Сергей Зверев

Спасти Париж и умереть

Часть I

Глава 1

Лето 1944 года выдалось жарким. Знойное марево колыхалось над городом; видное из концлагеря, оно рождало странные ощущения. Словно сказочный город представал перед глазами одних, у других он вызывал приступы ненависти. Первые имели надежду – пусть слабую, но все-таки надежду на скорое освобождение или побег. Другие ни на что не надеялись и ненавидели первых, потому что беглецы ухудшали их жизнь в лагере, хоть какую-то, но… жизнь.

Работали до семи вечера, но и после семи, когда, уставшие, возвращались в лагерь и были готовы завалиться спать, духота выгоняла несчастных во двор. Слонялись между бараками, сонные. Работа изматывала полностью, люди не могли восстановить силы из-за скудности пищи. В случае болезни к лагерным докторам не обращались – из санчасти прямой путь лежал в крематорий, широкая кирпичная труба которого дымила за бараками.

Сразу за концлагерем начинались сборочные цеха завода «Рено». Завод выпускал танки и другое вооружение для нужд гитлеровской Германии. И хотя знали, что господин Клаус Рено пошел на сотрудничество с гитлеровцами не по доброй воле, все равно его не любили.

Не любили за то, что дал заключенным работу. На территории завода люди копали котлован для нового корпуса. Между территорией завода и концлагерем был устроен специальный проход, обнесенный колючей проволокой.

Коричневый дым выползал из труб завода и сливался с черным дымом крематория. Он рассеивался над Парижем. В воздухе оставалась какая-то странная пыль – наполовину пыль, наполовину копоть.

В один из летних июльских вечеров 1944 года в лагере было объявлено построение. Люди в полосатых робах застыли в каре. Вдоль шеренг шли начальник лагеря майор Хаген, военный комендант Парижа генерал-лейтенант Зигфрид фон Маннершток и доктор Йозеф Менгеле. Первые двое были в парадной военной форме. На докторе красовалась белая рубашка с закатанными рукавами и тонкие брюки со стрелками.

Перед очередной шеренгой троица остановилась.

– Ближе не подходите, – предупредил доктор. – У этих полячишек в диком количестве развелись вши, даже прожарка одежды не помогает…

– Я бы отправил всех в крематорий, – сказал комендант Парижа.

– С этими поступим иначе, – ответил доктор Менгеле. – Сейчас увидите… – Он обернулся к коменданту лагеря: – Отдавайте команду, штурмбаннфюрер!

Майор Хаген кивнул офицеру охраны. Тот передал команду подчиненным.

Автоматчики быстро оцепили выбранное каре. Остальных заключенных стали разводить по баракам.

Когда на территории концлагеря осталось только одно каре, прозвучали новые команды: «Нале-во!» и «Бегом – марш!» Заключенные с совершенно равнодушными лицами сделали поворот и затопали в пыли. Они напоминали стадо животных.

Бежали они с такой скоростью, что охрана легко поспевала за ними шагом.

Зигфрид фон Маннершток и его спутники неспешно шли следом.

– Опять ваши эксперименты, доктор, – ворчал комендант Парижа. – Вам мало лаборатории? Из-за вас я пропускаю интереснейшую вечеринку у баронессы де Сент-Женевьев…

– Терпение, генерал, терпение, – улыбнулся Менгеле. – Я должен вам показать, на что потрачены деньги! – Он сделал приглашающий жест рукой. – Нам сюда!

Они подошли к сторожевой вышке. Доктор Менгеле ступил на лестницу, приглашая следовать за собой. Пока поднимались, фон Маннершток не переставал ворчать.

Внизу охранники все еще гнали заключенных. Они приближались к странному сооружению возле крематория, представлявшему в плане квадрат. Стены этого квадрата имели в высоту метров пять, крыша отсутствовала.

К сооружению подходили две трубы, каждая имела вентиль.

– Потерпите немного, – уговаривал спутников Менгеле. – Уверяю, зрелище будет интересным!

Они остановились на площадке.

– Что вы задумали? – спросил комендант Парижа. – Новый способ борьбы со вшами?

– Сейчас узнаете, – ответил доктор Менгеле. – И не волнуйтесь, у вашего друга Рено не будет к нам претензий. Я выбрал для эксперимента самый слабый материал.

Людей подвели к металлической двери в стене. Дверь по конструкции напоминала люк, была оборудована воротом и, судя по всему, закрывалась герметично. Дверь раскрыли, людей стали загонять внутрь. Послышались плач, крики, однако охранники действовали с невозмутимостью машин. Когда последний заключенный оказался внутри сооружения, металлическую дверь захлопнули, рогатый ворот повернули несколько раз.

Дальше начались, с точки зрения наблюдателей, вовсе неожиданные действия. Охранники, все как один, надели противогазы.

– Не следует ли нам поберечься? – обеспокоенно спросил начальник лагеря. – Вы говорили о газе? У меня с утра болит голова.

– Не извольте волноваться, – ответил Менгеле. – Я дам вам таблетку аспирина. Мой газ стелется по земле, до нас не достанет.

Внизу один из солдат отвернул вентиль. Раздалось шипение, слышное даже на башне, внутри квадрата пополз из невидимых прежде отверстий туманообразный газ.

– Что там происходит? – спросил комендант Парижа.

Выглядело это по-своему красиво. Люди тонули в облаках белого газа, словно погружались в морскую пучину. Вне контура невозмутимо блестели стекла противогазов на солдатах охраны.

– Достаточно, – Менгеле посмотрел на часы и махнул рукой.

Внизу офицер отдал команду. Один вентиль закрыли, второй отвернули. Невидимые установки стали откачивать газ. Когда дым рассеялся, все увидели, что люди внутри контура лежат вповалку.

– Видите, как быстро и аккуратно! – блестя глазами, произнес Менгеле. – Я всегда говорил, что великому рейху не надо тратиться на патроны. Этот газ я опробовал на евреях в Дахау и назвал «Циклон-Б».

– Но ветер! – влез фон Маннершток. – Вы забываете о мучениях наших солдат, господа… В 1914 году…

– Я не глупец, уважаемый Зигфрид! – железным голосом произнес Менгеле. – Речь идет о применении газа для зачистки огромных территорий в тылу противника, и я бы с удовольствием провел подобный эксперимент в естественных городских условиях… Я говорю о Париже, над которым главенствуете вы, генерал!

– О Париже? – переспросил фон Маннершток. – Ради чего вы это все затеяли, доктор? Этих свиней я бы просто сжег в бараке… Что касается Парижа, то откуда вам это вообще известно, уважаемый доктор? Приказ секретный, и я ни с кем его не обсуждал… И если вы…

Начальник лагеря навострил уши, но генерал уже оборвал малопонятный монолог.

Менгеле мрачнел все больше и больше. А ведь с утра он был весел, бегал по лагерю, ожидая этого Маннерштока…

Наконец доктор заговорил:

– Я непременно обращусь лично к фюреру, чтобы он доверил мне хотя бы квартал! – закричал он, потрясая сжатым кулаком, а глаза его горели, как у детей, когда они рассуждают о самой заветной мечте. – Вы еще услышите о Менгеле, господа! Весь мир услышит о Менгеле!

В кабинете Гиммлера стояла тишина, прерываемая тиканьем ходиков. Рейхсфюрер сидел в глубоком кресле, на столе перед ним лежала подборка английских и американских газет. Рейхсфюрер читал. Иногда он принимался ласково поглаживать газету маленькой ладонью, и это означало, что Гиммлеру новая информация нравится. Но когда рейхсфюрер начинал ерзать, а то и хлопал рукой по газете – тут уж не требовалось никаких комментариев! И так было понятно, что дела Германии вовсе не соответствовали планам высшего политического руководства.

Cтул с противоположной стороны стола занимал штандартенфюрер СС Курт Мейер. Как всегда, в безукоризненном черном мундире, в начищенных до блеска сапогах, он являл собой образец истинного арийца, типичного представителя немецкой нации. Он позволил себе закинуть ногу на ногу и даже не смотрел на Гиммлера.

Наконец Гиммлер отвлекся и заговорил:

– Спасибо за газеты, мой дорогой Курт. Американцы не взяли ни Кан, ни Шербур, а это значит, мы вполне можем сбросить уважаемых Монтгомери и Паттона в море! – Гиммлер хохотнул и, сложив ладони на затылке, откинулся на спинку кресла.

Штандартенфюрер Мейер вежливо наклонил голову, но и сейчас не произнес ни слова.

– Есть еще соображения… – продолжал разглагольствовать рейхсфюрер. – Во-первых, «Фау-2» вполне могут зарекомендовать себя против американцев и англичан, во-вторых, наши солдаты, ставшие в строй после тотальной мобилизации, жаждут отомстить за поруганную родину… Вы как считаете?

Курт Мейер в это время опустил взгляд на первую страницу лондонской «Таймс». Газета, венчавшая стопку остальных печатных изданий, публиковала маленькую карту боевых действий, эта карта обозначала высадку объединенных англо-американских сил на континенте. Карта, изображенная схематично, не разглашала особых секретов военных, однако и по ней можно было понять, что объединенные англо-американские силы высадились с моря в Нормандии и вслед за тем нанесли два удара. На карте ударам соответствовали стрелки, которые вели налево и направо, на запад и восток. На востоке находился город Кан. На западе – Шербур.

Британские журналисты, похоже, сыграли все-таки для своей страны плохую роль – люди умные в Германии по карте вполне могли разобрать логику врага. Да и Гиммлер не откуда-нибудь взял информацию, а именно из этой газеты.

Мейер понимал все эти вещи, о которых говорил Гиммлер, но молчал, потому что был уверен – рейхсфюрер позвал его не ради обсуждения газетных новостей, а для другого, и все, прозвучавшее сейчас, – лишь преамбула.

– Надеюсь на успех вместе с вами, рейхсфюрер, – произнес Мейер и вновь замолк.

Наконец Гиммлер отодвинул газеты в сторону. С минуту он рассматривал собеседника, затем произнес:

– Вы любите Виктора Гюго, дружище?

Вот, началось. Этот вопрос явно обозначал начало обсуждения темы, ради которой Курт Мейер был вызван к начальнику. Для того чтобы собраться с мыслями, штандартенфюрер выждал паузу.

– Он не ариец, – наконец произнес он. – Как и все эти прочие бальзаки и мопассаны…

– А вот я в юности, признаться, читал «Собор Парижской Богоматери», – улыбнулся Гиммлер. – Из этой книги я сделал вывод, что французы – опасные противники…

– Почему же? – удивился Курт.

– Виктор Гюго мастерски описал их страсти… Во французском национальном характере присутствует нечто такое, – Гиммлер пощелкал в воздухе пальцами, – неукротимое, что заставляет их опасаться.

– Если мои рассуждения будут интересны рейхсфюреру, – заговорил Курт еще более сдержанно, потому что с Гиммлером спорить было нельзя и в то же время хотелось высказать свое видение вопроса, – я позволю себе быть откровенным. Мне не нравится благодушная политика Германии по отношению к Франции. Мне не нравится Компьенский мир, который наши дипломаты заключили 22 июня 1940 года. Надо было разгромить Францию до конца… Чтобы в мировой истории отныне не было упоминания об этой стране… – Курт даже разволновался. – А так – получается дешевая символика.

– Символика, Мейер? – улыбнулся рейхсфюрер. – Это хорошо, что вы заметили здесь символику. Компьенский мир был заключен в том же лесу и даже вагоне, где было подписано столь унизительное для нас перемирие в 1918 году… Тогда французы поставили нас на колени… А в 1940 году уже мы, немцы, продиктовали свои условия нового мира с поверженной Францией! – В голосе Гиммлера отчетливо прозвучали торжественные нотки. – Политическое значение Компьенского мира нельзя преуменьшить!

– И все же я стою на более радикальных позициях, – осторожно заметил Мейер.

– По этому вопросу вы образцовый член НСДАП, дружище! – улыбнулся Гиммлер. – В конце концов, мне нравится ваш подход… Можете считать прозвучавшее ранее очередной проверкой… Но к делу. Вам предстоит командировка во Францию, – рейхсфюрер серьезно посмотрел на Курта.

– Франция? – Мейер поднял брови. – Я готов приступить к выполнению задания. Но почему Франция? Не будет ли угодно сообщить детали?

Рейхсфюрер Гиммлер молчал некоторое время.

– Не будем заниматься политическими, военными и прочими прогнозами, – поморщившись, продолжил он. – Констатируем лишь, что 1944 год – не 1940-й, теперь у нас иная реальность. В обстановке, когда в Нормандии высадились объединенные англо-американские войска, нам следует повысить нашу природную немецкую злость. Деятельность террористов из маки, а также активность тщеславного выскочки де Голля, вещающего из Лондона на территорию Франции, приносят большой вред… В Париже и Франции зреет недовольство, столица может восстать…

Гиммлер замолк. С минуту хозяин кабинета и гость рассматривали друг друга, затем рейхсфюрер продолжил:

– В этой обстановке нам нужно совершить решительный поступок, Мейер! Германия всегда отличалась решимостью, и сейчас мы не потеряем инициативу… Гитлер уже отдал приказ об уничтожении Парижа. Да, дружище, да, это гнездо разврата с его луврами и версалями, а также прочими кафешантанами нужно стереть с лица земли…

– Как вы сказали? – нахмурился Мейер. – Уничтожить?

– Совершенно верно, Мейер, совершенно верно! В том случае, если мы будем вынуждены покинуть город, конечно… Согласитесь, в таком приказе есть политический подтекст. Весь мир должен узнать, что мы, немцы, способны дать по зубам противнику в самый неожиданный момент!

Возникла пауза. Гиммлер с большим воодушевлением поднялся. Мейер тоже сделал движение, чтобы встать, но рейхсфюрер сделал ему рукой знак – мол, оставайтесь на месте.

Рейхсфюрер был красив в своем воодушевлении. Он обошел вокруг стола и остановился у окна, глядя на Берлин, неоднократно подвергавшийся бомбежкам англичан. Гиммлер раскачивался на каблуках, сжимая и разжимая кулаки, видимо, воображая масштабы мести, которая должна была поразить врагов.

Не оборачиваясь, Гиммлер заговорил:

– Уже отдан приказ военному коменданту Парижа. Правда, генерал фон Бойнебург, занимающий эту должность, в последнее время проявляет нерешительность… Вообще, откровенно говоря, его пора менять. Ну да ладно. Если что, обращайтесь к его заместителю, фон Маннерштоку. Это гораздо более надежная фигура.

– Считаете, что Маннершток справится с поставленной задачей?

– Если за дело возьмется фон Маннершток – нет сомнения! Сейчас Бойнебург должен заниматься архитекторами, подбирать группу саперов, способную выполнить поставленную задачу…

– Будет произведено минирование? – хрипло произнес Мейер. – Не проще ли уничтожить город бомбардировкой с воздуха?

Гиммлер словно очнулся. Глубоко вздохнув, он принял обычный вид, вернулся к столу.

– Насколько мне известно, для минирования предполагается использовать метрополитен. Наша авиация также будет работать… нанесет точечные удары.

Из хозяина кабинета словно выпустили воздух. Он замолк, глядя куда-то мимо Курта, и Мейер почувствовал, что нужно разрядить обстановку.

– Хорошо, – произнес Мейер. – Какая же задача, в таком случае, ожидает меня?

– Вам следует проконтролировать вывоз из Парижа культурных ценностей, имеющих отношение к германской истории. А также проследить за уничтожением пленных, работающих на парижских заводах…

Гиммлер снова воспрянул духом.

– Скучать вам не придется, – весело продолжил рейхсфюрер. – Доктор Менгеле сейчас находится во Франции. Он прекрасно знает Париж, да и искусство любит, очень тонкий ценитель. Он вам поможет, рекомендую. – Гиммлер улыбнулся собеседнику. – Это и есть суть вашего задания, Мейер. Итак, вступайте в контакт с Менгеле, консультируйтесь. Остальное вы знаете. Во всем подчиняетесь только мне. Иных начальников для вас не существует.

Курт Мейер поднялся и вытянулся.

– Мне все понятно, рейхсфюрер! – щелкнул каблуками он. – Разрешите идти?

– Идите, Курт, – улыбнулся Гиммлер. – И передайте моему другу и вашему шефу группенфюреру Мюллеру, чтобы не нагружал вас работой в течение этого времени, пока вы будете собираться…

Шеф гестапо группенфюрер СС Генрих Мюллер действительно внял просьбе Гиммлера и не стал нагружать работой одного из своих лучших сотрудников Курта Мейера. Обычно рабочий день в отделе «IV E 3 – контрразведка и борьба со шпионажем», как, впрочем, и в других отделах, длился до глубокой ночи. Но уже в шесть тридцать штандартенфюрер Курт Мейер сдал все дела начальнику и вышел из здания РСХА.

В гараже штандартенфюрер Мейер некоторое время беседовал с механиком, которого прежде просил проверить тормозную систему своей машины. Поблагодарив мастера за работу и, главное, не забыв заплатить ему, штандартенфюрер Мейер сел в свой новенький черный «Мерседес» и выехал на Принц-Альбрехтштрассе.

Некоторое время «Мерседес», за рулем которого находился Курт Мейер, кружил по городу. Водитель словно хотел оторваться от слежки. «Хвоста», впрочем, не было. Убедившись, что за «Мерседесом» не следует другая машина, штандартенфюрер Мейер направил свой автомобиль на городскую окраину.

Аккуратный пригород был застроен небольшими коттеджами. Курт остановил «Мерседес» возле особняка, окруженного цветочными клумбами. Уверенным жестом распахнул калитку и прошел во двор. Прошагал по песчаной дорожке, ведущей к крыльцу.

На крыльце штандартенфюрер замешкался. Пришла мысль – как-то уж очень бесцеремонно он проник за калитку… Мейер сделал вид, будто копается в карманах, оглянулся. Улица была пуста. Курт вздохнул с облегчением и открыл входную дверь.

Через некоторое время в кухне этого дома, за плотно зашторенными окнами, расположились в уютных креслах Курт Мейер и пожилой мужчина, внешность которого была словно взята с обложки немецкого этнографического журнала. Чрезмерно упитанный, он носил длинные шорты и клетчатую рубашку в национальном стиле, седую голову толстяка обычно украшала тирольская шапочка с пером. Правда, сейчас шапочка висела на крючке в прихожей.

Хозяин дома с любовью рассматривал Курта, глаза толстяка имели какое-то детское выражение, в руке дымилась трубка.

– Итак, на этот раз – Франция… – задумчиво произнес толстяк, выпуская к потолку клубы сизого дыма. – Курите, мой дорогой Мейер, не стесняйтесь!

Курт достал сигареты.

– Вы уверены, что все в порядке? – спросил хозяин дома, и в голосе его послышалась тревога.

– А что может быть не в порядке? – спокойно отреагировал Курт Мейер.

– Вы оставили мне шифровку в таком неожиданном месте.

– Цветочный магазин на Принц-Альбрехтштрассе – вполне надежное место, господин Краузе! – улыбнулся Курт. – А особую надежность ему придает близость РСХА…

– Хорошо, Мейер, я понимаю, что вы хотели передать мне информацию на два часа раньше, – с ехидной улыбкой ответил толстяк, – а также то, что вы досконально знаете мои привычки… По вторникам – а сегодня вторник! – я действительно хожу в цветочный магазин на Принц-Альбрехтштрассе, чтобы проверить новые поступления, которые для меня любезно оставляет милейший хозяин магазина господин Функе… Заодно я проверяю наш старый тайник… Но оставлять шифровку в цветочном горшке – это весьма рискованно!

– Информация не терпела отлагательств!

– Согласен, – толстяк Краузе стал серьезен. – Я уже передал шифровку в Москву…

Почти никто в Берлине не знал, что штандартенфюрер Курт Мейер, этот бравый солдат – по мнению одних, и беззастенчивый выскочка – по мнению других, был на самом деле не кем иным, как майором советской разведки Иваном Родионовичем Денисовым. Старый толстяк, известный как Вильгельм Краузе, был его связной. Кроме того, это был непосредственный начальник Ивана Денисова, другими словами – резидент советской разведки в Германии.

Резидентура разведок всех стран мира имеет сходную суть. Во-первых, если говорить о собирании информации, то официальную, так сказать, разведывательную деятельность ведет посольство одной страны в другой. Оно собирает информацию о политической, экономической, социальной ситуации в стране пребывания, осуществляет контакты между правительствами двух стран. Но, помимо деятельности посольства, в случаях, когда возникает такая необходимость, применяется скрытая разведывательная деятельность. Конечно, случай с фашистской Германией – страны, первой напавшей на СССР, пребывавшей с нашей страной в состоянии войны, был именно такой. Вильгельм Краузе, один из нескольких резидентов, внедренных в Германию, обладал надежной «крышей» и вербовал агентов, которые собирали для него информацию либо вели активные действия.

В случае с Иваном Денисовым все было не так. Он не был рядовым агентом, не был завербован из числа граждан Германии.

Обычный гражданин СССР Иван Денисов стал штандартенфюрером СС Куртом Мейером не за один год. На последнем курсе учебы в Саратовском технологическом институте Иван Денисов, хорошо владевший немецким языком, был приглашен в кабинет к начальнику особого отдела, где встретился с полковником Управления стратегической разведки Аблоховым. Полковник объяснил, что набирает политически грамотную и толковую молодежь на курсы разведчиков, и предложил Ивану записаться. Так Иван Денисов, любивший романтику, стал слушателем специальных курсов при Управлении стратегической разведки в Москве. Иван любил Родину, а еще действительно хотел показать себя и не мог оставаться в стороне, когда сразу в нескольких странах Европы – Италии, Германии, Испании – поднимал голову фашизм.

После курсов Иван Денисов был направлен в Испанию, где несколько месяцев сражался на стороне республиканцев. Затем Ивана, которому был присвоен псевдоним Знаменосец, переправили в Германию, где уже несколько лет Гитлер находился у власти. По специально разработанной легенде Иван стал Куртом Мейером, жителем Нюрнберга. Сотрудники советской разведки, уже бывшие в этой стране, использовали свои связи для того, чтобы обеспечить молодому «нацисту» Курту Мейеру хорошее продвижение по немецкой партийной лестнице. В 1938 году Курта Мейера заметил и приблизил к себе Генрих Мюллер, ставший шефом гестапо. Курт Мейер служил в охране Мюллера. Когда началась Вторая мировая война, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, которому нужны были сотрудники, обладавшие недюжинными способностями, по рекомендации Мюллера стал использовать аккуратного и отважного Курта Мейера для личных поручений. Скоро Курт Мейер получил звание штандартенфюрера СС, то есть полковника немецкой тайной политической полиции.

Никто не знал о «двойном дне» штандартенфюрера Курта Мейера. Даже в Управлении стратегической разведки считаные люди были в курсе того, что сотрудник разведки, имевший псевдоним Знаменосец, добился такого исключительного служебного успеха у немцев. Советское командование берегло майора Ивана Денисова как зеницу ока. Использовать Знаменосца разрешалось только для самых ответственных случаев.

Одним из таких случаев для майора Денисова стала миссия в Смоленске. По заданию Центра он в конце 1942 года расстроил работу так называемого «Учредительного съезда Российского Освободительного движения», которое планировали организовать переметнувшиеся на сторону гитлеровцев генерал Власов и его сообщники. Съезд и движение считались явлениями чисто политического порядка и потому особенно опасными. Еще Власов хотел создать РОА – Русскую освободительную армию, состоявшую из бывших советских военнослужащих, завербованных в немецких концлагерях. Власовская армия, по задумке, кроме помощи гитлеровцам на фронтах, должна была выполнять функцию некоего «прообраза» будущей России – без Сталина и большевиков. Это особенно напугало Центр. Майор Денисов отлично понимал, что «власовская Россия» без союза с фашистской Германией невозможна, потому и сорвал съезд предателей.

В Норвегии у майора Денисова было также много работы. Его усилиями был предотвращен обстрел Мурманска немецкими ракетами «Фау-2», который мог повлечь за собой большие человеческие жертвы.

Теперь ждало очередное задание в Париже. Как всегда в трудный момент, Иван Денисов приехал посоветоваться со своим связным и старшим товарищем.

– Почему именно вас посылают во Францию? – спросил Краузе. – Кроме вас, действительно никого не нашлось?

Резидент Краузе был одним из старых советских разведчиков, живших в Европе на протяжении нескольких десятилетий. Настоящего имени своего связного Курт не знал.

– Гиммлер объяснял мне это в течение двадцати минут, – усмехнулся Мейер. – Видите ли, я образцовый сотрудник! По словам Гиммлера, с такими темпами работы, какие наблюдаются у меня, я скоро смогу перегнать его самого и занять место фюрера…

– А ведь это было бы здорово, Мейер, честное слово, здорово! – Глаза Краузе загорелись, он поднялся и заходил по комнате. – Подумайте, сколько хорошего можно было бы совершить… – Толстяк, размахивая дымившейся трубкой, выглядел потешно. Наконец он остановился и уселся в кресло. – Однако шутки в сторону, – произнес хозяин дома уже серьезно. – На ловца, как говорится, и зверь бежит… И в теперешнем своем состоянии вы можете совершить немало хорошего.

– Что именно, Вильгельм? – спросил Курт Мейер.

Толстяк наклонился, уперев локти в колени.

Он любил Курта Мейера. В известной степени Курт Мейер был его детищем. И многие успехи Курта были достигнуты благодаря советам умудренного жизнью Вильгельма. И поэтому Краузе решил все как следует растолковать.

– Москва уже знает об уничтожении Парижа… – начал Краузе.

– Понятно. Вы передали.

– Совершенно верно. И сразу же был получен ответ. Вы должны изыскать способы освободить некоего Фредерика Лагранжа, попавшего в лапы гестапо в Париже…

– Гестапо – в Париже?

– Вы знаете, что официально деятельность гестапо вне территории Третьего рейха не допускается, это вопрос разделения властей между военными и партийными структурами, – напомнил Краузе. – Однако в Париже есть такая немецкая военная полиция… Это очень интересная организация, костяк которой составляют люди Гиммлера!

– Значит, мне придется вступить с ними в контакт, – наклонил голову Курт. – Правда, Гиммлер говорил мне о военном коменданте Парижа генерал-лейтенанте фон Бойнебурге и его заместителе фон Маннерштоке. По приезде мне предписывается явиться к ним…

– Явитесь. Но не забывайте о тех, кто действительно держит в руках все нити.

– Гиммлер упоминал еще одного, – Курт вытащил из кармана бумажку, прочитал: – Гельмут Кнохен, оберштурмфюрер…

– Это первый человек Гиммлера в Париже! – кивнул Краузе. – Вы попали в самое сердце организации.

– Иначе и быть не может! – улыбнулся Курт Мейер. – Иной раз я думаю, не взять ли бомбу, не взорвать ли все к чертовой матери…

– Ничего не получится, этим вы лишь сожжете себя, – покачал головой Краузе. – Если вы убьете даже Гиммлера, на его место встанет другой. Надо выполнять наши задания.

– Хорошо, – стал серьезным Курт Мейер. – Говорите… Кто такой Лагранж? Почему его надо спасти?

– Это видный математик и инженер, один из авторитетных людей Франции, к его мнению прислушивались. Он мог выступить в печати… Наша разведка хотела влиять на него – с целью противостояния фашизму, разумеется…

– Понятно, – сказал Курт.

– Кроме того, Лагранж, как инженер, знает расположение парижских катакомб и метрополитена. Мы предлагали вывезти его из страны накануне гитлеровского вторжения, однако Лагранж отказался… Потом Германия оккупировала Францию, и Лагранжа арестовали.

– Он жив?

– Это вам предстоит узнать. Факт в том, что он может помочь избежать уничтожения Парижа.

Краузе побарабанил пальцами по столу.

– Сейчас Москву интересует французское Сопротивление и люди де Голля, это связано с планируемым восстанием и готовящимся уничтожением города. Чтобы удовлетворить французов, в Москве подняли архивы и изменили отношение к людям, которым раньше не доверяли. Это также относится и к Лагранжу.

– Понимаю.

Курт Мейер посмотрел на Краузе внимательно.

– Будьте со мной откровенным, – сказал Курт Мейер. – Лагранж – ведь это фигура европейского масштаба…

– Совершенно верно. Даже всемирного. Известный ученый.

– Если я спасу его, Москва не примет решение расстрелять его?

Вильгельм Краузе поперхнулся. Этот малый задал очень откровенный вопрос. Но в разведке нет особых отделов, спецслужб, и нужно доверять друг другу.

– Нет, Москва его не расстреляет.

– Вам можно верить?

– Да.

Теперь уже старик Краузе смотрел на Курта Мейера внимательно.

– Вот что, – произнес он твердо. – Мне все равно придется доложить в Москву, что вы отправляетесь в Париж. Я доложу, что передал вам приказ спасти Лагранжа.

– Хорошо, я попробую.

– Есть еще просьба личного порядка… – Взгляд старика стал виноватым. – Прошу найти в Париже провокатора по кличке Осел… Кличка глупая, но зловещая… На счету этого Осла сотни жизней, он получил кличку по причине дьявольской работоспособности.

У меня был связной, мой очень большой друг, – продолжал Краузе после небольшой паузы. – Мы работали во Франции в начале войны, все это взаимосвязано. Мы работали с Лагранжем. Передали его статью для публикации в Москве. Хотели переправить отзывы наших ученых. Но не успели. Нас троих выдал Осел. Я бежал, мой друг был расстрелян. Лагранж до сих пор сидит. – Краузе посмотрел на Курта очень внимательно. – Он должен поверить тебе, если ты назовешь имя Жюля Ришара, садовника, который жил по соседству. – Краузе улыбнулся. – Этим садовником был я, я вынужден был снять особняк рядом с его домом, чтобы познакомиться… Скажи, что я спас его дочку, она теперь в Америке. Об этом вообще никто не знает, кроме меня и Лагранжа. Ее зовут Лаура.

Помолчав, Краузе продолжил:

– После гибели моего друга, того самого связного, меня перевели в Берлин и понизили в звании. Обвинили в его смерти. Хотели отозвать в Москву, но я попросил оставить меня здесь. Убедил, что здесь я нужнее. Приедь я в Москву, меня расстреляли бы.

Курт побарабанил пальцами по столу.

– Хорошо, – наклонил он голову. – Я приложу все силы, чтобы помочь вам.

Куранты на Спасской башне пробили девять, советская столица давно кипела бурной утренней жизнью. В Народном комиссариате иностранных дел готовилась встреча представителей стран-союзников. Эта встреча считалась предварительной, рабочей, носила неофициальный характер. Она организовывалась в рамках подготовки конференции, на которой в скором времени предстояло обсуждать послевоенное устройство мира.

Ведь дух победы витал в воздухе, война близилась к концу, и если сами гитлеровцы, судя по их газетам, не хотели признать это, то весь мир давно жил подготовкой к послевоенной жизни.

Ровно в десять ноль-ноль в кабинет, определенный для заседания, вошел народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов. Его приветствовали министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден и вице-президент Соединенных Штатов Америки Гарри Трумэн. По предварительной договоренности, кроме трех высокопоставленных дипломатов и их личных секретарей, в кабинете никто не должен был находиться. Поэтому когда Молотов ввел молчаливого незнакомца, Иден и Трумэн вопросительно переглянулись.

Неизвестный, сохраняя невозмутимость, занял кресло в углу. И дальше сидел этот человек с таким видом, словно его тут и не было.

– Полагаю, господа не станут возражать против того, что в число стран-победительниц предлагается включить Францию, – негромко произнес Молотов. – Ее представителя я пригласил сюда для присутствия в качестве наблюдателя.

Трумэн промолчал, Иден ехидно улыбнулся:

– Не позволит ли господин Молотов в таком случае ввести в качестве наблюдателя представителя эмиграционного правительства Польши, которое тоже нашло убежище в нашей стране?

– Этот человек представляет правительство генерала де Голля, которое тоже нашло убежище в вашей стране, господин Иден! – звонким голосом парировал Молотов. – Таким образом, Великобритания представлена двумя наблюдателями, и если у господина Трумэна нет возражений…

Трумэн отрицательно покачал головой, и Иден был вынужден снять свои требования.

– Что ж, тогда начнем, – сказал Молотов. – Многочисленные сторонники генерала де Голля сражаются на стороне союзников, также мы не вправе сбрасывать со счетов усилия внешней французской армии… – Видя, что министр иностранных дел Великобритании продолжает молчать, продолжил: – Собственно, присутствие представителя Франции вызвано вопросом, который я намерен затронуть… Советскому руководству стали известны планы нацистов, касающиеся уничтожения Парижа в случае успешного продвижения союзнических войск в глубь Франции…

Присутствовавшие зашевелились. Сказанное было для них новостью, Трумэн и Иден почти одновременно кивнули своим секретарям, и те принялись строчить в бумагах.

– Причина? – резко произнес Иден.

– Кроме всего прочего, в угрозе взорвать Париж присутствует элемент шантажа, – спокойно продолжал Молотов. – Мол, если вы прекратите военные действия на Западном фронте, то Париж останется цел. Но, кроме того, есть и элементарный расчет. В Париже может начаться восстание…

– Надеемся все же, что генерал Паттон успеет войти во французскую столицу раньше, чем немцы подорвут этот город, – нервно произнес Трумэн.

– Будьте уверены, маршал Монтгомери также приложит все силы, – ревниво добавил Иден.

Молотов подавил улыбку, поняв, что вызвал взаимную неприязнь дипломатов. Паттон и Монтгомери, англичанин и американец, командовали объединенными англо-американскими силами, высадившимися на континенте. В маленьком соревновании только что прозвучавших реплик четко прослеживалось будущее соревнование правительств двух стран за послевоенное влияние в Европе.

– Для Советского Союза не являются новостью планы фашистской Германии по уничтожению Парижа, – продолжал Молотов. – Мы давно располагаем ценной информацией и имеем возможность препятствовать такому ходу событий…

– Простите, как вы можете препятствовать? – изумился Иден. – Ваших войск нет во Франции!

– И парашютный десант, к сожалению, не выбросишь, – с едкой иронией добавил Трумэн.

– Тем не менее у нас надежные средства, господа, – спокойно произнес Молотов. – Вот увидите, Париж, эта подлинная жемчужина Европы, останется цел.

Молчаливый человек, до сих пор не подававший признаков жизни, согласно наклонил голову.

Глава 2

Холм Монмартр черепашьим панцирем возвышался над Парижем. Старинные дома облепили кривые улочки. Под разноцветными черепичными крышами разместились художники – их было много, очень много, мольбертами заставлен, казалось, весь район. На картинах можно видеть старинные дома, горожан, пригородные пейзажи…

Среди художников выделялся седовласый красавец, который сидел под раскидистым платаном. На художнике был берет. Человек этот, имевший худощавую фигуру, впалые щеки и умные глаза, со спины выглядел лет на тридцать, не больше. Однако лицо его, покрытое сетью морщин, говорило о возрасте. Портретист был старше, много старше…

Художник рисовал собор Сакре-Кер, видневшийся в конце улицы. Одновременно он напевал: «Падам, падам…» – песню, которую исполняла Эдит Пиаф.

На асфальте возле трехногого мольберта стояло несколько портретов немецких офицеров.

– Спрячь портреты, зачем выставлять такое количество? – обратился к художнику коллега – толстоватый, одетый в молодежную цветастую рубашку, примерно одного с седовласым возраста.

– Этим я демонстрирую лояльность к властям, – буркнул седовласый.

Внезапно взгляд его выделил из толпы девушку, которая шла по тротуару. Девушка была тоненькая, худенькая, очень изящная. На плече ее висела сумочка. Девушка подошла и остановилась рядом. Художник не отрывал от нее взгляда.

Складной стул для клиентов, стоявший под деревом, был свободен. Девушка надула губки и вдруг решительно прошла к стульчику, опустилась на него. Она расстегнула сумочку и стала нервно в ней копаться, вытащила на свет зеленую пачку сигарет «Лоран», щелкнула зажигалкой и закурила.

Художник тем временем выбирал кисти.

– Адель, тебя так и нарисовать – с сигаретой в руке и лицом в облаке дыма? – пошутил он.

Взгляд девушки был устремлен вдаль. После вопроса она встрепенулась и посмотрела на художника.

– Ах, дядюшка Клод, как жаль, что вы растрачиваете свой талант на портреты этих жирных самодовольных бошей! – заговорила девушка. Она тронула носком маленькой туфли один из портретов, стоявших у ее ног.

Картина упала.

– У вас неповторимый художественный почерк, вас ни с кем не перепутаешь, – продолжала девушка, – а вы просиживаете здесь день-деньской…

– Адель, ты ведешь себя как ребенок! – сказал художник, вставая со своего места и поднимая картину. – Как только ты смогла убежать от того немца, которого столкнула в реку…

С ней действительно был такой случай. Девушка шла по набережной Сены, когда к ней стал приставать пьяный немецкий фельдфебель. Она, ни слова не говоря, толкнула его, и пьяница свалился с моста. Девушка припустила бегом с места происшествия. О последствиях своего поступка она не знала.

– Ничего! Он неплохо выкупался! – презрительно ответила Адель.

– Все равно… Нельзя быть столь беспечной и называть наших освободителей «бошами»… – Художник понизил голос, оглянулся. – В городе полно гитлеровцев…

– Я ненавижу бошей! – презрительно прищурившись, произнесла девушка, которую звали Адель.

– Да? И ты намерена всегда сталкивать их в реку? А если Сены рядом не будет?

– Ха! – Она пожала плечами. – Я пригрожу, что с ними расправится мой любовник… – Глаза ее сияли.

– Кто же это? – поддел художник.

Она понизила голос:

– Главнокомандующий немецкими вооруженными силами во Франции генерал Отто фон Штюльпнагель!

– Генерал Отто фон Штюльпнагель принял сторону заговорщиков, милая, – покачал головой художник. – Он арестован после покушения на фюрера. Тебе следует придумать другое имя… Например, военный комендант Зигфрид фон Маннершток…

У Адель был настолько удивленный вид, что художник фыркнул.

– Мсье Клод? – отвлекся от работы сосед. – Вас веселит ваша племянница?

– Еще как веселит! – ответил дядюшка Клод. – Если бы ты знал, что она недавно учудила… – И все же Клод не хотел рассказывать коллеге о том, как Адель столкнула немецкого фельдфебеля в реку. Внезапно погрустнев, он сказал о другом: – Она хуже ребенка, Шарль… Адель, дорогая, – обратился он к девушке. – Я все-таки прошу тебя быть осторожней. Как ты ведешь себя?

Девушка опустила голову, но тут же стрельнула взглядом по сторонам.

– Дядюшка, умоляю, перестаньте воспитывать меня, вот приближается молодой человек, которому я вполне могу понравиться…

– Ты совершенно невозможна, Адель, – вздохнул художник. – Но довольно. Ты принесла газету?

Вынув из сумочки газету, сложенную вчетверо, девушка передала ее художнику и вновь устремила взгляд на улицу. По тротуару шел молодой незнакомец. Было похоже, что он действительно посматривал в сторону Адель.

– «Пари суар»! – выпалила девушка. – Читайте, читайте!

Дядюшка Клод развернул газету, прошелся взглядом по разделу объявлений.

– Четвертый номер публикуем одно и то же, – вздохнул художник, – а ответного объявления нет, и никто не приходит. – Голос старика вдруг зазвучал увереннее: – У тебя есть еще что-нибудь, Адель?

– Шифры остаются прежними! – произнесла девушка и поднялась. – Я пойду! До свидания, дядюшка Клод…

Художник еще наносил мазки, а девушка была далеко… Она подошла к молодому парню, тот о чем-то заговорил с ней. Выглядело так, будто они знакомы. Клод долго смотрел им вслед, потом покачал головой…

Молодые люди уже скрылись за углом дома, когда к художнику обратился коллега по имени Шарль.

– Она права, – сказал Шарль. – Нельзя всю жизнь проводить на одном месте…

– Как только окончится война, уеду в Бретань, – вздохнул Клод. – Вернусь к своим любимым морским пейзажам. Поедешь со мной?

– А как же! – ответил тот и подмигнул. – Но я буду изображать своих любимых морских русалок…

Они рассмеялись и разошлись по своим рабочим местам.

Поезд стучал колесами на стыках рельсов. Курт Мейер, с удобством расположившись в мягком купе, смотрел в окно. Мимо проплывали приграничные пейзажи Германии. В руке Мейера дымилась сигарета, а сам он размышлял.

…Майор советской разведки Иван Денисов порядком устал от войны. Сложнейшие задания Центра означали для него изнурительную работу, во время которой он был вынужден совершенно забыть свое собственное «я». Он давно перестал быть Иваном Денисовым. Он одевался как Курт Мейер, говорил как Курт Мейер и поступал как Курт Мейер. Ему всегда хотелось избавиться от шкуры штандартенфюрера, но он был вынужден бесконечно играть свою роль.

Вот сейчас он ехал во Францию. Иван Денисов стряхнул пепел в пепельницу и улыбнулся. Франция всегда представлялась ему весьма романтической страной, родиной героев Александра Дюма, например. Но не только об этом думал Иван Денисов. Вспоминалась и Великая французская революция, и Парижская коммуна, и люди, чей дух и решимость всегда вызывали в нем восхищение.

В самом деле, не отголосок ли духа Великой французской революции вдохновил Ивана Денисова пойти в разведчики, воевать затем в Испании, дать согласие быть переброшенным в Германию, где у власти уже был Гитлер, выполнять сложнейшие задания, во время которых приходилось рисковать жизнью? Не искренняя ли потребность проявить такое простое человеческое чувство, как взаимовыручка, воспитанная и «Тремя мушкетерами» в том числе, выделяла всегда Ивана Денисова, да и штандартенфюрера Курта Мейера, из числа других людей? Отголосок духа Франции жил в обоих этих личностях.

А сколько еще всего можно было вспомнить…

Теперь Франция была рядом. Курт принялся вспоминать, что он знал по недавней военной истории этой страны.

В 1940 году Франция была оккупирована фашистской Германией. Впрочем, не вся страна, на юге страны осталась «свободная» территория, власть в которой принадлежала пронемецкому правительству Виши. На деле «вишисты» были марионетками гитлеровского режима, защищали немецкие интересы.

Правительсто Виши просуществовало недолго. В 1943 году в Африке фельдмаршал Роммель начал военные действия против англичан, и территория, подконтрольная Виши, перестала существовать. Немецкие войска прошли до побережья Средиземного моря. В Париже же на свет появилось правительство коллаборанта Петена, которое взяло на себя, по договоренности с гитлеровской стороной, некоторую долю властных полномочий во Франции.

Поезд остановился на маленькой станции. Немногие пассажиры – те, которые стояли у окон в коридоре вагона, – поспешили занять свои места. По вагону прошел шепоток, двери купе закрылись.

Курт решил сделать иначе. Он штандартенфюрер СС, чего ему бояться? Он решительно прошагал по вагону и спрыгнул с подножки на перрон.

На перроне стоял начальник поезда – Мейер запомнил этого человека еще с момента отправки поезда с Берлинского вокзала.

– Как долго стоим? – осведомился Курт, оглядываясь по сторонам. И, чтобы отбить лишние вопросы, протянул служебное удостоверение.

– Хайль Гитлер, – машинально произнес начальник поезда. И как-то странно глянул на Курта. – Вы бы остались в вагоне, господин штандартенфюрер, – мягко добавил начальник поезда, – сейчас придут пограничники…

– Мне нужно купить газеты, – сухо объяснил Курт. И, не дожидаясь ответа, пошел по перрону.

Собственно, необычная реакция удивила. Прежде любой собеседник, стоило ему понять, с кем он имеет дело, впадал в некое состояние, похожее на прострацию. Почему же здесь было не так? Подумав, Курт решил, что необычная реакция начальника поезда является следствием флегматичности его характера.

У здания станции стоял газетный киоск. Деревянный, старый. В маленьком окне Курт увидел газетчика, тот склонился над своим товаром. От обилия газетных заголовков зарябило в глазах… «Фёлькишер беобахтер», «Ренише цайтунг»… Продавались в киоске и французские газеты.

Курт вдруг прикипел глазами к первой полосе «Фёлькишер беобахтер». Официальная нацистская газета кричала о том, что… Нет, в это невозможно было поверить! На Гитлера было произведено покушение! И когда? Вчера, в день выезда Мейера из Берлина! Вернее, поезд отправился вечером, покушение было совершено в полдень… Но почему он ничего не знал? И почему его выпустили?

– Ничего об этом не слышали, господин? – спросил старый продавец, указывая на газету. – Нашему любимому фюреру неслыханно повезло…

– Хайль Гитлер, – произнес Курт машинально. Точно таким же тоном, каким только что произнес начальник поезда. – Сколько стоит газета? – Он не отрывал взгляда от заголовка.

Газетчик назвал цену, и Курт расплатился.

– Возьмите… – старик просунул газету в окошко.

– Благодарю вас…

Курт быстро развернул «Фёлькишер беобахтер». Статья сообщала о том, что мятежный полковник фон Штауффенберг, решивший уничтожить Гитлера, пронес на совещание, в котором участвовал фюрер, мину, оставил ее там, а сам позорно бежал… Мина взорвалась, но не причинила Гитлеру вреда.

Больше в газете не было подробностей, автор статьи лишь в высокопарном тоне благодарил небо за счастливое спасение Гитлера и поносил «врага нации», задумавшего гнусное преступление. «Особенно гнусно, – писал автор, – что наши враги развернули свою деятельность в столь трудные для Германии дни, когда каждый немецкий мужчина рвется на фронт…»

Вот как! Хоть автор признал дни «трудными»!

Однако надо было возвращаться, газеты Курт мог почитать и в поезде.

– Парижские газеты есть? – отвлекшись, спросил Курт Мейер.

– Если угодно господину, – улыбнулся газетчик. – Но если вы потерпите немного и переедете на ту сторону границы, французские газеты будут стоить дешевле…

Курт с трудом сообразил, что имеется в виду.

– Там есть такие журнальчики, – послышался голос старика, – которые не встретишь в Германии…

– Прекратите, – поморщился Мейер. – Покажите, что у вас есть…

Он быстро выбрал несколько французских газет – «Пари суар», «Ле Монд», «Паризьен». Расплатившись, сунул под мышку газеты, скрученные в трубку, и зашагал вдоль состава.

– Поторопитесь, господин штандартенфюрер, – такой репликой встретил его начальник поезда. – Пограничники уже в вагоне…

И вновь – этот странный взгляд! Курт лишь коротко кивнул и поднялся по ступенькам.

Пограничный наряд, состоявший из унтерштурмфюрера и двух солдат, вооруженных автоматами, стоял у открытой двери крайнего купе. Еще двоих в штатском Курт заметил в дальнем конце вагона. В руках одного из этих людей чернела большая папка.

– Разрешите пройти? – произнес Мейер.

Унтерштурмфюрер обернулся, взгляд его стал ледяным.

– Кто вы?

– Пассажир этого вагона, – процедил Курт. – Вы проверите мои документы позже.

Его пропустили. Курт прошел в купе, опустился на скамью и снова развернул газеты. Странное оцепенение овладело Мейером, все мысли были об одном.

Почему Москва не приказывала ему заинтересоваться этим? Ведь за покушением Штауффенберга наверняка стоял заговор – а Курт Мейер, работая у Мюллера, пребывал в самом сердце Берлина, общался с высшими офицерами, мог выполнить это задание!

Французские газеты остались на потом. Курт пробежал глазами более подробные статьи о событиях в Германии. «Рейнская газета» рассказывала, что полковник фон Штауффенберг, от которого никто не ожидал подобных действий, положил в портфель мину и проник на совещание, где присутствовал фюрер. Совещание проходило в «Вольфшанце» – ставке Гитлера в Восточной Пруссии. Полковник Штауффенберг поставил портфель с миной под стол, а сам вышел, сославшись на важный телефонный разговор с Берлином. В бункер он не вернулся, а направился на аэродром, откуда вылетел срочным рейсом в Берлин. Портфель стоял совсем рядом с ногой фюрера, буквально в метре. Когда раздался взрыв, фон Штауффенберг был уже в воздухе. Полковник пребывал в уверенности, что Гитлер погиб, однако фюрера, как писала газета, «спасло провидение и массивный дубовый стол, защитивший от взрывной волны».

Еще газета утверждала, что «кислотная мина», использованная Штауффенбергом, была британского производства, это определили по ее составным частям, обнаруженным на месте взрыва. Почему-то высказывалось мнение, что такими минами враги рейха и в будущем будут пытаться устранять его руководство.

Отложив газету, Курт посмотрел в окно. Мысль о минах показалась глупой. Потом он стал думать о мятежном полковнике. Он не был знаком с фон Штауффенбергом близко, лишь несколько раз видел в Берлине на различных торжествах. Этот стройный офицер, молчаливый, полный решимости, в Тунисе получил серьезное ранение, лишился правой руки и правого глаза. Курту он всегда внушал симпатию.

На вечеринке по поводу дня рождения фюрера они вполне могли познакомиться, но Мейера отвлек Гиммлер. Как всегда, рейхсфюрер принялся делиться впечатлениями о любовницах Геринга, о капризах Гитлера, о бестолковом служебном рвении Кальтенбруннера, в то время, пока Штауффенберг пил шампанское в компаниии фронтовиков. Потом полковник куда-то ушел, и знакомство не состоялось.

Получается, сама судьба спасла Мейера от подозрений.

Курт еще раз внимательно просмотрел публикации. Выходило, что среди немецкого руководства были противники фюрера. Фюрера – но не существующего режима. Ничто в статье не говорило о том, что фон Штауффенберг был антифашистом. Видимо, покушение все-таки было следствием борьбы за власть.

В дверь постучали.

– Войдите! – сказал Мейер и отложил газеты.

Дверь с силой открыли, на пороге возникли пограничники.

– Итак, ваши документы, господин штандартенфюрер, – ласково произнес эсэсовец.

Вот как? Он знает звание? Курт сопоставил слова начальника поезда и только что прочитанные газетные публикации и решил, что интерес к нему вызван тем обстоятельством, что он едет из страны.

– Пожалуйста, унтерштурмфюрер, – спокойно произнес Курт, подавая паспорт. – Только поскорее, у меня много дел в Париже.

Разумеется, виза в паспорте была в порядке, да и ничего запрещенного с собой Мейер не вез. И все же пограничник очень долго рассматривал документ и вернул его Курту.

– Ваше удостоверение, – произнес унтерштурмфюрер.

Мейер поднял брови, но молча подал служебное удостоверение.

– Мы вынуждены попросить вас пройти с нами, – сказал унтерштурмфюрер. – У меня приказ – всех старших офицеров проверять в здании станции…

Курт, пожав плечами, добавил:

– Ах да, я не показал вам еще один документ, господа…

Он достал из кармана бумагу, которой снабдил его Гиммлер. Документ предписывал всем немецким службам – военным, гражданским и специальным – оказывать содействие штандартенфюреру Курту Мейеру во время его командировки в Париж.

Унтерштурмфюрер пробежал взглядом по размашистой подписи Гиммлера.

– Это ничего не значит. У нас приказ. Предлагаю пройти со мной.

– Хорошо, пройдемте, – разозлился Мейер. – Я целиком в вашем распоряжении!

