Варвара Клюева

Магия обреченных

Сказка для Яны

Памяти моей бабушки —

Галины Фёдоровны Приказчиковой

Часть первая

Глава 1

Хайна сидела на корточках перед крохотным костерком и думала о смерти. Неизвестность – вот что пугает сильнее всего. Аина говорила, что на самом деле о смерти никто ничего не знает. Ни одному человеку еще не удалось побывать по ту сторону и вернуться обратно. А все эти россказни про переход душ, которыми сгорны пичкают детей в редкие минуты праздных разговоров, – небылицы, придуманные предками для собственного успокоения еще в незапамятные времена. В доказательство Аина приводила верования других. Нагорны, к примеру, считают, что души умерших летают над миром невидимыми облачками, высматривая новорожденных, чтобы войти в тело младенца с первым вдохом. Души северных сгорнов воспаряют к небу и вселяются в священных оаксов – не важно, в чьем теле обитала душа и кто его сожрал после смерти. Восточные сгорны, хозяева рудников, селят души своих мертвецов в пещерные глубины, а сородичи Хайны и Аины – в зверье, которому скармливают домочадцев.

Сама же Аина надеялась, что смерть – конец всему, что после ничего не будет. «Никак в толк не возьму, почему все так привязаны к жизни. Жизнь здесь, в горах, – это сплошь боль, голод, страх и тяжелая работа. Внизу, на Плоскогорье, у людей еще случаются какие-то радости, а здесь… Ничего тяжелее и безнадежнее этого кошмара представить невозможно. Зачем же продлевать его до бесконечности?»

Хайне всегда хотелось думать и чувствовать, как Аина, даже если она не очень ее понимала. До вчерашнего вечера девочка твердо верила, что тоже не боится смерти. А сегодня утром вылезла, продрогшая, из своего стожка, увидела иней, поняла, что не сегодня-завтра умрет, и испугалась. Правильно, жизнь состоит из боли, голода, страха, холода… Но не сплошь. Даже у Хайны, маленькой недужной, ни на что не годной уродины, которую родичи мечтают скормить сайлахам едва ли не с рождения, позади достаточно хороших минут, чтобы хотелось пожить еще. Что же говорить о других? О счастливцах с Дарами, кого не жалуют куском хлеба и кому позволяют ночевать в тепле, о тех, у кого впереди по меньшей мере несколько лет…

Хайна шмыгнула носом от жалости к себе, убогой, но внезапно поняла, что не хочет плакать. Прислушалась к своим ощущениям и удивилась. Оказывается, она не завидует никому из сородичей! Сколько раз дома перед сном она мечтала, что душа кого-нибудь из домочадцев забудется во время ночных скитаний и по ошибке займет ее уродливое тело, и тогда Хайна сможет хоть один денек побыть полноценным существом. А теперь любимая мечта вдруг утратила привлекательность.

Чувство, пришедшее с этим открытием, было настолько новым и необычным, что Хайна на какое-то время забыла, где находится, забыла о холоде, страхе, тоскливо-назойливом сосании под ложечкой, саднящей боли в израненных ступнях и порезанных ладонях. Сжавшись в комок и спрятав подбородок между острыми коленками, она бессмысленно таращилась на игривые язычки пламени и пыталась понять… Как же так? Как это может быть, что она никому больше не завидует? Куда вдруг подевалось острое чувство несправедливости, горькой обиды на судьбу, невзлюбившую маленькую уродину с первого дня жизни?

Говорят, в каждом роду сгорнов раз в сто лет появляется младенец, пораженный Бледной нежитью – таинственной хворью, высасывающей жизненные соки плода еще в материнской утробе. Всего один раз в сто лет – и эта участь выпала именно ей, Хайне! Обычай сгорнов предписывает отнести новорожденного уродца – хилое недоразвитое существо с безобразно прозрачными глазами и бесцветными волосками – к месту охоты сайлахов сразу, как только перерезана пуповина. Но дед, лорд Хедриг, – человек прижимистый, он не жалует обычаи, которые мешают извлечению выгоды, а потому повелел подождать с принесением жертвы сайлахам до исхода срока неизвестности. В течение месяца ни один айкас не определит, какими Дарами наделен младенец.

Хайна так и не поняла, на каких таких ее способностях дед рассчитывал нажиться. Даже самые могучий Дар из тех, что ценятся на Плоскогорье, обладай она каким-нибудь из них, не принес бы прибыли, потому что нагорны отбирают в свои дома только сильных и выносливых слуг. Оно и понятно: сгорны, что послабее, на Плоскогорье начинают задыхаться, хворать, изнемогать и вскоре угасают, так и не испытав силу своих Даров. На Высокогорье же у женщин признают только Дары матери, рукодельницы, стригуньи и собирательницы. Но собирательницы, пускай самые одаренные, у сгорнов ценятся мало. Бросовый товар, как говорит дед, много за них не выручишь. А матерей, рукодельниц и стригуний покупают только в жены лордам и их наследникам. На такую удачу Хайна не могла бы рассчитывать даже с самым могучим Даром, потому что какой же лорд из сгорнов потерпит рядом с собой хворую жену-уродину?

Впрочем, на что бы ни рассчитывал лорд-хозяин, его постигло разочарование. Поднеся к месячной Хайне связку айкасов, он не разглядел ни одного, даже самого крошечного, огонька. Девочке-выродку Даров не досталось вовсе. Хайна много раз представляла себе злое лицо деда в ту минуту. Вот он выпрямляется у люльки, почти не разжимая губ, выплевывает: «Сайлахам ее!» – и идет к двери. Но дорогу ему дерзко заступает Аина…

– Если девочку убьют, я больше не возьму в руки стригуны. И можете делать со мной все, что угодно.

Невозможная, совершенно невозможная сцена! Она так поразила домочадцев, что ее до сих пор – уже больше восьми лет – вспоминают, невзирая на страх навлечь на себя гнев хозяина. Благодаря этим пугливо-возбужденным шепоткам по уголкам Хайна знает всю историю до мельчайших подробностей, может закрыть глаза и увидеть живую картинку, словно не лежала тогда в люльке бессмысленным младенцем, а стояла среди оцепеневших взрослых свидетелей.

Лорду, главе рода, никогда никто не перечил. Даже Хосын – наследник. Наказание за прекословие хозяину – смерть. По закону рода преступника лишают оберега и выгоняют из владений лорда, после чего изгнанник очень быстро погибает от ядовитого укуса, замерзает или становится добычей хищников. В случае сказочного везения строптивец может протянуть месяц-другой и умереть от голода или недуга, вызванного негодной пищей. Но так или иначе смерть наступит неизбежно. Добраться без оберега до Плоскогорья не удавалось еще никому. Поэтому дерзкий поступок Аины поразил домочадцев своей нелепостью. После такого заявления она немедленно стала приговоренным к смерти изгоем, и стригунов ей не видать как собственных ушей, а значит, угроза ее лишена смысла, как и попытка спасти обреченного ребенка. Зачем же она это сделала? Не иначе как сошла с ума!

Не успели домашние оправиться от первого потрясения, как их тут же накрыло второе, да посильнее. Вместо того чтобы дать волю праведному гневу, гордый лорд пожевал сухими губами, пробормотал что-то вроде «Предупреждали меня…», безнадежно махнул рукой и быстро вышел из общей залы. Никто так и не осмелился побежать за ним и выяснить, что все-таки делать с младенцем.

С тех пор никто из домочадцев вообще не заговаривал с хозяином о Хайне, а сам дед упорно делал вид, что не подозревает о ее существовании: смотрел сквозь нее, когда она случайно попадалась ему на глаза, не давал ей поручений ни сам, ни через посредников, никогда не спрашивал о ней, не замечал ее, распределяя еду или одаривая домашних гостинцами после возвращения с Ярмарки. Родичи, подражая хозяину, тоже старались не обращать на Хайну внимания и так преуспели в этом, что она и сама временами ощущала себя чем-то вроде бессловесной скотины или домашней утвари.

Только малыши и Аина не участвовали в общем заговоре. Но малыши не в счет: взрослые хватали их и поспешно уносили подальше, если видели, что Хайна возится с ними, и очень скоро даже самые маленькие начали избегать странной белесой девочки, с которой никто не разговаривает. Кроме Аины.

Аина неизменно была рядом. Делила с Хайной свою скудную пищу, укладывала на ночь под свое одеяло, согревая собой хрупкое, вечно мерзнущее тельце, водила по опасным владениям деда, учила пробираться в пещеры, не привлекая бабуров, собирать люань и личей, искать съедобные и целебные корешки, готовить на костре, узнавать и обходить стороной поляны сайлахов, мазаться соком зло-травы, чтобы отпугивать ядовитых тварей. А еще она рассказывала Хайне истории из своей жизни, и это было куда интереснее семейных легенд и небылиц, которыми взрослые родичи изредка баловали остальных детей. Потому что Аина – наверное, единственная из сгорнов – родилась и провела все детство на Плоскогорье, а жизнь там отличается от жизни в Высокогорье, как небо от камня. Сородичи над рассказами Аины откровенно насмехались. Да и сама Хайна, несмотря на безоглядное доверие к своей спасительнице, иногда сомневалась, бывает ли такое вообще… Ах, как бы ей хотелось попасть туда хоть на денек! Пусть бы она начала задыхаться и терять сознание, пусть бы умерла через несколько часов, только бы увидеть мир, где детей кормят досыта, называют ласково, не продают чужакам даже за большие деньги и никогда не скармливают священным сайлахам.

Хайна замечталась и не заметила, как в раковине лича выкипела вода. Очнулась только от запаха горелой люани и чуть не расплакалась от досады. Ну вот, осталась без еды еще на несколько часов! Теперь придется долго лежать у входа в пещеру, дожидаться, когда бабуры наедятся и уберутся спать на глубину, потом, задыхаясь в зловонии, оставленном этими тварями, собирать по стенам люань, искать горюн, разводить новый костер… А живот уже несколько часов сводит от голода и противно кружится голова. Оакс знает, о чем она думает! Не попасть ей никогда на Плоскогорье. Дня через два она умрет. Или даже сегодня, если срочно не раздобудет чего-нибудь съестного. Какая она все-таки несчастная! Была бы нормальным ребенком, получала бы еду за столом, носила бы теплую айрачью шубку…

– Ну нет! – вдруг сказала она вслух. – Не надо мне их еды и шубок! Не хочу их Даров, их глупых игр и скучных разговоров. Они все глупые и несчастные. А я… я самая счастливая! У меня была Аина.

Хайна встала, поплясала на затекших ногах и поискала взглядом тропку, ведущую наверх, к пещере. В эту минуту из-за гряды валунов донесся звук, который заставил ее пригнуться и перебежками броситься к валунам. За грядой скрывалась единственная на все владения лорда проезжая дорога. Через несколько минут девочка вползла на один из камней, раздвинула жесткие стебли травы, закрывшие обзор, и замерла в ожидании. Да, слух ее не обманул: это повозка! Кто-то из соседей, лордов-сгорнов? Но сезон свадеб давно прошел, а ездить в гости просто так у лордов не принято… Может быть, опять появился бабур-шатун, от которого не помогают обереги, и сгорны решили затравить его сообща? Или умер кто-нибудь из самых главных лордов, и хозяину предстоит исполнить особый ритуал? Хайна от нетерпения елозила ногами по камню. Что бы ни случилось, это событие! На памяти Хайны лорды приезжали к деду только в сезон свадеб – покупать одаренных дочерей себе или сыновьям в жены, и это всегда было захватывающе интересно. Но ни одна повозка ни разу не поднималась сюда после осеннего равноденствия. Должно быть, произошло что-то из ряда вон выходящее.

Когда повозка наконец поравнялась с валуном, за которым залегла Хайна, девочка не поверила своим глазам. Нечто, проехавшее мимо, не могло принадлежать ни одному из лордов-сгорнов. Или она бредит, или к ним пожаловал кто-то из жителей Плоскогорья. Но этого не может быть! Всем известно, что нагорны никогда не поднимаются на такую высоту. Что же это происходит?

Хайна лежала за камнем и ждала, не появится ли повозка снова, пока не окоченела как ледышка. И только тогда вспомнила, что должна немедленно раздобыть еды. Сил у нее оставалось самое большое на несколько часов. Если не повезет, ей конец.

Глава 2

Соф Омри, первый советник владыки Плоскогорья, уже который день пребывал в самом скверном расположении духа. Хотя, возможно, «в самом скверном» – сказано слишком оптимистично. За последние три дня к бессильной ярости, чувству собственной униженности и жгучей обиды добавились еще и усталость и дурное самочувствие. И самочувствие, похоже, ухудшалось с каждой минутой. Легкое головокружение сменилось сильным и сопровождалось теперь непрестанной тошнотой, сердце стало биться с пугающими перебоями, от звона в ушах резко ослабел слух.

И ведь проклятый Кармал знал, что так будет! Нагорны уже больше двухсот лет не поднимаются к вершинам из-за высотной болезни, способной за несколько часов свалить с ног самого молодого и сильного. А Соф никогда не отличался отменной физической формой и на прошлый праздник Солнца отметил исход своей четвертой дюжины – считай, три четверти земного срока отмерил. Все это Кармалу прекрасно известно, и тем не менее он не только отправил сводного брата и одного из самых высокопоставленных вельмож в государстве в заоблачные владения лорда-варвара, но и в категорической форме запретил брать с собой лекаря, слуг и охрану.

– Мы посылаем тебя с тайной миссией, любезный Соф. Думаю, ни у одного правителя за последние двести лет не было секрета, который заслуживал бы такого бережного хранения. Ты единственный, кому мы можем его доверить. Видишь, как высоко мы тебя ценим? Исполнишь успешно наше поручение – проси, чего хочешь. Но если хоть одна живая душа узнает… сам понимаешь.

– Но, мой господин… Я же не могу заткнуть рот горному лорду! И даже его домочадцам. Кто запретит этим дикарям распускать язык, когда они спустятся на наши земли к следующей Ярмарке?

– Успокойся, Соф, мы вовсе не намерены загонять тебя в ловушку. Нам еще пригодится твоя драгоценная жизнь. Ты повезешь с собой богатые подарки, пару молодых мервалов и Красный айкас придворного мага.

Советник вытаращился на властителя, открыв рот. Насколько ему было известно, ни один правитель еще никогда не преподносил лордам живых мервалов. Эти горные лорды упрямы, чванливы, капризны, и единственный способ поладить с ними – пригласить на охоту в заповеднике владыки, а после – к высочайшему столу. Мервал – чрезвычайно редкая и ценная дичь, даже правитель и его семейство вкушают мясо мервала не каждый месяц. Зная об этом, лорды оттаивали от оказанной им великой чести и становились более сговорчивыми. Коль скоро Кармал готов пожертвовать сразу двумя мервалами, да еще живыми, значит, он нуждается в услуге этого горца так, как никогда еще ни в чем не нуждался. Но все это пустяки по сравнению с Айкасом. Если придворный маг, Верховный лорд Региус готов расстаться с самым мощным своим талисманом… Великий Меур, что же это значит?!

– Говорят, лорд Хедриг скуповат, – продолжал между тем Кармал. – Вряд ли он сумеет устоять перед нашим подношением. А если и сумеет, то перед мервалами точно не устоит. Хедриг, по слухам, очень любит ублажить свое тощее брюхо. Но прежде чем ты изложишь лорду нашу просьбу, заставь его поклясться на Красном айкасе, что о ней не узнает ни единая душа за пределами его родовых владений. Хедриг сам придумает, как заткнуть род домочадцам. После клятвы на Айкасе он будет заинтересован в их молчании даже больше, чем мы с тобой.

– Господин мой, твоя мудрость не имеет равных на всем Плоскогорье. – Соф ткнулся лбом в ковер. – Но нельзя ли мне взять в дорогу кого-нибудь из челяди? Хотя бы одного-двух человек. Я избавлюсь от них сразу, как только мы достигнем наших земель на обратном пути. Подумай, ведь дорога в Высокогорье трудна и опасна, один я могу туда не добраться… Я-то ничего, меня не жалко, но как же твое поручение?

– Встань, советник! – Кармал поморщился, и Соф Омри проворно вскочил на ноги. Многоопытный придворный, он хорошо знал: если владыка переходит на официальное обращение, значит, терпение его иссякает. – Мы запрещаем тебе брать с собой кого-либо. Если твои люди исчезнут, по городу пойдут слухи, а это нам совершенно ни к чему. Ты поедешь один, в купеческом экипаже, придворный маг изменит твою внешность. Для всего двора включая твою семью ты приглашен в нашу загородную резиденцию для работы над секретным циркуляром. Нашим высочайшим указом тебе запрещено видеться с кем-либо до окончания этой работы. Что касается опасностей твоего путешествия, то на этот счет можешь быть совершенно спокоен, любезный Соф. Красный айкас – самый могучий оберег на всю горную страну. Меур с тобою. Мы все сказали.

Из покоев владыки Соф вышел в холодном поту. Его трясло от злости и ощущения собственного бессилия. Он, первый советник, третье лицо в государстве, вынужден тащиться без всякой свиты в немыслимую глушь, к поганым варварам, которые имеют меньше представления о цивилизации, чем дикие звери в заповеднике повелителя. К тварям, которые никогда не моются, спят вповалку и питаются такой мерзостью, что любого нормального человека вывернет наизнанку от одного ее вида, не говоря уже о запахе. К выродкам, которые плодят детей на продажу, а покойников скармливают своим отвратительным звериным божкам. И перед этими выродками он должен будет рассыпать сокровища, лебезить и унижаться, изображать восторг и благоговение – ради чего? Ради того, чтобы ему отдали какого-то слабосильного ребенка с каким-то врожденным уродством. Да еще девчонку! У этих сгорнов даже у взрослых мужчин, высокородных лордов, налицо выраженные признаки слабоумия, а уж о женских особях и говорить нечего. И что будет с этой больной дикаркой, когда они спустятся на Плоскогорье, где и здоровые-то сгорны на первых порах, бывает, хворают по несколько лун? А главное – на кой ляд она сдалась повелителю?

Но больше всего задевало Софа Омри то, что Кармал использовал его как мальчика на побегушках, отправил в опасный поход, обрек на немыслимые тяготы и неудобства, грозил смертью за невыполнение поручения и разглашение тайны, а сам ни словом не намекнул, в чем эта тайна заключается! Первый советник даже вообразить не может, какую выгоду его владыка намерен получить от самого ничтожного существа во всей Горной стране.

Глава 3

Привычка скрывать свои мысли и чувства появилась у лорда Хедрига в детстве. Еще не начав ходить, он уже смутно сознавал свою исключительность. Что-то очень важное отличало его от братьев, сестер и прочей родни. К семи годам отличие разъяснилось: он наследник и когда-нибудь станет главой рода, полноправным и единственным господином всех домочадцев. Как отец. Естественно поэтому, что за образец для подражания мальчик выбрал поведение лорда Фреуса, человека крайне скупого на слова и проявление чувств. Так что навык сохранять непроницаемый вид в любых обстоятельствах был усвоен маленьким Хедригом бессознательно. В более позднем возрасте он вполне оценил полезность этого навыка: чем меньше представления имеют окружающие о его внутренней жизни, чем более загадочным и далеким он им видится, тем проще ими повелевать. Если ум и душа повелителя открыты простым смертным, им в голову может закрасться крамольная мысль о том, что не так уж сильно господин от них отличается. А отсюда недалеко и до преступных сомнений: так ли уж священна его воля?

Особенно непроницаемым лорд Хедриг становился в присутствии чужаков с Плоскогорья, хотя мотивация тут была иной. Этот сброд вызывал у лорда столько неприязни, раздражения и презрения, что самая маленькая несдержанность могла привести к бесконтрольному выплеску чувств, а это было бы неразумно. Хотя нагорны – ничтожества, не представляющие для высокородного лорда ни малейшей угрозы, утрата их формального расположения (в неискренности коего лорд Хедриг не сомневался), лишила бы горца многих удобств и приятствий, весьма Хедригом ценимых. Кроме того, эти никчемные изнеженные людишки находятся под защитой Верховного лорда Региуса, ссориться с которым себе дороже. Словом, оказываясь в обществе нагорнов, Хедриг особо следил за неподвижностью лицевых мышц, хотя и не верил всерьез, что лицо способно его выдать.

Но сегодняшний гость без труда развеял иллюзии лорда по поводу собственной выдержки. Уже появление ярко раскрашенного купеческого шарабана едва не вынудило Хедрига вздернуть брови. Торговцы с Плоскогорья никогда не забирались так высоко в горы. Более того, сезон разъездов у купцов-нагорнов заканчивался через три луны после Ярмарки, а нынче шла на убыль четвертая… Когда торговец выбрался из повозки, к недоумению Лорда примешалась изрядная доля злорадства, но само недоумение только усилилось. Нагорн выглядел таким больным и измученным, что было совершенно очевидно: подняться сюда его заставило дело огромной важности. Хедриг был до такой степени заинтригован, что сам, не дожидаясь униженной просьбы гостя, взялся за один из своих айкасов. Неровен час, испустит дух горемыка, так и не поведав, какая нужда погнала его к вершинам.

– Благодарю тебя, о милостивейший из горных властителей, – хрипловато пропел нагорн, розовея лицом. – Ты спас мою ничтожную жизнь, и теперь я твой вечный слуга. Но прежде чем ты осчастливишь меня своими повелениями, позволь высказать смиренную просьбу: я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз.

От такой неслыханной дерзости рука лорда Хедрига сама дернулась к черному айкасу. На иерархической лестнице всего Горного мира, объединяющего Плоскогорье и Высокогорье, владетельные лорды занимали вторую ступеньку, уступая первенство лишь девяти Верховным лордам и владыке нагорнов. По этикету, обратиться к лорду с просьбой об аудиенции имели право только нагорны из знати, в крайнем случае чиновники, состоящие на службе у владыки. Ни к той, ни к другой категории купец принадлежать не мог, и его наглость заслуживала примерного наказания.

– Погоди, сиятельный лорд, не гневайся!

Оживший гость проворно вскинул правую руку. Левая тем временем исчезла в горловине плаща и тут же вынырнула, сжимая тонкий кожаный шнурок. Увидев, что висит на шнурке, лорд Хедриг лишился дара речи и начисто забыл о необходимости следить за выражением лица. Нагорн между тем быстренько спрятал свой «оберег» и продолжал, словно бы и не видя замешательства хозяина:

– Взгляни на скромные дары, которые я привез. Часть из них принадлежит тебе независимо от того, чем закончится наша беседа. – Он повернулся к повозке, произвел какие-то непонятные манипуляции, и пестрое полотнище, укрывающее седока и груз от непогоды, упало. Лжекупец (а то, что купец фальшивый, теперь уже было совершенно ясно) начал открывать короба и шкатулки. – Вот это, и это, и это… Льщу себя робкой надеждой, что тебе хоть что-нибудь приглянется.

Но сиятельный лорд даже не взглянул на украшенные самоцветами кубки, утварь и расшитые золотом одежды. Он не мог оторвать глаз от большой серебряной клетки, где лежали два тонконогих создания с бархатными мордочками и огромными черными глазами. Молоденькие мервалы, почти сосунки! Священный оакс! Только один человек во всем горном мире может преподнести такой подарок. И только в обмен на что-то совсем уж немыслимое. Не иначе как владыка Плоскогорья хочет заполучить его, Хедрига, родовые владения и все движимое имущество впридачу. Непонятно, правда, какая польза правителю от этих земель, если ни один нагорн не сможет ни жить на ней, ни охотиться, ни осваивать недра. Да и прочее имущество горного Лорда у разжиревших вельмож Плоскогорья вызовет лишь презрительную усмешку. Но что еще можно попросить у горца в обмен на бесценных мервалов, кроме земель и имущества? Магическую услугу? Нелепость! Правителя защищает один из Верховных лордов, а магическая сила Верховных уж конечно превосходит скромные возможности простого лорда-горца.

От растерянности Хедриг начал бездумно перебирать свои айкасы, но чувствительное покалывание в пальцах живо напомнило ему, что посланец владыки пребывает под защитой самого мощного магического камня Гор, а значит, одна лишь попытка проникнуть в мысли нагорна может привести к серьезному увечью. Опомнившись, лорд с усилием вернул на лицо маску спокойствия и сухо кивнул гостю:

– Следуй за мной.

Они вошли в холл, миновали две общие залы и спустились к пещерам, к которым примыкала рукотворная часть замка. Во внутренних покоях дерзости у посланца поубавилось. Оглядев тесную пещеру (просторную зимой не обогреешь), убранную драгоценными шкурами сайлахов, нагорн несколько побледнел, дернул кадыком, рухнул на колени и ткнулся лбом в шкуру.

– Господин, твое милосердие поистине безгранично. Мог ли скромный путник помыслить, что ты примешь ничтожного в своих священных покоях? Я поражен твоим великодушием и со всем смирением прошу принять еще один маленький дар. – Он оторвал лоб от пола, не поднимаясь с колен, сунул руку за пазуху и вытащил кристалл горного стекла. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что сердцевина кристалла каким-то хитрым образом выдолблена, а в образовавшуюся полость налита густая золотистая жидкость. Нагорн вынул затычку, осторожно наклонил флакон над ногтем большого пальца и неторопливо слизнул каплю золотистого зелья, доказывая, что оно не отравлено. – Бальзам из цветов ликанетты. Дарит бодрость телу и веселит дух.

В справедливости последнего утверждения высокородный лорд убедился немедленно. Пока он разглядывал диковинный флакон и осторожно принюхивался к содержимому, золотистая капелька бальзама, проглоченная лжекупцом, успела оказать свое волшебное действие: черты гостя разгладились, выражение угодливости, замешанной частично на страхе, частично – на трезвом расчете, исчезло. Даже тщательно скрываемое, но все равно ощутимое чувство превосходства, которое нагорны (смешно!) имеют наглость испытывать по отношению к сгорнам, как будто испарилось. Перед лордом стоял спокойный, благожелательный, полный уверенности и достоинства господин в чрезвычайно добром расположении духа. Превращение было столь стремительным и радикальным, что Хедриг с трудом подавил желание зажмуриться и потрясти головой. На фоне отчаянных попыток удержаться в образе бесстрастного и неприступного горного властителя этот жест выглядел бы совсем комично. Не зная, в каком тоне продолжать разговор, лорд прикрыл свою растерянность интересом к флакону и без особых намерений, просто чтобы выиграть минуту-другую, капнул бальзама себе на язык.

Позже, много позже он понял, что делать этого не стоило. Хотя айкасы молчали, показывая, что ни магии, ни яда, ни каких-либо опасных добавок золотистая жидкость не содержит, перемена в госте должна была навести лорда на мысль, что бальзам не так уж и безобиден. Иной раз вполне приятные и даже полезные для здоровья снадобья могут привести к совсем нежелательным последствиям. Но эта мысль пришла потом, когда исправить сделанное было уже невозможно.

Лорд Хедриг осторожно подержал каплю в чашечке языка и медленно размазал бальзам по небу и деснам, сосредоточившись на вкусовых ощущениях. Рот наполнился диковинным горьковато-сладким, терпким ароматом, вызывающим в воображении образ цветущих высокогорных лугов. Восхитительно! Да уж, чего у ничтожеств-нагорнов не отнимешь, так это умения ублажать плоть. И преподносить подарки тем, от кого им чего-нибудь нужно. Высокородный лорд еще раз провел языком по небу и повелел добродушно:

– Ну что же, говори. Чего тебе надобно?

Нагорн низко поклонился и степенно, с достоинством изложил свою просьбу.

Когда он закончил, повисла тяжелая тишина. Хедриг потерял дар речи.

– Что?! – возопил он наконец, решив не поверить собственным ушам. – Что ты сказал?

Гость откашлялся и дословно – но более громко и внятно – повторил свою речь.

Глава 4

Соф Омри благодарил свою счастливую звезду за посетившее его озарение. Если бы не обморочная дурнота, охватившая его в вонючей тесной конуре, которую Лорд Хедриг гордо именовал своими личными покоями, первый советник и не вспомнил бы о благословенном бальзаме и ни за что не догадался бы преподнести заносчивому дикарю сей бесценный дар. А даже если бы и мелькнула в голове такая мысль, Соф почти наверняка отмахнулся бы от нее, как от дурацкой блажи. Ликанетта – нежное, прихотливое растение, непривычное к суровым горам. Из сотни саженцев приживаются только два-три, да и те цветут раз в несколько лет. Немудрено, что флакончики с бальзамом перепадают лишь самым знатным вельможам, которые ценят чудесное снадобье выше любых предметов роскоши. И уж конечно, никому из этих высоких сановников никогда бы в голову не взбрело одарить бальзамом грязного варвара. Советнику тоже не взбрело бы, если бы не крайняя нужда.

Красный айкас Верховного лорда – надежная защита практически от всех напастей, за исключением фортелей собственного организма носителя Талисмана – таких как высотная болезнь, нетерпимость к зловонию и боязнь маленьких закрытых помещений. Попав в пещерку горного лорда, Омри понял, что сейчас покроет себя несмываемым позором, свалившись без чувств к ногам хозяина, если немедленно не примет бальзама. Но принять бальзам на глазах лорда было неслыханным нарушением этикета. Единственная возможность положить себе что-либо в рот в присутствии высокородного сгорна – сделать ему съедобный подарок и демонстративно вкусить малую толику, дабы показать, что дар не отравлен. Первому советнику было до слез жаль расставаться с бесценным снадобьем, но, понимая, что обморок необходимо предотвратить любой ценой, Соф принял единственно возможное решение: преподнести заветный флакончик этому раздувшемуся от сознания собственной важности голодранцу.

И правильно сделал. Не посети первого советника эта счастливая мысль, заносчивый дикарь наверняка отказал бы ему в самой оскорбительной форме, наплевав и на роскошные подношения, и на мервалов, и на статус личного посланника владыки Плоскогорья. И Красный айкас не помог бы. Собственно говоря, сначала горец и отказал. Не без труда оправившись от изумления и растерянности, потребовал повторить просьбу дважды, зловеще помолчал и выплюнул гневно:

– Нет!

Если бы не бальзам, Соф Омри ни за что не решился бы настаивать. Владетельные сгорны не терпят, когда им перечат, и скоры на расправу. Красный айкас, конечно, могучий талисман, но кто его знает, помеха ли он взбешенному лорду. Омри не рискнул бы испытывать судьбу, не лизни он чудесной жидкости и не отведай его подарка лорд Хедриг.

Бальзам, как всегда, не подвел, сотворив свое немагическое чудо. Выслушав отказ, первый советник поклонился, как бы признавая поражение, а на самом деле выжидая, когда можно будет приступить к уговорам. И вот гневная судорога, исказившая костлявую физиономию сгорна, отступила. Более того – куда-то подевалась маска высокомерия, никогда не покидавшая лиц горных лордов в присутствии нагорнов. На Омри смотрел доброжелательный старик со следами некоторой растерянности на лице. Невозможно представить, что такой симпатяга способен впасть в ярость и причинить кому-либо вред. И первый советник осторожно начал свою партию.

– Но почему, сиятельный лорд? Насколько известно твоему вечному слуге, владетельные сгорны оставляют при себе лишь самых одаренных детей рода, охотно отпуская остальных на Плоскогорье. Какой прок горному властителю от убогой болезной девочки, не обладающей ни красотой, ни талантами? Может быть, тебя не устраивает цена? Тогда назови свою.

Сгорн нахмурился, но благословенный бальзам делал свое дело, и глаза из-под насупленных бровей смотрели беззлобно. И хитрая усмешка, изогнувшая тонкие губы, подтвердила, что опасаться гостю нечего.

– Ты лучше меня знаешь, что цена более чем щедрая. За одних мервалов можно сторговать дюжину красивейших дочерей рода с самыми могучими Дарами. Нет, я отказываюсь от сделки не потому, что надеюсь выторговать больше. И даже не потому, что девчонка – урод, подлежащий уничтожению сразу после появления на свет, и попытка выкупить ее – оскорбление, напоминание о том, что я нарушил традиции рода и не выполнил свой долг. Прежде всего, я отказываю тебе, потому что твоя просьба неисполнима. Девочка мертва.

Тут советник, несмотря на действие всемогущего бальзама, побледнел.

– Ты все-таки приказал скормить ее дикому зверью?

– Твоя дерзость заслуживает троекратной казни, чужак. Во-первых, ты суешь свой нос в личные дела горного лорда. Во-вторых, посмел выразить неодобрение, пусть и одним тоном, не на словах. В-третьих, совершил святотатство, назвав священных сайлахов диким зверьем. Но я сегодня в добром расположении духа и готов простить тебе прегрешения – ради лорда Региуса, чей Айкас болтается на твоей шее, ради щедрости твоего владыки и ради твоего невежества. Более того, я даже отвечу на твой вопрос. Но взамен ты расскажешь мне, зачем правителю Плоскогорья нужна эта девочка. И как он о ней узнал.

Соф Омри тяжело вздохнул.

– Возможно, светлейший лорд не поверит мне, но клянусь своей никчемной жизнью, которую ты великодушно спас: владыка не посвятил меня в свои планы. Я могу ответить лишь на второй твой вопрос, мой господин, да и то предположительно. Наш правитель – очень любознательный монарх. Ему служит целая армия соглядатаев, собирающих самые различные сведения по всему Плоскогорью – от пастушьих деревушек до усадеб придворных вельмож. У него есть агенты в каждой гостинице и на каждом постоялом дворе. Полагаю, минувшим летом ты со своими домочадцами ездил к нам на Ярмарку? Кто-нибудь из твоих спутников, возможно, обсуждал судьбу ребенка – в харчевне, таверне, на постоялом дворе или в любом другом людном месте. Агент сидел рядом и мотал на ус. Со временем слухи о несчастной девочке из твоего рода достигли ушей правителя. Но чем она его заинтересовала, мне неизвестно, поверь.

Старик впился в советника острым взглядом.

– Готов ли ты доказать свою искренность?

– Ничего так сильно не желал бы, мой господин.

– Тогда сними Айкас и положи сюда. – Лорд Хедриг указал перстом на отшлифованную плоскую каменную глыбу, заменяющую ему стол.

Первый советник на миг застыл в нерешительности, но бальзам действовал и на него, и вот искушенный в интригах придворный освободился от своей «охранной грамоты», доверившись великодушию лорда-горца. А тот взял свисающие с пояса айкасы и, выбрав один, стал поглаживать камень пальцами, пристально глядя на гостя.

– Ты не лжешь, – объявил он наконец свой приговор. – Можешь надеть Камень.

Соф Омри проворно воспользовался этим разрешением и шумно перевел дух. Какое счастье, что бальзам вместе с бодростью духа приносит внутреннюю силу и открытость! Ведь первый советник по роду своей службы говорит правду даже реже, чем другие придворные, лживость и уклончивость которых вошла в поговорки. Вот было бы весело, если бы горный варвар поймал его на вранье!

Лорд Хедриг между тем сел на грубое подобие трона и указал гостю на выдолбленный камень, прикрытый шкурой.

– Садись. Итак, ты хочешь знать, что стало с девчонкой. Наверное, для начала мне придется объяснить тебе, почему я не принес жертву сайлахам сразу после ее рождения…

«Ай да бальзам! – внутренне ахнул советник. – Где это слыхано, чтобы горный лорд обсуждал с презренным чужаком дела своего рода?!»

– Не знаю, доводилось ли тебе прежде слышать о стригуньях. – Хедриг бросил на советника вопросительный взгляд.

Соф Омри кивнул.

– Немного. Это женщины сгорнов, добывающие какую-то особую шерсть.

– Какую-то шерсть! – фыркнул Лорд. – Поразительное невежество. Не какую-то, а шерсть священных сайлахов. Сайлахи, да будет тебе известно, – исконные хозяева гор. Самые сильные и опасные создания нашего мира. Любая живая тварь, имеющая неосторожность попасть на их охотничью территорию, становится пищей. Возможно, люди с их копьями, ножами и арбалетами сумели бы одолеть сайлаха, но лично я сомневаюсь. Священные звери отличаются исключительной ловкостью, умом и свирепостью. Кроме того, они живут и охотятся стаями, и если охотник еще может надеяться победить сайлаха-одиночку, то со стаей не справится и целый отряд.

Между тем их шерсть – настоящее сокровище. Очень красивая и невесомо легкая, прочная, мягкая, теплая, надежно защищает от ветра и дождя. Да ты сам можешь убедиться. Потрогай шкуру, на которой сидишь.

Омри потрогал и вполне оценил.

– Замечательная вещь. Если не ошибаюсь, наши придворные дамы носят шали из такой шерсти.

– Не ошибаешься. Шали для знатных дам, плащи для богатых путешественников и воинов, одеяла и рубашки для вельможных младенцев, мебельная обивка для правителя Плоскогорья – все это ткут из пряжи сайлаховой шерсти. А добывают эту шерсть стригуньи, дочери гор, наделенные исключительно редким Даром. Они способны подкрасться к стае спящих сайлахов и остричь их, не разбудив. Поразительное свойство! Для твоего сведения: сгорн без Дара не подойдет к стае сайлахов и на сотню дюжин шагов. А если подойдет, то станет кормом – не важно, спали они к его приходу или нет. Словом, добыть драгоценную шерсть могут только стригуньи. Они – основа благосостояния любого горного рода. Даже больше – залог выживания рода. Земля у вершин скудная, большой семье здесь не прокормиться, не обогреться зимой – большую часть еды и топлива приходится покупать у вас, нагорнов. А для того чтобы покупать, как известно, нужно продавать. И самое ценное из того, что могут продавать горцы, – одежда из шерсти сайлахов. Теперь тебе ясно, как важна для рода стригунья?

– Да, мой господин. Но, насколько я понимаю, девочка была лишена этого бесценного Дара?..

Лорд Хедриг насмешливо вздернул бровь.

– Торопишься, купец? Верно, надеешься до ночи добраться до вершины, чтобы сбыть свой товар сайлахам?

Соф Омри улыбнулся шутке не без натужности. Он действительно торопился: действие ликанетты длится три-четыре часа, и к тому времени он рассчитывал выехать за пределы владений Хедрига. Кто знает, что взбредет варвару в голову, когда благодушие, порожденное чудесным снадобьем, рассеется? Можно не сомневаться, старик здорово пожалеет о своей откровенности. Горные лорды непомерно горды, в дела своего рода они никогда никого не посвящают. Они скорее уморят голодом всех домочадцев поголовно, чем пожалуются кому бы то ни было на денежные затруднения. Не нужно обладать особенно живым воображением, чтобы представить, в какую ярость придет лорд Хедриг, когда вернется в обычное свое состояние и вспомнит, какие признания делал презренному нагорну. Но поторапливать хозяина опасно. Вспыльчивый старик легко сменит милость на гнев, и никакой бальзам не поможет.

– Боюсь, мы с сайлахами не сойдемся в цене, мой господин. Умоляю тебя, прости недостойному неуместный вопрос. Больше твой раб не посмеет сбить тебя с пути твоего занимательнейшего рассказа.

– Гм! Ну что же, посмотрим. Итак, стригуньи незаменимы в жизни сгорнов. Девочка, родившаяся с Даром стригуньи, почти всегда становится женой лорда, в крайнем случае – женой наследника. К несчастью, рождаются такие девочки довольно редко, а живут недолго. Стригуньи со средненьким Даром добывают шерсть два-три года, самые одаренные и удачливые – около пяти лет, но рано или поздно и они становятся добычей сайлахов. После гибели стригуньи глава рода долго и трудно ищет новую жену с таким Даром, а найдя – выкладывает ее лорду такую сумму, что всему роду приходится около года жить впроголодь. Но иначе нельзя.

Пятнадцать лет назад у меня погибла очередная жена-стригунья. Я долго искал замену и наконец нашел два варианта. Первый – дочь лорда из северных сгорнов, девица безупречного происхождения и воспитания, но весьма скромного Дара. Зато стоила она целое состояние. Второй – девушка с сильным Даром, зато сомнительного происхождения и совершенно неподходящего воспитания. Она родилась на Плоскогорье и по нелепой случайности росла там же, в доме так называемой целительницы.

Соф понимающе кивнул.

– Вижу, ты наслышан о них, – продолжал Лорд Хедриг. – Даже у вас, нагорнов, они считаются отщепенками, отребьем вне закона, без роду и племени. Что уж говорить о нас! Отец и господин девицы назначил за нее очень умеренную цену, просто смехотворную для ее Дара, но, несмотря на неизменно высокий спрос на стригуний, почти год не мог сбыть ее с рук.

И тут появился я. Лорд Герен, человек чести, предупредил меня, что его дочь упряма, своевольна и совершенно не уважает наши традиции. Полагаю, он без раздумий предал бы ее смерти, если бы не сила ее Дара. На эту-то силу я и польстился. За стригунью с таким Даром обычно просят втрое, а то и вчетверо больше. И я купил ее, решив, что уж что-что, а обуздать строптивую девку всегда сумею.

Надо сказать, что довольно долгое время я не жалел о своем решении. Если не считать незнания наших обычаев и вызывающего неповиновения моим старшим женам, новая стригунья почти не доставляла хлопот. Да, она частенько бывала виновницей домашних склок и, наверное, мне следовало бы обходиться с ней построже, но, признаться, женские дрязги меня никогда не занимали, и я частенько пропускал мимо ушей жалобы жен. Тем более что с появлением Аины условия жизни моего рода значительно улучшились – она приносила в дом больше шерсти, чем все ее предшественницы. И к тому времени, когда в семье появился ребенок-выродок, стригла сайлахов уже семь лет.

Интересно, что новорожденная не имела к Аине никакого отношения. Аина, кстати, не могла иметь детей и совершенно не страдала от этого: младенцы вызывали у нее животную неприязнь. И еще один занимательный факт: родная мать девочки, вторая жена моего сына-наследника, прониклась к ребенку отвращением сразу, едва увидела, и чуть ли не настаивала на немедленном принесении жертвы сайлахам. Видно, чувствовала вину и хотела поскорее избавиться от свидетельства своей неполноценности. Хосын, отец уродицы, не возражал. Я же, вопреки обычаю, решил выждать. Хотел проверить, нет ли у девчонки какого-нибудь исключительного Дара, полезного роду. Но, как можно было догадаться, белый уродец оказался совершеннейшим бездарем. Бледная нежить не оставляет своим жертвам ни единого шанса на спасение.

И тут произошло невероятное. Женщина, младшая жена, да еще чужеземка, словом, существо, по определению не имеющее права голоса в решении дел рода, посмела выступить против воли своего господина и повелителя. По нашему закону я должен был немедленно казнить Аину. Но глава рода – сам себе закон. Напомню, к тому времени Аина работала на наше благосостояние уже семь лет. Семь! А лучшие из стригуний почти никогда не переходят пятилетний рубеж. Я проявил слабость и самоустранился от решения. Подумал, что выродок все равно скоро погибнет, не от болезни, так от голода. Выделять еду для бесполезной роду девчонки я не собирался, а моя строптивая жена не сможет постоянно урезать свою порцию: у нас не принято кормить женщин вдосталь. Голодная баба, как известно, смирнее сытой.

Только с Аиной и это правило не сработало. Она отощала так, что стала похожа на скелет, но уродину выкормила, уж не знаю как. И покорности в ней не прибавилось. Стоило кому-нибудь обидеть девчонку, сумасшедшая баба налетала как вихрь, не разбирая, с кем имеет дело. Она никогда не оставляла свою подопечную на других сородичей, таскала за собой, даже отправляясь на промысел. Уму непостижимо, как это священные сайлахи не растерзали убогую! Ведь у девчонки не было никакой защиты. Я отказывался признавать ее принадлежность к роду и не дал ей даже простенького оберега, который носят самые бесправные домочадцы. Впрочем, никакие обереги не защищают сгорнов от нападения священных сайлахов на их территории… М-да, загадка!

Так или иначе, уродица дожила до семи лет. А минувшей весной случилось неизбежное: Аина не вернулась с земли сайлахов. И девчонка пропала вместе с ней. Надеюсь, священные звери все-таки получили свою жертву, пусть и с семилетней отсрочкой. Хотя не исключено, что девчонка погибла от укуса селейки, в пасти бабура или просто от голода, если дожидалась свою покровительницу за пределами охотничьей территории сайлахов.

– А не может быть, – осторожно начал Соф, – что она…

Он не договорил, опасаясь недовольства хозяина, но лорд Хедриг его понял.

– Выжила? Одна? В горах? Исключено. Говорю же: у нее не было ни еды, ни теплой одежды, ни даже слабенького оберега. В таких условиях взрослый мужчина-сгорн не протянет и нескольких дней, а девчонка пропала почти полгода назад.

Первый советник привстал и с мольбой посмотрел на хозяина.

– Прости своего недостойного раба за немыслимую дерзость, пресветлый лорд, но не мог бы ты?.. – Нагорн выразительно пошевелил пальцами у бедра, намекая на связку айкасов, которую сгорн носил на поясе. – Владыка не простит мне, если я явлюсь пред его очи без девочки или хотя бы точных сведений о ее гибели.

Лорд Хедриг с непреклонным видом покачал головой.

– Не выйдет, странник. С помощью камней я могу снестись с любым горным лордом или узнать все о членах своей семьи. Но девчонка, как я уже сказал, не принадлежала роду, не носила оберегов, поддерживающих связь с моими айкасами. Если мои домочадцы не наткнутся на останки, ее судьба навсегда останется тайной для нас с тобой.

– А это? – Соф Омри судорожно вцепился в шнурок на своей шее. – Это не поможет тебе, сиятельный лорд?

Хедриг непонятно усмехнулся.

– Ты что же, хочешь предоставить в мое распоряжение Красный айкас? И тебе не страшно, посланник? Вручив мне Камень, ты станешь беззащитнее нагого младенца и прозрачнее горного стекла.

Первый советник почувствовал себя крайне неуютно, но, понадеявшись на бальзам, решил рискнуть. В конце концов всемилостивейший Кармал и впрямь способен казнить сводного брата в случае неудачи.

– Доверяюсь твоему великодушию, мой господин.

С этими словами Соф Омри снял с шеи шнурок, опустился на колени и протянул Красный камень лорду.

Хедриг взял Айкас не без благоговения. Минуту или две он сидел с закрытыми глазами и молча держал магический кристалл на ладони. Потом открыл глаза и с ехидцей посмотрел на гостя.

– Однако высокой чести удостоил меня владыка Плоскогорья. Ну, здравствуй, господин первый советник! Что же ты выложил мне просьбу своего сюзерена, позабыв взять с меня страшную клятву молчания?

Соф Омри вздрогнул и мысленно простился со своей беспамятной башкой. Но лорд Хедриг продолжал демонстрировать благодушие.

– Ладно, не трясись, советник. Клясться на Красном айкасе я не стану, опасное это дело. Но слово Лорда дать готов. Надеюсь, ты не думаешь, что слово лорда – пустяк?

Омри сумел только молча покачать головой.

– То-то же!

Лорд Хедриг снова закрыл глаза, как будто прислушиваясь к Камню. Гость не сводил с него взгляда, в котором мешались мольба, страх и надежда. Наконец старик выпрямился и объявил:

– Тебе повезло, советник. Кажется, она жива. Ну и ну!

Глава 5

Владыка Плоскогорья слыл среди своих подданных большим оригиналом. Будучи при этом человеком далеко не глупым, Кармал прекрасно понимал, что его оригинальность вызывает у придворных да, наверное, и у простого люда сложные чувства. Если бы не высокое покровительство мага и чародея лорда Региуса, от которого невозможно что-либо утаить, повелитель нагорнов почти наверняка имел бы репутацию опасного своей непредсказуемостью самодура, если не безумца. В те славные времена, когда правители Плоскогорья еще не заманили на службу Верховных лордов-сгорнов, предприимчивые царедворцы быстренько отправили бы такого монарха к венценосным предкам, скормив ему хорошую дозу яда или придушив во сне подушкой.

Но те времена – времена заговоров, политических убийств, дворцовых переворотов и мятежей – давно миновали. О каких заговорах, право, может идти речь, если владыку опекает могущественный колдун, способный не только подслушать любые разговоры, где бы и когда они ни велись, но и проникнуть в самые потаенные уголки души любого смертного? Какие, к Меуру, убийства и мятежи, если одна мысль о причинении самого скромного ущерба государю отзывается в теле злоумышленника нестерпимой болью?

Мир и покой царят ныне в Плоскогорье. Заросли паутиной пыточные подвалы дворца, где некогда вытягивали признания из чересчур амбициозных вельмож. Дворцовая площадь гордо выставляет напоказ прекрасные фонтаны и статуи, давно позабыв о таких украшениях, как эшафоты и копья, увенчанные головами мятежных баронов и кровожадных борцов за справедливость. Мощеные улочки столицы уже два века не содрогаются от топота копыт боевых коней и предсмертных криков мирных горожан. Счастливы и довольны подданные Кармала. Лишь самые неуемные головы тоскуют по неспокойным, бурным, полным событий, смутным временам. И среди этих немногих – сам владыка Кармал.

По злой иронии судьбы правитель Плоскогорья был неисправимым авантюристом.

Можно ли представить себе участь печальнее, чем участь авантюриста, рожденного в эпоху торжества порядка и стабильности? Не будь Кармал всесильным монархом, его ждала бы очень ранняя и скорее всего очень неприятная смерть. Но он по крайней мере имел бы возможность умереть, теша себя иллюзией собственной значительности. Ранняя смерть хороша тем, что обреченный просто не успевает преисполниться мудрости и понять, насколько малозначимы все его попытки что-либо изменить, как, впрочем, и сам факт его существования. Но, дожив до тридцати, лишаешься и этого скромного утешения.

Как прикажете изменять мир, погрязший в рутине мелочных дел и тупого обывательского самодовольства? Мир, обитатели которого твердо уверены в завтрашнем дне – при условии, что будут бессмысленно, но добросовестно исполнять свои скучные обязанности. Мир гнилого болота, не подозревающий о приближении окончательной и бесповоротной гибели.

Впрочем, угроза гибели, сгущавшаяся над миром, владыку не волновала. Имейся хотя бы маленький шанс, что гроза разразится в его правление, Кармал, пожалуй, приплясывал бы от нетерпения. Его существование по-настоящему отравляли скука, предсказуемость, монотонная размеренность жизни. Душа его жаждала перемен, остроты ощущений, разнообразия и насыщенности чувств. И если утолить эту жажду можно только ценой страданий, смерти и хаоса, что ж, Кармал готов заплатить любую цену.

К несчастью, такой возможности у него нет. Трясина, затягивающая его мир, со временем уничтожит все, но сделает это очень неспешно, с методичностью и основательностью заглатывающего жертву харлифа. Не одолеть ее, не поторопить. Остается обреченно ждать – Меур знает, сколько столетий. Может, праправнуки Кармала и увидят конец света, но самому Кармалу предстояло только чахнуть от тоски и безысходности. Как ни бейся, ни барахтайся, ни кричи, плоды любых усилий бесследно поглотит болото.

Смириться бы владыке с неизбежным, принять все как есть и успокоиться, но не таков Кармал. Все годы своего владычества – а их уж скоро дюжина – неустанно ищет он, как бы болото взбаламутить. И вот, кажется, появилась надежда. Крохотная, призрачная, неверная, как огонек светильника на ветру, не надежда даже, а проблеск ее. Но после стольких бесплодных лет поисков владыка рад, точно заплутавший в ночи путник отблеску далекого костра.

Вот уже который день не находит Кармал места от нетерпения, ждет своего первого советника. Ждать еще долго – путь в горы неблизок и труден, и вернется Соф Омри не раньше чем во второй четверти следующей луны. А владыка не может ничем себя занять, утратил сон, аппетит, вкус к развлечениям, стал желчен и раздражителен. Слуги и придворные уже шепчутся за его спиной, не зная, что и подумать. Их господин заболел? Но телесное здоровье правителей Плоскогорья уже больше двух веков оберегает магия Верховных лордов, и за это время придворным лекарям ни разу не пришлось прибегнуть к своему искусству. Сердечный недуг? Но владыка волен забрать в наложницы любую деву, какую пожелает. Душевная хворь? Ох, не приведи Меур!

Кармал видел тревогу челяди, но ничего не предпринимал, чтобы ее рассеять. Пусть поволнуются, им полезно. Глядишь, в заплывших жиром мозгах начнется хоть какое-то шевеление. Куда это годится: на всем Плоскогорье не отыскать государственного мужа, у которого хватило бы ума и воображения понять и оценить мечту владыки! Насколько легче прошла бы пытка ожиданием, если бы у Кармала была возможность обсудить свой безумный замысел с единомышленником! Но во всем дворце да и во всей стране в великую тайну владыки посвящены только двое – лорд Региус и ничтожная наложница. Придворный маг, хоть и ценит роскошь, которой окружают себя нагорны, но, как всякий сгорн, считает их низшими существами. Бездарями. С ним по-дружески не поболтаешь. А с Алмелью владыка и так уединяется так часто, что все женщины его гарема задыхаются от ревности и ненависти к «наглой выскочке». Пока еще страх перед повелителем (а вероятнее – перед лордом Региусом) удерживал разгневанных жен от покушений на жизнь удачливой соперницы, но известно же: если женские чувства кипят, не находя выхода, рано или поздно жди взрыва. Против взрыва Кармал ничего не имел, но не ценой потери Алмели. И потому уже третий день терпел, не посылал за любимой наложницей.

Однако терпение владык – штука ненадежная. Промаявшись без сна половину послеобеденного отдыха, Кармал пришел в такое раздражение, что позволил себе потревожить сон придворного мага.

Лорд Региус, разумеется, не обрадовался. Слуга, сопроводивший горца в покои владыки, не без труда отогнал от себя подозрение, что колдун подумывает превратить повелителя во что-нибудь особенно мерзкое. Кармал и сам едва не вздрогнул, увидев физиономию Региуса. Но Верховный лорд, видимо, решил, что насупленные брови, горящие гневом глаза и поджатые до полного исчезновения губы достаточно выразили его отношение к неурочному зову. Во всяком случае, он не стал раздувать ссору. Может, оценил состояние владыки, а может, вспомнил народную мудрость, не рекомендующую кусать кормящую руку. В общем, маг без возражений выполнил просьбу Кармала – вошел в контакт с Красным айкасом.

– Первый советник успешно исполнил возложенную на него миссию. В эту минуту он подъезжает к границе владений лорда Хедрига, – объявил лорд Региус и, не добавив ни слова, развернулся к двери.

– А девочка? – крикнул ему вдогонку Кармал, позабыв о своем твердом намерении не уступать горцу первенства по части надменности.

– Я же сказал: миссия выполнена успешно, – бросил придворный маг через плечо и вышел.

Тут уж Кармал не выдержал – нарушил собственный зарок и послал за Алмелью. В конце концов, хозяин он у себя во дворце или не хозяин?

Она вошла, как входила в эти комнаты только она, – легко и стремительно, наплевав на все правила придворного этикета, требовавшего упасть ниц на пороге покоев владыки, а потом проползти несколько саженей на коленях. Правда, лорд Региус тоже никогда не исполнял этих глупых формальностей, но он был Верховным лордом, всесильным и неуязвимым магом, а Алмель – нищей городской девчонкой без роду и племени.

– Ты снова послал за мной раньше времени, повелитель. Есть новости?

Кармал улыбнулся. Ее неслыханная дерзость неизменно его забавляла.

– Да, душа моя. Соф Омри возвращается. Он выторговал девочку.

– Я рада за тебя. Ты уже придумал, где ее поселишь?

Кармал поднял брови.

– Здесь, во дворце, разумеется! Она должна расти на глазах у меня и у лорда Региуса.

– Зачем тебе это?

Владыка засмеялся, живо представив себе, как его жены и вельможи дружно валятся в обморок, услыхав этот требовательный вопрос в адрес повелителя. Да, Алмель неподражаема. Три года жизни во дворце не приучили ее к идее иерархии. Похоже, в ее умной головке просто не укладывается мысль о том, что один человек выше другого в силу занимаемого положения и – уж тем более – по праву рождения. Не говоря уже о всеобщем убеждении, будто женщины вообще – низшие существа, недолюди.

– Сядь, милая. – Кармал указал на подушку подле своего ложа. – Не надо нависать надо мной, подобно неумолимому року, а то язык мой от страха липнет к небу. Вот, так уже гораздо лучше. Ты спрашиваешь, зачем мне нужно, чтобы малышка с гор росла здесь? Но это же очевидно, душа моя. Если наша с тобой догадка верна, в девочке рано или поздно проснутся способности, которые и не снились горным магам. Разве не разумно, чтобы в момент их пробуждения рядом находился Лорд Региус, который поможет малышке осознать собственную силу, научит обуздывать ее, подчинять сознательной воле? А мое присутствие в жизни этого ребенка – просто стратегическая необходимость. Я намерен заботиться о ней, проявлять участие, дарить подарки и сделать ее счастливой. Она должна считать меня другом – только в этом случае я могу надеяться, что она употребит свой талант на пользу моему замыслу. Но ты хмуришься, Алмель. Что тебе не нравится, сердце мое?

Она мимолетно улыбнулась владыке, но худое смуглое лицо так и осталось серьезным.

– Мне кажется, есть вещи, которых ты просто не в состоянии постичь, повелитель. Ведь я много раз говорила тебе, как ревниво твое окружение. Обитатели дворца озабочены лишь тем, чтобы снискать твое расположение, заслужить твой милостивый взгляд и оттеснить в сторонку других претендентов на благосклонное внимание. Лучше всего – опорочить любезного тебе человека. И не потому, что все они злодеи, просто таков смысл их жизни, их единственная отрада. Почему, ты думаешь, я все время прошу тебя не отличать меня перед другими наложницами, не дарить богатых даров, не искать моего общества слишком часто? Потому что твое внимание ко мне порождает зависть, а она в свою очередь выливается в сокрушительную злобу и ненависть. Даже мне, взрослой женщине, трудно выносить такую всеобщую враждебность. Представь же, каково придется маленькой девочке, которую ты намерен окружить заботой и роскошью. А ведь у нее не будет даже статуса наложницы, который хоть как-то объяснил бы окружающим причину твоего великого благорасположения и обуздал бы их желание расправиться с невесть откуда взявшейся сгорнийкой-уродцем.

– Не переживай так, душа моя. Лорд Региус сумеет обеспечить безопасность нашей малышки. Ты же оградишь ее от ненависти, став ее наперсницей и подругой. Договорились?

– Мой господин, ты не раз восхищался моим благоразумием. Поверь мне сейчас, поверь моему опыту: девочка не будет счастлива во дворце. Осыпав ее милостями, ты только усугубишь пропасть между ней и придворной братией и загонишь ее в ловушку всеобщей ненависти. Дети, и в первую очередь дети необычные, непохожие на других, – чуткие создания, чужая злоба их смертельно ранит. Ты не заслужишь дружбы и благодарности девочки, поселив ее среди врагов. А значит, не сможешь рассчитывать, что она употребит свой проснувшийся Дар тебе на пользу.

Кармал задумался. В дерзких речах его любимицы определенно имелся смысл. В конце концов, сам он никогда не был объектом всеобщей ненависти и действительно не способен представить себе, насколько это тяжело. А вдруг девочка воспримет перемену в своей участи как перемену к худшему и возненавидит «благодетеля», ставшего виновником ее несчастий? Этого нельзя допустить ни в коем случае.

– Что же нам делать, Алмель? Как заслужить признательность малышки, защитить ее от житейских невзгод, обеспечить участие лорда Региуса в развитии ее предполагаемого Дара и в то же время оградить девочку от дворцовых дрязг? Ты можешь что-нибудь предложить?

– Да, повелитель. Отдай бедное дитя на воспитание какой-нибудь одинокой доброй женщине из числа вестниц или целительниц.

– Этому отребью?! Ты с ума сошла? – Кармал даже подскочил от возмущения, но тут же плюхнулся обратно на подушки и прикусил себе язык, вспомнив, что Алмель – дочь вестницы. – Прости, душа моя. Я не хотел тебя обидеть.

Его смущение вызвало у наложницы легкую улыбку.

– Ничего страшного, мой господин, я привычна и не к таким выражениям.

– Но не из моих уст. Мне жаль, что я вторю глупцам. И все-таки: почему вестница или целительница? Тебе лучше чем кому бы то ни было известно, как в народе боятся и не любят ведьм. Если мы хотим уберечь девочку от ненависти придворных, зачем навлекать на нее враждебность простого люда? Почему не пристроить ребенка в какую-нибудь благополучную, уважаемую семью?

– Потому что в любой благополучной, уважаемой семье девочка станет бельмом на глазу. Не забывай, повелитель: это дитя – презренная сгорнийка. Уже одного этого хватит, чтобы наши соплеменники избрали ее мишенью для своих издевательств. Даже горные лорды не в силах защитить себя от насмешек и оскорблений нагорнов, хотя уж их-то никак не назовешь беспомощными. А тут маленькая девочка, лишенная зримых Даров, уродливая даже по меркам собственных сородичей. Никакие твои милости и посулы не заставят уважающих себя нагорнов стать любящими родителями для такого ребенка. Скорее наоборот: чем больше ты им заплатишь и посулишь, тем сильнее будет их желание обижать и поносить навязанную им приемную дочь. Вестницы и целительницы – другое дело. Они, как ты хлестко выразился, – отребье, и уже в силу этого не страдают предрассудками. Их предназначение исключает брачные узы, да ни один здравомыслящий нагорн никогда и не решится взять ведьму в жены. Даже временный партнер-сожитель для них – редкая удача. А между тем многие из них хотят иметь детей. Если такой женщине с ее нерастраченной материнской нежностью доверить маленькую сироту, можно не сомневаться: ребенка окружат любовью и заботой. Девочка вырастет счастливой и, конечно, сохранит в сердце благодарность к тому, кто подарил ей надежный приют, нашел добрую приемную мать. Особенно если мать внушит ей, что названный господин избавил их обеих от нужды и лишений, вечных спутников городских ведьм.

– А как быть с наставничеством лорда Региуса? Или ты полагаешь, что простая ведьма способна справиться с магическим Даром огромной силы?

– О силе Дара мы можем только гадать, повелитель. Если твое предположение верно, то лорд Региус тоже вряд ли годится ребенку в наставники. В любом случае он благодаря своим айкасам сможет наблюдать за девочкой издалека. Когда Дар проснется, вы с лордом решите, кому и каким образом следует заняться его огранкой. А пока дайте девочке возможность расти спокойно.

Владыка погрузился в задумчивость. Несколько минут они сидели молча. Кармал медленно и методично поглаживал щегольскую бородку, Алмель наблюдала за игрой разноцветных бликов, испускаемых перстнями повелителя.

– Ты почти убедила меня, душа моя. Остается один вопрос: кто найдет эту женщину? Я имею в виду приемную мать. Соф Омри везет девочку во дворец. Можно было бы дождаться их приезда, малышку оставить здесь, а его отправить в город с новым поручением, но появление девочки вызовет вопросы, которых хотелось бы избежать, раз уж нашей горянке здесь не жить. Конечно, я мог бы упросить лорда Региуса (хоть он и скрипит на меня зубами за сегодняшнюю побудку) внушить Омри на расстоянии, что приказ отменяется и ему следует остановиться в городе впредь до будущих распоряжений, но, боюсь, мой первый советник с перепугу все напутает – он у нас непривычен к магическим разговорам. Следовательно, ему навстречу надо выслать гонца. А тем временем кто-то должен найти женщину, которой мы доверим воспитание малышки. Кто? Как ты понимаешь, поручить это дело абы кому я не могу. Мы должны быть твердо уверены, что кандидатура приемной матери подходит по всем статьям. А это значит, что придется послать человека тонкого и проницательного. Да еще умеющего держать язык за зубами. И где, скажи на милость, я такого найду?

– Господин мой, я буду счастлива исполнить твое поручение. Не качай головой, повелитель. Подумай и ты поймешь – я подхожу для этого дела идеально. Я уже посвящена в твои планы, я достаточно проницательна и находчива и, самое главное, я хорошо знакома с ведуньями, я росла у одной из них. Нам будет легко понять друг друга.

– Ты забываешь о своем положении, Алмель. По закону наложницам владыки нельзя покидать женскую половину дворца. Наказание ослушницам – смерть.

– Можно подумать, это первый закон, который мы с тобой нарушаем, повелитель!

Глава 6

Хайна никак не могла поверить в происходящее. Чувство реальности покинуло ее в ту минуту, когда она, лежа у входа в пещеру бабуров, посмотрела вниз и увидела группу мужчин-сгорнов в коротких меховых охотничьих плащах. С большого расстояния нельзя было разглядеть лиц, но Хайна сразу узнала сородичей. Вернее догадалась, что это они: кто же еще мог рыскать у самых границ владений деда?

Сердце затрепыхалось, как перепуганный птенец в ладонях, сознание помутилось, будто дымкой подернулось, тело оцепенело, как бывает в дурном сне. Хайна и подумала, что видит дурной сон. Нет, сначала она еще цеплялась за действительность, пыталась уверить себя, будто ничего особенного не происходит, просто сородичи вышли поохотиться на бабуров.

Но здравый смысл сопротивлялся столь вопиющему обману. Сгорны не охотятся по осени. Они вообще не любят убивать живых тварей без крайней необходимости, поскольку верят в неразрывную связь между миром людей и миром животных. Хищник, терзая свою добычу, поглощает не только плоть, но и душу жертвы. Человек, питаясь мясом, рискует впустить в свое сердце алчную, властную душу, которая начнет бороться за господство над телом с его собственной душой, а это чревато безумием. Если уж потреблять мясо в пищу, то как можно реже и желательно благородных животных. Не бабуров. Конечно, весной, когда кончаются привезенные с Ярмарки припасы, а сами бабуры, отощавшие после зимней спячки, вылезают из пещер и начиняют слоняться в опасной близости от человеческого жилья, сгорны, бывает, выходят на охоту. Но осенью – никогда.

А значит, сородичей выгнала из дома другая нужда. Гулко забившееся сердце подсказывало Хайне, что нужда эта как-то связана с ней. Но это невозможно! Весь ее жизненный опыт говорил: так не бывает! Дети для сгорнов не ценнее, чем домашняя скотина. Да, когда они вырастают, их можно сбыть нагорнам, но сначала-то нужно вырастить. Много лет кормить, поить, одевать без какой-либо отдачи. И еще неизвестно, окупятся ли в конце концов затраты. Если ребенок слабенький – а слабые дети у сгорнов не редкость, – он просто не доживет до продажи. Если крепкий, но не особенно одаренный, много за него не дадут. Конечно, если в роду появляется дитя с редким и сильным Даром, о нем заботятся неплохо. Дают мощный оберег, кормят посытнее, одевают потеплее, зимой определяют местечко поближе к очагу. Если везунчик захворает, сам лорд не погнушается заняться целительством; если заплутает в горах, тот же лорд хватается за айкасы. Но это только если ребенок исключительно одарен. Во всех остальных случаях никто и не пошевелится ради какого-то малолетка. Заблудился ли ребенок, упал, расшибся, укушен ядовитым гадом, сломал ногу, захворал, окоченел – пускай справляется сам. Захочет выжить – выживет, а не выживет, так невелика потеря.

Невозможно представить, что должно случиться, чтобы сгорны отправили партию взрослых мужчин на поиски совершенно бездарной и больной восьмилетней девочки. Ведь ни ее жизнь, ни ее смерть не принесет никому ни малейшей пользы. Так, может, они все-таки пришли не за ней?

Но вот один из «охотников» поднял руку и указал на скалу, под которой укрылась девочка. Тут у Хайны окончательно помутился рассудок, и, вместо того чтобы заползти поглубже в щель, она вскочила и полезла по тропе к вершине. Постоянное недоедание и ночные холода совсем истощили ее силы, и порожденная страхом вспышка активности быстро угасла. Хайна отчаянно карабкалась, но ее движения все замедлялись и замедлялись. Точно в кошмарном сне.

Потом в глазах у нее потемнело, ноги подогнулись, и Хайна потеряла сознание.

А когда очнулась, решила, что сон продолжается. Теперь уже не кошмарный, но очень-очень странный.

Ее несли на руках. Не волокли, не пинали, словно куль, а именно несли. И не кто-нибудь, а сам Хосын, наследник лорда Хедрига. И не как-нибудь, а очень бережно, стараясь, чтобы голова лежала удобно и рука не болталась как придется, грозя вывихом. А еще Хайну закутали в плащ. Или в шкуру – Хайна не поняла, потому что боялась открыть глаза. Только подглядела разок в щелочку из-под ресниц, увидела лицо Хосына и быстренько зажмурилась. Раз сон перестал быть страшным, пускай длится подольше. Неизвестно ведь, что будет, когда проснешься. Вернее, известно, что ничего хорошего не будет.

И сон послушно длился.

Сначала Хайну долго несли вниз по горной дороге. Глаз она не открывала, но и без того знала: несут к родовому замку лорда Хедрига. Больше просто некуда. До других жилищ пешком не доберешься. И вот что любопытно: скажи Хайне кто-нибудь еще вчера или сегодня утром, что ее скоро доставят в замок, она, наверное, умерла бы от ужаса.

Для других сородичей замок был домом, убежищем, а для Хайны – проклятым местом, где ее постоянно подстерегали опасности, боль и унижение. При жизни Аины девочка еще могла как-то мириться с таким существованием, но, когда единственная защитница и покровительница умерла, у Хайны даже мысли не возникло вернуться под родной кров. Смерть ее поджидала в любом случае, но лучше уж погибнуть самостоятельно, от голода, холода или смертельного укуса, чем по злой воле хозяина.

Теперь же Хайна нисколечко хозяина не боялась. Чего бояться, если это сон? Проснуться у пещеры бабуров с резью в голодном брюхе и дрожью в окоченевшем теле она всегда успеет. Куда уютнее дремать, пригревшись под теплой шкурой, качаясь, как в люльке, на сильных руках, и гадать, что тебе привидится еще.

Ритм шагов Хосына и его спутников изменился, их поступь стала ровной, мерной и более уверенной. В ноздри ударил запах хлева. Стало быть, вошли во двор замка. Да, вот и ступени. Резкий и тревожный звук удара медного кольца о железную дверь. Голоса, натужный скрип, теплый смрадный дух густонаселенного и плохо проветренного жилья. Женские возгласы, ахи, шепот. Опять шаги. Ступени вниз, поворот, еще поворот, снова ступени, шорох шкур и глухой стук костяшек пальцев по камню. Гулкий голос Хосына у самого уха.

– Мы нашли ее, отец.

– Жива?

Щекотное дыхание на лице.

– Дышит.

– Клади ее сюда и ступай. Да цыкни там на эту дурную ораву, чтоб не гомонили.

Хайну опустили на неудобное ложе: под самой спиной вроде ровно, а с боков покато, того и гляди свалишься. На живот бы перевернуться, руками-ногами подпереться, да боится Хайна сон спугнуть. Опять чье-то дыхание на ее лице. Холодное металлическое кольцо прижимается к губам, раздвигает их. И в рот льется что-то густое, пряное и сладкое. Ум-м, вкусно-то как!

Тут уж Хайна не выдержала, открыла глаза. И увидела склоненное над собой лицо лорда Хедрига. Нет, не его. Черты вроде те, а выражение совсем незнакомое, мягкое какое-то, чуть ли не приветливое. Дед ни на кого так не смотрел и уж никогда бы не стал смотреть на Хайну. На нее он вообще никак не смотрел.

Но это в жизни, а во сне чего только не бывает! И дед ласковый, и питье вкусное, сытное, и тепла сколько угодно. Хороший сон. И главное – прочный какой! Хайна уже и глаза открыла, и голову приподняла, и пьет, а он все не рвется, не кончается.

– Ожила, горемычная? Сесть можешь?

Голос у деда заботливый, добрый, не как наяву. Хайна совсем осмелела. Кивнула, с силами собралась, в ложе свое руками уперлась, села. Осмотрелась. Место незнакомое, такого она в замке не помнит. Вместо каменной кладки – монолитная базальтовая стена, темный сводчатый потолок весь шероховатый и бугристый, словно и не жилой это дом, а пещера вроде той, в которой бабуры живут. Только у бабуров пещера огромная, в глубину горы уходящая, а эта – маленькая, будто игрушечная. И уютная. Здесь очаг, в котором отплясывают веселые рыжие язычки пламени, и всякие красивые блестящие штучки на плоской гранитной глыбе, отполированной до стеклянной гладкости. Полы и каменные кресла покрыты шкурами… Священный оакс! Это же шкуры сайлахов! Теперь Хайна поняла, куда ее принесли. В парадные покои лорда. А ложем ей служил сундук! Тот самый диковинный ящик, сработанный якобы из цельного куска огромного дерева и набитый несметными сокровищами, о котором часто шептались дети. Хайна до сих пор не верила в его существование. И сейчас не верит. Это всего-навсего сон.

– Хайна, этот господин – с Плоскогорья. Он приехал специально за тобой. Хочешь ли ты поехать с ним?

Ну вот, последние сомнения исчезли! Только утром она мечтала увидеть Плоскогорье. Увидеть хоть одним глазком, а потом умереть счастливой. И добрые духи, зная, что ее желанию исполниться не суждено, сжалились над бедняжкой и подарили ей напоследок чудесное сновидение, где сбываются все мечты, даже те, о которых она не подозревала. Разве могло ей прийти в голову, что лорд – сам лорд! – поинтересуется когда-нибудь, чего она хочет, назовет ее по имени?.. Да она понятия не имела, что он это имя знает, что помнит о ее существовании!

Хайна осторожно повернула голову и посмотрела туда, куда указала рука деда. В темном углу, куда не доходил свет от очага, сидел в кресле незнакомец, увидев которого Хайна едва не прыснула. Он был невероятно, ну просто до невозможности смешон. Весь пухлый и мягкий, точно не до конца надутый бабурий пузырь, завернутый в нелепое одеяние из ярких разноцветных лоскутов; лицо нежно-розовое, как у младенца, только огромного, и на этом мягоньком розовом лице – четыре маленькие мохнатые полоски. Две, как положено, над глазами, а две другие – чуть подлиннее и потолще первых – над верхней губой и на самой кромке подбородка. Нагорн улыбался, показывая в улыбке зубы, которые поразили Хайну более всего остального. Крепкие, крупные и, по всей видимости, здоровые, они имели совершенно немыслимый цвет. Из-за недостатка освещения Хайна не могла бы сказать наверняка, но ей показалось, что они отливают золотом!

– Ну что, поедешь со мной, милая?

Голос у гостя приятный, певучий, и Хайна подумала, что, несмотря на свой придурковатый вид, он, наверное, умный и добрый. Да и каким еще мог быть волшебник, пожелавший увезти ее в сказочную страну Аины?

– Да, господин!

И вот они едут уже полдюжины дней, а сон не кончается, становится все более диковинным, причудливым, захватывающим. Хайна и представить себе не могла, что духи сновидений такие выдумщики! Случалось ей прежде видеть занятные сны, но занятным было действо, фон же разнообразием не отличался. Горы, замок, камни и трава, стены и домашняя утварь, привычные звери и птицы, родичи и Аина… Знакомые до мелочей картинки, только фрагменты перепутаны. Иногда перепутаны смешно, иногда – непонятно, иногда – страшно. Но детали всегда одни и те же. А нынче…

Нынче Хайна почти ничего не узнает. Взять хотя бы повозку. В настоящем мире повозки напоминают большое корыто, поставленное на колеса. А в этом сне повозка похожа на домик. Домик очень странный, разукрашенный, с мягкими тонкими стенками и потолком, но вполне настоящий. И от дождя укрывает, и от ветра. С двумя игрушечными комнатками, в каждой из которых – мягкое удобное ложе, подушки для сидения, низкая скамеечка со светильником в окружении флаконов с благовониями. В домике даже кухонька есть с утварью и крохотной жаровней – мелким медным тазиком на трех гнутых ножках. Только засыпают в жаровню не угли, а непонятные белые с блестками осколки, и горят эти осколки не красными, а холодными голубыми огоньками. Холодными только на вид, а на самом деле – невиданно горячими. Если поставить на жаровню медную решетку, а на нее – чаник с водой, закипит вода вмиг, оглянуться не успеешь.

Тянут повозку-домик не мохнатые низкорослые илшиги, а огромные, еле-еле на цыпочках до морды дотянешься, могучие айраны, неторопливые и важные, как сами горные лорды. Править ими – одно удовольствие. За илшигами нужен глаз да глаз: на минутку возница отвлечется, и повозка уже в придорожных колючках валяется, а мохнатые пакостники разбежались по кустам пастись. Айранам же возница вроде и не к чему. Крикнешь им: «Пошли!» – и они знай себе бредут, никуда не сворачивая. Час, другой, третий… Могут идти весь день без перерыва на отдых и еду, пока не прокричит возница: «Стой!». Послушные звери, спокойные. С такими и ребенок управится.

И это очень здорово, что айраны умные и покладистые! Иначе лежать бы их хозяину и Хайне где-нибудь на придорожных камнях среди обломков повозки. Потому как если Хайна что-нибудь понимает, то в спутники ей достался господин на редкость неуклюжий. За что ни возьмется – все у него не так выходит. Хочет светильник зажечь – раз сто огнивом вхолостую щелкает. Хочет чаник с кипятком с жаровни снять – обязательно либо обожжется паром, либо чаник перевернет и огонь зальет. Хочет торбу с зерном айрану на морду надеть – сыплется зерно на камни на радость окрестным птицам.

Чем больше Хайна за нагорном наблюдает, тем больше у нее появляется сомнений относительно здравости его рассудка. Нет-нет, да и покажется ей, что первое впечатление о нем (какой смешной и придурковатый!) было верным. И одевается нелепо, и делает все так, будто задался целью посмешить Хайну, и вопросы задает невозможно глупые. «Что же ты все молчишь, да молчишь?», «Какую еду ты любишь?», «Чем же вы в такой глуши себя развлекаете?».

В общем, самых простых вещей не разумеет, хуже младенца. Младенец еще ходить не научился, а уже знает: разговаривать в присутствии взрослых нельзя – разве что взрослый тебя о чем-то спрашивает. А вопрос о еде – что можно придумать бессмысленнее? Еда – это силы, здоровье, жизнь. Разве можно какую-то еду нелюбить? Но забавнее всего вопрос про развлечения. Пухлый господин задал его с такой серьезностью, будто развлечения – самая важная и нужная штука на свете. На слух Хайны это прозвучало так же уморительно, как если бы он с озабоченным видом поинтересовался, как же сгорны обходятся без баялагов – красивых блестящих камушков, которые иногда, к своей радости, находят в горах дети.

А некоторых вопросов спутника Хайна просто не понимает. Будет ли она скучать по своим братикам и сестричкам? Какие гоёлы ей хотелось бы получить в подарок? Любит ли она танцевать? Смотрит Хайна на дядечку беспомощно, а он никак не догадается слова непонятные объяснить. И не понимает, что сама она спросить не может: не положено задавать вопросы взрослым. Недоумевает нагорн. Тоже, наверное, подумывает, не дурочка ли Хайна. О чем ее ни спроси – то смеется, то молчит.

Но она же не виновата, что он такие вопросы задает! Либо смешные, либо непонятные, либо опасные. Последние – хуже всего. Когда вопрос нелепый или непонятный, Хайна свое молчание объяснить может. Догадался бы нагорн поинтересоваться, почему она не отвечает, – Хайна бы все ему выложила. А что говорить, если он спрашивает, как она выжила одна в горах? Что ела? Где укрывалась от непогоды? Как спасалась от хищников и ядовитых тварей? Не скажешь ведь, что не понимаешь, о чем речь. И не отмахнешься – мол, вопрос бессмысленный. А правду сказать никак нельзя. Если Хайна за свою жизнь и усвоила что-нибудь твердо, так это правило Аины: никогда не рассказывай о себе то, чего не знают другие.

Пока Хайна была несмышленышем, Аина о правилах ничего не говорила, просто предупреждала: «Если расскажешь кому-нибудь, что мы с тобой ели личей (или разводили костер, укрывались от дождя в пещере, или собирали люань), нам будет очень-очень-очень плохо. Что именно будет плохого, малышка не понимала, но послушно помалкивала, хотя порой ужасно хотелось похвастаться перед другими детьми своими приключениями. Жизнь в горах трудна и однообразна, и потому дети сгорнов обожают слушать истории, в которых происходит хоть что-то выходящее за тесные рамки их безрадостных будней. Те, кто умеют такие истории рассказать, пользуются необыкновенным почетом, им стараются угодить, ищут их общества, им внимают, даже если они рассуждают о какой-нибудь чепухе. Если бы Хайна могла поделиться с другими малышами своими переживаниями, открытиями и опытом, обретенным в горных походах с Аиной, дети ходили бы за девочкой по пятам и смотрели ей в рот, невзирая на ее уродство и неодобрительные взгляды взрослых. И однажды Хайна спросила Аину (ее-то можно было расспрашивать, ничего не опасаясь):

– Почему? Почему нельзя никому рассказывать о нас с тобой, о том, что мы делаем, когда остаемся вдвоем?

