Ольга Володарская

Король умер, да здравствует король

Все персонажи и события этой книги вымышлены.

Часть 1

Лариса Белозерова. Москва

Глава 1

Лариса Белозерова отперла дверь квартиры старым теткиным ключом и вошла внутрь. Длинный коридор был привычно темен, только в его конце слабо светилось оконце ванной, дверь в которую снес кто-то из последних жильцов коммуналки.

Лара сбросила с плеча сумку, разулась. Но, ступив на пол голыми ногами (капроновые колготки не считаются), почувствовала под ступнями песок, нанесенный подошвами прошеных и непрошеных гостей этой квартиры, за которыми некому было убрать. Пришлось обуться. И идти через длинный коридор на высоченных каблуках, от которых Лара так мечтала избавиться.

Доковыляв до ванной, она нашла на батарее тряпку, намочила ее и вернулась к входной двери. Кряхтя, Лара наклонилась и принялась мыть пол. Когда от песка не осталось и следа, она с наслаждением скинула туфли и прошлепала по еще влажному паркету к туалету, чтобы швырнуть в ведро тряпку. Но ведра там не оказалось. Как и унитаза. Вместо него на полу стоял пластиковый таз, к огромному облегчению Лары, без следов чьего-нибудь облегчения. Туда она тряпку и кинула. Потом сполоснула руки, стянула колготки и, сев на край облупившейся ванны, сунула под водяную струю ноющие ноги.

– Хорошо, – прошептала Лара, ощутив приятное покалывание в пальцах.

Пока истомившиеся в тисках модельных туфель ноги отходили, Лара осматривалась. Как и следовало ожидать, ванная комната представляла собой жалкое зрелище. На стенах вздутая краска, на потолке черная штукатурка, трубы текут, раковина в трещинах, а по загаженному полу неспешно прогуливаются гигантские прусаки, не боясь ни света, ни человеческого присутствия.

– Кошмар, – резюмировала Лара, но без горечи. Она знала, в каком состоянии будет выкупленная ею коммуналка.

Еще бы не знать! Лара Белозерова, можно сказать, в ней выросла, хотя проживала она вместе с родителями совсем в другой квартире – отдельной, двухкомнатной, на другом конце Москвы. Здесь же, в этой запущенной коммуналке в районе Садового кольца, жила ее бездетная тетка, которой Ларины родители спихивали дочь в тех случаях, когда надолго уезжали из дома. А поскольку делали они это часто (оба играли в джазовом оркестре – мама на фортепиано, отец на саксе), Лара проводила с теткой большую часть своей жизни.

Тетку звали Ивой. Иветтой, как она представлялась, и Лизаветой, как было на самом деле. Тетка всю жизнь проработала в Малом театре гардеробщицей, так что ее племянница с младых ногтей приобщалась к высокой культуре. Сама Ива тоже была причастна к искусству. С юности и до самой смерти она пела в самодеятельности и участвовала в постановках драматического кружка при ЖЭКе. Голос у нее был отменный, актерские способности тоже присутствовали, поэтому Ива мнила себя несостоявшейся примой, лишенной возможности выступать в Малом только потому, что война и эвакуация помешали ей поступить в театральный вуз. Уверенность в непризнанной гениальности наложила на тетку свой отпечаток – до самой смерти в возрасте восьмидесяти лет Ива носила расшитые золотой тесьмой пиджаки, каблуки, красилась, делала начес а-ля Джина Лолобриджида и не расставалась с янтарным мундштуком. Даже на смертном одре она покуривала свои тонкие сигаретки, настаивала на опрыскивании себя духами и все норовила улечься так, чтобы в случае, если смерть заберет ее во сне, никто из обнаруживших Иву не заметил ее второго подбородка.

Когда старуха умерла, ее комната досталась племяннице. Лара тогда только окончила институт и устроилась на работу – помощником редактора на телевидении, – и своя жилплощадь пришлась ей как нельзя кстати. Но, переехав в теткину комнату с намерением радоваться жизни: водить подруг, друзей и новоиспеченного жениха для проверки половой совместимости, – она вынуждена была признать, что унаследованные ею «хоромы» для этого совершенно не годятся. А все из-за соседей, коих насчитывалось двенадцать человек, и половина из них скоротечно приобрела алкогольную зависимость. Раньше, насколько Лара помнила, они только попивали, отмечая выходные символической бутылкой, а праздники шумными застольями, теперь же эти люди пили по-черному. Результат – дебоши среди ночи, ругань круглые сутки, горы пустых бутылок в коридоре, блевотина на кухонном полу. Радоваться жизни в такой обстановке Лара не могла. Остальные обитатели коммуналки тоже, но за многие годы совместного проживания они научились абстрагироваться от окружающей мерзости, а главное – давать разудалым соседям отпор. Особенно в этом преуспела старуха Берг (за глаза называемая всеми Графиней), способная отшивать приставал одним лишь колючим взглядом потускневших карих глаз. Другие поступали иначе: кто облаивал, кто милицией грозил, а кто и в морду давал. И только Лара не могла справиться с пьяницами. По ночам те ломились именно к ней. Из ее хлебницы они воровали хлеб на закуску и гадили мимо унитаза именно в дни ее дежурства.

Пришлось Ларе оттуда съехать. Но перед тем как вытащить из Ивиной комнаты последний чемодан, она дала себе слово обязательно сюда вернуться. Не конкретно в теткины метры, а именно в квартиру, и единственной хозяйкой.

Старая коммуналка была для Лары не только частью приятных детских воспоминаний, которые хочется подольше сохранить, она была ее мечтой. Кто-то мечтает иметь виллу на Канарах, кто-то замок в Шотландии, кто-то двухуровневый пентхаус на Манхэттене, а Лариса Белозерова представляла свое счастливое будущее только в этой квартире. Еще девочкой, лежа на теткиной софе и глядя в потолок с остатками затейливой лепнины, или стоя у окна, из которого открывался вид на старинную улочку, или бродя по коридору, где из-под отошедших обоев выглядывали наклеенные на стены газеты, датированные 1915 годом, Лара ощущала дикий восторг – ведь все это было так не похоже на их типовую квартиру, их дом, их район. Там все безликое, бездушное, никакое, а тут – даже под ободранными обоями история!

Вот это, пожалуй, больше всего Лару и завораживало. Каждый день, входя в кухню, она подолгу стояла у двери, держась за медную ручку, чудом сохранившуюся еще от первых хозяев квартиры. Она трогала ее, и дух захватывало от того, что пальцы касаются вещи из далекого прошлого, а к ней, в свою очередь, прикасались люди, жившие в те годы, а значит, эта ручка все равно что машина времени, соединяющая настоящее с давно минувшим...

В теткиной коммуналке вообще многое напоминало о былых временах: остатки паркета, лепнина, чугунные решетки на крохотном балкончике, оконные рамы, не рассохшиеся и за сто лет. Но мало кто из ее обитателей обращал на это внимание. Они видели уродливые стенные перекрытия, возведенные для того, чтоб из четырехкомнатных хором для одной семьи сделать восемь комнатушек для пяти, утыканную плитами кухню, общую ванную, уборную... А вот Лара именно этого старалась не замечать! Но не получалось – уродующие старинную архитектуру мелочи так и мозолили глаза, поэтому Лариса уже в детстве мечтала, как снесет все перегородки, восстановит лепнину и паркет, как реанимирует камин, разобранный еще в двадцатые. Тогда ее мечты были похожи на маниловские прожекты и даже ей самой казались неосуществимыми. Но времена изменились, расселять коммуналки стало делом обычным, и Лара начала всерьез подумывать о приобретении квартиры в единоличное владение. Одна комната у нее уже была, оставалось выкупить еще семь, и тогда...

Но «тогда» долго не наступало – целых восемь лет! Ровно столько времени понадобилось, чтобы всех расселить. Сначала у Лары просто не было денег, чтобы купить каждой семье по квартире, потом, когда средства появились (она быстро сделала карьеру на телевидении, переквалифицировавшись из помощника редактора в редактора, затем в сопродюсера и наконец в ведущую дневных новостей), закапризничали соседи, требуя несусветных условий проживания, в итоге в уговорах и поисках приемлемых для них вариантов прошли годы. Легче всего, как ни странно, оказалось договориться со старухой Берг. Она сразу согласилась на любую квартиру в любом районе и съехала отсюда первой. Сложнее было с последним обитателем коммуналки – старым пропойцей Андромедычем, по паспорту Андроном Модестовичем Свирским, выходцем из артистической семьи оперных теноров, всю жизнь проработавшим грузчиком Арбатского гастронома. Андромедыч не желал съезжать вообще, к ужасу его дочери и зятя, которым хотелось унаследовать не убогую комнатушку, а отдельную квартиру! Он был слишком стар, чтобы менять место жительства, слишком непритязателен, чтобы мечтать о более комфортных условиях, и слишком общителен, чтобы уехать из района, где у него была масса собутыльников, приятелей, просто знакомых, а также провинциалов, готовых слушать его лекции об истории Москвы и басни о своих выступлениях перед Сталиным...

Поняв, что уломать старика не удастся, Лара сложила оружие и стала ждать, когда «противник» окончит свои земные дни, чтобы потом уже договориться с его наследниками. Ждать пришлось недолго, хотя Андромедыч и не умер. За год старик допился до белой горячки и полного истощения организма (у Ларисы были подозрения, что не без помощи зятя), превратился в лежачего инвалида, который уже не мог вести самостоятельную жизнь. Дочь забрала его к себе на том условии, что Андромедыч согласится на продажу комнаты. Старику ничего не оставалось, как подписать документы.

Через четыре месяца Лариса Белозерова стала полноправной хозяйкой восьмикомнатной квартиры в центре Москвы. Лара планировала сразу же начать в ней ремонт: все ломать, менять, реставрировать. Но когда узнала, сколько для этого потребуется средств, приуныла – все ее немалые накопления пошли на покупку квартиры для дочери Андромедыча. Обещал помочь муж (как делал это уже не раз), но денег все равно не хватало, и ремонт пришлось отложить до лучших времен. Когда они наступили, Ларе стало не до ремонтов – она с головой ушла в работу. Ей предложили вести ежедневное ток-шоу, она согласилась и теперь дневала и ночевала в Останкине. Домой не каждый день попадала, не говоря уж о приобретенной квартире. Конечно, можно было просто нанять бригаду архитекторов-дизайнеров-отделочников, но отдавать свою мечту им на растерзание Лара боялась, хотела все контролировать сама, а времени на это у нее не было...

До недавних пор не было! А теперь – вагон. Шоу закрыли из-за низкого рейтинга, ничего нового ей не предложили – отправили до осени в отпуск, муж, пока Лара горела на работе, спутался с секретаршей, к которой не далее как вчера и ушел, ребенка они родить не успели, Ларисины отец с матерью в заботе пока не нуждались... Вот и выходило, что заняться, кроме как ремонтом, Ларисе было нечем. Одно плохо – на капитальный, с перепланировкой и реставрационными работами, денег у отставной телеведущей не хватало: на зарплату теперь рассчитывать не приходилось, впрочем, как и на помощь богатого супруга.

Но Лариса не отчаивалась. А точнее, не позволяла себе этого. И у нее получалось – так уж она себя выдрессировала. Ни несчастные девичьи любови, ни провалы на экзаменах, ни выволочки начальства не являлись для нее поводом для затяжных депрессий. Лариса отводила себе день-два на переживания, после чего мысленно возводила между собой и неприятностями глухую железобетонную стену (этому приему ее научила старуха Берг много лет назад, когда Лариса переживала первое любовное разочарование и ходила сама не своя, что не укрылось от наблюдательной Графини). И, отгородившись от неприятностей, шла по жизни дальше, не оглядываясь, не сожалея о прошлом и никогда не возвращаясь назад...

Лара закрутила кран, опустила ноги на пол. Ступни горели от холода, но боль в них прошла, и это радовало. Лара не стала вновь напяливать колготки, пошлепала по полу босой. Выйдя из ванной, она вышла в коридор и сразу двинулась к двери теткиной комнаты. Ее до сих пор украшал плакат с портретом Керка Дугласа в роли Спартака. Картинка прекрасно сохранилась – почти не выцвела, зато надо лбом Ивиного любимца появились рога, пририсованные, по всей видимости, Андромедычем.

Взявшись за уголок плаката, Лара собралась его сорвать, но передумала. «Пусть пока повисит, – решила она, – потом выкину прямо с дверью и с прочим хламом, коего в Ивиной комнате полным-полно». Несмотря на то что после теткиной смерти Лара вынесла на помойку большую часть вещей, там все равно оставалась куча ненужного старья: самодельные полки, которые она просто не смогла отодрать от стены, треснутая посуда, груда пластинок и альбомов, в которые Ива старательно вклеивала фотографии любимых актеров...

При мысли о тетке Ларе стало грустно. Она любила эту странную женщину и долго горевала по ней. Но со временем боль от утраты прошла и вот теперь грозила вернуться, только Лариса не готова была переживать еще и из-за этого, поэтому постаралась побыстрее покинуть комнату тетки. Задержалась она только для того, чтобы переодеться: снять тесный костюм, белую блузку, белье и облачиться в старые спортивные штаны, майку и тапки.

Сменив рабочую униформу на домашнюю, Лариса отправилась бродить по квартире, прикидывая по ходу, что необходимо заменить в первую очередь. Нет, ясно, что начинать надо с туалета и ванной, тут без вопросов, а вот на переделку какого помещения бросить оставшиеся средства, она пока не решила. Естественно, хотелось всего и сразу, но коль нет такой возможности, нужно выбрать одно: или оборудовать кухню, или из коридора, утыканного кладовками, сделать холл, или хотя бы из двух комнатушек соорудить одну нормальную спальню. Любая другая женщина на ее месте выбрала бы первое, ведь кухня для женщины – святое, но только не для Лары. Готовить она совсем не умела, разве что яичницу, продуктов не запасала, поэтому современная кухонная техника не представляла для нее интереса, а ко всяким чашкам-плошкам была равнодушна постольку, поскольку питалась обычно в ресторанах или кафе. Значит, кухня отпадает! Остаются коридор и спальня. Что выбрать?

Не переставая над этим раздумывать, Лариса отперла дверь в бывшую комнату старухи Берг и вошла. Она была самой маленькой в квартире и самой темной, зато наиболее аккуратной и практически первозданной: только в ней лепнина сохранилась полностью, а паркет не был застелен уродливым линолеумом. Когда Графиня здесь жила, в ней стояла старинная мебель. У Лары, в те редкие разы, когда ей разрешалось сюда входить, создавалось впечатление, что она попадает в прошлое, ибо в комнате не было ничего из настоящего. Эллина Берг не смотрела телевизора и не слушала радио. Не пользовалась фенами и пылесосами. Не читала современных газет и книг. Казалось, она не хочет иметь ничего общего с этим веком, предпочитая оставаться в прошлом. И с людьми из этого века общаться не желает, выбирая в собеседники давно умерших друзей или себя саму. Лариса часто замечала, как старуха, держа в руках какую-нибудь старую фотографию, шевелит губами, будто рассказывает ей что-то.

А вот с соседями Эллина за все время едва ли десятком слов перекинулась, и не то чтобы она их презирала, скорее просто не замечала. Исключение делала только для двух старожилов квартиры: дяди Бори Коцмана и Андромедыча, да еще для Ивы и ее племянницы, но и с ними не особенно дружила. Остальных же просто игнорировала. За что была ненавидима многими обитателями коммуналки, а особенно Кузнецовыми, которые проживали за стенкой. Но у этих хотя бы была причина ее невзлюбить: вчетвером они ютились на двадцати четырех квадратных метрах и все ждали, когда же старая перечница отдаст концы и освободит для них свою комнату, а остальные злобились беспричинно и массово, но при этом избегали старухе пакостить. Друг другу в кастрюли тараканов подкидывали, а Эллине никогда... Парадокс!

Лариса быстро осмотрела пустую комнату и сразу перешла в соседнюю. Эта была не в пример предыдущей большая и светлая. А все из-за эркера, который помешал строителям, переделывавшим буржуйские хоромы в коммуналку, разделить гостиную пополам, изначально тут была именно гостиная с камином. Другие комнаты именно так и делились, поскольку были квадратными, с симметрично расположенными парными окнами – из них без особых хлопот можно было сделать две равноценные каморки, соорудив посредине кирпичную стену. Гостиная же из-за эркера пополам не делилась, поэтому перегородку возвели правее, обойдя выступ. Вот и получились две непохожие на остальные комнаты: одна маленькая с одним узким оконцем, вторая просторная, светлая да еще с архитектурным изыском в придачу.

Сейчас этот изыск был у Ларисы перед глазами: рассохшиеся рамы, оторванные шпингалеты, покореженные форточки. Но большого значения это не имело, поскольку окна все равно необходимо было менять на новенькие стеклопакеты. И вешать на них шторы из органзы: легкие, воздушные, непременно голубые. На подоконник ставить горшочки с фиалками. А у окна круглый столик для чаепитий...

– Все, решено! – сказала Лариса вслух. – Будем делать эту комнату!

Она прошла к стене, разделявшей гостиную, рванула обои, обнажив кирпичную кладку. Та выглядела не слишком прочной – цемент кое-где выкрошился, а кирпич изначально был некондиционным, поэтому сейчас его покрывали трещины. Лариса подумала, что сможет сломать стену сама. Главное, найти орудие труда. Например, молоток – кажется, в фильме «Призрак» герои ломали стену именно молотками, – а лучше кирку, и уж вообще будет здорово, если обнаружится электродрель. Хотелось надеяться, что в этом доме найдется хоть что-то...

Естественно, нашелся только молоток. С трудом отыскав его, Лариса вернулась в комнату и с размаху долбанула по стене. В лицо ей тут же полетела цементная труха, но и только. Лара стукнула по кирпичам еще раз и еще. Но стена не поддалась! Не то что та, в фильме. Очевидно, в Америке стройматериалы не такие прочные, как советский кирпич, пусть и некондиционный.

Признав поражение, Лариса, не выпуская молотка из рук, прошлась по комнате, осматриваясь и прикидывая, чем лучше покрыть стены: обоями, краской, декоративной штукатуркой или тканью. Хотелось тканью, как в Екатерининском дворце, но здравый смысл подсказывал, что обоями будет проще, краской дешевле, а штукатуркой актуальнее. Говорят, нынче это модно. К тому же грубая шероховатость стен приглушит помпезную роскошь камина – Лара хотела сделать именно роскошный камин: из белого мрамора с позолотой. В стиле Людовика XIV!

Пока же вместо камина стену, прилегающую к временной, «украшала» кирпичная заплата. У Кузнецовых на этом месте всегда стоял гробообразный шкаф, который они ни разу не сдвигали с места, даже когда делали ремонт, и вот теперь, когда шкаф разобрали и выкинули на помойку, обнаружилась не только голая стена без обоев, но и заложенный кирпичами каминный зев. Ни на что не надеясь, Лариса подошла к нему и стукнула по кладке молотком. И о чудо! Кирпичи посыпались, как фишки домино, один за другим падая к ногам Лары. Секундой позже в стене зияла дыра, а перед обсыпанной цементной пылью хозяйкой квартиры высилась гора строительного мусора.

Осторожно обойдя ее, Лариса подошла к отверстию и заглянула в него, ожидая увидеть небольшое углубление с дымоходом, но оказалось, что за обвалившейся перегородкой было довольно приличное пространство, метра полтора-два. Очевидно, когда-то в этой стене была ниша, в центре которой красовался камин. Когда же его сломали, нишу заложили кирпичом.

И вот теперь Лариса ее обнаружила! Что, бесспорно, порадовало, поскольку пара лишних метров возле камина не окажутся лишними. Будет куда положить поленницу дров и поставить подставку для кочережек.

Лариса присела, засунула голову внутрь, чтобы лучше рассмотреть «грот». Несколько секунд ее глаза привыкали к темноте, поэтому она не сразу поняла, что за пятно белеет в полуметре от дыры. Когда же зрение нормализовалось и Лариса разглядела, что это, она вскрикнула в страхе и отшатнулась, едва не разбив голову, – потеряв равновесие, она свалилась в кучу битого кирпича. А все потому, что белое пятно оказалось черепом. Да, да, человеческим черепом, скалящим зубы в жуткой посмертной улыбке!

Справившись с первым приступом паники, Лариса поднялась с пола и вновь заглянула в дыру. Ей хотелось убедиться, что череп – не плод ее воображения. Но нет! Череп на самом деле был, вернее, был целый скелет, застывший в сидячей позе.

«Муляж, – пронеслось в Ларисиной голове. – Из тех, что служат наглядными пособиями на уроках анатомии. Когда я училась в школе, мы по такому строение человеческого тела изучали. Кажется, он был сделан из пластмассы, а его конечности крепились к туловищу металлическими крючочками...»

Но пока эта мысль формировалась, Лариса не отрывала взгляда от скелета, все больше убеждаясь в том, что он не из пластмассы. Нет, этот не служил наглядным пособием на уроках. Скелет был настоящим! Иначе откуда на его черепе взялись редкие волосы, на двух коренных зубах золотые коронки, а на виске вмятина?

«Его убили, – мысленно ахнула Лариса, имея в виду человека, чей скелет она сейчас рассматривала. – Стукнули чем-то тяжелым по виску, а потом замуровали...»

От этой мысли ей стало жутко, но Лариса быстро справилась с собой и попыталась размышлять здраво, без истерики. Итак, в ее квартире убили человека. Убили давно. Так давно, что он успел превратиться в скелет (или мумию – Лара не могла точно определиться с формулировкой). Это, бесспорно, ужасно, но у самой Ларисы причин для паники нет (бояться надо живых, а не мертвых – так всегда говорила Графиня, и Лара была с ней согласна), значит, не нужно поддаваться первому порыву – бежать отсюда без оглядки, а следует подумать над тем, как действовать дальше. Ответ напрашивался один – вызвать милицию, и Лара заспешила в прихожую, где на стене висел телефон, но остановилась на полпути...

«Когда это произошло, хотелось бы знать? – подумала она, замерев на месте. – По всей видимости, несколько десятилетий назад. И это значит, что Кузнецовы многие годы соседствовали с мертвецом! Н-да... Знали бы они об этом, продали бы мне свою комнату гораздо быстрее...»

Или они знали?

Или это именно они убили?

Или его убили еще до них?

«Тогда труп может принадлежать тому чекисту, о котором мне рассказывала старуха Берг, – как вихрь пронеслась в голове мысль. – Я помню, как она упомянула о том, что после революции в квартиру заселился коллега и прямой подчиненный самого Железного Феликса, но в начале тридцатых годов он без вести пропал... Вдруг это именно его скелет?»

Лариса, вместо того чтобы подойти к телефону, вернулась в гостиную. Оказавшись у дыры, она вытащила из кармана коробок спичек, зажгла одну и осветила нишу...

На скелете была куртка. Вернее, когда-то на нем были и брюки, и рубашка, и носки, – но целиком сохранилась только куртка, поскольку была кожаной. Фасон ее оказался старомодным, но все же не настолько, чтоб принять ее за кожанку чекиста. К тому же на ее лацкане имелся значок. «Делегату XXIV съезда КПСС», который проходил в 1971 году (знала она это доподлинно, так как ее родители познакомились 30 марта 1971 года – в день, когда съезд был созван).

«Выходит, труп пролежал тут почти сорок лет, – резюмировала Лара и тут же мысленно ахнула: – Подумать только! Несколько десятилетий квартира скрывала покойника, а ее жильцы и не подозревали... Стоп! – остановила себя Лариса. – Но как они могли не подозревать? Ведь труп, когда его только-только замуровали, должен был начать разлагаться и пахнуть так, что не заметить этого...»

Лариса опасливо принюхалась, боясь учуять трупный запах, но воздух внутри «склепа» был просто спертым – как в любом нежилом, плохо проветриваемом помещении. Однако никакого смрада разложения, только небольшой гниловатый душок!

«Вонь потихоньку ушла через дымоход, – решила Лариса. – Выветрилась за несколько десятилетий. Но в семидесятых тут должно было смердеть так, что непонятно, как можно было эту вонь проигнорировать. Дух разложения проникает даже через стены, и его должны были учуять все жильцы, не только Кузнецовы, а учуяв, поднять на ноги коммунальщиков, чтоб те проверили все закутки квартиры и нашли источник смрада... – Лара поморщилась – ее затошнило от этих мыслей, – но рассуждений не прервала: – А может, они и вызвали? Да только коммунальщики ничего не обнаружили. Или вообще не пришли на вызов – с них станется!»

Лариса вышла в коридор и направилась к телефону. Сняв тяжелую трубку с рычагов, она опять замерла, застигнутая врасплох новой мыслью. Ей вдруг подумалось, что из этой истории мог бы получиться интересный документальный фильм-расследование. Сейчас много таких снимается. Только в основном в них копаются в грязном белье известных людей: политиков, артистов, спортсменов. Причем копаются иногда в буквальном смысле слова – Лариса лично видела, как журналист центрального канала тряс перед камерой подштанниками Кирова. Смотреть на это было неприятно, а слушать еще одну версию сто раз обмусоленного убийства скучно.

«Я сниму совсем другое кино, – решила Лара. – Без пошлости, а главное, на тему, не заезженную телевизионщиками. Это будет правдивая история о жизни и смерти обычного человека. Таинственная и печальная...»

Лара тут же придумала название для фильма – «Тайна старой коммуналки» – и первые его кадры: стена, рушащаяся под ударами молотка. Кирпичи падают один за другим, пока не образовывается дыра. В дыру проникает луч фонаря, шарит в ней, натыкается на череп. Появляется название, затем идут титры.

«Нужна камера, – спохватилась Лара. – Оператор бы тоже не помешал, но лучше пока обойтись без него. Скелет сниму сама. Пройдусь с камерой по квартире. Из коридора в комнату Кузнецовых. От двери к каминной нише. И внутрь! Остальное доснимем в студии. А скелет для заставки возьмем муляжный. Из пластика. Который с крючочками...»

Итак, сначала раздобудем камеру. Это не проблема. Ее можно одолжить у Славика, оператора, снимавшего ее ток-шоу. Тот не откажет, он парень добрый, да и поглядывает на Лару с интересом. Еще необходимо отыскать координаты стариков Кузнецовых. Позвонить, договориться о встрече, наведаться к ним и расспросить о событиях того года, когда в их комнате производился ремонт. Ведь ясно, что таинственный «делегат» был убит именно тогда. Сначала убит, потом замурован. Вопрос, кем? Кем-то из семьи Кузнецовых? По логике, да. Но Ларе почему-то не верилось, что убийца смог бы много десятилетий делить личное пространство с трупом, а потом скелетом своей жертвы. Тогда кем? Каменщиками, закладывавшими нишу? Вдруг они напились, подрались и нечаянно убили одного из своей бригады? Нет, скорее прораба: на скелете импортная кожаная куртка, вещь по тем временам дефицитная. Да еще значок...

Нет, это не прораб! Личность гораздо более высокого ранга: дипломат, партийный функционер, директор какого-нибудь оборонного предприятия, видный ученый, кто угодно, но не строитель, пусть и при должности.

Лара вновь вернулась к дыре, протиснулась в пролом и, превозмогая отвращение, принялась шарить по карманам кожаной куртки. В левом она нашла ключ. В правом бумажник. В нагрудном – сложенную во много раз газету. Паспорт или права, как Лара надеялась, обнаружить не удалось. Но и тому немногому, что нашла, она обрадовалась. Подобрав все находки, Лара выбралась из ниши.

Усевшись прямо на пол, Лара стала их разбирать. Перво-наперво открыла кошелек. В нем оказалось довольно много денег. И не только советских. Были еще немецкие марки. И монетка в один пфенниг, пробитая ровно по центру. Кроме этого в бумажнике Лара обнаружила маленькую фотографию. На ней был изображен симпатичный мальчишечка лет семи. Надписи на обратной стороне не оказалось, хотя Лара очень на это рассчитывала.

Разобравшись с бумажником, она переключила внимание на ключ. Лара долго вертела его в руках, подносила к свету, ощупывала, но в конце концов вынуждена была констатировать, что он ничем не примечателен. Обычный ключ, разве только колечко причудливое: витое, ажурное, с вензельком в центре.

А вот газета, которую Лара развернула с великой осторожностью (та готова была расползтись у нее в руках), оказалась совсем не обычной. То есть не «Правдой» или «Трудом», как ожидалось. Это была немецкая газета. Вернее, вырезка из нее большой статьи с фотографиями. На одной заснят какой-то кабинет. А скорее – хранилище, так как вдоль одной из стен тянулся высоченный стеллаж с квадратными ящичками. А на двух других изображен худой мужчина с красивым, но суровым лицом. На первом снимке он был в форме нацистского офицера, а на втором – в гражданской одежде. Последняя фотография была сделана гораздо позже, ибо мужчина на ней выглядел старше. Как Лара поняла из броского заголовка, с горем пополам прочитанного (она учила немецкий в школе, но, естественно, уже почти ничего не помнила), героя статьи звали Хайнцем фон Штайнбергом, а коли так, то на снимках был изображен именно он. Имя сие Ларисе ни о чем не говорило, прочесть текст ей не удалось, так что последняя находка ее тоже разочаровала. Но она все же решила показать статью знатоку немецкого языка, чтоб перевел (можно обратиться за этим к своей бывшей учительнице иностранного). Вряд ли это что-то даст, но мало ли...

Лара убрала кошелек с его содержимым и ключ в ящик брошенной Кузнецовыми старой тумбочки. А вот газету аккуратно сложила и сунула в пакет, намереваясь сегодня же отсканировать статью – пока та не расползлась окончательно. После чего вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь, и направилась к телефону, дабы связаться со Славиком.

Глава 2

Камеру Славик одолжил без долгих уговоров. И даже показал, как ею пользоваться. Лара, вернувшись от него, быстро отсняла все, что собиралась. Получилось у нее не очень, сразу было видно, что работал непрофессионал, но ей хотелось добиться именно такого результата. Чтоб некоторые части фильма смотрелись так, будто это кадры домашнего видео (как в фильме «Ведьма из Блэра», словно снятом на любительскую камеру).

Когда одно дело было сделано, Лара взялась за другое. Отыскала адрес Кузнецовых, узнала в справочной их номер, позвонила. Трубку взял глава семьи – дядя Вася. Когда Лара отселяла Кузнецовых, тому было шестьдесят пять, сейчас же семьдесят с хвостиком, но голос его был бодр и звонок. Узнав, с кем разговаривает, дядя Вася стал вываливать на Лару новости. У жены катаракта, у него давление, сын уехал за границу, дочь развелась, внучка в институт поступила, кошка принесла пятерых котят, а топить их некому. Посвятив бывшую соседку во все семейные дела, он сразу отсоединился. Пришлось перезванивать. А потом спешно одеваться и вызывать такси, чтобы успеть встретиться с Кузнецовыми сразу после бабкиного сериала «Нежный яд» и до того, как начнутся дяди-Васины «Улицы разбитых фонарей».

Не видела Лара старика Кузнецова семь лет. С тех пор, как отселила. Тогда он был пузатым, краснощеким, белобородым дедом. Она еще помнила его упитанным, черноусым, румяным мужиком, любителем женщин и дешевого портвейна. Ох и получал он за пьянки и амуры с коллегами от своей худой, желчной супруги Александры! А как она бушевала, когда он чуть не ушел от нее к тете Иве. Всех соседей на уши подняла, жалобы настрочила и в партком, и в профсоюз, и в ЖЭК, и участковому и мужика своего отстояла!

Сейчас дядя Вася предстал перед Ларой в третьем образе. Кузнецов, что называется, кардинально сменил имидж. Он гладко выбрился, коротко подстригся, похудел, перестал пить, из-за чего с его лица исчезла всегдашняя краснота и одутловатость. Тетка Шура же почти не изменилась. Разве что стала еще худее и желтее, а так – будто законсервировалась. Энергичная старушенция с жидким пучком на макушке, она и в пятьдесят, и в шестьдесят выглядела на семьдесят, теперь же, в семьдесят, выглядела точно так же.

– Ну и чего явилась? – ворчливо спросила баба Шура, встретив Лару в прихожей. Поздороваться с гостьей она не посчитала нужным. – Семь лет молчком, даже не полюбопытствовала, как квартира, которую ты нам подсуропила, нравится или нет, а тут вдруг явилась...

– Цыц, мымра полосатая! – гаркнул на нее дядя Вася. Он всегда жену обзывал мымрой, но почему именно полосатой, Лара не могла понять и очень веселилась, слыша сие прозвище. – Кто ж так гостей встречает? – Кузнецов ласково улыбнулся Ларисе и пригласил в дом. – Заходи, дочь, не стой на пороге.

Лара вошла в прихожую и проследовала за стариком в кухню. «Полосатая мымра» пошлепала следом, что-то бубня себе под нос. Дядя Вася усадил Лару за стол, налил ей чаю, сунул в руку конфету «Школьную», цыкнув на жену, угнездился рядом и спросил:

– Переехала в квартиру-то?

– Нет еще. Комнату Андромедыча выкупила...

– Преставился, что ли? – полюбопытствовала баба Шура. Когда Лара поведала ей о приключившемся со стариком несчастье, та уверенно проскрипела: – Засрал, поди, все. – И с нескрываемым злорадством добавила: – Теперь тебе грязищу вывозить...

– Грязи полно, – кивнула Лара. – Но я все равно ремонт буду делать, перепланировку, так что... – Она перевела взгляд с бабы Шуры на старика Кузнецова. – Решила с вашей комнаты начать. Все ж таки гостиная с камином и эркером...

– Половина гостиной, – дотошно поправила Лару баба Шура. – В другой Графиня жила. Помнишь ее?

– Конечно.

– Ведьма была, а не баба! Нос крючком, глазищи черные, патлы седые... Помню, как я переехала к Ваське в комнату эту, а когда увидела ее, прям испугалась, как бы не сглазила...

– В молодости зато она красоткой была, – встрял дядя Вася. – В варьете пела. Арти-и-истка... А подурнела после лагерей. Она ж из репрессированных. За шпионаж двенадцать лет отсидела, а давали двадцать пять.

– Правда, что ли, шпионкой была?

– Да кто ее знает? Графиня ж немка. То ли по отцу, то ли по матери, она то так говорила, то эдак.. Так что мало ли... Может, и шпионила...

– Но вот ведьмой была – точно! – не унималась баба Шура. – Андромедыча-то приворожила! Он за ней как пес бегал. Красавец был. Высокий, кудрявый, а она... Тощая, страшная, его лет на двадцать старше. Точно приворожила!

– Да он в нее был влюблен лет с десяти-одиннадцати – мне мать рассказывала...  – заспорил с женой Кузнецов. – Втрескался несмышленым пареньком и на всю жизнь, а Эллина тогда еще молодой была. Не на двадцать годов она его старше – меньше... А вот пить он из-за нее начал! Горе своей неразделенной любви заливал.

– Ну а Котя Семакин? – вскричала баба Шура. – Ты, Лариска, не помнишь его, он в дурку угодил до того, как ты в коммуналке нашей появилась. При тебе сестра его с сыном в комнате жили (спились они потом на пару), а до этого Котя еще с ними обитал. Художником был. Портреты писал. Нас всех перерисовал. А Графиню чаще других. То с розой, то с чашкой, то у зеркала. Влюблен в нее был так, что аж с ума спятил из-за того, что она его отвергла. Во как!

– Они с Андромедычем на пару в нее влюблены были! С младых ногтей дружили (я-то, понятное дело, свидетелем их дружбы быть не мог – родился гораздо позже, а вот маманя, что называется, сподобилась), а в 1938-м в пух и прах разругались... И все из-за Графини. Поделить ее не могли!

– Оказывается, Графиня была настоящей роковой женщиной, – заметила Лара. – Я-то ее старухой помню. Нелюдимой и суровой. Правда, видела в ее комнате несколько портретов роскошной брюнетки, но не думала, что это она...

– Она, она, – поддакнул дядя Вася. – Именно роскошной брюнеткой и была. Тонкая, высокая, с кудрями черными. А как одевалась! Загляденье! Брюки со стрелками носила. Тогда никто их не носил, а она носила. Пиджаки. Галстуки. Шляпки. Еще до того, как мода такая появилась. А еще перчатки носила. Говорила, истинные леди не должны выходить из дома без перчаток... – Он подпер щеку кулаком и мечтательно вздохнул. – Я малышом был тогда, а на всю жизни Графиню в том образе запомнил... Мечта, а не женщина!

– Померла уж, поди, – скрипнула баба Шура.

– Да уж поди, – в кои веки согласился с женой старик Кузнецов. – Она с пятнадцатого года вроде... Не может быть, чтоб доскрипела до наших дней...

И он пустился в рассуждения на тему плохой экологии и дурного лечения в муниципальных поликлиниках. А Лара досадовала на себя за то, что позволила словоблудному старику увести разговор от интересующей ее темы. Но на помощь неожиданно пришла баба Шура.

– Кладку-то тоже ломать будешь? – спросила она у Лары, бесцеремонно прервав супруга.

– Уже, – ответила Лара и, затаив дыхание, стала ждать реакции. Но старики Кузнецовы встретили это известие более чем спокойно.

– И правильно, – кивнула баба Шура. – От нее надо в первую очередь избавиться. Кирпич там плохой. Крошится. Уж как я с ним мучилась. Только уберешься, опять насыпалась труха да пылюга цементная...

– Не больно ты часто и убиралась, – буркнул дядя Вася. – А стену ломать надо не поэтому! А чтоб камин восстановить. Слышал я от кого-то (от Графини вроде), что раньше шикарный камин в нашей комнате был. С мрамором и позолотой. Да только разобрали его давным-давно и увезли куда-то. А когда стали квартиру в коммуналку переделывать, и нишу заложили. Чтоб у новых жильцов не было искушения огонь в комнате разводить...

– То есть та кладка появилась тогда же, когда и межкомнатные перегородки? – неуверенно спросила Лара. Это никак не вязалось с ее версией. – В двадцатые годы?

– Точно, – поддакнул дядя Вася.

– А вот и не точно, – торжественно молвила баба Шура и глянула на мужа с нескрываемым превосходством. – Не помнишь разве, что перекладывали ее, стену-то?

– Когда? – осторожно спросила Лара, не желая показать своей заинтересованности. – Хотя вы, наверное, не помните, столько лет прошло...

– Почему же? Помню очень хорошо, – парировала старуха. И, загордившись от сознания собственной значимости, стала излагать: – Это было в семьдесят первом. Я как раз собиралась на работу выходить после декрета. Май стоял. Весна. Но холодная. Мы в деревню намылились, а на дворе дожди да стужа, все откладывали. Но тут коммунальщики ремонт в нашей квартире затеяли. Это сейчас все за свой счет, а раньше государство о нас заботилось. Раз в десять лет в подъезде белили, да и в квартирах нет-нет да подшаманят. Обычно, конечно, по мелочи, но в тот год прям капитальный затеяли. Трубы отопления поменяли, стены заделали, все покрасили. И такой нам кавардак в квартире устроили, что прямо житья не стало. Пришлось в деревню ехать, хотя тепла никакого не наступило. Но деваться было некуда! У нас ребенок маленький, а в коммуналке не продохнешь от пылищи да краски...

– Не только мы, все уехали, – присоединился к жене Кузнецов. – Кто куда. Кто, как мы, в деревню. Кто к родственникам. А Андромедыч на работе ночевал, ему податься некуда было...

– И что, квартиру без присмотра оставляли? – поинтересовалась Лара.

– Нет, конечно. Графиня дежурила. Она единственная из коммуналки не выезжала. У нее ни дачи, ни родственников, ни работы. Вот и сидела дома. А мы только рады. Если на кого квартиру и оставлять, то только на нее. Во-первых, точно ничего чужого не прихватит и другим не даст (мы ведь ей ключи от своих комнат оставили), а во-вторых, у нее не забалуешь! Рабочие перед ней на цыпочках ходили.

– Это точно, – кивнула баба Шура, и от этого движения ее «кукиш» на макушке заколыхался. – Стену в нашей комнате переложить именно она каменщиков заставила. Слышала, как я жаловалась на то, что из щелей дует, и велела старую сломать, а нишу новым кирпичом заделать. Они так и сделали. Да только лучше не стало. Сначала, конечно, я обрадовалась: тепло стало, хорошо, а немного погодя цемент крошиться начал. Плохой, видно, раствор замесили. Тяп, ляп – лишь бы отделаться!

– Да они всю квартиру нам так отремонтировали, что лучше б не брались, – проворчал дядя Вася. – Трубы вскоре потекли, а краской уж какой покрасили... Ужас! Вонь стояла все лето. Пришлось в деревне жить.

– И, главное, пахло как-то странно, – подхватила баба Шура. – То ли тухлятиной какой-то, то ли газом. Мне казалось, газом, думала, они что-то повредили, когда кухню ремонтировали, но нет. Из Горгаза слесари приходили, проверяли, сказали, все нормально...

– А я тебе сразу сказал, что не в этом дело, – веско молвил Кузнецов. – В дымоход ворона упала, сдохла и разлагаться начала. Этот смрад к запаху краски примешался.

– Хорошо, деревня у нас была. А то не знаю, как лето бы пережили.

– То есть осенью запах улетучился? – поинтересовалась Лара.

– Да вроде бы...

– А вот скажите, баба Шура, в тот год не приходил к кому-нибудь из ваших соседей высокий мужчина в кожаной куртке?

Услышав вопрос, старуха скорчила недоуменную гримасу: наморщила лоб, свела брови, а губы вытянула утиным клювом. Пришлось Ларе пояснять:

– Я помню, мне тетка рассказывала о мужчине в коже, являвшемся в вашу коммуналку. Будто бы именно во время ремонта. К кому именно, не помню, но он точно бывал в квартире. Тетка его заприметила, потому что он был щегольски одет. Тогда, сами помните, как мужчины одевались! Все в драпе да плащевке. А этот в коже фирменной. Вы, как женщина, тоже должны были обратить на него внимание... – Она с надеждой посмотрела на бабу Шуру. – Не помните такого?

Старуха втянула губы и принялась их жевать. Она не понимала, зачем Ларисе нужны эти сведения, поэтому тянула с ответом. Вместо нее ответил дядя Вася:

– Никто в нашу квартиру во время ремонта не приходил. К кому приходить-то, ежели никого из жильцов нет? – резонно заметил он, после чего полюбопытствовал: – А чего тебя так этот кожаный пижон интересует?

Лара замялась. Она не знала, как удовлетворить его любопытство. Про скелет рассказывать не хотелось, а на ходу врать она не умела. Вот и молчала. Старикам это не понравилось. Особенно «полосатой мымре». Баба Шура выставила вперед крючковатый палец, ткнула им в Лару и обличительным тоном проговорила:

– Темнишь, девка!

– Да, Ларис, ты чего темнишь-то? – насупился Кузнецов.

– Понимаете, в чем дело... Я, руша стены, нашла в каминной нише мужские вещи. Куртка кожаная, добротная, явно дорогая, в ней бумажник, ключи. – Она воровато глянула на Кузнецовых, проверяя их реакцию. Но те сидели с каменными лицами. – Я решила, что это вещи того пижона, про которого тетка рассказывала, но никак не могу взять в толк, как они оказались в вашей комнате.

Дядя Вася неопределенно пожал плечами. А вот баба Шура, как всегда, нашлась:

– Ответ один. Это вещи не пижона твоего, а кого-то из каменщиков. Разделся да забыл. А потом нишу заложил. Когда очухался, было поздно. Не ломать же стену!

– Ради кожаной куртки я бы сломал, – возразил Кузнецов. – Ты вспомни, каким дефицитом были такие вещи. А тем более если в кармане кошелек остался...

– И ключи, – добавила Лара. – А на лацкане значок «Делегату XXIV съезда КПСС»...

– Тогда точно, не каменщику куртка принадлежала, разве таких на съезды посылали...

– Примолкни, Васька! – ни с того ни с сего гаркнула на мужа баба Шура. Но тот не обиделся: привык, видно, а старуха, уставившись на Лару глазами, горящими огнем озарения, прошептала: – Вспомнила! Вот ты как про значок сказала, меня будто по лбу тюкнуло... – Она проиллюстрировала это, ткнув себя пальцем в морщину между бровей. – Бывал в коммуналке нашей мужик этот. Высокий, красивый, в коже. Пижо-он. Лет пятьдесят ему было, но ухоженный. Не то что наши ханыги! Я прям залюбовалась им, когда в дверях столкнулась...

– Когда это было? Примерную дату не припомните?

– Ну, вот как ты говоришь, во время ремонта. Я приехала из деревни за кой-какими вещами. Собрала целый баул. Тащила его через прихожую. Волокла, можно сказать. Из-за чего краской перепачкала. Расстроилась очень, попыталась оттереть, но не вышло. Злая из квартиры вываливаюсь, а тут он. Пропустил меня, дверь придержал да еще спросил, не помочь ли... Воспитанный.

– Он вошел в квартиру?

– Ага. Я когда выскочила, он руку к звонку тянул. Но раз я открыла, он просто вошел...

– К кому притащился-то? – полюбопытствовал дядя Вася.

– В другой бы раз я обязательно узнала к кому, а тогда из-за сумки переживала, не до того было... – Она в задумчивости потеребила свой пучок. – Но вообще-то в квартире тогда, кроме Графини, еще кто-то был. Я слышала, когда сумку в своей комнате собирала, как она кому-то велела убрать за собой со стола.

– А кто тогда в квартире проживал? – поинтересовалась Лара и незаметно включила диктофон, лежавший в кармане.

– Кроме нас и Графини, Котя Семакин с сестрой и матерью, Андромедыч с бабкой (развелся он к тому времени), семья Больбух, но они на все лето на Украину уезжали и в Москве не появлялись, как и Васнецовы, только эти где-то в нашей русской глубинке кантовались... – Баба Шура вопросительно глянула на мужа. – Кто там еще проживал-то у нас, а, Васьк?

– Коцман, портной, не помнишь его разве?

– Конечно, помню, чего ты меня за склеротичку держишь? Плюгавый, чернявый, хроменький. Кошка у него еще была сиамская.

– Тоже от Графини млел. Бесплатно ее обшивал. И даже шляпки делал. Из фетра...

– А восьмая комната запертая стояла. Как раз перед ремонтом муж с женой, что там проживали, в аварии погибли.

– Так что в квартире вместе с Графиней тогда мог находиться либо Котя, либо Боря Коцман, либо Андромедыч, – подытожил дядя Вася.

– А рабочие в доме находиться не могли? – решила уточнить Лара.

– Нет, вечер был. Они работу уже закончили, – уверенно ответила баба Шура и продолжала фонтанировать воспоминаниями. – Они вообще тогда закруглялись. Раз я сумку изляпала, значит, уже все покрасили, а красили они в последнюю очередь...

– В последнюю очередь они стену в нашей комнате переложили, – заспорил с ней супруг. – Прямо на следующий день после того, как ты в город съездила. Помню, Графиня говорила, что рабочие стену после твоего отъезда сломали, но к вечеру новую выложили.

– И ведь мало того, что выложили, так еще и кирпич весь битый вывезли, – приняла эстафетную палочку разговора баба Шура. – А того красавца я больше у нас к коммуналке не видела. Может, в мое отсутствие приходил...

– Почему вы думаете, что он приходил?

– Ну а как же? Коль куртку оставил, наверное, приходил. Искал, поди, да каменщики ее прихватили, спрятали в нише, а потом забыли. По-другому она никак туда попасть не могла!

Логика в словах бабы Шуры была. Беда только в том, что в нише обнаружилась не только куртка, но и останки ее хозяина, а значит, в мае семьдесят первого произошло преступление гораздо более серьезное, нежели воровство. Но мысли эти Лара, естественно, оставила при себе. Поблагодарив стариков за гостеприимство, Лариса покинула дом Кузнецовых.

Глава 3

На обратном пути к дому (жила она в их с мужем квартире, он поступил по-джентльменски: ушел и жилплощадь оставил) Лариса размышляла. Ей подумалось вдруг, что вся эта идея с заменой старой кладки на новую была затеяна именно для того, чтобы в нише труп спрятать. Вынести его из дома не смогли, вот и «замуровали». Кто именно, по-прежнему оставалось загадкой. Не старуха же Берг! Убить она, конечно, могла, духу бы у нее хватило, но сложить кирпичную стену вряд ли. Значит, «кожаного» лишил жизни кто-то другой. Очевидно, тот, кто находился в квартире помимо Графини: либо Семакин, либо Коцман, либо Свирский. Этот вывод Лару расстроил. Все трое сейчас если и живы, то недееспособны. Котя в психбольнице, Андромедыча хватил удар, а в Борисе Абрамовиче еще пять лет назад (именно тогда Лара его отселила) душа чудом держалась – племянник его из комнаты на руках выносил, – не может быть, чтоб Коцман до сих пор был жив. А коль и Эллина Берг преставилась, то узнать, кому она в тот день велела прибрать со стола, теперь не представляется возможным. Значит, следствие зашло в тупик!

«А вдруг она жива? – с надеждой подумала Лара. – Некоторые доживают и до ста. И она была очень крепкой старухой, когда я ее отселяла...»

Доехав до дома и поднявшись в квартиру, Лариса села за компьютер. В нем хранились координаты всех жильцов старой коммуналки. Был тут и адрес Эллины Берг. Лара вывела его на экран и стала звонить в справочную, чтобы узнать номер телефона. Но оператор ей ничем не помог, сказав, что данная квартира не телефонизирована. Сие известие Лару обнадежило. Отсутствие телефона могло означать, что Эллина Берг все еще там проживает. Старуха так ненавидела технический прогресс, что отказаться от телефона было абсолютно в ее стиле! А вот если бы туда въехал кто-то другой, он обязательно бы...

«Хотя нет, не обязательно, – тут же поправила себя Лара, – ведь сейчас у всех, даже древних стариков, есть мобильники... Да и автоматы на каждом углу стоят...»

Лариса выключила компьютер и заспешила к двери. Она решила съездить по адресу Эллины. Конечно, можно было не срываться, а сделать несколько звонков, чтобы узнать, кто сейчас прописан в старухиной квартире, но в этом случае пришлось бы некоторое время ждать ответа, а ждать Лара не любила.

Она выбежала из дома и, вместо того чтобы поймать машину (свою личную «Хонду Сивик» Лариса разбила в прошлом месяце – как всегда, торопилась на работу и «не заметила» столб), двинулась к метро. Так быстрее!

Добравшись до нужного района, Лара быстро нашла интересующий ее дом, он находился прямо возле станции метро. На подъездной двери, к счастью, не оказалось ни кодового замка, ни домофона, и уже через минуту Лара стояла у двери в старухину (или не ее, кто знает?) квартиру.

Звонок не работал, пришлось стучать. Лариса побарабанила по косяку согнутым указательным пальцем. Когда ей никто не открыл, постучала громче и настойчивее по двери кулаком. На сей раз ее стук был услышан – до Ларисы донесся звук шагов, потом скрипучий старческий голос:

– Кто там?

– Эллина Александровна, это вы? – крикнула Лара через дверь. Старуха не посчитала нужным ответить, она молчала, но от двери не отходила. Тогда Лара бросила еще одну фразу: – Если вы Эллина Берг, то я хотела бы с вами поговорить... – Опять тишина. И вновь шагов не слышно. Старуха не уходила, но и впускать незваную гостью не собиралась. – Я Лариса Белозерова, – представилась Лара, надеясь, что, услышав знакомое имя, Графиня (теперь у нее не оставалось в этом сомнений), сменит гнев на милость. – Лариса, племянницы Ивы, я выкупила коммуналку, в которой вы жили... Я могу задать вам несколько вопросов?

– Нет, – отрезала старуха и зашаркала от двери прочь.

– Тогда всего один! – выпалила Лара торопливо: – Вы не знаете, к кому во время ремонта семьдесят первого года приходил мужчина в кожаной куртке?

Шаги за дверью замерли. Несколько секунд стояла тишина, потом до Ларисиного слуха донеслось невнятное бормотание. Это старуха вступила в диалог с самой собой. Лара была хорошо воспитана и никогда не перебивала старших, но на этот раз решила нарушить правило:

– У него еще значок делегата партийного съезда на лацкане был, – зычно проговорила она.

И тут дверь отворилась!

Это произошло так неожиданно, что Лара не успела подготовиться к встрече с хозяйкой квартиры. Хотя если б и успела, все равно бы испугалась, увидев Эллину Берг, ибо она была похожа не столько на живого человека, сколько на мертвеца. Ее худое крючконосое лицо стало таким бесцветным и морщинистым, что напоминало скомканный лист пергамента. Щеки впали, глаза ввалились, волосы почти вылезли. Тело Графини ссохлось так, что походило на ствол погибшего дерева. Но при этом старуха держалась прямо, а на ногах стояла крепко – Лара не увидела поблизости ни ходунков, ни даже палки.

– Эллина Александровна, – обратилась к ней Лариса, – могу я войти?

– Что ты там болтала о мужчине в коже? – спросила Графиня трескучим голосом.

– Вы не подскажете... – начала Лара, но старуха вновь оборвала ее вопросом:

– Откуда ты о нем узнала?

– Так вы помните такого? А как его имя не подскажете?

– Зачем тебе его имя?

– Чтобы найти его детей или внуков и сообщить им... – Лариса на миг запнулась, но, побоявшись своим враньем все испортить, выпалила: – Сообщить, что их отец или дед умер в 1971 году!

Старухины глаза, до этого тусклые и равнодушные, вдруг вспыхнули каким-то паническим удивлением, рот приоткрылся.

– Что ты сказала? – прохрипела она. И сглотнула, плотно зажмурив дряблые веки. – Умер?

– Этот человек был убит в вашей коммуналке. Его труп я обнаружила, когда сломала кирпичную...

Договорить она не успела, потому что в следующий миг старуха Берг, покраснев так, будто ее лицо обдало жаром, стала падать вперед. Она падала, как подрубленное дерево, стремительно и неумолимо, и Лара едва успела ее подхватить. Когда Графиня обмякла в ее руках, Лара бережно опустила ее на пол. Трясущимися пальцами коснулась морщинистой шеи. Пульс был! Под пергаментной старческой кожей слабо билась вена.

– Жива, – облегченно пробормотала Лариса и, вытащив из кармана сотовый телефон, стала звонить в «Скорую».

Глава 4

– Что с ней? – спросила Лара у приехавшего по вызову доктора. Он бегло осмотрел больную и принялся рыться в своем чемоданчике в поисках шприца.

– Инсульт, – констатировал он. – Судя по изменившемуся цвету лица, кровоизлияние...

– Это которое при гипертонии бывает?

– Не только. Еще при тромбозе, атеросклерозе, травмах черепа. Нередко возникает при сильном волнении и напряжении, – устало объяснил врач. – Вспомните, например, Брюса Ли. Он, здоровый молодой мужчина, умер как раз от кровоизлияния. Перенапрягся. А уж таким древним старухам, как ваша бабушка, достаточно немного понервничать, и все...

– Все? – переспросила Лара испуганно. – То есть она не выживет?

– Да пожила уж, хватит, – со свойственным медикам здоровым цинизмом заметил врач. – Сколько ей? Девяносто, не меньше?

– Даже больше. Она с пятнадцатого года...

– Ну, вот видите! Если она выживет, а это станет ясно в ближайшие сутки, намучаетесь с ней. Мозговая деятельность нарушена. Как следствие: парализация конечностей, поражение лицевых нервов, нарушение речи...

– И ничего нельзя сделать, чтобы ее вылечить?

– Мы можем, конечно, подключить ее к аппарату, но...

– Подключите!

– Это ничего не даст! У молодых жизненные функции могут восстановиться в течение месяца, но вашей бабушке под сто!

– Она не моя бабушка, – поправила его Лара.

– Тем более! – воскликнул он, но тут же полюбопытствовал: – А кто же?

– Бывшая соседка.

– Тогда зачем вам лишние проблемы? А траты? Мы ее бесплатно лечить не будем...

– Я все оплачу, – отрезала Лариса.

Врач уважительно хмыкнул, и Лара не стала объяснять, что движет ею совсем не благородство, а банальное чувство вины: ведь именно она стала виновницей приключившегося со старухой несчастья. Не приди Лариса к Эллине, не расскажи о смерти депутата, Графиня так и пребывала бы в своем непоколебимом спокойствии, а значит, ее не настиг бы инсульт!

– Ладно, я старуху забираю, – сказал Ларе врач. – Но мне нужны ее документы: паспорт и медицинский полис.

– Я не знаю, где у нее что лежит...

– Поищите. Лучше прямо сейчас. Чтобы сегодня же ее оформить...

Он распахнул дверь и крикнул курившему на площадке первого этажа фельдшеру, чтобы тот тащил носилки. А Лара тем временем прошла в единственную комнату и начала поиски документов. На ее удачу паспорт обнаружился сразу – Эллина Александровна хранила его в верхнем ящике старинного комода. Там же лежало пенсионное удостоверение и стопка счетов. А вот полиса в ящике не оказалось. Так что пришлось поиски продолжить. Лара порылась во всех отделениях шкафчика, на полках стеллажа, в многочисленных шкатулках, забитых пожелтевшими письмами и снимками. Полиса она не нашла, зато наткнулась на вещь, более для нее интересную: порванную фотокарточку. Достав обрывки со дна шкатулки и сложив их вместе, Лара смогла рассмотреть изображение. На снимке был запечатлен мужчина с голым торсом, на груди которого болталась цепочка с круглым кулоном. Мужчина был по-киношному красив, белозуб, строен, а вот его украшение оказалось чересчур простым. Обычная тонкая цепочка (в лучшем случае серебряная), на которой висела... пробитая монета. Лариса чуть фотографию не выронила. Неужели это именно та монета и именно тот мужчина?

Лара перевернула снимок. На обратной его стороне было написано «Егор Д. Ялта. 1946 г.». Значит, «кожаного» зовут Егором! И в 1946 году он был в Ялте.

«Вот тебе, Лара, два новых факта! – пронеслось в ее голове. – Жаль, они никак не могут помочь в расследовании. Была бы хоть фамилия, а так...»

– Девушка, – донесся из прихожей голос доктора. – Вы скоро?

– Иду, – откликнулась Лара и поспешила на зов. – Паспорт, – сказала она, протянув врачу документ. – Есть еще пенсионное удостоверение. А полиса я не нашла...

Доктор проверил прописку. Убедившись, что она московская, буркнул:

– Ладно, без полиса обойдемся. – После чего двинулся к двери (старуху к тому времени уже унесли), не переставая с Ларой разговаривать: – Вы сейчас давайте с нами. Надо оформить документы, аванс заплатить...

– А без меня никак? – с надеждой спросила Лариса. Она очень устала и хотела домой. – Я могу деньги прямо сейчас отдать... И за лечение, и вам, за беспокойство... – Она открыто улыбнулась. – Сколько надо?

Доктор поиграл бровями. Он не хотел продешевить, но и наглеть не смел.

– Пока пяти тысяч будет достаточно, – сказал он наконец. – А там посмотрим...

Лариса достала кошелек. На счастье, у нее была с собой нужная сумма, и она смогла расплатиться.

– Но завтра все равно приезжайте, – сказал врач, быстрым движением пряча купюры в карман белого халата. – С лечащим доктором поговорите, он вам более точный прогноз даст. Да и денежные вопросы с ним обсудите...

Лариса согласно кивнула. Она и без того бы приехала, чтобы проведать Эллину Александровну.

– Всего хорошего! – попрощался с ней врач и покинул квартиру.

Немного погодя ушла и Лариса. Порванную фотографию Егора Д. она на всякий случай взяла с собой. Пересекая двор, Лара обратила внимание на двух мужчин, стоявших у сильно подержанного японского внедорожника с заляпанными грязью номерами. И обратила потому, что они не отрывали глаз от окон Эллины Александровны, при этом один что-то записывал, а второй говорил по телефону.

«Будто докладывают, что Графиню увезли, – мелькнуло в голове у Ларисы. – Хотя о чем это я? Кому нужна эта старуха, кроме меня?..»

Глава 5

Утро следующего дня Лара начала с телефонного звонка.

– Катерина Петровна, здравствуйте, – сказала она, услышав голос своей бывшей учительницы немецкого языка. – Вы не могли бы мне помочь?

– Лариса, ты? – зачем-то спросила Катерина Петровна: она прекрасно помнила всех своих учеников и каким-то непостижимым образом узнавала их по голосу. – Здравствуй, дорогая. Что ты хотела?

– Мне нужно перевести статью из немецкой газеты...

– А сама?

– Катерина Петровна, вы шутите? – засмеялась Лара. – Я ж ничего не помню...

– Плохо.

– Знаю, – покаянно вздохнула бывшая ученица.

– Прочитать-то хоть сможешь?

– Попробую... – Лара открыла файл со статьей, вчера она успела ее отсканировать, и начала читать с экрана. Не прошло и минуты, как «немка» ее прервала:

– Лариса, прекрати! Это не чтение, а издевательство над языком!

– Так плохо?

– Чудовищно! – безапелляционно заявила Катерина Петровна.

– Я просто с экрана читаю, – попыталась оправдаться Лариса. – А это с моим не очень хорошим зрением трудно...

Катерина Петровна хмыкнула так красноречиво, что Лара сразу примолкла. А «немка» после небольшой паузы предложила:

– Пришли мне статью по электронной почте. Адрес я тебе сейчас продиктую. Надеюсь, ты сможешь его правильно записать...

– У вас есть компьютер? – несказанно удивилась Лариса – по ее подсчетам, Катерине Петровне было никак не меньше семидесяти. – И Интернет подключен?

– А ты думаешь, только вам, молодым, доступны блага цивилизации? – усмехнулась «немка», после чего по буквам продиктовала свой е-мэйл. – Отправляй, я жду. Перевод предпочитаешь получить в том же электронном виде? Или тебе достаточно будет зачитать его по телефону?

– Лучше в электронном.

– Хорошо. Тогда я жду твоего письма, не забудь заархивировать его, а то у меня ящик почти полный, – деловито сообщила старая учительница и отсоединилась.

Положив трубку, Лариса с улыбкой покачала головой. Ай да Катерина Петровна, ай да молодец! Лара и думать не думала, что бывают такие продвинутые старушенции! Хотелось бы ей самой в семьдесят лет такой быть. Но это вряд ли! Она в тридцать пять компьютер знает так слабо, что значение слова «заархивируй» придется узнавать у Славика.

Лара ему тут же позвонила. Получив нужную информацию, засела за компьютер. Спустя четверть часа заархивированное письмо было отправлено учительнице, после чего Лариса пошла завтракать. Потом она намеревалась отправиться в клинику, но едва успела проглотить чашку кофе и пару бутербродов, как раздался телефонный звонок. К огромному Ларисиному удивлению, это была Екатерина Петровна с известием, что перевод готов.

– Уже? – ахнула Лара. – Ну вы даете!

– Даю не я, а специальная программа, – усмехнулась Катерина Петровна. – Могу узнать, для чего тебе нужен перевод этой статьи?

– Для работы. Я собираюсь снимать документальный фильм о... – Лариса замолчала, не зная, как закончить фразу, поскольку посвящать в свои планы пока никого не хотела. К ее радости, «немка» договорила за нее:

– Фильм о секретных архивах нацистов, правильно? – Лара решила ответить утвердительно. Катерина Петровна тут же воскликнула: – Я так и подумала! Посему, кроме перевода, отправила тебе несколько статей на ту же тему, почитай. Вдруг пригодятся!

– Спасибо вам огромное, – с чувством произнесла Лариса. – С меня коньяк! Надеюсь, вы еще его употребляете...

– Коньяк я, естественно, по-прежнему потребляю. Пью по пятьдесят граммов каждый день, это очень полезно для здоровья – сосуды расширяет. Но от тебя я его не приму. Достаточно твоей устной благодарности, – отрезала «немка», после чего попрощалась и отсоединилась.

Положив трубку, Лариса пошла к компьютеру. Выйдя в сеть, она открыла первое письмо от Катерины Петровны, пробежала глазами по экрану. Сначала просто просмотрела текст, потом, уловив суть, стала читать внимательно. В статье говорилось о нацистском преступнике Хайнце фон Штайнберге, которому удавалось многие годы скрываться от правосудия. Когда-то он возглавлял Центральный отдел Абвера (этот отдел занимался административными вопросами, ведал центральным архивом и картотекой агентов), после расформирования сего разведывательного органа в 1944 году перешел на службу в Главное управление имперской безопасности, а после войны бесследно исчез вместе с секретными документами. Поскольку архивы военной разведки гитлеровской Германии представляли огромную ценность для спецслужб многих государств, за фон Штайнбергом велась серьезная охота. Хотя он, по сути, был обычной канцелярской крысой, не причастной ни к одному из зверств нацистов, его объявили опасным преступником и бросили на его поимку лучшие силы. Но изловить бывшего главу отдела «Ц» смогли только спустя двадцать пять лет после окончания войны. Сделать это удалось представителям советских спецслужб. А вот завладеть документами им не посчастливилось! Тотальный обыск в доме фон Штайнберга ничего не дал, как и многочисленные допросы арестованного. Бывший глава архивного отдела Абвера не пожелал раскрыть тайну местонахождения картотеки. В итоге он унес ее с собой в могилу – фон Штайнберг не дожил до суда пару дней и умер при весьма загадочных обстоятельствах.