Они вышли из поезда. Причем было такое впечатление, что не унтерштурмфюрер и солдаты ведут Курта, а Мейер ведет за собой по перрону группу пограничников.

Недалеко от газетного киоска был расположен вход в здание.

– Здесь? – Курт указал рукой.

– Так точно, – сдержанно кивнул унтерштурмфюрер.

Мейер распахнул дверь. Они пересекли темный вестибюль, пахнувший пылью и влагой. В вестибюле было пусто – лишь одинокий воробышек летал под потолком. Прошли по короткому коридору. Наконец унтерштурмфюрер остановился перед дверью.

– Нам сюда, – произнес офицер и распахнул дверь.

Курт коротко кивнул и первым переступил порог. Эсэсовец последовал за ним. Солдаты остались снаружи.

Они оказались в небольшом кабинете. Толстый хозяин кабинета сидел за столом. При появлении гостей он кивнул унтерштурмфюреру как старому знакомому.

Судя по всему, это был начальник станции. Курт присмотрелся к нему. Конечно, на Мейере был гражданский костюм, однако можно было как-то отреагировать на появление вошедших! Начальник станции что-то жевал, вставать не собирался.

– Хайль Гитлер! – резко произнес Мейер. – Нельзя ли все закончить побыстрее?

Начальник поперхнулся. Он вскочил, недоуменно посмотрел на унтерштурмфюрера. Тот молчал.

– Хайль Гитлер! – повторил Курт.

– Хайль Гитлер! – отозвался толстячок растерянно. Смешно было наблюдать, как вслед за этим он вскинул вверх короткую руку. Курт остался невозмутим.

А начальник все искоса рассматривал унтерштурмфюрера – мол, кто это? Тот, судя по виду, ничего не мог объяснить.

– Я штандартенфюрер СС Курт Мейер, – объявил Курт. – Вы хотели проверить меня? Проверяйте! – Он опустился на свободный стул.

Унтерштурмфюрер нерешительно снял трубку с телефонного аппарата:

– Докладывает унтерштурмфюрер Папен…

Он продиктовал данные паспорта Курта Мейра, после чего положил трубку на рычаг и обратился к Мейру:

– Теперь вам следует обождать, господин штандартенфюрер. Вашу фамилию проверят, если ее нет в списках, вы сможете продолжить вашу поездку…

– Но уйдет мой поезд! – Курт посмотрел в окно.

Начальник станции пожал плечами:

– За это я не отвечаю.

– Хорошо! – с угрозой произнес Мейер. – В таком случае мне также нужно позвонить! – Он решительно снял трубку с телефонного аппарата.

Унтерштурмфюрер сделал шаг вперед, рука его легла на рычаг аппарата.

– Кому вы собираетесь звонить?

– Моему другу рейхсфюреру Гиммлеру в Берлин, – спокойно объяснил Курт.

Краем глаза он заметил отвисшие челюсти пограничников.

Пока Мейер набирал номер приемной Гиммлера, унтерштурмфюрер что-то шептал на ухо начальнику станции. Тот стал бледным, как мертвец. Только бы рейхсфюрер был на месте, мелькнула мысль.

– Алло, приемная рейхсфюрера слушает, – послышался далекий голос в трубке, и Мейер повеселел, узнав гиммлеровского секретаря.

– Здесь штандартенфюрер Мейер, – громко произнес Курт. – Извольте доложить рейхсфюреру, что у меня проблема на границе…

Ну вот, отличная вышла драка. Так и надо было держать себя везде. Курт любовался начальником станции и пограничником. Те устремили взгляды на портрет фюрера на стене. Губы начальника станции шевелились, словно он молился. Унтерштурмфюрер тоже выглядел не лучшим образом, переминался с ноги на ногу, изредка поглядывал в окно на стоявший у перрона поезд.

Наконец в трубке раздался далекий голос:

– Гиммлер у аппарата…

– Приветствую вас, рейхсфюрер, – вздохнул с облегчением Курт. Он коротко рассказал, что застрял на пограничной станции и его просят разъяснить цель командировки во Францию. После чего вытянул руку с трубкой: – Кто из вас будет разговаривать с рейхсфюрером, господа?

Двое переглянулись. Начальник станции произнес, закашлявшись:

– Хм… Давайте я…

Он держал трубку двумя пальцами. Раз или два толстяк поднимал свободную руку и принимался потирать то место на груди, где было сердце. На пальце его поблескивало обручальное кольцо, и Курт подумал, что начальнику станции будет сегодня вечером о чем рассказать жене.

Наконец толстячок произнес елейным голосом:

– Так точно, господин рейхсфюрер… Слушаюсь, господин рейхсфюрер… Все будет сделано! – Он трясущейся рукой протянул трубку Курту: – Вас, господин штандартенфюрер…

Курт взял трубку, приложил к уху.

– Штандартенфюрер Мейер у телефона, – сухо произнес он.

– Мейер, не обращайте внимания на всяких глупцов, – раздраженно произнес Гиммлер. – Почему бы вам самим не послать их подальше? У вас есть пистолет? Расстреляйте парочку… – Сделав паузу, Гиммлер добавил: – Здесь, в Берлине, действительно была заварушка, но сейчас все закончилось. Кучка авантюристов решила все прибрать к рукам, Мейер, не более… Продолжайте спокойно выполнять задание!

– Слушаюсь! – ответил Курт. И спросил специально громко, чтобы все слышали: – Что с фюрером?

– Здоровье фюрера вне опасности, – ответил Гиммлер. – Итак, Мейер, вперед! Будут затруднения – докладывайте лично мне, не стесняйтесь…

Курт поблагодарил и положил трубку. Затем победным взглядом прошелся по присутствовавшим.

– Итак, господа, – весело произнес Мейер. – Сколько остается времени до отхода поезда? Вы меня проводите?

– Ах да, конечно, пройдемте, – смутился унтерштурмфюрер.

Уже выходя из кабинета, Курт услышал, как зазвонил телефон. Это был человек, проверявший списки участников заговора. Но унтерштурмфюрер закрыл дверь, и Мейер так и не узнал, присутствовала ли его фамилия в списках.

Они вышли из здания и проследовали по перрону. Начальник поезда глянул на Курта – тот уже шел как герой.

Все четверо – Курт Мейер, унтерштурмфюрер, два солдата – вошли в вагон. Проследовали до купе Курта. Тут пограничник отдал Курту честь и приказал солдатам перейти в следующее купе.

Мейер раскрыл французские газеты. Бульварная «Пари суар» имела большой раздел объявлений. Большинство составляли однотипные фразы о том, что кто-то ищет родственников. Наконец в нижнем левом углу Мейер увидел: «Художник-портретист снимет мансарду в районе Монмартра». Еще указывались название кафе и номер телефона, стояла приписка: «Спросить у бармена». Курт Мейер закрыл газету. Судя по информации Краузе, это было то самое объявление, которым французские подпольщики информировали о способе связи с ними.

Он вышел в коридор, закурил у раскрытого окна. Внизу, по платформе, ходили женщины, предлагали яйца, курицу, завернутую в газету. Мейер присмотрелся – газеты были французские. К женщинам направился патруль. Продавщицы, быстренько спрятав товар, ретировались.

Поезд наконец тронулся. Курт с сомнением посмотрел за окно. За окном началась Франция.

Глава 3

Из окна, забранного решеткой и наполовину утопленного в тротуар, был виден расклейщик афиш возле театральной тумбы. Девушка, наблюдавшая за расклейщиком из окна, насторожилась. Она прочитала, что 18 августа должна была состояться премьера оперы «Вольный стрелок» Карла Марии фон Вебера, и толстые ее губы растянула улыбка.

Из кабинета радиопеленга, который располагался в здании немецкой военной полиции, особенно приятно было увидеть эту афишу. Пухлая радистка, которую звали Ингрид, мечтательно закатила глаза. Она подумала, что ей непременно надо сходить на эту премьеру, где она, может быть, наконец подцепит себе настоящего кавалера.

Больше всех Ингрид нравился ее прямой начальник бригаденфюрер СС Карл Оберг. Оберг и привез ее из Берлина в Париж. Однако Оберг уделял ей до обидного мало внимания. Например, о том, чтобы ближе к вечеру предложить прокатиться на своем роскошном автомобиле, речь не шла. А ведь настоящие мужчины должны завоевывать внимание красавиц. И уж непременно они не должны жалеть денег на их культурное развитие.

Ингрид подумала, что ближе к премьере она непременно поставит перед Обергом вопрос – или он ведет ее в театр, или она положит конец всяким отношениям.

Вдруг в наушниках раздался писк, и Ингрид насторожилась. Покрутила ручку. Радиосигнал был устойчивый.

Ингрид включила магнитофон на запись, вскочила с места, застучала каблучками к двери. Подпольный передатчик опять работал! Это значило, что надо реагировать, как требует инструкция.

Через полминуты дежурный офицер сорвал трубку телефонного аппарата и что-то кричал в нее – приказывал вывести на улицы пеленгаторы.

Еще минуту спустя два грузовика «Рено» с радиопеленгационными установками на борту выехали на улицы Парижа.

Радиопеленгационная установка работает просто. Прибор под названием пеленгатор находится в кузове грузовика, в специальной кабине. По сути, это радиоприемник высокой чувствительности. Оператор, сидя в кузове, поворачивает подвижную антенну и отмечает направление радиосигнала. Разумеется, отыскивается то направление, откуда идет самый сильный радиосигнал.

Перед оператором лежит карта. На карте отмечено положение машины. Оператор наносит на нее найденное направление радиосигнала и передает координаты своему напарнику – тот находится во второй машине.

Второй оператор производит аналогичные действия.

После того как оба оператора засекают направления самых сильных радиосигналов, они обмениваются информацией и находят на карте пересечение лучей, это пересечение дает им местоположение искомого радиопередатчика – с некоторой долей вероятности, конечно. Но если все делается быстро, то радиста вполне можно засечь.

Два черных крытых грузовика ползли по улицам Парижа. На крышах вертелись рамки антенн.

Из казарм на улицы города выехали несколько грузовиков с эсэсовцами. Словно цепные собаки, они были готовы пуститься по следу того, кого им укажут. Команда должна была поступить от операторов пеленгационных станций.

Пеленгационные машины и грузовики с эсэсовцами направились на север города. Проехав Монмартр, они развернулись и снова приблизились к Сене.

В одной машине оператором был немец, во второй – француз.

– Поль, никак не могу разобраться, – пожаловался первый оператор. – Мы прочесали набережную – ничего нет.

– Я отдам команду водителю, Фридрих, рванем на тот берег Сены, – отозвался коллега из второй машины.

Радиопеленгационные машины проехали по мосту Понт-Де-Неф. Следом за пеленгаторами – грузовики с эсэсовцами. На очередном перекрестке первые машины разъехались по двум улицам, а грузовики затормозили у тротуара – в ожидании конечной команды, которая должна была поступить от операторов.

Тем временем оператор по имени Поль произнес усталым голосом:

– Все, прочесываем этот район, я его засек… – и отложил карандаш.

Фридрих также пришел к выводу, что передатчик находится где-то поблизости. Он произнес команду в рацию, из кабины первого грузовика выскочил толстый штурмбаннфюрер в лакированных сапогах. Тонкие ноги штурмбаннфюрера под его увесистым брюхом выглядели спичками, которые кто-то воткнул в яблоко.

Они были настолько тонки, что эсэсовец походил на карикатурный персонаж из боевых листков маки. Немец отрывистым голосом прокричал команду, и из грузовика высыпали солдаты. Они выстроились на проезжей части в две шеренги. После новой команды первая шеренга повернулась направо, а вторая – налево, и солдаты припустили бегом. Спустя несколько минут квартал был оцеплен.

Эсэсовцы заходили в подъезды домов, осматривали квартиру за квартирой. Было около шести часов вечера, жители находились дома. Все делали большие глаза, но гитлеровцы бесцеремонно отталкивали хозяев и производили обыск.

Скоро весь квартал был перерыт вверх дном, но радиопередатчик обнаружить не удалось.

Эсэсовцы уже возвращались к машинам, когда операторы, продолжавшие шарить в эфире, распахнули изумленно глаза. На прежней частоте снова, уже в третий раз, заработал передатчик. Работал прежний радист – отчетливо слышался его почерк.

Фридрих почесал пятерней затылок… и вдруг вскочил с места, ошеломленный. Он распахнул дверцу кузова.

Машина стояла на набережной Сены. Прямо перед ними, на острове Ситэ, высился собор Парижской Богоматери – Нотр-Дам де Пари.

Вне всякого сомнения, передача велась из собора.

И тут собор зазвонил…

Во все века Нотр-Дам де Пари являлся своеобразным символом города. Его начали строить в 1163 году, дальше строительство велось в несколько этапов на протяжении столетий. На цоколе здания и сейчас можно увидеть огромную надпись: «Мастер Жан из Шелля начал эту работу 11 февраля 1258 года». У любого, кто подходил к фасаду, захватывало дух от величия стрельчатых порталов с огромными дверьми, от зубчатого карниза над ними, грандиозного центрального окна-розетки и двух мрачных башен, венчавших собор. Люди возле этого мрачного и величественного сооружения выглядели муравьями.

Собор нередко прятал в своих стенах парижан, когда город становился ареной сражений. Из-за этого он служил своеобразным символом непокоренности французской столицы.

Неужели и сейчас собор проявил свою сущность?

Едва зазвонили колокола собора, с его башен разлетелись голуби. Птицы тревожно кружили вокруг, затем направились в окрестные кварталы.

На одной из двух колоколен стоял рослый парень лет двадцати. Звонарь вовсе не походил на Квазимодо – персонаж романа Виктора Гюго. У парня были широкие плечи, открытые голубые глаза, радостная улыбка. Он умело дергал за веревки, рождая мелодический перезвон.

Вдруг, зажав веревки одной мускулистой рукой, звонарь нагнулся. Когда он выпрямился, в свободной руке его появился бинокль. Продолжая дергать за веревки одной рукой, парень приставил бинокль к глазам и увидел немецкие грузовики, которые направлялись через Сену к острову Ситэ.

Звонарь положил бинокль и схватился за веревки обеими руками. Мелодия была чуть-чуть изменена – и это послужило условным знаком.

Перезвон долетел и в прохладу подземелья. Прямо под собором, в крипте – так назывался подвал собора, – среди древних саркофагов и надгробий работала радистка. Это была та самая девушка по имени Адель, которая принесла вечернюю газету на Монмартр художнику по имени Клод.

Рядом с девушкой стоял рослый парень в советской гимнастерке.

– Адель, пора уходить, разве не слышишь?

– Погоди, – пробормотала девушка. – Сейчас…

Она продолжала усердно стучать ключом. В другой руке девушка сжимала дымящуюся сигарету. Сотни раз Адель проклинала себя за противную привычку курить в самые неподходящие моменты, такие, как сейчас! Однако она ничего не могла с собой поделать.

Разумеется, Адель тоже слышала изменение колокольной мелодии и все поняла. Однако радиопередачу нужно было закончить.

Изящная шляпка с вуалью лежала на крышке саркофага. Дым уносился в окошко легким сквозняком. Девушка не заметила, как на каменные плиты упал длинный столбик пепла.

Но вот Адель закончила передачу и поднялась. Оглянувшись, напялила шляпку, схватила сумочку и вынула из сумки пудреницу. Окурок она сунула внутрь пудреницы, будто в пепельницу.

Пора было уходить.

Немецкие грузовики затормозили перед собором. Из кабины первой машины выскочил толстый штурмбаннфюрер, махнул рукой. Из грузовиков высыпали эсэсовцы – и спустя несколько минут собор был оцеплен.

Штурмбаннфюрер посмотрел по сторонам и решительно шагнул ко входу в здание.

Что означает появиться в соборе, да еще во время вечерней мессы? Зал был полон прихожанами. На несколько часов люди пришли сюда отрешиться от войны, подумать о вечном.

И тут – гитлеровцы. Люди, сидевшие на длинных скамьях, отвлеклись на шум, оглядывались по сторонам. Увидев, кто пришел в храм, отводили взгляды, поджимали губы.

Гитлеровцы прямиком направились к алтарю. Священник, который читал проповедь, поднял недоуменный взгляд.

– Где бандиты? Где передатчик? – отрывисто спросил штурмбаннфюрер.

Настоятель собора был сбит с толку. Посмотрев на штурмбаннфюрера как на пустое место, продолжил читать. Немец стиснул зубы и взял священника за рукав.

– Мне повторить? – прошипел гитлеровец.

– Простите, – с натугой произнес настоятель. – Вы мешаете… Я не могу прерывать богослужение…

– Передатчик! – словно не слышал немец.

Священник был совершенно растерян. Взгляд его остановился на викарии – помощнике.

Тот кивнул, подошел к немцу:

– Господа, если вам угодно осмотреть достопримечательности собора, я могу показать их сейчас же…

Викарий отвел гитлеровцев от алтаря. У стены помощник настоятеля остановился, развел руками:

– Это какое-то недоразумение, храм – место служения богу…

Гитлеровский офицер поморщился. Ему вдруг показалось, что викарий пьян – чем это попахивало от него? Офицер принюхался. Нет, вроде ошибся…

– Осмотреть все, – скомандовал он солдатам.

Те разбрелись по собору. Штурмбаннфюрер остался с викарием. Они прошли между колоннами к выходу из здания и остановились возле маленькой двери в стене.

– Здесь что? – спросил немец.

– Лестница на колокольню.

– Откройте.

Викарий пожал плечами, достал связку ключей и отпер дверь. Штурмбаннфюрер подозвал подчиненных. В руках викария появилась свеча, которую он взял из специальной ниши внизу лестницы. Викарий зажег свечу и ступил в темный проход. Штурмбаннфюрер последовал за ним. Следом вошли солдаты.

Древние каменные ступени вытерлись под ногами. Подниматься было трудно.

– Ради бога, не оступитесь, – несколько раз повторил викарий и обернулся, чтобы посветить.

– Иди вперед! – в конце концов скомандовал ему офицер.

Они поднимались и поднимались…

– Здесь что? – спросил офицер, увидев на площадке низкую деревянную дверь.

– Гм, здесь живет наш звонарь, – ответил викарий, – прежде он был клошаром, его зовут Жорж Лерне… Желаете осмотреть?

– Сначала саму колокольню!

Открылся люк в полу, над полом показалась голова штурмбаннфюрера. Немец увидел болтавшиеся веревки колоколов, на площадке никого не было. Люк захлопнулся.

Офицер махнул рукой:

– Хорошо! Осмотрим эту берлогу!

Солдаты распахнули деревянную дверь. Взору открылось небольшое помещение. Звонарь сидел за грубо сколоченным деревянным столом. Перед ним была раскрытая книга. Чуть дальше стояла зажженная свеча. Вошедших встретил раздраженный взгляд. Викарий сделал было шаг вперед, но офицер протянул руку:

– Оставаться на месте!

Звонарь поднялся, сделал какое-то движение, его схватили за руки. Он стал вырываться.

– Ты что? – Несколько ударов успокоили парня, который обводил всех бычьим взглядом.

Штурмбаннфюрер поднял книгу, посмотрел на обложку, с отвращением отбросил. Звонарь читал Библию.

Топчан, стол и табурет составляли все убранство комнаты. На топчане был расстелен тюфяк, набитый сеном. Солдаты быстро произвели осмотр. Ничего подозрительного не обнаружили, даже под топчаном.

Собрались уже уходить, но вдруг один из солдат опустился на корточки возле стола.

– Господин штурмбаннфюрер, смотрите! – Солдат вытянул провод в черной обмотке.

– Что это? – спросил офицер.

Звонарь молчал, лицо его хранило презрительное выражение. Штурмбаннфюрер обернулся к викарию.

– Громоотвод, – тот пожал плечами.

– Какой, к черту, громоотвод?

– Я живу здесь два года, – вдруг отчетливо произнес звонарь. – Это – громоотвод.

– Громоотвод? – расхохотался штурмбаннфюрер. – Что же вы на своего католического бога не уповаете?

Вопрос упал в пустоту. Стали осматривать стену, у которой стоял стол, теперь стало видно, что провод идет по стене от пола до самого перекрытия. Стена была облеплена обоями, они скрывали провод. Над столом висела полка, которая тоже маскировала провод.

Штурмбаннфюрер выпрямился, провел рукой вдоль провода, сильно дернул. Полка подпрыгнула, книги посыпались на стол. Свеча перевернулась, погасла.

Офицер вырвал провод из стены. Этот провод имел три миллиметра в диаметре, на высоте человеческого роста оказался разъем с двумя медными клеммами.

– Это что такое? – Офицер показывал пальцем на конец провода. На клемме была отчетливо видна надпись маленькими буквами: «Сделано в Британии».

Викарий сглотнул.

– Не могу знать, – он поднял большие глаза.

Штурмбаннфюрер долго смотрел на викария, на звонаря. Неожиданно сделал шаг вперед и наотмашь ударил звонаря по лицу.

– Сволочь! – заорал он, брызгая слюной. – Английский шпион! Взять его!

Дальнейшее было проделано быстро. Солдаты вытолкали звонаря за дверь. Раздался шум шагов по лестнице, прерываемый стонами избиваемого звонаря.

– Господин офицер! – растерянно произнес викарий, когда они остались одни. – Этому проводу, наверное, пять лет, он был проложен здесь еще до войны…

– Ведите вниз! – крикнул штурмбаннфюрер вслед солдатам. – Если мы здесь обнаружим следы передатчика, тебя ни один бог не спасет! – пообещал он викарию.

На метр ниже площадки, где располагалось жилище звонаря, обнаружили узкое окно в стене, провод уходил туда. Дальше этот провод висел с наружной стороны здания.

Солдат протянул руку, распахнул покрытую побелкой створку, подергал за провод.

Несколькими витками лестницы ниже было расположено такое же окно, провод обнаружили и там. Провод вел вниз, оставаясь снаружи.

– Проклятые французские свиньи! – ругался штурмбаннфюрер, спускаясь по ступенькам. – Совсем обнаглели! Из собора передают!

– Господин офицер, никто и не думал прятать громоотвод! – стоял на своем викарий.

Спустились на первый этаж. Теперь заметили, что лестница не оканчивается на первом этаже. Каменные ступени вели вниз.

– Что там? – спросил немец.

– Подземелье, саркофаги… – объяснил викарий. Добавил потише: – Мы называем это подземелье криптой…

Штурмбаннфюрер обратил внимание, как дрожит свеча в руках викария. Да пьян он или нет, почему все время кажется, что он пьян?

– Иди первый! – сказал немец.

– Хорошо, – согласился викарий. – В подвале не может быть ничего особенного, – бормотал церковный служитель, пока они спускались по лестнице. – Все, находящееся здесь, очень древнее, ради бога, осторожнее! – буквально выкрикнул он, когда гитлеровцы и их проводник попали в помещение с низким сводчатым потолком. – Не трогайте ничего! Здесь – священная пыль веков!

В подземелье действительно стояло несколько саркофагов. Старинные надгробия, плиты и надписи на старофранцузском языке и латыни выглядели весьма торжественно, однако они не произвели на немцев никакого впечатления. Штурмбаннфюрер прошелся по помещению, оглянулся, хмыкнул. Вдруг провел пальцем по крышке одного из саркофагов. Показал палец викарию.

– А ведь вековой пыли нет, господин викарий, – прищурился немец. – Здесь совсем недавно были люди!

– Ну, мы всегда убираемся в доме божьем… – растерянно пробормотал викарий.

Штурмбаннфюрер махнул рукой, солдаты ходили между саркофагами, осматривали стены. Было довольно светло, лучи вечернего солнца падали из небольших окон под потолком.

Один солдат попробовал приподнять крышку саркофага – не получилось, крышка оказалась тяжела.

Вдруг раздался возглас. Все повернули головы в ту сторону.

Дотошный эсэсовец склонился над полом. На это место как раз падал свет из окошка. Подошли и склонились над полом все. Даже викарий приблизился.

На полу лежал столбик пепла.

– Тщательно убираетесь в доме божьем? – поднял голову штурмбаннфюрер.

Викарий улыбнулся растерянно. Он полез под сутану, смущенно достал и продемонстрировал всем пачку сигарет и зажигалку.

– Грешен, прости господи, – сказал он. – Прошу вас не говорить об этом настоятелю… – Неловко улыбнулся и принялся засовывать сигареты снова под сутану.

Мгновение – и из-под длинного одеяния на пол упала с веселым звоном фляжка.

Немцы переглянулись… мало-помалу помещение заполнил смех. Напряжение было снято. Новый взрыв смеха последовал, когда викарий еще и предложил угоститься коньяком из его фляжки.

Штурмбаннфюрер поймал себя на мысли, что такой симпатичный викарий просто не может лгать. Провод служит громоотводом? И это вполне могло быть правдой…

Штурмбаннфюрер вытянул ладонь.

– При исполнении не пью, – сказал он. – Уходим! – скомандовал он остальным.

Немцы поднялись из подземелья.

– Оставите нам нашего звонаря? – спросил викарий. – Он делает в соборе конкретную работу…

– Вы без труда найдете нового звонаря из числа прихожан, – отрезал штурмбаннфюрер. – А этого человека мы забираем, он оказал сопротивление.

Гости вышли из собора. Викарий остался на пороге. Немцы расселись по машинам и уехали.

Этим же вечером на древней парижской брусчатке Монмартра снова работал седовласый Клод. У «дядюшки Клода» был весьма ответственный момент – перед ним сидел напыщенный немецкий полковник в форме люфтваффе.

– Не забудьте изобразить на заднем плане моего портрета горящий американский самолет! – капризно потребовал полковник. – Мне не нужна мазня в духе вашего Ван Гога…

– Ван Гог был голландцем, – пробормотал художник. – Впрочем, любой каприз за ваши деньги! – добавил он громко.

Кажется, полковник не расслышал первую фразу.

Бросив случайный взгляд вдоль улицы, художник насторожился. Высокий человек в сером костюме при галстуке стоял у соседнего мольберта. Незнакомец пристально смотрел на Клода, причем глаза его были такими, в них светилось нечто особенное, что заставило художника улыбнуться. И незнакомец ответил улыбкой.

Постояв на месте, мужчина ускоренными шагами направился к портретисту.

– Можно занять к вам очередь? – на чистом французском языке спросил мужчина.

– Не мешай творческому порыву, ты, лягушатник! – рявкнул полковник.

Человек в костюме ответил долгим и спокойным взглядом. Стоял, полный достоинства, не думая вступать в пререкания, просто стоял и смотрел на гитлеровца. Будто увидел инопланетянина.

Полковник пробормотал что-то недовольным тоном, больше спорить не пытался.

– Мне нужно еще полчаса, чтобы закончить работу, – произнес в тишине художник. – Не будете ли так любезны погулять…

– Хорошо, – наклонил голову незнакомец. – Я хочу, чтобы меня нарисовали именно вы. У вас недурной вкус, господин полковник, – обратился мужчина к немцу, – если вы выбрали этого мастера!

Произнеся эти слова, мужчина ушел.

Спустя полчаса капризный клиент забрал портрет и удалился. Незнакомый мужчина, вновь оказавшийся рядом, занял его место.

– Я могу изобразить вас с фиалкой в петлице, – предложил портретист, устанавливая на мольберте чистый лист. – Фиалки – эмблема Монмартра! – добавил он условную фразу.

– Я предпочитаю красные маки, – условной же фразой ответил посетитель. – Не нужно масла. Хватит грифельного рисунка.

Художник принялся за работу. Да, чутье не подвело его, незнакомец оказался долгожданным гостем из Берлина. Он назвал правильный отзыв. Кроме записки, которую должен был передать ему портретист, нужно было прикрыть контакт. И таким прикрытием послужит портрет.

Вокруг шла обычная жизнь. Щебетали птицы. Шелестела листва в кронах деревьев. Портретист спокойно работал, а клиент расслабленно сидел в кресле.

В конце концов художник объявил, что работа закончена, и вставил картину в рамку. Портрет был нарисован на бумаге, художник приложил к бумаге картонку. Так делают художники для того, чтобы портрет был более прочным. Между портретом и картонкой Клод вложил визитную карточку – опять же, так поступают все художники, желая, чтобы клиенты обращались к ним снова.

– Держите, мсье, – сказал портретист, протягивая картину. – И приходите ко мне, у меня невысокие цены…

Курт Мейер, а это был он, встал и расплатился. Отходя от художника с портретом под мышкой, Курт остановился, чтобы закурить. Прикуривая, он обратил внимание на две радиопеленгационные машины, которые проехали по улице. Мейер затушил зажигалку. Глаза его при этом следили за автомобилями. Рамки на крышах не вертелись, из чего Курт заключил, что машины возвращаются после операции обнаружения передатчика.

Сердце сжала тревога, и Курт оглянулся. Седовласый художник спокойно работал с очередным клиентом. Судя по всему, он и не думал волноваться.

Выпустив струйку дыма, Курт зашагал по улице.

Откуда-то сверху капала вода – этот звук рождал необъяснимую тревогу в душе.

– Неужели над нами Сена? – послышался женский голос.

– Вполне возможно, милая Адель! – ответил мужской голос. – Ведь протяженность парижских катакомб составляет более трехсот километров, а их точного плана нет до сих пор, кто знает, куда они могут завести…

– Павел, как много ты знаешь! Ты изучал историю?

– Совершенно верно, дорогая моя, но я только-только успел закончить университет, как началась война, – ответил молодой человек, которого звали Павел. – Основные знания по истории я не успел получить…

Радистка Адель и молодой человек, сопровождавший ее в крипте собора, теперь шли по подземному коридору. Спутник Адель нес большую сумку, в которой находилась рация. Он был русским, некоторое время провел в концлагере под Парижем, но ему удалось бежать. Спутником Павла в побеге был тот, с кем удалось познакомиться за колючей проволокой. Человека этого звали Анри Роль-Танги, до войны он был полковником французской армии. Полковник Роль-Танги признался Павлу, что недавно вступил во французскую Коммунистическую партию.

– Представляешь, нам с полковником Танги удалось прорыть подкоп из карьера, где мы работали, до ближайшего кустарника! – рассказывал Павел, когда Адель отдохнула и они пошли дальше. – Убежав, мы устроили обвал. А какие проверки он мне устраивал после побега! Но мне бояться нечего. Я готов бить фашистов голыми руками.

Адель и Павел Бондарев познакомились на Монмартре в тот самый день, когда девушка передавала дядюшке Клоду газету. Это о нем, о Павле, Адель сказала, что она «вполне может понравиться этому молодому человеку». Павел появился на Монмартре вовсе не случайно. Его направил к Адель полковник Роль-Танги, когда узнал, что девушка столкнула с моста в Сену немецкого фельдфебеля.

У парижских подпольщиков Адель была единственной радисткой. Ее следовало беречь. И кроме того, неуравновешенная и взбалмошная Адель у всех мужчин почему-то вызывала отцовские чувства, и у полковника Роль-Танги в том числе. О ней заботились всем подпольем.

– Катакомбы возникли в то время, когда для строительства домов добывался известняк, – воодушевленно продолжал Павел. – Позже им нашли другое, весьма своеобразное применение…

– Какое? – спросила девушка.

– Сюда свозили мертвецов с парижских кладбищ!

– Ох! – вдруг вскрикнула Адель и остановилась.

– Что с тобой случилось? – спросил спутник. – Все в порядке?

– Да, Павел, дорогой, – ответила девушка. – Просто ты рассказываешь такие вещи, что трудно выдержать…

– В восемнадцатом веке во время так называемого «восстания мертвецов», – увлекшись, продолжал Павел, – в катакомбы было свезено несколько десятков тысяч скелетов со всех четырнадцати кладбищ Парижа… Адель, это совсем не страшно, выслушай меня! Это интересно!

Павел говорил по-французски вполне сносно, но с акцентом. Он изучал французский язык в университете.

Павел продолжал:

– Представляешь, в твоей столице из-за эпидемий не хватало места для мертвых, уровень земли отдельных кладбищ на шесть метров возвышался над уровнем соседних улиц… – Он вздохнул. – Теперь насчет Сены… Говорят, подземные коридоры были проложены в столь давние времена, когда Сена имела другое русло – потому я не удивлюсь, если мы минуем реку под землей… Все дело в скальных породах, которые здесь залегают…

Снова наступила тишина, прерываемая лишь шарканьем шагов. Через некоторое время Павел споткнулся.

– Черт! – выругался он.

Тут же темноту прорезал луч фонарика.

– Адель, выключи, – строго произнес Павел. – Надо беречь батарею!

– Я не хочу, чтобы кто-то из нас сломал ногу, – возразила девушка. – Осмотрись хорошенько… ты в порядке?

– В порядке, – ответил он.

Повернув луч света, Адель осветила себя, и стало видно, что она улыбается.

– Ты такая же сумасшедшая, Адель, – вздохнул Павел. – Не можешь не напоминать о себе.

– Я просто не хочу, чтобы ты забыл, какая я красивая. Иначе будешь засматриваться на других девушек… – Она покачала головой. – Ох, не нравится мне твой вид…

– Это? – Павел свободной рукой потрогал отворот гимнастерки. – Успокойся, ты же знаешь, что это специальная одежда для подземелья. И потом, мне нравится, когда мне хоть что-то напоминает о моей стране… Мы переоденемся перед тем, как выйти на поверхность.

Адель улыбнулась.

– Ты все успела передать? – спросил Павел.

– Да, – ответила девушка.

– А каким был ответ? – не унимался русский.

– Все подробности передадут при следующем сеансе связи.

– Постой, – проговорил мужчина. – Это не ответ…

Девушка остановилась, и он заботливо обнял ее.

– Ты думаешь при помощи объятий выпытать у меня секретные сведения? – оттолкнула Павла девушка. – Не выйдет, дорогой! Сведения я расскажу только полковнику Роль-Танги! И не ревнуй меня!

– Я не ревную. Я хочу знать судьбу советских военнопленных. Заводы «Рено» выпускают вооружение и танки для Германии. Работают по германским заказам… Ведь это те самые люди, с которыми я работал на строительстве «Атлантического вала»…

– Наше дело – не пленные, а подготовка к восстанию… – ответила девушка. – Никаких конкретных инструкций не передали. Но мы же с тобой знаем, что в Париже должен появиться человек, уполномоченный Россией и союзниками…

– Не Россией, а Советским Союзом, сколько можно повторять…

– Пусть! – сказала девушка. – У этого человека все инструкции. Точнее все узнаем при следующем сеансе связи… Я отдохнула, пойдем…

Снова послышались шаги, вспыхнул тускнеющий луч фонарика.

– Нам здесь нужно повернуть, милый. Не мешай, иначе я не сориентируюсь в темноте, – произнесла Адель.

– От души буду надеяться, что света этого фонарика хватит, пока мы не выберемся отсюда, – в тон ей ответил Павел.

– Совсем немного осталось, – ответила девушка. – Еще один поворот… Вот сюда… – Голос ее долетел из-за поворота подземной галереи.

Пройдя еще с полкилометра, подпольщики остановились перед небольшой деревянной дверью. Девушка посмотрела на спутника.

– Пришли, – сказала она. И уверенно потянула за ручку.

Дверь открылась. Фонарик выхватил из темноты ступени каменной лестницы, уходившей вверх, и потух.

– Отлично, – выругался Павел. – Я так и думал. Батареи хватило едва-едва…

Поднявшись, они оказались в подвале разбомбленного дома. Переодевшись – в подвале стоял сундук, они вынули из него одежду и спрятали рацию, – они поднялись по лестнице.

Несколькими минутами позже из руин, которые находились в семнадцатом округе Парижа, вышли девушка в летнем платье и молодой человек в аккуратном парусиновом костюме и белой рубашке, воротничок которой был выложен на пиджак. И если бы в пустынном переулке нашлись наблюдатели, они ни за что бы не подумали, что эти молодые люди только что проделали длинный путь под землей. Более вероятно, что такие парочки всегда ищут убежища в руинах, чтобы им никто не мешал целоваться. Но наблюдателей не было.

Двое молодых людей вышли из переулка и быстро затерялись среди прохожих на улице.

Глава 4

На следующий день в парижской военной комендатуре только и было разговоров о появлении некоего высокопоставленного чиновника из Берлина. Причем никто не знал, что это за человек и с какой целью он приехал в Париж.

Этим человеком, внушившим еще до своего появления неведение и страх, был не кто иной, как Курт Мейер.

Курт также не просто так задержал свой визит в комендатуру. Он выяснял обстановку в Париже, а ведь она изменилась после покушения на фюрера.

В виде исключения Мейер позвонил из Парижа своему связному Краузе в Берлин.

Тот выругал Курта и предупредил, чтобы больше ни в коем случае не применял такой способ связи. А затем навел справки и откликнулся длинной шифровкой, которую Мейер получил от того самого хозяина магазина на Принц-Альбрехтштрассе по фамилии Функе, с которым Краузе дружил. Функе приехал во Францию закупать товар. Шифровка представляла собой обертку, в которую были завернуты семена эшшольции. У себя в гостиничном номере Курт нагрел обертку над свечой и прочел послание связника.

Дело обстояло так.

Прежний комендант Парижа фон Бойнебург был арестован буквально в день приезда Мейера в Париж. Вместе с ним парижское гестапо наложило лапы на старого генерала фон Штюльпнагеля, командующего группой немецких войск во Франции. А ведь на них, на оппозиционные настроения этих людей надеялся Мейер в деле спасения Парижа от разрушения. Эти люди оказались причастны к заговору фон Штауффенберга.

Итак, все надо было начинать с нуля.

Место военного коменданта Парижа занимал теперь капризный и отличающийся трепетной любовью к фюреру генерал фон Маннершток, он был реально наделен властью. Не зря о нем говорил Гиммлер: «Этому человеку можно довериться».

Курт решил довериться фон Маннерштоку. Примерно через неделю после приезда в Париж он позвонил в комендатуру и назвал себя.

– Как вы сказали, ваше имя штандартенфюрер Мейер? – переспросил фон Маннершток. – Рейхсфюрер не говорил о вас…

Разумеется, не говорил, ответил Курт в мыслях, потому что у рейхсфюрера дел по горло и еще потому, что определенные обязанности он возложил на меня, а не на тебя, старый индюк.

Курту было сказано явиться на совещание в комендатуру и рассказать, чего, собственно, тот хочет.

Неизвестно, кто первым произнес слова о приезде Мейера, сам ли фон Маннершток в разговоре с секретаршей, сотрудники ли отдела внутренней телефонной связи, водители ли гаража.

Но в тот день все чиновники бегали по коридорам чуть быстрее, чем обычно, и уборщицы прошлись лишний раз тряпками по полу, и еще кое-кто отметил, что фон Маннершток пообещал расстрелять дежурного, когда тот на секунду вышел на крыльцо, чтобы заговорить с уличной проституткой.

К десяти утра атмосфера в комендатуре была накалена добела. Уже в девять сорок пять генерал фон Маннершток сидел на своем рабочем месте во главе стола и с хмурым видом рассматривал присутствовавших. В глазу коменданта поблескивал старомодный монокль. Подрагивала цепочка, которая шла от монокля к карману кителя.

В кабинете понемногу собирался народ. Суетливый Жак Дюкло – мэр Парижа, начальник сил ПВО полковник Гюнтер фон Штрассер, адмирал Кранк, другие немецкие и французские чиновники и офицеры. В углу кабинета расположился задумчивый и молчаливый фон Хольтиц – заместитель Маннерштока.

Эти люди решали судьбу оккупированного Парижа. Немцы были более собранные, молчаливые, сидели с сосредоточенным видом. Французы выглядели иначе. Что отличало их? Головы, вжатые в плечи, настороженные взгляды. И если приходилось решать какой-то вопрос, немцы высказывались сразу, без обиняков, а французы сперва посматривали в потолок или по сторонам, а затем уже, в зависимости от реакции немцев, как-то реагировали сами. И то сдержанно.

Примерно в это самое время по коридору комендатуры шли двое. Человек постарше, розовощекий блондин нордической внешности с чуть отвисшим брюшком, поглядывал по сторонам с начальственным видом. Его молодой спутник, стройный шатен с умным и слегка усталым лицом, выглядел как подчиненный. При разговоре он кривил губы, словно иронизировал.

– Следует принять превентивные меры на случай продвижения англо-американских войск в глубь континента, – негромко произнес упитанный блондин. – Все это может вызвать рост активности маки. Нужно усилить репрессии.

– Мы работаем изо всех сил, бригаденфюрер, – улыбнулся молодой человек. – Только на днях я предоставил на подпись Маннерштоку новый список из трехсот человек. Старый список возглавляли Бойнебург и Штюльпнагель, они теперь мертвы. Вы давно были у меня?

Первого звали Карл Альбрехт Оберг, второго – Гельмут Кнохен. Оба работали в парижском отделении гестапо.

Официально деятельность гестапо не допускалась. Гитлер проводил во Франции особую политику, основанную на просьбе главы коллаборационного правительства Петена – французы сами должны следить за порядком. Германию это устраивало – позволяло больше людских ресурсов направлять на фронт.

В реальности, конечно, дело обстояло иначе. Гестапо действовало под вывеской немецкой военной полиции, Кнохен создал могучий карательный аппарат, который занимался выявлением коммунистов, евреев и просто оппозиционно настроенных жителей. Все они попадали в концлагеря или были расстреляны.

Оберг был номинальным шефом «немецкой военной полиции». Кнохен проводил всю организационную работу. Их рабочие кабинеты располагались по разным адресам: кабинет Оберга был на авеню Фош, рабочее место Кнохена – на улице Соссэ.

– Вы давно были у меня, бригаденфюрер? – спросил Кнохен. – Приезжайте, посмотрите. У меня все камеры забиты людьми, я уверен, что у французишек не хватит сил на восстание.

– Однако англо-американские войска приближаются к Парижу, Гельмут, – сказал Оберг. – В таких условиях я опасаюсь активизации групп маки… Думаю, будет уместно задержать и выслать из Франции никак не менее тысячи человек… Наиболее опасных – расстрелять! И все это – в ближайшие дни!

– Что ж, генерал, нам это не впервой, – подтянулся Кнохен. – С железнодорожниками я договорюсь. Насчет пересыльных камер не проблема – всегда можно использовать гаражи и тому подобные подсобные помещения… Даже места на кладбищах есть. Однако нужно поставить в известность этих трусливых свиней, с которыми нужно сотрудничать…

– Ничего, им тоже не впервой…

– Вы правы, бригаденфюрер. Кстати, кого-то и из них неплохо бы включить в список…

– Итак, у нас нет особых проблем, Гельмут, – ответил Оберг. – Что, если мы попросим этого человека поспособствовать нам? Как его зовут? Штандартенфюрер Мейер?

Кнохен кивнул.

Мужчины распахнули дверь и прошли в кабинет.

В кабинете коменданта некоторое время царило напряженное ожидание, потом раздался телефонный звонок. Фон Маннершток схватил трубку, и все поняли – гость прибыл.

Комендант спешно поднялся и устремился к двери с такой энергией, которой у него не видели. Наблюдать прыть Маннерштока было забавно.

Отсутствовал генерал недолго. Скоро дверь вновь отворилась, и в кабинет вошли фон Маннершток и некий молодой штандартенфюрер в новом с иголочки мундире.

Разумеется, это был Курт Мейер. Сейчас на нем был мундир, а прежде Курт ходил в гражданском костюме.

Многие из присутствующих поднялись. Французы все, как один, вытянулись по стойке «смирно». Немцы проявили большую сдержанность, однако и они приветствовали гостя стоя.

Курт Мейер, который все это наблюдал, выжидал терпеливо. Везде, куда бы он ни приехал, царили свои страсти. Их надо было сперва понять, чтобы потом начинать активные действия.

Он бросил выразительный взгляд на хозяина кабинета. Тот кивнул ободряюще.

Курт подошел к столу.

– Благодарю вас, господа, садитесь, – сказал Мейер. И подождав, пока все, в том числе и Маннершток, займут свои места, продолжил: – У нас мало времени, поэтому сразу перейдем к делу. Меня зовут Курт Мейер, я штандартенфюрер СС, прибыл из Берлина проследить, как решается судьба военнопленных, а также проследить за выполнением приказа фюрера…

– Какого приказа фюрера? – вдруг спросил Жак Дюкло.

Курт устремил на него гневный взгляд. Француз был красный, как репа, на лице написана растерянность.

Курт вздохнул и вынул из кармана лист бумаги.

– Читайте вслух, генерал! – Он положил страницу на стол.

Фон Маннершток пробежал текст глазами. На странице был напечатан приказ Гитлера об уничтожении Парижа. К первой странице была подколота бумага Гиммлера – та самая, дававшая Мейеру особые полномочия для вывоза культурных ценностей.

Молчание затягивалось.

– Имеется в виду приказ… – начал Курт.

– Штандартенфюрер, погодите минутку! – прервал его фон Маннершток. – Не то чтобы здесь что-то не так, однако… – Он сделал паузу. – Вы должны увидеть, что и мы не сидим здесь без дела.

– Что вы хотите этим сказать? – изумился Мейер.

– Полагаю, мы изменим привычный ход совещания… – сказал фон Маннершток. – Исполнение приказа фюрера проверим позже! – добавил он и блеснул моноклем.

Курт пожал плечами.

– В конце концов, вы старше меня по званию, генерал, действуйте, – сказал он.

Фон Маннершток кивнул в ответ и повел совещание так, словно Мейера не существовало. Были обсуждены текущие вопросы, к визиту Курта они не имели отношения.

Спустя какое-то время из кабинета были отправлены все французы. Затем – половина немцев. В кабинете остались лишь немногие.

– Вот так, господин штандартенфюрер, не станем же мы обсуждать в присутствии лягушатников то, что может больно задеть их патриотические чувства! – хохотнул Маннершток и сделал знак секретарю. Тот кивнул и вышел из кабинета.

Дальше в кабинет заходили по одному разные люди. Оказывается, всем им было назначено заранее. Такое могло произойти лишь в случае, если комендант подготовился к визиту Курта. Впрочем, Мейер звонил ему на день раньше, и такое вполне могло быть.

Комендант разговаривал с каждым предметно и коротко.

Курт увидел начальника метрополитена. Этот худой инженер в потертом костюме выглядел типичным представителем технической интеллигенции, человеком, далеким от политики. После каждой реплики фон Маннерштока он удивленно таращил глаза.

– Три дня назад вы должны были представить мне план Парижского метрополитена, – сказал фон Маннершток. – Что сделано вами сегодня?

Инженер промолчал. Нижняя челюсть его дрожала.

– Если вы не сделали ничего, мы вас расстреляем, – сухо произнес комендант. – Вы отменный специалист, но незаменимых людей у нас нет.

– Виноват, – сказал инженер. – Завтра план будет у вас.

Инженера отправили. Вторым появился капитан в запыленной полевой форме. Этот капитан оказался сапером, чей полк был расквартирован под Парижем.

– Капитан Рольке, вы подготовили людей для подрыва домов? – осведомился комендант.

Старый Рольке не очень умело щелкнул каблуками.

– Вот списки, – он полез дрожащей рукой в карман кителя, достал пару замусоленных страниц и положил перед комендантом на стол. – Извольте! – сказал Рольке, делая шаг назад.

Комендант, брезгливо морщась, взял бумаги двумя пальцами, приподнял за край и уставился на текст моноклем. Некоторое время он молча изучал список. Поднял взгляд:

– Это ваши лучшие люди?

– Так точно! – щелкнул каблуками Рольке. Когда он говорил, его усы топорщились. – Каждого из них я знаю не первый год…

Фон Маннершток передал список Мейеру.

– Видите, как мы здесь готовимся. Рейхсфюрер может быть доволен, – шепнул Маннершток.

Курт кивнул, осмысляя происходящее.

Когда старого служаку отпустили, комендант поднял германского посла во Франции Абеца – тот все время присутствовал в кабинете.

– Я надеюсь, господин посол, что все услышанное вы в подробностях передадите в Берлин.

– Я делаю это каждый день! – изумился посол.

– И все-таки, господин Абец, – произнес фон Маннершток с нажимом. – Сделайте это сейчас повторно, и не откладывая.

Абец коротко кивнул головой и удалился.

– Я в Берлине на хорошем счету, – произнес комендант, выразительно поглядывая на Курта Мейера. – Я совершенно искренне верю, мой дорогой друг, что ваши добросовестные отчеты не будут отличаться от донесений господина Абеца… – Фон Маннершток довольно ухмыльнулся.

Курт понял, что новый комендант Парижа отсиживаться в стороне не собирался. Он был полон решимости выполнить приказ фюрера. Нужно было еще подумать, с какой стороны зайти, чтобы противостоять этому.

– Я полагаю, господа, на этом совещание можно закончить? – спросил Маннершток.

– Нет, – поднялся бригаденфюрер Оберг, который еще присутствовал в кабинете. – Остался один вопрос, господа.

– Говорите, генерал, – сказал комендант Парижа.

– В наших концентрационных лагерях скопилось много военнопленных, и в особенности русских. Всех нас интересует их судьба. Предлагаю вызвать мэра Парижа Жака Дюкло. Он еще здесь?

– Ожидает в приемной! – сказал секретарь.

– Хорошо, – кивнул Маннершток. – Возражения есть?

Все молчали. Молчал и Курт, ему было даже интересно, что скажет этот мэр-коллаборационист Дюкло. Мейеру было известно, что мэру поручили самую грязную работу по ликвидации окрестных концлагерей.

Когда вошел мэр, Оберг повторил свой вопрос.

– Итак, что делать с пленными, господин Дюкло? Париж скоро будет на осадном положении…

– Гм, гм… – начал мэр. – Предлагаю уничтожить, при возможном наступлении врага пленные могут оказать существенную помощь…

– А вы сами станете к станкам, господин Дюкло? – взорвался Курт. – Пусть работают, выпускают боеприпасы! Вы подумали, что предлагаете по сути? Это очень похоже на саботаж!

Окружающие закивали, Мейер почувствовал, что мысль об уничтожении заключенных концлагерей пресечена на корню.

Мэр Дюкло удалился.

– Господа, я доволен тем, как господин комендант провел совещание, – сказал Курт. – Также я одобряю всю его подготовительную работу. Акт уничтожения Парижа, несомненно, будет иметь огромное политическое значение. Наши враги поймут, что с великой немецкой нацией нельзя разговаривать с позиции силы…

– Вы уверены, что другого выхода нет? – спросил вдруг адмирал Кранке.

– Вы полагаете, мы будем обсуждать приказы фюрера? – надменно обратился к нему Курт.

Собеседник затих. Комендант фон Маннершток посмотрел на Мейера благосклонно. Кранке был старик, который часто раздражал его своей мнительностью.

– Какова судьба культурных ценностей, собранных в Париже? – спросил другой человек, начальник французской полиции. – Например, что ждет собор Парижской Богоматери? Эйфелеву башню? Сокровища Лувра?

– Церковная утварь несомненно будет вывезена и сохранена, – отчеканил Мейер, – как в свое время мы сделали с Версалем и Лувром. Подчеркиваю, будет эвакуировано все, представляющее хоть малый интерес для нас, немцев. Сами здания – в том числе Эйфелева башня – будут уничтожены.

Некоторый шум, который поднялся после этих слов, быстро утих.