Они тогда поднимались в гору. Аина так долго молчала, что девочка уже перестала надеяться на ответ. Но вот они вышли на поляну, Аина сняла с себя плащ, расстелила на валуне, усадила Хайну, села напротив и заговорила, серьезно глядя на девочку:

– Я хотела объяснить тебе все, когда ты подрастешь, но знаю по себе, как трудно дождаться этого никому не ведомого дня и часа. Ты умная девочка и, будем надеяться, сумеешь понять то, что я тебе скажу. А если не сумеешь или поймешь не все, то по крайней мере запомнишь мои слова. Придет срок, и они обретут смысл. Ну, слушай.

Человек появляется на свет вместе со своими желаниями. Одни желания связаны с жизненными нуждами и бывают у всех. Любое живое существо время от времени хочет пить, есть, согреться, поспать или просто отдохнуть. Другие желания не имеют прямого отношения к поддержанию жизни в теле, но тоже понятны и знакомы каждому человеку. Все мы хотим нравиться, хотим, чтобы нас замечали, ценили, одобряли, чтобы с нами считались и тому подобное. Бывают желания, свойственные одним людям и не свойственные другим. Одни хотят непременно настоять на своем, другим это не важно; одни хотят во всем быть главными, другие, наоборот, не любят ответственности. И наконец, у человека бывают совсем особенные, только ему присущие желания. Например, построить гигантского оакса и улететь на нем на Плоскогорье.

– Как у меня? – спросила Хайна, признав свою идею.

– Я о твоем желании и говорю. Сомневаюсь, что на свете найдется другой ребенок с подобными фантазиями. О взрослых вообще речи нет. Но вернемся к твоему вопросу. Хотя подожди, я пропустила одну важную мысль. Запомни: чем больше желаний у человека исполняется, тем более ценным и важным он себя считает, тем труднее им управлять и командовать, тем более он свободен. Особенно если научился исполнять свои желания сам. Такой человек ни от кого не зависит, никому не подчиняется и делает только то, что считает нужным.

– Вот здо-орово! – мечтательно протянула Хайна.

– Да. Но, к сожалению, в нашем мире такого человека не потерпят. Представь себе, что будет, если я, например, откажусь стричь сайлахов.

Хайна представила и ужаснулась.

– Дед тебя убьет!

– Верно. Убьет и возьмет новую стригунью, послушную. А как добиться, чтобы она была послушна? Следить, чтобы не выполнялись никакие ее желания, кроме самых необходимых для жизни, да и те удовлетворять не до конца. Думаешь, почему нас кормят впроголодь, одевают во что придется, почему в доме вечно плохо натоплено? Потому что постоянное изнурительное существование на самой кромке между жизнью и смертью превращает человека в безвольную и бессмысленную скотину. Только такие люди и устраивают горных Лордов.

Наш хозяин понимает, что я другая, и крепко меня не любит. Но он думает, будто я целиком и полностью завишу от него и никогда не решусь ему перечить. А если решусь, он оставит меня голодной, прогонит от очага или выгонит на несколько дней из дома, и я быстренько раскаюсь. Но если ему станет известно, что я могу прокормить, согреть и защитить себя сама, он меня уничтожит. В противном случае его замучают опасения, не научу ли я других родичей всему, что умею, и не откажемся ли мы разом ему повиноваться. Понимаешь теперь, почему никому нельзя рассказывать о нашей походной жизни?

– Да. Дед узнает, что мы едим личей, разводим костер и убьет нас, чтобы мы никого этому не научили.

Аина вздохнула.

– Ну, примерно так. А вообще запомни: чем меньше о тебе знают, тем в большей ты безопасности. Поэтому рассказывать о себе можно только то, о чем известно многим. Обо всем остальном лучше молчи. Обещаешь?

Хайна пообещала. И ни разу не нарушила обещания. Вот и теперь молчит, хотя понимает, что нагорн скорее всего принимает ее молчание за глупость. Или даже за грубость. Неловко Хайне, не хочет она смешного господина огорчать, но слово есть слово.

Правда, иногда приходит в голову соблазнительная мысль: а может, обещание, данное наяву, во сне недействительно? И вообще: Аина ведь говорила тогда о сгорнах. На нагорнов правило наверняка не распространяется. Годы, проведенные на Плоскогорье, были для Аины самыми счастливыми; не могла она думать, что там тоже убивают людей, не похожих на безвольную скотину. И спутник Хайны, кажется, очень добрый. Ни разу на нее не накричал, не ударил, улыбается, кормит вдосталь и вкусно. А Хайна так устала хранить свои тайны! Так хочется ей рассказать кому-нибудь об Аине, о ее смерти, о том, какой она была умной и доброй, об их жизни вдвоем… Может, ну его, слово?

Но всякий раз, когда Хайна собирается ответить пухлому господину, слова почему-то застревают у нее в горле. Ну не идут, и все! Может быть, потому, что не вполне уверена Хайна в доброте нагорна. Да, кормит, да, не кричит, да, улыбается, но иногда улыбается так странно… Словно думает о человеке, которого сильно не любит, и представляет, как сотворит с ним что-то ужасно мерзкое. А иногда нагорн начинает неразборчиво бормотать себе под нос что-то сердитое. Тогда улыбка исчезает, и лицо делается таким противным! А еще бывает, что у него на лице появляется непонятное выражение – так смотрят на любопытную, но неприятную диковину. Это случается, когда дядечка наблюдает за Хайной и думает, будто она этого не замечает.

В общем, не все так просто с этим нагорном. Хотя Хайне очень хочется верить в его доброту. Может, у нагорнов просто другие лица? Другое выражение глаз, другие улыбки? Или ее дядечка просто устал от дороги, соскучился по дому, оттого и сердится время от времени.

Чем дольше они ехали, тем сильнее склонялась Хайна к последней догадке. Конечно, устал и соскучился! В последние дни только и говорит, что о Плоскогорье. Какие там красоты, какие удобства, как все здорово устроено. Домом своим хвастается, дворцом каким-то и другими непонятными вещами, о которых Хайна и не слыхала никогда. И просыпается нагорн теперь раньше, раньше айранов запрягает, позже на ночлег останавливается – видно, не терпится ему приехать поскорее. А главное – с каждым днем все веселее становится, все разговорчивее, все реже хмурится и бормочет. И у Хайны на душе легчает: кажется, волшебник из ее сна все-таки оказался добрым.

И вот наконец дорога перестала катиться под уклон, выровнялась. Стало быть, доехали они до Плоскогорья. Тут ее спутник совсем развеселился – с утра напевает, болтает без умолку:

– Ну, еще два дня пути, а там и столица. Приедем, вбани сходим, красоту наведем – и водворец! А там устроят для нас с тобой пир горой…

Хайна половину из того, что он говорит, не понимает, но все равно смеется: приятно видеть, как радуется хороший человек.

Вот и первые домишки показались, да такие занятные! Снаружи плетеные, как корзинки, а в просветах между прутьями камни видны. Зачем нужны корзинки, если стена каменная – непонятно. И еще одна странность: почти у каждого дома сложен из камней совсем маленький домик, высотой Хайне по грудь, с круглыми стенками и без крыши. Для кого или для чего они построены?

Пока Хайна разглядывала странные сооружения, впереди на дороге показались два черных всадника на красивых гнедых скакунах. Заметив их, нагорн забеспокоился: круглое лицо нахмурилось, смешные брови сошлись к переносице.

– Быстро туда! – шепнул он девочке, поднимая стенку своего разукрашенного домика. – Прячься!

Хайна послушно нырнула внутрь, но прятаться не стала. Нашла в стенке дырочку и прилипла к ней глазом. Нагорн остановил айранов, слез с сиденья возницы и пошел всадникам навстречу. Когда те подъехали к дядечке, он уже отошел от фургона саженей на пятьдесят, так что слышать их Хайна не могла.

Кони остановились на обочине, один из всадников спешился и приблизился к спутнику Хайны. К счастью, они встали, повернувшись к повозке боком, и девочка могла наблюдать за их лицами. Лицо всадника было спокойным, может быть, чуточку насмешливым. Догадаться по нему, о чем идет разговор, было невозможно. Зато лицо спутника Хайны кричало о его чувствах. Возмущение, оскорбленное достоинство, разочарование, ярость и желание убить всадника на месте – вот сколько всего Хайна увидела на его лице.

Разговор продолжался минут двадцать. Потом ее спутник в сердцах сломал хлыст, резко повернулся и пошел к повозке. Грузно взобрался на место возницы, откинул стенку домика и объявил:

– Не будет никакой столицы и никакого дворца! Мы едем в захудалый городишко в двух верстах отсюда и останавливаемся на скотном дворе, который хозяева почему-то величают постоялым. И все по милости этой наглой дряни!

Глава 7

Убеждая повелителя, что среди вестниц и целительниц будет легко найти приемную мать для девочки-сгорнийки, Алмель немного покривила душой. Чуть-чуть, самую малость. В целом все сказанное ею – чистая правда: эти женщины действительно щедры сердцем, лишены племенных и сословных предрассудков, как правило, очень чадолюбивы, но при этом редко имеют возможность родить собственного ребенка. Все так. Но в одном отношении нагорнийские ведьмы, или ведуньи, как они сами себя называют, ничем не отличаются от остальных женщин Гор. Любую женщину, как бы страстно ни желала она стать матерью, вряд ли обрадует мысль, что у нее будет ребенок-уродец, недужный и бездарный.

Причем отсутствие Даров пугает ведуний не меньше, чем уродство и недужность. В глазах обычных нагорнов с их врожденной неспособностью к магии сгорнийские Дары – невеликая ценность. Было бы у ребенка здоровье, да голова не совсем пустая, да руки умные – уж как-нибудь он и без Даров в этой жизни местечко найдет. Много ли радости приносят эти Дары голодранцам-сгорнам? Но для целительниц и вестниц – жалкой горстки отщепенок, умудрившихся сохранить скромные колдовские навыки, Дар – это смысл существования, единственная защита и способ заработать на кусок хлеба.

И Алмель понимала это лучше кого бы то ни было. Дочь вестницы, она по злой прихоти судьбы не унаследовала материнского Дара. И хотя ее никогда не попрекали, хотя она знала, что любима, в детстве ее не покидало смутное ощущение своей неправильности. Существо достаточно чуткое, Алмель подозревала, что ее бесталанность – источник постоянного огорчения матери. Позже это подозрение подтвердилось. Когда девочке исполнилось двенадцать, у нее появилась младшая сестра. Три года спустя, когда у малышки обнаружились признаки Дара, мать изменилась до неузнаваемости: помолодела, похорошела, повеселела, распрямилась – как будто сбросила с плеч тяжелый груз, долгие годы отнимавший ее силы и пригибавший к земле.

Короче говоря, Алмель отдавала себе отчет в том, что найти дом для несчастной сироты будет непросто. Даже очень непросто, учитывая, что при отсутствии Дара у девочки необычная внешность и врожденная болезнь, которая, по убеждению сгорнов, ведет к ранней смерти. Такой букет кого угодно отпугнет. Правда, намерение владыки щедро вознаградить приемную мать несколько увеличивало шансы, но не слишком. Худородные жители Плоскогорья, и ведьмы в особенности, не очень-то доверяли щедрым посулам господ.

А главный козырь, как это ни соблазнительно, разыграть нельзя. Кармал намерен во что бы то ни стало сохранить свою безумную догадку в тайне. Да Алмель не очень-то в нее и верила. Разве можно полагаться на достоверность легенды почти полуторатысячелетней давности? Придавать такое большое значение чисто внешнему сходству девочки с героиней легенды? Тем более что сходство это довольно сомнительно. Во-первых, неизвестно, видел ли автор древней легенды Белую Деву своими глазами или ее описание – плод его буйного воображения. Во-вторых, за столько лет это описание могло претерпеть существенные искажения. И в-третьих, представление о внешности девочки Кармал получил со слов своего соглядатая, подслушавшего чужой разговор. Где уверенность, что ни соглядатай, ни собеседники не исказили действительность?

В общем, слишком много тут неоправданных допущений. Кармал в душе мальчишка, он верит во все, во что хочет верить. Например, в их с Алмель родство душ. Почему-то он свято убежден, что Алмель думает так же и хочет того же, что и он. Ему и в голову не приходит, что она заинтересовалась его замыслом просто потому, что пожалела обреченную девочку. И ей совершенно безразлично, проснется ли со временем в маленькой сгорнийке магический Дар такой силы, что Верховные лорды сгорнов в сравнении с ней покажутся скромными провинциальными знахарями.

Алмель хочет всего-навсего, чтобы несчастный ребенок окончил свои дни в тепле и уюте, зная, что ему сочувствуют, его любят, что по нему будут горевать. Именно это желание двигало ею, когда она упрашивала повелителя не селить девочку во дворце и доверить ей, Алмели, поиски приемной матери. Именно по этой причине Алмель, не зная отдыха, восемь дней рыскала сначала по столице, а потом и по другим городам и весям Плоскогорья, отметая одну кандидатуру за другой.

Из шестнадцати бездетных целительниц и девяти вестниц согласие взять хворое дитя сгорнов на воспитание дали только пятеро. И только одна ведунья, пожилая целительница Лана, согласилась безо всяких условий и оговорок – в память о погибшей приемной дочери-сгорнийке. Но Лана стара, и, хотя целительницы живут долго, Алмель сомневалась, что у женщины столь почтенного возраста хватит сил выходить и вырастить недужную восьмилетнюю девочку. Четыре же остальные ведуньи не решились дать окончательный ответ, пожелав прежде взглянуть на девочку. Алмели идея смотрин не нравилась. Как должна чувствовать себя девочка, которую возят из дома в дом, показывая хозяйкам, точно товар? Особенно если хозяйки, увидев ее, начнут сокрушенно качать головой. Нельзя допустить, чтобы дитя, и без того горько обиженное судьбой, пережило подобное унижение. С другой стороны, трудно отказать будущей приемной матери в праве заранее познакомиться с ребенком, с которым она собирается связать жизнь.

Алмель долго ломала голову над этой, казалось, неразрешимой задачей, но нашла-таки компромисс и убедила всех четырех женщин его принять. Каждая из них рассказала, какие черты в характере приемной дочери считает желательными, а какие – категорически неприемлемыми. Теперь Алмели предстояло самой увидеться с девочкой и решить, отвечает ли маленькая сирота ожиданиям кого-то из четырех ведуний.

У Алмели оставалось совсем немного времени, чтобы перехватить первого советника, пока он не въехал во Вьюдаг – первый крупный город на пути от Западных Гор к столице. (Кармал боялся, что Омри не удержится и при первой же возможности остановится вместе с девочкой в самой роскошной гостинице, которая попадется ему по дороге, после чего по городу поползут неизбежные и крайне нежелательные слухи.) Но прежде нужно было сделать еще одно важное дело: разыскать двух-трех молоденьких служанок, сравнительно недавно проданных лордом Хедригом в какой-нибудь богатый дом на Плоскогорье и расспросить их о законах и обычаях рода. Без подробных сведений такого характера разговор с девочкой мог бы и не получиться.

Поиски, переговоры с хозяевами сгорниек, усилия, затраченные на то, чтобы завоевать расположение и разговорить настороженных дикарок, заняли больше времени, чем Алмель рассчитывала. Поэтому последние два дня она и ее слуга-телохранитель (тайный агент и доверенное лицо владыки) почти не покидали седел. Загнали и себя, и коней, но все равно едва не опоздали – разноцветный купеческий шарабан уже въехал в предместье Вьюдага.

Ох, как взбесился Соф Омри, когда Алмель передала ему приказ повелителя: свернуть с главной дороги, добраться до ближайшей деревушки, снять две комнаты на местном постоялом дворе, а потом передать ей ребенка и ждать дальнейших распоряжений! По всей видимости, небывалый всплеск вельможного гнева объясняется подозрением советника (вполне, надо сказать, справедливым), что владыка об этом приказе знать не знает и ведать не ведает, – сама же наглая девка его и сочинила. Хотя не исключено, что Омри взбесился просто от одного вида Алмели. Первый советник владыки Плоскогорья возглавлял список тех, кто люто и практически открыто ненавидел любимую наложницу государя.

Алмель платила ему взаимностью. Ее всегда удивляло, почему Кармал так отличает Софа Омри. Повелитель не только отдал этому злобному ублюдку самую высокую должность при дворе, но и часто облекал советника высочайшим доверием, поручая весьма деликатные и важные дела. И если насчет должности объяснение существовало: Соф – единокровный брат владыки и к тому же на фоне других родственников выделяется наличием хоть каких-то мозгов, – то причуда, побуждающая Кармала прибегать к услугам этого подлого, мелочного, мстительного существа, выглядела непонятной блажью. Ладно бы еще владыку окружали одни враги или недоумки, так нет: на него работала целая армия доверенных людей куда умнее и приятнее Софа Омри. Как-то раз Алмель не удержалась и попросила у Кармала объяснить, в чем тут дело.

– Это верно! Наш славный Соф Омри не отличается добротой и великодушием, – рассмеялся владыка. – Замучил он тебя своей злобой, милое дитя? А ты не обращай на него внимания. Несчастный бастард никак не может простить миру, что его мать оказалась недостаточно благородной, чтобы отец дал ей статус жены. Казалось бы, мелочь, а какой трагедией для Омри обернулась! Теперь не видать бедняге трона, как своих ушей. Вот он и ненавидит всех подряд. А ты для него вообще – нож, вращаемый в ране. Плевок в физиономию, величайшее личное оскорбление. Отверженная, безродная, нищая, более того – женщина, и при всем при том – самое влиятельное лицо в государстве. Можно ли такое простить? Естественно, сукин сын просто спит и видит, как бы сжить тебя со свету. Но волноваться тебе не о чем, душа моя. Омри – безнадежный трус, он никогда не отважится на настоящий поступок. Потому-то и достоин доверия. Я совершенно точно знаю, что он не посмеет выполнить мое поручение кое-как и не сболтнет лишнего.

И хотя Кармал так и не объяснил, почему предпочитает обращаться к Омри, когда может прибегнуть к услугам своих агентов – надежных, способных людей, не раз проверенных в деле, Алмель услышала и увидела достаточно, чтобы сделать собственные выводы. Кармалу, точно озорному мальчишке, просто нравилось дразнить озлобленного старшего братца.

Открытие не обрадовало Алмель. Чутье подсказывало ей, что Соф Омри при всей своей трусости совсем не безобиден. Да, страх перед вездесущим лордом Региусом пока удерживает первого советника от враждебных действий. Но никому не известно, на что способен человек, доведенный до крайности. И кто поручится, что не существует способа обмануть лорда Региуса? Или склонить к предательству.

Однако вести с повелителем разговоры на эту тему любимая наложница не стала. Убеди она Кармала в том, что он играет с огнем, сидящий в повелителе мальчишка, чего доброго, совсем распоясается. Пугать Кармала опасностью – все равно, что угрожать илшигу морковкой. Поэтому Алмель оставила свои опасения при себе и старалась с тех пор не попадаться первому советнику на глаза. А если избежать встречи не удавалась, вела себя очень сдержанно, аккуратно, стараясь не раздувать пламя его ненависти.

Только вот заметных плодов ее усилия не приносили. Всякий раз при встрече с ней Соф Омри вел себя так, будто вот-вот взорвется от ярости. И с каждым разом Алмель все больше сомневалась, что страх перед лордом Региусом способен справиться с таким накалом страстей. Уже случалось, что первый советник в отсутствие владыки позволял себе грязно оскорбить наложницу. И возможно, недалек тот день, когда он сорвется и пустит в ход кулаки.

Сегодня, например, Соф Омри лишь чудом удержался от того, чтобы не броситься на Алмель. Возможно, и бросился бы, если бы ее телохранитель, учуявший, к чему дело идет, не привлек к себе внимание советника, прикрикнув на коня. В итоге пострадал только хлыст. Но Алмель не испытывала облегчения. Пока она не решит, куда пристроить девочку, и не избавится от общества Омри, отправив его во дворец, расслабиться нельзя ни на минуту.

Только бы девочка не оказалась слишком больной, пугающе страшной или безнадежно глупой! Подъезжая к шарабану, Алмель заметила детский силуэт, нырнувший с козел под полотнище фургона, но не сумела разглядеть лица. И теперь с тревогой ожидала встречи. Две мили, которые им пришлось тащиться следом за неторопливыми айранами, показались ей бесконечными.

Но вот фургон въехал на единственную улицу неприметной деревушки и остановился перед единственным двухэтажным строением. Первый советник, брезгливо поджав губы и подобрав полы одежды, слез с козел и, высоко поднимая ноги, начал шествие к «парадному» входу. Когда он одолел половину пути, на крыльцо выскочил хозяин постоялого двора и, поклонившись, побежал гостю навстречу. После недолгих переговоров хозяин крикнул мальчонку, торчавшего в дверях, тот вихрем сбегал туда-обратно, и гостю был с поклоном вручен здоровенный ключ. Соф Омри вернулся к шарабану и повел айранов за угол дома. Всадники, наблюдавшие за ним с расстояния сотни саженей, тронули коней и двинулись следом.

Когда Алмель и ее спутник поднялись по шаткой и скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, Соф Омри стоял на площадке перед двумя закрытыми дверями. При виде Алмель его, как всегда, перекосило. Молча кивнув ей на одну из дверей, он так же без слов открыл другую и скрылся за ней. Алмель жестом велела слуге остаться на площадке, толкнула указанную дверь и вошла в комнату.

Девочка, сидевшая на низкой кровати, прикрытой шкурой неведомого зверя, вскочила. Алмель не смогла удержать вздох облегчения. Маленькая сгорнийка казалась невозможно бледной, очень худенькой, почти прозрачной, но ничего пугающего и тем более отвратительного в ее облике не было. Белые, как снег, волосы выглядели даже красиво. Бесцветные и потому совсем незаметные волоски бровей и ресниц, конечно, придавали лицу некоторую странность, но эта беда легко поправима с помощью краски. Наверное, только к этим совершенно прозрачным глазам будет трудно привыкнуть, но и это не обязательно. Если окажется, что с девочкой легко поладить, приемная мать скорее всего через неделю забудет, что обычно глаза выглядят иначе.

Алмель шагнула вперед и провела рукой по голове, освобождая волосы от даншила – традиционного головного убора конных воинов. Девочка распахнула глаза и, кажется, ахнула.

– Здравствуй. Меня зовут Алмель. Я хочу поговорить с тобой, как с равной. Можешь задавать мне любые вопросы, которые пожелаешь, можешь о чем угодно просить, можешь говорить обо всем, о чем посчитаешь нужным, или молчать, если тебе так больше нравится. Обещаю, что не обижусь на тебя и не причиню тебе зла. Как мне тебя называть, дитя?

Девочка молчала. И, как казалось Алмели, смотрела на нее с недоверием. Наверное, решила, что ей больше нравится молчать. Что ж, значит нужно говорить самой. Возможно, характер девочки проявится в ее реакции на рассказ. Алмель задумалась, соображая, с чего лучше начать. И тут раздался тихий голос, почти шелест:

– Хайна. Зовите меня Хайной, прекрасная госпожа.

Глава 8

Бесконечный сон Хайны становился таким невыносимо прекрасным, что она испугалась. Откуда-то из глубин памяти всплыла полузабытая картинка: Аина крепко прижимает ее, совсем еще маленькую, к груди. Лицо, ступни и ладони горят, как в огне, тело сотрясается и съеживается в сплошной ком боли от долгого изнурительного приступа кашля. Когда приступ кончается, у Хайны не остается сил даже дышать. Дыхание похоже на мелкие всхлипы засыпающего младенца, измученного долгим плачем. Того и гляди затихнет совсем.

– Аина, я умру? – из последних сил шелестит девочка.

– Может быть, радость моя. Но ты не бойся, это совсем не страшно. Ты заснешь и увидишь такой прекрасный сон, что просто не захочешь просыпаться.

«Мне страшно! Я не хочу!» – кричит Хайна глазами, потому что губы уже не могут выговаривать слова. Но Аина понимает ее и без слов.

– Этот сон приходит только к тем, кто его ждет. Если ты не хочешь его, значит, не умрешь.

Хайна не хотела. Прекрасный сон не пришел, и она не умерла. Но это тогда, давно. А теперь – вот он! Такой увлекательный, такой захватывающий, такой чудесный и добрый, что мысль о возможном пробуждении под скалой у пещеры бабуров отзывается болью в груди. Не хочет Хайна просыпаться, ну совсем не хочет! Стало быть, она умирает?

Это открытие обрушило на нее лавину разных страхов, и на секунду ее обуял гнев. Нет! Не надо! Не хочу! И тут же ехидный тоненький голосок спросил ее откуда-то изнутри: «Лучше очнуться на холоднющих камнях с голодной резью в брюхе? Царапая руки и ноги в кровь, ползти ко входу в пещеру? Задыхаться от вони, замирать при малейшем звуке от ужаса (не бабур ли идет?), обламывать ногти, отдирая от стен скользкие раковины личей?»

Хайне смешно. Вот уж действительно удовольствие! Она не безумна, чтобы ради такого отказаться от волшебного видения. Тем более теперь, когда мелкие несообразности и нелепости, смущавшие Хайну до сих пор, похоже, собирались потихоньку испариться из сна. Вместе со спутником-нагорном, который их породил.

Черный всадник, обратившийся в немыслимой красоты девушку, уж точно не может оказаться ни глупым, ни нелепым, ни злым. Как и полагается доброму волшебнику, он – нет, она! – понимает все. Например, что ребенку нужно разрешение, чтобы о чем-то спросить взрослого. Что маленькие девочки могут смутиться или растеряться, но это быстро пройдет, если позволить им помолчать, когда захочется. Что завоевать доверие незнакомого человека проще, если назвать ему свое имя.

Какое красивое имя – Алмель! И как невыразимо хороша его обладательница! Хайна и не знала, что волосы бывают такими черными! И при этом – такими блестящими. А брови! Тонкие, крутые, изогнутые, как птичье крыло… А черные ресницы, почти достающие до бровей! Но главное, конечно, глаза – одновременно и черные, и вроде бы мерцающие, подсвеченные изнутри. Дед, лорд Хедриг, носит на пальце драгоценный перстень с похожим камнем. Этот камень всегда завораживал Хайну своей таинственной красотой. Но по сравнению с глазами волшебницы он кажется неинтересной стекляшкой. Хотя бы потому, что в его мерцании даже при желании не уловишь понимания, сочувствия и теплоты, которыми лучатся глаза Алмели.

Она совсем – ну, нисколечко! – не рассердилась, когда Хайна, завороженная чудесным превращением всадника в красавицу, не сразу откликнулась на ее доброжелательное обращение. Жестом предложила девочке сесть на удивительную скамью – огромную, с мягким и упругим сиденьем, с блестящими столбиками по углам, с диковинными блестящими шарами, венчающими столбики, – а потом просто спокойно стояла и ждала, пока девочка справится с оторопью и сможет говорить. А когда Хайне удалось наконец разлепить губы и назвать себя, Алмель не стала брать нить разговора в свои руки по праву старшей, не начала задавать вопросы или излагать то, о чем считала нужным поставить девочку в известность. Нет, добрая волшебница действительно хотела говорить на равных и первым делом поинтересовалась, не хочет ли Хайна о чем-нибудь спросить или что-нибудь сказать ей.

Хайна хотела, очень хотела. Вопросов, накопившихся за время путешествия, было так много, что они мешались в голове, путались друг с другом и застревали на выходе, точно илшиги, столпившиеся в воротах. И получилось так, что Хайна, наверное, минуты две или три сидела с открытым ртом и молчала, чувствуя себя ужасно глупой и несчастной. Правда, Алмель по-прежнему не проявляла признаков раздражения, взгляд ее оставался ласковым и понимающим, но сколько же можно испытывать ее терпение? Наконец девочка кое-как исхитрилась вытолкнуть наружу первый попавшийся вопрос – наверное, самый глупый, какой только можно было придумать:

– Что значит скучать по кому-то, милостивая госпожа?

Если вопрос и удивил или насмешил волшебницу, то она этого никак не показала – ответила серьезно и толково, стараясь выбирать понятные слова:

– У каждого из нас обычно есть кто-то, кто нам нравится, с кем нам хорошо, кого мы любим. Часто это наши родные или просто дорогие нам люди, иногда – зверь или птица, а иногда даже – вещь или место, к которым мы особенно привязаны. Если приходится расставаться с ними, нам становится грустно, мы тоскуем, порой плачем и хотим поскорее вернуться. Это и называется скучать. Я, например, часто скучаю по маме и младшей сестре, по нашим птицам-жданкам, по дому. У тебя там, в горах, наверное, тоже остался друг, которого тебе будет не хватать?

От этого объяснения, простого и понятного, от участливого вопроса, прозвучавшего под конец, Хайна ощутила такое стеснение в груди, что снова не смогла говорить. Чувства переполняли маленькое сердце и били через край. Восхищение волшебницей, ее красотой, манерами, чуткостью. Благодарность к ней – за бережное отношение, за неподдельный интерес к такому неловкому, непривлекательному и невежественному существу, за готовность отвечать на вопросы подробно и обстоятельно, за умение объяснять так, что не нужно ничего уточнять и переспрашивать, даже если слышишь какое-то слово впервые. (Хайна до сих пор не знала слова «друг», но легко угадала его значение.) Обида и боль – от понимания, что в целом мире нет человека, который стал бы скучать по Хайне. Горькая и необыкновенно сильная тоска – по Аине. Робкая надежда – а может быть, Алмель захочет стать ее новым другом? Злость на себя – за эту глупую надежду («Нашла о чем мечтать, дурья башка! Кто она и кто ты?»), за неуместные слезы, наполнившие глаза, за мучительную неспособность ответить на простой вопрос.

В конце концов страх, что Алмели сейчас надоест ждать и она уйдет, помогли Хайне собраться и ответить:

– Раньше была Аина. Больше у меня никого нет… – И она, к своему ужасу, расплакалась.

Но Алмель – несравненная, непостижимая, невозможно добрая волшебница Алмель – даже теперь не выказала ни отвращения, ни неприязни. Напротив, она шагнула к Хайне, присела на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне и попросила:

– Расскажи о ней.

И тут Хайну точно прорвало. Слова и слезы, так долго удерживаемые внутри, мешаясь и мешая друг другу, хлынули наружу потоками. Впервые девочка говорила об Аине не таясь. О том, какой она была необыкновенной – смелой, умной, доброй, ни на кого не похожей. О том, как они уходили в горы и подолгу, иной раз по две луны кряду, жили там вдвоем. О том, что Аина никогда не сердилась, не кричала, не запрещала болтать и задавать вопросы. О долгих вечерах у костра, когда Аина брала ее, Хайну, на руки и рассказывала девочке дивные истории. О трудных днях, когда Хайну одолевала хворь и Аина заворачивала ее в кокон из бесценной сайлаховой шерсти, укладывала в какой-нибудь неприметной пещерке, а сама собирала целебные травы и люань, готовила настои и питательные отвары, шептала над больной чудные присказки, укачивала на руках…

Алмель вдруг стремительно встала. Если бы Хайна не была так увлечена рассказом, ее наверняка поразила бы перемена, произошедшая с девушкой. Мягкий спокойный свет, которым мерцали черные глаза, сменился возбужденным блеском, смуглые скулы расцветились темно-розовыми пятнами, длинные, красиво вырезанные губы напряглись и собрались в узел. Но Хайна пребывала в плену собственных воспоминаний и ничего вокруг не замечала.

Она рассказывала о необыкновенной ловкости и находчивости Аины, умевшей справиться почти с любой бедой: отыскать среди голых камней пищу и укрытие от непогоды; развести костер, не имея ничего, кроме пары невзрачных камушков и пучка подмокшей соломы; вскипятить на этом костре воду в плоской раковине лича и приготовить целебный отвар, помогающий хоть от ушибов, хоть от укусов, хоть от мозолей…

– А еще она умела разговаривать со зверями. Правда! Все думали, что она приносит в дом много шерсти, потому что Дар позволяет ей незаметно подкрадываться к спящим сайлахам. Я тоже сначала так думала и очень боялась, что сайлахов что-нибудь случайно разбудит – ветер, упавший камень, птичья тень, – а Аина не успеет убежать. Я слышала от других родичей, что рано или поздно это случается с любой стригуньей, даже с самой одаренной, и тут ничего не поделаешь. Поэтому, когда Аина уходила на их поляну, я сжималась в комок, боялась пошевелиться, так мне было страшно, вдруг она не вернется. Один раз ее не было очень долго. Я расплакалась и плакала так сильно, что вся опухла. А потом Аина вернулась, увидела мое лицо и спросила, что стряслось. Я не хотела рассказывать, потому что, если говорить о смерти вслух, можно ее накликать, но Аина обо всем догадалась сама. И сказала мне, что сайлахи никогда ее не тронут, потому что она не обкрадывает их спящих, оставляя только голую шкуру, которая почти не защищает от холода, а договаривается с ними. Оказывается, сайлахи не любят, если шерсть отрастает слишком длинной, потому что тогда она сваливается и цепляется за всякие острые выступы, в ней застревают колючки и мелкие палочки с камушками, а это неудобно, иногда даже больно. Аина объяснила им, что собирается ухаживать за их шкурами, подстригать, вычесывать колтуны и всякую гадость, и они очень обрадовались. Позволили ей приходить к ним когда угодно. Она говорила, что они перекатываются по земле, подставляя ей то спину, то бока, то живот, и при этом ворчат от удовольствия. А еще…

Тут Алмель не выдержала.

– Подожди, Хайна! Прости, что перебиваю тебя, но это очень важно. Аина была нагорнийкой? Она родом с Плоскогорья?

– Нет, милостивая госпожа… Да… – Хайна растерялась, не зная как ответить, и снова замолчала.

– Ох, какая я глупая и нетерпеливая! Ты обиделась? Расстроилась?

– Нет-нет, милостивая госпожа! Я просто…

– Не поняла моего вопроса?

Девочка удрученно кивнула.

– Ничего страшного, сейчас попробуем еще раз. Только у меня просьба: не называй меня милостивой госпожой, ладно? Так здесь обращаются к высокородным дамам, а мое происхождение очень скромное. Тебе не трудно называть меня просто по имени – Алмель?

Хайна посмотрела на волшебницу с недоверием. Скромное происхождение? У нее?! Но помотала головой: нетрудно.

– Спасибо. Теперь я попробую объяснить свой вопрос. Насколько я знаю, почти у каждого сгорна имеется какой-нибудь особый, или, как говорят, магический, Дар. У нагорнов, напротив, магические способности – большая редкость. На всем Плоскогорье найдется, наверное, не больше трех дюжин женщин, знающих заклинания, обряды и ритуалы, которые позволяют воздействовать на природные стихии, зверей, птиц или на других людей. Когда-то таких женщин (их здесь называют ведьмами) было довольно много, но нагорны боялись их необыкновенных способностей и почти всех извели. Оставили лишь нескольких целительниц и вестниц, да и то только потому, что без их Даров нагорнам пришлось бы туго. Так вот, в число Даров, которыми наделены ведьмы, входит способность договариваться с птицами, зверями, деревьями, травами и даже с камнями. Целительницы умеют еще заговаривать травяные настои, готовить отвары и прочие целебные снадобья. Понимаешь, к чему я веду? Рассказывая про особые способности Аины, ты в точности описала умения нагорнийских ведьм-целительниц. Их Дар – врожденная связь с природой, живой и неживой. Благодаря ему они могут находить кров и пищу в такой местности, которая обычному человеку покажется бесплодной пустыней, договариваться со стихиями – ветром, дождем, огнем – и любыми живыми тварями, даже самыми хищными, распознавать хвори и травы, которые помогают их вылечить. Им ведомы рецепты самых разных снадобий и заклинания, умножающие силу лекарств. Словом, очень многое в твоем рассказе говорит, что Аина была целительницей. Но, насколько я знаю, среди сгорниек целительниц нет. Исцеление сгорнов, принадлежащих к тому или иному роду, находится в ведении горного лорда, главы рода. Или я ошибаюсь?

– Не знаю, милостивая… Алмель. Со мной никто, кроме Аины, не разговаривал, и я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах. Но думаю, это правда. Я никогда не слыхала о Даре целительницы. И не помню, чтобы кто-то из женщин рода хоть раз кого-нибудь вылечил. Только Аина, но об этом никто, кроме меня, не знал…

– Тогда напрашивается единственный вывод: Аина родом с Плоскогорья. Я допускаю, что у женщины из рода сгорнов может случайно обнаружиться целительский Дар, но, для того чтобы его использовать, обязательно нужно учиться у другой целительницы. Мы должны выяснить, кто были родители Аины, кто ее воспитывал. Она, случайно, не рассказывала тебе о своем детстве?

– Рассказывала, милос… Алмель. Только я тогда была маленькой и не все поняла. Про отца Аины я знаю точно: это покойный лорд Герен, отец лорда Тахига, главы рода, живущего по соседству с нами, на ближней горе. Лорд Герен умер два года назад. Да, я помню, как дед уезжал, чтобы помочь Тахигу совершить похоронное жертвоприношение. Все в роду знали, что умерший – отец Аины, об этом много шептались наши женщины. Про ее мать никто никогда не говорил, и Аина тоже, потому что совсем ее не помнила. Но не думаю, что она была из рода нагорнов, иначе лорд Герен никогда бы не взял ее в жены. Горные лорды женятся только на дочерях горных лордов, благородных девах с Дарами либо матери, либо рукодельницы, либо стригуньи. Но точно я не знаю… Зато знаю, что Аина и правда родилась на Плоскогорье. Она рассказывала, как это получилось, но я почти ничего не помню. Кажется, лорд Герен поехал на Плоскогорье по своим делам и почему-то взял с собой жену, которая была на сносях. Бедная женщина умерла в родах, едва они добрались до границы. Лорд Герен не смог или не захотел ее спасти. Наверное, он был за что-то зол на нее, потому что оставил ее умирать у дороги, хотя по закону сгорнов должен был отвезти тело на вершину горы и оставить священным оаксам. Но все обернулось к лучшему. Умирающую роженицу нашла местная женщина по имени Лана. Она сумела спасти ребенка. Это она вырастила мою Аину. – Хайна прижала кулачки к груди и вздохнула: – Как бы мне хотелось поблагодарить ее! Ведь это она, Лана, подарила мне Аину, а Аина… Если бы ты знала, Алмель, как мне было хорошо с ней! Наверное, никто больше не будет так меня любить…

Глаза Хайны наполнились слезами. Алмель, снова спокойная, просветлевшая лицом, присела перед девочкой и осторожно положила ладонь ей на голову.

– Не плачь, милая. Я не могу вернуть тебе Аину, зато я очень хорошо знаю женщину, которая будет любить тебя не меньше. Пройдет каких-нибудь два дня, и вы сможете обнять друг друга. И ты наконец ее поблагодаришь. Представляю, как будет счастлива старая Лана!

Глава 9

Соф Омри находился во власти двух, казалось бы, взаимоисключающих чувств: безудержной злости и сильнейшей радости. Что касается злости, то она была его давней и весьма близкой знакомой – спасибо малышу Кармалу! Венценосный братец как будто задался целью испоганить первому советнику жизнь. Чего стоит хотя бы факт его рождения!

У их отца, владыки Сегунда, были большие проблемы с потомством мужского пола. Имея полдюжины жен и две дюжины наложниц, он породил всего пятерых сыновей, и только двое из них были наследниками владыки по праву рождения. Первый законный сын, рожденный от одной из жен, страдал выраженным слабоумием и унаследовать престол не мог. Если бы Кармал не появился на свет или умер младенцем, претендентами на трон стали бы сыновья владыки, рожденные наложницами, и в первую очередь – Соф Омри, самый старший.

Когда родился щенок Кармал, Софу было восемнадцать. К тому времени мать уже лет десять отравляла его разум, нашептывая, что законные жены отца не способны зачать и выносить здорового мальчика. Невозможно передать, каким разочарованием для юноши, привыкшего считать себя будущим владыкой, стало рождение инфанта.

Образно говоря, ненависть Софа Омри к младшему брату родилась одновременно с последним. Правда, первые три или четыре года несостоявшемуся наследнику удавалось скрывать свои истинные чувства. Скрывать не только от мира, но и от себя самого, ибо под бдительным надзором лорда Региуса первое без второго было бы невозможно. Собственно, то, что двадцатилетнему юнцу столь долго удавалось обмануть проницательность трехсотлетнего мага, – уже чудо из чудес. И прямое доказательство незаурядных способностей старшего сына владыки Сегунда.

Но в конечном счете маг все же отыгрался. Когда Кармалу исполнилось четыре, погибла последняя надежда Омри – надежда на нежизнеспособность или серьезный душевный недуг инфанта. И здоровьем, и умом мальчишка превосходил большинство сверстников. Соф Омри долго не хотел верить очевидному, но в конце концов горькая правда все же проникла в его сознание: пятьдесят третий владыка Плоскогорья будет носить имя Кармал. И эта минута стала началом катастрофы для Софа Омри. Злоба и ненависть к брату, запертые где-то в самых глубоких подвалах его души, хлынули наружу неудержимым потоком, шокировав весь двор, включая отца. Разгневанный владыка повелел лорду Региусу наложить на юношу дополнительное заклинание, вызывающее невыносимо болезненные судороги всякий раз, когда бы старшему брату ни вздумалось позлиться на младшего. Не удовольствовавшись этим, отец выслал первенца из столицы в глухомань, на самую окраину цивилизованного мира и продержал в ссылке без малого десять лет.

Омри до сих пор терзало подозрение, что своим возвращением ко двору он обязан заступничеству младшего брата. При всем своем уме Кармал был очень своеобразной личностью. Имея все, о чем только может мечтать нагорн, он испытывал непонятную потребность дразнить судьбу – потребность, весьма напоминающую тягу к саморазрушению. Не настолько сильную, чтобы он взял и повесился, но достаточно выраженную, чтобы время от времени предпринимать недвусмысленные попытки подпилить сук, на котором его с удобством устроили. Вполне возможно, что одной из таких попыток была просьба, обращенная к отцу, – вернуть домой впавшего в немилость старшего брата, загибающегося от скуки, тоски и магических припадков где-то на задворках цивилизации. И не только вернуть, но и ослабить заклятие, защищавшее Кармала от ненависти этого самого брата, ибо после возвращения в столицу припадки у Софа Омри практически прекратились, хотя чувства его к наследнику остались прежними.

От мысли, что улучшением в своей судьбе он обязан ненавистному братцу, Омри хотелось скрежетать зубами. И ведь скорее всего так оно и было. В пользу этого предположения говорило и извращенное чувство юмора Кармала. Юный принц, а потом и владыка, получал несомненное удовольствие, возвышая и приближая к себе людей, у которых были основания сильно его не любить. Казалось, ничто так не развлекает Кармала, как возможность осыпать монаршими милостями именно тех придворных, которые меньше всего склонны испытывать к нему благодарность. И доводить их до белого каления, поддразнивая, когда они вынуждены эту благодарность выказывать. На взгляд Омри, эта пытка была не менее тяжела, чем приступы боли, скручивающие его в минуты обострения ненависти к младшему брату. Точнее, его приступы были прямым следствием унижения, которое он испытывал, рассыпаясь в благодарностях за очередное монаршее благодеяние. Что может быть мучительнее необходимости лобызать туфли ненавистного господина, кинувшего тебе очередную подачку?

Хотя Кармал, надо отдать ему должное, придумал пытку похлеще. Привел во дворец безродную нищую шлюху из самых мерзких отбросов общества и поставил ее над всеми своими женами и наложницами. Да что там над женами – над всеми вельможами при дворе!

Вспомнив Алмель, Соф Омри по обыкновению скрипнул зубами. Временами ему, какой бы нелепой ни была эта мысль, казалось, что единственная причина привязанности владыки к поганой девке – желание посильнее досадить своему первому советнику. Черная, как головешка, тощая, угловатая, с резкими, почти мужскими чертами лица, она являла собой прямую противоположность любым канонам женской красоты. Польститься на это недоразумение в юбке мог разве что какой-нибудь полуслепой голодранец, да и то спьяну. Можно ли поверить тому, что великий ценитель женских прелестей, имеющий возможность отбирать к себе в гарем первых красавиц Плоскогорья, был очарован с первого взгляда этой высохшей змеей?

Приведя ведьмино отродье во дворец, Кармал нарушил немыслимое число гласных и негласных законов. Собственно говоря, и законы, и правила приличия были нарушены им с первой минуты встречи с девкой. Соф Омри знал об этом не понаслышке, поскольку встреча произошла у него на глазах…

Владыка Кармал в сопровождении первого советника Софа Омри и придворного мага лорда Региуса ехал на еженедельное заседание Верховного суда. Выезд, как и все официальные появления владыки на людях, был обставлен с парадной торжественностью: впереди – глашатаи, оповещавшие горожан о приближении возлюбленного монарха, дабы горожане успели своевременно выразить верноподданнические чувства, павши ниц; следом – колонна конных гвардейцев; следом – собственно экипаж повелителя в окружении всадников личной охраны; снова колонна гвардейцев и наконец придворная свита. Кортеж неспешно катил по главной улице города, лорд Региус мирно дремал в углу кареты, Кармал и Соф Омри, скучая, озирали восторженные затылки и зады жителей столицы по обе стороны дороги… И вдруг в глубине кривой улочки, уводящей в лабиринты какого-то бедного квартала, показалась худая девица-переросток в дешевеньком выцветшем платье.

Соф Омри разглядывал ее с ленивым любопытством, ожидая мгновения, когда девица осознает, что происходит и как не вовремя ее сюда занесло. Осознает, застынет в ужасе, а потом рухнет в пыль как подкошенная. Но, к удивлению Омри, девица все продолжала и продолжала идти. Прямиком на экипаж владыки. Перехватив ее невидящий взгляд, первый советник почувствовал себя неуютно. «Безумная! – мелькнуло у него в голове. – Не приведи Меур, с ножом бросится!» Но тут нарушительницу заметила и стража. Двое всадников пустили коней ей наперерез. Один уже протянул руку, чтобы сбить голодранку с ног, когда Кармал вдруг заорал, что есть мочи: «Стоять! Не смейте ее трогать!» – и на глазах потрясенной свиты выскочил из экипажа. В эту минуту ненормальная девка почуяла наконец неладное, очнулась, обвела оторопелым взглядом всадников, кортеж, лежащих ниц прохожих, идущего к ней владыку и, залившись темным румянцем, стала медленно опускаться на колени. Но подоспевший Кармал ее удержал. Стражники, повинуясь его знаку, вернулись к экипажу, после чего владыка Плоскогорья, попирая все нормы этикета, наплевав на ждущих его вельмож, судебных чиновников и сотни лежащих в пыли горожан, проговорил с голодранкой не менее получаса. А девка, которую надлежало бросить в темницу за неуважение к государю, получила перстень с личной печатью владыки и приглашение посетить дворец в любое удобное ей время.

Когда Кармал вернулся в карету, Соф Омри, желая нарушить неловкое молчание, натужно пошутил:

– Мой повелитель хотел, вероятно, покарать преступницу лично? Эта оборванка теперь просто обязана умереть от счастья.

Кармал смерил его странным взглядом и ответил без тени улыбки:

– Твой повелитель хотел предложить этой оборванке свои кров, стол и ложе.

Формула «Прошу, раздели со мной кров, стол и ложе» принята среди нагорнов как официальное брачное предложение. По закону владыка мог обратиться с ней лишь к самым высокородным девам Плоскогорья, к тем, чье безупречное происхождение и высокое положение позволяли получить статус официальной жены государя. Мать Омри, к примеру, не входила в этот узкий круг избранных, потому и стала в свое время всего лишь наложницей владыки Сегунда. Надо ли удивляться, что ответ Кармала первый советник счел за личное оскорбление?

Омри потребовалось не меньше дюжины дней, чтобы оправиться от последствий очередного приступа. На его счастье, девица за это время так и не появилась во дворце. Не появилась она и в следующую дюжину дней, и через две дюжины, и через три… Соф Омри окончательно утвердился в мысли, что владыка просто-напросто зло подшутил над ним. Тут-то Кармал за ним и послал…

– Надень платье попроще, любезный Соф, и отправляйся в город. Поброди по базарам, поспрашивай, как найти вестницу по имени Фатинья. Мы желаем, чтобы ты навестил эту достойную женщину и уговорил ее отпустить во дворец старшую дочь. Примени весь свой дар убеждения, не скупись на любезности и звонкую монету, делай что угодно, но выпроси у нее Алмель. Только ни в коем случае не прибегай к угрозам. Нам нужна эта девушка, но мы вовсе не хотим, чтобы она пришла к нам по принуждению. Ты все понял, дорогой Соф? Ступай и возвращайся с победой. Если не преуспеешь, мы будем крайне, крайне недовольны.

На сей раз закалившийся организм первого советника оправился от приступа за два дня. А унизительные поиски ведьмы и переговоры с ней и ее отродьем вывели Софа из строя всего на полдня. Переговоры, кстати, шли на удивление туго. Против всякого ожидания, нищая ведьма и ее страхолюдная дочь вовсе не торопились ухватиться за самое лестное предложение, какое только может получить безродная семья. Омри и впрямь понадобилось все его красноречие, не говоря уже про увесистый кошель и целую пригоршню драгоценных гоёлов, чтобы добиться хотя бы частичного успеха. Надо думать, Кармал здорово повеселился, представляя какие чувства раздирают первого советника, вынужденного во чтобы то ни стало этого успеха добиваться! Фатинья так и не дала согласия отдать дочь владыке в наложницы, но в конце концов пообещала не препятствовать, если Алмель захочет погостить во дворце. Алмель выразила сомнение, что захочет там погостить, но в конце концов согласилась нанести владыке короткий визит. Соф Омри в тот раз так и не разобрался, что эти бабы собой представляют, – безнадежных идиоток, не способных понять свое счастье, или расчетливых стерв, сумевших каким-то хитрым ведьмовским способом охмурить владыку и теперь набивающих себе цену.

Последующие события убедили советника, что верным было второе предположение. Появившись во дворце, Алмель без труда добилась, чтобы владыка больше не отпустил ее от себя. При этом Кармал вел себя, точно спятивший от любви мальчишка: осыпал ее подарками и знаками величайшего монаршего расположения включая такие привилегии, о которых от века не смели мечтать не то что наложницы, но и официальные жены владык. Нищая безродная девка получила личную опочивальню с террасой и выходом на отгороженный специально для нее участок дворцового сада. Больше ни одна живая душа, не считая Кармала и садовников, не имела права появляться в этом райском уголке, причем садовникам было строго наказано не нарушать уединения «госпожи» в часы ее прогулок. Ублюдочной ведьминой доченьке дозволялось не только присутствовать на заседаниях Совета, которые Кармал предпочитал устраивать в своих покоях, но и публично высказываться по поводу предложений, выносимых на Совет государственными мужами. И – самое чудовищное – Кармал к ее мнению прислушивался! Один Меур знает, каких усилий стоило Софу Омри удерживаться на самой грани очередного приступа, когда владыка по слову безмозглой шлюшки отбраковывал тщательно проработанные проекты, над коими первый советник корпел месяцами…

Ненависть Омри превзошла все мыслимые пределы и медленно, но верно вела его к безумию. Испугавшись не на шутку за рассудок, он преодолел свой ужас перед заклятиями лорда Региуса и начал подумывать об убийстве Кармаловой девки. По размышлении Соф Омри понял, что не такой уж это самоубийственный шаг, как могло показаться. Заклятия придворного мага гарантировали запредельно болезненные ощущения тем, кто злоумышлял против жизни и здоровья владыки. Умысел же против имущества владыки карался болью не столь сильной, и Соф, закаленный многолетними мучительными припадками, надеялся перенести ее сравнительно легко. Кроме того, он не собирался убивать Алмель собственноручно. На его удачу, наглая выскочка до такой степени восстановила против себя весь двор и особенно обитательниц гарема, что найти желающих накинуть удавку на ее тощую шею не составляло труда.

Первый советник разжился у личного лекаря запасом облегчающих боли снадобий и принялся интриговать. Нашептывал, науськивал, распускал слухи, выстраивал целые комбинации, в результате коих возникала путаница и кто-нибудь становился случайным свидетелем сцены, для посторонних глаз и ушей совершенно не предназначенной. Благодаря его усилиям, напряжение во дворце достигло небывалого накала и, судя по вспышке спроса на болеутолители, вот-вот должно было вылиться в бунт.

Но тут хитрая девка (вот ведь ведьмино отродье!) почуяла неладное. Перестала появляться на заседаниях Совета, убедила Кармала не держать ее при себе денно и нощно, не дарить ей подарков и не оказывать знаков внимания. И заперлась у себя в опочивальне. Встревоженный Кармал выделил людей из своей личной гвардии и удвоил охрану Алмель, приставил к наложнице специальную служанку, вменив ей в обязанность пробовать все приносимые «госпоже» блюда, вызвал к себе лорда Региуса и провел с ним наедине больше двух часов, после чего слегла добрая половина обитателей дворца, а личные покои владыки украсились магическими «игрушками», исключавшими возможность вторгнуться туда без ведома и разрешения хозяина.

Когда первый советник встал на ноги после затянувшейся на сей раз магической хвори, выяснилось, что кипение страстей вокруг Алмели – во дворце вообще и в гареме в частности – заметно приутихло. Вельможи, их жены и женщины владыки, образумившись после магических приступов, предпочли поверить, будто повелитель охладел к ведьме-наложнице и угрозы их благополучию она больше не представляет.

Только Соф Омри, на свою беду, не смирился с поражением. Хотя боль вынудила его оставить попытки изобрести способ уничтожения Алмели, ненависть к ней и к Кармалу не ослабевала. Напротив, не находя теперь выхода, она становилась все более и более едкой, грозя прожечь тонкую оболочку, в которую была упрятана. Первый советник начал всерьез опасаться, что не доживет до будущей весны…

И вот произошло чудо. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Соф Омри мимолетно улыбнулся, вспомнив, в какую ярость привело его очередное задание Кармала – переодеться купцом, изменить внешность, отправиться в Западные Горы, во владения лорда Хедрига, и выкупить у заносчивого упрямого старика девочку-урода, пораженную неведомой болезнью. Каким издевательски бессмысленным казалось Омри монаршее повеление! Как тяжел был его путь, со сколькими препятствиями, почти неодолимыми, довелось столкнуться, сколько страха пришлось натерпеться!

Не зря, все было не зря. Награда, поджидавшая Софа Омри на заоблачной горной вершине, стоила того, чтобы вынести втрое, вчетверо больше. Посулы Кармала, обещавшего в случае успешно выполненной миссии исполнить любое пожелание первого советника, в сравнении с этой наградой выглядели тусклым медным грошиком на фоне новенькой золотой монеты. Любое пожелание, как же! Пожелай Соф Омри, чтобы владыка удавился или хотя бы удавил свою наложницу, и дворцовую площадь быстренько украсил бы истерзанный труп бывшего первого советника. А вот награда, полученная от старого Хедрига, пожалуй, открывала возможность избавиться от ненавистной парочки, сохранив при этом собственную жизнь.

«Ай да ликанетта! Ай да я! – не уставал внутренне восторгаться Соф Омри всю обратную дорогу до Плоскогорья. – Похоже, она наконец-то взошла, моя счастливая звезда! Давно пора – после стольких-то бедственных лет».

Событие, ставшее причиной ликования первого советника, произошло, когда лорд Хедриг, выяснив благодаря Красному айкасу, что девочка жива, приказал сыну собрать взрослых мужчин рода, найти ребенка и вернуть домой. Хотя поисковому отряду были даны самые подробные указания относительно местонахождения девочки, ожидание грозило затянуться: путь до пещеры, у которой пряталась Хайна, был неблизким. Гордому лорду откровенно не хотелось провести еще несколько часов в обществе презренного нагорна, но уйти старик так и не решился – видно, побоялся обидеть гостя или скорее его венценосного господина. А поскольку искусство развлекать гостей явно не входило в число достоинств угрюмого сгорна, он подбодрил себя еще одним глоточком чудодейственного бальзама, подаренного первым советником.

На этот раз снадобье подействовало еще выразительнее, чем прежде. Старик вдруг сделался словоохотливым и прямо-таки источал несвойственное сгорнам благодушие. Похвалил подарки, отдал должное мужеству нагорна, пустившегося по приказу сюзерена в такой нелегкий путь… Потом прищурился лукаво и сказал со смешком:

– А ведь ты даже не особенно к нему расположен, к своему господину-то, а? Ну-ну, не трудись возражать, я ведь видел тебя во всей наготе, без Айкаса; до самого донышка рассмотрел. Да не переживай так, советник, меня твои тайны не касаются. Что меня удивляет, так это беспечность лорда Региуса. Если уж я разглядел тебя насквозь, то он-то и подавно. Стало быть, ему известно, какую злобу на своего господина ты носишь в душе. А лорда Региуса в отличие от меня должно беспокоить благополучие владыки Кармала. Как же ему в голову пришло повесить Красный айкас на шею злейшему врагу владыки? Одно из двух: либо Верховный лорд сам не слишком благоволит к твоему хозяину, либо им обоим позарез нужна моя внучка…

– Прости, светлейший лорд, но какой вред владыке может причинить Айкас, надетый мне на шею? Я же не маг. При всем желании я не способен подчинить себе эту игрушку…

Старый Лорд погрозил первому советнику пальцем:

– Осторожнее выбирай слова, нагорн! Разве можно называть магический Камень игрушкой? Он достаточно силен, чтобы прожечь в тебе дыру за такое пренебрежение. – Заметив, что Соф Омри непроизвольно дернулся, старик зашелся смехом. – Шучу я, шучу! А что до вреда, который ты с помощью Камня можешь причинить владыке и любому недругу, то твои магические способности не имеют решительно никакого значения. Достаточно произнести несколько правильных слов, и все остальное Камень сделает сам.

– Но я-то этих слов не знаю!

– Верно, не знаешь. Зато их знаю я. И лорд Региус должен был предвидеть возможность того, что мы сумеем столковаться… Ого, как загорелись у тебя глазки, советник! Нет-нет, и не проси, я не собираюсь ради тебя ссориться с Региусом. Разве что… Знаешь, одну услугу я, пожалуй, могу тебе оказать. В качестве ответного подарка за это весьма недурственное зелье. – Лорд Хедриг указал на кристалл с бальзамом. – Я ведь знаю: ты выложил его из собственных запасов, от сердца, можно сказать, оторвал. В награду за щедрость я готов научить тебя заклинанию, которое хотя бы отчасти прикроет твое нутро от нескромного взгляда лорда Региуса. Когда будешь его произносить, вообрази, что голова твоя – или сердце, это уж как тебе угодно, – представляет собой поделенный на комнаты дом. Выбери одну из комнат и мысленно повесь на ее дверь замок. После заклинания Красный айкас сделает эту комнату невидимой для магического взора. Всякий раз, когда тебе захочется подумать о чем-нибудь сугубо личном, мысленно отыщешь запертую дверь, снимешь замок и зайдешь внутрь. Побудешь наедине с собой сколько тебе нужно, выйдешь и снова повесишь замок. Все мысли, посетившие тебя, пока ты находился в этой комнате, останутся для лорда Региуса тайной. Правда, и для тебя самого тоже – пока не решишь снова наведаться в секретную комнату.

– А если лорд Региус захочет… заглянуть в мое нутро, пока я буду находиться в этой комнате?

– Он решит, что ты спишь – крепко, без сновидений. Или потерял сознание.

– А магические боли? Знаешь, милостивый господин, лорд Региус…

– Знаю. Пока ты будешь держать свои тайные мыслишки в этой комнате – никаких болей. Красный камень – самый могущественный талисман Гор. Его защиту не одолеть никакой магии.

– Но ведь я буду вынужден его вернуть!

– И что с того? Едва ли лорд Региус использует мощь Красного айкаса для исследования ваших безмозглых голов. Чересчур велика честь для нагорнов, которые в магии смыслят не больше илшигов! По идее, он может что-то заподозрить и взяться за тебя всерьез, но я сомневаюсь… Кроме того, не исключено, что Айкас не станет ломать собственную защиту. Камни с таким высоким магическим потенциалом склонны к своеволию.

А потом лорд Хедриг сказал, как звучит заклинание.

Повторяя за ним труднопроизносимые непонятные слова, Соф Омри не очень-то верил в их действенность. Но, несмотря на его скепсис, заклинание сработало. Когда Омри вошел в свою воображаемую тайную комнату и с наслаждением воткнул в воображаемого Кармала воображаемый нож, его против ожидания не скрутило судорогой, не накрыло волной всепроникающей боли. Боль не пришла вообще.

С той минуты в душе первого советника и поселилась радость – впервые за долгие тридцать лет. Поселилась рядышком с застарелой ненавистью к Кармалу, можно сказать, переплелась с ней. Да и как иначе, если радость порождена надеждой уничтожить царственного братца? Конечно, до уничтожения еще далеко, ведь Кармала по-прежнему защищает магия лорда Региуса или даже магия этого самого Красного айкаса. Но теперь у Софа Омри есть возможность спокойно – без боли и страха – вынашивать замысел убийства.

Разумеется, он не бросится на Кармала с ножом – нет, он не испытывает ни малейшего желания погибнуть от меча гвардейца или на эшафоте дворцовой площади. Естественное оружие Софа Омри – прекрасное знание самого Кармала, опасного безумца, способного развлечения ради поджечь собственный дом. Презирая старшего брата, считая его полным ничтожеством, Кармал не скрывал от Софа ни своих убеждений, ни подлых делишек, которые, стань они достоянием населения, могли бы привести к бунту, несмотря на все заклинания лорда Региуса.

– Задумывался ли ты когда-нибудь, что такое жизнь, любезный Соф? Жизнь – это движение, перемены, вечное обновление. Жизнь – это борьба. Знаешь, что происходит с любым сообществом живых тварей, когда они попадают в райское местечко, где полно еды и нет их естественных врагов? Твари жиреют, тупеют, начинают плодиться без удержу, сжирают все подчистую, а потом вымирают от голода и болезней. Или становятся легкой добычей внезапно появившихся хищников. То, что происходит сейчас с нами, с нагорнами, – еще хуже. Мы уже расплодились так, что всей земли Плоскогорья не хватает, чтобы нас прокормить. Мы уже отупели, разжирели и стали бы легкой добычей, вздумай враг напасть на нас. Но беда в том, дорогой Соф, что враг не нападет. Благодаря магии лорда Региуса и других Верховных лордов мы лишены естественного способа улучшения породы – борьбы, в которой выживают сильнейшие. Но это еще не все. Благодаря законам и обычаям нашего просвещенного общества, благодаря запрету на смешанные браки мы плодим все больше слабоумных уродов, не способных позаботиться даже о себе, не говоря уже о продолжении рода. Мы вырождаемся, Соф, и вырождаемся очень быстро. Стабильность, всеобщая безопасность, верность традициям – красивые слова для обозначения того, что по сути есть гниение и разложение. Если мы не найдем способа разворошить помойную яму, в которой живем, через пару сотен лет здесь останутся одни черви…

И Кармал неустанно искал его, этот способ. За девять лет своего правления он перепробовал их множество, один преступнее другого. То упросит лорда Региуса наслать мор на какую-нибудь дальнюю деревушку, то расселит по окрестным лесам чудовищ-людоедов, то учредит школу для босяков, где юных бродяг и нищих обучают, как соблазнять благородных дам, то подкупит повитух, чтобы подменяли новорожденных младенцев.

Теперь вот эта девчонка-урод. Если Соф Омри что-нибудь понимает, то на нее у Кармала особый расчет. Беспримерная щедрость, с какой владыка одарил лорда Хедрига, могла означать лишь одно: у девчонки есть некий скрытый Дар, способный подорвать основы общественного устройства нагорнов, уничтожить все законы, обычаи и традиции, обратить порядок в хаос. Дар такой силы, что Верховные лорды сгорнов с ним не справятся. И Кармал рассчитывает, что сумеет приручить девчонку, а потом сделает ее своим орудием.

Но у Софа теперь свои виды на маленькую сгорнийку. Если она способна перевернуть жизнь целой страны, то уж наверное ей не составит труда раздавить, как гадину, правителя этой самой страны. Нужно только подобрать к ней ключик, войти в доверие, а потом аккуратно так, осторожненько направить ее мысли в правильное русло. Задача как раз для него, Софа Омри. Торопиться некуда. У него будет достаточно времени, чтобы присмотреться к девчонке, разобраться в тайных струнках ее души, а заодно и разузнать побольше о ее скрытых способностях.

Какая удача, что Кармал решил поселить сгорнийку во дворце. У первого советника множество союзников среди придворных и своих людей среди челяди. А это значит, что ни одно сколько-нибудь заметное событие в жизни девчонки не ускользнет от его внимания. Кроме того, во дворце легко устроить «случайную» встречу, множество случайных встреч, которые естественным образом выльются во встречи намеренные, долгие приятельские беседы, дружеские отношения… Как хорошо, что Кармал отправил за девочкой именно его, Омри. Теперь первый советник сможет общаться с маленькой дикаркой на правах старого доброго знакомого. Он уже за время пути сумел многого достичь. Девочка больше не молчит постоянно, как в первые дни после отъезда. Глядишь, скоро совсем разговорится…

Сладкие мечты не оставляли первого советника до самого Плоскогорья. Но едва путешественники добрались до первого нагорнийского селения, как мечты эти были грубо растоптаны. Дурные предчувствия и злость, охватившие Софа Омри, когда он распознал в одном из встречных всадников Кармалову девку, сменились безумной яростью, когда она передала советнику приказ владыки.

Позже, на постоялом дворе, куда Соф по распоряжению этой дряни привез маленькую сгорнийку, ему немного полегчало. Хотя попытка подслушать разговор наложницы с девочкой не удалась – говорили они тихо, а стена, разделявшая комнаты, была довольно толстой, – советник сообразил, что теперь, находясь под защитой Красного айкаса, легко выследит Алмель с девчонкой и никто об этом не узнает.

И когда проклятая девка велела Софу возвращаться в столицу, оставив ребенка на ее попечение, советник не стал спорить. Спокойно сел на козлы своего шарабана, выехал из селения, съехал с большака, спрятал айранов и повозку в придорожном лесочке и стал поджидать всадников.

Глава 10

Не прошло и двух дней, как нагорн и Хайна покинули Западные Горы, а искусственное благодушие лорда Хедрига, вызванное пакостным зельем, сменилось своей полной противоположностью. Старик готов был собственноручно рвать на себе бороду. Домочадцы при его появлении испуганно пищали и шарахались по темным углам, точно вороватые шастики.

– Дурак! Старый дурак! – бормотал лорд, мечась по тесной пещерке своих личных покоев. – Где была твоя тупая башка, когда ты увидел этого нагорна и его воз, набитый драгоценным товаром? Где это слыхано, чтобы нагорны поднимались к вершинам прикупить ребенка сгорнов? Когда они вообще в последний раз поднимались к вершинам? И помнишь ли ты хоть один случай, чтобы Верховный лорд добровольно согласился расстаться с самым могущественным из своих Айкасов? Или, может быть, тебе известны случаи, когда владыка Плоскогорья одаривал кого-то из владетельных лордов мервалами? Все, буквально все кричало о том, что девочка стоит дороже всех сокровищ Плоскогорья, вместе взятых! С чего ты решил, будто высокая цена – честная цена? Где ты видел нагорнов, этих торгашей, всосавших тягу к обману с молоком матери, которые сразу предлагали бы за товар честную цену?

Вдосталь набегавшись и напричитавшись, Хедриг устало опустился в кресло и закрыл лицо руками. Больше всего его угнетала мысль, которую он так и не высказал вслух. Если цена Хайны так высока, значит, она обладает неведомым редким Даром исключительной силы. Даром, который не способны обнаружить сгорнийские айкасы. И может быть, этот Дар для рода полезнее, чем горы продовольствия, топлива и теплой одежды.

А теперь возможность использовать неизвестный Дар на благо рода упущена навсегда. Мысль о том, что род получил за Хайну гораздо больше, чем за любого из своих детей, тогда как по закону не должен был получить ничего, утешала мало. Ведь девочка избежала смерти в пасти сайлаха отнюдь не из-за дальновидности или мудрости Хедрига, а исключительно по душевной доброте Аины, которая благодаря своему заступничеству впала в немилость до конца жизни. Получается, что глава рода свалял грандиозного дурака не первый раз…

Лорд Хедриг отнял руки от лица, и взгляд его упал на флакон с бальзамом нагорна, стоящий на столе. Старик в сердцах сплюнул. Это из-за него, из-за проклятого дурмана он потерял остатки разума и отдал Хайну безо всяких условий. Ему даже в голову не пришло связаться магически с лордом Региусом и потребовать объяснений: кому и зачем понадобилась девочка? Какой у нее Дар и откуда о нем стало известно? Он мог пригрозить, что не отдаст ребенка, пока не получит ответа на все свои вопросы. А чтобы Региус не вздумал крутить, можно было выманить у этого негодяя-советника Красный айкас. Можно было… А! Какая теперь разница! Сделанного не воротишь…

И все же откуда владыка Плоскогорья мог узнать о Даре Хайны? Толстяк советник говорил что-то о соглядатаях владыки, подслушивающих всякие разговоры в тавернах и людных местах. Допустим, один из них терся в той корчме, где столовались домочадцы Лорда Хедрига, поехавшие на Ярмарку. Женщины и впрямь могли болтать об Аине, ведь тогда не прошло и трех лун с тех пор, как она не вернулась из похода за шерстью. Немудрено и то, что речь зашла о Хайне, которая пропала вместе с ней. Но что в этих пересудах могло навести владыку Кармала или лорда Региуса на мысль о необыкновенном Даре Хайны? Надо бы подробно расспросить всех, кто ездил тогда на Ярмарку, да всех не получится – почти весь молодняк продан в богатые дома на Плоскогорье или на Восток, смотрителям рудников.

Лорд Хедриг отцепил от пояса связку айкасов, выбрал синий камень и послал вызов Лойле, старшей жене сына-наследника. Ее взяли на Ярмарку, чтобы она присматривала за девицами, которых везли на продажу. Других женщин в обозе не было. А про Хайну болтали скорее всего женщины.

Лойла вошла в покои Лорда на подгибающихся от страха ногах.

– Ты звал меня, господин?

– Сядь. Не трясись, я не собираюсь тебя наказывать. Летом на Ярмарке ты присматривала за девицами. Ты находилась при них неотлучно?

– Да, господин. Пока их не продали.

– Стало быть, должна была слышать все их разговоры. Подумай хорошенько и припомни: они болтали о Хайне? Да не трясись, я сказал! Ничего плохого я тебе не сделаю. Только припомни все хорошенько.

– Слушаюсь, господин. Как я помню, разговор о Хайне был только один. Кто-то из девочек… Санни, по-моему… Да, Санни спросила у остальных, как они думают: могла ли Хайна уцелеть и добраться до Плоскогорья. Девочки подняли ее на смех. Мол, до Плоскогорья в одиночку не доберется никто, а у Хайны к тому же нет оберега, и вообще она хворая, даже в горах задыхалась, а уж внизу ей мигом конец пришел бы…

– Ну? Дальше.

– Санни их смех разозлил, она закричала, что сами они хворые, а Хайна проводила в горах по две луны даже ранней весной и поздней осенью, когда здоровые мужчины за один день простывают так, что потом неделями не могут оправиться, если ты, господин, их не исцелишь. Девочки загалдели, кто-то разумно возразил: «Ну и что с того? Сколько бы Хайна ни бродила по горам, всем известно, что она не жилец. С Бледной нежитью долго не протянешь». Но Санни уже разошлась так, что стала бы спорить с чем угодно, даже с тем, что снег белый. Она понесла какую-то ахинею…

– Лойла, я просил тебя вспомнить этот разговор как можно точнее. Лучше всего дословно. В том числе и ахинею, которую несла Санни.

Женщина потупилась и нервно стиснула в горсти подол юбки.

– Простите, господин. Я… я попробую. Санни сказала: «С чего ты взяла, что это всем известно? Откуда известно, если до сих пор всех рожденных с Бледной нежитью сразу же приносили в жертву сайлахам? Что вообще такое – эта Бледная нежить? Белые волосы, брови и ресницы? Светлые глаза? От этого, по-вашему, умирают? У Хайны ничего не отнималось, не гноилось, не покрывалось язвами, не распухало. Да, она была слабенькой, кашляла и задыхалась, ее часто лихорадило. Но любой будет слабеньким и хилым, если его не кормить, одевать в худые обноски и дюжинами дней держать в горах на голых камнях. Посмотрела бы я, сколько вы проживете при таком обращении!» На этом, господин, я положила спору конец. Велела Санни не говорить глупостей, а остальным – заканчивать трапезу.

– И больше разговоров о Хайне не было?

– Нет, господин. При мне – нет. Может, девочки и шептались между собой, но я не слышала.

– Ладно, ступай. Только потрудись не оповещать о нашем разговоре всех и каждого.

Лойла ушла, а старый лорд задумался. Пустая болтовня Санни вдруг показалась ему поразительно глубокомысленной. Если какая-то истина твердо усвоена еще в детстве, если человек ни разу не столкнулся нос к носу с фактами, ее опровергающими, или с людьми иных убеждений, ему никогда не придет в голову подвергнуть эту истину сомнению. Предание о Бледной нежити, врожденном недуге, неизбежно приводящем к ранней смерти, лорд Хедриг слышал, еще сидя на коленях у матери. Примерно в то же время узнал он и об обычае приносить пораженных Бледной нежитью младенцев в жертву сайлахам. И за пять с лишним дюжин лет, прошедших с тех пор, он ни разу не заметил несообразностей, связанных с преданием и обычаем. Только дерзкие речи легкомысленной болтушки открыли старику глаза.

В самом деле, откуда известно, что недуг ребенка-уродца смертелен, когда всех детей с этим уродством убивают, едва они успевают появиться на свет? Ну, допустим, сведения пришли из глубокой древности. Но для того чтобы появилась твердая уверенность в смертельном исходе недуга, нужно, чтобы родились и умерли своей смертью десятки, если не сотни пораженных этим недугом детей. А Бледная нежить по преданию приходит в род раз в столетие. Но пускай даже легенда правдива и белые уродцы действительно живут не больше дюжины солнц. Зачем непременно приносить их в жертву? У сгорнов рождается достаточно хворых детей, многие из них не доживают до отрочества, но никому в голову не приходит отнести их сайлахам. Возиться с недужными особо не возятся – помрут так помрут, но убивать не убивают.

Единственное объяснение странному обычаю, до которого додумался лорд Хедриг, – полная бездарность белых уродцев. Но как раз на этот счет предание молчит. О бездарности Хайны старик узнал сам, с помощью айкасов. И, судя по последним событиям, айкасы ввели его в заблуждение. Владыки не посылают за бездарными детьми своих первых советников с возами сокровищ. Ради бездарей Верховные лорды не одалживают никчемным нагорнам священные Камни.

Как, каким образом им стало известно, что Хайна, которую они ни разу в жизни не видели, наделена каким-то редким и необыкновенно сильным Даром? Лойла уверяет, будто девицы на Ярмарке о Хайне больше не говорили. А мужчины уж точно не стали бы чесать языки, обсуждая судьбу пропавшего ребенка-уродца. Единственное же, что можно почерпнуть из пересказанной Лойлой болтовни, это сведения о слабом здоровье Хайны и ее способности подолгу жить в горах под открытым небом. И о Бледной нежити.

Похоже, лорду Региусу стало известно нечто важное об этом странном недуге. Откуда? Откуда сребролюбивому Верховному лорду, полторы сотни лет назад променявшему возможность совершенствоваться в искусстве Высокой магии на сытную службу правителю торгашей, не имеющих понятия о тайных силах и взаимосвязях в природе, стало известно о мистических возможностях ребенка, пораженного древним проклятием сгорнов? Может быть, от других Верховных лордов?

Лорд Хедриг в сомнении покачал головой. Верховные лорды нынче уж не те, что прежде. Ценность Тайного знания, ради овладения коим магически одаренные юноши некогда отказывались от всех земных благ – богатства, семьи, плотских удовольствий, – давно упала. Лорд Региус с его тягой к роскоши был отнюдь не исключением. Трое из девяти Верховных лордов продавали свои услуги нагорнам: лорд Региус – владыке; лорд Септимус – полутора дюжинам вельмож, нанявшим мага в складчину; лорд Трегор – гильдии купцов. Лорд Хеладос вот уже сотню лет тратит свой магический Дар на изобретение безвредного для здоровья зелья, возносящего на вершины блаженства. Лорды Хенцельт и Эратус бьются над тайной превращения всякой всячины в золото. Лорд Эстерис торгует сомнительными рецептами вечной молодости и красоты. Лорд Жорес, помешанный на магии переноса, одиннадцать лет из дюжины пребывает в облике разного зверья. А лорд Умбер, по слухам, давно сошел с ума. Хотя…

Да, пожалуй, если кто-то из Верховных лордов и проник в тайну Бледной нежити, то только он, лорд Умбер. Описывая его загадочное безумие, посвященные использовали выражения вроде «совершенно утратил связь с действительностью», «витает неведомо где», «речи его туманны или бессмысленны», «беспомощнее младенца». Большинство лордов сочли эти проявления симптомами слабоумия, но кое-кто допускал, что утрата практических навыков и здравомыслия может свидетельствовать о приближении к Тайному знанию или даже о частичном проникновении в его суть.

В число последних входил и младший брат лорда Хедрига, Кассий. Еще в раннем детстве айкасы выявили у Кассия незаурядный талант к Высокой магии. Детей с таким Даром сгорны традиционно отдавали в обучение Верховным лордам, а лучшие ученики становились преемниками своих наставников, когда те покидали мир. Когда пришло время пристраивать Кассия, отец, лорд Фреус, спросил мальчика, кого из магов он хотел бы выбрать себе в учителя, и Кассий без раздумий назвал лорда Умбера.

– Этого старого безумца? – Отец поднял бровь. – Говорят, от него разбежались все ученики, потому что он давно уже не способен ничему научить. За Умбером нужно ходить, как за младенцем, кормить с ложечки и подтирать ему задницу. Ты уверен, что мечтаешь об участи няньки при дряхлеющем идиоте?

– Да, мой господин. Я готов ходить за старым Умбером, потому что только у него могу научиться чему-то стоящему. Добыча золота, тайны вечного наслаждения, молодости и красоты меня совершенно не привлекают. Мне кажется… я надеюсь, что в путаных речах лорда Умбера содержится больше смысла, чем во всех здравых, благоразумных рассуждениях остальных Верховных лордов, вместе взятых. И может быть, когда-нибудь мне удастся этот смысл постичь.

С тех пор минуло четыре дюжины солнц. Все это время Кассий хранил верность безумному магу. О жизни брата лорд Хедриг знал мало. Кассий не покидал башни лорда Умбера даже ради Больших встреч, на которые съезжались все лорды и маги сгорнов раз в дюжину солнц. А магической связью братья пользовались крайне редко. В последний раз – около двадцати солнц назад.

Поколебавшись немного, лорд Хедриг взял синий айкас и послал Кассию вызов. Несколько минут прошло в напряженном ожидании, и вот перед мысленным взором лорда возникло смутно знакомое мужское лицо, еще не отмеченное признаками подступающей старости.

– Хедриг?! – Брат явно удивился. – Что у тебя стряслось? На твои владения напал мор?

– Хуже, Кассий. Меня бессовестно ограбили.

– Ограбили? Тебя?! – Кассий хохотнул. – Да на твое жалкое барахлишко не польстится ни один уважающий себя разбойник. Тем более что их всех давно повывели.

– Не всех, как выяснилось. Послушай, Кассий, что тебе известно о Бледной нежити?

– О Бледной нежити? Гм! Полагаю, то же, что и тебе. Врожденный недуг, несовместимый с жизнью. Распознается по отсутствию пигмента.

