Сергей Зверев

Триумф воли

Глава 1

Из-за густой пелены мелкого, но довольно плотного дождя трудно было различить, что происходит на расстоянии всего в каких-нибудь пятнадцать-двадцать метров. Отчетливо были слышны только отрывистые военные команды да размеренный шум моторов «Майлервагенов», но рассмотреть, что же происходит вокруг, не было никакой возможности.

Впрочем, небольшой группе людей, которые обосновались в уютном домике прямо посреди окриков, железного лязга и рокота двигателей, ничего не надо было рассматривать. Они, несколько высокопоставленных офицеров в форме СС и трое человек в гражданском платье, прекрасно знали, что за толстыми стенами их наблюдательного пункта из глубоких, тщательно укрытых бетонированных шахт, под неусыпным наблюдением вышколенных специалистов, «Майлервагены» извлекают, подвозят и устанавливают на «столы» невиданное доселе, страшное и сокрушительное оружие – ракеты «Фау-2».

Этот предрождественский вечер 43-го года выдался холодным и дождливым не только здесь, на севере Франции в предместьях Па-де-Кале. Непроглядная пелена холода, разочарования и уныния уже давно опустилась над всей Германией.

Даже Берлин, город, который должен был стать оплотом, силой и гордостью Тысячелетнего рейха, стал похож на разоренный муравейник, по которому бесцельно снуют тысячи бездомных людей. Со скелетов разрушенных домов лоскутьями свисает разорванная во многих местах маскировочная сеть, которую натянули над Шарлоттенбургским шоссе, чтобы сбить с толку английских летчиков. Британские ВВС стали безраздельными хозяевами берлинского неба и, пользуясь этим, планомерно разрушают столичные кварталы, мстя за варварские бомбардировки Лондона.

Крысы безбоязненно шныряют среди бела дня вокруг разрушенных канализационных люков и прямо по улицам, на каждом углу служащие Армии спасения раздают миски с бесплатным супом тысячам и тысячам берлинцев, оставшимся без крова. Многие из них обустраиваются жить прямо в бомбоубежищах, почти не выходя на улицу. Нет больше трубочистов, несмотря на страшный холод нет угля и нет разносчиков угольных брикетов, нет стекол, нет стекольщиков, нет продавцов сосисок. Даже в элегантных кварталах Тиргартена уже больше не видно аккуратно одетых нянечек, которые раньше всегда прогуливались с колясками среди статуй «победителей». Теперь эти статуи разбиты, и их осколки валяются среди закопченного снега, посыпанного сажей и кирпичной пылью…

– Хайль Гитлер! – генералы СС и люди в штатском почтительно встают, выбросив руку чуть вверх. В наблюдательный пункт, расположенный неподалеку от темных вод пролива Ла-Манш, вошел Вернер фон Браун – «крестный отец» и руководитель проекта, создатель чудо-оружия, любимец самого Адольфа Гитлера. Он снял и повесил мокрый плащ, жестом пригласил присутствующих сесть, сам уселся в высокое кожаное кресло, внимательно осмотрел всех присутствующих и, выдержав небольшую паузу, начал свою речь:

– Господа, всего через несколько минут все мы станем свидетелями исторического события, – он с глубокомысленным видом воздел к небу перст. – Первого залпа по Лондону нашим новым «Vergeltungswaffe» – оружием возмездия. Завтра или, может быть, послезавтра вы будете докладывать об этих стартах фюреру, и я хочу, чтобы ничего не ускользнуло от вашего внимания, ибо от вашего мнения и ваших слов будет зависеть будущее Германии – ни больше ни меньше. Руководствуясь именно вашими докладами, фюрер будет принимать решение о том, развернуть ли работу и производство ракет «Фау-2» в полном объеме или закрыть этот проект и передать финансирование на разработку других видов оружия. Абсолютно точно знаю, что за этот финансовый кусок бьются несколько ведомств, в том числе и министерство Германа Геринга. Я не хочу навязывать вам свое мнение и расписывать достоинства моего детища. Сейчас, когда Германия переживает, пожалуй, самый тяжелый период в войне с большевиками, когда английские головорезы вот-вот высадятся в Нормандии, ошибка может грозить катастрофой. Поэтому ваше суждение должно быть абсолютно независимым. Не так ли? – конструктор снова оглядел присутствующих, и те, соглашаясь, закивали. Вернер фон Браун взглянул на часы и неспешно продолжал:

– До запуска осталось ровно восемь минут. В пределах этого времени я готов ответить на ваши вопросы. Даже самые некорректные. Итак, я слушаю.

– Ну, что ж, если вы так настаиваете, то… Герр конструктор, – тут же начал один из присутствующих, с погонами и петлицами, соответствующими званию группенфюрера СС, – всем нам известно, что английские средства ПВО научились ловко бороться с еще одним вашим дорогостоящим детищем – самолетами-снарядами «Фау-1». Еще на подлете британцы засекают их радарами, поднимают в воздух истребители, и едва ли пятая часть из них долетает до цели…

– А кроме всего, еще аэростаты заграждения, зенитные орудия! – фон Браун был весел.

– Вот именно, – согласился с ним высокопоставленный эсэсовец. – Каждая такая ваша ракета стоит не один десяток тысяч дойчмарок. Получается не совсем хорошая математика. Грубо говоря, из миллиона дойчмарок до британской столицы долетают едва ли сто тысяч, – группенфюрер поерзал в кресле и продолжал: – Возникает правомерный вопрос эффективности таких затрат. Скажите, герр конструктор, какой мощности заряд несет ваша ракета?

– Около тысячи тонн, – все так же беззаботно ответил конструктор.

– Это всего лишь две пятисоткилограммовые авиационные бомбы, – уточнил его визави.

– Именно так.

– В таком случае, не проще ли атаковать Лондон с помощью сотни-другой обычных фронтовых бомбардировщиков? Ведь, как я понимаю, Геринг требует средства на создание именно таких, маневренных и мобильных машин, способных нести около трех тонн бомбовой нагрузки?

Фон Браун ожидал этого вопроса, поэтому саркастически улыбнулся и начал терпеливо, как непонятливым ученикам, объяснять суть своего изобретения:

– Видите ли, поскольку вся война в Британии легла не на наши победоносные сухопутные силы, а на «соколов Геринга», то есть авиацию, англичане, начиная с сорокового года, только и думали о том, как защитить свою столицу и создать надежный воздушный щит, – спокойно начал конструктор свой ответ. – И, надо сказать, изрядно поднаторели в этом вопросе. Как вы думаете, – обратился к присутствующим барон, – почему германские ВВС практически перестали совершать на британскую столицу воздушные налеты?

– Ну-у-у… – неуверенно протянул кто-то, но Вернер фон Браун, экономя время, не стал дожидаться ответа и продолжал:

– Правильно. Потому, что из десятка фронтовых бомбардировщиков до цели долетают два, максимум – три. Все те же радары, истребители, зенитные орудия, аэростаты заграждения, – фон Браун сделал поклон в сторону эсэсовца. – Самолеты уничтожают, вместе с их пятисот– и тысячекилограммовым грузом. В этом смысле бомбардировщики ничем принципиально не отличаются от «Фау-1». Ни ценой, ни потерями. Разве что мои ракеты – беспилотные, а в каждом воздушном судне сидят вышколенные немецкие летчики, которые десятками гибнут в водах Ла-Манша.

«Фау-2», господа, – принципиально новое оружие. Это – баллистическая ракета. Что это значит? Только одно – что скорость и высота полета исключают даже мысль о каком-либо обнаружении, предупреждении, перехвате и даже об объявлении воздушной тревоги. И потом, стоимость семи сбитых бомбардировщиков гораздо больше, чем затраты на одну «Фау-2», – улыбнулся конструктор, – я уж не говорю о потерях наших летчиков.

– И каков же у нее потолок высоты и скорости? – не унимался генерал.

– Высота полета порядка 90–95 километров, а скорость – около пяти с половиной тысяч километров в час, – невозмутимо ответил фон Браун, снова глянув на часы.

Генерал только-только начал что-то усиленно высчитывать в уме, как в разговор вмешался штатский:

– Выше скорости звука? – удивленно спросил он.

– Совершенно верно, коллега, – ласково улыбнулся ему конструктор.

– А какова дальность полета?

– Около 250–300 километров, – сыпал цифрами барон фон Браун.

– А вес ракеты?

– Около тринадцати тонн.

– Господин барон, вы, наверное, ошибаетесь! Видите ли, этого просто не может быть! – растерянно пробормотал господин в штатском, импульсивно протирая линзы очков. – Этого не может быть! В принципе, конечно, теоретически – да, но практически…

Дверь убежища бесшумно отворилась, и на пороге наблюдательного пункта, который сейчас одновременно служил фон Брауну рабочим кабинетом и гостиничным номером, выросла фигура военного, плотно укутанного в черный непромокаемый плащ.

– Все радиомаяки на том берегу Ла-Манша установлены? – коротко поинтересовался у него фон Браун.

– Так точно. Установлены и активированы, герр конструктор, – кивнул офицер.

Барон удовлетворенно хмыкнул, довольно и нетерпеливо потер ладони, снова взглянул на часы и жестом приказал офицеру продолжать работу.

– Господа! У нас есть еще две минуты! Я готов отвечать на вопросы! – великий конструктор был явно в хорошем расположении духа. Но вопросов больше не последовало, и, чтобы ожидание старта не проходило в гнетущей могильной тишине, фон Браун позволил себе несколько слов.

– Я не случайно выбрал именно вечер и именно такую дождливую погоду, – сказал он. – В такую погоду невозможно поднять в воздух истребители. В такую погоду ни одно средство ПВО попросту не разглядит цель. «Фау-2» не сможет запеленговать ни один радар. Как уже сказал коллега, – Вернер фон Браун кивнул в сторону господина в штатском, – мою ракету невозможно услышать. И в такую погоду – невозможно увидеть. Это то, что должно стать настоящим «Vergeltungswaffe».

– А что вы, простите, если это не секрет, говорили о радиомаяках? – робко поинтересовался один из штатских.

– Как вы знаете, предыдущие ракеты «Фау-1» бомбардировали Лондон вслепую, – нетерпеливо начал пояснения Вернер фон Браун. – Высчитывалась траектория, и осуществлялся запуск. Ракеты летели по принципу, что по такой огромной цели, как Лондон, промахнуться практически невозможно. Они долетали и падали в самые разнообразные и случайные места. Как и куда получится. Для ракет «Фау-2» разработан новый принцип. В головной части у них располагается радиорадар. Наши люди на том берегу Ла-Манша устанавливают радиомаяки в нужных местах, скажем, неподалеку от завода, фабрики или казарм, и активируют их. После старта ракета принимает сигнал и словно по световому лучику идет точно туда, откуда идет сигнал. Одним словом, мы теперь можем лупить не слепо, а выбирая только нужные и конкретные цели. Наша малютка «Фау-2» стала зрячей.

Наступила тишина. Каждый из присутствующих пытался представить момент, когда это страшное оружие приблизится к цели. В полном молчании слышалось только непрекращающееся бормотание:

– Этого никак не может быть…

– Время! – вдруг резко и чуточку нервно выкрикнул ученый и первым подошел к смотровому окну. За ним последовали другие.

– Коллега, – подозвал фон Браун бормочущего человека в штатском, – пожалуйте поближе. Я сейчас постараюсь развеять все ваши сомнения.

Все уставились в окно, пытаясь разглядеть за стеной дождя хоть что-то, но ничего видно не было, кроме усеянного мелкими дождинками мокрого бронированного стекла.

Но уже спустя всего мгновение вдруг раздался оглушительный грохот, и в темноте ночи один за другим стали распускаться огненные цветы. Один, второй, третий… Они разгорались все ярче и ярче, раскаляясь добела. И когда глазам стало невыносимо больно смотреть, цветы начали отрываться от земли. Это было фантастическое зрелище! Воистину, Вернер фон Браун любил и умел преподносить себя эффектно! Двенадцать ракет сперва медленно, а затем все быстрее и быстрее одна за другой стали подниматься в небо, удаляясь и превращаясь в маленькие звездочки на фоне совершенно черного неба.

– А куда они полетели? – спросил группенфюрер, задрав голову и открыв рот.

– Курс – на Лондон! – победно ответил фон Браун. Он уже оставил живописную группу у смотрового окна и теперь на правах хозяина достал из шкафчика шампанское и бокалы. – Ракета самонаводящаяся, работает по радиомаяку. Для точного попадания нужно только активировать на цели маячок. Что и было сделано.

– И кто это делает? – присутствующие уже потеряли из виду ракеты и теперь возбужденно толпились вокруг хозяина, разливающего по бокалам шампанское.

– Агенты, господа, опытные агенты. И смею вас заверить, – добавил ученый, – что все мои двенадцать крошек достигнут цели.

– И какова же цель?

– Пока что самая безобидная, – конструктор безразлично пожал плечами. – Нам некогда проникать на территорию военных баз. Да и цель сегодняшнего запуска не столько военная, сколько политическая. Устрашение. Через несколько минут с лица земли исчезнут несколько крупных домов британской столицы вместе с их жильцами. Ну, господа, с наступающим Рождеством!

– С Рождеством! С Рождеством! Хайль Гитлер! – руки потянулись, и хрустальные бокалы зазвенели хрустальными боками, наполняя бетонированный бункер радостным серебряным звоном.

Глава 2

– С Рождеством! С Рождеством, друзья! – пивные бокалы глухо стучали боками, выплескивая пену. В одном из предместий Лондона – Челси – в это вечернее время двери пабов почти не закрывались, и такие дружеские посиделки «кокни» – лондонских пролетариев – были обычным явлением. Почти ежедневно они после смены, если не было воздушной тревоги, прежде чем вернуться домой, зачастую собирались за кружкой-другой пива посудачить, обменяться новостями, потолковать о семьях, продовольствии, большевиках, войне вообще и политике в частности. Кто-то осуждал Черчилля за то, что он медлит с высадкой британских полков в Нормандии, другие же, наоборот, всячески одобряли его, ругая за то, что, верный союзническим обязательствам и под нажимом Москвы и Вашингтона, он вообще дал согласие на такую провокационную авантюру, как открытие второго фронта во Франции. Мало полегло английских парней в Африке, при бомбардировках и на море, так еще надо лезть прямо в пасть дьявола! Вот и сейчас, залпом отпив по половине бокала, «кокни» вернулись к прерванной беседе.

– «Битву за Англию» боши уже проиграли, – уверенно произнес верзила, отирая плотную белую пену с рыжих усов. – Мой зять служит в авиаполку бомбардировщиков, и вчера был в увольнении. Так вот он рассказывал, что на пути к Берлину можно быть сбитым только зенитками. И то случайно. У фашистов не осталось истребителей, чтобы перехватывать наши бомбардировщики. Да и многие позиции зенитных орудий мы размолотили. Так что путь к Берлину сейчас напоминает легкую и безопасную прогулку.

– Да-а-а, наши летчики изрядно потрепали «непобедимых соколов Геринга», – поддержал его товарищ.

– А еще, – продолжал верзила, завладев на некоторое время вниманием работяг, – зять рассказывал, что у нас теперь появились новые радары. Они засекают самолеты бошей еще тогда, когда они только-только поднимаются со своих аэродромов. Так что у наших военных есть минут сорок, чтобы хорошенько подготовиться и встретить немцев как положено, по всем правилам английского гостеприимства!

Рабочие дружно захохотали, оценив шутку, и один из них добавил:

– А у нас есть сорок минут, чтобы спокойно допить свое пиво и в случае чего – неторопливо спуститься в бомбоубежище! За нашу авиацию!

Тост был единодушно принят, и по всей пивной снова дружно застучали кружки:

– За британскую авиацию!

Рабочие заказали еще по бокалу, и неспешная беседа продолжалась.

– А помните, как лорд «Гау-Гау» еще в 39-м предлагал сдаться немцам? – Слушатели закивали. – Я бы за такие речи вышвыривал из правительства, а эта свинья до сих пор протирает штаны в палате лордов.

– Лорд лорду глаз не выклюет, – снова отреагировал перефразированной шуткой верзила, и рабочие дружно поддержали его новым взрывом смеха.

– Слава богу, сейчас не 39-й и не 40-й годы. И слава богу, что в войну ввязались русские. Тяжело бы нам было одним противостоять Германии и всей Европе.

– Вот и рождественский тост! – подытожил верзила, и все снова потянулись к бокалам. В дальнем углу кто-то уже затянул шуточную песню про нацистов:

У нас это не пройдет, не пройдет и не проедет,

У нас это не пройдет, не пройдет никак…

За столиками подхватили мелодию, и скоро весь квартал слушал нестройное пение подвыпивших «кокни».

– Вот что, приятель, – заговорщицки наклонился к уху товарища верзила. – Пойдем-ка посидим в другом месте. Да не за этим дрянным пойлом, а возьмем бутылочку джина. Отметим наступающее Рождество как положено.

Не прекращая пения, приятель кивнул, и спустя пять минут, расплатившись с трактирщиком, работяги выбрались из душной и прокуренной пивной на свежий воздух. Наступило время вечернего моциона, и на улицы высыпало множество народа: мамы с колясками, влюбленные парочки, толпы военных, догуливающих свои увольнительные, офицеры с подругами и без, школьники, спешащие со службы клерки и рабочие. Среди гуляющих царило веселое предпраздничное настроение, многие несли загодя купленные нехитрые рождественские подарки.

Остановив разносчика газет, верзила купил свежий номер и в темноте стал осматривать вывески на ближайших зданиях в поисках магазина.

– Вот! – верзила наконец поднял руку и ткнул указательным пальцем в длинную пятиэтажку, расположившуюся метрах в ста на противоположной стороне улицы. – Это то, что нам нужно. Пошли.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как громадина того самого здания, куда направились работяги, прямо на их глазах стала разваливаться и со страшным грохотом стекать вниз, словно кусок расплавленного олова. Спустя несколько секунд до слуха «кокни» дошел грохот разрыва, очень похожий на хлопок полутонной авиабомбы. Однако ведь воздушной тревоги никто не объявлял…

Люди инстинктивно испуганно бросились в разные стороны, многие падали, наталкиваясь друг на друга, сбивая коляски и детей. Некоторые больше не поднимались. Мимо застывших на месте приятелей прошел молодой мужчина, неся в руках внутренности из распоротого осколками стекла живота. На морозе от них валил пар. Пройдя десяток метров, мужчина рухнул в снег. Кирпичная пыль на некоторое время скрыла происходящее.

– Что это было? – не отрывая глаз от развалин только что стоявшей громадины, спросил товарищ верзилы.

– Черт его знает…

Глава 3

Этого совещания в столичном бункере Гитлера рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, шеф люфтваффе Герман Геринг, Вернер фон Браун и несколько высокопоставленных нацистов, которые присутствовали под Па-де-Кале на первом запуске ракет «Фау-2», ожидали давно.

Работы над созданием подобного оружия вполне открыто велись еще до начала войны. Согласно Версальскому договору, Германии были запрещены разработки и производство новых видов авиационной, артиллерийской и других видов военной техники, классифицируемой как наступательное оружие. Франция, Англия и Америка тогда фактически разоружили Германию и поставили ее на колени. Однако составители этого договора в то время даже не могли предположить возможность использования ракет как средства нападения. В перечень запретов на создание наступательного оружия ракетное оружие не входило. Вот тогда-то на горизонте и появился Вернер фон Браун со своим детищем – ракетой «Фау».

Долгие десять лет барон фон Браун добросовестно тратил миллионы и миллионы дойчмарок законопослушных немецких налогоплательщиков, создав в Пенемюнде целый город из заводских цехов, исследовательских лабораторий, испытательных стендов, поставив кустарные исследования и изыскания на широкую промышленную основу. Долгие десять лет лучшие специалисты Германии разрабатывали новые сверхмощные двигатели, принципиально новое топливо, сверхлегкие и прочные сплавы, проводя сотни удачных, а чаще неудачных опытов и запусков, дорабатывая и совершенствуя будущее оружие возмездия вермахта.

И вот сейчас на столе перед фюрером лежали фотографии из английских и американских газет о разрушениях в Лондоне, Ковентри и Брайтоне – своеобразный отчет о силе нового немецкого оружия.

Присутствующие хранили почтительное молчание, пока фюрер, довольно улыбаясь, с помощью лупы рассматривал развалины строений и изувеченные тела англичан. Рядом с Гитлером в толстой кожаной папке для сравнения лежали фотографии этих же зданий, сделанные до того, как в них попали ракеты «Фау-2». Наконец, налюбовавшись, Гитлер отложил лупу, откинулся в своем кресле и, довольно потирая ладони, ласково обратился к Вернеру фон Брауну:

– Поздравляю вас, герр конструктор! Это, – фюрер кивнул на фотографии, – великолепно! Это даже лучше того, что я ожидал! Вы гениальнее, чем я думал!

Он вскочил и в нервном возбуждении стал вышагивать по кабинету:

– Еще несколько таких налетов, и мы сломим дух этих надменных британцев. Они думают, что неуязвимы? Ха-ха! Для Германии нет ничего невозможного. Нужно довести количество запусков до ста… Нет! До тысячи в день! Мы разнесем все их заводы, все военные и стратегические объекты вдоль всего побережья! Если ваши ракеты, господин барон, действительно пролетают триста километров, мы сотрем в порошок половину Англии, и она рухнет, как колосс на глиняных ногах! Герр конструктор, что вам для этого нужно? Я имею в виду для увеличения производства ваших чудо-ракет?

Фон Браун немедленно достал из кожаного саквояжа папку и открыл страницу с закладкой. К подобному вопросу он был готов.

– Мой фюрер, – спокойно начал он. – Крупносерийное производство потребует совершенно других масштабов и поточную технологию, которую невозможно осуществить на нашей базе в Пенемюнде. В связи с этим мною разработан план строительства завода в Тюрингии близ Нордхаузена. По моим расчетам, он сможет производить до ста ракет «Фау-2» в сутки.

– Этого мало! – перебил его Гитлер. – Нам нужны десять таких заводов! И как можно быстрее! Мы заставим англичан выйти из войны! И не просто выйти, а умолять нас о мире!

– Мой фюрер, – вступил в разговор Гиммлер, – однако главную угрозу на данном этапе войны для нас представляют не англичане, а русские…

– Я это знаю, – резко обернулся к шефу СС Гитлер. – Но вы не учитываете одного и самого главного: когда такие враги деятельно сотрудничают, их силы, а следовательно, опасность для нас возрастает стократно. Стократно! Надеюсь, вам известно, что каждый третий двигатель на советских танках сделан из алюминия, поставляемого по их ленд-лизу? Каждый четвертый самолет у Советов – американского или английского производства! Морские конвои, – Гитлер шагнул к Герингу и испытующе посмотрел на него, – с некоторых пор беспрепятственно достигают русских берегов. Ваша авиация так и не смогла ликвидировать этот единственный путь поставок.

– Я сделал все, что мог, – немного сконфузился шеф люфтваффе и тут же переложил ответственность на чужие плечи. – Конвоями должен был заниматься гросс-адмирал Денниц.

– Его «карманные линкоры» оказались не столь неуязвимыми, как он предполагал, – угрюмо хмыкнул фюрер.

– Корень зла в борьбе с конвоями в том, что главная военно-морская база Советов – Мурманск – еще не захвачена, и Мурманский порт нам так и не удалось уничтожить, – подвел безрадостный итог препирательствам Гиммлер. – Русские стерегут его как зеницу ока. Подводные лодки Денница не в силах потопить каждый транспорт союзников…

Фюрер посмотрел на него пристально и много дольше, чем следовало. Шеф СС невольно поежился под этим холодным взглядом, а Гитлер неожиданно быстро подошел к столу, снова уселся в кресло, взял лупу и более тщательно принялся рассматривать фотографии. Затем поднял голову и спросил у фон Брауна:

– Мурманск досягаем для «Фау-2» с территории, скажем, северо-восточной Норвегии?

– На пределе возможностей, мой фюрер, – Вернер мысленно прикинул расстояние, мгновенно поняв, о чем думает Гитлер. – К тому же понадобится провести довольно большие подготовительные работы: склады, топливозаправщики, столы для запуска… нужно создать всю инфраструктуру. И к тому же – в обстановке полной секретности. Если русские что-то пронюхают, их бомбардировщики окажутся в скандинавском небе гораздо раньше, чем взлетят мои ракеты.

– Сколько для этих целей может понадобиться «Фау-2»?

– Думаю, три-четыре десятка «Фау», и мурманский порт перестанет существовать. Такое количество ракет мы сможем произвести и в цехах Пенемюнде. Правда, необходимо придумать, как увеличить радиус поражения, но, думаю, с этой задачей мои инженеры справятся.

– Отлично! – Гитлер снова вскочил из-за стола. – Даю вам три месяца. Нет, два. В средствах и рабочих руках вас не ограничиваю. Используйте для строительства пленных. В этом вопросе рейхсфюрер Гиммлер окажет вам всяческое содействие. Что касается Министерства вооружения и боеприпасов – я лично и незамедлительно дам соответствующие указания Шпееру. К марту 1944 года все должно быть готово. В 44-м у русских не должно быть нового сезона навигации!

– Мой фюрер, – обеспокоенно начал Гиммлер. – Если бы вся сложность заключалась в пленных, я не стал бы ничего говорить. Но все дело в том, что мы не можем начинать такую широкомасштабную операцию под самым носом у русских. Они сразу все поймут, и все раскроется. Несколько бомбовых ударов, и вся работа пойдет насмарку!

– Значит, надо скрыть от большевиков подготовку удара, завуалировать строительство. У вас есть человек, способный придумать и предложить план прикрытия, соответственно, взяв на себя и контроль за его исполнением?

– Так точно!

– Господа! – подытожил глава нацистов результаты совещания. – У вас на разработку плана есть неделя. Пошлите специалистов в Норвегию, определите круг задач. От вашего взаимодействия зависит судьба Германии! После уничтожения Мурманска я проведу неожиданный удар по Кольскому полуострову силами танковой дивизии СС «Викинг» и полностью очищу его от большевиков. А оттуда и до проклятого Ленинграда рукой подать. Мы раздавим и уничтожим его еще до лета. Это будет настоящий триумф воли Третьего рейха! Герр конструктор, – обратился фюрер к Вернеру фон Брауну, – я бы попросил вас нанести ракетный удар не только по порту, но и по городу, показать русским то, о чем пока знают только лондонцы! Соратники! Сегодня я лишний раз убедился, что война еще только-только начинается! И это будет война высоких научных открытий. Это будет наша война и наша победа!

– Хайль Гитлер! – вскочили в едином порыве присутствующие, вытянув правую руку в нацистском приветствии.

Глава 4

В характере Генриха Гиммлера была одна выдающаяся черта: он всегда держал слово, даже если это требовало колоссального напряжения всех сил его и подчиненного ему ведомства – СС. Случалось и так, что он даже «спасал» евреев, вербуя из них лучших своих агентов. Он давал им гарантии жизни – они работали на него. И слово свое держал, несмотря на недовольство фюрера, Геринга (который стремился по своему усмотрению решать, кто еврей, а кто нет) и прямые нападки абвера – ведомства Канариса.

Но сейчас задача, поставленная два дня назад на совещании у фюрера, казалась невыполнимой. В самом деле – как незаметно пригнать десятки тысяч рабочих рук, многочисленную строительную технику, возвести бараки и заграждения для военнопленных, построить жилье для специалистов, поселить ученых и обслуживающий персонал? И все это нужно сделать так, чтобы у русских и их союзников не возникло даже предположения о готовящемся ударе по Мурманску.

Здесь не фронт, где идут ежедневные передислокации частей и за перемещениями действующих войск, если только это не крупномасштабные переброски целых армий, трудно уследить. А как спрятать такую ораву людей на пустынных берегах северной Норвегии?

К тому же, будучи шефом СС, Гиммлер был прекрасно осведомлен об истинном отношении норвежцев к оккупации своей страны. Это только ведомство Геббельса представляло все в розовом свете. На самом деле ряды Сопротивления в Норвегии насчитывали несколько десятков тысяч человек. И для большой, но малозаселенной страны эта цифра была очень и очень внушительной. О том, что «нордические» норвежцы не просто саботируют работу предприятий и военных заводов, а ведут открытую партизанскую войну, – Гитлер не знал. Не хотели его расстраивать. А сколько норвежцев хоть и не боролись с оружием в руках, но сочувствовали и помогали партизанам? Поэтому сокрытие плана подготовки от скандинавов, где каждый второй житель состоял в Сопротивлении или сочувствовал ему и ненавидел нацистов, – такая задача казалась Гиммлеру практически невыполнимой.

Обо всем этом и размышлял Генрих Гиммлер, наблюдая за факельным шествием своих подчиненных в замке Вебельсбург. Рядом с ним на удобном балконе расположились еще двое из двенадцати членов внутреннего «Малого круга» – совета «Черного ордена СС» – начальник Главного управления имперской безопасности Рейнгард Гейдрих и начальник IV управления РСХА, ведающего вопросами контрразведки, Вальтер Шелленберг. Гиммлер накануне поделился с ними своими опасениями, попросил помочь, но ни тот, ни другой ничего дельного предложить так и не смогли. Да и зачем им было проявлять инициативу и впутываться в столь щекотливое дело? Разработать план поручили шефу СС, вот пусть он один и несет за него ответственность.

Факельное шествие заканчивалось, когда мрачного Гиммлера мягко взял за локоть Шелленберг и молча кивнул на человека, замыкающего процессию. Рассмотреть, кто скрывался под черным капюшоном, было невозможно, и Шелленберг пояснил:

– Побеседуйте со штандартенфюрером Меером. Думаю, это тот человек, который сможет вам помочь.

Гиммлер поблагодарил соратника по партии кивком и обернулся к своему адъютанту:

– В малом зале совета. Через десять минут.

Тот щелкнул каблуками, вытянул вперед руку и молча удалился.

– Господа, я вынужден ненадолго вас покинуть, – обратился Гиммлер к Гейдриху и Шелленбергу, поднимаясь со своего места. – Присоединюсь через полчаса. Нам сегодня предстоит обсудить целый ряд внутрипартийных вопросов.

Через несколько минут он спустился в святая святых «Черного ордена СС» – малый зал совета. Собственно, сам зал не отличался ничем примечательным. Готические окна, потолки и украшения. Единственное, что могло привлечь внимание, – это огромный тридцатипятиметровый стол в центре зала, вокруг которого громоздились двенадцать дубовых стульев – ровно по числу рыцарей, членов совета. На каждом стуле имелась именная табличка с фамилией того или иного обергруппенфюрера или бригаденфюрера СС. Были здесь таблички и с именами Гиммлера, Шелленберга, Гейдриха, Шарфе, Вольфа и других высокопоставленных партийных и армейских чинов. В этом зале, в сердце эсэсовской военно-духовной организации, проходили все закрытые совещания, которые во многом определяли военный и политический курс нацистской Германии. Здесь, а не в бункере Гитлера, принимались решения о назначении командующих армиями и соединениями, здесь выносился смертный приговор тому или иному политическому деятелю, здесь проходил суд и над провинившимися членами организации СС. Свой, особый суд.

Гиммлер не зря решил провести встречу со штандартенфюрером Меером именно здесь. Приглашение в святая святых должно было лишний раз подчеркнуть, что Гиммлер намерен вести с ним доверительный и очень важный разговор.

Наконец дверь распахнулась, и в зал вошел Курт Меер. Завидев шефа СС, он остановился и почтительно выбросил вперед руку:

– Хайль Гитлер!

Гиммлер приветливо взмахнул в ответ, дружески взял эсэсовца под локоть и увлек штандартенфюрера в дальний конец комнаты. Садиться на стул с именной табличкой даже в отсутствие хозяина считалось серьезным проступком. В дальнем же конце комнаты были оборудованы удобные места для подобных бесед.

Усадив Меера на мягкий диван, Гиммлер уселся напротив и неторопливо заговорил:

– Мне рекомендовали вас как опытного специалиста по вопросам планирования и осуществления секретных операций. Буду краток и начну с главного. Два дня назад на совещании у фюрера мне была поставлена задача – уничтожить порт Мурманска.

Штандартенфюрер удивленно приподнял бровь, но ничего не сказал. Гиммлер выдержал короткую паузу и продолжил:

– Как вы понимаете, я не командующий, и в моем распоряжении нет танковых армий и артиллерии. Я также не могу организовать и массированного воздушного удара по этому порту. Но я могу кое-что другое, – он снова сделал паузу, но Меер по-прежнему молчал и слушал, не задавая никаких вопросов и не опережая события. – Речь идет об «оружии возмездия» – ракетах «Фау-2», – закончил свою мысль шеф СС.

Гиммлер снова немного помолчал и наконец разрешил:

– Можете задавать вопросы.

– Если я правильно понял, – начал Курт Меер, – речь идет об обстреле этого морского порта с территории Норвегии?

– Да, – кивнул шеф СС. – Ближе, к сожалению, ничего нет. Но дело не в том, что на подлете ракеты собьют. «Фау-2» невозможно засечь радарами или сбить с помощью истребительной авиации или других средств ПВО. Это исключено. Ракеты достигнут цели и уничтожат порт. Если только сумеют взлететь.

– Простите, – Меер задумался, – но в таком случае я не вижу, что им может помешать.

– Русские бомбардировщики. Или корабельные орудия союзников. Мы не можем просто привезти несколько ракет и запустить их с любого места. Для старта «Фау-2» потребуется создать целый комплекс.

– Понимаю, – кивнул штандартенфюрер.

– Существует огромная вероятность того, – продолжал Гиммлер, – что такая активность не останется не замеченной русскими. И как только они догадаются, что строится и для чего, ничто им не помешает разбомбить готовую площадку вместе с ракетами или расстрелять ее из корабельных орудий. На то, чтобы подготовить план, способный усыпить бдительность русских, фюрер дал неделю. За два дня я сам так ничего и не смог придумать, поэтому обращаюсь к вам – вы способны разработать подобную операцию и проконтролировать ход ее осуществления? В средствах и рабочих руках, по распоряжению фюрера, ограничений не будет.

– Я готов предоставить вам подробный план через два дня! – штандартенфюрер встал, по-военному приложив руку к фуражке.

– О-о-о-о! – теперь вверх поползли брови Гиммлера. – Очевидно, я в вас не ошибся! Смею предположить, что вы прекрасно справитесь с этим заданием!

– Но мне необходима полная информация.

– К сожалению, – шеф СС вздохнул слегка разочарованно, – даже я не владею всей информацией. Абсолютный режим секретности. К тому же основные функции в подготовке вверены гросс-адмиралу Генриху Денницу. Он, так сказать, исполнитель. Однако я распоряжусь, чтобы вам сегодня же передали все доступные нам материалы. Требуйте все, что вам надо: карты побережья, фотографии, схемы стартовых установок. Предоставлю все, что в моих силах. По всем вопросам обращайтесь ко мне лично или решайте их через моего адъютанта. Я также переговорю с создателем ракет бароном фон Брауном и попрошу его со своей стороны предоставить вам нужную информацию. Но, как вы понимаете, здесь тоже не все так просто.

– Яволь! – штандартенфюрер высоко поднял руку с вытянутой ладонью.

Глава 5

– Я неоднократно просил не мешать мне, когда я работаю! Меня отвлекает все! И ваше присутствие, и шорох ваших идиотских меховых тапочек! Кто из вас решил, что это будет бесшумно?! Они просто грохочут по коврам! Запомните: когда я работаю, вам лучше забиться в дальний угол дома и не дышать! Пошли вон!

Отчитав слуг, министр-президент Норвегии Видкун Квислинг со злобным видом плюхнулся на роскошный диван. Он был раздражен. В последние месяцы министр-президент редко был в хорошем настроении. Казалось бы, у него есть все для беззаботной жизни: роскошный особняк с двенадцатью вышколенными молчаливыми слугами, пост министра-президента Норвегии и, значит, власть, собственная верная и многочисленная партия, главой которой он был. Казалось, целая страна лежала у его ног! В свое время он мечтал о великой, независимой и процветающей Норвегии. Он жаждал действий. Он создал правительство, в которое сумел собрать лучших сынов нации. Уже одно то, что пост министра культуры в его правительстве занимал лауреат Нобелевской премии, всемирно известный писатель Кнут Гамсун, говорило о том, что Видкун Квислинг был решительно настроен на серьезные и кардинальные шаги при проведении своей политики.

Шагов, однако, было ровно пять – по количеству дней, пока была независимость в действиях. В действительности оказалось, что у него нет ничего. Квислинг перестал быть деятельным идеалистом с того памятного дня – 14 апреля 1940 года, когда Германия объявила его страну оккупированной и назначила рейхскомиссара Норвегии – Йозефа Тербофена. С этого момента ни он, Видкун Квислинг, ни его правительство не имели ни реальной власти, ни партии, ни экономики, ни народа. Он стал марионеткой. Понимал это и злился, выплескивая злость на единственное, что у него не отняли, – обслугу особняка. Хотя и она, Квислинг в этом не сомневался, работала на немцев. Он был один, плюшевый медвежонок, подставная надувная игрушка Германии, и в надвигающейся военной катастрофе ему была отведена одна роль: ответить за все преступления национал-социалистов в Норвегии. Квислинг приветствовал приход в его страну германских войск. Он встал во главе нового пронацистского правительства, для своей страны он хотел блага и процветания, но его жестоко обманули, лишив почти всех реалий власти, и отвели ему только одну роль – мальчика для битья.

– Не на того напали! – зло прорычал с дивана Квислинг невидимому оппоненту. – За ваши делишки сами и отвечайте! А у меня для вас припрятан сюрприз. Маленькая такая подводненькая лодочка бывшего Королевского флотика Норвегии. Вот она стоит себе, подальше от ваших глаз, всегда готовая отчалить, колышется на волнах… – Квислинг зажмурился и замурлыкал себе под нос, как сытый кот: – А когда вас поприжмут все равно кто: русские или англичане, – я тихо-тихо, чтобы вас не беспокоить, спущусь в нее и плюну и на эту дурацкую страну, и на этот тупой народишко, и на вас, безголовых идиотов! Мы на лодочке спустимся под воду, осторожно, по самому дну переберемся через океан и очутимся в далекой Латинской Америке, на моей запасной базе… Что еще!!! – злобно рявкнул министр-президент Норвегии на бесшумно вошедшего лакея. – Я же приказал не беспокоить меня, когда я работаю!!!

– Но это ваш капитан подводного флота, – бесцветным голосом произнес слуга. – Вы сами давали распоряжение докладывать о его прибытии в любое время суток.

– Так что ты стоишь, болван?! Впусти немедленно!

Лакей бесшумно исчез, и вместо него в апартаменты вошел высокий белокурый капитан – командир той единственной, укрытой от посторонних глаз в надежном гроте одного из многочисленных фьордов подводной лодки, подчиненной лично Квислингу.

– Господин министр-президент, вы слышали новость? – взволнованно начал капитан прямо с порога.

– Какие я могу слышать новости? – раздосадованно махнул рукой Квислинг. – Полиции у меня нет. Разведки – нет. Министра внутренних дел – нет. Министра иностранных дел – нет. А на базары и в булочные я, увы, не хожу, к сплетням отношусь отрицательно. Ну, выкладывайте свою новость. Хорошая она хоть или плохая?

– Да так сразу и не скажешь, – капитан задумчиво поскреб широченной ладонью затылок. – Немцы вчера при обстреле Лондона применили новое оружие. Они называют его «Vergeltung-swaffe» – оружие возмездия. Говорят, что британская столица очень сильно пострадала.

– Кто говорит? – поинтересовался Квислинг.

– Немцы и говорят… – капитан снова поднес руку к макушке.

– А что еще они говорят? – в голосе министра-президента прозвучали саркастические нотки. Он хорошо был знаком с понятием «геббельсовская пропаганда» и не очень доверял этому немецкому министерству.

– Да разное говорят. Об огромном ущербе, причиненном англичанам, и о новых модификациях этого оружия, которое будет способно взорвать всю планету!

– Так и говорят?

– Именно так.

– Я смею предположить, что это слова доктора Геббельса? – уточнил Квислинг.

– Его, – кивнул капитан и достал из внутреннего кармана кителя норвежский вариант нацистской газеты «Сигнал».

– Ну, так давайте лучше мы с вами послушаем новости, так сказать, – из первых рук. Узнаем, что по этому поводу думают сами англичане. – Министр-президент направился к огромному радиоприемнику в углу комнаты и настроился на волну Би-би-си.

За непринужденной беседой они дождались выхода в эфир новостей, и из динамика полилась английская речь, которую Квислинг тут же переводил для капитана:

– Это новости из палаты лордов. Это о победах англичан на море, русских на суше и скором конце фашистов вообще. А вот это, очевидно, то, о чем вы мне говорили. Я так понимаю, это высказывания Черчилля: «Применение „самолетов-снарядов“ или „оружия возмездия“, как называют их нацисты, не обусловлено никакими стратегическими соображениями. С военной точки зрения бомбардировки этим оружием Лондона бессмысленны, ибо не приносят британской армии никакого ущерба. В применении этих слепых „самолетов-роботов“ можно увидеть только одно: тупой средневековый вандализм. Эта форма атаки Великобритании, несомненно, сопряжена с новыми испытаниями, выпавшими на долю нашего народа, потому что бомбардировки проводятся в течение круглых суток. Население должно свыкнуться с ними. Мы выстоим и победим!» Ага! А дальше уже о приспешниках нацистов и обо мне. Говорят, что, мол, таким, как я, не будет пощады. – Квислинг обернулся к капитану и хитро подмигнул ему. – А что вы думаете по этому поводу?

– Субмарина в порядке! – рявкнул тот, по-своему поняв жест босса.

– Т-с-с-с! – министр-президент Норвегии прижал к губам указательный палец. – В этом доме о лодке могу говорить только я! – прошептал он, увеличил звук радиоприемника и переключил его на местную радиостанцию.

«Бандиты из местной террористической группировки так называемого „Сопротивления“, – заверещал диктор, – повредили взрывом плотину на электростанции в Трокхаузене!»

Квислинг выключил приемник и снова направился к дивану. Капитан преданно следовал за его спиной.

– Да-а-а, – мрачно протянул министр-президент. – Похоже, в то, что Германия проиграла войну, не верит только один человек – Адольф Гитлер. Что ты на это скажешь, капитан?

– Сдается мне, что так оно и есть, – подтвердил предположение своего шефа подводник. – Немцы войну проиграют, это как пить дать.

– Весь вопрос только – как и когда? Вермахт еще силен, и сломать ему хребет будет не так уж и просто. Германия могла бы подписать мирный договор прямо сейчас! Отдали бы русским их разграбленные земли, вывели войска из Франции и, скажем, Чехословакии. Англичане и американцы бы на это пошли! И все осталось бы по-прежнему, только без войны! Но Гитлер!

– Так и Сталин не согласится, – с сомнением покачал головой подводник.

– Да кинули бы ему Болгарию и Польшу в придачу – отступился бы. Да что о том говорить! – Квислинг разочарованно махнул рукой. – А вот то, что партизаны взорвали плотину в Трокхаузене, – это скверно.

– Да, – согласился капитан. – От нее зависело почти все электроснабжение немецкой армии и флота. Сейчас им туго придется. Ни аэродром осветить, ни казармы, ни, пардон, даже солдатский ватерклозет.

– Вот-вот. Как бы лодочка наша не пригодилась прямо сейчас. А ну как в Берлине посчитают, что я плохой лидер страны? Лидер! – министр-президент горестно вздохнул и мрачно продолжил: – Как бы такому лидеру в ближайшие дни не угодить в гестапо…

– Ну не-е-ет, – подводник с сомнением покачал головой. – Охрана на электростанции не в вашем подчинении, так что, я думаю, до гестапо дело не дойдет.

– Поживем – увидим, – мрачно произнес Квислинг.

Глава 6

Шеф СС вел себя так, словно у него сегодня был день рождения и в его честь проводился, по крайней мере, грандиозный военный парад лучших частей вермахта. И парад этот принимал он сам – Генрих Гиммлер. «Маньяк жестокости» (так за глаза прозвал его Геббельс) возбужденно ерзал на стуле, то и дело похлопывал себя руками по ляжкам и протирал пенсне. На столе у него лежал план операции в Норвегии, который добросовестно и, как обещал, в указанный срок предоставил штандартенфюрер Меер. Перелистывая его, Гиммлер время от времени бросал радостные восклицания. Сам автор проекта сидел напротив, неторопливо покуривая американские сигареты.

Наконец шеф эсэсовцев перевернул последнюю страницу, водрузил на столешницу локти и, опершись головой о поднятые руки, пристально посмотрел на штандартенфюрера.

– Ве-ли-ко-леп-но! – спустя мгновение произнес Гиммлер. – Я редко расточаю комплименты, но на сей раз – браво! Я в вас не ошибся! Вы сумели учесть в своем плане необходимые аспекты. В нем есть все: скрытность прибытия основной группы, великолепная маскировка подготовительных работ и строительства объектов, оправданность такого скопления людей. Поздравляю! – Генрих Гиммлер потянулся через стол и крепко пожал руку штандартенфюрера. – Знаете, – продолжал главный эсэсовец, – мой рабочий день начинается ровно в восемь и почти ежедневно заканчивается далеко за полночь. Я не бравирую, но даже при моей лошадиной работоспособности мне вряд ли удалось бы до такого додуматься. И, главное, так проработать каждую мелочь. Отлично! – он еще раз искренне пожал руку собеседнику.

Штандартенфюрер достал очередную сигарету, и Гиммлер с готовностью поднес ему зажженную зажигалку.

– Я даже больше вам скажу, – продолжил он, затушив пламя. – Вам даже удалось учесть личное пожелание фюрера, которое он выразил три месяца назад. Именно тогда Адольф Гитлер настаивал, чтобы съемочная группа величайшей женщины Германии – фройляйн Лени Рифеншталь – вылетела в Норвегию и именно там, в этой нордической стране, снимала свой новый фильм «Триумф воли-2». Позвольте сигарету.

Брови штандартенфюрера поползли вверх от удивления: Генрих Гиммлер слыл одним из первых борцов за чистоту и здоровье нации, вел здоровый образ жизни и никогда не курил.

– Все верно, – угадал мысли Меера шеф СС, – но иногда, в особых случаях, я себе позволяю это излишество.

– Я, к сожалению, ничего не знал о пожелании фюрера, – пожал плечами штандартенфюрер, – и, если честно, включил в свой план фройляйн Рифеншталь лишь как один из возможных вариантов. – И после короткой паузы добавил: – К тому же – не самый лучший. Война – это все же мужское дело…

– Ну-у-у, – благодушно протянул Гиммлер и выпустил облако дыма, – войной там, слава богу, еще и не пахнет. А от местных бандитов, я думаю, вы ее убережете. Но не это главное. Поверьте, это лучший пункт в вашем плане. Вы сами даже не понимаете, какое большое дело этим совершите! Во-первых, осуществится пожелание фюрера. Он, как и все мы, без ума от творчества Рифеншталь. Он без ума и от самой красавицы Лени, – Гиммлер многозначительно улыбнулся, намекая на упорные слухи о том, что великая женщина Германии – любовница великого фюрера. – А во-вторых, – продолжал он, – мы подложим большую свинью гросс-адмиралу Денницу. Он и Рифеншталь – это кошка и собака. Из-за Лени фюрер перестал приглашать адмирала на все личные и партийные мероприятия, начиная от празднования своих дней рождений. Денниц, естественно, бесится, и приезд Рифеншталь в Норвегию для него будет «приятным» сюрпризом! – Гиммлер довольно хохотнул.

– Но я бы как раз и не хотел ссориться с гросс-адмиралом, – возразил штандартенфюрер. – Это не входит в мои намерения. Наоборот, мне нужна всяческая поддержка с его стороны. Пожалуй, стоит отказаться от поездки фройляйн Рифеншталь.

– Она полетит с вами! – довольно грубовато сказал Гиммлер, но тут же смягчился: – Дорогой Курт, я вижу, вы не в восторге от компании Лени, но поверьте, это замечательная, умнейшая и очень красивая женщина. Она, как всякая актриса, бывает само очарование и соблазн, но может быть груба и напориста. В ее обществе просто не бывает скучно. Правда, она, как всякий режиссер и тем более женщина, немного капризна, но это только придает ей очарование. Вы почитаете ее досье, из которого узнаете, какие цветы она любит больше остальных, какие духи и наряды предпочитает, и уверен, вы найдете с ней общий язык.

– А для чего мне это нужно? – недоуменно пожал плечами штандартенфюрер. – К воплощению моего плана установление личного контакта с Рифеншталь имеет весьма отдаленное отношение…

– Вижу, вы весьма негативно настроены к фройляйн Рифеншталь, но боюсь, вам придется переступить через себя. Не хотел вас расстраивать, но на вас возлагается роль личного телохранителя Лени.

– Позвольте узнать, кем возлагается?

– Мною, – дружески улыбнулся Генрих Гиммлер и пояснил: – Дело в том, что студию УФА контролирует, естественно, ведомство доктора Геббельса. Деятельное участие в судьбах кинематографа принимает и лично Геринг. По его негласному приказу сотрудникам СС запрещено появляться на студии, в этом борделе и рассаднике своеволия. Меня, конечно, мало интересуют эти актрисулечки, если они, конечно, не евреи или смутьяны. Но Лени – совсем другое дело. Она – достояние нации. Но поскольку она вращается в этом мирке искусственных райских иллюзий, где многое позволено, она отказалась от личной охраны, дабы не стать белой вороной среди этой стаи идиотов. Впрочем, – продолжал Гиммлер, – в Берлине личная охрана ей и ни к чему. Совсем другое дело далекая варварская и холодная Норвегия. Там она, как вы понимаете, будет совершенно одна, без опеки, неподалеку от фронта. Если с ней что-нибудь случится – с меня снимут голову. А я, естественно, – с вас, – шеф СС простодушно улыбнулся. Головы снимать он умел виртуозно. – Поэтому я вас прошу позаботиться о Лени. И даже не как о национальном достоянии страны, а просто как рыцарь, которому предстоит опекать слабую женщину.

– Но гросс-адмирал Денниц… – неуверенно протянул штандартенфюрер.

– Я понимаю, что это особые правила игры, но Генрих Денниц – это не ваши проблемы. Об этом я лично позабочусь. При выполнении плана на него вам оглядываться не стоит. Однако у меня есть один вопрос, – рейхсфюрер неумело затушил сигарету и опять начал перелистывать подготовленный план.

– Слушаю вас, – подобрался штандартенфюрер.

– Скажите, Меер, где, по вашему мнению, самое слабое место в этом плане? Ведь идеальных операций не бывает, не так ли?

– Так, – согласился штандартенфюрер.

– Ну, и где же здесь «ахиллесова пята»?

