеет, что вспомнил. Смолин, оказывается, знает Джека Лондона.

Конечно, мы не отдыхаем. На всякий случай маскируем одеждой своё хозяйство. Приводим его в состояние готовности. Теперь нам достаточно двух минут, чтобы быть в полной форме.

– Пошёл! – командует Смолин.

Негромкий всплеск. Я выскакиваю из раздевалки, у меня ещё есть время. В прозрачной воде отчётливо видно, как легко и стремительно скользит тело чемпиона. Короткий рывок, и вытянутые вперёд руки режут воду. Ни одного лишнего движения, чемпион экономит воздух.

Кажется, прошло лишь несколько секунд. Он касается стенки (длина бассейна – 25 метров), мощно отталкивается и несётся к нам. Ещё один поворот, толчок, и он снова удаляется. Теперь в его движениях нет прежней лёгкости. Дело не в усталости – он мог бы проплыть вдвое больше. Но прошло уже около двух минут, и дыхательный автомат включён. Нестерпимо хочется дышать – по себе знаю это чувство.

Наконец он выскакивает из воды и жадно вдыхает воздух. По-моему, он проплыл метров шестьдесят. То же число называет Д.Д. Но невысокий лейтенант спорит. Шестьдесят пять, утверждает он. Неожиданно Смолин соглашается. И сразу команда:

– Приготовиться!

Я мгновенно скрываюсь в раздевалке и помогаю Гене проделать всё необходимое. Мы торопимся, поглядываем на часы. Но всё благополучно. Смолин оживлённо рассказывает лейтенантам весёлую историю из времён своей молодости.

– Хватит, – негромко говорю я.

Гена выскакивает и сразу прыгает в воду. Смолин, однако, вовсе не так увлечён рассказом. Он успевает крикнуть:

– Пошёл!

Теперь выходить не стоит, беготня туда-сюда может показаться подозрительной. Но сидеть на месте тоже не могу. Я прекрасно знаю, как плывёт Гена. Лишних движений у него сколько угодно. Отталкивается от стенки он гораздо слабее. И скорость не та. У нас единственный шанс на победу – апноэ.

Секундная стрелка улиткой ползёт по циферблату. И всё-таки время движется. Минута, две… К этому времени лейтенант уже не выдержал. Третья минута. Чтобы победить, Гене нужно не меньше четырёх. Я слышу глухой говор – чемпионы волнуются. Смолин их успокаивает, но голос у него непривычно высокий и дрожит.

Крики. Гена вынырнул. 4 минуты 50 секунд. Я выглядываю, он поднимается по лестнице. Грудь у него так и ходит.

– Семьдесят пять метров, – объявляет Смолин.

Гена тяжело идёт к раздевалке. Моя очередь. Но теперь я почему-то волнуюсь меньше.

– Устал? – спрашиваю я.

Глупый вопрос. Гена с трудом дышит, длинные его руки висят, как плети.

– Они уже начали, – говорит он. – Давай и мы…

У него хватает сил помочь мне совершить всё, что нужно. Мы кончаем как раз вовремя.

– Три минуты шесть секунд! – сообщает Смолин. Результат отличный!

Медленно, вяло выхожу из раздевалки. Торопиться нельзя – это может показаться странным. Правда, я теряю драгоценные секунды. Но кое-что и выигрываю: меньше движений – ниже расход воздуха.

Спускаюсь по лестнице. Звучат слова команды. Присаживаюсь на ступеньку, над головой смыкается вода. Теперь всё имеет значение. Устраиваюсь поудобнее, почти ложусь. Когда человек лежит, он тратит меньше кислорода.

Убеждаю себя думать о чём-нибудь весёлом. На серьёзные темы нельзя. Начнёшь волноваться, а волнение – это лишний расход кислорода. Проходит совсем немного времени – минута или полторы, – и я чувствую непреодолимое желание вздохнуть. Стараюсь уговорить себя, что это чепуха. Инерция, дыхательный автомат сигналит по привычке.

Выждать. Выдержать. Вспоминаю футбольный матч. Вратарь вместо мяча поймал ногу защитника. А нападающий противника так растерялся, что пробил по трибунам. Ага, желание прошло. Теперь надо забыть начисто, что существует такая привычка – дышать.

Кажется, это удаётся. Я старательно вспоминаю самые незначительные подробности: как я был одет в тот день, кого из знакомых встретил, о чём мы говорили. И погоду – над городом с утра висели тучи, но дождь так и не состоялся… Пока я спохватываюсь и чувствую, что автомат снова включился, проходит, по-моему, несколько минут. Сейчас бороться бессмысленно, это уже всерьёз. Я, однако, выгадываю несколько секунд, стравливая через сжатые губы воздух. Изо всех сил стараясь не торопиться, медленно встаю и делаю лёгкий вдох.

– Девять с половиной минут, – с трудом выговаривает Смолин. В голосе у него ужас.

Чемпионы смотрят на меня так, словно я домовой. Домовых не бывает, это им точно известно. Однако они сами видели, как он вылез из закрытой печи, стоит, небрежно позёвывая и приветственно машет хвостом: «Наше вам с кисточкой!»

Мы молча уходим, сопровождаемые Смолиным и Д.Д. И только на улице Гена оборачивается и негромко повторяет:

– Победитель получит всё.

ИСКАТЕЛИ ЖЕМЧУГА

– Ещё раз об апноэ, только подробно, – требует Смолин.

Я вспоминаю искателей жемчуга. Именно они стоят у истоков апноэ.

Никто не знает, когда возникла эта идея – использовать дары моря. Наверное, очень давно, ещё в первобытные времена. На нашей Земле воды больше, чем суши, и богатств в воде не меньше.

Во всяком случае уже в Древней Греции была такая профессия – водолаз. Водолазы добывали рыбу, устрицы, раковины с красящим веществом, губки, кораллы, И, разумеется, жемчуг. Самый прекрасный из даров моря, как думали в те времена.

Занимались водолазы и военным делом, потому что трудно найти профессию, которую не использовали бы в войне. В 333 году до нашей эры при осаде города Тир водолазы разрушили подводные сооружения гавани. Об их участии в осаде Сиракуз упоминает римский историк Тацит.

О водолазах писали Гомер и Аристотель. В сочинениях Плутарха приводится интересный эпизод. Римский триумвир Марк Антоний, желая поразить Клеопатру своим искусством, приказал ныряльщику взять с собой запас рыбы, и по одной насаживать на его крючок. Рыба «клевала» вовсю.

Однако обмануть Клеопатру было трудно. Она была из тех, кто сам кого хочешь обманет. Клеопатра вышла, распорядилась… И Антоний вытащил… солёную рыбу. Ныряльщик Клеопатры, опередив соперника, преподнёс римлянину сюрприз.

Техника водолазного дела была проста. Ныряльщик зажимал ногами камень и, сделав глубокий вдох, прыгал вниз головой. Обычно он достигал глубины 25 – 30 метров и оставался под водой не более полутора минут. Но известны случаи, когда водолазу удавалось достичь значительной глубины и пробыть под водой 3 – 4 минуты. Особым искусством отличались ныряльщики в южных морях. Здесь ловля жемчуга стала профессией и вместе с секретами ремесла переходила из поколения в поколение.

Ещё и сейчас есть немало мест на Земле, где ловля жемчуга составляет главный источник существования. Любопытно, что в Японии на эту работу берут только женщин. «Ама» («морские девы») тренируются с детских лет. Есть ныряльщицы, работающие на глубине до 10 метров – их время ограничено 2 минутами. Но есть и такие, что находятся под водой до 4 минут и спускаются на 30 – 40 метров. Чугунный груз, очки, верёвка (второй её конец прикреплён к барабану небольшой лебёдки, установленной на барже) – всё их снаряжение. Эту верёвку недаром называют «верёвкой жизни» – от неё и от сноровки лебёдчика, сидящего в лодке, зависит жизнь водолаза…

Уже в прошлом веке европейцы обратили внимание на длительность пребывания туземцев под водой. Попробовали сами. Но редко кому удавалось удержаться под водой даже две минуты. А среди туземцев были люди, которые выдерживали больше четырёх.

Конечно, проще всего было объяснить это привычкой или тем, что у туземцев «лужёные» лёгкие. Многие так и делали. Однако и среди наблюдателей попадались люди серьёзные, интересующиеся. Они заметили, что опытный ныряльщик, прежде чем погрузиться, проделывает странные движения, похожие на зарядку. Поднимает руки, разводит их в стороны, опускает, делая при этом глубокие вдохи и выдохи.

В конце концов учёные раскрыли секрет ныряльщиков. Глубокое дыхание назвали «гипервентиляцией», а состояние, при котором нет желания дышать, задержку дыхания, – апноэ.

Стала понятной и причина этого явления. Обычно в альвеолярном воздухе содержится около 5, 5 процента углекислого газа. Когда этот процент повышается до 6, срабатывает датчик, передающий тревожный сигнал в «центр». Дыхательный центр даёт команду – возникает непреодолимое желание дышать.

Гипервентиляция, то есть усиленная вентиляция лёгких, «вымывает» из альвеол часть углекислого газа. Проходит несколько минут, прежде чем его содержание в альвеолах вновь достигнет 6 процентов. И всё это время дыхательный автомат, естественно, не работает.

Вымывание углекислого газа – одна сторона дела. Если бы всё этим ограничивалось, гипервентиляция была бы вредна для организма. Перерыв в дыхании приводил бы к кислородному голоду.

Однако усиленное дыхание не только уменьшает содержание углекислого газа в лёгких, но и увеличивает запас кислорода. Обычно в альвеолярном воздухе меньше кислорода, чем в атмосфере (13 – 15 процентов вместо 21). Гипервентиляция устраняет это неравенство – альвеолярный воздух обогащается кислородом. Дополнительное его количество (всё-таки 6 процентов!) позволяет человеку спокойно пробыть под водой лишних две минуты.

– Но вы находились под водой больше девяти минут! – не может удержаться Смолин.

– Правильно. Мы усовершенствовали этот способ. Мы применяем не просто гипер, а гипер-окси, или, сокращённо, оксивентиляцию.

– А нельзя ли яснее?

Я объясняю, хотя, по-моему, всё ясно. Для усиленной вентиляции лёгких мы используем не воздух, как делают ныряльщики, а чистый кислород. При этом углекислый газ вымывается гораздо полнее, и содержание его в альвеолярном воздухе падает до 3, может быть, и до 2 процентов. Содержание же кислорода резко возрастает. Не на какие-то жалкие 6, а на десятки процентов! Альвеолы заполняются чуть ли не чистым кислородом, и этого запаса хватает для снабжения организма в течение многих минут.

– М-да, интересно, – тянет Смолин. И тут же: – А какое это может иметь практическое значение?

Практика для него – всё. Я уверен, что, если бы мы открыли звезду, находящуюся от Земли на расстоянии в миллион световых лет, Смолин спросил бы: «А как эту самую звезду приспособить к делу?»

Выясняется, что над практическим применением оксивентиляции мы не думали. Ну, облегчает труд ныряльщиков… Позволяет устанавливать мировые рекорды в нырянии…

– Соревнования на дальность ныряния и на длительность нахождения под водой у нас в стране запрещены, – напоминает Д.Д.

Да, это так. За границей такие соревнования проводились, и были несчастные случаи.

– Кстати, насчёт «Мексиканца», – говорит Смолин. – Там бокс. А в боксе очень важно дыхание. Я видел, в перерывах между раундами машут полотенцами, гонят воздух. Но сколько нагонишь? А тут чистый кислород. С этим баллоном (он берёт в руки маленький баллончик, которым мы пользовались) вы будете непобедимы!

Я со злостью смотрю на Гену. Кто его тянул за язык вспоминать «Мексиканца». Конечно, Смолин прав: кислород – очень важно. И если бы бокс состоял из одних перерывов, мы, несомненно, стали бы чемпионами. К сожалению, есть ещё раунды…

Поговорив о боксе, Смолин перешёл к вещам более серьёзным. Нельзя ли, например, использовать оксивентиляцию для спасения экипажа затонувшей подводной лодки? В таких случаях обычно пользуются кислородными аппаратами. Но бывают случаи, когда люди остаются в отсеках, где нет аппаратов. Если лодка лежит на большой глубине, выплыть на поверхность просто так, без прибора, нельзя – не хватит дыхания. Оксивентиляция (кислорода на подводной лодке достаточно) решит эту проблему.

Со знанием дела Смолин перечислил ещё несколько случаев, когда апноэ может быть полезным.

Через некоторое время в одной из книг мы нашли описание оксивентиляции. Это был удар. Оказалось, что она известна науке, а наши результаты далеки от лучших достижений. В одном из опытов длительность апноэ достигала… 15 минут. Четверть часа без дыхания!

С открытием мы опоздали. Однако некоторые способы практического использования апноэ, подсказанные Смолиным, оказались оригинальными.

Например, в английском флоте для спасения экипажа подводных лодок вместо дыхательных аппаратов применяют оксивентиляцию. Правда, боясь отравлений, англичане пользуются не чистым кислородом, а смесью из 60 процентов кислорода и 40 процентов азота.

От дыхательных приборов отказались. Практика показала, что в нужный момент их обязательно не хватает. После аварии уцелевшие члены экипажа обычно переходят в отсек, где есть спасательный люк. Разместить все приборы в этом отсеке невозможно.

Сейчас в каждой лодке установлены кислородные баллоны. От них протянуты кислородные трубопроводы со штуцерами, к которым можно подключить шланг от маски. До открытия люка люди дышат из этой системы (она называется БИБС). Когда люк открывают, человек делает несколько глубоких вдохов-выдохов и ныряет. Запаса кислорода в лёгких хватает на подъём с глубины 60 – 65 метров…

А как же азотная болезнь? Она не возникает. В подводной лодке человек дышит воздухом под нормальным давлением. Поэтому избыточного азота в его крови нет. Правда, чтобы открыть люк, нужно давление в отсеке уравнять с наружным. Но это длится всего несколько минут, и азот не успевает насытить кровь. К тому же человек в это время дышит воздухом, где азота только 40 процентов.

Как видите, идеи не пропадают. Однако в 1948 году мы думали, что не только изобрели новый способ выхода из затонувшей подводной лодки, но и открыли оксивентиляцию. А к своим открытиям мы относились серьёзно. Поэтому я нисколько не удивился, когда Гена сказал:

– Надо проверить, как там с кислородом. Чтобы не повторилась история с перекисью.

Я кивнул. Если с получением кислорода плохо, Смолин заставит изобретать новый способ. Лучше это делать не за три дня.

АКАДЕМИК ИЗ ЛАГАДО

Если человек гениален, тут ничего не поделаешь. Сам он может воображать, что говорит чепуху, его современники могут в это верить. Но пройдут годы, и в нечаянно брошенных словах потомки с изумлением обнаружат зёрна великого открытии.

Описывая путешествия Гулливера, гениальный английский сатирик Джонатан Свифт (в детстве его считают приключенческим писателем, но я надеюсь, вы уже вышли из этого возраста) приводит своего героя на остров Лапуту и даёт ему возможность подробно ознакомиться с академией в городе Лагадо. Критики – с тех времён и до наших дней – единодушно отмечают, что описание академии представляет собой великолепную сатиру на учёных, оторванных от жизни, витающих в облаках.

Конечно, так оно и есть. Ещё и сейчас попытки добывать солнечную энергию из огурцов кажутся смешными. Но я не могу ручаться за будущее. С гениями лучше быть осторожным. Я убедился в этом, прочитав описание современного промышленного способа получения кислорода.

Мир, в котором мы живём, настолько богат кислородом, что добывать его, в принципе, можно из всего: из дерева, из песка или глины, из ржавой вилки, помидора и книги. Однако отсюда не следует, что в этом есть смысл. Смысла как раз нет. Кислород, выделенный из дерева, стоил бы немногим дешевле серебра. Подобную роскошь мы не можем позволить себе.

Конечно, нет смысла получать кислород и любым из «школьных» способов: из окиси ртути, перманганата калия, бертолетовой соли. Все эти вещества слишком дороги. Вообще из химических способов интерес представляют только два: электролиз воды и разложение окиси-перекиси бария.

Разложить воду электрическим током достаточно просто. Чтобы улучшить электропроводность, в воду добавляют щёлочь – обычно едкий натр. Затем через раствор пропускают постоянный ток.

Недостаток у этого способа только один – большой расход энергии. На получение кубического метра кислорода затрачивается 12 – 15 киловатт-часов. Поэтому кислород получают из воды лишь тогда, когда нужен не только кислород, но и водород и есть дешёвая электрическая энергия.

Окисно-перекисный способ остроумен – это, пожалуй, его главное достоинство. Окись бария (BaO), нагретая до 540 градусов, поглощает кислород из воздуха и превращается в перекись (BaO2). При дальнейшем нагревании до 870 градусов перекись бария разлагается, превращаясь в окись и выделяя чистый кислород. Кислород можно собрать, а окись вновь охладить и проделать всё снова. Получается своеобразный «химический насос», выкачивающий кислород из воздуха.

Просто и красиво. К сожалению, для нагревания перекиси нужно много теплоты, а для охлаждения – много времени. В результате и этот путь имеет лишь теоретическое значение.

Впрочем, в смысле остроумия другие способы могут смело поспорить с окисно-перекисным. Например, диффузионный. Камера, разделённая на части пористой перегородкой. В одной части – воздух, в другой создаётся вакуум. Газы начинают проходить (диффундировать) сквозь перегородку. При этом скорее будут проскальзывать более лёгкие молекулы (с меньшим молекулярным весом). Молекула кислорода тяжелее. Значит, азот в основном уйдёт; кислород же в основном останется. Для промышленности способ, увы, слишком изящен…

Мне больше всего понравился ещё один путь, по-моему, чрезвычайно оригинальный. Я вообще люблю, когда человек использует опыт природы. За миллиарды лет природа многому «научилась», и, право же, не грех кое-что у неё позаимствовать.

Организм, как вы помните, получает кислород с помощью гемоглобина. Гемоглобин берёт кислород из воздуха, а потом отдаёт его клеткам.

Салькомин – вещество, приготовленное искусственно, – похож на гемоглобин. При температуре 35 градусов и давлении в 7, 5 – 8, 5 атмосферы он поглощает кислород. А затем отдаёт, когда температура и давление снижаются. Из 50 килограммов салькомина можно за час получить около 10 килограммов кислорода. Не мало, хотя и не очень много. Зато кислород исключительно чистый (природа умеет работать!). В медицинских целях этот способ уже применяется.

Промышленный кислород получают иначе. Не так оригинально и красиво, но гораздо дешевле и в огромных количествах. И тут самое время вспомнить Джонатана Свифта и его неутомимого Гулливера – путешественника, судового врача, капитана… Вот что увидел он в академии Лагадо: «Под началом великого учёного находилось 50 рабочих. Одни сгущали воздух, делая его осязаемым, извлекая из него азот и давая испаряться текучим и водянистым частицам…»

«Ведь это полная картина производства жидкого воздуха, кислорода и азота – и всё это в 1726 году!» – восклицает французский учёный Ж. Клод, один из соиздателей промышленного способа получения кислорода.

В самом деле. Для получения кислорода воздух сначала «сгущают, делая его осязаемым» (сжижение). Затем, «давая испаряться текучим и водянистым примесям» (перегонка), извлекают из него кислород и азот.

В чём же смысл «ехидства» Свифта? По тем временам (начало XVIII века) считалось, что воздух «неделим» и абсолютно не поддаётся сгущению. Таким образом, высмеивая академиков из Лагадо, Свифт приписал им совершенно нелепые и бессмысленные действия. Но описал так, что фактически предвосхитил способ, изобретённый инженером Линде в 1895 году – почти через 170 лет после появления «Гулливера»!

Чтобы «сгустить» воздух, его охлаждают до минус 192 градусов. Делают это в особых машинах – детандерах. Принцип работы детандера прост. Воздуху, сжатому в компрессоре до 200 – 250 атмосфер, дают быстро расширяться. Расширение вызывает потерю энергии, газ охлаждается. Для более глубокого охлаждения газ заставляют совершать дополнительную работу – двигать поршень машины. Сжатие и охлаждение повторяют несколько раз, пока температура воздуха не снизится до минус 192 градусов и он не превратится в жидкость, напоминающую воду.

Кислород из этой «воды» получают перегонкой, используя различие в температурах кипения кислорода (минус 183 градуса) и азота (минус 196 градусов). Азот «кипит» при более низкой температуре и потому испаряется раньше. Но при этом уходит и немало кислорода. Если пустить процесс на самотёк, в испарившемся азоте будет много кислорода, а оставшийся кислород сильно «засорится» азотом.

Чтобы избежать этого, уходящий газ снова и снова пропускают над жидким воздухом, температура которого – минус 192 градуса – для азота не страшна, он не сгущается. А кислород вновь превращается в жидкость. Постепенно в испарившемся газе остаётся один азот, в жидкости – один кислород.

Главный недостаток этого способа – работа при высоких давлениях. Долго его не удавалось преодолеть. Только в 1938 году советский учёный академик П.Л. Капица создал установку нового типа. Поршневые механизмы компрессора и детандера он заменил турбинными. Турбодетандер Капицы имеет небольшие размеры и работает при давлении всего в 5 – 6 атмосфер.

Интересно, что попытки создать турбодетандер предпринимались раньше. И неизменно кончались неудачей. Изобретатели исходили из бесспорного, казалось бы, факта: воздух – это газ.

Капица был первым, кто в этом усомнился. Он провёл опыты и доказал, что воздух – при высоком давлении и сверхнизкой температуре – гораздо больше похож на жидкость. А жидкостные турбины конструируют совсем не так, как газовые…

В современных установках расход энергии минимальный: примерно 0, 5 киловатта на каждый кубометр газа. И производительность их огромна – до 40 тысяч кубических метров кислорода в час.

Вполне достаточно. Во всяком случае – для оксивентиляции. Трёх таких установок хватило бы, чтобы в течение месяца привести в состояние апноэ всё население Земли. С изобретением нового способа получения кислорода можно было не торопиться.

Мы так и сделали. Тем более, что забот нам хватало.

Глава 6

ПЕРВЫЕ В МИРЕ

«ВОЗДУХ, КАКОЙ МЫ ЗАСЛУЖИЛИ…»

В этот день мы получили авторское свидетельство. Первое в нашей жизни. Первое, что мы вообще видели. У Д.Д. были авторские свидетельства, но просить, чтобы он показал, не хотелось. Не сговариваясь, мы решили: либо мы увидим своё собственное авторское свидетельство, либо совсем не увидим. Живут же люди и без авторских…

Почту принесли к концу дня. Смолин вскрыл конверт и позвал негромко, но так, что все услышали:

– Гена, Володя!

Мы подошли. На столе, поблёскивая свежей зелёной краской, лежали авторские свидетельства. Авторские поступали в Отдел довольно часто. Но каждый раз – это одна из традиций, установленных Смолиным, – получение свидетельства становилось событием, праздником.

А тут особые обстоятельства. Изобретатели – свои, выросли в Отделе. Предложение было подано в ноябре 1943 года. Нынче же на дворе ноябрь 1948 года. Прошло пять лет, и Отдел добился победы. Прежнее решение отменено, изобретение признано и удостоверено авторским свидетельством.

Постепенно все возвращаются к своим делам. Мы с Геной устраиваемся в уголке и получаем возможность наконец-то рассмотреть этот необычный документ. Обложка очень красивая: строгая рамка, герб СССР. Зелёная муаровая лента пересекает рамку. Большая резная печать. Гербовая печать Советского Союза.

«Настоящее авторское свидетельство выдано гражданам… на изобретение „Кислородный изолирующий прибор“ с приоритетом от 9 ноября 1943 года. Предложение зарегистрировано в Государственном реестре СССР. Действие авторского свидетельства распространяется на всю территорию Союза ССР».

Открываем обложку. Три страницы, отпечатанные на машинке, – краткое описание изобретения. Чертежи. А вот то, что нельзя читать без волнения, – предмет или формула изобретения. Это его суть, квинтэссенция. Фраза, разделённая на две части глубоким, как пропасть, словом «отличающийся».

Всё, что предшествует этому слову, известно технике. То, что идёт за ним, – совершенно новое. Его создали мы.

Странное чувство. Читаешь знакомое описание: оно твоё и не твоё. Мы умрём, а эти строчки будут жить и через тысячу лет. Они уже стали историей.

После такого события заинтересовать нас ещё чем-нибудь было нелегко. Вначале мы просто не обратили внимания на этого человека – мало ли кто заходит в Отдел. Ну, конечно, приезжий. Чтобы понять это, совсем не требовалось быть Шерлоком Холмсом. Только приезжий может в жаркий ноябрьский день щеголять в пальто с меховым воротником.

Смолин с особой сердечностью пожал ему руку – очевидно, знакомый из Москвы. А может, и начальство: незнакомец, во всяком случае, держался уверенно.

Нас это не касалось. Мы не работали, и магическое слово «начальник» для нас ровно ничего не значило. В соответствии с правилами геометрии ему, как и всякому человеку, требовалось доказать, что он действительно «фигура»…

Не думаю, чтобы приезжий догадался о нашей любви к геометрии. Однако теорему он доказал. И очень быстро – за каких-нибудь десять минут.