Кроме этого, в конце статьи была помещена цитата из интервью одного советского дипломата, дававшего комментарии по делу фон Штайнберга. Тот уверял немецкого журналиста, что архивы давным-давно находятся в руках ЦРУ. Якобы фон Штайнберг продал их американцам за баснословные деньги. А в придачу к «гонорару» получил гарантии личной безопасности.

По поводу этого немецкие журналисты имели свое мнение, а именно: русские врут! На самом деле, по разумению автора статьи, архив попал в руки КГБ, но комитетчики решили скрыть этот факт от мировой общественности. А чтоб все осталось шито-крыто, по-тихому прихлопнули фон Штайнберга и замяли дело.

Прочтя это, Лара задумалась. В принципе, такое развитие событий не исключалось. Как и то, что западные журналисты высосали эту версию из пальца, чтобы очернить врага – в период «холодной войны» такие нападки на органы госбезопасности СССР и на страну в целом были нередкими. Теперь же, по прошествии стольких лет, докопаться до правды не представляется возможным. Да и не особенно правда эта волновала Ларису Белозерову. Гораздо больше ее интересовало другое, а именно: какое отношение ко всем этим событиям имеет Егор Д. Исходя из того, что он хранил эту газетную вырезку, получалось, что непосредственное. А иначе зачем таскать в нагрудном кармане ту статью?

Решив поразмыслить над этим позже, Лара вновь припала к экрану. Она открыла второй присланный Катериной Петровной файл, в котором помещались выдержки из нескольких статей. Проштудировав их, Лариса пришла к выводу, что все они содержат примерно одну и ту же информацию, а именно: ЦРУ согласилось рассекретить часть своих архивов, содержащих сведения об отдельных нацистских военных преступниках. Гриф секретности снят с более ста именных папок, что поможет раскрыть многие тайны Третьего рейха.

Из полученных данных можно было сделать вывод, что советский дипломат был прав: архивами Абвера действительно завладели американцы. Скорее всего, фон Штайнберг на самом деле продал их ЦРУ. Либо картотека все же попала в руки КГБ, но была украдена одним из двойных агентов и переправлена за Запад. В общем, гадать можно сколько угодно, но Лара решила не ломать голову над проблемой, имеющей лишь косвенное отношение к ее делу. Она очень сомневалась, что смерть «кожаного» напрямую связана с этой шпионской историей... Хотя... Все может быть! Особенно если вспомнить, что Эллина Берг была осуждена за шпионаж. Не исключено, что Графиня как-то причастна к делу фон Штайнберга. И если это так, Ларисин фильм может получиться не просто интересным и захватывающим, а прямо-таки сенсационным. Вдруг ей удастся раскрыть не только убийство, но и одну из исторических загадок?

Эта мысль взволновала Ларису. И заставила ее мозг лихорадочно соображать. «Думай, думай, детка, – торопила себя Лара. – Что можно сейчас предпринять? Узнать фамилию Егора Д., это бесспорно, но не у кого. А раз так, нужно двигаться в другом направлении... Например, не мешает покопаться в прошлом Графини, именно там, в прошлом, есть вероятность найти ответ и на предыдущий вопрос...» Последняя мысль показалась Ларе наиболее здравой. Ведь Эллина Берг если и не ключевая фигура в этой истории, то бесспорно связующая, а значит, нужно разузнать о ней как можно больше. Вопрос – где? Обратиться за этим к дяде Васе? Но тот мало общался с Графиней (вернее, она с ним) и вряд ли добавит еще что-то к уже сказанному. «Жаль, что до наших дней не дожил ни один из «аксакалов» старой коммуналки, кроме пьяницы Андромедыча да психически ненормального Коти, – пронеслось в Ларисиной голове. – Ни тетя Ива, ни старики Васнецовы, ни Больбухи. Кто-то из них мог бы пролить свет на прошлое Эллины Берг...»

Нет, никто из них не мог, тут же поправила себя Лариса. Графиня держала всех на расстоянии. Несмотря на то что прожила со всеми бок о бок несколько десятилетий, так никого к себе в душу и не пустила. Тетке она кое-что о себе рассказывала, но Ива уверяла племянницу, что половина из сказанного – вранье. По мнению той, Эллина готова была насочинять с три короба, лишь бы не показать своего истинного лица. Да и «интересничать» слишком любила. Болтала, например, о своей головокружительной сольной карьере и сонме высокопоставленных поклонников, а на самом деле была певичкой в варьете, и увивались за ней лишь соседи по коммуналке – Андромедыч, Борис Коцман да какой-то полоумный художник. По всей видимости, имелся в виду тот самый Котя Семакин, о котором говорил дядя Вася...

Ее мысли оборвал телефонный звонок. Взяв трубку, Лариса услышала голос поминаемого секунду назад дяди Васи.

– Слышь, Лариска, – сказал он, опустив приветствие. – Я тут знаешь что подумал? Про «кожаного-то»... У Коти тебе надо о нем спросить. – Тут в трубке что-то зашуршало, и вместо мужского голоса Лара услышала женский – тети-Шурин: – Не слушай его, Лариска! Подумал он! Это я вслух рассуждала, а он мысли мои себе присвоил и кинулся тебе звонить... Ирод! – На том конце провода раздалось протестующее ворчание Кузнецова. Баба Шура, цыкнув на него, продолжила: – Когда пижон тот кожаный в коммуналку приходил, Котя дома был. Я за сапоги болотные споткнулась, когда к двери подходила, а такие только Семакин носил. У нас никто больше рыбалкой не увлекался. А он притащится с реки, сапожищи свои скинет у порога, и нет ему дела, что другим не пройти не проехать...

– Постойте, баба Шура! – оборвала старуху Лара. – Вы вроде бы говорили, что Котя этот с ума сошел...

– Ну!

– Как же я у него, сумасшедшего, буду что-то спрашивать? И потом, я не уверена, что он еще жив...

– Котя жив, – заверила ее старуха. – Я Кольку, племяша его, в магазине позавчера встретила (квартиры-то ты нам в одном районе купила), он деньги у меня на хлеб клянчить стал. Но я-то знаю, что ему на опохмел надо, вот и не дала, хотя про мать и дядю спросила, все ж таки соседи бывшие... Ну он и рассказал. Мать померла от винища проклятого, а Котя до сих пор здравствует. Даже племяшу иной раз помогает деньгами – Колька к нему в приемные дни захаживает. Типа навестить, а на деле рублишками разжиться. Им же, психам, тоже пенсию платят. И Котя, дурак, Кольке часть отдает...

– Он в каком сейчас состоянии?

– Колька-то? В обычном – «синий»...

– Нет, я о Коте спрашиваю...

– А-а-а... Ну, Колька говорит, что в нормальном. Приступы у него теперь нечастые. Только по весне да осени обострения, как у всех шизиков. А сейчас-то лето...

– То есть я могу его навестить? Меня пустят?

– Да запросто. Скажешь, что племянница. Сунешь сестре в регистратуре коробку конфет, тебя и пропустят, – заверила ее баба Шура, после чего сообщила адрес психиатрической больницы, где Семакин лежит, и без всякого «до свидания» отсоединилась.

Бросив трубку на рычаг, Лариса торопливо записала координаты клиники. После нашла в телефонном справочнике номер регистратуры, набрала его, узнала, можно ли навестить пациента Семакина, а когда на это ей дали добро, отсоединилась и позвонила в другую больницу. На сей раз в ту, где лежала Графиня. Там ей сказали, что интересующая ее пациентка в сознание так и не пришла и находится в критическом состоянии.

«Все равно надо навестить, – решила про себя Лара. – Заеду сразу после посещения «психиатрички»...»

И стала торопливо собираться.

Глава 6

Лара тихонько вошла в тесную, но удивительно светлую комнатку. Помещались в ней лишь кровать, тумбочка и стул, зато через огромное окно сюда врывалось столько солнечного света, что хотелось зажмуриться.

Прикрыв глаза ладонью, Лариса посмотрела на сидящего на стуле старика. Был он худ, абсолютно лыс и выглядел очень изможденным. При этом Семакин сидел прямо, ровно, и у него не тряслись ни голова, ни руки. На психа же он совсем не походил. Спокойное лицо, сосредоточенный взгляд, четкие, уверенные движения рук – когда Лара вошла, он водил пастельным мелком по альбомному листу, рисуя чей-то портрет. Чей именно, стало ясно в следующее мгновение, когда Лариса подошла поближе и заглянула через семакинское плечо. Умалишенный художник писал Графиню! На портрете она была молодой и прекрасной, такой, в какую он влюбился много десятилетий назад...

– Красивая, правда? – спросил Семакин у Лары, перестав рисовать, но не отрывая глаз от портрета.

– Очень, – честно ответила она.

– А в жизни еще лучше была... – Он перевернул лист и на чистом стал набрасывать контуры лица. – Да и сейчас, наверное, еще красива. Таких женщин ничто не портит, ни седина, ни морщины, они изнутри светятся...

– Почему вы уверены, что она жива? Ведь Эллине Александровне сейчас девяносто с хвостиком...

– Когда она умрет, я почувствую, – ответил он. – И вслед за ней уйду. А то зажился уже... Пора!

– У Эллины Александровны случился инсульт. Она в критическом состоянии.

– А я-то думаю, что мне так плохо последнее время! Сердце так и ноет, так и ноет... – Семакин, поморщившись, приложил сухую ладонь к груди. – А вы, милая, зачем ко мне явились?

– Поговорить об Эллине Берг, – осторожно сказала Лара, боясь, что Семакин начнет допытываться, зачем ей это нужно, но Котя (Константин Сергеевич) не задал ни одного вопроса: казалось, он был только рад с кем-то поговорить о своем кумире.

– Я влюбился в нее в тридцать восьмом, когда еще ребенком был. Эллине тогда двадцать три исполнилось, и она была как никогда прекрасна. И очень успешна! Довоенные годы были ее «золотым веком». Она с огромным успехом выступала в варьете и ресторанах, имела кучу высокопоставленных поклонников и возможность выезжать за границу. Эллина побывала в Болгарии, Польше и даже в Германии. Между прочим, там, на прусской земле, она познакомилась с Марлен Дитрих, которая впоследствии переняла ее образ! – По мнению Лары это было абсолютной чушью, выдуманной «интересничающей» Графиней (Дитрих, насколько она помнила, покинула Германию в 1930 году, сразу после выхода знаменитого фильма «Голубой ангел»), но Лариса ничем не выказала своего отношения к услышанному и продолжала внимательно слушать. – А в Германии Эллина гостила у одного барона, которому вскружила голову. Он даже жениться на ней хотел, но Эллочка вернулась на родину...

– Почему? Она была такой патриоткой?

– Не в этом дело. Как она сама говорила: «Будь мое сердце свободным, я вышла бы за барона не задумываясь, но я влюблена, и мне никто не нужен, кроме моего Малыша...»

– Малыша? – переспросила Лара.

– Она так звала его, своего любовника. Малышом (никогда по имени, я даже не знаю, как его звали, если честно)...

– Он что, был маленького роста?

– Нет, высоченный...

– Тогда почему Малыш?

– Младше Эллины он был. Всего на пару лет, наверное, но все же... В момент их знакомства он был еще студентом, она же привыкла к солидным мужчинам... Все ухажеры, что были у нее до Малыша, пятый десяток разменяли и занимали высокие должности... А тут малолетка... Да еще и студент! – Карандаш в его руке замер, а взгляд переместился с бумаги на квадрат окна. – Они долго встречались. Ссорились, потом опять мирились и снова ссорились. Кроме Малыша, у нее было множество мужчин, но никого она так не любила. Взять хоть того же немца! Он за ней в Москву приезжал, на коленях стоял, молил стать его, но Эллина была непреклонна...

– Откуда вы так много о ней знаете?

– Она мне рассказывала. Не обо всем, но о многом. Когда я ее рисовал... – Семакин прикрыл глаза, заслезившиеся от солнца. – А ее барон в войну большую карьеру сделал. Дослужился до высокого звания, занял какой-то крупный пост в Абвере...

Услышав это, Лара вздрогнула. Как знакомо! Фон Штайнберг был немецким аристократом (отсюда и приставка «фон») и занимал пост в аппарате Абвера. Совпадение?! Или?..

– А вы не в курсе, как звали того немецкого барона? – спросила Лара.

– Гансом, кажется... – Он поморщился. – Я не помню точно, потому что Эллина его всегда называла просто «мой Фон-Барон».

– Неужели это был именно Хайнс фон Штайнберг? – прошептала Лара пораженно.

Котя, услышав ее реплику, поддакнул:

– Да, скорее всего, именно так его и звали. Хайнсом и фоном – точно. Фамилию же не назову...

– А вы не могли бы... – Лариса спешно полезла в сумку за распечаткой газетного портрета фон Штайнберга. – Опознать его по фото?

– Я его ни разу не видел, – покачал головой старик. – Эллочка никогда не водила мужчин домой. Очень дорожила своим личным пространством. Исключение только для Малыша делала...

Вдруг он резко замолчал. Лара удивленно воззрилась на Котю, не понимая, почему его красноречие так неожиданно иссякло, и увидела, что взгляд Семакина прикован к ее раскрытой сумочке, где кроме кошелька, ключей, косметики и сотового телефона находились распечатки статей и найденная в квартире Графини фотография. Семакин смотрел именно на нее!

– Откуда это у вас? – хрипло спросил он и потянулся к снимку.

– Я нашла это в вещах Эллины Александровны, – растерянно ответила Лара, передавая фото старику. – А вы что, знали этого человека?

– Знал, мало сказано, – горько усмехнулся Семакин. – Я его ненавидел! – Пальцы его дернулись, будто Котя хотел скомкать фотографию, но тут же разжались – Семакин передумал мять портрет и просто вернул его Ларе. – Мы все его ненавидели... И я, и Андрон, и Боря. Все, кто любил Эллину...

– Почему? – тихо спросила Лариса, хотя уже догадалась, каким именно будет ответ. И она не ошиблась.

– Это Малыш, – коротко ответил Семакин.

– Его звали Егором.

– Да? – рассеянно спросил Котя. – Что ж... Ему идет это имя... – Вдруг на лице его появилось выражение, похожее на озарение. Старик занервничал, забормотал что-то себе под нос, а потом взволнованно выпалил: – А как его фамилия?

– Вот этого я не знаю, – с сожалением протянула Лара. – И понятия не имею, у кого могу...

– У Бори! – воскликнул Семакин. – У Коцмана! Он должен знать фамилию Малыша, потому что Эллина познакомилась с ним через Борю.

– Как так?

– Насколько я знаю, мать Малыша была постоянной клиенткой Коцмана, как и Эллиночка. Как-то раз на примерку ее сопровождал сын... Ну и... – Он тяжело вздохнул, понурился, но тут же встрепенулся и, схватив Лару за руку, торопливо проговорил: – Если узнаете у Бори фамилию Малыша, не поленитесь сообщить ее мне. Хорошо?

– Да, конечно, – удивленно ответила Лара. Она не могла взять в толк, зачем Семакину это нужно, но тут же решила, что задумываться над мотивами, которые движут психически ненормальными людьми, не стоит, и просто заметила: – Я сомневаюсь, что смогу узнать у Коцмана хоть что-то. Когда я видела его последний раз, он был при смерти. Думаю, сейчас его уже нет в живых.

– Жив он, жив, не сомневайтесь, – безапелляционно заявил Котя. Ларе подумалось, что он так уверен в этом, потому что недавно с ним виделся или разговаривал, но следующей своей фразой Семакин опроверг ее предположение: – Эллина и его не отпускает! Эта женщина держит мужчин за сердце (и душу) всю жизнь и выпустит лишь тогда, когда покинет сей мир...

– Если следовать вашей логике, то Андромедычу уготована та же участь, – проговорила Лара, постаравшись не показать, что воспринимает слова старика как бред психически нездорового человека.

– Конечно! Все мы, ее вассалы, живы.

– А сколько вас? Трое, как я понимаю...

– Четверо, – поправил ее Семакин.

– Кто же четвертый? Малыш?

– Нет, Малыш не был ее вассалом. Только я, Андрон, Боря да еще Мишка, то есть те, кого она держала за сердце, держа при этом на расстоянии...

– Мишка? – удивилась Лара, она впервые услышала это имя. – Кто это? Еще один сосед?

– Нет, он не жил в нашей коммуналке. Звали его Михаилом (фамилии и отчества я не знаю). И он был каким-то важным человеком. При должности. Но Эллина его только Мишкой называла. Потому что он был чем-то на медведя похож. Широкий, темный, косолапый. Они познакомились во время Великой Отечественной. Он воевал, а она для наших солдат концерты давала. Мишка в нее влюбился! А когда война кончилась, пришел к Эллине свататься. Та, естественно, его отвергла (у них с Малышом как раз очередной «медовый месяц» начался). Но Мишка не сдавался. Ходил к ней, как на работу. Когда Эллина его пускать перестала, сдружился с Гришкой Больбухом, только чтобы быть вхожим в квартиру. Хотя уж до чего разные люди были! Гришка выпивоха, матершинник, четыре класса образования, а Мишка трезвенник, интеллигент, при должности опять же... – Семакин примолк. Секунд десять он безмолвствовал, отрешенно глядя перед собой, после чего возобновил рассказ: – Когда Эллину посадили, Мишка пропал. И не видели мы его до тех пор, пока она домой не вернулась. А произошло это, надо сказать, уже в шестидесятых. То есть Эллиночка не сразу после амнистии (ее в 1958-м реабилитировали) возвратилась в Москву, а через несколько лет. И едва она появилась, как буквально на следующий день Мишка пришел. Опять с предложением! Но вновь отказ получил, хотя никакого Малыша у Эллины уже не было.

– Они все же расстались?

– Расстались, – подтвердил Котя. – Не знаю почему. Когда именно, тоже сказать не могу. В 1946-м еще встречались. Помню, что буквально за день до того, как Эллину арестовали, видел Малыша на кухне в халате и тапках. Но после – ни разу!

– Не спрашивали Эллину Александровну, что произошло?

– Сколько раз! Но она так ничего мне и не сказала. Она вообще из лагерей вернулась другой. И дело не во внешних изменениях, хотя они были такими разительными, что никто, кроме нас, ее вассалов, Графиню не узнал. Эллина изменилась внутренне. Замкнулась. Стала жесткой, нелюдимой, суровой. Раньше поболтать могла с соседями, посмеяться, теперь же все молчком. Даже со мной (меня она выделяла особо) почти не разговаривала. И от любой помощи отказывалась! Хотя тяжело ей было. И морально, и материально, но Эллина со всем справлялась сама. И все предложения руки и сердца отвергла. Мы ведь все четверо ей в мужья набивались. Но она твердо ответила нам «нет». Даже Мишке, который к тому времени высоко взлетел. Комната-то за Эллиной осталась только благодаря его хлопотам. Раньше ведь как? Врагов народа всего лишали, в том числе жилплощади. Многие тогда, вернувшись, по родственникам-друзьям скитались, а Графиня возвратилась к себе в комнатку, где и мебель, и посуда, и ковры – все сохранилось. Мы-то думали, почему к нам никого не вселяют, некоторые (это я Кузнецовых имею в виду) даже в ЖЭК ходили скандалить, но все осталось неизменным...

– А вот скажите, Константин Сергеевич, – прервала стариковский монолог Лариса, – помните ли вы тот год, когда в вашей коммуналке ремонт делали?

Семакин, услышав вопрос, вздрогнул – Лара отчетливо видела, как повело его худые плечи, но ответил совершенно спокойным голосом:

– Конечно, это было в 1971-м.

– Вы уезжали на время ремонта из Москвы?

– Да. На рыбалку.

– И жили на реке все то время, что длились работы?

– Нет, однажды я приезжал в город.

– Когда ремонт уже подходил к концу, не так ли?

Котя удивленно воззрился на Лару. Очевидно, его поразила ее осведомленность.

– Да, он был почти закончен – маляры уже все выкрасили, но потом еще кладку в комнате Кузнецовых поменяли, – ответил он после небольшой паузы.

– Это было при вас? Вы видели, как ломали старую и выкладывали новую стену?

– Нет. Я ранним утром уехал на реку, а рабочие являлись не раньше десяти... – Он вперил в Лару настороженный взгляд и сухо спросил: – К чему эти вопросы, девушка?

– Ответьте еще на пару, и я вам все расскажу, – отозвалась Лариса.

– Хорошо, но...

– Когда вы приехали с рыбалки, в квартире находилась одна Графиня?

– Да... – Он запнулся. – Вернее, она точно находилась, я видел свет в ее комнате, но был ли кто еще, сказать не могу – я сразу прошел в свою халупу и уснул, не снимая одежды... – Котя поморщился. – Был ужасно пьян!

– А на кухню вы не заходили? – уточнила Лара. Ведь, со слов бабы Шуры, Графиня разговаривала с кем-то именно там.

– Нет. Я бы просто не дошел...

Лара слушала старика, не отрывая взгляда от его лица. Она не считала себя отличным физиономистом, но определять, врет человек или говорит правду, за годы работы на телевидении научилась. Так вот Котя, судя по всему, не врал. Но при этом так явно нервничал, что Лариса просто терялась в догадках относительно причины такого состояния Семакина. Чтобы не довести еще одного старика до инсульта, она решила прекратить расспросы и удалиться. Но Семакин не дал ей уйти. Едва Лара стала подниматься со стула, как он схватил ее за руку и горячо прошептал:

– Вы обещали рассказать! – И, усадив Ларису обратно, едва слышно выдохнул: – В тот вечер что-то произошло, да?

– Откуда вы?..

– Я чувствовал что-то неладное... – Он облизнул губы. – Или нет, не так... Я что-то видел, когда выходил пьяный в уборную... А потом заснул... – Семакин побледнел так, что вздувшиеся на его лбу вены стали казаться черными. – Я видел людей... Двух людей. Они ругались... А потом один упал, и вокруг его головы растеклась лужа... – Семакин зажмурился – очевидно, восстанавливал в памяти ту картину. – Это было очень натурально. И происходило будто со мной. Ну, знаете, как бывает во сне? Видишь себя со стороны. Вот и у меня такое ощущение было... И главное – кровь была не только на полу, но и на моих руках. Помню, я смотрю на них, а они красные... – Он тряхнул головой. – Утром проснулся, первым делом на руки глянул, но все было в порядке. Чистые! То есть мне все приснилось. Но состояние потом было такое тревожное, что я выскочил быстрее из дома и на реку...

– А где именно произошла эта сцена? В чьей комнате? Случайно, не в той, где проживали Кузнецовы?

– В моем воображении она произошла! – визгливо выкрикнул Семакин. – Ясно вам, девушка? В моем пьяном воображении! Я так ненавидел Малыша, так давно желал его смерти, что мне снилось ночами, как он умирает...

– То есть в вашем сне был убит именно Малыш?

– Да, да, да! – теперь уже он взревел и вдруг так истово затряс головой, что подбородок его стал просто-таки биться в грудную клетку.

Лара испуганно вскочила со стула и бросилась к двери. Выбежав в коридор, она схватила за руку проходящего мимо медбрата и втащила в палату с криком:

– Пациенту плохо!

Семакину на самом деле было плохо. Голова его все так же ходила ходуном, а кроме этого судорогой свело руки и ноги. Он корчился на полу, стукаясь затылком о плинтус, и все повторял «Да, да, да!».

Медбрат бросился к больному и вколол ему какое-то лекарство. Семакин почти тут же затих. Тело обмякло. Но глаза его не закрылись. Они смотрели на Лару, и в глубине их застыл испуг.

– Что вы с ним сделали? – грубо спросил медбрат, переложив Котю с пола на кровать. – Пациент был стабилен, а тут такой приступ...

– Ничего, – пролепетала Лариса. – Мы просто говорили...

Мужчина, неприязненно зыркнув на нее, коротко сказал:

– Уходите!

– С ним все будет в порядке? – спросила Лара, пятясь к двери.

Медбрат словно не слышал. Отвернувшись от нее, он стал укрывать притихшего Семакина одеялом. Ларе ничего не оставалось, как покинуть палату.

Выйдя за дверь, она торопливо зашагала к лестнице. Сердце ее стучало. А на душе было очень и очень мерзко. «Да что я такое творю? – ругала себя Лара. – Одну старуху до инсульта довела, другого старика до припадка! И ради чего?»

Едва сдерживая слезы, Лара толкнула входную дверь и выбежала на улицу. На свежем воздухе ей стало немного лучше. Слезы перестали душить, и на сердце было не так тревожно. Переведя дух и сев на лавочку, Лара уже вполне спокойно подумала: «Может, плюнуть на затею с фильмом? Вызвать милицию, пусть они разбираются во всей этой истории... – Но тут же сама себе возразила: – Нет, не будут они ни в чем разбираться, срок давности уже истек, значит, скелет так и останется неопознанным. А коли так, близкие Егора-Малыша не узнают, как он погиб и где его могила...»

Последняя мысль окончательно примирила Лару с самой собой. Она приняла решение продолжать расследование. По крайней мере узнать фамилию Малыша и найти его родственников она обязана, чтоб Егора похоронили по-человечески. Хотя, если уж начистоту, довести дело до конца хотелось не только ради этого. Лара нутром чувствовала, что та давняя история гораздо трагичнее, запутаннее, масштабнее, чем ей вначале казалось. И за раскрошившейся кирпичной кладкой скрывается не только скелет, но и множество тайн. Человеческих и, быть может, исторических. Размотать этот клубок посчитал бы за счастье любой журналист! И Лара не была исключением...

«Всему свое время, – одернула себя она. – Сначала надо опознать останки, потом все остальное... Ну а сейчас к Графине!»

И она, поднявшись с лавки, заспешила к стоянке такси, чтобы через полчаса оказаться в больнице, где в отдельной палате, подключенная к аппарату искусственного дыхания, лежала старуха Берг. Лара подошла к кровати с поднятым изголовьем (врач сказал – при кровоизлиянии положение головы должно быть возвышенным) и заглянула в бескровное лицо Графини. Теперь, когда жизнь почти покинула ее, оно изменилось в лучшую сторону. Носогубные складки разгладились, глубокие морщины на переносице будто стали меньше, рот обмяк, перестав напоминать глубокий шрам. Эллина Берг больше не походила на ведьму. С лица исчезли и печать страдания, и гримаса озлобленности. Как будто вместе с сознанием ее покинули все горести и беды.

«Интересно, – подумала Лара отрешенно, – где Графиня (а скорее, ее душа) находится сейчас? Наверное, медленно плывет по светлому коридору к бесконечности...»

Тут Лариса Белозерова не угадала. Графиня стремилась не вперед, а назад – в прошлое, еще и еще раз переживая все события детства, юности, молодости и смиряясь с ними перед тем, как раствориться в бесконечности...

Часть 2

Эллина Берг. Санкт-Петербург —Москва. 1915-1935 гг.

Глава 1

Отец Эллины Берг не имел графского титула. Александром Бергом он тоже был не от рождения. Мойша Беркович – вот как звали отца Эллины. Выходец из одесского гетто, сын старьевщика, еврей-выкрест, в жилах которого текла отнюдь не голубая кровь, разбогател уже в зрелом возрасте. А до этого был обычным мелким служащим, получающим скудное жалованье. Но благодаря своей бережливости он выкраивал деньги на покупку акций железнодорожных и судоходных компаний, свято веря в то, что когда-нибудь они сделают его богатым. Каждый месяц из года в год он покупал по одной, по две акции и складывал их в шкатулку, чтобы в день своего сорокалетия (почему именно сорокалетия, он сам точно не знал, просто так решил когда-то) их продать. А на вырученные деньги открыть свою лавку...

Но все произошло несколько иначе.

Когда Мойше исполнилось тридцать девять, грянул биржевой кризис. Десятки компаний разорились, многие едва удержались на плаву. Естественно, их акции либо просто превратились в ненужные бумажки, либо обесценились. Вот эти, обесцененные, Мойша и купил, продав часть своих, подскочивших в цене чуть ли не вдесятеро. А через год, когда рынок стабилизировался, он оказался совладельцем нескольких весьма прибыльных фирм и одного прииска. Теперь, продай он акции, можно было открыть сразу две лавки. Но Мойша решил обождать. И не зря! Еще через два года он полностью выкупил прииск, а надобность в открытии каких-то там лавчонок отпала сама собой. Мойша стал богачом.

Два года он просто наслаждался своим новым положением. Но когда ему исполнилось сорок пять, всерьез задумался о семье, а главное – о наследниках. Очень хотелось иметь детей. Мальчика и девочку. Марка и Эсфирь. Оставалось найти достойную женщину, годящуюся на роль жены и матери, и вести ее под венец.

Но оказалось, что достойную найти не так просто. Мойше нужна была невинная еврейская девушка из хорошей семьи, с покладистым нравом, приятной внешностью и отменным здоровьем. Вроде бы ничего особенного в этих требованиях не было, но как-то так получалось, что барышни, с которыми его знакомили, всем условиям одновременно не отвечали. Если красивая, то легкомысленная, если здоровая, то похожа на лошадь, если родители при деньгах, то капризуля и ломака... Ну и так далее!

Промучившись с полгода, Мойша все-таки женился. Взял в супруги почти идеальную барышню: и скромную, и невинную, и симпатичную, и здоровую, только уж очень хрупкую. Софочка Ганц была такой худенькой, такой прозрачной (это ширококостному, по-бабьи задастому Мойше в ней особенно нравилось), что рождение ребенка стало для нее истинным подвигом. Чудом произведя на свет девочку, Софочка умерла от кровотечения после множественных разрывов наиважнейших женских органов.

Так Мойша, не успев насладиться радостями семейной жизни, стал вдовцом. А еще отцом-одиночкой.

Дочка Эсфирь поначалу вызывала у Мойши одно раздражение. Она много плакала, много болела, много капризничала. Особенно невыносимой она была с отцом (с нянькой и кормилицей вела себя более-менее), видимо чувствуя его к себе отношение. А Мойша все никак не мог забыть, что именно этот горластый, вечно обделанный ребенок стал причиной смерти его Софочки.

Все изменилось, когда девочке исполнилось полгодика.

До этого Мойша долго отсутствовал. Сначала ездил на свои уральские прииски, потом отдыхал в Ялте. Не видел он ее три с половиной месяца, но не соскучился. Да и подзабыл малышку. В его памяти она оставалась худой, лысой, краснокожей, с огромным, исторгающим из себя противный писк ртом. Такой же, только немного увеличившейся в размере, он думал ее застать, но...

Когда он вошел в дом, не поверил своими глазам. Вместо орущего монстра перед ним предстал ангелок с алебастровой кожей, волнистым пушком на лбу, огромными карими глазами и улыбающимся розовым ртом.

– Кто это? – только и смог вымолвить Мойша.

– Это Фирочка, – кудахтнула нянька по имени Марья, умильно глядя на воспитанницу. – Ваша девочка...

– Я ее не узнал, она так изменилась!

– Ну а что вы хотите? Это ж дети, они быстро растут и быстро меняются...

– Но она вечно хныкала, а теперь улыбается, – растерянно молвил Мойша и тоже улыбнулся и, увидев, как в розовых деснах его дочки поблескивают крошечные зубки, умилился настолько, что не сдержался – поцеловал Эсфирь в чистый лобик.

– Раньше она хныкала, потому что у нее грыжа была. А теперь мы ее заговорили, и девочка, как стала здоровенькой, совсем перестала плакать... – Нянька взяла Фирочку на руки и передала отцу со словами: – Чудо, а не ребенок!

И Мойша, прижав к груди нежную, теплую, уютно пахнущую топленым молоком и яблочным пюре девочку, согласно кивнул. Его ребенок – чудо! И просто не верилось, что раньше он этого не понимал.

Но как только к нему пришло понимание этого, Мойша впервые испугался за дочкино будущее. Он вдруг подумал о том, что ему вряд ли удастся обеспечить свою девочку всем, что необходимо для счастья. Да, у него куча денег, и у Фирочки будут самые лучшие платья, лошадки и болонки, педагоги для занятий танцами, языками и обучения манерам, а когда она достигнет брачного возраста – огромное приданое. Беркович даст дочке все, что возможно купить за деньги, но не сможет дать Фирочке главного – другой национальности. Мудрый Мойша прекрасно понимал, что для многих его девочка так и останется «жидовским отродьем». Не красавицей, умницей, богатой наследницей, а «еврейской выскочкой». Или отродьем еврейской выскочки, ведь Мойшу до сих пор так многие называли – чаще за глаза, но иногда и в глаза!

Беркович так из-за этого мучился, так страдал, что сон потерял. И вот в одну из бессонных ночей к нему пришло решение. Сменить имена, фамилию, придумать легенду, переехать из Петербурга в Москву, где их никто не знает, и начать новую жизнь не как Берковичи, а как... Берги, например! Александр и Эллина Берг!

Глава 2

В Москву отец и дочь Берг переехали, когда Фирочке исполнился год. Мойша-Александр купил роскошные хоромы в центре столицы (четырехкомнатную квартиру с каминной залой) для жилья и снял целый этаж административного здания под свою новую контору. Несмотря на довольно преклонный возраст, Мойша не собирался отходить от дел. Во-первых, сидеть дома ему было просто скучно, а во-вторых, у Александра Берга была цель – влиться в ряды деловой элиты Москвы, чтобы его Фирочка, когда ей пора будет выходить в свет, имела возможность блистать в высшем обществе: ходить на губернаторские балы, выезжать за город в компании золотой молодежи, посещать суаре в аристократических домах. Его Фирочка достойна самой беззаботной жизни и самого завидного жениха! Не только богатого, но и титулованного. Мойше очень хотелось, чтоб его дочь вышла замуж за какого-нибудь графа. Можно, конечно, и за князя. Или барона. Но за графа все-таки лучше, ибо этот титул Мойше почему-то казался самым благозвучным и для Фирочки наиболее подходящим.

Миновало еще полгода. Финансовые дела Александра Берга прекрасно ладились, но пробиться в высший свет ему не удавалось. Смена имени, фамилии и национальности (Мойша уверял всех, что он немец) не помогла. Никто не воспринимал его так, как ему бы хотелось. Для всех он так и оставался евреем-выкрестом, жидом-выскочкой с тугим кошельком, которого в знатным домах если и принимали, то редко, к тому же без всякого почтения.

Беркович очень из-за этого страдал. Поэтому с таким восторгом встретил революцию. Как же, как же, монархия пала, мир титулованных особ поколеблен, аристократы уже не в почете, а коли так, у его Фирочки будут те же права, что и у княжеских и графских дочек. Да только ошибся Мойша в своих прогнозах! В скором времени прав лишились не только князья да графья, а все более-менее обеспеченные люди. Но не это самое страшное. Главное, весь привычный мир рухнул. Все изменилось, даже Москва! Была радостной и праздничной, стала опасной и суровой. Особенно пугающе она выглядела вечерами: когда на улицах не горели фонари, а по тротуарам, гулко топоча сапогами, носились суровые солдаты с оружием. Из дома было страшно выйти. Но и дома никому не было покоя. Пьяные революционеры врывались в богатые дома и устраивали погромы. Ладно бы грабили, так нет – крушили антикварную мебель, били фарфор, вспарывали картины...

Оставаться в Москве стало опасно. Но и в других городах (и даже селах) бывшей царской России обстановка была не лучше, поэтому Мойша по примеру многих решил ехать за границу. Там спокойно, мирно, вольготно, там у него есть деньги – не очень много, но хватит, чтобы переждать смуту. В то, что Российская империя перестала существовать навсегда, он не верил.

Собрав уцелевшие ценности, Александр и Эллина Берг (на руках у няньки Марьи) отправились в Брест, чтобы пересечь границу с Польшей, а потом двинуться дальше и осесть во Франции.

Добирались до Бреста в ужасных условиях: в переполненных вагонах, без элементарных удобств, терпя хамство солдатни, подолгу простаивая на полустанках. Эллочка всю дорогу плакала, Марья причитала (она только сопровождала Бергов до границы, потом же собиралась вернуться в Москву, но ей очень не хотелось расставаться с воспитанницей), а Александр как заведенный повторял: «Ничего, еще немного осталось. Вот доедем до границы, пересечем ее – и все, конец нашим мучениям...» Но дорожные тяготы оказались цветочками, ягодки начались по приезде, когда выяснилось, что желающих покинуть страну так много, что не выпускают никого. Пришлось ждать двое суток. На третьи, когда люди уже изнемогали от усталости и нервного напряжения, границу открыли.

Когда толпа пришла в движение, Беркович почувствовал, как его ноги отрываются от земли. Испуганно вскрикнув, он попытался нащупать подошвами твердую почву, но у него ничего не вышло. Толпа ринулась вперед, увлекая Мойшу за собой. Марья с Эллиной были тоже подхвачены людьми, но нянька, хоть и держала в одной руке девочку, а в другой свою котомку, затолкать себя не дала. Поднатужилась и ринулась вперед. В итоге она смогла пробиться к шлагбауму, тогда как Мойшу почти выдавили из толпы, а протиснуться на прежнее место не давали люди, напирающие сзади.

Берг работал локтями с таким остервенением, что заехал какому-то мужчине по саквояжу. Тот упал и раскрылся, из него посыпались серебряные ложки, вилки и ножи. Пострадавший гневно закричал и наклонился, чтобы подобрать свое добро. При этом он так резко согнулся, что ударил стоявшего позади Александра под дых. Берг потерял равновесие и рухнул под ноги толпы.

Марья, увидев это, развернулась и принялась расталкивать ополоумевших людей, стремясь протиснуться к отцу своей воспитанницы. А так как двигалась она не вперед, к заветному шлагбауму, а назад, то ее пропускали. Наконец она пробралась к тому месту, где упал Александр. Толпа там уже поредела, и Марья увидела лежащего на земле Берга. Тот пытался подняться, но у него не получалось. Нянька собралась помочь ему, но тут голова Александра, оторвавшись от земли на пару секунд, безвольно опустилась, глаза его закатились, а по телу пробежала судорога.

– Преставился, – услышала Марья за своей спиной. – Второй старикан за сегодня... У того тоже сердце не выдержало!

Нянька обернулась на голос и увидела позади себя пожилого солдата. Он смолил самокрутку и равнодушно поглядывал на Берга. Рядом с ним стоял совсем юный солдатик. Именно с ним разговаривал старик, ему же он адресовал следующую фразу:

– А вещички-то у него умыкнули! Как упал, так кто-то из толпы и саквояж, и чемодан тиснул...

Марья слышала его слова и внутренне содрогалась. Причем, сначала переживала из-за мелочей: «Саквояж! Саквояж-то как жаль! Там же все: документы, билеты, деньги, ценности! – мысленно причитала она. – А чемодан! В нем Эллочкины пеленки и платьица! Ребенка теперь и переодеть не в чего... – Но тут до нее дошло главное, что отец Эллины умер, и Марья ужаснулась: – Что же с малышкой теперь станет? Ведь у нее, кроме отца, никого на белом свете нет... Почему никого? – самой себе возразила нянька. – А я? Не я ль Эллочку воспитывала с первых дней ее жизни? Не я ль ночей не спала, когда она болела? Не я ль люблю ее, как родное дитя? Да я ей больше чем мать! А коли так – воспитаю!»

– Слышь, бабонька, – обратился к ней пожилой солдат. – Ты покойнику кем приходишься?

– А тебе что за дело до этого? – насупилась Марья.

– Мне-то никакого, а вот тебе, если ты родственница, его хоронить придется...

– А если не родственница?

– Тогда ступай себе, а его, – он указал небритым подбородком на Берга, – в безымянной могиле зароют.

Марья сурово кивнула головой и направилась в таможенное управление, чтоб узнать там, с кем она должна договориться насчет похорон.

Глава 3

В Москву Марья и Эллина вернулись спустя десять дней. После похорон Алекса Берга двое суток они жили на вокзале, ждали поезда, на котором можно уехать. Но так как те ходили крайне редко, а желающих покинуть город было огромное количество, то занять места удавалось только самым наглым или сильным. Марья, будь она одна, забралась бы в вагон без особых проблем, но у нее на руках была воспитанница, поэтому ей пришлось пропустить три поезда. Но уж в четвертый она забралась одной из первых и заняла самое удобное место.

...Когда Марья отперла дверь своим ключом и внесла Эллину в квартиру, где прожила вместе с Бергами больше полугода, то так и ахнула. В ней уже кто-то обитал! Новых жильцов в тот момент в квартире не было, но следы их пребывания присутствовали: в шкафу висели чужие вещи, на кровати лежало лоскутное одеяло (у Бергов отродясь такого не водилось), в ванной сушились подштанники, а на кухонном столе громоздились немытые алюминиевые миски. Марья хотела было спуститься в дворницкую, чтобы обо всем разузнать у дворника Федюньки, с которым у нее были шуры-муры, но пора было укладывать Эллину. Да и самой Марье не мешало отдохнуть. Дорога ее вымотала до предела!

Марья, качая плачущую девочку, прошла в ту комнату, которая была когда-то детской, но там не оказалось ни одного предмета мебели, только в углу лежал скрученный в рулон ковер. Пришлось укладывать малышку в каминной зале на диване. Сама Марья за неимением еще одного спального места улеглась на полу. Свернулась калачиком, положила под голову свою котомку и моментально уснула.

В объятиях Морфея женщина пробыла недолго. Из них ее вырвал грозный мужской возглас: «Ты кто такая? И как сюда попала?»

Марья с трудом разлепила тяжелые веки и увидела перед собой высокого молодого мужчину в кожанке, подпоясанной широким армейским ремнем с кобурой. У него было породистое лицо с холодными голубыми глазами и жестким ртом.

– Марья я, – испуганно ответила женщина. – Нянька Эллиночки... – И указала на спящую девочку.

Мужчина посмотрел на Эллину, сурово нахмурив брови, и сухо спросил:

– Это дочь бывшего хозяина квартиры?

Марья кивнула.

– Сам он где?

– Умер.

– Другие родственники у ребенка есть?

– Нет у нее никого, кроме меня!

Новый обитатель квартиры Бергов задумчиво помолчал, затем сказал приказным тоном:

– Оставайтесь здесь. Комната в вашем с девочкой распоряжении. Кухней и ванной можете пользоваться. В остальные помещения не заходить. Ясно?

Хотела Марья ответить утвердительно и на этом закончить диалог, но спохватилась:

– А как же мебель?

– Что – мебель?

– Вся она бывшего хозяина Александра Берга, а коли так – Эллиночкина, и мы должны ее сюда перенести. В нашу комнату.

– Мебель, как и квартира, теперь собственность государства, – отчеканил он. – Но ты можешь взять самое необходимое, типа кровати и стола. Остальное – не тронь.

И, развернувшись на каблуках, покинул залу.

Естественно, Марья не послушалась. Она перетащила в их с Эллиной комнату не только кровать и стол, но и трюмо, и этажерку, и комод, а кроме этого занавески с окна и скрученный ковер. В этом ей помогал Федюнька. Главное же, сундук, который Марья оставляла ему перед отъездом на сохранение, дворник не пропил и не присвоил, а по-честному вернул хозяйке. Возможно, потому, что тот был заперт на большущий замок, и дворник не знал, что внутри масса ценных вещей. Вещи эти: столовое серебро, фарфоровые статуэтки, бронзовые шкатулочки, гравюрки в золоченых рамках Марья украла из хозяйского дома в тот момент, когда Алекс в спешке собирался покидать Россию и за своим имуществом не следил. Вместе с Бергами за границу она уезжать не собиралась, а жить после их отъезда на что-то нужно было. Вот нянька и решила кое-что из антикварных безделушек стянуть. У Александра не убудет – все равно за гроши все распродавал, – а ей польза!

Теперь же оказалось, что польза не только ей, но и Эллиночке. Будет на что ребенка растить. Вот поспокойнее в стране станет, антиквариат вновь в цене поднимется, и Марья начнет потихоньку безделушки распродавать...

А из занавесок Эллиночке платьев нашьет, чтоб девочка выглядела как настоящая принцесса.

Глава 4

Шло время. Марья воспитывала Эллину как родную дочь, но не скрывала от нее правды. «Какая я тебе мама? – смеялась она, когда девочка, научившись говорить первое «ма-а», обращалась к Марье. – Я тебе няня... Повторяй, детка, ня-ня!» Детка повторяла. Когда же стала хоть что-то понимать, нянька объяснила ей, что ее папа и мама умерли, и показала ей единственную сохранившуюся фотографию Александра Берга. А еще она рассказала Эллине, что когда-то вся квартира принадлежала ее семье, и тот дядя, что живет с ними под одной крышей, ей не родственник, а всего лишь сосед.

Кстати, о соседе. Звали его Андреем Альбертовичем Ярским, и он работал в ВЧК. Марья его как человека терпеть не могла и немного побаивалась. Но о другом соседе не мечтала, поскольку Ярский в этом смысле ее устраивал, как никто, – он практически все время проводил на работе. Еще Андрей Альбертович помог Марье оформить над Эллиной опекунство и утрясти дела с домкомом. Жаль, не стал мешать тому, чтоб к ним новых жильцов подселили, и в тот год, когда Эллине исполнилось пять, их «уплотнили». То есть в квартиру вселили еще пятерых жильцов. Коллегу Ярского Васнецова с женой и двумя сыновьями и одинокого профессора медицины по фамилии Гуляев.

Марию это не порадовало, а вот Эллину очень: она сразу нашла общий язык с братьями Васнецовыми, и в скором времени они оба стали ее верными поклонниками. Они постоянно из-за нее ссорились, дважды дрались, но стоило какому-нибудь мальчику подойти к их королеве с заигрываниями, как братья мирились и вдвоем давали отпор «врагу». Эллину это забавляло, поэтому она частенько появлялась во дворе с новым «ухажером», чтобы потом с веселым азартом понаблюдать за ходом драки. Иногда она дарила победителю воздушный поцелуй. Но не часто, чтоб не расслаблялись!

О да, уже в столь малом возрасте девочка умела кружить головы «мужчинам». Эллина была не только хороша собой, обаятельна, умна, весела, главное (для будущей женщины это, бесспорно, главное), она безошибочно определяла, как в данный момент нужно себя с представителями сильного пола вести. Когда поплакать, когда погрустить, когда пококетничать. Да-да, уже в пять она умела кокетничать! А Марья все удивлялась, откуда в Эле эта женская премудрость взялась. Сама она ею не обладала, так что обучить девочку не могла. Да и мать Эллины, покойная Софочка, была ее начисто лишена. И на внешность была скорее мила, чем красива, не то что Эллина. Не ребенок – картинка! Глазищи огромные, губки бантом, щечки пухлые, с ямочками, а темные волосики вьются не беспорядочными кудряшками, как у матери, а красивыми локонами.

Чем старше становилась Эллина, тем больше ей хотелось знать о родителях. Она постоянно расспрашивала о них Марью, и та рассказывала ей всевозможные истории из жизни Бергов (о том, что ее отец не Александр, а Мойша, Эллина узнала много позже, когда нянька, умирая, бредила). Причем истории эти были почти все вымышленные. Врала Марья без злого умысла, скорее для пользы. Она считала, что ребенку незачем знать о том, что ее папенька с маменькой – жиды, пусть думает, что немцы. К тому же нянька помнила о том, как Беркович мечтал дать девочке другую национальность, так пусть его мечта сбудется хотя бы после смерти.

...Росла Эллина быстро, а развиваться начала очень рано. В десять лет у нее уже шли месячные, в одиннадцать сформировалась вполне женская фигура. Эллина превратилась в красивую девушку, выглядела на все пятнадцать, и от поклонников у нее теперь не было отбоя. И этих братья Васнецовы уже не могли поколотить, ведь они были так юны, а за Эллиной теперь ухлестывали взрослые, пятнадцати-шестнадцатилетние парни. Марию это немного пугало, но, видя, как умело ими крутит ее воспитанница, кокетничая напропалую, но не позволяя себе ни единой вольности, она поуспокоилась.

Все то время, что Эллина росла и развивалась, Марья увядала. Когда она стала нянчить хозяйскую дочку, ей было тридцать восемь лет, теперь же почти пятьдесят. Женщиной она была крепкой, энергичной, но выглядела старше своего возраста – сейчас к ней обращались не «бабонька», а «бабушка». А все потому, что Марья на себя давно махнула рукой и всю себя отдавала Эллине. Она работала на заводе, вечерами убиралась в какой-то конторе, по выходным торговала на рынке, а ночами шила для своей девочки наряды и мастерила украшения. Ее Эллиночка должна была выглядеть и питаться лучше всех и учиться не только в средней школе, но и с педагогами музыкой и танцами заниматься. Чай не какая-нибудь крестьянка, а дочка немецкой баронессы (Марья убедила в этом не только Эллину, но и себя).

Хроническая усталость и недосыпание няньку и сгубили. Задремала как-то на работе да упала под колеса погрузчика. Насмерть тот ее не раздавил, но покалечил сильно. Марью в больницу отвезли, и она там пролежала около недели без всякой надежды на выздоровление. После ее выписали и отправили домой умирать.

Спустя три дня Марья скончалась.

Глава 5

С похоронами помог все тот же Ярский. Да и остальные соседи не остались в стороне: оказали посильное содействие. Всем было жаль Эллину, ведь теперь девочке придется отправляться в сиротский приют или трудовую коммуну. Та и сама это понимала, поэтому все дни плакала, не зная, как этого избежать. Но все разрешилось само собой...

Как-то ночью к Эллине заглянул Ярский. Он открыл дверь в комнату, где она спала, разбудил ее (но девушка не подала вида, что проснулась) и долго смотрел на малышку Берг. И не равнодушно, как раньше, а жадно. Ярский шарил взглядом по полуобнаженному телу Эллины, а у нее все внутри дрожало. Чутье подсказывало ей, что взгляд этот отражает сумасшедшее желание самца, и она ужасно боялась, что Ярский решит воспользоваться ее невинностью, ее беспомощностью...

Но Андрей Альбертович не притронулся к ней. Постоял минут десять и ушел. А утром позвал девушку к себе в комнату и сообщил, что решил оформить над ней опекунство. Конечно, если Эллина желает, то может отправляться в приют, а если нет, он готов оказать ей услугу. Все ж не совсем чужая – столько лет бок о бок прожили. «Так что ты выберешь? – спросил он напоследок. – Приют или опекунство?»

Эллина выбрала последнее. Она хотела жить тут, а не в приюте. Даже если за право остаться в родной квартире ей надо будет расплачиваться своим телом (ведь ясно же, что Ярскому от нее нужно именно это). В конце концов, Андрей Альбертович не стар, не безобразен, он приятен, ухожен, чистоплотен. Лечь с ним в постель будет не противно, только немного страшно...

Так думала Эллина в то утро. А через несколько недель оказалось, что она ошиблась. Было и противно, и страшно! Страшно, даже несмотря на то, что Эллина, попривыкнув к Ярскому, перестала перед ним робеть. К тому же от нее не укрылось, какое магическое воздействие оказывает на чекиста ее красота, ее свежесть, и она радовалась про себя: он такой же, как все, значит, с ним будет так же легко. Наивная, она привыкла иметь дело с подростками, а не со зрелыми мужчинами, вот и переоценила себя и свои чары. Глупенькая, она совсем ничего не понимала в вопросах интимной жизни, считая, что все сводится к объятиям. Неопытная, она считала, что, разок допустив Ярского к телу, она обеспечит себе спокойную жизнь.

Прозрение наступило в ту ночь, когда Ярский лишил ее невинности. Грубый, агрессивный, нетерпеливый, он чуть не разорвал Эллину. Ненасытный, он набрасывался на нее еще и еще. Эгоистичный, он не спрашивал, хочет ли его Эллина, и совсем не думал о ее удовольствии. Непреклонный, он брал ее даже тогда, когда она молила его дать ей хоть час отдыха...

И так всю ночь!

Из ночи в ночь, из года в год...

Страшно и противно.

А еще больно! Особенно в первый раз. Эллина едва сознание не потеряла, когда Ярский взял ее. Утром даже встать не могла, так у нее все болело. Иначе бы она убежала от этого страшного мужчины! Уж лучше в голоде, холоде, под забором, чем в тепле, сытости, но под одним кровом с чудовищем...

Так думала Эллина, проснувшись после ночи «любви», и продолжала думать еще несколько дней – страшных дней, когда ее нутро разрывалось от адской боли в то время, пока чудовище удовлетворяло свою похоть. А потом она притерпелась. Эллина научилась абстрагироваться от мерзости происходящего и стойко переносить физические муки. Но отвращение к сексу у нее осталось на всю жизнь. Ни с одним из многочисленных любовников она не только не получала удовольствия (включая любимого Малыша), но даже не испытывала ни к одному из них плотского влечения (к Малышу испытывала, но как только дело доходило до секса, она словно льдом покрывалась). Ярский сделал ее фригидной. Но в то же время помог осознать главное: секс – это то оружие, которым настоящая женщина может победить мужчину. Уяснив это в возрасте двенадцати лет, Эллина всю оставшуюся жизнь добивалась своих целей через постель. Противно, конечно, но терпимо, а главное – действенно!

Глава 6

Прошло два года с тех пор, как Ярский стал опекуном Эллины. За это время Васнецовы успели переехать, а их комнату занял другой коллега Андрея Альбертовича, некто Клюев, который вскоре женился и привел в дом молодую супругу. Еще каминная зала лишилась своего главного атрибута – камина, его разобрали и увезли куда-то – наверное, на дачу какого-нибудь большого человека. В остальном же все было по-старому. А вот сама Эллина очень изменилась. За это время она превратилась в настоящую женщину. И еще больше похорошела. Исчезла подростковая угловатость, во взгляде Эллочки, кроме озорства, появилась томность зрелой дамы. Бутон ее женственности к пятнадцати годам полностью раскрылся. А раскрывшись, очаровал всех мужчин, включая обитавших с ней под одной крышей холостого доктора и женатого чекиста. От Ярского это не укрылось, и он стал бешено ревновать свою «дочь».

Ревность эта проявлялась страшным образом. Если Клюевы, ссорясь, кричали, обзывались, иной раз швыряли что-нибудь друг в друга, то Ярский устраивал Эллине совсем другие сцены: иногда душил ее, иногда выкручивал руки, иногда хлестал по щекам, но все это в полнейшей тишине. Молчал сам и Эллине пикнуть не позволял! Стоило ей приоткрыть рот, как он зажимал его своей большой ладонью так сильно, что девушке нечем было дышать, и принимался бить ее еще больнее и яростнее. После экзекуции он, как правило, насиловал Эллину. А потом запирал в комнате на целый день, оставляя таз для того, чтобы было куда справить нужду.

Вот тогда Эллина его по-настоящему возненавидела! Чувство неприязни, испытываемое ею к Ярскому, переросло в такую мощную ненависть, что девушка стала мечтать об одном – чтоб он умер. «Хоть бы он сдох, – денно и нощно думала она, памятуя о том, что мысли могут материализоваться. – И я спляшу на его могиле...»

Но Ярский и не думал умирать. Он был здоровым мужчиной в полном расцвете сил, в ГПУ (оно пришло на смену ВЧК) уже несколько лет занимался кабинетной работой, поэтому не сталкивался с преступниками лицом к лицу, так что надеяться на то, что его убьют в какой-нибудь перестрелке, не приходилось.

Но однажды ночью во время очередного полового акта из лона Эллины хлынула кровь. Перепуганный Ярский вынужден был обратиться за помощью к соседу-медику. Гуляев, оказав пациентке первую помощь, долго смотрел на чекиста. В его взгляде читались осуждение и гадливость, но он справился с собой и ничем не выказал своего отношения к Ярскому, только сообщил:

– У девочки внематочная беременность. Ее нужно везти в больницу и оперировать... – И, сокрушенно качнув головой, добавил: – Не знаю, сможет ли она после этого родить!

Эллину отвезли в больницу, оперировали, но выписали не скоро. Девушка очень плохо себя чувствовала, постоянно жаловалась на боли. Врачи недоумевали, откуда они берутся, ведь все уже зажило (молодой организм быстро справился с болезнью), не догадываясь о том, что Эллина просто-напросто симулирует. Ей так нравилось в больнице, где все с ней были ласковы, заботились о ней, а главное – не домогались, что хотелось здесь остаться навсегда. Но сказка кончилась через месяц. Эллину все же выписали.

Когда Ярский приехал забрать «дочь», медики настоятельно рекомендовали ему отправить девушку на воды. Тот, вняв совету врачей, купил ей путевку в Кисловодск. Эллина была на седьмом небе от счастья, ведь сам он отправиться с ней не мог – работа.

Первая неделя пролетела как один день. Эллина окрепла, воспряла духом и вновь обрела свое очарование. У нее тут же появилась толпа поклонников. Из них девушка выделила одного, самого молодого, романтичного, прекрасного, и позволила ему за собой ухаживать. Юноша дарил Эллочке цветы, посвящал ей стихи и постоянно целовал ее некрасивые кисти. Эллина почти влюбилась в него и решила отдаться – тогда она еще надеялась на то, что с другим партнером найдет в сексе прелесть. Но она ошиблась! Никакого удовольствия она не получила. Но зато ей не было ни больно, ни страшно и не противно... Никак! Все равно что перетерпеть не очень приятную процедуру, такую, например, как принятие вонючей грязевой ванны.

Встречалась Эллина со своим кавалером на природе. Они уходили подальше от людей и предавались радостям секса под открытым небом. Перед отъездом влюбленные решили устроить прощальное свидание в горах, ведь это было так романтично – встретить рассвет на фоне вершин.

А в то самое время, когда Эллина со своим кавалером выходила за ворота пансионата, к нему со стороны железнодорожной станции приближался Ярский. Истомившись в Москве без своей «дочери», изойдя от ревности, соскучившись и осознав в разлуке, как сильно любит эту девочку (он действительно любил ее – по-своему, но любил), Ярский решил за ней приехать. Решение это пришло к нему спонтанно, вот почему он отправился в Кисловодск, никого не предупредив. И когда он, сгорая от желания поскорее увидеть Эллину, торопливо шагал к воротам пансионата, она вышла из них под руку с другим. Ярский встал как вкопанный, увидев молодых людей. Они, не заметив его, удалились в сторону гор, он двинулся следом.

Пока длилось восхождение, Ярский сдерживал свою ярость, но стоило Эллине с кавалером расположиться на пледе и соприкоснуться губами, как он не выдержал. С животным рыком он выскочил из-за валуна и бросился к влюбленным. Отшвырнув парня, как котенка, он одной рукой схватил Эллину за волосы, а другой изо всей силы ударил ее по лицу. Потом еще и еще, пока из разбитой губы девушки не брызнула кровь. Этого Ярскому показалось мало. Он швырнул Эллину на камни и занес над ней ногу в хромовом сапоге, но тут на помощь девушке пришел ее кавалер. Он оттолкнул Ярского и неумело стукнул его в плечо. Завязалась драка. Естественно, перевес был на стороне чекиста, и влюбленный юноша оказался почти повержен. Однако он, падая, увлек Ярского за собой. Мужчины покатились вниз к обрыву.

Эллина с ужасом смотрела, как они неумолимо приближаются к пропасти. Когда дерущиеся замерли на краю обрыва, она зажмурилась. Но так было еще страшнее, и Эллина открыла глаза. И увидела, как ее возлюбленный, отброшенный противником, ударился головой о валун и замер, а Ярский от резкого движения потерял равновесие и сорвался вниз...

Эллина вздрогнула всем телом. Но не от страха, а от радости. Она решила, что мысли ее наконец-то материализовались и боги избавили ее от чудовища. Однако уже в следующий миг стало ясно, что обрадовалась она рано. Ярский не рухнул в пропасть, а зацепился пальцами за край обрыва.

– Помоги! – услышала она сдавленный голос Ярского, у которого, очевидно, не хватало сил подтянуться.

Эллина торопливо встала и побежала к обрыву. Достигнув края, она упала на колени и протянула руку. Ярский вцепился в нее и попытался подтянуться, но у него ничего не вышло.

– Кажется, я сломал левую руку, – прохрипел он. – Придется тебе попробовать меня вытащить...

По лицу Ярского пробежала судорога. По всей видимости, ему было очень больно. Или же силы покидали его. Эллина заметила, как напряглись его пальцы.

– Ну! – выдохнул он. – Тяни! За ремень... – В глазах отчетливо промелькнула паника. – Я сейчас сорвусь, быстрее!

Эллина как завороженная смотрела в его переставшие быть холодными глаза и не двигалась. Секунд десять она так просидела и вдруг, вместо того чтобы податься к нему, стала медленно отползать назад. Взгляд ее переместился на побелевшие пальцы Ярского. Она гипнотизировала их, шепча, как заклинание: «Сдохни, сдохни, сдохни...»

Но Ярский не собирался сдаваться. Он так упорно боролся за свою жизнь, что, если бы не сломанная рука, обязательно бы выбрался. И если б ему это удалось, Эллину ждала бы страшная участь. Поняв это, она схватила камень и занесла над синими пальцами Ярского. Она собиралась по ним ударить, чтобы все скорее закончилось, но тут произошло чудо – пальцы разжались сами. Ярский полетел вниз, врезаясь в выступы скалы с таким страшным хрустом, что Эллину затошнило. Когда он рухнул на дно ущелья, ее вырвало. Вытерев разбитый рот, девушка поднялась на ноги и побрела к тому месту, где лежал ее возлюбленный. Эллина не надеялась увидеть его живым, но оказалось, что юноша всего лишь без сознания, и скоро он пришел в себя.

– Где он? – спросил молодой человек, когда очнулся.

Эллина показала глазами на обрыв.

– Это я виноват, – прошептал парень и заплакал. – Он погиб из-за меня... – Эллина могла бы разубедить юношу, но почему-то промолчала. А он продолжал себя изводить: – Получается, я убил человека, и меня теперь посадят в тюрьму!

– Прекрати истерику! – прикрикнула на него Эллина, в которой вдруг проснулось удивительное хладнокровие. – Мы никому не скажем, что произошло!

– Как? – жалко пролепетал юноша.

– Очень просто, – отрезала она и брезгливо поморщилась. Вид хнычущего мужчины вызвал у нее отвращение и на всю жизнь отбил охоту влюбляться в слабаков. – Вернемся в пансионат как ни в чем не бывало. Ярский только что с поезда (вон его чемодан) и не успел попасться на глаза персоналу. Его никто тут не хватится. А завтра мы вообще уедем, и все будет шито-крыто... – Она сурово посмотрела на бывшего избранника. – А теперь тащи сюда чемодан, его надо скинуть вниз. Потом набери в роднике воды, я смою кровь... – и Эллина, поморщившись, добавила: – ...а ты сопли!

Юноша послушно исполнил все, что от него требовалось, после чего дал себя увести. Он двигался как сомнамбула: шел, не глядя под ноги, из-за чего то и дело спотыкался, чем ужасно раздражал Эллину. Ей хотелось побыстрее добраться до пансионата, привести себя в порядок, отдохнуть и подумать. Но, имея такого попутчика, о скором прибытии на место оставалось только мечтать.

Когда молодые люди наконец добрались до пансионата, Эллина завела юношу в комнату, усадила его на кровать и ушла к себе, не сказав ему ни одного прощального слова. Следующим утром она уехала в Москву, так и не узнав, что молодой человек, к которому еще сутки назад она испытывала трепетные чувства, ночью повесился на ремне своих брюк.

Глава 7

Ярского хватились через пять дней. Эллине позвонили из ГПУ, интересовались местонахождением ее «отца», а когда она ничем не смогла им помочь, завели дело по факту его исчезновения. Началось расследование. Длилось оно довольно долго, но ни самого Ярского, ни его трупа обнаружить не удалось. Для всех Андрей Альбертович пропал без вести, и только Эллина знала, где он закончил свои земные дни и с чьей помощью.

Эллине было почти шестнадцать. В те годы сей возраст считался вполне зрелым. Многие начинали работать уже с четырнадцати лет, чтобы прокормиться. Эллине же нужны были деньги не только на еду, но и на красивую одежду, обувь, косметику, аксессуары. Это другие женщины могли ходить в мужских гимнастерках или мешковатых сарафанах, носить рукавицы и шали, но не носить чулок, Эллина же привыкла быть куколкой и не собиралась меняться. Поэтому ей пришлось искать работу. Устроилась она быстро – ее взяли секретарем в один из отделов ГПУ. Продержалась девушка там ровно месяц и, получив первую зарплату, уволилась. Во-первых, работа ей ужасно не понравилась (скукотища!), а во-вторых, на те деньги, что ей заплатили, она смогла купить только пару новых чулок.

