Мария Арбатова

Семилетка поиска

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Всякий человек рождается для своей экологической ниши, и беда, если он всю жизнь проведет в чужой. Елениной экологической нишей была редакция ежедневной газеты. Именно ежедневной – то, от чего многие удавились бы или постарели за неделю. Однако Еленин внутренний ритм постоянно требовал адреналина от информационного потока; и за неделю с ней должно было случаться больше, чем с иными за год. Иначе она соскучивалась и ощущала каждой клеткой своего товарного сорокапятилетнего тела, что жизнь проходит стороной.

Елена расцветала и хорошела в ауре новостей, обсуждений и скандалов; и даже вне работы выглядела так, словно именно сейчас собиралась внимательно выслушать, тактично потеребить вопросом или заехать в лоб провокацией, щелкая при этом кнопкой диктофона или особым отсеком памяти.

Она столько лет жила в этом информационном театре, что уже даже мыслила проблемными статьями и сложносочиненными интервью, проговаривала ими все, что видела, думала и чувствовала.

Елена была «золотым пером» газеты, баловнем судьбы, любимицей главного редактора; вызывала зависть коллег и восхищение молодняка. И, пожалуй, никто не понимал, почему она взахлеб дружит с Катей и каждый раз перетаскивает ее за собой из редакции в редакцию. Катя была кентавр: наполовину домохозяйка, наполовину компьютерная маньячка. Погружалась в толщи Интернета, теряя связь с реальностью, и выкапывала такое, что остальная редакция могла вообще не работать – газету бы все равно покупали. Катя была дайвером интернетных новостей, Елена – живых. И они вечно спорили про то, что лучше: питаться три года «живой кровью» или тридцать лет – «падалью».

– Господи, – вздыхала Катя, – почему у тебя в жизни все так быстро случается?

– Потому что если в жизни что-то случается, то оно делает это всегда очень быстро! – усмехалась Елена.

Елена была синтетической оторвой: успевала дома, на работе, в любви и на войне. Катя была многодетной матерью из тех, которые обижаются, когда им дарят стиральную машину, и упрекают дарителей: «Ну я же лучше, чем машина!» А потом по вечерам не знают, куда себя деть в часы, привычно отведенные для стирки. Садятся к телевизору и стыдливо озираются на близких, мол, то ли я делаю.

Елена была для Кати пристально изучаемым воплощенным хаосом. Катя для Елены – грустной загадкой. Вроде все понимала про жизнь правильно, но жила с точностью до наоборот. Бытие у Кати ни одной секунды не определяло сознание, а сознание никогда не подмигивало бытию.

Елена передвигалась по планете сексуально-боевой походкой, Катя двигалась как шкаф и одевалась в стиле «…отцвели уж давно хризантемы в саду…». Ее голову неопределенного цвета венчал хвост без пола, возраста и жизненных притязаний. И какое бы озаренное выражение ни мелькало в Катиных глазах, хвост забивал это темой «жизнь не удалась».

Катя провела годы приклеенной к редакционному стулу, потому что пестовала по очереди трех детей и одного мужа, стоящего трех детей. Из-за этого на работе не росла, всегда была на подхвате: что-то за кем-то переписывала, догоняла, латала, собирала информацию и последний раз выезжала на задание еще на студенческой практике.

Елена даже при маленькой дочери колесила по самым яростным местам страны. Прошла огонь, воду и медные трубы: декоративные самолеты, подлодки, крейсеры в мирной армии и кровь с грязью в горячих точках.

Сначала ее тоже не хотели пускать на войну, как и всех женщин-журналисток, но однажды на ее приятельницу рявкнул главный редактор:

– Никогда не подпишу бабе командировку туда, где идут военные действия!

А приятельница откликнулась нежным голосом при всей редакции:

– А вы что, репортажи оттуда хуем пишете?

С тех пор никто из главных не хотел отвечать на этот вопрос и вежливо подписывал командировочные.

В горячих точках Елена поняла, как резво война сбивает журналисту прицел; как быстро стресс замыливает глаз, и ты уже не видишь ситуацию сверху. А значит, должен идти в писатели и уходить из журналистов. Потому что у журналиста должна быть зрительная аккомодация хищной птицы, которая висит высоко в воздухе и различает детали, а не воет, ошарашенная одним стрессом. Она понимала, как легко в этой роли стать дешевым правозащитником. Особенно когда тебе об этом подмигивают большими деньгами западные фонды. Знала массу военных журналистов, уходящих в монолог из батальной сцены и забывающих о своей профессии транслятора информации.

Она не любила говорить о подобных поездках и морщилась, когда на эту тему выдрючивались мужики. А еще очень напрягалась при грохоте салюта. И считала, что в нем нет ничего красивого.

…Собственно, все началось с того, что Караванов позвонил Елене в редакцию на мобильный и театрально четко сказал:

– Предстоит серьезный разговор! Пожалуйста, приди пораньше.

– С родителями что? – похолодела Елена.

– Нет… с нами, – многозначительно ответил муж.

Продолжая стучать по клавишам компьютера, Елена начала перебирать темы, способные вызвать спецобсуждение. Да, конечно, ее дочке, Лидочке, уже двадцать три: она толком не работает и не выходит замуж по новой, расставшись с придурком художником… Но пусть Караванов лучше посмотрит на свою дочку, хоть и закончившую вуз, но не ставшую от этого ни умней, ни счастливей, ни устроенней. Или на своего сынульку, который не только не учится и не работает, но еще и пьет как сапожник.

Да, денег вечно не хватает; но родителям все равно надо купить холодильник, потому что чинить старый выльется почти в ту же сумму. Плюс радость стариков от новой игрушки.

Да, она пропадает по работе как умалишенная и иногда продолжает писать дома не потому, что ей за это больше платят, а потому что привыкла все доводить до конца.

Да, дом запущен, а дочка включается в уборку и готовку только по окрику.

Да, она задумала поездку в Испанию, получается почти халява. А Караванов не любит халявы, но с их бюджетом надо не выделываться, а брать то, что попадается…

– Елена, у вас готово? Главный просил, чтобы все уже лежало у него на столе. Торопится, его в Госкомпечать вызывают, – подошла молоденькая секретарша главного Олечка.

– Чтобы когда лежало? – удивилась Елена.

– Полчаса тому назад…

– Да, я сейчас… – Текст не получался.

Это было интервью со штатным «носителем нравственности». Писателем, не писавшим про БАМ потому, что его туда не брали, и сделавшим себе теперь из этого имидж борца с социализмом.

«Отечественная интеллигенция привыкла быть или считать себя „бедной, но честной девушкой“. В застой оба этих условия достигались без особых усилий: сотрудничать с режимом было нехорошо. А на фоне черной власти серое, коричневое и клетчатое все равно выглядело ослепительно белым!» – висело на мониторе Елениного компьютера.

Когда-то писатель был хорош собой, страшно знаменит, и околофилологические девчонки мечтали попасть к нему в постель. Потом долго пил, а когда перестал пить по состоянию здоровья, то превратился в чудище лесное, но не сумел этого осознать.

Елена давно, еще между первым и вторым своими браками, когда писатель имел товарный вид, оказалась в его объятиях на литературном семинаре у моря. Это было после того, как он три часа умно давал ей интервью под пальмами, отчего очень захотелось провести пальцами по его породистому лицу и погладить мощные руки. В постели он много говорил, много цитировал, но проявиться по прямому назначению так и не смог. В связи с чем напился и отвратительно захрапел.

Елена тихонечко выбралась из постели, собрала вещички в своем номере и рванула в Москву первым поездом, опасаясь, что классик от расстройства позвонит в редакцию и под любым предлогом наложит вето на интервью, от которого зависело, какую зарплату ей будут платить в новом квартале. Но не позвонил. А через пару лет встретил Елену в театре, впился в рот немолодым поцелуем и игриво сказал:

– С вами, прелестница, у меня ассоциируются пальмы и море…

Елена поняла, что он забыл подробности, и вежливо потупилась:

– Да, я вспоминала этот город и эту ночь…

Она уже с сожалением знала, что любому мужику нужно прошлое, которое он придумал задним числом. А чистая правда его страшно унижает. Писатель, видимо, запутался в хронологии и отнес Еленино интервью к периоду, когда у него еще получалось с журналистками. В связи с чем за ней укрепилась репутация его бывшей любовницы и право брать у него интервью.

«Вспомните, – говорил он в расшифровываемом интервью и при этом водил пальцем по Елениной руке, держащей диктофон поближе к его небрежно протезированному рту, – вспомните, что у нас была респектабельная прослойка оппозиционеров, неплохо кормившихся с Запада или прямо со стола власти. Мы называли их „разночинцы на „Жигулях““. Сегодня они все, даже самые бамовские герои, изображают из себя страшно запрещенных… И это, глядя в глаза нам, которые бок о бок пожили рядом с ними, не покупаясь на красные пряники…»

– А давайте, я ему скажу, что у вас голова болит, пусть пойдет в следующий номер, тем более он Васькина не хотел сокращать. Васькин – это же джинса… – заботливо предложила Олечка.

– Пусть… – откликнулась Елена, заметив Олечкин живот под короткой кофточкой, покрытый гусиной кожей. – А вам не холодно в середине ноября с голым животом?

– Ужас как холодно! – наклонившись, зашептала Олечка. – Я, когда в приемной сижу без никого, шарфом заматываюсь. Но ведь круто же!

– Идиотская мода, жить на холоде полуголой, – вздохнула Елена.

– Не то слово, – закивала Олечка. – А что делать? Тут мне такой тест принесли… Отвечать стала. Настроение испортилось… Это так специально сделано?

– Дайте посмотреть, – заинтересовалась Елена, взяла в руки лист бумаги, прочитала вслух: – «Напишите в баллах. Как я оцениваю свой возраст? Что изменилось за последние пять лет? Кто я такая? Что у меня впереди?»

– У меня бы тоже испортилось, – откликнулась Катя из-за своего компьютера.

– А у меня – наоборот, – развеселилась Елена.

– Ну вы у нас вообще ракета средней дальности, – развела руками Олечка и поскакала прочь на стрекозиных каблуках.

– Глупее ребенка не видела, – обронила Катя.

– Нормальная девочка, просто очень недолюбленная. Пытается всучить кому-нибудь свою молодость хоть за какие-то деньги, а никто не берет, – покачала головой Елена.

– Чё там брать-то? К любому кошельку в постель готова скакать по первому кваку!

– Так никого ж за спиной… Это мы своих дочек от жизни закрываем как китайские стены! Пойду я, Кать, сегодня домой пораньше…

– Неужто о семье вспомнила? Слышишь? – Катя вечно копалась в Интернете. – Президент Либерии Чарльз Ганкай Тейлор приговорил свою 13-летнюю дочь к публичному наказанию. Причиной стало недопущение девочки к занятиям в школе за плохое поведение. Приговорив дочь к десяти ударам палкой на скамейке, президент заявил, что несет ответственность за всех детей Либерии и должен быть уверен в будущем поколении. Известно, что всего у президента 10 детей, а также 20 усыновленных.

«Президент Либерии наказал дочку… Васькин… наваял джинсу… Опять купит новую тачку. Еще больше навороченную, чем прежде… Не надо завидовать чужим грехам! – крутилось в Елениной голове, пока она собирала сумку. – Что случилось у Караванова? Неужели опять конфликт с начальником? А так все было хорошо. Он плавал на пароходе, где его фирма проводила деловые игры, и показал результат, которого никто не ожидал… Оказался лидером в своей группе, после чего напился и танцевал краковяк… Караванов – лидер… М-да…»

На улице свирепствовал ноябрь с дождем и ветром, она до носа завернулась в шаль и с удовольствием разгребала опавшие листья носками новых туфель. Позавчера ездили с Каравановым в обувной магазин, и он уговорил ее купить сразу две пары.

– Что ты вечно на себе экономишь? – возмущался он.

А как было не экономить, когда лично она была диспетчером семейного бюджета? И лично ей лишние новые туфли виделись как кусок, откушенный от холодильника родителям, от лечения зубов дочке, от поездки в Испанию, от лишнего килограмма фруктов, от нового смесителя в ванную, от банки дорогого крема… У Караванова был замечательный стиль отношений с деньгами, мог пойти и перед зарплатой накупить много дорогих продуктов, гелей, шампуней. И говорил на это:

– Ну все равно же их придется покупать!

Ему не приходило в голову, что в результате этого пофигизма она потом потратит на час больше времени у плиты, возясь с неразделанной рыбой. Испортит маникюр, исцарапается плавниками. Набьет под ногти земли, чистя картошку…

Собственно, туфельный азарт намекал на то, что рыльце у Караванова было в пушку, потому что несколько дней тому назад он купил себе костюм, который… ну, совсем не горело покупать. Но у него была назначена корпоративная вечеринка фирмы, на которую обещались высокие гости, и новый костюм должен был обрамить и упрочить его лидерские качества, внезапно обнаруженные на пароходе и прежде никак не замеченные человечеством.

Обычно покупали костюмы вместе, но тут сорвался в магазин, в рабочее время, привез невнятный серый костюм, показавшийся ему модным. Конечно, за эти деньги Елена бы выбрала костюм, чтобы и брюшко казалось поменьше, и плечики пошире, но что уж теперь… Караванов потащил его гладить в химчистку и пожаловался:

– Сказали, что с женами на вечеринку нельзя.

– Почему? – Елена уже придумала, в чем пойдет и какую пользу вынесет из этой вечеринки для своей и каравановской карьеры.

– Теперь в моде такой стиль, – вздохнул Караванов.

– Сауна с девочками? – засмеялась Елена.

– Почти… Боулинг…

– Как жалко, всего один раз была в таком клубе, но не решилась шары покатать, боялась выглядеть смешной, – призналась Елена. – Покатаешь за меня…

…Она добралась на метро, на такси было жалко денег. И, подходя к дому, наткнулась на соседа из другого подъезда, чинящего машину. Сосед был из категории мужиков, которым дома настолько невмоготу, что они круглосуточно собирают и разбирают собственные автомобили. Странно, что те после этого еще как-то ездят.

– Привет, Лена! – сказал сосед. – Что там нового в большой журналистике?

– Все старое, – улыбнулась она.

– Вот задний мост поменял, теперь не стучит. Могу тебя отвезти куда-нибудь… – сказал, придвигаясь и подмигивая, и добавил более напряженно, – зацеловать до смерти…

– Игорь, ну опять вы со своими глупостями, – отодвинулась Елена. – Как жена поживает?

– Жена у меня женщина неказистая и терпеливая… Работает. Что ей сделается? Не всем, Лена, белый каравай обламывается, кому-то и черный хлеб, – ответил он грустно.

Под белым караваем подразумевались Еленины фигуристые семьдесят килограммов и пышные волосы.

Она фыркнула и пошла в подъезд. Всегда трудно отшучиваться и строить отношения с мужиком, с которым ты «никогда и ни при каких обстоятельствах». Потому что такой мужик чувствует это нюхом и надувается, обижается, мстит; ведь ему кажется, что ты ровно его поэтический размер…

Елена изобрела отличную формулу для своего круга, это называлось: «Старик, мне уже за сорок. Ты совершенно конкретный мужик, но, понимаешь, старость… последние годы меня волнуют только молоденькие мальчики…»

Собеседник вздрагивал и потом долго думал, опустили его или распахнулись на откровенность. И где теперь его место в жизни, если раньше он сам изъяснялся ровно этими же словами?

Караванов поцеловал ее у дверей, помог снять плащ и жестом пригласил на кухню.

– Где Лида? – спросила Елена.

– Пришел, ее уже не было, – отчеканил Караванов, словно боясь отвлечься и расплескать в себе что-то важное.

– Валяй. – Она налила себе чай и удобно уселась.

– Лена, – сказал он, голос его дрогнул и дал петуха, как всегда, когда он волновался. – Это будет очень серьезный разговор. Что называется, надоело бояться…

– Кого? – У нее в голове сразу понеслось про долги, мафию, проблемы фирмы, ведь он такой наивный и неловкий…

– Правды, – продолжил Караванов, торопливо достал бутылку водки и выпил рюмку, – наша с тобой семейная жизнь ужасна. Так больше не может продолжаться! Хочешь выпить?

– Я? – изумилась она, отметив про себя, что бутылка новая, значит, вчерашнюю выпил до ее прихода, хотя на вид не скажешь… и это при его-то печени… но промолчала.

…Караванов был ее третьим и самым удачным мужем. Первый – Толик, спортсмен и блядун, не сделал в своей жизни ничего хорошего, кроме Лидочки. Елена тогда еще считала, что муж – это святое; боялась сказать слово поперек и слишком сильно зажарить котлету, потому что тренер ругал за жареное. Семь лет брака с Толиком состояли из его поездок на сборы и демонстративных романов. В постели Толик был, конечно, конь-огонь, но простой, как ситцевые трусы. Он совершенно не понимал, что такое художественная отделка, и считал, что богатырская силища – это все, что надо женщине. Елена тогда была молодая, забитая и не смела сказать: «Милый, все это может и вибратор!» Да и вибраторы еще особо не продавались.

Так что пожилой главный редактор газеты, в которой она тогда работала, легко овладел ею в чайной комнате, примыкающей к кабинету, дав секретарше распоряжение никого не пускать, потому что они вычитывают материал большой политической значимости.

Зайдя в кабинет с материалом той самой значимости, Елена не собиралась изменять Толику, который к тому моменту был у нее первым и единственным. Она просто была ошарашена тем, что, оказывается, в сексе бывает, что мужчина работает не только на себя, но и на партнершу.

Роман с главным редактором был засекречен до последнего шороха. А когда он умер, Елена увидела на похоронах немолодую, очень красивую жену.

«Зачем он изменял такой красавице? – пронеслось в Елениной голове сквозь рыдания. – Что во мне такого против нее, кроме молодого тела?»

Она еще не понимала, что «такого» в ней были широко распахнутые глаза, низкие требования и полный восторг от предмета. В силу чего она оказывалась совершенством для пожилой мужской психофизиологии.

Изгнан первый муж Толик был, когда получил спортивную травму и положенный при ней массаж; а неожиданно пришедшая Елена – голую массажистку в собственной постели.

– Тебе наплевать на ребенка! – орал Толик, собирающий чемодан и ловящий швыряемые в него Еленой вещи. – Ты все не так поняла! У тебя одно на уме! Я ей показывал… специальный спортивный массаж… я просто на ней показывал…

А массажистка молча и ловко впрыгивала в нижнее белье, стараясь не приближаться к Елене ближе двух метров.

Через неделю он заявился забрать крупногабаритные вещи. Вынес и вывез все, что смог, а напоследок сказал:

– Ты никогда мне не нравилась как женщина! Из-за того, что ты разрушила нашу семью, я не дам на ребенка ни копейки, хоть тресни!

И сдержал слово.

Елена тогда была «первозамужка». В родильном доме есть выражения: первородка, второродка, старая первородка… и т. д. Как всякая молодая первозамужка, она долго ревела на фразу: «Ты никогда не нравилась мне как женщина!» Она ревела, выпустив из памяти все, что было. Как он ее добивался, как очумело заталкивал среди дня при ребенке в ванную и говорил: «Лидочка, я помогаю маме мыться!» Однажды ночью даже разложил ее на автобусной остановке. Естественно, в самый интересный момент приехал автобус, которого уже не ждали. И в него пришлось садиться под толстым слоем пассажирских взглядов с вишневым от стыда лицом, потому что следующего автобуса уже совсем не ждали…

Теперь, с высоты рушащегося третьего брака, она понимала, что реветь-то надо было на фразу: «Я не дам на ребенка ни копейки, хоть тресни!»

Вторым мужем Елены был Филипп; смолоду он плавал на траулерах, а сойдя на сушу, научился чинить компьютеры. Он был золотой по трезвому делу, обожал Лидочку, помогал ей делать уроки, вылизывал дом, трахался как бог; но когда напивался, превращался в грустное слюнявое животное.

Елена не могла понять, как он, в совершенно невменяемом состоянии, добирается до дома через всю Москву, аккуратно развязывает шнурки на ботинках, вешает одежду и валится как сноп. А потом громко храпит и булькает горлом, и утром встает с физиономией, словно по ней всю ночь молотили валенком. Водила его по противоалкогольным врачам и аферистам, выливала у него на глазах бутылку водки в раковину, молила, просила, грозила… Терпела семь лет потому, что в постели ему равных не было. Чуял бабу, подлец, как музыкальный инструмент – мог на ней сыграть все, от чижика-пыжика до Первого концерта Чайковского даже по пьяному делу…

Разлука с Филиппом стала плановым мероприятием. После Толика Елена планово меняла работы и прически, планово бросала курить, планово шла на курсы английского, планово расставалась с предававшими подругами. Она не могла позволить себе жить иначе, потому что Лида и родители были на ней одной.

Так что однажды утром Филипп обнаружил свои вещи собранными, Елена развела руками и сказала:

– Финита ля комедия…

Мужики знали, что ее слово железное и не подлежит обсуждению. Филипп молча пошел в ванную, долго умывался, фыркал и пил воду из крана. Потом сел напротив собранных чемоданов, скрестил смуглые накачанные руки на груди, посмотрев мутными, как у несвежей рыбы, похмельными глазами, и сказал:

– Ты – разрушительница! Тебе наплевать на Лиду! И знай, ты никогда мне не нравилась как женщина!

Поскольку Елена была уже немолодая второзамужка, то встретила эти слова не слезами, как с Толиком, а здоровым смехом:

– Бедный, как же ты себя истязал, когда каждый раз говорил мне, что ни с одной бабой тебе не было так хорошо!

Удивительно, что при всей своей разности Толик и Филипп заканчивали брак одним почерком: выгоняя их, Елена почему-то узнавала, что она сразу и плохая мать, и никчемная любовница.

И вот, Караванов… Кто бы мог подумать? Сейчас именно трогательный пухленький Караванов, выпрямившись, стоял перед ней в позе уездного священника и многозначительно повторял:

– Наша с тобой семейная жизнь чудовищна. Так больше не может продолжаться!

Елена подумала, что он свихнулся, потому что они жили и ворковали, как две гули; а прошлые две жены чуть ли не пинали его ногами.

– Что не так? – спросила она голосом доброй учительницы младших классов.

– Все! Даже это! Ты ведешь себя так, словно я ребенок! Ты все время все решаешь, все проверяешь за мной! Я устал от этого! – чуть не взвизгнул Караванов.

– Что я за тебя решаю? – удивилась она и подумала бабушкиными словами: «Мужика сглазили!»

– Все! Все! Все! – Он закурил. – Каких гостей мы принимаем, каких нет! Куда и во сколько я прихожу! Когда и как я отдыхаю! Я всегда и во всем чувствую себя виноватым! У меня даже нет своего письменного стола в квартире! Все устройство быта под твоим контролем, мне нет щелочки! Мне не нравится наша квартира! Наша мебель! Наши вещи! Мне неудобно так жить!

– Ты себя нормально чувствуешь? – испуганно спросила она.

– Вот видишь?! – Голос его запетушился. – Если у меня появилось собственное мнение, значит, со мной что-то не так! Вся жизнь под твоим абсолютным контролем! Меня разрушает, что я ежедневно вынужден допускать вещи, не комфортные мне. И при этом я ни разу не встретил с твоей стороны никакой готовности пойти мне навстречу! Разговоры о том, что мне нужна удобная для работы лампа, идут два года!

– Но тебе нравятся лампы, которые портят весь вид комнаты, – осторожно напомнила Елена.

Увы, Караванову по части дизайна медведь наступил на ухо.

– И ты ради меня не готова терпеть безвкусную лампу? – вскрикнул он. – Не готова! Ради меня ты ни на что не готова! Я не могу приглашать своих знакомых домой, потому что ты не можешь никого впустить без накрытого стола со свечами и салфетками!

– Слушай, ну, в прошлый раз я захожу, а ты с Сергеем Дмитриевичем сидишь на кухне, там гора грязной посуды, кран течет, на столе крошки, – напомнила она. – Ты бы вытер стол, вымыл посуду – я бы слова не сказала…

– Я к себе пригласил! Или я тут не живу? Или я тут никто? – спросил Караванов зловещим шепотом. – Это было три года тому назад. Больше я никого не приглашал…

– Живешь. Но приглашать надо по-людски… Это все равно что позвать человека в комнату, где не застелена постель и валяется нижнее белье, – попыталась оправдаться Елена.

– А как мы ходим в гости? Абсолютный контроль над совместной жизнью распространяется и на «внешние» акции! На хождение в гости, в публичные места! – Он, видимо, говорил языком деловых игр, на которых узнал о своем лидерстве.

– Господи, да какой контроль? Караванов, ты не сделал карьеру, потому что не научился двум вещам: разговаривать с людьми, которые выше тебя по положению, с чувством собственного достоинства, и не нажираться там, где работаешь, – вздохнула Елена.

– А кто тебе сказал, что я хотел сделать карьеру? – напрягся он и заглотил еще водки. – Мне это было не нужно! Это ты все время комплексовала таким жалким мужем.

– Но ты мне сказал, когда женились, – в конце концов, это становилось невыносимым. – Ты сказал, что вполне можешь быть министром или хотя бы замом министра.

– Каким министром я мог стать, если у меня в доме нет даже своего угла? Своего рабочего места, частного пространства…

– Но мы втроем живем в двухкомнатной квартире, и не без твоей активной помощи, – напомнила Елена.

– Вот именно! Следующая тема как раз об этом! И она главная. Я живу эти годы в облаке упреков, смысл которых в том, что мой вклад в семейную жизнь – это постоянное «предательство в тылу»!

– Но… Такая тема действительно есть… – Елене не хотелось идти в эту сторону, пристальный разговор про это всегда густо пах разводом.

Когда Караванов уходил от прежней жены, он оставил ей все не потому, что был самой щедростью, а потому что боялся ее. Прежняя жена от неожиданности его ухода к Елене намекнула на суицид, а на следующий день пришла в себя и намекала только на собственность.

Самые главные решения, которые Караванов принимал в жизни, были решения о разводах. Он принимал их на трезвую голову, потом напивался и уходил крадучись.

Короче, от квартиры прежней жены, половина которой честно принадлежала Караванову, в Еленину семью не отломилось ничего. Она не настаивала, потому что первый раз в жизни вытаскивала мужика из семьи и к слову «суицид» из уст оставленной жены еще относилась доверчиво. В результате, конечно, не получилось ни суицида, ни комнаты… Это бы ладно, так по приходу Караванова возник еще и Толик, когда-то прописавший в эту квартиру мать. И если Толику было в лом выяснять отношения с Филиппом, потому что бывший морской волк, независимо от количества выпитого, мог уделать его любым подвернувшимся тяжелым предметом, то вид Караванова привел Толика в возбуждение. Трогательный Караванов был для него как кусок торта.

Отравить Еленину жизнь с Каравановым, вселившись в одну комнату с Лидочкой, Толик не решился, хотя и обещал. Но аккуратно перевез свою мать из провинции прямо в комнату внучки. Под это они с Каравановым церемонно заключили пакт о ненападении. Толик предложил, что его мать пропишет Караванова за то, что тот через год получит для нее от работы однокомнатную квартиру. Караванов важно согласился, полагая, что если начальник отдела министерства, в котором он служил тогда, получил квартиру, то ему, Караванову, это раз плюнуть. Елена совсем ничего не понимала в ситуации, ведь на фоне вечно отжимающегося Толика и вечно похмеляющегося Филиппа Караванов выглядел как «ум, честь и совесть». От предков он унаследовал внешность человека, «которому хочется верить», и за счет этого всегда «очень хорошо устраивался на работу», хотя потом «очень плохо рос по карьере».

Люди обижались на то, что за таким добропорядочным безуховским фасадом оказывается такая несобранность, безответственность и неспособность к психологической мобилизации. Видимо, Караванова очень сильно прессовали все детство, и теперь по жизни он делал только то, что было ему интересно. И даже находил в себе мужество этим гордиться, имея в разных браках двух слабо долюбленных и слабо обеспеченных детей.

Елена видела все это, но влюбилась… Прикинула, что опытной рукой отшлифует каравановские хорошие данные. Да и вообще… он чем-то напоминал ее молодого отца. Особенно когда она лежала с легкой температурой, а Караванов сидел в полутемной комнате за компьютером. Профиль расплывался в температурной дымке, становился совсем схожим с отцовским, и она капризно тянула:

– Хочу чаю с малиной!

Он был золотым, когда нужна была помощь в сфере милосердия. Когда болела, попадала в аварию, вылетала с работы, когда надо было делать уколы, ходить разбираться с Лидиными учителями или проведывать капризных родителей. Но лажал в базовых ситуациях, и Елена долго не могла прийти в себя от того, с какой легкостью он это делал. Первой лажей, конечно, была история с квартирой. Юная Лида, стиснув зубы, приготовилась стерпеть бабушку в собственной комнате во имя нового маминого брака. Бабушка была не фактическая, а генеалогическая. До переселения внучка ей сто лет не снилась; но, видимо, новая жена Толика так гоняла ее по веткам, что старуха за однокомнатную квартиру решилась годик прикинуться бабушкой. Понимала она это так, что надо лезть во все дела ребенка.

Все были уверены, что это на год, и пытались относиться к этому как к цирку. Однако в течение года Караванову не только ничего не дали, но и ничего не пообещали. Он героически перешел в частную компанию и подрядился на огромный проект. Там мало платили, но предложили загородный коттедж и служебную машину, а главное – пообещали кредит на квартиру. Елена ненавидела подмосковный кайф, на котором помешались новые русские, но честно дышала воздухом и скучала по подружкам, чтобы Лида жила в отдельной комнате.

Когда через три года их выставили из коттеджа домой без всякого кредита, Елена всерьез задумалась. Она уже притерлась к особенностям брака с Каравановым и начинала потихоньку понимать, что иллюзии про каравановское плечо, за которым можно отсидеться в особенностях новой экономики, надо засунуть ровно туда, откуда она их вытащила. Когда на вопрос, почему их кинули с кредитом, Караванов на голубом глазу ответил, что им ничего и не обещали, кроме жизни в коттедже – а обещали-то в ее присутствии, – она решила, что он сумасшедший или слабослышащий.

– Можешь со мной развестись, если я такое фуфло! – дежурно предлагал он и дежурно добавлял: – Следующий муж будет круче.

Думать о следующем муже, когда квартирный вопрос каменной глыбой висел над головой, Елена не могла. Она и о любовнике-то не думала, хотя постельные отношения резко поползли по швам.

Кроме них, в просторном коттедже жили еще три семьи сотрудников, и Караванов, как пожизненно виноватый, по вечерам мел перед ними хвостом. Или пил с мужьями, или судачил с женами, и приходил уже не особенно кондиционным для использования по прямому назначению. То есть кое-как проблемы решались, но праздничные ночи первых лет сменились оздоровительными буднями.

Елена пыталась поменять работу, найти кредит, подработать на размен, сесть на режим жесткой экономии, но ничего не получалось. Перед месячными, когда ресурс организма истощался, она закатывала Караванову дежурную истерику, и он с дежурно обиженным видом предлагал найти мужа покруче.

Лида уже готова была подсыпать кровной бабушке цианистого калия, но высказать правду Караванову не смела. Она, как и Елена, считала, что после Толика и Филиппа Караванов все-таки солнце, имеющее на себе отдельные пятна. А Елена думала и грезила о квартире, как девушки думают на ночь о женихах, взрослые женщины – о любовниках, а пожилые… о внуках.

В этой кутерьме прошло еще несколько лет. Елена пахала, бабка доставала всех, Лидочка ночевала у подруг и рано взявшихся бойфрендов, а Караванов сутками сидел на работе. Нельзя сказать, что при этом он сильно двигался по служебной лестнице, но зато имел одну, но пламенную страсть: со своей юности младшего научного сотрудника разрабатывал одну научную теорию.

С одной стороны, это выглядело вопиюще: семья вчетвером жила в двухкомнатной квартире, а он спасал науку. С другой стороны, Елена любила его. Она балдела от того, как он выглядит, двигается, говорит, острит, улыбается, покупает ее самую любимую еду и старается угодить в быту.

– К Караванову надо отнестись особо, знаешь, как в деревенских семьях отдают девочку в монастырь, – предложила Елена дочери. – Дело это не прибыльное, но замолит все наши грехи…

Караванов вроде бы зарабатывал деньги, иногда даже не меньше, чем Елена, и любил это подчеркивать. Но совершенно начисто перевел в собственном сознании историю джентльменского соглашения с Толиком в разряд «так получилось, и никто в этом не виноват».

А Толика все устраивало. Как истинный джентльмен, он не давал денег ни на дочку, ни на мать… все-таки определил ее в семью. В редкие визиты Толик с Каравановым чинно пили чай на кухне и ругали дикие экономические времена.

Елена зверела от этой благостной сцены. Ей, конечно, не хотелось, чтобы они поубивали друг друга, но она бы с удовольствием стала свидетельницей диалога:

– Ну что, козел? Сколько лет ты меня и свою семью с квартирой накалываешь? Я ведь тебе поверил как честному человеку и помог прописаться!

– Да ты на себя, урод, посмотри! За сколько лет не дал ни копейки на дочку, да еще и мать нам на шею посадил! Застукала тебя баба, выгнала, так отцепись от квартиры!

– Так ты ваще бы молчал, ты, по сути, живешь на моей жилплощади!

– Живу. Но я, по сути, кормлю твою дочь…

Однако диалог этот был невозможен, поскольку Еленины мужья словно были членами одного профсоюза, и корпоративная этика вынуждала их прощать друг другу проступки за счет общей жены.

– Филиппка не хватает, – усмехалась Лида. – Он бы им еще и налил…

Последней каплей для Елены было письмо Толика, выпавшее из портфеля со старыми фотографиями его матери. Елена убиралась в ее комнате, когда знакомый птичий почерк оказался в ее руках, и она, не раздумывая, начала читать, а потом показала Лиде.

Письмо было по горячим следам Толикова изгнания. Он писал галиматью не про то, что его застукали с массажисткой, а про то, что Елена груба и взбалмошна («Ты же ее, мама, знаешь!»); а Лидочка уже большая, что она все понимает правильно и практически на его стороне. Елена в очередной раз обалдела от того, что взрослый мужик не способен быть взрослым даже в письме к собственной матери. И что по жизни она выбирает именно таких…

И тут на небосклоне нарисовался «взрослый». Она точно знала, что ее интерес был бескорыстным, иначе ни на йоту не двинулась бы в эту сторону. Просто увидела по телевизору интервью с классным мужиком, и у нее внутри все отозвалось. А тут в кухню вошел Караванов и презрительно сказал:

– Это один из хозяев нашего холдинга, Егорычев. Не человек – танкер… Эх, сволочь, заливает, лучше бы зарплату повысил…

Уже через три дня Елена брала у него интервью. Не для того, чтобы Караванову повысили зарплату, а для того, чтобы убедиться, что среди ее современников существуют внятные мужики, не ждущие, что все проблемы за них как-нибудь решит жена…

…А меж тем кухонное шоу продолжалось. Караванов блестел глазами от выпитого, но не унимался:

– Я никогда не признаю того, что веду себя как предатель… Мне никто не докажет этого. Но тем не менее все мои силы давно направлены на то, чтобы отбиваться от необоснованности подобных упреков.

– Но разве я говорю что-нибудь конкретное? – испугалась Елена.

– Не говоришь! Ты громко молчишь! Но это еще хуже! Потому что я все чувствую! И все мое внутреннее устройство переориентировалось на главную задачу – отбиться и уцелеть морально. Из-за тебя я разучился делать многие вещи, связанные с инициативой… – продолжал он. – Которые прежде, не без трудностей, но все же делал. Например, дарить подарки…

– Вранье! Когда мы познакомились, ты не умел дарить подарков! Ты сразу сообщил об этом. Ты привез мне из Германии пробные духи по цене шубы! – напомнила Елена.

– Но ты могла мне дать возможность научиться делать подарки, а ты попросила больше никогда их не делать без согласования с тобой!

– Грубо говоря… у нас не было денег на обучение такого рода! – ответила Елена вполне язвительным тоном.

– Ты слышишь, как ты разговариваешь? – воскликнул Караванов. – Сколько презрения в твоем голосе! Это из-за твоего ироничного тона я разучился танцевать, делать комплименты женщинам. Ты сформировала у меня зависимость от своих унижающих оценок…

– А что я должна была говорить? Что ты, как пьяный мудак, топчешься на вечеринке с дешевой блядью, и вся твоя фирма с удовольствием наблюдает за моим лицом при этом? – усмехнулась Елена.

Она никак не понимала, почему мужик в третьем браке не может организовать не хватающей ему эмоциональной части жизни так, чтобы никто этого не видел.

– Наш брак плох, но мне надоело воспроизводить сценарий «брак – развод – новый брак». Видимо, пора научиться жить «как нормальные люди»: завести отношения на стороне, а здесь сохранять то, что устраивает, – выдохнул Караванов. – Сознаюсь, не без влияния ролевых игр, я принял решение: «так жить нельзя»…

– То есть все это время ты хотел согласовать со мной тему жизни на стороне? – изумилась Елена.

– Не только! – Караванов принял очень пафосную позу. – Все это время я хотел тебе объяснить, что стал другим!

– А зачем мне объяснять? Если действительно стал, я увижу! А что касается жизни на стороне, то давай обсудим… – напряглась она. – Только я хочу сказать, что ты не способен делать ее не публичной. Это все я уже проходила с Толиком, так что скорее всего история кончится разводом…

– А я готов к разводу! – вздернул подбородок Караванов, – Меня не надо пугать. Я считаю, что брак наш из рук вон плох; тем не менее в нем есть много хорошего, что, собственно, не требует супружеских отношений…

– Это как? – опешила Елена.

– Мы близкие, хорошо понимающие друг друга и отлично сотрудничающие люди. Для этого совершенно не обязательно жить вместе и спать в одной постели, – почти пропел он.

– Как скажешь, дорогой, – в тон ему выдохнула Елена с мыслью: «рехнулся!»

– Наши попытки улучшить брак собственными усилиями потерпели крушение, – откликнулся он тоном, идущим на попятную. – Вижу для нас только два выхода: либо делаем попытку улучшить ситуацию с помощью семейного психолога, либо переходим к модели «живем вместе и поддерживаем публичный образ счастливой семьи»; но сексуальные проблемы каждый решает там и так, как считает нужным…

– Я должна подумать, – сказала Елена и отправилась в ванную.

В воде ей всегда лучше думалось, но сейчас не думалось вообще. Она даже забыла намазать на лицо любимую маску. Что все это значит, и какой бес вселился в Караванова?.. Последнее время он был сильно задумчив и сильно покладист, но ей некогда было это анализировать. Видимо, всему виной ролевые игры, на которых он понял, что достоин лучшей жизни… Лучшей так лучшей, ради бога, хотя кому он особенно нужен в свой инфантильный полтинник?…

Елена поняла, что надо расслабиться и подумать про что-нибудь хорошее. Например, про «взрослого» совладельца каравановской фирмы Егорычева. Она вспомнила, как брала у него первое интервью, тщательно продумав одежду и макияж. Как с интонации в ответе на третий вопрос было слышно, что в финале он спросит:

– У вас будет время со мной как-нибудь поужинать?

А в прощании – что он позвонит завтра.

Чтобы склеить мужика, Елена никогда ничего не делала специально. Она была совсем не кокетлива, просто, если хотела мужика, не силилась этого скрывать.

И действительно, на следующий вечер они ужинали в «Праге». У Егорычева были седые виски, элегантная бородка и очень мягкая манера говорить. Было видно, что он ровесник Караванова, но благодаря усилиям новорусского оздоровления выглядит моложе.

– Ты всегда такой бархатный? – спросила она через несколько часов, лежа в чьей-то чужой спальне, на уже «своем» плече Егорычева.

– Нет, я вообще-то зверь, – усмехнулся он. – Это последние годы стал метаться… Не так живу… Не тех люблю… Ты ко мне когда в кабинет зашла, подумал, вот именно такую Мальвину мне и надо… Знаешь, как от проституток тошнит?

– А я в этом браке только сезон охоты начала, – призналась Елена.

– Муж достал? – спросил Егорычев, рисуя языком на ее шее сложносочиненный узор.

– Да нет. Он замечательный… Просто так вышло. Увидела тебя по телику и заинтересовалась, неужели в нашем климате вызревают ответственные мужики?

– Журналист меняет профессию для сбора материала… – хихикнул он.

– Именно… – С ним было так хорошо и так спокойно.

– Значит, я теперь должен доказать ответственность? Тебе, каким именно способом? Олигархом стать или президентом, чтоб тебя не разочаровать? – По интонации было непонятно, шутит он или обижается.

– Это меня не возбуждает, – призналась Елена. – Мне важно, как ты проблемы семьи решаешь… У меня тут эрогенная зона.

– Никак не решаю. У меня двое старших на Западе учатся. А маленькая – с нянькой за городом сидит. Жене было скучно, я ей магазинчик купил, она теперь в нем бирюльки раскладывает. Рада до смерти…

– А ты ей много изменяешь? – почему-то спросила Елена, хотя понимала, что рановато прется на чужую территорию.

– Девочки, это же не измена… Это же из серии товаров и услуг. Ласки – деньги – взаимозачет. А журналистки, такие, как ты, редко приходят… Жена, естественно, не догадывается. Она со мной бы тут же развелась…

– И деньги пополам, – ехидно напомнила Елена.

– Разве дело в деньгах? Я ведь не просто так изменяю. Кажется, что все… Последнее уходит. С душой, а не с потенцией проблема. Кажется, уже влюбиться не смогу… Кто-то из известных сказал: «Стареть – это словно быть наказываемым за преступление, которого не совершал…»

– А жена? Разве она не стареет? – напомнила Елена.

– Да хрен вас баб разберет. У вас в эти годы словно обратный отсчет. Словно пропеллер в жопу вставляют! Глаза себе вокруг подшила, пошла на шейпинг, как девочка стала… Недавно спросила, не увеличить ли ей грудь? Подружки увеличивают, ей тоже надо, хотя секс ей по барабану. А мне – как хлеб…

Елена возвращалась домой без всякого вкуса измены. Ну так получилось… Оказывается, еще бывают парни, у которых правильно функционируют обе сигнальные системы. Пообещала Егорычеву привести или прислать готовое интервью по факсу и не планировала продолжения. Оно, собственно, и не было нужно, потому что, несмотря на трогательную придурковатость Караванова, она любила его. И любовалась им и за завтраком, и за ужином, и нежничала с ним в постели, и кокетничала по телефону…

«Семейный психолог? – раздраженно думала она. – Глупость какая… Два немолодых, много раз женатых человека будут рассказывать чужому дядьке про свои неурядицы… Но, с другой стороны… раз беднягу так заколбасило, пусть позовет психолога, венеролога и сексопатолога… и заткнется!»

И совершенно не вдумывалась, что обращается с Каравановым последние годы как с пожилым кастрированным котом Арлекином, умершим в первый год их брака. Когда Арлекин был котенком, Елена возилась и играла с ним. Когда вошел в сочный котячий возраст, не задумываясь отвезла к ветеринару. А когда на старости лет у него начинал портиться характер, он сипел и выпускал когти, Елена просто сокращала общение с ним. Жрать дали? Наполнитель в кошачьем туалете поменяли? Погладить? Пошел вон, ты линяешь!

Последние годы она вставала по утрам позже Караванова. Даже просыпаясь, пока он возился на кухне, почему-то не вставала. И почему-то уже не тянулась к нему из постели с поцелуем. И не просила капризным голосом, чтобы принес ей чаю с бутербродом… или с конфеткой. А когда за ним захлопывалась дверь, легко вспрыгивала с постели, чтобы подробно и радостно позавтракать в одиночестве.

К середине дня соскучивалась по Караванову и начинала звонить ему с работы или писать записки по компьютерной программе, именуемой в России «аськой». И в этот момент чувствовала себя вполне удачно замужней. К вечеру они встречались после работы и гуляли. Потом приходили, и один утыкался в компьютер, а другой в телевизор. Но чаще она уматывалась на журналистские тусовки, ужасно раздражающие его. Могла прийти под утро: это ничего не означало ни внешне, ни по существу. Ей было скучно с Каравановым каждый вечер, и праздничная мишура тусовок идеально припрятывала это. Да еще и давала чувство вины, что вот она такая неправильная. И это чувство вины раскалывало на очень чуткое поведение весь следующий день. В варианте: «Что ты сказал?» вместо: «Опять ты сказал очередную фигню?»

Она покупала Караванову всякие сюрпризики, а он старался попасть в ее вкусовые симпатии. И если Елена что-то хвалила, немедленно искал это в магазине. Если, не дай бог, заболевала, возился с ней как с малым ребенком, в отличие от Толика и Филиппа, которые нешибко понимали про болезни. Первый очень уважал спортивную травму, а второй – тяжелое похмелье… Остальное считали притворством.

– Все же бабистый он у тебя какой-то, – с осуждением качала головой Толикова мать, когда Караванов отпаивал простуженную Елену лечебными чаями и ставил ей банки. – Вот мой Вася был мужик. Умри, он и бровью не двинет…

– Оттого вас теперь Толик сюда и сбагрил, – парировала Елена.

– Ничего не сбагрил, – обиженно махала рукой свекровь. – На законной площади живу с любимой внучкой…

Она была такая же отмороженная, как и сынок, и радовалась только в логике того, что удалось сэкономить. А если что-то покупала, то целый день после этого оправдывалась вслух, что без этого уж никак было нельзя. Изображая нищету, развешивала в ванной свое перештопанное белье; Елена периодически зверела, выбрасывала его на помойку и покупала экс-свекрови новое. После чего старуха целый день лежала, отвернувшись к стене, а потом звонила сыну с жалобами, которые ему были по фигу.

– Это некрасиво, – поджимал губы Караванов. – Ты не имеешь права лезть в ее частное пространство! В чем хочет, пусть в том и ходит. Надо отчетливо разделить жизнь по комнатам…

И Елене очень хотелось сказать:

– Ну ты бы уже молчал! Моя дочь живет в одной комнате с этой камнеежкой из-за того, что ты слабый, слабый, слабый…

Но брала себя в руки, вспоминая, что сама хотела такого после вечно орущего Толика и вечно угрюмого Филиппа.

Если Караванов уезжал в командировку, она ровно день не находила себе места. А потом расправляла плечи, встряхивалась и становилась такой кокетливой, что к его возвращению словно приходилось складываться обратно в футляр.

Она еще любила Караванова, но уже избегала его дома. Словно от их соприкосновения каждую минуту могла начаться какая-то непоправимая химическая реакция. И получалось, что она любила того Караванова, который был в первой половине брака, и очень раздражалась присутствием Караванова из второй половины брака, потому что он мешал любить первого.

…Егорычев позвонил через два дня после ужина в «Праге» и без всякого «здрасьте» спросил:

– Соскучилась небось уже до одури?

– В разумных пределах! – на всякий случай сказала она, хотя ни капельки не узнала его по телефону.

– Давай, Мальвина, чего-нибудь съедим вечером, – предложил он.

Вздрогнула на «Мальвину», судорожно соображая, откуда мог взять ее мобильный номер.

– Ну я часиков в восемь за тобой подъеду?

– Куда? – изумилась она.

– Около сквера будет машина стоять…

– А ты откуда про сквер знаешь?

– Так у меня есть специально обученные люди. Берут след по команде. Я ведь уже стар, чтоб самостоятельно понравившихся барышень разыскивать… – хихикнул он.

– Не столько стар, сколько богат и закомплексован, – фыркнула Елена.

– И это правда… Которая меж тем не помешает тебе сейчас рвануть домой, чтоб переодеться, принять душ и потом сделать вид, что не очень-то и хотелось… – фыркнул он в ответ.

– И это правда… Которая меж тем не помешает сделать вид, что никакого душа не было… – откликнулась Елена, соображая: «Какой там душ, какое там переодеться? Успеть бы до восьми закончить текст и толком накрасить глаза!»

Она не влюбилась в Егорычева, не думала о нем, засыпая; не вздрагивала на телефонные звонки. Ей было славно и уютно острить с ним в ресторане; мчаться на автомобиле, каждый раз неизвестно куда; заниматься добротным сексом, в котором не было ничего раздражающего, но и ничего запоминающегося. Караванов в постели был тоньше, умнее и трогательней; но от Егорычева шла спокойная сила, которой ей отчетливо не хватало в счастливом браке.

И когда встречи приобрели забронзовевшую регулярность, Елена спросила себя:

– Зачем я это делаю?

И, подумав, ответила:

– Хочется.

…Она слышала сквозь сон, как Караванов булькает водкой, достав бутылку из-за книг. Булькало примерно на рюмку. Но пару раз. «Бедный», – подумала она. Похоже, у него начинается социальное пьянство.

Отчетливо вспомнила слово «психолог» и, потянувшись из постели к сумке, записала его в еженедельник. Еженедельник был для невкусной текучки; вкусную, типа тусовок, запоминала и так.

В редакции, после летучки, где потоптали и сократили ее материал, расстроенная Елена глянула в еженедельник и не сразу поняла, что означает слово «психолог». Вспомнила вчерашний разговор и, чтобы не разгадывать загадку второй раз, приписала через пояснение: «Караванов – козел!»

Редакция была дурная, как в западных фильмах: вместо отдельных комнат – прозрачные перегородки между столов с компьютерами. Шум стоял как в оркестровой яме во время настройки инструментов. Елена долго привыкала к тому, что частное пространство надо огораживать не дверью, а ледяным взглядом. Чтобы создать хоть какой-то оазис психологического уюта, посадила рядом с собой Катю.

Когда сидела в сотах этого улья, в гомоне, стрекоте компьютерных клавиш, крике, хохоте, звоне чашек и скрипе передвигаемых стульев, казалось, что все они – открытый функционирующий безумный мозг, с которого сверху спилена черепная коробка.

Отдельные кабинеты были только у главного и первого зама. Главный пожимал плечами на устройство редакции и вздыхал:

– Лично я в такой обстановке давно бы сошел с ума. Но говорят, теперь так модно…

Замглавного, непонятно откуда взявшийся на газетном поле, страшно гордился, поскольку это была именно им выстраданная идея реконструкции здания.

– Только в технологически правильных условиях мы сможем получать качественный продукт! – говорил он, поднимая палец, окольцованный крупным брюликом.

– Кать, как ты думаешь, замик писать-то умеет? – как-то спросила Лена Катю.

– Я думаю, он и читать-то не умеет, – вздохнула та. – Говорят, у него купленный диплом какого-то провинциального юридического института. А юридические дипломы знаешь, кто покупает?

– Кто?

– Бандюки. Это у них хороший тон считается…

…Вечером позвонила модной психологине Карцевой, у которой в прошлом году брала интервью.

– Вам лично? – зевнула Карцева. – Хорошо, подъезжайте. Я задержусь в консультации.

«И что я ей скажу? – растерянно думала по дороге. – Что Караванов свихнулся? Что хочет стать большим и сильным, а меня загнать под плинтус? Да она умрет от хохота!»

И вдруг вспомнила сцену, развеселившую ее недавно.

– Что это за таблетки? – спросила она про яркий флакончик, появившийся в кухонном шкафчике.

– Витамины. – Караванов покраснел и сделал неопределенный жест рукой. – Для тех, кому за 50. Я долго колебался, перед тем как их купить…

– Почему колебался? – не поняла Елена.

– Может, еще рано? – с надеждой спросил он.

– Почему рано, если тебе уже есть пятьдесят?! – недоумевая спросила она.

– Ну мало ли… – сказал он и, обиженный, вышел из кухни.

Тогда она не обратила на это внимания. Ей не пришло в голову, что, как честный офицер, она была обязана сказать:

– Пятьдесят? Да ты выглядишь на десять лет моложе.

Но ее никто никогда не воспитывал в логике «мужчина страшно боится стареть», ее воспитывали в логике «женщина страшно боится стареть». А она совершенно не чувствовала своих сорока пяти, можно сказать, неслась по жизни вприпрыжку. Да, иногда, после восьми часов за компьютером начинала болеть спина. Да, надо было подналегать на кремы больше, чем раньше. Да, мужики сворачивали шею на идущую мимо «никакую» девочку возраста ее дочери. Да, в магазине одежды она с жалостью проходила мимо какой-нибудь мандариновой блузки с блестками. Но в постель, в работу, отношения с близкими и самой собой пришла такая свобода, словно с нее сняли гири. И она совсем не хотела обратно в свои двадцать, тридцать, сорок… И ей казалось, что с Каравановым все происходит ровно так же.

– Ясно, – сказала психолог Карцева после первых двух минут сбивчивого Елениного текста.

– Что ясно? – вздрогнула Елена.

– Очень инфантилен… Поэтому все процессы позже… – Она покопалась в ящике стола, набитого тетрадями, достала напильник и начала сосредоточенно подпиливать бордовый ноготь. – Как бы вы сформулировали свой основной вопрос ко мне?

– Подождите, да какие процессы?

– Есть такой ломовой процесс, называется «семилетка поиска». Классически начинается у мужчин в 40, у женщин немного позже. Чем человек инфантильнее, тем легче процесс сползает вниз по возрасту… – Карцева допилила ноготь, бережно подула на него и достала пузырек с лаком; было видно, что за день ее достали клиенты и ей очень хочется, наконец, сделать хоть что-то приятное не им, а себе. – Гормональная перестройка. Человека начинает мотать: так ли я живу, с тем ли я живу, в той ли стране, на той ли улице… Всплеск перед угасанием половой функции так же ярок, как и перед расцветом. Про переходный возраст все понимаете?

– Все, – выдохнула Елена.

– Здесь то же самое. Только подросток беззащитен, а климактерик социально защищен и оснащен, и выстраивает под себя культуру в отличие от подростка…

– Но подросток же маленький, от этого у него мозги набекрень, – с надеждой предположила Елена.

– Не от этого. Мозги набекрень от того, что физиологическое напряжение от перестройки организма съедает все силы. И ему не хватает ресурса скрывать то, что ему тяжело и неприятно. – Карцева встала, включила электрочайник. – Чай, кофе?

– Кофе. А у вас так никогда не было? – спросила Елена, прикинув, что Карцева женщина примерно ее возраста и ее внешней категории.

– Ничто человеческое нам не чуждо… – засмеялась Карцева. – У советских мамаш ребенок сначала учится ходить и говорить, а потом – только сидеть и молчать. Поэтому он потом в браке много лет сидит и молчит, вдруг вырастает, и как начнет говорить жене то, что причиталось маме… уже не остановишь. Как говорится, есть четыре этапа мужской жизни: еще нет, уже да, еще да, уже нет…

– Но у него нормально с потенцией. То есть, конечно, не так, как раньше, но ничего критического, – пожала плечами Елена.

– Так это вы осознаете, как ничего критического, а он – как приговор. – Карцева разлила кофе по чашкам. – Есть концепция Эриксона о «кризисах идентичности», через которые проходит каждый человек. Достигая определенного периода жизни, человек спрашивает, все ли он сделал, что мог в данном временнм периоде. К последнему кризису в старости одни приходят с ощущением исполненности задач, другие – с ощущением полного поражения… Но там уже нет сил и времени бунтовать… А здесь еще полно.

– А как лично вы разбирались в такой ситуации? – уж совершенно бестактно спросила Елена.

– Скажу вам, как журналисту: технология всегда зависит от поставленной задачи. У меня была задача сохранить брак, – без всяких эмоций сказала Карцева, словно речь шла о задаче сделать ремонт или организовать деловую встречу.

– У меня даже нет вопроса о том, что можно брак не сохранить, – вдруг заторопилась Елена, и психолог стала ей активно неприятна. – У нас идеальный брак. Просто его немного занесло! Ой, знаете, все началось с того, что он поехал на деловые игры…

– Только не началось, а проявилось! Солома была сухой и облитой бензином, деловые игры поднесли спичку, – мягко предположила Карцева.

– Да нет же! Мы – классная пара, и эту придурь я из него выбью, – обронила Елена и тут же похолодела от собственных слов. – Ну, я хотела сказать, что ничего серьезного. Просто ему зачем-то нужен семейный психолог, и я согласна выполнить его каприз.

– Я готова к вам прийти. – Она полистала еженедельник. – В среду в девятнадцать. И рассчитываю, что вы, Елена, к этому времени осознаете, насколько серьезна ваша ситуация!

– Боже мой, да вы меня просто зомбируете! – вспыхнула Елена и подумала, на кой она пришла к этой суке Карцевой, которая занимается гипердиагностикой.

– Хочу напомнить, что стоимость времени моего консультирования никак не связана со сложностью ситуации, так что у меня нет стимула драматизировать то, чего нет, – словно прочитала ее мысли Карцева. – Но чтобы мы сэкономили время, подготовьтесь к нашей встрече.

– Как?

– Оба напишите на бумаге список претензий… Только аккуратней, а то у вас сейчас плохо наводится резкость…

Елена шла по улице и понимала, что «резкость» не наводится в принципе. Думала про то, что Карцева несла полный бред. И вообще психология – это не наука, а способ доставать деньги из неуверенных в себе людей. Потому что такие, как Елена, жесткой рукой рассортируют любой базар и вправят любой ситуационный вывих. Она чувствовала себя хозяйкой жизни и полагала, что впереди всего лишь объемная грязная работа. Ну примерно, как весной приезжать на заколоченную дачу, чтоб все перемывать и приводить в действующее состояние.

Претензии? Какие у нее были претензии к Караванову? Ну была одна… Правда, большая, огромная, ломовая… Ведь за все каравановские игры с однокомнатной квартирой шла многолетняя плата Лидочкиной психикой. Девочка должна была ежедневно созерцать в собственной комнате совершенно долбанутую бабушку. Получалось, что дочь рассчитывается за то, что мама регулярно выходит замуж за придурков, но процесс уже был запущен и мог завершиться, только уперевшись носом в ту самую однокомнатную квартиру.

Можно было в сердцах выгнать Караванова, но вопрос от этого не разрешался. Толик вцеплялся в материальные ценности как бульдог и уже сам не мог разжать челюсти. Мысль навсегда остаться в квартире с его мамашей, да еще и без Караванова, парализовала Елену и Лидочку больше, чем все остальные возможные варианты. Ведь Караванов был обаяшка и примиряльщик, и умел развести разборку между женщинами в квартире волшебным голосом и приятной шуткой. Он был такой вечный сынок, перед всегда уместной трогательностью которого не могли устоять представительницы всех женских возрастных категорий.

Елена все еще прикидывала варианты займа или новой работы за квартиру, хотя уже понимала, что играет с собой в прятки и ждет, когда ситуация разрешится каким-то совершенно невероятным способом. «…Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино…» Вроде самой было противно за такую позицию, ведь сама писала статью про то, что в «Москве больше казино, чем в Лас-Вегасе и Монте-Карло, что можно объяснить только страшной любовью русских к халяве…» Но, как ни крутила варианты в голове, – выхода не было. Потому что пойти работать в глянцевый журнал, чтобы писать о светских тусовках и технологиях накачивания маленькой груди большим силиконом, не могла. Она считала себя серьезным журналистом, вносящим небольшой, но честный вклад в медленные изменения жизни в стране, и была совершенно не готова менять это на длинные стыдные для себя деньги.

…Однажды, когда Елена в очередной раз ехала с загородной дачи после уже ставших необходимыми утех с Егорычевым, у нее вырвалось:

– Смотри, сколько домов стоит недостроенных! Ну почему одним все, а другим ничего?

– Ты про что? – удивился Егорычев.

– Одним даже лень достраивать, а другие живут друг у друга на голове! – воскликнула Елена про зияющие окнами новорусские кирпичные особняки вдоль дороги.

– Да не лень им достраивать… Просто кого-то пристрелили, кого-то посадили, кто-то разорился… Уж не до дома! – пояснил он. – А кто это живет друг у друга на голове?

– Ну, скажем, я, – сказала она и пожалела.

Очень не хотелось говорить об этом. Егорычев был для нее отдушиной, другая жизнь с другим ритмом, с другой интонацией. Встречаясь с ним, словно переключала программу телевизора, перейдя с издерганных новостей на бархатную интонацию французского фильма. Он иногда дарил ей парфюм и украшения, привезенные из других стран; но когда однажды деловито спросил: «Как у тебя с деньгами?» – жестко ответила: «Задавай эти вопросы проституткам, от которых ты устал. А мне не настолько плохо с тобой в постели, чтобы я брала за это деньги!»

Она любила подарки, но Егорычев был жутко состоятелен, и мысль о том, что вдруг ей нравится это, а не он сам, заставляла очень определенно очерчивать линию поведения. Кое-кто из недалеких подружек считал ее дурой набитой, но это не имело ни малейшего значения, поскольку Елена была личностно доразвитым экземпляром.

– Так что у тебя с жильем? – нахмурился он.

Елена коротко, но раздраженно поведала про Толика, Филиппа; про то, как Караванову была обещана квартира, как он ее продул.

– А чего раньше не сказала? – удивился Егорычев.

– Ты что? Жилищная комиссия? – спросила она уже совсем злобно.

– Слушай, Мальвина, думаешь, я твоего мужа не видел? Сразу после второй встречи с тобой вник в вопрос. И скажу тебе честно: лох – это судьба. Жена лоха – тем более… – усмехнулся он.

Елена выдернула ладонь из его руки.

– Извини, не хотел никого обидеть… – замялся он.

– Не уверена… – отвернулась к окну Елена.

Она сначала долго не могла привыкнуть к присутствию водителя в машине, а потом в одночасье вдруг стало все равно.

– Ты мне можешь пообещать одну вещь? – спросил он, притянув ее к себе и покусывая за ухо.

– Ну? – Обиду немного отпустило.

– Через неделю у Миронова день рождения. Твой должен подойти к нему и сказать: «Господин Миронов, в свое время у нас с вами была договоренность о квартире…» И все! Договорились? – Миронов был президентом компании, в которой работал Караванов, а Егорычев – совладельцем.

– Да он уже три раза ловил его на презентациях, Миронов говорил: «Хорошо, хорошо…» И забывал навсегда. А Караванов потом напивался в дым и выдавал сердечный приступ от унижения…

– Обещай мне, что заставишь его подойти. Дальше уже мои проблемы…

– Попробую, – отрезала Елена и спохватилась: – А как мы попадем на день рождения Миронова?

– Старым казацким способом… Твоему ненаглядному привезут приглашения.

И Елена вдруг поняла, что вопрос с квартирой решен. Но от этого стало не радостно, а муторно. Словно съела что-то нехорошее, а потом извалялась в грязи. И к тому же испугалась, что не знает, как себя вести теперь. То ли бесхитростно чмокнуть его в щеку, что делала, получая дежурный флакон духов или побрякушку. То ли промолчать… И, собираясь промолчать, неожиданно для себя проорала:

– В конце концов, вы просто возвращаете то, что у нас украли!

– Я, Лена, ничего не крал ни у тебя, ни у трех твоих мужей. Которые все вместе не пожелали заработать себе на угол, а предпочитали тянуть с бабы… А налоги я не платил так же, как и вы, – вдруг дернулся он. – Я же не виноват, что вы это время зарабатывали три копейки, а я – три миллиона. И не бумажки в кабинете перебирал, а ежедневно рисковал жизнью всей семьи. Ты думаешь, у меня просто так инфаркт был?

Стало еще муторней. Получалось, что после трех малахольных мужиков ей попался нормальный, и она мстит ему за их несостоятельность…

…А вскоре случился день рождения Миронова. И Караванов получил приглашения. Было не очень понятно, почему он, когда не пригласили его начальника. Но Караванов всегда был жутко невнимателен.

Елена сбилась с ног, покупая подарок. Знала, что в таких ситуациях имениннику вручается жутко дорогая бессмыслица. Объездила все художественные салоны и купила не ударяющую в грязь лицом картину. Пошла в парикмахерскую, приобрела расшитый блестками вечерний костюм.

День рождения проходил в понтовом местечке с фонтаном посередине. Доехали, поймав битые «Жигули», и охрана посмотрела на них с изумлением. Гости подплывали на «мерседесах», долго вынимались из них, сияя смокингами и голыми плечами. Потом торжественно несли и складывали в фонтан букеты, огромные и разряженные, как новогодние елки. Это были депутаты, министры, бизнесмены и звезды шоу-бизнеса. Со своей охапкой алых роз Елена чувствовала себя нищенкой на паперти. И, хотя знала половину присутствующих, потому что брала у них интервью, поняла, что они с Каравановым выглядят как дети из детского дома на кремлевской елке.

Возле фонтана стоял микрофон, и поздравляющие зачитывали адреса и стихи, исполняли песни под минусовку. Миронов, улыбаясь, пожал руки Елене и Караванову. И в глазах у него проскочило короткое, но уверенное знание о том, почему они оказались на этом приеме. Потом он занял место в центре стола, и к нему потоками потекли поздравители-просители. Только тут Елена поняла, что факт попадания на праздник и близость к телу Миронова – это, ох, какая крупная пайка; и половина присутствующих долго прогибалась, чтобы что-то ухватить с поздравления этого именинника, почти олигарха…

Это называлось «список рассылки». И ей было противно попасть в рассылку через постель. Но другой дороги туда у журналиста не было, разве что сидеть на кегебешном сливе информации или писать джинсу на конкретного хозяина.

Появился Егорычев с супругой. Она была моложава, улыбчива и ухожена. Такая среднеарифметическая жена богатого, отполированная массажистами и не тронутая руками мужа.

Елене даже показалось, что она рассматривает жену как соперницу, но, усмехнувшись, поняла, что ей все равно… да, ей приятно проводить время с Егорычевым, но она не влюблена в статного роскошного Егорычева. Она любит маленького растерянного полнеющего Караванова, который вместо того, чтобы знакомиться с нужными людьми, с идиотским выражением лица выковыривает креветки с огромного серебряного блюда, полного морских гадов.

Егорычев с супругой подошел, поцеловал Елене руку, представил ее жене как известную журналистку. Жена скользнула надменными глазами, поблескивающими от линз, и не выразила ни малейшего интереса. На Елене были «не те» шмотки; «не то», точнее, нулевое количество массажа, косметических процедур и часов в спортзале; «не те», хотя и привезенные Егорычевым, кольца… Елена была в ее понимании ровесницей без «знаковой» экипировки, а значит, неудачницей.

– Ну как тебе моя? – спросил Егорычев глазами.

– Суперкрасавица, – солгала Елена ответным взглядом.

И подумала про себя: «И чего эти несчастные бабенки так на ушах стоят, если их даже собственные мужья не трахают?»

На секунду представила, как все это облитое смокингами мужское население зала час трясется в машине, чтобы где-то на чужой загородной даче обцеловывать других женщин и шептать им на ухо другие слова… Это на секунду отвлекло ее от основной задачи. Но только на секунду.

– Как здорово, что нас сюда позвали, – мурлыкнула Елена, прислонившись к Караванову.

– Мне нравятся креветки. Никогда не ел таких крупных, – ответил он с набитым ртом.

– Сейчас отличный случай, чтоб подойти к Миронову и напомнить о квартире…

– Да ты что? Он мне ее пять лет тому назад обещал, – развел руками Караванов. – Меня небось сюда и позвали именно из-за того, что с квартирой кинули. Чувство вины… понимаешь…

– Мне кажется, что Миронов все помнит и именно поэтому мы здесь. Ты видел, как он пожал тебе руку? Ты должен подойти к нему…

– Не пойду я к нему. Сто раз уже ел эту кашу! – напрягся Караванов и потащил новую гроздь креветок с фуршетного стола.

– Да отложи ты эту дрянь! Ты сюда жрать, что ли, пришел? – чуть не запустила в него тарелкой Елена.

– Не только, – сделал ехидный жест Караванов. – Еще и выпить на халяву.

– Послушай, ситуация ложится нам под ноги, звезды выстроились в нашу пользу. Ты должен подойти! – жарко зашептала Елена, потому что за ними уже изумленно наблюдали официанты.

– Отстань! – зашипел Караванов. – Я пошел за виски, тебе что-нибудь принести?

– Принеси квартиру! – Она стояла в небанкетной позе «руки в боки».

– Непременно, сейчас пойду и налью… Вон из той бутылки, – улыбнулся Караванов и направился в сторону бара.

– Ты должен подойти к нему! Ты просто обязан! – бубнила Елена, шагая за ним. – Если тебе нисколько не стыдно передо мной, то пожалей Лиду! Ради тебя она мучается в одной комнате с этой старой сволочью! А ты сидишь целый день в офисе, а приходишь под вечер, и все перед тобой пляшут!

– В конце концов, ты можешь меня выгнать! – взмахнул руками Караванов, не поворачиваясь. – Я соберусь ровно за десять минут. В следующем браке тебе повезет больше.

– Ага, ты хочешь, чтобы мой следующий муж расхлебывал твою несостоятельность? Ну уж нет! Не выйдет! – Она забежала вперед и перегородила ему дорогу прямо перед барной стойкой.

– Дай я пройду к напиткам! – с интересом смотрел на нее Караванов, пытаясь понять, что у нее заготовлено на следующее блюдо.

– Ты знаешь, что я способна на все? – напомнила Елена, физиономия у нее пылала.

– Увы… – развел руками Караванов, продолжая игру в волка и зайца.

– Видишь микрофон? – На них смотрели, но Елене было уже все равно; это был последний и решительный бой.

– Вижу! – вежливо кивнул Караванов.

– Сейчас я подойду к нему, поздравлю Миронова, а потом сообщу, что ты козел и я с тобой развожусь! Веришь?

– Верю! – кивнул Караванов, прищурившись. – За тобой не заржавеет. Я совершенно не против… Мне кажется, это даже украсит тусовку. «Что за свадьба без битья, пьянка, да и все…» Правда, они не поймут, кто мы с тобой такие. Не тот уровень. Но зато будет весело…

– Это не все, что я скажу! – Елена набрала воздуха в легкие. – Это будет только пролог. В основной части я скажу, что разочарована в Миронове. Что он дешевый кидала, что договорился с тобой о работе под квартиру, работу получил, а квартиру зажал. Вот будет хохота…

– Ты этого не сделаешь! – побледнел Караванов.

– Я? Легко! А своему главному завтра скажу, что напилась в дым и ничего не помню. Он только посочувствует. Да и Миронова он не любит. – Елена достала из сумочки пудреницу и начала подкрашивать губы и поправлять волосы. – Как я выгляжу? Волосы ничего лежат? На, держи сумку. Не попрусь же я к микрофону с сумкой… Ну все, пойду повешу на него всех собак!

Караванов машинально взял сумку. Бросил на Елену сломленный ненавидящий взгляд, который, видимо, бросал на родителей в переходном возрасте, протянул сумку и хрипло сказал:

– Хорошо, я подойду к Миронову. Но ты об этом пожалеешь!

Отошел от нее, хлопнул стакан виски. Елена забилась в угол зала и, поглядывая оттуда, гипнотизировала его. Караванов сделал несколько кругов вокруг именитого стола, за которым, сменяя друг друга в очереди, сидели спортсмены, артисты, политики и даже один лама из Бурятии со всеми ламскими причиндалами – эдакое безумное чаепитие… Потом встряхнулся, как птица, собравшаяся взлететь, и рухнул на освободившийся стул.

«Только бы не сбежал, только бы не сбежал, только бы слова выдавил, господи, дай ему силы, Толик мразь, Лидочку жалко, что ж я, такая дура несчастная, мужиков одного к одному выбираю, подсел, улыбается, господи, что за улыбка, он же пьян в задницу, когда успел, ага, это стакан виски после креветок, хоть бы сожрал чего толковое перед этим, ну что за дурак, Миронов улыбается ему, коньяк наливает, только бы потом до машины его донести, встал, неужели уже, идет ко мне, улыбается, ой, неужели получится, ну, Егорычев, просто зайчик…» – галопом неслось у нее в голове.

– Пошли выпьем, – предложил Караванов многозначительно.

– Конечно, – проворковала она, не смея задавать вопросы.

Караванов взял себе еще стакан виски, ей «Бейлиса», пьяно улыбнулся и изрек:

– Собственно, мы с ним закрыли вопрос. Через неделю будет однокомнатная квартира.

– Караванов! Ты – гений! – бросилась она к нему на шею, стараясь звучать не слишком фальшиво.

– Я ненавижу слово «гений» в твоих устах! – поморщился он. – Просто Миронов оказался человеком, держащим слово и помнящим, что эту квартиру я заработал.

…Толик собирал вещи своей матери с большим неудовольствием. С одной стороны, радовался куску; с другой– уж больно лихо ему сунули в морду эту квартиру с выражением лица: «А теперь, чтобы твоих химических следов здесь не было!»

Он не знал, к чему прицепиться, собирал в материн скарб какой-то хлам, никогда ей не принадлежавший. А потом дико орал на Лиду про какой-то желтый телефон, полагая, что его снова надули и обобрали. Оказалось, что речь шла о сломанном коричневом телефоне, который Лида подарила Елене уже при Филиппе. Но Толик назначил телефон своим, как массу старых неработающих вещей, и долго орал, и в истерике даже пытался что-то швырнуть в сторону Лиды. Лида побледнела, но не посмела ответить ему.

Караванова не было дома. При нем Толик никогда не позволил бы себе такой мерзкой истерики. У Елены мелькнула странная мысль запустить в него чем-нибудь. Он может не сдержаться, и ударит ее, чего никогда не делал в браке. И тогда с холодным носом освидетельствовать побои и посадить его, потому что никаким другим способом нельзя рассчитаться с человеком, который столько лет обирает собственного ребенка, да еще и пытается выглядеть в этой роли обиженным. И никто, ни друзья, ни мать, ни общество его не осуждают…

А ведь когда-то был красавцем, состоящим из мышц и острот. Она любила его, гордилась его успехами, считала себя счастливо вышедшей замуж. И вот перед ней состарившийся чужой неухоженный мужик с белыми от ярости глазами, пытающийся отыграться на собственной дочери за то, что от него избавляются навсегда.

– Мама, давай уйдем, пока он тут будет… – сказала Лида, и было слышно, что ей и страшно, и стыдно, и противно видеть отца таким.

…Когда квартира освободилась от Толиковой матери и возможности возникновения Толика на пороге, Елена расцвела и запорхала. Караванов тоже словно стал выше ростом и крупнее жестом. Лида начала переделывать комнату под себя, но все равно долго не чувствовала себя в ней хозяйкой и старалась толкаться на кухне и в большой комнате.

Все эти годы с бабушкой под носом она словно топталась на месте. Неудачно училась, неудачно вышла замуж, неудачно развелась, горевала о коротком неудачном замужестве, делала вид, что собирается работать… На деле ничего не происходило, и Елена не мучила ее назиданиями, понимая, что девочка пытается прийти в себя после трех маминых браков.

Караванов любил Лиду, при том что совсем не занимался собственными детьми. Он называл это: «К сожалению, я воспитываю их только материально…» Правда, позиционировался возле Лиды не в роли отца, а в роли старшего брата, мгновенно бросающегося вместе с ней к обороне против Елены.

Его дочь все никак не могла устроить личную жизнь, а сын топил одиночество в алкоголе… Елену потрясало безразличие Караванова по отношению к собственным детям, пока она не поняла, что он их просто боится, как большинство мужиков, рано расставшихся с женами и не сумевших сохранить человеческие отношения.

– Вот теперь начинается нормальная жизнь, а то была подготовка, – сказала себе Елена с освобождением квартиры. – Наконец у меня есть все для счастья: любимая дочь, любимая работа, любимый муж и любимый дом.

– Чё ты там на бумаге пишешь, коханая моя? Неужели еще не разучилась писать ручкой? – спросила Катя.

– Список претензий к Караванову, – хмыкнула Елена.

– Поругались?

– Да нет, психолога вызвали.

– Чтобы морально помастурбировать?

– Да он после деловых игр как с цени сорвался. Впечатлительный оказался…

– И ты на это обращаешь внимание? – удивилась Катя. – Лен, у тебя надрыв – главное свойство организма. Облегчать надо эмоцию, облегчать и раскрашивать…

– Ага. Вот сейчас напишу и раскрашу…

Она писала список претензий. Ой, как это было странно. Открыла историю ежедневной переписки с Каравановым в программе «аська» и еще больше разозлилась на Карцеву. Переписка с Каравановым состояла из дурацких нежностей и кокетливостей. Она писала ему из дома на работу, что печет его любимый пирог с корицей, он отвечал милые колкости. Она зазывала его домой пораньше, а он ее к себе на работу.

Она думала: «Какие у меня претензии? Да, пожалуй, всего одна. Предательство с квартирой… но… какое большое, длинное, многослойное, многоэтапное… В нем и неспособность честно сказать: я обещал, но не смог. И сюси-пуси с Толиком. И деланье вида, что все в порядке. И упрекание меня в хамстве к свекрови после всего того, что я вынесла из-за него. А главное, эта способность мгновенно убедить себя, что это ему дали квартиру… столько лет не давали, а тут, бац, – и дали. Это претензия номер один.

Номер два – это то, что Караванов редко, но публично напивается. Конечно, его дело. Но если мы вместе, то вечер у меня отравлен брезгливостью.

Номер три. Он совершенно безынициативен. Как тряпичная кукла. Куда посадишь, там и сидит. Выделывается только по мелочам: капуста не так порезана в супе, шампуни и гели ты забыла в ванной после мытья поставить на нужные полочки, на кухонном столе все не так стоит… И час гундит по этому поводу».

Так делают ее родители, всегда считала гунденье признаком старости и мелочности. У Караванова это появилось внезапно, но по большому счету… Ей вообще не понятно, как можно жить и чувствовать так нудно, как Караванов. Она по натуре была легкая, праздничная: могла делать сразу десять дел, легко переключаться и держать уйму всего в зоне внимания. Когда Караванов шел с ней в магазин, это была взаимная пытка. Он спрашивал:

– Что нужно купить?

Она искренне отвечала:

– Откуда я знаю? Увижу и пойму.

Караванов бесился:

– Ты что, не знаешь, чего у нас нет?

Елена отвечала:

– Наверное, знаю, но пойму, когда увижу.

Елена вообще жила, как пела. То весело, то грустно. А Караванов жил, как считал. То правильно, то с ошибками.

Она в жизни всегда сразу видела, нужен ей данный мужчина и насколько. Могла покупать одежду, не примерив. Умела разболтать на интервью бронзовый памятник; подружиться с любой кошкой и собакой; приготовить красивый обед из пустого холодильника; сложить в пазл любые бытийные осколки. Караванов же словно сбивал куски жизни дециметровыми гвоздями, и от этого вся конструкция постоянно дергалась и хрипела.

Итак, претензия номер три называется: «Он не гибкий, он скучный…

Номер четыре. Его совершенно не волнуют мои дела. Он ежедневно выслушивает мой отчет о прожитом дне. То с раздражением, то с интересом ревизора: ага, все на месте, никуда не денется. Он давно не читает моих статей и интервью.

Номер пять. Это – постель. Но я же не могу рассказывать психологу, что мне вдруг все там перестало нравиться. Караванов замечательный любовник, но последнее время словно все делает наоборот…»

Елена задумчиво записывала все это на оборотках распечатанных интервью, покусывая ручку, как в школе.

Она думала: «Егорычев? Почему у нас прекратились отношения? Я ведь изнывала от благодарности. И он мне страшно нравился… Правда, было ощущение, что он меня купил. Он почувствовал это. Стал еще внимательней и предупредительней… Но отношения стали усыхать от того, что стало казаться, что я отрабатываю… Праздник ушел. А потом все скукожилось само собой. И даже не сразу это заметила. Егорычев долго был за границей. Вернулся – созванивались. Не получалось по времени. Потом отвыкли друг от друга. Начался медовый месяц с Каравановым. И Егорычев сам собой сошел на нет…»

Иногда видела Егорычева на тусовках и говорила:

– Позвонил бы… – таким тоном, после которого даже слепоглухонемой поймет, что звонить не стоит.

Потом услышала, что у него роман с юной артисткой, увидела его помолодевшим и похудевшим, порадовалась.

А с Каравановым они начали возиться с квартирой. Переставлять, украшать, переклеивать. Это оказалось нелегко, потому что у него по всякому закрученному шурупу и каждой купленной рюмке было свое мнение при полном отсутствии вкуса. Елена никогда не интересовалась мыслями двух первых мужей о том, подходят занавески к дивану, а обои к люстре или нет. А тут несчастный Караванов, по вине которого мучились столько лет, начал высказываться! Елена вспыхивала внутри, но быстро гасила себя, натягивала на лицо внимательность.

«Нехай изложит, – думала она. – Все равно сделаю, чтоб было красиво…»

Начали принимать гостей. И тут нарисовалась новая гражданская война. Ритуал приема каждому представлялся по-своему. Елена должна была «сделать стол с романтическими свечами и тихой музыкой», Караванов наливал чай и резал неопрятные бутерброды прямо на клеенке в кухне.

– Моих гостей я буду принимать по-своему! – угрожающе предупреждал он.

Но Елена исхитрялась смягчить общежитскую атмосферу, и все постепенно перетекало в застолье со свечами.

– Меня тошнит от твоих керамических салатниц и расшитых скатертей! – сообщал Караванов. – Я себя перестаю чувствовать дома.

В этом не было ничего удивительного, потому что у его родителей не был принят «оформленный стол».

– А я не могу пить водку с огурцом на кухне! Хватит застойных радостей. Хочу жить красиво! – парировала Елена.

Но энергетически она была настолько мощней, что «его» гости постепенно исчезли. А с «ее» гостями он некоторое время играл идеального мужа, скучал, быстро напивался и засыпал в складках местности.

В чем же, собственно, состоял медовый месяц в «новой» квартире? Показалось, что стало лучше в постели. Когда уходила Лидочка, они могли устраивать бог знает что. Ведь до этого мать Толика бродила по квартире тенью отца Гамлета, регулировала и комментировала все происходящее. И, по сути, они оставались вдвоем, только закрывшись в комнате ночью.

Теперь у них была большая, огромная свобода… Но, как молодожены, только что оторвавшиеся от родителей, они ходили вокруг этой свободы, откусывали по кусочку с краешка и скорее любовались на нее, чем ею пользовались.

И тут появился Юра… Обычный московский подвозила на «Жигулях». Он был на десять лет младше Елены.

Вез от дома – опаздывала на летучку. Заглянула ему в глаза, поняла: осторожно, высокое напряжение… Но как-то даже кокетничать не стала – больно молод.

Через неделю шла домой, остановилась машина, он вышел и сказал:

– Привет. Дай телефончик.

Елена узнала его, растерялась и глупо спросила:

– Зачем?

Пожал плечами и предположил:

– В гости придешь. У меня жена на полгода уехала…

– Молодой человек, вы рехнулись? – отозвалась Елена и вдруг совершенно отчетливо представила себе его красивые руки на своей груди, и помимо собственной воли сказала: – Записывай…

– Запомню, – кивнул он, рассматривая ее.

Юра был идиот: корыстный, циничный, подозрительный, обидчивый, малограмотный… Говорят, что, когда рождаются гении, солнце целует их в лоб. Юру солнце поцеловало значительно ниже. И то, как он умел осваивать пространство этим местом, не подходило ни под какие привычные критерии: размер, опыт, темперамент. Это было за гранью здравого смысла.

В этом, как и с Егорычевым, снова не было вкуса измены. Секс с Юрой был совершенно неодушевленным. Как наслаждение от возни с котенком, которого даже незачем запоминать по имени.

Елена самой себе удивлялась, обнаружив себя то в кустах, то в подъезде, то на кухонном столе в его нежных стальных объятиях. Это был чистый наркотик. Если не виделась с ним два раза в неделю, становилась замкнутой и раздражительной. Понимала, что в этом нет следа влюбленности, только звериная зависимость, которая однажды началась ниоткуда и позже бесследно уйдет в никуда. Но секс с Каравановым на этом фоне выцвел, как свеча на фоне прожектора…

Юре нравилась Елена. Но по природе он был чистый альфонс и рассматривал поцелованный при рождении солнцем орган как инструмент устройства в жизни. Он внятно и ласково попросил устроить его на хорошую работу. И тут же получил это. Вылетел с этой работы через две недели, попросил о новой, и тут же получил новую.

С Юрой Елена и не думала комплексовать по поводу возраста не только потому, что его любимой южной присказкой было:

– Фрукты и бабы должны быть зрелые!

Но и потому что, по его рассказам, чем моложе была избранница, тем на большую услугу или сумму он умудрялся ее выставить. Чем девушка была свежей и неопытней, тем в большей степени ей казалось, что постельный талант Юры – следствие любви. Но это было все равно что заподозрить Карузо в качественном пении по причине влюбленности в отдельного слушателя, а не по факту гениальности.

Иногда Елене казалось, что если во время полового акта ее незаметно заменить на надувную куклу, то Юра не заметит и ничуть не сбавит качества. Как по-настоящему великий артист отлично играет и на зрительный зал, и на пустую репетиционную комнату, Юра всегда выкладывался стопроцентно.

Он был мальчишка из приморского пригорода, незнамо каким отдыхающим зачатый на ночном пляже, когда мама заканчивала девятый класс. Это не расходилось с семейным сценарием и не стало особой драмой, поскольку сама мама появилась на свет точно таким же образом. И бабушка была страшно рада появлению внука, и всю жизнь приговаривала, цокая языком:

– Пацану что? Пацан себе всегда пробьет дорогу хуем!

Семья жила в домике недалеко от моря, и Юра не только получил здоровое, морское, спортивное детство, но и жизненный опыт. Летом бабушка и мама переселялись в летнюю кухню, а подросший Юра ночевал на чердаке, потому что все остальное пространство их избушки на курьих ножках сдавалось отдыхающим. В жизни на чердаке был особый смысл, потому что, ловко подпилив досочки в правильных местах, Юра получил доступ к созерцанию еженощного порношоу сверху. И так вошел в тему, что уже в 12 лет рослым продвинутым подростком потерял девственность с классной руководительницей, встреченной на ночном берегу.

Ровно с этой секунды он по рекомендации бабушки начал пробивать жизненную дорогу заветным органом. Первой его жертвой стала дочка завмага из райцентра. Второй – немолодая жена начальника, водителем которого он работал. Потом Юра поехал купить зимнее пальто в Москву и понял, что со своими данными должен жить внутри Садового кольца, чего достаточно быстро добился, обрюхатив дочку мидовского служащего. Дочка родила ребенка, родители сделали ей квартиру возле Таганки, Юра попробовал заниматься бизнесом и прогорел из-за неорганизованности. Свалил все это на дефолт и начал «бомбить». А тут еще и свекор продвинулся по работе в азиатскую страну и позвал погостить дочку с внуком.

Более счастливого времени жизни Юра не знал. Он просыпался в двенадцать в пустой квартире и выезжал на трассу «клеить баб», совмещая любимое дело с непыльным заработком. Плюс к этому ему хотелось откусить от каждой понравившейся пассажирки хоть какой-то кусок, и он клянчил все: устройство на работу, контрамарки в театр, возможность на халяву поесть на презентации в Академии наук, лечение зубов, бесплатные цветы из оранжереи, породистого котенка, лекарства, приготовленный обед и бутерброды с собой, педикюр, старый мобильный телефон… то есть все, что можно было взять, съесть, выпить, унести и впитать. И это было для него нормально, потому что бабушка любила похвастаться, как стянула у квартирантов прямо перед отъездом какую-нибудь не очень важную, но полезную в хозяйстве вещицу.

Он премило рассказывал все это Елене, и она хохотала, приговаривая:

– Ты, Юра, экологически чистый продукт!

На что он любил серьезно ответить:

– Да что ты понимаешь в экологии? У нас там около берега атомных подлодок больше, чем медуз!

С появлением Юры роли изменились, и Караванов, предназначенный для секса, превратился в доброго родственника. Ему бы, дураку, в этот момент сосредоточиться на человеческих отношениях с женой, не подразумеваемых с Юрой, Юра бы исчез с полпинка. Но Караванов, видимо, внезапно устал от брака, устал от себя самого и решил расслабиться.

Юра «закончился» ровно через полгода, когда вернулась жена. И его начали интересовать исключительно женщины в пустых квартирах. Он так и сказал:

– Шикарная ты баба, Ленка, но вот если б ты развелась и своего выгнала, я б тебя любил до старости лет!

– И на хрен ты мне без моего? – удивилась Елена. – Одним членом сыта не будешь…

– Это смотря каким, – обиделся Юра.

– Да любым…

Отношения с Юрой поставили крест на медовом месяце с Каравановым. И, как Елена ни пыталась их реанимировать, стало ясно, что возвращаться в супружескую добродетель бессмысленно. Не из-за особого дефицита секса, а из-за того, что Караванов оказался хорош на период «борьбы и выживания». А вот быть счастливым на освобожденной территории он уже не умел.

И пока у нее был кто-то еще, ей вполне хватало тепла и энергии, а с одним вроде и любимым Каравановым возникла безжизненная заданность ходов. И она начала совершенно сознательно искать героя для романа…

…Елена сложила листок с претензиями вчетверо, засунула за обшлаг записной книжки и забыла о нем ровно до часа, в графе которого в еженедельнике было написано: «Психолог Карцева!»

Оба прибежали домой часов в пять и сильно суетились. Елена, естественно, по накрытию стола. А Караванов долго принимал ванну, брился, переодевался, смотрелся в зеркало.

Дома Карцева вела себя мягче, чем в кабинете, задавала незначащие вопросы про обои, чашки, комнатные цветы.

«Расслабляет!» – раздраженно подумала Елена.

– Итак, какие у вас проблемы? – спросила Карцева легким гибким голосом, ласково посмотрев на Караванова.

Караванов помешал кофе в чашке, хотя это было совсем не обязательно, потому что пить его он совершенно не собирался, достал из папки аккуратно сложенные листы:

– Дело в том, что я понял полную бессмысленность попыток обсудить состояние наших отношений без помощи специалиста. Моя жена их просто рассыпает в песок…

– Так ты ни разу всерьез не пытался ничего обсудить! – всплеснула руками Елена.

– Извините, Елена, будет правильно, если вы не станете перебивать друг друга, – положила Карцева ладонь на ее руку.

– Одним словом, я написал список претензий. Это заняло пять листов, – вздохнул Караванов. – Но лучше я коротко перечислю их своими словами… Первое, от чего мне совершенно невыносимо жить, это то, что любая просьба формулируется как упрек. «Почему это ты до сих пор не сделал?» вместо «Сделай, пожалуйста!» На лице моей любимой жены ежесекундно написано: «Ты не заслужил своими прежними поступками моей жертвы…»

– Ни хрена себе! – аж подпрыгнула Елена. – Все… молчу, молчу!

И начала сосредоточенно пить чай.

– Подобный подход пронизывает все сферы жизни без исключения. Это парализует желание пойти навстречу, потому что, идя навстречу, вроде бы соглашаешься с высказанным упреком. Просьба в форме упрека означает для меня: «Вел бы себя прилично, я б тебя своими просьбами не грузила»… – Караванов вытер пот. – Ожидание нарваться на упрек блокирует возможность любой инициативы с моей стороны.

– А вы пытались сказать это Елене? – осторожно спросила Карцева.

– Миллион раз. Но ей уже несколько лет не интересно то, что я говорю. Она все за меня знает лучше… – развел руками Караванов. – Она даже в постели все знает лучше. И там я тоже все время нахожусь в ожидании упреков, отсюда полное ощущение, что у нее нет ко мне влечения. А без этого секс не имеет для меня смысла…

У Елены все сжалось внутри: «Господи, до чего ж я мужика довела, что он легко говорит с чужим человеком на такие темы!»

– Мои интересы учитываются только тогда, кoгда она признает, что это мне полезно. Во всех остальных случаях – это глупости, недостойные обсуждения. Мои просьбы выполняются только в том случае, когда мне удается убедить ее в том, что, и с ее точки зрения, просьба не так уж плоха. Сам же факт моего обращения с просьбой не является ни малейшим основанием для движения навстречу, – продолжал Караванов.

– Хорошо, а если посмотреть на конкретные вещи, – выдохнула Карцева, она словно дирижировала Каравановым глазами.

– Пожалуйста! Вот перед вами наше жилье! Здесь все, абсолютно все под ее полным контролем. – Он обвел комнату глазами, и голос стал выше. – Мне не нравится ее эстетика квартирного устройства. Для меня это – «музей»: смотреть интересно, но жить неудобно. Разрушительно не то, что я вынужден допускать вещи, мне некомфортные, а то, что я не встречаю никакой готовности пойти таким же образом мне навстречу…

– Квартира? Хорошо. Еще что вы понимаете по-разному? – спросила Карцева более твердым голосом, чем говорила раньше, повышая интонацию вместе с Каравановым.

– Еще она вывела из дому всех моих гостей! Она не дает мне возможности принимать их так, как мне удобно! Потому что отсутствие вазочек дискредитирует ее как «хозяйку». – Он поднял чашку с кофе, видимо, символизирующую те самые «вазочки». – В нашем общем доме у меня нет своего «угла», своего «рабочего места», нет своего частного пространства. Запрета на него нет, но этот «угол» неизбежно будет сделан не по моим, а по ее критериям, а значит, не сможет ощущаться как «мой угол». Поэтому я давно отказался от подобных попыток…

– Так ты меня хочешь обвинить в том, от чего ты сам давно отказался?! – вспыхнула Елена.

– Да, я отказался. Мне так дешевле! И ты это знаешь! – почти заорал он. – Большую часть дел, которые я бы вполне мог делать дома, я делаю на работе, где, в отличие от этой квартиры, я чувствую себя «у себя дома». Но главная тема, не дающая мне жить нормально, это тема предательства… И пространство тем для обсуждений, не чреватых риском нарваться на упрек в предательстве, сужается год за годом…

– Вам очень тяжело жить в такой атмосфере? – понимающим голосом спросила Карцева.

– Да вы себе не представляете! Все мое внутреннее устройство переориентировалось на задачу – отбиться… – упавшим голосом сказал Караванов, и Елена бегло подумала: – «Какая ж я сука!»

– Скажите, что для вас стало неожиданностью в рассказе вашего мужа? – повернулась Карцева к Елене.

– Не знаю… По отдельности я все это слышала, – пожала плечами Елена. – Но когда все сразу, то неожиданны… как это сказать… объемы обреченности. Знаете, я всегда, когда вижу проблему, сначала начинаю ее решать, а потом уже думаю. Глаза боятся – руки делают. А Караванов наоборот. Он начинает думать, думать, надувать проблему, пока она его не придавит…

– Вот видите, – щелкнул пальцами Караванов. – Весь ответ состоит из того, что она сверхчеловек, а я – не тяну.

– Ну я не это хотела сказать! – покраснела Елена и четко поняла, что хотела сказать именно это. – Вот он говорит, что у меня на лице всегда написано: «Ты не заслужил своими прежними поступками моей жертвы». Но что я могу сделать со своим лицом, если столько лет я приходила домой и из-за него видела здесь мать своего первого мужа? Я что, должна устраивать театр кабуки со своим лицом? Или я должна скрывать от него, как мне это все было тяжело?

– Но ведь то, как вы говорите, это дорога не к починке брака, а к его дальнейшему разлому… – намекнула Карцева.

– Ну что же делать? Он высказался, значит, и мне пора высказаться, – оборвала ее Елена, хотя в мозгу запульсировало «замолчи, остановись», но ее уже понесло, как разогнавшийся поезд. – Он говорит, что я все знаю за него лучше? Но это его устраивает. Попробовал бы кто-то мне сказать, что он все знает за меня! Караванов говорит, что у меня нет влечения к нему в постели? Но что он сделал, чтоб оно было? Ошарашил меня подарком? Завалил под кустом? Зажег свечи? Он говорит про наше жилье! Но ему все равно, где жить и как жить! Он не знает, что такое красиво, почему нож должен лежать справа, а вилка слева, почему салат надо перекладывать в салатницу, а не есть из миски, с какой целью туалетная бумага должна подходить по цвету к обоям в туалете… У него нет своего частного пространства? Но у нас всего один письменный стол с компьютером. Поставить второй? Чтоб получился офис? Есть другой выход: заработать на квартиру побольше, с кабинетом для него. Но он не готов это делать, потому что в свободное время занимается наукой, а не халтурой! И занимался этим, даже когда здесь была мать Толика, потому что сберегал собственную личность ценой моей…

– Остапа несло, – вставил Караванов.

– Я тебя не перебивала! – гавкнула Елена и честно добавила: – Почти… Смотрите: он отказался от того, чтобы выгородить себе угол, потому что ему было так дешевле! Он отказался в свое время от боя за квартиру, потому что ему было так дешевле! Он же никогда не думал, насколько все это будет дорого мне! Ведь это я имела тут мать Толика, а он практически жил на работе! Он считает, что главная причина моего недовольства – предательство? А на что он рассчитывал, когда предавал? Он утверждает, что разучился делать многие вещи, связанные с инициативой? Но ведь это так удобно… Тем более что придет большая сильная жена и все сделает сама. И даже по головке погладит, чтоб не расстраивался, что у него ничего не получилось…

…Елена не помнила, что они дальше говорили друг другу. Помнила, что она раза три ставила чайник и он успевал остывать до того, как к нему притрагивались. Под конец Карцева спросила, насколько эффективно они готовы идти навстречу, чтоб договариваться, и попросила оценить это по десятибалльной системе. Елена назвала цифру восемь. Караванов – цифру два.

Цифра два словно хлестнула ее по щеке – получалось, что он не хочет сохранять брак. На самом деле было ясно, что цифрой восемь она в очередной раз пытается показать ему, козлу, насколько большую жертву готова принести… чем он, козел, того заслуживает.

Еще он что-то там заявил про то, что готов строить любовные отношения на стороне. Но тут Елена так неприлично расхохоталась, что Карцева начала усмирять ее. И попросила Караванова обождать с любовными отношениями на стороне хотя бы неделю, до следующей встречи с ней, на которой они посмотрят, какова реальная динамика их готовности пойти навстречу друг другу.

Елена выложила ей кучу денег. И с неудовольствием отметила про себя, что на психологе настоял Караванов, но нашла психолога она, договорилась она, стол накрыла она, и даже в кошелек полезла тоже она. А Караванов ушел на кухню переживать.

– И что вы обо всем этом думаете? – шепотом спросила Елена в коридоре.

– Кризис идентичности. Мальчик вырос, но не знает, что с этим делать. А мама не знает, как себя вести с выросшим мальчиком. Все зависит от того, насколько сильно вы нуждаетесь друг в друге психологически. Если сильно, то брак сохранится, – устало резюмировала психолог, было видно, что они выпили из нее всю энергию.

– Ой, да о чем вы говорите? – отмахнулась Елена. – Мы – идеальная пара. Просто эти деловые игры снесли ему крышу, и он на неделю стал Наполеоном.

– Вы действительно так думаете? – подняла брови Карцева.

За вечер не проронили ни слова. К утру дошло все произошедшее: Елена словно окаменела, а Караванов начал суетиться, как всегда, когда был виноват.

Днем позвонил ей на работу и осторожно предложил:

– Если ты вечером не занята, то давай зайдем купим простыни…

С простынями была та же пурга, что и со всем остальным. Караванова раздражало, что, застилая широкий диван, простыня не засовывалась сбоку на нужную ему глубину. По сути дела, он забраковывал все красивые постельные комплекты, подбираемые Еленой под обои. И было совершенно непонятно, что, во-первых, делать с простынями от комплектов; и как, во-вторых, заменять эти самые простыни на более широкие безжизненных старушечьих расцветок. Елена не видела выхода, и Караванов предложил совместное посещение магазина ткани как первый опыт договаривания.

Ох, это был цирк… Караванов взял с собой сантиметр и кидался ко всем самым страшным тканям. Елена терпеливо ждала, пока он их обмерит, и сообщала, что на простыне такой расцветки ей никогда не удастся добиться оргазма. Что было чистейшей правдой…

Караванов поджимал губы и бежал к новой страшной бобине ткани. Под конец пожилая продавщица сказала, что раз они не могут договориться, то, может быть, им купить платьевую трикотажную ткань. Она хоть и дорогая, но и широкая, и красивая. И шепнула Елене:

– Потом у него из башки дурь-то выйдет. Можно из нее будет вам брючную пару пошить на лето… По ширине пройдет.

– Да не выйдет дурь, – махнула рукой Елена.

– К мужику подход нужен. Хвали да корми, корми да хвали… – посоветовала продавщица.

Трикотажная простыня была ярко-голубого цвета с узорами, и Елена почему-то про себя прибавила ее стоимость к сумме, выплаченной психологу, и прикинула, что за эти деньги можно было съездить на выходные в приличный пансионат… Это не было циничной мыслью, просто привыкла все считать. Ведь, кроме нее, в семье никто никогда не хотел думать, каким образом концы сойдутся с концами. Для них это происходило само собой.

И что? Она знала, что простыня ничего не изменит. Что Караванов бросится в постель с видом, что он смертельно устал. А она засядет за работу или телевизор и ляжет, когда он уже будет мирно храпеть. Хоть на дорогой, хоть на дешевой простыне… хоть на узкой, хоть на короткой…

– Мне кажется, эта встреча с психологом нам очень поможет! – сказал Караванов, выходя из магазина тканей.

– Я просто в этом уверена, – с грустью ответила Елена и подумала, что Карцева словно сделала им рентген; и теперь ей видны все внутренности Караванова… и ничего не хочется… словно отшиблен вкус к отношениям… и пусть эту маленькую победу в виде идиотской простыни он засунет себе в задницу… потому как никакого иного смысла в появлении компромиссной простыни она не видит ни днем, ни ночью.

* * *

А утром он собирался на ту самую вечеринку в кегельбан. И страшно суетился, собираясь. Чистился, брился, гладился, рассказывал анекдоты. Уходя, сообщил, что ждать его стоит под утро. Елена усмехнулась. Обычно на тусовки до утра ходила она, Караванов ненавидел это, потому что потом рано шел с больной головой на работу. И вдруг «до утра»… Понятно, что ему теперь самое время поотрываться. Но странно, что он решил оторваться по тем самым направлениям, которые ненавидел в жизни Елены. Ну и ради бога…

…Она позвонила ему пару раз на мобильный, услышала, что достаточно пьян, не дождалась и легла спать. Но, когда он ввалился в шесть утра в сиську пьяный в густом облаке духов, просто широко открыла рот. Сразу объясняться про хорошо или плохо было бессмысленно, потому что Караванов не воспринимал окружающую действительность. Кроме того, весь день предстояло провести на важной партийной конференции и сделать после нее огромное интервью с руководителем политического блока.

«Караванов не выдержал и начал личную жизнь… – подумала Елена с раздражением. – Какой мудак! Неужели нельзя было после этого подойти к ночному киоску, купить бутылку несладкой воды и вымыться, чтоб не было запаха? Был слишком пьян! Теперь это развод. Я же не могу закрыть глаза на такую избыточную парфюмерию…»

Она философски относилась к изменам. Вопрос состоял в том, кому она дала бы право на измену, кому нет. Козел Караванов в ее глазах не дорос до права на измену.

Елена пошла на конференцию, изо всех сил улыбалась там и периодически звонила домой. Обессиленный отрывом Караванов спал почти до вечера.

Она набрала Егорычева, проворковала:

– Здравствуй, милый!

– Я на совещании… – Он был страшно удивлен звонку. – У тебя что-то случилось?

– Ага. Вызови всех секретарш Миронова, повысь им зарплату, только выясни, с кем шашни у моего пентюха… Если, конечно, я тебе хоть когда-нибудь нравилась, – кокетливо попросила она. – Это могли видеть те, кто вчера гулял в боулинге.

– У твоего? Ничего себе! Илья Муромец зачесался на печи, – захохотал Егорычев. – Через час все будешь знать!

Через час на мобильный позвонила дама и сказала:

– Я референт господина Егорычева. Он попросил меня зачитать вам характеристику человека, которого рекомендует вам на работу в редакцию: Волкова Елена, 28 лет, менеджер по продажам, образование высшее, разведена.

– Спасибо! Достаточно, – оборвала ее Елена, усмехаясь, ох, и тонок Егорычев… ох, и глуп Караванов.

Когда появилась дома, супруг бродил из угла в угол с невнятным опухшим лицом и что-то собирал в портфель.

– Поговорим? – зловеще спросила Елена.

– Пожалуйста. – Караванов вздернул подбородок, как пионер-герой перед казнью.

– Какое объяснение ты готов дать запаху духов? – спросила она голосом мирового судьи.

– Никакого… – пожал плечами Караванов. – Объяснения и решения – это все твои проблемы. Я просто не готов отрицать запах духов, а дальше думай и действуй по своему усмотрению!

– В таком случае попробуй объяснить, для чего мы вызывали семейного психолога? Ходили покупать простыню? Или ты считаешь, что у меня так много времени на твое половое созревание? – взъярилась Елена.

– Между прочим, когда я тебе много лет говорил про психолога, ты мне что отвечала? Что все они шарлатаны! Но что если придет профессионал и вытащит все наружу, то ты со мной тут же разведешься! Ты забыла?

– Помню!

– Так вот пришел профессионал! Так что делай теперь, как считаешь нужным… Я согласен на любой вариант, в том числе и на развод! – сообщил Караванов с трагическим лицом, собирая портфель.

– Скажи, неужели в твоем возрасте нельзя научиться решать сексуальные проблемы, чтобы о них не стало известно семье и работе?

– На работе об этом ничего не известно! – набычился Караванов.

– Хочешь, поспорим на бутылку коньяка, что все известно? – спросила Елена.

– Давай! – протянул руку для заключения пари Караванов с испуганным лицом.

– Только поставить мне ее, когда у нас с тобой бюджеты будут разные. А то так неинтересно… – устало предупредила Елена голосом классной руководительницы, которую извел махровый двоечник. – Волкова Елена, 28 лет, менеджер по продажам, разведена…

– Где ты это узнала? – дернулся Караванов. – Во-первых, у нас ничего такого не было…

– Какая теперь разница? Если узнала, значит, все было на виду! Ты пришел в духах, этого достаточно для развода. Я никогда не нагружала тебя чужим мужским парфюмом, – напомнила Елена, и Караванов удивленно вскинул брови, «мол, про тебя это вообще не обсуждается». – Вопрос не в этом, а в том, что ты опять не отвечаешь за базар! Я уже не знаю, до чего жизнь довела двадцативосьмилетнего ребенка, что он бросился на этот пьяный, слюнявый, пожилой агрегат для секса… но объясни, для чего мы вызывали психолога?

– Ты можешь говорить все, что тебе вздумается. Тебе меня не задеть! Я покрылся броней! – прищурился Караванов.

– Ну ты бы видел себя вчера в качестве героя-любовника. Ты же «му» сказать не мог!

– А вот уж это тебя не касается! Потому что «му» я собирался сказать не тебе!

– Меня касается не конкретное «му». Меня касается то, что ты потребовал психолога, чтобы что-то исправить… ты согласился взять тайм-аут и посмотреть, сможем ли мы изменить отношения… и тут же нарушил все договоренности! Да еще и начал внебрачные отношения публично! Так, чтобы видели все! – загибала пальцы Елена.

– Во-первых, я еще ничего не начал! У нас ничего не было! Но я спокойно говорю: выгони меня! – предложил Караванов.

– А тебе эта многоходовка ничего не напоминает? А мне напоминает! Она такая же, как с квартирой, когда ты пообещал Толику квартиру, потом не смог ее ни выбить из начальства, ни заработать деньгами и каждый раз премиленько разводил руками: «Ну выгони меня!» – напомнила Елена.

– Но я же сделал ее в конце концов! – взмахнул руками Караванов, на что она тяжело вздохнула и вышла в кухню.

Там была гора грязной посуды, и Елена вцепилась в нее, надев резиновые перчатки. Кухонная работа помогала сосредотачиваться. Продумывая интригу важного интервью, она, например, очень любила чистить картошку или месить тесто.

«Меньше всего он похож на влюбившегося, – думала она. – Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы трахнуть кого бы то ни было без вещдоков. Бедный Караванов доказывает, что он кому-то нужен… что его кто-то хочет… господи, да ради бога, пусть расцветают все цветы… но только после истории с квартирой это уже не ко мне…»

Она прислушалась к себе и вдруг совершенно неожиданно для самой себя объявила: «Я развожусь… Я развожусь с Каравановым, которого я, скорее всего, даже люблю. Но с которым мне скучно и совершенно незачем быть вместе… потому что мне всего сорок пять, и я должна наконец успеть пожить так, как мне хочется!»

Поначалу ее саму так ошарашило это заявление, что она чуть не выронила чашку. Ведь всю жизнь Елена старалась сначала угождать маме с папой, потом создавать условия Лидочке и мужьям, а сама уж как-нибудь… До сих пор она ездила к родителям и вывозила грязь из их квартиры. Готова была оплачивать домработницу, но им это было не по кайфу. Видимо, матери очень нравился вид Елены, стоящей на коленках под раковиной и выгребающей оттуда мокрый протухший мусор. Потому что кидать его точно в ведро родители даже не силились, ссылаясь на плохое зрение. Хотя, что называется, ложку мимо рта по этой причине никогда не проносили…

Унизительными были не сами субботники, а свинское отношение. Она могла вытащить из горы грязи подаренные матери французские духи или дорогие колготки. Найти среди банок с крупой перчатки, выудить из горшка с цветком действующие часы, которые при этом ищутся по всему дому; а из бака с грязным бельем – семейные фотографии прошлого века. Родители благополучно впали в капризное, обидчивое, при этом контролирующее все и вся детство. И вещи в их жизни забыли свои места и функции. Они словно вылавливали их из космоса в нужную минуту. И если вещи не вылавливались, то покупались новые. Естественно, на Еленины деньги.

В перестройку у нее был хахаль – армянский физик, очень опасным образом спекулирующий компьютерами, чтобы содержать семью родителей, оставшихся в Ереване.

– Неужели твоя мама не удивляется, что ты посылаешь ей такие деньги? Разве она не понимает, сколько получает старший научный сотрудник? – спросила как-то Елена.

– У нас так не принято. Я же армянский сын, а значит, это мое дело, где я возьму деньги, – пожал он плечами.

Короче, для собственных родителей Елена была армянским сыном, который все берет под ключ. При этом в путевку входят бесконечные оскорбления, контроль и претензии. Визит к родителям выглядел совершенно стандартно: они с Лидой или Каравановым радостно появлялись на пороге с пакетами еды и подарков, а потом, пропахав носом накопленную грязь, обиженные хозяевами, выходили с теми же пакетами, только уже груженными мусором. Выбрасывали его в помойку и только тогда расправляли плечи.

Вина Елены заключалась в том, что родители прожили свою жизнь совсем не так, как хотели. Новая реальность жирно подчеркнула это. И Елена оказалась основным ответчиком по вопросу не только потому, что родители больше почти ни с кем не общались и варились в собственном соку. Но и потому, что, видимо, из-за ее рождения остались в браке и на старости лет поняли, что это было ошибкой…

«Итак… – подумала Елена. – Я развожусь с Каравановым. И начинаю новую жизнь… И я больше никому ничего не должна!»

И ей показалось, что где-то в утробе у нее лопнула какая-то веревка, жестко стягивавшая внутренности. И все стало потихоньку расправляться, разглаживаться и сладко искать естественное положение…

– Ну что? – позвонила она на работу Караванову, идя по улице. – Какие у нас перспективы для развода?

– Отличные, – ответил он, дав петуха. – Я начинаю искать квартиру. Скоро меня не будет в доме, который я все равно никогда не чувствовал своим…

– Вот и умница, – машинально похвалила Елена.

На работе она пыталась распланировать новый этап: сначала расскажет Лиде, потом подругам, потом сотрудникам, потом… нет, родителям – в последнюю очередь. Они будут лезть с бестактными вопросами и обвинять в том, что она не сохранила уже третий брак, хвастаясь собственным сохраненным, выглядевшим антирекламой браку вообще. Потом пойдет в службу знакомств, потому что некогда разыскивать мужика самой. Ей надо зарабатывать деньги. Потому что пора начать жить по-другому… скопить на машину, получить водительские права, заработать на нормальный отдых… у нее и Лида такая забитая, потому что привыкла видеть мать, которая всю жизнь кусочничает и экономит на себе. И Лидой пора заняться… собственно, она всегда ею занималась, просто Караванов со своими комплексами большого ребенка жрал очень много Елениной энергии, заставлял все время держать руку на пульсе. И, по сути, занимал Лидино место. Так что Елена с Лидой получались старшей и младшей сестрами брата-милашки.

– Кать, какие новости?

– Норвежский композитор Арне Нордхейм записывает музыку нечистот, – ответила Катя, не отрываясь от экрана компьютера. – Он установил 32 микрофона в различных частях канализационной системы Осло. Записанные звуки транслирует на очистных сооружениях города. Желающие послушать произведения композитора посещают очистные сооружения, так как выпускать записи композитор не планирует.

– Кать, а у меня прикол, – сказала Елена тихо, они давно приспособились шептаться. – Я развожусь…

– С ума сошла на старости лет? – дернула плечом Катя.

– Во-первых, мне надоело. Во-вторых, у меня вещдок: Караванов пришел с вечеринки весь в духах. Знаешь, типа испанских такие. Вонючие… – пояснила Елена.

– Ну ты, мать, всякий стыд потеряла! Когда сама домой но уши в чужой сперме приходила, это было нормально? А Караванову, бедняжечке, совсем уж не забалуешь! – пристыдила Катя.

– Презумпция невиновности, знаешь, что такое? Вот и молчи. Не пойман – не вор!

– Да пошла ты на фиг! Караванов тебе к мебели подходит… и ваще уютный. Легко убираем тему: рецепт гадалка сделает, он к тебе как сиамский близнец прирастет! – предложила Катя.

– Ну ты добрая подруга. Я новую жизнь решила начать, а ты – с гадалками! – возмутилась Елена.

– А еще есть такая таблеточка. Ее в чае разведешь утречком, у него потом ни за что не встанет! Там баба осатанеет от этого – пошлет. Тогда перестанешь подмешивать! А? Да хоть трижды новую жизнь начинай, но при чем тут брак?

– Караванов мешает мне начать новую жизнь. Он актуализирует у меня комплекс матери Терезы. Я его когда вижу, думаю, как бы ему получше сделать… А то он такой бедненький, его так родители недолюбили. Я и Лиду так приучила думать! Вот ужас-то! Кстати, Караванов обхаживает девку почти Лидиного возраста!

– А чё у него, совсем не стоит? – удивилась Катя.

– Да вроде стоит. Но мне это уже давно неинтересно, – пожала плечами Елена.

– Когда мужик бежит за девочкой, значит, проблемы. Испугался, что уже не может столько, сколько раньше. И ему кажется, что все уже об этом знают. А девочкам же много не надо… – напомнила Катя.

– Нет, по-моему, у него тоска по большому и светлому чувству, к которому он не способен. Да и я его ниже плинтуса забила!

– Любовница Караванову даже полезна. Какой-никакой, а признак взрослости. Но ты путаешь туризм с эмиграцией…

– Кать, я уже решение приняла.

– Слушай, Лен, у тебя три мужа было. У меня один. И все-таки я поняла, что муж отличается от остальных мужиков только тем, что в доме стоят его вещи и в постели можно не надевать презерватив. А все остальное – клюква. В трудную минуту сдадут они все одинаково…

…После прежних разводов Елену обычно на некоторое время охватывало экзистенциальное беспокойство. И она знала, что на это время нужно придумывать целиком забирающее занятие: писать громкую статью, перекрашивать волосы, делать ремонт, заводить котенка или щенка, а еще лучше роман…

В редакции все общались по модной компьютерной программе «аська», и квадраты с записками летали по экранам быстрее, чем люди успели бы переброситься фразами от стола к столу.

Молодые сотрудники сутками кадрились в «аське» с людьми со всего мира, бегали на свидания по виртуальному знакомству, обсуждали последующие романы, а то и браки. Елене казалось, что весь Интернет населен голодными мальчишками, беспрестанно пишущими: «Выпорите меня! Ищу госпожу! Мечтаю о женщине вашего возраста! Хочешь виртуального секса? Давай побалуемся!» И она ограничивала круг общения в «аське» только производственными контактами, подружками и Каравановым.

Подошла секретарша Олечка:

– Главный спрашивал про материал.

– Передайте ему, что я умерла, – улыбнулась Елена. – На несколько дней.

– Какая-то вы странная! – удивилась Олечка.

– Жизнь, милая, интереснейший повод для наблюдений! – откликнулась Елена. – В том числе и собственная…

– Хотите, я вам конфет принесу? Мне коробку подарили!

Елена отрицательно покачала головой. Налила себе кофе и набрала в поисковой системе словосочетание «служба знакомств».

«Да! – ободрила она себя. – Ничего смешного! Я совершенно свободная женщина, решившая совершенно без всяких комплексов найти мужика в Интернете!»

И начала листать странички с мужскими фотографиями. На удивление, в сайте знакомств почти не было ожидаемых клинических харь. Она рассмотрела мужчин с пятидесяти, подумала, что они для нее староваты. Перешла на сорокалетних. И вдруг наткнулась на лицо… Быстро пролистнула. Потом смотрела на другие и все время думала, что хочет вернуться на ту страницу. Вернулась. Подумала: «А этот что тут делает? Неужели этому тоже надо знакомиться через Интернет? Господи, до чего хорош! Как его зовут? Никита! Вот и напишу… Блин, ему, наверное, нужны девочки от двадцати до двадцати пяти… Он же моложе меня… Но какие глаза!»

С остервенением выключила компьютер, пошла в редакционный бар. И, удивившись самой себе, попросила у барменши не кофе капуччино, а пятьдесят граммов коньяка. Ее всегда поражало, как Караванов, не моргнув глазом, не подумав, сколько денег до зарплаты, заказывает себе дорогое спиртное.

«Ну вот! – усмехнулась она. – Теперь и я доросла..»

И тут вспомнила… На носу годовщина свадьбы. Они традиционно отмечали день знакомства и свадьбы в кабаке вместе с Лидочкой. А когда дочка была замужем, и с ее недолгим мужем. Надо будет отметить и в этот раз – как кончину… Тем более что на следующий день после этого Караванов уедет в командировку на очередные деловые игры.

А пока чем себя занять, развлечь? Отправилась с рюмкой коньяка в рабочую комнату. Вернулась к сайту знакомств, долго и пристально смотрела в глаза тому самому Никите. Потом открыла среднеарифметический вариант рядом, набрала его номер в «аське». И бойко написала: «Привет! Мне кажется, ты мужчина моей мечты…»

Все это напоминало дурацкие телефонные звонки в юности, когда девчонки собирались в пустой квартире, распивали бутылку легкого вина и набирали все телефонные номера подряд: «Здравствуй! Мы с тобой познакомились в метро, и ты дал мне телефон. Как не помнишь? Ну вспоминай. Я такая стройная блондинка, грудь пятый номер, глаза в пол-лица, ноги от ушей… ну, давай встретимся, может, вспомнишь…» Некоторые так даже замуж повыходили.

Елену в «аське» звали Белокурая, адресата в «аське» звали Айсберг. Ему было 48 лет. Диалог выглядел так.

Айсберг. Привет. Ты не ошибаешься… Я определенно мужчина твоей мечты.

Белокурая. Чем занимаешься?

Айсберг. Сижу на работе и играю в тетрис. За ту зарплату, которую мне платят, я больше ничего не обязан для них делать.

Белокурая. А что у тебя за работа?

Айсберг. Научный сотрудник. А у тебя?

Белокурая. А я – работаю в рекламном отделе газеты, – зачем-то соврала Елена.

Айсберг. А что за газета?

Белокурая. Так. Политическая…

Айсберг. Ненавижу политиков. Не вижу помощи ни от правых, ни от левых.

Белокурая. А чего тебе помогать? Ты разве ребенок, старик или инвалид?

Айсберг. Их помощь должна выражаться в том, чтобы отдать под суд тех, кто… Великую Державу.

«Уф, – расстроилась Елена. – Неудачник, маргинал… Впрочем, кто еще может быть в сайте знакомств?»

Белокурая. А чем она была великой? Наличием астрономических долгов? Прогнившей системой или отсутствием золотого запаса?

Айсберг. Моя профессия – ракетное топливо, которое нужно стране!

Белокурая. А страна – это кто?

Айсберг. Ты, я, остальные…

Белокурая. Мне оно не нужно. С голой жопой ракеты не запускают. А сколько ты готов заплатить самому себе за это топливо?

Айсберг. А при чем тут я?

Белокурая. Ты говоришь, оно нужно стране. Но если она тебе не платит, почему ты считаешь, что ей нужно?

Айсберг. Ладно, проехали… Ты замужем?

Белокурая. Уже несколько дней, как нет.

Айсберг. А я женат. У меня двое детей. И собака. Правда, она не породистая. И еще попугаи.

Белокурая. А чего ты на сайт знакомств выставился при живой-то жене?

Айсберг. Ну и что? Может, мне чего-то не хватает?

Белокурая. А чего тебе не хватает, кроме денег?

Айсберг. Ну скажем… эротики.

Белокурая. А жене хватает?

Айсберг. Да она у меня не по этой части.

Белокурая. Может, это она с тобой не по этой части…

Айсберг. Нет. Ей совсем другое в жизни важно.

Белокурая. А зачем тебе знакомиться через Интернет? Тебе надо снять проститутку.

Айсберг. Плохо ты обо мне думаешь. Думаешь, я урод какой-нибудь, чтоб проститутку снимать. Я же не сказал, что мне бабы не хватает. Я сказал: эротики… Почувствуй разницу.

Белокурая. И как ты себе представляешь эротику?

Айсберг. Очень просто. Я заезжаю за тобой, мы едем в лес, я включаю блюз, открываю шампанское, и прямо в лесу, в машине, начинаю тебя раздевать и ласкать…

Белокурая. Стоп, парень! Ты же меня еще не видел. Или у вас в Интернете так принято?

Айсберг. Я тебя чувствую… Хочешь, я сейчас за тобой заеду?

Белокурая. Нет. Я на работе.

Айсберг. А ты плюнь на нее. Я же плюю.

Белокурая. А кто тебя кормит, если ты плюешь?

Айсберг. Во-первых, жена. Во-вторых, я на машине халтурю.

Белокурая. Вот поэтому жене эротики и не хочется, что она тебя кормит… Как я ее понимаю…

Айсберг. Как ты можешь ее понимать? Ты меня еще в натуре не видела. Фотография там висит неважная. У меня рост 190, косая сажень в плечах и член 18 сантиметров.

Белокурая. А кто мерил?

Айсберг. Сам мерил. Все мужики себе меряют.

Белокурая. Дурак ты, что ли? Я вот с третьим мужем разошлась. Никто из них не мерил. А тебе уже по возрасту пора о душе, а не о сантиметрах думать! Или о том, как денег заработать.

Айсберг. А я думаю. Я все время подвожу на машине тех, кто ворует. Потому что в наше время честный человек заработать не может.

Белокурая. Особенно если не хочет…

Айсберг. Я не готов идти в торгаши.

Белокурая. Только того, кто готов, надо считать не вором, а ответственным человеком.

Айсберг. На то, чтобы меня обучить, миллионы ухлопаны.

Белокурая. Тобой, что ли?

Айсберг. Государством.

Белокурая. Тем государством. Вот с коммунистов и спроси.

Айсберг. Знаешь, что самое обидное? Наши профессора не голодают. Они получают от сдачи в аренду площадей, но не думают уже о науке.

Белокурая. Завидуешь?

Айсберг. Нет.

Белокурая. Они воруют из бюджета точно так же, как и ты. Ты в тетрис на работе играешь, они площади сдают. И после этого я вам должна за ракетное топливо?

Айсберг. А кто будет готовить молодых специалистов?

Белокурая. Это не твой вопрос. Когда страна заставит всех платить налоги, она найдет деньги на науку, пригласит талантливых китайцев, которые сейчас на «отлично» учатся в Америке, и они сделают ракетное топливо. А ты все равно уже ничего не помнишь за 10 лет игры в тетрис…

Тут Елену вызвали к главному, а когда вернулась, Айсберга уже не было в онлайне.

«Смешно! – подумала она. – Хоть в Интернете, хоть так, одни и те же разговоры про вписавшихся и невписавшихся. Неужели теперь и флирт будет состоять только из этого?»

Выключила компьютер и отправилась на презентацию, чтобы прийти домой попозже и поменьше видеть Караванова. На презентации было дымно, шумно, ярко. Множество мужчин. Но даже делать глазки не хотелось, как не хочется смотреть на еду после пищевого отравления.

Вернулась в час ночи. Лида была у нового бойфренда. Караванов сладко храпел. Надо было принять душ и улечься рядом, но так не хотелось… Елена включила компьютер, вышла в Интернет. И тут же пришло сообщение от Айсберга: «Не спишь?»

Она ответила: «Не сплю».

Айсберг. Пришли фотку. Ты ведь мою на сайте видела. Правда, я по жизни лучше.

Белокурая. Лови.

Айсберг. Ты красивая женщина. Ты мне нравишься…

Белокурая. И что?

Айсберг. Хочешь, я сейчас за тобой приеду. Покатаемся… Поболтаем.

Белокурая. Так ты вроде женат.

Айсберг. Нет проблем. Я ночью часто халтурить езжу. Ты где живешь?

Белокурая. Ой, я как-то так с бухты-барахты не могу. Понимаю, что глупо, но…

Айсберг. Да ты не бойся. Я тоже первый раз знакомлюсь. Мне обычно девчонки пишут молодые, мол, сколько зарабатываешь и т. д. Или бабы иногородние. А такую умную первый раз встречаю.

Белокурая. Я-то вообще, можно сказать, с тобой невинность потеряла. Раньше по «аське» только по работе и с мужем разговаривала.

Айсберг. Ну вот. Начинай новую жизнь. Пиши, где живешь.

Белокурая. А вдруг ты маньяк?

Айсберг. Так это только драйва добавит встрече. Знаешь, кому суждено быть повешенным, тот не утонет…

Елена подумала: «Бред какой-то! Взрослая баба! Можно сказать, при желании могла бы уже не раз быть бабушкой… не знамо с кем прется в ночь…» Она оглянулась на Караванова и сразу же поняла, что поедет. И вспомнила одного крупного политика, повесившего в кабинете огромный портрет жены с комментарием: «Как гляну на нее, такой адреналин в организм врывается, что со страной управиться – раз плюнуть!»

К тому же она не была самой собой и не сделала бы журналистской карьеры, если бы вот так быстро не принимала решений.

Айсберг написал: «Как говорил Нильс Бор: достаточно ли невероятна эта идея, чтобы быть правильной?»

Елена ответила: «Убедил. Была не была! Через час будь по адресу…»

Придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Надо надеть кофточку построже и не краситься, а то мало ли… Может, газовый баллончик взять, который для Лиды купила? А как им в машине пользоваться? Сама же и наглотаешься! Так, номер машины. Отлично. Можно на столе оставить записку: я уехала на машине под номером… И пусть Караванов разыскивает…»

Фото Айсберга на сайте знакомств было довольно мелкое. Угадывалась хорошая фигура, благородная седина и вполне правильные черты лица. Костюмчик был, мягко говоря… застойного покроя, но уж ладно… Надо прикинуть, куда поехать, чтоб в ночном общепите не налететь на знакомых. Что-нибудь такое в центре, круглосуточное, простенькое, типа «Якитории». Чтобы не выставлять мужика на бабки…

Елена стояла у подъезда в дорогом светлом пальто, сбрызнутая духами, когда красная «Нива» затормозила возле нее. Вышедший человек настолько не походил на нарисовавшийся образ, что она отшатнулась. Он был как добротный сталинский дом, когда-то построенный по щедрому проекту, но долгие годы не ремонтированный, не крашенный, не ухоженный. И великолепие архитектурного плана только подчеркивало его заброшенность и запущенность.

– Я – Айсберг! – сказал он и испуганно протянул руку.

– Привет! – улыбнулась Елена; что-что, а держать лицо она умела.

– Поехали? – помявшись, спросил Айсберг.

– Готов маршрут? – поинтересовалась она.

– Нет, – развел он руками.

Собственно, все по отдельности соответствовало обещанному: рост, лицо, марка машины, образование… Но, как из одних и тех же деталей детского конструктора можно было собрать или дракона, или луноход, так и из этих вполне пригодных деталей было собрано что-то совершенно непотребное. И данное непотребство состояло в штампе непроходимого неудачника. И потому: машина была грязна до бровей, куртка была вариантом дачной одежды для огорода, ногти были черны и нестриженны, кроссовки – изношены до ручки, а глаза – испуганны… И по этим глазам было понятно, что он не специально так вырядился. Просто для него это естественное состояние, и, увидев такую роскошную даму, он понял, что не соответствует. Хотя и не понял, чем именно…

«Придется опять немножко „потерезить“! – подумала она; „потерезить“ был ее любимый термин в разговорах с подружками, он происходил от „матери Терезы“. – Нельзя же ему сказать: „Мужик, ты чё, охренел, себя на сайте знакомств вешать?“»

Она осторожно села в машину и ослепительно улыбнулась.

– Как вас зовут? – спросил он, все поняв сквозь ее улыбку.

– А зачем нам имена? Так романтичнее. Меня зовут Белокурая.

– Ну как хотите… – насупился он. – Куда едем?

– Да у меня очень мало времени… завтра рано на работу… и вообще это все так странно… давайте по ночной Москве покатаемся, – промурлыкала Елена, думая: «Куда я с таким чучелом попрусь? Он и заплатить-то не сможет…»

– Все ясно, – сказал Айсберг упавшим голосом.

«Этот козел еще и дуется! Будто это я пришла на свиданку, вылезя из помойки!» – удивилась Елена.

– По Садовому кольцу вас устроит? – спросил он.

– Вполне, – кивнула она.

– Вижу, что я вам не понравился… – обреченно сказал Айсберг.

– Ну как это можно по первой встрече делать выводы? – врущим голосом спросила Елена.

– Так ведь второй не будет… Я ж не слепой… А вы мне… глянулись…

– Откуда я знаю, что в моей жизни будет, а чего не будет…

– А почему не будет? Объясните! – потребовал он.

– Хотите правду? – жестко глянула на него Елена.

– Хочу, – набычился он.

– Мы с вами как попутчики в поезде, и потому можем быть откровенны. Да? Я думаю, что вам надо многое в себе поменять.

– Что, например? Машину? – иронически прищурился он.

– Машину достаточно помыть… Готова принять мытье машины на отметку. Как говорил классик, человек – это стиль!

– Ладно, помою… – буркнул он, как школьник.

– Так ее надо не один раз помыть. Ее надо всегда держать мытой!

– Понял. Еще претензии есть? – Он начал говорить немного смелее.

– У меня не претензии, у меня педагогический азарт… – пояснила Елена.

– А вы любите попугаев? – вдруг спросил он.

– Как-то об этом не думала… – пожала плечами Елена.

– А у меня шесть попугаев. Два умеют говорить… Я учу их петь под фортепиано… – Лицо его осветилось счастливой улыбкой.

– Как я вам завидую! – улыбнулась Елена, съехидничав про себя: «Маньяк, но, к сожалению, не сексуальный. Очень не сексуальный…»

– А из-за чего вы развелись? – успокоенно спросил Айсберг после того, как почувствовал одобрение страсти к попугаям.

– Кризис брака. Муж считает, что я его прессую. И, наверное, прав. А я поняла, что меня прессует жизнь с ним. И тоже права.

– А вы его не прессуйте, и он будет добрее…

– Легко сказать, когда по темпераменту я могу армией командовать. А вы почему здесь оказались? – спросила Елена.

– Да просто понял, что жизнь проходит… сколько ее осталось. Мне женщины снятся, а романов почти не было. У меня все хорошо с женой. Но только это семья, а эротика – это совсем с другими женщинами. – У него было совершенно беззащитное лицо.