Скоро выяснилось, что он не начальство, а учёный. «Академик», – представлял его Смолин. «Член-корр», – буркнул тот. И в этом сокращённом «корр» и в том, что он не изрёк, а именно буркнул, мы почувствовали – он не любит титулов.

Во внешности его не было ничего «академического»: ни седых волос, ни ермолки. Он был молод – не старше сорока лет. И никакой «солидности». Быстрые движения, стремительная речь.

В первый момент казалось, что мысли его скачут, переходя с предмета на предмет. Не уследив за очередным «скачком», я решил, что мнение собеседника его не интересует. Но потом понял: как раз наоборот. Он настолько уверен в знаниях собеседника, что не хочет унижать его объяснениями.

Мне приходилось бывать на электростанциях. Ни шума, ни грохота, а воздух как будто дрожит от напряжения: Вокруг этого человека воздух тоже был особый, пропитанный бешеной энергией мысли.

За десять минут мы успели забыть об авторских свидетельствах, рассказать ему о наших работах, выслушать критику и понять, что имеем дело с человеком незаурядным. Он заведовал лабораторией в московском институте, у которого вместо названия был номер (в таких случаях, мы знали, не полагается задавать вопросов). Сюда он приехал испытывать новое оборудование. Очевидно, «оборудование» имело отношение к морю. Но и на этот счёт можно было только гадать.

Он сказал, что сейчас кислородом не занимается, «однако кто нынче не связан с кислородом». А о перекиси водорода слышал (мы быстро убедились, что «слышал» он больше, чем мы читали). Направление наших работ кажется ему интересным. «Перспективно, – сказал он. – Если не замкнётесь».

Я переспросил.

– Водолазные скафандры – для начала. Пора брать глубже («Маракотову бездну» читали?), выше (Циалковского знаете?) и шире, шире. Кислород не только медицина, это и промышленность.

Он процитировал Циолковского: «Самая, по-видимому, невозможная, нетерпимая вещь – отсутствие воздуха, или атмосферы». Напомнил слова знаменитого «Мемуара» Лавуазье: «Направляя посредством мехов струю воздуха на зажжённые уголья, мы вносим три четверти вредного или по меньшей мере бесполезного флюида на одну часть действительно полезного – следовательно, можно было бы значительно усилить действие огня, если бы оказалось возможным поддерживать горение посредством чистого воздуха» (то есть кислорода, конечно).

– Жизнь, идущая вчетверо медленнее, чем могла бы, – вот всё, что он добавил от себя.

И я увидел мир другими глазами. Первобытные костры, горящие в четверть силы. Ленивое пламя доменных печей. Вялый огонь в цилиндрах двигателей. Черепашье движение атомов и молекул, именуемое горением…

А где-то была другая жизнь. Бешено полыхали вулканы огня. Гремели взрывы. Всё неслось, крутилось, сверкало в яростных каскадах искр. Было что-то необыкновенно стремительное, яркое, праздничное в этом царстве бушующего пламени. Как будто мир нёсся вперёд на крыльях зари.

Я поймал взгляд Гены. Глаза у него серые. Но теперь они потемнели, стали почти чёрными. И в самой их глубине прыгали, метались золотые искры.

– Может, вы философы-моралисты? – резко рассмеявшись, бросил приезжий.

Это было нелегко, но я вспомнил. Он имел в виду слова Джозефа Пристли: «Моралист-философ скажет, что бог нам дал такой воздух, какой мы, люди, заслужили».

Когда я процитировал их на память, он нисколько не удивился. Знания, умение работать его вообще не удивляли. Это было естественно и понятно. Вот безделье и нежелание знать его действительно поразили бы. Как, скажем, людоедство.

– Я думаю, люди заслужили лучший, – заметил он. – Бог ввёл в воздух азот. Человек может его убрать. Так-то… А перекись – дело перспективное. Работайте.

АВТОРСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО № 85954

Этот короткий разговор очень помог нам. А может быть, и не в словах главное. Я уже говорил, что воздух вокруг него был как будто насыщен электричеством. В ионизированном же воздухе энергия, как известно, передаётся без проводов.

Вначале я с опаской присматривался к жёлтым огонькам в глазах Гены. Огоньки обычно означали новый проект. Но не скафандр и даже не доменную печь. Что-нибудь необыкновенное и совершенно грандиозное. Скажем, переход из нашего скучного трёхмерного пространства в четвёртое или пятое измерение. Преодоление законов притяжения. Связь с другими мирами посредством передачи мыслей. Короче, замечательные проекты, к которым Комитет по изобретениям почему-то относился с мрачным недоверием.

Время шло, а огоньки в глазах Гены не исчезали. Однако работал он добросовестно, строго выполняя наш договор. Ещё в тот день мы решили, что пришло время действовать. Академик пробудет в Баку неделю, за эти дни его надо поразить. Сделать изобретение, которое покажет, на что мы способны.

И тогда… тогда откроются не вполне ясные, но, несомненно, блестящие перспективы. Например, академик пригласит нас в свой номерной институт. Или расскажет другому академику, который…

В общем, изобретение было необходимо. Ясное, конкретное и совершенно бесспорное. Телепатическая связь с иными мирами тут не годилась.

Не знаю, о чём думал Гена. Но он читал книги о применении кислорода в промышленности, набрасывал вполне реальные схемы. А когда наши выводы сошлись, я окончательно успокоился. Человек волен иметь любую окраску глаз – в конце концов, это его личное дело.

Не было ни возможности, ни времени изучать все области, где нужен кислород. Этак нам пришлось бы перебрать всю промышленность. Нас интересовали лишь те отрасли техники, где он используется в чистом виде – не как воздух, а именно как кислород. Мы решили воздержаться и от открытий: не предлагать применение кислорода там, где его пока не применяют.

С учётом этих добровольных ограничений цель поисков формулировалась чётко: найти область, где кислород легко заменить перекисью водорода.

Одно направление мы знали – водолазное дело и вообще дыхательные приборы. Такие приборы нужны во всех случаях, когда внешняя среда – атмосфера – непригодна для дыхания: при высотных полётах, во время пожаров, в шахтах, на вредных химических производствах.

Остальные направления рисовались пока в тумане. Я составил краткий список.

Чёрная металлургия (доменное производство, мартеновское производство, бессемерование).

Цветная металлургия (выплавка свинца, цинка и других металлов).

Оксиликвиты – взрывчатые вещества на жидком кислороде.

Автогенная сварка и резка металлов.

Химическая промышленность.

Производство цемента.

Список Гены был гораздо полнее. Но я добился, чтобы за основу приняли мой. У нас не было времени разбираться в тонкостях, изучать совершенно незнакомые области – член-корреспондент уезжал через неделю.

Боялся я и другого. Гена с его любовью к масштабам мог увлечься, например, доменным производством – шутка ли, миллионы тонн чугуна! Но в Баку в то время не было ни одной доменной печи, и даже Смолин не смог бы её «достать». А без опытов самые хорошие рассуждения напоминают аэростат, наполненный водородом, – так же эффектны и так же мало весят…

Или химическая промышленность! Перевести её с воздуха на кислород – задача огромной важности. И колоссальной трудности. Мы вдвоём, возможно, лет за шестьсот… Однако у нас неделя. Видимо, Гена об этом помнил. Во всяком случае, он решительно вычеркнул из списка цветную металлургию, химическую промышленность, производство цемента. Долго и жалостливо смотрел на оксиликвиты – взрывчатые вещества его страсть – и сказал решительно:

– Сварка и резка. Перекисный генератор.

В 1890 году полиция немецкого города Ганновер была поставлена на ноги. Злоумышленник вскрыл банковский сейф и похитил крупную сумму денег. Эксперты, прибывшие на место, с недоумением осматривали «окно» в стенке сейфа. Оно было таким ровным, словно резали не сантиметровую листовую сталь, а стекло или фанеру.

Когда преступника задержали, его прежде всего спросили, чем он пользовался. Ни один известный экспертам инструмент не мог бы сделать такой разрез. Вор рассмеялся и указал на два небольших баллона. «По совместительству» он изобрёл газовую резку…

Собственно о том, что при нагревании металл плавится и сгорает, знали давно. Однако только при сжигании горючих газов в кислороде удалось получить высокую температуру, необходимую для сварки и резки.

Для сварки металлов чаще всего применяют кислородно-ацетиленовые горелки. Горелка состоит из двух трубок, заканчивающихся общим наконечником. Одна из трубок соединена с кислородным баллоном, другая – с генератором ацетилена (ацетилен получают действием воды на карбид кальция). Ацетиленово-кислородное пламя расплавляет металл, соединяя, «сваривая», детали прочным швом.

Для резки металлов используют «резак». Резак похож на горелку, но имеет узкий дополнительный канал, по которому подаётся чистый кислород. В его струе металл быстро сгорает. Так можно «резать» стальные слитки толщиной больше метра.

– …Заменить кислород перекисью? – спросил я. – Идея неплохая. Однако есть «но»…

– У меня тоже, – меланхолически откликнулся Гена.

– Перекись водорода стоит довольно дорого, гораздо дороже кислорода. Какой же смысл её применять?

– Нужно найти такие случаи, когда смысл есть.

– Например?

– Допустим, необходимо заварить мачту или там… трубу. Или узкое отверстие. С перекисным аппаратом ты туда влезешь, а кислородный баллон застрянет.

– Не убедительно, – возразил я. – Во-первых, на мачту или в отверстие можно протянуть шланг, волочить за собой баллон вовсе не обязательно. Во-вторых, ты на минуточку забыл, что при сварке и резке, кроме кислорода, нужен ацетилен. Ацетилен получают в громоздких и тяжёлых генераторах. В чём же идея: максимально уменьшать и облегчать одну часть установки, если другая остаётся такой же большой и тяжёлой?

– Не лишено смысла, – заметил Гена задумчиво.

– По-моему, тоже, – с удовольствием согласился я. Обычно убедить Гену не просто.

– Не понимаю, чего ты радуешься? – немедленно вскинулся он. – Можно подумать, что тебя назначили критиком. Сам-то ты конкретно что предлагаешь?

– Убрать ацетиленовый генератор…

– Дальше.

– И заменить его…

– Ещё дальше.

– Чем-то таким, портативным. – Я щёлкнул пальцами.

– Превосходно, но несколько общо. Желательно чуть-чуть ближе к практике.

– Вроде… ну, вроде… керогаза! – бухнул я.

Гена посмотрел на меня весёлыми глазами, растянул рот в усмешке. И так застыл.

– А что? А это идея! – забормотал он. – Я не знал, куда деть тепло… А тут очень даже просто, только не керосин, бензин…

Тут и я вспомнил. Для сварки, кроме ацетиленовых генераторов, иногда используют бензиновые. Бензин нагревают, он испаряется и в виде газа идёт на сварку или резку. Обычно это не очень выгодно. Однако у нас ведь есть даровое тепло – оно получается при разложении перекиси!

Здорово! Перекись, разлагаясь, даёт кислород и тепло. Тепло превращает бензин в газ. Горение кислородно-бензиновой смеси даёт высокую температуру, необходимую для сварки…

Сварочный аппарат – лёгкий, портативный, удобный – нужен во многих местах. На островах. В экспедициях. На отдалённых участках колхозов и совхозов. И вообще «в полевых условиях», как говорят военные.

Рассчитать, сконструировать и вычертить перекисный генератор было несложно. Он мало чем отличался от нашего скафандра. Разве что простотой. Человек в скафандре может лечь, перевернуться вниз головой, нажать не ту кнопку. Генератор стоит на земле в строго определённом положении, сварщик обязан знать, какие кнопки следует и какие не следует трогать.

У меня сохранилась старая фотография. На ней все мы улыбаемся – Смолин, Гена, даже Д.Д.: первые же испытания прошли успешно. Серьёзность сохраняет только генератор. Он стоит на столе – важный, деловой, сознающий свою ответственность.

Даже по фотографии можно понять его устройство. Два металлических бачка – один над другим. В верхний (алюминиевый) заливается перекись. По трубке с обратным клапаном (конечно, пружина здесь другая, более жёсткая) перекись поступает в нижний бачок. Разлагается. Кислород по трубке идёт в горелку или в резак. Когда давление в нижнем бачке снижается, пружина отжимает клапан, и новая порция перекиси впрыскивается в бачок.

Приборов всего два. Манометр, показывающий давление газа в системе, и указатель уровня, контролирующий расход перекиси.

Забегая вперёд, отмечу; это было едва ли не единственное наше предложение, на которое мы сразу, без всякого спора, получили авторское свидетельство. А уже сравнительно недавно, читая капитальный труд американских учёных У. Шамба, Ч. Сеттерфилда и Р. Вентворса «Перекись водорода», я нашёл там следующее утверждение: «Представляет интерес и может быть экономически оправдано применение концентрированной перекиси в качестве источника кислорода для сварки и других целей в отдалённых местностях, поскольку при перевозке 90-процентной перекиси достигается экономия в весе более чем на 50 процентов по сравнению с перевозкой эквивалентного количества кислорода в обычных баллонах; ещё большая экономия достигается на возврате порожней тары».

Тут всё правильно. Кроме одного: нет ссылки на советское авторское свидетельство № 85954. А ссылка не помешала бы. Авторское свидетельство выдано в 1949 году, книга же вышла в 1956 году. Срок более чем достаточный.

Академик полистал наше описание (составленное по всем правилам, без единого лишнего слова), взглянул на расчёты (они были выполнены точно), покосился на чертежи (их одобрил бы сам Д.Д.) и сказал вяло:

– Всё бесспорно.

«Бесспорно!» – что могло быть лучше. Но он произнёс это так, что я усомнился. Может, всё-таки плохо?..

– Предложение вполне патентоспособно, – сказал Смолин.

Видимо, и он уловил неодобрение приезжего.

– Конечно, – пожал плечами тот. – Предложение нужное и полезное – кто же отрицает… А идея использовать теплоту разложения перекиси для испарения бензина даже изящна. Других оригинальных идей, однако, не вижу. Всё больше вариации на ту же тему, тему кислородного прибора…

Он был прав. Поразительно, когда он успел заметить сходство. Конечно, мы могли бы возразить, что серьёзные изобретения в незнакомой области не делаются за неделю. Но он спросил бы: «А почему за неделю?» Отвечать было нечего. Не могли же мы, в самом деле, сказать, что основная наша цель сейчас – поразить его…

– Ну, а в других применениях кислорода вы разобрались? – спросил он внезапно.

Я не знал. С одной стороны, разобрались. Если, скажем, ввести кислород в мартеновскую печь, то производительность печи возрастёт на столько-то процентов, длительность плавки снизится на столько-то часов, качество металла улучшится, и так далее. Но я никогда не работал на мартене, более того: самую печь я видел только на картинках, и все эти часы и проценты, откровенно говоря, не произвели на меня впечатления. И разные технические подробности – куда и зачем вводят кислород, как его присутствие отражается на работе печи – запомнились плохо.

Да и не в этом дело. Мне ничего не хотелось менять. А без этого желания – факт, проверенный практикой, – изобретения не сделаешь.

– В общих чертах, – сказал Гена. Сказал именно то, что нужно.

– В общих чертах? – повторил приезжий.

И тут, кажется, впервые за время нашего знакомства я увидел, что лицо его может быть грустным. Это была даже не грусть. Какое-то тоскливое недоумение.

– И, начав, вы смогли бросить?

Я мог бы заверить его, что бросить было совсем не трудно. Все эти «горны», «факелы», «топочные газы» показались нам скучными.

– В металлургии надо всё ломать и всё строить наново, – сказал мне Гена.

Я не возражал, а он не настаивал. Прежде чем ломать и строить, пришлось бы досконально изучить. Нас обоих это не вдохновляло.

Разумеется, приезжему мы этого не сказали. Мы с удивлением смотрели на человека, которого, видимо, искренне интересовала металлургия.

– Что вы читали? – спросил он вздохнув.

Я, не задумываясь, перечислил пять-шесть названий. Он кивал – это были, очевидно, те же книги, что читал когда-то он сам.

– А с доменной печью вам приходилось иметь дело? – спросил он безнадёжно.

– Нет.

– С мартеном? – Он вскинул голову.

– Нет.

– Но конвертор?..

– Мы его никогда не видели.

– Тогда легче. – Он рассмеялся. – Много легче. Я вот ещё мальчишкой увидел домну. А в вашем возрасте уже работал при ней. Это была первая в мире домна на кислороде.

«Первая в мире» – действовало безотказно. Домна сама по себе интересовала нас мало. Но первая в мире домна на кислороде… Мы смотрели на приезжего умоляющими глазами.

– У меня много дел, – сказал он сухо. – И всё-таки мне придётся их бросить. Не потому, что я, как и всякий человек, люблю вспомнить молодость. Нет. Я просто не могу допустить, чтобы вы зевали, читая… А впрочем, я расскажу не для вас, а для тех… Их уже нет в живых. Об этих людях почти ничего не написано. Пусть останется хоть этот рассказ…

Он встал, прошёлся по кабинету.

– Вы не заняты? (Конечно, мы были свободны.) Пойдёмте.

Мы молча спустились вниз, к бульвару. Было около шести, вечер только начинался. Мы прошли по безлюдным аллеям и выбрали скамейку у моря. Волны ещё играли цветной радугой нефти, но серая пыль сумерек уже ложилась на воду, окрашивая её в ровный стальной цвет.

– Вопрос, правильно ли поступила природа, введя в состав воздуха три четверти азота, до сих пор остаётся спорным, – так он начал. – В какой-то мере, видимо, правильно. Для первобытного человека пожары были страшным бедствием. Пожары в атмосфере чистого кислорода могли стать катастрофой…

Он помолчал, усмехнулся.

– С тех пор мы ушли далеко. Добрались до атомной бомбы, которая страшнее любого пожара. Но я не о том, я об азоте. Думаю, что борьба с азотом, избавление от него в реакциях горения – одна из самых больших проблем науки и техники. И чем дальше, тем сильнее мы будем это ощущать. Переход к чистому кислороду – колоссальный резерв металлургии, химической промышленности, самых разнообразных и неожиданных отраслей производства…

Он внезапно оборвал и внимательно оглядел нас. Мы слушали, нам было интересно. Тем более, что самое важное было впереди.

– Впрочем, обойдёмся без предисловий. Впервые борьбу с азотом в промышленных масштабах начал Институт азота… Чему вы улыбаетесь? Ах, азот… Но это действительно так. Борьбу с азотом начал Институт азота. И это вполне естественно, если меньше думать о словах и больше о сути дела.

… Со времени этого разговора прошло полтора десятилетия. Я забыл многие технические подробности, даты, цифры. Но история подвига сохранилась, потому что подвиги не забываются.

ПОСЛЕДНЯЯ РУБАШКА НАРКОМА

Институт азота был создан в 1931 году. Вам это о чём-нибудь говорит? Неудивительно, вы молоды. А история в книгах часто остаётся холодной. Так вот, тридцать первый год был каким угодно, только не холодным. Строились первые, самые важные для страны объекты – Днепрогэс, Магнитка, Опытный завод алюминия в Ленинграде. В стране каждый рубль был на счёту, не хватало станков, материалов, электрической энергии. И в это время Партия и Правительство приняли решение организовать крупнейший химический институт – Институт азота.

Почему азота? С азота начинается целый комплекс производств, от которых зависит жизнь страны. Аммиак, азотная кислота и дальше – минеральные удобрения, красители, взрывчатые вещества. Иначе говоря, сельское хозяйство, химия и оборона.

Поле деятельности достаточно широкое. На практике, однако, оно оказалось ещё шире, потому что проблем было много, а химических институтов почти не было.

Задача, за решение которой взялся институт, вначале имела самое прямое отношение к азоту. Директор института Павел Алексеевич Чекин и заведующий лабораторией Александр Иванович Семёнов высказали мысль, что азотно-водородную смесь, необходимую для производства аммиака (формула аммиака NH3), можно получить в доменной печи, если вести плавку на воздухе, обогащённом кислородом.

С точки зрения химиков тут всё было ясно. Но имелась ещё одна точка зрения – металлургов. Они отнюдь не пришли в восторг, узнав, что их доменную печь хотят превратить в установку для получения какой-то смеси. А главное, им было вовсе не ясно, как поведёт себя печь в новых условиях. Большинство доменщиков не сомневалось, что опыт кончится взрывом…

Чтобы спорить с металлургами, нужно было знать доменное производство. Простая, сугубо химическая задача превратилась в металлургическую, возникло множество вопросов, о которых химики раньше и не подозревали.

Однако профессор Чекин был не из тех, кто отступает. Во время первой мировой войны он учился в Казанском университете. Средств не было, и, чтобы заработать на учёбу и жизнь, он в бетонных камерах разряжал неразорвавшиеся немецкие снаряды: 25 рублей за штуку.

На фронте Чекин вступил в Коммунистическую партию. Агитировал и сражался за революцию. Служил в советских торгпредствах за границей, удивляя привыкших ко всему дипломатов сдержанностью, культурой, спокойным чувством собственного достоинства.

Он одинаково хорошо разбирался и в химии и в людях. В неопытном выпускнике института он угадывал учёного. Человек не верил в себя, а директор института в него верил.

И ещё. Он никого не убеждал в значении работы, не доказывал её ценность и актуальность. Он отдавал работе большую часть своего служебного времени и всё свободное – это было лучшей агитацией. И все, кто пришёл в институт – Казарновский, Каржавин, Юшкевич, Галынкер, люди разного опыта, возраста и специальности, – стали энтузиастами идеи.

Заместителем директора института по хозяйственной части был назначен Пётр Иванович Киселёв, в гражданскую войну комиссар Чапаевской дивизии. «Человек со стальными глазами», – говорили о нём. Пожалуй, только он с его добродушием и железной настойчивостью мог справляться с этими труднейшими обязанностями. Самые простые вещи: гвозди, доски, краска, кусок жести были проблемой. А институту предстояло строить доменную печь…

Прежде всего Киселёв нашёл место. Раньше здесь помещался сахарный завод, теперь была база Текстильторга. Огромный темноватый склад разгородили на комнаты, обставили. Возникли первые лаборатории.

Вначале было непривычно. Стены сплошные, окна в потолке. Но здание имело и много достоинств. В центре Москвы, недалеко от Курского вокзала. И рядом река. Не ахти какая, не Волга. Всего лишь Яуза. А всё равно приятно.

«Разведывательный центр» института обшарил библиотеки и собрал всю информацию о работах предшественников. В «разведцентре» были люди, свободно владевшие европейскими языками. Но информация оказалась скудной.

Первая попытка использовать кислород в доменном производстве (и вообще в металлургии) была сделана в 1913 году на заводе Угре, в Бельгии. Однако попытка чрезвычайно робкая. Если обычный воздух содержит 21 процент кислорода, то бельгийцы «обогатили» его до… 23 процентов. Особых результатов, естественно, не последовало. А увеличить содержание кислорода никто не решился. И так с минуты на минуту ждали взрыва.

В 1921 – 1923 годах в Соединённых Штатах Америки работала специальная комиссия Горного бюро, изучавшая экономические преимущества обогащённого дутья. Практических данных у комиссии не было, своих доменных печей для опытов – тоже. Тем не менее выводы она сделала самые оптимистические и горячо рекомендовала владельцам металлургических предприятий использовать кислород.

Но оптимизм комиссии ничего не стоил. Её рекомендации не были обязательны. Давая их, комиссия ничем не рисковала. А хозяева заводов рисковали печами. Печи стоили денег, и не малых. В общем, капиталисты предпочли синицу в руках журавлю в небе…

В 1926 году советский учёный К.Г. Трубин предложил вводить кислород в рабочее пространство мартеновской печи. В то время идея не осуществилась – страна была слишком бедна и печами, и кислородом.

Вот данные, которые собрал «разведцентр». Среди них не было главного – практических советов, указаний. Какой должна быть печь? Сколько кислорода можно вводить? Этого не знал никто. Все вопросы предстояло решать самим. Работники Института азота были первыми.

Доменную печь решили строить тут же, в институте. Так было проще, но в этом угадывался и своеобразным вызов противникам кислорода. Если печь взлетит в воздух, пострадает не только авторитет института…

Печь была небольшая, высотой в метр.

Чтобы добыть материалы, найти рабочих, обеспечить финансирование, потребовались поистине титанические усилия. В эти дни с особой яркостью проявились удивительные способности Александра Ивановича Семёнова.

Семёнов был старый партизан из отряда Лазо, воевавший с белыми и японцами в Приморье. Его сажали в тюрьмы, пытали. Он бежал, страшными таёжными тропами выбирался к партизанам. И снова продолжал борьбу.

Он был похож на медведя: крупный, массивный, с мягкой походкой. Огромная голова, толстая шея, тяжёлые плечи. И жёсткое лицо. «Костляво-костистое», – определил кто-то из молодых. А в голубых, удивительной чистоты глазах – ум, доброта и юмор.

Семёнов не был ни инженером, ни техником. Но обладал поразительным умением схватывать. Впервые в жизни увидев дифференциальное уравнение, он только вздохнул. А через три дня свежий, будто он не сидел ночи над книгами, попросил: «Дайте-ка глянуть. Ага, это дифференциальное можно решить проще».