– Ясно. – Лорд Хедриг помолчал, собираясь с духом. – А… не знаешь ли ты, не обращался ли кто к лорду Умберу с вопросами вроде моего?

Брат удивился еще больше.

– На моей памяти у старого Умбера не было ни единого посетителя. А на магические вызовы он не отвечает из принципа.

– Ясно… Ну, а как он вообще?

– Как и прежде. Десять из дюжины дней пребывает в трансе. На одиннадцатый возвращается и начинает бредить. На двенадцатый пытается выгнать меня взашей – говорит, что ничему меня не научит, потому что для обозначения Великой мудрости в человеческом языке просто не существует слов.

– Но ты не уходишь?

– Не ухожу. Должен же кто-то присматривать за стариком. И потом, я, видишь ли, все продолжаю надеяться, что рано или поздно расшифрую его бред. Развил память так, что заткну за пояс любого меморика, могу воспроизвести любой кусок любой речи Умбера практически дословно. А магией потихоньку овладеваю самостоятельно. Дар у меня есть, и немалый, а времени больше чем достаточно… Думаю, уже и теперь мало кто из сгорнов превзойдет меня в практической магии. А если подберусь к сути Тайного знания, мне вообще не будет равных… Но ты ведь вызвал меня не для того, чтобы поговорить о моих достижениях? Чем я могу помочь тебе, Хедриг? И откуда этот внезапный интерес к Бледной нежити?

– Это долгая история. И вообще-то я дал слово о ней помалкивать… С другой стороны, должен ли я держать слово, данное грабителю? И можно ли считать магическое общение болтовней? Ведь с формальной точки зрения я молчу…

– Да зачем тебе эти словесные кружева, Хедриг? Плюнь! Горные лорды – хозяева своему слову. Хотят – дают, хотят – берут обратно.

– Ты не изменился, Кассий. Как был шутом, так им и остался.

– Не вижу, почему я должен измениться. Разве наша жизнь не похожа на отменную шутку? Впрочем, оставим эти мудрствования. Ты хотел рассказать мне какую-то долгую историю. Сократи ее до предела и рассказывай. Для успокоения твоей совести могу пообещать, что не стану распространять ее особенно широко.

– Ну, в двух словах она звучит так: владыка Плоскогорья не без участия лорда Региуса выкупил у меня белого уродца – девочку восьми лет. И заплатил за нее больше, чем я выручаю на дюжине Ярмарок.

– Поэтому ты подозреваешь, что он должен был заплатить еще больше. В этом и заключается грабеж?

– Не вижу тут ничего смешного. Да, я подозреваю, что меня обманули. И очень не прочь выяснить, зачем им понадобился недужный ребенок, у которого айкасы не обнаружили ни одного Дара.

– А у тебя самого нет никаких догадок? Почему, к примеру, ты не приказал отнести девочку к сайлахам, как велит обычай?

– Почему не приказал – это отдельный разговор, к девочке отношения не имеющий. Кстати, об обычае. Ты не находишь его странным? Каким таким ужасом белый уродец может угрожать роду, что обычай требует немедленного убийства?

– Ну почему обязательно ужасом? Может быть, Бледная нежить придает особый вкус мясу своих жертв, отчего священные сайлахи предпочитают его любой другой пище. Ладно, ладно, не хмурься, Хедриг, я буду серьезен. Постараюсь ради тебя проникнуть в тайну этого недуга. Сам или с помощью лорда Умбера. Только, боюсь, это в любом случае произойдет не скоро. Сам я продвигаюсь к знанию ощупью, откровения у меня случаются не чаще двух раз в год, причем не всегда те, которых я искал. А лорд Умбер бывает вменяемым и того реже. Но рано или поздно мы до истины доберемся, обещаю.

Глава 11

Всю дорогу от лачуги старой Ланы до дворца Алмель задумчиво улыбалась. Дочь ведьмы, она не верила в случайные совпадения. Все события, все встречи в жизни – часть тщательно продуманного узора, который вышивает Хозяйка судеб на ковре всеобщего бытия. По эту сторону смерти людям дано видеть лишь изнанку ковра – путаницу нитей и узелков, беспорядочные штрихи, обрывающиеся линии. Оттого-то жизнь и представляется многим бессмысленным хаосом. Но человек вдумчивый и наблюдательный при желании может найти закономерность в кажущейся путанице и мысленно дорисовать если не весь узор, то хотя бы его часть, угадать будущее по событиям прошлого и настоящего.

Если Алмель трактует происходящее верно, Хайну наверняка ждет радостное и спокойное будущее. Однако как причудлив этот узор! Когда-то Хозяйка судеб привела целительницу Лану собирать травы в придорожные заросли, где умирала в родах молодая сгорнийка. Лана спасла ребенка и обрела приемную дочь, которую у нее безжалостно отняли пятнадцать лет спустя. Отняли для того, чтобы Аина в свою очередь спасла жизнь другому младенцу и тоже стала спасенной девочке приемной матерью. После смерти Аины Хозяйке судеб пришлось срочно вплетать в узор новые нити. Для того чтобы несчастный ребенок выжил и попал к своей приемной бабушке, Хозяйка переплела судьбы никому не известных женщин с судьбами самых могущественных мужей страны – таких как владыка Кармал и лорд Региус.

А бедный Кармал наивно полагает, что судьба послала девочку ему – чтобы изменить этот мир. Велико же будет его разочарование, когда он поймет, что магических способностей у Хайны не больше, чем у любого обыкновенного ребенка-нагорна! Ничего, переживет. Главное, что Хайна закончит свои дни в холе и неге, столь необходимых смертельно больному ребенку.

В том, что Лана будет любить и баловать девочку до последнего вздоха, Алмель не сомневалась. Стоило этим сиротинушкам увидеть друг друга, и они уже ничего больше не замечали. Льнули друг к другу, точно две виноградные лозы. В доме, где все дышало памятью об Аине, Хайна мгновенно ожила и защебетала как пташка. Аина, Аина, Аина… А уж Лану хлебом не корми, дай только поговорить о горячо любимой дочери. Алмель довольно скоро почувствовала себя лишней. Она собиралась было обсудить с ведуньей практические вопросы, воспитание и содержание Хайны, но ей не дали даже приступить к разговору. Когда уходила, найденыши сидели в обнимку и оплакивали смерть Аины.

Ничего, о делах можно поговорить в другой раз. Алмель надеялась, что теперь станет в доме Ланы частой гостьей. Тем более что и ведунья, и Хайна приглашали ее наперебой. Кармал, конечно, будет недоволен. При всей своей неортодоксальности он все-таки вырос во дворце, и представление о том, что наложница должна сидеть взаперти, укоренилось в нем с детства. Но Алмель не сомневалась, что ей удастся его уговорить. До тех пор пока Кармал не знает о том, что Хайна – обыкновенный ребенок, он сделает все, чтобы исполнить любое желание девочки. А открывать повелителю правду Алмель не собиралась. Придет время – сам догадается.

Они подъехали к стене, окружавшей дворцовый сад. Спутник и телохранитель Алмели помог ей взобраться на спину лошади, а оттуда – на гребень стены. Алмель спрыгнула на землю и огляделась. Да, все правильно, это ее часть сада – специально отгороженный уголок. Здесь ей почти не угрожала опасность столкнуться с другими обитателями дворца. Разве что с садовником или его помощником, но к вечеру они обычно заканчивали работу.

Так и есть – в саду ни души. Алмель без приключений добралась до своих покоев, где ее поджидала служанка, доверенная Кармала. Девушке поручили прикрывать отсутствие наложницы, чтобы никто не догадался об отлучке Алмели из гарема. Служанка, надо думать, была до смерти рада поручению. И не только потому, что владыка почтил ее особым доверием, но также из-за роскошных яств, которые она должна была исправно поглощать, чтобы на дворцовой кухне не начались пересуды. Ни к чему, чтобы по дворцу пошел слух о нездоровье или возможной беременности любимой наложницы. И то и другое вызвало бы на женской половине нездоровый ажиотаж.

– Ты вернулась, моя госпожа! Какое счастье! Надеюсь, путешествие прошло удачно?

– Вполне. Рада видеть тебя, Тилина. Хотя твое упрямство, надо признать, меня огорчает. Если помнишь, я просила не называть меня госпожой. Будь добра, возьми шкатулку с фигурками для флеша, поймай кого-нибудь из личных слуг владыки и накажи срочно передать повелителю. Но сначала загляни на кухню, попроси, чтобы прислали горячей воды. И побольше.

Однако вымыться Алмель не успела. Кармал ворвался в ее опочивальню раньше, чем появились девушки с водой.

– Повелитель! – ахнула Алмель. – Тебе не следовало сюда приходить. Твоя беспечность…

Закончить фразу ей не дали. Владыка схватил возлюбленную в охапку, оторвал от пола и накрыл губы ртом. Но, вопреки опасениям Алмели, срывать с нее одежду не стал. После долгого поцелуя поставил на ноги, схватил за плечи и возбужденно заговорил:

– Ну же, дорогая, ты видела ее? Как она? Похожа на описание?

– Какое описание? – Алмель, ожидавшая совсем других вопросов, опешила. После долгого отсутствия, после стольких трудов по устройству девочки она надеялась, что Кармал справится о ее успехах и самочувствии.

А владыку, похоже, раздосадовало недоумение наложницы.

– Что значит какое описание? Ты же не хочешь сказать, что позабыла легенду?

– А, вот ты о чем! Не знаю. Волосы у нее точно белые. Глаза прозрачные. Но о росте и статности судить, как ты понимаешь, рано. Девочке всего восемь лет. И она очень щупленькая от постоянного недоедания.

– А нос? А губы?

– Честно говоря, я не помню точно, как их описывает легенда, мой господин. Да и какое это имеет значение?

Кармал бросил на наложницу полный негодования взгляд – словно она призналась, что забыла, как выглядит он сам. Но потом, видимо, решил не раздражаться и рассмеялся – несколько принужденно.

– Тебе, верно, здорово досталось, душа моя? Потерпи меня еще немного, а потом будешь отдыхать сколько пожелаешь. Но сначала позволь мне послать в Архив за тем юношей-мемориком. Я хочу, чтобы мы еще раз послушали легенду.

Чего Алмели совершенно не хотелось, так это слушать легенду. Но она понимала, что в случае ее отказа подавленное раздражение Кармала может вырваться наружу, и не решилась испытывать терпение владыки.

– Хорошо, повелитель.

Кармал вызвал слугу и отослал его с поручением в дальнее крыло дворца, где обитали сгорны с Даром памяти, в просторечии именуемые мемориками. Меморик с Даром средней силы способен с первого раза запомнить и дословно воспроизвести любую речь продолжительностью до четырех часов, даже если она состоит из бессмысленного набора непонятных слов. Четыре с половиной дюжины мемориков хранят в своей памяти все монаршие указы, описания всех официальных церемоний и приемов, отчеты обо всех заседаниях верховного суда, доклады чиновников и торговые соглашения, поздравления и ультиматумы, хвалебные гимны придворных поэтов и народные песни, сказания и легенды, собранные за время правления целой династии владык. В каком-то смысле меморики были столпом государственности нагорнов, и Алмель иногда развлекалась фантазиями на тему хаоса, к которому могла бы привести недобросовестность или злонамеренность служителей Архива.

В ожидании меморика Кармал наконец-то догадался спросить возлюбленную, как прошла и насколько успешной была ее поездка. Алмель с воодушевлением начала рассказ, но не дошла и до середины, прерванная появлением худосочного и сутулого сгорнийского юноши. Войдя, сгорн упал на колени и ткнулся лбом в ковер на полу.

– Ты звал меня, повелитель?

– Да. Мы хотели бы снова услышать легенду о Белой деве.

Еще раз коснувшись лбом ковра, юноша выпрямил спину, вперил взгляд в пространство и затянул заунывно:

– «Случилось сие за три дюжины лет до того, как доблестный Мюниг объединил под своею властию две с лишком дюжины самоуправных баронов и сделался первым владыкой всех нагорнов. У южных пределов земли нашей владычествовал во время оно юный барон Бардис. Родитель его, благородный Урлиг, почил от хвори утробной, не достигши лет преклонных и оставив править пределом сына, по младолетству весьма буйного нрава. Бардис, будучи силен в брани и облечен могуществом немалым, взалкал могущества большего. А равно золота взалкал и славы бранной, потому как нечестив был и страха не ведал, лишившись рано родителя. Много беззаконий совершил он на земле, под его властию стенающей, от воя вдов и сирот содрогающейся. Умерщвлял, насилие учинял да разбоем не гнушался.

И было в его землях торжище знатное, куда стекались по осени караваны торговые со всех окрестных пределов. И с гор поднебесных, и со всех земель плоскогорных, и с низин, населенных народом чуждым, на неведомом языке изъясняющем. И надобно сказать, что караваны оные, с низин приходящие, боле всех прочих богатством товара славились, потому как везли плоды неведомые смака необычайного, и зерно невиданное, нигде боле не произрастающее, и масла ароматнейшие, и ткани бесценные тканья тончайшего, и кубки и блюда красоты дивной, и семена пахучие, вкус пищи волшебно меняющие. А вели те караваны человеки, хоть росту исполинского, да в кости узкие и на вид вовсе не воины.

И замыслил Бардис в надмении своем дело темное, нечестивое. Возжелал он напасть на караван низинный и исторгнуть душу из караванщиков ради товара их драгоценного. Собрал рать юнцов столь же окаянных и двинул ее на купцов невинных. Завязалась сеча кровавая, и полегли караванщики от мечей лиходейских. А последний из долинников, со коня своего падая, возопил криком страшным, душу пронзающим: «Асуна, Альбуци! Асуна!»

И в тот же миг по земле прошел смерч огненный, и вышла из него дева статная в полторы сажени росту. Власы ее белее снега вершин горных, глаза – прозрачнее чистейшей воды родниковой. Нос – тонкий, горбатый, с крыльями фигурными, губы – длинные, рисунка причудливого. А одежды белые, в серебро отливающие, сверкали что молнии небесные. И разошелся окрест девы мрак, а пред нею огнь пошел все кругом опалять. И повалились оземь лихие люди Бардисовы и криком звериным воскричали, как исторгались из тел души их окаянные. А громче всех кричал сам Бардис, в огне по земле катаючись, извиваясь, подобно змее, копием пронзенной.

А дева белая воздела длани к выси небесной, и дрогнула земля окрестная, потекши, что воск плавленный, и засыпала навечно тропу, что вела в пределы низинные. В тот же миг померкло солнце красное, и сгустилась мгла непроглядная. А как рассеялась та тьма неурочная, исчезла без следа дева белая».

Часть вторая

Глава 12

– Бабушка, а какой значок рисуют для кудрявника?

– Трезубец с гнутыми наружу концами, детка.

– А для пустотела?

– Полую стрелку.

Через минуту:

– Ба, а почему никто, кроме ведуний, не пользуется значками?

– Потому что их придумали ведуньи, а люди по темноте своей боятся, что в значках, точнее в письменах, заключена злая сила. Люди боятся всего, что связано с ведуньями.

– И сгорны боятся?

– Нет, детка, сгорны не боятся. Но сгорнам, я думаю, письмена ни к чему. У них есть меморики, которые все помнят, и лорды, которые могут магически связаться с любым человеком и сказать ему все, что нужно.

– А вестницы разве не могут?

– Вестницы могут мысленно позвать друг друга и передать несложное сообщение. Несложное – потому что обмениваются не словами, а образами, которые не всегда легко разгадать. Для сообщений подробных, точных, им приходится вычерчивать на тряпице письмена и посылать друг другу жданок.

– А откуда жданки знают, куда им лететь?

– Ума не приложу. Спроси у Алмели.

Лана со стоном разогнулась над грядкой с горицветом, потерла поясницу.

– Устала я что-то, детка, пойду заварю чай из бодреца. Закончишь эту грядку одна?

– Конечно, закончу, ба. И еще две прополю. А почему у жучков шесть лапок, а у человека только четыре?

– У человека нет лапок, горе мое! – простонала Лана и торопливо засеменила к дому, пока Хайна не успела озадачить ее новым вопросом.

Ох, и неугомонная девица досталась ей во внучки! Уж двенадцатый годок пошел, а вопросы все сыплются из нее, как горох из худого мешка. И всюду-то ей надо свой носишко сунуть, и все-то разглядеть, потрогать, на зуб попробовать. За ней, как за дитем малым, вечный догляд нужен: не навредила бы себе, руки-ноги бы не переломала, порченого не съела бы, отравы какой не лизнула. А где силы возьмешь, чтобы глаз с бесенка не спускать, да на все вопросы отвечать, да травы собирать, да отвары с настоями заговаривать, да недужных целить, да по хозяйству хлопотать? Эх, старость не радость!

Правда, по хозяйству да с травами Хайна помогает. И здорово, надо признать, помогает – половина дел на ней хозяйственных, не меньше. И травы путать почти перестала: все реже и реже Лана в ее пучках лишнее находит, скоро можно будет и вовсе не проверять. А вот в целительских делах Хайна ведунье не помощница. Нет у нее Дара, что тут попишешь!

Лана вздохнула. Ну, не беда. Им и так неплохо живется. Девочка крепенькая, здоровая. А ведь еще два года назад ведунья боялась, что Хайна вообще не жилец. Такая бледненькая, худая до прозрачности, кашляла так, что сердце разрывалось! Что ни луна, то четверть или две ее лихорадило. А главное – никак Лана не могла эту хворь распознать. Не знала, чем лечить, какие заклинания читать. И наугад не решалась, боялась в неведении повредить ребенку. Только и давала, что укрепляющие отвары, да молоком козьим отпаивала. Ничего, выходила девоньку. Вон какая шустрая да резвая – как расшалится, никакого сладу. А что Дара нет, так это не страшно.

Алмель вон тоже без Дара, а как высоко взлетела! Все городские кумушки иззавидовались. С языков яд так и каплет. «И чего владыка в ней нашел? Кожа да кости! Черна, как горелая деревяшка, ни стати женской, ни груди. Одно достоинство, что дылда!»

Лану эти пересуды злили ужасно. Алмель всегда вызывала в ней восхищение. Добрая, спокойная, мудра не по годам. И глубина есть, внутренняя сила, редкая для женщины. Не диво, что повелитель отличает ее перед другими женами, пускай те белы и прелестями богаты. Стало быть, глаз у владыки зоркий, не только по поверхности скользит.

Впрочем, Алмель над ее рассуждением посмеялась:

– Ты льстишь мне, милая Лана. Вовсе не за глубину Кармал меня отличает. Просто нрав у меня задиристый. А ему скучно до одури во дворце, где все в один голос поддакивают каждому его слову, где любой, стоит только владыке нахмурить чело, норовит бухнуться лбом об пол и молить о пощаде. Никто ему никогда не перечит, не осмеливается одолеть его в поединке или хотя бы обыграть во флеш. Все только и занимаются целыми днями тем, что поют ему славословия. Как тут не взвыть от тоски? И вдруг появляюсь я, верноподданического страха не ведающая, этикету не обученная. Говорю владыке в лицо, что думаю, могу и на смех поднять. В игре не поддаюсь, в спорах не уступаю, льстивых речей не говорю, от благодарности за его мужское внимание ко мне не изнемогаю, бурной страсти не изображаю. Ну куда ему, бедному, деваться было, как не влюбиться в меня до умопомрачения?

– Не переборщила бы ты, детка, со своей строптивостью, – испугалась Лана. – Он как-никак владыка.

– Не переборщу, родная. Я умная. И ключик к Кармалу давно подобрала. Вон, даже уговорила его издать особый указ, дозволяющий мне дважды в месяц покидать дворец. Правда, в сопровождении служанки и телохранителя, но все равно… Знала бы ты, какой скандал поднялся во дворце! Наложница – и гуляет по городу, глазеет на мужчин, себя выставляет! Какой ужас! Какой позор! А Кармал, который прежде и слышать о моих отлучках не хотел, зубами от ярости скрежетал, теперь только посмеивается.

– Как же ты его уломала?

– Довольно просто. Чего, спрашиваю, ты боишься, не желая меня выпускать? Обидеть меня никто не обидит – во всяком случае, пока заклятие лорда Региуса действует. Измены? Разве ты немощный старик – безобразный, глупый, скаредный и злющий? Покажи мне мужчину более достойного моей любви. Более сильного, красивого, умного, смелого, щедрого. Более ласкового и искусного любовника. Покажи – и я больше не заикнусь о том, чтобы покинуть женскую половину дворца. Только и всего. Кармал сначала задумался, потом расхохотался, назвал меня плутовкой и тем же вечером огласил указ.

Да, умна Алмель, ничего не скажешь. И повелителя своего изучила до тонкостей. Может быть, ей и удастся избежать горькой участи покинутой наложницы. Только бы не осерчал на нее владыка из-за Хайны. Алмель как-то призналась по секрету, что он возлагает на девочку очень большие надежды. Якобы должен у нее открыться некий диковинный Дар силы необычайной. Ради этого Дара владыка выкупил девочку у горного лорда и привез в столицу. Ради него щедр на содержание и воспитание девочки, шлет обеим дорогие подарки и готов исполнять любые их пожелания. Но Алмель с Ланой уверены, что никакого Дара не обнаружится. Да и откуда ему взяться, если даже Верховный лорд со своими магическими камнями не нашел признаков? Дар – он дается с рождения. Он или есть, или его нет. И если нет, то взяться ему неоткуда.

Рано или поздно эта истина дойдет до владыки, и его постигнет жестокое разочарование. Кто знает, на кого обрушится тогда его гнев? На Алмель, которая знала, но помалкивала? На Лану? На малышку Хайну? Скорее всего на всех разом. Владыки, как известно, тяжело переносят разочарования и легко дают волю гневу, не заботясь особенно, чтобы не пострадали невинные.

И сдается Лане, что тяжелые времена уже на подходе. Пройдет год-другой, и Хайна станет девушкой. Если и можно надеяться, что какой-то Дар проявляется не в раннем детстве, а позже, то происходить это должно в пору созревания. В ожидании скорых перемен за девочкой начнут наблюдать люди Кармала и, не обнаружив никаких признаков появления Дара, донесут владыке, что его надежда тщетна.

Один из Кармаловых шпионов уже несколько раз тут появлялся. Господин Соф Омри, первый советник владыки. Правда, Алмель отказывается верить, будто он появляется здесь по приказу повелителя. Говорит, Кармал ни за что не стал бы ее перепроверять и уж точно не поручил бы такое дело первому советнику, который ее ненавидит. Но Лана опасалась, что наложница себя обманывает. Высокородные господа, и монархи в особенности, пуще смерти боятся измены. До конца они не доверяют никому, даже родной матери. А потому частенько ставят своим приближенным ловушки, подсылают ловкачей, умеющих втереться в доверие и вытянуть неосторожное признание, учиняют испытания и проверки. И, разумеется, поручают эту грязную работу недругам тех, кого проверяют.

Как бы то ни было, но господин Соф Омри явно приходит шпионить. Правда, он пытается маскировать свои истинные намерения участием и дружеским расположением к Хайне, которую, «рискуя собственной жизнью», вывез из владений горного лорда и привез на Плоскогорье, избавив от верной гибели. И теперь он якобы чувствует себя ответственным за судьбу девочки. Врет, и не слишком убедительно. Хайну, во всяком случае, ему провести не удалось. Во время его визитов девочка ведет себя очень вежливо, но держится отстраненно. Любезно улыбается, когда господин Омри заверяет ее в своем искреннем расположении, сдержанно отвечает на вопросы о своем житье-бытье, вежливо благодарит за подарки. На подарки первый советник не скупится, всякий раз приносит что-нибудь из гоёлов – то сережки, то перстенек, то ожерелье с браслетами. Все дорогое, тонкой работы, с редкими самоцветами. И хотя украшать себя Хайна не любит, но подарки принимает – то ли не желая обидеть человека, то ли из боязни нажить могущественного врага, то ли из-за девчоночьей страсти к красивым камушкам. Скорее всего последнее. Камушки обычно непоседливая Хайна могла, как зачарованная, разглядывать часами.

Лана не поощряла, но и не отговаривала девочку принимать эти подарки. Было в господине первом советнике нечто такое, чего она не понимала и опасалась. Ей, ведунье, без труда удавалось заглянуть человеку в душу. Не то чтобы Лана читала мысли и тайные желания, как письмена, скорее видела что-то вроде объемного рисунка, мешанины разноцветных пятен. Зеленое передает целеустремленность, синее – покой, оранжевое – радость, красное – любовь или сильное желание, розовое – нежность, фиолетовое – самоуглубленность, серое – сдержанность, настороженность, коричневое – неискренность, бордовое – жажду власти, черное – ненависть. Какие-то цвета в картинке преобладают, какие-то почти незаметны, но, как правило, присутствуют все. А вот в душе первого советника Лана не увидела ни единого темного пятнышка. Но так не бывает! Не говоря уже о том, что радужная картина внутреннего мира господина советника полностью противоречит ощущениям Ланы. И мнению Алмели, убежденной, что Соф Омри – злодей, а основная пища его души – ненависть.

Словом, непрост господин первый советник. И Лана побаивается откровенно настраивать против него внучку, довольствуясь тем, что умница Хайна не покупается на его сладкие речи.

Кстати, а где она? Что-то ее давно не видно и не слышно! Обычно, предоставленная самой себе, бедовая девчонка немедленно затевает какое-нибудь шумное озорство. А тут – ни звука. Погруженная в свои мысли, Лана не замечала времени, но шестое чувство подсказывало ей, что она чаевничает не меньше часа. И Хайна ни разу не забежала в дом, чтобы о чем-нибудь спросить? Не устроила во дворе трам-тарарам? Лана со всем доступным ей проворством выбралась из-за стола и кинулась к окошку. Уф, хвала Хозяйке!

Хайна сидела на полешке, подперев голову руками, и гипнотизировала взглядом здоровый булыжник. Бедная девочка. Никак не может смириться с мыслью, что у нее нет Дара.

Глава 13

Хайна старалась изо всех сил. Ну не может быть, чтобы у нее совсем ничего не получилось! Неспроста ведь Хозяйка судеб привела ее к ведунье. А в начале пути подарила Аину. У Аины-то Дар был, и еще какой! Ба говорит: если бы проклятый лорд Герен не отнял у нее ненаглядную доченьку, Аина бы стала лучшей целительницей на всем Плоскогорье. Впрочем, Хайна о ее Даре знает не понаслышке, на себе испытала. Разве выжила бы она в горах со своей Бледной нежитью, если бы не целительные отвары Аины? А как безошибочно Аина находила источники и пищу, как ловко управлялась с огнем! Даже с камнями умела договориться, и те охотно открывали ей потайные пещерки, где можно было укрыться от ветра и дождя.

Хотя бабушка уверяет, будто как раз с камнями договориться проще всего. Дескать, они спокойные, надежные и не озабочены собственными желаниями. Ну, давай же, камушек, откройся! Как там учила Лана?

«Прими удобную позу. Расслабься. Внимательно смотри на предмет, с которым хочешь вступить в контакт. Старайся смотреть внутрь, как бы сквозь поверхность, будто она прозрачная. Сосредоточься. Отгородись от своих мыслей, ощущений, желаний. Представь себе, что они растворяются в нисходящем на тебя покое. Сознание подобно водной глади в отсутствие малейшего ветерка. Вглядись в его зеркало. Через какое-то время там начнет проступать образ. Вначале – размытый, туманный, потом – все более и более четкий. Это значит, что контакт начался. Предмет, с которым ты пытаешься установить связь, отвечает, открывая тебе свое нутро, свою суть».

Хайна кое-как справилась с внутренним сумбуром и представила себе водную гладь. Она всматривалась туда так сосредоточенно, что, казалось, глаза сейчас лопнут. Ничего. Ничегошеньки не получается! Наверное, все дело в том, что она всеми силами души жаждет, чтобы получилось. Желание настолько сильно, что от него никак не удается отрешиться. Да, наверняка в этом все дело. Не может же быть, чтобы у нее совсем – ну совсем! – не оказалось Дара. Он так ей нужен!

Лана говорит, что это не имеет значения, что она любит и будет любить Хайну безо всякого Дара. Но Хайна-то видит, как огорчает ведунью ее бездарность! Бабушка совсем старенькая, ходит, согнувшись в три погибели, ноги за головой не поспевают. Седой пучок на голове стал совсем-совсем жиденьким, а говорят, у Ланы была толстенная коса. Руки с распухшими суставами уже не так проворны и ловки, как прежде. Пройдет пять, от силы десять лет, и бабушка уже не сможет целительствовать. А единственное утешение немощной ведуньи – дочь или воспитанница, которой она могла бы передать свои знания и навыки. Тогда ведунья может ждать смерти без страха, сознавая, что нить ее судьбы не прервется окончательно. Все это объяснила Хайне Алмель, рассказывая о себе и своей матери.

Да, вышло так, что Хайна и Алмель оказались подругами по несчастью. Но у мамы Алмели есть Дона – младшая дочь, унаследовавшая Дар. А у Ланы никого, кроме Хайны, нет и уже не будет. Значит, Хайна должна, просто обязана открыть в себе этот распроклятый Дар!

Она украдкой оглянулась на окно и достала из кармана лепешку, которую стянула за обедом, пока бабушка возилась у печи. Привычка потихоньку прикарманивать съестное появилась у девочки вскоре после переезда на Плоскогорье. Хайна отчаянно стыдилась своей нежданно проснувшейся вороватости, тем более что бабушка с радостью кормила приемную внучку всякий раз, когда она просила поесть. Стыдилась, но ничего не могла с собой поделать. За три с половиной солнца девочка так и не освоилась с мыслью, что голодная смерть ей больше не угрожает, что избыток еды здесь, на Плоскогорье, – обыденность, а не чудо, которое может никогда не повториться. Выгребая из очередного тайника забытую подпорченную снедь, Хайна со слезами на глазах давала себе слово, что не будет делать схоронок, но ее решимости хватало на пару трапез, не больше. Порой она сама не замечала, как кусок оказывался у нее в кармане, точно ее руки жили отдельной, скрытой от хозяйки жизнью.

Сейчас, несмотря на неловкость, Хайна была рада украденной лепешке. В минуты испытаний и горьких разочарований нет лучшего средства для укрепления духа, чем толика доброй еды. Прожевав лепешку девочка снова уставилась на булыжник, стараясь дышать размеренно и глубоко. Прошлась мысленным взглядом по своему телу – от больших пальцев ног до макушки, расслабляя каждую мышцу. «Я погружена в покой, я ничего не ощущаю, ничего не чувствую, ничего не хочу…»

По всей видимости, на какое-то время Хайне удалось полностью отключиться от внешнего мира, потому что она не услышала ни топота, ни громких воплей, которые приближались к дому. Только какое-то мелькание за частоколом, случайно уловленное глазом, выдернуло ее из внутренней сосредоточенности и вернуло к действительности. Хайна вскочила и увидела девочку с мальчиком, из последних сил бегущих по переулку. Девочка примерно ее лет, мальчик – на два-три года помоложе. Они бежали, шумно хватая ртом воздух, и в глазах у них стоял ужас. А вслед за бегущими, саженях в десяти, не больше, со свистом и улюлюканьем неслась ватага местных мальчишек, с которыми у Хайны были личные счеты.

Она не раздумывая сиганула через забор. Но опоздала.

Как раз в эту секунду один из преследователей размахнулся, бросил что-то, и убегающий мальчишка, жалобно вскрикнув, упал на пыльную брусчатку. Девочка, бежавшая рядом, остановилась и тоненько заскулила. Хайна едва не присоединилась к ней, увидев заостренный камень, торчащий из детского затылка над самой шеей. В следующее мгновение ее охватил гнев. Она медленно и грозно повернулась к притормозившим преследователям.

– Ведьма! Белая ведьма!

Малолетние мерзавцы с верещаньем бросились врассыпную.

– Вачек, Вачек, вставай! Ну встань, ну пожалуйста, – скулила девочка. Она дотронулась до камня и отдернула руку, когда от ее прикосновения он скатился на мостовую.

Хайна, побежавшая было за врагами, моментально забыла о них и вернулась к раненому. Скользнула взглядом по голым до колен тощим ногам, покрытым синяками и кровоподтеками, по лохмотьям, едва прикрывающим тело, по острым торчащим лопаткам, по позвонкам, выпирающим из худенькой шеи… И замерла, дойдя до струйки крови, сбегавшей по шее куда-то под голову.

«Надо быстро позвать бабушку», – успела подумать Хайна, и тут ее сознание словно отключилось.

Хайне мерещилось, будто она попала в огромную пещеру. Во всяком случае, ее окружала темнота – гулкая, уходящая в никуда. Единственный источник света – человеческая фигурка, окруженная золотистым ореолом, – находился у ног Хайны. В том месте, где у фигурки угадывались контуры головы, у самого ее основания, свечение прерывалось. Из черной медленно увеличивающейся бреши струился серебристый, словно подсвеченный луной, дымок.

Хайна почему-то сразу поняла, что светящаяся фигурка – это раненый мальчик, а дымок – вытекающая из него жизнь. Если немедленно не заткнуть черную дырку, мальчик умрет. Но как ее заткнуть?

Хайна посмотрела на свои руки и с удивлением поняла, что и они светятся – тоже золотистым, но гораздо более ярким светом, чем тело мальчика. Она нагнулась и поднесла руки к дырке над его головой. Струйка серебристого дыма мгновенно пресеклась, но убрать руки девочка побоялась. С минуту она стояла неподвижно, потом, повинуясь неведомо откуда взявшемуся инстинкту, начала водить ладонями вдоль головы и шеи раненого. Сделав дюжину с лишним движений, на миг отняла руки и убедилась, что брешь и впрямь зарастает.

– Ты… Ты… Как ты это сделала?

Хайна тряхнула головой и обнаружила, что стоит, нагнувшись и вытянув руки над головой маленького оборвыша; справа от нее – забор, а слева сидит на корточках девочка, которая испуганно заглядывает ей в глаза.

– Ты что, правда ведьма?

Хайна отвела ладони и увидела худую, не очень чистую шею с подсыхающей кровавой дорожкой, берущей начало из ниоткуда. От скверной раны на мальчишеском затылке не осталось и следа.

Во рту у Хайны внезапно стало очень-очень сухо, сердце забилось как сумасшедшее. Она выпрямилась, не зная, как выразить переполнившее ее ликование. Получилось! У нее получилось!

– Да! – гордо подтвердила она и бросила на перепуганную девчонку победный взгляд. – Я ведьма. – В эту минуту мальчик пошевелился, приподнялся на руках и сел. – А вы кто такие? Воры? Почему вас гоняют по улицам и забрасывают камнями?

– Мы не воры, – мрачно ответил мальчик, потирая шею. – Мы проклятые.

– Ох, Вачек, ты жив! Как же я испугалась! – запричитала девчонка. – Голова болит, да?

– Нет, чешется. Да не реви ты, Зельда! Все же в порядке. Подумаешь, синяк будет.

– Что значит – проклятые? – спросила Хайна.

– Синяк?! Да у тебя только что в голове дыра была! – Зельда подняла камень, показывая припорошенное пылью кровавое пятно. – Тебе вот этим башку пробили. Видишь кровь? Вон и на вороте осталась, потрогай.

– Ты не знаешь, что значит проклятые? – Мальчик вытаращился на Хайну, как на диво. – Откуда ты взялась? Зельда, отстань со своими глупостями! Нет у меня никакой дыры, мне даже ни чуточки не больно.

– Сам ты глупость! Эта девочка – ведьма. Она только что заделала в твой башке дыру величиной с орех. Ты был совсем мертвый, когда она за тебя взялась!

Глаза мальчишки расширились – скорее от любопытства, чем от страха.

– Иди ты! Правда, что ль? И чего – теперь на нее тоже упадет проклятие?

– Не знаю. – Девочка виновато посмотрела на Хайну и спросила с надеждой. – Может быть, ведьмы умеют защищаться от проклятий?

– Ведьмы умеют все! – хвастливо заявила Хайна. – Но вы так и не объяснили мне, что значит проклятые. Кто вас проклял? И почему?

– Этого никто не знает. – Зельда скорбно вздохнула. – Бывает так, что на самую обычную семью вдруг начинают валиться несчастья – одно за другим…

– И такую семью называют проклятой?

– Нет. Не сразу. Несчастья часто ходят гуртом, это все знают. Проклятые отличаются от обычных людей тем, что у них несчастья заразные. Приходит к ним в дом соседка соли одолжить, а на обратном пути ее зашибает понесшая лошадь. Другая соседка заходит пирогом угостить, а на следующий день на ее гусарок нападает мор. Купец, что берет у них товар на продажу, разоряется. Рыночная торговка, что продала им масло, выкидывает ребенка.

– Значит, сопляк, который швырнул в Вачека камень, теперь переломает себе ноги? – мечтательно предположила Хайна. – Вот здорово!

– Ничего ему не будет, – буркнул Вачек. – Нас уже столько раз колотили, и я что-то не слыхал, чтобы кому-нибудь от этого плохо сделалось.

– Неправильное какое-то проклятие! – возмутилась Хайна. – Стало быть, если проклятого пирогом угостишь, то на тебя беда свалится, а если камнем швырнешь, то ничего тебе не будет? Я бы все наоборот устроила. А почему вас, кстати, колотят? Неужели только из-за того, что вы проклятые?

– Не… – Вачек опустил глаза. – Не только. Потому что скрываем это…

– А что нам еще делать?! – взвилась Зельда, воинственно глядя на Хайну, словно та ее в чем-то обвинила. – С голоду подыхать? У отца горшки никто не покупает, брат в тюрьме сидит, мать удар хватил, Мальва тоже две луны хворает, с лежанки не встает… Одни мы с Вачеком кормильцами остались. Но разве кто подаст милостыню проклятым? Вот мы и скрываем… Уходим подальше от дома, где нас никто не знает. Только таких мест все меньше и меньше. Вот и сюда уже слух дошел…

– Слушай! – закричал Вачек с видом человека, которого осенило. – Если ты ведьма, так, может, снимешь с нас проклятие? Не за так, не думай! Если проклятие снимется, у отца снова горшки начнут покупать, гроши появятся, и мы тебя отблагодарим.

Хайна смутилась.

– Да я… По правде сказать, я еще не совсем ведьма. Только недавно начало получаться. Вот, кабы бабушка… Вот что, пошли к нам домой! Уж бабушка-то наверняка знает, как эти проклятия снимать.

– А она не рассердится? Не отлупит тебя за то, что нас привела?

– Моя бабушка?! – изумилась Хайна. – Да она в жизни никого не отлупила. И никому в помощи не отказала.

– Ба! Миленькая! Родненькая! Я ведунья! У меня получилось!

Лана сняла с гвоздя полотенце и начала вытирать руки – медленно, тщательно, словно стирала с них невидимую липкую субстанцию.

– Что получилось, детка? – спросила она, странно, будто через силу, улыбаясь.

– Целить! То есть… исцелять, вот! Ой, я догадалась! Исцелять – значит делать целым, да? Теперь я знаю, почему это так называется! Из-за света, в который человек обернут! Когда человек хворает, его обертка становится дырявой, да? А ведунья снова делает ее целой, и хворь исчезает, ведь так? Ба, ну чего ты такая… как неживая? У меня есть Дар, слышишь?! Ты ведь рада, правда?

Лана видела признаки недоумения, обиды и растерянности, которые начинали проступать вместо ликования на счастливом личике Хайны, она понимала, что должна как-то откликнуться на восторг внучки, изумиться, обрадоваться, обнять ее, расцеловать… Но водоворот охвативших ведунью чувств был слишком силен и стремителен для старого сердца. Рванувшись из груди, оно остановилось где-то у горла, сжалось и поползло вниз, болезненно пропуская удары. В глазах заплясали разноцветные пятна, ноги подогнулись, руки слабо дернулись в поисках опоры…

– Бабушка! – истошно закричала Хайна, успев подхватить оседающее на пол тело. – Что с тобой?! Где болит?

Говорить Лана не могла – во рту пересохло, и язык, ставший вдруг тяжелым и неповоротливым, никак не мог отлепиться от нёба. Она покачала головой, пытаясь показать, что волноваться не о чем, но внучка, очевидно, ее не поняла или поняла неправильно, потому что в глазах у девочки стоял отчаянный испуг. А потом отчаянье и испуг вдруг исчезли, взгляд у Хайны стал невидящим, и Лана подумала, что бредит: родные, до черточки знакомые прозрачные глаза наполнились чернотой и превратились в два уводящих в бесконечность туннеля. Сопротивляясь этой затягивающей бесконечности, ведунья отвела взгляд от лица внучки и только тут заметила, что та делает непонятные пассы: водит туда-сюда по воздуху сложенными вместе ладонями где-то на пядь от груди Ланы. Самое удивительное, что с каждым движением рук Хайны, ведунье становилось все легче и легче. С каждым «поглаживанием» лучше ощущалось тело, выравнивалось дыхание, возвращались силы. Прошло минуты две, и Лана поняла, что приступ миновал, и миновал бесследно.

Она, кряхтя, встала на колени, ухватилась рукой за стену и начала подниматься на ноги. Хайна – прежняя, знакомая Хайна, с прозрачными глазами и осмысленным взглядом, – тут же бросилась бабушке на помощь.

– Тебе лучше, ба? У меня получилось, да? У меня опять получилось! Я целительница, да? Настоящая, всамделишная целительница?!

Лана обняла внучку, крепко прижала к себе и сморгнула слезы.

– Похоже, что так, детка. Только… Знаешь, ты – самая необыкновенная целительница из всех, кого я видела. Как это у тебя выходит? Что ты делаешь? Нет, погоди… – Ведунья выпустила Хайну из объятий и слегка отстранилась, чтобы видеть лицо девочки. – Давай-ка с самого начала. Я видела тебя из окна, когда ты колдовала над камнем. И что случилось потом? Камень тебе открылся?

– Нет! То есть… наверное, он открылся бы, просто не успел. Да-да, я чувствовала, что он вот-вот откроется, но отвлеклась, потому что эти гады… ну, знаешь, шайка мелких пакостников с шорниковым Суфином во главе – они загнали Зельду с Вачеком в наш переулок. – Хайна обернулась к двери, и Лана, взглянув туда же, увидела двух чумазых оборванных детей, робко замерших на пороге комнаты. – Да входите же вы! Не бойтесь, бабушка вас не обидит. Правда, ба?

Незнакомая девочка под взглядом старой ведуньи совсем оцепенела от страха; мальчик, хоть и был напуган не меньше, проявил большую силу духа – облизнул пересохшие губы и выдавил из себя:

– Здрась…

– И вам здоровья, мои дорогие! – немедленно откликнулась Лана, которая, несмотря на сумятицу чувств, была растрогана потерянным, несчастным видом обоих детей. – Заходите, не стесняйтесь. Я рада друзьям Хайны.

Мальчик неуверенно шагнул вперед, потом остановился, повернулся к девочке и сказал, пытаясь подбодрить ее, а заодно и себя:

– Ну же, Зельда, не глупи! Видишь: ведьмы совсем не страшные.

Но девочка явно в этом сомневалась. Глаза ее метались по комнате перепуганными зверьками.

– Клянусь своим Даром, я не сделаю вам ничего плохого! – торжественно пообещала Лана. – Садитесь к столу, я как раз собиралась подогревать обед.

Это решило дело. Глаза маленьких оборвышей полыхнули голодным огнем, и дети, более не колеблясь, устроились на лавке у стола. Лана сняла с полки чугунок со вчерашней похлебкой и поставила на очаг.

– Поможешь мне накрыть на стол, Хайна? И рассказывай, пожалуйста, дальше, мне не терпится услышать продолжение.

– Да, бабушка. – Хайна молнией метнулась к полке, достала миски и ложки. – В общем, мальчишки гнали Зельду и Вачека по нашему переулку. Я перескочила через забор, думала вздуть их хорошенько – мальчишек, конечно, а не Зельду с Вачеком… А тут этот гнус Тамыш – сын хромого бочара, знаешь? – как швырнет камнем! Приличный такой камень, побольше моего кулака. С острым концом. И этот острый конец пробил Вачеку затылок. Совсем пробил, вместе с костью. Я испугалась, хотела позвать тебя. Тогда все и произошло…

Я вдруг очутилась в темноте, в глубокой страшной темноте, которой не было конца-края. Но я не очень испугалась, потому что почти сразу появился свет – внизу, совсем рядом со мной. Я посмотрела туда и увидела светящегося человечка. То есть сам человечек был темным, но его окружал такой светящийся… туман. – Хайна провела по воздуху руками, изображая нечто неопределенное. – Он лежал скрюченный, с раскинутыми руками, совсем как Вачек, когда упал от камня здесь, в переулке. И я поняла, что это Вачек и есть, потому что в светящемся этом тумане была как будто дыра. Не очень большая, вот такая. – Девочка сложила в кружок большой и указательный пальцы, показывая размеры дыры. – Но она увеличивалась. И из нее тек дымок. Или пар? Не знаю. В общем, такая волнистая струйка чего-то прозрачно-серебристого. Я посмотрела на свои руки и увидела, что они тоже светятся. Тогда я поднесла руки к этой дыре и замазала ее… А потом я услышала голос Зельды и снова очутилась в нашем переулке. Вачек все лежал на земле, но дырки у него в голове уже не было. Правда, Зельда?

– Правда-правда! – подтвердила девочка, глядя на Лану расширенными глазами. – Я просто поверить не могла! Вачек лежал с пробитой башкой и совсем-совсем не шевелился. Она подошла, нагнулась, потом вытянула руки и стала водить ими туда-сюда, будто пятно оттирала. И дырка на голове вдруг начала уменьшаться! А ведь она ее даже не коснулась. Честное слово, руки вот настолько выше Вачековой головы были! Раз-раз, и нет дыры! Правда! Вачек, покажи!

Мальчик послушно нагнул голову, и Лана убедилась, что кожа на его голове – в том месте, откуда начиналась зловещая черная полоска подсохшей крови, – совершенно не повреждена.

– Ничего подобного никогда не видела, – пробормотала ведунья себе под нос.

Но Хайна ее услышала.

– Бабушка, но ты же сама целительница! Разве ты так не умеешь?

Лана ответила не сразу. Сначала взяла ухват, сняла с огня чугунок и поставила на лежащую на столе доску.

– Целительница может остановить кровь. Заговорить мазь, чтобы рана быстрее затягивалась и не воспалялась. Прочесть заклинание, чтобы со временем рассосался рубец. Но чтобы вот так – раз, и нет раны… Не думаю, что на это способна хоть одна известная мне ведунья.

– Так что же, получается, что я не ведунья? – спросила Хайна упавшим голосом. И тут же взорвалась возмущением: – Но ведь я исцелила Вачека! Ты же видишь! А раз исцелила, значит, целительница, ведунья! Разве может быть иначе?

– Не знаю, детка. Говорю же: ни о чем подобном мне раньше слышать не доводилось. Надо будет потолковать с Алмелью, она как раз на днях должна у нас появиться… Понимаешь, твой Дар устроен иначе, чем у других целительниц. И еще он гораздо сильнее. Хотя, наверное, в этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что ты сгорнийка. Сгорны всегда славились своими магическими Дарами.

– Ты прекрасно знаешь: никаких сгорнийских Даров у меня нет! – закричала Хайна, явно собираясь расплакаться. – Они просвечивали меня всеми своими дурацкими айкасами! Сначала дед, потом лорд Региус. И хоть бы что-нибудь нашли!

– Да что с тобой, родная? – испугалась Лана, видя, что глаза внучки наполняются слезами. Настоящими горькими слезами обиды и разочарования. – У тебя открылся Дар, чудесный целительский Дар необыкновенной силы! Не все ли равно, какого он происхождения?

«Как же ты не понимаешь, ба?! Я хочу быть ведуньей. Такой же, как ты. Я хочу, чтобы ты знала, как устроен мой Дар, могла учить меня, как им пользоваться!»

Хайне пришлось закусить губу, чтобы слова, которые рвались из нее криком, остались внутри. Она уже взрослая. Она не должна пугать и огорчать бабушку. Она не может позволить себе разреветься при посторонних.

Лана перехватила взгляд внучки, брошенный в сторону Зельды и Вачека, заметила, что дети пожирают голодными глазами чугунок, и засуетилась.

– Ох, что-то мы с тобой заболтались, совсем про обед забыли! Давайте-ка ваши миски, дорогие гости.

Она от души, почти до краев наполнила миску Вачека, но, наливая второй черпак Зельде, услышала характерные скребущие звуки. Не веря своим ушам, бросила на мальчика быстрый взгляд. Так и есть! Ложка с остатками похлебки стремительно исчезла в щербатом рту и появилась, сверкая девственной чистотой. Несколько крупинок, случайно прилипших к миске, во мгновение ока были сметены грязным пальцем и исчезли, после чего на Лану воззрились большие, серые, полные надежды глаза.

– Ну и ну! – пробормотала потрясенная ведунья. – Когда же вы ели в последний раз?

Под ее изумленным жалостливым взглядом Зельда густо покраснела и потупила глаза, а Вачек ответил с бесхитростной прямотой:

– Вечером третьего дня. Мы спрятались в кустах на заднем дворе харчевни и успели порыться в объедках до того, как хозяйский сынок пошел кормить ими скотину.

– Они проклятые, ба! – поспешила объяснить Хайна, видя оторопелое недоумение на лице Ланы. – Люди ничего у них не покупают и не хотят давать милостыню, потому что боятся заразиться проклятием. Я потому их к тебе и привела. Ты можешь им помочь, ба? Ведуньи ведь умеют снимать проклятия?

Услышав, что маленькая ведьма раскрыла их тайну, дети замерли и подобрались, изготовившись сорваться с места и кинуться к двери, но, когда Хайна задала последний вопрос, в их испуганных глазах, устремленных на Лану, появилась отчаянная надежда. Лана неторопливо поставила миску перед Зельдой и с нарочитой деловитостью предложила Вачеку добавку. Ей была нужна пауза, чтобы придумать, как ответить на вопрос Хайны.

В прежние времена любая мало-мальски одаренная ведунья легко снимала с человека проклятие, насланное другой ведуньей. Проклясть врага считалось в порядке вещей. Ведуньи при всех своих необычных дарованиях не слишком отличаются от простых людей. Их столь же легко задеть, оскорбить, унизить, причинить им боль. Так было раньше, так осталось и теперь. Только нынешние ведуньи гораздо сдержаннее прежних. Те беспечно отдавались во власть гнева и применяли свои способности, чтобы отомстить обидчикам. В результате все закончилось кровавой бойней, унесшей жизни многих, многих дюжин нагорнийских ведуний. А те, кому посчастливилось уцелеть, торжественно поклялись никогда, ни при каких обстоятельствах не употреблять свой Дар во зло людям. Поскольку клятва была закреплена магическим ритуалом, она обрела силу закона, нерушимого, как законы природы.

Иными словами, если проклятие Вачека и Зельды – не случайная цепь роковых обстоятельств, если оно действительно существует, то нагорнийские ведьмы не имеют к нему ни малейшего отношения. О нагорнах же, лишенных Дара, и говорить нечего. Конечно, очень хотелось бы верить, что никакого проклятия нет вовсе, тем более что пристальный, «особый» взгляд ведуньи не обнаружил никаких его признаков. Но это ничего не значит. Известно, что магия сгорнов имеет другую природу, чем магия нагорниек. Скорее всего нагорнийская ведунья не способна распознать проклятие, наложенное сгорном. И уж тем более не способна его снять.

Но как сказать обо всем этом несчастным испуганным детям, которые смотрят на тебя с такой надеждой? У Ланы от жалости сердце кровью обливалось. Желая оттянуть минуту признания, она попросила детей рассказать о проклятии подробнее.

– Все началось со смерти бабушки, – начала Зельда. – Она померла в конце зимы. Просто уснула и не проснулась. Мамка еще сказала: «Хорошая смерть, тихая. Мне бы такую». А весной Айнек, наш старший брат, собрался с приятелями играть в лапту. На улицах грязи по колено, и они придумали залезть в усадьбу к одному вельможе, главному егер… егермистеру. У него сразу за забором холм поднимается, а наверху все уже стаяло, высохло, травка зеленая, ну, они туда и пошли. Пролезли под забором – там талой водой дыру промыло, забрались на холм, нашли укромное место за кустами. Сначала осторожничали, вели себя тихонечко, а потом разыгрались и совсем забыли, куда забрались. А этот главный егермистер, видать, на шум явился. Подобрался незаметно, притаился за кустами, а может, просто подошел тихо, кто знает… В общем, Айнек со всей силы лупанул по мячу битой, и мяч попал прямо этому главному в рожу. Что там началось! Вельможа визжит, кровища у него из носа так и хлещет! Набежали слуги, кинулись ловить мальчишек. Все помчались к дыре, но Айнек понял, что они не успеют пролезть, завопил как резаный, чтобы на себя внимание отвлечь. И побежал в другую сторону. Только его одного из всех и схватили…

«Вот оно! – подумала Лана. – Смерть бабушки здесь ни при чем. Все наверняка началось с егермейстера. Алмель говорила, что несколько знатных вельмож в подражание владыке купили услуги одного из сгорнийских Верховных лордов. Правда, сгорнийская магия должна была бы защитить вельможу от удара мячом, но, может быть, охваченный жаждой мести, егермейстер обратился к Верховному лорду уже после той злополучной игры. Да, если проклятие наложено кем-то из девяти главных сгорнийских магов, плохи дела Зельды с Вачеком!»

– Мамка собрала все деньги, какие у нас были, понесла в суд кому-то из мелких чинов, а тот говорит: «Ничем помочь не могу. Нанесение увечий одному из первых государственных мужей – это вам не кража белья у соседей. Казнь за это полагается. В самом лучшем случае вашего парня на рудники продадут, но там он все равно больше пары лет не протянет». Тут мамку удар и хватил. А суда до сих пор не было. Говорят, те, кого верховным судом должны судить, по многу лет в тюрьме сидят, ждут, когда у владыки до них руки дойдут…

– Кто это здесь воздает укоризну моему повелителю? – спросил веселый женский голос одновременно с громким хлопком двери о стену.

Дети стремительно обернулись к двери, увидели в проеме огромного мужчину в черном одеянии государева охранника и мигом исчезли под столом. Хайна вскочила, в прыжке перелетела через лавку и повисла на шее женщины, выступившей из-за спины черного гиганта.

– Алмель! Как здорово, что ты пришла! А у меня теперь есть Дар!

Поздним вечером этого долгого, полного событий дня Лана и Алмель остались вдвоем. Зельда и Вачек давно спали у себя дома, Хайну, противившуюся сну до последнего, тоже наконец-то сморило, Тилина, личная служанка Алмели, возилась на кухне с посудой, телохранитель Базын вышел на двор запрягать лошадей.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – тихонько спросила Лана.

– Даже не знаю, что и сказать. – Алмель задумчиво закусила кончик косы. – Дар у нее, безусловно, есть, и Дар могучий. Даже если бы я не желала верить вашим рассказам, мне все равно не удалось бы отмахнуться после того, как она за десять минут поставила на ноги мать этих несчастных ребятишек. Заметь, женщина почти полгода не могла шевельнуть ни единым пальцем! Про девочку с неведомой хворью я уже не говорю, на нее Хайне хватило пяти минут. И после этих подвигов наша малышка выглядела живой и свежей, как утренний цветок! А ведь целительство, даже куда менее успешное, отнимает бездну сил. Правда, это относится скорее к нашим ведуньям, у сгорнов все как-то иначе. Я однажды наблюдала за лордом Региусом, выступившим в роли лекаря. Во время турнира рухнула одна из лож. Трех человек сразу зашибло насмерть, дюжины полторы отделались синяками, ушибами и сильным испугом, а пятерых придавило основательно, думаю, одними поломанными ребрами дело не обошлось. Так вот, наш придворный маг велел положить этих придавленных в ряд прямо там, на арене. А потом переходил от одного к другому и над каждым водил цветным камушком из своей коллекции. Надо сказать, что к концу этого сеанса я тоже не заметила признаков усталости у старикана. И все его подопечные поправились. Но – обрати внимание! – поправились к началу следующей луны, а турнир проводили в полнолуние. Понимаешь, тетушка Лана? Дар нашей Хайны сильнее Дара одного из девяти самых могущественных магов Гор! Оказалось, что Кармал прав, а мы с тобой ошибались.

– Но это же хорошо, разве не так? Что тебя смущает, детка? – осторожно спросила ведунья.

– Видишь ли, дорогая, дело в том, что мой неуемный господин и повелитель ожидает совсем другого Дара. Я не вправе открыть, что именно ему нужно, но, боюсь, мой сегодняшний отчет его не обрадует…

– Владыка рассердится? Стало быть, ты не сможешь попросить за детей?

– Ну нет! Кармал, может быть, и не слишком благодушен, когда ему приносят дурные вести, но не мелочен. Думаю, уже завтра Зельда сможет поселиться во дворце в качестве моей младшей служанки. Если, конечно, не передумает. А Айнека наверняка освободят на следующей неделе, после ближайшего заседания верховного суда. Можешь на меня положиться, дорогая.

– А проклятие?

– Проклятие? Если оно и было, то теперь его определенно нет. Домочадцы Вачека и Зельды уснули сегодня здоровыми, сытыми, довольными и полными надежд – впервые за много месяцев. Это ли не доказательство того, что проклятие больше не действует? Кроме того, я не верю, чтобы ведунья с твоим опытом не смогла разглядеть и тени проклятия, пускай даже оно наложено сгорном. Может, тебе не удалось бы его снять, но чтобы ведьма не сумела распознать следы воздействия магии на человека… извини, это просто смешно. Нет, если проклятие было, то, похоже, Хайна каким-то образом умудрилась его уничтожить. И это означает, что ее Дар сложнее и многограннее, чем мы себе представляем. Так что, может быть, и Кармал в конце концов останется доволен.

Глава 14

Лорд Хедриг мрачно разглядывал шерсть, принесенную женой-стригуньей. Шерсть была отвратительной. Почти один сплошной ворс – длинные, жесткие, неподатливые волокна, требующие особой, длительной и кропотливой, обработки. Без нее пряжи из ворса не слепишь никак. А после обработки нить получается грубой, колкой и тяжелой. На Плоскогорье такая пряжа идет за гроши, даром что шерсть сайлачья. Торгаши-нагорны не дураки, за одно название платить не станут. Другое дело – пряжа из подшерстка, теплого, невесомого, мягкого, точно нежнейший пух. Тут они за ценой не стоят. Но подшерстка в принесенных стригуньей тюках смехотворно мало, да и тот, что имеется, выглядит безобразно: какие-то грязные колтуны с вкраплениями песка, смолы, травинок… Стало быть, мерзавка опять собирала ошметки с земли, колючек и каменных выступов по самой кромке территории сайлахов.

Мерзавка сидела на корточках, вжавшись в угол, и смотрела на мужа расширенными от ужаса глазами. Оно бы неплохо, да беда в том, что сайлахов эта соплячка боится еще больше, чем своего господина. Уж сколько раз лорд Хедриг ее наказывал – не счесть. И без еды на несколько дней оставлял, и из замка на ночь выгонял, и магической болью воспитывал – не помогает. Поначалу-то всякий раз кажется, что наказание подействовало: в глазах у трусихи появляется отчаянная решимость, и из дома она выходит с видом смирившейся со своей участью смертницы… А возвращается вот с таким мусором вместо шерсти.

Самое обидное, что по силе Дара мерзавка почти не уступала Аине. Лорд Хедриг отдал за новую стригунью дюжину золотых кубков и столько же столовых приборов из драгоценной посуды, присланной владыкой Плоскогорья в качестве выкупа за Хайну три года назад. В пересчете на деньги Аина с ее сомнительным прошлым стоила в три раза дешевле. А пользы роду приносила во много дюжин раз больше. Уходя в горы на одну-две луны кряду, набирала столько шерсти, что за тюками приходилось несколько раз высылать повозку. И шерсть была отменная, высочайшего качества, не то что у этой…

Лорд Хедриг посмотрел на молодую жену и в сердцах едва не сплюнул. Ну что с ней делать? Пригрозить изгнанием? Пообещать, что в следующий раз ее принесут сайлахам в жертву? Мысль неплохая, но, если угроза не сработает, обещание придется исполнять, а значит, драгоценная посуда и золотые кубки потрачены зря. Горный лорд не может позволить себе такого транжирства. Ведь даже если стригунья так и не сумеет справиться со страхом и никогда не окупит себя, собирая шерсть, всегда остается надежда, что Дар проявится у ее дочерей.

Почувствовав движение у правого бедра, старик перевел взгляд на связку айкасов. Синий камень мелко подрагивал и мерцал пульсирующими огоньками, предупреждая, что кто-то из горных лордов выходит на связь. Вообще-то Лорд Хедриг не слишком любил, когда его отвлекали в минуты принятия решения, но на этот раз почти обрадовался передышке: его молчание слишком затянулось и могло быть воспринято как слабость. Так и не сказав ни слова перепуганной жене, он вышел из хранилища, миновал хозяйственные помещения замка и свернул в коридор, ведущий в его личные покои.

Как ни странно, старик ошибся. Магический вызов на связь пришел не от лорда. Когда светящееся облачко, видимое лишь Хедригу, стало обретать контуры человеческого лица, сгорн не без труда угадал полузабытые черты младшего брата.

– Кассий?

– Здорово, братец! Как поживаешь? Все в хозяйственных хлопотах?

– Да куда ж владетельному лорду от них деться? Разве только в глотку священного оакса, но туда мне вроде пока рановато. Ты-то сам как живешь? Подобрался уже к Тайному знанию?

– К нему пожалуй подберешься! Не очень-то оно к себе подпускает, Тайное знание. Мастер Умбер уже полдюжины полных человеческих жизней к нему карабкается, а конец пути ему, похоже, даже не забрезжил. Ну а я – хорошо, если сотую часть того пути одолел. Но ничего, у магов жизнь долгая, когда-нибудь, глядишь, и доберусь.

– Что ж, удачи тебе, Кассий. А ко мне с чем пожаловал? Помощь нужна или просто поболтать захотелось?

– Да какая от тебя помощь, старый ключник! – хохотнул Кассий. – Ты со своим натуральным хозяйством о Высокой магии, верно, уже лет сто не вспоминал. Или, говоря о помощи, ты имеешь в виду, что готов оторвать от сердца горшок похлебки или возок сена? Ну-ну, не хмурься, дорогой брат. Маги не боятся гнева горных владык. И вообще, я шучу.

– Я догадался, – сухо ответил Лорд Хедриг. – И, поскольку в обыденной болтовне со старым ключником тебе, наверное, тоже нет никакого интереса, повторяю свой вопрос: с чем пожаловал?

– Ты, может, позабыл, но за мной должок. Я обещал тебе разузнать, что сумею, о Бледной нежити.

– Ого! Ну, ты, брат, и скор! Это сколько же лет прошло с тех пор, как я продал девчонку и обратился к тебе за сведениями? Три? Четыре?

– Ну, четырех еще точно не прошло. Кроме того, я предупреждал, что дело это не быстрое. А что, нужда в сведениях нынче отпала?

– Даже и не знаю, – задумчиво протянул лорд Хедриг. – Согласись, как-то нелепо предъявлять претензии владыке нагорнов через три с лишком года после сделки. С другой стороны, ты столько труда положил на то, чтобы их раздобыть… И наверняка нашел что-нибудь любопытное, иначе, наверное, не вызвал бы меня. Хотя с тебя, шутника, станется…

– Ну, с тобой шутить, прямо скажем, не больно-то и весело. Груз ответственности за род убил в тебе радость жизни задолго до того, как его на тебя взвалили. Я это к тому, что и впрямь не стал бы болтаться пред твоими грозными очами, если бы не обнаружил кое-что любопытное. Хотя, если честно, то обнаружил не я, а лорд Умбер. Мои попытки, весьма, надо сказать, упорные, успеха не принесли. Все-таки без наставника некоторые навыки Высокой магии даются тяжело. Даже таким могучим адептам, как твой высокоодаренный брат.

– Послушай, Кассий, – раздраженно заговорил старый лорд, – я понимаю, что ты там совсем озверел от одиночества…

– Не перебивай меня, Хедриг! – с наигранным (а может, и искренним) негодованием оборвал его брат. – Во-первых, я заслужил право жаловаться, поскольку по твоей просьбе потратил три года жизни на бесплодные или почти бесплодные усилия. Во-вторых, тебе не повредит составить хотя бы общее представление о моих изысканиях, потому что иначе ты мне просто не поверишь.

– Вот как? – Лорд Хедриг поднял бровь. – Мне вообще-то казалось, что я не отличаюсь болезненной подозрительностью. Может, попробуем?

– Ну, воля твоя. Ты обратился ко мне, потому что правитель Плоскогорья заплатил тебе немыслимую цену за белого уродца, из чего ты резонно заключил, что владыка нагорнов действовал по подсказке лорда Региуса или кого-то еще из Верховных лордов, проникших в тайну Бледной нежити. Резонно – потому что откуда бы еще нагорн мог узнать о небывалой ценности ребенка, пораженного древним проклятием сгорнов? Я верно все изложил?

– Верно.

– Так вот, по моим прикидкам выходит, что до исхода прошлой луны никто из ныне живущих магов-сгорнов не знал о Бледной нежити ничего, кроме общеизвестных баек.

– Но… Это же невозможно! Кто еще мог надоумить владыку торгашей?.. – Увидев торжествующую ухмылку Кассия, лорд Хедриг осознал свое поражение. – Ладно, убедил. Рассказывай о своих изысканиях.

– То-то же! Не знаю, известно ли тебе такое понятие, как Кладезь магов?

– Что-то такое смутно припоминаю. Оно имеет отношение к Высокой магии?

– Самое непосредственное. Это что-то вроде общего хранилища знаний, полученных магическим путем. Все маги и адепты используют заклинания, ритуалы, формулы и прочие колдовские штучки ради обретения знаний. Знания могут быть самого разного толка – от тех, что имеют отношение к великим истинам мироздания, до тех, что будоражат воображение сплетников. Неважно, проник ли ты в неведомую ранее тайну природы или разузнал, от кого беременна соседская дочь, любые сведения, раздобытые при помощи магии, попадают в Кладезь и теоретически могут быть использованы другими магами. На практике получить доступ к содержимому Кладезя способны лишь гении. Разумеется, маг, который потратил дюжины лет на какое-нибудь открытие и намеревается снимать навар всю оставшуюся жизнь, постарается сделать все от него зависящее, чтобы плодами его трудов не воспользовались другие. Он наложит мощные защитные чары, навесит дюжину заклинаний-обманок, заклинаний-ловушек, заклинаний-отворотов и прочая, и прочая. А поскольку наш маг не один такой умный, то подобраться к Кладезю сложнее, чем взять в одиночку хорошо защищенную крепость.

– Но тебе это удалось?

– Куда ты торопишься, Хедриг? Успеешь еще наведаться в кладовые, произвести смотр своему добру и разбранить домочадцев. Не хочешь меня слушать – так и скажи, а хочешь – не перебивай.

Лорд Хедриг, опешивший от такой неслыханной дерзости, непроизвольно схватился за айкасы, но вовремя вспомнил, с кем разговаривает, и опустил руку. К счастью, Кассий его жеста не заметил, а то и вовсе засмеял бы.

– Ладно, продолжай, – буркнул старик, подавляя раздражение.

– Премного тебе благодарен. Так вот, чтобы открыть тайну Бледной нежити, я мог пойти двумя путями: заглянуть в прошлое, в те времена, когда родился обычай приносить белых уродцев в жертву, или подобраться к Кладезю и основательно там покопаться. Поначалу первая возможность казалась мне более многообещающей. Где-то за год до нашего с тобой последнего «свидания» я как раз заинтересовался ясновидением во времени и даже достиг определенных успехов. Но, как выяснилось позже, этот путь вел в тупик.

Ты когда-нибудь смотрел на дно озера сверху, сквозь толщу воды? Если озеро не слишком глубоко, виден каждый камушек, чуть ли не каждая песчинка. На большой глубине можно разглядеть лишь общие очертания дна, а над провалами не увидишь ничего, кроме черноты. Вот так и с прошлым. Недавние картинки я вижу в подробностях. Могу уловить общую панораму событий, происходивших два-три столетия назад. А дальше – мрак. Я бился почти два года, но глубже трех веков не продвинулся ни на мизинец.

Наверное, следовало бы бросить эту затею раньше, но меня попутал лорд Умбер. В его бессвязной болтовне не раз проскальзывали фразы, ясно указывающие, что его дух болтается где-то в глубокой древности.

– А в сознание он больше не приходит?

– Приходит, почему нет? Дюжину-другую дней в году он вполне вменяем и даже, бывает, не прочь поболтать. Беда в том, что темы для болтовни он выбирает сам, никак не сообразуясь с собеседником. Я как-то по глупости и молодости решил на него обидеться. Дескать, хожу тут за тобой годами, как за слабоумным, а ты в редкие часы просветления даже на вопросы не желаешь отвечать. Но, по счастью, так и не разразился упреками, вовремя вспомнив, что старик всю жизнь следовал только собственным правилам, а меня, кстати, сюда никто не звал и мне ничего не обещал. В общем, я его, конечно, расспрашивал – и о Бледной нежити, и о возможности проникновения в далекое прошлое, но ответов не получал и рассчитывал все больше на себя. Правда, после двух лет тщетного труда моя вера в собственные таланты несколько подувяла, но я не сдался. Оставил опыты с ясновиденьем и занялся Кладезем.

Не буду утомлять тебя подробностями, скажу только, что победа близка. До самого Кладезя я пока не добрался, зато получил доступ к э-э… Назовем это кратким перечнем содержимого сокровищницы. Я нашел формулу, позволяющую выяснить, есть ли в Кладезе сведения на ту или иную определенную тему. Так вот, на исходе прошлой луны сведений о Бледной нежити там не было.

– А потом появились?

– Появились. Но, как выяснилось, раздобыл их лорд Умбер, снизошедший наконец-то до моей просьбы. Третьего дня у старика наступило очередное просветление, и он – о чудо из чудес! – поделился с преданным учеником впечатлениями о своем путешествии к истокам легенды о Бледной нежити. Сразу предупреждаю: рассказ его был путаным и сбивчивым. Отчасти потому, что старик отвык облекать мысли в связные фразы, отчасти из-за размытости этих самых впечатлений. События, породившие легенду, относятся к глубокой древности, и погрузиться туда настолько, чтобы картинка стала ясной, не способен даже такой великий скиталец духа, как лорд Умбер. У меня ушло почти два дня на осмысливание его лепета и сшивание лоскутов в цельную историю, но все равно я не поручусь за ее точность.

Итак, дело происходило в незапамятные времена, когда сгорны жили не в горах и даже не на Плоскогорье и, естественно, называли себя иначе. На нынешних сгорнов наши предки походили мало: у них были иные обычаи, иной образ жизни, иная культура. Только в языке, внешнем облике и, пожалуй, верованиях, присутствует сходство, хотя и они претерпели довольно сильные изменения. Предки были более ширококостными и приземистыми, помимо священных животных поклонялись духам умерших родичей, о практической магии имели лишь зачаточное представление, о Высокой – вовсе никакого.

Они ничего не знали о Дарах, не умели их определять и соответственно использовать. Жили они на равнине, зажатой между безграничным пространством воды с одной стороны, безграничным пространством непроходимых зарослей – с другой, и неприступными горами с третьей. Ели плоды и коренья, иногда моллюсков, которых собирали у большой воды. Охотой не промышляли: употреблять в пищу тварей, наделенных душой, считалось преступлением. Но скот разводили ради шерсти и молока. Кроме того, предки учились понемногу возделывать землю, и скот был нужен им как тягловая сила…

Лорд Хедриг недоверчиво хмыкнул.

– Ты уверен, что речь идет не о предках нагорнов? Сгорны, насколько мне известно, в земле никогда не ковырялись.

– Ну, когда они превратились в сгорнов, ковыряться в земле больше не имело смысла. Попробуй вырасти на наших камнях что-нибудь стоящее.

– Что-то я не припомню ни одного предания, где упоминалось бы, что сгорны прежде жили внизу.

– Зато теперь у тебя есть шанс, – если, конечно, ты дашь себе труд меня дослушать, – шанс узнать, почему они были вынуждены полезть наверх.

Однажды на землю наших предков пожаловало странное племя. Первая и, на мой взгляд, самая большая странность чужаков заключалась в том, что они «пришли» по большой воде. Скажу сразу: я так и не сумел выяснить у старика Умбера, действительно ли эти люди умели ходить по воде или в языке пращуров просто не оказалось подходящего слова для того, чтобы обозначить новый, неизвестный им способ передвижения. Скорее всего второе, но кто знает…

Остальные странности чужаков вполне предсказуемы. Эти люди разговаривали на непонятном языке, их порядки и манеры казались пра-сгорнам дикими, а внешность – диковинной. Представь себе плотный кусочек теста, который кто-то долго мусолил в руках, а потом вылепил человеческую фигурку. Так вот, если тестяной человечек – наш предок, то для того, чтобы сделать фигурку чужака, пришлось бы вытянуть человечка в длину и обвалять в муке.

– Чужаки были белыми? – оживился Лорд Хедриг. – Белоглазыми и беловолосыми?

– Опять торопишься, братец? Нет, глаза и волосы у них были обыкновенными. Если и светлее, чем у пращуров, то разница не слишком бросалась в глаза. А вот кожа у людей пришлого племени отличалась невиданной белизной. По крайней мере предков она поразила настолько, что это привело к конфликту в племени. Когда чужаки объяснили – не знаю уж как, должно быть, знаками, – что хотели бы поселиться на этой земле, предки едва не передрались между собой. Одни решили, что белизна кожи – признак богоподобия, а отказывать богоподобным существам в такой малости, как клочок земли для поселения, неловко. Другие сочли пришельцев опасными уродами, от которых лучше держаться подальше. В конце концов оба лагеря и чужаки сумели договориться. Чужаки согласились расчистить для себя участок земли в глубине непроходимых зарослей.

Поначалу все шло неплохо. Белокожие согласно договоренности прорубили в зарослях дорогу длиной в два дня пути, расчистили себе большой участок, построили жилища, обустроились, как могли, и зажили обособленно, не обременяя неприветливых хозяев визитами.

Пращуры однако не оставили чужаков в покое. То ли побаивались новых соседей, то ли любопытство их разбирало, но гонцов и наблюдателей высылали к белокожим исправно. Осваивали потихоньку чужой язык, перемывали соседям косточки, потешались над их варварскими обычаями и обрядами, выменивали еду на орудия и всякие забавные поделки. В числе прочего предки выяснили, что родина белокожих находится очень далеко, до нее много дюжин дней пути по большой воде, что чужакам пришлось спешно бежать оттуда, потому что это место «сделалось нехорошим, негодным для жизни». Более внятного объяснения предкам добиться не удалось, и они решили, что землю пришельцев залило водой или засыпало огромными камнями, а может, там поселились опасные хищники.

Со временем к новым соседям попривыкли и бояться их перестали. Белокожие, несмотря на всю свою дикость, оказались племенем мирным и ненавязчивым. Жили себе потихоньку в глубине чащи, занимались своими делами, совершали свои нелепые обряды и никого не трогали. Видимо, именно незлобивость и безопасность этих людей навела кого-то из предков на мысль, что из белокожих женщин выйдут превосходные жены – покорные, безответные, словом, идеальные рабыни. Хотя допускаю, что никаких таких далеко идущих планов у пращуров не было, просто они польстились на экзотическую внешность соседок.

Так или иначе, но предки убедили чужаков отдать им нескольких девушек. Однако идиллии из смешанных браков не вышло. Белокожие невесты отказывались усвоить простую идею абсолютной власти мужа над женой и детьми. Мало того, им никак не давалась даже очевидная идея мужского превосходства. В их племени все было устроено абсурдно до нелепости: мужчины жили отдельно, женщины с детьми – отдельно, и те и другие – в больших общих домах. Еще у них было много маленьких травяных хижин, где никто не жил, туда молодые люди ходили на свидания. Все сколько-нибудь важные дела решались сообща, на совете племени. Право голоса на этих советах имел любой взрослый независимо от пола и возраста. То есть стариков, наверное, слушали внимательнее, но и самые молодые могли повлиять на решение совета, если их доводы звучали достаточно разумно…

– Чушь какая! – не выдержал лорд Хедриг. – Старый Умбер окончательно выжил из ума! Наплел тебе невесть какой ахинеи, а ты уши-то и развесил! Ни одно человеческое сообщество не может быть устроено так, как ты описываешь. Они же все передрались бы на первом же… как ты это назвал? На первом же совете племени. Там бы стоял такой гвалт, что никто не услышал бы ни слова. Они бы не приняли ни единого решения…

– Эк тебя разобрало! Успокойся, дорогой брат, на твое священное право повелевать и властвовать пока никто не покушается. Все это дела глубокой древности, и еще неизвестно, осталось ли что-нибудь от странного белокожего племени. А возможно, Лорд Умбер и впрямь чего-нибудь напутал… Так что? Мне продолжать, или ты окончательно утратил доверие и интерес к моему рассказу?

– Ладно уж, продолжай, – проворчал Хедриг, обезоруженный уступчивостью брата. – Только покороче, если можно. Устал я поддерживать магическую связь: давно не практиковался, да и возраст дает о себе знать.

– Можно и покороче, отчего же нет? В общем, белые девицы оказались плохими женами. Строптивыми и своенравными. И наши предки сочли своим долгом научить их уму-разуму. Держали, как диких зверей, на привязи, в ошейниках, кормили впроголодь, заставляли работать с утра до ночи. Детей отнимали сразу, едва мать переставала кормить грудью, и растили в презрении и неприязни к той, что дала им жизнь. Пленницы мерли как мухи от дурного обращения, истощения и горя, а предки, приохотившись к искусству воспитания, отправлялись к соседям за новыми жертвами.

– И чужаки не воспротивились?

– Насколько я понял, они ничего не знали. Видимо, холодный прием, оказанный нашими пращурами в самом начале, произвел на пришельцев настолько сильное впечатление, что они так ни разу и не решились наведаться к соседям в гости. Ну вот, предыстория на этом кончается…

– Так это была предыстория?! Ну, знаешь, Кассий!..

– Хватит бушевать, братец, история будет короткой. Прошло несколько дюжин лет, как наши предки начали практиковать перевоспитание белокожих дикарок, и одна из пленниц родила уродца. Да-да, Хедриг, речь идет о Бледной нежити. У младенца – тоже, кстати, девочки – были бледные до прозрачности глаза и к тому же совершенно белые волосы, брови и ресницы. По единодушному мнению наших пращуров, такой урод не заслуживал чести называться членом племени, а потому девочку, против обыкновения, не отобрали у матери. Ребенок подрос и начал по мере своих слабых сил заступаться за мать, что вызвало всеобщее буйное веселье в племени и способствовало развитию изобретательности наших пращуров по части утонченных и не очень утонченных издевательств над несчастными пленницами.

И вот в один прекрасный день дитя, доведенное до совершеннейшего исступления, вдруг запрокинуло белую головку и – цитирую – «испустило страшный крик». После чего земля наших предков «сделалась плохим, негодным для жизни местом».

– Послушай, Кассий, я, конечно, просил о краткости, но не до такой же степени! Что все это значит?!

– Не знаю, Хедриг. Честно, не знаю. Если я правильно толкую путаные слова мастера, его дух болтался где-то, откуда была видна, хотя и весьма смутно, описанная мною картина. Болтался до тех пор, пока девочка не завопила. Не знаю, как это может быть, но вопль белого уродца вышиб дух старика Умбера в иное пространство. Ему пришлось хорошо потрудиться – если это слово применимо к духу – чтобы оттуда выбраться. Надо сказать, что лорд Умбер – маг высшей пробы. Другой на его месте перепугался бы до паралича, а старый упрямец еще пытался вернуться туда, откуда его вышибло. Правда, безуспешно. Про «плохое место» он услышал уже из уст сказителя, который пугал легендой о Бледной нежити детишек в те времена, когда наши предки уже перебрались на Плоскогорье. Забавная, кстати, байка эта легенда. Она утверждает, что белый уродец был послан народу в наказание. Нечего было путаться с дикарями, не признающими наших богов и наши традиции. И последний штрих: по легенде, каждое новое появление белого уродца в племени означает, что породившая его семья прогневила какое-то божество. Именно поэтому обычай предписывает принести разгневанному божеству жертву – всякие ценные бирюльки и разнообразные лакомства, а на закуску – новорожденного младенца.