– Совещание окончено, господа, – произнес Курт Мейер. – Все могут быть свободны.

В коридоре к Мейеру подошел офицер, который прежде, в кабинете Маннерштока, показался знакомым.

– Курт, дружище! – воскликнул офицер. – Вот уж не думал встретиться…

– Корн, я с трудом узнал тебя, – смущенно пробормотал Курт.

Перед ним действительно стоял майор Фридрих Корн, который спас Курту Мейеру жизнь год назад.

Тогда, сразу после командировки в Норвегию, Гиммлер дал задание Мейеру сопроводить некий, как выразился рейхсфюрер, «весьма важный» груз до швейцарской границы. На деле груз оказался двумя чемоданами, которые уложили в багажник машины и порекомендовали даже не дотрагиваться до них.

Курт, конечно, не интересовался содержимым чемоданов, но скорее всего внутри находились драгоценности или деньги – так прежде бывало не раз.

Мейер отправился в дорогу. В конце концов, Гиммлер держал его при себе именно для таких поручений.

Майор Корн был следующим номером в эстафете курьеров, он встретил Мейера в нескольких километрах от швейцарской границы. Встреча произошла на обочине шоссе, и когда Курт уже переложил в багажник автомобиля майора Корна груз, из-за поворота вдруг показалась легковая машина. Стекла ее были затемнены. Автомобиль притормозил, и из него открыли огонь.

Почему-то автомобиль затормозил рядом с машиной Мейера. Майор Корн уже сидел за рулем своего автомобиля и мог уехать, однако он выхватил автомат и открыл огонь. Со второй или третьей очереди он попал в бензобак неизвестной машины. Раздался взрыв, автомобиль загорелся, и неизвестные, которых оказалось двое – водитель и пассажир с автоматом в руках, – выскочили из машины. Автоматчик вновь открыл огонь, и Курт застрелил его. Обгоревший водитель скончался по дороге в госпиталь.

Позже таинственное происшествие расследовал Мюллер. Шеф гестапо пришел к выводу, что скорее всего действовали люди Геринга – тот давно мешал своему конкуренту Гиммлеру, уничтожая его секретных гонцов. Герингу пригрозили, а историю замяли.

После той перестрелки майор Корн попал в госпиталь. Дальнейшую судьбу этого человека Курт Мейер не знал.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Мейер.

– Работаю у Оберга.

– Кто это? – притворился Курт.

– Как, ты не знаешь, кто такой Оберг? – сделал большие глаза Корн. – Вот уж Гиммлер развел секретность, если этого не знаешь даже ты!

Весельчак Корн и вовсе повысил голос, и Курт, оглянувшись, поспешил его одернуть:

– Хватит, если есть что сказать, говори, но не кричи.

– Это шеф секретной полиции здесь, во Франции, – сказал Корн. – Его недавно прислал Гиммлер, и я полагаю, ты знаешь все эти вещи…

– М-да, – сказал Мейер, которому не хотелось продолжать эту тему. – Значит, ты в Париже, – добавил Курт. – Недурное место для храбреца! Вроде санатория.

– Какой тут санаторий… – поморщился Корн, но вдруг замолк и устремил взгляд вдоль коридора.

Курт обернулся. К ним приближался фон Маннершток.

– Штандартенфюрер, я рад, что мы нашли общий язык, – сказал генерал. – О, прошу прощения, я вижу, вы встретили друга? – Фон Маннершток фамильярно улыбнулся. – Ну, не буду вам мешать… Наслаждайтесь общением с хорошим человеком…

Он ушел.

– Почему он назвал тебя хорошим человеком? – спросил Курт.

– Как он может назвать меня, если я такой и есть, – буркнул майор Корн. И вдруг спросил: – Можно попросить тебя быть откровенным?.. Как ты пережил покушение на фюрера?

Курт пожал плечами:

– Твой вопрос как-то связан с твоим начальником?

– Да. Ведь его прислали сюда после покушения. Он работает в Париже всего неделю.

– Я пережил покушение обычно. То есть я ничего общего не имел с заговорщиками.

– Вот как? – Корн вдруг расхохотался. Оборвал хохот так же внезапно, как и начал смеяться. – А я здесь пьянствовал все дни, пока тянулась эта заварушка.

Было такое впечатление, что Корн хочет что-то добавить, но не решается. Курт положил руку ему на плечо.

– Будь осторожен, Фридрих… И если у тебя есть друзья…

– Нет у меня друзей! – Фридрих сбросил руку Курта. – Были – а теперь нет!

– Почему?

– Потому что! – Он рявкнул, но перешел на более спокойный тон: – Знаешь, что тут творилось?

– Где?

– У нас, в Париже.

– Нет, – Курт сказал чистую правду.

– Прежний главнокомандующий военными силами во Франции генерал фон Штюльпнагель оказался в одной компании с заговорщиками, – заговорил Корн. – Он и прежний комендант Парижа фон Бойнебург отдали приказ, и все военные подразделения, которые находились в городе, встали под ружье!.. – Корн поднял взгляд, скривился. – Проклятие, Штюльпнагель и Бойнебург не знали, что фюрер жив… Они приказали арестовать Оберга и Кнохена, представляешь? Оберг и Кнохен сутки сидели в гостинице «Континенталь», что на улице Кастильоне, ждали своей участи…

– Что случилось потом?

– Адмирал Кранке – командующий западной группой военно-морских сил, ты видел его на совещании, – связался с Берлином и получил подтверждение, что фюрер жив. Он выпустил на улицы своих моряков! – Корн вытаращил глаза. – Как могли забыть, что в Париже есть моряки! Они вошли в город и разоружили пехотинцев. Оберг и Кнохен снова оказались на свободе, принялись наводить порядок. В результате Штюльпнагель и Бойнебург были арестованы, а мы имеем нового коменданта города – этого неотесанного чурбана фон Маннерштока. Вот подонок! Его прислали из Берлина…

Тут Курт заметил, что за ним издали наблюдают двое мужчин, которые явно хотели с ним поговорить. Продолжать беседовать с Корном становилось опасным.

– Хорошо, Корн, мы продолжим наш разговор позже, а сейчас мне надо идти, – сдержанно произнес Мейер.

Он сделал движение, намереваясь уйти, но Корн схватил его за руку.

– Погоди, – почти шепотом сказал Корн. – Ты хочешь знать наверняка, почему я в таком состоянии? Я должен был подчиниться фон Штюльпнагелю, быть вместе с моими товарищами, но я вечер и ночь, пока происходили эти события, просидел в ресторане «Фуке»! – Он развел руками. – Вот почему я говорю, что у меня нет друзей!

– Не говори так громко, – не глядя на собеседника, сказал Мейер. – Я должен идти.

– И что ты скажешь? Зато я жив! – Корн сделал шаг назад и стукнул себя кулаком в грудь.

Курт устремил на него взгляд.

– Слушай, Фридрих, ты многое для меня сделал, – наконец произнес он. – Я ничего не слышал, а ты мне ничего не говорил – вот что я тебе могу сказать. Постарайся пережить свое горе. Больше ничего.

Мейер развернулся и пошел по коридору.

Слова Корна, конечно, произвели на Мейера большое впечатление. И раньше майор Корн выглядел этакой белой вороной среди остальных порученцев Гиммлера. Приказы рейхсфюрера он, конечно, выполнял, но без особого рвения. Скептическая улыбка часто появлялась на его лице. Вне работы Фридрих Корн держался особняком, на городских вечеринках предпочитал не появляться, а ведь там порученцы Гиммлера, которым приходилось рисковать жизнью, заливали вином свои переживания. В таких компаниях был замечен и Отто Скорцени – а вот Корн замечен не был.

Курт дал себе слово разобраться с тем, что творится в голове Фридриха, когда представится такой случай.

Курт Мейер завернул за угол и наткнулся на двух мужчин, которые минутой раньше рассматривали его. Это были Оберг и Кнохен. Они ринулись к нему, словно изрядно соскучились.

– Бригаденфюрер Оберг, – представился мужчина постарше.

– Гельмут Кнохен, оберштурмфюрер, – назвал себя молодой человек. Он щелкнул каблуками, это получилось весьма изящно.

– Скажите, почему вы не предупредили о своем приезде? – спросил Кнохен вкрадчиво.

Курт собрал все силы, чтобы выбросить из головы впечатление, оставшееся после рассказа Корна, и надменно произнес:

– Хотелось бы услышать более подробную информацию. Кого вы представляете?

Кнохен потупился.

– Сейчас мы представляем немецкую полицию в Париже, однако на самом деле мы с генералом Обергом и подчиненные нам люди заняты гораздо более важным делом…

– Каким? – спросил Курт.

– Франция с сорокового года является частью Германии, – торопливо проговорил Кнохен. – Я озабочен лишь тем, чтобы здесь, как и у нас дома, партийные структуры главенствовали над военными…

– Это похвально, – произнес Мейер.

– Однако этот выскочка фон Маннершток сует нам палки в колеса… Ваш приезд, обставленный с помпой, мог бы способствовать повышению роли наших служб… Ведь мы – из одного отряда. Мы – передовой фронт партии…

– Разве фон Маннершток не член партии?

– О да, разумеется, однако речь идет о нюансах… – Гельмут Кнохен смутился.

– Скажите, – заинтересовался Мейер. – Партийные структуры… Вы представляете немецкую тайную полицию?

– Совершенно верно, – Кнохен улыбнулся.

– Другими словами, гестапо? – уточнил Мейер.

– Так точно! – кивнул, полный достоинства, Гельмут Кнохен.

– В таком случае, объясните мне, – произнес Курт громко, чтобы слышал и Оберг, – почему у вас в Париже вовсю орудуют террористы из так называемого Сопротивления? Я шел по набережной, и вдруг прямо при мне некоего фельдфебеля столкнули в реку!

– Вот как? – Кнохен прищурил глаза. – Кто это сделал?

– Я не наблюдал, – отрезал Курт. – Человек, сделавший это, убежал.

Он слышал этот рассказ, но, разумеется, не хотел говорить, что фельдфебеля столкнула девушка.

– Короче, я решил явиться без предупреждения, господа, так безопаснее, – продолжил Мейер. – Уж не думаете ли вы, что мне нужен был оркестр на железнодорожном вокзале?

– Вы в каком отеле остановились? – обратился к Мейеру бригаденфюрер Оберг.

– В «Георге Пятом», – ответил Курт.

Это был хороший отель, но все же скромный. Действительно, Оберг пришел в ужас:

– Отель, конечно, охраняется, но эти мерзавцы, я имею в виду французов, могут на вас напасть…

– Откуда они знают, что в Париж приехал некий штандартенфюрер Мейер? – ледяным тоном поинтересовался Курт. – Чем я вообще могу их заинтересовать?

– О, господин штандартенфюрер, вы не знаете, с какой скоростью в Париже распространяются сведения! – У Кнохена загорелись глаза. – У этих негодяев повсюду глаза и уши. К тому же сегодня вечерние газеты поместят сообщения о вашем приезде. Завтра то же самое сделают утренние…

– Не слишком ли много демократии вы развели в этой стране? – скривил губы Курт. – Что вы предлагаете?

– Разрешите отвезти вас в прекрасный особняк в четырнадцатом округе, – заискивающим голосом произнес Оберг. – Едем сейчас же, мы давно все подготовили… Ума не приложу – если эти негодяи рискнут…

Из здания комендатуры Курт вышел в сопровождении многочисленной охраны эсэсовцев, которой руководили Кнохен и Оберг. Оба гестаповца имели радостный вид, словно заполучили в свое распоряжение дорогую игрушку.

Оказавшись на автомобильной стоянке, Мейер и гестаповцы сели в бронированный лимузин Оберга. Генерал и штандартенфюрер расположились сзади, оберштурмфюрер Кнохен занял место рядом с водителем. Шофер повернул ключ в замке зажигания, и машина тронулась в путь.

Курт оглянулся. Сзади ехали два автомобиля с охранниками. В принципе, все было обставлено с шиком, и личный посланник Гиммлера должен был быть доволен. Курт Мейер улыбнулся.

Сперва заехали в «Георг Пятый», откуда забрали вещи Курта. Мейеру не пришлось ничего нести. Насилу он забрал собственный портфель из рук Оберга, который, видимо, хотел произвести впечатление на Гиммлера, угождая его подчиненному.

Отдавая ключ от номера, Мейер дал портье щедрые чаевые. Тот бросил удивленный взгляд. Этот мужчина во время проживания в гостинице вел себя подчеркнуто скромно, но из прозвучавших только что реплик портье понял, что у недавнего постояльца весьма высокий гитлеровский чин.

Оберг, Кнохен и Мейер снова сели в машину. Кавалькада направилась на окраину Парижа.

– Рейхсфюрер сказал мне, что доктор Менгеле сейчас здесь, – произнес Мейер, чтобы нарушить затянувшееся молчание. – Не могли бы вы рассказать о нем?

– Вы знакомы с доктором Менгеле? – спросил Оберг.

– Нет… – выдавил Курт. – Мне много рассказывали о нем.

Никаких конкретных мыслей относительно Менгеле у Курта не было, однако Мейер собирал информацию, да и любое новое знакомство было бы сейчас полезным.

И правда, гестаповцы уцепились за предоставленную им возможность поговорить.

– Доктор Менгеле – интереснейший человек! – подхватил разговор Кнохен. – Он здесь, недавно приехал из Аушвица, где у него закончился человеческий материал…

– Да? Что он делает теперь?

– По заказу люфтваффе ставит опыты в одном из наших концлагерей. Вам будет интересно посмотреть… – ответил Оберг. – Он и правда мастер своего дела…

– Кстати, – Кнохен понизил голос, – имейте в виду, Менгеле не в ладах с Маннерштоком…

– Причина? – резко высказался Курт.

– Полагаю, обычная, – вступил в разговор бригаденфюрер Оберг. – Доктор, как человек науки, просил фон Маннерштока выделить ему финансовую помощь для проведения экспериментов.

– Какого рода эксперименты проводит доктор?

– О, это тайна за семью замками! Впрочем, может, сам Менгеле откроет ее вам? Мы знаем, что он изготовил какой-то газ…

– Хорошо! И чем закончилась история с деньгами?

– Как всегда! Менгеле получил отказ…

Посмеявшись над незадачливым доктором, Курт уставился в окно. Мимо проплывали виды французской столицы, это было гораздо интереснее, чем разговаривать о каком-то Менгеле.

Авеню Георга Пятого была полна народом, словно нет никакой войны. По тротуарам прогуливались беззаботные, как казалось Курту, прохожие. Елисейские Поля, напротив, выглядели странно пустыми. Машины направились по Елисейским Полям в сторону площади Согласия. Мейер изредка задавал вежливые вопросы о памятниках архитектуры. Ему отвечали.

– Вы в первый раз в Париже, штандартенфюрер? – поинтересовался Оберг.

– В первый…

Мейер снова подумал, что ему следует вести себя более сдержанно по отношению ко всему, что он видит вокруг себя. Ведь он штандартенфюрер СС, и его не должно интересовать ничего, кроме собственной карьеры. Он приехал для того, чтобы проследить за вывозом ценностей, представлявших интерес для Германии. Все. Точка. Остальное его не касается.

Вдоль сада Тюильри выехали на набережную и доехали по ней до острова Ситэ. Повернули на бульвар Дю Пале.

– Это и есть знаменитый собор Парижской Богоматери? – спросил Курт равнодушно. Одновременно он прищуренными глазами разглядывал очертания величественного сооружения.

– Так точно, господин штандартенфюрер, – отозвался Оберг. Добавил: – Любуетесь архитектурой?

– Думаю о количестве взрывчатки, необходимом для уничтожения этого объекта, – сухо произнес Мейер. – Впрочем, все это лучше меня определят саперы.

Вот уж действительно, любой специалист по теории разведки мог быть теперь доволен Мейером! Его фраза вызвала почтительное молчание.

– Помните, фюрер говорил об уничтожении Парижа лишь в крайнем случае, – добавил Курт. – Нужно во что бы то ни стало сперва вывезти в Германию все ценности, имеющие отношение к нам, это наше богатство… И еще помните о политическом значении этого приказа. Угроза сработает лишь в том случае, если ее будут бояться. Иначе это холостой выстрел…

Оба немца наклонили головы в знак согласия.

Пересекли Сену по мосту Менял. На перекрестке автомобиль притормозил, и Курт Мейер остановил взгляд на тумбе, где была наклеена афиша с названием оперы – «Вольный стрелок». Он видел ее в Берлине. Под названием стояло имя композитора – Карл Мария фон Вебер.

– Наконец-то высокая немецкая культура добралась до этого гнезда разврата, – рассмеялся Курт Мейер. – Это моя любимая опера, господа, право же, надо обязательно сходить на премьеру. Для любого немца это будет напоминанием о нашей родине.

– Что-то мне не кажется, что эта опера станет заметным явлением в местной культурной жизни, – сказал Оберг.

– А мне, напротив, кажется, что об этой премьере напишут во всех газетах, – загадочно произнес Курт Мейер.

У него в голове появилось интересное соображение.

Автомобиль остановился среди коттеджей на южной окраине Парижа. Курт осмотрелся. Поселок напоминал ему пригород Берлина, где он жил последние годы. Он выглядел вполне уютно.

Гестаповцы вышли из автомобиля первыми. Кнохен почтительно распахнул перед Мейером дверцу.

– Захватите мои вещи, – скомандовал Курт водителю.

Тот щелкнул каблуками.

Особняк Мейеру понравился. Это был роскошный дом с высокими окнами, двухэтажный, с черепичной крышей. Его окружали клумбы, почти такие же, как в Германии. Между клумбами отражал небо круглый бассейн. У бассейна стояли два деревянных шезлонга.

– Здесь можно неплохо отдохнуть, – заметил Оберг. – Естественно, если нет налетов…

– А они бывают?

– Вообще-то лягушатники просили британцев не трогать центр столицы, – хмыкнул Кнохен. – Лицемеры! Видите ли, они хотят сберечь исторические памятники! Но ничто не мешает им совершать налеты на окраинные районы, где работают предприятия и размещены солдатские казармы.

Курт промолчал. По его мнению, лицемерил Кнохен, а не де Голль, который принимал трудное решение бомбить столицу своей страны.

В калитку вошел водитель с чемоданом в руке. Под мышкой шофер нес портрет Курта.

– Какой удачный рисунок, – похвалил Кнохен. – Где вы его сделали?

– Здесь, на Монмартре.

– Когда же вы успели, господин штандартенфюрер?

– Вам нравится? – рассеянно ответил Курт Мейер. – Несколько дней назад, в первый день моего пребывания здесь, когда я гулял по городу. Это работа какого-то художника с Монмартра. Кстати, господа, все же раздобудьте мне адрес доктора Менгеле, у меня есть вопросы к нему… В том числе и по искусству.

Комната в особняке была обставлена в стиле восемнадцатого века. За окном зарядил мелкий дождик, и Курт Мейер вспомнил, что в доме есть камин. Дрова и стопка старых газет для растопки лежали тут же, у стены, на паркете, блестевшем после недавнего натирания.

Уютно потрескивали дрова в камине. Курт запер входную дверь и завесил шторы на окнах. Включив лампу, уселся в кресло. На лице Мейера плясали отблески пламени. Он взял в руки портрет, стоявший на каминной полке, с минуту рассматривал его, признавая, что картина написана действительно великолепно, затем достал из кармана перочинный нож и раскрыл его. Несколько движений ножом – и картонка, примыкавшая к портрету, была отделена от рамки.

Курт бережно поставил рисунок на каминную полку. Вернулся в кресло и взял в руки рамку. На картонке лежала визитная карточка.

Мейер присмотрелся. Нет, это был всего лишь чистый листок бумаги размерами с визитную карточку. Курт повертел его в руках и поднес к огню. Когда страница нагрелась, на ней проступили буквы и цифры.

Взяв чистый лист бумаги со стола, Мейер принялся переписывать информацию.

Расшифровка не заняла много времени. Иван Денисов много тренировался, умел шифровать и расшифровывать достаточно быстро. Закончив, Курт бросил оба листка в камин и, откинувшись на спинку кресла, закурил сигарету.

Теперь он получил официальное задание Центра. Это задание повторяло слова его берлинского связника Краузе.

Во-первых, он должен был воспрепятствовать разрушению Парижа.

Во-вторых, скомпрометировать или уничтожить, если представится такая возможность, доктора Менгеле.

В-третьих, освободить ученого по имени Фредерик Лагранж.

Каждая из трех задач казалась пока невыполнимой. Но Курт уже сделал первый шаг – попросил познакомить его с доктором. Постепенно он поймет, что и как делать дальше. Так же решится и задача спасения Парижа. У слишком уверенного в себе Маннерштока обязательно найдется слабое место, и тогда Курт ударит по нему.

Мысли о том, как спасти Лагранжа, также появятся. Пока рано. Пока надо осмотреться.

Курт вспомнил старого Краузе. Тот еще просил уничтожить провокатора по кличке «Осел».

Вот уж насыщенная ждала его командировка.

Курт Мейер еще долго сидел в кресле. Уютно потрескивали дрова в камине. Выкурив первую сигарету, Мейер вздохнул, закурил вторую, потом и третью. Надо было все обдумать как следует. Но мысли приходили с трудом…

Основная задача состояла в спасении города. Кроме сохранения исторических и культурных ценностей, сохранение Парижа имело ценность и политическую – Курт хорошо понимал это. Ход Второй мировой войны повернулся вспять, и можно было быть уверенным, что дни гитлеровской Германии сочтены. Лучшие умы думали о послевоенном устройстве мира. Предводитель всех воюющих французов генерал Шарль де Голль горячо и искренне симпатизировал СССР. Дальновидное советское руководство понимало, что жест доброй воли – помощь в спасении Парижа – наверняка будет оценен де Голлем и станет козырем в послевоенных переговорах о судьбах Европы. А значит, нужно было приложить все силы.

Ближе к вечеру у дома Курта Мейера раздался автомобильный гудок. Мейер выглянул на крыльцо. У ворот стоял длинный синий автомобиль, рядом с машиной возвышался радостный майор Корн.

Снова Корн! Мейер прошелся вдоль улицы внимательным взглядом. Пожалуй, не было похоже, что майор – это тот самый провокатор, которого просили обезвредить.

Китель на майоре расстегнут, в одной руке – полупустая бутылка шампанского, в другой – фужер.

– Курт, старина! – вскричал майор. – Нам непременно нужно выпить за твой приезд! Сейчас же, не откладывая!

Курт улыбнулся, приблизился к калитке.

– Как ты нашел меня?

Корн подмигнул:

– В этом районе размещают высоких гостей вроде тебя. Это не тайна. Мне оставалось лишь узнать, в какой именно дом Кнохен и Оберг тебя упекли. Я справился в хозяйственном управлении военной полиции. Мне ответили, ведь Оберг и Кнохен брали там ключи.

– Тебе доверяют?

– Разумеется. Меня там все знают.

– Хорошо.

– Так выпьем? – Корн взмахнул бутылкой.

– Не хочу, дружище, – приложил руки к груди Курт. – Честно, не хочу. Не обижайся. Устал, хочу выспаться.

– Но в Париже вечером нельзя просто так сидеть дома! – запротестовал Корн. – Не забывай, куда занесла тебя судьба! Поехали гулять! – Он добавил вполголоса, мечтательно закатив глаза: – Я знаю несколько таких местечек…

Мейер вздохнул.

– Я забыл тебе сказать, Фридрих, у меня невеста в Берлине. – Он иногда упоминал о невесте, которой не было. Это давало свой результат, когда Курт хотел остаться один.

– Значит, поехали на офицерскую вечеринку с выпивкой, – не унимался Корн. – Узнаешь все местные сплетни…

А вот это интересно. Быть в курсе местных сплетен означало решить для себя вопрос, какие рычаги можно использовать для выполнения поставленных задач, подумал Курт. Ему нужна информация.

– Хорошо, – согласился Курт. – Поедем на твоей машине. Только за руль сяду я.

Стол, заставленный изысканными блюдами и бутылками дорогих вин, был ослепителен. Собравшиеся еще не приступили к трапезе, и блюда выглядели произведениями искусства. Сев за стол, на секунду все замерли, показывая себя великосветскими людьми, но затем чопорность была отброшена, началось настоящее веселье.

Мужчины откупоривали бутылки и разливали по бокалам шампанское.

– Господа! – вскочил с бокалом в руке незнакомый офицер, высокий лоб которого покрывала испарина. – Выпьем за штандартенфюрера Мейера – нового человека в Париже!

– Здоровье господина Мейера! – заорали все.

Курт удивился – неужели все уже знают о нем?

Присутствующие поднялись, поднялся и Курт. Звон бокалов заполнил помещение.

Почти никого из тех, кто здесь собрался, Курт не знал, за исключением нескольких человек, которые присутствовали на утреннем совещании у фон Маннерштока. Вот, например, Фридрих Корн. Сидел рядом и пока молчал. Правда, Курт заметил, с какой жаждой Фридрих опрокинул бокал шампанского в рот, тут же налил себе еще, и снова до краев. Да, с майором творилось что-то несуразное.

И вообще, подумал Курт, от Кнохена он услышал правду: весть о приезде штандартенфюрера Мейера в Париж распространилась удивительно быстро, так не распространялись вести нигде, даже в Берлине. Что свидетельствовало о своеобразной атмосфере, царившей в Париже.

Правда, Курт знал, что накануне его приезда здесь произошли порядочные изменения в расстановке сил, связанные с заговором Штауффенберга. Как можно было это все использовать для выполнения заданий Центра? Курт Мейер полагал, что нужные мысли придут потом.

Интересно, как каждый немец был рад познакомиться с человеком, здоровавшимся за руку с самим Гиммлером. Курт с грустью думал: надо держаться на расстоянии – но он уже дал себя сюда привести. Теперь вынужден был расплачиваться…

– Спасибо, господа, – сказал Мейер, улучив минутку. – Вы предоставите мне слово? – Ему предоставили слово, и он поднялся. – Предлагаю выпить за здоровье великого фюрера… Хайль Гитлер! – воскликнул Курт, вытянув руку с фужером.

Очевидно, многие вспомнили недавнее покушение, и потому со всех сторон стола послышалось громовое, даже в чем-то искусственное:

– Хайль Гитлер!!!

В том-то и дело, подумал Курт, что каждый хотел показать свою лояльность… Гости поднялись, поднялся и Фридрих, правда, он чокнулся своим полупустым фужером как-то вяло. И все же, пожалуй, только внимательный наблюдатель мог заметить все нюансы настроения майора Корна. Кроме Курта, здесь таких наблюдателей, кажется, не было.

После тоста гости сели, начали закусывать. Мейер осмотрелся..

Комната, вернее зал, куда привел его майор Корн и где расположилось местное офицерское общество, имела около двадцати метров в длину и десять в ширину. Что-то вроде ресторана, подумал Курт, заведение располагалось в особянке, в Булонском лесу.

Курт вспомнил, что перед особняком стояли автомобили. Кто-то приехал даже на велосипедах – Мейер успел заметить два велосипеда, стоявшие у крыльца, когда они с майором Корном поднимались по лестнице.

Народу собралось много. Были офицеры, были и дамы… Люди входили и выходили в распахнутые двери, и Курт не мог понять, по каким правилам здесь собирается народ. Ресторанчик занимал первый этаж, о том, что было на втором этаже, Мейер не думал. Заведение вполне могло оказаться и публичным домом.

На первом этаже веселье лилось рекой. В углу, у камина, который не разжигали в летнее время, была устроена сцена. От зала сцену отделяла низкая ограда. На сцене установили несколько белых стульев с резными спинками. Откуда-то появились музыканты: скрипка, аккордеон, контрабас и ударные. Музыканты были одеты в строгие черные фраки. Они зашли на сцену и стали настраиваться.

Вот скрипач взмахнул смычком, и оркестр заиграл парижский вальс. Это был один из бесчисленных парижских вальсов, с характерными переливами аккордеона и скрипки. Курт был удивлен – он ожидал, что оркестр начнет с немецкой мелодии.

Немцы же, услышав французский аккордеон, взревели от восторга. Они захлопали в ладоши и стали приглашать дам на танец. Наряду с немецкой слышалась французская речь, и Мейер подумал о странностях отношений между французами и немцами, находящимися в состоянии войны. Судя по всему, здесь войну воспринимали как работу, а вне работы допускалось приятельствовать.

Женщины, сидевшие за столом, судя по платьям, вроде были великосветские львицы. Однако Курт знал – в такого рода заведениях можно встретить дам и иного поведения. Да и этих нельзя было назвать безупречными.

Какая-то пышногрудая блондинка разговаривала с капитаном, и тот, внезапно привстав, зарылся лицом в ее декольте. Капитан крутил головой, словно хотел вгрызться в грудь дамы, а блондинка, запрокинув голову, хохотала и шутливо хлопала мужчину веером по затылку.

На другом конце стола два обер-лейтенанта решили устроить соревнование по выпивке. Они поставили перед собой фужеры и вперились друг в друга такими взглядами, словно готовились сжечь один другого. Некая рыжая девушка, сидевшая рядом с мужчинами, поднялась и, изящно изогнув стан, начала наливать в фужеры коньяк из бутылки. Пока Курт рассматривал толстый слой косметики на лице рыжей, девица наполнила фужеры до краев. Капитан и обер-лейтенант одновременно опрокинули коньяк в рот и, грохнув пустыми донышками по столу, снова уставились друг на друга.

Курт отвернулся. Все это было скучно… Оркестр в углу начал очередной марш, на этот раз немецкий. Народ не хотел возвращаться за стол. На площадке перед сценой три дамы, взяв каждая соседку под локоть, попробовали танцевать французский канкан. Женщины то и дело сбивались и, чтобы не упасть, хватались друг за дружку, но принимались за дело снова. Некий седой незнакомец в гражданском костюме, с военной выправкой, встал перед дамами и принялся дирижировать.

– Ну, как тебе здесь, нравится? – послышался голос Корна.

Мейер вздрогнул. Корн все время сидел рядом, но вел себя так тихо, что Курт на время даже забыл о его существовании. Определенно надо поговорить с ним откровенно.

Бросив очередной взгляд вдоль стола, Курт вдруг заметил коменданта Парижа. Когда здесь появился фон Маннершток? С самого начала вечеринки генерала не было. Видимо, он пришел недавно, когда Мейер рассматривал танцующих.

Генерал фон Маннершток, навалившись на край стола грудью, что-то рассказывал соседу, сухонькому старичку, сидевшему напротив. Курт прислушался.

– Напрасно меня отговаривают, – яростно гремел фон Маннершток, почти кричал. – Я выполню приказ фюрера!!! – Огромный кулак генерала врезался в стол.

Несколько человек окружили коменданта, старались переубедить, но Маннершток стоял на своем. Курт хотел подсесть ближе, но дело испортил какой-то француз.

– Париж! – верещал француз. – Париж, древний Париж! Жемчужина европейской цивилизации!

– Уберите этого лягушатника, – с отвращением бросил фон Маннершток. – Кто его сюда допустил?

Несколько офицеров набросились на француза, его вытолкали чуть ли не ногами.

– Подонки, – произнес тихо Фридрих Корн.

Курт отчетливо услышал это слово.

На своем конце стола поднялся фон Маннершток.

– Вот что, – сказал генерал, вращая красными в прожилках глазами. – Приказ фюрера есть приказ фюрера, и я настроен решительно, вы поняли?

Ему никто не возразил. На секунду установилась тишина, затем веселье продолжилось.

Глава 5

В подвале дома на авеню Фош пытали звонаря Жоржа Лерне. Звонарь был привязан к стулу. Помещение было похоже на все камеры аналогичного предназначения. Гестаповцы, проводившие допрос, – два дюжих парня в серых рубашках с закатанными рукавами – били его сильно, но как-то лениво.

Работали по очереди. Один махал кулаками, второй задавал вопросы. Затем менялись.

– Ты вел радиопередачу?

– Я ничего не знаю, – твердил допрашиваемый.

– Где спрятан передатчик? – усердствовал гестаповец.

– Я ничего не знаю.

– Кто из вас радист?

Француз рассматривал палачей умоляющими глазами:

– Послушайте, ваши пеленгаторы ошиблись, вы можете это понять? Вокруг так много домов. Никто не мог вести передачу из собора, мы бы сами не позволили. Ведь это значит подвергать риску прихожан…

– Кто это – вы? – презрительно спросил немец.

– Настоятель, викарий, я. Все мы. Разве мы не понимаем, что с этим не шутят? Люди приходят к нам в поисках умиротворения…

Один немец посмотрел на второго:

– Послушай, Ганс, ты сам веришь, что передача велась из собора?

Второй ответил долгим взглядом, потом показал головой.

– Не очень…

– Мне тоже не очень верится…

Открылась дверь, в камеру заглянул Кнохен. Парни вытянулись по стойке «смирно».

– Производим допрос заключенного Лерне, – отрапортовал один.

Кнохен хмуро посмотрел на звонаря, поморщился. Жорж Лерне к этому времени потерял сознание.

– Не слишком усердствуйте, – обратился Кнохен к подручным. – Нам нельзя портить отношения с церковью.

– Мы же собираемся взрывать город, – возразил подчиненный.

– Уничтожение Парижа – не вашего ума дело! – отрезал Кнохен. – А пока, говорю, не слишком усердствуйте.

Кнохен подошел к звонарю, похлопал по щекам. Лерне застонал, приподнял дрожавшие ресницы.

– Смотри, не запирайся, – сказал Кнохен, – не то станешь настоящим Квазимодо…

Оберштурмфюрер Кнохен имел университетское образование, был доктором философии и читал романы Виктора Гюго.

– Значит, не знаешь, кто передавал? – спросил он, беря звонаря за подбородок..

Звонарь едва заметно помотал головой.

– Ну-ну, – произнес Кнохен и вышел.

В ту минуту, пока дверь была открыта, из коридора донеслись вопли:

– Фашисты! Сволочи! Всех не перевешаете!!!

Звонарь сосредоточился, но дверь захлопнулась, и он вновь уронил голову. Немец положил руку на плечо арестованному, как следует тряхнул его:

– Смотри, и тебе так будет…

– Я не заслужил этого, – чуть не плача пробормотал парень. – Вы напрасно мучаете меня…

– Терпи, если хочешь быть святым, – заметил гестаповец, засучивая рукав. – А лучше признайся, дешевле обойдется…

Избиение продолжалось, но звонарь молчал. Наконец гитлеровцам надоела бесплодная работа. Они вышли в коридор, чтобы развеяться.

– Откровенно говоря, я не верю, что передача велась из собора, – сказал один. – Он слишком долго держится. Мы почти измочалили его.

– Как знаешь, – пожал плечами напарник. – Мне все до одного места. Говорят бить – я бью. Скажут отпустить – раскрою перед ним ворота.

Коридор подвала выглядел как все коридоры. Под потолком горели замызганные лампочки. Гестаповцы прошли пару метров по коридору и остановились напротив открытой двери. За порогом располагалась точно такая же камера, как та, в какой они проводили допрос. Посреди камеры стоял стол, на котором высилась бутылка коньяка. На стуле, рядом со столом, закинув ногу за ногу, сидел холеный мужчина в гражданском костюме. У этого мужчины были светлые волосы, стриженные ежиком, и водянистые голубые глаза. Над левой бровью белел маленький шрам, напоминавший букву «С». Мужчина дымил сигаретой. Увидев эсэсовцев, он приветливо улыбнулся и вдруг заорал:

– Гады! Ненавижу! Нас двести миллионов – всех не перевешаете! – Он кричал, глядя прямо в глаза гитлеровцам, а губы его кривила ненатуральная улыбка.

– Смени пластинку, Семен, – усталым голосом произнес один из сотрудников гестапо. – У нас плохое настроение…

– Я плевал на всех! Плевал! – кричал тот, кого назвали Семеном, не обращая внимания на вошедших. Он кричал по-русски. Вдруг он сделал паузу, глубоко, с наслаждением затянулся, выдохнул дым и добавил по-немецки: – Гитлер капут! Дни фашистской Германии сочтены!!! – И, как бы показывая, что нисколько не боится гитлеровцев, со спокойной улыбкой протянул сигарету к столу и стряхнул пепел в пепельницу.

Кроме русского, в камере находился еще гестаповец, в руке его была плетка. Он занес руку над головой и сильно ударил по столу. Раздался резкий звук, пепельница на столе подпрыгнула.

– Смотри не разнеси стол, Ганс, – сказал один из вошедших.

Все трое уселись на топчане. Ганс отложил плетку, достал из кармана плоскую флягу, приложился и передал товарищам. Те глотнули по очереди. Затем закурили.

– Шел бы ты к нам, – задушевно сказал один из немцев Семену. – Такой ты здоровый, что на тебе пахать можно. А у нас сотрудников не хватает. Вот сейчас – три часа кряду допрашиваем, а заменить некому. – Парень вздохнул. – Руки болят, как будто не я, а меня били… – Он потер плечо.

– Не хнычь, тебе Кнохен хорошо платит, – улыбнулся Семен. – Это твоя работа, а у меня своя… Бригаденфюрер Оберг высоко ценит меня…

– Да уж, ценит, если ты хлещешь коньяк, в то время когда мы пьем эту дрянь…

– Что это? – оживился Семен.

– Кальвадос!

– Кальвадос? – Семен ухмыльнулся. – Дешевая анисовая водка. Говорят, от нее делаются импотентами. – Он наклонил бутылку, налил в свой стакан и неспешно выпил.

– Дай глотнуть, – попросил один из немцев.

– Две марки, – сказал Семен, протягивая бутылку немцу. – Это коньяк, потому дешево. За русскую водку я взял бы вдвое больше.

– Жмот ты, – поморщился немец. – Настоящий большевистский жмот…

– Но-но! – сказал Семен.

Немец взял бутылку, достал из кармана две марки, бросил на стол. Семен бережно их расправил, спрятал в худой бумажник.

– Я дворянин, которых в 1917 году вытурили большевики, – серьезно произнес он. – Я русский… в царской армии всю Гражданскую… Но у вас тоже многому учишься, господа немцы, хоть и постреляли мы вас вволю в Первую мировую.

– Вот мерзавец, – сказал гестаповец.

Семен рассматривал собеседников бесстрастно. А те смотрели на него с презрением.

«Дворянина» Семена Ботуна хорошо знали в Париже. Конечно, не все, а кому нужно было знать. Высокий, широкоплечий, он никого не боялся. Ему был двадцать один год, когда в 1920 году пароход с последними российскими беженцами увез его из Крыма. Чтобы обеспечить себе место, Ботун сбросил за борт однополчанина. Через Константинополь и Афины Ботун попал в Париж. Здесь он понял, что, если хочешь хорошо жить, надо окончательно забыть о морали. Вначале во Франции Ботун был связан с русской эмиграцией, но быстро порвал связи, решив, что они только тормозят развитие. Он занялся сутенерством, которое приносило неплохой доход. Пробовал играть на ипподроме, но разорился. Когда в 1940 году в Париж пришли гитлеровцы, Ботун явился к Гельмуту Кнохену, о котором слышал от немецкого знакомого, и предложил свои услуги в качестве осведомителя. Организатор Кнохен быстро оценил способности нового сотрудника. Ботун начал делать быструю карьеру в гестапо. На то, что ему присвоили обидную кличку, он не обращал внимания.

Французы симпатизировали боровшемуся с фашизмом СССР, и русское происхождение Ботуна позволило Кнохену и Обергу сделать из Семена подсадную утку. Ботун попадал в камеры к арестованным, которые в большинстве случаев неопытны, как дети, они открывали ему душу, а вслед за этим отправлялись в концлагеря или на кладбище. Ботун же, получив от хозяев очередную хорошую сумму, на некоторое время выходил из игры, чтобы затем вновь появиться в другой камере или даже в другом городе. Из фашистских концентрационных лагерей никто не возвращался, и Ботун безнаказанно продолжал свое дело вот уже несколько лет.

– Лучше поговорим о приятном, – сказал Ботун. – Ублюдок ни в чем не признался? – Он кивнул на стену, за которой в камере сидел звонарь.

– Ни в чем, – ответил Ганс.

– Выходит, без меня снова никак, – оскалился Семен. – Что же, я готов вступить в игру, господа! – Он встал и картинно поклонился. – Крики мои он уже слышал… К тому же денег не осталось, этот коньяк я купил за последние гроши…

– Черт с тобой, оберштурмфюрер сказал, если ничего не получится, попробовать тебя, – проворчал немец. – Иди отдыхай, завтра в камеру… Да смотри не пей, иначе как он тебе поверит?

– Насчет этого не беспокойся! – блестя глазами, ответил Ботун. – Я свое дело знаю…

– Не мешало бы дать тебе пару раз, – сказал немец, – чтобы выглядел более правдоподобно…

В соответствии с планом вывоза ценностей, полученным от Гиммлера, первым делом Курт Мейер должен был изучить городской архив. Для работы он попросил Оберга предоставить отдельный кабинет. Разумеется, бригаденфюрер согласился.

Оставшись один в кабинете, Курт снял трубку и потребовал начальника архива. Когда тот подошел, Курт Мейер поинтересовался, когда можно будет приехать.

– Для таких людей, как вы, двери открыты в любое время, штандартенфюрер, – ответил начальник архива. – Приглашаю вас…

– Хорошо, я приму решение, – сказал Курт и положил трубку.

Через мгновение телефон зазвонил снова..

– Господин штандартенфюрер, – взволнованно произнес Кнохен. – Приезжайте. У нас доктор Йозеф Менгеле.

– Спасибо, дружище, – произнес Курт. – Сейчас же буду.

Появление Менгеле было кстати. Чтобы уничтожить врага, надо было с ним сперва хорошо познакомиться.

Они стояли на балконе кабинета Кнохена и курили. Знакомство вышло на славу. Оберштурмфюрер встретил Курта на пороге и представил низкого крепыша-брюнета с живыми умными глазами. Брюнет оказался знаменитым доктором. Курт зажмурился… а в следующую секунду почувствовал руку Менгеле в своей.

Если бы Ивану Денисову сказали, что он вот так просто будет общаться с кровавым палачом Менгеле, да не просто общаться, а еще и пить с ним коньяк, угощать сигаретами и так далее, Иван Денисов ни за что бы не поверил. Но шла война, и майор Денисов был готов на многое. Сейчас для него было важно подружиться с Менгеле.

Кнохен вынул из сейфа бутылку коньяку и бутерброды, они втроем выпили за здоровье фюрера, за знакомство. Затем Кнохен вышел, предоставив возможность новым друзьям общаться.

– Доктор, почему вы не любите фон Маннерштока? – спросил Курт.

– Его многие не любят… Вы ведь работаете в гестапо?

Курт выразительно промолчал.

– Ах, ну что это я, – смутился Менгеле. – Да, конечно… После того, что я о вас слышал…

– И что обо мне говорят?

– Ну, что вы весьма требовательны. Что в Берлине у вас прекрасная репутация… Что вы прекрасно справляетесь с самыми трудными заданиями… И потом – эта история с моим другом Скорцени… У вас прекрасно все получилось в Смоленске…

Курт улыбнулся. Мейер действительно спас Скорцени в Смоленске, эта история уже набила оскомину – однако она продолжала работать, эта история, на нее уже купились и Гиммлер, и Скорцени. А вот теперь комплименты в адрес Курта расточал сам доктор Менгеле в Париже. Поистине вся Европа славила подвиги штандартенфюрера Курта Мейера!

– Все это правда, – серьезно ответил Курт. – Я не вправе рассказывать о сути моего задания подробно. Но меня интересуют ваши эксперименты. В особенности – ваши исследования по газу «Циклон-Б».

– Это правда? – просиял Менгеле. – Я буду счастлив рассказать вам о своих работах. В один из ближайших вечеров я обязательно приглашу вас посетить мою лабораторию…

На Монмартре между мольбертами сновали прохожие с дамами под ручку, немецкие военнослужащие, желавшие насытиться парижской романтикой, проститутки, искавшие клиентов.

Под старым платаном на своем обычном месте работал седовласый Клод. Он не заметил, как за спиной его прошелся какой-то высокий мужчина со стрижкой ежиком и белым шрамом над левым глазом. Мужчина отошел, через некоторое время вернулся, подошел к проезжей части и махнул рукой.

Тотчас у обочины затормозил большой черный автомобиль. Между машиной и художником было метров десять, Клод обернулся и заметил троих внутри автомобиля. У всех были бульдожьи физиономии.

Портретист, однако, продолжил прерванное занятие. Лишь движения его стали чуть более замедленные.

– Можно ли заказать у вас портрет? – вдруг раздалось над ухом.

Клод поднял голову и увидел, что перед ним стоит тот самый мужчина, с маленьким шрамом над левой бровью. Губы незнакомца растягивала широкая улыбка.

– Минутку, мсье, – произнес Клод. – Мне надо закончить. Вы садитесь, пожалуйста.

Руки старика дрожали, но он как мог спокойно расставил кисти в стаканчике. Что было делать? Он чувствовал – что-то здесь не так, и машина, и этот наглец, который продолжал нахальненько улыбаться, появились, чтобы забрать его.

Клод, хоть и не знал, где допустил прокол, все же лихорадочно прокручивал в мозгу события последних дней.

Собственно, за последние дни ничего и не произошло, было лишь две встречи – с Адель и с незнакомым немцем, который назвал правильный пароль. Правильный пароль означал, что немец не мог быть провокатором. Да и глаза давно ожидаемого посланника из Берлина говорили о его честности. Это были глаза, которым веришь. И руководство Сопротивления давно ожидало человека, уполномоченного союзниками. И Адель, и немца Клод провожал внимательными взглядами и не заметил, чтобы они привели «хвосты».

Но сейчас за его спиной хлопнули двери, и Клод ясно представил себе, как трое выходят из машины – эти плотные, упитанные мужчины, явно на полицейском довольствии.

Это были враги.

Клод вдруг почувствовал ледяную уверенность. В конце концов, у него было чем ответить.

А трое мужчин в самом деле покинули автомобиль. Они постояли некоторое время на кромке тротуара, затем мужчина с животом, на котором едва застегивался пиджак, сделал выразительный знак рукой остальным, и спутники разошлись в разные стороны.

Положение было таким. Художник сидел под деревом, перед портретистом позировал блондин, дальше был проход и другие рабочие места художников. За художниками возвышалась чугунная ограда сквера, через нее не перелезешь. Один незнакомец стоял за спиной Клода, двое других перекрыли тротуар с обеих сторон.

Клод бросил усталый взгляд на клиента. Еще один гитлеровец, ими полон Париж. Чего он хочет? Чтобы ему тоже нарисовали портрет? И с какой стати он пришел, почему вдруг так популярны стали портреты?

Клиент сидел в кресле и внимательно разглядывал Клода водянистыми глазами. Художник не отвел взгляд, пауза затянулась, и напряжение росло… и вдруг клиент как бы невзначай провел ладонью по лацкану пиджака. Художник почувствовал недоумение, узрев старый условный знак.

– Фиалки – эмблема Монмартра, – произнес Клод каким-то деревянным голосом. В нем сработал рефлекс, он мог промолчать, но отозвался, как того требовала инструкция. Фраза прозвучала после условного знака, хотя Клод чувствовал – это явно лишнее. Однако Клод продолжил с затаенной яростью: – Если хотите, я могу изобразить вас с фиалкой в петлице, мсье…

– Изобразите меня с французской лилией, – с довольной улыбкой ответил клиент.

Отзыв был неправильный. Портретист вспомнил, отзыв менялся каждую неделю, и трое с бульдожьими физиономиями появились неспроста.

– Хорошо, – Клод улыбнулся с натугой. – Как прикажете, мсье… Желание клиента для меня – закон! – Он принялся перебирать кисти. – Желаете грифельный рисунок? Рисунок пастелью? Маслом?

– Грифельный подойдет, – процедил блондин.

Художник укрепил картонку на станке и принялся рисовать… Он работал молча, с какой-то новой сосредоточенностью, которая только что проявилась в нем, нанося штрих за штрихом, словно махал шпагой, и время от времени бросал внимательные взгляды на клиента. Кожа Клода обтянула скулы.

Блондин, явно сбитый с толку, тоже во все глаза смотрел на портретиста. Художник работал. Клиент позировал. Трое упитанных мужчин рассматривали в это время другие картины.

Люди вокруг, казалось, не замечали ничего необычного. Пожилая пара крутилась у мольберта соседнего художника, вот дама уселась в кресло, а ее седовласый спутник принялся витиевато объяснять мастеру, что желает видеть в портрете, поминутно называя пожилого Шарля «молодой человек». С другой стороны вдоль картин ходил молодой унтер-офицер в пыльной полевой форме. Лицо унтера время от времени передергивала нервная гримаса, руки были заложены за спину, черным пятном на боку выделялась пистолетная кобура. Унтер вдруг остановился, начал громким голосом давать советы совсем молодому художнику с маленьким мольбертом, который только что поставил его, явно вчерашнему студенту. Юноша рисовал городской пейзаж – улицу Парижа и череду кленов вдоль тротуара.

Молодой пейзажист косился на унтера, подавлял усмешку, но ничего не отвечал. Унтер не уходил, раскачивался нервно на каблуках, тонкий ус нервно подрагивал.

Пауза тянулась, тянулась… Наконец блондин, сидевший в кресле перед Клодом, не выдержал и кивнул троим в гражданских костюмах. Отчетливо кивнул, Клод заметил этот движение. Толстый главарь уже стоял совсем рядом, он тронул Клода за плечо.

Едва это случилось, внутри художника словно сработала пружина. Он вскочил, вонзая локоть в живот агента. Все, кто это видел, опешили. Никто не ожидал от старого портретиста такой прыти.

Здоровяк охнул, перегнулся пополам – от неожиданности у него заняло дыхание.

Дальше произошли и вовсе небывалые для Монмартра события. Блондин, недавний клиент Клода, тоже вскочил. Клод бросился к нему, выхватывая что-то из кармана на ходу, и все увидели в руке художника маленький «браунинг». Приставив пистолет к виску блондина, Клод охватил другой рукой его за шею и стал пятиться назад, оглядываясь, выбирая направление для побега.

Бежать, собственно, было некуда. Разве что можно было попробовать пробиться к автомобилю?

– Стоять на месте! – воскликнул Клод. – Одно движение, и я стреляю!

Это дало ему несколько секунд. Шарль, пожилая дама и ее кавалер во все глаза рассматривали Клода. Ветер развевал его длинные волосы, по скулам ходили желваки.

Один из агентов замер, а вот второй агент, с противоположной стороны тротуара, вдруг засуетился, поднял руку, намереваясь сунуть ее во внутренний карман пиджака… Клод заметил это движение, обернулся и, одновременно с тем, как мужчина вынул пистолет, нажал на спуск.

Раздался выстрел… Незнакомец упал на асфальт, раскинув руки, в одной из которых было оружие. Две проститутки подняли визг. Пожилая дама вскочила и, опрокинув кресло, бросилась куда-то прямо сквозь мольберты.

– Жюли! Жюли! – завопил кавалер в очках с толстыми линзами. Он поднял руки, сбив на затылок помятую шляпу, беспомощно тряс руками, в одной из которых болталась трость.