Впрочем, молодых инженеров, окончивших институты и выбранных Чекиным, трудно было удивить дифференциалами. Их поражало другое – энергия этого человека. Семёнов никогда не падал духом, не терял веры в успех. «Человеческая фантазия слишком слаба, чтобы придумать невозможное», – говорил он.

В мягких унтах, с неизменной изогнутой трубкой, он был неутомим. Казалось, в нём зажжён, чтобы гореть всю жизнь, вечный огонь. Он так и умер в движении. Торопился по делам, а сердце вдруг остановилось.

Печь построили. Испытали. Взрыва не произошло, опыт закончился благополучно. Полученный газ имел нужный состав. И после очистки его вполне можно было использовать для производства аммиака.

Печь, однако, не дала металла. Только шлак. Это вызвало бурю веселья у металлургов. «Замечательная печь, – хохотали они. – Настоящая химическая установка для производства шлака и газа. А чугун вообще ни к чему. Он даже мешает, вредная примесь Нужно просто убрать слово „доменная“, и всё будет чудесно…»

Яростный штурм библиотек помог объяснить причины. Печь была слишком маленькой. При таких её размерах потери тепла огромны, и его не хватает, чтобы полностью расплавить руду, «вытопить» из неё железо и получить чугун.

Нужно было строить большую печь, настоящую домну. Но где строить? Откуда взять деньги, оборудование, материалы?

Профессор Чекин пошёл на приём к «самому» – к Серго Орджоникидзе, наркому тяжёлой промышленности. Чекин отлично понимал всю трудность задачи. Что он мог сказать? Что печь дала хороший газ, пригодный для синтеза аммиака? Металлурги {а их нарком, конечно, пригласит) лишь насмешливо пожмут плечами. И в чём-то будут правы. Ведь в конце концов домна предназначена действительно не для производства водородно-азотной смеси…

Он скажет, что домна не взорвалась. Металлурги возразят, что это была вовсе не домна, а небольшая печь неизвестного назначения. Потому что домна, насколько им известно, выплавляет чугун, а не шлак. Маленькие размеры, низкая температура? Вот именно, при нормальных размерах температура возрастёт, и печь вместе с этой смесью так грохнет…

Нарком не химик, значит, ему трудно будет представить все преимущества, которые даст получение водородно-азотной смеси. Он и не металлург и не сможет досконально взвесить, насколько серьёзна опасность взрыва, поверит доменщикам.

Орджоникидзе выслушал химиков. Сказал коротко: «Синтез аммиака – хорошо. Аммиак нам нужен». Выслушал металлургов. Дело более чем сомнительное, крайне рискованное. Во всяком случае, они не могут взять на себя ответственность. Спокойно переспросил: «Не можете?» – и вдруг грохнул кулаком по столу:

– Я возьму!

Успокоился, заулыбался. Он уже принял решение.

– Дело нужное. Домну будем строить, – сказал он твёрдо. – Люди, деньги, материалы – всё трудно. Но найдём. Для такого дела найдём. – И уже у дверей кабинета, прощаясь с Чекиным, он засмеялся и тихо добавил: – Если надо будет, ничего не пожалею. Последнюю рубашку отдам для такого дела.

О совещании у наркома Чекин в институте рассказал коротко. Но слова наркома он повторил. Считал, не ему одному, всему коллективу сказано:

«Последнюю рубашку отдам для такого дела…»

ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Место, где будет вестись строительство, выбирают, обычно мучительно и долго. Предлагается множество вариантов: у каждого свои достоинства, свои недостатки. Вспыхивают споры. Кого-то называют «консерватором», получая в ответ обидный упрёк в «легковесности».

При строительстве первой в мире кислородной домны всё было по-другому. Без споров. Домну можно было строить только там, где есть кислород. Достаточно мощная кислородная установка имелась лишь на одном заводе в стране – на Чернореченском химическом комбинате. Выбирать было не из чего.

Вариант, подсказанный бедностью, имел много достоинств. Чернореченский комбинат, расположенный недалеко от города Горького, – колыбель русской химии. С него начиналась химическая промышленность России. Опыт, традиции, специалисты – огромное и по тем временам редкое богатство. Кислородный цех комбината строился немецкой фирмой Линде. Конечно, цех устарел. Но имя Линде, создателя первой промышленной установки для получения кислорода методом глубокого охлаждения, гарантировало надёжность.

На этот раз решили строить настоящую домну. Специалисты учли производительность кислородного цеха и выбрали подходящие размеры. Объём печи 25 – 30 кубических метров.

Сразу встала почти неразрешимая проблема – материалы. С материалами было так трудно, что даже нарком тяжёлой промышленности не всегда мог «достать» металл или огнеупоры.

Вездесущие «разведчики» института узнали, что на одном из заводов есть небольшая бездействующая печь. Орджоникидзе помог немедленно. Было дано разрешение демонтировать домну и перевезти её на комбинат. Дело сразу пошло.

К этому времени всё помнящий и всё предусматривающий профессор Чекин привлёк к работе металлургов. Найти их было нелегко, металлурги упорно не верили в кислород. Но директор института считал, что нет правил без исключений.

Вадим Всеволодович Кондаков недавно окончил Свердловский металлургический институт. Само по себе это ещё ничего не доказывало. Чекин знал, что есть сколько угодно молодых консерваторов. Однако Кондаков, кроме института, окончил ещё Свердловскую консерваторию по классу рояля. Это говорило о широте интересов, о кругозоре.

– Надеюсь, что консерватория и консерваторы происходят от разных корней? – улыбаясь, спросил его Чекин.

– Боюсь, что от общего, – ответил Кондаков. – Но содержание всё-таки разное.

Имя Кондакова – одного из пионеров применения кислорода в металлургии, крупного инженера – известно специалистам. Однако лишь друзья знали, что есть у него и вторая страсть – рояль. Когда строителям первой кислородной домны бывало трудно (а случалось это часто), им помогал не только металлург, но и пианист…

Николаю Ефимовичу Новосёлову было около пятидесяти лет. Он работал на Кулебакском металлургическом заводе начальником цеха. Цех выполнял план – были и премии, и почёт, и спокойная жизнь. На Чернореченском комбинате, он знал, ничего этого не предвиделось, зато неприятности ожидались в избытке. Когда вывозили домну, Чекин спросил внезапно:

– Может быть, и вы?

Новосёлов усмехнулся:

– Ну, что ж… За компанию.

Из уральского института металлов, где раньше работал Кондаков, на помощь химикам приехал Максим Арефьевич Брылёв. По должности обер-мастер, а по опыту – король доменного дела. Лет ему было за пятьдесят, но держался он молодо. Худой, чёрный, горбоносый, он походил на цыгана. На одной руке у него было шесть пальцев, но это нисколько ему не мешало. Сутулый, как все доменщики, он, если надо, мог работать сутками. Мускулы у него не знали усталости…

Работали бешено. Укладывали на землю трубы кислородопровода. Тянули железнодорожную ветку для подвоза руды и кокса. Проводили водопровод, канализацию. Занимались монтажом домны.

Однажды, когда бетонировали фундамент, ударил мороз. Вода в трубах могла замёрзнуть. И тогда рабочие – те, кто кончил работу и сменился, – легли на трубы…

Даже по теперешним темпам строительство было закончено в рекордно короткий срок. Работы развернулись в начале 1932 года, а уже к концу лета печь подготовили к пуску.

На взгляд металлурга, домна выглядела странно. Прежде всего не было кауперов – огромных металлических цилиндров, которые всегда высятся рядом с печью. Кауперы служат для того, чтобы нагревать воздух, «дутьё», «Холодное дутьё – мёртвая печь», это знает каждый доменщик.

Однако конструкторы новой домны были химиками. И рассуждали они по-своему. Горение в кислороде должно идти гораздо интенсивнее, чем в воздухе. Тепла будет больше, и нет надобности в дополнительном подогреве.

Горячий воздух (его температура достигает 600 – 800 градусов) подаётся от кауперов к печи по специально оборудованным трубопроводам. С холодным кислородом предосторожности не нужны. Простые металлические трубы, а местами (страшно сказать!) резиновые шланги – так «несолидно» была оснащена первая кислородная домна.

И вот день пуска. Вернее, три дня, потому что прошло трое бессонных суток, прежде чем печь дала металл.

Стояла редкая по этим местам, жара – термометр в тени показывал 35 градусов. У печи нечем было дышать. Каждые четверть часа все – учёные, инженеры, рабочие – прямо в одежде лезли под душ. Выходили мокрые, обсыхали у печи и снова бросались под душ.

С едой было, в общем, неважно. А тут, к пуску, привезли мороженое. Его ели в невероятных количествах – по 800 граммов. И удивительно – ни один человек не простудился.

Выпустили металл, сделали анализы. Чугун получился не очень качественный, но получился – это главное! И газовая смесь (о которой за доменными делами стали забывать) имела подходящий состав. Во всяком случае, после обработки её можно было использовать при синтезе.

Впрочем, в тот момент о деталях не думали. Хотелось скорее добраться до кровати и лечь. Даже есть не хотелось, хотя питались урывками, всухомятку. Но по дороге, не сговариваясь, все вместе свернули к почте и дали телеграмму Орджоникидзе. Нарком был первым, кто узнал об успешном пуске первой в мире доменной печи на кислородном дутьё.

Трудности обнаружились скоро, буквально на следующий день. Печь вырабатывала много окиси углерода (CO). Вообще говоря, это достоинство. Окись углерода – горючий газ. Окисляясь до двуокиси (углекислого газа), она выделяет энергию.

Но в данном случае нужна была не окись углерода, а водород. Получить его, имея CO, просто: CO + H2O = CO2 + H2. Собственно, на этот процесс (его называют конверсией) и рассчитывали химики, когда решили, что печь дала нужную газовую смесь, хотя чистого водорода там почти не было.

Однако на практике реакция между CO и H2O идёт лишь при избытке паров воды. Профессор Юшкевич – отличный химик, относящийся, однако, к кислородной домне без большого энтузиазма, – произвёл расчёт. Получилось, что расход пара на конверсию будет чрезвычайно велик, а это связано со многими неудобствами.

Перспективы потускнели. Над работой нависла угроза гибели. Между тем сообщения об успешном испытании попали в газеты. Из управлений требовали подробных объяснительных записок. Редакции советских и иностранных журналов хотели получить обстоятельные статьи.

В этот критический момент инженер Иосиф Галынкер выдвинул смелую идею. Он предложил вести конверсию прямо в печи, то есть вдувать водяной пар непосредственно в домну! От этой идеи металлурги пришли бы в ужас. Но химики… просто побежали пробовать. Был быстро подан пар, и результаты оказались отличными.

Угроза катастрофы миновала. Через несколько дней Чекин и Семёнов должны были делать доклад на Коллегии Наркомтяжпрома. И вдруг телеграмма с комбината – на установке взрыв!

Дурные вести шагают быстро. Скоро о взрыве знали все. Металлурги даже не считали нужным злословить – всё и так было ясно. Взрыв не мог не произойти, и он произошёл.

Весь Институт азота собрался на комбинате. Началось расследование. Серьёзное, по всем правилам: с опросом свидетелей, осмотром вещественных доказательств. Взрыв был страшен. С компрессора сорвало тяжёлую чугунную крышку. Крышка проломила кирпичную стену, срезала телеграфный столб и, самое худшее, убила человека.

Но осмотр предохранительного клапана показал, что он покорёжен не от домны к компрессору (как было бы, если бы взрыв произошёл в домне), а от компрессора к домне. Постепенно стали ясны и другие обстоятельства. Кто-то в парокотельной перекрыл пар, компрессор остановился, и газы пошли назад. Окись углерода попала в компрессор, смешалась с кислородом, произошёл взрыв. Домна была тут ни при чём…

Доклад состоялся и прошёл с успехом. Коллегия Наркомтяжпрома одобрила результаты работ и приняла решение строить настоящую, промышленную домну на Днепропетровском заводе.

Печь эта должна была решить крайне важную для страны проблему – производство тугоплавких сортов чугуна, содержащих ценные примеси (ферросилиций, феррохром, ферромарганец).

Обычно их получают в электрических печах, потому что домна не в состоянии дать достаточно тепла. Но теперь в распоряжении металлургов был кислород, а значит, и высокая температура.

Печь строили долго. Сказывались и общие трудности 30-х годов, и непреодолённое до конца недоверие металлургов, и отсутствие опыта в сооружении мощных кислородных установок.

Но работа уже вышла из стен института и пошла шагать по свету, обрастая по пути друзьями и недругами, равнодушными и энтузиастами. На V Менделеевском съезде в Харькове доклад встретили аплодисментами. В 1935 году на Международном конгрессе промышленной химии в Брюсселе представителю Института азота Иосифу Галынкеру было задано множество вопросов. За границей сразу почувствовали, что с небольшой печи Чернореченского комбината начался новый этап в развитии металлургии. Директор Макеевки Гвахария, договорившись с Орджоникидзе, решил перевести на кислород доменную печь объёмом 800 кубометров…

Наконец, уже в 1940 году была пущена домна в Днепропетровске. Результаты превзошли ожидания – печь сразу же стала выдавать чугун самых тугоплавких марок. Началась война. Немцы подошли к Днепропетровску. Домну пришлось взорвать.

А работы уже шли широким фронтом. Ещё в 1933 году харьковский инженер Николай Илларионович Мозговой предложил использовать кислород в мартеновских печах и конверторах при выплавке стали. Предложение отвергли – всё та же боязнь «взрыва». Однако Мозговой продолжает борьбу. Опыты в Киеве на заводе «Большевик», на московском «Серпе и молоте», в Азовстали, в Запорожстали… В канун 1958 года на Криворожском заводе начал работать крупнейший в мире конверторный цех с чистым кислородным дутьём.

В середине 30-х годов было создано Кислородное бюро, которое направляло и координировало исследования по использованию кислорода в различных отраслях промышленности. Начались работы по применению кислорода в цветной металлургии, при производстве цемента, бумаги…

Не было лишь одного – кислорода. Старые установки Линде – громоздкие и медлительные – не удовлетворяли непрерывно растущий спрос.

Замечательное изобретение академика Капицы – турбодетандер – решило эту проблему. Уже в первые послевоенные годы промышленность освоила выпуск новых машин – высокопроизводительных, портативных, удобных. Создание мощной (самой мощной в Европе) кислородной «базы» имело колоссальное значение для страны, для всех отраслей народного хозяйства…

СПОР ПРОДОЛЖАЕТСЯ

И снова – библиотека. Те же книги по металлургии, напечатанные на плохой бумаге (такие книги почему-то редко печатают на хорошей). Академик уехал, тепло попрощавшись и не сделав никаких предложений. Со Смолиным они, правда, о чём-то договорились. Но Смолин молчит. Скафандр по новым чертежам ещё не готов. Вот мы и сидим в библиотеке.

Не стану уверять, что после рассказа приезжего книги сразу показались нам верхом занимательности. Так, по-моему, и не бывает. Для меня книга становится интересной, когда есть идея. Читаешь, допустим, учебник химии и поражаешься: ну зачем столько писать об алюминии. Потом приходит мысль создать новый термит. Хватаешься за ту же книгу и не можешь понять: куда девались подробные описания? Каких-то несколько строчек, и всё. Неужели о таком важном металле, как алюминий, нельзя рассказать серьёзно и обстоятельно…

На этот раз собственных идей у нас не было. Поэтому страстного, до зуда в пальцах, интереса к металлургии мы не испытывали. И всё-таки книги читались теперь другими глазами. За способами и конструкциями мы видели людей. И ощущали то, что великий Эйнштейн увидел в физике: «Это драма. Драма идей!»

Производительность заводов и установок металлургической, химической, топливной промышленности определяется скоростью химических реакций. Скорость же тем больше, чем выше концентрация веществ, участвующих в реакции. Воздух беден кислородом. Поэтому и процессы окисления идут сравнительно медленно.

Скорость зависит и от температуры. Чем выше температура, тем больше скорость.

Замена воздуха кислородом решает сразу обе задачи. Чистый кислород почти впятеро богаче «самим собой», нежели воздух. И применение его в большинстве случаев – простейший способ повысить температуру…

Что даёт, например, кислород в доменном производстве? Обычно на каждую тонну выплавленного чугуна нужно подать в печь 2830 кубических метров воздуха (около 4 тонн!). Это количество надо перемещать, сжимать, нагревать. И всё затем, чтобы полезно использовать лишь его пятую часть. Применение кислорода резко уменьшает размеры всего воздушного хозяйства: компрессоров, труб, нагревателей.

Это лишь одна сторона дела. Кислород даёт возможность повысить температуру в печи до 3000 градусов (вместо 1800). В результате руда плавится гораздо быстрее и легче восстанавливается. Высокая температура позволяет получать тугоплавкие и особо ценные сорта чугуна, содержащие 35 – 40 процентов кремния, 50 – 55 процентов хрома.

Однако и это не всё. В кислородной домне образуются газы, которые с успехом можно использовать во многих химических производствах – скажем, при синтезе аммиака. На каждую тонну чугуна – тонна аммиака. Тут уже трудно сказать, что главное.

С применением кислорода даже шлак перестаёт быть «шлаком». Из отходов производства он превращается в весьма ценный продукт. И всё это без дополнительных затрат топлива, без специальных агрегатов…

Большие преимущества даёт использование кислорода в мартенах и конверторах, в цветной металлургии. При получении серной кислоты кислород повышает производительность установки в пять-шесть раз; при производстве азотной кислоты – вдвое; ускоряет производство цемента, улучшает его качество.

Однако применение кислорода наталкивается на трудности. Иногда эти трудности очень значительны. Они-то и вызывают споры, ту самую «драму идей», без которой никогда, в сущности, не обходится рождение нового.

В этом смысле очень типична история вторжения кислорода в бессемерование.

Как известно, бессемеровский способ выделки стали появился в 1856 году, раньше мартеновского. Способ предельно прост. Через металлическую «грушу» – конвертор с расплавленным чугуном – продувают воздух. Воздух «выжигает» из чугуна часть углерода и примеси. Получается сталь. Дополнительного топлива не нужно, процесс питается «внутренним» теплом, теплом реакций. Скорость огромная: весь процесс занимает 20 – 30 минут. Идеал.

Но ещё несколько лет назад этим идеальным способом выплавлялось лишь около 4 процентов мировой стали. Основное количество получали в мартеновских печах, где и уголь расходуется, и процесс длится много часов, и оборудование гораздо сложнее и дороже. Логика…

К сожалению, логика есть. По крайней мере, была. У бессемеровского способа всего два недостатка, зато очень серьёзных. Для конвертора годится не всякий чугун, лишь такой, в котором содержится определённое количество кремния и фосфора – ведь в конверторе они играют роль горючего. А на земном шаре очень мало руд, пригодных для выплавки такого чугуна.

Второй недостаток – низкое качество стали. При бессемеровании в кипящем металле растворяется много азота. Азот портит сталь, делает её хрупкой, ненадёжной. Какими только методами не пробовали бороться с этим злом! Через металл продували, кажется, всё, что можно, – ацетилен, водород, углекислый газ, аргон, пар… Применяли вакуум. Пробовали добавлять алюминий и титан. Азот держался крепко, никакими силами его не удавалось «выгнать» из стали.

А зачем? Не надо пускать, тогда и выгонять не придётся. В чистом кислороде азота нет, и понятно, что если продувать им чугун, получится «безазотная» сталь высокого качества.

Вроде бы между прочим будет устранён и другой недостаток. Чистый кислород можно продувать через чугун, в котором вообще нет ни кремния, ни фосфора. Железо и углерод, окисляясь, дадут достаточно тепла.

Итак, сплошные «за». Есть, однако, и «против». При работе с кислородом фурма (то есть труба, по которой в конвертор подаётся газ) выдерживает одну-две плавки. Потом её надо менять, а это долго и сложно. Все попытки найти материал, способный выдержать хоть несколько плавок, до сих пор окончились безрезультатно. Пока что техника не создала материала, который мог бы выдержать контакт с расплавленным чугуном в атмосфере чистого кислорода»

Когда прямой путь не приводит к успеху (нет материала), инженеры ищут обходный. Стремятся «обмануть» препятствие оригинальностью конструкции.

Так и в данном случае. Многое предлагалось. Были конструкции вроде вечного карандаша: по мере сгорания грифель-фурма вдвигается в ванну. Были микропористые днища, напоминающие стенки альвеол: они пропускали газ и удерживали металл. Водяное и воздушное охлаждение, специальные экраны, расположение фурм сбоку ванны – всё это тоже было.

И прошло. Для жёстких условий, в которых работает фурма, требовалась конструкция предельно простая и предельно надёжная.

Её нашли. Фурму «вывели» из металла, её поместили сверху, над ним. Новое решение? Пожалуй. По крайней мере, в том смысле, в каком называют новым очень старое, давно забытое. История техники знает тысячи таких примеров.

С фурмы, расположенной над металлом, начинал Бессемер. У него ничего не вышло. Воздух, идущий сверху, «обжигал» лишь поверхность чугуна, основная же его масса оставалась нетронутой. Тогда Бессемер поместил фурмы внизу и добился успеха.

И вот фурма снова сверху. Но теперь через неё подаётся не воздух, а… кислород. Это во-первых. И не просто подаётся, врывается в чугун со сверхзвуковой скоростью, под давлением 8 – 9 атмосфер. Это во-вторых

А в целом – новый результат. Кислород проникает глубоко в чугун, вызывает бурное сгорание углерода и примесей, чугун перемешивается, кипит, превращаясь в сталь. В то же время фурма, удалённая от металла, надёжно защищённая струёй холодного кислорода, не прогорает.

Теперь кислороду открыт путь в конверторное производство, и, благодаря кислороду, сам конверторный способ выделки стали становится одним из главных направлений в развитии металлургии. Крупные конверторные цеха строятся у нас в стране, в Соединённых Штатах Америки, в Австрии.

Но спор не окончен. Металлурги, воспитанные на мартене, с трудом принимают новое. В своё время они доказывали, что конверторную сталь не удастся «освободить» от азота. Потом, когда это стало очевидно (сотни опытов, годы труда), они принялись утверждать, что применение конвертора ограничено рудами строго определённого состава. Снова опыты (а ведь получить для эксперимента конвертор нелегко, это не пробирка), снова годы. Прогорают фурмы, и скептики вновь пожимают плечами: «Ясно, ничего не выйдет».

Теперь и фурмы не прогорают, выдерживают десятки плавок. А противники всё ещё есть. Почему они спорят сейчас? По инерции? Или потому, что с «добрым, старым» мартеном легче и спокойнее жить?..

А победит всё-таки новое. В рядах борцов за идею были такие люди, как профессор Чекин, старый, партизан Семёнов, инженер Мозговой, отдавший кислородному конвертору всю свою жизнь. Тысячи и тысячи инженеров и учёных приняли от них эстафету.

Поиски продолжаются. Сравнительно недавно создана печь нового типа – роторная. Она предназначена для переделки чугуна в сталь и по конструкции напоминает печь, в которой обжигают цемент. С виду это огромный валик. Валик вращается, перемешивая жидкий чугун, а через полую ось в него подаётся кислород. Нетрудно заметить, что роторная печь развивает принципы, заложенные в бессемеровании. Она никогда не смогла бы появиться без конвертора.

Такие печи уже применяются. В конце 1958 года на Нижне-Тагильском комбинате пущена 20-тонная роторная печь. Результаты отличные. Печь ёмкостью 100 тонн даст больше металла, чем четыре 200-тонных мартена. Высокая производительность, надёжность, экономичность открывают «валику» широкую дорогу в промышленность.

Глава 7

В СТРАНЕ УЛЬТРАПОЛЯРНЫХ ТЕМПЕРАТУР

«И В ОГНЕ…»

И в воде мы не утонем,

И в огне мы не сгорим, —

напевает Смолин. Заложив руки за спину, он медленно ходит по кабинету. Остановится, задумается и снова начинает шагать. «И в воде…» – в который раз повторяется тот же мотив.

Сегодня он вернулся из Москвы. Мы ждём: должны быть новости. Это видно по его лицу. И вообще сегодня особый день – 31 декабря 1949 года. Через несколько часов наступит пятидесятый год – последний год первой половины XX века.

Мы украдкой поглядываем на портфель – большой, пузатый портфель, где скрыты, может быть, самые поразительные неожиданности. Чемодан тоже здесь, Смолин приехал в Отдел прямо с аэродрома.

– Сергей Петрович, хватит мучить ребят, – осторожно говорит Д.Д.

По-моему, дело не только в «ребятах». Сам Д.Д. ждёт новостей.

Ждут чего-то и остальные, весь Отдел собрался в кабинете Смолина.

– Ладно, – вздыхает Смолин и движением фокусника забрасывает чемодан на стол.

Я смотрю в окно. За стеклом хоровод снежинок. Они не хотят ложиться на мокрый асфальт и долго кружатся в воздухе. А на деревьях снег не тает, и глаз никак не может привыкнуть к редкому сочетанию, цветов – белого и зелёного.

– Майя! – зовёт Смолин.