Впервые столкнувшись с материальными проблемами, Эллина всерьез испугалась. Она не привыкла бороться с трудностями самостоятельно, поэтому решила выйти замуж. И поскорее, пока не успели износиться ее роскошные туалеты, а на единственных чулках не поползли петли. Эллина не стала долго выбирать кандидата, и, что называется, схватила первого, кто попался под руку. Естественно, под руку попался один из соседей по квартире. Но не холостой медик (он к тому времени переехал жить в Казань), а женатый чекист Клюев. Из-за Эллины он ушел от супруги, научился стирать и готовить еду. Зарабатывал он, правда, не очень много, поэтому в скором времени девушка променяла его на другого, более денежного мужчину.

Нового избранника Эллины звали Эдгаром Свирским. Он был маститым оперным тенором. Эллина познакомилась с ним в тот год, когда их четырехкомнатную коммуналку превратили в восьмикомнатную. Эдгар пришел на новоселье к сыну Модесту и, столкнувшись в коридоре с Эллиной, влюбился в нее с первого взгляда. На девушку же пожилой толстяк впечатления не произвел, однако когда она узнала, кем тот является, то сменила гнев на милость и позволила за собой ухаживать. Ухаживал Свирский настойчиво и пылко и – что самое приятное – дарил замечательные подарки. Имея знакомства в дипломатических кругах, он мог доставать французские духи и английские шляпки. Благодаря Эдгару Эллина получила возможность одеваться так, как хотела. Но не за это она была признательна Свирскому. Вернее, не только за это. Главное – он научил ее петь!

У Эллины от природы был отличный слух, но очень слабый голос. Она любила петь, но делала это только наедине с собой, ибо знала, что ее пение больше похоже на шепот. А вот Свирский, когда услышал мурлыканье Эллины, пришел в неописуемый восторг. Он сказал, что у нее удивительно сексуальный тембр голоса, и если она научится управлять своей «дыхалкой», то сможет издавать довольно сильные звуки. В опере, естественно, ей не петь, но исполнять, например, романсы у нее получится отменно.

Эллина, которой всегда хотелось научиться петь (и выступать на сцене – чего уж скрывать), упросила Свирского с ней позаниматься. Тот не смог отказать любимой и взялся за ее обучение. Но сразу предупредил – он будет строг. Лени и халтуры не потерпит. А в случае неповиновения откажется от занятий. Эллина согласилась на все его условия. Даже переехала к Свирскому, хотя до этого категорически отказывалась покидать свой дом больше чем на пару суток. Она питала к их с отцом квартире просто-таки маниакальную привязанность. Но для занятий нужен был рояль, а в комнате Эллины ему места не было.

Учение давалось девушке очень трудно. Эдгар оказался не просто строгим педагогом, а самым настоящим тираном. Он не отставал от подопечной до тех пор, пока она не выдавала тот результат, на который он рассчитывал. В итоге за два месяца он научил Эллину петь. Она хотела еще позаниматься, но Свирский заверил, что больше из нее ничего выжать не удастся. То, чего она добилась сейчас, ее потолок. Эллина, доверяя мнению Эдгара, приняла это и тут же бросила престарелого тенора. Больше он ей был не нужен. Ведь на одном из приемов в Доме творческих работников (богема в Стране Советов именовалась теперь именно так) она познакомилась с художественным руководителем театра варьете, и он, тоже не устояв перед чарами малышки Берг, пообещал ей трудоустройство.

Эллина вернулась домой, разбив тем самым сердце престарелого тенора. Эдгара хватил удар почти сразу после того, как она покинула его квартиру. К счастью, его успели спасти и даже поднять на ноги. Медиков вызвала бывшая супруга, приходившая в отсутствие Эллины постирать и приготовить. Но прежним Эдгар уже не стал. Левая его рука так и осталась парализованной, да и речь до конца не восстановилась. Естественно, в таком состоянии он уже не мог выступать. Свирского отправили на пенсию. Брошенная жена тут же к нему вернулась, чтобы заботиться об инвалиде. На ее руках Эдгар и умер по прошествии двух лет.

Глава 8

В варьете Эллина проработала год, а ушла потому, что пробиться в примы не было никакой возможности – «на троне» сидела любовница заместителя министра культуры, а быть одной из многих Эллина не привыкла. Новое место она нашла тут же. Устроилась в ресторан «Националь», где исполняла томные женские романсы, и быстро стала популярной. Если раньше в это заведение ходили на фирменных рябчиков, то теперь на Эллину Берг. И почти все посетители мужского пола мечтали о том, чтоб эта роскошная женщина обратила на них хотя бы мимолетное внимание.

Надо сказать, что Эллина не была классической красавицей. Она могла похвастаться густыми локонами, удивительными бархатными глазами и маленьким пухлым ртом, а вот нос ее был несколько длинноват. Девушка знала о своем недостатке, поэтому постоянно ходила с вздернутым подбородком. А так как при этом она поглядывала на мир из-под полуопущенных ресниц, вид у нее был озорной и кокетливый, что привлекало к ней мужчин больше всего остального. В общем, из-за длинного носа Эллина не переживала, а вот кисти рук доставили ей массу страданий. Широкие, короткопалые, с плоскими ногтями – совсем не аристократичные! Они совершенно не вязались с ее образом, они его портили. Эллина так стеснялась своих крестьянских рук, что никогда не снимала перчаток. Позже, когда юбки стали короче, выяснилось, что у нее еще и толстые щиколотки, и она начала носить брюки. Брюки, рубашки, галстуки, мужские шляпы и лайковые перчатки. Таков стал ее фирменный стиль. Его копировали многие столичные модницы, не догадываясь, что на все эти ухищрения Эллина шла лишь для того, чтобы соответствовать образу безупречной аристократической леди. С годами она так вжилась в него, что сама поверила в свое благородное происхождение и кличку Графиня воспринимала как должное...

Как-то во время очередного выступления Эллина заметила среди публики двухметрового блондина, отличавшегося от остальных не только ростом, но еще и благородными манерами и внешним лоском. Он на фоне безвкусно или по-военному скучно одетых, крикливых, шумных, вечно хмельных посетителей смотрелся принцем. Звали блондина Глебом. Он приходил на каждое выступление Эллины. Садился за отдельный столик, заказывал фужер шампанского и медленно его тянул, пока Графиня пела. Когда же она, завершив программу, выходила на поклон, он устремлялся к сцене и подносил ей букет белоснежных лилий. При этом не пытался ни руку ее облобызать, ни записку передать, ни шепнуть что-либо. Не навязывался, как остальные, ждал, когда Эллина сама обратит на него внимание и сделает первый шаг к сближению.

Терпение его в конце концов было вознаграждено. Эллина Берг, исполняя романс «Любимый незнакомец», сошла со сцены, прошествовала к столику Глеба и спела последний куплет именно для него. После чего он ей и руку поцеловал, и шепнул что-то нежное, и передал записку, в которой приглашал Эллину покататься ночью по реке. Она не отказала. В ту же ночь они стали любовниками. А утром Глеб подарил Эллине роскошное колье.

С тех пор подарки стали сыпаться на девушку как из рога изобилия. Украшения, одежда, кожгалантерея – чего только Глеб не преподносил своей малышке. Все вещи были безупречного качества и вкуса, правда, не всегда новые – в те времена «роскошь» можно было купить только в комиссионке. Он обожал Эллину! Да и она была к нему весьма неравнодушна. Глеб стал первым мужчиной в ее жизни, к которому она испытывала настоящую романтическую влюбленность. Ей нравилось в нем все: и внешность, и ум, и манеры, и щедрость... Вот если б он еще оказался импотентом, она б его просто боготворила, но, к сожалению, у Глеба по мужской части все было в порядке, поэтому секс несколько омрачал их безоблачные отношения.

Роман Эллины и Глеба растянулся на целый год и закончился трагично. Глеба убили на глазах у Берг. Застрелили его же подельники. Глеб оказался скупщиком краденого. И все, что он ей дарил, было ворованным.

На похороны Глеба Эллина пришла с огромным букетом белых лилий. Когда она возложила их на могилу, лепестки стали опадать один за другим. Цветы будто роняли слезы! Они плакали вместо Эллины, которая не могла дать волю своим чувствам. Уже тогда она запрещала себе горевать и изводить душу переживаниями. От этого все равно лучше не будет (только красота поблекнет, и сердце начнет пошаливать), а значит – терзания бесполезны. А уж слезы – и подавно. От них глаза краснеют, а ее и без того немаленький нос распухает до размера молодого баклажана. Но в тот день, день похорон, ей ужасно хотелось плакать! Эллина так остро переживала уход Глеба, что, стоя перед его гробом, поклялась себе больше никогда никого не любить...

И слово свое Эллина держала многие годы. Пока в ее жизни не появился Малыш...

Часть 3

Лариса Белозерова. Москва

Глава 1

К дому, где проживали Марк и Борис Коцманы, Лара подъехала на собственной «Хонде». Коль ремонт квартиры все равно откладывается на неопределенный срок, она решила потратить часть денег на восстановление автомобиля. И вот теперь она на колесах. Машина все еще выглядела ужасно, поскольку за столь короткий срок ее не успели привести в божеский вид, но зато она ездила.

Припарковавшись, Лара выбралась из «Хонды» и тут же увидела Марка Коцмана, он махал ей рукой с балкона второго этажа – очевидно, для того, чтобы максимально облегчить Ларисе поиск квартиры. Она махнула ему в ответ и вошла в подъезд.

– Привет, Ириска, – услышала она радостный голос Марка, каким-то чудом он успел покинуть квартиру и выбежать на лестничную клетку. – Я так рад, что ты заглянула! Я сто лет тебя не видел живьем, все по телику!

Лара ему улыбнулась. Марк был ее другом детства. А потом первым ее поклонником. Они даже пару раз целовались, спрятавшись от всех за огромной, завешанной одеждой вешалкой. Тогда младший Коцман был хорошеньким кудрявым пареньком, теперь стал абсолютно лысым и далеко не хорошеньким. Представить себя целующейся с нынешним Марком Лара не могла, как ни старалась.

– Хороша! – поцокал он языком. – А в детстве такой обезьянкой была... – Он ей подмигнул. – Дядя, помнится, все удивлялся, за что я тебя полюбил?

Лара в ответ рассмеялась. Это было сущей правдой. Если ребенком она была более-менее симпатичным, то вступив в пору раннего девичества, резко подурнела. И действительно походила на обезьянку! Узколицая, ротастая, с вздернутым носом и темной, спускающейся до круглых карих глаз челкой, она многим напоминала мартышку. Во дворе ее даже дразнили Читой. И только Марк величал ее Лариской-Ириской. Наверное, в благодарность за это она с ним и целовалась за вешалкой!

– Как дядя? – спросила Лара, обменявшись с Марком товарищескими чмоками.

– Очень плохой, – грустно ответил младший Коцман, приглашая Лару в квартиру. – Совсем без сил. Даже рукой двинуть не может. С ложки кормлю, хорошо, что на дому работаю, могу за ним ухаживать, как-то в ванне на минуту оставил, так он чуть не утонул...

– Тяжело тебе с ним, – посочувствовала Лара.

– Да мне-то что? Мне уже счастье, что он жив. У меня ж никого, кроме него, нет! А дядя очень мучается. Он все понимает, вот и страдает от того, что столько беспокойства мне доставляет. Говорит, сам бы рад был смерти, да не прибирает она его никак...

– Он еще говорит?

– Плохо, но я понимаю...

– Я могу задать ему один вопрос?

– Почему нет? Пойдем...

И он провел Ларису в маленькую пропахшую мочой комнатку.

Борис Израилевич лежал на кровати с закрытыми глазами. Он всегда был очень хрупким, маленьким, теперь же усох просто до кукольных размеров.

– Дядя, – позвал старика Марк. – Посмотри, кто к нам пришел...

Коцман медленно поднял морщинистые веки и взглянул на племянника потускневшими, но не потухшими, а живыми, любопытными глазами.

– Это Лариса Белозерова, племянница Ивы. Помнишь ее?

Старик смежил веки. Это означало согласие.

– Вот в гости к нам пришла, – объяснил Марк. – Проведать...

Борис Израилевич что-то прохрипел. Лара ничего не поняла, а Марк хохотнул в ответ:

– Я ей то же самое сказал, когда увидел! – Он повернулся к Ларе и пояснил: – Дядя говорит, что ты больше не похожа на обезьянку. С такой, говорит, и он был бы не прочь поцеловаться...

Лара не смогла сдержать смех. Старик, услышав его, приподнял уголки губ – улыбнулся.

– Дядя, ты не мог бы ответить на Ларин вопрос? Ей что-то у тебя узнать нужно... – Получив от того согласие (веки опять опустились и поднялись), Марк поощрительно кивнул Ларе.

– Дядя Боря, – обратилась к Коцману Лариса, – вы не помните случайно фамилию... – Она сделала паузу, испугавшись вдруг, что сейчас своим вопросом доведет еще одного старика до приступа, но все же решилась и закончила фразу: – Фамилию Малыша? Любовника Эллины Берг?

Брови Коцмана взметнулись вверх. Он удивился, это очевидно. Но и только! А когда со своим удивлением справился, ответил. Лара вновь ничего не поняла. Да и Марк на этот раз не смог сразу разобрать его слова.

– Как ты сказал? – переспросил он, нахмурившись. – Егор Романович... Санченко? Панченко?

– Может, Данченко? – осенило Лару. Она вдруг вспомнила, что именно такую фамилию носил дипломат, дававший в статье комментарии по поводу дела фон Штайнберга.

Дядя Боря утвердительно моргнул, а потом выдал очень длинную и, как всегда, маловразумительную фразу. Марк перевел:

– Дядя удивлен тем, что о Малыше кто-то через столько лет вспомнил. Он не слышал о нем с шестидесятых годов, а не видел и того больше... – Глаза Марка вопросительно округлились. – Это что за дела давно минувших дней, а, Ириска?

– Я должна найти его родственников, – ответила Лара.

– Зачем? – задал резонный вопрос Марк, на который она не успела ответить, ибо дядя Боря вновь подал голос.

– Что он сказал? – поинтересовалась Лариса у младшего Коцмана.

– Говорит, что у Данченко был сын. Дядя обшивал матушку Малыша, и та как-то поделилась с ним новостью, что у нее появился внук. Понянчиться только она с ним не успела, вскоре умерла.

– Как звали мальчика, не знаете? – спросила Лариса у дяди Бори. Тот довольно четко ответил «нет». – А не припомните, в каком именно году вы видели Егора Данченко в последний раз?

– В сорок шестом, – озвучил дядин ответ Марк. – Перед самым арестом Эллины. После ни разу.

– А в семьдесят первом?

Старик Коцман вновь сделал удивленные глаза.

– Он приходил в коммуналку в 1971 году. Тогда в квартире шел ремонт, помните? – Дядя Боря помнил, о чем не преминул сообщить своим привычным морганием. – В том же году он пропал без вести. Вы знали об этом? – Старик ответил отрицательно. – А между тем ваша коммуналка оказалась последним местом, где он побывал, до того как сгинул...

Дядя Боря вдруг очень взволновался. Лицо его задергалось, глаза нервно заморгали. Лара ужасно испугалась, решив, что у него приступ, но когда изо рта старика послышалась просто-таки пулеметная очередь трескучих звуков, успокоилась и обратилась к Марку с вопросом:

– Что он говорит?

– Да сам не пойму, – досадливо протянул тот. – Что-то о портфеле, найденном в прихожей после ремонта... – Он прислушался к дяде, который стал издавать более редкие и четкие звуки. – Он говорит, что Андромедыч обнаружил за вешалкой, той самой, за которой мы с тобой целовались, кожаный портфель с диковинным по тем временам кодовым замком. Будто бы он приходил к дяде, спрашивал, не его ли это портфель. А потом еще к Кузнецовым заходил, у тети Шуры тем же самым интересовался...

– Хозяин портфеля так и не нашелся? – уточнила Лара.

– Вроде бы нет. Теперь дядя думает, что коль Егор Данченко был в квартире, то портфель мог принадлежать именно ему.

– И где портфель сейчас?

– По всей видимости, у Андромедыча остался. Дядя как-то не интересовался, но по логике...

– Ясно, – сказала Лариса. А ясно ей стало то, что визита к старому пропойце не избежать. – Ну, спасибо, дядя Боря, за информацию, – искренне поблагодарила она Коцмана. – Вы мне очень помогли. До свидания!

Тот улыбнулся гостье. Лара улыбнулась в ответ. Ей всегда нравился дядя Боря. Он был добрым, веселым, интеллигентным и невероятно скромным человеком. Имея огромное количество медалей и несколько орденов (он ушел на фронт добровольцем, хотя по состоянию здоровья мог бы, как нынче принято говорить, «откосить»), он никогда их не надевал. Даже в День Победы. И не требовал ветеранских льгот. И не кричал на каждом углу, как Андромедыч: «Мы за вас кровь проливали!» Лариса, например, узнала о том, что дядя Боря воевал, лишь пять лет назад, когда увидела его документы. И была очень удивлена. Представить добряка Коцмана с оружием она не могла, как ни старалась.

– Уходишь уже? – услышала Лара обиженный голос Марка.

– Да, пора...

– А чайку попить?

– Извини, Марк, некогда...

– Ну, во-оот, – разочарованно протянул он. – А я, дурак, специально за твоими любимыми шоколадными вафлями в магазин бегал...

– Надо же! Ты помнишь! – удивилась Лара, которая уже сама забыла о том, какое пристрастие питала к «печенью в клеточку» в детстве. – Что ж... Значит, будем пить чай с вафлями!

Марк просиял и потащил Ларису в кухню.

За чаем они болтали о том о сем. Вспоминали детство. Марк заигрывал. Причем не шутливо, а по-серьезному. Когда же пошел ее провожать до двери, предпринял попытку Лару поцеловать. Ее это позабавило. Хотя попробуй это сделать кто-то другой, она могла бы и пощечину влепить. После того как вскрылось предательство мужа (она никак не могла себя заставить относиться к его измене по-другому), Лара обозлилась на всех мужчин на свете. Она понимала, что это несусветная глупость, но ничего с собой поделать не могла. Ей казалось, что злость эта не пройдет никогда и она уже не сможет никому довериться или кого-то полюбить...

Со своим супругом Лара познакомилась на свадьбе подруги, когда училась на последнем курсе института и готовилась к диплому. Толя понравился ей сразу. Он казался таким надежным, сильным и настоящим, что Лариса не постеснялась и первой подошла к нему, чтобы пригласить на танец. С той свадьбы они ушли вместе. Всю ночь гуляли по городу, а утро встретили в Толиной квартире (его родители уехали на дачу), из которой не выходили все воскресенье – даже на второй день торжества не пошли. В общем, роман их развивался стремительно: с момента знакомства до первого секса прошло меньше суток, и никаких тебе конфет-букетов и прочих ритуальных танцев, именуемых «ухаживаниями». Но ни у Лары, ни у Толи не было сомнений в том, что между ними вспыхнуло настоящее чувство, поэтому они не разбежались после того бурного воскресенья, а стали встречаться.

Их отношениям исполнилось три месяца, когда настал момент проверить их прочность разлукой. Толя окончил четвертый курс института водного транспорта, и ему необходимо было пройти практику, то есть отправиться на все лето в плавание. И ладно бы на грузовом теплоходе, а то на пассажирском. Лара представляла, какие соблазны ждут ее симпатичного возлюбленного, и очень из-за этого переживала. Если изменит – ладно, но вдруг в другую влюбится?

Но оказалось, что волновалась Лара зря. Толя в плавании думал только о ней и звонил ей из каждого стояночного города. Тогда еще сотовых телефонов не было, и для того, чтобы услышать Ларисин голос, Анатолий бегал на телеграф. Виделись влюбленные раз в три недели, когда теплоход завершал свой рейс и возвращался в Москву. Лара прибегала на Речной вокзал за час до прибытия судна и ждала его на причале. Толя был рулевым, и вахта его была как раз в это время. Он махал ей рукой из рубки, после чего давал гудок. Понятно, что это был стандартный сигнал, но Ларе казалось, что исполняется он специально для нее...

В последний рейс она отправилась вместе с Толей. Он упросил капитана разрешить ему взять Лару с собой (по корабельному уставу право бесплатного проезда имели только законные жены), и влюбленные провели три самые чудесные и романтические в своей жизни недели. Вечерняя вахта у Толи закачивалась в двенадцать ночи. Лара встречала его у капитанского мостика, и они шли на корму, где, закутавшись в одно одеяло, сидели часов до двух, болтая, целуясь, любуясь звездным небом. В одну из этих ночей Толя сделал Ларе предложение. Та ответила согласием. В Москву они вернулись уже женихом и невестой, а спустя два месяца поженились.

Жили молодые хорошо. Дружно. Притирка характеров прошла безболезненно. Со временем их отношения только улучшались, хотя страсть прошла довольно быстро. Да и не было ее, вулканической страсти! И Лара, и Толя были спокойными, очень уравновешенными людьми, не способными на бурные эмоции и безрассудные поступки. Вернее, Лариса так думала. А Толя оказался очень даже способным как на то, так и на другое. Выходит, не в характере дело, а в человеке, который рядом. Получается, Лариса просто не давала ему того, чего он хотел, а та, молодая, дала... Что ж... Совет им, как говорится, да любовь, но только ей-то теперь как жить? С этой обидой? С этим разочарованием? С комплексами?

– Встретимся еще? – услышала она голос Марка и, стряхнув с себя задумчивое оцепенение, быстро ответила:

– Как-нибудь встретимся...

– Когда? – проявил настойчивость Коцман.

– Я позвоню, – выпалила Лара и, чмокнув Марка в небритую щеку, выскользнула за дверь.

Когда она вышла из подъезда и подняла голову к балкону Коцманов, то увидела Марка. Он грустно улыбался и махал ей рукой. Кажется, он понял, что Лара ему не позвонит.

Лариса облегченно выдохнула и заспешила к машине. Мысли о Марке тут же вылетели у нее из головы, вытесненные размышлениями о том, что ей следует предпринять, чтобы раздобыть сведения о Егоре Романовиче Данченко и его родственниках. «Нужно сделать запросы сначала в паспортный, затем в адресный стол, – сказала себе Лариса. – В принципе, я могу заняться этим сама, но, раз я хочу скорого результата, лучше обратиться за помощью к Катюше...»

С Катей Лариса вместе начинала работу на телевидении. Только Белозерова быстро сделала карьеру, а ее подруга так и осталась на редакторской должности. Правда, теперь она ответственный редактор, да не где-нибудь, а на передаче «Ищу тебя». То есть розыск пропавших людей – ее профессия. А коли так, Лара позвонит Катюше прямо сейчас.

Глава 2

Первые сведения о Данченко Лара получила уже на следующий день – Катя прислала ей электронное письмо.

– Есть! – возбужденно прошептала Лара, выдернув из принтера лист с распечаткой присланного файла. – Славно потрудилась, девочка, – пробормотала она, пробежав глазами текст. – Итак, Егор Романович Данченко родился в 1917-м, пропал без вести (умер, как мы знаем) в 1971-м, и это значит, что на момент гибели ему было... – Лара быстро произвела нехитрый расчет, – пятьдесят четыре года. – Она тяжело вздохнула: – Молодой! – И, глянув в распечатку еще раз, добавила: – А сын его, Александр, тогда еще в начальной школе учился...

Несовершеннолетнего Сашу, лишившегося единственного родителя (Егор Данченко ни разу не был женат, а у его сына в графе «мать» стоял прочерк, что несказанно удивило Лару – не в капусте же его нашли), отдали в детский дом. Там мальчик провел всего несколько месяцев, а потом был усыновлен семьей Дубцовых. Фамилия при этом у мальчика осталась отцовская – Данченко. Как складывалась его дальнейшая судьба, можно было только гадать, но, исходя из паспортных данных, Александр был военнообязанным, ни разу не был женат, не имел детей, а прописку сменил лишь однажды. При этом по месту прописки младший Данченко не проживает (подруга не поленилась туда позвонить, и ей сказали, что такого не знают, арендуют жилье у другого человека). Как Сашу найти, Катя пока не придумала, о чем Ларе сообщала в конце письма. Не забыв добавить постскриптум, что с Белозеровой все равно сто граммов и пончик, потому что без нее, Катерины, она ни за что бы до всего этого не докопалась.

Тут Лара была с подругой согласна на все сто. Ей в паспортном столе ни за какие пончики не дали бы такой исчерпывающей информации – это же конфиденциальные сведения, а вот Катю снабдили не только данными, но еще и копией фотографии Александра Данченко. Лариса, когда увидела прицепленный к письму файл с фото, ахнула от удивления. И поспешила его открыть, чтобы посмотреть, как выглядит сын Малыша.

На снимке Александру было сорок пять лет (ведь именно в этом возрасте в паспорт вклеивают новую фотографию). Лариса не знала, как именно в его годы выглядел Егор, но предположить могла – ведь она видела фото, где тому было двадцать девять. Так вот Александр на отца совсем не походил! Ни одной идентичной черточки! Егор, насколько Лара могла судить, был светлоглазым, русым, худощавым и головокружительно красивым. А вот сын его красотой не блистал, правда, был по-своему привлекателен. Суровое темноглазое лицо, небольшие залысины, нос с горбинкой. Широченные плечи, мощная грудная клетка. Как будто не родной сын Егора, а приемный. Что, собственно, совсем не исключалось...

Лара потянулась к телефону и набрала Катин номер.

– Ага, получила, значит, – усмехнулась подруга в трубку, услышав Ларисино «алло».

– Да, Кать, спасибо тебе огромное...

– Спасибо – по фигу, должна будешь, – рассмеялась Катя, она была ужасной хохотушкой и любительницей всевозможных поговорок, присказок и сленговых оборотов. – Ну что, пригодилось тебе хоть что-то из того, что я прислала? Кстати, мужик (Александр, в смысле) улетный... Суровый, серьезный, крепкий... Обожаю таких.

– Кать, – прервала ее болтовню Лариса. – Ты бы посоветовала мне, что ли, как этого Александра найти. Причем срочно! Очень нужно...

– Даже не знаю... – протянула Катерина задумчиво. – Можно съездить на его квартиру, покалякать с жильцами.

– Зачем?

– Если ты их обаяешь, они дадут тебе координаты человека, который сдает им жилье, а он, в свою очередь, сообщит, как найти владельца квартиры... – Тут Катя резко замолчала, потом с сомнением добавила: – Или не сообщит, потому что, скорее всего, арендованную у него хату пересдает другим людям по более высокой цене, что может открыться при общении Данченко с тобой...

– Что же мне делать? – простонала Лариса.

– А что, если объявление бегущей строкой по телевизору пустить? По статистике, это довольно действенный метод... – В голосе ее прибавилось уверенности. – Нет, Лара, на самом деле... У меня, кстати говоря, сестра Машка так свою давнюю подругу отыскала. Пятнадцать лет назад она с ней в Волгограде познакомилась, когда там в длительной командировке была. Бабы скорешились, но, когда сеструха вернулась в Москву, попереписывались немного, а потом, как водится, потеряли друг друга. И вот в этом году Машка вновь в Волгограде оказалась и решила подругу отыскать. По старому адресу той не оказалось, в справочной Машке тоже не помогли, тогда она объявление по телевизору дала. И что ты думаешь? В тот же день подруга нашлась!

– Ну, не знаю... – с сомнением протянула Лара. – Как-то это все ненадежно...

– А ты для надежности подай объявления сразу на нескольких каналах!

– И какого содержания?

– «Ищу Александра Егоровича Данченко такого-то года рождения...»

– А если его сейчас и в Москве-то нет? Или того хуже – в России?

– Тогда надо еще два варианта дать! Во втором попроси откликнуться тех, кто располагает какой-нибудь информацией о местонахождении того же Александра Данченко... Если не жалко, можешь даже вознаграждение посулить.

– Хорошо, так я и сделаю. Спасибо еще раз, Катюш, пончик за мной...

– И сто граммов! – напомнила Катя. – Если хочешь, на нашем канале я за тебя объявление дам. Мне самой надо щенков пристроить... Ты знаешь, что у меня Баранка ощенилась?

– Опять? – ужаснулась Лара, зная Катину собаку и ее плодовитость – Баранка меньше семи щенков ни разу не приносила. – Сочувствую...

– Принимаю соболезнования, – хмыкнула та. – Ну что, заняться мне этим?

– Катюш, за это двести граммов тебе обеспечены, – в тон ей ответила Лариса. – Когда пойдет бегущая строка?

– В завтрашних эфирах. Сколько раз ее повторить?

– По максимуму.

Катя заверила подругу в том, что сделает все в лучшем виде, и, напомнив про «магарыч», отсоединилась.

А вот Лариса возвращать трубку на рычаг не стала, сразу после разговора с Катей она позвонила дочери Андромедыча Светлане. Та оказалась дома. На вопрос Лары о здоровье отца Света ответила, что «старикан все еще скрипит», и в просьбе с ним повидаться не отказала. Хотя не преминула напомнить, что Андромедыч не совсем адекватен (а если дословно – «чеканулся») и она за него не ручается.

Закончив разговор со Светланой, Лариса стала собираться, но успела только снять домашний халат и натянуть джинсы, как в дверь позвонили. Чертыхаясь, она быстро надела водолазку и пошла открывать. Не посмотрев в глазок, Лара распахнула дверь и, увидев пришедшего, не смогла сдержать удивленного возгласа:

– Толя?

– Здравствуй, – сдержанно поздоровался бывший муж (они пока не развелись, но Лариса уже воспринимала его как «бывшего»). – Могу я войти?

– Естественно, ведь это и твоя квартира... – Она посторонилась. – Я вообще не понимаю, к чему эти китайские церемонии. У тебя же есть ключ, открыл бы... – Лара отвернулась от Толи к зеркалу и стала причесываться. – Если ты за вещами, то бери все, что хочешь: мебель, технику, посуду, мне ничего не нужно. Все равно, когда я перееду в свою квартиру, отсюда возьму только книги и портрет тетки Ивы.

– С твоего позволения я заберу ноутбук, я к нему привык и...

– Ну я же сказала – все, что хочешь! – раздраженно бросила Лариса и ушла в комнату, чтобы закончить туалет. Но не успела она распахнуть шкаф, чтобы вынуть из него джинсовую куртку, как на пороге показался Толя.

– Почему ты так ведешь себя со мной? – спросил он мрачно.

– Как – так? – не оборачиваясь, буркнула Лара.

– Мы договорились остаться друзьями...

– Раз договорились, останемся.

– Но ты очень агрессивно настроена, я не могу с тобой даже поговорить по-человечески...

– Толь, отстань от меня, а? – умоляюще сказала Лара. – Ну, не могу я пока с тобой дружить, понимаешь? Может быть, со временем научусь, но пока я слишком зла на тебя! – Она рывком натянула на себя куртку. – Все, убегаю. Ноутбук, думаю, ты и без меня отыщешь. Дверь захлопни... Пока! – И, не дожидаясь от него ответных слов, выбежала в прихожую, а потом за дверь.

Выйдя из подъезда, Лариса направилась к своей «Хонде», но на полпути остановилась. Она увидела машину Толи и сидящую в ней на переднем сиденье девушку. Девушка была молода и чрезвычайно хороша собой: длинные каштановые волосы, огромные зеленые глаза, высокие скулы и пухлые, яркие даже без помады губы. «Вот, значит, она какая, – пронеслось в Ларисиной голове. – Хороша, ничего не скажешь... Но до чего юна... Лет двадцать, наверное...»

Девушка, почувствовав Ларин взгляд, повернулась в ее сторону. Узнав телеведущую Белозерову, сначала немного смутилась, но в следующее мгновение изогнула губы в надменной улыбке и стала демонстративно рыться в бардачке, показывая тем самым, что чувствует себя в Толиной машине хозяйкой. Лариса с каменным лицом прошла к своему автомобилю, забралась в салон и, прежде чем завести мотор, посмотрела на себя в зеркало. Причем не как обычно, мельком, а с пристрастием, и вынуждена была признать, что выглядит плохо. Вид уставший, осунувшийся, взгляд тяжелый, заметны морщины.

Грустно улыбнувшись, Лара оторвала взгляд от своего отражения и повернула ключ зажигания. «Хонда» тихо заурчала. Лариса тронула ее с места. Проезжая мимо Толиной машины, она нажала на кнопку магнитолы и покинула двор под оглушительное пение своего любимца – Юрия Шевчука.

– Че-то ты, Лариска, постарела, – было первое, что услышала Лара, переступив порог жилища, где сейчас обитал Андромедыч. И фразу эту, естественно, выдала его дочь Светка, женщина беспардонная, если не сказать – хамоватая. – Грим вас, что ли, так портит?

Лариса неопределенно пожала плечами и сдержанно поздоровалась.

– И тебе привет, – откликнулась Светка. – Ну, как делищи? Че-то тебя по ящику больше не видно... Погнали, что ли, с телевидения-то?

– Я в отпуске, – ответила Лара, и поскольку обсуждать свою жизнь ни с кем, а тем более со Светкой не собиралась, поспешила спросить: – Андрона Модестовича могу увидеть?

– Да как два пальца... – гоготнула та и ткнула желтым от никотина указательным перстом в дверь самой дальней комнаты. – Там он! Иди, а я попозже подгребу – покурю ща...

Лара не стала говорить Светке, что хотела бы побеседовать с ее отцом наедине (все равно ведь, если что, под дверью подслушивать будет), молча кивнула и двинулась в указанном направлении.

– Андрон Модестович, к вам можно? – крикнула она, стукнув костяшкой пальца в дверь.

– Кто там еще? – раздался хрипловатый, но все еще зычный голос Андромедыча.

– Это я, Лариса Белозерова, – отрекомендовалась Лара и вошла.

Она ожидала увидеть старика в кровати, но с удивлением обнаружила того у окна. Андромедыч стоял, тяжело опершись на костыль, и курил в форточку. Услышав звук открываемой двери, Свирский обернулся. Выглядел он отлично: бодро и довольно молодо – казалось, над старым пропойцей не властны ни годы, ни болезни.

– Ну, чего вылупилась? – хмыкнул в удивленное Ларисино лицо Андромедыч. – Думала, я уже к кровати прирос? А вот фигушки! Встаю, как видишь, а скоро вообще бегать начну...

Тут с улицы донесся свист. Андромедыч быстро высунулся в форточку и шепотом спросил:

– Принес? – Каким был ответ, Лара не слышала, но поняла, что положительным, потому что Андромедыч обернулся к ней и скомандовал: – Подними подушку, достань из-под нее веревку и дай мне!

Лариса так и сделала. Когда моток оказался у Свирского, он вытащил из кармана затертого халата полиэтиленовую сумку, обвязал концом веревки ее ручки и выбросил в окно. Лариса с интересом наблюдала за действиями старика, когда же он стал втаскивать сумку обратно, она аж вперед подалась, чтобы рассмотреть, что же такое Андромедычу принесли.

– Пшеничная, – с нежностью в голосе протянул Свирский, когда сумка оказалась на подоконнике, а ее содержимое в его руках. – Самая моя любимая!

И, сунув бутылку за пазуху, споро поковылял к кровати.

«Теперь понятно, ради чего Андромедыч поднялся, – мысленно усмехнулась Лара. – И я не удивлюсь, если он действительно бегать начнет... За бутылкой любимой пшеничной в ближайший ларек...»

Свирский тем временем достиг своего ложа, угнездился на нем, сунул веревку под подушку, а пакет в карман. После чего выудил из-за пазухи бутылку и, бросив Ларе фразу «На стреме постой!», припал к горлышку губами.

– Хорошо! – крякнул он, оторвавшись от бутылки и «закусив» двумя горошинами аскорбиновой кислоты. – Теперь и поговорить можно... – Он благодушно кивнул Ларе: – Ну, выкладывай, чего тебе от меня надо?

– Хотела узнать у вас о портфеле...

– Каком еще портфеле? – рассеянно переспросил мгновенно захмелевший Андромедыч.

– Том, что вы нашли после ремонта. Кожаном, с кодовым замком.

– А ты о нем откуда знаешь? – встрепенулся он.

– Коцман рассказал.

– Жив еще, курилка?

– Жив, – кивнула Лара. – Но очень плох...

– Это Элька из него все соки выпила!

– Эллина Александровна тут совсем ни при чем, – возразила Лара, которой уже стало надоедать это обожествление (хотя скорее – «одемонизирование») Графини. – Он просто стар и слаб...

Андромедыч отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и хотел продолжить рассуждение на волнующую его тему, но Лара, чтобы избежать этого, поспешила задать вопрос:

– Так что там с портфелем?

– А черт его знает!

– Как это? – удивленно моргнула Лара.

– Мишка у меня его забрал.

– Мишка – это тот человек, который ухаживал за Эллиной? Начальник какой-то?

– Начальник, – фыркнул Свирский. – Подполковник КГБ! Хотя на тот момент, когда он с Элькой познакомился, еще мелкой сошкой был, лейтенантом особого отдела, это к шестидесятым он дослужился до крупных звезд...

– Кажется, они познакомились во время войны?

– Ну да. Мишка с Малышом вместе воевали. А Эллина, чтобы со своим ненаглядным повидаться, на все была готова, даже под пули лезть... Вот и ездила по фронтам с концертами, хотя это опасно было, сколько раз их обстреливали... – Он сокрушенно качнул головой и, достав бутылку, приложился к горлышку. На этот раз он выпил больше, но «закусывать» не стал. – Элька даже ранена была. В плечо, кажется. Перебинтованная и пела! Тогда-то Мишка в нее и влюбился.

– Но она не ответила на его чувства?

– Конечно, нет. Для нее один Малыш светом в окошке был! – В его голосе слышалась неприкрытая зависть. – И вот этого я никогда не понимал... Этой ее слепой любви! Вот неужели не видела, что он за человек? Пустышка! Мишка, если уж на то пошло, гораздо больше ей подходил. Пусть не красавец, как Малыш, но настоящий мужик, сильная личность...

– А почему вы отдали портфель именно ему, этому Михаилу? И когда это произошло?

Андромедыч, перед тем как ответить, решил сделать еще один глоток из заветной бутылки, но тут дверь распахнулась и на пороге возникла Светка. Свирский жестом фокусника спрятал поллитровку в рукав и грубо крикнул:

– Иди отсюда! Не видишь, я с человеком разговариваю?

– А я, может, тоже поговорить хочу, – в тон ему ответила Светка.

– Ври мне, ври! Шпионить пришла! Думаешь, Лариска мне бутылку притащила... – Он рванул на себе халат, оголяя поросшую седыми волосами грудь. – Так иди обыщи, нет ничего!

– Не пойму, откуда он водку берет, – пожаловалась Светка Ларисе. – Ведь из дома не выходит, а как ни загляну, пьяный... – Она тяжело вздохнула. – Ладно, пойду я ужин готовить, скоро муж с работы придет... Может, чаю?

Лариса отказалась, Андромедыч тоже, хотя его никто не спрашивал. Когда за Светкой закрылась дверь, старик с торжествующей улыбкой выудил бутылку и, отсалютовав ею Ларисе, допил оставшуюся водку. Пустую тару он без спросу сунул гостье в сумку со словами: «Выбросишь, когда уйдешь», после чего вернулся к прерванному разговору:

– Мишка был дружен с Гришей Больбухом. А в тот год, когда ремонт у нас делали (как раз тогда портфель в квартире и обнаружился), Больбухи на Украину уехали. Всей семьей. И Мишка, едва они за порог, в их комнату въехал. Попросил у Гришки пустить его на время, потому что якобы с женой разругался и решил отдельно от нее пожить...

– Почему «якобы»?

– Да потому, что вранье это! Придумал, чтобы к Эллине поближе быть. Вот и торчал у нее под носом... Да только ей на него – тьфу! Она в его сторону и не смотрела. А Мишка не отставал. И даже когда в квартире ремонт начался, он все равно не съезжал, правда, видеть мы его стали реже, он очень поздно возвращался, а иной раз оставался ночевать на работе. В тот день, когда я портфель нашел, его в квартире не было. До этого вроде тоже я его в кухне не наблюдал (там он всегда появлялся, потому что Эллина его к себе не пускала, а кухня общая), думал, все, отступился наш Мишка, а оказалось – в командировку уезжал. Сам мне сказал, когда за портфелем явился... Брехал мне, что в нем его вещи. Трусы, бритва, зубная щетка. Будто бы его среди ночи подняли, он быстро собрался, но спросонья и второпях портфель забыл. А когда вспомнил, возвращаться уже поздно было – на поезд бы опоздал...

– Вы считаете, что он говорил неправду? Почему?

– Да потому, что не было в портфеле никаких бритв и зубных щеток! – торжественно молвил Свирский.

– Вы его открывали?

– Не смог, – честно признался Андромедыч. – Кодовый замок же! А резать эдакую добротную вещь жаль было. Но я портфель тряс и прощупывал, и могу тебе гарантировать, что в нем были какие-то бумаги... – Он сощурил свои помутневшие от алкоголя глаза и заговорщицки прошептал: – И не факт, что его...

– То есть вы думаете, что портфель ему не принадлежал?

– Ни разу я его с ним не видел. С папкой – да. На работу он с ней ходил. А в командировки с чемоданчиком ездил...

– Тогда зачем отдали?

– Умная какая, – нахохлился старик. – Попробуй гэбэшному подполковнику не отдай! Кто ж с ним связываться будет? – Он беззвучно пошевелил губами, потом задумчиво проговорил: – И, знаешь, сразу после этого он съехал и больше в нашей коммуналке не появлялся. Даже к другу своему ни разу не зашел. Гришка разобиделся на него, позвонил как-то, чтобы все высказать, а ему говорят – тут больше такой не проживает. Квартиру Мишке, видно, дали другую, не иначе до нового чина дослужился...

– А фамилии этого Мишки вы не знаете?

– Знал когда-то, да забыл. Простая какая-то, русская...

– Может, постараетесь вспомнить?

– Не, даже не думай... – Он широко зевнул, продемонстрировав Ларе неровный частокол своих (все еще своих) зубов. – Гришка бы тебе назвал, да помер он давно... – Андромедыч откинулся на подушку. – Спать охота, подремлю я... – И закрыл глаза.

Лариса, решив, что он уснул, тихонько поднялась со стула и пошла к двери, но тут Андромедыч бросил еще одну фразу:

– Ты знаешь, что Эллина из репрессированных?

– Да, – ответила Лара. – Я слышала от дяди Васи Кузнецова, что ее обвинили в шпионаже и осудили на двадцать пять лет...

– Ага. На нее настучали. Настрочили донос, в котором все об ее связи с немецким бароном было прописано...

– Насколько мне известно, с ним (звали этого господина Хайнцем фон Штайнбергом) она встречалась еще до войны, а репрессировали Эллину Александровну в 1946-м...

– Она и тогда с ним связь поддерживала. Письма, по крайней мере, ей от него как-то приходили. Не знаю уж, по каким каналам он их переправлял и отвечала ли она ему, но от немца послания были точно – мне об этом Борька Коцман сказал, он их лично видел...

– Так, может быть, Эллина действительно была шпионкой?

– Да брось! – отмахнулся Андромедыч. – Какая из нее шпионка? Одни мужики да тряпки на уме... Бестолковая баба была! Это после лагерей она поумнела, а до того... Только бы голову кому вскружить. Мы для нее как охотничьи трофеи были... В том числе Фон-Барон этот... Влюбился так, что не мог ее забыть. Звал даже уехать...

– Я слышала, что в тридцать девятом...

– Да в сорок шестом! – тряхнул всклоченными волосами Свирский, раздосадованный тем, что его перебивают. – После войны уже! Борька по-немецки читать умел лучше Эльки, и она у него иногда помощи просила, чтоб некоторые фразы ей переводил. И вот в одном из посланий якобы этот Фон-Барон писал, что, если она захочет, он увезет ее из Союза...

– И что она? Не захотела?

– Вот этого не знаю. Думаю, нет. Как же она без Малыша? – Он вновь при воспоминании о Данченко непроизвольно скривился. – А вскоре ее забрали. Мы думали, недоразумение, отпустят, а ее в лагеря. Котя Семакин к кому только не обращался, чтобы помогли, но ему сказали – ничего не поделаешь, вина доказана. Вот тогда-то он и узнал про донос (но кто его написал, для него так и осталось тайной), а еще про то, что засадил ее не кто иной, как Мишка. Именно он расследование по ее делу вел. Котя из-за этого на него с кулаками налетел, да только Мишка быстро скрутил дохляка Семакина и популярно объяснил, что выполнял свою работу и ничем помочь Эллине не мог... Но, сдается мне, врал он... Мог бы, да не захотел...

– Почему вы так думаете?

– Уж больно он старался для Эллины потом... Будто грехи замаливал.

Проговорив эту фразу, старик смежил веки. Лара постояла немного, выжидательно глядя на него, но когда до ее слуха донеслось похрапывание, вышла за дверь.

Распрощавшись со Светкой, Лариса покинула квартиру. Пока шла к машине, думала о том, что разговор с Андромедычем ей мало что дал. Новые факты (письма от фон Штайнберга, донос, причастность Мишки к делу Графини) ничем не помогут в расследовании. Она-то надеялась увидеть портфель, заглянуть в него, нутром чувствуя, что в нем найдет нечто, дающее ответы на многие вопросы, а коль остался портфель у загадочного Мишки, выходит, что оборвалась еще одна ниточка... Как искать последнего вассала Графини, Лариса не могла представить, что еще предпринять, чтобы продвинуться в своем расследовании, тоже не знала. Получалось, что единственная надежда у нее на Александра Данченко. Если он отыщется, вполне возможно, что появятся какие-то новые зацепки, в противном случае Лара вынуждена будет опустить руки...

«Стоп! – сказала себе она. – Есть еще один способ добыть новые сведения. Нужно тщательно осмотреть квартиру Графини, вдруг в ней найдется нечто более ценное, чем порванное фото. Конечно, некрасиво рыться в чужих вещах, но теперь мне не до деликатности. Ключ от квартиры у меня есть, можно поехать прямо сейчас...»

Лариса решительно открыла дверцу машины, забралась в салон и, быстро сориентировавшись, в каком направлении ей двинуть, вырулила со двора на дорогу.

Квартира старухи Берг была типовой панельной «однушкой»: пятнадцатиметровая комната, маленькая кухня и прихожая, размером с обеденный стол, но Графине было не привыкать ютиться на такой крохотной площади – проживая в коммуналке, она вообще довольствовалась восемнадцатью метрами, а тут в сумме было целых двадцать четыре. И почти все они пустовали. То есть квартира была обставлена по минимуму, в то время как прежняя комната Эллины Александровны была буквально напичкана всевозможной мебелью. Тогда у старухи Берг имелись и шкаф, и трюмо, и тумбочка, и комод, и обеденный стол, и журнальный, и кресло, и диван, и тонконогая этажерка. А на малюсеньком пятачке, свободном от мебели, лежал роскошный персидский коврик. В новой же квартире Эллины Александровны стояли только самые необходимые вещи, остальные, по-видимому, старуха продала. Когда Лара была здесь в прошлый раз, она ничего этого не заметила, так как была озабочена совсем другим, теперь же несказанно удивилась. Она помнила, как дорожила Графиня каждой старинной мелочью, даже серебряной вилкой или рамочкой для фотографий, и вдруг взяла и распрощалась с кучей дорогих сердцу вещей. «Наверное, жить было не на что, – предположила Лариса. – Лекарства нынче дороги, пенсия копеечная, вот старуха и сдавала свой антиквариат в скупку...»

Лариса прошлась по комнате, сначала просто рассматривая мебель, а затем останавливаясь у каждого предмета, открывая дверки и выдвигая ящики. Она сама не знала, что надеется найти в них, просто вынимала их содержимое и просматривала. К огромному разочарованию Лары, ничего заслуживающего внимания она не обнаружила. Графиня хранила только фотографии и старые письма. Но что удивительно – среди них не было ни одного портрета Егора Данченко и ни единого его послания. Писем от фон Штайнберга Лара тоже не обнаружила. Единственным заинтересовавшим ее предметом оказалась картонная папка с веревочными завязками, на переплете которой были выбиты число «26», заглавная буква «А» и через тире цифра «1», а на лицевой стороне, в правом верхнем углу, имелась свастика.

Вытащив находку из ящика и положив ее на колени, Лариса принялась развязывать веревочки. Сердце у нее стучало. Было очень волнительно открывать эту казенную папку. А все потому, что Лариса была уверена: в ней хранится какой-то очень важный документ, являющийся малой частью того самого архива Абвера, о котором она столько слышала в последнее время...

Справившись с завязками, Лара раскрыла папку. Внутри лежал один-единственный лист. Самый обычный лист формата А4, покрытый четкими рядами печатного текста. Вверху была надпись «Контракт».

– Контракт? – не поверила своим глазам Лара. – Всего лишь?..

Разочарованно вздохнув, она пробежала по тексту глазами и выяснила, что договор был заключен между Берг Эллиной Александровной и частным детективным агентством «Пуаро». Какие именно услуги агентство предоставляло заказчику, Лара из текста не узнала, а вот сколько за это заказчик заплатил, секретом не являлось – сумма гонорара была в договор вписана. Когда Лариса увидела ее, то аж присвистнула, а потом в изумлении дважды пересчитала нули. На ту сумму, которую Графиня заплатила «Пуаро» (кроме аванса, она еженедельно отчисляла детективам деньги «на текущие расходы»), можно было новую иномарку купить.

«Теперь ясно, почему она мебель продала, – пронеслось в голове у Лары. – Чтобы оплатить услуги детективов. А вот что мне непонятно, так это зачем эти услуги ей понадобились. Интересно было бы узнать, да только как?»

И тут ее осенило! В контракт были впечатаны адреса и телефоны сторон, значит, Лариса прямо сейчас может позвонить в агентство и поговорить с тем, кто занимался делом Графини.

Вытащив из сумки сотовый телефон, Лариса набрала нужный номер.

– Детективное агентство «Пуаро», – услышала она в трубке приветливый женский голос.

– Здравствуйте, могу я поговорить с тем, кто занимался делом Эллины Берг?

– Минутку! – Лариса услышала стук клавиш, видимо, девушка смотрела базу в компьютере. – Сейчас соединю. – Зазвучала музыка, затем Лара услышала мужской голос: – Слушаю.

– Я по поводу дела Эллины Берг... – начала Лара.

– Отчет будет отправлен как обычно, в пятницу.

– Нет, вы не поняли, я хотела бы узнать, какие именно услуги вы оказывали Эллине Александровне?

– Это конфиденциальная информация, – сухо ответил детектив. – Мы не имеем права ее разглашать.

Лариса и сама это понимала, поэтому не надеялась получить ее за «спасибо». Она готова была заплатить за сведения и хотела было уже намекнуть детективу на вознаграждение, но тот, будто прочитав ее мысли, буркнул:

– И это не обсуждается, мы дорожим репутацией своей фирмы.

После чего Лариса вынуждена была попрощаться и положить трубку.

Спустя десять минут она покинула квартиру. Но перед тем как выйти из подъезда, подошла к почтовому ящику, висевшему на площадке второго этажа, и заглянула через круглые дырочки внутрь. Он оказался пуст, но Лара собиралась вернуться сюда в пятницу и проверить ящик еще раз. Она очень надеялась, что отчет из детективного агентства будет доставлен на почтовый адрес Эллины Берг.

Глава 3

На следующий день Лара проснулась от телефонного звонка. Не открывая глаз, нащупала мобильник, ткнула в первую попавшуюся клавишу, поднесла трубку к уху и хрипло выдохнула:

– Да.

– Я по объявлению, – услышала она. Голос был мужской, довольно приятный. – Ведь это вы давали объявление бегущей строкой?

Стряхнув остатки дремы, Лара поспешно ответила:

– Да, да, я! – А про себя подивилась тому факту, что оно уже прошло в эфире.

– Что вы хотели? – спросил звонивший.

– А вы, простите, кто?

– Я Александр Данченко.

– Правда? Ой, как я рада... – Тут Лара притушила свой восторг, вспомнив о том, что ей предстоит сообщить этому человеку, и более сдержанно добавила: – То есть хорошо, что вы так быстро откликнулись, мне очень нужно с вами поговорить...

– О чем?

– О вашем отце.

Повисла довольно длительная пауза, затем послышался удивленный голос:

– Отец пропал без вести много лет назад, когда я был ребенком...

– Я это знаю, – заверила его Лара. – И думаю, что могу пролить свет на его исчезновение...

– Вы знаете, что случилось с моим отцом? – взволнованно спросил Данченко.

– Кажется, знаю... – Она рывком вскочила с кровати и, прижав телефон плечом к уху, стала натягивать джинсы. – Давайте встретимся где-нибудь, и я вам все расскажу.

– Да, конечно, где вам удобно?

Лара лихорадочно соображала, где назначить встречу, и тут ее осенило.

– Приезжайте ко мне, – выпалила она, имея в виду коммунальную квартиру. – Минут через тридцать...

– Хорошо, говорите адрес.

Лариса его продиктовала и стала торопливо одеваться.

Закончив сборы, она выбежала из дома, радуясь тому, что у нее машина на ходу. Раньше-то ее часто муж подбрасывал на своем «Мерседесе», а теперь в нем другую катают, так что пришлось бы ей сейчас пользоваться такси, поскольку метро она с детства не любила – там у нее закладывало уши.

Прыгнув в свою покореженную «Хонду», Лариса тронулась в сторону центра. До дома она добиралась долго – в тридцать минут не уложилась, но, когда подъехала к подъезду, оказалось, что Александра еще нет. Дверь была на кодовом замке, код Лара забыла ему продиктовать, поэтому, выбравшись из машины, она села на лавочку и стала ждать младшего Данченко. Не прошло и пяти минут, как во двор вкатила желтая «Нива», из нее показался человек. Был он коренаст, темноволос, лысоват, одет безвкусно, но чисто: светлые брюки, клетчатая рубашка, вельветовый пиджак и кроссовки. Глаза его закрывали недорогие темные очки. Поправив их, мужчина подошел к лавке, на которой сидела Лариса, и отрекомендовался:

– Я Александр Данченко.

Лариса внимательно осмотрела его лицо и фигуру и констатировала, что в жизни сын Егора выглядит иначе, нежели на фото. На снимке Александр показался ей довольно интересным мужчиной, сейчас же она вынуждена была признать, что впечатление это было ошибочным. У младшего Данченко оказался чересчур выступающий подбородок и тонкие губы. К тому же лицо его было испещрено морщинами, как будто ему хорошо за пятьдесят...

– А вы, судя по всему, Лариса Белозерова, телеведущая, – сказал он.

– Вы меня узнали? – удивилась Лара, ведь в жизни она выглядела совсем не так, как на телеэкране. Для съемок ей выпрямляли кудри, ярко красили, одевали в классические костюмы, сейчас же ее волосы вились, на лице не было ни грамма косметики, а гардероб состоял из джинсового костюма и водолазки. В таком виде ее никто не узнавал.

– У меня наметанный глаз, – ответил Александр. – Так что вы хотели мне сообщить?

Лариса сделала глубокий вдох и выпалила:

– Ваш отец погиб в 1971 году. Судя по всему, его убили.

Александр воспринял эту новость спокойно. По крайней мере, лицо его не дрогнуло, а выражения глаз Лара видеть не могла.

– Откуда вам это известно? – спросил Данченко, помолчав несколько секунд.

– Я видела его останки, – ответила Лара.

– И где, позвольте узнать?

– Давайте поднимемся в квартиру, я все вам расскажу...

– Хорошо, – согласился Александр.

– Еще мне хотелось бы отдать вам вещи, некогда принадлежавшие вашему отцу, – сказала Лариса, поднимаясь с лавки и шагая под козырек.

– Какие именно? – дотошно поинтересовался он.

– Его бумажник, например... – Лара протянула руку к кодовому замку и стала нажимать на кнопки с цифрами. – Ну, и еще кое-что...

– А среди этого кое-чего случайно не было картонной папки с завязками? – спросил Данченко. Он старался говорить беспечно, но Лара уловила в его интонации нетерпение и заинтересованность.

– Нет, – ответила она, а про себя подумала: «Уж не о той ли самой папке речь?»

– Точно?

Лара, уже открывшая дверь и собравшаяся войти в подъезд, остановилась и обернулась к собеседнику. Ей было непонятно, почему сына Егора интересует какая-то папка, когда ему сообщили гораздо более важные сведения об отце. Она собралась спросить его об этом, но тут Александр снял очки, чтобы вытереть вспотевшую переносицу, и слова застряли у нее в горле...

Перед ней стоял вовсе не Александр Данченко! Теперь, когда его глаза были не закрыты темными стеклами, это стало совершенно очевидным. Мужчина был просто-напросто сильно на него похож: фигурой, формой черепа, но у сына Егора были темные глаза и прямые черные брови, одну из которых пересекал небольшой шрам. А у этого – радужка светло-голубая, почти прозрачная. Брови же оказались рыжеватыми, и никаких шрамов ни на одной из них Лариса не увидела.

– Кто вы? – прошептала она испуганно.

Он поспешно вернул очки на переносицу и, растянув бескровные губы в фальшивой улыбке, заявил:

– Александр Данченко, я уже представлялся...

Лариса раздраженно тряхнула головой, и лже-Александр, поняв, что раскрыт, перестал паясничать. Улыбка мгновенно сошла с его лица, и оно сразу стало хищным и пугающе некрасивым. Лара испуганно отшатнулась. Но он выбросил руку вперед и перехватил ее запястье. Сделав захват, он дернул Ларису на себя, чтобы не дать ей скрыться за дверью. Хватка у него была железная, и вырваться из тисков его цепких пальцев было практически невозможно. Однако Лара сумела! Она впилась зубами в кисть обидчика, да так сильно, что почувствовала во рту привкус крови. Самозванец инстинктивно разжал пальцы и отдернул руку, и Лариса воспользовалась этим – сделала скачок назад, перепрыгнула порожек и дернула дверь на себя. Кодовый замок со щелчком закрылся.

– Вот сука! – услышала Лара из-за двери.

– Я вызываю милицию! – крикнула она и бросилась по ступенькам вверх, вспомнив, что сотовый в спешке забыла дома и вызвать милицию можно только с городского телефона.

Когда она попала в квартиру, первое что сделала, – заперлась на все замки (их было немало – целых три), после чего кинулась к кухонному окну, из которого двор просматривался лучше всего. Мужчина, назвавшийся Александром Данченко, садился в свою «Ниву». Спустя минуту машина скрылась из виду. Проводив ее взглядом, Лариса обессиленно опустилась на подоконник и стала решать, звонить в милицию или нет. После недолгих колебаний пришла к выводу, что делать этого не стоит, а вот что не помешает, так это набрать номер Славика и попросить его к ней приехать. Парень он сильный, спортивный (шесть лет занимается кикбоксингом) и, если что, сможет ее защитить. Приняв решение, Лариса поплелась к телефону и стала набирать знакомый номер.

В этот момент мужчина, назвавшийся Александром Данченко, тоже звонил. Только нажимал он на кнопки спутникового телефона, вынутого из бардачка машины. Когда вызываемый абонент взял трубку, лже-Александр четко отрапортовал о своей неудаче, а затем молча выслушал инструкции. Закончив разговор, он убрал телефон обратно в бардачок и, развернув машину, поехал в направлении дома, где проживала Лариса Белозерова. Он собирался выполнить полученный приказ...

Часть 4

Эллина Берг. Москва-Берлин-Москва. 1938-1941 гг.

Глава 1

Эллине исполнилось двадцать три. Бутон ее женственности раскрылся целиком и цвел так пронзительно красиво, что устоять перед Графиней не мог ни стар ни млад. Среди ее поклонников были и пожилые писатели, и солидные партийные бонзы, и молодые военные, и совсем мальчишки – соседи по коммуналке, Котя и Андрончик, втрескавшиеся в Графиню с недетским пылом. Эллина же, как всегда, головы не теряла. Она позволяла себе увлекаться мужчинами, но лишь настолько, чтоб, расставаясь, не страдать. И ей это удавалось! Ревность Эллине тоже была неведома. Она легко мирилась с положением любовницы, не настаивая на том, чтоб ее избранник развелся и принадлежал только ей. Физическую измену она также легко прощала. А вот если ее поклонник увлекался какой-то другой барышней, она сразу рвала с ним отношения. Мужскими сердцами они хотела владеть безраздельно!

Среди тех, в чьем сердце не находилось места ни для кого, кроме Графини, был сосед Боря Коцман. Но ценила Эллина его не за верность, а за огромный портняжный талант. Из-под рук этого невзрачного паренька с близорукими глазами выходили настоящие шедевры. Эллина обожала его творения и, чтобы иметь Коцмана «придворным портным», готова была даже с ним переспать, но его, к счастью, платонические отношения вполне устраивали, и на жертвы (Борино тщедушное тело и неказистое лицо вызывали у нее отвращение) Графине идти не пришлось.

В тот день она как раз зашла к Боре, чтобы забрать готовый костюм. У Коцмана в это время находилась клиентка Ирина Данченко. Эллина уже встречалась с ней у него, поэтому завела с Ириной непринужденный разговор. В разгар его дверь распахнулась, и в комнату вошел молодой человек. В руках он держал дымящуюся кружку – видимо, кто-то из соседей угостил его чаем.

– Познакомьтесь, Эллиночка, – прожурчала Ирина, поведя полной рукой в сторону молодого человека. – Это мой сын Егор.

Эллина лучезарно ему улыбнулась. Егор ей понравился с первого взгляда. Высокий, статный красавец с темно-русыми волосами и удивительно чистыми васильковыми глазами. При этом он не был смазлив, и, несмотря на молодость, выглядел очень солидно и мужественно.

– Эллина Берг, – представилась Графиня, протянув Егору руку в шелковой перчатке.

Молодой человек взял ее ладонь и, склонившись, поцеловал.

Едва его пальцы коснулись руки Графини, как по ее телу пронеслась горячая волна. Это было так неожиданно, что Эллина испугалась. Думала, давление подскочило. Но в следующий же миг жар исчез, зато по коже побежали мурашки.

– Очень приятно, – проговорил Егор. Голос его оказался чувственным и глубоким. – Вы очаровательны...

Услышь Эллина этот комплимент от кого другого, посчитала бы его даже оскорбительным. Это она-то очаровательна? Да она просто красавица! Но когда его произнес Егор, Эллину опять жаром обдало. Щеки ее запылали, а по коже вновь пробежали мурашки.

«Я влюбилась!» – с радостным удивлением подумала Эллина. Сердце ее ухнуло куда-то вниз и с болью вернулось на место.

– Вам нравится Шагал? – хрипло спросила она у Егора. Тот согласно кивнул. – У меня есть две его картины. Хотите посмотреть?

Конечно, он хотел посмотреть. Но не на Шагала, о котором даже не слышал, а на грациозную фигуру этой роскошной женщины, скрытую сейчас свободным пальто. Они удалились в комнату Графини. Она достала Шагала и, присев рядом с Егором на софу, подала ему две небольшие акварели. Он их взял. При этом пальцы их соприкоснулись, и Эллина вновь почувствовала, как по телу словно разряд тока прошел. Судя по тому, как вздрогнул ее гость, он ощутил нечто подобное. Оторвав взгляды от акварелей, Эллина и Егор посмотрели друг другу в глаза. Несколько секунд они жадно вглядывались в зрачки друг друга, потом в один миг, не сговариваясь, подались вперед и слились в страстном поцелуе.

Роман с Егором у Эллины закрутился просто фантастический. Это было не похоже на прежние ее отношения с мужчинами. Если раньше она всегда думала о том, что именно тот или иной поклонник сможет ей дать, то теперь сама отдавалась чувствам без остатка. От Егора Эллине не нужны были ни деньги, ни подарки, ни покровительство, ни услуги, да и не мог он ей дать ничего такого. Малыш (она стала называть его так с самого первого дня, и он не обижался) был студентом-пятикурсником и работал в Министерстве иностранных дел секретарем-переводчиком. Он получал повышенную стипендию и более-менее приличную зарплату, но так как одеваться любил с шиком, питался в ресторанах, ездил на такси, денег ему постоянно не хватало. При этом он никогда не брал их у Эллины, хоть она не раз предлагала. Он был слишком горд и независим, и за это Графиня любила его еще больше. Впрочем, не только она! Малыша любили многие, в том числе сама жизнь...