– Случай, – чуть подумав, ответил Курт.

– То есть?

– Если говорить вашими образами, то Рим могут спасти гуси. Десятки великолепных агентов, сотни безупречно продуманных и подготовленных операций проваливалось не потому, что где-то был недочет, а из-за обычной случайности. Скажем, не в то время пошел дождь…

– М-м-м-да-а-а, – Гиммлер на сей раз озабоченно протер пенсне. – Роль Его Величества Случая всегда была велика. Будем надеяться, однако, что на сей раз он не вмешается. Слишком высока ставка – судьба Германии!

– Я верю, что все пройдет гладко! – с пафосом поддакнул штандартенфюрер и поднялся, заканчивая разговор. Однако Гиммлер повелительным жестом снова усадил его в кресло и спросил:

– Я не могу торопить вас, к тому же непосредственно за проведение операции отвечаете вы, но дело безотлагательное. Я хочу узнать, когда предполагается вылет?

– Я думаю, – Меер глянул на часы, – на Дёнхофплац уже заканчивают погрузку съемочной аппаратуры и осветительных приборов. Фройляйн Рифеншталь просила меня подождать до двенадцати часов дня. Ей необходимо успеть закончить оформление командировочных, продовольственных и финансовых документов. Сейчас – половина одиннадцатого. Обедать вся съемочная группа будет уже в воздухе, – отчеканил штандартенфюрер.

– Великолепно! – на сей раз поднялся хозяин кабинета. – Я еще раз убедился, что не ошибся в вас. И с богом!

– Хайль Гитлер! – привычно ответил штандартенфюрер.

Глава 7

Для занимаемого поста министра-президента Видкун Квислинг вел себя по меньшей мере странно. Укутанный в непромокаемый утепленный плащ, в надвинутой почти на глаза шапке, вооруженный мощным морским биноклем, он со своим верным капитаном-подводником, укрывшись неподалеку от аэродрома, наблюдал за взлетной полосой.

– Чует мое сердце, что не закончится это добром, – в очередной раз пробормотал подводник, ежась от холода. – Попадемся на глаза патрулю – живыми не уйдем.

– Да кто посмеет тронуть главу норвежского правительства? – не отрываясь от окуляров бинокля, возразил министр-президент. – И потом – аэродром-то гражданский.

– Когда идет война, гражданских аэродромов не бывает, – продолжал препираться капитан. – А патруль документов спрашивать не станет. Сначала пальнет, а уж потом будет приносить извинения.

– Тогда уж скорее соболезнования. Так-так-так… Кажется, вот это они, – Квислинг покрутил фокусировку. – Ты говорил, что должны прибыть три самолета?

– Так точно, – подтвердил офицер, – три.

– А на посадку, мой друг, заходят четыре. Интересно, кто или что в четвертом аэроплане?

– Мне точно известно о трех, – слегка сконфузился от своей неосведомленности капитан. – В одном – «Шальке 04», любимая команда Гитлера из футбольной Рейхслиги. Буквально два дня назад все газеты писали о предстоящем товарищеском матче. Прошлый, в 1940 году, наши выиграли, хотя судья нагло подсуживал немцам. Выиграем и этот матч. На носу 1944 год, верно? Русские по всем фронтам им под зад коленкой дают, и мы тоже наподдадим! Попомните мое слово. Знаете, какое у нас нападение?!

– Капитан, футболу я предпочитаю теннис, – перебил подводника Видкун Квислинг. – И запомните – лучшее нападение – это прекрасная защита. Однако о спорте мы с вами поговорим как-нибудь в другой раз. Сейчас меня интересует содержимое остальных трех самолетов.

– На двух других должна была прилететь съемочная группа кинорежиссера Лени Рифеншталь. Не знаю, что и где она там задумала снимать, скорее всего, опять что-то из оперы про нордическую расу. А кто уж нордичнее, чем мы? Немцы, правда, утверждают, что они, но снимать почему-то прутся сюда, – капитан самодовольно хмыкнул.

– Итого получается три, – снова перебил его министр-президент.

– О четвертом самолете мне ровным счетом ничего не известно…

– Вот по этой причине мы и торчим на собачьем холоде, – подытожил прения Видкун Квислинг.

Воздушные суда, между тем, один за одним приземлились, выстроились в ровную линию и начали разгрузку. Как и говорил капитан, первый самолет доставил футболистов. Их легко было узнать по спортивным курточкам с нацистской символикой и цветами немецкого флага, компактным сумкам с игровой и тренировочной формой и по сеткам, набитым футбольными мячами. Спортсменов поджидал военный автобус, в который они без задержки погрузились и споро покинули аэродром.

Из второго со своей киногруппой появилась Лени Рифеншталь. Не узнать эту красивейшую женщину Европы было невозможно. В черной блестящей меховой шубке, в шапочке с лисьим хвостом, ниспадающим на грудь, она была великолепна среди заснеженной пустыни аэродрома. Члены киногруппы направились к третьему самолету, а неповторимая Лени, разбросав руки в стороны, запрокинула голову, подставив лицо под огромные хлопья медленно падавшего снега. Все это Видкун прекрасно видел через оптику бинокля. Это, несомненно, была Лени.

Из третьего самолета члены ее команды вытаскивали и складывали прямо на снег у ожидающих грузовиков коробки с кинопленкой, съемочную аппаратуру, бленды, сменные объективы и целую гору осветительной техники, начиная от совсем небольших приборов до огромных прожекторов.

– Интересно, – пробормотал Квислинг, – за каким чертом ей понадобится столько света? Она что, хочет снимать о «детях солнца»?

– Это еще не все, – капитан, очевидно, расслышал его слова. – Не знаю, что она там собирается снимать, но на нашей студии ею на целых два месяца заказаны несколько лихтвагенов, камервагенов и вся имеющаяся у нас светотехника. Не знаю, чего уж они там найдут, – продолжал словоохотливый морской волк. – Студию закрыли еще в сороковом. Один мой знакомый рассказывал, что требовали снимать агитки про евреев, а когда охотников не нашлось, всех и распустили. Потом технику реквизировали на нужды фронта… Кстати, электричество эта аппаратура жрет, как свинья помои!

Капитан продолжал щеголять своими познаниями в области национального кинематографа, а Видкун Квислинг всматривался в стальную дверь четвертого самолета, который не подавал никаких признаков жизни. Он даже вырулил на посадку и стал как-то особняком, словно отделился от остальной, только что прибывшей группы.

Вот уже погрузились и покинули летное поле взбалмошные киношники во главе с гениальной Лени, а четвертый самолет безмолвствовал. Если Квислинг своими глазами не видел бы, что приземлились четыре машины, он давно бы покинул свой опасный наблюдательный пост. Но ведь должен же кто-то там быть! Хотя бы экипаж! Не пресловутый же это «самолет-робот»! А даже если это и новое секретное оружие немцев, что-то же он привез! И почему тогда этот военный секрет никто не охраняет?

Видкун Квислинг терпеливо ждал. Рядом уже молча коченел и стойкий соратник-капитан. Прошли еще долгих полчаса, когда наконец к четвертому самолету быстро подкатили шесть легковых автомобилей и из нутра аэроплана стали спускаться люди и живо рассаживаться по машинам. Разгрузка продолжалась считаные минуты, но Квислинг кое-что успел рассмотреть. Никого из пассажиров он никогда раньше не видел. За исключением одного – штандартенфюрера… как же его фамилия? Бывая в Берлине на различных нацистских празднествах, министр-президент часто видел этого эсэсовца в кругах высшего военного и партийного руководства. От внимания Квислинга не ускользнуло и то, что этот штандартенфюрер запросто и, судя по всему, дружески беседовал с Вальтером Шелленбергом, Эрнстом Кальтенбруннером, Генрихом Мюллером, Адольфом Эйхманом, Мартином Борманом, Генрихом Гиммлером, Эрнстом фон Вайцзеккером, Альбертом Шпеером…

«Меер! – вспомнил Квислинг. Фамилия штандартенфюрера – Меер! Однако, кто же он такой? Ни о его служебном положении, ни о занимаемой должности я никогда ничего не слышал, – продолжал размышлять Видкун. – И прибывших с ним людей я тоже вижу впервые. Кто они? И, главное, к чему такая скрытность прибытия? Несомненно, это представители какой-то особой касты, приближенной к высшему германскому руководству. Но какой? И с какой целью они прибыли в мою страну?»

Черные лимузины покинули заснеженное поле, и министр-президент со своим верным спутником направился к своему автомобилю, терзаемый вопросами, на которые у него не было ответов. Такая представительная делегация за время правления Видкуна Квислинга Норвегию еще не посещала. Да к тому же в обстановке полной секретности.

«Ну что ж, – продолжал размышлять Квислинг, – если я помню этого штандартенфюрера, значит, и он должен узнать меня. Рано или поздно, но я сделаю так, что мы с ним встретимся. Естественно, по правилам гостеприимства штандартенфюреру будет оказан радушный прием. А там уж я постараюсь вытянуть из него все, что меня интересует».

– Надо разузнать, какие спиртные напитки предпочитает этот штандартенфюрер, – сидя в теплой машине, отдал капитану распоряжение министр-президент. – И оказать торжественный и теплый прием.

– А Рифеншталь? – уточнил капитан.

– Я знаю, что пьет фройляйн Рифеншталь, – отмахнулся Квислинг.

– Я не об этом. Если она завтра потребует сотни киловатт света, где мы его возьмем? Плотину-то проклятым партизанам удалось повредить…

– Поверь мне, капитан, – Лени Рифеншталь здесь совсем не главная штучка. С ней у нас хлопот будет меньше всего.

Глава 8

При появлении Верховного главнокомандующего все торопливо поднялись со своих мест.

– Садитесь, товарищи, – гостеприимно позволил присутствующим Сталин сесть, и сам уселся за обеденный стол с безукоризненно накрахмаленной скатертью. Молотов, Берия, Шкирятов, Маленков и адмирал Кузнецов подсели к столу, сервированному на шесть персон, и как послушные сыновья преданно уставились на «отца народов».

Иосиф Виссарионович любил иногда приглашать на свою дачу в Кунцево членов Политбюро и командный состав армии для «дружеских обедов в семейной атмосфере». Так, он считал, укрепляется единство, понимание и доверие членов партийного и армейского аппаратов. Трапезы и в самом деле проходили весело. Сталин был прекрасным рассказчиком и прекрасно умел шутить. Многие потом, правда, часто сожалели о своем «слишком раскованном смехе», но проигнорировать приглашение на обед не осмеливался никто.

Сегодня, правда, все присутствующие были предупреждены, что нынешний обед будет носить скорее совещательный характер.

Как и положено «старшему в семье», обед-совещание открыл сам хозяин:

– Что вы думаете по поводу размещения ракет «Фау-2» в Норвегии, товарищ Берия? Насколько верна такая информация?

– У нас прекрасная и широко организованная разведывательная сеть в оккупированных прибалтийских странах, товарищ Сталин, – отозвался Лаврентий Павлович. – В том числе в скандинавских странах. Подтверждения о намерениях немцев получены из многих источников, в том числе и из правительственных кругов Германии.

– Кушайте суп, не стесняйтесь, – пригласил Верховный. – Мой повар готовит отличное харчо.

Сам он, однако, о чем-то размышляя, к блюду не притронулся.

– А скажите, Лаврентий, – снова обратился он к Берии, – как вы думаете, с какой целью немцы производят установку нового оружия именно в Норвегии?

– Насколько мне известно, планируется подвергнуть массированной бомбардировке Мурманский порт, полностью уничтожить его и сорвать предстоящую навигацию, товарищ Сталин.

– Не остро? – обратился Иосиф Виссарионович к адмиралу Кузнецову. – Грузинская кухня может вызвать слезы!

– Островато, товарищ главнокомандующий, – с готовностью подтвердил флотоводец и помахал перед слегка раскрытым ртом ладонью. Присутствующие с готовностью заулыбались.

– А как вы думаете, товарищ Кузнецов, немцы могут ударить по Мурманску? Что вы знаете об «оружии возмездия»?

– Я? – удивился адмирал. Разведка была не в его компетенции, но за все, что происходит на Балтике, отвечал он. И за военные приготовления гитлеровцев – тоже. Однако этот момент Кузнецов проморгал бесповоротно. А значит, придется отвечать. – К сожалению, ни от флотской, ни от армейской разведки никаких предупреждений не поступало. О намерениях немцев лично мне ничего не известно. Виноват, товарищ Сталин, – адмирал отложил ложку и поднялся, готовый немедленно понести справедливое наказание.

– Куда вы собрались? – удивился Иосиф Виссарионович. – Без шашлыка я вас никуда не отпущу!

– У нас есть линкор «Роял Соверен», который англичане передали нам в бесплатную аренду до конца войны. Его орудия способны разнести любой объект на норвежской территории!

– К сожалению, – пришел на помощь адмиралу Молотов, – ни нам, ни англичанам, которых немцы обстреливают уже почти месяц, ничего не известно о «Vergeltungswaffe» – «оружии возмездия». Все попытки английской разведки выявить места производства и запуска ракет пока не дали никакого результата, – министр иностранных дел доел свою порцию харчо и элегантно промокнул рот кончиком салфетки. – При изучении разрозненных фрагментов разорвавшихся «самолетов-снарядов» английские специалисты сделали предположение, что немцам удалось создать жидкостный двигатель, тягой около тридцати тонн.

– А что у нас, товарищ Шкирятов? – обратился к партийному куратору народного хозяйства Сталин.

– Работы в этом направлении ведутся самым интенсивным образом, товарищ главнокомандующий, но пока наши двигатели в тридцать раз слабее. Ни мы, ни англичане, ни американцы пока не смогли создать двигатель с тяговой силой более полутора тонн.

– Продолжайте, товарищ Молотов, – снова обернулся к своему министру Иосиф Виссарионович.

– Английские специалисты утверждают, что при таких параметрах дальность стрельбы может достигать до трехсот километров. Боевой заряд каждой такой ракеты почти полторы тонны…

– Я знаю о разрушениях в Лондоне, – остановил его Сталин. Он встал, отошел к окну и стал набивать трубку. Все прекратили стучать приборами. Вождь думал.

– Значит, – через некоторое время произнес Сталин, не оборачиваясь и не обращаясь ни к кому конкретно. – В принципе такой удар по Мурманску возможен.

– Подготовительные работы к осуществлению запуска уже начались, товарищ Сталин, – снова взял на себя инициативу Молотов. – Наш посол в Швеции Александра Коллонтай располагает достаточно точной информацией на этот счет.

– Мы не должны недооценивать помощь союзников, – всё так же не обращаясь ни к кому, тихо продолжал Верховный главнокомандующий. – Успешным наступлением летом сорок третьего года под Курском мы во многом обязаны их военным и продовольственным поставкам. Наше народное хозяйство еще полностью не оправилось от временной оккупации советской территории и не в состоянии самостоятельно содержать более чем двадцатимиллионную армию…

– Товарищ Сталин… – растерянно начал Шкирятов, расценив слова главы правительства как упрек в свой адрес, но Берия нетерпеливым жестом оборвал его.

– Даже временная дезорганизация Мурманского порта нанесет нашим войскам непоправимый и ничем не оправданный урон, – продолжал Иосиф Виссарионович, никак не отреагировав на порыв Шкирятова. – Мы можем лишиться огромных запасов продовольствия, стратегических ресурсов и вооружения. Накануне предстоящих летних кампаний этого допустить невозможно, – на последних словах вождь обернулся и посмотрел на присутствующих. Взгляд его не предвещал ничего хорошего ни адмиралу Кузнецову, ни Молотову, ни Шкирятову, ни Маленкову. Монолог Сталина предполагал, что они должны ответить на вопрос, каким образом они собираются помешать немцам осуществить свои намерения. Однако ни у кого из них не было по этому поводу никаких сколь-нибудь внятных соображений. Они сидели, растерянно уставившись в белизну скатерти. И только Лаврентий Павлович оставался совершенно невозмутимым. Он потянулся за шашлыком, положил его в тарелку, поперчил, не пробуя и, держа нанизанное на шампур мясо у рта, мягко ответил:

– Наш агент, который информировал Ставку о планах размещения в Норвегии фашистских ракет «Фау-2», уже действует на месте, Иосиф Виссарионович.

Глава 9

– По нашим данным, сэр, этот человек сейчас откомандирован в северную Норвегию, – генерал Эйзенхауэр вернул фотографию Гарри Трумэну.

– Вы уверены в этом? – в голосе вице-президента Соединенных Штатов проскользнула нотка сомнения.

– В планы моего ведомства входит, в том числе, и обязанность отслеживать все перемещения высокопоставленных нацистских чиновников. Абсолютно точную информацию относительно интересующего вас человека я предоставить не могу, но по последним данным – он именно там.

– Как вы понимаете, генерал, я передаю вам не столько личную тревогу, сколько серьезнейшую озабоченность господина Рузвельта. К сожалению, состояние его здоровья не позволило господину президенту принять вас лично, но я совсем недавно имел с ним длительную беседу, содержание которой и уполномочен передать вам. Присаживайтесь, – на правах хозяина пригласил вице-президент генерала, хотя и находился не в Белом доме, а как раз в одном из кабинетов ведомства Эйзенхауэра.

Генерал не заставил просить себя дважды. Он сел в ближайшее кресло и закинул ногу на ногу.

– Прошу прощения, я, кажется, занял ваше место, генерал? – без тени возмущения извинился за оплошность вице-президент и поменялся с Эйзенхауэром местами. Устроившись за своим столом, генерал аккуратно спрятал в сейф лежавшие на столе бумаги, перевернул текстом вниз некоторые документы и только после этого с готовностью подался к Трумэну:

– Я вас внимательно слушаю, господин вице-президент. Может быть, хотите чаю, кофе? Чего покрепче?

Трумэн отрицательно покачал головой.

– Могу предложить отличную гаванскую сигару.

– Пожалуй, – согласился на этот раз чиновник и, закурив, начал беседу. – Итак, господин генерал, я говорю от имени президента Соединенных Штатов Америки. Он очень встревожен положением, создавшимся вокруг морских конвоев. Конечно, в сравнении с сорок первым годом положение существенно улучшилось, но, тем не менее, наш военный и транспортный флот несет несоизмеримо большие потери, – вице-президент сладко затянулся и выпустил к потолку сизый клуб пахучего дыма. – Согласно договору по ленд-лизу, – продолжал он, – мы обязались поставлять Советам определенное количество продукции военного и гражданского назначения. Свои обязательства мы строго выполняем, но несем двойную, а то и тройную экономическую нагрузку.

– А вы умеете воевать и при этом не потерять ни одного солдата, танка или судна? – иронично спросил генерал. – Тогда научите так же воевать и меня.

– Вы не поняли, – мягко улыбнулся Трумэн. – Я говорю не о военных, а об экономических затратах.

– То есть?

– Ну, проще говоря, мы должны выгрузить в советском порту тонну груза. Мы ее выгружаем. Но от берегов США вынуждены отправлять три тонны. С учетом того, что до Сталина дойдет то, что мы ему обещали. А остальной груз немецкие подводные лодки пускают ко дну. Если учитывать объемы поставок, то мы несем колоссальные потери! В одном только 1942 году общее водоизмещение потопленных судов составило восемь миллионов тонн!

– Я располагаю и другими цифрами, – довольно холодно отозвался Эйзенхауэр.

– Поделитесь! – возбужденно откинулся на спинку кресла вице-президент.

– После разгрома немецкого надводного флота они резко увеличили производство подводных лодок. В одном только Шербуре нацисты спускают на воду по одной субмарине в день. Ежедневно подводный флот Германии пополняется десятью-двенадцатью судами. Ежедневно! Как прикажете с этим бороться? Я пока не представляю, как остановить немецкие подлодки.

– Но есть ведь еще английский флот!

– Англичане нам не помощники. После того как диверсанты-подводники из итальянской MAS отправили на дно Средиземного моря чуть ли не весь флот его величества, они вынуждены были часть своих кораблей перебросить туда, чтобы восполнить потери.

– Но они передали вам, генерал, дешифровальную машину «Ультра»! – горячился Трумэн. – С ее помощью можно прочесть любые переговоры, узнать их планы, местонахождение баз, наконец!

– Наверное, так бы оно и было, – генерал вперил холодный взгляд в Трумэна, – если бы некоторые политиканы могли держать рот на замке и не выдавать желаемое за действительное. Небольшая неосторожность в устных выступлениях, в телефонных переговорах… И после этого вы приходите ко мне и начинаете выговаривать? – генерал потихоньку стал раскаляться. – У меня есть все основания полагать, что гросс-адмирал Денниц догадывается, что его планы подводной войны для нас не секрет. С некоторых пор он стал крайне осторожен. Во время боевого похода переговоры с субмаринами почти не ведутся, координаты и местонахождение баз до сего времени ни разу не упоминались! Более того. Весь обслуживающий персонал подвергся самой тщательной и многократной проверке, чего раньше, до безалаберной болтовни наших политиков, никогда не было. В результате вся – я подчеркиваю – вся! – наша сеть на немецких базах ликвидирована. Погибли лучшие мои агенты, черт бы вас побрал!!! – генерал злобно хлопнул ладонью по крышке стола и демонстративно повернулся к вице-президенту боком.

Выждав паузу, чтобы дать Эйзенхауэру остыть, Трумэн снова, на этот раз куда более мягко, заговорил:

– Я понимаю ваше состояние, генерал. Но политики, к моему великому сожалению, и в военное время остаются политиками…

– Горлопаны, – сквозь зубы процедил Эйзенхауэр.

– Согласен, – поддакнул вице-президент. – Но речь сейчас не о них. Я повторяю, что веду речь не только от своего имени, а и от имени господина Рузвельта. Как вам известно, летом следующего года планируется высадка союзных войск в Нормандии. Но эти планы могут рухнуть.

– Что еще за беда? – пробурчал генерал и нехотя повернулся к Трумэну.

– Новое немецкое оружие.

– «Фау-2»?

– Вот именно. Боюсь, что без нейтрализации этих чудовищных ракет высадка станет просто безумием.

– Согласен, – примирительно кивнул генерал, достал следующую сигару и предложил Трумэну. Оба затянулись. – Но, господин вице-президент, эту задачу по силам решить скорее англичанам, чем нам.

– Согласен, – на сей раз Трумэн сделал шаг к согласию. – Но и мы не можем не участвовать. В высадке будут принимать участие и наши солдаты.

– И как вы представляете себе наше участие?

– Английская разведка разработала план и предлагает сотрудничество. Фамилия этого человека, – Трумэн снова достал из папки портрет, – Меер. Штандартенфюрер СС. Его положение и послужной список вам, генерал, должны быть известны куда как более подробно, чем мне.

Эйзенхауэр, соглашаясь, кивнул.

– Так вот, – продолжал Трумэн. – Англичане располагают весьма убедительными доказательствами того, что этот нацист владеет почти всей информацией и касательно ракет «Фау-2», и касательно местонахождения военно-морских баз ВМФ Германии.

– Пожалуй, – генерал пытался понять, к чему идет разговор. – И что?

– Англичане предлагают открыть на него «сезон охоты».

– Убить? А что это даст?

– Выкрасть!!! – лицо Трумэна сияло от восторга. – Уж от него-то мы получим всю информацию!

– А почему бы не выкрасть Гитлера? – простодушно удивился генерал. – Тот наверняка знает побольше этого штандартенфюрера. А через линию фронта и немцы с радостью пропустят, и русские будут очень довольны.

Пыл вице-президента сильно поугас, но он не сдавался:

– Но ведь вы сами сказали, что он сейчас в Норвегии. А Норвегия – это не Берлин. И потом, он нужен нам не здесь. Допросить его можно и там.

В глазах Эйзенхауэра мелькнул огонек охотничьего азарта. Глядя словно сквозь Трумэна, он заговорил, медленно рассуждая и складывая воедино картинку будущих событий:

– А ведь не случайно он в Норвегии. Такие люди не путешествуют по странам с бухты-барахты. Русские проинформировали нас, что на северном побережье этой страны немцы разворачивают пусковые установки для «Фау-2». Зачем? Там же, среди многочисленных фьордов, находятся одна или несколько секретных баз германских субмарин, которые в последние месяцы понесли серьезные потери. И именно в этот момент штандартенфюрер направляется именно туда. Возможно, это простое совпадение, но что-то говорит мне, что это не случайно.

– Англичане того же мнения, – подтвердил Трумэн.

– Господин вице-президент, – деловито начал доклад своего плана Эйзенхауэр. – В данный момент вижу только один вариант решения поставленной задачи. Наш «законсервированный» агент в Норвегии должен получить задание выйти на местное Сопротивление и установить связь с английской резидентурой, установить местонахождение штандартенфюрера Меера и, как вы выразились, выкрасть его. Операцию по непосредственному захвату этого нациста я на данный момент предоставить не могу. Здесь нужна очень подробная информация совершенно разного рода. Но к первому пункту плана – установлению местонахождения – готов приступить немедленно!

– Прекрасно, генерал! – Трумэн потряс руку Эйзенхауэра. – Действуйте!

Глава 10

У человека, попавшего в царство фьордов, дух захватывает от грандиозной и величественной красоты. Отвесные, словно отполированные, скалы, горы с ледяными шапками. С горных вершин почти круглый год несутся стремительные водопады, вода в заливах почти прозрачная. У подножий скал разбросаны небольшие деревушки, поселки.

У одного из таких поселков можно было увидеть обычную для этих мест картину: возле небольшого деревянного причала плавно покачивался на волнах небольшой рыболовецкий сейнер. Заканчивалась путина, и рыбаки спешно выгружали пойманную сельдь, чтобы успеть сделать еще несколько ходок. Заправляет разгрузкой высокий потомок викингов, с выправкой бывшего военного моряка. Бывшего военного можно распознать в нем еще и потому, что подзадоривает он артельщиков командами, которые используют только на военных судах.

Наконец последние килограммы рыбы выброшены в береговые судки. Жены и подруги послушно стояли в стороне, дожидаясь окончания работы. Потом передали мужчинам небольшие узелки с провизией, и рыбаки сели за небольшой столик, сооруженный прямо на причале, – перекусить перед следующим рейсом и немного передохнуть.

– Хороший нынче улов, – открыл дискуссию один из рыбаков, ни к кому не обращаясь.

– Улов-то хорош, да только ничего мы с него не получим, – поддержал беседу бывший военный моряк. Узелка у него не было, видно, снедь передавать было некому. Он набил глиняную трубку и закурил, дожидаясь, пока его товарищи выложат домашнюю провизию.

– С чего это ты так решил, Юхо? – спросил у бывшего вояки самый молодой артельщик, которому на вид было не больше семнадцати лет.

– А ты когда последний раз бывал в городе? – в свою очередь поинтересовался бородач.

– С тех пор как немцы забрали отца, мне в город выбираться некогда, сам знаешь. Семью надо кормить, – ответил мальчишка.

– А я вот, – потянулся к бараньей ноге Юхо, на время отложив трубку, – перед самой путиной был в столице. Так вот, по приказу рейхскомиссара, этого немецкого выродка, все без исключения рыболовецкие артели обязаны сдавать сельдь… э-э-э, я бы сказал – задаром, но это будет очень дорого!

Рыбаки, кто был в курсе этого постановления, дружно расхохотались уместной шутке товарища, хоть веселого для них в приказе Йозефа Тербофена было мало. Весь улов практически конфисковывался для нужд Третьего рейха и вермахта. Многие артельщики, узнав об этом, старались просто не выходить в море – работы и на берегу хватало, но за поставками зорко следили нацистские холуи, примерно наказывая недовольных.

Рыбаки дружно и с аппетитом поглощали разложенную на столе снедь, не разбирая, кому и что принесли, – в море все общее, таков закон. Быстро перекусив, мужчины потянулись к кисетам и так же, как и ели дружно, дружно задымили.

– Как будем зимой жить? – озабоченно пробасил один из артельщиков. – Без денег, пожалуй, голодать станем, а, Юхо?

– На рыбе и будем жить, – откликнулся бывший военный. – Надырявим во льду лунок да будем мелочь таскать. Кому, может, и для рынка что останется. Подадутся ваши бабы в торговки.

– Да-а-а, – разочарованно протянули сразу несколько голосов.

– Только у меня за прилавком стоять некому, – продолжал Юхо, – а сам я ни в жизнь за него не стану.

– Отощаешь – девки любить перестанут, – усмехнулся его товарищ.

– Не перестанут. У девок-то сейчас и ухажеров не осталось, – неожиданно зло откликнулся Юхо. – Под гребенку в армию тащат. Про дивизию «Викинг» слыхал?

– Слыхал, что есть такая.

– Ох, как нравится немцам совать ее под гусеницы русских танков! Все дырки нашими парнями латают. Своих-то, небось, берегут.

– Вот сволочи, – откликнулся самый пожилой рыбак и покачал головой.

– Здорово мы им, видно, насолили тогда, три года назад, при славном короле Хаконе, что они до сих пор на наших парнях отыгрываются! – сжал огромные кулачищи бывший военный. – Мы тогда, в сороковом, с англичанами пустили на дно «Данциг» и «Кенигсберг» – два новейших их крейсера. И как пустили! Ох, помню, какой визг тогда подняли их газеты! – Юхо довольно улыбнулся. – Как же! Братья-норвежцы, можно сказать – одна кровь, воюют против нацистов! Не любят их! Топят, видите ли! А за что их любить? За то, что рыбу для своих солдат забирают, а мы должны с голодухи помирать? Поганая у них кровь, вот что я вам скажу.

– Да-а-а, – снова зазвучал разноголосый хор.

– Вы-то, может, и выкрутитесь, – деловито пыхнул трубкой Юхо, – а мне, бобылю, здесь точно придется ноги протянуть. После путины подамся в город.

– Так и будешь с места на место кочевать? – снова спросил пожилой рыболов. – Остепенился бы. Женился.

– Я бы женился, да при таком раскладе не один протяну ноги, а уж вместе с женой!

Артельщики снова дружно захохотали, представив Юхо, протянувшего ноги. Как ни сурова была их жизнь, как ни били их обстоятельства, но людьми они были открытыми – смеялись, когда весело, печалились, когда приходило горе.

Невдалеке брякнул велосипедный звонок, и рыбаки дружно обернулись в ту сторону, напрягая зрение. От поселка катил мужчина, укутанный по самые глаза в шубу и шарф.

– Кажись, чиновник из мэрии, – первым рассмотрел подъезжавшего малец.

– Интересно, по какому случаю сейчас? – встревожились артельщики.

– Да, наверное, какой-нибудь новый приказ везет: постановлено, что отныне перед жирным этим немецким холуем Квислингом все норвежцы должны ходить только на коленях! – предположил Юхо, но на сей раз никто не засмеялся. Никто не ждал от таких посещений ничего хорошего. Но на этот раз новость была сравнительно безобидной.

– Выходить в море запрещено, – сквозь плотный шарф пробубнил чиновник, не слезая с велосипеда.

– Вот еще новости, – удивился Юхо, – на них бесплатно работаешь, так и это не подходит.

– А что, можно по домам сидеть? – с надеждой спросил парнишка-рыболов. Тягаться со взрослыми ему было тяжело. Да и этот непосильный труд, как оказалось, был напрасным.

– Приказано завтра всем артельщикам прибыть в Осло на столичный стадион… – выкрикнул чиновник, чтобы его все услышали.

– А что, немцы теперь там расстреливают и пытают? – спросил Юхо, и моряки дружно загоготали.

– …где завтра состоится футбольный матч! Проверять будут каждого по списку! – закончил чиновник, живо уселся в седло и завертел педалями, держа путь к следующему заснеженному поселку.

– Вот еще забота! Ну, хоть так. Все ж не очередная обираловка. Интересно, кто играет? – разноголосо загудели рыболовы, обсуждая услышанную новость.

– Ну, что ж, братцы, – зычно подытожил обмен мнениями бывший военный моряк Юхо, – видать, сам бог решил, чтобы я подался в город. А ну-ка, артельщики, айда за мной! Сегодня с меня отходная! Выпьем за мое здоровье! Всех угощаю!

Глава 11

Гвалт на стадионе стоял невообразимый. Затея немцев, которая сначала так не понравилась рыбакам, сейчас явно пришлась им по душе. И дело было не только в футболе, хотя и в нем тоже. Матч удавался скандинавам. Несмотря на явно провокационное судейство, на совершенно несправедливо назначенный пенальти, на то, что судейский свисток оживал лишь для того, чтобы оштрафовать исключительно норвежцев, потомки викингов в пух разделывали «высшую расу избранных людей». Да еще команду, которую курировал лично Адольф Гитлер и руководство СС, – знаменитую «Шальке 04»!

Это обстоятельство, конечно же, тоже привносило особый привкус в неотвратимо надвигающуюся победу нордов, но и оно не было главным. Ведущую роль сыграло скопление огромного количества народа, объединенного единым порывом, духом сопротивления, борьбы и победы. Это состояние передалось каждому, кто пришел в этот день на столичный стадион.

Норвежцы, и это ни для кого не было секретом, недолюбливали нацистов, выражая свое отношение кто пассивным неприятием существующего режима, а кто вступлением в ряды бойцов Сопротивления. И здесь, на спортивной арене, эти чувства северного народа выразились в полной мере. Немцы слишком поздно поняли свою ошибку. Те несколько секторов, выделенных для германских болельщиков, главным образом – солдат, вначале пытались как-то проявить свои эмоции, но быстро угомонились под бурным натиском варягов и сейчас благоразумно помалкивали. Военная полиция шныряла возле трибун и по ним, но поделать ничего не могла, ибо в небольшой толпе можно выявить, схватить и наказать зачинщиков, а как накажешь несколько десятков тысяч? И, главное, – за что?

Норвежцы свистели и улюлюкали, распевали свой национальный гимн, во всю глотку высказывали свое мнение о Гитлере, о Квислинге, об арбитре в частности, и обо всем, что они думают о нацистах в целом.

Здесь царил дух свободы слова, и скандинавы использовали его в полную силу своих просоленных морем легких.

Артельщики во главе с бывшим военным шкипером Юхо тоже находились на трибунах и, отметившие «отходную» вчера и подогретые спиртным с утра, орали и бесновались громче всех по каждому поводу и без него.

Вчера, за кружкой хорошего пива, разбавленного проставленным Юхо спиртом, вынужденные бездельничать рыбаки не стеснялись почти так же громко, как сейчас на стадионе, поделиться своим мнением об этой идиотской войне, о правителях и правительствах, о своих горестях.

Интересовались, не передумал ли такой в доску свой парень, как Юхо, – уходить из артели, и куда он подастся в городе. Некоторые предлагали остановиться у своих знакомых или родственников. Бывший шкипер отшучивался, подливал спирт, брал адреса, но о своих планах помалкивал. Впрочем, скандинавы – народ, уважающий чужую личную жизнь, и бывшие соартельщики с лишними расспросами не лезли.

Настроение вечеринки рыбаки принесли с собой на стадион, и теперь отмечали не только каждый гол, но и каждый удачный финт своих форвардов, распаляясь с каждой минутой все больше.

Юхо же, вооружившись огромным морским биноклем (память, как он говорил, о военном прошлом), громоподобно и в деталях комментировал перипетии борьбы.

– У судьи, наверное, свисток сломался! – орал он всем, кто его слушал. – Наши ему говорят, что это немец бил не владеющего мячом, а он свою дудку рассматривает! Да так внимательно, будто в первый раз видит!

– На мыловарню его! – потешались рыбаки. – С поля! Отдайте мне его в юнги! Я из него хорошего человека сделаю! – И на поле, метя в арбитра, летела разная оказавшаяся под рукой дрянь.

– Да оставьте вы его в покое! – урезонивал Юхо. – Не он же судит, а вон те, которые расселись в почетной ложе, – он отвел бинокль с поля и направил его на немецкие трибуны.

– Ребята! Гляньте! И наш жирнозадый министр-президент здесь! Квислингу – гип-гип!

– Ура! Ура! Ура! – издевательски проорали рыбаки и залихватски засвистели.

– Интересно, за кого он болеет? За наших или за тоже наших?

И эта шутка пришлась рыболовам по душе.

Юхо между тем внимательно изучал лица людей, занимавших почетную ложу для гостей. Рядом с министром-президентом Видкуном Квислингом сидела сама Лени Рифеншталь. Он сразу узнал известную каждому мальчишке кинодиву. К тому же все нацистские и местные газеты совсем недавно в один голос трубили о приезде великого кинорежиссера и о начале съемок нового фильма. Так что ее присутствие на трибунах стадиона бывшего шкипера не озадачило.

Но Юхо интересовал не Квислинг и не Рифеншталь. Он тщательно разглядывал лицо каждого, кто находился в ложе. Шкипер был уверен, что тот, кто ему нужен, сегодня должен находиться именно здесь, в этой ложе.

– Есть! Вот он! – чуть слышно прошептал бывший вояка. Впрочем, даже если бы он говорил громко, вряд ли кто услышал бы его из-за невообразимого гвалта. Норвежцы побеждали нацистов по всем статьям, и стадион, охваченный единым порывом, став из тысяч глоток одной общей, начал трубно отсчитывать секунды последних минут встречи.

В это время Юхо сделал какой-то своеобразный знак, и из скопления людей, стоящих в межсекторном проходе, отделились два крепкого телосложения норвежца с узнаваемой, такой же, как и у него, военно-морской выправкой. Активно работая плечами, они стали продираться сквозь скопление народа.

Следом, не дожидаясь финального свистка горемычного арбитра, с трибуны стал спускаться Юхо.

Глава 12

Каменный мешок Согнефьорда, окруженного со всех сторон высокими, почти отвесными скалами, десятикратно усиливал тарахтение катерного мотора, тревожа оставшихся на зимовку северных птиц. Они плотной стаей кружили над судном, сопровождая пассажиров злобными криками.

Случайных норвежцев, находившихся на берегу, в отличие от птиц привлекало другое обстоятельство – то, что катер был прогулочный, а не военный. Последние несколько лет туристов в Норвегии не было, а прогулочные катера сменили ощерившиеся орудийными стволами вооруженные субмарины.

Впрочем, долго зеваки не размышляли и, проводив катер взглядом, шли по своим делам дальше.

И, тем не менее, это была именно туристическо-деловая прогулка. На борту суденышка удобно расположились министр-президент страны Видкун Квислинг, штандартенфюрер СС Курт Меер и Лени Рифеншталь. Именно по ее настоянию рейхскомиссар Норвегии Йозеф Тербофен выделил этот катер для осмотра мест будущих натурных съемок. Гидом в этом небольшом круизе выступал Квислинг, а управлял судном его доверенное лицо – капитан-подводник.

– Это самый длинный фьорд в мире! – с гордостью провозгласил министр-президент и сделал царственный жест рукою, указывая на окружающее пассажиров великолепие природы. – Если вы захотите, – обратился он к Лени Рифеншталь, – то мы сегодня сможем посмотреть еще и Неэйрофьорд – самый узкий фьорд в мире. Уверяю вас, там есть свои прелести. И может оказаться, что это как раз то, что вам нужно для съемок.

– Для съемок, господин Квислинг, мне в первую очередь нужны пятьсот мужчин нордической внешности в возрасте от тридцати до сорока лет, – голос великой Лени был прохладен, как вода за кормой катера.

– Хоть тысячу, – приятно улыбнулся Видкун и добавил: – И это недорого вам будет стоить.

На каменном лице Рифеншталь отразилось удивление:

– Недорого стоить? Вы, кажется, имеете наглость говорить о деньгах? Или я что-то не так поняла?

Квислинг, как и всякий неглупый человек, кое-что знал о кинематографе. В частности, что это очень дорогое удовольствие, особенно когда снимаются исторические или батальные картины. Дорого стоят костюмы царей и римских императоров. Дорого обходятся люди, которые изображают толпу, полки или даже целые армии. Судя по вопросу Лени, министр-президент понял, что в намерения фройляйн Рифеншталь входит снять картину именно из последней категории, поэтому, опять же, как всякий неглупый человек, он лелеял надежду пополнить за счет немцев свой более чем скромный государственный и личный бюджет. Резкий ответ режиссера шел вразрез с его планами, поэтому Квислинг немного растерянно глянул на штандартенфюрера, надеясь получить от него, представителя власти, разъяснения по поводу полномочий Рифеншталь. Штандартенфюрер, однако, молчал, ироничной улыбкой реагируя на препирательства спутников, и просто наслаждался видами окрестностей. Квислинг расценил это молчание по-своему:

– Извините, фройляйн Рифеншталь, – обратился он к богине кинематографа с подобострастной улыбкой, – я не очень хорошо говорю по-немецки. Очевидно, вы не так меня поняли!

– Я не заметила в вашей речи ни малейшего акцента, – Лени по-прежнему была холодна.

– О! Акцента, может быть, и нет, ведь нордические расы языково близки друг другу…

Рифеншталь презрительно фыркнула.

– …но языки, согласитесь, несколько отличаются. Особенно в построении фраз. Боюсь, уважаемая фройляйн Рифеншталь, что вы все же не так меня поняли. Или, точнее, я не так выразился.

– Так выражайтесь, черт возьми, яснее! – Лени начинала сердиться. Прогулочный катер она вытребовала исключительно с одной целью – избавиться от присутствия войны. Но наслаждаться красотами окружающей природы ей было некогда. Она работала, подбирая для будущей картины планы, известные и понятные только ей одной. И навязчивая роль добровольного гида, которую посчитал необходимым взять на себя Видкун Квислинг, отвлекала и раздражала ее.

– Под выражением «недорого стоить», – продолжал заглаживать свою оплошность министр-президент, – я подразумевал тот объем работ, который предстоит вам сделать.

– Мне? – снова удивилась Лени.

– Может быть – не вам, – Видкун злился на себя. Злился, что ему, первому лицу государства, приходится унижаться, оправдываясь перед этой гитлеровской выскочкой. – Может быть – вашим помощникам или ассистентам. Ведь кто-то же должен будет выбрать из, скажем, двух тысяч мужчин типажи, подходящие для вашей будущей гениальной картины? При всем моем уважении к вам и любви к кинематографу я этого, увы, сделать не смогу, – Квислинг закатил глаза, изображая из себя полного профана на фоне гениальности великого режиссера.

Штандартенфюрер откровенно пытался сдержать смех, но у него это плохо получалось. Рифеншталь уже надоела пустая болтовня этого ожиревшего правителя, и она коротко закончила разговор:

– Пока что мне от вас нужно только пятьсот мужчин. Все остальные вопросы вы будете решать по мере их поступления.

– Для великого искусства я готов на все! – Квислинг попытался отступить достойно.

Лени продолжила осматривать местность.

– А это что там такое? – вдруг спросила она у спутников и указала рукой на группу людей, копошащихся на невысоком гребне одной из скал и четко различимую на фоне неба даже невооруженным глазом. – Давайте-ка подойдем поближе.

– Позвольте, – министр-президент попросил у режиссера бинокль, однако она сама уже приладила его к глазам, покручивая настройку фокуса.

Ни Квислинг, ни Лени Рифеншталь не ожидали столь быстрой и неожиданной реакции только что беззаботно улыбавшегося штандартенфюрера. Он резко положил на бинокль руку, перекрыв большим пальцем окуляры, и сильно, но аккуратно заставил режиссера опустить оптический прибор вниз:

– Простите, фройляйн Рифеншталь, но туда смотреть нельзя, – штандартенфюрер извинительно улыбнулся.

– Что такое?! – Лени попыталась, чтобы ее голос звучал подобно громовым раскатам и в то же время был холоден как ледяная глыба, и попыталась вырвать бинокль из рук офицера, но штандартенфюрер не обратил на вибрации ее голоса ровно никакого внимания:

– Туда смотреть нельзя, – мягко, но очень настойчиво запретил Курт Меер. – Секретный объект.

Руки женщины он, однако, отпустил, но Лени поняла, что смотреть туда действительно не стоит. Однако она все-таки успела очень хорошо рассмотреть охранников в эсэсовской форме и людей в полосатых робах заключенных, которые таскали какие-то мешки и носились с тачками, груженными красным огнеупорным кирпичом.

– Я не буду туда смотреть, – пристально глядя на штандартенфюрера сквозь хорошенькие сжатые губы произнесла Рифеншталь. Она не любила, когда ей перечат и тем более когда приходилось уступать. – Однако мое женское любопытство не дает мне покоя. Может быть, вы удовлетворите его, герр Меер?

– Постараюсь, – обворожительно улыбнулся штандартенфюрер.

– Тогда скажите, с каких это пор секретные военные объекты строят заключенные?

– Всегда, – ответил Меер.

– А как же пресловутая секретность? Не боитесь, что они раскроют ваши планы?

– Мертвые не болтают, – пожал плечами Курт.

Штандартенфюрер, как всегда, был предельно искренен.

Глава 13

К этой операции командующий Северным флотом адмирал Кузнецов готовился с особой тщательностью. Он слишком хорошо помнил недавний «дружеский обед» на подмосковной даче Сталина в Кунцево. И достаточно трезво осознавал, чем для него может обернуться такая беседа. То, что он прошляпил подготовку немцев для установки и запуска ракет «Фау-2» по Мурманску, запросто могло стоить ему головы. Что такое его Северный флот без единственного оставшегося, отлично оборудованного порта? Есть еще, правда, Архангельск, но из-за слишком короткого периода навигации он просто не справится с тем объемом поставок, которые предусмотрены по ленд-лизу. Да и Сталин никогда не простит ему совершенно неоправданную потерю мурманской артерии.

Фронтовая разведка, а адмиралу была подчинена именно она, вовсе не обязана, да и не может искать объекты за почти триста километров от линии фронта. Это дело совсем других ведомств. Но как скажешь об этом Верховному главнокомандующему?

После беседы со Сталиным Кузнецов решился переговорить с Лаврентием Павловичем. Сказав, что его агент действует на территории строящегося объекта, Берия дал понять, что может помочь Кузнецову. Адмиралу необходимо было только узнать точное местоположение объекта, а уж как его уничтожить, командующий Северным флотом знал.

Берия редко пускал кого-нибудь в дела своего ведомства, предпочитая действовать по принципу: «Это тебе нужно? Вот ты сам и решай». Но на этот раз, к удивлению, он пошел навстречу адмиралу.

И вот этой ночью к побережью северной Норвегии приближалась небольшая советская эскадра. На флагштоке бывшего британского линкора «Ройал Соверен» теперь реял стяг Военно-морского флота СССР и вымпел, означающий, что на борту означенного линкора находится командующий Северным флотом лично. Охрану флагманского корабля обеспечивали три эскадренных миноносца, а под водой – две субмарины.

То обстоятельство, что все суда шли в полной темноте, даже без предупредительных огней и без каких-либо радиопереговоров, говорило о том, что выполнять предстоит не совсем обычную операцию. О задачах, возложенных на флотилию, знали только сам командующий и командиры кораблей, которые в назначенное время «Ч» должны были вскрыть пакеты с приказами и инструкциями, разработанными лично адмиралом Кузнецовым.

Сам же адмирал в это время удобно расположился в ходовой рубке флагмана и почти в полнейшей темноте (небо с вечера заволокло снеговыми тучами, и не было видно ни одной звезды) рассматривал в мощнейший бинокль горизонт. Рядом, ожидая приказаний, находились капитан, старпом, замполит и командир БЧ-2.

– Самый малый, – поступила наконец долгожданная команда, и адмирал оторвался от бинокля.

– Машине – самый малый, – продублировал командир линкора приказ механикам, и корабль дрогнул, сбавляя ход.

– Выйти в эфир, передать по кораблям: «Прибытием. Кузнецов».

Радист начал отстукивать «морзянку». Адмирал распахнул планшет и передал его командиру БЧ-2:

– Смотри, артиллерия, чтобы снаряды легли тютелька в тютельку! Головой будешь отвечать, если твои молодцы разнесут хоть один барак с нашими военнопленными! На два залпа даю тебе ровно пять минут. Выполнять!

Командир БЧ-2 бегом сорвался с места.

– Спускаемся на ЦКП, – снова скомандовал Кузнецов и первым шагнул к выходу из рубки.

– Маловато вы времени дали артиллеристам, товарищ адмирал. Могут и не успеть, – заранее попытался заступиться за членов своего экипажа командир «Ройал Соверена». Для двух залпов из орудий, к которым стокилограммовые снаряды подаются специальным краном, нормативы командующий установил жесткие. Да к тому же еще требовалась особая точность стрельбы. Но Кузнецов был неумолим:

– Не я, командир, норматив установил. Немцы. Через пять минут тут такое начнется! Уйти бы живыми. Надо поторопиться, и давай-ка принимай командование.

– А что, товарищ адмирал, – капитан линкора был явно озадачен и озабочен словами начальника, – нас ждут?

– Ждут, ждут, – весело улыбнулся Кузнецов. – И под водой, и на воде, и в воздухе!

Звонки боевой тревоги давно умолкли, затих и топот матросских ног. Линкор, ощерившись всеми своими пушками и зенитными орудиями, медленно продвигался по черной глади моря.

Кузнецов откинулся в кресле, задрал голову, скрестил на груди руки и от возбуждения стал подергивать правой ногой. Он ждал, как ждет шахматист самого главного ответного хода противника. Хода, от которого зависит исход партии. Свой он уже сделал.

Орудия «Ройал Соверена» разорвали тишину ночи, и намертво привинченное к палубе кресло командующего мелко задрожало. Залп!

Где-то там, на холодном побережье Норвегии, в щебень разлетаются скалы, постройки, казармы охраны, склады и технические помещения.

– Только бы наши бараки не задеть! – тихо прошептал адмирал, весь напрягшись. Потекли долгие минуты ожидания.

– Шум винтов подводной лодки прямо по курсу! – выкрикнул акустик.

– Шум винтов подводной лодки справа по курсу! – прозвучал доклад второго акустика, и ЦКП ожил:

– Шум винтов надводной цели!

– Немцы включили прожектора, поймали один из эсминцев и ведут по нему огонь, – доложили наблюдатели с верхней палубы.

– Пеленг по левому борту!

Капитан линкора вопросительно смотрел на адмирала. Медленно ползущая громада линкора – отличная цель для торпед. Нужно было двигаться, и быстро! Но командующий ждал. Залп должен быть точным. Нельзя допустить попадания в наши бараки!

Наконец линкор еще раз изрыгнул пламя.

– Полный вперед! – почти крикнул Кузнецов, и капитан корабля немедленно передал команду в машинное отделение.

– Цель воздушная! Групповая!

Даже здесь, в запертом броней нутре линкора, было слышно, как огрызаются орудия эсминцев, глухо рвутся снаряды и авиабомбы.

– Давай, командир! – возбужденно заорал Кузнецов. – Дай им по полной!