Появляются бусы. На мой взгляд, самые обычные. Но Майя их тут же примеряет и произносит магическое слово: «Модные».

– Люся! – Смолин достаёт галстук.

Выбор отличный, это понимаю даже я. К строгому костюму Люси галстук пойдёт. А он ещё какой-то особенный, шерстяной. Белый с чёрным – скромный и очень нарядный.

– Это вам. – Смолин протягивает Коваленко готовальню.

Коваленко открывает её и чуть не роняет на пол. Не блестящим, а ровным матовым светом горят инструменты.

– Рихтеровская… – шепчет Коваленко. – Большое спасибо. Как вы достали?

– Секрет фирмы, – смеётся Смолин.

Д.Д. получает логарифмическую линейку.

– По-моему, совсем не плохая, – замечает Смолин скромно.

Линейка отличная, по глазам Д.Д. я понимаю это сразу.

– Володя и Гена! – кричит Смолин.

Передо мной возникает чудесный коричневый медвежонок. Гена держит в руках фигурку Дон-Кихота. Дон-Кихот настоящий – с длинной шпагой, с усами. И чем-то похож на самого Гену.

– А теперь… – Смолин широким жестом бросает на стол портфель, – перейдём к официальной части. Поздравляю вас, Данил Данилович!

Он пожимает Д.Д. руку и вручает авторское свидетельство. Д.Д. молча наклоняет голову. В Отделе тихо. У Данила Даниловича много авторских свидетельств. Но все мы знаем, что именно это ему особенно дорого. В Комитете по делам изобретений упёрлись и никак не хотели давать. Несколько лет шла переписка. И вот Смолин добился.

– Поздравляю, Володя! – Сергей Петрович жмёт мне руку. Выпускает и снова жмёт. – Дважды поздравляю.

Я смотрю и с трудом верю. Смолин протягивает мне сразу два авторских свидетельства. И Гене, конечно, тоже – работы общие. «Способ получения перекиси водорода» – заглавие первого. «Аппарат для газовой сварки» – читаю на втором.

– Вручение рождественских подарков по итогам прошлого года окончено, – объявляет Смолин. – Однако Дед-Мороз считает своим долгом обратить ваше внимание на то, что наступает Новый год. И это событие также должно быть отмечено. Как? Граждан просят вносить предложения.

Предложений сколько угодно. Пойти вечером в театр (Люся). В кино (Майя). На бульвар (я). Посидеть за графином пива (Д.Д.). Достать ракеты и устроить фейерверк (Гена).

– К нам на борщ, – предлагает Коваленко.

– Всё принимается, – решает Смолин. – Но знаете ли, во всём этом не хватает чего-то такого (он крутит пальцами)… Созвучного событию. Ага, понял! В ваших проектах нет перспективы. Нет идеи, которая осветила бы путь в Новый год. Нужна генеральная линия пятидесятого года.

– А у вас она есть? – спрашивает Д.Д.

– Всегда! – заявляет Смолин и мгновенно развёртывает перед нами плакат.

Я читаю: «Всесоюзный конкуре на создание первого в мире холодильного костюма…», а в ушах звучит: «…И в огне мы не сгорим».

Несколько месяцев назад, когда я был в Москве и заходил в Министерство угольной промышленности, мне говорили, что предполагается такой конкурс. Я даже слышал кое-что об условиях. Но то были предположения, а тут факт. Всесоюзный конкурс объявлен.

Мы участвуем в конкурсе – тут не может быть сомнений. Подземные пожары – страшное бедствие. 224 человека погибло во время пожара на алмазном руднике Де Бира в Южной Африке. 267 человеческих жизней стоил пожар на американской шахте Черри в Пенсильвании. При пожаре на угольных шахтах близ Шарлеруа (Бельгия) на глубине 850 метров осталось 263 горняка. Спасательным отрядам преградил дорогу огонь. Прорваться сквозь него спасатели не смогли – у них не было холодильных костюмов…

Создать холодильный костюм! Костюм, в котором человек сможет спускаться в горящую шахту, спасать людей и оборудование, бороться с огнём… Позднее мы поняли, что конкурс выходил далеко за пределы шахты, затрагивая одну из вечных проблем человечества – расширение сферы жизни.

СФЕРА ЖИЗНИ

Природа жёстко отмерила человеку границы жизни. Температура не выше и не ниже стольких-то градусов. Давление в пределах нескольких атмосфер. Строго определённый состав воздуха. Нарушение хотя бы одной из границ карается смертью.

Почему? Как ни странно, я понял это по-настоящему на заводе синтетического каучука. Химический завод мало похож на обычный, машиностроительный. Идёшь из цеха в цех, а продукции не видно. Трубы, колонны, башни и множество приборов. Если в показаниях приборов не очень разбираешься, приходится верить на слово. Сопровождающий объясняет: «По этой трубе идёт газ». Киваешь – наверное, идёт. «Здесь он охлаждается», – пробуешь рукой: труба действительно холодная. «Тут его обрабатывают серной кислотой». Тянешь носом воздух. Вроде есть лёгкий запах. Но как оно на самом деле – сказать трудно. Это не токарный станок, где всё видно.

Итак, идём. Я приехал на завод как корреспондент газеты. Естественно, мне стараются показать хорошее, с плохим они разберутся сами. Но у меня есть опыт, и я чувствую, что обстановка напряжённая. Работники цехов вежливо отвечают на мои вопросы, однако на инженера, который меня сопровождает, смотрят умоляюще. Мол, будь любезен, скорее уведи корреспондента. В другой раз с удовольствием. А сейчас, сам понимаешь, не до него…

Я чувствую это и начинаю торопиться. Конечно, сегодня я уже ничего не напишу. Мы стремительно проносимся по цехам. Наконец, последний – цех готовой продукции. Облегчённо вздыхаю. И вдруг вижу знакомого – я с ним учился в институте.

– Начальник цеха, – говорит сопровождающий.

Мы, улыбаясь, здороваемся.

– Как дела? – смело спрашиваю я.

– Куда лучше! Сплошной брак…

– Что?!

– Товарищ из газеты, – испуганно предупреждает инженер.

– А хотя бы и с Луны, – следует спокойный ответ. – Брак есть брак.

– Но почему же вы… не принимаете мер?

– Принимаем, – мрачно отвечает знакомый. И смотрит на меня укоризненно: инженер, должен понимать. – Процесс ушёл в сторону. Попробуй найди…

Действительно, попробуй. Какой-то автомат «проморгал», и где-то поднялась или снизилась температура, изменилось давление или состав сырья. Нормальное течение реакций нарушилось. Вместо одних продуктов стали образовываться другие. И, в конечном счёте, получился не каучук, а какое-то иное вещество. Похожее на него, но совершенно бесполезное…

Процессы, идущие в человеческом организме, неизмеримо сложнее. Организм вырабатывает сотни и тысячи тончайших веществ, обладающих строго определёнными свойствами. Изменение температуры, давления, состава «сырья» – и привычный ход реакций нарушится. Процесс выйдет из-под контроля. Организм начнёт вырабатывать вещества, пригодные для чего угодно, только не для жизни…

Но ведь внешние условия меняются? Да. От этих изменений человека защищает сложная система приборов и автоматов. Они предохраняют его от перегрева или переохлаждения, удерживая организм в определённых границах.

Возможности приборов и автоматов не безграничны. Некоторые бактерии и микробы переносят температуры в сотни градусов; давления, измеряемые тысячами атмосфер; могут обходиться без кислорода. Человек не может. Температура в ноль градусов, содержание в воздухе небольших количеств окиси углерода убьют его. И если бы человек опирался только на свои естественные, природные способности, он никогда не вышел бы из тёплой экваториальной зоны, не проник бы в глубины морей, не поднялся бы в стратосферу.

Но в борьбе за расширение сферы жизни у человека есть могучий союзник – техника. Набросив на плечи шкуру убитого зверя, человек впервые переступил границы дозволенного природой. Потом он переступал их постоянно. Защищаясь от холода, он разжигал костры и строил дома, перекладывал давление воды на стальные бока батискафа, запирал клочок атмосферы в тесной оболочке герметических кабин.

Труднее всего ему далась, пожалуй, защита от высокой температуры. Установки для получения тепла известны тысячи лет, а холодильник появился совсем недавно. Никому не придёт в голову объяснять, что такое печь, но о кондиционере ещё и сейчас пишут: «Аппарат, предназначенный главным образом для охлаждения помещений»…

На то есть, конечно, свои причины. Они не лежат на поверхности. И потому условия конкурса вначале показались нам довольно простыми. Температура воздуха в горящей шахте 45 – 75 градусов. Время защитного действия костюма – 2 часа. Вес 8 – 10 килограммов.

Летом у нас в Баку температура воздуха иногда поднимается до 45 градусов. Приятного в этом мало, но жить можно. А если одеть человека в плотный, почти непроницаемый для тепла костюм… Ну, сколько костюм может весить? Три килограмма, пусть даже пять…

– Сделаем, – сказал я, едва мы остались вдвоём с Геной.

– Поправка на ворон, – предостерёг Гена. Однако тон у него был оптимистический. Задача и ему казалась несложной. – Понимаешь, всё-таки первый в мире.

– Тем лучше!

От избытка чувств я запел: «И в воде мы не утонем…» Гена поморщился. Слух у меня действительно неважный. Потом мы морщились вместе. А я ещё и краснел. Гена не был в Москве и многого не знал. Но я-то знал, меня предупреждали…

«ВРАГ ВНЕШНИЙ» И «ВРАГ ВНУТРЕННИЙ»

Несколько дней мы не показывались в Отделе. У меня накопилось много дел по институту (вернее, по аспирантуре, где мы теперь занимались), а Гена простудился и лежал с гриппом.

– Ты бы поехал, – попросил он. – Я чувствую, Смолин рвёт и мечет.

Он не ошибся. С места в карьер Смолин обрушил на меня свои любимые «почему». Почему нас не было? Почему не звонили? Почему нет Гены? Почему он заболел? И, наконец, главное «почему» – почему мы не занимаемся конкурсом?

На остальные вопросы ответить было легко. Но конкурсом мы действительно не занимались. Как раз потому, что Гена болел, а у меня было много дел. Однако для Смолина это объяснение не годилось. По его мнению, у изобретателя есть одно настоящее дело – изобретения. Всё остальное – болеть, учиться, работать – он может в свободное время. Сошлись я на то, что Гена провалился сквозь землю, Смолин укоризненно покачал бы головой: «А как же он будет заниматься конкурсом?..»

Я не стал вдаваться в подробности. Сказал, что мы внимательно изучили условия (мне так казалось). Ознакомились с литературой (это, мягко говоря, не соответствовало действительности). И у нас уже есть кое-какие идеи…

– Идеи! – с энтузиазмом подхватил Смолин. – Данил Данилович, мчись сюда. У мальчиков идеи!

Понятно, Д.Д. и не думал «мчаться». Он вошёл, как всегда, неторопливый, спокойный, строгий. Взглянул на бегающего по кабинету Смолина и сказал невозмутимо:

– Хорошо, обсудим.

Смолин мгновенно сел и кивнул мне: «Рассказывайте». От неожиданности я растерялся. Говорить, собственно, было не о чём. В моем сознании холодильный скафандр рисовался смутной помесью пожарного костюма и тулупа, который носят сторожа и дворники.

– Не знаю, стоит ли… – попробовал я уклониться. – Проект в самом общем виде…

– Разумеется, в самом общем, – благодушно подтвердил Д.Д. – Что ещё можно сделать за неделю?

Я успокоился и довольно связно изложил суть идеи. Воздух в горящей шахте нагрет до высокой температуры. Задача состоит в том, чтобы не допустить проникновения тепла от внешней среды к телу человека. Значит, костюм должен быть сделан из материала, плохо проводящего тепло. Можно из двух слоёв. Снаружи – огнестойкий асбест; внутри – шерсть. Между ними желательно оставить тонкую прослойку воздуха – воздух замечательный теплоизолирующий материал.

Тут я заметил, что левая бровь Д.Д. поползла вверх. Это был плохой признак. Но слушал он вежливо. Пожалуй, чуть вежливее, чем мне хотелось бы. Я кончил.

– Итак, вы собираетесь защищаться от тепла тем же способом, которым защищаются от холода? – спросил он.

– Да, – подтвердил я. И на всякий случай оговорился: – В принципе.

– Конечно, в принципе. Обычно стены дома или одежда удерживают тепло, мешают ему уходить наружу, где холоднее. Вы же хотите сделать наоборот, помешать внешнему теплу проникать внутрь костюма. Вы полагаете, что при этом в костюме будет прохладно. Так?

– Не совсем, – сказал я осторожно. – Тепло всё-таки будет проникать через стенки, только медленно. Точных расчётов мы ещё не делали, но думаю, что за два часа температура в костюме не очень поднимется.

– Температуру вы не трогайте, – живо возразил Д.Д. – Пока мы говорим о внешнем тепле. Допустим, у вас есть материал, который вообще не проводит тепла, так сказать идеальный теплоизолятор. Что тогда?

– Тогда мы будем иметь идеальный холодильный костюм.

– Идеальную душегубку, – пробормотал Д.Д. А вслух спросил вежливо: – И вы надели бы такой костюм?

– С удовольствием, – бодро сообщил я.

– Надеюсь, вы не забыли бы написать завещание, попрощаться с родными и знакомыми… Одним словом, выполнить все формальности, связанные с отправлением на тот свет?

– Не вижу надобности.

– Напрасно. Когда собираешься в дальнее путешествие, по-моему…

– Данил Данилович! – вмешался Смолин. – Говорите серьёзно.

– А серьёзно я предлагаю дать им возможность сделать этот костюм с условием, что испытывать его они будут лично. Средства, полагаю, можно выделить за счёт ликбеза. Ликвидация безграмотности изобретателей – какая великая и благородная задача! Я лично за свой счёт обязуюсь доставить два ведра воды…

– Данил Данилович! – вскипел Смолин.

– Ладно, молчу.

– Кстати, эту воду мы используем в костюме, – спокойно заметил я. – Резервуар с водой мы поместим внутрь костюма и время от времени будем опрыскивать человека…

Тут я впервые в жизни увидел, как глаза лезут на лоб. Раньше мне казалось, что это выражение не надо понимать буквально. Но глаза Д.Д. буквально полезли на лоб. Это было тем более странно, что идею с водой я вычитал в научно-фантастической повести, где речь шла о скафандрах будущего.

– Значит, опрыскивать? – зловеще переспросил Д.Д. – Мысль сама по себе оригинальна. Только зачем же «время от времени»? Думаю, одного раза вполне достаточно.

– Данил Данилович!

– Извините, Сергей Петрович, но я не могу молчать, когда в моем присутствии создаются орудия убийства… Я лучше уйду!

И он действительно встал.

– Я вас прошу!

Д.Д. пожал плечами.

– Хорошо, я подчиняюсь. Вы начальник Отдела.

Он сел и начал старательно изучать потолок. Я чувствовал, что так дальше продолжаться не может, надо что-то делать.

– Разрешите задать вам, Данил Данилович, два вопроса, – миролюбиво сказал я.

– Пожалуйста.

– Пожарные носят асбестовые костюмы. Почему же они…

– Ясно. Асбест защищает от прямого огня, от искр.

– Пусть так. Однако на юге, например в Средней Азии, старики надевают в жару тёплые халаты и даже тулупы. Значит, это помогает?

Он задумался.

– В некоторых случаях, пожалуй. Хотя, в общем-то, средство кажется мне сомнительным. А тут оно совсем не годится. Ведь в условиях конкурса сказано определённо: «Холодильный костюм должен обеспечивать нормальную работу в атмосфере с температурой выше температуры человеческого тела при относительной влажности до 100 процентов и возможном воздействии лучистой теплоты».

– Ну и что же?

Он взглянул на меня и вздохнул.

– Я не так плохо думаю о вас, чтобы допустить, будто вы читали книги и не поняли. Значит, не читали. Конечно, невежество не оправдание, и устраивать тут курсы ликбеза я не буду… При создании холодильного костюма надо учитывать не только «внешнего врага» – тепло, идущее снаружи, но и «врага внутреннего» – тепло, вырабатываемое организмом. Иначе получится не костюм, а душегубка. И если вы ещё окропите чело века водой…

Он расхохотался. Потом внезапно оборвал смех и сказал сурово:

– Возьмите книги. Будем считать, что этот разговор если и был, как он и был, то его вроде как бы и не было…

Честно говоря, Д.Д. меня обидел. Впредь я решил держаться с ним сухо и официально. Однако, ещё не кончив первую книгу, я понял, что Д.Д. говорил со мной удивительно мягко. Та невероятная, прямо-таки восхитительная чепуха, которую я нёс, несомненно заслуживала большего.

Конечно, я знал, что в организме человека происходит превращение химической энергии питательных веществ в механическую энергию движения. Но я не подумал о к.п.д. – коэффициенте полезного действия.

При всяком превращении энергии, при переходе её из одной формы в другую неизбежны потери. Человеческий организм – двигатель не очень совершенный, его коэффициент полезного действия 18 – 25 процентов. Остальная же часть энергии превращается в тепло. Это тепло всё время «подогревает» человека изнутри.

Чем тяжелее выполняемая человеком работа, тем больше энергии расходует «двигатель». А следовательно, и тепла при этом выделяется больше. В состоянии полного покоя, когда двигатель человека находится как бы на холостом ходу, он вырабатывает 80 килокалорий в час. При интенсивной же работе «производство» тепла достигает 400 и даже 500 килокалорий. Казалось бы, это должно как-то отразиться на температуре тела. Однако и во время сна, и при самой тяжёлой работе температура тела остаётся почти постоянной – 36 – 37 градусов…

Мало того. При современных средствах сообщения человек в течение нескольких часов может испытать зной африканской пустыни и лютый мороз Антарктики. Казалось бы… Но температура его тела неизменна – всё те же 36 – 37 градусов.

Действует автоматическая система, которую учёные по старинке называют «механизмом», – механизм терморегуляции. Этот автомат всё время следит за внешней средой и в зависимости от её температуры уменьшает или увеличивает отдачу тепла в атмосферу.

Обычно никаких затруднений не возникает. Окружающий воздух чаще всего имеет температуру ниже 36 градусов. Поэтому он нагревается телом, а само тело охлаждается. Меняя подачу крови к поверхностным слоям кожи, автомат регулирует величину охлаждения.

Когда воздух нагрет до 37 градусов, положение усложняется. Воздух теряет способность отнимать у тела тепло. Если же температура воздуха ещё повысится, он будет уже не охлаждать, а нагревать человека.

И всё-таки люди живут и работают в тропиках при температуре 50 – 55 градусов. Выручает пот. Неприятный, липкий пот, который заливает глаза, мешает видеть. Вытирая пот со лба, мало кто задумывается, какую поистине неоценимую услугу оказывают человеку его солёные капли. По всей поверхности тела и в лёгких идёт непрерывное испарение пота. Испарение, на которое расходуется избыточное тепло. И чем выше температура, чем скорее движется воздух, тем быстрее идёт процесс испарения.

Но при одном условии: если окружающий воздух сухой. Если же он содержит много влаги, испарение замедляется, а при стопроцентной влажности прекращается совсем. В горящей шахте, где воздух нагрет выше 37 градусов и до предела насыщен парами воды, все пути охлаждения отрезаны.

Между тем человеческий двигатель продолжает вырабатывать тепло: каждый час 400 больших калорий. Этого достаточно, чтобы довести температуру тела до 45 градусов. Такую температуру организм, конечно, вынести не может. Меняется ход реакций, сложнейшие процессы, от которых зависит жизнь, уходят в сторону. Через 10 – 15 минут возникает сильная головная боль, головокружение, судороги. Человеку грозит тепловой удар и смерть.

Поэтому защищаться от плюс 40 градусов неизмеримо сложнее, чем от минус 40. В борьбе с холодом тепло, вырабатываемое организмом, становится союзником человека. Надевая костюм, свитер, тулуп, мы, в сущности, преследуем одну цель – удержать собственное тепло, помочь телу уменьшить теплоотдачу. И если бы в распоряжении человека был материал, вообще не проводящий тепла, человек в таком костюме спокойно выдержал бы холод космического пространства.

В борьбе с высокой температурой тепло, которое выделяет двигатель человека, становится врагом. «Идеальный» материал, конечно, не впустил бы в костюм наружное тепло. Но внутреннее тепло он тоже не выпустил бы. И человек погиб бы даже при комнатной температуре.

Я не люблю вспоминать первый вариант холодильного костюма («душегубку», как сказал Д.Д.) и разговор с Данил Даниловичем тоже. Единственное, что меня утешает: не я один «опростоволосился». Мне удалось отыскать книгу, откуда я взял злополучную идею с водой.

В интересной повести Г. Гуревича «Подземная непогода» сделана та же ошибка: «В забое рабочие ходили в несгораемых асбестовых костюмах, похожих на водолазные. В них было неудобно работать, передвигаться трудно, потому что приходилось таскать на спине ранец с холодильником, аварийный запас кислорода и термос с холодной водой, чтобы напиться, не снимая шлема, даже обрызгать себя при желании. Но при всех ухищрениях температура в костюме была не ниже пятидесяти градусов».

Остальное ясно. При температуре 50 градусов воздух в костюме будет нагревать человека. Для отвода тепла – внутреннего и внешнего – останется единственный путь – испарение пота. При таких условиях «обрызгать себя водой» равносильно самоубийству…

АРИФМЕТИКА – НАУКА ТОЧНАЯ

Я уже знал: мало защищать человека от внешнего тепла, надо ещё отводить тепло, вырабатываемое организмом. Но даже теперь задача не казалась мне особенно трудной.

Костюм должен по возможности снижать приток тепла снаружи. Значит, необходим комбинезон с надёжной тепловой изоляцией.

С внутренним теплом сложнее. Его нужно отводить – это ясно. Но как? В принципе возможны два пути. Во-первых, аппарат типа холодильника или кондиционера. Расходуя энергию (например, электрическую), аппарат будет охлаждать подкостюмное пространство, нагревая воздух в шахте. Второй вариант – взять с собой запас сильно охлаждённого вещества (скажем, льда) и за счёт его нагревания «гасить» образующееся тепло.

Шахтный воздух меня мало беспокоил – пусть нагревается хоть до температуры Солнца. А вот откуда взять энергию для питания «холодильника»? Я прикинул вес электрических батарей, аккумуляторов – получилось много: десятки килограммов. В условиях же конкурса говорилось ясно – восемь, максимум десять. Оставался второй путь.

Расчёт запаса холодильного вещества в принципе доступен школьнику восьмого класса. Нужно составить уравнение с одним неизвестным. Слева – количество тепла, поступающего в подкостюмное пространство. Справа – количество тепла, которое может «поглотить» холодильное вещество. Между ними знак равенства – теплоотвод должен равняться теплопритоку. Составить уравнение – дело нескольких минут. Очевидно, левая часть уравнения слагается из двух величин: тепла, вырабатываемого организмом, и тепла, проникающего в костюм сквозь изоляцию. Справа – произведение «холодильной энергии» (удельной теплоты плавления или испарения) на искомый вес вещества.

Я взял справочники и приступил к расчёту. Оказалось, что даже при хорошей изоляции сквозь стенки комбинезона за два часа прорвётся не менее 500 больших калорий. За то же время организм выработает ещё 800. В сумме – 1300.

Для охлаждения проще всего взять лёд. При плавлении каждый килограмм льда поглощает 80 килокалорий. Ещё 20 калорий поглотит вода, нагреваясь от 0 до 20 градусов. Значит, «холодильная энергия» 1 килограмма льда – 100 больших калорий. Отсюда вес холодильного вещества – 13 килограммов.

Не утешительно. Вместе с комбинезоном, шлемом, изоляцией, резервуаром для льда получится что-то около 20 килограммов – в два раза больше, чем допускают условия конкурса.

Я пробовал заменить лёд другим охлаждающим веществом: сжиженным аммиаком, твёрдой углекислотой, фреоном… Результат оставался неизменным. Теплозащитный костюм имел слишком большой вес.

А что это за неприкосновенные числа – 8 – 10 килограммов? Нельзя ли сделать костюм тяжелее? Увы, нельзя. Чтобы человек нормально работал, общая нагрузка на него не должна быть выше 28 – 30 килограммов. Инструменты горноспасателя весят 7 килограммов. Респиратор (дыхательный прибор) ещё 11 – 13. Остаётся именно то, что указано в условиях конкурса, 8 – 10 килограммов…

Чего я только не пробовал! Пытался увеличить изоляцию – приток тепла снаружи снижался, зато возрастал вес изоляции. Уменьшал изоляцию – увеличивался приток.

Можно было, конечно, снизить срок действия костюма до часа или увеличить его вес до 20 килограммов. Но и то и другое одинаково запрещалось условиями конкурса.

Только теперь я вспомнил разговор, который слышал в Москве, в Министерстве угольной промышленности. Беседовали двое – начальник отдела министерства и приезжий инженер из Кузбасса.

– Мы поручили разработку костюма лаборатории, – говорил начальник. – Они возились год и вернули задание. Не вышло.

– Плохо, – заметил инженер. – Костюм нужен.

– Именно, – согласился начальник. – Поэтому мы обратились в высшую инстанцию – в Институт холода Академии наук СССР.