Про Егора Данченко говорили: этот парень в рубашке родился. И были правы. Маленький Егорка действительно появился на свет весь опутанный плодным пузырем – «рубашкой» – и едва не задохнулся в нем. Даже когда мальчонку освободили из плена, он был так слаб, что принимавший роды акушер решил – не жилец. Думал, он умрет следом за матерью, юной княжной Савойской. Девушка, выросшая в роскоши фамильного особняка, в богатстве и неге, но лишившаяся всего после революции (шел 1917-й), не имела ни сил, не желания бороться за свою жизнь. Она так устала от голода, холода, унижений, так исстрадалась, что смерть была для нее избавлением от мук этого нового страшного мира. И княжна Савойская тихо ушла, едва исторгнув из чрева замотанное в «рубашку» чадо. Егор в отличие от нее, хрупкой, изнеженной аристократки, пошел в отца – княжеского конюха, изнасиловавшего маменьку, – здорового, крепкого крестьянина. И выжил!

Его бойцовский характер был оценен бездетным главврачом Данченко, а синие глазищи Егорки докторской супругой, и мальчишку усыновили.

Красивый, смышленый, заводной Егор был любимчиком не только семьи Данченко, но и всего двора. Дети тянулись к нему, взрослые одаривали сахарком. В школе он был отличником и командиром пионерского отряда. Потом комсомольским вожаком. И первым школьным сердцеедом. Окончив десятилетку, Егор без труда поступил в МГИМО. Учился он блестяще. Был лучшим студентом на курсе. А потом, когда смог устроиться на работу, стал любимчиком самого министра...

Егору легко давалось все, за что он брался, но было у него два главных таланта: первый – поразительная способность к языкам и второй – умение влюблять в себя женщин. С детства Данченко привык к вниманию слабой половины человечества. За ним, школьником, вечно бегали девчонки. В институте у него в поклонницах ходили и сокурсницы, и преподавательницы. Поступив на службу, он стал объектом любви практически всех работниц министерства. Чтобы добиться расположения женщины, ему достаточно было улыбнуться. То, что другие получали только после долгих ухаживаний, он брал в первое свидание. И, уложив женщину в постель, Егор терял к ней всякий интерес. Он мог, конечно, еще пару раз встретиться с особо горячей дамой, но долгих отношений не заводил ни с одной...

Так продолжалось до тех пор, пока Егор не познакомился с Эллиной Берг. Эта женщина его заворожила! Она была так не похожа на всех, с кем его судьба сталкивала до нее, так загадочна, так непредсказуема и так хороша собой, что он впервые в жизни влюбился.

Чувство это было настолько ново для него, что Егор поначалу даже растерялся. Он не знал, что делать со своей любовью: холить и лелеять ее или бороться с нею. С одной стороны, это было так головокружительно здорово – обожать кого-то, но с другой... Егор чувствовал, что слабеет и глупеет, когда Эллина рядом. Ему не хочется ничего, только держать ее в объятиях. Это было минусом, поскольку Егор оказался очень честолюбив и намеревался сделать головокружительную карьеру. А до нее ли, когда каждую свободную минуту посвящаешь той, кого любишь?

Надо сказать, что Эллина испытывала те же чувства, что и Егор. Она то наслаждалась своей любовью, то мучилась из-за нее. Правда, причина ее мучений была несколько другой. Если Егор опасался, что любовь помешает карьере, то Эллина страшилась другого – она панически боялась его потерять. Стоило ей представить, что Егор погиб, как ее прошибал холодный пот. Так же ее организм реагировал на мысли о его предательстве, не о физической измене, к которой она отнеслась бы с привычным пониманием, а об измене духовной. «Если он полюбит другую, – думала Эллина, – я не переживу. И никогда не прощу его. Никогда!»

Чувств своих Эллина, естественно, Егору не показывала. Она привыкла скрывать свои слабости от всех, а тем более от мужчин. Для них она желала оставаться загадочной и неуязвимой. А еще Эллина обожала, когда ее ревновали, и очень жалела, что времена рыцарских турниров и дуэлей из-за прекрасных дам миновали. Вот почему постоянно кокетничала с другими мужчинами на глазах у своих поклонников. Те злились, закатывали скандалы, а иной раз устраивали драки с теми, кого Эллина одарила своим вниманием. И только Егора такое поведение Графини совсем не трогало. Он был настолько уверен в себе, что чувство ревности было ему чуждо. Когда же он видел, как его дамой сердца восхищаются другие, только радовался. Выходит, он сделал правильный выбор, значит – он молодец.

Глава 2

Новый, 1939 год Егор с Эллиной встречали в банкетном зале министерства. Народу было много, особенно женщин, но Графиня, бесспорно, оказалась самой шикарной из всех присутствующих дам. Все мужские взгляды были прикованы к ней. Среди тех, кто не сводил с Эллины восторженных глаз, был очень интересный иностранец, вокруг которого вилось несколько министерских дамочек, мечтавших с ним потанцевать.

– Кто это? – спросила Эллина у Егора.

– Хайнц фон Штайнберг. Он военный историк. Читает лекции в Высшей партийной школе. А сюда, к нам, его пригласил сам министр.

– Красивый мужчина, – заметила Эллина вслух.

– Да, – согласился Егор. – К тому же барон.

Услышав об этом, Эллина прониклась к немцу еще большей симпатией – она с детства была неравнодушна к особам «голубых кровей».

– Малыш, не возражаешь, если я с ним потанцую? – поинтересовалась Эллина у Егора.

– Конечно, нет, – улыбнулся он в ответ. – А я министершу приглашу, она таращится на меня вот уже битый час, надо уважить...

Тут как раз зазвучал очень красивый вальс. Егор направился к жене министра, а Эллина... Нет, она не сделала ни одного шага в сторону фон Штайнберга, но посмотрела на него так маняще, что он бросился к ней через весь зал и пригласил на вальс. Эллина благосклонно кивнула в ответ, и они пошли танцевать.

Фон Штайнберг по-русски говорил плохо, Эллина так же плохо по-немецки, но они при этом вполне сносно друг друга понимали. Проболтав весь танец, они сели на диванчик и продолжили беседу. Эллина сообщила немцу, что поет, и назвала место, где ее можно услышать. На следующий же день он сидел за столиком возле сцены, держа в руках букет белых лилий (о своем пристрастии к этим цветам Графиня ему не говорила, Хайнц узнал об этом у метрдотеля).

Фон Штайнберг слушал ее как завороженный, а после выступления пригласил прогуляться. Эллина приняла его приглашение. Ей нравился этот образованный, остроумный мужчина с безупречными манерами. В нем было столько аристократизма, столько достоинства, что Эллина не могла им не восхищаться. Ах, если бы она не была так страстно влюблена в Малыша! Фон Штайнберг оказался именно таким мужчиной, какого она всегда хотела видеть рядом с собой. И дело было не только в его уме, воспитанности и благородном происхождении, но и в полном его равнодушии к плотским радостям. Хайнц мог быть очень нежным, он любил касаться шеи Эллины, дуть ей на волосы, дотрагивался до ее кожи, но никогда не переходил к более откровенным ласкам и уж тем паче – не склонял к интиму. Он сам признался, что находит половой акт отвратительным. Когда-то он, еще совсем юный, стал свидетелем того, как его мать, баронесса, в отсутствие супруга совокуплялась с конюхом. Его безупречная мамочка, истинная леди, эталон сдержанности и хороших манер, отдавалась неотесанному мужику прямо в конюшне. Тело ее при этом так выгибалось, а ноги дрожали, что Хайнцу сначала показалось, будто у нее эпилептический припадок. Когда же он увидел ее перекошенное от вожделения лицо, то не сразу узнал в этой похотливой бабе свою аристократичную мутер...

Хайнца тогда вырвало. И рвало всякий раз, как эта картина всплывала у него в памяти.

Повзрослев, он научился справляться с такой реакцией своего организма, но относиться к сексу как к чему-то грязному и порочному так и не перестал. Из-за этого Хайнц не женился. Он дважды был помолвлен, но так и не дошел до алтаря. Фон Штайнберг разрывал помолвки, понимая, что не сможет дать своим избранницам полноценного супружества, как и терпеть их измены (в памяти вновь всплывала мерзкая картина конюшенного разврата). И в свои тридцать восемь барон оставался холостяком.

Фон Штайнберг уехал в Германию спустя десять дней. Он обещал писать и звал Эллину в гости. Она, хоть и верила в его искреннее к себе отношение, словам Хайнца особого значения не придала. Но не прошло и недели, как она получила от него первое послание. Затем второе, третье. Фон Штайнберг заваливал Эллину письмами и открытками. А потом он прислал ей официальное приглашение посетить Германию, правда, не от своего имени, а от какого-то Герхарда Кнаппа, якобы являющегося дальним родственником ее отца, Александра Берга. Эллина, естественно, очень этому обрадовалась. Она давно мечтала побывать на родине предков (в байку о своих немецких корнях она иной раз сама верила), да и по Хайнцу соскучилась, но...

Ее не выпустили из страны!

Эллина обращалась ко многим своим знакомым с просьбой посодействовать, однако разрешения на выезд ей так и не дали. Тогда она попросила Малыша узнать, в чем дело. Но тот вдруг заартачился.

– Раз не дают разрешения, значит, так надо, – буркнул он. – Между прочим, ты не одна такая. Сейчас политическая обстановка настолько напряженная, что мало кого выпускают.

– Какая еще обстановка? – кипятилась Эллина. Она совсем не интересовалась политикой, да и о том, что творится в мире, имела весьма смутное представление. Естественно, ей было известно, что в Европе неспокойно, но не более того...

– Ты вообще в курсе, что Германия оккупировала Чехию?

– Ну, я же не в Чехию собираюсь ехать, а в Германию...

– Нечего тебе там делать!

– А это, милый мой, не тебе решать, – вспылила Эллина. Она терпеть не могла, когда кто-то пытался навязать ей свое мнение.

– Да пойми, что таким, как ты, там находиться просто опасно...

– Что значит – таким, как я?

– Дорогая, ты можешь сколько угодно уверять всех, что немка... И я не исключаю, что мать твоя действительно принадлежала к этой нации, но твой отец... – Он покосился на стоявшую на комоде фотографию Александра Берга (после этого случая Эллина спрятала ее далеко в шкаф). – Он же чистокровный еврей. А это значит – ты наполовину еврейка, и некоторые семитские черты в твоей внешности присутствуют...

– Замолчи, – процедила Эллина.

– Мне лично все равно, кто ты по национальности, но в фашистской Германии евреям сейчас приходится несладко. Возьми газету и почитай, что там с твоими соплеменниками творят! Про погромы и ночь «хрустальных ножей» в частности. За одну ночь был убит девяноста один еврей, сотни ранены и покалечены, тысячи арестованы и отправлены в концентрационные лагеря.

– Я не еврейка! – перешла на крик Эллина.

– Хоть самой себе не ври! – огрызнулся Егор.

Это была их первая ссора. Эллина вообще-то никогда с мужчинами не ругалась: считала это делом бесполезным – все равно ничего не докажешь, а своего добиться можно гораздо более действенными способами. Но с Малышом все было по-другому. С ним она не могла до конца контролировать свои эмоции (да тут еще такая больная для нее тема оказалась затронута), поэтому Эллина сорвалась и влепила ему пощечину. Егора это ужасно разозлило. Хлесткий удар по лицу он считал самым оскорбительным действием, на которое может пойти женщина. Ведь знает, что настоящий мужчина никогда не ответит ей тем же, так как она смеет распускать руки?

– Дура, – выругался он. – И психопатка к тому же!

Егор шагнул к стулу, на котором висел его пиджак, сорвал его и стал на себя натягивать.

– Ты куда? – испугалась Эллина.

– Ухожу, – буркнул он и рванул к двери.

– А как же чай? Мы собирались пить...

– Обойдусь, – огрызнулся Егор. – И, знаешь что, без тебя я обойдусь тоже!

– Как это понимать?

– Между нами все кончено!

Скажи Эллине такое любой другой мужчина, она бы только рассмеялась надменно и крикнула вслед «Катись!», но слова Малыша резанули ее по сердцу, как бритва.

– Что за глупости? – воскликнула она, изо всех сил стараясь не выдать голосом своего испуга. – Если ты из-за пощечины, то я могу извиниться...

– Не нужны мне твои извинения!

– Малыш, постой! – Она поймала его за руку, но Егор с силой ее выдернул.

Эллина на миг потеряла равновесие и покачнулась. Схватись она в тот момент за что-нибудь, то устояла бы на ногах. Но Эллина специально не стала этого делать, и в следующую секунду упала, намеренно задев рукой этажерку. Та тут же рухнула на пол. Егор, услышав грохот, обернулся. Эллина лежала на полу без движения, а в пугающей близости от ее виска находился угол этажерки.

– Элли! – испуганно вскричал Егор. – Что с тобой?

Графиня не пошевелилась.

Малыш бросился к ней, упал на колени рядом. Она слышала, как сильно и часто бьется его сердце.

– Милая, очнись, – зашептал он. – Пожалуйста... – Егор склонился над ней и стал осматривать голову, думая, что Эллина стукнулась ею об этажерку.

Пока он искал несуществующую рану, Эллина продолжала делать вид, что находится без сознания, и слушать, как бухает сердце Егора. Но вдруг дверь ее комнаты распахнулась, и она услышала детский голос:

– Что ты с ней сделал?

Эллина приподняла веки и глянула на ворвавшегося в ее комнату мальчишку. Как она и ожидала, это был Котя Семакин. Милый соседский мальчик, умненький и очень талантливый, только излишне эмоциональный. О его влюбленности в Графиню знали все обитатели коммуналки и постоянно над ним подтрунивали. Котя же реагировал на их беззлобные подколки болезненно – обижался, иногда даже плакал. Любой выпад своего соперника, Андрончика Свирского, он вообще воспринимал как непростительное оскорбление и тут же лез в драку. Котю не останавливало даже то, что тот был старше и гораздо сильнее, и он неизменно одерживал верх над своим обидчиком...

– Уйди отсюда, – рыкнул на Котю Егор. – А лучше воды принеси...

– Ты ее ударил! – взвизгнул Семакин. – Как ты посмел?

Эллина решила, что ей пора «очнуться». Она застонала и открыла глаза. Лицо Егора тут же просияло. А вот Котя не увидел, что его возлюбленная пришла в себя. Он стоял, тяжело дыша, красный и взмокший, будто только что вылез из ванны. И вдруг схватил лежавшие на тумбочке ножницы и, замахнувшись, ринулся на Егора.

– Нет, Котя, нет! – закричала Эллина, вскакивая и бросаясь ему наперерез.

Два десятисантиметровых острия впились ей в руку. Эллина охнула. Котя, увидев, что наделал, разом побелел и, закатив глаза, опрокинулся на спину. Эллина подумала сначала, что паренек потерял сознание при виде крови, но ошиблась. У Коти начался припадок. Он забился в судорогах и так страшно завыл, что на этот вой сбежались соседи. Первым в комнату Эллины влетел Андрончик, по всей видимости, он подслушивал под дверью, за ним следом Боря Коцман, потом Елена Кузнецова, в ногах которой путался ее малолетний сын Вася, а последней – Котина сестра Софья.

– Эллочка, что с тобой? – ужаснулся Боря, увидев, как по руке Графини стекает кровь. На Котю он даже внимания не обратил. Как и Андрончик. А вот обе женщины сразу кинулись к Коте. Эллина, впрочем, тоже. Отмахнувшись от поклонников, она склонилась над Семакиным. Тот перестал выть, но судороги у него не прекратились. Правда, стали не такими сильными – теперь дергались лишь ноги. Да зубы стучали.

– Вссссе равннннно, – прохрипел Котя, едва выговаривая слова, – все равно когда-нибудь я его убью! – И потерял сознание.

Сразу после этого Боря вызвал «Скорую помощь». Приехавшие врачи забрали Эллину и Котю в больницу. Берг наложили на рану швы, а Котю отправили в неврологическое отделение, где он пролежал два месяца.

После этого инцидента Егор с Эллиной помирились. А через месяц Графиня уехала в Германию, но перед этим произошло вот что...

В один из погожих майских дней к Эллине, сидевшей на лавочке у Чистых прудов, подошел незнакомец. Он был приятен, хорошо одет, безупречно причесан, гладко выбрит, но все равно в его внешности было что-то настораживающее. Эллина даже занервничала, когда он к ней подсел, а после того, как незнакомец обратился к Элле по имени-отчеству, она и вовсе испугалась.

– Что вам от меня нужно? – нервно спросила она у мужчины, отрекомендовавшегося ей товарищем Макарским.

– Я хочу вам помочь, Эллина Александровна, – вкрадчиво ответил он.

– Спасибо, я не нуждаюсь...

– Нуждаетесь, нуждаетесь. Вы, насколько мне известно, в Германию хотите поехать, а вас не выпускают... – Макарский попытался заглянуть Эллине в глаза, но та упорно смотрела себе под ноги. – Могу оказать содействие...

– А вам это по силам?

– Иначе я бы не предложил вам свою помощь, – резонно заметил он. – Ну так как, примете ее?

– И что взамен, товарищ Макарский?

– Окажете мне одну маленькую услугу, только и всего.

– Можно поконкретнее? – вышла из себя Эллина и впервые посмотрела собеседнику в глаза. Он встретил ее взгляд, и они больше минуты «играли в гляделки», пока Макарский не расхохотался. Тогда Графиня с досадой отвернулась от него со словами: – Я жду ответа.

– Эллина Александровна, вы потрясающая женщина, – с искренним восхищением проговорил он. – Немудрено, что в вас фон Штайнберг влюбился! Перед вами мало кто может устоять...

– Откуда вы?..

– Мы все знаем о вашем с ним романе, дорогая Эллина Александровна. Знаем, где вы познакомились и в каких местах любили встречаться... – Поймав ее пораженный взгляд, он развел руками: – Ну а что вы думали? Вы советская гражданка, он представитель империалистической державы, мы должны были за вами приглядывать...

– Зачем?

– А вдруг он шпионом бы оказался? Или вербовщиком? Мы не могли ему позволить сбить вас с истинного пути...

Эллина поморщилась. Ей не нравилось, когда с ней разговаривали как с идиоткой. Неужели нельзя сказать прямо? Так и так, гражданка Берг, за вами и за вашим поклонником Хайнцем фон Штайнбергом велась слежка, у нас на вашего немца кое-что есть, но мы вам не скажем, что именно, потому как это государственная тайна. Раньше мы себя не обнаруживали, боясь вас спугнуть, теперь же хотим, чтоб вы с нами сотрудничали...

«Неужели Хайнц на самом деле шпион?» – испуганно подумала Эллина.

– Хайнц военный историк, – сказала она вслух. – Зачем вы придумываете про него всякие небылицы? Шпион, вербовщик – какие глупости!

– Одно другому не мешает, – заметил Макарский. – Можно просто сотрудничать с разведкой. Или, как в случае вашего поклонника, дружить с лицами, занимающими в органах контрразведки высокие посты. Вы слышали когда-нибудь о Фридрихе Вильгельме Канарисе? – Эллина отрицательно покачала головой. – Это шеф Абвера. Ключевая фигура контрразведки Третьего рейха. И он очень дружен с фон Штайнбергом...

«Опять врет, – мысленно поморщилась Эллина. – А скорее говорит полуправду. Наверняка у самого Хайнца тоже рыльце в пушку, и дело не только в его дружеских контактах с шефом Абвера...»

– Что вы от меня хотите, товарищ Макарский? – спросила она, решив подвести беседу к финальной точке. – Говорите конкретно!

– Просто быть наблюдательной. Запоминать все места, которые вы будете посещать с бароном, имена людей, с какими он вас познакомит, содержание любых разговоров...

Эллина хотела было сказать ему, что не знает языка так хорошо, чтобы до конца понять содержание этих разговоров, но в последний момент передумала. Вместо этого она задала вопрос:

– А если Хайнц не будет водить меня в гости и знакомить с людьми? Что тогда?

– Тогда вы попросите его это сделать. Скажете, что вам тоскливо, что вы соскучились по светскому обществу и мечтаете узнать, с кем дорогой Хайнц дружит... – Макарский задорно подмигнул. – Да мне ли вас учить, Эллина Александровна? Вы и без моих подсказок знаете, как манипулировать мужчинами...

Эллина промолчала. Естественно, она знала, но никогда не думала, что это ее умение пригодится в таком деле, как шпионаж.

– Гражданка Берг, так вы согласны, чтоб я вам помог?

Гражданка Берг кивнула. Ей очень хотелось в Германию!

Глава 3

На берлинском вокзале Эллину встречал сам фон Штайнберг. Он вручил ей огромный букет белых лилий и отвез на красном «Мерседесе»-кабриолете в свой дом. Это было роскошное строение в готическом стиле – настоящий замок. Внутреннее его убранство поразило Графиню не меньше, чем фасад: антикварная мебель, старинные ковры, картины и огромное количество книг. А какой вокруг замка сад! Эллина могла часами бродить по его аллейкам, вдыхая упоительный аромат цветов. Днем Хайнц присоединялся к ней не часто – он был очень занят, а вот вечера проводил с ней. Они либо сидели в гостиной у камина и пили выдержанный коньяк, либо в беседке любовались закатом, либо в библиотеке листали раритетные книги. Иногда они вместе музицировали. Хайнц изумительно играл на рояле, Эллина тоже неплохо, и из них вышел отличный дуэт. Особенно хорошо у них получалось играть в четыре руки детскую песенку «Малышка Элла». Очевидно, потому, что мотив ее был очень прост, но Хайнц находил причину в другом.

– Эта песня будто про тебя написана, – говорил он, садясь за рояль. – Во-первых, тебя тоже зовут Эллой, а во-вторых, девочка из песни постоянно крадет что-то у мальчиков: то мячик, то конфетку, то оловянных солдатиков, но у одного из них она похитила сердце. Ты такая же, моя малышка, только ты похищаешь всегда одно и то же – сердца, не размениваясь на всякие мелочи... Мое, по крайней мере, стало твоим навсегда! – Хайнц начал наигрывать мотив, кивком приглашая Эллину присоединиться. – Пусть эта песня будет нашим гимном?

Эллина смеялась в ответ, но садилась рядом и с удовольствием музицировала, удивляясь тому, как человек с таким изысканным вкусом может любить столь примитивное произведение.

Но они довольствовались не только самодеятельными концертами. Почти каждый вечер они ездили либо в оперу, либо в филармонию, либо в театр. Иногда в общественных местах они пересекались со знакомыми Хайнца, и Эллина старательно запоминала их имена, сильно сомневаясь, что люди эти представляют интерес для спецслужб.

Дважды фон Штайнберг водил любимую в гости к друзьям, и хотя оба раза они бывали в доме офицеров СС и все беседы за столом велись о политике, ничего принципиально нового для себя Эллина не узнала.

Однажды, когда Хайнц отсутствовал, она пошла в город одна, чтобы купить сувениры. В одной из лавок к ней подошла женщина и сунула в карман записку. Эллина незаметно вытащила ее и прочла: «Через десять минут на лавочке у фонтана».

По прошествии указанного времени Графиня сидела на положенном месте. Она нервничала и злилась. И злилась больше на себя, дурочку, решившую, что ее на время пребывания в Германии оставят в покое. Наивная, она думала, что предоставлена тут самой себе, а оказывается, находится под неусыпным контролем советских спецслужб...

– Не оборачивайтесь, – услышала Эллина за спиной негромкий мужской голос. – Просто сидите и слушайте. Завтра в доме адмирала Канариса будет устроена вечеринка для узкого круга. Фон Штайнберг в числе приглашенных, но есть огромная вероятность, что он туда не собирается. Вы обязаны убедить его пойти на вечеринку и сопроводить его. Когда окажетесь в доме Канариса, изучите расположение комнат и вычислите, где находится рабочий кабинет хозяина. Вы должны попасть внутрь и сделать несколько снимков. Особое внимание уделите сейфу и окнам. Если увидите на столе какие-либо бумаги, сфотографируйте и их...

– Чем? – едва разлепив губы, произнесла Эллина. Но ответа на свой вопрос не получила. Мужчина, будто не услышав, продолжал давать инструкции:

– На следующий день после выполнения задания вы в это же время придете сюда. Катушку с пленкой положите в сигаретную пачку, которую, покурив, выбросите в урну.

Это было последнее, что услышала Эллина. Когда она обернулась, за ее спиной уже никого не было. Зато в сумочке, оказавшейся открытой, лежала миниатюрная камера. Но не она привлекла внимание Графини, а невзрачная коробочка, внутри которой покоилась маленькая капсула с прозрачной жидкостью.

«Яд, – внутренне содрогнулась Эллина. – На случай, если меня застукают...»

И вот тут до нее наконец дошло, во что она дала себя втянуть. В серьезную политическую игру, в которой любой неправильный ход может грозить ей смертью! От осознания этого Эллина едва не впала в истерику. Хотелось рыдать, кричать и обзывать себя дурой. Но, справившись с первым приступом паники, она заставила себя обдумать сложившуюся ситуацию и решить, как ей надлежит действовать. Сначала ничего толкового в голову не приходило, но немного погодя, когда Эллина твердо уяснила, что рисковать собой ради выполнения задания не намерена, к ней пришло решение...

Когда Хайнц вернулся домой, он застал любимую в кровати. Она лежала поверх покрывала с закрытыми глазами, бледная и невероятно красивая. На полу возле ложа валялся пузырек из-под снотворного. Пустой!

– Элла! – страшно закричал Хайнц и бросился к Графине.

Она с трудом разлепила веки и чуть слышно прошептала:

– Прощай, любимый!

На самом деле состояние ее было более-менее нормальным. Выпила она не все таблетки, а лишь десять штук и сделала это за несколько минут до прихода Хайнца. Она не хотела рисковать своей жизнью.

Фон Штайнберг схватил ее на руки и потащил в ванную. Там он влил ей в рот полтора литра воды и вызвал у нее рвоту. Когда желудок Эллины был очищен, Хайнц умыл любимую, завернул в махровое полотенце и отнес ее обратно на кровать.

– Зачем ты это сделала? – спросил он, улегшись рядом и обняв Эллину за подрагивающие плечи.

– Я не могла тебя предать, – прошептала она в ответ. Эта фраза была заготовлена заранее. Звучала она, конечно, излишне пафосно, но Эллина решила, что именно такие слова произведут впечатление на барона. – Но не имела права отказаться...

– О чем ты, милая?

– Завтра у Канариса вечеринка?

– Да, но откуда ты знаешь?

– Ты приглашен, не так ли?

– Совершенно верно. Он всегда меня зовет, но я неизменно отказываюсь. Не люблю эти сборища...

– А если б я попросила тебя пойти?

– Ты же знаешь, для тебя я готов на все... – Хайнц отстранился и пристально посмотрел Эллине в глаза. – К чему ты клонишь?

– Мне приказали уговорить тебя сводить меня на эту вечеринку, а потом... – Она прикрыла веки, и из-под ее длинных ресниц покатились слезы. – Потом, когда я окажусь в доме, пройти в кабинет хозяина и сделать фотографии...

Фон Штайнберг напрягся.

– Так ты появилась на том вечере в министерстве не случайно? – сухо спросил он. – Тебя подослали, чтобы ты познакомилась со мной и...

Эллина открыла глаза и гневно посмотрела на Хайнца. Сначала она хотела изобразить недоумение, но потом решила, что гораздо уместнее будет более эмоциональная реакция.

– За кого ты меня принимаешь? За шлюху на задании?

Хайнц поморщился. И ничего не сказал.

– Это оскорбительно, – прошептала Эллина, зажмурившись.

– Ты же сама сказала, – возразил Хайнц, – что получила приказ...

– Да, но я не шпионка! Меня запугали, понимаешь? – Она задрожала всем телом. – Вчера в городе ко мне подошел какой-то мужчина. Русский. Сказал, что я должна сделать так, как он велит, иначе... Иначе... Будет плохо мне и моим близким... На себя-то мне плевать, а вот на семью... – Эллина порадовалась про себя, что не рассказала Хайнцу о том, что у нее нет ни единого родственника. – Их же отправят в лагерь. А то и расстреляют. Ты не представляешь, что у нас творится... – Она распахнула глаза и с болью посмотрела на него. – Я не могу предать тебя и не могу подставить под удар близких, вот и решила умереть. Это единственный выход... – Эллина уткнулась лбом в грудь Хайнцу. – Зачем ты меня спас?

Несколько мучительно долгих секунд он был по-прежнему напряжен, но потом подался навстречу Эллине, обнял ее и прижал к себе со словами:

– Я не пережил бы твоей смерти, май либен Элла...

– Но что мне делать?

– Выйти за меня замуж.

– Ах, Хайнц, я тебе не об этом...

– Я понял, о чем ты, – заверил ее Штайнберг. – И, кроме своей руки и сердца, предлагаю тебе защиту. Поверь, если ты станешь моей женой, до тебя никто не доберется. Я увезу тебя в свой замок в Баварии, приставлю охрану...

– А как быть с моими близкими? – оборвала его взволнованную речь Эллина.

– Ничего с ними не сделают. Тебя просто пугали...

– Нет, Хайнц, я не могу так рисковать... – мотнула головой она. – Я очень хочу стать твоей женой, но...

– Соглашайся, Элла, – уговаривал ее он. – Не бойся за последствия. И за родственников своих не переживай. Я обо всем позабочусь. Если понадобится, мы можем инсценировать твою смерть... Это решит все проблемы!

«Да, это решило бы все проблемы, – мысленно согласилась Эллина. – Но есть одна главная, из-за которой я не могу согласиться на твое предложение...»

– Хайнц, милый, я осталась бы с тобой с огромной радостью, – с неподдельной искренностью произнесла она. – Но я не смогу жить в Германии... Как и в любой другой стране, кроме Советского Союза.

– Почему?

«Потому что там – моя любовь! Мой Малыш, без которого я себя не мыслю...»

– Это моя родина, Хайнц, – сказала она вслух. – Какой бы она ни была, я ее люблю!

Выпалив это, она замолчала. Фон Штайнберг долго смотрел на нее, по-стариковски вздыхая, потом с тоской проговорил:

– Что ж, понимаю тебя... – Он нежно коснулся ее щеки, вытерев соленую влагу. – Не плачь, любимая, я тебе помогу...

– Но как?

– Не спрашивай ни о чем, просто доверься мне, – улыбнулся ей он. – А сейчас поднимайся и приводи себя в порядок, мы идем выбирать тебе платье для завтрашней вечеринки...

К дому Канариса Эллина с Хайнцем подъехали на автомобиле с бронированными стеклами, присланном за ними самим адмиралом. Когда машина подъехала к воротам, к ней бросились сразу несколько вооруженных автоматами военных. Один открыл дверь, остальные образовали нечто вроде живого коридора, обеспечивая безопасность вновь прибывшим гостям. Сам дом охраняли не менее бравые солдаты, державшие на поводках мощных немецких овчарок.

Эллина, у которой от страха дрожали колени, выбравшись из салона, оперлась на руку Хайнца. Она до сих пор не знала, каким образом тот собирается ей помочь, и это неведение доводило ее до исступления. Нервы Эллины были так напряжены, что она реагировала на любой громкий звук, вздрагивая всем телом.

– Перестань трястись, – шепнул ей на ухо Хайнц. – Это становится заметным...

Эллина постаралась взять себя в руки, но у нее ничего не получилось. Поджилки тряслись, а сердце бухало, как кузнечный молот. Правда, ей удалось нацепить на лицо более-менее естественную улыбку. Но она почти тут же сползла, когда Эллина заметила в немногочисленной толпе зевак человека, который следил за ней. Она, естественно, не могла этого знать точно, но предчувствие подсказывало, что он тут по ее душу...

Едва она успела подумать об этом, как почувствовала тяжесть на своей руке, которой обхватывала локоть Хайнца. Эллина повернулась к спутнику и охнула, увидев, как он, схватившись за сердце, оседает.

– Хайнц! – испуганно вскричала Графиня. – Что с тобой?

Но фон Штайнберг не ответил. Закатив глаза, он рухнул на асфальт.

– Герру Штайнбергу плохо! – услышала Эллина громкий голос одного из солдат, и в ее мозгу вспыхнуло: «Это все из-за меня! Хайнц так переживал, что у него не выдержало сердце...» Эллина упала на колени рядом с ним, наплевав на роскошное платье, тут же ставшее грязным, и схватила Хайнца за скрюченную в судороге руку, будто могла своим прикосновением его излечить.

– Позвольте, – услышала она над своим ухом, затем почувствовала на плече чьи-то руки. Они отстранили Эллину от Хайнца, и рядом с ним опустился на колени мужчина в круглых очках, по всей видимости врач.

– Что с ним, доктор? – спросила Эллина. Голос ее дрожал.

– Сердце, – коротко ответил он, затем дал знак одному из солдат. Почти тут же к воротам подкатила машина с медицинским крестом на боку, из которой выбежали два санитара с носилками.

– Можно мне с вами? – воскликнула Эллина, кидаясь за доктором к карете «Скорой помощи».

Тот коротко кивнул. Эллина забралась в машину вслед за носилками с Хайнцем. Дверки захлопнулись. Машина тронулась. Эллина бережно взяла Хайнца за руку и поцеловала костяшки пальцев. Вдруг она почувствовала короткое, но крепкое пожатие. Удивленно вскинув глаза на лицо Хайнца, Эллина увидела на его губах легкую улыбку. А в следующее мгновение он... подмигнул ей. И только тогда Графиня поняла, что сердечный приступ был инсценировкой. Хайнц симулировал его, чтобы избежать посещения вечеринки и тем самым уберечь Эллину. А не говорил он ей о своей задумке для того, чтобы ее реакция на его «приступ» была естественной...

– Спасибо, – шепнула она на ухо вновь смежившему веки барону.

Тот ласково провел пальцем по внутренней стороне ее ладони, но так осторожно, что никто этого не заметил. Ни врач, ни санитары не сомневались в том, что у фон Штайнберга на самом деле плохо с сердцем. Потом, когда кардиолог провел полное обследование, он был очень удивлен его результатами: пациент оказался абсолютно здоровым. Однако фон Штайнберг настоял на госпитализации, так как, несмотря на заключение медиков, чувствовал себя очень плохо и жаловался на боли в грудной клетке. Врач, решив, что это нервное, прописал пациенту успокоительные таблетки и покой. Хайнц провел в клинике четыре дня (Эллина все это время была при нем) и выписался совершенно здоровым...

А на следующий день Эллина уехала.

Глава 4

Не прошло и недели со дня возвращения Эллины из Германии, как о себе дал знать Макарский. Он позвонил Графине домой и, представившись, назначил встречу на том же месте, в тот же час. Когда она там появилась, Макарский уже сидел на лавочке. Эллина опустилась рядом с ним и неторопливо закурила. Тем самым она хотела показать, что не боится ни его, ни учреждения, в котором он служит.

– Вы не оправдали наших надежд, Эллина Александровна, – сказал Макарский с деланой грустью.

– Что вы говорите? – так же наигранно расстроилась Графиня. – А я так старалась... Делала все, что вы мне велели. Все запоминала и даже записывала... – Она вынула из сумочки тетрадку, на страницах которой на самом деле было подробно описано, как Эллина проводила дни: куда ходила, с кем встречалась. – Не желаете прочесть мой отчет?

– Что вы подсыпали фон Штайнбергу, чтобы довести его до приступа? – спросил он, а на протянутую ему тетрадь даже не взглянул.

– О чем вы?

– Не стройте из себя дурочку, – процедил Макарский. – Вы прекрасно понимаете, о чем я. Вы, гражданка Берг, все очень хорошо придумали: и собой не рисковали, и приказа не ослушались. То есть остались в стороне, спасая свою расчудесную шкурку! А на то, что из-за этого сорвалась серьезнейшая операция, вам, естественно, начхать...

– У Хайнца стало плохо с сердцем! Что я могла поделать?

Макарский вперил в нее тяжелый взгляд. Эллина выдержала его, но чего ей это стоило! Внутри ее дрожал каждый нерв, а кожа то покрывалась мурашками озноба, то увлажнялась от накатившего ни с того ни с сего жара...

– Можете идти, – сухо сказал Макарский.

Эллина рывком поднялась с лавки, развернулась и быстро зашагала прочь. Затылком она чувствовала взгляд Макарского и едва сдерживала себя, чтобы не перейти на бег. Когда Чистые пруды остались далеко позади, Графиня все же сменила «иноходь» на «рысь» – ее охватило непреодолимое желание бежать куда глаза глядят в смутной надежде на то, что так она оставит свои проблемы далеко позади...

Пробежав около километра, Эллина остановилась. Но не из-за усталости, а потому, что надежда иссякла, и Графиня отчетливо поняла – ничего хорошего ее не ждет. И не ошиблась! Уже на следующий день за ней приехал черный «воронок», и Эллину Берг увезли на Лубянку.

Допрашивал Эллину человек по фамилии Милославский. Фамилия эта ему совершенно не подходила, потому что он не был ни милым, ни славным. Некрасивый, белесый, длинноносый очкарик с прокуренным голосом и отвратительными манерами, он сморкался в присутствии Эллины, ковырял в ушах, пускал дым вонючих папирос прямо ей в лицо. Графиня возненавидела его с первого взгляда. А вот она ему очень понравилась. От Эллины не укрылось, с каким восхищением он смотрит на нее, как следит за каждым ее движением, как облизывается, когда она, поднося ко рту сигарету, вытягивает губы, и как теребит ширинку, стоит ей закинуть ногу на ногу. Его неприкрытое вожделение вызывало у Эллины чувство гадливости, но с другой стороны – давало надежду.

«А если я с ним пересплю? – размышляла Графиня, заглушая в себе чувство омерзения. – Он мне поможет? Да, наверное, поможет... Ведь от него в моем деле тоже многое зависит...»

И Эллина уговорила себя. На следующем допросе она начала с Милославским довольно откровенно кокетничать и делать недвусмысленные намеки. Тот, естественно, тут же поддался ее чарам: размяк, подобрел и даже перестал в ушах ковырять. Вести себя, правда, стал очень развязно: лапал ее, лез под юбку, слюняво целовал в шею, но хоть на немедленном сексе не настаивал, и на том спасибо...

– Плохи твои дела, – сказал Милославский после того, как Эллина спросила у него, есть ли у нее шанс избежать лагерей. – Тебя не просто в антисоветской деятельности обвиняют, но еще и шпионаж шьют.

– И что же, никто мне не может помочь? – натурально расплакалась Эллина.

– Я не могу, – честно признался Милославский. – Я тут слишком мелкая сошка. Вот если б у тебя был покровитель в верхушке НКВД, тогда у тебя появился бы шанс...

Эллина стала лихорадочно вспоминать всех своих знакомых, выискивая в этом огромном списке лиц мужского пола хоть одного комитетчика. Как назло, на ум ничего не шло, а в памяти всплывал один Ярский, который, будь сейчас живым, дослужился бы уже до генерала и, уж конечно, не допустил бы ее ареста.

Тут на столе Милославского зазвонил телефон, и он поднял трубку.

– Слушаю, – буркнул он в мембрану, но сразу же встрепенулся и подобострастно «задакал»: – Да. Да, товарищ майор. Слушаюсь. Сделаем. Отчет будет на столе товарища Клюева завтра же...

Закончив разговор, Милославский опустил трубку на рычаг и сосредоточенно нахмурился. Эллина сделала то же самое. Фамилия Клюев показалась ей вдруг страшно знакомой. Она не просто слышала ее, а знала человека, носящего ее. Кажется, его звали Николаем...

И тут Эллину осенило! Как же она могла забыть о Николае Клюеве, своем первом и единственном гражданском муже (после него она ни с кем кров не делила)? Том самом чекисте, которого она увела у супруги? Он так Эллину любил, что, даже когда она его бросила, Коля ни словом ее не упрекнул. Он сказал: «Главное, чтоб ты была счастлива», собрал вещи и переехал жить к матери. К супруге своей он, кажется, так и не вернулся. Хотя доподлинно Эллине это было неизвестно, так как Клюева сменила место жительства сразу после того, как муж ее оставил...

– Скажите, Паша, – обратилась к Милославскому Эллина (он разрешил называть себя по имени). – Клюев, он кто?

– Начальник нашего отдела. Подполковник, – ответил тот.

– А его не Николаем зовут?

– Николаем.

– Он чернявый такой? С усами? – Милославский утвердительно кивнул. – Паша, дорогой! – вскричала Эллина возбужденно. – Окажите мне маленькую услугу, прошу! Умоляю... – Она схватила его руку с желтыми от никотина пальцами и прижала к своей груди. – Передайте Клюеву от меня записку!

Милославский согласился. Эллина быстро настрочила небольшое, но очень эмоциональное письмо, в котором умоляла Николая о встрече, якобы желая попросить у него прощения перед тем, как ее отправят в лагеря. Закончив, она передала свое послание Милославскому, после чего ее увели в камеру.

Записку Клюеву Павел смог передать лишь на следующий день. Но как только она попала в руки Николая и была им прочитана, Эллину вызвали в его кабинет.

– Коленька! – молвила она с придыханием и порывисто обняла полысевшего, потолстевшего Клюева. – Знал бы ты, как я рада...

– Ты стала еще красивее, – только и смог сказать он. От счастья видеть ее, держать в объятиях он едва не потерял дар речи.

– Ах, не льсти мне, Коля! После нескольких дней в камере я не могу быть красивой... – Она провела рукой по его поредевшим волосам. – А вот ты стал просто неотразимым! – нагло заявила она. Она знала, как мужчины падки на грубую лесть. – Такой солидный, импозантный... Смотрю на тебя и боюсь снова влюбиться...

– Ты была в меня влюблена? – несказанно удивился он.

– Конечно, – ответила она и проникновенно заглянула Клюеву в глаза. – Ты был моей первой любовью, Коля. Потом я увлекалась мужчинами, не скрою, тем же Эдгаром Свирским, но ни к кому не испытывала такого глубокого чувства, как к тебе. Поэтому и замуж не вышла и даже жить ни с кем не смогла... Знал бы ты, как я мучилась оттого, что так некрасиво с тобой поступила...

– Ты была очень молода, – нашел ей оправдание Николай.

– Да, молода и глупа. Но когда я повзрослела и поумнела, стала мучиться из-за своего поступка. Мне очень хотелось разыскать тебя и попросить прощения... И вот судьба свела нас! Я могу наконец облегчить душу... – Эллина отвела взгляд в сторону, боясь переиграть. – Прости меня, Коля... И я смогу спокойно умереть...

– Умереть? – испугался Клюев. – Ты что, больна?

– Нет, Коленька, я здорова, но... – Она грустно ему улыбнулась. – Меня в лучшем случае ждет лагерь, в котором я не выживу из-за слабых легких, а в худшем – расстрел!

Далее следовало выдержать паузу. И Эллина замолчала. Николай тоже не произносил ни звука. Что не могло не нервировать. Эллина прекрасно понимала, что спектакль, который она устроила для одного зрителя, похож на дешевый фарс. И роль свою она играет неубедительно. Станиславский бы обязательно крикнул: «Не верю!» Да и Клюев может прореагировать так же. Конечно, он до сих пор влюблен в нее, а влюбленные мужчины легковерны, но не идиот же он, чтобы принять ее лепет за правду. Ведь очевидно, что не прощение Эллине от него нужно, а помощь, и Николай, как мужчина башковитый, наверняка ее раскусит...

Чем больше Эллина об этом думала, тем сильнее паниковала. Но когда тишина стала давить ей на уши, Николай оборвал паузу словами:

– Я постараюсь тебе помочь.

Эллину выпустили через четыре дня. Чего Николаю стоило «отбить» ее, Графиня тогда не узнала. Да и не интересовалась особо! Спросила один раз, а когда Клюев от пространного ответа воздержался, ограничившись одной фразой «подключил кое-какие связи», на том и успокоилась.

Выйдя на свободу, Эллина, естественно, отблагодарила Николая. Устроила ему романтический ужин, плавно перешедший в такую же романтическую ночь. Графиня очень старалась. Была нежна и изобретательна, однако как только наступило утро, она выпроводила пьяного о счастья Клюева домой. Он очень хотел остаться с ней навсегда и звал замуж, но Эллина ответила, что уже привыкла быть одна и для их общего счастья будет лучше, если они останутся жить каждый под своей крышей и будут регулярно встречаться. «Я примчусь к тебе по первому зову!» – промурлыкала она на прощание, а когда за Клюевым закрылась дверь, сразу побежала звонить Малышу.

Поначалу Эллина действительно соглашалась на все свидания, на которые Николай ее приглашал. Но с течением времени чувство благодарности притупилось и встречи их становились все более редкими. Эллина придумывала кучу причин, чтобы отказать ему, но раз в месяц все же находила время для Николая. Она не могла себе позволить разбрасываться такими поклонниками, как Клюев, – свой человек на Лубянке ей был необходим.

Их вялотекущий роман продлился почти год и закончился неожиданно. Николай однажды просто не позвонил. Эллина сначала не придала этому значения, но, когда в течение месяца от него не поступило ни одной весточки, встревожилась и решила напомнить о себе. Трубку взял не сам Клюев, а его престарелая матушка. Услышав голос Эллины, старуха принялась осыпать ее проклятиями. Из ее монолога Графиня поняла вот что – Николая арестовали. И арестовали из-за нее, Эллины, потому что, выручая любимую, он пошел на должностное преступление, а именно уничтожил ее дело. Сжег, чему мамаша была свидетельницей. Что теперь ждет сына, старуха не знала, ее к нему не пускали, но вот в чем была твердо уверена, так это в том, что, если Колю расстреляют, его смерть будет на совести Эллины...

Графиня бросила трубку, не дослушав. Бесспорно, ей было жаль Николая, но больше Эллину заботило, не отразится ли его арест на ее судьбе. Что, если ее дело будет возобновлено? И что тогда? Где теперь искать помощи?

Весь следующий месяц Эллина жила в ожидании ареста. Но за ней не приехали. Графиню оставили в покое. Пока оставили....

А вот Николая Клюева расстреляли. Но его смерть не легла тяжким грузом на сердце Эллины, как пророчила его матушка, а все потому, что она о ней так и не узнала...

Глава 5

Эллина возвращалась из театра. Одна. Мужчина, с которым она туда пошла, чем-то вывел ее из себя, и она его прогнала. Торопливо шагая по полутемной улице, Эллина мечтала поскорее попасть домой и лечь в кровать. Настроение у нее было ни к черту (намедни она в очередной раз поругалась с Малышом), самочувствие тоже, а тут за ней еще увязался какой-то тип. Он следовал за Эллиной от самого театра, но не пытался приблизиться. Однако стоило ей свернуть в переулок, как преследователь прибавил шагу и стал ее нагонять.

Эллина, к ее собственному удивлению, не столько испугалась, сколько разозлилась.

– Если вы от меня не отстанете, – громко сказала она, – я вызову милицию. Пост за углом, а у меня есть свисток...

– Не нужно этого делать, Эллина Александровна, – откликнулся незнакомец.

– Откуда вы меня знаете? – спросила Графиня, развернувшись к мужчине лицом.

Тот повел плечом, давая понять, что это не имеет отношения к делу.

– С вами хочет встретиться один человек, – проговорил он.

– Какой еще человек?

– Ваш хороший знакомый, – туманно ответил он. – Если вы пойдете со мной, сможете увидеть его через пять минут...

– Никуда я с вами не пойду, – отрезала Эллина, – пока вы не скажете мне...

– Человек, пославший меня к вам, предполагал это, поэтому велел передать в качестве пароля вот что... – И мужчина, фальшиво и хрипло, но на чистейшем немецком пропел первый куплет старой детской песенки-считалки «Малышка Элла».

«Хайнц! – вскричала Эллина мысленно. – Мой Фон-Барон!» И без разговоров последовала за незнакомцем.

Он привел ее в маленькую полуподвальную квартирку в районе Арбата. Довел до двери и удалился. Эллина, толкнув незапертую дверь, вошла в помещение.

– Май либе! – услышала она счастливый возглас и тут же оказалась в объятиях Хайнца. – Как я рад тебя видеть...

Эллина обрадовалась ему не меньше. А еще ей польстило, что о ней до сих пор помнят...

– Я приехал в Москву ради тебя, – не скрывая волнения, выдохнул Хайнц.

– Как это мило... – заворковала Графиня, но фон Штайнберг приложил к ее губам указательный палец и заговорил сам:

– Я приехал не просто повидать тебя. Я хочу увезти тебя из Советского Союза. Нелегально. У меня есть такая возможность. Пока есть, поэтому времени на раздумья у тебя нет, ты должна принять решение прямо сейчас...

– Хайнц, – мягко сказала она, оторвав его палец от своих губ, – ты же знаешь, я не мыслю своей жизни без России... А если я уеду с тобой, то не смогу вернуться.

– Сможешь.

– Меня не впустят!

– Скоро тут все изменится...

Эллина хотела было возразить, но Хайнц не дал ей ничего сказать:

– Послушай меня, Элла. Внимательно послушай. Скоро германские войска вторгнутся на вашу территорию. Начнется война!

– Не говори глупостей, Хайнц, между нашими странами существует договор о ненападении...

– Договор будет нарушен! Уже существует план нападения и захвата ваших земель. Советский Союз не выстоит. Мы победим. Не спрашивай меня ни о чем, просто поверь...

– Кто победит, мы еще посмотрим, – тряхнула головой Эллина, в ней вдруг ни с того ни с сего проснулись патриотические чувства.

– Ладно, оставим это, – не стал спорить с ней барон. – Но война неизбежна. И это будет жестокая, кровопролитная война на вашей территории. Ты понимаешь, что это значит? Тебе придется пережить бомбежки, голод, холод, лишения... – Он взял ее лицо в свои ладони и, умоляюще заглянув в глаза, прошептал: – Уедем со мной. Я женюсь на тебе (проблем не будет, ведь ты же по национальности немка), и ты не только избежишь предстоящего кошмара, но заживешь наконец жизнью, достойной тебя... – Хайнц легонько коснулся губами ее виска. – Клянусь тебе, ты не пожалеешь, что уехала. Я сделаю все, чтобы ты стала счастливой...

«Если бы я могла стать счастливой без Малыша, – горько про себя усмехнулась Графиня. – Я осталась бы с тобой еще тогда...»

– Умоляю, – прошептал он, опускаясь перед ней на колени. – Соглашайся...

Эллина медленно покачала головой. На глазах ее выступили слезы, сердце колотилось так, что, казалось, сейчас пробьет грудную клетку, руки подрагивали.

– Я не могу, – сказала она. – Прости...

И, поцеловав Хайнца в лоб, выскочила за дверь. Фон Штайнберг что-то кричал ей вслед, но Эллина была в таком смятении, что не понимала значения немецких слов. Разум говорил ей, что она приняла неправильное решение, да и сердце, хоть и разрывалось от любви к Малышу, робко подсказывало Графине, что она еще об этом пожалеет. И единственное, чем Эллина себя успокаивала, – это мысли о том, что «пророчества» Хайнца не сбудутся и никакой войны не будет...

А ровно через пять месяцев, в июне сорок первого года, войска Германии без объявления войны пересекли границы Советского Союза...

Началась Великая Отечественная война.

Часть 5

Александр Данченко. Москва

Глава 1

«Хвост» Алекс заметил давно, но не отрывался – наблюдал за преследователем. Ему нужно было посмотреть, насколько профессионально его ведут. И вот теперь, когда стало ясно, что следят за ним очень толково, Алекс начал действовать. Он остановился у витрины спортивного магазина, делая вид, что рассматривает выставленные в ней велосипеды, а на самом деле изучал обстановку. «Хвост» топтался у ларька «Печать», и разделяло их всего пять метров. Расстояние смешное, но достаточное для того, чтобы оторваться. Дождавшись, когда на светофоре замигает желтый, Алекс сорвался с места и бросился через дорогу. Перебежав на другую сторону, он кинул взгляд назад. Как он и думал, «хвост» не успел за ним последовать. Пока он преодолевал заветные метры, загорелся красный, и автомобили сплошным потоком помчались вперед.

Алекс удовлетворенно кивнул и заспешил к станции метро, чтобы затеряться в толпе.

Спустившись в подземку, Алекс сел в первый подошедший поезд. Проехал остановку, выпрыгнул из вагона после того, как все вошли, и перед тем, как закрылись двери. Осмотревшись по сторонам и убедившись в том, что слежку за ним никто не ведет, Алекс уже без спешки пересек платформу и сел в поезд, следующий в обратном направлении. Доехав до нужной станции, он поднялся на поверхность и сразу же направился к телефону-автомату. Набрав номер и дождавшись, когда в трубке раздастся знакомое «слушаю», Алекс бросил:

– Серый, это я!

– Саня? – переспросил Сергей удивленно. – Ты в Москве?

– Только сегодня прилетел...

– По делам или?..

– Или, Серый, или, – ответил Алекс торопливо. – Сам же говорил, что батя захворал, вот я и примчался...

– Он всего лишь простудился, Сань, ничего серьезного...

– Знаешь, Серый, в таком возрасте...

Он тяжело вздохнул – Сережка и его отец были единственными близкими ему людьми, и Алекс очень ими дорожил. Особенно старшим Дубцовым. Наверное, потому, что знал, что тому осталось немного. Отцу (хоть он и был приемным, Алекс называл его папой) было уже восемьдесят девять, и в последнее время он часто болел, хотя держался молодцом, бодрился и никогда не признавался в том, что плохо себя чувствует.

– Ты где сейчас находишься? – поинтересовался Сергей.

– У метро «Динамо».

– Что ты там забыл?

– По старой привычке вышел, – хмыкнул Алекс.

Здесь, на «Динамо», когда-то жила его любимая женщина. Она была замужем и не хотела разводиться, хотя уверяла, что обожает Алекса. Их отношения тянулись два десятка лет и закончились совсем недавно. Алекс смертельно устал быть «на подхвате» и явился инициатором разрыва. Его избранницу звали Еленой. Они познакомились во время учебы в институте. Леночка тогда была первокурсницей, а Алекс дипломником. Он был старше ее на девять лет (Данченко поступил в вуз после армии), но чувствовал себя с ней первоклассником. Лена была очень умной и развитой девушкой, к тому же первой красавицей на курсе. Она писала стихи и великолепно играла на гитаре. Алекс увидел ее впервые на концерте, посвященном 8 Марта. И влюбился так, что не мог ни есть, ни спать. Страдал несчастный влюбленный целый месяц, боясь подойти и пригласить девушку на свидание, пока к нему на помощь не пришел брат Сергей. Тот был младше Александра на два года, но слыл ушлым. Разбитной, веселый, спортивный, он всегда был в центре событий. И с девушками, в отличие от Алекса, не робел. Вот и перехватил красавицу Леночку в столовой, чтобы от имени брата позвать на свидание. И та, как ни странно, отказом не ответила. Оказалось, ей давно нравился серьезный, вдумчивый и весьма привлекательный, но неуверенный в себе Саша Данченко.

Они сходили в кино, потом в кафе, затем в парк. На третьем свидании Лена пригласила Саню к себе домой. Там все и произошло. Алекс был ее первым мужчиной. Короче, она потеряла невинность! И так им обоим это понравилось, что свидания стали повторяться, а через два месяца (как раз пришло время летней сессии) Лена поняла, что беременна. Алекс был на седьмом небе от счастья! Он хотел жениться. Но Лена, уже тогда поражавшая всех здравым смыслом, решила, что становится матерью ей пока рано, и сделала аборт. Саня смертельно оскорбился и перестал с ней встречаться. Лена, хоть и переживала, постаралась сделать вид, что ей до этого нет никакого дела, и с головой ушла в учебу. А пока она грызла гранит науки, разочарованный Саня сделал решительный шаг к карьере разведчика – поступил в Высшую школу КГБ.

Встреча давних влюбленных состоялась через семь лет на вечере выпускников института. Лена тогда уже вышла замуж, родила, а Саня только собирался связать себя узами брака. И вот они встретились. Данченко, как увидел свою ненаглядную, сразу забыл о невесте и пошел за Леной, как крыса за дудочкой Нильса. Разгорелся нешуточный роман. Алекс бросил невесту. А вот Лена уходить от супруга не захотела. У них был совместный ребенок, да и жили они неплохо. Короче, Алекс остался на положении любовника и пребывал в этом качестве многие годы...

Он расставался с Леной. Иногда надолго. Порой они не виделись по нескольку лет. Но все равно, когда Алекс оказывался в Москве, он выходил на «Динамо», брел к дому своей пассии и стоял под окнами, пока она не выглядывала или не выходила.

Два года назад он поставил вопрос ребром. Ее сын к тому времени уже вырос, и можно было не бояться, что развод родителей ранит ребенка, но Лена все не решалась... Тогда решился Алекс. Он вырвал ее из своего сердца. С мясом! Как он страдал в разлуке, не знает никто. Его привязанность к Лене была почти маниакальной, а любовь болезненной, без нее он почти умирал... Но не умер. И теперь даже был рад, что пережил те страдания, ибо сейчас чувствовал себя «бронебойным» и был уверен, что никто уже не сможет сделать ему больно.

«Я больше никогда не полюблю, – говорил он себе. – Не сумею. А скорее, не позволю себе этого. Потому что не желаю подставлять себя под удар. Жить со свободным сердцем проще и спокойнее. Теперь только необременительные отношения. И никаких привязанностей. Не говоря уже о любви!..»

– Сань, – донесся до Алекса голос брата. – Ты опять к ней, что ли?

– Нет, Серый, та история окончена, – ответил Александр и мысленно порадовался тому, что сердце его при этом не екнуло. – Я на самом деле по инерции тут вышел...

– Ты где остановился? – поинтересовался брат, зная, что Алекс свою квартиру давно сдает.

– Нигде пока. Только прилетел... – «И за мной уже следят», – хотел добавить Алекс, но воздержался. – Думаю сейчас к отцу съездить, а там посмотрим...

– Сань, приезжай ко мне...

– Отец обидится.

– Да, может, – согласился Сергей. – Ладно, оставайся у него, а я, как смогу, подъеду...

– Хорошо, брат, до встречи!

Алекс повесил трубку на рычаг.

Покинув будку, он прошел несколько метров и остановился возле торговой палатки с вывеской «Товары по сниженным ценам». Алекс посмотрел на свое отражение в витрине магазина и бесстрастно отметил, что выглядит гораздо моложе своих лет: фигура сохранила спортивную стройность, лицо – гладкость, осанка – молодцеватость. А вот чем он мог по-настоящему гордиться, так это зубами – в его рту до сих пор не было ни одной пломбы.

Насколько он помнил, его отец тоже никогда не страдал кариесом (два коренных он сломал во время войны, и на них пришлось надеть коронки, остальные оставались целыми). Собственно, Егор Данченко вообще ни от каких болезней не страдал. Был на удивление здоровым человеком, и это при том, что родился он полумертвым! Алекс ни разу не видел, чтобы отец лежал в постели, кашлял или жаловался на головную боль. И его богатырское здоровье нельзя было ничем объяснить. Егор никогда не вел правильный образ жизни. Он любил выпить, курил, ел жирную, острую пищу, недосыпал, спортом занимался только экстремальным, типа скалолазания или автогонок. Близкие друзья выговаривали Егору, что он себя не бережет, мол, у него сын, и его нужно вывести в люди, а коли так, необходимо относиться к своей жизни более ответственно. Свернешь голову в горах, говорили ему, кто твоего Саньку на ноги поставит?

«Ничего со мной не случится! – беспечно отшучивался Егор. – Я ж заговоренный. А умру я в девяносто лет в объятиях двадцатилетней красотки! Так что не волнуйтесь за меня и сына, у нас впереди еще много десятилетий...»

Алекс так часто слышал это от отца, что воспринимал его слова как догму. Наверное, поэтому, когда Егор пропал, Санька долго не верил, что он погиб. Думал, вернется, обязательно вернется, не сразу, так через месяц, год, десять лет...

Но отец исчез бесследно!

Это произошло в четверг. Саша доделывал домашнее задание и в скором времени собирался лечь спать (он рано ложился, потому что школа находилась далеко от дома и нужно было вставать ни свет ни заря), когда зазвонил телефон. Папа взял трубку и завел с кем-то разговор. Беседа длилась минуты три, а когда закончилась, отец стал быстро собираться. Он натянул на себя брюки, свитер, накинул кожаную куртку, а перед самым выходом из дома прихватил из кабинета портфель.

– Ты ложись, сынок, – бросил папа на прощание. – Я скоро вернусь!

Больше Саша его не видел. Отец как сквозь землю провалился.

Его искали. Долго. Но не смогли выяснить даже то, в каком направлении он двинулся, выйдя из дома. На улице в тот день было ужасно холодно да еще дождь накрапывал, прохожих было мало, а те, что были, прятались под зонтами. Никто не смог помочь следствию.

В  итоге Егора Данченко зачислили в список пропавших без вести, а его сына отправили в детдом.

Попав туда, Сашка словно в аду очутился. Вообще-то ему было не привыкать оказываться в «казенных домах». Когда отец уезжал по работе за границу, его отправляли в интернат, где он жил по нескольку месяцев. Но то был интернат для детишек дипломатов и партийной номенклатуры, где воспитанники были примерно такими же, как Алекс. Сейчас же он оказался в самом обычном московском детдоме. Чистенький, умненький, полненький, он был так не похож на остальных ребят, что его сразу невзлюбили. В том числе педагоги, которые не утруждали себя индивидуальными занятиями с учениками, а Алекс так тянулся к знаниям, что надоел всем детдомовским преподавателям. Его стали травить. Учителя либо игнорировали его, либо высмеивали. Дети жестоко обзывали, били и издевались. Они довели Сашку до того, что он стал заикаться. И неизвестно, во что бы превратился чистенький, умненький, полненький мальчик Александр Данченко (либо в законченного изгоя, либо в озлобленного монстра), если бы не давний друг его отца Дубцов. Он появился в детдоме спустя три месяца после того, как Алекса туда определили. Младший Данченко был с ним незнаком, так как Дубцов дружил с отцом еще до того, как он родился. Они вместе воевали. И Егор в 1944-м спас товарищу жизнь. После войны они несколько раз встречались, но потом потеряли друг друга. И вот спустя много лет Дубцов нашел Данченко. Пусть не того, кто вынес его с поля боя в 1944-м, а его отпрыска, но все равно у него появилась возможность вернуть долг... Не Егору, так Александру, его сыну!

Отцовский друг усыновил младшего Данченко. Ввел его в свою семью: жена Дубцова, его мать и сын приняли Алекса как родного. Правда, старушка вскоре умерла, да и супруга Дубцова покинула этот мир очень молодой (она годилась мужу в дочки – тот женился поздно и отцом стал в очень зрелом возрасте), так что не прошло и двух лет, как они остались в чисто мужской компании...

Алекс тряхнул головой. Воспоминания о далеком прошлом до сих пор рождали смятение в душе. Посему он отбросил их и толкнул дверь торговой палатки.

– Что желаете? – тут же подскочила к нему продавщица. – У нас товар отличный. Турецкий. А что дешевый, не смотрите, просто его на таможне конфисковали... – Она сорвала с вешалки кошмарного вида ветровку. – Не желаете примерить?

Алекс кивнул. Стащив с себя модный итальянский пиджак, он стал мерить предложенную продавщицей куртку. Та села как влитая.

– Очень вам идет, мужчина, берите! – отвесила дежурный комплимент продавщица.

Алекс и сам видел, что идет. Но взял куртку не поэтому. Просто ему нужно было переодеться. Облаченный в фирменный костюм и галстук, он привлекал к себе внимание. В дешевой ветровке он стал походить на среднестатистического россиянина. Оставалось только убрать в сумку эксклюзивные очки и снять часы. А для завершения образа не лишне будет натянуть на голову кепку.

– Бейсболки есть? – поинтересовался он у торговки.

Та выложила перед ним сразу десять моделей. Выбрав самую подходящую под ветровку бейсболку (Алекс никак не мог позволить себе взять первую попавшуюся – вкус у него был слишком изысканным), он нахлобучил ее на голову. После этого расплатился, вышел из магазина и направился к автобусной остановке – до квартиры отца он решил доехать на маршрутке.

Глава 2

– Батя! – громко крикнул Алекс, переступив порог (у него был свой ключ). – Ты где там, старый безобразник?

– Санька? – услышал он взволнованный голос. – Ты?

– Я, батя, я!

– Ну, иди сюда, толстопуз!

Губы Алекса против воли растянулись в улыбке. В детстве он был очень изнеженным и упитанным, и отец постоянно над ним подтрунивал. Беззлобно, но не без умысла. Ему хотелось, чтобы приемный сын перестал быть увальнем и всерьез занялся спортом. Алекса поначалу это выводило из себя. Он не любил спорт и больше всего на свете мечтал, чтоб от него отстали. Но отец не отставал. Таскал его с собой в спортзал, а когда Сашка отказывался заниматься, называл его «толстопузом». Прозвище это бесило Данченко невероятно! И чтобы больше никогда его не слышать, Алекс стал бегать, прыгать и гонять во дворе мяч.