Агент секретной полиции, последний, кто не пострадал, опомнился от неожиданности. Он не мог ничего поделать, лишь, кусая губы, наблюдал, как седовласый, охватив рукой голову блондина, пятился к подворотне. Он увлекал клиента за собой.

Напротив стоял агент. Детина выглядел растерянно.

– Если кто-нибудь из вас сделает движение, я продырявлю ему голову… – трясущимися губами повторил портретист.

Спас положение немецкий унтер-офицер, от которого никто не ждал никаких действий. Он дернул усом, сосредоточенно расстегнул висевшую на поясе кобуру, вынул «парабеллум» и разрядил в художника. На спине Клода расплылось пять розочек.

Дядюшка Клод упал на асфальт, увлекая блондина за собой. Тот поднял крик:

– Не стрелять!

Унтер-офицер не собирался стрелять. Он подошел и с любопытством тронул тело художника сапогом. Было похоже, фронтовик сам не осознал, что совершил только что.

Блондин освободился, поднялся на ноги. Махнул рукой, стоял, раскачиваясь, пока агенты, которые остались в живых, тащили тело старого художника к машине. Затем вынул сигарету, с третьего раза зажег спичку, закурил…

Так получилось, что с расстояния всего в несколько метров трагедию наблюдал штандартенфюрер СС Курт Мейер. Он был в гражданском костюме. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он развернулся… И увидел рядом девушку, через плечо которой висела корзинка с цветами. Курт тихо произнес:

– Букет фиалок, пожалуйста…

Когда девушка протянула фиалки, Мейер сказал:

– Это вам! – и отдал ей букет.

Девушка с благодарностью посмотрела на человека, отвлекшего ее от отвратительного зрелища.

Медицинская лаборатория была оборудована по последнему слову техники. Широкие столы, облицованные белой кафельной плиткой, стояли вдоль стен. Было видно только два стола, третий стол скрывался за белой полупрозрачной занавеской.

На одном из столов в беспорядке свалены книги и тетради. Стол напротив занимали пробирки, колбы, прочая химическая посуда.

Курт стоял в середине помещения, рассматривая стеклянное великолепие. С момента убийства художника Клода прошли сутки.

В одной из пробирок человеческая кровь. Обычная человеческая кровь. На пробирке написано, что это кровь, – на латинском языке.

Курт сжал кулаки до боли. Несколько секунд стоял неподвижно, опустив веки.

– Только посмотрите, штандартенфюрер, какой прорыв сделали мои исследования в немецкой медицинской науке! – послышался жизнерадостный голос доктора Менгеле.

Прорыв в науке? О чем это он? Курт открыл глаза. Ах да, они встретились в Париже, и доктор Менгеле привез Курта в лабораторию. Лаборатория эта располагалась в концлагере.

Сейчас Менгеле знакомил Курта с результатами своих исследований. По словам Менгеле, эти исследования должны были изменить судьбу немецкой нации.

Веселый, подтянутый Йозеф Менгеле стоял перед ним. В прошлый раз это был скорее чиновник. Сейчас Курт видел преуспевающего ученого, воодушевленного, красивого, в белой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими загорелые руки. Черные глаза Менгеле искрились торжеством.

– Французы не идут ни в какое сравнение с поляками! – самозабвенно рассказывал доктор. – Господин штандартенфюрер, если бы вы только знали, – Менгеле возбужденно вдохнул, глаза его превратились в две сияющих звезды, – какие они тощие! Это нация, совершенно не приспособленная к жизни! – Глаза Менгеле потухли, но полные губы растянулись в улыбку, и Курт увидел ровные зубы доктора. – Они мне просто надоели, господин штандартенфюрер… Никакого продвижения вперед…

Доктор подошел к столу и отдернул занавеску. То, что было за ней, заставило Курта вздрогнуть. На столе стояли колбы с заспиртованными головами детей. Еще на столе стоял большой аквариум, где Мейер увидел два детских тела.

– Зрелище, конечно, не для слабонервных, – заметил Менгеле. – Однако эта работа имеет большое значение. – Он постучал пальцем по стенке аквариума. – Я сшил этих детей, изучая близнецов, но они умерли…. Впрочем, я подробно описал все стадии проведения моего опыта и надеюсь опубликовать…

Курт поморщился и произнес брезгливо:

– И вы говорите о дополнительном финансировании, доктор? Вы меня не убедили… Германский народ истекает кровью на полях сражений, а вы занимаетесь здесь околонаучными опытами… Неужели нельзя все отложить до нашей великой победы?

– Уверяю, вы ошибаетесь! – воскликнул Менгеле растерянно. – Мои опыты позволяют сократить численность охраны лагерей, экономить боеприпасы… – Он загибал пальцы. – Если бы вы знали, как много дало Германии использование газа «Циклон-Б» в лагерях…

– И все-таки не слишком усердствуйте в своих изысканиях, доктор, – строго произнес Мейер. – Ваша деятельность направлена на уничтожение людских ресурсов. Пока идет война, великой Германии нужны рабочие руки в шахтах, на заводах и фабриках. Пусть работают на нас… – Он подумал и вдруг добавил: – Однако вы меня заинтересовали, доктор…

Менгеле при этих словах вспыхнул, как ребенок.

– Возможно ли сохранить город, но уничтожить жителей без единого выстрела?

– Конечно, господин штандартенфюрер, – с готовностью закивал Менгеле. – Я ведь говорил об этом. Мой «Циклон-Б»… Если только начнется восстание, не надо ничего минировать и взрывать! – Доктор затараторил, глаза его загорелись. – Мой знакомый генерал Циммерман сказал, что люфтваффе может организовать ковровые бомбардировки города… Мы сбросим бомбы с «Циклоном-Б» – и город останется, зато недочеловеков в этом городе не будет.

Курт Мейер в это время соображал. У Менгеле есть высокопоставленные друзья в Берлине. Он любимец Гитлера. Если дать Менгеле «зеленую улицу», а потом остановить его – например, организовать покушение или подстроить что-нибудь, после чего Менгеле потеряет доверие, то план Маннерштока по взрыву Парижа будет сорван. Пусть Менгеле готовит свои бомбы. Саперы в это время будут бездействовать. А Курту того и надо.

Вслух же Мейер произнес весьма спокойно:

– Ваша идея любопытна, доктор. Я обязательно доложу о ней рейхсфюреру. Выше нос, Йозеф! – вдруг воскликнул Курт. – Ваша наука вполне может пойти в гору, если сложатся обстоятельства. – Он посмотрел Менгеле в глаза. – Но не будем забегать вперед, поговорим о вещах более приятных… Я слышал о вас как о настоящем меломане… Вы любите оперу? Какого вы мнения о предстоящей премьере «Вольного стрелка» фон Вебера?

Знаменитый латинский квартал Парижа получил свое название потому, что в годы Средневековья здесь традиционно селились студенты Сорбоннского университета. Эти молодые люди, приехавшие в Париж из разных уголков Европы, вынуждены были общаться между собой на латыни – языке, на котором велось обучение.

Сейчас в Латинском квартале обитали не только студенты, но и художники, писатели, прочая творческая братия. Старые ханжи считали квартал гнездом разврата. Впрочем, сами жители квартала так не думали. Творческие люди преследовали другие, куда более благородные цели.

Вечерние тени плясали на стенах мансарды. Обнаженные плечи Адель отдавали позолотой. Павел бережно обнял их.

– Ну что, больше не плачешь?

– Мне трудно, милый… – Девушка натянула одеяло до подбородка. – Если бы ты знал, сколько у меня было связано с дядюшкой Клодом…

И он, и она знали о смерти Клода. Известие привело их в шок. Павел встретил заплаканную Адель на улице и отвел ее домой. Сейчас Адель задумчиво рассматривала скошенный потолок мансарды. Деревянные панели были покрыты солнечной позолотой.

– Куда ты смотришь? – спросил он, проследив ее взгляд.

– Вспоминаю всю мою жизнь, – улыбнулась Адель. – Мой отец был фермер, мы жили на побережье Средиземного моря, в двух десятках километров от Марселя. Там так красиво, Павел, не представляешь! – Она зажмурилась. – Всюду виноградники… Потом была частная гимназия, Марсель. Я отправилась в Париж на заработки в сороковом году, когда немцы уже были здесь. Первый мой мужчина оказался коллаборантом, и это заставило меня связать свою жизнь с подпольем.

– Из-за него?

Она кивнула.

– Дядюшка Клод мне помог. Господи, его уже нет в живых. Эта сволочь задумал использовать меня. Если бы не мой дорогой дядюшка Клод и его тетушка Матильда, которые дали мне приют, я была бы сейчас не знаю где… В концлагере…

Павел привлек ее к себе и поцеловал бережно.

– Как он мог тебя использовать?

– Лучше не спрашивай…

Молчание длилось несколько минут.

– Спасибо, что зашел, – наконец сказала Адель. – В такую ночь трудно оставаться одной.

– Я не уйду от тебя… Не могу оставить тебя одну.

Они затихли. Наверное, именно в эту минуту вечер сменился ночью. Солнечная позолота совсем померкла, за окном возникла луна.

– Когда война окончится, мы поженимся, – сказала Адель.

– Да… – отозвался он уже сонно. – Почему-то я в это верю…

– Оставайся здесь! – с жаром произнесла девушка. – Я имею в виду, во Франции. После войны. Оставайся со мной!

– Нет…

– Оставайся! Будешь здесь учить детей. Ты уже неплохо говоришь по-французски…

– Я не могу остаться, Адель, – серьезно произнес он. – Не могу, любимая! – Он вздохнул. – У нас в стране все сложнее. Если я не вернусь в Москву, мои родные – мама, отец, младший брат – пострадают. И очень серьезно пострадают.

– Почему? Они не смогут быть там, а ты здесь? Вы бы ездили друг к другу в гости.

– Нет, Адель, – как можно мягче произнес он. – Их расстреляют, если я не вернусь…

Адель расплакалась. Павел был в отчаянии. Чтобы как-то поменять тему разговора, он протянул руку и нащупал газету на полу. Поднял, развернул.

– Смотри, вовсю рекламируют премьеру в Гранд-опера, которая состоится на этой неделе! – произнес он.

– Что там будет идти? – Адель повернула голову.

– «Вольный стрелок» Карла фон Вебера, – сказал Павел. – Наверняка там соберется немало высокопоставленных нацистов, – увлеченно продолжил он. – Господи, Адель, у меня просто руки чешутся отомстить за смерть твоего Клода! Они все будут как на ладони, а ведь я ворошиловский стрелок. Был чемпионом округа по пулевой стрельбе, мне сам нарком Ворошилов в 1940 году вручил именные часы…

– Это что, получается, когда у нас началась война? – спросила она.

– Получается, тогда.

Она устремила долгий взгляд на газету, которую он все еще сжимал в руке.

– Что ты хочешь всем этим сказать? – наконец произнесла девушка.

– Ничего, – покачал головой Павел. – Просто у меня возникла идея встретиться с товарищем Анри… – Он подтолкнул Адель. – После побега мы расстались, и я его больше не видел. Где он? Ты поспособствуешь нашей встрече?

– Теперь, после смерти Клода, мне самой придется устанавливать с ним контакт, – сказала Адель. – Господи, как страшно. Я не видела полковника Анри несколько месяцев… О нем рассказывают страшные вещи. Говорят, он совсем не жалеет немцев…

– Глупая, чего тебе бояться? Ты француженка, а не немка!

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Да, – смущенно ответила девушка. – Но я все равно боюсь…

Он тихо рассмеялся.

Курт в большом волнении ходил по кабинету. В голове все становилось на свои места. Первые два пункта задания оказывались связанными между собой. Он должен был непременно похвалить план доктора Менгеле перед Берлином.

Курт сел и стал писать донесение.

«Дорогой рейхсфюрер! – писал он. – По моему мнению, заслуживает особого внимания план известного специалиста медицины доктора Йозефа Менгеле о применении высокоэффективного газа „Циклон-Б“, разработанного под его руководством… Этим газом можно наполнить авиационные бомбы, которые выпускает один из заводов Рено под Парижем…»

Далее Курт постарался, как мог, расписать достоинства газа и его автора и упомянул, что план фон Маннерштока громоздок и неэффективен. «Минирование объектов Парижа принесет большие затраты. Минирование не удастся сохранить в тайне, оно вызовет протест местного населения. Саперы вряд ли справятся с большим объемом работ. В сложившейся ситуации можно применить авиацию, однако можно вспомнить и другие способы уничтожения Парижа – или населения Парижа».

Курт отложил ручку и перечитал написанное. Донесение получилось неплохим. Возможно, оно направит мысли Гиммлера в нужное русло. Все это как-то повлияет на ситуацию, особенно если Гиммлер доложит фюреру.

Мейер зашифровал донесение и отправился к Обергу. Бригаденфюрер был у себя в кабинете.

– Курт, дружище, – приветствовал он Мейера. – Что нового?

– Мне нужно срочно передать донесение в Берлин, – сказал Мейер. – Можно воспользоваться услугами вашей радистки?

– Разумеется, уступлю ее вам, – подмигнул Оберг. – Если ваши потребности не выходят за рамки служебных…

Они спустились в подвал и подошли к кабинету радиосвязи.

– Прошу вас! – произнес Оберг, торжественно распахивая перед Куртом дверь.

Мейер переступил порог и увидел пухленькую девушку, которая вскочила при появлении офицеров. Курт вдруг заметил, что девушка отчаянно покраснела.

– Это Ингрид, наша радистка, – объявил Оберг. – Ингрид, позволь представить тебе штандартенфюрера Курта Мейера. Он совсем недавно приехал из Берлина…

Девушка сделала книксен и хихикнула.

– Очень приятно, господин штандартенфюрер… – произнесла она, поглядывая на Курта глуповатыми кукольными глазами. – Что я могу сделать для вас?

– Но-но, Ингрид, не надо шутить! – Оберг погрозил пальцем. – Господин штандартенфюрер – весьма серьезный человек… – Вдруг бригаденфюрер посмотрел на часы. – Однако прошу прощения, дорогой Курт, мне надо идти, в приемной меня ожидает генерал Данциг… У нас с ним важный разговор, который касается применения транспортных самолетов…

Произнеся эту загадочную, с точки зрения Курта, фразу, бригаденфюрер скрылся за дверью.

Курт остался наедине с девушкой.

– Вот… – протянул он шифровку. – Если вам не трудно…

– Нет, что вы! – с игривой улыбкой произнесла Ингрид. Словно спохватившись, девушка напустила на себя серьезный вид и села за стол. Положив перед собой шифровку, включила рацию и сосредоточенно застучала ключом.

Курт оглянулся. Это был обычный кабинет радиосвязи, в Берлине он видел множество таких. Несколько столов стояли вдоль стен, на столах громоздились приборы. Окна забраны решетками, за окнами мелькали ноги парижан.

Ему вдруг в голову пришла любопытная мысль… Он решил отложить ее реализацию на потом.

Пожалуй, он сможет отправить шифровку отсюда в Москву… Любой здравомыслящий человек назвал бы такой поступок крайне рискованным. Но рассуждения Мейера были упорны: радистка передает сообщение не конкретному адресату, а в эфир. Шифр знает только он. А специалистам пеленгационной службы даже не придет в голову заподозрить неладное, если радиограмму отправит Ингрид, почерк которой известен. То, что радиограмма полетит в свет из здания гестапо, можно будет объяснить необходимостью секретных переговоров между штандартенфюрером Мейером и рейхсфюрером Гиммлером.

Глава 6

На улице Соссэ в камере для заключенных всю мебель составляли две охапки сена, неизвестно каким образом попавшего сюда.

Впрочем, можно было вспомнить, что всего месяц назад в полях под Парижем проходил сенокос. Можно было нафантазировать, что хозяйственная служба, подчиненная оберштурмфюреру Кнохену, проявила чудеса экономии. Ведь оберштурмфюрер Кнохен, как истинный немец, приветствовал бережливость.

На охапке сена, прислонившись спиной к бетонной стене, сидел звонарь Жорж Лерне. Глаза его были полузакрыты, чуть подрагивавшие руки лежали на раскинутых коленях. Лерне приходил в себя после многочасового допроса. Впрочем, на душе было спокойно – он никого не выдал. К тому же из слов напарников-эсэсовцев, проводивших допрос, он понял, что у немецкой секретной полиции против него ничего нет. Неужели авторитет церкви сделал свое дело?

Мало-помалу на губах звонаря появилась улыбка – сначала слабая, она стала шире, и вот Лерне, постанывая и сотрясаясь всем телом, захохотал… Он смеялся дико, по-сумасшедшему, удивляясь собственной стойкости, которую проявил на допросе, потому что совсем недавно считал себя конченым человеком и вот внезапно понял, что силы вернулись к нему.

А ведь раньше сил не было. В сороковом году под нацистскими бомбами погибла его семья, и Жорж потерял смысл жизни. Чтобы как-то продержаться, он пошел служить в церковь.

Хохот перестал мучить так же внезапно, как начался. Жорж спокойно посмотрел вокруг. Камера, бетонные стены, лампочка под потолком, маленькое окно. Железная дверь. Все было как всегда, и все-таки… мир налился яркими красками.

Вдруг Жорж Лерне заметил, что «глазок» в железной двери, напротив которой он сидел, открыт. Кто-то наблюдал за ним из коридора.

Лязгнул замок, дверь со скрипом повернулась на петлях. Звонарь увидел человека, избитого много больше, чем был избит сам звонарь, в тряпье, которое когда-то было одеждой, вернее, военным обмундированием; человека, окровавленного, которого втолкнули в камеру так сильно, что он пролетел несколько метров и грохнулся на пол рядом со звонарем.

– Принимай напарника! – весело произнес надзиратель и захлопнул дверь.

Словно пасть чудовища поглотила еще одну жертву.

Жорж склонился над незнакомцем. Лицо мужчины представляло маску из грязи и крови. Над левой бровью белел шрам в виде буквы «С».

– Друг, что с тобой сделали, – прошептал звонарь.

Он принялся хлопотать. Человек слабо дышал, других признаков жизни не было. Жорж перетащил несчастного на сено, выпрямил ему руки и ноги. Губы мужчины приоткрылись, и незнакомец произнес несколько слов – явно не по-французски.

Звонарь прислушался.

– Суки… – прошептал по-русски человек, которого бросили в камеру. – Они мне за все заплатят…

Звонарь знал несколько русских слов, общался с русскими эмигрантами. Все они приехали в Париж после русской революции и Гражданской войны. Итак, перед ним был русский. Чем ему можно было помочь? Звонарь попытался протереть несчастному лицо. Мужчина застонал, оттолкнул руку Жоржа.

– Спасибо, – глаза избитого открылись. – Спасибо, товарищ… Ничего, прорвемся… – Незнакомец произнес эти фразы шепотом, по-французски, но с русским акцентом.

Да, новый сосед был русским. Видимо, военнопленным.

Прошло еще несколько часов, во время которых звонаря и его нового соседа никто не беспокоил.

Новый сосед звонаря постепенно приходил в себя. Как оказалось, он был вполне в состоянии что-то рассказать, только время от времени лицо его кривила гримаса боли.

Незнакомец рассказал, что он пленный советский офицер, старший лейтенант артиллерии Серафим Юрьевич Никольский (по-французски фамилия «Никольский» звучала как «Никольски» – с ударением на последнем слоге), бывший учитель, преподававший французский язык в школе. Год назад попал в плен под Курском. Затем его перебрасывали из концентрационного лагеря в лагерь, берегли, потому что он был силен, как бык. Он побывал в Треблинке, Майданеке, Дахау, наконец с вагоном пленных он был переброшен во Францию, под Париж, где проработал на заводе «Рено» три месяца, пока не сбежал. После побега он скрывался у случайных людей, пока не нарвался на провокатора. Своего знакомого Никольский посчитал провокатором, потому что видел, как человек этот заходит в здание гестапо, расположенное по улице Соссэ.

– То есть он заходил в это здание, – улыбнулся Никольский. – Я убил его, но все-таки попал сюда… Чертовски забавный оборот.

– Как? – распахнул глаза звонарь. – Каким образом вы… убили?

– Догнал на обратном пути – он шел по набережной Сены, оглушил кулаком и сбросил в реку, – пожал плечами Никольский. – Но мне не повезло, меня заметили. В принципе, мне и так некуда было бежать. Вернись я на квартиру, которую снимал, меня бы арестовали, ведь этот предатель уже указал адрес. А как вы, служитель церкви, относитесь к содеянному мной?

Некоторое время Жорж Лерне обдумывал услышанное. Потом покачал головой.

– Если это был нацист, это не грех! – ответил он.

Совершив свой поступок, Никольский сначала попал в руки французской полиции как уголовник. Но французы услышали его акцент и передали его немецкой военной полиции. По словам Никольского, немцы установили его личность, увидев номер, вытатуированный на руке. Никольский обнажил руку по локоть и показал этот номер.

– Я не успел вывести его, – грустно пояснил Никольский. – Меня наградили им в Треблинке.

– Как вы хотели вывести его?

– Как выводят татуировку, – Никольский пожал плечами. – В Париже достаточно мастеров. Еще у меня была мысль просто взять нож и срезать часть кожи. Но я не успел.

– Вы терпели бы боль? – поразился Жорж Лерне.

– Думаю, да, – ответил сосед. – Рана все равно зажила бы.

Взгляд Никольского был честным, открытым. Звонарь почувствовал к нему доверие.

– Почему вас держат здесь? – спросил звонарь. – Вас должны были отправить в концлагерь, откуда вы сбежали. С вами разобралось бы лагерное начальство… Ах, я забыл! – Он хлопнул себя по лбу. – На вас же убийство!

– …И еще они пытаются выяснить, что я сделал, пока был на воле! – добавил Никольский и покачал головой. – Как жаль, что я не успел связаться с подпольем. В таком бы случае я бы действительно хоть немного отомстил нацистам. А теперь получается, что на моем счету только один нацист… да и не человек вовсе…

– Вы попали к людям Кнохена, – покачал головой звонарь. – Они из вас вытянут жилы.

– Кто это – люди Кнохена? – не понял собеседник.

– Те, кто пытал вас, – ответил Жорж Лерне. – Это страшные люди. Это гестапо.

Звонарь был впечатлен. Особенно впечатлили слова Никольского о том, что его, видимо, скоро расстреляют.

– А вы? – с надеждой спросил Никольский. – Вас ожидает та же участь?

– С чего вы взяли? – растерянно спросил звонарь. И даже отодвинулся.

– Мы сидим в одной камере, это камера смертников, – уверенно отвечал сосед.

– Вы что? – совсем растерялся звонарь.

– Не далее чем сегодня мне сказали, что меня ждет расстрел. Ну, может быть, проведут еще один-два допроса. – Сосед сжал кулак. – А вы чего ждете? Помилования? – Он осклабился. – Напрасно! Из камер по улице Соссэ никто не возвращался.

Звонарь долго обдумывал услышанное. Он поймал себя на мысли, что не верит этому человеку… Или верит? Но какие были основания не верить новому соседу по камере? Наверняка Никольский говорил правду.

– Потому в камере и нет мебели, – мрачно заметил Жорж Лерне. – Что вы предлагаете?

– Что я предлагаю? – Собеседник очень долго смотрел на него, потом подмигнул. – У меня по этой части богатый опыт… Что-нибудь придумаем.

Вечером того же дня во дворе здания, а окно камеры выходило во двор, раздался топот сапог, взревел автомобильный двигатель. Сокамерники переглянулись. Тут они услышали, как взвизгнули тормоза, стукнула дверца.

– Что это? – спросил Никольский.

– Не знаю, – покрутил головой Жорж Лерне.

Звонарь устремил взгляд на маленькое окно под потолком, забранное решеткой. Окно выходило во двор. Ему вдруг пришло в голову, что в окно запросто можно выглянуть. Если кто-то подсадит…

– Желаете полюбопытствовать? – угадал Никольский.

– Да, если можно, – согласился француз.

Сосед, кряхтя, поднялся на ноги и подошел к стене. Он опустился на колени и уперся руками в стену.

– Вы легче меня, – сказал он. – А я, кажется, уже в силах вас выдержать. Только недолго.

Жорж Лерне осторожно ступил ногой на плечо сокамернику, оттолкнулся от пола другой ногой. Сосед пошатнулся, но Лерне уже схватил обеими руками прутья оконной решетки, сжал изо всех сил.

– Попробуйте теперь подняться, – прошептал француз.

Никольский поднялся с одного колена, со второго. Получилось. Он стоял на полу, пошатываясь, а сосед по камере, согнув руки в локтях, висел на прутьях оконной решетки.

– Что-то видите? – спросил снизу Никольский.

Над городом сгущалась тьма. Но во дворе светил фонарь и кое-что освещал… Посреди двора стоял грузовик с высоким крытым кузовом, возле грузовика – отделение солдат. Перед автоматчиками расхаживал офицер в мундире. К офицеру подошел ефрейтор, офицер отдал команду, и ефрейтор развернулся, бросился бегом… Он пропал из поля зрения.

– Что там? – повторил Никольский.

– Погодите…

Солдаты получили команду разойтись. Спустя какое-то время во двор вывели пять сутулых фигур. Заключенных подвели к машине. Двое солдат стали с двух сторон кузова, и заключенные полезли в кузов. Один вдруг вскрикнул, рванулся было в сторону, но его сильно ударили, толкнули назад. Человек сделал жест, будто вытирал лицо, и скрылся в кузове.

– Немцы вывели пять человек, всех посадили в грузовик, – прошептал Жорж Лерне. – Что это значит?

– Значит, сегодня не наша очередь на расстрел, – весело заметил Никольский снизу. – Слезайте!

Жорж Лерне отпустил руки и спрыгнул на пол.

– Вы слишком циничны для советского офицера, – сказал он, отряхиваясь.

– Уж какой есть, – не переставая улыбаться, ответил Никольский. – А вы видели других советских офицеров?

Звонарь прикусил язык. Впрочем, кажется, Никольский не придал особенного значения его реплике.

В коридоре раздались шаги, но Жорж Лерне и его сосед по камере уже успели опуститься на сено. Шаги приблизились к двери, и заключенные выглядели как ни в чем не бывало. Оба сидели с равнодушным видом.

Дверь камеры распахнулась. Появившийся надзиратель поманил звонаря пальцем:

– Ты! Иди сюда!

Жорж Лерне побледнел. Оглянулся на товарища, жалобно переспросил:

– Я?

– Ты, ты, – весело сказал надзиратель. – Иди сюда, не бойся.

Звонарь поднялся, на негнущихся ногах подошел к двери.

– Приятель, а я тебе не нужен? – раздался за спиной веселый голос Никольского.

Надзиратель не обратил на него внимания. Вообще Лерне вдруг узнал надзирателя – это был один из допрашивавших. В памяти вдруг всплыло, что этот парень не особенно бил его…

Когда Лерне переступил порог, гитлеровец прикрыл дверь.

– Хочешь заработать пачку сигарет и банку тушенки? – тихо спросил он. – Я набираю похоронную команду. Надо поработать. Извини, большего сделать для тебя не могу…

– Да, конечно… – растерянно пролепетал звонарь. Он не мог понять.

– Сейчас мы расстреливаем пятерых, – продолжал немец довольным тоном. – И не удивляйся, что я заговорил с тобой, у меня мать была француженка. Она была набожной, пока не умерла…

– Что? – спросил Жорж Лерне.

– Выкопают яму для себя они сами… Но надо, чтобы их кто-то закопал.

Жорж Лерне зажмурился изо всех сил. Наконец он понял, что от него требуется! И пусть услышанное больно резануло уши, ему, кажется, не оставляли выбора… Опустив плечи, звонарь покорно поплелся к выходу. По крайней мере, провиант не будет лишним, подумал Жорж Лерне.

Вернулся в камеру Жорж Лерне к утру, бледный и задумчивый. Его ввели и захлопнули за ним дверь. О будущей собственной судьбе он так ничего и не узнал. Он опустился на сено, в руках его была обещанная банка тушенки, на банке лежала пачка сигарет.

Он хотел поделиться впечатлениями от увиденного с Никольским, но камера оказалась пуста – напарника или перевели в другую камеру, или вызвали все-таки на допрос.

Вопрос о переписи культурных ценностей решался на совещании в мэрии. Присутствовавшие снова разделились на две партии – французов и немцев, и пока первые вяло пытались отговорить немцев от осуществления такого шага, Мейер, Оберг и Кнохен быстро все расставили на свои места. Окончательную точку поставил, конечно же, Курт Мейер.

– Значит, вы выступаете против приказа рейхсфюрера? – заметил он, в упор разглядывая Жака Дюкло.

– Никак нет! – растерялся мэр Парижа. – Однако хочу заметить… Может быть, мы сами, французы, займемся описанием ценностей? – Он стоял, подобострастно заглядывая в глаза сидевшему Мейеру.

– Нам предстоит осуществить перепись предметов, представляющих интерес для великой Германии, – надменно произнес Курт. – С этой работой могут справиться лишь немцы.

Мэр Парижа загрустил и безропотно подписал соответствующие бумаги, чтобы у музейного или церковного начальства не возникало вопросов.

Нюансы предстоящего дела продолжили обсуждать в кабинете Оберга на авеню Фош. Прибыли туда на автомобиле, выделенном Курту. Бригаденфюрер по своему обыкновению не стал особо вникать в дела. Сперва сидел со скучающим видом – в то время как Кнохен и Мейер обсуждали подробности, сколько человек и из каких служб нужно выделить. Но вот зазвонил телефон, и Оберг с радостью поднял трубку. Он сразу повеселел – звонил германский посол Абец, приглашал на обед в шведском консульстве.

– Продолжайте без меня, господа… – торжественно объявил Оберг и вышел.

Мейер был даже рад этому. С Кнохеном работалось легко. Были намечены несколько человек в качестве руководителей групп. Встал вопрос и о выделении группы самому Мейеру – штандартенфюрер также намеревался участвовать в переписи.

– Разумеется, я могу остаться в стороне, – обосновал Курт. – Но рейхсфюрер попросил меня пересказать личные впечатления…

Кнохен с пониманием наклонил голову… Этот Кнохен все понимал, все ловил с полуслова! Затем Кнохен поднял трубку и принялся звонить. Он распорядился вызвать некоторых сотрудников, назвав каждого по фамилии. На другом конце провода дежурный офицер аккуратно все записывал.

Через десять минут в кабинете собралось около десятка людей. Оберштурмфюрер приказал всем построиться, затем обратился к гостю:

– Не угодно ли будет вам самому выбрать… – Голос Кнохена прозвучал смущенно.

Курт всматривался в лица, стараясь на всякий случай запомнить каждого гестаповца – возможно, в будущем пригодится. Он видел перед собой одутловатые, равнодушные физиономии. Широкие челюсти и низкие лбы. Белки глаз у многих были в красных прожилках.

– Ваше имя и звание? – вдруг обратился Мейер к приземистому малому в засаленном военном кителе и брюках с отвисшими коленями.

– Шарль Курбевуа, господин штандартенфюрер, – выпучив глаза, ответил тот. Он говорил, почтительно прижимая к животу кепку. – Я работаю в гараже, ефрейтор секретной полиции. Немецкой, конечно… – Последние слова Курбевуа произнес со значением.

Курт прищурился.

– Вы француз?

– Да.

– Почему на вас немецкая военная форма?

– Господин оберштурмфюрер Кнохен оказал мне доверие.

Мейер вдруг почувствовал запах перегара, который доносился изо рта Курбевуа. Обернулся к оберштурмфюреру:

– Не желаю работать с пьяными лягушатниками.

Кнохен побледнел, подскочил к Курбевуа, наотмашь ударил того по лицу:

– Свинья! Пойдешь под арест!

Курбевуа, вжав голову в плечи, преданно смотрел на немца. Кнохен вызвал охрану, вооруженные солдаты увели трясущегося француза.

– Прошу извинить меня, господин штандартенфюрер, – сказал Кнохен. – Такое больше не повторится. Ублюдок получит по заслугам…

Курт величественно кивнул.

Были отправлены восвояси еще несколько агентов, вызвавшие неприятие Мейера. Курт свирепствовал, как мог. Он объяснял Кнохену, какие люди могут подойти для выполнения поставленной задачи. При этом старался быть как можно более требовательным. Курт преследовал цель, о которой, конечно же, не должен был догадаться Кнохен, – как можно больше затянуть выполнение задания Гиммлера.

Однако, как ни старался задержать дело Курт, оно все же продвигалось вперед.

Кнохен оказался талантливым организатором. Все пожелания Мейера он выслушивал внимательно, основные записывал. Так на странице, которая лежала перед Кнохеном, остались строки, где Курт требовал, чтобы в составе каждой группы были архитектор, историк.

– Согласно распоряжению рейхсфюрера, все вопросы должны решать немцы, – напомнил Мейер.

– Совершенно верно! – согласился Кнохен. – Однако…

– Что такое? – насторожился Курт.

– В Париже нет столько немецких специалистов, – растерялся Кнохен. – Если только военнослужащие…

– Если придется все же воспользоваться услугами французов, – решил Мейер, – выбирайте таких людей, чтобы не задавали вопросов. И не говорите, для чего все делается.

Еще Курт потребовал вооруженную охрану для каждой группы.

– Сами понимаете, во время работы, особенно такой серьезной, как эта, могут возникнуть инциденты. Нужно ко всему быть готовым.

– Кого ставить во главе группы?

– Не исключено, что вам также предстоит принять в этом участие, – сказал Мейер, внимательно глядя в глаза Кнохену. – Ответственность слишком высока! А вы, насколько я знаю, господин оберштурмфюрер, доктор философии.

– Совершенно верно, – скромно потупил взгляд Кнохен. – Однако у меня и так много работы здесь…

Курт еще раз внимательно посмотрел на собеседника. И правда, умные глаза, выпуклый лоб интеллектуала, да и уравновешенность характера говорили об образованности оберштурмфюрера. Что же взяло верх над образованностью, если доктор философии стал нацистом?

Мейер вздохнул. Значит, такова была страшная сущность фашизма, если в нацистскую партию шли даже выпускники университетов. Что же касается занятости этого молодого гестаповца, то она могла пойти на пользу.

– Итак, вы не хотите принимать в этом участия? – спросил Мейер.

– Прошу вас об этом, – сказал тихо оберштурмфюрер.

– Я думаю, решение проблемы может быть в следующем, – произнес Мейер через некоторое время. – Если вы назовете мне всех людей, кого считаете допустимым, я пойду вам навстречу. Еще я свяжусь с Берлином. Если будет получено положительное решение рейхсфюрера, мы включим в состав групп представителей коренной национальности страны.

Собеседник поднял брови. Он не обратил внимания, каким тоном было произнесено последнее. Значит, предложение прошло.

Разумеется, Курт не собирался сейчас звонить, он хотел отложить этот вопрос на потом, чтобы через пару дней позвонить – а то и вовсе не позвонить. Если он позвонит, то сошлется на инициативу Кнохена.

В Берлине вряд ли обратят внимание на все эти тонкости, а в Париже все бумаги пойдут за подписью Оберга и Кнохена – и если что, ответственность ляжет на них.

Французы же, включенные в состав групп, сообразят, что делать. Они будут включать в опись не самые ценные вещи. Или поставят в известность группы Сопротивления, и партизаны пресекут попытки вывоза ценностей на местах.

Официально же Курт Мейер еще раз озвучил свое железное мнение, что перепись ценностей должны вести только немцы.

– Все эти досадные мелочи, дорогой Гельмут, которые мы только что с вами обсудили, не более чем исключения.

– Это вы хорошо придумали, – сказал Кнохен, склонившись над списком объектов, подлежащих осмотру.

В конце концов были определены сами объекты, сроки, сформированы группы и названы старшие групп. Мейер еще раз с удовольствием просмотрел последний список. Внимание Кнохена было отвлечено на мелочи, а люди, попавшие в перечень старших, похоже, были бесхребетниками, представляли из себя бесформенный, пластический материал. Такими легко можно было управлять.

– Отлично, господин Кнохен, – обратился Курт к оберштурмфюреру. – Итак, запомните, что мародерства нельзя допустить ни в коем случае. Я со своей группой, конечно, возьму наиболее значимые объекты… – Курт взял со стола стопку страниц. – Лувр, Нотр-Дам, Версаль… – Он вынул из стопки несколько страниц, остальные положил на стол. – Другие люди тоже не будут скучать… – Он вдруг подмигнул: – Здесь работы на неделю-другую, Гельмут, расслабьтесь. Только помните: за каждый случай мародерства ответите головой.

На следующий день Курт Мейер и вверенные ему люди появились в Нотр-Даме.

Море неожиданных мыслей нахлынуло на советского разведчика Ивана Денисова, когда он впервые переступил порог знаменитого здания. В молодости он читал, конечно, «Собор Парижской Богоматери», но не мог представить, что это будет так великолепно. В конце концов, никакая книга не могла сравниться с реальностью. Иван Денисов с любопытством осматривал все вокруг, задирал голову так, что едва не слетала фуражка, шмыгал носом. Единственным выходом было как-то отворачиваться, чтобы его лица не видели спутники. Но ведь требовательный штандартенфюрер Курт Мейер не напрасно потратил столько времени, формируя свою группу!

Огромное здание. Сводчатый потолок. Лучи света падают из узких окон и освещают все. Пространство собора тонет в призрачной дымке. Тихо играет орган, непонятно, откуда звучит музыка. Вот орган замолк, и собор сразу наполнился какой-то особенно торжественной тишиной. Эта тишина прерывалась звуком редких шагов и покашливанием.

Хотелось обнажить голову. Хотелось разговаривать шепотом или вовсе не разговаривать.

Вместо этого Иван Денисов – или, точнее, уже немецкий штандартенфюрер Курт Мейер – прищурился и обратился к женщине, стоявшей за прилавком церковного киоска:

– Нам нужен настоятель этого заведения. Где мы можем найти его?

Женщина, сделав испуганное лицо, кивнула на величественный алтарь.

– Благодарю вас, – холодно ответил штандартенфюрер Курт Мейер.

Он и спутники прошли через дверь.

В дневное время cобор был почти пуст. Шаги отражались цоканьем, похожим на удар камня по льду. Несколько прихожан сидели на скамьях. Перед алтарем склонилась в молитве женщина в черном, руки ее были сложены у груди.

Настоятель появился внезапно и словно ниоткуда. Он остановился перед Мейером, важно сложив руки на животе.

– Чем могу служить, господа? – Настоятель говорил на безукоризненном немецком.

Курт молча подал бумагу. Настоятель прочитал документ и поднял взгляд.

– Великая Германия заботится о французской культуре! – произнес Курт Мейер с едва заметной иронией.

В глазах священника мелькнула обида – умный человек сразу понял, что ждало собор после описи и вывоза ценностей.

– Полагаю, нет смысла скрывать, что я против, – с обидой произнес настоятель. – Я буду жаловаться в Ватикан.

Курт заглянул ему в глаза. Умные глаза. Чуть подрагивавшие губы. От возмущения, конечно. При этом человек замечательно держал себя в руках.

– Ваше право, – Курт пожал плечами. – А теперь мы займемся тем, ради чего пришли.

Мейер оглянулся. Шагах в пяти от него сотрудники заведения Кнохена с жалким видом переминались с ноги на ногу. Курт отметил, что кое-кто снял головной убор.

– Я выделю вам человека, – вдруг произнес священник. – Иначе вы здесь все разрушите.

Не ожидая ответа, он развернулся и скрылся в маленькой двери рядом с алтарем.

Описывая ценности, находящиеся в соборе, Курт с несколькими людьми поднялся по винтовой лестнице на самый верх башни. Ветер грозил сорвать фуражку с головы, и Иван Денисов сперва придерживал фуражку рукой, потом вовсе обнажил голову.

Перед спутниками он объяснил свои действия тем, что не дает ветру нарушить форму штандартенфюрера СС. На самом деле Иван Денисов обнажил голову перед Парижем.

Вид был действительно прекрасен. Блестела под солнцем Сена, с двух сторон огибавшая остров Ситэ. Остров был похож на корабль. Город представал в сизой дымке. То, что Париж находился под немецкой оккупацией, придавало городу – быть может, в мыслях Ивана Денисова – какой-то труднообъяснимый серый оттенок. Может быть, просто темный оттенок всего калейдоскопа. Впрочем, Курт Мейер постарался развеять неприятные впечатления.

Чтобы отвлечься, он осмотрел фигуры химер на башне. Этими статуями башня была окружена по периметру. Сказочные персонажи на первый взгляд выглядели страшновато, на самом деле они были красивы и – милы.

Одного этого было достаточно, чтобы понять, что может произойти, если гитлеровцы все-таки начнут взрывать Париж. Иван Денисов зажмурился, представив груду развалин на месте прекрасного города. Такие развалины уже находились на месте многих городов Советского Союза – после того, как по этим городам прокатилась война.

Курт открыл глаза. Париж находился на месте. Пора было спускаться.

– Где провод, о котором вы сказали, что это громоотвод? – спросил Мейер, чтобы отвлечься.

Викарий, который стоял рядом, пробормотал что-то невразумительное. Курт покосился на спутника. Викарий – этот странный человек, служивший в соборе, постоянно находившийся в своих мечтах, – был выделен настоятелем для сопровождения группы. Викарий посмотрел на Курта:

– Мы убрали его… В скором времени проведем новый… Который нельзя будет использовать в качестве антенны…

Курт не стал заострять внимание на сказанном, хотя к словам викария можно было придраться, как к косвенному доказательству связи служителей собора с подпольщиками.

– Пойдемте, господа, нам пора, – сухо произнес штандартенфюрер Мейер.

Спускаясь по лестнице, Иван Денисов подумывал, не рассказать ли настоятелю о плане немцев по уничтожению Парижа. Вот так, взять и рассказать. Да еще представиться, кто ты на самом деле.

Хорошо, но что вслед за этим произойдет?

И потом, входил ли священник в иерархию подполья? Или он был только сочувствующий?

Курт решил молчать. Действовать нужно было более продуманно.

Внизу они долго ходили по залу и галереям, описывали убранство собора. Потом Мейер подозвал викария.

– Что это? – Мейер ткнул пальцем.

– Гипсовая статуэтка, мсье, начала XX века, – деревянным голосом произнес викарий.

– Гипсовая статуэтка… – отозвался Курт.

Историк, молчаливый француз, которого включили в группу, начал что-то записывать мелким почерком.

– Господа, она не представляет для вас ценности… – пролепетал викарий.

– Разрешите нам самим судить, – строго оборвал Мейер.

Его слова привели к тому, что викарий покорно плелся в хвосте и не пытался протестовать.

Курт радовался, что дал приказ составлять опись в двух экземплярах. Историк, положив копировальную бумагу под верхнюю страницу, старательно нажимал карандашом.

Второй экземпляр Мейер собирался оставить у себя, чтобы передать подпольщикам. Но как передать? С убийством художника у Курта пропали все контакты.

Опись предметов искусства напоминала о вывозе вещей из дома, подготовленного к сносу. Он оглянулся на лица викария, историка. Они что, ничего не понимают? Их сосредоточенные лица ничего не выражали.

Один из сопровождавших гестаповцев вдруг произнес:

– А ведь здесь на днях искали бандитов с радиопередатчиком…

– Что вы говорите? – весело отозвался Курт. – У нас другое задание, не менее важное. Не забывайте, его дал сам рейхсфюрер Гиммлер!

Остановились перед маленькой железной дверью.

– Что там? – Курт указал на дверь.

– Э-э-э… Подземелье, крипта, – хрипло ответил викарий.

– Откройте! Вам работать здесь, – сказал Мейер историку. – Мы с господином викарием осмотрим подземелье…

Они спустились по винтовой лестнице вниз. Курт внимательно осмотрел помещение. Он сожалел, что не может прямо спросить у викария, отсюда ли велась радиопередача! К тому же Мейер не знал, кто именно из служителей церкви был связан с подпольем.

Курт помнил о том, что звонарь собора находится в гестапо. Викария тоже подозревали. Но открыться симпатичному викарию не позволяли законы конспирации, оставалось наблюдать. Курт лишь позволил себе маленький вопрос:

– Кто сейчас звонит в колокола? Нашли человека?

– Разумеется… – отвечал бледный викарий. – У нас это умеют делать несколько человек…

Он в свою очередь не спросил о звонаре. А ведь мог! Курт покосился на спутника. Тот был напряжен, на лбу выступил пот. Мейер решил оставить его в покое.

Взгляду Мейера открылась сводчатая крипта, точно как он ее представлял. Чтобы погасить волнение, Курт профессиональным взглядом разведчика стал осматривать подземелье. Мысленно он представлял, как все здесь было. Допустим, передачу вели отсюда. Если провод, выданный за громоотвод, был на самом деле антенной, то лучшего места для радиопередачи не придумать!

Но гестапо, прибывшее в собор по указке операторов пеленгационных установок, опоздало! Подпольщики куда-то ушли – в то время, как служители церкви вели гестаповцев вверх, на башню. Курт вспомнил известный в детстве рассказ о том, как какой-то большевик, кажется сам Ленин, обманул царскую полицию, пришедшую с обыском. Прокламационная листовка была спрятана в книгу, стоявшую на нижней полке шкафа. Полицейскому вежливо подали табуретку, мол, так будет удобней – и полицейский купился, послушно начал обыск с верхней полки. Добравшись до нижних полок, он уже устал, и листовка не была обнаружена.

Курт не мог не отметить саркофаг, который стоял чуть поодаль. Внешне этот саркофаг ничем не отличался от остальных, только что стоял особняком. Мейер задержал на нем взгляд.

Краем глаза он заметил, что викарий следит за ним… Мейер опустил голову. Не вызвать бы сердечный приступ у бедняги!

Он подошел к саркофагу, опустился на корточки. Массивный постамент с надписью на старофранцузском языке впечатлял. Тяжелая крышка была действительно тяжела. Мейер попробовал поднять ее, но ничего не получилось. Внезапно Курту показалось, что щель между саркофагом и крышкой шире обычного, он оглянулся на другие гробницы и понял, что не ошибся. Снова посмотрел внимательно на саркофаг – щель выглядела ненатурально широкой.

– Вы напрасно стараетесь что-то здесь обнаружить, господин штандартенфюрер, – раздался деревянный голос викария. – Перед вами памятники истории пятнадцатого века… Святые захоронения…

Курт оглянулся и увидел, что викарий с грустным видом качает головой.

– Что здесь можно найти? – добавил служитель церкви. – Внутри только мертвецы…

Курт достал из кармана зажигалку, щелкнул ею. Огонек очень заметно отклонился в сторону щели.

– Что здесь написано? – спросил Мейер, делая вид, будто освещает надпись.

– Упокой Господи душу… – прочитал викарий и замолк растерянно.

Курт хмыкнул.

– Посмотрите, как интересно! – сказал Курт. – Огонек отклоняется к щели… Видимо, мертвецы пятнадцатого века поднимаются по ночам и разгуливают по собору!

Викарий не ответил. Курт поднялся.

– Пойдемте, я вам верю, в подземелье действительно ничего нет, – сказал Мейер.

Он еще раз или два повторил подобную фразу, чтобы викарий уверился, что ни церкви, ни людям ничего не грозит.

Они вышли на лестницу. Спутник, улучив момент, когда Курт, казалось бы, не смотрел на него, вынул из складок сутаны фляжку и на мгновение приложился к ней.

Курт снова сделал вид, будто ничего не заметил.

Пришло в голову – если бы он был здесь один, без спутников, вполне возможно, что здоровяк викарий запросто ударил его по голове. Но наверху находились остальные гитлеровцы. Ирония судьбы! Если бы викарий напал на него, Курт Мейер открылся бы ему, значительно сократив время на розыски связи с подпольем.

Как ни в чем не бывало, он поднялся из подземелья и присоединился к остальным членам группы.

Вечером, полный впечатлений, Курт Мейер заехал на улицу Соссэ, чтобы поинтересоваться, как обстоят дела у Кнохена.

– Правильно ли мы поступаем, Гельмут? – задумавшись, спросил Курт. – Посмотрите, как много объектов в Париже, и все представляют интерес для нас, немцев! Успеем ли мы… – Он хотел сказать: «спасти», но вовремя спохватился: —…вывезти их до того, как будет приведен в исполнение приказ фюрера?

– Мы все делаем правильно, господин штандартенфюрер, – взволнованно ответил Кнохен. – К тому же должен заметить – я давно наблюдаю за вами и не нахожу ошибок…

Курт Мейер внимательно посмотрел на собеседника. Похвала врага была приятна. Однако что значило «Я давно наблюдаю за вами?».

Он некоторое время рассматривал стопку документов на столе Кнохена. Это были списки «специалистов» по культурным ценностям, составленные во время их прошлой беседы. Взгляд Мейера остановился на нескольких французских фамилиях в списке, и Курт подумал: а ведь действительно, все делалось правильно…

– Кстати, привлекайте к работе доктора Менгеле, – добавил оберштурмфюрер. – Он подлинный ценитель искусства.

– Я уже был в его лаборатории, – с удовлетворением ответил Курт. – Непременно привлеку. Мы договорились о будущем сотрудничестве.

Курт вспомнил о Лагранже. Если он еще жив, он находится у Оберга или Кнохена. У бригаденфюрера, насколько он знал, было всего две или три камеры, и заключенные в них сидели самые именитые – если можно было так выразиться. У Кнохена и камер, и людей в них было побольше. Где мог быть Лагранж?

– Кстати, Гельмут, не позволите ли ознакомиться со списком ваших заключенных?

– Зачем вам это? – поднял брови Кнохен.

– Некоторые моменты, Гельмут, вам может объяснить лишь рейхсфюрер Гиммлер, – со вздохом произнес Курт.

Кнохен не ответил, встал и подошел к сейфу. Открыл, вынул из сейфа несколько папок. Быстро нашел нужную, положил остальные папки обратно и вернулся к столу.

– Вот, смотрите. – Папка легла перед Куртом.

Курт принялся просматривать списки заключенных. От обилия фамилий зарябило в глазах. Но уже на третьей странице Мейер наткнулся на строку: «Фредерик Лагранж, инженер».

– Отлично, Гельмут, отлично, – улыбнулся Курт Мейер. – Этот человек нужен мне.

– Этот? – Кнохен подошел, заглянул через плечо Мейера, и – о чудо! – лицо его просияло. – О, теперь я понимаю, господин штандартенфюрер, что вы приехали с действительно серьезным заданием! В Берлине проявляют интерес к математику?

– Еще какой, – вздохнул Мейер.

Мейер не поверил ушам и глазам – Кнохен, хоть и раньше подобострастный, после упоминания о Лагранже стал относиться к нему с еще большим почтением. Значит, оберштурмфюрер прекрасно знал, кто такой Лагранж?

– Скажите, почему он у вас?

Кнохен пожал плечами.

– В начале войны поступило распоряжение – арестовать, содержать в одиночке, относиться аккуратно, не допрашивать… Он у нас этакий «вечный узник»! – Оберштурмфюрер улыбнулся. – Видимо, его хотели использовать в Пенемюнде… Не знаю, почему им перестали интересоваться.

– Давно он у вас?

– Был сперва у Оберга, потом перевели ко мне.

– Сколько он сидит, таким образом?

– Четыре года.