Ну как, занятно? Удивил я тебя? Правда, толку тебе от моей истории, надо думать, немного. Но признай хотя бы, что я на славу тебя развлек!

– Что верно, то верно, – задумчиво пробормотал лорд Хедриг. – Развлек ты меня и впрямь на славу. И знаешь, Кассий, возможно, ты ошибаешься насчет того, что от твоей истории мало толку. Говоришь, никто из ныне живущий сгорнов, кроме тебя, меня и лорда Умбера не знает этой легенды?

– Если уж быть совсем точным, то ни один из сгорнов – ни живущий, ни умерший – никогда не пользовался магией для того, чтобы ее узнать. Но, учитывая древность истории, это, несомненно, одно и то же.

– Очень хорошо. Пожалуй, съезжу-ка я этом году на Большую встречу. А то уже вторую дюжину лет никуда, кроме Ярмарки, из дома не выбираюсь. Так ведь и одичать можно.

– С ума сойти! Ну, Хедриг, если уж ты повел речь о пользе выхода в люди, значит, мы с лордом Умбером сотворили великое чудо! М-да… Ну, а если без шуток, зачем тебе это грандиозное сборище? Что ты задумал?

– Пока ничего. Я только еще начинаю думать. Но, сдается мне, когда закончу, придет твой черед удивляться. Ты еще увидишь, на что способен старый ключник!

Глава 15

Дом первого советника владыки Плоскогорья гудел, точно растревоженный улей. Весь штат прислуги от мажордома до последнего чистильщика обуви маялся от беспокойства, приправленного острым любопытством.

Первые симптомы этого пикантного недуга появились среди домочадцев четыре дня назад, когда на ступени парадного крыльца ступил опрятно одетый простолюдин – судя по облику, горожанин из числа мелких ремесленников – и спросил у эсхола, как бы ему повидать господина Софа Омри. В ответ на благодушный совет стража идти своей дорогой или в крайнем случае попытать удачи у заднего крыльца безродный наглец разжал кулак и сунул эсхолу под нос перстень с печатью в виде летящего нугаса. Хотя перстень был дрянной, из самых дешевеньких, хранитель дверей немедленно сменил высокомерный тон на почтительный и, поклонившись, пригласил необычного посетителя в дом.

Секрет чудесной перемены, произошедшей с эсхолом, был прост. Изображение нугаса – некрупной птицы, прилетающей на Плоскогорье по весне, а осенью улетающей обратно в низинные земли, – было выбрано хозяином в качестве отличительного знака, который указывал, что податель сего состоит на государственной службе и исполняет особо секретные поручения первого советника. До сих пор домочадцы вельможи удостаивались чести видеть такую важную персону лишь однажды, и тот, давешний посетитель, имел вид солидного состоятельного господина.

Нынешний же не вышел ни лицом, ни статью, ни платьем, ни манерами. Обыкновенный трудяга, каких в столице не счесть. Волосы с проседью, стриженные «под горшок», не слишком ухоженная бороденка, мутноватые глазки, не поражающие особым умом или проницательностью, натруженные руки с выпирающими венами и въевшейся у ногтей чернотой. Тем не менее его приход подействовал на хозяина самым удивительным образом. При виде трудяги первый советник как будто просветлел лицом и пришел в сильнейшее возбуждение. Тараторя без умолку, он тут же провел гостя в секретную комнату и заперся с ним на целый час, не меньше.

Секретной комната называлась не потому, что ее наличие в доме было для кого-то тайной, просто ее задумали и обустроили специально для секретных переговоров: заложили окна, укрепили стены лишним слоем каменной кладки, обили изнутри толстыми пушистыми коврами и установили вторую дверь, отделенную от первой закутом длиною в сажень, чтобы никто не мог подслушивать или подглядывать у замочной скважины. Вместе с очевидными преимуществами эти меры принесли хозяину и определенные неудобства. Так, во время переговоров нельзя было позвать слуг и потребовать освежающего питья, сластей или закусок для подкрепления сил, ароматных кальянов с травяными настоями, дарующими расслабление или подстегивающими мысль. Обыкновенно напитки, лакомства и кальяны подавались в секретную комнату до начала переговоров, что, хотя и не устраняло всех неудобств (гостям приходилось обслуживать себя самостоятельно, горячие закуски стыли, холодные заветривались, напитки нагревались и почти не освежали), но все же позволяло худо-бедно утолять голод и жажду. Однако на этот раз хозяин так торопился, что слуги не успели даже собрать подносы. Зная, как болезненно хозяин переносит деловые беседы, не скрашенные вкусненьким, слуги ждали появления своего господина не без трепета. Но то, что открылось их взору, превзошло самые страшные опасения.

Сначала из секретной комнаты вышел давешний посетитель – с таким видом, будто его чурбаком по макушке огрели. Постоял немного, поозирался словно бы в растерянности, а когда мальчик-слуга подбежал спросить, не может ли он чем-нибудь помочь, трудяга помотал башкой и почти бегом припустил к выходу. Потом появился хозяин – лицо мрачнее некуда. Велев подать большой кувшин вина и отмахнувшись от подноса с закусками, он снова заперся в комнате и просидел там до позднего вечера. Мажордом, обеспокоенный тем, что господин (между прочим, большой любитель поесть) не подает признаков жизни, трижды подходил к переговорной трубе и подолгу там топтался, да так и не осмелился снять заглушку и пригласить затворника к столу.

Однако незадолго до полуночи воспользоваться переговорной трубой все же пришлось. В дом первого советника пожаловала еще одна особа с перстнем-печатью в виде нугаса. На этот раз – крепкая круглолицая особа, закутанная с головы до пят в необъятную цветастую шаль. От особы крепко припахивало скотным двором и немытым телом. Наверное, по этой причине она скромно постучала в «черную» дверь.

Слуги немедленно известили мажордома. Он один имел право решать, достаточно ли серьезно и неотложно дело для того, чтобы побеспокоить хозяина в секретной комнате. Мажордом снял наконец заглушку с переговорной трубы и доложил первому советнику о приходе новой гостьи. Советник велел проводить особу к нему и снова закрылся. Но ненадолго. Буквально через несколько минут гостья вылетела из комнаты в весьма расстроенных чувствах и удалилась, бормоча на ходу: «И чего было затеваться? Пьяный боров, небось, и не понял ни слова…»

А первый советник так и не показался, просидел взаперти до вечера следующего дня. Теперь переполошились не только повар и мажордом, но и все остальные старшие слуги. До сих пор хозяин не был замечен в пристрастии к пагубному зелью. Он позволял себе бокал-другой вина за обедом, мог принять рюмочку крепкой настойки на ночь глядя, но ни разу не напивался до нестояния на ногах и не засыпал вне спальни.

Когда первый советник не вышел к обеду, тревожный шепоток гулял уже среди младшей прислуги и даже проник сквозь непроницаемые стены гарема. Дом потихоньку залихорадило. И хотя к вечеру господин покинул все-таки секретную комнату, легче домочадцам не стало. Ничего не объяснив, жестом отказавшись от еды, Соф Омри направился в гардеробную, сам (без помощи лакея!) переоделся в скромное купеческое платье и ушел в сумерки в полном молчании, без свиты и портшеза.

Домочадцы единодушно решили, что никогда еще не видели хозяина таким мрачным и подавленным. Даже старые слуги, некогда сопровождавшие молодого господина в изгнание и выхаживавшие его после изнурительных болезненных приступов, согласились, что не припомнят случая, когда бы он выглядел так же скверно. Каково же было общее изумление, когда первый советник вернулся в еще более плачевном виде, чем уходил!

Постаревший, измученный, синюшно-бледный, ссутулившийся, словно от непосильного бремени, Соф Омри с трудом добрел до дверей секретной комнаты, приказал принести еще один большой кувшин вина, а завтра с утра отправить гонца во дворец владыки с известием, что первый советник захворал. Потом в ответ на горячие уговоры поесть или позвать лекаря бессильно махнул рукой и запер за собой дверь.

На третий день хозяина никто не видел и не слышал. Гонец вернулся из дворца, нагруженный корзинами с фруктами и сластями. Владыка лично принял его и долго терзал вопросами, на которые неискушенный отрок отвечал уклончиво, чем, похоже, до крайности возбудил любопытство повелителя. Во всяком случае, всемилостивейший монарх приказал пареньку во что бы то ни стало пробиться к одру хозяина и вытянуть из него ответ на вопрос: не нужно ли прислать в дом первого советника дворцового лекаря? Или, может быть, пора побеспокоить самого придворного мага?

Но ни юный гонец, ни старик мажордом не сумели исполнить приказ владыки, хотя провели у переговорной трубы не один час и совершенно осипли. Кто-то из слуг предложил вышибить двери, но мажордом, поколебавшись, отказался от этой мысли. Во-первых, двери сладили на совесть, из мода тесали – самого твердого дерева на Плоскогорье, его не всякий топор возьмет. Во-вторых, Соф Омри никогда не отличался сдержанностью по отношению к провинившимся слугам, а старик вовсе не рвался испытать на себе силу хозяйской ярости.

День закончился, прошла ночь. Утром прибыл гонец от владыки, так и не дождавшегося весточки из дома своего первого советника. Гонца проводили к секретной комнате, научили пользоваться переговорной трубой. Посланник владыки тоже кричал в раструб до хрипоты и тоже не получил ответа. Так и отбыл ни с чем восвояси. Час тянулся за часом, время от времени кто-нибудь из слуг по знаку обезглашенного мажордома орал дурным голосом в переговорную трубу, но оттуда по-прежнему не доносилось ни звука.

После обеда к главным воротам особняка подъехал экипаж в сопровождении шести конных гвардейцев. Выскочивший на крыльцо эсхол качнулся в сторону парадного, мигом обернулся, шепнул одними губами: «Владыка!» – и рухнул на колени. Драивший дверные ручки мальчик прижал к груди щетку с тряпкой и помчался наверх с истошным воплем: «Владыка! Владыка пожаловал!». Услыхав этот вопль, мажордом побелел, задрожал крупной дрожью и со всех ног засеменил к секретной комнате.

– Господин, к вам пожаловал владыка, – из последних сил просипел старик в переговорную трубу.

Долгие три минуты он думал, что ответа не будет. Уже зазвучали по галерее неторопливые шаги двух… нет, трех пар ног, уже слышно стало позвякивание шпор, уже опустились на колени все домочадцы, которым случилось оказаться в этой части дома, а переговорная трубка все молчала. Но когда старик решил, что ждать больше не имеет смысла, и повернулся лицом к галерее, готовясь приветствовать повелителя, засов за его спиной лязгнул, дверь распахнулась и на порог ступил помятый, взлохмаченный, смертельно бледный, но живой первый советник.

Соф Омри не видел ни перепуганного мажордома, ни слуг, застывших нелепыми холмиками на полу галереи. Даже по ненавистному Кармалу, неспешно огибающему верноподданнические зады, советник едва скользнул взглядом. Его глаза были прикованы к высокой статной фигуре лорда Региуса, что вышагивал следом за владыкой.

Появление придворного мага означало катастрофу. Соф Омри почти воочию увидел, как пресекается нить его жизни – одно за другим обрываются тонкие волокна, и он повисает над пропастью на единственном, до предела натянувшемся волоске.

Особенно невыносимой была мысль, что свой бесславный конец он приблизил сам. Буквально подтолкнул Меура под меченосную руку. Сказавшись больным да еще укрывшись от людей, включая слуг и лекарей, Соф Омри немедленно возбудил у венценосного братца подозрения. Наверняка Кармал решил, что хворь Омри носит магический характер и порождена приступом ненависти или злым умыслом против владыки. Поскольку Кармал уже больше трех лет был лишен своего любимого развлечения – поиздеваться над единокровным братом, раздавленным болью и чувством собственного бессилия, – он, разумеется, не мог упустить такого случая. Бросил все свои дела и примчался к первому советнику, прихватив придворного мага. Не для исцеления недуга, как наверняка считают простодушные слуги, а для того, чтобы покопаться у страдальца в голове и выяснить, чем вызвана загадочная хворь.

И если лорд Региус, ознакомившись с сокровенными мыслями советника, не найдет причины его странного поведения, Кармал будет заинтригован сверх всякой меры. Он проведет самое тщательное расследование. Слуги Софа, возможно, и верны своему господину, но в таких обстоятельствах, из страха перед обвинением в государственной измене запираться не станут. Да и бессмысленно это в присутствии мага, видящего чужие мысли яснее собственных. Значит, и Кармалу, и его прихвостню сгорну станет известно о таинственных посетителях первого советника, равно как и об отлучке из дома в купеческом наряде и без сопровождения. Будет поистине странно, если после этого они не зададутся вопросом: отчего в голове первого советника не сохранилось ни единого воспоминания о событиях, предшествовавших его непонятной хвори?

Вряд ли сгорну потребуется много времени, чтобы обнаружить в голове злосчастного Софа потайной уголок, созданный лордом Хедригом при помощи Красного айкаса почти четыре года назад. И уж конечно, первый маг Плоскогорья сумеет этот уголок вскрыть. И все – погиб Соф Омри!

Его последний шанс на спасение – шанс призрачный, но единственный – дать исчерпывающие объяснения своему поведению, и притом такие, чтобы ни у Кармала, ни у лорда Региуса не возникло сомнений в его искренности. Возможно, тогда маг не станет рассматривать содержимое его мозгов чересчур пристально. Но придумать правдоподобную ложь Соф Омри не успевал: владыка и маг были уже в нескольких шагах.

Первый советник схватился за стену и начал сползать вниз, чтобы принять коленопреклоненную позу.

– Ну, ну, дорогой брат, к чему эти церемонии! – Кармал резво шагнул вперед и успел придержать советника под локоть. – Тем более теперь, когда ты поражен столь тяжким недугом. Говорят, ты так ослаб, что не мог даже шепнуть пару слов в переговорную трубу. Разве можно нас так пугать? Мы бросились к лорду Региусу и ввергли почтенного мага в расстройство требованиями немедленно выяснить, что происходит с нашим преданнейшим и ценнейшим из подданных. Представь же себе наше изумление, когда лорд Региус сообщил, что нутро твое наполнено вином по самые очи, а сам ты лежишь без сознания. Что стряслось, бесценный наш Соф? Насколько нам известно, прежде ты не предавался этому сомнительному пороку.

Первый советник незаметно перевел дух. Самого страшного пока не произошло. Теперь дело за ним. Если его объяснения удовлетворят Кармала, то, глядишь, все обойдется. Это даже хорошо, что на раздумья нет времени, так меньше искушение солгать. Лгать в глаза Верховному лорду – почти беспроигрышный способ покончить с собой. А спасти Софа Омри может только тщательно выверенная доза правды – достаточная для того, чтобы утолить любопытство и потешить злобное чувство юмора Кармала, но недостаточная для возникновения подозрений, ведущих к открытию всей правды.

– Прошу тебя, мой повелитель, не при слугах! – простонал Омри, прикладывая руку ко лбу. Притворяться почти не пришлось, голова действительно раскалывалась. – Окажи недостойному милость, пожалуй в эту жалкую конуру, откушай скромного угощения, освежись, отдохни с дороги. Прошу и тебя, высокороднейший из лордов! – Первый советник распахнул и придержал дверь секретной комнаты перед высокими гостями, а когда они шагнули за порог, ткнул носком домашней туфли в зад коленопреклоненного мажордома и рыкнул приглушенно: – Угощение! Быстро, олухи!

Его приказ был исполнен с замечательным проворством. Не успели гости с удобством расположиться на подушках и осмотреться, как низенькие столики подле них исчезли под многочисленными подносами и подносиками, уставленными яствами и напитками. Закрывая дверь за последним лакеем, Соф Омри поймал себя на мысли, что досадует на своих людей за эту неуместную расторопность. Стремясь угодить хозяину, они до предела сократили отпущенную ему передышку.

– Ну что же, любезный Соф, вот мы и укрылись от любопытных глаз и ушей, – заметил Кармал, лениво отщипнув две прозрачные ягоды от грозди винограда. – Теперь-то наконец ты откроешь нам, что за беда с тобой приключилась?

Первый советник упал на колени.

– Пощади, повелитель! Твой ничтожный слуга отчаянно виноват пред тобою. Три с половиной солнца назад ты милостивейше повелел недостойному отправиться в Горы и выкупить хворого ребенка, отмеченного печатью бесцветности. И цена выкупа была столь высока, что твоему рабу, этому шелудивому псу, запала в душу лукавая мысль: проведать, чем так ценна эта неказистая с виду девчушка. По подлости натуры своей раб твой не осмелился утолить любопытство самым прямым и честным образом. Вместо того чтобы спросить тебя, повелитель, негодяй тайно выследил твою наложницу до самого дома, куда она отвезла девочку, и подкупил соседей, наказав им известить его, если с девочкой произойдет что-нибудь необычное.

– Должно быть, тебе пришлось основательно потратиться, мой бедный Соф, – посочувствовал владыка с легкой усмешкой. – Денежки соседям, гостинцы старой Лане, камушки Хайне… Ну что ты застыл, как изваяние? Не надеялся же ты в самом деле, что наши ведьмочки позабудут рассказать Алмели о твоих визитах и подношениях! Или, может, ты думал, что Алмель из любви к тебе не выдаст нам твою маленькую тайну?

– Так ты знал?!

– Меур с тобой, дорогой Соф, не разочаровывай нас! Ты достаточно сообразителен, чтобы догадаться о нашей осведомленности. Так что не делай вид, будто это открытие поразило тебя в самое сердце. Лучше вернись к своему занимательному рассказу. Кстати (Кармал поморщился), не мог бы ты временно отойти от правил дворцового этикета и не говорить о себе в третьем лице? Да, и еще: мы были бы весьма тебе признательны, если бы ты сумел воздержаться от красочных эпитетов, вроде «шелудивого пса» и «подлого негодяя». Мы понимаем, это сильно обеднит твою речь, зато сбережет наше время. Итак, ты взял на содержание соседей Ланы. И каким же образом этот достойный поступок привел тебя к тяжкому недугу, безмерно огорчившему твоего повелителя?

– Твой недо… Прости, господин! – Омри с размаху бухнулся лбом о ковер. – Я сейчас все расскажу. Долгое время от соседей ведьмы не приходило вестей. Разве что по мелочам: детские хвори, шалости, хлопоты по хозяйству… так, ничего важного. А третьего… нет, кажется, четвертого дня… – Он воздел глаза к потолку, шевеля губами.

– Ты заинтриговал нас до чрезвычайности, любезный Соф. Да что же произошло четвертого дня?!

– Пришел бочар из дома, что напротив ведьминого. По его словам, Хайна воскресила мертвого мальчишку! Я сначала не поверил, но бочар поклялся жизнью и здоровьем родных. Говорил, будто это произошло на глазах его сына, и рассказал такие подробности, что мои сомнения почти рассеялись. Кроме того, позже его рассказ подтвердила еще одна соседка. Тут уж хочешь не хочешь, а пришлось поверить.

– Мы все еще не видим причины твоего недуга. Каким образом целительский дар Хайны мог нанести ущерб твоему драгоценному здоровью?

Первый советник потупил взор.

– Я ожидал, что у девочки откроется совсем другой Дар, мой господин…

– Да говори же, олух Меуров! Что за Дар, по-твоему, у нее должен был открыться?

– Э… не могу… Не знаю… Не гневайся, повелитель, я говорю правду! Откуда мне было знать, какой именно Дар обнаружится у девочки? Просто цена за нее… Ты говорил, что мир погибает, потому что нет опасности… Я думал…

– Ты надеялся, что Хайна может метать громы с молниями и сеять смерть? – Владыка рассмеялся – нехорошо как-то рассмеялся, непонятно. – Бедный Соф! Рассчитывать, что малышка спасет мир очистительным огнем, и узнать, что она всего лишь воскрешает мертвых. Какое разочарование! Неудивительно, что ты опростал этот кувшин и свалился без чувств. Мы рады, что тебе полегчало. – Кармал резко встал на ноги. – Выпей очищающего настоя и хорошенько выспись, дорогой брат. Мы нуждаемся в твоем скорейшем выздоровлении. Нет-нет, не вставай, мы сами в состоянии отодвинуть эти засовы. Прошу вас, светлейший лорд! Надеюсь, милый Соф, ты больше не станешь так напиваться. Если это тебя утешит, мы можем заверить, что до гибели мира ты скорее всего не доживешь.

Бросив через плечо это двусмысленное обещание, владыка вышел вслед за придворным магом из комнаты и прикрыл за собой дверь.

А Соф Омри бессильно опустился на подушки.

Глава 16

– Вы неосмотрительны, владыка, – недовольно заметил лорд Региус, когда они сели в экипаж. – К чему было упоминать громы, молнии и особенно – очистительный огонь?

– Опасаетесь, как бы хитроумный Соф не сумел разнюхать что-нибудь о Белой деве? Полноте, милорд, оставьте эти мрачные мысли. Вы же лично допросили всех служителей архива и убедились, что никто, кроме юного Стига, не знает легенды. А Стиг поклялся на Красном айкасе, что рассказывал ее только вам, мне и Алмели. И больше никому не расскажет, поскольку вы поставили ему магический блок. Старик, от которого юноша ее услышал, умер. Все, беспокоиться не о чем. Не думаете же вы, что кто-то из нас троих способен проболтаться?

– И тем не менее… – проворчал маг.

– Ладно, ладно, я был неосторожен. Признание братца захватило меня врасплох. Вы заметили, насколько его догадки близки к истине? Кто бы мог подумать, что этот трусливый бурдюк сала окажется настолько проницательным! Но вы тоже не без вины, высокочтимый лорд. Помнится, я просил вас прощупать мысли первого советника, когда выяснилось, что пройдоха крутится около Хайны.

– Я прощупал.

– Ну да, как же, как же! Наш милый друг привязался к бедной сиротке и не хочет оставлять ее на произвол судьбы! Я ведь еще тогда указал вам, что этот карамельный сироп совершенно не вяжется с обликом моего бесценного братца. Сантименты и господин Соф Омри несовместимы, как масло и вода.

– А я тогда же ответил вам, что не родился еще нагорн, способный обмануть сгорнийского мага.

– Ну и как вы объясните, что Омри удалось утаить от вас свои истинные намерения? А ведь вы могли бы уже понять, что мой братец – настоящий талант по части скрытности. Не он ли, будучи зеленым юнцом, сумел обвести вокруг пальца одного Верховного лорда? Помнится, тот лорд даже не подозревал, сколько ненависти к брату-инфанту скопилось в душе милого отрока, пока эта ненависть не хлынула через край.

– Сколько можно припоминать мне ту злосчастную историю! – вспылил маг. – Я еще тогда, три десятка солнц назад, поставил мощнейший магический блок и гарантировал вашему батюшке, что его старший сын никогда и помыслить не сможет о том, чтобы причинить вам вред. Могу и сейчас в этом поклясться. Чего еще вы от меня хотите? Думаете, это большое удовольствие – ковыряться в мозгах ваших подданных, выуживая ничтожные смрадные мыслишки: как бы урвать кус побольше да посильнее нагадить ближнему? Меня уже тошнит от возни в головах ваших тупых, злобных и жадных соплеменников. Лучше уж рыться в выгребной яме! К вам это не относится, государь. Вы единственный из нагорнов способны породить стоящую идею за рамками всей этой мышиной возни.

Владыка слегка поклонился придворному магу, с трудом удержав на лице серьезное выражение.

– Благодарю вас, светлейший лорд. Я вот все хотел полюбопытствовать насчет сгорнов, да как-то к слову не приходилось… Надо полагать, их мысли куда возвышеннее наших?

– Если говорить о простых сгорнах, я бы назвал их мысли более сдержанными. Когда знаешь с детства, что лорд-хозяин в любую минуту может заглянуть к тебе в черепушку и дать подзатыльник за непристойную или злобную фантазию, поневоле научишься держать мысли в узде. Что касается самих лордов, то их мыслительные процессы для меня тайна. Втихаря у них в головах не покопаешься, их айкасы не позволят, а если действовать в открытую, шум поднимется до небес. Могут и Большой совет созвать, и из Верховных лордов попросить. Мнится мне, не стоят они того, их мысли. Зато в головах своих учеников я могу устраивать ревизию хоть каждый день. Могу, но не хочу. Скучно это. Иной раз, правда, удается наткнуться на занятную мыслишку, но все реже и реже. То ли они глупеют, то ли я старею…

Ученики Верховного лорда владыку мало занимали, поэтому он с трудом дождался паузы, чтобы задать новый вопрос, вызывающий куда более живой интерес:

– А Алмель? Ее мысли так же ничтожны, как у остальных нагорнов?

Лорд Региус неожиданно стушевался. Это было настолько на него не похоже, что Кармал не поверил своим глазам.

– Что такое, ваша светлость? Уж не хотите ли вы сказать, что ее мысли для вас закрыты?!

Верховный лорд издал непонятный звук – то ли покряхтел, то ли покашлял.

– Не совсем так, государь. Общие контуры мне видны. Я знаю, например, что она искренне к вам расположена и на дух не выносит первого советника… Кстати, мы, кажется, отклонились от темы. Вы спрашивали, как первому советнику удалось скрыть от меня свои истинные намерения относительно Хайны. Вынужден признать: я не слишком усердно его прощупывал, кое-что мог и пропустить. Но насчет своих чувств к девочке Соф Омри не лгал. Он и правда тепло к ней относится. Иначе я бы немедленно его поймал.

Владыка опустил голову, пряча улыбку. Старый зазнайка так поспешил сменить неприятную для себя тему, что пошел на неслыханное нарушение собственных принципов: практически признал свою ошибку. В честь этого знаменательного события Кармал решил проявить великодушие и не стал торжествовать победу.

– Что ж… Надо думать, на этот раз вы покопались в его голове более основательно. Ну, и что скажете?

Верховный лорд пожал плечами.

– Что тут скажешь? Похмелье. Отвратительное самочувствие. Подавлен. Испуган до колик. Старался говорить только правду. Хотя, разумеется, не всю. Но вы, без сомнения, сами догадываетесь, о чем он умолчал.

– Да уж, догадаться несложно! – усмехнулся Кармал. – Бедняга Соф сидел и потирал ручки в предвкушении моего краха. Думал, Хайна с ее Даром сотрет с лица земли половину населения Плоскогорья. А меня, надо полагать, в первую очередь… Хотя это необязательно. Два-три добротных стихийных бедствия, и мои подданные наверняка устроили бы бунт вопреки всем вашим магическим штучкам. Массовый страх смерти – великая сила, особенно если его умело подстегивать. Чем наш любезный братец и собирался заняться. Так вот в чем разгадка его чудесного исцеления! Я-то начал подозревать, что Соф с годами размяк и подрастерял былой накал чувств. А он, оказывается, просто выжидал, пока проявится Дар у малышки Хайны. Умно, ничего не скажешь! Зачем изводить себя ненавистью и вынашивать злодейские замыслы, тем более что это ужасно болезненно, если уверен, что твой враг обречен. Ах, Соф! Здорово же его, должно быть, скорчило, когда осведомители донесли, что девчонка всего лишь воскрешает мертвецов! Кстати, светлейший лорд, а вы умеете воскрешать мертвых?

– Нет, – сухо ответил маг. – И сильно сомневаюсь, что кто-либо другой умеет это делать. Мальчик определенно был жив, когда Хайна приступила к своему странному магическому ритуалу.

– Возможно, я ошибаюсь, – осторожно начал Кармал, понимая, что вступает на зыбкую почву, – но мне кажется, ваша светлость, что этот эпизод с исцелением мальчика вызывает у вас довольно сильные и… скажем так, противоречивые чувства. Не могли бы вы немного прояснить для меня свое отношение к Дару Хайны, милорд?

В полном соответствии с ожиданиями владыки на физиономии мага появилось такое суровое и чопорное выражение, словно Кармал предложил ему побегать среди бела дня нагишом по дворцовой площади. Тонкогубый рот превратился в прямую щель, седые мохнатые брови сползли к переносице. Казалось, старик вот-вот даст волю гневу, но когда он заговорил, голос его звучал спокойно, хотя и неприязненно.

– Я занимаюсь магией больше двух с половиной веков. Надеюсь, никто не посмеет сказать, что я не преуспел в своем деле. Во всей Горной стране найдется не больше двух-трех магов, искусство которых сравнится с моим. Не стану утверждать, будто в совершенстве владею всеми известными магическими навыками, – это попросту невозможно. У каждого из нас, сгорнийских магов, своя специализация, и мы затрачиваем дюжины и дюжины лет – два, три, а то и четыре человеческих века, – чтобы достичь в ней определенных высот. Но в одном я уверен… Точнее, – поправился маг, – был уверен до сих пор. Мне, как и всякому Верховному лорду, знакомы хотя бы азы любой магической техники, используемой в нашем мире.

– Включая магическую технику нагорнийских ведьм? – уточнил Кармал.

– А! – пренебрежительно отмахнулся лорд Региус. – Простенькие фокусы, практикуемые вашими ведьмами, имеют не большее отношение к магии, чем детские куличики к высокому кулинарному искусству.

«Высокомерный засранец! – усмехнулся про себя Кармал. – То-то тебе с твоей высокой магией не удается проникнуть в мысли Алмели. А ведь она даже не ведьма, а всего лишь дочь ведьмы…»

– Ну так вот, – продолжал маг. – О технике, которую применила Хайна в случае с раненым мальчиком, я никогда не слышал. Более того, не могу припомнить ничего, что хотя бы отдаленно ее напоминало.

– И это вас пугает? – предположил владыка.

– Не мелите чепухи! – все-таки взорвался маг. – Для того чтобы испугать меня, нужно нечто куда более ужасное, чем сомнительный Дар какой-то соплячки! Я всего лишь несколько растерян, что вполне естественно в таких обстоятельствах. Если помните, первоначально предполагалось, что я буду руководить девочкой, когда – вернее если – у нее откроется Дар. Ну и как, по-вашему, я могу руководить тем, чего не понимаю? Кроме того, как вы давеча остроумно заметили, Дар Хайны – не совсем то, что требуется для наших целей. Я готов довериться предчувствию вашей хитроумной наложницы и допустить, что нужный нам Дар у девочки еще проявится. Но хотелось бы знать – когда? Вы, должно быть, понимаете, что последствия нашего… м-м… предприятия проявятся далеко не сразу. Пройдет не одна дюжина лет, прежде чем станет понятно, какие плоды сулит наш замысел. Если, конечно, Хайна сумеет исполнить возложенную на нее миссию. А что, если интересующий нас Дар проявится у нее к старости? Мы с вами просто не доживем до результата. Вы – потому что человеческий век короток, я – потому что почти исчерпал резервы, которые дает магическое искусство для продления жизни. Так стоило ли вообще затевать это дело, если нам не суждено увидеть финал?

– Откровенно говоря, я не совсем вас понимаю, высокочтимый лорд. Когда мы с вами, как вы выразились, затевали это дело, надежда на результат была ничтожной. Чем мы располагали? Единственной в своем роде легендой полуторатысячелетней давности, сведениями о вашем варварском обычае, требующем уничтожать сгорнийских младенцев, которые имели несчастье родиться бесцветными, да смутными слухами, будто одному из таких младенцев, возможно, удалось спастись. Каковы были шансы, что посетившая нас призрачная фантазия может сбыться? Практически никаких. И тем не менее вы не задумываясь поддержали меня в моем безумном начинании. Теперь у нас есть живая и здоровая девочка, внешне очень похожая на описание Белой девы. У этой девочки только что прорезался уникальный Дар, неведомый самым умудренным магам Гор. И именно теперь вы заявляете, что затевать это дело не стоило, поскольку мало надежды, что нам доведется увидеть финал. По-моему, это несколько непоследовательно.

Минуту или две лорд Региус молчал – видимо, подыскивал доводы в оправдание своего неожиданного уныния. А не найдя таковых, сердито проворчал:

– Не знаю. Может, вы и правы. Я старик, а старики склонны предрекать неудачи, дабы не слишком обольщаться надеждой. Да, теперь мы гораздо ближе к цели, чем были четыре года назад. Только разницы почти не видно – очень уж она далека, наша цель. А тут еще выясняется, что я не в силах ее приблизить. Я провозился с девочкой целый день. Я применил все известные мне техники глубинного проникновения. Я водил над ней своими айкасами, пока не падала рука. Потом дышал на них, протирал замшей и снова водил туда-сюда до мельтешения в глазах. Под конец я потрясал и щелкал Камнями, точно балаганная плясунья браслетами. И ничего. Ни единой искорки.

– Ну что же, – вздохнул Кармал. – Стало быть, нужно принять как данность, что мы не в состоянии влиять на магические способности Хайны. Придется подождать, пока Дар не проявится у нее сам собой.

– Не спешите сдавать эту партию, владыка. Еще не все потеряно. Есть у меня в запасе три средства, которые можно испробовать. – Старик нахмурился. – Видит оакс, мне бы очень не хотелось к ним прибегать – по разным причинам. Но деваться, похоже, некуда.

– Вы расскажете мне о них? – без особой надежды спросил Кармал, зная, как не любит лорд Региус посвящать посторонних в свою магическую кухню.

– Да. Мне понадобится ваша помощь, государь. Едва ли вам когда-нибудь доводилось слышать об этом, но в магическом пространстве существует место, называемое Кладезем. Никому не известно, кто, как и зачем его создал, да для нас это и не важно. Важно то, что туда попадают все знания и сведения, добытые посредством магии. Проникнуть в Кладезь практически невозможно – слишком уж хорошо это место защищено. Но все сгорнийские маги время от времени такие попытки предпринимают. Кому-то удается пробить одну защиту, кому-то – две или три, самым талантливым – до десятка. Только рано или поздно сдаются даже корифеи, потому как защитам этим несть числа. И вот я подумал: а нельзя ли одолеть их, объединив наши усилия? Нет, это я неудачно выразился. Мой план заключается в том, чтобы встретиться один на один с самыми одаренными и искусными магами Гор. Встретиться и попробовать вытянуть все, что они знают о преодолении этих защит. Возможно, обобщив их опыт, я сумею взять Кладезь штурмом. В случае удачи мы узнаем о Дарах Хайны, явных и скрытых, а также о способах воздействия на них все, что только можно узнать.

– А чем я могу помочь?

– Я как раз к этому перехожу. Трудность в том, что сгорнийские маги и лорды по природе своей одиночки. Они не лезут в чужие дела и никого не допускают в свои. Случаи, когда они объединяли силы ради какой-то общей цели, можно пересчитать по пальцам. И естественно, что у них, то есть у нас, не принято делиться друг с другом своими знаниями, опытом и прочими секретами мастерства. Смешно надеяться, что они добровольно захотят со мной пооткровенничать о своих техниках работы с защитами. Тайком покопаться в их головах, как я говорил, не получится. Равно как и воздействовать на них другими магическими средствами. При первой же такой попытке айкасы загудят, как земля под табуном, и засверкают ярче начищенной меди в лучах полуденного солнца. Так что действовать тут нужно хитростью. Через две – нет, уже через полторы луны – вся сгорнийская знать съедется на Большую встречу. Вы помните, конечно, что она проходит всего раз в дюжину лет, а потому собирает всех горных лордов, магов и учеников, которые способны добраться до Зачарованной рощи. Настроение на этих встречах царит праздничное, беззаботное. Едва ли можно придумать более удачное время и место для непринужденной беседы о тайнах магического искусства. Надеюсь, владыка, вы не откажетесь внести небольшую лепту в организацию этого праздника? В ваших садах со дня на день зацветет ликанетта, а до встречи как раз остается достаточно времени, чтобы бальзам из лепестков успел хорошенько настояться. Как мы знаем по опыту, ничто не развязывает языки сгорнов лучше, чем это дивное снадобье.

– Мои подданные поднимут мятеж, если я переведу весь цвет ликанетты на сгорнов, – мрачно предрек владыка. – Ну да ладно, ради дела пожалую вам меру-другую. А что, если ваш план все-таки не сработает? Например, маги, налакавшись бальзама, не захотят говорить о своих секретах, а затянут застольную песню? Или их знаний окажется недостаточно, чтобы проникнуть в Кладезь?

Лорд Региус заметно сник.

– Тогда попробую вытянуть из них все возможные слухи о Бледной нежити. Может, удастся получить сведения, которые помогут понять, с чем мы имеем дело. Или кто-то слышал о Даре, невидимом для айкасов. Но, откровенно говоря, хотелось бы избежать подобных вопросов. Они опасны. Одно дело спрашивать о Кладезе, которым занимаются все, кому не лень, и совсем другое – о Бледной нежити и неявных Дарах. Слишком уж мы откроемся.

– М-да, пожалуй, – согласился Кармал. – А третье средство? Не лучше ли сначала обратиться к нему?

– Нет. К третьему средству я прибегну в самом крайнем случае, – твердо сказал старик и пробормотал себе под нос что-то, явно не предназначенное для ушей владыки. Но слух у Кармала был острый, он сумел разобрать: – Пока остался хоть один способ этого избежать, ни за что не пойду на поклон к Умберу.

Глава 17

Не донеся ложку до рта, Хайна вдруг выпрямилась и настороженно замерла.

– Ну, что опять стряслось, непоседа? – добродушно проворчала Лана, все еще не потерявшая надежды внушить воспитаннице хотя бы некоторые представления о правилах поведения за столом. Можно смириться с тем, что ребенок болтает ногами, елозит по лавке, тайком набивает хлебом карманы и не умолкает ни на минуту. Но неспособность съесть миску каши, не вскочив дюжину раз из-за стола – это уж слишком!

– Айраны! Три… нет, два айрана и лошадь свернули в наш переулок. Колеса у повозки легкие, не телега. Может, это Алмель?

– Ну и слух у тебя! – поразилась целительница. – Я ничего не слышу. Нет, для Алмели еще рано. Четверти луны не прошло, как она приезжала. Ешь, неугомонная.

Но Хайна уже нетерпеливо приплясывала у окна, ожидая появления повозки.

– Точно, Алмель! – закричала она, когда в поле зрения вплыли две белоснежные морды, увенчанные позолоченными рогами. – Ба, я ее встречу, а доем потом, ладно?

– Алмель? Так скоро? Не случилось ли чего? – Лана с кряхтеньем приподнялась над лавкой и начала осторожно выбираться из-за стола. От волнения она пропустила вопрос девочки мимо ушей.

Хайна повернулась к бабушке, но заметила мелькнувшее над частоколом знакомое личико, взвизгнула «Зельда!» и вихрем унеслась на двор, не дождавшись разрешения.

Они с Зельдой не виделись всего пять или шесть дней, но Хайна уже успела соскучиться. Прежде она не представляла себе, как это здорово – дружить со сверстниками. Все дети представлялись ей маленькими чудовищами, злобными и противными. Казалось, они только и ждут удобной минуты, чтобы устроить исподтишка какую-нибудь пакость: обозвать, швырнуть грязью, облить водой, набросать на двор навоза или обмазать им калитку. Ну и Хайна, разумеется, не давала им спуску.

Эта вражда, стойкая и длительная, приучила девочку к мысли, что других отношений с детьми у нее не может быть. Дело ли тут в ее необычной внешности, в том, что она чужачка, или в статусе ведьмы, который она получила, поселившись в доме Ланы, – так или иначе, дети проникались к Хайне неприязнью с первой минуты встречи. Это нисколько не мешало Хайне чувствовать себя счастливой: у нее были Лана и Алмель, которые ее любили, было множество дел по хозяйству и занятий для души, была, наконец, война с местными мальчишками, приносившая свои радости. И только встреча с Зельдой и Вачеком открыла Хайне, как многого она была лишена. Оказывается, с детьми можно играть! Изображать из себя страшных чудищ и отважных воинов, великих магов и гордых владык, крикливых торговок и веселых балаганных зазывал, кузнецов, бочаров, горшечников, купцов, судей… Можно наврать с три короба, описывая миры, где невообразимые твари живут по самым нелепым законам и обычаям. Можно побегать наперегонки, устроить состязание кто дальше спрыгнет с крыши сарая или собьет камнем больше колышков.

Это было сказочно приятное открытие, и Хайна в душе огорчилась, когда Алмель, желая помочь Зельде с Вачеком, забрала их во дворец. Девочка понимала, что для вчерашних нищих это неслыханная удача, но понимала также, что будет здорово скучать по своим новым друзьям.

И теперь она, против обыкновения, не повисла на шее у Алмели и не засыпала ее вопросами и новостями, а всего лишь чмокнула ее в щеку.

– Здравствуй, Алмель! Как хорошо, что вы приехали так скоро! Зельда! Какая ты красивая!

Зельда зарделась от удовольствия. Своим восхищением Хайна, сама того не зная, растопила последний ледок сомнения в душе девочки. До сих пор Зельда относилась к новой знакомой с некоторой опаской, несмотря на благодарность, которую испытывала к ней за спасение брата. Как ни крути, но спасительница была ведьмой, а всякому нагорну известно, что от ведьмы лучше держаться подальше. Никогда не угадаешь заранее, чего от нее ждать. Сегодня она тебя исцелила, а завтра, глядишь, напустит порчу. К тому же Хайна сама по себе была очень странной. Во-первых, она странно выглядела (так же странно и пугающе выглядел бы, наверное, человек с черными белками глаз или, к примеру, зубами). Во-вторых, у нее были странные диковатые фантазии и буйные, совсем не девичьи игры. (Вачека это приводило в восторг, ну а Зельду сильно смущало.) В-третьих, Хайна не знала и не понимала самых простых правил, которым нормальные дети учатся, едва начинают говорить и играть друг с другом.

Любая девочка и любой мальчик стремятся в своей компании верховодить. Если ты отказываешься участвовать в состязании за главенство, то очень скоро к тебе начинают относиться, как к слабаку: шпынять, насмехаться, помыкать. Чтобы избежать этой участи, в компании сверстников нужно строго соблюдать некоторые негласные правила. Например, разговаривать небрежным, слегка скучающим тоном. Ничему не удивляться, не восторгаться, не вопить: «Ух ты! Вот это да!».

Зельда с Вачеком, слишком взбудораженные нападением мальчишек, потрясенные ранением Вачека и его чудесным исцелением, нарушили этот негласный кодекс и тем самым как бы согласились признать превосходство новой знакомой. А Хайна, словно не заметив этого, добровольно отказалась от привилегий главной. Набросилась на них с вопросами, жадно слушала их рассказ, удивлялась, недоумевала, негодовала – словом, вела себя глупо и простодушно, ровно малое дитя. Правда, ни у Зельды, ни у Вачека отчего-то не возникло искушения поднять ее на смех. Возможно, потому что Хайна была ведьмой, а насмехаться над ведьмой – дело опасное. Или потому, что они не хотели выглядеть неблагодарными. А может быть, по какой-то иной, непонятной им самим причине. В общем, смеяться они не стали, зато почувствовали неловкость, которую по мере сил постарались скрыть. Вачеку – младшему, к тому же грубоватому, как все мальчишки, – было проще. Немного поболтав с Хайной, он вполне оценил преимущества прямоты и непосредственности и легко усвоил новый стиль общения. А вот Зельда, которая долго приучала себя взвешивать в разговоре с подругами каждое слово, каждый жест и интонацию, годами оттачивала искусство вести тонкую, полную намеков и двусмысленностей беседу, совершенно не знала, как себя вести. Несколько раз ей приходило в голову, что она, пожалуй, предпочла бы не заводить знакомство с Хайной.

Однако, если бы ей напомнили об этом теперь, она бы искренне удивилась. И даже возмутилась бы. По-детски наивное восхищение Хайны грело душу, тешило гордость и так целительно воздействовало на раны, нанесенные самолюбию недавними подругами…

В первый же день пребывания во дворце Зельда, увидев себя в зеркале в новом наряде, не утерпела и упросила Алмель отпустить ее на часок домой – показаться родным и знакомым. Больше всего ей хотелось поразить воображение подружек, отыгравшись за недавние унижения «проклятой». Конечно, она понимала, что ждать от девочек воплей восторга и восхищения не приходится. Понимала, но надеялась застигнуть их врасплох, увидеть отражение своего триумфа в завистливых взглядах, полюбоваться на вытянувшиеся физиономии… Только оказалось, что девочки владели искусством «держать лицо» куда лучше, чем Зельда. При виде двух бывших подружек она нарочно замедлила шаг и отвернулась, словно бы ее внимание привлекло что-то на другой стороне улицы. Она шла и ждала, что ее вот-вот окликнут, а дождалась только ядовитой реплики в спину:

– Тина, кто сказал тебе, что с семьи горшечника сняли проклятие? Эльмина? Плюнь ей в глаза! Только проклятая может напялить на себя такую безвкусицу.

Зельда попыталась сохранить отсутствующий вид, но почувствовала, как лицо заливает краска, и невольно пошла быстрее, подталкиваемая в спину противным хихиканьем. Нет, Вачек, без сомнений, прав: маленькая ведьма – лучшая на свете девчонка и замечательный товарищ по играм.

– Тебе правда нравится? – Зельда подняла руки и завертелась, позвякивая браслетами с крошечными колокольчиками.

– Еще как! Ой, когда кружишься, ты сама похожа на расписной колокольчик! – засмеялась Хайна. – Такая же нарядная и звонкая. Бежим на задний двор! Я построила себе домик, почти как настоящий, там даже стол есть, и лавки. Давай будем играть, что ты – великий путешественник, который вернулся из дальних стран и рассказывает домашним обо всяких диковинах. Как тебе дворец? Очень роскошный? Алмель обещала, что когда-нибудь меня туда свозит, но все не везет… – Хайна запнулась и смущенно обернулась к покровительнице. – Ой, Алмель! Ты не рассердишься, если мы с Зельдой немного поиграем во дворе? Бабушка дома, ждет тебя. Мы тоже скоро придем, правда, Зельда?

– Идите уж, гулены! – улыбнулась Алмель. – Можете особенно не торопиться. Мы с Ланой в кои-то веки хоть чаю попьем спокойно.

– Алмель, детка! – воскликнула Лана, заключая в объятия дорогую гостью. Потом отстранилась и спросила тревожно: – Что-нибудь случилось? Ты приехала раньше, чем собиралась.

– Даже не знаю, как сказать… – Заметив, что в глазах целительницы мелькнул страх, Алмель обругала себя за неудачное вступление и снова обняла старушку. – Нет-нет, не пугайся! Пока ничего плохого не случилось, и я вовсе не уверена, что должно случиться. Но мне нужно с тобой посоветоваться.

Глядя на белую кожу, проглядывающую сквозь седые прядки (голова Ланы едва доходила наложнице до плеча), Алмель почувствовала, как у нее защемило в груди от нежности. За те годы, что Хайна жила в доме Ланы, женщины сблизились и привязались друг к другу, как родные. В каком-то смысле они и впрямь породнились. Лана души не чаяла в приемной внучке и, похоже, просто не помнила, что в жилах девочки течет чужая кровь. Не удивительно, что Алмель, которая опекала и любила Хайну, как младшую сестру, очень скоро стала в этом доме своей. Но и помимо любви к маленькой сгорнийке женщин многое связывало. Одна – ведьма, другая – дочь ведьмы, обе выросли на одних сказках, на одних и тех же представлениях о добре и зле, во многом отличных от общепринятых. Обе считались париями среди добропорядочных обывателей, обе хорошо знали, что такое одиночество в окружении людей, которые тебя боятся и презирают. Лана ласково называла Алмель доченькой и своей девочкой, и Алмель чувствовала, что это не просто слова.

Именно поэтому Алмель приехала сегодня к целительнице. Она нуждалась в советчике, которому могла доверять, но еще больше – в понимании, в таком слушателе, которому не надо объяснять очевидное. Лана обоим требованиям отвечала идеально. «Но она такая старенькая! – думала Алмель, прижимаясь щекой к седой макушке. – Как же сказать ей обо всем? Одна мысль о разлуке с Хайной надорвет ей сердце. Ох, хорошо бы мы придумали другой выход!»

Лана между тем направила свою тревогу в хозяйственное русло.

– Что же мы стоим? Давай-ка, девонька, садись за стол. Я подогрею кашу и заварю свежего чая. Тебе с какой травкой? С душевницей и верицей? Или с многоцветником? Жаль, не знали мы с Хайной, что у нас сегодня гости, не то лепешек бы настряпали. Вообще-то мы вчера целую гору напекли, должно было много остаться, да наша запасливая мышка их, как водится, по своим кладовочкам растащила, не сыщешь теперь. А то, может, поставлю тесто? Дело-то недолгое.

– Нет, душенька, не надо ничего ставить. У нас с тобой совсем немного времени, того и гляди, девчонки прибегут. А мне необходимо поговорить с тобой наедине. Предупреждаю: я собираюсь стать клятвопреступницей и открыть тебе страшную государственную тайну. Нам обеим не сносить головы, если об этом кто-нибудь узнает.

– Но Алмель… А как же лорд Региус?! – испугалась старушка. – Говорят, для сгорнийских магов не существует тайн, они видят людей насквозь. Он с одного взгляда поймет, что ты мне открылась…

– Похоже, дорогая, что слухи о всемогуществе сгорнийских магов сильно преувеличены, – усмехнулась Алмель. – По крайней мере это касается лорда Региуса. Я почти из первых уст знаю, что мои мысли для него закрыты. И скорее всего не только мои. Собственно, потому-то мне и понадобился твой совет. Лана, прошу тебя, сядь же наконец! Мне трудно говорить, когда ты хлопочешь по дому.

– Сейчас, дочка, сейчас, – пробормотала Лана, снимая с огня медный данх с кипятком. – Не за пустым же столом сидеть. Хоть чаю выпьем. Давай подставляй кружку. Ну, вот и все, теперь можешь рассказывать. Как ты узнала, что лорд Региус не стоит своей славы?

– Кармал пересказал мне один разговор. Очень любопытный разговор, примечательный во всех отношениях… Но лучше я начну сначала. Ты знаешь, почему Кармал приказал выкупить Хайну у горного лорда и привезти сюда, на Плоскогорье?

– Только то, что мы мне сказала: владыка ожидает, что у моей девочки откроется какой-то редкий могущественный Дар.

– А какой именно Дар, ты не догадываешься?

– Куда мне! Раза три ворожила на новую луну, да, видно, большие вельможи ведьмам не по зубам. Я ведь совсем не представляю, чем у них голова занята – о чем думают, чего хотят…

– Ну, это, положим, не загадка. Вельможи хотят того же, чего и прочие смертные: признания, восхищения, власти, безопасности, куска полакомее да добра побогаче. Кармал – особый случай. Если я скажу тебе, чего он хочет, ты, пожалуй, сочтешь его безумцем. Только это не так… не совсем так. Он гораздо умнее, проницательнее и величественнее большинства наших соплеменников. Но для того чтобы понять это, нужно хорошо его знать.

В детстве Кармал, как и все мальчишки, обожал героические сказки. Только в отличие от обычных мальчишек, которым сказки рассказывают бабушки, у Кармала был целый государственный архив со многими дюжинами мемориков, знающими наизусть многие дюжины сказаний, былин и легенд. Благодаря им будущий владыка к пятнадцати годам знал историю Плоскогорья лучше, чем любой придворный историк. Голова у Кармала устроена иначе, чем у большинства людей. Ему удалось не только сложить из разрозненных сведений последовательную и цельную картину, но и найти определенную закономерность в развитии событий.

– Ты хочешь сказать, что он сумел разгадать узор, задуманный Хозяйкой судеб?

Алмель улыбнулась.

– Едва ли Кармал согласился бы с твоим толкованием. При всем своем уме владыка не свободен от заблуждений. Одно из них – его несокрушимая уверенность в том, что люди сами хозяева своих судеб.

– Мальчишка! – Лана покачала головой. – Подобные заблуждения чреваты горьким разочарованием.

– Я понимаю. И стелю ему соломки, где могу. Но, боюсь, Кармал все равно рискует свернуть себе шею. К сожалению, я не всесильна. – Алмель умолкла, погрузившись в свои мрачные мысли, но быстро спохватилась. – Ладно, это совсем другая тема. Я остановилась на том, что Кармал увидел закономерность в исторической картине, которая ему открылась. Подробности пропущу, перейду сразу к его выводам. Кармал уверен, что сообщество любых живых тварей – и человечество в том числе – может уцелеть только в борьбе. Войны, мятежи, повальный мор, голод, стихийные бедствия – необходимые условия выживания людей. Если оградить какой-нибудь народ от смертельных опасностей, это неизбежно приведет к его вырождению и гибели…

– Погоди, детка, я не поняла. Как же войны и мор могут защитить людей от гибели?

– Понимаю, родная, для человека непривычного это звучит дико. Мне самой понадобилось не меньше года, чтобы понять доводы Кармала. А у нас с тобой на все про все час, от силы два. Поэтому не стану тебя убеждать, приведу одно сравнение. Представь себе человека, которого с младенчества оградили от всех опасностей. Кормили протертой пищей, чтобы не подавился, поили только теплым, чтобы не обжегся и не застудил горло, носили на руках, чтобы не ушибся при ходьбе, одевали потеплее, чтобы не продуло, не пускали в дом чужих, чтобы не принесли заразы. Как, по-твоему, долго такой человек проживет, если условия его жизни вдруг изменятся?

– Долго он не проживет в любом случае, – уверенно сказала Лана. – Какая-никакая, а хворь в нем обязательно заведется. Наше нутро к такой неге не приспособлено.

– Вот и с родом людским примерно такая же картина. Понимаю: сравнение – не доказательство, но поверь мне пока на слово.

– М-м… Ладно, продолжай, милая.

– В прошлом все было в порядке, опасностей у нагорнов хватало. Потом они неудачно напали на сгорнов, потерпели поражение, и тогдашний владыка, потрясенный возможностями сгорнийских магов, соблазнил всяческими мирскими благами одного из Верховных лордов. Они заключили договор. Верховный лорд – предшественник лорда Региуса – получил право претендовать на любое имущество владыки, какое ему приглянется, а взамен брал на себя обязательство оградить повелителя нагорнов от любых посягательств на его власть, жизнь и здоровье. Со временем как-то само собой вышло, что круг обязанностей придворного мага расширился. Теперь он защищает владыку не только от злоумышленников, но и от хворей, несчастных случаев, посягательств на казну и прочих неприятностей. Кроме того, опека Верховного лорда распространилась на членов семьи повелителя, на его фаворитов, а частично и на все остальное население Плоскогорья. Ведь мор или стихийное бедствие, случись они даже где-нибудь на границе, нанесли бы ущерб множеству подданных владыки, а значит, ударили бы по казне или, другими словами, по монаршему карману.

Вот так и вышло, что наша жизнь потекла по искусственному руслу и вместо быстрой горной речки стала напоминать сточную канаву. С одной стороны, нагорнов защитили от враждебной стихии, с другой – пресекли любые их попытки посягнуть на существующий порядок вещей. Население, во-первых, начало стремительно расти, все больше и больше опустошая и истощая земли Плоскогорья, а во-вторых, поделилось на закрытые кланы. Если раньше у способного и честолюбивого юноши из низов был шанс пробиться наверх, заключить брак с девицей из благородной семьи и влить свежую кровь в жилы высшей знати, то теперь никакие таланты не помогут ему одолеть барьера, разделяющего нищих и ремесленников или ремесленников и мастеров, мастеров и купцов, купцов и чиновников…

– А как же ты рассказывала, будто владыка набирает мальчишек из бедноты, отдает их в обучение, а потом зачисляет к себе на службу и даже, бывает, ставит над потомственными чиновниками?

– Верно, Кармал изо всех сил старается расшатать межсословные границы. Но у него ничего не выходит. Несмотря на власть и богатство, которыми он щедро одаривает своих выдвиженцев, вельможи и чиновники отказываются выдавать за них своих дочерей, предпочитая заключать браки между своими. А от междусобойных браков рождается все больше больных и слабоумных детей, и не только у знати, а в прочих сословиях тоже. Просто у знати чаще, потому что их круг – самый узкий. Представляешь, что будет с нагорнами через дюжину дюжин лет?

– Выродимся? Но я не поняла, при чем тут опасности, борьба? Разве для выживания не достаточно просто отменить сословные границы?

– Сословные границы не отменишь властью одного человека, пускай даже монарха. Кармал пытался сделать нечто подобное, и вельможи быстренько наняли в противовес ему, для защиты своих интересов Верховного лорда Септимуса. Поскольку ни жизни, ни благосостоянию владыки их действия не угрожали, лорд Региус отказался участвовать в противостоянии. Но даже если бы не отказался и они с Кармалом одержали бы верх, по сути это ничего не изменило бы. Просто вырождение растянулось бы во времени, потому что из нескольких маленьких замкнутых сообществ сложилось бы одно большое, но тоже замкнутое.

А вот если бы нагорны боролись с разного рода опасностями, все было бы иначе. В борьбе выживают сильнейшие, те, кто дает сильное и жизнеспособное потомство.

– Какая жестокая истина… – Лана зябко повела плечами. – И неприятная. Прости, родная, если я тебя задела. Но ты ведь приехала не для того, чтобы обратить меня в веру своего повелителя? Кажется, я догадываюсь, в чем дело. Владыка ожидает, что у нашей Хайны проявится какой-нибудь ужасный разрушительный Дар, правильно? Ты боишься, что он заставит мою малышку сеять на Плоскогорье смерть?

– Нет, душа моя, это уже в прошлом. Но давай я расскажу все по порядку, ладно? Кармал вырос и стал владыкой, но его интерес к архиву не угас. Время от времени он вызывает к себе в покои очередного меморика и слушает древние сказания. И вот четыре года назад ему рассказали одну удивительную легенду. Оказывается, Горная страна не всегда была отрезана от мира. Полторы тысячи лет назад существовали тропы, по которым на Плоскогорье приходили караваны из Низинных земель. Но однажды нагорнийские разбойники напали на такой караван и жестоко убили всех караванщиков. Последний, умирая, выкрикнул какое-то проклятие, после чего неведомо откуда явилась Белая дева, которая истребила разбойников, испепелила землю на много дней пути вокруг и вызвала обвал. Обвал уничтожил тропы и оборвал все связи между Плоскогорьем и Низиной.

Вышло так, что Кармал слушал эту легенду в обществе лорда Региуса, и тот заметил, что по описанию Белая дева во многом похожа на недужных младенцев, которые появляются в каждом сгорнийском роду раз в сотню лет и считаются проклятием рода, а потому немедленно приносятся в жертву священному животному. Кармала это совпадение чрезвычайно заинтриговало. Когда один из его агентов принес слух, что в роду лорда Хедрига есть девочка, хворая Бледной нежитью, и ей по прихоти судьбы удалось выжить, владыка немедленно отправил за ней первого советника, известного тебе господина Омри.

– Зачем? Что он рассчитывал получить? Смертоносное оружие? Повелительницу убийственных стихий?

– Поначалу, наверное, да. Но я ведь не бездействовала все эти годы, хотя и не верила в душе, что Хайна обладает Даром девы из легенды. Но вдруг Кармал прав, а я ошибаюсь? В общем, на всякий случай я убеждала его, что таланты Хайны, буде они у нее проявятся, разумнее использовать не для того, чтобы впустить в наш мир разрушение и смерть, а для уничтожения границы, отделяющей Горную страну от остального мира. Ведь именно из-за этой границы наше общество стало закрытым и обречено на вымирание.

– Ты думаешь, что исчезновение внешней границы приведет к падению межсословных барьеров? Но почему? Если вельможи, купцы, мастера и ремесленники отказываются выдавать дочерей за выходцев из других сословий, почему они согласятся на брак детей с чужаками?

– Вот и Кармал спорил со мной, приводя этот же довод, – улыбнулась Алмель. – Но я его переспорила. Открыть границу – значит не просто дать нагорнам возможность встретиться с чужаками. Это значит впустить сюда, на Плоскогорье, целый мир. Новые товары, знания, идеи, ценности, обычаи, сказки, соблазны и стремления. Это все равно, что пробить стену темницы с замурованными узниками. Даже если узники испугаются и откажутся сразу выходить, они все равно уже не смогут жить – точнее, умирать, как прежде, ведь в темницу ворвутся звуки и запахи, солнце и ветер, тепло и свет.

– Ох, и хитра ты, дочка! – Целительница погрозила Алмели пальцем. – Опять вместо доводов картинки рисуешь.

– Честное слово, Лана, доводов у меня хватает. Не хватает времени. Мы говорим уже час, а я даже не подступилась к тому, ради чего приехала. На чем я остановилась? Ах да! Мне удалось убедить Кармала. На том сердце и успокоилось. Если у Хайны вдруг проявится разрушительный Дар, способный погубить наш мир, мы направим его в безопасное русло. Если не проявится, тем лучше. Кармал, конечно, будет разочарован, но, посылая за Хайной в Горы, он понимал, как невелики его шансы заполучить вторую Белую деву. Зато у нашей малышки есть Дар мгновенно исцелять смертельные раны и, если не ошибаюсь, снимать проклятия сгорнийских магов. Кто знает, может быть, когда-нибудь она еще отблагодарит владыку за свое спасение, сослужив ему добрую службу.

Вроде бы все уладилось, бояться нечего. Но оказывается, существует опасность, о которой я и помыслить не могла. – Тут Алмель закусила губу и опустила голову. – Нет, неправда. В том-то и дело, что могла. Мне с самого начала было известно достаточно, чтобы заподозрить неладное. Я просто не удосужилась подумать!

– Не надо, не кори себя, детка! – всполошилась Лана. Протянув руку, она ласково погладила названную дочь по плечу. – Не родился еще на свет человек, способный предусмотреть все. Давай-ка расскажи мне, что тебя напугало. Вдвоем мы обязательно придумаем, как быть.

Алмель подняла на старушку глаза и через силу улыбнулась.

– Знаю, родная. Для того я и приехала. Меня испугал разговор между Кармалом и лордом Региусом – тот самый, о котором я упомянула вначале. Не буду пересказывать его целиком, передам суть. Во-первых, как я уже говорила, выяснилось, что придворный маг не настолько могущественен, насколько хочет казаться. Он прочти признался, что не может видеть мои мысли. И, я подозреваю, не только мои. Помнишь, ты пыталась заглянуть в душу первого советника? Ты тогда сказала, что он – очень опасный человек, потому что умеет маскировать темные углы души. Поздравляю тебя! Ты оказалась намного проницательнее главного мага страны. Лорд Региус не только не сумел проникнуть в тайные мысли этого негодяя, но даже не заподозрил, что они имеются. Ладно, к первому советнику мы еще вернемся, а пока не буду отвлекаться. Второе: лорд Региус крайне раздосадован тем обстоятельством, что ему не удается ни повлиять на Дар Хайны, ни постичь его природу. Настолько раздосадован, что слегка забылся и приоткрылся владыке. Правда, Кармал был слишком поглощен разговором, чтобы это заметить. А сказал лорд Региус вот что: «Эх, зря, повелитель, мы с тобой все это дело с девчонкой затеяли!» В сердцах сказал, с большим чувством. Кармал несколько удивился и напомнил его светлейшеству, что «затевая все это дело» мы были гораздо дальше от цели, чем сейчас. И, доказывая свою правоту, так увлекся, что не подумал, с чего бы это всегда невозмутимый маг так разнервничался. А я задумалась. Думала-думала и вдруг словно пелена с глаз упала. Ты следи за ходом моей мысли, ладно? Может, я все-таки ошибаюсь…

Начать с того, что, услышав о девочке, хворой Бледной нежитью, лорд Региус горячо поддержал Кармала в намерении эту девочку заполучить. И даже отдал посланному за ней Софу Омри свой самый могущественный защитный талисман, чтобы оградить девочку и первого советника от опасностей трудного и долгого пути. Вопрос: что им двигало? Ведь не несчастная же судьба обреченных нагорнов! Лорд Региус подобно прочим лордам-сгорнам никогда не скрывал высокомерно-презрительного отношения к нашим соплеменникам. Стал бы он стараться ради «торгашей и бездарей»? Да ни в жизнь! Он и пальцем не шевельнет, даже если с завтрашнего дня в стране начнут рождаться одни уроды. Неспроста же его светлейшество отказался помочь Кармалу с законом, запрещающим родственные браки!

– Но, может быть, ему не наплевать на судьбу сгорнов? Ведь и они живут в замкнутом мирке. Им, наверное, тоже грозит вымирание?

– А вот и не грозит! Разве ты не поняла по рассказам Хайны, что жизнь сгорнов – сплошная борьба за выживание? Если ребенок-сгорн родился хворым или недостаточно смышленым, у него практически нет шансов дожить до зрелого возраста и уж тем более обзавестись потомством. Сгорны, а тем более лорды отличаются равнодушием к чужой участи. Даже если речь идет об участи их детей.

– Ну, тогда не знаю… Ума не приложу, зачем Верховному лорду понадобилась девочка с Даром разрушения. Что или кого он хочет уничтожить?

– Просто тебе пока некуда его приложить, свой ум. Я ведь еще не все тебе рассказала. Из разговора лорда Региуса с Кармалом можно понять, что среди сгорнийских магов существует негласное соперничество. Я не совсем поняла, стремятся ли они превзойти друг друга в магическом искусстве из любви к этому самому искусству или в расчете на какую-то выгоду, но так или иначе между ними идет состязание. Официально самыми искусными магами считаются девять Верховных лордов. Лорд Региус – один из них. Допустим, что я права и его слава не соответствует его мастерству. Догадываешься теперь, зачем ему понадобилась Хайна?

Лана задумалась, потом покачала головой.

– Все равно не могу понять. Ведь не собирается же он уничтожить соперников?

– Надеюсь, что так далеко его планы не простираются. Как бы то ни было, лорда Региуса должна тревожить шаткость его положения. Если кто-нибудь заподозрит правду, придворному магу можно только посочувствовать. Любой Верховный лорд без труда разоблачит старика. И тогда прощай, вольготная роскошная жизнь при дворе, прощайте, почтительность сгорнов и священный ужас нагорнов. Бедняга! Вечный страх перед разоблачением, должно быть, сводит его с ума. А безумец, спятивший от страха, часто хватает что под руку попадется – нож, камень, дубину – и бросается на того, кто его напугал. Сдается мне, по замыслу лорда Региуса, Хайна и должна стать его дубинкой. Не знаю, правда, ополоумел ли он до такой степени, чтобы бросаться на магов, или ему достаточно просто показать дубинку соперникам: дескать, подумайте хорошенько, стоит ли со мной связываться… Но в любом случае его виды на Хайну совершенно меня не устраивают.

– Но, может быть, этот окаянный Дар у нее все-таки не проявится… – предположила Лана умоляющим тоном.

– Может быть. И даже скорее всего. Но, честно говоря, не знаю, что хуже. В одном случае с лорда Региуса станется втянуть Хайну в войну с магами. Он исключительно хитер, если сумел достичь своего положения обманом. Старому жулику не составит труда так повести игру, что Хайне волей-неволей придется сражаться на его стороне. Он просто не оставит ей выбора. А в другом случае лорд Региус почти наверняка попытается избавиться от девочки. Без разрушительного Дара Хайна ему ни к чему, зато неприятностей от нее не оберешься. Хватит того, что старик вынужден был признаться Кармалу в своем бессилии постичь природу ее Дара. А если добавить, что наша ведьмочка превосходит его по части целительства, да вспомнить, как она походя, сама того не заметив, сняла проклятие, наложенное сгорнийским магом, становится совершенно понятно, что лорд Региус заинтересован в благополучии Хайны не больше, чем в прободной язве.

С каждым словом девушки глаза старой Ланы становились все более испуганными и несчастными.

– Что же нам делать? – спросила она, прижав руки к груди.

– Не знаю. – Алмель посмотрела на старушку с состраданием. – Я придумала два выхода, но не уверена, что они годятся. Во-первых, Хайну можно спрятать. Я знаю место, где лорд Региус не станет ее искать, но тебе сказать не могу. На случай, если он все-таки видит чужие мысли.

– Нет, только не это! – Лана вскочила, как молоденькая, потом вдруг обмякла и тяжело оперлась на стол. – Я не вынесу, если у меня опять отберут мою девочку…

– Ш-ш! – Алмель уже стояла рядом, бережно обнимая целительницу. – Присядь, родная. Вон как побледнела. Голова кружится? Напрасно ты так перепугалась. Я ведь не предлагаю увезти Хайну насовсем или надолго. Только на короткое время, пока мы не выясним, чего хочет лорд Региус, и не придумаем, как его обуздать. И еще неплохо бы разобраться с первым советником. С одной стороны, рассказ Кармала меня немного успокоил. Кажется, его злобный братец утратил интерес к Хайне хотя бы на время. С другой – мне совсем не нравится открывшийся у господина Омри талант вынашивать тайные замыслы. Я бы поискала мага-ясновидца, может быть, ученика какого-нибудь Верховного лорда, и попросила бы его вплотную заняться советником. Думаю, двух-трех лун нам хватило бы…

– Алмель, дорогая, ты забываешь, что я старуха. Для меня две-три луны большой срок, ведь, может статься, это все, что мне отпущено Хозяйкой судеб. Никому не известно загодя, как дело обернется. Отыщется ли управа на лорда Региуса или моей детке придется прятаться до конца жизни? А ну как ее найдут?.. Но ты говорила про другой выход…

– Говорила. Но он кажется мне еще более сомнительным. Нужно каким-то образом убедить всех: Кармала, лорда Региуса, Софа Омри, ваших соседей – словом, всех посвященных, что Дар у Хайны пропал. Исчез, и все. Так же загадочно, как появился. Не знаю только, как мы сумеем уговорить Хайну. Она так радуется своему Дару, так им гордится, а тут его придется скрывать. Но даже если мы убедим ее, что это совершенно необходимо, нет никакой уверенности, что девочка не окажется в таком положении, когда просто не сможет не воспользоваться Даром, как тогда, с Вачеком. Да и поверят ли…

– Ба! Алмель! Вы еще не сердитесь? – закричала Хайна, врываясь в дом. – Мы уже идем! Я только покажу Зельде цыплят, что вчера вылупились. Мы мигом, правда!

– А кашу кто доедать будет? – проворчала Лана, мигом превратившись из потерянной несчастной старухи в добродушную бабушку, не очень удачно напускающую на себя суровость. – Совсем простыла. Ладно, ладно, беги уж, егоза! Небось, подружка заждалась.

Хайна мигом исчезла, только пятки сверкнули.

– Так что же получается: не годится второй-то выход? – спросила Лана, снова сникнув. – Ох, Хозяйка, зачем же ты со мной так строго?! Дай последнее дожить в покое, не отнимай кровинушку! – В глазах ее заблестели слезы.

– Не плачь, родная, мы что-нибудь придумаем, – утешала Алмель, гладя целительницу по голове. – Немного времени у нас есть. Лорд Региус на днях уезжает на Большую встречу магов и вернется только в следующую луну.

Глава 18

Лорд Хедриг выехал из замка на рассвете. Раннее утро – не самое уютное время для начала путешествия: по горным склонам ползет клочковатый туман, застилает глаза, забивается в уши, почти лишая слуха, забирается путнику под одежду пронизывающей сыростью, отнимая последние крохи тепла. В рассветной мгле не разглядишь притаившегося в камнях гада, не уловишь шороха камешков и сухой травы под мягкими лапами хищника, не пробежишься рядом с повозкой, разгоняя стынущую кровь. Словом, разумные сгорны без крайней нужды не отправляются в путь на рассвете даже отрядом, даже в арьергарде стада илшигов, которые отпугивают гадов, а хищников чуют за сто саженей.

Лорд Хедриг путешествовал в одиночку, единственным его спутником был старый, неповоротливый, полуслепой айран, не способный учуять даже пахучее зерно майравки, пока не ткнешь его носом в кормушку. И тянуло несчастное животное не надежную сгорнийскую повозку, сработанную из крепкой жилистой древесины горного крона, обшитую прочнейшим в мире материалом – шкурами бабуров, а истинное недоразумение, нечто вроде слегка прикрытого от дождя кресла на хлипких тонких колесах.

Это чудо среди множества других даров перепало лорду Хедригу от владыки Плоскогорья в качестве выкупа за Хайну. Мог ли кто-нибудь из домочадцев, слышавших язвительную брань главы рода в адрес безмозглых нагорнов, падких на изящные, но совершенно бесполезные в хозяйстве поделки, предположить, что хозяин когда-нибудь собственноручно впряжет айрана в легкомысленную нагорнийскую таратайку и пустится на ней в далекий опасный путь? То-то они сейчас перешептываются по углам, перемывая его старые кости!

Впрочем, позлословить вволю им не удастся, Хосын с болтунов шкуру спустит. Хотя бы потому, что сам сомневается: уж не спятил ли отец на старости лет? Где это видано, чтобы горный лорд отправлялся на Плоскогорье, точно нищий бродяга, – один, в хрупкой скорлупке, влекомой престарелой животиной, едва переставляющей ноги! В скорлупке, с трудом вмещающей единственного седока и его скромный дорожный узел. Разве можно давать кичливым, погрязшим в роскоши нагорнам такой великолепный повод для насмешек?

Хосын так и не осмелился сказать лорду Хедригу о своих опасениях, хотя одни духи ведают, какого труда ему стоило промолчать. Бедный Хосын! Хорошо еще, что он не знает, куда именно отправился отец. Ведь по совести на Большую встречу следовало бы отправить сына, как это сделал три дюжины лет назад лорд Фреус, отец Хедрига. Та встреча была единственной, которую лорд Хедриг почтил своим присутствием.

Зачарованная роща – традиционное место Большого сбора сгорнийских лордов и магов – раскинулась у самого подножия Восточных Гор, и, чтобы попасть туда, западным сгорнам нужно было пересечь все Плоскогорье. На дорогу в оба конца и на само празднество уходило две с четвертью луны, и лорды с запада не успевали вернуться домой до начала Ярмарки. Соседи выходили из положения, поручая доставку товара на Ярмарку сыновьям-наследникам, а сами присоединялись к обозу уже на Плоскогорье. Однако лорд Хедриг вслед за своим отцом считал, что участие во Встрече – чересчур высокая цена за убытки, которые потерпит род, если лучшие айраны и лошади понесут главу рода и подобающую случаю свиту в Зачарованную рощу, вместо того чтобы везти товар на Ярмарку. Потому Хедриг, как и отец, ставши лордом, на Встречу не ездил ни разу.

И сейчас бы не поехал, если бы не надеялся поправить дела рода. Отпустил бы Хосына, вот бы парень порадовался! Тьфу ты, парень! Какой он парень, ему почти три дюжины сравнялось, лорд Хедриг в его годы стал главой рода. Ну да, через два солнца после той самой Встречи отец позвал Хедрига в свои личные покои и объявил, что на днях умрет.

– Оставь! – поморщился лорд Фреус, упредив протестующий возглас наследника. – Я не болен телом и не сошел с ума. Я просто устал. Что бы ни воображали себе эти дурачки, – отец кивнул на дверь, подразумевая домочадцев, – жизнь горного лорда тяжела и печальна. Когда-нибудь ты меня поймешь. К счастью, не так уж скоро, не раньше, чем через три дюжины солнц.

Первая дюжина – самая радостная. Привыкаешь к новизне своего положения, проникаешься сознанием собственной значительности, упиваешься властью… Твой дед когда-то прочел мне длиннющее наставление об опасности властолюбия, о том, каким злом оно может обернуться для всего рода и для моей собственной души. Я не стану портить тебе удовольствие. Твой Дар хозяина слишком силен, он не позволит тебе потерять голову от вседозволенности, поставив под угрозу существование рода. Этот Дар вообще не из тех, что дают забыться.

Ко второй дюжине у тебя накопится достаточно опыта, чтобы находить безошибочные решения, извлекать наибольшую выгоду при наименьших вложениях, выходить из трудных положений с наименьшими потерями, в минуты бедствий спасать самое необходимое для быстрого возрождения. Тоже неплохое время – время законной гордости за собственное мастерство, которое, если повезет, приведет род к процветанию.

Ну, а третья дюжина – пора горькой мудрости. Пора ночных бдений, когда все чаще задаешься вопросом: не слишком ли высокую цену ты платишь? Власть, мастерство управителя и даже процветание рода – стоят ли они того, чтобы всю жизнь попирать рассудочностью свои и чужие чувства? По силам ли человеку, пускай он трижды лорд, то вселенское одиночество, на которое мы себя обрекаем, отказываясь от права на слабость, на сочувствие, на привязанность? Владетельный лорд не может ни с кем поделиться своими сомнениями и страхами, не может надеяться на понимание, потому что должен поддерживать иллюзию собственного всесилия. Владетельный лорд не позволяет себе любить жен и детей, даже сына-наследника, потому что может родиться другой сын с более сильным Даром, и тогда младший станет наследником, а старший – товаром на продажу. Владетельный лорд не вправе даже напиться до бесчувствия, чтобы ненадолго забыть о своей доле. Нет ничего удивительного в том, что на исходе третьей дюжины правления владетельный лорд начинает подумывать о воплощении в священного оакса.

До исхода третьей дюжины лорду Хедригу оставалось два года. И хотя пророчество отца давно уже не вызывало у него былого недоверия, он все еще не обнаруживал в себе желания перевоплотиться в священную птицу. То ли в нем меньше чувствительности и воображения, то ли больше ответственности. Хосын, конечно, со временем обещает стать неплохим хозяином, его Дар не уступает Дару самого лорда, но пока он еще слишком робок и неопытен, чтобы управлять родом. Тем более что дела в последнее время сильно расстроились из-за новой стригуньи, будь она неладна!

Лорд Хедриг досадливо крякнул. Ну ничего, если он правильно разыграет свою партию с лордом Региусом, у него будет достаточно средств, чтобы купить еще одну стригунью – Хосыну в жены. И на этот раз он проверит девушку в деле, не станет полагаться на один только Дар. А своей молодухе, как только она разродится, поставит жесткое условие: или пусть приносит отборную шерсть, или пойдет на корм сайлахам. Надо же было так обмануться на старости лет! Вот тебе и мастерство управителя.

Впрочем, отец, наверное, преувеличивал, говоря, что для принятия безошибочных решений достаточно дюжины лет опыта. Даже если не брать в расчет досадный промах с выбором жены-стригуньи, Лорд Хедриг был вовсе не уверен, что всегда действовал наилучшим образом. Чего стоит одна история с Хайной! Правда, ему хватило чутья не настаивать на своем, когда Аина взбунтовалась в ответ на его приказ отнести девочку сайлахам, но он же тогда едва не заморил голодом и свою лучшую стригунью, и бесценного ребенка. А как он продешевил восемь лет спустя, лизнув сомнительного зелья, преподнесенного пройдохой советником! Отдал девочку за первую предложенную цену и даже не поинтересовался, зачем она понадобилась владыке нагорнов. А в благодарность за то самое зелье, при помощи которого сладкоречивый мошенник его надул, избавил мерзавца от приступов магической хвори, напущенной лордом Региусом.

Прознал ли лорд Региус об этой глупой выходке? Если прознал, партия лорда Хедрига сильно усложнится, а он и без того чувствует себя неуверенно. Уловки, хитрости, торговля «втемную», когда не предъявляешь товар, – не его стихия. Жизнь горного лорда в отличие от жизни придворного мага проста и сурова, она не учит тонким тактическим ходам и искусству плести интригу. К тому же вести игру придется на территории противника, а это всегда минус.

С другой стороны, замысел достаточно прост и выглядит беспроигрышным. Ясно, что именно лорд Региус убедил владыку нагорнов выкупить Хайну у сородичей. Судя по размеру выкупа, девочка нужна ему позарез. Зачем – непонятно, но это не так уж и важно. Если Кассий прав и при помощи магии сведений о Бледной нежити никто не получал, то объяснение напрашивается единственное: в сравнительно недавнем прошлом глава одного из сгорнийских родов проявил, подобно лорду Хедригу, слабость, оставив в живых белого уродца. Уродец отличился, совершив неведомо что, неведомо каким образом (наверно, что-то не слишком благовидное, если род держит его подвиги в тайне, но и не особенно ужасное, ибо большую беду от соседей не скроешь). К тому времени, как эта история дошла до лорда Региуса, уродец уже скончался, и у мага не было возможности разобраться с непонятным Даром, который его почему-то зачаровал. Именно зачаровал, иначе не скажешь, потому что только так можно объяснить поразительную прыть и рвение, которые проявил Региус, когда появилась возможность заполучить Хайну. Обнаружился ли у девочки какой-нибудь Дар, сумел ли Верховный лорд проникнуть в тайну этого Дара? Скорее всего нет, потому что в противном случае Кассий, три года пытавшийся разгадать загадку Бледной нежити и собиравший любые сведения на эту тему, проведал бы что-нибудь об их успехах. А коли так, то почему бы лорду Региусу, ни в чем не знающему отказа у повелителя нагорнов, купающемуся при дворе в немыслимой роскоши, не поделиться малой толикой своих богатств с лордом Хедригом, который взамен готов поделиться некими сведениями о происхождении Бледной нежити?