В подростковом возрасте он записался в волейбольную секцию и достиг в этом виде спорта таких успехов, что его зачислили в сборную района. И фигура Алекса приобрела просто-таки античные пропорции. Он был не очень высоким, крепко сбитым малым, благодаря спорту его тело избавилось от излишков жира, и фигура уже не казалась тяжеловесной. С годами же она стала еще более сухопарой, и с тех пор «толстопузом» Алекса называли только в шутку.

– Ну, где ты там? – раздался нетерпеливый возглас, а затем скрип колес – это отец выехал на своем инвалидном кресле навстречу Алексу. – Жду тебя, жду... Знал ведь, что приедешь, хоть ты и словом не обмолвился...

Алекс бросил сумку у порога и сделал несколько шагов в сторону отцовской спальни, он знал, что тот появится именно оттуда. И точно. Несколько секунд спустя в дверном проеме показалось инвалидное кресло, колеса которого вертел очень старый человек.

Приемный отец Алекса выглядел худым и бледным. Когда-то он был крепким, спортивным, очень сильным мужчиной с волнистыми темными волосами и румяным, полногубым лицом. Но с годами он высох, поседел, облысел, щеки его ввалились, а губы стали бескровными и тонкими. Единственное, что не изменилось в нем, так это глаза. Как были пронзительно карими, так и остались. Даже нисколько не потускнели. Казалось, только благодаря им, этим живым горячим глазам, в худом, плохо слушавшемся старика теле до сих пор теплится жизнь...

– А я вот все скриплю, – гордо молвил отец, с силой крутанув колеса, чтобы поскорее приблизиться к приемному сыну.

– Скрипишь не ты, а твое кресло, – ласково улыбнулся отцу Алекс. – Почему ты не даешь Сереге заменить его новым? Сейчас же с дистанционными пультами есть...

– Я привык к этому трону и буду доживать свой век в нем... – Он подкатил наконец к Алексу и распростер руки для объятий. – Здравствуй, сынок!

Они обнялись. Алекс чмокнул отца в морщинистую лысину и подумал с болью, что тому осталось совсем немного. Хоть старик и крепится, но все равно понятно, что он очень плох.

– Ты чего это так вырядился? – проворчал отец, отстранившись от Алекса и пристально на него посмотрев. Старик при всей своей немощи до сих пор сохранял орлиное зрение и мог разглядеть такие мелкие детали, как крохотная бирка с надписью «Ниук» (вместо «Найк») на кармашке куртки. – Будто босяк?

– Не хочу выделяться из толпы, бать, – небрежно бросил Алекс. Он думал, что отец воспримет эту фразу как шутку, но тот вдруг подобрался и серьезно спросил:

– А есть надобность?

– Да нет...

– Никогда врать не умел, – покачал головой старик. – Чему тебя только в школе КГБ учили?

– Тому же, чему и тебя, – не смог сдержать усмешки Алекс, потом посерьезнел и добавил: – За мной следили, бать. Вели от аэропорта. Довольно профессионально, но я смог оторваться...

– Сынок, если тобой заинтересовались профессионалы, этот маскарад тебя не спасет! Контакты уже пробиты, и не сомневаюсь, что вскоре тебя найдут и здесь...

– Понимаю. Но возле дома я наблюдателей не заметил. Похоже, тут чисто...

– Ладно, об этом позже, – прервал его отец. – Ты с дороги. Тебе надо отдохнуть: помыться, покушать...

– Нет, есть я не хочу, только кофе... А вот от душа не откажусь.

– Ну ступай тогда в ванную, а я пока Симку (это моя новая домомучительница) заставлю кофе сварить...

Алекс потрепал отца по плечу и направился в ванную. Пока стоял под теплыми водяными струями, думал о том, что в нем все же больше от приемного отца, чем от родного. Они даже внешне со старшим Дубцовым похожи. А вот Серега, кровный сын, был прямой противоположностью бати: белокожий блондин с очень светлыми глазами, стройный, если не сказать худой, грациозный и немного изнеженный. Но это только внешне. На самом деле Серега был мастером спорта по самбо, отличным стрелком и любителем автогонок. Когда-то эти его таланты имели применение в работе (он так же, как и Алекс, был разведчиком, только Данченко больше по кабинетам отсиживался, а Серега участвовал в спецоперациях), теперь же братишка занялся совсем другим делом: пять лет назад он начал делать политическую карьеру, и можно не сомневаться, что на этом поприще он достигнет небывалых успехов. Алекс очень им гордился, а уж отец и подавно. Данченко даже иной раз казалось, что тот за жизнь цепляется только потому, что хочет увидеть, как его сын станет президентом.

– Санька! – донесся из-за двери голос отца. – Ты скоро?

– Иду! – откликнулся Алекс и стал спешно вытираться. – Еще минутку...

– Тебе надо на это посмотреть! Давай скорее!

Алекс быстро обернулся полотенцем и вышел. Отец встретил его у дверей возгласом:

– Пошли! Сейчас повтор будет! – И покатил в сторону кухни, где обожал проводить время. – Садись, – скомандовал он, когда они в ней очутились. – Симка тебе кофе сварила. И бутербродов настрогала – ешь!

Он пододвинул к севшему за стол Алексу дымящуюся чашку кофе и тарелку, на которой покоились выложенные на тонкий слой хлеба кусочки салями. Алекс благодарно кивнул и сделал первый глоток.

– Отличный кофе, – похвалил он.

– Я Симку за это и терплю, – хмыкнул отец. – В остальном дурная баба. Безалаберная... – Тут он насторожился и, ткнув пальцем в экран стоящего на холодильнике телевизора, воскликнул: – Вот, смотри!

Алекс повернулся и увидел, как внизу экрана побежала строка объявления: «Ищу Александра Егоровича Данченко...».

– Бать, я че-то не понял, – растерянно протянул Алекс, прочитав объявление. – Это меня, что ли, ищут?

– Похоже, тебя, – ответил тот. – А еще тех, кто что-либо знает о твоем местонахождении – такая бегущая строка тоже была...

– Ни черта не понимаю, – тряхнул головой Алекс. – Кому я понадобился?

– А ты позвони и спроси! – Он достал из кармана своего видавшего вида пиджака (к вещам батя питал какую-то необъяснимую слабость – не мог с ними расстаться, даже когда они выходили из строя) листок бумаги, на котором нетвердой старческой рукой был накорябан ряд цифр. – Я тут записал на всякий случай телефончик-то...

Алекс еще раз хлебнул кофе и потянулся к аппарату.

– Возьми лучше этот, – сказал отец, протягивая Александру последнюю модель сотового телефона. – Сережка на кой-то черт мне подарил, я все равно им не пользуюсь...

– Бать, да у меня свой есть, – попытался отказаться Алекс, но старик так насупил брови, что он посчитал за лучшее с ним не спорить. Набрав номер и дождавшись, когда ответят, он отрекомендовался: – Здравствуйте, я Александр Егорович Данченко!

К огромному удивлению Алекса, ответили ему не сразу, а спустя такой длительный промежуток времени, что он уже хотел отключиться.

– У вас есть этому доказательства? – спросили у него после паузы. Голос был женский. Приятный, но чересчур нервный.

– Девушка, – с укором протянул Алекс, – что за вопросы? Вы дали объявление, я на него откликнулся...

– У вас есть паспорт, права, подтверждающие вашу личность?

– Естественно, – вышел из себя Александр. – А теперь я хочу услышать, что вам от меня надо?

– Давайте встретимся...

– Пока вы мне не скажете, зачем я вам понадобился, ни о какой встрече не может быть и речи.

– У меня есть информация о вашем отце, – ответила собеседница. – Конечно, если вы тот, за кого себя выдаете...

– Что вы сказали? – напрягся Алекс. – Об отце? Вы имеете в виду...

– Егора Романовича Данченко, – перебила его нервная барышня. – Так что, будем встречаться? Только учтите, без паспорта...

– Я готов приехать прямо сейчас, – поспешно бросил он. – С паспортом. А еще с правами, военным билетом и справкой из ЖЭКа, если пожелаете...

– Паспорта будет достаточно, – ответила она. – Записывайте, куда следует подъехать...

Алекс призывно защелкал пальцами. Батя понял его и выудил из нагрудного кармана ручку. Поймав ее, Александр стал быстро записывать. Сделав это, он поторопился узнать, во сколько они могут встретиться. Барышня ответила, что через час она подъедет в назначенное место.

– Отлично, я там буду, – заверил ее Алекс и отключился.

– Ну что? – не смог сдержать любопытства отец.

– Говорит, что располагает информацией о Егоре Данченко...

– Да ну? – поразился старик. – Надо же... Столько лет о нем ни слуху ни духу...

– Думаешь, это правда?

– Почему нет?

– Не знаю, бать, – нахмурился Алекс. – Как-то странно все это... Сначала слежка, потом объявление... Одно за одним! Жил я спокойно столько лет, а тут вдруг ко мне такой интерес...

– Скорее всего, это совпадение, – пожевав губу, проговорил отец. – Но всякое может быть... Поэтому один не езди. Сережке позвони, пусть парочку ребят пришлет...

– Бать, не смеши, – отмахнулся от него Алекс. – Еще не хватало, чтоб меня мордовороты Серого страховали... Они своими физиономиями кого хочешь напугают! А девушка и так нервная...

Отец хотел что-то возразить, но Александр, залпом допив кофе, встал из-за стола и направился к двери со словами:

– Бать, я пойду собираться! Мне еще побриться надо, а то я выгляжу с этой щетиной как сахиб какой-нибудь...

– На чем поедешь? – крикнул ему вслед отец.

– На метро.

– Бери мою машину. Ключи на полочке в прихожей.

– А доверенность?

– На кой черт она тебе? – хмыкнул тот. – Все равно ни один гаишник ее стопорнуть не посмеет. Это ж тачка на будущего президента записана, ее все знают...

Алекс с улыбкой покачал головой и отправился в комнату разбирать сумку.

С таинственной незнакомкой Алекс встретился в одном из старомосковских дворов. Он пришел в назначенное место, сел на лавочку возле подъезда и стал ждать, когда к нему подойдут.

– Здравствуйте, – услышал он почти тут же. По всей видимости, его уже давно поджидали, но следили за его приближением откуда-то из-за угла.

– Добрый день, – поздоровался в ответ Алекс и поднял глаза на подошедшую к нему женщину.

Ей было чуть за тридцать. Очень интересное, живое лицо с яркими карими глазами. Черты неправильные, но выразительные, запоминающиеся. Алексу всегда нравились такие женщины, к записным красоткам он слабости не питал. Их точеные лица не вызывали в нем никаких эмоций. А вот такие, как у стоящей перед ним девушки, да: в них была жизнь, эмоции, прелесть и неповторимая индивидуальность.

– Я Александр Данченко, – отрекомендовался он и протянул девушке, за спиной которой маячил спортивного вида парень, свой паспорт.

Она раскрыла его, но на фотографию взглянула лишь мельком.

– Я вас узнала, – сказала она, вернув документ. – Проверила для порядка...

Алекс хотел было спросить, откуда она знает, как он выглядит, но тут девушка протянула руку и представилась:

– Лариса Белозерова.

– Очень приятно, – вежливо откликнулся Алекс. Ему показалось, что госпожа Белозерова ждала от него другой реакции – уж очень выжидательно на него посмотрела после того, как назвала свое имя. – Так что вы хотели мне сообщить?

– Я вам покажу, – после паузы ответила она.

Алекс недоуменно вскинул брови. Но Лариса не стала комментировать свои слова, молча указала ему на дверь ближайшего подъезда, приглашая его следовать за ней. Алекс так и сделал. Втроем (спортивный парень молчаливой тенью скользнул за ними) они вошли в подъезд старинного здания. Поднялись на третий этаж. Остановились у обшарпанной двустворчатой двери.

– Это моя квартира, – пояснила Лариса. – Но когда-то тут была коммуналка, и ваш отец часто в ней бывал...

– Правда? И кто же из его друзей здесь жил?

– Эллина Берг, – ответила Белозерова с какой-то особенной интонацией в голосе. – И она была не другом, а любимой женщиной Егора Данченко... – Лариса отперла замок и, толкнув широкую дверь, первой вошла в квартиру. – Вы не слышали о ней?

– Нет, – без промедления ответил Алекс. Это имя действительно ни о чем ему не говорило. – А что, должен был?

Лариса пожала плечами и повела Алекса по длинному коридору в глубь квартиры.

– Нам сюда, – сказала она, достигнув двери в одну из комнат. – Заходите... – Она обернулась к сопровождавшему их пареньку и с мягкой улыбкой сказала ему: – Спасибо, Слав, теперь можешь идти. Твое присутствие больше не требуется...

Тот не стал спорить. Чмокнув Ларису в щеку, он удалился. А Алекс тем временем вошел в комнату.

Первое, что бросилось ему в глаза, – это груда битого кирпича на полу.

– Ремонт затеяли? – поинтересовался он у хозяйки.

– Совершенно верно, – хмыкнула та. – Стала рушить кладку, чтобы добраться до каминной ниши, и вот что нашла...

Лариса взяла Алекса за руку и подвела к бреши в стене со словами:

– Смотрите!

Алекс заглянул в дыру и... От неожиданности он отшатнулся.

– Это скелет? – зачем-то спросил он. Хотя сам видел, что перед ним именно скелет.

– Куртку узнаете?

Вопрос показался ему идиотским, но Алекс все же бросил на останки пристальный взгляд и не поверил своим глазам. На скелете была куртка его отца. Точь-в-точь такая, в какой он ушел из дома в тот злополучный четверг...

– Это он, да? – хрипло спросил Алекс. Хотя уже сам понимал – он! Вон и коронки поблескивают на двух коренных...

– Похоже на то, – ответила Лариса. Она старалась говорить бесстрастно, но Алекс все же уловил в ее голосе сочувствие. Наверное, он не смог сдержать эмоций, и она прочла по его лицу, как ему больно. – Предполагаю, что вашего отца убили, взгляните на его череп...

Алекс забрался в дыру и тщательно исследовал останки отца.

– Да, вы правы, – констатировал он, выбираясь обратно в комнату. – Я тоже склоняюсь к мысли, что его убили. Рана очень глубокая, сомневаюсь, что она могла появиться, скажем, при падении или ударе о какой-нибудь предмет мебели...

– А теперь я покажу вам то, что при нем нашла, – сказала Лара и вытащила из стоявшей в комнате старой тумбочки кошелек, старый ключ, а затем из сумки древнюю газетную страницу. К ней прилагалась свеженькая компьютерная распечатка какого-то текста.

– Это перевод статьи, – пояснила Лариса. – С немецкого.

– Спасибо, не надо, я знаю язык, – сказал Алекс, впиваясь глазами в типографские столбцы.

Прочитав статью, Александр отложил ее и взял в руки кошелек. Он отлично его помнил, ведь именно из него отец доставал ему мелочь на мороженое.

– А что это за ключ? – спросила Лариса после того, как Алекс просмотрел содержимое кошелька и, задержавшись взглядом на своей детской фотографии, переключил внимание на последний предмет.

– Без понятия, – ответил он. – Я ни разу не видел, чтоб отец доставал подобный.

– А что о статье можете сказать?

– Да ничего особенного... – Алекс помолчал, подбирая слова. – Видите ли... Мой папа был довольно тщеславным человеком... Думаю, он просто вырезал заметку, в которой упоминалось его имя...

– А вам он ее когда-нибудь показывал?

– Не припомню...

– Значит, дело не в тщеславии, – уверенно заявила она. – Не исключаю, что ваш отец был причастен к похищению архивов.

– Вряд ли, – покачал головой Алекс. – Мой отец был обычным дипломатом. Он, конечно, сотрудничал с КГБ, но не...

– Александр, послушайте, – перебила его Лариса. – Я сейчас расскажу вам все, что мне удалось узнать о вашем отце, а потом мы вместе сделаем выводы... – Она вопросительно посмотрела на него блестящими карими глазами. – Хорошо?

Алекс кивнул, и Лариса начала рассказ.

– Можно я закурю? – спросил Алекс уже после того, как достал пачку «Мальборо».

– Конечно, курите, – позволила Лариса.

Вообще-то Алекс не страдал этой вредной привычкой, но, что называется, иногда баловался. Батя не приветствовал винопития и курения, и сыновья старались не огорчать его. Правда, Алекс, в отличие от Сереги, когда нервничал, брал сигарету, а по праздникам выпивал. Еще он любил кальян и кофе с коньяком. Сейчас же ему просто хотелось покурить...

– Почему вы молчите? – спросила Лариса после того, как Алекс сделал несколько жадных затяжек.

– Не знаю, что сказать, – выдохнул он вместе с дымом.

– Опишите то, что чувствуете... – Она испытующе на него посмотрела. – Или для вас это недопустимо? Показывать свои эмоции?

– Да нет, почему? – Алекс затушил сигарету. – Я не считаю это слабостью... – Он сел на пол напротив Ларисы. – А хотите, – спросил он вдруг, – я расскажу вам о себе?

– Хочу, – просто ответила она.

– Я никогда не знал своей матери. Отец рассказывал мне, что познакомился с ней случайно. Пересеклись где-то в гостях, понравились друг другу, переспали... Банальная история, короче... А девушка забеременела. Рожать ей было нельзя (какие-то серьезные противопоказания), но она решилась... Отец ее отговаривал, но Вера (так звали мою мать) стояла на своем. В итоге на свет появился я... А мать умерла. Не сразу, через несколько месяцев. Сначала я был при ней. Но когда она скончалась от почечной недостаточности, меня чуть не отправили в детский дом. Хорошо, что отец узнал обо всем и взял меня к себе...

– Получается, вы не знали своей матери?

– Нет, не знал. Я даже не видел ее фотографии. Сами понимаете, между родителями не было никаких отношений... – Он нащупал в кармане пачку сигарет и хотел закурить опять, но передумал. – Мы стали жить вдвоем с отцом (его мать, нянчившая меня в младенчестве, рано умерла). Не скажу, что это была идиллия, но... Нам было хорошо. Особенно мне, ведь я его боготворил! Папа казался мне небожителем, обласкавшим меня своей милостью. Единственное, что омрачало мою жизнь, – это частые отъезды отца. Когда он покидал родину, мне приходилось жить в интернате. Однако и с этим можно было мириться... Но вот однажды он пропал! Ушел из дома и не вернулся... Не буду рассказывать, как я это пережил. О месяцах, проведенных в детдоме, тоже. Скажу только, что меня усыновил замечательный человек, с которым я до сих пор чувствую просто-таки кармическую связь, но... – Алекс все ж таки сунул сигарету в рот. – Мой настоящий отец, Егор Данченко, остался для меня чем-то вроде кумира. Батю приемного я уважаю и люблю за его дела, а кровного папу обожаю слепо... Сейчас чувство это, естественно, притупилось, но когда-то... – Он машинально взял Лару за руку и ощутил умиротворяющее тепло, исходящее от ее ладони. – Знаете, Лариса, я никому этого не говорил... Не знаю, почему признаюсь именно вам... – Алекс сделал глубокий вдох. – Моя жизнь сложилась так, как сложилась, только из-за отца. Выбор свой жизненный я сделал с оглядкой на него.

– Вы о чем, Александр? – переспросила Лариса. Казалось, она понимала его, но хотела получить подтверждение своим мыслям.

– Когда он исчез, в моем детском мозге родилась мысль – а вдруг он сбежал от меня? Что, если он так разочарован мною, что ему легче начать жить заново, чем оставаться со мной и умирать от стыда? Когда я стал взрослее, перестал этим терзаться, но в глубине души... Вы понимаете... Подростковые комплексы, они такие живучие... – Он невесело усмехнулся. – Когда я окончил школу, во мне было их много. Поэтому я решил не поступать в институт, а пойти служить в армию. Мне казалось, что только там я стану настоящим мужчиной. Батя не стал меня переубеждать. Сказал, твой выбор, я его уважаю... Я отслужил. Демобилизовался. Брат мой, Сережа, как раз собирался поступать в МГИМО на факультет международных отношений. У него фантастические способности к языкам. Он великолепно знал английский еще в школе. Немного говорил по-итальянски и по-испански. И очень хотел повидать мир. Неудивительно, что Сергей избрал для себя именно этот вуз и кафедру английского языка. Я же не мог похвастаться такой же одаренностью. Да и к путешествиям особой тяги не было. Но все равно решил поступать вместе с ним. Только на кафедру немецкого, потому что мой настоящий папа блестяще знал именно этот язык и несколько лет жил в Германии. Я стал усиленно заниматься с репетиторами и самостоятельно. В итоге – сносно сдал экзамен и был зачислен на первый курс. Как и Сергей. Так мы оба стали студентами МГИМО. Мы окончили институт. Серега с красным дипломом, я с обычным – синим. Затем мы по настоянию бати поступили в Высшую школу КГБ, распределились. Батя пристроил нас в Главное управление. Я занимался германоязычными странами, Сергей англоязычными. Когда появилась возможность поработать в Восточной Германии, я, не задумываясь, туда поехал. А как иначе, если там бывал мой отец? – Он замолчал и некоторое время сидел, не произнося ни звука. Потом глубоко вздохнул и заговорил вновь: – Вы понимаете, Лариса, к чему я веду?

– Кажется, да, – ответила она.

– Сережа всегда делал свой выбор осознанно. Он хотел изучать английский – поступил в МГИМО. С юности мечтал быть разведчиком – стал им. А я... Если честно, больше всего на свете мне хотелось стать архитектором. Я ведь с детства рисую и к красивым зданиям всегда питал слабость... Но пошел учиться в Институт международных отношений, потому что мой родной отец учился там же. Потом я вместе с братом поступил в Высшую школу КГБ. И вновь не потому, что хотел, и даже не за компанию, а из-за отца. Он всегда так уважительно отзывался о разведчиках, что я решил им стать... Всю жизнь я гнался за тенью. Тенью своего отца. И очень хотел больше узнать о нем, а точнее – найти разгадку его исчезновения...

– Вот вы ее и нашли, – только и сказала Лариса.

– Да, – вздохнул он. – Можно сказать, нашел...

– И что вы думаете по этому поводу?

– Миллион мыслей в голове, но они пока слишком сумбурны, чтобы я мог сделать какие-то выводы... Я должен все обдумать. Проанализировать. Но сначала успокоиться... – Алекс выпустил ее ладонь из своей руки, встал. – Я пойду, хорошо? Буду мысли в порядок приводить. А завтра вам позвоню. Договорились?

– Конечно, – улыбнулась она в ответ. – Только как быть с... – Лариса немного смутилась. – С останками вашего отца?

– Они пролежали здесь почти сорок лет, не думаю, что еще несколько дней что-то изменят... – Ему показалось, что в Ларисином взгляде появилось осуждение. Алекса это почему-то расстроило, и он попытался объяснить ей свою «бесчувственность»: – Понимаете, Лариса, я атеист. Я не верю в переселение душ и уж тем более в то, что душа не успокоится, пока тело не будет предано земле. Мой отец умер. Его, естественно, надо похоронить, но...

– Не нужно передо мной оправдываться, – прервала его монолог Лариса. – Я вас понимаю...

– Это хорошо, – сказал он. И на самом деле ощутил, что ему стало легче. – Тогда, с вашего позволения, я пойду...

– До завтра.

– До завтра, – эхом повторил Алекс, но почему-то остался стоять на месте, хотя секунду назад собирался уходить. – Может, вас отвезти куда? – вдруг спросил он.

– Да я, собственно, на машине... – начала отказываться она, но тут же изменила свое решение: – Хотя лучше мне оставить ее здесь и поехать с вами. После встречи с вашим «двойником» я как-то побаиваюсь передвигаться по городу в одиночку...

«Теперь понятно, почему она на встречу того спортсменчика прихватила, – подумал Алекс. – Да только в серьезном деле он вряд ли бы ей помог...»

– Я отвезу вас, куда скажете, – заверил Ларису Алекс. И они пошли к выходу.

– Отвезите меня домой, я не была там уже двое суток. – Она убрала за ухо темную прядь волос. Ухо было чуть оттопыренным, и это показалось Алексу ужасно трогательным. – Прошлой ночью у подруги ночевала. Той самой, что помогла мне на вас выйти. Не хотелось одной дома оставаться... Жутковато было...

– Вы живете одна? – уточнил он.

– Теперь – да, – ответила Лариса с плохо скрытой горечью. – Муж ушел к другой женщине...

– А я никогда не был женат, – зачем-то сказал Алекс. В это время они выходили из подъезда, и он не забыл окинуть двор острым взором. По первому впечатлению за ними никто не следил. Это порадовало.

– Я знаю... – И тут же спросила: – А почему?

Обычно на подобные вопросы Алекс отвечал либо шуткой, либо, когда их задавали люди посторонние (к коим, собственно, можно было и Ларису Белозерову отнести), не отвечал совсем, но на сей раз он не просто дал ответ, а сказал правду:

– Моя беда в том, что я однолюб. Это на самом деле беда, потому что женщина, которую выбрало мое сердце, не была мне судьбою предназначена. Но я в судьбу особо не верил, поэтому с упрямством барана бился рогами в закрытые ворота... – Он открыл дверь батиной машины, помог Ларе сесть, затем забрался в салон сам. Едва оказавшись в кресле, Алекс нажал на кнопку магнитолы. Ему хотелось, чтобы фоном их беседы звучала музыка его любимой группы «ДДТ». – Короче, Лариса, я всю жизнь любил одну женщину, которая так и не стала до конца моей. История грустная, но поучительная. Если у меня появится ребенок (его нет, к сожалению, но я всегда мечтал иметь детей), первый совет, который я ему дам, будет таким... Не верь человеку, который утверждает, что тебя любит, но не торопится отдаться тебе без остатка...

– Вы имеете в виду, – сказала Лариса, отбивая пальцами такт звучавшей песни, – что, если б ваша женщина вас действительно любила, она бы...

– Ушла от мужа!

– То есть она была замужем?

– Да. И все пыталась меня уверить, что, когда ребенок подрастет, она с мужем разведется. Я ей верил! Как мальчишка верил... В тридцать лет, в сорок... А потом наконец понял, каким был дураком. И как только это произошло, я разорвал отношения. И уехал...

– Куда?

– В Сибирь. Я давно там живу. Возглавляю службу безопасности крупной компании.

– А она как живет сейчас?

– Понятия не имею, – честно ответил Алекс. – И, если откровенно, не очень хочу знать...

А вот тут он душой покривил. Конечно, ему хотелось знать, как Лена живет. А особенно – поняла ли она, как сильно ошиблась, не оценив его любовь. Но Алекс душил в себе все чувства и желания, связанные с ней, даже любопытство, и это помогало – в последний год он вспоминал о Елене не чаще раза в день...

– Вы, видимо, пошли в отца. Король умер, да здравствует король... – ни с того ни с сего высказалась Лариса. – Он ведь тоже был однолюбом...

– Думаете?

– Уверена. Он был предан Эллине Берг...

– Тогда почему он никогда мне о ней не рассказывал?

– Не знаю... Быть может, между ними произошло что-то такое, что заставило его вычеркнуть ее из памяти... – Лара указала тонким пальчиком перед собой – они как раз стояли на перекрестке: – Нам сюда. – Потом назвала адрес.

Алекс, кивнув, вывернул в нужном направлении. И всю оставшуюся дорогу до Ларисиного дома они разговаривали на отвлеченные темы.

Глава 3

– Что вы сказали? – не поверил своим ушам Алекс.

– В моей квартире кто-то есть, – повторила Лариса незнакомым, сиплым от страха голосом. – Шторы в комнате были раздвинуты, когда я уходила, а теперь... Сами посмотрите!

Алекс бросил взгляд на ее окно. Шторы действительно были задернуты.

– Вы уверены, – решил уточнить Алекс, – что не задвигали их?

– Уверена. У меня привычка – открывать окна по утрам.

– А кроме вас, никто не мог их потом?..

– Нет, – решительно ответила она. – Муж... – Тут она осеклась и себя поправила: – В смысле, бывший муж, хоть и был у меня вчера, ни за что не стал бы раздвигать шторы. Он любит искусственное освещение...

– Ясно, – сказал Алекс, затем протянул открытую ладонь Ларисе и скомандовал: – Давайте ключ от квартиры. Я поднимусь, а вы пока тут посидите...

Лариса не стала спорить – отдала ключи, назвала код и, нахохлившись, замерла.

Алекс выбрался из машины. Направился к подъезду. Открыл входную дверь, вошел внутрь. Ларисина квартира находилась на третьем этаже. Алекс не стал вызывать лифт. Он поднялся бегом по лестнице и остановился у нужной двери. Прислушался. В квартире было тихо. Алекс толкнул дверь. Как он и предполагал, она оказалась незапертой, но замок не был сломан, его открыли при помощи отличной отмычки. Осторожно отворив створки, Алекс вошел в квартиру.

Беспорядок он заметил с порога. Хотя в прихожей следов вторжения не наблюдалось, в комнате, которая просматривалась из нее, все было перевернуто. Алекс сразу понял, что в ней что-то искали. Пройдя по всей квартире и убедившись в правильности своей догадки, он спустился к машине.

– Что? – испуганно спросила Белозерова, когда он забрался в салон.

– В вашей квартире побывали незваные гости, тут вы не ошиблись, – ответил Алекс, поворачивая ключ зажигания. – Но сейчас там никого нет...

Лариса восприняла его сообщение довольно спокойно, только побледнела. Алекс видел, что ей страшно, но она настолько привыкла владеть собой, что старалась скрыть свои эмоции и сейчас. Ему это импонировало. Он терпеть не мог истеричек...

– А куда вы меня?.. – растерянно поинтересовалась Лара, поняв, что Алекс увозит ее от родного дома.

– Я не могу вас оставить там одну. Вдруг они вернутся?

– Кто «они»? – поежилась Лара.

– Я не знаю, – не стал кривить душой Алекс. – Но, похоже, и вы, и я попали в поле зрения каких-то серьезных людей. За мной ведь следили сегодня...

– Думаете, это как-то связано со смертью вашего отца?

– Скорее с нацистскими архивами, о которых вы мне поведали.

– Я не понимаю, – беспомощно выдохнула она. – Почему это все всплыло только сейчас?

– Похоже, вы разбудили спящую собаку...

– Каким образом?

– Своим объявлением.

– Объясните, я пока... – И она, покачав головой, замолчала.

– Если допустить, что мой отец причастен к похищению архивов, то у меня вот какая версия рождается. Я, естественно, не претендую на то, что это неоспоримый факт, просто мои предположения. Итак. Архивы пропали. Пусть не все, только их часть, не важно, ценны даже несколько папок. Их ищут. И следят за теми, кто может на них вывести. В том числе и за моим отцом. И вдруг он исчезает...

– Подождите, – оборвала его Лариса. – Кто ищет? Вы кого имеете в виду?

– Скажем, серьезную государственную структуру.

– КГБ?

– Да, – не стал отрицать он.

– Но комитета давно не существует!

– Зато существует ФСБ, но я сейчас не российскую службу безопасности имею в виду. Я о частном лице, которое некогда работало на КГБ и занималось поиском архивов. Пусть с тех пор прошло несколько десятков лет, но все равно тема эта актуальна до сих пор. Архивы (даже малая их часть) могут представлять огромный интерес. И не только исторический, но и финансовый...

– Вы это о чем?

– Досье агентов – убойный компромат. Вы вообще представляете, что это за организация была?

– Орган военной разведки и контрразведки.

– Совершенно верно, – кивнул Алекс. – Я в свое время, когда в Высшей школе КГБ учился, реферат по Абверу писал, так что знаю и его историю, и структуру, и методы работы, и самые громкие операции и провалы...

– Расскажите, пока едем...

– Дороги не хватит, чтобы поделиться с вами всей информацией, которой я располагаю, да и незачем. Скажу только, что Абвер, кроме всего прочего, занимался вербовкой людей, как в самой Германии, так и за рубежом. Работали со всеми слоями общества, однако наиболее перспективными для оперативного использования были таможенники, представители нацменьшинств, военнослужащие иностранных армий, инженерно-технический персонал промышленных предприятий, журналисты, жители приграничных областей и даже проводники спальных вагонов. Естественно, завербовать получалось очень и очень немногих, но все равно сеть агентов была обширной. Только во время войны на Абвер работало от двадцати до тридцати тысяч штатных и нештатных агентов. Досье составлялось на каждого. И отправлялось на вечное (заметьте, вечное, то есть его не уничтожали даже после смерти человека) хранение в архив. Агент получал агентурный псевдоним, позывной или идентификационный номер (например, Р-32), позволявший установить, какой из отделов проводил вербовку, а также характер агентурной работы...

– Хотите сказать, что некто намерен завладеть архивами для того, чтоб с помощью досье шантажировать тех, кто когда-то сотрудничал с нацистами?

– Или их самих, или их потомков. Представьте, что вы, например, общественный деятель, делаете карьеру и позиционируете себя как правозащитника или борца с шовинизмом, фашизмом, гомофобией. И вдруг выясняется, что ваш папа, которого в многочисленных интервью вы характеризовали как патриота и человека с большой буквы, привившего вам все ценности, был предателем. Ясно, что сын за отца не отвечает, но этот факт может уронить вас в глазах общественности...

Лариса согласно кивнула. Как телевизионный журналист, она знала, насколько переменчиво общественное мнение. Народ может любить кого-то безгранично, но способен в один миг отвернуться от своего кумира, и тогда уже ничем его благосклонность не купишь. На ее памяти был такой случай. Один очень уважаемый лидер известной правозащитной организации, отстаивающей права пострадавших в горячих точках солдат и офицеров, баллотировался в Думу. Никто, в том числе и он сам, не сомневался в победе, ведь его любили и уважали народные массы, но когда всплыл факт, что своего сына он от срочной службы «отмазал», электорат резко изменил отношение к кандидату в депутаты и на выборах его «прокатил». Хотя дело-то, собственно, житейское, каждый, имеющий возможность не отдавать своего ребенка в армию, поступил бы так же, но тому, кто называл себя «родным отцом каждого солдата», этого не простили...

– Приехали, – сказал Алекс, паркуя машину на стоянке у подъезда. – Здесь живет мой приемный отец. Пойдемте, я вас с ним познакомлю.

Лариса вышла из автомобиля.

Они проследовали к подъезду, вошли.

– Ваш отец занимал какой-то высокий пост? – поинтересовалась Лариса, оценив ширину лестничных проемов, мрамор пола, добротность дверей, – дом, в котором жили Дубцовы, был элитной сталинской высоткой.

– Да, он был не последним человеком в управлении КГБ. Далеко не последним... – Алекс не стал вдаваться в подробности батиной биографии. Отпер дверь и пригласил Ларису войти, вошел вслед за ней, захлопнул дверь и крикнул: – Батя, у нас гости!

– Сережа приехал? – откликнулся отец из кухни и заскрипел своим креслом.

– Нет, бать, не Сережа. – Он ободряюще улыбнулся Ларисе. – Девушка, которая меня разыскивала, любезно приняла мое приглашение отобедать у нас...

– Девушка? – заинтересованно переспросил старик и, выкатившись в прихожую, с любопытством на гостью посмотрел. – Здравствуйте, – поздоровался он, а потом сказал: – А я вас знаю. Вы телеведущая Белозерова.

– Совершенно верно, – улыбнулась в ответ Лариса.

«Ах вот почему она так выжидательно на меня смотрела, когда представлялась! – осенило Алекса. – Думала, я ее узнаю...»

– Мой дундук вас, конечно, не узнал, – проворчал старик, уловив на лице Алекса сконфуженное выражение. – Но вы, Ларочка, на него за это не обижайтесь, он телевизор совсем не смотрит, представляете? Говорит – не желаю тратить время на ерунду. Будто там только ее показывают... Новости же можно посмотреть! Тем более его брат часто в них мелькает...

– На брата я лучше вживую посмотрю, – возразил Алекс. – А на телевизор у меня на самом деле времени нет, поэтому... – он повернулся к Ларисе, – я вас и не узнал...

– Да ничего страшного, – смущенно проговорила она. – Я, наоборот... дико тушуюсь, когда меня узнают.

– Вот и зря, – не смолчал отец. – Вы очень талантливая девушка. Не то что некоторые... свистульки... – Он развернул колеса кресла и махнул Ларисе с Алексом рукой: – Покатили в кухню, будем обедать (если столь поздний прием пищи можно назвать обедом) и разговаривать...

Едва они сдвинулись с места, как за дверью явственно послышались топот и голоса.

– А вот и Серега, – улыбнулся Алекс, возвращаясь к двери и распахивая ее.

– Привет, – поздоровался с ним брат – он как раз выныривал из-за спин своих телохранителей. – Рад, что ты дома...

Он сделал шаг навстречу Алексу, и они обнялись.

– Ни фига не меняешься, – усмехнулся Серый в ухо брату. – Законсервировался ты, что ли?

– Кто бы говорил, – в тон ему ответил Алекс. Сергей на самом деле мало изменился с тех пор, как они виделись в последний раз (а прошло уже четыре года), разве что стал солиднее. И дело было не в том, что младший Дубцов теперь носил баснословно дорогую одежду, а скорее в выражении его лица: раньше Серый погримасничать любил, а теперь был сама серьезность. – Ну, как дела, брательник?

– Ништяк, – с серьезной миной выдал тот. – Сам как?

– А вот «как сам», сейчас расскажу... – Алекс покосился на ввалившихся в прихожую бодигардов. – На семейном совете...

Сергей сделал телохранителям знак, чтобы те исчезли с глаз. Они молчаливыми тенями рассосались по комнатам.

– А батя где? – спросил у Алекса Сергей.

– В кухне, где ж еще... Только не один, а с дамой. – Алекс торопливо описал, кто именно сейчас находится с их отцом. – Сделай вид, что ее узнаешь, – посоветовал он напоследок. – Девушке будет приятно...

Сергей сделал короткий кивок головой и размашистой походкой прошествовал в кухню.

– О, какие у нас гости! – услышал замешкавшийся в прихожей Алекс. – Сама Лариса Белозерова – звезда телеэкрана...

Алекс улыбнулся и быстро преодолел расстояние до кухонной двери. Когда он вошел, Лариса с Серым обменивались дружеским рукопожатием.

– Не ожидал увидеть тебя здесь, – говорил ей Сережа.

– А я и подумать не могла, что Александр, рассказывая мне о брате, имеет в виду тебя, – вторила ему Лариса.

– Вы знакомы? – несказанно удивился Алекс.

– Я был частым гостем Лариной программы, – открыл карты Серега. – Мы много общались после эфира...

– И, можно сказать, подружились, – подхватила его слова Лариса. – Даже перешли на «ты»...

– Кстати! – встрепенулся Алекс. – Не пора ли и нам?..

– Я согласна, – просто сказала она.

– Вот и славно, – искренне обрадовался Данченко. – А теперь давайте сядем за стол, поедим и покалякаем... – Он со значением посмотрел на отца, затем на брата. – У нас с Ларисой есть что вам рассказать...

– Ну, раз так... – Сергей быстро угнездился на свой привычный стул, на сиденье которого всегда лежала подушечка с неумелой вышивкой – ее подарила младшему Дубцову  на 23 февраля его первая соседка по парте. – Вы что, собираетесь пожениться?

– Пока нет, – шутливо ответил ему Алекс. – Но, надеюсь, когда-нибудь... – Он многозначительно замолчал. Лариса восприняла его слова как обычный «прикол» и улыбнулась. А Данченко вдруг подумал, что в его шутке была... Пусть малая, но доля правды. Эта женщина ему очень нравилась. Самое главное, он нутром чувствовал, что она прямая противоположность эгоистичной, пустоватой Леночке. Глубокая, сильная, интересная личность и преданный человек. Умеющая не только брать, но и давать. И кроме того – очень привлекательная женщина! – Только сейчас разговор пойдет о другом. Я хочу поведать вам историю, в которой речь пойдет о моем отце...

Глава 4

– Ну, что скажете? – спросил Алекс у отца и брата, закончив свой обстоятельный рассказ.

– Если б я услышал эту историю не от тебя, а от постороннего, – первым подал голос Сережа, – то решил бы, что тот пересказывает сюжет какого-то не очень удачного литературного произведения...

– Серый, поверь, это жизнь, – хмыкнул Алекс.

– Да знаю я... – Он расстегнул тесный пиджак и с облегчением выдохнул. – Но что получается?

– Что?

– Получается, брат мой, что твоего отца убили из-за этих архивов...

– Думаешь?

– Ну, а как иначе? – пожал плечами Сергей. – Коли дипломат Егор Данченко имел к ним доступ (если принимать как факт то, что секретные документы Абвера были найдены советскими разведчиками и до поры хранились где-то в подвалах посольства), то он мог выкрасть одну или несколько папок из картотеки агентов – их там было десятки тысяч, пропажу никто бы не обнаружил...

– Стоп, – Алекс не дал ему договорить. – Объясни, зачем ему это? На кой черт моему отцу было влезать в такое дерьмо?

– Давай допустим, что он знал, что некто работал на немецкую разведку, и хотел его (или их) прижать. Либо, наоборот, – помочь кому-то, кто когда-то имел неосторожность дать себя завербовать...

– Мальчики, – перебил сыновей старший Дубцов. – Вы несете такую ахинею... – Он закатил глаза, всем своим видом давая понять, что поражается их наивности и недальновидности. – Даже если допустить, что Егор имел доступ к архивам и хотел воспользоваться какими-то документами, то шанс, что он смог бы быстро отыскать в них нужные – минимальный. – Видя недоумение на лицах Сергея и Алекса, он пояснил: – Вы представляете, как выглядят эти архивы? Думаете, это похоже на библиотечную картотеку? Пара сотен ящичков, помещающихся в шкафчике? И главное – по алфавиту все разложено? Нет, друзья мои, архивы нацистской разведки занимали большущее помещение и вывозились, скорее всего, на десятках грузовиков. Это огромное количество именных папок, на каждой из которых стоит персональный шифр. Не фамилия, имя, отчество и даже не так называемый позывной, а цифра с буквой. Например, «А-115». И вот теперь скажите, как несведущему человеку в них разобраться? На это потребовались бы дни и месяцы, а Егор таким временем не располагал (если, как вы предположили, архивы и оставались в подвале посольства, то недолго), поэтому ваша версия кажется мне бесперспективной...

– Какова же ваша? – спросила Лариса.

– Я бы предположил, что Егор (да простит меня Саня) был двойным агентом и приложил руку к похищению архивов и передаче их американцам.

– Считаете, ими все же завладело ЦРУ?

– Ларочка, я нисколько в этом не сомневаюсь. Тем более вы сами привели одно, но весьма убедительное доказательство: я имею в виду статью о рассекречивании именных папок, уж явно американцы не свои, церэушные, взялись обнародовать, а нацистские...

– Постой, бать, – прервал его рассуждения Алекс. – Давай не будем о второстепенном? Какая разница, у кого в конечном итоге оказались архивы?

– Ты прав, сынок, разницы нет, но я к чему веду разговор?

Алекс пожал плечами. До него действительно не доходило, что имеет в виду отец. Тот под старость стал говорить много лишнего, а Алекс привык воспринимать информацию, изложенную более лаконично и четко.

– Егора просто-напросто убрали, – выдал-таки свою версию старший Дубцов.

– Убрали? – переспросил Александр. – То есть его раскрыли и...

– Казнили, – закончил за него батя. – Не всех предателей (снова прошу у тебя прощения) приговаривали к суду. Некоторых просто лишали жизни специально обученные люди... – Он виновато посмотрел на приемного сына. – Я ничего не утверждаю, Сань, но... Это единственное объяснение...

Алекс кивнул. В принципе, такое объяснение было действительно самым логичным. И Данченко, зная «кухню» КГБ изнутри, склонялся к тому же мнению. Единственное, что не давало ему покоя...

– А мне так не кажется, – ворвался в его мысли голос Ларисы. – Вы не возражаете, если я выскажу еще одну версию его смерти? – Никто не возражал. – Может быть, мои рассуждения покажутся вам глупым бабьим бредом, но, думаю, Егора могли убить и не из-за архивов. Не скрою, я тоже считаю, что тут не обошлось без политических интриг, однако есть также вероятность того, что Егора Данченко убил один из четырех «вассалов» Графини. Я бы сделала ставку на полоумного художника, хотя остальных тоже не стала бы исключать. Борис Коцман хоть и запомнился мне как человек добрейшей души, прошел всю войну и явно был способен на убийство. Андромедыч также. Тем более он сильно выпивал и мог совершить преступление в состоянии алкогольного опьянения. Что же касается загадочного Мишки, то тут вообще есть все основания для подозрений. Мало того, что он исчез сразу после смерти Егора, так еще и его портфель присвоил...

Замолчав, она обвела взглядом лица мужчин, ожидая их реакции на свое заявление. Первым решил высказаться Сергей:

– Да, Лариса, версия твоя действительно чисто женская. Ревность, соперничество, месть – все очень по-книжному... Я бы не стал ее исключать совсем, но и ставку на нее не делал бы.

– Согласен, – вздохнул Алекс. – Хотя версия, предложенная батей, тоже трещит по швам.

– Это почему же? – нахохлился старик.

– Да как-то не верится мне, что «палач» (коль ты применил слово «казнь», позволь убийцу называть именно так) стал бы убирать отца в коммунальной квартире, где проживает его старинная любовь. Легче было сделать это в другом месте – скажем, во дворе нашего дома. И уж точно он не взялся бы прятать труп за кирпичной кладкой...

– Пожалуй, ты прав, – вынужден был согласиться батя. – На то, чтобы ее уложить, потребовалось несколько часов, а исполнитель не стал бы задерживаться на месте преступления ни минуты...

– Если только исполнитель не обитатель коммуналки, – осенило вдруг Сергея. – Представьте, что один из «вассалов» Графини – работающий на комитет киллер. Им мог оказаться любой: и Коцман, и Свирский, и тем более Мишка. Единственное, кого бы я исключил, так это художника – психически нездоровых на службу в КГБ не принимали...

– Бать, – обратился к отцу Алекс. – А нельзя узнать личность этого самого Мишки? Все ж таки он у вас служил...

– Мало ли кто у нас служил, – фыркнул тот. – Но я попробую... Жаль только нет ничего, кроме имени... Весьма распространенного, между прочим... Сам вот я, – он ткнул себя в грудь крючковатым пальцем, – тоже Михаил. В то время принято было детей Мишами, Ванями да Ленями называть... – Старик вытянул губы трубочкой и, пошлепав ими, сказал: – А знаете, ребята, что я думаю... Давайте-ка в коммуналку эксперта пошлем. Пусть труп осмотрит, авось что-нибудь интересное скажет...

– Надо вообще команду криминалистов туда отправить, – внес предложение Сергей. – Чтоб и место преступления изучили, и анализы какие-нибудь взяли... Менты, если их вызвать, ни черта делать не будут, срок давности преступления все равно истек...

– Может, к услугам частного детективного агентства обратиться? – встрепенулась Лариса. – Есть у меня одно на примете... «Пуаро» называется.

– Зачем нам все эти детективы, Ларочка? – спросил Сергей. – В моей службе безопасности работают такие ребята... – Он сделал многозначительную паузу. – Все произведут в лучшем виде. Сейчас распоряжусь... – Младший Дубцов окликнул одного из маячивших за стеклянной дверью охранников и дал ему несколько указаний, после чего обратился к Ларисе: – Ключи от квартиры позволишь? Конечно, мои ребята могут и так попасть внутрь, но зачем дверь курочить?

Лариса без слов протянула Сергею ключ. Тот отдал его своему бодигарду, а когда парень удалился, вернулся к беседе.

– Что я еще хочу сказать, – воскликнул он, сморщив нос в такой знакомой детской гримасе, что Алекс при взгляде на него не смог сдержать улыбки. – Чертовски хотелось бы познакомиться с этой дамой!

– Эллиной Берг? – уточнил Алекс.

– Да, с ней самой. Честно говоря, ни разу в жизни я не встречал подобных женщин. Читал, не спорю, но чтоб лично знать «фам фаталь», нет... Не посчастливилось...

– Радуйся этому, – не сдержал смешка Алекс. – А то был бы сейчас ручным пудельком при этой самой фам фаталь... – Он непроизвольно спроецировал это на себя. Хоть Лена и не являлась роковой красоткой, но он, Алекс, точно был при ней ручной собачкой. И теперь вспоминать об этом было крайне неприятно. – Но я, честно говоря, не верю в россказни о демонических женщинах. Это все миф. Мужские страшилки... Или мечты, не знаю...

– Не скажи, – не согласился с ним батя и стал приводить исторические примеры. Так тема разговора плавно перетекла в другое русло, все расслабились и наконец смогли спокойно поесть.

Когда дело дошло до десерта, дверь в кухню приоткрылась и в проеме показалась голова давешнего охранника. Физиономия у парня была сконфуженная из-за того, что пришлось потревожить работодателя, но в то же время встревоженная.

– Сергей Михалыч, – окликнул он Дубцова. – Вас Гена к телефону просит...

– Это тот парень, которого я в коммуналку послал, – объяснил Сергей остальным, затем сказал бодигарду: – Тащи телефон сюда! – Тот, не мешкая, принес аппарат. – Слушаю, – коротко бросил Сергей в трубку. – Что? – На его лице появилось удивленно-настороженное выражение. – Где? – Ему что-то ответили. – Как выглядит? – Выслушав ответ, Сергей буркнул: – Ясно! – После чего отключился.

– Что там? – поинтересовался Алекс.

– Ничего хорошего, – мрачно ответил Сергей и, переведя взгляд на Ларису, сообщил: – В твоей квартире только что найден труп мужчины...

– Что? – переспросила Лара, явно не осознав до конца смысл сказанного.

– Парень лет тридцати. Спортивный, высокий. Волосы светлые, волнистые. Не брит. Одет в джинсы и полосатую футболку... – Во взгляде Сергея появилось сочувствие. – Тебе этот человек знаком?

Лариса судорожно вздохнула и зажмурилась. Не разлепляя век, она тихо сказала:

– Это Славик. Мой друг.

Часть 6

Александр Данченко. Москва. Два часа спустя...

Глава 1

Алекс подошел к плачущей на лавочке возле подъезда Ларисе и опустился рядом. Она его не заметила. Тогда Алекс, немного помедлив, обнял ее за плечи. Лара тут же прижалась к нему, уткнулась в плечо и зарыдала еще горше.

– Ну, все, все, хватит, – неумело успокаивал ее Алекс. – Перестаньте... – Сам не зная почему, он вновь перешел на «вы».

– Не могу, – мотнула головой она. – Я втянула Славика в это дело, значит – его смерть на моей совести...

– Что вы такое говорите, Лариса?

– Да, да, это я виновата! – упрямо твердила она. – Я попросила его сопровождать меня на встречу с вами. Я все ему рассказала. Я дала ему ключи от квартиры, когда он попросил прийти и поснимать коммуналку... – Лариса заплакала навзрыд. – И вот теперь он мертв!

– От судьбы не уйдешь...

– Но почему, Саша? За что его убили?

Ее неофициальное «Саша» прозвучало так неожиданно и мягко, что Алекс чуть не забыл вопрос, на который Лариса ждала ответа.

– Он оказался в неурочном месте в неурочый час, только и всего. Очевидно, ваш друг находился в квартире, когда в нее проник кто-то посторонний. Слава решил задержать его, завязалась драка и... – Алекс многозначительно замолчал.

– Но Славик был спортсменом! Кикбоксером! Один человек ни за что бы с ним не справился, значит, злоумышленников было несколько...

– Нет, Лариса, нападавший был один. Но настоящий профессионал. Он убил вашего друга одним ударом, нанеся его в область шеи.

Услышав это, Лариса вновь начала всхлипывать, а Алекс, чтобы хоть как-то ее успокоить, сказал:

– От такого удара умирают мгновенно, так что ваш друг не мучился...

Помогло его заявление или нет, Алекс не успел узнать, поскольку в этот момент к лавке подошел один из прибывших по вызову милиционеров.

– Гражданка Белозерова, – обратился он к Ларисе, – пройдемте для дачи показаний.

Лара встала, вытерла глаза и последовала за опером.

Когда они скрылись в подъезде, Алекс вытащил из кармана сотовый телефон и набрал номер брата.

– Ну, как там у вас дела? – сразу же спросил тот.

– Да никак пока, – ответил Александр. – Ларису повели на допрос...

– А тебя уже «посчитали»? – поинтересовался Сергей, как обычно ввернув в свою речь выраженьице из детского мультика – он их обожал употреблять в неформальных беседах, так же как реплики киногероев. К примеру, «Усе в порядке, шеф» или «Зачем нам кузнец? Нам кузнец сильно не нужен...».

– Да, я быстро отстрелялся, – сказал Алекс. – Слушай, Серый, ты там понажимай на кнопочки, ладно? Чтоб девушку не прессовали...

– Обижаешь, Саня, – оборвал его Дубцов. – Все уже сделано. И с Ларочкой будут обращаться бережно, точно с хрустальной вазой...

– Ай да брат! – поцокал языком Алекс. – Ай да молодец!

– А то, – в тон ему ответил Сергей. – Кстати, я что хочу сказать... Ты Лару не бросай. Возьми девушку под защиту. Ей сейчас одной оставаться опасно – видишь, что творится...

– Хочу ей предложить пожить у нас, – сказал Алекс немного робко. – Для ее же безопасности... Не знаю, согласится ли...

– А ты уговори, – усмехнулся брат. – Или ты так и не научился находить общий язык с понравившимися тебе женщинами?

– Нет, – честно признался Алекс. – А все потому, что мне как-то никто особенно и не нравился.

– Но Лара тебе, похоже, по нраву пришлась. Смотрю, у брательника глазки горят...

Алекс фыркнул. Подколы брата его обычно забавляли, но сейчас почему-то он смутился.

– Ладно, Саня, мне бежать надо, – посерьезнел Сергей. – Если что – звони, я на связи. – Он собрался отсоединиться, но вспомнил, что не сказал еще кое-что: – Кстати, я хочу к вам парочку ребят прислать на случай, если...

– Горилл своих, – перебил его Алекс, – оставь при себе. Я уж как-нибудь сам справлюсь...

– Ой, извини, я забыл, что круче тебя только Стивен Сигал, – поддразнил его Сергей. – Ну, как знаешь...

Алекс со смехом бросил в трубку «пока» и отсоединился. Брат в неформальных разговорах постоянно ерничал и подшучивал над собеседником. Но так как делал он это беззлобно и обаятельно, никто на него не обижался. Алекс по-хорошему завидовал Сергею, потому что в этом плане был не то чтобы прямой ему противоположностью, скорее его бледной тенью. Он пытался быть остроумным и легким в общении, но у него это получалось нечасто. То, что из-за своей закрытости он не сделал карьеры (не в пример обаятельному, контактному Сергею), его особо не заботило, а вот то, что его «футлярность» мешала ладить с окружающими, напрягало. Алекс не был нелюдимым или замкнутым, но почему-то у него практически не имелось друзей-приятелей. Бывали иногда более тесные контакты, чем обычно, но не более того. Вместе на рыбалку или в баню, в бильярд поиграть либо в покер всегда есть компания, а чтоб на выручку друг другу прийти, чтобы одна тайна на двоих, чтоб среди ночи по звонку и почку отдать, если понадобится, такого не было...

Это касалось и женщин (Лена – не в счет). Приключались романы, иногда короткие, иногда затяжные, но ни один не оставил следа в сердце. Алекс не любил, и его не любили точно так же. Женщины ведь чувствуют отношение к себе... Хотя... Если б он задался целью кого-то влюбить в себя и начал бы кривить душой, льстить, притворяться, устраивать пресловутые романтические ужины при свечах, выжимая из себя фальшивые комплименты, тогда, быть может, какая-нибудь барышня и поплыла бы, но... Алекс считал, что нечестно играть на чувствах, поэтому сразу обозначал, на что женщина может с ним рассчитывать. Обычно это звучало так: «Ты мне симпатична. Ты волнуешь меня сексуально. Мне с тобой хорошо. Но давай сразу определимся. Я готов встречаться с тобой раз в неделю, не чаще. Если из-за занятости пропущу свидание, не обижайся. И вот еще что... Ни о каких серьезных отношениях речи быть не может! Если ты согласна на эти условия, давай попробуем встречаться...»

Обычно все соглашались. Женщины ведь странные существа, наивные, быть может, или излишне самоуверенные, но каждая из тех, с кем Алекс завязывал роман, думала переломить ситуацию в свою пользу. Типа, у других не вышло, а у меня получится! Он влюбится, как мальчишка, и сердце его растает...

Но не таяло никогда! Разве что сегодня... Корочка, покрывавшая сердце, треснула, и из-под нее стала сочиться пока скудная, но обещающая превратиться в бурный поток живительная влага...

«Еще чуть-чуть, – подумал Алекс с надеждой, – и зима в моем сердце сменится весной... Побегут ручьи, пробьются почки, повеет теплом... Я уже чувствую это... Как мартовский кот... И как он, уже изнываю от предвкушения скорой любовной горячки...»

От этих, несвойственных ему мыслей Данченко отвлек громкий возглас, который издала разговаривающая с одним из оперов полная женщина, по всей видимости местная жительница.

– А вот на него! – вскричала она и ткнула пальцем в Алекса. – На него тот мужик был похож.

Данченко с недоумением на нее посмотрел, а женщина, поймав его взгляд, заголосила еще громче:

– Вот прям точь-в-точь такой, только глаза другие! У этого черные, а у того голубые были. У него очки сползли, и я увидела...

– Похож, но не он? – уточнил опер.

– Не, точно не он. Этот помоложе, поглаже, а тот... – Она сморщила свой мясистый нос. – Потрепанный какой-то... Неприятный. – Женщина окинула Алекса взглядом и кивнула. – А по типажу один в один. Крепкий, среднего роста, сразу видно, спортом занимается. Залысины опять же...

– Могу я узнать, – вмешался Алекс, – на кого я так сильно похож?

– На мужика, которого я два часа назад видела входящим в наш подъезд, – доложила женщина, за что удостоилась неодобрительного взгляда опера. – Менты думают, что именно он того парня шлепнул...

Тут уж допрашивающий ее милиционер не выдержал, подхватил словоохотливую свидетельницу под руку и увлек в подъезд. А буквально через минуту из него вышла Лариса. Она была непривычно бледна, но спокойна. Алекс направился к ней и, подойдя, взял под руку.

– Ну что? Как все прошло? – поинтересовался он.

– Хорошо, – ответила Лара. Но руки не выдернула. – Со мной очень вежливо побеседовали... – Она слабо улыбнулась. – И даже валерьяночки дали, чтобы успокоилась...

– Вы о моем двойнике рассказали?

– Да, конечно. И номер его машины сообщила. Без букв, правда, но цифры я хорошо запомнила – двести пятьдесят пять.

– Похоже, это он убил вашего друга. – И Алекс поведал Ларе содержание разговора с крикливой свидетельницей. – Так что в целях вашей же безопасности я вас, Лариса, похищаю...

– Как так? – округлила она глаза. Вид у нее стал по-детски трогательный.

– Очень просто, – улыбнулся в ответ Алекс. – Пока опасность не минует, вы будете жить у нас с батей. Как вы смотрите на то, чтобы ваш покой охраняли два таких бравых молодца?

– Положительно, – серьезно ответила она.

– Вот и хорошо, – обрадовался Алекс. – Значит, сейчас мы едем к бате. Он будет рад...

– Александр...

– Называйте меня Алексом, меня многие так зовут. Или просто Сашей...

– Хорошо, Саша, скажите...

– И на «ты». Мы же договорились...

– Да ты первый начал мне «выкать», – поддела его Лариса. – Итак, Саша, скажи, ты надолго в Москву приехал?

– Не знаю пока, а что?

– Да просто неизвестно, сколько времени пройдет, пока опасность минует, – сказала она, озорно сверкнув глазами.

– Ради тебя, дорогая, я готов остаться в Москве навсегда! – Сказано это было шутливым тоном, но Алекс душой не кривил – он действительно чувствовал, что, если эта женщина будет в нем нуждаться, он бросит все и вернется в родной город. И при мысли об этом ледок на сердце Александра вскрылся и начался «разлив»...

Пока велась эта беседа, Алекс с Ларой успели дойти до машины и забраться в нее.

– У тебя есть фотографии отца? – спросила вдруг Лара.

– Да, конечно, – ответил Алекс. – Только они все там... В Тюмени...

– А здесь?

– Здесь только одна. – Он выудил из кармана бумажник, открыл его и продемонстрировал всунутую за клеенчатое «окошко» фотографию Егора Данченко. На ней тот был запечатлен незадолго до исчезновения.

– Красивый был мужчина, – сказала Лара, внимательно рассмотрев фото.

– А почему ты не говоришь, что мы совершенно не похожи?

– Вы совсем не похожи, – не стала кривить душой Лара. – Я, честно говоря, даже думала, что ты усыновленный...

– Нет, Егор мой родной отец. И, если присмотреться, у нас кое-что общее есть... – Он щелкнул себя по мочке. – Уши абсолютно одинаковые! Естественно, я бы предпочел быть отцовской копией во всем, но... Если подумать, то красота не принесла отцу счастья. Он всю жизнь был одинок... И умер молодым...

– А твой приемный отец? Он почему повторно не женился?

– Он всегда говорил, что однолюб. Видимо, после смерти жены так и не смог ни к кому привязаться... Да и не до того ему было. Он же с утра до ночи на работе пропадал. И так вплоть до развала Союза и упразднения КГБ в 1992 году. Но даже сейчас, будучи пенсионером, он нет-нет да оказывает посреднические услуги...

– В смысле?

– Связи у него остались фантастические. Батя с детективными агентствами сотрудничает и службам безопасности коммерческих структур помогает. Мне, например, однажды оказал содействие. Когда мне нужно было вычислить человека, похитившего крупные денежные средства и сбежавшего за границу, батя подсказал мне, у кого я могу пробить данные его фальшивого паспорта. В итоге я добрался до вора, и деньги были возвращены...

– Саша! – вскричала Лара вдруг. – Это же замечательно!

– Что именно? – опешил Алекс. Он понял, что радует ее отнюдь не успешное завершение операции по поимке преступника и возвращению денежных средств, а что-то другое...

– То, что он сотрудничает с детективными агентствами!

– Да?

– Ну, конечно! – разволновалась она. – Помнишь, я упоминала контору под названием «Пуаро»? – Алекс, нахмурив брови, принялся вспоминать, но Лара не стала ждать, когда на него снизойдет озарение, и выпалила: – Это детективное агентство, услугами которого пользовалась Эллина Берг!

– Она пользовалась услугами частных детективов? – переспросил Алекс. Лара раньше ему об этом не говорила.

– Да, как оказалось...

– Зачем?

– Вот и мне непонятно. Я пыталась узнать, но... Они дорожат своей репутацией... – Она вздохнула. – Короче, я так ничего и не узнала. Но если твой отец сотрудничал с «Пуаро», он мог бы...

– Ларис, – оборвал ее он. – Давай заканчивай с этим...

– С чем? – не поняла она.

– С журналистским своим расследованием. Не лезь на рожон, а? Пусть все утихнет, и тогда...

– Не могу, – честно призналась Лариса. – Внутри аж зудит все... Пока не узнаю, кто и за что убил Егора Данченко, не смогу спокойно спать...

– Это и я бы хотел выяснить. А больше всего – кто и почему следит за мной и охотится за тобой. Но лично я сомневаюсь в причастности к этому делу Эллины Берг.

– А вот и зря, – решительно тряхнула кудрями Лара. – Я чувствую, что именно она приведет нас к разгадке.

– Женская интуиция? Или журналистский нюх?

– Скорее первое.

– Ну... Ей точно стоит довериться...

– Не надо ерничать, мужчина, – пожурила его Лара. А Алекс порадовался, что их общение стало таким легким. – И поговори с отцом, хорошо? Авось поможет...

– Конечно, поговорю, – заверил ее Алекс. – Ой... – вдруг встрепенулся он. – А вещи-то! Ты же ничего не взяла из квартиры. Тебе, наверное, обязательно что-нибудь понадобится... Любимая рубашка или тапочки...

– И правда, – спохватилась она. – Ни белья, ни зубной щетки, ничегошеньки нет...

– Щеткой-то мы тебя обеспечим, не проблема, а вот за остальным надо съездить.

С этими словами Алекс развернул машину, и они поехали к Ларисе домой.

Глава 2

В квартиру Лариса вошла с опаской. Увидев, во что она превратилась, горестно покачала головой. Алекс такой реакции порадовался, он думал, будет хуже: причитания какие-нибудь из-за разбитого горшка с фиалкой или сломанной полки, а то и истерика. Но Лара оказалась на удивление стойкой. Естественно, она расстроилась, особенно когда увидела, что предназначенная для стирки одежда вытряхнута из корзины и свалена кучей на полу ванной. Мысль о том, что кто-то копался в его грязном белье, была бы неприятна любому, в том числе самому Алексу, поэтому он быстро увел Лару из ванной и стал помогать ей собираться.