– С развратными? – хихикнула Елена.

– Не то слово… неправильно формулируете. С красивыми, свободными… чтоб сексом заниматься, это дело надо любить… а жену я уже другой не сделаю, – грустно признался он.

– Так раньше надо было начинать ее другой делать, – напомнила Елена.

– Ну тогда кто об этом думал? Тогда выживать надо было, детей поднимать. А теперь все…

– Что все?

– Теперь язык про это утерян. И вся эта нежность, все это во мне пропадает…

– Понимаю, – кивнула Елена, она и сама ощущала последний период жизни с Каравановым как что-то эмоционально недоделанное.

– Вы считаете, что мной нельзя увлечься? – в упор посмотрел он.

– Можно… почему же нельзя? – поежилась Елена.

– А вот вы, например, могли бы мной увлечься?

«Придурок! – подумала она. – На дорогу смотри, врежемся!»

– Я? Ну в другой период, наверное… я сейчас сильно разводом пристукнута…

– Обманываете… Просто вам всем нужны деньги, прибамбасы… а душа вас ни капельки не волнует… – Он уставился на дорогу потерянным взглядом.

– Послушайте, Айсберг. Вон идет по тротуару молодая бомжиха, бутылки собирает. И душа у нее чище, чем у меня, но вы ведь ее в машину не посадили. Вам ее душа нужна как коту пижама…

– Хорошо вы меня сравнили. Спасибо, хоть сразу честно. Без всяких церемоний, – скривил он губы.

– Поймите, в любом слое общества есть своя система договоренностей. Вы мне по «аське» предлагали в машине любовью заниматься? Да?

– Да! – с вызовом ответил он. – И могу повторить это предложение.

– Вы хотите поговорить про вашу невостребованную душу? Извольте! Мое пальто стоит тысячу долларов. – Елена почти сказала правду, именно столько оно стоило до пятидесятипроцентной скидки. – И в этом пальто вы предлагали мне заняться любовью в машине, которую вы и внутри в последний раз мыли в прошлом веке? Да у меня его потом ни одна химчистка не возьмет!

– Я готов помыть машину и внутри, – легко согласился он.

– Вот одолжение! – захохотала Елена, и вдруг увидела в нем черты мягкого и покорного – до поры до времени – Караванова. – Это как эротическое образование жены, раньше начинать было надо! Вот вы, мужики под полтинник, живете кое-как, за базар не отвечаете, карьеру не делаете, десять лет вздыхаете над поруганными перестройкой ценностями, организм запускаете, лицо кремом намазать ленитесь… а как вам всем по этому списку отказывают, так вы сразу начинаете орать про душу!

Повисла тяжелая пауза…

– Лицо кремом? Ну это, извините, я не пидарас, чтобы лицо кремом мазать… – шумно выдохнул он.

– Очень жаль, что вы не пидарас! – ответила Елена. – Пидарас о своем партнере думает! А вы собирались вот этими руками с вот этими когтями, которыми полчаса тому назад в моторе копались, до меня дотрагиваться! Очень понимаю вашу жену, что ей не до эротики…

– Забавно. – Он растопырил пальцы и посмотрел на свою руку. – Я как-то об этом не думал…

– А зачем вообще о чем-то думать, если можно весь рабочий день в тетрис играть, – напомнила Елена; она понимала, что перегибает палку, но накатило.

– Я вам благодарен, – вдруг сказал Айсберг. – Давно не смотрел на себя, что называется, сбоку.

– И я вам благодарна. Я в вас как в увеличительном стекле увидела мужа, с которым расхожусь. Он, правда, ухаживает за собой как садовник за розой. – Елена с отвращением вспомнила все эти гели, шампуни и кремы для рук, громоздящиеся в ванной, чуть не превосходя ее косметику. – Но в основном вы одинаковые дети. Вот вас обидело время… вы не достигли желаемого и теперь готовы объявить виноватым в этом любого, кроме себя…

– А в чем я виноват? В том, что ваши демократы разворовали страну?

– Так они ее одинаково и у вас, и у вашей жены разворовали. Только вы в тетрис десять лет играете и эротику в Интернете ищете. А она по сусекам скребет, и не до эротики ей…

Катались около двух часов, и Елена выливала и выливала на него предназначенное Караванову. А он и не сопротивлялся. И, когда в целости и сохранности доставил ее к подъезду, у Елены было чувство, что она таскала камни. И что, чур-чур ее, еще когда-нибудь знакомиться по Интернету.

…Пораньше прибежала на работу, чтобы поделиться с Катей:

– Слышь, ночью ходила на интернетную свиданку – полный отстой!

– Ты, коханая моя, совсем на голову слабенькая? Вон у моей дочки пошла знакомая девка на свиданку по Интернету в кабак при гостинице. Мужик ей понравился, такой наш закрутевший браток из Польши, – назидательно ответила Катя. – Туда-сюда, предложил в номер подняться, мол, сувениры ей привез. Она уже закосела маленько, и он вроде ничего, поднялись в номер, а там еще четыре. Пустили девчонку по кругу. До сих пор по психологам мается…

– Нет. Это, как в анекдоте, «не с нашим счастьем». Мой кадр вытянутого пальца боится. Бывший интеллигентный человек. У него вид такой, как будто война идет на его улице. И много лет…

– Ты там смотри! Будь осторожна. Конечно, чтобы развод остался незамеченным, тебе сейчас надо любви: много и громко. Но не таким же клиническим способом!

– Bay! Вчерашний кадр в «аське» появился.

Елена собралась было писать материал, как в «аське» запрыгало сообщение от Айсберга.

Айсберг. Здравствуй, Белокурая! Всю ночь думал о тебе…

Елена ответила:

– И что думал?

Айсберг. Я постараюсь измениться. Для тебя…

Белокурая. Для себя. Надеюсь, машина помыта?

«Вот только тебя мне и не хватало для полного комплекта уродов!» – вздохнула она.

Айсберг. Еще не удосужился.

Белокурая. Значит, мои воспитательные акции ни во что не вылились.

Айсберг. Выливаются…

Белокурая. Во что? Ну-ка, порадуй меня.

Айсберг. Я морально готовлюсь мыть машину!

Белокурая. И сколько дней в среднем уходит на подготовку?

Айсберг. Откуда я знаю?

Белокурая. А говорил, что вы с машиной родные. Хорошо же ты относишься к родственникам.

Айсберг. Я исправлюсь. А что ты делаешь после работы?

Белокурая. Приехал из Парижа барон Камю, и вечером будет презентация его коньяков в ресторане «Гранд Опера».

Айсберг. Ты меня приглашаешь с собой?

Елена аж прыснула: «Ну дает! Святая простота! Если его привести, народу уже будет не до барона Камю!»

Белокурая. Там вход только по аккредитации.

Айсберг. Ну и ладно. Я, честно говоря, коньяк не люблю. По мне, водка вкуснее. Когда увидимся?

Белокурая. На этой неделе вряд ли. У нас запарка в редакции.

Айсберг. Понял… А писать-то тебе хоть можно?

Белокурая. Пиши, конечно…

Айсберг. Тут цитату про тебя прочитал. Смешную: «Страстные женщины хороши до безобразия! А также во время безобразия и после безобразия…»

Белокурая. Извини, мне надо к главному редактору.

Ее аж передернуло от цитаты при мысли о «безобразии» с этим персонажем…

– Кать, что там в мире яркого? – лениво спросила она.

– В среду в деле по обвинению группы египтян в гомосексуализме 23 мужчины были приговорены к срокам тюремного заключения от года до пяти лет. Известно также, что еще 29 человек, проходящих по этому делу, были оправданы, – с готовностью откликнулась Катя. – Гомосексуализм не преследуется по закону в Египте, именно поэтому представших перед судом мужчин формально обвиняли в хулиганстве и издевательстве над религиозными нормами.

– Дикари! – вздохнула Елена.

– Будто наши далеко от этого ушли. А вот, кстати, кубинец Грегорио Фуэнтес, ставший прототипом героя повести Хемингуэя «Старик и море», в четверг отметил свой 104-й день рождения…

…Писать материал не хотелось, думать о Караванове было противно, подбираться к разговору с Лидочкой казалось преждевременным. По логике вещей, стоило пойти в магазин и купить для поднятия тонуса не нужную, но приятную шмотку, но было жалко денег. Впрочем, как всегда, на себя… Чтобы протянуть день до вечерней презентации, начала искать в «аське» новое приключение.

Остановилась на герое по кличке Француз. У него в информационной справке хотя бы было написано про интерес к литературе и искусству, ведь мужик Елениной возрастной категории обычно тупо сообщал о себе: фитнес, машины, собаки, женщины. Рабочий день, предназначенный в офисах для кадрежа по «аське», был еще в разгаре, и Елена написала ему.

Белокурая. Привет.

Француз. Привет. Ты кто?

Белокурая. Я незнакомка, раненная печалью, ищущая утешенья на твоем сильном плече…

Француз. Мощно излагаешь.

Белокурая. Пытаюсь понравиться…

Француз. Уже понравилась. Чем занимаешься?

Белокурая. Пишу статьи, помогая движению широких масс к демократии. А ты?

Француз. Я? Не состоял, не участвовал, не привлекался… По прошлой профессии дипломат. Сейчас бизнесом рулю. Ты на кого работаешь?

Белокурая. На гармонизацию человечества…

Француз. Это что значит, каждому по гармошке?

Белокурая. Примерно…

Француз. На Сардинии не бывала?

Белокурая. Я не люблю все эти острова.

Француз. Это как один мой друг говорил: «Я женщин недолюбливаю, просто не успеваю».

Белокурая. А ты успеваешь?

Француз. Стараюсь. Ща фотку пришлю.

Белокурая. А ты настолько хорош собой, что считаешь, что с фотки надо начинать?

Француз. Чем богаты… Пуркуа бы и не па?

Белокурая. Ага, значит, хорош. Ну валяй.

Француз. Мы за улицу с двусторонним движением.

Белокурая. Твоя придет, тогда свою отправлю.

Ей пришла фотография, на которой мужчина в дорогом костюме шел по Елисейским полям.

Француз. Пришла?

Белокурая. Морда лица не читается. Очень мелко…

Француз. Это я работал в нашем посольстве в Париже. А хочешь, пришлю, где мы все с президентом?

Белокурая. Спасибо. Я президента в лицо знаю. Может, свой портрет покрупней пришлешь?

Француз. У меня нет покрупней. А хочешь, пришлю, где я в Америке с Чейни? Там тоже групповая фотка. А ты ничё! Глаза красивые! И ваще, корпусная дама! Давай встретимся, посидим где-нибудь…

Белокурая. Давай.

Француз. Завтра?

Белокурая. Можно и сегодня. Хочешь пойти на презентацию?

Француз. Можно. Жене что-нибудь навру. А за тобой заехать или ты на машине?

Белокурая. Заехать.

Француз. Ты не думай, что я по каждой «аське» так срываюсь. Я на фотку твою среагировал. Смотрю и балдею. Интересно, а как у тебя с красотой душевной?

Белокурая. Все в комплекте.

Елена вытащила косметичку и начал краситься. Похоже, что этого Француза можно было взять на презентацию коньяков без особого ущерба для репутации. Она начала осторожно накладывать тени, что означало глобальную подготовку к встрече.

Француз. А так бывает?

Белокурая. Спорный вопрос в наше непростое время…

Француз. А какие времена были простыми?

Белокурая. До 91-го. Была мерзкая ясность.

Француз. Не было этого никогда.

Белокурая. У меня было!

Француз. Ты еще не все. Мне, конформисту, по фигу, кто у власти, мне и при Советах неплохо было.

Белокурая. Верю. Просто так у нас в МГИМО никто не поступал.

Француз. Жизнь одна и не стоит ставить ее в зависимость от кучки проходимцев, находящихся у власти… главное, соблюдать обрядность.

Белокурая. Мой отец коммунист, мой дед коммунист, но они учили меня, что врать нехорошо… И они не врали. Они верили в свое дело…

Француз. А мой дед – генерал НКВД. А папашка – полковник этой же организации. Они во все эти сказки о всеобщем благоденствии не верили…

Кисточка с тенями замерла у Елены в руках.

Белокурая. Плохо у тебя с генеалогическим древом. Сильно отмаливать надо…

Француз. Знаешь, сколько они за Россию надрывались?

Белокурая. В НКВД они за Россию надрывались?

Француз. Примитивно-школьные знания о НКВД как о исключительно карающей организации.

Белокурая. Я же сказала, что я журналист. С мемориалом работала, в архивах сидела… Набралась знаний об организации…

Француз. Господи, какая-то бабская логика!

Кровь бросилась Елене в лицо.

Белокурая. Думаю, что диалог исчерпал себя. Люди, не осознавшие преступлений своих предков, для меня не собеседники. Это все равно что говорить с немцем, который так и не пытался понять, что такое фашизм…

Француз. А нынешняя власть не меньшее преступление?

Елена перестала отвечать.

Француз. Власть любая преступна сама по себе по определению.

Француз. Неужели умная, образованная баба может городить такую чушь!

Француз. Истеричка! Дура!

Елена злобно отправила его в «игнор», после нажатия на эту кнопку сообщения от этого адресата поступать не могли: «Дипломат, блин! Пофлиртовала! Господи, чтоб я еще притронулась к этой идиотской „аське“! Другие знакомятся, влюбляются… а ко мне всплывает только определенный продукт!»

Она скучала на презентации, пыталась напиться, ничего не получилось. Приятельница отвезла ее домой по-темному. Приговаривая:

– Алкоголь вызывает кратковременное расширение сосудов и круга друзей…

Лида ночевать не вернулась, Караванов отпугивающе храпел. Она где-то читала, что громкий храп – это вытесненная агрессия против партнера. И даже замечала, что чем хуже становились их отношения, тем громче Караванов храпел…

Села к компьютеру, открыла недописанный на работе материал, машинально включила «аську». Писать текст не хотелось… Похоже, надо было отказаться от него, но главный хмурил кустистые брови и говорил: «Лена, сосредоточьтесь! Вы же знаете, что, кроме вас, никто это не поднимет. Все размельчат тему…»

Чтобы разогреть себя к тексту, начала читать политические новости. На экране мяукнула «аська».

Пришла очередная записка от очередного интернетного рыболова. Елена раздраженно открыла ее.

Никита. Добрый вечер, что не спим?

Белокурая. Не спим, потому что работаем.

Никита. Над чем трудимся… если не секрет?

Белокурая. Пишу разные тексты. У тебя в инфо ни цифр, ни фактов…

Никита. Уже проверила… я и так могу сказать. И даже могу фото прислать…

Белокурая. Пришли… Только, пожалуйста, портрет морды лица.

Никита. Сейчас.

Белокурая. Чем занимаешься?

Никита. Руковожу маленькой авиакомпанией.

Белокурая. Круто. Первым делом, первым делом самолеты… Покатаешь?

Никита. Легко. Моя фотка идет к тебе?

Белокурая. Ага… Сейчас оценим.

Елена открыла его фотографию и окаменела. Ни фига себе! Это был тот самый… тот самый парень, которому она так долго смотрела в глаза на сайте знакомств. И которому не решилась написать. На часах была половина четвертого… Торопливо отправила свое фото в ответ.

Никита. Это твое фото? Я думал – это репродукция с картины «Прекрасная незнакомка»…

Белокурая. Весьма куртуазно для летчика.

Никита. Я не летчик. Я – бывший спецназовец и физик. А теперь бизнесмен.

Белокурая. Ощущение, что где-то видела твое фото.

Никита. Может, мы уже общались…

Белокурая. Ты не вешал ее в сайт знакомств?

Никита. Да, она там есть… точно.

Белокурая. Смотрела этот жуткий сайт и умирала со смеху.

Никита. А я его даже не удосужился посмотреть…

Белокурая. А зачем размещал?

Никита. Может, какие интересные люди откликнутся, – но пока ничего интересного… только несколько голодных барышень постучались…

Белокурая. Я тоже уже постучалась к двум мужикам.

Никита. И как?

Белокурая. Оба козлы. Но по-разному.

Никита. Не повезло.

Белокурая. Часто бываешь в онлайне?

Никита. Часто. Правда, в рабочее время с красивыми барышнями не флиртую…

Белокурая. А мы с тобой будем говорить об умном, это не будет считаться флиртом.

Никита. А я с красивыми барышнями не могу говорить об умном…

Белокурая. Ты их подозреваешь в недостаточно высоком интеллектуальном уровне?

Никита. А если еще и с хорошей фигурой… так это вообще становится проблемой… имею в виду – серьезный разговор…

«Оооо!! – огорчилась Елена. – Какая пурга!»

Белокурая. Слушай, у тебя вполне интеллигентная физиономия и незащищенный взгляд. Так что не надо умудренной опытом тетеньке изображать из себя поручика Ржевского.

Никита. Я очень испорченный… как всякий спецназовец…

«Слава богу! – облегченно вздохнула она. – Просто зажатый!»

Белокурая. Спецназовец? То есть ты секс-символ по полной программе?

Никита. Конечно! А почему не спрашиваешь о моем семейном положении?

Белокурая. А какая разница?

Никита. Обычно барышни с этого начинают. Замуж хотят…

Белокурая. А я вот куда-куда, а замуж точно не хочу!

Никита. Что так?

Белокурая. Да уж объелась этим делом!

Никита. Бывает… Напиши несколько слов о себе. 90–60—90?

Белокурая. Ни в коем случае. С фигурой все в порядке. Везде гораздо больше сантиметров. У тебя со мной разговорчик, как с продавщицей парфюмерии. Понимаю, что молод… но интонацию надо ловить.

Никита. Спасибо за «молод»… мы практически ровесники – ну, на пару лет постарше будешь…

Белокурая. Дело не в годах. Просто ты еще не въехал, что я – тетенька опытная, избалованная. Главное, чтоб ты мне понравился…

Никита. А я тебе понравился?

Белокурая. Нравился, пока не начал пошлятину про 90–60—90.

Никита. В Интернете человек всегда старается выглядеть глупее, чем он на самом деле.

Белокурая. Знаешь, что такое гендерная симметрия?

Никита. Не знаю.

Белокурая. Это означает, что если ты меня спрашиваешь про параметры, то должен быть готов, что я тебя спрошу в том же тоне. И это уже будет разговор клиентки, снимающей мальчика в клубе «Красная Шапочка». Нам это надо?

Никита. Все, забыли… извини… давай завтра спишемся, а то мне спать пора – с утра совещание.

Белокурая. Спокойной ночи, секс-символ!

Никита. Спокойной ночи, «Прекрасная незнакомка»!

Она увеличила его фотку на экране и долго смотрела в глаза. Странные это были глаза. Детски доверчивые и очень грустные.

Елена тихонько легла в Лидиной комнате, раздумывая о дочери. Девчонке все время не везло то с учебой, то с работой, то с противоположным полом. Сверстницы уже размахивали дипломами и катали коляски. А Лида то училась в педагогическом, то переходила на платный экономический, то собиралась расписывать ткани… И Елена не перечила, потому что сама стала журналистом в жестокой конфронтации с родителями, обойдя достаточное количество профессий. С работой тоже получалась ерунда. Она устраивала Лиду работать к друзьям. Сначала к однокласснице Ирке в телестудию. Ирка почти не просыхала, круглосуточно занималась разборками то с мужем, то с любовником; руководила коллективом левой ногой и грамотно отжимала спонсоров, на деньги которых стряпала бесхитростную продукцию: хоть к выборам, хоть к молодежным музыкальным эфирам, хоть к литературно-историческим темам. Все это она делала халтурно, но умела произвести впечатление певучей речью, бриллиантами, которые выдавала за наследные, и бульдожьей хваткой. Облапошивала заказчиков так, что мало кто делал с ней дела второй раз. Но ей хватало денег, снятых с первого.

Елена пропустила момент, когда Ирка из нормальной девчонки превратилась в ежесекундно врущую и хапающую похмельную тетку. Ей казалось, что Лиде будет полезно посмотреть, как лихо Ирка крутит свое дело. И все рассказы о бардаке, скандалах и накладках в студии Елена считала приметой Лидиной социальной неадаптированности – все за маминой широкой спиной росла. Но когда Лида однажды опоздала и подвела на ту часть обязательств, на которую все в студии, начиная с руководительницы, ежедневно подводили друг друга, Ирка устроила ей показательное увольнение. В этот момент Ирка неудачно скулемала что-то очередное между мужем и любовником, а поскольку Елена не согласилась с ней в трактовке происходящего, Лида стала жертвой.

Было странно, что Ирка, часами засоряющая Еленин телефонный эфир монологами о своей личной жизни, так грубо сорвется на девочке. Впрочем, с собственными детьми она обращалась еще грубее, и Елена ничего не стала выяснять, а просто сделала себе пометку. Ее вообще надо было долго доводить, но, если человек переступал допустимое, количество переходило в качество в доли секунды. Она рвала и уходила не оборачиваясь…

Потом была работа в фирме другой Елениной подружки – Гали. Галя возглавляла филиал дорогой импортной косметики и была эстрадно-религиозна. О ней говорили как о мастере филигранной работы мгновенного перехода из ангела в проститутку.

В тесном кругу она была еще ничего, но в обществе ее восточные глаза все время шарили по нужным людям и потенциальным покупательницам. В перспективных Галя ввинчивалась: дружа, любя, унижаясь, организуя досуг, угадывая желания, соблазняя мужей.

Как всякий человек, стоящий на цыпочках, она быстро уставала от себя – ангела, и из нее начинала хлестать чернуха. Мать шестнадцатилетней наркоманки, она агрессивно учила всех воспитывать детей. Никогда не побывав замужем, учила всех управляться с мужьями. Не заплатив ни копейки налога, сладострастно ругала ворующих политиков. Никому особенно не помогая, захлебывалась о благотворительности.

– Ты так далеко ездишь к батюшке? – однажды удивилась Елена.

– Ой, ну неужели ты не понимаешь… – всплеснула руками слегка подвыпившая Галя. – Там же все клиенты…

«А где им еще быть? – подумала Елена. – Наубивали, наворовали, осталось только к батюшке ездить да дорогую косметику покупать…»

Галя была разнузданная и фальшивая, про таких говорят, что она, перед тем как заняться минетом, перекрестит и рот, и член.

Когда Лида собралась к ней на работу, Елена предупредила:

– Запомни, у Гали проблемы с дочкой. Ты будешь у нее как бельмо на глазу.

– Фигня! – сказала Лида. – После телестудии твоей Ирки у меня такой иммунитет, что я могу работать санитаркой в психушке. Галя твоя в Христе засиделась, в отличие от Ирины хоть не пьет, а молится…

– Лучше бы пила! Была бы добрее и искренней, – вздохнула Елена.

Лида, конечно же, недооценила иммунитета, и через полгода разразился скандал.

Елене сразу не понравилось, что всегда, нанимая Лиду на презентацию косметики, на вопрос о стоимости Галя лукаво говорила:

– Не обижу!

– Зайка, ну ты пойми, это же совок! Так нельзя строить отношения. Договаривайся толком, – советовала она дочери.

– Мать, твоя подружка – истеричка. Она на этот вопрос сцену закатит. А так к концу моей работы ей иногда экзистенциально стыдно за все становится, и она платит больше, – хихикала Лида.

– То есть ты продаешь унижение за деньги? – испугалась Елена.

– Да просто я половину твоих друзей воспринимаю как психологические механизмы, вышедшие из строя из-за реформ. Это же не люди, это же уроды! – хихикнула Лида.

– Мы с тобой, что ли, лучше? – улыбнулась Елена.

– Лучше! Я не представляю, чтоб ты потеряла лицо из-за денег. А твои Ирка и Галка делают это чаще, чем чистят зубы! Поэтому у них полно денег, но совсем нет лиц… Хотя они их уже десять раз подшили у пластических хирургов! А главное, она никогда не пользуется косметикой, которую продает. Говорит, что она очень вредная.

Естественно, пришел час, когда на презентации косметики что-то пропало. Виноваты в этом были примерно пять человек зазевавшихся. Все прекрасно знали, что богатые в первом поколении обожают тырить на презентациях. В этот раз они перекрыли все нормы. Но девочкой для битья оказалась Лида. Елена понимала, что Гале было психологически необходимо, что дочка приятельницы раззява и плохой работник. И она устроила совершенно эстрадное увольнение и долго блажила, что, несмотря на дружбу с мамой, отказывается от услуг безответственной девчонки. Потом передавала для нее подарочки и, встречая Лиду, показушно лезла целоваться, а девочка таращила глаза, – неужели так бывает?

– Все, мать! Лучше пойду улицы подметать, чем работать под твоими климактерическими динамистками! – фыркала Лида.

С противоположным полом тоже была неразбериха. Точно, как Елена, Лида выбирала мужчин-сыновей. Они плюхались на нее эмоционально и финансово. Потом либо обнаруживались с девицами, как Толик; либо запивали, как Филипп; либо надевали наполеоновскую треуголку, как Караванов…

Елена понимала, что ребенок растет на родительских примерах. Но никак не удавалось показать Лиде других мужиков… Показывать Егорычева не могла – это была закрытая тема. Да и отношения были испорчены царским даром. Елена все время возвращалась к истории про квартиру со стыдом и удивлением. Чтоб ее, бессребреницу, так бес попутал… дочка говорила, что не представляет, чтоб Елена потеряла лицо из-за денег. Она и не потеряла лицо из-за подарка Егорычева, но все равно было не по себе…

У Лиды только что завязался роман. Вадик был компьютерщик, снимал квартиру и классно смотрелся. Подробности пока не оглашались.

…Елена проснулась, когда Караванова уже не было. Лидина комната была светлой и праздничной.

«Как странно, что мы расходимся! – подумала Елена. – Это же глупость… мы же так хорошо понимаем друг друга. Нам же интересно вместе. И в постели мы еще вполне можем сосуществовать…»

Набрала телефон Караванова и сказала:

– Ку-ку!

– Что-нибудь случилось? – удивился он раннему звонку.

– Я хотела сказать… что приглашаю тебя завтра отпраздновать годовщину нашей свадьбы, – хихикнула она.

– Ну-ну! В кабак? Мне ведь с утра после этого уезжать на игры… – усомнился Караванов. – Но если ты хочешь, то конечно.

– Я думаю, что Лиде не стоит быть с молодым человеком. Он нам еще чужой…

– А ты ей ничего не говорила?

– Я ее с тех пор не видела…

– Где хочешь заказать столик? – Опять это «выбери сама, закажи сама».

– Можно в «Пушкине». Чего экономить? Не каждый день разводимся…

На работе царила родная суета. Катя ела бутерброд, уткнувшись в компьютер.

– У меня завтра годовщина свадьбы, – напомнила Елена.

– Хороший повод восстановить покосившееся, – откликнулась та с набитым ртом.

– Кать, я ведь правда развожусь, а не придуриваюсь.

– Да вижу… Думаю, хватит мозгов остановиться. Смотри, что у меня в новостях! Канадские ученые из университета Макмастера пришли к выводу, что в женском мозгу нервные клетки располагаются более компактно, чем у мужчин. Они установили, что в участках мозга, ответственных за рассудительность, индивидуальность и планирование, плотность клеток у женщин на 15 процентов выше.

– Ты это к чему?

– К твоему разводу. Чего ты к нему цепляешься? Есть дом, есть семья, есть привычно расписанные вещи. Вот я, как бы ни умоталась здесь, прихожу – и сразу чувствую прилив энергии. Этого поцеловать, эту покормить, этого отругать, эту пожалеть… Ты посмотри на себя! Тебе сколько лет? А он мятежный ищет бури… Тьфу!

– Кать, меня вдруг все в нем стало раздражать… Внезапно. Понимаешь? Как только я позволила себе сказать, что развожусь, мне словно очки надели и я прозрела!

– Конечно, там, где у любимого родинка, у нелюбимого, как известно, бородавка… Надеюсь, хоть этому квартиру дарить не будешь? Голым в Африку пустишь? – испытующе посмотрела Катя.

– Если бы была возможность, подарила бы, – вздохнула Елена.

– Ой, коханая моя! Ты совсем не обучаемая! – покачала головой Катя. – Смотри, что пишут: «Согласно исследованию Всемирного банка, ежедневно преобладающая часть домохозяек нашей страны тратит в день менее доллара США. В подобной ситуации домохозяйки Беларуси, Афганистана, Индии, Индонезии, Молдовы и Украины…» Представляешь?

– Еще как представляю! Я, в отличие от тебя, наседки, часто бываю в командировках…

– Как будто это сделало тебя умнее! – обиженно отвернулась Катя.

Елена все поглядывала на «аську», не появится ли Никита. Но вместо него материализовался Айсберг:

– Привет. Я по тебе соскучился.

Елена тактично ответила:

– Как поживают попугаи?

Айсберг. Один очень плохо ест. Меня это беспокоит.

Белокурая. Вызови ветеринара.

Айсберг. Ты знаешь, сколько эти шарлатаны берут? И ни хрена при этом не помогают!

Белокурая. Тебе решать.

Айсберг. Хочу посоветоваться. Мне предлагают работу. За 400 долларов. Занятость 2 часа в день. Соглашаться?

Белокурая. А почему ты со мной советуешься, а не с женой?

Айсберг. Потому что ты умнее.

Белокурая. Естественно, я бы с таким, как ты, и дня не прожила.

Айсберг. Ты не видела моих сильных сторон.

Белокурая. Что за работа?

Айсберг. На машине. Возить продукты.

Белокурая. Мне кажется, тебе стоит восстанавливать социальный статус. Лучше возьми репетиторство. Возить продукты может парень из деревни.

Айсберг. Ну, репетиторство, это возня.

Белокурая. Если ты просишь у меня совета, то я тебе его дала. И говорю все это не с целью обидеть, а с целью растормошить.

Айсберг. Извини. Вижу, ты не в духе. Пока.

Елене надо было спуститься к фотокорам и договориться о съемке для нового материала, но она как приклеенная сидела у компьютера и ждала появления Никиты.

«Надо же, – подумала она удивленно. – Развожусь, и вместо того, чтобы печалиться, чувствую себя как девушка на выданье… у которой все только начинается… конечно, сорок пять, баба – ягодка опять… но… как это сказал нашей двадцативосьмилетней секретарше Олечке сожитель-бандюган: „Кисуля, у тебя уже кончился срок годности…“ И взял на ее место двадцатилетнюю… И эта дурында чуть вены себе не покрошила… а ведь спроси меня, хочу ли я поменяться с молодкой, тискавшейся с Каравановым в боулинге… и я только выражу ей глубокие соболезнования… конечно, он хороший, славный, тонкий… но такой разрушенный… а я так устала от мужской разрухи… так хочу влюбиться в цельного… какой угодно, но цельный… и Караванов своим идиотизмом словно снял с меня обязательства, которые меня держали в ошейнике… кому и почему я их давала?…не понятно…»

– Лена, не хотите сходить на открытие казино «Сол» в Николоямском переулке? Такое турецкое заведеньице, все из зеркал и золота, – спросил парень из отдела светской хроники. – Мне сегодня в пять мест надо. А там акция, обещают, что много политиков будет… вам полезно.

– Не хочу. Ой, извините, у меня очень важное сообщение по думскому материалу, – соврала Елена, увидев появившееся на экране компьютера имя «Никита».

«Смешно, – подумала она. – Полстраны сидит за компьютерами и кадрится в рабочее время с важным видом… Может, это и правильно?»

Никита. Здравствуй. Извини за бред, который я нес в прошлом разговоре… уже несколько дней сплю по 3 часа… перечитал, и мне очень стыдно!

Елена почти застонала про себя от удовольствия и ответила:

– Все нормально. Ты очень милый парень. Но с фотками смешно. Я действительно видела твою фотку на сайте знакомств и подумала: «А этот тут что делает?»

Никита. Сам порой не знаю, что я на этом шарике делаю…

Белокурая. Как что? Живешь в ожидании встречи со мной.

Никита. А знаешь… при всей абсурдности нашего знакомства и нелепости моих ночных реплик я сегодня вспоминал тебя… Так что все вышесказанное – это попытка скрыть смущение…

Белокурая. Смущение?

Никита. Ты явно приняла меня за идиота.

Белокурая. Ладно. Амнистирован. Что хорошего делал сегодня?

Никита. О тебе думал…

Белокурая. И что надумал?

Никита. Только хорошее…

Белокурая. А в промежутках что делал?

Никита. Промежутков не было.

Белокурая. У тебя такое времяпрепровождение прописано в рабочем контракте?

Никита. А я сам хозяин – что хочу, то и делаю.

Белокурая. Вот это именно то, почему в России так плохо идут реформы. Все молодые, тугие тела занимаются на работе ерундой.

Никита. Заметь, про тело начала ты.

Белокурая. Так на сайте же знакомств не серое вещество рекламировал.

Никита. Только потому, что у меня нет фотки моего вскрытого мозга. Ты замужем?

Белокурая. Развожусь…

Никита. А я недавно пережил подобный кризис… чуть все не рухнуло… но хватило мудрости… сейчас переживаем подъем…

Белокурая. Ну я уже третий раз развожусь. Бесстыдно спокойно. Аж неудобно перед окружающими…

Никита. Поздравить не с чем… извини. Я против разводов…

Белокурая. А чего ты, такой правильный, на сайт знакомств вешаешься?

Никита. Исключительно для встречи с тобой… а улыбка у тебя сейчас на лице – грустная…

Белокурая. Ни фига! Развод, это такое обновление! Годы между браками вспоминаю как самое веселое время жизни.

Никита. Может, еще просто не встретила свою судьбу…

Белокурая. Свою судьбу я в этой жизни встречала уже трижды. А ты свою так мощно встретил, что по «аське» кадришься?

Никита. Может, у нас с тобой возникнут просто дружеские отношения. Хотя твоя фотка меня зацепила…

Белокурая. На просто дружеские и не надейся…

Никита. Тогда придется ускорить нашу встречу…

Белокурая. Какие все-таки мужики фальшивые создания… Только что мораль мне читал!

Никита. Но я действительно люблю жену. А с тобой просто хочу познакомиться.

Белокурая. Да я, если честно, занята, как не знаю кто…

Никита. Я тоже, заметь, баклуши не бью. Конечно, минули времена, когда я катался в наручниках с бандитами… а заложниками была семья… и те времена, когда я двадцать четыре часа пахал… но тоже, поверь, есть чем заняться.

Елена усмехнулась про себя: «Инфантильный хвастунишка!»

Белокурая. От этих слов у меня должно было часто забиться сердце? Не забилось. Удар прошел мимо ворот. Ты его плохо рассчитал…

Никита. Бывают осечки. Извини, пора на совещание… я пошел… с налетом грусти…

Белокурая. Удачного совещания.

Никита. Захочешь поупражняться в психологических этюдах – можешь использовать живой материал… но учти – я сильно ранимый человек… и хотя тело закалено… но вот нутро почти не грубеет…

Белокурая. Ты меня представил огнедышащим драконом?

Никита. А кто еще меняет мужей чаще, чем помаду?…Пора уходить, раз попрощался, а не искать причину задержаться…

Белокурая. До завтра.

Никита. Звучит обнадеживающе… Как говорили у нас в спецназе: если не поженимся, то созвонимся…

Она отошла от компьютера, чтоб вернуться в рабочую атмосферу. Все это было очень странно. Если разговор с Айсбергом вызывал ощущение начала рабочего дня сиделкой с тяжелобольным, то после двух слов с Никитой чувствовала себя девчонкой, пританцовывающей перед свиданьем. И это довольно глупо выглядело в ее возрасте, да еще и на фоне развода. Как когда-то шутил про нее Караванов: «Счастлива от ерунды!»

Елена подошла к секретарше Олечке, той самой, у которой, по мнению бандюгана, «кончился срок годности», села напротив и спросила:

– Оль, мне подстричься или, наоборот, волосы распустить?

Она любила сидеть в приемной главного, потому что у секретарши был жуткий цветочный талант, все, что она сажала в горшки, разрасталось, пушилось, узорилось, выстраивалось в умопомрачительные траектории и наполняло комнату дыханием оранжереи.

Олечка закурила, наморщила лоб, долго внимательно смотрела и резюмировала:

– Я б распускала и отращивала.

– Ну мне лет-то сколько! – напомнила Елена.

– Вот мы с моим прошлым когда в Стокгольме были, там ваще бабульки ходят с синими и красными волосами! Как панки! Так классно смотрится, – завистливо вздохнула Олечка. – А в Каннах они без лифчика загорают… Я хотела попробовать. Не смогла…

– А я – легко… – ответила Елена.

– Да вы у нас ваще женщина – ураган, – улыбнулась Олечка. – А последние дни так здорово выглядите, как будто роман новый. Похудели, глаза горят…

– Да это на меня так развод действует, – призналась Елена.

– Вы разводитесь с Каравановым? – подскочила Олечка. – Да в жизни не поверю! Скажите, что пошутили! Да я вас всегда в пример ставила! Вы ж всегда как влюбленные ходили, глазки друг другу делали!

– Так и разводимся без мордобоя… – вздохнула Елена.

– А помириться можно? – попросила Олечка.

– Знаете анекдот про то, можно ли сделать Париж «образцовым социалистическим городом»? Можно, но жалко… – ответила Елена.

– У кого-то появился кто-то? – округлила глаза Олечка.

– Это как раз не повод для развода – хороший левак укрепляет брак. Просто устали быть вместе… и когда он что-то вякнул, я вдруг разрешила себе все поломать… потому что мне скучно… а в России это же не повод разводиться…

– Вы такая независимая… я бы хотела стать такой… – грустно сказала Олечка.

– В твои годы я тоже такой не была. Смотрела на первого мужа как на икону, – усмехнулась Елена.

– А у меня и мужа-то нет… Вот одного склеила недавно. Зовет на горных лыжах кататься. Я на них как корова на льду. А он пожилой – сорок лет – лысый. Ему надо, чтоб друзья видели, что он с молодой приехал. А здесь же снега нет, а мне б хоть как прорепетировать, – пожаловалась Олечка. – Вообще он мне не нравится. Как девчонки говорят, мужчина типа: животик, кошелек и ушки. Но больше никого на горизонте; а уже и рожать пора, и шуба не модная, и машина разваливается…

– Оль, а что бы вам нормального парня не поискать? Что вы все вокруг пожилых кошельков всё танцуете?

– Да у меня зарплата триста долларов, мать больная, брат – наркоман… Куда мне без кошельков? Надо пристраиваться, пока молодая. И так уже на возраст намекают…

– Как вы думаете, почему вам на возраст намекают, а мне – нет? А я вам в матери гожусь…

– Ну так кто я и кто вы? К тому же вы мужчин не боитесь… А я, когда знакомлюсь, такой дурой выгляжу, у меня аж руки трясутся, – пожаловалась Олечка.

– Так бросайте эту работу, идите учиться, – раздраженно посоветовала Елена. – Олечка, милая, проституция – это не профессия, а образ жизни.

– Да вокруг меня все так живут, – всплеснула она руками. – Мне девчонки завидуют: я мужиков, сидя за рабочим столом, склеиваю, когда они к главному приходят… А они все в ночной клуб – как на работу. А там не пойми на кого нарвешься. Одной нос под утро сломал. И денег дал, чтоб молчала. А она со страху и так бы молчала…

– Господи, что вы все так не по-людски живете? Моей Лиде в голову бы не пришло под сорокалетнего ложиться, – сказала Елена.

– Так у меня бы мать была такая, я б тоже с молодыми путалась. – Олечка снова закурила. – Все ж на мне!

Елена подумала, как странно… на ней тоже всегда было все, но она никогда и не предполагала любиться за деньги. С Егорычевым у нее и мысли не было о дивидендах. А здесь совершенно бесстрастный маршрут к деньгам, в надежде потом купить на них то, что на них не продается…

– Мне тут вчера фикус в подарок приперли. Я его скорее в бар отнесла. Не хотите домой взять? – спросила Олечка.

– А что это вы его отнесли? – удивилась Елена.

– Как? Вы не знаете? – У Олечки полезли на лоб тремя цветами обведенные глаза, и она всплеснула руками с узорным маникюром. – Фикус ставят только в домах, где девушка не может забеременеть! Примета такая! А мне, свят, свят, свят, при моем количестве абортов только этого не хватало!

– Правда? Ну у нас дома это тоже сейчас не слишком актуально. Пусть лучше барменша…

Пора было садиться за работу, потом ехать брать интервью и до позднего вечера превращаться в высокотехнологичную журналистскую машину… Ах да, еще надо было заказать столик в «Пушкине» на завтра. И подумать, что она туда наденет. Костюм, в котором выходила замуж за Караванова?…Нет, это будет слишком.

В нижнем отделении платяного шкафа у нее в отдельных пакетах лежали три свадебных нарядa. Кремовый комбинезон – свадьба с Толиком; бирюзовое расшитое платье – торжество с Филиппом; серебристый костюм – памяти брака с Каравановым. Она подумала, что, наверное, придется еще хоть разок выйти замуж, чтобы понять, что ощущает женщина в белом платье. Каждый раз ведь было не до того…

Позвонила счастливая Лида:

– Мать, мы на таком концерте «Рамштайна» были! Умереть!

– Рамштайн – это город? – Она подумала, что, наверное, именно сейчас надо сказать девочке о разводе.

– Какой город, ты что? Это такая культовая группа! Представляешь, у нас билеты в метро проверяли, так круто все было. Уж не знаю, как аборигены домой проходили! Смотри, музыканты сначала были почти раздетые, в белых масках! Потом пошла такая пиротехника! А потом они друг на друга пламенем дышали, ну, как мужик на Арбате! А потом гитарист как саданет микрофонной стойкой по монитору, а монитор как загорится! – захлебываясь от удовольствия, щебетала Лида. – И тут все зрители врубили зажигалки, хотя менты при входе требовали их сдать в камеру хранения! А потом один музыкант ваще вынул член! Народ запел, и вдруг над головами полетела огненная ракета! Я чуть не окочурилась со страху! А в конце прямо на толпу спустили надувную лодку, в которую посадили клавишника, и его стали перемещать по партеру! Представляешь? А совсем в финале они заорали «Работа у нас такая, забота наша простая…» И солист вышел с российским флагом! Чума!

Елена слушала все это как рассказ на иностранном языке, но, чувствуя, что дочь счастлива, решила не торопиться:

– Лид, завтра у нас годовщина свадьбы! Изволь отужинать с нами в «Пушкине»!

– Классно! Обожаю «Пушкин»! Там лучшие пирожки с грибами в мире! Пока!

…Утром, сквозь сон, Елена услышала, что Караванов лезет в шкаф за новым костюмом. Это было смешно и трогательно. Подумала, сообразит ли он понюхать, выдохлись ли те, ну, очень вонючие духи после боулинга… и как должна быть не уверена в запахе собственного тела девушка, которая поливается духами так, что потом от мужского костюма разит на всю комнату… впрочем, кто бы еще соблазнился изрядно выпившим Каравановым…

Елена надела выходной костюм с очень короткой юбкой и принесла на работу бутылку шампанского:

– В честь последней годовщины моего последнего на данный момент брака!

– Нy и юбчонка! Можно сказать, поданы не только коленные чашечки, но и весь сервиз! – покачала головой Катя.

Сотрудники посмотрели на Елену с недоумением, уж слишком светилась… а светилась потому, что ждала выхода Никиты в онлайн. И дождалась.

Никита. Здравствуй.

Белокурая. Привет.

Никита. Как настроение?

Белокурая. Великолепно!

Никита. А у меня нет. Все чаще думаю о том, чтобы отвалить отсюда…

Белокурая. Отвалить?

Никита. Все больше друзей и партнеров по бизнесу живет там…

Белокурая. Огорчена.

Никита. Я люблю Россию, но не могу смотреть, как мы вымираем и перерождаемся в озлобленных, жадных, ленивых, завистливых дебилов…

Белокурая. Ерунда, мы только становимся на ноги. И превращаемся в более симпатичных людей, чем западники.

Никита. Мы видим ситуацию по-разному…

Белокурая. Грустно, что ты видишь ее так.

Никита. Смотрю, как строят свою жизнь партнеры из соцлагеря, которые недавно тоже были полным совком…

Белокурая. Они не столько лет жили под коммунистами. Да и климат другой…

Никита. Сменим тему. Готов признаться – снова думалось о тебе…

Белокурая. Весь рабочий день без перерывов? И кончилось это потребностью эмигрировать?..

Никита. Не иронизируй… я влюбчивый, но больше всего достается тем, кого люблю…

Белокурая. Да ты меня еще в натуре не видел. Как говорили мои мужья: железная леди, ничего человеческого! Увидишь – испугаешься…

Никита. Меня мало чем можно напугать… старею, наверно… скажи, а что ты ищешь в мужике?

Белокурая. Душу и фактуру в одном флаконе.

Никита. А мы, мужичье неотесанное… снизу вверх впитываем… а уж душа стоит на тридцать четвертом месте после размера груди…

Белокурая. У баб, которые обеспечивают себя сами, те же принципы.

Никита. Да, нынче мужик сильно измельчал…

Белокурая. Ты про какие параметры?

Никита. Про черты, присущие мужчинам в классическом понимании этого определения… Брать ответственность на себя, решать проблемы самостоятельно, делать женщину, которая рядом, счастливой, помнить, что такое честь… Мне стыдно, если я хоть на полшага отхожу от этого…

Белокурая. Лопатки не чешутся? Крылышки не режутся?

Никита. Можешь жалить сколько тебе угодно… я просто говорю, что думаю… заметь – редкое сегодня качество…

Белокурая. Редкое.

Никита. А не жалко время тратить на меня?

Белокурая. Не жалко. Во-первых, ты красивый. Во-вторых, ты мне интонационно интересный.

Никита. Интонационно? Так это я только с тобой… выполз из своей раковины… в миру я другой…

Белокурая. Люди затем и ходят по Интернету, чтобы снимать маску. В миру я тоже другая.

Никита. А насчет крыльев – права… Я выбился из провинции, прошел через все. Воевал, чтобы теперь не было стыдно перед сыном, что папа от армии косил… В МГУ поступил сам. Все сделал сам.

Белокурая. Ум, честь и совесть, короче…

Никита. Не знаю, зачем все это тебе говорю… наверно, чтобы вызвать улыбку…

Белокурая. На ком тебе еще так пафосно оторваться? А сына тоже в армию отправишь, чтобы ему не было стыдно перед его сыном?

Никита. Нет. В этой мясорубке сейчас делать нечего. Ты небось сейчас еще десятку мужиков по «аське» параллельно мозги пудришь?

Белокурая. Начались сцены ревности?…

Никита. А вот я всех остальных убрал… тебя почему-то невозможно ни с кем и ни с чем совмещать…

Белокурая. Как в рекламе бульона: «Любовь с первой ложки»?

Никита. Тебе предлагают заполнить только часть – ты забираешь все! Крупными мазками!

Белокурая. Такой недостаток есть. Странно, что это даже по «аське» слышно.

Никита. Я в «аське» давно сижу. Мне по ней человека сразу слышно. Ухи-то разведчицкие…

Белокурая. Мне мужья именно это и инкриминировали: что меня много, что я сломала им хребет…

Никита. За свой хребет я не сильно боюсь… Там достаточно позвонков и так травмировано.

Белокурая. Так вроде я замуж за тебя не собираюсь. С меня штампов хватит.

Никита. Значит, хребет в полной безопасности… а твоему мужу не завидую.

Белокурая. Кстати, у нас сегодня годовщина свадьбы. Сходим по этому поводу в красивый кабак…

Никита. Мириться?

Белокурая. Мы ж не ссорились… мы осознали. Это другой жанр. Идем не мириться, а прикалываться над жизнью и над собой. Ладно, пока. Пора и работой заняться…

Никита. Пока. Желаю приятного ужина, хотя плохо себе представляю этот жанр…

Вокруг стояли шум и гам. И парень из светской хроники, как обычно, уговаривал коллег сходить на тусовки, потому что не успевал сам.

– Елена, ну я вас не прошу сходить в Исторический музей. Там внизу ресторан «Красная площадь» и в нем «пушкинский обед». По меню из Онегина: ростбиф окровавленный и подобная фигня… – прижимал он руки к груди. – Это отдел культуры сходит. Но в Академии художеств в ресторане Церетели собираются политтехнологи. Это чисто ваше мероприятие…

– У меня под картинами Церетели пища не усваивается, – ответила Елена. – И вообще я сегодня отмечаю последнюю годовщину третьей свадьбы…

– Я вашего юмора до конца никогда не понимал, – нахохлился парень из светской хроники.

– Это потому, что я практически не острю. Как говорил Уайльд: «На свете нет ничего смешнее правды…» – улыбнулась Елена.

Села к компьютеру и начала подкрашиваться. На экране загорелось имя «Айсберг».

Айсберг. Я по тебе очень соскучился. Как поживаешь?

У Елены словно сразу заныли все зубы. Она пересилила себя и вежливо ответила:

– Отлично. А ты?

Айсберг. У меня подавленное настроение.

Белокурая. Что-то случилось?

Айсберг. Попугай болеет все сильней.

Белокурая. Так не экономь на ветеринаре.

Айсберг. Это ерунда все ваши ветеринары-неофиты… Лучше давай встретимся.

Белокурая. Полагаешь, это поможет попугаю?

Айсберг. Романтическая встреча поможет мне.

Белокурая. Романтическая встреча – это в твоем понимании половой акт сразу при встрече?

Айсберг. Давай сразу. Тоже интересно.

Белокурая. Не вижу в этом ничего романтического…

И подумала: «С тобой по крайней мере!»

Айсберг. Почему?

Белокурая. Ну неужели ты не въезжаешь, что такие бабы, как я, на дороге не валяются? И в то, сколько у тебя конкурентов и каких? И как часто они моют машину…

Айсберг. Но нам интересно общаться!

Белокурая. Так ты же не общаться предлагаешь. Точнее, общаться гениталиями. А вдруг это будет не так интересно?

Айсберг. Знаешь, я уже задумываюсь, что недолго осталось жить. А ты?

Белокурая. Ну и переходы у тебя… А я не задумываюсь. Я только жить начинаю!

Айсберг. Это философская проблема.

Белокурая. Ты за это время стал философом?

Айсберг. Я всегда им был!

Белокурая. Извини, мне надо срочно уходить. Важная встреча.

Айсберг. Я на тебя никогда не обижаюсь.

Елена злобно выключила компьютер. Жмот чертов, сначала на попугае экономит, а потом на жалость давит…

Она доехала на молодом кавказском частнике, активно кокетничая с ним и замечая, что мысль о разводе словно ослабила упряжь. И позволила направо и налево делать глазки.

Обычно не точный Караванов уже сидел за столиком и тянул рюмку коньяка. «Боится!» – нежно подумала Елена.

– Как настроение? – спросил Караванов. – А у меня замечательное…

– И у меня ничего, – улыбнулась Елена. – Начинаю новую жизнь. Успехи уже есть…

– Не сомневаюсь… – скривился Караванов. – Лиде сейчас скажем?

– Зачем ужин портить? Я уж ей сама… порциями…

– Хорошо… Завтра с утра, как я уже говорил, еду… Второй тур деловых игр, – приосанившись, напомнил он.

– Вернешься и сразу в президенты, – мягко пошутила Елена.

Ужасно трогала эта игра Караванова в прятки с самим собой. Ну съездит он на игры; ну, назначат его там начальником земного шара; ну, даст ему по этому поводу молодуха… И что? Он уже все равно не успеет стать взрослым и ответственным: нормально родить ребенка и вырастить как своего, нормально отвечать за жену и держать ее в эмоциональном поле взрослого человека, а не кормиться ее материнской энергией… блажен, кто смолоду был молод.

И ведь какое-то время ей было сладко его баюкать. Она восхищенно разглядывала, как пухлый Караванов по-детски сопит во сне и подкладывает под щеку кулак. Как взвизгивает, порезавшись; как трет глаза кулаками. Караванов был нужен ей как страшно недолюбленный в детстве, потому что она могла обрушить на него всю нежность, уже лишнюю для резко выросшей Лиды. Она тетешкала мужа-ребенка; но готова была тетешкать на условиях, что он не будет вырастать, не впадать в хамский переходный возраст, грубить маме, кричать, что теперь все может сам… и искренне верить в это. Она любила говорить: слабый человек жизнь преодолевает, а сильный – осваивает. Караванов и повзросление свое не осваивал, а преодолевал, тревожно прислушиваясь к самому себе и нервно оглядываясь на окружающих.

– Я закажу себе вот этот салат с крабами, бефстроганов. А потом буду думать про десерт… Или лучше мороженое? Нет, пожалуй, десерт, – бубнил Караванов.

И то, что он всегда проговаривал вслух, что собирается есть, надевать, пить, курить и делать, казавшееся прежде таким трогательным, немыслимо взбесило ее. И она чуть не ляпнула: «Боже мой! Кому интересно, что ты будешь есть?» В смысле: «Я больше тебе не мама!»

Странно, но говорить было совсем не о чем. Караванов был практически подружкой, в отличие от первых двух мужей, она могла с ним обсуждать практически все. И вдруг это рухнуло в одночасье.

Молчали и сосредоточенно жевали, пока не появилась Лида, сонная и возбужденная одновременно. Затараторила о своем новом друге Вадике и вчерашнем концерте, начала клянчить деньги на новую куртку, пить ореховую водку, делать глазки парням за соседним столиком, есть винегрет одновременно с мороженым. Одним словом, ей было не до взрослых… и… слава богу!

Караванов пытался сосредоточить ее на логике деловых игр, даже нарисовал на салфетке расклад, на котором Лида будет директор завода, Елена – руководитель энергокомплекса, а он – губернатор. И стрелочками отметить, как правильно строить между ними коммуникации. У Лиды в глазах было написано: «Мне бы ваши заботы, господин учитель…»

– Поздравляю со счастливым браком! Желаю… – сказала Лида, подняв рюмку ореховой водки, и вдруг осеклась: – А чего это вы такие?

– Мы, зайка, думаем, что нам было бы полезно развестись, – неожиданно для себя самой сказала Елена. – И уже практически это решили…

– Да? – спросила дочка, и Елена не услышала в этом «да?» ничего трагического.

– Подробности письмом… Лучше расскажи про своего нового мальчика, – мягко увела Елена тему, увидев, как напрягся Караванов.

Выходили из «Пушкина» поздно, в меру пьяные и в меру сосредоточенные. Шли по пустому городу. Елена машинально взяла Караванова под одну руку, Лида – под другую. Лида запела «Естудей», Караванов подтянул. Елена почувствовала себя пионервожатой с отрядом, возвращающимся с моря…

Предложила пройтись по пустому Арбату. Она знала, что Караванову с утра уезжать, а вещи еще не собраны. Но очень хотелось. Караванов промолчал, ему было удобней, чтоб она сама приняла решение. Елена иронично посмотрела на него и с вызовом сказала:

– Молчанье – знак согласья!

Караванов обиженно посмотрел на нее, но не запротестовал. На Арбате было совсем пусто. Лида горланила песни, Елена улыбалась, а Караванов покупал в каждом киоске пиво.

Прошли мимо однорукой принцессы Турандот, охотники на цветные металлы недавно ампутировали ей предплечье. Лида заныла про свои высокие каблуки. Караванов прилично выпил и покладисто плелся. Все время подшучивал над Еленой, взяв Лиду в сообщники. На Арбате было тихо, камни стучали под ногами, и редкие парочки жались друг к другу на ветру. Елена расслабилась, и, напевая, вспоминала, как они познакомились с Каравановым, как гуляли здесь же, взявшись за руки, заходя во все подряд кафешки… накупая все подряд сувениры…

Недалеко от Плотникова переулка на асфальте лежал седой человек. Конфигурация его лежания подразумевала глубокую нетрезвость, но Елене бросились в глаза пышные седые волосы, портфель и приличные ботинки, и показалось, что он похож на Айсберга. Возле седого стоял плечистый малорослый кавказец.

Он начал снимать с лежащего ботинки, а сняв – бить ногой в живот.

У Елены внутри все сжалось, она даже не успела подумать, что, когда тебе больно от предательства, когда ты ходишь в облаке ровно разлитой по телу боли, начинаешь острее реагировать на то, что при тебе делают больно другому. Даже если он в полной отморозке…

Она подбежала к кавказцу, достала мобильный из сумочки и стала обещать вызвать милицию. Тот начал кричать на плохом русском, оправдываться про ботинки, что он таким способом помогал седому трезветь… Елена сказала, что если он через две минуты не исчезнет, то она вызовет милицию. Тут Лида бросила кавказцу какую-то оскорбительную фразу. Что получилось дальше, Елена не поняла, но кавказец ринулся на Лиду, подоспел Караванов, и они втроем покатились клубком. Лида завизжала, рухнув на своих трудных каблуках. Прохожие разбежались как мыши. Елена первый раз в жизни сумела громко заорать: «Милиция! Помогите!»

Кавказец бил Караванова. Поднявшаяся Лида бегала вокруг и голосила. Елене показалось, что вот сейчас кавказец может убить Караванова; она сообразила, что Караванов пьян в дым, и неожиданно для себя начала наносить кавказцу удары ногой и телефоном… И одновременно словно завороженно смотрела на это со стороны. За это время Караванов не врезал кавказцу ни разу, а только отчетливо валил его на землю. И в конце концов завалил, опрокинув при этом и Елену.

Потом кавказец отбежал, и Елена, морщась от боли в коленке, торопливо уговаривала его уйти. По лицу Караванова текла кровь, Лида истошно орала.

Кавказец то отступал, то возвращался, не понимая, добивать Караванова или опасаться так и не вызванной милиции. Казалось, что это длится вечность. Лида платком вытирала кровь с лица отчима, а мимо уже начали ходить люди, равнодушно пережидавшие, когда кончится драка.

Наконец кавказец, плюясь, сморкаясь и потирая ушибы, двинулся в сторону метро «Арбатская».

А они стояли, возбужденно пересчитывая потери. У Караванова были подбиты оба глаза, рассечена бровь. Кровь хлестала на плащ. Елена чувствовала, как под колготками разбухает и мокнет разбитая коленка. Лида осматривала вырванный из плаща рукав.

Дошли до Садового кольца. Это была первая драка в Елениной жизни. У нее дрожали руки, кружилась голова и колотилось сердце.

Такси останавливались, но, видя ручьи крови на Караванове, тут же уезжали.

– Хочу заметить, – сказал Караванов, задрав лицо вверх, чтобы кровь не так интенсивно лилась на глаза, – что это ты захотела отмечать годовщину свадьбы! Это ты заказала столик в «Пушкине»! Это ты потребовала прогулки на Арбат! Это ты спровоцировала драку!

– А разве ты мне сопротивлялся? Ты даже этому хрену не сопротивлялся! – закричала Елена. – Ты даже ни разу его не ударил!

– А я никогда не утверждал, что я специалист по уличным боям! – зло ответил Караванов.

– Кончайте базар, – возмутилась Лида. – Сосредоточьтесь на тачке.

Доехали до дома за три цены. Елена просила Караванова зайти в травмопункт, он озлобленно отказался. Дома разрешил Лиде перевязать себя и отправился стирать плащ, в котором должен был завтра – а по сути, уже сегодня – ехать на деловые игры.

Елене было ужасно стыдно. Она понимала, что на играх Караванов собирался продолжить романтические отношения с девушкой. И было страшно неудобно, что случилась драка, и теперь он поедет туда разбитый и заклеенный, словно она хочет всеми способами помешать его личной жизни.

Но, с другой стороны, Елена не была виновата в том, что Караванов так набрался, что при хороших физических возможностях не мог достойно противостоять кавказцу. Раньше она непременно упрекнула бы себя в том, что это она не учла количества и качества выпитого. Теперь же решила, что если мужик идет с двумя бабами по улице пьяный в дым и поэтому не может их защитить, то это проблема, за которую отвечает он. Вспомнила слова кого-то из священников: если тебя бьют, а ты не сопротивляешься, то ты либо свят, либо мертв.

С трудом сняла колготки. Рана на колене запеклась и присохла к ним. Залила йодом, заклеила пластырем. В присутствии живописно избитого Караванова было неприлично говорить о таких мелочах, хотя каждый шаг отдавал острейшей болью.

…Когда проснулась, Караванов уже ушел. Простыня была в крови от раны на колене. На кухне завтракала Лида.

– Я давно поняла, что вы того… – сказала она без всякой интонации.

– А я – недавно… – грустно сказала Елена. – А как ты поняла?

– Это всегда видно. Когда любовь-морковь, около людей весело. А около вас вдруг резко стало скучно… Тебе, мать, надо мужика посильнее. Караванов пупсик, конечно, но ты с ним как с малым дитем… Мне, естественно, его от себя с кровью отрывать, он мне практически папаша. Но думай о себе чаще…

Елена заметила, что у Лиды припухшие глаза, и поняла, что она ревела всю ночь, но не готова об этом говорить.

– Как ты думаешь, рукав можно аккуратно пришить? – мягко спросила Елена. – Не зря ты деньги на куртку просила. Как чувствовала…

Стало нестерпимо жалко Лиду, себя, Караванова. Показалось, что надо срочно спасать рушащуюся семью, в горле встали слезы. Пошла в комнату и набрала его мобильный.

– Говорить можешь?

– Да, мы только что приехали на место… – очень опекающим голосом сказал он.

– Я хотела сообщить, что готова многое менять. Потому что люблю тебя. Хотя, наверное, тебе это покажется навязчивым и неубедительным после всего сказанного…

– Не обижайся, но ты говоришь: типа забудем все, что сказали прежде, и с чистого листа… так не бывает.

– Мне кажется, что мы с тобой оказались в таких кошмарных условиях из-за квартиры, что теперь просто не умеем общаться друг с другом на свободе, – предположила Елена.

– В кошмарных условиях было легче. Ты так не управляла мной, у тебя большую часть энергии отъедала свекровь!

– Ладно. Сменим тему. – Ей вдруг стало смертельно скучно даже слышать его голос. – Как глаза?

– Был в травмопункте. Зашили бровь, сделали противостолбнячную прививку. Я напялил твои темные очки, но все равно всех здесь пугаю…

– Синяки украшают лицо мужчины. Это новый ракурс. Никто и не ожидал, что ты можешь участвовать в драках… – фальшиво утешила Елена. – И в деловых играх это пойдет на пользу. Как будешь проигрывать, представь, что можешь ударить того на Арбате, и станешь первым!

– Но я ведь ни разу не ударил – я только валил его…

– Это хорошее начало. В следующий раз ударишь за оба раза, – сказала Елена и поняла, что ее подташнивает от того, что снова сползла в старую игру мамочки и подростка.

– Ты специально устроила драку, чтобы убедиться, что мужчина, который рядом с тобой, не может тебя защитить, а значит, ты главная… Пока. Меня зовут.

…Позвонили с работы, сказали, что надо срочно ехать на пресс-конференцию депутатов и деятелей культуры по поводу выноса Бутырки за черту Москвы. Идея была отличная, можно было навалять яркий материал, но коленка ныла и повязка на ней промокала. Пришлось заезжать домой перебинтовывать. В редакции оказалась только к концу дня. Включила компьютер, мгновенно нарисовался Айсберг.

Айсберг. Где ты все время пропадала?

Белокурая. На пресс-конференции.

Айсберг. А как прошло вчерашнее торжество?

Белокурая. По полной программе. Оказались в драке с лицом кавказской национальности. У дочки оторван рукав плаща, у меня – до кости сбито колено, у мужа подбиты два глаза и рассечена бровь.

Айсберг. Кто понес моральный ущерб?

Белокурая. Естественно, я… Я ведь это все заварила, результатов не предвидела…

И вдруг она удивилась себе, что формулирует это языком Караванова. Да, пыталась защитить лежащего человека и почему-то должна оправдываться за это. Вспомнила, как однажды шли с Каравановым около рынка, и мужик бил бабу. Было ясно, что они как-то связаны, то ли торгуют вместе, то ли спят… но он ее бил! Елена встряла, и, пока бьющий мужик приводил ей экзистенциальные доводы про то, «за что бьет», баба успела убежать…

День был отравлен, потому что Караванов несколько часов нудил о том, что она не имеет права ввязываться в подобные ситуации, потому что он, Караванов, не член народной дружины. И не готов наводить порядок в отношениях населения города.

А еще была история, когда ночью двое здоровых парней тащили куда-то верещащую девчонку. И Елена, естественно, влезла. И девчонка была спасена. И никто при этом не получил по физиономии. Но Караванов снова читал мораль о своем частном пространстве.

– Я уважаю твое частное пространство. Но им же больно! И на их месте вполне мог оказаться любой из нас, – растерянно оправдывалась она.

– Мог, но не оказался. Разве что твоими стараниями… – заметил тогда Караванов.

– Ты – равнодушный человек! – в ужасе осознала Елена.

– Но я никогда и не выдавал себя за Данко, вырывающего сердце, чтоб осветить другим дорогу, – усмехнулся он.

Айсберг. С этими реформами наступил полный беспредел на улицах.

Белокурая. Что за фигню ты говоришь? Уличное хулиганство как раз резко сократилось.

Айсберг. Ты далека от простого народа…

Белокурая. Я сижу на статистике.

Айсберг. Твоя статистика вся липовая. Ты пишешь о жизни, но совершенно не знаешь ее!

Елена вспыхнула. Этот маргинал, не способный спасти собственного попугая, будет учить ее жить!

Белокурая. Аудиенция закончена по причине хамоватой самоуверенности собеседника.

Айсберг. Ты обиделась?

Елена предпочла не отвечать. Тем более что на экране появился Никита.

Никита. Здравствуй, милая!

Белокурая. Здравствуй.

Никита. Подожди, налью кофе, возьму сигарету, и весь твой… Мне сегодня снилась ты. Как на фотке… мы с тобой плыли на лодке куда-то.

Белокурая. Какой впечатлительный! Надо быстрей встречаться, чтоб не было ложных иллюзий.

Никита. Ты вызываешь во мне непреодолимое сексуальное влечение…

Белокурая. Не верю в виртуальные влечения. Как говорят американцы: любовь – это химия.

Никита. Это у них – химия, а у нас по старинке – от бога!

Белокурая. Так химия и есть от бога. Почему одного хочешь до дрожи, а другого – никогда?

Никита. Потому что есть поля, которые до сих пор никому не понятны… а химия – это совершенно понятное явление…

Белокурая. Понятное во всем, кроме секса. Можешь описать половой акт химическими формулами?

Никита. Не могу. Ты, кстати, не подумай, что я – сексуальный маньяк.

Белокурая. Для маньяка ты слишком зажат и неиспорчен.

Никита. Я в прошлом спецназовец…

Белокурая. Вчера бы ты нам пригодился. Нас какой-то тип на Арбате побил…

Никита. И сколько вас было?

Белокурая. Я, муж и дочка.

Никита. А тип один?????

Белокурая. Ну мы ж необученные.

Никита. И муж тоже? В армии, что ли, не был?

Белокурая. Конечно.

Никита. При декоративном мужике надо носить в сумочке газовый баллончик или электрошок.

Белокурая. А совсем без мужа?

Никита. Лучше вечером сидеть дома. Так вас драка с мужем не помирила?

Белокурая. Наоборот. Подвела жирную черту… Я, правда, вдруг рассопливилась, прожурчала ему в телефон о вечной любви. Сейчас самой противно…

Никита. Не спешила бы с разводом. Как говорили у нас на войне: не торопись, а то успеешь.

Белокурая. Почему?

Никита. Это ценность, это тыл.

Белокурая. Я в ценностях лучше секу, у меня уже третий штамп в паспорте…

Никита. А у тебя в памяти твои мужчины остаются?

Белокурая. Остаются, но не списком. А выборочно. Прости, меня зовут поговорить.

Никуда не звали. Просто вдруг нестерпимо захотелось побыть совсем одной. Да и колено воспалялось и ныло. Что-то наврала главному, приехала домой, села к телевизору и начала смотреть все подряд.

…Утром категорически не хотелось просыпаться. Потом не хотелось варить кофе. Потом вообще ничего не хотелось. Но возможности выпасть в депрессию не было, и Елена позвонила Карцевой.

– Найдите на меня, пожалуйста, хоть полчасика. У меня полный обвал. Все ровно так, как вы сказали, и нет времени выходить из этого самостоятельно… – взмолилась она.

– Ясно… Приезжайте в половине третьего. Только у меня будет всего сорок минут! – сказала Карцева.

– Спасибо огромное!

– А пока примите ванну, сделайте маску, приготовьте что-нибудь вкусное. Короче, обласкайте себя, – посоветовала Карцева.

Елена честно легла в ванну, насыпав туда ароматной соли, намазала на лицо йогурт, но… все раздражало. И это не помогло. Хотелось плакать и бить носуду.

До половины третьего была уйма времени, и, отпросившись с работы, она начала расхаживать по улице, заходить во все подряд магазины, покупать и листать желтые газеты, гладить бродячих собак…

Когда заходила к Карцевой, было уже легче.

Кабинет показался совсем родным, и прежнее то небрежное, то раздраженное отношение к хозяйке сменилось потребительским – «сейчас она все как-нибудь устроит». Елена увидела в прошлый раз, что Карцева мастерски выпотрошила их отношения с Каравановым, и задним числом оценила ее профессионализм.

– Какие новости? – спросила Карцева и открыла тетрадь, в которой делала пометки во время визита к ним домой.

– Никаких… мы разводимся, – выдохнула Елена.

– А почему вы сказали «никаких»?

– Не знаю. Может, в том смысле, что это уже не вызывает у меня никаких ощущений… Как будто меня накрыли подушкой, – призналась Елена. – С одной стороны, кажется, что Караванов такой беспомощный… что он пропадет без меня. С другой – что появилась счастливая возможность избавиться от него. Словно мне его поручили, я его тащила, и вдруг все отвернулись, и я могу сбежать, и никто не видит, что я его бросила…

– Его затянувшаяся беспомощность связана с дефицитом заботы в детстве. И то, что он решился преодолеть эту проблему, как раз говорит о его попытке стать взрослым. Он не пропадет без вас, поскольку первый раз решился поискать опору в самом себе…

Стало обидно, что Карцева, вместо того чтобы утешать, оправдывает Караванова.

– То есть он подрос, а мне теперь из-за этого менять всю жизнь? – возмущенно спросила она.

– Вы сказали о нем так, словно это ваш пудель, вступивший в возраст полового ажиотажа. И сейчас удобней его кастрировать или отдать в собачий питомник… – нахмурилась Карцева.

– Пожалуй. – Елене стало очень неприятно, что ее поймали на пофигизме по отношению к мужу.

– Вы сами помогли ему подрасти. Он в детстве недополучил заботы. Видимо, родители в недостаточной степени отзывались на его радости, удовольствия, на проявления его собственной индивидуальности, на его разочарования собственными неудачами и ограниченными возможностями…

– Так они вообще эмоциональны как белые медведи…

– Ваш муж пытался добрать из вашего брака то, что недополучил в детстве. Пока вы жили вместе со свекровью, он словно не выходил в мир взрослых людей. Как только вы остались одни, перед ним встала задача занять место главы семьи. А это очень большая психологическая нагрузка… – спокойно говорила Карцева.

– Но ведь ему как раз показалось на деловых играх, что он в этой жизни может больше! – напомнила Елена.

– Возможно, может, но без вас… Вы не даете ему упасть и научиться подниматься. Вы его подхватываете… Вы точно так же подхватывали своих первых мужей. И дочь…

– Значит, я во всем виновата… – Елене опять показалось, что зря она пришла к Карцевой. – Мне кажется, у меня начинается депрессия… А мне нельзя останавливаться. Надо работать, ведь все на мне…

– Депрессия – один из главных способов справиться с потерей значимого объекта. Кроме нее, на этом поле существуют отрицание потери или ее значения и быстрая замена его новым объектом… Выбирайте, – улыбнулась Карцева, словно разложив все это перед ней на прилавке.

– То есть вы хотите сказать, что я могу сейчас начать страдать, а могу взять и найти новую игрушку?

– Именно. Все зависит от поставленной задачи…

– Но это как-то совсем бездушно… – скривилась Елена и показалась себе мышью, которой в лабораторных условиях вшили в зону удовольствия в мозгах электропроводок.

– Так ведь, мне кажется, вы пришли за облегчением психологического состояния, а не наоборот… Это не более бездушно, чем давать наркоз во время операции или аспирин при высокой температуре! – рассмеялась Карцева. – Со своей депрессией надо просто суметь построить коммуникацию.

– Мне хотелось ее перетерпеть… Потом я подумала, что вы сможете ее уменьшить. Теперь я слышу, что можно избавиться от нее, как от телепрограммы, переключив на другой канал…

– Вам это кажется странным?

– Душа обязана трудиться…

– А кто говорит, что нет. Но «боль» – это не труд. «Герой терпит боль» – лозунг тоталитарного государства, в котором запаздывает культура обезболивания… Запрет на осмысление боли – запрет на осмысление функции боли.

– А какая функция у боли? – удивилась Елена.

– В данный момент она освобождает вас от чувства вины за то, что вы разводитесь с таким хорошим мужем. В прежних разводах у вас были «привычные» для общества причины. Измена, пьянство… – намекнула Карцева.

– Это точно. До сих пор не знаю, что на работе сказать… они ждут истории, а я молчу… Про родителей даже думать боюсь, за тех мужей пилили. А этот тем более птичка божия!

– А как бы вы себе самой объяснили, почему вы хотите развода? – прищурилась Карцева.

Елена молчала минуты две, наморщив лоб, потом вдруг выпалила:

– Наверное, мне важнее сохранить себя, чем наш брак. Я смотрю иногда на Караванова. Вроде хороший… но ведь так и жизнь пройдет…

– Как так?

– Скучно, пресно, тускло…

– Получается, что вы наказываете себя депрессией за то, что хотите интересной, веселой, яркой жизни?

– Да… Сразу представляю себе постные физиономии родителей: «Ну что, еще не набегалась по чужим мужикам? Хороший пример подаешь дочке!» Ненавижу! Смешно, я, как поняла, что развожусь, пошла на свиданье по Интернету. Представляете? В браке с Каравановым, конечно, совсем святошей не была. Но это были постельные истории, а не свиданные. Не искрило… Я была такая тетка-кошелка, которая любовника заводит, по-хозяйски пораскинув мозгами… А сейчас мне влюбляться хочется, кокетничать, дурака валять… Я думала, такого в моем возрасте уже не бывает.

– Это с возрастом не связано. Ко мне семнадцатилетние ходят с лицами, как будто каждый день кого-то хоронят. А на самом деле это их родители воспитанием похоронили…

– Понимаю, любимая присказка моей мамы: «Ты неправильно чувствуешь…»

– А вы никогда не пытались ответить: «А на мой взгляд, это ты неправильно чувствуешь! Но я не учу тебя, как правильно…»

– Ой, тут такое начнется, про то, что она жизнь прожила! Слезы, валокордин. Я уж не бужу лихо. Они с отцом от разборок заводятся! Это им всегда было вместо секса.

– Понятно. А за что вы больше всего обижены на… – Карцева заглянула в тетрадь, – Караванова?

– За то, что я хотела прицепить ему крылья… а они не приросли. – Елена почувствовала, что может расплакаться.

– Обида именно этого вкуса когда-нибудь уже была в вашей жизни? – спросила Карцева, сделав вид, что не заметила ее состояния.

– Да! Сто раз! Я часто работала спасателем: вытаскивала подруг, сослуживцев, мужей, любовников. Мной пользовались, а потом даже не говорили «спасибо»…

– Но ведь вы делали это потому, что нуждались в деятельности подобного рода.

– Наверное…

– А потом требовали от них оплаты, о которой не договаривались заранее!

– Пожалуй. А от этого можно избавиться теперь?

– Можно. Но не за один раз. Нам с вами потребуется понять, из чего выросли эти ваши особенности.

– Интересно, а вы когда живете, вы все это про себя тоже помните? – поинтересовалась Елена.

– Музыкант, когда играет на инструменте, специально не вспоминает, какая нота идет за какой, – засмеялась Карцева.

Елена выходила из кабинета окрыленной, забыв про плохо заживающую коленку. Как всякий советский человек, она была изумлена тем, что психолог мог привести ее душу в порядок. Хотя вряд ли удивилась, если бы это сделали на своем участке работы терапевт, стоматолог или парикмахер.

Влетела на работу в приподнятом настроении и тут же начала бойко отстукивать на компьютере давно лежавшую статью.

На экране появился Айсберг:

– Привет. Как ты?

Белокурая. Нормально.

Айсберг. А я сегодня целый день работал извозчиком.

Белокурая. А я, наоборот, – ездила на таких, как ты.

Айсберг. Могла бы и мне позвонить на мобильный.

Белокурая. Чтобы кататься на немытой машине?

Айсберг. Вчера, когда засиделся за компьютером, жена уже вставала на работу, и я получил по шее.

Белокурая. Не поняла, что значит «получил по шее»…

Айсберг. Она сказала, что так не надо больше делать.

Белокурая. Как?

Айсберг. Долго сидеть в Интернете и играть там в шахматы.

Белокурая. Почему?

Айсберг. Времени было практически 6 часов!!!!

Белокурая. В чем криминал?

Айсберг. В это время приличные люди должны спать!

Белокурая. Кому должны? Видимо, у вас в семье принято контролировать частное пространство друг друга – советский пережиток. У нас каждый решает, как ему удобней жить, если он не мешает другому.

Айсберг. Ночью все должны спать.

Белокурая. А ты в семье считаешься слабоумным, что за тебя решают, когда ты должен спать?

После общения с Карцевой жизнь просто давала ей домашнее задание.

Айсберг. Она обо мне заботится.

Белокурая. У вас один считает возможным контролировать пространство и время другого? И другой считает это заботой?

Айсберг. Она просто переживает обо мне, чтобы я выспался.

Белокурая. Это называется: жена – мама, муж – сынок. Он ведь сам не знает, что ему надо выспаться…

Айсберг. Все время пытаешься меня обидеть.

Белокурая. Ты перечисляешь стандартные проблемы советской семьи. Кстати, гиперопекающая жена – это большой шанс, что мужик не сделает карьеры. Знаю по собственной семье.

Айсберг. А вот я тут не вижу проблем за их отсутствием.

Белокурая. У тебя глаз уже замылен.

Айсберг. У меня отличная семья. Мне просто не хватает романтики в жизни.

Белокурая. Дай бог! Извини, мне надо убегать…

«Не хватает романтики козлу!» – фыркнула про себя Елена.

Никиты на экране не было, это огорчало.

Посмотрела куски написанного текста: «…„Новые русские“ слишком молодой класс для того, чтобы иметь собственный кодекс чести, отличающийся от всего остального общества и своими плюсами, и своими минусами. „Новый русский“ в первом поколении отличается от богатого европейца так же, как интеллигент в первом поколении отличается от потомственного интеллигента. „Новые русские“ пришли в свою среду из разных слоев, принеся с собой все представления о жизни этих слоев, и подозревать их в отличие от всех остальных в чем-то, кроме дохода, и рано…»

Начала собираться домой. Подумала, зачем спешит в пустой дом? Поняла, что для того, чтобы увидеть Никиту на экране домашнего компьютера.

Смешно, но к разводу не оказалось ни одного реального кавалера. В последнее время она было вышла на охоту за одним молодым музыкантом. Но он каждый день по телефону рассказывал встрепанным голосом, что у него на даче упала в колодец кошка, сломала руку бабушка, а тетю сбил похоронный автобус. Он был человек «профессиональное несчастье» и, видимо, потому так проникновенно играл на фортепьяно. Но даже для опекающей Елены его чернухи оказалось много.

Второй был успешным менеджером, с профилем победителя, которого хотелось отчеканить на металлических монетах. Внешне напоминал Толика и вполне подходил по всем статьям. Его любимой присказкой было: «Женщина как мороженое, сначала холодная, потом тает, потом липнет…» Все уже подошло к согласию заехать к нему на кофе, но Елена имела глупость вывести его на светскую вечеринку. Он увидел раскрученный бомонд и сник. С ним что-то случилось. И он повторил все стадии поведения мороженого: сначала окаменел, потом потек, а затем начал липнуть ко всем со своими визитками и лизать небрежно подставленные места. Елену чуть не стошнило, а он уже не мог остановиться, как ребенок, попавший на конфетную фабрику.

Так что, когда в финале он сказал: «Ну вот, а теперь ко мне, пить кофе?» – Елена выгнула бровь дугой и усмехнулась: «Я? К вам? Я не могла обещать ничего подобного!»

Получалось, что при Караванове она и не могла закрутить нормальный роман. Видимо, боялась, что это немедленно обрушит брак. Посему выбирала мужиков, неспособных занять серьезное место в душе. Так что жизнь начиналась с чистого листа.

Это Караванова всегда перетаскивали из постели в постель, почему теперь он сам не понимал, куда несут его ноги. А Елена принципиально уходила в никуда, понимая каждый раз, что, расставшись с очередным мужем, будет так стремительно меняться внутренне, что герои из прошлого отрезка жизни не будут за ней поспевать.

Дома не было никого. Лида умчалась к своему Вадику, чтобы вместе с ним пережить новости. Елена сделала маску на лицо, поболтала по телефону с подружками; почему-то совершенно холодно прикинула, как переставит мебель после отъезда Караванова, и включила компьютер.

Никита уже был на экране.

Никита. Как день прошел?

Белокурая. Сначала плохо, потом хорошо.

Никита. А я сегодня делал всему коллективу разнос. Прежде всего не люблю соотечественников… за то, что один сеет и строит, пятеро в это время курят, а десять руководят и ждут урожай, чтобы под любым предлогом отобрать…

Белокурая. Признак вненациональный… И зависит от качества выбранной ими власти.

Никита. Меня когда закидывает в ее эшелоны, потом долго душу отмыть не могу…

Белокурая. Там совершенно разные люди. Как и везде.

Никита. Ой, давай не будем… я же не из детского сада…

Белокурая. Извини. Забыла, что с мужиками полезней прикидываться не выше учительницы литературы…

Никита. Тебе с твоей высоты лучше видно, кем прикидываться…

Белокурая. Хватит глупости говорить.

Никита. Я, между прочим, в партию вступал в Афгане, по искренней вере… А учительница ты или министр, мне по барабану. Для меня даже королева – прежде всего женщина… и мне важно, что у нее внутри… а снаружи интересует, пожалуй, только фигура и парфюм…

«Совсем ребенок!» – улыбнулась Елена.

Белокурая. Так и для меня шеф, даже самой крутой авиационной компании, только мужчина. И по тому же списку проходит: фигура, парфюм. Даже хрен с его мозгами, если будет молчать.

Никита. Фигура в списке первая? Хочешь эротическую фотку пришлю?

Белокурая. Свою?

Никита. Естественно.

Белокурая. Давай. Будет о чем подумать, засыпая в одиночестве.

«Удивительно все-таки устроены мозги у мужиков! – подумала Елена. – А вдруг я его сотрудница или работаю на конкурента! Нет, ну ей-богу, дети! Наверное, пошутил!»

Никита. Лови…

Елена открыла фото. На простыне спиной к зрителю лежало роскошное мужское тело, отполированное массажем и загаром.

Никита. Ну как?

Белокурая. Круто! Меня уже, правда, трудно удивить. Мой первый собеседник по «аське» начал с сантиметров органа, который у него самый важный.

Никита. Кстати, ты в курсе, что у тебя вирусы на компе?

Белокурая. Нет. А у меня не может из-за этого все пропасть на жестком диске?

Никита. Конечно! Ставь чай, я сейчас приеду, окажу скорую антивирусную помощь…

Елена вздрогнула и поняла, что рано. Решила соврать.

Белокурая. И как это пояснить хоть и бывшему, но еще спящему в моей постели мужу?

Никита. Да я шучу, а ты уже испугалась…

Белокурая. А ты но ночам так легко сматываешься из дому?

Никита. Вижу, фотка произвела на тебя нужное впечатление.

Белокурая. Еще бы. Не хочешь ее продать на обложку гейского журнала?

Никита. Почему гейского?

Белокурая. Потому что женщины обычно начинают изучать мужчину спереди.

Никита. Ладно тебе. Я давно так уже не выгляжу… когда-то был идеальной машиной для войны, а сейчас малость заплыл жиром, некогда ходить в спортзал…

Белокурая. Договариваемся на завтра, чтобы иллюзии рухнули?

Никита. Вот тебе все телефоны. Позвони, как захочется. Я тебя быстро разочарую… много времени это не займет.

Белокурая. Кто ж тебя так закомплексовал?

Никита. Жизнь. Еще на всякий случай запиши домашний.

Белокурая. Зачем домашний?

Никита. А что… у меня деловая встреча с тобой… или ты утверждаешь обратное?

Белокурая. На всякий случай пиши мои телефоны…

…Часов в девять ее разбудил телефонный звонок, и мягкий мужской голос сказал:

– С добрым утром!

– С добрым! – сказала она сонно. – Я вас слушаю.

– Это Никита. Извини, что разбудил… – смущенно сказал голос.

– Привет! – нежно откликнулась Елена. – Что за бармалейская привычка звонить в такое время?

– Я уже час в офисе сижу. Хотел тебя услышать. Спи дальше, потом созвонимся… – и он положил трубку.

Это напоминало какую-то юношескую игру. После звонка не хотелось спать, а хотелось петь…

«Надо попросить его, чтобы будил меня каждое утро!» – подумала Елена.

Долго возилась с нарядом. Трижды переодевалась. Надела строгий костюм, как для очень деловой встречи. Стрелой помчалась на работу, включила компьютер.

Никита был в онлайне.

Никита. У тебя совершенно обволакивающий голос… Ты меня этим врасплох застала…

Белокурая. А ты рассчитывал, что голос у меня как у Бабы-яги?

Никита. И сразу давай договоримся… я не терплю лжи и лицемерия…

Белокурая. Что означает эта фраза? Что весь остальной мир от них тащится?

Никита. И если «игра кошки с мышкой» – это твое хобби… поверь, я не совсем стандартный вариант… психика поцарапана ранениями и контузиями.

Белокурая. В кошки-мышки играют бездельницы.

Никита. Я по жизни очень открыт… и ударить в самое нутро не составит большой проблемы…

Белокурая. Куда-то тебя не туда понесло…

Никита. Все это я говорю лишь потому, что ты мне за эти дни стала не безразличной…

«Какой странный парень! – усмехнулась она. – Неужели люди вот так научились влюбляться прямо с компьютерного монитора? Нет предела техническому совершенствованию…»

На работе стоял ор, газета наехала на нефтяную компанию, а потом проиграла суд. Искали конкретного виноватого. Виноватого не было. Хотели лишить премии завотделом, по которому прошла статья, но он пригрозил уволиться. Так что все ходили дежурно надутые и ждали ухода главного, чтобы снять напряжение в редакционном баре.

Елена дописывала вчерашнюю статью про ценности «новых русских». Решила звонить Никите после того, как сдаст ее, а то совсем уже с этим разводом распустилась… Дописала, позвонила, назначила встречу в «Донне Кларе». Она не любила модную «Донну Клару», но там были два столика совсем у окон, за которыми можно было сесть рядышком, а не напротив друг друга.

Посудачила с Олечкой, как лучше накраситься под этот костюм. На всякий случай воспользовалась ее косметикой и даже выпросила редакционную машину до «Донны Клары».

Никита оказался высоким блондинистым плейбоем с совершенно детскими голубыми глазами. Он стоял у входа с розой в руках и смущенной улыбкой.

«Хорош, – подумала Елена. – Но действительно, видимо, фотку делал давно…»

Тело с фотки должно было двигаться с такой мышечно-звериной пластикой, от которой женщины обычно цепенеют. А Никита шел, поворачивался и целовал руку, словно героя фотографии сильно смягчили.

Елена была еще неопытна в компьютерном флирте, ей и в голову не пришло, что это могла быть вовсе не его фотка. Она еще не подозревала о том, чего только не прибавляют и не убавляют себе мужчины в виртуальном кокетстве. Тем более что Никита был ровно ее «поэтический размер», и, встретившись, они мгновенно засияли навстречу друг другу.

О чем говорили? Да о какой-то ерунде. О том, что будут заказывать, чем интересуются его сын и дочь, что на работе, кто какие книги любил в юности… Сидели спиной к окну и так близко друг к другу, что почти не соображали, о чем идет речь, и практически не чувствовали вкуса еды. Было непонятно, как выйти из этого состояния, хотя и совершенно очевидно, куда из него можно выйти…

Вышли, сели в его джип.

– Отвожу тебя домой? – спросил он очень напряженно, совершенно не понимая, как надо себя вести.

– Да… Но по набережной… – улыбнулась она.

Это совершенно ничего не означало, но оба поняли, что по дороге будет парк. Что они заедут туда, и дальше им будет плевать… и на то, что вокруг белый день; и на то, что они в машине; и на то, что им не по двадцать лет… Их вторые половины так долго экономили на них нежность, что Елена и Никита почувствовали себя участниками детского заговора. Школьниками, вместе ворующими конфеты, пока взрослых нет дома. И дело было не только в сексе, а в безудержной легкости и абсолютной слышимости друг друга… И как всегда, когда роман должен случиться, и небесный диспетчер начинает его опекать – подбрасывать пустые квартиры, внештатные ситуации, общих знакомых и прочие мизансценные подарки, – гуляющую публику словно ветром смыло из парка. И они остались вдвоем среди осеннего великолепия.

И в этой торопливости не было ничего странного. Зачем только она напялила костюм с длинной узкой юбкой? Да еще и повязка на колене…

Потом Елена провела пальцем по воротничку его наглаженной рубашки:

– Твоя жена домохозяйка?

– Да.

– Она тебя любит?

– Наверное. Но она меня не слышит…

Расстаться было совершенно невозможно, и они целовались, пока машина стояла в пробках, как безумные. Но ему надо было домой, а ей надо было переварить встречу. Впрочем, оказавшись дома, даже понимая, что Никита еще не доехал, Елена сразу же уставилась в монитор компьютера. Айсберг торчал там как верный часовой.

Айсберг. Как дела?

Белокурая. Отлично. Я, кстати, познакомилась еще с одним интересным парнем по «аське».

Айсберг. Рад, что меня ты тоже считаешь интересным. Но появляются зачатки ревности.

Белокурая. Может быть, ревность заставит тебя вымыть машину. Кстати, у него машина была чистая.

Айсберг. Была?

Белокурая. Ну я имею в виду, во время встречи. Надеюсь, с тех пор ее не угнали.

Айсберг. И что же вы делали?

Белокурая. Обедали, болтали.

Айсберг. И все?

«О, как хочется сказать тебе правду, козел! Впрочем, тебе это все равно не поможет…» – подумала Елена.

Белокурая. Пока все.

Айсберг. А планы?

Белокурая. Наполеоновские…

Айсберг. Женат?

Белокурая. А я не ищу кандидатов на Мендельсона.

Айсберг. Так я тебе и поверил.

Белокурая. Может, ты и себя считаешь сладкой добычей?

Айсберг. Не хуже других. Кстати, я совсем не пью…

«Ох, лучше бы пил!» – подумала Елена.

Белокурая. Это большой плюс. Но больших плюсов должно быть много.

Айсберг. У меня много. Это ты увидела пока только один.

Белокурая. Ладно, тут по телику интервью с депутатом, у которого мне интервью брать. Пока.

Айсберг. Не бери интервью у депутатов. Им место в «Матросской Тишине»!

Белокурая. Кто определил им это место?

Айсберг. Я.

Белокурая. Ты? Человек, который не может отвечать даже за жизнь собственного попугая?

Айсберг. Попугай умер…

Белокурая. Потому что ты пожалел денег на ветеринара! Даже сочувствовать тебе не хочу!

Елену затрясло. Эти полумужики, не годные ни на что, заселили всю страну и рассуждают, как надо наказывать тех, кто способен что-то делать! А сами! Сами…

Она, психанув, даже прошлась из угла в угол по комнате. Толик, насколько она знала, получив однокомнатную квартиру, забрал мать к себе, а квартиру сдал. Иногда, заходя в гости к Лиде, он приходил с пустыми руками. Елена не могла предположить, что он свихнулся на скупости, просто это была позиция: «Вы у меня отняли все!» Это «все» означало новую реальность, представителями которой Толик считал обитателей квартиры. Его ломало, что Елена успешно работает в журналистике, хорошо зарабатывает, легко меняет мужей. А главное, ни секунды в нем не нуждается и входит с ним в контакт исключительно на уровне презрительных «привет-пока».

И от того, что оказался не на уровне амбиций своей молодости; от того, что первая жена его давно переросла; от того, что дочь общается с ним как с обидчивым маленьким ребенком… Толик, как и Айсберг, ненавидел новое время и сладострастно предвкушал, как придет большой сильный дядя и посадит их всех в «Матросскую Тишину». А ему, Толику, даст большой сладкий пряник за верность идеалам.

Похожим образом излагал мысли Филипп. Он был вполне востребован работой, подобран бойкой дамой. Но пил, сердешный… И за это ругал новое время подробно и матерно.

Караванов был единственным, кто считал виновницей не эпоху, а конкретно Елену. И то совсем с недавних пор. И она была благодарна ему хоть за это разнообразие.

С экрана компьютера мяукнуло пришедшее сообщение. Появился Никита.

Никита. Добрый вечер… моя радость… и, хотя тебя нет здесь, ты все равно со мной… уже соскучился по тебе, по твоим глазам, по запаху твоих духов…

Елена испытала двойственное чувство. С одной стороны, умиляла бесхитростность изложения, в ее среде так не разговаривали со студенческой скамьи. С другой стороны, именно так и должен был вербализовать свои ощущения давно не влюблявшийся спецназовец, выросший в провинции.

Она ответила:

– Я тоже сильно не в себе… Вот только сейчас собрала мозги в кучку.

Никита. Мне сейчас надо отвезти жену к подружке. Они там собираются компанией и приглашают косметичку. А потом постараюсь лечь пораньше, чтобы ты мне приснилась… А ты что будешь делать?

Белокурая. Сяду поработать. Все дела забросила в последние дни.

Никита. Тогда давай прощаться… Я сегодня ни с кем не хочу разговаривать… все мысли еще там… страшно их расплескать…

Белокурая. Как здорово, что ты меня нашел по «аське»…

Никита. Здорово, что ты есть и что такая… Ладно… долгие проводы – лишние слезы…

Белокурая. Не пропадай надолго из моей жизни.

Никита. Не дождешься…

«Смешно!» – подумала Елена, отойдя от компьютера.

С Каравановым она казалась себе бабушкой русской демократии, у них даже все разборки шли как у терпеливых многоопытных гроссмейстеров, – ферзь с Е2 на Е4… А с Никитой пришел подростковый драйв; в котором все было к месту; и ни пошлости, ни глупости, ни речевые небрежности не резали капризное ухо.

А тут еще Караванов позвонил со своих деловых игр страшно виноватым голосом. Елена по привычке жалила и огрызалась, но нерв расставания был непоправимо оборван. Даже стало немного обидно: ни поголосить, ни успеть привыкнуть, ни прикинуться несчастненькой…

Из-за скоростного ритма жизни она часто проскакивала стадии, естественные для других. А тут еще Карцева вытащила ее из одной грядки и сунула в другую. Казалось, что она вынужденно досматривает кассету на большой скорости с фильмом про Караванова, чтобы быстрее достать ее из видика, поставить на полку и смотреть новую.

…На следующий день пришла на работу в таком настроении, что секретарша Олечка только развела руками:

– Ну блин… вопросов даже не задаю! Результат на лице!

– Да… удивительный персонаж.

– Где были? – ревниво спросила Олечка, как будто это было важно.

– В «Донне Кларе».

– Ой, там блины с семгой вкусные. А как он расплачивается?

– Карточкой.

– Ой, ну, Елена, по тому, как мужик расплачивается, какое у него при этом выражение лица, проверяет ли он счет, сколько дает на чай… все видно про будущие отношения.

– Да я как-то и не посмотрела…

– Цветочки купил?

– Была представительская роза. – Роза стояла у Елены в кухне.

– Ясно. Жмотяра или бедный… – грустно констатировала Олечка.

– Ну по джипу не скажешь, – прояснила картину Елена.

– Красавец?

– Да.

– Это хуже всего. Такие считают, что им бабы должны подарки делать, – убежденно кивнула Олечка.

– Он вообще похож на верного мужа.

– Вот именно! Думает, мало того, что я жене изменяю, мучусь от этого, я еще и деньги должен тратить… Я такое проходила… Пустой вариант… – покачала головой Олечка.

– Ну мы с вами разные задачи решаем… – пожала плечами Елена, хотя и намотала на ус. – Если мужик конь-огонь, да еще красивый, то можно закрыть глаза на некоторые недостатки.

– Не знаю, не знаю… С этим их огнем потом делать-то что? Все сгорит, угольки останутся…

Разговор и насмешил, и озадачил Елену. Она почему-то вспомнила, как цыганская девочка протянула им в окно букет, пока они стояли в пробке. А Никита показал ей на розу в Елениных руках, словно стыдливо оправдывался… глупость, конечно, но осадок остался. И, может быть, поэтому Елена долго не включала в компьютере программу «аська». Вот, мол, помучайся…

– Кать, я влюбилась! – призналась она подруге.

– Уже? – вытаращила глаза Катя.

– Вчера. Познакомилась по «аське», встретилась и влюбилась…

– Ну ты – цунами… Тогда не рассматривай, не разворачивай, не анализируй – дальше с ним протянешь…

Елена в ответ пожала плечами. После обеда не выдержала, включила программу «аська». Никита был тут как тут.

Никита. Думал, что не дождусь…

Белокурая. Здравствуй, милый!

Никита. Ты не представляешь… как теперь меня волнуют все слова, сказанные тобой! Но от того еще сильнее грусть от осознанного…

Белокурая. Грусть – это единственное чувство, которое я вызываю?

Никита. Это долгий разговор…

Белокурая. До каких ты свободен?

Никита. Могу сейчас отлучиться часа на два.

Белокурая. У меня в 18 в центре деловая встреча. До этого я целиком твоя.

Никита. Диктуй адрес.

Встретились, обнялись как сумасшедшие, снова поехали в парк. Даже не пытаясь придумать более удобные варианты, а, видимо, желая проверить, по правде ли все было вчера. Оказалось, что еще как по правде…

Потом пили кофе в ресторанчике парка, и Елена спросила про грусть.

– Тебе, наверное, будет смешно это слышать, ты такая отвязанная… Но я ведь женат, – сказал он многозначительно.

– Я в курсе. И что? – удивилась Елена.

– Видимо, я очень старомоден. Мне тяжело… Второй день чувствую, что меня куда-то сносит…

– Хочешь сказать, что никогда не изменял своей жене?

– Не так… Были проходные варианты. Через секунду забывал об этом.

– Твои предложения? – Елену это стало немного раздражать.

– Нет предложений. Есть только большая тревога, – этот здоровенный навоевавшийся красавец говорил как маленький ребенок: «Мама, я не понимаю, что со мной происходит, дай мне какую-нибудь таблетку, чтоб это прошло…»

«Ясно, – подумала Елена с горечью. – Это Караванов, только упакованный в мышцы и деньги… когда же я уже наткнусь на что-нибудь другое…»

– Ну тогда давай рассмотрим все варианты. – Она снова услышала у себя интонации учительницы младших классов: – Вариант первый – мы больше с тобой не встречаемся.

– Не подходит, – обиженно пробурчал Никита.

– Вариант второй: ты понимаешь, что жена и любовница – это разные вещи. Что никто не запрещает тебе испытывать что-то к обеим, потому что это разные чувства…

– Но я-то один.

– Тогда совет: на страничке знакомств, где вывешена твоя фотка, напиши жирными буквами «верен своей жене», – усмехнулась Елена. – А еще лучше, напиши это на фотке, где ты голый, когда в очередной раз будешь ее высылать. Прямо через всю голую спину и задницу…

– Это не моя фотка. Просто взял в Интернете…

– Никита! Сколько тебе лет? Как тебе только фирму доверили… – захохотала Елена.

– Я, кстати, совсем неплохо ею управляю, – насупился он.

– Да уж, наверное, лучше, чем собственными чувствами. Я только хочу тебя честно предупредить: с моей стороны все безопасно, ты мне в мужья не нужен.

– Чем-то не вышел? – игриво спросил он.

– Выйти замуж за мужика, который больше двадцати лет был женат на домохозяйке, может только домохозяйка или сумасшедшая.

– Почему?

– Потому что у тебя в голове соответствующий образ мира. Ты привык получать утром глаженую рубашку и дымящийся завтрак. А вечером – дымящийся ужин и глаженую простыню…

– И что в этом плохого?

– Но я не умею гладить. И не собираюсь учиться.

– А кто твоим мужьям гладит рубашки?

– Сами…

– Вот поэтому ты так часто и разводишься…

– Я развожусь не часто, а нормально. А ты живешь в семье, где баба не мужика гладит руками, а рубашки утюгом.

– У нас все нормально в сексе… – вспыхнул он.

– Ты это мне говоришь? Да ты как будто вышел из тюрьмы…

– У нас есть секс.

– Ну если ты считаешь то, что у вас называется сексом, чего ты сюда приперся?

– Сам не знаю…

– Все. Вези меня домой. Я не хочу, чтоб меня посадили за растление несовершеннолетнего, – разозлилась Елена.

Ехали обратно молча. Никита изо всех сил делал музыку громче, в расчете, что она скажет:

– Сделай потише.

Елена молчала как партизанка.

У дома он положил руку на ее ладонь:

– До встречи.

– Ага, – холодно сказала она и открыла дверцу.

– А последний поцелуй? – удивился он и сгреб ее в охапку…

«Господи, что я за дура такая? Зачем обращать внимание на тексты, которые он говорит. Пусть себе мурлычет, страдает, рвет волосы на накачанной груди… ну, может, это у него всегда так в романах по сценарию: любовь-морковь-кровь! В конце концов, парень Афган прошел! Мне-то что? Меня ж в нем не тексты заводят, а тело…» – подумала Елена, отключаясь в его объятиях.

А вечером вообще не выходила в Интернет, чтобы не участвовать в «страданиях юного Вертера».

Позвонил Караванов, начал подробно рассказывать про успехи на играх. Совершенно не хотелось все это слушать. Елена грубо спросила:

– С какого момента наши бюджеты пойдут порознь?

– Как тебе захочется, – сказал Караванов.

– Надеюсь, это шутка? – зловеще намекнула она.

– Конечно, – ответил он.

– Шутка должна быть смешной.

– Чем богаты…

Появилась Лида с многозначительным выражением лица:

– Пошли чайку на ночь попьем, мужиков обсудим! Я, между прочим, влюбилась!

– Поздравляю! – обняла ее Елена. – Я тоже…

– Ни фига себе! Муж в Тверь – жена в дверь! – воскликнула Лида и радостно запрыгала вокруг матери. – И чё теперь будет?

– Да ничего, кроме кайфа. Женатый мужик – это полезная возможность никуда не торопиться, когда крышу сносит. Мы просто оба с ним оказались на всю катушку. Даже если завтра точку поставим, будет что вспомнить…

– Класс! А вы уже… это?

– Это… – засмеялась Елена.

– Ну, мать, ты чумовая баба… – восхищенно вздохнула Лида. – Вон у меня Алка развелась полгода назад – до сих пор черная сидит… А она меня на год старше.

– Ничего, к моим годам тоже научится – разводиться…

…Утром Никита разбудил по телефону.

– Доброе утро, моя хорошая. Бужу, как просила!

– Спасибо! – От его голоса по телу разливалось тепло, как будто пила горячий шоколад.

– Вставай, беги на работу и включай комп. Я тебя там жду!

Когда включила компьютер на работе, Никита был тут как тут.

– Ура!!! Ты вновь со мной…

Белокурая. Привет.

Никита. А у меня совершенно поехала крыша.

Белокурая. Не только у тебя.

Никита. Остаток дня ощущал тебя и слышал твой запах…

Белокурая. А я думала о твоем дурацком тексте…

Никита. Забыли об этом. Вспоминаю твои глаза, у меня мороз по коже…

Белокурая. Аналогично…

Никита. А ты действительно заметила мою фотку с сайта знакомств?

Белокурая. Я же тебе об этом писала. И писала, что очень удивилась: а этот тут что делает?

Никита. Как что?.. Я тебя там ждал…

Белокурая. Боюсь, что я бы никогда не написала тебе первая…

Никита. Почему? Корона упадет?

Белокурая. Наверное…

И почему тогда не написала ему, от фотографии которого внутри все замерло, а написала Айсбергу? Видимо, потому же, почему, заходя на кухню, выбирала для себя в вазе с фруктами начинающее портиться яблоко. А для Лиды и Караванова – свеженькие. Именно потому, что спешила ухватить на распродаже что-нибудь не очень нравящееся, но дешевое; проехать на метро вместо такси; тащить тяжелые продукты через полгорода только потому, что здесь они продаются дешевле…

Потому что, будучи женой и матерью, строила семью в логике: я сделаю им хорошо, пусть у них все будет без помарок, а я уж как-нибудь… потерплю, доношу, доем, дожму… И взрослые люди Лида и Караванов замечали это, демонстративно возмущались иногда, но в целом считали такой порядок правильным; потому что Елена, будучи более сильным человеком, завела и поддерживала его железной рукой. И вдруг бунт Караванова открыл ей глаза – «декабристы разбудили Герцена…». И она почувствовала, что больше не хочет быть строительным материалом для чужого комфорта. И попробует поискать себя в новом качестве…

Белокурая. Вчера дочура сообщила, что влюбилась. Я ей ответила, что тоже.

Никита. А ты что, влюбилась, что ли?!!!!!!!

Белокурая. А разве нет разницы между моим взглядом на тебя в первую минуту встречи и потом?

Никита. А ты в меня не в первую минуту влюбилась?

Белокурая. В третью…

Никита. А я в тебя – в первую. Но все, что я вчера наговорил, на самом деле остается в силе. Хотя мои чувства к тебе пытаются заткнуть мне рот.

Белокурая. Что остается в силе?

Никита. Пропасть между моей и твоей жизнью… Пришли мне еще своих фоток. Хочу иметь целую галерею тебя.

Белокурая. Зачем?

Никита. Ты скоро от меня уйдешь, а фотку можно хранить вечно!

Белокурая. Каких тебе фоток?

Никита. Поэротичнее!

Белокурая. У меня нет поэротичней. Впрочем, есть одна… в купальнике. Второй муж снимал на катере.

Никита. Срочно присылай. Буду открывать ее на экране во время совещания, снимать стресс. А они пусть думают, что я договора смотрю.

Белокурая. Ей-богу, я сдурела. Надеюсь, ее увидишь только ты.

Фотка была отличная. И Елена бесшабашно отправила ее Никите, подумав, что еще десять лет тому назад ни за что такого бы не сделала. И что, оказывается, возраст иногда освобождает от предрассудков.

Никита. Фотка пришла. Считай, что мой рабочий день сорван, не хочется смотреть никуда, кроме компа. Имей в виду, я – сентиментальный, наивный, обидчивый, старомодный, примитивный…

Белокурая. Хочу такого, какой на самом деле. Мне не надо, чтоб ты стоял на цыпочках.

Никита. Долго и не простою. У меня осколочное ранение левой стопы, раньше немного прихрамывал…

Белокурая. Тебе удалось понять, что твоя семья живет с тобой на одной планете, а я живу с тобой – на другой?

Никита. Для меня это выглядит, как оправдание нечестных поступков.

«Началось!» – вздохнула Елена.

Белокурая. Тогда честно откажись от следующей встречи со мной!

Никита. Легкость, с которой ты вступаешь в отношения, меня обескуражила. Ты три раза была замужем. Значит, выйдешь и в четвертый…

Белокурая. Это будет не завтра. Кроме того, создаст симметричность в наших отношениях.

Никита. Увы, я – подлый собственник! Посему склоняюсь к замораживанию близких отношений.

«Опять понесло! – усмехнулась Елена. – Без этого не может общаться!»

Белокурая. Это напоминает человека, который откопал в огороде клад и начинает закапывать его обратно.

Никита. Но клад не принадлежит мне, а чужого я сроду не брал…

Белокурая. Клад по закону принадлежит нашедшему, хотя, конечно, 30 % надо отдать государству.

Никита. Если клад мой, то хрен я кому что отдам, но он не мой – я это за вчерашнюю встречу крепко усвоил… тебе все это слишком легко: я, другой, третий…

Белокурая. Должна признаться, дорогой, я к тебе не девственницей пришла.

Никита. Для меня все всегда глубоко и серьезно…

Прибежала Олечка и позвала к главному.

Белокурая. Извини, начальство требует. Целую, целую, целую… везде, куда дотягиваюсь…

Никита. Пока, моя радость.

Главный, как обычно, не знал, чего хотел. Хотел такого материала, который бы был гвоздем номера, но не знал, о чем он может быть.

Он говорил:

– Лена, надо что-то жареное, но в рамках благопристойности. Чтоб это не было желтым, но на грани фола…

– Подумаю, – кивнула Елена с выражением лица: «Соглашаюсь, только отцепись!»

– Вы как-то изменились, – прищурился он. – Покрасились в новый цвет?

– Цвет тот же, – засмеялась Елена.

– Странно как-то, все лицо стало ярче и светлее, – сказал он, улыбаясь. – Женский секрет какой-нибудь новый?

– Старый… Влюбилась, – призналась Елена.

– Ах, вот оно что… А я думаю, почему я ей говорю, а она не слышит… Я вот тоже иногда думаю, отлучиться куда-нибудь на недельку, сбросить с себя все это. Пройтись по улице свободным человеком, влюбиться в первую идущую навстречу женщину и сделать ее на неделю счастливой… – вдруг неожиданно доверительно сказал он.

Главный был эффектным мужиком лет шестидесяти, застегнутым на все пуговицы, и Елена изумилась такому переходу.

– Так и отлучитесь! – подмигнула Елена.

– И вы думаете, у меня еще есть шанс кому-то понравиться? – Он закурил.

– Еще какой! Мне тоже еще месяц тому назад казалось, что я знаю все про оставшийся кусок жизни, – сказала Елена. – И вдруг выяснилось, что ничего не знаю… Что впереди еще столько всего. И оно ярче, чем даже было в юности… Как объяснила моя психолог, человек много раз в жизни проходит кризисы идентичности, и, если он не разрешит себе проходить их, он умрет ребенком.

– Здорово… – Он вдруг засмущался, натянул маску и поменял голос: – Так вы зайдите ко мне к началу следующей недели с эти материалом.

– Хорошо, – кивнула Елена и заговорщицки добавила: – А вы мне обязательно расскажите про то, как уехали на недельку…

Пошла за рабочий стол, захотелось позвонить Караванову:

– Привет! Говорить можешь?

– Могу, но недолго. Ты как раз в перерыв попала.

– Какие новости?

– Набрал очень много очков в очередной игре. Но меньше, чем в прошлый раз, – недовольно отчитался Караванов, намекая на заклеенную бровь и подбитый глаз.

– Мне сказали, что, чтобы снять квартиру, надо дать мобильный нескольким агентствам. Правда, цены на квартиры через агентства выше, зато гарантий больше, – мягко сообщила Елена.

– Да, я знаю. Тоже узнавал, – напрягся Караванов. – Ты меня торопишь?

– Нет.

– Мне надо снять не дороже 300 долларов.

– Понимаю… Можно еще подписаться на распечатки сдаваемых агентствами квартир. Они ими торгуют – будут каждый день все предложения высылать.

– Спасибо, учту. А у тебя как дела?

– Честно?

– Честно.

– У меня отлично.

– Звучишь оптимистично. С чего бы это? Неужто я тебя так давил?

– После того не значит вследствие того…

– Ладно. Меня зовут. Пока.

– Пока.

Елена еще ощущала жизнь с Каравановым удобной разбитой чашкой, которую можно склеить и пользоваться ею сколько угодно. Но словно неожиданно узнала, что у нее полно денег. А в магазине полно новых чашек. И она вполне достойна этих чашек, выбранных по ее новым требованиям к ним… И Никита вовсе не гарант, а только признак этого. Но этот признак витаминизирует пространство и время вокруг.

…На следующий день решила потерпеть и не встречаться с Никитой. Он разбудил утренним звонком, звонил днем, писал на «аську», посылал сообщения на мобильный. Отвечала, что выполняет важное редакционное задание и будет свободна только завтра. С одной стороны, пусть помучается, с другой – хотелось разобраться с собой. Остановиться и понять что-то про новую жизнь, потому что завтра возвращался Караванов и сюжет двигался к вывозу его вещей.

Итак, она снова свободна. Теперь на ней одной Лида и родители. Впрочем, дети Караванова теперь тоже не на ней. И их разборки с матерями, здоровье и отношения с папашей тоже уходят из ее пространства. В свете Лидиного романа Елена оказывается практически одна в квартире, чего с ней не было с молодости.

К плюсам и минусам этого придется привыкать. Так же, как и к тому, что Караванов больше не будет гулять с ней по вечерам, приносить ее любимые шоколадки, покупать понравившиеся шампуни, ругать за пользование его бритвенным станком, оставлять на столе непомытую чашку, шаркать тапочками, разбрасывать газеты, целовать и называть нежными словами, бормотать во сне, утешать по телефону, смотреть по телевизору плохие боевики на максимальной громкости, давать хорошие советы, задумчиво ходить по дому с рюмкой водки, гладить по волосам, забывать в ванной книги по истории, делать зарядку с гантелями… у Елены брызнули слезы.

Она отревелась и сказала себе словами Карцевой: всего этого не будет делать «тот» Караванов, которого уже нет. А этот, новый, другой Караванов, будет делать все это не так. Точнее, так же, но тебе все это будет «не так». Потому что он вырос и пошел искать себя. Так же, как ты выросла и разрешила себе искать новые параметры жизни. И ценность объятий с Никитой заряжает и укрепляет тебя для поиска себя больше, чем полгода мурлыканья с Каравановым… Не потому что Никита более важный человек в твоей жизни, а потому что такой этап… и справиться с ним тебе поможет именно Никита со всеми своими громкими глупостями. Потому что у него тоже период поиска, просто он не понимает, чего он ищет и где. А главное, считает, что в его жизни все уже найдено, и никак не поймет, почему найденное когда-то не работает на новом этапе…

Благодаря Карцевой Елена ощутила, что уйма людей на разных возрастных рубежах мается от того, что не знает, как жить по-новому, хотя уже не может жить по-старому. И даже ей, вполне раскованной женщине, без Карцевой казалось бы, что она преступница, рушащая замечательную семью.

…Караванов приехал утром, притихший и многозначительный. Очень внимательно смотрел на Елену глазами в синяках и констатировал:

– Какая-то ты другая стала…

– У разведенной женщины всегда более жизнерадостное выражение лица. Ты же знаешь, что мужчина в браке живет дольше, а женщина – короче, – отшутилась Елена и пошла на кухню пританцовывающей походкой. – Личико заживает?

– Заживает. А ты зачем старый халат достала? Он же на плече разорван, – спросил Караванов, хотя раньше такие вещи его не волновали.

– Под руку попался. Между прочим, очень сексуально разорван. – Она надела старый халат, потому что вдруг ощутила, что похудела.

Это был халат из эпохи прошлого междубрачья, свидетель ярких сцен и страстных объятий. Она даже помнила, кто его порвал и почему…

Елена налила чаю, откусила шоколадку и умиротворенно попросила:

– Рассказывай…

– Ну у меня нет особых новостей, – самодовольно потупился Караванов, и Елена увидела, что у него «сладилось» с девочкой, неумеренно пользующейся духами.

И у нее отлегло от сердца, потому что после кайфа, обретенного в Никитином автомобиле, ей хотелось, чтоб Караванов тоже получил свою пайку радости.

– Все выиграл на играх? – улыбнулась она.

– Не все, но кое-что… – с вызовом ответил Караванов.

– Жалко, что не все… Ты только пойми, я к тебе очень хорошо отношусь и радуюсь всему, что у тебя получается хорошо… – сказала она нежно.

– Я это заметил, – насупился Караванов.

– Хочешь, я поищу квартиру через своих?

– Сам справлюсь… – и раздраженно спросил: – А почему помада валяется среди кастрюль?

– Ой, а я ее ищу по всему дому! – захохотала Елена; вспомнила, что стояла вчера перед зеркалом в ванной, красила губы, а мобильный с кухни запищал – пришло сообщение от Никиты; напрочь забыла о помаде, что было совсем не похоже на нее.

– Понимаю, что ты очень переживаешь, но будь внимательней, – сказал Караванов поучительно. – Когда я открывал дверь, твои ключи висели с входной стороны. Ночью сюда мог зайти кто угодно.

– Ну надо же, и никто не зашел! Вот обида-то! – Внутри у нее было так комфортно, что она говорила, как пела.

– Не понимаю, почему надо с утра паясничать?

– Карцева сказала, кризис идентичности может принимать самые причудливые формы…

– Так это же у меня кризис идентичности, – обиженно напомнил Караванов.

– У меня тоже, – откликнулась Елена.

– Кто тебе сказал?

– Карцева.

– Подожди, но это же я попросил пригласить психолога, и решил, что так жить нельзя! – возмущенно сказал Караванов.

– Я у тебя авторские права не оспариваю. Просто, когда ты все это начал, я позволила себе понять, что достойна лучшей жизни. А раньше я об этом и думать не смела. И за это я тебе страшно благодарна…

– А кто тебе раньше мешал думать о том, что ты достойна лучшего? – напрягся Караванов, ситуация явно выходила из его понимания.

– Кто-кто… Воспитание, жизнь, комплексы… Мне казалось, что я и за это должна быть благодарна. Но как только поняла, что ты можешь прожить без меня, а я могу быть молода, весела и любима… И чувствовать, что кровь из густой и липкой становится газированной!

Караванов удивленно уставился на нее. Такой милый небольшой пухловатый мужчина с ясными, подбитыми глазами:

– Кем любима?

Почему-то сразу вспомнилось, как первый раз привела в дом Филиппа, познакомила с Лидой и сказала, что собирается за него замуж. Лида сделала примерно такие же глаза, какие сейчас были у Караванова, и спросила:

– А как же я?

И Елена мягко ответила:

– Ну я же беру его в мужья, а не в любимые дочери!

У Лиды, видимо, что-то щелкнуло в детской голове, она успокоилась и сказала:

– Тогда ладно. Только пусть не заставляет меня делать зарядку, как папа…

Судя по вопросу «Кем любима?», у Караванова в голове не щелкало ничего. Он даже не понимал, как его собственная «жена-мамашка» может быть кем-то любима.

– Не важно кем… – Елена хотела замять, а потом раздумала. – Впрочем, я его сразу же нашла. Но дело не в нем, а во мне…

– В ком «в нем»? – Караванов продолжал не въезжать.

– Боже мой, ну, смотри… Мы поняли, что наши отношения больше не реализуют нас эмоционально. Ты влюбился в девочку. Я влюбилась в мальчика. Ясно, что это проходные варианты, можно сказать, тренажеры, но они дали нам ощущение нужности, единственности, праздника, – объясняла Елена.

– В какого мальчика? – Караванову все еще казалось, что его разыгрывают.

– Ой, ну какая разница. Какая разница, в какую девочку ты влюбился, это же с бухты-барахты, какая подвернулась. У меня тоже он по «аське» выпал, как выигрыш в игральном автомате!

– Ты влюбилась? – Караванов смотрел на нее как на инопланетянку.

– А ты полагаешь, что я не способна влюбиться? – удивилась, в свою очередь, она.

Он пожал плечами:

– Не знаю. Но я только сейчас сообразил и сопоставил: эти ключи, помада, твой голос… Интересно… Я как-то об этом не думал…

– То есть тебе не приходило в голову, что такая профессиональная мамка может иметь личную жизнь? Что ее может интересовать что-то, кроме школьных успехов ее деток, завтраков, обедов, стирки и уборки? – уточнила она, дико захохотав.

– Да, наверное… Извини, мне надо кое-какие вещи там разобрать. – Он вышел.

Елена допила чай и, проходя к себе, заметила, что Караванов сидит за Лидиным письменным столом с наушниками.

– Ау! Ты чего там делаешь? – тронула она его за плечо.

Он посмотрел на нее странными глазами, снял наушники и протянул ей:

– Послушай. Тебе нравится?

Елена надела наушники и услышала, как высокие детские голоса завопили под музыку:

– Нас не догонят! Нас не догонят!

– Что это такое? – спросила она.

– Это группа «Тату». Мне очень нравится, – смущенно сказал Караванов.

– Какая-то детская кислотная дискотека, – поморщилась Елена.

– А мне нравится, – с вызовом ответил Караванов.

– Ну-ну…

Зазвонил телефон, и Елена бросилась к нему со всех ног.

– Просыпайся, моя радость! – пропел Никита в телефонную трубку.

– Уже проснулась! – выдохнула Елена.

– Я жду тебя в Интернете. Уже извелся…

– Бегу-бегу! – Положила трубку и начала торопливо собираться.

– Поздно будешь вечером? – внимательно посмотрел на нее Караванов, зайдя в комнату.

– Да. У меня сразу три мероприятия.

– Сочувствую.

– Волка ноги кормят…

…Поскакала на работу чуть не вприпрыжку, поймала такси, красила ресницы прямо в машине…

И тут что-то заставило замереть, она даже не сразу поняла, что это были детские голоса из приемника, кричащие припев:

– Нас не догонят! Нас не догонят!

– Вам нравится? – спросила она молодого человека за рулем.

– Татушки? Ничего, но они ведь эти… – ответил парень с неопределенной улыбкой.

– Нас не догонят только скажи дальше нас двое только огни аэродрома мы убежим нас не догонят дальше от них дальше от дома ночь-проводник спрячь наши тени за облака за облаками нас не найдут нас не изменять им не достать звезды руками… – звучало из приемника.

– Не поняла, – уточнила Елена.

– Ну, розовые они. Им наш брат не нужен, – огорченно сказал парень. – А так девчонки клевые…

«Караванов свихнулся с концами!» – с ужасом подумала Елена. Впрочем, что-то манило и ее в этом подростковом празднике убегания от взрослых, обозначенном воплем: «Нас не догонят!»

На работе включила компьютер. Написала Никите:

– День без тебя как год!

Прекрасно понимала, что это и правда, и неправда. Это как, когда в постели говоришь «люблю», ведь чистая правда… но на отдельно взятый момент…

Никита. Не могу, не услышав тебя, начать рабочий день…

Белокурая. Надеюсь, убытки фирмы не за мой счет?

Никита. Черт с ней, с фирмой…

Белокурая. Вернулся муж. Точнее, бывший муж.

Никита. И что?

Белокурая. Ничего. Мило пообщались.

Никита. И ничто не дрогнуло внутри?

Белокурая. Сама удивляюсь.

Никита. Ты просто из железа… Я боюсь таких женщин.

Белокурая. Всего лишь честна. В том числе и перед собой.

Никита. Когда вижу тебя, кажется, что ты ангел, и я готов родину продать ради одного поцелуя… А когда начинаешь говорить, пугаюсь… у тебя внутри все как в часовом механизме…

Белокурая. Вот те раз!

Никита. Не хочется стать для тебя сейчас игрушкой…

Белокурая. А мне надоело общаться в манере: если у вас собаки нет, то ее не отравит сосед…

Никита. Это нормально для тех, кому больно терять. Не все из брака выходят, как из-под дождя: зонтик сложила – и вся сухая… У меня по-другому.

Белокурая. У меня тоже было по-другому. А потом надоело наступать на грабли… Короче, не хочу принадлежать тебе через компьютер – лучше через автомобиль…

Никита. Согласен. Но сегодня планируется огромное собрание. Будут обсуждать, что я завалил работу компании…

Белокурая. А ты завалил?

Никита. Сами бы попробовали! Они думали, что достаточно купить самолеты обанкротившегося бандюка, и денежки потекут.

Белокурая. Что нужно, чтоб потекли?

Никита. Вкладывать, вкладывать и вкладывать… В рекламу, взятки, ремонт, контакты… Вчера целый день скандалил. Вымотался, как собака после гона…

Белокурая. Поговорить в нашем рекламном отделе? Может, по дешевке можно сделать какую-нибудь скрытую рекламу.

Никита. Я тебя ни о чем не прошу.

Белокурая. Есть такая песенка: «Он не требует, не просит, желтый глаз его горит, каждый сам ему приносит и спасибо говорит…»

Никита. Никогда никакой помощи от тебя не приму.

Белокурая. Значит, и я не смогу обратиться к тебе за помощью?

Никита. Тут большая разница. Ведь я же мужчина.

Белокурая. Как я устала слышать этот идиотский довод. Тем более что никогда не понятно, что ты вкладываешь в это слово.

Никита. Все!

Белокурая. То, что, будучи женатым любовником, разговариваешь, как девушка, которую лишили девственности и не хотят жениться…

Никита. Лен, я прихожу домой мрачнее тучи, и дети не узнают меня. А жена думает, что я заболел…

Белокурая. И что?

Никита. И ничего… дождусь, когда ты ко мне остынешь, а потом уползу в нору, залижу раны…

Белокурая. Долго ждать придется, я тебя слишком хочу…

Никита. Первый раз в жизни встречаю женщину, которая так легко об этом говорит.

Белокурая. Хочешь, чтоб я врала?

Никита. Так ведь и это неправда. Точнее: «Хочу, но не более, чем кого бы то ни было в прошлом…»

Белокурая. Когда женщина кого-то хочет, у нее нет прошлого!!!!! – игриво написала Елена и почувствовала себя старым развратником, уламывающим нимфетку. Видела, что Никите нелегко дается все это. Но в своей среде никогда не встречала взрослого мужика, не вылезающего из темы «и хочется, и колется, и мама не дает…»

Никита. Ты живешь одним мигом…

Белокурая. Точно. И он кончился… Все. Меня вызывают.

Никто не вызвал, но разговор становился приторным и бессмысленным. Надо было его побыстрей закончить, чтобы не наговорить гадостей.

Никита. А когда ты будешь снова у компьютера?

Белокурая. Не знаю.

Никита. А мы можем исхитриться и выпить кофе?

Белокурая. Не уверена. Сегодня очень трудный день.

Она собиралась увидеться с Никитой, но решила было проучить его за нытье.

Никита. А какие у тебя дела сегодня?

Белокурая. Три презентации, на которые надо заехать.

Никита. Можно я побуду твоим водителем?

Белокурая. Мне не нужен водитель, который все время говорит о том, что я черт, а он – младенец…

Никита. Все. Онемел! Во сколько заезжаю?

Белокурая. В шесть…

Когда села в его машину на глазах у половины редакции, не удержалась, чтобы не начать целоваться.

– Ты сумасшедшая… Ну что мне с тобой делать? – спросил Никита.

– Вариантов не много… любить, – рассмеялась она.

– А почему ты думаешь, что это любовь? – деланно удивился он, выезжая из редакционного двора.

– Я знаю много разных слов. Но мне кажется, это подходит…

– Если ты не уберешь пальцы с моей шеи, мы попадем в аварию. В данном случае ты говоришь за себя? Или самоуверенно за обоих?

– Самоуверенно за обоих.

– Даже не знаю, что ответить на такую наглость… Нет, верни пальцы на мою шею. Я по ним скучаю…

– Слушай, куда мы едем?

– Как куда? В парк.

– Интересно, а как же мои презентации?

– Точно так же, как и моя семья…

– А что я скажу главному?

– То же самое, что и я жене.

– А ты спросил, хочу ли я?

– И спрашивать не собираюсь!

До ночи были в парке, гуляли по безлюдным аллейкам, бродили возле опустевших аттракционов, читали стихи друг другу. Подъезжая к дому, Елена накрасила сладко припухшие от поцелуев губы. Впрочем, зря. Караванов храпел, Лиды не было… Напевая, побродила по квартире, налила себе рюмку водки. Отправилась в Лидину комнату, открыла ее одежный шкаф и начала мерить то, что хоть как-то налезало. Выяснилось, что она еще вполне может носить декольтированные кофточки в обтяжку и широкие пояса… и, что бы ни сказали об этом в редакции, начнет делать это просто с завтрашнего дня.

И еще увидела, что вся шея и грудь в пятнах… придется дать Никите в лоб и надеть завтра кофточку под горло. И как-то аккуратно ходить по дому, ведь все халаты у нее распахнутые. А впрочем, и фиг с ними. Эта шея и эта грудь больше не имеют никакого отношения к Караванову: как хочу, так и хожу…

…Проснулась как обычно, но Караванов почему-то еще был дома. Пришлось садиться за завтрак вместе с ним. Можно было обмотать шею шелковой косынкой и изобразить ангину, но было лень… После вчерашнего парка Елена чувствовала себя томной, плавной и ленивой медузой в разогретом море.

Караванов задумчиво посмотрел на ее шею и сказал:

– Странно… откуда комары глубокой осенью!

И вполне можно было сказать:

– Я и сама удивляюсь…

И мягко вернуться в семейную жизнь, как на ее месте сделали бы миллионы женщин, совершенно не понимая, что закапывают себя с потрохами. Но это было невозможно… ну, совершенно невозможно.

– Караванов, скажи честно, ты совсем идиот? – нежно спросила она.

– Не совсем, – замялся он с лицом, на котором было написано: «Я, конечно, все вижу, но как ты объяснишь, так я и пойму…»

– Что ты тут при Карцевой орал про не устраивающую тебя сексуальную жизнь?

– Именно то, что думал.

– А почему ты считал, что она устраивает меня?

– Потому что тебя она устраивала!

– Караванов, ты – слепоглухонемой капитан дальнего плаванья! Ты был единственным человеком, которому было не видно, что у меня любовники.

– У тебя? – Он чуть не пролил кофе на халат. – Очень хорошо… я даже рад…

И на лице его не было обиды, ревности – было недоумение…

– Я говорю это не для того, чтобы тебе досадить, а для того, чтобы ты что-то узнал о себе. Ты безразличен и невнимателен даже к человеку, с которым ты живешь, – сказала она.

– А знаешь, – усмехнулся он, – я тебе не верю. Ты это придумала, чтоб сделать мне неприятно. Но мне это все равно… особенно теперь.

– Если бы было все равно, ты бы по-другому реагировал на пятна на моей шее. Я решила, что не буду разводиться с тобой, как твои прошлые жены, иначе ты так и не повзрослеешь. За наш развод ты узнаешь о себе все! – вдруг резко сказала она и сама себе удивилась: – Мне надоело быть рабочей лошадью и прикидываться милой кисой. Когда пытаешься красться на мягких лапках, копыта слишком стучат… При тебе у меня было всего два любовника. Ни в одного из них я не была влюблена, потому что боялась огорчить тебя…

– Ну и дура! – ответил Караванов.

– Конечно, дура. Но я это только теперь поняла…

– А когда это началось?

– Три года тому назад…

– Еще до квартиры?

– Ага. Иначе я бы всех тут передушила. А так отвлекалась на чувство вины…

– Странно… Так не похоже на тебя… А вот я тебе не изменял, – хвастливо напомнил он.

– Естественно! Ты же не умеешь это делать по-взрослому, у тебя через секунду из-под колпака видны ослиные уши, – захохотала Елена.

– А ты чем гордишься? Тем, что ты такая Мата Хари, перелезаешь из постели в постель, не изменившись в лице? – спросил он, прищурившись.

– Стоп! Штатная единица профессионального праведника в этом сезоне уже занята…

– Кем?

– Автором пятен на шее… Он, как и ты, заводит мораль в ту секунду, как только я начинаю обращаться с ним ровно так, как мужики обращаются с бабами… Хочешь, я тебе на брови повязку поменяю?

– Без тебя поменяют! – буркнул Караванов и ушел на работу.

…В редакцию Елена пришла, кокетливо замотав горло алым шарфиком. Подошла Олечка с полной лейкой.