Правда, не похоже, что Верховный лорд сумеет извлечь из этих сведений хоть какую-нибудь пользу, но он-то об этом не знает! Тут главное – правильно все разыграть. Хмуро поприветствовать Региуса, спросить с плохо скрытым упреком, как поживает Хайна, нечаянно проговориться об опасной наследственности, смутиться, неловко поменять тему и ждать. Если все пройдет, как задумано, лорд Региус попадется на приманку, и род Хедрига будет зимовать в тепле и сытости. Если нет… что ж, много на этом путешествии не потеряет.

Глава 19

Не секрет, что люди воспринимают мир по-разному. Нагорнийская пословица гласит: «Если не нравится вид, позаимствуй чужие глаза». Один, глядя на силуэт горы, скажет, что она похожа на голову айрана, другой увидит фигуру девушки, склонившейся над ручьем, третий заметит сходство с древесным грибом чиух. И название горы будет долго меняться, пока не приживется какое-то одно, которое до поры до времени и станет общим.

Но бывают места, имеющие собственный дух, столь живой и выразительный, что люди самых разных возрастов и культур воспринимают его одинаково, словно дух сам называет свое имя, громко и отчетливо. И тогда оно врезается в людскую память раз и навсегда, сколько бы племен и поколений ни прошло через обитель общительного духа. Путник, впервые попавший в незнакомую местность, мимолетно упомянет в разговоре со старожилами, что проходил мимо Русалочьего озера, и ни у кого не возникнет вопроса, мимо какого такого озера он проходил, хотя бы в окрестности имелась дюжина озер. Одинокий всадник, не знающий дороги, клянет на чем свет бестолкового прохожего, только и сумевшего объяснить, что ему нужно проехать через Угрюмую долину. «Как, Меур его побери, я узнаю эту долину, если никогда в жизни ее не видел?!» – беспокоится всадник, пока не доберется до места, откуда открывается вид на ту самую долину. И ему с первого взгляда ясно, что долина не какая-то, а та самая, Угрюмая, и никак иначе называться не может.

Зачарованная роща относилась к числу таких мест. Сгорнийские маги и лорды, нагорнийские ведьмы и купцы, старики и дети, женщины и мужчины – все, кто случайно или намеренно попадал сюда, – сразу же ощущали разлитое в воздухе волшебство. Нагорнийские лекари, истово убеждающие себя и окружающих в том, что никакого волшебства, чудес и прочей мистики не существует, что все происходящее в мире объясняется естественными законами, либо известными, либо пока не открытыми, уверяли, будто состояние чудесного покоя и умиротворенности, которое охватывает всех, кто забредает в рощу, порождают природные свойства деревьев нумес. Якобы листья этих гладкоствольных гигантов испускают особую невидимую субстанцию, воздействующую на мозг.

Соф Омри, знакомый с магией не понаслышке, всегда удивлялся глупости этих «ученых мужей», отрицающих очевидное. Ладно бы они жили в прошлом, когда нагорны уже перебили своих ведьм, но еще почти ничего не знали о сгорнах, об их магах, айкасах и Дарах. Легко не верить в существование явления, о котором знаешь только с чужих слов. Но как можно усомниться в чуде, многократно происходящем у тебя на глазах? Разумеется, у лекарей есть все основания злиться на магов, пользующих теперь самых богатых и знатных пациентов, но зачем же смешить людей, выставляя себя слабоумными?

Взять хотя бы их смехотворное объяснение чуда Зачарованной рощи. Только жалкий скудоумец, побывав здесь, утверждал, будто волшебство этого места сродни волшебству вина или дурман-травы. И вино, и дурман-трава затуманивают сознание, а тело делают неуклюжим и непослушным, словно оно не вполне связано с головой. Под сенью же деревьев нумес сознание, напротив, становится необыкновенно ясным и как будто раздвигается, человек начинает отчетливо видеть и чувствовать такие вещи, которых прежде не замечал: ползущую по травинке букашку, облачко пыльцы, поднятое пролетевшей над цветком птицей, биение собственного пульса, напряжение каждой своей мышцы. А тело становится легким и сильным, каким бывает только в юности, в минуты, когда душу переполняет радость.

Но даже если допустить, что эти ощущения – иллюзия, порожденная неведомой эманацией от листвы, убогая теория лекарей все равно не объясняет всех чудес рощи. Остаются невиданная красота и величие деревьев, растущих только здесь, у границы Восточного Плоскогорья, их необыкновенная окраска (и стволы, и листья одного цвета – цвета изумрудного мха, густо припорошенного серебристой росой), тишина и покой, никогда не нарушаемые ветром, тишина и покой, снисходящие на мятежную душу…

Очарование Зачарованной рощи было столь велико, что Соф Омри почти забыл о причине, побудившей его подкупить мажордома владыки, выкрасить волосы и бороду в рыжий цвет, нарядиться в чужое платье и приехать сюда под видом главного распорядителя. Предполагалось, что распорядитель должен присматривать за слугами, которых владыка одолжил лорду Региусу для организации сгорнийского празднества, но Соф Омри надеялся, что его обязанности будут чисто номинальными. Отобранные владыкой люди прошли отличную школу в дворцовых службах и были настоящими мастерами своего дела, а мастера, как известно, не любят, когда ими руководят. Тем более если руководить попытается любитель, мало что смыслящий в их работе. Маскарад первого советника, конечно же, предназначался не для слуг, знающих свое начальство в лицо, а для лорда Региуса, который не имел привычки обращать внимание на лакеев – даже на лакеев такого высокого ранга, как распорядитель или мажордом. Стало быть, фальшивому распорядителю остается только изображать руководство, расхаживая с важным видом между столами, что как нельзя более отвечало планам Софа Омри.

Правда, Зачарованная роща едва не разрушила все его планы. Под кронами ее деревьев страсти, поглотившие душу первого советника, ему самому казались мелкими и недостойными, точно обида буйного пьянчужки, которому по ошибке налили неполный стакан. Охваченный неведомым прежде умиротворением, Соф дружески шутил со слугами, помогал выбирать места для шатров, служебных времянок и походной кухни, советовал, где какие развесить гирлянды и светильники, и даже вызвался лично собрать цветы для украшения столов. Эти-то цветы в конце концов и толкнули его в объятия судьбы.

Утро первого дня Большой встречи выдалось особенно погожим и свежим. Выбравшись из своей дорожной опочивальни, устроенной под крышей фургона, Соф Омри с удовольствием втянул ноздрями неповторимый воздух рощи (к ее запахам уже примешивались упоительные ароматы кулинарных шедевров дворцового повара, который колдовал под навесом походной кухни), обошел шатры и расставленные на открытом воздухе столы, убедился, что подготовка к приему идет полным ходом, и вспомнил о своем обещании позаботиться о цветах. По мнению первого советника, цветы из дворцовой оранжереи, привезенные в специальных корзинах, для пира в Зачарованной роще совершенно не годились. Тут подошли бы цветочки неяркие и нежные, вроде первоцвета или лесных незабудок. В самой роще такие цветы не росли, но Соф помнил, что по пути сюда проезжал луг, где в изобилии цвели самые разные травы. Не мешкая, он приказал запрячь айранов в свою повозку и отправился в путь.

Луг и впрямь находился совсем неподалеку, в трех сотнях саженей от опушки рощи, однако благотворное действие волшебных деревьев там уже не сказывалось. Первый советник не успел набрать и трех букетов, как его охватило раздражение. Что он здесь делает? Разве он приехал сюда для того, чтобы прислуживать дремучим горцам, заботиться об их удобстве, украшать их столы? Приехал, между прочим, рискуя жизнью, потому что стоит придворному магу бросить один случайный взгляд на физиономию «распорядителя», и участь первого советника будет решена. Один раз, по величайшей милости Меура, ему удалось провести Кармала и старого мага, в другой раз этот фокус не пройдет. Он пошел на отчаянный шаг, поняв, что его ставка на сгорнийскую дикарку проиграна. Ее Дар оказался совершенно непригодным для его целей. И даже если предположить, что эта белесая уродина наделена еще какими-то Дарами, у Софа нет времени ждать, когда они проснутся. Немощный старик не способен оценить сладость власти или мести. Соф Омри намерен разделаться с Кармалом и сесть на трон владыки в ближайшем будущем, пока есть силы и сильны желания.

После краха надежд, связанных с Хайной, первый советник пытался утопить свое горе в вине и как-то раз напился до отстраненно безразличного состояния, какое бывает только у людей, добравшихся до последних глубин отчаяния, до самого его дна. Одни в таком состоянии лезут в петлю, другие бросают все и уходят в никуда, понимая, что хуже не будет, а третьи, освобожденные от страхов и сомнений, обретают неожиданную резвость мысли, доходящую порой до гениальности. Соф Омри прошел через все три фазы. Посмаковал мысль о смерти и даже отыскал склянку с ядом. Уже вынув затычку, вдруг решил, что смерть от яда безобразна, и если уж уходить, то уходить красиво. Например, исчезнуть. Затеряться где-нибудь в горах, поселиться отшельником в пещере и ждать, пока смерть придет сама. Мысль об отшельниках плавно перетекла в размышления о сгорнийских магах, большинство которых, покончив с ученичеством, так и не обретают статуса учителя. Неудачники разбредаются по стране, селятся в одиноких хижинах и пещерах, дичают, стареют и умирают в нищете.

«И как они живут? Чем занимаются? Почему, обладая могуществом, какое и не снилось нагорнам, не селятся в городах Плоскогорья и не собирают с горожан дань? Почему не пытаются отобрать власть у ленивых и тупых наместников провинций? Наверное, все дело в сгорнийских обычаях. Сгорны живут по жестоким законам, власть для них священна. Даже законный первенец лорда, наделенный всеми необходимыми Дарами, смиренно отказывается от надежды стать главой рода, если отцу придет в голову фантазия объявить наследником другого сына. На что же рассчитывать ученику мага, который не сумел стать любимчиком учителя?..»

И с этого места мысль первого советника устремилась вперед с резвостью крысы, заплутавшей в лабиринте и вдруг учуявшей струю свежего воздуха.

«А ведь такое положение вещей не может устраивать всех сгорнов поголовно! Обычаи обычаями, но стремление к власти лежит в основе человеческой природы. Наверняка среди неудачливых магов и учеников найдется дюжина-другая бунтарей, втайне мечтающих покончить с порядками, которые обрекают их на нищету и безвестность. Готов держать пари, что эти мятежники, селясь в заброшенных хижинах и пещерах, не ждут покорно смерти, а упорно совершенствуют магическое мастерство, надеясь в один прекрасный день померяться силами с Верховными лордами. Если бы они нашли друг друга и объединили усилия, то, возможно, сумели бы одолеть этих древних старцев уже теперь, тем более что старцы предпочитают держаться особняком и можно разделаться с ними поодиночке… Да, но особняком предпочитают держаться не только Верховные. Все сгорны по сути своей бирюки и нелюдимы. Ни одному магу с мятежными помыслами никогда не придет в голову поискать единомышленников и составить заговор. Просто потому, что это очевидное решение чуждо их характеру и образу мыслей. Им бы поучиться у нагорнийской знати, особенно у придворных, съевших собаку на политических играх. А почему бы, собственно, мне не предложить им себя в учителя?..»

Так родилась идея поехать на Большую встречу. Большая встреча – единственная возможность увидеть сразу всех сгорнийских магов, незаметно понаблюдать за ними, подслушать разговоры и попытаться угадать тех, в чьих душах вызревает бунт. В толпе легко затеряться, а также уединиться с потенциальными смутьянами, чтобы осторожно заронить в их бесхитростные сгорнийские головы мысль о заговоре, предложить себя в советники и осведомители, ведь положение и связи Омри позволяли держать под присмотром по крайней мере двух Верховных лордов, и выторговать в качестве платы за услуги трон владыки.

Большая встреча – его последний шанс взять верх над Кармалом. Так неужели он позволит, чтобы какие-то дурацкие чурбаки с листьями перечеркнули его планы, обратили в прах мечту его жизни?

Соф Омри пошарил вокруг себя глазами, выглядел в траве неприметные бурые колоски жилицы, сорвал несколько жестких острых стебельков и воткнул в ворот нательной рубахи. Теперь, стоит ему задрать или повернуть голову, и стебельки чувствительно поцарапают шею. Соф покрутил головой и постарался мысленно связать неприятное покалывание со своим остервенелым состоянием, другими словами – проложить дорожку от раздражающего телесного ощущения к тому потайному уголку души, где копились его обиды, разочарования, злость и жажда мести. За годы выжидания все это спеклось в такой сплав ярости, что никаким деревьям нумес, никакой Зачарованной роще не остудить его жар.

Пока он отсутствовал, в лагерь пожаловал лорд Региус, чтобы убедиться в готовности рощи к приему гостей. Это был по-настоящему опасный момент: если бы у придворного мага возникли претензии или пожелания по поводу организации праздника, то высказать их он, естественно, захотел бы именно распорядителю, и тогда ни борода, ни чужое платье не уберегли бы первого советника от разоблачения. Соф Омри предвидел такую возможность и, щедро оделив слуг деньгами, заранее назначил старшего из них своим заместителем.

– Лорд Региус не должен знать о моем присутствии на празднике, – сказал он. – Вообще-то риск, что он меня узнает, невелик: здесь соберется такая толпа, что я как-нибудь сумею не попасться ему на глаза. Но если старик приедет с проверкой раньше остальных, скажешь, что распорядитель срочно уехал – во дворец, в ближайший город за салфетками, приправами, посудой, придумай сам, – а за старшего оставил тебя.

Слуг не особенно удивила эта конспирация. Они знали, что первый советник исполняет секретные поручения владыки, привыкли к его тайным отлучкам из дворца и смене обличий. Если что и показалось им странным, так это попытка обмануть придворного мага, который, как известно, видит всех насквозь. Но если первый советник считает такой обман возможным… что ж, ему виднее. Во всяком случае, вслух они своих сомнений не высказали.

Теперь предусмотрительность первого советника принесла свои плоды. На въезде в лагерь его поджидал один из лакеев. Многолетняя муштра приучила парня при любых обстоятельствах предъявлять миру равнодушную мину, но напряженная поза и блеск глаз выдавали его радостный азарт.

– Придворный маг здесь! Приехал нас проверить, как вы и говорили, ваша милость, – шепотом сообщил лакей. – Вам лучше схорониться.

Соф Омри, не тратя лишних слов, соскочил с козел, протянул парню поводья, а сам полез под тент повозки. Они обогнули лагерь и остановились на отшибе, за самыми дальними фургонами. Лакей убежал к своим подносам, а Омри приник к отдушине, пытаясь высмотреть и расслышать, что происходит в лагере. Но повозка стояла слишком далеко. Он слышал голоса, но не разбирал слов; иногда видел мелькающие меж стволов фигуры, но не мог рассмотреть лиц. Шло время, чары Зачарованной рощи делали свое дело, нервное напряжение постепенно отпустило советника, и он незаметно и неожиданно для себя уснул.

А когда проснулся, уже начинало смеркаться. Гул голосов, взрывы смеха, звуки музыки и шумного застолья – все говорило о том, что пир идет полным ходом. Соф Омри оглядел себя со всех сторон в дорожном зеркале, поправил одежду, расчесал бороду, вылез из повозки и подошел поближе к пирующим. Спрятавшись за деревом неподалеку от последнего в длинном ряду стола, советник дождался лакея с переменой блюд, поманил к себе и справился, не возмущался ли лорд Региус непонятным отсутствием распорядителя.

– Нет, ваша милость. Лорд, как водится, на нас и не смотрел почти. Заглянул на кухню, отщипнул по чуть-чуть от того и от сего, покружил у столов, сунулся в шатры, потом засел в одном из них, велел, чтобы его не тревожили, и не показывал носа, пока первые гости не приехали. Маскур все переживал, что не успел в том шатре подушки взбить, но старик, поди, и не заметил…

– А что он там делал, неизвестно?

– Откуда же, ваша милость? – наивное удивление лакея выглядело почти натурально, но он все же несколько переборщил с выпучиванием глаз. – Нам было велено близко не подходить!

Первый советник выразил недоверие одним лишь движением брови, но этого хватило. Слуга покраснел, потупился и забормотал покаянно:

– Но мы правда не подходили, ваша милость. Только Румус заметил, что лорд прихватил с собой в шатер ящик с бутылками из винного фургона. Отличное вино, урожай того года, что за два солнца до затмения был. Мы еще пошутили, что вкус у старика хороший, а с чувством меры беда. Глядим, а он из шатра с тем же ящиком выходит. Отдал ящик одному из наших, показал, по каким столам бутылки расставить. И, хотите верьте, хотите нет, ваша милость, но все бутылки в ящике целехоньки оказались, ни одна пробка не тронута, ни одна печать не попорчена. Вот она, магия! А Маскур, как лорд из шатра вышел, сразу – туда, взбивать свои подушки. И нашел там скляночку пустую. Хитрую такую скляночку – из цельного куска хрусталя, только ямка в нем высверлена с полпальца глубиной. За подушку скляночка закатилась, знать, из кармана хламиды маговой выскользнула. Там на полу ковры толстые, старик и не услыхал, как стукнуло…

Вот так новость! Придворный маг-то, оказывается, не с чистым сердцем на встречу с собратьями приехал. С чистым сердцем бальзам ликанетты тайком в вино не подливают и пробки потом не опечатывают. Первый советник еще удивлялся: отчего это Кармал так расщедрился? Вдвое больше против обычного фургонов на Встречу отправил. Выходит, у владыки с придворным магом на это празднество свои расчеты. Эх, последить бы за лордом Региусом, да опасно с ним рядом крутиться! Еще почует неладное, вглядываться начнет. Разве что позже, когда совсем стемнеет…

– Ты помнишь, на какие столы лорд Региус велел поставить бутылки? Можешь показать?

– Могу, ваша милость. Да я и так вам скажу. Бутылки на тех столах, куда магов рассадили. Один стол для Верховных лордов, восемь столов для их старших учеников и дюжина – для магов простых, не титулованных.

Под впечатлением от сообщенной лакеем новости Соф Омри ступил на ковровую дорожку между двумя рядами столов и двинулся вперед, высматривая лорда Региуса.

Сумерки сгущались на глазах. Почти на всех столах уже горели светильники. Вдоль деревьев двигались два лакея с лесенкой и факелом – зажигали развешенные на ветвях фонари. Но зыбкий мигающий свет причудливо искажал очертания предметов, и отыскать высокую нескладную фигуру в темно-синей, расшитой серебром мантии удалось далеко не сразу. Да оно и не удивительно. За центральным столом, накрытым для Верховных лордов, придворного мага не было. Первому советнику пришлось дважды пройтись по дорожке из конца в конец, прежде чем взгляд наткнулся на знакомый профиль. Лорд Региус сидел довольно далеко от своего почетного места, и его сотрапезники, судя по одежде, титулов не носили.

Соф Омри замедлил шаги, прикидывая, безопасно ли будет задержаться тут, чтобы хоть что-нибудь услышать, но в эту минуту придворный маг склонился к своему соседу, что-то шепнул ему на ухо, они встали и неспешным шагом двинулись в глубь рощи. Идти за ними первый советник счел неразумным.

– Что-то лис Региус сегодня необыкновенно любезен, – насмешливо заметил один из оставшихся за столом сгорнов. Насмешка, впрочем, звучала вполне благодушно. – Не припомню, когда удостаивался чести сидеть с ним за одним столом. Не иначе, собирается что-то из нас вытрясти.

– Брось, Аларис! – ответил ему голос с другого конца стола. – Что с нас, недотеп, возьмешь? Старикан всего-навсего слегка пообтесался при дворе царя торгашей и пытается быть хорошим хозяином.

– А Ванаха зачем увел?

– Ванах – его бывший ученик, – вмешался третий голос. – Им наверняка есть о чем потолковать. Ты, Люпин, лучше доскажи историю про того дуралея, что у тебя асмараэ толекво стянул. Удалось его откачать?

Соф Омри пошел дальше.

– …Теперь-то наверняка мальчишка родится. И что вы думаете? Опять девица, и опять с Даром матери! Где я на них на всех лордов напасусь?..

– …Живой нугас. От настоящего не отличишь! И ведет себя вполне по-птичьи, только не улетает почему-то. От рук шарахается, но крыльями даже не шевельнет. Потом мастер схватил его… а от стола оторвать не может. Птичка весила, что твоя чугунная чушка…

– …Сено все вышло, а зиме гулять и гулять. Только до равноденствия – луна с четвертью, а уж до новой травы и две с половиной будет…

– …Шестую встречу. И ученика не присылает – того единственного, что не сбежал. Может, пора нам выбрать нового Верховного лорда?

– …В город, подобрал двух срамных девок и заперся с ними на постоялом дворе.

– Так магам же нельзя! Если они с бабами путаются, у них Дар уходит.

– Не у всех. Да точно тебе говорю! Мой покойный дядька…

– …Берешь кортекс керкус, добавляешь сок фавии и три четверти плода цикрона…

Чем больше столов обходил первый советник, тем меньше у него оставалось надежды. «Это все Роща. У меня шея в кровь исколота, а я все равно спокоен, как айран. Твержу себе: «Все пропало», а в душе ничего не шелохнется. Какие уж тут мятежные чувства! Тем более у магов. Жизнь у них долгая, торопиться им некуда, раз в дюжину лет можно и попировать в свое удовольствие. Когда еще этой нищей сгорнийской братии удастся так вкусно пожрать! И выпить отборного вина с ликанеттой… Что все-таки старому колдуну нужно? Опять он за другой стол пересел, теперь старших учеников обхаживает. Подойти, что ли? Нет, не стоит лишний раз играть с огнем. И так видно: ничего нового. Умная лесть, заботливые вопросы, ненавязчивые предложения помочь. И к чему клонит? Ладно, подойду позже, когда Региус перепорхнет за другой стол. Они наверняка начнут гадать, чего ему надо было, может, до чего и додумаются. А пока – вон к тому столу, там тоже маги сидят. Судя по одежонке, из самых неудачливых».

– …Ну, это ты хватил! Ни одно существо в этом мире не может обладать такой властью. А если оно из другого мира, то чем мы ему могли досадить?

– Да, Малих, что-то у тебя концы с концами не сходятся! Если этот твой мифический враг обладает достаточной силой, чтобы запереть нас в слепой кишке магического пространства, то мы по сравнению с ним – такая мелюзга, невооруженным глазом не разглядишь. Тогда что ему за дело, сидим ли мы у себя в горах или шастаем по свету? Чего ему бояться?

– Стало быть он, а скорее все-таки они, не считают нас мелюзгой. Я даже рискну предположить, что они – такие же люди, как мы, просто их культура старше. И это все объясняет. Представьте, что давным-давно, много тысяч лет назад…

«Опять не то!» – подумал первый советник и пошел дальше. Но бредовый разговор магов-голодранцев против воли увлек его, а за соседними столами речи велись совсем уж пустые, и лорд Региус все не отходил от старших учеников. Соф решил вернуться.

– …Значит, у нас нет шансов?

– Честно говоря, немного. Успех возможен только в том случае, если мы объединимся, а объединиться Верховные нам не позволят.

– Но если, как ты говоришь, у тебя есть доказательства, почему бы тебе не представить их Верховным? Не думаю, что их индивидуализм так уж непрошибаем. В конце концов речь идет о нормальном развитии цивилизации!

– Что Верховным лордам до нормального развития цивилизации, если они давно остановились в собственном развитии? Магические трюки, как я подозреваю, продлевают жизнь тела, но не мозга.

– Но ты не знаешь наверняка. По крайней мере можно было бы попробовать.

– Я пробовал. Даже дважды. В первом случае результата не было вовсе, во втором я едва унес ноги. Наивный дурак! Ведь знал же: и до меня хватало охотников объяснить Верховным лордам, что магическое пространство не для одиночек! И где они теперь, эти охотники? Нет, Верховные никогда не пойдут на перемены, которые угрожают их положению избранных. Уж очень больших усилий им стоило добиться этой избранности.

– Тогда мы должны объединиться против их воли. В конце концов, как они сумеют нам помешать?

– Сумеют. Слышали историю Арниса и Дария?

– Да когда это было! Больше ста лет назад.

– Верно, сто лет назад. Только Верховные лорды остались те же. И если они, еще сравнительно молодые, не постеснялись расправиться с одареннейшими магами за одну только идею объединенной школы, то что помешает им уничтожить нас теперь, когда они одряхлели и просто в силу возраста должны ненавидеть всякие новшества?

– Ну, это еще вопрос, кто кого уничтожит. Если мы объединим силы…

– Не выйдет. Ты забываешь про наследные айкасы. Наши камешки против них – что чих против бури. Может быть, магическое искусство Верховных не так уж сильно превосходит наше, но их Айкасы во много раз сильнее. С ними и младший ученик разобьет наголову целую армию магов.

– А что, если бы благородные господа получили в свое распоряжение Красный айкас лорда Региуса? – вкрадчиво спросил первый советник, выступая из темноты.

На него изумленно воззрилась дюжина пар глаз.

– Этого не может быть! – оторопело воскликнул тот, кого товарищи называли Малихом. – Маг-нагорн! Судя по немоте под его черепушкой, этот субъект должен валяться в глубоком обмороке. А он разговаривает, и, похоже, осмысленно!

– А по-моему, наоборот, несет бред, – возразил главный оппонент Малиха, черноусый сгорн с глубоко запавшими глазами. – Разве вы не знаете, любезнейший, что айкасы Верховных остаются при них до самой смерти? А лорд Региус (черноусый кивнул в сторону), как мне кажется, весьма бодр для умирающего. Кстати, как бы он вас не услышал! Верховные лорды, знаете ли, могут причинить серьезные неприятности тем, кто распоряжается их Камнями.

– Это верно, – согласился Соф Омри. – Но, может быть, господа хотят немного погулять, размять затекшие члены? Не сейчас, ближе к утру, когда все начнут расходиться по шатрам. Я нашел здесь, неподалеку, чудесный цветущий луг и с удовольствием сопроводил бы туда благородных магов. Думается мне, эта прогулка будет исключительно полезна всем нам.

Глава 20

Личный слуга Кармала Удмук грузной тенью просочился в покои повелителя, упал на колени и, стукнув лбом о ковер, потешными мелкими рывками пополз в направлении господина с подвываниями:

– О солнцеподобный владыка! Твой ничтожный раб счастлив видеть тебя в добром здравии!

За сегодняшнее утро Удмук проделывал этот фокус уже шестой раз, и только врожденное чувство юмора помогло Кармалу справиться с раздражением, вызванным очередной бессмысленной проволочкой: пока слуга не проползет положенные придворным протоколом две сажени, ничего, кроме раболепной чепухи, от него не услышишь.

Отношение владыки к дворцовому этикету не отличалось теплотой. Стремительный по натуре, склонный быстро принимать решения и тут же воплощать их в жизнь, венценосный Кармал частенько чувствовал себя мухой, запутавшейся в паутине вязких официальных формул, церемоний, правил и предписаний. Вырваться из их цепкого плена не представлялось возможным. Для потомственных слуг и царедворцев этикет был божеством, священный трепет перед коим они впитывали с молоком матери. Следование дворцовому протоколу стало у них инстинктом, и любые поползновения Кармала отменить или упростить хотя бы некоторые наиболее тягостные процедуры повергали их в шок. К примеру, почтенный мажордом, у которого Кармал как-то спросил, нельзя ли слегка изменить правила, чтобы слугам не приходилось повторять формулу приветствия владыки много раз на дню, посмотрел на него с таким ужасом, словно повелитель намеревался обязать своих подданных ходить по потолку.

– Но это невозможно, мой господин! Они привыкли… Они не смогут иначе!

Наверное, именно по этой причине Кармал предпочитал набирать в свою личную гвардию выходцев из низов. Не отягощенные памятью предков-вассалов, бывшие нищие и беспризорники относились к причудам своего повелителя спокойно, пренебрежение владыки к условностям этикета их не шокировало.

Личный слуга прополз свои две сажени, произнес последние слова навязшей в зубах формулы и наконец перешел к делу:

– Достопочтенный маг Валент осведомляется, не соблаговолит ли многомилостивый владыка принять его по срочному делу.

Кармал насторожился. Валент был одним из старших учеников лорда Региуса. Уезжая на Большую встречу, придворный маг временно переложил на ученика свои обязанности, но до сих пор Валент в покоях владыки не появлялся. Да Кармал его и не ждал. Лорд Региус перед отъездом дал понять, что оставляет замену исключительно проформы ради.

– Поставленные мной магические блоки и защиты действуют независимо от того, где я нахожусь, – объяснил старик. – Они потеряют силу только с моей смертью, а умирать я пока не намерен. Так что можете не опасаться ни подданных, ни болезней, государь. Я оставляю Валента во дворце просто на всякий случай. Он вас не побеспокоит.

Но вот побеспокоил, однако же!

– Зови! – приказал Кармал, и Удмук, вскочив и согнувшись пополам, резво попятился к двери.

Ученики Верховного лорда во дворце появлялись чрезвычайно редко и с придворным этикетом были почти незнакомы. Поэтому Валент – невысокий скуластый сгорн с аккуратной каштановой бородкой – замешкался на пороге, не зная, упасть ли ему на колени или ограничиться поклоном. К удовольствию владыки, выбор был сделан в пользу поклона.

– Извините мою дерзость, государь, но я попал в затруднительное положение, и мне необходим ваш совет. Уезжая, лорд Региус среди прочего поручил мне просматривать мысли вашего ближайшего окружения. Вскоре после его отъезда я обнаружил, что мысли одной из ваших наложниц…

– Алмели, – подсказал заинтригованный Кармал, невольно подавшись вперед.

– Да, таково ее имя, – подтвердил маг, не удивившись точности догадки. – Так вот, оказалось, что ее мысли мне недоступны. Обескураженный, я вступил в магический контакт с учителем. Он объяснил мне, что Алмель – дочь нагорнийской ведьмы, что мышление ведьм устроено иначе, чем у остальных нагорнов, не говоря уже о сгорнах, поэтому нашим магам проникнуть в их сознание сложно. Еще мастер заверил меня, что наложница не станет замышлять против вас ничего худого, и напомнил о возможности судить об окраске мыслей по цвету ауры чувств. Я воспользовался его советом, и должен сказать, что аура вашей наложницы очень мне не понравилась. Я увидел сильную тревогу и мучительные сомнения, какие бывают у людей, выбирающих между смертью и чем-то совершенно невыносимым…

– Вы ошиблись, господин Валент, – оборвал мага Владыка. – Алмель не могла чувствовать то, о чем вы говорите. Я бы знал об этом. Должно быть, упомянутая вами аура у ведьм тоже иная, чем у остальных людей.

– Невозможно, владыка. Чувства – первооснова жизни души. Они не зависят ни от воспитания, ни от знаний, ни от опыта. Все мы одинаково чувствуем радость, печаль, страх, покой, злость, воодушевление… Не только люди, но даже высшие животные. И палитра ауры чувств едина для всех. Обладая нужным Даром, можно скрыть эту ауру от магического взгляда, но подделать ее цвета не по силам никому. Прошу вас, государь, позвольте мне продолжать. Я опасаюсь, что нам нельзя терять времени.

– Говори! – приказал Кармал внезапно севшим голосом и впервые в жизни ощутил болезненное стеснение в груди.

– Положившись на мнение учителя, уверенного, что наложница не причинит вам вреда, я не стал ничего предпринимать, только наблюдал, не поменяются ли цвета ауры, да время от времени пытался проникнуть в мысли женщины. Вчера ночью, свечение вдруг стало ярко-синим, что указывает на непреклонную решимость. В ту же минуту пелена, окутавшая сознание Алмели, рассеялась, и я услышал: «Прости, Кармал! Вот уж никогда не думала, что пойду против тебя. Но другого выхода у меня нет, и тебе придется это пережить». Потом пелена снова сгустилась.

Кармал посмотрел на мага тяжелым невидящим взглядом, потом неистово дернул за шнур звонка и рявкнул на вбежавшего слугу:

– Стоять! Не смей бухаться на колени, идиот! Быстро беги на женскую половину и вызови сюда Алмель. Да шевелись же, скотина! – Насмерть перепуганный, Удмук испарился, и только тут владыка услышал протестующий возглас Валента. – Ну?! Что еще?

– Говорю вам: ее там нет! Дослушайте же меня наконец! Ночью я не решился потревожить ваш сон и снова попытался связаться с учителем. Зачарованная роща плохо пропускает магические сигналы, а многие дюжины айкасов, собранных в одном месте, дают сильное искажение… В общем, я повторял свои попытки до самого утра и потерял вашу наложницу из виду. А когда спохватился, она исчезла…

– Как это исчезла? – не поверил Кармал. – Сбежала из дворца? Так загляни в свои магические стекляшки и скажи, где она!

– Камни учеников слишком слабы, чтобы находить людей на большом расстоянии. Я могу вести поиск только в черте города. Так вот, в городе ее нет…

Кармал вскочил и так стремительно шагнул к магу, что тот отпрянул.

– Почему, Меур тебя порази, ты не пришел к нам ночью?! Как ты мог прошляпить ее, негодный школяр? Как посмел лорд Региус подсунуть нам такого недоумка?! Немедленно вызывай его во дворец! Ну, что стоишь столбом? Садись, бери камешки и колдуй!

Валент переменился в лице, глаза его полыхнули недобрым огнем, но он сумел справиться с гневом и послушно достал Айкасы.

– Я не знаю, сколько времени это займет. Может случиться, что сигнал не дойдет, пока учитель не покинет Рощу.

– В твоих интересах, чтобы он дошел скорее! Ты не выйдешь отсюда, пока не свяжешься с лордом!

– О солнцеподобный владыка!..

Отвлекшись на мага-недоучку, Кармал упустил из виду дверь и не успел предотвратить падения Удмука на колени, но закончить формулу приветствия не позволил: подскочил, ухватил за шиворот и рывком поднял на ноги.

– Мы сказали: стоять, скотина! Еще раз упадешь сегодня на колени и затянешь про солнцеподобность – четвертуем. Говори по делу!

– Т-та… т-та… ммм… Там ее нет, в-владыка! Только служанка и ее помощница. Твой скверный раб привел обеих. Ждут за дверью.

– Веди… Нет, сперва служанку, помощница пусть подождет.

Удмук выскочил, и в тот же миг в покои влетела и упала раненой птицей у ног владыки молодая рыжеволосая женщина с зареванным лицом.

– Пощади, солнцеподобный! Твоя негодная рабыня не знала, что госпожа уехала без твоего соизволения!

Кармал покосился на мага и вопросительно поднял бровь.

– Врет! – уверенно бросил Валент. – Ваша наложница подарила ей пригоршню золотых безделушек и сказала, что должна отлучиться из дворца так, чтобы об этом никто не знал. Просила не предпринимать ничего до вечера, а потом послать к вашим слугам девочку-помощницу с сообщением, что Алмель поехала навестить мать. После ее отъезда служанка долго колебалась, не поставить ли вас в известность, но потом решила, что наложницу вы рано или поздно простите, а у нее будут неприятности, поскольку госпожа перестанет ей доверять.

– Это правда? – спросил Кармал, адресуясь к бесформенной груде ярких тряпок, застывшей у его ног. Груда не шелохнулась. Кармал дернул за шнур и приказал возникшему в дверях слуге: – В темницу ее! Давай сюда помощницу.

В комнате материализовались два гвардейца, подхватили служанку под руки и выволокли за дверь, после чего на пороге появилась перепуганная девчонка лет двенадцати. От страха у нее из головы вылетели все правила и формулы. Так она и застыла столбиком у двери, таращась на владыку огромными, как плошки, глазами, пока кто-то не подтолкнул ее в спину. Кармал подхватил девочку под локоть, не позволив ей упасть, и спросил, стараясь, чтобы голос звучал помягче:

– Как тебя зовут, дитя?

– Зельда, повелитель. – Тут она вспомнила о приветствии, попыталась высвободить руку, чтобы опуститься на колени, не сумела, но все равно забормотала: – О солнцеподобный владыка…

– В другой раз, Зельда, – перебил ее Кармал. – Сейчас нам некогда. Ты знаешь, куда уехала твоя госпожа?

– Нет, повелитель, – дрожа отвечала девочка. – Я проснулась, а ее нет. А вечером Алмель обещала, что сегодня отведет меня к белошвейкам…

Кармал бросил вопросительный взгляд на ученика мага. Валент молча кивнул. Владыка снова обратился к Зельде:

– Она вела себя как обычно? Тебе не показалось, что она о чем-то беспокоится или грустит?

– Показалось. Но это мне уже давно кажется, пол-луны, наверное. Я спрашивала: «Чего ты такая печальная?» – а она говорила: «Не печальная, а задумчивая». А о чем думает, не рассказывала.

– Как по-твоему, что могло так сильно ее огорчать? После какого события она сделалась печальной?

– Не помню, повелитель. Может быть, после того, как мы ездили в гости к Хайне? Нет, по-моему, раньше…

Кармал снова посмотрел на будущего мага.

– Она знает что-нибудь, что могло бы помочь?

Валент покачал головой. Кармал снова дернул за шнур.

– Отведи девочку к белошвейкам, пусть пока присмотрят за ней, – приказал он слуге. – И пошли кого-нибудь за епачином. И за главой моей тайной канцелярии.

Удмук, которому с трудом, но все-таки удалось справиться с собой и не рухнуть на колени, низко поклонился, схватил Зельду за запястье и выдернул из комнаты, словно затычку из баклаги. Владыка повернулся к Валенту, но тот ушел в себя, полностью сосредоточившись на попытке установить магическую связь с учителем. Кармал подавил желание наорать на сгорна, понимая в глубине души, что оно вызвано не столько злостью на проштрафившегося ученика мага, сколько боязнью остаться наедине с собой. Мысли об Алмели, кружившие где-то на краешке сознания, отзывались сердечной болью. Отгородиться от нее можно было, лишь заняв голову чем-то еще.

Кармал поискал взглядом, на что бы отвлечься, и остановился на прозрачном зелено-голубом камушке, лежащем на ладони Валента. Да, Айкасы учеников явно уступают Айкасам Верховных лордов. Во всяком случае, в размерах. Магические камни Валента не больше самоцветных пуговиц на парадных мундирах Кармаловых вельмож, тогда как Айкасы лордов сравнятся с плодами трифоля. А Красный айкас, пожалуй, и покрупнее будет – с кулачок пятилетнего ребенка. Сгорны уверяют, будто камни их магов растут по мере того, как растет сила магов. Если так, то старшему ученику лорда Региуса предстоит учиться еще очень и очень долго, прежде чем его искусство станет равным искусству старого мага…

– О солнцеподобный владыка!..

Матияш, глава тайной канцелярии владыки, начинал свою карьеру, срезая кошельки на базарах и ярмарках. Кармал впервые встретил его на заседании верховного суда, где должен был подтвердить или отменить приговор суда более низкой инстанции. Откровенно говоря, в случае Матияша оснований для пересмотра приговора не было. Его поймали на горячем – в ту минуту, когда он перерезал ремешок кожаного мешочка, притороченного к чужому поясу. Из его карманов вытащили еще полдюжины таких мешочков, а их владельцы, с воплями метавшиеся по базару, нашлись очень быстро, так что вина воришки была доказана полностью. Да он ее и не отрицал. Хотя и не признавал. Вел себя дерзко, вызывающе, на вопросы отвечал насмешками, никаких признаков раскаяния не выказывал. И тем не менее приговор суда владыка не утвердил. Посмотрел пареньку в глаза – живые, умные глаза, в глубине которых, старательно прикрытый дерзостью, таился страх, – вспомнил бессмысленные глаза дворцовых служак-истуканов и отложил слушание дела. В тот же вечер Матияшу было сделано предложение, от какого не отказываюся. Надо сказать, что ни владыка, ни сам Матияш ни разу об этом не пожалели.

Кармал вскинул руку, глава тайных агентов, повинуясь жесту владыки, удержался на ногах и оборвал приветствие.

– Повелитель звал меня?

– Да. Ночью из дворца исчезла Алмель. По словам мага (Кармал кивнул на Валента), ее нет и в городе. Мы хотим, чтобы ты собрал всех агентов, дежуривших ночью, и вытряхнул из них все, что может иметь отношение к ее исчезновению. Любую мелочь, любое непонятное событие…

– Прости мою дерзость, господин, но у меня уже есть необходимые сведения.

– Ты знал?! – взревел Кармал. – Ты знал о бегстве Алмели и не пришел к нам немедленно?

– О бегстве Алмели я узнал только что от тебя, повелитель. Но твой старший слуга носится по дворцу с вытаращенными глазами, порождая самые дикие слухи. Я был бы никуда не годным тайным агентом, если бы не вызвал срочно своих людей и не выяснил все возможное о событиях последних нескольких часов. Ночью на почтовой станции у Западной заставы города появился человек в одежде особого отряда твоей личной гвардии. Показав почтовому служащему твою печать, он потребовал двух самых резвых лошадей из конюшни и легкий фургон. По его приказу на копыта лошадей и на колеса фургона натянули чехлы, подбитые войлоком. Гвардеец прятал лицо под маской и разговаривал шепотом, но у почтаря все равно возникла мысль, не женщина ли перед ним. Он сам не понимает, что его смутило, – то ли запах, то ли изящество движений гвардейца. Проявить свое любопытство открыто почтарь не посмел, но за фургоном проследил. Против его ожиданий, сомнительный гвардеец не поехал ни к городским воротам, ни ко дворцу, ни к злачным кварталам, а свернул в переулок, ведущий к Босяцкой слободе…

За спиной Матияша всколыхнулась узорная портьера, закрывающая дверной проем, и в образовавшейся щели показалась круглая усатая физиономия Урлиха, епачина личной гвардии владыки. Кармал ухитрился одним жестом и пригласить епачина в покои, и призвать его к молчанию, и отменить верноподданнический ритуал. Впрочем, Урлих, несмотря на простоватую внешность, отличался исключительной понятливостью.

Матияш посмотрел на владыку вопросительно. До сих пор повелитель скрывал свой интерес к Босяцкой слободе ото всех, кроме агентов тайной канцелярии. Означает ли разрешение присутствовать при разговоре, данное старшине гвардейцев, что владыка намерен посвятить его в свой секрет?

Кармал, казалось, не заметил колебаний своего главного агента.

– Почтарь не видел, как фургон выезжал из слободы?

– Нет. Но это не означает, что фургон там и остался. Есть другая дорога из слободы в город. Кроме того, почтарь мог проспать возвращение гвардейца… Или не заметить, отлучившись, к примеру, в отхожее место.

– Это все, что тебе известно?

– Не совсем, но осталось немного. По моим сведениям, ночью ни на одной из застав ворот не открывали.

– Как же она могла улизнуть из города? Или маг ошибается? Валент! Ты уверен, что Алмели нет в городе? Валент!

Ученик мага оторвался от созерцания айкаса, но взгляд его оставался туманным. Владыке пришлось повторить свой вопрос.

– Уверен, государь. Я искал очень тщательно.

– Тогда, наверное, она выехала на рассвете, – предположил Матияш. – К открытию ворот у каждой заставы собираются дюжины повозок, и городские стражи не слишком присматриваются к возницам.

– Урлих! – обратился Кармал к епачину своей личной гвардии. – Отбери дюжины две самых смышленых и ловких парней. Четверых отправь в Босяцкую слободу, в дом целительницы Ланы. Еще четверых – в Птичью слободу к вестнице Фатинье. Всех, кого твои люди найдут в этих двух домах, доставить сюда. Не грубить, не обижать, но никаких отговорок не принимать. Для немощных и хворых нанять портшезы. Все понятно?

– Не вполне, мой господин. Восьмерых ребят я отправлю к ведьмам, а что делать остальным?

– Остальным поручи обойти все городские заставы и опросить стражников, включая тех, кто сменился утром. Нужно узнать, через какие ворота проезжал фургон, запряженный парой лошадей. Матияш, приметы!

– Лошади серые, молодые, пяти и семи лет. Кобыла и мерин. Невысокие, но быстрые и выносливые. У мерина грива и хвост белые, у кобылы – темные. Фургон легкий, полдюжины локтей в длину, трех – в ширину и высоту. Обтянут выделанными шкурами илшигов. Возница… – Матияш запнулся и снова бросил вопросительный взгляд на владыку.

– Наша наложница Алмель, – закончил за него Кармал. – Возможно, в одеянии гвардейца особого отряда. Но не обязательно. Она могла переодеться торговцем, фермером, лекарем, кем угодно. Могла нанять возницу и спрятаться в фургоне. Могла избавиться от фургона и уехать верхом. Могла… Один Меур знает, что еще она могла выдумать. Но мы очень просим тебя, Урлих: сделай все, что в твоих силах!

Епачин молча поклонился и вышел. Матияш ушел следом, сославшись на необходимость своего присутствия в канцелярии, куда с минуты на минуту начнут прибывать с докладами агенты, спешно отправленные в город охотиться за новыми слухами. Ученик мага продолжал таращиться на зелено-голубой камень, лежавший на его ладони. Кармал остался наедине с собой.

И на этот раз он не успел отгородиться от мыслей об Алмели. Они ворвались в его сознание мутным потоком, неся с собой взвесь горечи, боли, гнева, тоски.

Как она могла?! Как посмела предать его? Алмель, половинка его души! Его единственная любовь, его радость, его спасение от скуки и бессмысленности, отравляющих жизнь монарха в парализованной вечным покоем стране. Он полагался на нее больше, чем на тайную канцелярию и личную гвардию вместе взятые. Он доверял ей, как ни один владыка не доверял никому из подданных, включая жен, детей, братьев и друзей детства. Доверял свои мысли, чувства, секретные планы, надежды, опасения. Он ни разу не унизил ее подозрениями в неверности или неискренности, не пытался застигнуть врасплох и вторгнуться незваным в тайники ее души, не приставлял к ней соглядатаев, не слушал добровольных доносчиков. Он дал ей свободу, о которой и мечтать не посмели бы другие женщины его гарема. Так почему же она так подло с ним обошлась?

Кармал пытался придумать ей оправдание и не мог. Что бы ни стояло за бегством Алмели – любовь к другому, обретенное вдруг призвание, несовместимое с положением наложницы, страх за свою жизнь или жизнь близких, шантаж, неизлечимая болезнь, необходимость спасать мир, – она не имела права улизнуть потихоньку, не попрощавшись, не объяснив ничего тому, кто так верил ей. Ее служанка ошиблась совсем чуть-чуть. Любовь Кармала так велика, что он простил бы Алмели все – все, кроме унизительного недоверия, кроме этого подлого тайного бегства…

Владыка метался по комнате, пожираемый огнем, сжигавшим его изнутри. Впервые за три дюжины прожитых лет он узнал, что такое душевная боль, и, пожалуй, предпочел бы навсегда остаться в неведении. Ни жажда новизны, ни тяга к острым ощущениям не подготовили его к принятию опыта, чреватого безумием. А душевная боль вкупе с пыткой бездействием, похоже, ведут к безумию кратчайшим путем. Кармал едва не застонал от облегчения, когда, дрожащий и согбенный, но стоящий на двух точках опоры Удмук доложил, что гвардейцы привели женщину по имени Фатинья.

– Пусть войдут! – распорядился владыка, принудив себя опуститься на подушки.

– Все пятеро, господин? – робко уточнил слуга.

– Нет, одного гвардейца и женщины будет вполне достаточно.

Кармал никогда прежде не встречался с матерью Алмели и не был знаком с особенностями ее мимики. Но первый же взгляд, брошенный на ее лицо, убедил владыку, что эта женщина знает, куда и почему бежала ее дочь. Знает, но ему не скажет. Ни за что. Уговоры, угрозы и посулы на нее не подействуют, можно и не пытаться.

– Валент! – окликнул Кармал ученика мага. – Перед тобой нагорнийская ведьма. Ты готов подтвердить то, о чем поведал нам раньше?

Валент оторвался от созерцания камня, пристально посмотрел на Фатинью, задумчиво потрогал снизку айкасов, прикрепленную к ремешку на запястье, и кивнул.

– Да. Я вижу только ауру чувств. Эта женщина испугана, но полна решимости.

– Где девочка? – спросил Кармал гвардейца, решив не тратить время на бессмысленные переговоры с ведьмой.

– О девочке мне ничего не известно, повелитель.

– Эта женщина живет с младшей дочерью Доной, девочкой одиннадцати лет. Почему ее не привезли?

– Прости, мой господин, но мы получили приказ доставить во дворец всех, кого найдем в доме вестницы Фатиньи. Мы обыскали весь дом, двор и сараи. Девочки там не было.

– Я спрятала Дону, владыка, – неожиданно заговорила Фатинья, чудовищно нарушив правила этикета. – Ты, конечно, найдешь ее, если задашься такой целью, но это будет нескоро и непросто. А главное – бесполезно. Она ничего не знает.

Кармал пристально вгляделся в лицо ведьмы и понял, что она говорит правду. Злость, охватившая его, была так сильна, что он чуть не отдал приказ отыскать девочку просто чтобы насолить ее матери. К счастью, ему помешал Удмук, который пришел доложить, что гвардейцы привели целительницу Лану.

– Одну?! – вскричал Владыка, и от этого крика душа слуги окончательно ушла в пятки. – Вот как. Понятно. Давай ее сюда! Быстро!

Два дюжих молодца в гвардейской форме буквально втащили в комнату маленькую седую старушку. Кармал, вскочивший с намерением вытряхнуть из старой ведьмы душу, мгновенно остыл, увидев ее заплаканные добрые глаза, которые смотрели на него с сочувствием.

– Отведите вестницу Фатинью в одну из опочивален для гостей и проследите, чтобы она удобно устроилась, – приказал владыка гвардейцам. – Валент, мы не настаиваем больше, чтобы ты оставался здесь. Когда свяжешься с лордом Региусом, поставь нас в известность. Присядь сюда, на эти подушки, госпожа Лана. Вот так, хорошо… – Усадив целительницу, Кармал дождался ухода остальных, понимая, что разговорить старушку будет проще наедине. – Мы знаем, что ты привязана к Алмели и не захочешь обмануть ее доверие, но смиренно просим тебя: скажи, куда она увезла Хайну? И почему? Мы всемерно заботились и об Алмели, и о девочке, никогда их не обижали. Мы не понимаем, чем, каким проступком вынудили их к бегству.

Старушка покачала головой.

– Ты ни в чем не провинился перед Алмелью, мой господин. Но и она перед тобой тоже. Поверь, она не могла поступить иначе. Прислушайся к своему сердцу, и ты поймешь, что Алмель никогда бы не нанесла тебе обиду своим тайным бегством, если бы у нее был выбор. А сказать тебе, куда она увезла мою девочку, я не могу. Алмель боялась, что мои мысли открыты придворному магу, и не посвятила меня в свою тайну.

Если бы Кармал не был так зол, он бы догадался, что это подсказка. Но утешительные слова Ланы произвели на него действие, прямо противоположное тому, на которое рассчитывала целительница. Поняв, что не добьется своего, владыка потерял голову от гнева. Он готов был задушить старушку собственными руками и, кто знает, возможно, поддался бы порыву, если бы в щели дверной портьеры не показалась виноватая физиономия Удмука.

– Епачин твоей личной гвардии, повелитель. Попросить его подождать?

– Ни в коем случае! – Кармал вскочил. – Впусти немедля.

Урлих ворвался в покои Владыки с видом полководца, победоносно завершившего войну.

– Мы напали на след, повелитель! Фургон выехал из города на рассвете через Северные ворота. Мои люди отправили во дворец гонца, а сами пустились в погоню.

– Поднимай особый отряд, Урлих! – приказал Кармал. – Распорядись, чтобы мне оседлали Нугаса. Мы едем следом.

– Не делай этого, повелитель! – взмолилась Лана. – Ты погубишь моих девочек и себя заодно!

Но Кармала уже не было в комнате.

Глава 21

Только однажды за свою жизнь Хайна чувствовала себя такой несчастной и испуганной. В тот день, когда Аина сказала ей, что скоро умрет.

– У меня высотная болезнь. Я много солнц сражалась с ней, но в конце концов она победила.

– Высотная болезнь? – переспросила маленькая Хайна, еще не осознав размера катастрофы, но уже холодея нутром.

– Да. Не все люди могут жить в горах. Тут другой воздух, у некоторых от него портится кровь.

– Но ты же сгорнийка!

– Сгорнам тоже знаком этот недуг. Просто те, кто ему подвержен, умирают очень рано. Мне повезло, что я родилась на Плоскогорье.

– А если ты вернешься на Плоскогорье, то исцелишься? – с надеждой спросила Хайна.

Аина покачала головой.

– Если бы я вернулась, прожив в горах два-три солнца, то, наверное, исцелилась бы. А теперь слишком поздно. Благодаря целебным травкам, я и так прожила гораздо дольше, чем могла надеяться. Не плачь, малышка. Умирать не страшно, поверь мне.

Но Хайна ничего не могла с собой поделать. Ее тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий, слезы душили и жгли изнутри. Вконец измученная, она дала им волю и заплакала навзрыд. Она плакала и плакала, плакала до икоты, до судорог, до полного изнеможения.

Теперь ей тоже хотелось плакать, но слезы не шли. Хотя в каком-то смысле ей было хуже, чем тогда. Признание Аины разрушило мирок Хайны, девочке было больно и страшно, но она хотя бы понимала, что происходит. Теперь ее мир снова рушился, а она не понимала ничего.

Ночью ее разбудила Лана. Хайна слышала голос бабушки, зовущий ее по имени, чувствовала, что ее гладят по плечу, но никак не могла вырваться из плена сновидений. А потом ей на лицо начали падать крупные теплые капли, девочка открыла глаза и в ужасе подскочила, поняв, что Лана плачет.

– Что с тобой, ба?! Ты заболела?

Но бабушка только зажмурилась и покачала головой, продолжая беззвучно плакать. Ответила Хайне Алмель, которую девочка не сразу разглядела в полутьме из-за ее черного одеяния.

– Лана горюет, потому что я должна тебя увезти.

– Куда? Зачем?

– Тебе опасно оставаться здесь. Не спрашивай почему. Я объясню все позже. Сейчас нужно спешить.

Потом были торопливые сборы, прощание с Ланой, которая плакала уже в голос, причитая, что не доживет до свидания с внучкой, и призывала на Хайну милость Хозяйки судеб. Потом они крались к повозке, которую Алмель оставила в конце улицы, пугающе беззвучно катили по городу, окутанному глубокой предрассветной тьмой, ждали в укромном закоулке, когда откроются городские ворота. Хайна лежала в фургоне, свернувшись в комочек, и боялась лишний раз шевельнуться. Алмель ничего больше не сказала, но ее движения, выражение лица выдавали внутреннее напряжение, и Хайна понимала: если они не выберутся из города незамеченными, если привлекут к себе хоть чье-нибудь внимание, – быть беде.

Но и после того как фургон выехал за ворота, легче не стало. Алмель погнала лошадей так, словно за ними гналась сама смерть. О том, чтобы вылезти из фургона, пересесть на козлы и спросить, что происходит, нечего было и думать. Хайна забилась в уголок и тоненько заскулила. Собственное тело казалось ей клеткой, по которой мечется несчастный, насмерть перепуганный зверек.

Потом ее укачало, и она уснула. Уснула, несмотря ни на что, крепко и проспала долго. Солнце уже подползало к Западным Горам, когда Хайна высунула голову, отодвинув фартук фургона. Дорога была пустынна, густо растущий по обеим сторонам дикий кустарник укрывал путников от любопытных взглядов фермеров или пастухов, случись им оказаться поблизости. Хайна решила, что теперь самое время перебраться на козлы и получить объяснения.

Однако тут ничего не вышло. То есть пересесть-то она пересела – окликнула Алмель через окошко в передней части фургона, и та сразу остановила лошадей (уже не серых, а гнедых; значит, пока Хайна спала, Алмель поменяла их на почтовой станции). Вот только до разговоров дело не дошло. Алмель после бессонной ночи и многочасовой гонки падала от усталости.

– Ты сумеешь править лошадьми? – спросила она, когда Хайна взобралась на облучок. – Я должна хотя бы немного поспать.

– Может, остановимся? – предложила девочка. – Спрячем фургон в кустах, нас никто и не заметит. И вообще, мы так далеко уехали… Теперь нас, наверное, не найдут?

– Ты забываешь о магах, – печально усмехнулась Алмель. – Говорят, лорд Региус способен отыскать любую живую тварь, в каком бы уголке Горной страны она ни пряталась.

– Но тогда зачем мы бежим?

– Есть одно место, куда старый проныра не сунется. Если нас до сих пор не хватились, мы успеем добраться туда, прежде чем нас настигнет погоня, и будем в безопасности. Но если хватились… тогда нам нужно гнать изо всех сил. – Тут Алмель посмотрела на Хайну и, видно, усомнилась в ее способности выжать из лошадей все возможное, потому что уточнила: – Во всяком случае, останавливаться нельзя. Видишь ту гору с вершиной, похожей на двойное седло? По возможности держись этого направления. Разбуди меня, когда солнце опустится за горы… или если обнаружишь погоню.

Алмель перебралась в фургон, оставив Хайну наедине с ее страхами и догадками. Что может угрожать девочке, прожившей на свете меньше дюжины лет и не причинившей никому зла, – если не считать злом несколько зуботычин, полученных (за дело) соседскими мальчишками? Лихорадочная спешка в сочетании с деланным спокойствием напряженной, как натянутая струна, Алмели указывали на смертельную опасность. Но кто мог желать Хайне смерти? Кому и чем она могла помешать?

Лорду Региусу? Хайна видела его всего два раза в жизни. Оба раза лорд долго вертел ее так и эдак, водил над ней своими айкасами и просто руками, хмурился, заставлял пить какую-то противную воду и снова водил айкасами. Было понятно, что старый маг недоволен, и Хайна даже почувствовала себя немного виноватой перед ним. Но ведь, по правде, это не ее вина, что магические камни сгорнов не видят ее Дара! Лорду Региусу совершенно не за что на нее злиться. С другой стороны, похоже, Алмель боится именно его… Или нет? Она боится, что маг будет их искать, но, может быть, он будет искать их не сам, а по чьей-то просьбе?

Если так, то неведомый враг – один из Верховных лордов или владыка Кармал. Никого другого надменный лорд Региус и слушать бы не стал. Но это еще непонятнее, потому что ни с кем из них Хайна не знакома. Чем она могла им досадить?

Задумавшись, девочка совсем забыла, что должна посматривать, нет ли погони. Окрик Алмели застиг ее врасплох:

– Хайна, гони! Нет! Стой! Пусти меня!

Алмель на ходу спрыгнула с повозки и помчалась к месту возницы. Пока она взбиралась на козлы, Хайна привстала и посмотрела назад. Дорога давно миновала кустарниковые заросли и теперь пролегала по пустынной каменистой местности. Видно было все до самого горизонта. Сначала Хайна не заметила ничего, а потом разглядела далеко-далеко клубы пыли и поняла, что это и есть погоня. Больше ей не удалось ничего рассмотреть. Щелкнул бич, и лошади рванули так, что ее швырнуло на скамейку.

На Алмель было больно смотреть. Ее лицо – худое и смуглое – всегда казалось Хайне прекрасным, но теперь оно походило на злобную маску. Глаза запали, скулы и нос обострились, рот растянулся в кошмарном оскале…

– Быстрее, старые клячи! Но! Быстрее!!!

Лошади хрипели, с боков у них летела пена, но Алмель все щелкала бичом и ругалась такими словами, каких Хайна и не слыхивала.

А потом они увидели стрелу, воткнувшуюся в грунт дороги перед лошадиными мордами. Алмель выпустила поводья из рук, поднялась, обернулась, упала на место и сказала устало:

– Бесполезно. Они нас догонят. Наша последняя надежда – Кармал. Может быть, мне удастся его убедить…

Через несколько минут их окружили черные всадники в таких же одеяниях, какое было на Алмели. Увидев их предводителя, круглолицего усача, Алмель побледнела.

– А Кармал… не поехал?

Круглолицый посмотрел на нее сурово и неприязненно.

– И тебе еще хватает дерзости спрашивать о владыке? После того, что ты натворила? Ну и ну! Я бы на твоем месте радовался, что его здесь нет. Он пришел в такую ярость, когда узнал о твоем бегстве, что задушил бы тебя собственными руками. И слушать бы ничего не стал. А так, глядишь, проживешь еще денек, пока мы вас во дворец не доставим…

– Урлих… Я люблю Кармала и никогда не делала ничего ему во вред. Мне очень нужно, просто необходимо поговорить с ним подальше от дворца. Ты не мог бы отправить к нему гонца и попросить приехать сюда?

– Нет. Владыка не приедет. – Круглолицый заколебался, но все же снизошел до объяснения: – Он выехал в погоню вместе с нами. Гнал, как безумный, мы едва за ним поспевали. А потом вдруг остановился на полном скаку и повернул обратно. Только и крикнул, что лорд Региус срочно вызывает его во дворец. Я едва успел сообразить, что нужно отрядить людей ему в свиту… Эй, что с тобой?!

Алмель, и без того бледная, начала синеть. Хайна испугалась, что подруга потеряет сознание и обхватила ее за плечи. Но Алмель справилась с приступом слабости и снова заговорила:

– Урлих, ты знаешь, Кармал доверял мне секреты, которых не доверял больше никому. Видишь эту девочку? Он втайне покровительствовал ей и оберегал ее много лет. Владыка дорожит ею больше, чем любым из своих подданных, включая меня и тебя. Я случайно узнала, что ее жизни угрожает опасность и отвести эту опасность можно, только если спрятать девочку у… одного человека. Прошу тебя: позволь мне переправить ее туда. Можешь сопровождать нас, и я даю тебе слово, что не сбегу. Клянусь, что вернусь с вами во дворец и не причиню вам никаких неприятностей. Только отвезу девочку. Пожалуйста, Урлих! Поверь: если с ней что-нибудь случится, Кармал тебя не простит.

Круглолицый задумался. Некоторое время он пристально изучал Хайну, словно гадал, какую такую ценность невзрачная девчонка может представлять для его повелителя, потом перевел взгляд на Алмель, явно прикидывая, насколько ей можно доверять, потом снова посмотрел на Хайну и покачал головой.

– Нет, Алмель. Сожалею, но у меня приказ: и тебя, и девочку не мешкая доставить во дворец.

Глава 22

Лорд Хедриг отличался цельностью натуры. Приняв решение, он ему следовал и, как правило, доводил дело до конца, не растрачиваясь на всякие глупости, вроде сомнений и сожалений. Но он был весьма близок к тому, чтобы пожалеть о своем приезде на Большую встречу. Во времена его молодости это празднество было гораздо менее помпезным, но более осмысленным. Лорды и маги делились своими радостями и бедами, советовались, заключали соглашения, сговаривали детей, определяли магически одаренных сыновей в обучение к тому или иному Верховному лорду. А главное – праздник целиком и полностью был внутренним делом сгорнов. Столы не ломились от яств, вокруг не суетились услужливые лакеи, гостей не ждали шатры с удобными ложами для ночлега и отдыха, зато и не витал в воздухе дух пустого позерства, тщеславия и чванства, присущий сборищу нагорнов.

Лорд Хедриг с первой минуты чувствовал себя неуместным на этом пиру. Другие горные лорды прибыли сюда со свитой, во вместительных повозках, запряженных тремя, а то и четырьмя айранами, с сундуками, полными роскошной одежды. Они непрерывно занимались тем, что пускали друг другу пыль в глаза, а на лорда Хедрига смотрели с неприкрытой жалостью. Гордость Хедрига отчаянно страдала. Не раз и не два ему пришлось напомнить себе, что он приехал сюда не для того, чтобы состязаться в бахвальстве с собратьями, заразившимися пороками нагорнов, а по делу, связанному с выживанием рода.

Дело между тем не клеилось. Лорд Региус с самого начала Встречи развил поразительную активность: переходил от одной группы гостей к другой, рассаживал их, расспрашивал о жизни, потчевал вином и закусками, словом, вел себя как хозяин нагорнийского празднества, то есть по меркам Большой встречи крайне нелепо. Но больше всего раздражала не наглость, с которой лорд Региус лез на первое место там, где первых и последних не могло быть по определению, а его неуловимость. Хедриг следил за придворным магом неотрывно, но никак не мог улучить минутку, когда тот остался бы один. Можно было, конечно, присоединиться к какой-нибудь группе, которую развлекал самозваный хозяин, и попросить его о разговоре наедине, но Хедриг не хотел, чтобы гости чесали языками, гадая, что нужно одичалому горцу от прославленного мага. Лорд Региус выкупил Хайну не сам, а действуя через владыку нагорнов; похоже, он скрывает от других магов свой интерес к жертвам Бледной нежити и вряд ли будет доволен, если Хедриг даст пищу для разговоров, поставив под угрозу его секрет. В сердцах, пожалуй, может и от сделки отказаться, а этого допустить никак нельзя. Деваться некуда – остается только есть, пить, слушать хвастливые речи товарищей по застолью да ждать удобного случая.

Наелся лорд Хедриг, привычный к скудному рациону, быстро. Напиваться ему было не с руки – требовалось сохранять ясный рассудок для переговоров с придворным магом. Речи сотрапезников нагоняли на него скуку. А удобный случай все никак не подворачивался. Не зная, чем себя занять, Хедриг от безысходности стал наблюдать за слугами-нагорнами, суетившимися у пиршественных столов. Вскоре его внимание привлек толстый нагорн в богатом платье, который вел себя довольно странно. Не бегал с блюдами и салфетками, не зажигал светильников, не отдавал распоряжений слугам, а тихонько, явно стараясь не привлекать к себе внимания, ходил от стола к столу, ненадолго задерживался у некоторых, прислушивался к разговору и шел дальше.

Сначала лорд Хедриг подумал, что это еще один дешевый трюк, призванный поразить воображение простоватых, с точки зрения торгашей, горных лордов. Выразит кто-нибудь из гостей пожелание: «Эх, сейчас бы плошку арула!» – толстяк подслушает, отправит слугу на кухню, и пожалуйста: арул на столе, гости разевают рты в немом восторге, а нагорны тешат самолюбие, посмеиваясь над их простодушным изумлением. Но две детальки в эту картину не вписывались. Во-первых, толстяк останавливался не у всех столов, а во-вторых, подобно самому Хедригу, то и дело посматривал в сторону лорда Региуса.

Заинтригованный, лорд Хедриг постарался разглядеть лицо нагорна, наполовину скрытое пышной растительностью, и с удивлением обнаружил, что оно ему знакомо. Да это же гнусный пройдоха, который приезжал к нему за Хайной! Интересно, что делает первый советник владыки нагорнов на празднике, который к нагорнам не имеет ровно никакого отношения? И почему он шпионит за лордом Региусом и другими магами?

Рука Хедрига незаметно коснулась айкасов, висевших на поясе. Осторожно, стараясь, чтобы невидимый магический луч случайно не попал ни на кого из сгорнов, старик направил один из камушков на толстяка. Ничего. Пустота. Если верить айкасу, нагорн пребывал в глубоком обмороке. Лорд Хедриг усмехнулся – стало быть, дошлый советник научился пользоваться подарком, который старый горец сделал ему в приступе благодушия после глотка коварного бальзама. Вот шельмец – нигде своего не упустит!

Но усмешка очень быстро сползла с лица лорда Хедрига. Ему вдруг пришло в голову, что, обретя способность скрывать свои мысли, чувства и намерения от магов, советник стал опасен. По натуре он хитер и злобен. Кто знает, какой подлый замысел вызревает сейчас под маской благочестивой любезности? Зачем первый советник явился на Большую встречу сгорнийской знати?

Первым побуждением лорда Хедрига было вывести негодяя на чистую воду. Привлечь к нему внимание Верховных лордов, рассказать о фокусе, который он, Хедриг, проделал три с половиной солнца назад при помощи Красного айкаса… Но тем самым он навлечет на себя справедливый гнев лорда Региуса. Ни один из магов не обрадуется, узнав, что какой-то владетельный лорд самовольно распорядился его – мага – Айкасом, да еще для заклинания, ограничивающего власть этого самого мага. Не говоря уже о том, что признание лорда Хедрига вызовет у Верховных лордов вопросы. В частности, а зачем к нему приезжал советник владыки нагорнов? Лорд Региус не поблагодарит его за честный и откровенный рассказ. И не захочет иметь с ним дел.

Значит, с признанием нужно подождать до завершения сделки. А пока придется самому следить, чтобы пройдоха нагорн чего не натворил.

Когда советник, постояв немного у одного из столов, пошел дальше, а потом вдруг вернулся и застыл, прислушиваясь к разговору, лорд Хедриг пожалел, что не может воспользоваться айкасами. Незримые экраны, которыми окружали себя высокородные сгорны, тут же предупредят сидящих за столом, что их пытаются подслушать с помощью магии. Поднимется скандал, и лорду Хедригу не поздоровится. Но не подходить же и не вставать рядом с подслушивающим нагорном!

Старому лорду немного полегчало, когда советник вступил в разговор с пирующими, а поговорив с ними, исчез. Похоже, шельмец добился того, ради чего проник на Встречу. И теперь можно узнать, чего он хотел, расспросив его собеседников. Лорд Хедриг пригляделся, чтобы запомнить лица магов, сидящих за столом, и нахмурился. Выражение этих лиц ему не понравилось. Так выглядят люди, раздумывающие, стоит ли пойти на выгодную, но чрезвычайно рискованную сделку. Какое предложение сделал им советник? Подсесть к ним, предупредить, что он опасен? Нет, рано. Сначала нужно договориться с лордом Региусом.

Но лорд Региус по-прежнему ни на минуту не оставался в одиночестве – то строил из себя гостеприимного хозяина, то исчезал неведомо куда с кем-нибудь из гостей. В конце концов лорд Хедриг – ранняя пташка – почувствовал, что обессилел, и отправился спать, решив изловить придворного мага утром.

Хедриг проснулся рано, потихоньку выскользнул из шатра, где еще спали другие лорды, и занял наблюдательный пункт за столом. К нему тут же подскочил лакей-нагорн со свежей скатертью, справился, как спалось его лордству и чего бы он желал на завтрак, проворно принес желаемое, поклонился и ушел. Из шатров по одному, по два начали выходить другие сгорны. Они садились за столы, перекусывали и разбредались кто куда. Лорд Региус не появлялся. Когда солнце приблизилось к зениту, лорд Хедриг подумал, что маг, должно быть, встал еще раньше и теперь тоже бродит где-нибудь в роще. Поколебавшись немного, старик отправился на прогулку. Он прочесал Зачарованную рощу вдоль и поперек, повстречал множество магов, гулявших в одиночестве и в компании, но лорда Региуса так и не нашел.

Полдень давно миновал, близилось время обеденного пира. Лорд Хедриг вернулся на поляну.

– Кого-нибудь ищешь, Хедриг?

Старик с сомнением посмотрел на лорда Ганши, своего соседа на пиру, потом решился.

– Да. Ты не видел лорда Региуса? У меня есть для него сообщение от моего брата, ученика лорда Умбера. – Хедриг понимал, что его объяснение звучит неубедительно: для обмена сообщениями магам не нужны посредники, на это есть магическая связь. Но лорд Ганши проницательностью не блещет, авось проглотит неумелую ложь.

– Ты опоздал, старина! Лорда Региуса срочно вызвали во дворец повелителя нагорнов. Совсем обнаглели торгаши! Раз в дюжину лет…

– Когда?! – нетерпеливо перебил соседа лорд Хедриг. – Когда он уехал?

– Да вот только что! Получаса не прошло. Если бы не твоя старая скотинка, может, ты успел бы его догнать… Эй, ты куда?!

Но лорд Хедриг уже не слушал. Он торопился к своей повозке. Может быть, он и не догонит лорда Региуса в пути, но здесь ему делать точно нечего. Он приехал сюда только для того, чтобы поправить дела рода, и он добьется встречи с придворным магом, даже если для этого придется унижаться перед чванливыми нагорнами, выпрашивая пропуск во дворец их владыки.

Дотрусив до опушки, где маги и лорды оставили свои повозки под присмотром слуг-нагорнов, Хедриг велел одному из конюхов привести и запрячь его айрана, который пасся тут же неподалеку. Пока старый лорд ждал, из рощи выехал большой фургон, запряженный тройкой холеных гнедых. На козлах сидел и лихо, как заправский возница, щелкал бичом давешний толстяк. Не успел лорд Хедриг удивиться многообразию обязанностей первого советника, как фургон с грохотом промчался мимо. На повороте пола, закрывающая вход в фургон, колыхнулась в сторону, и старик, к немалой своей тревоге, заметил внутри четырех магов из числа тех, с кем вчера беседовал пройдоха-нагорн.

Значит, они договорились! Лорд Хедриг опоздал со своим предупреждением. У него засосало под ложечкой от дурного предчувствия. Что-то подсказывало ему, что толстяк затевает гнусность против лорда Региуса. При поддержке четырех зрелых магов… Лорд Хедриг отер рукавом вспотевший лоб. Может быть, он еще успеет им помешать?

Глава 23

От напряжения у Алмели сводило мышцы, но, если она пыталась хоть немного расслабить их, ее начинало трясти. Этого она не могла себе позволить: ни Хайна, ни Урлих с его гвардейцами, ни Кармал, ни лорд Региус не должны догадываться, до какой степени ей страшно. Хайна и без того перепугана. Урлих потеряет к беглой наложнице остатки уважения. Кармал решит, что она ничем не отличается от его лизоблюдов, от ужаса теряющих человеческий облик, когда открываются их грешки и провинности. Лорд Региус – враг, и этим все сказано.

Если враг торжествует победу, его поверженному противнику остается только стиснуть зубы, дабы не умножить радость победителя стоном боли или дрожанием голоса. Проигрывать достойно – значит принять все последствия поражения. Алмель чувствовала, что это выше ее сил. Она готова умереть… Но смириться с гибелью Хайны!.. Но вынести ненависть Кармала… Ах, если бы можно было открыть ему правду!

Только вот правда – смертоносна. Может быть, маг лорд Региус и никудышный, однако на то, чтобы убить бездарного нагорна, пускай и монарха, сил у него хватит. Если Кармал узнает, что придворный маг вступил в игру, имея на Хайну собственные виды, то превратится из союзника в досадную помеху. А лорд Региус не из тех, кто потерпит помеху, он привык сметать их с пути щелчком пальцев. Щелк! – у нагорнов новый владыка…

О Хозяйка! Они въезжают в столицу. Через полчаса будут во дворце. Что же придумать, что сказать Кармалу? Ладно, пускай ненавидит, пускай казнит, но остальных надо вывести из-под удара. Лорд Региус не должен догадаться о ее подозрениях. Если Алмель хоть словом, хоть намеком даст понять, что хотела укрыть Хайну от мага, он погубит всех ее близких – Кармала, мать, сестру, Лану, Хайну, Тилину – всех, с кем она могла поделиться своими опасениями. Лорд Региус не допустит, чтобы до его собратьев-сгорнов дошли слухи о его личной заинтересованности в Хайне. Во-первых, это может сорвать его планы, каковы бы они ни были, а во-вторых – навести магов на мысль, сходную с той, что посетила Алмель. На мысль о магическом слабосилии Верховного лорда сгорнов.

А если она пришла к неверным выводам? Неправильно истолковала факты, слова и поведение придворного мага? Вдруг ее побег с Хайной – глупость, недоразумение, и нужно всего лишь честно признаться в своих подозрениях, и все разъяснится, и никто не пострадает? Алмель еще раз перебрала в уме доводы, которые привела Лане, убеждая целительницу, что лорд Региус опасен для Хайны. Нет, не похоже, чтобы она ошибалась. Но даже если такой шанс существует, нельзя делать на него ставку, рискуя жизнью близких.

Она уже навлекла своей откровенностью опасность на Лану и мать. И теперь должна оградить их от беды, убедить владыку, объяснить свой побег – и так исчерпывающе убедить, чтобы ни Кармалу, ни придворному магу не вздумалось искать подтверждения ее словам, допрашивая свидетелей и копаясь в их мыслях. Что, что бы такое придумать?

Алмель все еще перебирала варианты объяснения, когда повозка остановилась, полог фургона откинули и в квадрате слепящего после полутьмы света появились торс и голова спешившегося Урлиха.

– Все, милостивые дамы, приехали! – объявил он без выражения.

Хайна, судорожно всхлипнув, прижалась к подруге. Алмель крепко обняла девочку.

– Не бойся, милая, Хозяйка не даст нас в обиду, – сказала она, сама понимая, как беспомощно звучит ее утешение.

Соф Омри собирался по дороге во дворец заехать домой – смыть с волос краску, переодеться, взять свой экипаж с кучером и грумами. Но потом понял: если он остановится, если даст себе хотя бы минуту на раздумья, все сорвется. Он никогда не решится на последний отчаянный шаг. На прыжок через пропасть, который либо приведет его на трон, либо оборвет его жизнь.

Теперь или никогда – вот как стоит вопрос. Его временные союзники, четыре нищих мага, которых первому советнику удалось завербовать в заговорщики, не одобрят и не поймут его колебаний. Ведь они рискуют не меньше. Для них это тоже прыжок в темноту, в неизвестность, прыжок, который закончится либо взлетом, либо падением в пропасть, и никто из них не знает даже приблизительно, сколь велики шансы на успех. Но сгорны решили рискнуть, и Соф навсегда потеряет их доверие, если в последнюю минуту начнет метаться и праздновать труса. И кто знает, не придет ли им в голову избавиться от ненадежного союзника? Магам это проще простого. Взмахнут каким-нибудь из своих камешков, и все – конец.

Соф Омри вспомнил долгий пристальный взгляд Малиха, заводилы в компании магов-заговорщиков. Нехороший взгляд, тяжелый, как могильная плита. Они впятером сидели на лугу перед Зачарованной рощей, и первый советник только что закончил свою речь.

– Ты отдаешь себе отчет в том, как опасно предприятие, которое ты нам предлагаешь, безумец?

– Господин маг ошибается. Говорю же: я не раз мысленно проклинал лорда Региуса, желал ему смерти и даже воображал, как расправляюсь с ним. Он ничего не почувствовал. Так почему господин маг думает, что Верховный лорд ощутит угрозу, если я перейду от размышлений к делу? Его магические блоки поставлены против помыслов, понимаете? Недоброжелателя скручивает болью, как только у него появляется желание навредить владыке или придворному магу. Я сам перенес множество таких приступов, пока не прочел заклинание над Красным айкасом. А с той поры – ни разу. Если благородные маги согласятся нейтрализовать гвардию и слуг, я раздобуду для них Камень. Практически без всякого риска.

– Глупец! Блоки, о которых ты говоришь, установлены Региусом против бездарей нагорнов. Помимо этих примитивных защит существуют дюжины и дюжины других, оберегающих от воздействия магии. И Верховные лорды, которые считают себя главным объектом зависти других магов, нацепляют на себя все эти щиты скопом. Неужели ты думаешь, что ни один из них не сработает, когда ты подкрадешься к лорду Региусу с оружием? Или ты не понимаешь, что завеса, скрывающая твои мысли и намерения, создана магией?

– Но как же господин маг объяснит, что щиты лорда Региуса до сих пор не предупредили его о моих намерениях? – осторожно спросил Соф Омри.

– Намерения – это одно, а реальная угроза – совершенно другое!

– Погоди, Малих, – вмешался маг по имени Вайтум. – Сдается мне, что все не так однозначно. Ведь, пригласив нас на эту прогулку и поделившись своим замыслом, господин советник в каком-то смысле начал воплощать свое намерение в жизнь. Если бы дело обстояло так, как ты описываешь, айкасы Региуса устроили бы здесь землетрясение. Уж где-где, а на Большой встрече Верховные лорды окружают себя самыми чувствительными защитными экранами против любого магического воздействия! И тем не менее господина советника до сих пор не поглотила земля, не поразила молния. Более того, мои айкасы показывают, что никто из магов не проявляет интереса к нашей беседе. Согласись, это говорит о том, что у нас по крайней мере есть шанс.