Но капитан линкора и так уже был в пылу боя, ежесекундно принимая доклады и отдавая приказания. Беспрестанно клекотали зенитки и мелкокалиберная артиллерия, эсминцы, прикрывая отход глубинными бомбами, уходили от берега противолодочным зигзагом. Вслед им, набрав крейсерскую скорость, несся «Ройал Соверен».

Башенные орудия бабахнули еще раз.

– Куда! – грозно завопил адмирал.

– Это не по цели, – капитан линкора, улыбаясь, вытирал со лба пот. – Это привет от артиллеристов немецким «фонарщикам».

– Молодец, командир БЧ-2! Представишь к награде!

Бой затих. Потоплена немецкая подводная лодка и сбиты два бомбардировщика. Если не считать незначительных повреждений линкора и поврежденного торпедой эсминца – эскадра вышла из него без серьезных потерь. Пробоины на базе залатают, это не главное. Но о результатах стрельбы по объекту командующему Северным флотом доложат только завтра.

Глава 14

– Мне нравится ваше предложение, господин конструктор, – Гитлер по-птичьи склонил голову набок и оттопырил губу. – Во всяком случае – оно очень оригинально. Я бы даже сказал – нелогично. А на войне очень ценятся нестандартные находки.

– Исходной точкой проекта послужило предположение, что русским или англичанам, что одно и то же, обязательно станет известно о строительстве наземных пусковых установок. И, следовательно, они всячески попытаются затруднить работы, – продолжил свои объяснения Вернер фон Браун. Кроме него в этот момент в бункере рейхсканцелярии находились глава войск СС Генрих Гиммлер и министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер. На дворе стоял февраль 1944 года. Истекали те два месяца, которые фюрер дал на разработку и осуществление плана бомбардировки Мурманского морского порта ракетами «Фау-2». Лица, ответственные за контроль и исполнение операции, и собрались сейчас в логове Гитлера.

– Мы также предположили, что за два месяца русские обязательно засекут такое широкомасштабное строительство и нанесут упреждающий удар, – докладывал фон Браун. – Мой фюрер, вы поставили слишком сжатые сроки, чтобы успеть создать базу в обстановке полнейшей секретности. Это нереально.

– Я всегда ставлю перед собой нереальные задачи! – самодовольно выкрикнул Гитлер. – И выполняю! Вы, господин Браун, тоже, кажется, со своей справились. Русские никогда не догадаются, что наземные базы – это фикция! Их просто не существует! – фюрер, как обычно, был возбужден и агрессивен.

– Поэтому у нас родилась идея осуществить запуск ракет не с легко уязвимых наземных столов, а с плавучих платформ. Для этих целей база наших подводных лодок в Норвегии – идеальный вариант. Она не просматривается с воздуха, – продолжал развивать свою мысль Вернер фон Браун, – поскольку расположена в нескольких гротах, прекрасно охраняется и, самое главное, позволяет технически и энергетически произвести установку ракет на понтоны. Эту работу можно произвести в течение двух, двух с половиной недель. Затем в заданный день, а лучше – ночь, все понтоны одновременно будут выведены в море недалеко от берега и…

– …и мы разнесем Мурманск к чертовой матери!!! – возбужденно перебил Гитлер.

– Да, мой фюрер, – скромно согласился генеральный конструктор.

– А что думаете о плане господина Брауна вы? – обратился главный нацист к Шпееру и Гиммлеру.

– По-моему, это вполне реально осуществить, – ответил министр вооружений и боеприпасов.

– Довольно тонко придумано, – поддакнул Гиммлер.

– Тонко придумано?! – фюрер смотрел на шефа эсэсовцев. – Это все, что вы мне можете сказать?

Гиммлер пожал плечами, не понимая суть вопроса.

– Тогда скажите мне, чья идиотская голова придумала такую великолепную систему охраны, что русские не с помощью авиации, а в полной темноте, корабельными орудиями расколошматили строящийся объект в пыль?!

– Мой фюрер… – начал было Гиммлер, но хозяин рейхсканцелярии довольно грубо остановил его, брызжа слюной:

– Я, черт возьми, еще не закончил! Это ваше счастье, что гениальность господина Брауна все-таки позволит вам выполнить задачу! Хотя и на этот счет у меня есть сильные сомнения! Если русским стало известно об этом секретнейшем строительстве, то кто мне даст гарантии, что они не прознают о плане запуска «Vergeltungswaffe» не с заново отстроенной базы, а с воды? Вы сможете сохранить в секрете реальный план?

– Мой фюрер, – на редкость спокойно начал Гиммлер, – поскольку мы с господином Вернером фон Брауном вместе отвечаем за успешный исход операции, то и работу над осуществлением этого плана мы изначально начали проводить в плотном взаимодействии. Утечка информации о ложном строительстве была согласована с господином конструктором и намеренно передана русским. В среду рабочих из числа военнопленных были внедрены несколько наших агентов. Они создали так называемое «лагерное Сопротивление» – организацию «ЛПФА». Мы до поры до времени закрываем глаза на их связь с норвежскими бандитами. Те, в свою очередь, имеют тесный контакт в основном с английской разведкой, которая щедро делится информацией с Москвой, – вздернул плечи Гиммлер.

– Вы в этом уверены?

– Полностью, мой фюрер. Хочу заметить, что при обстреле объекта русские умудрились не попасть в лагерные бараки.

Гитлер, соглашаясь, кивнул, и шеф СС продолжал:

– Сейчас русские пребывают в полной уверенности, что стройка полностью уничтожена. Так оно и есть на самом деле. Мы начнем новое строительство. И пусть русские думают, что у них в запасе есть еще месяц-другой. Прежде чем приступить к решающей фазе операции, необходимо усыпить их бдительность. И уверяю вас, мой фюрер, что следующий удар по цели нанесут не они, а мы.

Доводы Гиммлера звучали убедительно, однако у Гитлера еще оставались кое-какие сомнения:

– Герр конструктор, – снова обратился он к Вернеру фон Брауну. – Коль уж вы отказались от наземного запуска «Vergeltungswaffe», может быть, целесообразно поступиться и запуском с моря?

Фон Браун непонимающе посмотрел на вождя.

– Я же говорил, что в войне очень ценятся неожиданные решения, – Гитлер с азартом потер ладони. – Давайте запустим ракеты с фронтовых бомбардировщиков «Хейнкель-111»?

– Мой фюрер, – с сомнением покачал головой немецкий конструктор, – боюсь вас разочаровать, но это невозможно.

– Почему? – удивился Гитлер. – Вы же осуществляли запуски «Фау-1» с этих самолетов? И удачно осуществляли!

– Но «Фау-2» – это совсем другое оружие. При старте самолеты просто сгорят вместе с летчиками.

– Плевать мне на сотню самолетов. Если нам удастся вывести из строя мурманскую артерию, эти потери будут оправданны.

– Но мой фюрер, – пытался убедить вождя фон Браун, – боевой вес «Фау-2» почти тринадцать тонн! Это больше, чем весит сам самолет! «Хейнкель-111» просто не сможет взлететь!

– Ну что ж, – согласился фюрер с доводами конструктора, – значит, у Геринга останется сто лишних летчиков. Вы говорили еще, герр Браун, что для точного попадания в цель ракете нужна радионаводка?

– Да.

– И как у нас обстоят дела с ней?

– Оборудование изготовлено, мой фюрер, – вступил в беседу молчавший до сих пор министр вооружений и боеприпасов. – Фирма «Сименс» изготовила мощные и компактные радиопередатчики. Они искусно упакованы в бытовые предметы и продукты питания. Остается только переправить их и активировать в назначенное время.

– Специально обученная команда готова вылететь и десантироваться в районе Мурманска, как только будет известна дата старта ракет, – не дожидаясь вопроса фюрера, доложил Гиммлер.

– Отлично, – фюрер вновь приободрился. – Я согласен с вами. Пусть русские и дальше думают, что для запуска «Vergeltungswaffe» на побережье строится новая площадка. Но, господа, через три недели – вы слышали? – ровно через три недели, и ни днем позже! – по Мурманскому порту должен быть нанесен такой удар, от которого большевики уже никогда не смогут оправиться!

Глава 15

Спустя всего несколько дней в совершенно безлунную ночь у побережья Кольского полуострова всего в двух-трех милях от Мурманска всплыла небольшая субмарина без каких-либо опознавательных знаков. Судя по размерам, судно никак не могло считаться боевой единицей и нести на борту оружие тяжелее пулемета «МG-42». Подводное судно явно было предназначено для других целей. Собственно, оно никогда и не было военным. Раньше субмарина служила абсолютно мирным целям, находясь в распоряжении немецких гидрологов и океанологов. Позже, уже при нацистах, суденышко у ученых отобрали и передали ведомству Шелленберга. По необходимости услугами этого корабля пользовались ведомства Канариса и Гиммлера.

В утробе субмарины, за плотно задраенными иллюминаторами находились четверо человек: единственный моряк, в одном лице исполняющий обязанности матроса, механика, штурмана, радиста и капитана, инструктор фирмы-изготовителя «Сименс», в строгом гражданском костюме, но с эсэсовской повязкой на левом рукаве, и молодые мужчина и женщина. На женщине была драная телогрейка, бывшие когда-то белыми валенки и аккуратно заштопанная во многих местах юбка. Голову ее прикрывал давно не стиранный коричневый платок. Мужчина выглядел ей под стать: шинель – самое распространенное пальто на все сезоны, ватные брюки, армейские сапоги и шапка-ушанка с дыркой от пули чуть повыше правого виска. Обычная форма демобилизованного солдата, без знаков отличия.

– Мы у цели, – громко сообщил капитан. – До Мурманска около четырех километров. Море абсолютно спокойное, полный штиль. Ближе подойти не могу. Русские понатыкали мин. Боюсь в темноте напороться.

– Догребем как-нибудь, – нервно улыбнулся отставник. – Научены.

– Давайте без шуток, – строго перебил эсэсовец. – Вам поручено выполнить серьезнейшую задачу. И давайте-ка перейдем на русский. Забыли, чай, как по-русски-та балакають? – добавил он на чистейшем кубанском наречии.

– Так вы бы уж и в лохмотья обрядились, – усмехнулась женщина, – чтоб нам привычнее было. А то, бабы, гляньте, сам модный лапсердачок напялил, а нас у грязные лахманы нарядил! – женщина саркастически поддержала игру шефа. – Что, гражданин начальник, у Германии мыло кончилося? Постирать нечем?

– Руководство посчитало, что естественнее будет одеть вас в то, в чем вы пришли к нам.

– У меня, конечно, – встрял в разговор мужчина, – от пули шрам есть, только всякий дурак разберется, что рубцу этому никак не меньше чем полгода, может, и больше. А по документам выходит, что я получил ранение и комиссован месяц назад. Это как будет?

– Это не в моей компетенции, – растерянно пожал плечами инструктор. – Я всего лишь представитель фирмы и отвечаю за оборудование. Вопросы надо было задавать своему начальству. От кого вы получали инструкции? От господина Меера? Вот у него бы и поинтересовались.

– У него поинтересуешься, – зло прошипела женщина.

– Эй! Я не намерен торчать тут три часа и выслушивать ваши препирательства! – рявкнул капитан. – Мое дело доставить – я доставил. Извольте покинуть лодку, или что там вы должны делать. Наговоритесь на вашем дурацком языке на берегу.

– Между прочим, – игриво повела глазами в сторону моряка женщина, – это язык Толстого и Достоевского, Чехова и Тургенева. Это великий язык прилагательных, язык страсти, любви и соблазна… – Женщина была красива, и ее уродливый наряд только подчеркивал броскую внешность.

– Ziegen… – процедил сквозь зубы капитан и отвернулся.

Инструктор меж тем поставил на небольшой лабораторный столик саквояж и стал извлекать из него всевозможные предметы: куклу, банки с американской тушенкой, кисет с табаком.

– Мало наших дураков, – проворчал отставник, – так и вы нас завалить решили?

– Зачем это? – удивился эсэсовец.

– Затем, что головы вам поотбивать надо, чтобы лучше думали! – вдруг раздраженно взвизгнула женщина. – Мне что, десять лет, что я еще в куколки играю?! На кой она мне, здоровой бабе? Мне мужик нужен, а не куклы!

Инструктор растерянно хлопал глазами.

– А как активировать радиомаяк, который находится в банке с ленд-лизовской тушенкой? – спросил напарник женщины.

– Вскрываете, – пояснил представитель фирмы, – там на приборе есть…

– А если у меня не будет чем вскрыть? – снова спросил мужчина. – Ножа при мне нет. Я так понимаю, чтобы не привлекать лишнего внимания. Это ясно. А вот с банкой как быть?

– Так есть же консервный, – не сдавался инструктор.

– Тьфу! – только и смог ответить отставник. – И кто там у вас такой Лобачевский? – мужчина безнадежно махнул рукой. – Ладно, пошли, что ли, – обратился он к женщине и переложил вещи в фанерный чемоданчик. – На берегу разбираться будем, что и как. – Он глубоко выдохнул и порывисто встал. Его примеру последовала женщина. За ними по трапу послушно затопал инструктор.

Наверху отставник аккуратно разложил резиновую лодку, умело накачал ее переносным насосом, спустился в лодку сам и подал руку женщине. Они уселись.

– Ну, бывайте, с богом, – широко, по-русски перекрестила женщина субмарину с капитаном и инструктором на палубе, перекрестилась сама, отставник осторожно оттолкнулся веслом, и лодка медленно исчезла в темноте. Еще некоторое время были слышны осторожные всплески, потом постепенно затихли и они.

– Капитан, – с какой-то печалью в голосе обратился инструктор к подводнику, когда затихли последние звуки, – а где он, Мурманск-то?

– Там, – ткнул пальцем в полную темноту моряк.

– Хорошо тебе, ты хоть знаешь, в какой стороне, – обронил эсэсовец.

– Спускаемся, – скомандовал капитан в ответ, – пора в обратный путь.

Через минуту субмарина бесшумно ушла в холодную морскую пучину.

Глава 16

– Не хотите ли кофе, фройляйн Рифеншталь? – штандартенфюрер достал украшенный глазурью термос, налил дымящийся напиток и любезно протянул чашку Лени. – В него, правда, добавлено немного коньяка, но очень хорошего. Думаю, он вас согреет и не помешает будущей картине. Кстати, о чем будет рассказывать очередной шедевр несравненной первой женщины Германии? – с легкой иронией спросил штандартенфюрер и добавил: – Если не секрет, конечно.

Лени с удовольствием приняла напиток из его рук, намеренно пропустив, а может, и не заметив завуалированный сарказм Меера. Вокруг, на фоне живописной норвежской природы фьордов, суетилась съемочная группа, из которой вполне можно было собрать целую мотострелковую роту. Дольщики туда-сюда гоняли по рельсам операторскую тележку, то и дело подкладывая клинышки под неровные участки. Оператор видел мир только через экспонометр. Механики колдовали над капризничающим на морозе механизмом камеры. Осветители таскали приборы, расставляя их по заранее намеченной оператором схеме, перетаскивали жгуты кабелей. Время режиссера еще не наступило, и Лени охотно поддержала беседу:

– Я хочу и должна в художественной форме отобразить подвиг немецких солдат на полях сражений Второй мировой, – с некоторой долей пафоса ответила она. На штандартенфюрера, однако, ее слова не произвели большого впечатления.

– «Триумф воли-2». Не слишком ли громкое название для 1944 года? Мне кажется, это немного устарело, – штандартенфюрер все так же снисходительно улыбался.

Лени удивленно воззрилась на него:

– Я не ослышалась? Это говорит мне человек, приближенный к высшим руководителям рейха?

– Не переношу ханжей и сам не люблю ханжествовать, – мягко парировал укол Рифеншталь штандартенфюрер. – Вы знаете, фройляйн Рифеншталь…

– Вы можете называть меня Лени, – вставила режиссер.

– Хорошо, – Курт спокойно воспринял милость гениальной женщины. – Вы, должно быть, знаете, что в Риме, как и во всяком государстве, жили люди разного сорта: патриции, ремесленники, солдаты, рабы… Как вы думаете, кто лучше всего понимал и иронизировал по поводу политики цезарей? Впрочем, вы наверняка читали сочинения Петрония.

Прихлебывая кофе, Рифеншталь кивнула.

– А вы видели последние кадры хроники с Восточного фронта?

Женщина снова молча кивнула.

– Лица наших солдат-победителей мало чем отличаются от лиц пленных русских. Знаете, какими побасенками развлекаются те, кто роет окопы в Восточной Пруссии? – Лени отрицательно мотнула головой. – Они говорят, что русские возьмут эти окопы ровно за две минуты и десять секунд, – продолжал штандартенфюрер. – Две минуты им понадобится, чтобы совладать со своим смехом, а за оставшиеся десять секунд они спрыгнут вниз и всё там почистят.

– Вы говорите ужасные вещи! – произнесла Лени ровным голосом. Похоже, о подобных веяниях среди берлинцев она догадывалась давно. – Вас следовало бы расстрелять за пораженческий настрой.

– Не приписывайте мне чужого мнения, – спокойно отреагировал Меер. – Я склонен думать, что война, как и фортуна, штука капризная. Кто мог предположить летом 41-го, что все так обернется? Почему не предположить, что может случиться и обратное?

– В ваших словах есть некоторый резон, – ответила режиссер. – У вас есть сигарета? – спросила она. – Я очень люблю под кофе выкурить…

– Вас устроят американские?

– Спасибо. Это и моя любимая марка! – Лени взяла сигарету и с наслаждением закурила. – А что касается хроники, то – да, я ее видела. Но я – не хроникер. Я – Лени Рифеншталь, человек, который видит войну по-своему и хочет об этом рассказать. Когда грохочут пушки, искусство, к сожалению, а может быть, и к счастью – не умирает. И я хочу показать свое отношение к войне как хочу и как умею. Могу я это себе позволить?

– Как раз вы, фройляйн Рифеншталь, – в первую очередь, – добродушно улыбнулся штандартенфюрер.

– Опять? – внезапно возмутилась женщина. – Я же просила называть меня Лени. Повторите – Лени.

– Лени, – послушно изрек эсэсовец.

– Милая Лени. Ну же? Милая Лени, – капризничала Рифеншталь.

– Милая Лени. Милая Лени, – пробубнил Курт.

– И, надеюсь, ваши слова насчет очередности не были грубой лестью?

– Я всегда искренен… милая Лени.

Рифеншталь обворожительно улыбнулась (впрочем, ей не нужно было для этого прилагать особых усилий), затем встала и неожиданно громко, по-режиссерски заорала:

– Нет! Свет туда не ставить! Мы не будем снимать третью панораму!

– Ваших приборов и электричества, которое они потребляют, – продолжил разговор штандартенфюрер, когда фройляйн Рифеншталь снова заняла свое место в кресле, – хватило бы для освещения целого небольшого города!

– Наш норвежский друг Видкун Квислинг оказался настолько любезен, – сообщила она безразличным тоном, – что распорядился отключить от электроэнергии несколько близлежащих поселков и перебросить ее на нужды съемок. Но я не понимаю, – продолжала Лени, – почему представитель гросс-адмирала Денница запретил снимать панорамно, а только на восток. Здесь же самые изумительные пейзажи! Он что, не понимает этого, или у вас там еще какие-нибудь архисекретные объекты? – обратилась фройляйн Рифеншталь за разъяснениями к Мееру.

– Я понятия не имею, – пожал плечами штандартенфюрер.

– Так узнайте же! – настоятельно потребовала гениальная женщина. По-видимому, обращение «милая Лени», прозвучавшее из уст Меера, давало ей некоторое право отдавать распоряжения.

– Это не мое ведомство, – осадил даму штандартенфюрер, – а я не имею привычки заглядывать в чужой огород. Знаете, милая Лени, – он попытался вернуть благосклонность неотразимой фройляйн Рифеншталь, – как раз мой повышенный интерес к чужим секретным объектам могут растолковать не совсем верно.

– Я вас понимаю, – извинения были приняты, прощение вымолено. – А все-таки картина много потеряет без этих планов, – с сожалением бросила режиссер. – Дорогой мой, – она обратилась к штандартенфюреру уже как к своему близкому другу, – вы не могли бы хотя бы узнать, через какое время привезут массовку? Я очень не люблю терять время впустую. Особенно на холоде.

– С удовольствием, милая Лени, – расцвел в очаровательной улыбке эсэсовец.

Глава 17

В характере северных народов, к коим, в том числе, причисляют и норвежцев, нет той гремучей смеси безудержного темперамента и импульсивного действия, какие есть у южан. Скандинавы не имеют привычки жарко спорить по каждому пустяку, размахивая при этом руками, кричать, не слушая собеседника, и ежесекундно вскакивать со своего места, словно их стул нашпигован кнопками. Нет, импульсивность жителей юга им не присуща. Древние потомки викингов славятся своими, особенными чертами.

И сотрудники из киносъемочной группы полностью смогли в этом убедиться. Пока Курт Меер и Лени Рифеншталь мирно беседовали о назначении и силе воздействия искусства, дожидаясь готовности к съемкам всех служб, в уже упомянутой рыбачьей деревушке происходило нечто невероятное. Там отбирали типажи, оформляли документы, инструктировали и тут же переодевали в военную форму массовку.

Возле дома местного старосты обосновались целых десять грузовиков. В пяти аккуратно была развешена, пронумерована и расписана по размерам форма солдат вермахта и частей СС, пять других автомобилей были загружены касками, пилотками, сапогами, знаками отличия и наградами, нашивками за ранение и офицерскими планшетами. Отдельный крытый и хорошо охраняемый грузовик был набит карабинами и автоматами. Еще в одном подвезли полевую амуницию – саперные лопатки, баклажки, пояса для запасных магазинов и чехлы для ножей.

Однако степенные норвежские парни сначала рассмешили, потом рассердили и под конец просто привели в бешенство педантичных немцев из киногруппы. Оказалось, что экипировать целый батальон не так уж и просто!

Из столицы в деревушку ассистенты фройляйн Рифеншталь сумели привезти только около двухсот человек, поэтому из всех окрестных населенных пунктов в приказном порядке были согнаны еще около девятисот мужчин. Их построили в каре, и ассистенты по массовке, под едкие рыбацкие шуточки относительно евреев, осматривали и добирали недостающее для съемок количество «истинных арийцев».

Фамилии, правда, у будущих киносолдат оказались крайне невосприимчивы для немецкого уха. А норвежцы проявили истинный патриотизм, объясняя немецким архивариусам на смеси ломаного немецкого и норвежского языков, кто такой Один, в каком колене он приходится каждому родственником и как правильно звучит и пишется фамилия.

– Гертруда! – наконец не выдержал бригадир костюмеров. – Ты сколько еще будешь возиться?! Где люди? Час прошел! Мне же их еще одеть надо!

– А что я могу? – оправдывалась женщина. – Как дети, честное слово! Я еще только сотню оформила.

– Так разбирайся с остальными, а этих гони сюда! Время же, время! Лени нас по головке не погладит!

И первая сотня, под улюлюканье собравшейся детворы, поползла к автомобилям с формой. Февраль в Норвегии – не самый теплый месяц, и дом старосты, выделенный под общественную гардеробную, превратился в привокзальный сортир. Ко всему прочему, касательно своего внешнего вида норвежские парни оказались намного разборчивее самых заядлых парижских модниц. Мало разбираясь в немецких родах войск и званиях, они то требовали к черному эсэсовскому кителю мышиные шаровары, то вместо солдатской каски роскошную генеральскую фуражку. Ко всему прочему, никто не хотел быть рядовым.

Напрасно костюмеры объясняли, что в германской армии нет исключительно генеральских полков и что в картине их лица никто не увидит, – норвежцы обижались и толпились у грузовиков, ожидая снисхождения. Многие просто менялись между собой деталями военной формы, создавая новое, невообразимое по пестроте, невиданное доселе подразделение вермахта, приводя костюмеров в ужас.

Костюмерам то и дело приходилось спрыгивать с машин, протискиваться сквозь толпу, отыскивать «нарушителей формы одежды» и восстанавливать честь немецкого мундира.

– Боже мой, – со страхом прошептал реквизитор, обращаясь к своим помощницам. – Как я за фурнитурой услежу? За орденами, за нашивками? Кошмар…

К автофургону подошел здоровенный белокурый детина в форме штурмбаннфюрера СС. Одежда сидела на нем ловко, фуражка надета чуть набекрень, в голубых глазах уверенность и сила:

– На, парень, – реквизитор с удовольствием протянул ему Железный офицерский крест. – Держи. Куда вешать – знаешь? – Детина кивнул. – Держи, – продолжал реквизитор, – и никому не отдавай! Эта награда подходит только к твоему мундиру!

– О! Юхо у нас теперь будет не только при наградах его величества, а и с крестом его кровопийцевства! – заорал кто-то в толпе, и рыбаки дружно захохотали.

Юхо резко повернулся, беззлобно ответил шутнику и быстро растворился в толпе земляков, жаждавших получить знаки высшей воинской доблести из рук немецкого реквизитора.

Наконец ценой неимоверных усилий воинство было одето, построено, все недостатки устранены. Прибыли и ответственные офицеры из дивизии «Викинг». Фронтовики, не церемонясь, орудуя плетками и стеками, быстро навели порядок, построили норвежцев в стройные колонны, раздали оружие и приказали грузиться в фургоны.

В этой жуткой суматохе и скорых сборах царил жуткий бардак. Кроме оружейников – никто не смог записать, что, кому, сколько и чего было выдано. Из всей киногруппы относительно спокойным оставался реквизитор. Самых ценных наград и регалий из своего ассортимента он не выдал никому.

Глава 18

На мурманской «толкучке», как и на подобных торжищах всех без исключения портовых городов, выходных не было никогда. Для этого обособленного уголка не имело значения ни время года, ни погода, ни положение на фронтах. От непогоды люди, как могли, старались укрыться, кутаясь от стужи в ватники и шинели, прячась от дождя под импровизированные навесы из плащ-палаток, а военные операции, равно как и различные слухи, обсуждались и передавались из уст в уста первоочередно, обретая порой в конечном виде самые причудливые формы. Здесь знали о психических и сексуальных отклонениях Гитлера и всего его окружения, здесь без обиняков оценивалась политика союзников, здесь можно было без труда устроиться на постой или получить адресок «дома свиданий», здесь можно было купить любую заграничную одежду, а при желании полакомиться не только американской ленд-лизовской тушенкой, но и «салом в шоколаде». Благо караваны союзников регулярно поставляли положенную по соглашению технику и вооружение, а члены экипажей – «сало». Таможни не было, буржуи нынче числились в союзниках, и на личные контакты с иностранными моряками правоохранительные органы закрывали глаза, дабы не вызывать лишних трений меж дружественными государствами.

«Толкучка» и прежде была самым излюбленным местом не избалованных цивилизацией мурманчан, а уж тем более – сейчас, когда в порту появились попыхивающие сигарами союзники. Пропасть народа постоянно ошивалась на небольшом огороженном пустыре, расположенном неподалеку от порта и прозванном самыми ушлыми горожанами «Ходынкой».

И вряд ли кого могли заинтересовать демобилизованный мужчина в военной форме без знаков различия и молодая женщина в подранной телогрейке и коричневом платке. Особо наблюдательных могли, правда, насторожить разноцветные наклейки на фанерном чемоданчике, который мужчина держал в руках. Но мало ли у кого какие причуды? Он, например, приклеил портрет Любови Орловой. Что из того? Могло бы не остаться незамеченным и то, что эта парочка с завидной периодичностью, совершив очередной круг по рынку, возвращалась на одно и то же место. Однако торговцы были заняты сбытом, покупатели – приобретением, и никто не обращал на демобилизованного солдата и его спутницу ровно никакого внимания.

– Солдатик, – схватила мужчину за руку очередная дородная торговка, когда парочка отправилась на очередной круг, – есть товар специально для твоих потребностев, – она лукаво подмигнула и, не выпуская рукав шинели, достала из кармана своего хорошего драпового пальто пеструю пачку разноцветных презервативов.

– Что это? – разыграл недоумение мужчина.

– Это для тебя и твоей дамочки, – снова сладострастно сказала солдатику спекулянтка и кивнула в сторону его спутницы.

– Вот еще выдумала! – отмахнулся демобилизованный, но вырываться не стал. На торжище так поступать не принято, а в его планы никак не входило привлекать к своей персоне лишнего внимания. Торговка словно почувствовала это и вцепилась в служивого мертвой хваткой, намереваясь во что бы то ни стало всучить ему свой товар.

– Да ты не сумлевайся, соколик! – перешла она на заговорщицкий полушепот. – Вещь качественная, заграничная, из самой Америки! Детей-то вам, вродя, иметь ни к чему. Из беженцев, видать?

– Беженцы, да, – механически повторил демобилизованный.

– Оно и видно, – кивнула торговка. – Куды ж вам детей? Поди, ни кола ни двора. А это, – она поднесла нарядные презервативы к самым глазам мужчины, – вещь! Сам погляди!

– Вась, возьми, а? – томно вступила в разговор спутница бывшего солдата. Отделаться от спекулянтки было невозможно. Такие люди еще полчаса будут ходить за вами по пятам, не выпуская вас из виду. А этого мужчине и женщине хотелось меньше всего.

Мужчина сунул руку в карман шинели и сразу оторопело ее одернул – в кармане по-хозяйски орудовала чья-то посторонняя лапа.

– Ворюга!!! – тотчас пронзительно заверещала торговка и бесстрашно ринулась на карманника. Но тот неожиданным взмахом полоснул ее по щеке зажатой в руке остро отточенной монеткой, ударил солдатика коленом в живот, резко рванул из его рук чемоданишко и юркнул в первую же людскую брешь.

– Убивца!!! – продолжала завывать спекулянтка. – Убивають меня!

– Чего растопырился, раззява! – крикнул демобилизованному какой-то лейтенантик, стремительно рванув за убегающим преступником. Следом, расталкивая толпу, бодро побежали еще несколько добровольцев и армейский патруль. «Толкучка» заволновалась, загудела с разных концов.

В создавшейся обстановке парочке следовало немедленно исчезнуть, и спутница демобилизованного нетерпеливо дернула его за полу шинели, но вокруг порезанной женщины уже успело образоваться плотное людское кольцо из любопытных и сочувствующих, а сквозь толпу, пронзительными свистками прокладывая себе дорогу, пробивался милицейский наряд.

– Вот! – завыла торговка, указывая на своих несостоявшихся покупателей. – Они все видели! Они бедную женщину в обиду не дадут! Они вам все подтвердят!

– Да я ничего не видел, товарищи! – сразу попытался опровергнуть слова спекулянтки демобилизованный. – Он же сзади стоял, а потом сразу и побёг! Где ж я его мог увидеть-то? – объяснял мужчина милиционерам свою непричастность к этому делу. Поход в милицию элементарно мог обернуться провалом, но у порезанной базарницы был свой интерес:

– Люди! – снова завопила она, словно страждущий в пустыне. – Меня, можно сказать, изуродовали на всю оставшуюся жизнь прямо на глазах у этой приличного вида парочки, а они знать ничего не желают! Я из-за их поганого чемоданчика красоты девственной лишилася, – продолжала исступленно работать на публику торговка, – а что получила взамен?!

– Успокойтесь, потерпевшая, – попытался урезонить ее капитан милиции. – Разберемся.

– Вась, – подняла удивленные глаза на демобилизованного его спутница, – чего это ты? Я этого ворюгу хорошо разглядела. Чемоданчика, конечно, жалко, да ведь женщину жальче. Отчего ж не помочь хорошему человеку? – она выразительно глянула на спекулянтку. Та понимающе всхлипнула. Коалиция состоялась. Теперь, когда у агентов при себе не было предметов со встроенными радиомаяками, опасаться банального опроса было нечего. А торговка на их стороне – отвечать за нелегальный товар ей нет никакого резона.

– А что у вас было в чемоданчике? – дежурным тоном полюбопытствовал капитан.

– Да так, мелочь разная, – пожал плечами демобилизованный.

– Поймали гада! – весело сообщил давешний лейтенантик, раздвинув плечом изрядно поредевшую толпу. – Насилу догнал! Хреновато в шинели бегать, товарищ капитан, – лицо офицера лучилось довольством.

– И где подозреваемый? – поинтересовался старший наряда.

– Мужики в участок повели, – ответил военный. – Наподдали, конечно, маленько. Не удержались. Но ничего, жив-здоров.

– Придется вам всем, товарищи, пройти в отделение, – козырнул капитан. – Проведем опознаньице, составим опись вещей. Дайте дорогу! – он зычно прикрикнул на толпу и шагнул вперед. Участники происшествия послушно затрусили следом.

Глава 19

Девятое отделение мурманской милиции, куда и доставили торговку со слегка порезанной щекой, демобилизованного солдата и его спутницу, считалось самым беспокойным в городе. Порт и пресловутая «толкучка» находились на его территории, поэтому с самого раннего утра и до захода солнца, когда на рынке шло бойкое торжище, двери участка практически не закрывались. Милиционеры изводили кипы бумаги, заводя ежедневно не по одному десятку дел. Хватало спекулянтов, не давало житья воровство. Частенько случались драки и убийства, когда разгоряченные спиртным покупатели обмывали свою удачную покупку. Приходилось заниматься и иностранными моряками, и проститутками – «дом свиданий» для удобства перенесли поближе к порту.

– Так говорите, подозреваемому на вид можно было дать лет тридцать – тридцать пять? – капитан аккуратно составлял словесный портрет предполагаемого преступника, слушая спутницу демобилизованного. В бумажных делах милиционер, очевидно, был заядлый чинуша, потому что на составление обычного протокола у него ушло добрых полтора часа времени.

– Да каких же тридцать? – резво вклинилась в разговор торговка. – Да пацан он еще совсем! Ну, может, лет двадцать и будет.

Капитан почесал пером за ухом и протянул:

– М-м-м-да-а-а, нестыковочка получается, гражданочка, – он снова глянул на спутницу солдата. – Это как же понимать? Вы говорите – тридцать, эта, – он ткнул пером в потерпевшую, – двадцать.

– А чего тут не понимать? – пришла на выручку спекулянтка. – Она еще девушка, – базарница кивнула на подружку демобилизованного, – ей все мужики постарше кажутся. А я, – женщина выразительно похлопала себя по бокам ладонями, – в самом соку. У меня для всех применение найдется. Все молоденькие. Пиши, начальник: двадцать пять.

– Помалкивайте, гражданочка, – оборвал ее капитан. – Будете отвечать, когда я вас спрошу. Лучше скажите, что это за товар у вас такой, а? – милиционер взял в руку несколько пачек с яркими презервативами. Английского милиционер не знал и догадаться о содержимом упаковок не мог. – Опять, небось, контрабанда?

– Да какая ж контрабанда?! Это шарики надувные для детишек! – елейным тоном ответила базарница. – Скоро 8 Марта, вот я и решила – пусть ребятня мам порадует. А то позабыли совсем, что такое праздники… – она горестно вздохнула.

Капитан недоверчиво отодвинул цветные упаковки и гаркнул:

– Петренко!

В кабинет вошел сержант из наряда.

– Давай-ка найди пяток человек лет двадцати пяти, – обратился к нему капитан, – скажешь, на часок-другой, для опознания. А вы, граждане, подождите пока в коридоре. Можно оправиться и покурить. Туалет на улице, сразу за нашим зданием, – и милиционер снова уткнулся в бумаги.

– Новый какой-то капитан, – дружески сообщила торговка, оказавшись на улице и жадно закурив папиросу. – Не видала раньше его. Наверное, из тыловых погнали. То-то два часа протокол составлял! Это ж у меня весь день насмарку пойдет. Чего я за час наторгую?

Однако парочка ее разглагольствований не поддержала и в разговор не вступила. Солдат и женщина молча отошли в сторонку и тихо стали что-то обсуждать между собой.

Через час всех троих снова вызвали в кабинет на опознание. Процедура проходила как обычно, с той лишь разницей, что в небольшое помещение предполагаемых преступников посадили не скопом, а вводили по одному. Но это никак не сбило с толку ни торговку, ни спутницу солдата. Они одновременно указали на одного и того же человека.

Капитан поблагодарил всех мужчин за помощь и отпустил их.

– А вас, – снова обратился он к троице, – попрошу задержаться еще на часик.

Торговка было возмутилась: мол, что это такое! Шесть часов из-за какой-то ерунды сидим, и еще велят тут торчать! У ней товар пропадает, и свои права – тоже имеются! В конце концов, она не преступник, чтобы сидеть здесь целый день.

В ответ милиционеры пообещали, что, начиная с завтрашнего дня, они обратят особое внимание на ее базарную деятельность, и торговка прикусила язык.

Уже начало смеркаться, когда на ступеньках появился вполне довольный капитан.

– Товарищи! – радостно сообщил он. – Преступник во всем сознался. Извините, что продержал вас дольше положенного. Думал, может, очная ставка потребуется. Ошибся. – Милиционер извиняюще улыбнулся. – Вы, гражданочка, свободны, – он кивком отпустил торговку. – Спасибо за помощь. Еще раз извиняюсь от лица органов внутренних дел. Где найти вас для вызова в суд – мы знаем. А вот с вами как быть? Где вас разыскивать? – капитан озабоченно глянул на демобилизованного и его спутницу.

– А зачем в суд-то? – напоследок поинтересовалась торговка.

– Свидетельствовать, – коротко ответил капитан и снова вопросительно уставился на парочку.

– Не знаю, – вяло пожал плечами солдат. – Нет у нас пока никакого адреса.

– А где остановились?

– Да пока нигде.

– Могу пристроить по знакомству! – вставила спекулянтка. Она все еще не уходила, с любопытством дожидаясь конца разговора.

– Давай-давай, топай! – цыкнул на нее капитан и снова обратился к демобилизованному: – Вы из города съезжать не собираетесь?

– Пока нет.

– Вы вот что, для начала пройдемте ко мне в кабинет, посмотрите, все ли в вашем чемоданишке на месте. А как где-нибудь обустроитесь – обязательно дайте мне знать. Желательно в течение недели-полутора.

– Заметано, – согласился солдат.

Вещи в чемодане оказались нетронутыми, все было цело – и кукла, и несколько банок тушенки, и массивный трофейный портсигар, и такая же массивная плоская фляжка. Подмахнув какую-то бумажку, мужчина и женщина вырвались наконец на долгожданную свободу и зашагали вдоль ограды опустевшей к этому часу «толкучки».

– Так вляпаться, черт бы побрал эту бабу! – сквозь зубы тихо ругался демобилизованный, быстро удаляясь от отделения милиции. – Засветились, как последние идиоты! Хорошо хоть, что в чемодане не соизволили покопаться тщательнее. Нашли бы передатчики, и поехали бы мы с тобой на Колыму…

– Ничего, – поспешала за ним женщина. – С их волокитой раньше, чем через неделю, до суда дело никак не дойдет. А через неделю здесь не будет ни суда, ни Мурманского порта, ни нас с тобой!

Глава 20

– Мне совершенно безразлично ваше отношение к вермахту. Меня мало интересует ваше отношение к Германии, к Гитлеру, к войне и ко всему остальному, – Лени Рифеншталь выступала перед массовкой. Статистов построили ровным четырехугольником вокруг грузовика, с которого и вещала неповторимая Лени во всей своей красе. Большинство, если не все, присутствующих видели ее впервые, поэтому рыбаки и крестьяне открыто любовались женщиной-режиссером, живописно разинув рты.

– Сейчас меня не интересует ничего, кроме будущей кинокартины, – продолжала внушать фройляйн Рифеншталь норвежско-германскому воинству. – И вы – ее составная часть. Главная часть! – Солдаты воодушевленно загудели. – Я хочу, чтобы каждый из вас это четко понял и уяснил себе еще одну вещь: от вас, вашего желания и умения зависит, как скоро закончатся съемки и вас развезут по домам! Далее. Что касается съемок, – продолжала Лени. – Все, кто стоит здесь, разбиты на группы. За каждой из них закреплен свой бригадир. Я прошу вас: слушать только его команды, не переходить из своей группы в другую и не проявлять никакой самостоятельности! Разрывы гранат и снарядов, конечно, не настоящие, бутафорские, но, тем не менее, могут сильно опалить лицо или руки. Кроме того, когда начнет смеркаться, для полноты ощущения реальности боя офицеры из дивизии «Викинг» будут стрелять настоящими трассирующими патронами. И я не хотела бы, чтобы кто-то из вас пострадал по недомыслию или нерасторопности!

Толпа статистов одобрительно загудела.

– Всем все понятно? – спросила Рифеншталь и, не дожидаясь неуместных вопросов, скомандовала: – Массовка, по местам! Всем приготовиться к съемке! Эпизод восьмой: полевое сражение! Кадр пятьдесят третий! Оператор – подойдите ко мне!

Зазвучали зычные команды бригадиров, и массовка, разбившись на небольшие группы, двинулась на исходные позиции. Лени меж тем спустилась с борта грузовика, опустившись в объятия галантного штандартенфюрера.

– Спасибо, Курт! – ласково поблагодарила офицера фройляйн Рифеншталь, слегка пощекотав щеку военного своими чудными локонами.

– Репетиции будут сложные, – сказала она подбежавшему оператору. – Давайте попробуем снять сразу. Если не получится, тогда будем готовить сцену. И, пожалуйста, проверьте свет. Я заметила, что у нас то и дело случаются с ним перебои.

– Это из-за разности напряжений, – пояснил оператор. – Осветители сказали, что питание протянули от нескольких разных источников, вот оно и скачет…

– Сделайте так, – холодно приказала Лени, – чтобы во время съемок оно никуда не скакало! – и в сопровождении штандартенфюрера направилась к своему рабочему месту.

Батальную сцену предполагалось снимать одновременно восемью камерами, расположенными в разных местах площадки. Находиться у каждой из них и контролировать процесс Лени физически не могла. Картинку она полностью отдала на откуп операторской группе, а сама, словно Наполеон, заняла господствующую над всей панорамой предстоящей битвы высотку.

В окопы, которым надо было быть на переднем плане, спускались актеры. Им как раз и предстояло изображать стойкость и героизм немецких солдат в труднейший час испытания – мужественно отразить атаку неприятеля. За ними, на дальнем плане, разворачивалась массовка. Ей предстояло с громогласными победными воплями прийти на помощь стойким немецким бойцам, гибнущим от руки жестокого врага, перейти в контратаку и полностью уничтожить чудовищно-ненасытного неприятеля.

Собственно, никаких крупных планов предстоящая сцена не предполагала – их будут доснимать отдельно и позже. Никаких особых страданий и эмоций тоже не предполагалось. Необходимо было просто отметить в окопах знакомые лица актеров, в дыму и пороховой копоти, среди разрыва снарядов и визга пуль, на фоне панорамы развернувшегося гигантского сражения.

Однако госпожа Рифеншталь была крайне требовательна и придирчива к каждой мелочи. Пока пятьсот человек массовки разворачивались вдалеке, изображая многотысячные полки непобедимого вермахта, Лени лично прошла вдоль всей линии окопов, придирчиво осматривая каждого из персонажей, доходчиво объясняя задачи и время от времени выговаривая гримерам за ужасно, по ее мнению, созданный типаж бойца.

Недостатки устранялись тотчас, а Лени вышагивала дальше, сопровождаемая бессменным телохранителем.

– Знаете, фройляйн Рифеншталь, – озабоченно сказал Курт, прыгая за дамой по брустверам окопов, – вы, конечно, хозяйка на съемочной площадке, но не могли бы вы хотя бы не ходить по полям сражений? Здесь мне трудно вас опекать.

– Не беспокойтесь, мой милый спутник, – отвечала Рифеншталь, внимательнейшим образом рассматривая лицо одного из главных защитников Германии – актера Ханса Альберса. – Без моей команды не взорвется ни один снаряд. Здесь пока все мертво. Великолепно! Отлично! – Лени дружески пожала актеру плечо.

– Да, но зачем столько крови? – уныло протянул Альберс. – Вы считаете это необходимым?

– Это то, что нужно, Ханс, – веско ответила режиссер, подавая руку штандартенфюреру. Тот мягко выдернул спутницу из окопа, и они зашагали дальше.

– А вы видели когда-нибудь настоящее сражение? – обратился к фройляйн Рифеншталь Курт.

– А вы? – она резко, даже чересчур резко остановилась и развернулась к Мееру так, что тот буквально налетел на женщину, едва не ткнувшись в ее губы своими губами.

И тут в наступающих сумерках сотнями огней полыхнули прожектора и софиты, высветив парочку на краю линии героической обороны. Лени отпрянула:

– Пойдемте, здесь нам больше делать нечего, – и она зашагала на свой командный пункт.

Слегка ошеломленный штандартенфюрер последовал за ней.

– А почему вы решили снимать этот эпизод именно ночью?

– Милая Лени, – напомнила Рифеншталь.

– Милая Лени, – охотно добавил Курт.

– Во-первых, дневной бой – в нем много жестокости и мало красоты. Я не хочу показывать ужасы войны. Я люблю красоту, – отвечала режиссер. – А во-вторых, это тяжелые съемки. Вы сами в этом убедитесь через несколько минут. Долгие репетиции, обновление пиротехники после каждого дубля и так далее.

– Понимаю, – кивнул штандартенфюрер.

– Зимой, как вы знаете, – продолжала Лени, перепрыгивая в темноте через воронки и рытвины специально изувеченного для съемок батальной сцены поля, – световой день очень короткий, и нам волей-неволей не уложиться в эти часы. В этих условиях лучше заранее планировать ночную съемку.

– Но когда же вы будете спать? – ужаснулся Меер. – Завтра с утра вы опять снимаете.

Они добрались до места, режиссер уселась в свое кресло и лукаво улыбнулась:

– В глубокой старости, милый Курт!

В наступающей темноте свет разгорался все ярче, заливая все вокруг неестественной белизной.

– Извините, Лени, позвольте последний вопрос? – робко нарушил тишину штандартенфюрер.

– Да.

– Объясните дилетанту: если предполагаются ночные съемки, то зачем нужно так много света? Ночь – это темнота. А я могу разглядеть почти каждую детальку на мундире, например, у господина Альберса!

Лени повернулась к нему и ласково улыбнулась:

– Видите ли, мой дорогой Курт, я училась у очень хорошего педагога-оператора. Так вот однажды мы снимали ночную сцену. Позже я продемонстрировала ему отснятый и проявленный материал. Он говорит – почему так темно? Я объясняю, что, мол, ночь, дорогой профессор, оттого и темнота. А он мне – так будьте любезны, фройляйн Рифеншталь, показать мне эту темноту!!! Вот так.

– Хорошие слова, – понимающе закивал штандартенфюрер.

– И прекрасный урок. А света много не будет. Мои операторы сделают прекрасную ночную картинку. Вот увидите, господин Меер.

– Я вам верю. И восхищаюсь вами, милая Лени! – восторженно промолвил штандартенфюрер.

Дело меж тем двигалось к кульминации. Операторы убрали ненужный пока свет, актеры заняли свои места, статисты развернулись в полки и дивизии. Все службы доложили о готовности, и Лени соизволила встать, словно командующий осмотрела панораму предстоящей баталии и скомандовала своему режиссеру-ассистенту:

– С богом! Начинаем!

В небо взвилась цепочка из трех сигнальных ракет, и мертвое доселе поле стало постепенно оживать. Громыхнули пламенем и дымом первые разрывы снарядов, по полю зашарили прожектора, из динамиков специальной машины, для пущего натурализма и вхождения в состояние, грянула канонада сражения, завыли невидимые бомбардировщики, залязгали гусеницы танков. Из артистических окопов велась сумасшедшая стрельба – то и дело в ночи полыхали яркими точками автоматные и пулеметные вспышки, над полем битвы взлетали и гасли осветительные ракеты. Канонада разрывов все нарастала, превратившись в сплошной гул, частые разрывы корежили поле, по темноте поля зачиркали дорожки трассирующих пуль, и наконец сквозь фантасмагорию боя донеслось многоголосое «Ja-a-a-a-a!!!» наступавших полков вермахта.

Штандартенфюрер стоял, словно пораженный громом, завороженно глядя на разворачивающиеся перед его глазами события искусственного – он это знал! – боя, ничуть не уступающего правдоподобием настоящему. Наверное, со стороны он выглядел идиотично, потому что Лени от души хохотала, а насмеявшись вдоволь, лениво махнула ручкой:

– Стоп. Никуда не годится. Ни к черту.

В небо взлетела цепочка красных ракет, и бой прекратился так же внезапно, как и начался. Все стихло, и режиссер фройляйн Рифеншталь села в кресло, ожидая своих «генералов от кинематографа», чтобы указать на недостатки и поставить новые задачи.

– Мало пороху. Добавьте зарядов, – это – пиротехникам. – Замажьте актерам лица. От вашего грима их лица светятся, словно рождественские фонарики, – это – гримерам. – Массовка ни к черту. Стадо флегматичных выродков, а не доблестные войска вермахта! Перед вхождением в бой пусть для тонуса присядут раз сто или побегают на месте. Мне нужен импульс! Страсть! Желание победы, а не тупое безразличие!

Подрывники старательно засыпали воронки и закладывали на их место новые шашки, операторы поправили свет, лица актеров старательно задули пылью, и через двадцать минут разогретая бегом на месте массовка снова рванула в безудержную атаку.

– Пора! – коротко выкрикнул Юхо своим помощникам, и все пятеро, воспользовавшись сумятицей и пороховым дымом, откатились за ближайший валун, а оттуда проворно юркнули в скальную расщелину.

Расчет отставного моряка оказался верным – в пылу атаки и съемок никто не заметил отсутствия штурмбаннфюрера Юхо и четверых его товарищей званием пониже. Все так же гремели взрывы, и норвежцы в который раз остервенело прорывали вражескую оборону, круша бесплотного неприятеля.

Глава 21

– А знаете, милая Лени, я ведь давно косвенно знаком с вами, – мягко произнес штандартенфюрер. – Вы разрешите мне закурить?

– Да, – устало отозвалась Рифеншталь и попросила: – Если можно, угостите и меня.

– С удовольствием, – Меер протянул женщине сигарету и приглушил звук приемника. Было раннее утро, но за окнами автомобиля, на котором возвращались со съемок штандартенфюрер и Лени Рифеншталь, было еще темно. Машина, в сопровождении вооруженного пулеметом мотоцикла с охраной, мягко подрагивала на деревенском бездорожье. Оба – и Меер, и Рифеншталь – после трудных ночных съемок выглядели уставшими и возбужденными, но спать не хотелось. Нагретый печкой воздух салона и мерное покачивание автомобиля располагали к дружеской беседе.

– И каким образом мы с вами были знакомы раньше? – умиротворенно спросила Лени, довольная наконец отснятым материалом.

– Однажды в моем дворике опустился небольшой воздушный шар с прикрепленной к нему кинокамерой. А в корзине шара лежала записка: «Просьба вернуть в съемочную группу Лени Рифеншталь».