– Можно я вас попрошу чайные пакетики не выбрасывать. Я их кипятком заливаю, а потом цветы поливаю, – виновато попросила она.

– Да я чаю почти не пью, а Кате буду напоминать, – кивнула Елена.

– Вы только этим не говорите, ладно? – зашептала Олечка, кивнув на веселый молодняк из светского отдела и из отдела международной жизни за компьютерами. – Они надо мной все время издеваются, дразнят «цветочница Анюта»…

– Не бойся, не скажем, – успокоила Катя.

Олечка была из простой неблагополучной семьи, и снобистская редакционная молодежь бесконечно устраивала ей розыгрыши.

– Елена, главный просит вас пообедать с кем-то из Думы. Я, пока шла сюда, фамилию забыла, хотя сама с ним по телефону базарила. Вы меня не выдавайте, ладно? – взмолилась Олечка.

– Ладно, сейчас сама к нему зайду, – успокоила Елена.

– В башке совсем пусто, – покачала головой Катя, когда Олечка отошла танцующей походкой. – Корове давно рожать пора, а она все по тинейджерским дискотекам ходит, кошельки ищет!

– От кого ей рожать? – возразила Елена.

– Смотри, у меня материал. По сведениям Госкомстата, в России сегодня каждый третий ребенок рождается вне брака, тогда как девять лет назад – только каждый седьмой. В нашей стране наблюдается общемировая тенденция, когда женщины не желают себя связывать узами брака. К тому же семьи стремятся ограничиться рождением одного ребенка. По уровню рождаемости Кавказ, по сравнению с другими российскими регионами, продолжает оставаться в лидерах. Если в Москве на тысячу человек в среднем приходится 9 рождений, то в Ингушетии этот показатель составляет 20, в Дагестане – 17. Самый неблагополучный регион – Тульская область, здесь на тысячу населения приходится всего 7 рождений.

– А чего ты свою старшую не уговариваешь рожать? – напомнила Елена.

– Так моя с образованием, можно сказать, пролетарка умственного труда, глядишь, карьеру сделает. А эта, кроме как цветы растить и ноги раздвигать, ничего не умеет! – ответила Катя с осуждением.

Елена отправилась к главному.

– Вы ведь у нас «золотое перо»! Больше никому доверить не могу. Хочу, чтоб вы с ним пообедали, пусть прокомментирует возможные перестановки в правительстве, – сказал главный. – Правда, у вас такой легкомысленный вид… Может быть, этот душераздирающий шарфик стоит снять?

Елену захлестнуло хулиганское настроение, она начала разматывать шарфик, явив глубоко декольтированную грудь и шею в пятнах совершенно определенного происхождения. И, глядя на отпавшую челюсть главного, с совершенно серьезным видом спросила:

– Как вы считаете? Так солидней?

– А мне сказали, что вы разводитесь… – недоуменно произнес он.

– Именно приметы развода я и пыталась скрыть шарфиком! – ослепительно улыбнулась Елена.

– Тогда, пожалуй, лучше в шарфике, – промямлил главный.

– Хорошо. Но только потому, что вы меня об этом просите! – хихикнула она, заматывая шарфик обратно.

Ее страшно развеселила реакция. Главный был бодряк, щупающий молоденьких секретарш, и – точно, как Караванов, – совершенно уверенный, что его сорокапятилетняя жена давно не игрок в этом виде спорта. Шея и декольте Елены так озадачили его, что он немедленно пошел звонить жене и проверять, где она.

– Олечка, где вы заказали столик для интервью? – спросила Елена, выходя.

– В «Пушкине». Там такой шоколад!

– Ладно, в «Пушкине», так в «Пушкине».

На включенный компьютер пришло сообщение от Никиты.

Никита. Солнышко мое! Я сегодня вечером должен улететь на переговоры. Вернусь завтра.

Белокурая. Надеюсь, к этому времени у меня побелеют пятна на шее и груди.

Никита. Прости. Я – свинья. Был неадекватен…

Белокурая. Предупреждала же – у меня очень нежная кожа.

Никита. Такой кожи больше не бывает!

Белокурая. Будешь договариваться про самолеты?

Никита. Про дешевое топливо.

Белокурая. А я в «Пушкине» должна брать интервью у депутата.

Никита. Во сколько?

Белокурая. В три.

Никита. А ты с ним будешь кокетничать?

Белокурая. Только для получения информации. Так что там с топливом получается?

Никита. Про мои проблемы мы с тобой разговаривать не будем, никогда! Только про мои удачи…

Белокурая. Ты мне нужен целиком, а не в расчлененке.

Никита. И не в машине. Лучше попробовать более просторный для фантазий вариант… но пока это на стадии проработки…

Белокурая. Муж ищет квартиру. Он скоро уедет. Кстати, днем он на работе.

Никита. За кого ты меня принимаешь?

Белокурая. За человека, который уже дважды не подарил мне цветов…

Никита. Прости! Я – неблагодарная скотина… каждый раз так мчусь, что все из башки вылетает!

Белокурая. Это не оправдание…

Никита. Согласен. Я просыпаюсь каждый день, как парализованный. Потом вспоминаю, что у меня есть ты, и энергия начинает бить фонтаном!

Белокурая. Почему как парализованный?

Никита. Потому что не должен иметь такие отношения. Одно дело – какая-нибудь одинокая дамочка на стороне: приехал, пообщался, подарил парфюм – взаимозачет. А ты меня целиком держишь, как куклу за нитку дергаешь…

Белокурая. Да это не я.

Никита. А кто?

Белокурая. Это твое сексуальное одиночество, оголодавшее за долгие годы в идеальном браке…

Никита. А «Пушкин» – это там, где лифт из чугунных завитушек?

Белокурая. Точно.

Никита. В нем можно целоваться.

Белокурая. Нет, он слишком быстро приезжает.

Никита. А ты уже пробовала?

Белокурая. Нет. Разве что сегодня с депутатом попробую…

Никита. Узнаю – сломаю депутату ребра.

Белокурая. У него депутатская неприкосновенность.

Никита. Если неприкосновенность, то и целоваться нельзя…

Белокурая. Раз ты уедешь, значит, завтра утром не появишься, как кукушка из часов?

Никита. Ты проснешься, сделаешь зарядку, выпьешь чаю… И я уже вернусь.

Белокурая. Ненавижу зарядку.

Никита. Зарядку обязательно нужно делать.

Белокурая. У меня уже было три мужа, считавшие, что они лучше знают, что мне нужно.

Никита. Умолкаю, услышав металлические нотки в твоем голосе… Как всякий сверчок – знаю свой шесток…

Белокурая. Меня неэффективно переделывать, в результате переделыватели уходят с большими разрушениями…

Никита. Молчу, учтиво склонив голову…

Белокурая. Да просто мне надоело общаться с мужиками в режиме гражданской войны, которую они сначала объявляют, потом проигрывают, а потом еще винят меня в этом. Ты понял, где ресторан «Пушкин»?

Никита. Понял… не вырвусь… с моего шестка только «Макдоналдс» виден…

Белокурая. Тогда пока.

Никита. Каждую секунду говорю себе, что нельзя прирастать к тебе… и никакого толку.

Белокурая. За полчаса в «Пушкине» не прирастешь. Значит, в 14.30 в «Пушкине».

Никита. Хорошо…

Настроение стало еще лучше. Елена вывалила на стол косметику из сумки и начала устраивать на лице невероятную красоту. Как называла это Катя – «восстанавливать лицо по черепу».

Ровно в половине третьего сидела за столиком на первом этаже, Никиты не было. Десять, пятнадцать минут… Настроение разлетелось вдребезги. Он позвонил, что стоит в пробке, и влетел в ресторан в двадцать пять минут.

– Пошли скорее на третий этаж, – потянула она его. – А депутату позвоню, скажу, что стою в пробке и буду через 20 минут!

Бросились к лифту, но депутат уже нарисовался в зале и махал Елене рукой.

– Все! – констатировала она трагическим голосом. – Можешь идти…

– И ты его не пошлешь? – удивился Никита. – Я же послал все свои дела.

– Нет. Не пошлю. Это моя работа, – объяснила Елена.

– А я, между прочим, послал совещание…

– А я не пошлю. Не только потому, что очень люблю свою работу, но и потому, что на мне трое людей, которые не зарабатывают на себя сами. – Она чмокнула его в щеку и направилась к депутату.

– Да ты просто монстр и карьеристка! – прошептал Никита вслед.

– Видишь, как опасно быть столько лет женатым на домохозяйке. Перестаешь ориентироваться в реальной жизни… – съязвила Елена, обернувшись на ходу.

Никита повернулся и вышел, не прощаясь. По его спине было понятно, что завтра он не позвонит ни утром, ни вечером.

Елена расстроилась, потеряла зонтик, выронила билеты на вечернюю презентацию. Сразу почувствовала себя немолодой дурой, вырядившейся в красный шарф. Показалось, что вот-вот у нее были молочные реки, кисельные берега… и в одночасье не стало.

Потом весь вечер слонялась по дому как в воду опущенная, а Караванов, пришедший раньше, чем обычно, внимательно ее разглядывал. Они не возвращались к утреннему разговору не потому, что закончили его, а потому, что у них были жесткие правила выяснения отношений. И, видя, что Елене не до того, Караванов не поднимал тему. К тому же они были еще так оглушены разводом, что как истинные интеллигенты переносили его не как разлитые по организму болевые пятна, а как желчную дискуссию на тему «что делать?» и «кто виноват?».

Елена промолчала весь вечер; просидела за компьютером, расшифровывая интервью с депутатом. Обычно это делали секретари, но здесь надо было в завтрашний номер.

На экране компьютера появился Айсберг:

– Расскажи о своей жизни за прошедшие дни или спроси, о чем тебе интересно.

Белокурая. У меня все по-прежнему.

Айсберг. Хочешь со мной встретиться?

Белокурая. На какой предмет?

Айсберг. Пообщаться на темы секса.

Белокурая. Если поговорить, то это в «секс по телефону». А если поконкретней, то у меня эти проблемы решены.

Айсберг. Полностью решить этот вопрос невозможно.

Белокурая. Это просто. Надо влюбиться.

Айсберг. В нашем возрасте это невозможно.

Белокурая. Чем старше становишься, тем интересней влюбляться…

Айсберг. Я рад, что у тебя в душе осталась поэзия. Жаль, что она досталась не мне.

Белокурая. Она есть у всех, кто себя не замусорил.

Айсберг. Согласен. Я летом влюбился. В одну женщину. На нудистском пляже в Серебряном Бору. Но так и не решился подойти.

Белокурая. Ты ходишь на нудистский пляж?

Айсберг. А ты нет?

Белокурая. Нет.

Айсберг. Почему?

Белокурая. Потому что в твоем возрасте – это диагноз… Извини. Надо отключиться.

Она вышла на кухню, посмотрела на Караванова и, ожидая сочувствия, спросила:

– Как ты думаешь, почему я живу в таком козлопотоке?

– Потому что тебе нравится быть самой умной, самой красивой, самой сильной! А чтобы это не подвергалось сомнению, необходимо окружить себя козлами… вроде меня, – ухмыльнулся он.

– Но я ищу, ищу… – Она комедийно подошла к окошку, приоткрыла створку и крикнула: – Эй, некозлы, все сюда!

Потом повернулась к Караванову и констатировала:

– Видишь, никто не откликнулся.

– Так ты бы еще шепотом звала! – заметил Караванов. – Помнишь, что такое трагедия? Я совершенно недавно узнал, что этимологически трагедия – это песня ритуального козла, которого приносили в жертву во время мистерии. Он и стал прототипом трагического героя, когда мистерия превратилась в театр.

– Что-то в этом роде нам говорили в университете… Действительно, «песня козла»…

– А катарсис в том и состоит, что зритель отождествлял себя с козлом, а когда козла ножичком чик, зритель радовался тому, что он козел, но оставшийся в живых! – продолжал Караванов.

– И что ты хочешь всем этим сказать? – удивилась Елена.

– То, что ты ведь себя ощущаешь вершителем судеб, а значит, тебе каждый раз нужен новый козел для жертвоприношений. Вот ты их и ищешь… Поэтому тебе не подходят другие животные!

– И ведь похоже на правду… И никакого выхода, – грустно заметила Елена.

– Запомни, выход всегда там, где был вход. Надо просто найти мужество пойти обратно.

– Наверное! А ты уже нашел?

– Пока только первые шаги… – сказал Караванов и пошел в Лидину комнату слушать группу «Тату».

…Утром отметила сквозь сон, как Караванов вышел из дому, пощелкав пряжками сумки и погремев ключом в замочной скважине. После его ухода всегда спалось особенно сладко и спокойно. Елена теперь особенно старалась вставать тогда, когда он уже ушел, и сидеть за компьютером ночью.

Прошло совсем немного времени после его ухода, как возле Елены зазвонил мобильник.

– Привет, это я! – сказал Караванов. Он, видимо, шел по улице с сильным движением, и было очень плохо слышно.

– Привет, – ответила Елена, по голосу было похоже, что он хочет сказать что-то важное.

– Я говорил по телефону с девочкой, – сказал он.

– С какой девочкой? – насторожилась Елена.

– С Лидой. Она хихикает, говорит, мне не понятны ваши отношения, – как-то очень игриво сказал Караванов, и только тут Елена въехала, что, идя по шумной улице, этот идиот по ошибке набрал ее вместо своей возлюбленной.

Собственно, она поняла это не по его голосу, в голосе драйва не было, а по тому, что он говорил про разговор с Лидой. Сама по себе краска «хихикает» была омерзительной ложью, потому что Лида не хихикала. Она так переживала, что почти не показывалась дома.

Елена набрала воздуха в легкие, заставила себя проснуться до конца и прикинуть, как должна разговаривать двадцативосьмилетняя избранница Караванова.

– А что жена? – спросила она с придыханием.

– С тех пор как у нее начался роман, она невменяема. Правда, у нас сразу наладились отношения, – ответил Караванов. – Как ты там?

– А ты как? – спросила Елена.

– Ты как-то странно говоришь… – заметил он.

– Плохо слышно, – проблеяла Елена.

– Я – нормально.

– А ты меня любишь? – Стараясь не прыснуть со смеху, она искала интонацию, как фотомодели ищут походку.

– Люблю, – ответил Караванов вежливо, но без искристости.

«Во дурак! – подумала Елена. – Когда мне Никита это говорит, автомобиль дрожит… Видать, у девчонки в этой жизни совсем плохо с выбором…»

– А давно?

– Всю жизнь, – ответил Караванов немного повеселей, и сразу вспомнилось, что точно так же он говорил это ей.

И, видимо, всем предыдущим женам.

– А когда ты это понял? – Елена повышала интонацию в сторону кукольной, почесывая свободной рукой плохо заживающую коленку.

Коленка опять опухла и намокла. Значит, на свидание с Никитой ее снова надо будет как-то сложно упаковывать: пластырем нельзя, а бинт слетит. Они ведь с Никитой ничего не соображают, когда только притрагиваются друг к другу.

– Я это понял, когда тебя увидел, – упорствовал Караванов в своем новом амплуа.

– Какого это было числа? – уточнила Елена, чтобы сложить пазл.

В трубке подозрительно захрипело, зашипело…

– Подумай сама какого, – ответил Караванов.

– И что с нами будет дальше? – игриво спросила она, хотя запас терпения иссякал, и густой хохот поднимался снизу, как пена в посудомоечной машине.

– Я сниму квартиру… и ты от меня избавишься, – сказал Караванов, наконец, все сообразив.

– Не сильно же ты у меня умен, – вздохнула Елена.

На смену хохоту пришла острая материнская жалость. Старый дурак звонит девчонке и даже не может правильно попасть в номер. С рукой что-то происходит…

Вспомнила анекдот про жену, которая говорит мужу: «Ты такой мудак, полный мудак, что даже на конкурсе мудаков займешь второе место. Почему второе? Да потому что ты – мудак!»

– Глупо получилось, – ответил Караванов. – Тут на мобильном почему-то был твой номер набит. Значит, я звонил тебе до этого, но забыл… Просто нажал на повтор…

У Караванова что-то поехало в голове. И этим чем-то была его израненная душа, с одной стороны, не готовая принимать годы, с другой – не способная при всей бесперспективности отношений увидеть Елену светящейся, какой ему не удалось сделать ее ни разу за эти семь лет. Ему необходимо было показать: «Вот! У меня тоже есть! Меня тоже любят! Я еще ого-го!» И палец выполнил команду, нажав на Еленин номер в телефонном меню.

– Ну е-мое, ну, ты чистый Клинтон! Все, что делал без присмотра жены, все через жопу! – сказала Елена.

– Да какой там Клинтон! – миролюбиво откликнулся Караванов, словно довольный выполненной программой. – Масштаб не тот…

Елена положила трубку и окончательно проснулась. Все это было смешно, но противно. Она достала со стеллажа открытку с двумя кошечками и надписью: «Все, что мне нужно для счастья, – это ты». Открытку Караванов подарил пару месяцев назад на день рождения вместе с оклеенной мехом маленькой пошленькой кошечкой. Аккуратно сложила их в пакет и выбросила в ведро.

Выпила кофе, прикинула, что он уже добрался до работы, и позвонила:

– Привет!

– Привет, – напряженно откликнулся Караванов.

– Что новенького?

– Фактически ты невольно оказалась свидетельницей разговора, не предназначенного для твоих ушей! – Он набрал воздуха. – И, если отвлечься от некоторых мелких гадостей, которые ты сказала – как же без этого, это святое, – ты должна признать, что ничего дискредитирующего тебя я тому человеку, к которому обращался, не говорил.

– Ну, это спорно. Во-первых, ты изображал, что жена только что в связи с романом перестала убиваться. То есть прыгал в новые отношения с трамплина того, что тебя кто-то не отдает. А ты сказал девочке, что у тебя были рога и почему?

– Еще время не пришло…

– Почему же не пришло? Как мы оба теперь понимаем, наши половые отношения много лет волновали меня только в связи с имиджем семьи.

– И что?

– То, что тональность «ради тебя я бросаю жену» – неприличный ресурс в построении новой жизни. Так приятно вешать лапшу на уши, что тебя отдают, стоя в крови по пояс.

– Такой тональности нет. Никто никого не бросает…

– Скажи, пожалуйста, ты ведь сегодня не первый раз набирал телефон, по которому звонил?

– Когда я по ошибке позвонил тебе утром – это был мой первый сегодня звонок со своего телефона.

– И ты с такой легкостью перепутал? Это уже смешно…

– Я не набирал номер. Я нажал «ОК» и стал ждать ответа…

– Караванов, при всей твоей отмороженности у тебя никогда не было таких накладок. И ты столько времени не мог различить голоса и манеру говорить?

– Но ты тоже не сразу поняла, что я звоню не тебе!

– Ну, я-то потому, что у тебя в голосе драйва не было. Я решила, что ты хочешь выяснить отношения. Мне кажется, что попытка изобразить старый сценарий «я ухожу к свеженькой, а прежняя ломает руки» отыгрывается с неестественным пафосом! Понимаю, что это главное приданое, с которым ты себя выдвигаешь на брачную ярмарку, но переигрывать-то зачем?

– Считаешь, что меня не возьмут без этого приданого?

– Они-то возьмут. Ты без него сам идти боишься. А ты попробуй, разведись не потому что другая лучше, а потому что с этой не так. Иначе получается, что ты пытаешься уцепиться за ребенка, чтобы перевалиться из одной койки в другую.

– Какого ребенка?

– За девочку, которая младше твоей дочери… Ты хочешь взвалить развод на нее, как когда-то взвалил развод с прежней женой на меня.

– А как, по-твоему, я должен себя вести?

– Как взрослый и честный. Ты же не говоришь: «Здравствуй, девочка, я – старый мальчик, которому надоело бояться. У меня не получилось карьеры. У меня не было ни разу нормальной семьи. Отношения с моими детьми за меня построила моя бывшая жена. Квартирный вопрос тоже решила она. Она и сексуальные проблемы без меня решала. За это я объяснил ей, что она сломала меня. Видишь, какой я трагический герой, девочка? Возьми меня и неси по жизни на спине…»

– Если тебе с такими мыслями и оценками легче выйти из плохого для тебя брака и начать новую жизнь, пусть. Я только про квартирный вопрос не понял…

– Ну, не все сразу. Ты позвонил мне и не мог не узнать меня, и не мог не понять, что это я… потому что тебе надо было «влюбленной в другого мамочке» показать, что у тебя тоже появилась новая мамочка.

– Это случайность…

– Но я же тебе не звоню случайно и – с выдохом: «Никита, я тебя люблю!»

– Никита – это кто?

– Конь в пальто! Караванов, я тебя считаю младшим двоюродным братом, к которому хорошо отношусь. Иначе не говорила бы всего этого, а просто послала бы, как прежних мужей…

– Премного благодарен…

Рабочий день прожила на автопилоте. Все время ждала звонка. Так и не поняла чьего: Никиты или Караванова.

Краем уха слушала, как Катя устраивала скандал, что сегодня 200 лет со дня рождения Владимира Даля, а газета про это ни строчки. Отдел политики ругался по поводу материала о Гражданском форуме. Но Елена была как за стеклом от всех. Перед уходом сама набрала Караванова:

– У меня почему-то чувство вины перед тобой, видимо, комментируя звонок, я слишком сильно дала тебе по яйцам.

– Ничего страшного, у моих яиц семилетняя закалка, – ответил Караванов, явно довольный извинениями.

– В качестве компенсации предлагаю вечером погулять.

– Если в качестве компенсации – не пойду.

– Тогда просто предлагаю.

– Вот без выделываний оно лучше. Учись, пригодится. Не все такие терпеливые, как я… Позвоню, выходя с работы.

Елена ждала его дома, просматривая по компьютеру политические сайты. Никита уже был в Москве, но на связь не выходил.

Караванов пришел, пил чай, делал перевязку на брови. Потом спросил:

– У тебя голова не болит? А у меня почему-то болит…

– Помнишь анекдот: «У нас с женой просто поразительная сексуальная совместимость: например, позавчера мы оба устали, а вчера у обоих болела голова».

– Как ты сегодня сказала, что я детей не вырастил, карьеру не сделал, квартирный вопрос не решил? – уточнил он весело.

– Списать слова?

– Спиши! Так вот, я подумал, что это и вправду так, значит, надо успеть все это сделать! Как следует родить ребенка… с этой девушкой, как следует купить квартиру, как следует сделать карьеру! Лучше поздно, чем никогда…

– Смело! И полагаешь, что ты это потянешь? – беззастенчиво усмехнулась она.

– Ну это ведь чисто технические вещи, – небрежно заметил Караванов.

– Сделать ребенка, карьеру и квартиру – чисто технические вещи? – вытаращила на него глаза Елена. – Предположим, как ты сделаешь ребенка, я еще понимаю… Но остальное…

– Ерунда. Я просто никогда специально не занимался карьерой. А квартиру сделал, когда принял такое решение… – напомнил он.

– Какое решение ты принял? – Ей показалось, что она сейчас возьмет в руки тяжелую вазу и прихлопнет Караванова.

– Решение вытрясти ее из Миронова на том идиотском банкете! Мне можно долго вешать лапшу на уши, но однажды у меня лопается терпение, и я беру человека за горло…

Елена смотрела на него, вытаращив глаза. Сначала она решила, что он прикалывается. Потом подумала, что, может быть, выпил… Но Караванов говорил трезво и искренне.

Елена поняла, что если сейчас не выскажет ему всего, то он никогда не узнает правды о себе. И сколько можно расставаться, заливая мужика на прощанье шоколадным соусом, пусть уйдет в том, чего заслуживает. Хватит делать из него крошку Цахеса!

– Караванов, послушай меня внимательно, это очень важно для тебя. Я не хочу, чтоб ты умер младенцем, да еще и технически сделав нового младенца! – решительно сказала она.

– Ну у тебя еще новости о нашем браке задним числом? – скривился он.

– Да. Квартиру сделал не ты, квартиру сделал Егорычев. Миронов срать на тебя хотел все эти годы!

– И зачем это надо было Егорычеву? – удивился Караванов.

– Угадай с трех раз… – фыркнула Елена.

– А, ты делала с ним интервью…

– Скажи, ты действительно идиот или прикидываешься?

– Не понял… Ты хочешь сказать, что ты… Что у вас с Егорычевым? – Он посмотрел на нее так, что подбитый глаз первый раз широко открылся.

– И вы угадали… приз в студию! – презрительно откликнулась Елена, пародируя ведущего известного ток-шоу.

Повисла нехорошая пауза. У Караванова что-то стало с лицом. Он дернул головой и странным голосом сказал:

– Ну-ну!

Елена вдруг увидела, что перед ней человек, который может не только ударить, но и убить. Она опасливо попятилась. Караванов стоял, раскачиваясь с пятки на носок, и автоматически повторял:

– Ну-ну!

Любое слово могло оказаться критическим, и Елена умно онемела. Мизансцена продолжалась минут пять, после чего Караванов вскрикнул:

– Мне лучше уйти!

Повернулся как на шарнирах и выбежал из квартиры, даже не надев темные очки.

Елена села и заплакала. И не понимала, о чем плачет: о том, что никогда не видела маленького трогательного Караванова таким страшным; о том, что совершенно не хочет с ним уже никаких отношений; о том, не слишком ли жестока, что сказала милому крошке правду о нем самом; о том, что Никита не звонил, да и вообще был игрушечным вариантом; о том, что больно расставаться… но другого выхода нет.

…Караванов появился под утро, пьяно свалившись в Лидиной комнате. Елена тише мышки умылась, оделась и выскользнула из дома. И вдруг поняла, что теперь, только теперь, сказав все, она совершенно свободна от Караванова. И может построить с ним честные дружеские отношения. И больше никогда не будет ему врать, потому что больше незачем… И внутри у нее такая чистота и легкость, что ей больше ничего не надо. Никакого Никиты, никакого парка, никаких вздохов. Словно прежде свободной от Караванова ее делали отношения с Никитой, а теперь она необратимо отодрала от себя брак, сказав правду. Словно расколдовала саму себя.

Пришла на работу, посмеялась с сотрудниками, посидела на редколлегии, включила компьютер – Никиты не было.

– Лен, смотри, – окликнула Катя из-за компьютера. – Из сообщения японского информационного агентства. 32-летняя жительница Японии приговорена судом к 40 годам тюремного заключения за то, что до смерти избила своего мужа сковородой. Это произошло после того, как 32-летний мужчина признался в измене. Женщина избила мужа сковородой до бессознательного состояния, после чего еще ударила его ножом, при этом якобы добавив, что «ты сказал, что умрешь, если изменишь мне, так умри, как обещал». В приговоре судья окружного суда Иокогамы отметил, что «жертва, будучи виновной, не заслуживала смерти».

– Это не наши методы, – усмехнулась Елена. – А ты бы что сделала, если бы своего застукала?

– Я? – призадумалась Катя. – Я бы очень удивилась… А потом бы ее очень пожалела. Он же у меня: обнять и плакать!

На экране компьютера появился Никита. И Елена почему-то не вздрогнула. Ну, Никита и Никита…

Никита. Привет!!!!!!!

Белокурая. Привет.

Никита. Как дела?

Белокурая. Нормально.

Никита. Лена, это ты?

Белокурая. Да. Та самая Лена, разбудить которую телефонным звонком ты забываешь уже дважды.

Никита. Был занят… да и сейчас не вполне принадлежу себе…

Белокурая. А мне?

Честно говоря, в этот момент Никита был ей по фигу, и она продолжала игру машинально.

Никита. У меня большие проблемы с бизнесом. Все резко повалилось… остался последний шанс…

Белокурая. Понимаю.

Никита. Все время думаю о тебе… вот и решай, принадлежу или нет… просто мне далеко не все позволено…

Белокурая. Кем?

Никита. Мной. Я, зная себя, должен реально оценивать ситуацию, чтобы потом не вспоминать вкус собственной крови…

Белокурая. Кончай драматизировать. Вкус твоей спермы интересует меня больше вкуса твоей крови.

Никита. Никому, кроме тебя, я бы не простил такой жуткой фразы…

Белокурая. А никто, кроме меня, тебе бы ее и не сказал…

Никита. В тебе я почему-то мирюсь с тем, что раньше отвергал в людях напрочь…

Белокурая. Что отвергал?

Никита. Цинизм, легкость, безответственность… Я был отличником в школе, в армии, на войне, в МГУ. Я не привык делать что-либо кое-как. И не важно, работа это или отношения.

Белокурая. Тебя, наверное, мама недолюбила…

Никита. С мамой я практически ничем не делился… она у меня была труднодоступная царица…

Белокурая. Ты и жену такую же выбрал.

Никита. Я хотел стать музыкантом, но мама считала, что это несерьезно. А насчет жены… ты зря… она единственный человек, который меня хорошо понимает…

Белокурая. Везде, кроме постели. Ты говорил, что она может подолгу молчать, когда обижается. День, два…

Никита. Может. Я от этого схожу с ума.

Белокурая. Как-то делала интервью с психологом, которая сейчас меня иногда консультирует. Она говорила, что длительное молчание – одна из самых жестких форм манипуляции. Считается, что лучше шлепнуть ребенка, чем накричать. Лучше накричать, чем изолировать молчанием.

Никита. Здорово, что ты так считаешь.

Белокурая. Проблема в том, что ящик, в который ты прежде запихивал любовниц, оказался для меня мал. И кусок, который не влезает, надо куда-то деть. Приходится отстраивать для него ящик побольше. А это непривычная работа.

Никита. Разве наши отношения – это только секс?

Белокурая. А разве нет?

Елена словно попробовала кромку льда: провалится или нет. Ее тошнило от пафосных текстов, но она понимала, что этот отрезок жизни он проживает именно на таком языке, с именно таким надрывом.

Никита. Отлично излагаешь. Я увидел себя твоими глазами и стал сам себе противен.

Белокурая. Просто спросила.

Никита. Не просто, и ты это отлично знаешь…

Елене стало стыдно, она смягчилась.

Белокурая. Ты просто немного взведен и слишком далеко, чтобы прижаться к тебе и успокоить…

Никита. Ты чудо! Ты мне нужна! Но это делает ситуацию еще более драматической…

Елена понимала, что ему так тяжело в этот период с самим собой, с семьей, с бизнесом, что он пытается спрятаться в любовь. И потому накручивает сюжет.

Белокурая. Я хотела бы немного сбавить трагизм.

Никита. А ты не бойся. Я – влюбчивый человек, но дальше этого меня не «раскачать»…Когда из Афгана пришел, конечно, хватал все подряд как комбайн, а потом надоело.

Белокурая. Я не собираюсь тебя раскачивать. У меня достаточные и опыт, и интеллект, чтобы никто никому не оторвал голову, руку или ногу, по ходу действия.

Елена подумала: «А ведь мне по фигу, женат он или нет… Мне ведь он целиком не нужен».

Никита. Ладно, пошел рулить фирмой.

Белокурая. Пока. Целую каждый сантиметр твоего фантастического тела.

Никита. Не могу согласиться со словом «фантастическое»… чтобы оправдать доверие… с понедельника пойду в качалку… Целую… бесконечно!!!…

«Интересно, когда же этот идиот будет со мной встречаться, если пойдет в качалку?» – раздраженно подумала Елена и занялась текстом на компьютере.

– Лен, я тут смотрю сайты зеленых. Ты не хочешь сделать материал о деревьях? – спросила Катя.

– В ноябре о деревьях?

– Так пересаживать можно, только когда листва опала. Смотри, в одном кубометре воздуха содержится от 100 до 500 тысяч частиц пыли и сажи. На деревьях оседают тысячи тонн этих веществ, не попадая в наши легкие…

– Кать, отвали от меня со своим экологическим благоразумием, у меня тут с любовью не получается, – отмахнулась Елена.

– Да какая там любовь! Опять взяла инфантила нянчить. Мопассан говорил, что любовь – это соревнование между мужчиной и женщиной в том, кто больше принесет другому счастья. А ты ни с кем не соревнуешься, ты всех кормишь мороженым и всем даришь игрушки. Мне потому и видно, что сама такая… – вздохнула Катя.

– Если сама такая, чего дразнишься?

– Лен, мужики приходят и уходят, а плохая экология остается. Слушай, лиственные породы поглощают до 26 % звука и рассеивают 74 %. Летом деревья охлаждают воздух и повышают влажность вдвое, способствуют ионизации воздуха, насыщают его фитонцидами. Скорость ветра внутри деревьев в три раза снижается… Сделай материал для человечества…

– Ладно, сбрасывай мне на почту свою абракадабру, – вздохнула Елена.

…Утром Караванов задержался дольше обычного. Был выбрит и предупредителен.

– Прости, я был немного взвинчен тогда, – сказал он за завтраком.

– Я тоже, – смягчила историю Елена. – Но, думаю, теперь мы сможем наладить отношения и расстаться друзьями.

– Зависит от тебя… – задумчиво сказал Караванов.

– Опять все зависит от меня? – напряглась она.

– Если не будешь бросать горящие спички, то пожаров не будет…

– Спички кончились. Давай дружить и помогать друг другу. Мы же это умеем…

– Умели… – грустно сказал он.

– Так у тебя что-то получилось с этой девочкой? – спросила Елена с материнской заботой в голосе, ей хотелось, чтоб за Караванова начал срочно отвечать кто-то другой.

– Да. Но заметь, после того как ты явилась вся в пятнах на шее… – Голос был сильно нравоучительный.

– Покажи фотку.

Караванов недоверчиво посмотрел на Елену, убедился, что открытость ничем не грозит ему, и кивнул:

– Пришлю. Она у меня на работе. На электронную почту сброшу. А ты за это мне своего покажешь…

– Легко. Хоть голым, хоть одетым, – хихикнула Елена.

– Вполне обойдусь одетым, – хихикнул в ответ Караванов.

Как-то и ревности не было у обоих. Словно договорились играть в детскую игру, где все понарошку. Да и поняли, что после вчерашнего разговора реставрация брака невозможна.

Елена прибежала в редакцию, включила компьютер и совсем запуталась, кого ждет: Никиту или фото девушки Караванова.

Сначала появилось письмо от Караванова. Фотка долго грузилась, и наконец на ней нарисовалась простая бесхитростная девушка. Такими был забит каждый вагон метро. Елена обиделась за Караванова, она рассчитывала, что жизнь преподнесет ему что-то болee утонченное. Общаться с ним по «аське» почему-то нe хотелось. «Аська» теперь означала для нее личную жизнь, а Караванов сместился в сторону родственников. Так что она набрала его телефон:

– Привет. Это я. Посмотрела фотку.

– И что скажешь? – спросил Караванов.

– Думаю, что сейчас мне ничего не стоит говорить. Ты решишь, что это ревность.

– В данный момент ты можешь ревновать только своего избранника, я же вижу, как ты себя ведешь, – провокационно ответил Караванов.

– Уф, тебе всю правду? Или только вырезку?

– По полной программе, пожалуйста…

– Ладно. Если бы мне показали фотку без всякого отношения к тебе, я сказала бы, что в моем кругу это называется «пергидроль с оптовки». Совершенно серийный вариант. Простовата, блядовата, не очень умна, шустра, практична, нет вкуса, не уверена в себе. Нет своего лица. И, судя по упаковке, даже не знает, что это… – бойко изложила Елена. – Есть один плюс – молодость, который при вашей разнице в возрасте является минусом.

– Спасибо за искренность, – хмыкнул Караванов.

– Надеюсь, что вариант будет проходным и дальше тебе повезет больше. Я очень хочу, чтобы у тебя наладилась хоть какая-то личная жизнь, потому что после моей перекошенной рожи в постели тебе все покажется раем… Не обижайся. Я совершенно беспристрастна. И хотела, чтобы после меня было что-то достойное.

– Прости, что не угодил, – сказал Караванов страшно довольным голосом.

– Мне-то что? Как в анекдоте, друзья смеются… – в тон ответила Елена.

– Друзьям тоже передавай мои извинения…

– Да не дуйся ты.

– Разве я дуюсь?

– Я думала, будет что-то не хуже твоей предыдущей жены. Впрочем, любовь зла…

– Каюсь, я подозревал, что появление фото вызовет рецидив, и долго колебался. Но потом решил: обещал – надо выполнять. К тому же ты взрослый человек: нравятся рецидивы – на здоровье…

– Рецидив чего? Чувств к тебе? Ты сам-то слышишь, чего говоришь?

– Рецидив темы: «Обсуждение недостатков моего мужа и способов их скорейшего исправления»…

– Бывшего мужа, – подчеркнула Елена. – Но я действительно считаю, что девочка одноразовая. Что я должна говорить, если я так считаю? Если завтра ты снимешь за сто рублей у Курского вокзала, у меня тоже будет своя оценка. И, как и эта, она не будет иметь отношения к нашим отношениям. Потому что наши отношения не реставрируемы.

– Можно сказать одним-двумя словами, а можно исписать стопку бумаги. Ты выбираешь второй путь. О чем это говорит, угадай с трех раз…

– Моя подробность может оказаться тебе полезной.

– Побереги воспитательные ресурсы для других, а еще лучше – других тоже жалко – направь в мирное русло…

– Не обороняйся так сильно. Никто не нападает.

– И тебе того же!

Елена положила трубку с двойственным отношением. С одной стороны, было неудобно, Караванов ждал, что она похвалит девочку. И, в общем, могла бы… Но зачем врать? Особенно теперь… Будущее Караванова с малолеткой выглядело совершенно нереальным предприятием. Ему надо было либо опереться на взрослую тетеньку, либо немедленно повзрослеть самому.

Она отправила ему на электронную почту фотографию Никиты. И позвонила через некоторое время.

– Ну? – спросила Елена почти угрожающе.

– Красивый парень, – сказал Караванов. – По-моему, очень мягкий… Странно, что он прошел Афган. Мне кажется, что с тобой он крупно влип…

– Bay! – У меня возникло чувство неловкости. – Ты очень бережно оценил Никиту. Но он действительно штучный товар.

– Я вообще человек очень бережный и соответственно очень ценю это свойство по отношению к себе…

– То есть мне надо было врать, что я смогу различить это лицо в толпе? Ответь честно.

– Отвечаю честно, – напрягся Караванов. – Врать не надо никогда. Тебе наша тема разговора еще не надоела? Все еще интересно?

– Давно надоела. Ты сегодня во сколько будешь?

– Еще не знаю, работы много.

– Ночуешь дома?

– У меня пока нет другой квартиры.

– Я просто спросила, чтоб распределить свое время. А ты сразу митинговать. Если бы у меня была возможность материализовать возлюбленного на ночь, я бы тут же… Потому и спрашиваю.

– Не переживай, все наладится… – успокоил Караванов.

– Что наладится? – не поняла Елена.

– С твоим штучным товаром.

– Ну вот, теперь Никиту будешь пинать за то, что я фотке овацию не устроила. Он-то при чем? И так мужик места себе не находит.

– Не буду, не боись. Ты ж уже отметила мою бережность.

– У меня не стоит вопрос налаживать. У меня стоит вопрос любить. Для меня в данный период жизни это сверхценность. А не то останусь я одна после развода или кто позарится…

– Такой товар не залеживается…

– Посмотрим… – Елена улыбнулась, все-таки Караванов был душка; как жаль, что брак себя исчерпал. – Знаешь, охота подвигаться, а одной слабо. Если наши возлюбленные нами сегодня пренебрегли, давай походим по-нашему, по-стариковски.

– Кааааакие песни мы поем… Хорошо, постараюсь не слишком поздно…

И они целый вечер гуляли в парке, подбрасывая носками туфель опавшие листья. И в этом не было ничего театрального, потому что, когда между ними не осталось лжи, им стало хорошо вместе. Но не по-супружески, а по-родственному… Обсуждали Лиду, работу, своих избранников, будущее… и почти не говорили гадостей друг другу. Стало так тепло и комфортно вместе, что, когда пришло время спать, Караванов испуганно схватился за рюмку, а Елена за компьютер, чтобы, не дай бог, не оказаться в провокационной постельной ситуации.

Чтобы поломать эту атмосферу, Караванов громко сказал:

– Я на днях пойду на концерт «Тату».

Это был грамотный ход, Елена прыснула и сказала:

– Зеленка в холодильнике.

– Ты полагаешь, что там будут драки? – усмехнулся Караванов.

– Нет. Надо покрасить волосы зеленкой, а то на входе сообразят, сколько тебе лет, и не пустят…

…Проснулась счастливая и полная сил. Вражда с Каравановым страшно истощала, а переход в дружбу открывал возможность остаться близкими людьми. И было жалко терять несексуальную часть отношений с мужем.

Караванова уже не было. Поговорила по телефону с Лидой. Та была в хорошем настроении. Идти на работу ужасно не хотелось. Позвонила, что-то соврала и включила компьютер, чтобы посмотреть новости.

Никита объявился тут же.

Никита. Это я.

Белокурая. А это я… Что делаешь, мое солнышко?

Никита. Твое солнышко думает о закате и пытается собрать мысли в кучку…

Белокурая. Получается?

Никита. Нет.

Белокурая. А я вчера весь вечер гуляла с Каравановым. И мы про все разговаривали. В том числе и про тебя.

Никита. Значит, тебе обо мне с мужем можно, а мне о тебе с женой нельзя? Это дискриминация…

Белокурая. Ну если ты решил развестись, то и тебе можно. Только я, как честный офицер, на тебе потом не женюсь.

Никита. Больно надо… Интересно, что же могло стать темой для обсуждения?

Белокурая. Его интересовало, в кого я влюбилась.

Никита. И что? Нашел кандидатуру достойной?

Белокурая. По всем статьям.

Никита. Ладно уж… Директор маленькой разоряющейся авиакомпании.

Белокурая. Его меньше всего интересовало, чем ты занимаешься.

Никита. А что тогда его могло еще интересовать? Мои постельные способности?

Белокурая. Что ты несешь? Его интересовали не твои постельные способности, а сила моего увлечения.

Никита. Это больше на мазохизм смахивает… с его стороны…

Белокурая. Я же сказала, что наш брак умер. Мы это поняли еще до твоего появления. Но при этом остались близкими людьми.

Никита. Ленка, одумайся… брось меня!

Белокурая. Какая связь между умершим браком и бросанием тебя? Это идет по разным статьям…

Никита. Я, думая о тебе, становлюсь лучше…

Белокурая. Как говорил мой отец: лучший способ выучить хорошие манеры – иметь роман со светской дамой.

Никита. Со светской дамой, которая еще и матом ругается…

Елена по редакционной привычке могла прокомментировать ситуацию не слишком нормативно. У Никиты от этого волосы становились дыбом.

Белокурая. Во-первых, ты еще не слышал, как я ругаюсь по-настоящему. Я тебя щажу. Во-вторых, мы в свете матом не ругаемся, мы на нем разговариваем.

Никита. Ну тогда мне с вами, светскими, не по пути… мне с народом уж лучше… там хоть ентого стесняются…

Белокурая. Ага. Слишком далеки они от народа. Что ты сейчас делаешь?

Никита. Готовил программу действий – как без копейки денег раскрутить начатое дело… И, ты знаешь… по-моему, придумал… меня же партнеры окончательно «опустили», то есть бросили на выживание… как зеленые береты проходят последнее испытание в джунглях…

Белокурая. Тебе идут джунгли, ты похож на Тарзана…

Никита. Можешь сейчас сбежать с работы?

Белокурая. Зачем?

Никита. Увидеть, поцеловать и обратно уехать.

Белокурая. Я дома. Приезжай.

Никита. Выйдешь?

Белокурая. Нет. Ты зайдешь… Караванов с утра улетел в командировку…

Она даже не успела понять, как так бойко соврала. Было ясно, что проще заручиться согласием Караванова, чтобы не появлялся раньше времени, чем что-то разъяснять Никите.

Никита. Все, рванул. Позвоню от подъезда. Я ни за что не зайду. Ты выйдешь…

Белокурая. Жду…

И подумала: «А куда ты денешься?»

Отключила компьютер и начала спешно красить глаза, мазать тело кремом, жарить мясо, убирать постель… вывалила все свои и Лидины кофточки… врубила музыку на полную громкость. Позвонила Караванову:

– Ты во сколько дома будешь?

– А что? – удивился он.

– Очень надо, – заговорщицки сказала она.

– Понял… Во сколько скажешь, – усмехнувшись, ответил Караванов.

– Надо вовремя, но не раньше…

– Договорились.

– Спасибо! Золотой мужик, и зачем я с тобой развожусь? – хихикнула Елена в ответ.

Никита позвонил, когда она уже была при параде, отбивные скворчали на сковороде, а кухонный стол был изо всех сил сервирован на две персоны.

– Выходишь? – спросил он неуверенно.

– Ой, у меня тут такая ерунда случилась! – забормотала Елена плачущим голосом. – Я еще вчера подумала, что в компьютере вирус… Представляешь, обрушился файл, а мне текст к вечеру сдавать. И Караванов уехал! Я же в этом дура дурой. Зайди, помоги…

– Не хочу… – заупрямился он.

– Ты хочешь, чтоб меня с работы выгнали? Ты меня тогда кем, пилотом к себе возьмешь? – еще более отчаянно пропела Елена, причесывая кисточкой брови.

– Ладно… – буркнул Никита. – Какая квартира?

Зашел, озираясь, как ребенок. Начал смущенно разуваться у порога. Елена потащила его на кухню:

– Представляешь, со вчерашнего дня ничего не ела, вот тебя ждала… После этого сразу займемся компьютером.

– Лена, что за цирк? В конце концов, это квартира твоего мужа… Что ты задумала?

– Я задумала? – захлопала она ресницами. – Я с утра мужчин вообще воспринимаю только как сотрудников, это у тебя одно на уме. Ты меня после того, как починишь, на работу забросишь? У меня редколлегия через час.

– Заброшу, – кивнул Никита, наивно расслабившись после этих слов, и взялся за нож и вилку.

Она что-то щебетала, наливала вина:

– Заплатишь гаишнику…

И когда дело дошло до комнаты с компьютером, о нем было забыто начисто… Пришли в себя часам к шести. Силы уже были только на то, чтобы целоваться…

– Лен, я слабый человек… – сияя, сказал он. – Подсаживаюсь на тебя как на наркотик, а потом будет ломка.

– Думаешь, я не подсаживаюсь? – эхом откликнулась Елена, понимая, что подсаживается на секс, а не на отношения.

И все выясняловки вынуждена терпеть из-за качества секса.

– Ты легко меня заменишь на другого мальчика, найденного по Интернету.

– Нелегко…

– Ставлю себя в пример и выдвигаю свою кандидатуру на соискание премии «За однолюбчивость в заданном отрезке времени», – сказал он, целуя Елену.

– Приз за однолюбчивость человека, состоящего в браке, готова оспаривать. Но не сейчас, а когда заключу новый брак… – расслабленно парировала Елена.

– Тебе меня не хватает? – Никита приподнялся на локте.

– Хватает. Но при чем тут брак?

– Вот заключи брак, чтобы осчастливить очередного несчастного… – Он резко встал и начал одеваться.

– По-твоему, со мной мужик может быть только несчастен? – обиделась Елена и тоже начала натягивать белье.

– Я же сказал, осчастливь! – Голос у Никиты был крайне напряженный.

– Уже столько времени люблю только тебя, что меня уже можно награждать… – Она попыталась отшутиться.

– Ты по определению не можешь любить одного… это слишком обременительно для твоей натуры… Ты же журналист, тебе нужны новости, чтоб все вертелось, искрилось и мелькало…

– Начали за здравие, кончили за упокой, – грустно сказала Елена.

– Потому что я не хотел, чтоб это было в постели, где ты спала с мужем…

– С бывшим. Лучше в машине, где ты ездишь с действующей женой? Да? Ты ханжа, Никита!

– Я не ханжа. Я – запутавшийся мудак, дотрагиваюсь до твоей груди и перестаю отвечать за базар… Ну, едем в редакцию?

– Там уже никого нет, – выдохнула Елена. – Считай, что меня уже выгнали с работы. Так что начинаю срочно обучаться на пилота.

– Значит, ты никуда не спешишь?

– Теперь уже никуда.

– Тогда раздевайся…

…Никита ушел, столкнувшись у лифта с Лидой.

– Твоего встретила, – подмигнула дочка.

– А как ты поняла? – захохотала в ответ Елена.

– По степени его невменяемости…

Елене хотелось петь и танцевать. Но было понятно, что все это не взрослые отношения, а неожиданно обрушившийся на голову детский праздник.

– Мать, знаешь такой анекдот? Мужик с бабой едут в купе. Он спрашивает: «Вам муж не изменял?» Она: «Изменял». Он говорит: «И мне жена изменяла. Давайте отомстим». Отомстили по разу, потом по второму, потом по третьему. Мужик спрашивает: «Вы не устали?» Баба отвечает: «Нет. Я бы мстила и мстила, мстила и мстила…» Это про тебя! – смеялась Лида.

– Точно про меня… – задумалась Елена. – И ведь какой страшный анекдот. Про то, что баба считает, что на хороший секс ей нужно обоснование… Ну совсем про меня… Какой ужас! Тебе нравится «Тату»?

– Дешевая попса. А что?

– Караванов стал фанатом…

– Беда! Совсем нашему маленькому плохо!

– У него роман с двадцативосьмилетней.

– В двадцать восемь «Тату» слушают только умственно отсталые.

– А в пятьдесят?

– В пятьдесят – это уже к музыке отношения не имеет.

Караванов пришел позже обычного и пьяный в дым. Сделал книксен перед Лидой. Обе прыснули. Возразить на это, естественно, было нечего.

– Мать, а ты за этого плейбоя замуж собралась? – спросила Лида шепотом.

– Зачем мне замуж? – удивилась Елена.

– А он ничего. От него можно красивых детей рожать…

– Вот и обсуди с ним эту перспективу. Я вполне согласна на внуков от него… – хмыкнула Елена.

– А чего бы тебе, правда, его не закольцевать? – настаивала Лида.

– Ну знаешь, есть такое сибирское слово «чуйка». Я когда в командировку ездила в Красноярск, там мне лесник говорил про браконьеров: «Если чуйка есть, чуйку не обманешь!» Вот, мне чуйка говорит, что не мой это мужик… Он еще больший ребенок, чем Караванов.

– Зато в морду даст кому хочешь!

– Маловато для мужа…

– Ну, мать, ты всего сразу хочешь, – развела руками Лида.

– Уже нет. Можно и по отдельности. Но чтоб был полный комплект… Или ждать судьбу.

– Дай мобильник.

– Зачем?

– Я тебе тему судьбы Бетховена поставлю. Быстрей материализуешь свою судьбу…

Елена легла спать под мерный храп Караванова и подумала, а что было бы, если бы она стала изображать из себя сиротинушку, нуждающуюся в его опеке? Да ничего бы не было! Караванов бы сбежал через неделю. Карцева говорила, что любовь – это встреча двух неврозов. Что, влюбляясь, люди соединяются щупальцами своих острейших сценарных проблем. Что ей необходимо было сказать Караванову: «Ты, маленький, отсидись, а я как-нибудь сама!» Что всерьез она не могла ему пожаловаться на жизнь, потому что есть субординация – жалобы идут наверх, а не вниз…

И Никите тоже нельзя пожаловаться… Ни на что, кроме сбоев в компьютере. К которому он, кстати, так и не подошел…

Когда на следующий день Елена сидела на работе, позвонил возбужденный Караванов:

– Договорился смотреть квартиру…

– И что обещают?

– Однокомнатная с мебелью. Телефон, холодильник, телевизор. Третий этаж. Пять минут ходу от метро. За двести долларов. А?

– Где? – Ни она, ни Караванов в жизни не снимали квартиры и казались себе студентами, только что уехавшими от родителей в другой город.

– «Авиамоторная»… – растерянно сказал Караванов.

– «Авиамоторная» должна стоить в два раза дешевле, – возмутилась Елена.

И поняла, что возмущение базируется не на знании материала, а на том, что это совершеннейшее безобразие, чтоб душке Караванову жить на «Авиамоторной».

– Я вчера много рыскал по Сети, цена нормальная, – обреченно сказал Караванов. – Цена варьируется незначительно. Различие зависит от типа фирм-посредников.

– Ясно. Если не трудно, когда пойдешь с работы, купи мне сахарозаменитель. Девчонки посоветовали.

– Больше ничего?

– Еще клубничные йогурты… Ты помнишь, что скоро у моего отца день рождения? – напомнила она.

– Помню. Но не пойду… – сказал Караванов вызывающим тоном.

– Почему? Я ведь просила тебя пока не светить наш развод перед родителями.

– Гренадера своего возьмешь. Он всяко лучше меня смотрится.

– Караванов, я обиделась… – сказала Елена и положила трубку.

Все это время она достаточно машинально исполняла обязанности на работе: брала интервью, писала статьи, ругалась с выпускающим редактором, шутила с сотрудниками, улыбалась охранникам… На автопилоте общалась с Лидой, родителями и друзьями. Все силы уходили на распахивание сюжета: Караванов – Никита. Словно играла в компьютерную игру, все время глядя на экран и ожидая, когда кто-то из них появится и на какую ступень перейдет.

Вызвали к главному. Он, нахмурившись, сидел в кабинете. Налил ей коньяка, протянул материал молодого журналиста про то, как крупнейший банк за немыслимые деньги купил картину Шишкина, вручил ее премьер-министру, а тот – Третьяковке. Потом собрались искусствоведы и сообщили, что подделка…

– Как вам кажется, это перспективный скандал? – спросил главный.

– Банк легко выиграет суд о клевете, подставив натурального Шишкина. Мы будем выглядеть идиотами, – вздохнула Елена. – Хотя, конечно, смешная история.

– Я тоже так считаю… – улыбнулся он. – Вы у нас уже были в Красноярске. Не хотите еще раз слетать? Быков, Лебедь. Конечно, не без запаха опасности, но вы ведь дама рисковая…

– Сейчас не могу. У меня развод и роман. Мне к этому еще только криминального расследования не хватает… Боливар не вынесет троих, – развела она руками.

– И как развод с романом? Что протекает ярче? – усмехнулся главный.

– Как в «Бейлисе», пьешь и при этом непонятно, сколько сливок и сколько виски. Но приятно…

Всунулась Олечка, сделав страшные глаза главному, прошептала, глядя на телефон:

– Жена!

Главный включил громкую связь:

– Да, рыбка!

– Ты представляешь? Красникова купила новый серебристый «мерседес». Я ненавижу «мерседесы», ты знаешь, но она мне дала сегодня после фитнеса покататься… мне показалось, что он такой удобный, такой надежный… – полилось из громкой связи контральто с нажимом.

– Рыбка, у меня совещание, – мягко сказал главный.

– Я считаю, что надо продать мою «ауди» или отдать ребенку. Конечно, в «мерседесе» есть что-то неприличное по имиджу, но, в конце концов, главное безопасность… – продолжал голос по громкой связи.

– Вечером обсудим, – вставил главный, отключил телефон и сказал Елене: – Скажу вам как опытный человек: жениться надо между клинической смертью и биологической…

– Так ведь в таком состоянии можно не распробовать…

– И слава богу! – махнул он рукой. – Знаете, женщина в браке – это кошка. Мужчина – собака. Собака думает: хозяин обо мне заботится, за мной ухаживает, наверное, он бог. Кошка думает: хозяин обо мне заботится, за мной ухаживает, наверное, я бог.

– Странно, а я вот во всех браках собака… – заметила Елена.

Вернулась к своему компьютеру. Там уже обозначился Никита.

Никита. Соскучился…

Белокурая. У меня будет кусок времени с 16.00 в центре.

Никита. Исключено.

Белокурая. Тебя держат на цепи?

Никита. Нет… как ни жестоко об этом говорить с тобой… я люблю свою жену, сына и дочь… и сам удивляюсь, как можно совмещать два чувства в одном сердце…

Белокурая. Я не претендую ни на роль жены, ни на роль сына, если ты обратил внимание.

Никита. Это я помню.

Белокурая. Мне казалось, что я создаю тебе вполне тепличные условия для отношений.

Никита. От этого особенно стыдно. Перед вами обеими. Полный атас с работой. Мне надо достать себя из ямы за уши. Хочу стать богатым и помочь решить все твои проблемы, хотя бы материальные…

Белокурая. Деньги – это последнее, что меня в тебе интересует. У меня знаешь, какой недостаток главный? По мнению моего мужа!

Никита. А у тебя разве есть недостатки?

Белокурая. Я гиперопекающая мамаша. И всех опекаю и залюбливаю.

Никита. Как раз то, чего мне не хватает!

Белокурая. От доз никто не отказывается, но потом начинает орать: я около тебя разучился принимать решения! Особенно орут те, кто их и так никогда не умел принимать.

Никита. Это про меня?

Белокурая. Не только. Казалось, что мой брак с Каравановым вечен. А сейчас я обсуждаю, какие квартиры ему показывают. И никаких эмоций…

Никита. Скоро так же без эмоций будешь обсуждать меня… я веду себя совершенно не по-мужски…

Белокурая. Никто не виноват, что люди подходят друг другу в постели, а другие… меньше. Мы же с тобой это не специально…

Никита. Из тебя получится хороший адвокат дьявола.

Белокурая. Если бы ты был долюбленный, хрена бы ты сидел и ждал меня круглые сутки в Интернете!

Никита. С тобой, как на американских горках…

Белокурая. Еще бы. Ты привык к черно-белому кино… Представляешь, если бы мне сказали, что милый, добрый, терпимый Караванов начнет мелко мстить и не пойдет на день рождения к моим родителям, я бы в жизни не поверила… Он же знает, насколько это важно для меня.

Никита. Ему больно. Защищается, как умеет. Просто забыл, что ты – нежнейшее создание!

Белокурая. Где ты видишь нежнейшее создание? Если бы я им была, не выжили бы ни я, ни мой ребенок. Пожалуйста, воспринимай в натуральную величину. А не как карманный брелок.

Никита. Ты для меня в натуральную величину нежнейшее создание.

Белокурая. Мужчины всегда сначала говорят о хрупкости и нежности, а потом немедленно облокачиваются. Хочешь, я в десять минут стану феей Драже?

Никита. Хочу.

Белокурая. Тогда подписываем контракт, что я с завтрашнего дня бросаю работу. Ты ежемесячно даешь мне столько денег, чтобы их хватило на меня, Лиду и родителей. А я превращаюсь в эфирное создание, думаю только о массажных салонах и бассейнах, вместо того чтобы прикидывать, как написать рискованный материал в газету и не получить потом по голове обрезком трубы.

Никита. Лена, это провокация… Ты же знаешь, что сейчас я на мели.

Белокурая. А я вот не могу позволить себе быть на мели. За мной три рта. Так что с хрупкостью и нежностью пока повременим.

Никита. Надеюсь, не долго. Знаешь, почему у нас с тобой ничего не получится?

Белокурая. Почему?

Никита. Потому что я никогда не привыкну к тебе. Это как на войне: если не привыкаешь в первые три дня, то, значит, уже не привыкнешь.

Белокурая. Я на тебе как на войне…

Каждый день Елена заштриховывала очередную клеточку в образе Никиты, он становился все понятней и прозрачней. Как все воевавшие, был героем и адреналиновым наркоманом. Вернувшись в мирную жизнь, почувствовал себя преданным. Поднялся за счет внутренней собранности, но бизнес делал на дотациях. Своего серьезного дела никогда не имел. Отлично смотрелся в директорском кресле, но комплекс красавца-героя мешал становиться профессиональным управленцем. Ведь сначала в бизнесе деньги падали с неба сами. И он думал, что так будет всегда.

Любовь Никита тоже представлял себе по индийским фильмам. Как большинство совковых мужиков, считал, что хороший левак укрепляет брак, но эмоционально не мог справиться с романом. Дурел от того, что душа и тело перестают слушаться и ломают заведенный распорядок. Он был «любовно неразвит», в отличие от Елены – опытной охотницы за влюбленностью.

Она умела закрывать глаза на слабые и самые слабые стороны объекта воздыханий, если сильные заставляли учащенно биться сердце. И, хотя Никитино нытье отравляло весь кайф, ей не хотелось оставаться один на один с разводом, без костылей романа.

Позвонила Карцевой и умолила принять себя на час.

На мобильном обозначился телефон Караванова, он пожаловался:

– Очередной облом с очередной квартирой.

– А где был?

– На «Юго-Западной»…

– Жалко, интеллигентный район…

– Сейчас опять поеду. Теперь в Выхино.

– Мне очень важно, чтобы ты пошел на день рождения к отцу. Не могу сейчас тратить энергию на разборки с ними по поводу развода. Ты же знаешь, мать будет звонить каждый день и лить слезу…

– Знаю. Но ты так много говорила о том, не стать ли мне взрослым мальчиком. Может быть, и тебе пора стать взрослой девочкой и поставить родителей на место? – ехидно заметил он.

– Караванов, ты сволочнеешь на глазах! – задохнулась Елена.

– Зато ты с каждой минутой все ангелеешь и ангелеешь!

Странно, но насколько тяжело давались первые два посещения Карцевой, настолько в своей тарелке почувствовала себя сейчас. Будто пришла в парикмахерскую, откуда ее, немного потискав, выпустят красавицей.

Елена первый раз толком разглядела Карцеву, и та ей скорее понравилась, чем наоборот. Это была сдержанная дама академического разлива в строгом костюме со строгой прической. Выражение глаз менялось, когда она «работала», от нежно опекающего до недоумевающего.

– Почему вас удивляет поведение вашего бывшего мужа? – Карцева все время подчеркивала «бывшего». – Он ведет себя предельно корректно в создавшейся ситуации. Агрессивность – механизм освобождения от зависимости. Проявляя агрессивность, он показывает вам, что «он уже взрослый, уже способен позволить себе протест». Освобождаясь от зависимости и передвигаясь на следующую ступень, человек вынужден пройти фазу агрессивности по отношению к объекту прежнего страха. Вспомните, как ведут себя дети, когда начинают говорить «нет». Вспомните, как хамят подростки…

– То есть я должна радоваться его нежеланию помочь? – возмутилась Елена.

– Строго говоря, да. Я понимаю, это трудно, но любой матери трудно, когда ребенок в переходном возрасте начинает отдаляться от нее. И способна этому радоваться только мать, которая видит в нем не собственную вещь, а личность, формирующуюся в соответствии с требованиями возраста, – говорила Карцева баюкающим голосом. – Вспомните, как хвалятся мамы, пока ребенок становится «удобно взрослым»: мой пошел во столько-то, мой уже научился читать… А потом вдруг пугаются, когда ребенок становится «неудобно взрослым»…

– Но ведь Караванов рубит сук, на котором сидит. У него практически нет близких людей, – обиженно напомнила Елена.

– Никто не посягает на то, чтобы вы перестали быть близкими. Агрессивность – это компенсация страха. Устранения требует не агрессивность, а потребность в ней. Дайте ему спокойно пройти этот этап…

– Хорошо. А мне как пройти все этапы? Караванов – ребенок, Никита – вовсе младенец, – вздохнула Елена.

– Вы хотели плейбоя? Такие мужчины практически не вырастают. Плейбой – это диагноз, и он требует ежедневного подтверждения у своего носителя, – покачала головой Карцева. – Хорошо, что вы трезво его оцениваете.

– Протрезвеешь, когда тебе десять раз в день скажут о тяжести измены. Как говорил мой первый муж Толик, если сердце не ответит, надо в печень постучаться…

– Ваш брак посыпался не потому, что появился кто-то третий. А потому что у обоих появилось ощущение, что за поворотом ждет более яркое счастье, более полная эмоциональная востребованность. Что, почти не затрачивая усилий, можно опять стать легким и молодым…

– Не я потребовала встречи с психологом!

– Не вы. Но в вас сразу стали бороться две равновеликие силы: одна – дать Караванову вырасти во взрослого. Другая – сохранить брак и ради этого пожертвовать индивидуальностью обоих. Вы дали зеленый свет первой. И за это судьба отблагодарит вас.

– Чем? Тем, что с Каравановым теперь развод и тумбочка промеж кроватей… Или тем, что мужик, в которого я влюбилась, еще малохольней Караванова?

– Тем, что с той секунды, как вы с бывшим мужем стали друг другу понятны, вы перестали быть матерью и сыном. Но ваша потребность в маленьком опекаемом ребенке осталась. И вы материализовали себе нового «сынка», чтоб доказать Караванову, что есть хорошие мальчики, которые слушаются старших… Это называется: «Посмотри, а у соседа Васи одни пятерки и в комнате порядок».

– И что же теперь делать с Никитой?

– Есть эту кашу до дна. Тем более что отношения с ним увеличивают ваш психологический ресурс. Как только внутри вас что-то наладится, Никита немедленно изменится на другого героя.

– И сколько же еще мучиться? – засмеялась Елена.

– Почему же мучиться? – удивилась Карцева. – Есть такой спич: психотик скажет: «2 + 2 = 5», невротик возразит ему: «2 + 2 = 4, но это невыносимо!» Человек, лишенный ценностей, скажет: «2 + 2 = 4, ну и что?», а здоровый человек воскликнет: «2 + 2 = 4, как интересно!»

– А если я так и не встречу нормального?

– Встретите, как только изменитесь. Суженого на коне не объедешь…

Елена выпорхнула от Карцевой окрыленная. Долго шла пешком и мурлыкала песенку. Подумала, что неплохо бы прогуляться с Каравановым и пересказать ему визит к Карцевой. Набрала его мобильный.

– Ты где?

– В ресторане…

– В каком смысле? – удивилась она.

– В обычном, – иронично ответил он.

– Ну тогда не буду тебе мешать…

– А ты мне не мешаешь. Я – один…

– И что ты делаешь там один? Хочешь, я приеду?

– Не хочу. Сижу, пью водку, думаю…

– Поняла. Ну, тогда удачи. – Елена была потрясена.

Караванов ненавидел рестораны и ходил в них из-под палки. И вот вдруг начал учиться самостоятельно ходить в ресторан. И сидеть там думать.

– Взрослеет, – улыбнулась Елена.

И пошла пешком издалека, чтобы иметь возможность подумать и расставить все по местам.

И, пока шла, немного расставила. Внутренне отодвинула трогательного Караванова; и представила отношения с Никитой как «немое кино». В конце концов, все, что исходило от него, кроме слов, было безупречно. Разве что цветы… С цветами была беда. Он так и не научился их покупать.

…На следующий день Караванов позвонил ей на работу:

– Кажется, договор на квартиру подписываю на полгода.

– Поздравляю. И что там? – спросила она ровным голосом, а в носу защекотало и в груди что-то сжалось.

– Однокомнатная, вполне приличная. Вчера сидел в ресторане, думал. Принял решение. 5 минут ходьбы от метро. Вся дорога от дома до работы сорок минут. – Голос у него тоже был чуть не плачущий.

– Здорово. А уютно? Мебель и остальное?

– Все необходимое есть, даже стиральная машина… И выделенная линия для Интернета…

– Классно, а на сколько договор? – спросила она, чтоб что-нибудь спросить.

– Я же сказал, на полгода.

– Ну все гениально. Извини, мне пора на встречу… – Она отключила телефон, зашла в туалет и разревелась.

Потом умылась холодной водой, накрасилась и спросила себя в зеркало:

– Что ты ревешь? Ты же мечтать не могла, что избавишься от него? Он же тебя достал? Ну о чем ты ревешь? Кому ты ревешь?

Потом посмотрела на себя и ответила:

– Жалко…

И опять заревела, так и не поняв, чего и кого именно жалко. Захотелось немедленно прижаться к Никите и получить от него логичную в этой ситуации пайку нежности и утешения.

Включила компьютер и обнаружила его на экране.

Белокурая. Привет. Только сегодня выбросила подаренную тобой розу, превратившуюся в гербарий. С изумлением заметила, что ни в одном романе мне не дарили так мало цветов…

Никита. Я дарил цветок, который должен был быть прощальным…

Белокурая. Погребальным?

Никита. Чувствую, настроение у тебя не очень… Чего кусаешься?

Белокурая. Очень хреново. Самое смешное, что связано это с тем, что Караванов подписал договор на снятие квартиры.

Никита. Так возвращай его немедленно! Ну хочешь, хочешь я сам с ним поговорю, скажу, что ты дура и любишь только его…

Белокурая. Поговорить-то можно, только и то, и другое будет неправдой. Я не люблю его как мужа, а все равно муторно…

Никита. Может, ты сама себя не слышишь?

Белокурая. А почему ты не предлагаешь встретиться?

Никита. Из меня нулевой утешальщик. К тому же я не за рулем. Была презентация, выпил…

Белокурая. Это повод, чтобы бросить меня в плохом настроении?

Никита. Если будешь кусаться… постараюсь держаться на безопасном расстоянии…

Белокурая. Я еще даже не начала кусаться, только встала в подобающую позу.

Никита. Все! Пока…

И он отключился. Глаза у Елены вылезли на лоб, она мгновенно забыла об исходе Караванова и бодрящем статусе разведенной женщины, она просто задохнулась: «Что????!!!! Мальчик не понимает, что он почти уволен!»

Налила чашку кофе, подошла к компьютеру. Никита включился.

Никита. Ленка, милая, прости, я был не в себе…

Она не ответила, потягивая кофе.

Никита. Прости идиота. Был категорически не прав… ответь, умоляю.

Елена сухо ответила: «Я здесь».

Никита. Уже потерял надежду…

Белокурая. И расположение.

Никита. Мне тоскливо…

Белокурая. У тебя в пьяной башке все смешалось. Сегодня утешаем меня.

Никита. Что-то гложет с утра… а причина?…кто ее знает, причину-то… Мне тебя ужас как не хватает…

«Ох, ни фига себе, какой молодец! – подумала Елена. – Когда мне нужно сочувствие, все сопли из индийского кино у него мгновенно просыхают. И страдальцем он назначает себя…»

Белокурая. У меня ощущение внутренней неустойчивости.

Никита. От разлуки с ним?

Белокурая. И от разлуки с ним, и от диалога с тобой…

Никита. Я здесь, я с тобой. Мне все время кажется, что известные люди, с которыми ты общаешься по работе, могут оказаться привлекательнее меня.

Белокурая. Это детское oтношение к популярности.

Никита. Спасибо.

Белокурая. У этих людей только одно преимущество перед тобой – им ничего не надо объяснять.

Никита. Разговор не клеится… а чем больше я думаю, как его склеить, тем хуже получается…

Белокурая. Ничего не надо искусственно склеивать. Надо просто слышать, с чем человек обращается к тебе.

Никита. Ладно, пойду работать. Прости за неготовность к общению с тобой… Все равно тебя люблю…

Белокурая. Наверное, зря отказалась от командировки в Красноярск. Это бы меня встряхнуло.

Никита. И что бы ты там делала? Обличала местную коррупцию? Ну уж нет, сиди здесь. Целее будешь!

Белокурая. А я бы тебя взяла в качестве телохранителя. Впрочем, тебя же не выпустят.

Никита. Сейчас просто дела. Но обязательно слетаем… И в Красноярск, и в Париж.

Белокурая. Неужели тобой дадут попользоваться на выезде?

Никита. Я же часто езжу в командировки… Только будь умницей. Просто нужно, чтобы все правильно сложилось…

Белокурая. По складыванию узоров мне нет равных. Кто может в этом сравниться с криминальным журналистом?

Никита. А ты разве криминальный?

Белокурая. Раньше была и криминальный, и военный. Адреналина не хватало… Теперь редко балуюсь, годы…

Никита. Военным? Ты что, на войне была?

Белокурая. Да что ты? Где мне? Сидя в редакции, репортажи из пальца высасывала.

Никита. Ну я серьезно!

Белокурая. Пошутила. Тема закрыта.

Никита. Просто мне не надо про войну. Я это не люблю. Нас, знаешь, как тренировали для Афгана, чтоб стрелять в женщин и детей, не задумываясь?

Белокурая. Знаю, мне показывали.

Никита. И как?

Белокурая. Тренажер с монитором, и ремешки вокруг головы, рук и ног. Когда в цель промахиваешься, шарашит током.

Никита. Ха-ха-ха! Это специально для журналистов сделано. А нас вешали на турниках над ямой. Внизу были вкопаны два кола. Надо было висеть и орать: «Я ненавижу женщин и детей!» Постепенно голос переходил в звериный рев. Но, рано или поздно, руки все равно уставали, и ты падал. А там человек то успевал, то не успевал выдернуть колья. У меня следы от них на ногах до сих пор.

Белокурая. Круто.

Никита. Потому что после этого надо было с парашюта прыгнуть, кровлю пробить, оказаться в подвале, пробежаться и выбраться. А там полутемно и мишени с изображением женщин, детей, стариков. Короче, тяжело в ученье – легко в бою.

Елена знала, что продолжать эту тему, тем более задавать вопросы, в кого стрелял, в кого не стрелял, нельзя. Потому что стреляли все вместе, Никита только по наивности оказался исполнителем.

Белокурая. Хочешь, сменим тему?

Никита. Хочу! Лена, а ты могла бы… переспать с бывшим мужем?

Белокурая. Нет. Как писал Вознесенский: «Не возвращайтесь к былым возлюбленным. Былых возлюбленных на свете нет…» У меня один раз был такой ремейк. Ужасное впечатление…

Вспомнила, как уже после развода с Филиппом встретила его на улице. Это было невероятно: они вышли с двух сторон кустов в человеческий рост, так одновременно быстро, что столкнулись, и упали бы, если бы не обнялись. Постояли так пару минут, вокруг был тихий дневной центр в осенних листьях.

– Соскучилась? – спросил Филипп, не выпуская ее.

– Со страшной силой, – кивнула Елена, вдыхая его запах.

И оба сразу забыли, куда шли. Начали пить пиво на Патриарших, потом оказались в какой-то его компании, потом в постели. При этом отчетливо понимали, что это никакое не перемирие, просто «дежавю». И все было бы ничего, если бы Филя под финал не нажрался, не начал стоять на коленях и требовать реставрации брака. И все было уничтожено. В ней поднялась и задушила густая волна брезгливости. Елена быстро оделась, отцепила от себя его железные пальцы и ушла под его крик:

– Мне от тебя ничего не надо, только давай еще раз встретимся! Еще один только раз!

– Не дождешься! – прошипела она, пожалев, что снова попала в болото его пьяных ласк.

На всю жизнь для нее так и осталось загадкой, почему существа, теряющие от алкоголя человеческий облик и на глазах превращающиеся в мрачных слюнявых и блюющих млекопитающихся в описанных штанах, называются в ее стране «сильным полом».

Отходя от компьютера, Елена стала повеселей, но с неумолимой отчетливостью поняла, что спектр употребления Никиты сократился еще на одно звено. Он не умеет вести себя, когда человеку нужна поддержка. Мальчик, обученный стрелять в женщин, детей и стариков… Значит, остается постель, только постель, ничего, кроме постели…

Поняла, что не хочет видеть его сегодня, и позвонила однокурснице Ритке, что приедет поплакаться.

…Утром Караванов нервно ходил по дому, осматривал углы, соображал, что возьмет.

– С кем же я теперь буду гулять? – капризно спросила Елена.

– С этим своим, белокурым богатырем, – посоветовал Караванов.

– Не годится. С ним ответственность большая. Если дернуть из брака, то пилить уже до гробовой доски.

– Ясное дело, такой подвиг тебе не по зубам, – съязвил Караванов.

– И в этом мы с тобой похожи! – пропела Елена. – А Никита совсем без всяких защит.

– Это как раз такая форма защиты, Карцева называла ее «выученная беспомощность»…

– Нет, правда, он такой инфантильный Бэтмен. Но для прогулок не годится… Надо купить газовый баллончик и научиться одной. До следующего брака…

– Гулять не обязательно с законными мужьями.

– Особенно если они чужие. Знаешь анекдот: «Мадам, сколько у вас было мужей?» Мадам переспрашивает: «Своих?»

– Очень смешно… Сковородку ты мне дашь, мою любимую?

– Ага. И кофеварку забирай. И посуду, какая нужна.

– Я тебя попрошу отобрать мне два комплекта постельного белья.

– Не обязательно красивого, как я понимаю. Тебе ведь это по фигу…

– По фигу. Главное, чтобы целого и удобного…

– Нет базара, начальник… Гулять со мной боишься?

– Мотивы отказа обсуждать не буду… Извини…

– Твое конституционное право.

– Я пошел в хозяйственный магазин, покупать веревки, чтоб книги увязывать.

– Ты их все одновременно будешь читать в новой квартире?

– Просто я хочу забрать все сразу.

– Ну-ну… Когда переедешь?

– Как только все увезу. Буду делать это партиями.

– Лучше в мое отсутствие, а то у меня это уже третий вывоз вещей из квартиры бывшим мужем. Так что организм может не справиться, могу начать истерически смеяться, тебя это огорчит…

– Странно… Непохоже, чтоб ты сильно переживала…

– И делай это поспокойней, без широкоформатного фильма для соседей. А то они и так со счета сбились…

Все вроде было правильно, и при этом было слишком… Елена быстро убежала на работу, чтоб не видеть, как Караванов увязывает книги, и включила компьютер.

Никита ждал.

Никита. Здравствуй!

Белокурая. Что ты делаешь сегодня?

Никита. Целый день работаю… очень хочется тебя увидеть… но… нужно пахать…

Белокурая. Началась игра: люблю, но по факсу.

Никита. Сегодня надо написать новый бизнес-план и попробовать найти под него инвестора… Этот бизнес-план должен прокрутиться до Нового года.

И она подумала, что могла свести его с кучей людей, желающих инвестировать деньги. Но не будет этого делать, потому что уверена, что он все провалит… Мальчик… И удивилась, что первый раз так трезво смотрит на мужика. Раньше бы сломя голову бросилась устраивать его дела. Однако из вежливости спросила:

– Могу я чем-то помочь?

Никита. Бизнес – дело мужское и не всегда безопасное…

О, как Елена любила это надуванье щек у раздолбаев и неумех! Любопытно, но ни одна из бизнес-леди, у которых она брала интервью, щек не надувала. Рассказывала о бизнесе так, как рассказывала бы о том, как она будет шить платье или печь пирог. От этого Никита показался еще трогательней…

Белокурая. Конечно, мужское, в бизнесе ведь надо отвечать за базар, не то что в отношениях между людьми…

Никита. Фу, графиня, что за сленг?!

Белокурая. Я не графиня, я – разночинка…

Никита. Мне не привыкать отвечать, я хоть и впечатлительный мальчик, но все-таки бывший спецназовец…

Белокурая. Да какой ты спецназовец, ты – плюшевый медведь…

Никита. Могу обидеться.

Белокурая. Обидеть не хотела… Караванов книжки увязывает в пачки…

Никита. Понимаю…

Белокурая. Давай где-нибудь посидим, выпьем после работы.

Никита. Обещал жене быть пораньше. Чувствую себя последней сволочью перед обеими…

Белокурая. Удачи тебе в твоем глубоком чувстве!

Она отключила компьютер и задумалась: «Послать, не послать? Ладно, не пошлю, буду сюсюкать дальше, но уважать уже не смогу совсем…»

Надо было чем-то отвлечь себя от того, что Караванов увязывает книги, а Никита спешит к жене. В молодости она бы остро почувствовала себя никому не нужной, но годы помогли наработать защитные механизмы. Теперь, когда оставляли без эмоциональной поддержки, Елена научилась говорить:

– Это не они плохие, что бросили меня. Это я глупая, что выбрала таких! Надо искать новых… Потом вы будете говорить, что я монстр, что я безнравственна, что мне раз плюнуть – завести интрижку? Да. Но это вы сделали меня такой, так что теперь вам это и хавать большой ложкой.

Позвонила Лиде:

– Зайка, домой сегодня и завтра не приходи, Караванов вывозит вещи, зрелище не для слабонервных…

– Мать, давай сходим куда-нибудь, потусуемся, – нежно предложила Лида.

– Спасибо. Но слишком заморочена в редакции. Не волнуйся, я в полном порядке… – В целом это было правдой.

– Ну гляди… А то мы тут на концерт собираемся…

– По концертам у нас главный Караванов! – засмеялась Елена.

– Я тут вроде работу нашла, пока не скажу, чтоб не сглазить, – сказала Лида.

– Умница моя! Целую, пока… – И оглянулась на Катю: – Подними мне настроение международными новостями.

– Легко, – откликнулась Катя. – В Восточном округе Москвы в автомашине «Газель» обнаружен бурый медведь. В милицию позвонили местные жители, обеспокоенные ревом. Хозяина зверя найти не удалось. Сейчас милиционеры оцепили машину и ожидают представителей Мосгорспаса. Развеселила?

– Караванов увязывает книги, а Никита занят семейной жизнью… Как тебе?

– Эти недоноски чистить тебе сапоги недостойны. Вот еще новость: «В бразильском городке Эсперантина пройдет необычный праздник – День оргазма. В ходе торжеств каждый из 35 тысяч жителей городка попытается достичь хотя бы одного оргазма. По крайней мере на это надеется инициатор праздника – член муниципалитета Ариматея Дантас. По его мнению, в городке сложилась катастрофическая ситуация с оргазмами, и местная власть обязана обратить внимание на эту проблему». А?

– Круто…

– Ты, коханая моя, не кисни. Достань записную книжку, вылови телефон мужика, которого тебе было бы сейчас приятно слышать, и набери.

– Любого?

– Ага… А там, если боженька не фраер, он все устроит. Если не пожалеешь об этом, ты мне завтра ставишь бутылку шампанского. Если пожалеешь – я тебе.

– Ладно, иди за шампанским…

Елена начала листать записную книжку и смотреть, кого бы хотелось увидеть. И вдруг остановилась на фамилии врача, лечившего родителям спины, странного человека по фамилии Муркин. Это был невысокий, почти квадратный мужичина с ручищами многоопытного мясника и презрительным взглядом, полная противоположность воздушному Караванову и пафосному Никите. Он всегда неровно дышал к Елене.

Набрала его мобильный и весело сказала:

– Здравствуйте, господин Муркин! Вы меня помните? Это Елена… Дочка… Да! Да! Вспомнили? Как вы и обещали мне, многочасовое сидение за компьютером дало дискомфорт в спине. Могу я к вам зайти сегодня к концу приема?

– Заходите… Скорее всего стандартное отложение солей, но можем снимочек сделать на всякий случай, – отрывисто сказал Муркин. – Где-нибудь к шести, я тогда раскидаюсь с приемом.

В отличие от Муркина Елена примерно представляла сценарий вечера. И начала сложносочиненно красить глаза, подводя их снизу бирюзовым карандашом для искристости.

Он принимал в закрытой поликлинике в центре. Пришлось преодолеть злющую бабку:

– Ваш пропуск? Ваша карта? Здесь закрытое учреждение, а не проходной двор!

Преодолеть настороженную девицу на микроресепшене:

– А вы с ним договаривались? У нас только по предварительной записи!

Преодолеть махнувшую на жизнь рукой толстенную пожилую медсестру. Как опытной журналистке, ей было не привыкать преодолевать кордоны. Наконец добралась до Муркина, мрачно сидевшего в комнатке, примыкающей к кабинету.

Перед ним стояли наполовину пустая бутылка коньяка, кофейная чашка и начатая коробка конфет.

– Садитесь, Лена! – пригласил он жестом, достал вторую кофейную чашку, плеснул туда коньяка. – Выпейте со мной! И ешьте конфеты. Это серотонин, полезно для мозгов…

– Что такое серотонин? – спросила Елена, чтобы распознать степень его опьянения.

– Вещество, присутствующее в шоколаде… – отрывисто сказал Муркин и опрокинул в себя чашку коньяка. – Вам, конечно, не известно, что шоколад полезен для сердца. А, например, в темном шоколаде содержатся антиоксиданты, которые способствуют увеличению «хорошего» холестерола. И чем больше некоторые дуры, вроде моей жены, убеждают себя отказываться от шоколада, тем больше сопротивляется этому организм… И он, кстати, одерживает победу в менструальный период или в стрессовых ситуациях…

– В стрессовых? – удивилась Елена и начала разворачивать конфету. – Тогда это ко мне!

– Между прочим, шоколад способен повышать уровень серотонина, эндорфина и фенилтиламинов – химических соединений… А эти соединения образуются в организме в ответ на такое замечательное чувство, как любовь. – Муркин почему-то грозно потряс здоровенным волосатым кулачищем, словно одновременно грозил и любви, и шоколаду.

– У меня стрессовая ситуация… – повторила она. – Развожусь.

– Зачем? В нашем возрасте люди уже не должны разводиться, уже должны доживать… – уставился на нее Муркин. – Не двадцать лет! Моя жена тоже устроила демарш. Переселилась в отдельную квартиру, пытается начать жизнь заново… в пятьдесят лет!

– Как я ее понимаю… – выдохнула Елена.

– Не бывает заново… Тканевые процессы необратимы, это я вам как врач говорю… – Было понятно, что смотреть спину – в медицинском смысле – он уже не в состоянии из-за количества выпитого. – И, между прочим, забыто все! И то, что она была студентка-лимитчица и ей нужно было присосаться к клану моих родителей… А у нас в медицине до сих пор все кланово… И то, что иначе ей грозило распределение в Зажопинск, из которого она приехала… И то, что я написал ей диссертацию… И то, что она все эти годы каталась как сыр в масле, потому что я не вылезал из операционной! Выпейте, Елена… А то я пью один, как алкаш.

– А почему она ушла? Как она это объяснила? – мягко спросила Елена.

– Потому что все уже получила. Квартиру вторую построил, думал – сыну после женитьбы, а он с невестой рванул в Германию. Машину купил… Деньги зарабатывать сама научилась… Зачем теперь я?

– Ну если серьезно? – нахмурилась Елена, как большинство мужиков, он самозабвенно врал самому себе и верил.

– Конечно, все это называется: «Не могу больше жить с алкоголиком!» А где вы видели непьющего хирурга? Это как проститутка-девственница. Ты постой у стола денечек… пооперируй, пошей их материалами… да еще поотвечай за послеоперационный уход, который они не могут обеспечить… потому что бабки надо платить! Они ж думают, что раз все ведомственное, значит, бабки платить не надо!

– Я тоже во втором браке разошлась из-за того, что муж пил. У нас даже была поговорка: «Филя, брось водку!» А Филя отвечал: «На кого ж я ее брошу?»

– А что я, пьяный, дерусь или бабам под подол лезу? У меня этого добра здесь и так полполиклиники! И в стационаре еще столько же…

– Значит, плюс к пьянству еще и гульба…

– Какая гульба? Это что, гульба, когда все на ходу, не снимая халата… – усмехнулся он. – Гульба – это когда время есть, чтоб душа свернулась и развернулась…

«Этот хотя бы потом не будет ныть о том, что потерял со мной невинность!» – подумала Елена и совершенно определенно сверкнула на него глазами.

– А что? Может быть, поехали поужинаем? У меня есть любимый грузинский ресторан «Мама Зоя». Они меня за мою черноту принимают за своего… Самый дорогой гость, многие у меня лечились… Поехали? – с надеждой спросил он.

– А моя спина? – игриво спросил Елена.

Он внимательно посмотрел на нее, вдруг понял, что у него, наконец, появился шанс; засиял, налил себе еще коньяку и ответил:

– А это уж как пойдет…

Елена не стала настаивать, тем более что раздеваться в кабинете в дымину пьяного врача было небезопасно. Да и качество диагноза могло снизиться, хотя, конечно, талант не пропьешь…

– Подождите, я переоденусь… Только не передумайте! – Муркин взял ее за руку и проникновенно посмотрел в глаза.

– Подожду на остановке автобуса, – предложила Елена.

– Отлично! – поцеловал ее руку, и Елена поняла, что он очень не хочет, чтоб их видели выходящими вместе.

«А почему бы нет? – подумала Елена. – Он мне нравится, он тоже одинок…»

Она стояла на остановке, когда Муркин подъехал на автомобиле. В машине и одежде он смотрелся проще и стертей, чем в белом халате.

– Может, возьмем такси? Хочу еще немного пожить, – сказала Елена, садясь возле него и пристегиваясь ремнем.

– А я когда выпью, мне легче ехать, чем идти. Такой поганый склад характера… И вообще, все, что травмирую, сам потом и пришью… – Надо сказать, что управлял машиной в этот момент он значительно лучше, чем диалогом. – В «Маму Зою»?

– Вот что, господин Муркин… Давай разговаривать, как два десантника, заброшенных во вражий тыл, видишь, я даже перешла на ты… – жестко сказала Елена.

– Легко, – буркнул Муркин, хотя было видно, что переход его потряс.

– Ни в какой ресторан я с тобой не поеду, потому что ты там уснешь за столом… Да и сейчас с гаишниками базарить неохота. Если наши планы совпадают, то мчи домой…

– Слушай, шустрая, ты со мной ничего не бойся. У меня ксива общества содействия порядка на дорогах! Я их пахана оперировал, – прищурился Муркин. – Домой, говоришь? Да… куда нам, примитивным врачишкам, до вас, журналюг… Чувствую себя перепелкой в зубах хищника… Домой?.. Да у меня там бардак. И жрать нечего… А в «Маме Зое» пхали, лобио, сациви, шашлык…

– Перебьюсь… – усмехнулась Елена.

– Что за бабы пошли? В кабак сводить не дают! А что, конфетно-букетный период уже отменили в связи с переходом на новую экономику?

– Потом наверстаешь…

– Понял… Ладно, в магазин-то около дома заехать можно? Или опять мимо надреза шью?

– Около дома можно… – Она знала, что пьяному мужику главное не дать разгуляться и начать распускать перья.

– У тебя не забалуешь… – довольно хмыкнул Муркин.

– А то! Есть навык коммуникации с алкашами…

– Может, со мной покоммуницируешь?

– А я что делаю?

– Родители-то как? – Он понял, что совсем расслабился, сдал свою территорию, и решил добрать на профессиональном поле.

– Ничего. Скрипят…

– Ты мне их приведи, сейчас новый препарат появился – профилактика остеопороза. Я им сделаю…

– Спасибо.

– Чё ты там про свою спину говорила… или придумала? – лукаво спросил Муркин.

– Давай до завтра считать, что придумала…

– А ты мне до завтра достанешься?

– Сам сказал: как пойдет! – Ей было с ним легко и весело.

– Вон уже на той улице магазин… А за ним – дом.

– Странно, что ни один гаишник тебя не тронул.

– Так я каждый день по этой дороге пилю, они мне честь отдают… Все, сиди в машине – пошел за жратвой. Руль зря не крути. – Он запарковался, вышел и двинулся вполне трезвеющей походкой.

Елена осталась в машине, и вдруг история показалась ей ужасно нелепой. Зачем она едет к полузнакомому мужчине в пустую квартиру? Он, безусловно, нравится ей, но… эта пьяная мимика, эти красные прожилки в белках глаз и уже наработанная привычка пытаться казаться трезвым… Как бы ни было, это отравит все. Может, тихонько выйти из машины и сбежать, пока он не вернулся? А потом наврать что-нибудь… Елена представила расстроенное лицо Муркина при виде пустой машины, и стало стыдно…

А он уже выходил из магазина с пакетом и бутылкой вина под мышкой. Акция покупки продуктов собрала, подтянула и напружинила его. У него стали совершенно другие глаза… Они выдавали, насколько одинок он оказался после ухода жены, как ему хочется отдать и получить немного тепла.

– Вперед? – улыбнулся он, сев за руль.

– Вперед, – кивнула она.

– Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал?

– Мы, простые российские врачи, без сальностей никуда? – поддела Елена.

– Это ж разве сальность? Жалкая попытка восстановить мужской авторитет.

– А что-то ему угрожает?

– Да непривычный я, когда баба сверху… Хотя в этом есть прелесть новизны.

– Сверху, в смысле – трезвее?

– Сверху, в смысле «парад принимает».

– Да я разве принимаю? Я просто организовываю пространство, которое тебя по пьяному делу с ног сбивает.

– Что-то ты для разводящейся слишком бойкая…

– Так не впервой…

– А я вот впервой, то-то и плющит…

Подъехали к помпезному сталинскому дому, увешанному мемориальными досками. В подъезде смотрела телевизор пожилая консьержка в оренбургском платке, враждебно оглядевшая Елену.

– Это моя двоюродная сестра из Питера, – заискивающе сообщил Муркин консьержке.

И та смягчила выражение лица и ответила:

– У Пряниковых собака умерла. Ветеринар приезжал за деньги, капельницу привозил. Собаке капельницу! Одни с голоду подыхают, другим деньги девать некуда. А потом жена его пошла, вся заплаканная…

– Там энтерит, а на этом фоне сердечно-легочная недостаточность началась… Прививать надо было вовремя! – буркнул Муркин, не идя к лифту и словно ожидая чего-то.

– Девчонка ваша опять приходила, я ее еле выгнала. Говорит: «Сяду на асфальт и буду ждать!» – заметила консьержка. – Но я ей, как велели, сказала, мол, за границу полетел, большого человека оперировать. Месяц не будет…

– Спасибо! – Муркин метнул в сторону Елены пугливый взгляд, а в сторону консьержки денежку в кулаке.

– Дурная она совсем… – вздохнула консьержка, засовывая денежку в карман.

– Что за девчонка? – спросила Елена в лифте.

– Да так…

– Ну я ж тебе не жена и даже не любовница, чтоб еще и мне врать… Хватит того, что ты консьержку боишься, как двоечник училку…

– Не любовница? Дык ведь минут двадцать, двадцать пять осталось… – усмехнулся он. – Да не боюсь я ее. Просто она всему дому растреплет! А девчонка такая странная… Отвадить не могу… Двадцатилетка.

В квартире был идеальный порядок и полный набор шестидесятнического благополучия: итальянская мебель, солидная библиотека, ковры, хрустальные люстры.

– Попала ко мне с травмой: ключицу выломали так, что не додумаешься… Оказалось, стриптизерша, клиент развлекался, – рассказывал Муркин, накрывая на стол.

– В смысле – проститутка? – уточнила Елена.

– Ну да… У них это называется стриптизерша: танцует, пока клиент не выберет. Представляешь, в семье трое детей – она младшая – в школу никто из них не ходил никогда… мать их избивала, не кормила… Ее однажды наказала: на два дня закрыла на балконе осенью. После этого в больницу попала с пневмонией, говорит, там было хорошо, тепло и кормили…

– Ужас!

– Ну с десяти лет материн сожитель трахал и т. д. Все как полагается…

– А ты ее после приема привез домой, накормил, погладил по голове, оставил на ночь, и теперь не понимаешь, чего она не отваживается? – усмехнулась Елена.

– Ясновидящая! – ухмыльнулся он. – Пьем вино или коньяк?

– Куда тебе вино? Градус нельзя понижать…

– Это вам простым смертным нельзя, а нам, врачам, все можно. Помню, однажды с подружкой мы ночью дежурили. От спирта уже воротит, а выпить нечего. И хочется от работы отвлечься, чтоб на секс переключиться. Она говорит: давай хлороформу дыхнем, чтоб взяло. И, знаешь, так пошло… Забыть не могу… – Они чокнулись и выпили, Муркин начал нагружать ее тарелку едой.

– Я не хочу есть, – отмахнулась Елена.

– Ты меня обижаешь… Я старался, накрывал… – преувеличенно обиженно сказал Муркин. – Ну хорошо, тогда рассказывай про себя…

– Родилась в Москве. Закончила факультет журналистики МГУ. Имею взрослую дочь. Работаю в солидной газете. Третий раз разведена. Предохраняюсь фарматексом. Хватит? – издевательски ответила Елена.

– Хватит… Тогда я про себя расскажу. Папа и мама известные профессора-хирурги, квартира от них осталась, как ты понимаешь. Поздний единственный ребенок, души во мне не чаяли. Кандидатская, докторская, сын уехал, развод…

– Включи музыку, – попросила Елена, время шло, а он словно забыл, зачем приехали.

Долго возился с магнитофоном, искал нужную волну на приемнике, потом снова разливал коньяк, зажигал свечи, убирал что-то на столе. Наконец подсел ближе… Провел рукой по Елениным плечам, начал снимать с нее туфли.

– У тебя ноги замерзли! – заметил он.

– И не только ноги! – Она все ждала, когда подействует коньяк, потому что озябла, пока ехали.

– Подожди. – Сорвался с места, побежал в другую комнату, вернулся с большущими шерстяными носками, видимо, своими.

Встал на колени, начал снимать с нее чулки и натягивать носки:

– Я сейчас в стиральной машине согрею тебе свой халат. Он будет горячий!

И унесся в ванную греть халат. Елена представила, что было после подобных процедур с бедной стриптизершей, ничего, кроме пинков, не получавшей в этой жизни.

Даже балованная Елена почувствовала себя расслабленной любимой девочкой, когда Муркин нежно раздевал ее и закутывал в халат. Послушно и заторможенно двигалась, пока, обнимаясь, не добрались до спальни.

Он достал масло для тела и начал делать ей массаж. У масла был сладковатый вкус цветочного геля. Елена глянула на флакон, опустошенный наполовину, и подумала, что, видимо, Муркина научила пользоваться этой дрянью стриптизерша. Это их детские примочки, потому что когда действительно хочешь мужика, то тебя интересуют вкус и запах его тела, а не вкус и запах масла.

– Помнишь, как говорил герой «Полета над гнездом кукушки»? – шепотом спросил он.

– Как?

– Женщина, которая достанется мне, засветится как рождественская елка!

– Засветится? Не загорится? – кокетничала Елена.

– Засветится. Засияет… – Внезапно Муркин отошел от кровати, сел возле туалетного столика ушедшей жены.

Он был из тех мужиков, которые мешковато смотрятся в одежде, но атлетичны раздетые и хорошо помнят об этом.

– Иди ко мне… – прошептала Елена, понимая, что ломается ритм.

– Сейчас… – Он мрачно закурил и наморщил лоб. – Вот ты пишешь о людях, а ты ничего не знаешь о жизни. Я когда-то заведовал госпиталем в Анголе. Специально пошел, чтоб мои родители мной гордились – мать чуть с ума не сошла… Чего я там только не делал! Там руки, ноги летали, как бананы… надо было ловить-пришивать… И даже в кровать не ложиться без Стечкина…

– Без кого?

– Без пистолета Стечкина…

Он отправился в комнату, принес бутылку, начал пить из горла. Только тут Елена поняла, что у него какие-то проблемы и он не готов приступать к главной задаче встречи.

– А ты хорошо стреляешь? – спросила она. Это было уж совсем шефской работой. Любой мужик, хоть раз державший в руках пистолет, начинал после этого токовать как тетерев.

– Все хирурги отлично стреляют: глазомер, быстрота, натиск… Противно стрелять. Потом смотришь и думаешь, чуть бы левее взял, можно было бы самому зашить… Бред какой-то. – Глаза у него мутнели от алкоголя. – Я могу убивать, если надо. Но моя работа – спасать… Если тебе что-то будет угрожать, ты только свистни… Ради тебя замочу кого угодно!

Подошел к прикроватной тумбочке возле Елены, открыл ящик. Елена увидела пистолет и вздрогнула.

– Не трогай его, пожалуйста, – попросила она.

– Боишься, шустрая? – злорадно хихикнул он. – Пойми, я, как врач, тебе скажу: есть такие виды дерьма, которые не смываются. И тогда нужно оружие.

Елена испугалась по полной программе. Пьяный мужик, у которого «не стоит», с пистолетом в руках, – существо опасное.

– Мы с тобой потом постреляем, – мягко предложила Елена. – Вот ты мне, когда спину массировал, она у меня прошла. Это какой-то специальный массаж?

– Китайский! – сверкнул он глазами, перепрыгнув на тему профессиональной успешности, и задвинул ящик.

– А тебе нравятся китайские женщины? – продолжила Елена, понимая, что ни один мужик не откажется часами обсуждать, какие женщины ему нравятся; потому что для него эта игра веселей, чем даже игра в пистолет.

– Нравятся. Они покорные и лучезарные. У меня студентки были китаянки, я с двумя шуры-муры крутил. Но китайская кухня канцерогенна, в отличие от японской, – рассуждал Муркин, пока Елена тихо усаживала его на постель. – Они не бьют сапогом в пах, как ты. А ты странная, грубая, как прапор в стройбате, но от тебя идет такое тепло…

– Так это такая технология совращения, – хихикнула Елена.

– Мужики небось от тебя без ума. Бабки тратят немереные, – предположил он.

– Я не по этой части. Я – эмоциональная наркоманка. Была бы финансовая наркоманка, ходила бы сейчас в норковой шубе, а не в чебурашковой…

– Не базар. Этой зимой будешь ходить в норковой, – прижался он к ней.

Было смешно, потому что после потрясания оружием или разговоров об оружии при слабой эрекции мужик обязательно начинал потрясать деньгами. Елена изо всех сил пыталась решить проблему, но не ладилось…

– Я так не могу, – плаксиво сказал Муркин. – Мне надо за бабой поухаживать. У меня иначе организм сопротивляется.

– За медсестрами тоже успеваешь ухаживать? – улыбнулась она.

– Так там это производственная необходимость, а тут – для души. И такой облом… Из неудачных дней складываются годы.

– А знаешь, у меня такое элегическое настроение, что мне даже и самой расхотелось, – по возможности искренне проворковала она.

– Ври больше… Лена, я так одинок. Придешь сюда, в эту нору… Выть хочется! А знаешь, что такое бессонница? Когда никто и ничто не нужно тебе, и ты не нужен никому, и только черная пустота надвигается… Каждая ночь как смерть! – Он был уже невозможно пьян, и Елена начинала думать, как бы отсюда смотаться.

– Тебе надо отдохнуть, уехать, развеяться, – посоветовала она.

– Поедешь со мной на Канары? А хочешь, на Сейшелы? Денег полно – радости нет, – уже кричал он. – Слушай, я тебе хочу подарить одну вещь. Ты будешь смеяться…

Он вскочил, куда-то побежал, вернулся с истрепанной «Алисой в стране чудес».

– Очень дорогая для меня вещь. Своему пацану читал! Он ее под подушку клал, когда спать ложился. Я тоже пробовал – мне не помогает… Почему-то хочется, чтоб она была у тебя.

– Не возьму. Это семейная ценность… – мягко отклонила она подарок.

– Слушай, а выходи за меня замуж? Клинику сделаю, бабками засыплю, гордиться будешь! Мне сейчас не для кого ничего делать… Всем по фигу, жив я или умер. Сын звонит, но ему не до меня… Один я, как волк в лесу… Что тебе? У тебя ж мужа нет… А я на руках носить буду… – Речь у него становилась все невнятней, а глаза мутнее.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду, – отстранилась она, все это становилось отвратительным.

– Только не уходи. Не уходи, умоляю! – Он бросился на колени. – Мне одному страшно. Ну хоть пару часов побудь…

– Прости, не могу. – Ее уже просто трясло, она встала и пошла одеваться в гостиную, собирая вещи с кресел.

– Все вы одинаковые суки! Вам на человека плевать! Вам даже деньги не нужны! – Елена услышала, что он гремит ящиком тумбочки, и полуодетая вернулась в спальню.

– Послушай, Муркин… – Он смотрел на нее, держа ящик полуоткрытым. – Ты умный, талантливый, добрый, красивый. Ты мне нравишься. Просто ты сегодня пьян, как не знаю кто, а я этого не выношу. Не могу себя пересилить… Понимаешь?

– Испугалась, шустрая, – хохотнул он, довольный произведенным эффектом. – Подумала, ща пальнет, и мозги на стенке! Знаешь, как круто, когда в рот стреляются? Всю башку сзади в клочки разносит, долго мыть потом.

– Хватит уже. Не мальчик вроде! – Уже сто раз пожалела, что оказалась здесь.

– А могу и по тебе пальнуть… Состояние аффекта. Много не дадут, а врачей в зоне уважают. Мне ж все равно где сидеть… Мне хоть тут, хоть там – все одно зона!

– Муркин, я устала. – Она села рядом и погладила по голове его, голого, несчастного и сидящего на ковре и держащегося за ящик тумбочки. – Помоги мне поймать такси. Я одна в твоем районе боюсь.

– Ох… – пьяно вздохнул он и начал торопливо покрывать ее плечи поцелуями. – Первый раз стала на бабу похожа! Прости меня, Лена! Хорошо мне с тобой! Крыша у меня не держит… Глупости делаю, сам себе все порчу. Ты еще придешь?

– Приду, – кивнула она. – Но ты пообещаешь не пить.

– Хорошо. Клянись, что придешь, а то не выпущу.

– Клянусь…

Когда крались через подъезд, консьержка спала, смачно храпя. В такси он обнимал ее так, будто она была самой главной женщиной в его жизни. Елена не сопротивлялась. Но, придя домой, легла в ванну и, вспоминая Муркина, поеживалась от жалости и омерзения.

«Наверное, нормальный был мужик до того, как его бросили. Брошенный мужик – это клеймо. Бабы почему-то легче справляются… – думала она. – Если не остановится, ничего, кроме стриптизерши, ему не светит…»

Выйдя из ванной, споткнулась обо что-то непривычное в коридоре, и только тут поняла, что это увязанные Каравановым книги. Это почему-то страшно рассмешило. И она долго смеялась, засыпая в Лидиной комнате.

…Когда проснулась, Караванова не было, но везде толпились пачки книг. Отправилась на работу, вспоминая о походе к Муркину. С утра все это казалось сюром – да и кому бы пришло в голову, что важный, надменный Муркин устроит такую оперетту.

Включила компьютер, словно даже не ожидая Никиту. Точнее, было все равно: Караванов, Никита и Муркин казались ей в этот момент одинаково малопривлекательными. «Корабль уродов», – подумала она.

Никита появился довольно быстро.

Никита. Здравствуй. Переживал за тебя.

Белокурая. Бедняжка, весь извелся.

Никита. Тебя вчера не было вечером у компьютера. Где ты была?

Белокурая. У друзей.

Никита. А что за друзья?

Белокурая. Начинается моральный обыск?

Никита. Я разве не могу спросить, что за друзья?

Белокурая. Друзья и друзья.

Никита. Напускная грубость совсем тебе не идет…

Белокурая. Штрафные очки, игрок удален с поля за грубость.

Никита. Я по тебе тааааааааааааааааааак соскучился.

Белокурая. Ну-ну!

Никита. Что твой муж?

Белокурая. Увязал книги. Надеюсь, завтра уедет.

Никита. Переживаешь?

Белокурая. Мало ли в Бразилии Педров!

Никита. Ты же его любила…

Белокурая. Отвали.

Она выключила «аську» и начала работать. С опозданием появилась Катя:

– Ну, где моя бутылка шампанского за вчера?

– От силы рюмка!

– Ну хоть развлеклась?

– Ага. Как в Диснейленде!

Часов в пять Елене позвонила вахтерша снизу:

– Тут мужчина вас спрашивает. Пускать или не пускать?

– Караванов? – удивилась Елена.

– Не, вашего я знаю. Другой. Кровь с молоком. На джипе…

– Не пускайте, – злорадно попросила Елена.

Конечно, приятно было похвастаться Никитиным экстерьером в редакции, но надо было повоспитывать.

Зазвонил мобильный, Никита плаксиво сказал:

– Меня к тебе не пускают…

– Да, у нас строго. Извини, я сейчас занята… – очень холодно отрезала она.

– Я подожду, – было слышно, что он испугался.

– Жди, если хочешь, это будет не раньше чем через сорок минут! У меня идет срочный материал! – И пошла трепаться с девчонками о новом доме замглавного редактора, построенном в архитектурном стиле «Чтоб я так жил».

Ясное дело, потом они оказались в ресторане, потом в парке. Ей было уже привычно хорошо с ним. Привычно не в смысле «накатано», а в смысле доверия и сложности сексуального диалога.

– Все же ты классный, – выдохнула Елена, расчувствовавшись, словно и не было мелкого предательства.

– Любая похвала, которой я не заслуживаю, вызывает во мне грусть… – Никита был, как всегда, помпезен.

– Кто хорошо занимается любовью и хорошо водит машину, должен уметь танцевать, – предположила она.

– Я стесняюсь танцевать. И петь стесняюсь. Только по пьянке в узком кругу… Из меня не выйдет мальчика для секса и танцев, меня надо целиком брать.

– Куда брать?

– Себе. Правда, для тебя я не состоявшийся.

– А по какой шкале определять состоятельность: по счету в банке, звездочкам на погонах или по числу заказанных конкурентов?

– Тебе виднее. Ты ведь интервью берешь у первых, вторых и третьих…

– Я определяю по количеству людей, которых человек сделал счастливыми…

– Тут я точно мимо. Пока только сделал двух женщин несчастными…

– Это кого же? – удивилась Елена.

– Жену и тебя… – сказал он трагическим голосом.

– Я сильно похожа на несчастную? – захохотала она.

– Счастливый человек не будет заниматься любовью в машине, пока муж вывозит вещи, – насупился он.

– Даже если и то, и другое происходит по обоюдному желанию?

– Да… И не строй из себя амазонку.

– Никита, у тебя дореволюционные представления о счастье. Я выросла из отношений с Каравановым…

– И со мной тоже?

– С тобой? Из машинных нет. А замуж за тебя мне не надо.

– А за кого тебе? За Путина?

– Вот уж не дай бог! Мне так-то свободы не хватает, а при муже-функционере ваще тюрьма… Кстати, какие у тебя новости на работе?

– Жена вчера так на меня смотрела, будто все знает…

– Так маскируйся. Знаешь, есть такая деревенская поговорка: подальше положишь – поближе возьмешь…

– Куда уж дальше?

– Работай с лицом, когда приходишь после наших встреч. Иначе столкнешься с ситуацией, когда тебе предложат сделать выбор…

– И как же мне работать с лицом? А главное, с телом…

– Думать на два хода вперед!

Она вернулась домой. Караванов, укладывающий вещи в картонные коробки, был мрачней тучи.

– Тебе помочь? – бережным голосом спросила Елена.

– Нет, спасибо, – подчеркнуто вежливо ответил он.

– С кем из знакомых ни поговорю, у всех почему-то один диагноз – что я сука, а ты – идеал человека и гражданина.

– Тогда как на самом деле все наоборот? – фыркнул Караванов.

– На самом деле я не понимаю, что происходит… – призналась она. – Мне и больно… и одновременно с этим ощущение, что все правильно… Ты уж обзвони всех, скажи, что друзей после делить не будем. Что у нас европейский развод, а не азиатский…

– Будет настроение – позвоню! – Елена увидела, что он очень плохо выглядит, явно не спал ночь.

– Тебе надо отдохнуть… Выспаться, – нежно сказал она. – Не форсируй ты этот переезд, если все так трудно…

– Спасибо за заботу! – зло сверкнул он глазами.

– Как там воздух, шум? – Надо было что-то говорить, иначе становилось невыносимо.

– Замечательно.

– А зелень какая-нибудь близко? Я никогда не была в этом районе.

– Какая-то есть, недалеко лесопарк.

– О, поняла, где это! У нас с тобой там недалеко любовь когда-то начиналась. Надеюсь, следующая у тебя будет удачней.

– И вам того же…

Почему-то вспомнилась обидная фраза Егорычева: «Да твой Караванов – сбитый летчик!» Хотелось немедленно позвонить Егорычеву и сказать: «Смотри, он покруче тебя оказался! Смог от меня уйти! Ты-то от своей никогда не дернешься, хотя вас ничего кроме денег не соединяет! А он начнет новую жизнь! И будет счастлив! Да, он не заработает столько денег, сколько у тебя, но он отстроит свой внутренний мир, на который ты клал с прибором… У него еще все будет, а у тебя уже ничего, кроме денег и любовниц!»

Словно она была матерью Караванова, а Егорычев говорил:

– У твоего сынка ничего не получится!

И словно, с другой стороны, была его дочерью и внутренне всхлипывала:

– Кто теперь будет носить мне шоколадки? Кто будет гулять со мной и покупать мне игрушки?

И получалось, что перед ней все еще стоит выбор продолжать жить в опекаемых девочках среднего возраста, постоянно подворовывающих свободу и секс на стороне; или отправляться в нелегкое амплуа оторв, самостоятельно позволяющих себе все, но и отвечающих за это по полной программе. Она выросла из первого, но второе пугало… ох, и пугало!

– Завтра я ночую там… – сказал Караванов как можно жестче.

– Надо продумать все мелочи, – по-бабьи откликнулась Елена, чтобы снять напряжение.

– Все продумано!

– Ну и здорово. Я пойду спать в Лидину комнату, с ног валюсь, – сказала она, чтобы не разреветься в голос, и закрыла за собой дверь.

Вроде бы умела оставаться одна. Все эти советские пионерские лагеря, детские больницы – в которых ты никому не нужен ни живой, ни мертвый, ни больной, ни голодный – задубили шкурку… и все-таки ощущение ножа, воткнутого в спину, появившееся, как только зашла в дом, не покидало ни физически, ни душевно.

«Может, так инфаркт болит? – обреченно подумала она. – Все же не девочка уже… И посоветоваться не с кем. Врача вызывать в такой момент – это уже Большой театр получится. Поди, не помру… А если помру? Глупо будет… Лидка никому не нужна останется. Толик сам себе не нужен, родители – законченные эгоисты… Караванов, конечно, ее не бросит, но ему своими заниматься некогда…»

Стало ужасно жалко и себя, и Лиду, и можно было от души зареветь. Отревевшись, вспомнила про Муркина, тут же набрала его мобильный.

– Привет, – сказала она. – Это я.

– Ты где? – голос был глубоко пьяным. – Приезжай…

– Дома.

– Бери тачку, приезжай. Я позвоню, тебя в подъезд пустят. Давай быстро!

– Муркин, это Елена! – Она поняла, что была принята за стриптизершу. – Вчерашняя Елена. Въехал?

– Да? Въехал! Все равно приезжай. Хочешь, сам за тобой приеду? – ничуть не смутившись, предложил он.

– Муркин, нужна твоя консультация. У меня со спины как будто нож в спину вогнали. Дышать больно и жить больно. Что посоветуешь?

– Приезжай, вылечу… – бубнил Муркин.

– А вдруг это сердце?

– Какое, на хрен, сердце! На тебе можно бревна возить!

– Так и возили, вот и довозились… Я серьезно говорю, мне очень плохо…

– А думаешь, мне хорошо, после вчерашнего? Итальянцы доказали, что велосипед может с успехом заменить виагру для пациентов, которые не могут ее жрать из-за заболеваний сердца…

– Блин, ты клятву Гиппократа давал?

– Давал. Я еще и клятву юного пионера давал. И что мне теперь, удавиться по этому поводу? Какие лекарства в доме есть?

– Никаких…

– Тогда тяпни коньячку граммов пятьдесят. Если станет хуже, вызывай «Скорую». А лучше приезжай… Ты же обещала!

– Я не обещала, что сегодня. Пока.

Идти за коньяком мимо Караванова было нельзя, потому что глаза были сильно заплаканы. Елена тихо включила Лидин магнитофон и начала танцевать перед зеркалом. Сначала это было невыносимо больно, после второй песни стало легче, она легла и провалилась в сон.

Уходила утром на работу, когда Караванов что-то складывал в чемодан с аккуратностью часовщика: какие-то фигульки, мелочи… Периодически подходил к столу и наливал себе водки. Пыталась деловито дать пару советов, но его затрясло, голос дал петуха. С ровного места вышел на тему «я тебе никогда не был нужен».

– Слушай, если ты от меня уходишь, то почему ты так нервничаешь? – удивилась она.

Пришла в редакцию в странном состоянии. В целом любила начинать новое. И каждый уход с работы, финал романа или разрыв с подругой воспринимала как дверь, открытую в новые возможности. Думать о том, что уже сегодня его не будет дома, было странно: то больно, то радостно. В общем, черт-те что!

Села за компьютер, чтобы поработать над текстом и обсудить свое состояние с Никитой, но его не было. Наверное, был на совещании. Ужасно хотелось поболтать с кем-то, но Катя простудилась. Елена зашла к секретарше Олечке. Та чем-то напоминала Лиду, к тому же умела держать язык за зубами. После работы в нескольких газетах Елена научилась ни с кем, кроме близких, не обсуждать свою половуху. Иногда намекать, реже демонстрировать, но ни за что не пускать в душу.

Однако Олечка расшифровывала срочное кремлевское интервью. А через некоторое время пришло письмо от очередного интернетного искателя приключений, и Елена со скуки ответила, хотя обычно жалела на это время. Его ник был надписан Бэтмен.

Б э т м е н. Привет!

Белокурая. Привет.

Бэтмен. На работе?

Белокурая. На ней. А ты?

Бэтмен. Я тоже. Вот решил совершить общенческую прогулку.

Белокурая. Значит, не слишком загружен.

Бэтмен. Сегодня не слишком. А что за работа у тебя?

Белокурая. Сколько тебе лет?

Бэтмен. А это важно? Еще далеко до пенсии.

Белокурая. Это важно. Не кокетничай. Отвечай.

Бэтмен. 37. Это подходит?

Белокурая. Подходит, хотя, похоже, что меньше.

Бэтмен. Вы мне льстите, мадам!

Белокурая. Просто хорошо слышу интонацию.

Бэтмен. А я ведь шепотом говорю. Вот это слух! Вы, случайно, не разведчица?

Белокурая. Практически угадал.

Бэтмен. На нас работаешь или на ЦРУ?

Белокурая. На вас. А ты на кого работаешь?

Бэтмен. А ты на слух определи.

Белокурая. Сам скажи.

Бэтмен. Я первый спросил, чем занимаешься?

Белокурая. Междисциплинарница на стыке журналистики, политики и экономики.

Бэтмен. Крутая.

Белокурая. Не то слово.

Бэтмен. Ты замужем?

Белокурая. Практически нет.

Бэтмен. Это как?

Белокурая. На последнем аккорде бескровного третьего развода. А тебе зачем?

Бэтмен. А может, я жениться на тебе собрался.

Белокурая. Молоденький слишком. Да и что у тебя с социальным лицом, пока не понятно.

Бэтмен. Сейчас посмотрю в зеркало. Вроде с утра лицо было очень социальное.

Белокурая. Прежде чем делать предложение, огласи список достоинств.

Бэтмен. Лицо мое многие находят привлекательным, и социальное в том числе. А в чем причина развода?

Белокурая. Быстро вырастаю из браков.

Бэтмен. А дети есть?

Белокурая. Дочь почти твоего возраста.

Бэтмен. Это невозможно! Или ты в первом классе родила?

Белокурая. Не в первом, успокойся.

Бэтмен. Значит, с мужем разводишься. Может, у тебя и любовник уже в наличии? Извини, если задал некорректный вопрос.

Белокурая. Ты мою фотку в инфо видел? Если видел, то вопрос глупейший.

Бэтмен. У меня твоя фотка не открывается. И как это соотносится с любовником?

Белокурая. Это соотносится с внешними данными. А все-таки, чем ты занимаешься?

Бэтмен. Связью.

Белокурая. И что ты связываешь?

Бэтмен. Оптоволокно. Это слово что-то говорит тебе?

Белокурая. Мало говорит, хотя что-то об этом писала.

Бэтмен. Хочешь сказать, что твоя неотразимая внешность не оставляет тебе выбора между тем, чтобы быть одинокой и принадлежать кому-то каждый временной отрезок жизни?

Белокурая. Ну, ты скорее в тему, чем мимо, хотя и упростил.

Бэтмен. Исходя из тона, у тебя бывают и перехлесты! Что, очевидно, и явилось причиной развода. Теперь место мужа займет следующая жертва? Просто за мужиков обидно, которые рядом с тобой.

Белокурая. Я тебе кажусь такой опасной?

Бэтмен. Можно уже очередь занимать на место «не мужа»?

Белокурая. Очередь пока занята, но попытаться можно. У меня были прецеденты с такой разницей в возрасте.

Бэтмен. Как это, очередь занята? Если я правильно понял: верхняя позиция освободилась, произошла подвижка, теперь свободна нижняя. Или уже нижнюю кто-то успел занять?

Белокурая. Мне не понятна твоя оптоволоконная геометрия. Что значит вверху или внизу? Это по Станиславскому или по Вернадскому?

Бэтмен. Задам вопрос попроще. Есть шанс сократить дистанцию между нами?

Белокурая. У меня должна быть сильная мотивация.

Бэтмен. Чем формируется твоя мотивация? Благосостоянием, внешними данными, интеллектом?

Белокурая. Внешними данными и интеллектом, конечно.

Бэтмен. Жаль, что остались только субъективные факторы, которые трудно загнать в одномерное пространство.

Белокурая. Что ты имеешь в виду под одномерностью?

Бэтмен. Заочное измерение здесь практически невозможно. А вот благосостояние легко измеряется одним вектором. Например, долларовым эквивалентом.

Белокурая. Почему? Фотка состоит из пятен и линий, интеллект состоит из ай-кью. Все вполне одномерно и объективно. А доллары сами по себе меня не возбуждают.

Бэтмен. Не верь интернетным фотам. Оригинал всегда существенно отличается от плоского изображения. А измерением интеллекта занимаются кретины. Так каковы возможные шансы общения с тобой?

Белокурая. Как всем молодым людям твоего возраста, тебе импонирует взрослая умная тетенька. Это «совершенно понятно», как говорит Борис Немцов, но что должно возбудить меня?

Бэтмен. То есть ты говоришь, что в принципе имеешь некий «дежурный» вариант на каждый день, чтобы не закиснуть. Но при этом хотела бы найти некий объект для сильного возбуждения. Я прав?

Белокурая. Упрощаешь.

Бэтмен. А ты никогда не думала о том, что все сложности легко укладываются в простые схемы? Только мы не можем с этим согласиться. Как же! Мы ведь такие «непростые»!

Белокурая. Я – простая и честная!

Бэтмен. Тогда зачем уходишь от прямых простых ответов?

Белокурая. Бэтмен, я похожа на человека, которым легко манипулировать?

Бэтмен. Я не собираюсь тобой манипулировать. Мне такое даже в голову не могло прийти.

Белокурая. Вместо того чтобы прислать фотку, ты начинаешь обвинительно философствовать.

Бэтмен. Зачем тебе моя фотка? Если я тебе интересен, хоть с какой стороны, – давай встретимся. Гарантирую, что внешность не станет причиной отторжения.

Белокурая. Фотка – это первый фильтр. Дело не в «красивый-некрасивый».

Бэтмен. Неужели люди разучились открыто разговаривать даже тогда, когда ничто не угрожает?

Белокурая. Открытей меня нет никого. Но ведь это ты отказываешь мне в фотке, а не я тебе.

Бэтмен. Вот я могу сказать практически все, что на сердце.

Белокурая. Верю. Но ты, видимо, переписываешься по «аське» со сверстницами. Это у них вакансии не закрыты, и они встречаются с первого письма.

Бэтмен. Почему это не закрыты?

Белокурая. Им слишком хочется замуж, спонсора, любовника. А когда это на лице написано, мужики бегут в беспорядке.

Бэтмен. Согласен. Но давай обо мне… Я могу тебе сказать, что я женат. Что люблю свою жену. Скажу больше, что мне очень важна еще одна женщина, но я и сам боюсь себе признаться в этом. Я сейчас на пороге какого-то решения.

Белокурая. А почему ты боишься признаться себе в том, что тебе важна другая женщина?

Бэтмен. Боюсь, потому что верил ей. А теперь не верю. Возможно, мне никогда не понять женщину, даже ту, которая недавно казалась понятной и открытой, которой доверял всего себя.

Белокурая. Подожди, это уже другая тема. Ответь на первый вопрос…

Его обозначение «аськи» из зеленого стало красным, то есть прервалась связь. Заинтригованная, Елена ждала, что он восстановит связь, но до конца дня Бэтмен больше не появился. Не появлялся и Никита. Очень хотелось ему позвонить, но было странно и обидно, что в день, когда уходит Караванов, Никита забыл о ней. Оставил ее одну. Значит, идти в пустую квартиру. Или ехать к подруге.

Не хотелось ни того, ни другого. У нее были золотые подруги, но у самых золотых были маленькие дети или большая загрузка, а она очень уважала чужое частное пространство. К тому же решила обучаться жить одной, в одиночку принимать решения и в одиночку за них платить. Собственно, и раньше так делала, но декоративные мужья создавали ложную иллюзию.

Отправляясь домой, Елена – по совету Карцевой – купила бутылку вина и коробку любимых конфет. И изумленно поняла, что первый раз в жизни сделала это для себя. Не для гостей, не для семьи, а жестко для себя. Она шла к дому и напряженно думала, что такое, кроме переезда Караванова, свербит у нее внутри. И, наконец, поняла, что это интернетный диалог с молодым Бэтменом. Почему-то цепляло то, что он не может себе признаться в том, что нравящаяся ему женщина занимает большую территорию, чем он готов ей предложить… Точно, как Никита. Почему эти мальчики так трусливы и небрежны по отношению к собственной душе? Почему они не слушают себя, не анализируют, а пытаются отмахнуться, как только душа начинает жить неудобной для них жизнью? Почему душа у них на задворках, после карьеры, семьи, привычек? Почему они кормят ее остатками? Кто им так строго-настрого велел пугаться собственных чувств?

Квартира выглядела как разоренное гнездо. Караванов практически ничего не забрал; но опустевшие полки с книгами, кухня без кофеварки, место для тумбочки на колесах с его бумагами, стена без его большой фотографии били по глазам.

Елена заглянула в шкаф для одежды. В отделении Караванова одиноко серел его свадебный костюм. Это был такой детский демарш, что Елена захохотала. Захохотала, потом заплакала… Посмотрела на себя в зеркало, поняла, что это уже не лезет ни в какие ворота, и набрала телефон Муркина:

– Привет! Мне нужна душевная терапия.

– Привет. Но я – хирург. Могу только отрезать что-нибудь или пришить, – обрадованно ответил он.

– Хорошо, согласна на хирургию… Мне сейчас все равно.

– Ты где? Я только из больницы вышел, диктуй адрес, заеду…

Сев в его машину, Елена поняла, что он снова пьян, но уже махнула на это рукой.

– Ну, что у нас случилось? – покровительственно спросил Муркин.

– Муж уехал. В смысле бывший… Вывез вещи. Зачем-то оставил свадебный костюм…

– А чтобы жизнь малиной не казалась! – усмехнулся Муркин. – Значит, сегодня у меня есть редкая возможность наблюдать танк в состоянии растерянности.

– Размечтался! – фыркнула Елена.

– А мужик у тебя небось был суперменистый?

– Да где там! Чистый Винни Пух, недавно шли ночью по Арбату – я, он и дочка – началась драка с лицом кавказской национальности. Так он ему в морду не дал. Не потому что слабый, а потому что не умеет…

– Да ведь небось на тебе не тренировался… Откуда ж навыки? – съехидничал Муркин.

– А ты именно таким способом повышал боевую и патриотическую подготовку? – отреагировала Елена.

– Не, я боксом когда-то занимался. Да и работа у меня физическая… Лен, давай напьемся!

– Так ты уже!

– Я? Как стекло! Ты меня пьяным не видела.

– В прошлый раз видела, за пистолет хватался, или это не считается? Или пьяный – это когда всю обойму в окружающих разряжаешь?

– Спички детям не игрушка! Я ее даже на охоте всю не разряжаю.

– А ты с пистолетом на охоту ходишь? – удивилась Елена.

– На охоту за людями. Ну, в «Маму Зою»?

– Нет, к тебе.

– Скучная ты какая, не общественная… Тогда в магазин заедем, а то мне тебя нечем кормить.

– Это можно. В ресторан пойду только со стопроцентно трезвым.

– Нудная, как моя жена…

Подъехали к магазину, было уже темно, и длинная глубокая лужа мешала запарковаться. Муркин поставил машину так, чтобы максимально мало зависеть от лужи, и пошел по дорожке. Дорожка до магазина была не короткая, в середине стояла толпа парней и девиц лет под двадцать. Проходя через них, Муркин как-то задержался, потом исчез за дверью.

Елена думала о том, что этот свадебный костюм они покупали Караванову в спешке. Еще не все было ясно с Филиппом. Была опасность, что он заявится на свадьбу, чтобы дать Караванову по физиономии. Елена только приехала из напряженной командировки в Сургут и свой свадебный наряд покупала на еще более скорую руку. Кто ж на третью свадьбу суетится? Впрочем, и первые две организовывались кое-как. Не потому, что были незначимыми событиями, а просто времени не хватало: работа, ребенок, общение.

Караванов не любил этот костюм, и больше ни разу его не надел, что, в конце концов, было его личным делом. Но вот оставлять его, забрав все остальное, было, безусловно, хамством… Из его каравановского стиля. Мне, мол, неприятно брать эту значимую для нас вещь, так ты сама реши, что с ней делать. Сама соверши поступок по ее ликвидации, хотя она и моя. Теперь надо было думать: подарить, продать, выбросить. И то, и другое, и третье было одинаково некомфортно. Ровно так же, как и четвертое: вечная жизнь костюма в Еленином шкафу.

Конечно, разбирая антресоли, она иногда натыкалась на футболку Толика или ремень Филиппа, но это были реально, а не демонстрационно забытые вещи. Выносила их к мусоропроводу и вскоре видела на алкаше с первого этажа. Вид алкаша в свадебном костюме Караванова, футболке Толика и ремне Филиппа показался ей перебором.

Однако прошло десять, пятнадцать, потом двадцать минут: Муркина не было. Набрала его мобильный и услышала звонок рядом с собой – он оставил телефон в машине. Видимо, попал в очередь.

В стекло постучали. Елена обернулась: у машины стоял молодой человек, она опустила стекло.

– Извините, это вы ждете такого черноволосого мужчину?

– Я, а что? – удивилась Елена. – У него какие-то проблемы?

– Да нет, ничего. Он просто не поладил с одним нашим товарищем.

– В каком смысле не поладил?

– Ну, зацепил его, ударил сильно. Нехорошо, в общем, получилось.

– И что вы теперь планируете? – Елена все еще не въезжала в ситуацию.

– Ну, выйдет, побазарим.

Только тут она поняла, что парень из той самой толпы перед магазином, что сейчас будет драка и надо что-то предпринимать.

– Между прочим, у этого мужчины сын старше тебя, – начала Елена, пытаясь понять серьезность ситуации.

– А зачем он нашего товарища в лицо ударил? Мы ж ничего, просто поговорим с ним… – Парень был почти трезвый и производил нормальное впечатление.

– Ясно. Тогда я позвоню в милицию, чтоб и они с вами поговорили, – жестко ответила Елена и начала набирать на мобильном 02.

– Не надо милицию, мы ж ничего… – пожал плечами парень.

В это время из дверей магазина появился Муркин с бутылкой и огромным пакетом. Он как-то бочком по грязному газону обошел толпу, которая его не заметила, и приблизился. Елена открыла его дверцу, чтобы он мог сигануть в машину и рвануть с места, но не тут-то было. Узрев парня, вежливо беседующего с Еленой, Муркин зачем-то двинулся к нему и отшвырнул его в лужу с поучительным:

– Ты что здесь, подонок, делаешь?

Ничего дебильней сделать было нельзя: парень от неожиданности рухнул навзничь, а толпа, сорвавшись с места, окружила Муркина и начала метелить его в той же самой луже. Елена выскочила из машины, попыталась вмешаться, но это было бесполезно. Парней было человек пятнадцать, большая часть из них находилась на той же дозе алкоголя, что и Муркин, остальные собирались добраться до нее в кратчайшие сроки. Девчонки пытались оттащить их от сопротивляющегося из лужи Муркина, чем невероятно распаляли.

Елена попробовала набирать телефон милиции, но нигде вблизи не было написано название улицы. Да и пока милиция приедет, Муркина благополучно убьют, потому что человек не может вынести, когда пятнадцать молодцов от души избивают его ногами.