– Серьёзное учреждение. – Это было сказано с уважением.

– Безусловно. Они дали нам развёрнутое заключение с расчётами и анализом. Если сформулировать ответ коротко, он звучит так: «Невозможно». После этого, вы понимаете, у нас не было выхода. Или, точнее, остался единственный выход: объявить конкурс…

– Невозможно, – сказал я Гене.

Гена посмотрел на меня мутным взглядом и вяло махнул рукой. Ему было не до конкурса – глаза ввалились, на лбу крупные капли пота. Грипп крепко вцепился в него.

– Че-пу-ха, – с трудом выговорил он. – Ерунда и чушь. Вся история техники состоит из сплошных «невозможно». Невозможно было разжечь костёр. Построить пароход. И паровоз, конечно, тоже невозможно. И радио. И самолёт. И телевизор. Альберт Эйнштейн сказал… точно я сейчас не помню, но приблизительно: «Все знают, что это невозможно. Потом приходит человек, который этого не знает. Он-то и делает изобретение…»

ТРИ ПУТИ ЧЕРЕЗ НЕВОЗМОЖНОЕ

Есть три пути через невозможное. Не так уж мало, если вспомнить, что оно невозможное.

Первый путь – медленный и долгий. Кажется, задача неразрешима. Но шаг за шагом (вернее, миллиметр за миллиметром) идёт вперёд наука. Развивается техника – появляются новые материалы, машины, способы. И вдруг (конечно, это происходит не вдруг) люди обнаруживают, что та, старая задача вовсе не так уж сложна. Теперь для её решения есть все условия. Эти условия возникали постепенно из небольших, невидимых для глаза изменений. Миллиметры стали метрами.

Так медленно и постепенно, без заметных «рывков», человечество преодолело многие барьеры невозможного. Не отдельные эффектные «броски в будущее», а прежде всего общее развитие науки и техники сделали возможным появление телевизора, атомных электростанций, спутников…

Второй путь через невозможное – открытие, то есть установление чего-то ранее неизвестного человечеству: законов, свойств, явлений окружающего нас материального мира. Тут все (кроме, разумеется, самого открытия) просто и понятно. В XVIII веке заглянуть «внутрь» человека было невозможно – все это знали. Но когда Рентген открыл лучи высокой «проходимости», просвечивание стало обычной технической задачей. Требовалось создать аппарат, приспособить плёнку и тому подобное – однако в принципе задача была решена.

Новые знания – новые возможности, это естественно. Но изобретение, как правило, строится на старых знаниях, опирается на то, что известно любому специалисту. И всё-таки именно с помощью изобретений человек чаще всего преодолевает барьер невозможного.

Кажется невероятным: все знают и… считают невозможным. Это странное и прискорбное явление я назвал бы инерцией мысли. Люди (а специалисты особенно!), постоянно имея дело с определёнными вещами, привыкают к ним и начинают думать, что эти вещи единственно «разумные». Нужно огромное внутреннее усилие, революция в сознании, чтобы взглянуть на мир по-другому, увидеть его в новом, непривычном свете. Этот оригинальный, неожиданный угол зрения и даёт изобретение – машину или способ, в которых старые знания используются по-новому.

Можно ли, например, кислород из одного баллона целиком перевести в другой без применения технических средств (насосов, компрессоров и прочего)? Специалист скажет, что нет. Если соединить баллоны, то в пустой баллон перейдёт только часть газа. И всё-таки сделать это можно. Нужно просто налить в пустой баллон воду и поднять его повыше. Кислород и вода «поменяются местами», сделав то, что казалось невозможным.

… Гена поправился, и мы принялись за холодильный костюм всерьёз. Теперь мы представляли трудность задачи и решили работать отдельно – пусть вместо одной дороги у нас будут две.

Честно говоря, я не очень верил в успех. Уж если Институт холода Академии наук… Но у мыслей своя логика. Начав думать, я уже не мог остановиться – на занятиях в аспирантуре, в кино, за обедом я непрерывно «тасовал» калории тепла, килограммы фреона, миллиметры изоляции. Возмущался: почему из 30 килограммов, которые может нести человек, на холодильный костюм дают 8 или 10?

И всякий раз возмущение гасло. Чтобы дышать в атмосфере горящей шахты, нужен респиратор. Для работы горноспасателю необходимы инструменты. Стена!

Однако выхода не было, и я понемногу начал думать о подкопе. Нельзя ли снизить вес инструментов или респиратора и получить для костюма ещё хоть 2 – 3 килограмма? Сомнительно: снаряжение горноспасателя отрабатывалось годами. И главное, 2 – 3 килограмма ничего не решат. Вот если бы…

Сначала я отбросил эту мысль, она показалась мне слишком дерзкой. Но мысль вернулась. Она приходила всё чаще. И наконец я сдался. Путь был один – выбросить респиратор. Создать комбинированный костюм, в котором и дыхание и охлаждение будут осуществляться одним веществом.

Разумеется, это мог быть только кислород – ничто другое для дыхания не годится. Но какой? Я подумал о перекиси. Однако перекись разлагается с выделением тепла, тепла же и так больше чем достаточно. Газообразный кислород? Нет. Даже сильно охлаждённый, он сможет поглотить очень мало тепла. К тому же тяжёлые и громоздкие баллоны… Значит…

Я наклонился к Гене (разговор происходил в библиотеке) и сказал тихо:

– Жидкий кислород.

Он пожал плечами, словно это само собой разумелось.

– Ясно.

Мы вышли в коридор, и тут обнаружилось, что это вовсе не само собой. Напротив, весьма сомнительно. Жидкий кислород был чем-то экзотическим, вроде тысячелетнего баобаба или дикой собаки динго. Никто из нас его не видел. Не знал, где его получают и можно ли его достать. И как с ним работать, если он исчезает, а то и просто взрывается…

– Идея заслуживает внимания, – сказал Д.Д. – Прямо-таки хорошо.

– В таком случае кислород будет, – заверил Смолин. – Только смотрите…

Взрываться нам не хотелось. Особенно в исторический момент, когда Д.Д. – может быть, впервые в жизни – сказал «хорошо».

ОПЫТ № 16: «ПАЛЕЦ ГЕНЫ»

Эта холодная книга (описанные в ней события происходят при температуре на 200 градусов ниже комнатной) читается горячо. Её автор – Жорж Клод – один из тех, кто первый поверил в жидкий воздух («Жидкий воздух» – название книги). Изучал его свойства. Ставил эксперименты. Спорил. Доказывал. Хоронил друзей (опыт не удался). Получив в физиономию заряд мелко разбитого стекла, писал: «отделался сравнительно благополучно». Создавал машины, приборы, аппараты. И под грохот взрывов вывел жидкий воздух в люди!

Недавно я перечёл эту книгу. Смеялся (много весёлого), грустил, вспоминая, сколько лет прошло с тех пор, как я её читал впервые, размышлял, что всё стареет – вот и машины, изобретённые Клодом, сейчас увидишь только в музее… И всё время меня не покидало ощущение, что я коснулся самых истоков науки, присутствовал при величайшем событии – её рождении. С таким чувством читаешь Эйнштейна и Павлова, «корабельных дел академика» Крылова, одного из создателей теории сорбции (поглощения газов твёрдыми телами) шотландца Макбена…

О достижениях науки пишут в учебниках. Это, конечно, необходимо. Но если вы хотите ощутить трепет, если вас интересует «душа» науки, читайте тех, кто науку строил. Читайте первооткрывателей!

Вернёмся, однако, к кислороду. Жидкий кислород, как ясно хотя бы из названия, – жидкость. Удельный вес её 1, 12, то есть немногим больше, чем у воды. Но в литре этой жидкости сконцентрировано колоссальное количество обычного кислорода – около 800 литров. И если бы она мгновенно превратилась в газ, произошёл бы взрыв большой силы. Ведь это не шутка – увеличение объёма в 800 раз!

А такая угроза существует постоянно. Температура кипения жидкого кислорода минус 183 градуса. Иначе говоря, в нормальных условиях он чувствует себя как вода на раскалённой сковородке. Непрерывно испаряясь, жидкость переходит в газ. И если сосуд с жидким кислородом закрыть, взрыв произойдёт мгновенно.

Вообще я обнаружил, что в книгах о жидком кислороде слово «взрыв» встречается слишком часто. Не скажу, чтобы меня это очень вдохновило.

Правда, Клод пишет об этом спокойно и весело. Однажды в поезде сосуд с жидким кислородом опрокинулся. Последовал взрыв. Он попробовал объяснить соседям по купе, что ничего особенного не случилось. К сожалению, именно в этот момент поезд остановился. И пассажиры скрылись, так и не услышав самых убедительных доводов…

А чего стоят советы, которые Клод даёт всем будущим лекторам!

1. Держать своих слушателей на почтительном расстоянии от сосуда с жидким кислородом.

2. Заранее (во избежание претензий!) предупредить их о возможных сюрпризах – шумных, но безопасных.

3. Иметь в зале нескольких знакомых, которые в решающий момент сумеют убедить слушателей сохранять спокойствие.

4. Брать с собой на лекцию по крайней мере два сосуда, чтобы не очутиться в положении журавля из известной басни.

И в заключение коротко и выразительно: «Я даю эти советы во всеоружии своего опыта!»

Сомнений, однако, у нас не было – пробовать. Если в конце прошлого века, когда аппаратура только создавалась, когда исследования велись на ощупь, Клод работал, то нам просто нельзя было отступать: потеряешь к себе уважение. Да и кое-какой опыт взрывов у нас был…

Скажу сразу – всё обошлось благополучно, без единого взрыва. Это, конечно, не наша заслуга. Наука о свойствах веществ, техника кислородного дела шагнули далеко вперёд. Теперь требовались особая неловкость или упрямое нарушение правил, чтобы взрыв всё-таки произошёл. А мы обещали Смолину вести себя кротко и мирно.

Лаборатория. Длинный пустой стол. Штативы, пробирки, колбы – всё убрано подальше. На столе – несколько сосудов необычной формы. Мы знаем их по рисункам в книгах – сосуды Дьюара. Большой металлический шар и узкое, длинное, как у журавля, горло.

В принципе сосуд Дьюара устроен, как термос. Только вместо цилиндров шары – один в другом. Из пространства между ними выкачан воздух: вакуум – хорошая изоляция. Стенки сосудов посеребрены и «отражают» наружное тепло. Внутренний шар висит свободно. При наклоне сосуда он качается, касаясь наружного. В этот момент приток тепла извне резко возрастает, испарение усиливается. Пары газа давят на жидкость, и… ничего особенного не происходит. Облегчается работа Гены, он переливает жидкость из сосуда в тонкий химический стакан.

И вот он – жидкий кислород. Первые капли бегают по дну стакана, как по горячей плите, и шипят – ещё бы, разница в температурах больше 200 градусов! Но операция окончена, и мы несколько разочарованы. В стакане обыкновенная прозрачная вода с лёгким голубым отливом.

Трудно поверить, что всего в нескольких сантиметрах от тебя страна, в сравнении с холодом которой показалась бы африканской жарой зимняя стужа Антарктики.

Область ультраполярных температур. Область, где редко пользуются привычной шкалой Цельсия. Где, сползая вниз, температура приближается к абсолютному нулю, с которого берут начало градусы Кельвина.

Температура в комнате – около 300 градусов Кельвина. Температура жидкого кислорода – 90 градусов. Жидкого водорода – 20 градусов. Жидкого гелия – 4, 2 градуса. Рекордно низкая температура, достигнутая в лаборатории, лишь на двадцать миллионных долей градуса выше абсолютного нуля!

Страна ультраполярных температур полна загадок. При гелиевых температурах сжиженные газы почти полностью теряют вязкость и проходят без трения сквозь самые узкие отверстия. Электрический ток в металлах не встречает сопротивления. Меняются свойства элементов на низшем, атомном уровне. Вот то немногое, что известно. А сколького мы не знаем. Может быть, в области ультраполярных температур лежит разгадка тайн строения материи…

– Володя, не спи! – требует Смолин.

Действительно, отвлекаться нельзя. Голубая «вода» в стакане кипит, кипит непрерывно. Белое облачко пара вьётся в воздухе.

Скоро мы к нему привыкнем. Без этого облачка не обходится ни один опыт. Это не кислород, как можно подумать (газообразный кислород бесцветен), а пары. При соприкосновении с холодным кислородом пары воды, находящиеся в воздухе, конденсируются, образуя «облачко»…

Разворачиваем пакет, захваченный из дому, и приступаем к экспериментам. Большинство из них описано в книгах. Мы их повторяем. Во-первых, это интересно. А во-вторых, необходимо. Чтобы рекомендовать жидкий кислород горноспасателям, нужно на собственном опыте изучить его свойства.

Смолин с удивлением разглядывает «орудия эксперимента»: сломанные градусники, букетик цветов, резиновый мяч, яблоко, две пробки, кусок свинца, ржавую пружину, старую фетровую шляпу…

– Не хватает только моего пальца, – говорит Гена. Смолин вежливо улыбается. Чудак, он думает – это шутка. Но в списке экспериментов за номером 16 указан опыт: «Палец Гены».

А пока ртуть. Мы собираем её в пробирку и погружаем пробирку в жидкий кислород. Удар молотком, пробирка разлетается. Я зажимаю твёрдый столбик ртути щипцами, и на глазах потрясённого Смолина вгоняю ртутью гвоздь в лабораторный стол.

Мячик, яблоко, шляпа и пробки, «познакомившись» с температурой минус 183 градуса, начисто меняют свойства. Удар, и мячик с лёгким звоном разлетается на куски. Яблоко и пробку мы растираем в пыль: получается особый «яблочно-пробковый» порошок. «Бум!» Смолин жмурится – летят осколки старой фетровой шляпы…

А вот ржавая пружина сделалась молодой и упругой. Её трудно растягивать, она легко выдерживает вес вдвое больше, чем обычно. И свинец стал упругим. Жаль, что мы не можем сделать из него колокольчик. Говорят (вернее, пишут), что свинцовый колокольчик, опущенный в жидкий кислород, звенит потом как серебряный…

Гена наполняет кислородом пробирку и подвешивает её на нитке к штативу. Подносит магнит. Я знаю, что должно случиться, и всё равно удивляюсь, когда это случается: пробирка тянется к магниту. Жидкий кислород, как пишут в книгах, обладает магнитными свойствами.

Мы макаем в пробирку папиросу, зажигаем и смотрим, как она, словно бенгальский огонь, разбрасывает красные и золотые искры.

Жалко, что сейчас день, и на окнах лаборатории нет штор. В темноте мы могли бы увидеть интересные вещи. Как светится ровным зелёным пламенем опущенный в кислород белый воск. Или мерцающий синий свет, которым горит белая яичная скорлупа. Фосфоресценция.

А вот цветы… Наверное, это красиво: они становятся нежными, прозрачными и лёгкими, как ёлочные игрушки. Но есть в них что-то холодное, неживое. Словно они из фарфора. Я отвожу глаза. У Гены дрожит рука, и слабый, едва уловимый звон плывёт над нами. Мёртвый звон.

Опыт № 16. Гена наливает стакан до краёв. Примеривается. Я вижу, губа у него чуть подрагивает. Сейчас, после цветов, пожалуй, не стоит… Но Гена опускает палец в стакан и выдёргивает раньше, чем Смолин успевает охнуть.

– Мы так не уговаривались, – сердито ворчит он.

Я объясняю – эксперимент совершенно безопасен. В сравнении с жидким кислородом палец нагрет, как печка. При соприкосновении с ним кислород бурно испаряется. Между жидкостью и кожей образуется воздушная прослойка. Воздух – плохой проводник тепла, и пока палец охладится… За это время его надо успеть вытащить.

– Знаю, сфероидальное состояние, – машет рукой Смолин. – А если задержишься? Цветы видели!

Видели. Но мы и без цветов знаем. Несколько лишних мгновений, и неизбежен сильнейший «холодный» ожог. А ещё через несколько секунд палец станет похож на жёлтую палку, которую можно обратить в пыль лёгким ударом молотка…

Вслух я этого не говорю. Мы собираемся провести ещё один, самый эффектный опыт. Однако Смолин настороже. Приходится объяснить. Клод утверждает (в книге есть даже картинка), что можно безболезненно направить струю жидкого кислорода в рот.

– Возражаю, – твёрдо говорит Смолин.

Мы подчиняемся. Я сохраняю мрачный вид, но испытываю некоторое облегчение. Во время опыта можно растеряться и глотнуть немного кислорода. И тогда… нет, не ожог, просто раздует, как бурдюк.

– Вообще, хватит, – решает Смолин. – Ясно, что при соблюдении правил работа с жидким кислородом достаточно… – он подозрительно косится на руку Гены, – достаточно… э… безопасна. Давайте проект-расчёты, чертежи… Сроки не за горами.

Расчёт холодильного костюма в принципе не так уж сложен. На испарение килограмма жидкости и нагревание образовавшегося газа от минус 183 до плюс 20 градусов тратится около 100 больших калорий. Следовательно, нужно 13 килограммов кислорода.

Много? Нет, теперь не много. Костюм комбинированный. Он не только охлаждает, но и обеспечивает дыхание. Поэтому к допустимым условиями 8 – 10 килограммам добавляются ещё 11 – 13 килограммов, заимствованных у «вышедшего в отставку» респиратора. Итого 20 – 22 килограмма.

Внешне – но только внешне! – костюм похож на водолазный скафандр. Прочная двойная оболочка сделана из негорючей стеклянной ткани. Такая ткань в десятки раз крепче обычной, по прочности она немногим уступает стали. И, главное, она выдерживает нагревание до 650 градусов.

Голова защищена дюралевым шлемом с внутренней теплоизоляцией. Резервуар жидкого кислорода укреплён на спине, под комбинезоном. Теплоизоляция резервуара рассчитана так, что весь запас жидкого кислорода испаряется за четыре часа.

Конечно, у Д.Д. есть замечания. Эту трубку надо переставить. Часть изоляции резервуара лучше сделать «подвижной», чтобы охлаждение можно было регулировать. Здесь хорошо бы… А в общем, замечаний немного. Кажется, за эти годы мы чему-то научились. И вот: «Добро». Майя забирает толстый пакет и уносит его на почту. На пакете крупно: «Советский шахтёр» – это наш девиз…

Конечно, мы живём. Занимаемся в аспирантуре, гуляем, читаем книги. Даже работаем над какой-то задачей (над какой, я не помню, она так и осталась нерешённой). Но каждый раз, когда мы открываем знакомую дверь, я чувствую, как бьётся сердце. Мы не задаём вопросов, и Смолин ничего не говорит. Это значит, ответа нет.

И вдруг – такие вещи всегда бывают вдруг:

– Пляшите!

В суматохе мы проделываем несколько немыслимых па. И Смолин достаёт бумагу. Перед глазами пляшут строчки, В моей жизни это, может быть, самая большая радость. На Всесоюзном конкурсе холодильный костюм под девизом «Советский шахтёр» удостоен первой премии…

По пути домой мы молчим. Мощные теплозащитные костюмы позволят горноспасателям проникать к самым очагам подземных пожаров, быстро гасить огонь, спасать оставшихся в шахте людей. Пожарные смогут входить в горящие здания, бороться с огнём на самых коротких дистанциях. Холодильные костюмы облегчат ремонт печей, котлов, химических установок…

Мы думаем и о будущем. В теплозащитных скафандрах выйдут из ракетопланов первые путешественники, прилетевшие на Венеру, Меркурий, «горячие» планеты иных, пока неведомых миров. Победив стихию огня, человек сделает ещё один шаг за пределы дозволенного, отвоевав у природы новую сферу жизни.

ЗАЧЕМ ЕМУ ГАРАНТИИ?

Вы, наверно, замечали: после того как побываешь в незнакомом городе, невольно начинаешь считать его «своим». О нём интересно читать. Выигрыш его футбольной команды почему-то радует.

С веществами так же. Много лет я ревниво слежу за судьбой перекиси водорода. Она «моя», и я подозрительно отношусь к азотной кислоте, которая в некоторых случаях конкурирует с перекисью. Жидкий кислород я тоже считаю своим – мы с ним работали, он принёс нам первый серьёзный успех.

Было бы горько, если бы он так и остался «экзотикой», известный немногим и немногим нужный. К счастью, случилось иначе.

В конце прошлого века по улицам Лондона разъезжал экипаж, приводимый в движение жидким воздухом. Потом его видели жители Парижа – экипаж демонстрировался на Всемирной выставке 1900 года. Это было изобретение эффектное и совершенно бесполезное. Килограмм воздуха, испаряясь, позволял развить мощность в 1 /5 лошадиной силы – гораздо меньше, чем керосин или бензин.

Однако в 1899 году, за год до Парижской выставки, жидкий кислород нашёл первое действительно полезное применение. При проходке Симплонского туннеля были использованы новые взрывчатые вещества – оксиликвиты, главную роль в которых играл жидкий кислород.

У оксиликвитов много достоинств. Они просты, их можно изготовить из местных материалов. Стоят они недорого. К тому же у них есть ещё одно совершенно неоценимое качество. Они свободны от недостатков, которыми обладают любые другие взрывчатые вещества.

В детстве я жил в Сибири. Тогда там строились знаменитые «вторые пути», которые должны были соединить Москву с Владивостоком. Строить дорогу было трудно. В Сибири много гор, «сопок», через которые приходилось пробивать туннели.

Я уже не помню, чем пользовались строители – аммоналом или динамитом. Но очень ясно, словно это было вчера, помню, как привезли и положили на площади убитых. Их было двое, красные знамёна закрывали лица.

Подрывники знают: самые тщательные меры не гарантируют, что все заложенные патроны взорвутся. А если хоть один останется и его не найдут, значит, месяцы и годы где-то будет дремать смерть. Рано или поздно на неё наткнутся…

Оксиликвиты в этом смысле абсолютно безопасны: 20 – 30 минут, и кислород «выдохнется».

Оксиликвиты – взрывчатые вещества сугубо мирные. Ими не начиняют снаряды, торпеды, бомбы. Зато огромное количество скважин на рудниках всего мира взорвано с их помощью. В Советском Союзе оксиликвиты впервые были использованы в 1926 году при разработке Криворожского железорудного бассейна. Затем – очень широко – на Днепрострое. В Норильске за девять лет оксиликвиты помогли «вынуть» больше трёх миллионов тонн породы.

Масштабы мирного строительства у нас в стране настолько велики, что одно это гарантировало бы жидкому кислороду… Но зачем ему гарантии? С кислородом связано настоящее ракет – этого достаточно.

Ракетное топливо! Трудно удержаться и не сказать: «таинственное» или «загадочное». Мы не всегда знаем, на каком топливе летают ракеты, часто это тайна. Не секрет, однако, что топливо обладает высокими качествами. Ведь мощность ракетных двигателей прежде всего зависит от топлива.

Наиболее мощные ракеты (в том числе космические) работают на жидком топливе. Оно состоит из горючего и окислителя. В качестве горючего могут, вообще говоря, использоваться все вещества, которые окисляются «энергично», выделяя много тепла: водород, бор, литий, спирт, керосин.

Из окислителей выбирают такие, которые «энергично» окисляют. Если перечислять, получится довольно длинный список: перекись водорода, азотная кислота, четырёхокись азота, фтористый кислород… Но характерно: все эти соединения представляют собой комбинации с двумя элементами – кислородом и фтором. И, оценивая тот или иной окислитель, исходят главным образом из того, как много кислорода или фтора в нём содержится.

С энергетической точки зрения выгоднее фтор. При соединении с ним горючее выделяет вдвое больше теплоты, чем при реакции с обычным кислородом («обычным» – это следует иметь в виду!). Однако практически использовать фтор трудно. При нормальных условиях жидкий фтор непрерывно испаряется (температура кипения – минус 188 градусов), а пары его весьма ядовиты. Фтор вступает в реакцию почти со всеми веществами, и, следовательно, очень нелегко найти для него подходящую «упаковку». Если к этому добавить ещё взрыво – и пожароопасность…

И всё-таки в военных лабораториях фтору и его соединениям уделяют огромное внимание. Известно, например, что в Соединённых Штатах Америки его производят в промышленных масштабах.

Пока же в ракетах работает «элемент жизни» – кислород. На перекиси водорода летали первые немецкие самолёты-снаряды «Фау-1». В американских журналах много пишут об использовании богатых кислородом азотной кислоты, четырёхокиси азота, соединения, напоминающего бертолетову соль LiCLO4…

Эти вещества, как известно, содержат много кислорода (50 – 60 процентов). И всё-таки гораздо меньше, чем жидкий кислород, – ведь в нём нет ничего «постороннего».

Интересно, что использовать жидкий кислород в ракетах предложил Циолковский. И первая советская ракета «09», запущенная 17 августа 1933 года, работала на жидком кислороде.

А теперь о кислороде «необычном». «Энергетически» обычный кислород слабее фтора. Но озон – O3 – способен выдержать конкуренцию. Жидкий озон – тёмно-голубая, почти синяя жидкость. Он получается при пропускании через кислород тихого электрического разряда. Озон превращается в кислород с выделением тепла, и его удельный вес выше. Значит, он гораздо энергичнее обычного кислорода. Кипит озон при минус 112 градусах – при температуре достаточно низкой, но всё же более удобной.