– А-а-а, – улыбнулась фройляйн Рифеншталь. – Это я снимала Берлинскую Олимпиаду. Самолеты не давали нужной плавности, их то и дело встряхивало, и я решила снимать общие планы стадиона и состязаний с дирижабля, с помощью таких миниатюрных камер, которую вы нашли. Что-то не припоминаю, чтобы вы мне ее возвращали? – лукаво глянула на штандартенфюрера Лени.

– Бог с вами! – притворно испугался Меер. – Я в тот же день отдал ее доктору Геббельсу. Кажется, именно он курировал тогда съемки?

– Курировал? – на сей раз вздернула хорошенькую бровь Рифеншталь. – В мою работу не позволяет себе вмешиваться даже Адольф Гитлер!

– Простите, – будто школяр понурил голову штандартенфюрер, – я не хотел вас обидеть.

– Да вы и не обидели, – пожала плечиками режиссер. – Геббельс – да, он дал мне тогда полный карт-бланш: неограниченные средства и время. Я смогла тогда на берегу Балтийского моря пять месяцев дрессировать тридцать операторов, которым предстояло снимать каждое движение спортсменов, – Лени изящно курила, красиво изогнув кисть руки. – Я тогда смогла многое себе позволить, поэкспериментировать. Операторы снимали на роликовых коньках, мы вырыли прямо на поле ямы, и я загнала в них операторов, чтобы эффектно снять парящих на фоне неба прыгунов с шестом…

– А как вы снимали бег на стометровку? – полюбопытствовал штандартенфюрер. – Я просто потрясен этими кадрами. Неужели загнали на дорожку стадиона автомобиль?

– Нет, конечно. Это были все-таки Олимпийские игры, а не съемочная площадка Лени Рифеншталь, – улыбнулась режиссер. – Вся сложность состояла в том, чтобы снимать незаметно, не мешая и не отвлекая спортсменов. Загнать автомобиль нам бы никто не позволил. Мы просто придумали катапультировать камеру одновременно со стартом бегунов.

– И кто ее потом ловил? – искренне удивился Меер.

– Камеру? Никто. А зачем? – снова пожала плечиками Лени. – Важна была отснятая пленка, а она хорошо предохранялась специальными футлярами.

– Интересно, сколько же вы аппаратов раскурочили…

– Не знаю. Не считала и не интересовалась, – женщина эффектно выпустила струйку дыма. – Я же говорю – в средствах меня не ограничивали. Какой режиссер устоит перед таким соблазном? Важен был результат.

– Насколько я знаю, фильм получил множество самых престижных призов, – проявил свою осведомленность Меер, – но это не то, чего ожидал от вас фюрер.

– Очередного пропагандистского гимна нацизму?

– А разве нет?

– Знаете, дорогой Курт, – Лени докурила, слегка опустила стекло и щелчком отправила окурок в темноту, – даже когда я снимала «Триумф воли», а это был тридцать четвертый год, никто не то что не заикался, а даже не помышлял о войне. Если помните, Гитлер тогда подчеркивал именно миролюбие Германии, призывал граждан к строительству и трудовой повинности. Возможно, в чьих-то головах уже тогда зрели планы этой кровавой мясорубки. И я даже думаю, что об этих планах вы, мой дорогой Курт, узнали гораздо раньше, нежели я. Но в тот момент мы жаждали возрождения нации, жаждали перемен, боялись коммунистов и безоговорочно, гипнотически верили речам Адольфа, – она грустно вздохнула и добавила: – В конце концов, сейчас это не имеет никакого значения. Я делала только то, что хотела. Любой режим – будь то наш, или коммунистический, или монархическая тирания – будет осужден политическим судом. А я, художник, – только своим. И у художника, мой милый Курт, иногда нет выбора.

– Выбор есть всегда, – рассудительно возразил штандартенфюрер. – В крайнем случае – вы могли отказаться.

– Отказаться снимать?! Вы в своем уме?! – неожиданно вспыхнула фройляйн Рифеншталь. – Какой режиссер откажется снимать? Да и зачем? Что он еще умеет делать? Вы ведь не эсэсовец-профессионал и вряд ли родились в черной форме? Не будь войны, вы вполне могли бы стать адвокатом, банкиром или еще кем.

– Скорее хозяином небольшой фабрики, – улыбнулся Меер.

– Вот-вот, – кивнула Лени. – Ваша теперешняя служба не есть верх профессионального совершенства – уж простите мне это мнение.

Штандартенфюрер только улыбнулся в ответ, а распаленная женщина продолжала:

– Вы думаете, великий Чарли Чаплин отказался бы снимать, окажись он на ту пору в Германии? Или пусть не Чаплин – он достаточно богат и вполне мог бы позволить себе ни черта не делать. Но любой другой режиссер с мировым именем – он мог бы позволить себе не снимать в Германии?

– Я думаю, в конце концов – он мог бы и уехать… – вяло возразил Меер.

– А если бы не мог? Почему итальянец Висконти, а у этого режиссера, поверьте моему опыту и чутью, большое будущее, снимает при Муссолини? Почему? Почему при Сталине творят Эйзенштейн и Довженко? И таких примеров – пропасть! У них есть выбор? Может, их за это следует подвергнуть обструкции?

– Сдаюсь, – обреченно произнес штандартенфюрер и плавно нажал на тормоз.

Впереди, в редеющей предрассветной темноте, преграждая дорогу, стоял черный «Мерседес» с эсэсовскими номерами. Рядом, на обочине, остановился грузовик. Несколько норвежцев, очевидно, шофер и пассажиры, стояли лицом к машине, подняв руки и положив их на борт. Чуть поодаль маячили четыре фигуры в черных мундирах со вскинутыми автоматами на изготовку. В свете фар появился человек в форме штурмбаннфюрера и жестом приказал машине Меера остановиться. Штандартенфюрер послушно притормозил и вышел из автомобиля навстречу офицеру.

Глава 22

Если бы в эти минуты фройляйн Рифеншталь могла догадываться, что произошло в ее съемочной группе, у нее было бы совсем не благодушно-игривое настроение. Как и всякая немка, Лени слыла педантом, но благодаря специфике профессии дотошность стала чуть ли не главной чертой ее характера. Такой же, пожалуй, заметной, как и величайший талант.

Будучи режиссером кино, Лени просто считала своим долгом интересоваться и знать обо всем, что происходит в подчиненных ей службах, – от личностных симпатий до вульгарных сплетен. Помимо всего прочего, фройляйн Рифеншталь отвечала за все материальные ценности, которые находились в ее группе. От перегоревшей лампочки до боевого оружия. Не впрямую, конечно. За небрежное хранение или пропажу в конечном счете рейхсмаркой наказывали бригадиров и кладовщиков, но под каждым актом проверки, списания или наказания стояла ее, Рифеншталь, подпись. Ни одному режиссеру не нравятся технические или материальные недочеты. Их стараются всячески скрыть, дабы вокруг работы не создавались нервирующие пересуды и проверки. Правда, это удается далеко не всегда и не всем.

Сейчас, когда группа после изнуряющих ночных съемок возвращалась домой, в двух грузовиках костюмеров обнаружилась пропажа пяти мундиров и, соответственно, полагающейся к ним фурнитуры.

Энтузиазма это вызвать никак не могло. После бессонной ночи работникам предстояло не сладко спать, а снова пересчитывать обмундирование, сверять подписи, выезжать на место съемки и в рыбачью деревню, где переодевалась массовка.

– Может, ты ошибся? – снова и снова пытал бригадир костюмеров своего подчиненного. – В кузове ведь как следует не посчитаешь. Тесновато.

– Надеюсь, – мрачно отвечал тот, в третий раз перебирая униформу.

– А что хоть пропало? – опять поинтересовался начальник.

– Да какая разница?! – в сердцах ответил костюмер. – Генеральский мундир или солдатский. Пропало – и все! А с этими списками не поймешь, кто сдавал, кто – нет. Непонятно даже, кто и что получал! На мои сто восемьдесят комплектов имеется только шестьдесят подписей…

– Что ж ты так неаккуратно записывал? – упрекнул подчиненного бригадир.

– Я?! – тот отшвырнул мундир и зло посмотрел на начальника. – А вы мне дали время оформить все, как положено? Кто мне приказал выдавать остатки, и пусть, мол, в дороге переодеваются?

– Это не я приказал, – пожал начальник плечами. – Это был приказ фройляйн Рифеншталь. Позвонили со съемочной площадки и велели выезжать, потому что там уже все было готово…

– Вот-вот! Площадку подготовили быстро, мы немного замешкались, а отвечать буду я!

– Да может, найдутся еще… – попытался как-то сгладить свою вину бригадир. По-хорошему, конечно, он не имел права допускать такого бардака при выдаче имущества и должен был настоять, чтобы выезд массовки режиссер отложил. Но не всякий отважится перечить грозной Лени…

– Похоже, пропали эсэсовские мундиры, – наконец резюмировал костюмер. – Вы пока не докладывайте фройляйн Рифеншталь, – он просяще глянул на начальника. – Пока вы будете спать, я сверю с записями все номера. Возможно, удастся установить, кто их получал. Пусть с воришки и спрашивают.

– Ладно, – кивнул бригадир. – Часа четыре тебе хватит?

– Вполне.

– Эту машину я отпишу в твое распоряжение. Никто не заметил, чтобы кто-то из статистов ушел со съемок в форме. Не видели, чтобы кто-то тащил какой-нибудь баул. Да и на кой этим рыбакам эсэсовская форма? Валяется, скорее всего, в той деревушке, где мы наряжали статистов.

– Очень на это надеюсь. Немилость Рифеншталь – штука скверная… Сам знаешь.

– Да уж, – вздохнул бригадир и добавил: – Я думаю, наша фройляйн сама сейчас забралась в тепленькую постельку и видит пятый сон. А может, она там и не одна! – он ехидно хохотнул. – Так что до обеда время у тебя есть.

Глава 23

Однако бригадир костюмеров сильно ошибался. Фройляйн Рифеншталь вовсе не лежала сейчас в теплом номере гостиницы и отнюдь не спала, хотя эти минуты будут потом казаться ей сном. Нелепым, непонятным и страшным сном.

Когда автомобиль, в котором ехала Лени и штандартенфюрер, остановился, господин Меер взял пропуск, спокойно выбрался из кабины и шагнул навстречу офицеру. Курт даже не стал глушить двигатель – обычная проверка. Минутное дело. Штурмбаннфюрер не стал подходить к кабине, а ожидал Меера в свете автомобильных фар. И хоть Курт был хорошо освещен, проверяющий офицер осветил небольшим фонариком сначала лицо, затем документы старшего по званию.

– Штурмбаннфюрер, что случилось? – Меер был несколько раздражен его медлительностью и подозрением. – Что-то не в порядке?

Офицер молчал, все еще переводя взгляд с лица штандартенфюрера на фотографию в его документах.

– Извольте отвечать! – прикрикнул на нерасторопного служаку Курт. – Я устал, и моя попутчица, – он кивнул в сторону своей машины, – тоже! Или вы не умеете читать и не понимаете, кто перед вами стоит?

– Извините, господин Меер! – штурмбаннфюрер наконец вернул документы и уважительно дотронулся до козырька фуражки. – Нас проинформировали, что где-то недалеко отсюда проходят съемки какого-то фильма, и полчаса назад обнаружилось, что какие-то злоумышленники похитили пять офицерских мундиров.

Штандартенфюрер удивленно приподнял бровь.

– Вас, вместе с женщиной, – пятеро, – продолжал штурмбаннфюрер.

– Вы что, совсем тут рехнулись?! – запальчиво выкрикнул Меер. – Это фройляйн Рифеншталь! Режиссер этой картины!

– Прошу прощения, господин штандартенфюрер, – эсэсовец, как бы извиняясь, снова поднес руку к козырьку. – Но я должен осмотреть вашу охрану. Будьте добры, дайте им команду.

Курт повернулся и махнул рукой мотоциклистам, разрешая подпустить к себе проверяющего.

– Пожалуйста, господин Меер, оставайтесь на месте, – попросил штурмбаннфюрер и шагнул к охранникам.

Дальше события развивались быстро и неожиданно. Курт все еще продолжал стоять в свете автомобильных фар. Штурмбаннфюрер степенно подошел к мотоциклу и осветил лицо сидящего за рулем охранника. Затем неторопливо сунул руку в карман шинели, резко ее выдернул, с уже зажатым в пальцах «вальтером», и выстрелил сначала в сидящего в коляске пулеметчика, а затем в мотоциклиста на заднем сиденье.

В тот же момент от грузовика грохнули два карабинных выстрела, и освещенное лицо охранника, сидящего за рулем, залило черной кровью. Съехавшая на обочину машина внезапно ожила, включив слепящий свет. Два роттенфюрера, которые охраняли пассажиров грузовика, забыв про них, развернули оружие в сторону легковушки штандартенфюрера и полоснули по ней из автоматов. То ли они были никудышными стрелками, то ли не стремились попасть в женщину, но только фройляйн Рифеншталь не пострадала. Ее только слегка оцарапало разлетевшимся вдребезги автомобильным стеклом.

Меер в отчаянном прыжке попытался вырваться из слепящего потока света. Это ему удалось. Он грузно шлепнулся в снег недалеко от распахнутой двери своей легковушки, успев выхватить на лету «парабеллум». В освещенной полосе возникла фигура одного из роттенфюреров, и Курт без колебаний нажал на спусковой крючок. Гефрайтер выронил автомат, схватился за бок и тяжело упал на землю. Штандартенфюрер сделал попытку поближе подползти к машине, чтобы забраться внутрь и выскользнуть из неравной схватки, но проверявший документы бандит в форме штурмбаннфюрера рывком выбросил из мотоциклетной коляски застреленного охранника и, забравшись на его место, завладел пулеметом. Фонтанчики пуль четко легли по кромке света между Куртом и раскрытой дверцей легковушки, отрезая возможность бегства. Меер пальнул наобум в темноту, и оттуда раздался болезненный вопль. Видя, что для него все пути к отступлению отрезаны, он закричал, обращаясь к спутнице:

– Лени, немедленно уезжайте! Слышите? Уезжайте! Живо!

До тех пор скованная оторопью, женщина словно пробудилась. Она втянула голову в плечи, проворно юркнула на водительское кресло и изо всей силы нажала на педаль газа. Машина дико взвыла и скачком рванула с места. Наблюдая за действиями Лени, штандартенфюрер на минуту выпустил из вида одного из псевдозадержанных. Тот стоял в коридоре света, вскинув к плечу карабин. Меер даже увидел место, куда вот-вот должна была попасть пуля. Но бог, в лице Лени Рифеншталь, миловал его. Женщина проехала так близко от нападавшего, что раскрытая дверь легковушки саданула того по груди и лицу, навзничь опрокинув на землю.

«Спасибо, Лени!» – мысленно поблагодарил женщину Курт и на всякий случай послал пулю в распростертое на земле тело. Бандиты, вероятно, не ожидали такого упорного сопротивления от одного-единственного офицера. Стрельба на время прекратилась. Противник, очевидно, перегруппировывал силы и менял тактику. «Ну, что ж, – отметил про себя штандартенфюрер, – время работает на меня. Стрельбу должны были услышать – уж слишком громкое здесь, в расселине, эхо. Продержаться бы еще минут десять…» Но тут в коробке передач стоящего на обочине грузовика что-то щелкнуло, машина тронулась с места и выползла на дорогу, поймав Меера в столбы света фар, словно в перекрестье прицела.

Ослепленный штандартенфюрер выстрелил несколько раз на звук мотора и попытался отползти в кювет – Рифеншталь умчалась, и легковушки, за которой можно было хоть как-то спрятаться, не было. Меер понимал, что посреди дороги, на свету он – просто идеальная мишень. Нужно было сделать еще один прыжок, прыжок, от которого зависела жизнь Курта. Он повернулся на бок, подтянул ноги к животу, быстро встал на четвереньки, упершись сапогами в снег, и стремительно выбросил тело вперед. Он смог бы пролететь метра три-четыре, до спасительных придорожных кустов, но сапоги предательски скользнули по припорошенному снегом льду, и штандартенфюрер полетел лицом вниз, не преодолев ни сантиметра. Падая, он инстинктивно вытянул вперед руки и на секунду оперся на них, предостерегая от удара лицо. Этой секунды бандитам вполне хватило. Метко пущенный из пращи здоровенный булыжник больно саданул Курта по пижонской летней фуражке, и штандартенфюрер потерял сознание.

Глава 24

От пережитого волнения и страха, который пришел только сейчас, когда опасность миновала, Лени Рифеншталь начала бить крупная дрожь. Она дергалась всем телом, несясь на сумасшедшей скорости к столице, сконцентрировав все свое внимание на том, чтобы справиться с управлением на скользкой дороге и не слететь с трассы.

Еще минуту она слышала громкое эхо боя за спиной, грозную стрекотню пулемета и отдельные сухие щелчки винтовок и пистолетов. Потом все стихло.

«Нет, нет! – мысленно успокаивала себя Лени. – Это я просто слишком далеко отъехала и ничего не слышно. Его не могут убить! Боже, помоги ему!» – и Рифеншталь еще сильнее вдавливала в пол педаль газа.

Время было еще слишком раннее, и, на счастье Лени, прохожих в предрассветной столице Норвегии было совсем немного. Ее легковушка мчалась по не убранным от снега улицам, словно реактивный снаряд, оставляя за собой искрящуюся снежную пыль, не обращая абсолютно никакого внимания на свистки и крики местных полицейских, которые, впрочем, проявляли не слишком много прыти, пытаясь остановить автомобиль с литерным номером.

Всего несколько минут понадобилось Рифеншталь, чтобы преодолеть путь от городской окраины до гостиничной ограды. Машина резко затормозила, ее стало разворачивать, кружить на скользкой дороге, и наконец, двигаясь юзом, легковушка громыхнула отполированным боком по чугунной изгороди отеля и остановилась на виду у изумленного швейцара.

Лени молниеносно проскочила мимо него в любезно распахнутую дверь, бегом, не дожидаясь лифта, поднялась в свой номер и прильнула к телефону.

– Коммутатор? Коммутатор? – дрожащим голосом стала она спрашивать и требовать одновременно. – Говорит Лени Рифеншталь. Срочно соедините меня с рейхскомиссаром Йозефом Тербофеном! Немедленно!

Она на некоторое время замерла, плотно прижав к уху трубку. На том конце провода что-то потрескивало и шуршало. Наконец глухой мужской голос представился:

– Рейхскомиссар Норвегии Йозеф Тербофен слушает. Насколько я понял, мне выпала честь разговаривать с великой Лени Рифеншталь?

– Да, господин рейхскомиссар! – торопливо выкрикнула режиссер.

– Чем обязан? И почему в такой неурочный час? – поинтересовался Тербофен.

– Буквально несколько минут назад в нескольких километрах от города на машину штандартенфюрера Курта Меера, в которой ехала и я, напали неизвестные и обстреляли из автоматов. Мне удалось сбежать. Меер на то время еще вел бой, и я не знаю, жив ли он сейчас. Надо срочно что-то делать!

– Минутку, фройляйн Рифеншталь! Не кладите трубку!

Судя по командам, которые рейхскомиссар отдавал по параллельному телефону, дважды объяснять суть происшедшего от Лени не требовалось. Тербофен сориентировался моментально, и уже буквально через минуту снова заговорил:

– Через три-четыре минуты у вас будет караульный наряд эсэсовцев из дивизии «Викинг». Объясните им хотя бы приблизительно, где произошел инцидент, – рейхскомиссар закашлялся сухим утренним кашлем заядлого курильщика. – Простите, – после паузы извинился он и продолжал: – Я буду у вас максимум через десять минут.

– Спасибо, – облегченно выдохнула Лени, возвратив трубку на аппарат.

Она сбросила шубку, налила себе большую рюмку французского коньяка, залпом выпила, откусила бок у разрезанного пополам лимона и жадно затянулась.

«Жив ли Меер? – думала она, взволнованно затягиваясь. – Если успел скрыться в темноте, то мог и убежать. Сможет ли уйти от погони? И что это за люди? Что им было нужно? Может, они охотились за мной?»

Впрочем, долго ей размышлять не пришлось. Не успела она докурить сигарету, как под окнами затарахтел мотор грузовика, и послышались отрывистые команды офицера. Лени не стала ждать, когда военные разыщут ее номер, и сама вышла навстречу, накинув шубку поверх свитера.

Офицер было расплылся в улыбке, увидев здесь столь удивительную и красивую женщину, но Лени была настолько встревожена, у нее так дрожали от пережитого руки, что эсэсовец мигом согнал с лица игривость, внимательно выслушал короткий рассказ Рифеншталь, уточнил некоторые детали, и через минуту машина с солдатами была уже в пути.

В номер Лени так и не вернулась. Она продолжала стоять, глядя вслед удаляющейся машине и тихо бормоча: «Скорее! Ради бога, скорее!» – когда ко входу в отель на бешеной скорости подкатил автомобиль Тербофена, из которого поспешно вышел сам рейхскомиссар, совершенно перепуганный Видкун Квислинг и два незнакомых Лени офицера.

– Доброе утро, фройляйн Рифеншталь! Я – рейхскомиссар Йозеф Тербофен, – отрекомендовался истинный хозяин Норвегии, поскольку раньше великому немецкому режиссеру он представлен не был.

– Я узнала вас, – благосклонно склонила миловидную головку Лени. – Я видела вас на прошлом дне рождения фюрера.

– Простите мне мою бестактность, – Тербофен галантно приложил к груди руки, – но ввиду чрезвычайных обстоятельств я позволил назначить себе небольшое совещание в вашем номере, а не травмировать вас лишний раз и вызывать к себе.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвалась Лени.

– Мы с господами, – он повел рукой в сторону сопровождавших его мужчин, – просто хотели бы уточнить несколько деталей, после чего мы сразу же оставим вас в покое.

– Я к вашим услугам. Пойдемте, – женщина наконец вошла с холода в теплое помещение гостиничного холла, приглашая за собой военных.

В номере Лени попыталась было выглядеть гостеприимной хозяйкой и поухаживать за гостями, но Тербофен тактично остановил ее:

– Не будем терять время, фройляйн Рифеншталь. На счету может оказаться каждая минута.

– Надеюсь, штандартенфюрер жив… – горестно выдохнула Лени, послушно усаживаясь в кресло.

– Я тоже в это верю, – оптимистично заметил рейхскомиссар, – СС – это хорошая военная школа, и прошедших ее солдат не так уж просто лишить жизни. Но ближе к делу. Расскажите мне, только более подробно, чем по телефону, как произошло нападение. Я не представил, – он сделал жест в сторону двух офицеров, – эти господа из военной полиции и абвера. Вы не будете возражать, если для облегчения расследования вопросы буду задавать не только я, но и они?

– Конечно, – тряхнула кудряшками Лени и начала рассказ с момента, когда машина Курта Меера остановилась перед стоящим на дороге человеком в форме штурмбаннфюрера.

– Извините, фройляйн Рифеншталь, – перебил ее один из офицеров, – вы не могли бы вспомнить поточнее, кого вы еще успели разглядеть, кроме штурмбаннфюрера. Сколько вообще было нападавших?

– Двое эсэсовских солдат, в звании, наверное, гефрайтеров. Они держали под прицелом водителя и пассажиров задержанного ими грузовика…

– Сколько было пассажиров? – спросил уже другой военный.

– Кажется, двое или трое, – неуверенно ответила Лени и добавила: – Во всяком случае, не больше.

– А какой грузовик?

– Обычный. Военный. В нашей киногруппе точно такие же.

– Вы случайно не рассмотрели номеров?

– Нет. И не могла. Света никакого не было, а фары легковушки штандартенфюрера освещали только стоящих у борта людей и тех двоих эсэсовцев.

– Продолжайте, фройляйн Рифеншталь, – удовлетворенно кивнул представитель военной полиции и что-то черканул в блокноте.

Лени довольно сумбурно рассказала, как штурмбаннфюрер хладнокровно расстрелял охрану, как гефрайтеры стали палить из автоматов по автомобилю и как штандартенфюрер Меер, рискуя жизнью, приказал ей уезжать, а сам остался прикрывать ее отход, спасая тем самым ей жизнь.

– Скажите, фройляйн Рифеншталь, – задумчиво произнес рейхскомиссар после того, как Лени закончила свой взволнованный рассказ, – не разговаривал ли штандартенфюрер Меер с тем человеком, который вас остановил? И если да – то о чем?

– Не знаю, – искренне ответила режиссер. – Они достаточно долго стояли на дороге. Тот все рассматривал документы Курта. Может, они и говорили о чем-то, но я не слышала, потому что штандартенфюрер предусмотрительно оставил мотор включенным, что и спасло мне впоследствии жизнь, – Лени уже оправилась от потрясения и теперь выглядела довольно спокойной.

– А скажите, – в свою очередь поинтересовалась она, – кто выделил такую замечательную охрану, которую без малейшего сопротивления перестреляли, как свиней? Кто подбирал таких замечательных солдат? И, главное, так много? Целых три человека!!!

– Но штандартенфюрер сам отказался от большей охраны, – ответил Видкун Квислинг, мгновенно побелев как полотно. – Он сказал, что у нас здесь спокойно, как во Франции, и лишние опекуны ему не нужны…

– А вы на что? – гневно обернулся к нему рейхскомиссар. – Штандартенфюрер наверняка был не в курсе дела. Он – приезжий. Гость. И очень высокий гость! У вас под носом бандиты взрывают электростанцию в Трокхаузене, оставляют без энергии важнейшие военные предприятия, а вы так легкомысленно оставляете без охраны и самого господина Меера, и его очаровательную и беззащитную спутницу!

– Но он сам сказал… – Квислинг весь затрясся.

– Я думаю, фюреру будет очень любопытно услышать эту историю из моих уст! – грозно воззрилась Лени на министра-президента. – И уж поверьте, – продолжала она, – я расскажу ему ее в самых красочных подробностях!

Выпроводив из номера трясущегося Квислинга и не менее расстроенного рейхскомиссара с его офицерами, – конечно, министр-президент осел! Но и его, Тербофена, случись что со штандартенфюрером, по головке не погладят! – Лени приняла горячую ванну и стала ждать вестей о судьбе Меера. Ехать до места перестрелки было недалеко, и женщина с минуты на минуту ожидала результатов, надеясь на лучшее. От пережитых волнений и бессонной ночи спать хотелось неимоверно. Организм требовал отдыха, и чтобы не пасть жертвою Морфея, Лени на всякий случай позвонила бригадиру съемочной площадки, ответственному за весь персонал и материальное имущество.

– Не хотел вас расстраивать, фройляйн Рифеншталь, – виновато начал тот, – думал, вы еще спите…

– Что случилось? – резко спросила женщина, предчувствуя неладное.

– Только что костюмеры доложили, что пропали пять костюмов солдат войск СС.

– В том числе и офицерский, штурмбаннфюрера? – от мелькнувшей догадки Лени даже вскочила с кресла.

– Да-а-а, – удивленно протянул голос на том конце провода. – А вам уже кто-то докладывал?

– Немедленно выясните и сообщите мне фамилии тех, кто получал украденную форму этой ночью!

– К сожалению, фройляйн Рифеншталь, этого сделать не удалось, – промямлил растерянный бригадир площадки. – Обмундирование выдавалось в жуткой спешке, и учет велся не полный. К сожалению, кто получал именно эту, пропавшую форму, выяснить не удалось…

– Идиоты!

Она бросила трубку и принялась лихорадочно размышлять, снова плюхнувшись в кресло. «Возможно, – думала она, – это простое совпадение. Ведь я видела только троих солдат, а пропали пять костюмов. Но остальных двух переодетых норвежцев я могла просто не заметить».

Но главное, что беспокоило ее сейчас, – рассказывать ли о пропаже рейхскомиссару или тихо-спокойно списать недостающую форму по прибытии в Германию, когда об этой истории все позабудут? Лени очень не хотелось хоть каким-то боком впутываться в эту некрасивую историю, но ведь если со штандартенфюрером что-то случится, шум вокруг этого происшествия может утихнуть очень не скоро. И наверняка ей еще не раз придется рассказывать детали этой ночи в Берлине. Возможно, самому фюреру и Гиммлеру. А тогда факт сокрытия пропажи мундиров может вызвать очень нехорошую реакцию с их стороны…

Лени горестно вздохнула и снова взяла телефонную трубку.

– На месте перестрелки, кроме убитых охранников, больше ничьих тел не обнаружено, – доложил рейхскомиссар, едва услышал голос Лени. – Правда, в двух или трех местах обнаружены пятна крови…

– Да-да! – подтвердила Рифеншталь. – Штандартенфюрер, кажется, успел попасть в кого-то из нападавших!

– …но ни их тел, ни тела господина Меера нет. Нет и грузовика, – продолжал Тербофен. – Очевидно, бандиты на нем и скрылись. Не представляю, с какой целью, но штандартенфюрера, скорее всего, похитили. В противном случае они просто не стали бы возиться с трупом. – Лени поморщилась при этих словах, а рейхскомиссар спокойно продолжал знакомить ее с обстановкой: – Мы перекрыли все дороги и проверяем весь транспорт. Думаю, скоро будут результаты.

– У меня для вас – даже не знаю какие – новости, – Лени горестно вздохнула. – Для меня – ужасные, для вас, – может, и хорошие. Во всяком случае, я очень надеюсь, что это каким-то образом вам поможет.

– Позвольте полюбопытствовать, что произошло? – вежливо осведомился рейхскомиссар.

– Сегодня на ночных съемках у моих головотяпов-костюмеров исчезли пять костюмов солдат СС. Один из них – мундир штурмбаннфюрера, и четыре – гефрайтерских…

– Как вы сказали?! – взволнованно переспросил Тербофен.

– Один мундир штурмбаннфюрера и четыре – гефрайтерских, – еще раз повторила Лени. – Возможно, это лишь совпадение…

– Удалось выяснить, кто получал костюмы?

– Нет. Документы были испорчены, – соврала Лени.

– Фройляйн Рифеншталь, – оживленно стрекотал на том конце голос рейхскомиссара, – я попрошу вас помочь нам.

– С удовольствием, – вяло откликнулась режиссер, – но каким образом?

– Вы сейчас ложитесь отдохнуть, – инструктировал Тербофен, – а через несколько часов мы соберем всех статистов, кто участвовал в ваших съемках.

– Да, но у меня нет списков, кто получал…

– У нас есть свои списки. А кто получал – не важно. Надеюсь, вы сможете узнать того человека, который был одет в форму штурмбаннфюрера?

– О, да! – с жаром воскликнула Лени. – Его физиономия мне хорошо запомнилась!

– Вот и прекрасно! До скорой встречи!

Глава 25

Штандартенфюрер открыл глаза и негромко застонал. Вместе с сознанием пришла боль. Голова раскалывалась от пульсирующих спазмов, связанные руки затекли и тоже давали о себе знать болезненными ощущениями. Вокруг было темно, сыро и холодно.

«Куда это меня заволокли?» – подумал штандартенфюрер и попробовал пошевелить руками, но связан он был на совесть крепким морским узлом, который и просто так развязать очень сложно, а с почти неподвижными руками – подавно. Надо искать другой способ освободиться.

Для начала Курт решил определить, где он находится. Далекий шум моря указывал на близость побережья. Глаза постепенно привыкли к темноте, и где-то вдалеке он рассмотрел мутное пятнышко света. Надо было добраться до него, и Меер медленно стал подниматься. Ноги, к счастью, были свободны, и пленник медленно заковылял в темноте, боясь оступиться. Со связанными за спиной руками падение могло повлечь серьезные ушибы, а ломать кости штандартенфюреру сейчас было никак нельзя. Весь этот бой, Курт без труда вспомнил его в мельчайших подробностях, был затеян с одной целью – похитить его. Тот штурмбаннфюрер, который застрелил охранников и завладел пулеметом, почти не стрелял. Сделал несколько очередей, отрезая путь к машине, – и все. А ведь он находился в десятке метров. Даже если он видел Меера в виде темного пятна, а на белом снегу в своей черной форме Курт никак не мог быть невидимым, достаточно было одной очереди, чтобы покончить с ним. И потом, когда грузовик осветил его, мишень из штандартенфюрера была идеальная. Тут только слепой мог промахнуться. Однако опять никто не выстрелил. Только вот по голове саданули. Интересно, чем?

«Скорее всего – камнем из пращи запустили. Любят в здешних краях эту забаву», – размышлял штандартенфюрер, потихонечку пробираясь по каменному коридору. Светлое пятно приближалось, и Меер смог рассмотреть, что стены его тюрьмы – это свод гранитного грота или пещеры. На побережье любого фьорда таких природных укрытий хватало. Впереди Курт рассмотрел поворот, из-за которого и лился мутный свет. Меер осторожно выглянул. Удача! Свет падал не из недосягаемого отверстия в своде, а прямо из входа в пещеру. Никакой охраны штандартенфюрер не увидел и уже более уверенно двинулся к выходу.

«Что-то подозрительно, – подумал Курт, приближаясь к желанному спасению. – Похитили, связали и бросили одного? Вставай и иди куда хочешь? Непонятно…»

Но разгадка лежала прямо за порогом пещеры. Никакой охраны там тоже не было, но связанному человеку спуститься отсюда самостоятельно было просто невозможно. Конечно, можно было попробовать, но эта попытка сильно смахивала бы на самоубийство, а умирать у штандартенфюрера не было никаких причин. То, что его не собирались убивать, – в этом Меер не сомневался, иначе это сделали бы прямо там, на дороге. О том, кто и с какой целью его похитил, – можно было только догадываться. Возможно (коль уж Курта доставили на побережье), его хотят переправить куда-то, может, даже через линию фронта. Вот было бы весело оказаться в Москве или в Лондоне! Штандартенфюрер невольно улыбнулся. Но возможно, что его, как языка, хотят просто допросить прямо здесь, а потом, когда получат то, что похитителей интересует, просто пустят в расход, чтобы не рисковать собственной шкурой. Скорее всего, решил Меер, нападение на его автомобиль организовано местными подпольщиками или партизанами. А у них с эсэсовцами разговор короткий. И поди докажи, что ты с ними находишься по одну сторону баррикад! В удостоверении штандартенфюрера СС такой записи нет. Как раз даже наоборот! Да и нельзя, черт возьми, ничего говорить! Даже во имя собственного спасения! Нельзя подвергать пусть малейшей угрозе то, что годами создавалось, и не им одним!

Он еще раз глянул на крутой спуск, на недосягаемое море, разочарованно вздохнул и направился назад. Нужно было найти способ освободиться. Сидение здесь не сулило ничего хорошего ни для него, ни для возложенной на него задачи.

Меер медленно топтался по освещенной части пещеры, высматривая хоть какой-нибудь острый выступ, о который можно было бы перерезать веревки. Но ничего подходящего не находилось. Видимо, этот лабиринт когда-то был частью подводной галереи, и море отшлифовало каждый камушек, каждую расщелину.

Чертыхаясь про себя, штандартенфюрер снова зашарил глазами по гладким стенам и тут услышал, что к морскому шуму добавился стрекот мотора. Курт торопливо подошел ко входу и выглянул наружу. Так и есть! К берегу осторожно подходил рыбацкий ботик, в котором сидели несколько человек. Меер еще раз глянул на крутой спуск и зашагал обратно за поворот, в тот темный угол, где его оставили похитители. В голове пленника не было никакого плана. Минут через пять рыбаки причалят, еще около пяти потребуется на то, чтобы преодолеть подъем. Что можно предпринять за десять минут – Курт не знал. Глаза привыкли к свету, поэтому сейчас он почти ничего не видел и медленно двигался в темноте. По расчетам, он уже должен был подходить к тому месту, где его бросили, когда нога неожиданно уперлась во что-то податливое. Штандартенфюрер отпрянул – мало ли какой зверь мог поселиться в пещере! Но никто не нападал, не двигался, и Курт еще раз дотронулся до препятствия. Носком сапога он попинал это нечто, убедился, что опасности нет, и опустился перед преградой на колени. Это был мертвец.

Еще толком не зная, с какой целью, но Меер чуть ли не губами стал ощупывать тело. Он понятия не имел, зачем он это делает, возможно, оттого, что просто лежать и ждать своих палачей, как баран на бойне, не в его правилах.

Курт нащупал пуговицы, портупею, эсэсовские петлицы на воротничке, но размышлять о том, кто был этот человек, – не было времени. За голенищем сапога торчал нож. Надо было спешить!

Он вытащил оружие, зажал его между коленями и зубами освободил клинок от тугих ножен. Дальше – дело техники. Через минуту штандартенфюрер уже растирал затекшие кисти, возвращая пальцам подвижность. В пещере зашуршали шаги, по стенам запрыгал луч фонарика. За Меером шли.

Курт сунул клинок за пояс брюк, одернул гимнастерку, как смог, опутал руки, зажав концы веревки в кулак, и замер.

Луч фонарика совсем рядом полоснул по стенам, по полу, остановился на мертвеце. Это был один из тех, кого Курт застрелил в бою. Свет передвинулся правее, и Меер увидел еще двоих убитых.

«Троих, значит, приголубил… – подумал штандартенфюрер и безрадостно усмехнулся. – За троих убитых товарищей с меня дорого спросят…» Он еще раз потрогал рукоятку ножа.

Свет прыснул прямо в лицо, и Меер зажмурился.

– Ты убил наших соратников, – прогремел в пещерном своде голос. – Ты заслужил смерть!

– Не я на вас нападал, – виноватым голосом попытался оправдаться штандартенфюрер. Нужно было выиграть время, привыкнуть к свету, рассмотреть, сколько врагов, оценить ситуацию и, возможно, первым нанести удар. – Я только защищал свою жизнь!

– Вставай, скотина! – убийцы явно не были настроены на проведение демократического судебного процесса. – Идешь на казнь!

Для полновесности слов Мееру сунули в ребра ствол автомата, и кто-то рывком за волосы заставил подняться Курта на ноги.

– Следуй за мной! – приказал голос, и штандартенфюрер наконец рассмотрел чью-то спину.

– Пшел! Давай-давай! – скомандовали сзади, и Меер по голосам определил, что позади его будут сопровождать двое – один освещает его, а второй держит на мушке. Значит, пещера отпадает. Еще и нож не успеешь достать, как будешь застрелен.

Курт мерно вышагивал за провожатым, озабоченный лишь тем, чтобы похитители не увидели торчащего на пояснице бугорка от рукоятки и не догадались, что путы на руках – бутафория. Он слегка приподнял руки, прикрывая ими спрятанное оружие, и потуже стянул концы веревки, стараясь не делать никаких резких движений.

Но охранники ничего не заметили даже тогда, когда вышли на дневной свет. Они сопровождали пленника, поддерживая его под руки, помогая спуститься и оберегая от падения. Представилась отличная возможность пустить клинок в дело, но и тут Курт поостерегся делать это. Он, кувыркаясь, полетел бы вниз вместе с этими тремя головорезами, совершенно не контролируя падения, то есть – практически так же, как связанный. Этих троих он бы укокошил, но вряд ли выжил бы и сам.

Наконец преодолели опасную крутизну, и штандартенфюрера толкнули за небольшой скальный выступ, за которым Меер увидел невысокое дерево с приготовленной петлей, а рядом – рыбака с листком в руке.

«Наверное, главарь. Приговор, поди, читать будет», – саркастически ухмыльнулся Курт, поглядывая на виселицу.

– Ты чего, гадина, ухмыляешься! – рявкнул один из провожатых. – Весело тебе, да?

В ответ штандартенфюрер сделал все, что мог, – снова ухмыльнулся.

– Ах, ты! – охранник замахнулся на эсэсовца кулаком и обратился к главарю: – Может быть, сразу повесим? Без приговора? А, Юхо?

Тот, кого назвали Юхо, соглашаясь, кивнул, и штандартенфюрера толкнули к дереву.

Глава 26

Работа в Мурманском порту четвертые сутки не прекращалась ни днем, ни ночью, напоминая растревоженный улей. Натужно скрипели портовые краны, еще не совсем проснувшиеся после зимней спячки, деловито туда-сюда сновали маневровые паровозы, с очередностью муравьиной цепочки подкатывали и уезжали грузовики, стайками расхаживали матросы и бригады докеров. Над городом еще плавали снеговые тучи, а кромка морского льда отодвинулась от берега всего на каких-то пару десятков метров, но кораблям ждать было недосуг. Они вспарывали своим железным брюхом истончившийся лед, пробивая себе дорогу к берегу.

Сезон навигации в этом году начался необычно рано. Тонны стратегического сырья, продовольствия и вооружения, за зиму скопившиеся в английских и американских портах, теперь спешно переправлялись в Мурманск. Караваны с грузом следовали в направлении советского порта почти непрерывной чередой. Корабли тесно швартовались, но места у стенки все равно хватало не всем, и некоторые суда были вынуждены торчать на рейде, на якоре, без береговой защиты, то и дело ожидая торпедной атаки немецких субмарин или налета вражеской авиации. Иностранные капитаны по-русски матерились, ругались с портовым начальством, то, в свою очередь, набрасывалось на докеров, требуя ускорить разгрузку, которая и без того шла бешеными темпами. Обстановка накалилась до предела, когда немецкие подлодки все же сумели незаметно пробраться мимо судов охраны и потопить два сухогруза. Один, по слухам с «толкучки», с военной техникой, а другой – с продовольствием. А на якорях стояли еще пятнадцать транспортов!

Грузчики выбивались из сил, но дело здесь было вовсе не в портовиках. Такая картина, как в эту весну, наблюдалась каждый год. Не хватало рабочих рук. Как обычно, за осень и зиму проходили несколько призывов в армию, с некоторых категорий то и дело снималась «бронь», и к весне в порту не хватало доброй половины квалифицированных рабочих. Чтобы укомплектоваться, начальство пускалось на различные ухищрения, заманивая сезонных работников, но приезжих в этом закрытом городе было мало, а коренное население за почти три года войны сильно поредело.

Докеры «со стажем», к своему огромному неудовольствию, в этом году подметили две вещи, которых прежде не было. Во-первых, все поступившие грузы старались увозить немедленно. К чему была такая спешка – непонятно. Раньше весь ленд-лиз развозили по пакгаузам, ангарам и складам, откуда потом неспешно распределяли и доставляли по назначению. Сейчас же понагнали пропасть грузовиков, и перед портовиками поставили задачу: как только судно разгружено – все уже вывезено. Оно, конечно, с одной стороны, хорошо – нет таких нагромождений, когда к очередному судну протиснуться проблематично. Но зато и работы стало больше вдвойне. А кому это понравится? А во-вторых, отменены проверки при приеме на работу. Раньше как было? Подал заявление, и неделю ждешь, пока твою биографию по всем пунктикам проверят. И далеко не всем давали «добро». Могли и под зад коленкой наподдать, если усматривали неладное. Работать в порту всегда было престижно. И платили хорошо, да и куда еще податься в Мурманске, где больше нет почти никакого производства? Поэтому и людей подбирали соответствующих, толковых. А потом, докер – он лицо хоть и не материально ответственное, но если неправильно застропалит груз и он с десятиметровой высоты упадет и придет в негодность, кто отвечать будет? Ясно, что он, а с ним – вся бригада, если не смена. И начальству тоже достанется, не без того. Куда смотрели, когда принимали на работу?

А нынче другая песня. Вон подкинули в бригаду демобилизованного. Что за человек такой? Пришел, кинул заявление, и в этот же день – уже у нас в бригаде!

– А черт его знает, – перекидывались докеры фразочками, устроившись на короткий обеденный перекур. – Может, он до нас проверенный уже? Потому сразу и взяли.

– Может, и так, – кивнул пожилой бригадир, – только проверенный проверенному рознь. Я б его к порту на пушечный выстрел не подпустил.

– Мужик он вроде неплохой, работящий, – высказал свое мнение один из стропальщиков. – А что с причудами – так у каждого их хватает.

– Причуды? – снова возмутился бригадир. – Это, брат, не причуды. Это – нутро. Вот ты бы, если бы тебе жена обеды приносила, жрал бы втихаря за углом?!

– Обижаешь… – пробасил стропальщик.

– А он жрет! – продолжал вспыльчивый докер. – Что, боится, что бригада все слопает? Думает, что еды не достанется? Так какого ты в такую бригаду пошел, если думаешь, что тебя тут обожрать хотят? Да на хрена мне его пайка!!! – все больше кипятился портовик, обиженный за честь бригады.

– Тише-тише! Разошелся, – попытались урезонить его работяги.

– А чего ж не разойтись, когда, можно сказать, в душу плюют? – уже спокойнее возразил бригадир. – Вон, опять поперся жрать втихомолку!

И точно. Покурив в сторонке от товарищей, демобилизованный мужчина дождался сигнала к обеду и зашагал в сторону проходной, где его уже поджидала молодая женщина в драной телогрейке и коричневом платке.

Охранник привычно взял из ее рук узелок, развернул и осмотрел содержимое.

– Язва у моего соколика, – торопливо щебетала меж тем женщина. – Ему каждый день нужно горячее есть, так я и ношу. Супчик, вот, сегодня картофельный наварила, хлебушек…

– Тушенка, небось, с «толкучки»? – безразлично поинтересовался охранник, возвращая женщине узелок.

– Оттуда, – подтвердила она, – откуда же еще? Какой суп без мяса? Так, баланда. А тушеночки добавишь, жирку – одно удовольствие! Тут до вас вчера мужичок такой симпатичный был, так я просила его передать по смене, что сегодня тоже приду. Неужто запамятовал?

– Сказал, – ответил контролер и мотнул головой в сторону приближающегося мужчины. – Твой, что ли?

– Ага, мой, соколик ненаглядный! Так я забегу на минуточку?

– Давай, – согласился охранник.

Женщина прошмыгнула мимо него, подбежала к мужу, быстро чмокнула его в небритую щеку, сунула в руки узелок с провизией и быстро засеменила назад.

– Спасибочки! – ласково глянула она на солдатика. – Вы сменщику тоже скажите, что приду завтра. Не забудете?

– Сделаю, – охотно отозвался часовой, поправляя на плече автомат.

Демобилизованный меж тем отправился в сторону свалки, до которой у портового начальства все никак не доходили руки. Устроившись на спинке от какого-то автомобиля, он начал жадно хлебать суп, незаметно оглядываясь вокруг. Убедившись, что поблизости нет посторонних глаз, демобилизованный аккуратно вскрыл банку тушенки припрятанной заранее острой железкой и, пачкая руки жиром, достал из нее небольшой, аккуратно завернутый пакетик. После быстро выгреб содержимое банки в миску, ощупал радиомаяк, сунул его обратно, немного прикрыл мерзлым жиром и сунул банку в металлический хлам.

Доев обед, он бодро затопал на рабочее место. По пути разломил нетронутую за обедом краюху хлеба, сунул мякиш за щеку, а упрятанный в буханке второй радиомаяк незаметно пристроил у одного из многочисленных портовых кранов, попутно присматривая места, куда еще незаметно можно поставить завтрашний «обед».

Глава 27

– …Народный трибунал приговаривает штандартенфюрера СС Курта Меера к смертной казни через повешенье. Приговор обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение незамедлительно, – Юхо закончил читать короткий текст и посмотрел на жертву.

Штандартенфюрер с петлей на шее стоял на небольшом валуне, поставленном вертикально, отчаянно манипулируя, чтобы не сорваться с пологого края камня и не принять смерть преждевременно. Пока зачитывали приговор, он сумел незаметно достать нож и теперь только ждал подходящего момента, чтобы осуществить свой план.

Однако, несмотря на грозное предупреждение о незамедлительности приведения приговора в исполнение, выбивать валун из-под ног пленного народные мстители не спешили. Они с явным удовольствием наблюдали за эсэсовцем, балансирующим на вершине камня с петлей на шее.

– Скоро так мы будем поступать со всеми такими подонками, вроде тебя, – наконец прервал паузу «председатель суда». – Но ты пока еще имеешь возможность сохранить себе жизнь. Хочешь?

– Конечно, хочу! – без колебаний выпалил штандартенфюрер.

Один из рыбаков презрительно сплюнул, а Юхо продолжал:

– Лукавить не буду. Даже перед врагом. Твоя поганая жизнь ничего не стоит, но нам крайне необходимо узнать точное местонахождение секретной базы немецких субмарин. В обмен на эту информацию я оставлю тебе жизнь. Выбирай: или сотрудничество – или смерть, – закончил он и замолчал, выжидающе глядя на Меера.

Для убедительности в важности выбора Курт выдержал паузу, правда, не слишком продолжительную, и прохрипел:

– Какие вы даете гарантии?

– Только мое слово чести, – старший над рыбаками неопределенно пожал плечами.

– У меня нет выбора, – в свою очередь дернул плечами штандартенфюрер. – Я согласен сотрудничать. Пожалуйста, – Курт просительно глянул на Юхо, – снимите эту чертову петлю!

Рыбак передал оружие товарищу и шагнул к эсэсовцу. Как только шея штандартенфюрера оказалась на свободе, он спрыгнул с валуна, резко и неожиданно для рыбаков развернул их товарища спиной к себе, приставил к его горлу острие клинка и громко скомандовал партизанам:

– Не шевелиться! Опустить оружие! Ну! – и Курт для большей убедительности слегка провел острым лезвием по коже заложника. Из ранки засочилась кровь. Это подействовало, и норвежцы послушно уперли стволы в землю. Главарь попытался было что-то сказать, но это не входило в планы Меера, и он слегка надавил на рукоятку, и клинок до предела натянул кожу на артерии. – Молчать, – тихо сказал пленнику штандартенфюрер. – Будешь помалкивать – останешься жить. Это теперь уж мое слово чести.

В ответ заложник только судорожно сглотнул. Первая часть плана была успешно выполнена, и Курт приступил ко второй.

– Вы сейчас останетесь здесь, – спокойно сказал он опешившим рыбакам, – а я вместе с вашим товарищем немного прогуляюсь. Следовать за мной не советую, если не хотите, чтобы я перерезал ему горло. Открывать пальбу тоже не стоит. До берега недалеко, и ветер как раз дует в ту сторону. – Курт, прикрываясь пленником, словно спартанец щитом, стал пятиться к дальнему проходу, продолжая на ходу успокоительные разглагольствования:

– Вашего товарища я отпущу, когда буду в безопасности. А если сюда нагрянет любопытная береговая охрана, то вы убьете меня, я – вашего дружка, а солдаты перестреляют вас всех. Так что стойте и не делайте никаких лишних движений. Ваш командир вернется к вам минут через десять.