Она кинулась к дерущимся, попыталась агитировать их по одному, регулярно отлетая от общепотасовочной волны. Каждый, вытащенный на диалог, вяло соглашался с тем, что нельзя такой шоблой избивать одного пожилого; но как только выскальзывал из Елениных рук, мгновенно присоединялся к процессу. Это был ужас, в котором Елена беспомощно металась, так и не придумав план спасения Муркина. Казалось, что это длится час. Парни уже насытились процессом, но, когда пытались завершить его, Муркин оживал, выпрыгивал из лужи и делал стоящему ближе что-то экстремальное, после чего тот дико орал, а остальные возвращались к прежнему темпу избиения. «Он мне, сука, палец сломал! У меня рука теперь не двигается! Смотри, что он мне с ногой сделал!» – орали попавшиеся ему под руку. А Муркин уже корчился в воде, почему-то без пиджака и пакета, плавающих рядом.

На счастье, в начале полутемной улицы появилась милицейская машина, и с криком «Менты!» толпа бросилась врассыпную. Елена подбежала к Муркину, он встал, разминая руки и ноги:

– Ублюдки, мразь! Я их всех сделаю! Всех найду, всех закажу, бабок не пожалею!

– Ты цел? – дрожащим голосом спросила Елена, изумленно видя, что на лице у него ни одного синяка.

– Ну, я лицо закрывал, мне завтра оперировать. – Он поднял из лужи кожаный пиджак, отряхнул его и начал надевать. – Еле пиджак успел снять! Суки, карманы срезали, кошелек вытащили!

– Ничего не срезали! Просто ты его наизнанку надеваешь, пойдем быстрей в машину! – Ей было страшно, что они вернутся, потому что милицейская машина даже не притормозила.

– Клянусь тебе, всех убью! – Он достал из лужи пакет, заглянул в него, бросил обратно. – Здесь жратвы на три тыщи рублей. Плюс непоследний коньяк. Столько стоит моя операция, если на лапу не брать! Понимаешь? Я их запомнил, мне их менты по одному приведут, а я буду каждому по очереди выбивать зубы. Так, чтобы ни один челюстно-лицевик не мог потом собрать. Ты мне веришь?

– Муркин, зачем ты к ним полез? – устало спросила Елена.

– Я полез? Я хотел пройти, а один встал у меня на дороге, мол, чё ты тут ходишь… пьяный в сиську.

– Ты очень трезвый! – напомнила Елена.

– Я и пьяный все соображаю. Ну я ему… быстро нос сломал, и пошел. Они за мной в магазин ломанулись. А там их уже знают, они ж местные, видно, их охранник шуганул. – Он открыл бардачок, достал пластмассовую коробку, полную влажных салфеток, которую держат в автомобиле, чтоб якобы вытирать руки после смены колеса, а на самом деле используют в гигиенических акциях перед автомобильным сексом. – Ну, я говорю, меня там в машине ждут.

– Вот почему мальчик ко мне подошел… – разочарованно вырвалось у Елены. Муркин, видимо, дал понять, что в машине его ждут четыре мастера спорта по карате.

– Выхожу, а он рядом с тобой стоит! – Он, все еще трясясь после боя, вытер лицо салфетками и завел мотор.

– И зачем надо было швырять его в лужу?

– Затем, чтоб не стоял!

– Муркин! Неужели ты не понимаешь, что это дети? Что ты не смог договориться с толпой детей! Это дети, младше твоего сына! – воскликнула Елена.

– Дети? Это прожженные уголовники! Дети? Ты видела, как эти дети башмаками сорок пятого размера двигали меня по харе? Может быть, ты вообще на их стороне, мамочка? – заорал он.

– Я считаю, что если пьяный человек дважды спровоцировал драку и получил ее, то ему стоит задуматься!

– Одному я нос сломал, другому предплечье! Этому рыжему бедро рванул, ходить неделю не сможет! А то и больше. Я ведь зря кулаками не машу, я работаю точечно!

– Чтоб коллегам загрузка была?

– Чтоб не думали, сучата, что они хозяева!

– Ну успокойся. – Она гладила его по плечу. – Поехали быстрей.

– А жратва? Нет, ну ты подумай, столько жратвы накупил, бутылку… Поехали в другой магазин.

– Муркин, я тебя умоляю, не надо никакой жратвы! Ты в другом магазине опять что-нибудь устроишь! – взмолилась Елена, но он уже сворачивал к какому-то маленькому лабазику. – Давай я пойду с тобой!

– Сиди, женщина, – презрительно сказал Муркин, хотя руки у него все еще дрожали. – Видел, как ты бегала, суетилась, кудахтала! Молодец, в беде не бросила!

– Да что я могла сделать? Я даже сообразить не успела. С тобой надо передвигаться по городу с газовым пистолетом в кармане.

– Зачем с газовым? Я теперь со Стечкиным буду ездить! Всю эту мразь постреляю. – Он вышел и гордо двинулся к магазинчику, словно был рад, что затеялась такая эффектная драка и он в ней так хорошо себя показал.

Елена, затаив дыхание, наблюдала, как он расхаживает там за стеклом в мокрых брюках и совершенно мокром пиджаке с осанкой, вдруг ставшей невероятно величественной. И поняла, что ее тоже каким-то образом совершенно намочили в этой луже. Что, пока она бегала среди дерущихся, плащ и юбка вымокли почти до колен, короткие полусапожки наполнились водой, а ноги стали ледяными. И стоило быстрей подумать о горячей ванне и порции водки для сугреву, вместо того чтобы разглядывать, как Муркин неторопливо гарцует вдоль прилавка, что-то подробно обсуждая с продавцами.

Сразу стало холодно, грустно, одиноко. Захотелось убежать от этого идиота, спровоцировавшего драку тогда, когда ей особенно нужны были тепло, комфорт и защищенность. Но бежать было некуда – квартира была пуста…

Сосредоточенный Муркин подошел к машине с пакетом поменьше прежнего, сел гоголем, рванул с места и поучительно заметил:

– Если одной рукой держишь руль, а другой обнимаешь женщину – значит, и то, и другое ты делаешь плохо!

– Муркин, мне грустно и ничего не хочется… – пожаловалась Елена.

– А мне весело и ничего не хочется. Раз в жизни не успел яйца напрячь, – злобно откликнулся он.

– Как ты думаешь, кому из нас хуже? – не унималась она.

– Конечно, тебе. Ты ведь не получила по морде!

– Лучше бы получила…

– Дать?

– Дурак! Я к тебе за душевным теплом ехала, а получила валянье в мокрой луже.

– А я к тебе за холодом?

Возразить ему было совершенно нечего. И в общем, надо было быть готовой, что мужик, у которого не получилось в прошлый раз, затеет какой-нибудь спектакль, но чтоб такой… И полагалось его жалеть. Но было нечем. Это было продолжение сериала драки на Арбате. Как говорил классик: история повторяется дважды, первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса.

Де-факто Муркин был побит, но она не могла преодолеть ощущения намеренности и театральности произошедшего. Конечно, было жалко его, но еще сильней было жалко себя. Получалось, что в такой день ее некому утешить, кроме постороннего пьяного Муркина, азартно решающего не ее, а свои психологические проблемы.

Она же не могла сказать: «Муркин, черт с ней, с твоей потенцией. Мне так плохо… Обними меня, погладь по голове, скажи, что все будет хорошо… Я к тебе за этим пришла. А потенцию я в другом месте доберу…» Но ведь, поди скажи такое мужику, он тебе вообще мышьяку подсыплет.

До дома ехали молча. Уже знакомая консьержка метнула разоблачающий взгляд на Елену, но мгновенно переключилась на внешний вид Муркина и заголосила:

– Ой, что это с вами такое приключилось?!!

– Жуткая история, – морщась и потирая руку, соврал Муркин. – Вот ездили за город к родственникам, там колодец размыло. Думал, лужа, так машина провалилась аж по стекла. Несколько часов толкали, пока грузовик не вытянул.

– Господи! В такой холод, – всплеснула руками консьержка.

– Я-то что, вот ей завтра в Питер улетать, боюсь, заболеет, – трагически кивнул Муркин на Елену.

– Малины, малины с медом. И горчицы в носки на ночь! – заахала консьержка.

– Ко мне не приходили? – заговорщицки спросил Муркин.

– Была-была. Вот просила передать. – Консьержка достала из ящика стола пакет. – Сказала, что купила сыр ваш любимый. Вот оставила.

– Спасибо. – Муркин схватил сыр и той же рукой сунул консьержке денежку.

– Уж я ей говорю, – добавила консьержка, – ты смотри не приживайся у него. Жена вернется, все одно выгонит!

«"Не приживайся"… – подумала Елена. – Сильно сказано. Я разлюбила Караванова, но прижилась с ним, теперь мне больно… Совсем как этой девчонке, которая носит сыр».

– Я ж не виноват, – развел руками Муркин, словно не сам приручал стриптизершу.

И тут Елена с консьержкой переглянулись и поняли, про что переглянулись, и обе не сказали:

– Что ж ты, старый кобель, подманиваешь бездомного ребенка леденцом на палочке?

Консьержка не сказала потому, что получила деньги; а Елена – потому, что видела, как он только что получил по морде. Правда, в лифте не выдержала и осторожно зашла с другой стороны:

– Ой, нравишься ты ей как мужик!

– Да вижу, сыр носит. Как-то обмолвился, что люблю зеленый сыр. Она теперь, как мимо дома идет, приносит. А сама его терпеть не может… – не без удовольствия прокомментировал Муркин.

– Я не про стриптизершу, я про консьержку.

– Не понял…

– Она на тебя явно глаз положила.

– Да она бабка старая! Ты что?

– У нее с тобой такая же разница, как у тебя со стриптизершей.

– И что?

– Как что? Когда ты будешь заниматься с ней сексом, ты будешь ощущать то же самое, что ощущает молодая стриптизерша в постели с тобой…

– А ведь и правда, – с ужасом осознал он и потер ушибленное плечо.

Дома долго сушились и переодевались, разглядывали синяки и ссадины на его накачанном теле, и вроде остальное было не нужно. Когда вопрос встал ребром, Муркин снова сел в позу и начал митинговать:

– Вот ты все время меня строишь! Мужику надо создавать психологический комфорт, а ты меня строишь как мальчишку!

– Да я ваще тише воды и ниже травы, – шепнула Елена, понимая, что на баталии нет сил, потому что самое противное сейчас – расклеиться с высокой температурой.

– А вот я хочу красного вина! А оно кончилось! – как-то очень многозначительно выкрикнул он.

– Да вроде уже хватит и красного, и белого!

– Нечего за меня решать! Сейчас пойду и куплю бутылку красного! – настаивал он.

– Интересное кино! Я тут сижу в его халате, он пойдет в магазин, встрянет во что-нибудь, его там прибьют, а я пойду по делу как свидетель? – Елена встала в позе руки в боки.

– Да. Останешься соломенной вдовой! – И он начал бойко одеваться.

– Тогда я тоже уйду. Надену плащ на халат и поймаю такси. – Она сделала вид, что идет за плащом.

– Ну хоть раз дай мне принять решение самому! Хоть один раз! – вдруг заорал он, и Елена поняла, что все это кричится не ей, а куда-то в прошлое.

– Ой, как все запущено! – вздохнула она. – Ну иди, раз тебе так важно хоть однажды побыть самостоятельным.

Муркин торжествующе убежал, путаясь в рукавах куртки, словно все остальное время его держали на цепи; а Елена осталась глупо сидеть в халате перед включенным телевизором.

«Вот так остаться в этой квартире: вечером ужинать и слушать про то, кого он оперировал; утром про то, как у него с перепою болит голова… – думала она. – Его даже можно вывести из пьянства, организовать интересную жизнь. Занять этим себя на какое-то время, ощутить глубокую нужность… Но ведь тоска! И все потому, что он мне нравится физически, а по сути… безразличен. И когда его бьют, мне не больно. А когда бьют Караванова, больно… Потому что тот родной, а этот чужой!..»

Муркин вернулся с торжествующим видом. Кроме вина, где-то отрыл вяловатый букет цветов.

– Соскучилась?

– Да как тебе сказать? – пожала она плечами.

– Скажи правду! – гаркнул Муркин, но тут же, не дожидаясь «правды», опрокинул в себя бутылку красного вина прямо из горла.

Он булькал им так, словно все предыдущие сутки преодолевал пустыню Гоби и вот наконец набрел на воду. Потом отшвырнул бутылку, посмотрел на Елену залихватским взором и бросился на нее, не сняв ни куртки, ни ботинок.

То, что происходило, происходило вполне по гамбургскому счету, хотя Еленину щеку, не переставая, царапала молния его куртки, а на ноги сыпалась мелочь из карманов джинсов. «Всего-то надо было дать ему быть капельку самостоятельным, – думала она. – Во жена затравила!»

– Слушай, а ты классная баба, оказывается, – сказал он потом.

– И что? – поинтересовалась Елена.

– А моя жена в постели – полная нулевка…

И сразу стало противно, потому что она не представляла себе, например, Караванова, рассказывающего женщине в постели о достоинствах предыдущей.

Муркин счастливо терся вокруг нее, требуя ласки, но захотелось уйти гораздо сильней, чем в прошлый раз.

– Ну, видишь, теперь все будет классно! – приговаривал он, наматывая ее волосы на палец.

– Ты меня проводи, – попросила она и стала врать: – Мне завтра рано надо, я и забыла совсем. И еще материал один надо закончить. Я ж тебе сразу говорила, тебе просто все из башки во время драки выбили…

– Да ведь одежа мокрая! – ужаснулся он.

– Ничего-ничего, дома подсушусь. – Она поразительно быстро влезла в свою мокрую одежду.

– Да я пьяный, чтоб машину вести!

– А когда ты ее водил трезвый? Ты ж у нас король дороги!

– Ну, этих баб не поймешь! Не стоит – плохо! Стоит – еще хуже!

– Правда, домой надо! – взмолилась она.

– Будем считать, что я поверил… – скривился он.

Ехали в тишине, Елену подзнабливало.

– Я эту шваль всю перестреляю! Причем – в спину! – мечтательно объявил Муркин. – Знаешь, я когда в горячих точках офицеров вскрывал, у большинства ранения были в спину. Слышала?

– Слышала. Беспредельщиков пуля в бою догоняет в спину. Своим ближе целиться, и цель у них яснее…

– Ох, все-то мы знаем! Везде побывали! – поморщился он.

– В газете работаю, военкоры рассказывали. – Говорить ему о своих поездках в горячие точки было совсем лишним.

– Тебе совсем нечего мне сказать? – спросил он напряженно.

– Мне было с тобой замечательно! – отчиталась Елена.

– Муж попал под самосвал, а жена под шофера… – Он вдруг хлопнул себя по лбу. – Ты ж букет забыла!

– Какие наши годы, – отмахнулась она. – Другой подаришь…

Но почему-то было слышно, что постарается больше с ним не видеться.

Дома было пусто, просторно и совсем не одиноко. Елена легла в горячую ванну и чуть не уснула в ней с мыслью, что теперь долгое время будет сравнивать мужчин с Каравановым, принимающим в ее голове все более и более идеальный облик.

…Утром все было так, словно Караванов уже убежал на работу. Елена даже напевала, варя себе кофе. Потом села за стол, включила компьютер и поняла, что мешают фото под стеклом. Там она была в обнимку с Каравановым на пляже, в круизе… Сдвинула клавиатуру, приподняла стекло и начала спицей вытягивать из-под него фотографии. Тут в онлайне появился Никита.

Никита. Я здесь.

Белокурая. И я здесь.

Никита. Что ты делаешь?

Белокурая. Выгребаю из-под стекла фотки, где я с Каравановым.

Никита. Надеюсь, меня минует чаша сия.

Белокурая. Так я ведь не собираюсь за тебя замуж.

Никита. А я и не предлагал…

Белокурая. А я обычно и не спрашиваю…

Никита. А тебе ничего не кажется странным?

Белокурая. Где?

Никита. В наших отношениях.

Белокурая. Уже давно ничего…

Никита. А ты подумай!

Белокурая. И думать нечего.

Никита. Глухая на оба уха.

Белокурая. Не поняла.

Никита. А ты прислушайся к себе.

Белокурая. Все молчит в ответ.

Никита. Тогда пока.

Белокурая. Пока.

Пожала плечами, выключила компьютер и стала собираться на работу. Что он имел в виду? Неужели она могла где-то налететь на него, сидя в машине с Муркиным? Нереально. Или он мог стать свидетелем драки? Ну, он бы точно раскидал всех так, что Муркин бы потом никому ничего не смог пришить. Звонил домой вечером, никого не было и блефует?

На работе были проблемы, очередной скандал из-за очередного скользкого материала. Крики замглавного о том, что он всех уволит, и беганье испуганной Олечки в поиске таблетки валидола для него. Заплаканная авторша материала и размахивающие руками завотделами. Елена совсем забыла о своих проблемах, и только на совещании – о том, как газета будет выходить из ситуации публикацией непроверенных фактов, по сути дела, слива, – ее стукнуло: вчерашний Бэтмен – это Никита! Кровь бросилась в голову, потому что Елена не представляла, что ее могут таким образом выводить на чистую воду.

У нее были очень контролирующие родители, и то, что Никита позволил себе слежку, вызвало странное ощущение. Ее затошнило, словно уже много раз договаривались, что он не будет этого делать, а он опять. И потому отношения бессмысленны… бессмысленны, бессмысленны! И больше ничего не хочется. Ни пафосного шпионящего Никиты, ни пьяного героического Муркина, ни созревшего для новой жизни Караванова. Вообще никого! Пошли все на фиг, пусть оставят в покое, если не хотят по-людски…

Пришла с работы, позвонила Лидочке, отключила оба телефона, достала с полки Достоевского и решила больше ни с кем сегодня не разговаривать. Достоевский быстро утомил, странно, что она читала это в юности километрами.

Полезла в шкаф, где хранились фотографии и документы. Первым в руки попался конверт со свидетельствами Караванова о предыдущих разводах. Это выглядело как: «Имей в виду, ты одна из многих!»

Елена засмеялась и начала есть конфеты. Вспомнила рассказ Карцевой о том, что ребенок, не доевший сладкого, вырастая, вынужден будет компенсироваться и применять те же формы жестокости по отношению к другим. Мать следила за количеством съедаемого сладкого и выдавала его в качестве поощрения. Елена с отвращением поняла, что и сама почему-то не давала Лиде конфет вволю. Считалось, что испортятся зубы, – глупость какая… Села за стол, налила вина, достала тетрадку и начала письменно отвечать самой себе на задаваемые вопросы, как учила Карцева.

– Как ты оцениваешь размеры бедствия?

– Большие, но не трагические. Все живы, все здоровы, есть интересная работа, силы, драйв.

– Чего не хватает?

– Караванова и привычки ощущать себя защищенной им.

– Защищал ли он тебя на самом деле?

– Ни капельки. Но я придумала это себе и чувствовала себя защищенной.

– Что для тебя самое болезненное сейчас?

– То, что нет мужчины, с которым можно было бы построить отношения в чистоте жанра. Если это секс, то пусть не играет во все остальное: в слежки, выясняловки, показательные драки. Если это что-то большее, пусть включается в отношения в полном объеме и делает их комфортными для меня.

– Что общего между Никитой и Муркиным?

– То, что в день, когда мне надо было продержаться после ухода Караванова, каждый из них думал только о том, что сегодня я слабее обычного и меня можно использовать под нужную задачу: выследить или поднять за счет меня собственную самооценку.

– Что будешь делать?

– Искать других. Тех, которых я волную больше, чем проблемы, которые всплывают при встрече со мной.

– То есть опекающих?

– Да. На этой дистанции мне нужна помощь, те самые любовь и тепло, которых обычно ждут от меня.

– Признаком чего это является?

– Наверное, признаком того, что наконец поняла, что и я заслужила человеческого отношения к себе.

– А кто всю жизнь доказывал тебе обратное?

– Все. Родители, мужья, начальники, подруги… Та же самая Лида. Ведь я приучала ее к тому, что со мной можно все…

– Чтобы понять, как следует поступать, ты должна понять, кто ты такая на этом отрезке жизни. Ты готова?

– Не очень. Я – женщина между сорока и пятьюдесятью. Чувствующая себя молодой, красивой и ценной на работе, в постели и в человеческих отношениях. Более ценной, чем это было в молодости. Я еще оглушена разводом и не могу любить, но я хочу быть любимой. И вполне достойна этого…

Она скомкала лист бумаги и понесла его в мусор. Подумала, что надо уговорить Карцеву написать для народа хоть какое-то руководство по обращению с мужчинами в «семилетке поиска». Женщина живет себе, не тужит, вдруг он у нее в руках взрывается как бомба; и она начинает казниться, что это она ему того-сего недодала… а у него просто «процесс пошел!».

Невыносимо заболел затылок. Карцева сказала бы на это, что актуализировались страхи прошлого. Елена допила бутылку, почувствовала себя ужасно пьяной и заснула с ощущением, что вышла куда-то в новое пространство… как ракета, хоть и поздно, но все-таки отстегнувшая от себя очередной фрагмент ракетоносителя.

…С утра Никита позвонил раза три. Она отмахнулась, сказала, что все объяснения через «аську». Включила компьютер после очередного редакционного собрания, Никита был раскален как чайник.

Никита. Что ты сегодня и вчера такое творишь целый день? Все время выключен мобильный.

Белокурая. А я с кем-то подписала договор о том, что он будет всегда включен? Тебя же не интересовало, насколько тяжело мне было в первый день после ухода мужа?

Никита. Интересовало. Но ты так и не поняла, на что я вчера намекал?

Белокурая. Поняла. Ты оказался прозрачен как бутылка с водкой.

Никита. Поняла?

Белокурая. С омерзением. Это называется: приставили к мышке наружку.

Никита. Пытаюсь разобраться в себе и определиться.

Белокурая. Твои проблемы.

Никита. А тебя больше не волнуют мои проблемы?

Белокурая. Почти нет.

Никита. Лен, я твердо знаю, что ты мне нужна.

Белокурая. А я уже нетвердо.

Никита. А я думал, что ты не на всякого мужика по Интернету сразу вешаешься.

Белокурая. Давай прощаться.

Никита. Лен, я не прав. Я больше не буду! Обещаю…

Белокурая. Не вижу перспективы в отношениях. Когда мне хорошо – ты вспоминаешь, что женат; когда мне плохо – ты занят; когда мне одиноко – ты шпионишь…

Никита. Да я же не специально. Хотел дурака повалять… Но «разведка» оказалась такой «удачной», получил, что ожидал… хотя надеялся на обратное…

Белокурая. А ты думал, я всем в Интернете пишу, что я другому отдана и буду век ему верна?

Никита. Хотелось верить.

Белокурая. Не то страшно, что ты начал меня контролировать, а то, что ты сейчас не дал этому нравственной оценки.

Никита. А что тут оценивать? Молодой оптоволоконщик…

Белокурая. Старик Белинский говорил: «Верность означает только присутствие любви в сердце, ибо что за услуга быть верным своему счастью…»

Никита. Старику Белинскому мои поздравления по поводу удачного афоризма… Хочу тебя увидеть, но, боюсь, сегодня не смогу поднять кому бы то ни было настроение…

Белокурая. А мне не надо его поднимать. Оно у меня отличное.

Никита. В связи с уходом мужа?

Белокурая. По сумме факторов.

Никита. Чем меряем факторы?

Белокурая. Как ты любишь говорить неодномерными пространствами. Кстати, о пространствах, надо бы мне дома мебель переставить, но пока не придумала варианта… Поможешь?

Никита. Помогу. Правильно… пора начать новую жизнь!

Белокурая. А я и начала. Не веришь?

Никита. Моя вера вчера пошатнулась, но устояла…

Белокурая. Не зли меня.

Никита. У меня бизнес рушится. Давай встретимся.

Белокурая. Завтра.

Никита. Завтра выходной. Сама понимаешь…

Белокурая. Слушай, или ты верный муж, или ты следящий любовник, выбери одно амплуа. А то в глазах рябит!

Никита. Не собираюсь!

Белокурая. Кто-то из классиков говорил, что ничто так не мешает роману, как чувство юмора у мужчины и его отсутствие – у женщины. В нашей ситуации это наоборот.

Никита. Заезжаю за тобой после рабочего дня, и мы идем ужинать. Это не обсуждается!

Он выключил «аську». Елена улыбнулась. Ладно, она с ним поужинает. Но удовольствия это ему скорее всего не доставит.

С удивлением сообразила, что уже столько времени прожила без Караванова, тут же набрала его мобильный телефон.

– Привет, – сказала она. – Как выспался?

– Замечательно! – радостно-фальшиво прокричал Караванов.

– Если чего, заходи!

– Спасибо, я лучше пешком постою.

– Как насчет похода на день рождения? У матери чуйка завидная, звонила, о тебе очень подробно спрашивала.

– Ну, ты ведь не первый раз замужем. Поди, врать-то научилась. Впрочем, я подобрел, постараюсь… Как твоя жизнь? Как твой поклонник?

– Мне кажется, он заваливает свой бизнес, а роман со мной – отличное оправдание. Попытался меня выследить по «аське». Совершеннейший совок.

– Зато как интересно после меня. Ты же говорила, что я, как диетический суп! Между прочим, и раньше могла пойти к психоаналитику и снять запрет на заведение нормального любовника… Теперь у тебя жизнь по всем правилам. Радуйся…

– Любовники-то ладно, вот теперь я накуплю комнатных цветов, которые ты так ненавидел! И собаку заведу!

– Хоть крокодила!

– Как квартира?

– Хорошо. Только телик не работает.

– Ура! Я смогу подарить тебе на Новый год телик, чтобы разобраться с чувством вины!

– Да уж сам куплю. Кстати, позвонила моя дочка, сказала, что у нее проблемы, придет вечером, заночует. У меня ведь кухня огромная, в ней диван стоит.

– Количество пользы от нашего развода увеличивается в геометрической прогрессии! Девка хоть с отцом познакомится.

– Я и с сыном тут общался. Но имей в виду: я сблизился с детьми не в результате развода, а в результате обретения внутренней решимости!

– А нам что в лоб, что по лбу!

– Я начал бегать по утрам!

– Bay! Прям как Клинтон!

– Решил, что надо хорошо выглядеть для будущих претенденток на тело.

– Я бы тебя и такого взяла, если б не была близко знакома.

– У других-то, может, интуиция и осторожность получше будут. А то уже начинается: мол, и такой хорош, – мурлыкал Караванов.

– Уж прямо ни словечка правды не сказать теперь. – Елена слышала, как ему нравится, что они кокетничают.

– В твоей терминологии это не «правда», а манипуляции. У тебя две стратегии: пугать и манипулировать.

– Так выходит, ты как раз от страха и свалил.

– Напротив, вдруг совсем осмелел!

– Нет, это был страх навсегда остаться под железной пятой.

– Нет, смелое решение из-под нее вырваться! Тут передали какие-то приглашения на презентацию для тебя. Вечером буду ехать мимо, брошу в почтовый ящик.

– Не зайдешь?

– Нет.

– Клиент всегда прав…

– Ты уже многим сказала про нас?

– Нет пока. Говорят, ты всем звонишь, как дите, проверяешь, кто кому достался при разделе. Будут деньги, соберу тусовку и торжественно объявлю.

– Не забудь некролог по браку дать в своей газете со скидкой.

– Не забуду…

– Как говорится, если еврею отрезали яйца, а его жена забеременела, значит, не тому еврею отрезали яйца. Пока.

– Пока. – Демонстративно веселый разговор опустошил ее.

До конца рабочего дня Елена не находила себе места, все время чудился голос Караванова.

– Кать, чего в мире хорошего?

– Количество преступлений растет, причем чем свободнее общество, тем быстрее рост, – пробубнила Катя из-за компьютера. – Как говорил Лесков: «Русь была крещена, но не просвещена». Тяжкое бремя свободы…

– Надеюсь, последняя фраза не обо мне? – уныло спросила Елена.

– Ты не исключение на планете.

– А кто исключение?

– Я…

– Кать, мне пришло в голову вдруг, что с каждым годом я все больше, и больше, и больше позволяю быть себе самой собой. Надо постараться пожить подольше, интересно, как это будет выглядеть…

– Полагаю, что совершенно отвратительно… А вот, слушай. В четверг в чеченском райцентре Урус-Мартан молодая женщина подошла к группе военнослужащих и сделала вид, что хочет о чем-то спросить, после чего взорвала себя. Трое военнослужащих получили тяжелые ранения, один – скончался на месте. Личность камикадзе не установлена. Известно только, что это местная жительница и ей было около 23 лет. Камикадзе разорвало на части, от нее остались только фрагмент головы и ноги ниже колен.

– Ну, Кать, ты умеешь поднять настроение!

…Никита в этот раз прорвался через вахтершу и гордо восседал в фойе, пока Елена в час по чайной ложке собирала сумку, выключала компьютер, прощалась и подкрашивалась. Первой его разглядела Олечка и оценила:

– Он на артиста похож, в сериале… Фамилию не помню. Такой же шкаф с добрыми глазами.

– Лирический ковбой, – хмыкнула Катя. – Могу себе представить, как он хорош раздетый. Особенно когда молчит…

Поехали в ресторан «Рис и рыба» в Доме на набережной, там можно было часами смотреть на панораму центра от «Библиотеки Ленина» до ненавистного памятника Петру, есть суши и слушать французскую музыку.

– Знаю, что не прав. Просто так получилось… – начал Никита.

– Что получилось? В самый напряжный для меня день устроить обыск? – уточнила Елена.

– Не очень-то ты напрягалась, когда отвечала…

– А должна была плакать в три ручья и биться о клавиатуру головой незнакомому собеседнику?

– Должна была на шею не вешаться.

– Кому должна? Женатому любовнику, которому плевать на мои проблемы? – Елена понимала, что Никита резко изменился в ее глазах после этой истории и что сегодня ни за что не даст к себе прикоснуться.

Не по принципу «ты наказан»; не потому, что тело еще ноет от времени, проведенного в объятиях с Муркиным, а просто не хочется. И незачем себя ломать. И лицо Никиты, вполне годящееся для рекламной обложки, подернулось в ее глазах какой-то рябью и серостью.

Она закрыла тему выяснения отношений и начала болтать о японской кухне, которую любила так же сильно, как грузинскую; рассказывать байки и делать глазки красивому мужику за соседним столом. Собственно, что делает глазки, поняла позже, чем начала делать. Он был такой черноглазый и черноусый красавец лет сорока; глазками не отвечал, но все время внимательно наблюдал за Еленой. И тут она поняла, что делает глазки, потому что Никита ей больше не интересен.

– Лена! Мы можем забыть об этой истории начисто? – спросил Никита.

– Кто старое помянет, тому глаз вон. Но кто забудет… тому оба! – прищурилась она, понимая, что позирует не ему, а герою из-за соседнего стола.

– Как говорили у нас в спецназе: лучший поединок – это несостоявшийся; лучшая перестрелка – это через металлическую дверь.

– Вот сегодня между нами металлическую дверь и поставим… – фыркнула она.

– То есть мы не едем двигать мебель? – удивился Никита.

– Сегодня нет.

– Жестоко. Но… справедливо…

Мужчины из-за соседнего стола расплатились и поднялись. Проходя мимо Елены, один вдруг бросился к ней.

– Ой, здравствуйте! Как приятно вас встретить! Вы меня не помните? Вы же у меня два года назад брали интервью в Самаре! – заорал он на весь ресторан.

– Здравствуйте! Помню, конечно! Как приятно вас видеть! – заулыбалась Елена, призывая усатого глазами подойти поближе и представиться, раз уж появилась такая возможность; но он стоял как колонна.

– Вы все в той же газете работаете? – спросил бывший интервьюируемый.

– Да. У нас увеличились тиражи. Отдел культуры начал выходить в другом формате. Будем рады вам на наших страницах, – говорила она, пытаясь вспомнить, кто же это.

И визитки, как назло, кончились. А ей всегда было лень с ними возиться. Сейчас вручила бы визитку усатому, он – свою. И дело в шляпе.

– Очень было приятно! Ну просто очень! – Интервьюируемый припал к ручке, и компания поплыла к выходу.

У самого лифта усатый оглянулся на нее, иронично улыбнулся и был таков.

«Что-то я совсем одурела! – подумала Елена. – Во как развод действует на немолодых женщин… Но как хорош!»

– Что за перец? – презрительно спросил Никита.

– Губернатор, – машинально ответила она, понимая, что он не знает ни одного губернатора ни в лицо, ни по фамилии; а статус как-то объяснит ему Еленину непривычную оживленность.

– Это которого посадить хотели? – важно спросил Никита: мол, мы в политике тоже кой-чего варим, естественно, попав пальцем в небо.

– Он самый, – ответила Елена, чуть не расхохотавшись.

Домой она его не пустила, попрощалась у подъезда. И, ох, как была права… Квартира без Караванова показалась сегодня совсем иной. Ее надо было разнашивать под себя, как новую обувь… Она еще обходила стул, на котором Караванов обычно сидел. Не бросала вещи на кресло, куда он привычно вешал пиджак. Не ложилась на его половину дивана… Она еще вела себя как служительница в доме-музее Караванова, сохранившем его дыхание.

…Утро не обошлось без сюрприза. Олечка встретила ее в дверях редакции и сказала:

– Тут из МИДа звонили, ваш телефон искали. Я дала домашний на всякий случай.

– Почему домашний? – напряглась Елена.

– Они просили домашний!

– Олечка, ну сколько раз говорить, мы ж тут не семечками торгуем, а информацией. Надо было узнать зачем, почему… И никакого домашнего, – расстроенно огрызнулась она и стала вспоминать, где и как перешла МИДу дорогу публикациями.

Вроде что-то писала о них жестко, но уже давно. С тех пор все в их кабинетах поменялись. Вот сейчас только не хватало разборки…

Раздраженно включила компьютер. Никита был тут как тут.

Никита. Привет.

Белокурая. Привет.

Никита. Можешь соврать, что рада меня видеть…

Белокурая. Тут у меня какая-то фигня. Звонили из МИДа, искали мой домашний телефон. Вроде я им давно не солила, а все равно неприятно.

Никита. И что?

Белокурая. Никит, я журналистом работаю. У нас всякие истории бывают.

Никита. Ну, это ерунда. Телефон можно всегда и по базе данных найти. Хотели бы, без звонка бы нашли. А у вас есть служба безопасности?

Белокурая. Да какое там! Два тупых амбала, сумасшедших отгонять. Бабулька-вахтерша и то круче их.

Никита. Я в последний раз растопил ее сердце. А если серьезно, как только начнутся проблемы, тут же давай мой телефон и переводи стрелки. Так и говоришь: позвоните по этому телефону, он все объяснит.

Белокурая. Интересно, что ты им объяснишь?

Никита. Все. А чего сам не объясню, армейского дружка позову. Приедут, сделают маски-шоу и все разметелят.

Белокурая. МИД они разметелят?

Никита. А им по барабану, что метелить. Главное, чтоб первыми начать. В драке побеждает не тот, кто сильней, а тот, кто бьет первым.

Белокурая. Глупости говоришь. Кстати, хотела предложить бывшему мужу погулять вечером. Потом поняла, что не обязательно гулять с законными мужьями. Теперь думаю, кого завести для прогулок.

Никита. Заведи собаку… или молодца из соседнего дома…

Белокурая. Собака – это серьезней, чем выйти замуж. Ответственности больше. Моя самая любимая собака умерла, я до сих пор ее вспоминаю.

Никита. Тогда молодца… его кончина не будет тебя так удручать… как и моя, впрочем.

Белокурая. Начинается?

Никита. Пытаюсь попросить прощения… в таком вот извращенном варианте. За то, что стал взбрыкивать…

Белокурая. Взбрыкивать? Теперь это так называется?

Никита. Лен, я буду рядом с тобой столько, сколько я буду нужен тебе…

Белокурая. Социалистические обязательства.

Никита. Если тебе так нравится… пусть будут социалистическими…

Белокурая. Профессионально обученный слежке герой с соцобязательствами.

Никита. Я не собирался следить… не говори глупости… Кстати, у меня началась жуткая ангина на ровном месте. Сижу и ничего не соображаю.

Белокурая. Моя психолог сказала бы, что это нереализованная агрессия, и я даже знаю на кого.

Никита. Глупости… Но говорить больно.

Белокурая. Попробуй закрыть глаза и представить себе лицо человека, которому тебе хочется все высказать.

Никита. Не получается. Да и потом «аська» для серьезных разговоров не подходит.

Белокурая. По-моему, когда больно говорить, только она и подходит.

Никита. Я так сильно устал… постоянная борьба по каким-то мелочам на работе, дома, с тобой… жить и дышать полной грудью не получается…

Белокурая. Хотела бы напомнить, что это я разъехалась с мужем в эти дни!

Никита. Знаю, что тебе сейчас нелегко… как я могу тебе помочь или хотя бы не мешать?…

Белокурая. Ты хочешь, чтоб еще и это я за тебя придумывала?

Никита. Я всегда с тобой… ты всегда… внутри меня…

Белокурая. Фотокарточкой на память?

Никита. Ладно, пошел работать. А то у меня тут такое творится: крокодил поет, бегемот стихи рассказывает… Пошел улыбаться коллективу, который хочется расстрелять из «калашникова».

Белокурая. Удачи в этом приятнейшем занятии.

Никита. Почему с такой издевкой?

Белокурая. Тебе ничто не мешает сказать: у меня огромное чувство вины и перед тобой, и перед коллективом. Чувство вины перед ними в данный момент больше, и я пошел его обслуживать.

Никита. Права и на этот раз.

Белокурая. Я всегда права. От этого часто бывает скучно.

Никита. Пока. Не хлопай дверью, пожалуйста…

Белокурая. Да где там… Эмоции более вялые…

Елена выключила «аську», прошлась по редакции, заглянула к Олечке. Олечка была в очередной раз брошена очередным намеченным в мужья хахалем. Она грустила и расписывала ногти узорами. Даже вклеивала на них какую-то фигню.

– Я уже так привыкла к его дому, мне так нравится там просыпаться, – жаловалась она. – А тут подъезжаю без звонка, хотела сюрприз сделать, а на веранде лохматая проститутка цветы поливает и щебечет как у себя дома. Я в кустах присела, послушала… Ну какой сука, он так с ней разговаривает, как будто она там уже сто лет живет. А потом поняла, что мы у него бываем в очередь… И послать не могу. Другого нет. Может, я ее пересижу. Сразу пошла в парикмахерскую, видите, цвет поменяла, может, он теперь подсядет…

– А если нет? – усмехнулась Елена, ей такое в голову не приходило.

– У меня подружка за месяц семь раз перекрасилась. Почти без волос осталась, но мужик женился…

– Лысая, но замужем?

– Так она потом на его деньги волосы нарастила. И ногти! Скоро грудь подошьет на пару размеров. Сейчас такие протезы делают, что с ними даже кормить ребенка можно, были б зеленые… – вздохнула Олечка. – А этот Никита, он вас на сколько моложе?

– На год.

– Да? А выглядит как будто на десять!

– Спасибо, – расхохоталась Елена.

– Ой, ну, я не имела в виду ничего такого. Он совсем как пацан выглядит. Вы тоже хорошо выглядите. Но может, вам волосы все-таки покрасить в модный цвет?

– Зачем?

– Ну, чтоб мужчинам нравиться…

– Да я и так вроде не жалуюсь, – засмеялась Елена.

– Не понимаю, как это у вас получается, – нахмурилась Олечка.

– А я не понимаю, как это у тебя не получается…

– А мне ваш Караванов так по душе был. Спокойный, остроумный, заботливый. Где вы теперь такого найдете?

– Мне тоже нравился. Но больше такого не хочу.

– А какого хотите?

– Такого, который будет вписываться в мой новый образ жизни и образ себя. А образ еще меняется… Не по дням, а по часам.

– А у меня все уже ясно.

– Везет вам, Олечка…

– У меня жуткие неприятности… Цветы начала мясной водой поливать. Ну, когда мясо мою, чтобы готовить, воду сливаю в бутылку. Лучшее удобрение. Так вот девки из фотоотдела настучали замику главного, что мушки около цветов заведутся. Представляете! Он теперь каждый день приходит, в земле роется, нюхает, чем я их поливаю…

– А собственно, что он еще может делать в редакции? – вздохнула Елена.

Вернулась к себе. Захотелось позвонить Караванову, помурлыкать, пожаловаться, как привыкла. Набрала его номер.

– Ку-ку! – сказала на его «алло».

– Привет. – Голос Караванова по телефону сразу изменился, преувеличенный пофигизм выдал растерянность.

– Как жизнь?

– Отлично, а у тебя?

– Тоже ничего. Мне звонила Ирка Сазонова. Она съехалась с мужем, а сын у нее женился. В результате она зарабатывает одна и мочит всю семейку так, что искры летят.

– Зарабатывать самой и мочить остальных членов семьи – очень распространенный и многими любимый стиль жизни, – радостно хихикнул Караванов, намекая на Елену.

– Он становится любимым ровно тогда, когда другие перестают зарабатывать, – напомнила она.

– Некоторые ведь еще просто не начинают зарабатывать, а не перестают, – уточнил Караванов, проясняя, что были периоды, когда она зарабатывала много больше его, но были и другие периоды. – Так что проблема в другом: любо иметь всегда при себе серьезные основания жаловаться на жизнь и раздавать пинки…

– Знаешь, она просто не вылезает из стресса. Каждый день работа, необъятный ремонт в квартире, жуткие расходы на медицину ее родителей и полный пофигизм мужа.

– Про пофигизм ее мужа я слышу ровно столько, сколько мы с тобой женаты, и я в курсе жизни твоей университетской подружки…

– Оговорочка по Фрейду! Сколько мы с тобой были женаты! – поправила Елена.

– Извини… Короче, в семье Сазоновых ничего не меняется все это время, значит, к специфике сегодняшних проблем тема не имеет ни малейшего отношения.

– Наверное, просто в новой большой квартире все виднее. Люди думают, наши проблемы из-за тесноты, оказываются в огромном пространстве, а ничего не меняется. Тут-то и начинается паника… Как говорится, человек карабкался по приставной лестнице, а когда влез, увидел, что ее приставили не к той стене!

– Ты это про них или про нас?

– Про всех, к сожалению.

– Глядя на Сазоновых, думаешь: а у меня-то жизнь просто шикарная.

– Так никто и не сомневался. Что может быть клевей отсутствия ответственности за кого бы то ни было.

– Я вообще-то тебя имел в виду… У тебя разве отсутствие ответственности?

– Не очень убедительно, что про меня. Но, когда Толик отказался давать деньги на Лиду, я тоже была похожа на мегеру. И когда вляпалась в квартирный вопрос – особенно.

– Хочу напомнить, что я в этом вопросе в данный момент тоже сижу.

– Надо искать даму с хатой.

– Модель «дама с хатой» к моему возрасту меня сильно утомила. Хочется иных решений…

– Поменяй ориентацию – свежее решение. Пусть будет господин с хатой.

– Для этого я уже стар. Да и для всего остального – тоже стар.

– Ты – мужчина в расцвете сил.

– Страшно менять жизнь в мои годы, но и продолжать старую невозможно.

– Так ты и не продолжаешь. И вроде все не так плохо.

– Все так плохо никогда и не бывает: всегда не совсем все и не совсем так…

– Я сегодня поняла, что моя основная психологическая проблема – обида. На всех. За все. Я им – все, а они мне – фиг…

– Не без того. А как твоя личная жизнь?

– Бурно. В том числе и с Никитой.

– Появился кто-то еще?

– Ты будешь смеяться, но это Муркин.

– Первый раз слышу.

– Ну, который приезжал родителям спины лечить. Хирург.

– Ясно. Я никогда не знал его фамилии. И не предполагал, что ты можешь заниматься любимым делом с человеком, у которого такая фамилия.

– Мамы всякие нужны…

– Ну, и как?

– Как всякий врач, знает толк в человеческом теле. Правда, после этого все долго болит. Включая душу…

– Вот что значит почти не изменять в браке. Утеряны навыки. Душа после этого должна радоваться, а не болеть.

– Она по очереди. И ваще, такое ощущение, что мне стало лет 30. Ты только подумай, как я себя весь наш брак в руках держала! Штирлиц практически…

– Именно! И дело не в малости измен, а в том, что «держала». И зачем, спрашивается? Ведь знала же, что от меня «спасибо» не дождешься, – как-то очень весело заметил Караванов.

– Зачем-зачем? Кролик всегда боится самого удава больше, чем факта быть съеденным. И без всякого спасибо, – пояснила Елена. – Кстати, ты ничего не имеешь против российского телевизора, в смысле, совместного?

– Если хорошо работает, то нет. И вааще – дареному коню в зубы не смотрят. Но если финансовые проблемы, то не надо. Чего надрываться?

– Я нашла в Интернете совместный телик, производимый в городе Александрове. Лида с молодым человеком обещала поехать за ним в выходные.

– Может, не надо?

– Ты хочешь, чтоб я сама построила нужную интонацию: нет, миленький, тебе очень нужен телевизор от меня! Не буду! Мне надоело всех интонационно обслуживать.

– Если надоело, так прекрати. А то у некоторых тупых может возникнуть подозрение, что ты хочешь сохранить состояние «надоело всех обслуживать» навсегда…

– Хочется, чтоб навсегда. Работаю с этим. По мелочи получается, а по большому счету редко…

– Лиха беда начало! Ладно, мне пора немного поработать.

– Мне тоже. Пока.

– Пока.

Елена положила трубку. После разговора с Каравановым ей всегда становилось спокойней. Несмотря на огромную внутреннюю тревожность и неуверенность в себе, интонационно он всегда транслировал: ничего страшного, жизнь продолжается, все проблемы решаемы, ты очень хорошая, я всегда у твоих ног. Это ее расслабляло и баюкало.

Она собрала мозги в кучку и поехала делать интервью с молодым металлургическим королем. Тот был в своей московской резиденции, выстроенной как отдельно взятая страна, с бесшумными эскалаторами, фонтанами и зимним садом.

Металлургический король сидел в кабинете со стеклянными стенами, кучей телефонов и безвкусной живописью. Из серии: его счет в банке рос, невероятно опережая рост его вкуса. В глазах читались загородные дома, яхты и продажные красотки, ради наличия которых он много лет рисковал жизнью, так и не став счастливым. Глаза были умно-делово-грустные, как у всех представителей его слоя.

Елене хотелось сказать:

– Парень, посмотри на себя в зеркало! Ты неправильно живешь… Остановись, еще успеешь. У тебя тоже кризис идентичности, но ты совсем не там ищешь…

…Возвратилась домой после интервью совершенно опустошенной. Разулась, сунула в рот шоколадную конфету, нажала на мигающий автоответчик.

Звонок от мамы:

– Ты совсем нас забыла, конечно, старые люди никому не интересны, но все-таки надо иметь совесть…

Звонок от Лиды:

– Мать, мне не перезванивай, я напилась в сиську и потому решила тебе все сказать. Ты все прикидываешься обиженной Дюймовочкой, а ведь это ты затрахала нас с Каравановым! Это ты контролировала каждый наш шаг и кормила нас немым укором… И вот тебе последствия: мы оба стали проблемными детьми возле тебя. И оба от тебя свалили куда глаза глядят. Я тоже больше не желаю быть маленькой девочкой при тебе… такой умной и такой сильной. Я буду жить так, как хочу. Знаю, что тебе сейчас тяжело остаться совсем одной. Но у меня нет сил оставаться пушечным мясом твоей потребности опекать. Это, конечно, очень жестко, но ты сама всегда говорила: выход правды наружу – это уже шаг…

Елена просто окаменела. Тут раздался третий мессидж. И незнакомый мужской голос торопливо сказал:

– Это Гера. Мы виделись вчера в ресторане «Рис и рыба». Мой телефон… Жду звонка.

Совершенно не поняла, кто такой Гера, отмотала обратно и снова стала слушать Лиду. Голос у дочки был пьянущий, но новая незнакомая интонация говорила о том, что все произнесенное серьезно выношено и оформлено. От этого захотелось упасть лицом в подушку и всю ночь реветь.

У дочки кончился ресурс, до того как Елена встала на ноги после развода. Это была добивающая детская психология: я тебя боюсь и потому ударю, пока ты слабая… А что делать? Если мы сами запугали наших детей, то именно нам и придется есть от них такое.

«Что происходит? Два ребенка: Караванов и Лида выбрались на свободу от Карабаса-Барабаса и празднуют это? Моя жизнь была положена к их ногам. Не будь я такой активной, успешной, сверхскоростной и берущей на себя ответственность за все, они были бы сейчас на помойке! Или нет? Или вынуждены были бы научиться сами? А я отняла у них эту возможность, чтобы постоянно ощущать себя необходимой? Но… тогда я должна радоваться, что они нашли в себе силы оторваться и начать взрослеть. Им кажется, что они бросили меня… на поле боя с ними самими… это смешно! Ведь только я знаю, как я устала от роли всеобщей матери… Только я знаю, как мне хорошо сейчас в квартире одной, когда никому ничего не надо объяснять ни лицом, ни интонацией… Как вкусно пить свободу по глоточку. Они извиняются за то, что мы решили разорвать порочную связь и перейти на здоровый формат отношений? Как будто я не заколебалась смотреть в растерянные глаза Караванова и ловить градус Лидиной депрессии от того, что у нее ничего в жизни не получается… Ведь мне хочется наконец попринадлежать самой себе. Узнать, кто это такая и что она любит…»

Елена повернулась вокруг своей оси, встала перед зеркалом, отчетливо произнесла:

– Лидонька! Не переживай, что ты выросла. Я ведь тоже наконец выросла. Давай станем дружить как две взрослые девочки…

Вспомнила, как Карцева объясняла, что пора осознать, что она имеет право не требовать, чтобы дочка правильно жила, нормально питалась и спала, грамотно выбирала друзей. Что она имеет право не знать, где Лида находится и чем собирается заниматься. Что в этом нет никакой реальной пользы для взрослой дочери, а есть только внутренняя потребность Елены в отчетности перед собственными родителями и обществом, называющаяся «я хорошая мать и слежу за ребенком».

Включила громкую музыку, налила вина, вспомнила о последнем сообщении на автоответчике. Прокрутила его еще раз, и только тут поняла, что Гера в «Рисе и рыбе» – это тот самый усатый красавец, которого она хотела склеить. Подумала: «Вот и хорошо, сейчас и позвоню, чтобы оттянуться!»

– Добрый вечер! – сказала она хрипловатому голосу, откликнувшемуся на том конце провода.

– Добрый вечер! – раздраженно ответил он.

– Это – Елена. Мы виделись вчера в ресторане «Рис и рыба», – насмешливо представилась Елена. – Судя по всему, у вас должна быть заготовлена фраза для моего звонка… Так я ее слушаю.

– Да. Была… Я забыл, – буркнул он. – Будем считать, что растерялся. Что очень застенчивый…

– А по виду не скажешь…

– Я же сказал «будем считать»… Дело в том, что я сейчас на работе. И мне было бы проще продолжить коммуникацию завтра.

– На работе? То есть вы ночной сторож, стриптизер или мент? – подколола Елена.

– Я занимаю пост в Министерстве иностранных дел и связан с протокольными мероприятиями, – зло ответил он, и Елена услышала, как важно было ему это сказать, какой он не уверенный в себе без этого.

– Ах, вот кто искал мой домашний телефон в редакции! – успокоенно заметила она. – А я уж запаниковала, думала, мочить начнут.

– Надеюсь, вы понимаете, что телефон искала мой секретарь? – отрывисто добавил он.

– Я верю, что у вас есть и кабинет, и секретарь, и солидная должность… Но вы тоже должны попробовать поверить, что меня в вас привлекло не это. До завтра. Позвоните мне на мобильный.

– Записываю…

Собственно, на данный период ей выше крыши было разруливать ситуацию с Никитой и Муркиным, но жизнь пополняла коллекцию. Оставалось только довериться ей.

Елена еще раз послушала Лидин голос на автоответчике, выпила вина и села расшифровывать интервью с металлургическим королем.

Она удивленно отметила, как легко ей стало находиться в квартире одной, делать себе приятное, расставлять вещи и события под себя… Она вела себя так дома впервые в жизни.

…Утром прибежала Лида с цветами. По-детски прилезла к спящей Елене прямо в постель и, потершись физиономией о плечо, спросила:

– Ты теперь меня считаешь сукой?

– Нет, зайка, все правильно, – мужественно поцеловала ее Елена, хотя на душе заскребли кошки. – Ты выросла, чего я долго не давала тебе сделать… и начала делать резкие жесты, которые тебя пугают больше, чем меня.

– Мать, ты меня всю жизнь водила на поводке!

– Наверное… Но я по-другому не умела, ты посмотри на бабушку с дедушкой, я ведь ничего другого не видела. Только сейчас жить начинаю.

– Я тоже, что ли, в сто лет начну? – наморщила хорошенький носик Лида.

– Мне только сорок пять, детка… – захохотала Елена.

– Прости…

– Благодаря моему прорыву начнешь раньше. Уже можешь начинать, – заметила Елена.

– А как?

– Празднично. Делай только то, что нравится.

– Мать, ты впала в детство…

– Просто у нас в последние месяцы жизни с Каравановым оказалось три депрессии на троих. И сейчас мы от них потихоньку избавляемся…

И обеим стало легко и радостно, как в Лидином детстве, когда Елена придумывала ей какой-нибудь сумасшедший подарок. А Лида разворачивала его и бросалась матери на шею.

На работе Елену окликнула Олечка, с историей про то, как ее сосед-студент на битых «Жигулях» окорябал машину нового русского, страшно боялся расправы и сатисфакции, а новый русский с ним задружился и дал денег на ремонт «Жигулей». История была просто рождественской, и это продолжило праздничность дня, начатого объяснением с дочкой.

Сдала интервью с металлургическим королем.

Позвонил главный, попросил зайти.

– Он у вас очень умный получился, – сказал главный о металлургическом короле неодобрительно.

– Что делать? Я – художник-реалист, – отшутилась Елена.

– Выглядит как проплаченный материал, – поморщился главный.

– Я не виновата, что у него в глазах столько мозгов, сколько у некоторых в черепе не умещается.

– Да просто его заказывали… он весь простреленный вдоль и поперек.

– Это обычно не ухудшает работу мозгов.

– Оно, конечно, так, но в нашей газете панегирик ему выглядит странновато…

– Ну, не печатайте… Но сколько можно унижать людей только за то, что они умеют зарабатывать деньги? – Елена знала, что она на особом положении в газете, и главный никогда не пойдет против ее желания.

– Да я согласен… – пожал он плечами. – А как, кстати, ваша личная жизнь? Еще не помирились с мужем?

Елена увидела, что для него это очень важно. Он, видимо, считает разведенную в этом возрасте женщину проигравшей.

– Зачем? Я только пришла на праздник жизни! Добираю все, что не успела! – улыбнулась Елена.

– Смотрите не переборщите, – поморщился он, и Елена поняла, что жена главного отвязалась на всю катушку.

С одной стороны, хотелось его утешить. С другой – было понятно, что жена добирает все, что он эмоционально недодал ей, пытаясь заткнуть рот деньгами.

Вернулась, включила компьютер и обнаружила Никиту.

Никита. Привет!!!

Белокурая. Привет. Как поживаешь?

Никита. Хреново. Горло болит, говорить не могу. Душевное состояние не лучше…

Белокурая. Чем лечишься?

Никита. Полощу шалфеем… А вот нутро нечем полоскать…

Белокурая. Как говорит моя психолог, голос вернется, но проблема, которая его перекрыла, останется.

Никита. Что у тебя?

Белокурая. Дочка сказала все, что обо мне думает. И я ей благодарна за это.

Никита. Хочешь, я с ней поговорю? Скажу, что ты самая лучшая…

Белокурая. Не хочу. Ты сам в это не веришь, значит, и она тебе не поверит…

Никита. Извини, что я в день, когда тебе было тяжело, решал свои проблемы…

Белокурая. Контрольные ситуации запоминаются.

Никита. Мне почему-то очень хочется уехать на какую-нибудь войну… чтобы бежать и стрелять, и ни о чем не думать, ничего не решать… Я принял для себя кое-какие решения…

Белокурая. Не поторопился?

Никита. Боюсь, что сильно запоздал…

Белокурая. И что за решения?

Никита. Потом поговорим… Я ушел… Прости… Пока…

Было понятно, что Никита не только обожает сцены, разрывы и возвращения, но и очень искренне их проживает. Что надо просто потерпеть, пока он остынет к своему решению и соскучится.

Вечером предстояло встретиться с одной великой артисткой прошлого. Артистка немного попрыгала в нынешней политике, ничего в ней не поняла и не получила за это ни орденов, ни предложений сняться в кино. И потому готова была дать обиженное интервью про то, что вручила всю себя абстрактной демократии и конкретному политическому движению, но не словила за это даже дачу в Жуковке, чтобы жить среди людей, укравших из бюджета не меньше миллиона.

Артистка назначила встречу в ресторане Центрального дома литераторов, около которого жила в театральном доме. И долго ругалась, что квартиры в ее доме выкупили «проклятые бандиты», работающие банкирами и директорами компаний. На Еленину попытку объяснить, что бандиты работают бандитами, а не банкирами и директорами компаний, артистка отвечала, что ведь совершенно ясно, что честный человек не может в наше время купить такую квартиру. И поправляла крупные брюлики, появившиеся после сидения в президиуме политического движения.

Елена раздраженно кивала, записывая текст на диктофон, и ела салат, оплаченный редакцией как представительские расходы. Зазвонил мобильный, пришлось извиниться и ответить.

– Это Гера, – сказал хриплый мужской голос. – Я свободен, пьян и могу подъехать. Ты где?

– Насколько пьян? – спросила Елена, чтоб попытаться выстроить дистанцию.

– Пока еще некоторое время вертикализуюсь, – пояснил он, и стало понятно, что никакой дистанции тут не выстроишь, – Так ты где?

– Я в ресторане ЦДЛ. Буду свободна через час.

– Отлично. Я тебя через полчаса заберу.

– У меня встреча. Я освобожусь через час, – металлизируя голос, произнесла Елена.

– Я встретил вас… и все былое… – завопил собеседник в трубку. – Жди.

«Уф, – подумала Елена. – Муркин номер два».

Тихушник, воспаляющийся сам на себя от стакана!

На фоне романтичного Никиты они выглядели как Арлекины возле бедного напудренного Пьеро. Это было забавно. Елена на всякий случай свернула интервью с артисткой наполовину, уже ели мороженое, когда высокий и стройный Гера с мутноватым взором прошествовал через зал и плюхнулся на стул возле них.

– Здрасьте! Я пьян и потому мне нечего терять! О, любимая артистка! Я еще был мальчиком, а вы уже были прекрасной феей; и вот, я стар и раздавлен жизнью, а вы все та же прекрасная фея, – начал он. – Лена, я ко всему готов. Я трижды был женат. И без всякого удовольствия… А сегодня мы с мальчишками напились – у нас студенческая встреча. Все собираются, кто вместе учился: бомжи, послы, олигархи…

– Я, пожалуй, пойду! – надменно сообщила артистка, ей стало понятно, что больше у нее в этом спектакле не будет ни одной реплики.

– Да-да. – Елена сделала вид, что шокирована поведением Геры и оттого растеряна.

– Ну, если вы считаете, что для интервью достаточно, то мне пора, – с нажимом повторила артистка.

– Ой, я вас провожу. И коленопреклоненная просьба: дайте автограф для моей мамы! – Гера сунул ей под нос салфетку и ручку.

– Хорошо! – смягчилась артистка и начала писать на салфетке. – Я пожелаю ей простого женского счастья!

– Это ровно то, чего у нее никогда не было и уже не будет, – вздохнул Гера. – Несмотря на карьеру сына.

– А чем вы занимаетесь? – мгновенно оживилась артистка.

– Чиновничаю в Министерстве иностранных дел. – Он подпрыгнул со стула, шутовски выпрямился, щелкнул каблуками и прыгнул на место.

– О, как кстати… – заулыбалась артистка. – Мне как раз захотелось куда-нибудь съездить. К морю и солнышку…

– Какие проблемы? – удивился Гера. – Днями прибыл из Бразилии. Уйма солнца, музыки и океана!

– Так отправьте меня в Бразилию, – сладко улыбнулась артистка.

– У вас проблемы с визой? – сделал Гера брови домиком.

– Не знаю… – пожала плечами артистка.

– А вы именно в Бразилию собрались? – постарался уточнить он.

– Да мне все равно, голубчик. – Глаза артистки заискрились. – Куда пошлете, туда и поеду.

– В каком смысле «пошлете»? – Гера начал резко трезветь.

– Ну, вы же мидовский чиновник, значит, вы можете меня отправить куда-нибудь за границу, как раньше делали… – сделала она капризное лицо. – Написать какое-нибудь письмо, позвонить наверх, и вообще…

– Да, но теперь так не делается. К сожалению, мы слуги документа, – развел он руками.

– Вот именно! Всем нужны бумажки и совершенно наплевать на людей, – дернула она плечиком и встала.

– Позвольте, я вас провожу, – вскочил Гера, с лицом, глубоко виноватым за достижения демократии.

– Но только до выхода, – великодушно разрешила артистка.

И, пока он вел ее под руку до дверей, Елена достала пудреницу, торопливо подновила косметику на глазах и губах. И хихикнула диалогу двух приближенных к власти из разных эпох.

– Плохое место – здесь не та энергетика, – буркнул Гера, вернувшись и сев напротив нее в хозяйской позе.

– А где хорошее? – Елена пыталась укротить его холодным немногословием.

– У меня дома, – сказал он, хлопая глазами, как кукла.

– Свежая мысль, – усмехнулась Елена. – А главное, адекватная стажу знакомства.

– Мне плевать на стаж. Я тебя хочу! – Было видно, что он долго учился выпаливать эту фразу женщинам, заставая их врасплох.

– Я тебя тоже хочу! – откликнулась Елена в том же тоне, спокойно глядя ему в глаза, и увидела, как он испугался, потому что не знал, как играть дальше. – Но спешить-то куда?

– Знаешь анекдот: мужик приходит к психологу с женой. Говорит: – Доктор, вот она, как ее там зовут… жалуется, что я не уделяю ей достаточно внимания.

– Не знаю…

– Знаешь покойную поэтессу Нину Некрепко?

– Что-то слышала…

– Я одно ее стихотворение всегда бабам читаю. Они хорошо реагируют. Читать?

– Читай…

– Только не смотри так, ты меня сбиваешь таким взглядом…

– Какой уж есть…

– Слушай:

В России всегда можно было

стрельнуть сигарету,

Спросить самогону

у хуем исписанной двери,

Нарвать георгинов на клумбе,

Слетать на субботу

с товарищем детства к веселому Черному морю.

Знакомясь на улице,

дело докончить в сортире.

В натуре всегда тут была широта

до избытка,

К задам и грудям ощутима любовь до зарезу.

ЛЮБОВЬ – НЕ ИГРА! —

как начертано мелом в глубинах

шестого подъезда.

В России всегда можно было убить человека

и вытереть руки о землю,

траву и березу,

Всегда человека дубасила странноприимная совесть,

начатки плодов присуждавшая в жертву родному народу.

В стране, от которой все ангелы, видно, давно отвернулись,

А все трубочисты

ушли с головою в работу.

В России всегда можно было легко и свободно

пред тем, как свихнуться,

пойти и стрельнуть сигарету.

– Клево. А она давно умерла?

– Не очень.

– И что обычно женщины делают после чтения этих стихов?

– Оценив мою тонкую израненную душу, соглашаются на все… Ну, поехали уже?

– Ладно, поехали… – Тянуть время было бессмысленно.

Спустились в гардероб. Елена отметила безвкусную меховую шапку с каракулевой отделкой, ну, совсем не подходящую к его полуспортивной куртке.

«Со вкусом беда!» – подумала с горечью. Люди с плохим вкусом раздражали ее, как поющие с плохим слухом. Музыкальная Лида в детстве всегда морщилась при таком пении и говорила: «Поют кривыми голосами…»

– По причине принятых напитков я без машины, придется ловить какого-нибудь хама, – сообщил Гера и выскочил на дорогу.

«Хам» оказался раз в десять воспитанней Геры.

На бульваре машину тормознул гаишник. Гера уже снова погрузился в состояние многословной алкоголизации и начал махать руками.

– Подойди сюда! Подойди сюда, пацан! – заорал он гаишнику, стоящему на проезжей части со стороны Елены. – Я тебе кое-что покажу!

Собственно, конфликт водителя с гаишником уже был исчерпан; но Гера орал и брызгал слюной, пока милиционер не подошел к дверце машины, возле Елены. И тогда Гера, больно прижав Елену и не заметив этого, начал трясти у того перед носом своей корочкой, хотя гаишник уже кивал: – Езжайте, езжайте, все в порядке…

– Ну, и что ты трясешь вездеходом? – усмехнулась Елена, поняв, что у него за пропуск. – Ты думаешь, что я их не видала, работая в газете?

– А я им не перед тобой трясу, а перед ментом! – огрызнулся Гера.

– А перед ним зачем? Водителя он уже отпустил, а трахать ты мента вроде не собирался, – фыркнула Елена.

– Слушай, как с тобой только муж живет? – буркнул Гера с интонацией обиженного подростка.

– Уже не живет, уже сломался, – засмеялась Елена.

– А вид у тебя вполне замужний…

– Так я недавно. Еще не выветрилось…

Здесь их снова притормозил гаишник.

– Вместо того чтобы трясти ксивой, можешь меня поцеловать, пока водила вышел, – посоветовала Елена.

– А ты не учи меня, когда мне кого целовать! – возмутился он. – Когда захочу, тогда и буду целовать.

– Ошибка в построении, – улыбнулась она. – Когда я захочу, тогда и будешь…

– А я тебя и спрашивать не стану!

– Пропуск-вездеход покажешь? Что тебе везде можно?

– Даже показать не успею…

Водитель сел в машину с обреченным:

– Ну что такое? Опять за техосмотр денег снял…

И на Геру это подействовало как звук стартового пистолета. Он бросился на Елену и начал ее бурно целовать в логике: «Получи, фашист, гранату!» Отбиваться было глупо и бессмысленно. Оставалось только улыбнуться про себя и тому, как он ребячлив; и тому, что его придется учить не только одеваться со вкусом, но и целоваться со вкусом. Потому как искренность и бойкость сами по себе наскучат на третью встречу.

Наконец, остановились во дворе помпезного дома. Ветер сбивал с ног, хотя снега было немного.

– Вот тут я живу, – сказал он с какой-то странной интонацией.

Озабоченно целуясь, поднялись на лифте. В квартире царила «мерзость запустения». Сто лет тому назад сделанный ремонт, нелепейшим образом сочетающиеся неуютные предметы, пустые бутылки в кухне. На контрасте с ухоженным Герой квартира производила загадочное впечатление. Было непонятно, как он выходит из этого логова такой чистый, свежий и наглаженный. И теперь все время мерещилась нитка паутины на плече его дорогого пиджака.

– Квартира продается, – торопливо сказал он.

– Классный вид из окна, – тактично ответила Елена.

– Я здесь только сплю. Верней, живу… Но это долго объяснять… Там стоит фотография одной женщины. Не обращай внимания. Я ее скоро уберу. Ее зовут так же, как тебя. И ей столько же лет…

– А откуда ты знаешь, сколько мне лет? – удивилась Елена.

– Мы тебя по базам пробили. Но там написано, что ты замужем…

– Видишь, чего стоят твои базы… А тебе сколько лет?

– Я тебя на пять лет моложе. Садись, сейчас все сделаю красиво…

Усадил ее на просиженный диван и начал накрывать журнальный столик под клеенкой старушечьей расцветки. Водрузил на него два хрустальных подсвечника, рюмки, шикарные бутылки, шоколад. Зажег свечи…

«Неужели он не видит, что надо снять со стола клеенку? – Елену ломало от подобных натюрмортов. – Еще более слепой, чем Караванов…»

– А музыка есть?

– Музыки нет, – растерялся он. – Посиди, сейчас съезжу, куплю. Это быстро…

– Нет!!! – почти заорала она, мысль хоть на секунду остаться одной в этой ну совсем не жилой квартире напугала.

Такими бывают стариковские обиталища, когда вещи бессмысленно толкаются, уничтожаются на плече друг друга, потому что давно обессмыслились для хозяина. У родителей были такие же отношения с вещами и предметами, словно это случайные прохожие, идущие мимо хозяйской жизни.

Если бы Елену сейчас спросили, что ей больше всего хочется сделать, она бы ответила:

«Передвинуть мебель и выбросить лишнее».

Вспомнила поговорку: твой дом – это ты. Стало жалко Геру. Но раз уж он мог надеть такую шапку под такую куртку, значит, он не мог понять, что у нее сейчас на душе.

Вспомнила, как однажды ездила с Егорычевым в дом его приятеля, навороченный особняк в Серебряном Бору. Егорычев налил воды и пены в джакузи и поставил в огромный видик, встроенный в нишу в стене ванной, порнокассету.

– Мне кажется, – сказала Елена через две секунды созерцания порнокассеты из джакузи, – что хозяин дома полный козел и не понимает, как ему в этой жизни быть самим собой.

– Это правда! Но ты откуда знаешь, кто хозяин? – удивился Егорычев.

– Я не знаю кто. Я только знаю, что видик стоит так, что, когда смотришь в него из джакузи, приходится ломать шею. Что когда воды мало, то холодно, когда много, захлебываешься. И по дизайну это помещение больше всего похоже на прозекторскую… так что пошли в спальню.

– А я-то думаю, почему с ним никто, кроме проституток, не спит… – задумчиво сказал Егорычев. – Бесплатно ни одна баба в такой позе не возбудится… Надо будет сказать, чтобы продал дом.

– А тебе без музыки по нолям? – испуганно спросил Гера.

– Включи телевизор, – попросила Елена, хотелось наполнить эту квартиру голосами.

Надрывно заорал молодежный музыкальный канал, но это все равно было лучше пыльной тишины. Выпили «Бейлиса», застелили диван и начали целоваться…

– Подожди, – отрывисто сказал он и отстранился.

Потом бросился к шкафу, что-то искал, достал коробку с дорогой туалетной водой:

– Вот… Мне очень нравится запах. Купил, когда летел из Бразилии. Не знаю, для кого купил. Теперь понял, что для тебя… В следующий раз ими побрызгаешься?

– Это духи женщины, которая на фотографии? – спросила Елена.

– Ты считаешь меня идиотом, да? – рявкнул он.

– Я считаю, что тебе не обязательно давать мне разъяснения про стоящие у тебя фотографии… – Она вспомнила, что эти духи активно рекламировали по телевизору; они были так себе, но с очень красочным клипом…

– Она мне изменяла. И я, дурак, долго не мог этого себе даже представить. – Когда он говорил о женщине на фотографии, глаза у него становились мертвыми.

– Иди сюда… – прошептала Елена. – Давай об этом потом.

В постели он был словно другой, отдельный от всего, что говорил и показывал про себя. Красивый, нежный, умелый, великолепный… У него была невероятная кожа с природным фруктовым запахом.

И вся разруха его жилья, текстов и манер ушла на задний план, потому что, несмотря на сильную битость, он был способен слышать и чувствовать партнершу. И оставалось непонятным, как этому великолепному телу не тесно в этой квартире, в этом диалоге, в этих манерах.

В перерыве подошел к журнальному столику, налил себе «Бейлиса».

– А хочешь, я на тебе женюсь?

– Не хочу! – Елена чуть не прыснула: «Вот уж осчастливил!»

– Хочешь, сейчас на работу позвоню, специальный человек всех подымет, тебя за час с твоим мужиком разведут и за полчаса за меня замуж отдадут? – Он говорил как ребенок.

– И это кого-то сделает счастливым? – усмехнулась Елена.

– А кто это знает заранее? – пожал он голыми, смуглыми от бразильского солнца плечами. – Ты только имей в виду, я, если застукиваю женщину с другим, я ее бью.

Сказал как-то хвастливо, совершенно не понимая, что выглядит с этим текстом беспомощным и не уверенным в себе придурком.

– И никто из них тебя не посадил? – скривилась Елена.

– Меня при моей должности нельзя посадить. К тому же я следов не оставляю…

– Надеюсь, это была шутка?

– В каждой шутке есть доля шутки. Отец недавно умер в этой квартире. А мать сейчас умирает в другой. От рака… У меня в этой жизни есть только маленький сын. Я с ним разговариваю на языке спорта. Другого не получается. Почему? Не знаю…

«Бедный парень!» – Елену захлестнула жалость.

Она уже была в том возрасте, когда знают, что человек с такой роскошной внешностью и карьерой может быть совершенно несчастлив. И ему совершенно ничем нельзя помочь, пока он сам не примет решение начать себе помогать.

Поэтому подошла к нему и обняла.

– Не ходи по полу босиком! – раздраженно ответил он на это, чтобы не расчувствоваться, и Елена поняла, почему с сыном у него получается только язык спорта.

Снова оказались в постели, и пришли в себя только с рассветом.

– Мне надо ехать, – сказала Елена.

– Зачем? – удивился Гера. – Несколько часов поспим, позавтракаем, и я тебя отвезу.

– Нет, мне надо домоооооооой… – упрямо протянула Елена, – мне надо…

Не могла объяснить, почему надо. Но, как с Муркиным, отчетливо понимала, что не может просыпаться рядом с этим человеком. Не может и все… Раньше, до брака с Филиппом, ей это было как-то по барабану, и если партнер был хорош в постели, то автоматически годился и утром в кухне для завтрака. А сейчас словно с организмом случилось что-то странное, какая-то глубокая психофизиологическая перемена. Словно ей было душно рядом с ним, словно она боялась, что он за завтраком все испортит.

Да и что можно было делать дальше? Слушать про его несчастную жизнь? Для этого надо было иметь больший градус влюбленности, хотя бы как с Никитой.

С ужасом осознала, что раньше часто оставалась с мужчинами до утра не потому, что хотелось, а потому, что так это выглядело прилично и по формату тянуло на роман. А теперь она вправе себе сказать: нет у меня романа с этим парнем и не будет, только секс. Мне его жалко, он клевый… но это не дает мне возможности не услышать его фразу о битье женщин из ревности. Не потому, что я боюсь стать его битой женщиной, а потому, что из этой фразы слышно: «Я не уважаю женщин и если становлюсь им неинтересен, то мщу им за это». И после этой фразы все, кроме секса, было с ним уже неинтересно, бессмысленно и безжизненно. И вдохнуть жизнь в отношения с ним было так же невозможно, как вдохнуть жизнь в его квартиру.

И ведь забавно, еще лет пять тому назад увидела бы в нем хороший вариант: холостой, красивый, престижный, сексуальный.

– Ну почему мне завтра на службу? – возмущенно спросил Гера, восприняв ее «мне надо домой» как «у меня проблемы», а не как «ты мне не нужен на подольше». – Я вот не понимаю госструктуры! Если их волнуют люди на производстве, почему не издать закон об отпуске по влюбленности?

– Кто ж тогда работать будет в нашей эмоциональной стране?

– Так ведь за свой счет… А ты, я смотрю, после развода уже встала на крыло?

– Ага. Пользуясь твоей транспортной тематикой, скажу, что жила со своим последним мужем как в комфортной подводной лодке и вот только теперь выбралась на поверхность.

– А он?

– А тебе зачем?

– Да просто вы так лихо теперь с мужиками разбираетесь, не понятно, как вас удерживать… – Он потер лоб так, словно годами об этом думал.

– Да очень просто: отношением и тем, что плохим танцорам обычно мешает, – хихикнула она.

– Или деньгами вместо первого и второго.

– Да ерунда это. Деньги берут у того, кто ничего другого дать не может.

– Я, по-твоему, ничего другого дать не могу?

– Смотря кому.

– Ну тебе, например…

– Мне уже дал. Качественный секс.

– А больше ничего?

– Больше ничего. Я ведь тебе важна только тем, что мне столько же лет и меня зовут так же, как твою даму…

– Это так видно?

– Мне видно. Тебе – нет…

– Показать, что у меня есть? – вдруг спросил он торжественным шепотом.

– Давай. – Елена почему-то сразу представила себе какую-нибудь бабушкину икону или подвеску от царицыной серьги.

Он подошел к шкафу, покопался, достал книгу.

– Это я написал. Но я не ее собирался показать… – И снова нагнулся, копаясь на полках.

– Дай почитать, – вежливо откликнулась Елена, хотя меньше всего собиралась читать хоть одно предложение, написанное им.

– Это про экономическую модель Пиночета, – зевая, пояснил он и, вдруг прыгнув, наставил на нее пистолет с воплем: – Хенде хох!

Выглядело это так идиотски, что Елена даже не успела испугаться, а только отстраненно спросила:

– А у тебя лицензия-то есть?

– Не твое дело! – рявкнул расстроенный отсутствием эффекта Гера. – И вообще он из шоколада.

«Что с мужиками в этом возрасте делается! Просто беда какая-то…» – подумала Елена и сказала:

– Настоящий артист хорошо смотрится даже на сцене…

Гера подошел к зеркалу, покрутился перед ним с пистолетом, сказал:

– А по-моему, клево выгляжу!

Потом сделал зверское лицо, подошел, приставил к Елениному плечу повыше сердца пистолет и продекламировал:

– Следователь будет добрый: предложит сигарету, предложит жизнь. Сигарету можно взять, от жизни придется отказаться…

Это было уже слишком. Елена поднялась и стала натягивать одежду. И еще подумала, что ей неинтересно смотреть на то, как Гера одевается, как он пьет чай, как смотрится в зеркало… Вроде все при нем, а скучно.

Пошли раскапывать в снегу, которого навалило за несколько часов, его машину. Гера снова впал в тон массовика-затейника, начал сыпать байками и анекдотами, хотя все уже звучало фальшиво. Он был невыспавшийся, предвкушающий рабочий день и разочарование ночной партнерши.

«Надо было везти его к себе, а потом сразу выставлять, тогда было бы здорово… а так все вязнет в мелочах, подробностях и неточностях, – подумала она. – И все надо режиссировать, расставлять, контролировать… такой органичный в сексе и такой слон в общении…»

По дороге говорили друг другу общие слова. Потом у подъезда поцеловались как родственники, провожающие друг друга на самолет. И совсем без капли трепета…

С утра было ощущение тяжести, словно Гера выпил из нее всю энергию. Вроде нравился и вроде хотелось дистанцироваться. Было понятно, что, если терпеть его 24 часа, надо или полюбить, или повеситься…

Он позвонил на мобильный, когда пришла на работу, включила компьютер:

– Привет! Все нормально? Никаких проблем?

Тон был разухабисто-заботливый.

– Все классно. Только на плече, там, где был пистолет, открылась незаживающая рана…

– Это стигматы. Ты бы сразу предупредила, что ты святая, я бы не только пистолетом, ничем остальным тоже бы до тебя не дотронулся. Короче, я завтра улетаю. Позвоню… Когда-нибудь…

– Позвони… Когда-нибудь, – ответила Елена в тон, она ненавидела эти штуки: скажи, что я тебе нужен, что я ценен.

Скажу, но только спроси по-человечески! А если спросишь в манере: хочешь, я тебя осчастливлю, то бумеранг прилетит обратно. Сразу захотелось открытого нежного Никиту, а он уже и был на экране «аськи».

Белокурая. Привет.

Никита. Привет!

Белокурая. Как твои дела?

Никита. Пока от ангины так и не выздоровел. Сижу дома.

Белокурая. Ох, так ты дома… Значит, тебя не увидеть.

Никита. Ты снова за свои ехидные штучки… Представляю себе твои прищуренные глаза…

Белокурая. И, видимо, представляешь их без всякого интереса.

Никита. Сегодня всю ночь думал о том, что не могу тебе дать того, что ты ждешь от меня…

Белокурая. А я не жду того, чего не можешь. Жду того, что можешь… В моем возрасте это уже отличают.

Никита. Нужно подождать, хотя бы до января… тогда я встану на ноги в бизнесе, а сейчас я никакой из-за этого…

Белокурая. Подождать, это что за жанр?

Никита. Мне нужно подчинить весь свой скудный, как ты говоришь, «психологический ресурс» одному направлению, чтобы организовать прорыв… в противном случае… мне в бизнесе кранты…

Белокурая. Я с текстом путаюсь. Мне было сказано: «Я буду с тобой столько, сколько это тебе будет нужно!»

Никита. А я и так с тобой… но зачем же я тебе «раздавленный»… с тобой должен быть «сильный»… Что сегодня, кстати, делаешь?

Белокурая. Сегодня, кстати, иду в Кремль. Брать интервью.

Никита. Ну, и иди в свой Кремль… я там уже был. Правда, мальчишкой на елке… за лучшее сочинение в своем маленьком городе.

Белокурая. Ты и сейчас мальчишка на елке… За это я тебя и люблю…

Никита. От девчонки слышу! Не хотел говорить, но если сейчас мой бизнес-план накроется, смогу зарабатывать только извозом на машине.

Белокурая. Отлично, будешь меня возить за деньги, а так я плачу их первому попавшемуся водиле.

Никита. Тебе так нравится меня унижать?

Белокурая. Всякий труд почетен. В редакции увидевшие тебя девушки обзавидовались мне.

Никита. Мое появление всегда производит впечатление на женскую часть… но я по профессии не артист и не стриптизер, чтобы гордиться этим.

Белокурая. Да что ты? А мое появление всегда производит впечатление на мужскую часть. Я вот тоже не понимаю, чего из-за меня мужики с ума сходят.

Никита. А я-то как раз их понимаю… Кстати, извоз может оказаться не худшим вариантом.

Белокурая. То есть?

Никита. Все серьезно накрывается. Могут лоб зеленкой помазать…

Белокурая. Зачем?

Никита. Чтоб пуля инфекцию не занесла…

Белокурая. О господи, какие же вы все дети!

Никита. Кто «вы»?

Белокурая. Мужики! Все, убегаю, опаздываю. Пока. Целую. Люблю. Буду спасать.

Она ехала в Кремль в редакционной машине и вспоминала тянущегося к пистолету Муркина, гладящего по плечу пистолетом Геру, стоящего напротив пистолета Никиту. Сколько же в стране оружия! И в каких руках! Караванов сразу показался ей родным, надежным и безопасным, не способным набить морду, но зато совершенно равнодушным к стрелялкам. Позвонила ему на мобильный.

– Привет!

– Привет!

– А я в Кремль еду, – похвасталась она, и вдруг поняла, что последние годы делала карьеру, чтоб Караванов похвалил.

Родители давно не понимали степени ее успешности и измеряли только в получаемых от нее деньгах и подарках. Подруги остались либо далеко позади, либо в параллельном мире, где все воспринималось в логике «успеть сдать материал». Хвастаться перед Лидой было глупо, у нее и так появился комплекс дочери-неудачницы, она чуть не с удовольствием замечала материны промахи и была равнодушна к победам. Новые мужики отнеслись бы к этому с большим раздражением, Еленина уверенность в себе ломала их. А может быть, она специально выбирала тех, которых ломала, чтобы усилить картинку достоинств Караванова.

– Страной управлять? – добродушно откликнулся он.

– Интервьюшку брать. Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! Потом скажу у кого, чтобы не сглазить…

– А я не выспался. Голова раскалывается. Всю ночь в Интернете сидел.

– Да? Раньше ночами ты спал или ныл, что тебе спать не дают.

– Ну, это ведь было специально, чтоб тебе навредить, – засмеялся он.

– А теперь кому этим вредишь?

– Себе. Но при этом не ною. Представляешь, какой кайф!

– Неизвестно, хорошо ли это. Как сказала бы Карцева: нытье дает большую пользу, поскольку является легитимным способом сбрасывания агрессии.

– Я не ною на старые мотивы, а на новые – регулярно!

– А что на новые ноешь?

– Все сговорились, суки… Никто не любит, никому не нужен… – пожаловался он.

– Думаю, это временно. Все еще полюбят… – Ей стало ужасно жалко Караванова, но не как бывшего мужа, а как младшего брата, на которого не обращают внимания одноклассницы.

– Временно, как и вся наша жизнь.

– Раз никто не любит, значит, ты что-то сделал на этой ступеньке очень неправильно. Вот меня почему-то все любят… просто сговорились, суки. Правда, все три полные экстремалы.

– Уже целых три? Ну, как грибы растут! Ладно, я тоже скоро начну делать что-то «то», и все наладится.

– Только не промахнись в очередной раз, когда решишь, что это «то». Посоветуйся с опытными людьми.

– Ага. Буду ждать просветления и не торопиться…

– Особенно сегодня не торопись. И завтра. Секретарша Олечка сказала, что сегодня затмение и всем мозги сворачивает.

– Слушай, у меня к тебе маленькая и глупая просьба, только не смейся, у меня нет тряпки для глажки и нет ненужных простыней, – виновато попросил он, понимая, что просьба какая-то очень интимная, домашняя. – У тебя ведь остались и тряпки, и рваные простыни – не дашь ли?

– Во, блин, просьба… Прямо и не знаю, что ответить. Поищу, но ты же знаешь мою любовь к выбрасыванию хлама… – засмеялась Елена.

– Глянь, не поленись…

– Гляну, но боюсь, что перспектив мало. Хэбэшная скатерть пойдет? Льняная.

– Нет. Ткань нужна хлопковая, а не лен, это – две большие разницы. Ты в этом никогда не понимала. Не представляю, как ты теперь сама гладишь…

– А я не глажу, а хожу в том, что без глажки смотрится. До следующего брака. – Елену ненавидели утюги, вещь после соприкосновения с ними становилась в ее руках еще более мятой, чем была до того.

Как говорил Юрий Олеша: «Трамваи меня не любят».

– Придется с ним поспешить. Тебе это явно легче, чем научиться гладить…

– Степень срочности хлопковой тряпки?

– Вчера.

– Hу, могу матери позвонить, она ж барахольщица. Старье коллекционирует. – Елену всегда потрясало, до какой степени мать не умеет выбрасывать из жизни ненужное: бессмысленные упаковки, предавших подруг, слова-паразиты, пересказанные по сотому разу дурацкие истории, обиды миллионлетней давности, оправы от очков с разбитыми стеклами, треснувшую посуду, одежду молодости.

Елена старалась строить свою жизнь с точностью до наоборот:

– Эта вещь мне не нужна. Она хорошая, я вынесу ее на улицу, пусть кто-то попользуется ею.

Точно так же обращалась и с мужчинами, считая, что если никого ненужного не держать про запас при себе, то жизнь обязательно направит к тебе твоего героя. А мать – со своим патологическим неумением расставаться с необходимым – прожила заунывную жизнь с отцом, в которой их не сближало ничего, кроме претензий к миру и друг другу.

– А как ты Новый год собираешься отмечать?

– Не знаю. С мужиками надо разобраться, чтобы понять, где и с кем я его встречаю!

– Как со всеми разберешься – так и встречать будет не с кем…

– Похоже на то. Ну пока…

– Пока.

И сглазила. В Кремле ее не приняли. Вопрос спустили ниже, и вот она уже привычно проходила через подъезд Старой площади, где надо было вытряхивать перед охранником сумку. Шла по заунывной ковровой дорожке в поисках нужного кабинета, в котором на ветхой советской мебели сидел чиновник с постаревшим комсомольским лицом. И, что бы про него ни говорили, было видно, что он не берет взяток и пашет весь рабочий день как папа Карло, и ездит на отечественном автомобиле, и ходит в отечественном костюме.

После интервью была договоренность о встрече с Карцевой. Та пообещала ей сорок минут. И не в офисе, а в кафе при зале Чайковского, где у нее потом планировалась другая встреча.

Взяли кофе с пирожными, уютно уселись.

– Сначала мне показалось, что, освободившись от Караванова, я сбросила груз. Что вокруг меня море мужиков и возможностей, что я новая и молодая… А теперь вижу, что везде продают одно и то же. Как в анекдоте про секретный завод: выносишь запчасти для раскладушки, дома собираешь – получается пулемет, – торопливо начала Елена и красочно отчиталась перед Карцевой о любовных победах последнего периода.

Карцева хохотала вместе с ней, выпила кофе и спросила:

– И что общего у трех новых героев: Никиты, Муркина и Геры?

– Беззащитность и тяга к силовой атрибутике. Ну, я еще понимаю, когда у мужика не стоит, можно вместо этого пистолетом помахать, а когда стоит – зачем? – возмущенно спросила Елена.

– А как вы сами думаете?

– Чтобы повысить собственную значимость?

– Безусловно. Но обратите внимание, что всех троих вы выбрали сами. Любой человек, как режиссер, снимает фильм по своей жизни. Сам придумывает сценарий, нанимает актеров, определяет ритм и звукоряд, – медленно говорила Карцева. – Вы позвали в этот свой фильм сразу трех мужчин с плейбойским комплексом. Зачем?

– Чтобы доказать себе, что Караванов – манная каша? – удивилась Елена. – Ну я и так это знаю.

– Это знает ваше сознательное. А сюжетами с супергероями вы пишете письма своему бессознательному, которое не готово отпустить Караванова так быстро.

– И, кстати, насколько терпим Караванов, настолько активно все эти трое пытаются навязать свою модель отношений…

– Чем более активно человек навязывает свою модель другому, тем более тревожным симптомом это является, – вздохнула Карцева.

– Получается, что мне нравятся давящие… Что я настолько остро нуждаюсь в них? – испуганно спросила Елена.

– Заметьте, это не я, это вы сказали, – покачала головой Карцева.

– И зачем они мне?

– Но ведь они не только давящие, они еще игровые и импульсивные. Вы устали жить в энергетическом поле Караванова. Он человек, старающийся контролировать каждый свой шаг, каждое движение. Пытающийся управлять своими чувствами. И это все время парализовывало вас, такую естественную. Вами он покрывал недостаток органичности в своей жизни, а вам был чем-то вроде рамки. От его присутствия рядом вы словно знали, куда можно, куда нельзя. Теперь никто не исполняет этой функции, и вас это пугает…

– Пожалуй. В юности родители меня давили так, что, поступив в университет, начала отвязываться по полной программе… Слышали, наверное, про журфак: недельные пьянки, романы нон-стопом; не учеба, а амбициозная тусовка. В какой-то момент даже самой показалось, что так можно спиться… Глупость полная, у меня ведь с самим алкоголем проблем не было, только с образом жизни вокруг пьянок. Знаете, это когда утром обсуждают, как гуляли ночью, а днем – какие планы на вечер… Я ведь хорошо училась и писала лучше всех на курсе, но даже при всем при этом чувствовала, что делаю что-то не то… Можно сказать, за Толика вышла замуж потому, что он был правильный спортсмен и гарантировал режимный образ жизни… Мол, с ним со мной все будет в порядке. Конечно, я в него была влюблена как кошка, но главным казалось, что будет правильная семья… А богемная жизнь меня сомнет… Какая глупость… – Ей остро захотелось плакать, словно все еще можно было изменить: не выходить замуж за Толика, а потом не разводиться.

– То есть, активно поотрывавшись, все-таки решили вернуться к образу «хорошей девочки», одобряемой родителями? – внимательно посмотрела на нее Карцева.

– Да. Толик им не нравился, не того уровня зять. Если б олимпийский чемпион, тогда можно спортсмена, а так – тупой амбал. Ничего другого я о нем весь брак от них не слышала…

– То есть весь первый брак у вас было ощущение, что вы не оправдали ожидания родителей?

– Именно… Правда, когда развелась, меня таким позором облили. Объяснили, что теперь останусь одна, потому что ничего из себя не представляю. Мать сразу прилезла к нам с Лидой, начала каждый день ездить, готовить еду, распоряжаться в доме, – вспомнила Елена, голос у нее почему-то начал дрожать. – И я не могла ее дистанцировать, у меня было чувство вины, что я развелась… Когда торопливо вышла замуж за Филю, родители напряглись. Он их держал за таким стеклом: вроде и не придерешься, и непривычно. Толика на скандал развести мать могла одним ехидным замечанием, а Филя смотрел сквозь нее. А вот Караванов, подлец, с ними общался как воздушный гимнаст… Он вроде был все время здесь, а, с другой стороны, улыбался и кувыркался в это время под куполом цирка. И они поняли, что им нельзя манипулировать, что придется его терпеть и любить…

– А почему они смирились именно с ним?

– Ну, он ведь, с одной стороны, жутко обаятельный. С другой – образец благонравия, организованности, аккуратности, педантичности, уравновешенности.

– Люди с перечисленными достоинствами всегда не очень счастливые люди. У них в душе пропасть между тем, что они знают о себе, и тем, что запрещают знать о себе. Они воспринимают всякое новаторство, всякое раскрепощение как угрозу безопасности, они заставляют себя и окружающих жить в незыблемом мире, – пояснила Карцева.

– Но ведь он решился вякнуть о своих правах, то есть поступился незыблемостью… – напомнила Елена.

– Не ожидал такой развязки. Хотел улучшить правила игры в незыблемом мире, а пошла ядерная реакция. Хотел начать новую жизнь, но как-нибудь осторожненько, без крови… Поэтому ему сейчас тяжелей, чем вам. Ему ведь трудно ощущать жизнь как праздник, интегрировать себя в веселое сборище или вечеринку… А теперь все это в сто раз труднее.

– Да, это удивительно. Караванов, с одной стороны, такой уютный и обходительный. С другой стороны, если он не знает, что именно ему делать на вечеринке, он ее отравит себе и мне. Почему, непонятно!

– Потому что у него на контроль над собой уходит столько энергии, что он не выдерживает напряжения. Вы были его близнецом, смягчающим жесткий, в его представлении, конструктор жизни. Воздух рядом с вами казался ему сладким и безопасным. Но он не осознавал этого. А потом осознал, что вы передавили его, как мать ребенка, и начал защищаться…

– Знаете, у Караванова в жизни был только один ребенок – он сам. Если бы вы видели, как любовно он выбирает себе в магазине всякие кофе, чай, гели, носовые платочки. При этом вообще не может купить подарка другому. К пятидесяти годам ребенок дорос до переходного возраста и решил отделиться от мамы. По себе помню, чтобы отделиться от матери, хороши все средства. И он вел себя так, потому что боялся, что не устоит, что собьется. Что мамочка снова обманет, уболтает, вернет под крылышко…

– И не зря боялся…

– Сначала – да. Я разозлилась, мол, непорядок в доме! А потом обрадовалась: как здорово, что я увидела его таким сейчас, а не в 60 лет. Как страшно было бы остаться с ним таким к старости.

– Страшно… – эхом откликнулась Карцева.

– Но что же делать с вооруженными супергероями?

– Все то же самое. Как только вы изменитесь внутренне, либо изменятся они, либо придут другие. Знаете, делали когда-то пищевые эксперименты, людей разных возрастных групп в течение месяца кормили без всякого режима. Просто в помещении, где они жили, был огромный шведский стол, и можно было в любое время подходить и есть с него все, что угодно, в любом порядке. И вот выяснилось, что в такой ситуации едят то, что надо организму, только маленькие дети и беременные женщины. А остальные едят «как принято», «как эффектно», «как дороже». – Карцева живописно махала руками, и Елене показалось, что она видит этот стол и тоже пытается наложить себе в тарелку побольше икры и устриц. – В результате остальные набрали лишний вес и снизили показатели здоровья. То есть, насыщая организм, они решали не физиологические проблемы, а культурные… Подобным образом люди обращаются и со своей психической жизнью.

– То есть я выбираю мужиков, которые мне не нужны, но должны вызвать одобрение общества?

– В каком-то смысле, да. Вы говорите своим выбором: мы расстались, потому что ты не был настоящим мужиком в глазах общества. Но ведь выбирали вы его самого по принципу противоположности Толику и Филиппу. Чтобы показать им, что счастливой можно быть только с нежным, мягким и предупредительным…

– Похоже. И они страшно дивились моему выбору… А как же выйти из этого порочного круга?

– Это долгосрочная программа. И ваши герои изменятся, когда Караванов станет для вас историческим персонажем, а сейчас еще «дышат почва и судьба…» Конечно, совсем неплохо, когда после развода женщина развлекается таким образом, но надо понимать, что это болезнь роста…

– То есть все они потом бесследно уйдут из моей жизни. – Она представила глаза Никиты, и у нее защемило сердце.

– Уйдут или изменятся вместе с вами… Или вы увидите, что ощупывали их только с одной стороны, как слепые слона…

– Я с ужасом поняла за это время, что мужчины, оказывается, не взрослеют вообще…

– Женщины на самом деле тоже. Вам про мужчин видней, потому что они чувствуют, что вы сейчас не на охоте. Внутри все так занято Каравановым, что они могут привлечь вас только детским поведением. Ниша мужа еще не свободна от него, а ниша сына уже свободна, и мужчины автоматически пытаются занять эту нишу… А сейчас перечислите все свои проблемы, мысленно поднимитесь «на вертолете» и посмотрите на них оттуда.

– Посмотрела…

– Ничего страшного?

– Ничего! – расхохоталась Елена.

– Вот увидите, как только вы будете готовы, герой спустится к вам на парашюте как десантник.

…Шли дни, хотя ничего не менялось кардинально, Елена входила во вкус новой жизни. Вкус нравился, хотя казалось, что нельзя вот так скакать стрекозой на пятом десятке, и наказание за это уже крадется… уже подкралось к двери в иезуитских тапочках.

Правда, Лида стала резко лучшеть. Сказала, что устроилась на работу и зажила душа в душу со своим Вадиком. Елена так боялась наступить на что-нибудь в их отношениях, что ограничивалась чисто светским общением. Не понимала интонации союза и из-за этого все время острила. В результате чего показалась Лидиному избраннику «прикольной классной теткой». Это устраивало, потому что мальчик не разделил с ней и дочерью Толика, Филиппа и Караванова. И ничего бы не понял о них из рассказов. И незачем было пускать его в прошлое семьи, достаточно было показать, что мамашка у Лиды отвязанная и сексуально востребованная, так что пусть и около дочки не расслабляется.

– Мы выплыли из вранья, – как-то сказала Лида за завтраком, переночевав дома чуть не впервые за последнее время.

– Да не было вранья. Мы с Каравановым любили друг друга, просто это была другая жизнь и другие мы… – обиделась Елена.

– Я была такая противная, потому что ты меня все время наказывала, осуждала глазами, – призналась девочка.

– Да? – страшно удивилась Елена. – Я, видимо, не специально…

– И я уже ничего не хотела. Ни просыпаться утром, ни умываться, ни работать, ни тусоваться… Каждый день просыпалась, как будто меня избили, а потом еще за это и наказали. Потом прочитала в одной книжке, что наказания ничего не меняют для предотвращения нежелательных действий, что необходимо уменьшить их привлекательность для субъекта…

– Умно.

– И поняла, что для меня образ неудачницы является привлекательным, потому что на его фоне ты, мамочка, ярче светишь…

– Фигня какая. А у меня с моей матерью ровно наоборот. Получается, что я по ее заказу была фиктивной отличницей, а ты – фиктивной неудачницей?

– Получается… Поэтому мне рядом с тобой очень опасно жить! Как говорится, нет вечных двигателей, но есть вечные тормоза.

Елена понимала ее правоту, но все-таки стало не по себе. Расстроенная, пришла на работу, ткнула в клавиши компьютера и стала ждать Никиту.

Никита появился.

Белокурая. Наконец-то!

Никита. Неужто ждала?

Белокурая. А то!

Никита. Хочешь, пришлю армейские фотки?

Белокурая. А почему не детсадовские?

Никита. Потому что на армейских я крутой.

Белокурая. Это довод. Тогда шли.

Никита. Фотка открылась? Ну и как тебе?

Белокурая. Смешной! Ни капельки не похож. А повязка на волосах для понта?

Никита. А говоришь, про войну писала… Повязка, чтоб глаза потом не заливало.

Белокурая. Круто, буду знать… Отчитайся про здоровье.

Никита. Уже не кашляю… Гантельки потягал…

Белокурая. А голос?

Никита. Жена влезла в мой мобильный и спросила, что это за телефонный номер.

Белокурая. И что?

Никита. Я не промолчал. Если еще что-нибудь спросит, я просто все пошлю к чертовой матери…

Белокурая. Рехнулся?

Никита. Надеюсь, до этого дело не дойдет…

Белокурая. Говоришь вещи, не подготовленные ходом истории. Хочется послать общие трудности, а жена оказывается крайней. А то, что хочется?..

Никита. Лен, ты мне очень нужна… мне очень хреново, если честно…

Белокурая. Можем увидеться завтра.

Никита. Не знаю. Извини, меня зовут. Надо срочно отключиться.

Елена отошла от компьютера. Было понятно, что Никита истерил от неудач в бизнесе и пытался найти виноватого. Но вот уж роль причины его развода под горячую руку Елене совсем не улыбалась. Она ни секунды не желала себе этого человека на каждый день рядом. Добрый, нежный… Но о чем с ним говорить и молчать целый день? О самолетах? О его психологических проблемах? Зачем он присылал военные фотки? Ах, ну да, затем же, зачем остальные крутили пистолетами! Смотри, как я крут!

Села искать по Интернету материалы об одном громком шоу-мене, ведущем политико-психологического ток-шоу. Предстояло сделать беседу с этим секс-символом с резкой фамилией Патронов и шокирующими манерами. Из тех, кто хватает молодых журналисток за округлости и жарко спрашивает на ухо: «Ты сколько раз за ночь кончаешь?» Пару раз пытался прислониться к Елене, говорил многозначительные тексты. Однажды они даже, сделав вид, что спьяну, целовались в Госдуме. Патронов был хорош собой, но от него отталкивал ярлык общенационального кобеля.

– Кать, зачем главному, чтоб я брала интервью у Патронова? Неужели нельзя поручить какой-нибудь молодухе, которая бы всю жизнь потом хвасталась тем, что занималась с ним оральным сексом в «мерседесе»? – раздраженно спросила Елена.

– Так ведь она только про это и напишет. Он, конечно, пафосный блядун, но политически не простая игрушка, – зевнула Катя. – Бутерброд хочешь?

– Не хочу…

Позвонила Караванову.

– Привет!

– Привет! – сказал он радостно, без всякого подвоха. – Какие новости?

– Готовлюсь к интервьюшке с Патроновым.

– С Патроновым? Это уже будет четвертый герой?

– С чего ты взял?

– Так ведь он… все, что шевелится. И никто ему не отказывает, как утверждает молва. Или таких, как Патронов, ты уже не считаешь? – засмеялся Караванов, словно довольный успехом бывшей жены у мужчин.

– Ну, раз так уговариваешь, подумаю… – фыркнула Елена. – Да мне вообще-то Патронов по фигу, главный требует. Я ведь по крупному рогатому скоту, а не по секс-символам. Главный почему-то считает, что Патронов – масштабная фигура, человек с тонкими струнами, совесть нации…

– Если это совесть нации, то так нации и надо!

– После того как тебе через день показывают в постели пистолеты или вынимают душу по Интернету, уже все равно, Патронов, не Патронов. После этого можно уже спокойно идти в мужскую зону и всех там ставить раком…

– Думаю, это следующий этап твоего сексуального раскрепощения.

– Хочется верить, – хмыкнула Елена. – Вот сижу, листаю еженедельник. За год ничего важного не сделала, не написала, не поняла…

– Не скажи! От брака избавилась, запреты сняла!

– Так ведь не сама. Бывший муж помог…

– Ну так ведь сразу и поддержала новый проект! – кокетничали они друг с другом, понимая, что это интонационно не значит ничего, кроме взаимной симпатии.

– Так ведь не посмела ослушаться… Кстати, родители хотят в один из выходных подъехать, изображая отцов день рождения. Когда тебе удобней попозировать в качестве действующего мужа?

– В каком формате?

– Появиться вечером, поужинать с нами, рассказать, как тебе плечо после драки лечили. Потом они лягут спать в Лидиной комнате, а ты – тихонечко свалишь.

– Не проще ли правду сказать?

– Пока нет сил на их визг. Они же на один день приедут и сообразить не смогут, поскольку заняты только собой.

– Ладно, приду. Тут мне последняя жена звонила. Ей уже рассказали.

– Последняя – это я. Или ты за вчера еще раз успел жениться?

– Значит, предпоследняя.

– Так и говори. Она ведь до сих пор в невестах ходит. Достойная дама.

– Назад пути нет… – хихикнул он.

– Да ладно! После меня любая покажется сахаром, – поддержала Елена.

– Я ж говорю: я не возвращаюсь.

– Ясно. С другой стороны, всех баб не перетрахать, но надо к этому стремиться.

– Ну, тебе видней. У тебя это получается как на конвейере.

– Ты про баб? Я вообще-то по мужикам…

– Экстраполирую…

– Ладно. Тогда до демонстрационного ужина. За покладистость обещаю приготовить что-нибудь твое любимое.

– Не суетись под клиентом. Пока…

Положила трубку с легким сердцем. Дурацкая была ситуация с родителями, так не хотелось слушать их тексты по поводу развода. Ведь ничего не объяснишь, они живут на другом языке, но душу вынут по полной программе.

Забежала Олечка, хлопая глазами и размахивая каким-то листком.

– Слушайте все! – потребовала она. – Касается каждого. Читаю: «Отмечать Новый год в Москве в этом году – одно из самых дорогих удовольствий в мире. К такому выводу пришла известная консалтинговая компания „Ранц Хаймер интернешнл“. Российская столица, согласно исследованиям, вошла в тройку самых дорогостоящих городов мира. Сильнее всего придется раскошелиться тому, кто будет встречать Новый год в Токио. Выпить, закусить и развлечься ему будет стоить порядка 111 долларов США. На втором месте по дороговизне находится Лондон. В британской столице это обойдется в 95 долларов. И Москва как раз на третьем месте. За угощение-развлечение придется выложить чуть более 90 долларов». Представляете?

Народ в комнате загомонил, начал возражать и ужасаться, хотя оклады в газете были достаточно высокие.

«Новый год! Как быстро, как странно… Разучилась встречать его без Караванова. Придется научиться… А с кем? Не с кем… С кем-то из новых мужиков? Не хочется… Пойду к друзьям… – подумала Елена словно с вызовом. – Куплю новое платье и сама себе подарю подарок! И ну всех к черту…»

Вечером домой забежала Лида. Ей нужны были какие-то шмотки, деньги и немного поговорить.

Как обычно, ела какую-то принесенную с собой фастфудовскую дрянь из киоска, очередные «пирожки из котят», вместо того чтобы обратить внимание на еду в холодильнике. Елена махнула на это рукой после того, как Карцева объяснила, что уход от пищи, приготавливаемой матерью, необходимый этап разрыва пуповины. По себе Елена отлично помнила, что в какой-то момент ей стало остро не вкусно приготовленное руками матери.

Особенно под музыку всех этих: «Посмотри, все горячее; я так старалась; это очень полезно; питаешься бог знает как; наживешь себе язву желудка; человек не может жить без супа; ешь с хлебом…» Полжизни из-за этого убеждала себя, что человек может жить и без супа, и без хлеба. И чем чаще ешь то, что хочешь, и тогда, когда хочешь, а не тогда, когда это за тебя хотят другие, тем становишься все более нормальным и здоровым человеком. И что материнский контроль желудка ребенка – одно из самых страшных психологических насилий, и со временем, когда гуманитарный стандарт поднимется выше, будет юридически наказуемо. Как сейчас во многих странах родители сидят за избиение ребенка, так будут сидеть и за насильное кормление. Ведь неизвестно, что больше разрушает психику…

– Мать, у тебя сколько мужиков? – спросила Лида.

– Ни одного.

– А сексуальных партнеров?

– Ну как считать… Формально три. Объективно один. И тот с придурью.

– А на фига тебе столько? Дорвалась?

– Да нет. Мне столько не надо. Мне надо одного. Но нормального.

– А почему у тебя его нет?

– Видимо, не готова к нему.

– Так ты же со своей волей и мозгами любого на себе женить можешь…

– А зачем? Я ж не папа Карло, чтоб потом стругать из полена Буратино. Вон уже троих стругала, под себя – не обстругала. Лучше буду ждать.

– А вдруг не дождешься? Смотри, сколько баб одиноких.

– Так им нравится быть одинокими. Это совсем другое дело. Они одинокие, потому что экономят внутри отношений.

– А как научиться не экономить?

– Очень просто. Не считать, что тебя сейчас кто-то обокрадет, поимеет. Жить и чувствовать на полную катушку.

– Но ведь ты сама когда-то завяла на папике и Караванове по поводу их мастурбации с квартирой.

– Это партнерские обиды. Но при этом остальная ткань браков-то была хорошая. Ни капли о них не жалею.

– Я вот смотрю, как ты провела зачистку Караванова и устроила себе Ивана Купала на каждый день… и мне страшно за моего Вадика. А вдруг он со мной так же начнет обращаться? А я к этому не готова…

– Не готова, значит, тут же уйдешь. А почему тебе это вообще пришло в голову?

– Ну, потому что вроде я тебя не осуждаю, вроде ты живешь правильно. А если он начнет жить так же, то это мне уже не покажется правильным. Мутно как-то…

– Так ведь я ни с кем, ни о чем не договариваюсь. Никому не вру, что я ему навеки отдана. А как найду такого, они все потеряют смысл…

– А ты уверена?

– Уверена. Я, когда каждый раз замуж выходила, всю поляну разгоняла. Никаких запасных аэродромов не оставляла. А если кто в браке появлялся, то уже по другой логике. Появлялся там, где была дырка в отношениях и через нее энергия утекала. Появлялся как затычка в этой дырке…

– А вдруг у меня с Вадиком появится дырка? И он начнет искать затычку? У него такой спермотоксикоз в организме…

– Лидок, юноша хочет абстрактную женщину. Потом влюбляется в конкретную и хочет ее, а не всех остальных. И, чтобы он захотел всех остальных, должно что-то сломаться, не совпасть, не услышаться… Но на то у людей и уши.

Лида ускакала. Было понятно, что ее гложет не то, что внутри отношений с парнем, а что происходит с матерью, но она сама в это не въезжает. И меряет на себя чужую одежду, чтоб выглядело пострашнее.

Елена включила компьютер для поиска материалов про Патронова. Вырисовывался странный образ: записной пошляк вперемешку с чутким аналитиком. Подумала, что, видимо, главный редактор что-то понимает про Патронова, и молодая редакционная дива вряд ли сообразила бы, как сделать с ним качественную беседу вместо качественного секса.

Было уже поздно, но на экране компьютера возник Никита.

Никита. Это я.

Белокурая. Почему так поздно? Тебе ведь завтра в офис.

Никита. Потому что все достало.

Белокурая. А что особенно?

Никита. Жена молчит. Не разговаривает. Она может по нескольку суток молчать. Ждет, когда я приползу каяться. А я не приползу.

Белокурая. А ты не приползи, а приди. Ей ведь тоже тяжело думать, что она у плиты парится, а ты по бабам шляешься.

Никита. У меня нет уверенности, что я долго еще буду жить как раньше… Жизнь проходит как-то стороной…

Белокурая. Чувствую себя Геростратом.

Никита. Хочется укатить сейчас к сослуживцу в Берлин… и там оторваться на всю катушку…

Белокурая. Что бы значило слово «оторваться»?

Никита. Сначала ресторанчик, потом дискотека, потом стрипбар… Поговорить о жизни, о женщинах, о бизнесе…

Белокурая. Пока что-то у тебя не было лишнего часа на меня, а тут время на стрипбар появилось.

Никита. Как говорил герой «Женитьбы Бальзаминова»: «Право, маменька, и помечтать не даете…»

Белокурая. Попробуй сформулировать, что изменилось в твоей жизни за время общения со мной.

Никита. Стал понимать, что секс – это не то, что бывает с массажистками в бане. Потому что у них обратная связь оплачена.

Белокурая. За это время в твоей голове появилась тема «Все брошу».

Никита. Она появилась раньше… когда я свою фоту на сайте знакомств повесил… Но я рассчитывал на вариант попроще, а ты модная журналистка и полная оторва. А я не могу быть прилагательным к бабе…

Белокурая. Когда любишь, это не имеет никакого значения. А вдруг бы твоя жена захотела сделать карьеру круче твоей?

Никита. Я бы не дал.

Белокурая. Ты так неуверен в себе?

Никита. Наверное…

Белокурая. У нас с тобой три вербальных жанра: болтовня по «аське», мурлыканье по телефону и глухонемой секс. А как выходим на что-то четвертое, так начинаются обиды.

Никита. Вербальное – это что?

Белокурая. Это которое со словами.

Никита. А тогда у нас секс тоже со словами. Ты ведь обожаешь сказать: «понежнее, пожалуйста» или «а теперь так…» Что, если бы не мой железный организм, давно бы импотентом стал.

Белокурая. А я должна молчать, если мне что-то не в кайф?

Никита. Ну, можно иногда и промолчать.

Белокурая. Если хочешь, чтобы никто никогда во время секса не высказывал пожеланий, иди в некрофилы.

Никита. Надеюсь, ты будешь моим первым объектом.

Белокурая. Мне в этом сезоне везет, то обещают морду набить из ревности, то пистолетом машут, теперь вот доросла до некрофильского вожделенья.

Никита. А кто это вокруг тебя пистолетом машет? Небось пацаны, которые боевое оружие только по телевизору видели?

Белокурая. Да разные…

Никита. А ты по рукам пошла?

Белокурая. А что ты в это вкладываешь?

Никита. Измена – это предательство. Заниматься сексом с человеком, не любя его, – это предательство самого себя, своей жизни… Я сейчас коньячку жахнул – класс… сразу полегчало. А ведь мы с тобой ни в одной пьянке не участвовали вместе…

Белокурая. А ты когда с женой сексом занимаешься, это что?

Никита. Коньяк хорошо пошел. Все стало вокруг голубым и зеленым… Пойду еще добавлю.

Белокурая. Так ты не ответил.

Никита. Разве это секс? Это ж слезы…

Белокурая. То есть если ты занимаешься сексом с кем-то другим некачественно, то это не предательство самого себя, а если качественно – то предательство?

Никита. Бесполезно обсуждать вещи, которые мы понимаем по-разному… Пойду добавлю коньячку.

Белокурая. Что мы понимаем по-разному? Я считаю, что моя сексуальность принадлежит только мне. Ты считаешь, что твоя – только тебе. При этом тебе можно совмещать несколько женщин, а мне возбраняется несколько мужчин… так?

Никита. Кстати, у меня опять горло болит. И опять с бизнесом жуткие проблемы.

Белокурая. Отвечай на вопрос!

Никита. Похоже, что тебе наплевать на мое горло…

Белокурая. Отвечай на вопрос или перестану с тобой разговаривать.

Никита. Осталось очень мало времени, чтобы доказать, что я справлюсь со своей фирмой…

Елена разозлилась и решила молчать.

Никита. Губы нужно уметь сдувать…

Никита. Последний раз прошу…

Никита. Считаю до трех… два уже было…

Никита. Да потом, что на недоразвитого, инфантильного обижаться?

Никита. Ну, извини меня… но давай бережней относиться друг к другу… я и так стараюсь не показывать комплексы, которых у меня не было до твоего появления… сейчас нарежусь до конца и пойду кому-нибудь бить морду.

Никита. Лен, скажи, что любишь меня и будешь любить меня всю оставшуюся жизнь, что бы там ни случилось!

Она представила себе его в обнимку с компьютером и бутылкой коньяка, трогательного, расстроенного, беззащитного. Стало жалко, решила ответить.

Белокурая. Допил всю бутылку?

Никита. Скажи про любовь!

Белокурая. Я тебя люблю. И буду любить всю жизнь… если ты будешь хоть немного интересоваться моим мнением.

Никита. Я буду не только тобой интересоваться, но и трахать тебя в подъезде, на кухне, в подвале и, конечно же, в шикарном отеле…

Белокурая. Интересоваться – это не только трахать. Это еще и слушать: в подъезде, кухне, подвале. Можно даже без отеля.

Никита. Можно, я поматерюсь немножко? Ты ведь думаешь, я ругаться не умею? Так как же я, по-твоему, в спецназе служил?

Белокурая. Я и удивляюсь, как такое кисейное создание могло там служить?!

Никита. А вот за эту фразу не буду материться. Из принципа. Я буду интересоваться тобой и слушать, как ты стонешь, когда я проникаю глубоко в тебя… Пойду еще жахну… славно дело пошло!

Белокурая. Ты там не уснешь лицом в клавиатуре?

Никита. Я – кисейное создание? А ты шрамы на груди видела? А плечо простреленное? Вот и не надо мне про твоих светских хахалей с пистолетами, тоже мне герои!

Белокурая. Сейчас опять губы надую…

Никита. Не слушай, чего я спьяну несу.

Белокурая. Ей-богу, сейчас надую трезвые губы…

Никита. Я пошутил…

Белокурая. Все, надулась…

Никита. Давай лучше о том, как ты меня любишь, потому что я тебя ужас как люблю, потому что лучше тебя нет никого на свете!!!

Белокурая. Все равно надулась, надулась, надулась…

Никита. Смотри не лопни, а то представляешь, какая ерунда получится… если мне твои любимые части тела не достанутся при дележе останков между близкими… Блин, нализался на ночь…

Белокурая. Как ты себя ведешь пьяный?

Никита. Становлюсь любвеобильным и всех люблю, но бывают проколы… кого-то начинаю не любить и бью ему морду. Потом годами извиняюсь.

Белокурая. Ты в таком виде компьютер правильно выключаешь, жена не нарвется на нашу переписку?

Никита. Ну и… с ней… я ей даже распечатаю, чтобы удобней читать было…

Белокурая. Не форсируй, пожалуйста.

Никита. Что? Поперла из меня казарма… мне до сих пор иной раз снится, что я еще воюю…

Белокурая. Казарма меня больше устраивает, чем надрыв.

Никита. Представляешь… и меня тоже! Так повоевать охота…

Белокурая. Ну-ну…

Никита. А ты хитрая… думаешь, раз пьяный, значит, ща все выведаю… спешу тебя расстроить – я пьяный такой же откровенный, как и трезвый…

Белокурая. Вижу, но лексика поживей становится.

Никита. А что, любимый мужчина не может быть инфантильным мудаком?

Белокурая. Не может. По крайней мере для любящих глаз.

Никита. Ну, розовая пелена скоро спадет… Тем более что ты через столько мужиков прошла. Больше тебя членов, наверное, только медсестра в урологическом кабинете видела…

Белокурая. Не хами! Тем более что важно не количество, а качество! Все, целую. Ушла спать. Разбуди меня завтра звонком.

Никита. Пока. Ушел. Люблю…

Только в постели Елена с досадой поняла, что не досмотрела материал по Патронову и еле-еле готова к интервью.

…Патронов узнал ее по телефону и назначил встречу на десять вечера. Конечно, это было поздновато, но ведь журналист не выбирает. По тону было понятно, что планирует общение по полной программе. Как-то после посольского приема подвозил Елену, шустро расстегнул блузку и параллельно предложил работать у него за большие деньги. Если бы не сделал второго, она, может быть, и «не успела начать сопротивляться», уж очень был хорош собой… но коктейль из секса и денег начисто гасил в ней половое возбуждение как во всякой психически здоровой женщине.

Было понятно, что она нравится Патронову как одна из двадцати. Что просто на сегодняшний вечер он больше никого не выловил. Было понятно, что и он нравится ей как один из двадцати. Может быть, даже из пяти. И что ей ничего, кроме секса, от него никогда не будет надо, тем более что он и дать не сможет. То есть все бы было одноразово грамотно и красиво, если бы он не произнес слово «деньги».

Патронов, вписывая ее в привычную схему, предполагал отношения, которые не являлись для нее ценными. Словно не понимал, кому что надо говорить, и не верил, что его мужская привлекательность сработает сама по себе.

Елена знала, что Патронов старше ее на пару лет, приехал из маленького городка одной из республик СНГ, сын военного с мелкими звездочками. Начинал, как и вся нынешняя элита СМИ, в мгимошно-кегебешной среде. Ходили слухи, что ничем не брезговал для карьеры. Однако первой его женой была не дочка нужного человека, а красотка парикмахерша. А второй – не богатая американка, не победительница конкурса красоты, а симпатичная учительница из Польши. Дети, как полагается у новых русских, пекущихся о судьбах страны, учились в дорогих западных вузах. Жены весь год жили не тужили на Кипрах и в Эмиратах. Патронов оплачивал всем все и круглосуточно изображал плейбоя в московской тусовке.

Подходя к подъезду его дома – как полагается на Тверской, – Елена вдруг вспомнила, как спешила с какой-то презентации из гостиницы «Украина», встретила Патронова в гардеробе. Он удивился:

– Почему так быстро?

– Спешу. – Ее где-то уже ждал Караванов.

– На машине? – нахмурившись, спросил он.

– На Кутузовском машин полно, – напомнила она, удивившись такой опеке.

– Поздно, холодно, темно… – сказал он скороговоркой и натянул плащ, который уже снял и собирался сдать в гардероб. – Я провожу.

Он ловил ей машину и параллельно рассказывал о кремлевском скандале, в котором был чуть-чуть замешан. Рассказывал не с целью слива в ее газету, а просто пожаловался на то, как его подставили. Когда машина была поймана, заплатил водителю, поцеловал так, что у нее закружилась голова, и сказал:

– Позвони. Я всегда твой.

– Позвоню… – ответила Елена и благополучно об этом забыла.

Почему? Да потому что знала, что у него в голове каша. Потому что не первый раз целовалась с ним. Однажды это было в Госдуме после пьянки в кабинете руководителя одной из комиссий. Патронов тоже сказал:

– Я тебя провожу.

* * *

В Думе было поздно, но не было холодно и темно. Оба сделали вид, что прилично выпили и не несут ответственности за совершенные действия, вышли в фойе и начали целоваться как безумные. Казалось, что на этаже никого нет, и дело чуть не пошло дальше… И тут распахнулись двери соседнего кабинета, и высыпала толпа парламентариев с заседания комиссии. Алкоголь смягчил Елене шок, потому что среди высыпавших была уйма знакомых. Все были, естественно, мужики – у нас ведь вообще парламент – это мужская баня, – и все постарались выразить Патронову одобрение. Мол, хоть кто-то в Думе занимается настоящим мужским делом.

Тогда Елена внутренне не была готова иметь связь с Патроновым. Во-первых, он был страшно публичен и демонстративен, и это бы выплыло, а она любила Караванова. Во-вторых, знала о нем столько всего, что чувствовала опасность, совершенно не понятно какого характера… убеждала себя, что информационного и венерологического, но на самом деле просто не знала, что с ним делать.

В подтверждение этого, когда встретила его через месяц после сцены в Думе, и он дежурно залез в декольте, Елена не столько поняла, сколько почувствовала, что он не помнит про то, как они целовались. И подумала: «Ох, и ни фига себе, какой же дурной жизнью парень живет, чтобы не запоминать даже эпизодов, в которых ему было по-настоящему хорошо…»

Она знала таких людей. У нее одна приятельница через пять лет оказалась в постели с мужчиной, и только с его помощью вспомнила, что у них все это уже было, и не однажды.

…Елена редко имела дело с объектами интервью. Как-то смеялась с подругой, заведующей отделением больницы, говорила ей:

– Ты в таком малиннике работаешь, выбор у тебя королевский.

А та отвечала:

– С ума сошла! Ты бы посмотрела, что такое больной мужик в индустриальных масштабах… Омерзительное зрелище! У него чуть кольнуло, он уже по потолку ходит. После моей работы вообще можно в старых девах остаться. То ли дело у тебя… после каждого интервью можно роман крутить.

Елена засмеялась:

– Ты что? У меня еще хуже. Твои ломаются на болезнях, а мои на позерстве. Крутятся как пуделя на выставке. Главное, каждый считает, что о нем ничего не известно, ни сколько убил, ни сколько украл, ни сколько заложил… Знаешь, они все меня почему так любят? Потому что в моем присутствии им удалось час полюбоваться на собственный парадный портрет… Выходишь, будто побывала на утреннике в детском саду.

Она понимала это про всех, особенно про Патронова, который был квинтэссенцией дурного вкуса в общении; и все-таки, заходя в его квартиру, вдруг осознала, что надела самое красивое белье. И удивилась: «Оказывается, я этого хочу! Как странно…»

Открыла красивая молодая женщина в джинсах и прозрачной футболке, приветливо провела в гостиную. Это была чисто демонстрационная часть жилья: с антиквариатом, квадратно-гнездовым способом развешанными иконами и забивающими их фотографиями Патронова с великими мира сего, от президентов крупнейших стран до звезд шоу-бизнеса. Словно заходящий в дом мог не знать, кто такой Патронов, и сомневаться в его причастности к жизни представителей мировой элиты. В этом было детское: «Смотрите, что у меня есть!» Да и вообще он вел себя по-детски, из-за глубокой провинциальности не понимая, как, когда, где и с кем надо себя вести.

Патронов сидел за столом, а молодая женщина накрывала к чаю, постепенно выдавая статус домработницы, с которой спят. Интервью было длинным и кокетливым. Посередине Патронов кивнул молодой женщине:

– Лера, вы можете идти!

И она бросила на него потемневший от гнева взгляд, не столько за то, что было понятно, почему ее отпускают, сколько за «вы». Зачем Патронов назвал ее на вы, было неясно и ему самому. У него всегда сбоило. Такой же сбой в башке, как и когда пошел провожать Елену из гостиницы «Украина». Почему-то решил, что так правильно.

Только после ухода домработницы разлил водку по рюмкам, будто она могла запретить или осудить.

– Может, уже хватит? – спросил через час беседы, придвинулся и положил руку на Еленино колено. – Торжественная часть закончена, переходим к танцам.

– Я вообще-то пришла с другой задачей, – отодвинулась Елена, чувствуя себя неготовой.

– Ну, это ведь когда-то должно произойти, – обреченно сказал Патронов.

– Зачем? Я ведь не твой поэтический размер… – напомнила она.

– Откуда ты знаешь про мой поэтический размер? Кого ты наслушалась? – сказал он в интонации выяснения отношений, и Елена удивилась: «О, оказывается, у нас есть отношения?»

– Да я тебя видела с кем ни попадя…

– Это нормально. Так принято… Светская жизнь, так называемый «условный праздник». А человеческие отношения отдельно. Тебе мало того, что я тебя хочу, а ты меня? – спросил Патронов словно возмущенно.

– Обычно не мало, но с тобой почему-то мало. Совершенно не могу понять почему… – И тут ее словно ударило током, она с изумлением поняла, что Патронов страшно похож на ее первого мужа Толика.

Глаза, скулы, накачанные руки и плечи, манера щуриться и морщить нос. И это делает отношения с ее стороны странно наполненными тем, что в них еще не выросло. Она чувствует себя и виноватой перед ним, и обиженной им. Ее и тянет, и отталкивает.

«Видимо, я делаю глупость, – подумала она и ответила на его прикосновение. – Но очень хочется…»

Дальше все было странно. Патронов встал, подхватил ее на руки и отнес в кабинет.

– Я не буду включать свет, – виновато сказал он. – Здесь у меня всегда такой бардак.

Кабинет, который по всей логике должен был состоять из монументальной мебели, навороченного компьютера, золотых корешков Брокгауза и Эфрона, подлинников на стенах и прочих помпезностей раскрученного персонажа, оказался совершенно студенческой комнатухой. Модный матрац с морскими водорослями на полу, старый огромный письменный стол, забитые книгами простенькие стеллажи, груды газет и журналов где ни попадя. Наличие денег выдавал только тренажерный комплекс. Ей стало страшно спокойно здесь после парадной гостиной. Патронов сразу показался совсем молодым и «своим», и они упали в объятья друг друга на матрац, с которого, шелестя, посыпались на пол глянцевые журналы и брошюры…

Потом Патронов сидел в постели, курил и рассказывал про то, как умирала его мама. Про школу, где его били как отличника. Про братьев и сестер. Про первую любовь, вышедшую замуж за сына секретаря обкома партии.

– Ужас какой-то, – сказала Елена, прижавшись к нему. – Кто бы мог подумать… Патронов с человеческим лицом…

– А ты сомневалась? – спросил он.

– Да мне такое про тебя рассказывали, что подойти было страшно.

– Если бы ты знала, что мне про тебя рассказывали… – вздохнул он.

– А что можно обо мне рассказать? – удивилась Елена.

– Ну, что ты сексуальная террористка без страха и совести. Что если тебе мужик понравился, то тебе все равно, где и как!

– Так это ж правда! – засмеялась Елена.

– Что ты любовница главного редактора, поэтому у тебя особое положение в газете!

– Ты его видел? – возмутилась Елена. – А особое положение у меня потому, что он меня переманил с более крутого места.

– Что ты пять раз была замужем.

– Три.

– Что скорее всего ты лесбиянка.

– А как же при этом сексуальный терроризм с мужиками?

– Не, ну в смысле, мужская хватка.

– Да если бы у баб в нашей стране не было мужской хватки, мы бы как народ давно исчезли с лица земли…

– Что ты мне это объясняешь, я же слухи перечисляю. Слухи же вообще создаются, чтобы закрыть людей друг от друга ширмами. Поэтому надо тренировать глаза, а не уши.

– Прямо сейчас и начнем… – С ним было очень просто, как будто давно знакомы и сто раз уже были в постели. – Ты похож на моего первого мужа. У меня от твоих прикосновений снимается чувство вины перед ним.

– А ты могла бы выйти за меня замуж? – спросил он.

– Нет, – не задумываясь, ответила она.

– Странно. Многие хотят. Престиж, деньги… и вообще.

– Они же не знают, что замуж выходят не для этого, а я знаю.

– А для чего?

– Для счастья.

– А со мной счастья быть не может?

– Может. Но для этого тебя надо любить. И любить суету, которую ты создаешь вокруг себя.

– Это не суета. Это такой пиар. Такая игра. В моем деле если отошел – тебя уже подмяли.

– Ты точно, как мой первый муж. Только он был в спорте. Там это справедливо. За это я и ненавижу спорт. Но ты ведь в политической аналитике. Зачем заниматься тем, где тебя могут каждую минуту подмять? Зачем так позиционировать свою личность по жизни, что ее могут заменить более прытким.

– Не я придумывал этот мир…

– А разве ты не можешь найти нишу, в которой ты будешь самим собой? И никто не займет твое место.

– Это она и есть…

– Глупо. А женился ты по какому принципу?

– Ну, первый раз: из армии пришел, мозги от спермы разносит, а любимая девушка сделала правильный выбор. Кстати, теперь ее муженек, который сын номенклатуры, уже пять раз зашивался от пьянки. Я и женился на первой встречной назло, – сказал он голосом победителя. – А второй раз… Приехал в Польшу на конференцию и вдруг заболел сильно. Валялся с температурой сорок. А ко мне переводчицу приставили. Я сначала думал, стукачка, оказалось – учительница, решила подработать. Ну, и так она мне в глаза смотрела, когда температуру мерила, и так липовым отваром поила, что к выздоровлению уже была слегка беременна… Но я не жалею. Они хорошие обе. И дети хорошие. Я, наверное, дурак…

– Ладно. Мне пора, – сказала Елена, прикинув, что дома еще часок посидит за компьютером.

– Я тебя никуда не отпущу, – автоматически сказал он, что означало две вещи: «Меня все устраивает и мне лень тебя провожать…»

После Муркина и Геры Елена щелкала такие ситуации как семечки:

– Даю тебе еще двадцать минут на секс и десять на адаптацию после него. Потом вызываешь такси, а до лифта я дойду сама.

– Не понял… – удивился он. – А что тебе мешает остаться? Ты ведь не замужем.

– Давай говорить друг другу правду. Нам с тобой друг другу врать незачем.

– Давай.

– Мне некомфортно оставаться до утра. Словами объяснить не могу. Душно, тесно. Ты, как дорогие модные туфли. Вроде и хочется заполучить на халяву, чтоб завидовали. Но жмут. Двух шагов не сделаешь…

– Странно, я думал, что только у мужиков так.

– Ага, а бабам, получается, что дали, за то и спасибо?