Через мгновение Мейер решился:

– Гельмут, я хотел бы оформить все необходимые бумаги, чтобы перевести этого заключенного к Обергу, и в самом скором времени. Вы не станете возражать?

– Разумеется, нет, – сказал Кнохен. – Делайте, как считаете нужным.

Курт пролистал страницы. Впечатлило меню, определенное Лагранжу, – оно выгодно отличалось от меню остальных заключенных. Два раза в неделю Лагранж получал мясо. Присутствовало в меню и неожиданное слово «витамины». Мейер пришел к выводу, что Лагранж действительно был на особом счету.

– В самом деле его так кормят? – спросил Курт.

– Порции он получает из офицерской столовой, – ответил Кнохен. – Еще ему разрешили газеты. Разумеется, немецкие.

Курт вздохнул и сел писать бумагу: «Бригаденфюреру Обергу. Париж, август 1944 г. В связи с настоятельной необходимостью заключенный Лагранж Фредерик, 1885 г.р., под мою ответственность переводится…»

Он хотел спокойно побеседовать с Лагранжем.

Взбешенный доктор Менгеле подошел к Курту в коридоре военной комендатуры.

– Это что же получается? – почти набросился на Мейера доктор. – Вы описываете ценности? Париж будет бомбардирован? А как же мой газ? Вы обещали мне!

Курт внимательно посмотрел на собеседника:

– Фон Маннершток против использования газа. Он четко выполняет приказ фюрера.

В глазах Менгеле появилась обида.

– И все-таки мой газ дал бы больший результат. Вы обещали мне содействие.

– Я на вашей стороне, Йозеф, – мягко ответил Мейер. – Более того, я послал донесение в Берлин. Однако ответа еще нет. Видимо, рейхсфюрер занят другими делами.

– Я, выходит, для него мелкая сошка? Давайте позвоним в рейхсканцелярию!

– Йозеф, не кипятитесь, – примирительно произнес Курт. – Сделаем иначе. Вы сейчас будете присутствовать на совещании? Отлично! Советую поставить вопрос перед комендантом. Или это сделаю я.

– Спасибо, штандартенфюрер! Я сам подниму этот вопрос!

Менгеле так и сделал. Ближе к концу совещания он встал и произнес:

– Господин генерал, мой газ более выгоден для Германии…

– Убирайтесь к черту со своим газом! – яростно закричал на него фон Маннершток. – Убирайтесь в Аушвиц! Назад!.. Псевдоученый! Лжец! Потрошите в Аушвице своих евреев!..

Менгеле вжал голову в плечи и устремился к двери… Чуть позже Курт догнал доктора в коридоре.

– Ничего страшного, – сказал ему Мейер. – Я попробую выцарапать прямое разрешение Гиммлера. Не теряйте надежды, Йозеф! – Он ободряюще похлопал доктора по плечу.

Глава 7

– Все-таки я попросил бы вас не курить, – смиренным голосом попросил звонарь. – Мне трудно дышать.

– Друг! – вскричал Серафим Никольский. – Ами! Мы давно на «ты»! После того, что ты для меня сделал, я для тебя готов на все!

Во рту его была сигарета, по камере плавали клубы сизого дыма. Никольский выхватил изо рта сигарету, плюнул на ладонь и ткнул огонек. Раздалось шипение, сигарета потухла.

Он вернулся в камеру через два часа после возвращения Жоржа Лерне и выглядел посвежевшим. Правда, звонарь не особенно обратил на это внимание.

Открыв банку – крышка ее была такой, что не требовала ножа, – соседи по-братски поделили тушеное мясо. Никольский съел меньшую половину, а большую – отдал звонарю.

– Ты устал на расстреле, – произнес Никольский.

Есть пришлось пальцем, но Жорж Лерне не тяготился. Ему стало удивительно легко после того, как банка опустела. Да и Никольский оказался неплохим парнем. Вот ведь – он выполнил просьбу Жоржа, и его не пришлось особенно уговаривать..

– Кто знает, что ждет нас завтра, – подмигнул Никольский. – Так я буду, по крайней мере, растягивать сигареты.

– Знаете, я помогу вам, – неожиданно решился звонарь.

Разумеется, он не хотел рассказывать о своих связях с бойцами Сопротивления, но у него появилась другая мысль. Закапывая убитых на расстреле, он услышал, что вскоре снова понадобится участие в «похоронной команде». У него созрел план побега.

Звонарь поражался силе своего духа. Он верил, что все получится.

Под утро на третью ночь дверь камеры распахнулась. Вошли трое. Двое вооруженных солдат сразу сняли с плеч автоматы.

– Ну, вы тут едва не в обнимку, – ухмыльнулся третий. Это был тот самый человек в штатском, который дал Жоржу Лерне заработать банку тушенки и пачку сигарет. Он стал серьезен, сказал звонарю: – Для тебя снова есть работенка…

Жорж нерешительно поднялся. Француз посмотрел на сокамерника.

– Ты тоже вставай, – произнес гестаповец другим тоном. – Выходите оба…

Жорж Лерне не мог объяснить некоторые моменты. Он чувствовал: что-то не так, но не мог объяснить причину. Им обоим хотят предложить одну и ту же работу? Но почему тогда автоматчики? Почему вооруженный конвой? Их вывели во двор.

Там стоял прежний грузовик. Кузов его был укрыт брезентом. Несколько солдат стерегли четверых заключенных.

– Ты! – сказал гестаповец Никольскому. – Пошел туда!

Никольский очутился среди осужденных. Споткнулся на последнем шаге, осужденные подхватили его, не дали упасть. Один что-то сказал на ухо – видимо, подбодрил.

– Ты, – гестаповец обернулся к звонарю, – останься здесь…

Жорж Лерне только сейчас понял, что станет могильщиком для своего нового друга…

Они ехали на расстрел, как и в прошлый раз. Тряслись в кузове. Вдоль бортов, слева и справа, стояли две скамейки – с одной стороны сидели осужденные, с другой – их могильщики. В торце и у заднего борта расположились по два автоматчика. Все было обставлено по-деловому, по-будничному, без излишних сантиментов.

Почему-то звонарю было стыдно. Он все хотел встретиться взглядом с Никольским, но не получалось….

Грузовик остановился. Офицер вышел из кабины – сидевшие в кузове услышали, как хлопнула дверь.

Затем последовала команда покинуть кузов.

Жорж Лерне соскочил на землю и осмотрелся. Он искал глазами Никольского – в душе оставалось странное чувство вины. Словно это он был виновником расстрела своего соседа по камере.

Но где они? Звонарь осмотрелся. Они не там, где были в прошлый раз, это было какое-то старое кладбище на окраине Парижа. Все происходило при свете фар.

Сами осужденные принялись копать яму. Затем офицер приказал построиться. Они так и встали, как сидели в машине – в две шеренги, одна против другой, могильщики напротив осужденных. Лерне отметил обреченный вид тех, кто готовился умереть. Офицер вытащил лист бумаги и стал зачитывать постановление о расстреле.

– …за преступления перед рейхом… – уловили уши звонаря. Остальное он не осознал.

У него было чувство, что расстреливают не других людей, а его. В прошлый раз было то же самое, и вот теперь оно повторялось. Только среди осужденных находился его друг.

Немец скомандовал осужденным повернуться направо. Шеренга превратилась в колонну, в страшную очередь к месту казни. Вот первый человек подошел к яме, стал на ее край, глубоко вздохнул… Немец поднял руку с револьвером, послышался выстрел, и осужденный снопом упал в яму.

Жорж Лерне перекрестился.

– Шаг вперед! – послышалась тихая команда, которая звучала и в прошлый раз.

Снова раздался выстрел… Все повторилось. Звонарь чувствовал себя наполовину сошедшим с ума.

– Господи, господи, – шептал он.

– Лопату, – услышал вдруг он над самым ухом.

– Что? – обернулся звонарь.

– Возьми лопату, – процедил сквозь зубы француз, который оказался рядом. Это был тот самый француз-гестаповец, который дал звонарю в прошлый раз заработать.

И что поделать, если участие в расстреле считается блатной работой, за которую можно было получить плату! В это трудно было поверить, но это было так.

Француз сунул лопату в руки Лерне. Звонарь сжал древко, ощущая, что какие-то новые силы начинают бурлить в нем. Он глубоко вдохнул воздух, расправил плечи. Сделал шаг вперед и стал на краю ямы, выпрямился. Правда, он не мог заставить себя посмотреть вниз.

Сосед по камере был предпоследним в очереди на расстрел. Вот Никольского подвели к краю ямы. Они встретились взглядами. Вдруг звонарь заметил, как офицер, производивший расстрел, махнул рукой пожилому солдату, чтобы тот продолжил экзекуцию, а сам сделал шаг в сторону, отвернулся и, расстегнув штаны, принялся мочиться.

Мгновение, и Жорж Лерне принял решение. Он стоял совсем недалеко от солдата, и вот Жорж обернулся и неловко толкнул его. Солдат как раз заносил ногу для шага, в этот момент получил толчок, потерял равновесие. Никольский мгновенно оценил ситуацию, вырвал лопату из рук звонаря, развернулся и изо всех сил всадил лопату солдату под горло… Послышался чавкающий звук. Жорж Лерне зажмурился…

– Бежим! – послышался шепот Никольского.

Самое невероятное, что все произошло почти в полной тишине. Никольский сорвался с места, звонарь припустил за ним. Они неслись в темноте, массивные памятники скрывали их от солдат, и когда послышались выстрелы, эти памятники спасли их от смерти.

Бежали по тропинке между могилами, и тропинка эта была словно специально предназначена для побега. Несколько очередей прошили воздух… Пули откалывали маленькие кусочки от гранита.

– Сюда, сюда, – махнул рукой Никольский.

В одном месте тропинка раздваивалась. Никольский свернул вправо, на едва заметное ответвление, и Жорж Лерне устремился за ним. Впереди была непроглядная темень. Звонарь едва различал перед собой спину спутника, раз или два споткнулся, но удержался на ногах.

Спустя некоторое время Никольский сделал знак, и беглецы упали на землю, затаились. Удивительно, но выстрелы слышались на другом краю кладбища.

Через некоторое время и эти выстрелы утихли. Видимо, солдаты посчитали, что беглецы направились в другую сторону.

На следующий день Курт Мейер позвонил доктору Менгеле и пригласил на авеню Фош. Доктор ответил, что обязательно приедет. Он вошел в кабинет штандартенфюрера Мейера через сорок минут.

– Итак, Йозеф, я делаю то, что обещал, – улыбнулся Курт. – Кстати, вы можете присутствовать при разговоре… – Курт снял телефонную трубку. Набрал номер. – Рейхсфюрера, пожалуйста…

Лицо Менгеле вытянулось, он засуетился, попробовал подняться. Мейер сделал ему знак рукой, чтобы доктор оставался на месте.

Менгеле все же подхватился, ходил некоторое время туда-сюда по кабинету, потом остановился у окна, обернувшись спиной к Мейеру, долго рассматривал Париж. Наконец вернулся на место и сел, не отводя преданного взгляда.

– Рейхсфюрер, считаю своим долгом рассказать об уникальной возможности… которую дают разработки доктора Йозефа Менгеле… Да, да, я писал вам… – говорил Мейер в телефонную трубку.

На самом деле все было сложнее. Гиммлер ответил, что он не помнит этого донесения. И спросил, какой конкретный интерес могут представлять разработки Менгеле и почему Курт звонит, ведь о работах Менгеле можно прочитать в газетах.

– Вопрос важен, – сказал Курт. – Я настаиваю на том, чтобы вы меня выслушали. В противном случае я не звонил бы вам, ограничился письменным сообщением.

Он еще некоторое время рассказывал о задумках Менгеле, стараясь подобрать самые выгодные для доктора выражения.

Спустя четверть часа Менгеле и Курт вышли в коридор. Менгеле долго тряс руку Мейера.

– Нет слов, чтобы выразить мою благодарность… – сказал доктор. – Вы так много для меня сделали…

Курт молчал. Звонок принес неожиданные результаты. Но если немецкий штандартенфюрер Курт Мейер мог быть озадачен этим звонком, то советский разведчик Иван Денисов пребывал в полном отчаянии… Гиммлер приказал пустить «Циклон-Б» в парижские катакомбы – уничтожить партизан. Деятельность военного коменданта города фон Маннерштока по подготовке взрыва Парижа была признана образцовой.

В такой обстановке надо было думать, что делать дальше.

Отправив Менгеле, Курт вспомнил о Фредерике Лагранже. Ученого уже перевели в камеры на авеню Фош. Курт снял телефонную трубку.

– Будьте добры, ответьте, как там наш заключенный? – обратился он к дежурному.

– Переведен в двадцать седьмую камеру, господин штандартенфюрер, – ровным голосом доложил офицер.

Лагранжа сперва поместили в камеру, где сидел один из подпольщиков. Результат был неожиданный – Лагранж отказался от еды.

– Хорошо, – сказал Курт. – Приведите его ко мне для допроса.

Он сидел и думал, что скажет этому человеку. Сразу изложить суть дела, открыться? Вернее всего было ничего пока не говорить. Сперва надо было познакомиться.

Через некоторое время к нему ввели заключенного. Лагранж оказался седым старцем, сутулым, как бы согбенным под жизненными проблемами. Однако он вполне молодо смотрел из-под кустистых бровей.

– Садитесь, – сказал Курт. – Вас зовут Фредерик Лагранж, – добавил он после того, как старик расположился на стуле.

Человек поднял и опустил брови.

– Совершенно справедливое наблюдение.

– Вы родились… – Мейер назвал дату, вычитанную в досье. Продолжил читать: – Тема ваших исследований…

– Вот этого не надо! – сурово сдвинув брови, ответил старик. – Не утруждайте себя, господин штандартенфюрер, перечислением терминов, которые вам чужды! Математика – удел весьма узкого круга людей, разбросанных по земному шару… И если один из этого замкнутого множества людей делает что-либо такое, чего не сделали другие из этого же множества, вокруг начинается какая-то дикая малопонятная свистопляска…

– Вы странным образом словоохотливы! – вставил Курт. Его начал интересовать этот человек.

– Вы зажгли меня! – отрезал заключенный. И продолжил, словно давно ждал возможности выговориться: – Мне кажется, люди, поднимающие шум, сами не знают, чего они хотят… Они радуются, как радуется ребенок приходу отца с работы…

– Или обещанию купить новую игрушку, – добавил Курт. – Или моменту, когда отец целует его мать… Они сами не знают, что за этим последует, однако все ждут чуда…

Старик осекся. Он некоторое время молча разглядывал Мейера.

– Вы слишком проницательны для штандартенфюрера.

– Вы не только математик, Фредерик, – сказал Курт. – Вы талантливый инженер. Вы проводили исследования по устойчивости сооружений, когда под городом прокладывали коммуникации метрополитена, вы изучали катакомбы… – Говоря так, Мейер рассматривал лист бумаги, где у него были записаны основные научные заслуги Лагранжа. – Помогите мне…

– Если вам нужны советы, как уничтожить город… Это меня не касается! В Париже есть сотни людей, которые могут помочь вам. Обращайтесь к ним. Я стар и немощен.

– Хорошо, не будем говорить на научные темы, перейдем к более прозаическим, бытовым темам, – сказал Мейер. – Почему вы отказались от приема пищи?

Собеседник пожал плечами.

– Я не отказывался, – сказал ученый. – Я случайно обнаружил, что меня кормят не так, как остальных. Я изъял из своего рациона лишние продукты, только и всего. Хочу быть, как все.

– Послушайте… – Мейер вздохнул, откинулся на спинку стула.

Вообще-то можно было переходить к сути дела (Курт чувствовал себя подготовленным к этому), однако надо было добиться, чтобы инженер проявил хоть толику доверия.

– Собственно, чего вы добиваетесь таким своим поведением? – выжидая, спросил Мейер.

– Я? – удивился Лагранж. – Ничего! До войны я жил своей скромной жизнью, никого не трогал, и тут вы меня арестовали. Вы. Чего-то хотите – опять-таки вы…

– Кто – мы?

– Вы, немцы. А я даже не причисляю себя к этой нации.

Мейер вздохнул. Да, перед ним был трудный орешек. По сути, ученый поднялся в моральные выси и хотел, чтобы перед ним извинились.

– Если хотите, я сделаю это, – сказал он. – Я извинюсь перед вами – за весь немецкий народ, который не виноват, что к власти пришел Гитлер… Я не тот, за кого себя выдаю…

– Вы принадлежите к заговору Штауффенберга?

– Господи, нет…

– Вы говорите «господи»? Вы не немец! Гитлер отменил религию! Религии больше нет! Кто же вы на самом деле, загадочный штандартенфюрер?

На него смотрели задорные молодые глаза, и Курт Мейер подумал, что может не вести долгих разговоров с этим человеком. Он доверял Лагранжу и хотел открыться ему.

– Послушайте, Фредерик, – сказал Курт. – Прошу вас верить мне… – Он сделал паузу и словно бросился головой в омут: – Я не принадлежу к заговору полковника Штауффенберга, вы правы… Я… Я не вправе открываться перед вами, однако скажу, что у нас с вами есть общие друзья. Ваш друг, которого я прекрасно знаю, он жил в Париже до войны. Вы помните садовника Жюля Ришара, господин Лагранж? Его особняк стоял рядом с вашим.

– Жюль Ришар? – Математик прищурился. – Э-э-э… А, собственно…

– Он живет сейчас в Берлине под именем Вильгельма Краузе, – продолжил Курт, радуясь, что его собеседник проявил признаки заинтересованности. – Он писал вам… Он просил меня помочь вам…

– Очень интересно, – буркнул старик. – Все бросились мне помогать…

– Он просил передать вам, что ваша дочь Лаура вне опасности. Она сейчас в Соединенных Штатах Америки.

При этих словах лицо Лагранжа перекосилось.

– Кто вы такой, чтобы говорить мне об этом? – яростно воскликнул он. – Не смейте…

– Призываю вас не кричать, – сказал Курт. – Я повторяю – я не тот, за кого вы меня принимаете. Я также знаю, что вы не дали согласие на эвакуацию в Москву, которую предлагал Ришар, опасаясь репрессий Сталина…

Курт посмотрел на ученого и не поверил глазам. Фредерик втянул глову в плечи, как-то съежился на стуле… Казалось, перед Мейером сейчас вовсе не тот человек, кто сидел пару минут назад.

Пауза. Длинная пауза.

– Господин штандартенфюрер, – наконец заговорил, дрожа голосом, Лагранж. – Произошла какая-то чудовищная ошибка. Я ничего не знаю. Гестапо напрасно теряет время.

– Я не из гестапо! – повысил голос Курт, одновременно косясь на дверь.

Он осознавал, насколько смехотворна ситуация. На нем был мундир штандартенфюрера. Контакт с Лагранжем не получался. Француз не верил ему ни на йоту.

– Если хотите, я освобожу вас… – начал Курт.

– Как?

– Как? Устрою вам побег.

– Хотите, пойду на откровенность? – перебил Лагранж, и глаза его засветились. – У вас ничего не получится, – решительно заявил он. – Я знаю, что гестапо дорожит мной. Они держат меня, чтобы переправить в Берлин. То есть я представляю интерес. И тут появляетесь вы. – Лагранж откинулся на спинку стула, улыбнулся. – Не знаю, кого вы представляете… и зачем придумываете, будто у вас есть контакты с советскими представителями. Если вы задумаете куда-нибудь вывезти меня, я, честное слово, подниму крик, и часовой арестует вас!

– Вы не верите мне?

– Я не верю никому.

В конце концов Курт отдал команду увести Лагранжа. Для себя он твердо решил в следующий раз добиться правды.

Столик был расположен под большим полосатым зонтом на улице Шантэ. Стояла ветреная и теплая погода. Адель и Павел сидели за столиком, держа друг друга за руки.

– Ты все обдумал? – спросил Адель.

– Да, милая, я все обдумал, – тихо ответил Павел. – Если меня убьют, я, как ты говоришь, останусь во Франции навсегда.

Адель не успела выговорить ему за мрачный юмор. К столику подошел мальчик. Адель подняла голову. Она узнала мальчика-министранта – этот мальчик прислуживал священнику в соборе Парижской Богоматери. Мальчик наклонился и что-то прошептал девушке на ухо.

Та кивнула, и министрант ушел. Она собралась рассказать новость Павлу, но взгляд Адель вдруг окаменел. По узкой улочке, направляясь к кафе, шли три французских жандарма – из числа полицейских, сотрудничавших с прогитлеровским режимом Петена.

Полицейские остановились у крайнего столика. Там сидела компания молодых людей – двое юношей и девушка. Полицейские стали так, чтобы сидевшие за столом не могли убежать, третий строгим голосом попросил документы.

Адель беспомощно оглянулась. Она знала, что Павел имел французский паспорт, но акцент выдал бы его с головой. Что делать? Можно было выйти на авеню и затеряться в толпе, но узкая улица, на которой располагалось кафе, была пуста. Любое резкое движение вызвало бы подозрение; было бы подозрительно, даже если они сейчас встали бы и потребовали счет.

Один из полицейских, длинный и тощий, словно почувствовал взгляд девушки. Жандарм обернулся, и Адель сжала руку Павла. Тот проявил выдержку и не шелохнулся.

Взгляды полицейского и девушки встретились. Девушка улыбнулась, полицейский удивленно поднял брови.

– Что происходит? – шепотом произнес Павел.

Адель соображала лихорадочно. Как быть дальше? В голове внезапно появилась мысль…

Патрульный тем временем направился к ним.

Павел достал из кармана несколько купюр, торопливо прижал их тарелочкой к столу и поднялся. Адель тоже встала. В эту минуту подоспел полицейский.

– Прошу прощения, – сказал он. – Ваши документы!

Возникла небольшая пауза. Адель смущенно поправила прическу, вынула из сумочки паспорт.

– Вот, смотрите, – сказала она.

– Хорошо, – невозмутимо произнес полицейский. Тщательно проверив документ, он вернул его девушке. – А вы, молодой человек?..

Павел смотрел на него. Губы его были плотно сжаты. Наконец он с совершенно непроницаемым лицом полез в карман пиджака, вынул паспорт и подал его для проверки.

– Хм, хорошо… – произнес полицейский. – О чем задумались, молодой человек?

Лицо советского военнопленного оставалось непроницаемо.

– Он контужен при авианалете, говорить не может, – быстро произнесла Адель. Вдруг улыбнулась, хихикнула: – Ему можно только любовью заниматься! Пойдем со мной, Жан! Меня просто распирает от желания! – Подмигнув полицейскому, девушка схватила ошеломленного «Жана» за руку и потащила за собой… Через минуту молодые люди скрылись за углом здания.

К полицейскому подошел напарник.

– Что тут у тебя? – спросил он.

– Кажись, полный порядок, – полицейский приподнял фуражку и вытер вспотевший лоб. – Только не перестаю иногда удивляться, как низко пали у нас нравы…

Адель и Павел, приходя в себя после происшедшего, направлялись к острову Ситэ.

– Ты выглядела молодчиной, – сказал Павел. – Если бы не ты, я бы пропал…

– Да и ты не подкачал, – улыбнулась девушка. – Удивляюсь, как ты не спрашиваешь, каждого ли связника-иностранца я выручаю при проверке документов таким образом…

По мосту Арколь они перешли рукав Сены, приблизились к Нотр-Даму. Павел потянул на себя тяжелую дверь, пропустил девушку вперед.

В соборе они увидели викария. Тот бросил на них выразительный взгляд и направился к металлической двери. Молодые люди пошли за ним. Викарий отпер дверь и исчез в темноте. Дверь закрылась, но Адель и Павел не услышали повторного щелчка замка. Это был явный знак для них! Полюбовавшись несколько секунд убранством собора, они подошли к двери. Убедившись, что на них никто не смотрит, тоже вошли в дверь.

– Наконец-то, – раздался шепот викария. – Я думал, что-то произошло.

Он стоял сразу за дверью и ждал появления гостей.

– Нас задержал патруль, – ответила Адель. – Все в порядке. Что у вас?

– Сейчас увидите…

Викарий зажег свечу и направился вниз. Адель и Павел последовали за служителем церкви.

В крипте они увидели звонаря Жоржа Лерне и незнакомого молодого человека. Незнакомец при появлении троицы вскочил. Звонарь поднялся неспешно.

– Ах! Это вы, Жорж! – Девушка прильнула к звонарю. – Я так рада, что вы живы!

– Я говорил, что со мной ничего не произойдет, – улыбнулся звонарь. – Спасибо ему, он помог мне бежать…

Все посмотрели на человека с белым шрамом над левой бровью.

– Кто это?

– Давайте присядем, – произнес звонарь. – Сейчас я вам все расскажу…

Курт Мейер стоял перед дверью. В квартире, куда он сейчас собирался звонить, проживал майор Корн.

Мейер давно обдумывал этот шаг и вот наконец решился.

Дверь долго не открывали, Курт уже начал беспокоиться. Однако раздались нетвердые шаги, и дверь распахнулась.

Майор Фридрих Корн был навеселе, однако в таком состоянии, что с ним можно было разговаривать.

– Привет, Курт! – воскликнул хозяин квартиры. – Я так рад, что ты пришел!

Курт переступил порог. Густой винный запах, словно в дешевом бистро, заполнял все помещение. У майора были красные, воспаленные глаза, губы кривила пьяноватая улыбка.

Корн вдруг бросился вперед и порывисто обнял Мейера.

– Здравствуй, Фридрих… – сказал Курт, осторожно освобождаясь из объятий. – Извини за вторжение. Думаю, я смогу подсказать, что нужно делать. Собственно, потому я и пришел к тебе. Давай сядем и серьезно поговорим… Нас никто не подслушает?

– Нет… – Майор Корн обвел взглядом квартиру. – Вряд ли я представляю интерес для Оберга. Когда мы встречаемся, бригаденфюрер смотрит на меня как на пустое место.

– Вот и отлично, – произнес Курт, усаживаясь. – У тебя осталось выпить?

– А как же! – подмигнул Корн. – Я словно знал, что ты придешь.

– Я расскажу, что надо делать, чтобы перестать быть пустым местом, Фридрих… Это долгий разговор!

В тот вечер они выпили мало, однако говорили долго и задушевно. В конце концов в глазах майора появилась надежда. Он пообещал сделать все возможное. И слова эти были произнесены таким тоном, что Мейер понял – собеседнику можно верить.

Часть II

Глава 8

Мимо прогрохотали танки, в воздухе осталось облако пыли и выхлопных газов. У штабной палатки стояли двое – кряжистый генерал и высокий худощавый человек с крючковатым носом. На высоком человеке была французская фуражка, на военном мундире отсутствовали знаки различия.

Первого звали Леклерк, второго – Шарль де Голль.

– Думаете, эти танки составят достойную конкуренцию немецким? – спросил де Голль.

– Не только составят, но уже составляют! – уверенно кивнул генерал Леклерк. – За две недели эти танки уже показали себя с лучшей стороны. Все проявилось уже с первых минут после высадки в Нормандии.

Двое направились ко входу в палатку. Над палаткой развевался флаг с изображением Лотарингского креста – древним гербом Жанны д’Арк и символом французского Сопротивления.

– Все же Черчилль ошибался, делая ставку на этого проходимца Анри Жиро, – произнес де Голль задумчиво.

– Почему так думаете?

– У Жиро никогда не было популярности, – улыбнулся де Голль. Он снял фуражку и пригладил короткие седые волосы. – Дело в том, что французам необходимо рассчитывать только на собственные силы… Иначе немецкая оккупация Франции сменится американской или английской! Или еще лучше – не хватало нам советской оккупации!

– Как политик вы позволяете себе крайне смелые высказывания! – осторожно заметил Леклерк.

– Я вам доверяю как француз французу, – улыбнулся де Голль. – Кроме того, я действительно политик и знаю, когда надо говорить, а когда – молчать. Иной раз промолчишь, а потом годами сожалеешь, что не нанес удар…

На столе перед ними лежала кипа конвертов. Генералы заняли кресла по обе стороны стола, раскурили сигареты.

– Ну-ка, посмотрим, что нам пишут, – Шарль де Голль взял в руки конверт, который лежал сверху. – Смотрите, мой дорогой Леклерк, – брови де Голля поползли вверх, – все, как я и говорил… Английский премьер-министр Черчилль пишет…

– Это письмо Черчилля? – удивленно поинтересовался Леклерк. – Однако вы храните дипломатические письма без должной осторожности и уважения к лидеру страны, которая находится в числе наших союзников!

– Я уже говорил, в моем лагере нет предателей! – хмуро произнес де Голль. – Однако обратим внимание на то, что пишет Черчилль… Ах зануда, он, как всегда, пишет по-английски! – Де Голль покачал головой, опуская руку с письмом. – Черчилля трудно приучить оказывать уважение французской нации…

– Англичане всегда с трудом оказывали уважение французской нации, – рассмеялся Леклерк. – Это сложилось исторически… Вспомните Жанну д’Арк!..

– Мы переломим ход истории, – уверенно произнес де Голль. И тут же бросил письмо на стол. – Нет, это невозможно! Черчилль передает, что английская агентура, которая работает в Берлине, донесла ему, что Гитлер собирается разрушить Париж! Наш Париж! Проклятие!!!

– Вы верите Черчиллю?

– Еще бы…

– Гитлер всегда был варвар, – спокойно произнес Леклерк. – Чему вы удивляетесь?

– Планы Гитлера по уничтожению Парижа гнусны, но я не об этом… Черчилль пишет дальше, что теперь вся надежда на союзников… Черт, вот это возмутительно!

– Почему?

– Французы сами должны спасти свою столицу, – уверенно заговорил де Голль. – В этом залог независимости Франции! Я рассчитываю, генерал, на наше Сопротивление, оно покажет себя, и еще, – де Голль неожиданно улыбнулся, – на счастливую случайность, которыми так богата наша жизнь! Есть определенная надежда и на Советский Союз, но небольшая…

– Вы доверяете русским?

– Доверяю, мой человек был в Кремле! – кивнул де Голль. – Частично русские доверяют мне – не потому ли, что я стажировался до войны в Академии Генштаба в Москве? – Улыбка растянула тонкие губы французского лидера. – Впрочем, там стажировался и наш немецкий коллега и теперешний противник Гудериан… Нет, симпатия Кремля вполне объяснима. Они рассчитывают на мою взаимную симпатию… Но я – не агент Кремля! – Лицо де Голля стало суровым, он хлопнул ладонью по столу. – Это должна отражать и моя политика…

– Хм, понимаю… – Леклерк улыбнулся. – Нам нужно удержаться между двух огней…

– Вот именно! – кивнул де Голль. – Но это в том, что касается внешней политики. Относительно внутренней политики я намерен держать единоличное лидерство – так я буду больше всего спокоен за Францию… И если Парижу суждено будет восстать, это восстание начнется по моему приказу!

Леклерк постучал пальцами по столу.

– Расстановку политических сил и прочие ваши резоны я понял… – осторожно произнес он. – Но даже небольшая помощь союзников может принести пользу… Как нам помогают русские?

– Они послали в Париж разведчика с заданием расстроить планы гитлеровцев… – Де Голль махнул рукой. – Однако разведчик утратил связь с нашим Сопротивлением – единственный связник погиб. Кстати, он был художник, погиб, отстреливаясь… Истинный француз! Мне передавали, что один из его предков был якобинцем…

Текущие дела отвлекли генералов. Леклерк вышел. Спустя некоторое время командир бронетанковой дивизии вернулся в палатку к де Голлю.

– Мой генерал, – торжественно доложил Леклерк. – Только что к нам в плен сдался перебежчик… Он работал в парижском гестапо, говорит, лично знал Кнохена… Его зовут – Корн! Майор Фридрих Корн!

– Прекрасно, и что же?

– В качестве подарка он прихватил с собой пару чемоданов с картотекой провокаторов парижского «гестапо»…

Известие так впечатлило де Голля, что он даже вышел из-за стола.

– Отлично, генерал, все это рождает прекрасные мысли!

– Вот одна из таких мыслей – нам надо послать в Париж своего человека, который поможет русскому разведчику. И заодно восстановит равновесие сил в парижском подполье.

– Есть у вас такой человек?

– Есть! Сейчас я прикажу ему явиться…

Указанным человеком был капитан Франсуа Паррон, сотрудник французской контрразведки в бронетанковой дивизии Леклерка. В сороковом году, перед оккупацией Франции, Паррон эмигрировал в Америку, но не смог спокойно наблюдать за пожаром войны, который разгорался в Европе. Он продал свою автомобильную мастерскую и отправился добровольцем в американскую армию. Капитан Паррон попал сначала в Англию, затем вместе с американскими войсками высадился в Нормандии и через три дня написал рапорт с просьбой перевести его во французскую дивизию Леклерка.

Сейчас, глядя на Леклерка и де Голля, Франсуа Паррон чувствовал, как в груди поднимается волна радости. Бежав из Франции в минуту слабости, он снова мог быть полезен родине.

– Вы направляетесь в Париж для установления связи с Сопротивлением и агентом советской разведки, – торжественно произнес де Голль. – Ваше легендирование – жандарм петеновской полиции…

Франсуа Паррон кивнул.

– Подчиненные генерала Леклерка разработают детали вашей легенды, – продолжал Шарль де Голль. – Впрочем, она вам понадобится, пока вы не свяжетесь с партизанами.

– Слушаюсь! – ответил контрразведчик.

– Будьте осторожны, в рядах Сопротивления действуют гестаповские провокаторы, – де Голль взял со стола несколько страниц и протянул капитану Паррону. – Внимательно изучите этих людей. Посмотрите сейчас! Возможно, у вас появятся какие-либо вопросы…

Капитан Паррон бегло перелистал несколько карточек, написанных по-немецки. Взгляд его задержался на человеке, над левой бровью которого белел короткий шрам.

– Это кто?

– Его кличка – Осел… Он едва ли не самый опасный.

– Как поступать с этими людьми, если я их замечу?

– Действуйте по обстоятельствам! После того, что вы пережили, я вполне доверяю вам… Да, вот еще что, – добавил генерал де Голль. – В фашистских структурах и учреждениях Франции могут оказаться люди, работающие на нас… Они могут незаслуженно пострадать во время восстания. Я дам вам несколько специальных бланков, подписанных мною, фамилии позже поставите сами.

Де Голль протянул несколько листков. Капитан Паррон бросил беглый взгляд на первый документ. На небольшом листке бумаги было оставлено место для имени и фамилии. Ниже было напечатано: «Предъявитель сего является участником французского Сопротивления». Внизу стояла характерная подпись генерала де Голля.

– Разумеется, вы должны обеспечить, чтобы эти бумаги не попали в руки гитлеровцам, – сказал де Голль. – Впрочем, я вам доверяю. Возьмите все это с собой, капитан… И вот еще что, Франсуа… – В голосе французского лидера вдруг зазвучали отеческие нотки. – Я очень надеюсь на вас…

В кремлевском коридоре матово светили лампы. После только что закончившегося совещания из кабинета Верховного главнокомандующего вышли Маленков, Калинин, Каганович, другие советские руководители. Последними из сталинского кабинета показались Молотов и Берия.

– Кстати, о возможном уничтожении Парижа, – покашливая, произнес Молотов. – Освобождение Парижа американцами или англичанами весьма вероятно. Однако это крайне нежелательный вариант. Это даст несколько дополнительных козырей нашим классовым врагам на будущих переговорах по послевоенному устройству Европы.

– Я все прекрасно понимаю, товарищ Молотов, – с улыбкой ответил Берия. – Попросите товарища Жукова повести ход военных действий так, чтобы наши оказались в Париже раньше американцев…

– Ты все шутишь, Лаврентий! – возмутился Молотов. – Я о другом… Нам нужно способствовать тому, чтобы в Париже началось восстание, основную роль в движении Сопротивления играют коммунисты. Если они поднимут людей, мы можем после войны получить Французскую Советскую Социалистическую Республику!

– Твои планы заходят слишком далеко, – серьезно ответил Берия. – А впрочем, шутки в сторону. Обсуди эти вопросы с Аблоховым. Кажется, они в самом деле представляют интерес. – Он покачал головой, отчего очки его несколько раз блеснули и вновь потухли – в них отразился матовый свет ламп кремлевского коридора.

Зайдя в кабинет Молотова, начальник Управления стратегической разведки генерал Михаил Андреевич Аблохов увидел, что народный комиссар иностранных дел изучает документ, который был Аблохову хорошо знаком – настолько часто заказывал генерал эту папку в секретном архиве. Папка содержала личное дело майора разведки Ивана Родионовича Денисова, известного под псевдонимом Знаменосец.

– Я понимаю вашу занятость, Михаил Андреевич, – поднял взгляд Молотов. – Садитесь. Мне нужно всего несколько минут…

– Я целиком в вашем распоряжении, Вячеслав Михайлович, – произнес Аблохов, опускаясь на стул.

– Меня интересует развитие ситуации во Франции…

– Что имеется в виду? – осторожно спросил собеседник.

– Ваш человек как-то влияет на ход подготовки к восстанию?

Аблохов выдержал паузу. В нем столкнулись два принципа – не разглашать секретов своего ведомства перед «чужими» и быть откровенным с народным комиссаром. Аблохов выбрал второе.

– Собственно, он выполняет сопутствующие задачи, – решился генерал. – Я бы сказал, ситуация в этой стране не требует нашего оперативного вмешательства. Естественными союзниками СССР являются де Голль и коммунисты.

– Хорошо, чем конкретно занимается Знаменосец?

– Чудит наш Знаменосец, – буркнул генерал Аблохов. – Вы должны помнить, прежде он успешно работал… А сейчас вышел на связь с какого-то неожиданного передатчика. Говорит, у него появилась идея использовать для предотвращения взрыва Парижа доктора Менгеле…

– Что? Менгеле? Того самого?

– Да. Палача Освенцима. Гитлер хочет заминировать Париж. Конкретно задачу выполняет генерал Маннершток. Знаменосец решил использовать Менгеле, чтобы пресечь действия Маннерштока. Кабинетные интриги! Впоследствии Знаменосец планирует уничтожить Менгеле…

– Вам не кажется, что все излишне сложно? Он в своем уме?

– Разумеется, кажется.

– Хм!.. Что вы ему ответили?

– Что я мог ответить? – Аблохов развел руками. – Я пресек это ребячество. Еще не хватало связываться с палачами.

– Правильно. А то Менгеле завтра выступит в печати с принародной похвалой нашему сотруднику. Пусть Знаменосец думает сам! И вот еще что. Пусть обязательно свяжется с французскими коммунистами.

Курт в самом деле совершил отчаянный поступок. Совершил из-за того, что не имел связи с Москвой. Зато у него были отличные отношения с Ингрид, и он знал, что бригаденфюрер Оберг, ведущий в Париже разгульную жизнь, вполне мог смотреть на происходящее в кабинетах своих сотрудников сквозь пальцы.

Однажды он спустился в подвал… День стоял самый обычный, и за окном, как всегда, шумел Париж, и Ингрид выглядела так, будто ей смертельно наскучило находиться на рабочем месте.

– Ингрид, у меня очередная шифровка в Берлин, – озабоченно произнес Мейер. – Передадите на обычной частоте.

– Хорошо, господин Мейер, – тонким голоском ответила девушка. Она потупила очи, и Мейер подумал – он может сделать с ней все, что захочет.

Он вздохнул, взял со стола чистую страницу, вынул ручку и, сосредоточившись, стал набрасывать текст шифровки. Пока он работал, девушка с интересом рассматривала его. Через три минуты Мейер откинулся на спинку стула и заулыбался.

– Вот, передавайте. – Он подал ей страницу.

– Вы так быстро управились, – заметила девушка.

– Это часть моей работы. Вы умеете быстро делать свое, а я – свое.

Мейер поднялся и направился к окну. Там закурил сигарету.

Пока стучал ключ, Курт через забеленное до половины стекло наблюдал за авеню Фош. Перед ним мелькали ноги парижан, чуть дальше мчались автомашины, совсем близко важной походкой протопал голубь.

– Готово! – произнесла девушка.

Курт обернулся:

– Вы в самом деле передали?

– Два раза, – покраснев, ответила девушка. И вновь воззрилась на Мейера, словно тут же была готова принять приглашение сходить в кино.

Однако Курт задумчиво взял страницу, на которой он только что писал, поджег зажигалкой. Пока горела бумага, он думал, как быть дальше. Только что он совершил весьма рискованный поступок, от которого должна была взбелениться Москва, но другого выхода не было.

Он представлял, что вскоре последует. Если немецкие службы засекут неопознанное донесение, обратят ли на него внимание? Если обратят, то некоторое время уйдет на то, чтобы установить, откуда оно передано. Затем пойдет обратная волна.

Если выйдут на Ингрид, выйдут и на него. Ингрид не станет молчать. Он, конечно, сможет сослаться на секретность переговоров с Гиммлером, но это даст отсрочку во времени, не больше.

Значит, надо было что-то делать с Ингрид или хотя бы подготовиться к тому, что с ней надо будет решать вопрос.

Проще всего было убрать Ингрид до того, как она выдаст его.

Чувствуя, как противный ком подступил к горлу, Курт Мейер задумался. Разумеется, это не входило в его планы. Что тогда, организовать ее похищение? Если так, то где ее укрыть?

Он задумчиво рассматривал радистку. В своей шифрограмме он попросил Москву ответить немедля.

– Не покидайте свой пост, Ингрид, – предупредил он. – Я вернусь через некоторое время за ответом.

Курт вернулся к Ингрид через два часа.

– Ингрид, с меня шоколадка! – закричал он с порога. – Есть что-нибудь для меня?

– О да, вам пришло странное сообщение… – ответила девушка и покраснела.

– Что вас в этом ответе так смущает? – спросил Курт.

– У нас всегда был четырехзначный шифр, а здесь пятизначный.

Курт насторожился. Ингрид показалась ему не в меру наблюдательной. Она протянула бумажку, и он опустил взгляд. Ингрид приняла шифровку из Москвы. Счастье, впрочем, что в Москве кто-то додумался передавать почти на той же частоте, какую использовали берлинские операторы.

– У меня свои шифры, – стараясь говорить обычным голосом, произнес Мейер.

Искоса он глянул на девушку. Кажется, ответ вполне удовлетворил ее.

– И что вы об этом думаете? – спросил Мейер.

– Что вы используете служебный шифр в личных целях, – произнесла Ингрид игриво. – Небось переписываетесь с какой-нибудь радисткой вроде меня?

Мейер изумленно воззрился на нее.

– Хорошо, Ингрид, – пробормотал он. – Я пойду почитаю. Спасибо, милая… Я буду вам должен…

Он даже не предполагал, как она ему поможет своей беспросветной глупостью. Принять шифровку из Москвы за переписку с любовницей? Не надо ее в этом разочаровывать!

Между тем ответ из Москвы пришел странный. Нежелательный ответ:

«Приказ не обсуждается. Знаменосцу приказывается уничтожить палача Менгеле. Спасти Париж своими силами».

Курт долго сидел и курил. Москва запрещала то, что, с его точки зрения, представлялось самым элементарным путем достижения цели.

В молодости Иван Денисов любил копаться в отделе редких книг Саратовской библиотеки. Там он искал старые книги, которые касались дореволюционного прошлого Саратова и России. Интересовался и книгами по истории Франции и Европы. Теперь простой саратовский парень находился в читальном зале центральной парижской библиотеки.

Стоял поздний вечер, прохладный зал был пуст. Рядом с Мейером лежали кипы старых книг и пожелтевших карт. Курт осторожно перелистывал страницы, разглядывал гравюры. Метрах в двадцати замер в почтительном ожидании старый служитель библиотеки.

– Не угодно ли будет господину штандартенфюреру посмотреть и эти книги, – произнес библиотекарь с волнением, как только Курт отвлекся от книги о так называемом «восстании мертвецов».

Бедный парижский библиотекарь мьсе Бонье! Пока Мейер изучал исторический роман, он разыскал на древних полках еще с добрый десяток книг по истории парижских катакомб.

У мсье Бонье гестапо арестовало дочку. Она встречалась с молодым человеком, который оказался бойцом французского Сопротивления. Старый библиотекарь прижимал руки к груди:

– Она просто влюбчивая, ничего больше. Она не знала, кто он, поверьте мне…

Он еще долго рассказывал об этом… Он надеялся своей услужливостью привлечь внимание высокопоставленного немецкого чиновника, чтобы тот повлиял на ситуацию.

– Спасибо, господин Бонье, – сдержанно произнес Курт Мейер. – Я поседею, если действительно изучу все это. Вряд ли я что-то смогу… Но ответьте, не задерживаю ли я вас?

Свой визит в библиотеку Курт обосновал необходимостью детально изучить документы по французским культурным ценностям – ведь он руководил описью и вывозом этих ценностей в Германию. Прикрытие было прекрасным. На самом деле Курт изучал расположение парижских катакомб. Разумеется, он мог бы обратиться к помощи специалистов, но не хотел привлекать внимание Кнохена и других немцев.

– Разумеется, нет, господин Мейер, – растроганно произнес библиотекарь. – Оставайтесь здесь, сколько посчитаете нужным…

Курт подумал, что библиотекарь правильно говорит по-немецки. Это было знаком высокой культуры – старый библиотекарь Бонье, знавший несколько языков. А что, если вот так взять и открыться ему? Тем более что дочь Бонье в застенках гестапо.

Но Мейер сдержал себя. Из-за суровых законов конспирации он не открылся викарию и настоятелю собора Парижской Богоматери, а ведь знал, что подземелья собора имеют выход в парижские катакомбы. Сдержал Курт себя и сейчас, хоть испытывал симпатию к библиотекарю.

В голове Курта Мейера уже созрел другой, куда более остроумный план.

На площадь Денфер-Рошеро опускались сумерки. Багровые лучи солнца освещали древние камни. Курт Мейер остановился и огляделся. Он шел в нужную сторону. При нем были всесильные документы штандартенфюрера СС, и все-таки сейчас ему нужно было, чтобы его не заметили. Он остановился и достал сигарету. Закуривая, огляделся. На него никто не смотрел, и вообще в этом месте было мало прохожих.

Курт решительно выбросил спичку и свернул в переулок.

Неподалеку Мейер увидел сооружение вроде бункера, имевшее маленькую дверцу. Он знал, что в мирные времена здесь располагался вход в музей, катакомбы посещались туристическими экскурсиями. Сейчас здесь стоял немецкий пост.

Место было безлюдное. Поэтому два солдата засуетились, увидев человека в гражданском костюме, который неспешной походкой приближался к ним.

Когда он приблизился, один из солдат снял с плеча карабин.

– Документы! – рявкнул второй постовой.

Курт задержал на нем взгляд. Из-под каски солдата виднелась узкая челюсть, припухлые губы юноши и огромные глаза.

Он вздохнул и спокойно полез во внутренний карман пиджака. Напарник постового в это время сделал шаг назад и передернул затвор карабина.

Мейер достал удостоверение и протянул солдату. Тот, сжав зубы, принял документ.

– Господин штандартенфюрер! – испуганным голосом произнес постовой. – Вы один… и в таком месте?

– А какое это место? – Курт беспечно оглянулся.

– Ну, внизу находятся бандиты… Мы охраняем вход в катакомбы…

– И что же? – насмешливо продолжал Мейер.

– Приближаться ко входу в катакомбы запрещено под страхом смерти… Уже о том, что вас видели здесь, я буду вынужден доложить начальнику немецкой военной полиции господину генерал-майору Обергу…

– Ваше имя, солдат? – отеческим тоном осведомился Мейер.

– Ефрейтор Кленке, – вытянулся во фронт постовой.

– Ефрейтор Кленке! – торжественно продолжил Курт. – Имею честь предъявить вам второй документ. – Он снова полез в карман и вынул документ, где за подписью Гиммлера содержалось разрешение пребывать в любом месте.

Солдат принял жалобный вид. Чувствовалось, он не знает, как поступить.

– Так вот, мой дорогой Кленке, – произнес Курт заботливо, принимая документ назад. – О том, что вы меня здесь видели, вы можете доложить только лично рейхсфюреру СС господину Генриху Гиммлеру, и то, если только он вас об этом лично спросит. Вы поняли меня?

Ефрейтор стоял не шелохнувшись.

– Так что молчите, ефрейтор, и сторожите вход, – насмешливо произнес Курт. – Смотрите, чтобы сюда не проникали бандиты из так называемого Сопротивления…

На стене подземной галереи весело плясало световое пятно. Курт Мейер шел по подземелью и почему-то отсчитывал шаги. Досчитав до сотни, сбился, начал снова и скоро вовсе бросил. История с постовыми кончилась тем, что он забрал у начальника смены, которого вызвал ефрейтор Кленке, ключ от двери, и отпер катакомбы. Затем приказал хорошенько сторожить их снаружи и забрал ключи с собой.

Теперь в одной руке он держал фонарь, в другой – план, торопливо перерисованный в библиотеке.

В одном месте капли падали с потолка, их звук напоминал удары часов. Мейер остановился. Направился дальше.

Чуть дальше галерея раздваивалась. Курт снова сверился с планом. Похоже, он выбрал удачный вариант. Это место было обозначено.

Ход, который вел к собору, направлялся влево. Земля стала уходить вниз, и Курт счел это верным признаком – эта часть галереи должна была пройти под Сеной.

Внезапно Курт пришел к выводу, что немцы – олухи. Он даже улыбнулся. Под Сеной можно было вполне заложить мину и затопить катакомбы. Но улыбка пропала, ему стало страшно. Слава богу, что они до этого не додумались. Он ускорил шаг…

Наконец ход пошел наверх. Мейер несколько раз направлял фонарь на потолок, мокрых мест больше не было. Сена осталась позади, сейчас Мейер находился под островом Ситэ.

В одном месте он увидел ответвление и старые, вырубленные в породе ступени, но не стал смотреть, что там такое. Пройдя еще несколько десятков метров вперед, Курт обнаружил разветвление ходов и решил вернуться.

Ступени могли вести в собор, выход в крипту мог находиться в другом месте, но не имело смысла искать это место наверняка. Он вернулся к выступу стены.

Здесь Курт Мейер достал портрет, написанный художником Клодом, и аккуратно установил его на выступе. Внимательно осмотрел рамку, подсвечивая себе фонарем. Если по этому коридору пойдут люди – а в этом Курт нимало не сомневался, – они непременно заметят картину.

Курт Мейер еще раз осмотрел картину и отправился в обратный путь.

Чтобы попасть в квартиру викария, пришлось пройти по темным и узким дворам. Спутники не уставали подтрунивать над викарием, но тот оставался невозмутим.

Наконец они остановились перед дверью.

Викарий жил один. Гости разбрелись по небольшой квартире, которая была обставлена довольно неряшливо. В углу все увидели огромный старинный комод и заинтересовались. Викарий, приняв смущенный вид, попросил не приближаться. После всех закономерных вопросов, которые последовали за этим, он перевел разговор на другую тему.

– У вас чисто, – сказала девушка.

Квартира в самом деле была довольно чиста. В натертом полу отражались лучи заходящего солнца.

– Господин викарий, – волнуясь, произнес Никольский. – Признайтесь, вы завели здесь молодую уборщицу?

Все рассмеялись. Викарий что-то лепетал в свое оправдание.