Он уже прошел метров десять и с последними словами скрылся за скальным выступом. Расчет Меера оказался точным. Оказавшись в нестандартной ситуации без руководителя, подчиненные, скорее всего, будут решать, что предпринять, и предпринимать ли вообще. Обезглавленная толпа, где каждый имеет свою точку зрения, свой план, а главное – считает себя безоговорочно правым, даже если эта толпа состоит всего из трех человек, вряд ли сразу примет контрмеры. Учитывал штандартенфюрер и то обстоятельство, что эти три человека – педанты-норвежцы, коих хлебом не корми, а дай порассуждать.

Так оно и вышло. Рыбаки с минуту молча стояли, прислушиваясь к звукам, после чего один из них сказал:

– А что мы хотим услышать?

– Выстрел, – ответил оппонент.

– Так ведь оружие Юхо отдал мне, а у немца был только нож. Из него не выстрелишь.

– Верно сказано, – поддержал его третий рыбак. – Надо спасать товарища.

Они было уже дернулись бежать следом, но первый снова остановил их:

– Немец же сказал, что, если пойдем следом, он обязательно перережет Юхо глотку.

– Верно сказано, – поддержал и это мнение третий рыбак.

– Так, а что нам делать? Стоять и ждать? – недоуменно пожал плечами первый.

– Стоять и ждать, – повторил его жест товарищ. – С острова этому эсэсовцу никуда не деться. А когда отпустит Юхо, тогда и решим, что делать дальше.

Народные мстители дружно закурили и стали терпеливо ждать. Минут через десять их скандинавское терпение иссякло, и рыбаки осторожно стали приближаться к выступу, за которым скрылся штандартенфюрер с пленником. Они опасливо заглянули за каменный угол, ничего подозрительного не увидели и затопали по единственной пригодной для ходьбы тропке. Минуты через три они наткнулись на тело своего товарища. Тот лежал навзничь на животе и не подавал признаков жизни.

К великому удивлению норвежцев, немецкий офицер сдержал слово. Их командир был жив, только оглушен. Рыбаки бросились «колдовать» над товарищем, и через минуту тот открыл глаза и сразу спросил:

– Где штандартенфюрер?

– Мы его не видели, – ответил за всех один из рыбаков.

– Верно сказано, – поддержал его один из спутников.

Юхо печально осмотрел своих сподвижников и снова спросил:

– Сколько прошло времени с момента, когда немец утащил меня за скалу?

– Я думаю, минут пятнадцать. Не больше.

– Да, не больше, – снова поддакнул тот же голос.

Видя, что один из рыбаков деловито достал трубочку и стал ее набивать, считая, очевидно, что их миссия успешно выполнена, Юхо приказал:

– Курить будете потом! Живо за эсэсовцем! Прочешите каждый метр!

– Прочесать? – не поняли рыбаки военной терминологии.

– Осмотреть! – рявкнул их командир, явно выходя из себя. – Взять живым! У него только нож! Будет сопротивляться – стрельните по ногам. Где мой автомат?

Схватив оружие, Юхо отправил подчиненных исследовать подъем, а сам, осененный внезапным предположением, устремился к кромке моря, где был пришвартован их ботик. Вздох облегчения вырвался из его груди, когда он увидел суденышко на том же месте, где они его оставили. Оно мерно покачивалось на волнах, а швартовы по-прежнему крепко обнимали береговой валун. Рыбаки настолько были уверены в успешном выполнении своей задачи, что даже не подумали оставить на судне хоть кого-то для охраны.

Теперь, когда по островку бродил фашист, Юхо никак не мог оставить плавсредство без присмотра. Перекинув автомат через плечо, он по пояс зашел в студеное море и стал карабкаться на борт. Но как только он ступил на палубу, к его артерии снова прижался знакомый клинок.

– Дай мне автомат, – скомандовал штандартенфюрер, и рыбак послушно сдернул с плеча оружие. Завладев им, Курт оставил горло незадачливого норвежца в покое и тихо сказал, глядя тому прямо в глаза:

– Я мог бы зарезать тебя в расселине, мог прямо сейчас, могу взять тебя с собой и сдать в гестапо. Но ты мне нужен.

Рыбак молчал, глядя исподлобья на направленный в его живот ствол.

– Я не знаю, с кем ты сотрудничаешь – с американцами, британцами или русскими, но мне нужна эта связь, – спокойно продолжал Меер. – Вопрос куда более серьезный, чем ты это себе представляешь. Где находится база подводных лодок, я, как и ты, не знаю, но тоже хочу это узнать. Мы с тобой соратники в борьбе против нацизма. Ты можешь мне верить, а можешь и не верить, но подумай, почему я, имея возможность дважды убить тебя, не сделал этого. А теперь иди, – штандартенфюрер указал стволом на берег острова, и рыбак послушно направился к борту.

– На всякий случай корабельную ракетницу я оставил под камнем у подъема в пещеру, в которой вы меня держали, – крикнул Меер вдогонку уже спрыгнувшему в воду норвежцу. – Если до вечера не выберетесь – просигналите, и вас снимут.

Он перерезал тонкий канат, и суденышко стало медленно отплывать от берега.

Выстрела в спину, который Юхо ожидал услышать, так и не последовало.

Глава 28

Министр-президент Норвегии Видкун Квислинг в эту ночь долго не мог уснуть. Происшествие с похищением высокопоставленного сановника из Берлина, доверенного лица самого шефа СС Генриха Гиммлера, никак не могло остаться незамеченным, а следовательно, не могло пройти без последствий для рейхскомиссара и министра-президента. Разница заключалась лишь в том, и Квислинг отлично это понимал, что о назначении Тербофена решение принималось в столице рейха, а министр-президент для правящей верхушки Германии – никто, рукав от жилетки. И, следовательно, у Тербофена есть покровители, которые смогут замолвить за него словечко, а за Квислинга заступиться некому. И вся ответственность и вина, даже если таковой не было вообще, будет возложена на его, Видкуна, плечи. Из него сделают козла отпущения и примерно накажут. А наказывать в гестапо умеют. Гиммлер строго спрашивал не только за провалы в работе, но и за судьбы своих людей. Квислинг мало что знал о черном ордене СС и относился к этому весьма скептически. Его забавляли скандинавские руны «Алгиз» на могилах эсэсовцев, вместо обычного креста, он потешался над личными кинжалами и перстнями, которые были призваны создать из солдат этих элитных войск особую человеческую касту. Вся эта мистическая мишура и таинственность была смешна для многих, но только не для Гиммлера. За исчезновение штандартенфюрера главный эсэсовец живьем спустит с Квислинга шкуру.

Уже приближался рассвет, а Видкун все ворочался в просторной и теплой постели, пытаясь найти хоть какую-то лазейку для спасения и придумать пусть какое-то мало-мальски убедительное оправдание, но никаких веских причин он не находил.

В который раз, а в последнее время все чаще и чаще, лежа по ночам в постели и анализируя прошлое, свои промахи и просчеты, Квислинг сожалел о выбранном пути. Смешно сказать! Еще в 1925 году он предлагал Норвежской рабочей партии организовать подразделение Красной гвардии для защиты от нападений фашистов! Правда, насмотревшись в восемнадцатом в Петрограде большевистского террора, он не очень стремился стать лидером коммунистов. И не стал. О чем сейчас сожалел. Упустил он и возможность стать лидером своей страны, когда в 31-м король Норвегии назначил его министром обороны. Квислинг затеял и очень грамотно подготовил правительственный переворот, но последнего, решительного шага так и не сделал. А вот сейчас, спустя двадцать лет, он лизоблюдствует перед нацистами, так и не став одним из лидеров мирового фашизма… Глупая жизнь, упущенные возможности, роковые совпадения и случайности… И что же его ждет в будущем? Он до того замарался с фашистами, что большевики его шлепнут, как только войдут в Осло. Расправиться с ним, как с не справляющимся со своими задачами, судя по всему, хотят и нацисты. Так что сколько веревочке ни виться…

Министр-президент тяжело вздохнул и перевернулся на другой бок, вспоминая отвратительные картины гестаповских застенков, куда его время от времени приглашали, и он, в силу своего положения и звания, просто был вынужден присутствовать на допросах.

Квислинг снова попытался отогнать мрачные картины, укрылся с головой одеялом и снова попытался уснуть. Это ему почти удалось, когда сквозь дрему он услышал шум мотора подъезжающей легковушки, а через минуту громкий и настойчивый звонок в дверь.

Пока переполошенная прислуга просыпалась и открывала дверь, министр-президент успел неторопливо одеться и собрать в небольшой чемоданчик вещи, которые, он полагал, могут понадобиться ему в тюрьме. Но это были не эсэсовцы. В комнату торопливо вошел его доверенный подводник. На удивленный взгляд Квислинга он коротко ответил:

– Только что красные бандиты взорвали электростанцию под Бергеном.

Министр-президент непонятливо моргал спросонок, и офицер пояснил:

– У нас могут быть неприятности. Эта станция обеспечивала питанием съемки этой вздорной бабы Рифеншталь. Она еще ничего не знает, но завтра поднимет грандиозный крик.

– Рифеншталь? Съемки? – Квислинг начинал понемногу воспринимать реальность.

– Да, – подтвердил морской волк.

Министр-президент уселся на неприбранную постель, минуту что-то соображал, после чего спросил:

– А с чего вы взяли, что кто-то ее взорвал? Возможно, взрыв произошел из-за каких-то технических неполадок, прохудился котел, по недосмотру работников станции подскочило давление… Да мало ли какие могут быть причины! – Квислинг делал то, чем занимался последние несколько дней – искал оправдания своим просчетам и недосмотру.

– Нет, – категорически отрезал адъютант. – Работники живы. И они подробно рассказали о происшествии.

– Да? – удивился норвежский правитель. – А охрана?

– Ночью на территорию электростанции проникли люди в масках, которые «сняли» всех без исключения часовых.

– Как это «сняли»? Кто им позволил? И по чьему приказу? – возмутился Квислинг.

– «Сняли», – терпеливо пояснил офицер, – это незаметно перерезали охранникам глотки. Потом диверсанты выгнали обслуживающий персонал на улицу и заперли в бомбоубежище, а сами заминировали генератор и паровую турбину, – закончил короткий рассказ подводник.

– Кто охранял станцию?

– Солдаты из дивизии СС «Викинг», – доложил моряк.

– Та-а-ак, – Видкун облегченно выдохнул, – ведомство – не мое, солдаты – тоже не мои подчиненные.

– Зато работники электростанции – ваши, – криво усмехнувшись, напомнил офицер.

– Да-а-а, – Квислинг был разочарован и задумчив. – За моих дорогих соплеменничков опять спросят с меня.

– И опять виноватым останетесь вы, – подвел печальный итог подводник.

Министр-президент обреченно закивал, потом глянул на своего доверенного и решительно сказал:

– Готовь лодку к отплытию, – и пояснил: – Срыв съемок фройляйн Рифеншталь – это еще полбеды. А вот похищение штандартенфюрера – это для меня катастрофа. Приплетут и эти два события, и взрыв в Трокхаузене, и то, что машина Тербофена наехала посреди дороги на гвоздь и пробила колесо, поражение под Курском и Сталинградом, плохой аппетит Гиммлера… – Квислинг обреченно махнул рукой, давая понять, что на этот раз все очень серьезно и просто так ему не отвертеться. – Да и я по горло сыт войной, этими идиотами в черных мундирах, красными саботажниками, тупоумными нацистскими выскочками, их истеричными режиссерами и этой страной! Пора подумать об отдыхе.

– Есть подготовить лодку к отплытию! – бодро козырнул подводник и лихо крутанулся на каблуках, оставив на блестящем паркете черный след. Но в этот момент под окном застрекотал мотор еще одной машины. Больше доверенных лиц, которые могли прийти в такой час, у Квислинга не было, для визитеров тоже было слишком рано, и министр-президент обреченно уронил голову. Моряк быстро выглянул в окно и подтвердил нехорошую догадку главы правительства:

– Автомобиль службы СС!

– Поздно… – министр-президент снова взялся за приготовленный чуть ранее чемоданчик.

Подводник отступил под защиту шкафа, достал пистолет и снял его с предохранителя, намереваясь до последнего защищать своего начальника и дорого продать собственную жизнь.

Глава 29

Однако пустить в ход личное оружие офицеру-подводнику не пришлось. В дверь особняка министра-президента снова протяжно зазвонили, бодрствующая прислуга на сей раз моментально впустила гостя, и спустя минуту в спальню Квислинга вошел… штандартенфюрер!

Отвисшая челюсть правителя Норвегии Меера нисколько не удивила, как и то, что этот чиновник не спит в такой ранний час (о ранних подъемах трудолюбивого «отца нации» ходили легенды, им же и распространяемые), а вот вид взъерошенного моряка за шкафом с пистолетом в руке несколько озадачил Курта.

Он пару секунд оглядывал растерянного Квислинга с «походным» чемоданчиком в руках и не менее ошарашенного подводника, после чего бодро спросил:

– Вы ожидали прибытия дьявола? Или Христа?

– Смотря кто для вас дьявол, а кто – Христос, – ответил моряк, первым оправившись от удивления.

– Полемизировать по этому поводу не будем, – штандартенфюрер пресек спор в зародыше и попросил: – Велите подать мне коньяку. Я чертовски замерз в этом корыте. И немедленно позвоните рейхскомиссару.

Подводник ринулся из комнаты отдавать приказания прислуге, а все еще удивленный Квислинг спросил:

– Как вы попали сюда?

– Вы имеете в виду – как я спасся или почему приехал в ваш дом? – уточнил Меер.

– И то и другое, – подтвердил министр-президент.

– Ну, к вам я приехал потому, что в такую рань не хотелось беспокоить рейхскомиссара Тербофена, да и ваш особняк оказался ближе всех. А после того, как я восемь часов проторчал в утлой лодчонке посреди моря, на ледяном ветру, когда любая мало-мальски приличная волна могла перевернуть шлюпку, я, честно сказать, чертовски захотел успокоить свои нервы хорошей дозой коньяка, в чистом и уютном доме, каковым ваше гнездышко и является, – штандартенфюрер сбросил промокшую гимнастерку и остался в белом нижнем белье. – Господин Квислинг, хочу попросить вас об одном одолжении, – попросил штандартенфюрер норвежского правителя, – перестаньте глядеть на меня, словно на ожившего покойника, попросите прислугу высушить и погладить мою форму, сейчас мы дождемся господина Тербофена, и я расскажу вам о своих злоключениях. В вашем доме, господин Квислинг, найдется пара сухого нижнего белья? Я бы с удовольствием переоделся. Мое насквозь промокло.

Министр-президент позвонил в колокольчик, отдал указания появившемуся слуге, и штандартенфюрер удалился в ванную комнату. Когда он вернулся, в гостиной на столе уже стояли коньяк, чашка горячего шоколада, кофе и роскошный завтрак.

– Прошу, – Квислинг жестом пригласил штандартенфюрера к столу. – Рейхскомиссар уже в пути, а мы с вами как раз успеем перекусить до его прихода.

– Очень кстати! – поблагодарил Меер министра-президента и уселся в предложенное кресло. – Я больше суток ничего не ел.

Они уже заканчивали трапезу, как в дверь особняка настойчиво позвонили, и через минуту в гостиную буквально ворвался Тербофен.

– Боже мой, – всплеснул руками рейхскомиссар, – какое счастье, что вы живы!

– Я тоже так считаю, – добродушно улыбнулся штандартенфюрер и потянулся к шоколаду. – Прошу прощения за мой внешний вид, но мое обмундирование совершенно промокло, и слуги господина Квислинга сейчас приводят его в надлежащий вид.

– Ну, рассказывайте, рассказывайте! – нетерпеливо попросил Тербофен, усаживаясь в кресло и выразительно кивая на коньяк. Квислинг понял, и через минуту на столе появились еще две рюмки. Штандартенфюрер разлил напиток, и все с удовольствием выпили.

– Ну так вот, – начал наконец свой рассказ Меер. – Когда фройляйн Рифеншталь умчалась – кстати, она благополучно добралась до города?

– Да, – в один голос отозвались слушатели.

– Я так и предполагал, – штандартенфюрер удовлетворенно кивнул. – Так вот, как только она уехала, я, отстреливаясь, попытался отползти в кювет, но поскользнулся, потерял равновесие и выпустил на секунду бандитов из поля зрения. Они прекрасно воспользовались этим обстоятельством и, судя по всему, весьма точно запустили мне в голову камень из пращи, – Меер потрогал огромную шишку чуть выше уха и болезненно поморщился. – Удар был настолько силен, что я потерял сознание, – продолжал штандартенфюрер. – Сколько времени прошло, пока я очнулся, – не знаю. Но, судя по качке и стрекоту мотора, предположил, что нахожусь в трюме какого-то судна. Так оно и оказалось. Я сначала подумал, что меня морем хотят переправить к англичанам или к русским, но, слава богу, судном управляли местные бандиты.

– Мы их обязательно найдем, господин Меер! Всех, до одного! – с пафосом воскликнул рейхскомиссар, но Курт остудил его пыл:

– Думаю, когда бандиты обнаружили, что я исчез, они скрылись и залегли «на дно».

– Пока вы были в плену, господин штандартенфюрер, – начал Тербофен, – мы со своей стороны предприняли определенные меры и кое-что сумели выяснить.

– Да? – удивился Меер. – И что же?

– Теми бандитами в эсэсовской форме оказались рыбаки, которые снимались в массовке у фройляйн Рифеншталь! В ту злополучную ночь пропало пять комплектов формы. Я так предполагаю, что эти мерзавцы воспользовались неразберихой во время съемок, незаметно ускользнули с площадки и устроили засаду на вашем пути.

– В которую я успешно и угодил… – задумчиво произнес Меер.

– Вот именно, – подтвердил Тербофен и продолжил:

– У нас имеются списки всех, кто был привлечен на съемки, и сегодня с утра солдаты из дивизии «Викинг» соберут их всех в одном месте. Фройляйн Рифеншталь запомнила того штурмбаннфюрера и любезно согласилась опознать его. Теперь же, когда таким чудесным образом удалось спастись и вам, я попросил бы вас чуть попозже присоединиться к фройляйн Рифеншталь и указать нам на бандитов.

– Конечно, господин Тербофен! – штандартенфюрер с готовностью кивнул.

– Однако, как вам удалось спастись с плавучей тюрьмы? – вновь поинтересовался рейхскомиссар.

– Бандитов интересовало только одно, – продолжил прерванный рассказ Меер, – что именно и для каких целей возводится на побережье.

– Вас пытали? – озабоченно спросил Квислинг.

– Только избивали, – ответил штандартенфюрер. – На корабле, как вы понимаете, нет специальных орудий для пыток. Так ничего и не добившись, истязатели снова бросили меня в трюм. Однако пока меня вели к трапу, я успел заметить, что кораблик буксирует лодку. Оставалось только высвободиться и незаметно в нее сесть. Веревки разрезать оказалось не так сложно, – штандартенфюрер снова разлил коньяк в рюмки, приглашая слушателей выпить, – в трюме оказалось полно железяк. Я воспользовался подходящей и перерезал путы. Оглушить раззяву часового для меня было парой пустяков. Я сунул его на свое место, в трюм, в наступившей темноте незамеченным пробрался в лодочку и этой же железкой перерезал швартов.

– Отлично! – восхитился рейхскомиссар не то действиями штандартенфюрера, не то вкусом коньяка.

– В темноте бандиты меня потеряли, а зажигать прожекторы они не осмелились. Видно, до берега было недалеко, – снова заговорил Меер. – Если бы я знал направление, куда следовало плыть, я добрался бы до берега в считаные минуты. Но поскольку понятия не имел, где нахожусь, решил, что благоразумнее будет дождаться рассвета. Так я и проболтался всю ночь в море в этом утлом суденышке, готовом вот-вот перевернуться.

– Это просто счастье, что этой ночью не штормило! – воскликнул рейхскомиссар.

– Да, – согласился Меер, – тут мне повезло. Окажись я в воде, через пять минут погиб бы от переохлаждения! Но все, с божьей помощью, обошлось, а на рассвете меня подобрал наш сторожевой катер и доставил в порт. Вот, собственно, и весь рассказ, – закончил штандартенфюрер и взял со стола пахучую сигару.

В этот момент открылась дверь, и симпатичная служанка, стыдливо поглядывая на Курта в неглиже, внесла и аккуратно сложила на кресле еще горячую после утюга эсэсовскую офицерскую форму.

– Вот и отлично! – воскликнул Тербофен. – Коль все уже готово, я попросил бы вас одеться, и мы немедленно отправимся на поиски ваших похитителей, только заедем за фройляйн Рифеншталь. Клянусь небом, эти бандиты дорого заплатят за каждую рану, за каждый удар, который они нанесли немецкому офицеру! – он встал и, запахивая шинель, стал застегивать крючки.

Глава 30

Через двадцать минут автомобиль рейхскомиссара остановился у входа в гостиницу, и через минуту на пороге показалась восхитительная фройляйн Рифеншталь. Она на секунду остановилась, пораженная присутствием штандартенфюрера, а затем бросилась ему на шею:

– Я знала! Я знала, что вы живы! – горячо зашептала она в лицо Мееру. – Я так расстроилась, когда охрана не нашла вас на дороге!

– Бандиты, к сожалению, оказались проворнее, чем наши солдаты, – спокойно ответил штандартенфюрер, отрывая от своей шеи тонкие женские руки. – Давайте мы сядем в автомобиль и поедем в рыбачий поселок на опознание, а я по дороге расскажу вам историю своего чудесного спасения.

Лени послушно уселась на заднее сиденье рядом с Меером, впереди сел Тербофен, который уже слышал рассказ штандартенфюрера, и легковушка в сопровождении четырех мотоциклов с охраной двинулась прочь из города.

Внимательно выслушав рассказ о бегстве из плена, фройляйн Рифеншталь, в свою очередь, поведала штандартенфюреру о том, как она спаслась, как тотчас же сообщила о происшествии рейхскомиссару, рассказала и о том, что ей стало известно о пропаже в киногруппе пяти комплектов военной формы.

– Я все это время места себе не находила! – то и дело вставляла взволнованная Лени, выразительно поглядывая на Меера. – Я хотела лично рассказать об этом случае фюреру, и пусть бы он решал, как наказать этого жирного идиота Квислинга!

– А при чем здесь министр-президент? – недоуменно пожал плечами штандартенфюрер. – Бандитов интересовало, что за строительство идет на берегу. Вот они и решили похитить и допросить меня. Слава богу, что вам удалось бежать! Они могли вас не пощадить!

– Это вы меня спасли! – благодарно сказала женщина и коснулась щеки Курта. – А за это безобразие Квислинг все равно будет отвечать! Почему он не позаботился о должной охране?

– Ну, если вам так угодно, – Меер безразлично пожал плечами и замолчал. Машина меж тем въезжала на центральную площадь довольно внушительного рыбачьего поселка. По всему периметру площади стояли эсэсовцы из дивизии «Викинг», держа под прицелом доставленных сюда норвежцев. На крышах нескольких домов расположились пулеметчики. Ничего хорошего рыбакам это не сулило, и над толпой стоял растерянный гул.

Похищение штандартенфюрера здорово напугало и рассердило рейхскомиссара Норвегии, и он имел очень жесткий разговор с командиром эсэсовской дивизии, расквартированной в столице. Тот, в свою очередь, крепко пропесочил весь офицерский состав, пригрозив отправить нерадивых служак на Восточный фронт, если они и на сей раз сорвут операцию. И те, получив размноженные списки скандинавской массовки, с особой тщательностью и пунктуальностью принялись отлавливать людей. Боясь, что утром солдаты могут просто не застать многих рыбаков, которые с первыми лучами солнца уходят на морской промысел, эсэсовцы рьяно взялись за дело, поднимая растерянных и перепуганных людей прямо посреди ночи, грубо вытаскивая их из постелей, ничего не объясняя и распихивая по грузовикам.

К утру все пятьсот человек массовки были свезены в поселок, разбиты на десятки, еще несколько раз проверены по спискам, и только после этого командир дивизии позвонил рейхскомиссару и доложил об успешном выполнении его распоряжения.

И сейчас вооруженная охрана методично подводила к фройляйн Рифеншталь и штандартенфюреру на опознание по десять человек. Лени внимательно рассматривала каждого мужчину, но запомнившегося ей человека пока не было, и после кивка Меера рыбаков отводили в сторону, но не отпускали, намереваясь, если понадобится, снова отвести на опознание.

– Он! – ткнула режиссер пальцем в одного из рыбаков с военной выправкой, и охранники живо заломили жертве руки, оттаскивая норвежца в сторону от остальной толпы. Юхо заскрежетал зубами от боли.

– Подождите! – резким окриком остановил солдат штандартенфюрер. – Вы ошибаетесь, милая Лени! – ласково обратился к женщине Меер.

– Это он! – настойчиво повторила она. – Он тогда стоял на дороге в форме штурмбаннфюрера. И это он застрелил мотоциклистов!

– Милая Лени, – снова мягко обратился к фройляйн Рифеншталь Курт, – вы видели того человека мельком, в ночи, в стрессовом состоянии. На дороге все произошло слишком быстро. А я находился с ним с глазу на глаз не один час. Именно тот человек пытал меня на корабле. У него на правой руке была татуировка в виде якоря, вот здесь, – показал на свою руку штандартенфюрер и приказал солдатам: – Подведите этого рыбака ко мне.

Охранники живо подтащили ошарашенного Юхо к легковушке. Штандартенфюрер пристально посмотрел ему в глаза и взял рыбака за руку.

– У него нет татуировки, – наконец произнес Меер. – Это не тот человек. Отпустите его.

– Да, – эхом отозвалась Рифеншталь, – боль очень обостряет память. Наверное, вы правы – я ошиблась. Там, на дороге, я была словно под гипнозом. И если бы не вы – меня, наверное, эти бандиты просто застрелили бы.

– Ваше шоковое состояние – не лучший советчик, – кивнул Меер. – И вообще, господин Тербофен, – обратился штандартенфюрер к рейхскомиссару, – это опознание – не лучшая ваша затея.

– Почему? – искренне удивился тот.

– Во-первых, я бы не стал связывать похищение формы с засадой на дороге. Здесь могло быть много случайностей. Пропажу обмундирования могли обнаружить раньше, могли увидеть, как они убегают со съемочной площадки, а значит, их план мог провалиться из-за любой мелочи. А я подозреваю, что идея с засадой была тщательно выверена, – уверенно качнул головой Меер и продолжал: – Эсэсовские гимнастерки они могли и должны были достать раньше, а не полагаться на случай с воровством.

– Пожалуй, вы правы, – после некоторого раздумья согласился рейхскомиссар.

– Во-вторых, – Меер достал сигареты и закурил, – зная, что я сбежал с рыбацкого судна, бандиты вполне могли предвидеть, что мы проведем подобную карательную акцию и прочешем близлежащие береговые поселки на предмет розыска судна и партизан. Могу предположить, что в этой толпе, – Меер махнул рукой на согнанных норвежцев, – нет ни одного из похитивших меня людей. Даже если они были в массовке, то сейчас под их фамилиями, скорее всего, числятся подставные люди. А сами бандиты затаились где-нибудь, дожидаясь, пока уляжется шумиха. Ведь не дураки же они, в конце концов, чтобы сидеть по домам и дожидаться, когда придут ваши люди и возьмут их тепленькими. Прошу вас, фройляйн Рифеншталь, – штандартенфюрер галантно распахнул перед женщиной заднюю дверцу автомобиля, давая понять, что опознание закончено и он, Меер, больше не желает принимать в этой акции никакого участия. Лени уселась на сиденье, рядом устроился штандартенфюрер.

Рейхскомиссар Тербофен потоптался немного на месте, пребывая в некоторой растерянности, но и ему в конце концов ничего не оставалось делать, как дать команду прекратить операцию, отправить охрану в казармы и распустить перепуганных рыбаков по домам.

Глава 31

Гостиничный номер фройляйн Рифеншталь напоминал растревоженный муравейник. Служащие отеля драили и вощили полы, до блеска полировали и без того сверкающую медь подсвечников, перебирали столовое серебро и обеденные сервизы, гонялись за пылинками и расставляли в круглых вазах огромные букеты тепличных цветов. Сама хозяйка номера забралась с ногами в кресло и беседовала с шеф-поваром, обсуждая меню предстоящего ужина.

– Я могу предложить традиционную норвежскую кухню, – посоветовал женщине кудесник кухни и достал из белоснежного фартука меню-проспект.

– Рыба? – недовольно вскинула бровь фройляйн Рифеншталь и отвела руку повара в сторону. – Увольте. Ваши фирменные блюда можно попробовать в каждом кафе или ресторане. Поймите, этот человек два дня назад спас мне жизнь, и я хочу отблагодарить его чем-то необыкновенным.

– Хм-м-м, – повар смущенно похрустел накрахмаленным колпаком. – Тогда, может быть, немецкая кухня? Вы ведь уже довольно давно уехали из Берлина. Возможно, ароматы родины – это то, что желает фройляйн?

– А что? – на секунду задумалась женщина. – Возможно, это то, что нужно!

– И ко всему прочему, – удовлетворенно продолжал шеф-повар, – я могу предложить русскую икру, скандинавскую водку и шпроты, перигорский паштет из гусиной печенки, маслины и нежнейшую арденнскую ветчину.

– Прекрасно! – утвердила меню ужина Рифеншталь и протянула собеседнику листок. – Будьте так любезны, передайте этот список портье. Пусть купит все, что там указано, и доставит все сюда в течение часа. Вы же, любезный, приготовьте и сервируйте стол к семи часам вечера.

Затем Лени подозвала старшую горничную, отдала ей последние указания, строго приказав всем убраться до половины седьмого, а сама направилась в ванную, приказав прислать к ней через час лучшего столичного парикмахера.

К назначенному времени все приготовления были полностью закончены, и штандартенфюрер, скромно постучав в дверь и получив разрешение войти, изумленно застыл на пороге. Работать со светом гениальная фройляйн Рифеншталь, по всему видно, умела великолепно. В наступивших сумерках апартаменты режиссера встретили Меера целым фейерверком из десятков уютных огоньков длинных восковых свечей, маленькие звездочки которых дробились в многочисленных зеркалах, создавая ощущение осязаемой близости невероятного космического пространства. И эта Вселенная была живой! Стоило только штандартенфюреру сделать несколько шагов, как в невидимых до той поры зеркалах рождались и гасли россыпи звезд.

Гостиничный номер напоминал шатер Шахерезады, висящий в ночном небе, да и сама хозяйка в роскошном вечернем платье, с волнительными вырезами, выглядела под стать персидской царице. Со вкусом сервированный стол соблазнял изысканными яствами, везде, где только было можно, стояли цветы, наполняя воздух чарующим ароматом весны и праздника.

– Извините, милый Курт, – виновато улыбаясь, царским жестом обвела комнату Лени, – но эта обстановка – вынужденная мера. Этой ночью бандиты взорвали электростанцию, и теперь съемки остались без питания и опять срываются… Впрочем, давайте в этот вечер не говорить о грустном.

– Знаете, милая Лени, – штандартенфюрер все еще ошарашенно озирался по сторонам, пытаясь понять, может ли в подобной красоте существовать банальная вешалка, на которую можно сбросить шинель, – не могу даже и представить себе, по какому случаю вы создали такое великолепие! Только не говорите мне, что так у вас проходит каждый ужин!

– Вовсе нет, – задорно улыбнулась фройляйн Рифеншталь, видя, что ее замысел поразить Меера полностью удался. – Этот ужин посвящен вам, Курт, моему спасителю.

– Не надо преувеличивать мою роль, – скромно отозвался штандартенфюрер. Он уже нашел вешалку и теперь освобождался от тяжелой шинели. – Вы сами все сделали. Я только крикнул, чтобы вы уезжали.

– И при этом застрелили нескольких бандитов, защищая мое бегство!

– Хорошо, – сдался Меер. – Но даже если бы все выглядело так, как вы считаете и я действительно спас вас, мой скромный подвиг не заслуживает такого великолепия. Зачем вам понадобились такие затраты?

– Хорошо, Курт! – в голосе Рифеншталь зазвучали упрек и обида. – Когда в следующий раз на нас нападут бандиты и вы, рискуя жизнью, снова спасете меня, я намажу вам маслом большой ломоть черного хлеба!

– Извините, милая Лени! – виновато произнес Меер. – Просто я уверен, что на моем месте так поступил бы каждый мужчина, будь он даже не ариец.

– Вряд ли, – с сомнением качнула головой женщина и жестом пригласила Меера к праздничному столу. – Окажись со мной в автомобиле в ту роковую ночь Тербофен, а тем более Квислинг, вряд ли они попытались бы спасти что-нибудь еще, кроме своей собственной шкуры.

– Не знаю, не знаю, – с сомнением произнес штандартенфюрер. Он осторожно откупорил вино и разлил его по бокалам. – Между прочим, Видкун Квислинг вышел из кадетского училища с рекордно высокими оценками, а среди курсантов он слыл просто гением. После революции в России он работал в Петрограде военным атташе, стал офицером разведки. Квислинг, помимо прочего, великолепно владеет не только несколькими языками, но и всеми видами оружия.

– Откуда такая осведомленность? – Рифеншталь испытующе глядела на Меера, держа перед глазами бокал с пурпурного цвета вином.

– Кроме того, что вы гордость нации и гениальный кинорежиссер, – штандартенфюрер уходил от прямого ответа, – вы умны и догадливы. И вы прекрасно понимаете, что сотрудник войск СС такого ранга, как я, направлен сюда вовсе не для того, чтобы персонально охранять вас. Это, если вам угодно, моя личная инициатива, потому что вы мне нравитесь, – он приподнял бокал. – Я хочу выпить за вас, милая Лени Хелена Берта Амалия Рифеншталь!

Мелодично пропело тонкое стекло бокалов.

– Вы все обо всех знаете, – мягко выдохнула фройляйн Рифеншталь и поднялась, чтобы завести патефон. – Вы и мое досье изучали? – бросила она косой взгляд на Меера.

Зазвучала тихая музыка, вместо ответа штандартенфюрер встал, подошел к женщине и изящным поклоном пригласил ее на танец.

– Это ужасно, – прошептала Лени, склонив через минуту головку на плечо офицера, – когда о тебе знают все. У меня такое ощущение, что я сейчас стою перед вами совершенно обнаженная. И это так волнующе… – она подняла голову и посмотрела Мееру прямо в глаза. – Хотите послушать, как бьется сердце спасенной вами немецкой женщины? – и, не дожидаясь ответа, Лени взяла руку штандартенфюрера и приложила ее к своей великолепной груди, все так же пристально глядя на Курта.

На лице офицера не дрогнул ни один мускул, и спустя минуту Лени печально спросила:

– Вы боитесь его?

– Нет, – спокойно ответил штандартенфюрер, продолжая танец. – Я не боюсь фюрера.

– Тогда в чем же дело?

– Видите ли, милая Лени, – Меер мягко отнял руку от женской груди. – Для меня в жизни существуют не только законы войны, я не приемлю позиции стрелять и топить всех без разбору, лишь бы выжить самому. Это путь предательства, а я не переношу изменников.

– Но между нами никогда ничего не было! – с жаром воскликнула фройляйн Рифеншталь. – Все эти сплетни распускает этот идиот Геббельс, которого я довольно жестко поставила на место! Он добивался меня, а теперь мстит таким мелким образом. Но поверьте мне, Курт, между мной и Гитлером никогда ничего не было!

– Я знаю, – спокойно ответил Меер. – Но дело не в этом. Нарушение партийной иерархии – это тоже своего рода предательство, согласитесь…

Женщина все поняла. Слезы обиды и огорчения, застилавшие ее глаза, моментально исчезли, вместо ответа она вернулась к столу и уже менее разочарованно сказала:

– Ну, что ж, значит, нам с вами, милый Курт, остается разговаривать только о работе. Поскольку о вашей миссии не знает никто и это, как я полагаю, табу, давайте говорить о моих неудачах!

– Вам не нравится отснятый материал? – штандартенфюрер тоже вернулся к столу и потянулся за вином.

– К черту вино! – довольно резко скомандовала фройляйн Рифеншталь. – Есть прекрасная скандинавская водка и русская икра.

Меер послушно откупорил бутылку и стал наливать водку в бокал, глядя на Лени. Та кивнула только тогда, когда ее бокал оказался почти полон, зачерпнув из салатницы полную ложку янтарной икры.

– При чем здесь материал? – резко передернула она оголенными плечиками. – Нет электроэнергии, – она указала рукой на горящие свечи, – нет и съемок. Не знаю почему, но у меня сложилось впечатление, что кто-то изо всех сил пытается помешать моей работе. И я склонна думать, что за всем этим стоит гросс-адмирал Денниц, который терпеть меня не может!

– Помилуйте, Лени! – изумленно воскликнул штандартенфюрер. – Электростанцию ведь взорвали местные партизаны…

– Электростанцию, дорогой Курт, взорвали люди в масках, – назидательно произнесла фройляйн Рифеншталь, воздев перст к небу. – Откуда известно, что это именно бандиты, а не люди Денница? И потом, на мой взгляд, очень странно, что гражданские люди, коими являются местные партизаны, так грамотно убрали всю охрану из солдат элитных войск СС!

– Вам бы в разведке работать! – удивленно сказал Меер.

– Так пригласите! – игриво ответила Лени. – Я с удовольствием буду работать с вами в паре!

– Я повторюсь – вы умны и проницательны, милая Лени, – штандартенфюрер восхищенно смотрел на женщину. – И, думаю, рано или поздно вы бы и сами догадались, каким образом можно подвести к съемочной аппаратуре независимое электропитание. Именно поэтому я хочу предостеречь вас: не делайте этого опасного шага!

– Почему? – искренне удивилась Лени.

– Потому, – ответил Меер, – что за помощью вам придется обратиться именно к гросс-адмиралу Денницу. Только в его власти помочь вам. И, зная ваши взаимоотношения, я очень не хочу, чтобы вы обращались к нему.

Женщина с минуту сосредоточенно глядела на штандартенфюрера, составляя в единое целое разбросанные слова и факты, и наконец возбужденно воскликнула:

– Ну, конечно! База подводных лодок! Надо только выяснить, хватит ли мощности дизелей и возможно ли технически протянуть временную линию до натурплощадки!

– Технически – это возможно. И это не военная тайна, – безразлично вставил Меер. – Но боже упаси вас обращаться к Денницу! Месторасположение базы засекречено! И он просто выставит вас вон!

– К Денницу? – удивленно вскинула бровь фройляйн Рифеншталь, – С чего вы взяли, что я буду обращаться к этой «морской свинке»? Я думаю, гросс-адмирал не станет противиться распоряжению фюрера?

– Прошу вас, милая Лени, – обреченно простонал штандартенфюрер, – во имя нашего вечера – ни в коем случае не просите фюрера исполнить ваш каприз! Уверяю вас – это его не позабавит!

– Должна же я извлекать хоть какую-то пользу, в том числе и из геббельсовских сплетен? – лукаво глянула Лени на офицера.

– Когда в женщину вселяется бесенок, – голос штандартенфюрера был безнадежен, – ее не могут остановить никакие доводы…

– И потом, согласитесь, милый Курт, – продолжала убеждать офицера фройляйн Рифеншталь, – это ведь не моя прихоть. Это нужно не мне. Это нужно Германии! – бросила она главный козырь, и штандартенфюрер безропотно поднял руки вверх.

Глава 32

Высшие партийные и государственные руководители Германии, которых Гитлер собрал в своем бункере на расширенное совещание, в этот первоапрельский день 1944 года выглядели понуро. Сановников высшего ранга в последнее время фюрер собирал часто, чтобы, как он выражался, «постоянно держать руку на пульсе». «Пульс» на фронтах, да и внутри страны в эти дни был довольно ровный. Никаких крупных военных операций, никаких проигранных баталий, продуктивная работа тыловых предприятий, умеренные трудности, как у любой страны, ведущей тяжелую, кровопролитную и затяжную войну. Но не мысли о войне сейчас тревожили собравшуюся нацистскую верхушку.

На этом совещании, и каждый из присутствующих прекрасно об этом знал, непременно возникнет вопрос о праздновании предстоящего юбилея – 55-летия Адольфа Гитлера. Именно это обстоятельство и вызывало уныние. Слишком хорошо руководители рейха помнили празднование пятидесятилетия фюрера. Тогда, 20 апреля 1939 года, звон колоколов разбудил миллионный Берлин. Звонари трудились несколько часов, и колокольная музыка прекратилась только к десяти часам утра, после чего фюрер стал буквально продираться через живой коридор обезумевшей от восторга толпы к трибуне, расположенной неподалеку от двух колоссального размера статуй, символизирующих die Partei и die Wehrmacht – партию и армию. В 10 часов звуки огромного по составу военного оркестра возвестили начало парада – с этого момента стальная река касок, танков, пушек и самолетов непрерывно текла мимо трибун до трех часов дня! Какая мощь! Какая красота и размах! На Шарлоттенбургском шоссе, на площади Республики, на Унтер-ден-Линден через каждые сто метров многочисленные флаги с нацистской символикой, орлы, военные штандарты и непроходимое море плачущих от восхищения людей!

Многие из тех, кто сейчас находился в бункере Гитлера, стояли тогда на трибуне рядом с фюрером и после парада поехали вместе с вождем в новую рейхсканцелярию принимать иностранные дипломатические миссии. Во всю длину коридоров – неподвижные, как статуи, широкоплечие, белокурые и голубоглазые гвардейцы «Лейбштандарта СС Адольф Гитлер» в своей красивой черной с серебром униформе. Они же открывали шестиметровой высоты дверь из красного дерева, которая ведет в коридор фюрера, и все приглашенные прошли в огромный кабинет с потолками из драгоценного палисандрового дерева, со стенами из красного мрамора, декорированными геральдическими знаками. Рейхсканцлер принимал тогда поздравительные речи, сидя перед огромным камином, который всегда топился только пихтовыми дровами…

Как это было великолепно! И как это было давно… Что осталось от былого величия «Тысячелетнего Третьего рейха»? Нет больше гигантских статуй Брекера, нет фанатичных толп, военная техника с трудом передвигается по заваленным осколками разбомбленных зданий улицам, да и улиц как таковых – почти нет… Единственное, что осталось от волнующего прошлого, – пихтовые дрова в маленьком камине толстостенного подземного бункера… Что сказать фюреру, что предложить? Не военный же парад под налетом английской авиации? Да и где найти войска для парада, когда новые, только что сформированные дивизии тотчас отправляются на Восточный фронт, латать то и дело возникающие бреши в обороне?

Деловая часть совещания меж тем подходила к концу. Заметно нервничающий и излишне раздражительный фюрер нетерпеливо выслушал доклады сановников о текущем положении дел в государстве и на полях войны, коротко обрисовал, а затем обсудил с присутствующими ближайшую стратегию важнейших дел, и – замолчал, опустив подбородок на грудь. Тишина длилась минут пять, после чего Гитлер громко хлопнул ладонью по крышке стола, быстро встал, нервно заходил взад-вперед, наконец остановился за спинкой кресла, на котором сидел Геббельс, тронул его за плечо и проникновенным голосом приказал:

– Рассказывайте вы. Меня интересует все. Особенно то, чего я не знаю и что от меня тщательно скрывают. Вы – мой верный друг и соратник по партии. Вы, дорогой доктор, понимаете, о чем я говорю. Накануне моего юбилея я хочу услышать из уст гауляйтера Берлина только правду, какая бы она ни была!

Министр пропаганды попытался было встать для доклада, но Гитлер надавил на его плечо и заставил вновь опуститься в кресло, продолжая оставаться за спиной Геббельса.

Доктор молчал, считая неудобным разглашать некоторые только ему известные факты в столь широком кругу, но Гитлер сильно сжал плечо министра пропаганды, и Геббельс начал:

– Мой фюрер! Господа! – он обвел взглядом присутствующих. – Все вы, как и наш вождь, как и я, без остатка посвятили свою жизнь достижению одной великой цели – созданию великой Германии и служению ее народу. Я не буду распространяться о том неимоверном напряжении наших стойких солдат в борьбе с большевистской чумой…

– Увольте, – словно про себя, но довольно громко проронил Гиммлер, который тоже находился среди присутствующих. – Я только хотел сказать, мой фюрер, – глава эсэсовцев слегка приподнялся и поклонился Гитлеру, – что у нас достаточно дел в своих министерствах, и мы достаточно хорошо информированы о положении дел, чтобы лишний раз отрываться и выслушивать пропагандистские речи, которые я с успехом могу прочесть в вашем «Рейхе».

Гитлер, соглашаясь, кивнул и все так же из-за спины попросил Геббельса:

– Пожалуйста, гауляйтер, излагайте по существу.

Геббельс покорно вздохнул и открыл свою папку, с которой никогда не расставался:

– Недавно в мои руки попало вот это письмо рядового солдата. Я не читаю чужих писем… – кто-то невольно прыснул от смеха. Геббельс поднял голову, осмотрел присутствующих и продолжил более напористо:

– В отличие от некоторых, я не читаю чужих писем! Этот солдат погиб на Восточном фронте, он писал родителям, но они тоже погибли при очередной бомбежке, и это письмо, оставшись без адресата, попало ко мне в министерство, – он развернул перепачканный окопной грязью листок:

– «Дорогие мама и папа! Сегодня мы принимали присягу, а завтра – в бой. Может быть – первый и последний для многих. Ребята подобрались веселые, и на присяге многие вместо слов: „Я готов умереть за фюрера и величие Третьего рейха“ – читали: „Я бы хотел умереть так, чтобы смерть моя обратилась против Гитлера, умереть за истинную Германию!“ И вы знаете, я уверен, что офицеры это слышали, но промолчали. Мне кажется, что они думают точно так же…»

В наступившей гробовой тишине Геббельс начал медленно складывать письмо, невозмутимо продолжая:

– Люди – по крайней мере гражданские и военные низших чинов – перестали употреблять при встречах и прощаниях приветствие «хайль Гитлер!» и выбрасывать вперед руку. Среди берлинцев стало считаться дурным тоном употреблять слово «фюрер». Только «Гитлер». Самые посещаемые сейчас места – церкви. Самые процветающие люди – цветочники. Их магазины ломятся от покупателей. К заупокойным службам люди несут цветы… – На ухо министру пропаганды что-то капнуло, и тот живо поднял голову. Фюрер молча плакал. Губы его дрожали.

– Мой фюрер… – растерянно начал Геббельс, но губы Гитлера дрожали не от обиды и горя, а от гнева и ненависти.

– Свиньи! – рявкнул он, и его пальцы еще больнее впились в плечо гауляйтера. – Если исторические памятники Берлина почти полностью уничтожены, то военные заводы столицы почти не пострадали. Мы даже втрое увеличили производство! У нас почти двадцать миллионов прекрасно вооруженных солдат. Наши новые танки и самолеты намного превосходят аналогичные виды оружия врага! В нашем арсенале, наконец, есть невиданное доселе «оружие возмездия»! – Гитлер наконец выпустил плечо министра пропаганды и в волнении зашагал по кабинету бункера. – На величие рейха трудятся пятьсот миллионов европейских рабочих, в рядах специальных дивизий «Викинг», «Нордланд», «Шарлемань» против большевиков сражаются русские, украинцы, французы, норвежцы, итальянцы, шведы, испанцы, датчане и даже англичане!!! А наши солдаты со смешками изменяют присяге?! – Гитлер истерично кричал, беспорядочно размахивая руками. – Под Германией вся Европа и половина России, каждый день из одной только Украины идут десятки составов с продовольствием, партия бесплатно раздает горячие обеды и зерно на столичном вокзале, чтобы немецкий народ не чувствовал себя брошенным! А эти… эти… эти… – фюрер не находил слов от бешенства:

Видно, мало засунуть этим негодяям и лицемерам по жирному куску мяса в рот! Ну, что ж! Есть много способов заткнуть им пасть!

– Да, мой фюрер! – вскочил со своего места шеф СС. – И очень эффективных!

Гиммлер посчитал, что настало время своей поддержкой сбить волну агрессии, готовой вот-вот перехлестнуть через край, но Гитлер жестом остановил его солдафонский порыв:

– Я не имел в виду ваши методы! Я говорю о поднятии духа нации!

Все воззрились на доктора Геббельса.

– Мое министерство трудится не покладая рук… – начал он оправдательную речь, но фюрер перебил и его:

– Фройляйн Лени Рифеншталь! – бросил Гитлер и победоносно глянул на присутствующих. – Ее искусство, ее талант и гений, ее умение повести народ за собой, дать ему новую веру в свое предназначение и величие, сплотить и вдохновить людей – вот что нам крайне необходимо сейчас!

Собравшиеся растерянно помалкивали, размышляя над словами вождя, а Гитлер, не дожидаясь ответной реакции, продолжал не менее страстно:

– Господин Денниц, вам известно, что в Норвегии над картиной именно такого характера сейчас трудится съемочная группа великой Лени Рифеншталь?

– Да, мой фюрер, – неуверенно кивнул гросс-адмирал, не понимая, куда клонит главный нацист.

– Тогда вам также должно быть известно, что в данный момент съемки остановлены из-за нехватки электроснабжения?

– Да, мой фюрер, – на сей раз уверенно кивнул Денниц. – Местные бандиты временно вывели из строя электростанцию. Я прикажу выделить лучших специалистов для скорейшего ремонта.

– Нет! – Гитлер сделал категоричный жест рукой. – Она не может ждать! Пока будет идти ремонт, вы проложите временную линию от своей морской базы.

– Но, мой фюрер, там есть только одна база, – растерялся гросс-адмирал, – секретная база подводных лодок!

– Именно о ней я и говорю!

– Но это означает одно, мой фюрер! – в голосе Денница зазвучали нотки горечи. – Рассекретить стратегически важный объект! Эта база создавалась три года! В обстановке полнейшей секретности доставлялось необходимое оборудование, производились строительные работы! Эта база держит в страхе все британские и американские караваны, каждый день наши субмарины пускают ко дну не одно вражеское судно, ослабляя обороноспособность и большевиков в том числе! Мой фюрер, потерять такой объект – это катастрофа! – предостерегающе закончил Денниц.

– Кто еще так считает? – обратился к собравшимся Гитлер, однако продолжая пристально глядеть только на Денница.

– Мой фюрер, – Гиммлер в очередной раз поднялся из кресла, – в этой области Норвегии сейчас плотно работает мой человек. Он, естественно, одним из первых узнал о намерениях фройляйн Рифеншталь и так же, как и господин гросс-адмирал, был категорически против такого решения. Он полностью согласен с выводами господина Денница.

Фюрер перестал сверлить глазами моряка и обернулся к шефу эсэсовцев:

– Насколько я понимаю, речь идет о сотруднике, курирующем выполнение проекта конструктора Вернера фон Брауна?

– Так точно! – отчеканил Гиммлер.