– Никогда не задумывался. Но все равно странно, первый раз от меня баба под утро сбежать пытается. Такая странная… А ты замуж в принципе не хочешь?

– Просто замуж – нет. Уже три раза была. Перед страной двойную норму выполнила, теперь живу так, как нравится.

– Интересно все как стало. Мне вот тут тоже одна певица известная под утро говорит: можем с тобой годик в брак попиариться. Рейтинги поднимем. Я говорю: «Как Пугачева с Киркоровым?» А она: «Ага, только видеться будем пореже. И в основном на публике». Я говорю: «А по-настоящему не хочешь?» А она отвечает: «А по-настоящему мне не надо. Я с одним банкиром много лет живу, а он плотно женат…»

– Понятное дело, – усмехнулась Елена.

– Вам понятное, а я вырос в глуши. У нас там весь город спал под одним одеялом… Не умею я так.

– Странно, а имидж у тебя такой расхристанный.

– Так гусарить – это ж не жениться. Там совсем про другое…

Елена встала, начала одеваться. Патронов минут пять полежал, выжидая. Потом оценил ее непреклонность и тоже встал.

– Не надо, вызови такси по телефону.

– Считаешь меня полным фуфлом, да? Неужели ты думала, что я тебя не отвезу?

– Да перестань… К тому же ты пил. – Она понимала, что ей было хорошо в этой комнате, но лицо Патронова выветрится из памяти раньше, чем запах его тела из ноздрей, и боялась сентиментального расставания.

Мало ли чего взбредает в голову этим звездам из маленьких городков.

– Не бойся, фейсконтроль пройду у любого мента. Да, я тебе хочу подарок сделать. – Он ушел в другую комнату и вернулся с коробкой. – Тебе понравится, он красивый.

Елена раскрыла крышку, внутри был роскошный кальян:

– Это мне?

– А тут кто-то еще есть?

– А что я с ним буду делать? – растерялась она.

– Курить табак…

– Но я не курю.

– Научишься. Плохому быстро учатся. Я тебе туда положил пакет табака со вкусом дыни…

– Спасибо…

Ехали в его «мерседесе» по заснеженным улицам и на два голоса орали «Ой, мороз, мороз…». Было здорово. У подъезда он посмотрел на нее внимательно, быстро поцеловал в щеку и уехал. Елена с облегчением поняла, что он «не умеет прощаться», как это принято в их кругу. Не владеет десятком ни к чему не обязывающих интонаций: «мне было с тобой хорошо, „позвони, когда почувствуешь себя одиноко“, „почему я не встретил тебя двадцать лет тому назад“, „прости, если что не так“, „все зависит только от нас“… Они означали переход в фазу: может быть, а может и не быть, в которой оба чувствуют себя комфортно. Но его никто не учил этому никогда, ведь, закружившись в Москве, он брал уроки, как выглядеть крутым и невероятным плейбоем. В результате чего остался совершенно немым в непубличных ситуациях.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

…Подготовка к ужину с родителями в честь отцова дня рождения шла вовсю. Лида резала салаты, Елена готовила жаркое. Когда Караванов позвонил в дверь, обе вздрогнули, словно занимались чем-то нехорошим. У него было ужасное выражение лица: детское, испуганное и одновременно с этим вызывающее.

– Привет, – сказала Елена максимально доброжелательно и пошла на кухню.

– Мне надо новости посмотреть, – буркнул он и забился в комнату к телевизору.

– Тебе сделать пока бутерброд? – крикнула она из кухни.

– Я сам сделаю… – ответил он и тут же поправился: – Нет, подожду всех.

– Можно я к торжественному приходу бывшего мужа краситься не буду? – хихикнула Елена.

– Спроси у родителей, – парировал Караванов.

Было непонятно, как ему двигаться по этой, еще совсем недавно «их» квартире. Какие предметы и функции в ней считать своими, а какие почившими; как переходить с гостевой визой на то, что называется общежитским языком чашек и полотенец?

Караванов спасался телевизором, пока Елена не попросила его помочь накрыть на стол. Они возились с приборами, словно это был прием у английской королевы.

– Ну и как интервью с Патроновым? – спросил Караванов, чтоб что-нибудь спросить.

– Качественно. Предлагал выйти за него замуж. Прямо все сбесились. Всего чуть-чуть свободна, и уже третье предложение, правда, все не на сильно трезвую голову… И чего бабы жалуются, что это так трудно? – засмеялась она, чтобы разрядить напряжение.

– Так это только после третьего брака так. Это как экзамен сдаешь, преподаватель смотрит, в зачетке все отлично, и у него образ оценки уже сформирован, что бы ты ни отвечал, – шутливо ответил Караванов. – Скажу тебе как опытный человек, замуж надо идти только за тех, кто не зовет.

– Да я ваще пока никуда не хочу идти. Находилась уже, блин… Слушай, я поняла вдруг, что Патронов внешне страшно похож на Толика. А?

– Пожалуй. А я думаю, что это он меня так раздражает… Ну, тогда тебе привычно с таким жить. Подумай о предложении, готов даже побыть свидетелем на свадьбе, – съязвил Караванов.

– Ага. И так же, как Толик, будет трахать все, что шевелится.

– Имидж ничто – жажда все.

– Он так и говорит, что это для понта. Типа, я ему для души. Правда, года три подряд активно приставал.

– Честный клиент.

– Смотри, вот кальян подарил. Все как у людей, – показала Елена. Караванову ведь если не ткнуть пальцем, он слона не заметит.

– Ух, ты! А что с ним делать?

– Лида сказала, что умеет пользоваться. Стариков будет им на десерт пугать…

Родители приехали, опоздав всего на час, на заказанном Лидой такси. Они глубоко ненавидели «новое время», с удовольствием пользуясь его плюсами.

Лида пафосно вручила отцу коробку с подарком. Там были дорогой спортивный костюм и кроссовки.

– Вот я тебе привезла тушеные баклажаны. Очень полезно для сердца. – Мать торжественно достала из сумки стеклянную банку и стала откручивать крышку на ней. – Дай салатницу. Нет, не эту. Хрустальную…

Елена покорно дала салатницу, зная, что к баклажанам по материному рецепту – каждый раз привозимым в гости, – как обычно, никто не притронется.

– Плохо выглядишь! – на всякий случай сказала мать, хотя после ночи с Патроновым Елена сияла и порхала.

В переводе на русский язык это означало: «Ты плохо выглядишь, потому что неправильно живешь и совсем не уважаешь собственную мать!» Обвинение было риторическим.

– Плохо! – усмехнулась Елена. – Просыпаюсь сегодня утром и думаю: что это с зеркалом моим стало?

– Предлагаю тост за именинника, – поднял рюмку Караванов. – За его несгибаемый характер, активную жизненную позицию и широту взглядов.

Все чокнулись.

– Не нравится мне этот ваш Путин! – раздраженно с места в карьер сказал отец, положив себе в тарелку первую ложку салата.

– Наш? А у вас есть другой президент? – мягко спросил Караванов, ни в какой другой манере вести разговор с отцом было невозможно.

– Я голосовал за Зюганова, – сообщил отец, словно кто-то подозревал его в ином.

– Уважаю ваш выбор, но, очевидно, большее количество народу хотело видеть президентом Путина, – напомнил Караванов.

– Ерунда, у них все куплено! Порядочных людей в России больше, чем воров и бандитов. А порядочные люди не будут голосовать за Путина, – провозгласил отец.

– В таком случае, мы с Лидой и Каравановым воры и бандиты, поскольку мы голосовали за Путина. А вы живете на деньги воров и бандитов, поскольку вашу жизнь в основном оплачиваем мы, – встряла Елена.

– Вы не воры и бандиты. Вы, шестерки, у них на побегушках, – диагностировал отец, накладывая себе еще салата, купленного на воровские деньги. – Вот скоро к власти придут наши и всех вас посадят.

– Знаете, я тут сделала одну настойку от склероза, – громко сообщила мать Караванову, заметив, что сегодня отец слишком круто начал.

– Если они нас посадят, то вы умрете с голоду, – хихикнула Елена. – Потому что, посадив нас, они вас не накормят.

– Бабуля, – выдохнула Лида. – Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть…

– Ты когда замуж-то выйдешь? – спросил отец Лиду, чтоб не зарывалась.

– Да как бандита приличного найду, дедуль, так и выйду. А чё по мелочам-то размениваться? – фыркнула Лида.

– Да уж конечно, в такой цвет волосы покрасить, уже после этого все можно, – покачала головой мать на невинные фиолетовые прядки у Лидиных висков..

– Знаешь, мам, а за границей дамы твоего возраста красят волосы в разные цвета, – напомнила Елена.

– Ну, у них уже начался возрастной сенильный психоз. А у меня еще нет! – дернула плечом мать.

Примерно в таком ключе ужин продолжался до сцены с кальяном, когда Лида подожгла дынный табак и предложила деду с бабкой мундштуки.

– Дай попробовать! – подсел ближе Караванов, затянулся и сделал блаженное лицо.

Провокация удалась, потому что старики видели кальян только в кино как атрибут наркопритонов и совершенно не понимали, как себя вести.

– Меня не берет! – разочарованно признался Караванов.

– Надо глубже затягиваться! – Лида показала, как именно.

– Это что? Оргия? – поднял брови отец.

– Между прочим, в некоторых европейских странах марихуана легализована, – заметила Елена, удивившись, как слаженно они с Лидой и Каравановым «доводят взрослых».

– Марихуана? И ты на это так легко смотришь? – Мать встала из-за стола.

– Так ведь к ней привыкание меньше, чем к сигаретам. Вот дед пятьдесят лет курит, ты не возражаешь! – сказала Лида, затянувшись и сделав благостное лицо.

– Все! Мы уезжаем! – рявкнул отец.

– Ладно, не драматизируйте, мы пошутили. Там обычный фруктовый табак. Можете попробовать, – созналась Елена.

– Не верю! – покачала головой мать.

– Чем пахнет? Не чувствуешь?

– Духами какими-то…

– Да дыней обычной! – захохотала Лида. – Дед, попробуй. Только для тебя будет слабенько…

Через полчаса картина напоминала идиллию: дед с бабушкой, вырывая друг у друга из рук, курили кальян; Лида хихикала над ними; а Елена с Каравановым раскладывали по вазочкам мороженое и украшали его фруктами.

«Славно! – подумала Елена. – Хочу ли я в этот спектакль обратно? Не знаю… Скорее, нет. Караванов страшно родной. Но совершенно непонятно, что я делала с ним эти годы в постели. Не потому что он мне не нравится, а просто он… для другого. Он мне родственник… И, наверное, был им с самого начала. А хорошо это или плохо, я теперь не знаю…»

Потом была церемония уговаривания родителей остаться в Лидиной комнате. Собственно, по большой сумке было ясно, что они так и собирались и захватили с собой пижамные причиндалы. Но процесс уговаривания входил «в угощение» и продолжался полчаса.

– А где девочка будет спать? – дежурно спросила мать под финал уговаривания.

– Девочка поедет спать к своему сексуальному партнеру, – пояснила Лида.

– Боже мой, какая ты грубая! – отвернулась мать и начала разбирать пижамные причиндалы.

Когда родители были водворены в постель, Елена торжественно пожала Караванову руку и хихикнула:

– Спасибо за мужество! Могу тебе за это дать с собой салатов в банках на завтра.

– Не откажусь. Тем более что заработал! Ты тоже вполне Сара Бернар. Лид, я тебя на тачке завезу к твоему, только дорогу покажи, – пообещал Караванов.

– Когда взрослые мешают дерьмо с повидлом, – неожиданно расстроенно сказала Лида, – детям приходится это отрабатывать…

И все замолчали, потому что наличие представителей трех поколений начисто исключало четкое понимание того, кто здесь взрослые, а кто – дети.

Выходя из квартиры, Караванов торжественно протянул Елене ключи:

– Спасибо. Мне они больше не понадобятся.

– Я не тороплю с ключами, – сказала Елена, и на секунду внутри все съежилось.

Взяла себя в руки и сказала себе: «Что ты дергаешься? Дело прошлое… Посмотри, какой веселый мир Караванов заслонял собой!»

Но это звучало неубедительно…

Перед сном, закрыв дверь на задвижку, чтоб неожиданным родительским врыванием не засветить отсутствие Караванова, вышла в Интернет и обнаружила Никиту. Настроение было совершенно хулиганское.

Белокурая. Привет.

Никита. Целый день тебя не было у компьютера.

Белокурая. Много девчонок за это время склеил?

Никита. Ни одной… У меня, понимаешь ли, любовь…

Белокурая. С женой или со мной?

Никита. А это уже запрещенные приемы…

Белокурая. У тебя все приемы разрешенные, а у меня запрещенные. Тебе нужна маленькая простая семья и большая сложная любовь. И мне тоже.

Никита. Да, пожалуйста…

Белокурая. Ну тогда давай обсуждать кандидатуры мне в мужья.

Никита. № 1 – Путин!

Белокурая. Родителям не нравится. Они бы Зюганова одобрили.

Никита. Слушай, мне трудно поддержать тебя в этой беседе. Мне не нравится твоя задача, реализуемая через эти тексты. Я в прошлый раз не слишком распоясался?

Белокурая. А ты перечитай свой текст, там много любопытного.

Никита. Не хочу. Стыдно… Перед собой и перед тобой… я ведь там еще и грязно матерился…

Белокурая. Матерился ты чисто, а не грязно. И даже обещал распечатать жене наши диалоги.

Никита. Я в тебя втрескался, не зная, что ты такая циничная стерва… А если я тебе нужен!!!! Так и скажи: Никита, ты мне сейчас НУЖЕН! И я у твоих ног.

Белокурая. Я один раз сказала, ты предпочел не услышать… больше никогда так не скажу. К тому же, что значит, у ног? Монитор компьютера на пол поставишь?

Никита. Лен, не умничай… Брак – это не только и не столько постель, но и некие договоренности о взаимодействии двух систем, которые в этом случае становятся слишком уязвимыми со стороны друг друга. Я могу сейчас сорваться и приехать… И что? Для тебя это «тьфу»! А жена этого не перенесет!

Белокурая. Вот сейчас ты бы был особенно кстати! Родители спят в Лидиной комнате, а я делаю вид, что выполняю супружеские обязанности с Каравановым… Сейчас твое присутствие совершенно необходимо!

Никита. А Караванов где?

Белокурая. Надеюсь, что уже доехал до съемной квартиры.

Никита. Слава богу, а то я себе уже представил все в картинках, резко захотелось приехать…

Белокурая. Богатое воображение, но почему-то всегда только в одну сторону. Он отдал мне ключи от квартиры. Еле сдержалась, чтоб не зареветь…

Никита. Не переживай… Теперь у тебя есть и ключи, и я… равновесие соблюдено… Конечно, я понимаю, что недотягиваю до твоего бывшего мужа…

Белокурая. В каком виде спорта недотягиваешь?

Никита. Ты же сама сказала, когда была пьяная, что я – красивый дурак подле тебя.

Белокурая. Мало ли чего сболтнешь спьяну…

Никита. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке…

В эту секунду в дверь комнаты забарабанили. Елена в испуге «неправильно» выключила компьютер общей кнопкой, словно родители могли засечь не отсутствие Караванова, а болтовню с Никитой.

– Что случилось? – спросила она шепотом, подойдя к двери.

– Открой, мне нужна твоя помощь, – с плачущей интонацией сказала мать.

– Сейчас надену халат и приду, – сонно промямлила Елена, прекрасно понимая, что речь идет об измерении давления.

Быстро разделась, накинула халат и вошла в Лидину комнату. Отец сидел на диване в пижаме с унылым лицом, мать – рядом, поджав губы.

– Что случилось? – мягко спросила Елена.

– Во-первых, у тебя под дверью была полоска света, значит, вы еще не спали… – сказала мать, пристально глядя на Елену.

– Мы любим трахаться при свете! Это больше возбуждает! – ответила Елена и отметила, что ведет себя в свои сорок пять с матерью точно, как Лида вела себя в переходном возрасте.

– А без хамства никак нельзя? – насупился отец. – У матери опять высокое давление.

Пространство отношений с давлением у родителей, видимо, давно заменило пространство эротических отношений. Они держали коллекцию тонометров, мерили давление каждые пятнадцать минут, пили снижающие и повышающие его таблетки по всему спектру. Давление обсуждалось ими столько же времени, сколько англичанами обсуждается погода.

Елена говорила об этом с Карцевой, та пожала плечами и объяснила:

– Повышенное давление напрямую связано с нереализованной агрессией, пониженное – с депрессивным фактором, с неверием в себя. Эта проблема не решается подбором таблеток, но пожилые люди редко идут на другой путь нормализации давления…

Елена была ей очень благодарна, потому что постоянные материны «Вот из-за тебя у меня сейчас поднялось… опустилось… давление!» – прежде ввергали ее в изнурительное чувство вины.

– Чем я могу помочь? – оскорбительно правильно спросила Елена, с точки зрения родителей, она должна была упасть в обморок, закричать: «Боже мой! Опять давление? Как же быть? Сейчас же вызываем „Скорую!”»

– Ты спрашиваешь таким тоном, словно тебе наплевать! – заметила мать. – Я не слышу ни капли сочувствия…

– Я очень тебе сочувствую, – смирилась Елена. – И все-таки спрашиваю, чем могу быть полезной?

– Пусть твой муж посмотрит тонометр, у меня получается одна цифра, у отца – другая. Я не знаю, какие таблетки мне принимать! – с вызовом сказала мать.

– Мой муж не специалист по тонометрам. Если ты себя плохо чувствуешь, я могу вызвать «Скорую», – предложила Елена.

– Он не специалист по тонометрам, но он же мужчина… Мужчина должен понимать в технике! – Похоже, мать что-то почуяла, но не смела самой себе в этом признаться.

– Изучение тонометров не основной мужской признак. Можешь объяснить, почему я должна его будить? – поинтересовалась Елена.

– Мне кажется, что у меня болит голова… – заявила мать, совсем уж как ребенок, почуявший обман, но не понимающий, в чем.

Ее было ужасно жалко, но помочь ей было нечем…

– Думаю, что тебе просто не хватает мужской ласки! – усмехнулась Елена, выходя из комнаты. – Пап, ты бы взял это на себя…

– А без хамства никак нельзя? – повторил отец ей вслед не без самодовольства.

– Зато тебе ее слишком много! От этого и дочка у тебя такая распущенная! – выкрикнула мать, и по голосу стало понятно, что давление у нее сразу нормализовалось.

Елена стояла под душем и думала. «Как странно, ведь родители мне, в сущности, совершенно чужие люди. Я готова их содержать и ублажать, но не могу им даже рассказать о разводе, потому что в ответ не услышу ничего, кроме попытки сделать мне больно… И ведь им, кроме нас с Лидой, больше любить некого… Может быть, им совсем не надо любить? Может быть, им надо только контролировать? Карцева говорила, что контроль – это вытесненная агрессия… И это дает им такие же силы, какие нормальным людям дает любовь».

…На следующий день, с ощущением, что прошла сквозь строй, она поехала к Карцевой.

– А что вы хотите? – сказала Карцева. – Психологическая зависимость от матери – основная проблема европейской культуры. Матери хотят эмоционально жить за счет ребенка, хотят быть всем для него, поэтому они не готовят его к нормальному восприятию основных фаз отрыва от себя: переходного возраста, брака и собственной смерти.

– В переходном возрасте я только и слышала: убери челку с глаз – ты ослепнешь; не смей краситься – станешь проституткой; будешь противоречить – закончишь свою жизнь на помойке… – вспомнила Елена.

С юности старалась держать личную жизнь в тайне от матери, хотя та лезла в дочерние дневники и записные книжки, подслушивала телефонные разговоры, расспрашивала одноклассниц и подружек.

– При таком отсутствии тормозов ты обязательно сопьешься или пойдешь по рукам! – хмурила брови мать.

– Но это мое дело! – оскорблялась Елена.

– Я отвечаю за тебя перед обществом! – многозначительно оправдывалась мать, что означало: вообще-то ты мне по фигу, но общество заставляет меня интересоваться тобой…

После этого страстно хотелось спиться, пойти по рукам, чтобы «общество» наказало мать хотя бы за это!

– Вы от того так переносите развод, что начало любой новой работы или жизни – это аналог покидания матери и измены ей. А вы не прошли этапы нормального расставания с матерью… – мягко говорила Карцева, и внутри у Елены все болело. – В фиксированность на матери упираются многие поступки: и потребность в измене партнеру, и потребность изменить политический строй, и постоянное желание менять место жительства…

– А что же делать? – У Елены в носу щипало, и она держалась, чтоб не потекли слезы.

– Продолжать идти в сторону освобождения…

– А все эти милые климактерические мальчики? Они тоже к середине жизни все вдруг резко стали честными, трепетными и беззащитными из-за фиксированности на своих матерях?

– Не без того… Просто раньше вы предпочитали других и не видели этих. Вы себя чувствуете с ними растерянно, потому что не можете общаться по их правилам. Долго отращивали толстую кожу, чтобы защититься от обидчиков. Отрастили так качественно, что теперь эта кожа их всех царапает…

– Муркин однажды сказал: «Ты снаружи плюшевая, а внутри упакована в наждак!» Но я ведь точно знаю, что, если снять эту кожу, все начнется сначала, и из милых и трепетных полезут клыки и когти…

– Из этих – да. Но, когда встретите то, что вам надо, вы как змея из этой кожи вылезете, и даже не заметите, как это случилось…

– А так бывает?

– Только так и бывает…

– А почему мне сейчас так плохо?

– А с чего вам должно быть хорошо? Помните, анекдот про последние слова свиньи на мясокомбинате? Она закричала: «Ой, что-то меня колбасит!»

…На работу Елена пришла повеселевшей, словно сдала экзамен, сильно приблизивший к диплому. Вся редакция развлекалась антиспидовским «круглым столом», на котором звезды должны были говорить о противозачаточных средствах.

Звезды понимали, что это хорошая засветка, что надо бороться со СПИДом, что к их авторитету могут прислушаться, но… Солистки известной группы жались друг к другу с детсадовским: «Нет, лучше ты скажи…» Сексуально скандальный телеведущий басил: «Да я уж и не помню… у меня уже сто лет этого не было…» Разнузданный политик утверждал, что секс в презервативе – это как жизнь в водолазном костюме, и призывал либо к браку, либо к воздержанию. Модный музыкальный продюсер намекал на то, что у него нюх на вирусно безопасных партнерш… и только немолодая актриса раздраженно сказала:

– Ребята, вы что, все оглохли? Вас спрашивают: чем предохраняетесь? Я вот, например, фарматексом и овалпатентексом. И никаких проблем, тьфу, тьфу, тьфу… Интересно, а как вы при такой стыдливости своим детям про это говорите?

Остальные засмущались, солистки группы переспросили и записали в еженедельники. Было ужасно странно, что взрослые известные люди не готовы сказать не то что перед камерой, а даже перед диктофоном совсем естественные вещи.

Елена вспомнила, как мать тщательно обходила эти вопросы. Про все половое она раздраженно замечала лет через пять после того, как надо было объяснить:

– Ну, я полагаю, ты и так уже все знаешь…

А девчонки учили предохраняться совершенно людоедскими способами, после которых пришлось лечиться. И даже гинекологу было стыдно признаться в этих технологиях.

После обеда позвонила Караванову.

– Еще раз выражаю глубокую признательность за отличное исполнение роли действующего мужа…

– Нет проблем. Мне даже было приятно… – добродушно отозвался он.

– Ну, не самый яркий, но и не самый противный эпизод твоей нынешней жизни…

– Остальные столь же бледны… или ярки… – задумчиво признался Караванов. – Ты не помнишь, где зарядное устройство от моего потерянного мобильника?

– Не помню, но поищу, – болтали, будто и не расходились.

– У Лиды спроси.

– Я ее не так часто теперь вижу…

– С тоской говоришь.

– А ты как думал? Прихожу в пустую квартиру, как будто никому не нужна… Даже было приятно, что родители сопят за стенкой.

– Сама понимаешь, это болезнь роста. На самом деле, всем нужна… Мужики на куски рвут! – подбодрил он.

– Вроде и понимаю, а все ж тоскливо…

– Так тебе и со мной было тоскливо, я ж помню, только и думала, как куда вечером смыться, – напомнил Караванов.

– Было… Но казалось, что это временно, вот-вот наладится, заживем… – пояснила Елена.

– Ты вчера какая-то очень бытовая была. Перепутала редкий и торжественный визит бывшего мужа с обыденным и постылым возвращением с работы мужа действующего.

– Дык боялась с роли сбиться! Какая, на хрен, торжественность при матери. Все очень обыденно: люди устали друг от друга, но зачем-то тянут эту лямку во имя устоев. Она другой модели достойного брака не понимает… Кстати, ночью пыталась устроить контрольный рейд в нашу комнату!

– И?

– Я охраняла дверь, как Мухтар… Они в ситуацию так и не въехали, но чуйка подсказывает непорядок!

– Ладно, скажу напоследок, я тут прочитал в одном умном месте: «Брак – это счастливый союз между мужчиной, который не может спать при закрытом окне, и женщиной, которая не может спать при открытом окне…» – поучительно процитировал Караванов, – сказал Бернард Шоу.

– Много он понимал.

– Много. Мы с тобой разошлись, потому что каждый захотел жизни со своим вариантом окна, а потребности в партнере уже было не столько, чтобы это сбалансировать!

– Согласна…

– А еще я хотел тебе сказать, что вот то, что ты всех кидаешься спасать на улицах, это не от благородства. Это от гиперопеки, оглушающего тебя внутреннего голоса: «Я знаю, как правильно…» Пока.

– Пока…

– Лен, – окликнула Катя из своего компьютерного забытья. – Слушай, самая известная венгерская воровка по прозвищу Летающая Гизи попала в тюрьму в 14-й раз, когда пыталась добыть деньги для того, чтобы издать свои мемуары. Ее фирменным стилем были однодневные «гастроли». Она вылетала в другой город на самолете, грабила квартиру и возвращалась обратно в тот же день. В сумме отсидела около 20 лет, хотя, согласно 13 приговорам, общий срок заключения составлял 50 лет. Каждый раз Гизи освобождали досрочно за хорошее поведение. Во жизнь у бабы!

– Завидуешь? – заинтересовалась Елена.

– Ну, в чем-то да…

Дома захотелось сделать генеральную уборку после отъезда родителей. Она пылесосила полы и диваны, выдирала из углов и щелей какие-то мелочи: пуговички, копейки, родительские таблетки… Они сопротивлялись. Извлекать их было так же муторно, как вынимать из-под стекла фотографии бывших мужей. За время брака они там присыхают, приживаются, прирастают, прилипают, присасываются: надо аккуратно раскачивать их тонкой спицей и ювелирно волочь к кромке. И из головы также…

Елена подумала, что, как странно… с уходом Караванова в платяном шкафу освободилось большое количество полок и вешалок… Надо развесить все, что теснится друг на друге. Теперь, когда она по утрам заходила в ванную, его полотенце с веревки не лезло ей в лицо… потому что ему удобно его сушить именно так, чтобы было неудобно остальным… На месте его фотографии на стене и фотографии свадьбы уже висят строгие гравюрки… как быстро заживают раны от разлук на теле жилья и как трудно справиться с ними головой и сердцем… и ведь никто никого не бросал… и до сих пор друг другу важны и дороги… просто жить рядом совсем незачем… и все равно больно!

С Каравановым у нее было сердце занято, а тело свободно; с Филей – наоборот; а с Толиком они еще оба не понимали, что такое брак, но уже родили ребенка…

И почему она при Караванове так долго боялась идти к психологу? Потому что было страшно складывать мысли и чувства в единый пазл, знала, что он означает развод… Почему же боялась этого развода? Потому что боялась жить одна? Одна? Одна, в смысле «для себя»… Ведь ее не готовили для того, чтобы жить для себя. Всю жизнь у нее перед глазами мать служила отцу, отец служил матери, оба служили ей… в результате чего никто не мог скрыть ежесекундного раздражения друг к другу, потому что чувство вины топило все человеческое, что связывало…

…Глупо, но утром она проснулась от нестерпимой боли в левом плече. Может быть, от грандиозной уборки… но уборка в основном делалась правой рукой. Долго на эту тему думать не смогла, потому что любое движение означало пытку, пришлось наглотаться обезболивающих. Елена ненавидела таблетки, потому что мать всегда таскала при себе два целлофановых мешка лекарств. Один для себя, другой – для отца.

Понуро побрела на работу. Не было моральных сил даже выйти в Интернет и поболтать с Никитой. Уже к обеду позвонила Муркину со стоном:

– Привет, у меня плечо отваливается. Придумай что-нибудь!

– Заходи… – сдержанно предложил он. – Могла бы соврать, что соскучилась…

– Зачем тебе вранье, Муркин?

– Для повышения самооценки, дура!

Подошла к кабинету, мимо очереди, и набрала его мобильный.

– Заходите! – выглянул Муркин.

– Да я уже час сижу! – вскочил на это осанистый пожилой мужчина напротив двери.

– Понимаю, – кивнул Муркин на Елену. – Так вы ж не знаете, кто это…

И многозначительно посмотрел наверх.

– Понимаю… – обиженно промямлил мужчина и сел на свой стул.

– Неудобно… очередь, – машинально сказала Елена, зайдя.

– Видела этого окорока? Бывший министр. Команду понимает, как обученная сторожевая собака… Ничё, подождет! Ему теперь спешить некуда, – усмехнулся Муркин и мигнул своей медсестре: – На полчаса свободна!

Та мгновенно вскинула любопытные глаза на Елену и шустро исчезла.

– Раздевайся, – приказал Муркин и запер кабинет.

Елена покорно сняла одежду до пояса.

– Больная, не заставляйте повторять одно и то же дважды, – хихикнул он. – Вы же видели, очередь ждет.

– А зачем тебе? – удивилась Елена и начала стаскивать юбку, что при боли в плече оказалось не просто.

– Не учи отца делать детей! Или ты лучше меня знаешь, как у человека проходят нервные окончания? Трусы тоже, чулки можно оставить, это возбуждает…

– Муркин, не отвлекайся от поставленной задачи!

– Я и не отвлекаюсь… И ты не отвлекайся! Ложись на кушетку, – сказал Муркин бархатным голосом. – Только перевернись на живот…

Когда она успела сообразить, что ее мирно и качественно насилуют, сопротивляться было уже поздно, было уже пора получать удовольствие.

– Муркин, ты рехнулся? За дверью все слышно! Презерватив надел? – с ужасом прошептала она.

– Надел, конечно… А ты не стони слишком громко… А просто повторяй: «Муркин, я мечтала о тебе всю жизнь… чтоб вот так… на кушетке… во время приема…» Ну повторяй за мной: «Муркин, я мечтала о тебе всю жизнь…»

Елена вдруг подумала, а, собственно, что такого? Почему она так напряглась на этот невинный аттракцион? Ей нравится Муркин, ее завораживает дурость ситуации, в очереди никто от этого не умрет… Что за викторианство в ее возрасте, когда уже отлично понимают и цену всему, и ценность всего? Она никому не давала обета верности и вправе получать удовольствие любым способом.

– Муркин, ты сексуальный террорист! – прошептала она и ушла в ощущения…

– Ну, как наше многострадальное плечико? – спросил он через некоторое время, вытирая руки и остальное салфетками.

– Ты не поверишь… но… прошло… – изумленно призналась Елена, расслабленно натягивая белье.

– Видишь, мы, врачи, конечно, не боги! Но иногда все-таки можем помочь пациенту… – довольно хохотнул он, достал из шкафчика фляжку с коньяком и аккуратно приложился к ней. – Чего не звонила?

– Работа, жизнь… – промямлила Елена. А что она еще могла сказать? – Кстати, первый раз наблюдаю тебя трезвого…

– Талант не пропьешь, – напомнил Муркин. – Знаешь анекдот: «Баба спрашивает мужика, мол, ты меня любишь? Он отвечает, мол, я же весь вечер танцевал только с тобой! А ты хоть раз видела со стороны себя танцующей?!»

– Смешно… – вежливо отозвалась Елена.

– Тут моя сельдь тихоокеанская пыталась вернуться. Жена, в смысле… – Муркин еще раз приложился к фляжке. – Раньше я думал, она придет, помоет пальцы, и я все прощу…

– И что?

– Оказалось, что нет… Нельзя вернуть молодость… но можно остановить старость, – скривил он губы.

– И что будет с тобой холостым? – заботливо спросила Елена.

– А ничего, – сощурил он глаза. – Буду работать, трахать баб и пить… Постепенно вступая в племя слюнявых, качающихся, усыхающих мозгами и половыми органами мужичонков…

– Муркин, что с тобой?

– Испугалась? Что в этом будет и твоя ответственность? – торжествующе воскликнул он.

– Моей – ни капельки. Запомни, в усыхании чужих мозгов и половых органов виноваты только их хозяева! И нечего вешать свои мозги и половые органы на других! – Захотелось треснуть его по голове, потому что он озвучил то, что глазами заявляли ее три бывших мужа.

– Ох, как разоралась! – остановил ее Муркин. – Все, больная… Вы и так влезли без очереди; получили первую помощь, будучи неприкрепленной к нашей поликлинике… пора и честь знать… Идите писать свои гениальные тексты, а я похамячил больных принимать… А то в этой жизни ведь не только у вас плечо болит…

– Пока, – сказала Елена.

Было бы совсем глупо говорить «спасибо».

– Пока! Без плеча позвони! По-человечески… Тоскливо мне, Ленка. Выписал домой на днях двух проституток, почти школьниц. Маленькие, старательные… Ужас! Кстати, отлить тебе чачи? Мне пациент из Грузии прислал целую кислородную подушку.

– Почему кислородную? – машинально спросила Елена.

– Так ее с жидкостью в чемодан класть удобно… Все медики знают. Ты скажи, у тебя как?

– У меня вроде все хорошо.

– Хорошо долго не бывает…

– А у меня будет!

– Мужиков-то у тебя много?

– На жизнь хватает…

– Это хорошо. Много – это, значит, ни одного по-настоящему. Попрыгаешь, попрыгаешь… А потом все равно ко мне прибьешься… А я не гордый. Я и подождать могу, пока в тебе послеразводный адреналин бушует…

– А вот не дождешься! – раздраженно сказала она, выходя.

Странно все это выглядело. Будто он программировал: лучше меня тебе не светит. А она-то знала, что светит.

Вечером в Интернете появился Никита.

Никита. Привет…

Белокурая. Как там подозрения жены?

Никита. Все весьма и весьма драматично…

Белокурая. Ну, началось… Как я все это не люблю!

Никита. Если звезды зажигаются, значит, это кому-нибудь нужно…

Белокурая. Не нарывайся хотя бы до налаживания бизнеса. Тебе сразу две проблемы не вытянуть. Подойди сейчас к жене, поцелуй ее и скажи, что ничего такого не происходит. Понял?

Никита. Я уже все сказал, на редкость коротко и логично. Сам себя не узнал…

Белокурая. И что ты сказал?

Никита. Я сказал, что так жить нельзя!

Белокурая. Как?

Никита. Не слыша друг друга!

Белокурая. Но ведь ты ее тоже не слышишь.

Никита. Я всю жизнь закалял себя, выбирал не самые легкие пути… думал, обретя почву под ногами, могу считать себя состоявшимся взрослым мужчиной… А теперь вижу, как стою посреди болота, а кочки, на которые можно было бы еще наступить, уходят из-под ног…

Белокурая. Ты готовил себя к роли настоящего мужчины не по тем правилам, по которым сейчас происходит жизнь. Нужны новые навыки.

Никита. Как ты там говорила, страх надвигающейся импотенции?

Белокурая. Во-во! Ладно, мне надо к завтрашнему интервью готовиться.

Никита. Жена прошла мимо. Ей и не понять, что в третьем тысячелетии люди научились изменять по Интернету. Она думает, что раз я дома, значит, я с ней…

Белокурая. Не форсируй.

Никита. А я предложил ей не смешивать семейные отношения и личные.

Белокурая. И ее это устроило?

Никита. Она подумала, что я напился.

Белокурая. Чтоб завтра же снял военное положение дома.

Никита. А нужно?

Белокурая. Мне и ей нужно.

Никита. Тебе потому, что я тебе не нужен. Ей – потому, что я ей нужен.

Белокурая. А ты бы хотел, чтобы было наоборот?

Никита. А что?

Белокурая. А то!

Никита. Выдающаяся формулировка.

Белокурая. Пошли спать.

Никита. Спокойной ночи!

…В редакции на летучке обсуждалась гибель генерала Казанцева, упавшего с восьмого этажа, с которым Елена когда-то беседовала. Отдел новостей, правда, настаивал на том, чтобы первой полосой шел материал о белом порошке, присланном московским геодезистам; а отдел военных расследований – о начале суда над бандой Басаева… Но главный выразительно посмотрел на Елену и попросил:

– Сделайте так, чтобы все подохли от зависти… Вы же умеете!

Елена села к компьютеру, задумалась, вспомнила, как они беседовали с Казанцевым на каком-то закрытом мероприятии. Вспомнила его лицо, глаза… Он был старше ее всего на пару лет.

Подумала о странном казусе, когда военные гибнут, выбросившись или будучи выброшенными из окна; акробаты – поскользнувшись на арбузной косточке; водолазы – захлебнувшись в ванной… И только врачи чаще всего умирают именно от тех болезней, которые всю жизнь лечат… Ведь Казанцев воевал в Афганистане, прошел обе чеченские войны, возглавлял группировку воздушно-десантных войск на Северном Кавказе, падал с вертолета, командовал миротворческим контингентом в Косово. На Северный Кавказ сослали в 1999 году из Москвы, не простив бунт против министра обороны Родионова. Обвинили в неповиновении, уволили с формулировкой «за нарушение этических норм и дискредитацию руководства Министерства обороны». До начала второй чеченской кампании был за штатом… Елена понимала, что главный ждет от нее желтых намеков на то, что гибель генерала как-то связана с этим, и знала, что будет стоять насмерть, но не напишет лишней буквы, пока не получит информации.

– Нельзя быть такой современной в личной жизни и такой старомодной в производственной, – орал на это главный, но никогда не правил ее материалы и считал, что Елена в газете «намба ван».

Она написала огромный текст, поговорила с фотоотделом, что у них есть по Казанцеву, и, как всегда, когда делала что-то важное и серьезное, набрала Караванова:

– Привет.

– Привет, – обрадовался Караванов, ему тоже не хватало общения с ней.

– Придумал чё-нибудь на Новый год?

– А я и не пытался…

– Я что-то тоже вяло думаю в эту сторону.

– Тут мне для тебя передали японский календарь на следующий год. И какие-то журналы мод…

– Отлично! Засуши, никому не отдавай. Лидка будет счастлива.

– У нас на работе одна дама отправила меня к астрологу. Очень смешно… – виновато признался Караванов.

– Ой, как это на тебя не похоже! Ну колись в подробностях… – засмеялась Елена.

– Могу сообщить некоторые выжимки из нашего разговора, если ты потом не будешь говорить, что я тебе навязываю картину мира… – поосторожничал он.

– Давай, не тяни!

– Можно считать это письменным согласием? – занудничал Караванов.

– Считай, считай. У нас с тобой масса письменных и устных согласий, от которых оба потом на голубом глазу отказывались…

– Если упоминание астролога лишь повод сказать мне что-то «приятное», то лучше не надо.

– Все-все, я уже тише воды и ниже травы…

– Итак, структура управляющих мной планет очень сильно ограничивала тебя и ставила в жесткие рамки. Это было из-за того, что твоя астрологическая проблема – жертвенность, жертвенность и жертвенность во имя кого-то. Для этого в доме существовало амплуа «жена великого человека»… – иронично рассказывал он.

– Не великого человека, а уважаемого мужа уважаемой жены! – поправила Елена.

– Не перебивай! Твоя жизнь из-за сильной луны – это всегда поиск «кого нянчить»…

– По твоей схеме получается, не просто нянчить, а гордиться тем, кого нянчить. Бедная моя Лида!

– Усваиваешь на лету! У тебя сильное противоречие между заказом на мужа и заказом на сексуального партнера. Муж должен быть семейный, чувствительный, внимательный, эмоциональный…

– Это ты столько слов за раз запомнил? – подшутила Елена.

– Я записал, зная, что тебе это будет важно…

– А тебе?

– Не отвлекайся. А секспартнер должен быть маскулинный, демонстративный супергерой из фильма. Как правило, это разные люди.

– Вот почему у меня теперь все с пистолетами! – ахнула она.

– К тому же у тебя в «доме брака» – дом брака, это их термин – такая ситуация: ты сначала ничего не замечаешь в мужике, тебе все классно… Потом все детали становятся очень яркими. Типа: «Как я всего этого не видела!!!!!!! Пошел вон, подонок!!!!» Но действительно не видела… глаза так устроены!

– Ну, я ж не виновата, что так устроены, – лениво проворковала Елена.

– У тебя по типу вербализации нет умения ясно формулировать то, чт ты хочешь. Партнер должен угадывать. Знаешь, как собака с хозяином, он обошел лужу справа, она бросилась вправо на поводке, он выровнял траекторию, она шарахнулась влево…

– Может быть, многие мужики действительно не понимают, что когда я имею в виду. Но большинство прощают, считают, что я так интересничаю.

– Уф, успокоила: а то все думал, может, я один идиот…

– Мне кажется, что я очень объемно чувствую и художественно рассказываю. Остальное сами должны дотумкать. Кстати, бабы меня понимают почему-то лучше.

– У меня почти все планеты в рациональных знаках. Вначале тебя это покорило, как необычность мышления, и ты перенесла это на эмоциональные отношения. Пока была любовь, мы друг друга динамизировали, включали и дополняли… – Караванов словно читал лекцию студентам.

– Но… когда я внутренне устала, я стала говорить, не церемонясь, – дополнила Елена.

– Именно, знаки огня так всегда говорят. А для таких, как я, это слишком болезненно. У меня против этого не защищена нервная система. Я против тебя не очень эмоциональный, но и не очень незащищенный. Астролог считает, что мне вообще трудно жить в браке постоянно, – признался он. – Оказывается, я ищу в браке не брака, а что-то типа рабочего коллектива, группы единомышленников… То есть мне нужен нетрадиционный брак.

– Гомосексуальный? – пошутила Елена сквозь грусть.

– Гетеросексуальный, но другой… без рюшечек.

– Да я знаю все про твои недостатки, мне все время на ухо шептали, а я говорила: козлы, подите вон, мой муж – идеал!!!! – напомнила Елена то, что он и так не мог не помнить. – Но мне всегда хотелось больше тепла, чем я получала от тебя даже в лучшие годы. А твой гороскоп, оказывается, не умеет выделять тепло… И мне пришлось добирать на стороне.

– Вот видишь… Но хоть когда-нибудь я дождусь простого человеческого спасибо за то, что прекратил это безобразие?

– Да сто раз уже сказала…

– А еще он мне сказал, что у меня сильно заблокированы чувства. Луна в Скорпионе означает: болезненные эмоции, ревность, очень высокую потребность в безопасности и очень сильную потребность контролировать близких.

– Ну ты в этой астрологии как наблатыкался! Я, кстати, замечала, что мне довольно легко достигнуть ощущения безопасности. А тебе очень трудно…

– А что касается Марса, отвечающего за проявление мужественности, он стоит у меня в Весах. То есть я идеальный перемирщик и переговорщик. У меня совсем нет энергии на конфликт, и я готов выйти из него любой ценой. То, что ты называла с любой степенью потери лица; а астролог сказал, что из таких получаются идеальные дипломаты… – Елена усмехнулась про себя, вспомнив неуправляемого Геру, успешно продвигающегося по лестнице дипломатической карьеры.

– Ты говоришь, что у меня очень сильная потребность в опекающем, защищающем партнере. Это правда. Я ждала, что ты защитишь меня сначала от Толика… потом от мужика на Арбате… Естественно, после подобных мизансцен у меня затухают все сексуальные хотелки.

– Бог с ними, с хотелками, – нудно продолжал Караванов. – У меня уже в 1999 году Уран пошел по Венере, началась переоценка ценностей. Захотелось обновления, новых отношений. Захотелось, чтоб все было по-другому… Сейчас, правда, Нептун вошел в Водолей. Будет много иллюзий, может даже возникнуть тема алкоголя. Правда, ее надо постараться заменить музыкой, кино или сексом. Кроме того, у меня всегда будет проблема жилья. Что-то типа – всегда буду в чужом доме. И не ощущать от этого больших проблем…

– Ни фига себе! Вот почему тебя Толикова мамаша не колебала! Мне бы раньше пойти к астрологу! – взъярилась Елена.

– Слушай дальше, мне трудно организовывать и руководить. Моя партнерша по браку должна уметь хорошо делать и то, и другое… У меня практически нет знаков огня в гороскопе, а созидает именно огонь. Я хорошо придумываю и структурирую, но воплощать должны другие…

– Дай телефончик астролога! – вдруг попросила Елена.

– Зачем, я ж тебе уже все рассказал? – удивился Караванов.

– Ясное дело, кроме тебя, ведь в мире нет мужчин, которые бы могли меня заинтересовать! – усмехнулась она.

– Прости, не подумал, – усмехнулся в ответ. – Записывай… Кстати, он сказал, что я классический верный муж.

– Уж не знаю, что он считает классикой, – неожиданно вспыхнула Елена. – То, что своим прежним женам ты изменял максимально публично?

– А тебе-то что до моих измен прежним женам? Тебе-то я не изменял! – разозлился Караванов.

– Да потому что ты понимаешь измену как способ унижения женщины! Поэтому и был так потрясен моими похождениями. Тем, что они у меня были ради них самих, а не ради того, чтобы умыть тебя! Что не отвечаешь?

– Я не заметил вопросов, – ледяным голосом ответил Караванов.

– Странно… – эхом откликнулась она.

– Ладно, пока, мне пора работать… – Он положил трубку.

«Начали за здравие, кончили за упокой, – вздохнула про себя Елена. – Чуть глубже тронешь, везде болит… Сколько же может болеть?»

Она пошла бродить по редакции, чтобы немного успокоиться. Обсудила материалы коллег, налетела на загрустившую Олечку.

– Помните ту лахудру – я у него в доме из кустов выследила? – трагически спросила та.

– Ну? – заинтересовалась ее горем Елена.

– Так вот… Не выводится… К бабке ходила, порчу делала, аварию ей на машине устраивала… не выводится! – вздохнула Олечка.

– К бабке-то зачем? Потом же самой за это платить по тройной цене придется!

– Ну, это уже будет потом, когда я ее от него выкурю!

– Нельзя кидать отравленные бумеранги, они возвращаются, – назидательно заметила Елена.

– Ой, я тут лучше придумала! Обхохочетесь! Узнала ее мобильный, звоню: «С вами говорят из фирмы МТС. Ваш телефонный номер выиграл путевку в Испанию. Придите, пожалуйста, завтра в 13.00 в наш офис!» И адрес даю, и номер комнаты: «Только обязательно с мужем, потому что у нас семейный конкурс!» А время назначаю специально, когда ему трудно освободиться!

– И что?

– Приперлись! Она его заставила. Мы с подружкой сидели в машине с темными стеклами, весь базар наблюдали. Я до этого специально в офис сходила и номер комнаты приглядела. Там под этим номером – туалет! Как он на нее орал! Как он на нее орал! У нас аж стекла дрожали… А она шла как мокрая курица и голову в плечи втягивала! – застонала Олечка от удовольствия. – Думаю, час близится…

– Сама придумала? – усмехнулась Елена.

– Ага. Неделю детали прорабатывала…

– Считается, что бандитские группы, руководимые женщинами, работают вдвое эффективней, потому что бабы лучше детали прорабатывают… – вспомнила Елена. – Может, вам во ВГИК документы подать, на сценарный… – Там такие мозги нужны!

– Зачем? Это опять с кем-то спать. Там же одни чьи-то дети учатся. А мне уже хватит шляться, мне уже замуж пора…

Вернулась за компьютер, попросила:

– Кать, развесели!

– Каждый день в США от огнестрельных ранений погибают в среднем два ребенка. Такие данные были опубликованы в среду специалистами американского центра VPC. В период с 1995 по 1999 год были застрелены 3970 детей в возрасте от года до 17 лет, причем одна треть этих убийств совершается самими же подростками. Согласно сведениям VPC, в Соединенных Штатах показатели детской смертности в результате огнестрельных ранений в 16 раз превышают аналогичные показатели в 25 наиболее развитых странах… – пробубнила Катя.

– Подруга называется, – надулась Елена.

– Ладно, вот еще… Ежегодно перед Рождеством коннектикутская Епископальная церковь Благословения выпускает хит-парад детских игрушек, не соответствующих истинному духу Рождества. В 2001 году на сайте церкви появился очередной «черный список». Возглавляет его игрушечный монстр Shake Wacky Mike. Этого одноглазого зеленого зверька можно всячески бить, топтать, избивать, растягивать – при этом он издает только звуки радости и счастья… Надо моим подарить такого зверька с моей физиономией!

– Чего это ты? – удивилась Елена.

– Да достало все! Низы не могут жить по-старому, а верхи не хотят жить по-новому. Все, конец цитаты! Твои рецепты, коханая моя, мне заранее не подходят!

– Ну, как знаешь.

Домой Елена вернулась раздраженная и усталая, словно Караванов прошелся по болевым точкам. Не хотелось даже включать компьютер и видеть тексты Никиты.

* * *

…Зато на следующий день с утра позвонила астрологу и заказала Никитин гороскоп. Особых дел в редакции не было, но пришло приглашение в одну дипломатическую гостиную, где периодически слушали музыку и обсуждали политику. Таких гостиных в Москве было несколько. Самую роскошную представлял японский полномочный министр господин Кабато, пишущий книгу о России и собирающий бомонд. Вторая по уровню была шведская, где очаровательная атташе по культуре Мариана Хульберт принимала гостей в настоящем шведском доме в районе Пироговки. За нею шли испанцы, чехи, французы…

В данной гостиной принимала американская журналистка, лихая Джейн, прошуровавшая обе чеченские операции, кучу горячих точек и российских тюрем.

Елена обожала эту квартиру со светлой мебелью, кучей книг, совсем простой разношерстной посудой и двумя бойкими таксами. Она обычно ходила к Джейн с Каравановым, и, когда к той наезжал ее муж, добротный толстяк, интересовавшийся тем же историческим периодом, что и Караванов, их невозможно было оттащить друг от друга.

Получалось, что надо оправдываться перед Джейн за развод и отвечать на вопросы. Хотелось пойти, давно не виделись, но не улыбалось объясняться. Короче, отменить обсуждение можно было только наличием спутника.

– Кать, ты там чего бормочешь, отвлекись, – окликнула она подругу. – Дело есть.

– Ага… – машинально ответила та. – Смотри, коханая моя, английские производители лифчиков вводят новый стандарт бокалов для шампанского. Раньше бокалы изготавливались по форме и размеру груди Марии Антуанетты, что соответствует размеру В по международной классификации размеров женских бюстов и объему в 200 миллилитров. Компания Bravissimo решила, что настало время для увеличения объемов бокалов, так как у современной женщины бюст соответствует размеру D и больше, что составляет 550 миллилитров в метрическом эквиваленте… А? Оказывается, история цивилизации не только интеллект увеличивает… Ну, что у тебя там?

– Кого из мужиков взять к Джейн?

– Ой, ну не знаю. Для Патронова мелковато. Да и не стоит засвечивать отношения.

– Может, Муркина? Ну хирурга!

– Нет, – покачала головой Катя. – Напьется – опозорит! Еще и драку там затеет. У советских собственная гордость…

– Геру? Все же дипломат и английский свободный.

– Так он тоже неуправляемый. Начнет понты гнать.

– Остается Никита…

– Романтичный ковбой? Это нормально. Его «можно показывать», если будет молчать, да и с него это снимет какие-то комплексы… – прикинула Катя.

Вечером Елена застала Никиту на экране компьютера.

Белокурая. Привет.

Никита. Здравствуй.

Белокурая. У меня к тебе резкое предложение.

Никита. Весь трепещу…

Белокурая. Пошли со мной послезавтра в гости.

Никита. Зачем?

Белокурая. Хочу тобой похвастаться…

Никита. А если серьезно?

Белокурая. Ничего серьезного. Хотя там вполне могут быть полезные знакомства.

Никита. К кому?

Белокурая. К моей приятельнице, американской журналистке.

Никита. Это для меня слишком круто. У меня смокинга нет.

Белокурая. У меня тоже.

Никита. В роли мальчика, которого выставляют перед гостями, чтобы почитал стишки, а потом журят, что плохо выучил их…

Белокурая. Если я правильно поняла ответ: наши отношения недостаточно важны для тебя, чтобы ты ходил со мной в гости…

Никита. Ты же считаешь, что я не умею вести себя в свете?

Белокурая. Тем более практика не помешает.

Никита. Не знаю…

Белокурая. Боже мой, я просто предлагаю пойти в гости…

Никита. Но в такой манере, что это способно утопить все отношения. А я же из этих… из недоразвитых… для них любой поход в чужое место светопреставленье… Я пошел спать… Спокойной ночи.

…Елена чуть не треснула кулаком по клавиатуре.

Бред какой-то! Легкой в общении как рыба в воде, ей не приходило в голову, что для Никиты вечер с ее знакомыми выглядел как первый прыжок с парашюта.

…На работе все было как обычно. Главный пытался поженить Елену с темой того, что Пентагон отрицает обстрел саудовского танкера катерами США. Она отказалась, пусть международный отдел по этому поводу крутится. Что в лучшем случае она кинет пару страничек в колонку про то, что Соборная площадь Кремля и Кремлевский дворец в этом году впервые будут украшены не натуральными, а искусственными елками.

Главный, было, надулся, но ей было все равно…

Тем более что на него тут же упал парнишка из отдела новостей и начал требовать, чтобы шел материал про то, что во Флориде уволен шеф полиции, сравнивший негра с орангутангом. Главный вытаращил на него глаза и почти уже назвал его самого орангутангом, но оказалось, что город во Флориде называется Санкт-Петербург, поскольку американцы ведь ничего своего придумать не могут…

И народ сладострастно завис над заголовками «В Санкт-Петербурге негров называют орангутангами!», «Назвавшему черного орангутангом не место в правоохранительных органах Санкт-Петербурга», «Очистим Питер от ментов-расистов» и т. д.

Так что тема жуткого снегопада в российском Петербурге, где произошло сразу 12 серьезных ДТП, накрылась медным тазом.

Елена начала звонить в администрацию президента, чтобы устанавливать связь между искусственными кремлевскими елками и влиянием партии зеленых на эшелоны власти, но тут заверещал мобильный.

– Привет, это Гера! – сказал недовольный, почти забытый голос.

– Привет, это Лена! – откликнулась она в тон.

– Ну чего?

– В каком смысле?

– Во всех.

– Во всех… ничего.

– Ладно, тогда я за тобой заеду через часик, а то прилетел, есть хочется, а одному в лом.

– Так ведь можно и с голоду помереть… – намекнула Елена.

– Вот тебе и звоню, чтобы в живых остаться. Как говорила Раневская: «Есть в одиночку так же противоестественно, как срать вдвоем…»

– Ладно. А где?

– Я человек старомодный, мне по душе «Англетер». Там мы с мальчишками часто собираемся…

– Договорились. – Она подумала, что в гости к американке, наверное, лучше взять Геру, а не капризничающего Никиту.

Заехал на «Волге» с водителем. Из-под пальто сияли белая рубашка и умопомрачительный галстук. Физиономия была свежезагорелой.

– Откуда? – спросила Елена, садясь в машину.

– В Неаполе кой-чего разруливал. Не поверишь, но в смысле преступности наши курортные города просто институт благородных девиц. Там братва на мотоциклах ездит – сумки срезает, – пожаловался он. – В приличном ресторане мне втюхали вместо блока сигарет пенопласт. Доставал, открывал, смотрел… В гостинице развернул – пенопласт! Там каждый второй Дэвид Копперфилд…

– Сразу хочется туда в творческую командировку, – вздохнула Елена.

– У нас в «Англетере» насиженное гнездо. Это, кстати, бывшая лубянковская столовка.

– В большом вкусе и хорошей традиции вам не откажешь… – усмехнулась Елена.

Правда, зал ресторана ей понравился, такой зашкаливающе помпезный модернизм. Сразу захотелось гнусавого певца на эстраде и даму в боа, переворачивающую ему ноты.

Принесли заказ.

– Соскучилась? – с хамской интонацией, за которой читалась неуверенность, спросил Гера.

– Да не то слово! – с еще более хамской ответила Елена. – Ночей не спала… все глаза проплакала… видишь, стали ровно в два раза меньше.

– Не в два. В четыре!

– Тебе видней…

– Лен, сколько тебе денег нужно для счастья?

– А как это коррелирует?

– Прямо пропорционально!

– Фигня. Не видела пока еще ни одного ультрасчастливого богатого. Знаешь, в чем сходство нового русского и картофеля?

– Ну?

– Или весной посадят, или осенью уберут!

– Далеко не всех… – поморщился Гера.

– Да, но далеко все этого ждут! Я когда с ними интервью делаю, в таком поле сижу… вокруг них тревожность как в реанимации!

– Ладно тебе! Будто я с ними не пью.

– Алкоголь снимает тревожность, а со мной они трезвые. Да еще думать приходится, отвечать на подлые вопросы… Только пот утирают. Им двух носовых платков на одно интервью не хватает, честное слово! – вспомнила Елена.

– Лен, у меня к тебе дельце маленькое, – с неопределенной интонацией сказал Гера.

– Да что ты? – удивилась она. – А я думала, ты ко мне исключительно по половухе.

– Все впереди. Понимаешь, одному моему приятелю надо сделать газетный слив. А то его обидели нехорошие люди… Деньги чисто тебе. А там уж сама решай: интервью или проблемная статья.

– Это не ко мне, – жестко откликнулась Елена, – найди себе мальчика или девочку, которые не понимают, что такое хорошо и что такое плохо. Пусть радуются.

– Стандартную дорогу знаем. Я ведь другой вариант объясняю. Зачем бабки кому-тo отдавать? Ты джинсуешь, тебе в карман все и ссыпаем.

– У меня другая профессия.

– Лен, ты хочешь прожить всю жизнь пассажиром метро?

– Не вижу в этом, в отличие от джинсы, ничего позорного.

– И ты хочешь мне сказать, что ты за жизнь ни одного слова клюквы не написала? Ты б тогда с голодухи по миру пошла…

– Кто тебе такую глупость про голодуху сказал? Знаю сотни приличных журналистов, хотя, конечно, они в основном пассажиры метро. А мне, с тех пор как Лидка выросла, даже на такси хватает…

– Ладно, замяли. Умри, но не дай поцелуя без любви! Назло кондуктору – пойду пешком!

– Гер, если у тебя все, то я пойду, – оборвала она.

– Лен, ну ты совсем дура, что ли? Наверное, думаешь, что у меня, кроме тебя, в газетах никого? Да я по вертушке могу любому главному позвонить – я же хотел тебе дать заработать! – искренне взорвался он.

– Ухажера в жанре «давай вместе своруем» у меня еще не было, – нахмурилась Елена.

– По полной программе рехнулась? Моего денежного интереса там нет.

– Значит, ты пытался расплатиться с женщиной служебным положением? – настаивала она, вспомнив, как Патронов предлагал работать за немереные деньги. – Социалистическая отрыжка!

– И что? Лучше, когда новые русские покупают автомобили?

– Да одинаково! Неужели не понятно, что если я с тобой оказалась в постели, то только потому, что ты мне нравишься…

– Хочется верить. Тогда ты не типичный экземпляр для этого овощного сезона. Да и потом, как говорится: награждают не «за», а «для»…

– Чтоб чувствовала себя обязанной?

– Ну, в каком-то смысле…

– Гер, ты осознаешь свою мужскую привлекательность? – Ей стало жутко жалко его.

– Ну… – Он совсем растерялся.

– Тогда объясни мне, зачем ты хочешь за нее доплатить?

– А я не всем доплачиваю. Просто когда вижу, что мне что-то позарез, не хочу рисковать.

– А я тебе позарез?

– Да хожу, ищу… Все не нравится. А ты во мне что-то будишь… я с тобой меняюсь.

– В какую сторону?

– А хрен его знает… Ладно, поехали ко мне.

Елена вспомнила его инфернальную квартирку, стало не по себе. Она еще могла своим биополем растопить Герину несчастность, но на квартиру этого отопления не хватало.

– На этот раз ко мне.

– Так у тебя дочка…

– Дочка заходит раз в тысячу лет, – вздохнула Елена. – Едем.

Она все раздумывала, звать его на завтра или не звать в гости к Джейн. И все не могла принять решения. Вроде всем подходил на выход, а что-то внутри шептало: «Не надо…»

Подъехали к дому, он спросил на ухо:

– Водилу отпускать?

– Зачем? – безапелляционно ответила она.

Вышли во двор, Гера поморщился:

– Домик пролетарский, а от денег отказываешься.

– Потому и пролетарский, что отказываюсь… – усмехнулась Елена. – Другие-то журналисты не брезгуют…

– Знаю, за это ректора нашего журфака надо подвесить за яйца. Только они у него не выдержат, он же с 1812 года ректор…

Ключ в дверях не поворачивался. Елена замерла. Последнее время Лида сто раз звонила перед тем, как появлялась. Елена виновато хлопнула глазами и нажала на звонок.

– Поехали ко мне! – раздраженно сказал Гера.

– Подожди…

В открытой двери нарисовалась заспанная Лида в пижаме. Она выпучила глаза, свидетельствующие о достаточной дозе выпитого, и сказала:

– Мать, привет. Мы тут на девчатнике чересчур угостились, еле доехала. Здрасьте, я – Лида! Неблагополучная дочь своей благополучной мамаши. Мать, ты идешь в гору! У тебя каждый следующий половой партнер еще круче предыдущего! – И нетрезвой походкой умелась в свою комнату.

– М-да, – сказал Гера, не переступая порога. – Я пойду?

– А что случилось? – спросила Елена, переобуваясь в тапочки. – Пьяных детей не видал?

– Таких – нет. А ты ей всех половых партнеров показываешь?

– К сожалению, не всех. Это было бы очень поучительно… Заходи, не стой как сиротка. Снимай пальто…

– Для кого поучительно?

– Для обеих сторон. Видишь, ты вот, например, после этого уже переживаешь, что меня не девкой взял… – Она повесила его пальто на плечики и обезоруживающе обаятельно улыбнулась. – Проходи в мою комнату. Чай, кофе?

– Я не люблю быть в потоке, – заметил он, прошел в комнату и сел в кресло в напряженной позе.

– А кто же любит? Я тоже не люблю. Чтобы не быть в потоке, нужна любовь; а простой потребности в эмоциональных и сексуальных отношениях для этого недостаточно… – сказала Елена с вызовом, словно он был виноват, что не было любви.

– Для меня достаточно, – подчеркнул он.

– А я при чем, если для меня – нет?

– Так это же блядство!

– А какая разница, когда никого не любишь, спать с одним или с десятью, если все десять нравятся? – спросила Елена.

– И ты всем десяти друг о друге сообщаешь?

– Нет, только самым сильным. Некоторым, особо чувствительным, только намекаю.

– Ясно, это называется, если у вас нет девушки, то у кого-то их две… ладно, свари кофе на дорожку, – буркнул он.

Елена щелкнула кнопкой приемника, запело ее любимое радио «Монте-Карло» и ушла в кухню. Насыпала в джезвейку кофе, который покупал и молол еще Караванов, машинально бросила туда пару гвоздичин и ложку сахара. Караванов так любил варить кофе. Уставилась в коричневую жижицу, чтоб не прозевать, и задумалась.

С одной стороны, надо отправить его домой, мужик забуксовал… с другой – не затащить его в постель – травмировать еще больше… да и хотелось…

Вернулась с кофе и сладостями на подносе, села напротив.

– У тебя уютно, – словно с осуждением сказал он.

– Стараемся… – промурлыкала Елена, подошла и села к нему на колени. – Как твоя квартира? Продалась?

– Продается… – И по интонации было понятно, что этот ответ может услышать еще лет десять. – А музыку я так и не купил… Как-то у меня ни с бабами, ни с жильем не складывается.

– Не с ними… с собой, – подсказала Елена и коснулась его губ губами, потом вспомнила, отошла к туалетному столику, достала подаренный им флакон парфюма, побрызгала шею и ладошки.

– Ты куда?

– Вспомнила, что ты хотел, чтоб от меня пахло этой туалетной водой. – Это была шефская работа, и она дала результат.

Он посмотрел на нее жутко благодарно и осторожно спросил:

– А твоя девочка?

– Девочка спит беспробудно-пьяным детским сном. Скажи спасибо, что звонок услышала… – усмехнулась Елена.

В постели он снова был новый, прекрасный, словно сексом и жизнью в нем занимались совершенно разные люди. Первому было лет тридцать, он был щедр и бесшабашен; второй годился ему в отцы и никому, включая себя, не верил.

– Мать у меня очень больна, – почему-то сказал он потом. – Ей осталось всего ничего… В больницу отдал, чтоб дома не умирала.

– Почему? – удивилась Елена.

– Нет сил на это смотреть…

– А ребенок твой как?

– Ничего. Лучший в школе по теннису… – заметил он таким тоном, словно это как-то смягчало или оправдывало скорую смерть матери. – Как у тебя хорошо… воздух какой-то спокойный… правильный…

– Надышали…

– А ты водителя моего оставила, чтоб меня вытурить?

– Не обижайся… После развода ни с одним мужиком не могу до утра остаться. А ломать себя не хочется… – честно призналась Елена.

– Понимаю. У меня тоже так было. А потом все стало все равно.

– Как это все равно? Это же твоя жизнь! – напомнила она.

– Ну и что? – пожал он плечами.

– Слушай, ты ведь холостой, красивый, успешный, сексуальный. Где тебя пополам сломали?

– Везде, – улыбнулся он и поцеловал ее в нос. – Но член, как видишь, не пострадал… А ты из-за чего ко мне ехать отказалась?

Елена подумала, что интонация позволяет сказать правду – про умирание его квартиры, но поняла, что это накладывает обязательства в виде вопроса: ты видишь тонущего человека и не спасаешь? А ей не хотелось никого спасать… Уже наспасалась. Она улыбнулась, сказала:

– Ненавижу, когда в постели машут пистолетом… на мой взгляд, очень несексуально!

– Странно, – ответил он на полном серьезе. – А другим нравится…

Потом, натягивая одежду правильными жестами спортсмена в раздевалке, заметил:

– Кто-то говорил, что мужчина, как автомобиль, если за ним толком не ухаживать, его приходится часто менять. Тебе потому и надо иметь десять, что одного любить лень…

– Не лень, просто, где ж его взять такого, что полюбится… – развела она руками. – Слушай, мне сорок пять лет, сколько можно играть в послушную девочку и заботиться об обществе, чтоб его не расстраивала моя половая жизнь? В конце концов, я имею право жить так, как считаю нужным, не нарушая уголовный кодекс?

– Имеешь… но без меня.

– Легко, – искренне выдохнула она.

– Объясню тебе на прощание, как писал мой любимый в юности автор, в отношениях мужчины и женщины роль играют факторы, которые не смог бы просчитать даже психоматематик…

– Да кто же этого не знает… – рассмеялась она.

* * *

…С утра снегопад был такой, что, добравшись до работы, полчаса вытряхивала снег из сапог. Машины по улице почти не ездили, телевидение активно призывало не садиться за руль без необходимости.

На этом фоне было особенно странно обсуждать на летучке, что в Бенгалии двое детей и двое взрослых погибли в результате нападения слона.

– А все из-за нелегального производства алкоголя! – пояснял парень из отдела международной жизни. – Слоны ходят, ищут чего пожрать, а винокурни у них в каждой хижине, как у нас в деревнях. И слоны реально становятся алкашами… Кстати, в свете глобального потепления климата слоновий алкоголизм может стать и нашей проблемой.

– Прямо с завтрашнего дня, – усмехнулся главный, покосившись на заснеженное окно. – Напиши рекомендательное письмо про слонов в Росспиртпром… А вот в отделе семьи нужна проблемная статья про то, как в Дании родители поделили в суде прах умершей дочери!

– Вот чем обычно кончается торжество либеральных ценностей! – многозначительно кивнул в сторону Елены завотделом спортивной жизни с богатым коммунистическим прошлым.

– Раздел праха – это не единственное, что обеспечивает либеральные ценности! – откликнулась Елена.

– Да при чем тут либеральные ценности? – включилась Катя. – Там мать собиралась развеять часть праха над морем, а остальное – носить в медальоне на шее. А папаша хотел свою часть останков захоронить в урне. Ни стыда, ни совести у этих датчан, и после смерти над ребенком издеваются… Небось и при жизни так же рвали его пополам!

Елена вернулась к себе, села к компьютеру, стала просматривать старые заметки. На экране появился Никита. Но молчал, даже не здоровался… Не хотелось начинать первой, однако через полчаса игры в молчанку не выдержала.

Белокурая. Что ты молчишь?

Никита. Жду, когда госпожа позволит заговорить с нею.

Белокурая. Довольно дурацкий тон.

Никита. Извини, опять не угодил… это становится все более сложной задачей.

Белокурая. То, что я соскучилась, не означает, что я собираюсь заниматься выяснением отношений.

Никита. Ну уж нет, давай или выясним, или… Я сегодня настолько вымотан, что в пинг-понг не играю.

Белокурая. А что случилось?

Никита. Машину стукнул, с женой разборки, на работе последний день Помпеи…

Белокурая. Чем могу помочь?

Никита. Не говорить грубостей!

Белокурая. Клянусь говорить нежности, только нежности, ничего, кроме нежностей!

Никита. Тебе нравится, как я выгляжу в синем костюме?

Белокурая. Нравится. А что?

Никита. Хочу сегодня пойти в нем.

Белокурая. Сегодня?

Никита. Или ты уже отменила приглашение в гости?

Белокурая. Нет, не отменяла.

Никита. Тогда заеду за тобой часов в семь, а сейчас пойду порулю фирмой.

Белокурая. Жду…

…Ох, уж этот Никита! И так всегда…

Заехал за ней ужасно мрачный.

– Давай купим туда торт, – предложила Елена.

– Почему именно торт? – раздраженно спросил он. – Лучше цветы и конфеты.

– Примета такая. Первый раз в гости, чтоб тебя полюбили в этом доме, надо идти с чем-то из муки…

– Так ты же не первый раз.

– Хочу, чтоб тебя тоже полюбили…

– Очень надо…

Джейн жила в роскошной многокомнатной квартире на Садовом кольце. Открыла горничная в фартуке с оборками, таксы радостно бросились навстречу. Квартира была увешала гирляндами из золотой бумаги, иконками и елочными игрушками.

Народ сидел в гостиной на диване, и, когда Елена с Никитой нарисовались в дверном проеме с огромным тортом, эмоциональная Джейн бросилась Елене на шею, а остальные онемели.

– Здравствуй, дорогая! Как я по тебе соскучилась! Как ты прелестно выглядишь! Bay, какой торт! – заворковала Джейн.

– Я тоже по тебе соскучилась! Знакомься – это Никита. Мой любимый! – громко оповестила всех Елена.

– Никита, я очень рада вам! – мгновенно переключилась Джейн, успев подмигнуть Елене. – Знакомьтесь, это мой муж Джерри. Он не говорит по-русски, но все понимает. Что-нибудь выпьете? Ах, вы за рулем? Скоро Рождество, я решила нарядить квартиру пораньше! Вам нравится? Садитесь, давайте я вас всем представлю…

Никита стоял как орангутанг, приготовившийся к медицинским опытам, понимая, что уже не убежать. Елена бережно затолкнула его в кресло, дала для спасения в руки таксу и стакан воды.

Сказать, что общие знакомые охренели при виде Никиты, означало ничего не сказать! В достаточно плотной компании, привязанной не столько к гостиной Джейн, сколько к общей тусовке, все так привыкли к Караванову и идеальности пары, что у всех отвисла челюсть. Слухи-то циркулировали. Но ведь люди в этом возрасте сегодня расстались, завтра сошлись снова… К тому же подобный развод было привычно осознавать как «его» уход к молоденькой, «ее» прозябание в одиночестве и поиск пенсионера на лесопарковой «тропе здоровья».

Демонстрация белокурого красавца Никиты, выглядящего лет на десять моложе своего возраста, убила всех. При этом мужчины – все в основном каравановского возраста – одновременно растерялись лицами и начали бросать недоброжелательные взоры на Елену; в то время как их жены мгновенно выпрямили спинки и начали горделиво посматривать по сторонам, мол, у нас тоже жизнь еще только начинается…

Было непонятно, как после столь сильнодействующего средства переключить гостиную на беседу, и Джейн громко обратилась к Елене:

– Скажи, но ведь это же безобразие, что Дума запретила террористам оправдываться в СМИ? Это ведь нарушение прав человека!

– А что, в Америке террористы часто выступают по СМИ? Что-то я не помню! – отозвалась Елена. – А уж, поверь, исламским фундаменталистам есть что сказать о вас! И многие из них неплохо умеют это делать!

И беседа медленно вернулась в свое русло, как телега, которую с трудом столкнули с не очень покатой дороги.

Вечер удался в том смысле, что несколько мужчин демонстративно спросили: «А где ваш муж?»

И Елена не менее демонстративно ответила: «В прошлом…»

Было видно, что Никита не обладает легкостью щебета на светских приемах, и потому мужчины возле него подчеркнуто заводили разговоры, которые он не мог поддержать. Выглядело это так, словно все, кроме него и такс, в этом собрании говорят на иностранном языке.

За ужином это вроде бы сгладилось, потому что челюсти у всех были заняты, но к десерту ситуация вернулась.

– Что вы думаете о новом бюджете? – спросил Никиту сосед по столу, лысоватый политический обозреватель крупной газеты.

– В каком смысле? – спросил Никита и беспомощно оглянулся на Елену.

– В смысле того, что он уже поступил в Совет Федерации…

– Кстати, мне тут из дома прислали смешной анекдот! – громко перебила его спасительница Джейн и достала с соседнего стеллажа листок бумаги. – Слушайте: ООН проводила опрос, обратившись с фразой: «Пожалуйста, дайте свое максимально честное мнение по поводу решения проблемы ужасной нехватки продуктов питания в других странах мира». Опрос с треском провалился, потому что… жители Латинской Америки не знают, что значит «пожалуйста». Австралийцы не знают, что значит «дайте». Азиаты не знают, что значит «честное». Жители бывших соцстран не знают, что значит «мнение». Жители Ближнего Востока не знают, что значит «решения». Жители Карибского бассейна не знают, что значит «ужасной». Африканцы не знают, что значит «продукты питания». Жители Западной Европы не знают, что значит «нехватки». Американцы не знают, что значит «в других странах мира»…

Уходили, когда народ эмоционально обсуждал выход бойцов Северного альянса из Кабула. Джейн проводила до входной двери.

– Обязательно приходите к нам еще! – пожала она руку Никите. – Вы весь вечер молчали. Вам было скучно? Чем вы занимаетесь?

– Бывший физик, но сейчас возглавляю частную авиакомпанию, – потупился он.

– Это безумно интересно! Почему же вы об этом не рассказали? Вы единственный из нас, кто занимается делом. Ведь мы все только болтаем… у нас работа – болтать, а потом записывать болтовню… Обязательно приходите на Рождество! Мы с мужем будем ужасно рады!

– Откуда у нее такой хороший русский? – спросил Никита во дворе, обметая машину от десятисантиметрового снега.

– Кто-то в генеалогии был русским, язык легко дался, – пояснила Елена, ежась от холода. – Ты не очень разочарован походом?

– Я выглядел как полный мудак. Думаю, ты очень разочарована…

– В основном в своих знакомых. Казалось, что я никому ничего не должна объяснять, оказывается, должна… – сказала она грустно и добавила про себя, что, конечно, сюда надо было брать Геру.

– Сейчас куда? – осторожно спросил Никита.

– Просто отвези меня домой. Я ночью практически не спала, и дочка дома, позвонила, что у нее какие-то проблемы…

– Ясно… – сказал Никита упавшим голосом.

– Кстати, я заказала твой гороскоп. Расскажу подробности, – подлизалась Елена.

– Договорились…

Лида действительно была дома. Горло у нее было замотано шарфом.

– Мать, ты не знаешь симптомов СПИДа? – весело спросила она.

– Первый – это когда опускают материного нового мужчину, – ответила Елена.

– Я? И в мыслях не было… – заканючила Лида и прижалась к Елене. – Ну прости… Я даже не помню, одна ты была или с таким высоким клевым брюнетом!

– Врушка! – поцеловала ее Елена. – Рассказывай, что у тебя.

– Ну, что моя жизнь по сравнению с твоей? Скорости не те! Мужик все тот же! Немножко работаю… Немножко дурака валяю. С девчонками вчера оттянулись по полной программе, у Катьки был день рождения. Скинулись, подарили ей музыкальный центр и стриптизера…

– И почем? – деловито спросила Елена.

– Стриптизер за 200 баксов. Тоже хочешь?

– Сегодня – нет. Но рынок услуг надо знать… Покажи горло. Нет, не тут, под лампу сядь… Шире рот! Боже мой, у нас тут хорошая лакунарная ангина! Как будем решать проблему? Антибиотики или жестокий режим и народные средства?

– Ну, мать, ну я уже совершеннолетняя! – проныла Лида.

– Никто и не спорит. Можешь выбирать и быть избранной в органы государственной власти. Значит, соду, соль, каплю йода на стакан горячей воды и полоскать до посинения. Хорошо?

– Хорошо… Представляешь, Катька стриптизера увидела и говорит: вы бесстыжие, а я – порядочная мать-одиночка. Ты же ее знаешь, но когда Ирка попробовала с ним один танец станцевать… вцепилась в него как бульдог. Представляешь…

– Просто вижу это все в картинках! Иди полоскать и термометр поставь. А я пока приготовлю что-нибудь твое любимое…

…Уходила на работу, когда Лида мирно сопела с невысокой температурой. Разбудила, взяла с нее обещание полоскать горло и открыть дверь вызванному Еленой врачу. Город был по пояс в снегу.

– Не хотите осветить будущее прямое телевыступление президента? – спросил главный, проходя мимо нее в коридоре.

– Нет. Чего там сложного? Любой корреспондент отпишется… – замахала руками Елена.

– Знаете, в чем ваша главная жизненная проблема? – нахмурился главный.

– В чем?

– Вы совершенно не тщеславны… К вашему бы профессионализму еще и тщеславие, я бы видел в вас претендента на мое кресло…

– И отлично! Так бы мы оба не спали спокойно ночами, а так оба спокойно спим! – рассмеялась Елена.

– Да, но вам надо расти…

– Куда? Орговик из меня нулевой, а как журналисту мне расти некуда.

– Как говорил Сальвадор Дали: «Не бойтесь совершенства, вам его не достичь…» – хмыкнул главный.

– Блин, Штаты отправили в Афган первые партии самонаводящихся бомб! – кинулся к ней парень из международного отдела. – Как они наводятся? Куда они наводятся? Как мне хорошо было раньше в автомобильном журнале… Рай! Приходишь на работу, спишь, просыпаешься, только чтоб пообедать и перед уходом выпить…

Елена хотела сесть и прочитать ему информационную лекцию про самонаведение ракет, но было лень. В конце концов, мальчик получает неплохую зарплату.

Позвонил Караванов, ехидно поздравил:

– Ну, с выходом в свет тебя!

– Уже донесли? – ахнула Елена. – У нас в газете отдел новостей менее оперативно работает.

– Так у вас же за деньги, а это – для души!

– Ой, слушай, у Джейн был полный атас! – начала жаловаться Елена. – Все эти козлы, что называется, «с выраженьем на лице, мы сидели на крыльце…» Как им не понравилось, что я пришла с Никитой! Все мужики меня спрашивали голосами классных руководителей: «А где Караванов?» А я голосом двоечницы отвечала: «В прошлом…»

– Формулировку долго дома репетировала? – хмыкнул Караванов.

– Ага, последние несколько лет… Бедного Никитку мочили сладострастно. Беседу вели только о своем о девичьем, так чтоб он не мог вставить ни одного слова. Зато жены просто светились. На каждой было написано: если у этой получилось, значит, и мне может обломиться…

– Можно сказать, воодушевила женскую часть нации, – добродушно подколол Караванов. – Ну, что же делать, если ты уже маркирована как моя жена…

– Маркирована? Так не я первая, не я последняя! Маркировка стирается! А кстати, Джейн позвала нас с Никитой на Рождество! – похвасталась Елена.

– И ты пойдешь?

– Вряд ли! Он ведь глубоко женат и ходит в строгом ошейнике. Его если из ошейника вытаскивать, то в свой сажать… На свободе он жить не умеет, не выживет.

– Классный контингент подбираешь!

– Да ты сам первый раз на свободе! И что? Легко тебе?

– Мне? Жутко тяжело и страшно. Так что и ему посоветуй раньше начинать учиться одному, он же меня моложе… А тебе как одной?

– Ну, у меня, с одной стороны, есть обманка, что Лидка может забежать. Вроде и не одна. Кстати, вчера с ангиной дома свалилась… Сразу чувствую себя молодой и нужной. Конечно, страх одиночества остался. Правда, я им почти не пользовалась…

– А я иногда пользуюсь, – весело ответил Караванов.

– Слушай, а когда прощались, Джейн стала Никиту спрашивать, кто он и что, и страшно удивилась. Все же решили, что он спортсмен или военный. У него такой вид парадного красавца-идиота.

– А ты на нем табличку повесь: новый русский, но «умный, тонкий и говорящий»!

– И повешу, раз в наших кругах если мужик без живота, очков и лысины, то должен доказывать, что ему есть что сказать!

Сзади подошел замглавного:

– Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?

– Караванов, извини, пока. Труба зовет! – Она положила трубку и повернулась к замглавного. – Я вся сплошное ухо!

– В том смысле, что женщины любят ушами? – сделал тот глазки. – Слушайте, Елена, тут Ренат Акчурин заявил, что, несмотря на налагаемые запреты, человек будет клонирован в ближайшее время. Предлагает создать комитет по клонированию. Типа, быстрорастущая перспективная область… Вы вроде с ним беседовали когда-то? Может, отзеркалите?

– Да я с ним беседовала как с хирургом Ельцина. Это же другая песня. К тому же он не биолог, что понимает в клонировании? Пусть этот комментарий отдел нaуки прошурует на серьезных биологах, а мне ловить нечего, – отвертелась Елена. – Я уж лучше про то, что Касьянов считает невозможным повторение в России нынешнего аргентинского кризиса! Это мне понятней, чем клонирование…

– Он полагает, что темпы реформ застрахуют?

– Ага. Политика снижения зависимости от цен на природные ресурсы…

– М-да, его бы устами сахарными… Кстати, вам идет эта кофточка, и вообще вы в последнее время резко похорошели… А вот снижение зависимости от цен на энергоресурсы, на мой взгляд, это сладкая вата… – отметил он и пошел в отдел науки.

…Весь вечер Елена возилась с Лидиным горлом, оборачивала его сырыми капустными листами, варила травяные отвары, массировала дочерние пятки вьетнамским бальзамом. Потом они улеглись рядышком на диване и начали смотреть любимый фильм «Все будет хорошо».

– Знаешь, мать, как иногда хочется побыть маленькой и любимой! – призналась Лида.

– Еще как знаю… – вздохнула Елена.

– А тебе тоже? – удивилась девочка.

– А мне еще больше, потому что мне не с кем… Можешь себе представить бабушку и дедушку чуткими и опекающими?

– Да уж… – поморщилась Лида.

– То есть они когда-то умели, когда я была маленькая и глупая. А уже начиная с переходного возраста все перешло в область «я тебя приласкаю, зато ты будешь жить, думать и чувствовать, как я решу…»

– И как же ты выжила?

– Заменила родителей мужиками. Искала в мужиках то, что не могли дать родители…

– Ужас какой! – воскликнула Лида. – А мужики могли это дать? Мой вот Вадик, например, сам как дитя… Я к тебе болеть приехала, потому что он, когда другие болеют, раздражается… A когда сам – все должны по одной половице ходить!

– Мужики разные… одни могут, другие – нет… Твой отец не мог, сам ребенок. Филя тоже с трудом. Караванов мог. Но знаешь, во всяком деле есть и обратная сторона. Я рано поняла, чтоб доставать из мужиков чувство защищенности, их надо сажать на убойный уровень секса… так что пришлось овладеть техникой. А для большинства людей это ведь вообще другая планета…

– Значит, у меня при такой опекающей мамаше есть опасность не овладеть высоким уровнем техники секса? – игриво надулась Лида.

– Опасность всегда есть, но сознание этой опасности от нее практически застраховывает… – захохотала Елена. – И запомни, главная техника – это не бояться получать от секса наслаждение…

…В субботу все занесло снегом так, что нельзя было выйти из подъезда. Но открывался съезд «Яблока», на котором надо было быть не по приказу, а из любопытства.

– Ты хочешь бросить больного ребенка? – надулась Лида.

– Ну, хоть на пару часов… – взмолилась Елена.

– Вот у меня будет осложнение, я умру, тогда будешь свободно ходить по съездам, – осуждающе закивала Лида.

– Ладно, не умирай, – засмеялась Елена. – Остаюсь, ты мне дороже построения демократии в России.

– То-то же! – успокоилась девочка. – Тогда сделай мне пюре.

– Есть! – Елена пошла на кухню.

– Ма, по телику сказали, что крупнейшие аэропорты все парализованы из-за снега! – кричала Лида из комнаты. – Приготовь мне гоголь-моголь и давай на картах гадать!

– Гоголь-моголь? Сейчас…

– Ма, а у нас жратвы в холодильнике много?

– Много. А что?

– А вдруг теперь до весны будет такой снег?! Зазимуем как медведица с медвежонком!

– Размечталась!

В Лиде словно что-то отмокло после развода, она будто простила его матери и теперь подлизывалась в форме болезни.

– Я так по тебе за все это время соскучилась! – кричала она.

– Я по тебе тоже… – улыбалась Елена.

– Надо чаще болеть!

– А без этого нет повода нормально общаться?

– Без этого не так клево…

Елена принесла ей гоголь-моголь в бокале с толстой соломинкой, села рядышком.

– Знаешь, мать, – сказала Лида и потянула напиток через соломинку потрескавшимися от температуры губами. – Вы когда с Каравановым расходиться начали, у меня внутри что-то натянулось… как струна. Мне было так больно! Как будто вы меня обманули. Я на вас смотрела и понимала, что вот так же хочу быть счастливой. И вдруг «бах», и все пополам…

– Так ведь долго трескалось. Потом разом порвалось, – напомнила Елена.

– Это я потом все вспомнила, задним числом заметила… А так-то казалось, что в раю живу, только почему-то ничего не получается… Все время болею, устаю, ничего не хочу – только вы «свет в окошке». Знаешь, как маленькие дети болеют, чтоб семья не распадалась, и цементируют ее своими болезнями… так и я. А теперь все на свои места стало…

– А ты за своего Вадика замуж собираешься? – осторожно спросила Елена.

– Да нет, он не для этого… с ним хорошо, когда все на местах. А если что, ему самому сопли утирать надо. А куда мне спешить? Один штамп у меня уже есть, теперь надо, как ты, карьеру делать, чтобы от мужиков не зависеть. Только вот никак не соберусь.

– В каком смысле не зависеть?

– Материально. Я вон смотрю, как ты легко с мужьями расставалась, а другие всю жизнь за деньги лямку тянут… Портятся как творог. Я раньше, когда надо было что-то сделать, просто копировала, как надо, как полагается… а после вашего развода меня прорвало. У меня словно глаз и ушей прибавилось, все сама начала понимать и чувствовать…

– Взрослеешь, – погладила ее по голове Елена.

– Получалось, что я возле вас ребенок. И вдруг увидела, что вы сами маленькие, слабые, нуждающиеся в помощи…

Елена села за компьютер приводить интервью с Патроновым, которое уже пора было сдавать. Насмешливо подумала, что, когда придется вычитывать текст, надо будет звонить, и он примет это за предложение провести еще ночь. А для нее это было открытым вопросом…

На экране неожиданно появился ник Караванова.

Раньше они болтали в «аське», но после развода, не сговариваясь, отказались от этого ритуала и перешли на телефонный диалог, он выглядел официальней. Вряд ли Караванов купил компьютер, видимо, просто был на работе. В выходной, в такую метель. Значит, ему ужасно одиноко. Елена подумала, что надо поднять Караванову настроение, и написала ему.

Белокурая. Привет.

Караванов. Привет.

Белокурая. Как определился про Новый год?

Караванов. Один. Первого, может, съезжу в гости.

Белокурая. Не забудешь Лидку поздравить?

Караванов. Когда это я забывал?

Белокурая. Так раньше все под рукой было. А теперь – отрезанный ломоть…

Караванов. Аккуратно отрезанный.

Белокурая. Чего поделываешь?

Караванов. Делаю вид, что работаю.

Белокурая. Я, в общем, тоже. Интервью с Патроновым надо сдать, а вид у него непубликабельный.

Караванов. Надеюсь, во всех подробностях?

Белокурая. Зачем нам подробности? Чай, не в желтой газете работаю…

Караванов. А я вчера был в клубе, на концерте.

Белокурая. Ну?

Караванов. На концерте группы «Тату».

Белокурая. Продолжаешь дурковать?

Караванов. Думаю, если ты кое-что послушаешь – понравится…

Белокурая. Не, мне уже не по возрасту.

Караванов. Возраст человек сам себе определяет. Имеет полное право.

Белокурая. Меня музыкой Лида в переходном возрасте достала. Теперь хватает, чтоб интеллигентно повякивало радио «Монте-Карло».

Караванов. Да что ты оправдываешься, не переживай, все в порядке, никто не осуждает.

Белокурая. Так если и осудят, приму как должное… У меня приятная новость. Девочка от развода резко поумнела.

Караванов. Чего не скажешь о разведенных… Ладно. Мне тут надо делом заняться. Пока.

Белокурая. Пока.

Отключила программу «аська», мурлыкать с Никитой после Караванова в нее уже не влезало; и занялась текстом про Патронова. А текст, надо сказать, не давался. Образ выпендривающегося громкого телеведущего резко расходился с текстом интервью, в котором все было очень точно и искренне.

«Как странно, – подумала Елена, – такой адекватный в ответах на вопросы и такой неточный в жизни… Словно каждый раз делает ровно на один шаг больше. Почему? Боится, что затопчут? Боится… Да, это похоже на страх, что отодвинут, обгонят, не заметят. Почему у меня никогда не было такого страха, хотя и отодвигали, и обгоняли, и не замечали? Ни с работой, ни с мужиками? Может быть, потому что я всегда делала свое дело и никогда не лезла в чужое? И в результате мое дело всегда сидело на мне как хорошо сшитое платье… И я знала, что всегда могу рассчитывать только на свой профессионализм, свою волю, свою организованность. А не суетиться, не спать за карьеру, не пытаться нравиться начальству…»

В прессе было принято либо ругать, либо похлопывать Патронова по плечу. Хорошо писали о нем только журналистки, успевшие попасть в постель. Глупо было писать плохо только для того, чтобы не выглядеть попавшей в их число, но писать, как есть, слишком заваливалось в рождественскую сказку о властителе дум… Елена не знала, как выйти из этой ситуации. Патронов виделся одиноким, теплым и искренним человеком. И она не понимала, что таким он бывает при одном зрителе. Но уже появление второго запускает в нем сценарий «великого Патронова в центре страны в начале третьего тысячелетия».

Открыла интернетную почту и увидела там приглашение на новогодний праздник в один новорусский клуб. Клуб снимал ресторан и устраивал костюмированный праздник «Собачий вальс». Последние годы подобные увеселения становились особенно популярными. Сытый слой устраивал вечеринки то в стилистике сумасшедшего дома в усмирительных рубашках, то пляжные – в купальниках, то детские – с бантами и панамками, то этнические – в национальных костюмах, то армейские – в солдатской форме… Солидные люди то ели из железных больничных мисок, то плевались останками креветок на пол, то бегали с леденцами на палочке, то жарили крокодила, то толпились вокруг солдатской полевой кухни.

Обычно это было весело, хотя и с душком. Каждый такой праздник стоил десятки сделанных дорогих операций неимущим, но никто же не обязывал быть состоятельных матерями Терезами. Они имели право на свои радости за свои деньги.

Елена делала интервью со многими членами клуба и потому входила в клубное окружение. Ее с Каравановым приглашали на подобные праздники, и это было забавно и полезно. Не хотелось обламывать традицию, но одна она выглядела как лошадь на витрине. Значит, опять Никита. Или Гера? Нет, пожалуй, лучше Никита, он родной. Снизу приглашения было мелко написано, что вечер стоит 150 долларов на человека. Но у Никиты финансовый кризис, и 300 долларов для него сейчас большие деньги. Они, собственно, не маленькие и для Елены. На 300 долларов можно в Турцию на неделю смотаться, в море поплавать с молодыми статными турками.

Прошлым летом в Стамбуле никак не могла понять, откуда эта толпа красавцев с ищущим взором, как только она отходит от Караванова. Девчонки объяснили, что Турция давно страна женского сексуального туризма, и молодые парни охотятся на европеек и американок, чтобы провести с ними сезон. В основном не по таксе, а по кайфу: кататься на ее машине, ходить на ее деньги в кабаки. Правда, ночами отрабатывают по полной программе… Да и парни все с высшим образованием, с хорошим английским. Полная эрозия ислама, слава богу…

Но дело было даже не в турецком солнышке и молодом мужском теле, а в том, что за 300 долларов можно купить новый холодильник родителям. Или дубленку Лиде. Или… Она с отвращением подумала, что словно пытается откупиться от всех за свой развод. Собственно, родители прекрасно могут купить себе холодильник сами. Она не знает, сколько у них в кубышке, но явно больше, чем у нее на кредитной карточке, где она держит долларов 500, чтобы с понтом расплачиваться в ресторанах.

И Лида вполне в состоянии заработать себе на дубленку сама. Короче, все уже большие! Почему она ведет себя так, словно все еще маленькие, и она в первую очередь должна думать о них?

Почему не может сделать себе на Новый год подарок в виде похода с Никитой на вечеринку? У них ведь должен быть какой-то общий Новый год, раз он женат? Он, конечно, ни за что не пойдет на ее деньги, но он может и не узнать, что это не бесплатное приглашение!

Ложилась спать, ничего не решив. Снилось, что они с Никитой в клоунских костюмах купались в фонтане на ВДНХ, а за ними гонялся милиционер. Они старались отплыть от него подальше. Костюм на Елене разбухал от воды и тянул вниз, косметика текла и щипала глаза, но милиционер почему-то боялся перелезть через бортик. Он совал руку в воду фонтана, отдергивал ее и дул, словно она была очень горячей. А на самом деле она была холодной, и Елену уже познабливало.

…Было воскресенье, но пришлось пораньше вставать, чтобы успеть хоть на второй день съезда «Яблока». Елена села среди аккредитованных журналистов, включила диктофон, услышала от соседа на ухо парочку новых анекдотов. Все проходило достаточно заунывно, открывал второй день съезда авантажный питерский заместитель Явлинского – Артемьев. Потом по списку лидеры второго эшелона и гости вплоть до трогательного и совсем потерявшегося без жены Горбачева… Закрывал съезд Явлинский, тряся лицом, потерявшим упругость после подтяжки к президентским выборам.

Даже тренированную Елену такие мероприятия выматывали, но ходить на них было нужно, чтобы держать нос по ветру. Зазевавшись, рисковала перестать понимать, что происходит, кто кому Вася, куда движутся какие энергетические потоки. Политика в стране подходила быстро, как тесто, и так же быстро скисала, будучи невыпеченной. Елена не была чистым политическим обозревателем, но понимала, что без руки на политическом пульсе невозможно шифровать и остальные процессы.

Она взяла размноженные проекты документов съезда и двинулась на фуршет. Из-за ближайшего накрытого стола помахал пожилой политический эксперт из правых, Елена подошла к нему, окруженному молодыми журналистами.

– Здравствуйте, Леночка, – поцеловал руку и, протянув бокал с шампанским, продолжил начатое ранее. – Как говорил Гегель, вещь, не испорченная ничем, с самого начала никуда не годилась…

– А как же программа 500 дней? – возразил юноша, поправляя модные очки.

– Чистый популизм! И вообще, революционеры, это, как правило, недоучки, они разрушают мир, потому что не знают и не чувствуют его законов и вектора его развития. – Он наклонился к Елене. – Как вам Гриша?

– Сдулся, – поморщилась Елена. – Главное, никаких шансов, что он будет сливаться с СПС.

– Зачем ему? Посмотрите на него и на Немцова. Гриша всегда жалуется, Борис всегда фонтанирует. В принципе они в одном жанре, но первый – пробная модель, а второй технологически улучшенная. К тому же с опытом работы от губернатора до вице-премьера. К какому хирургу вы пойдете оперироваться, к тому, который все время обличает Минздрав, или к тому, который все время стоит у стола?

Tyт позвонила Лида:

– Ма, ты не пугайся, я уже совсем хорошо себя чувствую… Тут за мной на тачке приехали. Понимаешь, сегодня в клубе «Форпост» Умка при участии «Станции Мир», «СиЛи» и «Выхода»!

– Что ты несешь? – испугалась Елена. – Ты решила нагулять осложнение? Сиди дома!

– А я уже… Ты хочешь сказать: «В следующий раз я тебя лечить не буду!» Ма, ну, правда, уже все нормально, я замотала горло, жую жвачку и сосу «минтон».

– Здесь очень людно, – ответила Елена, – иначе бы я тебя обматерила.

И отключила телефон. Ее аж затошнило от этого легкого детского предательства. Было ясно, что нельзя с такой ангиной шляться по клубам; было понятно, что, в случае чего, проблемы лягут на мать; было неприятно, что вчера Лида потребовала полного включения на себя, разыгрывала умирающую, а сегодня… Правда, совсем не помнилось, что сама двадцать лет назад поступала так же. И вроде обходилось…

Но сейчас захлестнула обида. Не потому что вчера она осталась дома и скакала вокруг дочери, а потому что ненавидела, когда с виноватым лицом ставили перед фактом.

«Ах, так? – сказала она себе. – Так вот! Я из принципа пойду с Никитой веселиться за 300 долларов. Потому что всем на меня наплевать! И если еще и мне будет на себя наплевать, тогда вообще не понятно, зачем все это…»

Дома орала музыка из Лидиной комнаты, на постели были разбросаны ее вещи и лекарства от ангины. Елена выключила музыку, прикрыла дверь, включила свою музыку в своей комнате. Осознала, что совсем недавно научилась включать музыку себе. В Лидином детстве это была классика для девочки; потом фоновая музыка, нравящаяся мужьям. И только сейчас, на пятом десятке, для себя, любимой. Поздновато…

Включила компьютер, нашла там Никиту и радостно написала ему.

Белокурая. Гладь костюм, моя радость!

Никита. Привет! Что случилось? Идем в ЗАГС?

Белокурая. Ну, если ты за вчера развелся, то это обсуждаемо.

Никита. За вчера не успел.

Белокурая. Раз не успел, то в качестве наказания пойдешь со мной завтра на клубный Новый год.

Никита. Не уверен.

Белокурая. Я помню, ты обычно выделываешься два часа, потом соглашаешься. Давай сегодня нарушим традицию.

Никита. Интересный у тебя способ флиртовать. Ты, видимо, привыкла делать это с мужиками, у которых вообще нет самолюбия.

Белокурая. Привыкла с разными. Представляешь, Лидка с жуткой ангиной поперлась в ночной клуб на концерт. Мне и страшно за нее, и обидно за себя. Это истощило мой психологический ресурс.

Никита. А чем я могу здесь быть полезным? Мальчиком для битья, восстанавливающим ресурс?

Белокурая. Именно.

Никита. Скажи честно, зачем ты меня таскаешь на смотрины? Ты уже видела, что я сюда недорос… Или тебе больше некого.

Белокурая. Конечно, некого. А если честно, то мне с тобой клево проводить время. Опять-таки все бабы завидуют, когда тебя видят.

Никита. Сколько стоит это удовольствие?

Белокурая. Какое?

Никита. Прием, на который надо гладить костюм.

Белокурая. Как в анекдоте: халява, сэр!

Никита. Ты же знаешь, как я люблю эту всю вашу халяву!

Белокурая. Как же с тобой непросто…

Никита. С простым ты бы давно соскучилась!

Выключила компьютер, налила ванну, насыпала туда морской соли, взяла книжку любимого Честертона и попыталась расслабиться. Но уже с первых строк чтения поняла, что не может… потому что ждет, когда повернется в дверях Лидин ключ. С одной стороны, было ясно, что девочка постарается остаться у бойфренда или подруги, чтобы избежать осуждающего материного взгляда. С другой – ей было нужно полоскать горло, мазать его люголем, делать компресс, пить лекарства…

И вот они две взрослые женщины зачем-то играли в кошки-мышки, рискуя и здоровьем, и отношениями. Конечно, можно было позвонить ей на мобильный. Но тогда пафос обиды сдувался. Елена не позвонила, Лида не приехала…

…Утром набрала телефон Караванова, пожаловалась на Лиду. Попросила узнать, как у той дела. Якобы он ищет Елену, а у нее телефон заблокирован. Караванов честно исполнил: Лида говорила с ним веселым голосом из похмельной компании.

– Поверь, она не при смерти, – усмехнулся Караванов.

– Похоже, что ты этим очень разочарован! – напряглась Елена, словно он участвовал в предательском заговоре вместе с дочерью.

– Она уже взрослый человек, оставь ее в покое! – посоветовал он.

– Своих воспитывай! – разозлилась Елена и бросила трубку.

На работе, конечно, потребовали готовый текст о Патронове. Текст, естественно, был не готов. Не потому, что не было времени его сделать, а потому, что до сих пор не было ясного понимания его интонации.

– Текст будет к Новому году, в подарочной упаковке, – сказала она главному.

– Я ж вам говорил, он совсем не ординарен… – согласился тот. – А пока подумайте, может быть, на денек в Питер смотаетесь?

– Это еще зачем? – удивилась Елена, совершенно не собираясь тратить на это предновогоднюю неделю. – К тому же у меня дочка с тяжелой ангиной.

– Знаете, хочется что-нибудь элегическое… А в Питере открылась доска Владимиру Далю. А кстати, где-то в Кемеровской области сегодня хоронят мужика, ставшего прообразом памятника солдату в Трептов-парке…

– Что-то у вас под Новый год такие инфернальные запросы? – спросила Елена.

– Возраст… А собственно, что такое Новый год? – пожал он плечами. – Сначала всю ночь нарушать диету с нужными людьми, а потом целый день пить лекарства.

– А если сшить карнавальный костюм и пойти в нем на Красную площадь?

– Нет… Помните, как в анекдоте про нового русского, который принес елочную гирлянду сдавать в магазин обратно. Возьмите, говорит, она бракованная: висит, блестит, горит, но… не радует.

Захотелось прижаться к нему плечом и погладить его по лысеющей голове. Однако штатное расписание тактильного контакта не предусматривало… Елена попробовала выразить это взглядом, главный часто заморгал и ушел.

Подумала, что ее как раз радует Новый год и совершенно не важно, как и с кем будет его встречать. Будет его встречать с собой. Ведь она всегда воспринимала Новый год как праздник, который делает для других: готовит подарки, украшает елку, накрывает стол, наряжается и создает атмосферу…

А вот сегодня она шла с Никитой веселиться для себя за 300 долларов. Чтобы одеться так, чтобы ей понравилось, чтобы оттянуться по полной программе…

– Кать, покупаю себе праздник с мужиком за 300 долларов. Что на это скажешь? – поискала она сочувствия.

– Дороговато, ну да ладно… – откликнулась Катя. – Кстати, тут у меня в новостях похожее. В Австралии появилась предновогодняя традиция. Главы некоторых компаний в качестве премии сотрудникам-мужчинам вместо денег или подарков заказывают проституток. Многие директора устраивают своим коллективам прогулки на яхтах по заливу в компании проституток или заказывают вечеринку в ближайшем борделе. Мельбурнские бордели в предновогодние дни засыпаны корпоративными заказами.

– Так там фирма платит…

– Давай начнем компанию за то, чтоб к следующему Новому году тебе от газеты подарили не набор шампуней, а мальчика по вызову!

Елена скомкала рабочий день и побыстрее оказалась дома. Надо было подобрать наряд, украшения и косметику, чтоб все упали. Прежде одевалась «под Караванова». Стильно, но вежливо и добропорядочно. Караванов ходил в заунывных костюмах, но умудрялся напяливать под них совершенно не сочетающиеся рубашки и галстуки. Он никогда не чувствовал, когда расцветки или рисунка было «много». И радостно делился:

– Смотри, как я подобрал… – хотя подборчик обжигал глаза даже самому усталому дальтонику.

Чтобы успокоить эту картинку своим телом, Елена облачалась во что-нибудь среднеарифметическое, сдобрив его украшением или шарфиком.

Караванов совершенно не умел одеваться ярко или спортивно. Это было не про него. И потому при виде плечистого Никиты в молодежной косухе и потертых джинсах у Елены от восторга замирало сердце. Она мгновенно чувствовала себя юной девчонкой, готовой сесть рядом с ним на мотоцикл, и, чтобы вернуть равновесие, опекающе спрашивала:

– Ты так и на переговоры поедешь?

А Никита улыбался:

– У меня сегодня нет переговоров.

Так что на новогоднюю вечеринку не стала экономить в красках и линиях. Надела совершенно прозрачную кофточку, лосины в немыслимую обтяжку. На все это полагалась гипюровая накидка, как бы все скрывающая, но на деле только подчеркивающая обнаженку.

Лидиными мазилками выкрасила себе несколько прядей в малиновый цвет под кофточку и на лицо взвалила килограмм косметики в стиле: «Я начинаю новую жизнь…»

Так что, когда Никита нарисовался у входной двери, он издал возглас восторга, смешанного с недоумением. Обошел ее со всех сторон и покачал головой:

– Вот ведь можем, если хотим…

Он был невероятно хорош собой в строгом синем костюме и смотрелся возле нее, как солидный господин, склеивший молодящуюся оторву. Именно этого Елене и было надо. Не потому что в клубе сказали бы: «Пошла вразнос перед климаксом!» А потому что в голове уже давно пульсировало: «Если не сейчас, то когда?»

Она чувствовала себя более молодой и праздничной, чем тогда, когда действительно была молодой, растила Лиду, водила ее в школу… Хотелось веселиться и добирать все, в чем было отказано в правильные годы браков.

Вечеринка проходила в огромной зале модного ресторана. У входа встречали два швейцара с собачьими масками на лице.

Уже в гардеробе творилось что-то невообразимое.

Вовсю орал собачий вальс, и парочка массовиков-затейников в собачьих костюмах бросилась прикалывать на грудь надписи в золотых рамочках.

– Уважаемые сука и кобель! – радостно кричал массовик-мужчина. – Мы искренне рады приветствовать вас на празднике нашего «Собачьего вальса»! На сегодня вам присвоены почетные имена «Шарика» и «Стрелки»!

– Ваш столик номер шесть вместе с песиком Фафиком и Джулей! – добавляла массовик-женщина, обдавая густой волной парфюма.

За спиной толпились гости, уже обращенные в персонажи собачьего вальса. Многие с детьми и собаками на поводках. Елена начала кивать и махать из-за спины Никиты знакомым.

– У богатых свои причуды, – скривился он.

В зале, украшенном этикетками собачьего корма, гирляндами из поводков и ошейников и огромными пенопластовыми косточками, чинно рассаживался народ, отдавший собак обслуживающему персоналу. Наиболее мирные моськи носились по залу, а солидные псы, привязанные к батареям, мрачно озирались и рычали друг на друга.

Бумажные скатерти и салфетки на столах состояли из рекламы собачьей жратвы, а на столе, посреди солидных приборов, сияли никелированные собачьи миски.

– Ну, есть из собачьей миски, это уж слишком… – шепнул Никита.

– Скажи спасибо, что на тебя намордник не надели… – ответила Елена.

Председательствующий в клубе, президент известного банка, с нанятой на вечер модной артисткой вышли на сцену под звуки фанфар. Он был во фраке с собачьей головой, надетой на блестящую лысину, она – в переходном варианте низкого лифчика и высокой набедренной повязки из собачьего меха.

– Дорогие гости! Идея отметить Новый год в подобном формате пришла нам в голову, когда мы поняли, что слишком собачимся друг с другом в жизни и бизнесе. Посему мы решили насобачиться за сегодняшний вечер на целый год вперед и впредь общаться друг с другом по-человечески! – начал он поставленным голосом.

– Ура!! – завопили и весело загавкали гости из-за столиков.

Елена с Никитой сидели с симпатичной парой. На декольте дамы было написано «Джулька», на лацкане смокинга господина «Фафик». Елена была хорошо знакома с обоими и, представив Никиту, начала оживленно болтать.

– Это потрясающе, – сказал Фафик, разделывая в собачьей миске рыбным ножом витиеватую закуску. – Никто, кроме Селезнева, не может выступить против бомбежек Ирака! А где все наши правозащитники? Или иракцев бомбить можно, а чеченцев нельзя?

– Все наши правозащитники живут на американские гранты, поэтому они сразу становятся глухими на оба уха, – откликнулась Елена.

– А как вам история про то, что Бадри собирается в Грузию? – продолжил он.

– Живем в интересное время, – кивнула Елена. – Люди, объявленные в розыск, разводят большую политику…

– Кстати, я позавчера была недалеко от этого проклятого туннеля Сен-Готард. Ну, где погибли одиннадцать человек, – включилась в беседу Джулька. – Его уже открыли и для легковых машин, и для грузового транспорта. Решили ввести режим одностороннего движения грузовиков с переменой направления потока через каждые два часа.

– И как же это будет выглядеть? – удивилась Елена.

– У обоих въездов в туннель стоянки ожидания для грузовиков. И по ходу движения внутри туннеля дистанция между грузовиками – 150 м!

Почувствовав себя покинутым, Никита выступил в понятном ему амплуа и начал флиртовать с Джулькой. Она была хорошенькая, модно подстриженная, в умопомрачительном туалете. Никита подливал ей в бокалы и подсыпал закусок в миску, с надеждой спрашивая:

– Мясо-то настоящее или бродячих собак нажарили?

Та хохотала в ответ и делала глазки. Устав от неучастия в беседе, он спросил:

– А вы там на лыжах катались?

– Если бы… – вздохнула Джулька. – Я там каталась на чужой нервной системе…

– На мужской, я так понимаю? – хмыкнул он.

– Да по-разному. Рабочая командировка…

– И кем же вы работаете? – как-то очень кокетливо уточнил он.

– Заместительницей министра, – вздохнула дама.

– Вы? Женщина? – Он чуть не уронил вилку.

– У нас в стране одиннадцать заместителей министров – женщины, – терпеливым голосом сказала Джулька Никите, каким говорят детям: «Не играй с соусником, испортишь скатерть».

И бросила на Елену взгляд, означающий: хорош, конечно, на ночь бы сама не отказалась, но почему он считает, что в такой компании ему полагается разговаривать. Сцена напоминала приход нового русского в компанию с моделью, пытающейся участвовать в беседе, которой мягко говорят: «Киска, помолчи…»

Елена немного расстроилась. Вроде Никита был не дурак, но совсем не въезжал в то, что можно, а что нельзя… И, слава богу, не понял карикатурности собственного положения.

А на сцене уже шла интермедия с участием литературно-исторических персонажей собачьего племени, плавно вывозили торт в виде шоколадного бюста Пушкина с ушами спаниеля и надписью на постаменте «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» И вокруг него уже сновали персонажи со значками «Собака Баскервилей», «Муму», «Мухтар», «Джим», «Бим», «Люси», «Тузик», «Трезор»… Елена обратила внимание, что исторических собак с женскими именами было меньше, чем с мужскими, и потому на вечерних платьях читались невыразительные буквы имен вроде «Тяпа», «Ляпа»…

Забыв об амплуа водителя, Никита не церемонился с выпитым виски и через некоторое время ощутил себя центром праздника настолько, что спросил:

– Девчонки, кто первый со мной идет танцевать?

– У меня слишком высокие шпильки, – тактично ответила Джулька, и Елене пришлось брать удар на себя.

Танцевали под музыку группы своей юности, пока официанты в блестящих пиджаках разносили горячее.

– Я понял, почему ты решила пойти со мной, – сказал Никита в танце, чуть не заглатывая ее ухо нежными губами.

– Почему?

– Потому что здесь ни одного прилично накачанного мужика! Одни хлюпики…

– Ну, во-первых, это не так. Вон видишь парня? Мастер спорта по борьбе, 35 лет, владелец одной из крупнейших компаний по жратве. А вон тот блондин, видишь? Генерал. Такого же возраста. Может сниматься на обложку «Плейбоя». – Елена решила открыть ему глаза на реальное положение вещей. – А вон, смотри, депутат-списочник. От фигуры глаз не оторвать. И тоже моложе тебя. Кстати, бывший хозяин крупного производства…

Это было ошибкой, Никита потускнел лицом и замолчал. А к Елене на следующий танец подлетел полный лысый господин в смокинге с меховыми собачьими рукавами. Это был министр позапрошлого кабинета Халупин, бесстыдно натыривший на приватизации в своей области и по причине этого не попавший в новый кремлевский двор. Оставшись без дела, он бесконечно придумывал то проекты спасения России, то рытье туннелей из Америки и обратно, то реституцию, то возрождение язычества как истинной российской веры.

Халупин коллекционировал самовары, для чего построил шестиэтажный особняк в Подмосковье, и примерно каждые три года женился. При разводе гремел в «кремлевку» в предынфарктном состоянии, но ровно за месяц восстанавливался и женился снова.

Его главным афоризмом в жизни было: «Женщина – это окружающая среда…»

Елена несколько раз брала у него интервью и даже один раз устроила вокруг публикации громкий скандал. Халупин долго не здоровался, а, уйдя на политический покой, наоборот, начал привечать изо всех сил. Ведь любая встреча с ней давала возможность произнести: – «Посмотрите на эту прелестную женщину! Помните, когда меня хотели посадить? Так вот, халупингейт был устроен этими нежными ручками!»

Халупин прижал Елену к объемистому животу и зашептал:

– Что это такое? Где наш муж?

– А у нас был общий муж? – захлопала ресницами Елена.

– Ну это беспредел, когда дамы бросаются роскошными мужьями!

– Не поняла… Вы мой наставник и исповедник?

– И что у этого вашего верзилы за душой? Здоровое начало и здоровый конец?

– В мои годы понимаешь, что это в мужчине главное…

– Красивая женщина, как хорошая картина, должна иметь дорогую раму…

– Господин Халупин, вы уже стольких обрамили, что вам грех читать мне мораль.

– Так я бы и вас обрамил. Я просто как порядочный человек и думать не смел о замужней даме. А вы тут нам гренадеров в хорошее общество таскаете…

– Да чем вам гренадер не угодил?

– Неорганично смотрится. Как телохранитель…

– А мне нравится. И вашей новой жене, я уверена, нравится…

– Еще не хватало, – насупился Халупин и вернул ее к столику.

Елена хмыкнула и подошла к приятелю, известному политическому имиджмейкеру. Тот сидел с женой, надменной дочкой адмирала:

– Хочешь, я приду к тебе за столик со своим любимым?

– Нет, – скривился он и поддел устрицу в собачьей миске.

– Я не понимаю, что происходит, – подсела к нему Елена.

– Одно дело – развестись с Каравановым, которого все уважали… Другое дело – притащить вместо него мальчика для постели, – возмущенно зашептал на ухо имиджмейкер, чтобы не слышала его жена. – Мало ли с кем каждый из нас проводит время… Это не демонстрируют в обществе. Это неприлично! Понимаешь?

– Не понимаю… По-моему, ты цитируешь что-то из романа «Анна Каренина», – огрызнулась она. – Не далее как в прошлом месяце я видела тебя на презентации с однозначной молодой блядищей.

– Ну и что? Ты не понимаешь самого главного, я – мужчина, а ты – женщина!

– И в чем разница? Я хуже тебя как профессионал? Я живу на чьем-то содержании, я не выкармливаю собственного ребенка на собственные деньги? Я не принимаю решений сама? – громко спросила она, так, что жена имиджмейкера подняла брови.

– Да, ты молодец, ты самостоятельная, тебя все уважают, – пророкотал для жены. – Но есть же семейные ценности! И вы с Каравановым были идеальной парой!

– Спешу напомнить, что Караванов был моим третьим мужем!

– Да, но он был человеком нашего круга… А этот? Он же никто! Просто совсем никто!

– Он руководит частной авиакомпанией, – словно оправдываясь, сказала Елена.

– Да если бы он и компания что-то из себя представляли, его бы знали… А сейчас выглядит так, как будто ты взяла стриптизера из «Красной Шапочки».

– Я обиделась… – подвела итоги Елена и встала из-за его стола.

– Лучше бы сказала спасибо за честность! – Имиджмейкер поцеловал ей руку.

– А вам понравился мой спутник? – чтобы досадить имиджмейкеру, спросила Елена его жену.

– Очень экстерьерный, – злорадно покосилась та на супруга. – А главное, глаза… Потрясающие глаза!

Елена вернулась за столик. Там Никита, к удовольствию Джульки, травил анекдоты:

– Самолетного ассенизатора спрашивают, что он такого находит в своей ужасной работе: грязь, вонь, нечистоты. Почему он не уйдет? «Я – из авиации? – отвечает он. – Никогда!!!»

– А вы действительно командуете авиакомпанией? – спросила Джулька.

– Скорее, она мной командует… – растерянно признался Никита.

– Понятно, – ответила собеседница, и в глазах ее отчетливо напечаталось слово «неудачник».

Елена была на пределе, улыбнулась всем и сказала:

– Давайте выпьем за Новый год! За то, что в новом году время все конституирует. Что добро восторжествует, воры и убийцы будут наказаны, а безвестные труженики вознаграждены. А главное, за то, что каждый из нас позволит себе любить и показывать в обществе одного и того же человека!

И все вскинули на нее удивленные глаза. Потому что Фафик и Джулька показывались вместе только на определенного рода сборищах, поскольку каждый имел семью. Так что бокалы стукнулись друг о друга неожиданно громко.

– А вы знаете, что Крутицкий разводится? – вдруг спросил Фафик об известном композиторе.

– Да вы что? – изумилась Елена, у Крутицкого была тихая жена-красавица и двое детей в западных университетах.

– У него дивная жена. – Вспомнилась телепередача, в которой Крутицкая с кошкой на коленях сидела на дачном диване с расшитыми собственными руками подушечками и рассказывала, что целиком посвятила себя мужу.

– Ха… Так не он с ней разводится, а она с ним! – подхватила Джулька. – Влюбилась в грузина лет на десять моложе себя и говорит: «Хоть на старости лет поживу как человек!»

Крутицкой было лет 40–42, но косметические технологии подавали ее как тридцатилетнюю.

– Это правда? – уточнила Елена.

– Ну да. Мой знакомый адвокат ведет их развод. Крутицкий, конечно, ничего не хочет ей отдавать, но куда денется… Говорит, все заработано его руками! А что бы он написал, если бы она возле него вечно не стояла то с чашкой кофе, то с наркологом.

Елена вспомнила прошлогоднюю сцену в «Голден Пеласе», где Крутицкая час ждала внизу мужа, а Крутицкий, еле ворочая языком, на втором этаже при всех уговаривал победительницу конкурса «Мисс Грудь» отправиться с ним на дачу.

Елена не была осознанной феминисткой, но, суммируя увиденные километры сцен из отечественной семейной жизни, понимала, что все это скоро рухнет, рванет и засыплет мужское хамство, как Помпеи пеплом. И отлично чувствовала, что в ее бунте против Караванова отражен весь список прегрешений противоположного пола перед ней, но считала это справедливым, потому как Караванов и в прошлых браках наследил по самое некуда.

К столику подошла директриса крупнейшей западной компании с надписью «Асоль» на прозрачном пиджаке. Она расцеловалась с Еленой и Джулькой.

– Вам как-то с имечком повезло, – заметил Никита.

– А это клубное имя моей собаки. Вон видите, слева у окна сидит красавица лабрадориха! Моя девочка сладкая! Я заранее знала про имена и их предупредила. Видите ли, не хочется в прессе звучать с лейблом «Шавка», – засмеялась она. – Кстати, горничная – хохлушка из села, отказывается мою красавицу по имени звать. Так и зовет ее «собака». Говорит, когда поп ее крестит, тогда и буду по имени называть…

– Кстати, крестины собак вполне могут стать неплохим бизнесом, – заметил Фафик.

– Не богохульствуй! – одернула его Джулька.

– Я давно хотела поговорить с вашим мужем о вариантах сотрудничества, – сказала Асоль, садясь напротив Никиты. – Скажите, господин Караванов, в следующем году ваша фирма собиралась начать вопросы курирования страхования тоже…

– Это не тот Юрий Милославский, – перебила Елена, видя, что Никита просто пошел пятнами от неожиданности.

– Не поняла? – с вопросительной интонацией сказала Асоль. – Мне казалось, что мы в прошлом году обменивались визитками. Или вы уже больше не работаете в той фирме?

– Караванов больше не работает моим мужем, а это Никита, – помогла Елена.

– О! Простите ради бога! У меня такая плохая память на лица! – извинилась Асоль.

На самом деле это означало: «Извините, Елена, вы известная журналистка, но вашего мужа мне запомнить не удалось, у него не тот пост. Но информация о его фирме мне была нужна именно с уровня его компетентности».

На центральной сцене уже торжественно награждали. Как обычно, было непонятно, кто награждает кого и за что, но дорогие часы, портсигары и подсвечники органично переходили из рук в руки. Пафос награждения несколько снимали суетящиеся клоуны и погавкивающие собаки.

– Ваша газета будет писать о Пол Поте? – чтобы замять неловкость, спросила Асоль Елену.

– Что именно?

– Премьер-министр Камбоджи решил увековечить его имя, присвоив поселению, где он жил, звание исторического района!

– На мой взгляд, ничего страшного, – включился Фафик. – Мы же не переименовали Ульяновск и половину улиц Ленина оставили. После кончины Пол Пота хижины его и его окружения были уничтожены. А у нас Мавзолей не тронут и Ленин не похоронен…

– А Сталин похоронен! И не надо делать вид, что Ленин – это наш Пол Пот! – возмутилась Джулька.

– Ну, там другой дискурс, там власти собираются возродить память о «красных кхмерах», восстанавливать хижину Пол Пота, место его кремации на костре из старых покрышек и водить туда туристов! – возмутилась Асоль.

– Если это принесет доход стране, почему бы нет? – зевая, спросил Фафик.

– Конечно, там центр пыток в Туол Сленге такие бабки на туристах делает! – вспомнила Асоль.

– А как насчет неуважения к тысячам замученных в концлагерях и на принудительных работах? – удивилась Джулька.

Елена молчала как набравшая в рот воды. Ее участие в дискуссии в очередной раз подчеркивало нелепость присутствия Никиты, не способного поддержать болтовню. И после накладки с Асоль на лице у него было написано детское: «Я хочу домой, потому что здесь никто со мной не играет…»

Под утро вышли из клуба, обдаренные и обцелованные. В гардеробе дали огромные пакеты с собачьим кормом.

– Намучилась ты со мной, – скривился Никита, слегка протрезвев и садясь за руль. – Переделывать дорого, а выбросить жалко…

– С чего ты взял? – фальшиво улыбнулась Елена.

– Ты, правда, считаешь меня бревном? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– Ну, что ты говоришь… Просто ты еще не наглотался этих социальных фрагментов и не щебечешь на их языке…

– Нет, ну эта мне особенно понравилась, сука Асоль! Пришла, положила грудь на стол и даже не посмотрела: муж, не муж…

– Акула бизнеса высокого полета. Ей некогда людей в лицо запоминать.

– Лен, как говорил Карлсон: «Я же лучше собаки…»

– Лучше!

– Тогда поехали цветы покупать.

– Какие цветы ночью в декабре? У тебя же нет денег!

– Плохо ты меня знаешь, если думаешь, что если я собрался заниматься сексом на цветах с любимой женщиной, то я не сделаю этого ночью в декабре…

– Надеюсь, это будут не розы с шипами? – взмолилась Елена.

Цветы действительно были куплены. Стоили они целое состояние. Но… Остапа несло… Он вывалил все букеты на Еленину постель, добавил в организм виски, зажег свечу, и началось… И зимние, почти пластмассовые цветы истошно запахли от соприкосновения с телами. И показалось, что действие происходит где-то в джунглях, куда они попали не по своей воле и вряд ли теперь выберутся когда-нибудь в безопасное место.

Елену всегда изумляло, что, прочитав тонны книг, написав килограммы статей и позиционируя себя жесткой интеллектуалкой, она наиболее органично ощущала себя все-таки в постели… где можно было думать и слышать всем телом. И как стереотипы ни пытались с юности ограничить эту ее свободу: что она то слишком молодая, то слишком замужняя, то слишком старая, то слишком занятая… эта свобода практически не поддавалась коррозии, словно была впечатана в нее при рождении.

И каких бы социальных успехов она ни добивалась, как бы ни ценила себя в качестве матери, жены и подруги, только в постели понимала, ради чего пришла на этот свет… и вот сейчас, на голландских цветах, купленных Никитой на последние деньги, она словно заново рождалась, словно выползала из обломков прошлого брака, заряжалась как солнечная батарея… но, изнемогая от наслаждения и нежности к Никите, все равно отчетливо понимала, что это только секс. Великолепный, щедрый и праздничный, но, как ни вставай на цыпочки, как ни тянись и пыжься, он все равно не конвертируется в любовь… и фиг его знает почему…

И вдруг вспомнила про триста долларов, заплаченных за вечер. И захохотала про себя… Столько кайфа всего за триста долларов…

* * *

…Проснулась часов в двенадцать. Голова покруживалась. Почувствовала себя начинкой сложносочиненного пирога: на простыне слоем лежали цветы, на них Елена, сверху слоями два одеяла. Никиты не было, она только помнила, как, уходя, сказал:

– Собачий корм я точно не возьму! Ну ладно, пьяный, ну ладно, под утро, ну ладно, в чужом оргазме… Но вот с собачьим кормом – это уже перебор!

С неохотой побрела в ванную, налила ванну горячей водой и рухнула туда с чашкой кофе.

На дворе стояло двадцать пятое, вспомнилось приглашение к Джейн. Но нет, хотелось передышки от Никиты… Если не снизить эмоциональный уровень, у него дома опять начнутся разборки, он ведь беззащитен против нормального секса, он его никогда не ел в таких количествах. Ел только жену и случайных девчонок. Так что разницу между сексом и любовью ему не объяснишь…

Елена разомлела в горячей воде, с маской на лице, когда в дверь засунулась радостная Лидина физиономия.

– Привет! Я уже почти совсем выздоровела! А чё тут у тебя было? Оргия? Ложе известной журналистки было поутру все в цветах и использованных презервативах? Общественность недоумевала, какой пример она подает юной дочери! – верещала Лида.

– Как твое горло? – строго спросила Елена, понимая всю комичность своего вида с зеленой маской «Грин Мамы» на физиономии.

– Пила таблетки, полоскала водкой, сжевала две тонны жвачки! Иду на поправку!

– Лид, ты считаешь, что ты правильно себя ведешь?

– Ты на себя посмотри! – захохотала дочка. – Нет, ну на цветах… На улице мороз, метель… У тебя новый поклонник миллионер или сторож в Ботаническом саду? Нет, ну наше поколение сильно отстает в фантазии. Нам выше пустых бутылок и полных зачеток подняться пока не удалось…

– Ничего, догоните!

– Омлет будешь?

– Нет… вчера переела собачьего корма и перепила собачьих напитков…

– Смотрю, и с собой захватила… Давай я соседям отдам, у них три собаки вечно жрать хотят!

– Отдай.

Через несколько минут Лида с воплем влетела в ванную:

– Мать, смотри!

Она вертела в руках замечательный набор мельхиоровых кофейных чашечек, связанных атласной лентой.

– И в другом такой же!

– В чем другом? – не поняла Елена.

– Ну, я пакет в руки взяла, чувствую, что-то не то! Смотри, там пенопластовые пластинки в форме собачьего корма, а в них закопан сервиз. И во втором такой же! Можно, я второй присвою и к Вадику унесу?

– Можно… Богатые тоже шутят! Глупость какая, кто же может понять, что там не корм, – машинально сказала Елена.

– Собака разъяснит…

…На работе появилась с большим опозданием, мороз на улице хоть немного собрал мозги в кучку. Газетный народ разгуливал в рождественском настроении, не стесняя себя в приеме напитков.

– Ой, что с вами случилось? – столкнулась Олечка с ней в коридоре. – От вас сияние идет!

– Легкий перепой! – отшутилась Елена.

– Вы представляете, главный хотел Зимина послать на Балтику, ну, там какой-то «Зеленый мир» недоволен, что чего-то там радиоактивное переплавляют, так у Зимина вчера ночью лобовое столкновение, и его «ауди» восстановлению не подлежит…

– А сам Зимин? – спросила Елена на автомате, казалось, что все это из другой жизни.

– Да весь в отчаянье, она ж была не застрахованная!

– Цел, жив?

– Да! Говорит, лучше бы сам. Сам-то был застрахованный!

– Олечка, типун вам на язык…

– Смотрите, как бы вас туда не заслали…

– Исключено. Я буду заниматься Григорием Пасько.

– Ой, а вы мне про него объясните, он шпион или не шпион? Меня подружка спрашивает, а я сама понять не могу…

– Он не шпион, просто у нас бардак в том, что считается секретным, а что нет…

– То есть любого могут посадить? – округлились глаза у Олечки.

– Нас с вами не посадят… – успокоила Елена. – По крайней мере до принятия присяги…

Толпа в фойе оживленно обсуждала вчерашний диалог Путина с народом в прямом эфире и цены на новогодние туристические путевки. Летали сладкие слова: Прага, Венеция, Таиланд… Но Еленина возможность подышать иноземным воздухом на Новый год была реализована вчерашним загулом, и она не жалела…

– Вы сдадите сегодня кусочек по Пасько? – спросил замглавного. – Там вроде «Яблоко» какую-то резолюцию про него приняло…

– Сдам… – Сил на то, чтобы что-то писать, не было совсем, понадобились еще две чашки кофе.

Написав обещанный текст и отправив его замглавного по электронной почте, Елена вдруг задумалась на тему Нового года. Строго говоря, осталось пять дней, а у нее еще не было никаких планов. В прошлом году плавали с Каравановым на каком-то новогоднем корабле, наполовину выкупленном его фирмой, по красивому, шумному, вкусному и энергетичному Средиземноморью.

На Новый год до этого были у общих друзей. Два года тому назад в каком-то пансионате. Все эти варианты предполагали парность, так что надо было искать новую структуру…

Она включила на компьютере программу «аська». Никиты там не было. И хорошо. Сказать ему было совершенно нечего…

– Вот смотри, на прошлой неделе их атомная подлодка на учебке зафигачила аж три межконтинентальные ракеты. До этого такая же подлодка зафигачила четыре, – возбужденно бубнил коллега за соседним столом по телефону. – Это никакая не подготовка к переговорам о сокращении СЯС. Это они будут скоро фигачить по Ираку, им доктринальные документы позволяют ракеты пускать, если против них использовано оружие массового поражения. Они завтра порошок себе по Белому дому рассыпят, объявят, что это из России, и начнут тоже по нам ракетами фигачить…

Сил это слушать не было.