Накрыли стол в маленькой кухне. Пьяноватый хозяин квартиры сел спиной к окну, объяснив, что если соседи увидят его в окне, то не удивятся. С двух сторон стола, друг напротив друга, расположились радистка Адель и Серафим Никольский. Жорж Лерне сидел лицом к окну, бледный, молчаливый.

Расставили бокалы и наполнили их вином, которое было куплено по дороге. Жорж Лерне позволил налить себе на самое донышко. Никольский, напротив, налил до краев. Новый знакомый быстро вошел в компанию, проявлял неуемное веселье. Масла в огонь добавила история жизни Никольского, впечатлившая всех. Понравилась и история побега из-под расстрела.

– В самом деле, без этого человека мне была бы крышка, – в сотый раз повторял Никольский, хлопая смущенного Жоржа Лерне по плечу.

Все согласно кивали.

– Итак, выпьем за скорую победу! – провозгласил тост Никольский.

– Погодите пить, – вдруг произнесла Адель. – Не можете ответить, Серафим, какого цвета ворота в вашем концлагере?

– Какие ворота? – прищурился Никольский. – Рядом с заводом «Рено» или парадные?

– Рядом с заводом «Рено».

– Пардон, если мадемуазель не доверяет советскому офицеру, – укоризненно качая головой, произнес Никольский, – ничем не могу помочь… Там зеленые ворота, а на левой створке – две царапины крест-накрест, вот так… – Он показал пальцами. – Я эти ворота три месяца каждый день проходил по два раза… Утром ничего, а возвращаешься вечером, кажется, что видишь крест на своей могиле.

Звонарь вопросительно глянул на Адель, девушка пожала плечами и осталась невозмутима. Лишняя проверка повредить не могла. О царапинах на воротах ей рассказывал Павел Бондарев, который сидел там же. Павел совершил побег до появления в концлагере Никольского и потому не мог знать в лицо их нового знакомого. Сейчас Павел остался в соборе.

Все сочувственно кивали. Вообще всех впечатляло умение Никольского жить, которое следовало из его рассказов.

– Ты бы сам смог так? – спрашивал викарий у звонаря. – Смог бы ты сам убить человека?

– Н-не знаю, – отвечал тот.

– А если перед тобой фашист? – не отставал викарий.

– Не знаю, – отпихивался и крутил головой Жорж Лерне. – Нет, это только ты можешь служить в храме, да еще и не забывать о мирских соблазнах. Я вообще не смогу в миру жить. Такого насмотрелся… Война закончится, попрошусь у настоятеля в монастырь Сент-Готард…

– Вы поможете нам? – неожиданно обратился Никольский к викарию.

– Чем? – Викарий поднял брови. – Вы совершили побег… Вам нужно выйти из города?

– Э-э-э… – Никольский оглянулся на звонаря. – Жорж рассказывал… Вы можете сделать нам документы?

– Хорошо, – кивнул викарий. – Документы, это да… Но пока вам придется скрываться в катакомбах… Я буду носить вам пищу.

Бутыль вина скоро опустела, викарий поставил на стол вторую. Сам он пил наравне со всеми, но, казалось, не хмелел.

Уже на прощание викарий прошептал на ухо радистке:

– Ты просила, и я сумел по своим старым связям договориться, чтобы Павла взяли в массовку при Гранд-опера. Он будет рад – ведь он очень хотел побывать на премьере «Волшебного стрелка»…

Глава 9

Чем ближе фронт, тем более напряженной жизнью жил аэродром люфтваффе под Парижем. Союзнические войска стояли уже под Верноном – в нескольких десятках километров от французской столицы. Непрестанный гул самолетов висел в воздухе. Каждый час садились или взлетали истребители, специальные служащие пополняли боеприпасы, заправляли самолеты. После чего самолеты снова взлетали. По интенсивности жизни аэродрома можно было судить о ходе сражений на Западном фронте.

Во избежание нападений маки (так назывались партизанские отряды во Франции) охрана аэродрома была усилена. Аэродром обнесен колючей проволокой.

Распахнулись ворота, и на территорию заехали несколько грузовиков. В кузове последнего грузовика сидели пленные в полосатых робах. Кавалькаду замыкал легковой автомобиль, на заднем сиденье которого расположился доктор Менгеле.

Грузовики затормозили. Навстречу легковому автомобилю в сопровождении охраны вышел молодой импозантный генерал в форме люфтваффе.

Доктор Менгеле выбрался из машины.

– Хайль Гитлер! – Генерал улыбнулся.

– Хайль! – Менгеле позволил себе вскинуть руку чуть более вяло.

– Итак, я приветствую вас, доктор, на моей территории, – генерал Данциг перешел на фамильярный тон и долго тряс руку медика. – Самолет, который вы ожидаете, уже давно прилетел… – Генерал махнул рукой, указывая на бомбардировщик, стоявший на некотором расстоянии от остальных самолетов.

Менгеле, приставив ко лбу ладонь, посмотрел на самолет.

– Отлично, – сказал он. – Клаус Рено помог мне, разместив мой заказ на одном из своих заводов в Марселе. Что же, займемся разгрузкой…

Они с генералом сели в автомобиль и направились к самолету. Туда же покатили и грузовики. Менее чем через минуту пространство вокруг самолета было оцеплено. Пленные под присмотром охраны перегрузили из самолета в грузовики черные продолговатые ящики. На каждом были изображены череп и две скрещенные кости.

– Что в ящиках? – улыбнулся генерал.

– Наш с господином Рено секрет.

– Не хотите говорить?.. – улыбнулся генерал и добавил после того, как Менгеле поморщился: – Какова здесь культурная жизнь, в столице Франции? – Данциг заглядывал при этом Менгеле в глаза.

Тот подумал, прежде чем ответить.

– Основная культурная жизнь лягушатников протекает в ресторанах и бистро, – наконец ухмыльнулся Менгеле. – Редкие исключения связаны с немецкой культурой… Вот, например, премьера «Вольного стрелка»…

Менгеле не договорил. Впереди раздался какой-то крик, и доктор, словно гончий пес, устремился вперед. Рядом с грузовиком суетились полосатые фигуры пленных, на земле что-то лежало.

– Что там случилось? – спросил генерал.

– Минутку, – ответил Менгеле. Он подозвал офицера охраны. – Что такое? – осведомился доктор, когда запыхавшийся охранник приблизился.

– Эти сволочи уронили один из ящиков, – откозыряв, доложил охранник.

– И что? – зарычал Менгеле.

– Ничего. Крышка отскочила.

Доктор бросился к упавшему ящику. Стало видно, что в древесных стружках упакованы двадцатикилограммовые баллоны, на каждом шла надпись «Циклон-Б».

– Осторожней, сволочи, – выругался Менгеле. – Сейчас все здесь нанюхаемся… Крышку – на место!.. Живо! А вы! – заорал он на приблизившихся солдат. – В сторону! Сейчас же! Никому не смотреть!!! За нарушение приказа – расстрел!

Менгеле, дрожа всем телом, оглянулся. Рядом стоял озадаченный Данциг.

– Что с вами? – полюбопытствовал генерал. – Вы так разозлились…

– А, нервы! – Доктор махнул рукой. – Эти остолопы вечно все испортят…

– А вы не раздражайтесь по мелочам, – доброжелательно произнес генерал, протягивая собеседнику пачку сигарет «Георг Пятый». – Такие люди, как вы, у нас наперечет. Если будете нервничать, одним станет меньше. Все утрясется. Главное, ваш груз прибыл, сейчас его погрузят…

Менгеле взял сигарету, прикурил от протянутой зажигалки.

– Кстати, о культуре, – сказал он, наблюдая, как ящик с приколоченной заново крышкой погрузили в кузов грузовика. – Подумать только! Эти лягушатники ввели меня в художественный совет Гранд-опера! Как вам это нравится!

Генерал хмыкнул, потом важно произнес:

– Тем самым они признали превосходство немецкой нации!

– Но я не профессионал в музыке…

– Талантливый человек – талантлив во всем, – решительно заявил генерал Данциг.

Погрузку скоро завершили. К собеседникам подскочил офицер охраны:

– Этих пленных – в бараки или в крематорий?

– В крематорий, всех в крематорий… – рассеянно ответил Менгеле. – Так что вы говорили о талантливых людях?

Августовское солнце опускалось к горизонту, когда здание Гранд-опера осветилось изнутри. Светомаскировочные шторы были укреплены на окнах, но на несколько минут было решено дать полный свет, чтобы проверить трюк, запланированный на день премьеры. Ярко освещенное, праздничное здание Гранд-опера в оккупированном Париже! Фоторепортеры сделают снимки, получится хороший пропагандистский ход…

Но вот свет погас. Члены художественного совета, маленькой стайкой собравшиеся на площади, наблюдавшие оттуда за театром, поспешили вернуться в здание.

Они прошли через пустое фойе, расположились в пустом зрительном зале. Но оркестр был на месте, артисты ждали за кулисами, и по залу ходил взволнованный режиссер. Вот он сделал знак дирижеру, и оркестр грянул увертюру… Начался предпремьерный костюмированный показ оперы «Вольный стрелок» Карла Марии фон Вебера.

На французских актерах были немецкие средневековые одежды. Арии оперы исполнялись на немецком языке. Члены художественного совета, в основном немцы, внимательно следили за произношением. Жанр оперы назывался «зингшпиль» – в такой опере вокальные партии чередуются с обычными театральными диалогами. Произношение должно было быть идеальным.

В полутемном зале неясными светлыми пятнами выделялись лица членов художественного совета. Среди остальных можно было увидеть доктора Менгеле, его лицо было особенно напряженным.

Вот свет на сцене померк, остался узкий круг прожектора. Один из главных отрицательных героев, Каспер, укладывал камни в Волчьем Ущелье вокруг лежавшего на земле черепа… Мрачная музыка подчеркивала торжественность момента.

Доктор Менгеле читал либретто и знал, что по сюжету сейчас должно было произойти следующее. С последним ударом колокола Каспер выхватит охотничий нож, обведет вокруг себя магический круг, вызывая духов… Череп на сцене привлек внимание доктора.

– Стоп, стоп, стоп! – Менгеле поднялся, несколько раз громко хлопнув в ладоши.

Голова длинноволосого дирижера над бордюром оркестровой ямы замерла. Взвизгнули последний раз скрипки, наступила тишина. Среди членов художественного совета кто-то кашлянул.

Все обратили внимание на доктора, который, как всегда невозмутимый, уже пробирался между рядами к сцене. Обежав оркестровую яму, он поднялся по ступенькам и подошел к герою.

– Что это такое? – громко произнес Менгеле, отталкивая Каспера. – Это никуда не годится! – Доктор поднял с пола череп. – Во-первых, это муляж, – заявил на весь зал Менгеле, – во-вторых, у черепа не арийские формы! Все это неубедительно! – Жестом Гамлета доктор вытянул руку, в которой лежал череп. – Скажите, – обратился он в темноту зала, в то место, где сидел режиссер, – вы внимательно читали сюжет?

– Я… Да… Как можно?.. – пролепетал режиссер, поднимаясь. – Собственно…

– Не собственно, а я вам прощаю ваш промах лишь в том случае, если вы первый раз ставите оперу! – заорал Менгеле. – Завтра я пришлю вам дюжину арийских черепов, на выбор! А кого вы набрали в массовку? – Менгеле обернулся, устремляя взгляд за кулисы. Там стояли, привлеченные шумом, не задействованные в сцене с Каспером актеры. – Выходите, выходите! – воскликнул доктор и призывно махнул рукой.

Актеры вышли на сцену. Менгеле вытащил из кармана программку, поднес к глазам.

– Дайте полный свет, не видно! – крикнул он осветителям.

Щелкнули тумблеры, и прожекторы устремили яркие потоки света на сцену.

– Вот здесь написано, – произнес Менгеле, водя пальцем по программке, – «Действие происходит в Моравии…» – Менгеле поднял голову. – Это значит, я должен видеть моравских крестьян? – Он расхохотался. – Вы только посмотрите, господа, кого берут работать в театр! – Он бросился к толпе и вывел вперед какого-то актера.

У низкорослого мужчины, испуганно прижимавшего руки к груди, были черные волнистые волосы и крючковатый нос.

– Вы еврей? – звонко спросил Менгеле.

Актер сглотнул и попытался сделать шаг назад. Стоявшие сзади коллеги не дали актеру исчезнуть.

– Когда я увидел вас на сцене, – не унимался доктор, – я уверился, что ваше место в концлагере…

– Я француз, в родне у меня были французы… – Актер едва не плакал.

Менгеле перестал обращать на него внимание. Пройдясь перед массовкой, остановился рядом с высоким голубоглазым блондином.

– Вот истинный ариец! – закричал Менгеле, обращаясь к залу и потрясая программкой, зажатой в руке. – Не смущайтесь, дорогой мой, стойте спокойно. Держите марку! У меня к вам нет претензий… А все другие у вас, господин режиссер, какие-то недочеловеки…

Перед Менгеле стоял не кто иной, как Павел Бондарев.

С торжествующим видом Менгеле вернулся в зал. Его провожали почтительные перешептывания членов художественного совета.

По темному подземелью осторожно двигались Жорж Лерне, Серафим Никольский и радистка Адель. Звонарь шел чуть впереди, неся в руке включенный фонарик.

– И все-таки я уважаю вас, друзья, – раздался басовитый голос Никольского.

– Что с тобой, Серафим? – спросил звонарь.

– Опять вспомнил, как мы с тобой бежали, – сказал провокатор. – Без тебя я бы не решился…

В действительности же он вспомнил о том, как его инструктировал оберштурмфюрер Кнохен. Среди прочего оберштурмфюрер говорил о том, что время от времени надо поддерживать высокую ноту в разговорах с будущими жертвами. Это должно рождать доверие.

– Ну бежали и бежали, теперь век об этом вспоминать? – сказал звонарь.

Жорж Лерне вдруг остановился, и Адель, следовавшая за ним, налетела на его широкую спину.

– Что такое? – шепотом спросила девушка.

Лерне обернулся.

– Смотри, – сказал он. – Уверен, такого не было здесь последние четыреста лет…

Он направил фонарик на выступ стены. Все увидели картину, аккуратный портрет человека в немецкой фуражке.

– Это современная картина, – сказал Никольский.

Адель подошла ближе.

– Боже, это рисовал покойный дядюшка Клод, – прошептала потрясенная девушка. – Посмотрите, это его мазки! Жорж, посвети! – Девушка провела пальцем над поверхностью картины: – Видите? Здесь и здесь… Вот!

– Ну буду спорить, – ответил звонарь. – Все знают, что Адель у нас признанный специалист по живописи…

– Не смейся! – тряхнула головой Адель. – Я узнала руку дядюшки Клода… – Она вдруг успокоилась и произнесла: – Как этот портрет мог оказаться здесь? – Адель растерянно оглянулась.

– Гестапо, – бухнул сзади Никольский.

– Не время шутить! – одернул его звонарь. – Предположим, кто-то положил картину для нас… Что из этого следует?

Они переглянулись.

– Кто-то хотел дать нам знать, – сказал Никольский.

– Ее надо осмотреть, – сказала Адель.

Жорж Лерне передал девушке фонарь и взял картину в руки. Повертел ее, осматривая.

– Там не может быть бомба? – пискнула Адель.

– Думаю, плоских бомб не бывает, – ответил звонарь. Он прощупал портретную рамку, зацепился пальцем и повернул загнутый гвоздь.

– Что там? – снова спросил Жорж Лерне. – Адель, свети на пол… Что-нибудь видишь?

Девушка направила луч фонарика под ноги. Внизу был грязный известняк, ничего больше.

– Стоп, стоп, стоп, здесь еще гвозди, – сказал звонарь. – Портрет имеет сзади картонку, которой могло и не быть… – Он нащупал остальные гвозди, поднатужился и повернул. Сунул палец под картонку, которая теперь отошла от портрета, расширил щель и вытащил из-под картонки прямоугольный листок бумаги. – Я так и думал, – торжествующе произнес Жорж Лерне. – Смотри, Адель! Ты у нас специалист не только по картинам, но и по шифрам…

Он подал Адель страницу, а девушка вернула Лерне фонарь. Никольский тихо сопел носом рядом с ними.

Адель развернула сложенный вдвое листок и подставила под свет фонаря. Все увидели два ряда цифр, аккуратно записанных карандашом.

– Сможешь расшифровать? – спросил звонарь.

Адель пожала плечами.

– При последней встрече дядюшка Клод сказал, что все шифры остаются прежними, – грустно произнесла она. – Бедный мой дядюшка Клод. Он и после смерти помогает нам… Я попытаюсь расшифровать, но не обещаю…

Сказав так, она бросила взгляд в ту сторону, где стоял Никольский.

Хоть девушка испытывала по отношению к этому человеку самые искренние, дружеские чувства, законы конспирации, которым ее учили Павел Бондарев и полковник Анри Роль-Танги, говорили ей, что надо быть осторожней и обнародовать информацию в кругу людей, к которым эта информация будет иметь самое непосредственное отношение.

На парижском ипподроме было людно. Шли скачки.

Несмотря на военное время, здесь было много зрителей и много игроков. Пытались поправить свое финансовое положение разорившиеся бизнесмены, привыкшие к шальному счастью профессиональные игроки, просто любопытные, которые решили поиграть на тотализаторе первый раз в жизни. Такие люди больше всего смущались, их, как правило, к кассам за ручку подводили более опытные спутники. Эти же спутники уверяли проигравших, что бояться нечего, что надо обязательно повторить попытку, иначе счастье не улыбнется никогда.

У одной из касс с отсутствующим видом стоял Курт Мейер и заполнял карточку. На штандартенфюрере СС был гражданский костюм, и суетившиеся вокруг люди бесцеремонно толкали Курта. Он же не обращал на толчки никакого внимания, делая записи неспешно, словно жизнь никуда не торопила его.

И правда, кому какое дело? Желающих играть на скачках всегда великое множество, и у каждого свое настроение. Кто рвется к кассам, едва становится известна новая информация перед заездом, а кто, как Курт Мейер, вовсе не переживает.

Профессиональные букмекеры и другие завсегдатаи скачек косились на Курта. Он записал номера лошадей на несколько забегов вперед. Эти номера означали своеобразный пароль-шифр.

Рядом с Куртом вдруг появился мальчик-оборванец лет двенадцати. Бесцеремонно сунул нос в карточку.

– Что тебе? – поднял взгляд Мейер. – Брысь…

Мальчуган белозубо улыбнулся и ретировался. Курт не знал, что перед ним только что мелькнул министрант собора Парижской Богоматери.

– Мсье, лошадь, на которую вы хотите поставить, хромает на левую переднюю ногу, – раздался чей-то голос.

Курт снова поднял голову. Перед ним стояла миловидная девушка лет девятнадцати, ее зеленые глаза смотрели хитренько. Девушка улыбалась. Только что она произнесла пароль, который установил сам Мейер в последней записке.

– А остальные хромают на все четыре, – улыбнулся Курт.

Фраза была отзывом.

Спустя несколько минут они сидели в кафе, располагавшемся недалеко от ипподрома. Вокруг щебетали птички. Над столиком раскинула листву ива, лучи солнца падали на стол маленькими кружочками.

– Ужас, – произнесла вдруг девушка.

– Вы о чем? – спросил Курт.

С ипподрома донесся могучий рев, означавший очередной заезд. У Курта тоже мурашки поползли по спине.

– Иной раз кажется, это ревет огромное чудовище, – сказала Адель. – Имя этого чудовища – фашизм. Если мы уничтожим фашизм, исчезнет и чудовище…

– Странные вещи вы говорите, – произнес Курт. – Ипподромы останутся после разгрома Гитлера…

– Да, но тогда крики будут восприниматься иначе, – парировала девушка.

Курт внимательно посмотрел на нее. Они помолчали. На ипподроме в это мгновение родился новый звук. Он нарастал, перешел в крик и окончился ревом, от которого содрогнулось все вокруг. Впечатление было удручающее.

– Ужасно, – признался Курт.

– Я же говорила, – улыбнулась девушка. – Скажу откровенно, за все время оккупации мне впервые приходится пить кофе в обществе немца, – продолжала Адель.

– С чего вы взяли, что я немец? – спросил Курт и тут же пожалел о сказанном. Но подумал, что контакт означает некоторое доверие, и потому все должно быть в порядке.

– Кто вы? – спросила Адель.

– Я не скажу, кого именно из союзников я представляю, – перешел на деловой тон Курт Мейер. – Однако я должен назвать причину моего пребывания здесь. Я должен спасти Париж…

– Париж должен быть разрушен? – перебила она.

– Фюрер отдал такой приказ. Сейчас идут подготовительные работы. Конечно, все делается втайне. В том числе и от французов. Даже от тех, которые пошли на сотрудничество с немцами.

– Бог мой! – сказала девушка. – Я доложу об этом своему начальству. Против этого чудовищного плана поднимется вся Франция!

В кафе вошел высокий стройный блондин. Он заказал рюмку аперитива. Пока бармен делал аперитив, блондин, облокотившись о прилавок, внимательно рассматривал Адель и ее собеседника. Это был не кто иной, как Павел. Безусловно, он запомнил Курта Мейера в лицо – для того и разглядывал этого человека.

Правда, сам Курт, занятый беседой, не заметил, что за ним наблюдают.

Курт Мейер и Адель после некоторого обсуждения договорились о связи и способе информирования. Курт остался доволен – девушка показалась ему вполне толковой. Если у нее не менее толковые друзья, с ними вполне можно работать.

– Я жила у художника по имени Клод… – вдруг произнесла девушка.

– Как вы назвали его имя? – встрепенулся Курт.

– Клод… Такой старый художник с седыми волосами, он нарисовал ваш портрет. Так вот, я жила у него. Долгое время. Он мне дядя. Теперь его убили… – В глазах Адель появились слезы.

Курт почувствовал жалость.

– Я видел, как это произошло, – сказал он и, протянув руку, погладил ее по голове.

– Как? – спросила девушка. – Вы видели – и не помогли? – вдруг наморщила лоб она.

– Не было возможности, – ответил Курт. – Все произошло очень быстро. Ваш дядюшка Клод проявил себя настоящим героем. Гестаповцы не ждали от него такой прыти. Он убил одного, ранил второго… – Он в двух словах пересказал, как было дело.

Девушка слушала его внимательно. Не раз принималась плакать. В руках ее появился носовой платок, она утирала слезы.

– Может, вам нужна помощь? – вдруг спросила девушка.

– Да, нужна, – быстро проговорил Мейер. Он уже принял решение, и надо было действовать. – Вы не могли бы достать «кислотную мину» британского производства, аналогичную той, при помощи которой фон Штауффенберг пытался взорвать Гитлера?

– Вас интересует именно такая мина? – спросила девушка.

– Именно эта, – отрезал Курт. – Поясняю. Требуется устройство, начиненное английской взрывчаткой. Если угодно, вот описание… – Он достал из кармана газетную вырезку, которой запасся накануне.

– Здесь довольно детальное описание, – ответила Адель, прочитав заметку. – Скорее всего смогу достать, – подумав, добавила она.

– Хорошо. Когда достанете, дайте мне знать, но мина пока пусть останется у вас.

Курт был готов распрощаться с ней и даже взялся за ручки кресла, чтобы встать, но тут Адель произнесла:

– Мы готовим восстание… Во время восстания вы как эсэсовец можете пострадать!

– Да? – насмешливо произнес Курт. – Что же вы предлагаете, моя юная подруга?

– У нас есть некоторое количество удостоверений, подписанных генералом де Голлем. Обладатель такой бумаги будет застрахован от возможного покушения, от любых неожиданностей…

– А вот это по-настоящему интересно, – Мейер снова опустился в кресло. – Раздобудьте мне такой документ, хотя бы один…

– Хорошо!

Девушка поднялась и ушла. Курт еще некоторое время сидел на прежнем месте и смотрел ей вслед. Рядом грохотал ипподром. В голове Мейера возникали интересные планы. А потом он вспомнил Адель и подумал, что с такой девушкой вполне можно работать.

Высокий блондин в это время поставил недопитую рюмку аперитива на прилавок и двинулся за удалявшейся Адель.

В кабинете Кнохена, расположенном на улице Соссэ, сидели Серафим Никольский и сам хозяин кабинета. Вернее, нельзя было назвать человека, сидевшего перед оберштурмфюрером, кем-то еще, сейчас это был Семен Ботун – что-то в лице его выдавало провокатора. Ботун расслабился, и в нем проступила истинная личина.

На столе между собеседниками стоял портрет Курта Мейера. Портрет был без рамки. Этот портрет и еще то, что окно кабинета было плотно зашторено, рождало странное чувство – словно двое сидели у могилы штандартенфюрера Мейера.

– Вас никто не видел? – спросил Кнохен.

– Разумеется, нет, – сказал Ботун. – Я уносил портрет весьма осторожно.

– Значит, вы полагаете, он вместе с ними? – Кнохен кивнул на картину.

– Совершенно верно… – растянул в улыбке губы Ботун. Добавил: – Ох и ловко он вас провел!

– Прошу быть осторожным в выражениях, господин Ботун, – ледяным тоном произнес Кнохен. – Этот человек прибыл из Берлина с важной миссией, сам Гиммлер ему доверяет… Где вы взяли портрет?

Ботун замолк обескураженно. Хлопал осоловело глазами и молчал.

– Вам дали его унести? – Гестаповец прищурил глаза. – Вы плохо работаете! Вдруг вас раскрыли?

Собеседник заерзал на стуле.

– А как же моя информация о Клоде, об этой проститутке Адель, о викарии, о звонаре? – обеспокоенно спросил он. – Все эти бандиты, господин оберштурмфюрер, наверняка связаны с парижским подпольем… И еще одного блондина я видел мельком… – Он говорил о Павле Бондареве, не зная, как детальней описать этого человека.

– Слушайте, только вчера штандартенфюрер Мейер жаловался, что какие-то бандиты выкрали у него портрет, который был сделан на Монмартре в первый день его пребывания во французской столице. Эта картина была дорога штандартенфюреру Мейеру! – произнес Кнохен наставительно. – Я вам не верю, господин Ботун… Идите и возвращайтесь, когда у вас будут веские доказательства вины Мейера… Портрет я пока оставлю у себя… – Он бережно взял картину и поставил в сейф. – Уходите, господин Ботун, не раздражайте меня… Да что я говорю, пшел вон! – заорал изо всех сил Кнохен.

Семен Ботун выскочил из кабинета.

Встреча была назначена в кафе «Золотая голубка», расположенном в районе Больших Бульваров. Ботун-Никольский прибыл туда прямиком из штаб-квартиры гестапо на улице Соссэ. Однако он, конечно, прежде два часа кружил по городу, чтобы никто не понял, откуда он пришел. По пути Ботун опрокинул в бистро рюмочку-другую. Настроение все равно оставалось подавленным. Он совершенно не знал, какие доказательства нужны Кнохену. Оставалось наблюдать…

В кафе «Золотая голубка» Никольский пришел первым. Сидел над рюмкой «Перно» и рассматривал улицу.

Наконец появилась Адель. Почти одновременно с ней появились викарий и Жорж Лерне. Ботун взял себя в руки. Нужно было и дальше разыгрывать из себя Никольского, да еще придумать историю, почему от него разит, как от винной бочки.

Первым почувствовал запах звонарь. Он вопросительно глянул на товарища по побегу.

– Настроение не всегда бывает хорошим, брат, – пожаловался Ботун.

Деликатный Жорж Лерне промолчал, глянул на девушку – Адель сидела за столиком, но думала о своем… Викарий направился к стойке и о чем-то сказал бармену на ухо. Тот кивнул и махнул рукой.

– Пошли, – сказал Лерне.

Все трое поднялись из-за стола и зашли за стойку бара. Оттуда по узкому коридору они прошли на задний двор. Бармен шел первым, за ним следовали викарий и девушка. Ботун замыкал шествие.

По двору ходили куры. Они разбегались от ног бармена, смешно хлопая крыльями.

Этот обычный дворик одного из старых зданий выглядел уютно. По периметру двора располагались хозяйственные постройки. Бармен подвел всех к сараю, выложенному из серого известняка, отпер дверь. За дверью оказалась кладовая.

После того как все прошли внутрь, бармен набросил на дверь крючок и, не говоря ни слова, решительно стал очищать место на полу, в самом центре помещения. Сперва он действовал ногами, потом отбросил в сторону какой-то хлам, тряпье и куриные перья, взял метлу, прислоненную к стене, и сделал несколько взмахов.

Поднялась пыль, у Ботуна защипало в носу. Морщились и сдерживались, чтобы не чихнуть, и все остальные, но бармен не стал проветривать помещение.

Присутствующие увидели в полу люк с металлической крышкой. Крышка была старая, ржавая. Бармен окинул всех испытующим взглядом и решительно нагнулся. Он при этом кряхтел – нагибаться мужчине мешал толстый живот.

Бармен схватил волосатыми пальцами металлическую ручку, потянул на себя, и люк со страшным скрипом открылся.

Из отверстия потянуло сыростью и холодом.

– Прошу вас, господа, – сказал бармен и отступил на шаг назад. – Там лестница, она вас выдержит… Спускайтесь по одному. Я, конечно, останусь здесь.

В лестнице было метра четыре длины. Когда Ботун ступал по перекладинам, те скрипели под его ногами. Но лестница выдержала.

Когда все оказались на полу, люк снизу представился маленьким и далеким.

– Фонарь есть? – спросил сверху бармен.

– Есть, а как же, – отозвался викарий.

Он достал из кармана фонарик-жужжалку и нажал на рычаг. Лампочка дала довольно тусклый свет.

– Хорошо, я возвращаюсь в кафе, – раздался голос сверху.

– Спасибо, Анри! – воскликнул викарий, после чего крышка люка захлопнулась.

Конечно, Ботун постарался запомнить имя бармена. Кафе «Золотая голубка» также отныне гестаповцы возьмут на заметку.

Знаменитые парижские катакомбы в районе Больших Бульваров ничем не отличались от подземных коридоров в районе собора Парижской Богоматери. По крайней мере, Ботун не нашел для себя особых отличий. Такая же темень, пыль и известняк под ногами. Все молча шли вперед, процессию воглавлял викарий.

Через некоторое время Ботун решился подать голос:

– Куда мы идем?

– Потерпи, узнаешь, – раздался тихий ответ звонаря. – У нас важная встреча.

Судя по всему, Жорж Лерне по-прежнему ему доверял! Ботун почувствовал, как его сердце обдало теплом.

Через некоторое время Семен Ботун почувствовал волнение. Из реплик спутников он понял, что они направляются на встречу с личным посланником Шарля де Голля.

Ботун, который побаивался одного упоминания имени де Голля, почувствовал, как у него задрожали колени. Ботун знал, какую де Голль имел большую популярность у французов. Почему-то представлялось, что человек, прибывший от генерала де Голля, будет высоким и грозным, он сразу поймет, что на самом деле представляет собой Ботун.

Недалеко от того места, где подпольщики спустились под землю, в районе Больших Бульваров, в подземных галереях располагалась одна из баз французского Сопротивления.

Прежде чем туда попасть, спутникам пришлось миновать несколько постов. На каждом спрашивали пароль, викарий уверенно отвечал, их пропускали. Ботун не мог запомнить ни одного слова, потому что реплики звучали вполголоса.

Наконец стены коридора раздались в стороны, и спутники попали в широкий зал, освещенный электрическими лампочками. Провода шли сюда сверху, Ботун поднял голову, но не смог понять, откуда.

Широкоплечий человек в окружении двух бородачей отделился от толпы и подошел к викарию.

– Рад видеть вас, мсье, – произнес незнакомец. – Я хорошо помню вас в соборе, видел до войны. – Он широко улыбнулся и добавил, прищурившись: – Вы вряд ли запомнили меня…

– Э-э-э… – протянул викарий, тщетно силясь вспомнить собеседника.

– Это вполне объяснимо, – продолжал странный человек, явно начальник или командир, источая улыбку. – Если паства хорошо помнит священника, то священнику не вменяется в обязанность помнить каждого прихожанина…

– Но я не священник! – покачал головой викарий.

– Ничего, все впереди, – произнес человек. – Разрешите представить вам капитана Франсуа Паррона, прибывшего от генерала де Голля…

Один из бородачей кивнул. Взгляд капитана Паррона был суров, что говорило об испытаниях, им перенесенных, волосы рано поседели.

– Капитан Паррон прибыл в Париж координировать действия Сопротивления по подготовке восстания… Мы хотели бы включить вас в состав штаба, господин викарий… Остальные пока могут отдохнуть.

Пока говорил командир, Франсуа Паррон настороженным взглядом рассматривал собеседников. На мновение он задержал взгляд на Никольском. Матерый провокатор почувствовал, как у него вспотели ладони. Но что было делать? Он заставил себя не реагировать.

– Здравствуйте, господа, – произнес Паррон. – Последние новости. Де Голль продвигается к Парижу, и восстание неизбежно… Думаем начать его на днях… К тому же генерал Леклерк получил американские танки «Шерман»…

Он говорил отстраненно, словно чувствовал некую скованность, смотрел в одну точку.

– Господин полковник! – послышался звонкий голос Адель. – Это вы?

Человек, встретивший прибывших, обернулся на возглас.

– Девочка моя, я никак не ожидал увидеть тебя здесь! – воскликнул он. – Ты по-прежнему осторожна? Как здоровье дядюшки Клода?

Они обнялись.

– Бедный дядя Клод погиб, его убили гитлеровцы, – ответила Адель. – Скажите, у вас налажен контакт с представителем разведки союзников…

Паррон предостерегающе поднял руку.

– Необходимо срочно отправить шифровку, вот почему вы здесь, – сухо произнес он, обращаясь к Адель. – Полковник Роль рассказывал, что вы радистка. Попрошу пройти за мной…

Они прошли в боковой коридор. Едва остались одни, капитан Паррон взял Адель за плечи и развернул к себе. Он произнес, внимательно глядя девушке в глаза:

– Среди вас – провокатор. Этот русский. Его имя – Осел. Повторяю. Это Осел.

– Осел, – шепотом повторила девушка.

Капитан прикрыл ей рот широкой ладонью.

– Тише, девочка, его нельзя спугнуть. О том, что он провокатор, я знаю точно. Видел его фотографию в картотеке… Это человек из гестапо.

– Что делать? – выслушав, спросила Адель.

– Во-первых, предупредить своих, чтобы не болтали, – сказал капитан. – Во-вторых, мы уберем его чуть позже, а пока будем использовать для передачи бошам ложной информации…

Девушка кивнула:

– Понятно.

– А теперь расскажи-ка мне о вашем контакте с представителем советской разведки…

Теперь уже начала рассказывать Адель. Она поведала о дядюшке Клоде, который вывел ее на штандартенфюрера Курта Мейера, о свидании на ипподроме… Она рассказала, что разведчик работает в одиночку, но ищет контакта с бойцами Сопротивления.

– Он сказал мне, что в числе его заданий – предотвращение уничтожения Парижа, – волнуясь, сказала девушка. – Еще он сказал, что немцы готовятся отравить газом партизан, засевших в катакомбах. Он готов помочь вам, однако просит не трогать доктора Менгеле, этот доктор нужен ему, потому что мешает другим немцам организовать бомбардировку города.

– Это ценная информация. Мы обязательно поможем этому штандартенфюреру, – задумчиво произнес Паррон. – А теперь подумаем, что из рассказанного и в какой форме преподнести Ослу…

Их беседа заняла еще четверть часа, после чего они вернулись в зал. На ходу разговаривали, словно старые друзья.

– …Это было рискованно, но по-другому передать портрет этого человека мы не могли, – громко произнес капитан Паррон. – Он опасный нацист, его следует уничтожить… – добавил он.

Они остановились так, чтобы их разговор мог слышать Ботун. Викарий и еще несколько партизан сидели за длинным столом, что-то негромко обсуждали.

Адель искоса поглядывала на Ботуна. Тот стоял с равнодушным видом, не смотрел в их сторону, но девушка была уверена, что Никольский навострил уши.

– Есть отличное место для устранения штандартенфюрера Мейера… – произнесла она, как было условлено. – По заданию Гиммлера он составляет опись культурных ценностей… Я предлагаю собор Парижской Богоматери. У нас есть выход в собор из катакомб. Он там появится на следующий день после премьеры в Гранд-опера. Как раз подгонят грузовики для вывоза ценностей. В суматохе это будет сделать легко…

Партизаны угостили звонаря и Никольского похлебкой, поднеся две металлические миски. Жорж Лерне сперва отказывался, но его уговорили. Никольский торопливо схватил миску, уселся у стены, сжав в одной руке ложку, во второй – краюху хлеба.

Он неспешно ел похлебку, желвак двигался возле уха. Адель просто физически чувствовала, как этот человек впитывает информацию…

Возле особняка Курта Мейера остановился черный «Хорьх». Мейер узрел машину сквозь окно, и брови его изумленно взметнулись. К нему приехал Кнохен.

Курт отправился встречать. В прихожей осмотрел себя в зеркале. Домашние брюки и рубашка с короткими рукавами.

Курт улыбнулся и вышел. Распахнул калитку.

– Хайль Гитлер! – приветствовал его Кнохен.

Курт заметил, что у гостя несколько смущенный вид, да и руку Кнохен не вскинул, а просто так произнес «Хайль Гитлер!», вроде как поздоровался. Прекрасно, отношения с оберштурмфюрером, выходит, уже установлены, и они, как говорится, самые теплые, дружеские, все это можно будет использовать в дальнейшем… А сейчас эти отношения надо было поддержать.

– Хайль Гитлер, – улыбнулся Мейер. – С чем пожаловали, Гельмут? – Курт посторонился, пропуская гостя.

Только сейчас Мейер заметил, что оберштурмфюрер держит в руках пакет серой бумаги.

– Это ваш портрет, который украли бандиты, – сказал Кнохен, возвращая картину. При этом он пристально смотрел по сторонам, и Курт решил пригласить его внутрь дома.

– Вы настоящий друг, Гельмут, – произнес он с чувством. – Я не отпущу вас без рюмки коньяку!

– Вы каждому предлагаете рюмку коньяку?

– Нет, лишь тем, кто мне симпатичен… Вы мне весьма симпатичны, господин Кнохен… К тому же вы вернули пропажу.

– Я спешу… – Гость посмотрел на часы.

– Поэтому не спорьте, а пройдемте, и поскорее закончим с этим делом! – рассмеялся Курт.

«Пусть увидит, как я живу, – рассуждал Мейер. – Убедится, что за стенами этого особняка я не прячу рацию или взвод вооруженных французов».

– Вы шутник, – улыбнулся Кнохен, заходя в дом.

– А вы, выходит, на все руки мастер? – спросил Мейер, улыбаясь и наливая коньяк. – Искали мой портрет?

– Вы же сказали нам, вот мы и нашли! – произнес Кнохен. Глаза его искрились такой приветливостью, что Мейер засомневался. Вдруг Кнохен приехал к нему от чистого сердца?

– И кто же украл его у меня? – Курт смотрел серьезно.

– Это были не французские воришки, а террористы из так называемого Сопротивления, – со значением произнес Кнохен.

Он замолк.

Почему он замолк, что вообще означает визит Кнохена? Это вежливое приглашение на допрос? Если бы это было так, то Кнохен явился бы не один, а со взводом автоматчиков… Нет, Мейер пришел к выводу, что прямых доказательств связи с подпольщиками у гестапо не было.

– И что же? – сам подтолкнул разговор Мейер.

– Ситуация гораздо опаснее, чем вы предполагали, – сказал Кнохен, пристально глядя в глаза Курту. – Они планируют ваше уничтожение…

Тут уж Курт помимо воли стал серьезен. Что это были за новости?

– Вас собираются уничтожить на следующий после премьеры день, в соборе Парижской Богоматери, когда вы будете вывозить из собора ценности. В подземной крипте будет установлена мина…

Курт слушал очень внимательно. Кто и для каких целей придумал эту белиберду? Гестапо? Подпольщики? Курт склонялся ко второму варианту, но это нужно было проверить.

– Да, французы – варвары, – пожевал губами Мейер. – Не берегут свое национальное достояние… А теперь, Гельмут, выслушайте меня внимательно. – Он выпрямился, принимая суровый вид. – Я запрещаю вам, оберштурмфюрер Кнохен, вмешиваться в это дело раньше, чем от меня поступит приказ… Вы поняли меня?

– Да, – деревянным голосом ответил Кнохен.

Курт Мейер хорошо знал, что гестаповцы в своих методах никогда не отличались повышенной деликатностью. Если они кого-то подозревали, то обычно подозреваемые на следующий день оказывались в их застенках.

Правда, во Франции гестапо действовало не под своим именем, а под прикрытием «немецкой военной полиции». Это вообще-то мало что меняло, но в данной конкретной ситуации проявлялось именно это «мало».

Гестаповцы здесь просто были вынуждены проявлять некоторую деликатность, чтобы не нарушить общую картину политического равновесия, установившегося между французскими и немецкими военными и гражданскими структурами.

Плюс к этому здесь речь шла о соборе – не как о памятнике культуры и старины, а как о церковном учреждении. Церковь в нынешних условиях играла большую роль, затронуть церковь – значило дать лишний повод к восстанию.

– Если все произойдет так, как задумал я, мы возьмем бандитов в соборе с поличным… – подытожив мысли, произнес Курт Мейер.

Кнохен сделал задумчивое лицо и кивнул согласно.

Они распрощались. Даже излишне сердечно, но Мейер не был склонен придавать значения этим мелочам.

Когда он ушел, Курт закурил сигарету. Выходит, подпольщики один раз успешно использовали Осла для передачи ложной информации. Это можно было повторить. Но как?

В железобетонном бункере распивали коньяк доктор Йозеф Менгеле и генерал авиации Отто фон Данциг. Бункер располагался под военным аэродромом и служил для укрытия персонала во время налетов вражеской авиации. Снаружи доносились отчетливые звуки бомбежки.

– Эти негодяи не жалеют Париж, – покачал головой Менгеле.

– Это подлинные варвары, – вторил опьяневший Данциг.

Только что друзья выключили американскую радиолу, которую слушали, время от времени делая перерыв, чтобы выпить очередную рюмку. Немецкие пластинки Отто привез с собой из Берлина.

– Вы знаете, мой дядя воевал с французами еще в Первую мировую, – поделился Отто фон Данциг, наблюдая за сигарным дымом. – Он обстреливал этих лягушатников минометными снарядами, куда был закачан газ, который впоследствии назвали «иприт». Помните такой газ?

– Еще бы! – отозвался, блестя глазами, Менгеле. – Иприт – от названия бельгийского городка Ипр, где он был впервые применен 12 июня 1917 года…

– Одного снаряда хватало на траншею длиной в пятьдесят метров, – увлеченно продолжал Данциг. – Двух авиационных бомб с «Циклоном-Б», думаю, хватит на целый квартал… Главное – успеть вовремя вывести из Парижа наших солдат…

– Не посыпайте мои раны солью, генерал! – пожаловался Менгеле. – Сам Гиммлер отменил план газовой бомбардировки Парижа. Штандартенфюрер Мейер пробовал мне помочь, однако ничего не вышло. Мне вменяется в обязанность закачать мой газ в катакомбы… – Он поднял брови и указал пальцем на потолок.

– Что же, выкурить бандитов из подземелья – вполне почетное задание, – рассудительно произнес генерал Данциг. – Выпьем за вас, доктор, вы войдете в историю…

Раздался шум шагов по лестнице. Менгеле и Данциг насторожились… Дверь распахнулась – и в комнату вошел Курт Мейер.

– Вы не боитесь бомбежки, штандартенфюрер? – удивленно вытаращился Данциг.

– Хайль Гитлер, – сдержанно произнес Мейер. – Я разыскивал вас, господа. Здравствуйте, генерал. Примите мое сочувствие, Йозеф! Я только что от фон Маннерштока, все знаю..

– И все же я благодарен вам, штандартенфюрер, – скривился Менгеле. – Садитесь, выпейте с нами… Как вам события последних дней? – Он налил гостю.

– Имеете в виду это? – Курт взял рюмку и кивнул головой куда-то на стену и потолок.

Шум бомбежки не усиливался и не спадал. Было похоже, что снаружи идет очень сильная гроза.

– А хоть бы и это, – сказал Менгеле. – Тут уж не до приветствия «Хайль Гитлер!». Спасти бы свои шкуры…

Курт внимательно посмотрел на доктора, на генерала. Похоже, в самом деле война близилась к концу, если среди высокопоставленных врагов начинались такие разговоры.

– Все нормально, господа, – произнес Мейер, пригубив коньяк. – Я пришел не просто так. – Он поставил рюмку на стол. – Мне нужны ваши самолеты, генерал, для отправки кое-какой церковной утвари в Берлин.

– Друг мой, я весь к вашим услугам, – ответил Данциг. – Позже подумаем, что можно сделать… Когда кончится бомбежка.

– Между прочим, у меня для вас интересная новость, – сказал вдруг Менгеле.

– Какая? – Курт был удивлен.

– Пара истребителей «Мессершмит» помогут мне загнать газ в катакомбы, – прищурился Менгеле. – Они создадут воздушный поток, остается найти смертников, которые откроют баллоны…

– Почему смертников? Наденьте им противогазы.

– Мне так хочется поручить почетную обязанность отвернуть вентиль коменданту фон Маннерштоку! – рассмеялся Менгеле. – И подсунуть ему дырявый противогаз…

– Ну, мне кажется, его накажут сами французы, – заметил Курт. – Уж очень он пылает ненавистью к городу. А вас, доктор, я поздравляю! – Курт кивнул. – Вы не сдаетесь!

– И я отдаю ему должное! – сказал фон Данциг. – Правда, даже два «Мессершмита» снять с фронта – проблема. Однако для реализации такого плана…

– Смотрите, – загорелся Менгеле. – Возьмем два выхода из подземелья. На площади Денфер-Рошеро запросто сядет легкий самолет… – Он схватил чистый лист бумаги, принялся рисовать. – Смотрите, господа, все просто! Такую же комбинацию можно повторить на улице Круатиль, там тоже есть вход в катакомбы. И эта улица – хорошее место для посадки. Просто нужно подобрать хорошего пилота… И для оцепления понадобится не так много людей…

– Все это замечательно, Йозеф! – прервал вдруг генерал Данциг. – Но вылет самолетов будет осуществлен по специальному приказу, моему и только моему!

– Почему так? – удивился Менгеле.

– Я тоже хочу попасть в историю! – Генерал захохотал.

Повисло молчание. Менгеле озадаченно жевал бутерброд. Чтобы скрасить паузу, Курт поднялся и включил радиоприемник. Сквозь шум и треск донеслось сообщение официального немецкого радио. Диктор захлебывающимся голосом сообщил, что продолжается расследование самого гнусного в истории человечества преступления – покушения на жизнь фюрера. Многие заговорщики уже казнены, другие ждут своей очереди.

– Вы не были знакомы со Штауффенбергом, доктор? – спросил Курт. – Он повешен на рояльной струне.

– Нет, – спокойно ответил Менгеле.

– Мы вершим историю, – сказал Мейер. – Что вы скажете, если я предложу запечатлеться для нее? Генерал, у вас найдется фотограф?

– Здесь разветвленная система бункеров, – ответил Данциг. – Как раз сегодня у меня сидит какой-то корреспондент из Берлина. Он прибыл фотографировать премьеру оперы. Сейчас я приведу его. – Он встал и скрылся за дверью.

– Зачем вы распорядились позвать фотографа? – спросил осоловелый Менгеле.

– Мы вершим историю, – кивнул на радио Курт. – Надо запечатлеться для нее…

Ночью Мейеру приснился страшный сон. Доктор Менгеле, в своей белоснежной рубашке с закатанными рукавами, в противогазе, радостно хихикая – приглушенное хихиканье доносилось из-под противогаза, – суетился над баллонами с газом «Циклон-Б», лежавшими в ряд. Менгеле наклонялся над каждым баллоном, отворачивал вентиль и выпрямлялся. Курт видел, как газ медленно ползет по подземным коридорам. Этот газ был тяжелее воздуха, и, пущенный под землю, он легко мог распространиться под всем городом. Для газа не было препятствий, ничто не могло его остановить.

Партизаны не могли выйти на поверхность, гитлеровские автоматчики стерегли все входы и выходы. Но, кроме вооруженных мужчин, в подземельях находились женщины и дети. Все они в один момент оказались заложниками сумасшедшего Менгеле. Курт увидел большой темный зал, свет, проникавший непонятно откуда, заливал его центр, границы зала прятались в темноте. Пятно света вдруг расширилось, стали видны стены зала, люди отступали к ним, жались к камню, но газ медленно подползал – матери обнимали детей, шептали им на ухо слова утешения…

Курт проснулся в холодном поту. Некоторое время он сидел в постели, осознавая, где находится, затем отбросил одеяло и подошел к окну. Отодвинул занавеску и решительным движением распахнул окно.

Перед ним был сад, залитый лунным светом. Ночь была на удивление спокойна, воздух дарил свежестью.

Курт глубоко вдохнул и закрыл окно. Ничто, увиденное во сне, наяву не должно было повториться. Для этого нужно было приложить немало усилий.

Объединенная англо-американская авиация бомбила пригороды Парижа. Аэродром после бомбардировки был почти разрушен, однако, как и прежде, Эйфелева башня гордо украшала Марсово поле, собор Парижской Богоматери стоял на острове Ситэ. Центр города целью не был.

В разговорах немецкой элиты чувствовалась неуверенность. Все продолжали делать вид, будто все хорошо, однако понемногу на восток потянулись автомобили. Первыми, конечно, тронулись с места самые богатые. Их целью была Германия. Однако гитлеровские посты, стоявшие на дорогах, разворачивали назад автомобили, пассажиры которых не имели специальных пропусков.

В соборе, несмотря на далекую бомбежку, проходила вечерняя служба. Исповедь составляла необходимую ее часть.

Курт вошел в храм и увидел, как викарий скрылся в исповедальне – небольшой кабине, стоявшей у стены.

Мейер бросил взгляд на прихожан и спокойно занял очередь на исповедь. Лишние уши не должны были здесь его услышать. Очередь медленно двигалась…

Подойдя к исповедальне, Курт опустился на колени.

– Слушаю тебя, сын мой, – раздался изнутри голос викария.

– Мои грехи перечислены здесь, – произнес Курт и просунул в узкую щель под дырчатой перегородкой конверт.

Внутри конверта была фотография – он, Менгеле и генерал Отто фон Данциг.

Викарий, раскрыв конверт, посмотрел на фотографию.

– Отпускаю тебе грехи, сын мой, – произнес викарий, просовывая в щель что-то. Курт увидел, что это бланк, на котором было написано: «Предъявитель сего является бойцом Сопротивления», внизу стояла подпись генерала де Голля.

– Спасибо, святой отец, – с чувством произнес Курт. Он аккуратно спрятал документ в пиджак.

Снова раздался глухой голос викария:

– А им никогда не отпущу… – Присмотревшись, Курт заметил, как викарий в исповедальне указывает пальцем на изображения Менгеле и генерала Данцига.

Мейер вздохнул и поднялся. Отойдя от исповедальни, он обернулся к алтарю, делая вид, будто крестится, а затем направился к выходу. У двери он нос к носу столкнулся с Адель, но девушка отвела взгляд, будто они никогда не были знакомы.