Когда сумка с необходимыми вещами была сложена, Лариса подошла к дивану, на котором в беспорядке валялись атласные подушечки-думки, взяла одну из них и, расстегнув пуговицы наволочки, вытащила на свет картонную папку на завязках.

– Вот что искали в моем доме, – сказала она, протянув папку Алексу. – Не знаю, что заставило меня ее туда засунуть... Просто, когда я принесла папку домой, мне почему-то захотелось ее спрятать.

– Это та самая?..

– Да, – поддакнула Лара. – Только она пустая. Вернее, внутри ее всего лишь контракт с «Пуаро», а не документы времен войны. Так что, если б человек, проникший сюда, нашел ее, все равно остался бы ни с чем. Содержимое этой папки где-то спрятано. И спрятано Графиней...

– Подожди, – прервал ее Алекс. – Давай сопоставим все факты, полученные тобой в ходе расследования. Если их проанализировать, можно сделать вывод, что изначально папка была в руках моего отца. Он положил ее в портфель с кодовым замком и пришел с ним в коммуналку. Там его убили. Портфель остался в прихожей. Его нашел Андромедыч и передал в руки Мишки... Так?

– Так.

– Но тогда получается, что папка должна была попасть к Михаилу.

– Думаю, что твой отец, явившись в коммуналку, достал из портфеля папку и пошел с ней к Графине, чтобы показать, а скорее, отдать ее ей. Так она попала к Берг. А Мишке достался лишь портфель.

– Логично, – подумав, сказал Алекс.

– Вот и получается, что «все дороги ведут в Рим», а в нашем случае нити расследования – к Графине. И отца твоего из-за нее убили, я уверена. Не из-за документов, а именно из-за нее...

– Ты знаешь, Лариса, мне ужасно хочется ее увидеть, – признался Алекс.

– Я свожу тебя в больницу, а пока... – Она прошла к стеллажу, на котором когда-то стояли, а теперь были разбросаны книги и фотографии, и нашла среди них один снимок. – Вот! – Лара протянула его Алексу со словами: – Я взяла это фото в доме Графини, когда была там в последний раз.

Данченко взял фотографию в руки, но не успел ее рассмотреть, потому что в этот момент хлопнула входная дверь, заставив его позабыть о снимке и направиться в прихожую.

– Лариса! – послышалось оттуда. – Ты дома?

Алекс остановился и, обернувшись к Ларе, вопросительно посмотрел.

– Это Толя, – пояснила она. – Мой муж... Бывший.

– Почему дверь не заперта? – раздался очередной возглас пришедшего. – И что у тебя за бардак?

Лариса, поджав губы, направилась в прихожую. Алекс последовал за ней. Однако не стал выходить из комнаты, а из-за двери смотрел на гостей.

Их оказалось двое. Не только мужчина, но и женщина, вернее, девушка. Очень хорошенькая и очень молоденькая. Алекс сначала решил, что это племянница Толи, но, обратив внимание на то, как по-хозяйски она держит его под руку, понял, что ошибся...

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась с мужем и его пассией Лариса. Выдержки ей было не занимать, но все же от Алекса не укрылось, как дрогнуло ее лицо, когда она увидела свою соперницу. – Проходите. Извините за бардак. Не успела убраться.

– Что тут у тебя произошло? – ахнул Толя, окинув взглядом разгром. – Будто Мамай прошел...

– Толь, это мои проблемы, – сухо заметила Лара. Похоже, она не намеревалась посвящать бывшего мужа в свои дела. – Что вы хотели?

Толя немного сконфузился. Но когда девушка легонько ткнула его локтем в бок, все же сказал:

– Я хотел бы забрать туалетный столик... Ну, помнишь, мы с тобой купили его у какой-то старухи из твоей коммуналки...

– С какой стати ты вдруг воспылал к нему страстью? Насколько я помню, ты ругал меня, когда я вознамерилась его приобрести. Говорил, что это расточительство – отваливать такие деньги за простую деревяшку, пусть и антикварную...

– Да, но...

– Извини, Толя, но столик я тебе не отдам. Все остальное – забирай, не жалко. И квартиру эту тоже можешь себе оставить, я съеду хоть сейчас.

– Ну, хорошо...

– Толя! – с упреком протянула девушка.

Тот сразу подобрался и ринулся в бой:

– Ларис, давай не будем ссориться из-за ерунды и договоримся по-хорошему. Я прошу такую малость... Не забывай, сколько я для тебя сделал... Квартиру ты на мои деньги приобрела, а теперь... Из-за какой-то ерунды...

– Эк твоей новой пассии мой столик приглянулся, – покачала головой Лара. – Когда только она его разглядеть успела? Вроде и не была у нас в гостях никогда... – Она всплеснула руками. – Неужто ты водил ее в наш дом, когда я была на работе? Ая-яй, Анатолий, как не стыдно? Ведь ты всегда твердил, что супружеское ложе для тебя свято...

– Она издевается, Толь! – возмутилась «новая пассия». – И чего ты с ней церемонишься? Пошел да взял!

Анатолий, надо отдать ему должное, ринулся выполнять приказ своей госпожи не сразу. Несколько секунд мялся, умоляюще глядя на Ларису. Но так как та решения своего менять не собиралась, он тяжело вздохнул и сделал шаг в направлении комнаты. Однако переступить порог не успел, потому что в дверном проеме вырос Алекс.

– Здравствуйте, Анатолий, – церемонно поприветствовал его он. – Я друг Ларисы, Александр.

Толя удивленно на него воззрился. Не ожидая увидеть в квартире постороннего, он растерялся. А тут еще мужчина! Да не просто мужчина, а незнакомый ему. На лице Анатолия даже нечто подобное на ревность промелькнуло. И он стал Алекса рассматривать. Порадовавшись тому, что сегодня на нем не турецкая куртяшка, а джинсы и пуловер от Хьюго Босса, Данченко позволил себя изучить, после чего сказал:

– Я стал невольным свидетелем вашего разговора, и мне очень не понравилось его содержание. Мне кажется, что не по-мужски напоминать женщине, а тем более бывшей супруге, о том, сколько денег на нее потрачено...

– Вашего мнения никто не спрашивает, – вспыхнул Анатолий. – И вообще... Дайте пройти!

– Если вы хотите попасть в комнату, чтобы забрать у Ларисы столик, то извините... – Алекс развел руками. – Я вас не пущу!

– Да как вы смеете? – разгневался Толя. – Я хозяин этой квартиры, а вы...

– А я друг Ларисы и в обиду ее не дам.

– Немедленно отойдите!

Алекс скрестил руки на груди и не сдвинулся с места.

Анатолий растерялся. Отступить на глазах у своей пассии он не мог, но и бросаться врукопашную не решался (мощная фигура Алекса говорила сама за себя). Положение, как ни странно, спасла Толина девушка, оказавшаяся не такой идиоткой, как сначала показалось.

– Не связывайся с ним, Толик, – громко сказала она. – Не видишь разве, что это за тип? По роже видно – бандит. А женушка твоя пусть подавится своим столиком. Мы еще лучше купим...

Она подошла к избраннику, взяла его под руку и вывела из квартиры.

Когда за ними закрылась дверь, Лариса опустилась на стоящий возле обувного шкафчика стул и... рассмеялась.

– Что с тобой? – обеспокоился Алекс, решив, что у нее истерика, но оказалось, она смеется совершенно искреннее.

– Надо же, какой идиот! – воскликнула она после того, как успокоилась. – Никогда бы не подумала, что Толя от любви так поглупеет... И ты знаешь, мне его даже немного жалко... Эта девица ему еще покажет небо в алмазах!

Тут Алекс был с ней полностью согласен.

– А ты молодец, – сказала Лара. – Я испытала настоящее чувство гордости, когда ты сказал, что не дашь меня в обиду... – Она ему улыбнулась. – Спасибо тебе, Саша!

– Да не вопрос! – с растяжкой произнес Алекс. Так в дешевых российских боевиках обычно разговаривают криминальные авторитеты. – Я ж бандит, по роже видно, а нам, бандитам, только дай волю кулаками помахать...

Лариса прыснула.

– Ну, что? Поехали? – спросил Алекс.

– Да, поехали.

– Сейчас за сумкой схожу, – сказал он, направившись в комнату.

– И не только за ней. Столик мы тоже забираем. А то мало ли... Украдут еще в мое отсутствие – ключ-то у них есть...

Она подбежала к очень красивому столику из красного дерева, стоявшему в углу спальни. Он был маленький, на высоких гнутых ножках, с инкрустацией и с узким ящичком под столешницей. Не очень разбираясь в антиквариате, Алекс все же сразу понял, что столик очень ценный, не зря на него Толина пассия глаз положила.

– Я купила его у Графини, – пояснила Лара, – когда она съезжала из квартиры. Она сама его мне предложила. Ей нужны были деньги на переезд, и она решила продать какую-нибудь вещь. Выбор ее пал на этот столик... – Лариса выдвинула ящичек, в котором лежала пара заколок и расческа для волос, вытряхнула из него содержимое и снова задвинула. – Заломила она за него цену немыслимую, но я нашла деньги и выкупила столик. Мне он с детства нравился. Как, впрочем, и вся остальная мебель в комнате Графини...

Она легко оторвала столик от пола и хотела его нести, но Алекс отобрал – он не мог позволить женщине таскать пусть не тяжелые, но громоздкие вещи, когда у самого одна рука свободна. Лариса пошла к выходу, но тут вспомнила, что кое-что забыла.

– Фотография-то! – воскликнула она, возвращаясь к кровати, на которую Алекс бросил карточку перед тем, как выйти за Ларой в прихожую. – Ты так ее и не увидел! – Она продемонстрировала Алексу портрет Графини и хотела было сунуть его в карман, но Данченко ее остановил:

– Подожди! – Он поставил сумку на столик и протянул руку к фотографии. – Позволь взглянуть?

Лариса отдала ему снимок. Его реакция ее явно удивила, но Лара не задала ни единого вопроса. Чудо, а не женщина!

– Ты не поверишь, – задумчиво сказал Алекс, рассмотрев изображение. – Я знаю эту даму...

– Знаешь? Откуда?

– Ее портрет (не этот, другой) я видел среди вещей бати.

Глава 3

– Бать, можно вопрос? – обратился к отцу Алекс сразу после того, как внес в квартиру Ларины вещи, а сама она отправилась в ванную.

– Задавай, конечно, – пожал худыми плечами старик.

– Почему ты не сказал, что был знаком с Эллиной Берг?

Казалось, Михаил Степанович Дубцов давно ждал этого вопроса, потому что не удивился, а только вздохнул тяжело и, опустив глаза, медленно проговорил:

– Не хотел я, чтоб вы знали...

– О чем?

– Обо всем, что касается Эллины...

– Но почему?

– Да потому, что все глупости в своей жизни я совершил из-за нее. Матери вашей жизнь испортил. Егору. Да и себе тоже... – Он поднял на Алекса глаза. И тот поразился их выражению. Никогда раньше не видел он столько печали во взгляде бати. – Вот вы с Сережкой не верите, что бывают роковые женщины, а на самом деле они есть. Эллина, по крайней мере, именно из их числа. Всем, с кем ее сталкивала судьба, жизнь покалечила. И, главное, не целенаправленно (она никогда не была жестокой), а как-то само собой все получалось...

– Я не очень понимаю, к чему ты ведешь...

– Я любил ее, Саша! Любил так, что готов был на все, лишь бы она стала моей... Но она моей так и не стала!

– Постой... – Алекса осенила догадка, – так тот самый Мишка... Это ты?

Батя не ответил, но по его лицу все было ясно.

– Расскажи мне все, – попросил его Алекс.

– Мне стыдно, сынок, – хрипло сказал Михаил Степанович.

– Я не осужу... Не имею права...

– Нет, Саня, вот как раз ты и имеешь... – Он крутанул колеса своего кресла, направляя его в кухню. Серьезные разговоры он вел только там. – Но уж коль все раскрылось... У меня нет выбора...

– Я слушаю, батя.

– Я обманывал тебя с первых дней нашей встречи. Твой отец не спасал меня, и я ничем не был ему обязан. Когда-то мы дружили, тут я не соврал. Но как только между нами встала Эллина, всему пришел конец.

– Давай без общих фраз, ладно? Я пока ничего не понимаю...

– Я полюбил ее с первого взгляда. Помню, выхожу из штаба, а мне навстречу бежит женщина необыкновенной красоты. Глаза горят, локоны развеваются. Вся такая яркая, глазастая, темноволосая, смугло-румяная, шинель нараспашку, а на руке бинт белеет... Думаю, к кому ж она так бежит? Оказалось, к Егору, другу моему... Чуть не упав, подскочила к нему, бросилась на грудь, а у самой ранение свежее, больно ей... Но радости... – Он прикрыл глаза ладонью, будто ее образ до сих пор стоит перед глазами и слепит его. – А потом она пела для него. Нет, понятно, что для всех солдат и офицеров, но обращалась она именно к Егору. Боже... Как я ему завидовал! После выступления я попытался с ней подружиться, но Эллина не воспринимала никого вокруг, только своего Малыша... А потом она исчезла! Но ее образ оставался со мной. Эллину я не видел три с лишним года. Когда война закончилась и мы вернулись с фронта, первое, что я сделал, это упросил Егора взять меня с собой к ней в гости. Эллина не особенно обрадовалась встрече со мной. А вот я... Я чуть от счастья не умер, когда увидел ее вновь... – Он радостно улыбнулся: воскрешая в памяти те моменты, он, очевидно, воскрешал и эмоции. – Вскоре Эллина с Егором поругались. У них постоянно случались ссоры. На ровном месте! И я решил этим воспользоваться. Пришел делать ей предложение...

– Но она отказала?

– Да. И отказывала мне еще десяток раз! Но я не отступал. Я хотел заполучить Эллину любой ценой. Вот почему я пошел на подлость... – Бате трудно было говорить. Руки его тряслись больше обычного, лицо напоминало скорбную маску. Алекс хотел его остановить, но Михаил Степанович, поняв это, упрямо мотнул головой. Он решил облегчить душу. – Ты знаешь, что я был «особистом». В войну я расследовал дела о побегах и взятии в плен. Сейчас ни для кого не секрет, что солдат, угодивший к фашистам даже на день, становился объектом для подозрения в связи с врагом. Его за это время могли завербовать, значит, он автоматически попадал под категорию «потенциальных предателей». Так вот твой отец пробыл в плену неделю. Но сбежал и вернулся в расположение части. Я, как его друг, замял это дело. И пообещал не вспоминать до конца жизни...

– Обещания не сдержал, так я понимаю?

– Совершенно верно, – понурился батя. – В 1946-м, когда Эллина в десятый раз мне отказала, я выставил Егору ультиматум. Я сказал ему: или ты от нее отказываешься, или я возобновляю дело, и ты отправляешься по этапу. Егор знал, что в моих силах упечь его надолго. Поэтому вынужден был разорвать связь с Эллиной...

– В смысле, уйти от нее?

– Просто уйти – не выход. Они все равно помирились бы. Эллина вернула бы его, она умела манипулировать мужчинами, даже такими, как твой отец. Мне нужно было сделать так, чтоб Эллина разочаровалась в Егоре и сама его бросила. Зная, что она не прощает предательства, я вынудил твоего отца написать на нее донос. В его оправдание могу сказать, что я уверил его в том, что Эллине ничего не грозит. Я просто покажу его ей (в качестве доказательства его предательства), а потом уничтожу. Егор сделал так, как я ему велел...

– Не может быть, – только и мог выговорить Алекс.

– Почему, Саня? Егор себя спасал. В этом нет ничего такого... Многие в то время поступали так же. Тем более с его стороны это было не совсем предательство, скорее компромисс...

– Нет, это было именно оно, – жестко заявил Алекс. – Я лучше б в лагеря отправился, чем вот так отказался от любимой женщины...

– Хорошо строить из себя идеалиста, когда тебе ничего не угрожает, – сердито сказал батя. – А ты пожил бы в то время!

– Спасибо, что защищаешь его, но... – Алексу стало не по себе. Не ожидал он услышать о своем кумире-отце нечто подобное. – Не надо, бать. Просто излагай факты.

– Егор написал донос. Эллину забрали. Ее дело вел я. На первом же допросе я показал ей материалы дела... – Старик потянулся к стакану и сделал жадный глоток. – Что с ней было, когда она увидела на доносе подпись Егора, я не могу передать словами. Она будто умерла на миг, потом воскресла, но не до конца... Тело функционирует, а душа в него не вернулась. И глаза, которые, как известно, зеркало души, ничего не отражают. Пустые стали... Я даже испугался тогда! И поймал себя на мысли, что хочу дать задний ход, но... поборол в себе эту слабость. И предложил Эллине сделку. Я пообещал ей замять дело в случае, если она станет моей. Зная, как она боится элементарных трудностей, я не сомневался, что ради того, чтобы избежать заключения, она на все пойдет... Но я ошибся. Эллина мне отказала!

– Почему? Неужели ты был ей настолько неприятен?

– Я был ей неприятен, тут ты не ошибаешься. Ее всю переворачивало, когда я лишь к ней прикасался. Хотя, знаешь, ее от многих мутило, но это не мешало ей с ними спать. Ради выгоды она готова была перебороть в себе всякую брезгливость. Думаю, причина ее отказа не в этом... Эллина была не в себе. Предательство Малыша раздавило ее. Эллина так погрузилась в свое горе, что ей стало все равно, что с ней будет...

– Что же было дальше?

– Ты знаешь, что было дальше. Эллину обвинили в шпионаже и осудили на двадцать пять лет. Сколько я ни пытался ее уговорить, ничего не получалось. На допросах она просто-напросто молчала. Сказав мне однажды «нет» и повторив его потом многократно, она больше со мной не разговаривала... – Он потянулся к стакану, взял его в руки, но тут же отставил. – И я не смог ей помочь!

«Нет, не захотел, – мысленно не согласился с ним Алекс. – Ты мог все замять. Не взамен, просто так. Потому что любил. Но ты не любил, а хотел ею обладать. Это разные вещи...»

– С Егором мы с тех пор не общались. Вернее, когда он узнал, что Эллину осудили, он ворвался ко мне в дом и так меня избил, что я угодил в больницу. И это при том, что я был гораздо сильнее его. Но тут я ничего не мог сделать, в твоего отца будто бес вселился...

– Ты не стал заявлять на него?

– Нет, Саня, не стал. Я чувствовал свою вину и знал, что получил по заслугам.

– Что было потом?

– Шли годы. После смерти Сталина репрессированных стали реабилитировать. Эллина не была исключением, но вернулась в Москву она только в 1963-м.

– И ты, как только узнал об этом, сразу пошел к ней?

– Не пошел – побежал! И хоть она растеряла за годы заключения всю свою красоту, я восхищался ею по-прежнему. И по-прежнему ее желал! А вот она своего отношения ко мне не изменила. Была все так же холодна. Хотя, надо сказать, что и с остальными людьми она вела себя в точности так же. Единственные, с кем она общалась более-менее душевно, так это со своими тремя «вассалами». Но и они удостаивались ее милости нечасто. Эллина не просто замкнулась в себе, она стала абсолютно другой. Если раньше это была кокетливая женщина, всегда безупречно выглядевшая, главной целью которой было обаять как можно больше мужчин, то теперь она не задумывалась над своим видом. Ей было плевать на седину, на морщины, на вышедшую из моды одежду и даже на свои руки, превратившиеся за годы заключения в грубые, мозолистые лопаты. Эллина не пыталась кого-то очаровать и давно очарованных ею (я имею в виду нас четверых) держала на расстоянии, не собираясь, как раньше, пользоваться ими.

– Но вы не теряли надежды?

– Нет. И каждый из нас нет-нет да и являлся к Эллине с предложением. Но если Коте, Андрону и Боре она мягко отказывала, то со мной вообще не желала говорить. Просто указывала на дверь, и все. Но я не привык отступать. Поэтому осаждал ее многие годы. Супруга моя от этого ужасно страдала. Она знала о моей пагубной страсти и все ждала, когда я успокоюсь. Она думала, что у нас роман, и даже ходила к Эллине, но та сказала жене, что она скорее даст себе руку отрубить, чем станет моей. Этим она Сережину маму не успокоила, а сделала ей еще больнее. Жена любила меня очень сильно, и тот факт, что я все годы грежу о другой, медленно ее убивал. В итоге ее сердце износилось очень рано, и она умерла молодой.

Алекс плохо помнил приемную мать. Кажется, она была блондинкой с ясными голубыми глазами. Тихой, ласковой, приветливой и очень спокойной. Кто бы мог подумать, что в ее душе бушуют такие страсти?

– В 1971 году я предпринял последнюю попытку добиться Эллины, – продолжал батя. – Я переселился в коммуналку и стал мозолить Графине глаза. Я думал взять ее измором, хотя в глубине души понимал – ничего не выйдет. И тогда от отчаяния я... – Старик стал дышать как-то прерывисто, и Алекс, испугавшись за его самочувствие, поспешил перебить его:

– Бать, может, хватит, а? Закончим исповедь на этом?..

– Нет, уж коль я начал... Я закончу. И ничего не утаю, пусть мне и стыдно это вспоминать... – Он шумно выдохнул. – В общем, я добился ее силой!

– То есть?..

– Я изнасиловал Эллину.

– Господи боже!

– Да, да, сынок, я это сделал... Скрутил ей руки, повалил на кровать, сорвал платье... Она сначала сопротивлялась, а потом замерла и лежала подо мной, как мертвая. Когда я закончил свое постыдное дело, Эллина пренебрежительно рассмеялась и бросила мне в лицо: «Даже так я не стала твоей! И не стану никогда!» Я согласился с ней. И больше не тревожил ее и не тешил себя надеждой. На следующий день я уехал в командировку, а по возвращении вернулся в свою квартиру.

– То есть с отцом моим ты так и не встретился?

– Нет, Саня, меня тогда не было в Москве.

– А что с портфелем? Зачем он тебе понадобился?

– Это прозвучит странно, но я вдруг испугался за последствия своего поступка. Я имею в виду насилие над Эллиной. Когда Андромедыч сказал, что нашел в прихожей чужой портфель, мне вдруг подумалось, что тогда в квартире, кроме нас с Графиней, мог быть кто-то еще и этот кто-то теперь знает, какой я подонок. Я забрал портфель, чтобы проверить его содержимое и понять, кто мог его оставить.

– И что же, узнал?

– Портфель был пуст. Вернее, там лежала газета «Советский спорт», датированная 28 мая. А так как насилие над Эллиной я совершил за день до этого, я успокоился и выкинул портфель на помойку.

– Ясно, – сказал Алекс. – Непонятно одно – почему ты меня усыновил?

– О том, что твой отец пропал без вести, я узнал из наших сводок. Долгое время я думал, что он найдется, ибо Егор был из породы тех людей, которые всегда выходят сухими из воды. Но прошел месяц, другой, он все значился в сводках. Тогда я поднял его досье и узнал, что у Егора, оказывается, есть сын. И так мне стало любопытно посмотреть на отпрыска Малыша, что я не поленился поехать в детдом. Честно тебе скажу, я ожидал увидеть совсем другого мальчика...

– Стройного, красивого и боевого? – хмыкнул Алекс.

– Избалованного, наглого, надменного. – Дубцов виновато посмотрел на него. – Ты прости, что я так говорю о твоем отце, но Егор бывал и таким. Он человек-противоречие. Чаще ангел, иногда бес. Сложный, непредсказуемый. За это, наверное, его женщины и любили... – Батя протянул морщинистую руку к крепкой, широкой ладони Алекса и сжал ее. – Ты же был прямой его противоположностью. Душа нараспашку. Открытый, бесхитростный. А какой добрый! Ты бы не выжил в том мире, куда попал. Я не мог оставить тебя в детском доме. Поэтому усыновил. Так я искупал вину перед Егором, а еще... Помогал мальчику, к которому проникся симпатией с первого взгляда... – Старик накрыл ладонь Алекса второй рукой. – Я люблю тебя, сын. Очень люблю. Наверное, поэтому все тебе сейчас и рассказал...

– И я люблю тебя, батя, – ответил ему Алекс. То многое, что он сейчас узнал, не поколебало его отношения к старику, лишь дало пищу для размышлений. – И я рад, что ты все мне рассказал.

– Я знал, что ты поймешь, – беззубо улыбнулся тот – Дубцов собирался спать и вынул протезы. – Но об одном прошу... Не говори Сереже. Не нужно, чтоб он знал...

– Не скажу, – заверил его Алекс. Затем, поцеловав Михаила Степановича в холодный лоб, сказал: – Спокойной ночи, батя. – Он собрался уйти, но тут вспомнил о Лариной просьбе: – А у меня ведь к тебе дельце есть...

– Слушаю тебя.

– С «Пуаро» ты никогда не сотрудничал?

– Опять «Пуаро», – нахмурился старик. – Я, кажется, от Ларисы уже слышал это название?

– Да. Ей нужно получить кое-какую информацию у детективов, работающих в нем. Естественно, она конфиденциальная и...

– Все понятно, – прервал его Михаил Степанович. – Я лично с «Пуаро» не сотрудничал и, честно признаться, впервые слышу об этом агентстве, но, если надо, подсуечусь и выведу тебя на его владельца.

– Надо, батя.

– Могу узнать – зачем?

– Эллина Берг пользовалась его услугами. Когда я посвящал вас в детали Ларисиного расследования, не упомянул об агентстве, решив, что это к делу отношения не имеет, но теперь сомневаюсь...

– Странно, – протянул батя. – Зачем Эллине понадобилось нанимать детективов? Не понимаю...

– Вот это и хотелось бы узнать.

– Узнаем, – решительно сказал Михаил Степанович. – А теперь, как говорили в одном известном фильме, – «по матрешкам».

Алекс хотел помочь отцу добраться до спальни, но тот сказал, что еще посидит. Данченко покинул кухню и, проходя мимо ванной, прислушался, раздается ли шум воды. Душ был выключен, значит, Лариса уже помылась. Алекс вошел в гостиную. Он ожидал застать Ларису за просмотром какой-нибудь телевизионной программы, но она полулежала на диване с закрытыми глазами. Мокрые волосы трогательно спадали на порозовевшее после горячего душа лицо. Полные губы были приоткрыты, и из них вылетало едва слышное посапывание. Лариса спала!

Алекс улыбнулся. Затем подошел и аккуратно взял Ларису на руки. Она шмыгнула носом, поморщилась и... уткнулась Саше в шею.

– Хочу в кроватку, – пробормотала она сквозь сон.

– Сейчас отнесу, – шепнул он ей на ухо и пошел в «гостевую» спальню, где отцовская домработница Сима уже постелила белье.

Уложив Ларису на кровать, он сел рядом и долго смотрел на нее. Когда его глаза стали слипаться, Алекс поднялся, легонько коснулся губами ее век и ушел в свою комнату.

А Михаил Степанович Дубцов все сидел на кухне, вновь и вновь переживая былые события. Перед ним лежал портрет Графини, на который он смотрел со смешанным чувством любви и боли, в руке была зажата телефонная трубка, он собирался сделать несколько звонков насчет «Пуаро», но все никак не мог вернуться из прошлого в настоящее...

Глава 4

Не было восьми, когда батя поднял Алекса с кровати.

– Вставай, толстопуз! – бодро гаркнул он. Ничто в его облике не говорило о том, что он всю ночь не сомкнул глаз. – Труба зовет!

– Ба-а-тя, – протянул Алекс с упреком, увидев на часах время – семь сорок четыре. – Что ты, злодей, а? Дай поспать...

– Давай, Саня, вставай! – Михаил Степанович хлопнул его по спине (Алекс всегда спал на животе). – У меня для тебя новости... И кофе как раз поспел...

Алекс с мученической гримасой поднялся с кровати и поплелся к двери, но вовремя вспомнил, что у них гостья, а на нем одни трусы, и быстро натянул на себя спортивный костюм. Сделал он это очень вовремя, поскольку стоило ему выйти из ванной, как в прихожей он столкнулся с Ларисой.

– Доброе утро, – поприветствовала она Алекса.

– Доброе, – откликнулся он. – Как спалось?

– Ты знаешь... На удивление хорошо. Только я не помню, как в кровать попала... Вроде в гостиной засыпала...

– Ларочка! – послышался из кухни голос бати. – Тащи Саню сюда, кофе стынет...

Лариса взяла Алекса под руку и «потащила» в кухню.

Михаил Степанович уже сидел за столом и, причмокивая, ел омлет. Порции того же блюда были приготовлены и для Алекса с Ларой. А еще кофе, бутерброды, фруктовый салат. Нет, зря батя на свою домомучительницу грешил. Отлично женщина справляется.

– У меня для вас, молодежь, хорошая новость! – торжественно сказал Михаил Степанович. – Я нашел выход на владельца «Пуаро» и обо всем договорился.

– Ай, молодец, батя, – искренне восхитился Алекс. Его просто поражало, с какой быстротой тот умеет улаживать любые дела.

– После завтрака можете ехать в агентство, вас встретят...

Алекс энергично кивнул и принялся быстро закидывать в себя омлет. Лариса тоже стала орудовать вилкой с удвоенной энергией. Дубцов, увидев это, нахмурился:

– Ну, все, заторопились! Знал бы, позже сказал...

– Да нет, Михаил Степанович, мы не торопимся, – попыталась оправдаться Лара. – Просто омлет очень вкусный...

– И жевать его не обязательно, – подхватил Алекс.

– Тебя в школе разве не учили, что жевать надо даже манную кашу?

– А ее-то зачем?

– Эх ты, темнота! Главное не перемолоть пищу, а обработать слюной... Чтоб переваривалась лучше! – Старик, доев яйца, приступил к кофе. – А что за столик вы вчера притащили с собой?

– Это Ларисино приданое, – отшутился Алекс.

– Я так и подумал, – подыграл ему батя. – И подивился, как тебе удалось такую невесту богатую отхватить. Столик-то десятки тысяч долларов стоит...

– Так много? – удивился Саша. Лариса, судя по ее лицу, его удивление разделяла.

– Я в антиквариате, конечно, не особенно разбираюсь, но когда-то был знаком с одной женщиной, у которой был очень похожий столик... – Батя со значением посмотрел на сына, и тот понял, что речь идет о Графине. – Так вот она говорила, что он из императорского дворца и сделан по спецзаказу для самой государыни...

– Привирала, наверное, ваша знакомая, – махнула рукой Лариса. – Потому что и мне Эллина Берг (именно у нее я его купила) говорила нечто подобное... Получается, что у государыни вся спальня была одними туалетными столиками заставлена!

– И все же советую вам его оценить. Уверен, вы будете приятно удивлены, узнав его стоимость.

– Да мне не важно... Я не собираюсь его продавать. Мне он просто очень нравится. Эллина Берг только потому мне его и уступила. Сказала, что барыги из скупки (она всех, кто был связан с куплей-продажей, так называла) ей вдвое больше предлагали, чем она с меня затребовала, но ей хотелось, чтобы столик попал к человеку, способному оценить не только его стоимость, но и прелесть... Я как нельзя лучше подходила под эту категорию, потому что не могла скрыть своего восхищения его красотой! – Лара залпом выпила кофе и стала нетерпеливо постукивать пальцами по столешнице. Алекс понял намек и, наскоро опорожнив свою чашку, встал из-за стола:

– Ну, батя, мы поехали...

– Дуйте. Адрес знаете?

– Я знаю, – подала голос Лариса.

– Обратитесь к администратору. Скажете, что вы от Лосева. Поняли?

Оба синхронно опустили подбородки и пошли собираться.

Лариса была готова первой. Алекс даже подивился ее способности так оперативно приводить себя в порядок. Обычно женщины, тем более привлекательные, часами наводят красоту, а Лара в пять минут уложилась. Алексу пришлось поторопиться, чтобы не заставлять ее ждать.

Когда они сели в машину, Лариса назвала адрес. Офис, как оказалось, находился недалеко, и Алекс знал, как к нему проехать.

– Есть предположения насчет того, для чего Графине понадобились услуги детективов? – спросил Алекс у Ларисы, вырулив на шоссе.

– Никаких, – честно ответила она.

– Может, родственников каких разыскивала? Чтоб наследство им оставить?

– Да не было у нее никого. Она сама говорила.

– А если дальние? Пятиюродные какие-нибудь...

– На таких ей было плевать, – уверенно сказала Лара. – Не стала бы она тратиться, седьмую воду на киселе разыскивать для того, чтоб ее осчастливить наследством... – Вдруг она резко замолчала и, выставив в окошко палец, обеспокоенно спросила: – Это дым?

Алекс посмотрел в указанном направлении и, заметив над крышами сизые клубы, подтвердил:

– Да, дым. Горит что-то...

Сказав это, он завернул за угол и увидел не только дым, но и горящее здание. Это был офис детективного агентства «Пуаро».

Глава 5

– А я говорю вам, это поджог! – кричал на пожарного эксперта высокий, крепко сбитый мужчина, судя по всему директор агентства. – У нас все нормы были соблюдены! О чем свидетельствуют подписи на актах проверки вашего коллеги, инспектора по пожарной безопасности. А замыкание никакого произойти не могло, потому что мы электричество на щитках ночью отключаем, ясно вам?

Слова эти на эксперта впечатления не произвели. Знал он, как эти проверки проводятся (пару тысяч в конвертике – и дальше приемной инспектор не пойдет), а уж наличие щитка вообще не аргумент. Охранник ночью и телевизор смотрит, и чай кипятит...

– Да вы посмотрите на оконную решетку! – не унимался директор. – Она же сломана! Это говорит о том, что в здание влез кто-то посторонний, и, по всей видимости, влез затем, чтобы устроить пожар...

– Ладно, разберемся, – буркнул эксперт, отходя.

– Вот гадство! – в сердцах выругался директор. – Что ж теперь делать-то?

– Простите, понимаю, что я не вовремя, – обратился к нему Алекс, – но... Мы ехали к вам, чтобы...

– Угадали – вы не вовремя, – рыкнул на него мужчина. – Нашего агентства больше не существует! Все! «Пуаро» больше нет...

– Все материалы погибли, я правильно понял?

– И компьютеры погорели, и бумажные архивы... Все!

– А восстановить?

– Как?

– На жестких дисках могла сохраниться кое-какая информация...

– Вот именно, что «кое-какая». А у нас обширнейшие базы были!

– Из людей, надеюсь, никто не пострадал? – поинтересовалась Лариса. Гибель баз ее, конечно, волновала, но не больше человеческой жизни.

– Нет. Мы с девяти работаем. В здании никого не было, кроме охранника, а тот успел выбежать...

– Василий Борисович! – подлетела к директору молоденькая девушка и, захлебываясь эмоциями, затараторила: – Пожарные в подсобке труп нашли! Обгоревший! Не знают пока чей, мужской или женский – ничего от него не осталось... Головешка!

Василий Борисович, обхватив голову руками, опустился сначала на корточки, а потом уселся прямо на бордюр.

– Кто это, как вы думаете? – не отставала от него перепуганная девчушка. – Неужто из наших кто?

– Петров это! – послышалось сбоку. Алекс обернулся на голос и увидел, как к директору приближается парень в камуфляже. – Он в семь утра явился, сказал, на минутку, чтоб какие-то материалы посмотреть. Пока за ними ходил, я в туалет отлучился. Вернулся, кабинет пуст. Я решил, что Петров ушел, а он, видимо, в здании остался... – Охранник нахмурил густые черные брови. – Только не понятно зачем...

– Да он с людьми какими-то встретиться должен был сегодня, – ответил ему Василий Борисович. – Мне в шесть утра сам хозяин позвонил, сказал, от детектива, занимающегося делом клиентки по фамилии Берг, нужна информация. Отказать нельзя. Я сразу с Петровым связался, все ему рассказал. Вот он, видимо, и пришел в агентство, чтобы материалы распечатать. Так как электричество на компьютерные розетки не подавалось, он и пошел в подсобку, где находится щиток, чтобы его врубить...

– И случайно наткнулся на поджигателя, – подхватила его мысль девушка.

– Похоже на то, – согласился с ней босс. – Думаю, Петрова вырубили. А когда начался пожар, он так и не пришел в себя, задохнулся и...

Договаривать не имело смысла, всем и так было понятно, что произошло потом. Сотрудники «Пуаро» горестно молчали. Выждав некоторое время, Алекс решил подать голос:

– Люди, о которых вас предупредил хозяин, это мы.

– Так вы от Лосева?

– Совершенно верно.

– Ну... – Босс беспомощно развел руками. – Как видите, я ничем вам не могу помочь... Детектив мертв, все материалы дела уничтожены! Опоздали вы немного, господа хорошие...

«Да, опоздали, – мысленно согласился с ним Алекс. – То есть нас опередили. Кто-то более расторопный и не останавливающийся ни перед чем, даже на убийство детектива пошел...»

– Можно вопрос? – обратилась к Василию Борисовичу Лара. Когда тот утвердительно кивнул, она спросила: – Отчеты клиентам вы рассылаете по пятницам?

– Нет, по средам, чтоб в пятницу они уже пришли.

– Сегодня четверг. Значит, последний отчет по делу Эллины Берг ушел на ее почтовый адрес?

Тот вопросительно посмотрел на шумливую девушку, которая, очевидно, работала в агентстве секретарем.

– Я все отправила, Василий Борисович, – отрапортовала она. – Вчера утром, как обычно...

– Выходит, завтра мы можем его получить?

– Да уж сегодня, наверное, можете. По городу-то за сутки доставляют...

Лариса с Алексом поблагодарили представителей агентства за информацию и распрощались. Оставаться у сгоревшего здания «Пуаро» дольше смысла не было, и они направились к машине.

– Думаешь, это совпадение? – спросила Лариса.

– Я не верю в такие совпадения, – сказал Алекс, забираясь в салон и устраиваясь на сиденье.

– Но откуда?..

Алекс понял, что она имеет в виду, еще до того, как вопрос был задан, поэтому ответил быстро:

– Телефон, скорее всего, на прослушке.

– Какой ужас! – ахнула она. Почему-то у большинства женщин тот факт, что их разговоры слушает еще кто-то, вызывает чересчур бурные эмоции.

– Да нет ничего в этом ужасного... У многих «жучки» в аппаратах стоят, они просто об этом не знают. Странно, что батя не проверил свой телефон, хотя он, может, проверял, да давно... – Он увеличил скорость. – Сейчас приедем домой, я сам посмотрю...

До высотки они домчались за десять минут. Оказавшись в квартире, Алекс сразу прошествовал в кухню, где на столе лежала трубка радиотелефона, и взялся ее разбирать.

– А где Михаил Степанович? – поинтересовалась Лариса, успевшая заглянуть во все комнаты и не обнаружившая ни в одной из них Дубцова. Симы тоже в квартире не было.

– Его на процедуры повезли. Три раза в неделю он посещает физиотерапевта. – Алекс рассыпал по столу детали телефона и ткнул пальцем в небольшую пипочку: – Вот «жучок». Модель не самая последняя. Но не это главное, волнует другое – кто его поставил... Неужто отцовская домомучительница?

– Сима? – несказанно удивилась Лариса. Она, так же как и Алекс, мельком видела домработницу Дубцова и решила, что она добродушная, разбитная и очень недалекая бабенка.

– Не хочется оговаривать бедную женщину, но больше некому.

– Почему это? Разве в доме, кроме нее, никто не бывает?

– Это надо у бати спросить, я не знаю...

– Вот и не стоит делать скоропалительные выводы, – сказала Лара. – Поехали лучше к Эллине наведаемся...

– В больницу?

– Вообще-то я имела в виду дом, в котором она жила последнее время. Надо ящик проверить, вдруг отчет уже пришел... А потом можно и в больницу...

– Хорошо, поехали, только обожди минутку, я побреюсь. Утром не успел, а со щетиной ходить как-то непривычно и неприятно...

Лариса кивнула:

– Хорошо, я пока чайник поставлю. Будешь кофе?

– Нет, не хочу. А вот зеленого чайку бы выпил. Коробка с заваркой тут, – он указал на подвесной ящик. – Хозяйничай, а я в ванную...

Алекс вышел, по пути стягивая с себя футболку. Бросив ее на стиральную машинку (майка пропахла гарью), он встал перед зеркалом и включил воду. Щетина ему шла. Она оставалась черной до сих пор и молодила его, хотя делала лицо более хищным. Те немногие женщины, что были у него после Лены, утверждали, что с ней он выглядит очень сексуально, и советовали ее не сбривать. Однако Алекс не любил, когда из подбородка и щек торчат «колючки». К бритью его приучил батя. У того щетина была редкой, клочковатой, поэтому он избавлялся от нее регулярно. И Алекса заставлял, потому что у того после четырнадцати лет она начала лезть очень активно. Процедура бритья с годами стала не просто привычной, а необходимой. Водя лезвием по лицу, Алекс умиротворялся. Бритье успокаивало его, а умывание после – бодрило...

– Я принесла чай, – услышал он за спиной голос Ларисы.

– Спасибо, – поблагодарил он. И, утерев лицо, взял из ее рук чашку.

– У тебя за ухом пенка осталась, – сказала она и протянула руку, чтобы стереть пятно. Едва Ларин палец дотронулся до кожи за ухом, как по телу Алекса пробежала волна возбуждения. Он сам не ожидал такой реакции на невинное прикосновение. Он никогда не был чересчур чувствительным, даже в юном возрасте. И вдруг, уже будучи зрелым мужчиной, затрепетал, как малолетний девственник...

«Боже мой, как же я ее хочу!» – вихрем пронеслось в мозгу Алекса.

Лара, не подозревая о его мыслях, стерла белое пятнышко и хотела уже убрать руку, но Алекс обхватил ее запястье пальцами. Приблизив Ларину ладонь к губам, он нежно поцеловал ее с внутренней стороны и заскользил по каждому пальчику языком.

– Ты что делаешь? – испуганно спросила Лариса, но руку не выдернула. В ее голосе Алекс уловил чувственную хрипотцу.

– Иди ко мне, – прошептал он, притягивая Лару к себе.

Она уперлась в его предплечья, отстраняясь. Но когда он припал к ее губам, Лара обмякла и подалась к нему. Несколько минут они жадно целовались, потом он взял ее на руки и понес в спальню.

– Который час? – спросила Лара, открыв глаза.

– Два часа дня, – ответил Алекс, после каждого слова целуя ее в грудь. Он и не подозревал, что она у нее такой фантастической формы!

– Так много? – ахнула Лара, отстраняя его и поднимаясь. – Сейчас, наверное, Михаил Степанович приедет!

– Нет, он будет только вечером. Он, когда выезжает, отрывается по полной...

– Это как?

– Едет в ресторан. Обедает. Потом в музей какой-нибудь или галерею...

– Тусовщик, – усмехнулась Лара, потягиваясь.

– Ты очень красивая, – сказал Алекс, глядя на нее обнаженную. Он всегда любил женщин «гитарного» телосложения, и тело Ларисы полностью соответствовало его представлениям о безупречной фигуре.

– У меня толстая попа, – без кокетства, но и без смущения сказала она. Констатировала факт, не более.

– У тебя прекрасная попа... Как и все остальное!

Лариса, рассмеявшись, швырнула в Алекса поднятую с пола футболку.

– Поднимайся с кровати, эротоман! Поехали к Графине!

Алекс без энтузиазма выполз из-под одеяла. Никуда ехать не хотелось. Было желание остаться в постели, и непременно с этой «гитарной» женщиной. Однако она была настроена решительно, и Алексу пришлось быстро одеться, взять ключи и в сопровождении Лары покинуть квартиру.

Пока они добирались до дома Берг, Алекс развлекал Ларису байками из своей студенческой жизни и дивился самому себе. С другими женщинами, даже с той же Леной, он не мог вести себя столь свободно, был немногословным и серьезным, а тут – слова так и льются и остроумие бьет через край. «Будто меня подменили», – подумал Алекс и взялся рассказывать недавно услышанный анекдот. Прослушав его, Лариса честно сказала – не смешно, давай другой. Но он не смутился и не замкнулся, вспомнил еще один и стал излагать его...

– Анекдоты не твой конек, Саш, – вынесла вердикт Лариса. – Тебе вообще юморить не стоит. Тонко шутить – да, у тебя это получается, но быть хохмачом – не твое амплуа... – Она наклонилась к нему и игриво куснула за ухо. – И мне это нравится. Я никогда не любила балагуров и весельчаков...

– Только не говори, что тебе нравятся скучные типы наподобие меня...

– Ты не скучный, ты серьезный! – делано возмутилась она и шлепнула его по локтю. Но тут же отвлеклась на дорогу и через пару секунд сказала: – Саш, нам направо. Вот в этот проулок. Почти приехали...

Алекс повернул. Они оказались во дворе панельной девятиэтажки. Лариса показала нужный подъезд, и они подъехали к нему.

– Надеюсь, тут почту из ящиков не воруют, – проворчал Алекс, окидывая окрестности оценивающим взглядом. Улица, на которой стоял дом Графини, судя по всему, не относилась к разряду благополучных.

Лариса не стала ничего говорить, хотя, как он успел заметить, ее тоже обуревало беспокойство. Но, оказалось, они зря волновались. Ящик Эллины Берг был не взломан, и внутри лежал большой конверт.

– Сейчас я открою, – сказал Алекс и стал хлопать по карманам, желая найти что-нибудь острое, чтобы вскрыть замок. Но Лариса отстранила его, выудила из кармана связку ключей и, выбрав самый маленький, сунула его в замочную скважину со словами:

– А ларчик просто открывался!

Замок щелкнул. Дверка распахнулась.

– У меня же ключи Графини, – напомнила Лариса и выудила из ящика присланный из агентства отчет.

Алекс взял его, надорвал конверт и вытащил несколько листов с компьютерным текстом.

– Ну, что там? – не могла сдержать любопытства Лариса.

Данченко тоже не терпелось узнать, что там, поэтому он стал бегло читать текст. По мере того как смысл написанного доходил до него, на лице Алекса стало появляться выражение глубочайшего недоумения. От Ларисы это не укрылось. Обеспокоенно заглянув в его глаза, она спросила:

– Что с тобой?

– Ты не поверишь, Лара... – Алекс оторвал взгляд от отчета и, растерянно моргнув, медленно произнес: – Эллина Берг наняла частного детектива, чтобы разыскать меня!

Часть 7

Эллина Берг. Москва. 1945-1963 гг.

Глава 1

Победе радовались все. Каждый житель огромной советской страны в день подписания Германией пакта о капитуляции ощутил прилив бесконечного счастья. И Эллина не была исключением. Узнав об окончании войны от разбудившей ее соседки Семакиной, она бросилась к ней с объятиями и поцелуями. Та несколько опешила от такого непривычного поведения обычно сдержанной Графини, но ее бурную радость разделила: облобызала Эллу троекратно и похлопала по худеньким плечам своими натруженными руками.

– Наконец-то мужики вернутся, – сказала она. – Не все, конечно... – Семакина помрачнела. – Мой вот под Сталинградом полег... – Эллина сочувственно пожала ей руку, подбадривая. – А Кузнецовым аж две похоронки пришло... Свирские тоже без кормильца остались... – Соседка стряхнула с себя грусть. – Зато Андрончик жив! Забрали малого совсем, уже под конец войны, но все равно... И в последней атаке ведь кто-нибудь погибает... А Андрончик, ничего, выжил мальчишка, слава тебе господи! И Боря Коцман невредимым остался...

– Ранили его только тяжело, – поправила Семакину Эллина – с Борей она все эти годы переписывалась и знала, что он едва не погиб от осколка разрывного снаряда, попавшего ему в живот. – Но он не унывает...

– И мы не будем, – бодро улыбнулась соседка. – Главное – война кончилась, теперь заживем!

Оптимизма Семакиной Эллина не разделяла, но унывать тоже не собиралась, ведь к ней вернется Малыш...

Знал бы кто, что Графине пришлось пережить в сорок первом, когда Егор сообщил ей, что получил повестку и скоро уходит на фронт. И, главное, служить он будет не при штабе (с его великолепным знанием немецкого Малыш мог очень хорошо пристроиться, например, переводчиком), а на передовой, так как решил не отсиживаться в тылах, а защищать родину с оружием в руках. Этот поступок вызывал восхищение многих, но Эллине казался глупым мальчишеством. Она не понимала, зачем нужно лезть на рожон, если есть возможность себя поберечь. Она много раз пыталась вразумить Егора, но тот и слушать ничего не хотел. Пришлось смириться с его решением. Что Эллина и сделала, хотя чуть с ума не сошла от переживаний. Каждую ночь ей снились страшные сны, в которых ее Малыш погибает, Эллина вскакивала с кровати с криком ужаса, а потом, поняв, что это был всего лишь кошмар, кидалась на спящего рядом Егора и начинала осыпать его поцелуями. Сам Данченко, казалось, совсем не боялся смерти. «Не переживай ты так за меня, – смеялся он в ответ на Эллинины причитания. – Ничего со мной не случится, я ж заговоренный...» Но та все равно переживала и, начихав на давний зарок никогда не плакать, рыдала дни напролет...

Егор ушел на фронт в августе. Эллина не пошла на вокзал его провожать. Она закрылась в своей комнате и просидела весь день у иконы, молясь богу, в которого никогда не верила.

Писем от Малыша Эллина стала ждать уже на следующий день после его отбытия, но прошел целый месяц, прежде чем она получила первое. Егор писал, что все у него в порядке, воюет и уже получил сержантские лычки. Война в его письмах была не адом, а захватывающей, хоть и очень жестокой игрой. Читая их, Эллина успокаивалась и сама начинала верить в неуязвимость своего Малыша. Однако стоило очередному его посланию задержаться, как ее охватывал дикий страх и вновь одолевали кошмары...

В таких мучениях Эллина и жила. Но не только душевные терзания омрачали ее существование, а еще все, чем ее пугал Хайнц: голод, холод, лишения, бомбежки. С питанием в Москве было худо, отопления не давали, купить элементарные вещи типа мыла не представлялось возможным, о лекарствах вообще можно было забыть, а тут еще постоянные налеты авиации и многочасовое сидение в сырых, напичканных людьми бомбоубежищах. Многие знакомые Эллины, а также кое-кто из соседей уехали в эвакуацию, но она осталась в столице. Как она могла покинуть Москву, если Малыш пишет ей на этот адрес, и здесь, в этой квартире, каждая вещь напоминает о нем?..

Прошло чуть меньше полугода. Наступил 1942-й. Весточки от Егора исправно приходили и были по-прежнему полны оптимизма, но Эллине уже не хватало их даже для минимального успокоения. Ей нестерпимо хотелось видеть Малыша! Эллине казалось, что без него она чахнет, точно цветок без живительной влаги. «Хоть одним глазком бы взглянуть на него, – мечтала она. – А лучше – взять за руку. Прижаться к его стройному телу... Многое бы я отдала за то, чтобы оказаться с ним рядом».

И вот однажды, когда сил бороться с этим желанием уже не было, Эллина решила отправиться на фронт. Естественно, ни медсестрой, ни радисткой, ни тем более зенитчицей она стать не могла, поскольку не имела нужных навыков, но она знала, что существуют концертные бригады, выступающие перед солдатами. Правда, обычно устраивались эти выступления в госпиталях, но так как Егор ни разу не был ранен, Эллине нужно было попасть именно на фронт. Ей это казалось делом плевым. Она была в курсе, что Малыш воюет на Западном фронте, где-то недалеко от Москвы (последнее письмо пришло из Калуги) в составе пятидесятой армии генерала Болдина, и она знала номер дивизии, полка, роты, в которой служил Егор. Потому-то наивно полагала, что для встречи с Малышом ничего, кроме ее горячего желания увидеть его и этих знаний, не нужно. На деле же все оказалось совсем не так. И трудности начались практически сразу.

Во-первых, для того чтобы быть принятой в бригаду, Эллине пришлось сменить репертуар и имидж: разучить несколько патриотических песен и поменять длинные концертные платья, боа и босоножки на гимнастерку, грубую юбку, шинель и сапоги. Во-вторых, на передовую попасть было практически невозможно, поскольку рисковать жизнью гражданских лиц никто не собирался, в том числе сами артисты. Вот и колесили по тылам, выступая для раненых да рабочих военных заводов. Через пару недель Эллина поняла, что, оставаясь в бригаде, она так и не приблизится к линии фронта, и пустилась в вольное плавание. Но без мужской опеки она обходиться не могла, поэтому увела за собой из бригады влюбленного в нее аккомпаниатора, горбатенького гитариста Колюню. Он был изумительным музыкантом и надежным человеком. Колюня учил Графиню играть на инструменте, кроме того, добывал для нее пропитание, разводил костры, чтоб она могла согреться в дороге, искал ночлег и безошибочно определял путь, по которому нужно было передвигаться, чтобы избежать встречи с военными патрулями.

Медленно, но верно они продвигались в сторону Калуги, приближаясь к линии фронта.

После трех дней странствий они попали в поселок, из которого совсем недавно были выбиты немцы. Эллина разговорилась с женщиной, у которой попросила воды напиться, и та поведала ей, что ставка наших войск находится совсем неподалеку. В обход часов пять, но если напрямик через лес, так и за два дойти можно.

Эллина тут же подхватила своего спутника под руку и потащила в сторону леса, на ходу объясняя, зачем она это делает. Колюня, выслушав ее сумбурную речь, попытался убедить Графиню выбрать другой маршрут, длинный, но более безопасный.

– А в этом-то маршруте что опасного? – горячилась она, не переставая тянуть его за руку.

– Во-первых, в незнакомом лесу очень легко заблудиться, – доходчиво объяснял ей Колюня. – Тем более зимой, когда проторенных троп не видно. И если мы заблудимся, то замерзнем. Во-вторых, есть огромная вероятность натолкнуться на немцев...

Графиня сама все прекрасно понимала, но прислушиваться к голосу разума, когда от Малыша ее отделяет лишь несколько километров, не желала категорически.

– Если не хочешь рисковать, можешь вернуться, – сказала она Коле. – А я пойду вперед... – И, не дожидаясь от гитариста ответа, зашагала к лесу, прекрасно осознавая, что Колюня последует за ней.

Естественно, так и случилось. Гитарист догнал ее у опушки. Предчувствие подсказывало ему, что он делает роковую ошибку, идя на поводу у этой безрассудной особы, но он не мог бросить даму сердца одну.

Глава 2

Они заблудились. Проплутав по лесу несколько часов, уже затемно они вышли к какой-то деревеньке. Эллина с Колюней так измучились, так продрогли, что потеряли всякую бдительность и, не заметив на борту стоявшего в конце улицы грузовика свастику, постучались в первый попавшийся дом. Им не открыли. Тогда Колюня предложил:

– Давай, чтобы не шарахаться ночью по деревне, людей не будить, в бане переночуем. – И он указал на крепкий деревянный сруб.

Эллина согласно закивала. Ей так хотелось спать, что она готова была улечься даже в непротопленной бане на жестких полках. Тем более у Колюни имелась запасная шинель, которую он обязательно пожертвует Эллине, чтобы она могла укрыться, а для мягкости можно веников положить, и будет вполне удобно.

Они направились к бане, но не успели сделать и десятка шагов, как из-за забора вынырнули два человека с автоматами. Это были немецкие солдаты! Один уткнул дуло в грудь Эллине, второй прицелился в Колюню.

– Русишь шпион? – спросил тот, что держал на мушке гитариста.

– Найн, найн, – запротестовала Эллина. – Мы артисты! – Она указала на гриф гитары, торчавший из-за горбатой спины Колюни. – Певцы! – От страха она говорила с таким чудовищным акцентом, что ей самой резало слух. – Заблудились! В лесу!

Лица немцев оставались непроницаемыми. То ли они ничего не поняли, то ли не поверили. Тогда Эллина запела. Сначала тихонько, почти шепотом, потом все громче и громче. Пела она любимую песенку Хайнца Штайнберга «Малышка Элла», слова которой впечатались в ее память на всю жизнь.

Солдаты пришли в восторг! Они слушали эту незатейливую песенку с горящими глазами, а когда Эллина допела, даже поаплодировали. Автоматы при этом они из рук выпустили, и те просто болтались на шее. Эллина подумала тогда, что, будь на месте Колюни здоровый крепкий мужик, он смог бы обезоружить солдат, но разве худому сгорбленному гитаристу с этими двумя молодчиками справиться?

Тут дверь ближайшей избы распахнулась, и на крыльцо вывалились два пьяных офицера. Громко гогоча и шатаясь из стороны в сторону, они побрели к соседнему дому и принялись стучать в окна. Когда на их стук не прореагировали, немцы стали ломиться в дверь. Сорвав ее с петель, они проникли в дом, и буквально через несколько секунд вновь показались на улице, волоча за руки плачущую и отчаянно упирающуюся женщину в ночной рубахе. Она была уже немолода, но очень аппетитна: статная, длинноволосая, с сочными губами. Немцы хватали ее то за колыхающуюся под тонким ситцем грудь, то за крутые бедра, то хлопали по ляжкам и, не переставая ржать, тащили в сторону сарая. Вслед за ними бежала седенькая старушка, босая, простоволосая, умоляюще протягивая руку и бормоча, как заклинание: «Не троньте ее, не троньте, Христом Богом молю...»

Эллина не могла на это смотреть, отвернулась. Ей было жаль и женщину, и ее мать, но сейчас она думала не о них, а о себе. Можно было не сомневаться, что следующей, кого потащат в сарай, будет она.

– Не бойся, – шепнул ей Колюня, воспользовавшись тем, что конвоиры отвлеклись на офицеров и их жертву. – Я не позволю им сделать это с тобой...

Его слова вызвали у Эллины лишь приступ раздражения. Не позволит он! Что за пустая болтовня! Тут даже здоровый и бравый в одиночку не справится, а что уж об инвалиде говорить?

– У меня есть граната, – продолжал Коля. – Сейчас нас туда поведут, – он дернул подбородком в сторону штаба. – Ты споешь им песенку. Я подыграю. Но как только я дам тебе знак, под любым предлогом покинь дом. Скажи, в туалет хочешь или еще что-нибудь. Когда прозвучит взрыв, беги подальше от деревни и прячься... Поняла?

Графиня испуганно кивнула. Хотя на самом деле не все до конца поняла. Она убежит, а как же Коля? Он ее догонит? Или присоединится к ней позже? Но в таком случае как он ее найдет?

Мысли эти роились в голове, сбивая Эллину с толку. Однако приводить их в порядок было некогда, ибо в следующий момент конвоиры вспомнили о них и дулами автоматов указали направление, в котором пленникам надлежит двигаться. Как Колян и предполагал, повели их в штаб, превращенный этой ночью в вертеп. В избе дым стоял коромыслом, пахло алкоголем, луком и потом. Компания из десятка солдат и двух офицеров сидела вокруг стола, поглощая водку и громко разговаривая. Еще трое вояк перекидывались за натопленной печкой в карты. А один валялся на печке, наигрывая на губной гармошке. Пьяны были все, но в разной степени. Самым хмельным оказался совсем юный солдатик, худенький и лопоухий с трогательными голубыми глазами. Он то и дело моргал ими, точно хотел проснуться. Состояние, в котором он находился, было непривычным для него и похожим на сон. Наиболее трезвым оказался статный офицер лет сорока пяти с наградным крестом на груди. Видимо, он был тут самый старший по званию, поэтому старался не ронять авторитета и пил немного. Именно он первым увидел Эллину и присвистнул. А на Колюню даже внимания не обратил.

– Кто такая? – спросил он у приведших пленников солдат.

– Певица, – ответил один из них. Эллина порадовалась тому, что понимает их речь. – С аккомпаниатором. Говорят, заблудились...

– Она так здорово поет «Малышку Эллу», – вмешался второй. – Помните старую детскую песенку-считалку?

Офицер воззрился на Эллину с еще большим интересом.

– Спеть? – спросила у него Графиня.

– Говорите по-немецки? – удивился он.

– Немного. Я немка. Моя фамилия Берг.

– Ну, что ж, фрейлейн Берг... Мы будем рады вас послушать!

Пьяная солдатня радостно заулюлюкала.

– Я буду аккомпанировать, – подал голос Колюня и хлопнул ладонью по грифу гитары, показывая, что собирается расчехлить ее и сыграть. Немцы не возражали. Достав гитару, Коля тронул струны, потом заиграл нехитрый мотивчик.

Эллина спела «Малышку Эллу». Затем исполнила французский романс и русскую колыбельную. Ее наградили бурными аплодисментами, офицер подозвал Графиню к себе, усадил рядом, обнял, пододвинул к ней стопку с водкой и плитку шоколада. Эллина от водки отказалась (ей нужно было сохранить трезвость мышления), а вот шоколад съела с удовольствием.

– А мне можно? – спросил Колюня, ткнув пальцем в нетронутую Эллиной стопку. Офицер милостиво кивнул. Его рука под столом протиснулась между коленей Графини и поползла по бедрам вверх. И она даже через утепленные солдатские кальсоны чувствовала влажный жар его ладони.

Колюня сделал шаг к столу, потянулся к стопке, но споткнулся обо что-то и упал прямо на Эллину.

– Пора, – услышала она его шепот и поняла, что падение инсценировано.

А Колюня тем временем опорожнил стопку, крякнул, вернулся к табурету, на котором сидел ранее, и ногой пододвинул гитарный чехол к себе. Эллина поняла, где он прячет гранату.

– Могу я отлучиться на секунду? – спросила она у своего «кавалера», вторая рука которого блуждала по ее спине, нащупывая застежку лифчика. – Мой спутник пока сыграет вам что-нибудь...

– Я провожу, – жарко выдохнул ей на ухо немец. Тут его за рукав подергал другой офицер и заговорщицким шепотом, думая, что Эллина не слышит, спросил: – Потом поделишься со мной этой малышкой?

Согласный кивок был ему ответом. Внутренне похолодев, Эллина сохранила видимое спокойствие. Припав к немцу грудью, она томно посмотрела на него и игриво промурлыкала:

– Не надо меня провожать, я хочу приготовить для тебя сюрприз...

– Какой? – заинтересовался он.

– Прихорошусь.

– Ты и так хоть куда, – осклабился немец.

– В этом? – усмехнулась Эллина, оттянув на колене байку кальсон. – Нет, у меня есть кое-что более подходящее... – Она ему подмигнула. – Французское белье! И я надену его для тебя!

В глазах немца вспыхнуло недоверие. Тогда Эллина потянулась к своему вещмешку и выудила из него роскошное кружевное белье. Красного цвета. С черным кружевом. А в придачу к нему чулки с подвязками. Когда-то эту красоту подарил ей Малыш, купивший белье по баснословной цене у французского атташе. Эллина взяла его с собой, чтобы надеть, когда долгожданная встреча с Егором состоится. Увидев кружевной бюстгальтер с прозрачными чашечками, немцы заулюлюкали. А друзья-офицеры обменялись глумливыми взглядами. И только лопоухий паренек растерянно улыбался, часто моргая.

– Я скоро вернусь! – заверила всех Эллина, выбираясь из-за стола.

– Одна не пойдешь, – сказал ей вслед «кавалер».

– Если ты мне не доверяешь, пусть меня постережет кто-нибудь из твоих людей... – Она обвела взглядом лица присутствующих и остановила его на конопатой физиономии моргающего юноши. – Вот хотя бы он...

– Клаус! – загоготали все и стали наперебой кричать: – Фрейлейн выбрала тебя! Может, ты сегодня наконец лишишься девственности! Иди, сынок, вставь ей пистон!

Лицо парня залилось краской, что вызвало еще большую потеху присутствующих. В итоге его вытолкали за дверь вместе с Эллиной. Графиня, перед тем как покинуть комнату, обернулась и посмотрела на Колю. Тот встретил ее взгляд бодрой улыбкой и, поставив гитару так, чтоб она закрывала немцам обзор, вытащил из чехла гранату.

Эллина заспешила к выходу. Клаус семенил за ней. Автомат, который ему повесили на шею перед тем, как вытолкать, он держал неумело и робко. «Сразу видно, девственник, – подумала Эллина. – И в любви, и в бою. Не познал ни одной женщины и не убил ни одного врага. Невинный. А раз так – пусть живет...»

Они вышли на улицу, и Эллина торопливо зашагала к калитке.

– Нет, не туда! – крикнул ей вдогонку Клаус. – Назад! Немедленно вернитесь! – Но звук его голоса тут же потонул в грохоте взрыва. Послышался звон стекла и шипение взметнувшегося огня.

Эллина бросилась бежать. Она неслась с такой скоростью, что в ушах свистел ветер, заглушая все остальные звуки. Наверное, поэтому она не услышала грохота выстрела. Она уже была на опушке леса, когда ее предплечье пронзила боль, настолько острая, что ноги подкосились и Графиня упала. Эллина посмотрела на то место, где нестерпимо жгло, и увидела рану, которую тут же зажала рукой, и поползла вперед. Она верила, что может спастись...