В «аське» появился Караванов.

Караванов. Привет.

Белокурая. Привет.

Караванов. У меня вчера был навороченный компьютерщик. Перетряхнул весь комп. Теперь все летает, когда грузится. И экран не мелькает.

Белокурая. Счастливый!

Караванов. Может и тебе все сделать. Кстати, сказал, что очень плохо установлены все программы на моем.

Белокурая. Ясное дело: не он же ставил…

Караванов. Дать его тебе?

Белокурая. Да у меня дома все нормально, а в офис его не пустят… тут свои блатные лоботрясы.

Караванов. Жалко. У меня теперь даже глаза перестали уставать. Хочешь, я тебя с ним «аськой» запараллелю, он объяснит, что тебе сделать.

Белокурая. Да я все равно не пойму… К Новому году готовишься?

Караванов. Не-а… Как говорил Утесов: «Женатому человеку плохо дома, холостому – везде».

Белокурая. Как будешь праздновать?

Караванов. Напьюсь, как обычно.

Белокурая. Как обычно в Новый год?

Караванов. Как обычно всегда…

Белокурая. А ты разве теперь каждый день напиваешься?

Караванов. Нет… не каждый.

Белокурая. Тогда почему «как обычно»? Очередная манипуляция: ты виновата в том, что я пью? Меня теперь голыми руками на чувство вины не возьмешь…

Караванов. Да при чем тут ты?

Белокурая. А как себя чувствуешь?

Караванов. Нормально.

Белокурая. А я плохо. Столько вчера напитков было намешано. Еле проснулась. Удивилась, что в своей постели и одна…

Караванов. Привыкание к утренней постели займет время.

Белокурая. Конечно, особенно когда просыпаешься на цветах, как покойница, но среди разбросанных презервативов…

Караванов. Такому любая покойница позавидует!

Белокурая. Мне открытки шлют с Новым годом. Из них следует, что народ еще не расчухал про наш развод.

Караванов. Мне такие же шлют.

Белокурая. У тебя есть дуршлаг?

Караванов. Есть хозяйский.

Белокурая. Могу тебе отдать зеленый. У меня два: зеленый и синий.

Караванов. Не надо. Не люблю пластмассу.

Белокурая. Тебя там кто-нибудь кормит?

Караванов. Да я вроде и сам не инвалид. Говорят, молодому человеку нужна женщина – любовница, зрелому – подруга, старому – кормилица… Я – человек зрелый, обойдусь без кормилицы.

Сзади к Елене подошел главный:

– Знаете, я послушался вашего совета и улетаю в Швейцарию.

– Здорово! – обернулась Елена. – На лыжах кататься?

– Да. Жена тащит. У нее подружки все туда едут. Я ж на этих лыжах совсем не стою. Мы-то привыкли к нормальным лыжам!

– Так можно не кататься, можно и на горочке постоять, на других посмотреть. Главное ведь для нового русского не съехать, а обмундирование купить! – усмехнулась Елена.

– Тот самый случай, – кивнул главный. – У меня к вам просьба. Вот я уеду, а вы сдайте материал про Патронова. Ладно? Мне Олечка на мобилу отзвонит, а я обещаю огласить все ущелье радостным криком в честь этого. Договорились?

– Хорошо…

– Лен, слышишь? Бабы-то как отрываться начали… – окликнула Катя. – Жительница Запорожья Елена Солод, прославившаяся тем, что изменила фамилию, имя и отчество на Усаму бен Ладен, принесла в редакцию запорожской газеты «Досье» несколько фотографий без одежды и попросила их опубликовать.

– Она же там куда-то баллотируется? – напомнила Елена.

– Не, так не баллотируются. Так отрываются…

Дома Лиды не было. Елена включила компьютер, там была открытка от Никиты. Тюльпаны, по которым толстыми желтыми буквами было написано: «Здравствуй, моя милая Леночка!

Мне даже не по себе от того, что кому-то не безразлично, что у меня творится внутри и снаружи.

Мне горько осознавать, что не могу достойно отблагодарить Тебя. Но я не вешаю свой нос!

Как говорится – «Еще не вечер», а уж тем более не ночь, и еще рано гасить свечи. Я обязательно добьюсь своего, чтобы Тебе никогда не было бы стыдно за то, что Ты знала меня, что я мог быть, пусть короткое время, с Тобой рядом. Я страшно благодарен судьбе за то, что она подарила мне Тебя! Твой несносный мальчишка…»

Видимо, писал вусмерть пьяный. К тому же открытка была музыкальной, и из компьютера заиграл упрощенный вариант мелодии песни Макаревича «Пока горит свеча».

От этого по телу разлилось тепло, захотелось прижаться к Никите, в крайнем случае написать ему несколько слов в ответ… но это могло быть истолковано как переход в новую фазу отношений.

Елена оставила музыку, которая играла в открытке в режиме непрерывности, и начала собирать помятые цветы с постели и расставлять в вазы.

Ей было хорошо, она пританцовывала, но почему-то думала, что единственный человек, которого волнует, что и как она пишет… главный редактор. И, видимо, она что-то неправильно делает в этой жизни, если это так…

…На следующий день главный улетел, и летучку проводил замглавного. Он делал это невероятно нудно и серьезно, хотел выглядеть святее папы римского и даже осуждающе посмотрел на опоздавшую Елену, хотя все знали, что она в газете на особом положении.

Елена думала про свое, пока вокруг обсуждалось, что в городе Петропавловске в Казахстане состоялся десятый раунд казахско-российских переговоров по делимитации государственной границы… что за последний год россияне стали чаще пить пиво… что МВД России намерено вывести из тени иностранцев-нелегалов… что один из лидеров Аль-Каиды оказался канадцем… что Пашу Цветомузыку уже отпустили на свободу после вчерашнего задержания… Строго говоря, она зацепила ушами только то, что под Омском родился гамадриленок, а в Новый год погода порадует снегом и морозом… Значит, сверху всего прозрачно-ажурно-сексуального понадобится асексуальный лыжный свитер!

– А у нас с вами что? – спросил замглавного так, словно Елена подчинялась ему как секретарша.

– У нас с вами ничего, – ответила она холодно. – Все, что нужно, мною обговорено с главным.

Ее раздражал этот молоденький выскочка из комсомольцев последнего разлива и бандюганов первого, и она все-таки каждый раз ставила его на место. Может быть, она была старомодна, но ее смешило, что этот розовощекий бугай сидит на диете, заставляет секретаршу делать ему оздоровительные салаты и свежевыжатые соки; а потом ночью по баням пьет с нужными людьми так, что домой его приносят в виде тела.

Елена понимала, что рано или поздно главный передаст газету в его холеные руки с маникюром – так сразу и видела картинку, как в массажном кабинете розовощекие провинциальные девчонки делают ему массаж, все остальное и маникюр под музыку в стиле «тыц-тыц-тыц» – и ей придется уходить. Впрочем, это тоже не было проблемой, понимала, что любое издание оторвет ее с руками.

Собственно, под обговоренным с главным подразумевался материал про Патронова. Но, кто бы знал, как не хотелось вспоминать про этот текст!

Села за свой стол, включила компьютер. Никита был в «аське».

Никита. Здравствуй!

Белокурая. Здравствуй.

Никита. Получила мою открытку?

Белокурая. Спасибо. Вчера весь вечер слушала.

Никита. Представляю, каким идиотом ты меня вспоминаешь на своей вечеринке. Я там со всеми разговаривал, поджимая пальцы на ногах от смущения.

Белокурая. Через полгода светской жизни ты их всех за пояс заткнешь.

Никита. Больно надо… Я все время думаю о тебе.

Белокурая. Я тоже… Но, прости, меня вызывает главный.

Она инстинктивно отключилась, чтобы освободить мозги от Никиты и переключить на Караванова.

– Лен, – окликнула Катя, – вчера Ваську встретила, он мне про писателя Климова рассказал. У него жена долго была больна раком, он за ней ходил. А потом открыли завещание, а там написано, что он может вступить в права наследования, только доказав юристу, что качественно отдохнул после ухода за ней. Представляешь? Там даже список рекомендованных стран и отелей.

– Мда, русские бабы не потопляемы, – ответила Елена.

– Так она еврейка, коханая моя. После жизни в России любая баба становится лохиней. Чего-то ты не в духе?

– Да про Патронова надо писать, так неохота, аж руки немеют.

– Освежи впечатления, – прыснула Катя.

Что она могла и хотела написать о Патронове?

Сын младшего офицерского чина из городка, затерянного на карте. Хороший отец, профессиональный шоумен. Активно опекающий тех, кто ему нравится. И правильно, нельзя же опекать всех подряд. Роскошный в постели, но развивающийся в этой области в ширину, а не в глубину. Подозревающий, что много и разных дадут в сумме то, что дает секс с одной, но в любви. И, видимо, ни разу не любивший, в силу слабой эмоциональной подготовки и распространенного подозрения, что любви надо бояться… то есть любивший, но отдельно от секса, как и воспитывали его в провинциальной семье, где секс был связан с распутством, а семья с унылой постелью, в которой обсуждают бытовые проблемы.

Почему он мог забыть, как они целовались в Думе, и при этом продолжать хотеть Елену как женщину? Да потому что секс означал для него «здесь и сейчас», без всякой сложносочиненности во времени. Как серия товаров и услуг. Как настенные фотографии, на которых он был запечатлен с выводком известнейших людей мира. Как путешествия в собственное прошлое в его ток-шоу, чтобы никто не сомневался, что он так же велик, как и приглашенный к нему.

И самое раздражающее в нем, что он истерически напоминает первого мужа Толика. Не то чтобы поверхностностью, но какой-то такой глуповатой легкостью, антропологическими особенностями лица и рук, манерой говорить слова в постели, мягкостью волос на ощупь…

И, обнимая его, она, с одной стороны, автоматически немного презирала его за похожесть; с другой – уменьшала себе чувство вины перед Толиком. Вины за то, что, может быть, где-то недоглядела… не подтянула… не вывела в люди… не помешала деградировать… хотя как можно помешать мужчине обворовывать собственного ребенка, если он это может?

Она словно не могла найти ключевого слова к Патронову. Вспоминала его рассказы про смерть матери, про бывших завистливых одноклассников, про сентиментально-случайные женитьбы. Получалось, что он во всем прав. Жил, не мудрствуя, участвовал в забеге, да еще так, что остальные лошади далеко сзади… Считался всенародным кумиром. Подыгрывал кому надо на выборах и без выборов, но при этом из штанов не выпрыгивал. Создавал репутацию неотразимого донжуана, хотя в силу примитивности не понимал, что секрет Дон Жуана не в том, что он всех качественно трахал, а в том, что он всех любил.

Вроде все правильно, и все мимо. Елена прошлась по редакции, погладила расставленные Олечкой кактусы на подоконнике, налила себе кофе… перевернула лист перекидного календаря на столе, задержала его на секунду в руках и подскочила. Вот оно! То, почему она не могла бы влюбиться в него. И он это знает про себя и потому так суетится и спешит! Патронов – однодневка! И его основные жизненные усилия сосредоточены на том, чтобы спрятать собственную внутреннюю пустоту и от окружающих, и от себя…

И все сразу разложилось. Отлично, она сделает текст именно с этого ракурса. И, поскольку Патронов значительно глупей ее, то не поймет, в чем наколка, а будет искренне благодарен. И его окружение никогда не объяснит ему, за кого она его держит. Вспомнила афоризм: «Выход всегда бывает там, где был вход…» Ведь прежде чем войти в отношения с ним, тоже долго ломала голову над тем, что ей мешает. И, если бы Патронов не был так известен, поняла бы это быстрее.

Елена села за компьютер и со скоростью стенографистки начала делать из расшифровки текст, предвкушая его последующее обсуждение и, скорее всего, премию. Надо было писать быстрее, потому что на вечер назначалась встреча с астрологиней, которую присоветовал Караванов.

…С астрологиней встретилась в модном вегетарианском ресторанчике «Джаганат» на Кузнецком Мосту. Там продавали буддистские сувениры, вегетарианские продукты и кормили сумасшедше вкусными салатами. А главное, была разлита совершенно немосковская ласковая и неторопливая аура, словно ты сидел где-то у моря в малонаселенной деревушке, где все друг друга знают и привечают.

Астрологиня по имени Наташа оказалась белокурой красоткой лет двадцати восьми с интонациями классной руководительницы. Она была подчеркнуто вежлива и свое дело знала на «отлично».

– Все, что я вам расскажу, я запишу на кассету диктофона и отдам вам с собой. Это может пригодиться вам со временем, – предупредила астрологиня. – Что будете заказывать? Советую вам попробовать матэ. Здесь он высокого качества.

– Матэ так матэ, – согласилась Елена, хотя знала это слово только по романам Маркеса.

– Начнем с того, что у вас обоих много планет в воде, много планет в огне. Огонь и вода – это кипяток. Поэтому отношения будут развиваться бурно, страстно… Но выдержать их долго обоим будет тяжело. И поскольку вы трезвее, то вам все время будет хотеться притормаживать…

– В каком смысле трезвее?

– В астрологическом. Вы очень хорошо анализируете свои отношения с мужчинами. Хотя аналитик в вас при этом не мешает вам любить. С ним очень сильное сексуальное притяжение. Он немного наивен и должен набить шишки и обучиться трудностям сам. Отношения осложняются его крайней обидчивостью… а еще тем, что он не видит проблему целиком, а только яркие фрагменты. Ему трудно говорить о своих чувствах, поэтому, говоря о них, он выглядит глупее, чем на самом деле. Ему бы пошло быть военным. Мирный способ существования с кем бы то ни было требует от него огромных усилий… – Голос ее журчал в такт индийцам, запевшим в соседнем зале.

И Елене казалось, что вот, наконец, сделаны главные дела, сданы главные экзамены, теперь можно немного отдохнуть и подвести итоги. Потому что год кончается разводом; налаживанием отношений с Лидой; тем, что она заполнила пустоту вокруг себя мужчинами-детьми… что, конечно, не лучший вариант, но… и не худший.

Потом шла обледенелой, расцвеченной и разукрашенной Тверской и осознавала, что перешла на новый этап. И дело было не в астрологическом диагнозе, а в том, что он вместе с текстом про Патронова, с воспоминаниями про Муркина и ухмылкой про Геру словно набросал на ее дороге камешки как Мальчик-с-пальчик, подсказывая направление, в котором надо двигаться.

И теперь казался таким смешным каравановский пафос про то, что только психолог может вывести их отношения на новый уровень. Про то, что она должна обязаться делать ему замечания шепотом, в предельно корректной форме. Про его войну за безвкусный, но свой уголок в комнате. Про то, что историю с квартирой она должна конвертировать в своем сознании из факта предательства в факт накладки. И признать, что некоторые его действия вызывают у нее ощущение «предательства» не потому, что установлен объективный факт предательства, а исключительно потому, что у нее такие психологические комплексы и такой семейный сценарий.

Про то, что тогда ее первой реакцией на его бунт была реакция как на капризы ребенка: побузит и заснет. А вторая – как на потерю близкого, которого зауважала, теряя…

Про то, что только теперь стало понятно, как только перестала уважать мужика, – беги разводиться. Потому что секс без настоящей близости гораздо проще и интересней получать от группы неуважаемых лиц, чем от одного неуважаемого, да еще пребывающего в вечной обиде…

…Новый год, можно сказать, уже ломился в дверь. Лида появилась утром переодеться и помыться, словно у ее бойфренда не было горячей воды. Настораживало, что дочка хочет быть со своим избранником только белой, пушистой и готовой к потреблению, но Лида закрывалась от этой темы.

– Какие мысли про Новый год? – спросила Елена за утренним кофе.

– Ну, я не знаю… Наверное, мне с Вадиком надо будет навестить Караванова, как пострадавшего от развода? – Она вопросительно посмотрела на мать. – Из всех твоих мужей, включая папика, большую часть жизни я волновала только его…

– Благородно. Бабку и дедку ты тоже волновала.

– Ага, еще Жучку и внучку. Надо так надо! Значит, Караванов, баба и деда, а потом зажигать до утра!

– Я вот ломаю голову, что кому подарить. С Каравановым понятно, у него нет телевизора. А бабке с дедкой? А тебе?

– Мне лучше деньгами. А Караванов не слипнется от нового телевизора?

– Ну, жалко же…

– Не помню, чтоб кто-то особенно жалел тебя. Особенно в форме телевизоров.

– Включая родную дочь, – усмехнулась Елена.

– Не боись, я вырасту, в меха тебя одену, на золоте кормить буду! – в тон ответила Лида.

– И скоро вырастешь?

– Знаешь такой анекдот: к басисту подходит сын, а тот на гитаре рубает, и спрашивает: «Пап, ты, когда вырастешь, кем станешь?»

На работе было еще веселей и отвязанней, чем вчера. Елена пришла с огромным опозданием – смотрела телевизоры в магазине.

– Сегодня на утреннем заседании председательствовали Геннадий Селезнев, Владимир Аверченко и Ирина Хакамада, – диктовала в трубку Катя. – По предложению Валентины Пивненко перенесено на январь рассмотрение в третьем чтении законопроекта «О поставках продукции в населенные пункты Севера России с особыми условиями завоза грузов»…

– А ты была на утреннем заседании? – с сомнением спросила Елена, когда та положила трубку.

– Я похожа на больную? Я ж не парламентский обозреватель, – удивилась Катя, разложила косметику и начала краситься. – Меня попросили надиктовать. Чё я там не видала? Сама знаешь, в России всего две проблемы: северный завоз и Северный Кавказ! Вот я на вечернее почешу, там Котенков будет обращение президента зачитывать, а Селезнев с Новым годом поздравлять. А дальше пойдет «наливайка» по кабинетам!

– Что на летучке? Как новообращенец чувствует себя в папином кабинете? – спросила Елена, лениво редактируя страницы интервью с Патроновым.

– Бобик в гостях у Барбоса. Выделывался, как вошь на гребешке… А так все по новостной ленте.

– Ты думаешь, я дома новости смотрю? Мне их и тут хватает.

– Тогда лови. – Катя перебросила ей на стол распечатку.

Елена пробежала глазами: уточнения в Налоговый кодекс, единый сельхозналог, запрет налоговых льгот в байконурском офшоре, уголь необоснованно дорожает, «Северсталь» создает холдинг, Священный синод обсудил вопрос о нежелании православных верующих в Российской Федерации принимать идентификационный номер налогоплательщика…

– Кать, кто будет по Синоду писать?

– Отдел культур-мультур.

– А разве это у нас по культуре проходит?

– Им дали.

– Я бы написала…

– Надо на планерки не опаздывать.

Патроновский текст вскоре был готов, и она набрала его мобильный.

– Здравствуй, дорогая! – ответил он. – Хочешь увидеться? Текст вычитать? Подходи в «Националь» к семи часам. В зимний сад. У меня там как раз закончится встреча.

– Встречаешься? – уточнила Катя.

– Ага. В «Национале».

– Совсем растопырился. Нет чтобы солидно и официально пригласить журналиста домой… – подмигнула Катя.

– Этим кончится.

– Говоришь как будто с сожалением.

– Да нет, он клевый… но без наполнителя.

– Много хочешь… В мужике духовный наполнитель образуется с убыванием потенции. Слышала? Мошенница обменяла сбережения владимирской пенсионерки на самодельные деньги с портретом Путина. Представилась старушке работницей собеса, помогающей пенсионерам обменять «старые» рубли на «новые» – с портретом Путина. На 9500 рублей бабку сделала!

– Не сотвори себе кумира… – вздохнула Елена.

Включила «аську», обнаружила Никиту.

Никита. Здравствуй. Главный вызвал тебя до сегодняшнего утра?

Белокурая. Рехнулся?

Никита. С точки зрения формальной логики предположить больше нечего. Человек говорит: меня вызывает главный. И исчезает с концами…

Белокурая. Срочный текст делала, а потом с астрологиней обсуждала твой гороскоп. А ты меня во всяких глупостях подозреваешь.

Никита. Потому что я слишком уязвим с твоей стороны…

Белокурая. А я вся в железной броне?

Никита. И ходишь по мне железными подошвами…

Белокурая. В конце недели будет Новый год…

Никита. Ты не хуже меня понимаешь мой расклад в бизнесе… зная все, бьешь по самому больному…

Белокурая. Не верю, что нельзя найти два часа в сутках на меня.

Никита. А если мне не хватает в сутках порядка 8 часов?

Белокурая. Найдешь 2 для меня, то появится 8 дополнительных.

Никита. Чем ты занимаешься сегодня?

Белокурая. Попытаюсь купить себе в подарок лампу – какую я хочу. Раньше надо было делать вид, что согласовываю дизайн с Каравановым. Еще посмотреть подарок родителям, набрать косметики… Как-то надо обживать дом в одиночестве. Я еще даже толком не расставила книги на пустые полки.

Никита. Прости, что никак не смягчаю углы твоей жизни…

Белокурая. Да я сама. Такой неудобный тип бабы: умею зарабатывать, принимать решения, отвечать за базар… но мужчина все равно зачем-то нужен.

Никита. Теряюсь в догадках… зачем?

Белокурая. Очень много положительной энергии, кому-то надо отдавать.

Никита. Если то, что ты передавала мне – положительная, то представляю себе, чего стоит отрицательная!

Белокурая. Разную отдавала.

Никита. Я тебя страшно зауважал после собачьей вечеринки. Любить абсолютно бесперспективного парня…

Белокурая. Караванов объявил, что на Новый год будет один. Глупейшая история.

Никита. Почему бы тебе не отпраздновать с ним?

Белокурая. Это будет означать аннуляцию развода. Нельзя жить с человеком, с которым ты не хочешь спать. С ним можно дружить.

Никита. А со мной можно дружить?

Белокурая. Наверное, тому, кто не хочет с тобой спать, можно. Разбуди меня завтра по телефону. У меня день лучше складывается, когда с тебя начинается.

Никита. Завтра не смогу. С утра будет встреча…

Белокурая. Встреча так встреча.

Никита. Тебе нравится ставить меня в положение оправдывающегося?

Белокурая. Больше не буду.

Никита. Очень хочется есть, подожди, нажму на кнопку, может быть, моя тупая секретарша принесет чай с печеньем. Не могу ее научить покупать печенье без шоколада. А знаешь почему?

Белокурая. Знаю. Потому что ей нравится с шоколадом. Лиши разок премии, научится покупать правильное печенье, да еще и бутерброды делать.

Никита. Ладно, посижу на диете. Буду больше девушкам нравиться.

Белокурая. Я за свою жизнь не заметила особой пропорциональности между количеством поклонников и весом.

Никита. А чего тогда все бабы голодают?

Белокурая. От неуверенности в себе. И мужики тоже. У нас замглавного – придурок, на диете сидит, ему секретарша сок выжимает и морковку трет. Не веришь? Приходи у него поучиться секретарш воспитывать.

Никита. Ладно… поверю… ты ведь меня еще ни разу не обманывала…

Белокурая. Совершенно уверен?

Никита. Лен, я просил не включать установки «воздух – земля»…

Белокурая. Однажды на отдыхе познакомилась с женой высокопоставленного военного, она напивалась и рассказывала мне, какой это шизофреник. Говорила, у меня все время страх, что я ему не так дам, так он весь мир ракетами расхуячит…

Никита. Забавно слышать от известной журналистки такой текст.

Белокурая. Журналист – это только орган слуха своего народа.

Никита. Лен, тебе бы пошло быть «хорошей девочкой».

Белокурая. Хорошие девочки не двигают прогресс и плохо трахаются.

Никита. Возразить нечего… Общение с тобой на меня плохо действует. Так на работе достали, что вчера даже при жене первый раз выматерился…

Белокурая. Неужели становишься взрослым мужиком?

Никита. Ругаться матом – не признак взрослости, а признак распущенности…

Белокурая. Если подросток в свое время не поругался матом, то он вырастает идиотом.

Никита. Наверное, не должен тебе такого говорить, но когда после тебя ложусь в постель с женой, думаю, что трахать несексуальных женщин – это как преодолевать закон земного притяжения. Все! Остапа несло… Пойду работать.

Белокурая. Удачи.

Никита. Такое впечатление, что я могу только умножать и складывать, а мои соучредители только отнимать и делить. Пока…

Белокурая. Пока.

Елена вышла в фойе, там девушки слушали рассказ Олечки, делая страшные глаза:

– И вот, заходим мы с Ксюшкой в этот бар, а там уже темно, музыка орет, народ обжимается, травой пахнет, и вдруг ровно перед нами ее мужик танцует с какой-то шлюшкой. Ну, такая, кислотная вся, с кольцом в носу, в пупке и в клиторе. И так ее обжимает, что забеременеть можно… Ну, Ксюха пошла вискаря ломанула, подходит сзади и говорит: «Разве ты не на охоту уехал?» У него тут все упало, он что-то завякал, мол, только что приехал, случайно зашел, шалашовку танцевать пригласил, даже имени не знаю… Ксюха так эффектно пошла, он за ней бежит, чего-то лопочет. Короче, догуливали уже в другом месте.

– И в чем цимес? – спросила молоденькая фоторепортерка.

– А в том, что я ей говорю: «А чё ты полезла, могла же совсем все обломить? Он мог послать, и с концами…» А она говорит: «Я по спине поняла, что он пока трезвый. А трезвый он в бутылку не лезет. К тому же мне новая машина к Новому году нужна, что я, как толкушка, на восьмерке езжу? А баба очень кстати! Не надо развивать суету, теперь можно из него за одно это „фольксваген“ вытянуть. Но лучше бы, конечно, в койке застукать, тогда можно на „ауди“ раскрутить!» Вот как надо жить! – восхищенно закончила Олечка.

Елена в очередной раз удивилась, как далеко это все от ее и Лидиной жизни. И как бойко и бездумно живет в стране огромный пласт оптовых проституток и оптовых клиентов, совершенно ничего не понимающих в человеческих отношениях. И, принимая за жизненную реализацию перечень накопленных предметов, совершенно не думает о том, что с чем-то надо умирать. Ведь когда человек не жил, ему очень страшно умирать… И подумала: «Вот ругаю красавицу Лидку за инфантильность, а ведь ее инфантильность – это только способ медленно состояться в быстрых и бесстыдных обстоятельствах… это я когти отточила, поскольку выбора не было, а ей можно и погодить…»

Время до встречи с Патроновым еще было, решила позвонить Караванову:

– Привет, с наступающим…

– Взаимно! – с подъемом откликнулся Караванов. – Сейчас примерно 23 на нашем термометре, и ветер жуткий.

– Ужас, ужас, ужас! Выходить страшно, но вроде послезавтра потеплеет, – с надеждой сказала Елена. – Неужели тебя никто не приглашает на Новый год?

– Многие! Кто за то, что был женат на тебе, кто за то, что разошелся с тобой… С такой кредитной историей не пропаду, – засмеялся он. – Я сам не хочу, хочу в одиночку. Веришь?

– Верю. Но на себя почему-то не могу примерить… В каком смысле «кредитная история»?

– Ну, ты темная… Одна из проблем банков – короткая кредитная история заемщиков. История того, как данное лицо брало в разных банках кредиты и их возвращало. Если есть история, то можно делать вывод о надежности. Так и тут: есть кредитная история, был мужем такой-то, значит, можно…

– Как моя бабушка говорила: не люби холостого – на ней не женился, на тебе не женится; не люби разведенного – с ней развелся, с тобой разведется; люби женатого – на ней женился, на тебе женится…

– То-то смотрю, у тебя в списке одни женатые, – хихикнул он.

– Да у меня пока список не систематизирован. В нем нет логики: кто первый под руку попался.

– У меня тоже. Всякая пересортица сыплется. Либо молодки, которым нужен папа. Либо зрелые матроны, которым нужен представительский муж. Сам я пока не нужен никому…

– Не горюй, будет праздник и на нашей улице!

– Спасибо за поддержку!

– Так что на Новый год придумал?

– Напьюсь, ясный пень…

– Так назойливо про это говоришь, словно это не твоя жизнь. И словно не ты распорядился ею так, чтобы праздновать ее таким образом. Я тебе больше не мамочка!

– Какая ты нервная! Не нервничай, если будет нужна помощь в качестве мамочки, то прямо скажу, без намеков. Я человек простой.

– Есть пожелания в смысле подарка?

– Полотенце для лица…

– А для тела?

– Для тела есть, для лица только одно синее, взятое у тебя без разрешения… Вчера встречался с одноклассниками.

– Было ли народное ликование по поводу твоего третьего развода?

– Меня все утешали в связи с плохим настроением.

– А чего это оно у тебя было плохое?

– Оно у меня плохое уже давно.

– Чего это?

– Возрастной кризис.

– А когда начался?

– Как один стал жить.

– Тяжело в ученье, легко в бою. – Ей стало его ужасно жалко, но уже не настолько, чтобы закапывать под этой жалостью свою жизнь.

Потому что она уже потихоньку пыталась расставлять по-новому мебель в квартире и в голове.

Перед «Националем» успела забежать домой, переодеться в более фривольную кофточку, на автопилоте сунула в сумку условные трусики, состоявшие из пары ленточек и пары кружавчиков.

Когда-то бабушка по отцу учила ее: «На свидание обязательно надо взять с собой самые красивые трусики и понять, где можно их успеть переодеть… Если вдруг на трусиках лопнула резинка, надо перешагнуть и пойти дальше, будто это не с тобой… Если на юбке появилось пятно от месячных, ни в коем случае не надо прятаться. Наоборот, выпрямить спину и делать вид, что ты этого не знаешь. Когда ты прикрываешь, это твое несчастье, когда ты не прикрываешь, это несчастье глазеющего. Пусть сам с ним и справляется».

Бабушка по отцу была «из благородных», всю жизнь, и не без взаимности, презирала маму. Работала библиотекаршей, курила как паровоз и исполняла романсы хриплым голосом. Собственно, в честь нее и была названа Лида, несмотря на громкие протесты матери.

Елена шла в «Националь» почти вприпрыжку, дело было не в Патронове, а в том, что можно было выйти на «Библиотеке Ленина» и прогарцевать по морозу мимо родного факультета журналистики, погладить пуховой перчаткой железную ограду, показать язык памятнику Ломоносова… Она никогда не ходила на сборы однокурсников; кто был интересен, и так оказался досягаем. Что-то все эти годы мешало заходить внутрь. Но пройти рядышком тянуло и всегда подпитывало энергией…

Сейчас просто летела по Охотному Ряду, удивляясь, что каждый раз после развода попадает ровно в тот возраст, в котором выходила замуж. И тут же худела и хорошела ровно на то состояние.

Патронов сидел спиной ко входу – узнала его по несолидному пиджаку в яркую полоску. Его часто заносило с одеждой. Напротив громоздился лохматый толстый мужчина, шумно и неопрятно поедавший суп.

– Здравствуй, дорогая, – демонстративно поцеловал ее Патронов, и Елена поняла, что ему надо зачем-то похвастаться ею перед едоком супа. – Что-нибудь закажешь?

– Чай, пирожное.

– Знакомься, это Митрофан Иволгин, главный редактор журнала «Те, кто в кадре», – представил Патронов.

– Елена, – протянула она руку Иволгину.

– Наслышан, наслышан, читал… – сказал он и потянулся к ее руке жирными от супа губами. – Может быть, для нас что-нибудь напишете?

– Никогда не слышала о таком журнале, а что у вас за тираж? – Она еле успела отдернуть руку.

– Тираж пока небольшой, но скоро раскрутимся, – закивал он.

– Небольшой – это сколько? – настаивала Елена, разглядывая его лоснящийся пиджак и два жутких свитера под ним.

– Это по-разному. Мы работаем под заказ, вот данный номер будет целиком посвящен господину Патронову. Сколько скажет тираж, столько и сделаем… – Он начал есть суп так быстро, словно Елена собиралась его отнять.

– А как вы распространяете тираж? – Она все еще ничего не понимала.

– По-разному. Но это не главный наш вопрос. Главное, это показать героя в полном объеме. – Он сверкнул глазками на Патронова.

– Ты чего, Лен? Ревнуешь к чужому печатному изданию? Вопросов как у следователя, – остановил тот.

– Кругозор расширяю. А нет ли у вас с собой номера показать?

– Забыл, к сожалению, – развел руками Иволгин, потом забросил в себя последнюю ложку супа. – Уже сто раз извинился! Ну, пойду? Я тогда позвоню и фотографа пришлю.

– Чего ты так сурова? – спросил Патронов, когда толстяк оставил их, совершив еще одну безуспешную попытку поцеловать ей руку жирным ртом, обрамленным хлебными крошками в бороде и усах.

– Зачем тебе этот маргинал? – удивилась Елена.

– Ну, журнал, посвященный только мне. Стоит не так уж дорого. Я смогу его дарить, рассылать… – ответил Патронов. – Правда, мужик какой-то убитый… Сначала выпил два кофе, потом попросил горячее, а потом суп. Что-то у него с обменом веществ неправильно…

– С обменом денег у него правильно. Он просто не сразу понял, на какую сумму тебя можно раскрутить. Постепенно подходил… – хихикнула Елена. – Ты видел, во что он одет?

– Да, одет странно. Но мало ли… Мне тоже не нравятся все эти «версачи», я просто вынужден их носить. Думаешь, главный редактор журнала не может сам заплатить за свою еду здесь?

– Смотря какого? И с чего ты взял, что журнал в принципе существует? Если никто о нем не слышал и никто его не видел… А где ты этого мутного мужика нашел?

– Он мою пресс-службу так достал, что легче было дать, чем объяснять, что не хочется… А вообще-то я даже не подумал, что это может быть липа. Особенно когда он назначил встречу здесь…

– Патронов, ты живешь в космосе. Тебя любой продавец гербалайфа может развести…

– И разводит. Мне их всех жалко, когда они что-то продают, упрашивают…

– Значит, много наворовал, высокое чувство вины, – усмехнулась она. – Вот текст, читай. Мне нужны твоя правка и твоя подпись внизу.

– Слушай, уже полвосьмого. У меня встреча с одним генералом, съезди со мной. – Он взял ее за руку.

– В качестве сопровождения? – скривилась она.

– Да я вечно всем сто встреч на одно время назначаю. И вообще, тут невкусно, а мне с утра хочется восточной кухни, я в «Белом солнце пустыни» назначил… Там такие сладости… а тут стандартный кофейный набор.

– Ладно, поехали. – Елена была очень соглашательски настроена, при виде Иволгина она почему-то испытала жалость к Патронову, как к слепому, которого надо перевести через дорогу.

Понимала, что у него не убудет денег от пообедавшего толстяка, но сразу увидела объем финансовых потоков, перераспределяемых в кошельки патроновского окружения. И тут же остановила себя: «А тебе-то что? Нашла нового опекаемого?»

– Ничего страшного, я привык за всех платить, карма такая, – пафосно признался Патронов. – Девушка, счет!

– А чай и пирожное, я уже пробила, – испугалась официантка.

– Мы не можем ждать, оплачу, а вы пообещайте съесть это пирожное за мое здоровье. Ладно? – пококетничал он.

Пока ехали до «Белого солнца пустыни» белой морозной Москвой, пели песню Максима Леонидова «Я, наверно, молодой бог…». И на словах «…значит, просто не дай ему уйти…» Патронов долго и многозначительно смотрел ей в глаза, так, что она пугалась, что сейчас «мерседес» закрутится на гололеде и в кого-нибудь врежется.

Видела в его глазах охотничий огонек, понимала, чем кончится вечер, но при этом уже знала, что все, что Патронов делает, он делает автопилотно… И беседа, и пенье Максима Леонидова, и Иволгин, и гляденье в глаза, и даже стон во время оргазма. Как будто давным-давно его кто-то убил, а в породистую оболочку посадил робота, который по ходу диспетчерских команд делал все как надо, но без душевного проникновения.

«И отлично! – подумала она. – Нельзя же влюбиться в вибратор, даже столь совершенно устроенный…»

И миролюбиво спросила:

– Что за генерал?

– Да хочет за бабки сесть ко мне в передачу, – отмахнулся он.

– Фамилия?

– Боков.

– Ха, да он такой же генерал, как мы с тобой. Ему Ельцин погоны подарил за суету на побегушках, – вспомнила Елена. – А зачем ему в программу?

– Да в губернаторы захотел…

– А деньги-то есть?

– Нефть под ним, сама понимаешь…

– Тогда шансы. Внешность солидная, в особой грязи не замешан, говорит по-русски без словаря, младенцев по ночам не жарит…

– Ты ему позадавай вопросов острых, – вдруг попросил он, и Елена увидела, что ее перед постелью еще хотят слегка попользовать.

– А что, твои редакторши сами не справятся? – напряглась она.

– Так ведь они дуры дурами. Из-за них и я в кадре дураком выгляжу. Ты же ко мне работать не пошла…

– Для меня это понижение.

– В статусе, но не в деньгах!

– А для меня статус важнее.

– Карьеристка!

– На себя посмотри… А как ты меня представишь при разговоре?

– Как помощницу. Он тебя в лицо не знает?

– Нет. Но ты же его подставляешь таким образом…

– Да и хрен с ним…

Большой осанистый генерал с буйной шевелюрой был окружен двумя такими же громилами и не слишком уютно чувствовал себя в пейзаже ресторана.

– Понаехали! – хмуро озирался он на посетителей. – Чернота одна!

– Так что будем обсуждать? – спросил Патронов, когда стол был уставлен яствами раз в пять большего объема, чем могла употребить данная компания.

– Надо, во-первых, лечь животом на скандал с деньгами Севера у действующего губера. Во-вторых, край попал в кризис из-за плохого лова рыбы. Надо на этом оттоптаться, – загибал генерал толстые пальцы. – Опять-таки задолженности по зарплате и детским пособиям… речь о десятках миллиардов рублей.

– А в качестве кого вы хотели бы поднять эти вопросы в программе или вы уже объявили о намерении избираться? – спросила Елена и поймала на себе восхищенный взгляд Патронова, видимо, ему было неудобно сформулировать этот бесхитростный вопрос.

– Надо продумать… я вообще там родился, – запнулся генерал и посмотрел на сопровождение, мгновенно пожавшее плечами.

– Вам надо взять грамотного пиарщика уже сейчас, чтобы не делать пустых ходов, – заметила Елена, было странно, что такие взрослые и богатые дяденьки не понимают простых вещей.

– Да они все воры, – вздохнул генерал. – Вот у моего друга выборы вели, только соперникам все сливали. А нехилые бабки получали…

– Значит, плохую фирму нанял, – объяснил Патронов. – А почему действующий губернатор вдруг начал политикой заниматься, в чужие конфликты лезть?

– Да рыльце в пушку! Если руководитель, блин, не может отчитаться за хозяйственную деятельность, он начинает мутить политикой… – подал голос один из верзил. – Сейчас в краевой администрации – полная шняга! Никакой официальной информации, что там с бабками и собственностью. А мы про это собрали много чего для мусорни.

– А как собрали? – спросила Елена.

– Ну, депутатские запросы пробашляли, и ваще… Короче, все за зелень! – возмущенно признался генерал.

– Тогда доплатите зелени, посадите в кадр депутата, который делал запрос, а сами сядьте как приглашенный Патроновым местный житель и якобы оппонируйте ему, но так, чтобы завалить губернатора, – предложила Елена.

– Гениально! – подпрыгнул Патронов, и глаза у него заблестели ровно на ту сумму, которую он мог по факту присутствия депутата положить в карман мимо рекламного отдела, мол, мы тут никого не пиарим, нам тут депутата сверху посадили!

Елене сразу стало скучно… Потом почему-то понадобилось ехать в дом генерала на Рублевке… осматривать его новогоднеукрашенный бассейн, новый бильярд и молодую лошадь. Елена пыталась сопротивляться, но Патронов шептал на ухо: «Я тебя умоляю!»

Выбрались оттуда часа в два ночи, с коллекционными бутылками в подарок. Морозило на полную катушку. Сил уже не было и уже ничего не хотелось. Елена заметила, что Патронов свернул в свою сторону, и запротестовала:

– К тебе не поеду!

– Едем к тебе? – вопросительно предложил он.

– Отвозишь меня домой. – Ей категорически не хотелось видеть его у себя.

– Так мы с тобой… так и не побыли вместе, – разочарованно сказал он, и это деревенское «не побыли» было первым его человеческим словом за все общение.

– Ладно, к тебе, – кивнула она, и он повернул так, что машина взвизгнула.

Как-то лениво прошла в ванную, где начисто забыла про кружевные трусики. Потом с потребительской готовностью упала в объятия Патронова и порадовалась наконец обретенной чистоте жанра… Патронов годился для совершенно функциональных отношений, хотя ожидал большего в ответ… и если не получал, то недоумевал. Мысли о том, что бывают принципиально другие отношения, не проникали ему ни в кровь, ни в сперму. И, когда говорил о каких-то своих влюбленностях, понимал под этим все, что угодно, кроме обсуждаемого предмета. После фразы: «Я бы мог в тебя влюбиться, потому что у тебя…» шло перечисление физико-биологических подробностей организма Елены.

Хотелось ответить, мол, а ты мне нравишься, потому что у тебя столько сантиметров там, столько здесь… но пожалела. Поняла, что и тут надо шифроваться. С Никитой, потому что он ранимый собственник; с Патроновым, потому что он эмоционально неразвитая деревенщина; с Муркиным, потому что он деградирующий алкаш; с Герой, потому что он социально успешный неудачник.

А как хотелось найти мужика по росту…

– Опять смоешься? – добродушно спросил Патронов, когда она села в постели и начала одеваться.

– Опять… – вздохнула она.

– Много с тобой хлопот, – пошутил он и тоже начал одеваться. – Да, у меня нет подарка тебе на Новый год. А я завтра улетаю. С детьми в Лондоне буду гулять… Возьми денег вместо подарка.

– Ты меня не перепутал с журналистом Иволгиным? – брезгливо спросила она. – У меня тоже нет подарка тебе. Возьмешь у меня денег?

– Ну, Лен. Ну что ты? Я же чисто по-мужски…

– Патронов, у тебя член настолько умнее языка, что, если бы им свою передачу делал, тебе бы равных не было…

Когда сели в машину, чтобы снять напряжение, он спросил:

– А знаешь песню Максима Леонидова «Привет!»?

– Не знаю…

– Вот слушай… «Привет! Сегодня дождь и скверно,/ А мы не виделись, наверно, сто лет./ Тебе в метро? Скажи на милость,/ а ты совсем не изменилась, нет-нет!/ Привет! А жить ты будешь долго,/ я вспоминал тебя вот только в обед!» – У него был приятный голос и кое-какой слух.

Она думала, какой противный этот заход про деньги. Деньги ей нужны, но не так. В отличие от множества женщин она понимала, что деньги – это самый жесткий способ контроля… и никогда не ходила в эту сторону таким способом. Почему-то сразу вспоминалось, как родители проверяли сдачу после магазина, словно она собиралась покупать на них оружие и наркотики. Как Толик ругал за лишние траты… Как от чужих денег пахло неволей. А неволи она не выносила.

– «Привет! А дождь все не проходит,/ а я с утра не по погоде одет. /Наверно, я уже простужен, да бог с ним!/ Слушай, мне твой нужен совет», – надрывался Патронов. – «В конце концов, мне дела нету,/ Решишь ли ты, что я с приветом, иль нет./ Но может, черт возьми, нам снова!../ Выходишь здесь?.. Ну, будь здорова… Привет… Привет… Привет…»

Она даже удивилась, как к месту он нашел песню. На фразе «наверно, я уже простужен» поняла, что страшно замерзла и течет из носу. Стала копаться в сумке, не нашла платка и стала сморкаться в те самые кружевные трусики. Патронов, глядя на эту жалобную картину, протянул свой платок и усилил работу печки.

Елена дежурно чмокнула его за это в щеку и подумала о том, что любишь не того, с кем спишь, а того, с кем просыпаешься… И нет силы, которая смогла бы заставить ее открыть глаза на этом плече и спросонья потянуться губами. И увидеть сияющие от нежности глаза и ответить глазами такой же нежностью. И чувствовать себя наполненной этим весь день… И чуть не заплакала от мысли, что это может не повториться…

…Проснулась разбитая и простуженная. В ванной валялся знакомый носовой платок. С трудом вспомнила, что это платок Патронова. Бросила в грязное белье, подумала, что в наследство от всех мужей почему-то оставались носовые платки. Клетчатые голубоватые от Толика, белоснежные от Фили, серые английские от Караванова. Вот теперь от Патронова будет один в коллекции. Бабушка всегда говорила, что носки и платки дарить – к ссоре… И тут она похолодела, вспомнив, что не заверила текст интервью! Рысью помчалась к телефону – мобильный Патронова был заблокирован.

«Проснется, включит!» – подумала Елена и начала собираться на работу. Перед уходом еще позвонила, потом с дороги, потом еще раз. Ой, как это напрягало! Набрала домашний, голос домработницы Леры был настойчив:

– Кто это? Он велел спрашивать всех!

– Мы с вами знакомы, я брала интервью. Блондинка. Вы еще мою сумку рассматривали, – напомнила Елена.

– А, ясно… Его нет. Он улетел, – с большим напряжением ответила та, видимо, вспомнила.

– Как улетел? Он никуда не собирался. Поймите, мне надо его подпись срочно на интервью поставить! Будет скандал в редакции…

– А вы с ним после интервью, что ли, не виделись? – спросила Лера, чтобы просчитать сразу и одноразовость Елены в патроновской жизни, и то, за кем она сегодня меняла простыни.

– Нет, конечно. Интервью срочное в предновогодний номер. Вдруг что-то пропустим!

– Звоните ему на мобильный. У вас есть его мобильный? – проверочно предложила она.

– Наш главный редактор звонил, сказал, что мобильный выключен. Они же с ним приятели, – подлизалась Елена.

– Вот что… у него, короче, неприятности. Он срочно улетел. Вы там сами что-нибудь придумайте…

– Неприятности? Какие? С семьей?

– Да не знаю я. Он вообще сказал журналистам ничего не говорить… До свидания.

«Вот влипла! – подумала Елена. – Надо ж было вчера так расслабиться…»

Перед входом в редакцию около киосков стояла обмотанная платками бабка и продавала постельное белье.

– Что за белье? – спросила Елена, подумывая, кому бы прикупить в подарок.

– А тамбовское… Гляди, красота-то какая. Вот это бязевое. Чистая картина, прям хоть на стенку вешай… Дорогое оно, – покачала головой бабка и наклонилась к Елене, словно их могли подслушать. – Тока скажу тебе честно, дорогое, а гладить и стирать его одна мука. Бери простое лучше. Мне хоть в убыток тебе это говорить, но врать смолоду не умею…

– А вот это почем?

– Это, дочка, семейное. Двуспальное. Тебе надо полуторное.

– Почему это мне надо полуторное? – изумилась Елена.

– Дык безмужняя, за версту видать, – прищурилась бабка. – Глазами на все зырк-зырк.

– Ну, безмужняя, – весело согласилась Елена. – Но мужики-то бывают, класть-то их на что-то надо…

– Так и говори. Для приходящих мужиков надо вот это белье, с русалками да дельфинами. Как ляжет на него, уже от тебя не оторвется… – выразительно зажмурилась бабка. – Многим советовала. Потом приходили, «спасибочки» говорили…

Елена вошла в редакцию с двумя пакетами русалок да дельфинов, отправила заму главного текст про Патронова без визы.

– Лен! Православный румын запретил своему петуху топтать кур во время Рождественского поста. Петух проявлял сексуальную активность, что, по мнению хозяина, во время важнейших православных постов для любого живого существа является страшным грехом. Чтобы спасти душу петуха, он его изолировал, – сообщила Катя.

– Куда только смотрят защитники животных? – возмутилась Елена. – Кать, я вчера интервью с Патроновым не завизировала.

– Да и хрен с ним, коханая моя. Ты ж его не чернилами, а спермой завизировала…

– У меня какое-то нехорошее предчувствие…

– Еще не хватало! Новый год на дворе, все предчувствия на помойку!

Тут Елену пригласил к себе замглавного, попросил секретаршу налить кофе и подать сухофрукты.

– Во-первых, слешу выразить свой восторг по поводу интервью с Патроновым.

– Принимаю ваш восторг, – кивнула Елена, отхлебнув кофе.

– Оно у нас ведь завизировано им самим?

– Да, вчера. – Елена торопливо подумала, что надо будет подделать его подпись, судя по всему, подпись должна быть совершенно фанфаронская.

– Хотел с вами посоветоваться… Надо бы что-нибудь такое к празднику запузырить. Вот мне принесли опросы известных мужчин о многоженстве. Ну как обычно, Жириновский, спортсмены, певцы… Мне кажется, это украсит. А?

– Наш читатель по опросам двуполый. Зачем делать неприятное женщинам? Лучше большой материал про то, как мальчик из Усть-Куты позвонил Путину, что в школе не топят. И после этого мэра сняли.

– Про мэра никому не интересно… А думаете, наши женщины не хотели бы иметь добротного богатого мужа вместе с кем-то? Мой опыт показывает, что хотели бы! – как-то многозначительно поднял он брови, за которыми проглядывалась стайка радостных проституток, готовых обирать его коллективно; так же, впрочем, как и любого другого.

– Странно, что вас так волнует эта тема. Обычно к ней неровно дышат мужчины от сорока до пятидесяти, что выражает их бессознательный страх надвигающейся импотенции. – Елена пристально посмотрела ему в глаза.

– Ну, при современных технологиях проблема импотенции – это только проблема денег, потраченных на медикаментозное восстановление, – фыркнул он.

– Теоретически да, а практически нет. Давайте рядом с опросом о полигамии опубликуем цифры опросов, сколько процентов российских женщин довольны потенцией собственных мужей даже при моногамии, – зевая, сказала Елена; недавно обнаружила в Интернете эти цифры, мало не показалось.

– А что, совсем хреново? – доверительно спросил он.

– Совсем… – обреченно кивнула Елена. – Есть масса городов, в которых вредное производство быстро и четко уничтожает потенцию. Там целые выселки этих мужиков. В остальных местах сами справляются с уничтожением потенции: алкоголь, образ жизни…

– М-да… Не празднично. А что бы такое придумать… И половое, и жизнеутверждающее, – просительно посмотрел он.

– Можно, только не из нашей жизни. Что-нибудь ближе к Латинской Америке, к буддистским регионам, где потенция не только афишируется, но и бережется…

– Как думаете, отдел культуры потянет?

Ей стало жалко этого парня, бог знает откуда попавшего в газету, из рэкета или из торговли окорочками, и она, отбросив злорадство, подсказала:

– Не потянет. Стыдливы-с… Поручите Кате, она сделает эффектный дайджест из западных публикаций.

– Отличная идея, – вскочил главный. – Я вам так благодарен. Вы мне так помогли… Не хотите фруктового салата?

– Нет, – ответила Елена, – я не травоядная, я – хищница…

– Передайте ей мою просьбу, пусть подберет и зайдет ко мне.

– Кать, – сказала Елена, – подбери зайчику мажорной иностранной половухи. Ему к Новому году хочется сладкого…

– Легко, – усмехнулась Катя. – Смотри, как раз сегодня засушила: «В Уганде девочкам отныне будет сулить государственное вознаграждение, если они сохранят девственность до свадьбы. Правительство Уганды надеется, что эта мера позволит сдержать темпы распространения СПИДа в стране. В настоящее время в Уганде миллион восемьсот тысяч жителей заражены ВИЧ-инфекцией…»

– Если все такое подберешь, отравишь парню Новый год.

– Лен, а не хочешь со мной по-семейному встретить две тысячи второй? Я всего напеку, наготовлю, как рабыня Изаура, родственники набегут, дети… А?

– Спасибо, Кать, я с университетской подружкой Риткой буду гудеть. У нее дети тоже выросли, муж тоже объелся груш, оторвемся по полной программе. – Елена утром решилась на этот вариант, когда эмоциональная Рита позвонила на мобильный и протрещала: «Разошлась с Каравановым? Давно пора! Он же у тебя был как спящая царевна! Тебе нужен конь-огонь, давай с Нового года начнем поиск…» – Смотри, Караванову я дарю телик, Лидке – деньги, родителям новый навороченный тонометр и сумку деликатесов, тебе – колготки, себе – выход в свет и ночь с Никитой на цветах, – огласила Елена список. – Никого не забыла?

– Телевизор Караванову – это жиденько… уж лучше автомобиль, – улыбнулась Катя. – Дешево откупиться хочешь… Давай лучше мне телевизор или ночь с Никитой, а Караванову – колготки.

– Кать, он такой заброшенный…

– Подберут, не залежится…

Зазвонил мобильный телефон.

– Здравствуй, Снегурочка! – сказал Муркин пьяным голосом.

– Здравствуй, Дед Мороз, – весело ответила Елена. – Где это ты с утра успел набраться?

– А я трезвый не бываю. Только 20 минут до операции и двадцать минут после…

– Мне тяжело под такой ритм подстроиться, – пошутила Елена.

– Как говорил Вуди Аллен: «Я не боюсь умереть. Я просто не хочу при этом присутствовать…»

– Сачкануть хочешь, чтоб другие хавали?

– Ага. Как врач, я имею право хоть на какие-нибудь льготы! Давай повидаемся, завалю тебя фруктами и шоколадками. А то махнем со мной на Новый год в дом отдыха? Нас спонсера куда-то посылают под Москву, там они наваляли маленькую Швейцарию с горнолыжными спусками…

– А где? – спросила она с подтекстом «Почему бы и нет?», потом резко остановила себя. – Нет, Муркин, это слишком ответственно.

– Считаешь, что я забеременею и тебе придется жениться?

– Ага…

– Ну, тогда у тебя сегодня последний шанс.

– Муркин, мне надо телевизор бывшему мужу купить и до дома допереть. Поможешь?

– Легко. А полы ему помыть не надо?

– Ему и телевизор не надо, это мне надо.

– Заезжай к концу рабочего дня, все оформим…

– А ты не очень пьяный? Ты его не выронишь?

– Так еще времени сколько, пока рабочий день отпашу, протрезвею. Буду в меру пьян и до синевы выбрит. Жду…

– Наконец ты стала их употреблять по прямому назначению, – заметила Катя.

– Всегда считала, что прямое назначение – это что-то другое…

На экране вскоре появился Никита.

Никита. Здравствуй!

Белокурая. Привет.

Никита. А я вчера елку купил! Красавица! Дети в кайфе.

Белокурая. Здорово! А у меня, как у «зеленой», искусственная. Надо собрать, нарядить.

Никита. Полный обвал на работе. И ресурс на пределе…

Белокурая. Назови мне первых три привычных способа твоего восстановления ресурса.

Никита. Ресурс мгновенно восстанавливается, как только увижу реальный выход из ситуации… Они ведут себя как полные козлы… Вложили дикие деньги, а теперь, когда есть возможность все запустить… не хотят потратить еще пять копеек.

Белокурая. Нельзя заниматься бизнесом, когда управляющий и учредители действуют разновекторно.

Никита. Они не понимают, что судьба вряд ли предоставит второй шанс занять такую перспективную нишу в бизнесе.

Белокурая. Ты эффективно обсуждаешь проблему. Даже при обсуждении большую часть ресурса тратишь на агрессию, а не на решение проблемы.

Никита. Я же по жизни слон в посудной лавке. Могу много всего разбить, если расстроюсь.

Белокурая. Ты же обещал заработать миллион и купить мне квартиру в арбатском переулке. Значит, я лицо заинтересованное.

Никита. Будет тебе белка, будет и свисток!

Белокурая. Не знаю, как родителей на Новый год поздравлять без Караванова. Я им до сих пор ничего не сказала.

Никита. Хочешь, подъеду, как запасной вариант…

Белокурая. Чтобы у кого-нибудь из них от твоего вида случился инсульт?

Никита. Хорошее же впечатление я, по-твоему, произвожу на людей… Все, пошел работать! Целую.

Белокурая. Целую.

Отошла от компьютера:

– Кать, я телевизоры смотрела. В понтовых магазинах дорого. Чего посоветуешь?

– Езжай на Горбушку. Там перед Новым годом чуть не до десяти все работает.

– Отличная идея.

– А чего ты за теликом берешь пьяного дохтура, а не трезвого лирического ковбоя? Понимаю, дохтур бы оплатил этот телик. А так, за твои деньги на гололеде и грохнет, – покачала головой Катя.

– Тогда я сама дохтура грохну. Лирический ковбой, как всегда, в депрессняке. А я меняю четыре виртуальных половых акта на один реальный. Мне хочется жить здесь и сейчас…

– Всем хочется… – с тоской подтвердила Катя.

У Муркина в кабинете была просто «выставка подарков товарищу Сталину». На подоконнике громоздились коллекционные бутылки, упакованные в подарочную бумагу, коробки с бантами, огромная корзина с фруктами и конфетами.

– Это на такое налечил? – развеселилась Елена, перебирая подарки.

– Ага… – ответил Муркин, подмигнув почти трезвым глазом. – Да ты не боись, ко мне одни чиновники ходят. Простые люди носят им, они носят мне, я ношу чиновникам из Минздрава… Круговорот бутылок в природе. Выбирай, что нравится.

Елена покопалась на подоконнике, достала бутылку айриш-крема.

– Кидай в сумку, я беру корзину и чешем ко мне.

– А телевизор? – застыла Елена с бутылкой в руках.

– Это была не шутка?

– В каждой шутке есть доля шутки. Но здесь не было. Муркин, я на тебя очень рассчитываю, – приласкалась Елена.

– Ну вот, бывшим мужьям телевизоры я еще ни разу в жизни не покупал! – поморщился он.

– Какое совпадение, я тоже!

Было темно и холодно, но народ толпился и сметал на Горбушке все подряд. Ни Елена, ни Муркин не ориентировались в этом электрическом городе и долго тыкались по отдельчикам, кокетливо поругиваясь. Купили родителям крутой тонометр.

– Может, лучше чайник твоему подарим? – с надеждой спрашивал Муркин.

– И что он в нем увидит? В нем всего одна программа… – отбивала пас Елена.

– Зато он легкий…

Наконец был найден хорошенький красный телевизор.

– Выписываем чек? – спросил худощавый мужчина за прилавком в пестром свитере.

– Подожди, – остановил Муркин и начал прикалываться: – Лена, почему красный? Он ведь совсем не подходит к нашей кухне! Вот скажите моей жене, что нельзя все делать в красном цвете. Мужчин это раздражает…

– Возьмите металлик или белый, – озабоченно предложил продавец.

– Пойми, старик, металлик, это как-то холодно… А белый… Мне будет казаться, что я так и не пришел с работы, – насел на него Муркин.

– Ну, есть кофе с молоком. Оптимальный вариант под любую кухню, под любую семью, – вздохнул продавец.

– А ты считаешь, что у нас плохая семья? – угрожающе поинтересовался Муркин.

– Не обращайте на него внимания, выписывайте красный, – попросила Елена. – Муркин, уймись…

– Нет, ты скажи, мы плохая пара? – продолжал Муркин. – Может, ты еще скажешь, что она мне изменяет?

– Вам телевизор нужен или душу излить? – огрызнулся продавец.

– А что, я не могу душу излить, когда телевизор покупаю? Ко мне больной приходит, я столько херни должен от него выслушать, пока я ему гнойник вскрою, – сообщил Муркин. – И я слушаю, потому что я врач! А ты слушай, потому что ты продавец…

– Вот что, мужик, – разозлился мужчина в пестром свитере. – Ты пойди лучше себе гнойник на языке вскрой! Я не продавец, а кандидат наук. И вали отсюда, если тебе телевизор не нужен.

– Это ты мне? – молодецки повел плечами Муркин, прикинув, сколько зрителей вокруг.

– Выпишите, пожалуйста, красненький, – попросила Елена совершенно спокойно, понимая, что только это остановит Муркина от подвигов. – Мой муж воевал в Афганистане. У него была тяжелая контузия. Он иногда бросается на людей… Представляете, как мне с ним тяжело? Но что делать? Мы все перед ними в долгу…

Она говорила с убедительной интонацией матери дебила, мол, он, конечно, тут описался, но… сами понимаете… Продавец с жалостью посмотрел на Елену, выписал чек, покачал головой и кивнул:

– Сейчас идите налево, там вам выдадут телевизор.

Муркин молча двинулся за ней и только в другом отделе прыснул:

– Ну, Снегурочка, ты меня сделала с Афганистаном. Тебе палец в рот не клади! Кандидат наук он! А я кто? Слон африканский, что ли?

– Муркин, почему тебе при виде меня всегда хочется получить в морду? – спросила Елена, когда телевизор уже был погружен на заднее сиденье.

– Так не только при виде тебя. Это вообще хорошая физическая разминка. Работа у меня в трех позах: или у операционного стола стою, или на стуле сижу, или на медсестре лежу. Гиподинамия, хочется подвигаться… – сказал он с задорной подростковой интонацией, и Елене стало его ужасно жалко.

Импозантный, богатый, успешный, никому не нужный до такой степени, что вынужден отмечать Новый год в доме отдыха со спонсорами и сотрудниками. Так испугавшийся надвигающегося возраста, что готов по этому поводу бить морду первому встречному, чтоб тот об этом страхе не догадался.

– Муркин, я хочу купить тебе подарок. – Елена погладила его по щеке.

– Ну? – удивился он и сразу застеснялся и спрятался в очередную роль. – Что ты можешь мне подарить? Я люблю вертолеты, мотоциклы, яхты.

– Договорились. Заедем по дороге в «Детский мир»?

– Дочке подарок?

– Ага, – соврала Елена.

– А папаша на нее деньги дает?

– Да какое там… С развода ни копейки. Считает, что у меня и так жизнь лучше, чем у него. И ведь прав… Жить жизнью папаши, ворующего у собственного ребенка, врагу не пожелаешь. – Как-то сразу мелькнула картинка: они с Толиком в Коктебеле, маленькая Лидка сидит у него на плечах, он нежно смотрит Елене в глаза, загорелые и красивые, они карабкаются на гору…

Куда все это делось из человека?

– У херров, в смысле у немцев, такие отцы называются «Erzeuger» – изготовитель. Я часто к сыну в Германию езжу… Сначала даже думал там остаться. Что здесь никому не нужен, что там…

– И почему не остался?

– Знаешь, Аксенов сказал: эмиграция похожа на собственные похороны с той разницей, что после похорон вегетативная система успокаивается…

– Возразить нечего. Ненавижу, когда эмигранты начинают засахарившимися мозгами рожать нам советы… У меня одноклассница в Голландии живет, сама там сидит на веселящих таблетках, жизни боится так, что дом охраняют четыре овчарки, но все время пыталась звонить и учить, учить, учить… Пришлось послать. А ведь не дура была в школе. – Елена вспомнила, что они с Милкой были самыми бойкими и красивыми девчонками в классе.

Милка налегала на язык, музыку и театральный кружок. Хотела податься в музучилище, данные были, но родители засунули в Мориса Тореза. Там склеила старого англичанина, который приезжал навещать не то сына, не то племянника. В Англии перепрыгнула с него на молодого голландца, родила двух детей, стала домохозяйкой, все время напуганной, что муж заведет любовницу. По совету Елены начала вести светскую жизнь, но все время налетала то на каких-нибудь «сестер господних», то на любителей вышивания этнических узоров из бусинок, то на спасителей исчезающего вида мартышки…

– А что-нибудь нормальное ты можешь делать? – раздраженно спрашивала Елена, потому что, отчетливо понимая тогдашнее хреновое материальное положение подруги, Милка жрала ее телефонное время часами, но не прислала даже пары колготок. – Ну пойди волонтером в приют, читай вслух книжки детям и одиноким старикам.

– Я? С моим дипломом и материальным уровнем? – обижалась Милка.

– К тому же с невесткой у меня не все сладко, – вспомнил Муркин. – Только о свадьбе договорились, она заявляет: «Дом будет убирать специальная женщина, ребенка будет воспитывать специальная женщина, еду будет готовить специальная женщина…» А я, мужик простой, я ей говорю, мол, детка, может, лучше сын пусть сразу на этой специальной женщине и женится? Ну, приобрел врага навсегда…

Остановились у «Детского мира», он остался в машине, а Елена побежала по отделам. Нашла отдел игрушек для мальчиков и купила все, что Муркину нравится: вертолет, мотоцикл, яхту. Потом со смехом поняла, что можно смело купить пять комплектов игрушек. Потому что и Караванов, и Никита, и Гера, и Патронов были такими же «старыми мальчиками», как и Муркин. И то ли не существовало других, то ли надо было пересматривать взгляд на это, как на норму жизни. То есть, в общем, ничего страшного в самой норме нет, надо просто привыкнуть и не рассчитывать, что бывают взрослые и серьезные мужчины. Все равно жизнь прошла так, как будто их не существует как класса. Но… все время ведь завистливо думается, что это у тебя нет, а у других есть. Егорычев? Да, он легко сорит квартирами, машинами и дарит бриллианты любовницам; засыпал деньгами и заботой собственную семью. Но при этом много лет относится к жене, как доброй родственнице… В результате чего ни себе, ни ей не дает возможности устроить новую нормальную жизнь с нормальными отношениями. Почему? Потому что боится, что новым женщинам нужен не он, а его деньги…

Завезли телевизор домой, и Елена постаралась побыстрей уехать к Муркину, чтобы не налететь на Лиду и не объяснять, что в ее возрасте тоже видела отношения мужчины и женщины по-другому.

Консьержка лениво кивнула Елене. Редкость посещений, видимо, убеждала ее в родственности отношений.

Дома Муркин начал пафосно накрывать стол, возле которого стояла роскошно наряженная живая елка.

– Неужели сам наряжал? – удивилась Елена.

– Нет, конечно… домработнице приплатил. Зато как в лучших домах Лондона и Филадельфии! Комар носа не подточит!

Елена положила под елку пакет с игрушками и строго сказала:

– Разрешаю вскрыть только в Новом году.

– А что там? – по-детски оживился Муркин.

– То, что ты любишь…

– Тогда давай считать, что сегодня Новый год! И, когда часы пробьют двенадцать, мы с тобой откроем шампанское, – предложил Муркин.

– Классная идея, – кивнула Елена и подумала, что сегодня двадцать восьмое и в этой логике она еще может «успеть встретить Новый год» по крайней мере еще с двумя героями.

Ненастоящий Новый год с ненастоящими мужчинами в ненастоящих отношениях. По крайней мере чистота жанра…

– Давай еды себе накладывай. Что ты сидишь, как целка неаполитанская? – командовал он.

Квартира была вылизана и ухожена, Елена представила, как домработница каждое утро выносит пустые бутылки, чистит ковры, драит сантехнику после пьяных муркинских тоскливых вечеров.

– А как твоя стриптизерша поживает?

– В смысле – проститутка? – уточнил Муркин и начал грузить ей на тарелку еду.

– Она…

– В Тунис с каким-то чмом поехала. Он ей обещал квартирку купить. Баба с возу, кобыле легче… Плакала тут вся, плакала, мол, не пускай меня, пропаду, люблю… А мне что? Мне и без нее потолок падает на уши! Как тебе салат?

– Салат – супер.

– Я сегодня утром этот салат готовил. Мы, хирурги, любим все меленько нарезать… Я классно готовлю. А еще знаешь, есть такой модный салат: манго, петрушка и красный лук. Чума! У меня, Снегурочка, тела без души в больнице знаешь сколько? Мне человек рядом нужен, а не пиписька с прической. Знаешь, они ведь теперь все пиписьки обстригают, мода у них такая, бандитам нравится… а я человек старой закалки, мне надо все натуральное! У меня до сих пор ощущение, что они пиписьки обстригают у собачьих парикмахеров. Так и сидят в очереди вперемешку: собака, проститутка, собака, проститутка… И их там одной машинкой стригут! Она мне какой-то ужас рассказывала, как там это место воском заливают, а потом отдирают воск вместе с волосами. Китайская пытка…

– Муркин, давай мы тебе через службу знакомств нормальную бабу найдем! – сочувствующе предложила Елена.

– А чего себе через службу не ищешь? – огрызнулся он.

– Так там от одиночества ищут. А мне любовь нужна…

– А одиночеством не страдаешь? Вижу, не страдаешь… гарем сортируешь. А мне любовь не надо, уже налюбился. Мне просто человеческие отношения сойдут, а где их взять? – Он залил в себя стакан водки, прошелся вокруг елки и истерически заорал: – Маленькой елочке холодно зимой, из лесу елочку взяли мы домой… Я, если честно, социально опасен, Снегурочка, у меня ведь работа: пороть пациентам жопу уколами, пилить, резать… и не сливать на окружающих свой гной… Мне нужна любовница – тихий птенчик, чтоб я от нее заряжался энергией!

«Началось! – подумала Елена. – Надо срочно паковать его в постель, пока еще хоть на что-то годится…»

Она вдруг поняла, что пришла к Муркину в последний раз, чтобы поставить галочку перед Новым годом. И рассчитывает оставить его в старом году вместе со всем, что ее в этом году утешало и изматывало.

– Муркин, ты что-то ищешь в жизни, но без всякой схемы. Тебе надо к психологу или к священнику, – сказала она и провела по его обветренной щеке рукой.

– Или к прокурору, или к налоговому инспектору… – продолжил он фразу. – Ты вот что, Снегурочка, если жить со мной не хочешь, хотя бы в душу не лезь. А то у тебя бахилы нестерильные… так что давай лучше играть в секс в четыре руки.

В постели ей было неплохо, но как-то дежурно. Как будто вслух произнесли, что это последний раз, и только потому что так полагается…

Успела выбраться из его объятий и квартиры до того, как часы пробили двенадцать. Потому что не хотела быть свидетельницей радости от вскрытого подарка, а значит, снова близкой и многообещающей…

* * *

…Проснулась в тревоге, потому что снилось, как она с Каравановым наряжает елку. И вдруг налетает ветер, сносит все игрушки; и они стоят на забрызганном осколками ковре. И Елена боится, что сейчас по ним побежит старый кот Арлекин и порежет лапы. А еще снилось, что Никита в плавках стоит на Арбате, и она красит его тело золотой краской из красного пластмассового ведерка. И думает, что, мол, как плохо, что его выгнали из самолетной фирмы и теперь он сможет зарабатывать только как живая скульптура. И еще думает, что вот недавно статуе принцессы Турандот охотники за цветными металлами отпилили руку – о чем в ее газете была огромная надрывная статья – а значит, и ему, Никите, надо быть осторожней… Короче, бред собачий.

Встала под душ; вспомнила, что надо вытаскивать и наряжать елку. А зачем? Лидка все равно будет где-то мотаться. А самой себе ставить и наряжать елку слишком жирно. Лучше за это время книжку почитать или в ванной поваляться. В конце концов, елка в такой ситуации – это отчетность: у меня все в порядке! А перед кем отчитываться? Да и ничего не в порядке… Хотя, пожалуй, в большем порядке, чем в браке с Каравановым.

Отправилась в редакцию. Катя сидела, уткнувшись в компьютер, готовила полосу новогоднего калейдоскопа. Повернулась, оценивающие оглядела Елену:

– Не, коханая моя, после романтичного ковбоя ты лучше смотришься…

– А кто ж спорит?

– Телик не грохнули?

– Донесли. Чего там у тебя пишут?

– В Южном полушарии сотни тысяч пингвинов оказались в опасности из-за движения двух огромных айсбергов. Американское агентство заявляет об экологической катастрофе. Айсберги стали препятствием для пингвинов, которые не могут теперь вернуться от мест кормежки в открытом море в районы размножения… – прочитала с монитора Катя.

– Очень празднично…

– У меня лучше есть. Статистические исследования, учитывающие число войн, количество известных смертей, ранений, актов геноцида и т. д., проведенные американским историком Мэттью Вайтом, показывают, что уровень насилия в конце XX века почти в десять раз меньше, чем, например, в конце XIX века.

– Уже приятно!

– Дослушай! Эту тенденцию подтверждает также число армий в мире. Их число постоянно сокращается. В начале 60-х годов из каждой тысячи человек в 63 крупнейших странах мира – 8,5 служили в армии. В конце 90-х годов пропорция изменилась – 5,2 военных на каждую тысячу человек.

– Круто!

– А на тебя ничё не повесили?

– Да я Патронова сдала! Лучший материал по номеру, панимаишь! – похвасталась Елена.

– У! А ничего, что я с такой крутой сидя разговариваю?

– Сиди-сиди, еще у плиты настоишься…

Наконец на экране мелькнул Никита.

Никита. Привет, моя радость!!!!!!!!!!!!

Белокурая. Сам такой!!!!!!!!!!!!!

Никита. В прошлый раз разговаривал, как обидевшийся ребенок.

Белокурая. Со мной почему-то все мужики так разговаривают. Это трагедия моей жизни. Зато собственный ребенок разговаривает, как обидевшийся взрослый… Поужинаем сегодня?

Никита. Хочу, но не могу. Боюсь, что в этом году вообще не получится увидеться. И, поверь, Лена, мне это гораздо больней, чем тебе.

Белокурая. Тогда пора обсудить, что жанр наших отношений изменился. Когда расходилась с Каравановым, ты был мне светом в окошке. А сейчас уже понятно, что мы – встречающиеся изредка сексуальные партнеры. Это совсем не то, что постоянные любовники с кругом обязанностей и ответственностей друг за друга…

Никита. Начало многообещающее!

Белокурая. «Есть многое на свете, друг Горацио, чем отличается шоп-тур от эмиграции»… Мне, например, вчера надо было купить телевизор. Так это делал не ты…

Никита. А кто?

Белокурая. Парень моей дочери.

Никита. С января все изменится. Бизнес наладится, я буду сам распоряжаться своим временем. Купим сто телевизоров.

Белокурая. Не верю, что что-то изменится с января…

Никита. Не могу больше поддерживать разговор в таком тоне.

Белокурая. Тогда пока.

Никита. Пока. Подожди!

Белокурая. Ну?

Никита. Да полная фигня. У нас счета арестовывают. Я все правильно выстроил, а счета арестовывают! Мне не хватило недели…

Белокурая. А с юристом обсуждал?

Никита. Говорит, нужны бабки. Чтоб грамотно отмазаться. А их как раз и нет!

Белокурая. И что теперь?

Никита. Учредители резко объявили, что виноват я, хотя решения принимали вместе! Ладно, что-нибудь придумаю…

Белокурая. Чем я могу тебе помочь?

Никита. Не бить ногой в пах каждую секунду! У меня всегда планы масштабные… все охреневают от перспектив, которые я выстраиваю…

Белокурая. Человек, не привыкший работать с мелкими деталями, не умеет проговаривать их на переговорах. Это тоже проблема. Начинаются трактовки, естественно, у каждого в свою пользу. Это я о твоих учредителях…

Никита. Похоже на то… И что? Пора панихиду заказывать?

Белокурая. Ты так же и в отношениях с женщиной: видишь все глобально на сто лет вперед, а ежедневную рутину не отрабатываешь.

Никита. Лен, я тебе рассказал только для того, чтобы ты поняла мое настроение и не обижалась…

Белокурая. Тогда пока!

Никита. Опять ты уходишь, толком не попрощавшись! С наступающим Новым годом!

Белокурая. Как говорят в Интернете: спасибо за беседу.

Елена отключила компьютер. Она уже почти не раздражалась на Никитины закидоны, но то, что они не увидятся до Нового года, словно подводило черту.

– Кать, хочешь кофе? – спросила она.

– А ты чё посмурнела? – оглянулась Катя.

– Да лирический ковбой выделывается…

– А чё ты включаешься? У него возраст такой, чтоб выделываться! Я вот думаю, мож, зря я себе глаза к Новому году не подтянула? Смотри, штука баксов, но можно и дешевле. Делов – раз плюнуть. Неделя в темных очках – и все матросы твои! У людей новая жизнь начинается…

– Ты? Глаза? – удивилась Елена. – Да ты лучше свой русалочий хвост ликвидируй. Глаза ты еще и так поносишь.

– Считается, что надо начинать загодя: раньше сядешь – раньше выйдешь… А на хвост не наезжай. Это фирменный знак, – усмехнулась Катя. – Я вот на тебя поражаюсь. Ты-то чего так прилично выглядишь?

– Ну, я, во-первых, пользуюсь только отечественными кремами. Наша парфюмерная промышленность еще в такой заднице, что всякой дряни туда докладывать не умеет. А во-вторых, уважаю божественный замысел: мне тело дано, я им пользуюсь. Если мужика захотела, то живым не уйдет, – ответила Елена.

– Я тоже телом пользуюсь: постирать, погладить, помыть, приготовить… Ладно, замяли. Смотри, что нашла: в Москве разгромлено 150 рекламных щитов фирмы «Ньюс Аутдорс», которые якобы виноваты в «игре с религиозными символами». Против щитов протестовал Общественный комитет «За нравственное возрождение Отечества»…

– Кать, тебе не надоело работать?

– Это я по ходу дела. Вообще я ищу в Яндексе, как индейку как-нибудь по-новому жарить. Ты в курсе, что шпиону Поупу не разрешили в тюрягу индейку на Рождество передавать? Чтоб он косточкой себе вены не перерезал или подкоп под Кремль не сделал. Дали чисто конкретно шницель. Смотри: индейка в белом соусе, фаршированная печенью и грибами, индейка жареная…

– Ладно тебе Новый год американизировать, не наша это жратва – индейка. Наша – салат оливье, капустка с огурчиками… – напомнила Елена.

– Индейка самая полезная и хорошо усвояемая пища, – наморщила лоб Катя.

– После страуса…

– Страус сладкий. Мне не нравится. Тебе, Лен, хорошо, белоручке: пошла в гости и наелась. А мне у плиты целый день пахать, чтоб они все за полчаса как саранча сожрали… За это я не люблю Новый год… давно, жестоко и искренне.

В фойе, как обычно, стояли девчонки, и светская репортерка увлеченно рассказывала:

– Короче, в крупной нефтяной компании переговоры с англичанами. В кабинет главы входят три крутых джентльмена. Такие все лысые, в хороших пиджаках. Он кивает, нажимает на селектор и говорит секретутке: «Машенька, кофе мне, и три черных чая этим пидорам!» И тут один из джентльменов поправляет: «Два черных чая пидорам. Я – переводчик…»

В баре мелькали лампочки и играла, словно из юности, музыка оркестра Поля Мориа. Елена взяла кофе с пирожным, задумалась. Конечно, вся эта мужская карусель украшала жизнь на зависть окружающим, но… если в постели с Никитой у нее словно в каждой отдельной клетке взлетали фонтаны салюта, то с Патроновым… встречались, словно попутчики в купе или музыканты, сошедшиеся на один концерт. Без правил и обязательств, с перфекционистской технологической планкой и нулевой душевной.

С Муркиным и Герой было неплохо, но они висли эмоционально… у них были глаза, как у бездомных собак. И реагировать на них хотелось так же: вроде бы стыдно за человечество, сначала приручившее, а потом выкидывающее собак на улицу… но не было готовности взять на себя обязательство перед каждой конкретной собакой. То есть вынести ей еду или выбросить в форточку обрезки мяса – да. А чтобы сделать своей – нужна любовь.

И перебирая эту постельную четверку в голове, она вдруг поняла, что почему-то не помнит, как ей было в постели с Каравановым, словно все стерто ластиком. Не технология, а то, чем она была начинена… вот это да… так быстро и так начисто! Если бы призналась в этом Караванову, он бы наверняка назвал ее эмоционально непотопляемой сукой!

Набрала телефон Караванова под музыку Поля Мориа:

– Привет!

– Привет. Как поживаешь, какие проблемы?

– Да вроде все ничего. Елку вот только нет моральных сил для самой себя поставить.

– Скорблю вместе с тобой. Мне легче: нет елки – нет проблемы.

– Крупные объемы сочувствия… Что новенького на работе?

– Да хрен его знает. Вот вышел в перерыв на улицу, успел в баре пива выпить, – похвастался он.

– Совсем крутым становишься, – усмехнулась Елена, раньше он ходил по улице с бутылкой пива как подросток. – А ты пива не много стал пить? Пивной алкоголизм – это проблема…

– Смотри-ка, как строится разговор: про меня – проблемы, про тебя – решения. Все-таки я был для тебя очень удобным мужем. Декоративным мужиком, подтверждающим полную укомплектованность твоей жизни.

– Но тебе тоже был удобен отсвет моего авторитета, моей силы характера, моих связей. Этот отсвет падал на твой интеллигентный профиль… А как ты мог быть неудобным, если ты не умел сопротивляться? Если тебе все клали на голову, и тебе это было удобно…

– Кто все? Лида меня уважает больше, чем тебя!

– Не думаю. Ты искал у нее дешевой популярности старшего брата, который вместе с ней воюет с грозной мамочкой. Ты не умел быть отцом ни своим детям, ни ей…

– У тебя звонок целевой?

– В каком смысле?

– Поругаться перед Новым годом и не дарить мне полотенце? – пошутил он.

– Извини. Полотенце получишь. И еще кое-что. А тема сама за ниточку потянулась…

– А нечего тянуть все, что торчит!

– 31-го Лидка с Вадиком хотят заехать к тебе, поздравить…

– Это приятно.

– Ты их назначь на внятное время, чтоб они тебе вечером картину не портили…

– Картину одиночества?

– Ее или какую-то другую. Правда, продумай время, а то нам потом к бабушке с дедушкой. А опосля я уезжаю праздновать на всю катушку.

– Не сомневался. Тебе дать развод – это, как говорят американцы, все равно что поручить вурдалаку охранять банк донорской крови…

– Какой ты душка, Караванов.

– Я познакомился с девушкой по Интернету. Она занималась рукопашным боем, – вдруг гордо сказал Караванов.

– Это большая везуха, – улыбнулась Елена. – Сможет защитить тебя от хулиганов.

– Совсем молодая. Замужем и с комплексом пожизненной ненужности.

– Какая разница, что у нее в приданом, главное, что ты не один…

– Как раз я – один! И мне совершенно понятно, почему тебе так важно сбагрить меня кому-нибудь! Потому что чувствуешь себя виноватой? Но вынужден тебя огорчить, собираюсь наконец в этой жизни пожить один. Это трудно, больно, но я научусь! – вдруг заорал он.

– Чего ты орешь? Что я такого сказала? – попыталась отступить Елена, но он бросил трубку.

«Бедный… – подумала она. – Как ему плохо. Как он меня боится. Какая ему нужна дистанция, чтоб сохраниться от моего воздействия…»

Захотелось заболеть, заплакать или съесть много сладкого. Купила себе еще два пирожных, бутылку воды и пошла за рабочий стол.

– Что ты делаешь? – оглянулась на нее Катя. – Лирический ковбой наверняка любит молоденьких и худеньких!

– Вот ведь не повезло бедняге, – покачала головой Елена, уплетая пирожное. – А я люблю астеничных негров… Что ж нам теперь с ним делать? Как писала Ахмадулина: «Все влюблены мы невпопад…» С Каравановым поговорила, захотелось сладким заесть…

– Коханая моя, – внимательно посмотрела на нее Катя. – Знаешь, как добивались того, чтобы собаки в войну бросались под танки, обвязанные гранатами?

– Как?

– Их под танками кормили. Так и ты, дура, звонишь Караванову, думая, что там тебя ждет что-то съедобное…

– По-твоему, лучше не звонить?

– Конечно. Разошлась – сделай зачистку… Вещи, книги, компьютер, старые зубные щетки, фотки, коробки от подарков… Все на помойку. Иначе новый не войдет, ему просто некуда будет.

– А эти все, по-твоему, не новые? – удивилась Елена.

– Это вообще массовка. Ты когда-нибудь нашу-то газету читаешь?

– С ума сошла?

– Вот смотри, у меня в колонке в прошлом номере было, сейчас я в компьютере отлистаю… «Американские психологи, переодевшись продавцами, выставили в супермаркете банки клубничного джема 24 сортов. 60 % посетителей замедлили шаг или остановились, но лишь 3 % из них совершили покупку. Когда психологи сузили ассортимент джема до шести сортов, он привлек внимание лишь 40 % процентов посетителей магазина, но зато каждый третий из них сделал покупку. Аналогичные результаты дали эксперименты с разными сортами шоколада. Покупатели, столкнувшись с чрезмерно широким ассортиментом, ощущают повышенную ответственность за выбор и начинают сомневаться, не упускают ли они еще какую-то – лучшую – возможность. Это вызывает стресс, растерянность и желание вообще отказаться от покупки…» Въехала?

– По-твоему, мне теперь сузить постель до шести сортов джема? – тоскливым голосом спросила Елена, заканчивая с пирожными.

– Думаешь, что ты от четырех своих липовых получишь больше счастья, чем от одного натурального?

– А как это замерить?

– По количеству нервно сжираемых пирожных…

К концу рабочего дня появился замик и попросил Елену прокомментировать указ Руслана Аушева о сложении с себя полномочий Президента Республики Ингушетия.

– Я не понимаю, зачем в нашей газете создан отдел политики? – возмутилась Елена. – Пусть они пишут!

– Они отпишутся в своем унылом формате. А тут нужно ваше перо! – подлизался он.

– Я – обозреватель. Не вижу темы по росту! – закапризничала Елена.

– А вот как раз к нашей с вами любимой теме многоженства! Единственный президент, установивший официальное многоженство! – многозначительно напомнил замик.

– Да у него этот закон всего год продержался. И при выезде с территории Ингушетии не работал… – замахала руками Елена.

– Смею встрять, – довольно вмешалась Катя. – В Непале испокон веков официальный закон о многомужестве. Однако об этом у нас почему-то ни разу не было большого материала!

– Да кого реально ваше многоженство занимает? Горстку новых русских и их нарожавших любовниц! – пошла в оборону Елена.

– В руках этой горстки вся экономика! А потом, знаете главный принцип политического пиара? Не важно, 50 человек участвует в демонстрации или 50 000, в телекамеру все равно влезает не больше 50. Наша задача сделать вид, что это занимает всех. Тогда это всех и займет… – многозначительно сообщил он. – Ну, соберитесь… Подумайте.

– Хорошо… – вздохнула Елена ему в спину и пожаловалась Кате: – Господи, какой козел! И думать не собираюсь. В январе прилетит главный, нормальное задание даст.

– Видишь, парнишка тоже ищет себя в этой жизни, пытается понять, кто он… только зачем-то он пришел делать это на поле, где с ним никто рядом не сядет? – вздохнула Катя.

Дома, по совету Кати, начала чистить компьютер, уничтожая тексты Караванова, фотографии его близких, его музыку… Долго ходила по дому в поиске неопровержимых примет прошлого брака. Как после окончания школьного года: когда воодушевленно выбрасываются старые тетради, в стопочку складываются учебники для сдачи в библиотеку, когда надо выпустить подол школьного платья, подумать о новых кружавчиках на манжеты… а впереди праздничное лето, за которое ты вырастешь, похорошеешь, а с нового года в класс придут новые мальчики, и все они будут от тебя без ума!

Засыпая, подумала: «Караванов, как я тебя люблю за то, что я тебя больше не люблю!»

…С утра было понятно, что уже пора устанавливать в организме праздничное настроение, но все равно хотелось выть. Особенно при мысли о ненаряженной елке.

Набрала Лидин мобильный, та сонно ответила:

– Чё так рано?

– Думаю, наряжать ли елку? Хотела с тобой посоветоваться… – спросила Елена.

– Мне, если честно, по фигу, – пробормотала Лида. – Чё ты на такую ерунду мобильные денежки тратишь?

– По-моему, твой мобильный и все остальное пока оплачиваю я, – обиженно напомнила Елена.

– Это не повод будить меня так рано…

– Когда я тебя увижу?

– Ну, повезу твой поганый телик Караванову и к вампирам заодно…

– А до этого не зайдешь?

– Не. Не получится.

– Тогда пока!

– Пока.

У Елены защипало в носу, и она заревела. Почему-то вспомнилось, что каждый раз, стреляя у Елены денег на подарки друзьям и подружкам, Лида умудрялась ко дню рождения матери оказываться без копейки и дарить радостный поцелуй, шоколадку, книжку с намеком, нарядную коробку леденцов, дешевую китайскую игрушку из киоска у метро…

Почему? Маленькой, с Толиком и Филиппом, она старательно делала или помогала выбирать трогательные подарки. Но подарочный пофигизм Караванова – «да ты все равно лучше знаешь, что тебе надо» – словно вывел Елену в Лидином сознании за кромку людей, достойных подарков. Она отшучивалась и отсмеивалась:

– Никто не виноват, что ты воспитала такую плохую дочь…

И Елене было больно, хотя понимала, что все началось не с Караванова, а с мамы с папой, даривших только «нужные вещи» и не напрягавшихся по поводу устройства дочериного дня рождения.

«Рабочей лошади не нужны подарки, ей достаточно овса досыта… – подумала Елена. – Странно, что мужики надарили столько… то ли не разобрались… то ли я с развода начала новую, подарочную жизнь, а Лидка в это не въехала…»

Она вспомнила слова Карцевой: «Почти все дети убеждены, что родители существуют как подсобные приспособления для удобства их жизни. Поставить на место ребенка гораздо труднее, чем поставить на место мужчину… На это уходит гораздо больше сил, расходуется гораздо больше крови и боли…»

Елене было трудно понять, почему Лида «не слышит» подарочной темы. Девочка все понимала, все ловила, но при этом априори считала мамочку железной, везучей и неиссякаемой. То есть совершенно адекватно воспринимала весь мир, но на месте матери рисовала «бермудский треугольник», в котором исчезали все «хорошо и плохо». Надо было пройти рубеж, после которой мать и дочь становятся подругами, а у Елены все не хватало мужества жестко обозначить его:

– Ты взрослая – теперь мы на равных…

Она подумал: «Итак, впереди Новый год, и я совершенно одна, несмотря на наличие родителей, дочери и… коллективного мужчины, который совместными усилиями решает мои сексуальные проблемы и скользит мимо душевных… Придется самой начать хорошо к себе относиться…»

Приняла душ, намазала тело кремом с неистовым запахом сирени, включила громкую музыку и полезла доставать елку. Караванов, конечно же, засунул новогоднюю коробку в дальний угол антресолей. Перед ней громоздилась какая-то ненужная, но священная, по его меркам, фигня: старые электрочайники, телефоны, магнитофон Лидиного возраста. Караванов испытывал восхищение перед всем электрическим и не умел с ним расставаться; а потому играл в то, что ему могут понадобиться детали от этого электрического для починки другого электрического. Правда, за всю совместную жизнь ничего электрического он так и не починил. Но для самоуважения ему вполне хватало сознания, что это возможно…

Стоя на стуле, Елена потянула на себя коробку с елкой; и тут чайники и телефоны посыпались ей на голову. Вместо того чтобы увернуться, она начала ловить, видимо, мозги отдали рукам команду, что это важные для Караванова вещи… Однако роль жонглера неудобными предметами быстро исчерпала физические возможности, она покачнулась и грохнулась со стула с очередным чайником в руках.

Вроде все, включая электрических любимцев бывшего мужа, осталось цело, но коленка… та самая коленка, пострадавшая в разборке на Арбате, приняла на себя всю опасность падения, и болела так, что из глаз сыпались искры… Встать на ногу не получилось. Морщась от боли, Елена доползла до дивана. Веселенький Новый год – одной в постели или в больнице! Первая мысль почему-то была позвонить Караванову… с трудом объяснила себе, что он тут ни при чем. Лиде? Еще раз слышать ее безразлично-сонный голос было невыносимо. Подружкам? Мужикам? Ерунда… Надо учиться самостоятельно справляться с любыми задачами. Вот разве что Муркину, чтобы понять степень опасности.

Набрала его мобильный:

– Муркин, я тут с потолка на коленку упала. Что посоветуешь?

– Если ты начала работать в цирке, то посоветую пользоваться лонжей, – ответил он.

– Я елку доставала!

– Чтобы подарить ее бывшему мужу вместе с телевизором?

– Нет, чтобы сделать вид, что на моей улице тоже праздник.

– Значит, так… – Он наконец начал нормальным голосом давать ей указания нажать на коленку в определенных местах и описать ощущения, и резюмировал: – Страшного ничего, но поболит… Забинтуй. И заведи приспособление для доставания елки.

– Мужика, что ли?

– Это самое дешевое и удобное приспособление… Пока, у меня тут больной.

Елена поползла за эластичным бинтом. По счастью, он оказался в аптечке еще с Толиковых спортивных травм. Через некоторое время уже ковыляла по квартире, добралась до зеркала, показала ему язык, сказала риторическое «Не дождетесь!» и снова полезла за елкой. Вторая попытка оказалась удачней.

Долго собирала ее из пластмассовых веток и совершенно не могла понять, почему Караванов делал это в пять минут, играючи. Казалось, что ни одна ветка не подходит ни к одной дырочке; и осталось загадкой, как, в результате поцарапанных пальцев и обломанных ногтей, из зеленых пушистых расчесок срослось внятное деревце.

Когда игрушки уже сияли, Елена села под елку с чашкой кофе и ощущением, что забралась на Эльбрус. И, несмотря на разрывающуюся от боли коленку и прочие потери, почувствовала себя почти счастливой, потому что первый раз нарядила елку для самой себя.

– Что это ты ковыляешь? – спросила Катя, когда Елена появилась на работе. – Опять любовью перезанималась?

– Ага. С одним пластмассовым предметом! – мрачно ответила Елена.

– Ну ты продвинутая! Неужели на Новый год купила себе вибратор? – восхищенно воскликнула Катя, и народ в соседних ячейках оторвался от компьютеров.

– Не, пока обхожусь природными ресурсами. Вибратор – это на следующее десятилетие, если денег на мальчиков не будет! Елочку собирала!

– Елочку? Молодец! А я вот тут нашла в Интернете рецепт печеночного пирога. Представляешь, делаешь блины из печенки, а потом внутри смазываешь соусом и кладешь их друг на друга!

– Отвали со своей прозой. Лучше скажи, что в мире хорошего. – Елена включила компьютер.

– Легко! Американке, летевшей самолетом скандинавской авиакомпании SAS, пришлось большую часть пути провести в туалете. Воспользовавшись во время полета туалетом, женщина нажала на кнопку смыва, не потрудившись перед этим встать. Система вакуумной очистки присосала женщину к сиденью и продержала в таком положении до конца полета. Освободить пассажирку удалось лишь после посадки… Клево?

– Ну вот! А я SAS считала лучшей компанией. Там мужики так самолеты сажают, что я всегда завидую их женам в постели: точность, расчет, выдержка, такт…

– Помедленней, пожалуйста, я записываю ваш диалог для последней страницы, – выкрикнул слева молодой человек из отдела «Общество».

– Сначала обговорим гонорар, – шутливо осадила его Катя. – Лен, а вот плохая новость: первый в Европе бордель для женщин разорился из-за того, что клиентки не хотели платить по счетам. Хозяина борделя арестовали после того, как он напал на пожилую пару, угрожая игрушечным пистолетом. В полицейском участке он объяснил, что его предприятие, располагавшееся в швейцарской деревне Лейбштат, разорилось из-за того, что клиентки, с которых не спрашивали денег до секса, платили столько, сколько находили нужным. Ну, швейцарки! Ни стыда, ни совести! А наши-то платят-платят мужикам и ничего никогда не спрашивают…

– Я вот тоже последнее время платить перестала. И пистолеты мне тоже часто показывают, правда, настоящие! – заметила Елена и обрадовалась появлению Никиты. – Все, замираю, лирический ковбой на связи!

Никита. Привет.

Белокурая. Привет.

Никита. Есть подвижки, жизнь, возможно, и наладится…

Белокурая. Какие признаки налаживания?

Никита. Пока не буду говорить, чтобы не сглазить! Но настроение хорошее!

Белокурая. А у меня так себе… Дочка не чуткая…

Никита. Мои тоже матери хамят вовсю. Парень курит тайком! Девчонка намазалась, как проститутка!

Белокурая. Что там у тебя с Новым годом?

Никита. Родственная сходка, где я в качестве дона Корлеоне. Они считают, что раз у меня огромная квартира, значит, я крутой. Жена возится с закупкой продуктов и подарков. Нанял ей в помощь тетку из нашего буфета. Все как у людей… Человек двадцать. Туши свет, короче. А ты?

Белокурая. С однокурсницей пойду вразнос.

Никита. Куда разноситься будете?

Белокурая. Начнем у нее, а дальше, как фишка ляжет.

Никита. Мужиков много себе на праздник приготовили?

Белокурая. Пока немного.

Никита. Мне сверху видно все, ты так и знай…

Белокурая. Ладно, пора трудиться… Пока.

Никита. Пока. Завтра услышимся?

Белокурая. Наверное…

Подумала, что Никита, конечно, очень мил. И, конечно, переживает финансовый кризис, хотя и масштабно принимает родственников. Но понятно, что выделить час времени и денег на условный подарок вполне решаемая в его обстоятельствах проблема. И он хочет пропустить ход исключительно из чувства вины перед женой. Причем не за факт измены, а за финансовый провал.

Стало противно. Точно так же, как от мысли, что Лида тоже ничего не подарит. Сделает подарки бойфренду, подружкам. Пафосно вручит купленные Еленой подарки бабушке с дедушкой и Караванову. И даже не задумается о матери. Ей сто раз не нужны сами подарки, но их отсутствие ощущается ровно, как в детском саду.

Ей было лет 5, когда однажды на елке большей части детей вручили подарки, а меньшей нет. Дети без подарков испуганно переглядывались, пытаясь понять, что они такого сделали. А дома мама расставила все по местам:

– Я и не стала сдавать на подарок деньги. Те же конфеты и печенье я в магазине тебе дешевле куплю…

И, много лет вспоминая эту ситуацию, Елена удивлялась материной глухоте. Семья не была бедной – она была недоразвитой.

Почему-то сразу подумалось: надо заканчивать в этой жизни истории с подарками в одну сторону. Потом будет совсем поздно…

А тут к всезнайке Кате подбежала девушка из отдела культуры:

– А правда, что Инкомбанк купил тот самый черный квадрат Малевича, который за гробом несли?

– Правда, – кивнула Катя.

– А что, их несколько?

– Да до фига!

– Кать, – позвала Елена, – лирический ковбой не может меня поздравить с Новым годом… Как ты это оцениваешь?

– Как системный кризис. Не ожидала… – нахмурилась Катя. – Он для меня вообще сразу стал без яиц.

– Думаешь, бросать?

– Нет, но эмоционально больше не тратиться…

– Как это не тратиться?

– Накрой его черной тряпкой, как клетку с попугаем. Скажи себе: этот для траханья, а из рубрики «для души» вычеркни.

– Так он не столько трахает, сколько в душу лезет!

– Ты же не по подаркам плачешь, а по вниманию… Он считает, что и так хорош, без внимания. Покажи ему, что нет. Только помни, есть другая крайность: закомплексованный кошелек, который только дарит, дарит и дарит, а все невкусно. У моей соседки такой. Она, хоть и стопроцентная проститутка в душе, и то взвыла:

– Что он может? Он может только покупать…

– А чё его так ударило?

– Да он такой тучный, что с женщинами ему не светит. Это баба-пончик всегда востребована.

– Кать, чего-то грустно…

– Ладно тебе в ковбоя рогами упираться. Мужиков вокруг как грязи.

– Весь Новый год отравил…

– Сосредоточься и вспомни, что жизнь зрелой женщины по сравнению с жизнью молодой девочки – скатерть-самобранка. Мужики те же, но отчетливо видишь про них всю правду и никогда не ходишь в стену вместо двери… Не ной, а звони другому.

Елена послушно сняла трубку, хотела позвонить Гере, но почему-то машинально набрала Караванова. Когда он ответил, бежать было поздно, телефон звонящего высвечивался у него на экране.

– Привет! Видишь, звоню каждый день, как кукушка из часов, – словно извиняясь, начала она.

– Значит, тебе это нужно, – отечески пояснил Караванов.

– Нужно. Только у меня проблемы с правильной интонацией…

– Не горюй, интонация наладится вместе со всем остальным. Какие новости?

– Да все то же… На Лидку дуюсь. Со своей экстремальной половой жизнью никак не разберусь. Наверное, надо к Карцевой идти, а не тебе звонить…

– Ты меня восхищаешь! Еще совсем недавно утверждала абсолютную невозможность иметь дело с психологом, наговорила мне массу гадостей. А теперь, на голубом глазу, решаешь с ней все проблемы! – недовольно напомнил Караванов. – Не собираешься ли ты теперь наговорить мне гадостей под противоположным предлогом?

– Ни в коем случае. Я так обновилась, что сама от себя балдею…

– Ну, по голосу настроение близко к нормальному. Тут какой-то новогодний тусняк у нас на работе делают. Спросили, будешь ли ты…

– Пока не стоит публично встречаться, слишком много внимания к этому будет приковано.

– Как скажешь, мне все равно.

– Да и пора позиционировать, что ты свободен и готов к употреблению.

– Зачем?

– Не женат. Терпелив. Красив. Опытен…

– Да уж. Поднабрался опыта в браке. Тут кто-то пошутил «бракская могила»…

– А на новогодний тусняк возьми девочку из рукопашного боя.

– Лен, я привык к твоим пинкам. У многих женщин, хотя и не у всех, ревность направлена на оценку соперницы: «не хуже ли меня»? Думаю, это у тех, у кого проблемы с самооценкой…

– Да какая уж тут ревность!

– Ей-богу, именно такой тип ревности.

– Караванов, что ты знаешь о ревности? Первым женам изменял ты. А я тебе изменяла тихо и конструктивно. Можно сказать, с пользой браку. Сейчас, в холостом состоянии, боюсь потерять навык технически грамотных измен.

– А ты обручальное кольцо надевай и представляй, что замужем. Больше удовольствия будешь получать…

– Какой ты грубый…

– Извини. Лена, ты зачем звонишь, если честно?

– Плохое настроение плюс разлитое по телу чувство вины…

– Какой смысл требовать от лица, вызывающего чувство вины, чтоб это лицо уменьшило чувство вины?

– Никакого. Ладно, меня тут вызывают… с наступающим тебя. Пока. – Вдруг остро захотелось бросить трубку.

– И тебя. Пока. – Было понятно, что он это «услышал».

Созвонилась с однокурсницей Риткой про завтра и решила под предлогом поздравления выкроить полчаса у Карцевой.

– Хорошо, – сказала та не слишком охотно, было понятно, сколько предновогодних страстей под видом поздравлений обрушили на нее клиенты. – Полчаса в «Ванили». И никаких подарков. У нас с вами совершенно официальные отношения.

Народ в редакции уже ходил на ушах. Замик так и не появился. Объявили, что завтра никто, кроме новостников, не выходит на работу. И все рабочие столы были уставлены рюмками, завалены подарками и шоколадками…

– Как хочется уволиться из газеты и больше никогда ничего не писать! Я бы пошла поваром или официанткой… – томно заявила Катя. – А ты?

– А я – воспитательницей детского сада. У меня с маленькими все хорошо получается. А как выросла эта дылда, так все стало плохо…

– Это потому что одна. А ты роди еще кого-нибудь. От ковбоя шикарный чилдрен получится.

– Ага. Сейчас все брошу и пойду рожать от ковбоя…

Завтрашний новогодний день она понимала и чуяла подробно. Послезавтра планировала как «отходняк» под одеялом возле телевизора и термоса с кофе. Но сегодняшний вечер зиял черной дырой. С ужасом подумала, что у одиноких баб каждый вечер выглядит так же. И, наверное, они или что-то придумывают, или как-то смиряются: бродят по выставкам и театрам, гуляют с собакой, читают книги, опекают знакомых и изучают иностранные языки…

Как странно, такая наполненная, можно сказать, трещащая по швам от людей жизнь, и некуда пойти перед Новым годом. Собственно, даже не некуда, вон, полная всехуровневая записная книжка, но… все чужое. Какой-то пустой светский щебет и шелест вместо добродушной семейной ауры, в которой расслабляется и размораживается каждая клетка тела.

Елена была из тех, кто умеет вить гнездо и наполнять его правильной атмосферой. Менялись мужья, но оставались структура и порядок жизни людей, зацепленных друг за друга.

Как шутила Лида:

– Мамаша, тебе еще не надоели эти симбиотические связи?

Точно так же, как родители Елены были вцеплены и продеты друг сквозь друга привычкой, общим врагом в виде нового времени, общей сконцентрированностью на болезнях, так и она вцеплялась и продевалась в своих мужей сексом, заботой, общими интересами. И даже сейчас, в своем холостяцком веселье, отчетливо понимала, что тоска не от недостатка мужиков… а от отсутствия одного любимого. И это страшно осложняется взрослением и уходом Лиды, потому что раньше, между браками, она была семьей с дочерью. И даже весело спрашивала ее:

– Ну, какого мы теперь ищем мужа?

Лида-Лида, почему-то болело при одном воспоминании… Что она делала не так в воспитании?

Советоваться с Катей было бессмысленно, у той дома был караван-сарай, все дети проблемные. Но ей вроде это было по фигу. Она самозабвенно тратила себя на обслуживание семьи и Еленины вопросы по поводу дочери называла «интеллигентскими штучками».

Итак, хотелось вечером быть кому-то по-семейному нужной. Никита – женат, Муркин – это слишком, Патронов – улетел. Оставался Гера, и, в общем, встретиться с ним перед Новым годом было логично, потому что хотелось быть по-семейному нужной ему или кому-то другому в этот вечер, но потом за это не отвечать…

В редакции было шумно, кто-то из молодняка справа на всю катушку включил через компьютер жалобную песню любимой каравановской группы «Тату»: «Нас не догонят…»

– Уберите этот визг! – заорали на них люди постарше.

– Нечего гнобить современную культуру! – многоголосо откликнулся молодняк. – Может, вам «Лебединое озеро» поставить? Оно вашему поколению больше душу греет?

– Между прочим, мы «Лебединое озеро» в отличие от вас еще до ГКЧП слушали!

– А мы тоже слышали, что Петр Ильич Чайковский прославился не только как гомосексуалист, но и как композитор!

Елена вышла в фойе и набрала Геру:

– Привет, что делаешь?

– Работаю.

– Хочешь увидеться?

– Приезжай.

– Куда?

– На работу. Я тебе объясню и пропуск закажу.

– Совсем уж предпраздничное приглашение…

– Нормальное. У меня были, у тебя были, в кабаке были. Теперь остались рабочие кабинеты…

– А что мы там будем делать?

– Ты разве забыла, что самое большое наслаждение в жизни – это беседа и секс со мной!

– Боже, как ты стал в себе неуверен за перерыв в нашем общении…

– Ясный перец, виной тому перерыв. Во сколько будешь?

– Попозже. Мне тут надо с психологом картину мира обсудить, а потом к тебе тогда.

– Да я тут все равно почти до утра…

Вернулась к рабочему месту, вытащила из пакета изящно упакованный подарок Кате и плюхнула на ее стол.

– Ой! – обрадовалась Катя. – У нас тоже с собой было!

И вытащила похожую по форме упаковку на Еленин стол. Потом они с хрустом разворачивали подарки, примеряли, нюхали, целовались и оттирали помаду со щек друг друга.

– Кать, я свалю по-английски… – шепнула Елена.

– С ума сошла! Там в баре все для выпивона моют, режут и крошат. Подарунки вручат, и вообще… Как бы высоко ты ни залетал, от коллектива не отделяйся…

– Да мне во всей редакции, кроме тебя и главного, все скучно… К тому же нога болит, полечить надо.

– У Муркина в кабинете? – подмигнула Катя.

– В кабинете, но у Геры.

– Там же нестерильно…

– Короче, прикрой меня. И мой подарок забери…

– Ясно: кидай мешки – вокзал отходит… А ты, если скучно станет завтра, прямо без звонка ко мне! – потребовала Катя и громко объявила: – Ну, Лен, ты давай, за полчаса обернись, как раз к банкету! Можно сказать, без тебя не начнем!

– Как? Вы уходите? – обиженно раздалось из-за соседних столов.

– Ненадолго! Поэтому не прощаюсь и не поздравляю!

В стильной «Ванили» играла музыка, серебрились новогодние гирлянды. Понимая, что не успевает купить подарок, Елена аккуратно запаковала Катин сверток, чтоб вручить Карцевой. В нем был среднеарифметический набор косметики и шампуней. Она давно привыкла к логике «вечных» подарков, даже имела специальный ящик для них в шкафу. Там лежали красивые обертки, банты, упаковки для букетов и подарки. Они потихоньку перевручались, и главной задачей было не вручить подарок дарителю. Была еще проблема «слишком шикарных» подарков, которые очень хотелось оприходовать, но, как полный совок, Елена оставляла их на черный день, нужным людям. Лиде и матери. С каждым годом все больше и больше пыталась отдавать шикарные подарки самой себе, получалось со скрипом…

Карцева сидела за столиком, выходящим окнами на храм Христа Спасителя. Видно, он был заказан.

– У нас совсем немного времени, – сказала она жестко. – Чай, кофе? Здесь самый вкусный в Москве шоколадный торт.

– Поздравляю, – начала Елена, протянув подарок.

– Нет-нет, это даже не обсуждается. Я ведь предупреждала, – поморщилась Карцева и отодвинула сверток неопровержимым жестом. – Вы что-то хотели обсудить?

– Да. Хотела немного понять ситуацию, через призму начала нового этапа…

– Предновогоднее обострение? – улыбнулась Карцева.

– А что, это типично?

– Конечно. Почти как осенне-весеннее, только завязано не на умирание и возрождение природы, а на итоги года, формулируемые: «С кем я буду встречать Новый год?»

– Точно! Но у меня не только. У меня еще и с дочерью проблемы…

– Свежие?

– Нет, просто стала их видеть, и стало больно.

– А с кем вы празднуете?

– С университетской подружкой.

– Это хорошо. А как поживают все ваши мачо с пистолетами?

– Одинаково мимо моих проблем. Никита женат, и уже понятно, что вытаскивать его из брака незачем; я с ним через неделю жизни со скуки помру. Врач – спивается. Его можно поднять и собрать из кусков, но это работа сестры милосердия. У меня пьющий муж уже был, я уже в эту игру играла… – Принесли кофе и шоколадный торт, он и вправду был неподражаем. – С Герой будy встречаться сегодня, чтоб день не пропадал, но он… разрушен как Акрополь. Опять реставрационные работы. Устала… Последний – известный телеведущий. Но у него внутри совсем пусто. С ним человеческие отношения не на чем строить…

– То есть все ваши мужчины так или иначе лишены внутренней целостности и осмысленности?

– Ужас какой-то! Все же они моего поколения. Этого раньше не было… И вдруг все пошли по швам…

– Знаете, Елена, в чем пиаровская сила брака Пугачевой с Киркоровым? В том, что она воплотила мечту миллионов женщин выйти замуж за молоденького. Не потому что у молоденького потенция лучше. А потому что он еще не вступил в кризис середины жизни… В кризисе все непривлекательны!

– Да я понимаю. Сама себе омерзительна. Кажется, что на меня могут западать только такие же размазанные… А что, его обязательно все проходят?

– Нет, не все. Большинство до него, к сожалению, просто не дорастает, развитие заканчивает гораздо раньше. Большая часть человечества вообще имеет психический возраст 12–14 лет… – Карцева пила зеленый чай.

– То есть придурки?

– В координатах наших с вами представлений – да. У них другие жизненные мотивации.

– Какие?

– Те самые, которые мы реализовывали в первой половине жизни: поиск близких, профессия, семья, самоутверждение, деньги. А потом у наиболее продвинутых людей начинается кризис идентичности, поиск смысла жизни… Они понимают, что социальный фундамент: близкие, семья, профессия, успех, деньги, – это не цель, а средство для поиска смысла жизни.

– А что вы имеете в виду под смыслом жизни? – удивилась Елена.

– Ничего пафосного! Юнг понимал развитие личности как выход эго за пределы личностных ценностей в сферу коллективных смыслов. Смысл жизни в нашей терминологии – это не жизнь отдать за родину, а выйти из азарта новых достижений и приобретений и научиться использовать душу для собственных нужд.

– Как это?

– Ну, расширить сознание настолько, чтобы сделать диалог со своей душой комфортным. В каком-то смысле это начало приготовления к смерти, но не потому, что появилась ее угроза. А потому, что не прошедший этого кризиса человек умирает с ощущением напрасно прожитой жизни…

– Ужас какой! Я только жить начинаю, а вы мне о приготовлении к смерти! – У Елены похолодело все внутри.

– А разве человек может нормально жить, если он не понимает, что такое смерть, и считает ее наказанием? – улыбнулась Карцева.

Елена боялась смерти. Помнила, как на ее глазах умерла бабушка, превратившись из теплой и заботливой феи в тяжелое холодное человеческое мясо; и с тех пор боялась покойников и не могла целовать их в лоб. В каком-то смысле эти проблемы с нее снял военный обозреватель их газеты, хохмач Гриша. Пройдя все мыслимые войны, он умудрился два года тому назад умереть от инфаркта в собственной горячей ванне. Все это было настолько неправдоподобно, что в толпе на Ваганьковском она все время смотрела ему в лицо и ждала, что он подмигнет. А выйдя с кладбища, поняла, что больше не боится покойников. Ведь как можно было бояться прикольщика Гришу, продолжающего выглядеть прикольщиком даже в гробу?!

– Наверное. Но неужели начинаешь жить только тогда, когда перестаешь бояться умереть?

– Как правило… А что с вашей девочкой?

– Охамела. – Елена удивилась, в ответе на вопрос ее пронзила более острая боль, чем в разговоре о смерти. – Конечно, я виновата сама, потому что посадила ее на голову, но она считает, что там ее место.

– А как вам кажется, когда вы посадили ее на голову?

– Ну, это было длинным переходом… Когда я выгнала ее отца и старалась показать, что не хуже выращу ее сама. Когда появился Филя, казалось, что я виновата в том, что привела пьющего мужчину, и я все время стояла на цыпочках. Когда взялся Караванов и в приданое к нему Толикова мать в Лидиной комнате, я просто скукожилась от стыда перед ней…

– Какие именно претензии вы можете ей предъявить?

– Ведет себя как маленькая. Не зарабатывает денег. Если зарабатывает, то тратит на себя… Не помогает по дому. Не убирает даже в своей комнате… И, мне даже стыдно вам в этом признаваться… она последние годы каждый раз совершенно спокойно не дарит мне подарки на день рождения, на Восьмое марта и Новый год. Готова поспорить, что я ничего не получу от нее завтра! И не потому, что она не умеет дарить! Не потому, что у нее нет денег – деньги она легко берет у меня. А потому, что, видимо, в ее глазах я недостойна подарков…

– Проблема равных отношений детей с родителями – это базовая проблема. Для ребенка родитель – это чернозем, на котором он растет. Существует очень недолгий период, когда ребенок уже вырос, а родитель еще силен… но наши родители всячески его откладывают. Давайте попробуем пофорсировать!

– Это как? – спросила Елена, и внутри у нее заплясал испуг.

– Девочка красивая, умная, бойкая. Значит, легко может заработать себе на кусок хлеба. Так?

– Она то ли работает, то ли врет… Все ей не подходит, кроме тусовки. Живет у парня, но планов на него не строит. Тратится на себя сама, в смысле из моего бюджета. Появляется дома, когда ей удобно…

– Могли бы вы с начала нового года сосредоточиться на задаче, перестать ее кормить и давать деньги?

– Как это? – опешила Елена.

– Спокойно объявить о принятии такого решения.

– И что же она будет делать?

– Сначала обижаться. Потом думать. Потом действовать.

– Так она будет голодная! – сказала Елена, совершенно отчетливо понимая, что сказала глупость.

– Пойдет пообедать к бабушке, к папе, к мальчику, к друзьям… Потом начнет искать нормальную работу. И ни в коем случае не устраивайте ее на работу сами: иначе это будет диалог с вами через работодателя.

– Да, это мы уже проходили…

– Значит, договорились?

– Не знаю, смогу ли… Все-таки это мой ребенок!

– Так вот, дайте ребенку шанс повзрослеть на свой возраст. Не развращайте ее, не закапывайте ее будущее… – Карцева встрепенулась и засияла.

Проследив за ее взглядом, Елена наткнулась на мужчину обжигающей азиатской внешности, направлявшегося к их столу. Он был похож на секс-символ из китайских и японских фильмов и довольно небрежно держал букет роз.

– Это ваш клиент? – с надеждой спросила Елена.

– Нет… – ответила Карцева тоном, не требующим разъяснений.

– Сказка… – выдохнула Елена.

– Боюсь, что мне нечего вам возразить… – засмеялась Карцева и в эту минуту даже показалась красивой и женственной.

Елена шла из ресторана, крупные снежинки гладили ее по лицу. В голове пульсировало:

– Не развращайте ее, не закапывайте ее будущее…

«Все-таки Карцева жестокая сука. Не хотела бы я быть ее ребенком!» – раздраженно думала она, пробираясь арбатскими переулками к МИДу… но мысль все время съезжала на кинокадр про Карцеву в постели с экзотическим красавцем.

Она не первый раз была в МИДе и легко нашла Герин кабинет с тяжелой дверью. Насколько неуютно и разрушенно было у него дома, настолько правильно и четко было на работе. Ухоженные цветы, большой аквариум, логичная картина на стене, выдержанный портрет Путина на столе.

– У тебя здесь хорошо, – сказала Елена с порога и протянула купленный по дороге детский подарок в пластмассовом домике.

– Так я здесь практически и живу, – развел он руками, – Домой идти незачем. Ой, подарок… Кстати, мне тоже есть что подарить.

Открыл ящик и достал ручку-паркер:

– Для бессмертных строк!

– Спасибо! – Елена обошла кабинет, все осмотрела и потрогала.

– Ты прямо как кошка изучаешь новую территорию, – усмехнулся он. – Соври что-нибудь сентиментальное!

– С ходу ничего не приходит. А, вот, есть одно стандартное, действует на мужчин любого возраста, роста и вероисповедания: «Я соскучилась по тебе физически, химически и лирически!»

– Ловко у тебя получается… – заметил Гера.

– Профессия такая, – шутливо напомнила Елена.

– Творческие планы? Есть поедем или, как говорят американцы, будем прямо здесь вместе делать секс?

– Здесь? Да здесь все камерами обставлено…

– Вот и порадуем ребят, а то они все переговоры да переговоры смотрят и слушают… – Он, как когда-то у себя дома, торжественно достал рюмки, разлил коньяк и зажег свечку. – За приближение праздника к нам и нас к празднику…

В кабинете у Геры был какой-то особенно номенклатурный вид, и Елене даже показалось, что она пришла брать у него интервью.

– Как твоя тактичная доча поживает?

– Ничего. Вот сейчас с психологом обсуждала, что с первого января надо перестать ее кормить, – грустно поделилась Елена.

– С ума сошла? Она ж красотка – по рукам пойдет! – испуганно предположил он.

– То есть ты считаешь, что я как мать в нее до 23 лет не заложила, что проституция, это нехорошо? – удивилась она.

– Ну мало ли… во всех закладывают… а посмотри, сколько их со старыми мужиками спит…

– Так ведь закладывают не декларациями, а собственным образом жизни.

– Для меня вообще загадка, как из одних детей потом хорошие получаются, а из других плохие…

– Надо просто перед их носом жить по-людски, а это мало кто умеет…

– Толковая ты баба, Ленка. Только… невезучая, – как-то очень по-родственному сказал он. – Ну что, настоящую любовь еще не встретила?

– Не-а, а ты квартиру еще не продал?

– Тоже нет… Видишь, никуда мы оба не двигаемся. Мать в больнице. Все помирает потихоньку, никак ее бог не берет! Устала и всех вымотала…

– А ребенок твой как? – Елена не поняла, как продолжать в таком тоне тему матери.

– Какие-то конфликты в школе. Мордобой. Переходный возраст вроде… А ты чего, собственно, сегодня сюда спланировала? Больше некуда было?

– Ага…

– А если честно?

– А я честно…

– Ни фига себе!

– Именно! – Врать не было смысла. – Слушай, пошли погуляем. А то как-то сидим не по-людски…

– По улице? Оригинальное предложение… Ну давай… – растерянно согласился он и начал собирать в портфель вещи, задувать свечку, натягивать пальто какими-то строгими заученными движениями.

– Гер, а почему ты в постели такой свободный, а в жизни такой зажатый? – вдруг спросила Елена.

– Не знаю… Может, потому что в жизни я знаю, как надо все делать, а как в постели надо – не знаю…

– А можешь себе представить, что ты не знаешь, как в жизни надо? Может, и жизнь станет ярче?

– Не могу! Внутри все в бронзе отлито!

– Я тоже про себя так думала. А попробовала – получилось…

– Это надо твою раздолбайскую натуру иметь. А я как лошадь, которая в тележке детей по парку возит. Распряги меня, я в день загнусь… не переживу свободы…

– А как же ты найдешь счастье со своей тележкой по кругу? – испуганно спросила Елена, они уже ехали в лифте.

– Человек счастлив не когда он ищет счастье, а когда ставит перед собой и выполняет задачи.

– Какие задачи?

– Построить карьеру, создать семью, вырастить детей…

– А потом? – Они вышли на Смоленскую площадь, порошил приятный снег.

– Правда, машину отпускать? – недоверчиво спросил он.

– Правда! А потом? – настаивала Елена, видя, что ему не хочется отвечать.

– А потом – суп с котом! – Вокруг шли люди с предпраздничным выражением глаз, держась за руки и неся пакеты с подарками.

Елена с Герой смотрелись так же, как они, хотя при этом словно шли в другую сторону.

– Гер, ну вот, я выполнила все задачи… Сделала карьеру, построила три семьи, вырастила ребенка. Теперь что? – Было очень комфортно идти с ним под руку, как будто много лет так ходила.

– Что это мне за гамлетовские ухмылки? – поморщился он. – Сто лет не гулял с бабой по Садовому кольцу, а она мне проклятыми вопросами вечер отравляет!

Шли в сторону Калининского. Все сверкало, гудело и радостно толкалось вокруг них.

– Гер! Ты сказал, что счастье – это ставить задачи и выполнять. Я – выполнила! Где счастье? – почти выкрикнула она, и молодая пара впереди оглянулась на них и прыснула.

– Чего ты на меня голос повышаешь? Я у тебя счастье отнял? Напиши в книгу жалоб! – надулся он. – Пошли в кабак напьемся… А то, я вижу, ты сегодня озверину объелась!

– Да сегодня хрен куда попадешь! Везде корпоративные вечеринки…

– Плохо. А то у меня деньги грустят в ячейке – хочется купить себе немного радости… Заворачиваем на Калининский?

– Да там ни одного нормального места.

– А «Метелица»? – подмигнул он.

– Так это же казино! Туда приличные люди только в верхний зал ходят на презентации… И то там от проституток тесно!

– А мы с тобой в нижнем зале денег спустим…

– Ненавижу! Там одни параноики у столов…

– Ну, милая! Это категорический императив… К тому же я есть хочу!

– Гер, у меня мечта последнего года поесть на улице под снегом «крошку-картошку», говорят, ничего вкусней не бывает!

– А что это такое?

– Слишком далеки они от народа… – усмехнулась Елена и потащила его к киоску.

Снежинки оседали на фольге и печеной картошке, набитой начинками, которую они ковыряли пластмассовыми вилками, стоя у столика на морозе перед фирменным киоском. И Гера смущенно приговаривал:

– Правда, вкусно. Главное, чтоб никто не увидел… А то мы выглядим как бомжи и студенты.

– А ты говорил «кабак»! – счастливым голосом упрекнула его Елена.

– Дядя, тетя! – раздался детский голос. – Помогите деньгами на еду.

Перед ними стоял румяный, хорошо одетый мальчуган лет двенадцати с большими голубыми глазами.

– А ну пошел! – рявкнул Гера, и парень попятился.

– Подожди! – остановила Елена, – Иди сюда!

Мальчик вернулся.

– Есть хочешь? – спросила она.

– Хочу! – Он вытер нос рукавом.

– Тебе с чем картошку взять? – уточнила она под неодобрительным взглядом Геры.

– Я покажу. И кока-колу, – деловито сказал мальчик и пошел с Еленой к киоску, видимо, был тут завсегдатаем.

Он вернулся со своей порцией и кока-колой к столу, занял позицию поближе к Елене и подальше от Геры, и Елена осторожно спросила:

– А ты в школе-то учишься?

– Не… В первый класс ходил. Мало совсем.

– А откуда приехал?

– С Ижевска.

– А родители где?

– А… там.

– Убежал?

– Ага. – Он поедал горячую картошку с такой быстротой, что было страшно.

– Не торопись, обожжешься. А почему убежал?

– Били все время… Пьяные всегда. – В глазах у него на секунду встали слезы, но он быстро справился с ними.

– А как тебя зовут?

– Антон.

– А в интернате был?

– Там хуже. Там бьют тоже. Сидишь как за решеткой…

– А где ночуешь?

– Подвал один теплый. Там нас, пацанов, много. А летом… в троллейбусе.

– Антон, но ведь ты вырастешь, ничего знать не будешь, а другие все будут знать… – машинально сказала она.

– Так у них – родители… – степенно пояснил он.

– А на что ты живешь? – убито спросила Елена.

– Так на Арбате прошу… У Смоленского прошу… Вот штаны надо теплые купить. Уже на рынке себе присмотрел, завтра наберу денег и куплю. Спасибочки… Пошел я? – робко попросил он.

– Да, конечно… – кивнула Елена. – Пока. Может, еще увидимся…

Он аккуратно собрал фольгу от картошки, бросил в урну и вприпрыжку заспешил в сторону Арбата.

– Макаренко… – выдохнул Гера, словно с осуждением.

– Извини, что омрачила тебе вечер.

– Да мой пацан практически такой же по возрасту… Этих какой-нибудь цыган держит, все деньги с них потом собирает! Его или совсем забирать надо или вообще не трогать.

– Ты считаешь, что накормить его вредно? – удивилась Елена.

– Да ничего я не считаю! – вдруг повысил он голос. – Я считаю, что если б я от родителей в свое время сбежал и вот так вырос, то был бы более счастливым человеком!

Снова побрели по кольцу, и Елена подумала, что очень правильно выбрала компанию. Асфальт скользил под ногами, снежинки ложились на ресницы, а Гера монотонно напевал «Амурские волны», обнаруживая полную расслабленность и полное отсутствие слуха. Добрели до «Краснопресненской», свернули на Большую Никитскую.

– Лен, колись, зачем я тебе сегодня? – нахмурился он.

– Сказала же – ничего лучше не было… – пропела она.

– Ну, конечно, как говорила принцесса у Шварца: «Три дня я гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны»…

– Гер, отвянь. Так хорошо без выяснялок. Встретились два одиноких человека, протусовались вечер, обогрели друг друга и расстались… Не годится?

– Темнишь… бабы себя так ведут со смыслом, пытаясь решить какую-то конкретную задачу: мужика на ночь, мужика на Новый год, мужика в мужья… – многозначительно предположил он, мол, опровергай меня.

– Да я еще свежеразведенная… Я ж еще к вечеру на тусовке начинаю поглядывать на часы, мол, муж волнуется, – доверчиво призналась она. – Потом вспоминаю, что никакого мужа нет в помине и перестаю торопиться. Мне даже иногда нравится поздно возвращаться по темным переулкам. Словно нарываюсь, но не боюсь…

– Допрыгаешься! – покачал Гера головой.

– Всю жизнь думала, что мне море по колено, а поняла, что только теперь начала запросто смотреть на мужиков и строить отношения… Представляешь? – Елене нравилось так разговаривать с ним, словно они встретившиеся через много лет одноклассники.

– Ладно прибедняться, видно, что ты и Крым, и Рим прошла… – сказал он ворчливым голосом старшего брата.

– Не, ты не понимаешь! Раньше это было в манере: «Вы мне нравитесь, но… хотя, конечно, это ерунда, мой муж лопух, но… если вы не будете особенно болтливы… потому что я боюсь его огорчить…» Понимаешь?

– Нет…

– Ну, раньше я была такая логичная. Брак – это храм, остальное – паперть… А теперь на мне написано: «Давай, парень, договоримся о правилах. Зарабатываю я на себя сама. Твоя поддержка мне не нужна, про вашу поддержку я все знаю. На что ты можешь раскрутиться: на престижный брак, на сумасшедший роман, на качественный секс? Третьего не предлагать… потому что мне некогда…»

– И никто тебя после этого не посылает?

– Никто! Заметь, и ты тоже…

– Да я-то что? Я так… прохожий. Просто ты мне любопытна… И все, что ты говоришь, непривычно…

– Гер, это так же непривычно, как и то, что банан является травой… – захохотала она.

Зашли в ресторан ЦДЛ, попросили продать им бутылку водки. Сели на обледенелую скамейку возле памятника Пушкину с Натали, именуемого в народе «брачующимися карликами», хлебнули из горла.

– Ну что? – спросила она игриво. – По домам?

– Давай… было бы глупо портить такой искренний вечер траханьем, – усмехнулся он.

– Гер, ты клевый!

– От клевой слышу! Пошли, я поймаю тебе машину… Тут мой приятель, ну, один важный бандит, подарил своей бляди на Новый год звезду. Представляешь? Там, когда открывают звезду, дают ей порядковый номер, а Клавой Ивановой ее можно назвать за приличные бабки. Со всеми делами, с регистрацией в гарвардском каталоге…

– А именем покойного кота можно? А то он мне тут снился… Может, звезду хочет на Новый год?

Дома было пусто и празднично. Елена хвастливо положила Герину ручку и Катин сверток в ряд подарков под елкой. Поняла, что ужасно промерзла, положила на себя второе одеяло, шубу и заснула как убитая…

…Утром встала, включила громкую музыку, подошла к зеркалу в ночной рубашке и, раскланявшись, поздравила себя с Новым годом. Налила кофе, села под елку, начала к себе прислушиваться.

Что она сделала и поняла за этот год? Написала кучу громких материалов, отформатировала семейное положение, пустилась в бурное плаванье по личной жизни, многое поняла о себе из встреч с психологом, приняла решение дистанцировать Лиду, осознала все претензии к близким… осознала… а что толку? Было ясно, что она может придумать сто вариантов вопросов и упреков родителям, Лиде, Караванову, Никите… но не сможет их озвучить, потому что им это по фигу.

Это значит, что либо у нее что-то не так с близкими, либо что-то не так с вопросами… А скорее всего и с тем, и с другим. То есть, как неаккуратно выразился в застой арестованный сантехник, вызванный чинить унитаз в ЦК партии: «Тут всю систему надо менять!»

Начинать новую жизнь в сорок пять лет? Опять? Ой, как надоело! Какой выход? Никакого! Придется начинать…

Позвонила однокурснице Ритке:

– Ну что? Все в силе?

– А то! – сказала Ритка. – Значит, в одиннадцать ты с Егором и Кириллом ко мне вламываешься. Ясно?

– То есть мне еще с ними созваниваться? И при них их бабы будут? – поморщилась Елена.

– Не, баб они решили не брать! Говорят, в этот раз хорошая примета встречать Новый год холостым. Тогда обязательно встретишь любовь! – Ритка говорила сто слов в минуту. – Я сейчас голову крашу, потом убираться буду, салаты резать. Еще надо потомству подарки вручить. Короче, звони ребятам, в одиннадцать я вас жду. А дальше свободное плаванье…

Елена положила трубку, настроение поднялось. Праздновать в компании однокурсников – это было клево. Захотелось вырядиться поярче. Набрала мобильный Лиды:

– Привет, зайка!

– С Новым годом! – прошелестела томная дочка.

– Как планируем день?

– Ну, мы с Вадиком гребаный ящик завезем Караванову часов в семь, потом он нас с тобой до стариков докинет…

– Учти, мне надо быть в одиннадцать на «Семеновской»! – предупредила Лида.

– Мне тоже в это время надо быть кое-где! Короче, жди к полседьмого. Целую.