Художник по имени Шарль – тот самый, который работал на Монмартре рядом с Клодом, стоял у мольберта и ласковым взглядом рассматривал Адель. Дело происходило в мастерской Шарля, на улице Милан, совсем недалеко от того места, где Шарль рисовал прохожих. Девушка сидела в кресле.

– Надо бы тебе раздеться, Адель, – озабоченно произнес художник. – Иначе я не смогу объяснить твое нахождение здесь…

– Вы кого-то ожидаете? – спросила она.

– Да. За картиной вот-вот должен зайти клиент.

На мольберте был установлен чистый лист бумаги, к углу мольберта прикреплена маленькая фотография. С фотографии улыбались трое мужчин: двое – в форме, третий – в гражданской одежде. Эту фотографию Курт Мейер принес викарию в исповедальню.

Смешав краски, Шарль мазнул кистью и бросил внимательный взгляд на фотоснимок доктора Менгеле. Он рисовал его портрет.

– Уважаемый Шарль, если к вам кто-то заявится, я успею раздеться, – раздался игривый голос Адель. – Не волнуйтесь. Во имя победы я готова на все.

Художник был так занят работой, что не обратил внимания на ее слова.

Адель, коротая время, рассматривала убранство мастерской. Стены были украшены видами Парижа, картины как бы заменяли окна. Еще больше работ Шарля стояло на полу, прислоненные одна к одной. Мебели в комнате мало, за исключением старой койки, весьма аккуратно застеленной, двух обшарпанных стульев, на одном из которых сидела Адель, и стола, уставленного разноцветными баночками с красками.

Быстрыми уверенными мазками художник изобразил Менгеле. Вдруг он встал, подошел к стене и выбрал картину из стопки. Вернулся к мольберту.

– Что это? – полюбопытствовала девушка.

– Нравится? – Шарль развернул картину так, чтобы видела девушка, и подмигнул.

Та прыснула со смеху.

– Это что же, я?

Картина изображала обнаженную натурщицу. Нарисована девушка была так, что отсутствовали любые признаки, характеризующие лицо конкретного человека.

– Конечно, ты, милая, – улыбнулся художник. – Для всех молоденьких девушек у меня подготовлена одна картина… Как прикрытие…

Адель совсем развеселилась.

– Готово! – наконец произнес Шарль.

Девушка встала, расправила складки платья и подошла к мольберту.

– Хорошая работа, – произнесла Адель.

– Ничего себе, похоже… – Шарль улыбнулся. – Впервые употребляю это слово как высшую характеристику своей работы!.. «Кислотную мину» тоже не забудь… – добавил он, когда Адель собралась уходить. – И будь с ней осторожна.

Он подал девушке сверток…

Курт и Адель прохаживались по дорожке Люксембургского сада и неспешно разговаривали.

– Можно использовать вашу рацию? Мне надо передать сообщение.

– Ничего не получится. У нас маломощный передатчик. Для увеличения мощности мы использовали антенну на соборе. Сейчас это невозможно. И за передатчиком следят.

– В таком случае устройте мне встречу с вашим командиром…

– К кем?

– С командиром вашего подполья. Надо посоветоваться.

– Я постараюсь… – серьезно ответила девушка.

Бросив еще пару ничего не значащих фраз, они разошлись по разным аллеям.

Тускло горела коптилка. Широкоплечий бородатый человек сидел у стены. Перед ним стояла Адель.

– То, о чем он просит, никак невозможно, – произнес мужчина.

– Почему? – спросила Адель.

– Мы не станем рисковать. Персональная встреча не входит в наши планы.

– Он очень хотел встретиться с полковником Роль-Танги.

– В этой встрече нет необходимости. Скажи ему, что встреча произойдет позже. Во время восстания. У нас уже все практически готово. Разве что мы перенесем сроки на пару дней. Нам не нужна помощь.

– Хорошо. – Адель поднялась. – Мне можно идти?

– Разумеется.

Адель ушла. Она не знала, что капитан Франсуа Паррон, с которым она только что разговаривала, был принципиально против встречи двух коммунистов – советского разведчика, а ведь он не мог не быть коммунистом, и полковника Анри Роль-Танги.

Паррон придерживался слов генерала де Голля о том, что власть нужно держать в своих руках и не слишком допускать влияния СССР на развитие событий во Франции.

Солнце заглядывало в окна мансарды. Адель встала из-за стола и, подойдя к окну, распахнула створки настежь.

– Какая красота, посмотрите только! – воскликнула она. Привстав на цыпочки, она протягивала руки в окно, к солнцу.

Они сидели за столом – хозяйка мансарды и Серафим Никольский. Знаменитый провокатор не понимал поведения красотки. Они встретились на улице, и она буквально затащила его к себе. Но здесь поведение Адель изменилось. Она то давала ему зеленый свет, то осаждала в самый интересный момент. Ботун не любил такого поведения девиц, считая, что девушки набивают себе цену.

– Прошу меня извинить, – произнесла Адель, возвращаясь за стол. – На меня иногда находит… – Выразительно посмотрев на гостя, она вдруг улыбнулась: – Если вы мужчина, вы должны понять.

Никольский поднял и опустил брови. Вот опять начинается. На столе перед ним высилась бутылка коньяка, рядом стояли две рюмки. Красовались еще тарелки – одна с бутербродами, вторая со спелой клубникой. Все это он купил за свои деньги, когда она завела его в лавку. И что же, он напрасно потратился?

Никольский, чувствуя себя обиженным, наполнил рюмки до краев.

– За успех! – произнесла девушка.

Она отпила чуть-чуть, гость выпил все до дна. Адель ела клубнику, а он жевал бутерброд.

– Как вам понравился Париж? – спросила Адель, закусывая.

– Прекрасный город! – ответил Никольский.

– Кстати, о деле, – серьезно произнесла Адель. – Де Голлю удалось перекупить влиятельного нациста из медицинской службы СС, теперь это наш агент…

Никольский задумался.

– Нацист из медицинской службы СС? – спросил он равнодушно. – Кто это?

– Есть такой знаменитый врач, красивый, загорелый… – Адель мечтательно закатила глаза. – Я видела его на Елисейских Полях, когда боши праздновали Первое мая. Он стоял рядом с военным комендантом Парижа. По-моему, его зовут Менгеле. Да, Йозеф Менгеле.

Никольский впитывал каждое слово, представляя, как расскажет об услышанном Кнохену.

– Мне передали его портрет, чтобы я отнесла его нашим товарищам, – болтала Адель.

Раздался звонок в дверь. Ботун устремил встревоженный взгляд на девушку и подумал о блондине, с которым она была до появления Никольского. Этот блондин имел широкие плечи и большие кулаки, встречаться с ним не хотелось..

– Не бойтесь, – произнесла Адель. – Я посмотрю, кто это…

Она встала и вышла в прихожую.

Маленькая мансарда была разделена шкафом на две половины. Спрятавшись за шкафом, Никольский услышал, как Адель открыла дверь.

– Извините, я совсем забыла, я сейчас, – донесся до него тонкий голосок девушки. Снова хлопнула дверь.

В комнату вбежала веселая Адель.

– Все нормально, не прячьтесь! – звонким голосом воскликнула она. – Это соседка! Я совсем забыла, что обещала соседке полчаса побыть с ее ребенком…

Никольский вышел из-за шкафа. Адель посмотрела укоризненно:

– Вы пока не уходите, Серафим, подождите… Уйдете позже. Нельзя, чтобы вас видели у меня…

– Хорошо, – выдавил он, осмысливая происходящее.

Она вышла. Никольский услышал, как третий раз хлопнула дверь.

Оставшись один, он задумался.

Ему положительно везло, девушка оказалась дурочкой. Пришел он к ней не только потому, что хотел поухлестывать. Прежде всего ему надо было обыскать ее жилище. Конечно, мимолетный роман явился бы достойным украшением его трудной работы.

Но работать можно и без украшений.

Никольский остановился у стола, поднял бутылку, хорошо отхлебнул. Планы менялись, он ничего не успел сделать с красоткой, зато она сообщила массу интересного.

Он принялся неспешно, шаг за шагом осматривать мансарду. Подошел к постели, просунул руку под одеяло. В постели не было ничего такого, что вызвало бы интерес Кнохена. Заглянул под кровать. Пусто. В комнате стояли кровать, стол, два стула и шкаф, больше мебели не было. Никольский раскрыл шкаф. Два отделения. В одном на перекладине увидел вешалки с платьями. Второе занимали полки с постельным бельем и одеждой.

Он старательно пошарил рукой между платьями. Ничего. Внизу – пара коробок с обувью. Никольский открыл одну коробку, другую. В коробках лежали туфли. Опустившись на корточки, Никольский принялся осматривать полки с бельем. Перебрал простыни и наволочки, потом перешел к верхним полкам. Шелковые колготки, бюстгальтеры, груды какой-то женской ерунды. На секунду Никольский вытащил бюстгальтер, развернул в руках, но выругался и сунул бюстгальтер на место.

Ничего интересного. Он вернул все на место, постаравшись придать белью прежний вид.

Перешел в тот угол, который считался у девчонки «кухней».

Там на табурете был установлен маленький примус, рядом стоял шкафчик с посудой. Между шкафчиком и примусом висел умывальник. На стуле лежала сумочка Адель.

Нагнувшись над сумочкой, Никольский увидел небольшой четырехугольный конверт. Этот конверт не был запечатан. Раскрыв его, Никольский присвистнул.

В конверте лежал портрет доктора Менгеле. Да, это действительно Менгеле, Никольский знал этого человека. Портрет небольшой, очень тщательно нарисованный.

Ах, знаменитый доктор Менгеле, чудо-медик, любящий задирать нос! Значит, доктор все-таки любит деньги? Злобно ухмыляясь, Никольский сунул портрет в карман.

В кухонном ящичке, за стопкой мисок, он нашел еще один сверток. Вынул, развернул бумагу и тут же опять завернул, выпрямился, возбужденно хлопая глазами.

От этой находки захватило дыхание.

Сразу после покушения на фюрера оберштурмфюрер Кнохен собрал всех у себя, всех агентов, штатных и нештатных. Перед ними была прочитана маленькая лекция, описана «кислотная мина», при помощи которой подонок фон Штауффенберг пытался взорвать фюрера. Было подробно рассмотрено устройство этой мины, способ приведения взрывателя в действие.

И вот сейчас Никольский держал в руках пакет, в котором была точно такая же мина. Он ее узнал.

Кнохен говорил, что фон Штауффенберг пользовался миной британского производства, в газетах также писали об этом. Выходит, правда, что Менгеле сотрудничал с британцами?

Подумав секунду, Никольский довольно улыбнулся. Теперь у него были конкретные результаты работы. Оберштурмфюрер Кнохен не отвертится, вынужден будет выплатить вознаграждение. А на заработанные деньги Никольский сможет купить себе десяток красоток, гораздо лучших, чем Адель.

Разумеется, ни к какой соседке она не пошла. Выйдя из подъезда, девушка обогнула свой дом – он стоял на улице Тардье – и пошла по узкому переулку к «Монмартру», так называлось маленькое бистро на углу улиц Тардье и Трех Братьев.

Спустившись по ступенькам, девушка потянула на себя стеклянную дверь и оказалась в полупустом помещении. Вдоль стен стояли столики, за ними сидели несколько мужчин. Адель присмотрелась. Ни одного человека в немецкой форме она не заметила. За стойкой несколько проституток, одна покосилась на Адель. Девушка не отреагировала.

Адель направилась к кабине телефона-автомата. Войдя внутрь, набрала номер, который дал ей штандартенфюрер Мейер.

Трубку сняли. Адель произнесла чуть подрагивавшим голосом:

– У меня дома завелась мышь.

– Единственное надежное средство от мышей – мышеловка, – раздался веселый голос Курта. – Но если вам удалось достать мышьяк, пусть полежит вместе с приманкой…

Девушка улыбнулась. Этот немногословный мужчина всегда вселял в нее уверенность. Сейчас он ответил, как было оговорено заранее.

«Мышь» – это, конечно же, провокатор. Адель должна была заманить Никольского к себе, и она сделала это. Но «мышьяк» и «приманка»? Девушка нахмурилась, соображая. Наверняка штандартенфюрер Мейер имел в виду портрет и мину.

Она повесила трубку и вышла из бистро. Приятно, когда тебя считают маленькой и возятся с тобой.

На Париж опускался теплый летний вечер. Неспешной походкой Адель прошла несколько кварталов по улице Тардье, перешла на другую сторону улицы.

Посреди тротуара сидел большой серый кот. Девушка подошла ближе, присела перед котом на корточки. Кот умывался. Все равно ему было, идет ли война, что происходит вокруг… Он просто занят своим делом. Адель погладила кота по голове. Кот ответил серьезным взглядом – мол, кто ты такая? Девушка, поднявшись, весело помахала коту рукой. Мол, все нормально, милый котик, извини за вторжение в твою жизнь.

Приняв сосредоточенный вид, Адель свернула в арку. Там был обычный дворик, его пересекали веревки с бельем. Поднырнув под белье, девушка остановилась. Здесь было спокойно, волнения как не бывало. Она вынула сигареты и закурила.

Однако время шло – пора возвращаться. Адель вышла на параллельную улицу, ее название было – улица Орсель, прошла два квартала назад. По точно такому же двору вернулась на свою улицу. В арке остановилась. Теперь между ней и ее домом оставалась проезжая часть.

Адель принялась наблюдать. Ее подъезд выходил на улицу, у подъезда стояли две машины, за рулем одной сидел шофер в немецкой военной форме.

Быстро же они отреагировали!

Через некоторое время из подъезда вышли двое. В одном Адель узнала штандартенфюрера Мейера, с кем недавно говорила по телефону, и сердце ее радостно затрепетало. Другой мужчина был ей незнаком.

Адель услышала голос Курта.

– Эти мерзавцы орудовали прямо перед вашим носом, оберштурмфюрер, а вы их не замечали, – суровым тоном говорил штандартенфюрер Мейер.

Адель невольно залюбовалась им. Cпутник господина Мейера виновато опустил голову.

– Не знаю, в каких словах я буду докладывать о вашей работе рейхсфюреру Гиммлеру… – продолжал отчитывать собеседника штандартенфюрер.

Кто же был второй? Девушка этого не знала.

– Может быть, еще не поздно, – сокрушенно разведя руками, произнес второй мужчина. – Мы устроим засаду, штандартенфюрер. Перекроем все ходы и выходы…

– Результаты хорошей работы видны сразу, – Мейер был неумолим. – Результаты плохой работы приходится доказывать.

– Не нужно докладывать в Берлин, – попросил собеседник. – Мы сами разберемся с мерзавцем Менгеле…

Услышав фамилию Менгеле, девушка встрепенулась и, развернувшись, защелкала каблучками по двору в сторону улицы Орсель. Пусть ее уютная мансарда была потеряна для нее в качестве жилища, зато задание Курта Мейера было выполнено полностью.

Майор Иван Денисов порядком устал за войну. Он, трезво рассчитывавший каждый свой шаг, иногда чувствовал такое напряжение, что готов был сорваться. Срывов, конечно, не было, однако хотелось все послать подальше и расслабиться. Расслабиться, конечно, не удавалось, но, по крайней мере, хотелось обратить внимание на людей – подлинно симпатичных людей, с которыми свела жизнь.

Вот эта девушка – Адель. Взбалмошная, рискованная, но – такая смелая, красивая. Он видел, как Адель выглядывала из-под арки, и намеренно встал так, чтобы оберштурмфюрер Кнохен обернулся к ней спиной, чтобы не заметил, что кто-то их разглядывает. Мейер, отчитывая Кнохена, молил, чтобы Адель ушла. Девушка напоминала ребенка, которому вздумалось поиграть в казаков-разбойников там, где кипят настоящие страсти.

Наконец Адель ушла, и Мейер вздохнул с облегчением. Кнохена он отправил на улицу Соссэ, чтобы тот привез гестаповцев для засады на мансарде, а сам сел за руль «Мерседеса» и покатил к Обергу.

Он, честное слово, думал совсем о другом. Он не чувствовал себя преступником, которому хочется возвращаться на место преступления. А ведь вполне мог бояться, потому что последний раз был в кабинете Ингрид, когда посылал шифровку в Москву.

Он не стал заходить к Обергу. В управлении гестапо его и так хорошо знали. Предъявив документы дежурному, он спустился в подвал, снова предъявил документы на очередном посту и уверенной походкой направился к кабинету радиосвязи.

Ингрид встретила его кротким взглядом кукольных глазок.

– Добрый вечер, Ингрид, – поздоровался Мейер.

– Добрый вечер, господин Мейер, – ответила девушка и склонилась над бесконечными страницами каких-то донесений, которые она шифровала, чтобы затем передать в эфир.

Курт присел на свободный стул.

– Что у вас нового, Ингрид?

Он еще пребывал в своих воспоминаниях об Адель. И потому несказанно удивился, когда радистка, оторвавшись от своего занятия, произнесла тихим голосом:

– Господин Мейер… Я об этой девушке.

– Что? – Курт посмотрел с недоумением. – О какой девушке?

– О той девушке, которой вы передавали сообщение, – ужасно покраснев, добавила Ингрид. – Понимаете, сюда приходил господин Оберг… – Еще более покраснев, она продолжала так тихо, что Курт мог едва-едва расслышать: – Господин бригаденфюрер интересовался, не передавала ли я в эфир что-нибудь неустановленное… Но я не выдала вас! Хоть он смотрел на меня такими глазами!..

– Что вы ответили ему, Ингрид? – произнес Курт, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.

– Я сказала, что скорее всего это сообщение коменданта, – улыбнулась девушка. – Действительно, в тот день, когда вы передавали вашу радиограмму, сюда приходил адъютант от господина Маннерштока… – Она подняла виноватый взгляд. Пальцы ее в это время теребили пуговицу на мундире. – Я подумала, что не надо кому-то знать о ваших симпатиях, господин Мейер. Я не обманываю вас, все так и было…

Курт выдержал паузу, потом глубоко вдохнул и выдохнул. Знала бы эта девочка, от чего его спасла, направив поиски Оберга в ложное русло.

– Знаете, Ингрид, с меня не только шоколадка, – сказал он. – Я достану для вас два билета на оперную премьеру. Знаете, это неплохой спектакль – «Вольный стрелок»… У меня есть друг в художественном совете… Сходите с подругой… Или нет, я сделаю лучше. Попрошу бригаденфюрера, пусть пригласит вас… Только не отговаривайте меня.

– Ой, зачем вы так…

– Меня можно не бояться, Ингрид, – ласково продолжил он. – Сейчас я составлю шифровку, а вы передадите. Она пойдет в Берлин, а не моей девушке…

Шифровка, которую Мейер составил для Берлина, гласила: «Благодаря бдительности оберштурмфюрера СС Гельмута Кнохена вскрыта связь между так называемым Сопротивлением и известным доктором Йозефом Менгеле. Есть основания подозревать Менгеле в связи с англичанами. Скорее всего, причина предательства Менгеле – обещанное финансирование его псевдонаучных медицинских проектов».

– Сейчас придет ответ, Ингрид, подождите, – произнес Курт.

Девушка внимательно посмотрела на него.

Он вновь отошел к окну. Закурив новую сигарету, Курт продолжал размышлять. На случай гнева берлинских друзей Менгеле у него были красноречивые факты. Их трудно опровергнуть. Все документы официального обвинения, которое неминуемо будет предъявлено доктору, пойдут за подписями Оберга и Кнохена. Ему нечего бояться.

Ответ от Гиммлера прибыл быстро. Шифровка гласила: «Продолжить наблюдение. В случае подтверждения подозрений Менгеле задержать и по всей форме допросить».

Курт поблагодарил девушку и вышел в коридор.

Мейер, конечно, понимал, в чем дело. После неудачного покушения на Гитлера спецслужбы Третьего рейха проявляли закономерную подозрительность. Менгеле был знаменит, только этим можно было объяснить промедление с арестом доктора.

Как бы то ни было, жизнь и судьба знаменитого доктора Йозефа Менгеле теперь висели на волоске.

Одна из конспиративных квартир немецкой военной полиции в Париже находилась в районе величественной Триумфальной арки. Улочка, где стоял дом, носила то же имя – Триумфальная. На улицу из подъезда дома вышел Семен Ботун и зашагал по тротуару.

Ботун только что повторно встречался с Кнохеном – и оберштурмфюрер выплатил обещанное вознаграждение. Ботун был доволен. К тому же была еще одна причина для веселья – Серафим Никольский, в шкуре которого Семен Ботун пребывал последние недели, закончил наконец свое существование! Сейчас Ботуну было приказано на определенное время залечь на дно, а потом уехать.

Кнохен сказал, что в дальнейшем секретного агента по кличке Осел будет ожидать задание в одном из восточных городов Франции или даже в Швейцарии. Короче, для Ботуна все пока складывалось прекрасно, можно было расслабиться.

Семен, насвистывая, шел по улице Гош. На углу улиц Фобур и Гош вошел в маленькое бистро и заказал русской водки. Выпив рюмку, тут же заказал вторую, выпил и ее. После чего вышел на улицу и закурил сигарету.

Пока он был в бистро, прошел короткий сильный дождь, авеню Ваграм блестела в лужах. В них отражалось солнце. У Семена не было определенных планов, куда идти.

Ботун побрел по улице Ваграм, выбирая себе девушку из тех, которые попадались на пути. Все же война, проклятущая война, как она достала Семена! Раньше красотки, словно часовые на посту, подпирали едва ли не каждый фонарь на улице Ваграм, а сейчас их было мало, до безобразия мало. Вот, может быть, эта… Или вон та… Но ни одна проститутка не нравилась Ботуну, все они напоминали старых истощенных кобыл, и он брел вперед, куря сигарету за сигаретой.

Спускался вечер, город был заполнен людьми, вышедшими на улицы после работы. Ботун остановился на перекрестке, оглянулся на Триумфальную арку. Потом свернул на бульвар Курсель. Людей здесь поменьше. Он остановился, чтобы пропустить такси, которое выезжало из переулка, и вдруг увидел рядом с собой мужчину в сером пиджаке. Ботун насторожился – лицо мужчины показалось знакомым.

Правда, лишь на минуту. В следующий момент Семен обратил внимание на девицу со взбитыми рыжими волосами, которая сидела в машине. В длинных пальцах девицы была зажата сигарета. Рядом с девицей развалился немецкий офицер, Семен вдруг увидел, как гитлеровец облапал красотку, развернул ее к себе и впился губами в ее ярко накрашенные губы. Девушка, не глядя, стряхнула сигарету в окно, а когда машина медленно тронулась с места, выезжая на бульвар Курсель, скользнула равнодушным взглядом по Ботуну и чуть дольше задержала взгляд на ком-то, кто стоял рядом… Семен сжал зубы, а потом оглянулся.

Рядом никого не было.

Это еще больше сбило с толку.

Где мужчина в сером пиджаке? На кого смотрела девушка?

Автомобиль уехал. Семен пошел вперед, ускоряя шаг. То, что мужчина пропал, не облегчило душу. Ему казалось, что он видел этого человека и раньше, до площади Этуаль. Ботун остановился и резко обернулся. Какой-то обладатель серого пиджака действительно шел в квартале сзади, но преследовал ли он Ботуна? Рассмотреть не представлялось возможным, расстояние слишком большое.

Семен Ботун нахмурился. Он не любил видеть одного и того же человека дважды. Даже двукратное повторение чего-то вряд ли могло быть случайностью.

Ботун хлопнул себя по карману – как назло, он не захватил с собой оружие! Впрочем, кто сказал, что сейчас возникнет необходимость?

Ботун, нервничая, перебежал через улицу. Хотелось скрыться…

На другой стороне улицы был вход в метро. Станция «Парк Монсо». За станцией раскинулся парк, полный опасности, туда нельзя идти. Семен сделал вид, будто вход в метро его не интересует, даже ускорил шаг, но вдруг резко, почти прыжком, повернул направо – и побежал, обгоняя прохожих, вниз по ступенькам широкой лестницы…

Он проедет в метро на противоположный конец города. Там выйдет и наверняка не встретит человека в сером пиджаке. Зато на другом конце города найдется уютное бистро и проститутка – все это поможет забыть страхи.

Он спустился на платформу.

Поезда в обоих направлениях только что ушли, и Семен принялся оглядывать стены пустой станции. На стенах висели обрывки старых рекламных плакатов. На одном из них была изображена Эдит Пиаф.

Понемногу люди заполняли платформу. Ботун стоял у самого края.

Когда поезд, снижая скорость, поехал вдоль платформы, Ботун почувствовал слабый толчок в спину. Толчок был такой слабый, что никто не обратил на этот толчок внимания. Но Ботун неожиданно понял, что падает… Он взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, истошно заорал…

Крик его был перекрыт гудком поезда.

Уже падая в пропасть, Ботун оглянулся и увидел мужчину в сером пиджаке. Мгновение – он узнал своего убийцу, того самого блондина, старого кавалера мерзавки Адель.

Раздался оглушительный гудок поезда… в глаза Ботуну ударил сноп яркого света, весь мир для него перевернулся, и все заполнила тьма.

Ботун упал на рельсы перед самым поездом, и машинист не успел затормозить.

На платформе кричали люди. Сквозь толпу уверенно пробирался человек в сером пиджаке и берете, низко надвинутом на брови. Никто не обращал внимания на этого человека, всех интересовало, кто упал под поезд.

Человек поднялся по лестнице, лавируя среди людей, спускавшихся в метро. Он не оглядывался, словно шум на платформе не интересовал его.

На улице он закурил сигарету и спокойно свернул в ближайший переулок. Вид у мужчины был удовлетворенный, движения спокойные, неторопливые.

Знаменитый провокатор Ботун погиб от руки человека, которого всего один раз мельком видел в катакомбах, бывшего заключенного многих европейских концлагерей, старшего лейтенанта Красной армии Павла Бондарева.

Доктор Менгеле сидел за рулем нового «Рено». Он давно мечтал приобрести такую машину и теперь был счастлив. Французские предприятия работали в обычном ритме, и машина была в хорошем состоянии. Доктор приобрел ее по совету владельца ресторана «Фуке», с которым подружился и у кого регулярно обедал.

Автомобиль стоял в глухом переулке, в двух кварталах от здания немецкой военной полиции на улице Фош. О встрече доктора попросил штандартенфюрер Мейер. Звонок от штандартенфюрера был странным, но доктор доверял этому человеку и согласился на встречу.

Только что закончилось очередное совещание у бригаденфюрера Оберга. Менгеле знал, что Мейер сейчас покинул здание военной полиции и найдет его. Так было условлено.

И в самом деле, раздался приглушенный стук в окно. Обернувшись, доктор улыбнулся.

Штандартенфюрер Мейер в новеньком парадном мундире, начищенных до блеска сапогах, перчатках – потому и стук вышел глуховатый – стоял рядом.

Менгеле опустил стекло.

– Приветствую вас, Йозеф!

– Приветствую вас, Курт!

Они недавно стали обращаться друг к другу по имени, доктору это несказанно нравилось.

– Мой дорогой Йозеф, прошу прощения за звонок, – сказал Курт Мейер, смущенно улыбаясь. – Прошу подвезти меня домой. Мой автомобиль капризничает, пришлось оставить его дома…

– Кнохен и Оберг просто из кожи вон вылезут, если узнают, что ваша машина не в порядке! – воскликнул Менгеле. – Они сделают для вас все возможное! Да и я могу поделиться адресами пары хороших мастерских. Впрочем, я счастлив, что вы обратились ко мне. Я подвезу вас с превеликим удовольствием.

Курт занял переднее сиденье. Он намеренно оставил свой исправный автомобиль дома, но доктору знать об этом вовсе не следовало…

– Разрешите спросить вас, дорогой Мейер, – сказал Менгеле, когда автомобиль плавно отъехал от тротуара. – Это все, что вы хотели мне сказать?

– Давайте отъедем, – сказал Мейер, внимательно поглядывая по сторонам. – Наша встреча не то чтобы секретная… Но все же некоторая осторожность не повредит…

– Понятно! – ухмыльнулся Менгеле. – Хорошо, тогда ответьте, почему вы столь красивы в наше суровое время? – Он подмигнул. – Наши сбросили Монтгомери в море? Изменились сводки с Восточного фронта?

Курт прищурился и откинулся на спинку сиденья.

– Хотите правду? Сегодня меня пригласила одна дама…

– Остается пожелать вам удачи, – хохотнул Менгеле. – Что ж, вы правильно поступаете. Жить в Париже – и ни с кем не познакомиться…

– И вы в новой машине, разрешите узнать, почему?

– С удовольствием объясню, – улыбнулся доктор. – Только прежде отъедем подальше…

– Почему так?

– Боюсь, гестапо заинтересуется, откуда я взял деньги на покупку!

Теперь они рассмеялись оба.

– Оказывается, мы оба грешны перед рейхом, – произнес Курт с некоторой долей грусти.

– Откровенно говоря, я накопил немного средств в Польше, – сказал Менгеле. – Я привез их сюда контрабандой… Сами понимаете… Это запрещено… Но с золотом в Аушвице не развернешься.

– Понимаю. Как вы добирались сюда, в Париж?

– Через Берлин, увы, мой дорогой Мейер, через Берлин…

Курт с трудом сдержался. Менгеле, говоря о золоте, имел в виду золотые коронки, которые он снимал с евреев в Аушвице. Официально это золото использовалось для нужд рейха. Некоторую часть золота врачи вроде Менгеле присваивали.

– Здесь я нашел покупателя, – с гордостью поделился Менгеле. – В результате у меня появилась эта машина…

Мейер отвернулся и поморщился.

– Куда же мы едем? – спросил доктор.

Курт уже совладал с собственными чувствами.

– Прошу вас, доктор, прежде чем ехать домой, провезите меня по Елисейским Полям. Хочу, наконец, побыть туристом в Париже…

– С удовольствием!

Они выехали на улицу Фош, свернули на площадь Этуаль, потом на Елисейские Поля. Сзади осталась величественная громада Триумфальной арки. На Елисейских Полях «Рено» набрал скорость… И хоть шла война и рядом сидел подонок Менгеле, Иван Денисов на несколько минут отвлекся от всего и просто любовался Парижем. Между домами справа мелькнула и пропала ажурная Эйфелева башня. Впереди была площадь Согласия со знаменитым обелиском. Слева показался и остался позади Елисейский дворец. За Сеной возвышалась «Усыпальница Инвалидов» с прахом Наполеона и других великих полководцев.

– Вы шикарно ведете, доктор, – сказал Мейер. – И вообще у вас все замечательно получается…

– Я стараюсь, – кивнул Менгеле.

Иван Денисов вздохнул. Пора было вспомнить о деле.

– Итак, вас можно поздравить с покупкой? – спросил Курт, сжимая и разжимая кулак в перчатке.

– О да! – радостно отозвался Менгеле.

– Тогда слушайте меня внимательно, – произнес Курт. – Считаю своим долгом предупредить вас…

– О чем?

– Я только что слышал на совещании… Оберштурмфюрер Кнохен не доверяет вам…

Улыбка пропала с лица Менгеле.

– Как? Почему? На основании чего?

– Не знаю… – Сведения нужно было дозировать, и Иван Денисов цедил понемногу: – Слышал своими ушами. Возможно, ему не нравится ваша идея уничтожения населения Парижа вашим газом.

– Вы уверены? – растерянно произнес Менгеле. – Мы так мило беседовали с оберштурмфюрером Кнохеном вчера… нет, позавчера, на балу у баронессы…

– Развлечения – развлечениями, а дело – делом…

На площади Согласия они повернули к Сене. Перед ними в течение какого-то времени ехал зеленый фургон. Курт, казалось, заинтересовался этой машиной, рассматривал рекламную надпись на борту: «Лук, зелень». Доктор Менгеле задумался и не обгонял этот фургон.

– Но почему? – наконец выдавил доктор.

– Не хочу высказывать фантазии, а фактов у меня нет.

Менгеле промолчал.

– И все-таки, с чем может быть связано недоверие ко мне? – умоляющим тоном произнес он.

Курт поймал себя на мысли, что еще немного, и он пожалеет палача.

– Видимо, причина в покушении на фюрера, – сказал Курт. – После покушения все так напуганы… – Мейер, говоря, искоса наблюдал за доктором. – Я прошу вас держать язык за зубами. И сами будьте осторожней…

Тут выдержка изменила Менгеле. Он погнал, и, когда зеленый фургон затормозил на перекрестке, Менгеле не успел нажать на тормоз… Новенький «Рено» врезался в фургон торговца зеленью. Менгеле выскочил из машины. Весь передок «Рено» оказался помят.

– Вот черт! – заорал Менгеле, изо всех сил ударяя по рулевому колесу. – Этот лягушатник у меня получит! – Он направился к фургону.

Пока доктор Менгеле ругался с водителем фургона, также выскочившим из кабины, орал, что может сейчас же отправить водителя фургона в концлагерь, Курт Мейер вынул из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо. Он опустил руку и спрятал бумагу под водительское сиденье. Затем тоже вышел из машины.

– Что здесь происходит? – тихим голосом осведомился Мейер, подходя к спорившим.

Водитель фургона, двухметровый детина в синем комбинезоне, сжав кулаки, скалой возвышался над Менгеле. Заметив штандартенфюрера, да еще в парадном мундире, растерянно заморгал. Руки его опустились по швам.

– Господин штандартенфюрер, я не виноват, – наконец сказал француз.

Курт молчал, думая, что ответить. Водитель фургона вдруг сорвался с места и в одно мгновение скрылся в кабине. Все произошло действительно так быстро, что ни Менгеле, ни Курт не успели никак отреагировать.

Фургон взвизгнул шинами и умчался, благо улица перед ним оставалась пуста.

– Вот подонок, – Менгеле сплюнул вслед фургону. – Он получит свое.

– Нимало в этом не сомневаюсь, доктор, я запомнил номер, – Мейер похлопал Менгеле по плечу. – Вы же знаете, что в немецкой военной полиции хорошие сыщики.

– Да, да, – отвечал Менгеле, сокрушенно рассматривая разбитые фары и помятый капот новенькой машины. – А деньги?

– Я думаю, мерзавец на коленях будет умолять о помиловании.

Курт знал, что гестапо не найдет фургон. После аварии, устроенной, конечно, по заданию самого Курта, фургон будет обязательно перекрашен в другой цвет или даже спрятан. Водитель тоже исчезнет.

Документ представлял собой «охранный лист», подписанный генералом де Голлем. Тот самый документ, который Курту дала Адель. Мейер подбросил бумагу Менгеле, чтобы у гестапо появилась улика против доктора.

Расставшись с Менгеле на набережной Сены, Курт взял такси и отправился к Обергу.

– Я только что провел разговор с рейхсфюрером, – сообщил Мейер. – В Берлине обнаружена еще одна группа заговорщиков, вооруженная взрывчаткой британского производства. Нельзя исключить, что нечто подобное существует в Париже…

– Что вы имеете в виду? – опешил Оберг.

– Обратите внимание на доктора Менгеле, бригаденфюрер, – сказал Курт. – Возможно, наши подозрения беспочвенны, и он истинный сын рейха… Я имею в виду этот портрет, который нашли у этой девчонки… Бандиты из так называемого Сопротивления могли скомпрометировать доктора с некоей своей целью… Но нельзя терять бдительность… – Курт сделал паузу, придавая больший вес словам: – Менгеле – непрофессиональный разведчик, если он действительно связан с де Голлем, то наверняка какие-нибудь следы этой связи остались… В таком случае тщательный обыск принесет результаты… Или не принесет, на что я очень надеюсь.

– Хорошо, мой дорогой Мейер.

Курт вздохнул с облегчением. Он намеренно выстроил реплику так, чтобы она звучала двойственно. И все же, кажется, у него все получилось, и неплохо.

Бригаденфюрер Карл Оберг и доктор Менгеле стояли на широкой стене средневековой тюрьмы Сантэ. Во дворе под ними все было готово к казни.

Посреди двора возвышалась ужасная конструкция, состоявшая из двух вертикальных брусов и горизонтальной доски внизу. Между брусами висел большой нож. На доске лежал животом вниз человек, руки которого были связаны за спиной. Другой человек с невыразительным лицом, в военном мундире без знаков отличия ослабил веревку. Нож заскользил вниз… В корзину упала голова осужденного.

– Он был хороший специалист, – объявил Оберг. – Это Гастон Лепюи, бывший министр транспорта в правительстве Виши. Мы с ним работали больше трех лет.

– Что произошло?

– Мерзавца заподозрили в сотрудничестве с де Голлем.

Менгеле промолчал.

Два солдата освободили гильотину. Обезглавленное тело было брошено в телегу. Затем один из солдат как ни в чем не бывало поднял и унес куда-то корзину с головой.

Во дворе казнили второго человека.

– К сожалению, у него обнаружили взрывчатку британского производства… – вздохнул Оберг и посмотрел на Менгеле выразительно. – Также была найдена какая-то бумага, подписанная де Голлем.

– Все это ужасно, – согласился Менгеле. – Что делать, вы должны быть беспощадны к врагам рейха.

Во дворе в это время к гильотине подвели третьего человека, заставили лечь, сунули голову в раму. Безликий человек снова поднял нож и отпустил веревку… Нож заскользил вниз. Голова упала в корзину, подскочила и снова упала, словно футбольный мяч.

– Его отец и Штауффенберг были друзьями… – вздохнул Оберг и улыбнулся. – Гестапо, знаете ли, всегда найдет врагов рейха. Даже если они хорошо маскируются.

Лицо доктора Менгеле оставалось непроницаемым. Как наяву, в ушах раздалось предупреждение штандартенфюрера Мейера: «Помните, Йозеф, вам не доверяют…»

Доктор Менгеле, помня, что ни в чем не виноват перед рейхом, кроме провоза золота из Польши через территорию Германии, распахнул глаза. Во дворе подводили к гильотине четвертого человека…

На улице Фош появился Гельмут Кнохен. Суровый и сосредоточенный, он прошел в кабинет Карла Оберга. В руках Кнохена был портфель.

– Что-то случилось? – спросил Оберг.

– В автомобиле Менгеле, который находится в одной из автомастерских, мы обнаружили следующее. – Кнохен достал из портфеля несколько фотоснимков и лист бумаги, подал Обергу.

Оберг всмотрелся.

– Что это?

– Фотографии изображают автомобиль Менгеле, – доложил Кнохен.

– Вот как? – Оберг поднял брови. – Наш доктор разбогател?

– Совершенно верно, автомобиль обошелся ему в немалую сумму… Особенно любопытен документ, обратите внимание! Он подписан самим де Голлем!

– Что это? Подделка? – Бригаденфюрер прищурился.

– Исключено, проверяли, – сказал Кнохен. – Подпись де Голля настоящая. Бумага австралийского производства, это заключили наши эксперты…

– Что это значит?

– Австралия – член Содружества, воюет против нас, в одной своре с американцами и англичанами.

– Так… что будем делать с Менгеле?

Кнохен постучал пальцем по настольному календарю.

– Наверное, не будем портить премьеру оперы, – произнес он. – Завтра мы все приглашены. А доктор Менгеле – член художественного совета театра. И его отсутствие придется объяснять публично.

– Вы правы. Придется арестовать предателя Менгеле после спектакля, – решил бригаденфюрер. – Пусть послушает Вебера, может быть, последний раз в жизни…

Кнохен поднялся и вытянулся в струнку. Щелчок каблуками прозвучал очень торжественно. Это означало, что оберштурмфюрер Кнохен одобряет решение начальства.

Воздух в катакомбах насыщен влагой.

– Ты уверена, что этим стоит заниматься здесь? – спросил Павел.

– Да, а что? – ответила Адель.

Они шли по подземному коридору, освещая себе путь карманным фонариком.

– Черт, никак не могу отделаться от мысли, что первая моя пуля пробьет эти самые скальные породы, которые сейчас над нами, и нас затопят воды Сены…

– Ты сходишь с ума, тебе не кажется?

– Согласен, – ответил Павел устало. – Давай займемся делом…

Голоса стали звучать с эхом – спутники вышли в большой темный зал. Адель нащупала в условном месте спички. Вдоль стены стояло несколько гильз, сплющенных сверху, внутрь был налит керосин. Адель чиркнула спичкой и зажгла одну из ламп-коптилок.

Это был тот самый зал, где несколькими днями раньше происходила встреча с партизанами.

– Возьми, – девушка кивнула на гильзы-фонари.

– Сколько? – спросил Павел.

– Сколько унесешь.

Он взял в руки две гильзы, и девушка взяла столько же. Они вышли из зала в боковую галерею. Адель пошла вперед.

– Здесь у нас в прежние времена было нечто вроде тира, – сказала она. – Ага… Вот! – Она осветила коптилкой выступ стены, и Павел увидел черную мишень, нарисованную на картонке. Мишень стояла на выступе. – Даже мой дядя тренировался здесь стрелять… – Она вздохнула.

Адель наклонилась. Внизу стоял ящик, в ящике лежали мишени. Когда она разогнулась, в руке ее была новая мишень, чистая.

Павел укрепил новую мишень на картонке, Адель подожгла вторую коптилку, третью и четвертую, расставила вокруг.

– Тебе хватит света? – Она обернулась.

Павел задумался.

– Думаю, да, – наконец сказал он. – В конце концов, в театре не будет светлее.

Он отсчитал тридцать шагов. Подумал, добавил еще пять. Развернулся и бросил веселый взгляд на спутницу.

– Сейчас ты узнаешь, что такое ворошиловский стрелок! В театре будет примерно такое же расстояние. Отойди в сторону.

Адель приблизилась к Павлу.

– Стреляй, чего ты ждешь!

А он не спешил. Стоял, словно раздумывая, наконец достал пистолет из кармана, поднял, прицелился. И вдруг опустил оружие.

– Что с тобой?

Павел смотрел на нее жалобно.

– Черт, боюсь, – сказал он. – Я не стрелял больше года…

– Это не большой срок, стреляй…

– Я не знаю, что со мной делается… Волнуюсь… – Говоря так, он снова поднял оружие, зажмурил один глаз… – Внимание… – сказал Павел вроде как сам себе.

Грохнул выстрел, эхо покатилось по катакомбам.

Адель посмотрела на Павла. Тот стоял как вкопанный.

– Что стоишь, иди проверяй, – со смехом сказала ему Адель.

– Погоди, – ответил он. – Ну, эти ваши подземелья… – Он покрутил головой. – Страшная вещь… Нас не обнаружат?

– До тебя тут учился взвод новобранцев маки, – серьезно ответила девушка. – Звуки выстрелов далеко не летят. А они стреляли из автоматов.

К мишени они подошли вместе. Пуля легла между восьмеркой и девяткой.

– Вовсе не плохо, – улыбнулась девушка. – Для начала!

– Погоди, – сказал Павел. – Давай еще пару раз…

Он встал на прежнее место. Адель отошла к стене, между ней и мишенью было несколько метров. Она видела, как ее спутник поднял руку с пистолетом, спокойно прицелился и выпустил патрон по мишени. Когда улеглось эхо, Павел выстрелил еще два раза подряд.

– Все, – сказал он, ставя оружие на предохранитель. – Нужно беречь патроны.

Пули легли так: две девятки и десятка. Адель и Павел посмотрели друг на друга. У Павла были круглые глаза.

– У нас на родине в таких случаях говорят: руки помнят, – прошептал Павел.

– В награду я могу тебя поцеловать, – сообщила Адель.

Он достал из кармана сложенную вчетверо газету «Ле Монд», развернул. С фотографии довольно улыбался военный комендант Парижа генерал-лейтенант Зигфрид фон Маннершток. Ниже стояло объявление о премьере оперы «Вольный стрелок», которая должна была состояться в Гранд-опера несколько дней спустя.

На фоне голубого неба виднелись хищные профили «Юнкерсов». Между бомбардировщиками притаились юркие «Мессершмиты». Территория аэродрома уменьшилась вдвое после бомбежки, самолеты теперь стояли более тесно, один возле другого. Осталась только одна взлетно-посадочная полоса, однако аэродром продолжал функционировать.

Солдат, стоявший у полосатой будки, поднял шлагбаум, и на охраняемую территорию проехал черный автомобиль. Внутри сидели Курт Мейер, доктор Йозеф Менгеле и генерал Отто фон Данциг.

– Он хороший малый, – довольно хмыкнул Менгеле. – Вон как честь отдает…

– У меня все хорошие, – сказал Отто фон Данциг. – Не вводите, доктор, нашего гостя, господина штандартенфюрера, в заблуждение… Не то он станет придираться к летчикам.

Курту осталось только улыбнуться вежливо.

– Откровенно говоря, мне нравилась ваша мысль не взрывать здания, а уничтожить жителей… – сказал Мейер. Вздохнул. – Однако приказ фюрера есть приказ! Не унывайте, доктор, вы все равно отличитесь!.. Наполнить газом катакомбы – прекрасная возможность проявить себя! Вы внесете важную страницу в историю Германии…

– А если газ просочится сквозь неплотности? – спросил вдруг Данциг.

– Не забывайте, он тяжелее воздуха, – напомнил доктор.

Некоторое время молчали. Они приехали сюда выбрать летчиков, которые смогут посадить самолет на городскую улицу. Перед поездкой на аэродром доктор демонстрировал Данцигу и Мейеру брезентовые полотнища, сшитые в виде больших конусов – на специальных подставках эти полотнища предполагалось развернуть так, чтобы воздушный поток направлялся ими от самолетных винтов ко входам в катакомбы.

– Все просто, не так ли, господа? – кричал Менгеле в своей лаборатории. Черные глаза его, как всегда, светились. – Все в наших руках! В городе есть, по крайней мере, два входа в катакомбы, которые охраняются солдатами, один представляет собой оголовок бункера с наклоненной дверью, второй – канализационный люк посреди улицы. Мы разворачиваем ваши самолеты, генерал, так, чтобы они гнали винтами воздух к отверстиям, подгоняем два грузовика, ставим каждый боком, вот так, – он показал руками, – на кузовах устанавливаем мощные деревянные конструкции, на которых укреплены широкие концы брезентовых раструбов… Узкий конец конуса в первом случае направляем к двери, во втором случае – опускаем в люк. Все! Металлические прутья не дадут брезентовым рукавам сложиться. Да! Вокруг непременно выставим оцепление, солдаты получат противогазы… Честное слово, я лично сам отверну вентиль у первого баллона! – Менгеле сделал паузу. – Дальше мой газ пойдет в эти самые катакомбы. Уверяю, ни один бандит не уйдет оттуда живым…

– Что там, генерал? – спросил Курт Мейер, рассматривая покореженные бетонные плиты, развалины нескольких ангаров, переломленный пополам транспортный самолет «Хейнкель» за колючей проволокой, словно разрубленный гигантским топором. Половина фюзеляжа, где располагалась кабина, находилась в пяти метрах от половины с хвостовым оперением. Части самолета словно специально растащили в стороны. Внутри салона можно было увидеть какие-то ящики. Рядом с самолетом крутился солдат с автоматом.

– Туда лучше не смотреть, господа, – улыбнулся Данциг. – Мне стыдно, как хозяину, принимающему гостей в неубранной квартире. Впрочем, вся эта территория надежно охраняется, можете быть спокойны. А беспорядок мы ликвидируем в ближайшие дни.

Курт подумал: ничего себе, надежная охрана! Один автоматчик у шлагбаума, второй у самолета. И все? Где же остальные люди?

– Не мешало бы вам усилить охрану, – нахмурившись, сказал он.

– Мы все исправим завтра-послезавтра, – ответил Данциг.

У здания они остановились, вышли из машины. Часовой отдал честь. Данциг вошел внутрь, спустя некоторое время вернулся с четырьмя парнями. На всех были летчицкие комбинезоны, в руках они держали шлемы.

– Познакомьтесь, я выбрал лучших! – сказал Данциг. – Ради вас, доктор, я оторвал их от чашечки кофе, который они пьют перед очередным вылетом!

Менгеле с любопытством посмотрел на летчиков, которые вытянулись по стойке «смирно».

– Йоган Манке! – представился первый.

– Фриц Шменкель! – сказал второй.

Назвали свои имена и остальные.

Менгеле тут же подошел к парням и принялся, жестикулируя, объяснять задачу. Его окружили, стали задавать вопросы.

Курт и Отто Данциг в это время стояли поодаль, переговаривались.

– Если кого-то из ваших летчиков собьют, генерал? – спросил Курт.

– Ничего страшного, заменим другим. Я же не напрасно показал вам четверых.

– Что вы им обещали, генерал? – спросил Курт, который обратил внимание на совершенно счастливые физиономии пилотов.

– Разумеется, каждому – внеочередной отпуск, – улыбнулся Данциг. – Эти парни – настоящие асы, у каждого за плечами не один десяток воздушных боев… Посадить истребитель для них – что в городе, что в чистом поле – одинаково легкая задача.

Пилотов отпустили. Менгеле остался доволен, лишь спросил, как Данциг передаст им приказ.

– Не сомневайтесь, – повторил генерал. – Командир эскадрильи предупрежден, пилоты – тоже. В назначенный день двое из них будут освобождены от полетов. Я смогу подвести вас, Йозеф?

– Гм… Господин штандартенфюрер, – запинаясь, пробормотал Менгеле. – Сведения секретные, но все же… Вы – человек авторитетный. Разрешите посоветоваться…

– Да? – Курт принял серьезный вид.

– Фон Маннершток уже отдал распоряжение, – торопливо произнес Менгеле. – Начать последние приготовления к операции. Завтра среда. Сегодня состоялось последнее секретное совещание у коменданта, на котором были согласованы все детали…

– Что вы этим хотите сказать? – спросил Курт. – Я не знаю ни о каком совещании.

– Фон Маннершток распорядился не звать лишних людей, – сказал Менгеле. – Присутствовали саперы, я, генерал Данциг… Видимо, Маннершток сам хочет отчитаться перед Берлином!

– Вот оно что! – сказал Курт. – Кабинетные интриги! Он хочет добавить себе очков в глазах Гиммлера! Маннершток пожалеет!..

Ответом ему было молчание.

– Фон Хольтиц присутствовал? – резко спросил Курт, вспомнив о молчаливом заместителе Маннерштока. – Что он говорил?

– Фон Хольтиц молчал, – сказал Менгеле.

Данциг кивнул.

– Отлично, – раздраженно бросил Мейер. – Ну, если комендант не считает нужным меня информировать… – Он пожал плечами.

В двух словах дело было так. Менгеле побывал на совещании у Маннерштока, где были утрясены все вопросы. На четверг назначена операция по уничтожению партизан в катакомбах. Энергия Менгеле сделала свое дело, и Маннершток согласился найти применение газу «Циклон-Б», находившемуся на складах лаборатории доктора Менгеле. Для выполнения задачи выделены два подразделения, личный состав которых получил противогазы, проведен инструктаж, Менгеле сам выступал перед офицерами, а те потом должны были передать солдатам.

Вывод немецких войск из Парижа планировалось начать на следующий день после операции Менгеле. И как только последний солдат покинет город, все, что было заминировано, взлетит на воздух. Остальное довершит авиация, которая получит приказ генерала Данцига.