Графиня успела преодолеть всего пару метров, когда ее нагнал Клаус. Схватив Эллину за здоровое плечо, он перевернул ее на спину и заорал что-то (слов она не слышала, по всей видимости, ее немного контузило, а что парень орал, можно было понять по его мимике). Лицо его было залито потом, глаза вытаращены. Он перестал моргать, а вот оружие держал по-прежнему робко, одними пальцами, как цветок, хотя стрелял из него всего минуту назад. Видно, с перепугу нажал на курок. А может, ей вообще досталась не его пуля? Этот мальчик был не создан для войны...

Клаус продолжал кричать. Похоже, у него началась самая обычная истерика. Автомат он совсем из рук выпустил, и тот болтался у него на шее, покачиваясь перед лицом Графини. Когда его рукоятка оказалась в оптимальной близости от ее здоровой руки, Эллина схватилась за нее, повернула дуло в направлении Клауса и, превозмогая рвущую всю правую половину тела боль, вскинула руку...

Нажав пальцами на курок, Эллина выпустила в грудь немецкого мальчика очередь.

Клаус рухнул на Эллину, погребая ее под собой. Она едва не задохнулась под тяжестью его тела, но сумела выбраться из-под него и, поднявшись на ноги, бросилась через сугробы в заснеженную чащу. На бегу Эллина то и дело оглядывалась на полыхающий дом, все надеясь, что из него появится ее спаситель, горбатый гитарист Коля. Живой и невредимый. Когда до нее наконец дошло, что Колюня пожертвовал собой ради нее, Эллина оторвала взгляд от гигантского костра, бывшего некогда немецким штабом, и устремила его вперед, где над елями висела луна. Интуитивно определяя направление, Графиня то шла, то бежала, то ползла до тех пор, пока луна не исчезла с небосклона, а сама она не выбилась из сил и не провалилась в сонный дурман...

Раненую Графиню подобрали собирающие в лесу рябину санитарки военного госпиталя. Они принесли ее в лазарет, оказали первую помощь. Рана оказалась не очень серьезной, даже операция не понадобилась – пуля прошла навылет. Эллина пришла в себя уже на следующий день. И первое, что спросила у соседки по койке, это далеко ли от госпиталя находится линия фронта. Оказалось, совсем рядом. В нескольких километрах, и завтра наши войска пойдут в атаку и оттеснят немцев еще дальше. Но самым радостным открытием было то, что часть Егора стоит именно там.

– Как я могу туда попасть? – встрепенулась Эллина.

– Никак, вас туда не пустят. Гражданским лицам требуется специальное разрешение...

Но Эллина не стала ее дослушивать. Она вскочила с кровати и, не обращая внимания на головокружение, отправилась искать по госпиталю кого-нибудь, кто сможет ей помочь попасть в расположение пятидесятой армии. И ей несказанно повезло. Уже в третьей палате, куда она заглянула, лежали  сразу трое сослуживцев Егора, один из них, ротный по фамилии Савин, сегодня выписывался и отправлялся в расположение части. Эллина, естественно, тут же бросилась к нему и принялась взахлеб рассказывать свою историю. Местами правдивую, местами не очень: насчет того, при каких обстоятельствах она получила ранение, Графиня соврала, сказав, что попала под обстрел вместе с бригадой. Все погибли, а она одна уцелела, и раненая сутки бродила по лесу, пока не потеряла сознание (так было драматичнее!). Выслушав рассказ Эллины, Савин проникся к ней огромной симпатией и помог ей. Когда за ним пришла машина из части, он взял Графиню с собой, разрешив ей увидеться с любимым...

Всю дорогу Эллина ерзала, точно под ее попой находился еж. Ей казалось, что грузовик едет слишком медленно. Ей хотелось выбежать и подтолкнуть его. Савин, видя ее нервозность, только усмехался в усы и приговаривал:

– Даю тебе час, девочка. Больше не могу. Завтра атака, сама понимаешь. Гражданским там сейчас не место... Я и так нарушаю приказ, разрешая тебе свидание... Но ты преодолела такое расстояние. Так рисковала... рвалась к нему... – Он крякнул. – Вот это, я понимаю, любовь...

Эллина кивала, а про себя думала, что даже ради минуты свидания с Малышом она пошла бы и на риск, и на преодоление, на что угодно, вплоть до продажи души дьяволу.

И вот наконец свершилось! Она выпрыгнула из машины, а Егор, будто зная, что Эллина сейчас появится, стоял именно у того блиндажа, где затормозил грузовик.

Увидев своего Малыша, похудевшего, как-то очень быстро возмужавшего, непривычно коротко подстриженного, Эллина бросилась к нему, ощутив прилив такого безграничного счастья, что у нее голова закружилась (скорее всего, это произошло из-за недавней кровопотери, но Графиня в тот миг позабыла о своей ране). Головокружение усиливалось с каждым шагом, и чем меньше было расстояние, разделяющее ее и Малыша, тем труднее Эллине было стоять на ногах. Когда до Егора оставалась всего пара метров, Графиня покачнулась и непременно упала бы, если б ее за талию не подхватил какой-то коренастый брюнет. Его прикосновение отдалось в теле неприятным ознобом, но Эллина не придала этому значения и, отстранившись, сделала последний рывок к Малышу...

Боже! Как непередаваемо хорошо ей стало, когда он заключил Эллину в объятия и прижался горячими губами к ее виску. Ничего ей больше не надо было, только стоять вот так, тело к телу, и ощущать, как от его прикосновений по коже бегут знакомые мурашки...

– Как ты тут оказалась? – ошарашенно спросил Егор, отстраняясь, чтобы рассмотреть ее подзабытое за месяцы разлуки лицо. – Надо же! Ты стала еще красивее! – восхищенно воскликнул он. – И тебе удивительно идут шинель и гимнастерка... – Тут он обратил внимание на то, что ее правая рука висит на «качелях» из бинта, и обеспокоенно спросил: – Болит?

– Нисколечко, – засмеялась в ответ Эллина. В тот момент она на самом деле не испытывала никаких неприятных ощущений, будто Малыш избавил ее не только от душевной боли, но и от физической одним своим прикосновением!

– Где это тебя?

– Попали с концертной бригадой под обстрел... Задело чуть-чуть...

– Егор, познакомишь меня со своей дамой? – услышала Эллина за спиной. Голос был мужской, густой, довольно красивый, но ей он неприятно резанул слух, и она не стала оборачиваться. Малыш сам развернул ее и, улыбнувшись тому самому брюнету, что минуту назад не дал Графине упасть, представил ее:

– Знакомься, Миша, это Эллина.

– Очень приятно, – учтиво кивнул брюнет (он оказался совсем молоденьким, даже младше Малыша) и протянул Графине руку, но та сделала вид, что не заметила этого. – Егор рассказывал мне о вас. Насколько я помню, вы певица...

И посмотрел вопросительно, ожидая подтверждения, но Эллина молчала. Ей не хотелось вести светскую беседу ни с ним, ни с кем бы то ни было. Единственное, о чем она сейчас мечтала, это оказаться наедине с Малышом. Ротный разрешил ей часовое свидание, а время тратилось так бездарно...

– Да, Эллина потрясающе исполняет романсы, – сказал Егор.

– Быть может, она споет сегодня для нас? – не унимался Михаил.

– Споешь? – спросил у Эллины Малыш.

– У нас с тобой всего час. Вернее... – Она глянула на циферблат его часов. – Уже пятьдесят три минуты... – И, с нежностью проведя рукой по его небритой щеке, прошептала: – Уйдем отсюда поскорей. Подальше от глаз...

Эллина надеялась, что хотя бы эти слова заставят Михаила оставить их наедине друг с другом, но тот остался и спросил:

– А если я договорюсь с майором Савиным и он разрешит вам остаться до вечера, вы споете?

– Вы можете это сделать? – Она впервые посмотрела на Михаила с интересом. Тот коротко кивнул крупной головой, на которой офицерская фуражка смотрелась как абсолютно инородный предмет. «Лучше б ушанку надел, – подумала Эллина. – Все приличнее б выглядел...», а вслух сказала: – Но я без аккомпанемента не могу. Вот если бы еще и гитару нашли, на которой я худо-бедно играю, я спела бы...

– Я найду вам гитару, – заверил Михаил. – И буду с нетерпением ждать вашего выступления...

Он хотел еще что-то сказать, но Эллина уже отвернулась от него и, пощекотав ухо Егора кончиком носа, выдохнула:

– Знаешь, что на мне сейчас? Белье, что ты мне подарил... Помнишь? – Она приподняла юбку, оголив ноги. Сегодня на ней не было кальсон. Только чулки, сохраненные специально для этого дня.

Михаилу ничего не осталось, как ретироваться, а Егор с Эллиной пошли искать место для уединения.

Глава 3

Михаил сдержал оба своих обещания. Он нашел гитару (а затем и гитариста, когда стало ясно, что из-за раненой руки играть Графиня не сможет) и договорился с ротным, чтоб тот разрешил Эллине остаться до вечера. После заката он сам пообещал отвезти ее в город.

А потом был концерт. Эллина пела не разученные недавно патриотические песни, а лирические романсы, посвящая их Егору. К ее удивлению, солдаты принимали их с восторгом, а Михаил вообще в конце выступления подарил Графине букетик цветов. Самых настоящих, только засушенных. Где он их взял, Эллина не знала, да и не задумывалась над этим. Наверное, потому, что ни букет, ни сам Михаил ее не волновали. Одного человека она перед собой видела – Егора, но вынуждена была с ним расстаться...

– Я останусь в городе! По крайней мере до завтрашнего вечера, – крикнула Эллина на прощание, когда Михаил уже тронул машину с места. – Быть может, еще увидимся!

– Навряд ли у вас получится, – сказал ей Михаил.

– Почему?

– В город будут отправлены только раненые, а Егор заговоренный, его пули не берут...

– Глупости все это!

– Нет, вы не правы, Эллина. В действительности существует такая порода людей, которых в народе называют «везунчиками», «баловнями судьбы», «рожденными в рубашке» и так далее. Егор как раз к ней и относится. Поверьте, завтра вы не увидитесь. Он пойдет вперед, в наступление... Помяните мое слово, он и до Берлина дойдет! – И вдруг ни с того ни с сего схватил ее руку и притянул к своим губам. Поцелуй получился смазанным, потому что Эллина кисть выдернула, но одного касания хватило, чтоб она ощутила приступ омерзения. Почему-то этот вполне приятный и бесспорно неглупый, интересный мужчина вызывал в ней самые отрицательные эмоции. – Простите. Не сдержался, – пробормотал он, уловив ее настроение. – Просто вы так прекрасны...

Эллина раздраженно пожала плечами и выглянула в окно. Ей хотелось побыстрее доехать, чтобы избавить себя от общества этого человека. К ее счастью, окраина города уже показалась.

– Высадите меня тут! – сказала она Михаилу.

– Я довезу вас прямо до госпиталя, вы, кажется, там сегодня ночуете...

– Не нужно, я хочу пройтись, – и, не дожидаясь, когда он заглушит мотор, Эллина рванула дверцу машины. – До свидания! – бросила она, выпрыгивая из кабины.

– Все равно ты станешь моей, – раздался вслед едва различимый шепот.

– Что вы сказали? – обернулась она к Михаилу.

– Я? – Он сделал удивленные глаза. – Ничего... Вам показалось. До свидания!

– Прощайте, – отрезала она и зашагала по скрипучему снегу в сторону госпиталя.

...Атака началась в девять, и уже в половине десятого стали привозить раненых. Эллина вызвалась помогать санитаркам: подавать бинты, носить воду, передвигать кровати. Орудовать одной рукой было неудобно, но Эллина справлялась более-менее сносно. Главное, было не пропустить Егора, если он поступит. Но проходили часы, а среди раненых его все не было. Значит, действительно «заговоренный»! Или... Уже мертвый?

Когда звук канонады стих, в госпиталь доставили последнюю партию раненых. Их привезли на двух машинах, и когда людей выгружали из первой, Эллина едва не лишилась чувств, увидев Егора. Он выбрался из грузовика сам, но был с ног до головы залит кровью. Она была на волосах, лице, груди, и даже сапоги покрывали бурые пятна.

– Малыш! – страшно закричала Эллина, бросившись к Егору. Тот, услышав ее вопль, поднял глаза и улыбнулся. Затем, махнув рукой, чтоб подождала, стал помогать снимать с грузовика тяжело раненного офицера. Но Эллина все же подбежала и стала ощупывать Малыша, выискивая на нем раны.

– Не путайся под ногами, Элли! – прикрикнул Егор.

– Где? Где рана? Ты весь в крови...

– Да не моя это, – отмахнулся он. – Дубцова!

Только тут Эллина увидела, что тяжелораненый офицер (в него попали аж три пули: в предплечье, живот и ногу) не кто иной, как Михаил. Он был очень плох, метался в бреду и, кажется, бормотал ее имя. Егор взвалил его на носилки и на пару с водителем грузовика потащил их в госпиталь. Эллина бежала за ними следом и нет-нет да и касалась спины Малыша, чтоб убедиться, что он действительно невредим.

Дубцова уложили на свободную койку, поручив заботам одной из медсестер. После этого Егор взял Эллину за руку и вывел на улицу.

– Я приехал попрощаться, – сказал он, заключив ее лицо в ладони и приблизив к своему. – Мы передислоцируемся прямо сейчас... Теперь не знаю, когда увидимся. Наверное, только после победы...

– А когда она будет, Малыш, победа эта?

– Скоро, милая, скоро! – Он нежно поцеловал ее в полураскрытые губы. – Ты побереги себя. И больше не лезь под пули, ладно?

– Его-ор! – послышался из кабины грузовика окрик водителя. – Поехали!

– Ну, все, моя девочка! – Малыш торопливо чмокнул Эллину в губы, в нос, в оба глаза и снова в губы. – Я напишу тебе прямо сегодня! – И он, широко улыбнувшись на прощание, бросился к ревущему грузовику.

– Я буду ждать! – всхлипнула она ему вдогонку.

– Ты там Мишку не бросай! – крикнул Егор уже из кабины. – Побудь с ним, глядишь, он быстрее поправится! – И грузовик, буксанув на раскисшем снегу, помчался прочь от госпиталя.

Эллина смотрела ему вслед и плакала. Но не горько, как раньше, а умиротворенно. Теперь она верила в то, что Егор заговоренный, и знала: он останется невредимым и, как прочил Дубцов, дойдет до самого Берлина.

Когда грузовик скрылся из виду, Эллина вытерла слезы и заспешила в здание. Ей нужно было собраться и поскорее трогаться в обратный путь. Егор обещал написать ей прямо сегодня, поэтому ей необходимо было попасть в Москву так же быстро, как работает полевая почта.

Проходя мимо койки, на которой лежал Дубцов, Графиня вновь услышала свое имя, повторяемое Михаилом в бреду, но не остановилась, а, напротив – пошла быстрее. Она не собиралась выполнять просьбу Егора, более того, ей хотелось больше никогда Дубцова не видеть. «Надеюсь, и не увижу, – подумала она, покидая госпиталь. – Где мы еще можем пересечься?»

Тогда она не знала, что пересекаться с Михаилом ей придется всю жизнь, и забыла о его существовании почти на четыре года, но в 1945-м он напомнил о себе...

Война кончилась! Фронтовики возвращались домой.

Малыш явился в день, когда Эллина его совсем не ждала. Лежала больная в кровати, с распухшим носом и воспаленными глазами. Чихала, сморкалась и глухо покашливала. Самой себе она в таком виде казалась отвратительной и жалкой, поэтому старалась не показываться на глаза даже соседям.

В дверь постучали. Высморкавшись в огромный платок, Эллина сипло крикнула:

– Ну, кто там еще?

Ей не ответили, постучали еще раз. Выругавшись сквозь зубы, Эллина поднялась с кровати. Запахнув теплый байковый халат, шагнула к двери, отперла и только открыла рот, чтобы отчитать незваного гостя, как была заключена в крепкие объятия Егора.

– Малыш? – ахнула Эллина и с визгом повисла на нем. – Вернулся!

– Ну, а куда б я делся? – усмехнулся он и, ласково потрепав ее кудряшки, протянул: – Соскучи-ился....

– Ой, а я-то как... – Тут до нее дошло, в каком виде она предстала перед любимым, и, ойкнув, Эллина отбежала за ширму. – Ты проходи, а я в порядок себя приведу...

– Я не один, Эль. С товарищем. Не хотел его брать, да он прилип как банный лист... – Он вытянул шею, чтобы заглянуть за ширму и посмотреть, как Эллина переодевается. – Но ты не думай, он не надолго. С тобой поздоровается, и мы его выгоним!

– Ну что ж... И товарища зови!

– Миша, заходи!

Услышав это имя, Графиня нахмурилась и посмотрела на дверь.

– Здравствуйте, Эллина, – поприветствовал ее Дубцов. На нем был парадный мундир, на груди медали, в руках букет тюльпанов. – Это вам! – Он протянул ей цветы.

– Добрый вечер, – учтиво поздоровалась с ним Графиня. – Егор, поставь цветы, пожалуйста. – Она указала ему на фарфоровую вазу, а когда тюльпаны оказались в ней, вышла из-за ширмы в брючном костюме. – Хотите чаю?

Михаил согласно кивнул, но Егор погрозил ему пальцем.

– Нет, дорогой, никаких чаев. Я не виделся с любимой женщиной несколько лет и хочу поскорее остаться с ней наедине... – Он шутливо ткнул его кулаком в плечо. – Так что проваливай! Ты поздоровался с ней, цветы подарил, можешь считать программу выполненной...

Дубцов с надеждой посмотрел на Эллину, но она стояла с непроницаемым лицом. Пришлось Михаилу ретироваться. Перед тем как уйти, он попросил:

– Можно я вас сфотографирую? – И вынул из портфеля фотоаппарат.

– Нет, нет и нет, – запротестовала она. – Я болею и ужасно выгляжу...

– Вы прелестны...

– Давайте лучше я вас. Садитесь вот сюда! – Она указала на два стульчика, стоявшие с двух сторон туалетного столика. – А меня как-нибудь в другой раз...

Мужчины послушно заняли свои места, Эллина их сфотографировала. После этого Дубцов ушел, но не прошло и двух дней, как он вернулся. Опять при параде и при цветах.

– Снова вы? – не смогла сдержать недовольства Эллина.

– Могу я войти?

– Ну, раз пришли... – Она сделала приглашающий жест рукой.

Михаил вошел, сел. Но тут же вскочил и, сунув Эллине цветы, выпалил:

– Я к вам с предложением.

– С каким?

– Руки и сердца!

Графиня сначала не поверила своим ушам, а когда поняла, что Михаил говорит серьезно, рассмеялась. Такая реакция Дубцова, естественно, расстроила, но он не пошел на попятный, а заговорил:

– Со мной вам будет хорошо и спокойно. Я надежный. И многого добьюсь... – Михаил посмотрел на Графиню с такой страстью, что она физически почувствовала его желание. И это ей было неприятно. – Но главное, я буду любить только вас... И никогда вам не изменю.

– Это такой подвиг, не изменять?

– Не знаю... Наверное. – Он сделал паузу. – Для Егора, по крайней мере...

– Я отвечаю вам отказом, Михаил, до свидания!

– Вы знаете, что Егор не был образцом верности?

– Уходите!

– У Егора случались романы. Он сам мне рассказывал. С одной немкой он жил две недели, и она хотела, чтоб он остался...

Эллина прошла к двери и распахнула ее.

– Я не сомневаюсь, что он вас любит, – не унимался Михаил. – Но это не мешает ему увлекаться другими... Неужели вам все равно, с кем он спит?

– Малыш может спать с кем угодно, главное, чтоб он любил меня одну, – отчеканила Эллина и указала на дверь.

– Надеюсь, вы передумаете...

– Прощайте! – бросила она ему в лицо. А про себя подумала, что Миша Дубцов на самом деле похож на мишку, медведя то есть. Такой же косолапый, бурый, волосатый – щетина доходила чуть ли не до глаз, а волосы начинали расти прямо над бровями.

– Я еще вернусь, – сказал он, выходя. Эллина со всего маху захлопнула дверь за его спиной. – И ты все равно станешь моей, – донеслось уже из коридора.

Эллина показала двери неприличный жест и вернулась к делам, очень надеясь на то, что Дубцов своих обещаний не сдержит. Но он оказался человеком слова и уже через неделю явился к ней опять. Неизменная парадная форма, медали и скромный букет.

– Я люблю лилии! – рявкнула она, швырнув тюльпаны с сиренью ему в лицо. – И замуж за вас я не пойду! Хоть тресните...

Спустя четыре дня Эллина столкнулась с ним в прихожей, когда вернулась домой с концерта (она возобновила свои выступления). Михаил ждал Графиню, сидя на старом сундуке возле двери в ее комнату. В его руках был букет белых лилий. Вот тогда-то Эллина и поняла, что отделаться от него у нее не выйдет. Пришлось рассказать обо всем Малышу. Тот поговорил с Дубцовым по-мужски, и визиты Михаила прекратились. Вернее, так думала Эллина. А на самом деле это было затишье перед бурей...

Глава 4

Это был апогей ее счастья!

Эллина не могла точно знать, что беременна, но чувствовала это. И дело не в утренних недомоганиях и не в распухшей груди (так случалось с ней ежемесячно в преддверии «критических дней»), а в каком-то странном ощущении покоя и гордости, которое не оставляло ее ни на минуту. Эллина никогда не задумывалась над тем, хочет иметь детей или нет. Когда-то давно ей поставили диагноз – бесплодие, и она смирилась с ним, всю жизнь жила с мыслью, что никогда не станет матерью. И вдруг забеременела! Чудо? Еще какое! А значит, благословение. Эллину так и распирало от счастья, но она не торопилась делиться новостью с Егором. Успеется еще!

В ту ночь она была особенно нежна с Малышом. Да и он поражал ее своим отношением. Казалось, он вдруг осознал, какое сокровище ему досталось, и не переставал восхищаться ею, ласкать ее, говорить, как любит...

Поутру Эллина накинула на себя любимый халат, накормила Егора завтраком и, смачно поцеловав на прощание, сказала, что будет ждать его завтра днем, дабы сообщить важную новость. Малыш, естественно, не догадался, о чем речь, но с радостью пообещал прийти.

Весь последующий день она порхала. А вечером пела так, что у самых бесчувственных слушателей на глазах выступали слезы.

Ночью ей приснился ее ребенок. Мальчик. Он плакал и тянул к ней ручки. А Эллина почему-то отстранялась от него и все пыталась убежать, чтобы не видеть его и не слышать плача. Утром она проснулась с неприятным чувством. На сердце будто камень лег. Эллина старалась отключиться, развеяться, но не получалось. Словно что-то ей подсказывало: сегодня тебя ждет беда...

Беда пришла ближе к вечеру. В лице мрачного мужчины в военной шинели. Он явился в квартиру, попросил позвать гражданку Берг, а когда она вышла (накрашенная, одетая к выходу), потребовал следовать за ним. Эллина послушалась и уже через двадцать минут сидела в одном из кабинетов известного здания на Лубянской площади. Кабинет этот занимал Михаил Степанович Дубцов, друг Егора и поклонник Графини.

– Ну что, Эллина, допрыгалась? – спросил он у нее.

– Я ничего не понимаю, Миша! – захлопала ресницами Эллина. – За что меня?

– За измену Родине!

– Это какая-то ошибка...

– Ошибку ты допустила, когда не скрывала своей связи с нацистским преступником...

– Что за глупости? Я не...

– На тебя поступил донос. В нем сообщается о твоих контактах с Хайнцем фон Штайнбергом.

Эллина округлила глаза. Обычно она этого себе не позволяла, знала, что так она похожа на сову, но сейчас ей было плевать на то, как она выглядит. Графиня была в шоке. На нее донесли! И сделать это могли только три человека: Боря, Котя или Андрон. Коцман помогал Эллине переводить письма (их было всего два, и она понятия не имела, как они попали в ее почтовый ящик, ибо штемпелей на них не было), и Семакин со Свирским были в курсе. Выходит, кто-то из них ее предал...

Мишка, будто прочитав ее мысли, кивнул:

– Да, Эллина, это сделал близкий тебе человек. Тот, кому ты доверяла.

– Костя?

Дубцов будто не слышал.

– Но есть среди твоих знакомых человек, готовый тебе помочь, – вкрадчиво сказал он. – Это я, Эллина. – Он подался вперед и накрыл ее руку своей. Графине его прикосновения всегда были неприятны, а сегодня особенно. Она выдернула руку. Мишка, с сожалением покачав головой, продолжил: – Я замну твое дело. Мне это по силам, ведь в твоей комнате пока не проводили обыска, и нет никаких доказательств твоей связи с фон Штайнбергом...

– И что ты потребуешь взамен?

– Ты знаешь, чего я от тебя хочу.

– Переспать со мной? – по-деловому спросила она.

Дубцов поморщился.

– Я хочу обладать тобой, – поправил он. – Целиком и полностью... И не раз, а всю жизнь... – Мишка облизнул губы. Было видно, что он волнуется. – Стань моей женой, Эллина, и ты...

Она не дослушала – расхохоталась:

– Миша, сколько раз я должна тебе отказать, чтобы ты от меня отстал раз и навсегда?

– Это все из-за Егора, да?

– Не только...

– Я был бы тебе лучшим мужем, ведь я очень люблю тебя...

– Но я-то тебя нет!

– Да, конечно, ты живешь одним Малышом... Бредишь им просто... А знаешь ли ты, что предал тебя именно он? Твой распрекрасный Егор?

Эллина вновь рассмеялась. Она знала, Малыш никогда бы так не поступил с ней.

– Он трус и погань, твой Егор, – процедил Михаил, задетый ее реакцией. – А если ты мне не веришь, поверь собственным глазам! – И он, вытащив из стола исписанный чернилами лист бумаги, швырнул его Эллине.

Та, беспечно пожав плечами, взяла его и бросила беглый взгляд на текст. Но, узнав почерк Малыша, нахмурилась и стала читать. По мере того как смысл написанного доходил до Графини, лицо ее изменялось. Было яркое, насмешливое, живое, потом – побледнело, застыло, затем – обескровилось и вдруг – помертвело. Стало маской! Красивой, но пугающей своей потусторонней бесстрастностью...

– Теперь ты мне веришь? – спросил Мишка. Без торжества, с несвойственной ему робостью. Казалось, он даже напуган произведенным эффектом.

– Теперь верю, – прошептала Эллина.

– И что мне скажешь?

Она долго ничего не говорила. Сидела как каменная. В душе ее творилось что-то невообразимое. Там все рушилось, ломалось, трещало и рвалось. Гибло то, что казалось несокрушимым и заполняло ее целиком, – любовь к Малышу. И когда от ее чувства остались одни руины, Эллина разлепила губы и без эмоций проговорила:

– Вызови конвоира, пусть меня уведет...

Дубцов ждал совсем другого ответа. Он решил, что Эллина недопоняла его, и конкретизировал свой вопрос:

– Как тебе мое предложение? Ты согласна стать моей женой?

– Нет.

Мишка ушам своим не поверил. И вышел из себя:

– Да ты пойми, глупая, что спасти тебя могу только я! К чему эти принципы? Тем более теперь, когда ты знаешь, что собой представляет твой Малыш... – Он подскочил к ней, схватил за плечи. – Неужели я настолько тебе противен, что лучше в Сибирь отправишься, чем станешь моей? – Эллина молчала и смотрела сквозь него. – Ты хоть понимаешь, что тебя там ждет?

– Мне все равно, – безжизненно молвила она. – Я могу пойти в камеру?

Дубцов яростно отшвырнул Эллину и бросился к двери, чтобы вызвать конвоира. Он был вне себя, но не терял надежды на то, что Эллина передумает. Однако этого не случилось. Графиня упорно не желала играть по правилам Дубцова. Как и говорить с ним, и смотреть на него. На всех допросах она изображала из себя куклу. А если раскрывала рот, то только для того, чтобы сказать очередное «нет». Даже когда Михаил вытряхнул на стол найденные при обыске письма фон Штайнберга и рявкнул, что у нее остался последний шанс все исправить, Эллина не изменила своего решения. Она не желала иметь ничего общего с Дубцовым. И ей было все равно, что ее ждет впереди. Состояние Эллины в те дни напоминало то, какое испытывает человек при высокой температуре. Вроде ничего не болит, но ноет все тело, каждая его клеточка, а сознание такое зыбкое, что не ясно, спишь ты, бодрствуешь или уже умер...

Вскоре Эллину перевели в тюрьму, и ее дело передали другому следователю.

Когда Эллина впервые попала в камеру, не поверила своим глазам. Через все огромное помещение шли деревянные помосты, на которые были навалены какие-то тряпки, мешки, одеяла (одноэтажные нары – вот как это называлось). Женщины сидели на них плечом к плечу: ни о каких перегородках и нескольких сантиметрах разделяющего пространства не было речи. «Даже в конюшнях у каждой лошади свой загон, – подумала Эллина. – А тут... Точно хлев...»

Эллине досталось место у самой двери. Там дуло, и если кто-то входил, то непременно задевал ее ноги, но Графине было все равно. Упав на свое «лежбище», она уснула, но, к сожалению, спрятаться от ужасной действительности в мире грез ей не дали. Буквально через двадцать минут Эллина пробудилась оттого, что кто-то тыкал ее в бок.

– Я вас узнала, – услышала она. – Вы певица. Эллина Берг, правильно?

Графиня открыла глаза и посмотрела на женщину, потревожившую ее. На вид ей было лет сорок. Холеная, интересная дама с интеллигентным лицом и красивыми тонкими пальцами (страдая из-за того, что ее рукам не хватает изящества, Эллина всегда в первую очередь обращала внимание на кисти человека), она показалась ей смутно знакомой. Наверное, пересекались когда-то, только Графиня никогда не держала в памяти женских лиц...

– Я Инна Градова, – представилась дама. – Жена Евгения Градова.

Вот тут-то Эллина ее вспомнила! Вернее, не Инну, а ее супруга. Евгений Градов, крупный чиновник, был любовником Эллины еще до войны. Она крутила им, как хотела, а он влюбился в нее не на шутку и даже бросил жену, считая, что тем самым добьется большего расположения Эллины Берг. Естественно, добился он обратного. Графиня, не жалующая «приставал», быстренько от него избавилась, но мудрая супруга Градова приняла его назад, и они вновь воссоединились в прочном семейном союзе. Настолько прочном, что, когда Евгения забрали, Инна так рьяно взялась отстаивать его невиновность, что нарвалась на серьезные неприятности.

– Меня обвинили в антисоветской деятельности за то, – поведала она Эллине, – что я прилюдно усомнилась в беспристрастности советского правосудия! И вот теперь я здесь... – Инна помрачнела. – А Женю расстреляли.

– Сочувствую, – сказала Эллина. Сказала просто так, чтоб не молчать, хотя ей чужое горе было абсолютно безразлично. Как и все остальное. Она пребывала в том состоянии, которое можно было бы назвать состоянием аффекта, да только разница в том, что аффект быстро проходит, а она была такой уже месяц.

– Я не держу на тебя зла, ты не думай, – мягко проговорила Инна. – Я понимаю, у вас была любовь, и... Разве можно за это осуждать?

Эллина поморщилась. Она не любила вот таких всепрощающих людей. Может быть, потому, что на их фоне себе самой казалась низкой и отвратительной. Но Эллина меняться не собиралась. И обиду забывать тоже. И прощать... Не хотела и не могла.

– Тебя за что? – спросила Инна, не дождавшись благодарственных речей в ответ на свое заявление.

– Шпионаж. От двадцати пяти до высшей меры.

Градову это удивило и испугало, но она постаралась сдержать эмоции.

– Тут есть еще пара таких, как ты, – сказала она после паузы. – Остальные типа меня. От пяти до пятнадцати. Ну и урки есть... Карманницы, наводчицы и даже налетчицы. Держись от них подальше.

– Почему?

– Они живут по своим непонятным законам. Ссорятся постоянно, дерутся... А иной раз и «под нож» друг друга ставят...

– А вот мы, – подключилась к разговору еще одна женщина, рыжеволосая, курносая, энергичная, – и тут стараемся оставаться людьми. Спектакли ставим. Устраиваем музыкальные вечера. Инна сказала, что вы поете. Не хотите исполнить завтра для нас несколько песен?

– Нет, – жестко ответила Эллина, понимая, что своим отказом губит доброе к себе отношение. Ей совершенно не хотелось налаживать тут связи с кем бы то ни было, единственное, о чем она мечтала, так это о том, чтоб ее оставили в покое.

– Ну, как хотите, – покладисто согласилась с ее решением рыжая. – Но если пожелаете присоединиться к нашему «клубу», всегда будем вам рады. Сегодня у нас вечер поэзии. Инночка, – она указала на Градову рукой, – будет читать свои стихи...

«Как же меня от вас тошнит!» – пронеслось в голове у Эллины, но ей хватило выдержки не выказать своего отношения, а только бесстрастно кивнуть. Доброжелательницы тут же ретировались. Графиня наконец осталась наедине с собой. Правда, уснуть больше не удалось, и весь вечер ей пришлось слушать заунывные стихи бездарной поэтессы (хоть Эллина и не вставала с «лежбища», слышала каждое слово), а ночью она боролась с накатывающими, как приступ горячки, воспоминаниями. Она не хотела думать о Малыше, но он напоминал о себе своим ребенком, живущим и растущим внутри Эллины. И хоть тот пока еще был слишком мал, чтобы пинаться, она ощущала его присутствие ежесекундно, и каждая секунда приносила ей боль. «Мне не нужен этот ребенок! – мысленно кричала она. – Пусть он умрет... Я хочу проснуться завтра в луже крови, как когда-то... И чтобы все этим кончилось...»

Но Эллина, уснув под утро, проснулась совершенно здоровой. Как и ребенок Малыша, росший внутри ее.

Через неделю от нее отстали. Все без исключения, даже Инна, самая терпеливая из добрых самаритянок. Теперь Эллине не предлагали «членства в клубе», не просили что-нибудь исполнить и даже послушать других. С разговорами тоже не лезли. Только здоровались утром и желали спокойной ночи вечером, и это не из-за хорошего к ней отношения, а просто отдавая дань вежливости. Эллину это более чем устраивало.

Но только Графиня спокойно вздохнула, как начались другие, гораздо более серьезные неприятности.

– Лахудра, я тя знаю, – услышала Эллина за спиной во время обеда. Обернувшись на голос, она увидела перед собой вульгарного вида девицу, явную урку. – Ты с Графом шоркалась...

– С кем? – переспросила Графиня, которой стало любопытно, о ком идет речь.

– С Графом, хахалем моим. Я те рожу-то сколько раз расцарапать хотела, да он не давал. Только, говорит, ее тронь, я тебя лично на ремни порежу...

Эллина, так и не поняв, о ком речь, решила, что девица ее просто с кем-то перепутала, но тут к ней подлетела еще одна мадам, мужеподобная, смуглая, с золотыми фиксами, и хрипло спросила:

– Это, что ль, та певичка, о которой ты базарила?

– Она, курва. Из-за нее моего Графчика порешили! Она ж вся из себя благородная, ей в подарок камушки да золотишко подавай! И все мало было, мало... Вот он и стал мухлевать да от братвы цацки заначивать... Его и подстрелили!

– Ну, ничего, – процедила «золотозубая». – Отольются ей твои слезки! – И, сплюнув сквозь зубы, удалилась. Подруга потрусила вслед за ней.

Проводив девиц взглядом, Эллина вернулась к трапезе. Не сказать, чтоб разговор этот ее не тронул, но и не испугал сильно. Хотя, будь она в привычном своем состоянии, копчиком бы почувствовала опасность, да и взгляды, которые после него бросали на нее Инна с товарками, должны были насторожить. Однако Эллина ничего не видела и мало что ощущала, кроме горя, поэтому не придала значения угрозам «золотозубой». А через двое суток ночью ее стащили с нар, повалили на дощатый пол и до полусмерти избили. И ни одна из находящихся в камере женщин за нее не вступилась.

Очнулась Эллина в больничке. Первое, что почувствовала, придя в сознание, это пустоту во рту. Проведя языком по деснам, поняла, что лишилась почти всех зубов. Волос ей тоже много повыдергали. А те, что остались, из темно-каштановых стали седыми. Тело покрывал почти сплошной синяк. На груди были видны следы ожогов. Но все это не имело для Эллины большого значения, главное, что ее волновало – избавилась ли она от ребенка. Если – да, то она уркам только спасибо скажет...

– Очнулась, слава богу, – услышала Эллина добродушный женский голос. – Эка они тебя разукрасили-то, а? – Разговаривала с ней пожилая санитарка, выхаживавшая ее все эти дни. – Но это ничего, до свадьбы заживет... А зубы вставишь, сейчас хорошие делают, от настоящих не отличишь...

Эллина не вникала в болтовню санитарки. Она прислушивалась к себе, пытаясь понять, жив ли будущий отпрыск Малыша или нет. Женщина, будто прочитав ее мысли, проворковала успокаивающе:

– Не волнуйся, девонька, ничего с твоим ребеночком не случилось. Чудо свершилось, не выкинулся он... Станешь мамочкой, обязательно станешь...

Графиня закрыла лицо руками и разрыдалась. Нянечка решила, что от радости и облегчения, и погладила ее по седым волосам.

Глава 5

Следствие по делу Эллины Берг продлилось всего два месяца. В итоге ей вынесли приговор «виновна», осудили на двадцать пять лет и отправили в Сибирь.

Их лагерь находился в ужасном месте. Его окружали болота и топи. Комары там водились такие, что от их укусов оставались волдыри, будто от сильных ожогов. Осужденные умирали от малярии и от простого заражения крови – раны в сырости сразу гнили. Зато режим в лагере был не очень строгим, а все потому, что только идиот мог отважиться на побег, ибо вероятность выбраться из топей живым была минимальной. Наказание в нем отбывали люди двух категорий: урки и политические. Политические делились на два подвида: осужденные по доносу, наговору, недоразумению или, как говорили урки, «до кучи» (имелись в виду жены или дети репрессированных), а также – идейные контрреволюционеры. Эти гордились своими аристократическими корнями, много «бузили», ругали советскую власть, по мере сил саботировали работы и держались крепкой стайкой. Их предводительница, княжна Епиходова, когда-то знала отца Эллины. Вспомнив байку о том, что малышка Берг была дочерью немецкой баронессы, княжна предложила ей примкнуть к «высшему свету». Поступи Эллине это предложение полгода назад, она с восторгом бы его приняла. Тогда ей безумно хотелось, чтобы люди благородного происхождения принимали ее за свою, но теперь ей было все равно. Единственное, о чем она мечтала, это избавиться от ребенка. Преследуя эту цель, Графиня попросила направить ее на самые тяжелые работы. Надзирательница, окинув взглядом ее худенькую фигурку, спросила непонимающе:

– Зачем это тебе?

– Хочу искупить вину перед Родиной, – не моргнув глазом, соврала Эллина.

– А справишься? – хмыкнула та.

– Постараюсь.

– Самый тяжелый на сегодняшний день объект – строительство нового корпуса завода торфопереработки. Скоро дожди начнутся, заморозки, а здание надо сдать в срок. Кирпич придется таскать на своем горбу. И работать, невзирая на погодные условия...

– Я готова!

– Кирпич выкладывать можешь? – поинтересовалась та.

– Нет, но научусь. А пока могу просто его таскать. Или раствор замешивать.

– Ну, хорошо... Рабочий энтузиазм мы приветствуем... С завтрашнего дня приступаешь!

Так Эллина оказалась на стройке.

Первый день было не просто тяжело – невыносимо. Тележки с кирпичом казались неподъемными, чтобы сдвинуть их с места приходилось прикладывать нечеловеческие усилия. Через несколько метров они вязли в жидкой глине раскисшей дороги, и, чтобы вытолкнуть их, женщины вынуждены были подкладывать под колеса доски. К концу трудовой вахты Эллина едва держалась на ногах. Придя в барак, она упала на нары, даже не удосужившись помыться. И только, казалось, провалилась в сон, как зазвучала сирена подъема. Лишь одно давало Эллине силы – мысль о том, что, надрываясь, она борется с тем, кто живет внутри ее...

Правда, пока безрезультатно! Но Графиня не теряла надежды, ведь с каждым днем она брала на себя все большие нагрузки...

Прошло три недели. Эллина научилась не только справляться с тележками, но и месить раствор, а также вполне сносно класть кирпич. Она бралась за любую работу, вкалывала по двенадцать часов, но единственное, чего добилась – хронической усталости и непрекращающихся болей в суставах. Ее даже хотели сделать бригадиром «возчиц», да Эллина взяла самоотвод.

Спустя еще месяц каторжных работ Эллина наконец потеряла ребенка!

Едва оклемавшись после выкидыша, Эллина вернулась на стройку. Она и рада была бы перейти на более легкий участок, да ее желания никто не спрашивал. Решилась искупать вину перед Родиной тяжким трудом – искупай! Наравне с остальными. Другие не так перед советской властью провинились, всего пятилетний срок отбывают, и ничего – трудятся. Да еще с песнями! Естественно, патриотическими. Эллина только диву давалась, слушая их. Все, за исключением идейных контрреволюционерок, даже после всего кошмара, с ними происшедшего, оставались верны коммунистическим идеалам и считали, что живут в самом замечательном государстве. Эллина так не считала и песен с ними не пела, хотя со времен войны помнила некоторые.

Как-то утром, когда она только-только взвалила на плечо мешок цемента, ее окликнула надзирательница.

– Твоя фамилия Берг? – спросила она. В ее вопросе не было ничего удивительного, потому что всем заключенным были присвоены номера, которые, собственно, и были в ходу. – Там к тебе приехали...

– Ко мне? – не поверила своим ушам Эллина. – Приехали? Ну, это вряд ли... – Ей были запрещены свидания. А если бы и нет, то родственников, которым разрешалось навещать заключенных, у нее не было.

– Если ты Берг, то к тебе. Мужик вроде. Говорят, свиданку выхлопотал аж через министра какого-то...

Эллина свалила мешок на землю и неторопливо пошла к зданию главного корпуса. Она не спешила, потому что знала, кто явился по ее душу. «Мишка, больше некому, – обреченно размышляла она, бредя по жидкой грязи. – И тут меня в покое не оставляет...»

Но Эллина ошиблась в своих прогнозах, что стало ясно, когда ее ввели в комнату для свиданий. Мишка был широким, коренастым, с короткой шеей, а мужчина, что стоял лицом к зарешеченному окну, имел худощавое телосложение, был высоким и узким в кости. Малыш, сразу же узнала его Графиня и хотела убежать, спрятаться, а то и раствориться в воздухе, лишь бы не встречаться с ним лицом к лицу, но...

– Здравствуй, – сказал Егор, повернувшись.

Эллина молчала. Стояла, не шевелясь. Только пальцы, сжимающие ободок ватной ушанки, нервно подрагивали.

– Поговорим?

Графиня попятилась. Она не хотела ни говорить с Малышом, ни видеть его, но дверь оказалась запертой. Пришлось остановиться.

– Ты не говорила мне, что беременна, – вновь подал голос Егор. – Если б я знал... – Он сделал порывистый шаг в ее направлении. – Мне так жаль, что ты потеряла его...

Эллина стукнула в дверь ногой и крикнула:

– Я могу отказаться от свидания?

– Элли, да что ты? – взволновался Малыш и сделал к ней несколько шагов. – Знала бы ты, чего мне стоило добиться свидания...

– Не подходи! – воскликнула она, выставив перед собой руку и уперев ее в грудь Данченко.

– Я понимаю, ты злишься... – начал он, но Эллина его оборвала:

– Злюсь? О, нет, нисколечко.

– Правда? – В его голосе слышалась надежда.

– Я не злюсь на тебя, я тебя проклинаю!

– Элли, милая, пойми... Это все недоразумение... Мишка меня заставил... А я поддался лишь потому, что он гарантировал мне твою неприкосновенность...

– Ты зачем сюда явился? – грубо перебила его Графиня. – Оправдываться?

– Нет, я... – Он сделал еще одну попытку приблизиться, но Эллина опять его оттолкнула. – Я приехал, чтобы увидеть тебя, сказать, что люблю и... Буду ждать...

– Двадцать пять лет?

– Сколько потребуется...

– Ты смешон, Малыш, – с кривой улыбкой проговорила она. – Неужели ты думаешь, что этим жалким лепетом можно все исправить? Дурак... Ты умер для меня! Так что... Прощай!

Она помолчала несколько секунд, затем изо всей силы грохнула кулаком в дверь и заорала:

– Да откройте же вы, наконец!

И когда дверь распахнулась, Эллина вывалилась за порог и торопливо зашагала прочь, затылком чувствуя, что Малыш смотрит ей вслед.

Глава 6

Тянулись однообразно тяжелые годы. Эллина потеряла им счет. Да и какая разница, сколько прошло: год или три? Все равно ей сидеть двадцать пять лет, и не факт, что она доживет до освобождения, в их лагере каждый день кто-нибудь умирал...

Но Эллина ошиблась в прогнозах относительно своего будущего. Это стало ясно, когда после смерти Сталина началось развенчание культа личности, а затем пересмотр уголовных и политических дел. В 1954 году началась реабилитация осужденных. Многие, с кем Графиня отбывала срок, освободились. Остальные ждали, когда дойдет очередь до них. Кое-кто, чтобы ускорить освобождение, писали ходатайства в комиссию по амнистиям и подключали родственные связи. Одна Эллина Берг не предпринимала никаких попыток, чтобы поскорее оказаться на свободе. Ей некуда (она не знала тогда, что комната все еще ее, потому что рвала все письма, присланные Мишкой) и не к кому было возвращаться!

Эллину Берг амнистировали в 1958 году. Оказавшись на свободе, она повела себя не так, как остальные, то есть не вернулась в родной город, а осталась в Сибири. Устроившись работать на стройку, она получила комнатушку в общежитии и зажила там в давно забытом одиночестве.

Как-то ранней весной она шла с работы домой. На улице было слякотно, и Эллина, чтобы не замочить ног, перепрыгивала через лужи. Самая большая растеклась перед входом в общежитие, преодолеть ее скачком было невозможно. Графиня остановилась перед ней, не зная, как ее преодолеть. Вдруг она почувствовала на своей талии чью-то ладонь, а в следующий миг ее ноги оторвались от земли, это Эллину кто-то поднял на руки. Она повернула голову, чтобы посмотреть на того, кто понес ее через лужу, и едва не потеряла сознание. Это был Малыш.

– Отпусти меня! – прорычала Эллина, начав вырываться.

– Не дергайся, а то упадешь в лужу, – спокойно сказал он, прижав ее покрепче.

– Лучше упасть, чем...

Но договорить она не успела, поскольку уже в следующее мгновение путь через лужу был преодолен, и Егор опустил Эллину на землю.

– Я приехал за тобой, – сказал он.

Взгляд Егора блуждал по ее лицу. Графиня видела, что Малыш ошарашен ее внешним видом (по сравнению с ним она была старуха), но ей было плевать. Пусть ее безобразие будет укором ему! Ведь в том, что из красавицы она превратилась в ведьму, только его вина!

– Пойдем к тебе в комнату... – он наконец перестал Эллину разглядывать и просто посмотрел ей в глаза. – Поговорим...

Графиня развернулась. Распахнув подъездную дверь, она вошла в здание и захлопнула ее перед носом Малыша. Она не хотела ни говорить с ним, ни видеть его, но от Егора Данченко было не так легко отделаться.

– Я все равно не отстану! – крикнул он и проследовал за Эллиной сначала в общежитие, потом в комнату.

Та пыталась его не пускать, но Малыш легко сломил ее сопротивление: проник внутрь, а затем попытался обнять Эллину. Но она с силой ударила его по лицу.

– Если тебе от этого легче, бей, – сказал он.

Она размахнулась и влепила ему еще одну пощечину.

– Я это заслужил, знаю...

Новый удар.

– Но я хочу, чтоб ты знала... Я по-прежнему люблю тебя, Элли!

Графиня сжала ладони в кулаки и бросилась на Егора. Она молотила его по лицу, плечам, груди, а он не уворачивался. Стоял столбом, лишь руки его были в движении, они обняли Эллину за талию, а когда она стала терять силы, Егор прижал ее к себе и стал исступленно целовать.

Его поцелуи были обжигающими, объятия жаркими, а прикосновения такими же «электрическими», как и раньше (Эллина ощутила, как по ее телу бегут те самые мурашки). Сама не понимая, куда вдруг улетучилась ее ненависть, Графиня стала отвечать на ласки Малыша. Спустя минуту они упали на кровать, исступленно срывая друг с друга одежду...

Когда все было кончено, Егор потянулся к Эллине, чтобы прижать ее к себе, но она вскочила с кровати и стала торопливо натягивать на себя платье.

– Что с тобой? – удивленно спросил он.

– Ничего, – буркнула она. – Просто временное помешательство прошло... – Она швырнула Малышу рубашку, которую сорвала с него несколько минут назад. – Одевайся и проваливай!

– Не понял...

– А что тут непонятного? – зло спросила Эллина. – Я требую, чтоб ты ушел. Выкатился отсюда.

– Хорошо, я уйду....

– Не просто уйдешь, улетишь в Москву – тут тебе делать нечего.

– Ты со мной?

– С чего бы? Мой дом тут.

– Твой дом в Москве. Возможно, ты не знаешь, но комната все еще за тобой... – Он тряхнул головой. – Впрочем, это не важно, потому что ты будешь жить со мной...

– Ни-ког-да! – отчеканила Эллина. – Никогда я не буду жить с тобой. И не прощу тебя до конца своих дней!

– Но мы же только что...

Она не дала ему договорить:

– Переспали? Я же говорю – временное помешательство у меня было!

– А может, прояснение?

Графиня ничего на это не ответила, прошла к двери и распахнула ее. Егор еще что-то говорил, но она будто не слышала. Стояла у порога и ждала, когда он уйдет.

Наконец Малыш покинул комнату. Едва за ним закрылась дверь, Эллина бросилась к тазу с водой, скинула с себя платье и стала яростно натирать тело хозяйственным мылом. Вода была ледяной, мыло вонючим, но оба этих факта оказались как нельзя кстати: холод изгонял из Эллины любовный жар, а неприятный дух отбивал впитавшийся в кожу запах Малыша. Когда омовение было закончено, Графин сорвала с кровати белье и застелила свежее (ничто не должно было напоминать ей о недавнем помешательстве). После этого она обнаженной забралась под одеяло и забылась тревожным сном. А перед тем как погрузиться в него, прошептала свою привычную «мантру»: «Не прощу до конца своих дней...»

Глава 7

О том, что беременна, Эллина узнала, когда плоду было уже двадцать недель. Сначала она не поверила врачу, решила, что тот либо шутит, либо ошибается. Она думала у нее начался климакс, а оказалось, что она забеременела. Тем более самочувствие ее в последние месяцы не изменилось, а живот если и вырос, то не сильно. Но гинеколог заверил Эллину в том, что на этот счет многие женщины заблуждаются, оттого поздние дети и появляются.

– Я могу избавиться от ребенка? – первое, что спросила она после того, как осмыслила свое положение.

– Да вы что, женщина! – ужаснулся врач. – Вы на шестом месяце, и прервать беременность уже не возможно.

Покинув кабинет врача, Эллина отправилась к повитухе. Та не только на дому роды принимала, но и аборты делала. Но бабка тоже отказалась ей помочь. Тогда Эллина решила прибегнуть к старому, проверенному способу и начать вкалывать, как каторжная. Но не те были времена и не те условия труда. Это в лагере заключенных не жалели, пусть надрываются, не жалко, а на государственном предприятии с работниками более-менее бережно обращались. Не дай бог повредит себе чего, кем заменить? Ценные кадры (Эллина была из таких) на дороге не валяются...

Так что перетруждаться Графине никто не позволил, а когда на предприятие из медсанчасти пришло сообщение о беременности Эллины Берг, ее вообще на легкую работу перевели, и уже ничего нельзя было поделать...

Родила Эллина в положенный срок. Сына. Крепкий, здоровенький, крикливый мальчуган с толстенькими ножками и пухлыми кулачками не вызвал в Графине ничего, кроме слабого любопытства. «Совсем на отца не похож, – подумала Эллина, рассмотрев его. – В меня, видно, пошел: ширококостный, темноволосый, кареглазый... Хотя... Глаза, наверное, еще изменят цвет...»

Это была первая и последняя ее мысль о ребенке, больше она о нем не думала. И видеть не хотела. Даже когда акушерка протянула ей новорожденного со словами: «Посмотри, мамочка, какой бутуз!», Эллина отвернулась. И делала это всякий раз, когда его приносили для кормления.

– Да что ты за мать? – не выдержала как-то одна из соседок по палате. – Если ребеночка своего покормить не хочешь? Ладно бы молока не было, а то ведь хоть залейся, вижу, как сцеживаешь. А титьку твоему пацану я даю!

Эллина никак не прореагировала на эту страстную тираду и поведения своего не изменила. Графине настолько было плевать на мальчика, что она даже не удосужилась его назвать. В итоге имя ему дал персонал больницы, назвав в честь отца Эллины Александром.

Когда маленькому Саше исполнилась два дня, к Графине подошел главврач Сомов и неприязненно спросил:

– Как я понял, вы отказываетесь от ребенка?

Графиня кивнула.

– Хотите отдать ребенка на воспитание государству?

Она пожала плечами.

– Вы знаете, кто его отец?

– Егор Романович Данченко.

– Он наш, местный?

– Нет, он из Москвы.

– Не желаете написать ему письмо?

– Нет.

– Позвонить, сообщить о сыне?

– Нет.

– Но, возможно, он захочет взять мальчика?..

– Никаких писем я писать не буду, – отрезала Эллина. – И звонить тоже. Если вы такой сердобольный, пишите и звоните Егору сами... – И она бесстрастно продиктовала Сомову адрес Данченко, хотя не была точно уверена, что тот все еще по нему проживает.

В тот же день Эллина документально отказалась от материнских прав, вслед за чем была выписана из больницы. А как только ей дали расчет на стройке, бежала в Москву. Все считали, что она боится молвы матери-кукушки, на самом же деле на молву ей было глубоко плевать, главным для Эллины было переместиться как можно дальше от того места, где находился сын Малыша...

Глава 8

Москва сильно изменилась за то время, что Эллина отсутствовала. И это было естественно, ведь прошло столько лет и так много всего произошло... Но Графине казалось, что Москва все та же. Она не замечала уродующих старинную архитектуру новостроек, запустения некоторых зданий, развешанных везде и всюду лозунгов и транспарантов. Все это были мелочи, не заслуживающие внимания, главное, Москва осталась все той же древней, мудрой, безумно красивой и... родной!

И квартира была прежней, несмотря на то что в ней появились новые жильцы, а прежние возмужали или состарились. Но Эллина никогда не дружила ни с кем из соседей, а если и общалась, то лишь отдавая дань вежливости. Теперь же она их вообще не замечала! Даже своих «вассалов» (один из них, Андрон, женился и сообщил Графине об этом факте с непонятной торжественностью) игнорировала. Ей так хотелось, чтоб они от нее отстали, но те и не думали этого делать. Все, включая женатого Свирского, донимали ее своим вниманием и звали замуж. Но их робкие заигрывания и предложения не столько злили, сколько забавляли Эллину, тогда как наглые и настырные «ухаживания» вновь объявившегося Мишки выводили ее из себя. Никогда в жизни она не была так груба, ни с кем так мерзко себя не вела, никого так не презирала, но Дубцова нельзя было пронять ничем. «Ты все равно будешь моей!» – повторял он, как заклинание, а Эллина неизменно отвечала: «Никогда!» и захлопывала перед его мясистым носом дверь.

...Как-то воскресным днем Эллина вышла из дома, намереваясь прогуляться до Чистых прудов, но во дворе столкнулась с Малышом. Тот преградил ей путь и сухо сказал:

– Нам нужно поговорить.

– Мне не о чем с тобой разговаривать, – отрезала Графиня.

– А о нашем сыне?

– Нашем? – фыркнула она. – У меня лично никакого сына нет.

– Да, я знаю, ты отказалась от него, но... Ведь это ничего не меняет... Ты – его мать, я – отец...

– Егор! – Она впервые назвала его по имени. – Если тебе это так важно, забирай ребенка себе.

– Я уже забрал.

– Вот и отлично! А от меня-то тебе чего надо?

– Мне лично – ничего. Но у ребенка должна быть мать...

– Тогда женись! Такому писаному красавцу, как ты, это не составит большого труда...

– Неужели тебе все равно, – зло перебил ее Егор, – что будет с малышом?

– Все равно, – твердо ответила она. – Так что прошу оставить меня в покое!

Она развернулась и зашагала к дому. Гулять Эллине расхотелось.

– И что мне потом ему сказать? – крикнул ей вслед Егор. – Что его мама умерла?

– Все, что захочешь, – бросила она через плечо и скрылась в подъезде.

Часть 8

Лариса и Алекс. Москва

Глава 1

До дома они ехали молча. Алекс размышлял, Лариса ему не мешала. После того как отчет был прочитан, они поехали в больницу к Графине. Саша возлагал на этот визит большие надежды. Теперь ему не просто хотелось посмотреть на женщину, о которой он столько слышал за последнее время, но еще и спросить у нее, зачем она его разыскивала. Лариса пыталась вразумить его, объясняя, что Эллина не то что ответить ему не сможет, но даже вопроса не услышит.

– У нее кровоизлияние, понимаешь? – твердила она все дорогу до клиники. – Она без сознания. Лежит, подключенная к аппарату.

– И что?

– Она ни на что не реагирует! В том числе и на голоса...

– Но она их слышит, – упрямился Алекс. – Я знаю точно, потому что сам был в коме. Во время операции (мне селезенку удаляли) я чуть не умер. И пока я балансировал на грани жизни и смерти, слышал все, о чем говорили врачи. Потом им пересказывал, а они диву давались – все слово в слово повторил...

– Ну, хорошо, пусть так, спорить не буду, но сказать-то Графиня тебе все равно ничего не сможет.

– Знак даст!

– Как?

– Моргнет, например.

– Саша, она недвижима, понимаешь?

– А вдруг ей стало лучше? – не сдавался он.

В итоге Лариса, устав доказывать Алексу очевидное, махнула рукой. Однако когда они приехали в больницу и явились в палату, где лежала Эллина Александровна, Лара стала вглядываться в лицо Графини с надеждой. Вдруг она правда слышит и сможет дать знак?

– Она все еще красива, – сказал Алекс.

Лариса вынуждена была с ним согласиться. Графиня сейчас совсем не походила на ведьму, в образе которой пребывала последние десятилетия, она напоминала ту даму, которая была запечатлена на многочисленных довоенных фотографиях. Лариса просто глазам своим не верила: с лица Графини вдруг исчезли морщины, оно стало молодым и гладким. Казалось, время обратилось вспять, возвратив Эллине ее красоту...

Или же это смерть, прибирая Графиню, щедро дарила ей то, что отняла у нее жизнь...

Или же жизнь, уходя из Эллины, отдавала должок...

В одном можно было не сомневаться – Эллина Александровна Берг уже не в этом мире и Алекс ничего от нее не добьется...

– Эллина Александровна, – обратился к старухе Алекс. – Вы слышите меня? Я Александр Данченко, сын Егора...

Та, естественно, никак не прореагировала. Зато его слова услышал проходящий мимо врач и, заглянув в палату, сказал:

– Она вас не понимает, даже если слышит! У нее мозг поврежден кровоизлиянием.

– То есть нет никакой надежды на то, что она поправится? – дотошно спросил Алекс, хотя Лара ему уже несколько раз говорила об этом.

– Дорогой мой, о какой поправке может идти речь? Пациентка тает на глазах. Не сегодня, так завтра жизнь ее покинет. Показатели ее настолько плохи, что я просто удивляюсь, как она еще до сих пор держится... – Он перевел взгляд с него на Ларису. – Вам, девушка, кстати, надо доплатить. Если вы, конечно, желаете, чтобы мы продолжали держать ее на аппарате... Хотя, честно говоря, я не вижу в этом смысла...

– Я доплачу, – сказала Лара и потянулась за кошельком, но Алекс придержал ее руку со словами:

– Я сам доплачу. – И пошел вслед за доктором к кассе.

Когда денежные дела были улажены, Алекс вернулся в палату и долго стоял у кровати Графини. Он ничего не говорил, просто смотрел на нее. Наконец он отмер и, обняв Ларису за плечи, направился к двери...

Выйдя за ворота больницы, они сели в автомобиль и поехали домой.

У самого подъезда, когда машина уже была припаркована, Данченко заговорил:

– И все равно не понимаю, зачем я ей понадобился.

– У меня есть только одно объяснение, глупое и сентиментальное, но других я не имею: Эллина Берг просто-напросто хотела познакомиться с сыном своего любимого Малыша перед тем, как умереть.

– Откуда она знала, что у него есть сын? Они же не общались.

– Ей мог сказать Борис Коцман, он был в курсе...

– Нет, Лариса, дело не в этом. Графиня, как я понял, не была сентиментальной, и Малыш перестал быть ее любимым в 1946 году...

– А если предположить, – встрепенулась Лариса, – что у Графини было нечто, принадлежавшее Егору, и она решила это передать тебе?

– Стоп! – Лицо Алекса озарилось догадкой. – Я, кажется, понял! – И тут же помрачнел.

– Ты мне скажешь?

– Знаешь, что она хотела мне передать? Содержимое той архивной папки. Досье на агента Абвера, то есть на моего отца!

– Ты думаешь, он был агентом Абвера?

– Почему нет? Он провел в плену целую неделю. Вполне возможно, его завербовали, и в этом случае в архив попало его именное дело, которое потом каким-то образом угодило в руки Графини.

– Но зачем ей передавать его тебе? Зачем осквернять память сына об отце?

– Чем это не месть Малышу?

Лариса задумалась. Версия Алекса имела право на существование. Графиня могла пойти на подобную месть. Коль она так возненавидела Малыша (от любви до ненависти, как известно, один шаг), то вполне в ее стиле было сделать ему последнюю «бяку» именно таким, довольно подлым, способом...

– Ладно, давай на этом закончим, – решительно сказал Алекс. – А то у меня уже мозги кипят... – Он выбрался из машины и помог выйти Ларе. – Батя уже вернулся! – Он указал на стоявший поодаль черный «Мерседес» с «мигалкой». На то время, пока дубцовская машина перешла в пользование Алекса, Серега одолжил отцу одну из своих. – Что-то рановато он сегодня...

– Михаилу Степановичу все будем рассказывать или нет?

– Надо рассказать... – Алекс нахмурился. – Тебе, кстати, тоже не мешает кое-что знать... В общем, я вчера с батей разговаривал и...

– Узнал, что он тот самый влюбленный в Эллину Мишка?

– Да. Но откуда ты?.. Слышала наш разговор, да?

– Я давно догадалась. Еще до того, как услышала начало вашей с ним беседы... – Она взяла его за руку. – Ты не думай, я не подслушивала. Я сразу ушла в комнату, когда поняла, о чем разговор...

За этой беседой они пересекли двор, вошли в подъезд и поднялись на свой этаж. Дверь в квартиру оказалась незапертой, в прихожей маячил Сережин водитель, «одолженный» отцу вместе с автомобилем.

– Что случилось? – спросил у него Алекс.

– Михаилу Степановичу в ресторане стало нехорошо, – доложил парень. – Мы с Наташей... – имелась в виду приходящая медсестра, сопровождающая Дубцова на выезды, – хотели его в больницу отвезти, но он наотрез отказался. Сказал – домой. Вот привезли, уложили, доктора вызвали, сейчас приедет.

Алекс, не разуваясь, прошел в спальню. Батя лежал в кровати, возле него хлопотала Наташа. Увидев сына, Михаил Степанович попытался бодро улыбнуться, но у него не вышло. Да и голос, когда он заговорил, оказался очень слабым.

– Поплохело мне что-то, сынок, – прошелестел старик. – Силы будто вытекли...

– Так ты ж не спал совсем. Нельзя так, бать! Побереги себя...

– Нет, не в этом дело... – Батя выпростал из-под одеяла руку и поманил ею Алекса. Когда тот склонился к нему, Михаил Степанович прошептал: – Она меня за собой тащит...

– Кто?

– Эллина.

– Батя, – с упреком протянул Алекс, – не говори глупостей. Ладно тот художник, Котя, кажется, такое болтал. Что с него, психа, взять? Но ты-то здравомыслящий человек...

– Ты просто не знал ее, сынок, – покачал головой старик. – Эта женщина... Она... Она может все... Даже это... – Он закрыл глаза. По всей видимости, он был так слаб, что его клонило в сон. – Я ушел бы за ней, но... Мне рано. Я еще должен... должен...