– Не соглашусь, – ответил непреклонный Малих. – Я не могу представить, что Красный айкас не защитит своего хозяина от ножа, направленного рукой человека, который получил магическую завесу при помощи этого самого Айкаса.

– А я могу! – вступил в разговор маг, назвавшийся Джинаксом. – Я еще мальчишкой слышал от деда, будто лорд Региус заполучил Красный айкас и Верховное лордство обманом. Вроде бы учитель Региуса, лорд Данкх, сильно занедужив, долго выбирал, кого бы из учеников отправить за травкой, необходимой ему для исцеления. Травка росла высоко в горах, путь туда был труден и очень опасен, и единственным средством, которое могло обеспечить возвращение ученика вместе с травкой, был Красный айкас. Лорду Данкху очень не хотелось расставаться с Камнем, но помирать ему хотелось еще меньше, и в конце концов он выбрал Региуса, самого слабого из учеников. Передать Камень сильному он побоялся – решил, что может и не справиться, если ученик откажется вернуть хозяину бесценное сокровище. А Региус, по мысли мастера, опасности не представлял: если бы он и захотел оставить Камень себе, лорд Данкх живо скрутил бы зарвавшегося школяра в айранов рог. Только Региус оказался гораздо хитрее, чем он думал, и исчез. Не появлялся в Синей башне до тех пор, пока мастер не скончался от недуга. А когда появился, сплел в свое оправдание какую-то историю и объявил себя преемником лорда Данкха на том основании, что учитель собственноручно вручил ему самый могущественный из своих айкасов. Остальные ученики возроптали было, да никому не хватило смелости вступить в противоборство с обладателем Красного айкаса. Так Региус и стал Верховным лордом.

– Занятная байка! – оценил Малих. – Только какое отношение она имеет к обсуждаемому предмету?

– Прямое. Все мы знаем, что самые крупные магические камни обладают собственной волей. Я подозреваю, что Красный айкас не слишком благоволит к лорду Региусу, потому и не реагирует на попытку господина советника составить против него заговор. Возможно, Камень хочет сменить хозяина.

Сгорны еще долго спорили, но наконец согласились, что Красный айкас и возможности, которые он сулит магам, жаждущим перемен, – награда, стоящая риска. Потом все четверо как по команде перевели взгляд на первого советника. Никто не произнес ни слова, но Соф Омри и без того прекрасно понял, что означают эти взгляды. Заговорщики пытались оценить, что представляет собой их неожиданный союзник. Понимая, что успех предприятия во многом зависит от чужака-нагорна, они хотели убедиться, что доверяют свою жизнь не провокатору и не трусу.

Они на него положились, и теперь Соф просто не мог допустить проявления животного страха, который по мере приближения к цели все сильнее и сильнее скручивал его нутро. А он проявится, если Омри позволит себе передышку. Меур с ним, с неподобающим платьем и экипажем! Если дело выгорит, гардероб все равно придется обновить: владыки одеваются роскошнее, чем их советники. А если не выгорит… Есть ли разница, какое на нем будет платье?

Фургон въехал в город через Восточные ворота. Миновав скопление повозок, телег, скота и торгового люда на площади перед заставой, Соф Омри привстал на козлах и энергично заработал бичом. Лошади рванулись вперед, зеваки брызнули в стороны, свора собак, с лаем устремившаяся за фургоном, не выдержала гонки и отстала. Летевшие навстречу лачуги, лавчонки, мастерские скоро сменились добротными купеческими домами, складами, салонами, богатыми трактирами. За ними последовали особняки в окружении ухоженных садов и парков. А вот и дворцовая площадь. Конец пути.

Соф остановил лошадей в дюжине шагов от малых ворот дворца. Спустился с козел, обогнул фургон. Трое сгорнов уже стояли на мостовой, щурясь на ярком свету, четвертый как раз выбирался из фургона. Заговорщики обменялись испытующими взглядами. Кажется, все в порядке, никто не передумал в последнюю минуту. Они постояли в молчании – обо всем было договорено заранее, потом, кивнув друг другу, разделились. Малих и Джинакс пошли следом за Софом к дворцу, Вайтум остался сторожить малые ворота, Отрикс направился к парадным. Пост у ворот было решено поставить на случай, если во дворец принесет одного из учеников лорда Региуса или какого-нибудь залетного мага.

Один из стражников, стоявший за воротами, преградил троице дорогу, но, увидев перстень на руке, махнувшей перед его физиономией, признал первого советника и с поклоном отступил назад.

– Господа маги к лорду Региусу по неотложному делу, – объявил Соф, небрежно кивнув на своих спутников. – Лорд возвратился?

Первый советник, выехавший с Большой встречи вслед за придворным магом, прекрасно знал, что тот уже должен прибыть во дворец, куда его срочно вызвал владыка. На заставе сказали, что экипаж лорда Региуса опередил их больше чем на час. Вопрос имел целью выяснить, через какие ворота маг въехал во дворец. Это был важный момент. Если стражник не знает, возвратился ли лорд Региус, значит, старик воспользовался парадным входом. Путь от парадного входа до личных покоев придворного мага гораздо короче, чем до покоев владыки, а стало быть, Кармал и Региус почти наверняка встретятся на территории лорда. И тогда заговорщикам придется отложить свою попытку на неопределенный срок, пока Кармал не вызовет придворного мага на свою половину. Ибо, по словам Малиха, напасть на Верховного лорда на его же территории может только безумец.

– Да, ваша милость. Уж час, как воротился, – ответил стражник.

Ну что же, значит, отсрочки не будет. Оно и к лучшему. Вот только унялось бы немного сердце, да не болел бы так надсадно живот…

До покоев владыки они дошли беспрепятственно. Слуги таращились во все глаза на незнакомцев (Софа Омри никто не признал), но остановить их и спросить, по какому делу они пожаловали во дворец, никто не решился. Сложности – вполне, впрочем, ожидаемые – начались в малой приемной. После демонстрации перстня старший слуга Кармала Удмук, пристально вглядевшись в лицо посетителя, убедился, что перед ним действительно первый советник, но покачал головой.

– Боюсь, ваша милость, вам придется подождать. Владыка повелел никого не впускать. – Удмук подался вперед и заговорил свистящим шепотом: – У нас тут такое творится!..

В другое время Соф Омри непременно задержался бы послушать сплетни, но теперь ему было не до сплетен. Он обернулся к магам. Малих кивнул и выставил перед собой руку с полупрозрачным серо-голубым камнем. Удмук дернулся, выпучил глаза и застыл. Четверо гвардейцев, стоявших на часах у входа в анфиладу личных покоев владыки, почуяли опасность и успели схватиться за сабли. Но и только. Малих повел рукой, и незримый магический луч обратил гвардейцев в неподвижные изваяния.

– Дальше ты, Джинакс, – предупредил маг. – Мне нужно восстановить силы.

Они оттащили гвардейцев в сторону и вступили в первую из комнат. Теперь спину Софу прикрывал Джинакс, державший наготове целую связку айкасов, а Малих замыкал шествие. В первой комнате никого не было. Во второй Джинакс обездвижил двух гвардейцев и лакея, собиравшего блюда на поднос. В третьей они едва не зацепили магическую паутину сигнализации – Джинакс дернул первого советника за платье в последний миг, когда Соф уже протянул руку к портьере, закрывающей дверь. Паутину маги удаляли вдвоем: Джинакс тоже успел выдохнуться.

«Долго они не продержатся, – тревожно и тоскливо подумал советник, пытаясь унять дрожь в руках. – Нужно было идти впятером».

В следующей комнате магам пришлось обезвредить шар-ловушку, притягивающий к себе живые объекты. Когда стихло неистовое жужжание, и прилипшие к шару осы воспарили под потолок, Соф Омри прокрался через комнату и осторожно заглянул в щель между портьерами.

В центре пятой комнаты на подушках сидел Кармал. Перед ним стояли его возлюбленная шлюха Алмель и девчонка Хайна, из-за которой Соф потерял впустую три года. А сбоку от Кармала, между ним и женщинами, сидел, развалясь в сгорнийском кресле, придворный маг лорд Региус.

Первый советник облизнул пересохшие губы и вытащил из ножен кинжал.

Хайна вцепилась в Алмель так, что никакая сила на свете не могла бы их растащить. Когда люди в черном провели их через бесконечную череду залов и коридоров к комнате, охраняемой сразу четырьмя стражниками, высокий толстяк в парчовых одеждах, вышедший им навстречу, сказал, что повелитель пожелал сначала увидеть Алмель. Одну. Но Хайна не отпустила названую сестру, наоборот, прильнула к ней всем телом. Девочку уговаривали, пытались – правда, довольно аккуратно – оттеснить в сторону и разжать ей руки. Все напрасно. Хайна только молча мотала головой и прижималась к Алмели все сильнее.

Поняв, что с девочкой не сладить, толстяк удалился, а вернувшись, разрешил войти им обеим. Они прошли еще через несколько комнат и очутились в зале с большим узорным ковром и россыпью вышитых подушек. На одной из подушек сидел, скрестив ноги, красивый чернобровый мужчина. Лицо его было таким белым и неподвижным, что Хайна в первую минуту усомнилась, живой это человек или статуя вроде тех, что она видела в других залах замка. Но вот Алмель поклонилась ему, и сразу стало ясно, что чернобровый красавец очень даже живой. Он вскочил, будто его укололи, потом снова сел и задергал ртом, как недужный.

– Очень умно с твоей стороны, Алмель, подучить Хайну не отпускать тебя. Что ж, ты связала нам руки, но от объяснений тебе все равно не отвертеться. Может, и к лучшему, что девочка здесь. Расскажи-ка нам – и ей заодно, чем мы провинились перед тобой? Чем заслужили, что ты поступила с нами, как с заклятым врагом?

Алмель бросила быстрый взгляд в сторону, Хайна повернула голову туда же и только тогда заметила, что плетеное кресло, стоящее в некотором отдалении от подушек, занято. Там, поигрывая шнурком, на котором висел красивый красный камень, сидел лорд Региус и смотрел на них с брезгливым любопытством.

Владыка тоже перехватил взгляд Алмели и истолковал его по-своему.

– Тебе не удастся сплести для нас хитроумную ложь. Если лорд Региус не очень отчетливо видит твои мысли, это еще не значит, что он не сумеет отличить правду от лжи. Ну?.. Отчего же ты молчишь? Говори!

– Прости… – прошелестела Алмель, потом откашлялась, собралась с силами и заговорила громче. – Прости, повелитель. Я не могу открыть тебе правды. Она слишком постыдна и непригля…

Дальше произошло невообразимое. Нечто большое и красное ворвалось в комнату, смело с пути Алмель и Хайну, метнулось к плетеному креслу… Над лордом Региусом, сверкнув, взлетела серебристая молния… Раздался хрип, брызнула кровь… Большое и красное на миг замерло, и Хайна, приподнявшись на руке (девочку швырнуло на ковер), разглядела рыжебородого толстяка в переливающейся алой одежде. Не успела она понять, кого он ей напоминает, как толстяк снова пришел в движение, повернувшись к владыке. Но владыка уже опомнился, встал на колено и выхватил из ножен, висящих на боку, кинжал.

– Что за?..

Владыка осекся на полуслове и застыл, как будто его заморозили. Хайна, уловившая краем глаза колебание портьеры, повернула голову в надежде увидеть стражников. Но на пороге, выставив перед собой руку со связкой разноцветных прозрачных камешков, стоял сгорн, и по выражению его лица было понятно, что он пришел сюда не для того, чтобы покончить с кошмаром.

Тем временем толстяк медленно надвигался на окаменевшего владыку. Но, когда ему оставалось сделать каких-нибудь три шага, Алмель, упавшая рядом с Хайной, птицей сорвалась с места, и заслонила собой повелителя. И тоже заморозилась.

Рыжебородый шагнул в сторону, чтобы обойти препятствие. А потом вдруг передумал. Остановился. Злобно ухмыльнулся. И занес над Алмелью руку со смертоносным клинком.

– НЕ-ЕТ!!! – закричала Хайна. И потеряла сознание.

Лорд Хедриг торопился. Торопился так, что совершил преступление против рода. Поменял старого айрана и золотую монету, на которую можно было купить дюжину мешков крупы, на пару резвых, но совершенно непригодных для высокогорных троп лошадок. Более того, он пошел на святотатство против Духа всего живого, прочтя запретное заклинание, которое заставило бежать несчастных животинок так, словно они объелись крестовника и взбесились. И все равно ему не удалось нагнать разноцветный фургон с четырьмя магами внутри и первым советником на козлах.

Яркое полотнище фургона было первым, что бросилось лорду Хедригу в глаза, когда он въехал на дворцовую площадь. Но чудной возница в алом платье исчез, и, насколько позволял видеть взлетающий на ветру полог, покинули повозку и седоки.

Правда, одного из седоков лорд Хедриг все же углядел. Невысокий, гибкий, как кошка, сгорн в темном дорожном плаще прохаживался неподалеку от дворцовых ворот и внимательно изучал зевак, слонявшихся по площади. Лорд Хедриг сразу догадался, в чем дело. Он опоздал! Укрытый магией Красного айкаса первый советник и три сгорнийских мага уже во дворце. Возможно, в эту самую минуту они расправляются с лордом Региусом. А их товарищ у ворот караулит магов, чтобы не нагрянули нежданно к Верховному лорду и не повлияли неблагоприятно на исход битвы.

«И все по моей вине! – оцепенело думал Хедриг. – Если бы не моя шутка с Красным айкасом, они никогда не решились бы пойти против лорда Региуса ни впятером, ни целой армией. А я даже не предупредил его, все сделку сорвать боялся… Теперь уже поздно. Если Верховный лорд еще не повержен, я своим магическим вызовом только отвлеку его внимание, чем сыграю на руку врагам. Нет, нужно идти туда самому. Но как? Я всего лишь горный лорд, мне ни за что не одолеть этого караульщика в магическом поединке!»

Лорд Хедриг растерялся, но только на минуту. Он был все же хозяином рода, от его находчивости зачастую зависели дюжины жизней, и ответственность научила его быстро принимать решения. Пускай его магическая одаренность не сравнится с одаренностью сгорна, вставшего у ворот. Внезапность плюс маленькие магические секреты, передаваемые в роду из поколения в поколение, – не такое уж слабое оружие. Ученые маги никогда не снисходят до изучения простеньких доморощенных трюков, поэтому есть шанс, что парень просто не поймет, с чем столкнулся.

Старый горец повертел в руках связку айкасов, выбрал темно-фиолетовый камень, прочел над ним короткое заклинание и… стал невидимкой. Стараясь ступать потише, огибая прохожих по широкой дуге, лорд направился к воротам. Когда до них оставалось не больше дюжины саженей, маг у ворот встревожился и завертел головой. Похоже, айкасы предупредили его о приближении некого магического поля, но тип поля был ему незнаком, и парень не знал, как определить его источник. Пока он метался, перебирая свои айкасы, старик осторожно обошел стражей, миновал ворота, поднялся по ступеням портика и скрылся во дворце, до остолбенения поразив очередного стражника самопроизвольно открывшейся дверью.

Изнутри дворец показался Хедригу еще огромнее, чем снаружи. Если искать лорда Региуса, последовательно обходя все покои, поиски могут продлиться несколько дней. Видно, придется показаться на глаза кому-нибудь из нагорнов, спросить дорогу. Лорд Хедриг немного побродил по закоулкам, высматривая одинокого слугу, и приметил мальчишку, драившего медные балясины перил у подножия лестницы.

Мальчишка едва не преставился от ужаса, когда перед ним материализовался из воздуха дикий горец. Спотыкаясь на каждом слове, бедняга пролепетал, что лорд Региус, должно быть, у владыки. Потом, несколько успокоившись, объяснил, как добраться до покоев повелителя. И снова перепугался до смерти, когда старик растаял в воздухе. Лорд Хедриг счел за лучшее милосердно избавить мальчишку от воспоминания об ужасной встрече и прочел еще одно короткое заклинание – теперь уже над серым камнем.

Хедриг шел по коридору, лавируя между слугами, снующими с подносами и метелками. И вдруг непонятная сила оторвала его от пола и отшвырнула назад. Раздался громовой удар, стены содрогнулись, кто-то истошно закричал, послышался треск и звон разбитого стекла. Оглушенный падением и острой болью в спине (его бросило на статую, и бронзовая длань едва не переломила ему хребет), лорд Хедриг приходил в себя минут двадцать. А потом попытался подняться.

Третья попытка увенчалась успехом, только первый же шаг, отозвавшись стреляющей болью в пояснице, едва не перечеркнул все усилия горца. Однако старик стиснул зубы, ухватился за стену и упрямо пошел дальше. Он мог бы облегчить свои страдания, поколдовав час-другой над айкасами, но тревога гнала его вперед.

Повсюду, точно сбитые кегли, валялись слуги и стражники. Казалось, во всем дворце не осталось не единого человека, который находился бы в сознании. Переступая через неподвижные тела, лорд Хедриг морщился от боли – большие шаги давались ему с невероятным трудом, а обходить упавших значило намного удлинить путь.

В конце концов старый лорд все же добрался до покоев владыки. Он узнал их по обилию стражей в одинаковых черных одеждах, отличных от одеяний стражников, виденных ранее. «Личная гвардия государя», – сообразил лорд Хедриг. Лица гвардейцев были бледны нехорошей синюшной бледностью, и Хедриг не пожалел минутки, чтобы проверить – живы ли? Оказалось, живы. Может, и остальным – тем, кто попал в самый эпицентр загадочного катаклизма, – тоже удалось уцелеть?

Проковыляв пять или шесть комнат, Хедриг понял, что дошел. Под портьерой, закрывающей вход в очередную комнату, лежал без чувств один из тех магов, которых Хедриг видел с первым советником. В лице – ни кровинки, рука неестественно вывернута, но пульс на шее прощупывается. Старик обошел мага, отодвинул портьеру и замер на пороге, сраженный открывшимся зрелищем.

В первую очередь в глаза бросилось огромное алое пятно, ослепительно яркое на фоне нежно голубого ковра. Господин первый советник лежал на спине, раскинув руки, и правая рука стискивала рукоять кинжала. Мертвые глаза смотрели в потолок, из ушей еще сочилась кровь вперемешку с желтоватой субстанцией. У ног советника, среди расшитых подушек – сразу два тела. Сверху – судя по длинным, рассыпанным по спине волосам, – девица, одетая почему-то словно гвардеец. Под ней… Да, это он – владыка нагорнов.

Лорд Хедриг торопливо заковылял к владыке и едва не споткнулся о собственную внучку. Он не видел ее больше трех солнц, но не узнать эти белые волосы было невозможно. Старик склонился над девочкой, потрогал шею, нахмурился, поднес ладонь к ее рту, еще раз надавил пальцами на артерию… Уф! Слабенький и редкий, но пульс все же есть. Хедриг начал перебирать айкасы, услышал сбоку шорох, повернул голову и резко выпрямился. В нескольких шагах от него полз по ковру человек в сгорнийском одеянии. Лицо искажено мукой, а глаза… Глаза неотрывно смотрят в одну точку. Лорд Хедриг перевел взгляд туда и вздрогнул. В плетеном кресле в глубине комнаты сидел лорд Региус. Его голова свесилась к правому плечу, а слева, между шеей и ключицей чернела рана с уже запекшейся по краям кровью. Но сгорн, в котором Хедриг признал третьего мага из компании пройдохи советника, смотрел не на рану. Его взгляд был прикован к крупному, с кулак пятилетнего ребенка, многогранному кристаллу, мерцающему мрачноватым красным огнем. Красный айкас.

Так вот что посулил своим помощникам подлец советник! Вот ради чего маги осмелились восстать на Верховного лорда. Даже теперь, почти в агонии, этот парень из последних сил ползет к Камню. Но он не получит его. Красный айкас в руках одержимого – верная гибель роду человеческому.

Забыв о боли в спине, лорд Хедриг ринулся к креслу. Осторожно приподнял голову Верховного лорда, снял с шеи шнур с Камнем, положил Айкас на ладонь, повернулся к свету… И в ту же секунду на его затылок обрушился удар.

Часть третья

Глава 24

Хайна была птицей. Стремительной белой птицей, затерявшейся в густой пелене то ли тумана, то ли мелкого дождя. Водяная пыль собиралась в белесо-серое месиво, склеивала пух, тяжелила тело, застилала взор. Хайна понимала, что должна выбраться из этого студеного киселя, иначе скоро потеряет силы или врежется в горный склон. Подниматься не имело смысла. Даже если ей удастся подняться над верхней границей тумана, потом все равно придется нырять обратно в гущу и лавировать между невидимыми препятствиями. А сил на подъем уйдет много.

Но и спуск Хайну страшил. Птичье чутье подсказывало, что внизу бушует буря. И с каждой саженью, приближающей землю, возрастал риск обо что-нибудь зацепиться или удариться. При буре любая ошибка становится смертельной.

Наконец Хайна решилась. Присобрала крылья, нырнула вниз головой и понеслась. Пять дюжин саженей, десять, двадцать… Ветер набросился на нее и швырнул в сторону. Едва Хайна выровняла полет, как ее накрыл следующий шквал, смял крылья, опрокинул, бросил вниз. Минутная передышка – и новый шквал. Потом еще, и еще. Хайну кружило и кидало из стороны в сторону, она уже не понимала, где правая сторона, где левая, где небо, где земля. И вдруг кружение кончилось. Ее подхватил и понес неведомо куда могучий воздушный поток. Прошла минута, другая, третья, а поток все не ослабевал, не менял направления. «Куда он меня тащит?» – заполошно подумала Хайна. И очнулась.

Точнее не очнулась, а перескочила в другую реальность. Легкое птичье тело, швыряемое из стороны в сторону порывами обезумевшего ветра, стало вдруг тяжелым, неуклюжим и совершенно неподвижным. Крылья превратились в неподъемные, словно свинцом налитые, руки. А может, это не руки. Руки ощущаются иначе. Они заканчиваются ладонями с чуткими пальцами, которыми можно ощупать себя и то, что находится рядом. Понять, теплое оно или холодное, гладкое или шероховатое, мягкое или твердое. А Хайна ощущала только тяжесть.

Остальные части тела вели себя не лучше.

Миновала целая вечность, прежде чем Хайна осознала, что лежит на спине, утопая в чем-то мягком и жарком, а тело ее покрыто испариной. Потом она вспомнила, что у нее есть глаза, и попробовала приподнять веки. Это осторожное движение – и не движение даже, а намек на него, – отозвалось неприятной резью, будто веки были присыпаны изнутри мелким песком. Хайна повела глазами в сторону, не открывая их. Резь сделалась нестерпимой, из-под век потекли слезы. Они скапливались в ложбинках у носа, просачивались потихоньку обратно, под пересохшие веки, и через минуту-другую резь прошла. Глаза открылись.

Сознание Хайны медленно впитывало увиденное. Впитывало, но не узнавало. Сначала ей показалось, что она лежит внутри поставленного стоймя гигантского яйца, верхушка которого расписана лиловыми и желтыми пятнами. По мере разглядывания лиловые пятна преображались в нарисованные резные листья, а желтые – в крупные гроздья ягод. Листья и гроздья сплетались в широкую узорную ленту, и, проследив глазами ее путь, Хайна обнаружила, что ее гигантское яйцо обрывается, смыкаясь с точно таким же яйцом, вырезанным сбоку. А все помещение сложено из четырех «яиц» с большими овальными отверстиями, состыкованными между собой так, что получались красиво изогнутые ребра-крылья. Оглядывая причудливый зал, Хайна медленно повернула голову и беззвучно ахнула. В двух шагах от нее, на ложе, застланном богатым покрывалом, подтянув колени к животу и сложив ладони под щекой, спала Лана.

Приглядевшись к ней, Хайна испугалась. Бабушкино лицо казалось таким измученным, таким постаревшим! «Что с ней? Какая злая хворь на нее напала? Нужно тотчас же ее исцелить! Потерпи, милая, я сейчас…»

Охваченная тревогой, Хайна забыла о собственной немощи, но та немедленно напомнила о себе, когда девочка оторвала голову и плечи от своего ложа. «Это не бабушка, это я расхворалась, – догадалась она, упав на подушки. – А бабушка опять выхаживает меня, не спит ночами, забывает поесть… Как тогда, в детстве, после того как меня привезли на Плоскогорье. Только тогда я, кажется, не была такой бессильной. Ох, Хозяйка! Неужто Бледная нежить в конце концов меня одолела?»

Хайна сосредоточилась, напрягла, как сумела, мышцы и сделала вторую попытку, еще менее успешную, чем первая. Ей удалось лишь дернуть головой да испустить слабый стон. Но ее стон разбудил Лану.

Лана открыла глаза, вытаращилась на внучку, приподнялась на локте и в один миг скатилась со своего ложа.

– Хайна! Внученька! Радость моя! О милостивая Хозяйка! Да будет благословенно твое имя! Ты вернула мне мою девочку!

Она бросилась к внучке. Сухонькие ладони щупали лоб, гладили щеки, плечи, руки Хайны. На лицо девочки падали крупные теплые капли, смешиваясь с ее собственными слезами.

– Ну что, что ты, ба? Не плачь! Все будет хорошо! Я скоро поправлюсь. Вот увидишь!

Привлеченная взволнованными голосами, в комнату впорхнула миловидная, ярко одетая девушка и с криком «Хайна! Ты жива! Жива!» – бросилась обнимать больную.

– Зельда? Это ты?! – Хайна не верила собственным глазам. Какой волшебник поколдовал над подругой? Круглая, по-детски пухлая мордашка удлинилась, черты утончились, тело же, напротив, округлилось, тонкие палочки рук обрели форму и плавность движений, острые углы плеч сгладились, под тонкой тканью платья угадывались очертания высокой девичьей груди. – Что с тобой случилось? Как тебе удалось так быстро повзрослеть?

– Быстро? А сколько, по-твоему, времени ты хвораешь? Уже целое солнце и две луны! Как ты нас напугала! Мы уже думали, что ты никогда…

– Будет тебе трещать, трещотка! – перебила Зельду Лана. – Лучше отправь кого-нибудь из слуг на половину владыки. Надо поскорее обрадовать Алмель. А сама сбегай на кухню, скажи: пусть они… Нет. Я сама.

– Куда тебе! Я обернусь мигом, а ты со своими больными ногами только к вечеру до кухни доковыляешь. Говори, что нужно. Какой-нибудь отвар? Мясной сок? Кисель?

Но Лана, косолапя и шаркая, уже семенила к двери.

– Ты что-нибудь забудешь или напутаешь. Или эти глупые кухарки сделают все по-своему. Лучше уж я прослежу.

– Вот упрямая! – Зельда махнула рукой и переключилась на Хайну. – Бедняжка! Какая же ты худая и бледненькая! Что-нибудь болит?

– Ничего не болит, просто сил совсем нет.

– Еще бы! Откуда им взяться, если ты целую вечность ничего не ела? Кто угодно ослабеет, если будет питаться только отварами да настоями. Или даже одним воздухом, потому что я не уверена, что нам с Алмелью удавалось хоть что-нибудь в тебя влить. Не меньше половины проливалось на постель. Нам приходилось менять ее после каждого кормления.

– А почему я захворала? – спросила Хайна. – И как очутилась здесь? Это ведь дворец владыки, да?

– Ты что, совсем ничего не помнишь? Совсем-совсем?

Хайна хотела в ответ покачать головой, но голова была тяжелой, как камень, а шея – неповоротливой и непослушной. Пока она боролась с немощью за обладание собственным телом, перед ее внутренним взором замелькали смутные тревожные образы и постепенно сложились в череду пугающих – да нет, что там пугающих – просто кошмарных картин.

Вот Лана, обливая Хайну горячими слезами, прижимает ее к груди и говорит, что они вряд ли когда-нибудь свидятся снова. Вот страшное, непохожее на себя лицо Алмели, к ее губам приложен палец, чтобы предупредить малейший звук со стороны ничего не понимающей Хайны. Вот темное тряское нутро фургона, а по углам – лишенные лиц фигуры, порожденные воображением перепуганной девочки. Вот взмыленные крупы лошадей, безумная гонка по бесплодной, каменистой равнине. Дрожащее оперение стрелы, вонзившейся в дорогу в нескольких саженях от лошадиных морд. Усатые лица хмурых всадников, обступивших повозку. Снова темное нутро фургона и окаменевшая Алмель, ледяная ладонь которой мертвой хваткой сжимает запястье Хайны. Бесконечные коридоры и залы дворца. Суровые гвардейцы и высокий дородный господин в парчовой одежде. Чернобородый красавец, прожигающий Алмель гневным взглядом. Брезгливая физиономия лорда Региуса, развалившегося в кресле. Алый вихрь, сбивший Хайну и Алмель с ног. Сверкание стальной молнии. Брызнувшая кровь и хрип лорда Региуса. Отвратительный оскал рыжего толстяка, взмах кинжала. Белое, как стена, лицо Алмели…

Хайна с трудом разлепила языком вмиг пересохшие губы.

– Алмель… жива? Этот жирный бабур не ранил ее?

– Бабур? – удивилась Зельда. – Ах да! Прожорливые чудовища размером с дом, которые живут в ваших горных пещерах. Ты еще не вполне пришла в себя, да, Хайна? Мы же на Плоскогорье, а здесь бабуры не водятся.

Хайна хотела объяснить, кого имела в виду, но поняла, что объяснение выйдет слишком длинным.

– Расскажи мне… – только и сумела она выжать из себя, чувствуя, что, если скажет больше, ее окончательно покинут силы.

– Все-все? – ужаснулась Зельда. – Ой, пока ты хворала, тут столько всего случилось! Мне целого дня не хватит рассказать. Ну хорошо, попробую. Хотя всего я и сама не знаю. Ни Алмель, ни Лана так и не рассказали мне, зачем Алмели понадобилось убегать вместе с тобой из города. Я по всякому к ним подкатывалась, и так пыталась дознаться, и этак. Молчат, как заговоренные. «Не твоего ума дело. Будешь много знать, скоро состаришься», – вот все, чего мне удалось от них добиться. А я, между прочим, едва не окочурилась от страха, когда этот боров Удмук потащил меня к владыке! Точно я ему какой-нибудь тюк или илшиг, выбранный для жаркого! Я уже не говорю, какого страху натерпелась в покоях владыки, когда они выволокли оттуда Тилину, совсем без чувств. Я думаю…

– Постой! – взмолилась Хайна, у которой эта путаная речь вызвала приступ головокружения. – Я ничего не понимаю! Не могла бы ты говорить попроще? Только самое важное и то, о чем ты знаешь точно.

– Ну… – Зельда задумалась. – Я знаю, что Алмель убежала из дворца, забрала тебя у Ланы и повезла куда-то на север. Владыка послал за вами погоню. Вас настигли и привезли сюда, во дворец. Повелитель пожелал вас увидеть и потребовал у Алмели объяснений. Пока они объяснялись, в его покои ворвались три злодея. Первый советник владыки – уж не знаю, чего ему не хватало, ведь он был самым богатым и знатным вельможей во всем Плоскогорье. И два мага – никому не известные дикие горцы в жутких плащах из вонючих шкур. Маги навели порчу на гвардейцев, которые охраняли владыку, и те даже пальцем не могли пошевельнуть, когда первый советник бросился на лорда Региуса с ножом. Представляешь – с ножом на придворного мага?! Говорят, там весь ковер был залит кровищей. Так и не смогли вычистить, пришлось выбросить. А такой красивый был ковер!

– Зельда!.. – простонала Хайна.

– Да, да! Я помню – только самое важное. Так вот, зарезав лорда Региуса, первый советник нацелился на самого повелителя. А что произошло потом, не знает никто. Похоже, подействовало одно из защитных заклятий придворного мага. Только непонятно, почему оно не сработало раньше: ведь не мог же лорд Региус защитить владыку, а себя оставить без защиты! Наверное… Хотя, что толку гадать? Правды все равно никто не знает.

– Какой правды, Зельда? О чем ты говоришь?

– Ах, да! Я же так и не рассказала. На чем мы остановились?

– Первый советник бросился на повелителя, – напомнила Хайна.

– Точно. И тут что-то вдруг ка-ак грохнет! Во всем дворце полопались стекла, зеркала разлетелись вдребезги, кое-где даже стены потрескались и осыпалась лепнина с потолка. Люди попадали наземь, точно перезрелые трифоли в бурю. Кроме твоего деда, во всем дворце не осталось человека, который не лишился бы чувств.

– Моего деда?

– Да. Лорд Хедриг приехал к придворному магу по каким-то своим делам и – представляешь? – подоспел как раз в ту минуту, когда лорда Региуса отправили к его звериным богам! А тут еще это кошмарное защитное заклинание! Оно ударило и по твоему деду, правда, не так сильно, как по остальным. Он говорит, это из-за… Как их там?.. Из-за оберегов!

– Говорит? Ты что, разговаривала с моим дедом? – поразилась Хайна. А потом испугалась. – Он здесь, во дворце?!

– Да нет, что ты! Давно уехал. Но, когда был здесь, я с ним разговаривала, а что такого? Он тогда… Послушай, Хайна, как я могу рассказывать тебе все по порядку, да еще только самое важное, если ты меня все время перебиваешь? – возмутилась Зельда.

– Прости, я больше не буду, – жалобно сказала Хайна, опасаясь, что подруга окончательно скомкает рассказ.

– Я понимаю, что тебе не терпится, – смягчилась Зельда. – Только я ведь не могу говорить обо всем сразу, тем более что столько всего случилось. Ладно, слушай про своего деда, если тебе невтерпеж. Стало быть, когда все попадали и лишились чувств, он тоже упал, но поднялся и пошел в покои владыки. Я сказала, что лорд Хедриг был единственным, кто не потерял сознания? Так вот, я ошиблась. Злодеи-горцы, которые были с первым советником, тоже остались в сознании. Надо думать, у них были свои обереги. Правда, один из них очень сильно пострадал. Нет, пострадали оба, но второй, как оказалось, не так сильно. Это стало понятно потом, когда лорд Хедриг очнулся…

Хайна тихо застонала. Кто бы мог подумать, что слушать Зельду – такой тяжелый труд?

– От чего очнулся? Ты же говорила, что дед не лишился чувств и не потерял сознания?

– Это вначале, пока его не ударил по голове второй горец – ну, тот, что притворился.

– Зачем ему понадобилось бить деда по голове?

– Из-за камня. Первый горец – тот, кого ранило по-настоящему, – как раз подползал к лорду Региусу, чтобы снять с него Красный айкас, когда появился твой дед и забрал камень себе. А второй горец, на которого лорд Хедриг не обратил внимания, потому что он лежал неподвижно и даже, кажется, не дышал, подкрался сзади и ударил его по голове. Лорд Хедриг его не видел, но понял, кто это был, потому что, очнувшись, не нашел ни камня, ни второго горца. И хотя Красный камень для горцев – ужасно ценная штука, твой дед не погнался за тем магом. Он решил, что сначала должен исцелить тебя и владыку. И еще нескольких слуг – чтобы не оставлять вас без защиты. Владыку и Алмель он привел в чувство довольно быстро. А вот с тобой у него ничего не вышло. Даже на следующий день, уже после того, как мы все пришли в себя и совсем оправились, ты по-прежнему не подавала признаков жизни. Лорд Хедриг думает, что ты приняла на себя главный удар той магии, что защищала владыку. То есть нет, не главный, конечно. Главный удар пришелся на первого советника, у него треснула голова, и из ушей вытекли мозги. Но и тебе здорово досталось. Самое неприятное, что никто – ни твой дед, ни Лана, ни дворцовый лекарь – не мог понять, что это за хворь. Лорд Хедриг не отходил от тебя несколько дней, все водил и водил над тобой своими айкасами, да так и не нашел ответа. Он и с братом советовался с помощью магического камня. Брат у него – самый настоящий маг, хотя и не Верховный лорд. Но и он ничего не смог.

Знаешь, Хайна, по-моему, ты напрасно так боишься деда. Может, раньше он и был безжалостным, но я ничего такого не заметила. Мне он показался довольно милым стариком – вон как над тобой хлопотал. Мы с ним почти подружились, пока дежурили здесь у твоего ложа. Однажды ночью, когда нам наконец удалось уговорить Лану поспать, я ненадолго вышла, а вернувшись, случайно подслушала, как лорд Хедриг с тобой разговаривает. Хочешь верь, хочешь нет, но он просил прощения! У тебя и у Аины. Аина – это ведь твоя приемная мать, правильно?

Вместо ответа Хайна прикрыла веки, пряча слезы, навернувшиеся на глаза.

– Твой дед назвал себя старым дураком за то, что дурно с вами обошелся. И сказал, что вы облагоде… облагодетельствовали род. Насчет рода я не очень поняла. Тебе ведь было всего восемь лет, когда тебя увезли. Как ты могла облаго… осчастливить родичей?

– Не знаю. Может быть, дед говорил про Аину, – через силу выговорила Хайна.

– Может быть, – с сомнением сказала Зельда. – Во всяком случае, он был к тебе очень добр. И не только к тебе. Представляешь, он спас жизнь повелителю! Оказывается, у этого злодея первого советника были сторонники среди вельмож. Они сообразили, что со смертью лорда Региуса владыка потерял магическую защиту. И вот эти вельможи наняли какого-то головореза, который взялся подстроить повелителю несчастный случай. Головореза привели во дворец под видом родственника одного вельможи и представили владыке. Все было так ловко разыграно, что владыка – он как раз собирался на охоту в свои западные угодья – сам пригласил наемника присоединиться к его охотничьей свите. Но накануне отъезда к повелителю пришел лорд Хедриг. Они поговорили, потом повелитель в знак величайшего расположения подошел к твоему деду, чтобы коснуться его плеча. И тут заверещал один из волшебных камней в связке лорда Хедрига. Лорд Хедриг взял этот камень, провел перед лицом владыки и сразу увидел, что против повелителя замыслили злое. Потом посовещался с остальными своими айкасами и – раз! – разоблачил весь заговор. Вельможи во всем сознались, и их бросили в темницу. А головореза отправили на рудники. После этого Алмель упросила твоего деда не покидать дворец, пока они не найдут нового придворного мага. Лорд Хедриг согласился не очень охотно – он должен был ехать на Ярмарку, потому что без него родичи выручили бы за товар меньше денег и роду зимой пришлось бы худо. Но он все-таки согласился, и владыка надарил ему столько сокровищ, что теперь твоим горным родичам в ближайшую дюжину солнц вообще ни к чему ездить на Ярмарку. В благодарность твой дед сам нашел нового придворного мага для повелителя. А это было непросто, потому что после похищения Красного айкаса сгорнийские маги перессорились и начали готовиться к войне. Никому из них не хотелось заниматься делами нагорнов.

– К войне? – Хайна подумала, что ослышалась, но Зельда кивнула. – Не может быть. Сгорны не воюют друг с другом!

– А теперь вот собираются. Кажется, маг, который украл Красный айкас, ополчился за что-то на Верховных лордов. Потому он и помог первому советнику убить лорда Региуса. А теперь у него вроде бы появились сторонники. Но вообще-то я не очень разбираюсь в ваших сгорнийских делах. Ты спроси у Алмели, она знает больше моего. Хотя насчет войны я точно знаю. Во дворце только о ней и говорят. Гадают, коснется она нас, нагорнов, или не коснется. Многие думают, что нам тоже придется воевать. Владыка усиливает гвардию и, говорят, подумывает об армии. О настоящей армии, которой у нас со времен баронов не бывало! Вачек просто сияет от счастья. Две луны назад его наконец взяли в обучение к гвардейцам. Теперь он говорит только об оружии и боевых приемах. Ну, и еще о Месхане – наставнике, который его обучает.

Что-то произошло с голосом Зельды, когда она назвала имя Вачекова наставника. Нотка нарочитой небрежности показалась Хайне неуместной и крайне искусственной, поэтому она посмотрела на подругу с недоумением. Зельда потупилась и неожиданно залилась краской.

– Этот Месхан, он что, тебе нравится? – догадалась Хайна.

– Очень! – проникновенно сказала Зельда и подняла на Хайну сияющие глаза. – И знаешь, я ему – тоже.

– Зельда! Но он же, наверно, намного тебя старше?

– Ну да, почти на две дюжины солнц. А что тут такого? Мою кузину недавно сговорили за вдовца, у которого уже трое внуков. Он толстый, лысый и торгует старьем. А Месхан – красавец, каких поискать, особенно в парадном мундире. По нему половина дворцовых служанок сохнет. И он не какой-нибудь торговец, а драгчин гвардейцев. Ну ладно, пусть будущих гвардейцев, но это тоже очень почетно! Владыка к нему расположен, и когда-нибудь…

– Ты все о своем герое, Зельда? И не стыдно тебе? Хайна только-только с того света вернулась, а ты ее своими откровениями сейчас обратно загонишь. Пожалела бы подругу!

Услышав этот родной улыбчивый голос, Хайна сама не заметила, как оторвала от подушки и голову, и неподъемные плечи.

– Алмель! Как же я рада тебя видеть!

Глава 25

Кармала сжигало нетерпение. Он честно пытался отвлечься, занять ум чем-нибудь посторонним: раскурил кальян с цандрой, вызывающей видения, пригласил музыкантов с танцовщицами, потом основательно выбил из колеи Удмука, пожелав сыграть с ним во флеш. Старший личный слуга отбивался изо всех сил – ссылался на этикет, уверял, будто игрок из него никудышный, предлагал позвать кого-нибудь из вельмож, славных успехами в этой игре, но Кармал отмел все возражения. Поединок с любым из вельмож совершенно его не прельщал: чем более знатен и искушен в игре противник, тем сильнее он торопится поддаться повелителю, чтобы, упаси Меур, не допустить нечаянного выигрыша. Неумелый игрок еще способен ненароком сделать удачный стратегический ход или по неведению расстроить хитроумный замысел венценосного соперника и тем самым придать игре хоть какую-то остроту. Опытный флешист никогда такого промаха не допустит.

Однако надежда Кармала на сколько-нибудь интересную партию не оправдалась. То ли Удмук был куда более искусным игроком, чем прикидывался, то ли ему просто повезло, но он умудрился продуть трижды, не дав владыке ни единого повода задуматься.

Через час неравная борьба Кармала с самим собой завершилась сокрушительным поражением. Его нетерпение достигло той стадии, когда любое постороннее присутствие могло спровоцировать владыку на убийство. Поспешно выставив за дверь Удмука, музыкантов, танцовщиц и лакеев, Кармал велел одному из охраняющих салон гвардейцев, принести кольца и стойку с кольями, после чего избавился и от гвардейцев. Возможно, метание колец в одиночестве и не самое увлекательное на свете занятие, но оно, по крайней мере, не вызывало у владыки приступов яростного раздражения и не угрожало здоровью окружающих. Поскольку сделать то, чего ему хотелось, Кармал все равно не мог, он предпочел скрасить свое ожидание наиболее безобидным способом.

А хотелось ему оказаться на женской половине дворца или хотя бы отправить туда слугу, чтобы тот немедля вызвал сюда Алмель. Но нельзя. Визит повелителя к больной девочке вызовет большие пересуды, а их нужно избежать. И без того люди изнывают от любопытства, гадая, почему никому не ведомую хворую сгорнийку поселили во дворце и окружили неусыпной заботой. Невозможно представить, какой переполох поднимется, если слуги узнают, что владыка почтил ее личным визитом. Немедленный же вызов Алмели нежелателен по другой причине. Алмель и Хайна привязаны друг к другу, и было бы жестоко прерывать их свидание сейчас, когда девочка только-только вырвалась из лап небытия, поглотившего ее больше года назад. А Кармал совершенно не хотел проявлять жестокость по отношению к особе, которой отведена столь важная роль в его далеко идущих планах…

Ладно, он подождет. Главное, что Хайна жива, а со своим нетерпением Кармал уж как-нибудь справится. Не впервой. Вон сколько лет он ждал хоть какого-то движения в застойном болоте, называемом его страной. И ведь дождался!

С гибелью Верховного лорда и по совместительству придворного мага в воздухе ощутимо повеяло ветром перемен. Не исключено даже, что смерть лорда Региуса была не предвестником, а первым шквалом начинающейся бури. Насколько Кармал знал, – а благодаря своему давнему интересу к дворцовому архиву он был осведомлен весьма неплохо, – ни одно из сгорнийских преданий не упоминало о посягательстве на жизнь кого-либо из Верховных лордов.

Сгорны вообще не склонны к насилию. Их верования и ценности – неблагодатная почва для взращивания убийц. Жажда власти, алчность, страх, любовная страсть, тщеславие – пороки и слабости, толкающие на злодейство нагорнов, – сгорнам неведомы. А если и ведомы, то не делают их одержимыми, как нагорнов, дозревших до убийства. Это, разумеется, не означает, что сгорны не умерщвляют себе подобных. Ради сохранения традиций, выживания рода или обретения знания, открывающего путь к «истинам мироздания», горцы перед убийством не остановятся. Но их убийства – убийства во имя идеи, а идеи редко обладают силой неукротимого желания и, следовательно, оставляют больше свободы для поиска иного пути к цели. Потому-то история сгорнов и не изобилует насильственными смертями. Во всяком случае, насильственными смертями Верховных лордов.

Убийство лорда Региуса – случай исключительный. Из бесед с Малихом, плененным магом-заговорщиком, Кармал вынес убеждение, что сгорны никогда не решились бы посягнуть на жизнь Верховного лорда, если бы не Соф Омри.

Да, недооценил Кармал своего сводного брата! Кто бы мог подумать, что этот слизняк способен на поступок? Как же велико было его желание сесть на трон, если он, самый изнеженный и трусливый из всего изнеженного и трусливого клана вельмож, не побоялся рискнуть собственной холеной шкурой? Выходит, права была Алмель, когда предостерегала Кармала, умоляя не дразнить Омри. Впрочем, Алмель, похоже, никогда не ошибается.

Владыка поморщился, вспомнив, какого свалял дурака, когда, поддавшись гневу, обвинил возлюбленную в предательстве. А ведь к тому времени он знал ее больше полудюжины солнц и знал настолько хорошо, насколько вообще один человек может знать другого. Знал о ее прямоте и искренности, о том, что она любит его, и не как наложница, склонившаяся перед всесильным господином, а как равная равного. Когда бы Кармал дал себе время подумать, он бы сообразил, что действовать исподтишка не в характере Алмели. Если уж она решилась на тайное бегство, значит, это было совершенно необходимо.

Его ярость и безрассудство едва не привели к катастрофе. Так что по справедливости он должен быть благодарен Софу Омри. Убийство лорда Региуса не только взбаламутило застойное болото горной страны, но и спасло жизнь Алмели, Хайне и самому Кармалу. Правда, ни то ни другое целям первого советника не отвечало, но стоит ли обращать внимание на такие пустяки? Надо будет в ближайший же базарный день отправить на рыночную площадь глашатая – пусть объявит ваятелям города, что владыка приглашает их принять участие в состязании на самый величественный монумент покойному советнику.

Кармал ухмыльнулся удачной шутке и, довольный собой, безошибочно метнул следующие шесть колец на заранее намеченные колышки.

– Браво, мой повелитель! Твоя меткость достойна самых волнующих баллад и может сравниться только…

Кармал стремительно обернулся, в два прыжка одолел расстояние до двери и заключил Алмель в объятия.

– Как смеешь ты насмехаться над своим владыкой, дерзкая девчонка! Мы все больше начинаем ценить нашего дорогого покойного брата, чья прозорливость сразу определила тебе место в темнице – за непочтение к государю. – Он подхватил ее на руки, отнес к разложенным на ковре подушкам, усадил и сам сел рядом. – Ну, как дела у нашей маленькой героини?

– Совсем неплохо. Лана уверена, что опасность миновала. Правда, девочка слаба, как альчуха после линьки, но это скоро пройдет. Думаю, еще дня три-четыре, и Хайна начнет вставать. Если, конечно, не расхворается от обжорства. Лана совершила набег на дворцовую кухню и опустошила кладовые. Если ты не распорядишься срочно пополнить запасы провианта, твоя челядь устроит голодный бунт.

– Не посмеют. Они до смерти боятся нового придворного мага – сильнее, чем боялись старика Региуса.

– Откуда ты знаешь? Ах да, твои агенты!.. Но почему? Ведь у Мирама нет Красного айкаса. И он даже не Верховный лорд.

– Ты же у меня умница, вот и догадайся сама! Нет-нет, не сейчас! Сейчас расскажи мне про Хайну. Что она думает о своем новом Даре?

– Мне жаль разочаровывать тебя, повелитель, но Хайна ничего о нем не знает. Она убеждена, что потеряла сознание, когда твой «дорогой брат» занес надо мной кинжал. Если его смерть и сопутствующее светопреставление – ее рук дело, то она не имеет об этом ни малейшего понятия.

Новость оглушила Кармала, точно старый добрый удар дубины по макушке. Он даже покачнулся и уронил руку, которой обнимал Алмель. Она отклонилась и посмотрела на повелителя с состраданием.

– Все настолько скверно? Но почему? Какая разница, знает ли Хайна о своем Даре, если нам точно известно, что он у нее есть? Рано или поздно она его обнаружит. Может, даже к лучшему, если это произойдет позже. В конце концов, Хайна совсем еще ребенок. Сомневаюсь, что ей хватило бы силенок… и мудрости, чтобы управиться с собственным могуществом. Дай ей немного времени, солнце мое.

Кармал встал и побрел к стойке с кольями. Алмель молча наблюдала, как он собирает кольца, отходит подальше и кидает их – сначала по одному, потом, словно устав от игры, – по три-четыре сразу. Решив, что Кармал не услышал ее, она уже хотела повторить свою утешительную речь, но тут владыка метнул не глядя последние четыре кольца и заговорил.

– Наверное, ты права, душа моя, а я слишком нетерпелив. – Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Но ожидание – изматывающая штука. Кто знает, сколько лет оно продлится? И потом, эта доисторическая байка лорда Хедрига… Похоже, загадочный Дар проявляется у несчастных жертв Бледной нежити в минуты высочайшего душевного напряжения. Иными словами, для того чтобы таящаяся в Хайне сила вырвалась наружу, девочка должна дойти до последней стадии отчаяния. Что и произошло, когда Омри занес над тобой кинжал. – Кармал вернулся на свое место подле Алмели, сел, притянул ее к себе и поцеловал в макушку. – Хайна не могла вынести мысли о твоей гибели, и у нее не было иного способа остановить моего братца, кроме как воспользоваться Даром, о котором она прежде ведать не ведала. Не ведает и теперь, поскольку воспользовалась им в бессознательном состоянии. И, боюсь, не проведает до тех пор, пока над дорогим ей человеком не нависнет угроза неминуемой насильственной смерти. Согласись, любовь моя, такие драмы в жизни происходят нечасто. Не буду же я устраивать их сам!

– А что, очень хочется? – спросила Алмель, отстраняясь.

– Представь себе, очень! – вспылил Кармал, задетый сухостью ее тона. – Я, между прочим, монарх, и на звание оплота милосердия никогда не претендовал. Сама подумай: что такое душевные муки тринадцатилетней девчонки в сравнении с судьбой государства!

– Какой высокий пафос! Кого ты хочешь надуть, господин мой? – зашипела Алмель разъяренной кошкой. – По-твоему, мне неизвестно, как ты обходишься с государственными интересами, когда они противоречат твоим личным?

Краска бросилась Кармалу в лицо, словно его ошпарили. Никто не имеет права оскорблять владыку! Видно, его доброе отношение совсем вскружило наложнице голову, если она позволила себе забыться до такой степени. Ну ничего, хороший палач быстро излечит ее от головокружений.

Кармал медленно встал и навис над нею, грозный, как воплощение Меура. Алмель, раскрасневшаяся и похорошевшая, бесстрашно встретила взгляд повелителя. Он вдруг представил, как они смотрятся со стороны: разгневанный владыка и не менее разгневанная наложница. Глаза сверкают, ноздри трепещут, губы поджаты. Видел бы их сейчас трепетный поборник этикета Удмук!

Вспомнив Удмука, Кармал расхохотался. Алмель, менее переменчивая в своих настроениях, продолжала сверлить его гневным взглядом, но, когда Кармал сквозь смех выдавил из себя: «Что сказал бы Удмук!» – не выдержала и прыснула, как девчонка.

– Давай мириться, душа моя, – предложил Кармал, утирая слезы. – Да, я самодур и злодей, но Хайну обижать не стану. Хотя бы потому, что меня совершенно не прельщает участь моего злосчастного брата. Однако сидеть и терпеливо ждать, пока ее Дар проснется сам собой, я тоже не намерен. Мы должны что-нибудь придумать. В конце концов, чем раньше Хайна овладеет этой силой, тем скорее она себя обезопасит. У меня достаточно власти, чтобы оградить ее от любых неприятностей со стороны моих подданных, но, как тебе известно, для сгорнийских магов моя гвардия и тайная канцелярия – не препятствие.

– Не думаю, что Хайна интересует сгорнийских магов, – возразила Алмель, в спокойном голосе которой проскользнула однако нотка тревоги. – Единственный сгорн, который знает, вернее догадывается о Даре Хайны, – это лорд Хедриг. А он вряд ли захочет навлечь беду на голову родной внучки.

– Не обманывай себя, дорогая. Родственные чувства для сгорнов – пустой звук. И лорд Хедриг не догадывается, он точно знает, что у Хайны есть Дар. Не забывай, он испытал его действие на собственной шкуре. Пусть тебя не вводит в заблуждение его болтовня насчет защитных блоков лорда Региуса, которые якобы сработали посмертно. Старый плут достаточно хорошо разбирается в магии и прекрасно понимает, что любые заклинания теряют силу со смертью заклинателя. И скормить нам эту нехитрую ложь его побудила не забота о Хайне, а простой расчет. Старик надеется сорвать куш на внучкином Даре и думает, что сумеет взять больше, если будет единственным обладателем ее тайны.

– Ты ошибаешься, Кармал! – запротестовала Алмель с горячностью спорщика, втайне сомневающегося в своей правоте. – Лорд Хедриг не рассказал бы нам ту древнюю историю, если бы хотел остаться единственным обладателем тайны.

– Милая, он рассказал ее, не подозревая, как много нам уже известно. Старикан полагает, что мы – слепое орудие лорда Региуса и участвуем в судьбе Хайны только потому, что придворный маг сплел нам какую-нибудь занимательную байку. Хедриг спустился с гор, чтобы продать свою историю лорду Региусу, но тот погиб. Почему старик не обратился к другому Верховному лорду? Да потому, что сообразил: я – более выгодный покупатель. Я не маг, поэтому распорядиться его тайной толком не сумею, а значит, при случае он наживется на ней еще разок.

– Чепуха! – Алмель упрямо тряхнула головой. – Я, может быть, и не ведьма, но людей чувствую довольно неплохо. При всей своей жесткости и надменности лорд Хедриг производит впечатление человека прямодушного. А ты изображаешь его продувной бестией, хитрым изворотливым дельцом. Ты ошибаешься, повелитель.

– Ладно, пусть так. Пускай со стороны любящего дедушки Хайне ничто не угрожает. А как насчет брата любящего дедушки? Он, между прочим, маг и единственный ученик Верховного лорда Умбера. Как насчет самого лорда Умбера?

– Кассия и лорда Умбера можно не опасаться, – быстро сказала Алмель. – Их интересует только Тайное знание.

– Мне нравится твоя доверчивость, душа моя, – усмехнулся Кармал. – Значит, по-твоему, им в голову не может закрасться мысль, что Хайна сократит им путь к Тайному знанию? Ну хорошо, если ты за них ручаешься, остаются только Малих и его приятель, стянувший Красный айкас…

– Но они ничего не знают о Хайне!

– Зато они знают о существовании могучей силы, которая сорвала их планы, лишила магического Дара и едва не прикончила самих. Вряд ли они приписывают эти подвиги лорду Региусу, поскольку своими глазами видели его агонию. Еще сомнительнее, что они винят в своих бедах недоучку Валента или лорда Хедрига, чье магическое искусство ограничивается домоводством. Остальные же маги в это время весело пировали среди кущ Зачарованной рощи. Так что заговорщики догадаются поискать неведомого могущественного врага среди обитателей дворца. Как ты думаешь, ведьмочка моя ненаглядная, сколько продлятся их поиски после того, как до них дойдут слухи о странной сгорнийской девочке, которая почему-то пользуется покровительством владыки нагорнов?

Глава 26

По законам нагорнов участие в заговоре с целью государственного переворота, равно как и покушение на жизнь государя, каралось смертью, медленной и мучительной. Малих с полным основанием мог считать себя счастливчиком: владыка не только сохранил ему жизнь, но даже избавил от ужасов городской темницы. Если не обращать внимания на гвардейцев, что несут караул за дверью и под зарешеченными окнами роскошных покоев, можно вообразить себя почетным гостем, остановившимся во дворце по приглашению радушного хозяина. Еда и напитки изысканностью превосходят самые сладостные фантазии, мягкость и удобство ложа наводят на мысли о нерукотворном чуде, а развлекает дорогого гостя не кто иной, как сам венценосный Кармал. Двух-трех дней не проходит, чтобы владыка не удостоил своим визитом. Неслыханная честь, как уверяют слуги, хорошо знакомые с дворцовыми порядками. Малих должен чувствовать себя польщенным.

Но не чувствует. Неизреченная милость Кармала необъяснима, а потому настораживает и вызывает тревогу. Есть такое сгорнийское выражение: затейливый, как мысль нагорна, но только теперь Малих сумел оценить, насколько же прихотлив ум уроженцев Плоскогорья. Долгие часы одиночества плененный маг развлекался, пытаясь поставить себя на место владыки и придумывая причину благосклонного отношения к пособнику покушения на собственную жизнь, но безуспешно. Даже если предположить, что Кармал ищет смерти, у него нет оснований симпатизировать Малиху – ведь покушение-то не удалось! Да и с чего бы молодому здоровому монарху-нагорну, обладателю несметных богатств и неограниченной власти, желать себе смерти? Ведь нагорнам неведомо томление духа, одержимого стремлением раздвинуть границы возможного; их мечты, даже самые дерзкие, в конечном счете сводятся к обладанию теми или иными земными благами.

До недавнего времени ограниченность и всепобеждающий прагматизм этого народа вызывали у Малиха лишь снисходительную жалость. Каким же пустым должен быть внутренний мир людей, сосредоточивших все телесные и душевные силы на обретении богатства и превосходства над себе подобными! И ведь они знают, что даже самые удачливые, самые благополучные из нагорнов рано или поздно умрут и смерть превратит в ничто любые их достижения. Для мертвого тела нет разницы, хорошо ли холили и нежили его при жизни. Для отлетевшей души не имеет значения, сколько завистников и почитателей осталось за гробом. Нагорны не отличаются глупостью, а значит, не могут не понимать очевидных вещей. Понимают и продолжают растрачивать жизнь впустую? Выходит, иначе не умеют. Ну как их, убогих, не пожалеть?

Мог ли Малих предположить, что придет день, когда он будет им завидовать? Нелепость! Никогда парящий в заоблачных высях оакс не позавидует курице, не способной взлететь выше забора.

Никогда? А если ему отказали крылья? Оаксы не умеют ходить. Расстояние в несколько пядей, отделяющее их гнездо от бездны за краем скалы, они преодолевают бочком, двигаясь неуклюжими мелкими рывками. Их редко привлекает дичь, бегающая по земле, – ведь в охотничьем азарте можно не рассчитать последний рывок, промахнуться и врезаться в земную твердь. Даже если священная птица переживет столкновение, ей уже не подняться в воздух без обрыва под боком. Лишь в падении с высоты в дюжину саженей оакс может развернуть свои могучие крылья.

Что чувствуют, о чем думают оаксы, нечаянно приземлившись на птичьем дворе? Завидуют ли курам, умеющим ходить и бегать и не подозревающим о том, какое это счастье – парить над горными вершинами? Вряд ли. Охваченные отчаянием, они, наверное, даже не замечают суетливых тварей, квохчущих вокруг. Скорее всего воля священных птиц, ставших пленниками земного притяжения, целиком сосредоточена на попытке взлететь. Или умереть, когда становится ясно, что взлететь не удастся.

Жаль, что люди не отличаются такой же цельностью. Даже впадая в отчаяние, они способны получать удовольствие от вкусной пищи, размышлять о прихотливости ума и обычаях чужого народа и вопреки очевидности надеяться на перемены к лучшему.

Малих не очень отчетливо сознавал, на какие, собственно, перемены надеется. С исчезновением магического дара его жизнь утратила смысл, а как можно изменить к лучшему то, что не имеет смысла? Бросит ли его владыка в темницу или отпустит на свободу, по большому счету это ничего не меняет. Даже победа над Верховными лордами, ради которой Малих год назад рискнул жизнью, его более не волновала. Какая разница, появится ли у других магов шанс приблизиться к тайнам мироздания, если для него, Малиха, такой шанс утерян навсегда? Что за дело ему теперь до справедливости и верности идеалам? Маг, утративший Дар, неизбежно утрачивает вкус к вечным истинам.

Дар Малиха проявился очень рано. Он еще не умел говорить и не понимал, что имеют в виду родичи, называя его будущим магом, а уже ощущал свою особую связь с миром. Позже, овладев речью, маленький Малих пытался выразить это ощущение в словах, но не сумел. Речь сгорнов, живущих в поднебесье по обычаям предков, скудна, как почва их гор. Язык магов куда богаче, но он больше подходит для описания предметов, явлений и связей между ними, чем для выражения тонких душевных переживаний. Только познакомившись с образной речью нагорнов, с их чудесными сказками, Малих нашел недостающие слова.

Тот малыш, которым он был когда-то, чувствовал себя долгожданным гостем в зачарованном замке, где каждый предмет только и ждет, чтобы он протянул руку и сорвал тонкую завесу, за которой угадываются смутные очертания чего-то до боли знакомого и желанного. И тогда мир откроется ему во всем своем великолепии, во всей своей полноте. Одно маленькое усилие – и он поймет, о чем поет эта птица, увидит рождение этой скалы, проникнет взглядом в недра горы. Ему не хватает какой-то мелочи, сущего пустяка. И главное, он чувствует, что эта мелочь где-то здесь, у него под рукой. Просто он пока не знает, как она выглядит и как ею пользоваться. Но со временем узнает обязательно. Вот подумает хорошенько и поймет.

Повзрослев, он открыл, что Знание не дается просто так. Мальчику объяснили, что проникнуть в тайны собственного Дара, овладеть им, можно только под руководством мудрого наставника, одного из девяти Верховных лордов, получивших от сгорнов право учить магически одаренных детей. Отец Малиха, владетельный лорд Валенц, выбрал для сына школу лорда Трегора, их прославленного сородича.

Обучение длилось две дюжины лет, хотя, по мнению Малиха, срок можно было бы сократить вчетверо. На одно занятие, где ученики осваивали действительно необходимые магам навыки и знания, приходилось два, а то и три пустых. Лорд Трегор питал слабость к внешне эффектным, но по сути никчемным трюкам и сомнительным спекуляциям о природе магии. Тем не менее юный Малих питал уважение и благодарность к мастеру, открывающему ученикам поистине чудесный мир.

Они узнали о существовании бесконечного магического пространства, хранящего прообразы всех сущностей, явлений и законов Вселенной. Они научились устремлять туда свой дух, перемещаться в магическом космосе и находить дорогу домой, к своим телам. Они обрели особый вид зрения, с помощью которого могли отыскивать тени – прообразы. Впрочем, тени, как и зрение, – термины условные. Разными людьми магическое пространство и прообразы воспринимаются по-разному. Для кого-то это светящийся эфир с мелькающими искрами вспышек, для кого-то – космическая музыка с мириадами отдельных гармоник, для кого-то – бескрайнее поле невидимых цветов, чьи запахи сливаются в неповторимый дивный аромат. Малих воспринимал магическое пространство как темный лабиринт, населенный еле видимыми тенями.

Дальше начиналось самое сложное – то, что удавалось ученикам да и зрелым магам далеко не всегда. А честнее сказать – удавалось чрезвычайно редко. Чтобы войти в связь с тенью, нужно было погрузить себя в особое состояние. Состояние настолько зыбкое и неуловимое, что сгорнийские маги за тысячи лет не сумели подобрать слов для его описания, не говоря уже о том, чтобы разработать технику погружения, гарантирующую успех. Единственное высказывание, дающее некоторое, весьма смутное, представление о природе требуемого состояния, принадлежит Габретаниусу, великому мыслителю древности, почившему за века до рождения нынешних Верховных лордов. «Мир возник как Единство. Все его составляющие некогда принадлежали Целому и не имели размеров и очертаний, как не имеет ее малая толика воды, принадлежащая целому озеру. Неведомая сила взбаламутила озеро, разбила Целое на части, отделила их друг от друга. Части обрели разную форму, форма изменила содержание. Так появилось многообразие сущностей. Так появились непонимание, несогласие и вражда. В каждом из нас таится воспоминание об изначальном Единстве и о катастрофе, породившей нынешний мир Хаоса. Тот, кто оживит это воспоминание, познает истинную природу вещей».

Способ «оживить воспоминание» каждый из магов искал, руководствуясь собственным магическим чутьем. Лично у Малиха процесс протекал так: он находил в Лабиринте тень, «устраивался» рядом и отпускал мысли на свободу. Ручейки мысли растекались, множились, пересыхали или сливались, превращаясь в полноводный поток, – то бурный, то величественно спокойный. В конце концов перед внутренним взором возникал четкий образ этого потока, тогда Малих находил на его поверхности какую-нибудь щепочку или чешуйку и следил за ней, пока хватало воли и сосредоточенности. Порой такие «бдения» длились сутками, а то и дюжинами, и было очень обидно, когда они ничего не приносили. Но у Малиха не возникало искушения бросить свои упражнения. Ведь иногда – пусть крайне редко и нерегулярно – ему улыбалась удача!

«Воспоминание» оживало. Малих узнавал тень, проникал в ее внутреннюю сущность и получал власть над предметом, живой тварью или явлением (это уж как повезет), прообразом которого была тень в магическом пространстве. И тогда, вернувшись в тело, он обнаруживал зажатый в кулаке маленький кристалл – айкас, ключ к тому знанию, что ему открылось. Если новый айкас не появлялся, то подрастал один из старых, и это означало, что Малих обрел власть над сущностью, как-то связанной с одним из его прежних открытий. В случае фантастического, невероятного везения, можно «вскрыть» тень, прячущую знание о целой системе вещей и явлений, связанных общей идеей. Айкас, достающийся магу-счастливцу, размерами превосходит обычные «новорожденные» кристаллы в два-три, а то и в четыре раза. Малих помнил, как едва не сошел с ума от счастья, когда на десятом году обучения ему удалось заполучить своего первого «гиганта». Это был ключ к тайнам распространения света, и Малих убил целый год, развлекая товарищей всевозможными оптическими иллюзиями.

Помимо айкаса в распоряжении мага, «поймавшего» тень, оказывалось изначальное – истинное имя той или иной сущности. Перебирая истинные имена в различных сочетаниях, вставляя меж ними случайно подобранные звуки, ученики изобретали заклинания и тем самым получали еще один способ познания и воздействия на действительность. Третьим способом были различные манипуляции с символами – тайными знаками, проявляющимися в процессе «разоблачения» тени. Большинству магов последние два способа давались легче и потому казались эффективнее, чем возня с тенями, но степень их эффективности зависит от количества известных имен и символов, а это значит, что искусство мага определяется его успехами в применении способа номер один.

Было время, когда успехи Малиха вызывали у товарищей бешеную зависть. Многие подозревали, что он станет преемником мастера Трегора. Юный Малих позволял себе тешиться мечтами о славном будущем, но в душе знал, что по меньшей мере полдюжины соучеников превосходят его талантом. Своими успехами он был обязан собственной хитрости и одному случайному открытию. Открытие было простеньким, его и открытием-то не назовешь.

Еще в первых скитаниях по своему лабиринту Малих понял, что его дух оставляет едва заметные следы, по которым при желании можно повторить его путь. Со временем следы исчезают, уже через три фазы лунного цикла самый пристальный взгляд их не обнаружит. Однажды, лет за пять до окончания школы, Малих по чистой случайности наткнулся на удивительно четкий отпечаток, оставленный не им. Он побродил вокруг и нашел другие следы, такие же малозаметные, как и его собственные. Поразмыслив хорошенько, он вернулся к первому отпечатку и почти не удивился, обнаружив поблизости тень-прообраз. Не составляло большого труда догадаться, что четкий след остался в том месте, где неведомый маг провел долгое время и, возможно, «разговорил» тень.

Дальнейшее можно объяснить только гениальным наитием Малиха – или, если угодно, шальным везением. Он предположил, что след оставлен кем-то из его соучеников и припомнил все их свершения за последние три недели. Свершений было мало – всего три. Малыш Лагур научился ускорять и замедлять таяние льда, лопоухий Вистрикс получил власть над крикушами – мелкими голосистыми птицами, высиживающими яйца на голых камнях, а медлительный Цервиний свел близкое знакомство с лучами, позволяющими видеть в темноте. Плавить лед Малих уже умел, крикуши его не интересовали, а потому он остановил свой выбор на ночном зрении.

«Зависнув» над тенью, Малих погрузился в мысли о темноте. Воображение рисовало ему глубокие пещеры, звериные норы, кокон из одеял, покинутые дома с забитыми ставнями. Он напряженно вглядывался в их черное нутро и пытался увидеть очертания притаившихся там предметов. Всего через час Малих вернулся к реальности, научившись перенастраивать зрение так, чтобы оно улавливало тепло, исходящее от любых тел. На его ладони лежал новенький темно-багровый кристалл.

После этого случая стратегия его поведения в лабиринте изменилась. Он больше не ползал вдоль стен, разыскивая почти невидимые тени, а бодро шагал по коридорам, высматривая хорошо различимые следы. Иногда ему везло, но чаще – нет. То не было видно следов-указателей, то найденные тени не раскрывались, сколько ни перебирал Малих свои «отмычки» – идеи, подсказанные открытиями соучеников. И все равно удача улыбалась ему чаще, чем любому из его товарищей.

Понаслаждавшись незаслуженной славой около года, Малих внезапно понял, что его вот-вот разоблачат. Пока тот факт, что он дублировал достижения других, никого не насторожил. Ученики одной школы, ведомые общим учителем, часто толкутся на одном пятачке магического пространства, совершая одинаковые открытия. Но это больше относится к новичкам. Старшие ученики осваивают собственные территории, их пути пересекаются все реже, разброс знаний год от года увеличивается. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что Малих за последние несколько месяцев не сделал ни одного оригинального открытия.

Он немедленно прекратил «следопытничать» и вернулся к прежнему способу поиска теней и контакта с ними. Но время от времени продолжал натыкаться на следы в лабиринте. И однажды его вдруг поразила простая мысль, ни разу не приходившая в голову, затуманенную азартом охоты за чужими открытиями. «Если магическое пространство бесконечно, а число магов ограничено, то вероятность набрести здесь на чьи-либо следы должна быть ничтожной. Почему же они попадаются так часто? Потому что мы, ведомые общим учителем, попадаем сюда через одну и ту же дверь и топчемся поблизости от нее? Но у бесконечного пространства не может быть границ – ни дверей, ни окон, ни стен. Что-то тут не сходится».

Загадка захватила Малиха. Он раздумывал над ней день и ночь, во время одиноких прогулок и за общим обеденным столом, на занятиях и в лабиринте. Ему на ум приходили все новые и новые факты, на которые он прежде не обращал внимания. Почему все без исключения открытия его товарищей имеют отношение к вещам и явлениям, известным в Горной стране? Почему никто не получил власти над неведомым зверем, птицей, деревом или цветком из Низин? Не может же быть, чтобы тамошние формы жизни совсем не отличались от здешних! Кстати, насчет Низин… Почему ни нагорны, ни сгорны не протоптали туда ни одной тропинки? Почему люди, обитающие внизу, ни разу не поднялись на Плоскогорье? Слишком обрывисты склоны? Но обвалы и осыпи со временем меняют очертания гор – где-то склоны становятся круче, где-то сглаживаются. Почему же Горная страна веками остается неприступной для путешественников?

Вопросы множились и роились в голове, а ответов не было. Каждую странность по отдельности еще можно было как-то объяснить, но Малих интуитивно чувствовал, что существует единственно верный ответ, объясняющий все. И в конце концов он этот ответ нашел. Невероятный, почти бредовый, но действительно все объясняющий.

Он понял, что существует враждебная сгорнам (и, возможно, нагорнам) могущественная сила, которая оградила их от остального мира. Оградила и в физическом, и в магическом пространстве. Как и почему она это сделала, неизвестно, но можно предположить, что сгорны (или нагорны?) представляют для нее какую-то угрозу. В таком случае носители этой силы должны быть живыми существами из плоти и крови. Скорее всего это люди, населяющие Низины. А если так, то с ними можно побороться. Человеческое могущество имеет пределы. Равно как и человеческая неуязвимость. «Да и не стали бы они запирать нас в клетку, если бы были для нас неуязвимы! Но для такой борьбы сгорнийские маги должны объединиться».

И Малих пошел к лорду Трегору. Тот выслушал его и отмахнулся.

– Что за бред, мой мальчик! Сколько лет ты скитаешься в магическом пространстве? Почти две дюжины? Скажи, за это время тебе удалось сдвинуть там с места хоть пылинку? То-то же! Мы, живущие в этом мире, для магического пространства – бесплотные духи, неспособные примять и травинки. Незачем ограждения ставить!

– Но мы же оставляем там следы!

– Они невещественны. Одна видимость. Иллюзия.

– Пусть иллюзия. Но мы же ее воспринимаем! Может быть, для магического пространства эти ограждения – тоже иллюзия. Но нас они вполне могут останавливать, как настоящие.

– Брось забивать себе голову всякой чепухой, Малих! Ты хоть понимаешь, что сплел целую теорию из одних досужих домыслов, без единого доказательства?

– Я добуду доказательства.

– Глупец! Займись лучше магией. За последние четыре луны ты не добыл ни одного нового айкаса!

Однако Малих был упрям. Невзирая на явное недовольство учителя, он начал исследовать лабиринт. В исследовании ему помогали айкасы, имеющие свойство мгновенно переносить дух мага к тени, их породившей. Благодаря айкасам, Малих получил несколько отправных точек для своих маршрутов. Другим подспорьем были его собственные следы, которые он по желанию мог превратить в отчетливые метки, «простояв» подольше на одном месте. Он целенаправленно бродил по лабиринту, помечая на каждой развилке выбранную дорогу, и потихоньку рисовал план. Замысел Малиха был прост: если его предположение верно, рано или поздно он доберется до внешней стены лабиринта. А поскольку бесконечное пространство не может иметь границ, это и будет искусственная «ограда» – доказательство того, что их заперли.

Но если ограда и существовала, то огороженный кусок был слишком велик для исследователя-одиночки. Да иначе и быть не могло, в противном случае сгорнийские маги давно обнаружили бы, что их держат взаперти. К концу обучения Малих все еще не добрался до внешней стены лабиринта. Покинув школу, он поселился в хижине у подножия Восточных гор и стал вести жизнь нищего отшельника. Спал на соломе, разложенной на земляном полу, питался корешками и дикими злаками, одевался в лохмотья. Конечно, при желании он мог бы устроиться с большим удобством – скажем, предложить магические услуги жителям соседней нагорнийской деревушки, – но это отвлекло бы его от изучения лабиринта. А Малих торопился. Он начал подозревать, что ему может не хватить всей жизни, чтобы собрать доказательства своей правоты.

К счастью, ему повезло. Через девять лет после окончания школы он наткнулся на ограждение. Правда, оно оказалось совсем не тем, что он ожидал найти. Не было ни стены, ни запертых дверей, ни даже занавесочки. Просто, выбрав очередную дорогу на очередной развилке, Малих внезапно почувствовал острое нежелание туда идти. Настолько острое, что едва не поддался соблазну свернуть в соседний коридор. Удержался только потому, что это сломало бы схему поисков. Постоял в нерешительности, собрал волю в кулак и двинулся вперед. Через несколько шагов его накрыло невыразимым ужасом. Потом из темноты появилась омерзительного вида тварь с огромной зубастой пастью. Малих на миг оцепенел, потом вспомнил, что в магическом пространстве он – бесплотный дух, и попер прямо на мерзкого хищника. Тот растаял. Но его сменили другие видения, столь невообразимые и невероятные, что рассудок отказывался их воспринимать. Следующий шаг погрузил Малиха в нестерпимую вонь, от которой он задохнулся и потерял сознание.

Это приключение едва не убило его. Он очнулся на своей соломенной подстилке совершенно без сил. Несколько дней не мог не то что встать – дотянуться до мешочка с запасом зерен живицы. Его мучили страшные видения, бессонница, провалы в памяти. И все равно он чувствовал себя победителем. Теперь он докажет лорду Трегору, что был прав!

Однако по размышлении Малих решил не связываться с бывшим учителем. Расстались они очень холодно, и вряд ли встреча будет теплее расставания – особенно когда Малих объяснит, зачем явился. Во всей Горной стране нет человека, менее склонного выслушать Малиха, чем лорд Трегор. Так зачем усложнять себе задачу? Если для успеха замысла необходим авторитет Верховного лорда, не лучше ли начать с самого могущественного из них – с обладателя Красного айкаса?

Отправляясь на встречу с лордом Региусом, Малих не тешил себя иллюзиями. Он был готов к самому враждебному приему. Но реакция старика на его рассказ поразила его до глубины души. Ибо Верховный лорд орал и брызгал слюной, позабыв о всяческом достоинстве. В чем только он не обвинил Малиха! В безумии, во лжи, в попытке завоевать дешевую славу, в интриганстве с целью объединить магов под своей властью исключительно ради самой власти, в невежестве и полной бездарности, в глупости и склонности к детским фантазиям… Его нисколько не смущало, что он непоследователен и противоречит сам себе. Он кричал, не давая Малиху вставить ни слова.

Немного придя в себя после этой встречи, Малих сообразил, что гнев лорда Региуса выглядел слишком гротескно и безобразно, чтобы быть искренним. Так мог вести себя человек, испуганный до потери рассудка. Человек, который знает, что все, сказанное Малихом, – чистая правда, и готов расшибиться в лепешку, лишь бы эта правда не стала известна другим. Так, может, ограждение – дело рук Верховных лордов?

Нет, едва ли они обладают таким могуществом. Скорее всего их просто устраивает настоящее положение вещей. Кто знает, сохранят ли они свои позиции, если маги объединятся и прорвут ограждение? Ведь тогда кто-нибудь может добраться до Тайного знания, владение которым, по легенде, открывает все тайны Вселенной. Но даже без Тайного знания объединившиеся маги – это сила. Хватит ли Верховным лордам магического таланта, чтобы ею управлять? Похоже, они в этом сильно сомневаются. Достаточно вспомнить хотя бы историю Арниса и Дария, погибших под лавиной, вызванной совместными усилиями шести Верховных лордов. Они, лорды, не могли смириться с идеей появления магической школы нового типа, которая должна была объединить нескольких учителей, прославившихся своими успехами в различных – каждый в своей – областях магии.

Воспоминание о печальной участи двух юных мечтателей навело Малиха на мысль, что отныне ему и самому нужно быть поосторожнее. Смерть под камнепадом – не слишком приятная штука. Да и не может он позволить себе погибнуть сейчас, когда в его руках судьба целого народа, а то и двух. Но в одиночку ему не справиться, нужны соратники. А как их искать? Бродить по стране от мага к магу? Поползут слухи, дойдут до лорда Региуса, он смекнет, что упрямец не отказался от своей затеи. Тут-то и жди неурочного камнепада. Воспользоваться магической связью? Но ее принято использовать только в экстренных случаях. Как он будет излагать встревоженному вызовом магу свою невероятную теорию? Вот так, с бухты-барахты, не прощупав почву, не разобравшись, что за человек? Можно биться об заклад, что слухов такая выходка вызовет еще больше, чем дурная привычка являться в гости незваным.

И Малих решил отложить поиски союзников до Большой встречи. До нее оставалось не так уж много времени, меньше четырех лет. И в конце-то концов должен же он, Малих, как-то подготовиться к битве с чужеземными магами! Например, поупражняться в магическом искусстве, которое он совсем забросил в своих блужданиях по лабиринту.