– Тогда вам как никому другому должно быть известно, – вновь внезапно взорвался Гитлер, – что проект нашего гениального конструктора не менее секретен, чем база подводных лодок! Однако на создание своего объекта он потратил три месяца, а не три года! И, насколько я осведомлен, прекрасно справился с этой задачей! В отличие от вас, Денниц! А это означает, что всего через несколько дней английским караванам больше просто некуда будет доставлять грузы! Надеюсь, вы это понимаете, гросс-адмирал?! – брови фюрера грозно сошлись у переносицы.

– Так точно! Но… – начал было командующий, пытаясь еще раз сказать и о значении своей базы, и о глупом предложении сжигать для съемок дефицитное дизельное топливо, и о… Но взгляд Гитлера был неумолим и сердит.

– Но мне понадобится для этого несколько дней.

– Два! – жестко отрезал Гитлер. – Даю вам два дня, гросс-адмирал!

Глава 33

Всего несколько лет назад американский разведчик, который сейчас носил скандинавское имя Юхо, никак не мог предположить, что он, словно попавший в беду полярник, будет двое суток почти неподвижно лежать на скованных льдом скалах, почти без еды, без питья, если не считать снега, и, главное, лишенный возможности покурить!

Будучи еще курсантом вашингтонской разведшколы, наслушавшись истеричных воплей политиков и нападок прессы, он видел себя главным образом активным борцом с большевизмом, который сетью своих партий и агентов опутал весь мир. Мысленно он раскрывал заговоры и нейтрализовывал опасных террористов, он тщательно учился «быть резидентом»: внедряться в чуждую бытовую среду, тщательно конспирироваться, ненавязчиво сближаться с полезными людьми и с помощью самых разнообразных приемов, вплоть до политического или морального шантажа, получать от них необходимые сведения. Он учился входить в контакт и вербовать помощников, создавая разветвленную и хорошо скрытую агентурную сеть. Иногда он представлял себя пауком, который сидит в середине огромной, умело расставленной, невидимой ловушки, который чувствует малейшие колебания и импульсы в любом конце сотканной им паутины, поджидает жертву, и сам, ощущая даже невнятный намек на опасность, в любой момент готов ускользнуть от нее.

Юхо тщательно изучал языки и повадки людей, прекрасно знал искусство грима и великолепно владел оружием. Юхо был готов и способен на многое. И вот сейчас, неподвижный, совершенно окоченевший, запорошенный снегом и сам превратившийся словно в кусочек оледеневшей каменной глыбы, он лежал на скале одного из норвежских фьордов и тихонько клял нацистов, большевиков и войну, которая так внезапно нарушила все его планы. Нарушила и смешала все представления о разведке, которые существовали до сих пор, сделала из него не деятельного разведчика, а простого рыбака, до недавнего времени только и занимавшегося, что промыслом сельди.

И кто он сейчас? Американский разведчик? Безусловно. Но теперь, и Юхо в этом почти не сомневался, он в какой-то степени еще и британский агент. А с некоторых пор, что казалось вообще непостижимым, Юхо стал предполагать и то, что он работает на русских! Открыто! Хорошо подготовленный и законспирированный резидент, которого знают все!!! На что он годится после выполнения этого одного-единственного задания, которое удовлетворяет всех хозяев?

Юхо кисло улыбался своим горьким мыслям, пробуя непослушными пальцами осторожно достать из кармана сушеную рыбину, чтобы хоть немного заглушить голод.

Между тем потихоньку наступала вторая ночь его дежурства. Когда совсем стемнело, Юхо осторожно стал разминать совершенно затекшие, окоченевшие конечности, попеременно работая руками и ногами. Он достал фляжку и отхлебнул изрядное количество спирта, чтобы хоть как-то согреть и поддержать ослабленный организм. Безумно хотелось курить, но этого делать было нельзя даже днем, когда вокруг, казалось бы, не было ни души. С самого раннего утра в небе постоянно барражировали немецкие самолеты-разведчики, и Юхо не сомневался, что даже при малейшем намеке на что-то подозрительное по команде с воздуха примчатся грузовики с солдатами, чтобы более тщательно обследовать сомнительный участок местности. А в сумерках огонек сигареты можно было разглядеть и подавно.

«Если еще проторчу здесь денек-другой, – размышлял про себя рыбак, – то не знаю, выживу ли, но курить брошу обязательно».

Но вот наконец скалы, выглядевшие мертвыми и неподвижными днем, стали потихоньку оживать. Заурчали моторы грузовиков, застрекотали лебедки, и до ушей разведчика докатился отзвук людских голосов, звяканье кирок, отрывистый лай собак, и Юхо осторожно стал рассматривать в бинокль зарождающуюся в скалах ночную жизнь. Он знал, что там происходит, и, к его великой радости, немцы начали тянуть высоковольтную линию электропередачи не от своей базы к съемочной площадке, а наоборот – от места съемок к секретной стоянке фашистских субмарин. Возможно, нацисты поступили так по недосмотру, но, скорее всего, как раз наоборот – местонахождение своих посудин они хотели рассекретить в самый последний момент. Они, как и Юхо, понимали, что скрытно провести столь масштабную операцию в столь сжатые сроки практически невозможно. Немцы прекрасно знали и о том повышенном интересе, который проявляют вражеские разведки к этому стратегическому объекту, поэтому приняли неслыханные меры предосторожности.

Днем и ночью в небе над местом работ летали фронтовые разведчики «рамы» и два-три истребителя, на тот случай, чтобы раз и навсегда отвадить непрошеных гостей, если такие появятся в воздухе. Наверняка окрестности тщательно просматривались и наземными службами. Всех, кто имел неосторожность приблизиться к месту прокладки кабеля, Юхо несколько раз видел это своими глазами, тут же задерживали и увозили на грузовиках. Кроме того, чтобы исключить любую случайную возможность проникновения, патрульные посты были выставлены еще и за много километров от места работ.

По сменам караула Юхо смог догадаться, что многочисленные кордоны охранения были расставлены и по всему периметру стройки. К ночи же эти кордоны превращались в сплошную солдатскую цепь, прошмыгнуть мимо которой не смогла бы даже мышь. В середину этого коридора, где-то ближе к полуночи, три грузовика привозили лагерников в полосатых робах, усиленный конвой, подгонялась строительная техника и несколько маломощных прожекторов. Работать в непроглядной темноте, среди нагромождения скал и обрывов, было сложно и небезопасно, поэтому нацисты время от времени включали либо автомобильные фары, либо подсвечивали место стройки прожекторами. К утру все замирало, техника исчезала, площадка забрасывалась снегом и небольшими камнями, приобретая заброшенный вид. Пленных увозили куда-то в сторону моря, и Юхо подозревал, что никто из них в свой барак так и не вернулся, дабы не разглашать секретную информацию среди прочих узников.

В первую же ночь, невзирая на сложность ландшафта, строительство продвинулось на несколько километров. И сегодня, подгоняемые окриками конвоиров и клыками сторожевых псов, лагерники быстро взялись за дело.

Юхо боялся только одного: чтобы немцы не стали вести ложный след дальше. Приблизиться к месту строительства было невозможно даже ночью – существовала огромная доля риска нарваться на случайную засаду или быть учуянным собаками, а нацисты, закинув кабель на секретную базу, могли еще несколько дней тащить по горам бесполезные провода, сбивая тем самым с толку возможных вражеских наблюдателей. И поди тогда догадайся, где скрывается эта гавань нацистских субмарин!

Но, к великой радости американца, на следующее утро самолеты-разведчики и истребители покинули небо, а в привычные часы смены караула не произошло. Юхо выждал еще несколько часов, после чего с большими предосторожностями покинул свой наблюдательный пост и перебрался в небольшой грот. Там он еще раз проверил подробно вычерченный маршрут строительства, определил конечный пункт, и, немного отогревшись и размявшись, стал метр за метром приближаться к предполагаемой базе подлодок. Наткнувшись на первые посты, Юхо повернул обратно. Тщательно сверяясь со своими записями, он прополз по всему маршруту строительства, снова оказавшись в исходной точке – на съемочной площадке. За всю дорогу он встретил только два праздношатающихся караула, которые даже и не думали маскироваться, имея, очевидно, целью просто отгонять от этого места неосторожных путников.

С наступлением сумерек, согревшись в уютном домике друзей-рыбаков и плотно поев, Юхо снова отправился на оставленный им пост. Он неподвижно просидел в холодном укрытии всю ночь, но стройка на сей раз была мертва и пустынна.

Глава 34

В то же самое время, когда американский разведчик замерзал на своем наблюдательном посту среди скал, штандартенфюрер СС Курт Меер, променяв общество очаровательной фройляйн Рифеншталь на общество конструктора «Vergeltungswaffe» Вернера фон Брауна, просиживал в его довольно скромных апартаментах второй день.

Это могло означать только одно: тот объем работы, возложенный на штандартенфюрера как на ответственного за весь ход операции, он успешно выполнил, и теперь главное, завершающее слово в этой грандиозной эпопее осталось за гениальным немецким ракетостроителем.

Вернер фон Браун никогда не любил поспешных решений и выводов. Наука, которой он посвятил всю жизнь, отметала необоснованные прогнозы, скоропалительные решения, а тем более неподготовленные опыты или действия. Особенно в столь ответственный момент, когда на карту был поставлен конечный результат всего тщательно разработанного и осуществленного плана по уничтожению Мурманского порта.

Запуск «Фау-2» мог стать успешным только при определенных условиях, когда в одной кульминационной точке сойдутся самые различные составляющие, начиная от инженерно-технического обеспечения и заканчивая капризными метеорологическими прогнозами.

Ошибки тут быть не могло, и ракетостроитель терпеливо ждал этого «момента истины», коротая время за любезными разговорами со штандартенфюрером.

Второй вечер мужчины усаживались за шахматную доску, уютно расположившись в мягких креслах у теплого камина и потягивая терпкое французское вино.

– А вы, я вижу, не последний человек в структуре проекта «АНЕНЕРБЕ», – мимоходом заметил Вернер фон Браун, возобновляя прерванную накануне шахматную партию.

Штандартенфюрер удивленно воззрился на конструктора и ответил, разыгрывая искреннюю невинность:

– Никогда бы не подумал, что вы верите этим байкам, герр конструктор.

Великий ракетостроитель, снисходительно улыбнувшись, без лишних слов расстегнул ворот своей рубахи. Шею фон Брауна опоясывала массивная золотая цепочка, на которой покоилось такое же, как на пальце у Меера, серебряное кольцо с черепом и рунической символикой. На сей раз изумление штандартенфюрера было неподдельным.

– Очевидно, коллега, для ознакомления с моей персоной вам дали не то досье, – удовлетворенно промурлыкал Вернер фон Браун, наслаждаясь произведенным на штандартенфюрера эффектом. – Как видите – я тоже являюсь членом военно-духовного ордена СС, правда, звание мое чуть поскромнее, чем ваше, – я нахожусь всего лишь в чине штурмбаннфюрера, – он передвинул слона на свободную клетку, глянул на Меера и объявил:

– Курт, вам шах. Я разгадал ваше намерение рокироваться, и теперь вам придется играть в открытую.

– Я никогда не слыл скрытным человеком, если только это не в интересах государства, – парировал штандартенфюрер, одновременно пресекая наскок фон Брауна на шахматной доске. – В ведомстве Гиммлера, нашего с вами непосредственного руководителя, существует множество различных служб и ведомств. Притворство и лицемерие в мои обязанности не входят.

– Вот и прекрасно! У нас складывается великолепная партия! – ракетостроитель снова передвинул фигуру, налил в свой бокал вина и поинтересовался: – А что вы еще знаете обо мне?

– После того что я увидел, господин барон, – штандартенфюрер с сомнением покачал головой, – боюсь выглядеть в ваших глазах смешным. Этаким наивным простачком. Очевидно, мое руководство не посчитало нужным знакомить меня с вашей биографией. Разве что – в общих чертах.

– Оно и понятно, – самодовольно хмыкнул фон Браун. – То, чем занимаюсь я, – не просто сверхсекретно. Таких аналогов в мировой науке еще нет, и, смею вас уверить, не скоро будет. Руководство страны прекрасно об этом осведомлено, поэтому засекречены не только результаты опытов, а и все инженеры и конструкторы, кто работает рядом со мной. Вы не поверите, Курт, – барон понизил голос до шепота, – но свои чертежи я прячу даже от своих бывших учителей!

– От Рудольфа Небеля или от Германа Оберта? – поинтересовался Меер.

– О! – изображая восхищение, фон Браун сложил губы в овал. – Очевидно, кое-какую информацию обо мне вам все-таки предоставили! – он задумался и покачал головой:

– Нет, господин Меер, они уже изжили себя. Вчерашний день. Когда-то, еще в начале тридцатых, я бы назвал их своими учителями. Тогда мы знали наверняка только то, чего мы не собирались делать. Мы не хотели заниматься ничем другим, кроме постройки ракеты. Но как будут выглядеть эти ракеты и для чего их можно будет использовать – было для нас таким вопросом, на который мы вряд ли могли бы ответить. Каждый из нас тыкался в темноте, как слепой котенок. Судьбе было угодно распорядиться так, что первым прозрел я. Открытие мое было насколько уникально, настолько и гениально. Пусть меня осудят потомки, но я не захотел дарить свои идеи миру.

– Вы подарили их войне, – коротко резюмировал штандартенфюрер.

– Что? А-а-а… Нет, я говорил о другом мире – о научных профанах, но вы правы – мое изобретение встало на службу Марсу.

– Не скромничайте, господин барон, – понимающе улыбнулся Меер, – ваше новое изобретение, работу над которым, насколько я знаю, вы заканчиваете, способно подвергнуть бомбардировке индустриальные комплексы Куйбышева, Челябинска, Магнитогорска, районы, расположенные за Уральским хребтом…

– …а также Нью-Йорк, Вашингтон и Лос-Анджелес, – закончил фон Браун мысль штандартенфюрера и несколько удивленно добавил:

– Значит, вы не такого уж низкого полета птица, как представляетесь!

– Да, господин барон, – вежливо отозвался штандартенфюрер. – Моя работа, и я в этом не сомневаюсь, конечно же, не настолько важна, как ваши изобретения, но секретов у меня тоже хватает!

– Не сомневаюсь! – ракетостроитель взял свой бокал и бодрым тоном провозгласил тост:

– За людей, чья работа не видна и никогда не будет оценена по заслугам!

Они чокнулись, выпили, и Меер, сделав выпад слоном, невзначай бросил:

– Ну, почему же неоцененной? Насколько я знаю, «Рыцарский крест к кресту за военные заслуги с мечами» вручал вам лично фюрер.

– Когда человек изобрел оружие, для которого абсолютно не важно, что на улице – лето или зима, день или ночь, солнце или туман, – в глазах ракетостроителя заблестели нехорошие хищные огоньки, – когда в любой точке планеты мужчина, возвращаясь вечером с работы, никогда заранее не может предположить, что он там увидит – дом или его жалкие развалины, когда жена, ожидая мужа, не знает, вернется ли он невредимым домой, – такое оружие делает мир хрупким и беспомощным. Я изобрел снаряд, перед слепой силой которого человечество бессильно! И награда фюрера – это всего лишь самая скромная оценка моего изобретения!

– Извините мне мою прямоту, барон, – с сомнением покачал головой штандартенфюрер, – но на англичан ваше оружие, как мне кажется, не производит того эффекта, о котором вы говорите.

– Дорогой Курт, – фон Браун недоуменно пожал плечами, – когда я работал над чертежами «Фау-2», поверьте, меньше всего я думал о том, как мое оружие подействует на англичан. Я создавал баллистическую ракету! Я по горло сыт прожектерством и недоказанными теориями! Мне плевать на шестую цифру после запятой в расчете траектории полета к Венере! Мне плевать, как будут отапливаться и обогреваться воздухом кабины корабля для полета на Марс! Мне совершенно безразлично, что Вальтер Гоман отдал этой шестой цифре годы жизни! Я – не теоретик. Я – практик. И я на деле осуществил то, о чем до сих пор говорят «невозможно». И мне, дорогой штандартенфюрер, совершенно безразлично, что мои ракеты будут доставлять – людей на Венеру или боеголовки к Лондону, – он перевел дыхание, отхлебнул вина и продолжал более спокойно: – Что же касается англичан… Я никогда не преувеличивал возможности своего детища. Тонна взрывчатого вещества – это все, на что оно пока способно. Пусть фюрер клянется и обещает сровнять британскую столицу с землей – мне до этого нет никакого дела, хотя в принципе – это возможно. Пройдет еще несколько лет, и мои ракеты смогут поднимать в воздух десяток тонн груза. Хотя, если верить этому ученому-еврею Эйнштейну, такой город, как Лондон, можно будет стереть с лица земли всего лишь одной-единственной «Фау-2», снабженной ядерным зарядом.

– Ну-у-у… – с сомнением протянул штандартенфюрер. – Это уж из области фантастики.

– Да? – барон добродушно хохотнул. – Мои ракеты – фантастика не только для вас, а даже для ученых. Признайтесь, господин Меер, полет в космос – для вас фантастика?

– Лет через сто, пожалуй, это будет возможно, – с долей скепсиса произнес Курт.

Вернер фон Браун вдруг наклонился к нему совсем близко и тихо, с жаром произнес:

– Хотите стать первым в истории человечества астронавтом?

– То есть? – Курт даже растерялся от такого предложения.

– Я завтра же запущу вас в космос на своей ракете. Правда, вернуть вас обратно я не смогу! – барон весело расхохотался, и штандартенфюрер поддержал его шутку, разряжая слегка напряженную обстановку. – Вам мат! – объявил фон Браун, продолжая заливисто хохотать.

В это самое время в дверь постучались, и барон задиристо гаркнул:

– Войдите!

Створка скрипуче отворилась, в комнату вошел офицер германского военно-морского флота и замер на пороге, вопросительно глянув на Меера.

– Слушаю вас, Хельмут, – сказал фон Браун, давая понять моряку, что в присутствии штандартенфюрера можно говорить о любых вещах.

– Герр конструктор, – начал офицер, – сотрудники метеорологической службы дают на завтра прогноз, какой вы ожидаете: ночь будет безлунной, туман с дождем и снегом. Волнение на море не выше 0,5 балла.

– Я прослушал, чей это прогноз? – переспросил барон.

– Метеорологической службы.

– Ясно, что не ветеринарной! – раздраженно выкрикнул ракетостроитель, сердясь на непонятливость моряка. – Меня интересуют только норвежские синоптики! Наши идиоты – как саперы. Ошибаются один раз, но зато каждый день!

– Эти данные, герр конструктор, получены нашими службами с норвежских метеостанций.

– Вот это другое дело. Прекрасно! – удовлетворенно хмыкнул Вернер фон Браун, сел к рабочему столу и стал писать. Через минуту он отдал флотскому офицеру листок и приказал:

– Этот текст немедленно передайте шифровальщикам и отправьте в Берлин.

Офицер принял бумагу, козырнул и вышел. Как только дверь за ним закрылась, конструктор весело обратился к Мееру:

– Вот так! Завтрашнее ваше путешествие в открытый космос отменяется!

– Слава богу! – подыграл ему штандартенфюрер.

– И, дорогой Курт, – продолжал конструктор, – я хочу с вами на этом попрощаться. Завтра, как вы можете догадаться, мне предстоит безумно тяжелый день. Я хочу отдохнуть.

– Конечно-конечно! – штандартенфюрер поспешно встал и протянул руку. – Удачи вам, господин барон! Искренне благодарю за партию! За мною – реванш!

Глава 35

– А я уж подумала, что вы совсем позабыли свою милую Лени, – с деланой обидой в голосе произнесла фройляйн Рифеншталь, увидев наконец на съемочной площадке штандартенфюрера. – Говорят, вы изменяли мне с каким-то бароном?

– С Вернером фон Брауном, – уточнил Курт, вежливо улыбнувшись даме.

Режиссер подозвала одну из своих ассистенток и скомандовала:

– Марточка, объявите группе десятиминутный перерыв. Милый Курт, – Лени элегантно протянула вперед ручку, и штандартенфюрер помог даме покинуть режиссерское кресло, – вы попьете со мной кофе?

– Конечно, милая Лени, – любезно согласился офицер, взял фройляйн под руку и осведомился:

– С коньяком и сигаретами?

– Да, если есть такая возможность, – охотно кивнула женщина.

– Для вас – всегда, – продолжал источать любезности штандартенфюрер.

Они взяли по стаканчику пахучего напитка и медленно пошли к побережью.

– Ну, рассказывайте, где вы пропадали два дня? – тоном недовольной супруги начала допрос фройляйн Рифеншталь, подставляя свой кофе под фляжку с коньяком. – Бросили меня одну в этой дикой и темной стране! Фи, нехороший!

– Еще раз извините, милая Лени, – штандартенфюрер достал и протянул даме сигарету, – но вы не снимали, сидели в номере, а у меня накопилась куча проблем. Это был самый подходящий момент, чтобы их устранить.

– Но я же скучала! – Лени продолжала разыгрывать роль покинутой и обманутой любовницы.

– У вас же столько народа! – Меер кивнул в сторону съемочной площадки. – Великолепные артисты, знаменитости! Неужели они не смогли скрасить ваше одиночество и развеселить вас? – штандартенфюрер поднес даме огонь.

– Они – снобы, – Рифеншталь глубоко и с наслаждением затянулась. – А вы – изменник. Сидели два дня у какого-то жалкого баронишки.

– Откуда вам это известно? – полюбопытствовал штандартенфюрер. О своих посещениях он не говорил никому, даже, наоборот, всячески старался скрыть вечерние посиделки с ракетостроителем.

На вопрос Меера Лени только неопределенно и загадочно хмыкнула, что могло означать одно: киношники знают всё. Ну, или почти всё.

– С бароном фон Брауном у нас были кое-какие общие дела, – вежливо постарался уйти от ответа Меер.

– Интересно, какие у вас могут быть дела с этим засекреченным ракетчиком? – простодушно поинтересовалась фройляйн Рифеншталь, и у штандартенфюрера от удивления отвисла челюсть.

– Вы что, знаете, кто он такой?!! – спросил Курт.

– Конечно! Фюрер благоволит к нему, и барон в прошлом году приглашал нас на отдых к себе в Пенемюнде. Можно еще несколько капель коньяка? – Лени протянула штандартенфюреру стаканчик, и Курт налил добрых полчашки. – Адольф тогда не поехал, – продолжала беззаботно щебетать Рифеншталь, – в то время он в своем «Вольфшанце», где-то под Растенбургом, готовил свою операцию «Цитадель».

– «Цитадель»? – ошарашенно переспросил Меер.

– Танковый удар под Курском, – пояснила Лени непонятливому эсэсовцу, – который с успехом провалил. Так вот, фюрер тогда отказался от приглашения, а я поехала. Красивейшие места! Барон рассказывал, что еще его дед стрелял там уток.

– Каких уток? – штандартенфюрер был сбит с толку откровениями Лени. Какие фортели выкидывает Его Величество Случай! Сколько лучших разведок мира ищут и до сих пор не могут найти секретнейшие лаборатории и заводы по разработке и производству «Фау-2»! Англичане, на чьи головы ежедневно падают десятки смертоносных ракет, жертвуют своими лучшими кадрами из «МИ-6», чтобы раздобыть хоть какую-то информацию, касающуюся стартовых площадок, а тут обычная женщина, которая не имеет никакого отношения ни к войне, ни к разведкам, вдруг выдает такие секреты!

– Господи, боже мой! – Лени нетерпеливо дернула плечиками, упрятанными в меховую шубку. – Ну, каких еще уток? Диких, конечно же! Эти земли на балтийском побережье принадлежат семейству барона уже лет триста или четыреста. Там фон Браун и построил свой секретный центр.

– Вы что, там жили? – штандартенфюрер оправился от первого потрясения и теперь ненавязчиво выяснял нужные ему факты.

– Нет, конечно, – ответила фройляйн Рифеншталь. – Вернер заказал для меня лучший номер в «Швабес-отеле». В Берлине тогда уже такого не было. Представляете себе обед? Официанты во главе с метрдотелем в черных костюмах и белых сорочках с «бабочками» вереницей шествуют вокруг стола, при этом первый официант наливает суп, второй – кладет салат, третий – обсыпает все зеленью, четвертый – кропит острой подливкой, пятый наливает в один из многочисленных бокалов вино и так далее и так далее. Весь обед вокруг вас вертится целая свита молчаливых исполнителей! О, я тогда впервые почувствовала себя баронессой, напрочь позабыв, что я дочь всего лишь мелкого торговца… – Лени с сожалением вздохнула, отхлебнув изрядную дозу уже не кофе с коньяком, а наоборот – коньяка с кофе.

– А с чего вы взяли, – Меер снова попробовал повернуть разговор в нужное для себя русло, – что там ракетная база?

– Ну, как же? – ласково улыбнулась слегка захмелевшая дама. – Фон Браун приглашал меня на экскурсию, показывал, только мне это все было неинтересно. Да у него там побывали почти все первые лица рейха! Разве что кроме Адольфа Гитлера. И, судя по всему, кроме вас, – Лени заговорщицки подмигнула штандартенфюреру, и вдруг вспомнила о своей роли брошенной возлюбленной:

– Курт, перестаньте расспрашивать меня о всякой секретной чепухе! – капризно топнула она изящной ножкой. – Вы еще не вымолили у меня прощения!

Замечание фройляйн Рифеншталь о «секретной чепухе» моментально отрезвило Меера. Не стоило налегать на это обстоятельство, ибо Лени была женщиной проницательной. И если через какое-то время с его, штандартенфюрера, подачи английская авиация раскрошит в щебенку этот секретный объект, Лени может вспомнить об этом разговоре. И хорошо, если только вспомнить, а не рассказать о нем кому-нибудь из своих высокопоставленных друзей. Поэтому Курт предпочел перейти на более нейтральную тему:

– С моей стороны было бы непростительно не поинтересоваться, как идут съемки и какую сцену вы сейчас будете снимать?

– Спасибо, Курт, что не забываете свою милую маленькую Лени, – благодарно улыбнулась Рифеншталь и, опершись о локоть штандартенфюрера, повернула обратно к месту съемок. Десять минут истекали, надо было продолжать работу.

– Во-первых, вы оказались совершенно правы относительно реакции гросс-адмирала Денница, – Лени любезно делилась с Меером последними новостями. – Я написала ему письмо с благодарностью за содействие и послала к нему своего человека. Так этот боров разорвал конверт, даже не распечатав!

– Я вас предупреждал, – сочувственно буркнул штандартенфюрер, следя, как чудные ноги спутницы, оберегаемые изысканными сапожками, осторожно переступают по мокрому снегу.

– Да плевать мне на его реакцию! – весело отозвалась на замечание Меера режиссер. – Зато вы оказались правы и в том, что у военных громадные технические возможности! За два дня они проложили мне силовой кабель, и теперь я могу работать с прежним размахом! Мощностей хватило бы еще на три таких комплекта осветительной аппаратуры, что мы привезли с собой!

– Я рад, что вы смогли добиться своего, – искренне поздравил женщину штандартенфюрер. – Знаете, когда идет война, музы замолкают, и все приоритеты отдаются армии…

– Только не для меня! – гордо тряхнула головой фройляйн Рифеншталь.

Но радость Лени была несколько преждевременной. Когда она со спутником подходила к своему креслу, то увидела, что рядом, ожидая знаменитого режиссера, переминаясь с ноги на ногу, стоит морской офицер. Завидев женщину, он двинулся навстречу и со словами:

– Фройляйн Рифеншталь, мне велено передать вам вот это распоряжение, – протянул Лени пакет, восторженно глядя на кумира всех немецких мужчин.

Дама грациозным жестом взяла послание.

– А не сделать ли мне то же, что сделал с моей благодарностью гросс-адмирал? – не то спрашивала она совета у Меера, не то размышляла вслух. – Это ведь письмо от него? – спросила Лени у офицера-подводника.

– Да, фройляйн, – подтвердил тот, все еще глядя на женщину с нескрываемым обожанием.

– Нет, фройляйн, – посчитал нужным вмешаться в разговор штандартенфюрер.

– Почему? – полюбопытствовала дама.

– Во-первых, милая Лени, – дружески начал Курт, и глаза моряка засияли от жуткой зависти к эсэсовцу, – вряд ли там извинения и благодарности. Скорее всего, какая-то полезная для вас информация. А во-вторых, не надо уподобляться гросс-адмиралу, – обезоруживающе улыбнулся Меер.

– Вы правы, – согласилась Рифеншталь и, секунду помешкав, распечатала письмо.

– Вы должны дождаться ответа? – холодно спросил штандартенфюрер у морского офицера.

– Нет, господин штандартенфюрер, – растерянно ответил тот. – Разрешите идти? – и, получив молчаливое согласие старшего по званию, браво крутанулся на каблуках и зашагал прочь.

– А вы ревнивы, Курт, – игриво заметила Лени, не отрываясь от чтения письма, и вдруг раздраженно прошипела:

– Я так и думала, что этот боров Денниц сделает мне какую-нибудь гадость. Он без этого жить не может!

– Что случилось? – встревоженно поинтересовался штандартенфюрер.

– Он пишет, что подача электроэнергии для нужд съемочной группы будет прекращена ровно через два часа. И возобновят ее только к завтрашнему утру!

– Вам срывают съемки? – в голосе Меера зазвучали грозные нотки.

– Получается, что – да! – наигранно-плаксиво пожаловалась ему режиссер.

Но Курт не был настроен на разыгрывание сцен, пусть даже в таких великолепных декорациях и с такой потрясающей партнершей. Он привычным жестом поправил амуницию и деловито засобирался:

– Лени, у вас есть еще два часа! Используйте их с максимальной пользой!

– Вы меня покидаете? – удивилась дама.

– Я попытаюсь узнать, в чем тут дело, и предотвратить появление подобных ситуаций в дальнейшем. Мне необходимо заехать в один рыбачий поселок, – штандартенфюрер галантно припал к женской ручке, – и переговорить с одним человеком. Он наверняка владеет большей информацией!

– Но вы заберете меня через два часа?

– Безусловно! – обольстительно улыбнулся Курт. – Я был большим идиотом, променяв общество самой красивой женщины в Германии на шахматную партию с фон Брауном! – штандартенфюрер еще раз коснулся руки фройляйн Рифеншталь, принося свои извинения.

– А-а-а! – гордо воскликнула Лени. – Наконец-то вы признали свою ошибку! И учтите, дорогой мой Курт, до утра я вас никуда не отпущу!

– Яволь, майне фройляйн! – отдавая честь даме, вскинул руку Меер и направился к своему автомобилю. Надо было спешить. Значит, Вернер фон Браун все-таки сегодня решил произвести залп по Мурманску. Два часа у него, и чуть больше – у Юхо. Времени очень мало, а до поселка, где обосновался рыбак, было довольно далеко.

Глава 36

На мурманской «толкучке» уже почти неделю царила необыкновенно возбужденная атмосфера. Караваны союзнических судов прибывали едва ли не каждый день, доставляя самые разнообразные грузы, что, соответственно, насыщало товарами и местный рынок. Бойкая торговля шла весь световой день. В портовом городе, где не так уж и много промышленных предприятий, устроиться на работу довольно проблематично. Особенно женщинам. Единственная крупная организация – порт, но женских вакансий там немного, а на тяжелую физическую работу редко когда брали широкоплечую молодуху, да и то неохотно, «дабы не развращала портовых рабочих».

Вот и приходилось матерям, чьи кормильцы сражались или погибли на фронтах, осваивать «рыночные отношения», доставать редкостный, дефицитный товар, чтобы не затеряться со своими банками американской тушенки среди доброй сотни таких же «тушеночниц».

К одной из таких «элитных» торговок, которая не горланила, зазывая покупателей, не хватала их за рукава, а молча стояла, зная себе цену, имея круг постоянных клиентов, которые не интересуются эрзацем и ширпотребом, подошла молодая женщина в подранной телогрейке и коричневом старомодном платке. Она, кротко улыбаясь, кивнула торговке и застенчиво пролепетала:

– Я к вам опять.

– Что, муженек твой так желудком и мается? – бесцветным голосом поинтересовалась торговка. Покупатели такого вида не делали ей репутацию, и дородная рыночница интересовалась их делами, только следуя кодексу профессиональной этики. Не посылать же клиента по матери! Да и женщина эта, хоть и в сплошном рванье, но вот уже неделю исправно приходит к ней и так же исправно платит за дефицитный товар.

– Так ведь я ж вам говорила, – напомнила покупательница, – язва у него. С фронта эту холеру и привез. Ее ведь, окаянную, в один день не выведешь! – женщина достала несколько ассигнаций и попросила:

– Мне бы лекарства вашего. Доктора очень советують, а кроме как у вас, во всем Мурманске нету.

Вид банкнот немного смягчил торговку, и она благосклонно улыбнулась:

– Ты, милка, не переживай! Тут не фронт! Были бы деньги – любое лекарство достанешь! Живо своего соколика на ноги поставишь!

– Так вот, – женщина поднесла купюры поближе к лицу базарницы, – я с деньгами пришла. Кто ж нынче за так даст?

– Это верно, – кивнула торговка и обратилась к своим коллегам по цеху: – Бабоньки, я тут отойду на пять минут. Надо пособить человеку.

Те привычно кивнули – этот круг продавцов при себе товар никогда не держал, дабы не было инцидентов при внезапных обысках. Да и женщина, хоть и замарашка, примелькалась.

– Ежели какой из моих клиентов придёть, – обронила торговка, увлекая покупательницу за собой, – скажите: мол, буду через пять минут. Пускай обождуть.

И обе женщины двинулись в сторону ближайших домов, где обычно и хранился под тщательным присмотром дефицитный товар. Войдя в подъезд, торговка раздвинула доски, аккуратно вынула из неоштукатуренной стены один из кирпичей, сунула руку в открывшийся тайник и извлекла оттуда небольшой ящик. Под крышкой его покоился наган, документы и несколько толстых пачек крупных ассигнаций. Торговка взяла одну пачку и сунула в руку покупательнице:

– Держи. Это вам на дорожные расходы. Документами воспользуетесь старыми. Они «чистые». Мужу передай – сегодня ночью. Выйдете в эфир в шесть вечера и сразу исчезните.

Покупательница взяла деньги, сунула их под ватник и коротко осведомилась:

– Как нам уходить?

– Никаких изменений. Ночью доберетесь на остров. Оттуда вас снимут. – Торговка спрятала ящичек обратно, тщательно замаскировала тайник и сунула в руку покупательнице флакон с жидкостью:

– Держи мужнино лекарство. Выйдешь через минуту после меня, – и скрылась за дверью.

Выждав, как и было велено, минуту, женщина заторопилась домой, разогрела приготовленный с вечера суп и, завернув его в узелок, вместе с краюхой хлеба и банкой рыбных консервов, заторопилась в сторону порта. Близилось время обеденного перерыва.

На проходной она ласково поздоровалась с охранниками, уже привыкшими к ее каждодневным визитам, перекинулась с ними базарными сплетнями и стала нетерпеливо ждать гудка.

– Что-то ты сегодня какая-то нетерпеливая, – хохотнул солдат, широко зевая во весь рот, – перевозбудилася, что ли? – охранник радостно заржал своей шутке.

– Чегой-то ты похабщину несешь? – женщина, изображая скромницу, опустила глазки и залилась румянцем. – Я баба замужняя.

– Да я не к тому, – махнул рукой солдат, – так, от скуки. Вона, – охранник указал на идущего к проходной мужчину, – еще гудка не было, а твой уже катит. Видать, совсем у него с желудком-то хреново?

– Так язва ж у него, – в который раз на дню пояснила женщина.

– Ладно, валяй давай, – дал добро караульный, и женщина быстро засеменила навстречу мужу. Она привычно отдала узелок, привычно потянулась к мужской щеке, четко при этом прошептав:

– Атака назначена на эту ночь.

Глаза демобилизованного на секунду вспыхнули, он едва заметно кивнул, давая знак, что все расслышал и понял, принял из рук женщины узелок и усталой походкой направился к заброшенному зданию.

Банка из-под тушенки была на месте. Демобилизованный солдат аккуратно выковырял из застывшего жира пакетик, на ощупь активировал радиомаяк и вернул банку на прежнее место.

Поев, он вернулся на рабочее место, умело разыграл невыносимые спазмы в желудке, для пущей убедительности сплюнул и растер на ладони кровавую слюну, из загодя пораненной десны, попросил разрешения сходить в медпункт и, получив неохотное разрешение, отправился шататься по территории, разыскивая доктора.

За неделю докерской работы радиомаяков по всему порту он расставил достаточно, а времени активировать их было не так уж и много. Время от времени он хватался за живот, перегибался, чуть ли не пополам, и отходил в сторонку, незаметно включая сигналы, по которым сегодня ночью должны были отыскать дорогу немецкие ракеты.

Закончив свое дело, он как ни в чем не бывало вернулся в бригаду, доработал до конца смены и привычно затопал домой.

– Все, – возбужденно сообщил он напарнице, как только закрыл за собой дверь, – дело сделано. На рынке была?

– Да, – коротко ответила женщина, целую неделю успешно игравшая роль послушной и любящей жены. – Отход без изменений, по старой схеме. Деньги она передала. Насос, продукты и кое-что из необходимых вещей я сегодня перенесла в тайник.

– Дай-ка что-нибудь поесть, – попросил демобилизованный и сел к столу, не раздеваясь. – Сейчас поем, и пойдем, – он с трудом выговаривал слова набитым ртом. – Времени мало. Надо к началу атаки добраться до места. А там спокойно под шумок и уйдем. Ты бы тоже перекусила на всякий случай, – предложил он женщине банку консервированного куриного паштета. – Мало ли что случится.

– Ничего-не-может-случиться, – с некоторой злостью произнесла женщина и добавила более спокойно: – Спасибо, я сыта.

Солдат наскоро закончил ужинать, сунул в вещмешок кое-какие вещички, женщина подхватила заранее собранный небольшой фанерный чемоданчик, они вышли во двор и направились к сараям, в которых до войны жильцы нескольких близлежащих домов держали кур, свиней, дрова и разную ненужную мелочь, а сейчас, за ненадобностью, не использовали. Демобилизованный солдатик достал из-за голенища нехитрую отмычку, легко открыл замок и вошел в сумрачный хлев. Женщина закрыла за ним дверь, снова быстро заперла замок, внимательно осмотрела подступы, отошла к небольшой куче мусора и села справлять нужду, тщательно оглядываясь по сторонам.

Минуты через три изнутри сарая осторожно постучали в дверь, женщина подхватилась, негромко, так, чтобы в сарае мог услышать напарник, произнесла: «Чисто» – и спешно двинулась отпирать замок.

Она не успела ни удивиться, ни что-то понять, когда из раскрытой двери к ней навстречу шагнул не муж, а какой-то штатский субъект, который быстро и умело заломил ей руки за спину и уткнул лицом в перепачканную куриным пометом стену. Женщина хотела было закричать, полагая, что попала в руки насильников, но мучитель спокойным и насмешливым голосом произнес:

– Спокойно, Маша. Я – из Смерша.

Еще чья-то пара рук быстро прошлась по ней, проверяя содержимое карманов, и женщину наконец отпустили. Она обернулась и узнала в задержавшем ее сотруднике Смерша того самого капитана-милиционера, который составлял протокол неделю назад, в отделении милиции возле «толкучки».

– Все, ребята, – сказал капитан, задорно улыбаясь, – отшпионились!

Ее муж, демобилизованный солдат, стоял тут же. Неподалеку возвышались фигуры еще двух человек с автоматами на изготовку, а из сарая сотрудники Смерша выносили содержимое тайника и радиостанцию. Собственно, «супружеская» парочка и зашла в этот сарай только для того, чтобы послать своим хозяевам короткую радиограмму, подтверждающую успешное выполнение задания – установку и активацию радиомаяков на территории порта.

«Успел послать?» – беззвучно спросила женщина одними глазами, и ее напарник сделал головой еле заметный утвердительный знак.

– Послал, послал, не сомневайтесь, барышня, – подтвердил молчаливый ответ мужчины все тот же насмешливый голос смершевца. – Все сделал как надо, – и добавил: – А теперь поехали с нами, будем опознавать ваши маячки. Мы их два часа по всему порту собирали.

Женщина с ужасом глянула на мужчину, но сотрудник Смерша поспешил успокоить испуганную женщину:

– Не беспокойтесь, гражданочка немецкий шпион, маячки, естественно, выключены. Так что вашим ракетам в наше ведомство никак не попасть. А сигналы их мы скопировали еще в милиции, возле «толкучки», пока вы проводили опознание грабителя. Помните? – дождавшись подтверждающего его слова кивка агентов, смершевец заговорщицки прошептал:

– Я вам больше скажу. После сегодняшнего запуска ваши «Фау» полетят со-о-овсем в другое место. А вот куда – это уж вас не касается. Ну, все, что ли? – обратился он к сослуживцам, выносившим из сарая содержимое тайника.

– Так точно!

– Пошли, ребята, – кивнул он огорошенным агентам, указывая на подъезжающий «воронок».

Глава 37

– Никак, ребятки, что-то неважное с судном? – поинтересовался старик, стоя на поселковом причале. – Поломка какая, или еще чего? Может, наших артельщиков кликнуть? Они ребята опытные, помогут!

Старый рыбак весь вечер проторчал на берегу, наблюдая за чужим рыбацким ботиком, приставшим к причалу у их поселка, и заговорить решился только сейчас. Уж больно странно вели себя чужаки, совсем не так, как это принято у норвежских промысловиков.

Когда незнакомцы рассеянно сновали туда-сюда, проверяя топливо и рулевое управление, – это еще куда ни шло, хотя корабль должны были тщательно проверить еще на своей стоянке. Ведь поломка в море – это почти что верная смерть. Но мало ли, вдруг ребята оказались неопытными. Но если уж они собрались на лов, то почему не видно снастей, почему не проверяют сети и лебедки? Почему эти люди работают с такими постными лицами, будто собрались на верную погибель? Не слышно ни ободряющих слов, ни шуток, ни крепкого рыбацкого словца. Известно ведь, что работать в мертвой тишине – не к добру. Почему их, судя по всему, бригадир не руководит своими артельщиками, не проверяет работу, а безучастно стоит у бортика и только нервно покуривает?

И, главное, старик недоумевал, зачем это незнакомым рыбакам понадобилось выходить в море на ночь глядя? Случается, конечно, и такое, но это бывает во время путины, когда дорог каждый час. Но сейчас-то лов пошел на спад, хорошего улова уже не жди, чего зря рисковать жизнями, особенно в такую погоду? Оно, конечно, шторма не будет, но зато снег с дождем, да в придачу туман, делают видимость практически нулевой. В такую непогоду можно запросто наскочить на скалу или рифы, которых во фьордах хватает с избытком.

– Спасибо, отец, – мягко ответил из темноты один из чужаков, – мы сами управимся. Чего людей зря беспокоить? Тут немного работы осталось. Сейчас закончим да отчалим.

И снова наступила тишина. Только слышался топот на сходнях. Старик еще потоптался с минуту, но в непроглядной темени не было видно ни зги, и он, продолжая про себя удивляться и размышлять, медленно побрел к своему поселку.

Рыбаки меж тем завершили свои странные приготовления и сгрудились у своего молчаливого начальника.

– Ну, что, ребята, давайте прощаться, – наконец сказал он и стал неторопливо выбивать трубку о леерную стойку. Огненные искорки, подхваченные ветром, веселым салютом понеслись в море, догорев и погаснув спустя всего несколько мгновений.

– Неужели нельзя сделать все как-то по-другому, а, Юхо? – спросил один из соратников и вздохнул с глубоким сожалением, и снова наступила тишина, нарушаемая только спокойным плеском волн о бока суденышка.

– В сороковом, как раз в самый разгар «Битвы за Англию», – тихо начал говорить Юхо, – мне довелось быть в британской столице. «Соколы Геринга» в ту пору бомбили непрерывно, днем и ночью. Фашисты рассчитали все верно – напали, как всегда, неожиданно, и англичане просто не были готовы к отражению таких массовых ударов с воздуха. А бомбили гитлеровцы не хорошо защищенные военные объекты, а мирные кварталы. О воздушном налете люди частенько узнавали только тогда, когда на их головы падали первые бомбы, – рыбак откашлялся и все так же тихо продолжал:

– Я вышел из отеля на улицу за сигаретами, когда в него попали несколько мощных бомб. Здание разнесло на куски, и оно моментально вспыхнуло, как спичка… В одном из его боковых коридоров, уже раскаленном добела, оставшиеся в живых люди в течение нескольких минут, пока не прервалась телефонная связь, умоляли, чтобы в них выстрелили из пушки… – Юхо снова закашлялся сухим кашлем, помолчал и добавил:

– Там была и моя жена. Мы с ней решили поехать в Лондон в свадебное путешествие…

И снова несколько молчаливых минут о деревянный бок ботика умиротворенно терлись морские волны, да поскрипывало дерево причала.

– Нет, ребята, – снова начал Юхо, – по-другому с ними нельзя. Эти твари питаются человечиной. Так устроим им несварение желудка, и пусть их так пронесет, чтоб впредь неповадно было! – коряво пошутил рыбак, пытаясь выбраться из колеи грустных воспоминаний. – Да и поздно уже что-либо придумывать, – уже бодрым голосом добавил бригадир. – Сколько у нас есть времени – не знаю, но думаю, что очень и очень немного.

– Да ну, чего же зря в пекло-то лезть? – снова засомневался сердобольный соратник.

– Разговорчики! – решительным и веселым голосом скомандовал Юхо и пояснил: – Я должен быть абсолютно уверен, что все пойдет так, как задумано, и что не будет никаких случайностей. Срыва быть не должно. Есть в жизни ценности, ради которых человек живет, ради которых готов умереть, и ценности эти – ребенок, мать, семья. Есть еще и такие понятия, как люди, человечество. Для этого мы и живем. А сейчас именно такой момент. Выбор, конечно же, есть, но у меня – нет. На самом деле, ребята, все оказывается очень просто! – рыбак похлопал товарища по плечу и деловито осведомился: – А где наш подарочек?

Один из артельщиков зажег фонарик и осветил рубку, возле которой лежали несколько небольших, плотно и герметично упакованных резиновых мешков.

– Куда его, Юхо? – неуверенно спросил один из бойцов Сопротивления. – Может, в машинном хорошенько «зашхерить», а? Там есть пара укромных местечек!

– Лучше в мазут, – внес предложение другой рыбак. – Туда уж точно никто не полезет!

– Полезет, – урезонил его Юхо. – Корабль наверняка будут осматривать. И очень тщательно. Искать будут предполагаемую взрывчатку или оружие. В мазуте, который при взрыве еще и загорится, поковыряются в первую очередь.

– Верно… А я и не подумал, – согласился товарищ и растерянно спросил: – А тогда куда наши сувенирчики пристроить? Суденышко-то небольшое, тут укромных мест – раз-два – и обчелся!

– За борт, – коротко бросил Юхо и крикнул в темноту: – Эй, на сходнях! Дедок там ушел?

– Ушел! – отозвался вахтенный.

– Вот любопытный тип попался! – усмехнулся рыбак. – Весь вечер из-за него пришлось изображать бурную деятельность! Теперь, ребята, – обратился он к соратникам, – давайте крепить под днищем подарочки. Там есть к чему приторочить.

– Может сорвать, – с сомнением покачал головой один из артельщиков.

– Может, – кивнул Юхо, – но не все. На корабле их точно найдут. Я даже и не сомневаюсь. Таких посудин, как эта, охранники за несколько лет столько обшарили, что любую подозрительную мелочь даже с завязанными глазами отыщут. Насобачились!

– Это точно! – поддержал его хор голосов. У каждого из этих рыбаков мог найтись добрый десяток знакомых, кого задерживали и обыскивали немецкие сторожевики. И не по одному разу.

– А за борт немцы точно не полезут, – с уверенностью продолжал Юхо. – Во всяком случае – до утра. А даже если и захотят, все равно ни черта в темноте не разглядят. А мне, ребята, утра бояться нечего! Так что крепите, парни! Да покрепче, понадежнее! Должен уцелеть хоть один подарочек! Чтобы отметить годовщину – нам большего и не надо!

Через десяток минут Юхо крепко обнял мокроволосых товарищей, молча пожал каждому руку и, когда экипаж сошел на берег, негромко скомандовал:

– Отдать швартовы! И прощайте, ребята!

Концы гулко шлепнулись о палубу, рыбак на прощание махнул рукой в непроглядную ночь, запустил двигатель, и кораблик начал осторожно отходить от причальной стенки, держа курс прямо в открытое море.

Глава 38

Ботик медленно шел в полной темноте. Но как только огни рыбацкого поселка растаяли в туманно-снеговой пелене, Юхо включил всю бортовую иллюминацию, и даже сверх того – зажег небольшой прожектор, которым рыбаки пользуются для ночного лова, и задрал световой столб высоко в небо. В планы рыбака вовсе не входило напороться в темноте на скалу или случайно столкнуться с другим судном.

Потом он стал творить и вовсе непонятное: из небольшого чемоданчика достал две бутылки спиртного и отнес их в рубку. Там он откупорил одну бутылку, расплескал под ноги половину содержимого, сунул початую бутылку в карман куртки, вторую укутал в чистую ветошь и положил рядом со штурвалом. Проделав все это, он снова вернулся на палубу, стал доставать из чемодана пакеты с мусором и аккуратно захламлять им корабль. Он тщательно разбрасывал окурки и поломанные сигареты, совал их в самые укромные уголки, распаковал завернутый в брезент патефон, разбил несколько пластинок, пустых бутылок, обильно окропил весь этот кавардак спиртным, затем растоптал чемоданчик тяжелыми непромокаемыми сапогами, выбросил то, что от него осталось, за борт и вернулся к штурвалу.

Там он вынул из внутреннего кармана карту с тем самым маршрутом, ради которого он двое суток мерз среди норвежских скал, тщательно сверился с маршрутом, потом взял курс на немецкую базу и закрепил штурвал стопором.

Юхо еще раз глянул на столь ценную, но бесполезную теперь бумажку и со словами:

– Рубикон перейден, – сжег ее со вздохом облегчения. Остатки золы он отправил за борт, вместе со своей трубкой, достал из кармана початую бутылку, залпом вылил в глотку ее содержимое, закурив сигаретку, весело гикнул:

– Ну, что, ребята, повеселимся?!

Из небольшой стопки уцелевших пластинок он выбрал песенку Лили Андерсен, завел патефон, и в дикой пустоте черного, бескрайнего моря приятный голос германской Эдит Пиаф запел знаменитую «Лили Марлен»…

– А хорошо, когда перед последним шагом выпадает такая минутка. Море, тишина… Прямо как река в подземное царство. Никто не мешает. Хочешь, друзей вспоминай, а хочешь – с богом пообщайся, – сказал сильно захмелевший Юхо и удивился: – А я, оказывается, был потенциальным алкоголиком! Пью в одиночку, разговариваю сам с собой! Сейчас еще потанцую… – и он действительно встал, приподнял руки и завилял бедрами, неловко переступая своей тяжелой обувью, словно кружился в медленном танце с невидимой партнершей.