Недостаток у озона один – легко взрывается. И, главное, неизвестно отчего. В последние годы в Соединённых Штатах Америки проводились многочисленные исследования. Были даже сообщения, что причина взрывов найдена и устраняется. Однако скоро появились опровержения, озон продолжает взрываться…

Пока что чистый озон не применяют. Но его растворы в жидком кислороде вполне устойчивы. Их использование даст возможность конструировать более лёгкие и компактные реактивные двигатели, увеличить дальность полёта ракет.

Другой, совсем уж необычный кислород – атомарный (O). Атомарный кислород в десятки раз «энергичнее» обычного, молекулярного. Достаточно сказать, что добавка в жидкий кислород лишь одного процента «O» повышает его активность на 20 процентов.

Однако получать в значительных количествах и сохранять атомарный кислород человек пока не умеет. Поэтому двигатели, работающие на таком кислороде, – дело будущего.

Глава 8

ИСПЫТАНИЕ

СЛОВО СКАЗАНО

Странное состояние. Вижу Приморский бульвар – чёрный полукруг бухты, далёкие огни в море, струящуюся перламутром лунную дорожку. Вижу отчётливо и понимаю, что это сон. Бульвар далеко, в Баку, а мы в Ленинграде. На губах что-то влажное, холодное, с запахом зимних яблок.

Открываю глаза – яблоко, крупное, сочное, румяное, у самых моих губ. Не очень разбираясь, где сон, где явь, кусаю. Что за чудо: яблоко вполне натуральное!

– А теперь вставать, – слышу голос Смолина.

На соседней кровати лежит Гена, сонно моргает и тоже ест яблоко. Кровать Смолина застелена. Сам он, умытый, причёсанный, в синем кителе, держит в руках яблоко и улыбается.

Вставать не хочется.

– Ещё рано, – тяну я.

– Шесть ноль-ноль.

Значит, пора. Рывком спрыгиваю с кровати. Но всерьёз просыпаюсь только под умывальником. Вода ледяная, другой мы теперь не признаем.

За эту неделю Смолин многому научил нас. Сразу вставать, умываться холодом, по утрам есть яблоки. Наверное, иначе мы не выдержали бы. Ровно в восемь надо быть в институте. Идти километра четыре. Автобусов, троллейбусов и прочей «распущенности» Смолин не признает. Работу мы кончаем в восемь вечера. («В двадцать ноль-ноль», – упорно говорит Смолин.) Ужинаем в кафе. И идём гулять по городу.

– Пора спать, – ворчит Смолин.

Но это так, для формы. Мы в Ленинграде впервые, и нужно быть «бесчувственным статуем», чтобы спать в городе, где течёт Нева, скачет Медный всадник, где, опираясь на тяжёлые, как века, лапы, с мудрой иронией смотрят на мир сфинксы.

А для Смолина – это город его юности. Здесь по призыву: «Комсомольцы – на флот» – он стал краснофлотцем. Здесь он впервые увидел море, скошенные трубы океанских пароходов, узнал, что это такое – драить до жёлтого блеска вымазанную нефтью палубу. Для него, приехавшего из глубин России, Ленинград стал родным. Он мог ворчать сколько угодно, однако мы бы его смертельно обидели, если бы послушались и раньше двенадцати вернулись в гостиницу.

– Стойте! Немного левее. Смотрите. Эта улица Зодчего Росси… – тихо говорит Смолин.

И мы не столько видим (темно), сколько чувствуем спокойную, неброскую красоту этой небольшой улицы. Обычные дома, мостовая, деревья, а кажется, будто от века они были вместе и вечно будут. И уже живут в тебе, как мелодия, знакомая с детства.

Мы ложимся в час, иногда в два, а встаём в шесть. И двенадцать часов, что мы в институте, – это работа.

Когда мы собирались в Ленинград, предполагалось, что главная цель поездки – проверка водолазного аппарата «в натуральных условиях», при работе на высококонцентрированной перекиси водорода. Но в Москве в Отделе изобретений министерства нам добавили ещё несколько дел. Участие в совещании по использованию апноэ, обсуждение способа получения перекиси с ленинградскими химиками, испытание нескольких предложений, поданных в разное время.

Да и проверка водолазного скафандра оказалась вовсе не простым делом. Этот скафандр (нам пришлось взять первую модель, вторая не была готова) разбирали и собирали, обмеривали и взвешивали. К нам обращались с вопросами, приглашали специалистов, требовали объяснений и переделок.

Участвовать в совещаниях, отвечать на вопросы, спорить нужно было с полной отдачей сил. С нами работали не просто инженеры, а специалисты. Свой «профиль» они знали блестяще, малейшая неточность казалась им страшной ошибкой – болезненно морщась, они пожимали плечами.

Были и люди, которые разбирались, по-моему, во всех вопросах. Мне особенно запомнился академик О. Когда звучал его негромкий старческий голос, в зале наступала тишина. Во всём, что связано с подводными работами, его авторитет был непререкаем. А говорил он так: «Я позволю себе высказать мнение…», «Думаю, что не вызовет серьёзных возражений…» И как умел слушать! Спокойно, благожелательно, ласково…

– Ох и попадёт мне! – вздыхал Смолин. – Вы же бегаете, нервничаете и ничего не едите.

Это была клевета. Никогда в жизни мы не ели так много. Правда, и работать так нам, пожалуй, не приходилось.

Удивительный он был человек! Вся тяжесть нашего отъезда легла на его плечи. В своё время он условился с тем «член-корром», который приезжал в Баку. Он «пробивал» командировку в министерстве. Договаривался с аспирантурой нашего института. Успокаивал родителей. Здесь, в Ленинграде, ложился последним и вставал раньше всех. Работал. Показывал нам город. Кормил. И при каждой неувязке чувствовал себя виноватым.

А неувязки, конечно, были. Задержалась доставка перекиси. Наконец её привезли. Стеклянные, запечатанные баллоны. Внешне она ничем не отличалась от нашей старой знакомой – пергидроли, вода и вода… Только на этикетке стоял штамп: «90 процентов», и от этой надписи нас бросало в жар и в холод…

Было бы неплохо поработать с 90-процентной перекисью, узнать её свойства. Однако заведующий лабораторией – весь он был какой-то узкий (фигура, глаза, бородка) – заметил небрежно:

– Вам, конечно, приходилось?..

Мы с Геной невольно кивнули. В этот момент работа с незнакомым и, в общем, опасным веществом пугала нас несравненно меньше, чем пожатие узких плеч.

– Троглодиты! – загремел Смолин. – Правильно говорят во Франции: если человек глуп, это уже надолго. Как вы могли?..

– По глупости, – кротко подтвердил Гена. – Но так или иначе, Сергей Петрович, слово сказано.

– А если с вами что-нибудь случится?

– Мы можем дать подписку. Володя, возьми бумагу…

– К чёрту подписку! – взревел Смолин. – Мне нужны вы, а не бумага.

– Мы здесь, – заметил я робко.

– Посмотрим, где ты будешь завтра!

– Кому хуже всех? – вопросил Гена. – Конечно, мне. Володьке что, он себе взорвётся, и ладно. Вас, Сергей Петрович, посадят. Останусь я. Предлагаю меняться!

– Иди к дьяволу, – вежливо посоветовал я.

– С вами нельзя говорить серьёзно, – махнул рукой Смолин.

– Отчего? Можно, – возразил Гена. – Серьёзно? Что же делать, Сергей Петрович, если слово сказано…

– Глупое слово.

– Верно. А менять его поздно. Члены комиссии предупреждены. Испытания завтра. Ровно в десять.

В ОДИННАДЦАТЬ С МИНУТАМИ…

Я ничего не делаю – хожу и смотрю. Смотреть мне не запрещают, но едва я к чему-нибудь прикасаюсь, мгновенно появляются Гена или Смолин. Очень вежливо и деликатно меня оттесняют в сторону, поближе к креслу. Начинаю себя чувствовать подопытным животным, этаким кроликом, с которым большие умные дяди будут что-то делать в интересах науки.

Оживлённо переговариваясь, «дяди» осматривают аппарат. В очередной раз взвешивают. Проверяют маску и шланги на герметичность. Заливают в мягкий резервуар перекись. Вес её известен, однако заряженный аппарат почему-то снова взвешивают. Я сижу в кресле и думаю, что кролику, пожалуй, лучше – он хоть не понимает, что происходит. Время медленно тянется к десяти.

– Начнём, – говорит председатель комиссии, и все оглядываются на меня.

Я встаю. Наверное, со стороны заметно, что походка у меня странная. Ноги не отрываются от пола, руки висят.

Председатель произносит речь. Объясняет мне, что нужно делать и чего, наоборот, делать не следует. Я не очень понимаю, да, честно говоря, и не стараюсь – все это известно. Одно меня огорчает. Наш скафандр рассчитан на работу в море. Там естественное водяное охлаждение – лучше не придумаешь. А на земле стоило бы снабдить аппарат «воздушным холодильником» – ребристой трубкой с несколькими зигзагами.

Поблизости сколько угодно бассейнов, Финский залив и целое Балтийское море. Но, видимо, лезть в бассейн членам комиссии не хочется, а отпускать меня одного они не решаются. Вдруг, вместо того чтобы дышать из аппарата, я «контрабандой» пронесу под воду пару «кубиков» атмосферного воздуха… В общем, решено проводить наземные испытания.

Об этом нас предупредили давно, и мы не возражали. Однако сейчас выясняется, что испытания будут даже не наземными, а «паркетными», в коридорах института. Это много хуже.

На улице чудесно – декабрь. Сквозь лёгкие облака проглядывает солнце, матовым блеском горит земля, носятся в воздухе редкие снежные хлопья. Прохладно. В такой день дышать тёплым кислородом – одно удовольствие.

Декабрь ощущается и в коридорах. Согласно графику, отопительный сезон в разгаре – котельные в централизованном порядке получили лимиты на топливо. И топят истово, не жалея угля. Когда я включу аппарат, станет совсем весело – начнёт работать на перекиси водорода «внутренняя котельная».

Рассуждать некогда. Я надеваю маску, щёлкаю резиной (словно боюсь наружного воздуха) и выхожу в коридор. Самое, пожалуй, неприятное – первый вдох. Я отчётливо чувствую острый запах перекиси. В лицо ударяет горячий ветер. Становится темно в глазах. «Неужели?..»

– Протрите стёкла, – откуда-то издали доходит до меня голос Смолина.

Сразу легче. Воздух уже не кажется таким горячим, запах перекиси слабее – аппарат вошёл в режим. Гена улыбается, Смолин поднимает руку: всё в порядке, держись.

– Приступим, – объявляет председатель комиссии. – Шагом! Быстрее! Ещё быстрее! Бегом! Поворот!

Лечь! Встать!..

Меня гонит, бросает, треплет шквал команд. Я бегу по коридору, падаю, вскакиваю. Поворачиваю налево и направо, прыгаю, ползу, снова бегу.

Запах перекиси усиливается, трубка дышит зноем. Я опять вижу плохо и чувствую, как по телу, не испаряясь, стекает пот. Даже пот горячий. А на улице чудесно – декабрь, идёт снег…

Медленно соображаю. Интенсивная работа. Организм расходует много энергии. Много кислорода. Много перекиси. Много тепла.

Вспоминаю бравого солдата Швейка. За какую-то провинность его вот так же гоняли. Только он был хитрее. Стоял на месте и объяснял, что и как надо делать: вставать и ложиться, прыгать и бегать. Я тоже предпочёл бы объяснить, но боюсь, что члены комиссии читали Ярослава Гашека…

И вдруг – тишина. Такая полная, что звенит в ушах. Я задерживаю дыхание и чувствую, как хорошо. Команд не слышно, и мы с аппаратом – теперь уже мы оба – входим в режим.

Ещё немного…

– Бе-гом! Поворот! Ло-жись! Пол-зи! Встать!..

Переход настолько внезапный, что впервые я ощущаю сердце. Липкий комок подкатывает к горлу. Тяну руку к маске. Одно движение, и можно будет свободно дышать. Дышать, как все.

А что? Ведь каждому понятно: аппарат рассчитан на работу под водой. Для паркетных условий он не приспособлен. Простое воздушное охлаждение. Ясно. А в акте всё-таки запишут: «На такой-то минуте испытатель сорвал маску. В предложенном виде аппарат для наземных условий не пригоден». Не пригоден – и точка. А рассуждения насчёт холодильника останутся рассуждениями. В теории – можно; на практике же испытания окончились неудачей.

Я отдёргиваю руку (надеюсь, никто её не заметил) и старательно делаю всё, что от меня требуют. Оказывается, это не так трудно. То ли я привык, то ли просто успокоился. Когда нервничаешь и злишься, кислорода уходит больше. Человек – не совсем машина, кроме химии и механики, есть ещё физиология…

Резкий хлопок в ладоши. Подбегают Гена и Смолин. Тянут маску. Я не даю. В чём дело? Сейчас я готов работать в аппарате хоть два часа.

– Испытания окончены, – ровным голосом сообщает председатель комиссии.

Он подходит ко мне и жмёт руку. Теперь я вижу, он улыбается.

– Нелегко пришлось без охлаждения? – спрашивает он добродушно. – Гоняли мы вас по всем правилам. – Он смеётся и неожиданно подмигивает мне.

Я тоже смеюсь и вместо заранее подготовленной бодрой фразы: «Чувствовал себя отлично, аппарат работает превосходно» – говорю честно:

– Вначале было трудно.

Идём в кабинет писать акт испытаний. Не такое это простое дело. Кто-то из членов комиссии утверждает, что в первый момент из аппарата шёл пар, и требует, чтобы это отметили в акте. Заведующий лабораторией, снимая и надевая пенсне (оно у него тоже узкое) настаивает, чтобы в акт внесли «утомлённое состояние испытателя».

– Откуда вам известно?

– По данным визуальных наблюдений.

Я возражаю. Гена меня поддерживает. Голоса звучат всё громче.

– Займитесь аппаратом, – распоряжается Смолин.

Без особого удовольствия мы уходим. У дверей я оглядываюсь. Смолин успокоительно машет рукой: «Не беспокойтесь. Всё в порядке».

Предстоит простая операция: перелить остатки перекиси из аппарата в банку. Отверстие достаточно большое. Но от возбуждения или от усталости у меня дрожат руки. Капли падают на блестящий паркет.

– Подожди. – Гена приносит тряпку, которой уборщица протирает пол. Аккуратно стелет. – Давай я.

Охотно уступаю. У него получается ещё хуже – тонкая струйка перекиси задевает пальцы и стекает на пол. Подумаешь, вытрем. Но Гена ставит банку и, держа аппарат одной рукой, другой берётся за тряпку. От перекиси пальцы у него белые, будто их натёрли мелом Ничего, немного пощиплет и пройдёт.

– Который час? – зачем-то спрашиваю я.

– А что тебе, на пожар? Ну, одиннадцать с минутами…

В это мгновение что-то вспыхивает, огонь ударяет Гене в лицо. Он отшатывается, роняет аппарат в огонь. А пламя уже гудит и рвётся вверх.

Остальное происходит в доли секунды. В моем сознании с яркостью ночных реклам загораются предупреждения. Здесь в коридоре их множество. «Пожар! Звони… Включай сирену… Ломай… Нажимай… Бей…» Мотаясь по коридору в аппарате, я видел их постоянно. Это в самом деле страшно – пожар в химическом институте.

Бросаюсь к сирене. И застываю. Удар по стеклу, рывок… Попробуй докажи после пожара, что это случайность, что перекись совершенно безопасна.

Я перестал соображать. Двумя прыжками оказался рядом с Геной, третьим – прыгнул в пламя. Что-то горячее и яркое пронеслось надо мной, воздух стал вдруг красным…

И всё. Пламя упало. На паркете валялись тряпка и кусок обгорелой материи – остатки резервуара. А мы даже не обожглись, и пол не почернел. В чистом кислороде вещи горели лёгким, как чистый бензин, пламенем.

Несколько минут, и «следы преступления» стёрты. Своевременно открылась дверь, и нас пригласили в кабинет. Мы подписали акт испытаний – очень хороший, очень благожелательный акт. Правда, когда мы вышли в коридор, заведующий лабораторией, потянув носом, подозрительно проворчал:

– Какой-то странный запах. Вроде что-то горело?

Но мы пожали плечами. Мало ли чем может пахнуть в институте, который занимается прикладной химией…

САМОЛЁТ ИДЁТ НА ПОСАДКУ

– Это трудно и рискованно, – говорит Смолин.

– А работать с незнакомым веществом легко и безопасно? – возражает Гена. – Учтите, сегодня только счастливая случайность…

Я делаю страшные глаза, и он замолкает. О пожаре никто не должен знать, даже Смолин. Но, по-моему, он догадывается. Когда мы вышли из института, он сказал, ни к кому в частности не обращаясь:

– Бледные вы сегодня… А в коридоре действительно пахло жареным.

Пришлось сделать вид, что мы не слышим. Смолин повздыхал и стал прощаться – у него были дела в порту. Очень кстати: нам не терпелось обсудить утреннее происшествие.

– Концентрированная перекись и сухая тряпка, – сказал Гена, когда мы сели. – Самовоспламенение.

Набережная Невы была пустынна. Только вдали, у Эрмитажа, стояли люди. Но мы всё равно озирались и говорили шёпотом.

– Ты здорово прыгнул. Просто удивительно.

Я поёжился. С реки дул ветер. Мелкие острые снежинки царапали лицо.

– Ты понял, почему огонь сразу спал?

– Нет, – сказал я вяло. Меня мутило. Прикроешь веки, жёлто-красное пламя начинает плясать перед глазами.

– Прыжок пришёлся очень удачно – прямо на резервуар. Перекись сразу выплеснулась, превратилась в кислород. Огонь поднялся метра на три и сник. В перекиси тряпка горит, как бензин. А без неё тоже мне горючее – тряпка…

– Интересно, на что ещё перекись так действует? Ну, чтобы вещь… – Я никак не мог вспомнить нужное слово.

– Самовоспламенилась? – подсказал Гена. – Кто его знает… Сухое дерево, тряпки. Наверное, бензин… Чудо, что наш опыт с получением перекиси обошёлся без пожара.

Он оборвал и задумался. Глаза его сузились. Я чувствовал: сейчас последует что-то решительное. Спорить не хотелось, меня всё ещё мутило.

– Перекись нужно взять с собой, – отчеканил Гена.

– Куда и зачем? – спросил я машинально.

– Разумеется, в Баку. Мы должны с ней работать.

– Ладно, возьмём.

И вот мы втроём в номере.

– Надо, – упорно твердит Гена.

– Трудно и рискованно, – повторяет Смолин. Кажется, не очень уверенно – доводы Гены на него действуют.

Я понимаю Смолина. «Трудно» относится к получению. Хотя перекись выделена специально для нас, но нигде не сказано, что мы имеем право взять остаток с собой. «Рискованно» – это дорога. Пожар и взрыв, упакованные в непрочное стекло. А впереди тысячи километров, два поезда с пересадкой в Москве…

– Большой риск, – неожиданно соглашается Гена. – Но без этого нельзя. Нам, Сергей Петрович, ещё придётся встретиться с перекисью. И кто её знает… Ведь не всегда испытания кончаются удачно.

– Боитесь? – в упор спрашивает Смолин.

– Боюсь, – тихо говорит Гена. – Темноты боюсь, Сергей Петрович. Конечно, при взрыве не очень-то подумаешь. Всё же я хоть успею сообразить, где ошибка. А так я и знать не буду. Грохнет, и конец.

– Хорошо, – отрезал Смолин. – Завтра получите.

Вероятно, это было трудно. Смолин выглядел красным и взъерошенным, а узкое лицо заведующего лабораторией стало, кажется, ещё уже. Однако документы были оформлены. Мы взяли баллоны и вышли.

– Поедем? – предложил Смолин.

– Пойдём, – возразил я.

В машине трясёт. И вообще я предпочитал, чтобы знакомство с перекисью происходило без участия шофёров такси. Мы и перекись могли не «понравиться» друг другу. Зачем же впутывать в наши отношения посторонних?..

У каждого по баллону. В баллоне три литра. Перекись раза в полтора тяжелее воды. И стекло. В общем, килограммов пять-шесть. Не так уж много, когда есть возможность менять руки.

Всё хорошо, и я даже начинаю насвистывать. Мы выходим из переулка, и людей становится больше. Поворот, и нас окружает толпа. Это какие-то странные люди. Они кричат, машут руками, толкаются. Крики – куда ни шло, это их личное дело. Но толкать перекись, которая, как пишут в книгах, «взрывается от малейшего толчка»?! В баллоне дремлют 15 тысяч литров кислорода. Если они вырвутся на свободу, это будет пострашнее, чем порох…

Размахивая шляпой, на меня налетает гражданин в очках. Пальто расстёгнуто, галстук съехал набок.

– Осторожнее! – предупреждаю я.

Он смотрит на меня безумным взглядом, и вдруг лицо его искажает дикая радость.

– А-а, попался! – ревёт он. – Вот ты где! Я тебя ещё раньше заметил. Когда все хлопали…

Сумасшедший. В руках у меня баллон, и хлопать я могу разве что им. В глубине души я полагаю, что это было бы совсем не вредно. Говорят, есть даже такой способ лечения. Прежде чем нас обоих отправят в больницу, этот псих, надо думать, придёт в себя…

– Прихвостень Спартака! – вопит человек.

Всё ясно. У него бред величия. Воображает, что он Цицерон или Марк Красс – римский полководец, который разбил Спартака.

– Подождите, гражданин! – слышу я угрожающий голос Смолина.

Человек яростно оборачивается. И сразу сникает – Смолин в морской форме, а моряков в Ленинграде уважают.

– Быстро в сторону, – командует Смолин. – Кончился матч «Спартак» – «Зенит». «Зенит» проиграл, ясно? Вы за кого болеете?

– За «Спартак», – окончательно растерявшись, отвечаю я.

– Я тоже. Но тс-с… Иначе нас разорвут на части.

– Не нас одних, – мрачно острю я.

Только через два часа, взмокшие и усталые, мы добираемся до гостиницы.

«До отхода поезда Ленинград – Москва пять минут», – объявляет диктор. Мы сидим в купе втроём и втайне надеемся, что четвёртое место останется свободным. Разумеется, сразу же появляется пассажир. Ко всему, женщина. И с ребёнком – девочкой лет шести.

Очень милая девочка – такая живая, любознательная. Она сейчас же замечает баллоны с перекисью. Начинаются вопросы.

– А что это?

Говорю первое, что приходит в голову:

– Варенье.

– А варенье такое не бывает.

– Бывает. Вроде сиропа.

– Ой! Я очень люблю сироп.

Пауза. Вмешивается мать:

– Видишь, банки закрыты. А дядя занят, он читает газету.

– Я сама открою! Мама, я правда умею открывать банки?

– Действительно, она умеет, – с гордостью говорит мама.

Гена и Смолин, успевшие сбежать на вторую полку, благодушно кивают.

– Какой самостоятельный ребёнок! – театральным шёпотом сообщает Смолин.

– Володя обожает детей, – подхватывает Гена.

Я молчу – холодный и строгий, как египетская пирамида.

К счастью, уже поздно, девочку укладывают спать. Я тоже ложусь и ворочаюсь до утра. Всё время чудятся горящие любопытством глаза девочки. «Действительно, она умеет… Умеет, умеет…» – выстукивает поезд.

В Москве выяснилось, что Смолин задержится. Ждать его мы не можем. Идём на вокзал. С билетами плохо, в купированных вагонах мест нет.

– Ничего, попросим Смолина, – бодро говорит Гена.

Я не возражаю, но по дороге, словно бы невзначай, сворачиваю к агентству Аэрофлота. Здесь билетов сколько угодно, хоть на завтра.

– Не сходи с ума! – шипит Гена. – Ты знаешь, как она перенесёт полет?

«Она» – это, конечно, перекись.

– И ты не знаешь, – парирую я.

– Зато я знаю другое. Взгляни!

На стене плакат: «Провоз взрывчатых и легковоспламеняющихся веществ категорически запрещён!»

– Хорошо, – говорю я. – Только учти. Если в купе будет хоть один ребёнок, на верхнюю полку лезу я. Это справедливо?

– Справедливо, – неохотно соглашается Гена. – Хотя от Ленинграда до Москвы одна ночь, а до Баку…

– Трое суток. Но что я могу сделать? Не возражаю, договорись с министром, чтобы поезд шёл скорее.

– Ладно, бери на самолёт.

Не знаю, какое наказание мне полагается за провоз самолётом «взрывчатых и легковоспламеняющихся». Наверное, солидное – ведь я был одновременно и подстрекателем и исполнителем преступления. Только теперь, когда прошло тринадцать лет, когда все сроки наказания истекли, я решаюсь рассказать об этом. И просить товарищей из Аэрофлота учесть молодость правонарушителей и искреннюю их любовь к науке.

Мы купили высокий чемодан и, аккуратно переложив одеждой, упаковали в него два баллона. Третий мы завернули в одеяло и спрятали в сумку, замаскировав сверху книгами.