Приехав на Большую встречу, Малих почувствовал, что его ждет удача. Ему удалось убедить случайных товарищей по застолью, что он не лжец и не сумасшедший. Они отнеслись к его рассказу серьезно, хотя и не без недоверия. Да Малих и не рассчитывал на безоговорочный успех. Было бы странно, если бы у них не возникло никаких сомнений, – уж больно дико звучала его история для неподготовленного уха. Но у него в запасе было достаточно времени, чтобы победить их недоверие…

Вернее, было бы достаточно, не свались на их голову этот рыжий толстяк. Зачем, ну зачем Малих стал слушать его вкрадчивые речи, почему не прогнал соблазнителя прочь?

Потому что соблазн оказался слишком велик. На то, чтобы убедить в своей правоте достаточное количество магов, у Малиха ушли бы годы, и то при условии, что Верховные лорды его не остановили бы. А тут подвернулась возможность одним махом избавиться от опасного противника, овладеть Красным айкасом и обеспечить себе самое пристальное внимание со стороны всех магов разом.

В общем, Малих не сумел устоять, рискнул. А теперь пожинает плоды. Лорд Региус мертв, но это единственное достижение заговорщиков. Мертв толстяк-советник, вдохновитель заговора. Красный айкас исчез. Судьба трех товарищей, доверившихся Малиху, неизвестна. Но скорее всего они тоже утратили магический Дар и теперь вынуждены скрываться и от сгорнов, и от нагорнов. Но, если Камень не у них, надеяться им не на что – рано или поздно их найдут и прикончат. Да и с Камнем их не ждет ничего хорошего. Красный айкас может спасти их жизни, но вернуть им Дар не сможет никто и ничто. Как и Малиху. А нужна ли магу жизнь, если он лишился Дара?

Малих, к примеру, смерти теперь не боялся. Иногда он почти жалел, что владыка нагорнов не отдает его своим палачам. По крайней мере это избавило бы пленника от невыносимой скуки. Визиты венценосного Кармала, партия-другая во флеш да дворцовые сплетни, приносимые любопытным мальчишкой слугой, которого Малиху удалось приручить, – вот и все его развлечения. Ах да! Еще размышления над загадкой неизреченного милосердия владыки.

– Отчего мой господин сегодня так печален? – с жизнерадостной фамильярностью поинтересовался юный приятель и осведомитель Малиха, ловко разгружая необъятный поднос с блюдами под золочеными крышками.

– Я не господин тебе, малыш. Пора бы уже и запомнить. А печален я, потому что целых два дня не любовался твоими грандиозными веснушками и не слышал занимательнейших историй о кухарке и ее дочке.

– Я не виноват, мой господин. Фиел очень уж просил, чтобы мы с ним поменялись. Он должен целыми днями следить за светильниками, а ему обязательно нужно было хоть пару раз сбегать в город. Мать у него занемогла. А про кухарку я ничего нового не слышал. У нас тут такое творится! Белая Альмина проснулась!!!

Малих поощрил паренька изумленным «Да?!», хотя не вполне понял, о чем идет речь. Насколько он помнил, спящая Альмина была героиней одной из нагорнийских сказок. Юный сплетник, подогретый должной реакцией аудитории, затрещал, как камешек, катящийся по склону. Малих, слушая его возбужденную болтовню вполуха, принялся за еду. Но внезапно опустил ложку.

– Напомни-ка мне, малыш, кто она такая?

– Да в том-то и дело, что никто не знает! Ее вместе с Алмелью привезли личные гвардейцы повелителя. В тот самый день, когда злодеи-сгорны… Ох, простите, мой господин! Я не хотел…

– Ничего страшного, – сказал Малих, не слыша себя.

Перед глазами его проплыл образ ярко-голубого ковра с золотыми цветами. И девочки с невероятно белыми волосами, упавшей на ковер от толчка рыжебородого толстяка в алом платье. Блеск кинжала… Брызнувшая кровь… Человек в белом, поднимающийся навстречу алому толстяку… Черная фигурка, метнувшаяся к ним… Нечеловеческий крик девочки… И темнота.

До этой минуты Малих не испытывал никаких сомнений относительно того, кто лишил его Дара. Это могли быть только Они – неведомые маги из Низин, отрезавшие его народ от мира – реального и магического. Ни у кого из сгорнов такой власти нет и быть не может, это Малих знал точно. Дар, полученный при рождении, исчезает только со смертью его обладателя. Эту истину до сих пор подтверждала вся история сгорнийской магии. И опрокинуть ее могла только чужая, более могущественная магия, с которой Малих самонадеянно решил помериться силами.

Но почему тогда его беспамятство, из которого он вышел уже без Дара, наступило сразу вслед за истошным криком беловолосой девочки, скорчившейся на голубом ковре? Совпадение? Возможно. Малих не принял бы его в расчет, если бы не тот факт, что во дворце не знали, кто эта девочка, откуда она взялась и зачем понадобилась владыке. Относительно последнего у Малиха возникли кое-какие догадки. Если его фантастическое предположение верно, то крик девочки не только лишил его Дара, но и спас жизнь венценосному Кармалу, убив его мятежного советника.

Так кто же ты такая, белая Альмина?

Глава 27

Новый придворный маг отличался от прежнего, как день от ночи. Лорд Региус был высоким, худощавым, если не считать животика, стариком с царственной осанкой, длинным узким лицом и тонким носом с аристократической горбинкой. Мирам – приземистым, кряжистым, широколицым мужчиной лет пятидесяти на вид. На самом деле ему было около ста, но для магов это расцвет зрелости. Ходил он, выдвинув правое плечо вперед, а нос его размерами и бугристостью напоминал клубень труфаса. Лорд Региус держал личного портного и одевался с великолепием, изысканностью и фантазией, поражавшими самых завзятых придворных щеголей, а гоёлы, украшавшие его одежду, затмевали самоцветы государевой короны. Мирам носил грубые башмаки, домотканые штаны и рубаху, а в холода – еще и сгорнийский плащ, сшитый из шкур илшигов. Сгорны не забивают домашний скот, посему шкуру илшига можно получить только после естественной смерти животного – от болезни или старости. И выглядит она соответственно.

Лорд Региус присутствовал на всех дворцовых церемониях, к тому же имел неприятную привычку внезапно появляться перед вельможами, ведущими задушевные беседы в каком-нибудь из покоев, отведенных для отдыха и развлечений придворных. По мнению старого мага, это помогало поддерживать в придворных должный уровень трепетного почтения. Мирама во дворце почти не видели. Наотрез отказавшись поселиться в роскошных покоях своего предшественника, он потребовал, чтобы ему выделили какую-нибудь скромную хижину, расположенную по возможности уединенно.

Будь его воля, он вообще никогда не покинул бы свою пещерку в горах и не принял бы этой должности. Но лорд Хедриг уж очень просил, а Мирам чувствовал себя его должником. С тех пор как он еще во времена лорда Фреуса, отца Хедрига, поселился в их родовых владениях, минуло немало суровых зим, которые скорее всего прикончили бы мага, если бы не бескорыстная помощь обоих лордов.

– Эта работа не отнимет у тебя много сил или времени, – уверял лорд Хедриг. – Сотворишь пару защитных заклинаний и занимайся своей высокой магией, сколько душа пожелает. Можешь даже не появляться во дворце, если не хочешь. Просто будь поблизости, чтобы поспеть вовремя, если что-то пойдет не так.

Лорд, надо признать, не слишком погрешил против истины. Обязанности придворного мага оказались необременительными. И просьбу Мирама поселить его где-нибудь на отшибе владыка, хоть и неохотно, исполнил. В распоряжение мага отдали пустующую сторожку у задних ворот дворцового парка. Воротами и раньше почти не пользовались, а теперь и вовсе закрыли, поэтому Мирама беспокоили только слуги, которых владыка изредка присылал к нему с поручениями. Больше в этом глухом уголке парка никто не появлялся. Новый придворный маг и безо всяких ухищрений внушал нагорнам не меньше трепетного почтения, чем прежний.

Поэтому тихий стук в дверь, раздавшийся в сторожке среди ночи, изрядно встревожил Мирама. Если владыка послал за придворным магом в три часа пополуночи, значит, во дворце произошло что-то по-настоящему серьезное. Рука сама потянулась к айкасам, но Мирам тут же понял, что быстрее узнает правду, если просто откроет дверь. Не надевая штанов, он завернулся в плащ, подхватил светильник и выскочил в притвор.

За порогом стояли три темные фигуры в сгорнийских плащах. Тусклый свет ночника позволил Мираму рассмотреть только одного нежданного гостя – того, что стоял ближе. Внешность его была весьма примечательна. Черные с проседью волосы ниспадали на плечи широким капюшоном, глаза тонули в черноте глубоких глазниц, длинные черные усы свисали ниже подбородка, жилистая шея в вороте распахнутого плаща напоминала ствол старого, высохшего, лишенного коры дерева, а грудь… Грудь Мирам не рассмотрел, потому что взгляд его уперся в Красный айкас. Маг невольно отшатнулся.

– Не бойся, – сказал черноусый. – Мы не хотим причинить тебе зла, Мирам.

– Не хотите или не можете? – уточнил придворный маг с нервной усмешкой. – Поговаривают, будто убийцы лорда Региуса поплатились за свое злодеяние утратой Дара.

Лицо черноусого, и прежде не слишком приветливое, сделалось совсем мрачным.

– Это верно лишь отчасти. Но скажи: нам непременно нужно разговаривать на пороге? Может, пригласишь нас войти?

– Что ж, заходите. – Мирам посторонился, освобождая проход. – Не могу сказать, что польщен оказанной честью, но любопытство мне не чуждо.

Вслед за черноусым в узкую дверь протиснулся широкоплечий гигант, за ним проскользнул гибкий, как серпента, красавец с каштановыми кудрями и совсем юным лицом.

– Мне, разумеется, известны ваши имена, – сказал Мирам, проводив всех троих в комнату. – Но кто из вас кто?

– Я – Джинакс, – назвался черноусый. – Это Вайтум. – Он указал на гиганта. – А это Отрикс.

Мирам жестом пригласил троицу сесть на топчан, служивший ему кроватью, а сам устроился на единственном в доме стуле.

– Итак? – спросил он.

– Ты назвал нас убийцами, – начал Джинакс. – И назвал справедливо. Но – хочешь верь, хочешь нет – мы пришли к тебе, чтобы избежать ненужного кровопролития. Я и правда потерял Дар, но Вайтум и Отрикс – нет. С помощью Камня мы при желании легко смели бы все твои защиты и беспрепятственно проникли бы во дворец. Но уничтожение щитов может вызвать пожар или обвал, а нам не хотелось бы, чтобы кто-нибудь пострадал. Поэтому мы пришли просить, чтобы ты временно снял защиту. Клянусь, мы никому не причиним вреда. Только освободим Малиха.

Мирам хмыкнул.

– Спохватились! Сначала бросили его, раненого, на милость владыки нагорнов, которого едва не погубили. Потом выжидали больше года, хотя вашего товарища уже дюжину раз могли казнить. А теперь вдруг опомнились?

Глаза, смотревшие из глубины темных провалов, полыхнули гневом. Но Джинакс сдержался.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – произнес он нарочито ровным голосом. – Я выполз из дворца, истекая кровью. К тому же у меня была сломана рука, а срастить кость я не мог, потому что потерял Дар. Вайтум с Отриксом, которые дежурили у ворот, едва держались на ногах. Удар, покалечивший меня, пробил их щиты и совершенно обессилил обоих. Они были на грани обморока, когда кое-как подлатали меня, чтобы я худо-бедно мог перемещаться. Нам просто не удалось бы вытащить на себе Малиха. А насчет того, почему мы так долго ждали… Ну да, мы боялись! Верховные лорды объявили нас чудовищами вне закона и в любую минуту могли открыть на нас охоту. Без Дара я не могу воспользоваться силой Красного айкаса. И передать его Вайтуму или Отриксу не осмеливаюсь, потому что тогда останусь совершенно беззащитным. А их магическое мастерство не настолько велико, чтобы пускаться в такое опасное предприятие без Камня. Кроме того, мы знаем, что владыка нагорнов пока не намерен казнить Малиха. Отриксу удалось подслушать несколько разговоров во дворце.

– И все же вы пришли, – задумчиво заметил Мирам. – Почему? Что изменилось?

– Ты сам знаешь: ходят слухи, что у всех у нас пропал Дар. Третьего дня приятель вызвал Вайтума по магической связи и сообщил, что Верховные лорды все-таки собираются открыть на нас охоту. Раньше не решались – боялись схватки с обладателем Красного айкаса. А как увидели, что мы не высовываемся, поверили в правдивость слухов. Я не знаю, удастся ли им уничтожить нас троих. Может, и удастся, если навалятся всем скопом. Но Малих уж точно станет для них легкой добычей. Мы должны вытащить его из дворца.

– Думаешь, это его спасет?

– Надеюсь. Во-первых, им придется сначала его поискать. А во-вторых, защитное поле Камня распространяется на тех, кто находится в телесном контакте с его обладателем. Другими словами, если Малих возьмет меня за руку, он будет в такой же безопасности, как и я… То есть в относительной безопасности, – поправился Джинакс. – Но для этого он должен находиться рядом.

– М-м… – Мирам пожевал губами. – А почему, интересно, вы рассчитываете на мое согласие? Я не слишком люблю убийц.

Джинакс вздохнул.

– Ну, вообще-то мы рассчитывали на естественное для сгорна отвращение к кровопролитию. Как я уже сказал, мы могли бы вломиться во дворец и без твоего согласия. Но предпочли сидеть тут с тобой, тратить время на уговоры – и все потому, что не хотим ненужных жертв. Если мы, убийцы, пожалели каких-то ничтожных нагорнов, почему бы тебе, благородному магу, не пожалеть беспомощного собрата, которого вот-вот растерзает свора Верховных лордов? Но если твое отвращение к убийцам перевешивает…

– Ладно! – решительно сказал Мирам, перебив его. – Ты меня убедил. Я сниму защиту. Но с одним условием. Вы найдете иной, чем в прошлый раз, способ проникнуть во дворец. У нескольких гвардейцев из числа тех, кого вы тогда обездвижили, остановилось сердце.

– Не думаю, что это произошло из-за наших…

Но тут могучий бас Вайтума заглушил голос товарища.

– Договорились, приятель. Я знаю один совершенно безопасный и гораздо более удобный способ незаметно попасть во дворец. Если Джинакс позволит мне подержаться за свой Камушек, я просто помещу весь тамошний народ во временное желе. Кроме Малиха, разумеется.

– Капсулирование в замедленном времени? Я слыхал о таком заклинании, но никогда не видел, как оно работает, – признался Мирам. – Кажется, оно и впрямь безопасно. А ты сумеешь?

– Конечно, – заверил его Вайтум. – Я бы и своими силами мог закапсулировать полдюжины бездарей, а с Камнем – хоть весь город.

– Ну хорошо, – сказал Мирам, доставая из-под рубахи айкасы. – Я снимаю щиты. Можете приступать.

Маги встали. Джинакс повернулся к Вайтуму и, не снимая с шеи шнурка, вложил Камень в руку товарища. Красный кристалл утонул в огромной ладони. Вайтум прикрыл глаза и зашевелил губами.

– Все! – объявил он три минуты спустя. – Можно идти.

– Идите! – благословил их Мирам. – Когда войдете во дворец, свяжитесь со мной. Я покажу вам, как пройти к Малиху. Иначе вы неделю будете блуждать.

Все трое молча кивнули придворному магу и вышли в ночной парк. Сторожка стояла довольно далеко от дворца, и Отрикс, взглянув на звезды, предложил поторопиться.

– Нужно бы управиться до рассвета, иначе торговцы, что снабжают дворец провиантом, поднимут в городе панику.

Вайтум и Джинакс, безмолвно согласившись с товарищем, прибавили шагу. Парк был пуст, только в конце аллеи на подходе к дворцу, магам попалась на глаза неподвижная парочка, застигнутая заклинанием Вайтума на садовой скамейке. У входа во дворец возникла небольшая заминка – пришлось читать заклинание, чтобы удалить от двери двух гвардейцев и отодвинуть засовы, закрытые изнутри. Если не считать двух дюжин застывших в разных позах полотеров, между которыми сгорны вынуждены были лавировать, других препятствий не возникло.

Руководствуясь точными указаниями Мирама, с которым Отрикс поддерживал магическую связь, они легко нашли дорогу к золоченой клетке, где сидел взаперти Малих. Там еще раз пришлось повозиться с караулом и запорами. Но вот наконец заветная дверь была открыта.

Малих стоял сразу за порогом, бледный и напряженный.

– Так это вы! – с облегчением выдохнул он, узнав товарищей. – А я уж думал – палачи! – Он коротко обнял Джинакса, потом Вайтума и последним – Отрикса. – Вы все-таки пришли за мной! Спасибо, друзья. Не то чтобы мне жилось так уж скверно…

– Извини, Малих, но сейчас не время для чувствительных сцен. Быстро собирайся, если у тебя есть, что собирать. Мы немедленно уходим отсюда.

– Ну нет, Джинакс, это ты меня извини. Я никак не могу уйти отсюда немедленно. У меня здесь, во дворце, есть одно совершенно неотложное дело. – Тут Малих пристально посмотрел Джинаксу в глаза. – Кстати, похоже, что и у тебя, друг мой, тоже.

Глава 28

Хайна проснулась от внезапно наступившей тишины. Тишины какой-то неправдоподобной, всеохватной, потусторонней. От нее по всему телу бежали мурашки, закладывало уши и холодело в груди.

Жизнь во дворце никогда не замирает полностью. Когда заканчивает работу и погружается в сон армия дневных слуг, появляются ночные – полотеры, мойщики стен, чистильщики напольных ковров. Даже в самые глухие предрассветные часы чуткое ухо уловит отзвуки приглушенного разговора, слабый шелест щеток, тряпок, метелок, позвякивание оружия и шпор – лепту гвардейского караула. Правда, Хайна эти звуки слышала редко, потому что все они тонули в похрапывании, а то и в грозном раскатистом храпе спящей Ланы.

А тут вдруг разом смолкло все – храп, сопение Зельды, которая спала за ширмой, далекие голоса слуг, их щетки с метелками, побрякивающие шаги гвардейцев. Словно Хайна перенеслась из дворца в пещеру, погребенную под снежной лавиной. Но она знала, что никуда не переносилась. Крохотный огонек, помигивающий в прикрученном на ночь светильнике, почти не рассеивал окружающей темноты, но все же позволял видеть достаточно, чтобы Хайна могла узнать дворцовую опочивальню. И потому тишина была необъяснимой, пугающей, зловещей…

– Ба! – тихонько позвала девочка.

Тишина.

– Бабушка!.. Зельда!!!

Собственный крик едва не оглушил ее, но не пробудил к жизни другие звуки. Разве что звон в ушах. Хайна собралась с силами и села. С тех пор как она пришла в себя пять дней назад, сил у нее заметно прибавилось. Вчера ей впервые удалось встать и даже немного походить, опираясь на руку Зельды. Правда, Лана, застигнувшая их во время «прогулки», здорово отругала обеих и отправила Хайну обратно в постель, а Зельду – за ширму, толочь железный корень. Но ее напускная суровость никого не обманула. Было видно, что бабушка довольна тем, как быстро Хайна идет на поправку.

Девочка дотянулась до светильника, стоявшего на тяжелой бронзовой подставке между ее кроватью и ложем бабушки, и подкрутила колесико, увеличив огонь. Темнота сразу отодвинулась, отступив за край широченной кровати, в уголке которой притулилась маленькая Лана. Хайна выскользнула из-под одеяла и подошла вплотную. В первую минуту ей показалось, что с бабушкой все в порядке. Лицо спокойное и уже не такое измученное, как раньше. Меньше чернота вокруг глаз и даже морщины как будто немного разгладились. Единственное, что настораживало, – беззвучность дыхания. Старики – не младенцы, они не могут дышать так тихо.

Придерживая рукой распущенные волосы, Хайна наклонилась и поднесла ухо почти к самым губам Ланы, но ничего не услышала. И щекотки, которая бывает, когда тебе дышат в ухо, тоже не почувствовала. Уже в панике девочка попыталась перевернуть бабушку на спину, чтобы приложить ухо к ее груди. Но Лана не шелохнулась даже когда Хайна уперлась в ее плечо изо всех сил. Конечно, сил было пока маловато, но не настолько же! Такое впечатление, будто она пыталась ворочать огромную каменную глыбу, а не маленькую спящую старушку.

– Зельда! Зельда! Помоги мне!!!

Ни звука в ответ. С трудом передвигая дрожащие ноги, Хайна поплелась к ширме. Зельда была там. Лежала, разметавшись, на своем топчане и тоже не дышала. Хайна взяла подругу за руку, но оторвать руку от постели не смогла. И тут ее накрыло таким ужасом, таким отчаянием, что она не выдержала и зарыдала в голос. Как ни странно, это помогло, и вскоре девочка сумела привести в порядок мысли.

«Если бы они просто умерли, то не стали бы такими… окаменевшими. И не могли же умереть все сразу – полотеры, мойщики, гвардейцы. Это больше похоже на злые чары. Может быть, какой-нибудь Верховный лорд решил отомстить за смерть лорда Региуса и напустил заклятие сразу на всех, кто живет во дворце? А почему тогда оно не подействовало на меня? Может быть, потому что я – сгорнийка, а заклятие наслано на нагорнов? Нет, вряд ли. Зельда говорит, что в мойщики и полотеры чаще берут сгорнов, потому что они очень выносливые и добросовестные. Если бы заклятие не подействовало на них, они бы подняли шум. Наверное, дело в том, что я ведьма… Да, но Лана тоже ведьма, а ее околдовали. Правда, она всегда говорила, что мой Дар не похож на… О Хозяйка! Какая же я глупая! У меня же есть мой Дар, я могу попробовать их исцелить!»

Хайна вернулась к Лане – за нее девочка боялась больше, все-таки бабушка уже совсем старенькая – и сосредоточилась. Медленно потекли минуты. Девочка неотрывно смотрела на язычок пламени в светильнике и старалась ни о чем не думать. Но вот огонек поплыл, удаляясь, и Хайна оказалась в темноте бесконечной пещеры. Перед ней на невидимом возвышении лежала темная фигурка в светящейся оболочке. Точнее, даже в двух оболочках, ибо на фоне золотистого свечения ясно различался тонкий ободок голубого.

Хайна уже знала, что золотистый свет отвечает за жизненные силы человека. Чем шире и ярче светящийся слой, тем больше у человека здоровья. Золотистая оболочка Ланы была не очень яркой, к тому же ее покрывала паутинка трещинок – точно на старой кружке с потрескавшейся глазурью. Но так же, как трещинки на глазури не нарушают целостности кружки, так и паутинка не нарушала цельности светящейся оболочки. Это было ясно, потому что Хайна, как ни вглядывалась, не заметила никаких следов серебристого дымка, который сочился бы наружу, если бы оболочка была повреждена.

Из двух-трех дюжин нагорнов, кого Хайна успела исцелить до своей болезни, голубой ореол окружал только Лану. Девочка пришла к выводу, что это признак Дара нагорнийских целительниц. У вестниц тоже был второй ореол, но другого цвета – нежно-зеленого. По крайней мере именно такой окружал мать и сестру Алмели, на которых Хайна как-то из любопытства взглянула, перенесясь в свою пещеру. Голубое свечение было ровным и довольно ярким, без заметных изъянов.

Понимая, что паутинка тонких черточек на золотистом ореоле для жизни Ланы не опасна, Хайна тем не менее решила ее убрать. Все равно ничего другого ей не оставалось. Ее надежда, что злое заклятие оставляет какие-то следы, которые она сможет увидеть и уничтожить, не оправдалась.

Девочка склонилась над темной фигуркой со светящимися очертаниями и начала водить над ней руками, от которых исходило мощное золотое сияние. Сперва казалось, что справиться с черточками-паутинками будет нетрудно – они исчезали, стоило Хайне «погладить» их два-три раза. Но как только девочка переходила на другое место, уже замазанные черточки начинали проступать снова. Она возвращалась и снова «латала» прежние трещинки, а они, исчезнув, вылезали опять. Хайна с одним только бабушкиным лицом провозилась не меньше получаса, но до конца от паутинки так и не избавилась.

Она выпрямилась на минутку, чтобы отдохнуть, и оцепенела. Из глубины пещеры на нее надвигались два светящихся пятна с черными серединками. Приблизившись, они превратились в два мужских силуэта в ореоле золотистого света.

Хайна перепугалась. До сих пор все силуэты, которые ей доводилось видеть в этой пещере, всегда оставались неподвижными. Здесь только она одна сохраняла способность двигаться и действовать, потому и считала пещеру своей. А выходит, тут есть и другие обитатели? Кто они? Как отнесутся к присутствию Хайны? Не прогонят ли? Не обидят?

В дюжине шагов от нее силуэты остановились словно бы в нерешительности. И тогда Хайна заметила поверх их золотистого ореола какие-то радужные пятна. Присмотревшись, она поняла, что они похожи на обрывки светящейся радужной ленты, прилипшей краями к золотистой оболочке. Может быть, это остатки второго ореола вроде того, что есть у целительниц и вестниц? Тогда он должен означать какой-то Дар. Интересно, какой? И почему этот ореол в таком плачевном состоянии?

Вдруг одна из фигур протянула к девочке руки и заговорила на незнакомом языке. Хайна не разобрала ни слова, но смысл речи тем не менее уловила. Жалобные нотки в голосе говорившего не оставляли сомнений в том, что он просит помощи.

Хайна не раздумывая шагнула навстречу. Единственное, что вызывало у нее сомнения, – можно ли залатать радужный ореол золотым сиянием, исходящим от ее рук? Но, взглянув на них, она увидела, что поверх золотистого начало нарастать радужное свечение. Не колеблясь более, девочка приблизилась к незнакомцу и протянула руки к его голове. Силуэт отпрянул, но тут же подался вперед и склонил голову.

Хайна медленно провела ладонями над макушкой, потом вниз – к шее. Повторила то же движение два или три раза. Получилось! Два радужных клочка срослись в целую полоску. Теперь ее руки двигались быстрее и увереннее. Не прошло и четверти часа, а радужный ореол, окружающий первый силуэт, был полностью восстановлен. Хайна сделала последнее, завершающее движение, обведя сразу весь радужный контур, и отступила на два шага – полюбоваться результатом.

В этот самый миг стоящий перед ней мужчина громко вскрикнул и, прижав руки к груди, упал на колени. Девочка похолодела. Неужели она ему навредила? Но тут он заговорил, горячо и сбивчиво, и у Хайны отлегло от сердца. Слов по-прежнему было не разобрать, да это и не требовалось. Так проникновенно и радостно могла звучать только искренняя благодарность.

Вежливо кивнув, девочка повернулась ко второму силуэту.

Алмель кружила по своему уголку сада уже второй час. По-хорошему ей давно бы следовало отправить посыльного к Кармалу просить об аудиенции, но она никак не могла себя заставить. Очень уж не хотелось приносить возлюбленному дурные вести. По слухам, владыка и без того в ярости.

Алмель проснулась утром с тяжелым сердцем, и первой ее мыслью была мысль о Хайне. Зная по опыту, что предчувствия никогда не обманывают ее, дочь ведьмы сломя голову бросилась к своей воспитаннице. Но вопреки ожиданиям девочка чувствовала себя превосходно, мало того – была страшно горда собой. Увидев поразительно помолодевшую Лану, Алмель решила было, что знает причину этой гордости. Но ошиблась. Вскоре Хайна поведала о своих ночных подвигах, и тяжесть на сердце объяснилась.

Не желая огорчать девочку и пугать Лану, Алмель сослалась на срочное дело и, наплевав на требования этикета, в ужасе побежала к Кармалу. Но истинные размеры катастрофы она оценила только в приемной владыки, где ей сообщили, что пленный злодей маг непостижимым образом исчез из дворца.

Тут мужество покинуло Алмель, и она малодушно ретировалась к себе. Не то чтобы ее так уж страшил гнев повелителя, просто она сейчас нуждалась в поддержке и утешении, а Кармал в ярости – скверный утешитель. Лучше уж она вернет себе присутствие духа, гуляя по саду.

– Госпожа! Госпожа! – ударил по ушам вопль не видимой за деревьями служанки. – Вас желает видеть повелитель!

Бледные вытянутые лица лакеев, заплывший глаз одного из гвардейцев, опрокинутые столики, подносы и кальян убедили Алмель, что слухи не преувеличены. Но к ее приходу Кармал уже не метался лютым зверем по комнатам, а понуро возлежал на ковре посреди разбросанных и потоптанных подушек.

– До тебя, конечно, уже дошли дурные вести, душа моя, – мрачно сказал он, приподняв голову, но не меняя позы. – Но одной пикантной подробности ты еще не знаешь. Наш бесценный придворный маг лично поспособствовал побегу. И самое противное, что я даже не вправе съездить ему по физиономии! Ибо он предупреждал, чтобы я на него не рассчитывал в случае, если на меня ополчатся маги. Он-де не настолько уверен в своих силах, чтобы лезть в пекло. И чего ради, возьми меня Меур, я его нанял?!

Алмель вздохнула. Нет, не может она выложить Кармалу свою новость немедленно. Сначала нужно дать ему выговориться и успокоиться.

– Ты нанял Мирама, повелитель, потому что после смерти лорда Региуса остальные маги были чересчур озабочены собственными делами, чтобы заниматься делами нагорнов. Кстати, именно поэтому в защите от магов ты не нуждался. А в том, что этот убийца бежал, никто, кроме тебя, не виноват. И Урлих, и Матияш много раз советовали тебе либо казнить его, либо отпустить с миром…

– Ну да! А с кем бы тогда я играл во флеш? Не с тобой же, мое счастье! Все твои ходы я давно знаю наперед. Да и ты мои – тоже. И нечего усмехаться, дерзкая! Забота об увеселении государя – первейший долг подданных. А Малих, между прочим, не только неплохой игрок, но и занятный собеседник. Рассказывал всякие ужасы о жизни в горах и милых добрых обычаях соплеменников. И вообще, почему я перед тобою оправдываюсь? Эх, зря не слушал я старшего брата!

– Еще не поздно… – Алмель помолчала, не зная, потянуть ли еще время или сразу сказать о том, что ее гложет. Судя по дурашливому тону, к владыке вернулось доброе расположение духа. Но стоит ли так сразу подвергать его новому испытанию?

Не дождавшись продолжения, Кармал сел.

– Ладно, красавица, говори. Я же вижу, тебе не терпится огорошить меня каким-то чудовищным признанием. Не бойся, я почти уверен, что не выброшу тебя в окно. По крайней мере не сразу выброшу.

– Похоже, что Хайна вернула Дар твоему беглецу и кому-то из его сообщников.

– Что?! – Кармал вскочил. – Но это невозможно! Мирам уверял, будто они погрузили всех нас в непробудную магическую спячку. Хайна должна была дрыхнуть без задних ног, пока эти типы не ушли из дворца. Когда же она успела сотворить свое маленькое чудо?

– Заклинание на нее не подействовало. Она ужасно испугалась за Лану, которая перестала дышать, и попыталась вернуть ее к жизни с помощью своего магического Дара. Тут появились двое мужчин, как выразилась Хайна, «в радужных лохмотьях». Я говорила тебе, что она видит людей в светящейся оболочке. Если оболочки две, вторая обозначает Дар. Хайна «починила» радужные оболочки этих мужчин, и они долго благодарили ее на незнакомом языке.

– На незнакомом языке? – переспросил Кармал, пройдясь туда-сюда. – Но тогда это были не они! Не наши злодеи. Сгорны говорят на нашем языке и Хайна – сгорнийка. Она не могла не узнать язык соплеменников.

– Я тоже сначала так подумала, но потом вспомнила, что у сгорнийских магов есть свой язык, на котором они разговаривают только между собой. Эти двое увидели сгорнийскую девочку, на которую не подействовало их заклинание, и приняли ее за свою.

– Исключено! У сгорнийских женщин нет магического Дара.

– Ты же сам говорил: Малих и его приятели могли догадаться, что это Хайна лишила их Дара. Тогда, получается, они ее искали. Надеялись так или иначе уговорить ее вернуть отобранное. Что она и сделала. Было бы странно, если бы после этого у них остались какие-либо сомнения насчет ее магической одаренности. Вот они и поблагодарили ее на языке магов. Ну сам посуди, повелитель: кто еще мог оказаться во дворце в то время, когда действовало заклятие, наложенное заговорщиками, которые пришли за Малихом?

– Что ж… – медленно, почти торжественно, произнес Кармал. – Стало быть, то, чего мы так боялись, произошло. Маги знают о существовании девочки с Даром, превосходящим Дар их Верховных лордов. На какие действия это их толкнет, предсказать невозможно. Защитить Хайну на то время, пока она не овладела своим Даром, мы не в силах. Остается одно – спрятать девочку.

– Спрятать? Но где?..

– Это вопрос к тебе, ведьмочка. Ты ведь так и не открыла мне тогда, куда собиралась отвезти Хайну, помнишь? Сказала, что лучше мне этого не знать, поскольку магам доступны мои мысли, а убежище Хайне еще может понадобиться. И, как всегда, оказалась права. Пора вам собираться в путь, душа моя.

Алмель поникла.

– Лана меня проклянет. Она как одержимая выхаживала Хайну столько лун! Девочка только-только пришла в себя. И я тут же увезу ее неведомо куда, неведомо насколько?

Кармал подошел и обнял возлюбленную.

– Сердце мое, я и сам в отчаянии. Ты же знаешь, какие грандиозные надежды связаны у меня с этой девочкой! Я ни за что не согласился бы отпустить ее от себя, если бы не боялся потерять навсегда. Хорошо, давай подождем. Пусть Хайна окрепнет. А мы пока поищем другой выход. Думаю, немного времени у нас есть. Мирам сказал, что Верховные лорды открыли охоту на заговорщиков. Остальные маги разошлись во мнениях. Большинство поддерживает своих лордов, но есть и такие, кто сочувствует Малиху сотоварищи. Если они передерутся, возможно, какое-то время им будет не до нас с Хайной.

Глава 29

Кассий сменил лорду Умберу постель и теперь переодевал старика. Лорд таращился в пространство, блаженно улыбался и пускал слюни. Кассий потянулся к тряпочке, чтобы вытереть струйку, текущую к вороту свежей рубашки, и в эту минуту раздалось жужжание. Поозиравшись, ученик мага нашел глазами грандиознейшую связку айкасов и определил, что кто-то пытается вызвать лорда Умбера на связь. Давненько этого не случалось! Насколько Кассий помнил, в последний раз это случилось почти четыре дюжины лет назад, на заре его служения лорду. В один из тех редких дней, когда Умбер пребывал в сознании и даже в разговорчивом настроении. Тем не менее старик и не посмотрел в сторону отчаянно жужжащего и мигающего кристалла.

– Слышу, слышу, не глухой! – ворчливо сказал он Кассию, попытавшемуся обратить его внимание на вызов. – Только я не настолько безумен, чтобы растрачивать драгоценную магическую силу на пустопорожнюю болтовню.

– А если что-то важное? – робко спросил ученик.

– В этом глупом суетном мире ничего важного произойти не может, – отрезал старик.

Но мудрость ученика еще не достигла надлежащих высот, к тому же лорд Умбер в последний раз приходил в сознание и разговаривал больше полугода назад, а Кассий за это время озверел от одиночества. Поэтому он осторожно опустил старика на подушки и бросился к айкасам.

В светящемся сине-фиолетовом облаке нарисовалось незнакомое молодое лицо.

– Лорд Умбер? – с сомнением проговорил незнакомец.

– Нет, его ученик и нянька по совместительству. Дух лорда Умбера носится где-то среди необозримых просторов магического пространства и возвращается домой лишь по великим праздникам. К тому же он питает непонятное, но неодолимое отвращение к магической связи. Так что желающим срочно поговорить с ним придется приехать в Черную башню и годик-другой посидеть у его постели. Лично я – меня, кстати, зовут Кассием – буду рад любому обществу. За радость Лорда Умбера, правда, поручиться не могу.

На бесплотном синеватом лице отразилась растерянность.

– Меня называют Малихом…

– Ого! Малих – гроза и погибель Верховных лордов? Тогда, боюсь, приглашение отменяется. Может, это покажется странным, но мой старик мне довольно дорог.

«Гроза и погибель» выказал некоторые признаки раздражения.

– Что за дурацкая манера – обвинять, не выслушав? Я не собирался и не собираюсь вредить лорду Умберу. Напротив, мне нужен его совет и, возможно, помощь. Насколько мне известно, он не запятнал себя соучастием в убийстве Арниса и Дария и никогда не выступал против объединения магов.

– Ах, вон оно что! Ты из породы мстителей и борцов за идею… Вынужден огорчить тебя, Малих. Может быть, лорд Умбер и не выступал против объединения магов, но он определенно не сторонник коллективных действий. По его мнению, приобщение к магии – великое таинство, требующее уединения и внутренней тишины. Охота за Знанием – совсем не то же самое, что охота на бабура, для нее не нужно сбиваться в шумную компанию и устраивать переклички.

– Спасибо, что не побрезговал просветить убийцу, – язвительно поблагодарил Малих. – Хотя, должен признаться, что я уже слышал подобные речи. Жаль, что мудрецы, которые их произносят, все как один предпочитают вещать, не слушая чужих доводов и возражений. Что же, всего доброго тебе, Кассий! Приятно было познакомиться.

– Эй, Малих, погоди! – Кассий был заинтригован. К тому же он еще не утолил свой голод по общению с себе подобными. – Я пока не настолько мудр, чтобы не слушать чужих доводов. Мало того, меня мучает любопытство. Может, расскажешь, зачем тебе понадобился лорд Умбер? Вдруг и я на что-нибудь сгожусь?

– Не могу. Рассказ слишком долог для магической связи, а позвать меня в гости ты отказался.

– А ты что, и правда, согласен совершить восхождение к Черной башне? Не может быть! Здесь уже целую вечность никто не появлялся вживую. Я даже не уверен, что сохранилась тропа, – камешки-то время от времени сыплются. На днях такой кусок скалы обвалился, – целый час эхо по горам гуляло…

– Хорошему магу отсутствие тропы – не помеха. Только я не понял: ты что же, передумал? Больше не боишься, что я взалкаю смерти твоего лорда?

– Честно говоря, старик в таком состоянии, что не пробудил бы кровожадных чувств даже в голодном сайлахе. А ты вроде похож на человека, и притом не слишком безумного. Ладно уж, приезжай. Мы с лордом Умбером согласны рискнуть.

– Хорошо. Только я не один. Нас четверо, и по некоторым причинам нам нельзя разлучаться.

– Да тебе, я смотрю, палец в рот не клади! Может, вы еще и на угощение рассчитываете?

– Пожалуй, парочка зажаренных мервалов была бы очень кстати. Не повредит и бочонок выдержанного вина. Но особенно не хлопочи, мы люди непривередливые.

Кассий рассмеялся – радостно и удивленно. Он впервые видел сгорна, умеющего ценить шутку и шутить не хуже самого Кассия.

Гости прибыли только к вечеру третьего дня. Разговоров о деле сразу заводить не стали – присматривались к Кассию. Расспрашивали о его бытье-житье, интересовались, как он попал к Умберу и многому ли у него научился. Кассий ничего скрывать не стал. Пожаловался на суровость быта и одиночество. Рассказал, что старика выбрал себе в наставники сам, поскольку магические интересы других Верховных лордов не нашли отклика в душе пылкого юнца, полного решимости проникнуть в самые сокровенные тайны мироздания. Признался, что наставник – в привычном понимании этого слова – из лорда Умбера получился никудышный, ибо почтенный маг даже в светлые свои минуты делает вид, будто не догадывается о том, какая нужда привела Кассия в Черную башню. Иными словами, старик с самого начала отказывался признать в помощнике и компаньоне ученика, предпочитая вести с ним беседу на равных. При этом лорда мало заботило, что его молодой собеседник не знаком с основами предмета и понимает хорошо если одно слово на дюжину.

И все-таки Кассий ни разу не пожалел о своем выборе. Невнятные речи учителя разжигали его любопытство, тренировали ум, развивали интуицию и в конечном счете способствовали превращению юного невежды в великого мастера разгадывать загадки.

– Полагаю, – заключил ученик лорда Умбера без ложной скромности, – что нынче найдется не так уж много сгорнов, магическое искусство которых превосходит мое.

Разумеется, гости не могли оставить без внимания столь самонадеянное заявление и предложили хозяину устроить состязание. Кассий принял вызов, и компания до полуночи развлекалась демонстрацией всевозможных магических трюков. Ученик мага поразил гостей не столько даже высочайшим мастерством, сколько сочетанием мастерства с удивительной беспомощностью и невежеством. Он проделывал вещи, о которых никто из четырех магов и не слыхивал, и в то же время не владел простейшими навыками, знакомыми любому ученику-первогодку. К примеру, Кассий не знал, что с помощью магии можно обогреть и осветить жилище, не имел понятия о зрительно-тактильно-слуховых иллюзиях, не умел ставить магические защиты. При этом он поднимал и подвешивал над землей каменные глыбы размером с дом, извлекал из воздуха точные копии мисок, кружек, туесков и прочей утвари, разложенной на кухонной полке, невесть как рассовал по карманам гостей живых мышей и на целых полчаса вернул разум Джинакса в младенческое состояние.

Последние два фокуса не только поразили воображение, но и не на шутку испугали магов. Ежеминутно ожидая нападения со стороны Верховных лордов и их приспешников, все четверо окружили себя самыми прочными, самыми надежными магическими щитами, какие им только были известны. Джинакса к тому же оберегал могущественнейший талисман Гор. При таких условиях ни один Верховный лорд не сумел бы коснуться ни тел, ни тем более разума заговорщиков. А если бы и сумел, то вызвал бы светопреставление. Кассий же проник сквозь защиты легко и незаметно, словно их и не было. Как признал Джинакс после того, как встал с четверенек и перешел с агуканья на членораздельную речь, его мозг не уловил ни единого сигнала, предупреждающего о вторжении. Да и трое его товарищей не подозревали о нашествии мышей на свои карманы до тех пор, пока осмелевшие грызуны не начали осваивать новую территорию и не забегали по одежде магов, щекоча хвостиками кожу на открытых местах.

В общем, после двух последних демонстраций, гостям ничего не оставалось, кроме как признать полное превосходство Кассия в магическом искусстве и уповать на милость победителя.

– Хочется надеяться, что ты не преисполнен праведного гнева из-за убийства лорда Региуса и не собираешься присоединиться к нашим врагам, – сказал Малих с нервным смешком. – В противном случае плохи наши дела.

– Я, конечно, коварен, – ухмыльнулся в ответ Кассий, – но не настолько, чтобы заманивать к себе гостей ради свершения возмездия. В конце концов, законы сгорнийского гостеприимства не менее священны, чем запрет на убийство. К тому же полвека прозябания в этой дыре рядом с почти невменяемым старцем сделали меня весьма и весьма терпимым к человеческим слабостям. С другой стороны, я хоть и одичалый, но все-таки сгорн, а посему убийств в общем и целом не одобряю. И если вы намерены заручиться моей поддержкой, вам придется попотеть. Например, объяснить, чем так досадил вам бедный старик Региус.

– С удовольствием! – Малих блеснул глазами. – Только это довольно долгая история.

– Тем лучше, – заметил Кассий, усаживаясь поудобнее. – Я уже больше четырех дюжин лет не слушал длинных историй. Не думаю, что огорчусь, даже если ты начнешь с зарождения мира.

Подбодренный любезностью хозяина, Малих приступил к подробному и неторопливому повествованию. Рассказал, как еще учеником выяснил, что оставляет в магическом пространстве след, способный сохраняться две-три дюжины дней, о чужих следах, на которые натыкался поразительно часто для бесконечного пространства, о выводах, сделанных им из этого странного факта, о пренебрежительном отношении лорда Трегора, с которым Малих поделился своими выводами, о годах, потраченных на исследование лабиринта, о найденном доказательстве своей правоты и наконец о достопамятной встрече с лордом Региусом.

– Ты можешь мне не верить, но он был перепуган, точно взбесившийся илшиг в горящем хлеву. Так, словно мое открытие грозило ему изобличением в каком-то постыдном преступлении, караемом смертью. Я было подумал, уж не лично ли он ставил эти проклятые магические загородки, но потом сообразил, что, обладай старик таким могуществом, он не боялся бы никого и ничего. Но в одном я уверен: лорд Региус знал о границах и был кровно заинтересован в том, чтобы их сохранить.

– И поэтому ты решил его убить? – уточнил Кассий.

– Не так все просто. В конце концов, я тоже сгорн и привык относиться к человеческой жизни с известным почтением. Хотя, честно говоря, если бы не верховное лордство Региуса и не его Красный айкас, я наверняка задумался бы об убийстве. Ведь для того чтобы сразиться с неизвестным и очень могущественным противником, нужны союзники – чем больше, тем лучше. Мне предстояло привлечь на свою сторону дюжины и дюжины магов; для этого нужно было ездить по стране, убеждать, доказывать, уговаривать. А я три года не высовывал носа из своей лачуги – из страха, как бы лорд Региус не похоронил меня под какой-нибудь лавиной. Как Арниса и Дария. В общем, смерть Региуса меня более чем устраивала, но замысел убийства принадлежал не мне. – И Малих рассказал о первом советнике владыки нагорнов, неожиданно возникшем у пиршественного стола на Большой встрече сгорнийских магов, и о его дерзком предложении. – Конечно, нам не следовало соглашаться. Вступать в заговор с нагорном ради убийства сгорна – мерзость, которую невозможно оправдать, даже если этот сгорн – убийца и твой злейший враг. К тому же мы смертельно рисковали, не зная до последней минуты, как поведет себя Красный айкас. Но уж больно велик был соблазн…

– Понимаю, – задумчиво сказал Кассий. – Пару дюжин лет назад я и сам наверняка не удержался бы от искушения прикончить мерзавца, посягнувшего на дерзновенную мечту всех сгорнийских магов-романтиков о Тайном знании. И тоже не задумался бы, что оснований для вынесения приговора у меня в общем-то маловато. Ты уж извини, Малих, но твои впечатления от встречи с лордом Региусом никак не тянут на доказательство его злокозненности. Особенно теперь, когда он мертв, и во многом твоими стараниями. Этим убийством вы четверо здорово подпортили себе репутацию. Теперь вам сложно будет собрать магов под свои знамена. – Тут он встрепенулся и закатил глаза. – О священный оакс! Кажется, я опустился до поучений! Простите, друзья, это все от размягчения мозгов. Говорили мне, что долгое одиночество не доводит до добра! Могу ли я искупить свой позор?

– Запросто! – прогудел из своего угла гигант Вайтум, уставший хранить молчание. – Присоединяйся к нам, приятель. Маг, который забирается под чужие магические кольчуги с ловкостью бывалого карманника, здорово бы нам пригодился!

– Я бы с удовольствием, да не на кого оставить моего лорда. К слову, вы так и не объяснили, зачем он вам понадобился. Хотите привлечь его к участию в вашей великой битве?

– Соблазнительно, конечно, но так далеко наши намерения не простирались, – ответил Кассию Малих. – Мы рассчитывали всего лишь получить от лорда Умбера кое-какие сведения. Тебе, наверное, известно, что маги воспринимают его безумие по-разному. Большинство считает, что у него обычное старческое слабоумие, но некоторые поговаривают, будто помрачение рассудка – свидетельство близости к источнику Света. Они ожидают, что твой старик со дня на день одолеет последний заслон на пути к Тайному знанию и вернется в этот мир, осиянный невыразимой мудростью. А у меня на этот счет есть собственная гипотеза. Я ведь упоминал, как едва не сошел с ума, пытаясь пробиться через завесу в лабиринте магического пространства? Так может быть, безумие лорда Умбера – следствие такой же попытки, только более настойчивой и, возможно, более успешной? Не исключено, что он многое знает и о границах, и о тех, кто их воздвиг. Если бы нам удалось уговорить его поделиться этими знаниями… Он ведь иногда приходит в себя, верно?

– Приходить-то он приходит, вот только случается это все реже и реже. И, честно говоря, я совсем не уверен, что старик захочет с кем-либо разговаривать. А главное – за все эти годы я от него ничего не слышал о границах и о… Хотя подождите-ка! Кажется, что-то такое было…

Кассий нахмурился. Маги в полном молчании пожирали его глазами, и это мешало ему сосредоточиться. От его непомерных усилий всплывшее было воспоминание испуганно устремилось обратно на глубину. Можно было прибегнуть к ясновиденью во времени, но дело это долгое и кропотливое. В собственной памяти копаться куда проще. Гости, сообразив, что их нетерпение мешает хозяину, раскаялись и всем своим видом дали понять, что готовы ждать целую вечность, если понадобится, и Кассию довольно скоро удалось добраться до желанного воспоминания.

– Мне придется сделать небольшое отступление, – начал он. – Как вы уже знаете, мое обучение протекало не совсем обычно. Лорд Умбер никогда не объяснял мне, как попадают в магическое пространство. Со временем я разобрался, но на первых порах приходилось изворачиваться по-всякому. Иногда это были очень лихие способы. Однажды я едва не потерял рассудок, а может, и жизнь, но об этом как-нибудь в другой раз… Самый надежный и безопасный путь обеспечивали айкасы лорда Умбера. Я боялся спросить у него разрешения и пользовался ими тайком, потому что сам старик к айкасам не притрагивается. И вот он поймал меня на горячем – вернулся в сознание, когда я с зажатым в ладони камушком – камушком из его связки – отправился скитаться по магическим просторам. Меня чуть удар не хватил по возвращении, но, к моему невероятному облегчению, лорд Умбер не рассердился. Сказал: «Да бери на здоровье, если хочется. Я когда-то тоже не мог надышаться на эти погремушки. Пока болтаешься по загончику, вреда от них не будет». Я, естественно, спросил, что это за загончик и какой вред приносят айкасы тем, кто из него выберется. Ответ привожу дословно:

«С ними не выберешься. Это ведь не только приманка для молодняка, но и глаки. А больший – вообще цепь для грасха. Ну и сахарная кость, ясное дело. А загончик, он загончик и есть. Не видал, что ли, никогда, как скотину пасут?»

Вот и все.

– М-да!.. – разочарованно протянул Джинакс. – Это твой старик в сознании так разговаривает?

– Ничего себе объясненьице! – подхватил Отрикс. – Очень внятненько.

– И мы ради такой чепухи тащились на эту проклятую гору? – возмутился Вайтум.

Но Малих явно не разделял недовольства товарищей.

– Это вовсе не чепуха! – горячо возразил он. – Разве вы не поняли?! Я был прав! Лорд Умбер знает о границах. Более того, он давно научился их обходить! Я не знаю, что такое глаки и грасхи, – может быть, магические имена, – но суть его речи совершенно ясна. Наши айкасы – это некие устройства, их подбрасывают нам те, кто установил границы. Эти камни каким-то образом помогают удерживать нас в запертом пространстве. Особенно самые большие из них – те, что Верховные лорды передают по наследству избранным ученикам, которые становятся их преемниками. Цепь – это понятно. Сахарная кость – награда для цепного пса, охраняющего огороженный участок. Значит, и тут я угадал! Верховные лорды служат нездешним магам, как служат сгорнам пастушьи псы. А лорд Умбер сбросил цепь, презрел косточку и убежал на свободу! Кассий, мы остаемся! Дай нам любую работу – хоть кашеварить, хоть котлы чистить, хоть камни ворочать, но позволь дождаться пробуждения своего лорда.

– Да я-то с радостью… – заговорил Кассий, но Вайтум его перебил.

– Малих, ты бы подумал хоть немного, прежде чем горячку пороть! Чего ради нам здесь оставаться? Чему лорд Умбер может нас научить? Я, например, не желаю свободы, если цена за нее – безумие. А отказ от айкасов – это вообще полный бред! Все, что мы знаем и умеем в магии, связано с айкасами. Без них мы – никто! Бездари. Стоит нам забросить свои камушки подальше, и Верховные лорды разделаются с нами во мгновение ока. Но даже если нам каким-то образом удастся избежать смерти, мы неминуемо проиграем. Никто из магов не пойдет за сумасшедшими, призывающими отказаться от айкасов. И тогда получится, что все твои, наши старания напрасны. Мы не объединим сгорнов и никогда не одолеем твоего таинственного врага.

Малих с Джинаксом быстро переглянулись.

– А может, его не надо одолевать, – осторожно, словно на лед ступил, высказался Джинакс. – Может, это вовсе не враг?

– Так-так! – здоровяк Вайтум подался вперед. – А вот с этого места поподробнее, пожалуйста. Мы с Отриксом что-то пропустили?

Малих с Джинаксом снова обменялись взглядом, а потом одновременно покосились на ученика лорда Умбера.

– Кажется, я здесь лишний, – усмехнулся Кассий. – Может быть, вы хотите предложить мне пойти прогуляться?

– Ну, до такой степени наглости мы еще не дошли, – заверил его Малих. – У нас с Джинаксом, и правда, есть секрет. Настолько серьезный, что мы до сих пор не решались поделиться им с товарищами. Да и сейчас не уверены, что это будет правильно. Нам нужно подумать. Может быть, съездить еще в одно место, кое-что прояснить. В любом случае…

Его прервало жужжание. Все маги, как по команде, взглянули на свои айкасы. Вызывали Джинакса. Пока он сидел, уставившись в пространство, остальные терпеливо ждали. Магическая связь не позволяет окружающим подслушать разговор стоящего рядом мага или подсмотреть, кто его вызвал. Она устанавливается независимо от того, сколько человек находятся рядом и чем они занимаются. Но поддерживать ее непросто, и чужая болтовня может помешать магическому общению. Кассий таких тонкостей не знал, поскольку ему никогда не приходилось разговаривать по магической связи в присутствии других, но по примеру остальных тоже помалкивал. Правда, в отличие от гостей, отвести взгляд от Джинакса не догадался. Поэтому он первым заметил неладное.

Новый владелец Красного айкаса на глазах съежился, побледнел и помертвел лицом. Потом вскочил, открыл рот в безмолвном крике, схватился за Камень, бессильно опустился обратно на скамью и оплыл по стеночке, словно из него вытащили хребет. К тому времени, как он закончил разговор, все четверо смотрели на него с ужасом.

Первым не выдержал Вайтум.

– Кто это был? Что стряслось?! Говори же, оакс тебя возьми!

Джинакс с усилием разлепил побелевшие губы.

– Это был Мирам. Лорд Трегор вызвал его по магической связи и спросил, как случилось, что Малих исчез из дворца. Мирам сказал, что не обязан перед ним отчитываться. И тогда этот мерзавец… лорд Трегор…

– Что он сделал с Мирамом?! – закричал Малих.

– Вскрыл защиту и проник в сознание.

– Что?! – От Вайтумова вопля стены башни содрогнулись. – Залез в мозги к магу?! Это… Это неслыханно! Сгорны его растерзают! Да я сам, собственными руками…

– Погоди, Вайтум, – перебил гиганта Малих. – Джинакс, что с Мирамом? Он не… Он здоров?

– Ты имеешь в виду, не спятил ли он? Кажется, нет. Во всяком случае, разговаривал, хоть и с трудом, но внятно. На головную боль жаловался, но на фоне того, что он запросто мог окочуриться или стать дурачком, головная боль – такой пустяк, о котором даже говорить не стоит.

– Тогда чего ради ты устроил это представление? Напугал нас до клацанья зубов? Лорд Трегор, конечно, отъявленный мерзавец, и, слово мага, этот фокус ему даром не пройдет, но если Мирам здоров…

– Я еще не все рассказал. После того как Мирам очухался, лорд Трегор снова вызвал его на магическую связь и приказал… – Джинакс осекся, и его взгляд, устремленный на Малиха, сделался чуть ли не умоляющим.

Но встревоженный Малих пропустил этот отчаянный сигнал.

– Что приказал? Говори!

– Стеречь девочку до тех пор, пока за ней не приедет кто-нибудь из Верховных лордов. Следить, чтобы она ни в коем случае не покинула дворец.

Тут до Малиха наконец дошло, о чем его хотел предупредить товарищ, но было уже поздно. В разговор вмешался Вайтум.

– Какую такую девочку? Она-то к нам каким боком привязана?

Джинакс вопросительно посмотрел на Малиха, тот беспомощно пожал плечами. Решай, мол, сам. И Джинакс решил.

– Девочка живет при дворе владыки нагорнов. Это она вернула нам с Малихом Дар.

В наступившей тишине противно скрипнула скамья. Кассий медленно встал со своего места.

– А вот теперь, мои дорогие, ваш секрет заинтересовал меня по-настоящему. Надеюсь, вы поделитесь им добровольно?

Глава 30

– Поздравляю вас, милорды! – Язвительный голос лорда Трегора звучал гораздо громче, чем требовалось. Никто из шести магов, сидевших за одним столом, на слух, несмотря на преклонные годы, не жаловался. Четверо из них даже поморщились, демонстрируя недовольство таким насилием над своими ушами. Но высказать упрек никто не рискнул. Никому не хотелось привлекать к себе внимание и без того разъяренного оратора. – Ваша нерешительность, а проще говоря трусость, принесла достойные плоды! Мы упустили время, когда враги были разделены и ослаблены, когда для их уничтожения хватило бы одного мощного удара. Благодаря вам, почтенные лорды, они хорошенько отдохнули, окрепли, воссоединились и даже получили поддержку со стороны некой особы с поразительными способностями, о природе которых я ничего не знаю. Теперь нам предстоит иметь дело с тем, чего вы так боялись с самого начала: с противником, который обладает неизвестным, но предположительно высоким магическим потенциалом и защищен самым могущественным талисманом Верховного лордства. И если в ваших робких душонках теплится надежда на мирный исход, проститесь с ней немедленно. Мятежники полны решимости довести свое дело до конца. Войны нам не избежать. Только теперь исход ее непредсказуем. А ведь если бы вам хватило ума прислушаться к моим доводам на первом же совещании…

– Прошу прощения, милорд, но не могли бы вы направить поток своего красноречия немного ближе к существу вопроса? – сухо осведомился лорд Септимус. В целом он разделял позицию Трегора и, как правило, выступал в его поддержку – не так решительно, как хотелось бы, но вполне последовательно. Однако сидеть и выслушивать оскорбления вкупе с бесконечными напоминаниями лорда Трегора о своей проницательности его союзнику решительно надоело. – Если я правильно вас понял, слухи о бегстве Малиха подтвердились. Можем ли мы узнать, каким образом, и услышать подробности?

– Да, – подхватил лорд Эстерис, самый стойкий оппонент обоих упомянутых лордов. – И еще хотелось бы узнать, как вам стало известно о намерениях мятежников. Неужели они сами поделились с вами своими планами?

Лорд Трегор внутренне поежился. Прозвучали именно те вопросы, на которые он предпочел бы не отвечать. Конечно, рано или поздно ему придется сообщить Верховным о насилии над Мирамом, но предусмотрительный лорд рассчитывал сделать признание под самый конец своего выступления – после того, как хорошенько напугает этих трусливых болванов и раздует в них чувство вины. Признаться сейчас – значит вызвать бурю протестов, обвинений, споров и превратить совещание в бессмысленную склоку. Это в лучшем случае. В худшем же несвоевременно признание может похоронить надежду на объединение сил верховного лордства под его, Трегора, началом. Однако, если он будет стоять перед ними, переминаясь с ноги на ногу, не в силах вымолвить слово, ему ни за что не внушить им уверенности в его превосходстве, и о каком главенстве тогда может идти речь? Нет, надо отвечать, пока пауза не слишком затянулась. Если оформить ответ аккуратно, может быть, скользкую тему удастся временно обойти.

– Я послал вызов Мираму, преемнику покойного лорда Региуса на должности придворного мага владыки нагорнов. Заговорщики, которые пришли вызволять Малиха, обратились к Мираму за содействием. Они очень старались расположить придворного мага к себе, подкупить его своей искренностью и открытостью. Так Мирам узнал о том, что мятежники не отказались от своего первоначального замысла. Их временное бездействие было вынужденным. Злодеяние против Верховного лорда дорого обошлось ренегатам, обессилив их телесно и душевно. Их магическая сила тоже была подорвана, а один из них – тот, что присвоил Красный айкас, – вообще лишился Дара. Если бы вы, милорды, вняли в свое время моим настойчивым…

Но уйти от опасной темы, свернув на накатанную колею, не вышло.

– Одну минуту, любезный брат! – воззвал к оратору лорд Эратус, имевший неприятное обыкновение кидаться из одной крайности в другую. Его решительные требования начать военные действия против мятежников без всякого перехода сменялись столь же категоричными заявлениями о необходимости мирных переговоров, за что Эратус получил от собратьев прозвище Попрыгунчик. – Вы не сказали (или я имел несчастье прослушать?), согласился ли Мирам оказать заговорщикам содействие.

– Имеет ли это значение, милорд? – сделал Трегор последнюю попытку спасти положение. – Сейчас, когда нам жизненно важно…

– Простите, милорд, но мой вопрос вовсе не праздный. Если Мирам не согласился и злодеи применили силу, почему он сам не обратился к нам за помощью, не дожидаясь вашего вызова? А если согласился, почему вы ему поверили? Ведь его согласие может означать, что он принял сторону мятежных магов, в таком случае ему было выгодно ввести вас в заблуждение. Разве можем мы в нашем отчаянном положении принимать решение, полагаясь на недостоверные сведения?

– Сведения достоверные. Даю слово лорда.

Когда смысл этого заявления дошел до участников совещания, на поляну Верховных лордов опустилась зловещая тишина. Только лорд Жорус, отлучившийся ненадолго в тело порхнувшей над столом пичужки и не вовремя вернувшийся обратно, попытался нарушить тягостное молчание вопросительным покашливанием. Но на него, как всегда, не обратили внимания.

Первым заговорил Эстерис.

– Вы хотите сказать, милорд, что Мирам разрешил вам просканировать его сознание?

Лорд Трегор сделал глубокий вдох. Отступать было некуда.

– Я обошелся без его разрешения. – И пока они хватали ртом воздух, переваривая новость, он пошел в наступление. – Приберегите свой гнев для тех, на кого он должен быть обрушен по справедливости, милорды! Да, я нарушил закон, но сделал это по вашей вине. Если бы вам хватило мужества покарать злодеев сразу, если бы вы не терзались сомнениями – а вдруг они окажутся сильнее? А вдруг сделают кому-нибудь больно? – мне не пришлось бы учинять насилие над бедным Мирамом!

Тут, как лорд Трегор и ожидал, поднялся такой гвалт, что живущие по соседству птицы разом покинули насиженные гнезда. Но их возмущенных криков никто не услышал. Верховные лорды, несмотря на свои почтенные годы, кричали громче.

– Безумец! Вы настроили против нас всех сгорнов!..

– Как мы посмотрим в глаза своим ученикам?!

– Вы сыграли на руку мятежникам. Их злодеяние меркнет на фоне вашего!..

– Вот теперь мы точно проиграли войну. Можно сдаваться прямо сейчас!

Конец отвратительной сцене положил лорд Хенцельт. Годами он превосходил всех присутствующих, к тому же отличался неторопливостью и уравновешенностью, поэтому в тех редких случаях, когда ему приходило в голову сказать речь, его слушали со вниманием.

– Я согласен, высокочтимые лорды, что проступок нашего собрата очень серьезен и может привести к поистине ужасным последствиям. Но давайте будем справедливы: лорд Трегор исчерпал все законные средства, чтобы побудить нас к решительным действиям. А ведь мы и сами понимаем, что время работает против нас. Помните, какой взрыв негодования разразился здесь, в Зачарованной роще, когда до нас дошло известие о гибели лорда Региуса? Все маги, не считая нескольких отщепенцев, пылали жаждой мщения, наперебой предлагали нам свою помощь и согласились стоять здесь лагерем до тех пор, пока со злодеями не будет покончено. Но время шло, мы никак не могли договориться между собой, и они постепенно охладели. Начались споры, ссоры, маги один за другим уезжали, и вот уже с нами не осталось никого, кроме учеников, которым просто некуда деться. И заметьте: далеко не все уехавшие пообещали снова присоединиться к нам, когда мы начнем действовать. Если мы срочно не примем решение, может статься, что у нас вообще не останется союзников.

– Думаю, на этот счет нам больше не стоит беспокоиться, – буркнул лорд Септимус. – Стараниями нашего дорогого собрата мы лишились союзников.

– Возможно, – не стал спорить лорд Хенцельт. – Но в отличие от остальных магов мы не можем позволить себе роскоши переругаться и разъехаться. Нас, облеченных властью, осталось всего семеро. Вернее, – поправился он, встретив пустой взгляд лорда Жоруса, чей дух в эту минуту пребывал в теле жучка, ползущего по стволу соседнего дерева, – шесть с половиной. Получив от своих учителей Камни, мы взяли на себя обязательство хранить тайну Сильных и установленные ими границы. По вине мятежных магов и то и другое оказалось под угрозой. Мы должны наконец на что-нибудь решиться и либо договориться с мятежниками, либо уничтожить их. Поэтому давайте все же выслушаем лорда Трегора и обсудим его предложение.

– Я против, милорды! – Лорд Эстерис не без труда поднялся со своего места и с вызовом посмотрел на Трегора. – Я устал слушать одни и те же доводы и попреки. Да, мы не поддержали требование немедленной расправы с мятежниками, убившими лорда Региуса. Но не из трусости, как лорд Трегор неоднократно изволил нас обвинять, а из желания избежать роковой ошибки. Произошло событие, по нашим представлениям невозможное. Какой-то бездарь, даже не сгорн, отнял жизнь Верховного лорда. А помогавшие ему маги заполучили Камень Сильных. Разве не разумно с нашей стороны предположить, что и убийца нагорн, и его сгорнийские помощники – всего лишь орудие Сильных, которые по какой-то неведомой причине решили покарать лорда Региуса? Все мы знаем, что перед смертью придворный маг вел себя довольно странно – вынюхивал что-то о защитах, установленных вокруг Кладезя знаний, о белых уродцах… Кто может поручиться, что он не надумал пойти против Сильных и не получил по заслугам?

– Я могу поручиться! – немедленно ответил Трегор. – Я уже объяснял вам…

– И не раз, – не дал договорить ему оппонент. – Только меня ваши объяснения не убедили. Да, в предании нет упоминания о вмешательстве Сильных в наши дела. Но и о насильственной смерти кого-либо из Верховных предание тоже молчит. Все когда-нибудь случается впервые. Не вы ли, милорд, настаивали, что Малих лишился Дара по воле Сильных? Будьте же последовательны. Если Сильные отняли Дар у одного сгорнийского мага, почему они не могли отнять жизнь у другого?

– Кстати, кто-то из вас, милорды, упоминал древнюю сплетню о том, что лорд Региус тоже завладел Красным айкасом нечестно, – несколько невпопад заметил лорд Жорус. – Может, нам признать этого… как бишь его… Джинакса новым Верховным лордом, и дело с концом?

Его не удостоили ответом.

– Вы закончили, милорд? – высокомерно спросил лорд Трегор, глядя в глаза противнику. – Мне дозволено будет ответить, или вы опять прервете меня на полуслове?

– Еще минуту, милорд. Вы призываете нас развязать войну против магов, защищенных главным талисманом Сильных. Войну, которая может стоить любому из нас жизни – особенно теперь, когда ваше преступление против Мирама неизбежно отвратит от нас остальных магов. И вы надеетесь, что мы поддержим вас, не зная наверняка, угодна ли смерть мятежников Сильным? Да вы просто глупец, милорд! – Сделав презрительный жест, Эстерис занял свое место за столом.

Лорд Трегор заговорил не сразу. Он вдруг понял, что это его последний шанс добиться желанного соглашения. Заготовленная речь не годилась. Маги ясно дали понять, что не желают больше выслушивать заезженные доводы, обвинения и воззвания. Нет смысла повторять слова завета, которым каждый из них когда-то внимал у смертного одра своего учителя. Нет смысла взывать к их рассудительности и ссылаться на прошлое. Нет смысла грозить всеобщим мятежом, катастрофой, которая неизбежно последует за штурмом границ, установленных Сильными, и кровожадностью заговорщиков. Тем более что пресловутая кровожадность была, по чести говоря, плодом воображения лорда Трегора. У него оставался единственный неиспользованный довод. Правда, довод по-настоящему сильный. Но все зависит от того, как его подать. Неточный удар не достигнет цели, даже если это удар сокрушительной силы.

– Скажите, милорд, – обратился Трегор к Эстерису. – А если я приведу вам неоспоримое доказательство – доказательство, не оставляющее сомнений в том, что интересы Сильных непримиримо враждебны интересам мятежников, – вы признаете необходимость войны?

– Вас, милорд, подводит память. Вы приводили свое доказательство не меньше дюжины раз. Меня оно не убеждает. Сильные позволили мятежникам убить лорда Региуса и захватить Красный айкас уже после того, как Малих начал свою кампанию за уничтожение Границ. А это значит…

– Вы тоже повторяетесь, милорд. Я говорю о другом доказательстве. И событие, на котором оно основано, произошло после убийства и похищения Талисмана. Мне повторить вопрос?

– Нет нужды, милорд! У меня прекрасная память. Если ваше доказательство и впрямь неоспоримо, я не стану больше настаивать на мирных переговорах. Мне вовсе не хочется принять смерть от Сильных просто заодно с этими искателями приключений.

– Благодарю вас. А что скажете вы, милорды?

Сидящие за столом старцы единодушно согласились с лордом Эстерисом. Правда, кивок лорда Жоруса больше походил на тик, но никто не стал уточнять, что это было.

– Ну что же, тогда я попробую. – Лорд Трегор отставил ногу назад и перенес на нее вес тела. – Лорд Эстерис напомнил нам сегодня о странном поведении лорда Региуса, который незадолго до своей гибели расспрашивал многих магов о белых уродцах. Я рад этому напоминанию, потому что мое доказательство попутно обелит репутацию покойного. Всем нам известен древний обычай сгорнов приносить в жертву младенцев с характерным уродством, называемом в народе Бледной нежитью. Он пришел к нам из такой глубины веков, что не сохранилось даже преданий о том, как и почему этот обычай возник. Во всяком случае – отметьте, это важно – он появился у нас задолго до установления Границ. И до последнего времени все владетельные лорды следовали ему неукоснительно. Но дюжину лет назад глава одного рода по неизвестным причинам решил сохранить жизнь ребенку, пораженному Бледной нежитью. Когда девочке исполнилось восемь лет, ее выкупил владыка нагорнов, но глава рода уверен, что за владыкой стоял придворный маг, лорд Региус. Где девочка провела следующие три года, мне неизвестно. Но год и три луны назад ее привезли во дворец владыки. По занятному совпадению привезли именно в тот день, когда мятежники убили лорда Региуса и забрали Камень. Еще занятнее, что убийство произошло у девочки на глазах. И последний удивительный факт. Четыре дня назад, когда заговорщики явились во дворец вызволять Малиха, девочка вернула им Дар, утратой которого они поплатились за убийство Верховного лорда. – Лорд Трегор обвел магов внимательным взглядом, проверяя, до всех ли дошел смысл сказанного. – Все эти сведения я почерпнул из памяти Мирама, который до гибели прежнего придворного мага жил в близком соседстве с владетельным лордом, нарушителем древнего обычая. Посему истинность перечисленных фактов не вызывает сомнений. Нужны ли вам какие-либо пояснения, милорды?

Милорды потрясенно молчали.

– Вы уверены, что девочка не из Сильных? – спросил наконец лорд Септимус. – Если она сумела вернуть Дар…

– Совершенно исключено, – отрезал Трегор. – Я обращал ваше внимание на то обстоятельство, что обычай приносить белых уродцев в жертву возник задолго до установления Границ. По преданию Верховных лордов, Сильные возвели Границы после гибели нескольких своих соплеменников, убитых какими-то варварами. Так неужели они не покончили бы с нашим диким обычаем, если бы белые уродцы состояли с ними в родстве? Не говоря уже о поверье, что Бледная нежить – сгорнийское проклятие, а сгорны никогда не мешали кровь с Сильными.

– Белые уродцы – враги Сильных? – недоверчиво спросил лорд Эратус.

– Несомненно. И Верховных лордов. Смотрите, что получается, милорды. Сначала девочка помогает мятежникам, замыслившим уничтожить границы Сильных, убить лорда Региуса, который, видимо, заподозрил в ней врага, и завладеть его Камнем. Потом как-то воздействует на владыку, и тот милует пленника, хотя по закону должен был его казнить…

– Это вы тоже почерпнули из памяти Мирама? – уточнил лорд Эстерис.

– Нет, милорд, догадался. Почему еще владыка нагорнов мог помиловать сгорна, покусившегося на его жизнь? Но в конце концов, это не важно. Главное, что девица вернула мятежникам Дар, и теперь они во всеоружии. Им осталось только набрать побольше сторонников среди магов, а за этим дело не станет. Мирама, например, они почти перетянули на свою сторону – еще до того, как я принудил его открыться. Нам нельзя медлить, милорды. Их нужно остановить, пока они не успели собрать себе армию. – Трегор выжидательно посмотрел на Верховных лордов, но те молчали. – Вы же обещали! Неужели я вас не убедил?

– Убедили, – медленно, словно через силу, сказал лорд Хенцельт. – Только начинать нужно не с мятежников. Прежде мы должны разобраться с девочкой, которая знает, как убивать Верховных лордов и возвращать убийцам магический Дар.

Глава 31

В родовом замке лорда Хедрига царили тишина и покой. Лето подходило к концу, и домочадцы готовились к долгой суровой зиме. Одни целыми днями бродили по горам, собирали ягоды, травы, коренья, хворост. Другие уехали с Хосыном на Ярмарку. Третьи хлопотали на подворье – подновляли изгороди, утепляли скотный двор, чесали илшигов, набивали заново тюфяки. В замке остались лишь сам лорд да несколько женщин, стряпающих на всю родню.

В душе Хедрига тоже царил покой не без примеси самодовольства. Никогда еще род его не достигал такого процветания, как в последний год. Даже если торговля на Ярмарке пойдет неудачно, никто из обитателей замка в эту зиму не будет мерзнуть и голодать. Лорд вручил Хосыну целую горсть золота и самоцветов, и сын накупит вдоволь и топлива, и зерна, не считаясь с выручкой от продажи шерсти, тканья и разного рода поделок.

Но и выручка сулит быть отменной. Новая жена Хосына за одну весну настригла пять дюжин тюков превосходной сайлачьей шерсти, из которой домашние рукодельницы напряли, наткали и навязали целых два возка драгоценного товара. Сокровище, а не стригунья! Одаренная, старательная, отважная. Не зря лорд Хедриг прошлой осенью выложил за нее целое состояние.

А его собственная жена – трусиха, с которой он так намучился, – пол-луны назад родила крепенькую девочку. И хотя срок неизвестности пока не вышел и айкасы молчат, малышка очаровала старого лорда. Одаренная или нет, но она скорее всего последний его ребенок. Владетельный лорд не имеет права на привязанность, и Хедриг всю жизнь старательно изгонял из сердца нежность к своим детям, а теперь вот сдался. В конце концов, он уже стоит одной ногой на пути к священному оаксу. Дела рода настолько хороши, что их в любую минуту можно без опаски передать Хосыну. Может он, Хедриг, хоть на закате позволить себе простую человеческую слабость?

Последнее время его все чаще посещали сомнения: так ли уж необходимо править родом железной рукой? Старость тому виной или небывалое благополучие, но Хедриг с прошлой осени не раз допускал поблажки, о которых домочадцы прежде и помыслить не смели. Не гонял собирательниц в бабурьи пещеры, а беременную жену – на поляну сайлахов. Зимой разрешил поддерживать огонь во всех очагах замка, что раньше дозволялось лишь в самые ярые морозы. Велел отсыпать детям, не отметившим первой дюжины, по мерке семян жимса, чтобы им легче было выносить долгие часы между утренней и вечерней едой. И порядка от этого как будто не убавилось. Никто не просил лишнего, не выходил из повиновения. Иногда лорду Хедригу даже казалось, что его распоряжения исполняют охотнее и… радостнее, что ли. Не ошибался ли лорд Фреус, наставляя сына никогда не проявлять мягкосердечия?

Но эта мысль отдавала горечью, и Хедриг поспешил ее отогнать. Возможно, он и прожил жизнь неправильно, но кому об этом судить? Не будет он травить себе душу пустыми терзаниями. Тем более нынче, когда ей так легко и покойно. Не кликнуть ли кого из стряпух, не велеть ли, чтоб спустились в подвал за баклагой вина из прошлогодних запасов? Хосын, верно, привезет с Ярмарки не один бочонок нагорнийского сладкого зелья – можно себя и побаловать. Или сходить самому, ноги размять?

Трудному решению помешало жужжание айкаса. Лорд Хедриг не сразу выловил из связки светящийся кристалл, а выловив и узрев лицо брата, едва не уронил всю связку. Кассий, легкомысленный Кассий, вечный шут и насмешник, выглядел так, словно в него вселился скорбный дух лорда, пережившего гибель своего рода.

– Хедриг, у нас очень мало времени. Постарайся не тратить его на переспрашивания, уточнения, проклятия, споры и тому подобный вздор. Верховный лорд Трегор пробил защиту Мирама и залез в его череп. Не знаю, что ты говорил Мираму о Хайне, но Трегор ею живо заинтересовался. И боюсь, не с добрыми намерениями. Он собирается приехать за девчонкой во дворец. Ярмарка еще не разъехалась?

Последний вопрос окончательно убедил Лорда Хедрига, что кто-то – либо он, либо Кассий – сошел с ума.

– Ты… Ты издеваешься?

– Хедриг, можешь ты один раз в жизни сделать то, о чем тебя просят, не задавая дурацких вопросов? Ярмарка закончилась?

– Нет. Завтра последний день, – выдавил из себя старый лорд, с трудом проглотив возмущение.

Безумный взгляд Кассия несколько прояснился.

– Хорошо. Свяжись с Хосыном, попроси его собрать всех горных лордов, приехавших на Ярмарку, и объявить им о нападении на Мирама. Хосыну можешь сказать про Хайну, но лордам знать о ней ни к чему. Хватит им облегченного варианта правды: лорд Трегор, обозленный тем, что Малиху позволили бежать из дворца…

– А ему позволили?

– Хедриг!

– Прости. Я слушаю. Ты говорил, что лорд Трегор…

– Задумал отомстить кому-то из обитателей дворца. Может быть, даже самому владыке. И для начала нанес подлый удар по придворному магу. Теперь Трегор едет в столицу нагорнов чинить расправу над неугодными. Мне нужно, чтобы владетельные лорды выехали ему навстречу и попытались его задержать. От Зачарованной рощи до дворца на полдня пути меньше, чем от Черной башни. Я боюсь опоздать.

– Ты?! – не удержался лорд Хедриг. – Что ты можешь сделать один против Верховного лорда? Тебя даже не учили толком!

Кассий скривился, но ответил:

– Во-первых, я не один. Во-вторых, как выяснилось, могу я очень даже многое. Ты запомнил, что должен сказать Хосыну?

– Я-то запомнил, но что толку? Вряд ли владетельные лорды его послушают. Они не лезут в чужие дела. Тем более в распри магов.

– Тут, Хедриг, особый случай. Пробой магического щита, укрывающего сознание, почти наверняка приводит к безумию мага. Кроме того, удар может многократно увеличить магическую силу пораженного. Это убийственное сочетание. Известен случай, когда маг, спятивший от такого удара, смел с лица земли средних размеров гору, уничтожив целый род. С тех пор атаки на сознание магов под строжайшим запретом.

Лорд Хедриг от ужаса едва не прервал магическую связь.

– А Мирам?.. Он…

– Ему повезло. Все, Хедриг, мне пора. Нет, еще одна просьба. Отправь кого-нибудь из домочадцев – лучше двоих – в Черную башню. Не хочу надолго оставлять без присмотра старика Умбера.

– Хорошо. Будь осторожен, Кассий. И… спаси ее, ладно?

– Сделаю все возможное и невозможное. Ты не представляешь, насколько она важная особа, твоя внучка.