– Скоро все будет по-другому, – тихо прошептал он с мягкой улыбкой, продолжая кружиться по палубе. – Как и раньше. Только я за эти годы, наверное, совсем разучился танцевать и буду постоянно оттаптывать тебе ноги. Ты уж надень туфли потолще, но на каблучке, мне очень нравится, когда ты ходишь на каблучках, и, пожалуйста, не сердись за то, что я стал таким неуклюжим. Я тут почти на четыре года поселился в Норвегии, стал рыбаком. Да-да! Рыбаком. Ходил в море, ловил рыбу, коптил, солил ее, жарил. Да-да, я знаю – ты всегда хотела, чтобы я стал офицером американского флота, а я и тогда, когда мы только познакомились, уже им был – только офицером военно-морской разведки. Ты об этом не знала, а я не успел тебе сказать. Я только вышел за сигаретами…

Песня закончилась.

– Сейчас, – Юхо попросил невидимую даму подождать, внимательно осмотрел море, сбегал в рубку, откупорил и отпил из второй бутылки, затем выскочил на палубу, еще раз поставил ту же мелодию и, когда музыка зазвучала вновь, вернулся к покинутой женщине:

– Извини, любимая, в этом ресторане совершенно дикие порядки: пока не сунешь десятку – ни за что не станут играть приличную мелодию, а будут специально терзать слух какой-нибудь пошлятиной. Что ты говоришь? Да я и сам не ожидал, что я скрытый алкоголик! Но клянусь тебе, сегодня – это в первый и в последний раз! Просто очень уж у меня сейчас спокойно и хорошо на душе: море, плавучий ресторан, ты, я и вечность… Конечно, я романтик! А ты разве не знала? Ты вышла замуж за романтичного офицера морской разведки! Почему же – так не бывает? Вот видишь, я же есть, значит – бывает! И вообще здесь очень красиво, сама природа настолько прекрасна, что просто невозможно не заболеть романтикой. Когда-нибудь я обязательно покажу тебе эту страну. Сверху она, должно быть, еще прекраснее. Ты знаешь, любимый тобою Григ каждое лето переселялся в маленький одинокий домик на берегу глубокого фьорда, садился в нем за пианино и, глядя на сверкающий гребень ледника, писал свою бессмертную музыку.

Любимая, очень хочется курить. Я понимаю, что неприлично это делать, когда танцуешь с дамой, но ведь здесь, кроме нас с тобой, никого нет, никто не осудит. Ты не будешь возражать, если я закурю? Это – последний раз. Клянусь тебе, любимая, что больше я никогда, ни за что в жизни не оставлю тебя одну и не стану выходить за сигаретами. Я бросаю курить!

Одинокий кораблик яркой точкой медленно двигался среди просторов бескрайнего, невидимого моря, среди кромешной, затуманенной темноты. В луче прожектора беспорядочно метались крупные белые хлопья мокрого снега, неподражаемая Лили Андерсен сладкозвучно и негромко, словно сирена Одиссею, пела свою проникновенную песню, а на палубе неуклюже танцевал высокий и стройный мужчина, в рыбацкой куртке, толстом шерстяном свитере и ватных штанах, заправленных в высокие непромокаемые сапоги…

– Ну, вот и все, любимая, до скорой встречи, – ласково и печально попрощался Юхо с невидимой женщиной, услышав, как где-то впереди, прямо по курсу, несколько раз настойчиво гавкнул ревун.

Глава 39

В дверь каюты робко, но настойчиво постучали, и из-за нее послышался извиняющийся голос:

– Герр капитан, на нашем траверзе – рыбацкое судно.

– Входи, Дитрих, – разрешил командир, и в узкую каюту сторожевого корабля протиснулся вахтенный, с воспаленными от частой бессонницы глазами. – Что там случилось?

– Какое-то суденышко держит курс прямо на объект, – доложил офицер, – на все море орет «Лили Марлен», а на палубе танцует какой-то сумасшедший!

– О, майн готт, – устало выдохнул командир, – только сумасшедших нам не хватало… – Он грузно поднялся из-за стола и стал натягивать китель. – Идите на мостик, Дитрих, я сейчас поднимусь. Посмотрим, что там еще за Нептуновы проделки.

Командир привел себя в порядок и через минуту был на месте. В нескольких кабельтовых действительно покачивался на волнах рыбацкий ботик, со всеми включенными огнями, с поднятыми, непонятного вида, флагами расцвечивания, со всякими тряпками и безделушками, притороченными в самых разных местах. Однако музыка не играла, и никакого сумасшедшего на палубе не было.

– Ну, и где же обещанная по заявкам немецких моряков Андерсен? – хмуро пошутил командир.

– Музыка закончилась, герр капитан, – робко оправдывался вахтенный, – а сумасшедший ушел в рубку, застопорил ход и больше не появлялся.

– Интересно, – командир разглядывал суденышко в мощный бинокль. – А зрелище действительно впечатляет. Что-то не нравится мне этот маскарад. Давайте, Дитрих, расчеты к орудиям и спускайте на воду шлюпку с командой досмотра.

Просигналили короткие звонки, зазвучали отрывистые команды, и через минуту от борта сторожевика отчалила шлюпка. Палубные орудия развернулись и грозно уставились на суденышко, готовые по первому же подозрительному поводу разнести рыбацкую шхуну в щепки. Однако никаких угрожающих действий нарушители не предпринимали. Командир отлично видел, как к борту суденышка подвалила шлюпка, видел, что веревочного трапа, как это положено, никто не сбросил, и моряки из досмотровой команды, зашвырнув за борт «кошки», ловко вскарабкались на палубу и рассыпались в разные стороны.

Через несколько минут офицер из команды досмотрщиков просемафорил: «Чисто», – и командир, хоть это и не входило в его обязанности, решил лично осмотреть странный корабль.

– Герр капитан! Корабль чист, – начал рапортовать офицер. – На борту только один человек. Команда осматривает судно по плану.

– Ага, значит, все-таки вахтенный не ошибся насчет сумасшедшего, – удовлетворенно хмыкнул командир. – И где он?

– Спит в ходовой рубке, – доложил офицер досмотровой команды.

– То есть? – не понял командир.

– Мертвецки пьян, герр капитан. Очевидно, среагировал на наши команды, застопорил ход и уснул прямо на штурвале.

– Ну-ка, тащите сюда это флотское позорище, – приказал командир, брезгливо рассматривая разбросанные на палубе окурки, грязь и остатки пищи. Затем подошел к остановившемуся патефону, достал белоснежный платок, протер ручку и крутанул ее. Раздалось шипение, и из трубы полилась песня.

– Ну, вот и песня по заявкам, – кисло усмехнулся командир.

– Фюр дишь, Лили Марле-е-ен! Фюр дишь, Ли-и-и-и-ли Ма-а-а-а-арле-е-е-ен! – дурным голосом на свой норвежский лад вдруг завыл рыбак, которого два дюжих моряка вытащили на палубу и пытались придать ему устойчивое вертикальное положение. Это у них никак не получалось. Колени рыбака то и дело подгибались, а спиртным от него разило за милю.

– Оставьте его, – приказал командир, и матросы послушно отошли в сторону. Однако скандинав не упал. Оставшись без поддержки, он раскорячился в неимоверной позе, но на ногах удержался. А через долгую минуту, что-то сообразив, медленно поднял голову.

– А-а-а-а!!! – снова заверещал он, увидев перед собой человека. – Майне либер дойчланд зольдатен! Ахтунг! Хенде хох! – выдал он весь лексический набор немецкого, снова порываясь улечься прямо посреди захламленной палубы. Но, по знаку командира, моряки не дали ему устроиться на ночлег.

– Допросите, только покороче, – приказал командир офицеру досмотровиков. – И принесите мне судовой журнал. – Просмотрев записи, он снова подошел к рыбаку. Тот размашисто жестикулировал, выкрикивая что-то неразборчивое.

– Ну? – коротко спросил командир.

– Говорит, что был свидетелем на свадьбе у друга, а теперь должен добраться домой. Просит нас подбросить его, если нам несложно.

– Понятно. Что еще?

– Про танцы какие-то рассказывает. Еще говорит, что в трюме со свадьбы везет подарки немецким морякам в честь четырехлетнего юбилея.

– Что за юбилей? – не понял капитан.

– Ровно четыре года назад, 9 апреля 1940 года, наши части оккупировали Норвегию, – улыбнулся офицер.

– А-а-а, – саркастически протянул командир, – коллаборационист, значит. То-то они в тот год лихо пустили ко дну весь наш флот!

– Фюр дишь, Ли-и-и-и-ли Ма-а-а-а-арле-е-е-е-н! – снова заверещал рыбак. Командир подошел и коротко, почти без замаха сильно ударил норвежца в челюсть. Тот засеменил по палубе, врезался в рубку, тяжело шлепнулся на окурки и тут же, свернувшись калачиком и поджав под себя ноги, негромко захрапел.

– Герр капитан! – обратился к командиру офицер. – Досмотр закончен. На судне ничего подозрительного не обнаружено.

– А что за подарки нашим морякам? – скептически поинтересовался командир.

– Продукты и шнапс.

– За борт, – брезгливо поморщился капитан. – Возвращаемся на корабль.

Матросы послушно потащили рыбака по палубе, намереваясь перегрузить в шлюпку и, соответственно инструкции, доставить на сторожевик, но командир остановил их:

– Не надо. Нечего тащить всякое дерьмо на борт, все судно заблюет. Оставьте эту тварь отсыпаться здесь.

– Герр капитан, по уставу… – начал было офицер, но командир довольно грубо перебил его:

– Я знаю, что положено делать по уставу! Только конвоировать нам некого. Этот потомок викингов, – капитан ткнул пальцем в храпящего Юхо, – вряд ли способен встать к штурвалу, а судно само не ходит, как вы понимаете. Оставьте двух человек присматривать за этим норвежским недоноском, а ботик придется взять на буксир. Утром сдадим норвежца охране, а дальше пусть она сама разбирается, что с ним делать! Скорее всего – передадут в гестапо или просто без лишних разговоров расстреляют, а ботик выведут в море и бросят. Одной скотиной, позорящей звание моряка, завтра станет меньше.

«Если бы вы знали! Если бы вы только знали, какое завтра будет расчудесное утро!» – радовался про себя Юхо, сладко похрапывая среди мусора. Ничего, ради этого, ради этой проклятой базы совсем недавно он два дня околевал среди ледяных глыб. Из-за нее, проклятой, сотни моряков с кораблей конвоя и транспортных караванов лежат на дне. Ничего! Он потерпит и это маленькое неудобство.

Меж тем на утлую рыбацкую лодчонку завели канаты, и ботик, мерно подпрыгивая на волнах, потащился за сторожевиком, словно теленок за коровой.

Немецкий корабль зашел на долгожданную базу, где рыбацкую шхуну наконец отцепили и пришвартовали к бетонной стенке. Через несколько минут моряков из досмотровой команды сменили солдаты в полевой форме, и сторожевик снова ушел на дежурство в море.

«Спасибо, командир! – искренне поблагодарил про себя немецкого капитана Юхо. – Благодаря тебе все оказалось намного проще, чем я предполагал! А подарочки… Они все время были за бортом. Пибикайте, милые, пибикайте! Посылайте ваши сигналы! Ну, вот, любимая, я и пришел. Здравствуй!» – пронеслась последняя мысль в голове рыбака, и он по-настоящему, крепко и сладко уснул. Он очень устал за эти несколько последних дней.

Глава 40

Спустя всего несколько часов после того, как рыбацкий ботик пришвартовали у одной из стенок базы, секретный объект стал постепенно оживать. Правда, заметить какую-то активность было невозможно ни со стороны моря, ни тем более с тщательно охраняемого берега.

Немецкие горные инженеры искусно, с помощью выверенных, точно направленных взрывов расширили широкий грот в одном из многочисленных фьордов, поместили в него субмарины, а все постройки, необходимые для жизнеобеспечения и функционирования базы – склады с боеприпасами, продовольствием и топливом, небольшой сухой док для ремонта подводных лодок, электростанцию и несколько жилых построек, – умело замаскировали под небольшие песчаные холмы, которых с избытком хватало на склонах любого фьорда. Рассмотреть базу с воздуха тоже было невозможно. Все главные объекты и магистрали базы, помимо умелого копирования ландшафта, дополнительно были скрыты маскировочными сетями. Путь же с моря преграждала гряда рифов, пройти через которые, не повредив судна, мог только опытный и знающий этот фарватер лоцман. Кроме того, охрану подступов с моря круглосуточно несли сторожевые корабли, а подводную дорогу преграждала металлическая сеть и густое минное поле.

Минные поля были разбросаны и на берегу, отпугивая случайных путников предостерегающими надписями, а по всему периметру тщательно охраняемого и скрываемого объекта располагались многочисленные посты, которые отваживали любопытных. Наиболее настырные, кто проявлял чрезмерный интерес к тому, что находится под такой тщательной охраной, и просачивался слишком близко к базе, исчезали бесследно.

Если бы Юхо в эти минуты не спал, он увидел бы, как в утробе грота зажглись многочисленные лампочки, освещая стройные ряды подводных хищников, как на стальных спинах пяти субмарин выстроились экипажи, получили последние инструкции от командиров и скрылись в лодках, чтобы произвести последний осмотр и проворачивания вооружения и техники. Через час по скрытой маскировочными сетями транспортной магистрали к лодкам подъехали грузовики, и моряки начали принимать на борт груз – торпеды и боеприпасы, продукты питания и запас питьевой воды. Когда подготовка к походу была закончена, береговые электрики отключили питающие кабели, и лодки перешли на автономный режим работы, готовые выполнить любой рейд. Однако в море они выходить не спешили, ожидая приказа не то с постановкой задачи, не то с указанием времени выхода. А на берегу меж тем появились странные машины, вовсе не предназначенные для обслуживания морского хозяйства, – «Майлервагены». И пока береговые службы и подводники гадали, что это за громадины и для чего они могут предназначаться, со стороны моря послышался стрекот моторов, и несколько буксиров протащили мимо рыбацкого ботика, на котором мирно посапывал Юхо, несколько сейнеров. Правда, при ближайшем рассмотрении это оказались вовсе не предназначенные для лова рыбы суда, а обычные понтоны, умело декорированные под рыбацкие посудины с помощью крашеной фанеры и досок. Когда фальшивые сейнеры были прочно приторочены к стенке, за дело взялись «Майлервагены». Из двух грузовиков появились люди, одетые в странную форму – не морскую, не сухопутных войск, а в сине-серые мундиры без знаков различия и с серебряными шевронами на рукавах. Одни перебрались на фанерные шхуны, другие суетились у машин, которые извлекали из своей утробы огромные сигарообразные чудовища из стали.

«Оружие возмездия!», «Оружие возмездия!» – новость молниеносным эхом прокатилась среди моряков, и они во все глаза стали пялиться на многометровые снаряды, о гигантской разрушающей силе которых они много слышали. Для чего это грозное оружие появилось здесь, на северо-востоке Норвегии, подводники могли только догадываться.

Специалисты в сине-сером, меж тем, краном сдергивали с понтонов всю фанерную бутафорию, устанавливали на подготовленные площадки ракеты и снова опускали конструкцию на место, искусно скрывая под деревом «Фау-2». После того как все двадцать пять сейнеров были нафаршированы ракетами, буксиры подтащили их к подводным лодкам. Специалисты-ракетчики перебрались на субмарины, экипаж каждой из них принял по пять швартовых, и странный караван, состоящий из рыбацких сейнеров вперемежку с подводными лодками, бесшумно тронулся прочь из фьорда, держа курс в сторону бывшей советско-норвежской границы.

Прочно укрытые стальными бронированными корпусами, двигатели субмарин работали практически бесшумно. Лодки, сберегая энергию аккумуляторов, которая должна была понадобиться для запуска ракет, шли в надводном состоянии. Бортовые огни на них были погашены, а на понтонах таковые и вовсе не имелись. Радиопереговоры между субмаринами тоже были категорически запрещены, и зловещий невидимый караван почти бесшумно крался к намеченной цели – точке запуска. Где-то недалеко, по обеим сторонам от фанерных сейнеров, в такой же молчаливой темноте шумели винтами несколько сторожевых кораблей, снятых с дежурства и отряженных на охрану судьбоносного каравана. Приказ у сторожевиков был один – немедленно задерживать встреченное на пути следования рыбацкое или любое другое судно, экипаж уничтожать, а судно затапливать. В случае сопротивления – чужой корабль должен быть уничтожен сразу, одним залпом.

Слишком высока для германского командования была ставка, слишком многое зависело от удачного исхода операции, чтобы заботиться о каких-то незадачливых рыбаках, вышедших в эту ночь на ночной промысел. И слишком велика была секретность. Потому что на следующую ночь был назначен еще один запуск по порту, а на третью и четвертую – залп должен был быть произведен уже непосредственно по Мурманску. Кроме порта, в этом городе не было никаких других стратегических объектов, не было военных заводов и швейных фабрик, город не выпускал ни солдатских сапог, ни котелков, ни даже алюминиевых ложек. Бомбардировка Мурманска ракетами «Фау-2» преследовала только одну цель – разрушение жилых кварталов и уничтожение мирного населения.

Сто ракет – сто тонн взрывчатки. Таким должен быть удар, который лишит большевиков главнейшей морской артерии, питающей продовольствием и техникой чуть ли не треть всех советских вооруженных сил, собьет наступательный пыл русских, даст летнюю передышку и возможность передислокации частей вермахта, выиграет время для полного завершения строительства неприступного «Восточного вала», нормализует работу задыхающейся от напряжения промышленности, даст возможность сконцентрировать силы и нанести по большевикам новый, невиданной силы удар, вернуть Германии военную инициативу и окончательно решить судьбу войны в свою пользу.

Такое значение, ни больше ни меньше, имел для Германии сегодняшний ночной запуск, такой виделась конечная цель.

Глава 41

Командир соединения немецких субмарин класса «U-17» мог только догадываться о значении и целях предстоящего запуска. На сей раз флотское командование с особой тщательностью подошло к сохранению секретности, и из всех пяти экипажей о конечной точке маршрута знал только командир флагманской лодки. Да и то весьма относительно. Он и его штурман были информированы только о том, в какой квадрат им следует привести караван. Не более. По прибытии в назначенную точку командиру субмарины было предписано вскрыть доставленный накануне на борт пакет и действовать согласно указанным в нем инструкциям. Так что о том, что должно произойти в заданном квадрате моря, командир флагманской «U-17» мог только догадываться. Остальные экипажи и вовсе находились в полном неведении. Те небольшие группы специалистов-ракетчиков, которые временно поселились на борту подводных лодок, были сосредоточенны и молчаливы, в разговоры с моряками не вступали, и никакой информации относительно предстоящего запуска добиться от них было невозможно.

Впрочем, находясь в боевой рубке вместе со штурманом, командир флагманской подлодки не проявлял повышенного интереса к предстоящему запуску и к той цели, для которой предназначались грозные «Фау-2», умело декорированные под рыбацкие суденышки. Куда как больше остального командира соединения субмарин беспокоило то, что чем ближе караван продвигался в сторону советско-норвежской границы – к заданному квадрату, тем заметнее улучшалась погода, и небо становилось яснее и прозрачнее. Сначала с неба прекратила сыпаться снежная крупа, еще через час плотная пелена тумана стала рваться, образуя заметные прогалины, потом водяная взвесь стала все ниже и ниже опускаться к поверхности моря, пока не исчезла совсем, и яркий свет пока еще немногочисленных звезд стал постепенно раздвигать непроглядный мрак ночи.

– Черт подери, – пробурчал командир флагманской субмарины, снова и снова сверяя курс с навигационным оборудованием, – до цели еще добрый десяток миль.

– Одиннадцать, капитан, – уточнил штурман, склонившись в боевой рубке над картой. – Даже чуть больше.

– Надо быть полным идиотом, чтобы не заметить такую ораву кораблей, – снова буркнул капитан и припал к перископу, разглядывая ночное небо. – Если появится луна, мы будем как на ладони! То-то будет подарочек русским!

– Вы думаете, командир, что мы должны дать залп по русским? – оторвался от карты штурман.

– А по кому же еще? – пожал плечами морской волк. – Тут рядом больше никого нет. Поверь моему опыту – нашей целью станет Мурманск.

– Почему именно он? – удивился штурман. – Если уж «оружие возмездия» способно долететь до Лондона, то отсюда, наверное, можно обстреливать и Ленинград.

– Ленинград бомбили и обстреливали три года, – назидательно изрек командир. – Там и так живого места не осталось, и нет никакого смысла стрелять по развалинам ракетами «Фау-2». А вот Мурманск – это совсем другое дело! Ведь мы до него так и не добрались. А сейчас начало сезона навигации…

– Да, – подтвердил штурман, – вчера я разговаривал с ребятами из экипажей, которые прошлой ночью выходили на охоту, так они говорят, что на мурманском рейде стоит добрый десяток груженых транспортов! Лакомый кусочек!

– Со вчерашней охоты, если ты знаешь, – перебил его командир, – не вернулись четыре подлодки.

– Знаю, – печально вздохнул штурман.

– Русские хорошо охраняют свои суда, да и кораблей охранения там скопилось столько, что незаметно прорваться сквозь них к транспортам – задача почти невыполнимая.

– Отбомбиться бы по ним! – мечтательно протянул штурман.

– Смотри, чтобы по нам не отбомбились, – озабоченно изрек командир, еще и еще раз разглядывая редеющие облака. – Вон какое тут резкое улучшение видимости. Поднимут в небо патрульные самолеты – и если продолжать идти в надводном положении, считай, что мы покойники. Тут и «бомбовозы» наши уже давно в эту сторону не ходоки – еще на подлете их русские истребители так стригут, что не приведи господь!

– Да, – согласился штурман, – небо сейчас за русскими.

– За русскими сейчас все: и небо, и море, – саркастически заметил командир и добавил: – Кроме тех малюток, которые идут за нами на буксире. Это будет для большевиков бо-о-о-льшим и очень неприятным сюрпризом!

– Командир, – штурман еще раз глянул на карту, сверился с показаниями навигационного оборудования и доложил: – Мы у цели!

– Стоп машина! – скомандовал капитан. – Старпому прибыть на ЦКП!

Через несколько секунд в боевую рубку спустился старший помощник.

– Мы у цели, – повторил командир слова штурмана. – Просемафорить остальным: «Стоп машины! Приготовиться к атаке!» Оповестить команды ракетчиков, выдать им спасательные жилеты, подготовить плавсредства и спустить их на воду. Экипажам по местам стоять!

– Слушаюсь! – коротко ответил старпом и вышел из рубки.

Командир, меж тем, достал из служебного сейфа пакет, распечатал его и стал внимательно вчитываться в инструкции.

– Отсюда залп? – поинтересовался штурман, и командир кивнул:

– Ближе и нельзя подходить. Если не на сторожевики, так на авиацию обязательно нарвемся. Запуск будет из этого квадрата, – командир дочитал приказ и сунул пакет обратно в сейф.

– В темноте ведь можем и не попасть точно в цель, – с сомнением качнул головой штурман, но командир жестом отмел все подозрения подчиненного и коротко пояснил:

– Промахнуться невозможно! Ракеты самонаводящиеся. По радиолучу.

– Ого! – удивленно присвистнул штурман.

– Во всяком случае, я так понял, – командир кивнул в сторону сейфа, в котором он только что запер полученный приказ. – Наша задача – дождаться сигнала, обеспечить запуск и быстро убраться без потерь, не оставляя никаких следов.

– Сколько ждать? – полюбопытствовал штурман.

– Не знаю, – лаконично бросил командир соединения. – Приказано – ждать сигнала. И молить бога, чтобы не распогодилось окончательно. Я к радистам, – продолжал он, – а ты пока проложи новый обратный курс. Через Мёозек. Назад пойдем под водой.

– Под водой? – искренне изумился штурман. – А баржи куда? Что с ними-то делать? С собой на дно утащим, что ли?

– А черт его знает! – зло выругался капитан флагманской субмарины. – Эти штабные вечно напустят туману, а ты выкручивайся потом, ломай голову! Приказ поставлен четко и конкретно: обратным курсом идти под водой. А я приказы не обсуждаю, ясно?

– Ясно, командир, – кивнул штурман и снова склонился над картой, вычерчивая новый маршрут на базу.

Глава 42

Макеты рыбацких сейнеров чуть заметно колыхались на темной глади моря. Как и предсказывали метеорологи – волнения не было, и к декорированным шхунам один за другим подходили на веслах небольшие резиновые шлюпки, из которых на борт понтонов ловко вскарабкивались люди в сине-серой с серебром униформе. Они разбивались на две небольшие группы, расходились в противоположные стороны и со знанием дела начинали разбирать деревянную конструкцию бутафории. Работали они быстро, и по всему было видно, что подобную операцию они проделывали не один раз. И это неудивительно. Поскольку запуск должен был проходить в несколько этапов и не в один день, гросс-адмирал Денниц потребовал от конструкторов в обязательном порядке проработать такой вариант, при котором после старта поверхность моря оставалась бы чиста, не оставляя никаких следов активной деятельности ракетчиков. В противном случае большевики, обнаружив останки барж, щепу и обгорелые детали конструкции, со стопроцентной уверенностью могли предположить, что залп по Мурманску ракетами «Фау-2» был произведен не с ложной площадки в Норвегии, а с моря. Тогда на следующий день этот и все ближайшие квадраты кишмя кишели бы советскими подводными лодками, сторожевыми кораблями и разведывательной авиацией. В таких условиях о втором успешном старте просто не могло бы идти и речи. Ни немецкие субмарины, ни понтоны с «Фау-2» до места запуска просто не добрались бы, и вполне возможно, что новое секретнейшее оружие германского вермахта могло оказаться в руках русских, чего допустить никак было нельзя.

Поэтому все то время, пока на северо-восточном побережье шло ложное строительство пусковых площадок, инженеры Вернера фон Брауна ломали голову над тем, как избавиться от демаскирующих место старта признаков.

Бутафория рыбацких сейнеров в основном была изготовлена из очень тонкой, но достаточно прочной фанеры, пропитанной специальной легковоспламеняющейся горючей смесью. Эту фанеру сейчас и разбирали специалисты-ракетчики, аккуратно снося листы в специально прорезанное широкое углубление на палубе понтонов. При старте, когда из ракетных дюз хлынет огненный поток в несколько сот градусов, эта деревянная мелочь должна будет моментально превратиться в пепел.

Но не все детали конструкции сейнеров были изготовлены из легкого дерева. Леера и крепления самой ракеты изготовили из тяжелого чугуна. На каждом понтоне специалисты-подрывники устанавливали маломощные заряды взрывчатки. И если после старта выхлопы раскаленного газа не прожгут суденышко насквозь, то понтоны, вместе со всеми остатками оборудования и стартовых платформ, должны быть затоплены с помощью мини-взрывов.

А чтобы уж и вовсе сбить с толку русскую разведку, на месте старта должен быть оставлен один из сейнеров, но не декорированный, а настоящий рыбацкий ботик. После старта «Фау-2» его подожгут, имитируя пожар, пошлют в эфир сигнал «SOS», нескольких рыбаков, из теперь уже бывших военнопленных, оставят на судне, а нескольких выбросят за борт в спасательных жилетах. Этим пожаром на шхуне и объяснятся все те случайные куски деталей, которые не уйдут на дно вместе с понтонами.

В таком виде был разработан и представлен Вернеру фон Брауну предстоящий запуск его детища.

Мало-помалу все предварительные работы подошли к концу, и у ракет остались только радиоспециалисты. На их плечи была возложена самая ответственная задача.

До сих пор ракеты «Фау-2» были «слепыми». Ни о какой точности наводки не шло и речи. Сейчас же конструкторский гений инженеров Вернера фон Брауна сделал «Фау-2» зрячими – и теперь радиомеханики выставляли на стальных монстрах и еще раз проверяли небольшие металлические коробочки, точно закодированные на принятие одной-единственной частоты. Той частоты, которую должны посылать в эфир радиомаяки, расставленные немецкой агентурой в порту Мурманска.

Капитан немецкого каравана нервно теребил подбородок, но, на его счастье, море пока было чисто, а в небе не было ни одного самолета русских.

Наконец ракеты стали медленно задирать свои покатые стальные носы в звездное небо. Надувные лодки с ракетчиками одна за другой возвращались на борт субмарин, разматывая за собой тяжелый силовой кабель.

– Командир, – доложил капитану флагмана старший помощник, – получено подтверждение, что все специалисты вернулись на борт.

– Добро, – кивнул тот и отдал приказ: – Разрешить электрикам ракетчиков допуск в аккумуляторные.

– Есть разрешить доступ в аккумуляторные! – эхом отозвался старпом, передавая приказание на остальные подводные лодки.

– Силовые кабели подключены! Силовые кабели подключены! – флагман поочередно получал рапорты от командиров субмарин. – Аппараты 1–5 к старту готовы! Аппараты 6—10 к старту готовы! – неслись команды в боевую рубку, и командир флагмана отдал распоряжение радисту:

– Докладывайте на базу: «Мы на месте. К старту – готовы!»

Короткий писк условного сигнала понесся в эфир, и через минуту радист взволнованно доложил:

– Подтверждение получено. Старт разрешен.

Капитан мысленно перекрестился, упруго выдохнул и скомандовал:

– Внимание кораблям! Старт разрешен! Запуск – по готовности! – затем нагнулся к раструбу громкой связи, щелкнул тумблером переключателя, коротко скомандовал ракетчикам, молча ожидавшим в аккумуляторной указаний:

– Залп! – и быстрым шагом двинулся на верхнюю палубу, оставив за себя старпома: очень уж хотелось увидеть фантастическую картину не в линзы перископа, а воочию. Он выбрался на мостик и отыскал в темноте скопление понтонов. Ничего необычного на них пока не происходило.

– Вы уверены в том, что все сделали правильно? – спросил командир у старшего специалиста-ракетчика, который тоже находился на ходовом мостике. – Может, я или ваши инженеры допустили какие-нибудь погрешности? Почему «Фау-2» не взлетают?

– Ракеты – это не орудийный залп и не запуск торпед, – несколько раздраженно ответил ракетчик, тоже явно нервничая, – запуск этих огромных махин происходит не так быстро. Будьте терпеливы.

Но вот в скоплении судов появились несколько ярких точек, похожих на бледные ночные звездочки, свет которых усиливался с каждой секундой, пока наконец не стал нестерпимо ярким. В окружающей темноте глазам от непривычки стало больно, командир прикрыл их рукой – и очень вовремя. На одном из бывших сейнеров внезапно расцвел ослепительным светом огромный огненный цветок, море завибрировало от гула, и в грудь командира ударила тугая воздушная волна. Он инстинктивно схватился руками за леерные стойки, не отрываясь глядя на изумительную картину.

Черная морская гладь в одно мгновение покрылась огненными цветами. Их отсветы дробились и переливались в мелкой ряби, и командиру на секунду показалось, что горит и плавится само море, так обжигал лицо раскаленный воздух. Гул двадцати пяти многотонных чудищ слился в оглушительный рев иерихонских труб, и командир подумал, что пекло, должно быть, выглядит именно так. Огненные шары, словно на последнем издыхании, взорвались белыми слепящими вспышками зарождающихся звезд, и стальные монстры медленно, словно корабль со стапелей, стали подниматься с понтонов, устремляя свой полет в черный космос.

Командир все еще любовался завершением грандиозной картины, запрокинув голову, наблюдая, как огоньки ракет растворяются в ночном небе, когда услышал голос ракетчика:

– Ну, вот, – он самодовольно улыбался. – На высоте нескольких десятков километров эти крошки сориентируются по сигналу радиомаяка, развернутся, лягут на новый курс и наведутся точно на цель.

Но командир не разделял его добродушного настроения. Для ракетчиков – все было закончено, а для подводников – это была только прелюдия. И очень нехорошая прелюдия!

– Вниз! – зло сверкнув глазами, рявкнул командир на специалиста-ракетчика.

– Что? – не понял тот.

– Немедленно в лодку! – гневно повторил моряк.

– Я не могу, – ракетчик никак не мог уразуметь причину гнева командира, – необходимо уничтожить следы… – и он указал на несколько догорающих понтонов, которые так и не пошли ко дну.

– Какие следы?! – заорал командир, подталкивая сопротивляющегося специалиста к люку. – Какая маскировка?! Молите бога, чтобы после такого светопреставления, какое вы тут устроили, здесь минут через десять не было русских! А уж они очень обрадуются возможности разгромить наши суда!

– Мне нужно ровно три с половиной минуты, – спокойно возразил ракетчик, мертвой хваткой вцепившись в бронированную обшивку субмарины, – я должен выполнить приказ. Вы – человек военный, вы должны понять.

Капитан холодно глянул на инженера, отпустил его и зло произнес:

– Через три с половиной минуты на лодке задраят все люки, и начнется погружение.

– Я успею, – ответил тот.

– Если честно, мне плевать, – безразлично откликнулся подводник, ступая на трап. – Меня больше волнуют мои экипажи и собственная шкура. Нисколько не сомневаюсь, что после вашего «секретного запуска» сюда уже идут соединения русских кораблей! Удачи! – раздалось саркастическое пожелание из нутра субмарины, и командир бегом направился отдавать приказы на срочное погружение.

Глава 43

В эту ночь гидроакустик с советской подводной лодки, которая находилась на боевом дежурстве по охране подходов к Мурманску, не засек ни шумов винтов, ни слабой вибрации, издаваемой двигателями вражеских судов, ни других подозрительных звуков, которые привык слышать и распознавать за долгие военные годы, проведенные под водой. Ему довелось услышать «песню моря», о которой ходило столько легенд среди моряков, таких же непонятных и неистребимо-живучих, как рассказы о кораблях-призраках, чудовищных морских гигантах и «морских дьяволах».

До некоторых пор водная гладь была совершенно спокойна. Субмарина лениво курсировала на перископной глубине, прослушивая и просматривая определенный для охраны квадрат. Командир то и дело прикладывался к прибору наружного наблюдения, но всякий раз спокойно возвращался к политруку доигрывать очередную шашечную партию, так и не заметив на черном горизонте ничего примечательного.

– Шестьдесят два на пятьдесят четыре, – командир ловко «срубил» сразу три шашки своего политработника и констатировал факт:

– Продул, комиссар. Да еще «с сортиром».

– По «сортирам» счет как раз в мою пользу, – вяло ответил политрук, снова расставляя шашки. Лодка дежурила уже почти сутки, и, хотя обстановка в целом была спокойной, ни командир, ни политрук спать так и не ложились, взвалив весь груз ночного бдения на себя, чтобы дать возможность передохнуть вахтенному офицеру.

Командир в который раз подошел к перископу и прильнул к окуляру. Ничего.

– Ну, что? Есть что-нибудь? – с надеждой в голосе спросил политрук.

– Нет ни хрена. Темнота, хоть глаз выколи, – ответил командир, разыгрывая дебют очередной партии. – А что, – поинтересовался он у политрука, – может, в вашем ведомстве больше знают? Может, вам чего пояснее растолковали? А то: «Ищите подозрительный объект!» Какой объект? Чем он подозрительный? Как его искать? Полный туман! А, политрук? Ничего вам такого не рассказали? Вы все-таки люди не просто военные, а еще и партийные, вам положено больше моего знать, – командир ловко провел шашечку в дамки и вопросительно глянул на собеседника.

– Ты прямо рассуждаешь, как какой-то уклонист-оппортунист, – усмехнулся политрук.

– Чего это вдруг? – не понял командир.

– Рассуждаешь о каких-то непонятных привилегиях, наводишь тень на плетень, а сам-то ты – что, разве не член партии?

– Так член члену рознь! – резонно возразил командир. – Товарищ Сталин, товарищ Жуков или наш главком товарищ Кузнецов – тоже, поди, коммунисты, а разве нам с тобой дано знать и понять, какие стратегические мысли у них в голове?

– Ну-у-у! Сравнил! Ты – и Кузнецов! – усмехнулся политрук.

– А я и не сравниваю, – пожал плечами командир. – Хотя он тоже, между прочим, когда-то имел такое же, как у меня, звание. Я совсем про другое. Что не всем положено знать то, чего не положено. Фу ты, – в сердцах чертыхнулся командир, – совсем я зарапортовался с этими «положено-наложено».

– А ты, брат, всегда по политической части был слабоват, – критически заметил политрук.

– А я и не скрываю, – пожал плечами командир, – я в одну только часть верю – в материальную. Потому что бить фашиста приходится именно ею. Хотя и словом тоже, – соглашаясь кивком, ответил он на предостерегающий жест политрука. – Шестьдесят три на пятьдесят четыре! – подвел он итог очередному выигрышному ходу и бросил побежденному сопернику: – Давай, расставляй по новой, – и снова отошел к перископу, крутанулся вокруг своей оси, осматривая все триста шестьдесят градусов морской глади. Ничего не видать. Ни подозрительного, ни враждебного – ни-че-го! Все та же пустынная темнота.

Он еще раз чертыхнулся и уже сделал шаг к шашечной доске, когда к нему повернулся гидроакустик с перекошенным лицом и мертвецким голосом, трясущимися губами доложил:

– Море взбесилось, товарищ командир…

– Что?! – командир уставился на главкора, а политрук вскочил из-за столика, разбрасывая по палубе выстроенные на доске шашки.

– «Песня моря»… – только и смог произнести главный корабельный старшина, пытаясь и одновременно страшась стащить с головы плотные наушники.

– Какого там еще черта! – прорычал командир, одним прыжком добрался до перископа и вперил взгляд в горизонт. На море действительно творилось что-то непонятное. Словно глаза глубоководных монстров, то разгорались, то меркли непонятно откуда взявшиеся многочисленные огоньки. Может, это и был тот подозрительный объект, о котором предупреждало командование, но ничего ужасающего, от чего могло бы так панически перекосить лицо гидроакустика, в этом зрелище не было. На всякий случай, согласно полученной накануне инструкции, следовало отправить в штаб флота шифрограмму. Командир отдал команду на всплытие, и тут по корпусу подводной лодки ударило то, что давно услышал обомлевший от страха акустик, – сумасшедший визг разбушевавшегося ада, и корпус субмарины задрожал мелкой рябью.

– Аварийное всплытие! – гаркнул командир, и через минуту лодка, словно деревянная пробка, выпрыгнула на поверхность моря.

Картина на водной глади меж тем резко изменилась, и из странных, но безобидных на вид крохотных ярких точек огоньки превратились в ослепительно яркие пожарища. Из-за отсутствия каких-либо ориентиров казалось, что пламя плещется где-то совсем рядом, за тонкой кромкой черной воды. И еще раздавался оглушительный рев раненого чудовища!

– Раскрой зенки, сволочь! – командир сдернул с главного корабельного старшины наушники и наотмашь ударил его ладонью по лицу, приводя в чувство. – Там немцы в миле отсюда английский караван топят, а ты, гад, про «песни моря» лопочешь! Ты что, ничего не слышал?! – командир яростно брызгал слюной в лицо оторопевшего от такого наскока гидроакустика.

– Никак нет! – ответил тот, потихоньку начиная воспринимать реальность.

– Слушать море! – рявкнул офицер, перекинув свое внимание на штурмана: – Давай мне координаты, хотя бы приблизительные! И срочно! Срочно! – рванул застежку планшета, выхватил клетчатый лист, карандаш и стал быстро составлять текст радиограммы.

– Медуза, Медуза, я – Кашалот, как слышите, прием! – затянул радист, еще не получив текста депеши. – Есть связь, товарищ командир! – бодро доложил кудесник радио, едва только офицер глянул на него.

– Передавай шифровку! – удовлетворенно кивнул командир субмарины и уставился в листок. – «В 4 часа 28 минут в районе квадрата 24–80 наблюдаю надводный пожар более чем на двадцати судах. Шум винтов не прослушивается. Артиллерийский грохот слышен, но разрывов и вспышек не наблюдается. Жду дальнейших приказаний».

– Командир! Ты только глянь! Мать честная! – позвал офицера политрук, который занял место наблюдателя, пока тот отдавал приказания и диктовал радиограмму. – Тут вообще чего-то непонятное происходит! Твои пожары в небо взлетают!

– Че-е-го-о-о? – изумленно воззрился на политработника командир, но тот спокойно уступил ему свое место:

– Сам убедись.

И верно. Неподвижные до сих пор, объятые яркими языками пламени, теперь уже, как оказалось, не союзнические корабли, а черт его знает вообще что, стали огненными стрелами, сначала медленно, а потом все ускоряя и ускоряя бег, отрываться от пожарища, устремляясь прямиком в ночное небо. Никто из членов экипажа раньше ничего подобного не видел и не мог даже предположить, что бы это все могло значить, и только политрук выдвинул свое соображение:

– Может, это наши морские «катюши» испытывают? Может же такое быть, а?

Ответом ему послужил доклад радиста:

– Товарищ командир, из штаба флота получен ответ на нашу радиограмму.

– Читай!

– «В настоящее время ни в указанном вами квадрате, ни в прилегающих – советских и союзнических судов нет. Приказываю: немедленно атаковать цель! Адмирал Кузнецов», – звонким голосом зачитал текст матрос.

– Во дела! – в который раз за последние пять минут недоумевал командир. – Кого атаковать-то? «Катюши»? Или «песню моря»?

– Слышу шум двигателей! – неожиданно выпалил гидроакустик. – Дистанция – двенадцать кабельтовых. Определяю тип, – главный корабельный старшина плотно охватил руками наушники, и в рубке наступила полная тишина, – подводные лодки класса «U-17». Количество – пять единиц.

– Погружение! – рявкнул командир, оказавшись наконец в родной стихии моря.

Глава 44

Еще потрескивая остатками пламени, с шипением уходили под воду последние понтоны, еще воздух, казалось, звенел от пронесшейся звуковой бури, а опытный слух командира флагманской немецкой субмарины уловил нарастающий знакомый гул авиационных моторов. В наступающей тишине он с каждой секундой все отчетливее и отчетливее слышался с востока.

Сторожевые корабли охранения, получив, очевидно, после выполнения задания – успешного конвоирования каравана к месту пуска – другой приказ, дружно вспенили винтами воду и безмолвной тенью, не включая бортовых и навигационных огней, полным ходом стали ретироваться с места недавнего старта, оставляя беззащитные субмарины на произвол судьбы.

Отбиваться самостоятельно от наскоков вражеской авиации, не приспособленные для ведения боя с воздушным противником, подводные лодки не могли, следовать за сторожевиками в надводном положении субмаринам не позволяла существенная разница в скорости, а потому лишенные всякой охраны, болтающиеся на поверхности моря стальные хищники должны были стать легкой добычей для русских бомбардировщиков и торпедоносцев.

Единственное спасение от авиации – как можно быстрее исчезнуть с поверхности моря, и командир флагманской субмарины, перекрикивая нарастающий зловещий гул, приказал копошащемуся на корме специалисту-ракетчику:

– Немедленно в лодку!

– Но вы дали мне три с половиной минуты, – так же громко возразил тот, – прошло еще только две!

– Через минуту здесь начнется ад! – заревел командир. – Люки задраят через десять секунд!

– Иду! Я уже иду! – испуганно отозвался ракетчик, отбросил далеко в сторону бесполезные коробочки электродетонаторов и быстро засеменил по мокрой броне к палубному люку. Матрос бесцеремонно впихнул инженера в брюхо субмарины и быстро начал вращать маховик задраивания люков. Пронзительно била по нервам сигнализация аварийной тревоги, по коридорам, перепрыгивая через высокие комингсы, то и дело сновали матросы из экипажа, а из динамика, который орал прямо над головой ученого, с остервенением обреченного отдавал приказания командир.

Деваться инженеру-ракетчику было некуда, по боевому и аварийному расписанию места для него не предусматривалось, межотсечные переборки команда сразу предусмотрительно задраила, и ему не оставалось ничего другого, как только стоять, прислонившись спиной к борту лодки, прислушиваться к командам, которые раздавались из динамика громкой связи, догадываться о перипетиях невидимой, смертельной схватки и, уповая на выучку экипажа, молиться за них и за себя.

Военно-морских терминов инженер-ракетчик не знал, но общую картину боя понять мог. И не только понять, но и почувствовать собственным телом, когда в воду полетели первые бомбы, сброшенные с советских самолетов, и субмарина задергалась от ударной волны. Ученый почувствовал со стороны бронированного борта легкий толчок в спину, а по бортам отсека гулкой трелью забарабанили десятки осколков. Потом спина ракетчика ощутила еще несколько ударов смертоносного груза бомбардировщиков. Как мог догадаться инженер, субмарина судорожно пыталась уйти под воду, одновременно уклоняясь от атак русских самолетов и наскоков подоспевших юрких катеров-торпедоносцев. Невесть откуда взявшиеся катера заливали светом прожекторов море, высвечивая контуры немецкой подводной флотилии, а авиация пыталась пустить вражеские посудины ко дну. Насколько русским это удалось относительно других экипажей – ракетчик не имел ни малейшего представления, но их субмарина еще боролась за свою жизнь.

Странное это дело, ощущать ход сражения не глазами, а спиной! Странное и страшное…

Даже специалист-ракетчик, который раньше никогда не имел к флоту никакого отношения, понимал, что любая субмарина не приспособлена сражаться в надводном положении. Для этих целей существуют другие типы судов – эсминцы, линкоры, миноносцы, сторожевые корабли и еще много разных других надводных кораблей военного флота.

А подводная лодка потому так и названа, что ее стихия – война на глубине. Сейчас же их субмарина беззащитно кувыркалась под русскими бомбами, судорожно маневрируя на открытой морской глади и пытаясь уйти на спасительную глубину.

Однако русские, судя по всему, такой возможности вражеской подлодке предоставлять не собирались. Глубинных бомб на борту советских самолетов явно не было, а обычная авиабомба подводному судну, которое укрыто десятиметровой толщей воды, не принесет никаких повреждений.

Субмарина то стремительно неслась вперед, то резко сбрасывала обороты и начинала пятиться, а то вдруг начинала беспомощно рыскать из стороны в сторону, натужно подпрыгивая на крупных волнах, которые после разрывов бомб кругами расходились по поверхности моря, то закладывала немыслимые виражи, насколько могла их делать многотонная стальная громадина.

Потом лодка на минуту замерла, дала залп по русскому катеру, и снова началась игра в пятнашки с бомбардировщиками, призом в которой была жизнь или смерть нескольких десятков моряков экипажа.

Специалисту-ракетчику, запертому вместе с несколькими моряками в узком надстроечном отсеке, по боевому расписанию делать было нечего. Единственное, что ему оставалось, – это цепляться за холодные металлические балясины вертикального трапа и размышлять.

«Почему русские появились так быстро? – думал он, складывая в голове недостающие фрагменты картины. – Запуск всех двадцати пяти агрегатов был рассчитан на шесть-восемь минут. Командир субмарины давал мне почти четыре минуты для полного завершения операции и уже через две минуты насильно загнал меня в лодку. Русские появились почти сразу. Значит, прошло минут десять, не больше. – В очередной раз грохнуло где-то совсем близко от борта, субмарина на мгновение завалилась на бок, и ракетчик больно ударил коленку о стальную арматуру, но не обратил на ушиб никакого внимания, продолжая свои лихорадочные подсчеты. – До русского берега должно быть не менее ста пятидесяти километров, иначе ракеты при их скорости просто не успеют захватить луч радиомаяка и сманеврировать на цель, – град осколков яростно забарабанил по броне прямо за спиной ракетчика, и по его телу пробежала холодная дрожь. – Даже если русские бомбардировщики обладают сверхфантастической скоростью, скажем, пятьсот километров в час, то за десять минут они могли успеть покрыть расстояние в восемьдесят, девяносто, пусть даже сто километров, но никак не сто пятьдесят! У флотилии должно было оставаться достаточно времени, чтобы спокойно завершить задачу, погрузиться и беспрепятственно вернуться домой! Должно!

Почему же, черт возьми, русские появились так быстро?!!» – продолжал размышлять ракетчик, все ближе подбираясь к страшному и неутешительному для него выводу – русские их ждали.

Возможно, большевики не знали, из какого квадрата точно произойдет запуск «Фау-2», возможно, они не во всех подробностях знали о планах германского командования. Но то, что залп по Мурманску будет произведен как раз в эту ночь и именно с моря, с понтонов – об этом русские – ракетчик в этом теперь не сомневался – знали совершенно точно. С большой степенью уверенности немецкий специалист мог предположить, что и о тактико-технических характеристиках секретнейшей немецкой ракеты большевики тоже имели очень четкое представление.

Ведь в момент пуска «Фау-2» советские экипажи находились в кабинах бомбардировщиков не на земле – иначе они просто не успели бы долететь, а поджидали немецкую флотилию уже в воздухе. И пусть о точном месте и времени залпа русские и не знали – им этого было и не нужно. Скорее всего, в предполагаемых квадратах с наступлением темноты дежурили, сменяя друг друга, несколько эскадрилий бомбардировщиков. Одни прилетали – другие отправлялись на дозаправку. Видимость хорошая, да даже если бы над морем висел обещанный туман – не заметить в темноте такой яркий фейерверк с высоты нескольких километров было бы просто невозможно.

«Это еще нам очень повезло, – продолжал размышлять немецкий специалист-ракетчик, – что во время залпа русские самолеты находились где-то в стороне, а не прямо у нас над головой. При такой иллюминации они давно пустили бы все наши корабли ко дну. А так, бог даст, выберемся! И того подонка и предателя обязательно найдут! Даже если он высокопоставленный чин, даже если он сам гросс-адмирал Денниц, даже если он окопался в Берлине – все равно его отыщут и расстреляют!»

Немец не знал одного – того, что советское командование не ограничилось только лишь группами постоянно дежуривших в небе бомбардировщиков. К этой операции адмирал Кузнецов привлек все имевшиеся в его распоряжении силы и средства. В эту ночь в студеном Северном море на расстоянии нескольких десятков миль дежурили несколько групп советских военных судов, готовых по первому сигналу прийти в нужную точку и уничтожить подводную армаду гитлеровцев. Помимо легких и быстрых торпедных катеров и бомбардировщиков в небе дежурили несколько групп самолетов-торпедоносцев «Ил-6».