Правда, при взвешивании нас спросили:

– Золото?

– Книги о динамите, – серьёзно ответил Гена.

Весовщик рассмеялся:

– Книги не взрываются.

Чемодан пришлось сдать в багаж. Я с тревогой смотрел, как его толкали и заваливали чужими вещами. Ждал – сейчас полыхнёт. Ничего, обошлось. Вещи погрузили в самолёт, пассажиры заняли свои места. Вспыхнула надпись: «Не курить! Застегнуть ремни», и мы тронулись.

Почему-то я очень ждал момента, когда самолёт оторвётся от земли. Мне казалось, что тогда все будет в порядке. Несколько часов, и Баку. Там-то мы уж как-нибудь доберёмся…

Самолёт поднялся в воздух. Я перевёл дух. Даже позволил себе оторвать взгляд от багажного отделения. Земля теряла знакомые очертания, превращаясь в линии и квадраты топографической карты. Надпись погасла – мы достигли заданной высоты и легли на курс.

– Самолёт разворачивается… – слышу вдруг шёпот Гены.

– Ну и что?.. – Вопрос прозвучал фальшиво.

– А то… Смотри!

Снова вспыхнула предупредительная надпись: «Не курить! Застегнуть ремни!» Теперь уже было ясно: самолёт снижается. Пассажиры начали беспокоиться. Заплакал ребёнок.

Появилась стюардесса. С милой улыбкой (в этот момент она показалась мне заученной) стюардесса сказала, что самолёт совершит посадку на аэродроме, с которого вылетел. Причина – резкое ухудшение погоды по трассе полёта.

Я взглянул на Гену и быстро отвёл глаза. Во всем самолёте только мы двое понимали, что это за «погода». Даже командир корабля не знал, в чём дело. Конечно, расследование покажет… Но мне и без расследования все было ясно.

Чемодан не поставили, а положили. Перекись залила пробку, «съела» прокладку и просочилась в чемодан. Сухие «тряпки» (наша одежда) мгновенно вспыхнули. Огонь перекинулся на другие вещи, охватил самолёт и сейчас рвётся к бакам с горючим. Единственный шанс на спасение – посадить самолёт раньше, чем произойдёт взрыв.

Только теперь я понял, что мы натворили. Меня тряс озноб. Я припал к окну. С минуты на минуту должно было появиться пламя. Не знаю, как я выглядел со стороны. У Гены лицо было как у клоуна в цирке: белое, с фиолетовыми пятнами.

Я не сразу заметил, что самолёт коснулся земли. Даже когда он развернулся и стал выруливать к аэровокзалу, это меня не успокоило. И объяснения стюардессы, что полёт состоится, поэтому пассажиры не должны отходить далеко, показались мне простой защитой от паники.

Время тянулось бесконечно. Наконец подали трап. Взяв сумку с перекисью, я медленно двинулся к выходу. Выглянул. И не увидел ничего: ни огня, ни пожарных команд, ни машин «скорой помощи». Только дождь – мелкий и частый.

Через два часа объявили посадку. К вечеру мы прилетели в Баку.

НЕ ЗАБЫВАЯ ОБ ОСТОРОЖНОСТИ

Перекиси достаточно, можно ставить опыты. Но зачем открывать Америку, которая уже открыта? Мы идём в библиотеку. Берём каталог и сразу наталкиваемся на неожиданность. Появились книги. Толстые, солидные труды, целиком посвящённые перекиси водорода.

Собственно, удивляться тут нечему. В годы второй мировой войны слова «перекись водорода» исчезли из лексикона воюющих держав. В официальных документах мелькали названия: инголин, компонент Т, ренал, оксилин, гепрол, нейтралин… Немногие знали, что всё это псевдонимы перекиси, её засекреченные названия.

Во время войны перекись стала стратегическим материалом. Интересно, например, что почти все виды «сверхнового и сверхсекретного оружия», которое, по утверждениям немецкой пропаганды, должно было «изменить ход войны», основаны на перекиси водорода. Перекисью занималась в Германии специальная сверхсекретная лаборатория во главе с известным химиком Вальтером.

Изучение немецких архивов показало, что работы над перекисью были начаты ещё в 1934 году и уже тогда преследовали военные цели – создание подводной лодки, с единым двигателем.

Обычная подводная лодка имеет два двигателя: дизель – для надводного хода и электродвигатели с аккумуляторами – для подводного. «Раздвоение» объясняется просто. Дизель не может работать под водой. Во-первых, нет воздуха. Во-вторых, отработанные газы, выходя на поверхность, демаскировали бы лодку.

Впрочем, электродвигатель немногим лучше. Перезарядку аккумуляторов можно осуществлять только в надводном положении, когда дизель работает. Сами аккумуляторы тяжелы, громоздки и работают с низким коэффициентом полезного действия. Поэтому лодка не приспособлена к длительному пребыванию под водой, и скорость её хода ограничена.

Двигатель, использующий перекись, конечно, не нуждается в воздухе. С одинаковым успехом он работает и на поверхности и под водой. Так возникла идея первого «сверхоружия» Германии – быстроходных лодок дальнего действия.

До войны немецкая подводная лодка имела скорость надводного хода 17 узлов[2], подводного – 7, 5 узла. «Перекисные» лодки типа 21 могли передвигаться под водой со скоростью до 16, 5 узла. Различие очень существенное, особенно в условиях войны!

Германия построила четыре учебных и пять боевых лодок, лучшие из которых обладали подводной скоростью 25 узлов. Однако большой роли они всё-таки не сыграли. Мощность их двигателей была недостаточно велика, запасов перекиси хватало ненадолго.

После войны попытки усовершенствовать «перекисные» подводные лодки делались в Соединённых Штатах Америки и в Англии. В 1954 – 1955 годах английский флот получил на вооружение два «перекисных» корабля типа «Эксплорер» («Исследователь»). Однако с тех пор как созданы подводные лодки с атомной установкой, корабли на перекиси приобрели главным образом историческое значение.

Столь же «эффективным» оказалось и другое «сверхоружие» Германии: реактивные самолёты-перехватчики «Ме-163», с «ускорителем» (дополнительным двигателем на перекиси), самолёт-снаряд «ФАУ-1», ракета «ФАУ-2».

На самолётах-снарядах «ФАУ-1» работали «перекисные» двигатели. На ракетах «ФАУ-2» основной двигатель питался жидким кислородом. Однако был ещё и вспомогательный двигатель, который обслуживал топливные насосы. Этот двигатель – небольшая турбина – работал на парогазовой смеси, образующейся при разложении перекиси водорода. Мощность его составляла 500 лошадиных сил – больше, чем мощность шести тракторов.

Стремление использовать перекись для нужд войны наблюдается и сейчас. Делаются, например, попытки создать «перекисную» торпеду. Такие торпеды «бесследны» – пар, образующийся при разложении перекиси, поглощается водой. В 1954 году в Соединённых Штатах Америки был построен вертолёт с ракетным двигателем, работающим на перекиси. В Англии применяется «перекисная» ракетная система «Спрайт», облегчающая взлёт самолётов.

Видимо, есть боевые ракеты, в которых перекись используется как окислитель. Конечно, перекись беднее кислородом, чем жидкий кислород. Однако она неизмеримо устойчивее, и, значит, ракета всегда готова к действию. Перекись легко разлагается, это облегчает зажигание и делает безопасным запуск – самый опасный момент в жизни ракеты…

Стратегическое значение перекиси не очень способствовало её широкой «популярности». И всё-таки книги пришлось опубликовать – «окисленной водой» всерьёз заинтересовалась промышленность.

Пожалуй, трудно назвать отрасль техники, где бы перекись теперь не применялась.

Химики используют её при получении многих важнейших синтетических материалов.

С её помощью строители вырабатывают пористый бетон. Для этого в бетонную массу добавляют перекись. Выделяющийся при разложении кислород пронизывает бетон, образуя «пустоты». «Газобетон» вдвое легче воды и является прекрасным изолирующим материалом.

В кондитерской промышленности перекись «вспенивает» тесто, отлично заменяя соду.

В медицине перекись давно используется для дезинфекции. Даже в зубной пасте, которой мы пользуемся, есть перекись – она уничтожает микробы в полости рта.

В текстильной промышленности перекисью отбеливают ткани, в пищевой – жиры и масла, в бумажной – древесину и бумагу.

Перекись добавляют в дизельное топливо (его качество улучшается), в воду (вода становится «кислородной»). Перекись ускоряет созревание семян, уничтожает сельскохозяйственных вредителей, способствует консервированию молока и мяса…

О перекиси известно теперь многое. Но далеко не всё. В тёмную комнату, где стоит склянка с перекисью, вносят фотографическую пластинку. Проявляют. Пластинка чёрная. Почему? Как будто возможно лишь одно объяснение: лучи. А что за лучи, откуда они взялись? В книгах ответа нет. Проблема темна, как засвеченная фотопластинка.

При разложении перекиси выделяется кислород – это общеизвестно. Какой кислород – обычный? Нет, он гораздо активнее, энергичнее молекулярного. Этот кислород превращает сернистую кислоту в серную, сжигает органические кислоты, разрушает и обесцвечивает красители. Может быть, кислород атомарный? Неизвестно. Во всяком случае химики называют его осторожно, «in statu nascendi» «в момент выделения»…

И, наконец – нас это интересует особенно, – устойчива ли перекись водорода?

Одни книги утверждают, что нет; перекись легко разлагается и очень взрывоопасна. «Помилуйте, да ведь это безобиднейшее вещество, – уверяют другие. – Перекись не взрывается даже от детонаторов…»

Пришлось многое прочесть, многое проверить лично, чтобы понять, в чём дело. Оказалось, что правы и те и другие. Или, точнее, ни те, ни другие.

Химически чистая перекись – соединение вполне устойчивое. В хороших условиях она может храниться неограниченно долго. Потери на разложение не превышают 0, 5 процента в… год. Она легко переносит даже тропическую жару.

Сложность, однако, заключается в том, что получить чистую перекись и уберечь её от загрязнения очень трудно. «Грязная» же перекись, с которой работало большинство исследователей, в самом деле причиняет уйму неприятностей – до взрыва включительно.

В общем, собственный опыт и книги (опыт других) убедили нас, что с чистой перекисью работать можно смело. Не забывая, конечно, об осторожности.

МЫСЛИ, НЕ ПРЕДУСМОТРЕННЫЕ ПРАВИЛАМИ

Татаринов стоял к нам спиной, но узнал я его сразу. Д.Д. глазами показал – садитесь. Татаринов и только что прилетевший Смолин были заняты разговором. Я подошёл к дивану. И замер. На столе стояло нечто ослепительно яркое, блестящее. Линии металла плавно изгибались, рождая ощущение быстроты и какой-то особой лёгкости.

– Что… – В тот же момент я понял.

Татаринов обернулся. По его улыбке, по хитрым огонькам в глазах Смолина было ясно: сюрприз приготовили заранее. И эффект был заранее рассчитан.

– Вот. – Татаринов кивнул. – Готово.

– Спасибо…

– На здоровье.

Это было сказано серьёзно. Всю справедливость ответа я понял позднее. Спуск на глубину всегда опасен, и трудно подобрать что-нибудь более подходящее к случаю, чем это простое: «На здоровье…»

– Когда будем испытывать? – спросил Смолин.

Наивный вопрос. Конечно, сейчас!

– Сейчас? Поздно, пожалуй… Да и перекиси нет…

– Перекись я привезу. Такси туда и обратно двадцать минут, – возразил Гена.

Смолин покосился на Д.Д.:

– Как полагаешь, Данил Данилович? С точки зрения логики…

– Махнуть рукой на логику и согласиться.

Гена вскочил.

– Подожди, – остановил его Смолин. Обернулся к окну. – Ага, портовая машина! Пусть тебя отвезёт.

– Пусть.

– Подойди к шофёру и скажи.

– Так он же меня не знает.

– Ничего. – Смолин подмигнул мне. – Он догадается.

– У вас явные режиссёрские способности, – заметил я, когда Гена вышел.

– Конечно, – кивнул Смолин. – Я и учился на режиссёрском. Но однажды меня вызвали в горком и сказали, что есть решение укрепить флот комсомольцами. А режиссурой можно заниматься в свободное время, в порядке самодеятельности.

– И вы?..

Сказал: «Есть!» В то время долгие разговоры были не в почёте.

… Скафандр снаряжён. Мягкие, хорошо подогнанные ремни ровно давят на плечи. С маской в руке я слушаю Смолина. Он излагает правила нахождения под водой. Правила я знаю, и Смолину это известно. Однако мы оба серьёзны. Это звучит как задание. И, принимая задание, я покорно отвечаю:

– Есть!

Натягиваю маску и начинаю спуск. Всё мне знакомо здесь – раздевалка, шероховатые ступени лестницы, покатый пол. На скамьях зрителей рядом с Данил Даниловичем и Геной сидит сторож дядя Петя – единственный «посторонний».

Под ногами пол. Делаю несколько движений – «настраиваюсь» на воду. Щёлкаю маской. Всё в порядке. Ещё шаг, и вокруг темнеет – серо-зелёные сумерки вползают в скафандр. Я под водой. Тёплый воздух с запахом перекиси – аппарат включён.

Действую в точном соответствии с инструкцией. «Надо остановиться». Останавливаюсь. «Убедиться в лёгкости дыхания и отсутствии подсоса воды». Убеждаюсь. «Необходимо сосредоточиться, продумать каждое своё действие». Сосредоточиваюсь и продумываю.

При плохом самочувствии рекомендуется «не пересиливать себя» и выйти на поверхность. Но самочувствие у меня изумительное. Оно-то и мешает мне выполнить ещё один пункт инструкции – «сохранять спокойствие»…

К мыслям, предусмотренным правилами, всё время примешиваются посторонние. Вижу лицо Гены. Сегодня его очередь, спускаться должен был он. Однако в последний момент Гена отказался, сославшись на «плохое самочувствие». Принять эту жертву я, конечно, не мог. Завязался спор. Гена упорно стоял на своём. Решение далось ему нелегко. У него был такой вид, что Смолин забеспокоился и потребовал, чтобы спускался я, иначе он отменяет испытания.

По тому, как темнела, холодела вода, по слабому звону в ушах я чувствовал: глубина растёт. Запах перекиси исчез, природное охлаждение работало отлично. И всё-таки воздух нёс с собой лёгкое дыхание тепла – словно привет от старой и доброй знакомой.

И тут, совсем не вовремя, я ощутил… Не хочется прибегать к истёртому, затасканному слову «восторг», но что-то в этом роде. Мне стало тепло и радостно. Я шёл, а во мне и вокруг звучала музыка. Не просто аппарат, первый в мире перекисный дыхательный прибор висел у меня за плечами. Новая вещь. Одна из миллионов и миллионов вещей, которых не знает природа, которые пришли в мир вместе с человеком.

И ещё я подумал, что даже здесь, под водой, я не один. Меня ждут. Волнуясь и не скрывая волнения, поглядывает на часы Смолин. Гена говорит слишком громко. А Данил Данилович слишком тянет слова. Конечно, со мной ничего не случится, но время ползёт так медленно…

Я вспоминаю день, когда мы стояли перед дверью Отдела. Всего три года, а кажется, это было бесконечно давно. Мы многого не знали тогда. Не знали, например, как это плохо, когда за тебя некому волноваться. Правильно сказал поэт:

И самый дальний путь не долог,

Когда в конце никто не ждёт…

Когда-то я видел картину. Серые холмы, голая, каменистая пустыня. Дальше – океан. Бесконечная мёртвая гладь. Это был современный пейзаж. Но мне почудилось, что это древняя Земля. Земля, которую человеческий гений ещё не осветил огнями городов, не связал тугими канатами рельсов, не украсил белыми мазками парусов, смело разбросанными по сине-зелёному океанскому фону…

И ещё я подумал о великой и трудной судьбе человека. О дороге, которую он прошёл. И о той, что, круто взмывая вверх, ведёт его к звёздам.

Глава 9

ЭПИЛОГ, ОБРАЩЁННЫЙ В БУДУЩЕЕ

«ВЛАСТЕЛИН И РАБ СВОЕГО РАБА»

Кажется, ничто не изменилось. Как прежде, мы сидим в кабинете Смолина. Как прежде, хозяин неторопливо ходит по кабинету, хохочет, поглаживая редкий ёжик волос.

Только на календаре сентябрь 1963 года. Только за окном не тихая бакинская улица, а шумная площадь Москвы. И кабинет стал просторнее – Смолин теперь начальник Отдела в Комитете с длинным и сложным названием.

– Теперь о вас! – распоряжается Смолин.

О Д.Д. мы знаем: он директор научно-исследовательского института. Его последние работы получили широкую известность.

Гена подталкивает меня локтем.

– Собираюсь написать книгу, – осторожно говорю я.

– Пишет, – уточняет Гена.

– Книгу? Здорово! – удивляется Смолин. – А о чём?

– О кислороде… – бормочу я. – Вернее, о том, как мы работали с кислородом…

– Подробнее, – требует Д.Д.

Начинаю неуверенно. Но воспоминания захватывают, и последние главы я рассказываю с увлечением.

Тишина. Несколько томительных, бесконечно долгих минут. Первым говорит Д.Д.:

– В общем, ничего. Есть интересные эпизоды. Но…

Д.Д. не может обойтись без «но».

– Понимаете, чего-то не хватает… – Данил Данилович щёлкает пальцами. – Какая-то незавершённость…

– Гениально! – подхватывает Гена. – Я ему говорил то же самое. В книге нужно показать будущее. Будущее кислорода.

– Я пишу о том, что было и есть, – возражаю я. – О том, что будет, пусть пишут фантасты.

– Троглодит! – возмущается Гена. – Ему бы жить тысячу лет назад. Тогда настоящее и будущее разделяли века. А сейчас… скажи, опыты в Лейденском университете – это уже есть или это будет?

– Подождите, – останавливает его Д.Д. – Как вы думаете назвать книгу? «Властелин Окси-мира»? Пожалуй, несколько смело.

– А чего нам бояться? – улыбается Смолин. – Воды не боялись, огня не боялись…

– Нет, серьёзно. С одной стороны, правильно. Именно сейчас, в эпоху космоса, перед человеком встаёт задача: по-настоящему узнать Окси-мир, стать его властелином…

– Вот именно!

– Погодите. Есть и другая сторона, – продолжал Д.Д. – Кислородный мир, в котором мы живём, создан не человеком. Более того. Сам человек – дитя этого мира, одно из миллионов его созданий. Он может стать властелином Окси-мира, освоить Вселенную. Но и тогда он не сможет обходиться без кислорода. Властелин, который не в состоянии жить без своего раба. Деталь, согласитесь, не лишённая интереса…

– Властелины вообще не могут обходиться без рабов, – философски заметил Гена.

– И главное, это звучит: «Властелин и раб своего раба», – продекламировал Смолин.

– Звучит… – Д.Д. незаметно подмигнул мне. – Но название оставьте. Кстати, как вы оцениваете свои работы? Так сказать, их роль в извечной борьбе человека за овладение Окси-миром?

Я смутился. За меня немедленно вступился Смолин – он по-прежнему не мог допустить, чтобы обижали «его изобретателей».

– Вопрос отводится, – решительно заявил он. – Уважающий себя изобретатель всегда считает свою работу главной. Иначе зачем бы он ею занимался?

– Однако можно же оценить объективно, – возразил Данил Данилович.

– Вот вы и оцените!

– Хорошо, я попробую, – кивнул Д.Д. – Работы, пожалуй, неплохие. Но в общем плане…

«В общем плане» мне стало грустно. Я представил себе путь человечества. Нет, не в виде дороги или лестницы. Почему-то я увидел вдруг бумагу с надписью: «Формула изобретения». Бесконечная, лента несла миллионы великих и малых открытий, сделанных до нас. На мгновение она замерла, мелькнуло набранное крупно: «отличающийся» и несколько слов – меньше строчки – наши работы… А лента плыла и плыла, вбирая скупые и ёмкие, как текст телеграмм, сообщения о новом. Имена людей и стран, названия работ, неудачи, отчаяние и великий миг открытия, уложившиеся в короткую строку за безжалостным словом «отличающийся»…

– Вы не слушаете, – донёсся до меня голос Д.Д. – А между тем вам полезно было бы знать, что в общем плане…

– Не надо, – попросил я. – Пожалуйста, не надо в общем плане.

Данил Данилович глянул на меня и умолк. Но я уже улыбался: вспомнил Шепли. Перефразируя его, я сказал себе; «Проблема покорения Окси-мира настолько грандиозна, что в её решении почётно играть даже скромную роль».

– Ну хорошо, – решил Д.Д., – займёмся будущим кислорода. Что вас тут смущает?

РЫВОК

Меня смущало многое. Больше всего будущее кислорода в обычных, земных условиях. Не потому, что оно сомнительно. Напротив. Возможности использования кислорода настолько широки и многообразны, что в принципе охватывают всю современную промышленность.

В ближайшие годы резко возрастёт применение кислорода в чёрной и цветной металлургии, при сварке и резке металлов, в цементной и бумажной промышленности, в горном деле. К концу семилетки десятки миллионов тонн стали в нашей стране будет выплавляться с помощью кислорода.

Интересные перспективы открывает использование кислорода в области газификации. Многие виды топлива – сланцы, торф, угольная «мелочь» – не удовлетворяют требованиям современного производства: плохо горят, дают невысокую температуру. При обработке низкосортных топлив кислородом удаётся получить весьма ценный продукт – горючий газ. Этот газ не только отличное топливо, но и превосходное химическое сырьё. Его удобно хранить и транспортировать по трубопроводам на большие расстояния.

Недавно создана кислородная горелка для резки породы – термобур. Керосин, сгорая в чистом кислороде, развивает температуру 3000 – 3500 градусов. Струя раскалённых газов под давлением 25 атмосфер режет и плавит самые прочные породы. Скорость бурения термобуром достигает 4 метров в час (в скале!), то есть в 20 раз выше, чем при работе обычным инструментом.

Можно было бы назвать и другие новые области применения кислорода. Но гораздо важнее уловить общую идею: кислород может использоваться всюду, где происходит горение или окисление. А эти процессы составляют ни мало ни много – 4 /5 всей современной техники. Тепловые электростанции и нефтеперерабатывающие заводы, теплоходы и тепловозы, автомобили и самолёты…

Я развёл руками.

– Не могу же я перечислять все отрасли промышленности.

– И не надо, – заметил Д.Д. – Достаточно объяснить принцип: использование кислорода резко ускорит течение процессов, повысит мощность двигателей, откроет новые возможности для полной автоматизации производства.

– Читатель спросит: если всё так замечательно, почему это не настоящее, а будущее?

– Вопрос серьёзный, – согласился Д.Д. – И ответить надо так, чтобы стало ясно, кто тут главные виновники.

Прежде всего кислород. Самолёты на чистом кислороде летали бы гораздо скорее обычных. Но оборудовать самолёт кислородной установкой пока что трудно: она тяжела, громоздка, расходует много энергии.

В некоторых областях (например, на тепловых электростанциях) вес и размеры установки не имеют существенного значения. Однако там важна стоимость. Нет смысла расходовать дорогой кислород, экономя дешёвый уголь…

Итак, чтобы чистый кислород «овладел» промышленностью, он должен стать почти таким же доступным, как обычный воздух. А для этого необходимы новые способы его получения.

Второй «виновник» – материалы. Применение кислорода связано с работой при высоких температурах. Между тем в распоряжении человека нет пока достаточно жаропрочных материалов.

Вторжение кислорода заставит изменить конструкцию двигателей и оборудования, разработать новую аппаратуру, средства управления и контроля. Короче говоря, коренным образом перестроить всё современное производство.

Конечно, задача таких масштабов потребует огромных средств, труда и времени. Но решать её стоит. Замена воздуха кислородом откроет перспективы, которые сейчас кажутся фантастическими. Колоссальная экономия топлива. Стремительный рост мощности двигателей. Небывалое ускорение процессов. Уменьшение размеров машин, установок и заводов. Улучшение качества продукции.

По существу, революция. Переход к новой технике. Рывок в мир высоких скоростей, давлений, температур. В мир будущего.

«ЕСТЬ МНОГОЕ НА СВЕТЕ, ДРУГ ГОРАЦИО…»

– Вы забыли о море, – говорит Смолин. – На судьбе Мирового океана это никак не отразится, но на судьбе вашей книги…

Он умолкает и внимательно оглядывает нас. Мы почтительно слушаем. Эта почтительность кажется Смолину подозрительной. Однако молчать он не может. Мировой океан – его конёк.

Население нашей планеты, напоминает он, непрерывно растёт. К концу XX века на Земле будет 6 – 8, а может быть, и 10 миллиардов человек. Поиски новых источников питания, новых месторождений полезных ископаемых приобретут колоссальное значение.

Конечно, возможности науки и техники безграничны. Но именно поэтому, переступив очерченную природой линию суши, человек начнёт борьбу за освоение океана.

– Океан! – Смолин так произносит это слово, что мы невольно поднимаем глаза к карте: три четверти её пространства залиты синим.