Он не договорил – уснул, но Алекс и так знал, что он имеет в виду. Бате хотелось увидеть Сергея президентом.

– Как он? – услышал Алекс за спиной голос Лары.

– Совсем ослаб, – ответил он, вставая. – Ночь бессонная плюс волнения последнего дня...

Они вышли из спальни и проследовали в кухню. Алекс открыл холодильник и стал доставать из него продукты, чтобы сварганить ужин – Симы в квартире по-прежнему не было. В ее обязанности входило приготовление еды, а коли так, она должна была вернуться и заняться готовкой. Но она отсутствовала! И факт сей укреплял подозрения Алекса относительно причастности Симы к появлению в телефоне «жучка»...

– Это все из-за Графини, – тихо, но уверенно проговорила Лара.

– И ты туда же! – возмутился Алекс. – Вот уж глупость несусветная, попахивающая дремучим суеверием.

– Или прочная психологическая связь между несколькими людьми. Неужто ты никогда не слышал о близнецах, один из которых ломает руку, а второй чувствует его боль? Или о супругах, проживших вместе всю жизнь и ушедших на тот свет друг за другом? Ведь это то же самое...

– Совпадение, – пожал плечами Алекс. – Я во все это не верю.

– Я тоже не верила. Вернее, не задумывалась... А вот сейчас, когда столкнулась с Эллиной и ее «вассалами», вдруг поняла – такое бывает...

– Хочешь сказать, что, когда Графиня умрет, ее «вассалы» последуют за ней?

– Я этому не удивлюсь.

Алекс ничего не ответил, только покачал головой. Он привык снисходительно относиться к женским фантазиям. Любая женщина, будь она хоть семи пядей во лбу, нет-нет да выдаст нечто попахивающее дешевой мелодрамой и еще базу под это подведет... Как сейчас Лариса.

– Какой ты скептик! – возмутилась она. – Может, ты и в любовь не веришь?

– Вот в нее я как раз верю, – серьезно ответил он.

– Да? А вот я как-то не очень... – Она поморщилась. – Что не удивительно... После всего произошедшего...

– Все столик простить не можешь? – подколол ее Алекс.

– Его в первую очередь, – в тон ему ответила Лара.

– Да это не любовь была, Ларис!

– Нет?

– Нет! – Он отложил в сторону батон, который собирался порезать, отряхнул руки и сделал шаг к стоявшей в дверях Ларе. Обхватив за талию, он притянул ее к себе и, ткнувшись своим носом в ее, сказал: – Любовь – это то, что я испытываю к тебе!

Она отстранилась и со смущенной улыбкой воскликнула:

– Не пудри мне мозги, Саша!

– Я, Лар, этого делать не умею... Совсем.

– Все мужчины умеют, а ты нет? У вас же это безусловный рефлекс, – продолжала отшучиваться она.

– Значит, я единственный, лишенный такого рефлекса. Лишенец, одним словом, – в тон ей ответил он.

– И юморист... Не очень, правда, хороший...

– Ларис, я ведь не обманываю тебя, – стал серьезным Алекс. Ему вдруг очень захотелось, чтоб она поверила в его любовь. Ибо только после этого, как думалось ему, она сможет ответить на его чувство. Чувство, возникшее так неожиданно и так стремительно его захватившее, что Алекс сам диву давался. Даже с Леной все было не так. Да, он влюбился в нее с первого взгляда, но ощутил, что это всерьез и надолго, по прошествии длительного промежутка времени. К Ларисе же любовь он испытал сразу, как и желание не расставаться с ней никогда...

– Я люблю тебя, – повторил Алекс. И посмотрел так проникновенно, что Лара смешалась и отвела взгляд. Не то чтобы она ему не верила, она понимала, что Алекс не пустобрех, просто... Лариса решила, что он обманывает сам себя. Мужчине захотелось любви, и он решил выбрать объектом именно ее, Ларису Белозерову. Это бесспорно приятно, но что будет потом, когда ему надоест эта игра?

– Ты мне не веришь, – покачал головой Алекс, увидев сомнение в ее глазах. – Но я докажу...

Лариса натянуто рассмеялась:

– Как образом, Саш? Женишься на мне, как честный человек?

– А ты пойдешь за меня? Я ведь гораздо старше тебя...

– Да при чем тут возраст?

– Вот и хорошо, что ни при чем...

Он вновь притянул ее к себе и страстно поцеловал. Лариса, отдаваясь поцелую, в глубине души не переставала грызть себя сомнениями. Алекс нравился ей, он ее волновал как мужчина и вызывал уважение как человек. Пожалуй, она даже была в него немного влюблена. Но как можно отдаться чувству? Как довериться малознакомому человеку? Вдруг она опять обманулась? Что, если и этот ее предаст?

– По-моему, там дверь хлопнула, – оторвавшись от его губ, прошептала Лара.

– Это, наверное, врач, – ответил Алекс и, чмокнув ее напоследок, пошел в прихожую.

– Саша, телефон! – воскликнула Лара, увидев, как вибрирует аппарат, который Алекс положил на подоконник. Тот вернулся и, поднеся сотовый к уху, сказал:

– Слушаю, Серый!

– Что с отцом? – без предисловий спросил младший Дубцов. – Миха, водила, позвонил, плохо бате стало...

– Да, он неважно себя чувствует, – не стал врать Алекс. – Лежит сейчас...

– Это серьезно?

– Не знаю, брат.

– Просто меня сейчас нет в Москве, я не могу приехать...

– А где ты?

– В Ростове. Прилетел сюда час назад. Но если надо, брошу все и примчусь...

– Серег, не знаю, что тебе и сказать... Вроде он держится, хоть и слаб. Вот доктор приехал... – Алекс выглянул в прихожую, кивком поздоровался с врачом и жестом показал, куда тому следует пройти. – После осмотра буду с ним говорить...

– Ладно, давай, если что – звони, я на связи... И вот еще что... Я тут насчет убийства Ларисиного друга узнавал. Менты знаешь что нашли на месте преступления? Отпечаток! Не очень четкий, но все же... Идентифицировать личность можно.

– Отлично. Кому принадлежит отпечаток?

– В их базах его нет, но я попросил, чтобы его мне по факсу отправили...

– Ну и?.. – нетерпеливо спросил Алекс. – Не тяни, а?

– «Пальчик» принадлежит твоему хорошему знакомому, а именно, Старцеву Александру Николаевичу по кличке Старец. Помнишь его?

Естественно, Алекс помнил. Со Старцем они в Германии в связке работали. Когда Алекс встречался с завербованными агентами, тезка обеспечивал его безопасность. Страховал, одним словом. Старец владел несколькими видами рукопашного боя, отлично стрелял, обладал отменной реакцией, а вот соображал не очень хорошо. Поэтому все операции разрабатывал Алекс, Старец годился только на роль исполнителя. Похоже, что и на сей раз Саша Старцев действует не по собственной инициативе, а выполняет чей-то приказ...

– Как это Старца угораздило отпечаток оставить? – пробормотал Алекс задумчиво. – Раньше он без проколов работал... А тут такая грубая промашка...

– Стареет, видимо, – высказался Сергей и добавил: – У Старцева есть автомобиль.

– «Нива»? Цифры номера – два, пять, пять?

– Нет, брат, эта машина числится в угоне. Пропала из гаража. Хозяин чухнулся, только когда к нему менты заявились. Где сейчас эта «Нива», можно только догадываться. У Старца же «Гранд Чероки» с номером У713АА. Я дал отмашку гаишникам. Как только тачка будет замечена, тебе сообщат, твой телефон я дал кому надо.

– Отлично, Серега, спасибо.

– Тебе спасибо, Сань, за то, что рядом с отцом находишься... Хотел бы я тоже там быть, но сам понимаешь... – Он тяжко вздохнул. – Ну, все, до связи! Не забывай звонить... Побежал! – И он отключился.

Алекс, бросив телефон на кровать, отправился в спальню бати. Лариса уже была там. Правда, в комнату она из деликатности не вошла, стояла возле двери, ждала, когда доктор закончит осмотр. Алекс тоже не стал вламываться – присел рядом с Ларой на корточки, но уже через пару минут поднялся, увидев, что врач, сделав Михаилу Степановичу укол, закрыл чемоданчик и направился к выходу.

– Что скажете, доктор? – подскочил к нему Алекс. – Это серьезно?

– В возрасте Михаила Степановича все серьезно, – туманно ответил тот.

– Может, его в больницу?

– Я ему предложил. Но вы же знаете своего отца... – доктор развел руками.

– Может, лекарств каких надо купить? Вы скажите, я...

– Сейчас ему нужен покой, только и всего. Я сделал укол, он поспит. Не тревожьте его. Но девушку оставьте, – он кивнул в Наташину сторону, – пусть подежурит.

– Да, конечно.

– Если завтра Михаилу Степановичу лучше не станет, я буду настаивать на госпитализации. Утром приеду. Но если понадоблюсь ночью – звоните. – Он на прощание пожал Алексу руку, после чего покинул квартиру.

Закрыв дверь за доктором и отпущенным восвояси водителем, Александр прошествовал в комнату бати. Тот лежал с закрытыми глазами и, судя по ровному дыханию, спал. Вид у него был вполне нормальный, даже небольшой румянец на щеках проступил, что не могло не порадовать Алекса. «По всей видимости, бате действительно нужен был всего лишь покой, – подумал он. – Вот поспит, сил наберется и станет как новенький... Рано ему умирать. Серега еще президентом не стал!»

– Саша, – услышал Алекс шепот Лары. – У тебя опять телефон...

Данченко обернулся и увидел, что Лариса держит в вытянутой руке его вибрирующий сотовый. Кивнув, он вышел из спальни, прикрыл за собой дверь и, взяв у Лары телефон, сказал в трубку:

– Слушаю.

– Александр Егорович Данченко?

– Да.

– Это сержант Конев. Госавтоинспекция. Интересующий вас автомобиль стоит у супермаркета по адресу... – Гаишник назвал улицу и номер дома. – Задержать владельца, когда выйдет?

– Не надо, попасите его, если сможете. Наверняка он живет где-то поблизости. Я подъеду минут через пятнадцать.

Конев заверил Алекса, что сделает все возможное, после чего дал отбой.

– Ты куда? – поинтересовалась Лариса. В голосе ее слышалась обеспокоенность.

– По делу, Лар, – туманно ответил он. Ему не хотелось лишний раз ее волновать. Ведь узнай она, с кем он намеревается встретиться, непременно будет нервничать. – Я ненадолго. Пока батя спит, съезжу...

– А мне с тобой можно?

– Лучше тут останься, – сказал он, а про себя подумал: «Для собственной безопасности».

– Хорошо, – буркнула она обиженно.

– Жди меня, и я вернусь, – бодро молвил Алекс и, чмокнув Лару в наморщенный нос, пошел собираться.

Из дома он выбежал спустя пару минут, прыгнул в машину и дал по газам. Алекс спешил, поэтому безбожно нарушал правила, но его ни разу не остановили. Более того, завидев машину Сергея Михайловича Дубцова, гаишники брали под козырек. «Точно президентом станет», – решил Алекс, умело лавируя в потоке машин.

В итоге бешеная гонка закончилась всего лишь с пятиминутным опозданием. Но несмотря на это, когда он въехал на стоянку, машины Старца он не увидел.

– Давно уехал? – спросил Алекс, позвонив Коневу.

– Десять минут назад. Мы пропасли его до дома. Записывайте адрес...

Алекс, имеющий профессиональную память, с лету его запомнил. Только спросил у Конева, как удобнее проехать к дому Старца. Тот объяснил. Алекс, поблагодарив сержанта, вырулил со стоянки и покатил в нужном направлении.

«Гранд Чероки» Саши Старцева он увидел издали. Тот стоял у подъезда девятиэтажки особняком от остальных машин. Стекла его были затонированы, поэтому Алекс не смог рассмотреть, есть ли кто в салоне. По логике, Старец уже давно должен был покинуть машину, поэтому Алекс решил пнуть по колесам джипа, чтобы вычислить, в какой квартире тезка проживает, рассчитывая, что он выглянет в окно, дабы отключить сигнализацию. Ничего другого Данченко предпринимать пока не собирался. Идти на встречу со Старцем без оружия было опасно. Тот, конечно, не отморозок, чтобы «мочить» людей без повода, тем более бывших коллег, но лучше не рисковать...

«А вообще, – подумал Данченко, – посмотрим по обстоятельствам...»

Алекс толкнул дверцу машины, чтобы выйти на улицу, но тут из подъезда во двор вышел Александр Старцев. Это заставило Алекса аккуратно вернуть дверцу на прежнее место и остаться в салоне, порадовавшись тому факту, что стекла в его машине тоже непроницаемо черны. Старец тем временем прошел к своему джипу, открыл его, сел на водительское сиденье. К его уху была прижата трубка спутникового телефона. Быстро закончив разговор, Старец сложил аппарат и засунул в карман. Затем он закрыл дверь и, опустив стекло, закурил, по всей видимости кого-то поджидая.

Не прошло и пяти минут, как к машине торопливо подошел высокий худой мужчина в куртке с капюшоном. Под мышкой у него был зажат конверт, руки он держал в карманах.

– Неужели это не могло подождать до утра? – донесся до Алекса ворчливый голос Старца.

– Не я отдаю приказы, – едва различил он ответ незнакомца. – Поэтому... Прости, старик! И прощай!

Алекс, почуяв неладное, рванул дверцу и выпрыгнул на асфальт. Но было поздно! Свист выпущенной из пистолета с глушителем пули уже прозвучал. Спустя секунду еще один. Алекс видел, что убийца целился Старцу в голову, но тот успел среагировать – отстранился назад, и киллер промазал. А вот следующая пуля цели достигла. Это стало ясно по тому, как дернулось тело Старцева и он завалился на бок. Но убийца все равно поднял руку для еще одного, контрольного, выстрела, однако не успел его сделать – ему помешал Алекс. Он подскочил к киллеру и пнул его ногой по руке. Тот, выронив пистолет, развернулся и изо всей силы врезал Алексу в челюсть. Удар отбросил Данченко на пару метров и свалил его с ног. Однако Алекс, падая, умудрился ударить по оружию носком ботинка. Пистолет полетел в сторону газона и затерялся среди травы. Убийца вынужден был ретироваться. Пока Алекс поднимался, тряся головой, чтобы разогнать круги перед глазами, он исчез с места преступления.

Более-менее придя в себя, Данченко доковылял до джипа, распахнул дверцу. Старец стал вываливаться наружу, но Алекс успел подхватить его на руки. Грудь Старцева была залита кровью, но он еще был жив: изо рта вырывалось прерывистое дыхание, а в глазах стояла боль.

– Саня, – позвал Алекс. – Саня, потерпи, сейчас «Скорую» вызову...

– Не успеют, – просипел Старец.

Алекс вынужден был с ним согласиться: спасти раненого могло только чудо, а в чудеса и он, и Старец давно перестали верить. Поэтому Данченко не стал доставать телефон, вместо этого спросил:

– Ты скажешь мне?

– Хочешь знать... – Саша кашлянул. Из уголка рта вытекла струйка крови и побежала по подбородку, шее, пока не слилась с огромным алым пятном на груди. – ...Знать, кто за всем стоит?

– Да.

– Неужели не догадываешься, тезка?

– Догадываюсь, но хочу убедиться...

– Это он, Саня. Именно он, твой, твой... – Старец засипел и, закатив глаза, из которых вмиг ушла боль, обмяк в руках Алекса.

Глава 2

Лариса сидела за своим туалетным столиком (Алекс втиснул его между кроватью и шкафом-купе, решив, что именно тут ему место) и рассматривала альбом с фотографиями, который нашла на полке шкафа. Альбом был очень старым: бархат, которым была обтянута обложка, поистерся на сгибах, а картонные страницы расслоились. Фотографии оказались под стать альбому: пожелтевшие, потускневшие, но все равно Лариса легко узнавала запечатленных на них людей. Вот Михаил Степанович, молодой, бравый, в форме. Вот он с сыном Сергеем. Мальчишка выгорел до белесости, загорел до черноты, и по физиономии видно, что хулиган. А вот Александр на подростковых фотографиях выглядит эдаким «ботаником». Пухлый, серьезный, очень располагающий к себе мальчик. Наверное, был любимчиком столовских работниц и техничек. Лариса пролистала альбом до конца и собралась уже его захлопнуть, как заметила, что из-под отошедшей обложки выглядывает уголок фотографии. Она вытащила ее, перевернула и стала рассматривать.

На снимке были запечатлены двое мужчин в военной форме и с медалями на груди, и обоих Лариса узнала. Тот, что сидел справа, был Михаил Дубцов, молодой и бравый. Не менее молодым и бравым, но гораздо более красивым и статным был Егор Данченко. Лариса просто-таки залюбовалась им! Малышу, как она предполагала, шла любая одежда, но в военной форме он был просто неотразим. Примитивность и грубость гимнастерки подчеркивала его породистость... Лара ничего не знала о происхождении Егора, но выглядел он очень аристократично. Или таким казался на фоне коренастого, широколицего, по-крестьянски сбитого Михаила? Быть может... Лара перевернула снимок и посмотрела на надпись на обороте...

«28 мая 1945 г.» – было написано там.

«Только недавно вернулись с войны, – подумала Лариса. – А где это они? – И самой же себе ответила: – У Графини! Вот столик, за которым я сейчас сижу...»

Посмотрев на знакомый предмет мебели на фото еще раз, Лариса зацепилась взглядом за одну деталь. Из замочной скважины ящичка торчал ключ. Видимо, тогда он запирался, но когда Лара увидела его впервые, ни о каком запоре речи не было. Ключ потерялся и...

Стоп! Лариса вскочила и выбежала из комнаты. Влетев в спальню Алекса, она бросилась к его борсетке. Лара помнила, что именно туда он положил вещи, которые были найдены ею в карманах куртки Егора Данченко. Расстегнув замочек, она забралась внутрь и отыскала ключ. Зажав его в ладони, Лара вернулась в комнату и подлетела к туалетному столику. Сунула ключ в замочную скважину. С замиранием сердца повернула...

Раздался щелчок. Передняя панель ящичка откинулась, и Лариса увидела потайное отделение, в котором лежали какие-то бумаги.

Лара вытащила находку на свет. Как она и ожидала, в ее руках оказались листы, покрытые рядами немецких слов. Усевшись на диван, она стала с трудом разбирать написанное. Чтобы перевести весь текст, знаний языка ей не хватило. А вот фамилию агента Ларисе разобрать было нетрудно, ибо она была ей хорошо знакома...

Глава 3

Лариса слышала, как Наташа, оставленная на ночь для дежурства у постели больного, прошествовала в кухню, поэтому тихонько зашла в спальню Дубцова.

– Михаил Степанович, – шепотом позвала она старика. – Вы спите?

Тот открыл глаза и посмотрел на нее долгим, задумчивым взглядом. Казалось, он услышал ее, но не понял сути вопроса, так был занят своими мыслями. Наконец взгляд его прояснился, и Михаил Степанович спросил:

– Что ты хотела, детка?

– Как вы?

– Плохо, – он не стал кривить душой. – Умираю...

– Ну, зачем же так, Михаил Степанович? – обеспокоилась Лариса. – Если недомогание какое, давайте я Наташу позову... Надо?

– Бо-о-же... – выдохнул он. – Силы уходят... Как бы не сдохнуть раньше времени... Мне ведь нельзя... Никак нельзя... – Он принялся шарить руками по одеялу, будто ища что-то. – У меня незавершенные дела... – Дубцов покашлял и вроде бы стал бодрее выглядеть. – Сначала отыщу кое-что, а потом и помирать можно...

– Вы это ищете? – спросила Лара и выставила перед собой стопку листов, найденных в потайном ящике туалетного столика.

– Что это?

– Ваша именная папка. Архивное дело на агента Абвера под псевдонимом Медведь...

– Нашлось, значит? – после затяжной паузы подал голос Дубцов.

– Только что обнаружила... В ящике столика... Того самого, что я у Графини купила... Там, оказывается, потайное отделение есть...

– Выходит, поэтому она его продала... И именно тебе, кто... Как там она говорила? Сможет оценить его прелесть? – Он глубоко, с присвистом вздохнул и, указав нетвердым пальцем на стопку листов, удерживаемую Ларой на весу, спросил: – Что будешь делать с этим?

Лариса ничего не ответила. Тогда Михаил Степанович сам подал голос:

– Ничего бы не было, если б не Эллина... Все бы забылось, понимаешь? Да, когда-то меня завербовали, еще до войны, я мальчишкой был, на таможне работал... Глупый, наивный, шпионской романтикой бредил и мечтал о приключениях... На этот крючок меня и поймали... А когда до меня дошло, что я наделал, было поздно, я стал агентом Абвера... – Михаил Степанович тяжело вздохнул. – Знала бы ты, как я раскаивался, как ругал себя... Но ничего не мог изменить. Только оправдывать себя тем, что своим предательством особого вреда родине не нанес. За все время моего сотрудничества с немецкой разведкой я всего раз пять встретился со связным и передал сведения, которые не имели никакой ценности... Но немцы такие педанты, досье на меня оставалось в их архивах, и это висело надо мной дамокловым мечом... – Дубцов беспокойно поерзал. Лариса, думая, что ему неудобно лежать, сделала шаг к кровати, желая помочь старику принять другое положение, но он жестом велел ей сесть на стул и продолжил рассказ: – Это был мой грех, мой позор, моя тайна. Не думал я, что это вылезет. Но вот в 1971 году... Я был в командировке, тут не соврал, а когда вернулся и столкнулся в коридоре с Эллиной (она была тогда очень зла на меня, и у нее на то была причина), она мне сказала: «Я все о тебе знаю! И могу уничтожить тебя в любой момент! Живи теперь в страхе!» Я сначала не придал значения ее словам, но когда услышал, как Андромедыч ищет хозяина какого-то портфеля, поднапрягся... Не предполагал я, что он принадлежал Егору, но... Предчувствие! В общем, когда я завладел портфелем и открыл его, стало ясно, что волновался не зря. В нем, кроме газеты, сигарет и прочей ерунды, оказались документы Егора Данченко (я их позже уничтожил)...

– И что вы сделали потом? – задала наводящий вопрос Лара, видя, что Дубцову трудно собраться с мыслями.

– Вломился в комнату Эллины и все в ней обыскал. Папки я не нашел. Что естественно... Я и не надеялся на столь скорую победу... – Михаил Степанович наморщил костистый нос, став похожим на старого опоссума. В нем было очень много животного, но с возрастом он все меньше походил на медведя. – Тогда я стал Эллине угрожать. Сказал, что, если она не вернет мне папку, я засажу ее в тюрьму. Мне это ничего не стоило, она знала, но не испугалась. Да и не удивительно! После сталинских лагерей советская тюрьма показалась бы ей санаторием. Тогда я стал грозить ей смертью. Но и это не помогло. Эллина заявила, что будет очень рада, если я укорочу ее земной путь, да только этим себе хуже сделаю. Папка в надежном месте, сказала Эллина, и как только она умрет, документы будут отправлены куда следует. Я не знал, блефует она или нет (теперь оказалось, блефовала), поэтому не рискнул с ней связываться. А перед тем как расстаться, она сказала мне вот что: «Я нанесу тебе удар, когда ты расслабишься и перестанешь этого ожидать. И уничтожу тебя в момент твоего наивысшего счастья. Как ты меня! Я буду жить только для этого... А ты будешь жить, пока жива я!» И, знаешь, она меня напугала. Я знал ее нрав и предполагал, что она на многое способна. Поэтому всю жизнь ждал удара и приготовился к нему. Но вот мой сын занялся политикой, и я... По-настоящему струхнул. За Эллиной все последние годы велось наблюдение. Я знал обо всем, что с ней происходило. Почти обо всем... О ее делах с «Пуаро» мне было неведомо. Думаю, она заметила, а скорее почувствовала слежку и перехитрила моих людей...

Старик говорил все тише, пока не перешел на шепот. Как раз в этот момент в комнату вернулась Наталья, но Михаил Степанович отправил ее обратно. Девушка послушно ретировалась, а Дубцов, полежав немного, продолжил:

– Я главного не сказал. Эллина обронила тогда туманную фразу. Сказала, что удар нанесет не своими руками, а руками того, кто отмстит не только за нее, но и за своего отца, жизнь которого я искалечил так же, как ее. Я долго потом размышлял над этими словами и понял, что она имела в виду детей Егора. Я стал наводить справки и выяснил, что у него есть сын, который помещен в детский дом. В итоге я его усыновил.

– Выходит, вы... – Лариса нахмурилась. – Обманывали Алекса всю жизнь? Говорили, что любите, как сына, а сами?..

– Я люблю его, как сына, – твердо сказал старик, и Лара сразу поверила в его искренность. – Он удивительный человек. Не чета отцу. Настоящий... Но есть еще одна причина, по которой я не мог не проникнуться к нему искренним чувством...

– Какая же? – недоуменно спросила Лара.

– Он так похож на свою мать...

– Вы знали маму Саши?

Дубцов сокрушенно покачал головой:

– Неужто никто, кроме меня, не видит, как Сашка похож на Эллину? У них же одинаковые глаза, носы, подбородки... Я уж не говорю о руках! Просто один в один...

– Вы хотите сказать, что Алекс сын Графини?

Михаил Степанович согласно качнул головой.

– Но откуда вы?..

– Догадался сразу, как его увидел, но убедился в правильности своих предположений, когда документы на усыновление оформлял. Специально поднял все архивные справки, чтобы удостовериться...

– Почему же вы не сказали ему правды?

– Ты считаешь, что мальчику радостно было бы узнать, что родная мать от него отказалась? Это я могу ее поступку оправдание найти, а он, не зная всех обстоятельств, не нашел бы и возненавидел ее...

– Мне кажется, Алекс имеет право знать... – Она испытующе посмотрела на Дубцова: – Вы не возражаете, если я ему расскажу?

– Расскажи... Только дождись, когда мы с Эллиной умрем...

– Михаил Степанович, ну что вы все о смерти да о смерти?

– Кто о чем, а вшивый о бане, – усмехнулся он.

– Может, вернемся к прерванному разговору? Скажите, это вы приказали установить за Алексом слежку?

– Я. Когда мне сообщили, что Эллина попала в больницу, я «сделал стойку». И первым делом вызвал Саню в Москву. Я знал, как он боится меня потерять, поэтому мне достаточно было в телефонном разговоре обмолвиться о том, что я плохо себя чувствую. И он примчался первым же самолетом. Естественно, я не мог оставить его без присмотра, поэтому послал своего человека за ним проследить.

– А другого человека вы отправили ко мне? Под видом Александра?

Он смежил веки, подтверждая.

– Потом вы его в коммуналку послали, – продолжила Лара. – А Славика зачем приказали убрать?

– Такого приказа я не давал. Старцу (такой у него псевдоним) всего-навсего нужно было осмотреть квартиру. То, что там в это время находился твой друг, оказалось для него сюрпризом. Старец ретировался бы, но Стас накинулся на него и хотел скрутить, а в том сработали навыки...

– Ну а с частным детективом как быть? Скажите, его убрали тоже без вашего ведома?

– Нет, тут мой грех. Вы с Санькой просто не успели... Но Эллина ведь...

«Разыскивала Александра Данченко», – мысленно подсказала Лара, но оказалось, Дубцов хотел сказать совсем не то:

– Она собирала досье на меня и Сергея. В течение нескольких лет. Могу тебе сказать, детектив много нарыл. Конечно, до моих грехов он не докопался, а вот до грешков моего сына... Ты же понимаешь, политика – вещь грязная, и не всегда Сережа поступал по правилам... – Он, поморщившись, приложил руку к груди. Видимо, этот разговор приносил ему физические страдания. – Пришлось детектива убрать, а агентство уничтожить. Быстро сработали, до того, как вы с Саней до них добрались...

– «Жучок» в телефон вы сами подсунули?

– Да, чтобы избежать подозрений. Я спрогнозировал ход Сашиных мыслей... – Он зажмурил глаза. Из-под поредевших ресниц текли слезы. – Старец сейчас уже мертв... Я не мог сохранить ему жизнь... Он неумен, я не стал рисковать...

Михаил Степанович вдруг задохнулся. Лариса, видя, как он хватает ртом воздух, подалась вперед, но Дубцов быстро пришел в себя:

– Ничего, у меня это бывает, – просипел он. – Особенно в последние дни... Сейчас пройдет...

– Может быть, Наташу позвать?

– Не надо. Мне уже не поможешь, умираю... И ты для меня сейчас вместо священника... Все тебе рассказываю, без утайки... Хотя понимаю, осудишь... – Он протянул руку к стакану с водой, но кисть безжизненно повисла. Лара вскочила и подала старику питье. Он жадно захлюпал. Напившись, Дубцов умиротворенно выдохнул и возобновил свой монолог: – Я грешник, да. Я в жизни много плохого натворил. И готов за это ответить... Но сын! Почему он должен за мои грехи страдать? Да, понимаю, это самая изощренная месть мне... Но кто позаботится о нем? Я взял это на себя. И пусть я сгорю в аду, но... Об одном прошу, пощади моего мальчика...

– Что вы имеете в виду, Михаил Степанович? – спросила Лариса.

– Продай мое досье Сереже. Я понимаю, ты журналист и для тебя это огромный шанс сделать сенсацию, тем более ты фильм хочешь снять, а тут просто бомба получится! Но разве деньги не принесут тебе удовлетворения? Предложи ему купить папку за сто, двести, триста тысяч. Для него это реальная сумма, и тебе не помешает...

– Михаил Степанович, – перебила его Лариса. – Посмотрите, что я сейчас сделаю...

Она подошла к прикроватному столику, на котором стоял металлический поднос, положила на него досье и, вытащив из кармана джинсов зажигалку, высекла огонь. Пламя лизнуло первую страницу. Пробежав по ней, захватило следующие. Не прошло и минуты, как на подносе полыхал маленький костер. Когда досье превратилось в горстку пепла, Лариса залила ее остатками воды.

– Вот и все, – сказала она. – Теперь можете спокойно умереть. И не волнуйтесь, фильм я снимать не стану, более того, клянусь вам, что ни один из ваших сыновей от меня ни о чем не узнает...

– Спасибо, – выдохнул он с облегчением. – Но сыновьям моим расскажи... Ты правильно заметила, они имеют право знать правду... – Он прикрыл глаза и... умер!

В то же самое время на окраине Москвы в пропахшей лекарствами и мочой комнате панельной девятиэтажки издал свой последний вздох Борис Коцман.

И Константин Семакин, давний пациент психиатрической клиники, преставился почти тут же.

Самым последним этот бренный мир покинул бодрый пьяница Андрон Свирский. Скончался он после того, как опорожнил стакан «Пшеничной». Сделав это, лег на кровать, блаженно смежил веки и умер...

А за несколько минут до этого перед Эллиной Берг пронеслось последнее воспоминание...

Часть 9

Эллина Берг. Москва. 1971 г.

Глава 1

Графиня сидела перед туалетным столиком и смотрелась в висящее на стене зеркало. Занятие это давно стало для нее непривычным. Когда-то Эллина могла часами любоваться своим отражением, но последние два десятка лет она практически не подходила к зеркалу. Лишь по утрам бросала короткий взгляд, чтобы проверить, нет ли пятен зубной пасты на лице. Расчесывалась она не глядя, а краситься давно перестала. Даже волосы не считала нужным тонировать. Ходила седая. С невыщипанными бровями и торчащими из подбородка редкими волосками. Эллина знала, что выглядит безобразно, но, если захочет, может преобразиться. Для этого достаточно взять в руки пинцет и косметичку, да еще зубные протезы вставить (она сделала их в 1961-м, однако за десять лет воспользовалась ими от силы раз десять – жевать привыкла деснами). Но Эллине совершенно не хотелось себя приукрашивать...

И вот пришел день, когда у нее появилось такое желание. Ни с того ни с сего оно возникло с утра и не отпускало ее весь день. К вечеру, устав с ним бороться, Графиня вставила протезы, взяла пинцет и косметичку и уселась перед зеркалом. Она пристально посмотрела на свое отражение и вынуждена была констатировать, что выглядит даже хуже, чем думала. Не женщина в возрасте, а старая ведьма! Как только Мишка не побрезговал ее насиловать? И ведь не только членом своим в нее тыкал, еще и целовал! Этот волосатый подбородок, эти кустистые брови, сухие, плотно сжатые губы...

Эллина тряхнула головой, чтобы отогнать неприятные воспоминания, и принялась яростно выдергивать волоски из подбородка. Когда с этим было покончено, она взялась за брови. Приведя в порядок и их, Эллина высыпала из косметички давным-давно просроченные тюбики губной помады, коробочки туши, карандаши и стала краситься.

– Эллина! – услышала она голос Андрона. Он звал ее через дверь. – Ты дома?

– Да, – ответила она.

– И я вот пришел, – доложил он. – Не хочешь чайку со мной попить?

Она не стала отвечать. Не посчитала нужным. Эллина неплохо к Андрону относилась, но не церемонилась с ним. Когда хотела, разговаривала, а коли не было настроения, игнорировала. Сегодня она была не расположена к беседам и чаепитиям. Ей хотелось побыть одной.

Макияж Эллина нанесла на удивление быстро. Она-то думала, ничего не получится, ведь она потеряла весь навык, но руки не дрожали, и линии получались правильными и четкими. Тон тоже хорошо лег, хотя пудра уже спрессовалась в один комок, и Эллине пришлось разбивать ее ключом, вытащенным из замочной скважины ящичка. А вот что делать с волосами, Графиня не знала. Красить их было нечем. Можно, конечно, в магазин за басмой сходить, но покидать квартиру у нее не было никакого желания. В итоге Эллина решила повязать голову платком, соорудив из него чалму. Когда-то давно, в прошлой жизни, ей это удивительно шло.

– Эллина Александровна! – донесся из-за двери голос соседки Кузнецовой, приехавшей с дачи за какими-то вещами. – Я вам ключ на зеркале в прихожей оставлю, когда уйду, хорошо?

Шурку она тоже ответом не удостоила: держала во рту шпильки, и разжимать губы лишь для того, чтобы ответить какой-то там соседке, Графиня не считала нужным.

– Вот ведьма, – тихо выругалась Шурка и отошла от двери.

Эллина тем временем повязала чалму и встала из-за стола. Ей оставалось только одеться. Она подошла к шкафу. Вещей Эллина в последние годы практически не покупала. Разве что пару кофт да тройку платьев, которые носила до тех пор, пока они не приходили в негодность. Сегодня же она решила нарядиться. Распахнув дверцу шкафа, она окинула взглядом ряд плечиков, на которых были развешаны роскошные наряды, в коих она щеголяла в былые времена. Все они прекрасно сохранились и, хоть и вышли из моды, смотрелись изумительно. Эллина замешкалась на миг, не зная, что выбрать, но тут взгляд ее упал на длинное платье-халат с развевающимися рукавами. Его она надевала по утрам в тех случаях, когда проводила ночь с мужчиной. Оборки манжет отлично скрывали руки, длинные полы маскировали щиколотки. В нем она была неотразимой!

Эллина решительно стянула наряд с вешалки и облачилась в него. С той поры, как она надевала его в последний раз (за день до ареста, когда у нее ночевал Малыш), она сильно похудела, но все равно халат сел неплохо. Фасон позволял небольшой напуск. Но требовал каблуков. И Эллина сунула ноги в элегантные домашние туфельки. В довершение образа Эллина повесила на шею колье, в уши вдела свои любимые серьги каплевидной формы. Они так зазывно качались и поблескивали, что неизменно притягивали взгляды к шее, которой она до сих пор могла гордиться.

«Вот и все, – сказала своему отражению Эллина. – Я готова... Только к чему? Уж не к смерти ли?»

От этой мысли Эллина повеселела. За жизнь она давно не цеплялась, поэтому умирать было не страшно. Скорее наоборот! Другие боятся ада, но она живет в нем уже столько лет, что...

Эллина послала своему отражению воздушный поцелуй и вышла из комнаты. Она решила попить морса и перекусить. Не умирать же на голодный желудок!

– Эллиночка, – обрадовался ее появлению в кухне Андрон. – А я тут чайком балуюсь...

– Вижу, каким чайком, – поморщилась Графиня, уловив в воздухе запах дешевого портвейна. – Что за гадость ты вечно пьешь? Купил бы водки «Пшеничной», все лучше, чем эта бормотуха...

– Сбегать? – тут же встрепенулся Свирский. – Для тебя я... Даже коньяку могу...

Он задохнулся от переизбытка чувств. Но что самое удивительное – даже не заметил ее преображения. Эллина решила, что спьяну, а на самом деле для Андромедыча она всегда была юной и прекрасной, такой, какой он когда-то ее полюбил.

– Если хочешь сделать мне приятное, – сказала она сухо, – лучше оставь меня одну!

Радость с лица Андрона в один миг испарилась. Понурившись, он встал из-за стола и двинулся к выходу.

– И чашку за собой убери! – бросила ему вслед Эллина.

Свирский послушно вернулся, сграбастал со стола чашку и, залпом допив портвейн, поставил ее в мойку. Затем он покинул кухню, но проследовал не в свою комнату, а ушел из квартиры совсем. Эллина услышала, как хлопнула за ним дверь. Буквально через минуту раздался второй хлопок, это, по всей видимости, убралась Шурка Кузнецова. Порадовавшись тому, что ее больше никто не потревожит, Эллина достала из шкафчика печенье, налила морса из клюквы и пошла к себе. По коридору передвигалась осторожно, глядя под ноги, чтобы не споткнуться о строительный мусор. Поэтому она не сразу заметила, что в прихожей кто-то есть...

– Здравствуй, – услышала Эллина и вздрогнула всем телом. Стакан выпал из ее руки и разбился, брызнув в разные стороны осколками стекла и красными ягодами клюквы. – Извини, что испугал...

Эллина подняла глаза и посмотрела на незваного гостя с надеждой. Ей хотелось, чтобы она ошиблась, узнав по голосу Малыша. Но нет. Это был именно он! Все тот же Малыш, которого она помнила, несмотря на то что все годы замарывала его образ черным дегтем, только сильно повзрослевший. Именно повзрослевший, а не постаревший, потому что выглядел он прекрасно, был так же строен и гладколиц, как когда-то, но стал гораздо солиднее и как будто благороднее. Мальчишеского обаяния в нем осталось мало, зато появилась породистость, делавшая его еще более привлекательным.

– Здравствуй, – поздоровался с ней Малыш. – Могу я поговорить с тобой?

– Нам не о чем разговаривать, – отрезала Эллина ледяным тоном. Внутри у нее все клокотало, но она умудрилась сохранить спокойствие.

– Пожалуйста, выслушай меня...

Графиня молча повернулась и прошла к себе. Егор, хоть его и не пригласили, последовал за ней. В руках он держал какую-то папку. Войдя в комнату, Егор протянул ее Эллине со словами:

– Я хочу показать тебе это!

Она упрямо тряхнула головой.

– Не будь ребенком, – сердито буркнул он. – Я пришел к тебе, чтобы поставить точку в нашей истории...

– Ты ее поставил в 1946 году, когда написал на меня донос.

– Эллина, милая, да пойми ты наконец, что я вынужден был так поступить, – взмолился он. – Мишка взял меня за горло... И потом... Я же тебе говорил, что он клялся мне, будто с тобой ничего плохого не случится...

– Я прекрасно помню все, что ты говорил, – оборвала она его. – Да только тебя это не оправдывает. Я знаю одно – ты меня предал. Предал, чтобы спасти свою шкуру! – Эллина, почувствовав, что начинает терять над собой контроль, сделала глубокий вдох. Подержав воздух в легких, она выдохнула: – Все, остальное не имеет значения...

– Даже то, что я по-прежнему тебя люблю? – тихо спросил он.

– А это – тем более. Во-первых, потому, что сие неправда (ты можешь любить лишь себя), а во-вторых, мне все равно, как ты ко мне относишься, потому что Я тебя НЕНАВИЖУ. – Ее глаза полыхнули огнем. – Я прокляла тебя много лет назад. Тебя и твое отродье...

– Эллина, разве можно говорить так о своем сыне?

– Нет у меня сына, – яростно прошептала она.

– Есть, и он чудесный мальчик. Добрый и ласковый. А как он похож на тебя! У Саши твои глаза, твой нос и улыбка... – Он потянулся к карману своего роскошного кожаного пиджака. – Я принес его фотографию. Хочешь посмотреть?

– Нет, – закричала она и с силой стукнула его по руке. – Не желаю на него смотреть! И тебя видеть тоже не хочу! Убирайся!

Но он не уходил. Тогда решила уйти Эллина. Развернувшись на каблуках, она выбежала из комнаты. Попав в прихожую, схватила с полочки под зеркалом ключ, оставленный Шуркой, и подскочила к их двери. Отперев замок, она влетела в чужую комнату, но этим себя от общества Егора не избавила – оказалось, он шел за ней по пятам.

– Я не уйду, пока ты меня не выслушаешь, – сказал он, взяв ее за плечи.

– Руки убери! – закричала она, брезгливо сбросив его ладони.

– Хорошо, хорошо, как скажешь... – Малыш обошел Эллину и встал к ней лицом. Он хотел заглянуть ей в глаза, но Графиня упорно отводила взгляд. Тогда Егор вздохнул обреченно и проговорил: – Называй меня как хочешь: предателем, сволочью, слабаком. Наверное, я заслуживаю эти эпитеты, но Дубцов еще хуже меня. Он просто монстр. Я все эти годы борюсь с желанием придушить его собственными руками. Правда, я по-своему ему отомстил... – Он усмехнулся. – Я соблазнил его тетеху жену. Да не просто уложил в койку, а довел до того, что она готова была за мной как собачка бегать. И бегала, пока мне не надоела... Сначала меня тешила мысль, что я обладаю женой своего врага, и я успокаивался, но не надолго... Желание уничтожить его возникало вновь!

– Точно слабак, – скривила губы Эллина. – Взял бы да уничтожил... Придушил, как мечтал... Если так ненавидишь... Или кишка тонка?

Малыша эти слова укололи, но он постарался сохранить спокойствие:

– У меня сын. Я не могу сесть в тюрьму, иначе он останется один... – Егор не сдержался и нанес ей ответный удар: – Матери-то у него нет! Даже в свидетельстве о рождении в этой графе прочерк стоит.

– Я не хочу об этом. Да и вообще ни о чем... С тобой! Так что заканчивай поскорее свою речь и выметайся!

– Ты помнишь фон Штайнберга? – спросил вдруг Малыш и тут же сам себя поправил: – Впрочем, о чем я? Конечно, помнишь, ведь именно из-за него ты была репрессирована...

– О нет, я была репрессирована из-за тебя, Хайнц тут совершенно ни при чем, и я искренне надеюсь, что у него все хорошо...

– Он умер, Эллина. В прошлом месяце. Я тебе статью о нем принес, если хочешь, почитай... – И Егор, вынув из кармана газетную вырезку, протянул ей.

Она нехотя взяла ее и с трудом начала читать статью о Хайнце. Естественно, она поняла не все, что в ней было написано, но суть уловила.

– Его убили из-за архивов, да? – уточнила она, возвращая вырезку Егору.

– Если быть точным, его УБРАЛИ, чтобы правда об архивах не выплыла наружу.

– В чем разница?

– Сейчас объясню, – сказал Егор. – На фон Штайнберга охотились спецслужбы многих государств. Мы же вышли на него одновременно с американцами. Однако захватить его посчастливилось нам. В итоге о местонахождении архивов первыми узнали тоже мы, русские. Хайнц не был идейным нацистом, поэтому не стал корчить из себя героя, готового погибнуть во славу Третьего рейха, но не выдать его тайн. В обмен на гарантии безопасности он согласился передать архивы КГБ. Вывозили их на шести грузовиках и до поры держали в подвалах посольства. Как и самого Хайнца. КГБ хотел скрыть факт его поимки, но... Американцы обо всем прознали. Как потом выяснилось, в нашу дипломатическую миссию был внедрен их агент, через которого и ушла информация. Янки подняли бучу в мировой прессе. Они не могли позволить русским завладеть архивами и через средства массовой информации требовали выдачи нацистского преступника мировой общественности. Но в этом случае пришлось бы отдать и архивы, а их обнародование грозило авторитету Советского Союза...

– Почему?

– Эллина, ты не представляешь, сколько идейных коммунистов, известных личностей, видных военачальников было завербовано немецкими разведчиками и контрразведчиками. Рассекречивание их досье обесценило бы, кроме всего прочего, достижения СССР в Великой Отечественной войне...

– Легче было нарушить слово и убить Хайнца, так?

– Это политика, Эллина, тут не до сантиментов...

– Что ж, ясно... Только я не пойму, к чему ты затеял весь этот разговор?

– Я говорил, когда приезжал к тебе в лагерь, что Мишка меня шантажировал, но не сказал чем. Я побывал в немецком плену. Неделю провел у них. Меня пытались вербовать, не скрою, но я лучше б умер, чем стал предателем...

– Можешь дальше не рассказывать, я поняла.

– Хорошо, а то мне неприятно вспоминать... – Он помрачнел. – В общем, когда я был в плену, я слышал разговор двух офицеров (тот факт, что знаю их язык, я скрыл), они обсуждали недавнюю встречу с русским агентом Абвера по кличке Медведь. Я хорошо запомнил этот псевдоним и, когда через много лет получил доступ к архивам, не смог удержаться, чтобы не заглянуть в его дело. Чтоб найти его, много труда не потребовалось. У немцев же все по полочкам разложено. Картотека так проста в обращении, что я отыскал именную папку Медведя буквально за час. Когда я ее открыл, даже задохнулся от удивления. Агентом Абвера оказался не кто иной, как Мишка Дубцов, наш безгрешный особист. Человек, который стращал меня карой за мою слабость (в военное время считалось, что советский солдат лучше погибнет, чем даст себя пленить), тот, кто вынудил меня пойти против своей воли...

– Короче, – оборвала его эмоциональную речь Эллина, – ты выкрал именную папку Дубцова, да?

– Да, – эхом отозвался Егор. – И я принес ее тебе!

– Почему мне? Боишься потягаться с ним силами?

– Ничего я не боюсь, Эллина, – с упреком протянул он. – Теперь уж точно... – Малыш сделал шаг к Графине, но она успела среагировать и отпрянуть. Ее поведение разозлило его, но Егор с ледяным спокойствием сказал: – Я в долгу перед тобой. И хочу сделать тебе что-то типа подарка. Я знаю, ты ненавидишь Мишку не меньше моего...

– С чего ты взял?

– Мне известно, что он не отстает от тебя вот уже много лет.

– Откуда?

– О! – Он невесело хмыкнул. – У меня есть агент. Он же шантажист. И имя его Андрон Модестович Свирский.

– Я не поняла...

– Андромедыч вот уже много лет шантажирует меня.

– Чем?

– Откуда-то ему стало известно, что именно я написал на тебя донос, и он постоянно клянчит у меня деньги за молчание. В противном случае грозится поделиться этим фактом с твоим самым преданным и нестабильным «вассалом» Котей. Полоумный художник, оказывается, спит и видит, как бы узнать имя человека, чья подпись стояла на доносе, чтобы покарать его. Семакин даже пистолет купил, дабы было чем вершить правосудие...

– Но ты, конечно, испугался не за себя, а за сына. Если тебя убьют, о нем некому будет позаботиться, так?

– Да не боюсь я твоего Семакина! У него кишка тонка, чтобы совершить убийство...

– Да? Ты не помнишь, как он бросился на тебя с ножницами?

– Помню. А еще то, как он забился в припадке, увидев кровь...

– Тогда зачем было платить Андрону за молчание?

– Во-первых, мне не хотелось скандала. Семакин физически не причинил бы мне вреда, но нервы бы попортил, это факт. Он ведь мог накинуться на меня при сыне, друзьях, коллегах! Мне проблемы не нужны, и ребенка пугать не хотелось. Во-вторых, платил я Андрону сущие копейки. Да изредка винцом баловал заграничным. И взамен получал не только молчание, но гораздо более ценное – сведения о тебе. Это третья причина моих «отношений» со Свирским. Андрон рассказывал мне обо всем, что происходит в твоей жизни, хотя в ней, по правде говоря, мало что происходило, но... Я по крайней мере знал, что ты жива и здорова. – Эллина, услышав это, брезгливо поморщилась. Все эти слова об участии казались ей насквозь фальшивыми. Заметив на ее лице гримасу, Егор отбросил лирику и перешел к фактам: – Об осаде Дубцова Андрон сообщил мне сегодня. Позвонил и сказал, что Мишка не дает тебе проходу. Еще он слышал, как ты пару дней назад плакала в своей комнате, и решил, что это из-за Дубцова, поэтому связался со мной, чтобы я нашел на Мишку управу... И я нашел! – Егор выудил из кармана ключ от ящика ее туалетного столика. – Досье я положил туда. – Он протянул ей ключ и, пока ждал, когда она его возьмет, сказал: – Делай с ним, что хочешь. Или не делай ничего... Это твое право!

Эллина потянулась к ключу, но тут...

– Опять ты! – раздался со стороны коридора голос Коти Семакина. – Явился, чтобы Эллочку мучить... – И он, грохнув дверью так, что дерево косяка затрещало, ввалился в комнату.

Как Графиня и предполагала, Котя был смертельно пьян. В последнее время он находился в таком состоянии довольно часто. Самое же ужасное, что, в отличие от того же Андрона, был он в подпитии совершенно чумным. Свирский, напившись, либо байки травил, либо пел, Семакин же то хмуро шатался по квартире, приставая к соседям, то сидел под дверью Эллины и плакал, а иногда и буйствовал. Не далее как неделю назад, например, он расколотил окно в кухне. Протрезвев, он долго не мог поверить, что разбитое стекло – его рук дело, однако вставить новое не отказался...

– Котя, уйди отсюда, – строго сказала Эллина. – Тебе нужно лечь и проспаться!

Котя, к ее удивлению, послушался: развернулся и, качаясь, побрел прочь.

– Жалкий тип, – брезгливо бросил ему вслед Егор.

– Не смей так о нем! – вспыхнула Эллина.

– Будешь защищать этого полоумного пропойцу?

– Он не чета тебе! Настоящий!

– А я пластмассовый? – стал закипать Малыш. Ему надоело сдерживать эмоции.

– Пожалуй... Как манекен в магазине. Красивый, но пустой внутри...

– Зато ты под завязку забита! – перешел он на крик. – Не знаю только – чем! Злостью, быть может?

– Ненавистью к тебе, – процедила она. – А теперь... Катись отсюда!

Едва прозвучали эти слова, как раздался знакомый грохот двери. Это вернулся Котя Семакин. Но на сей раз он вернулся не с пустыми руками. В его подрагивающих пальцах был зажат пистолет. Переступив порог и едва не упав, Котя выставил руку с оружием вперед и нацелил дуло на Егора. Оно ходило ходуном, и Эллина подумала, что, выстрели он сейчас, пуля уйдет в сторону...

– Я давно хотел тебя убить, – с ненавистью прошептал Котя. – За то, что ты мучил Эллочку... Всю жизнь мучил... – Семакина повело, но он удержался на ногах. – Этот пистолет я купил для того, чтобы лишить жизни другого человека, принесшего Эллочке страдания, но... Но тебя я убью с еще большим удовольствием...

Егор закатил глаза. Он совсем не испугался, это было совершенно ясно.

– Я ненавижу тебя так, что готов взять на душу грех, – продолжал Котя, а Эллина вдруг поймала себя на мысли, что хочет, чтоб Семакин перестал болтать и нажал на курок. «Убей его наконец!» – мысленно крикнула своему «вассалу» Эллина, но тот продолжал выдавать пустые угрозы: – Прочитай молитву, если знаешь хоть одну... Сейчас я тебя убью!

– Ты не сможешь, – усмехнулся ему в лицо Егор. – Не хватит духу! Так что убери свою пукалку и топай к себе. Тебе нужно проспаться...

Пистолет задрожал в Котиных руках еще сильнее, и он взялся за рукоятку двумя руками. Егор наблюдал за ним с той же издевательской ухмылкой. Эллина даже знала, что он в этот момент думает. «Я умру не сейчас, – читала его мысли Графиня. – А в девяносто лет в собственной постели во время секса с двадцатилетней красоткой...»

Пистолет выпал из Котиных рук. Семакин, утопив лицо в ладонях, зарыдал и, развернувшись, побрел вон из комнаты. Егор проводил его насмешливым взглядом, в котором читалось высокомерие вечного баловня судьбы, и сказал не столько Эллине, сколько самому себе:

– Я, как всегда, оказался прав... Духу ему не хватило...

Да, тут он не ошибся. Малыш ошибся во всем остальном! Он умер, но не в собственной постели, не на юной красотке и не через тридцать пять лет. Это случилось сразу после того, как он стал поворачиваться к Эллине. В тот момент на его голову обрушился страшный удар. Кость на виске треснула. Из раны брызнула кровь. Егор почувствовал, как она, горячая и противно-густая, течет по лицу. Но в следующий миг он уже ничего не чувствовал.

Егор рухнул на пол, прямо под ноги Графине, и тут же умер. Перед тем как сознание покинуло его навсегда, он с обидой подумал: «Как же такое могло случиться? Ведь я заговоренный...»

– Вот видишь, Малыш, оказывается, ты ошибался, – прошептала Эллина в ответ на его последнюю мысль, отразившуюся на лице Егора перед тем, как оно превратилось в ничего не выражающую посмертную маску. Она отбросила молоток, оставленный строителями на стремянке, возле которой Эллина стояла, и, прикрыв за собой дверь, пошла к себе. Шаг ее был тверд, а мысли ясны, как никогда. «Труп из квартиры мне ни за что не вынести. Не хватит сил, да и соседи могут засечь. Значит, надо придумать, как спрятать его тут, в квартире...»

– Эллочка, – отвлек ее от размышлений голос Коти. – Эллочка, там кровь? – И показал за ее спину. Туда, где из-под двери в комнату Кузнецовых вытек алый ручеек. – Там кого-то убили, да? – И он стал смотреть на свои руки, совершенно чистые, и бормотать: – Это я его... Я же хотел... Всегда... Убил! Я вижу кровь на своих руках...

– Нет, Котя, тебе все снится. Завтра встанешь и поймешь, что кровь и убийство всего лишь ночной кошмар... – Она взяла Семакина под руку и повела к его комнате. – Тебе часто снятся плохие сны... Это один из них...

Она уложила Котю на кровать, и он почти сразу захрапел. Теперь можно было не волноваться о том, что он ей помешает – Котя под действием алкоголя спал как убитый. Эллина вышла из его комнаты и прямиком направилась в свою. Переодевшись и взяв кошелек, она покинула квартиру.

На улице моросило. Но Эллине не нужно было далеко идти, всего лишь достигнуть стоявшего во дворе грибка со столиком, за которым мужики, делавшие в их доме ремонт, выпивали после трудового дня.

– О, глянь, – сказал один другому, когда завидел спешащую к ним Графиню, – старая ведьма прется! Опять придираться начнет... А то еще в какой-нибудь краже обвинит... С нее станется!

Мужики, подобрались, готовясь дать отпор ведьме, но та, оказалось, пришла по их души не за тем, чтоб ругаться, а совсем наоборот.

– Подкалымить хотите? – спросила она напрямик.

– Кто ж не хочет? – пожал плечами один из них.

– Вот и отлично. Кирпич мне нужен.

– Сколько?

– Ящик.

– Ну, мать, это ты загнула... Где ж мы его тебе?..

– Любой, пусть даже некондиционный. Битый тоже подойдет. И цемент. А еще мастерок. Все сейчас надо, пока в квартире никого нет, чтоб разговоров избежать.

– Где ж мы тебе его сейчас возьмем?

– В подвале, где ж еще. Я видела, как вы туда кирпич таскали, чтобы сараи там сделать. Его там видимо-невидимо, не убудет...

– Так все подотчетное же, – запальчиво проговорил бригадир каменщиков.

– Так я плачу-то двойную цену, – в тон ему ответила Эллина.

– Не, мать, не пойдет...

– Как хотите, могу с прорабом вашим договориться, да только в этом случае денежки он получит, а в квартиру кирпич тащить все равно вам придется...

– Ладно, уломала, – усмехнулся бригадир, потом полюбопытствовал: – А на черта тебе кирпич?

– Хочу комнату свою на две разделить, и во вторую жильцов пускать.

– Ну, даешь! А кто тебе стену-то класть будет?

– Да мужик-сосед. Он умеет.

Бригадир хотел предложить ей услуги своих ребят, но старуха уже шагала к подъезду.

– В тридцатую квартиру несите! – крикнула она через плечо. – Расчет после получения...

Она старалась не смотреть на труп Малыша, пока ломала кладку (в их доме последний месяц постоянно что-то грохотало, и Графиня не боялась привлечь шумом внимание соседей), вытаскивала из ящика кирпичи, замешивала раствор. Но вот пришел момент, когда ей нужно было не просто взглянуть на него, но еще и дотронуться. «Боятся надо не мертвых, а живых!» – сказала себе Эллина и, подхватив Егора под мышки, поволокла к проему. Он оказался невероятно тяжелым, но она и не такое в своей жизни таскала, поэтому справилась. Впихнув Малыша в нишу, она задрала голову вверх, надеясь через маленькое отверстие дымохода увидеть звезды, но их не было. Как и луны. В небе было так же черно, как у нее на душе...

Графиня выбралась из ниши и стала споро закладывать отверстие. Руки ее помнили, что надо делать, глаза безошибочно определяли, куда класть очередной кирпич. Эллина возводила стену не между комнатой и нишей, а между собой и Малышом. Много раз она делала это мысленно, чтобы его забыть, однако воображаемая стена то и дело рушилась, но вот эта, выложенная собственными руками, должна простоять до тех пор, пока за Эллиной не придет смерть с косой и не заберет ее туда, где ничто, даже воспоминания не принесут ей боли...

Когда последний кирпич встал на место, Эллина в изнеможении опустилась прямо на пол, но буквально через минуту поднялась и стала собирать строительный мусор в большой мешок. Наполнила его. Взвалила на плечо. Потащила на улицу, чтобы вытряхнуть в общую кучу. Сделав это, она вернулась в квартиру и повторила «операцию» много раз, пока в комнате Кузнецовых не осталось ни осколочка кирпича, ни крошки цемента. Затем она помыла пол, взяла со ступеньки стремянки молоток, заперла дверь, вернула ключ на полочку у зеркала и пошла в ванную. Там она тщательно протерла орудие убийства и отнесла его в кладовку, затем сняла с себя испачканную одежду, постирала ее, вывесила. Помылась. И обнаженной пошла в комнату. Легла. Закрыла глаза. Перед тем как погрузиться в сон, подумала: «Теперь я начинаю новую жизнь. Жизнь в ожидании смерти. Надеюсь, ждать придется недолго...»

Едва это воспоминание пронеслось перед умирающей Графиней, как на электронном табло аппарата, к которому она была подключена, ломаная линия сменилась прямой. Сердце Эллины Берг остановилось. А душа, блуждающая по запутанным лабиринтам прошлого, вдруг нашла прямой и светлый путь и понеслась по нему вперед. Туда, где ее встречал тот, кого она любила всю жизнь, и кого, умирая, простила...

Ее Малыш...

Эпилог

Эллину Берг, Егора Данченко и Михаила Дубцова похоронили на одном кладбище. О том, кем Графиня приходится Саше, Лара долго молчала. Но однажды, когда они пришли навестить ее могилу, все же решилась и рассказала.

Алекс воспринял новость на удивление спокойно.

– Ты рад или расстроен? – спросила у него Лариса, не сумев прочитать по лицу, какие эмоции он испытывает.

– Ни то, ни другое, – пожал он плечами. – Расстраиваться глупо, а радоваться нечему... Я принял это как факт, не более того! – Он задумался. – Ничего не чувствую к ней, честно... Правда, уважение к Графине как к личности и восхищение ею как женщиной у меня как-то сразу испарилось... Не могу я восхищаться человеком, способным бросить своего ребенка... И уж тем более воспринимать Графиню как собственную мать... Поэтому забудем об этом, хорошо?

Больше они к этому разговору не возвращались. А вот о чем беседовали чаще обычного, так это о предстоящей женитьбе. Алекс стал уговаривать Лару узаконить отношения чуть ли не в первый день их совместного проживания (съехались они сразу, как только Алекс вернулся из Тюмени, куда летал, чтобы уволиться с прежней работы), но Лариса долго отказывалась. И не потому, что была не уверена в нем, Саше, или в себе, просто не видела необходимости в пресловутом штампе: с Толей она была расписана, и что толку? Когда же Лара сдалась, препятствием к новому браку послужил так и не расторгнутый старый. Дело было в том, что, науськанный своей малолетней акулой, Толя пожелал делить имущество через суд, намереваясь заполучить не только квартиру, в которой они жили, но и половину коммуналки.

Пока велась тяжба, Лара с Алексом обитали в квартире Дубцовых. В коммуналку же только иногда наведывались, не начиная там ремонта до тех пор, пока суд не примет окончательное решение в пользу Белозеровой. Когда же Лара стала полноправной собственницей бывшей коммуналки, а также свободной женщиной, они с Алексом подали заявление в загс.

Переехав в Москву, Данченко стал работать в команде Сергея, возглавляя его службу безопасности, и теперь братья виделись постоянно. О тайнах старшего Дубцова Алекс, как и обещал бате, Сергею ничего не рассказал. Но пришел день, когда он был вынужден нарушить обещание. А все из-за письма, которое можно было назвать посланием с того света!

Алекс обнаружил его в почтовом ящике. Письмо пришло в фирменном конверте детективного агентства «Дедукция». Вскрыв его, Алекс прочел следующее:

«Александр, пишет тебе Эллина Берг. Надеюсь, мое письмо все же дойдет до тебя. Я сделала все, чтобы ты получил его, а именно: обратилась к услугам сразу двух детективных агентств, в надежде что хоть одно из них найдет тебя и переправит мое послание в нужное время. Не знаю, в курсе ли ты, что твой приемный отец Михаил Дубцов сломал жизнь Егору и мне, но это сейчас не важно. Главное, я хочу ему отомстить. Не уверена, что мне удастся сделать это при жизни, но надеюсь, получится хотя бы после смерти. Мне известно, что сын Мишки Сергей рвется во власть. Предполагаю, что он захочет взлететь на самый верх, то есть стать президентом. Я ничего не имею против его самого, но его отцу я когда-то пообещала, что отомщу ему за себя и Егора, и вот я это делаю. Досье, что вложено в конверт, может уничтожить карьеру Сергея. Если хочешь, воспользуйся им: обнародуй или продай младшему Дубцову. Не хочешь, выброси, все равно существует оригинал и еще одна копия этих документов, и она, копия, окажется у телевизионщиков. Короче, от твоего решения ничего не изменится. Но я даю тебе право выбора. И фору два дня...

Р. S. Твоего отца убила я».

После прочтения этого послания Алекс отправился к брату и все ему рассказал. Досье, естественно, он отдал Сергею, и тот по примеру Ларисы его сжег. Но спустя два дня, как и было обещано Графиней, по телевидению показали сюжет о Михаиле Степановиче Дубцове, отце известного политика Сергея Михайловича Дубцова, оказавшемся агентом фашистской разведки, то есть предателем.

Сергей Дубцов подал в суд на журналиста, снявшего сюжет, а также на канал, по которому он прошел. Он обвинил телевизионщиков в фальсификации данных и клевете. Поскольку представленные суду материалы (те самые копии досье) были не оригинальными, то эксперты не смогли со стопроцентной уверенностью сказать, что фальсификация не имела места. Иск Сергея Дубцова был удовлетворен. Телеканал выплатил ему крупную компенсацию за моральный ущерб и принес свои извинения.

Но президентом Сергей так и не стал, потому что ушел из политики и занялся преподавательской деятельностью.

Лариса с Алексом поженились. Лара вернулась на телевидение в новом статусе ответственного продюсера информационных программ. А Алекс по примеру брата в корне сменил поле деятельности. Желая больше времени проводить с женой, он стал работать дома: переводить с немецкого военно-историческую литературу. Когда выпадало свободное время, он ездил на кладбище, навещал отца и батю...

А вот на могиле матери он больше ни разу не появился...

Content

Ольга Володарская
Король умер, да здравствует король

Часть 1 Лариса Белозерова. Москва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2 Эллина Берг. Санкт-Петербург —Москва. 1915-1935 гг.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 3 Лариса Белозерова. Москва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 4 Эллина Берг. Москва-Берлин-Москва. 1938-1941 гг.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 5 Александр Данченко. Москва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть 6 Александр Данченко. Москва. Два часа спустя...

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 7 Эллина Берг. Москва. 1945-1963 гг.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 8 Лариса и Алекс. Москва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 9 Эллина Берг. Москва. 1971 г.

Глава 1

Эпилог