– Хорошо, – Курт наклонил голову. – Благодарю вас за сведения.

– Услуга за услугу, – запинаясь, произнес доктор. – Вы предупреждали меня, я рассказал вам. Но послушайте. Если вас спросят, доложите своему начальству, что я принимал участие в принятии решения…

Курт моментально понял, что Менгеле истерически искал спасения. Он кивнул.

– Хорошо, Йозеф, я подумаю, что можно сделать для вас. Какое сегодня число, господа? – вдруг спросил Курт Мейер.

– Пятнадцатое августа, штандартенфюрер! – ответил доктор. – Послезавтра премьера оперы! Приглашаю вас…

Курт усмехнулся. Все странным образом замыкалось на этой премьере.

– Разумеется, я буду в театре, – сказал Курт. – Приходите и вы, генерал, – обратился он к Данцигу. – А вы, доктор, и так будете там… Уверяю, господа, ничего нет страшного в том, что англичане и американцы так близко. Мы получим истинное удовольствие от искусства…

Глава 10

Англо-американские войска неумолимо приближались к Парижу. Иногда на городских окраинах можно было слышать звуки боев. В Париже стали появляться регулярные немецкие части, прибывавшие на поездах и тут же отправлявшиеся на фронт. Парижские больницы были переполнены ранеными. На улицах можно было видеть танки с солдатами на броне. Солдаты, однако, выглядели не так, как в 1940 году. Они не заигрывали с парижскими красотками. Парижане смотрели вслед немецким танкам с презрением, кое-кто сжимал кулаки.

В центральной Франции гремели бои. 28 июля были освобождены города Кутанс и Гранвиль, 30 июля – Авранш, 3 августа – Ренн, а 10 августа – Нант и Анже. В деревнях и городах вершилось правосудие над представителями коллаборационного правительства Петена, власть переходила к коммунам – стихийно создававшимся органам самоуправления.

17 августа в штабе 7-й американской танковой армии было многолюдно. За столом сидели черные от напряжения генералы де Голль, Паттон, Леклерк. Глаза у всех воспалены после бессонных ночей. Генералы согласовывали действия войск в наступлении. Генерал Александер, стоявший у телефонного аппарата, что-то кричал в трубку. Вот он положил трубку на рычаг и сказал:

– Они могут применить это бесчеловечное средство против партизан, и даже темпы нашего продвижения не спасут бойцов Сопротивления… – Речь шла о возможном применении «Циклона-Б» в парижских катакомбах.

– Партизан нельзя вывести? – спросил Леклерк.

– У меня самые последние сведения. Перед восстанием бойцы согласны идти на риск… Завтра они начинают восстание!

– А как насчет уничтожения самого Парижа?

– Ситуация вызывает тревогу. Военный комендант города Маннершток намерен в самое ближайшее время привести приказ Гитлера в исполнение… Правда, он еще надеется на Менгеле с его газом…

– Почему все замыкается на Менгеле?

– Если его газ уничтожит партизан, восстание не начнется. Немцы надеются пересидеть в осажденном Париже, пока не подойдет подкрепление из Германии.

Александер хмыкнул.

– Доктор – фигура важная, но, безусловно, не главная. Все решает фон Маннершток. Применение газа в катакомбах уничтожит партизан, такое количество вооруженных людей не сможет бесследно раствориться в Париже.

– Вы же сказали о восстании!

– Совершенно верно.

– У нас есть связь с Парижем?

– Только что была.

– Бомбардировка Парижа начнется не ранее чем последний немецкий солдат покинет город… – сказал кто-то.

– А наши парни могут прорваться по воздуху к аэродрому противника и уничтожить самолеты?

– Нет. Слишком сильный заградительный огонь…

– А что, если нам применить бомбардировки? – спросил Александер. – Метод испробованный, дает хорошие результаты.

Над столом повисло тягостное молчание.

– Вот что, – сказал Шарль де Голль. – Передавайте открытым текстом. Мы не будем ни бомбить, ни обстреливать город. Вы поняли меня? В Париже у многих есть радиоприемники. Пусть народ меня услышит!

– Вы хорошо подумали, прежде чем заявлять такое? – нахмурился Александер.

– Еще как! – надменно посмотрел на него де Голль. – Это мой город! И я войду в него, не повредив ни единого здания!

Де Голль и Леклерк переглянулись. Оба хранили относительное спокойствие, потому что знали: их агент Франсуа Паррон сообщил накануне, что их русский друг штандартенфюрер Курт Мейер уже все сделал – или почти все сделал – для спасения города. Заключительные аккорды должны были прозвучать завтра.

Связь прервалась, потому что в катакомбах случился обвал. Не пострадал никто из людей, однако рация вышла из строя.

Встреча Курта Мейера с представителем французского подполья все-таки состоялась. Адель привела в Люксембургский сад капитана Франсуа Паррона.

Они неспешно шли по аллее. По дорожкам расхаживали озабоченные голуби. Людей почти не было видно. От возможных неожиданностей, любопытства патруля, например, вполне надежно защищал мундир штандартенфюрера. Если бы все же последовали вопросы, Курт мог ответить, что встречается со своими осведомителями.

– Вы полковник Роль-Танги? – спросил Мейер, увидев перед собой плечистого незнакомца с черной бородой.

Адель пожала плечами и промолчала.

– Меня зовут Франсуа Паррон, – холодно произнес незнакомец. – О чем вы хотели поговорить?

Курт подумал, что ему по какой-то причине не дают встретиться с полковником Роль-Танги, однако выбирать не приходилось.

– Простите, кого вы представляете?

– Я личный представитель генерала де Голля в Париже.

– Вот как… Что же, мне очень приятно.

– А вы кто? – спросил человек.

Мейер чуть помедлил. Не слишком ли смело ведет себя этот Паррон? Он сразу взял инициативу в свои руки. Однако нужно было беречь время, и Курт решил быть откровенным.

– Я представитель советской разведки, – сказал он. – Здесь я нахожусь в качестве штандартенфюрера СС Курта Мейера.

– Хорошо, – наклонил голову собеседник. – Чего вы хотите?

– Во-первых, я могу помочь вам с боеприпасами, – сказал Курт. – Для этого, собственно, я вас и вызвал…

– Интересно, рассказывайте.

– Можно организовать налет на аэродром. После недавней бомбежки там царит неразбериха, ею можно воспользоваться. Все решит небольшая группа людей, в числе группы должен быть я. Не хотите ее возглавить? У Данцига на взлетной полосе стоит транспортный самолет, складские помещения уничтожены бомбежкой, охрана минимальна, и груз находится в самолете. Он чудом не взорвался. Однако что есть, то есть. Это боеприпасы, я сам видел надписи на ящиках. – Курт перевел дух. – Я могу взять грузовик в гараже господина Кнохена, водитель может бесследно исчезнуть, я сам сяду за руль. В качестве перевалочной базы предлагаю использовать собор Парижской Богоматери. Насчет этого тоже есть соображения… И еще. Мне нужна ваша помощь во время скорой премьеры в Гранд-опера…

– Вот как? – удивленно поднял брови капитан Франсуа Паррон. – Информация весьма интересна… Вы предлагаете сразу три операции? Хорошо, я слушаю вас дальше, друг!

Мейер подумал, что этот человек вовсе не так уж плох, как показалось сначала.

Детали предстоящих операций были обсуждены быстро. Насчет театра дело решилось так. Подпольщики должны были попасть в театральный подвал через катакомбы. Расположение этого выхода из подземных галерей было Мейеру показано Фредериком Лагранжем.

Мейер принес карту с собой. Он передал ее капитану Паррону, Франсуа отметил, что эта карта лучше, чем тот вариант, которым располагали партизаны. Были коротко обсуждены роли каждого члена группы, которая должна была проникнуть через этот ход в театр.

– Короче, гитлеровцы готовятся к одной постановке, а мы им покажем другую, – довольно усмехнулся капитан Паррон. – Вы сообщили толковые сведения, мой друг. Я рад был познакомиться с вами. – Обменявшись рукопожатием, новые знакомые пообещали друг другу сотрудничать и дальше, после чего расстались.

С аэродромом дело решилось так.

Вообще мысль об аэродроме пришла, когда Курт сопоставил воспоминание о самолете, охранявшемся одним солдатом, с тем, что его старый знакомый Шарль Курбевуа работает в гараже немецкой военной полиции.

Спустя час после разговора с Парроном Мейер был в гараже. Курбевуа суетился возле грузовика. Француз опустил капот и стал протирать масляной тряпкой руки. И тут рядом с ним возник, блистая эсэсовским мундиром, Курт Мейер.

– Господин штандартенфюрер! – растерянно воскликнул Курбевуа. Глаза его, по обыкновению, выкатились.

Мейер приложил палец к губам и тут же указал вниз. Курбевуа увидел пистолет, направленный на него, и совсем поник.

– Молча садись в машину, – произнес Курт Мейер. – Мы выезжаем на важное задание. Партия дает тебе возможность исправить грехи, которые ты совершил, беспробудно пьянствуя…

Не отрывая взгляда от пистолета, Курбевуа занял место за рулем. Мейер сел рядом, деловито захлопнул дверь.

– Заводи, – криказал Курт.

Курбевуа повернул ключ в замке зажигания. Курт, наклонившись к нему, увидел, что в баке было достаточное количество бензина, и скомандовал ехать.

– Куда? – пискнул Курбевуа.

– Вперед, мой друг, вперед!

Перед воротами остановились. Часовой направился в обход машины, чтобы взять пропуск у водителя, как он делал это всегда, соблюдая порядки, установленные в службе Кнохена. Однако он увидел на пассажирском сиденье Курта Мейера и уже не отрывал от штандартенфюрера внимательного взгляда.

Курт призывно махнул рукой и, когда часовой приблизился, протянул в окошко поистине волшебный документ, подписанный Гиммлером.

Разумеется, пистолет Мейера был в это время по-прежнему направлен на Курбевуа. Часовой, стоя на земле, не видел оружия, а документ Мейер подавал левой рукой.

Курт знал: все люди, видевшие подпись Гиммлера, делились на две категории. Одни сразу впадали в столбняк, на других подпись рейхсфюрера не производила особого впечатления. Часовой, к счастью, принадлежал к первой группе людей.

– Не особо распространяйтесь о том, что пропустил нас, – доверительно сообщил ему Мейер. – Операция сугубо секретная. Мы рассчитываем вернуться к вечеру.

– Господин Кнохен знает?

– Еще бы! – кивнул Курт. – Это он попросил меня сделать сюрприз бригаденфюреру…

Часовой сделал серьезное лицо и открыл ворота.

Олух, подумал о нем Мейер.

Грузовик выехал на улицу и повернул направо, потому что ехать перед окнами здания, откуда его вполне могли заметить, Курт Мейер, при всей своей смелости, не хотел.

Курт приказал водителю притормозить в одном из переулков. Курбевуа послушно ударил по тормозам. Машина стояла две минуты, в течение которых Курт наблюдал в боковом зеркале пустую улицу. Вскоре из кафе «Золотая голубка» выбежали несколько мужчин, забрались в кузов. Последним залез капитан Франсуа Паррон – в зеркале мелькнула и пропала его черная борода. Послышался легкий стук по крыше кабины.

– Поехали, – скомандовал Мейер.

Грузовик направился в район Булонского леса.

От Курбевуа избавились, едва выехали за город. Мейер приказал остановиться, Курбевуа по его приказу вышел из машины. У негодяя дрожали колени, он совершенно не представлял, что от него хочет штандартенфюрер СС Курт Мейер, к которому он привык относиться как к богу.

Курт стоял молча. Из кузова выпрыгнули мужчины с суровыми лицами, Курбевуа все понял и стал на колени.

– Ха, – сказал кто-то из подчиненных Паррона. – Этого подонка я знаю. Он с другими арестовывал семью Вернанов, Жюля и Кристину, это мои соседи. Он убил Жюля, когда тот попытался сопротивляться. Я наблюдал за всем этим из окна напротив…

– Значит, не будем терять время, – сплюнул Паррон.

Курбевуа просто придушили, после чего спрятали тело в трубе под дорожной насыпью. Военную форму Курбевуа надел парень, который сел за руль.

На аэродроме Курт показал тот же документ, подписанный Гиммлером. Сразу направились к транспортному самолету. Курт знал, что генерал Данциг в это время находится где-то в городе, в обществе Менгеле, и потому особенно не тревожился. Часовой не оказал сопротивления, его связали и спрятали в глубине кузова.

Майор авиации, который вышел из здания в сопровождении двух солдат, поспешил к «Хейнкелю». Нужно было разобраться, что за незнакомые люди взялись вдруг разгружать боеприпасы. Он увидел такую картину. Шестеро пленных французов, в грязной рваной одежде, работали в поте лица. Их охраняли двое эсэсовцев, в руках одного был карабин, второй держал автомат.

Вдобавок рядом мерил пружинящим шагом бетонные аэродромные плиты штандартенфюрер СС. Он был злой, как черт, то и дело посматривал на часы.

– У вас все в порядке? – заискивающим голосом спросил майор.

– Быстрее, сволочи, – произнес, не слыша вопроса, штандартенфюрер. – Пристрелю парочку, чтобы остальные шевелились…

– Штандартенфюрер, вы не можете разгружать самолет без санкции генерала Данцига, – жалобно произнес майор.

Курт остановился и воззрился на майора.

– Будьте добры, майор, выделите парочку своих людей! – раздраженно бросил он. – Я взял этих свиней под расписку и обязан вернуть к вечеру. Иначе бригаденфюрер Оберг не пойдет навстречу в другой раз… Видимо, проклятые лягушатники чувствуют, что я не могу их расстрелять, и пользуются этим.

– Но… кто вы? – спросил майор.

– Ваш начальник в курсе, – ответил Мейер, отрывистым жестом протягивая документ, подписанный Гиммлером. – Все происходит в рамках секретной операции, о ней сказано здесь…

Майор долго рассматривал всемогущую подпись рейхсфюрера. Затем бросил взгляд на работавших заключенных, на штандартенфюрера, снова на работавших заключенных.

– Из какой вы службы? – спросил наконец.

– Немецкая военная полиция, – сказал Курт Мейер. – Эти патроны пригодятся против маки… Не ваша вина, что ваш «Хейнкель» так и не долетел до фронта.

Вечером того же дня у собора Парижской Богоматери несколько человек были заняты странной работой. Перед собором стоял немецкий грузовик с тентованным кузовом, рядом с кабиной нервно курил сигарету за сигаретой штандартенфюрер СС Курт Мейер. Сзади, у опущенного борта, суетились люди, одетые в новенькую немецкую военную форму. Не совсем было понятно, чем они занимаются. Люди не то грузили что-то в кузов, не то выгружали.

Причем люди в гражданской одежде работали наравне с немцами. Ящики носил даже майор люфтваффе, мундир которому был несколько великоват, а китель расстегнут, потому что верхняя пуговица оторвана.

Если бы в эту минуту рядом с собором очутился грозный генерал Зигфрид фон Маннершток, он непременно отметил бы, что ящики из собора выносятся. Если бы фон Маннершток засомневался, Курт предъявил бы коменданту бумагу, где штандартенфюрер Мейер и подчиненная ему группа обязывались эвакуировать из собора культурные ценности.

На самом деле ящики вносились в собор. Вначале, правда, в собор внесли два ящика, которые тут же вынесли снова и поставили рядом с грузовиком. Внутри находились несколько безвкусных церковных статуэток и книги, не представлявшие ценности, которые подпольщикам отдал старый библиотекарь Бонье. С Бонье по совету Курта Мейера встречались Адель и викарий. Библиотекарь принял решение помочь им.

В ящиках, заносимых в собор, находились боеприпасы, взятые с аэродрома: патроны, пулеметные ленты, гранаты. В соборе на скамье сидела Адель, перекладывала гранаты из ящика в мешки, запасенные заранее, и партизаны уносили эти мешки вниз. Проход в катакомбы узкий, и боеприпасы можно пронести только в мешках. Из крипты то и дело выходили люди.

Когда последний ящик был выгружен из автомобиля, Курт тоже зашел в собор. Там он увидел девушку.

– Адель! – позвал Мейер.

Девушка подняла голову и улыбнулась:

– Как ваши дела, господин Мейер?

– Все хорошо.

Курт Мейер стоял и смотрел на нее. Адель переложила гранату в мешок, достала из ящика очередную и стала рассматривать.

– Господин Мейер, как граната устроена?

– Ради бога, осторожнее! – бросился к ней Курт. – Попроси, чтобы кто-то рассказал тебе. Все это скоро пригодится.

Неожиданно для себя он обнял ее. И тут встретился взглядом с парнем, который вышел из темного проема. Курт вспомнил, что видел этого блондина раньше – на ипподроме, и еще раньше, на Монмартре, в компании Адель.

Парень подошел ближе.

– Убери свои лапы, немчура, от моей девушки, – произнес парень по-французски.

Курт опешил. Услышанное было настолько неожиданным, что Мейер не поверил ушам. Хотелось расхохотаться. Но Курт молчал…

Рядом с Павлом Бондаревым стояла Адель, красная от смущения, она старалась поймать взгляд блондина. Тот не смотрел на девушку. Она вдруг фыркнула, развернулась и взялась за прерванное дело.

Павел постоял еще некоторое время. Потом нервно дернулся и, подняв очередной мешок, спустился в катакомбы.

Календарь показывал 16 августа 1944 года. Маленькая площадь возле Гранд-опера заполнена автомобилями. Казалось, паника в Париже, который фактически находился уже в осаде, утихла на один вечер.

Приближение англо-американских войск все же чувствовалось. Дамы в вечерних платьях, выйдя из автомобилей, пугливо оглядывались, хватали своих не очень уверенных кавалеров и спешили с ними укрыться в здании. Даже немцы, услышав по радио объявление Шарля де Голля, верили, что памятники архитектуры не будут разрушены, если вдруг начнется обстрел.

На крыльце сбоку от входа топтались двое людей в штатском. На одном был потертый костюм без галстука, на втором – короткая куртка и клетчатая рубашка. Оба выглядели чужими среди театральной публики. Один из них жевал бутерброд, запивая пивом.

Это были сотрудники немецкой военной полиции, которым оберштурмфюрер Кнохен приказал арестовать доктора Менгеле.

Прошел Оберг с гримасой мученика, под руку с довольной Ингрид. Девушка горделиво поглядывала по сторонам. Ее черное вечернее платье очень сильно открывало спину, на голове топорщилась безвкусная шляпка с вуалью до подбородка.

Прошел строй французских добровольцев из офицерской школы пронацистской патриотической организации «Щит и слава». У крыльца строй остановился. Капрал отдал команду разойтись, парни энергично взбежали наверх по ступенькам. Жеманно и чопорно прошествовала старая баронесса де Сент-Женевьев с двумя молодыми людьми с обеих сторон, которые бережно вели даму под локти.

За несколько минут до семи часов к центральному входу подкатил только что отремонтированный «Рено» доктора Менгеле. Машина была покрашена заново, разбитые фары заменены, капот выпрямлен. Дверцы открылись, и на асфальт ступили довольный доктор, штандартенфюрер СС Курт Мейер и генерал люфтваффе Отто фон Данциг. Менгеле шел последним. Он рассказывал анекдот, слышанный еще в Польше, о том, как хитрый еврей купил пачку сигарет с фильтром, но не знал, с какого конца их курить.

– Сначала куришь фильтр, а потом – ничего, начинается хороший табак, – завершил анекдот доктор, и его спутники громко рассмеялись.

Все трое поднялись по ступенькам, и тут доктор Менгеле встретил взгляд одного из подчиненных Кнохена.

Тот подтолкнул локтем напарника. Напарник торопливо запихал в рот остатки бутерброда и вытер губы тыльной стороной ладони. Менгеле побледнел и поспешил скрыться в театре.

– Сейчас? – спросил тот, который ел бутерброд.

– Забыл? – злобно прошипел второй. – После спектакля. Оберштурмфюрер нам головы открутит…

Зрительный зал был ярко освещен. В первом ряду расположились штандартенфюрер СС Курт Мейер, доктор Менгеле, генерал Данциг. За доктором оставалось пустое кресло.

Дальше расположились фон Хольтиц, посол Абец, консул нейтральной Швеции, за ним – старый полковник Гюнтер фон Штрассер, адмирал Кранк, другие немецкие чиновники. Прибежал запыхавшийся Жак Дюкло, упал в боковое кресло первого ряда. Тут же поднялся, бросился к оркестровой яме, что-то сказал дирижеру, вернулся. Оберг и Кнохен, пожелав оставаться менее заметными, заняли места во втором ряду.

В оркестровой яме появился взволнованный режиссер. Он показал знаками, что пора начинать. Дирижер сделал большие глаза.

– Но господина Маннерштока нет в зале! – громким шепотом ответил дирижер. – Только что господин мэр приказал подождать!..

Невозмутимый Зигфрид фон Маннершток появился в зале лишь через четверть часа. Среди публики уже поднялся некоторый шум. Фон Маннерштока разглядывали с любопытством, будучи, по всей видимости, наслышаны о его характере, однако внимание публики было ему безразлично.

Комендант Парижа важно прошествовал к сцене. Его сопровождала охрана, состоявшая из четырех офицеров. У первого ряда фон Маннершток остановился, вынул из кармана пригласительный билет и неторопливо сверил номер места.

Махнув рукой охране, мол, оставайтесь там, опустился в кресло в первом ряду, точно посередине сцены. Четверо охранников заняли крайние места в первом ряду, согнав каких-то мелких чиновников.

Перед тем как основательно расположиться, фон Маннершток еще раз поднялся, осмотрел зал. Коменданту приветливо кивали, старались привлечь его внимание. Фон Маннершток никого не замечал. Наконец он уселся.

– Вы довольны? – Курт нагнулся к Менгеле.

– О да, штандартенфюрер, – отвечал доктор. И добавил: – Среди прочих дел, которые я выполнял в художественном совете театра, было распределение пригласительных билетов… Поэтому мы сидим так близко к коменданту…

– Судя по всему, вам все удается, – сделал комплимент Мейер.

Погас свет, оркестр заиграл увертюру.

Курт Мейер, пока шла опера, соображал, что ему делать дальше. Зрители сидели, затаив дыхание.

Почти до самого своего финала опера шла без неожиданностей. В финальной сцене Макс – главный герой оперы – должен был выстрелить из ружья в голубку, но попал в злодея Каспера. Оркестр играл в этом месте «тутти», то есть все музыканты одновременно взяли в руки свои инструменты. Публика следила за действием оперы, и потому мало кто обратил внимание, как белокурый моравский крестьянин отошел от толпы других крестьян и спрятался за декорацией. Декорация представляла собой фанерные щиты, изображавшие гору.

Артист массовки оглянулся по сторонам – так получилось, что за кулисами сейчас никого не было, никто оттуда не смотрел на него, – и достал из кармана брюк, которые были под театральной одеждой, пистолет. Между двумя листами фанеры оставалась щель шириной в палец. Артист спокойно прицелился…

Два выстрела грохнули один за другим, почти совпав с ударами оркестровых тарелок. В зале раздался визг, доктор Менгеле вскочил, ошеломленный. Курт воззрился на своего соседа.

Менгеле был в порядке, а вот комендант Парижа фон Маннершток завалился на бок, начал сползать с кресла. Замер в странном положении и генерал Данциг, рука его зацепилась за подлокотник. Во лбу Маннерштока зияло аккуратное пулевое отверстие, тонкий ручеек крови пересекал бледное лицо. У Данцига пробито горло, крови гораздо больше, генерал откинул голову назад.

…У Адель, которая во время представления тоже находилась в театре, было свое задание. Она сидела на третьем этаже, в конце коридора. Там стояли несколько кресел и урна. Адель курила, белая сумочка стояла на ее коленях. В момент, когда раздались выстрелы, девушка решительно поднялась и выхватила из сумочки гранату, приоткрыла дверцу электрического щита. Выдернув кольцо, Адель положила гранату в нишу между стеной здания и деревянным наличником. Прикрыла дверцу щита и юркнула на лестницу…

Немецкие гранаты рассчитаны на семь секунд, и девушка успела спуститься этажом ниже, когда прогремел взрыв. В театре погас свет – Адель не зря взорвала электрический щит. Поднялась паника. Доктор Менгеле вскочил и, перемахнув через плюшевый бордюр, спрыгнул в оркестровую яму. Это было сделано так быстро, что Мейер не успел опомниться. Менгеле же помнил расположение двери, через которую в оркестровую яму проходили музыканты, и почти вслепую бросился туда. На ходу перевернул несколько пюпитров, наступил на чью-то руку, сам едва не упал. Наконец вырвался в коридор.

Коридор был слабо освещен. Остатки солнечных лучей проникали сквозь далекое окно. Менгеле свернул на лестницу, вприпрыжку устремился по ступенькам вверх.

Внезапно перед доктором возникла тонкая девушка в белом платье, она спускалась по лестнице вниз, со второго этажа. Доктор и девушка встретились взглядами, на мгновение замерли… Но вот Менгеле сорвался с места, оттолкнул девушку и побежал по лестнице вверх.

Офицеры охраны Маннерштока, увидев, что случилось, выхватили оружие и выскочили на сцену. В этот момент включили аварийное освещение, и стало видно, как охранники, расталкивая растерянных актеров, бегут к декорации. Фанерные листы были изрешечены пулями, но за ними, конечно, никого уже не оказалось.

Гитлеровцы выскочили за кулисы. Они там наткнулись на двоих рабочих сцены, старого и помоложе.

– Куда побежал? – спросил офицер у старого.

– Я не видел, – помотал головой старик.

– В подвал! – отозвался молодой спутник. – С ним какая-то девчонка!

– Мы их достанем, – уверенно произнес офицер охраны. – Покажите нам дорогу!

Он махнул рукой, и гитлеровцы загрохотали сапогами по лестнице. Рабочих увлекли за собой. Внезапно раздался сильный взрыв.

– Проклятие, – простонал старый охранник. – Они это узнали!

– Что такое? – зарычал офицер.

– Из театра есть ход в катакомбы! – сказал старик. – Но кто им это…

Подвал представлял собой длинный коридор, в обе стороны которого отходили двери. Немцы бежали по коридору, освещенному редкими лампочками, пока не уперлись в торец. Там была дверь, всегда запертая, она теперь оказалась распахнута, вокруг виднелись следы взрыва. Покореженный замок валялся на полу.

– Что думаете делать? – спросил охранник.

Офицер был решителен.

– Там что, катакомбы? – спросил он. – Попытаемся преследовать их. Далеко не уйдут…

Но ни он, ни его спутники не смогли ничего сделать. Едва они ступили в подземный коридор, прогремел взрыв. Преследователи бросились бегом, но спустя десяток метров уперлись в сплошную стену из песка и обломков камней. Путь, который вел в катакомбы, оказался завален.

Для Курта следующее утро оказалось наиболее трудным. Он сделал все, что мог. Он знал, что задание Центра выполнено: Париж останется цел. Маннершток и Данциг – убиты, доктор Менгеле – исчез…

Теперь оставалось ждать. И представлять в уме, основываясь на вере и твердой убежденности, что ни одно его усилие не пропало даром, что его эстафету подхватили, что маки не сидят теперь без дела и подготовка к восстанию идет полным ходом.

Ни одна утренняя газета ни словом не обмолвилась о происшедшем в театре. Так же в газетах не было никакой информации, которую разведчик мог бы принять за условный сигнал к началу восстания. Впрочем, Курт представлял, что французские товарищи просто могли использовать другой способ обмена информацией.

Теперь оставалось только ждать.

Курт Мейер посмотрел на календарь – тот показывал 18 августа 1944 года. Курт выехал из гаража, запер за собой ворота и направил автомобиль к центру города. По дороге он думал о том, каковым будет его персональное участие в восстании? Павел Бондарев, Адель, звонарь Жорж Лерне, множество других людей, с кем он познакомился за время своего пребывания в Париже, все они были счастливые люди, потому что знали свое место в том, что скоро должно было начаться. Он же пребывал в стане врага. Что же будет делать он?

Курт притормозил на перекрестке. Уже начались вокруг центральные кварталы города, по перекрестку проехал грузовик, в кузове которого сидели немецкие солдаты. И все же что-то в городе было не так.

Мейер втопил педаль газа. Остановился возле лавки, где всегда покупал сигареты. Вышел из автомобиля и спустился по каменным ступенькам, потянул на себя стеклянную дверь.

За стойкой стояла старая женщина с добрыми глазами.

– Здравствуйте, мадам Дюпон, – произнес Курт Мейер. – Как ваше здоровье?

– Здравствуйте, господин Мейер! – отозвалась хозяйка лавки. – Немного побаливает поясница, но в общем, все не так уж плохо… Вам, как всегда, черные алжирские?

– Да, если они у вас есть.

– Для вас, господин Мейер, всегда найдется, – улыбнулась старая женщина.

Она выложила на прилавок две пачки.

– Как идет торговля, мадам Дюпон? – спросил Курт Мейер. – Получается что-то откладывать?

– Какая сейчас торговля, господин Мейер, – вздохнула старая женщина. – Во время войны Париж словно вымер, туристов почти нет и оборота нет…

– Мадам Дюпон, скоро у вас будет оборот, – неожиданно для себя произнес Курт Мейер.

– Что? – Лицо старой хозяйки озарилось радостью. – Как вы можете говорить такое? Когда, господин Мейер, это произойдет?

– После войны, мадам Дюпон, после войны.

Скоро Мейер смог сделать вывод об истинных размерах восстания. На стене гестапо висела такая же листовка, какую он видел на стене дома возле полицейского участка. Висела – и вот ее нет. На глазах Мейера немецкий солдат в гимнастерке с закатанными рукавами старательно соскребал листовку со стены.

Курт вошел в здание.

– Господин штандартенфюрер! – вытянулся в струнку дежурный.

– Что у вас происходит? – спросил Курт.

– Бандиты, господин штандартенфюрер! – ответил ефрейтор. – Не извольте беспокоиться, листовка ликвидирована!

Не ответив, Курт прошел по коридору. В принципе, у Оберга ему уже нечего было делать, однако хотелось последний раз поговорить с упрямым Лагранжем и принять решение.

Проходя мимо комнатенки дежурных охранников, Мейер остановился и распахнул дверь.

В помещении охраны фельдфебель с ефрейтором играли в шахматы. При появлении штандартенфюрера оба вскочили.

– Заключенного из двадцать седьмой камеры – ко мне в кабинет, – сухо распорядился Курт.

Фельдфебель откозырял, выпучив глаза.

Мейер прикрыл дверь и пошел дальше по коридору. Фельдфебель за его спиной бросился исполнять приказ.

Курт вошел к себе в кабинет, бросил на стол перчатки и подошел к окну. Он чувствовал странную расслабленность – или он перепутал ее с волнением? Волноваться было не из-за чего. Вот сейчас здесь появится инженер Лагранж, и Курт его увезет. Все полномочия для этого у штандартенфюрера Мейера имеются.

Дверь кабинета распахнулась, порог переступил сутулый Фредерик. Из-за его спины возник немецкий фельдфебель.

– Заключенный Лагранж доставлен! – отрапортовал немец.

– Можете быть свободны, – распорядился Курт.

Дверь закрылась. Мейер поднялся, обошел вокруг стола и гостеприимно подвинул стул к вошедшему.

– Прошу, садитесь, – сказал он.

Он постарался, чтобы его голос звучал как можно приветливей.

– Вы напрасно теряете время, – произнес француз. – Я сказал, что не буду сотрудничать с вами…

– Все это теряет смысл, уважаемый Фредерик, – веско произнес Курт. – Сейчас я выведу вас и посажу в свой автомобиль…

Инженер поднял испуганный взгляд, Курт ободряюще улыбнулся:

– Нет, я не повезу вас на расстрел. В Париже началось восстание, господин Лагранж. Восставшим понадобится ваша помощь… Кстати, спасибо за информацию о катакомбах, она уже помогла нам.

Викарий пробирался на колокольню. Пожалуй, впервые он не имел врагов, кроме себя самого, и он проклинал свою привычку прикладываться к фляжке. Фляжка и теперь была с ним, укреплена на поясе, под сутаной, на своем обычном месте, в специальной ременной петле. Викарий уже сто раз давал себе честное слово никогда больше не употреблять спиртное, когда отправился в этот непростой поход вверх, к колокольне. Особенно хорошо он чувствовал, насколько крута лестница. Раз или два он споткнулся и едва не упал. Отбил себе колено.

В близлежащих кварталах уже слышались выстрелы. Викарию нужно было звонить в колокола, чтобы подать условный сигнал для начала восстания. Он не мог подвести людей.

Добравшись до места, где была укреплена веревка, он отдышался, достал фляжку, отхлебнул из нее. Проклиная себя, спрятал фляжку под сутану. Затем сжал руками веревки и принялся звонить… Мелодичный перезвон колоколов поплыл над Парижем.

Глава 11

Баррикада возводилась в том месте, где улица Тулуз разветвлялась на две узкие улицы. За спинами защитников баррикады мэрия, немцы собирались атаковать ее.

Командовал защитниками невысокий, крепкого сложения мужчина в берете. Его называли майор Поль. По команде майора был перевернут автобус, стоявший у тротуара, стали выносить мебель из близлежащих домов и лавок.

Курт Мейер находился среди парижан… Сейчас на нем был гражданский костюм, и Курт Мейер радовался как ребенок. Впервые за долгое время он стал собой.

Из переулка показался толстый мужчина в переднике. С гордым видом толстяк толкал перед собой тележку. Тележка была маленькая, аккуратная, с навесом и рекламной надписью на боку: «Самые свежие и горячие булочки».

– Ребята! Куда поставить эту красоту? – объявил мужчина.

– Туда! – махнул рукой майор. – Ты чего такой веселый? – с подозрением спросил он.

– Это самое выгодное вложение капитала! – хохотнул торговец.

Вокруг Курта Мейера были очень интересные люди. Какой-то парень, почти двухметрового роста, привлекал к себе внимание тем, что, работая, напевал.

– Ты кто? Откуда? – спросил Курт, когда они, поднимая камень, едва не столкнулись лбами.

– Жан из Версаля! – объявил мужчина.

– Версальский Жан, значит? – Мейер улыбнулся. – В самом дворце живешь?

– Нет, просто из Версаля, – серьезно ответил парень. Вдруг хлопнул Курта по плечу. – Ты расслабься, – сказал Жан. – Я сам затяну этот камень!

В конце концов баррикада была закончена.

– Будем надеяться, что танки не атакуют, – задумчиво произнес майор Поль, раскладывая перед собой боеприпасы.

– Что, можно ожидать танки? – спросил кто-то.

– Кто знает, что у этих бошей на уме, – произнес майор задумчиво.

Жан занял наблюдательный пункт в кабине автобуса.

– Боши! – заорал Жан. Он выпрыгнул из своего наблюдательного пункта и скатился по баррикаде вниз. Устроился рядом с Куртом.

– Где они? – спросил внимательный Поль.

– Сейчас покажутся из-за поворота.

– Танки есть? – подал голос Мейер.

– Кажется, да.

– Скверно, – произнес задумчиво майор Поль. – Впрочем, будем надеяться на лучшее.

Немцы предпринимали одну атаку за другой, но все они захлебывались. Атакующих встречал дружный шквал огня. Фигуры в серо-зеленом валились на асфальт, оставшиеся в живых укрывались за выступами домов. Им не давали высунуть нос.

Но боеприпасы кончились, количество бойцов таяло.

Жан из Версаля увидел, что пуля перебила древко трехцветного знамени. Знамя упало, и Жан бросился вверх.

– Да тут еще длинный шест! – донесся сверху его веселый голос. Это было последнее, что сказал Жан… Он успел установить знамя, но пуля сразила его. Он скатился вниз с пробитой головой.

Жана оттащили к дому, где складывали раненых и убитых.

Откуда-то появился командир Поль.

– Проклятье! – вскричал он. – С улицы Бланше прибыл гонец, который утверждает, что боши послали танки. Сейчас они будут здесь, нам просто не удастся удержать этот район.

– Если пробраться по дворам и подорвать их? – произнес парень-блондин, который показался Курту знакомым.

Майор Поль ткнул пальцем куда-то вбок:

– Там есть узкий переулок. По нему можно пройти, но на повороте стоит дом, там на втором этаже – пулеметный расчет. Переулок простреливается насквозь… Два часа назад мы пробовали сунуться туда – три трупа… – Он сплюнул. – Так я совсем лишусь людей…

– Что предлагаете? – спросил блондин.

– Нужно подавить пулемет, проникнуть к немцам в тыл и поджечь танки, – сказал майор Поль. – Это единственный выход. Лучше сделать это до того, как они начнут стрелять по нам. Несколько снарядов – и от этой груды мусора, – он кивнул на баррикаду, – ничего не останется.

– Я согласен пойти, – сказал Курт.

– Я тоже, – парень-блондин внимательно посмотрел на него.

– Помнишь меня? – Курт улыбнулся.

Парень не ответил, прикрыл белесые ресницы, помотал головой. Потом вновь уставился на Мейера.

– Где Адель? – спросил Курт. – Вам удалось скрыться из театра?

Парень скривился.

– Мы потеряли друг друга в катакомбах, – сказал он. – Не знаю, где она. Увидишь, дай мне знать.

Курт сжал карабин, передернул затвор, глянул внутрь. Обойма была полная.

– Пойдем, – сказал блондин. – Я тебя прикрою.

– Ты веришь этому немцу? – спросил командир.

Блондин внимательно посмотрел на майора Поля.

– Он не немец, – произнес он.

Командир ответил долгим взглядом.

Баррикада осталась за домами. Они пробирались по развалинам.

– Значит, прикроешь меня? – по-русски спросил Курт Мейер.

Блондин уставился на него.

– Что стал? Нам надо идти. Времени в обрез.

Парень зашагал вперед.

– Значит, не помнишь меня? – вновь по-русски спросил Иван Денисов. – Один раз – в катакомбах. Второй раз – портрет. – Он улыбнулся, видя, как стал серьезным блондин. Добавил: – Так Адель жива?

– Н-не знаю… – Блондин покачал головой. – А ты откуда?..

– …Знаю русский язык? – Курт Мейер улыбнулся. – Не удивляйся, я такой же русский, как и ты… У каждого свой путь…

Став комендантом «большого Парижа», фон Хольтиц решил изменить политику немецких властей. Он распорядился срочно передать Обергу и Кнохену, чтобы выпустили на волю всех арестованных. Комендантский час отменил. Однако уже было поздно. В городе полыхало восстание.

20 августа к коменданту с утра поступали донесения от немецких подразделений, противостоящих французам. Мэрия была в руках восставших. Фон Хольтиц отмечал флажками на карте объекты, которые теряли немцы.

– Черт бы все побрал, – выругался фон Хольтиц. Он поднялся и отметил флажком мэрию. Стоял и долго рассматривал карту.

В кабинет влетел запыхавшийся адъютант.

– Генерал, принята шифровка из Берлина! – сказал адъютант. – Сейчас по радио будет говорить фюрер…

Фон Хольтиц резко обернулся:

– И что?

– Обращение адресовано вам лично!

– Так включай радио, черт возьми…

Адъютант пересек кабинет и включил радиоприемник, который стоял на подоконнике. Некоторое время слышался треск эфира. Адъютант подкрутил ручку настройки, и комендант услышал:

– …Париж должен быть уничтожен! – захлебывавшимся голосом вещал фюрер. – Военный комендант города генерал фон Хольтиц, я обращаюсь к вам! Вся Германия обращается к вам! Вы слышите?…Весь мир содрогнется…

В кабинет влетел полковник Клинк, начальник отдела транспорта.

– Генерал, вы слышите? – блестя глазами, заявил он. – Телефонируйте на аэродром, пусть кто-нибудь поднимает самолеты…

Комендант принялся хлопать себя по карманам, искал сигареты. Вот он вынул пачку, трясущейся рукой достал сигарету и закурил.

– Чего вы ждете, генерал? – спросил полковник.

Фон Хольтиц посмотрел на него:

– Полковник Клинк, соберите своих людей и срочно отправляйтесь к мэрии, возможно, вам удастся отбить ее у французов… Исполняйте!

– А приказ фюрера?

– Еще одно слово, и я прикажу вас расстрелять!

Клинк помотал головой и сорвался с места.

В радиоприемнике звучал захлебывавшийся голос фюрера… Фон Хольтиц метнул на приемник ненавидящий взгляд, вдруг достал пистолет и разрядил его в радиоприемник.

Майор Поль подробно описал дом, в котором расположился пулеметный расчет. Пробираясь по развалинам, Курт Мейер и Павел Бондарев быстро нашли тот дом, который был нужен. Серая пятиэтажка с высокой крышей, почерневшей от времени, с пустыми глазницами окон.

– Как думаешь, где они? – спросил Курт.

– Улицу простреливать было бы удобно со второго этажа. Ну-ка…

Они шмыгнули во двор и зашли в подъезд. Курт Мейер остался внизу, Павел Бондарев поднялся на второй этаж.

Скоро Павел вернулся.

– Я видел, их двое, – довольно кивнул он. – Кажется, меня не заметили.

– Да, иначе уже гремели бы выстрелы. Что думаешь делать?

– Надо чем-то выманить их. Черт, ты зря не взял свой китель!

– Погоди, у меня есть мысль. Гранаты лучше оставим здесь.

Они сложили гранаты в темном месте под лестницей.

Поднялись по лестнице. Курт прокричал на немецком языке, обращаясь к пулеметному расчету:

– Солдаты, фюрер с нами! Я приказываю вам… – Он намеренно сделал паузу. И она оказалась выверенной. Один солдат, а за ним и второй показались над подоконником…

Курт и Павел были готовы. Они выстрелили одновременно. Оба немца были убиты наповал.

– Ты отлично стреляешь, – сказал Павел Бондарев Курту. – А теперь – вниз, быстро!

Они спустились, прыгая через три ступеньки.

– Вперед, через двор! – скомандовал Курт.

Они пересекли двор и вошли в подъезд. Окна квартиры первого этажа выходили на улицу. Дверь оказалась незаперта. Они вошли в эту квартиру, о которой знали заранее, остановились в прихожей. Курт выглянул из-за выступа стены. Окна зала были без стекол, сразу за окном Мейер увидел пятнистую броню танка.

Мейер отпрянул.

– Мы пришли туда, куда нужно! – произнес он довольным тоном.

– Хорошо, – кивнул Павел. – Я пошел…

Он бегом пересек комнату, замер, прислонившись к стене. Граната была с ним. Он вырвал кольцо и метнул гранату в окно. Тут же присел. На улице полыхнул взрыв…

То же самое проделал Курт Мейер. Прогремел второй взрыв.

– Теперь – ходу! – скомандовал Курт Мейер.

Они припустили к двери, выскочили на улицу.

Два танка, подорванные Куртом Мейером и Павлом Бондаревым, перегородили улицу, по ней теперь нельзя было проехать. Защитники баррикады могли ликовать. Озадаченные немцы прекратили атаки, и баррикада продержалась до вечера. В двадцать один ноль-ноль был получен приказ полковника Анри Роль-Танги прекратить огонь.

– Что такое? – спросил Курт.

Майор Поль объяснил ему. Консул посольства Швеции в Париже предложил перемирие. Гитлеровцы послушались – они хотели получить передышку в надежде, что войска с фронта прибудут в Париж.

В условиях острой нехватки боеприпасов перемирие удовлетворило и восставших. Они надеялись на появление войск де Голля.

23 августа 1944 года танковые колонны генерала Паттона охватили Париж в смертельные клещи. В авангарде наступающих двигалась французская бронетанковая дивизия генерала Леклерка.

На перекрестке автомобиль генерала Эйзенхауэра догнал арьергард французских танков. Водитель притормозил. К автомобилю бежал какой-то полковник. Когда француз приблизился, стал виден Лотарингский крест на его берете.

– Разрешите повернуть танки на Париж! – откозыряв, произнес полковник.

– Кто вы такой? – резко спросил Эйзенхауэр.

– Полковник Леруа, бронетанковая дивизия Леклерка.

– Я приказывал Леклерку двигаться на восток, – проворчал Эйзенхауэр. – Город находится под контролем внутренней армии Парижского района. Шведский консул обещал перемирие…

– К черту шведского консула! – орал французский полковник. – Поступила информация из мэрии – там работает радиопередатчик, вещают открытым текстом. Париж могут взорвать.

– Хорошо, – сказал Эйзенхауэр. – Пусть Леклерк разворачивает свои танки. Даю вам три дня.

– Есть! – откозыряв, ответил полковник Леруа. Его лицо осветилось радостью.

Не дожидаясь реакции Эйзенхауэра, полковник устремился к своим солдатам.

Первоначально Эйзенхауэр задумывал обойти Париж стороной и двигаться к другим, более важым целям. Однако де Голль, узнав о намерениях американца, взбеленился. Он ворвался в штабную палатку. Тонкие губы де Голля были сжаты в полоску, да и глаза полыхали страшным огнем.

– Генерал, как вы можете оставить мой город без помощи?

– Я уже отдал приказ! – раздраженно бросил Эйзенхауэр. – Дивизия Леклерка меняет направление…

– А я узнаю об этом в последнюю секунду! – закричал де Голль. – Я хочу, чтобы вы знали… Я иду вслед за Леклерком…

– А сколько человек вы хотите с собой увести, генерал? – спросил Эйзенхауэр. – Взвод? Полк? Дивизию? У меня каждый человек на счету! Мы и так долго провозились под Версалем, все сроки летят к черту! Через полчаса, – он посмотрел на часы, – у меня состоится важный телефонный разговор с Рузвельтом, что я доложу президенту?

– Что вы поступаете как человек! – сказал де Голль, развернулся и вышел из палатки.

Французская танковая дивизия генерала Леклерка, входящая в состав американской армии Паттона, изменив направление главного удара, двинулась на Париж.

Отряд французских командос на джипах «Виллис» ворвался на аэродром. Был отдан приказ – не стрелять по самолетам, но охране аэродрома досталось. Развернув спаренные пулеметы «Виккерс», установленные на автомобилях, французы стали уничтожать все живое в пределах видимости. Сперва охранники, засев в предназначенных для этого укрытиях, пробовали отстреливаться, затем, видя, что напор наступавших не ослабевает, устремились к транспортному «Юнкерсу», который, ведомый отчаянным пилотом, выруливал на взлетную полосу. Несмотря на пулеметные очереди, пяти или шести человекам удалось добежать до самолета. Кто-то успел запрыгнуть в люк прямо на ходу – французский офицер, подняв к глазам бинокль, видел, как счастливцам протягивали руку и втаскивали в самолет, кого-то оттолкнули – из люка показалась белая рука. Гитлеровский солдат, с которым так обошлись, припал на одно колено, сорвал с плеча автомат и в отчаянии выпустил вслед самолету длинную очередь. Было видно, как пули высекли искры из обшивки. Разумеется, «Юнкерс» это не остановило.

– Командир, я могу резануть по бакам, – задумчиво произнес пулеметчик, рассматривая разворачивавшийся самолет.

Офицер оглянулся. Вокруг все пылало.

– Не надо, – ответил офицер, вновь приставляя бинокль к глазам. – Пусть проклятые боши убираются домой. Расскажут своим, как получили по зубам от французов.

«Юнкерс» тем временем развернулся и замер в начале взлетной полосы. Прогрев двигатели, самолет начал разгоняться. Прошло несколько минут – и тяжелый транспортник взмыл в небо.

– Все! – сказал офицер. – Будем надеяться, что последний самолет с захватчиками покинул Париж…

25 августа генерал де Голль вслед за Леклерком триумфально вступил в Париж. И хотя на крышах еще орудовали немногочисленные немецкие снайперы, французская столица была освобождена. Де Голля приветствовали восторженные парижане. Звонили колокола собора Парижской Богоматери.

Что случилось с остальными героями этой истории?

Доктор Менгеле бесследно исчез…

Мэра Парижа растерзали возмущенные горожане.

Павлу и Адель было суждено таки встретиться. Это произошло в бою, в последний день восстания, за несколько часов до вступления генерала Леклерка в Париж.

Павел отстреливался от наступавших немцев, сидя на втором этаже мэрии. Он менял пулеметный диск, когда кто-то тронул его за плечо. Обернувшись, молодой человек увидел Адель.

– Ты? – выдохнул он. – Откуда?

– Внизу сказали, что бошей, по сути, сдерживает один человек, русский, – улыбнулась Адель. – Я подумала, что это ты. Я не ошиблась! – Девушка восторженным взглядом рассматривала молодого человека.

Обняв ее, Павел прошептал:

– Ты простила меня?

– За что? – искренне удивилась Адель. – Пригнись, – тут же скомандовала она.

Минутой раньше Адель заметила в окне дома напротив, на третьем этаже, гитлеровского снайпера – солнце отразилось в объективе оптического прицела. Наверняка снайпер появился с целью убрать пулеметчика.

Адель и Павел распластались на полу. Так получилось, что Павел упал ближе к подоконнику, и это спасло его. Адель вздрогнула в руках Павла, и он, отстранившись, увидел умиротворенную улыбку на ее губах. Пуля, попав Адель под левую лопатку, достигла сердца. Девушка была мертва.

Павел скрипнул зубами. Оставив пулемет в таком положении, чтобы выглядело, будто пулеметчик остается под подоконником, он взял карабин Адель и отполз к другому окну. Все-таки он был ворошиловский стрелок. Сжав зубы, он послал пулю, когда враг неосторожно высунулся из окна, прямо в оптический прицел. Снайпера отбросило назад. Затем Павел Бондарев вернулся к пулемету и принялся сосредоточенно поливать очередями немцев, которые были уже в нескольких метрах от крыльца здания.

Он стрелял, пока не закончились патроны. В последнюю минуту увидел: на площадь выехали французские танки. Над броней первого гордо реял трехцветный флаг. Затем в окно влетела граната. Раздался взрыв, осколки рассыпались по помещению. Один из них пронзил Павлу грудь, и старший лейтенант Красной армии Павел Бондарев, вздрогнув, упал рядом со своей возлюбленной.

Павел Бондарев и Адель Делакруа были похоронены рядом на кладбище Пер Лашез, недалеко от Стены коммунаров.

Звонарь Жорж Лерне, выйдя из подполья, вернулся к своим прямым обязанностям. Чуть позже, сидя в своей келье, он написал книгу воспоминаний, где нашлось место всем, с кем он сражался плечом к плечу в подполье и на баррикадах восставшего Парижа.

Викарий был награжден орденом Почетного легиона, получил его из рук самого генерала де Голля. После войны он продолжал служить в соборе Парижской Богоматери, однако своих пагубных замашек не бросил и частенько прикладывался к фляге с коньяком.

В первые послевоенные годы в Гранд-опера из всех немецких опер в репертуаре сохранялся только «Вольный стрелок» Вебера. Зрителям не объясняли, в чем дело. Лишь самые дотошные театралы знали, что пьеса имеет какое-то отношение к сохранению города от разрушения.

Курт Мейер, хоть и получил из Центра предложение выйти из оперативной «игры», сымитировав смерть при штурме Парижа, отказался от этого и вернулся в распоряжение рейхсфюрера Гиммлера.

Content

Сергей Зверев
Спасти Париж и умереть

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11