И о том, что эти грозные советские боевые машины уже появились в поле видимости, немецкий специалист-ракетчик тоже не догадывался. Не мог он знать и о том, что из всей боевой армады, которая должна была смести с лица земли Мурманский морской порт, в живых к этому часу осталась только одна подводная лодка, в утробе которой он сейчас находился. Не мог немецкий ракетчик ведать и о том, что минуты его жизни были сочтены. Несколькими близкими разрывами авиабомб были повреждены горизонтальные рули, субмарина потеряла маневренность, а после удачного залпа по русским катерам внешние заслонки торпедных аппаратов не закрылись, и в шахты хлынула забортная вода.

Обреченный подводный хищник зарылся носом в волны, слабо пытаясь сопротивляться смерти, а из стального нутра лодки раздались обращенные к всевышнему мольбы о спасении.

Специалист-ракетчик расширенными от ужаса глазами смотрел на динамик громкой связи, из которого звучала уже не молитва, а протяжный, полный отчаяния вой… Среди привычных запахов солярки и морской воды моряки впервые отчетливо почувствовали новый, пугающий запах – запах приближающейся смерти. Цепенея от ужаса, они сейчас пытались докричаться до бога, моля его о снисхождении и прощении. Их вопли метались по стальным коридорам, проникая в каждый закоулок, просачиваясь через переборки, через задраенные отсеки и посты. И когда этот страх бессмысленной и неотвратимой смерти поселился в теле ракетчика – завыл и он. Дико. Матерясь. Задыхаясь от запахов подлодки, от моря. Он, словно растение, всем своим существом тянулся к солнцу, к богу. Но, слепой, закованный в толстую стальную броню, он не мог видеть, что в эти минуты между ним и всевышним распростерла крылья советская авиация. И его вопль, как и вопли всех двадцати восьми подводников, дробясь о металлические корпуса бомбардировщиков, растворялся в ночи, так и не достигнув небес.

Забортная вода постепенно проникала все глубже в носовую часть, и винты субмарины показались из воды, беспомощно рассекая лопастями воздух. Лодка больше не могла двигаться и неподвижно застыла посреди бескрайнего моря. К ней вплотную подошли «Ил-6» и спокойно, как на учебных стрельбах, сбросили в воду две торпеды…

Наутро чайки с высоты своего полета удивленно рассматривали море, покрытое огромными масляными пятнами и мелкой деревянной щепой, среди которой неподвижно плавали несколько людей в спасательных жилетах. В воздухе пахло гарью, и чайки, сделав несколько кругов над плавающими предметами, отправились охотиться в другую часть моря.

Глава 45

Второй раз за последние три дня министра-президента Норвегии Видкуна Квислинга подняли посреди ночи. И второй раз это сделал капитан-подводник, его доверенное лицо, главный помощник и советник. На этот раз Квислинг не ожидал ночного визита и крепко спал. Однако капитан не особенно церемонился со своим начальством и крепко потряс министра-президента за плечо. Тот спал довольно чутко и сразу открыл глаза. Понимая, что хороших новостей от такого визита ждать не приходится, он моментально отбросил одеяло и, вскочив с постели, стал одеваться. Поспать больше наверняка не придется, а вот действовать, возможно, надо будет без промедлений.

– Что случилось, капитан? – коротко спросил министр-президент, более-менее приведя свой внешний вид в порядок и протирая лицо влажным полотенцем.

– Два часа назад в одном из фьордов уничтожена секретная база немецких подводных лодок, – по-военному четко доложил моряк, держа руку у козырька фуражки.

– Та самая? – Квислинг, как и многие другие, догадывался о том, что на побережье Норвегии у германского флота есть секретная база, но где и какая – не имел ни малейшего понятия. Это были военные дела, а в них главу норвежского правительства немецкие генералы не посвящали. Да и зачем? Норвегия, как-никак, оккупированная страна…

– Судя по растерянности, я бы даже сказал – паника, которая сейчас царит в резиденции рейхскомиссара Тербофена, видимо, та самая, – снова отчеканил подводник.

– Откуда получена информация, и можно ли ей верить? – Квислинг позвонил в колокольчик и приказал вошедшему слуге принести горячего чаю. На первый взгляд это событие никак не могло повлиять на положение министра-президента. К базе он не имеет никакого отношения, даже не знает ее местоположения, и то, что англичане или русские добрались-таки до нее – в этом их заслуга и промах немцев. Квислингу до этого нет никакого дела. Но это только на первый взгляд. Капитан не стал бы будить его понапрасну посреди ночи. Что-то во всем этом было неладно.

– Два часа назад в штаб гросс-адмирала Денница открытым текстом, по телефону, пришел доклад о мощнейшей атаке базы субмарин.

– Открытым текстом? – переспросил Квислинг.

– Так точно, – подтвердил подводник. – Именно поэтому нашим людям в штабе Денница и удалось узнать об этом происшествии. Кроме того, в резиденции Тербофена тоже есть преданные нам сотрудники, которые и подтвердили все сведения, полученные из морского штаба.

– Странно, – задумчиво пробормотал министр-президент, принимая из рук слуги стакан с чаем. – Такой ореол сверхсекретности вокруг этой базы, и вдруг – сообщения открытым текстом… Что бы это могло значить? – он посмотрел на капитана, ожидая его соображений.

– Одно из двух, – не стал медлить тот с ответом, – либо во время атаки были повреждены средства шифровки, либо смысла скрывать местонахождение базы далее нет, потому что таковой больше не существует.

– Ты думаешь, англичане ночью, при нулевой видимости смогли так точно и плотно накрыть цель, что о восстановлении базы и речи быть не может? Или это были русские?

– Это были немцы, – отрапортовал капитан.

Квислинг остолбенел, так и не донеся до рта стакан с обжигающе горячим чаем. Он с минуту недоуменно смотрел на своего помощника, с трудом воспринимая его слова. Так ничего и не поняв, он еще раз переспросил:

– Немцы? Ты сказал, что немецкую базу подводных лодок уничтожили немцы? Или я что-то не так понял?

– Вы все правильно поняли, господин министр-президент, – спокойно ответил капитан. – Свою базу уничтожили именно немцы. Вернее, не они сами, а их ракеты «Фау-2».

– Ты хочешь сказать…

– Это не я хочу сказать. Это говорят сами гитлеровцы, а наши люди из штаба Денница просто передали мне все переговоры.

Квислинг наконец оправился от столбняка, подсел к столу, жестом пригласил сесть моряка и, вооружившись самопишущей ручкой, раскрыл блокнот. Следовало тщательно проанализировать ситуацию и обезопасить себя от всех возможных неприятностей.

– Рассказывай все по порядку, – строго приказал он капитану, едва тот уселся напротив.

– Судя по переговорам между штабными и теми, кто остался на разрушенной базе, никакого налета авиации не было. С моря немецкий секретный объект тоже никто не обстреливал. Никто на базе не слышал ни шума авиационных моторов, ни выстрелов корабельных орудий. Просто совершенно неожиданно один за другим стали взрываться постройки и объекты на территории.

– Погоди-погоди, – Квислинг что-то быстро черкал в блокноте. – Если это были не русские и не англичане, то получается, что на территорию базы опять проникли диверсанты и заминировали все, что только было возможно? С чего же ты взял, что это были ракеты «Фау-2»?

– Это не я, это сами немцы пришли к такому выводу, – ответил моряк и спросил: – Господин министр-президент, угостите меня вашими прекрасными сигарами.

Квислинг молча пододвинул пеструю металлическую коробочку к капитану, который с удовольствием закурил и неторопливо продолжал:

– Во-первых, в штабе интересовались, был ли произведен залп по Мурманску. Как я понимаю, как раз этой ночью немцы запланировали эту операцию по обстрелу русского города «Фау-2».

– Почему именно «Фау-2»?

– А больше нечем, – помощник выпустил к потолку ароматное сизое облако. – Залп – это, как я понимаю, залп, а не бомбардировка. Надводного флота, способного смести с лица земли целый город или хотя бы Мурманский порт, у Германии уже давно нет. А вот у русских есть. И русские корабли стоят не у швартовой стенки, а дежурят в море, и вряд ли они позволили бы немцам безнаказанно расстреливать свой город. Серьезных соединений авиации в Норвегии у немцев тоже нет. Да и кого тут бомбить? Фронт далеко, а самолеты нужнее там, а не в глубоком тылу. Так что, если учитывать недавний приезд штандартенфюрера Меера и группы высокопоставленных чиновников, остается предположить, что они прибыли для того, чтобы построить стартовые площадки для ракет. За этот вариант говорит еще ряд наблюдений и сопоставлений.

– Каких, например? – поинтересовался Квислинг.

– Разных, – уклончиво ответил капитан. – Я бы охотно поделился ими с вами, господин министр-президент, если бы это было вчера или позавчера. А сегодня, когда факт уже состоялся, это вряд ли имеет какое-то значение. И потом. Как мне сообщили наши люди, в эту ночь по Мурманску должны были быть выпущены двадцать пять ракет «Фау-2». И на базе субмарин прозвучали ровно двадцать пять взрывов. Совпадение?

– Черт возьми, – Видкун задумчиво массировал подбородок. – Но каким образом?

– Вот об этом ни я, ни, судя по всему, сами немцы не имеют ни малейшего представления, – подводник потянулся к пепельнице и раздавил в ней окурок.

Квислинг напряженно думал, пытаясь предугадать все возможные для себя неприятности и по возможности обезопаситься. Может ли ночная атака базы каким-то образом коснуться его? Ясно, что подобный провал повлечет карательные акции. Может перепасть и министру-президенту. Бомбардировки не было, а чтобы скрыть свои ляпы, свалят все на местных партизан: мол, проникли и заминировали. А за все, что касается норвежского населения, в том числе и за бандитов, отвечает он, Квислинг. А вот в этом уже ничего хорошего нет. Это не взрыв на электростанции. Это куда как серьезнее!

– Вот что, – Видкун встал и нацелил в грудь своего помощника указательный палец. – Нам нужны свидетели из местного населения.

– А где же я их возьму? – удивленно поднял брови капитан, по-своему поняв приказ начальника. – Я ни малейшего понятия не имею, где была эта злополучная база.

– Немедленно поезжай к штабу Денница. Наверняка из него пошлют туда эскорт высокопоставленных чинов, чтобы осмотреть разрушения, выслушать доклады и все такое прочее.

Капитан кивнул. Наверняка так оно и будет.

– Твоя задача – незаметно пристроиться к немцам, узнать о местоположении базы и поговорить с жителями окрестных деревень. Что слышали, сколько взрывов и так далее. Короче, поскольку мы не можем раскрывать наших людей, мне нужно подтверждение их слов из других источников.

– Понятно, господин министр-президент, – подводник встал и начал быстро собираться.

– И еще, – продолжал напутствовать капитана глава норвежского правительства. – Постарайся проникнуть на базу. Вряд ли немцы, поскольку ее уже фактически нет, охраняют ее с такой же тщательностью. Я думаю, большинство, если не все, посты сняты. Если удастся, поговори с кем-нибудь из солдат и лично осмотри разрушения. Только будь крайне осторожен.

– Слушаюсь! – капитан застегнул на шинели последний крючок и порывисто покинул апартаменты министра-президента. Ему следовало спешить. Наверняка все офицеры уже вызваны в штаб по тревоге и сейчас получают инструкции от гросс-адмирала Денница. С первыми лучами солнца немцы тронутся в путь, и надо еще продумать, как вести за ними слежку, не попавшись на глаза…

Спустя несколько часов, ближе к вечеру, автомобиль капитана-подводника снова подъехал к резиденции министра-президента и остановился, а еще через несколько минут Квислинг уже слушал доклад своего поверенного, отпаивая напрочь задубевшего на холоде моряка отличным французским коньяком.

– Попросите, пусть приготовят глинтвейн, – простуженным, охрипшим голосом попросил капитан и продолжал свой рассказ:

– На базу я так и не попал. Внешние посты, как вы и предполагали, господин министр-президент, немцы сняли. – Квислинг удовлетворенно кивнул. – Но сама база очень плотно оцеплена. Так что я был вынужден выбрать подходящее место и наблюдать в бинокль.

– И что же ты там увидел? – Видкун заботливо подлил себе и помощнику коньяк.

– Честно говоря – не много. Фьорд окружен скалами, так что я мог рассматривать территорию базы только через небольшие просветы между горами. Правда, я оползал все вокруг базы и сменил несколько наблюдательных пунктов. Разрушения, я вам скажу, страшные. На море я никаких сооружений не заметил. Скорее всего, все подводные лодки находились в гроте. Местные жители рассказывали, что он был больших размеров. Да и скрыть постройки на море от воздушных наблюдателей весьма проблематично. Так вот, грот полностью разрушен. Я бы и не догадался, что он был, если бы не рассказ рыбаков. Я лично увидел просто беспорядочное нагромождение огромных каменных глыб.

– А сама база? – поинтересовался Квислинг.

– Я бы и о ней не догадался. Немцы все упрятали под землю, замаскировав строения под холмы. И если бы не развороченный песок, из-под которого торчали останки металлоконструкций и бетона, я бы и не подозревал, что где-то здесь есть склады и жилые помещения. Между прочим, – моряк поднес к своему подбородку руку с торчащим вверх указательным пальцем, – немцы не просто прятали под холмами от посторонних глаз военные объекты.

– А что еще? – Квислинга заинтересовал интригующий жест своего подручного.

– А то, – отвечал тот, продолжая целиться пальцем в небо, – что такой слой песка да плюс бетона делал упрятанные под землю строения практически недосягаемыми для любого снаряда или бомбы. Разве только прямое попадание полутонной авиабомбы могло причинить какой-то ущерб. И то – вряд ли. И потом, попробуй еще попади.

– То есть… – медленно протянул Видкун, догадываясь, к чему клонит моряк.

– То есть взрывы были куда мощнее, – подтвердил капитан мысли Квислинга. – И явно, что не артиллерийские. А поскольку местные жители в эту ночь не слышали никакого шума авиационных двигателей – можно с уверенностью сказать, что это дело рук ракет «Фау-2».

– Да-а-а, – задумчиво протянул Квислинг. – Уж не знаю, каким образом русские сумели повернуть стартовавшие ракеты и направить их на немецкую базу, но Мурманску сегодня явно повезло.

– Зато немцам не повезло! – захмелевший капитан злорадно усмехнулся и поднял бокал, призывая своего патрона поддержать этот непроизвольный тост. Квислинг машинально чокнулся с подчиненным и расстроенно покачал головой:

– Ну, теперь жди в гости англичан и американцев. Секретной базы больше нет, топить их некому – сейчас на море они будут полными хозяевами.

– Скорее в гости надо ждать русских, – высказал свое предположение подводник, – им сподручнее да и гораздо ближе, чем британцам или янки.

– Бог с тобой! – в страхе замахал руками Квислинг. – Уж от кого-кого, а от большевиков нельзя ждать ничего хорошего. Эти точно повесят нас с тобой, капитан, без лишних разговоров.

– Ну, значит, выпьем за англичан! – довольно громко произнес моряк и опрокинул в простуженную глотку очередную порцию восхитительного напитка.

– Значит, – Квислинг проигнорировал тост своего подчиненного, – ты все-таки считаешь, что базу немцам восстановить не удастся?

– Никоим образом, – подтвердил моряк, доставая из кармана зажигалку.

– Бери, – Видкун подвинул коробочку с сигарами, предвосхищая просьбу своего подчиненного. – А построить новую?

– Новую базу? – переспросил моряк.

– Секретную, – кивнул министр-президент.

– Это, конечно, возможно. Построили же они тайком эту базу и стартовый комплекс, – подводник пожал плечами, – но это дело не одного дня и даже месяца. Уж поверьте моему опыту. Чтобы создать такой объект, даже при самых благоприятных условиях потребуется самое малое полгода, а то и больше.

– Значит, к зиме сорок пятого немцы могут построить аналогичную базу? – Квислинг сделал ударение на «могут».

– Нет, – весело ответил капитан.

– Почему? – удивился Видкун.

– Потому, господин министр-президент, что к зиме сорок пятого немцев, скорее всего, в Норвегии уже не будет! – и капитан весело и пьяно расхохотался.

Глава 46

Видкун Квислинг, как человек, имевший ранее прямое отношение к разведке, был человеком неглупым и весьма проницательным. В это же самое время, когда он и его подручный попивали в своей резиденции коньяк, в кабинете командующего подводным флотом заседали три человека: конструктор Вернер фон Браун, штандартенфюрер СС Курт Меер и сам хозяин апартаментов – гросс-адмирал Денниц. И этим высокопоставленным чиновникам было в эти минуты совсем не до коньяка. Все трое выглядели не столько озабоченными, сколько испуганными. И им было чего страшиться. Адольф Гитлер, как всякий деспот, не любил проигрывать. А в последние месяцы войны он то и дело терпел сокрушительные поражения на Восточном фронте. Не терпел диктатор и тех моментов, когда задуманные им блестящие операции по непонятным причинам срывались. Фюрер тщательно, с присущей ему педантичностью разбирал по косточкам ход всей запланированной подготовки, и, если провал происходил по нерадивости того или иного чиновника, возмездие наступало незамедлительно, и было очень жестоким. Попасть под горячую руку деспота означало не просто поставить крест карьере и лишиться всех служебных привилегий. Зачастую потерпевший просто навсегда исчезал в застенках гестапо.

И вот сейчас троим чиновникам, в чью задачу входило непосредственное руководство подготовкой и осуществлением операции по уничтожению Мурманского порта и самого северного города, предстояло решить, в какой форме, кому и как доложить фюреру об очередном провале.

– Может быть, – беззаботно предложил генеральный конструктор, – свалить уничтожение базы на местных бандитов? Мол, совсем распоясались, а местная полиция не может, а лучше даже – не хочет бороться со своими братьями-норвежцами. Отдадим на съедение этого болвана Квислинга. Можно присовокупить и шефа нашей жандармерии. Этого разжиревшего борова тоже не жалко. Пришлют другого, попроворнее.

– Это был бы неплохой вариант, – откликнулся штандартенфюрер, – если хотя бы несколько ракет достигли Мурманска. – Меер хоть и выглядел обеспокоенным, но держался довольно спокойно. – Но как объяснить фюреру тот факт, что ни одна ракета из двадцати пяти не попала в цель? Куда они подевались?

– Ну, мало ли куда, – пожал плечами Вернер фон Браун. – Не долетели, разрушились в воздухе по причине конструкторских недоработок. Я могу ради такого случая сдать несколько своих малозначительных инженеров. В конце концов, всю флотилию русские могли уничтожить до старта, в море.

– Меня, однако, больше остального занимает другая вещь, – зло проговорил гросс-адмирал. – Каким образом радиомаяки оказались на территории моей базы? – Денниц производил впечатление усталого, невыспавшегося человека. Лицо его осунулось, на впалых щеках проступила щетина, под глазами темнели круги. Оно и понятно. Из всех троих, присутствовавших на этом совещании, у него было самое незавидное положение.

Этот выскочка-ракетчик, безусловно, прав. Чего ему опасаться? Он отвечал лишь за техническую часть операции, и огрехи фон Браун запросто спихнет на недостатки в разработках тех же радиомаяков или придумает еще какое-нибудь оправдание. Фюрер, безусловно, по головке его не погладит, но и примерно наказывать не станет. В конце концов, этот фон Браун действительно отличный ученый и специалист в своей области, а таких людей в Германии не так уж и много. Скорее всего, Гитлер по-отечески его пожурит и отыграется на тех людях, на которых укажет фон Браун. Ученый, как видно, это понимает, потому-то и ведет себя довольно равнодушно.

Штандартенфюреру и вовсе нечего бояться. Во-первых, в Берлине у него наверняка есть очень весомые заступники, и они наверняка встанут на защиту своего подчиненного, тем более что явных претензий к эсэсовцу быть не может. Он безукоризненно и блестяще провел всю операцию. Прекрасно сымитировал постройку наземной пусковой установки, подготовил очень разумный план запуска с моря и, что самое главное, осуществил его! А то, что ракеты каким-то непонятным образом вернулись на базу, – это уже не в его компетенции. Тот объем работы, за который непосредственно отвечал штандартенфюрер, он выполнил безукоризненно. По-службистски можно понять озабоченность этого Меера, ведь операция завершилась неудачно, но растерянным, а тем паче испуганным он никак не выглядит.

А вот с ним, гросс-адмиралом Денницем, дело обстоит очень даже серьезно, и последствия этой катастрофической ночи могут сыграть в его судьбе крайне неприятную роль. Теоретически ни за подготовку к старту, ни за техническую часть гросс-адмирал не нес никакой ответственности. От него требовалось строгое соблюдение конспирации и предоставление материальной помощи Вернеру фон Брауну и штандартенфюреру СС Мееру. Все. На этом его обязанности в этой операции заканчивались. И Денниц сказал бы, что с ними он успешно справился, если бы мог объяснить, каким образом на вверенной ему базе оказался добрый десяток радиомаяков и как они попали из Мурманска сюда, в Норвегию. Получалось, что русские не просто давно знали о месторасположении этого секретнейшего объекта, но и имели к нему реальный и частый доступ. Следовательно, и вся охрана, и спецслужбы, подчиненные непосредственно гросс-адмиралу, попросту проворонили вражеского лазутчика или лазутчиков, которые беспрепятственно проникли на базу и разбросали по всей территории наводящие радиомаяки.

И прав в своей легкомысленности фон Браун: не беда, что запуск прошел неудачно и ракеты не достигли Мурманского порта. Этому найдется десяток объяснений и два десятка причин. В конце концов, и к технической стороне вопроса не придерешься – «Фау-2», как и было запланировано, стартовали и пошли на цель строго по маякам. И достигли ее. И конструктор, прикидываясь сейчас участливым и озабоченным, наверняка так и доложит фюреру: мол, все, что зависело от меня, я выполнил на «отлично». И будет прав.

А как он, гросс-адмирал Денниц, объяснит фюреру, почему ракеты пошли на базу и уничтожили этот последний оплот подводной мощи Германии? Неудачный старт забудут и простят, а потерю столь важного секретного объекта – никогда. Аналогичных объектов у немецкого подводного флота больше нет нигде, и за эту базу с Денница спросят со всей строгостью…

Гросс-адмирал снова тяжело вздохнул, размышляя о своей безрадостной участи, и повторил вопрос:

– Кто-нибудь может сказать мне, каким образом радиомаяки оказались на территории моей базы? Есть хоть какие-нибудь предположения?

Штандартенфюрер в ответ промолчал, а Вернер фон Браун снова безразлично дернул плечами и произнес бесцветным голосом:

– Во всяком случае, этот вопрос не в нашей компетенции, и не нам вести расследование этого провала. Об этом пусть болит голова у шестого управления. А нам с вами сейчас необходимо решить, что докладывать Адольфу Гитлеру, – фон Браун сделал многозначительную паузу и добавил: – И кому.

В кабинете гросс-адмирала повисла неприятная тишина. Денниц испытующе посмотрел на конструктора, потом на штандартенфюрера и по их глазам понял, что в данном вопросе они ему не компаньоны. Поэтому он подавил готовый было вырваться вздох горести и разочарования, посчитал, успокаиваясь, про себя до десяти и спокойно сказал:

– Мне кажется, господа, это вопрос вполне решенный, – он мягко откинулся на спинку своего кресла и сцепил пальцы рук на груди, украшенной несколькими высшими офицерскими наградами Германии.

– Ни вам, господин фон Браун, равно как и ни штандартенфюреру Мееру фюрер не отдавал непосредственного приказа, – все таким же спокойным голосом продолжал гросс-адмирал. – Приказ был отдан мне, и главным исполнителем и ответственным за всю операцию был назначен ваш покорный слуга. Следовательно, о выполнении, а в данном случае – о невыполнении указаний Адольфу Гитлеру буду докладывать я. Ну а что сказать… Надеюсь, я найду нужные слова.

Денниц поднялся из-за стола, давая понять, что, поскольку решение им принято и оглашено, нужды в присутствии посетителей больше нет.

– Спасибо за участие и дружеские советы, – адмирал наклонил голову, поклоном поблагодарив своих собеседников.

Вернер фон Браун с готовностью покинул кожаное кресло, с облегчением дождавшись окончания малоприятной аудиенции, но штандартенфюрер не пошевелился, оставаясь на своем месте.

– Я ценю ваши добрые слова в наш адрес, – громким голосом произнес он, обращаясь к спине Денница, – но я думаю, вам, господин гросс-адмирал, ничего придумывать не надо. Фюреру нужно сказать правду. Чистую правду. И вот по каким причинам.

Погрузившийся было в свои мысли командующий подводным флотом Германии обернулся, глядя через плечо на эсэсовца, а генеральный конструктор застыл, так и не успев улизнуть из кабинета.

– Присаживайтесь, господин барон, – штандартенфюрер по-хозяйски пригласил ракетчика вернуться на свое место, и тот послушно, хотя и с великой неохотой, вернулся.

– Первая причина – это то, что шестое управление, без всяких сомнений, получит распоряжение выяснить все причины этого провала. Копать они умеют, поверьте моему слову, и обязательно все узнают. И про то, как радиомаяки попали на секретную базу, и про то, почему из каравана не вернулась ни одна субмарина или сторожевик, и о многих других попутных вещах. Поэтому правду скрывать бессмысленно. К тому же это может выйти боком, – штандартенфюрер закурил, даже не спрашивая на то разрешения у хозяина кабинета, но Денниц на его действия никак не отреагировал.

– И потом, – продолжал эсэсовец, – фюрер, как вам известно, обладает гениальной проницательностью и умением складывать из разбросанных деталей общую и полную картину. Нам следует только точно изложить факты, а фюрер, я думаю, сам сделает выводы.

Гросс-адмирал развернулся, и теперь внимательно смотрел на Меера, пытаясь понять смысл сказанного, но фон Браун не стал утруждать себя разгадкой подобного ребуса и спросил:

– Не потрудитесь ли, господин Меер, более понятно объяснить, о чем идет речь?

Денниц поддержал вопрос конструктора яростным кивком.

– Я говорю, – медленно, как школьный учитель, начал штандартенфюрер, – о фройляйн Лени Рифеншталь.

– О Лени Рифеншталь? – в один голос удивленно переспросили Вернер фон Браун и гросс-адмирал.

– Так точно, господа, – по-военному отчеканил Курт, – о нашем национальном достоянии и любимице фюрера.

– Возможно, я чего-то не понимаю или чего-то не знаю, но при чем здесь фройляйн Рифеншталь? – поинтересовался ракетостроитель.

– Если вы помните, господин гросс-адмирал, – начал свои пояснения штандартенфюрер, – я был против того, чтобы осветительные приборы на ее съемочной площадке питались от генераторов секретной военно-морской базы.

Денниц, соглашаясь, кивнул и проворчал:

– Я тоже был категорически против этого, но…

– Кроме того, – продолжал Меер, – я не просто высказывал свои опасения, но и неоднократно докладывал о них своему непосредственному начальнику рейхсфюреру Гиммлеру. Мне известно также, что о моих пророческих опасениях фюреру докладывали. И тем не менее прихоть и влияние нашего великого кинорежиссера оказались сильнее.

– Погодите, – перебил тираду штандартенфюрера слегка озадаченный Вернер фон Браун, – вы что, всерьез полагаете, что фройляйн Рифеншталь работает на русских?!

– Мне не хотелось бы делать скоропалительных выводов и плохо думать о столь, не побоюсь этого слова, удивительной женщине, – голос штандартенфюрера смягчился. – Она делала свою работу. Я только могу предположить, что ее упрямство и близость к Адольфу Гитлеру на этот раз сыграли роковую роль. Господин гросс-адмирал, – обратился эсэсовец к Денницу, – возможно ли было, несмотря на все меры предосторожности, отследить маршрут прокладки этого злосчастного кабеля?

Командующий помедлил с ответом и решительно произнес:

– Учитывая тот повышенный интерес и рвение, с каким русские и их союзники искали эту базу, – да. Тем более что масштаб строительства был довольно большим. Ведь тянуть и прятать кабель приходилось в скальных породах.

– И ночью, – добавил штандартенфюрер. – А к утру тщательно маскировать следы строительства. Возможно, где-то здесь и было упущение, но это – не наша вина. Никто не ожидал такого приказа, тем более исполнения его в такой короткий срок. Я думаю, господин гросс-адмирал, в вашем докладе фюреру основной упор необходимо сделать именно на это обстоятельство. Фюрер, как я уже говорил, человек довольно проницательный и сумеет сам сделать правильные выводы и сопоставления, – закончил Меер и затушил окурок о край бронзовой пепельницы.

– Браво! – Вернер фон Браун несколько раз восхищенно хлопнул в ладоши, изображая бурные аплодисменты. – Прекрасный план! Если бы вы не служили у рейхсфюрера Гиммлера, я с удовольствием взял бы вас в свою команду!

– Я служу Германии, а не Гиммлеру, – патетично ответил штандартенфюрер и глянул на просветлевшее лицо гросс-адмирала.

Тот стремительно подошел к креслу Меера, схватил обеими руками руку штандартенфюрера и интенсивно стал ее трясти, восклицая с трепетной искренностью:

– Благодарю вас, мой друг! Благодарю! Я – ваш должник!

На сей раз совещание действительно можно было считать оконченным, и барон с Куртом Меером наконец покинули кабинет довольного Денница, предоставив ему самому подготовить правдивый доклад Адольфу Гитлеру.

Глава 47

На следующий же день гросс-адмирал Денниц, барон Вернер фон Браун и штандартенфюрер Курт Меер снова встретились, на этот раз на борту немецкого военно-транспортного самолета, который в одиннадцать часов дня вылетел из аэропорта норвежской столицы и взял курс на Берлин. Всю дорогу они рассказывали смешные истории и анекдоты, любезничали и вспоминали забавные истории из своей жизни. О происшедшем на секретной базе, равно как и о предстоящем разговоре с фюрером ими не было сказано ни слова.

Тем не менее сразу по прибытии в столицу рейха все трое прямо с военного аэродрома направились в рейхсканцелярию, где их ждал Гитлер. Как справедливо полагали Меер и фон Браун, фюрер вряд ли удовлетворится только докладом гросс-адмирала и наверняка захочет выслушать и их.

Собственно, так оно и произошло. Адольф Гитлер почти час беседовал с Денницем, после чего для таких же продолжительных бесед были поочередно вызваны Вернер фон Браун и штандартенфюрер.

Кто и о чем докладывал фюреру – неизвестно. Документов их разговора и стенографических записей не сохранилось. Однако о содержании можно догадаться, если проследить дальнейшие судьбы героев нашего повествования.

С середины 1944 года гениальный немецкий режиссер-документалист, дочь бедного торговца, гордость немецкого искусства и нации, первая женщина Германии и любимица фюрера (поговаривали даже, что Адольф Гитлер состоял с ней в интимных отношениях) фройляйн Лени Рифеншталь больше не только не снимала кино, но даже перестала показываться на публике. И если раньше она была обязательным гостем на всех крупных партийных торжествах и днях рождения руководителей партии, то с мая сорок четвертого она исчезла из поля зрения публики.

Правда, уже после взятия советскими войсками Берлина появились свидетельства, что в период агонии фашистской Германии, в марте 1945 года, Гитлер отдал распоряжение выстроить на киностудии УФА на Дёнхофплац декорации Красной площади. В эти дни краха фюрер задумал снять фильм о том, как он, стоя на Мавзолее, принимает победный парад германских войск в Москве. То ли это должно было стать своеобразным политическим завещанием потомкам, то ли это был параноидальный бред, а может, очередной пропагандистский трюк. Но как бы то ни было, в качестве режиссера этой картины фюрер хотел видеть Лени Рифеншталь. Однако Лени, как режиссера, всегда интересовало только искусство в чистом виде. Что же касается политических интриг – она была от них далека, и этот фильм так никогда и не был снят.

После падения фашистской Германии Лени Рифеншталь арестовали союзники. Все очень хорошо помнили ее «Триумф воли». Ей были предъявлены обвинения в том, что она являлась членом нацистской партии (хотя в действительности она никогда не была ее членом), режиссеру приписывали участие в акциях гитлеровской пропаганды и использование при съемках картин труда заключенных из концлагерей. С 1949 по 1952 год, пока шло следствие, фройляйн Рифеншталь несколько лет провела в тюрьме. Однако международный трибунал во Фрайбурге по окончании следствия признал, что ни одной улики против Лени нет, и ее полностью оправдали.

Однако за те четыре года работы в кинодокументалистике, с 1934 по 1938-й, когда были сняты лучшие ее фильмы, Лени пришлось расплачиваться десятилетиями общественного презрения.

Она пыталась работать, поехала в Кению, чтобы там, в далекой Африке, на свои сбережения снять фильм «Черный груз», после Лени отправилась в южный Судан, чтобы снять картину о поразительном племени нубийцев.

Однако когда фотографии из будущей картины увидели свет, пресса накинулась на фройляйн Рифеншталь, напрямую связав красоту снятых нынешних кадров с красотой бывших немецких парадов.

Возвращение гениального режиссера в кинематографическое лоно пресеклось на корню, и Лени ушла от людей. В семьдесят лет она получила удостоверение аквалангиста и занялась подводными съемками. Но и великолепие подводного мира напоминало людям о Рифеншталь-нацистке. До конца жизни, а умерла Лени Рифеншталь в начале третьего тысячелетия, ее фильмы были запрещены к показу во всех странах. И только на закрытых показах зрители могли оценить мощь и талант великого немецкого режиссера. Простой обыватель так никогда этого кино и не увидел.

Совсем по-иному сложилась судьба другого любимца Гитлера, истинного нациста, штурмбаннфюрера СС, члена НДСАП с 1940 года, кавалера Рыцарского креста за заслуги, создателя «Vergeltun– gswaffe» – («оружия возмездия») ракет «Фау-2» барона Вернера Магнуса фон Брауна.

В 1944 году все разработки по созданию межконтинентальной баллистической ракеты, способной достигнуть любой точки земного шара по приказу фюрера, были свернуты, а финансирование направлено на создание новейших авиационных систем (в частности, средних фронтовых бомбардировщиков и реактивных самолетов «МЕ-209»).

Кроме всего прочего, англичанам каким-то непостижимым образом удалось добыть сведения о расположении секретной ракетной базы, опытных цехов, лабораторий и пусковых установок в Пенемюнде, и союзники, тщательно спланировав операцию, задействовали 500 самолетов и после ковровой бомбардировки благополучно стерли городок ракетчиков вместе с производственными и служебно-научными постройками с лица земли.

Оставшись без государственного финансирования, без своего исследовательского центра и без благосклонности фюрера, Вернер фон Браун продолжал теоретические исследования по усовершенствованию ракеты. А заводы Германии еще долгое время исправно штамповали ракеты «Vergel– tungswaffe», которые почти до конца войны падали в основном на столицу Великобритании.

Ракеты «А-9» и «А-10», которые предназначались для бомбардировок Соединенных Штатов Америки, барон фон Браун так и не успел создать. А в начале мая сорок пятого, в ослепительно солнечный день, бывший любимец Гитлера сделал американцам по-царски щедрый подарок – он сдался союзникам. Вместе со своей персоной в распоряжение США немецкий конструктор предоставил еще около пятисот высококвалифицированных инженеров-ракетостроителей, бывших сотрудников секретных лабораторий в Пенемюнде, ценнейшую техническую и научную документацию и отчеты по разработкам, свыше сотни новеньких ракет «Фау-2» и весь военный персонал, который хорошо знал, как обращаться и запускать «Vergel– tungswaffe».

На кадрах американской кинохроники тех лет оживленный, веселый барон фон Браун явно позирует перед кинокамерой и выглядит как мировая знаменитость, а вовсе не как пленник.

Оно и понятно. С этого момента Вернер фон Браун стал главной фигурой в разработке американской ракетной техники. Вместо трибунала нацистскому барону дали в подчинение новенькие лаборатории и арсеналы ракетного центра имени Маршалла, что располагался в Хантсвилле (штат Алабама), тысячи высококвалифицированных специалистов и неограниченное финансирование.

С 1952 года бывший любимец Гитлера Вернер фон Браун возглавил все космические разработки США. Он создал первый американский искусственный спутник Земли, сконструировал ракету «Сатурн», лунный модуль и орбитальную станцию «Скайлэб».

Назначить Вернера фон Брауна директором НАСА (Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства), бывшего эсэсовца, создателя «Vergeltungswaffe», унесшего тысячи жизней союзников-британцев, американцы так и не рискнули. Барон стал… всего лишь заместителем директора.

Умер главный ракетостроитель и гражданин США Вернер фон Браун в 1977 году.

Несмотря на явный провал операции по запуску ракет «Фау-2» с территории Норвегии и потерю секретной базы немецких подводных лодок, судьба благоволила к гросс-адмиралу Карлу Денницу. Гнев фюрера и застенки гестапо его миновали. Оставшись почти без всего подводного флота (а надводного у Германии фактически и не было), он принялся со всей присущей ему работоспособностью «зализывать раны», пытаясь вновь заслужить благосклонность Адольфа Гитлера. Он рьяно взялся за работу по созданию новой армады немецких субмарин, но Германия уже окончательно проигрывала войну, отдавая советским войскам не только стратегическое господство, но и один за другим сдавая портовые города с их верфями и судостроительными заводами. Создать мощный флот гросс-адмирал так и не успел, серьезной угрозы караванам и конвоям союзников немецкие субмарины больше не представляли. Единственное, чего смог достичь Карл Денниц, – это создание мобильного флота из одиночных подводных лодок, которые автономно уходили за многие сотни километров, в разные моря и стороны света, действовали самостоятельно и топили все, что попадалось на пути, – от неохраняемых транспортов до пассажирских судов и прогулочных яхт.

Это усердие командующего нацистским флотом не осталось незамеченным, и весной сорок пятого в своем политическом завещании фюрер назначил гросс-адмирала Карла Денница своим преемником на посту президента и Верховного главнокомандующего германского вермахта. В то время, когда советские войска ломились в двери рейхсканцелярии, со стороны Гитлера это была, по крайней мере, «медвежья услуга». Единственное, что оставалось Денницу, – договориться с англичанами и американцами о немедленном перемирии, вывезти как можно больше войск, заводского оборудования и ценностей с территории, которая потенциально может быть занята советскими войсками, а в случае неудачных переговоров – самому сдаться на милость западных союзников.

Ради такого случая он даже отдал приказ всем германским войскам о немедленном прекращении огня. Правда, у офицеров вермахта гросс-адмирал не пользовался уважением, и отчаянное сопротивление, и бои продолжались еще неделю. А подводные лодки, те самые новые детища Карла Денница, топили в Тихом и Атлантическом океанах американские и английские корабли вплоть до октября месяца.

Договориться с союзниками гросс-адмирал так и не успел – Германия подписала Акт о безоговорочной капитуляции, и в конце мая Денниц со всем своим новым составом правительства сдался американским военным властям.

На Нюрнбергском процессе он блестяще выстроил свою защиту. Собственно, англо-американские обвинители особо и не настаивали на суровом приговоре, и военный преступник, по приказу которого были потоплены сотни и сотни транспортов, военных и гражданских судов и загублены тысячи жизней, получил десять лет тюремного заключения. Как за крупную кражу.

Он отбыл свой срок в тюрьме Шпандау, и в 1956 году благополучно вышел на свободу, поселился в Германии и спокойно в достатке дожил аж до 1980 года, кропая мемуары по истории Второй мировой войны и о своем участии в ней.

А вот Генрих Гиммлер немного поторопился отправиться в мир иной. Его всегда подводила бурная фантазия и излишняя торопливость.

Еще в Первую мировую семнадцатилетним подростком он сумел попасть на фронт, мечтая стать вторым Наполеоном, но война быстро закончилась, и он так и остался рядовым. После войны влачил жалкое существование, был на содержании у своей сожительницы-проститутки, за убийство которой привлекался к суду, но за отсутствием улик был оправдан.

Прослышав о Гитлере, он вновь возомнил себя будущим Наполеоном, написал фюреру трогательное письмо, приехал на встречу по приглашению будущего вождя нации и из рук самого Адольфа получил партийный билет…

Впрочем, глава эсэсовцев Генрих Гиммлер в фашистской Германии достиг небывалых высот. СС, гестапо, Гиммлер…

Однако с политических вершин его сбросили не советские танки, а все тот же обожаемый фюрер, которому он так преданно служил. В политическом завещании Адольф Гитлер исключил шефа СС из НДСАП как первейшего изменника, лишил его всех чинов и наград, отстранил от всех занимаемых постов.

Генрих Гиммлер попытался спасти свою шкуру и бежать из Берлина в Данию, правда, не в форме рейхсфюрера, а в обычном драном пальтишке. Но до Дании ему добраться не удалось, и 21 мая его арестовали британцы. Сидя в лагерной военной тюрьме англичан, Гиммлер раскис. Наполеоновские, грандиозные планы покинули его воображение, и, кроме того, он не верил, что можно, будучи военным преступником, избегнуть наказания и выйти сухим из воды, как Вернер фон Браун, или получить минимальный срок тюремного заключения, как гросс-адмирал Денниц.

Не надеясь на благополучный исход своего дела, он раскусил ампулу с цианистым калием, спрятанную в воротнике этого самого драного пальтишка. Как показали последующие судебные процессы – может быть, и зря. Опять поторопился бывший рейхсфюрер. Он вполне мог бы выторговать у союзников не только прощение, но и полную свободу. И было чем. Германская разведка на тот промежуток времени обладала такой разветвленной и хорошо законспирированной агентурной сетью по всему миру, какой не было у всех стран антигитлеровской коалиции, вместе взятых. И американцы, да и англичане, дорого заплатили бы, чтобы этот налаженный, проверенный и отработанный механизм сменил хозяев и перешел из одних рук в другие. Поторопился Гиммлер, поторопился… Он всю жизнь никому не верил, и за это пришлось расплачиваться.

А вот министру-президенту Норвегии Видкуну Квислингу, наоборот, – пришлось расплачиваться как раз за излишнюю доверчивость.

Глава 48

Что же касается штандартенфюрера, то после весьма и весьма нелицеприятного, тяжелого и продолжительного доклада Адольфу Гитлеру, который больше был похож на допрос, Курта Меера в тот же час вызвал к себе Генрих Гиммлер. Он тоже, как и фюрер, самым внимательнейшим образом и во всех подробностях выслушал штандартенфюрера, задавая по ходу разговора многочисленные вопросы и уточняя детали. Меер без обиняков, ничего не утаивая, последовательно и обстоятельно, шаг за шагом рассказал о подготовке и ходе операции по уничтожению Мурманского порта. Все неудачи он ни на кого не сваливал, и на действиях других лиц, отвечавших за ход операции, особого внимания не заострял, предоставляя Гиммлеру самому анализировать провал и делать соответствующие выводы.

К какому мнению пришел глава эсэсовцев – штандартенфюрер не знал. Спустя два часа после окончания беседы Генрих Гиммлер отправился в рейхсканцелярию на встречу с фюрером, строго-настрого приказав Мееру немедленно отправляться в святая святых высших офицеров СС – замок Вебельсбург, оплот их военно-духовного ордена.

Это могло означать, что Гиммлер остался крайне недоволен действиями штандартенфюрера, и в замке должен был состояться высший эсэсовский суд, ибо как сказано в уставе для солдат СС: «Эсэсовец не может быть подвержен ни гражданскому, ни партийному суду, ни военному трибуналу, а только и исключительно суду и решению руководства СС».

Служебное положение Курта Меера и звание штандартенфюрера войск СС означало, что судить его могут только двенадцать рыцарей «Малого круга» совета ордена – высшие должностные руководители, рейхсфюреры и обергруппенфюреры элитных войск СС, которые и собирались для подобного инквизиторского суда в замке Вебельсбург.

Штандартенфюрер устроился на одной из многочисленных галерей, вспоминая свои показания в недавних беседах с фюрером и Генрихом Гиммлером, анализируя свои действия и готовясь предстать перед судом в полной готовности доказать свою непричастность к провалу операции по запуску «Фау-2». Судьи «Малого круга» – это не только Гиммлер, и если они посчитают Курта Меера невиновным – ни один человек в Германии не сможет с этим ничего поделать. Даже личный приказ Гитлера не возымеет действия. Поэтому к предстоящему процессу следовало подготовиться со всей возможной тщательностью, чем и занялся штандартенфюрер, наблюдая за ежедневным нацистским ритуалом, который проходил во внутреннем дворике замка.

По периметру всего пространства толпу людей в черных капюшонах охраняли каменнолицые тибетцы в эсэсовской форме, только без погон и знаков различия. Смысл же всего мистического действа, с пылающими факелами, музыкой, курением особых ароматических трав, и гипнотически завораживающего полушепота десяток глоток сводился к одному – заклинанию высших сил даровать Германии в самое ближайшее время победу над советскими коммунистами и их англо-американскими союзниками. Монотонное бормотание сбивало с мысли, одновременно завораживая и затягивая непостижимой и непонятной энергетикой. Шабаш был в самом разгаре, и под огромным диском полной луны по каменным стенам Вебельсбергского замка метались в красном свете факелов громадные бесформенные тени, тянущие дрожащие руки к ночному звездному небу. Невнятное бормотание нарастало, сливаясь в единый и мощный призыв сотен ртов. Музыка зазвучала пульсирующе и агрессивно, люди пошли по кругу, и гам превратился в многоголосый вой полуобезумевшей толпы эсэсовских фанатиков.

Помимо воли штандартенфюрер втянулся в это игрище. Сердце его заколотилось в такт бешено нарастающего музыкального ритма. Курт приподнялся и уже готов был присоединить и свой голос к сонму вопящих людей, но в это время на его плечо легла чья-то рука, и штандартенфюрер невольно вздрогнул, выйдя из мистического оцепенения.

– Что, хотели бы присоединиться? – рядом с Меером стояли улыбающиеся Вальтер Шелленберг и Генрих Гиммлер. Последний, указав на беснующуюся во дворике толпу, добавил: – Что ж, вы всегда были образцовым солдатом и истинным патриотом.

– Что значит – «был»? – поинтересовался штандартенфюрер. – Неужели суд состоялся без меня?

– А вы ожидали суда? – на сей раз удивился Шелленберг.

– Как бы то ни было, а операция, за которую отвечал в том числе и я, – полностью провалена, – Меер пожал плечами. – Я всегда привык отвечать за свои ошибки, готов понести заслуженное наказание и в этот раз, – штандартенфюрер гордо вздернул голову, давая понять, что от ответственности уходить он не намерен.

– Вот именно, что заслуженное, – Шелленберг дружелюбно похлопал Курта по плечу. – Я подключил к расследованию и своих людей. И поверьте мне – уж они-то докопаются до истины. Фюрер взбешен не столько неудачным запуском «Vergeltun-gswaffe», сколько потерей сверхсекретной базы субмарин.

– Этот идиот Квислинг поступил как всегда – всё испортил! – вмешался в разговор шеф СС. – Не буду скрывать. Мы тщательно проанализировали все ваши действия, равно как и участие в срыве операции гросс-адмирала Денница и Вернера фон Брауна, – Гиммлер жестом пригласил всех участников беседы сесть, давая понять, что беседа не будет короткой. – Но дело в том, что по не зависящим от вас причинам на ход операции стали воздействовать люди, в чьи обязанности это никак не входило.

– Вот именно, – поддакнул Шелленберг, удобно устраиваясь в мягком кресле. – Пусть и косвенно, но с некоторого момента на всю подготовку к запуску ракет стал оказывать влияние и министр-президент Квислинг…

– Осел он, а не министр-президент, – зло перебил его рейхсфюрер. – Всегда был и остается ослом!

– …и гордость нашего искусства фройляйн Лени Рифеншталь тоже оказала вам медвежью услугу, – невозмутимо продолжал Шелленберг.

– Я предупреждал ее о недопустимости и вредности такого шага, – вступился за женщину штандартенфюрер. – Но она и слышать ничего не хотела. А приказ фюрера – закон и для меня, и для гросс-адмирала Денница, и для барона фон Брауна.

– Я знаю, – Гиммлер кивнул, блеснув в лунном свете стеклышками пенсне. – Вы сделали все, что было в ваших силах. Насколько мне известно, едва даже не поплатились жизнью!

Меер ничего не ответил. Поднимать тему своего похищения и героического побега он не хотел. В этой связи могло возникнуть много весьма щекотливых вопросов. Он только молча кивнул, подтверждая факт покушения на свою жизнь.

– И я, и Вальтер, – Гиммлер кивнул в сторону Шелленберга, – и фюрер тщательно проанализировали ситуацию, сопоставили факты и пришли к единодушному мнению, что в данной ситуации и при сложившихся обстоятельствах вы сделали все, что смогли.

– Спасибо за оказанное доверие и добрые слова, герр рейхсфюрер! – Меер упруго встал со своего места и вытянул руку в фашистском приветствии. Значит, суда над ним не будет. Во всяком случае, до окончания расследования людей из шестого управления и людей из команды Вальтера Шелленберга. Шабаш во дворике замка закончился, музыка умолкла, факелы погасли, и участники действа стали постепенно покидать замок. Наступила глубокая ночь, на галерее стало довольно прохладно и темно.

– Герр рейхсфюрер, – обратился к Гиммлеру штандартенфюрер, – если я вам не нужен, то прошу отпустить меня. Пока я был в Норвегии, здесь, в Берлине, у меня скопилось несколько неотложных дел, которые мне необходимо немедленно решить. Разрешите идти? – Курт вопросительно посмотрел на начальство.

– Нет, Меер, – Шелленберг отрицательно покачал головой. – Понимаю вашу просьбу и сожалею, что не могу ее выполнить.

– Фюрер по-прежнему благоволит к вам и очень высоко ценит, – Генрих Гиммлер многозначительно глянул на подчиненного.

– Я рад это слышать, но…

– Для вас, дорогой Курт, есть новое, весьма важное и ответственное задание, – шеф СС глубокомысленно поднял вверх указательный палец.

– Герр рейхсфюрер, – взмолился Меер, – позвольте мне хотя бы рассчитаться с хозяйкой, иначе она откажет в жилье и мне некуда будет возвращаться.

– Не беспокойтесь, об этом уже позаботились и оплатили все ваши счета, – мягко произнес Шелленберг. – Не забивайте себе голову такими пустяками. Ваш светлый ум нужен совсем для другого, – он встал и жестом пригласил всех во внутренний зал. – Пойдемте, штандартенфюрер, я познакомлю вас с новым заданием и постараюсь ответить на все ваши вопросы. И предупреждаю, времени на раскачку у нас совершенно нет. Это военное лето должно решить исход всей кампании на Восточном фронте.

– Я отправляюсь на Восточный фронт? – деловито поинтересовался штандартенфюрер, направляясь вслед за первыми людьми государства.

– Через минуту, Меер, вы все узнаете, – Шелленберг открыл тяжелую деревянную дверь, из которой дохнуло холодной сыростью замка, построенного на руинах древней вестфальской крепости.

Content

Сергей Зверев
Триумф воли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48