Елена села к телефону и честно поздравила человек двадцать. Это было единственным выходом, потому что иначе они поздравляли бы ее всю ночь, и посредине мобильный бы умер.

Начала копаться в шкафах, мерить вечерние варианты. Остановилась на обтягивающем нахальном салатном платье, которое прежде носила под черный серьезный пиджак, а теперь решила надеть так. Под него не было сапог, пришлось взять черные сапоги и долго приделывать на них салатные пластмассовые клипсы, купленные на парижской барахолке. Вместе платье и сапоги получились нереально нахальными.

Сбегала в магазин, притащила две полные сумки еды. Половину – деликатесы для родителей, в которых они себе отказывали, несмотря на полную кубышку. Половину – в дом. Как-то не по-людски было под Новый год при пустом холодильнике. Завалилась в ванну с книжкой, наложив на лицо маску. Вылезла из ванны, начала краситься. Как это называла Катя, «восстанавливать лицо по черепу…». Докрасилась до немыслимой красоты.

Почувствовала себя что-то уж совсем свободной и счастливой и, чтобы жизнь малиной не казалась, начала готовить обед. Мол, Лида с мальчиком придет, надо их покормить, а то будут до двенадцати кусочничать. Давно не стояла у плиты, так что делала это с большим кайфом. Решила приготовить солянку, но забыла, что в нее входит, набрала Катю.

– Кать, чего в солянку кладут?

– Смотря в какую. Сразу видно, что ты у нас интеллектуальный журналист, ничего про жизнь не знаешь… Солянка, Лен, это не только суп. Это и второе. Образовалась от слова «селянка», когда на праздники кто какую жратву принесет, все и мешают. Въехала? Бывает солянка мясная, рыбная, грибная, из кислой капусты с мясом, рыбная с кислыми яблоками, с кальмарами, из трески, матросская с перловкой… Как говорил герой моего любимого фильма «Форрест Гамп»: «Вот это все, что я знаю о креветках…»

– Кать, не умничай. Мне нужна такая, какую в ресторане «Петрович» делают, с маслинами. Хочу дочку и будущего зятя побаловать…

– Ну-ну, еще Караванову в кастрюльке пошли. Прям на телик поставь кастрюльку, пусть под елочкой, бедняжка, кушает… – захохотала Катя. – Ладно, смотри: кусок мяса на кости, ветчина со шкуркой, сосиски, почки, лук, соленые огурцы, томат… Запомнила? Потом сметанки, лимончика, маслин и зелени в тарелку. И вообще, деревенщина, Интернет не только для того, чтобы с мужиками кадриться, а для ценной информации тоже. Ко мне не заедешь?

– Сегодня нет…

Елена наваляла феерическую солянку с маслинами, жаркое, салат оливье, селедку под шубой, паштет из печенки с орехами… Дозвонилась однокурсникам, накрыла стол, и к половине седьмого смотрелась, как конфета в бомбоньерке.

В половине седьмого Лиды, конечно, не было. Но уже позвонила мать и начала обиженно спрашивать, когда ждать. Ответить было нечего:

– Когда сможем! Мы приедем с Лидой. У Караванова вечеринка на работе…

– Хорошо, – сказала мать голосом, объясняющим: «Понятно, он занимает солидный пост. Конечно, на него никто не может обижаться. И вообще странно, что тебе достался такой приличный муж…»

Мать никогда не могла и не пыталась сообразить, что статус Елены всегда был выше статуса ее мужей, и на вопросы приятельниц всегда отвечала: «Статейки пописывает… но вот муж у нее!»

Телефон у Лиды не отвечал, и Елена заволновалась. Она понимала дочерину необязательность, но сегодня все было расписано по часам, и та это знала.

В полвосьмого Лида влетела с Вадиком, бешено вращая глазами:

– Ты себе не представляешь, какие пробки! И телефоны все подвисли! Перегрузка! Я тебе пыталась позвонить! И мой, и Вадиков вырубились… Гони телик! Мы помчались к Караванову!

Елена взяла в руки свой мобильный, он молчал. Выговаривать про необязательность было некогда и бесполезно.

– Лида, ну я ж волнуюсь!

– Знаешь такой анекдот? «Мама с дочкой ждут запаздывающего зятя-мужа. Дочка говорит, мол, неужели он завел любовницу? Мамаша успокаивает, мол, не надо думать о плохом, может, он просто попал под машину…» – протараторила Лида.

Стоящий столбом Вадик прыснул. Рядом с партнерами дочка занимала ту же роль, что и мать: светской, активной, развлекающей, командующей.

– А я хотела покормить вас обедом, – разочарованно сказала Елена, понимая, что напрасно потратила столько времени у плиты.

– Ты что, мать! Мы опаздываем, как подорванные! – Лида вбежала в кухню и начала есть салат из салатницы чайной ложкой. – Вадь, беги сюда на секунд!

Мужественно созерцая это зрелище, не сказав «сядьте за стол по-людски», Елена не без торжественности вручила им подарки. Вадику помпезный дезодорант и одеколон, а Лиде конверт с долларами.

– Ой, спасибо! – повисла Лида у нее на шее. – А я тебе подарок не купила… Хочешь, после первого числа куплю? А хочешь, отдам набор косметики, который мне подарили?

– Давай об этом потом, – не окрашенным эмоциями голосом ответила Елена, поняв, что нет времени даже на обиду. – Стрелой к Караванову!

Молчаливый Вадик потащил к дверям телевизор, Лида что-то покопала в своей комнате и с громким пением вылетела за ним.

– Помни, нам еще к бабушке с дедушкой! – крикнула Елена вдогонку.

Итак, подарка матери, засранка, не приготовила. И даже не повинилась… Ну что ж, значит, поднимаем собственную значимость в глазах ребенка и с первого января и с холодным носом вводим раздельное питание. Забавно, что до сих пор не поздравили ни Караванов, ни Никита… А уже почти восемь…

Зато звонили все подряд. Кто-то, чувствуя ритм дня, поздравлял коротко и ясно, кто-то вис… кого-то она вообще не могла вспомнить… кому-то спешила рассказать о переменах в семейном положении, с кем-то это мягко обходила…

Мать позвонила еще раз пять. На последний звонок трудно было отвечать нормативно, но Елена сдержалась…

К десяти вернулись Лида с Вадиком, отправились к родителям. Мальчик не был готов предстать перед разглядыванием и ограничился подвозом.

Сиял накрытый стол и принаряженные родители. У них не было другого праздника, кроме того, чтоб посмотреть на дочку, внучку и телевизор; но они сами так устроили. Как всякие совершенно советские люди, не могли организоваться даже со своими приятелями, не желали даже поехать к родственникам. С одной стороны, это называлось – «вот, буду я еще…»; с другой – «мы никому не нужны, всем только нужно что-то от нас…» При том, что давным-давно никому пользы не приносили и не силились; и даже на советы подобрать бездомную кошку или собаку отвечали брезгливыми глаголами: пахнет, линяет, чешется, всюду лезет, портит мягкую мебель…

Елена выгрузила все закупленные деликатесы, все приготовленное для Лиды с Вадиком. Даже солянку в банке с крышкой; вручила подарки, перемыла рюмки со стола и села с покорным видом.

– Я специально потушила баклажаны, – как обычно, сказала мать. – Попробуй, это по новому рецепту.

– Ты же знаешь, что я ненавижу баклажаны… – вяло напомнила Елена.

Собственно, она любила баклажаны, но там, где в нее их не запихивали.

– Напрасно, – поджала губы мать. – Они очень полезны для сердца…

– Дедуль, открывай шампанское! – скомандовала Лида.

– У тебя неплохой цвет лица, но вот это платье надеть ты погорячилась… – заметила мать. – Все-таки не девочка.

– Бабуль, не наезжай, – встряла Лида.

– А ты вообще помалкивай, из-за тебя весь вечер испорчен! К каким часам мы вас ждали, и к каким вы приехали?! – обернулась мать.

– Я ща ваще уйду, – угрожающе сверкнула глазищами Лида.

– Ну, я разлил, – сказал отец. – Пить будем или собачиться?

– За Новый год и надежду на то, что в нашей семье люди научатся общаться друг с другом бережней! – подняла бокал Елена.

– И где ж вы будете праздновать? – поинтересовалась мать, пропустив тост мимо ушей.

– В компаниях. Разных, как ты понимаешь… – Елена подмигнула Лиде.

– Вообще-то Новый год – это семейный праздник… – обиженно сказал отец.

– У кого как! – Лида чмокнула его в щеку.

– А мы с матерью будем слушать обращение этого вашего Путина! – с полемическим задором начал отец, но Елена не подсела на тему.

– Умного человека не грех в праздник послушать! – заметила Лида.

– Ты когда замуж-то выйдешь? – осадил ее отец, чтоб не зарывалась.

– А как нагуляюсь, так и выйду…

– Я засолила капусты. А ты солишь капусту? – вдруг строго спросила мать.

– Капусту? – удивилась Елена. – Для кого? Вот, видишь, обед приготовила, все вам привезла… Никто не ест.

– А ты что, больше не замужем? – поддевая, спросила мать.

– Нет, – вдруг выдохнула Елена, и ей сразу стало легко.

– Как? – вытянулись в струну родители, а Лида застыла, восхищенно глядя на мать.

– Первый раз, что ли? – усмехнулась Елена.

Мать встала, пошла на кухню, принесла таблетки и начала их демонстративно запивать соком. Потом принесла шарф и обвязала им голову. Это означало, что у нее поднялось давление. Отец, напротив, как только она вышла, достал из серванта бутылку водки и хлопнул полстакана.

– Я не поняла, что за демонстрация? – Елена нарочито спокойно ела. – У нас Новый год или моральный обыск?

– По-твоему, ничего не произошло? – всплеснула руками мать.

– У кого? – мрачно уточнила Елена. – У меня произошел развод, но не настолько болезненный, чтобы он отвлек меня от праздника…

– А ты о нас подумала? – саркастически спросил отец, видимо, подразумевая, что теперь ему не с кем будет спорить о Путине и Зюганове.

– А как вас касается моя половая жизнь? Вы, когда женились, тоже со мной не советовались… – зевнула Елена. – Если обсуждение пойдет в таком тоне, то мне пора…

– И вообще, дамы и господа, мы с мамочкой уже глубоко совершеннолетние! – подключилась Лида. – В конце концов, хватит нас чеморить! По моему разводу в кованых сапогах ходили! Теперь за мать взялись…

– Ты просто не понимаешь, что значит быть одной… – немного сбавила тон мать.

И вот тут Елену почему-то прорвало:

– А ты в этом что понимаешь? Что ты вообще знаешь о жизни? Одной быть – классно! Можно ни от кого не зависеть! Можно спать со всеми, с кем хочется! Можно уважать себя, ни на кого не оглядываясь!

– Лена, не хами матери! – дежурным голосом оборвал отец.

– Нет, ну скажи, чем тебя не устроил Караванов? – после паузы снова затянула мать.

– Бабуль, ты вот далека от столбовых дорог секса, а мать женщина горячая. У нее, знаешь, какой выводок хахелей, мне такие не снятся! – начала паясничать Лида. – Караванов – мужчина безупречный. Но пойми, бабуль, с возрастом только коньяк становится лучше. А сперма становится хуже… Дедуль, тебя это не касается. Вы – старая гвардия, у вас все путем…

– Твое воспитаньице! – воскликнула мать, вскочила и начала ходить по комнате из угла в угол.

– Ладно, нам пора, – встала из-за стола Елена.

– Подарочек к Новому году! – кричала мать, когда за ними закрывалась дверь. – Две разведенки в семье…

Вышли, решили пройтись до метро.

– Она думает, что это семья, – задумчиво сказала Елена.

– Так у нее другой не будет… – вступилась Лида. – Малой кровью… Но все равно… Тяжело, как принимать роды у слона!

– Лид, как ты думаешь, почему они нам с тобой совсем чужие? – спросила Елена.

– Потому что глухие… – ответила Лида.

– А мы с тобой почему стали чужие?

– Если хочешь правду, то… ты ведь на самом деле обращаешься со мной, как бабка с тобой. Просто ты умней, и мне трудней тебе сопротивляться… тебе ведь тоже хочется дочку, которой можно хвастаться, а что с дочкой происходит, тебе по фигу…

– Мне? – Елена обалдела.

– Я вот в книжке прочитала, что задача взрослеющего человека – освободиться от родителей, социализироваться и ощутить собственную синтонность в мире. Слышишь? Синтонность! А ты не даешь! Ты видела свое лицо, когда я сказала, что я поесть не успею? Те же самые бабкины тушеные баклажаны!

– Да?

– Нет, ты скажи, я тебя просила обед на полк солдат готовить? Это мне или тебе было надо?

– Пожалуй…

– Я ведь каждую секунду чувствую себя перед тобой виноватой, ты мимо моей комнаты проходишь, у меня все внутри сжимается. На мне большими буквами написано: я, раздолбайка-дочь, недостойная своей мамочки, которая 24 часа скребет лапками по жизненному асфальту… Ты вот говоришь, что, по бабкиным представлениям, мы семья, а мы – не семья. Но по моим, семья тоже не может быть местом, где ты ежесекундно чувствуешь себя дерьмом. При Караванове как-то было легче, мы вроде оба на фоне тебя были дерьмом. А теперь все на меня свалилось…

– Ужас какой! А почему ты мне этого раньше не говорила?

– Да потому что ты, как бабка, ты не слышишь ничего, кроме самой себя, своей работы, своих успехов, своих мужиков… Ладно, не грусти. Наладим как-нибудь…

Расставшись после этих разговоров с Лидой в метро, Елена даже плохо соображала, где и с кем она договорилась встретиться. Хотелось пойти домой, зарыться с головой под одеяло и никогда не вылезать. Взяла себя в руки и начала звонить однокурсникам. Увы, все мобильные подвисли, никто не откликался. Оставался один вариант: ждать их у выхода метро «Семеновская». Получалось, что туда она попадает ровно к одиннадцати.

А народ в метро уже напялил маски, шутовские шапки и украшения из золотой бумаги на голову: орал песни, распивал что попало, обнимался, целовался и вступал в остальные контакты, неодобряемые 364 дня в году.

Стояла на перроне, сзади кто-то приобнял.

– Что страдаешь? Поехали ко мне, я тоже один… – сказал приятный, несколько простонародный, почти не пьяный мужчина лет сорока.

– Спасибо, в гости опаздываю, – мягко освободилась из его объятий.

– У меня комната, там все… жратва, выпивка, телевизор, а женщины нет… – Тон у него был игривый, но по глазам было видно, как не хочется встречать Новый год одному.

– Я бы поехала, – ответила Елена необидным тоном. – Да мужу будет объяснить трудно.

– Ну, тогда извини… Думал, одинокая… В Москве вашей второй год кукую, как праздник – так никого рядом, пропади она пропадом.

– Так и ехал бы домой, – посоветовала Елена.

– Ехал бы. Да все деньги здесь… – объяснил он грустно.

Подошел поезд, Елена вошла в вагон, махнув мужчине рукой. Подумала, что должна жизнь сделать с бабой, чтоб та раскрутилась на подобное приключение? И по его тону было понятно, что привык так находить женщин на вечер. И скорее всего не убивал их и не насиловал, но и отношения построить с ними потом не умел… А ведь ничего мужик при этом…

За дорогу еще раза четыре приглашали в разные компании, и, добравшись до «Семеновской», почти забыла про разговор с Лидой и начала улыбаться и кокетничать.

Сообразив, что с мобильными телефонами непорядок, Егор ждал у метро. Издалека узнала светлый автомобиль. Он давно не занимался журналистикой, а чем-то успешно торговал, приобретя все лучшие и худшие качества нового русского. Семейная жизнь складывалась как-то глупо. Сначала после армии женился на первой встречной из-за возрастного спермотоксикоза, потом родил ребенка, разошелся. И дальше, сходился и расходился с женой в зависимости от времени года и состояния кошелька.

– Егорка, привет! – села она к нему в машину. – Где Киря?

– Да как всегда, опаздывает, что, не знаешь его, что ли? – Егор поцеловал Елену.

– Рассказывай…

– Да все вроде ништяк, сыновья растут, доходы тоже, работаю как приговоренный. Писать хочется, но вроде уже незачем… Подойду иногда к компьютеру, в карты с ним поиграть, и говорю: «Здравствуй, кладбище моих невоплощенных идей…» Говорят, ты с последним мужем того?

– Того! – весело откликнулась Елена. – Завидуешь?

– Завидую. Я всегда говорил: жена – это зло, поэтому она должна быть одна… – Егор всегда немного побаивался женщин и, совершенно не умея брать с ними быка за рога, вешался на дорогих и громких содержанок, которым быстро наскучивал.

– Ты просто не знаешь, что такое любовь…

– Ой-ой-ой! Ты, коллекционерша, знаешь! У меня сейчас роман с певицей Аннушкой. Слышала про такую?

– Не-а… Их каждый сезон расцветает сто штук, потом сто вянет, – усмехнулась Елена.

– Да ты не понимаешь, она бывшая «Мисс Музыка». У нее дом на Рублевке, – обиженно возразил Егор.

– Слушай, мне это напоминает анекдот. Встречаются две бабы, одна говорит: «У меня такая хорошая дочка, ей двадцать пять лет, у нее дом на Кипре, два „мерседеса“, яхта…» А вторая отвечает: «Моя тоже занимается проституцией. Но не так успешно…»

– Ладно тебе… – засмеялся Егор. – Ну, где Кирилл? И мобильный у него не отвечает! Из-за него встретим Новый год в машине!

– Это будет символом начала новой жизни. Тебе ее тоже пора начинать… – Какой-то он всегда был с недопеченным поступком, недоделанным жестом; яркий умный мужик, но с какой-то личностной незавершенностью.

– Зачем? Я всем доволен… – улыбнулся он.

– Не ври. У тебя нет ничего, кроме денег… Некоторым людям вместо солнца светят деньги. И они удивляются: почему в мире так темно?

– А у тебя даже денег нет! – Ругались, как подростки.

– Зато у меня есть вкус к жизни, вкус к счастью. Я рассталась, закрыла глаза и пошла на запах… а ты не можешь, у тебя ноздри деньгами забиты…

– Не смешите мои тапочки, у меня все в шоколаде. И вообще, я тебя не спрашивал! – Он вышел из машины, хлопнул дверцей и закурил.

– А чего тогда ты с нами поперся Новый год встречать, а не с женой и своими толстосумами? – закричала ему в окошко, а Егор в ответ только показал язык.

– Дура ты, хоть и умная… С вами поперся потому, что… жизнь проходит…

Было холодно, но снежно и красиво. Елена хотела выйти за ним и подлизаться. Но подумала, что замерзнет.

А на часах была уже половина двенадцатого!

– Ну что ты сидишь, спокойная как слониха? – Раздраженный Егор сел обратно в машину. – Где этот хрен с горы? До каких ждем?

– До упора…

– Еще не хватало!

Без десяти из метро появился Кирилл:

– Ребята, не виноват! Ей-богу, не виноват!

– Мало того, что я из-за вас сегодня пить не смогу, так еще он и опаздывает! – заворчал Егор и резко газанул.

– Садясь трезвым за руль, ты отнимаешь деньги у государства, – напомнил Кирилл.

В квартиру Ритки вбежали, когда она уже стояла на изготовку перед накрытым столом в платье с блестками и покрашенными в свекольный цвет волосами. А перед ней сияли четыре фужера, наполненные шампанским.

– Быстро-быстро! Не раздеваемся, не разуваемся! Провожаем старый год! Ура!!!!!!!!!!!! – закричала она совершенно студенческим голосом, словно с тех пор в ее жизни так и не было тягот, болезней, смертей близких, командировок в горячие точки, неудачных браков и удачных детей.

Елена в университете вела себя как общая сестра, никогда не пыталась переиграть темпераментную Ритку, а гордилась ею. Никогда не интересовалась однокурсниками как мужчинами, а опекала их.

Чокались, целовались, вспоминали, как встречали когда-то вчетвером Новый год в общежитии: Ритка и Кирилл были иногородними и собирались пожениться. Потом жизнь разметала. Потом Егор на нее претендовал. Потом опять мимо. А теперь все четверо – просто родственники…

Стали обмениваться подарками. Самый смешной подарок Елене Кирилл привез из Америки. Это была футболка с надписью: «Говорите медленнее, я – натуральная блондинка…» Потом ели и нахваливали Риткины салаты и пироги.

– Итак, вы будете изображать наших с Ленкой мужиков! – объявила Ритка, считавшаяся главной красавицей курса, но так и не сумевшая конвертировать красоту в семейное счастье.

– А мы и есть, – радостно откликнулся Кирилл, он был такой большой добрый медведь.

– Не, пацаны, мы из вас выросли на втором курсе. Теперь вы нами практически усыновленные. Не спорить, а слушаться. Как говорил генерал Лебедь: мозги на пол! Я разработала план, сейчас тянем четыре бумажки, и в зависимости от номера каждый из нас тащит в гости в свою компашку… Гениально? – Ритка была жуткая придумщица.

Первым вытянул Кирилл, он начал звонить по телефону, потом все сели, нагрузили в багажник фейерверков, бутылок и отправились куда-то на Сухаревскую.

Там, в огромной квартире, заставленной антиквариатом, гуляли «дворяне». Кирилл сдуру вступил в Дворянское собрание, думал, что хорошая родословная принесет ему в этой ситуации денег и связей, но, увы… в основном в тусовку входили ряженые закомплексованные маргиналы.

И здесь все началось братанием и роднением, но довольно быстро закончилось размолвкой и разборкой. Через час веселья сильно поеденный молью старичок лез Елене в нижнее белье, обещая сделать ее за это графиней. А пьяная неохватная бабища в полупрозрачном вязаном платье бросалась на Риту с воплями:

– Я княгиня Долгорукая! Как ты, простолюдинка, смеешь мне хамить?!

Собственно, Ритино хамство состояло в том, что ей надоело слушать тривиальности перепившей бабищи.

– Не обижайтесь на нее, она потом будет жалеть! – утешал Елену худосочный княгинин муж, уже, видимо, много лет подряд извиняющийся за вторую половину.

– Киря, пора рвать когти, а то они нас отправят пороть на конюшню, – взмолился Егор и, уже когда сели в машину, подсчитывая урон, добавил под общий хохот: – Смотришь на них и думаешь, какое все-таки счастье, что большевики сделали революцию!

– Не, ну эта княгиня… – аж всхлипывала Ритка от хохота. – Очень умна и скромна. Обобщенно говоря, скромна умом…

– Ладно вам, – отмахивался Кирилл, смущенный неудачной попыткой показать крутизну. – Будем проще – сядем на пол!

– Фейерверк сейчас устроим? – уточнил Егор.

– Нет, если только дворянам дом поджечь, – остудила его Ритка и скомандовала: – Теперь Егорка везет нас к своим!

Она была явным лидером, и в ее присутствии Елена до сих пор с удовольствием уходила в тень.

Елене всю жизнь было неудобно перед Риткой за то, что она москвичка, что ее всегда ждет холодильник с едой в родительском доме, знакомые с детского сада и улицы, проспекты и бульвары. Что ей ничего никому не надо доказывать фирменными этикетками на одежде, престижными знакомствами и громкими романами. То, что Елена делала впроброс, составляло для Ритки смысл жизни, и из-за этого она во всем была «немножко слишком».

А личная жизнь складывалась наперекосяк потому, что воспитание готовило ее к другому социуму. И «основной вопрос философии» – оказываться с мужчиной в постели, когда хочется тебе или когда одобрит общество, подруги решали no-разному и с разным результатом.

Ритка, несмотря ни на что, мыслила в категории мамы и бабушки, мол «это ему, козлу, надо», а значит, чем позже, тем скорее женится. Кончалось это тем, что Ритка спала с кем попало, потом при появлении «правильного объекта» начинала корчить из себя целку неаполитанскую и корчила до тех пор, пока объект не посылал ее; после чего она торжествующе распускала слухи о его импотенции. Короче, к нормальным отношениям с противоположным полом была не готова вплоть до седых волос, закрашенных нынче в свекольный цвет. Так что браки у Ритки всегда случались то с пожилыми полезными людьми, то с молодыми альфонсами.

…Егор долго и безрезультатно нажимал на кнопки мобильного, потом махнул рукой:

– Так гуляют, что телефона не слышат! Короче, едем к моему партнеру без предупреждения. То-то он охренеет!

Партнер жил на Кутузовском в двух соединенных квартирах. Две выведенные внутрь жилья застекленные лоджии с убогими цветами в пластмассовых горшках означали, видимо, зимний сад. Рядом с цветами стояли жуткие бутылки из-под колы с толченой яичной скорлупой, вымачиваемой для поливки оных цветочков. Елена вспомнила секретаршу Олечку, но вокруг той все росло и кустилось, словно вокруг богини Деметры.

«Зимний сад» обрамлялся звериными шкурами и липовым старинным оружием. Ни хозяин, ни жена не обладали ни вкусом, ни мужеством пригласить дизайнера; и посему квартира выглядела богато и жалобно. И еще тапочки… изношенные застойные тапочки, выдаваемые гостям и обутые на хозяев…

Партнер Егора был уже не просто пьян, а свински пьян. Жена была еще пьянее. Одеты они были специфически: хозяин в футболке и шортах в смысле «как хочу, так и отдыхаю!»; а хозяйка в костюмчике, расшитом натуральными жемчужинками в смысле «зря, что ли, такие бабки угробили?». Двенадцатилетняя дочка, бродившая между гостей, явно стеснялась привычной дозы родителей и сжималась от каждого их командного окрика. А окрики следовали ежесекундно в диапазоне от «Иди спать…» до «Убери посуду…».

Часть гостей уже дремала счастливым пьяным сном в складках местности, часть с трудом передвигалась по квартире. Стол был вовсю рассвиняченный: кто-то опрокинул бутылку, кто-то разбил рюмку, но хозяйка уже несколько часов была далека от рабочей формы, а прислуга отпущена.

Хозяин с укором поднял стакан:

– Предлагаю выпить за моего друга и партнера Егора! А также за семейные ценности! Не ожидал, что ты Новый год отмечаешь не с семьей, а с бабами!

– А ты кто? – огрызнулся Егор. – Полиция нравов?

С порога было видно, что с компанией он «попал» перед однокурсниками не лучше, чем Кирилл.

– Я бы харакири себе сделала, если бы меня ребенок в таком виде застал, – шепнула Ритка Елене, кивнув на хозяйку дома, неубедительными движениями стирающую салфеткой кетчуп с кофточки в жемчужинках.

– Я не полиция… – бойко продолжал хозяин, он был из породы много говорящих пьяных. – Но хочу тебе сказать, друг Егорка, человек, который изменяет жене, может продать родину и товарищей! Наливай! Выпьем за родину и за Путина!

– Консолидация нации вокруг президента! – шепнула Елена Ритке.

– Средний бизнес движется к менталитету государственника, – прыснула Ритка.

– Чего это вы там шепчетесь? – нахмурился хозяин.

– Обсуждаем, какие у вас красивые ноги, – очаровательно улыбнулась Ритка. – Остальные-то мужики в брюках, и посмотреть-то не на что!

Хозяин недоверчиво уставился на нее, Кирилл с Егором чуть не умерли от смеха.

– Егор, это твоя баба или подельника? – уточнил хозяин.

– Так ведь они у нас общие, – вздохнул Егор, подмигнув Елене.

– А чё ты их в баню никогда не берешь? Все каких-то четырнадцатилетних шалашовок тащишь? – обиженно поинтересовался хозяин, не вызвав ни малейшего интереса этим вопросом у жены.

– Скажешь, возьму, – махнул рукой на происходящее Егор.

– Ой, я так баню люблю, прям сил нет! – начала прикалываться Ритка, тряхнув малиновыми волосами. – Особенно когда солидный мужчина спинку потрет…

Хозяин двинулся в ее сторону, хотел грациозно сесть возле нее на колени, но плюхнулся как куль, выплеснув всю рюмку на ковер.

– Спинку – без проблем! Пошли в ванную, там джакузи, ща нальем, потрем… – Он начал зовущими глазами подробно разглядывать Ритку. – Егорка, друган, первый раз в жизни кто-то заметил мои ноги! Да я всю молодость в полузащите в футбол простоял, хоть бы одна курва сказала, что у меня ноги… Жена!

– Ну? – Жена была сосредоточена только на жемчужинках, она усиленно поливала их прямо на себе минеральной водой и растирала салфетками, дорожка разбавленного кетчупа радостно ползла по ее телу на белый палас.

– Ты в курсе, что у меня красивые ноги? – обиженно спросил хозяин.

– Какие еще ноги? Ты хоть помнишь, сколько этот костюм стоит? – вяло откликнулась жена, полагая, что ничто, кроме кетчупа на жемчужинах, не может интересовать окружающих.

Почему-то вспомнилась фраза великой Коко Шанель: «Очень дорогая одежда старит».

– Девчонки, вот когда я был молодой… – умильно начал было хозяин, но полупробудившийся на диване большой лысый гость в тяжелых золотых цепях жалобным голосом запел: «В лунном сиянье снег серебрится, вдоль по дороге троечка мчится! Динь-динь, динь-динь-динь колокольчик гремит…»

«Динь-динь-динь!» он почему-то решил иллюстрировать яростным стуком огромного кулачища по столу, отчего с того все поскользило и полетело на белый палас, уже залитый цветными съестными пятнами, как карта мира.

– Не балуй, голыш! – угрожающе предупредил хозяин, но лысый скорее всего плохо помнил, где и зачем он радуется жизни, и начал кидать пальцы.

– Ты ваще глохни! Ты сколько в том месяце мне бабок отдал? Я тебя как муху сделаю! Танцы-манцы он мне тут устраивает! Кишки на садовую ограду намотаю! – вдруг вскочил и бросился лысый на хозяина.

Они вяло помахались, Егор и Кирилл как самые трезвые растащили их в разные концы комнаты под комментарий жены хозяина:

– Я тебе говорила, этого козла не приглашать…

В ходе растаскивания хозяин чуток протрезвел опорно-двигательной системой и все время пытался набить морду Кириллу, приговаривая:

– Чё это ты в таком модном пиджаке, фраерок, ходишь?

– Зоопарк, – вздохнула Ритка. – Поехали дальше.

Пока они с Еленой подкрашивались в санузле метров на пятьдесят с мраморными колоннами, туда влезла жена, подробно жалуясь на то, сколько ей в этом квартале пришлось выложить за испорченный костюмчик, ударенный «мерседес» и увеличенную грудь… а счастья все нет…

…Хотели сделать фейерверк под домом, но вмешалась охрана и пообещала, несмотря на праздник, принять впечатляющие меры.

– Ребята, поехали к среднестатистическим россиянам! Полный багажник жратвы и бутылок – а употребить не с кем… – сказала Ритка в машине, набирая номер на мобильном. – Давайте подедморозим!

– Куда именно? – с сомнением спросила Елена. – Может, просто посидим где-нибудь, а то уже и так от походов в гости состояние глубокой интоксикации?

– У меня есть одни приятели, нормальные люди!

– Да ладно тебе!

Ехали куда-то в Кузьминки, карабкались на пятый этаж без лифта. Там в смежной «хрущевке» за столом сидело шесть человек: семейная пара, душевная бабушка, мальчик и две одноклассницы хозяйки. Под столом лежала воспитанная дворняга по имени Ласточка.

Семейная пара была совершенно счастливая, хотя закомплексовала от крутых гостей с ящиком деликатесов. Правильней всех вели себя десятилетний Вася и восьмидесятилетняя бабушка. Они четко разделили продукты на то, что испортится, а значит, надо есть сейчас; и то, что еще полежит, и должно быть спрятано в холодильник и на балкон.

Семейная пара им не перечила, поскольку бабушка и Вася были главными добытчиками и ежедневно ходили на охоту по рынкам, чтобы создать семье гастрономическое благополучие на небольшие деньги, которые папа зарабатывал в качестве инженера, а мама – в качестве учительницы.

– Гляди, если б не я, они бы всю премию расфурыкали, – начала тихо жаловаться бабушка Елене, когда расселись за стол и продолжили праздновать. – Я вот окорочка купила. Их на противень сунь, вниз томату полей, сверху майонезом намажь – царская еда. Смотри: картошка, селедка, капустка, редька со сметаной, морковка с чесноком, шпрот баночка! Скажи, милая, что еще надо порядочным людям на праздник? Она мне говорит: «Мидии отварю с макаронами!» Представляешь? Сто лет жили без мидий, а теперь прям без них не как у людей!

– Я тоже их не ем, – соврала Елена, чтоб поддержать бабушку.

– Насмотрелась сериалов, а там они то мидии едят, то еще кого, – продолжала возмущаться бабушка. – Твой-то мужик кем работает? Я смотрю, гладкий такой, часы блестят. Бандитом работает?

– Бизнесом занимается, – ответила Елена, поняв, что за словом «гладкий» для бабушки стоит все-таки Кирилл, а не Егор.

– Я ж и говорю, бандитом… – подтвердила бабушка, – А это Риткин новый полюбовник? Мешки под глазами, видать, выпивает… Непутевая Ритка девка, сколько раз я ей предлагала с приличным мужчиной познакомить, вон у нас с третьего этажа вдовец-полковник. Так она и смотреть не стала… Полюбовник, значит?

– Ну, вроде того, – кивнула Елена, поднимая рюмку за громкий Егоров тост.

– Гляди, – шептала бабушка про подружек. – Эти-то две красули в школе с моей дочкой учились. И что? Смотри, Галька, это которая в кепке, как Лужков. С мужем развелась, ребенка в загранку учиться послала, чтоб гулять не мешал. Теперь как кукушка мается…

Одноклассница хозяйки, и точно, выглядела не слишком самодовольной. На ней была клетчатая кепка, судя по всему, скрывавшая немытую голову; хлопчатобумажная кофта из шитья, последний раз стиранная примерно год назад; и сумка, неаккуратно обшитая мехом. Из сумки она периодически доставала изящную фляжку и прикладывалась к ней, хотя алкоголя на столе было достаточно.

– Живет с каким-то выпивохой, музыкант вроде, без копейки. Однажды с ним приходила: лохматый, зуба спереди нету, ноги не вытирает! – осуждала бабушка.

– А чего она без него сегодня? – спросила Елена, ей было в сто раз интересней слушать бабушку, чем участвовать в застольном трепе о последнем романе Пелевина.

– Так ведь запил небось! Или с другой таскается! – покачала головой бабушка, – А вон, Сонька, смотри. Всегда такая куколка. Чистенькая, глаженая, вежливая – никто замуж не берет. Живет с родителями, а девке-то уже под сорок. Волосок к волоску, а что толку? Мужики по ней не сохнут, запаха у ней женского нет…

Вторая одноклассница была одета совсем «на продажу», вся такая «бисквитно-цукатная», в кофточке с люрексом, наглаженной юбке, залакированной прическе и золотом крестике. Она смущенно поднимала глаза то на Егора, то на Кирилла; но те, словно сговорившись, не видели ее в упор, активно ухаживая за немытой лахудрой с фляжкой.

– Так и вашей дочери сорок? – удивилась Елена.

– Да. Не девка уже, – согласилась бабушка и поспешила оправдаться: – Так у нас, кроме Васьки, еще Ирочка на выданье, в педагогическом учится. Она сегодня компанией гуляет – разрешили.

– И вы все впятером живете в этой квартире? – аж испугалась своей догадки Елена.

– И, милая… Раньше-то люди хуже жили, а добрее были, – напомнила бабушка. – Хорошо живем. Дочка с зятем в маленькой спят. Мы с Ирочкой здесь, а Ваське чуланчик расширили, стенку передвинули, стенной шкаф сломали. Зять у меня – золотые руки! Окошка там, конечно, нет, но зато спаленка мальчику своя, хомячок свой живет. А уроки и телевизор он в этой комнате делает, чтоб глаза не спортить. Конечно, я когда помру, им вольней будет, только ведь есть что? Ничего ж не знают, где как продукты дешевле купить, все мы с Васенькой!

– Понимаю, – выдохнула Елена, ее удивило, как легко и радостно рассуждает эта бабушка о новой жизни, в которой ничего не понимает, но все правильно чувствует.

Она сравнила ее со своими, лет на десять более молодыми родителями, и удивилась. Бабушка, путаясь в приметах времени, отчетливо отличала плохое от хорошего и наполняла светом этого понимания весь дом. И, отражаясь от нее, в центре стола восседала красивая правильная дочь-учительница, дотемна проверяющая тетрадки, примостившись за столом в шестиметровой кухне; мастерил и латал правильный и не озлобленный зять-инженер; незримо порхала правильная студентка Ирочка; таращил глаза на гостей десятилетний красавец Вася, периодически вставлявший что-то смешное в разговор взрослых; и пронзительными глазами глядела дворняга Ласточка, не смея ничего попросить со стола.

Елена вспомнила нестерпимо стыдливый и испуганный взгляд новорусской девочки в прошлых гостях.

– Зарплаты у них хорошие. На работе уважают. Дочка на две ставки тянет, детям пошить и связать может. Я-то уже вижу плохо… Зять на машине по ночам ездит – черных с проститутками возит. На деньги не жалуемся, – продолжала бабушка. – Шесть соток у нас есть: все себе на зиму заготовляем. Вон, гляди, перцы: прошлого года закатка – еще не поели. А огурцов, помидоров… Как зять говорит: стратегический запас!

Елена с ужасом подумала об учительской зарплате; но вид хозяйки дома в красивом трикотажном, как теперь стало понятно, самопальном платье, располагал к чему угодно, кроме сочувствия.

На прощание устроили фейерверк у их подъезда. Вася помогал мужчинам запускать петарды; одноклассницы, обнявшись, смотрели на все счастливыми подвыпившими глазами, напрасно ожидая, что кто-то из заезжих мужчин попросит телефончик; а бабушка, покрывшись оренбургским платком, стояла, сдерживая Ласточку за ошейник, и приговаривала: «Какие деньги жгут! Нет, ты посмотри, до чего дошли, сами себе салют устраивают!»

Уезжали с таким светлым праздничным чувством, что говорили Ритке «спасибо».

– Как всегда: все в «молоко», а я – в яблочко! – похвасталась Ритка в машине. – Людей-то уже нормальных сколько лет не видели?

И Елена с ужасом осознала, что за последние десять лет круг ее знакомых резко сузился. Сначала, чтобы выжить, рассталась с неудачниками, потому что невозможно было часами слушать по телефону, как все плохо, как всех обокрали и унизили, от людей, которым просто трудно было взять в собственные руки собственную жизнь.

Потом так сложилось, что по ритму занятости смогла общаться только с такими же занятыми. Кто-то при этом был настолько порядков богаче, что в интересах сглаживания разницы никогда не общались домами, всегда встречались в общепите.

Кончилось тем, что некому стало отдавать старые, но еще хорошие вещи, их приходилось зашивать, стирать и относить в ближайшую церковь. А когда после освобождения от Толиковой мамаши уезжали отдыхать одновременно с дочерью, не могли найти желающих пожить в квартире, кроме Лидиных приятелей.

– Лен, может, с гуманитарной миссией Караванова навестим? – предложил Кирилл.

– Ну уж нет, только не это. Я уже обслужила чувство вины, подарила телевизор. Теперь меня манят новые горизонты, – запротестовала Елена.

– Зря, он хороший, – присоединился Егор.

– Хватит тут корпоративную мужскую этику разводить, – прикрикнула на них Ритка. – Правильно кинутый муж, как бумеранг, всегда возвращается прямо в руки. А пока надо порезвиться, давай, Лен, свою компашку!

Елена уже перебрала все варианты и остановилась на самом разгульном, актерском. У нее были друзья – известные артисты. Веселые как дети и совершенно соответствующие последней предутренней декаде гулянья.

Супруги Бермуды жили в арбатских переулках. Игорь Бермуд получил квартиру в наследство. Сначала предков медленно уплотняли вплоть до самой маленькой комнаты; а потом Бермуды медленно расширяли пространство вплоть до всей квартиры, отселяя и меняя соседей. И только после того, как Игорь получил заслуженного артиста и сыграл следователя в сериале, лужковские чиновники отдали квартиру законному владельцу.

Красивая сибирячка Арина – в замужестве Бермуд – ловко окрутила Игоря на втором курсе ГИТИСа, родила ему детей, наставила рогов, пару раз попыталась смыться к богатым поклонникам, но осталась. Игорь, правда, тоже был не подарок: то зашивался от алкоголизма, то развязывал, то рыпался на выборы в Госдуму, то собирался в Голливуд, то жениться на несовершеннолетней. Так что Бермуды совершенно самодостаточно прожили бок о бок скоро уже лет тридцать и вырастили обаятельных разболтанных детей, которые не пойми чем занимались.

В огромной, кусками отремонтированной квартире веселилось человек двадцать гостей. К этому моменту взрослые компании слились с детскими, далеко не все оказались знакомыми, так что Елена с однокурсниками органично влились в ряды празднующих.

– Ну, ты видела этого урода? – спрашивала ее Арина на кухне, уставленной стульями из спектакля «Слуга двух господ». – В прошлом месяце опять развязал… Сколько денег нарколог из нас выдоил, ты себе не представляешь! А мне парня надо от армии косить, девке – машину чинить, внучка в платном садике по-японски говорить учится – бабки не маленькие… А этому что? Стакан засосал – и хорошо… ну, накрыл меня в гримерке с монтировщиком декораций, считает, что теперь ему все можно. А что можно? Трахай качественно – монтировщиков не будет!

– Лен, ты повлияй как-то на подругу, – через пять минут жаловался Игорь в спальне с театральным пологом тоже из какого-то прошлого спектакля и наваленными на постель пальто. – Бабе на пенсию пора, хочет в антрепризе у меня Лизу играть. Я, мол, всю жизнь мечтала о «Чайке»… Представляешь? Бабушка системы Станиславского… а туда же!

Егор и Кирилл давно уже плясали ламбаду с молодыми артистками; Ритка, округлив глаза, слушала байки легендарного мэтра… вокруг носились счастливые расслабленные люди, и Елена с грустью вспомнила о Никите: «Не поздравил!»

Тут она сообразила, что оставила мобильный в кармане пальто, побежала в прихожую к вешалке. В эту секунду незапертая входная дверь распахнулась, и на пороге нарисовался высокий плечистый господин с волосами и бородой совершенно пепельного цвета. Глаза у него были синие, мутные и умные, на куртке с капюшоном таяли крупные снежинки.

Опытный взгляд дал бы господину лет сорок пять при вольном употреблении алкоголя или лет пятьдесят пять при здоровом образе жизни, однако на фоне его мужской привлекательности это было непринципиально. Елена замерла, как охотничья собака на утку в кустах.

– Здравствуйте, – сказал он и церемонно поцеловал ее руку. – Я – Зябликов.

– В каком смысле? – подняла бровь Елена.

– Практически во всех. А вы кто?

– Я – Елена. – Она сделала глазки.

– А поподробнее? – Он начал стаскивать и отряхивать куртку.

– Поподробнее я и сама хотела бы знать… Здесь уже некуда вешать, пойдемте в спальню.

– Прямо со спальни и начнем? Волшебно! – усмехнулся он.

– Театр начинается с вешалки, а здесь вешалка в спальне, – ответила она в интонации «ну, не совсем сразу».

– Жалко, а я думал, это такой подарок на Новый год, – разочарованно ответил он. – Не поверите, несколько часов тому назад я еще снимал в Питере фильм.

– А, так вы режиссер… Никогда не слышала о таком режиссере.

– И не без взаимности. А я никогда не слышал о такой артистке, как вы.

– И не услышите…

Зашли в спальню, на кровати тискалась молодая парочка.

– Извините, – сказал Зябликов, бросил куртку на пол, но тут прямо из-под парочки заорал Еленин телефон.

Его нельзя было перепутать ни с чьим, поскольку Лида поставила там зловещую мелодию «темы судьбы» Бетховена.

– И меня извините, – добавила Елена и ринулась под парочку и ворох пальто, на котором они пристроились.

На экране мобильного высветилось слово «Никита», Елена оттолкнула Зябликова, заорала: «Алло!» – но ничего не было слышно.

Побежала в соседнюю комнату, там ее встретила громкая музыка, в следующую – пели хором, в четвертую – смотрели телевизор, в пятой – играли в карты, в шестой спали дети, в ванной – насыщенно занимались любовью, и только в одном месте коридора можно было разговаривать:

– Теперь я тебя слушаю.

– Я чувствую, что я тебе помешал? – обиженно спросил Никита.

– Нет.

– Я тебе пытаюсь дозвониться все это время.

– Понимаю.

– Поздравляю с Новым годом, и пусть он принесет тебе счастье и любовь.

– Спасибо. У меня все это есть. И тебя поздравляю, и тебе пусть принесет и то, и другое, – ядовито ответила Елена.

– А у меня тем более все есть, я встречаю праздник в кругу любимой семьи! – напомнил он.

– Тогда чего звонишь? – разозлилась она.

– Звоню как доброй знакомой…

– Ну и козел…

– Вот и поздравили друг друга. Тогда пока, – упавшим голосом завершил он.

– Пока, – безучастно откликнулась Елена, пытаясь понять, что происходит на том конце провода.

«Поздравить по-людски не может!» – подумала она и тут заметила идущего навстречу с двумя рюмками Зябликова.

– «Куда плывете вы, когда бы не Елена, что слава вам одна, ахейские мужи?» – пафосно продекламировал он.

– Так вы, несмотря на то что режиссер, еще и образованный человек, – подколола Елена.

– Мы все учились понемногу… Давайте выпьем за Новый год, а то я все никак не дойду до ощущения праздника.

– Давайте, у меня оно тоже как-то вдруг оборвалось…

– Мне сказали, кто вы. И я заинтересован в том, чтобы вам понравиться…

– Заинтересованы?

– Готов дать интервью вашей газете…

– Дайте.

– Когда?

– Когда захотите. Позвоните в рекламный отдел, оплатите, вам пришлют кого-нибудь из отдела культуры. – Елена ужасно не любила, когда ее клеили под дела, даже если при этом видела, что нравится как женщина.

– Я? Оплатить? Вы шутите? Я – гениальный режиссер, – весело сверкнул он глазами.

– Фамилии гениальных режиссеров вашего возраста обычно уже широко известны народу, – кокетливо напомнила она.

– Так я снимаю всего третий фильм, до этого был киноведом…

– Естественно, гениальным?

– Конечно…

– Слушайте, Зябликов, я не занимаюсь режиссерами, особенно неизвестными. Или ухаживайте за мной бескорыстно, или валите… – нежно предложила она.

– Какая вы резкая… Придется ухаживать бескорыстно. Мы с вами идеальная пара – оба одиноки и амбициозны, вместе нам все по плечу. Да вы не дергайтесь, я обошел всю квартиру, выяснил, что более привлекательной бабы для меня здесь все равно нет, а вы аналогичное выяснили уже до моего прихода. Так что выбора нет…

– По крайней мере на сегодня, – усмехнулась Елена, он жутко ей нравился.

– Каждый из нас крайне одинок внутренне, общее веселье только возводит это в степень, хотите, пойдем гулять?

– Так одежда ведь под этими… – кивнула она на спальню.

– Ну, пойдем в чужом, разве это проблема?

– А вы сюда как попали?

– Арина у меня снималась. И вообще дружу с Бермудами, вот приехал, гостиница забронирована, но туда идти незачем – там никого. Так что шляюсь по друзьям. – Подошли к вешалке, выудили из нее первое попавшееся.

Елена оказалась в алом девчачьем стеганом пальтишке с капюшоном, а Зябликов – в кожаной молодежной куртке.

Вышли в переулок, падал изумительный снег. Пошли к Гоголевскому бульвару, держась за руки, как влюбленные. Все было так странно, словно они снимаются в каком-то молодежном сериале про любовь.

– Знаете, Елена, я по дороге из Питера понял, про что буду снимать следующее кино. И даже придумал название. «Электрический ошейник». Нравится? – доверительно спросил он.

– Не знаю, – пожала плечами Елена.

– Слушайте, я приглашаю вас в свое безумие… Взрослый человек – ну, как мы с вами – идет покупать своему псу электрический ошейник…

– Взрослый? Зябликов, вы инфантильны… Справедливо было бы сказать, зрелый человек, немолодой человек, стареющий человек, – поправила она.

– А я не чувствую себя ни тем, ни другим, ни третьим, я словно только что вырос, – заметил он. – Так вот… ошейник удобен тем, что только пес сунется не туда – сожрать помоечную кость, рыкнуть на ребенка, погнаться за сукой, – хозяин нажимает на кнопку на поводке… и пса не сильно, но убедительно шарашит током.

– Какой ужас!

– И вот, наблюдая за жизнью собственного пса, которому теперь ничего нельзя, хозяин вдруг понимает, что сам провел всю жизнь в электрическом ошейнике. И только теперь, когда разглядывание себя по утрам в зеркале перестало доставлять удовольствие, понял, что надо срочно делать в жизни то, что хочется, потому что потом уже будет некогда…

– Зябликов, – вздохнула она. – У меня что, такое лицо, что ко мне подходят только мужики с поиском себя? Да?

– Вы вздохнули тяжело, как корова в стойле… Скорее да, чем нет. У вас лицо человека, который сумеет выслушать, понять и обхамить. Так вам нравится идея фильма?

– Я в этом не понимаю. Могу сказать, что под это легко тяпнуть денег у фирм собачьих кормов, если договоритесь, что в кадре полфильма будут болтаться их этикетки.

Дошли до Гоголевского, начали лепить снежки и бросаться.

– Елена, вы ведь уходите в иронию, потому что у самой все внутри болит. У меня профессия – видеть все, что происходит у человека с лицом, – усмехнулся он.

– Зябликов, в конце концов, мы с вами на карнавале! Смотрите, что на нас надето, не дай бог знакомых встретить… Что вы мне в душу лезете? Я хочу хоть Новый год провести в состоянии полной амнезии…

– Хорошо, продолжим в мой следующий приезд, – согласился он.

– А вы что, уезжаете? – неожиданно для себя спросила она упавшим голосом.

– Днем. А что это у вас так глаза изменились, вы что, это заметите?

– Похоже, что замечу…

– Господи, ну, слава богу, хоть что-то человеческое проклюнулось! Это просто волшебно! Я уж думал, вся из бронзы… – Он потянул ее на лавочку, и они начали целоваться.

«Какая фигня! – подумала Елена. – Он мне совсем ни к чему, но как же мне с ним хорошо!»

– А поехали со мной завтра? Тебе понравится. Я тебя в эпизоде сниму… будешь у меня играть классную руководительницу или торговку пивом, а?

– Нет, только Наташу Ростову, иначе с места не сдвинусь, – пошутила она.

– Так едем?

– С ума сошел? У меня работа.

– Работа в первые дни января только у меня.

– У меня ежедневная газета…

– И ты не можешь на недельку отпроситься?

– Солидные журналисты не отпрашиваются, это секретарши отпрашиваются.

– Странно, такие адреналиновые наркоманки обычно не отказываются.

– Стало быть, не такая уж адреналиновая…

– Зачем скупая жизнь нужна, ведь завтра может быть война… – запел он.

Зазвонил ее мобильник.

– Тебя убили и съели? – озабоченно спросила Ритка. – Я всю квартиру обыскала…

– Практически съели. Скоро появлюсь, – успокоила Елена.

Они покатались с горки в компании незнакомых подростков в маскарадных шляпах и вернулись к Бермудам. Там все было на прежнем градусе, правда, многие уже обессилели и добропорядочно пили чай на кухне.

– Ой, Ленка, нашла кого кадрить, – возмутилась Арина, увидев их вместе. – Зябликов – известный пьяница и бабник!

– Малоизвестный, – поправила Елена. – Я его первый раз вижу!

– Как первый? – вытаращила глаза Арина. – Ты ж была на премьере в Доме кино, когда я банкиршу играла. Помнишь?

– Помню, – согласилась Елена. – Зябликов, так это ты то говно снимал?

– Я, – кивнул Зябликов. – Это была моя первая картина. Я – расту.

– Зябликов, в нашем возрасте уже растут вниз… – захохотала Арина.

– Ребятки, я – никакая, – взмолилась Ритка, у нее глаза были красные почти как волосы. – Мне бы баиньки поехать…

– Я тоже, – согласился Кирилл, он уже давно перебрал, потом протрезвел, потом опять перебрал.

– Сейчас, чаю попьем и поедем, – уклончиво пообещал трезвый Егор, держащий на коленях хорошенькую блондинку, кормящую его с ложечки тортом.

Елена с Зябликовым зашли в спальню, долго раскапывали ее пальто. Потом оказались лежащими рядом и как-то очень по-родственному обнимающимися.

– Хочешь, я тебя, как в анекдоте, спасу от изнасилования? – спросил Зябликов.

– Как? – удивилась она.

– Уговорю…

– Мне кажется, что сегодня это будет перебором, – почему-то сказала она, хотя никаким перебором бы это не было.

Просто в спальне не было задвижки, большинство гостей протрезвело, и по тону Арины было слышно, что у нее были шашни с Зябликовым, и ей не хочется делить его в своем кругу.

– А мне кажется, что нет, – возразил Зябликов.

– И вообще ты не слишком изысканно ухаживаешь, – сказал Елена, чтоб что-нибудь сказать, и подумала: «Веду себя как Ритка-беспредельщица! Почему я не хочу, когда я хочу? Может быть, я решила в него влюбиться по всем правилам?»

– Я вообще никогда ни за кем не ухаживаю. Главный шик кавалергарда – это отсутствие шика. – Он включил ночник над кроватью и внимательно посмотрел на Елену своими огромными сине-серыми глазами. – Давай просто телефоны забьем друг другу в мобильники. А там уже как пойдет. А то влюбимся сейчас, все повалится, все прахом пойдет. Я, когда влюбляюсь, в такого мудака превращаюсь, ты себе не представляешь… А мне надо сейчас пару фильмов снять. Смотри, я тебе забил в память для краткости «Зяблик».

– А меня под каким ником забьешь?

– Тебя? Только не Лена, Лены там уже есть. Ты у меня будешь называться Гоголевский. Годится?

– Клиент всегда прав, – усмехнулась Елена, хотя обилие Лен в его телефонной памяти резануло слух.

– Ты сейчас уедешь со своими? – спросил он.

– Ага, – ответила она, интонационно сообщая «но могу и остаться, если очень попросишь…».

– Тогда увидимся до отъезда. Говори где? – старательно не услышал он подтекста.

– Я люблю встречаться в ресторанах, потому что домашняя обстановка обязывает. Ну, это как остаться после секса до утра. Уже повод для знакомства. Уже надо выучить имя партнера, – обиженно сказала она.

И он съел и мягко сказал:

– Удачное сравнение. Значит, я жду твоего звонка.

По домам разъезжались, бойко обсуждая праздник. Кирилл мирно спал; Ритка восхищалась мэтром, байки которого слушала до рассвета; Егор расспрашивал, как правильней узнать телефон блондинки, кормившей его тортом. Собственно, из-за выпитого никто не понял, что Елена зависла на одном из гостей. И слава богу… Рассказывать «кто да что, да как, да сколько» не было сил. Внутри было празднично, как будто там кто-то зажег лампочки. Осторожно, чтоб не расплескать это ощущение, она добралась до дома, отключила все телефоны и рухнула спать.

…Проснулась с ощущением праздника. За окнами было темно. Не поняла, утро, день, вечер… Часы показывали семь, судя по всему, вечера. По телевизору шли увеселительные передачи. Стало быть, вечер первого января… Подарки стояли, вытянувшись, как войска на параде.

Сделала кофе. Удивилась, что все это время никто не звонит, и испуганно вспомнила, что все телефоны выключены.

Скорее набрала Лиду:

– Поздравляю! Как дела?

– По-разному… – уныло ответила дочка. – У тебя что-то с телефоном, я тебе звонила…

– Выключала, хотела выспаться. Почему грустный голос?

– Так… Слушай, мать, если я через часик на тачке припрусь, оплатишь? – спросила Лида как бы небрежным голосом.

– Оплачу… А куда денусь? – удивленно ответила Елена с интонацией: «Я тебе вчера двести долларов дала, неужели все уже промотано?»

– Класс! Тогда я загляну помыться, побриться и поночевать немножко. Надеюсь, твой разнообразный досуг не нарушу?

– У меня он сегодня однообразный…

Интересно, как надо гулять, чтоб в ее возрасте укатать за ночь двести долларов? Ни стыда, ни совести! Голова болит! Дочка-раздолбайка! Все проспала! Надо скорее найти этого Зябликова. С другой стороны – с такой опухшей рожей? Ничего, потерпит. У него небось не лучше.

– Привет, Зяблик, – нежно сказала Елена в трубку.

– Здравствуй, шоколадная, – ответил он. – Куда ты спряталась? Я тебе раз пять звонил, а теперь уже все…

– Что все? – удивилась она.

– Сажусь в самолет, так и не повидавшись.

– А зачем ты садишься?

– Да там в Питере форс-мажор. Послезавтра приеду, жди. Мне тут кое с кем надо встретиться про будущее… А вечер свободный. Послезавтра вечер. Запомнила?

– Запомнила. Ну пока, – заторопилась она, чтобы первой закончить разговор.

– Пока, не скучай… целую, обнимаю, раздеваю, ласкаю, овладеваю…

«Очень надо по тебе скучать…» – раздраженно подумала Елена, но настроение испортилось. И еще появилось ощущение неизбежности, непоправимости, неотвратимости отношений при всех их минусах… Почувствовала, что просто пухнет от злости, надувается до потолка! Стала спрашивать себя: «Ты что, не видишь его проблем? Он же поколенчески унижен, и это сразу считывается! Он же легкомысленный, поверхностный потребитель! Он – инфантильный! Он – целиком придуманный!»

Но даже при этом настроение не улучшалось оттого, что она не встретится с Зябликовым целых два дня.

Включила компьютер. Там не было никого из любимых собеседников. Включила телевизор – почувствовала себя на работе. В программах с известными гостями – все были знакомы, проинтервьюированы. Везде было слышно, кто, что и зачем врет. В мармеладных кинухах было ясно, зачем канал это поставил и почем. Позвонила Кате:

– Привет, ты как?

– Здравствуй, моя коханая! Нагулялась? Приезжай ко мне, жратвы навалом, – пропела Катя.

– При слове жратва сразу становится плохо…

– Перебрала?

– Не столько перебрала, сколько перемешала… Кать, я влюбилась.

– Ну за тобой глаз да глаз… В Деда Мороза? – ахнула Катя.

– Практически да. Кинорежиссер из Питера. Зябликов. Слышала?

– Ни разу в жизни. В Интернете про него посмотри. А я у одной сценаристки спрошу, она всех знает. Сколько лет?

– Хрен его знает. Может, сорок два, может – пятьдесят пять.

– Женат?

– Вроде нет.

– Кобель?

– Вроде да.

– Пьет?

– Вроде да.

– Без денег?

– Скорей всего.

– Да… ровно твой поэтический размер… – резюмировала Катя. – Ну, приходи с ним.

– Да он уже в Питер свалил… – жалобно ответила Елена.

– Уже? Ну и на хрен тебе такой?

– Он – праздничный.

– Клоуна из цирка закажи, дешевле обойдется.

– Грущу…

– Брось, Лен, ты – женщина, мощностью в пять лошадиных сил, достойна лучшего. Ой, в дверь звонят, гости прутся. Короче, не грусти, а приезжай! Поняла?

Елена стала сумрачно бродить по квартире, переставлять что-то из угла в угол. Опять включила компьютер, влезла в Яндекс, нашла несколько рекламных простыней, связанных с зябликовскими фильмами, две ругательные рецензии и его фотографию в дурацкой меховой шапке на каком-то боевом корабле.

Перекачала фотографию в отдельный файл под названием «Зяблик». У нее все – любимые, мужья, родственники, герои интервью, политики, звезды, кулинарные рецепты, составы масок на лицо, списки нужных телефонов – были в отдельных файлах. При внешней разнузданности Елена была жуткой формалисткой в работе и ненавидела бардак в мозгах и информации.

Появилась Лида с серым грустным лицом, нагло сказала:

– С тебя стольник.

Елена протянула деньги, дочка побежала платить таксисту. Вроде бы привычная сцена, но у Елены внутри лопнула какая-то маленькая пружинка, и пригнанный механизм начал сбоить. Она попыталась притормозить себя, нашла в приемнике добрую музыку и заткнула себе рот шоколадной конфетой.

Но Лида, словно понимала, что воздух набит электрическими разрядами, и чем быстрей шарахнет током, тем быстрее начнутся восстановительные процессы. Она швырнула сапоги с узкими носами в коридоре ровно так, чтобы о них спотыкались; бросила куртку на пол, возле вешалки; свалила сумку и шарф на кухне; пробежалась по кастрюлям и холодильнику и презрительно спросила:

– А что, жратвы теперь у нас в доме не будет? Все, кроме Караванова, недостойны кормления?

Как всякая мать, Елена услышала это с точностью до наоборот, вместо «посмотри, как мне хреново, что провоцирую тебя на всю катушку!» в ее ушах прозвучало «тебя никогда не интересовало ничего, кроме твоих мужиков, даже собственная дочь!» – Это, конечно, было ударом ниже пояса. Добрая музыка в ушах и шоколадная конфета во рту запылали, как факелы. Елена встала напротив дочери, уперла руки в боки и, как во фламенко, пошла на нее, прищурив глаза:

– И как это ты угадала? Не будет! Или будет, но в новой логике! И Караванов тут ни при чем! Точнее, он только катализатор!

– Чего? Пустого холодильника или поисков смысла жизни? – усмехнулась Лида.

– А это иногда приходит вместе!

– Конечно, особенно если искать смысл каждый день с новым мужиком! – фыркнула Лида.

Это было уже слишком. И она поняла, что слишком. Поэтому выпрямилась, гордо пошла в свою комнату и защелкнула задвижку. Елена бросилась за ней, уперлась в дверь и злобно постучала.

– Что такое? – спросила Лида мерзким голосом.

И если в любую другую минуту Елена бы расслышала в этой издевательской интонации попытку одновременно и спровоцировать, и нарваться, и защититься, и пожаловаться, то сейчас нет. Она хорошо понимала, что такое глаза, налившиеся кровью, но сейчас у нее словно налились кровью уши.

– Я хочу с тобой поговорить! – чеканя слова, потребовала Елена.

– Я занята, – капризно ответила Лида.

– Я требую, чтобы ты открыла дверь!

– Я – у себя в комнате! – напомнила Лида.

И тут Елена совсем полетела с тормозов и практически со стороны увидела, как она сносит дверь вместе с задвижкой… оказывается напротив испуганных Лидиных глаз и дико орет:

– Все! Хватит! Я тоже у себя в комнате! Я тоже у себя в своей жизни! Тебе достаточно много лет, и с сегодняшнего дня ты живешь на свои деньги!

Потом бросилась в кухню, собрала оттуда небрежно швырнутые сумку, шарф, перчатки, вбросила это все в Лидину комнату, ушла в ванную комнату и заревела.

Она даже толком не поняла, отчего ревела. От всего сразу. Оттого, что самый близкий человек, ради которого она… так равнодушен и отделен. Оттого, что теперь уже нет дороги назад, и совершенно непонятно, на что девочка будет жить. Оттого, что довела себя до такого скотского состояния, что выламывает двери в чужие комнаты. Оттого, что уехал Зябликов… и вообще не хочется жить.

Она стала наполнять ванну, забрала телефоны и легла в воду, продолжая реветь. Внезапно поняла, что после фразы «будешь жить на свои деньги» квартира словно необратимо опустела, хотя Лида никуда при этом не девалась. С ужасом поняла, что это означало для нее контроль отношений с дочерью через деньги. Что она совершенно не умеет жить и строить отношения по-взрослому, а только отталкиваться от опекаемого объекта. Что не готова к тому, что Лида станет взрослой. И получалось, что и она не готовила Лиду к этому. И теперь обе маются, столкнувшись с реальностью, потому что так и не поняли, Лида уже большая или еще маленькая.

Большинство друзей и сверстниц Лиды уже не только работали, закончив вуз, но защищали диссертации, крутили серьезный бизнес, воспитывали детей. В компании она была лидером по «поиску себя». Коридор этого поиска уходил за горизонт, но это ни секунды не волновало девочку. Видимо, ей казалось, что она всегда будет маленькой, разносторонне талантливой опекаемой дочкой, которой совершенно нет смысла оформляться в молодую женщину. Всегда будет просыпаться, когда хочется, полдня смотреть телевизор, тусоваться до рассвета и снова просыпаться в 2 часа под ношей огромного чувства вины.

Ой, как Елене было плохо! Почти так же, как хорошо было в объятиях Зябликова. И от таких размашистых качелей колбасило каждую клетку организма.

Надо было срочно сбежать из дома. К Кате? Нет. Там обожравшиеся крошки с обожанием смотрят на кормилицу-маму, практически не принадлежащую себе. Телефонная книжка осталась в комнате, но хотелось выпрыгнуть из ванной, рывком натянуть на себя что попало и выскользнуть в холодную ночь, несмотря на мокрые волосы. Совсем как в детстве с матерью: «Вот, заболею, умру, пусть ей на моей могилке будет стыдно!»

Зазвонил мобильный. Неожиданный торопливый голос главного:

– Лена, поздравляю с Новым годом… Что там с вашим Патроновым?

– И вас с Новым годом! Как погода?

– Погода нормальная. Так вы в курсе?

– Материал вышел, все образцово-показательно.

– При чем тут материал, говорят – машина сбила? Эта его чертова баба к телефону не зовет, что-то невнятное лепечет. Вы узнайте, потом мне шепните, а то я волнуюсь как-то… Ведь он с этими грязными выборами связан…

– Да, хорошо, – эхом отозвалась она.

К мобильному Патронова подошла все та же универсальная домработница Лера и подчеркнуто врущим голосом, «знаю, но не скажу», ответила:

– Я не могу его позвать, он… отдыхает.

– Это Елена, которая брала у него интервью. С ним все в порядке?

– Я вас узнала. Все в порядке…

– Передайте, что если он не подойдет к телефону, то я не смогу остановить непроверенную информацию о нем в нашей газете. – Это был беспроигрышный вариант, после такой фразы человек, занятый политикой, хватал трубку даже из гроба.

– Сейчас я ему скажу, – въехала домработница.

– Лена, ты? – каким-то погасшим голосом спросил Патронов. – Ну, приезжай…

– Что случилось?

– Ничего. Соскучился. Царапина маленькая. Подрался с трамваем, а у него оказалась масса больше… Жду.

– Хорошо, – сказала она растерянно. – Скоро буду.

Вот вроде и нарисовалось неотложное дело. Можно уйти, неслышно пройдя мимо Лидиной двери, наступив на желание постучаться и подлизаться. Что она там делает? Плачет? Думает? Смотрит в окно? Листает журнал? Слушает музыку в наушниках? Хоть бы одним глазком…

Елена прокралась в свою комнату, натянула что-то теплое, полулыжное. Небрежно подвела глаза, замотала голову шарфом. Потом сняла с елки самую красивую матерчатую игрушку с человечком на санках и сунула в сумку. Бросила туда флакон любимых духов, даже побрызгаться ими не было сил. Вышла из дому, стараясь не скрипнуть дверью. Чего боялась? Что Лида выйдет и начнет мириться? А она к этому не готова, у нее внутри все обожжено и должно поджить…

На улице мело и морозило, от узорчатой театральной заснеженности вчерашней ночи не осталось ничего. Ветер сбивал с ног, колючая снежная крупа била в глаза, такси не останавливались. С отвращением дотелепалась до метро. Там было тепло, весело, душевно и похмельно.

– Только ненадолго, – сказала Лера, открыв дверь, потом не выдержала и добавила: – Ну хоть вы ему скажите! Седина уже лезет, а все как мальчик прыгает. Мог ведь совсем пропасть!

– Ну, конечно, скажу, но вы же его знаете, – многозначительно ответила Елена, задешево покупая домработницу, мол, мы с тобой по одну сторону баррикад, но у меня статус выше.

И та проглотила, так и не поняв, что Елена блефует и ничего не знает.

В гостиной сидел молодой худощавый мужчина в свитере и джинсах, он поднялся, увидев Елену, внимательно глянул ей в глаза:

– Здравствуйте, я – Сергей Иванов, врач. Вот, дежурю… А вы журналист?

– В свободное от половой жизни с Патроновым время. Еще вопросы есть? – поставила его Елена на место, уж это она умела делать.

– Извините, – замялся тот.

Елена, презрительно дернув плечом, прошла в кабинет с видом человека, который делает это каждый день. Патронов лежал на своем хипповом матрасе, в горе подушек, бледный как Пьеро. Рядом стояли столики с батареей лекарств, бутылками с минеральной водой. У кровати – капельница.

– Привет, голубка, – улыбнулся он, и только тут она заметила, что плечо и шея у него обильно замотаны бинтами, а губы какие-то голубоватые.

– С Новым годом! – Елена села к нему на постель, поцеловала, достала из сумки елочную игрушку, протянула.

– Ух, какая красота… А я вот, видишь… Такая фигня…

Елена погладила его по голове, понимая, что лучше всего не задавать ни одного прямого вопроса.

– Как погуляла? – спросил он.

– Бурно. Ездила по гостям, выпила много и разного, до сих пор плохо, – пожаловалась она.

– Может, пива или чего-нибудь еще? Сейчас они все принесут, – пообещал Патронов.

– Нет, все в порядке… А тебе что можно? А то я с пустыми руками.

– Да у меня все есть. Кормят кашей, как младенца, вон капельницу ставят со всякой дрянью, вставать не разрешают, – капризно перечислил он.

Казалось, что страшно похудел, посерел, словно увял.

– Ну, немножко полежишь. О жизни подумаешь. Иногда надо, – ласково напомнила Елена.

– Ты ж знаешь, как мне трудно лежать. У меня ж веретено в жопе. Ты ж сама такая же!

– А хочешь, в шахматы поиграем? Умеешь? Я уже сто лет не играла, – на всякий случай предложила она.

– Не сегодня, завтра. – Он повел на нее глазами, говорившими «а завтра придешь?».

– Хорошо, завтра, – кивнула она, подумав «ни фига себе!», нежно спросила: – Больно?

– Сейчас нет. А тогда я решил, что все… Испугался, как мальчик… Так смешно теперь. Лен, я ведь тебя позвал, потому что ты мне близкий человек… Я тебе скажу то, что только самые близкие люди знают. Поняла? – Он почему-то перешел на торопливый шепот, как будто за дверью были враги.

– Конечно, – кивнула она, но что-то ей в нем не понравилось; почему-то подумалось, что, видимо, он получил сильный удар по голове при аварии и теперь не очень адекватен.

– Лен, у меня в плече дырка… – сказал Патронов с детской жалобной интонацией.

– Дырка?

– Ага.

– А сотрясение мозга было? Сознание терял? – спросила голосом заботливой мамаши.

– Авария – это версия для всех. Дырка от пули. – Голос у него из детски-жалобного стал детски-хвастливым.

– От пули? – удивилась она, думая: «Совсем крыша поехала».

– Я вырубился… Потом очнулся, решил, что убили, лежу, как трупак, около машины… А тут микроавтобус подъезжает, оттуда четыре мужика. Обычные мужики, не в халатах. Сунули внутрь, на диванчик кожаный, че-то вкололи, дали стакан коньяка, говорят, пей. Потом тут вот очнулся… Все завязано-повязано. Позвонил этот, говорит: пульку достали, машину твою для правды жизни стукнули, отдыхай… Короче – гипс, закрытый перелом… – рассказывал так, словно они играют в «казаков-разбойников».

– Кто «этот»? – Елена понимала, что он говорит только потому, что не может держать это сейчас в себе и что вообще-то рассказывать это ему не надо никому.

– Ты меня за кого считаешь, если думаешь, что я тебе и это солью? Или ты сюда от газеты пришла? – неожиданно обозлился он.

– Хочу просчитать степень твоей безопасности… – оправдалась Елена, прикидывая, кому же Патронов мог так перейти дорогу.

– Теперь полная. Стопроцентная. Я ж больше не сунусь! Второй раз уже куда надо стреляют. – Он как-то обмяк.

– А ты уверен, что не промахнулись?

– Лен, ты со своими журналистскими мозгами считаешь, что все выстрелы попадают в хронику? Запомни, ласточка, дай бог, чтоб только половина!

– Знаю, я просто боюсь за тебя… – согласилась она.

– Теперь чего бояться? Клиента сломали – он сдал назад, – поморщился он.

– Жалеешь?

– Там такие бабки паслись… Но я не Листьев. Я понимаю, что для снайпера человек стирается. Не любимый телеведущий, а движущаяся мишень, и все… – обреченно сказал он.

– Ты это только теперь понял?

– Естественно… думал, что они обосрутся. А обосрался я…

– Да брось ты! А детям уже звонил?

– Да я сразу, в тот же день. Запретил приезжать. Им про это и знать не надо… Скажи спасибо, что не гидравлика…

– А что это такое?

– Ну, это когда в бочку с водой сажают… Не знаешь, и не знай. А то опишешь где-нибудь в статье – будет отморозкам учебное пособие… Вы ж, журналисты, для красного словца хоть рецепт приготовления атомной бомбы готовы тиражировать…

Дверь осторожно приоткрылась, вошла домработница Лера с тарелкой в руках. Елена инстинктивно хотела отодвинуться от Патронова на постели, но вовремя остановила себя.

– Я сделала салат в миксере: морковь, орехи, сметана, – сказала домработница, словно Елены здесь не было.

– Поставь, – раздраженно сказал он. – И стучись, пожалуйста.

Она молча поставила салат на один из столиков и ушла, испепеляя глазами.

– Тоже еще дура! – выдохнул Патронов. – Ты меня покормишь? Я сам не могу.

– Да, конечно…

Она кормила его с ложки, как когда-то маленькую больную Лиду, и все это выглядело не как спектакль, а больше, чем спектакль. Где же вся его свита, челядь? Все дружки и подружки? Он словно прочитал это:

– Лен, я только теперь понял, насколько я одинок.

– Выводы сделал? – улыбнулась она.

– Вижу решение интересующей задачи в твоих глазах… Оставайся здесь. Для тебя это тоже способ избавиться от одиночества…

– Не торопи события, – опустила она глаза, поскольку совершенно невозможно сказать простреленному мужику: «Ты мне не нужен!», и соврала: – Я с бухты-барахты ничего в жизни не делаю…

Несмотря на всю удачливость, блистательность и вечную завидность, Патронов всегда вызывал у нее ощущение слепого, которого надо перевести через дорогу. А сейчас и подавно. «Молодец, – подумала она про себя. – Ссадила Лиду с шеи, нашла нового опекаемого?»

– Мне казалось, что я так крут, что у них рука не поднимется… Но, как говорил мой отец: летящий лом не остановишь, – добавил он. – Главное, кто? Вчерашние бандюки трехкопеечные!

В дверь постучали. Появилась Лера с мобильным телефоном:

– Виктор звонит!

– Алло! Привет, гигант! – бодро сказал Патронов в трубку. – Да фигня, перелом ключицы. Тачка застрахована… Где вы были? У Федьки в Ницце? Ну-ну-ну! И кто там был? Так… Так… Рудиков? Ох, ни хрена себе! И Гурам там был? Ну, я ничего не понимаю… Ладно, ты мне общим числом скажи. Каким числом? Сколько всего випов было? Ох, блин, кабы не это, я бы с вами махнул… И в самолете бы кой-чего обсудили!

Елена внимательно смотрела на него и расстроенно видела, что с приобретением дырки в плече он так ничего и не понял и не перестанет суетиться по жизни… Телефон возле уха словно вернул его лицу, ненадолго облагороженному несчастьем, прежнее пластмассовое выражение из серии: «Ваш девиз? – Всегда!» Он с азартом выяснял светскую фигню, и весь его тянущийся внутрь трубки простреленный организм горько сожалел, что «жизнь проходит стороной». При том, что речь была о совершенно стандартном, хотя и полезном сборище. А человек только что почти побывал «там» именно из-за этой неразборчивой суеты, где деньги, чины, амбиции и возможности замешаны в диком винегрете; и люди, каждый день рискуя собой, не умеют и не успевают жить…

– Я так толком и не въехал, – сказал он Елене, закончив телефонный разговор. – Пуля такая маленькая, как укол, как ожог… А сознание вырубается. Почему? Из-за высокой температуры?

– Патронов, разве можно за деньги рисковать жизнью?

– Так я ж не рисковал. Я ж раньше таких двумя пальцами делал! Время, что ли, изменилось… – взгрустнул он. – И никакой управы… Раньше… при Ельцине на меня косо посмотреть не смели!

Его глаза победителя словно полиняли; и породистая здоровая рука на одеяле лежала вяло, как тряпка. С теми же самыми густыми волосами на фалангах пальцев – признаком жестокости. Он поймал взгляд Елены на руке, словно расшифровал его, и, не желая сдаваться, тут же запустил руку ей под свитер.

– Больной! Вам нельзя двигаться! – пошутила она, но почувствовала, что из этой тряпочной руки вдруг пошел ток, которого не было прежде; словно его организм сошел с автопилотных приемов на человеческие.

Елена понимала, что это не имеет никакого отношения к ней, точнее, самое незначительное. А если бы и значительное, он все равно никогда не смог бы стать ее героем. Вступить с Патроновым в любые отношения, кроме постельных, было для нее все равно что отличнице остаться на второй год… Он был легкий, забавный, но… совершенно пустой. И даже дырка в плече изменила его только физически, а не биографически.

Патроновская рука уже бойко хозяйничала в ее бюстгальтере, организм однозначно откликался, и Елена озадаченно спросила:

– И как ты себе это представляешь?

– Легко… Задвинь дверь стулом…

– А вдруг зайдут?

– За бабки, которые они получают, не зайдут! – скривился он. – Зато будет что вспомнить… Экстремальный секс с простреленным Патроновым.

Физически он был жутко похож на Толика, Елена дурела от этого и практически не могла сопротивляться, а тут уж тем более. И, надо сказать, это было странно и ярко. Словно прятались не от оплаченной обслуги, а от несуществующего преследования. Словно снайпер застыл за окном, а не спокойно спал, получив деньги за добротно продырявленное плечо, в которое отдавалось каждое движение; и было совершенно непонятно, от чего именно Патронов больше стонет.

– Тебе больно? – шепнула она.

– Мне хорошо, мне гениально, я жив…

Потом она сидела рядом, он держал ее за руку:

– Ты вот, Лен, думаешь, что я поверхностный… А я не поверхностный, я хуже. Не хочу иметь ничего, что мне жалко потерять. Такая жизненная позиция. Если что-то в ответ на мою любовь меня не любит, значит, оно мне не нужно. Вот ты меня не любишь, но я тебе зачем-то нужен…

– Сама не пойму зачем, – рассмеялась она.

– У тебя такая грудь, такие внутренности, такая задница… Мне кажется, я мог бы в тебя влюбиться…

– А душа? – захохотала Елена.

– А в душу ты меня так глубоко не пускала, – прищурившись, напомнил Патронов.

– Пожалуй, – кивнула Елена и подумала: «А что тебе там делать? С телом у тебя получается, а дальше, уж извини…»

– Но я тебя ощущаю надежным другом!

– В какой позе ты меня ощущаешь особенно надежным другом? – постаралась снять пафос она.

– Лен, пойми, я совсем один!

– А эта твоя, с салатом из морковки?

– Да ну… жирненькая кошечка.

– Какая ж она жирненькая? Она 90–60—90!

– Так они все кошечки, что к деньгам жмутся, такие параметры себе делают. В фитнес-клубах доводят жопу до потребительского стандарта. Весь жир оттуда скачивают в мозги и сердце. Из серии «жопа моей подружки стала лицом белья „Ночная фиалка“… Это ж у них даже по глазам видно: „Я женщина для тех, у кого есть деньги“… Только под пулей это и понимаешь. Знаешь, как она испугалась, что я сдохну? У нее такое выражение лица было, только когда она незастрахованную машину грохнула…

– Так ты же ее сам выбирал, – напомнила Елена.

– А других теперь нет. Или проститутки, или такие, как ты, которые ни в чем не нуждаются…

– Почему ни в чем? Я очень нуждаюсь в любви.

– Ну, это, как ты понимаешь, не ко мне… Я могу предложить женщине брак, деньги, секс, дружбу… Остальное в моем организме не растет. Точнее, отцвело и завяло…

– Вижу.

– Про таких, как ты, говорят: она последовала за ним в Сибирь и отравила ему всю каторгу…

– Это точно!

Домой Елена добралась на такси, которое Патронов велел вызвать и оплатить домработнице, хотя это было уж слишком навязчивой демонстрацией.

– Вы заходите, а то он целый день такой грустный, – сказала Лера на прощанье.

– Зайду, – кивнула Елена, и словно договорились глазами, что никто из них не залезает на половину другой.

Дома было темно и тихо. Судя по вещам в коридоре, Лида спала в своей комнате. У Елены, вытянувшись, сияла елка. На автоответчике разные люди желали счастья в Новом году. Зашла в кухню, обнаружила торжественно появившиеся батон хлеба, десяток яиц и пачку масла. Мол, для меня, молодой и красивой, самой прокормиться – раз плюнуть…

Однако при этом все в кухне было вылизано, расставлено по местам – испугалась. Честно говоря, Елена и сама от себя не ожидала такого демарша. Хотя что всегда умела в жизни, так это дистанцировать отношения… Особенно тщательно Лида выдраила любимую кастрюльку Караванова, которую он почему-то не взял с собой. Караванов? Боже, кажется, что все это было сто лет тому назад… Встала к замерзшему окну, посмотрела вниз на освещенный проспект и машинально вывела теплым пальцем, пахнущим телом Патронова, кудрявое слово «Зябликов»…

…Проснулась с совершенно мутным настроением. Снился Зябликов. Бежали вдвоем вверх по снежной горе, потом он остался наверху, она скатилась вниз. Оглянулась, с ужасом увидела, как Зябликов вырастает на глазах, превращается в великана и занимает целый горизонт.

– Зябликов, Зябликов! – закричала она в испуге. – Я здесь, нагнись!

Но ему было ее не слышно, он прошагал мимо, чуть не наступив на Елену и практически загородив свет. Она осталась стоять на огромной снежной равнине, совершенно не понимая, кто же теперь найдет и выведет ее отсюда…

Лида все еще спала. Это облегчало задачу. Елена умылась и даже без привычной чашки кофе рванула на работу.

«Можно разменяться, разъехаться… Но мне кажется, это не выход. Я разъехалась с родителями… Что это изменило? – думала она, вышагивая по морозцу. – Мы с Лидой должны наладить честное партнерство, живя вместе. Вот, пожалуйста, Швеция, которая всегда опережала мир по модели семьи, ушла от отселения взрослых детей… Теперь взрослые дети парами живут с родителями, и никто ни к кому не лезет…»

Собственно, на работе ей сегодня было не обязательно появляться, просто так было легче разобраться со своим одиночеством.

Странно, но за компьютером сидела Катя.

– Здравствуй, коханая! – процедила она, не отрываясь от экрана. – Ну, уже после праздничков восстановила лицо по черепу?

– Частично, – улыбнулась Елена. – А ты-то чего приперлась? У тебя ж дом – полная чаша.

– Отдохнуть… Все эти дни как в шахте вламывала, только в пенсионный фонд ничего не идет… Знаешь, как шахтеры говорят: «Если ветер дует в харю, значит, я домой… шагаю!» Где твой новый?

– Обещал сегодня в Москву заскочить…

– Ну-ну… Как погуляла?

– Мотались по компаниям. Вчера у Патронова была, он в аварию попал… Лежит загипсованный, – доложила Елена.

– Небось пьяный в сиську ехал? А? Хозяин жизни ведь! – предположила Катя.

– Ну, вроде того. Сам не признается, но по глазам видно…

– А у меня… Жрали и жрали, жрали и жрали, как с голодного Поволжья… Сколько ни произвела продукта – весь ушел, – вздохнула Катя и показала ладонь. – Вот, смотри, мозоль от ножа – салаты крошила! А?

– Кать, ну мы ж тебе и электронарезалку, и комбайн дарили, – напомнила Елена.

– Да их дольше мыть… Электронарезалка и комбайн – это я. Анекдот принесли, знаешь, что такое «новорусский салат»?

– Нет.

– Берешь полкило черной икры, сверху ложишь омара, укрываешь все это полкилошкой красной икры, украшаешь ананасом. Потом заливаешь коньяком «Наполеон», посыпаешь «Рафаэллой» по вкусу. И жрешь, пока не затошнит!!!!! – победно изложила Катя.

За соседними компьютерами прыснули.

Елена села за стол, стала разбирать бумаги. Она обычно писала на новый год планы в свежем еженедельнике. С прошлого года остались невычеркнутыми: купить квартиру побольше, получить водительские права, подтянуть английский, устроить Лиду на нормальную работу.

Елена улыбнулась, открыла первую страницу еженедельника на этот год. Квартира побольше оказалась не нужна. Она заменила это наказом – развестись с Каравановым. Получить водительские права – перенесла в новый список. Английский? Да и хрен с ним! Кому нужен английский, если в России такая бурная жизнь! Устроить Лиду на работу? Пусть и не мечтает! Пусть начинает жизнь с ноля! Все, хватит всех нянчить, пора заняться своими интересами. Вместо этого написала – «сделать интервью со всеми губернаторами и издать их под маркой газеты отдельной книгой под названием „Россия здесь и сейчас“. Это было ее давнишней журналистской мечтой.

Надо было написать что-то в планах «для себя». Шутливо добавила: «толком выйти замуж».

– Кать, какие новости в мире? – спросила Елена, разложила на столе косметику и начала мазаться кремом и краситься.

– Дык беспредел, как всегда… Смотри, «Аль-Каида» финансировала свои операции за счет контрабанды алмазов из Конго! Там еще и добыча золота, урана и полудрагоценного камня танзанита из Танзании…

– Ни фига себе! А кто накрыл? – удивилась Елена.

– Опубликованные отчеты посетившей Конго группы экспертов из Штатов и Европы, исследующих финансовые потоки, контролируемые экстремистами…

– А раньше они чего спали?

– Либеральные ценности своей жопой охраняли, пока им под нее 11 сентября не подложили…

– А приятную новость какую-нибудь скажи, – попросила Елена.

– Во, гляди, в Швеции со вчерашнего дня вступил закон, который позволяет мамашам и папашам сидеть с новорожденным 480 дней и получать 80 % зарплаты. 30 % сидящих с малышами весь срок – отцы. Если отец не сидит с малышом два месяца, то семья не получает пособия за весь срок! Я своему покажу – глазам не поверит… А вот, слышишь, в Чечне издана первая книга после войны, называется «Пища вайнахов», рецепты национальных блюд чеченцев и ингушей, а также рассказы об их традициях, быте и культуре… Надо рецептики позырить.

– Кать, пошли выйдем, я тебе кой-чего расскажу… – предложила Елена.

В фойе никого не было, в редакцию вообще пришло мало народу.

– Не блести глазами, – начала Елена. – Не про мужика, круче…

– Ну? – удивилась Катя.

– Лидку отправила на самостоятельное содержание!

– Да ты что? – всплеснула руками Катя. – С коня упала? Девка – золотая. Не грубит, не хамит, не пьет, не родила, не блядь! Что случилось-то?

– Кать, ей 23 года…

– И что? Ты посмотри, время какое на улице!

– Кать, мы в 23 года уже коляски катали!

– Так мы ж тогда не боялись от мудаков рожать, мы ж ничего о жизни не знали… И что бедная девочка?

– Затаилась… Купила батон, яйца и масло…

– Пусть ко мне приходит – я накормлю…

– Кать, ты из своих уродов сделала, мою – не трожь! – разозлилась Елена.

– Сделала… – вдруг растерянно кивнула Катя. – Думаешь, я со зла? Все боялась, что с вечной моей занятостью недокормленные, недолюбленные будут… А такие четыре жирные хари вывела – их теперь с шеи не стряхнешь…

– А ты пробовала?

– Не-а… Боюсь. Тогда все разлетится, как у тебя, в разные стороны. Мужика в одну сторону брошу, детей – в другую. Ты ж не понимаешь, Ленка, что станет с державой, когда такие, как я, отвяжутся…

– Что станет с державой? – подбодрила Елена.

– Я ж как Илья Муромец, если с печи встану – все лягут… Камня на камне не останется. Замика за яйца в зале для пресс-конференций подвешу, главного в кабинете задушу… И сделаю газету какой надо! Чтоб людям в глаза смотреть было не стыдно!

– Ну?!

– Ладно, не щекочи меня умственно, мне век доживать такой, как есть. Это ты у нас женщина двадцать первого века, а я – двадцатого… Я все разнесу, а собрать потом не смогу…

– Кать, ну это ж твоя жизнь, посвяти ее немножечко себе.

– Ты меня не провоцируй и под себя не подравнивай. Ты всегда умней была: у тебя на три мужа – один ребенок. А у меня – наоборот… Все, не отвлекай от работы… – Она пошла к своему компьютеру, убито ссутулившись, словно Елена напомнила ей о каком-то глобальном предательстве.

«Еще совсем недавно, до развода с Каравановым, я была почти такой же… – удивленно подумала Елена. – Почти такой же… А потом начала выколупываться в нормальную жизнь, как цыпленок из яйца… И уже до кое-чего доколупалась… Конечно, у Лиды в жизни все наладится, когда все в порядке будет со мной… Ведь нельзя быть счастливой и реализованной дочкой возле мамаши, плавающей в кризисе… Хочу перевести ее в область самостоятельной ответственности, но сама не готова в этой жизни к полной ответственности… Точнее, хочу отвечать за все, но со всеми вместе… Честно и поровну…»

Отправилась за компьютер и долго подбирала материалы к новому крупному интервью. А Катя за целый день не проронила ни слова. Обиделась за Лиду, за разговор, за встрепенувшиеся желания, за всю свою жизнь… И Елена чувствовала себя виноватой, в конце концов, каждый имеет право сделать из своей жизни каторгу и бессмыслицу, и нечего тыкать его в это лицом и кричать: «Делай, как я…» Хотя, конечно, уже сейчас было совершенно понятно, что трое Катиных детей однажды окажутся один на один с жизнью без мамаши, успевающей подстелить соломки, и будут к ней в огромной претензии…

Домой Елена ушла, когда в редакции уже никого не было. С одной стороны, хотелось поскорее увидеть дочь и понять, в каких они теперь отношениях; с другой – что-то останавливало.

Лида сидела в кухне, слушала дикую музыку и подшивала юбочку дикого оранжевого цвета. Была бледненькой с припухшими глазами.

– Привет! – почти без интонации сказала Елена, предлагая дочери выбрать интонацию самой.

– Привет! – ответила та, сверкнув глазами в стилистике «ну-ну!».

Елена включила чайник. По дороге домой она поняла, что не может купить продукты, потому что не знает, что с ними делать. То есть, если начнет умирать с голоду, конечно, отправится в киоск за какой-нибудь антисанитарной едой, типа сосиски в булочке или пирожка «с котятами». А еще лучше, доплетется до ночного магазина, купит нарезанного сыра и сжует по дороге. Мысль о еде в квартире, съеденной без дочери, не давалась. Налила себе кофе и пошла было в комнату, но Лида остановила демократичной фразой:

– Может, тебе омлет сделать?

– Нет, спасибо, – мягко ответила Елена, совершенно не понимая, как на это надо реагировать.

Пошла к себе, включила компьютер. Никиты не было, хотя уже вполне мог отойти от похмелья. Поискала в Интернете материалы для работы. Поняла, что насилует себя. Решила изнасиловать до конца – позвонила родителям.

Спросила бодрым голосом, несмотря на поздноту:

– Ну, как успехи?

– Какие успехи? – ответила мать голосом государственного обвинителя. – Я две ночи проплакала…

– Что случилось? – испугалась Елена.

– А ты не знаешь? – зловеще удивилась мать.

– Нет, – упавшим голосом призналась Елена, понимая, что, видимо, умер кто-то из родительских друзей и подружек.

– Я плакала из-за твоего развода… Он так вошел в семью! Мне его будет не хватать, – всхлипнула мать.

– Послушай, – разъярилась Елена. – Я понимаю, что тебе нечем заняться, но перестань жить моей жизнью, организуй свою!

– Теперь уже поздно… – вздохнула мать.

– Тогда не ломай мою!

– Я ломаю? Да я на него надышаться не могла! Первый раз с зятем повезло!

– Все! Аудиенция закончена. Звони, когда сориентируешься, как можно общаться с близкими людьми, а как нельзя… – Елена бросила трубку.

Просто паноптикум: мать устраивает сцену за развод, дочь предлагает пожарить омлет…

Елена пошла в кухню, отнести грязную чашку, и уже в дверях поймала себя на том, что дело не в чашке, а в том, что хочет лишний раз увидеть Лиду. Когда поняла, было уже поздно отступать.

– Анекдот хочешь? – сверкнула глазами Лида.

– Давай, – согласилась Елена, мол, вежливость заставляет меня выслушать тебя, но она не отменяет перехода на новые отношения.

– Идет международный семинар по борьбе с наркотиками. Выступает председатель. Говорит, мол, плохо поставлена борьба с наркотиками в Нидерландах. Легализовали, молодежь вся ширяется. То ли дело Китай: в некоторых провинциях за употребление наркотиков предусмотрена смертная казнь. Встает голландец, отвечает: «Но у них такое население, что они могут себе это позволить!»

– Смешной! – вяло согласилась Елена и ушла к себе.

Села на диван, включила теливизор, но просто даже не понимала, что показывали. Телевизор помогал делать вид, что она не так выбита из колеи. От общения с Лидой было ощущение жуткой тяжелой неправды. Как будто поставила взрослую дочь в угол. И та демонстративно не выходит; и обеим это смешно, тяжело и стыдно. Настроение было похоронное… Зачем она сегодня приехала домой? Просидела в полной прострации минут десять, «темой судьбы» зазвонил мобильный, и на нем высветилось спасительное слово «Зяблик».

– Здравствуй, Зяблик! – сказала она.

– Здравствуй, шоколадная! Ты свободна? – От его голоса сразу стало тепло.

– Вроде да.

– Волшебно! Тогда приезжай, я в гостинице «Москва». В баре около номера сижу со спонсором.

– А я не одна… – вдруг сказала она, сама не понимая почему. – Я с дочерью. Там есть кабак, накормить нас ужином?

– Найдем, – растерялся он, совершенно не понимая, при чем тут дочь. – Позвони, как подъедешь.

Елена вышла на кухню и торопливо, чтоб не остановить саму себя, сказала:

– У меня проблемы, но это совершенно не меняет нового формата отношений…

– Ну? – склонила Лида лохматую головку набок, мол, у тебя проблемы, ты и беги на встречу.

– Мне надо через полчаса оказаться в гостинице. Желательно с кем-то. Не могу преодолеть психологического барьера – идти к мужчине в гостиницу ночью, – почти не соврала Елена, действительно было жутко дискомфортно. – Проводи, оттуда я закажу тебе такси.

– Натюрлих, Маргарита Павловна! – облегченно вздохнула Лида. – Я думала, действительно проблемы. А это не проблемы – это пережитки… Готова тебе и презервативов в аптеке купить, может, ты тоже боишься?

– Нет, уже лет тридцать как не боюсь. До этого боялась… – улыбнулась Елена. Все складывалось удачно, и чувство вины мгновенно уменьшилось.

– А можно я в этой юбке пойду? – по-детски спросила Лида, чтобы восстановить иерархию мамы и дочки.

– И давно ты у меня спрашиваешь, в чем ходить?

– Ну, мало ли… Может, ты там будешь ночью в номере брать интервью у президента, а эта юбка еле пипиську закрывает.

– Не у президента, к сожалению… – Елена пошла собираться.

Ура, Лидку она сейчас покормит, и встреча с ним сразу правильно выстроится интонационно. Собственно, зачем ей Зябликов? Для брака он слишком суетлив, богемен и потаскан. В постели с ним сначала будет неплохо, но он так безобразно относится к своему организму, что уже скоро тема износа станет главной. И вообще все может рухнуть при встрече. Можно сказать, не успела подготовиться, накрутить себя…

Такие, поздно прозревшие, обычно играют одновременно на пяти досках, суетятся, спешат. А суетливые никогда не выигрывают, суетливость – это мета изначально проигравшего, отказавшегося от чувства собственного достоинства… Пьющий воду получает на воду, пьющий вино получает на вино.

Наряжалась, прихорашивалась, и, хотя искала аргументы против, внутри все пело… Под Новый год Зябликов был весь придуманный и праздничный. Что же она теперь будет делать с настоящим? С придуманным было так легко. А этого куда? Такой неуправляемый…

В такси Лида спросила:

– Так у нас смотрины?

– Ну, вроде того!

– О, нет занятья клевей! Не зря я юбчонку напялила и глазки накрасила. Как говорят в народе: унитаз – это лицо хозяйки, имидж ребенка – это лицо матери! – захихикала Лида.

Вышли у подъезда гостиницы «Москва», мобильный Зябликова оказался вне зоны сети. Елена часто встречалась здесь с интервьюируемыми и знала, что толстые стены не всегда пропускают звонки. Подошли к охраннику и долго объяснялись. Пришлось даже показать журналистское удостоверение. Охранник был неприступен.

– Я не хочу вас обидеть, но у нас после одиннадцати в номера нельзя. Инструкция, – развел руками охранник.

– А мы очень похожи на проституток? – поинтересовалась Елена.

– Нет, ну что вы… Просто мы считаемся стратегическим объектом: с одной стороны Кремль, с другой – Госдума.

– Ну, обыщите нас на предмет оружия. Какая женщина устоит перед тем, чтобы ее подробно обыскал такой секьюрити… – Елена сделала глазки.

– Ладно, проходите, – не устоял охранник, – ваше счастье, что мой напарник отошел.

– Маманя, ты танк, – восхитилась Лида.

– Работа такая – волка ноги кормят…

Вспомнила, что он в баре недалеко от номера, выспросила на ресепшене номер и поехали на лифте к бару. Там за столиком сидели невыспавшийся Зябликов и два лысых мужика. В одном из них, ухоженном, Елена опознала хозяина магазинов мужской одежды «Браунинг».

– Знакомьтесь, это мои девчонки, – сделал широкий жест Зябликов, оглядел Лиду с головы до ног, довольно хмыкнул и сказал: – Будешь слушаться маму – сниму в эпизоде!

– Если моего агента устроят ваши расценки! – не полезла в карман за словом Лида.

– Лена, знакомься, это начинающий актер Валерий Жареный, будет у меня играть маленькую роль, – представил Зябликов «Браунинга».

– Поздравляю! – фыркнула Елена.

– Знаете, Леночка, с детства мечтал в кино сняться, хоть кем, – поцеловал ее руку Жареный.

– Так вы знакомы? А это мой оператор – гениальный Федя Мышкинов. А это дочка Лены, – закончил Зябликов. – Девушка, еще раз меню. Дамы будут есть.

– Ну, я поеду? – спросила Лида. – Оставляю тебя в надежных руках.

– А ужинать? – удивился Зябликов.

– А меня мамочка больше не кормит, – сделала рожицу Лида. – Считает, что я уже половозрелая…

– На это трудно возразить, – кивнул Зябликов, с интересом переводя глаза с мамы на дочку. – Но я не мамочка, могу и накормить один раз.

– В счет будущего эпизода? – улыбнулась Лида.

– Смотри, кровь не водица. Такая же язва выросла, как и ты, – заметил Зябликов.

– Генетика – наука ядовитая, природа шутит шутки… Но где нам до наших детей? – подпела Елена.

Потом ели какой-то шашлык, запивали приличным вином, смеялись. Жареный рассказывал, как волновался после того, как ему предложили сыграть эпизод. Что он, конечно, спонсирует полфильма на условиях, что часть действия будет происходить прямо в его магазине; а в конце фильма героя замочат просто у входа в магазин, и по костюму будет обширно течь кровь, а над ней бликовать освещенная вывеска «Браунинг».

– А я буду играть негодяя, – упивался Жареный. – Подъезжать к магазину на своей тачке и говорить герою всякие слова…

– А кто главную роль играет? – спросила Елена.

– На кого денег хватит, – вздохнул Зябликов. – Конечно, в идеале уговорить Машкова. Жареный, вы ведь хотите на экране быть в команде, которая замачивает Машкова?

– Машкова? Это круто! Конечно, хочу! – засиял начинающий артист.

Только оператор Федя Мышкинов все это время молчал и напивался, и на его лице было написано: «Зябликов, каким дерьмом из любви к искусству мы с тобой должны заниматься!»

Зябликов обнимал Елену, такой был родной и милый. Глаза синие мутные, осанка медвежатника и эти пепельные-пепельные волосы и борода. С ума можно сойти… Елена даже не обратила внимания, как ажурно он начал выстраивать с Лидой общий фронт против нее:

– Мама, конечно, не разрешит тебе выпить… Мне нравится твое поколение. Я понимаю его лучше, чем поколение твоей мамы…

– Зябликов, – усмехнулась Елена, подумав: «Как же он в себе не уверен!» – Нарезай лапшу потоньше, девочка же умная…

– Дык ради мамочкиного счастья можем и в дурочку сыграть… – отозвалась Лида.

Елене ужасно хотелось прижаться к нему плечом и сказать: «Не психуй, тебя все любят…»

Но каждый раз, когда он с шуточками заезжал на ее поле, почему-то вырывались такие тексты, что разговор постепенно превращался в их перепалку с мягким участием остальных. Время дотикало до трех, Жареный предложил отвезти Лиду и набравшегося в дым Федю Мышкинова. Они ушли. Мышкинов вис на Жареном, а Лида гордо вышагивала рядом, истошно виляя бедрами. Елена понимала, что это не имеет отношения к присутствующим, что это «премьера юбки», и улыбнулась про себя.

Зябликов расплатился. Вышли из бара в сторону номера, взявшись за руки. Оба напряженно думали, какой идиотской сейчас может оказаться сцена возле дежурной по этажу. Она может начать орать и выставлять Елену в соответствии с инструкцией, он не сумеет справиться, и не помогут никакие деньги.

Что будет? Елена загонит дежурную под плинтус; и Зябликов потом назовет ее бульдозером, как это делали все мужики, вынуждавшие брать на себя их работу. А главное, что этого могут не выдержать их нарождающиеся отношения. Потому что она пока не готова приглашать его домой. И даже не может объяснить почему…

Слава богу, горничной не было. И они, обрадованные как дети, юркнули в номер.

– У тебя есть коньяк? – спросила Елена – общаться на трезвую голову было страшно.

– Сейчас принесу из ночного магазина. Что еще? Шоколад? – Он с готовностью кинулся к двери, его тоже ломало по трезвости. – А ты пока почитай, вот тут сценарий того фильма, где «Браунинг» будет…

«Господи! Ну какой ребенок! Ну на хрена мне читать плохой сценарий? У него просто мания величия!» – подумала она и пошла в ванную.

Зябликов вернулся, начал наливать коньяк в стаканы, потом рассказывать дурацкую историю про то, как вчера в Питере пытался уложить в постель молоденькую скрипачку, подрабатывающую в массовке, а она его послала.

– Я должна тебе посочувствовать? – спросила Елена, прищурившись.

– Смотри-ка, пропустила удар! – развеселился он. – Я же все наврал…

– Зачем? Не знаешь, что сейчас полагается делать?

– Знаю. Но не до конца… Давай выпьем.

– Давай.

– А зачем ты дочку взяла?

– У нас с ней конфликт, я пробовала таким способом выйти из конфликта.

– То есть тебе до такой степени была не важна наша встреча?

– Дочка-то важней…

– Смешная. Замуж не собирается? Могу женихов подкинуть…

– Да уж развелась.

– Ах да, у нее же наследственность плохая. А я, Лен, женат был однажды в юности. У меня тоже дочка, только постарше. Во Франции учится на модельера, ее мамаша давно туда увезла, и воспитывал француз. Она меня за отца не считает. А больше я не женился, меня долго никто не выдерживает…

– Это понятно… – сказал Елена и подумала: «Опять попался кокетливый слабак, да еще и врун. Караванов был слабаком, но хотя бы не был вруном.

Впрочем, при чем тут Караванов? Караванов – это мое славное боевое прошлое…»

Разговор явно не клеился, зазор мог наладиться в постели, но Зябликов почему-то не спешил даже дотрагиваться до нее. Елена подошла к окну, вгляделась в окна Госдумы, в которой столько раз брала интервью… и даже один раз до умопомрачения целовалась с простреленным нынче Патроновым, о котором сегодня начисто забыла, даже не позвонила… вот сволочь…

Впрочем, и у него с памятью было не слава богу, он ведь тоже забыл, как они целовались. И очень точно называл светскую жизнь «условным праздником» и совсем не помнил, с кем, когда и что праздновал… Главное, побольше успеть. Как советский человек, попавший в первый раз на шведский стол в «Балчуг», не может остановиться, чтобы не попробовать все. Он уже давно не хочет есть; давно не чувствует вкуса блюд; давно понимает, что всего все равно не попробовать; но это сильней…

Елена однажды с ужасом наблюдала одного профессионального мошенника, вполне богатого господина, добывшего удостоверение газеты и аккредитовывающегося с ним на презентации пожрать. Она жалостливо спросила:

– Ты не заболеешь?

– Я – тренированный! – сказал он и побежал за четвертой порцией горячего, разделавшись со всеми имеющимися супами.

Через несколько лет его нашли в своей квартире с перерезанным горлом. Видимо, опять в чем-то не мог остановиться… Вообще о людях, заболевших свободой и утративших способность отличать нужное от ненужного в количествах присваиваемых денег, квартир, ценностей, тусовок, сексуальных контактов, можно было написать отдельную книгу. Ужас был в том, что они бы ее не стали читать, вот как раз ее они сочли бы ненужной.

Елена как-то спросила Карцеву, почему у большинства новых русских совершенно пустые остановившиеся глаза. Та ответила, что гонка и усталость делают их эмоционально обедненными, а жизненная стратегия выражается в феномене «отложенной жизни»: поживу, когда я стану миллионером, олигархом, директором концерна и т. д. До этого они либо не доживают, либо приходят уже совершенно неспособными усваивать какие-либо эмоции. Что называется, умирают в пустыне за десять шагов до арыка. В психологии это называется ангедомия – неспособность радоваться… От этой заразы многих спасали встряска, религия, благотворительность, страх смерти… Патронова пока не спасло.

…Итак, Елена смотрела в окна Госдумы, а Зябликов сидел рядом в позе Достоевского у библиотеки Ленина. Пришлось придвинуться и рухнуть к нему на колени. Тут, конечно, понеслось… Но все как-то с перетягиванием каната. С обидами, замечаниями, его просьбами «не бить словами по половым органам». Она была привычно раскованна, мягко шутила, но он зверел на это:

– Для тебя секс – это спорт. А я отношусь к нему серьезно…

Оба были многоопытны, но он оказался не готовым к тому, что она привыкла быть в постели хозяйкой. Все получалось, но не так, как могло получаться; словно продирались друг к другу через что-то. И каждый винил в этом другого.

Его модель называлась: «Иди за мной, слушайся, и ты получишь все…»

Ее модель сопротивлялась: «Давай слушаться пополам, я хочу получить столько же, сколько отдать…»

Его модель отвечала: «Но я же лучше знаю, как надо!»

Ее модель усмехалась: «Лучше меня знаешь, как мне будет лучше?»

Все в результате, конечно, сходилось в техничный пазл, но потом они лежали и разговаривали, как вежливые чужие. И у каждого внутри расползалась черная клякса облома. И, чтобы легче ее пережить, она почувствовала себя умирающе-усталой и поняла, что, пожалуй, могла бы остаться здесь до утра. Впервые после развода захотела остаться с мужчиной до утра. И всем видом показала это, и всем телом ощутила совершенно определенное «нет» на это.

Конечно, можно было дожать, но, как говорила Гиппиус: «Если надо объяснять, то не надо объяснять…» В конце концов, причины ее вышвыривания могли быть связаны совсем не с ней, но от этого было не легче.

Посмотрела на часы и сказала:

– Я начну собираться через десять минут.

Тон означал: «Ты – полный козел, но это уже не имеет значения!» Он испугался, начал суетиться, сел рядышком, начал что-то объяснять.

– Все фигня! – поморщилась Елена. – Мне показалось, что я влюблена в тебя. А ты приехал – и все рухнуло. Зачем ты приехал?

– Я не могу так быстро влюбиться, как ты. Я долго запрягаюсь, быстро еду и потом долго остываю. К тому же я влюбляюсь неконструктивно. Это я сейчас такой милый и легкий, а как влюблюсь – тебе хана. Начну ревновать, права качать, проверки устраивать, сам при этом буду на голове ходить… – мрачно сказал он.

– А мне плевать… – зевнула Елена. – Мне главное, чтобы самой влюбиться… А объект я уж как-нибудь уговорю…

– Да ты чистый мужик! – вырвалось у него довольно раздраженно.

– То есть ты сейчас трахал мужика? Поздравляю! – съехидничала она; все вокруг начинало становиться плоским и серым.

– Лена, ты сама гробишь отношения. Ты со мной разговариваешь, как Артмане с Калныньшем в фильме «Театр»! Ты же не даешь мне расслабиться, повести тебя, сделать тебе хорошо…

– А ты можешь расслабиться только с бессловесной тварью? А вести меня никуда не надо! Поводырь, блин!

– Подожди, у нас все будет не хорошо, а волшебно, мне просто надо к тебе привыкнуть… Мы с тобой одной крови, все сходится. Только не спеши!

– Знаешь притчу про то, как путешественника спросили, какое время в его жизни самое главное, какие люди и какое действие?

– Ну?

– Самое главное время – это время сейчас. Самые главные люди – это люди, которые сейчас рядом. Самое главное действие – это сделать им хорошо.

– Какая-то потребительская психология! Это как в кино говорят: быстрей снимай, натура уходит, актриса стареет! Но ведь будет завтра!

– А это никогда не известно… Ты думаешь, что ты так неотразим, что оно будет?

– Но ты же сейчас здесь.

– Но с каким ощущением?

– Жалеешь, что пришла?

– Объяснить словами не могу. – Она встала, включила ночник, тело потихоньку начало слушаться.

Стала одеваться, взяла в руки бюстгальтер, увидела, что один крючок порван. Расстегнув столько бюстгальтеров за жизнь, он не справился с этим. Очень нервничал… Стало жалко его, такого запуганного по жизни, такого недолюбленного.

– Мне было очень клево с тобой в постели! Все, что я говорю, я говорю не про это… – сказал она наполовину честно, наполовину из благотворительных соображений.

– Ты просто не умеешь быть счастливой… – парировал он, расслышав тон.

– На себя посмотри!

По-приятельски вышли из номера, по-приятельски вошли в лифт. Лифт остановился на следующем этаже, в него вошел толстый плешивый командировочный с двумя грубоватыми молодыми девчонками. Елена решила определить, какая из девчонок дочка, у нее почти получилось. Из лифта вышли вместе.

– Смешно, – сказал Зябликов. – Я с тобой выхожу, а мужик с проститутками. Представляешь, как он мне завидует?

– Такие некрасивые проститутки? – удивилась она.

– Кому какие по карману… – поморщился он. – Я, например, никогда не платил женщинам за секс. Мне было важно, чтоб меня хотели, а не деньги… А этому что? Он небось слаще морковки ничего не ел.

Вышли на улицу. Было холодно, пусто, темно, какие-то люди спешили в такую рань на Красную площадь. Поймал машину, заплатил водителю. Перед тем как сесть, Елена решила его пнуть, видя, что устал, и якобы искренне спросила:

– Как? Ты не поедешь меня проводить?

– Лен! Ты – конченая москвичка. Ехидная, спесивая и балованная. Я умру, если поеду. Я за две недели снял двенадцать серий… – обиженно ответил он.

– Жалко… – вздохнула Елена.

– Я потом тебя провожу, покатаю, на руках поношу. Сейчас мне надо хоть чуть-чуть поспать.

– Жалко тех, кто будет потом эти двенадцать серий смотреть. Пока. – Она села и улыбнулась демонстративно вежливой улыбкой.

– Позвони, когда приедешь! – закричал он сквозь захлопнутую дверь.

– Нет! – помотала она головой.

– Позвони! – Тон был практически приказной. И она с удовольствием повторила:

– Нет!!!

Приехала домой, ощущая отвратительную пустоту и освобождение от отношений. Если бы были фотографии Зябликова или подарки от него, она бы их сейчас зашвырнула в мусоропровод. Почему-то тоже вспомнила фильм «Театр», сцену, где Артмане краешком туфельки сбрасывает его ключ в решетку водосточной ямы. И весело идет дальше. Посмотрела на часы. Было шесть утра. Сказала себе: «Я ничего не хочу! Ни думать! Ни чувствовать! Ни видеть его когда-либо!»

И упала спать.

…Разбудил звонок.

– Алло! – прошептала она.

– Неужели трудно позвонить? – зло спросил Зябликов. – Я все это время не сплю и жду звонка!

– Ты как моя мама… – не без удовольствия ответила она. – Я же сказала: «Не позвоню!»

– А я сказал: «Позвони!» – металлическим голосом ответил он. – Как ты?

– Как? Разбудил, обхамил… Сколько времени?

– Девять. Ладно. Спи. Пока…

– Пока…

«Все, точка, финал, конец цитаты, к чертовой матери…» – подумала она и снова заснула.

Проснулась в полдень. Лида почему-то опять была дома, словно разделение бюджетов сделало ее жизнь в доме уютней. Стало понятно, что про работу она то ли привирала, то ли уже оттуда вылетела…

Елена села в халате на кухне, налила кофе и начала:

– Обсудим?

– Легко! – откликнулась Лида, вяжущая что-то лохматое и полосатое.

– По-моему, мы успешно справляемся с финансовой отдельностью.

– Аск?!

– У меня предложение пойти дальше!

– Разъехаться? – сверкнула глазами Лида.

– Нет. Во-первых, это сильно ухудшит качество жизни для каждой. Во-вторых, эмоционально мы еще к этому не готовы. Я по крайней мере в таком случае теряю изумительно умную и тонкую собеседницу, чувство тепла, дома и защищенности, помощь в быту… – притормозила Елена.

– О, как запела, – фыркнула дочка.

– Я имела в виду делегирование полномочий по поводу дедки и бабки.

– Это как? – вылупила глаза Лида.

– Да очень просто! Теперь ответственность за стариков делим пополам. Не я говорю: надо, зайка, стариков обслужить вниманием. А ты знаешь, что это твоя половина работы…

– Ну-ну… Это у вас называется давать удочку, а не рыбу?

– В том числе и это.

– Подумаю над твоими условиями, – вызывающе ответила Лида и вышла из кухни.

И в доме сразу стало холодно, напряженно. Сразу стало ощутимо, что в кухне не пахнет ни едой, ни семьей. И выстроенная, как на параде, и никому не нужная чистая посуда смотрится по-кладбищенски.

Елена поняла, что слишком поспешно начала отстраивать новую реальность в доме. И виноват в этом, конечно, был Зябликов, на которого она психанула, а выбросилась на дочку. Открыла холодильник. Оказывается, Лида уже выходила в магазин. В заморозке пестрели упаковкой пельмени и замороженные блинчики. То, что особенно нельзя было есть… Как-то брала интервью у пищевого магната, он объяснял, что мяса они в такие изделия практически не кладут, только какую-то ушину, брюшину, костную муку и муку из генетически измененной сои. Так что уж лучше сразу переходить на собачий корм, про него по крайней мере этого никто не скрывает… Впрочем, не родился еще человек, который мог бы убедить в этом Лиду. Недовольная собой Елена отправилась на работу.

– Здравствуй, моя коханая! Как там наша девочка? – обеспокоенно спросила Катя.

– Пельмени купила. Как холостяк в общежитии, – развела руками Елена.

– Ужас. И это все?

– Да ладно, ей вчера в ресторане дали пожрать…

– Кто?

– Подставное лицо через меня.

– Ну, неужто ты не потеряла человеческий облик? Слава богу. За это расскажу тебе анекдот. В офис звонят: «Катюшу, пожалуйста…» Там говорят: «Сейчас… Расцветали яблони и груши…»

– Душевно. Кать, я ночью новогоднего изучала в подробностях, – призналась Елена.

– Сколько сантиметров подробности? – хихикнула Катя.

– Выше среднестатистической нормы, но осадок жуткий…

– Говорила, что влюбилась.

– Потому и жуткий. Как большинство мужиков, хочет быть хозяином, но не может.

– Так сделай вид, что может.

– Зачем? Неужели мне отношения с ним дороже, чем я сама себе…

– Лен, так ты останешься одна. С гаремом своим недоделанным… – предупредила Катя.

– Такая судьба, значит… – не стала возражать Елена.

– Не надоело еще? Они ведь у тебя, как чашки в безумном чаепитии у Кролика, меняются…

– Так ведь ищу нужное, а не абы какое!

– В нашем возрасте можно уже не так привередничать.

– Наоборот, это в юности можно ходить в чем попало, лишь бы красивое. А с возрастом переходишь только на натуральное белье… С каждым годом все больше и больше позволяешь себе быть самой собой!

Мимо пританцовывающей походкой прошелся замглавного, на лице у него было написано, что он пришел в себя после праздников и ему хочется обилия производственной жизни.

– Елена, смотрите, Аргентина фактически объявила дефолт по национальному долгу. Может быть, интервью с послом или каким-нибудь экономическим экспертом? – потер он ладошки.

– Это к отделу экономики…

– Да они напишут обзор плохим языком. А у вас будет поэма, – попытался он взять лестью.

– Пусть учатся писать, – пожала плечами Елена.

– А у вас какие-то особые планы или задания от главного?

– Да, что-то в этом роде. – Елена почти не скрывала раздражения.

– И что же именно? – попытался он изобразить начальство.

– Камерун выразил готовность к расширению дружественного сотрудничества с Китаем, так что буду писать эссе о Великой китайской стене, – не моргнув глазом соврала Елена, молодняк за соседними компьютерами прыснул в ладошку.

– Почему о стене? – напрягся замглавного, он привык, что в газете все немного издеваются над ним, и все уточнял.

– Стена – символ китайской закрытости. Разрушения в стене – разрушения в китайском менталитете. Концепция политического видения третьего тысячелетия должна проходить через инверсию и трансформацию архетипов, – выдала Елена.

Замглавного метнул взгляд на Катю, та успела сделать проникновенное лицо. Это его успокоило:

– Ну хорошо. Китай – сверхдержава, наш главный будущий бизнес-партнер…

И, успокоившись за судьбу газеты, отправился вон. Куда-нибудь, на теннисный корт или в солярий.

– Ловко ты его убрала, за это скажу тебе пару приятных новостей, – сказала Катя. – В 2001 году по всему миру при исполнении профессиональных обязанностей погиб 31 журналист.

– Ну, Кать! – возмутилась Елена.

– Есть добрее: известная американская психолог Джорджия Виткин в бестселлере «Правда о женщинах» привела опрос 6000 американок, проведенный журналом «New Woman». Опрос показал, что большая часть считает огромным преимуществом пожилого возраста приобретенное с годами чувство уверенности в себе, самообладание, мудрость и наличие свободного времени, – картонным голосом читала Катя. – Продолжать?

– Угу!

– Почти все опрошенные не отождествляют красоту с молодостью, а 89 % считают, что журналы мод должны представлять манекенщиц их возраста. Лишь 4 % женщин старше 50 лет ощущают себя пожилыми, а остальные утверждают, что ощущение старости придет к ним только с утратой здоровья и интереса к жизни. Только 30 % женщин старше 50 лет легко утомляются, среди опрошенных аналогично тридцатилетних женщин это 41 %. Кроме того, женщины после 50 испытывают головную боль, приступы плача, депрессии и ощущение вины намного реже, чем их современницы на 20 лет моложе. Участвующие в опросе сошлись на том, что возраст женского старения в среднем 72 года.

– Bay! – отозвалась Елена.

– Продолжаю: общенациональный опрос, проведенный американской компанией «Parke – Devis», подтвердил, что лучшим возрастом женщины считают 40, а мужчины – 35 лет. При этом женщины чувствуют себя на 5,2 года моложе своих лет, а мужчины на 4,7 года. С возрастом эта тенденция увеличивается только у женщин, к 65 годам женщина в среднем психологически ощущает себя на 55. Анонимное анкетирование показывает, что женщины в 50 лет проявляют к сексу в три раза больший интерес, чем их сверстники.

– Видишь, американы… Очевидные вещи проверяют цифрами. Можно сказать, алгеброй гармонию.

– Смотри-ка, прям заплескалась в теме… – хмыкнула Катя.

– Я, Кать, в этой теме живу!

Тут Елене понадобился телефон политической аналитички Лешкиной. Влезла в сумку и, бродя руками по содержимому, обнаружила отсутствие записной книжки. Это было ужасно, потому что без главной записной книжки она могла уходить из профессии. Туда были сложены все связи, адреса и явки, без которых не существовало тайных ходов к раскручиванию любой темы. Сто раз собиралась продублировать главные телефоны, но все не было времени. Забыв о конфликте с Лидой, набрала домашний номер:

– Лид, посмотри бегом в моей комнате – пухлая записная книжка цвета крокодила.

Исследовав комнату, Лида насмешливо предположила:

– Не поискать ли ее у постояльца гостиницы «Москва»?

– Ой, блин… – застонала Елена, вспомнив картинку: сидя в номере, она держит книжку в руках.

Зачем она ее доставала? Звонила кому-то? Давала Зябликову чей-то телефон? А… засовывала под обложку записной книжки новую визитку артиста-спонсора Жареного! Черт бы его побрал! И потом положила мимо сумки… чтобы иметь повод позвонить Зябликову… вот идиотка!

«Я готова прямо сейчас вычеркнуть его из своей жизни! Но не могу рисковать записной книжкой…» – попыталась она себя обмануть.

Набрала номер.

– Привет. Я оставила у тебя записную книжку, – холодным-холодным голосом.

– Видел. Милая женская уловка… – ответил он в тон.

– Да пошел ты…

– Сейчас я на встрече, потом еще на двух. Позвоню вечером, – хамски сократил диалот Зябликов, понимая, что она уже проиграла ход.

– И что?

– Не знаю. Захочешь – встретимся. Не захочешь – оставлю на ресепшене.

– Оставь на ресепшене. Спасибо. – Она бросила трубку.

Ох, как она разозлилась! Так разозлилась, что даже далеко не сразу увидела, что в «аське» появился Никита. Это было приятно, но сразу не смогла перестроиться, прошлась по редакции, налила себе кофе, расчесала волосы. Только после этого написала: «Привет!»

Никита. Привет.

Белокурая. Как настроение?

Никита. Отлично.

Белокурая. Не слишком ли ты сдержан?

Никита. В соответствии с нашими отношениями.

Белокурая. А в них что-то изменилось?

Никита. Все.

Белокурая. Может быть, объяснишься?

Никита. Нет желания.

Белокурая. Извини за навязчивость, что-то случилось?

Никита. Наверно.

Белокурая. Все-таки поясни.

Никита. Нет ни желания, ни возможности.

Белокурая. По тону я понимаю, что в чем-то виновата перед тобой? Хотелось бы понять, в чем?

Никита. Спасибо за то, что дала возможность лучше узнать жизнь и прежде всего самого себя.

Белокурая. Никит, что происходит?

Никита. Ничего. Если кто и виноват, то я сам и во всем.

Белокурая. Что-то произошло между твоим звонком и сегодняшним днем?

Никита. Отвечу, но развивать тему не буду. Когда я позвонил тебе с поздравлениями, ты назвала меня «козлом» и, похоже, была не одна… Я, конечно, давно чувствовал, что ты разменяла меня по трояку… Но есть более важная причина. Я в Новый год понял, что люблю свою жену и своих детей. Я буду строить свое счастье в своей семье и, уверен, мне это обязательно удастся.

Белокурая. А уж как я в этом уверена! Так мы теперь будем поддерживать вежливые отношения или никаких?

Никита. Вежливые… в ограниченном варианте.

Белокурая. Что бы этот термин значил?

Никита. Не готов комментировать.

Белокурая. И кто же разъяснит мне формат отношений?

Никита. Очевидно, жизнь…

Белокурая. Мне кажется, люди не должны расставаться, не поговорив…

Никита. Возможно… Но не сейчас…

Белокурая. А когда?

Никита. Не знаю…

Белокурая. Это говорит о том, что ты боишься разговора…

Елена только начала «прижимать его к борту», но он отключился.

– Кать, почему меня сегодня все мужики обижают? – грустно спросила Елена. – Может, там чего в гороскопе не так?

– И много уже обидело?

– Два.

– Звони третьему, четвертому… Закон больших чисел: все в ситуации самостоятельно разруливается из-за обилия компонентов. Кстати, я тебе на мыло послала письмо. Там несколько вакансий для твоей девочки. Открой его на домашнем компьютере и передай ей.

– Спасибо! Что бы я без тебя делала?

Надо было начинать писать новый текст, но совсем не хотелось. Подошла к окну, задумалась. Раньше она имела сто раз созванивающегося с ней среди дня, гуляющего вместе по вечерам и храпящего ночью под боком милого Караванова. Теперь получила свободную возможность манить в постель понравившегося мужика. И получать за пару часов такой секс, какого не получала в браке за месяц, не потому что Караванов не мог его дать, а потому что они уже не хотели столько давать друг другу. Это делало ее свободной, молодой и востребованной. Но оборачивалось экзистенциальной тоской…

Она легко отстраивала параллельные сюжеты, но отчетливо понимала, что тоска происходит из-за того, что нужен один столбовой. И больше не нужно ничего. Вот и с Зябликовым, пыталась взлететь, замахала крыльями, пробежала пару шагов и остановилась как вкопанная.

Вроде и все при нем, и говорит, и чувствует на том же языке. И химия сводит с ума. Но какая-то в нем есть… необязательность в ее жизни, намекающая на то, что ради комфортных для него отношений она не совершит ни одного телодвижения.

Она уже понемногу переходила в формат «сингла». Это давалось нелегко, потому что любила готовить, кормить и отвечать за всех. Как-то брала интервью у банкирши на кухне и удивилась плите с закрытой крышкой. Та поймала взгляд и пояснила:

– Дети выросли, а мы с мужем не готовим. Завтракаем бутербродами. Обедаем в ресторане, ужинаем тоже. Иногда домработница что-нибудь по моей просьбе делает. А для гостей повар привозит все из ресторана…

Елена страшно удивилась. А еще больше удивилась, поняв, что перед ней совершенно счастливая пара, соединенная не общей тарелкой супа, а любовью, поддержкой и доверием. Она, конечно, и сама не собиралась быть кухонной машиной, которой уже стали ее многие подруги и теперь ненавидели за это своих детей, мужей и остальное человечество; но чтоб плита была закрыта крышкой…

– Вот что, коханая моя, – обиженно сказала потом Катя. – Эта твоя банкирша напоминает мне фантастические книжки из детства. Там люди уже питаются таблетками, а не жратвой. И размножаются в пробирке!

А где же золотая середина? Кормить Лиду наперебой или смотреть, как она ест магазинные пельмени. А потом будет период, когда деньги кончатся и она будет сосать лапу… И это надо стойко перенести, чтобы дать ей вырасти.

– Вы пытались жить в тираническом симбиозе с мужем и дочерью, и это их разрушало, – говорила Карцева. – Своей энергетичностыо вы не давали им развиваться. В каком-то смысле вы нарушали их права на самостоятельное развитие, потому что пытались передвигать их ноги за них…

Почему, будучи такой опекающей, она теперь не может ни грамма адаптировать себя под Зябликова? Не просто не может, а одна мысль об этом внушает такое омерзение, словно на нее надевают ошейник и наручники.

И она чувствует это сейчас, когда еще легко остановить потребность в нем. В нем как в ком? Как в носителе определенного поля, определенных отношений, определенных прикосновений, определенного света синих глаз, определенного запаха пепельных волос, от которого кружилась голова. То есть, несмотря на тоску по его телу и образу, она не готова ложиться под его характер.

Безусловно, брак с Каравановым, в котором можно было денно и нощно ставить рога – чем она почти не пользовалась, – страшно ограничивал ее в сексе. Все, да и она сама, считали ее полной оторвой; но, оказывается, только теперь, ближе к пятидесяти она дорвалась до реальных ухваток оторвы. И наконец-то позволила себе мести в постель понравившихся мужиков. Не так, как раньше, – мотивируя это недостатками очередного мужа. Она, наконец, позволила себе секс ради секса. И начала заниматься им столько, сколько хочется, и с тем, с кем хочется. А Зябликов выводил все в старый формат: я научу тебя настоящим отношениям. Да пошел он со своими настоящими отношениями…

У нее были долгие настоящие отношения с каждым из мужей, но к финалу брака вся настоящесть словно сдувалась. У Толика поехала крыша на неприспособленности к новой жизни, организм Филиппа перестал справляться с привычным количеством алкоголя. А Караванов, претендующий на молодух, резко состарился и начал нудить, в точности, как его очень пожилой отец: куда класть вещи, куда не класть. Начал вытаскивать замоченные кастрюли из раковины; устраивать вопли из-за того, что она бросила свою кофту на его стул; замечать, когда она, помывшись, забывала убирать в шкафчик маски и шампуни; уносить с кухонного стола то, что ему кажется лишним. А эти его любимые кастрюльки, которые нельзя поменять на новые, потому что он к ним привык! А страсть не выбрасывать коробочки и упаковки!..

Может быть, его и потянуло на молодух, потому что они спасали его от страха старости и были не настолько требовательны, чтобы 24 часа сопровождать его существование иронической ухмылкой. Их щебет заглушал в нем скрипучее старческое раздражение: опять все не на своих местах… Да, ему мешали случайно не попавшие в его умственные ячейки вещи, потому что они подчеркивали, что все не на местах в его жизни! Но ведь он сам ее именно так строил…

Елену пугало, что жизнь без любви становится плоскостной и линейной, и качество этой жизни определяет только диспетчерскими усилиями по составлению картинки из пластмассового лего. И масса людей, лишенных душевного объема этой жизни, хвастает другу другу наиболее эффектно составленными узорами, словно это вдувает в узоры энергию и смысл. И в общем, все они вроде понимают, что пришли в мир не для этого, но считают это неприличным озвучивать. Как если бы у них не было рук, а они хвастались бы друг перед другом качеством протезов, делая вид, что все человечество родилось безруким.

Но зачем меняться ради человека, когда не хочется?

Ведь если б влюбилась, она бы и не заметила, как начала меняться…

Из мобильного раздалась «тема судьбы». Звонил отец.

– Как ты там поживаешь? – робко спросил он, видимо, тоже считал, что мать перегибает палку с Елениным разводом.

– Ничего, нормально. А вы там как?

– Тоже нормально. Мать пирог испекла с грибами. Пусть Лидка заедет, заберет.

– Хорошо, передам…

– Ты на работе?

– На ней.

– Тогда не буду мешать… Мать передает привет.

– Ей тоже.

Снова попыталась заставить себя работать. Снова не работалось.

– Ну что ты маешься? Позвони Патронову или костоправу, – шепнула Катя.

– Нет, мне сегодня придется добивать режиссера. Да и книжка записная у него, – напомнила Елена.

– Ты прям кошерная женщина.

– В каком смысле?

– Анекдот такой: если сегодня дала мяснику, то уже ни за что не даст молочнику.

– Это про меня… – засмеялась Елена.