Моря и океаны занимают площадь 361 миллион квадратных километров. Около 200 тысяч видов животных и растений живут в море. На огромных пространствах океанического дна лежат сотни миллиардов тонн руды – железа и марганца, кобальта и никеля.

– Овладеть океаном, – голос Смолина гремит, – значит обеспечить питание людей и машин на миллионы лет. Ключ к глубинам океана… – Он выдерживает эффектную паузу. – Кислород!

Наступило молчание.

– Я полагаю, Сергей Петрович, – осторожно начал Д.Д., – что большинство этих соображений Володе… э… известно. Боюсь, что он знал их уже в сорок четвёртом году, когда они с Геной пришли в Отдел. А сейчас он… э… пишет книгу, и надо надеяться…

– А о глубоководных спусках ему тоже известно? – прогремел Смолин.

Кое-что, – скромно сказал я. И в доказательство перечислил несколько десятков: от спуска Ганса Гартмана в 1911 году на глубину 458 метров до рекордного, при котором Жак Пикар и Дан Уолш достигли 10919 метров – дна Марианской впадины.

– Здорово! – восхитился Смолин.

Это «здорово» относилось, конечно, к памяти. При всех достижениях последних лет человек ещё очень далёк от покорения океана. В легководолазном скафандре или акваланге обычно удаётся достичь глубины 100 метров. Жёсткие, «бронированные» скафандры выдерживают спуск до 200 – 250 метров. Жак-Ив Кусто на подводном корабле «Дениза» («Ныряющее блюдце») достиг 300 метров. Спуски глубоководных аппаратов – батисфер и батискафов – позволили исследовать лишь ничтожные участки дна. Колоссальные пространства океана площадью в миллионы квадратных километров никогда не видели человека, своего «властелина».

Да и о какой власти можно говорить при нынешних технических средствах. Человек, закованный в скафандр или упрятанный в кабину батискафа, гораздо больше похож на пленника океана, чем на его властелина.

В июле 1963 года Жак-Ив Кусто с группой товарищей построил «Преконтинент-2» – первый в мире подводный посёлок. Семь его обитателей жили в превосходных условиях. У них было всё необходимое: аппарат для кондиционирования воздуха, электрическая кухня, телефоны и даже телевизор. «Рано или поздно, – сказал потом Кусто, – человечество поселится на дне моря. Наш опыт – начало большого вторжения. В океане появятся города, больницы, театры…»

Ясно, однако – и сам Кусто это отлично понимал, – что нет смысла «вторгаться» в океан и сидеть взаперти, хотя бы и в доме со всеми удобствами. Нужно, чтобы человек мог свободно передвигаться под водой, вести исследования, работать.

В известном романе Александра Беляева Ихтиандр становится «человеком-амфибией» после операции. Хирург «монтирует» в его теле вторую систему дыхания – жабры.

Идея интересна. Но это далеко не единственный и, конечно, не самый лёгкий путь. Мне кажется, что приспособление человека к жизни под водой будет достигнуто по-другому – средствами не медицины, а техники.

В чём тут препятствие? Конечно, не в отсутствии кислорода. В воде его больше чем достаточно. Беда в том, что и химически связанный, и растворённый в воде кислород одинаково не усваиваются нашими органами дыхания. Нужен «посредник» – прибор или аппарат, который извлекал бы кислород одним из двух способов: либо разлагая воду, либо выделяя кислород, растворённый в ней.

Разложение воды требует сравнительно большого расхода энергии. Само по себе это не страшно, ведь в общем-то кислорода нужно немного. Однако источник этой энергии, «электростанция», должен двигаться вместе с человеком (не тянуть же за человеком провода). Отсюда условие – лёгкость и компактность.

Таких установок нет. Нынешние аккумуляторы тяжелы и громоздки. Создать миниатюрную «атомную электростанцию» чрезвычайно трудно. И, пожалуй, ещё труднее защитить человека от излучения.

Невозможно. Невозможно только пока. Вполне вероятно, что наука и техника завтрашнего дня создадут мощные и компактные электростанции. Огромные водные пространства Земли станут источником кислорода.

Рыбы дышат, добывая из воды растворённый в ней кислород. Следовательно, вполне можно представить аппарат, «искусственные жабры», который действовал бы примерно по той же схеме.

Тут нужно коснуться одного довольно любопытного заблуждения. В своё время научные критики «человека-амфибии» отмечали, что Ихтиандр даже после пересадки жабр не смог бы жить в воде. Вода бедна кислородом, и жабры извлекают его в небольших количествах. Мало кислорода – мало энергии. Именно поэтому рыба – животное холоднокровное. Её организм не в состоянии выработать достаточно тепла, чтобы нагреть тело выше температуры окружающей воды. Но человек – существо теплокровное. И если посадить его на такой голодный «паек»…

Убедительно? Было бы убедительно, если бы не одно обстоятельство. В южных морях живут и благополучно здравствуют… теплокровные тунцовые рыбы. Их организм столь же щедро снабжается кислородом, и температура их тела так же высока, как у наземных животных. Меч-рыба и парусная рыба мчатся в воде со скоростью девяносто километров в час. Можно представить себе, сколько кислорода расходует организм!

Скорость их и выручает. Через широко раскрытые жабры проносятся тонны воды. Бедность воды кислородом уравновешивается её изобилием…

Таким образом, дело в конструкции. Литр воды растворяет 35 – 40 кубических сантиметров кислорода. Для дыхания человека нужно 2 – 3 литра кислорода в минуту. Следовательно, сквозь «искусственные жабры» ежеминутно должно проходить около 100 литров воды, 6 тонн в час.

Не мало, но и не так уж много. Найти подходящий насос лёгко, было бы чем приводить его в движение. Вопрос снова упирается в источник энергии – нужна мощная и компактная электростанция…

– Дело будущего, – заметил Д.Д.

– А что вы скажете об опыте в Лейденском университете? – возразил Гена.

– Скажу, что я его просто не знаю.

– А вы, Сергей Петрович?

– К сожалению, не читал, – признался Смолин.

– А что скажет Володя?

– Странный опыт, в котором будущее причудливо сплетено с настоящим. Да, пожалуй, и с прошлым. Университет – один из старейших в Европе. Казалось бы, вековые традиции, рутина… И вдруг такой скачок в необычное.

Голландия. Лейденский университет. На лабораторном столе – сосуд, заполненный водой. В сосуде – мышь. Сидит и, словно ничего особенного не происходит, вертит головой, шевелит хвостом. Под водой…

Мышь самая обычная, никакой пересадки жабр ей не делали. А вот вода действительно не совсем обычна. Через неё пропустили кислород под давлением 8 атмосфер. С повышением давления растворимость газов, как известно, растёт. Воду обогатили, «пересытили» кислородом, как «газированную воду» пересыщают углекислым газом. И ещё – в воду добавили поваренную соль в «физиологической концентрации», соответствующей потребностям организма.

Это всё. Кислород и соль превратили водопроводную воду в среду, пригодную для жизни. В этой воде мышь обитала в течение четырёх часов. А когда в сосуд ввели вещества, связывающие углекислый газ, мышь смогла прожить почти сутки. Гораздо больше, чем позволяет самый совершенный кислородный аппарат…

Учёные были удивлены. Но не тем, что она жила, а тем, что она погибала. Кислорода в воде достаточно, и организм его усваивает – опыт это доказал. В чём же дело?

Существуют различные предположения. Может быть, вода вызывает повреждение нежных лёгочных тканей. Может быть, само дыхание гораздо более плотной, чем воздух, водой истощает организм. Наконец не исключено, что кислород при высоком давлении вредно действует на лёгкие.

Говорить о практическом использовании этого явления пока рано. Однако первые опыты обнадёживают. Кислородная «подкормка» может открыть совершенно новые и неожиданные перспективы…

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – задумчиво процитировал Д.Д.

– Почему же не снилось? – нахохлился Смолин. – Есть, знаете ли, разные идеи. Может, не такие эффектные, но вполне практические. Ну, к примеру… Рыб, как вы, очевидно, догадываетесь, не надо учить дыханию «водой», они отлично умеют. Из этого, однако, не следует, что им всё равно, чем дышать. Рыбы любят воду, богатую кислородом, и избегают мест, где кислорода мало или вода отравлена вредными газами.

Отсюда мысль. Выбрать в море участки и насыщать их кислородом. У рыб хорошая «память», они привыкнут и будут приходить сюда, как коровы приходят на пастбище. Такое «одомашнивание», согласитесь, неизмеримо эффективнее, чем разведение рыбы в искусственных бассейнах.

В природных условиях на даровом питании и с кислородной «подкормкой» рыбы будут отлично расти. И ловить их можно на выбор – почти как из аквариума. Может быть, пройдёт немного лет, и кислородные «плантации» (или «заповедники»? Как бы ты сказал, Володя?) станут главной опорой рыбных хозяйств…

– Да, кстати, – перебил себя Смолин, – вы читали… Впрочем, нет, он пока не опубликован. Рассказ фантастический, научно-фантастический, как любят выражаться нынче. А я прочёл, принёс в Комитет, и у нас заинтересовались. Ну, не рассказом, конечно. Идеей. Помните Багрицкого «Контрабандисты»?

Я помнил.

…Ай, Чёрное море,

Хорошее море!..

– Хорошее море, – с чувством повторил Смолин. – И мало кто знает, что это оно только сверху хорошее. До глубины 125 – 200 метров. А ниже…

Чёрное море гораздо беднее рыбой, чем родственное ему Средиземное. Причина в том, что растительный и животный мир Черноморья сосредоточен в верхнем узком слое воды. Ниже 200 метров (а средняя глубина здесь 1271 метр) простирается мёртвая зона.

Это явление редкое. Обычно моря и океаны заселены на всю глубину. Даже на дне Марианской впадины Пикар видел в иллюминатор батискафа креветок и плоскую рыбу, похожую на камбалу…

Но в Чёрном море обитают бактерии, вырабатывающие сероводород. Сероводород отравляет воду, затрудняет насыщение её кислородом. А рельеф дна таков, что перемешивание воды идёт чрезвычайно медленно.

– Догадываетесь? – Смолин победно оглядел нас. – Основная идея – кстати, вполне реальная – перестройка Чёрного моря. Сероводород вымывают из воды кислородом. Трудности?.. Конечно, велики. Но и эффект колоссальный. Шутка сказать: открыть для жизни целое море!

«ЧЕМОДАНЧИК» И ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ

– Шутка сказать: открыть для жизни целую планету!

Гена лукаво поглядывает на Смолина, ждёт возражений. Но Смолин кивает. Когда-то (лет десять назад) об освоении космоса можно было спорить. Теперь ясно – задача колоссальной важности, и к тому же вполне реальная.

В наши земные представления космическая эпоха ворвалась с быстротой ракеты. Недавно мысль о полёте к Луне или Марсу казалась верхом дерзости. Сейчас звезда Проксима Центавра, удалённая от нас на 40 000 миллиардов километров, считается «объектом» довольно близким и потому не особенно значительным.

Учёных (не говоря уже о фантастах) интересуют более трудные «цели»: звезда Бетельгейзе – 300 световых лет, шаровое звёздное скопление в Геркулесе – 34 тысячи, туманность Андромеды – полтора миллиона световых лет.

Резкая смена масштабов (от земных к космическим) с трудом укладывается в сознании. Сначала представляется, что проблему межзвёздных перелётов можно решить с помощью школьной формулы, которая связывает путь, скорость и время. Чтобы преодолеть такие расстояния, нужно увеличить скорость, и тогда время полёта останется в привычных пределах – неделя, месяц, год…

Отсюда повышенный интерес к конструкции ракетных двигателей.

Казалось, стоит справиться с этой главной проблемой, и всё останется по-прежнему. Путешественник (космический!) захватит с собой чемоданчик со сменой белья и продуктами, попрощается с родными, поднимется на корабль и…

После этого «и» возникают проблемы чрезвычайно большие и чрезвычайно сложные. При самых благоприятных условиях, с учётом «парадокса Эйнштейна» (зависимость времени путешественника от скорости движения) полет к звёздам займёт годы. А поскольку ни гостиниц, ни магазинов в космосе нет, пополнить запасы в пути будет довольно трудно.

Полёт на Луну потребует, вероятно, нескольких дней, тут ещё можно обойтись «чемоданчиком». Полёт на Венеру и Марс продлится несколько месяцев. Взять с собой всё необходимое для такого путешествия уже трудно. А если продолжительность полёта несколько лет?..

В условиях космического корабля человеку нужно ежедневно около 1100 граммов кислорода, 900 граммов пищевых продуктов, не меньше 4 литров воды – для питья и гигиены. Итого 6 килограммов.

Вроде немного. Представим себе, однако, корабль с экипажем 20 человек, отправляющийся на десять лет. «Чемоданчик» со всем необходимым для такого путешествия будет весить больше четырёхсот тонн.

А что это за «чемоданчик»? Продукты и воду можно поместить в трюмы. Но кислород? Баллоны с газом тяжелы и громоздки. Жидкий кислород быстро испаряется. Химические вещества бедны кислородом.

При дыхании человек выделяет углекислый газ и пары воды. Чтобы атмосфера корабля оставалась чистой, их надо удалять. За борт? Но при этом почти неизбежны потери дорогого воздуха. К тому же человек в космосе должен сохранять осторожность. «Засоряя» межпланетное пространство, он рискует занести туда земную жизнь. Это затруднило бы поиски внеземных форм, могло бы привести и к более опасным последствиям – мы не знаем, во что превратится земная жизнь за пределами нашей планеты.

Выход напрашивается. Организовать тут же, на борту корабля, переработку «отходов». Воду и углекислый газ разложить на элементы. Кислород использовать для дыхания, углерод и водород для синтеза органических веществ.

Теоретически таким способом можно получить жиры, белки, углеводы. Однако синтезировать из элементов продукты питания химики не умеют. Эта интересная возможность пока, к сожалению, неосуществима.

Есть другой путь, более простой. Взять с собой перекиси щелочных металлов – натрия и калия. Перекиси будут поглощать продукты дыхания – воду и углекислый газ, выделяя чистый кислород. Однако поглотительная способность перекисей не безгранична, поэтому они пригодны лишь для сравнительно коротких полётов.

Полёты к звёздам требуют иных, принципиально новых решений. И тут мы вспоминаем Землю. Ведь и на Земле люди (а их больше 3 миллиардов) и животные «уничтожают» продукты питания, «портят» кислород и воду. Это продолжается сотни миллионов лет, а Земля по-прежнему богата.

Правда, земной шар велик. И, всё-таки, если бы продукты каждый раз строились из новых, не бывших в употреблении материалов, животные и человек давно уже «съели» бы Землю. Но природа – экономный строитель. Без надобности она ничего не создаёт заново, она перерабатывает.

Грандиозны идущие на Земле процессы разрушения. Миллиарды тонн сложнейших органических веществ превращаются в «прах и пепел» – в элементы. Одновременно идут не менее грандиозные процессы созидания. Природа собирает «осколки» разрушенных «зданий» и строит заново. Создаётся замкнутый, круговой цикл, в котором расходуется только солнечная энергия. Поэтому жизнь на Земле будет существовать до тех пор, пока светит Солнце.

Кто же на Земле ведёт эти колоссальные строительные работы? Растения. От мельчайших, не видимых глазом микроскопических водорослей до исполинских баобабов. Они собирают минеральные вещества, углекислый газ, воду и строят из них белки, жиры, углеводы.

Для полёта к звёздам, полёта длительностью в десятки лет, нужно создать на корабле замкнутый круговорот веществ, сделать так, чтобы корабль стал «Землёй в миниатюре». Интересно, что и эту мысль впервые высказал Циолковский.

Десяток лет назад хлореллу знал узкий круг специалистов. Сейчас эта маленькая, ничем, казалось, не примечательная водоросль стала всемирно-известной.

Выбирая растение, наиболее приспособленное жёстким условиям космического полёта, учёные не случайно остановились на хлорелле. Хлорелла легко переносит космическую «обстановку»: вибрации, излучения, высокие перегрузки, – вырабатывает достаточно кислорода и «биомассу», вполне пригодную для питания. За сутки хлорелла увеличивает свой вес в восемь раз. Все потребности одного человека может удовлетворить хлорелловая плантация объёмом 20 кубических дециметров. В Японии доктор Тануя демонстрировал недавно соусы, мороженое, хлеб и даже жаркое из хлореллы. Их нельзя было отличить от натуральных…

Другой японский учёный Накамура выдвинул оригинальную идею. Он предложил взять на корабль вместе с водорослями… золотых рыбок. Рыбки должны иметь на хвосте «цветные фонарики» – лёгкие надувные баллончики, покрытые светящимся веществом. Питаясь водорослями, они будут их одновременно перемешивать в аквариумах и освещать изнутри, ускоряя тем самым развитие водорослей.

У нас в стране лаборатория, руководимая Н.Н. Сиротиным, провела интересные опыты с пресноводным зоопланктоном и с моллюсками. Оказалось, что полученная «биомасса» обладает хорошими качествами. Существуют проекты «заселения» корабля улитками, рыбами, птицами…

Создание замкнутой системы в ограниченных размерах корабля – проблема исключительно сложная. Необходимо, чтобы между людьми, животными и растениями поддерживалось строгое биологическое равновесие. Если люди будут съедать больше, чем вырастает, количество растений уменьшится, и они не смогут вырабатывать достаточно кислорода. Возникнет угроза гибели.

Если, напротив, растения будут развиваться слишком быстро, они захватят площадь корабля, начнут «теснить» человека.

Вероятно, в первых космических полётах снабжение будет комплексным. Кислород и часть пищевых продуктов дадут растения. Кое-что люди научатся синтезировать. Наконец наиболее сложные по составу и необходимые для жизни продукты придётся взять с Земли.

Полёт к иным мирам – лишь первый этап на пути освоения космоса. Дальше перед человеком встанет ещё более грандиозная задача – создание на других планетах условий, пригодных для жизни.

Конечно, это произойдёт не сразу. Вначале космонавты будут довольствоваться земными благами: дышать её воздухом, пить её воду, питаться её продуктами. Герметический костюм и кислородный аппарат полностью изолируют их от атмосферы чужой планеты. Но человек в скафандре, даже в скафандре «высшей защиты» (пользуясь выражением фантастов), никогда не станет хозяином планеты. Он будет таким же пленником, как водолаз на дне моря. Освоить новую планету по-настоящему он сможет лишь тогда, когда создаст на ней условия, близкие к земным, – замкнутый цикл обмена.

Трудно, конечно, сказать, как это будет сделано. Вот, к примеру, разговор из фантастического рассказа Валентины Журавлёвой «Голубая планета»;

« – Марс? – всё ещё глуховатым голосом переспросил Шатов и кашлянул… – Здесь многое изменилось. Нашли бериллий, титан… Неисчерпаемые запасы. Буквально под ногами. И теперь люди создают на Марсе атмосферу. Красное пятно, которое мы видели на экране локатора, – термоядерный кратер. Таких шесть на Марсе. В них идёт управляемая цепная реакция. И главное – в этих кратерах от колоссальной температуры разлагаются минералы, содержащие кислород, воду, углекислый газ…

– А она уцелеет, эта атмосфера? – спросил я».

Вот именно: уцелеет? Ведь колоссальное количество породы, отдавшей кислород, будет жадно тянуть его из атмосферы. И, если судить по опыту Земли, сохранить кислород можно лишь одним способом – ввести в жизнь планеты растения.

С вмешательством растений связан и оригинальный проект «переделки» Венеры. Существует мнение, что высокая температура её поверхности объясняется так называемым «парниковым эффектом». В атмосфере Венеры много углекислого газа. Этот газ играет роль «ловушки»: пропускает видимые солнечные лучи, а инфракрасное, тепловое излучение планеты задерживает.

Известный американский учёный Саган предложил забросить на Венеру один из видов хлореллы. Быстро размножаясь, хлорелла превратит углекислый газ в кислород. «Парниковый эффект» исчезнет, температура поверхности снизится. Растения сделают планету пригодной для жизни…

Но растениям нужен азот. Над каждым гектаром земной поверхности постоянно висит 80 тысяч тонн азота. Животные и растения (кроме некоторых бактерий) не могут усваивать его из воздуха. Растения берут азот из почвы, и она, естественно, беднеет. Для пополнения её запасов и нужен азот атмосферы.

Во время грозы величина тока молнии достигает 20 тысяч ампер, мощность 10 миллионов ватт. При этих условиях азот воздуха соединяется с кислородом и влагой, образуя азотную кислоту. Попадая в почву, кислота вступает в реакцию с соединениями калия, натрия, кальция. Создаются вещества, пригодные для питания растений. Размах этой работы колоссален – каждый час над Землёй грохочут громы и сверкают молнии двух тысяч гроз.

Кислород и азот войдут в состав искусственной атмосферы. Однако пропорции изменятся. Новый мир будет до предела насыщен кислородом – элементом, от которого зависит не только жизнь человека, но и скорость его движения вперёд.

… Когда я кончил, в кабинете было темно. Смолин встал, потянулся к выключателю.

– Не надо, – попросил Д.Д. – Смотрите, как красиво!

Москва зажигала огни. Они вспыхивали не все сразу, но очень быстро. И от этого казалось, что кто-то невидимый несёт по городу эстафету огня…

Два столетия назад бродил по тёмному Парижу никому не известный юноша Антуан Лоран Лавуазье. Он только что отправил в Академию наук, на конкурс, свой первый проект – проект освещения ночного города – и ждал решения.

На конверте был написан девиз. Словами этого девиза мне и хочется закончить книгу. Они – о Человеке:

«И он путь свой отметит огнями»…

Примечания

1

ЭПРОН – экспедиция подводных работ особого назначения.

2

Узел – скорость судна, равная морской миле (1852 м) в час.

Content

Бахтамов Рафаил Властелин Окси-мира

Рафаил Бахтамов Властелин Окси-мира

Глава 1 НАЧАЛО ПУТИ

СОКРОВИЩА ПОГИБШЕГО КОРАБЛЯ

«ФИГУРЫ НЕ ИМЕЕТ…»

НУЖНО КАК ВОЗДУХ

ПЕРВЫЙ ШРАМ

ЧАША ТЕРПЕНИЯ

Глава 2 «НЕЧЕГО ВОСПИТЫВАТЬ БЕЗДЕЛЬНИКОВ!»

СВЕТ И ТЕНЬ

ОТКРЫТИЕ ПРОФЕССОРА ТЕНАРА

ВСЮДУ И НИГДЕ

ТРИ ДНЯ

ЭКСПЕРИМЕНТ

Глава 3 ОХОТА ЗА КРАСНЫМ «Д»

НАШИ ЗНАКОМЫЕ

СТРАННЫЙ ТИП

«ТАК ПРОДОЛЖАТЬСЯ НЕ МОЖЕТ»

И ГРЯНУЛ БОЙ…

ПО МНЕНИЮ ПИНГВИНА

НА БЛАНКЕ СО ШТАМПОМ

Глава 4 ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

НЕУДАЧА

ПРАВО ДЫШАТЬ

«ГАДКИЙ УТЁНОК»

«ВНИМАНИЕ, СПУСК!»

И ВДРУГ…

Глава 5 АПНОЭ

МИРОВОЙ РЕКОРД

В ОБЫЧНЫХ ЗЕМНЫХ УСЛОВИЯХ…

ТРОЕ НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ

«ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧИТ ВСЁ!»

ИСКАТЕЛИ ЖЕМЧУГА

АКАДЕМИК ИЗ ЛАГАДО

Глава 6 ПЕРВЫЕ В МИРЕ

«ВОЗДУХ, КАКОЙ МЫ ЗАСЛУЖИЛИ…»

АВТОРСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО № 85954

ПОСЛЕДНЯЯ РУБАШКА НАРКОМА

ПОСЛЕ ВЗРЫВА

СПОР ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава 7 В СТРАНЕ УЛЬТРАПОЛЯРНЫХ ТЕМПЕРАТУР

«И В ОГНЕ…»

СФЕРА ЖИЗНИ

«ВРАГ ВНЕШНИЙ» И «ВРАГ ВНУТРЕННИЙ»

АРИФМЕТИКА – НАУКА ТОЧНАЯ

ТРИ ПУТИ ЧЕРЕЗ НЕВОЗМОЖНОЕ

ОПЫТ № 16: «ПАЛЕЦ ГЕНЫ»

ЗАЧЕМ ЕМУ ГАРАНТИИ?

Глава 8 ИСПЫТАНИЕ

СЛОВО СКАЗАНО

В ОДИННАДЦАТЬ С МИНУТАМИ…

САМОЛЁТ ИДЁТ НА ПОСАДКУ

НЕ ЗАБЫВАЯ ОБ ОСТОРОЖНОСТИ

МЫСЛИ, НЕ ПРЕДУСМОТРЕННЫЕ ПРАВИЛАМИ

Глава 9 ЭПИЛОГ, ОБРАЩЁННЫЙ В БУДУЩЕЕ

«ВЛАСТЕЛИН И РАБ СВОЕГО РАБА»

РЫВОК

«ЕСТЬ МНОГОЕ НА СВЕТЕ, ДРУГ ГОРАЦИО…»

«ЧЕМОДАНЧИК» И ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ

Примечания