Чтобы прийти в себя, стала искать в Интернете статьи по психологии молодых людей. Нашла кое-что: «Кризис идентичности от 17 до 23 лет. 1-й уровень – путь не выбирается; 2-й уровень – есть сценарий или антисценарий; 3-й – родители решают, но сам не удовлетворен – конфликт; 4-й – осознанно выбрал свой путь…» Лиде было 23, но при ее инфантильности можно было считать, что 20. Ближе всего подходил уровень второй. Девочке активно не нравился мамин сценарий, и она демонстративно шла по ступенькам антисценария. За нее уже нельзя было решить ничего, но она еще не могла осознанно выбрать свой путь.

И для этого самого четвертого Елена должна была умолкнуть, оглохнуть, ослепнуть и окаменеть на долгие годы. Но каким испытанием это было при ее активной директивной модели жизни и отношений с дочерью, знала только она… Собственно, и с Каравановым было нужно то же самое. И оно оказалось ей не по плечу.

– Кать, – сказала Елена, – я вот тут сижу, переживаю про Лиду. А ей по фигу… Разве это нормально?

– Нормально. Это микробы интересны микробиологам, а вот микробам микробиологи ни капельки. Они даже голову в сторону микроскопа не поворачивают. Я не в том смысле, что наши дети – микробы, а в том смысле, что они сами по себе живут и прячутся от нас, как от антибиотиков. Ты сегодня для работы не годишься. Пойди по магазинам пошатайся. Глядишь, и день пройдет…

Послушалась совета и долго сомнамбулически бродила по морозной Москве. Такое чувство одиночества было у нее только за границей. Когда вроде просыпаешься, умываешься, красишь глаза, куда-то спешишь, но не понятно, зачем все это. Нет ни смысла, ни праздника. Все эти годы она жила для Лиды, дожидаясь Лидиных восхищенных глаз и Лидиного «спасибо». И вот, увы… Перед ней стояла проблема перемещения любви к себе внутрь самой себя, а там уже все было занято родительскими: «Ты не так живешь, у тебя не получится…»

Зябликов позвонил совсем поздно и голосом, каким забивают гвозди, спросил:

– Ну? Почему ты еще не здесь?

– Книжка на ресепшене? – поинтересовалась она.

– Нет, пока в номере. А ты где? Там у тебя какая-то музыка? Мужские голоса?

И то, и другое принадлежало киоску, продающему диски и видеокассеты, и Елена в воспитательных целях наврала:

– Да, я тут в кабаке, у меня встреча.

– С кем?

– Мне неудобно говорить сейчас, сбрось книжку вниз, за ней заедут.

– Волшебно! Я вчера на этой бабе стер локти и колени, а она мне хамит и изменяет, – как бы сам себе заявил Зябликов.

– Что еще стер?

– Все стер! Наши отношения для меня – сплошной наждак!

– Вот и побереги себя, отнеси книжку вниз. Завтра я пришлю за ней редакционного курьера. – Настроение сразу наладилось, и она поехала домой.

Лиды не было, но квартира была вылизана. Елена подумала, что первый раз в жизни довольна тем, что дочери нет дома. Потому что не хотелось ни мириться, ни ссориться. Ничего не хотелось – какой-то черный провал в хотелках…

Конечно, надо было позвонить Патронову, но не было моральных сил. Лида и Зябликов выпили все до донышка. Завалилась на диван и в качестве восстанавливающего энергетику средства поставила кассету с любимым «Амаркордом» Феллини.

…Проснулась в отличном настроении, набрала Лидин мобильный.

– Тут тебе Катя предлагает три места работы. Распечатаю телефоны и положу на стол, – сказала Елена деловым голосом.

– Спасибо! – не менее деловым голосом отозвалась Лида.

– Бабушка испекла пирог, просит, чтоб ты забрала.

– А, ты им уже настучала, что я шатаюсь от дистрофии?

– Нет, конечно. Пожалела себя. Развод и отказ от кормления дочери в их комментариях мне одновременно не выдержать. Бабушка сама почуяла, у нее, как ты помнишь, третий глаз…

– Ладно.

Елена положила трубку. Подумала, какой это бред – делать дистанцию с самым близким и любимым существом, даже ради спасения его будущего. Попыталась понять, что с ней происходит после разговора с дочерью. Не поняла ничего, кроме ощущения полной внутренней отмороженности.

Подумала: «Интересно, как этот разрыв бескровно происходит у других?»

Вспомнила, что собиралась купить Лиде новые теплые сапоги. Теперь придется делать это через подставное лицо. Через Толика? Да девочка в жизни не поверит, что папаша так расщедрился. Дедушка с бабушкой? Душу вынут, чтоб понять, что это за трюк. Караванов? Вот это органично.

На улице было жутко холодно. Елена завернулась в шарф и, пока шла до метро, он заиндевел около подбородка.

Катя пришла вслед за ней, розовая и сияющая. Кинулась к компьютеру, как к давно не кормленному любимому домашнему животному.

Появился главный, смачно рассказал о катании на лыжах, даже попытался показать синяки. Изложил историю про известную певицу, которая на том же курорте недавно врезалась в ледяную глыбу. Про то, что переломалась вдрызг, потом за ней отправили вертолет, потом привезли, зашили и отправили в Москву. Мол, вся ваша страховка ушла на вертолет, вам, конечно, нужны срочные операции, но это вам не по карману… оперируйтесь дома.

Все сочувственно поахали и поматерили западную медицину; фальшиво посочувствовали певице, хотя ни у кого не было денег ни на данный курорт, ни на данную медицинскую страховку.

– Елена, – отвел ее в сторону главный, лукаво улыбнулся. – Опять похорошели? Не сошлись обратно с Каравановым?

– С Каравановым? А кто это? – еще лукавей отозвалась она.

– Блестящий материал с Патроновым. Можно сказать, лучшее впечатление новогоднего праздника!

– Спасибо.

– Что все-таки за история с его аварией? Наезд? Хорошо бы нам что-нибудь брякнуть про это, все же наш герой.

– Лучше деликатно промолчать. Никакой политики. Герой был в дымину пьян!

– Ай-ай-ай! Он же никогда не пьет за рулем! Какая жалость. Ну тогда, конечно, деликатно промолчим! Давайте что-нибудь другое замутим. А то вы без дела…

– Я, честно говоря, хотела по всем губернаторам проехаться, сделать такой анализ России с колес. И издать книгой под нашим газетным лейблом. Помните, мы с вами летом про это говорили?

– Помню, отличная идея. Тем более федеральная реформа, туда-сюда… Только губернаторы до середины января отдыхают. А вот мне вчера рассказали, какие проблемы у зверей в Московском зоопарке в связи с морозами. Могло бы трогательно лечь на бумагу.

– Я и зоопарк? Увольте! Нельзя микроскопом колоть орехи, – возмутилась Елена.

– Согласен, но так за душу берет! Представляете, там сено раскладывают на льду, чтоб птицы не отморозили лапки. И полыньи поддерживаются специальным аппаратом на дне пруда. Но если морозы увеличатся, да еще и трубы прорвет, как это у Лужкова бывает, – накроется вся коллекция! Звери – это же не жители Приморья, они в морозы не выживут. И, представляете, в зоопарк по холодам слетаются все московские голуби, воробьи и вороны, и там подкармливаются… – умильно рассказывал главный.

– Здорово, – мягко улыбнулась Елена. – Мне кажется, что вы просто соскучились по внукам!

– Конечно, соскучился, – кивнул он. – Устал на лыжном отдыхе от бандитов и проституток. Захотелось с кем-нибудь поговорить о кенгуру… Представляете, у нас в зоопарке кенгуру недавно родила.

– Да я ж не против рожающей кенгуру, просто лично я давно работаю по крупному рогатому скоту…

– Ох, Лена, скоро в вас не останется ничего женского! И ваши поклонники будут вас бояться.

– Недовольство в рядах заметно, но желающих не уменьшается, – захохотала она.

– Ну хорошо. Раз не хотите, тогда подумайте над таким сюжетом. Сибирские студенты постоянно борются с интернет-агентством Удугова «Кавказ-Центр». Сайт лежит на северо-американских коммерческих серверах, разбомбить его из России невозможно. И вот с 99 года компания студентов заваливает каждую компанию-хостера этих сайтов обращениями, что это международные террористы и что данный сайт помогает сбору средств для них. Вступают в дискуссию, посылают материалы. В результате сайт уже три раза менял прописку.

– Лихо! – оценила Елена.

– А после 11 сентября сайтом с их подачи занялось ФБР. И дорога на приличные серверы ему закрыта. Некоторое время вещал из Тбилиси, сейчас обнаружился на развлекательном сайте в Далласе. Найдите этих ребят – страна должна узнать своих героев! У Олечки все материалы.

– Хорошо. Через пару дней положу текст на стол, – кивнула Елена.

– Фаворитка главного, – усмехнулась Катя. – Все самое сладенькое тебе!

– Так ведь за талант и красоту, а не просто так, – подняла бровь Елена, и обе прыснули.

– А чего это ты сегодня так простенько одета? Вечером нет свидания? – После разговора с Лидой Елена оделась кое-как.

– Драйва не было. И так на свидании потерпит, – вздохнула Елена. – И то, если соберусь…

– Это неправильно! Баба должна быть гусеницей на работе и бабочкой после конца рабочего дня…

– На себя посмотри… По сравнению с тобой я одета как принцесса Диана рядом с дворничихой!

Катя вечно донашивала вещи дочерей. Чаще всего они были ей маловаты; и в случае пиджаков – не сходились на животе, а в случае свитеров – достигали глубоко утонувшего пупка.

– Хочу напомнить, что принцесса Диана кончила значительно хуже, чем ее дворничиха. И вообще с меня взятки гладки. Я – не женщина. Я – многодетная мать, мужа считаем за двух детей. А многодетная мать и женщина – агрегаты для совсем разных задач.

– И тебе нравятся твои задачи?

– Лен, если ты мне будешь каждый день душу ковырять, я пересяду в другой конец редакции, – обиженно сказала Катя.

– Так и пересядь скорей, а то вдруг захочется начать себя уважать. Обратной дороги ведь потом не будет, – хмыкнула Елена и отправилась к Олечке.

Та пребывала в постновогодней истоме:

– Ой, знаете, ну просто все как вы говорили… На Новый год была компания у мужика подружки на даче. Ну всякие там крутые на всяких машинах. И один парень, племянник чей-то. В такой куртке дешевенькой. Из Перми приехал. В армии отслужил, в сентябре в педагогический поступил, ночами на жизнь подрабатывает…

– И что? – Елена заметила в ней резкие перемены.

Если раньше в Олечкиных глазах искрило рабочее напряжение «кого бы ухватить, какую бы копейку отщипнуть», то теперь они стали какие-то большие и бездонные.

– Да глупость одна. Девчонки говорят: у него же ничего нет! А я влюбилась, как малолетка, – стала оправдываться она.

– Ничего нет, так заработаете.

– Я вот тоже подумала, – вдруг с вызовом заверещала Олечка и замахала маникюром с блестками, словно оправдывалась перед кем-то невидимым. – Живут же люди в «хрущевках»! И даже в коммуналках живут! И никто еще не умер. А вот Настя моя – спит с богатым. Ему сорок лет, у него из ушей волосы торчат. А вот Женька – красавица. С молодым бандитом. Так у нее лицо за эти два года стало, как у нашей болонки, которая все время в глаза заглядывает и руки лижет…

– Олечка, лучший расчет в браке – это любовь.

– Так я им так и говорю, а они ржут. Дурой обзывают. А он мне письмо написал. Там такие слова… – пожаловалась Олечка. – Я, конечно, понимаю, что он на учителя русского и литературы учится, их учат слова писать…

– Так это подружки от зависти ржут и обзывают. Меня Катька тоже дурой считает, а дай ей хоть день походить в моей шкуре – родину продаст. Давайте, Оль, материалы, я пошла пахать. И ни в коем случае не упускайте этого парня.

– Да ни за что! У меня хватка бульдожья. Знаете, Настя, моя подруга, всегда говорит: расстегиваю на мужике штаны, вижу там трусы дорогой фирмы – возбуждаюсь. Я раньше сама такая была, а теперь противно. Может, они просто не влюблялись никогда?

– Влюблялись. В трусы дорогой фирмы. Так что передайте им, что это в магазине на этикетке надо читать не только буквы, но и цифры; а в отношениях с мужчинами надо читать не только цифры, но и буквы, – сказала Елена, выходя.

Шла к столу, думая об Олечке: «Вот, спаслась девчонка от панели. Дальше свадьба, коляска, пупс, завтраки, ужины, простой вкусный быт людей, которых соединила любовь друг к другу, а не к деньгам…»

Уткнулась в компьютер, начала искать выходы на историю с сайтом Удугова. Возилась-возилась, пыхтела-пыхтела, пока разочарованно не выяснила, что боролись с ним сибирские студенты – активные националисты с монархическими лозунгами. Расстроилась. Господи, ну почему, если кто делает что хорошее, то он непременно окажется экстремалом?

– Кать, Олька наша в студента влюбилась, – подлизалась Елена к подруге.

– Учи-учи дурному, Песталоцци ты наша! Свою кормить перестала, теперь чужую учишь, как с голой жопой остаться, – проворчала Катя. – Что там с сайтом Удугова? Небось скинхеды балуют?

– А ты откуда знаешь? – обалдела Елена, у нее на поиск этой информации ушел час и две чашки кофе.

– Чувствую.

– А чего молчала?

– Да если я все, что чувствую, начну вслух говорить, вам всем зарплату платить будет не за что. Вас всех надо будет уволить. Ты думаешь, коханая, что если у меня на голове хвост пожилой рабочей лошади, то у меня и в голове то же самое? – прищурилась Катя.

– Не обижай хвост, хотя, конечно, к образу секс-символа он тебя не приближает…

– Смотри, Ленка, если я постригусь, то пеняй на себя. Детям моим блины будешь ты жарить, и мужу моему тапочки носить тоже будешь ты… – пригрозила Катя. – Слушай новости: госпожа Самар, член временной администрации Афганистана, заявила, что женщинам будет трудно сразу снять паранджу, обязательное ношение которой ввело пять лет назад движение «Талибан». Талибы подвергали женщин жестоким наказаниям за отказ закрыть лицо в общественном месте. По словам Самар, афганкам следует первое время продолжать соблюдать мусульманский обычай, чтобы чувствовать себя в безопасности, приходя на работу. Это обо мне…

– А еще чего хорошего?

– По результатам опроса среди посетителей музея восковых фигур мадам Тюссо, самым ненавистным человеком на Земле признан Усама бен Ладен. Большинство из 1500 опрошенных больше всего ненавидят бен Ладена, меньшая часть – Адольфа Гитлера, а остальные – Саддама Хусейна…

Елена подкрасила губы, отправилась к главному. Он сидел в кабинете, читал чужую газету и что-то завистливо подчеркивал в ней красным фломастером. Елена представила, как потом на летучке он будет трясти этой газетой и кричать молодым завотделами: «Ну почему они могут, а мы – нет?»

– Ерунда с сайтом Удугова. Они не тимуровцы, а националисты, – сказала она, сев напротив.

– Тьфу ты, черт! – отбросил газету главный. – Как же нам теперь с водой не выплеснуть ребенка?

– Никак. Лучше забыть эту историю.

– А если мы попытаемся найти в них что-то хорошее? Все-таки хоть какой-то патриотизм.

– Как можно искать в них хорошее, когда ежедневно скинхеды избивают какого-нибудь цветного в Москве? Мы с вами понимаем, что это просто недолюбленные дети, но связывать их с патриотическим возрождением – это без меня…

– Ладно. Тогда сделайте обзорную статью по молодежным националистическим объединениям. И где-нибудь рядышком маленькую сноску на историю с сайтом.

– В таком формате согласна. Только, чур, не сокращать. Прошурую с историческим экскурсом, – поставила условия Елена.

– Когда это вас сокращали? – сделал главный брови домиком. – Проще всех остальных уволить, чем вам запятую сократить. Кстати, заканчивать исторический экскурс в патриотизм будете Путиным?

– Это уж как фишка ляжет.

– Поделикатней с темой, пожалуйста. Помните, что общего между мухой и президентом?

– Нет.

– И того, и другую легко убить газетой…

Вернулась за свой компьютер. Никиты в «аське» не было. Да и фиг с ним. Гораздо острее ощущалась необходимость возвращения записной книжки. Надо было срочно звонить одному историку, одному аналитику и одному политологу. Заглянула в еженедельник, там было крупно написано «Патронов!». Последнее дело, когда мужик записан в еженедельник. Покорно набрала его номер:

– Привет, как себя чувствуешь?

– Здравствуй, какая ты заботливая… не помер еще. А то бы ты из своей газеты это узнала, – холодно ответил он.

– А я в Сибирь летала, горячее дельце, – бойко соврала она.

– И что за дельце? – недоверчиво поинтересовался Патронов.

– Представляешь, там студенты долго ломали сайт Удугова. Надо было выяснить, что за студенты. Оказалось, так, туфта, националисты. Теперь буду большой обзор про это делать, у тебя тоже хочу комментарий взять, – зацементировала она образовавшуюся брешь между ними.

– А я тебе звонил. Занято было, – сказал он.

– Это потому что там мой мобильник не берет. Я потому и замолкла.

– Зайдешь сегодня?

– Сегодня нет. Только с самолета. Завтра отосплюсь, отмоюсь и приду.

– Жду.

«Завтра что-нибудь придумаю, чтоб не ходить», – решила Елена.

Понимала, что не столько секс с простреленным героем, сколько его кормление с ложки переводит отношения в обязывающий формат: тронул девушку – женись! Ее планы на Патронова никогда не простирались дальше постельных, а с появлением Зябликова и это рухнуло.

Набрала телефон Зябликова.

– Здравствуй, моя шоколадная! – сказал он, видимо, прочитав надпись на телефонном табло.

– Далеко ли ты от меня, и далеко ли моя записная книжка от тебя? – спросила Елена по-деловому.

– Книжка у меня в сумке, а я – в ресторане Дома кино пью водку с очаровательным существом женского пола. Подъезжай, – предложил он.

– Я подошлю редакционного водителя.

– Водителю не отдам из принципа.

– Не веди себя, как идиот.

– Идиот не тот, кто продолжает игру, а тот, кто начинает ее, оставив книжку, – заметил Зябликов.

– Хорошо. Я подъеду, – вздохнула Елена.

Конечно, она хотела его увидеть, забрать книжку и уйти с презрительной миной. Тут сообразила, что для презрительной мины надо поярче одеться. На ней были старая теплая юбка и здоровенный толстый свитер, который они с Каравановым когда-то носили по очереди.

– Кать, мужика надо опустить. Придумай мне что-нибудь эпическое на верхний плечевой пояс, – попросила Елена.

– А я тебе что говорила! – покачала головой Катя.

Отношения в редакции складывались так, что она была королева, которой было неудобно просить; а Катя – всеобщая мамаша, раздававшая детям распоряжения, кому какой игрушкой сегодня играть. Катя встала, внимательно оглядела народ за компьютерами. И поморщилась:

– Здесь ловить нечего, пошли в бухгалтерию. Там на Таньке сегодня шикарный оранжевый кофтец.

Кофтец был немедленно переодет на Елену, бухгалтерша Таня гордо облачилась в бесформенный свитер «золотого пера» газеты и прокомментировала:

– Вот вы в моей кофте на свидание сходите, авось мне в ней потом капелька вашего успеха обломится!

– Коробку конфет ей куплю, а то неудобно, – шепнула Елена Кате.

– Да она и так свитер потом в рамочке повесит, – успокоила Катя.

– Таня, спасибо вам огромное! Я только в Дом кино и обратно – за записной книжкой! – пообещала Елена и побежала краситься.

Зашла в зал Дома кино и увидела за дальним столиком Зябликова с молодой девушкой. По eго глазам было понятно, что выпито чрезвычайно много. По ее – что она артистка, очень хочет сниматься и за ценой не постоит.

– Здравствуйте, – сказала Елена бесстрастно, присев за столик. – Давай книжку, меня внизу машина ждет.

– Выпей за мой новый фильм! Это Лариса Мягкая, выпускница театрального училища. Будущая кинозвезда. – Он налил Елене водки. – Я уже вижу «Оскара» в этих точеных пальчиках!

– Извини, мне некогда, – отрезала Елена, не притронувшись к водке.

– Напрасно, – сказал Зябликов, чокнулся с девицей, опрокинул в себя водку и занюхал хлебом.

Девица тоже уже была совсем хороша, она положила голову в блестящих кудряшках ему на плечо и начала радостно глазеть на тетеньку в яркой кофте, не понимая расклада в мизансцене.

С одной стороны, Елену затрясло. С другой – захотелось скрутить Зябликова в бараний рог, чтобы бегал за ней и дежурил под дверью, забыв всех малолеток. С третьей – было понятно, что просто так, без полной концертной программы записную книжку не отдаст, а содержание записной книжки было для нее ценнее, чем все Зябликовы, вместе взятые.

– Лена, мне дают деньги на «Гамлета». Она будет играть Офелию, – торжественно сообщил Зябликов. – Потом я женюсь на ней. Сергей Михалков когда-то сказал Пырьеву: «В душе ты колхозник и умрешь на скирде!» Помнишь, последняя жена Пырьева, молоденькая совсем, Лионелла Скирда? Он на ней и умер. А я умру на Мягкой! Здорово?

– Поздравляю вас обоих. Изволь отдать мою записную книжку, – попросила Елена.

– Ты думаешь, я не сниму Гамлета? Еще как сниму. Почему Гамлетов все время снимает какая-то блатота пузатая? Да, я рискую! Но кто не рискует, тот шампанского не пьет… Хочешь шампанского? Нет, лучше водки! – продолжил мысль Зябликов.

– Я жду записную книжку, – напомнила Елена, понимая, что совершенно бесполезно качать права, пока книжка у него.

– Какую книжку? – совсем уж пьяно удивился он.

– Забытую у тебя в номере. – Все выглядело совершенно отвратительно, но вариантов не было.

– Ах да, я тебе сейчас все объясню, – мотнул он головой, встал, погрозил «Офелии» пальцем и сказал: – Сиди здесь, Мягкая! Лена, пойдем – выйдем.

Вышли к лифту. Глаза у него сразу стали более трезвые:

– К кому ты ревнуешь, глупая? Это же не человек, это аксессуар. Ну сниму я ее в фильме. Ну женюсь я на ней, рожу ребенка. Нормально разговаривать и спать с ней я же все равно никогда не буду.

Попытался обнять Елену. Она не пошевелилась и повторила:

– Мне нужна записная книжка.

– Заладила как попугай! Книжка твоя в гостинице. Пошли, тачку поймаем, я даже одеваться не буду.

– А вот я – буду! – Она шагнула в лифт.

Он действительно не стал одеваться в куртку и сел прямо так в редакционную машину. Понимая, что сейчас начнется новое «выяснялово» и завтра это будут обсуждать сначала все редакционные водители, а потом все, кого они повезут, Елена попыталась увести его на тему «Гамлета»:

– И как ты будешь снимать?

– Что именно?

– Гамлета.

– С ума сошла? Это я девчонку разводил на постель. Она когда сказала, что на третьем курсе играла Офелию, я понял, где у нее эрогенная зона.

– Кстати, из нее получилась бы неплохая жена для успешного режиссера. Хорошо смотрится, – попыталась Елена срулить в эту сторону.

– Да я уж думал иногда. Закрыть глаза, ткнуть пальцем, жениться на ком попало. А там… само устроится. Все-таки жизнь богаче схем.

Елена подумала, что, по большому счету, он ведет себя как подросток, только что позволивший себе жить не так, как хотели родители. И обращается со своей жизнью как молодая хозяйка, хватающая с прилавка все красивое, совершенно не предполагая, как она потом организует это в схему: закуска, суп, горячее, десерт. И просто не знающая об этой схеме. И в любом продавце куриных окорочков на углу больше цельности, чем в этом ищущем, талантливом, образованном человеке.

И он уже никогда не станет большим режиссером, потому что мельчит жест, суетится. И даже при своих успехах и заметности гораздо больший неудачник, чем Караванов. Поэтому ему нужна девочка. Ведь девочке про него ничего не видно, ей кажется, что это большая удача. Пока поймет правду – жизнь пройдет…

Слава богу, до гостиницы добрались быстро и без пробок. У подъезда Зябликов достал сотню, сунул водителю и потребовал:

– Чтоб я через секунду тебя здесь не видел.

Тот радостно испарился.

– И на чем я поеду? – возмутилась Елена.

– А куда тебе ехать? Останешься со мной…

Комментировать было бесполезно, хотелось быстрее зайти в номер, припасть к записной книжке и забыть все это, как страшный сон. Зашли в номер, пока Елена прятала книжку в сумку, Зябликов запер дверь и положил ключ в карман:

– Лена, я понимаю, что я – дурак и это пожизненно… Но в прошлый раз мы оба были не правы.

– Какое это имеет значение?

– Только то, что сейчас надо совершить ритуал перемирия.

– У меня нет мотивации. – Теперь, с записной книжкой в сумке, можно было высказаться на всю катушку.

– Разве тебе со мной было плохо? – Его мутные глаза заискрились тоской.

– С другими мужиками у меня все получается быстрее и качественней.

– Обидно… Но со мной будет так. И с этим придется смириться.

– Зачем?

– Знаешь, я тогда посадил тебя в машину, вернулся в номер, допил всю бутылку коньяка. Посмотрел на себя в зеркало и сказал: «Зябликов, это алкоголизм!» И с тех пор не просыхал.

– Ты настаиваешь на том, что для тебя это тоже было стрессом? – скривила губы Елена.

– А ты как думала? Если бы ты специально не оставила книжку и не позвонила, я бы ни за что не позвонил…

– Никогда?

– Скорее всего никогда.

– Дурак, – сказала она, и внутри у нее потеплело.

– Сама дура… Надо не в придуманного влюбляться, а в живого. Поверь, он не хуже… – Зябликов посадил ее рядом с собой и начал перебирать ее волосы.

Надо было отстраниться, встать и потребовать открытой двери. Но зачем врать себе?

– Хуже. Очень давящий… Мне с тобой живым везде жмет, – призналась Елена, не сопротивляясь.

– Приспособишься… – хмыкнул он и начал ее целовать, и против этого у нее не оказалось оружия.

– Ну, мы еще посмотрим, кто будет приспосабливаться, – ответила она, на секунду освобождая губы от его губ.

– А чего смотреть, приспосабливается всегда тот, кто оказывается слабее… Или честнее, или наивней, или влюбленней… Ну что ты из себя строишь? С понтом под зонтом, а сам под дождем… – Они целовались и спорили, спорили и целовались, потом спорили и стягивали друг с друга одежду.

Потом уже не спорили. И было замечательно, потому что никто ни с кого не тянул одеяло, ведь оба испугались, что отношения могут не продолжиться.

В конце концов зазвонил мобильник.

– Лен, ты совсем охренела? Сколько времени, знаешь? – заорала Катя в трубку.

– Не знаю и знать не хочу… – счастливо выдохнула Елена.

– Там Танька из бухгалтерии с ума сходит! Ей давно пора в кофте домой идти, а ты где-то шляешься!

– А что, она не может один раз в моем свитере домой прийти?

– Лен, ты что, пьяная? Он же мужской! Как она это супружнику объяснит?

– Блин, ладно, скажи, что через полчаса я в машине жду ее у метро. Там и переоденемся. Зябликов, аллюр три креста, мне надо отдать кофту, которой я пыталась тебя поразить.

– Этой, что ли?

– Ага.

– Редкая безвкусица…

Таня из бухгалтерии стояла у метро с таким лицом, как будто у нее кто-то умер. Елена втащила ее в машину, велела водителю и Зябликову отвернуться, и они стали переодеваться стремительно, как танцовщицы между номерами. Таня продолжала делать лицо, но Елена сунула ей купленные по дороге шоколадные конфеты. А главное, сказала:

– Таня, это модный режиссер Зябликов. Все из-за него. Я поехала за записной книжкой и застукала его с малолетней артисткой. Так, Зябликов?

– Почему застукала? – потребовал уточнений Зябликов. – Я с ней говорил о возможной роли.

– При этом вы уже выпили бутылку водки на двоих, и она положила тебе на пожилое плечо молодую голову! – Елена изобразила итальянский базар, и Таня из бухгалтерии открыла рот и восхищенно повелась на него. – Как бы вы, Танечка, поступили в такой ситуации?

– Ой, ну не знаю… мне неудобно… – замотала головой Таня, намекая на то, что «куда им, простым людям, разбирать яркую жизнь сложных людей».

– Из-за этого я оказалась совсем в другом месте, потом он запер меня на ключ и не выпускал. Было, Зябликов? – настаивала Елена.

– Было, – кивнул Зябликов, наконец поняв, чему именно надо подыгрывать. – Виноват-с…

– Таня, вы на меня не обижаетесь, что я так подвела со свитером?

– Ой, что вы, это мне неудобно, что я Кате сказала, вполне бы домой в вашем могла пойти. До свидания, извините. – Она выбралась из машины с лицом человека, которому трудно дотерпеть до дома и он будет сейчас из телефона-автомата набирать сотрудниц: «Я тебе ща такое расскажу! Представляешь, эта наша – любимая главного – крутит с каким-то режиссером, и вот она в моей оранжевой кофте накрыла его с артисткой!..»

Все-таки они обе работали в газете, а в газетах умеют обращаться с новостями.

– Слушай, у меня ведь там в ресторане девчонка сидит, а главное, одежда, – вспомнил Зябликов. – И еще водка недопита.

– И что?

– Ну, надо вернуться. Расплатиться. – По интонации стало понятно, что он не хочет, чтоб Елена ехала с ним, и собирается сохранить свои активы с девицей.

– Нет проблем. Завези меня домой и вперед, – небрежно предложила Елена.

– А ты не обидишься?

– А почему я должна обидеться? Все, что с тебя можно получить дельного, я на сегодня уже получила.

– Лен, ну да, я такой. Я могу увлекаться сразу несколькими женщинами. Я – художник, и мне это надо прощать…

– Так я и не против. В ответ могу сообщить только то, что я тоже имею одновременно несколько сюжетов. Ты из них самый новый, но не самый молодой и не самый яркий.

– А зачем ты мне это говоришь? – напрягся он.

– Чтобы ты не нервничал, что я болезненно отнесусь к твоим артисткам.

– Лен, все твои прежние способы управления представителями моего пола здесь не пройдут…

– А зачем управлять тем, с кем интересно иногда поболтать и оказаться в постели? Если ему тоже иногда это интересно, то как-нибудь сговоримся, – фыркнула она.

Он отвернулся к окну. Елена всегда изумлялась, насколько беззащитными оказывались мужики, когда с ними начинали играть по их правилам.

– Сердце болит – вчера перепил, – пожаловался Зябликов.

– Ну ты уж как-то того… Держись в рамках. Меня все-таки интересует твое тело, хотелось бы, чтоб с ним обращались побережней, – весело ответила она, не принимая предложенной роли: «Ах ты, бедненький! Может быть, тебя показать кардиологу?…»

– А все началось после той встречи, когда я допил бутылку, – гнул он свою линию.

– Слушай, ты уже проиграл эту шахматную партию. Ты уже второй раз говоришь, что тебе было плохо после той встречи. Что ты решил замерить свое «плохо» в количестве коньяка. Я услышала. Я откликнулась. Но потом ты начал крутить у меня перед носом девочкой, и это обессмыслило твое «плохо» в размере бутылки коньяка…

– Птица-говорун отличается умом и сообразительностью, – сказал Зябликов зло. – Особенно когда молчит…

До ее дома больше не выясняли отношений, а болтали о незначащей ерунде. Потом вполне страстно поцеловались и вполне бесстрастно сказали друг другу «пока».

Лиды не было. Сил тоже. Елена распечатала адреса, собранные Катей для Лидиного трудоустройства, и положила ей на стол. Поняла, что промерзла с этими перемещениями вокруг Зябликова. Почувствовала себя кем-то вроде пожилой англичанки, в затерянном домике посреди заснеженного леса. Плотно закрыла шторами окна, придвинула обогреватель, завернулась в клетчатый плед. Заварила чай с травами, включила телевизор, досмотрела его до конца и заснула, стараясь ни о чем не думать.

…Разбудил звонок Зябликова:

– Здравствуй, моя шоколадная!

– Здравствуй! – Это было как продолжение теплого радостного сна.

– Очнулась?

– Почти.

– Твои творческие планы? – В этот момент Елена услышала женский голос, кричащий в трубке: «Помоги, у меня тут горячий кран не крутится!»

Голос, по всем приметам, принадлежал молодой артистке Мягкой. Елена сначала почувствовала легкий пинок в солнечное сплетение, а потом уже сообразила про принадлежность голоса.

– Извини, тут горничная зашла, чего-то от меня хочет, – сказал Зябликов, не подумав о качестве слышимости.

«Ну? – насмешливо спросила Елена саму себя. – Ты хотела романа и человеческих отношений? Плиз! Ты же знала, что с неудачниками дерьмо всегда входит в путевку… Итак, быстро поменяли сценарий, завинтили все краны, перекрыли все ходы и заморозили все двери! С этой секунды мы возвращаемся к прежней жизненной стратегии…»

– Я тут, – появился Зябликов у трубки, не подозревая, что там его ожидает уже совершенно другая собеседница. – Так что ты сегодня делаешь?

– Как обычно: дочь, работа, досуг…

– В какой раздел я вписываюсь удачней?

– Сегодня ни в какой.

– А вчера?

– А вчера в раздел «работа» как владелец моей записной книжки; и в раздел «досуг» как владелец некоторого трудоспособного органа, – весело сообщила Елена.

– А разве у нас нет отношений? – растерялся Зябликов.

– Это и есть отношения. И поверь, они ничуть не хуже, чем отношения с девочкой, которая сейчас в твоей ванной, просто – другие…

Зябликов сделал внушительную паузу.

– Чем больше пауза, тем больше актер? Я на самом деле не поняла одного: почему ты не хотел, чтобы я осталась у тебя тогда, а «мягкую Офелию» оставил с легкостью? Почему? Удовлетвори, пожалуйста, мой этнографический интерес.

– А хрен его знает, – ответил Зябликов. – Да я вчера так принял, что слона мог в постель притащить. Можно сказать, блевал дальше, чем видел. А тебя не оставил, чтобы утром не чувствовать себя двоечником, сдающим экзамены. Даже не помню, зачем я ее сюда… Лоскутная память алкоголика.

– Зябликов, твои физические возможности не таковы, чтобы приходовать двух женщин в сутки. Так что не изображай при мне – которая «в материале» – самца-террориста. В лучшем случае девочка слушала твои бредни про съемку Гамлета, в худшем – вытирала и мыла за тобой. – Елена решила не экономить на проницательности. – Понятно, что и то, и другое для нее совершенно одинаковая работа для того, чтобы сняться у тебя, хотя бы в эпизоде; но при этом из вас двоих ни одного не жалко…

– Себя, наверное, жалко, – попробовал ужалить Зябликов.

– А мне-то что? Ты у меня в списке из пяти аналогичных. Мне в принципе все равно, с кем из вас ужинать, болтать и заниматься сексом.

– Интересно с тобой общаться… – Он явно не знал, что ответить. – Сначала вроде искра пробежала, что-то внутри зазвенело, а потом… ты из человека превратилась в запертый холодильник. И все только из-за того, что девчонка годится тебе в дочери?

– Видимо, ты считаешь, что, если бы тетенька в ванной была моего возраста, я бы закричала: «Зябликов! Ес! Как я рада за нас с тобой! С этого мгновения начинаем новый радостный этап наших отношений!»

– Ладно, мне пора, – сказал он торопливо: то ли девица вышла из ванной, то ли понимал, что больше не выдержит беседы в такой стилистике. – Хочу тебе напомнить, Лена, что даже у женщин мудрость не всегда приходит вместе со старостью. Иногда старость приходит одна…

И бросил трубку. Она засмеялась этому «сама дура». И чего засмеялась? Выиграла ход и проиграла партию. Проиграла, профукала возможность какое-то время быть влюбленной, не видеть того, что вопиет и бросается в глаза. Встала, умылась. Девчонка-артистка почему-то не шла из головы…

Конечно, врала себе, что поставила его в один ряд с Патроновым, Герой и Муркиным. Почему не причислила Никиту?.. Вдруг поняла, что Никита страшно похож на Зябликова лет через 15, если отвяжется от жены, начнет пить и отпустит бороду. Тот же поэтический размер гренадера со светлыми волосами и глазами, с душой нараспашку, честным надрывом и детской безответственностью. Как она этого сразу не увидела? Стало смешно… «Надо пойти к Патронову, отвлечься», – подумала она.

Позвонила Лиде:

– Привет! Как там бабушкин пирог?

– Ой, блин, забыла. Сегодня заеду. Честное пионерское.

– А ты где? – осторожно спросила Елена.

– В России, – нагло ответила дочь. – А ты?

– Я вроде до полудня тоже, а там посмотрим, – разозлилась Елена и повесила трубку.

Однако Лида оказалась в хорошей психологической форме и не перезвонила.

На работе было уже шумно и людно. Катя как-то настороженно посмотрела на нее:

– Дура, что ли? Уже полгазеты знает, что ты вчера какого-то киноартиста с кем-то застукала в Танькиной кофте.

– Не артиста, а кинорежиссера, – уточнила Елена.

– Нам, татарам, одна хрен! Что случилось-то?

– Да ничего такого. Девчонкой молоденькой перед моим носом мотает, думает, что от этого круче выглядит.

– Ну приведи ему мальчишку, пусть заткнется, – предположила Катя.

– Надоело в теннис играть. Думала, влюбилась, а теперь просто мутит, как будто перепила… – призналась Елена. – И знаешь, что самое обидное? Не по таланту пьет, не по таланту хамит.

– А ведь зацепил, коханая моя, вижу, что зацепил… – заметила Катя.

– Ничего, схожу сегодня к психоаналитику, расцеплю!

– Чего ж он так неосторожно?

– Да потому что пофигист, не привык хорониться. Привык, что все ему всё прощают и в рот смотрят. Знаешь, Кать, в Книгу рекордов Гиннесса попал зоотехник, который должен был дать слабительное слону, разделив на четыре порции, а из-за лени дал сразу. Так вот, он погиб, будучи заваленным слоновьим говном. Вот так и мои чувства к Зябликову…

– Переживаешь…

– Есть немножко. Но теперь, как только вижу, что цена отношений с мужиком резко взлетает, я как-то сразу думаю: зачем мне такая дорогая вещь, лучше несколько аналогичных подешевле.

– Лен, а может, ты мужиков слишком мочишь? На Караванове руку набила, теперь она сама на курок нажимает? Китайцы говорят: можно завоевать империю на коне, но нельзя управлять ею с коня. Ты же, как афганец, столько воевала, что уже неспособна к мирной жизни?

– Не знаю… – На секунду ей показалось, что Катя попала в нерв. – Но если я озверела от войн с ними, то пусть теперь сами и платят.

– Оно, конечно, да… только ведь это дело адресное… Озверела от одних, а платят – другие.

– Так пусть сами внутри себя и разбираются, – раздраженно предложила Елена. – Ладно, какие там у нас новости?

– Самая приятная – это то, что Абрамович спас чукчей от пьянства – велел зарплату платить только на пластиковые карточки. Раньше на вертолете к чуму прилетали, ящики водки левой привозили. А теперь раз в неделю отовариваются в магазине по карточке, всей семьей едут. А при жене ящик водки не возьмешь.

– Умно… – зевнула Елена.

Работать совсем не хотелось и не моглось. Никиты не было в «аське». Можно было позвонить Караванову, но не про что. И вообще он стал какой-то далекий, зыбкий, акварельный… Короче, дальний родственник, коорого считаешь близким человеком, но с легкостью видишь раз в год.

Позвонила Карцевой, уговорила ее встретиться вечером. Появилась Олечка, попросила зайти к главному.

– Елена, как там с нашей национальной темой? – торопливо спросил главный. Стало ясно, что звал не за этим.

– Движется… – уклончиво ответила Елена, хотя на самом деле не то что не двигалось, даже не думалось в эту сторону.

– В целом не горит. Горит другое. Как вы знаете, американцы решили создать в Киргизии авиабазу для войны с Афганистаном. Нужен бойкий материал оттуда. Как? – пытливо заглянул он ей в глаза.

– Где-то около Бишкека? – вспомнила Елена.

– Да. Они рассматривают это как плацдарм военного присутствия в Средней Азии. Так как?

– Давно не брал я в руки шашек… – усмехнулась Елена и подумала: «Вот и отлично. И Лида поучится самостоятельности, и я попробую побыть одна. И здесь как-то все кризисно…» – От военки совсем отвыкла. Что бы вам мужика из военного отдела не послать?

– Ну, вы ж понимаете, он там будет щеки надувать, на фоне ракет фотографироваться, а мне нужен аналитический текст. Значит, договорились? Прямо с начала следующей недели. И держите меня в курсе по мобильному.

– Хорошо. Наверное, я действительно в Москве засиделась…

– Засиделись… А знаете, какая главная проблема Москвы? То, что она со всех сторон окружена Россией и СНГ, – подмигнул главный. – И прошу вас, как даму непредсказуемую, если соберетесь там в кого-нибудь влюбиться, то лучше не в американца, а в киргиза!

– Ну, это совершенно бесспорно. Вы же знаете, я эстетка. Так что, конечно, в киргиза… – пообещала Елена.

Вышла в Олечкин кабинет, засаженный цветами, спросила:

– Ну как дела?

– Вчера с ним в театр ходили. Потрясающе! Я сначала стеснялась – в театре последний раз была, когда нас с классом водили, – восторженно отчиталась Олечка.

– А что смотрели?

– Ой, это… ну типа Чехова. Там еще в главной роли артист, который в сериале снимается. Смотрите, что я вчера купила! Это японская травка, растет без воды и земли. Питается пылью из воздуха!

Елена взяла в руки пушистую ярко-зеленую травку, совершенно сухую, мертвую на ощупь:

– Олечка, вас надурили, так не бывает…

– Мой парень сказал, что их целое семейство и что человеку трудно сразу в это поверить, потому что для этого надо менять в голове образ мира, – гордо сообщила Олечка.

– Просто и не знаю, что вам на это ответить, – пожала плечами Елена и вернулась за свой стол.

– Кать, бывает японская травка, которая растет без воды и земли?

– И не одна. А что?

– Я не понимаю, как это!

– А почему лампочка горит, самолет не падает и оргазм происходит, понимаешь?

– Убедила!

Елена села за компьютер. Начала искать информацию о будущей командировке: «Переброшены шесть воздушных заправщиков КС-135, позднее к ним прибавится эскадрилья многоцелевых истребителей Ф-15Е…» Стала смотреть материал по воздушным заправщикам и истребителям. Это, в общем, было совершенно излишне, но она любила влезть во все подробности, чтобы потом интервьюируемый не считал ее поверхностной журналюгой и не разговаривал через губу.

– Кать, я в Бишкек собираюсь.

– Чё там хорошего?

– Воздушные заправщики и истребители как начало базы США…

– Беспредел… Совсем америкосы распоясались. Привезешь мне расшитую шапку с лисой?

– Привезу.

Сколько ни смотрела про самолеты, девичий голос из ванной Зябликова не шел из головы. Решила вышибить клин клином и до встречи с Карцевой навестить Патронова. Набрала его телефон:

– Скоро приеду! Что тебе привезти?

– Немножко тепла. Остальное у меня в избытке…

– Кать, поеду навещу Патронова.

– Первым делом, первым делом самолеты. Ну а мальчики? А мальчики потом…

– Да уж закопалась с этими истребителями, выяснила все от истории создания. Могу уже про них дисер писать. Поеду лучше поизучаю живую жизнь…

– Знаешь, Лен, я вот иногда думаю, что ты хотя и оторва, но своим дочерям я все-таки желаю твоей жизни, а не своей, – вдруг грустно сказала Катя.

– Эволюционируешь с термоядерной быстротой! Глядишь, скоро так и подстрижешься под человека и крем на морду намажешь.

– Не дождешься, – фыркнула Катя и укрылась за шутку: – «У вас морщины, сухая кожа, кривые ноги? Успокойтесь, бутылка водки, подаренная мужу, мгновенно вернет вам былую свежесть и привлекательность…»

Дверь открыла немного осунувшаяся Лера, Елена протянула ей мандарины.

– Стал немножко повеселей, – отчиталась Лера, потом кинула взгляд, означающий «думаешь, я не понимаю, чем ты с ним за закрытой дверью занимаешься, но мое место тебе все равно никогда не занять», и добавила: – Но быстро устает.

Елена кивнула, подарив ей взгляд «а мне твое место и не кажется привлекательным…».

Врача в гостиной уже не было, капельницы тоже. Патронов полусидел в постели, играл тихий джаз, на коленях стоял ноутбук. Елена наклонилась поцеловать его, увидела на экране компьютера игру со стрелялками.

– Видишь, впал в детство, – словно оправдался он.

– Заживает? – погладила она его по забинтованному плечу.

– Как на собаке… Столько времени провалялся, аж трясет, как подумаю. Рассказывай, что новенького? Как слетала?

– Слетала нормально. Вот теперь отправляют в Бишкек, там американцы военную базу ваяют.

– То есть прилетаешь ты в Бишкек, легко приходишь на базу, включаешь диктофон, и тебе все дают интервью? – скривил он губы.

– Это твои журналисты так представляют себе профессию, – засмеялась Елена. – А у меня схема другая. Сначала три дня созваниваюсь с одними, потом они – с другими, потом другие сводят меня с третьими…

– Я и говорю, иди ко мне работать, любые деньги заплачу, – напомнил он.

– Работу со спаньем путают только те, кто ни работать, ни спать не умеет…

– Кстати, о спанье. Я тут в компьютере такую порнуху нашел – пальчики оближешь! – похвастался Патронов как-то по-детски. – Знаешь, мне вообще все это мое лежание напоминает, как я в пионерском лагере заболел воспалением легких. И вот валяюсь в изоляторе, а всем меня жалко, мне все приносят самое вкусное, самое лучшее…

– Ну, показывай свою порнуху, властитель дум, – улыбнулась она.

– Смотри. – Он пробежался пальцами по клавиатуре, загрузился фильм.

Сначала две истошно выбеленные девицы весело совокуплялись с двумя неграми в косичках; потом голый гермафродит в женском парике преследовал безгрудую азиатку по кладбищу; потом толстяк запаковывал толстушку в целлофан, тащил в глубокую грязную лужу, там распаковывал и приходовал… Елена ценила хорошую порнуху, но этот карнавал совершенно не цеплял. Она почему-то все время думала, воспользовалась толстуха перед съемками дезинфицирующими свечами или нет. А вдруг не воспользовалась?

– Ну, как тебе? – радостно спросил Патронов и погладил ее по коленке.

– Живенько… – пожала она плечами и отодвинулась.

– А хочешь, сейчас найду, там один мужик в сарае корову топором рубит, а второй девицу трахает, а потом другой присоединяется?

– Вот только, пожалуйста, без рубки коровы. А то у меня все мысли будут о том, из какой части коровы лучше готовить жаркое, а из какой бульон.

– Чего-то ты какая-то неродная? И я тебя совсем не интересую, – насупился он, видимо, припоминая все приемы обиды во время лежания в изоляторе в пионерлагере.

– Критические дни, – вдруг резво соврала Елена. – Настроение подавленное, порнуха в глотку не лезет. Короче, приехала навестить боевого товарища!

– Жалко… А мне вот психолог сказал, порнухи как можно больше, нет лучшего витамина для восстановления психики после стресса. А то, знаешь, такая байда снится… Ору во сне, так что Лерка прибегает. Гемоглобин, говорят, низкий, гранаты есть заставляют.

– Что нового про себя и жизнь понял?

– Понял, что козел, что надо было первым стрелять…

– Ну совсем тупой, если только это понял.

– Да ладно, он теперь королем ходит, к Совету Федерации подбирается… Не морщи лоб, все равно не поймешь, кто это.

– Очень надо, – фыркнула она, хотя было жутко интересно.

– Не представляешь, как тяжело лежать и знать, что тебя сделали…

– Как писал Стендаль: «Вот такие минуты унижения и создают Робеспьеров…»

– Каких там Робеспьеров? Жив, и классно. А так представил себе, как по всем каналам рассказывают: «Безвременно ушедший был кристальным журналистом, другом и семьянином…» В моем кабинете портрет во всю стену в траурной рамке. Не долго. До нового хозяина… По всем новостям репортажи: у гроба икающие жены в черных очках и плачущие дети. А потом – дележка имущества, все чувствуют себя наколотыми и не разговаривают друг с другом до конца жизни…

В дверь постучалась Лера.

– Ну чего тебе? – рявкнул Патронов.

– Лекарство, – надменно ответила Лера и подала на подносике две таблетки и фужер с водой; успела отметить порнокадр на компьютере и совершенно безучастную в этом жанре Елену.

– Любопытная как кошка… – отметил Патронов.

– Я могу не давать лекарства… – холодно сообщила Лера и вышла.

– Чего ты ей хамишь? – вступилась Елена.

– Человечинки в ней не хватает. Ходит, как надувная кукла, смотрит, как надувная кукла, трахается, как надувная кукла… Хочется уже воткнуть в нее булавку, чтоб сдулась!

– И с кем останешься?

– Я и так, и так один. А что там у тебя на личном фронте?

– Ничего. Годы проходят в борьбе с жизнью… – отшутилась Елена.

– Чего пришла? – прищурился он, словно все понимая.

– В шахматы поиграть. Обещала же в тот раз. – Он по-прежнему был похож на ее первого мужа, но почему-то теперь это совершенно не волновало, а скорее раздражало.

– Помнишь, в прошлый раз я тебе сказал, что не хочу иметь ничего, что жалко потерять. А потом подумал, понял – вру… Все хочу иметь, но больше не хочу за это платить, как в молодости, болью, унижением. Только деньгами!

– Так за деньги довольно мало, что продается… Что такое деньги? Разрисованные бумажки. Если человек идет к представителю противоположного пола только с ними, значит, у него больше ничего нет.

– Знаю… Но некоторые купленные вещи в переводе сносно выглядят.

– Какие?

– Знаешь, одного нашего министра обороны водили по Лувру, потом спрашивают: «Что вам понравилось больше всего?» Он говорит: «Голые бабы и собаки». Переводчик перевел: «Фламандская живопись». В Москве ему за это премию дали. Так и Лера. Думает про себя: Патронов – хороший вариант. В переводе говорит: до тебя я думала, что не смогу ни к кому привязаться…

– А вдруг правда?

– Нет, я когда ей в глаза смотрю – они стеклянные. Даже когда линзы снимает. Есть вещи, которые даже Сара Бернар не подделает. Короче, липа, монтаж и прочие спецэффекты жизни… Как говорится: можно девушку забрать с панели, но нельзя потом панель забрать из девушки…

Елена постаралась побыстрее уйти от Патронова. Было не понятно, как поднимать тонус тому, с кем ничего, кроме сексуальных отношений, не планировалось, а потом и они стали казаться невозможными.

На прощание сказал:

– С тобой происходит что-то, мешающее удерживать рамки наших отношений…

– Ох, происходит… – тяжело вздохнула она. Патронов тактично промолчал.

– Звоните! – сказала Лера, закрывая за ней дверь; и обе, расставшись, победно улыбнулись.

Карцева назначила встречу во все той же «Ванили». Елена обрадованно плюхнулась на стул напротив нее, отметила новые модные очки психологини, заказала кофе и начала тараторить. Закончила тараторенье словами:

– Это вариант, который мне совсем не подходит, но я внутренне не могу от него отвязаться. Хлестаков, шестерка, неудачник, фанфарон, ничего особенного в постели… Но почему-то каждую секунду важно, что с ним происходит. И все время кажется, что в нем есть что-то отвратительное, но ровно то, чего мне не хватает в себе… Что это? Почему это?

– Ну, если я правильно понимаю ситуацию, то вы влюбились, – улыбнулась Карцева.

– Но почему в человека, в котором меня все раздражает?

– По Юнгу, женская часть личности мужчины и мужская часть личности женщины остаются бессознательными. Человек влюбляется до сумасшествия в проекцию своей собственной неосознанной части личности. Ему кажется, что только с этим партнером, партнершей получится стать самим собой. На какой-то момент это так и есть, потому что в возлюбленном есть то, что человек не реализовал внутри самого себя.

– То есть я хотела бы быть такой же, как он?

– Во многом – да. Но человек развивается, проекция меняется, и партнер не успевает под это подстраиваться… Ведь он чем-то напоминает вам отца?

– Отца? Ни капельки… – замотала головой Елена, потом задумалась. – Разве что ролью, которую я начинаю играть возле него. Точно! Я просто становлюсь возле него копией своей матери возле отца… Какой кошмар!

– Классическая проекция: неудовлетворенные и притягивающие влюбленные. Любовь и ненависть в одном флаконе.

– Но почему?

– Воспитание в стереотипах мужественности приводит к вытеснению женского в мужчине и мужского в женщине. Получается человек, обнаруживающий только половину своей личности, чтобы почувствовать себя целостным, он добирает то, чего не хватает, в партнере. Мужчина с раздутой внешней мужественностью ищет глупенькую сентиментальную жену; вам, трезвой и интеллектуальной, нужен богемный раздолбай… Грубо говоря, человек всегда пытается вступить в брак с собственными вытеснениями… Однако, восстановив вытесненную часть, позволив себе быть тем, что нравится в партнере, он становится здоровым и спокойным.

– Да? – Елена испуганно вспомнила, что после развода с Толиком начала делать гимнастику, которую презирала в браке.

После развода с Филиппом вместо шампанского и «Бейлиса» научилась пить водку и коньяк и отчаянно материться. После развода с Каравановым стала тщательно расставлять флакончики в ванной, подробно расписывать планы на день, как это делал он, и даже похожим на него способом разговаривать по телефону.

– Я, кажется, что-то начинаю понимать… – сказала Елена. – Может быть, это смешно, но меня просто на уши поставило, что он притащил к себе в номер молоденькую дурочку. Отлично понимаю, что он с ней не спал, потому что был пьян до синевы. Но почему меня это так бесит? Зачем он вообще с ней возится, если я вижу, что волную его я?

– Не обращайте внимания, это просто культурный стереотип. Мы с вами тоже таскали бы молоденьких мальчиков с собой, если бы это считалось приличным, – махнула Карцева рукой.

– Но объясните, почему?

– Потому что молоденьким не надо столько секса, сколько зрелым женщинам. Они совершенно ничего не понимают в его качестве. А поскольку миром в данный момент управляют мужчины именно этой возрастной группы, именно с этими психологическими проблемами, то они запускают этот стереотип как хороший тон.

– То есть я раздражаюсь культурной норме?

– Конечно. Для женщин всего мира, например, признаками сексуальности являются большой член и маленькая мужская попка. Много вы видели больших членов и маленьких попок в рекламе? Нет! Вы в основном видите женскую грудь и женские ноги. Мужчины среднего возраста из среднего класса со средним интеллектом полагают, что они главные покупатели, поэтому реклама должна обслуживать их… Увидите, что в следующем веке все изменится.

– И реклама будет состоять из больших членов и маленьких мужских попок? – захохотала Елена.

– Именно. Представьте рекламу, какой-нибудь пылесос на фоне обнаженного смуглого торса… – Они захохотали вместе. – Думаю, что, если бы во времена инквизиции кому-то сказали, что девушка в короткой юбке будет рекламировать автомобиль, он бы тоже помер со смеху…

– Да, я понимаю. Мы ведь сегодня, если дали слесарю или солдату, не поведем их в общество показывать… Мы даже подружке не всегда расскажем, засмеют. А почему?

– Потому что мы с ними решаем сексуальные проблемы. А мужики с девочками решают совсем иные. Проблему власти, значимости, внешней видимости состоятельности – я ее купил. Проблему нереализованных родительских чувств. Все, что недодали собственным детям, – тащат сюда. Обратите внимание, чем мужик лучший отец, тем здоровей у него половая жизнь и дольше нет сложностей с потенцией.

– Ой, смешно… – вдруг сообразила Елена. – Я ведь только что от другого мужика приехала, там тоже была молоденькая за вознаграждение, но я этого для себя даже не заметила…

– Значит, он в вас ничего не актуализирует. Но не переживайте, судя по тому, что вы рассказываете о Зябликове, вас не хватит надолго.

– Почему?

– По вашим рассказам, он поверхностный. А ваши мужья, при всех своих проблемах, люди глубокие… Вы его быстро вычерпаете. А что касается молодого тела, то пластическая медицина сегодня достигла уже такого уровня, что пришивается все. Кроме мозгов…

Принесли чай, пили его, обдумывая сказанное. Под финал Елена спросила:

– Я все-таки не понимаю, что у меня происходит с дочкой… Получается, что она больше готова к новым отношениям, чем я. Я бы рада за нее не беспокоиться, а меня трясет!

– Вы отвоевали право принадлежать себе у нее, но не отвоевали его у себя. У других легко отвоевать права, сложнее отвоевать их у себя.

– И что же делать?

– Идти по тропинке и не сворачивать… И все время задавать вопрос: что именно делает вас вами?

– Меня мной? – задумалась Елена. – Собранность, чувство долга, отличная реакция, работоспособность, интуиция, доброта, чувство вины…

– Вот прямо сегодня напишите этот список на листочке, а потом посмотрите на него и попробуйте вычеркнуть из него вредное, дописать полезное и моделировать жизнь по новому списку.

Елена отправилась домой, шла по Гоголевскому, утопая в снегу, думала о списке. Когда-то список был совсем другим, чтобы выжить, пришлось поменять все характеристики. Раньше список состоял из одной характеристики, она называлась «лирическая незащищенность». С ней нельзя было выжить и вырастить ребенка, но именно этой характеристики не хватало теперь Елениным партнерам… Не хватало для чего? Для того, чтобы обращаться с ней так, как она сейчас научилась обращаться с ними.

Зазвонил телефон и голосом Зябликова сказал:

– Здравствуй, моя шоколадная! Это один из пяти аналогичных…

– Ну? – спросила Елена, не останавливаясь, на ходу.

– Скажи, почему мы с тобой ругаемся ненатурально, как артисты ТЮЗа на сцене? Зачем?

– А мы не ругаемся. Просто у меня времени на фигню мало.

– Я скоро уезжаю, – попытался он приподнять градус разговора.

– Я тоже.

– А ты куда?

– В Бишкек.

– Волшебно! Отдыхать?

– Работать.

– И что там, интересно, за работа?

– Так. Женские кружева… Разработка американской военной базы.

– В каком смысле?

– Да не грузи свою хорошенькую головку большой политикой. – Елена привыкла говорить эту фразу, когда мужики начинали пафосно излагать свои геополитические соображения на уровне бабушек, сидящих на лавочках у подъезда.

– Ты когда хамишь, тебе как будто медведь на вкус наступает… – парировал Зябликов.

– Говоря «Медведь», ты имеешь в виду политический блок?

– Лен, ну не хочешь – не надо! Была бы честь предложена.

– За «честь» спасибо…

– Лен, а ты верующий человек?

Она на секунду замерла от неожиданности, но не дала ему перейти Рубикон в душевность и ответила:

– Как говорил классик: какая разница, есть бог или нет, если жить все равно надо так, как будто он есть.

– Ты такая незавершенная… Ладно, завтра позвоню, вдруг будешь вменяема.

– Позвони. Вдруг буду…

Было не поздно, но Лида уже была дома и сладко спала в своей комнате. Елена тихонечко подошла и долго нежно рассматривала своего красивого, любимого, безмятежно сопящего и перманентно воюющего с ней ребенка… Возле постели валялись дурацкие кассеты с развлекательными фильмами про любовь и стрельбу.

…Когда Елена проснулась, Лида мокла в ванне под специальное радио для ванной. Это означало: ни душ принять, ни зубы почистить.

– Как дела? – спросила Елена, постучав через дверь.

– Нормально… – ответила Лида.

– Ты звонила куда-нибудь?

– Куда?

– Я тебе, с твоего согласия, оставила на столе телефоны трех потенциальных мест работы.

– Не звонила. Забыла… Наверное, у меня такое психологическое сопротивление… – Из ванной любимая группа Караванова «Тату» детскими голосами заорала дебильный текст «Простые движенья, простые движенья…».

«Как меня достало, что сопротивление к зарабатыванию денег в этой семье у всех, кроме меня», – подумала Елена, но мирно продолжила:

– У бабушки с дедушкой была? Пирог забрала?

– Ой, нет, извини. Забыла, продолбала…

Елена ушла в кухню, сделала себе кофе. Ей было невероятно тяжело жить в эмоциональной блокаде с дочерью. Хотелось плакать, но мириться не хотелось.

Карцева вчера говорила о том, что вместе с Лидой нужно составить список текущих проблем с иерархизацией их важности! А Елена ответила, что больше не может составлять такие списки с дочерью, потому что в этой теме они как евреи и арабы в секторе Газа…

Конечно, положительный сдвиг был. И в том, что Елена больше не закатывала истерик и отделила свое внутреннее пространство от пространства домашнего быта; а раньше они были словно растворены друг в друге, как у Кати. Сдвиг был и в том, что отчетливо увидела, что сама консервирует Лиду в детском поведении. Словно раньше у нее была пелена на глазах. Поняла, что давно было пора. Ужас в том, что какими концертными средствами, с позорным выламыванием двери… которого никогда себе не простит.

Надо было собраться, привести голову и сердце в порядок. По совету Карцевой зажгла свечку и заставила себя десять минут смотреть в пламя. Однако со свечкой не сложилось. Пламя казалось таким узким и длинным, как нож для колки льда в «Основном инстинкте».

Сделала зарядку под музыку, включила компьютер. Никиты опять не было. Перешила пуговички на блузке. Намазала маску на лицо. Наконец, вылезла вальяжная Лида, обернутая банной простыней.

– Как поживаешь? – спросила Елена.

– Депрессую… – ответила Лида и начала стричь ногти на ногах.

– В кухне это не делают, – напомнила Елена.

– Воспитывать надо было раньше, – напомнила Лида.

– Я тебя и раньше воспитывала…

– Значит, плохо… Я пойду на твоем компе поиграю.

– Ну-ну…

– Ничего не хочется. Или телик тупо смотреть, или на компе играть…

– Могу чем-нибудь помочь? – совсем по-американски спросила Елена вместо нашего «что случилось?», подразумевающего «сейчас я все за тебя решу и сделаю!».

– Можешь… Не общаться со мной сквозь зубы.

– Хорошо, – пообещала Елена. – Тебе не холодно в этих сапогах?

– Да нет. Я же или на машине или на такси. – Страх по поводу голодных обмороков ребенка сразу поуменьшился.

– Твой Вадик на прежней работе?

– Да. Он ее терпеть не может. Что называется, девиз мастурбатора: глаза боятся, руки делают. Меня тоже, кажется, терпеть уже не может… Вчера мы с девчонками говорим: давай зайдем в кофейню, кофе попьем. А он говорит прямо в лицо: знаю я этот кофе. Назаказывают самого дорогого коньяка, а потом плати за них. Представляешь?

– Так, наверное, прав.

– Раньше он такого не говорил. На днях были в «Шинке»…

– В «Шинке»? Зачем вам ходить в «Шинок», он же очень дорогой.

– Ну, зато красиво. Входим, а там внутри антикварный сувенирный киоск круглосуточный. Он встал как вкопанный, какое-то фуфло рассматривает. Мне надоело, я, так, в шутку, но громко говорю: если мы сейчас же не выйдем отсюда, я начну раскручивать тебя на драгоценности. Его как ветром сдуло. Но до вечера сидел с козьей мордой… Будем считать, что он послал меня в офлайн.

– Куда? – изумилась Елена.

– Мать, ну ты ж интернетный человек… ты же не можешь не знать слова «офлайн». Послать в офлайн – это как на три буквы. Знаешь, воспитанный человек говорит не «еб твою мать!», а «я вам в отцы гожусь!».

– То есть вы расстались?

– Ну, приближаемся… А я ведь не так шустро мужиков меняю… не в тебя пошла… Так что нутро дрожит…

– Тебе кофе сварить? – неуклюже проявила сочувствие Елена.

– Спасибо. Я сама. Иди, мойся, а то на работу опоздаешь… – покровительственно распорядилась Лида.

Елена зашла в ванную, выдавила пасту из тюбика, задумалась. Лидин текст означал: смотри, все меня бросили, все меня обижают. Но объяснять девочке, в данном контексте, что ухватки балованной дурочки, которая то водит на деньги своего парня, подружек в кафе, то вякает про драгоценности в киоске дорогого ресторана, было неправильно. Елена понимала, что это провокация, и не поддавалась на нее. Мол, можешь меня больше не кормить, меня есть кому содержать – «я себе нашла другую маму!».

Сзади подошла Лида:

– Ну что? Жалко крошку?

– Нет… – честно призналась Елена. – Ты решила потребовать со своего парня все, в чем я тебе отказала. А он не догадался.

– Так должен же меня хоть кто-то любить? – насупилась Лида.

– Любить взрослую молодую тетеньку будут все, но они будут любить ее как взрослую молодую тетеньку, а не как девочку с бантом, – пояснила Елена.

– Почему так получается: я, с одной стороны, нуждаюсь в зависимости от тебя, с другой – постоянно отстаиваю независимость от тебя?

Елена обернулась, обняла Лиду и засмеялась:

– Какое совпадение! И я ровно в таком же положении…

– Ты не понимаешь, – шмыгнула носом Лида. – Ты совсем другая. Ты – броненосец «Потемкин», а я – не пришей кое-чему рукав! Тебе все легко. А мне тяжело, когда на меня чужие смотрят… когда меня слушают. Мне все время кажется, что я школьница и сейчас сморожу глупость. Как будто все вокруг взрослые, а я – маленькая…

– Зайка, потому что надо себя пробовать во всем по очереди. Получать по носу, падать, вставать… Ты ведь как себя ищешь: вот оно сейчас прилетит в окно, мое место в жизни! А оно не прилетит, за ним надо с сачком бегать!

– Но я, в отличие от тебя, женщина, а не Терминатор!

– Тем более, зайка. В нашей стране мужчина-работник считается хорошим, пока не докажет обратного; а женщина-работник считается плохой, пока не докажет обратного…

– Ты – зануда… – Она освободилась от Елениных рук и отправилась к себе.

– Белая кость приходит к обеду, – поприветствовала Катя на работе. – Это я тут с утра сижу, булки просиживаю…

– И много высидела?

– Сущую фигню… Администрация острова Паама, входящего в государство-архипелаг Ванауту, строго-настрого запретила местным женщинам ношение трусов, объявив их чуждыми национальной культуре паамцев. Местные женщины, однако, сочли это дискриминацией и провели акцию протеста, отстаивая конституционное право на ношение трусов.

– Круто!

– А вот смотри, наступают на нас по всем фронтам! Суд китайской провинции Фуцзянь предъявил обвинение в проповедовании «культа зла» гонконгскому бизнесмену, ввозившему в страну Библии. В случае вынесения обвинительного заключения ему грозит смертная казнь. По утверждению суда, житель Гонконга Ли Гуанджин «использовал культ зла для разрушения основ существования местного сообщества».

– Пойду пирожных в баре возьму для поправы настроения. Тебе принести? – предложила Елена.

– Пирожных? А где мысли об объеме талии, предназначенной на этой неделе для режиссера? – подмигнула Катя.

– Если ему не нравятся мой возраст, характер и объем талии, то мне заранее не нравится в нем все. Мужиков много, а талия у меня одна. Тебе принести пирожных?

– Валяй. Мне-то проще. У меня на всю жизнь количество талий по количеству мужиков. И в этом главная проблема…

– Счастье, что ты наконец увидела это как проблему…

В баре была Олечка. Она отходила от стойки с горкой нечищеных вареных яиц на тарелке.

– Новая диета? – спросила Елена.

– Мне сказали, что если скорлупу растолочь и в воде вымочить, то хорошо цветы удобряет, – ответила Олечка.

Елена отметила, что на ней словно стало меньше косметики.

– Олечка, у вас новый имидж, – подбодрила она. – Как это сейчас называется? Экологический стиль?

– Ух ты! Не слышала такого. Просто мой парень сказал: «Мозги оставляют след на лице, а косметика его скрывает!» Мне понравилось… – призналась Олечка. – Я вчера новый цветок купила, с такими фиолетовыми листьями. Хотите отросток?

– Нет. Спасибо…

– А можно, я вас пирожным или коньяком угощу? Я вот на вас когда смотрю – вы единственный человек, который мне мозги на место вставил. Я вам так благодарна!

– Нет, Олечка, не надо.

– Я вас вон тем коньяком угощу, самым дорогим. Его только главный и замик пьют!

– Деточка, в моем возрасте денег у человека гораздо больше, чем желаний… – захохотала Елена.

– Правда, что ли? – испугалась Олечка.

– Почти правда. Точнее сказать, желания совсем другие. Я вот поняла, что такое возраст, по такой детали. Раньше шмотку купишь, домой принесешь, напялишь и ходишь-гарцуешь. А теперь купишь, бросишь и только на второй день распакуешь.

– Ни фига себе! – присвистнула Олечка.

– Именно в вашем возрасте я бы именно так и сказала… Просто теперь другое становится важней.

– А вот мой парень, он, когда говорил про мозги на лице, еще добавил, что у всех моих подружек на лице хитрожопость! Представляете?

– Представляю! И что вы теперь будете делать с подругами? Менять?

– Буду перевоспитывать! – В Олечке мелькнула правильность старосты класса.

– Хорошее дело, но почти бесперспективное. Ведь вас не воспитательная работа переделала, а любовь. Любовь – лучший воспитатель, – сказала Елена и почему-то подумала о Зябликове: о том, что если ее все так раздражает, то скорее всего это не любовь. А что?

– А еще мой парень говорит, Москва – жестоко, бессмысленно большая. Что город не должен быть такой большой, что люди в нем никогда не познакомятся и никогда не будут нужны друг другу. И что надо будет, когда он отучится, возвращаться в провинцию.

– И вы к этому готовы?

– Ну, если с ним, то, наверное, готова… Меня саму так достает полтора часа на дорогу тратить. Он мне помножил столбиком – получилось, что я несколько лет жизни провожу в транспорте, где меня злобно рассматривают и толкают. Может, лучше эти годы прожить в провинции? А там у его мамы дом с садом, какие хочешь цветы можно сажать, – словно спрашивая, Олечка заглянула ей в глаза.

Это было так странно, так трогательно. Почти ненакрашенная Олечка, с тарелкой вареных яиц и широко распахнутыми глазами.

– А на что будете жить? – на всякий случай спросила Елена, уж больно рождественской сказкой выглядело это перевоплощение.

– А ему работу предлагают в платной школе хорошей. Зарплата нормальная. Там люди из деревни корову режут и детям образование проплачивают. Я и сама удивилась…

– Похоже, я отстала от жизни, – самой себе сказала Елена. – Надо после Бишкека помотаться по русской провинции! А что там думаете про потомство?

– Ой, ну не знаю прям… Он говорит – проживем! Мне так никто не говорил. Мне раньше все говорили: если ты думаешь, что твоя беременность имеет отношение к моей собственности, то ты ошибаешься!

– Так ведь жидкость, опущенная в тело, через семь лет идет в школу!

– Да вроде бережемся. Я просто даже сглазить боюсь, уж больно он весь в белом!

– Когда люди влюбляются, оба белеют по отношению друг к другу, – напомнила Елена и снова подумала про Зябликова и про то, что никто из них особенно не побелел.

Побрела за рабочий стол с тарелкой пирожных и подумала, что, видимо, не влюбилась, а, скорее, купилась на все его дешевые финты после скучного Караванова. Правда, от того, что видит его теперь насквозь, ей не легче. Что ее знобит и ломает, и она изо всех сил пытается свести любой разговор на тему, связанную с ним. Что, беседуя по телефону, все равно с напряжением вслушивается, нет ли где там, рядом, женского голоса. Что ей совершенно неохота видеть Никиту в «аське», слышать Караванова по телефону, оказываться в объятиях Патронова, Геры или Муркина. И в теле даже ни одной мысли о том, чтобы кто-то другой…

«Ну вот… – подумала она с раздражением и радостью. – Я просто переплыла на нем, как на бревне, от Караванова в свободную жизнь! Я, конечно, не смогу строить с ним серьезные отношения. Он же ребенок, ему нужна бесконечная неисчерпаемая мама… А я теперь не то что мама, а просто совсем разучилась сопрягать свое частное пространство с мужиковским…»

Катя, набив рот пирожными, вдруг поучительно завела:

– Ты вот зачем-то ждешь мужчину как хозяина своей жизни, а он – гость. И в одиночестве, горе, болезни, предательстве скорее всего будет чужим… отдельным. А ты, если гордая, глотая слезы, будешь делать вид, что он твоя каменная стена.

– Кать, это твой вариант. У меня по-другому: не сдал экзамен – иди к следующему преподавателю, – ответила Елена.

– Гость бывает разный. – Катя словно не слушала. – Один придет с тортом и будет говорить приятное; другой натопчет и будет долго советовать пойти к косметологу подтянуть морду! Короче, гостя надо звать воспитанного и удобного! Вот у меня соседка трахается с молодым парнем из автосервиса, где чинится, потому что муж все время нудит и ругает новую жизнь. И все в жизни понятно и регламентировано. А ты все кружевами над лесом летаешь?

– Да ну тебя, – махнула рукой Елена. – Вариант твоей подруги как раз промежуточный между твоим и моим. Так что тебе предстоит выбирать автослесаря, я уже через это сто лет как прошла…

– Ты, коханая моя, так прошла, что прицел сбила… Теперь целишься-целишься, а попасть не можешь!

– Да все со мной нормально. Я вот, оказывается, мобильный Караванова вспомнить не могу. Представляешь? У меня всегда так с телефонами мужиков было, от которых меня отпускало!

– Быстрая! Типичная журналистка-новостница!

– Прошу вспомнить, что я все-таки аналитик, это ты новостница, а сидишь как тюлень. Посмотри на себя в зеркало! Посмотри, какая у тебя фигура, какие глаза, какая грудь! Кто это все востребует? Кому это все нужно?

– Мне нужно! Чтоб носить одежу и сумки с продуктами! Знаешь, такая есть одесская шутка: «Тетя Соня, почему у вас такая большая грудь?» – «Когда б вы знали, сколько народу на ней плакало!»

При слове «плакало» Елена вдруг вспомнила, как они с Каравановым бродили по Риму, с его жутким автомобильным движением. И когда на третий зеленый свет ни одна машина не остановилась, Караванов потащил ее за руку перебегать дорогу перед мчащимся джипом. Джип чуть было их не сбил, затормозил с жутким звуком, оттуда высунулся мордатый наглый итальянец, показал вытянутый средний палец и проорал Караванову яростное: «Импотенто!»

Сцена выглядела так, что Елена чуть не завязалась узлом от смеха. Она хохотала и вытирала слезы. Просто плакала от смеха. Итальянец приоткрыл дверь и предложил Караванову сразиться в честном мордобое, но тот сделал ему жест рукой «проезжайте, я готов вам уступить место!». Итальянец вылупил на него глаза и, несмотря на гудки машин сзади, покачал головой, бросил красноречивый взор на Елену, снова на Караванова, высунулся по пояс, проорал всей дороге что-то переводимое типа: «Эти козлы американцы ни дорогу перебежать не могут, ни баб своих толком оттрахать!» Дорога одобрительно закивала, загудела и двинулась на новый зеленый.

– Дикари! – пожал плечами Караванов, и Елена снова сложилась пополам от хохота.

Сейчас ей стало грустно от этого летнего воспоминания, захотелось защитить, закрыть Караванова от черноглазых дорожных хамов.

– Ладно, как говорят северные народности себе с утра: «Не спи, поймай кого-нибудь на обед!» – вывела ее Катя из воспоминаний.

– Кого мне ловить? Сейчас опять пойду смотреть про самолеты и бензозаправщики!

Включила компьютер. Там был Никита. Написала было «Привет!», но тут же стерла. Не писалось. Решила не мучить себя и набрала номер Зябликова. Было непонятно, что говорить, поэтому она менторским тоном сказала вместо «Здравствуй!» оскорбительное «Ну?».

– Неужели уже стала вменяемой? – в тон ответил Зябликов. – Еще ведь и суток не прошло!

– Так что ты хотел сказать?

– Да замотался, как самый последний… – Он начал болтать так, словно никакой черной кошки не пробегало. – Всем моя профессия хороша, если бы, блин, не этот трудовой лагерь. День пролетает, как пуля. Только проснулся – и уже без сил падаешь спать обратно. Ты где?

– Уже освободилась, – зачем-то сказала она.

– Ну тогда приезжай…

– На фига?

– Да просто так. Жду тебя в номере, сейчас еще день белый, тетки цепляться не будут.

– Хорошо, – ответила она почти злобно. И было отчего злиться: глупо было и ехать, и не ехать. Такой бессмысленный теннис с самой собой. Если хочешь ехать, чего ломаешься? Если считаешь, что неправильно, чего едешь?

Через полчаса они сидели в баре, пили «Бейлис» и внимательно смотрели друг на друга, безуспешно пытаясь вычислить стадию отношений. У нее словно рухнула пелена, она снова видела перед собой постаревшего и ставшего более светским Никиту.

Улыбается точно так же. И руки похожие. Конечно, когда ухожены ногти. И одет небезупречно: не по годам ярко. Видимо, в его модели это считается шикарным. Почему-то Елене всегда приходилось ограничивать мужчин в расцветках одежды. Почему? Выбирала попугайских мужчин?

– Лен, Эйнштейн говорил, что проблемы не могут быть решены на том же уровне, на котором они были созданы. Ты меня мочишь – я защищаюсь… – сказал он, явно любуясь собой, – Но в результате ты на меня обижаешься, а я-то тебя прощаю!

– Да ты меня прощаешь потому, что это всё, что тебе по карману. Уйти совсем ты не можешь! Тебе ведь надо к сильной бабе приткнуться, как к источнику энергии! – отбрила она.

– Знаешь, один человек изобрел машину для бритья. Засовываешь голову в отверстие, и две бритвы начинают автоматически брить. Ему говорят: «Но ведь у каждого индивидуальное строение лица!» А он отвечает: «Так это только в первый раз!» Это, Лен, про тебя. Ты мужика встречаешь и бьешь ногой в пах, пока не сломается, а потом лепишь то, что удобно!

– Это когда что-то некондиционное попадается, а когда все качественно, ни бить, ни лепить не надо.

– А тебе качественное хоть раз попадалось? – съехидничал он.

– И не один. Просто я из него когда-то вырастала. Но чаще все же попадалось то, что с первого взгляда никуда не годится, – не осталась в долгу она. – Уже сразу не боишься нового облома. Только намекаешь: ну продержись еще немного, если я влюблюсь в тебя по самое некуда, я уже ничего не увижу.

– Слушай, но ведь в этот мой приезд все всмятку: загруженность, усталость. Тебе некогда послушать про мои дела, мне – про твои. Ты настолько самодостаточна, что я успеваю только кивать и поддакивать…

– Или пьяно зевать и находить время на малолетку!

– Я все слышу, помню и мотаю на ус. Когда нарываются – получают в ответ. У меня в номере цветы для тебя. Тебе приятно?

– Нет, противно…

– Почему?

– Не знаю. По сумме факторов…

– Знаешь ведь прекрасно, женщина тем дороже, чем больше денег мужик вложил в нее.

– И не только женщина. Здесь все симметрично…

– Слушай, нам ведь было классно тогда в постели, когда за записной книжкой заезжали! И все наши отношения должны определяться интонацией этой постели. У меня от всего того дня остался вкус той постели, я все время боялся его расплескать… – достаточно искренне признался Зябликов.

– Так боялся, что в помощь взял юную артистку, – захохотала Елена.

– Господи! Да не брал я ее, сам не помню, как оказалась. Ты ж знаешь, я и один быть не могу, и с кем-то быть не могу…

– А я вот выросла так, что и одна могу быть, и с кем-то. И то, и другое нравится, потому что сама себе стала нравиться. Я, когда с последним мужем разошлась, училась гулять одна по пустым ночным набережным, чтоб опять стать взрослой и самостоятельной. Брак ведь расслабляет…

– У меня не было брака, который бы расслаблял. У меня была жена вроде тебя, с такими не расслабишься… – угрюмо сказал Зябликов голосом побитого подростка.

Елена подумала, что своей обычной клоунской манерой он словно провоцировал: я – маленький мальчик, жду от тебя пинков, чтобы обвинять тебя в агрессивности. Она и соображать не успевала, как ловко отвечала на его грамотно выстроенный запрос. И, поймав себя на этом, сознательно пропустила возможность воткнуть шпильку и фальшиво ответила:

– Я буду бережней…

Но ему явно не понравился такой ход, он продолжил провокацию:

– Я бы тебя сейчас уговорил подняться в номер, но… Я такой умотанный, я – никакой…

Опять не уследила за собой и, скривив губы, заметила:

– И чего я срывалась с работы, если тебя сегодня даже нельзя употребить по прямому назначению?

Хотя на самом деле это было не так, ей просто хотелось его увидеть. И он обрадовался кинутому мячику и тут же сделал пас назад:

– А я не могу, когда меня так хамски пытаются завести одной кнопкой, как секс-машину. Я сам привык быть лидером в постели. Ты просто мужик по поведенческому стереотипу.

– То, что я мужик, мы уже слышали! Покажи, пожалуйста, подтверждающие это физиологические признаки, буду носить их с гордостью.

– Дело не в физиологических признаках. Дело в рисунке поведения.

– Не мути воду. Зачем ты меня позвал?

– Чтобы увидеться, дура.

– Увиделся, и что?

– И мне стало хорошо…

– Не ври… – Она подумала цинично, что, потрать столько же времени на окучивание Никиты – более молодого экземпляра того же вида, – не пришлось бы дискутировать о постели.

Правда, с Никитой она чувствовала себя гувернанткой, которой поручили еще и половое образование трудного подростка. А в усталом пропитом теле Зябликова были обаятельная потрепанность, многоопытность, звериная чуткость и более тонкая, хотя и более поверхностная душа.

И еще, в отличие от Никиты, жмущегося в угол, Зябликов всегда позиционировал себя в центр внимания. Он вел себя как пожилой несмышленыш, которого все обязаны любить и пропускать вперед.

Если его не пускали в центр, он воспринимал людей как высокомерных жлобов.

– Твои главные недостатки, Лена, то, что ты умная, циничная и самодостаточная.

– Кто бы спорил, Зябликов, что с глупыми, наивными и несамодостаточными проще… – хихикнула Елена. – Только несамодостаточные выбирают не тебя лично, а твой кошелек, твой статус или возможность зацепиться за тебя как за мужа, если ничего лучше нет. И при появлении лучшего варианта делают ноги.

– Подумаешь! Зато, пока не сделали ноги, чувствуешь себя человеком, а не подопытным образцом! – сказал Зябликов обиженно.

У него был комплекс президента: смотрите только на меня, верьте только мне, голосуйте только за меня. Когда осаживали, искренне обижался.

Елена вспомнила слова Карцевой:

– Вы в нем быстро разочаруетесь, он очень поверхностный…

– Вот что, опытный образец! Мне некогда разглаживать морщины на твоем усталом лбу. Посмотри, сколько молодых мальчиков ходит без дела. Если ты уже не можешь трахаться так, как они, – чтобы в любом настроении и при любой погоде – значит, компенсируй это чем-то другим: комфортом, временем, уважением. Я не могу иметь романтические отношения без постели, я сразу начинаю слишком отчетливо видеть героя во всех подробностях, которые половуха затуманивает… – сказала она безжалостно.

И подумала, что, конечно, у нее ничего к нему нет, иначе бы она такое не выговорила. Ей еще в школе говорили: не возражай мальчику; он тебе гадость сказал – фыркнула и гордо ушла. А она еще в школе отвечала так, что мальчик терял дар речи. Можно сказать, отточила жало.

Но ведь что-то ее тянуло к Зябликову… Ведь не возможность проверять трудоспособность этого жала. А что?

– Видишь ли, моя шоколадная, я от твоих бережных текстов в обморок не упаду. Я просто тебе открою секрет: при всех моих недостатках меня лучше иметь в своей жизни, чем не иметь, – обаятельно улыбнулся он, мол, все твои выстрелы в «молоко».

– На твое место легко поставить другого, – упорствовала она.

– С такой харизмой и такой энергетикой? – хвастливо сверкнул он глазами.

– Хоть с такой, хоть с другой… – Она подумала, что какая-то из него сквозила суетливость и шестерочность, даже сейчас.

Он напоминал продукт в рекламе: купите меня, я лучший за эти деньги.

И от этого покупать уже не хотелось.

– Тебе еще не надоело твое бесконтактное карате? – спросил он подбадривающим голосом.

– При чем тут карате?

– Ты только не обижайся, я тебе скажу один умный вещь. Кто-то из великих утверждал, что карате – это вид боевого искусства, в котором люди после многолетних тренировок способны создавать одни из худших фильмов в мировой истории. Все ровно про тебя. Ты ведешь себя невероятно технично и бессмысленно одновременно…

– Я ж не специально, – попыталась оправдаться она. – Вроде хочу сказать что-то утешительное, а как вижу твою рожу, так рождается только честный текст… Я даже подумала, что ты квинтэссенция всего дурного, что я встретила в мужиках после последнего развода. Знаешь, мне пора, наверное.

Казалось, что дальше находиться вместе просто невозможно, если градус беседы будет повышаться с той же интенсивностью, то кончится реальным битьем посуды.

– Мне тоже надо на деловую встречу, пошли твои цветы возьмем из номера… – предложил он, и глаза ясно показали: сейчас мы окажемся в постели, потому что сейчас я этого захотел, и тогда ты поймешь, какая ты дура.

– Принеси, я здесь подожду, – ехидно ответила она тоном «а вот теперь уже я не хочу».

– Что за радость – всегда попадать мимо нот? – пожал он плечами.

– Мимо твоих нот… – усмехнулась она. – Кастраты, между прочим, поют по нотам и живут на 15 лет дольше обычных мужчин.

– И на фига такая жизнь?

Он вернулся с комнатным цветком в алом горшке, в землю которого были натыканы мелкие алые розы. Весь этот пылающий беспредел был упакован в целлофан и разукрашен алыми бантиками.

– Bay! – развеселилась Елена. – Такие фигульки безъюбочные фанатки дарят Алле Пугачевой! Неужто я доросла до такого внимания?!

– Нет, конечно! Это авансом.

– А как же это нести на мороз?

– А его когда паковали, я попросил, чтоб побрызгали специальным составом антистрессовым.

– Каким?

– Деревня! В любом приличном цветочном киоске есть антистрессовая жидкость для цветов, чтоб на мороз выносить!

И тут с Еленой снова случилась истерика, почти как на улице Рима: она хохотала, вытирала слезы салфеткой и приговаривала:

– Нельзя ли меня тоже отнести в цветочный киоск и побрызгать антистрессовой жидкостью?

Зябликов терпеливо стоял напротив с горшком в руках, а барменша, с изумлением подслушивающая их диалог, не понимая в нем и половины слов, жалостливо разглядывала Елену. Мол, такая приличная дамочка и так надралась прямо посреди дня.

Когда ехали в такси, Елена доверительно прижалась к Зябликову. Он молчал и перебирал ее волосы. Подумала: как ему идет молчать и перебирать волосы. Он вообще в любви телесно ориентированный, касается правильней, чем говорит и смотрит.

– Как ты хорош, когда молчишь, – спровоцировала она.

– Ага. Поймал Герасим золотую рыбку, и стало у него три коровы…

Когда подъезжали к ее дому, обнялись и поняли, что «вот бы сейчас оказаться в постели». Но все было слишком сложносочиненно, каждый понимал, что если начнет обсуждение перемены маршрута, то он проиграл, потому что другой ответит таким ехидным пинком, что мало не покажется.

Когда затормозили у ее подъезда, он достал из кармана коробку с парфюмом:

– Вот, чуть не забыл. Бабам же полагается что-то дарить.

– Ну, раз полагается… – расхохоталась она и взяла коробку в руки.

– Пока, – сказал он, по-отечески целуя ее в лоб. – Ты меня давишь, как танк… Следы по всему телу.

– Завтра в «Рэдиссон» в два крутая тусовка, от олигархов будет тесно. Взять тебя?

– Возьми, конечно. Модные дамы ведь ходят в свет со своими болонками.

– Ладно, возьму, – кивнула она, прижимая шуршащий целлофан с цветком к груди. – Только болонкам полагается не тявкать особенно громко. Позвони.

– Одно слово, шалая баба, – нежно сказал Зябликов на прощанье.

Елена зашла в квартиру, разделась, освободила цветок от бантов и упаковки, рассмотрела коробку от духов, набрала Катин мобильный:

– Кать, меня там никто не шукал?

– Замик вился, я ему сказала, что пошла бомбардировщики изучать, он сделал лицо и свалил в сауну с девочками.

– Кать, у духов «Селите» какой запах?

– Коробочка красенькая?

– Не-а, белая строгая.

– Не помню… Никогда не открывай духи, если не знаешь запаха. А вдруг окажется говно? Лучше подари кому-нибудь…

– Договорились. Подарю тебе на Восьмое марта. Готовься.

– Лен, я вот думаю. Ты в сорок лет коротко подстриглась, надела деловые пиджаки. А в сорок пять проснулась, отпустила волосы и пошла вразнос. Да?

– Да. И что? Осуждаешь?

– Не, просто думаю, может, и мне не поздно?

– Ура! Лед тронулся, присяжные заседатели. Теперь я вижу, что больше всего пользы мой развод с Каравановым принес тебе!

– Да вы с Каравановым просто убогие крошки… – надулась Катя и положила трубку.

Тут как раз позвонил Караванов и робко спросил:

– Скажи, тебе зеленое шерстяное одеяло не нужно?

– Нет, а что? – удивилась она.

– Да ты понимаешь, тут ко мне гости приезжают – а укрыть нечем.

– Да забирай на здоровье! Только оно колючее и противное…

– Честно говоря, ты же знаешь, всем моим женщинам холодно под моим тоненьким одеялом, – сознался он каким-то побитым голосом.

– Про всех не знаю. Со всеми твоими женщинами я не спала. Отвечаю только за себя. А у тебя морковь-любовь? – обрадовалась Елена.

– Ну нет, скорее половая дружба. Тетенька приезжает из другого города, по Интернету познакомился. А у тебя как личная жизнь?

– Да хреново! – раздраженно призналась она. – Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме… одного придурка.

Караванов молчал. Он не только говорил не так, как Елена, он и молчал по-другому. Было слышно, что он думает.

– Может, он не такой уж придурок? У тебя ведь есть всего два мнения: твое и неправильное, – заговорил Караванов.

– Да запуталась я, вроде совсем не нужен, а просыпаюсь с его лицом на сетчатке! Все без эксцессов, но душит экзистенциальная тоска. Просто диагноз…

– Незнание диагноза не освобождает от лечения.

В этот момент в двери повернулся ключ.

– Ладно, звони, когда будешь рядом, я или Лидка одеялку выдадут. Пока.

– Пока.

Елена вышла в коридор, там разувалась дочка с глазами мышки, пришедшей в гости к кошке.

– На работу не звонила, в мазволей за пирогом не ездила… Можешь родить меня обратно! – предложила она, хлопая невинными глазами.

– Куда ж такую дылду обратно рожать? – вздохнула Елена. – Да… что бы мы о себе ни думали, нас всегда выдадут наши дети!

– Надо иметь мужество, чтобы любить то, что мы сами родили и испохабили! – ответила Лида и достала из сумки пакет роскошного печенья. – Это нам с тобой гуманитарная помощь от моего Вадика. Чтобы надрыв уменьшился ровно на пачку печенья. Но это не означает перемирия…

– Перемирия? – удивилась Елена, залезая в пакет.

– Наверное, зря сказала… – покачала головой Лида.

– Наверное, зря принесла, – эхом откликнулась Елена, и они захохотали и обнялись.

– Знаешь, у меня сначала была жуть, что крошка помрет с голоду. Теперь жуть потихоньку уходит…

– Ну, я сначала хотела немножечко помереть, чтоб тебе угодить, потом передумала. Это было фигурой вежливости… Видишь, какие-то продукты покупаю. Правда, без изысков.

– Я придумала, я буду варить всякие супы, набитые белками. И они будут считаться общими. А ты на себя возьмешь, например, десерты…

– А почему супы?

– Да потому что ты их не любишь…

– Добрая мамочка!

…Проснулась совершенно счастливая. Подумала, что вот ведь ничто не изматывает нас так, как конфликт с детьми.

Пила кофе с Лидиным печеньем, включив музыкальный канал. Лида спала, и это даже было хорошо, потому что иначе пришлось бы снова говорить или красноречиво молчать о поиске работы и поездке за зачерствевшим пирогом. А уже пора было девочке учиться все вспоминать самой…

В редакции сидела мрачная Катя.

– Что там за ночь радостного? – спросила Елена.

– Как сообщила Геологическая служба США, всего в мире в 2001 году в результате землетрясений погибли 21 тысяча 436 человек…

– И это все?

– К настоящему времени собрано 233 тысячи долларов для поставки продовольствия и ветеринарной помощи зоопарку Кабула. Он пострадал в результате боев и бомбежек. Часть денег предполагается пустить на ремонт зданий и клеток. Некоторые животные уцелели чудом, например одноглазый лев Марджан, переживший в Кабуле несколько политических режимов. Зоопарк понес значительные потери. Во время боев, перед тем как сдать Кабул, голодные талибы съели многих животных, птиц и рыб, – бесстрастным голосом огласила Катя.

– Кать, я пришла в таком сладком настроении, а ты меня обламываешь, – возмутилась Елена.

– Ладно, держи, коханая моя! Новозеландец Марк Инглис – инвалид, лишенный обеих ног, – покорил гору Кук – совершил восхождение на протезах на высочайшую вершину в стране. 19 лет назад он потерял ноги, пытаясь покорить эту же вершину.

– Какая-то ты смурная…

– Кризис жанра…

– У тебя? – удивилась Елена.

– Представляешь, пришла вчера домой, наметала целое ведро икры. Убралась, настрогала винегрета, напекла блинов, нажарила котлет, машину стиральную запустила, стала белье развешивать… и вдруг, все потемнело, с табуретки сползла и ничего про себя понять не могу: жива или умерла… – Только тут Елена заметила, какая Катя бледная. – А чего делать, не знаю, таблетки или что? Выхожу в гостиную, а мои – телевизор смотрят. Говорю: «Что-то я не в себе!» Никто от сериала не оторвался. Я говорю: «Ребята, мне как-то плохо…» Муж чуток обернулся, говорит: «Подожди, сейчас он его догонит…» А сам весь в сериале. А у меня даже сил нет заорать на них, телик выключить. Пошла в спальню, рухнула, соседке позвонила. Она зашла, глянула – «Скорую» вызвала…

– Ох, ничего себе!

– «Скорая» в домофон звонит, старшая дочка от телика отклеилась, к дверям подходит, говорит: «„Скорая”? Мы не вызывали!» Представляешь? А я уже совсем никакая… Тут соседка всем по башке настучала. Они от сериала оторвались, начали вокруг меня половецкие пляски. А врач говорит: «В больницу!» Тут все охренели, я ж лошадь, на меня сколько ни грузи, все довезу, и вдруг в больницу…

– И ты, судя по всему, не поехала?

– Да я больниц с детства боюсь. Уколы сделали, отошла маленько. А врач говорит: «Если о своей жизни всерьез не задумаетесь – „Скорая“ вам скоро не поможет!» Вот я и задумалась.

– И какой вывод?

– Не знаю, Лен… У меня ведь вся жизнь рассчитана на то, что я крепкая как трактор, всем нужна и все успеваю. У меня в схему не заложено было, что я могу упасть. Оказывается, могу… Сама растерялась. Представляешь, утром выползаю на кухню, а там грязная посуда на столе стоит. Никто не знает, что с ней делать… Все безрукие! Счастье, что мне никто не попался – порвала бы, как Тузик грелку!

– И ты начала ее мыть? – испуганно спросила Елена.

– Ты не поверишь, но не начала… Меня осенило: главная-то фигня именно в том, что они ее мыть не умеют не потому что сволочи, а потому что я ее у всех из рук вырываю. Конечно, кровь гуще воды, но я ведь сама их такими сделала… – Катя говорила как-то отстраненно, словно пересказывала фильм. – Я ведь всю жизнь хотела им гнездышко свить, чтоб они только сидели в нем и чирикали-курлыкали. А получилась – богадельня… Правильно мой папаша всегда говорил, чем злее тренер, тем лучше результаты!

– Выводы какие? – наседала Елена.

– Что ты на меня зыришь с ленинским прищуром? Выводы ты любишь делать. У меня никогда никаких выводов, всегда одни поступки. Я еще по большому счету не осознала, чтоб взбунтоваться. Мне еще кажется, что это вчерашнее не со мной было! Ну не может быть такого, чтоб «я – помираю, а мои зайчики от сериала оторваться не могут»! Мне надо в это въехать… Ты ж знаешь, как я на них пахала! Я за ними только говна не ела! – Катя была похожа на растерянного человека, вертящего книгу на иностранном языке и силящегося получить из нее хоть какую-то информацию.

– Я, Кать, одну с шеи ссаживаю, сердце кровью обливается, а тебе сразу троих. У тебя шея такого резкого облегчения не выдержит!

– А это мы посмотрим. Знаешь, Вагнер первым повернулся к залу спиной. До этого дирижеры стояли рожей к залу. А он вдруг взял и повернулся… И после него уже все стояли к залу спиной…

Зазвонил мобильный, Зябликов мило поинтересовался:

– За тобой заехать?

– Заезжай через полчаса, поднимись на второй этаж, тебя пустят. Посмотришь, как выглядит редакция двадцать первого века.

– Эка невидаль! – фыркнул он.

– Кать, покажу тебе сейчас экземпляр. Режиссер, ну, тот, который…

– Да я и так все про него знаю заранее, – поморщилась Катя.

– И что ж ты знаешь, Ванга моя ненаглядная?

– Это вариант: обнять и плакать! Напрасно время тратишь.

– Почему?

– Знаешь такой анекдот? Вызывает баба мужика из агентства. Он два часа ноет ей песни, читает стихи, базарит о жизни. Потом начинает собираться. Баба в шоке, спрашивает: «А в постель?» Он так удивился, достает квитанцию из кармана, хлопает себя по лбу и говорит: «Да это диспетчер наша вечно все путает! Вы вызывали е…ря-террориста, а я – пи…бол-надомник!» Вот и этот такой же…

– Кать, да устала я за последнее время от террористов.

– Устала? Ищи золотую середину.

– Не вижу я ее. Не бывает ее…

– Бывает. Просто твой час не пришел.

– Кать, а как так получается, что у тебя мозги отдельно, а собственная жизнь – отдельно?

– Да так бывает. Моя мамаша ведь была антикваром, оценивала все от брюликов до рубенсов. А дома даже хорошей посуды не было. Она всегда говорила: «Я все эти вещи даже в дом не вношу, потому что знаю, сколько с ними хлопот, как их воруют, как за них убивают!» Вот так же и я про мужиков думаю.

– Если у вас собаки нет, то ее не отравит сосед?

– Ой, не отравит…

– Ну смотри, и собаки нет, и никто не отравит, и кусок воды умирающей никто не подаст! В чем кайф?

– Ладно, не трави. И так все сдетонировало, сейчас как начнут все мины рваться…

– Кать, а ты спишь вместе с мужем или отдельно?

– Вот еще радость… – поморщилась Катя. – Да и храпит он как удавленник… Все равно сексом раз в году занимаемся… если, конечно, это считать сексом…

– Спанье рядом с любимым – это не только секс. Это больше, чем секс…

– Все, отвали от меня! Помнишь, как в сказке, все звери себе расхватали пушистые красивые хвосты, а зайцу достался маленький. Вот у меня в семье кризис выбора хвоста… – Катя мрачно уткнулась в работу.

Елена попыталась сделать то же самое, но тут позвонила мать и торжественно объявила:

– Я видела во сне твоего будущего мужа.

– Ну и как? – развеселилась Елена. – Хорошенький?

– Интересный мужчина. Черные волосы. Рост выше среднего, но не совсем высокий. Начальник, – ответственно описала мать.

– Чего начальник?

– Не помню чего. Но вежливый и начальник.

– Ну видишь, как все хорошо устроилось, – хихикнула Елена.

– Ты ведь знаешь, что мне просто так ничего не снится. У меня третий глаз. Но я переживаю, как ты пока финансово справишься без Караванова?

– Легко.

– Не знаю, не знаю… Ведь ты просто журналистка, сколько тебе там за твои писульки платят? А он все-таки пост занимал…

Было бессмысленно объяснять ей что-то про новую жизнь. Елена вспомнила, как переживала пожилая мать приятеля, автора прибыльнейших компьютерных программ. Она звонила Елене и жаловалась:

– Раньше на работу ходил каждый день. Зарплату маленькую, но приносил. Теперь деньги – рекой, а сам дома за компьютером сидит, в игрушки играется… Ой, плохо все кончится. Посадят его за тунеядство!

– Ладно, не мешай мне писать писульки, а то совсем нечего есть будет, – хмыкнула Елена.

– Ты много сидишь за компьютером, я слышала по радио, что это очень опасно! – сообщила мать в контролирующей интонации.

– Жизнь в принципе опасная штука – от этого умирают… – ответила Елена.

– Хамка… – подвела итоги мать и положила трубку.

«Почему хамка? – машинально подумала Елена. – Она, видимо, думает, что я должна сказать: „Хорошо, мама, сейчас пойду и выброшу компьютер в окно!“ Наверное, я не умею обращаться с дочерью, потому что в этом возрасте между мной и матерью уже стояла стена! Однако Зябликову уже пора быть…»

– Кать, я вот тут смотрю по Штатам, военные базы бегут по планете, как метастазы. И никакой управы, – пожаловалась Елена.

– А потому что утопическая культура. Они искренне считают, что построили город солнца, и поэтому могут быть в мире полицией нравов. Национальная идея у них такая… – Катя говорила так, словно перед этим не было разговора о ее кризисе, просто птица Феникс. – Смотри, в Америку съехались харизматики для построения новой жизни. Начали ее с уничтожения коренного населения. Потом добавился еще всякий сброд. Объединить эту бодягу можно было только сверхидеей. В СССР, говорят, была идеология? Дык по сравнению со Штатами это детский лепет на лужайке. Американы же совсем зомбированы, на всю голову… Мир делится у них на Америку и не-Америку…

– Утопическая культура? Как первая Французская республика? – улыбнулась Елена.

– Скорее как секта Виссариона…

– Слушай, этот козел опаздывает уже на двадцать минут!

– Езжай без него. Был бы туз козырной, можно было бы подождать…

Зябликова не было уже тридцать минут. Мобильный отвечал, что он вне зоны приема. Было совершенно непонятно, что делать… В конце концов Елена подкрасилась, пошла к выходу, но его не было и на улице. Поймала такси, почти подъехала к «Киевской», и тут телефон соединился, и Зябликов совершенно спокойно сказал:

– А чего ты истеришь? Я же помню, что это в «Рэдиссон». Буду через пять минут.

– Но ведь мы с тобой договорились о чем-то!

– Пойми, я встретил очень нужного человека… Кино – это такая работа, в которую входит общение с нужными людьми. Иначе его не на что снимать.

– Вот что, твой билет будет у охраны. Захочешь, найдешь меня в зале, – объявила она и положила трубку.

Мероприятие было жутко представительное. Ньюсмейкеры бродили по фойе с женами и содержанками, потягивали шампанское и коньяк, улыбались оставшимися зубами и дорогими имплантатами в фотообъективы и телекамеры. Смокинги и коктейльные платья оттенялись джинсовыми куртками фотографов и операторов. Елена подошла к крупному военному чиновнику и начала мягко обсуждать с ним тему будущей командировки. Он мгновенно включился – Елена ему нравилась – и стал вспоминать, к кому из коллег в Бишкеке может ее отправить за содействием. Все складывалось на удивление удачно, чиновник достал карманный компьютер и начал искать телефоны. Елена натянула на лицо самую многообещающую улыбку, на какую только была способна, и подумала, как трудно, наверное, работать журналисту-мужчине, когда все чиновники мужики… и тут кто-то сзади закрыл ее глаза руками.

Елена вздрогнула. Это была студенческая стилистика, совершенно не подходящая к мероприятию. Она обернулась и увидела сияющего Зябликова в красном свитере крупной вязки и желтых вельветовых джинсах.

– Здравствуй, моя шоколадная! – радостно сказал он и потянулся с поцелуем.

Военный чиновник чуть не выронил мини-компьютер.

– Я занята, поговорим позже, – ответила Елена, холодно отстранившись.

– Интересно, чем это ты тут занята? Мужиков клеишь? – спросил Зябликов, презрительно рассматривая военного чиновника, сильно уступавшего ему и в росте, и в фактуре.

– Не буду вам мешать. Позвоните мне и дообсудим это, – сказал чиновник, сочувственно взглянув на Елену, спрятал компьютер в карман пиджака, вежливо кивнул и отошел.

– Ну ты! Придурок! – зашипела Елена на Зябликова. – Видимо, ты не понял, что я на работе! И твой вид, и твои убогие ужимки меня дискредитируют!

– Дискредитируют? Да это же сборище криминалитета! У каждого на лбу статья уголовного кодекса! Кто тут кого может дискредитировать?

– Так ты ведь сюда попросился не для того, чтобы им это сообщить, а для того, чтобы проползти перед ними на животе с розой в зубах и отломить себе денег на кино!

– И не стыжусь этого!

– А я не стыжусь своей работы, но требую, чтобы мои знакомые вели себя в рамках, принятых в обществе.

– Тебе мой свитер не нравится? Да я его купил в самом дорогом магазине Амстердама!

– Зябликов, как бы ни был дорог тот магазин, на протокольном мероприятии ты выглядишь, как городской сумасшедший. Кроме того, в этой тусовке мне не хотелось афишировать наши отношения…

– То есть в этой тусовке ты меня стесняешься? – Он поднял брови, потому что полагал, что любая женщина на любой планете в любых обстоятельствах будет счастлива рекламировать отношения с ним.

– В этой тусовке я стесняюсь любого, кто закрывает мне глаза руками, приходит в таком виде и бросается ко мне с воплем: «Здравствуй, моя шоколадная!» Даже если это премьер-министр…

– Договорились. Считай, что ты исключена из шоколадных, – обиженно объявил Зябликов.

– Я этого не переживу, пойду брошусь с моста, – хихикнула Елена.

– Все! Больше я к тебе не подойду! – пообещал Зябликов.

«А куда ты денешься?» – подумала она раздраженно и двинулась на поиски военного чиновника.

– Привет! – окликнула знакомая журналистка в очень изысканном костюме.

– Привет! – радостно расцеловались. – Как твои дела?

– Все отлично. Трублю там же. Перешла в отдел светской хроники. Глаза подтянула. Шесть килограммов сбросила. Бабкой стала.

– И кто у тебя?

– Мальчик! Прохором назвали!

– Поздравляю! Откуда дровишки? – Елена потрогала ее костюмчик.

– Да писала о них. Борзыми щенками взяла. Это ты у нас целка-невредимка, джинсу не строгаешь. А я – человек не амбициозный. Говорят, ты с Каравановым развелась и живешь с Зябликовым?

– Про второе врут!

– Да я ж ща своими глазами видела!

– Что ты видела? Ты видела, как он одет? Если б я с ним жила, я бы его так сюда пустила? Он же, как Олег Попов! – возмутилась Елена.

– Прошу пардону. Не подумала. Ну, у них в кино так принято. Чем придурковатей одет, тем больше считает себя гением. Так что уже фильмы снимать не обязательно! Хочу тебя предупредить. Зябликов – это комическая фигура нашего кинематографа… В кино работают лошади. А он не лошадь, он наездник. И все время пристраивается к лошади и пытается на ней хоть чуть-чуть проехать. Где денег отщипнуть, где связей, где матерьяльчик о себе оторвать. Помнишь Таньку из «АиФа»? Так вот, он с ней в одно купе попал из Москвы в Питер, трахнул ее и интервью с собой выцыганил. Правда, говорит, трахается на совесть, интервью за такое не жалко.

– Да я в курсе, – улыбнулась Елена. – Но для интервью со мной качественного траханья недостаточно!

– Вот за это я тебя уважаю! Давай выпьем за то, чтобы не пища выбирала нас, а мы выбирали пищу!

Журналистка была когда-то модной обличительницей нравов в перестройку, а теперь скатилась на то, что ходила на четыре светские тусовки в день, толстела от халявных деликатесов и писала о том, кто с кем пришел, кто во что одет, кто с кем развелся. Да и осуждать было трудно, потому что она кормила всю семью во главе с мужем-профессором, а теперь еще и с внуком Прохором.

Елена настигла наконец военного чиновника:

– Извините, это был мой приятель-кинорежиссер. Богема, сами понимаете: в оперу – в шортах.

– Фактурный господин. Понимаю, – кивнул чиновник уже без всякого энтузиазма. – Так позвоните мне. Впрочем, я улетаю завтра и надолго. Извините.

И направился пожимать кому-то руку. Это означало точку в затеянном сюжете. Елене захотелось немедленно найти и задушить Зябликова. Пробежалась глазами по залу и увидела, что он что-то бурно рассказывает известному шоколадному королю. Она легко представила себе всю эту галиматью: «В начале фильма она получает от него коробку ваших конфет. Потом он назначает ей встречу в своем огромном доме. Ее привозит водитель, она открывает входную дверь, не знает, куда идти. И видит, что на полу, как стрелочки, выложены конфеты. И она идет к нему, по пунктиру ваших конфет, и находит его в спальне. А он сидит в халате… и играет на рояле! Впрочем, рояль в спальне – это громоздко. Лучше на… ну, мы придумаем, на чем он играет! А к концу она должна умереть. Разборки или передоз. Да, передоз, это хорошо, можно будет взять денег у наркологов. Она лежит в гробу. Он – обезумел от горя и сыплет ей прямо в гроб ваши конфеты… К тому же любой откат через фильм!»

И увидела лицо шоколадного магната в более сладостной гримасе, чем при поедании собственных конфет.

Народ уже переходил в зрительный зал, там вручались награды. Выяснять, какие и кому, было пустой тратой времени. Елена пошла туда, чтобы увидеть еще кого-нибудь полезного для командировки. Церемония уже началась, когда рядом с ней плюхнулся Зябликов.

– Поздравь меня! Почти уболтал шоколадника! Я нашел у него эрогенные зоны. Ему понравятся мои фильмы, да и как они ему могут не понравиться? К тому же он хочет снять в кино дочку!

– Поздравляю!

– Я все-таки выдающийся психолог! Я открыл его с первой отмычки! Начал ему жаловаться на свои отношения с ребенком, налепил внутренней сложности, понял, что у него где болит!

– Так работают не психологи, а мошенники!

– Лена, я не въезжаю! Почему сразу наотмашь? Ты ведь сама клеила чиновника для командировки. Я ж сначала посмотрел, как ты к этому хмырю всем телом подалась, а потом уже тебе глазки закрыл… Мужичонка совсем никакой. Хлипкий и липкий.

– Разницы не чувствуешь? Я собираю информацию, чтобы сделать материал по геополитике. А ты торгуешь временем своих фильмов, сдаешь их под скрытую рекламу. Художник, блин!

– Я не виноват, что вы все не платите налоги, и мне из-за этого Госкино не дает денег на фильмы! У меня куча творческих планов. У меня десять сценариев лежит в портфеле. Я, по-моему, слишком много коньяка сейчас принял…

– Так ты сними хоть один хороший – и тебе дадут деньги! – Она раздраженно отвернулась.

– Сниму, и не один! Пойду еще за коньяком! – Он встал и двинулся в фойе, что в начале церемонии выглядело совершенно неприлично.

Сегодня почему-то все мелочи ложились не так. Это было не из-за разговора со светской журналисткой и не по факту его опоздания, и не по его манерам и внешнему виду, а по сумме… Он не так касался ее: не столько нежно, сколько игриво-агрессивно. Не так острил: хуже и проще, чем Караванов. Очень много говорил о себе, как маленький ребенок, возбудившийся в компании взрослых. Совершенно глупо и нагло перся знакомиться с людьми, которые казались ему полезными.

Елена заметила на другом конце зала известного военного обозревателя и подумала, что наверняка у него есть ходы на Бишкек. Если бы не политес, рванула бы к нему сразу, а так приходилось наблюдать бессмысленную церемонию на сцене и вполглаза смотреть, чтобы обозреватель не ушел раньше времени.

Возвратился сияющий Зябликов с новой порцией коньяка. Он никак не мот прийти в себя, что вокруг него столько полезных людей, и просто дрожал, не понимая, к кому первому кинуться. Он садился, вставал, разглядывал зал, пил коньяк, громко комментировал церемонию, закатывал глаза, жаловался на жару и возраст.

– Знаешь, что такое национальная идея в кино? – громко спросил он.

– Нет, – вяло ответила Елена.

– Это краткое содержание фильмов. Голливудские – все выжили. Китайские – все умерли. Французские – всех выебли. Русские – все пропили…

На них осуждающе оглянулись.

– Ты не мог бы разговаривать на полтона тише и при этом меньше фокстерьерить? – поинтересовалась Елена.

– Зачем? Здесь только нужные люди. А так они меня лучше запомнят.

– Ты ведешь себя как молоденькая проститутка, одуревшая от радости, попав на бандитскую сходку…

– Ой-ой-ой, просто боюсь пошевелиться, чтобы не оскорбить твой пафос. Все, я ушел… за коньяком…

Вернулся быстро, с пустой рюмкой и вращающимися глазами:

– Слушай, я там Поповцева видел!

– Ну? – удивилась Елена.

– Он же олигарх! – выдохнул Зябликов.

– Ну?

– Волшебно! У него же можно попросить денег на кино, главное, ему понравиться!

– Ну?

– Ты с ним знакома?

– Ну?

– А ты можешь меня представить?

– Heт.

– Волшебно! У тебя огромный словарный запас. А почему ты не можешь меня представить?

– Зябликов, в какой очереди ты стоял, когда все стояли в очереди за мозгами? В твоем возрасте совершенно бесперспективно строить из себя дурака. Связи и рекомендации – это эквивалент денег. – Боже, как он ее раздражал.

– И в какую сумму ты оцениваешь мое представление ему? Я готов заплатить! – обиженно предложил он.

– В нереальную.

– Для меня?

– Нет, для человечества.

– Почему же?

– Потому что ты не понимаешь, что такое репутация. Я же не могу подвести тебя и сказать: «Это режиссер Зябликов, я видела один его фильм. Толком не помню о чем, но осталось ощущение, что полное говно. Так вот, сейчас он начнет клеить вас и просить денег на фильм, обещая сделать на голой груди героини и члене героя наколку с названием вашей нефтяной компании и обещать, что будет их держать в кадре весь фильм».

– А другим способом ты меня никак не можешь представить? – нахохлился он.

– У меня нет другого представления о тебе, как о режиссере. А моя репутация состоит из слов, которые я пишу и говорю о чем-либо и ком-либо.

Он резко встал и снова вышел в фойе. Тут Елена поняла, что военный обозреватель тоже вышел, и ринулась искать его на другом конце зала.

Обозреватель болтал по-английски с пожилым иностранцем. Елена встала поодаль, взяла в баре коктейль и стала ждать, когда беседа закончится.

Сзади ее нежно обняли. Зябликов стоял за ней и, наклонившись, дышал ей в ухо.

– Убери руки, мы не в гостиничном номере! – разъярилась она, почти отталкивая его и поглядывая, сколько человек может увидеть эту сцену.

– Лена, – глаза у него уже были совсем пьяные, – он уходит. Если в тебе есть что-то человеческое, то ты должна успеть представить меня. Это мой будущий новый фильм! Лена, ну ты ведь хорошая! Ты не просто хорошая, ты – лучшая.

И это была даже не самая страшная ошибка с его стороны. Самая страшная ошибка была в том, что он начал одновременно с этими словами чрезвычайно правильно строить тактильный контакт: гладить и обнимать так, что это не могло не понравиться. И это не понравилось больше всего. Это просто убило. Елена подумала, что так, наверное, молоденькие девушки выпрашивают дорогой подарок у пожилых покровителей. И, видимо, он считает ее очень недоласканной бабой, мол, вот тебе конфетка авансом. И ей стало уже даже не противно, а дико смешно…

– Не изнуряй себя так сильно, я уже приняла решение и никогда не познакомлю тебя с ним, – сказала она весело, вынырнула из объятия и пошла к военному обозревателю.

Обозреватель был рад поднятой теме – у него оказался смежный интерес. Оба страшно оживились и пошли к барной стойке, чтобы взять кофе. Зябликов плелся за ними на некотором расстоянии, нервно оглядывался в сторону уходящего из его жизни олигарха и напряженно думал залитыми коньяком мозгами, что же он не так сделал, если любимая женщина демонстративно отказывает ему в помощи.

Елена, обговорив в подробностях встречу на уровне, на который обозреватель пообещал ее вывести, попрощалась с ним и пошла к залу.

– Ты мне можешь ответить на вопрос «почему»? – бубнил Зябликов, идя сзади.

– Могу. Потому что к нашему возрасту человек уже получает то лицо и ту репутацию, которую заслуживает. У тебя с лицом задержка, оно пока еще немного приличней, чем ты сам. Но это от инфантильности… Оно скоро догонит репутацию. – Настроение повысилось, но уже захотелось высказать ему все до упора.

– О, мы уже перешли на личности? – удивился он, игриво вскинув глаза.

– Наши эмоциональные отношения сегодня пали жертвой твоей глухоты и глупости.

– Фигня, я тебе уже почти простил олигарха…

– А я тебе – нет…

– Ты привыкла все портить своим нахрапом.

– Зябликов, у нас с тобой совершенно разные цели: у тебя – продвинуть карьеру. У меня – разобраться с собой. Во всех остальных смыслах мы друг другу не важны.

– Ты мне важна, но ты создаешь мне невыносимые условия. – Он пытался разговаривать в зависимой манере мальчика со строгой мамой, которую он наколол, но будет прощен, усилив обаяние.

– Я знаю, что я для тебя не только мешок со связями и возможностями. Но это уже сильней тебя. Одна проститутка мне объясняла, что обычные отношения уже не получаются, вроде пашешь как на работе, а денег не дают, – сказала Елена и подумала, что пока была влюблена, почти не замечала того, что он стар, мелочен, суетлив, хвастлив, капризен; того, что в каждой женщине хочет видеть пожилую одинокую родственницу, к которой приехал любимый племянник, и теперь жизнь ее наполнена смыслом ухода за ним и создания комфорта ему.

– Твой пафос достоин лучшего применения, – ответил он, потому что ему уже совсем нечего было ответить. – Ты хочешь досмотреть церемонию?

– Да.

– А я не хочу…

– Тебя никто не обязывает. – Елена подумала, что вдруг, так резко его голос перестал волновать ее, словно из него выпустили самое главное веселящее содержимое; как газ из газировки или воздушного шарика.

– Это хорошо, – сказал он. Он любил эту бессмысленную фразу, ему казалось, что она его укрывала, как плащ.

Елена села в зал и подумала, что приложит все усилия, чтобы больше никогда не пересечься с Зябликовым, потому что он ей не нужен, скучен, противен… Как будто после разрыва с Каравановым у нее образовалась ранка, она помазала ее всеми лекарствами, и вот корочка засохла и отвалилась. И на месте ранки только гладкая кожа. И пузырьки с лекарствами можно спокойно выбросить. Потому что они оказались не людьми, а пузырьками с лекарствами. И в аннотациях к ним все было переврано.

И, машинально аплодируя вместе со всем залом, она почувствовала, что первый раз в жизни стала свободной. Сначала на ней висели родители. Потом Толик, Филипп, Караванов. Детский садик, школа и личная жизнь Лидочки. И вот только теперь, с закрашенной сединой, она стала первый раз принадлежать себе и думать о самой себе. Потому что, среди прочего, ей стала принадлежать ее собственная сексуальность. Ведь раньше она в первую голову думала о семейных ценностях, а теперь научила себя обращаться с противоположным полом, оглядываясь только на свои желания.

Подумала, что во всех последних объектах страсти ей не хватало масштаба личности и было избыточно много психологической торопливости. И Никита, и Муркин, и Гера, и Патронов, и Зябликов оказались такими мелкими; хотя Никита играл с самолетами, Муркин с человеческим здоровьем, Патронов – с политикой, Зябликов – с кино. Она увидела их такими славными карапузами, сидящими перед кучей детских игрушек с обиженным криком: «Мне, мне, мне!» – и выхватывающими игрушки друг у друга. А себя – большой пышной мамкой, мирящей и утешающей их в разборке за игрушки.

Еще подумала, что, кроме Никиты, Зябликов похож и на Патронова. Им обоим так необходимо одобрение, что они готовы суетиться про это 24 часа, и подсели на суету так, что уже не разбирали, что суетятся не инструментально. Сам факт суеты снимал у них напряжение на тему: я могу что-то не успеть схватить, отщипнуть, подсуетиться, найти… Найти! И ведь главное, что они искали в этот период, были они сами в новом возрастном качестве.

Зябликов ждал ее в фойе:

– Пошли на банкет?

– Мне надо на работу, – соврала она.

– Я тебя провожу, если ты не будешь со мной так распоясанно разговаривать. – В голосе у него была озадаченность, он понимал, что что-то случилось, но не понимал, как себя правильно вести.

– Буду.

– Все равно провожу. Скажи, вот это твое выражение лица: кто ты такой, я тебя не вижу, как тебя зовут, никак не запомню… Я его чем именно заслужил?

– Тем, что не только самоназначился потребителем, но еще и слишком часто напоминал, что я должна радоваться, что у меня такой почетный потребитель.

– В этом месте должна быть ремарка: чешет репу, удаляется, бормоча о крушении идеалов… – пытался пошутить он, подавая Елене пальто.

На улице было холодно. Прошли по новому мосту почти молча.

– Красивый мост. Здесь надо будет ночью снимать бандитские разборки… С битьем стекол. Нет, с битьем дорого… – прикинул Зябликов.

Елена промолчала. Двинулись к Садовому кольцу.

– Да, у меня к тебе сугубо деловой разговор.

– Давай… – Она чувствовала себя, как на плохом спектакле, когда неудобно выйти, потому что придется поднимать целый ряд зрителей, и придется досмотреть, хотя уже сейчас, из экономии времени, полезно выключиться и думать про свое.

– Скажу тебе как юридическое лицо юридическому лицу: тут у меня друзья партию создают. Платят большую цену за хорошую статью, среднюю – за обычную, – таинственным голосом сообщил Зябликов; мол, теперь поняла, какой я важный для тебя человек?

– И что? – Было лень объяснять все по новой этому необучаемому.

– Хочешь сказать, что тебе это неинтересно?

– Неинтересно. – Она поддела кончиком сапога кусок льда и начала его гнать перед собой по дорожке вдоль набережной.

– Они мне за это бабки на фильм обещали.

– Я понимаю, что не просто так.

– Тебе что-то не нравится?

– Таких сильных эмоций к твоему тексту я не испытываю… Хотя забавно – на бабе, с которой спишь, деньги зарабатываешь…

– Да, но это нормальный западный вариант. Что ты из себя целку корчишь? Это нормально.

– А если я тебя попрошу машину помыть?

– Смотря за сколько.

– За штуку баксов.

– Легко.

– Не верю.

– Клянусь здоровьем детей и родителей.

– О, как…

– Да ты просто совковая баба, у тебя мозги в мелкий цветочек. Весь цивилизованный мир так живет! Да перестань ты пинать этот лед.

– Зябликов, лично я готова бороться за счастье умереть нецивилизованной, – захохотала она.

– Ты просто неудовлетворенная баба.

– Наверное. Помнишь, у Стругацких «Понедельник начинается в субботу», там был искусственно выведен «человек, удовлетворенный полностью»… – Тоска просто перехватила ее горло: ах, Зябликов, а как хорошо все начиналось!

Молча вышли к Садовому кольцу. Да и о чем было говорить? Она же знала про себя, что восстановиться в ее глазах Зябликов больше не сможет. А он, просто как Алиса, откусившая пирожка, стал уменьшаться, уменьшаться, превратился в точку и запищал оттуда тоненьким голоском:

– Я ж не только себе, я хочу, чтоб у тебя в кошельке миллионилось!

Но шум Садового кольца заглушил его голос, и он утонул вместе со своим владельцем. Елена пошла быстрей, она даже не заметила, как Зябликов отстал. Ей стало хорошо. Она напитывалась ритмом и звуком города, важной частичкой которого ощущала себя. Она шла и напевала откуда-то из юности вынырнувшие строчки Городницкого: «Сорок лет вожу народ я по пустыне, чтоб погибли все, родившиеся в рабстве…»

Очнулась только у «Маяковки», смеркалось. Идти на работу уже не было смысла, планов на вечер не было, мыслей про это тоже.

Набрала Катин мобильный:

– Ты как себя чувствуешь?

– Довольно странно, – ответила та непонятным голосом.

– Ты где? – заволновалась Елена.

– А ты?

– Я на «Маяковке». С тобой все в порядке?

– Смотря что под этим подразумевать. Ты со своим козлом?

– Нет, я его уже послала.

– Можешь подъехать к Парку культуры прямо сейчас? Я стою у киосков с цветами. Не боись, со здоровьем нормально, тут круче замес.

Елена остановила такси и через десять минут уже выпрыгнула из него прямо напротив Кати.

– Кать, ты чего? У тебя фейс какой-то зашуганный!

– Пошли кофе попьем. Тут кофейня маленькая… – многозначительно предложила она.

– Ты меня за этим звала? – удивилась Елена.

– Вот что, моя коханая, я тебе все по порядку расскажу, может, мне полегчает… Помнишь, ты говорила, что, как новостница, я должна знать, что в жизни если что-то случается, то всегда очень быстро.

– Ты за время моего отсутствия банк ограбила или школьника соблазнила?

– Хуже… Смотри, дело было так. Вышла я с работы, доехала до своей станции метро, а там на улице тетка грецкие орехи продает. Летом в Молдавии в саду и огороде пашет, а зимой у метро продает. Я у нее который год покупаю. – Катя часто дышала и оглядывалась, словно за ней гонятся. – Вижу, руки у нее – как корни дуба. Очень мне ее жалко стало, а потом вдруг на свои посмотрела – а они такие же. Лен, ты подумай, перемытая моими руками посуда может обернуть земной шар по экватору. И вдруг я как зареву…

– Ты? – Елена не верила своим глазам.

– Я! А тетка испугалась, спрашивает: «Умер у тебя кто?» А я говорю: «Иллюзии!» А сама реву как белуга… А она говорит: «Люся? Так ты поплачь, поплачь, тебе легше станет…» А я ж Илья Муромец, ты ж меня знаешь – тридцать лет на печи, а потом все вдребезги. Оставила я ее с орехами, доехала до магазина на Комсомольском и оплатила себе посудомоечную машину…

– Ух ты! Там же дорого! Надо было на Горбушке! – зачем-то сказала Елена.

– Да хватит мне уже по рынкам бегать, искать, что подешевле. Пусть молодые бегают! – неожиданно выкрикнула Катя. – Кредитка у меня с собой была. Я на ней собирала старшей дочке на новую шубу, сыну на новый компьютер… Пока платила, думала, от разрыва сердца помру. Как теперь домой пойду – не знаю. А все ты… это от тебя зараза пошла. Я читала исследования, что бабы – такие чуткие организмы, что у них в монастырях, в студенческих общежитиях, ну, там, где они на одной эмоциональной волне живут, даже месячные начинаются одновременно… короче, очень опасно иметь разводящуюся подругу.

– Конечно, опасно, но теперь тебе терять нечего, я тут классную парикмахерскую знаю. Пошли сострижем твой хвост без пола, возраста и жизненных притязаний, – мягко предложила Елена и обрадовалась на загоревшийся в Катиных глазах азартный огонек.

– Ну, раз пошла такая пьянка – режь последний огурец… – неожиданно спокойно ответила Катя.

Что было потом, Елена толком не помнила. Кажется, сначала умоляли очередь пропустить Катю вперед, потому что боялись, что та передумает. Для этого Елене пришлось держать нобелевскую речь о женской жизни с приведением густых примеров из своей и Катиной. Катю, конечно, пропустили. Пока молоденькая парикмахерша делала ее напоминающей женщину, Елена сбегала в магазин, купила бутылку мартини, коробку конфет, одноразовые стаканы и напоила всю очередь. Когда уходили, женщины строго наказывали резко похорошевшей Кате, как жить дальше, а самая впечатлительная бросилась ей на шею целоваться, утирая слезы умиления…

Катя чувствовала себя, как человек, которого целиком на долгие годы заковали в гипс, и вдруг гипс сняли. Хотя ликвидированный хвост весил граммов сто, ее почему-то заносило и пошатывало на обледеневшей дороге. Доехали до клуба «Петрович», пили водку и обсуждали там новую жизнь до рассвета. Пришли к обнадеживающему выводу, что раньше каждая из них была одинока, а теперь стала свободна. И это не то что разные, а просто противоположные вещи. Совершенно непонятно как, когда и на чем Елена добралась до дома, сумела открыть дверь ключом, как разделась и легла.

Ей снилось, что она сидит в редакции за компьютером, поднимает голову и видит, что над головой нет крыши. А над пестрым пространством земной суши висит миллиард интернетных радуг, по которым люди посылают друг другу слова и поцелуи.

И кто-то ей посылает по «аське» сообщение, а в нем написано: «Будущее – это обезвреженное настоящее!»

И она думает, кто это ей пишет? И пытается открыть его имя, но там какая-то ошибка в программе.

Проснулась, села в постели. Подумала, что, пожалуй, обезвредила себя от страхов и комплексов должной всем мамашки… А главное, что изменила в себе после разрыва с Каравановым то, что перестала хотеть полуразрушенного мужчину. Раньше у нее на таких по-прорабски чесались руки: «Это именно то, что мне нужно. Здесь подмажу, здесь подстрою, тут плечом поддержу, чтоб не обвалилось!»

Еще поняла, что это русское нутряное «плохонький, да мой», когда баба как на мед бежит на мужской сэконд-хенд, связано не с ее вселенской добротой, а с ее сумасшедшим неуважением к самой себе, заложенным родителями с детства под видом заботы, которое, если б не развод с Каравановым, она легко передала бы по эстафете дочери, что уже было видно по первому Лидиному браку.

– Среди кого я искала все это время? – спросила она себя, – Среди мужиков, недостойных меня… А где другие? Их нет… Или я их не вижу?..

Она огорчилась и решила спать дальше, в надежде, что все это просто был плохой сон, а сейчас приснится хороший…

Огорчилась, потому что не знала, что теперь от нее пошло другое излучение и достойные распознают ее именно по этому сигналу. Она не предполагала, что любовь настигнет ее совсем скоро… когда она… впрочем, какая разница, что она будет делать в этот момент. Потому что дальше все обвалится, как снежная лавина, и остальное станет скучно, бессмысленно и бесполезно. Кровь ее наполнится любовью, как кислородом, и она станет легкой и немного пьяной.

И этот человек скажет ей:

– Ты не там ищешь себя. Ты общаешься с политиками, звездами, авторитетными людьми, чтобы быть поближе к оси мира. А ось мира проходит не там. Она проходит через наши с тобой отношения. Потому что мы нужны друг другу…

И ей покажется, что вся предыдущая жизнь была только разминкой, настройкой инструментов…

И, когда Катя будет недоверчиво спрашивать: «Ты готова подтвердить, что это счастье?» – Елена будет отвечать:

– Счастье… это даже не то слово…

31.03.03

Content

Мария Арбатова
Семилетка поиска

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