Светящееся облако погасло, но Хедриг не шевельнулся. С добрую четверть часа он изучал прихотливые завитушки на ковре, попавшие в поле его зрения после исчезновения облака. Последняя фраза Кассия не нашла отклика в душе старого лорда. Ему было безразлично, важная особа Хайна или нет. Так ли, этак ли, он все равно перед ней в неоплатном долгу. По его милости первые восемь лет ее жизни были кошмаром. Он отказал ей во всем: в пище, в теплой одежде, в обереге, в поддержке близких. Стремясь угодить хозяину, все домочадцы вслед за ним делали вид, будто девочки не существует. Что может быть страшнее для маленького ребенка? Но девочка – спасибо Аине! – не повредилась рассудком и выжила. А потом принесла отвергшему ее роду столько блага, сколько не приносил никто, включая самого лорда. Один священный оакс знает, сколько жизней спасено благодаря вырученным за Хайну богатствам. Нынешнее процветание, которым так гордился лорд Хедриг, – только ее заслуга.

И вот над девочкой нависла беда, а он не в состоянии ее защитить. Или хотя бы погибнуть, прикрыв ее собой. От его родовых владений до столицы нагорнов больше дюжины дней пути. Пока Хедриг туда доберется, все будет кончено. Что бы ни говорил Кассий, а Верховного лорда ему не одолеть. Ни одному, ни с дюжиной, ни с двумя дюжинами магов-помощников. Верховные лорды превосходят могуществом всех магов Горной страны, вместе взятых. Не говоря уже о владетельных лордах. Если они поддержат Кассия, будет великая бойня, но Хайну это не спасет.

Она погибнет, так и не узнав о том, как благодарен ей лорд Хедриг, как он сожалеет о своей бессмысленной жестокости к ней и к Аине. Он охотно принял бы смерть, чтобы вернуть ей долг, но это ничего не изменит. Он, Хедриг, может только послать вызов Хосыну и передать ему послание Кассия. И еще молиться – всем священным зверям и птицам сразу.

Глава 32

Алмель четвертый день не покидала своих покоев. Передала с Зельдой Лане и Хайне, что собирается навестить мать, попросила Тилину принести с кухни побольше лепешек и фруктов, после чего отпустила служанку и заперлась. Уже на второй день добровольное заключение стало для нее пыткой. Вольной птице, ей было невыносимо сидеть взаперти – стены душили ее, потолок давил, столики и вазы норовили попасться под ноги, от ковров пестрило в глазах. Но она боялась выйти даже в сад, где ее могли увидеть и проболтаться, что она во дворце. Алмель не хотела, чтобы Лана и Хайна недоумевали, почему она к ним не заходит.

Заходить же к ним Алмель просто-напросто боялась. Слишком хорошо они ее знают, чтобы она могла скрыть от них свою тревогу. Пусть Хайна спокойно выздоравливает, а Лана радуется. Кто знает, сколько дней им осталось быть вместе?

А разлука, похоже, неизбежна. Сколько Алмель ни думала, другое решение не находилось. Кармал прав: девочку нужно спрятать. Теперь, когда магам известно о ее Даре, беда может постучаться в дверь в любую минуту. Надеяться, что все как-нибудь обойдется, глупо. Верховные лорды и их сторонники объявили войну четверке магов, которые споспешествовали убийству лорда Региуса. Кармал, знакомый со сгорнийским преданием, уверяет, будто против объединенной силы Верховных не устоит никто. Единственная надежда заговорщиков – Красный айкас. Но выдержит ли его защита общий натиск самых могущественных магов Горной страны, неизвестно. Будет поистине чудом, если заговорщики, учуяв запах паленого, не попытаются обратиться за помощью к Хайне, которая – вот глупенькая! – однажды их уже выручила. Или, хуже того, распустят слух, будто им помогает обладательница Дара неведомой сгорнам силы, и тем самым натравят на девочку Верховных лордов.

Нет, нужно увозить Хайну из дворца и из города. Но куда? Кармал думает, что у Алмели есть на примете какое-то убежище, но он ошибается. В прошлый раз она собиралась спрятать Хайну от лорда Региуса, который сам подал Алмели идею, проговорившись как-то Кармалу, что не выносит лорда Умбера. Чем безобидный сумасшедший лорд так досадил придворному магу, Алмель не знала, но надеялась, что в Черной башне Умбера Хайна будет в безопасности.

Однако убежище, которое подходило – да и подходило ли? – для того, чтобы спрятать девочку от лорда Региуса, едва ли сгодится, когда на нее будут охотиться все маги сгорнов. Наверное, безопаснее всего было бы поселить Хайну у простых крестьян-нагорнов, где-нибудь подальше от столицы. Вымазать ее с головы до ног соком травы моронки, покрасить волосы, брови, ресницы – никто и не заподозрит в ней жертву врожденного недуга с этим жутким названием.

Никто, кроме тех людей, у которых она будет жить. Они-то скоро поймут, что кожа их приемыша отемнена, а волосы покрашены. Поймут и станут задавать вопросы или подозрительно коситься и шептаться с соседями. Открыть им правду? Но кто согласится навлечь на свой дом такую опасность? Солгать? Прямодушная Хайна непременно проговорится, и ложь раскроется.

Да и вообще, Лана никогда не доверит внучку чужим людям – а вдруг обидят? У своих же не спрячешь, у своих будут искать в первую очередь. Что же делать, милостивая Хозяйка? Что делать?

Алмель сжала виски руками и закачалась из стороны в сторону. Нет, нужно выйти в сад, иначе голова просто расколется на мелкие кусочки. Или посидеть на террасе?

Но ей не дали сделать ни того, ни другого. В дверь забарабанили.

– Алмель! Открой мне! Скорее!

Она не сразу узнала голос Кармала, а узнав, перепугалась. Голос был сдавленный и прерывистый, словно говорившего мучила сильная боль. Алмель бросилась к двери и дрожащей рукой повернула ключ.

– Что случилось? – всхлипнула она, упав в объятия повелителя.

Кармал внес возлюбленную в комнату и быстро запер за собой дверь.

– У нас беда, – сказал он, тяжело дыша. – Слуги наткнулись в парке на Мирама. Маг лежал без сознания прямо на дорожке. Его принесли во дворец, вызвали лекаря, но лекарь только руками развел. Доложили мне. Я велел перенести мага ко мне и хотел послать за Ланой, но тут Мирам пришел в себя. – Владыка остановился, чтобы перевести дух. – Давай сядем, Алмель. У меня скверные новости.

Она молча опустилась на подушки. Кармал пристроился рядом.

– Верховные лорды знают о Хайне, – начал он, помолчав. – И о том, что я выкупил ее у лорда Хедрига, и о том, что ею интересовался Региус, и о Бледной нежити, и о Даре, который она вернула Малиху.

Алмель, ожидавшая чего-то в этом роде, спросила только:

– Откуда?

– Они проделали с Мирамом ужасную штуку – взломали его защиты и проникли в сознание. С бездарем вроде меня это проделывается безболезненно и даже незаметно, а мага таким образом можно убить. Или превратить в дурачка. Мирам сначала решил, что легко отделался, – всего лишь головной болью. А теперь боится сойти от этой боли с ума.

– За что они его так?

– До них дошли слухи о побеге Малиха. Они сообразили, что он не мог удрать без ведома придворного мага. Ну и…

– А откуда Мирам узнал о том, что Хайна вернула Малиху и второму магу Дар? От заговорщиков?

– Да. Второй маг, Джинакс, разговаривал с Мирамом по магической связи после того, как заговорщики ушли из дворца. Хотел узнать, кто такая Хайна.

Алмель опустила голову. Болезненная пульсация в висках нарастала. Не лишиться бы, подобно Мираму, чувств. Она не может себе этого позволить. Только не сейчас!

– Давай выйдем на террасу. Мне что-то нехорошо.

Кармал посмотрел на нее с тревогой.

– На тебе лица нет. Что с тобой?

– Ничего страшного. На воздухе все пройдет.

Он помог ей подняться и вывел на террасу. Там Алмели и правда стало легче.

– Как ты думаешь, – спросила она. – А не могли Верховные лорды порыться и в твоем сознании? Если это можно сделать незаметно…

– Мирам уверяет, что не могли. Маги не умеют отыскивать бездаря на расстоянии, если у бездаря нет при себе какого-нибудь оберега или другой магической игрушки. Так что я для Верховных – невидимка. Чтобы пошарить у меня в голове, им придется сначала заявиться во дворец. Они же пока сидят в Зачарованной роще. А почему ты спросила?

– Я подумала, что, если они знают легенду о Белой деве и о той девочке, что выгнала их предков из Низинных земель, им, возможно, не захочется связываться с Хайной.

– Им хочется. Они предупредили Мирама, что придут за ней. И даже приказали сторожить ее. Каковы наглецы?

Алмель подняла на повелителя полные ужаса глаза.

– Значит, мы не сможем бежать?

– Сможете. – Кармал ласково провел пальцами по ее ще-ке. – Мирам оказался молодцом. Едва дышит, а сдаваться на милость мерзавцев не собирается. Он сам посоветовал мне поскорее вывезти девочку из города и хорошенько спрятать.

– Но они же его убьют!

– Не посмеют. Перед тем как потерять сознание он успел связаться с Джинаксом и все ему рассказал. Тот обещал поднять на ноги всех окрестных магов и прислать их сюда, в столицу. Кстати, господа заговорщики тоже скоро будут здесь.

– Как? Они не боятся, что маги растерзают их за убийство лорда Региуса?

Кармал рассмеялся.

– Все изменилось, душа моя! Не знаю уж почему, но залезть под черепушку мага считается у сгорнов куда более страшным злодейством, чем убийство. Теперь все сгорнийские маги ополчатся на Верховных лордов. Через каких-нибудь два-три дня тут начнется такая заварушка… Меуру станет тошно.

– Ты – безумный мальчишка, Кармал! – рассердилась Алмель. – У твоего порога назревает побоище между сгорнийскими магами, твой город может в одночасье обратиться в руины, а ты…

– А я не соглашусь пропустить такое зрелище за все сокровища мира. Как ты не понимаешь, душа моя? Грядет буря, которая наконец-то перетряхнет наш мирок так, что он уже никогда не станет прежним. Мы стоим у истока великих перемен. О событиях, свидетелями которых мы станем, будут слагать легенды и песни. Ты не представляешь, как я горд, что приложил к ним руку!

– А сколько людей погибнет, ты подумал? Молодых, старых, хороших, плохих, всяких – смерть не выбирает. Среди них можешь оказаться ты, твои друзья, родные, кто угодно. Неужели тебе совсем не страшно, Кармал?

– Нет, душа моя. Я уже говорил тебе, что борьба и смерть – непременное условие обновления, а без обновления всякая жизнь рано или поздно замирает. Я не боюсь смерти. Только рискуя потерять жизнь, и начинаешь жить по-настоящему. А что до утрат… ну, таковы условия игры. Единственный человек, которого я ни за что не соглашусь пережить, – это ты. А вы с Хайной, надеюсь, будете далеко отсюда, когда начнется заварушка. – Владыка привлек к себе Алмель и поцеловал. – Ступай к Хайне, милая. Вели ей собираться в дорогу. Вам нужно торопиться.

Хайна слушала рассказ Алмели, и глаза ее все больше и больше округлялись. Это все о ней? Это в ней течет кровь великой магини из Низинных земель? В ней спит Дар, позволяющий крушить горы и убивать людей? Это она, Хайна, спасла Алмель и владыку, поразив насмерть первого советника? Она порвала в клочья радужную оболочку Дара двух магов?

Один раз в сотню лет в каждом сгорнийском роду появляется на свет младенец с бесцветными глазами и волосами. Младенец, несущий в себе зародыш могучего Дара иной, не сгорнийской, природы. Три дюжины родов, три дюжины белых уродцев на сотню солнц, больше дюжины тысяч дюжин младенцев за всю историю сгорнов… И только один из них избежал гибели в пасти сайлахов, дожил до часа, когда семя Дара проросло и пустило первый побег. И этот единственный на тысячи дюжин счастливец – она, Хайна?!

– Алмель, я, случайно, не сплю? – жалобно спросила она названую сестру. – Неужели все это правда?

– Возможно, не совсем. В чем-то мы могли ошибиться. Но легенда о Белой деве, твой целительский Дар, не видимый айкасами сгорнов, загадочная смерть Омри, землетрясение и обмороки во дворце – правда. А лохмотья радужных оболочек вокруг магов ты видела своими глазами. Хайна, я понимаю, что тебе трудно справиться со всеми этими новостями, что они не укладываются у тебя в голове. Мы непременно поговорим еще и о твоем Даре, и о его происхождении, и обо всем остальном. Но позже. Сейчас нам нужно собираться в дорогу. Верховные лорды уже на пути сюда. Ты помогла их врагам, ты для них опасна, и они постараются тебя уничтожить. Смотри, как обошлись они с Мирамом, а он виноват всего лишь в том, что не помешал Малиху бежать.

– А Верховные лорды не отомстят Мираму, если убегу я?

– Нет, дорогая. Он позвал на помощь других магов, и они не дадут его в обиду.

– Разве обычные маги справятся с Верховными лордами? – удивилась Хайна.

Алмель пожала плечами.

– Может, и справятся, – сказала она, глядя в сторону. – С ними будет Джинакс, которому ты вернула Дар, а у него – Красный айкас. Как бы то ни было, мы не станем дожидаться исхода их… их спора.

– Спора? – подозрительно переспросила Хайна. – По-моему, ты хотела сказать совсем другое слово. Ты думаешь, что они будут биться, да?

– Какая разница, что я думаю? Я ничего в этом не понимаю! Я не знаю, как маги выясняют между собой отношения!

– Ты плачешь? – испугалась Хайна. – Что случилось, Алмель? Что с тобой?

– Ничего, – сдавленно ответила Алмель и неожиданно разрыдалась.

Через полчаса Хайне удалось вытянуть признание. Алмель боялась. Боялась за Кармала, за мать с сестрой, за Лану, за Тилину, за Зельду с Вачеком, за их семью и другие семьи. За весь город, который вот-вот станет полем битвы сгорнийских магов.

– Это так тяжело… – всхлипывала она, вытирая слезы рукавом. – Так тяжело, когда над вами нависла беда, а я ничего не могу сделать.

– Ты не можешь, – согласилась Хайна спокойно. – Зато могу я.

– О чем ты говоришь? – Алмель вскочила. Слезы ее молниеносно высохли. – О своем смертоносном Даре? Ты час назад и не подозревала о его существовании! Ты не умеешь им пользоваться, не знаешь его силы, не знаешь даже, точно ли он у тебя есть. Опомнись, Хайна! Ты – всего лишь маленькая девочка. Куда тебе тягаться с двухсот-трехсотлетними магами? – Поняв по выражению Хайны, что избрала не лучшую тактику, Алмель сменила тон. – Ну хорошо, допустим, в тебе и правда живет Дар Белой девы. Допустим, ты сумеешь его пробудить. Но ведь это разрушительный Дар, солнышко! Удастся ли тебе совладать с его силой? Не выйдет ли так, что ты, сама того не желая, погребешь под руинами целый город? Я говорила тебе о том, что этот дворец едва не рухнул, когда погиб Соф Омри. Он был нагорном, бездарем, у него не было айкасов и магических защит. А представляешь, какой силы удар нужен, чтобы сразить Верховного лорда? И скольких людей, случайно оказавшихся поблизости, этот удар попутно покалечит? – На лице Хайны отразилась неуверенность. Алмель почувствовала близкую победу. – Ты храбрая, добрая девочка. Тебе очень хочется спасти ни в чем не повинных людей, и ради этого ты готова рискнуть головой. Но твое оружие тебе пока незнакомо и неподвластно и может обернуться против тех, кого ты надеешься защитить.

Хайна долго молчала, покусывая губу. Потом тряхнула головой.

– И все-таки я остаюсь, Алмель. Возможно, ты права, и мое оружие мне пока неподвластно. Зато мне подвластен мой целительский Дар.

– Хайна…

– Не уговаривай меня, Алмель. Я люблю тебя, и мне очень не хочется тебя огорчать, но я не могу уехать. Ты знаешь почему. Ты бы и сама сейчас никуда не собиралась, если бы не думала, что меня нужно спасать.

– Вы с Кармалом сведете меня с ума, – простонала Алмель, хватаясь за голову.

– Болит? – участливо спросила Хайна. – Давай полечу. А потом сходим к Мираму.

Глава 33

Восточное Плоскогорье – благословенный край. Здесь самый мягкий во всей Горной стране климат, самые живописные реки и леса, самые теплые и полноводные озера, самая плодородная земля. На всем пути от Зачарованной рощи до столицы нагорнов глаз радуют прекрасные сады, тучные нивы, кудрявые виноградники. Но в четырех часах езды от столицы дорога пересекает широкую гряду бесплодной каменистой земли. Может быть, это остатки старой рухнувшей горы, изглаженные ветром и непогодой, а может быть, напротив, – прорезавшийся зуб новой горы, разорвавший мягкую ткань почвы-десны. Так или иначе, но виды в этих местах довольно унылы: серо-бурые камни и валуны, бурая пыль, да буроватая зелень полусухой травы и жилистых кустиков панакса, пробивающихся между камнями. Обычно путники стараются миновать эту местность побыстрее.

Тем удивительнее была картина, открывшаяся глазам старшего ученика Собруса, которому мастер Хенцельт и другие Верховные лорды доверили возглавить авангард своей маленькой армии. Кавалькада передового отряда на полчаса опережала основную часть каравана – экипажи лордов, повозки непривычных к седлу учеников, походную кухню, спальные фургоны, замыкающую группу всадников. Собрус и его товарищи должны были защищать армию от неожиданных неприятностей. До сих пор неприятности подворачивались мелкие – запрудившее дорогу стадо, несколько внушительных выбоин в дорожном полотне, шаткий мостик через ручей, – и дозорные превосходно справлялись со своими обязанностями. Но на этот раз…

В первую минуту Собрус попросту не понял, что это такое. Однако по мере продвижения отряда вперед дюжины и дюжины пестрых пятен, расцветивших бурую пустыню по обе стороны от дороги и заполонивших саму дорогу, обретали все более узнаваемые очертания. Наконец отрицать очевидное стало невозможно: путь армии Верховных преградило скопище ярмарочных повозок. В детстве Собрус дважды бывал на Ярмарке, но сейчас ему показалось, что столько повозок разом он не видел никогда в жизни. Они стояли в беспорядке, как попало, точно разбросанные ребенком цветные камешки, но стояли тесно – ни на лошади, ни тем более в экипаже между ними не проедешь.

Старший ученик лорда Хенцельта был поставлен во главе отряда не случайно. Его отличали острый ум, находчивость, хладнокровие и незаурядная магическая одаренность. Но абсурдность – кромешная, запредельная, невыносимая абсурдность происходящего – привела его в полнейшую растерянность.

Нечего было и надеяться, что сгорны прибыли в это негостеприимное местечко по сугубо своим делам, не имевшим отношения к военной кампании Верховных. Во-первых, таких дел попросту не существовало. Объединить горцев способна только общая угроза – смертельная угроза, нависшая над каждым родом. Во-вторых, если сгорны, против обыкновения, и решили бы собраться вместе в мирных целях, то выбрали бы для встречи более приветливый уголок – луг или рощицу поблизости от источника воды. Развели бы костры, расположились лагерем, поставив повозки широким кругом… И уж точно не стали бы перегораживать повозками дорогу. Так что их намерения были недвусмысленно враждебными.

На кого же ополчились все владетельные лорды разом? На нагорнийских купцов и фермеров, везущих в столицу товар на продажу? Смешно! Нагорны вызывают у горных лордов примерно те же чувства, что навозные мухи: брезгливость и досаду, когда кружат поблизости, и полное безразличие, когда держатся на расстоянии. Кто в здравом рассудке объявляет войну навозным мухам, да еще вдали от собственного дома?

Столь же нелепо предположение, что заслон выставлен против восточных сгорнов, которые перевозят по этой дороге добычу со своих рудников. И потом, если Собрусу не изменяло зрение, возки восточных сгорнов в пестром скопище фургонов тоже имелись. О существовании бродячих лицедеев, музыкантов, сказителей, брадобреев и прочих странников, что зарабатывают себе на хлеб, скитаясь по Плоскогорью и предлагая свои услуги во всех встречных селениях, горцы скорее всего даже не подозревают. Кто же остается? Остаются только маги, два дня назад свернувшие лагерь в Зачарованной роще и выступившие наконец в поход против мятежников, которые погубили Верховного лорда Региуса.

Но ведь это абсурд! Горцы не встревают в дела магов. Ни один владетельный лорд не посмеет выступить против Верховных и тем самым навлечь беду на свой драгоценный род. Разве что впадет в безумие. Не могли же все горные лорды спятить одновременно!

Собрус остановил лошадь и повернулся к ближайшему из спутников.

– Скачи навстречу обозу, Кордел, предупреди наших, что здесь творится нечто невообразимое. Мы, конечно, справились бы своими силами, но не убивать же этих безумцев! Я попробую вступить с ними в переговоры, хотя, честно говоря, они не производят впечатления людей, склонных договориться по-хорошему.

– Да уж, – согласился Кордел, бросив косой взгляд на фигурки сгорнов, которые отлепились от своих фургонов и скопились на виду у всадников. – Что это на них вдруг нашло? Я бы на твоем месте не стал лезть на рожон. Впрочем, сам решай. – С этими словами он развернул лошадь, бросил через плечо: «Удачи!» – и поскакал назад.

Остальные всадники сбились в тесную кучку за спиной своего предводителя. Собрус немного помедлил, но, так и не дождавшись добровольцев, которые составили бы ему компанию, поехал навстречу родичам в гордом одиночестве. Первым, кого он узнал в группе сгорнов, поджидающих всадников на дороге, был его отец, лорд Эдыгей.

– Что же ты бросил своих приятелей, сынок? – поинтересовался старый лорд с каким-то подозрительным благодушием. – Им, верно, не меньше тебя хочется повидать родных. – И уже безо всякого притворства рявкнул: – А ну, живо поворачивай свою клячу и дуй за ними!

Собрус не видел отца две дюжины лет и думал, что времена, когда от ужаса перед всесильным родителем он был готов наложить в штанишки, давно миновали. Уже после первых двух-трех лет обучения будущие маги овладевают искусством ставить защиты, которые не пробьет ни один владетельный лорд, пускай хоть до посинения потрясает своими айкасами. А Собрус прошел полное обучение, и его могущества вполне доставало, чтобы расправиться с лордом Эдыгеем одним щелчком пальцев. Но грозный рык отца вмиг превратил его в беспомощного мальчишку, и не помышляющего о сопротивлении. Он и сам не заметил, как оказался во главе своего отряда и повел авангард сдаваться на милость победителя. Правда, справедливости ради надо сказать, что никто из его спутников тоже не пытался оспорить приказ лорда Эдыгея. Молодые люди покорно спешились у первых сгорнийских фургонов и даже не осмелились просить у сородичей объяснений. Впрочем, объяснения им милостиво представили.

– Ваше обучение у Верховных лордов закончено, – объявил магам лорд Эдыгей. – Вверяя вас их попечению, ваши отцы не предполагали, что вы будете служить злодеям, не постеснявшимся преступить священный закон сгорнов, который запрещает подвергать угрозе существование рода. Мы надеемся, что подхваченная от предателей скверна еще не настолько въелась в ваши души, чтобы вы забыли родовые обычаи. Вставайте между нами и обратите свой Дар и свое мастерство против преступников.

– Но что они сделали, отец? – спросил Собрус, сам себя презирая за дрожь в голосе.

– А, так вы не знаете! – с непонятным удовлетворением пробормотал Лорд Эдыгей, повернулся к горцам и торжествующе вскинул руки. – Я был прав, милорды! Мерзавцы скрыли свое злодеяние от наших мальчиков. – Ответом ему были дружный вздох облегчения и несколько радостных выкриков. Лорд Эдыгей снова обратился к сыну и его спутникам: – Верховные лорды вторглись в защищенное сознание придворного мага владыки нагорнов.

– И… И что с ним стало? – пролепетал Собрус, заметив краем глаза, как побледнели лица товарищей.

– Мирам был на волосок от безумия. Его спасла внучка лорда Хедрига, которую отдали в обучение нагорнийской целительнице. А теперь Верховные лорды намерены расправиться с девочкой.

Собрус не знал, верить ли собственным ушам.

– Отдали в обучение нагорнийскойцелительнице? Но разве владетельные лорды…

– Не обременял бы ты свой ум делами владетельных лордов, сынок, – зловеще-ласково посоветовал Собрусу отец. – Спроси лучше товарищей, намерены ли они присоединиться к нам. В твоем выборе я почему-то не сомневаюсь.

Донесение Кордела не столько рассердило, сколько озадачило Верховных лордов. Чего эти сгорны рассчитывают добиться своим глупым противостоянием? Неужели они не понимают, что, стоит магам взяться за айкасы, и все эти ярмарочные повозки рассыплются в труху? Прозрение наступило, когда экипажи Верховных достигли возвышения, с которого открывался вид на нелепое становище сгорнов. Магам хватило одного пристального взгляда, чтобы понять: фургоны и повозки сгорнов припечатаны к земле старыми дедовскими заклинаниями, передаваемыми в каждом роду от лорда-отца к наследнику-сыну.

Магическое мастерство владетельных лордов ограничивается знанием двух-трех дюжин заклинаний, незаменимых для ведения домашнего хозяйства. Направить лавину по безлюдному склону, выдворить хищника за границы владений, предохранить съестные припасы от порчи и грызунов, одолеть несложную хворь, найти заплутавшую скотину, наказать домочадца-ослушника магической болью – вот все или почти все, что умеют владетельные лорды с помощью магии. Ученики-первогодки, освоившие азы практической магии, без труда оставят позади своих неучей-отцов с их скромными достижениями. О старших учениках, обученных магах и тем более Верховных лордах и говорить незачем. Но есть одна маленькая закавыка, о которой знают далеко не все маги. Да и те, кто знал, успели позабыть за ненадобностью.

Дело в том, что магия владетельных лордов берет начало из другого источника, нежели магия, которой обучают в школах Верховных лордов. Источник последней – в магическом пространстве, а вот где находится источник первой, не знают и сами горные лорды, которые ею пользуются. Возможно, тайной владели их предки, но потомкам передать не озаботились.

Казалось бы, невелика важность. Есть ли разница, откуда происходит магия владетельных лордов, если магия Верховных неизмеримо сильнее? Оказывается, есть. Потому что снять доморощенное заклятие, наложенное владетельным лордом, Верховный лорд может, только убив заклинателя. А поубивать всех горных лордов, да еще на глазах их сыновей, которых Верховные лично обучали тонкостям магического искусства, не так-то просто!

– Придется договариваться, – сказал лорд Эстерис, бросив злобный взгляд на лорда Трегора. – Не хотите ли взять эту почетную миссию на себя, милорд?

– Я могу понять ваше недовольство, милорд, – с достоинством произнес Трегор. – Но если стремление унизить меня не пересиливает в вас желания добиться успеха в переговорах, я бы предложил доверить их лорду Хенцельту.

Остальные Верховные лорды единодушно его поддержали. Лорд Хенцельт подал знак вознице, и его экипаж с величественной неторопливостью покатил к становищу сгорнов. Когда он остановился, Верховные дружно потянулись к своим айкасам, без которых подслушать разговор, происходящий на расстоянии сотни дюжин саженей, было бы затруднительно.

– Доброго вам здоровья, милорды, – вежливо поприветствовал горцев лорд Хенцельт. – Могу ли я узнать, по какой причине возник этот затор?

– Боюсь, мы не сможем ответить вам любезностью на любезность, милорд, – ответил ему лорд Эдыгей, которому сгорны доверили вести переговоры от их имени. – По правде говоря, мы вовсе не огорчимся, если вас и ваших приятелей заберет какая-нибудь неисцелимая хворь. Зато ваше любопытство я удовлетворю с радостью. Мы встали здесь, чтобы вы не смогли проехать дальше.

– Не стану притворяться, будто меня удивляет ваша враждебность. Да, один из моих собратьев совершил непростительную ошибку, нарушив незыблемое правило сгорнийских магов. Можете не сомневаться, милорды, мы примерно накажем нарушителя. Может быть, даже запретим ему творить магию до конца его дней. Но с наказанием придется обождать, ибо магический дар нарушителя может потребоваться нам для победы над могущественным врагом, способным стереть с лица земли всю Горную страну.

– Уж не о Малихе ли с товарищами он говорит? – насмешливо крикнул кто-то из толпы.

– Нет, не о них. Малих и иже с ним – всего лишь жалкие пособники нашего с вами врага. Я говорю о белом уродце, девочке, которая по небрежению одного из вас не была принесена в жертву, как того требует древний сгорнийский обычай. Мы отчасти утратили мудрость, которой обладали наши предки, но до сих пор невежество не приносило нам вреда, потому что мы неукоснительно исполняли их заветы. Однако стоило одному владетельному лорду нарушить волю пращуров, и мы оказались во власти чудовища, враждебного сгорнам по самой своей природе. Чудовище с каждым днем наращивает силу, с которой и теперь мало кто способен совладать. Пройдет немного времени, и его – ее, девочку, о которой я веду речь, не сможет остановить никто. Она уже помогла мятежным магам, восставшим против наших законов, убить лорда Региуса и завладеть его Айкасом. Что она сотворит, когда станет непобедимой, знает лишь священный оакс. Впрочем, если вы наделены воображением, попробуйте догадаться, какая участь ожидает народ, который на протяжении веков избавлялся от белых уродцев, едва те покидали утробу матери.

Сгорны заволновались. В общем приглушенном гуле слов было не разобрать, но мнения явно разделились и по некоторым признакам было видно, что большинство горцев склоняются к тому, чтобы принять доводы лорда Хенцельта.

– Мы должны поздравить себя, милорды, с прекрасным выбором, – сказал довольный лорд Эратус, поглаживая бороду. – У нашего собрата настоящий дар вести переговоры. Кто бы мог подумать, что эту враждебную толпу удастся привести в чувство столь быстро и столь изящно?

– На вашем месте я бы не торопился с поздравлениями, – заговорил было лорд Эстерис, но его перебили:

– Тише, милорды! Там началось какое-то брожение.

Из-за спины лорда Эдыгея вышел бородатый сгорн лет сорока.

– Меня зовут Хосыном, милорд, – с вызовом обратился он к лорду Хенцельту. – Девочка, о которой вы говорили, – моя дочь, и я утверждаю, что вы ее бессовестно оболгали. За свою короткую жизнь Хайна причинила зло только одному человеку – нагорну, который убил лорда Региуса. Зато помочь она успела многим. Например, спасла жизнь владыке нагорнов и рассудок Мираму, которого вы, Верховные лорды, едва не превратили в бездумное животное, сеющее смерть. Я уже не говорю о дюжинах исцеленных ею нагорнов. Если потребуется, я могу привести множество свидетелей, готовых подтвердить каждое мое слово. А вот чем подтвердите свое голословное обвинение вы?

Эта непозволительно дерзкая речь в конце концов и решила судьбу переговоров. Лорд Хенцельт умел говорить веско и убедительно. Несколько раз Верховным казалось, что он нашел слова, способные пронять самых твердолобых из горцев. Но проклятый Хосын неизменно все портил, снова и снова требуя доказательств злонамеренности дочери. А доказательств у лорда Хенцельта не было, одни лишь разумные доводы. Да и с ними следовало обращаться осторожно, чтобы случайно не выдать тайну Сильных.

– Кажется, нам придется изрядно потрудиться, – разочарованно пробормотал лорд Септимус, когда экипаж потерпевшего поражение парламентера тронулся в обратный путь. – Эй, господа школяры! – крикнул он ученикам, стоявшим поодаль. – У вас появилась прекрасная возможность поупражняться в искусстве практической магии. Видите эти валуны? Дробите их на плоские куски и начинайте выкладывать дорогу в обход этих балаганщиков. Если навалиться дружно, к ночи новая дорога будет готова.

– Великолепно! – громко одобрил собрата молчаливый лорд Хеладос. – Только проследите, милорды, чтобы дуга, по которой они будут огибать стойбище, была как можно шире, – добавил он тихо, так, чтобы его могли слышать только Верховные. – Вы обратили внимание на те вон темные фигурки? Боюсь, это наш отважный Собрус и весь его отряд. Если мы не хотим лишиться всех учеников до единого, ни к чему подпускать их к сородичам на расстояние крика. И еще: я бы наложил временный запрет на использование школярами магической связи.

– Надеюсь, вы довольны, милорд, – прошипел лорд Эстерис лорду Трегору. – Новая дорога – замечательный выход, не правда ли? Жаль только, что она заберет у нас прорву магической силы. А в столице нас, можно не сомневаться, поджидает свора разъяренных магов.

Кобыла под Кассием спотыкалась через каждые несколько шагов, но подгонять ее не имело смысла: бедная скотина потеряла подкову, к тому же была так измучена, что скорее упала бы замертво, чем побежала резвее. Лошади Малиха, Джинакса, Вайтума и Отрикса тоже едва переставляли ноги. На угрюмых лицах магов все явственнее проступала печать усталости и нарастающего внутреннего напряжения. Шутливые перепалки, которыми Малих и Кассий скрашивали себе и товарищам долгие часы путешествия, давно умолкли. За полчаса после того, как Хедриг вызвал Кассия на магическую связь и сообщил свежие новости, а Кассий обсудил их со спутниками, маги не обменялись ни словом.

Да и к чему слова? Все необходимое они друг другу сказали, а болтать на посторонние темы не поворачивался язык. Мысли, обогнав лошадей, давно пребывали в столице нагорнов, где всех пятерых ждала главная и, наверное, единственная в их жизни настоящая битва. Теперь уже неизбежная, потому что, по сведениям Хедрига, ученики Верховных закончили дорогу в обход заградительного лагеря горцев, и противник возобновил поход на столицу. Через три с небольшим часа Верховные доберутся до дворца.

– Понимаешь, наши ничего больше не могли сделать, – оправдывался брат, поддерживающий связь с лагерем сгорнов через Хосына. Вообще-то Кассий и Хосын могли связаться напрямую, но ни один из них не был силен в установлении новых магических контактов, поэтому оба предпочитали настраиваться на привычный связной айкас Хедрига. К тому же Хедриг маялся от бездействия и рвался хоть чем-нибудь помочь сыну и брату, защитникам его внучки. – Хосын и еще несколько молодых сгорнов пытались применить другие заклинания, чтобы хоть немного отвлечь магов, которые крушили камни, но от магических защит все отскакивает, как от гладкой стены. Может, сын лорда Эдыгея и другие ученики, которых удалось отбить от войска Верховных, и добились бы большего, но они отказались первыми нападать на недавних товарищей. А других магов среди наших не было. В общем, им оставалось только стоять и смотреть, как Верховные уходят. Уходят, полные сил, ни разу не взявшись за Айкасы. Не очень-то сгорны вам помогли, правда?

– Не гневи священную птицу, Хедриг! – возмутился Кассий. – Сгорны сделали гораздо больше, чем я надеялся. Задержали Верховных до глубокой ночи, уменьшили их войско на дюжину не самых бездарных магов да еще вынудили школяров потратить почти всю магическую силу на сооружение дороги. Поразительный успех для немагов!

– Может, и так, но по существу ничего не изменилось, – хмуро сказал Хедриг. – Верховные лорды настолько сильнее остальных…

– Знаешь, братец, у меня нет времени выслушивать твои унылые речи, – перебил его Кассий. – Хочешь верь, хочешь нет, но твои сгорны практически уравняли наши с Верховными шансы на победу. Когда-нибудь я просвещу тебя подробнее, а пока просто прими к сведению: мое нетрадиционное обучение вооружило меня навыками, о которых никто из сгорнийских магов и не слыхивал. Верховных ждет очень неприятный сюрприз. Так вот, если бы не сгорны, сюрприз мог подзадержаться, и один Оакс знает, каково пришлось бы Хайне. А теперь можно не волноваться – я успею прийти ей на выручку.

Лицо Хедрига несколько прояснилось, хотя он боялся поверить услышанному.

– А ты точно успеешь?

– Не сомневайся. Верховные доберутся до города через четыре часа. А мы стоим в часе пути от Северных ворот. Если повезет, еще и поспать удастся.

Кассий от души надеялся, что ему удалось успокоить брата. Сам он, по правде говоря, был весьма далек от спокойствия. Описывая Хедригу положение дел, он несколько переусердствовал с радужными красками, хотя откровенной лжи в его заверениях как будто не было. Кассий и впрямь очень рассчитывал, что его способность обходить магические защиты захватит Верховных лордов врасплох. Впрочем, «обходить» – не совсем точное слово. Забавляясь с Малихом и его товарищами, Кассий понятия не имел, что обходит какие-то защиты. Он их попросту не видел. Но разве дело в словах? Главное, что магические щиты ему не мешают, а это дает ему колоссальное преимущество в предстоящей схватке. С другой стороны, он не умеет защищать себя, что сводит его преимущество на нет. Возможно, одного-двух Верховных ему и удастся поразить, но остальные, немного очухавшись, без труда его прикончат.

Столь же правдивыми были заверения Кассия насчет времени. Они впятером действительно устроили привал в часе пути от Северных ворот столицы нагорнов. Но Кассию следовало бы внести небольшое уточнение: за час этот путь без особых усилий проделал бы всадник, полный сил и на сытой, хорошо отдохнувшей лошади. А привал компании магов длился меньше часа. Известия Хедрига подняли их на ноги не хуже армейского приказа «По коням!», и лошади, которых Отрикс, обладающий магической властью над этими животными, сманил у богатого фермера в Северном Плоскогорье, проскакали без перерыва больше десяти часов. Разумеется, за три четверти часа бедняжки не успели отдохнуть. А сменить их не представлялось возможным. Ночные дороги в Горной стране пустынны: ни тебе торговцев, ни ратников, ни странников – никого, с кем можно было бы поменяться лошадьми. Не обшаривать же окрестные дома в поисках конюшни, теряя драгоценные минуты!

– Я бы мог послать зов наугад, – заговорил Отрикс, словно подслушав мысли Кассия. – Если где-нибудь поблизости пасется непривязанная лошадка, через несколько минут мы ее получим.

– Одна лошадка нас не спасет, – мрачно заметил Джинакс. – Равно как две, три или четыре. Нам нельзя разделяться.

– А вдруг прибегут пять или больше?

– Успокойся, Отрикс, – проворчал Малих. – В окрестностях столицы скотину на воле не пасут. Побереги силы, они тебе еще пригодятся.

– Можем опоздать.

– Вряд ли. Осталось совсем немного.

– Вообще-то Отрикс прав, – вмешался Кассий. – Можем и опоздать. Нам ведь нужно не просто опередить Верховных, но и оправдать вас перед остальными магами.

– С этим можно не торопиться. Маги будут сражаться с Верховными не ради нас, а ради Мирама, так что оправдания подождут.

– Нет, Малих, ради одного Мирама маги не ринутся в смертельную схватку. Пошумят, повозмущаются, добьются от Верховных обещания, что виновный понесет наказание и подобное никогда не повторится, и разойдутся с миром. Драться они будут только за свой, кровный интерес. Вот известие о том, что Верховные пасут их в загончике магического пространства, зацепит их за живое. Особенно тех, кто еще мечтает найти Тайное знание и прочую вселенскую премудрость. Эти, узнав о Границах, Верховным глотки перегрызут – по крайней мере попытаются. Но сначала они должны тебе поверить. А добиться этого, учитывая ваше деятельное участие в гибели лорда Региуса, будет непросто.

– А по-моему, довольно просто. Благодаря твоему присутствию, я теперь могу сослаться на лорда Умбера, а он для молодых магов что-то вроде второго Габретаниуса. Ты же меня поддержишь?

– Разумеется. Да я из шкуры выпрыгну, лишь бы заполучить побольше союзников, готовых биться не на живот, а на смерть. Но время, мой друг, время! Двигаясь такими темпами, мы придем к дворцовым воротам голова в голову с Верховными…

– Тише! – зашипел вдруг Отрикс, слух которого вполне мог сравниться со звериным. – Лошади! Полдюжины, не меньше! Скачут навстречу, через несколько минут будут здесь. Мне позвать их или попробуем договориться с всадниками без магии?

– Про магию пока забудь! – решительно сказал Кассий. – Если это бездари, мы и без магии справимся, а если маги – пускай себе едут мимо. Не хватало нам только передраться из-за лошадей! Давайте-ка отъедем в сторонку.

Они направили лошадей к островку растительности на обочине. В темноте было не видно, что именно там растет, но островок выглядел хорошим укрытием для пятерых всадников. Продравшись сквозь гибкие ветки, маги замерли, прислушиваясь ко все более отчетливому перестуку копыт.

– А мы их разглядим? – шепотом усомнился Вайтум. – Ночь-то безлунная.

– Зато звездная, – успокоил его Кассий, тоже шепотом. – Уж силуэты-то разглядим. А отличить нагорнов от сгорнов можно и по силуэту. Так что оставь свои айкасы в покое.

Минуту спустя маги увидели сквозь просветы в листве первого всадника.

– Гвардеец владыки, – шепнул Малих и ахнул. Рядом с гвардейцем скакали две великолепные лошади – под седлами, но без седоков. Следом за ними – еще три. И наконец – второй конный гвардеец. – Друзья, если я не грежу, эти скакуны предназначены именно нам. Повелитель нагорнов приглашает нас в гости. Нет, все-таки мне никогда не понять этого человека!

Как ни злилась Алмель на Кармала, она не могла им не восхищаться. При всех своих завиральных идеях, при всем своем самодурстве и сумасбродстве, он был великим правителем. Пораженный своеобразным душевным недугом, характерным для особ, наделенных высокой властью, – склонностью смотреть на живых людей как на фишки для игры во флеш, – Кармал тем не менее делал все, чтобы уберечь своих подданных от случайной гибели в водовороте грядущей битвы магов.

За два дня обитатели дворца – начиная с вельможных родственников и жен государя и кончая последним чистильщиком башмаков – были перевезены в загородную резиденцию владыки. Дюжины глашатаев объезжали рыночные площади и, обращаясь к горожанам от имени повелителя, предупреждали их о возможности землетрясений, наводнений, пожаров и прочих, пока неведомых, бедствий, ожидаемых в столице в ближайшем будущем. Дюжины гвардейцев собирали по окрестным фермам телеги, фургоны и гужевой скот, чтобы вывезти из города неимущих жителей. Дюжины чиновников колесили по соседним селениям и договаривались с хозяевами постоялых дворов о приюте для беженцев. При этом ни фермеры, ни хозяева внакладе не оставались – повелитель платил им золотом из государственной казны.

Тех, кто не хотел уезжать, насильно не гнали, кроме жителей кварталов окрест Дворцовой площади, где, как ожидал Кармал, развернется главное действо. Не гнали, несмотря на то, что присутствие людей в зоне возможного бедствия сильно добавило хлопот чиновникам владыки. Нужно было завезти на склады запасы провианта и копры, усилить пожарные отряды, навербовать лекарей, достаточно отважных, чтобы не удрать из города. Высокие сановники, которых повелитель обязал за всем этим проследить, вознегодовали было, не понимая, почему они должны печься о недоумках, добровольно подвергающих опасности собственную жизнь, но Кармал при желании умел обращаться с недовольными так, что они бросались исполнять монаршую волю с величайшим рвением.

Позаботился государь и о магах, прибывающих в город, – предоставил им кров и стол в казенном странноприимном доме, куда обычно селили паломников в дни поклонения Меуру – главному божеству нагорнов. Правда, это благодеяние владыки было не вполне бескорыстным. Странноприимный дом имел две особенности. Во-первых, стоял точнехонько напротив дворца и смотрел фасадом на площадь и, во-вторых, обладал «ушастыми» стенами. Встроенные в них слуховые трубки позволяли агентам Кармала подслушивать разговоры паломников и выявлять среди них воров и мошенников, которые, точно мухи на мед, слетались на многолюдные празднества, рассчитывая поживиться. Поселив магов в этом хитром здании, владыка рассчитывал одной стрелой убить двух зайцев: свести к минимуму риск, что маги случайно пропустят появление Верховных лордов, и собрать сведения, которые могли пригодиться Малиху.

– Малиху? – изумилась Алмель, когда Кармал посвятил ее в свой замысел. – Видит Хозяйка, я не в состоянии понять твоей привязанности к этому выродку! Он едва не погубил тебя! По его милости Верховные лорды напали на Мирама, ополчились на Хайну и идут на наш город войной. А ты собираешь для него сведения, наплевав на возможное негодование наших защитников? Или тебе не пришло в голову, что маги могут возмутиться, узнав истинную цену твоему гостеприимству?

– Какой же ты иногда бываешь занудной, душа моя! – весело огорчился владыка. – Разумеется, я подумал о возможном конфузе. И пришел к выводу, что риск ничтожен. Сгорны придерживаются такого невысокого мнения о наших способностях, что приравнивают нас едва ли не к животным. Ты же не станешь подозревать домашнюю скотину в том, что она подслушивает твои разговоры? Если что-нибудь и натолкнет тебя на эту безумную мысль, ты поскорее выбросишь ее из головы. В крайнем случае решишь: ну и пускай подслушивают, мне-то что, верно? В общем, если маги и наткнутся на мои слуховые трубочки, то скорее всего не обратят внимания. А что до моей привязанности к Малиху, то никакой загадки тут нет. Малих и его товарищи – наша главная надежда. Как бы остальные маги ни злились на Верховных лордов за Мирама, они едва ли желают довести дело до смертельной битвы. Во всяком случае, за Хайну они драться не станут. Чтобы вдохновить их, нужна высокая идея, и у Малиха она есть.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, не молча же мы с ним во флэш играли! Я, знаешь ли, очень благодарный слушатель. Сердца так и раскрываются мне навстречу. Оглянуться не успеваю, как…

– …тебе поверяют очередную тайну, – быстренько закончила за него Алмель, опасаясь, что разговор выльется в сплошное дурачество, и она так и не получит ответа на свои вопросы. – Я поняла. Ты рассчитываешь, что маги объединятся вокруг Малиха с его идеей и объявят Верховным лордам войну на уничтожение. Но зачем Малиху знать, о чем его будущие союзники говорят между собой?

– Как это зачем? Любому полководцу необходимо знать, что за люди его окружают. Кто умен, но осторожен, кто глуп, но жаждет славы. На кого можно положиться целиком и полностью, а кому не стоит доверять даже перекличку. Только зная все это, можно правильно расставить людей и определить стратегию и тактику битвы.

Алмель с трудом удержалась от искушения ткнуть повелителя в больное место, невинно поинтересовавшись, откуда он всего этого набрался, если за всю жизнь не провел ни одной битвы. Но булавочный укол был бы слишком мелок для мести за пожирающую ее тревогу. Вместо этого она спросила:

– А ты уверен, что маги встанут под знамена Малиха до, а не после того, как Верховные лорды возьмутся за Хайну?

Кармал посерьезнел.

– Уверен. Малих не позволит им расправиться с той, что вернула ему магический Дар. А если выяснится, что у него короткая память, я позабочусь ее освежить. Мои люди уже выехали навстречу нашим мятежникам. Думаю, Малих и его товарищи не откажутся побеседовать со мной, прежде чем отправятся на встречу с магами.

Хайна и не подозревала, что притворяться спящей – такое трудное дело. Заснуть она и не пыталась, голову распирало от мыслей, сердце колотилось, подталкиваемое нетерпением, страхом, восторгом, гордостью, неуверенностью и дюжиной других чувств, и тело отказывалось повиноваться мысленному приказу лежать спокойно.

– Все вертишься, егоза? – не выдержала Лана, которая, между прочим, ворочалась ничуть не меньше. – Понятное дело: разве тут заснешь? Вот уехала бы подальше от всех этих страстей, небось спала бы сейчас, хоть в барабаны бей.

– Ба, ну не начинай ты опять! Сама же говоришь: у Хозяйки судеб все сроки наперед отмерены. Что толку мне хорониться, если эта похлебка ради меня варится? Можно я сбегаю к Кармалу, узнаю, какие новости, раз уж мы все равно не спим?

– Еще чего выдумаешь! Во-первых, он тебе не Кармал, а повелитель. А во-вторых, думаешь, у него только и дел, что тебя новостями развлекать? И вообще: ночь на дворе, какие могут быть новости?

– Да какие угодно! Ночь-то нынче особенная. Шпионы Кармала говорят: Верховные лорды того и гляди войдут в город. Вряд ли сегодня во дворце кто-нибудь уснет. Уж во всяком случае, не Кармал. Кстати, он сам просил меня называть его по имени. В отсутствие слуг, конечно.

– Нашел себе подружку! – Недовольство Ланы обратилось на владыку. – Правильно Алмель называет его мальчишкой. Мальчишка и есть, взбалмошный и вздорный.

– А разве это плохо, ба? – удивилась Хайна. – Мне, например, нравится. Да и Алмель его не полюбила бы, будь он похож на надутого важного вельможу. Так я сбегаю?

– Ну, теперь не будет мне покоя! А ну как владыка все же уснул?

– Я гвардейцев спрошу, – пообещала Хайна, слетев с кровати. – Они всегда знают, чем Кармал занимается. – Уже не слушая ворчания Ланы, она быстро натянула на себя платье и выскочила за дверь.

Пустые полутемные залы и коридоры размножили звуки ее быстрых шагов, и Хайне казалось, что рядом с ней бежит толпа невидимок. Она поежилась, остановилась на минутку, чтобы снять башмаки, и во весь дух понеслась дальше. Едва не врезалась в одного из гвардейцев, стоявших в карауле у дверей во внешние покои владыки.

– Ох, прости, Ламис, я не нарочно! – обратилась она к почти пострадавшему, который изобразил физиономией шутливый испуг. – Ты не знаешь, повелитель не спит?

Услышь этот фамильярный вопрос старший личный слуга владыки Удмук, его наверняка хватил бы удар. К счастью, Удмук вместе с остальными слугами и лакеями был выслан в летний дворец. Гвардейцы же, с которыми Хайна успела подружиться за последние три дня, не требовали соблюдения формальностей.

– Спать не спит, а беспокоить не велел, – ответил за Ламиса его напарник. – Только дозорных, говорит, пропускайте, остальные пусть ждут.

– А кто у него, Хатум? – простодушно спросила Хайна. – Алмель?

– И Алмель тоже, куда ж без нее… – неодобрительно проворчал Хатум, так и не смирившийся в душе с тем, что простая наложница имеет такое огромное влияние на государя.

– Ой, а кто еще?

– Ну и язык у тебя! – набросился на Хатума Ламис. – С таким только у отхожего места на часах стоять!

– Ламис! Хатум! Миленькие! – взмолилась Хайна. – Не сердитесь. Мне очень-очень нужно знать! Владыка разрешил бы. Он сам мне все рассказывает. Малих приехал, да?

Гвардейцы переглянулись.

– Ты уж прости, девонька, – сказал Хатум, помявшись. – Но мы на службе. Не повелитель, так епачин нам голову оторвет, если узнает, что мы проговорились. Хочешь, подожди маленько, сама у владыки спросишь.

Кивнув с важным видом, Хайна отошла в сторонку и села на одну из подушек на ковре. Ждать и впрямь пришлось недолго. Часы, отбивающие четверти часа, успели сыграть свою песенку всего один раз, когда двойные створки дверей Кармала, распахнулись и выпустили пятерых мужчин в темных сгорнийских плащах.

Хайна вскочила… и остановилась в растерянности. В пещере, где она латала радужные оболочки Малиха и его друга, лиц было не разглядеть. А теперь плащи скрывали фигуры сгорнов. Который же из пятерых Малих? Да и есть ли он здесь?

Сгорны между тем тоже замерли. Все пятеро смотрели на нее одинаково жадными и какими-то… обалделыми, что ли, взглядами. Потом один из них, лицо которого показалось девочке смутно знакомым, шагнул вперед.

– Здравствуй, Хайна! Знала бы ты, как я мечтал с тобой познакомиться! Жаль, не до разговоров теперь – Верховные лорды у порога. Хорошо, хоть свиделись. Ну да, оакс не съест, еще наговоримся. Береги себя, девочка! – И тут он сделал такое, чего ни один сгорнийский мужчина никогда на памяти Хайны не делал, подошел к ней и крепко обнял. – Удачи нам всем.

Отпустив девочку, странный сгорн кивнул своим спутникам, и они торопливо зашагали прочь.

– Эй! – опомнившись, крикнула Хайна им вслед. – Как зовут тебя, благородный маг?

– Разве я не сказал? Я – Кассий, родной брат твоего деда.

Глава 34

Малих заканчивал свою речь, когда в зал молитвенных собраний Дома паломников ворвался гонец от агентов владыки.

– Через час Верховные лорды будут здесь! – крикнул он, еще не отдышавшись.

Маги разом застыли, словно по команде в детской игре «замри». Минуту спустя тишина взорвалась гомоном голосов. «Не успели, – тоскливо подумал Кассий. – Эх, нам бы еще полчасика!»

По сведениям Кармала, из семи дюжин магов, прибывших в столицу, чтобы противостоять Верховным лордам, лишь немногим более дюжины готовы были идти до конца. Этот союз бескомпромиссных считал злодеяние Верховных чудовищным. «Нападение на Мирама – это удар по вековым обычаям и традициям, попытка подменить их звериным законом, правом сильного, – говорили они. – Если мы это проглотим, Верховные превратят свободное братство магов в послушное стадо, с которым они будут обходиться по своему разумению. Да, они сильны, и попытка покарать их смертью, как того требует закон, обернется гибелью для многих из нас. Но лучше погибнуть, сохранив достоинство, чем жить по указке негодяев».

Остальные были настроены не так решительно. Одни, надеясь избежать кровопролития, предлагали ограничиться низложением – потребовать, чтобы преступники передали титул Верховных лордов и полученные от учителей Айкасы другим, более достойным, магам. Другие возражали, что Верховные лорды никогда на это не пойдут и все окончится той же бойней, поэтому разумнее требовать более мягкого наказания вроде временного запрета на магическое творчество. Самые осторожные вовсе намекали, что их вполне устроит, если Верховные принесут извинения и пообещают, что впредь такое не повторится.

Рассказ Малиха о Границах в магическом пространстве – Границах, охраняемых Верховными лордами, – конечно, должен был изменить соотношение сил. Но магам требовалось время, чтобы переварить новость и поверить. Еще бы полчаса, и Кассий, который собирался говорить после Малиха, убедил бы их, но появление гонца взбудоражило магов, направило их мысли совсем в другое русло. Сейчас они попросту не услышат Кассия. А если и услышат, то не поймут, о чем он будет говорить.

И все-таки он должен попытаться. Ради Хайны. Иначе Верховные опять попытаются выставить ее враждебным сгорнам чудовищем как уже пытались перед горными лордами. Если бы не Хосын, попытка могла увенчаться успехом. Нет, нельзя допустить, чтобы маги услышали о Хайне от ее врагов. Если хотя бы половина магов переметнется на сторону Верховных, Кассий и его союзники проиграют битву.

Он встал со своего места и вспрыгнул на возвышение, с которого только что спустился Малих. Зал не обратил на него внимания. Маги продолжали возбужденно переговариваться между собой.

– Дорогие братья! Прошу несколько минут тишины, – громко сказал Кассий. – Полдюжины магов посмотрели на него с досадливым недоумением, остальные даже не повернули головы. – Я ученик лорда Умбера! – объявил он, возвысив голос.

Это сработало. Теперь на него смотрели почти все сидящие в зале маги, и на лицах было написано откровенное любопытство. Кое-кто даже зашикал на увлеченных разговором соседей. Малих оказался прав: имя лорда Умбера среди магов кое-что значило.

– Враг у ворот, поэтому я буду краток. Во-первых, я хотел представить вам независимое подтверждение тому, что рассказал Малих. Лорд Умбер знает о Границах. Более ста лет назад он отказался участвовать в заговоре Верховных и начал искать способ преодолеть Границы. И это ему удалось! Хотя, возможно, победа обошлась ему слишком дорого. Вы знаете, о чем я говорю… – Маги закивали, завороженно глядя на оратора. – Во-вторых, у меня есть кое-какие догадки насчет того, кто и почему воздвиг Границы. Давным-давно, много дюжин веков назад наши предки совершили злодеяние против ребенка-полукровки – дочери нашего пращура и женщины другого народа. У девочки была необычная внешность: очень белая кожа, бесцветные волосы и глаза. Может быть, это и стало причиной ненависти к ней, не знаю. Так или иначе, но жертву наши предки выбрали крайне неудачно. Девочка обладала Даром огромной разрушительной силы и страшно отомстила своим обидчикам. Тем, кто уцелел, пришлось уйти в горы. С тех пор у сгорнов появился обычай убивать каждого младенца, родившегося бесцветным. – Маги опять закивали. – Но дюжину лет назад один горный лорд сохранил жизнь такому ребенку. Тоже девочке. Она подросла, и у нее начали проявляться признаки Дара, не улавливаемого айкасами. Это необыкновенно могучий Дар, только не разрушительный, а целительский. Девочка способна не только исцелять безнадежно недужных, но и возвращать магическую силу тем, кто по какой-то причине ее утратил. Она вернула Дар Малиху и Джинаксу. Она спасла от безумия Мирама. Она исцелила дюжины людей. А теперь Верховные лорды идут сюда, чтобы ее убить.

– Почему? – крикнул кто-то. – Чем она им помешала?

– Я не знаю точно. Но думаю, дело в Границах. Если я верно догадался, Границы установил народ матери той девочки-полукровки, что покарала наших предков. Пращуры были жестоки и обладали зачатками магических способностей. Белокожий народ опасался, что зачатки со временем разовьются и мы станем врагами, с которыми они не смогут справиться. Поэтому они отрезали нас от мира – и здесь, и в магическом пространстве. А для того чтобы мы не смогли опрокинуть их Границы, подкупили нескольких наших магов, усилив их Дар. За это маги, получившие превосходство над собратьями, пообещали стеречь нас. Они веками отводили нам глаза, чтобы мы даже не подозревали о Границах. А теперь среди нас появилась девочка, чей Дар, может статься, способен Границы уничтожить. И тогда Верховные лорды навсегда утратят свое преимущество. Судите сами, похоже это на правду или нет. Я сказал все, что хотел. А теперь мне и моим друзьям пора идти на площадь, чтобы готовиться к битве. Кто идет с нами?

Его призыв повис в тишине. Сердце Кассия болезненно сжалось. Но тишина вдруг сменилась грохотом семи дюжин разом отодвигаемых стульев. Мгновение спустя весь зал был уже на ногах. Нет, не весь. Пять… шесть… семь человек остались сидеть.

Кассий спрыгнул с возвышения и подошел к Малиху. Их тут же окружила толпа.

– Надо решить, как мы расставим людей.

– Я уже думал об этом, – сказал Малих. – По-моему, лучше всего многоступенчатая защита. Мы разделимся, скажем, на семь групп и встанем рядами так, чтобы каждый ряд растянулся по всей ширине площади. Получится семь линий защиты. Преодолевая их, Верховные будут постепенно терять магическую силу, и к последнему рубежу их превосходство над нами сойдет на нет. Тут-то вы с Джинаксом их и разделаете.

– А по какому принципу мы разделимся на группы и определим порядок расстановки? – спросил Кассий.

– Это не так уж важно. Главное, что в последнем ряду будете стоять вы с Джинаксом. Остальные маги примерно равны по силе Дара. Даже самые одаренные из нас много слабее Верховных лордов. Ты и Джинакс – самое мощное наше оружие.

«Да, – подумал Кассий, – слабоват Малих по части расстановки сил. Выходит, зря владыка нагорнов тратил драгоценное время, перечисляя имена магов, наиболее последовательных в своем неприятии Верховных лордов, и наоборот – самых нестойких. Но не указывать же на это Малиху в присутствии нашего войска!»

– Я вижу в твоем замысле некоторые изъяны, – сказал он, решив перенести обсуждение бойцовских качеств магов на потом. – К тому времени, как Верховные доберутся до последней линии защиты, вся площадь будет усеяна мертвыми телами. По-моему, разумнее поставить меня в первом ряду. Видите ли, друзья, – Кассий обвел взглядом стоящих вокруг магов, – я наделен полезным даром перескакивать через магические защиты без всякого вреда для себя. – Толпа ответила на его признание изумленными и недоверчивыми восклицаниями. – Да-да! Малих может подтвердить, что это не пустое хвастовство. Если поставить меня впереди, я успею сразить нескольких Верховных лордов, и тогда число жертв…

– Нет! – В один голос перебили его Малих и Джинакс, который успел протолкаться вперед, поближе к приятелям.

– Верно, ты умеешь перескакивать через чужие щиты, – подтвердил Малих. – Зато не умеешь ставить собственные. Тебя убьют в первые же минуты сражения, и мы проиграем его, не успев глазом моргнуть.

– Но от того, что я встану в последнем ряду, умения ставить щиты у меня не прибавится.

– Тебя прикроет Джинакс. Если вы возьметесь за руки, защита Красного айкаса распространится и на тебя.

– Нет! Мне понадобятся обе руки – иначе от меня будет мало проку.

– Значит Джинакс будет держать руку у тебя на загривке. Пойми, защита тебе необходима!

– Хорошо, но что мешает Джинаксу держать руку у меня на загривке, если мы встанем в первом ряду?

– Кассий, ты не понимаешь, о чем говоришь, – сказал Джинакс. – На первую линию Верховные выйдут, полные сил. Увидав Красный айкас, они придут в ярость и обрушатся на меня всем скопом. Один миг – и от меня не останется мокрого места. А если я буду держаться за тебя – то от нас обоих.

Маги зашумели, соглашаясь, что так оно скорее всего и будет.

– Ладно, – сказал Кассий, – вы меня убедили. Но у меня есть две поправки к плану Малиха. Первая: маги, которые будут стоять в первых шести рядах, постараются уйти в сторону, как только почувствуют, что пробит их предпоследний щит. Если у них останутся хоть какие-то силы, пусть лучше подтянутся к последнему рубежу. Это уравняет наши шансы на выживание. И вторая: кто-нибудь из нас – желательно, из тех, кто постарше, – вступит с Верховными в переговоры. Тише! – Он вскинул руку, останавливая шквал протестов. – Я не о попытке достигнуть соглашения. Это маневр с целью отвлечь внимание противника. Я хочу провернуть один хитрый трюк.

Городскую заставу армия Верховных лордов миновала беспрепятственно – даже к магии прибегать не пришлось. Кажется, стражники владыки нагорнов, завидев столь грозное воинство, разбежались, забыв с перепугу закрыть ворота. Такое безоговорочное признание их силы немного подняло Верховным настроение, подпорченное афронтом горных лордов. В конце концов потеря нескольких перебежчиков и подорванные силы остальных учеников – ничто в сравнении с объединенной мощью верховного лордства. Лорд Эратус сначала даже предлагал оправить школяров в Зачарованную рощу, уверяя, что от них толку чуть, а хлопот не оберешься. Переубедило его только замечание лорда Септимуса о тяготах долгого путешествия без помощников, которые берут на себя хозяйственные хлопоты.

Но теперь путешествие подошло к концу, и нужда в помощи по хозяйству отпала. Что же до ратных дел, то Верховные лорды как-нибудь обойдутся. Скорее всего и сражения-то никакого не будет. Кто станет связываться с ними из-за какого-то белого уродца? Владыка нагорнов? Близкое знакомство с лордом Региусом, конечно, избавило его от иллюзий по поводу возможности сопротивления Верховным лордам. Придворный маг? После злополучного удара по мозгам Мираму едва ли захочется геройствовать. Четверка ренегатов во главе с Малихом? Судя по тому, что лорду Трегору удалось выудить из сознания Мирама, эта шайка, освободив своего вожака, удрала из столицы. Маги, возмущенные нападением на своего собрата? Эти, конечно, могут причинить мелкие неприятности, но в настоящую драку полезть скорее всего побоятся. А если не побоятся – сами виноваты. Значит, плохо усвоили урок, полученный когда-то от своих учителей: состязаться с Верховными лордами в могуществе – дело совершенно безнадежное. Жаль, конечно, бедняг, но глупость и самонадеянность – непозволительная для магов роскошь.

Как бы то ни было, самонадеянных глупцов вряд ли наберется много. Сгорнийские маги нечасто селятся на Плоскогорье, а тем более – поблизости от столицы нагорнов. Для занятий магией требуются покой и уединение, а в этих густонаселенных краях тихих уголков почти не осталось. На расстоянии трех с половиной дней пешего пути от столицы живет три, от силы четыре дюжины магов. Многие ли разозлились настолько, что бросили свои занятия и отправились в поход, не сулящий им ничего, кроме неприятностей? Дюжина? Возможно. Две? Едва ли. А те маги, что живут дальше, просто не успели добраться.

Словом, серьезного сражения не предвидится. С дюжиной смутьянов Верховные лорды расправятся на раз-два-три. Настоящая опасность исходит только от девчонки-уродца, которая убила лорда Региуса. Самое неприятное, что сила ее Дара неизвестна. Кто знает, скольких Верховных лордов она поразит, прежде чем ее удастся уничтожить? Одного? Двух? Из сознания Мирама лорд Трегор почерпнул, что после убийства Региуса девчонка долго болела. Это позволяет надеяться, что ее сила сравнима с силой Верховного лорда. А если так, то у них есть шанс победить без потерь. Один хорошо согласованный общий удар – и с выродком будет покончено.

Такими или примерно такими мыслями тешили себя Верховные лорды всю дорогу от Восточной заставы до Дворцовой площади, где им пришлось столкнуться с суровой правдой жизни. Не одна, не две, не три, а семь дюжин магов поджидали их перед дворцом. Они стояли редко, на расстоянии девяти-десяти саженей друг от друга, через каждую из этих широченных брешей без труда проехал бы конный отряд, но было совершенно ясно, что маленькой армии Верховных не дадут пройти легко.

После небольшого совещания, на котором лорды Трегор и Эратус, призывавшие к немедленному штурму, остались в меньшинстве, Верховные отправили лорда Септимуса на переговоры. Навстречу Септимусу вышел тщедушный старик, в котором лорд Хеладос не без труда признал своего давнего ученика.

– Если я что-нибудь понимаю, они не договорятся, – пробормотал лорд Хеладос. – Арадек, как все щуплые низкорослые сгорны, невероятно упрям. На месте лорда Септимуса я бы сразу обратился к толпе.

– Может, все-таки послушаем, о чем они говорят? – предложил Лорд Хенцельт.

– К чему? Только время попусту тратить! – проворчал лорд Эратус, перебирая айкасы.

Может быть, Арадек и был отчаянным упрямцем, но проявить себя с этой стороны он явно не спешил. Говорил в основном лорд Септимус, Арадек же больше помалкивал. В паузах задавал вопросы, причем по тону вопросов было не понять, настроен ли он непримиримо или собирается уступить. «Стало быть, лорд Трегор напал на Мирама без вашего ведома и согласия?.. А почему он сейчас с вами, если знает, что вы намерены его покарать?.. Откуда вам известно, что в смерти лорда Региуса повинна эта девочка?.. Но разве не может быть, что она вернула убийцам Дар, не зная об их злодеянии, просто по доброте душевной?.. Значит, вы исключаете возможность того, что четыре мага способны поразить одного Верховного лорда без помощи более могущественной силы?..

Неизвестно, сколько длился бы этот диалог, если бы лорд Трегор не почуял, что Арадек попросту водит лорда Септимуса за нос. Желая проверить страшное подозрение, закравшееся ему в голову, Трегор взял айкас магической связи и просканировал площадь, пытаясь найти Красный айкас.

– Заканчивайте, милорд! – заорал он что было мочи. – Мятежники здесь! Они все заодно!

Лорд Септимус, уже предвкушавший мирное соглашение, растерянно посмотрел на посланника магов.

– Это правда, милорд, – спокойно сказал Арадек. – Малих и его товарищи здесь. Мы знаем о Границах и о вашем предательстве. Так что война неизбежна.

Лорд Септимус медленно повернулся и пошел к своим. Что-то было не так, но что именно, он понял, только пройдя половину пути: если война неизбежна, зачем же они вступили в переговоры?

Ответ на этот вопрос он получил через минуту.

– Пока вы там развлекали этого недомерка, Белая дрянь погрузила в спячку всех наших учеников! – крикнул ему в лицо лорд Трегор.

– Девочка-уродец? Почему вы думаете, что это она?

– Да потому что никто из нас не может их разбудить!

Глава 35

На душе у Хайны было скверно. Алмель и Лана плакали, плакали из-за нее. А она не знала, как их утешить, и не могла уступить их мольбам.

– Пожалуйста, не надо! Мне очень нужно… Я должна там быть, – беспомощно лепетала она, не зная, как выразить свои чувства.

Будь Хайна постарше, ей, наверное, удалось бы найти подходящие слова. Примерно такие: «Эти люди пришли сюда, чтобы защитить меня. Их жизнь не нужна Верховным лордам, нужна моя. Но они пришли, понимая, что могут погибнуть. А я с моим целительским Даром могу многих спасти, но для этого мне обязательно нужно видеть битву. Кем же я буду, если соглашусь отсидеться в укромном уголке, как вы того хотите?»

Однако человек, проживший на свете немногим больше дюжины лет, редко умеет выражать свои мысли при полном смятении чувств. Хайна и говорить-то могла с трудом, поэтому ей оставалось рассчитывать только на понимание взрослых. На то, что они не примут ее отказ уступить их жалобной просьбе за прихоть жестокого вздорного ребенка. Но Лана и Алмель сами были в смятении, а потому понимать Хайну отказывались. Зато Кармал понял ее сразу.

– Зачем вы мучаете девочку? – сказал он, с порога оценив обстановку. – Разве не видите: она готова сделать что угодно, лишь бы вы не лили слезы? Беда в том, что, если она вас послушается, это будет уже не она. Есть разные способы убить человека, и самый отвратительный из них – убить нутро, оставив живую оболочку. Хотите попробовать?

Его слова звучали жестоко, но сработали гораздо лучше, чем уговоры, утешения и заверения, что все будет хорошо.

– И правда, дочка, что-то мы с тобой совсем распустились, – сказала Лана Алмели, утирая глаза. – А ведь обе – ведьмы. Кому, как не нам знать, что Хозяйку не обманешь!

Алмель промолчала, только бросила на Кармала такой взгляд… В общем, Хайна порадовалась, что у ее названой сестры нет ведьминского Дара.

Потом были объятия, наставления, пожелания, обещания… И снова слезы.

– Пора! – объявил Кармал, сообразив, что без его вмешательства прощание растянется до бесконечности. И они ушли.

Честно говоря, Хайна считала страх Алмели и Ланы преувеличенным. Наблюдать за битвой она и Кармал собирались не с площади, где должно было разыграться сражение, а с дозорной башни на крыше дворца. На таком расстоянии Верховные лорды Хайну не разглядят, а если и разглядят, то не узнают. Волосы она спрятала под накидку, что же до глаз, то один будет скрыт за трубкой с выпуклым стеклом, которую дал девочке для лучшего обзора епачин гвардейцев, а второй она зажмурит.

Однако, поднявшись на верхнюю площадку обзорной башни, Хайна первым делом вытаращила глаза. Она почему-то ожидала, что маги разделятся на два отряда и встанут плечом к плечу у обоих ворот дворца, а они распределились по всей площади и стояли так редко, словно собирались не сражаться, а играть в мяч.

– Почему они не боятся, что Верховные лорды их просто-напросто обойдут? – спросила девочка у гвардейцев, несущих дозор.

Гвардейцы пожали плечами.

– Кто их, сгорнов, знает? – высказался дозорный постарше. – Может, это их обычный боевой порядок?

– Вздор! – весело сказал Кармал, щелкнув дозорного по носу. (Оживленный в предвкушении долгожданной бури, владыка вел себя ну совершенно по-мальчишески.) – Сгорны не могут знать боевого порядка, потому что никогда не воевали. А что до твоего вопроса, – обратился он уже к Хайне, – то, полагаю, магам нет нужды сбиваться вместе, чтобы отразить натиск противника. Они наверняка перегородили своими щитами всю площадь.

– Смотрите! – крикнул второй дозорный, указывая на дальний левый угол площади. – Всадники! А вон и экипажи. Видать, лорды прибыли.

Хайна заполошно провела одной рукой по голове, проверяя, на месте ли накидка, а другой поднесла к глазу зрительную трубку. Площадь и люди на ней прыгнули ей навстречу, мгновенно увеличившись в размерах. Теперь девочка видела не только фигуры, но и лица, и их выражение. «Похоже на колдовство, – подумала она, водя трубкой из стороны в сторону. – Даром что нагорны не маги».

Всадники, ехавшие впереди, расступились, пропуская экипажи, но у самого въезда на площадь экипажи тоже остановились. Возницы соскочили с козел и бросились к дверцам выпускать своих господ. Хайна с опасливым любопытством разглядывала лица тех, кто выбирался из экипажей. Неужели эти усталые старики в разноцветных плащах – всесильные Верховные лорды, самые могущественные и грозные маги Горной страны?

– Ты знаешь кого-нибудь из них, повелитель?

– Вон тот, в фиолетовом плаще, с надутой рожей, – лорд Трегор, – ответил Кармал, глядя в свою трубку. – А этот, зеленый, похожий на жирную жабу, – лорд Септимус. Остальных не знаю, на моей памяти они в столице не показывались. Но, если верить байкам из моего Архива, желтый – цвет лорда Хенцельта, белый – Хеладоса, красный – Эратуса, черный – Эстериса, а серый – Жоруса. Региус, как ты, наверное, помнишь, предпочитал синий.

Лорды встали в круг и устроили короткое совещание. Фиолетовый и красный размахивали руками, что-то горячо доказывая остальным, но, судя по выражению лиц, потерпели неудачу. Круг распался, от него отделился грузный старик в темно-зеленом одеянии (лорд Септимус, вспомнила Хайна) и пошел к площади, один.

– Засуетились, голубчики! – пробормотал владыка. – Не ждали такой встречи? Рассчитываете договориться по-хорошему? Ну-ну, поглядим, что у вас выйдет!

Лорд Септимус остановился в нескольких шагах от первой цепочки магов. Через минуту ему навстречу вышел маленький худой сгорн, лица которого Хайна не разглядела, потому что он стоял к ней спиной. Разговор между парламентерами затянулся, и по лицу зеленого было непонятно, рассчитывает он убедить представителя враждебной армии или не очень, поэтому девочка снова перевела трубку на Верховных лордов, а потом – на спешившихся чуть поодаль всадников. «Стоят чурбанами, точно гвардейцы на плацу», – подумала разочарованная Хайна и уже собиралась поискать более интересный объект для наблюдения, но в последнюю минуту ее внимание привлекли глаза всадников – совершенно пустые, как цветные стекляшки в глазницах дворцовых статуй.

– Кто это, повелитель?

– Ты о ком? – не понял Кармал.

– О людях, похожих на живых мертвецов, о тех, что стоят за Верховными лордами.

– Это их ученики. А почему ты решила, что они похо… Меур меня возьми! Что это с ними? Не иначе как Верховные обработали их каким-нибудь подлым заклинанием!

– Но зачем?

– Наверное, чтобы эти горемыки бездумно подчинялись приказам. Или чтобы не переметнулись на сторону наших… А это еще что такое?

Фиолетовый лорд вдруг выбежал вперед и что-то крикнул посланнику. Лорд Септимус повернул к нему голову, потом вопросительно посмотрел на маленького сгорна, с которым вел переговоры, и, услышав ответ на свой незаданный вопрос, выпучил глаза, усилив свое и без того немалое сходство с жабой.

– Беги за придворным магом! – велел Кармал одному из дозорных. – Спроси, могут ли его айкасы улавливать звуки на большом расстоянии. Если могут, тащи его сюда!

Лорд Септимус между тем побрел к своим соратникам, охваченным непонятным волнением. Фиолетовый лорд (кажется, Трегор), побагровев от злости, убеждал в чем-то других Верховных, причем то и дело тыкал пальцем в сторону учеников. Потом набросился на вернувшегося посланника.

– О Меур! – Повелитель схватился за голову. – Ну почему я раньше не догадался прихватить Мирама! Ты что-нибудь понимаешь, Хайна?

– Мне кажется, что учеников заколдовали не лорды, а кто-то из наших магов. И Верховным это не понравилось.

– Кассий! – воскликнул Кармал. – Если колдовство наше, то это его рук дело. Малих говорил мне сегодня, что Кассий умеет незаметно обходить магические защиты. А я еще не верил. Вот это да! Так, глядишь, мы и без сражения одолеем Верховных…

Хайне померещилось, что последнюю фразу повелитель произнес не без разочарования. «Хорошо, что этого не слышала Алмель, – подумала девочка, пряча улыбку. – Она бы его поколотила!»

Однако, какие бы чувства ни испытывал владыка, с выводами он несколько поторопился. Заклятие, наложенное на учеников, не столько расстроило или испугало, сколько разозлило Верховных лордов. Уже через минуту стало ясно, что битва неизбежна. Семь разноцветных фигурок решительно вступили на дворцовую площадь. Когда они поравнялись с крайним магом в первой цепочке, желтый лорд, отделившись от группы, остановился и резким жестом выбросил руки ладонями вперед.

Раздался оглушительный треск, на миг вернувший Хайну в пору ее полного опасностей детства в горах: с таким звуком отрывались от скалы, угрожая вызвать смертоносный обвал, здоровенные каменные глыбы. Воспоминание было таким живым, что девочка втянула голову в плечи и зажмурилась. А когда открыла глаза, над площадью висело густое облако пыли. Но вот пыль немного осела, и Хайна, опасавшаяся узреть страшные разрушения, не поверила собственным глазам. Маги – все до единого, включая того, кто был мишенью желтого лорда, – как ни в чем не бывало стояли на своих местах. Лишь саженная трещина, обезобразившая нарядную разноцветную мостовую в дальнем углу площади, свидетельствовала о том, что ужасный грохот девочке не померещился.

Тем временем от группы Верховных лордов отделилась красная фигура, встала напротив второго мага и повторила жест желтого лорда, только более плавно. На этот раз в воздух со зловещим «Вшшшиххх!» взвился столб багрового пламени. Еще мгновение – и из руки зеленого лорда вылетела белая молния, ударившая в мостовую у ног следующего мага в первой цепочке защитников дворца. Из дыры, пробитой молнией, заклубился, поднимаясь, ядовито-зеленый туман и уже через минуту укутал темную фигурку мага с головой.

– Любуетесь?! – раздался за спиной у Хайны то ли возмущенный, то ли обвиняющий возглас.

– Алмель? Что случилось? Почему ты оставила Лану? – переполошилась Хайна.

– Что произошло, душа моя? – вторил девочке Кармал. – Ты же решительно не хотела сюда подниматься!

– Я передумала! – с вызовом сказала Алмель. – Ваше настойчивое желание покончить с собой оказалось заразным. Лана тоже хотела подняться, но ей пришлось пойти врачевать Мирама. Гвардеец, который явился за ним по твоему приказу, повелитель, сообщил нам, что просьба прийти в дозорную башню вместе с айкасами вызвала у придворного мага жесточайший приступ головной боли. Так что придется тебе обойтись без него.

– Ну и Меур с ним! – легкомысленно отмахнулся Кармал. – Все равно разговоры, похоже, закончились. Видишь, что там творится?

«Там» творилось непонятное. Грохот, вспышки, пыль, туман, дым, молнии как будто бы не действовали на магов-защитников. Они стояли, живые и невредимые, время от времени вскидывая руки, чтобы ответить ударом на удар. Впрочем, ответные удары тоже не причиняли никому вреда.

После первой серии обмена ударами наступило короткое затишье, потом Верховные лорды обрушили на противников новую волну магических напастей – и опять без видимого результата. Правда, Хайне показалось, что на этот раз защитникам досталось крепче: неуловимые изменения в их позах указывали на напряжение и усталость. И ответных ударов стало гораздо меньше. Но только третья атака Верховных по-настоящему выявила неравенство сил. Никто из магов, подвергшихся нападению, не поднял рук, чтобы сотворить ответное заклинание, многие покачнулись и лишь с трудом удержались на ногах, а двое совсем покинули строй, уступив место товарищам из следующей цепочки. Между тем Верховные лорды не проявляли признаков усталости или недомогания.

Во время четвертой атаки один из магов-защитников упал. Хайна положила на пол зрительную трубку, нашла глазами далекую утреннюю звезду и сосредоточила на ней взгляд, освобождая голову от мыслей, а сердце от суеты. Время замедлилось, потом остановилось вовсе, и девочка очутилась в темноте своей «пещеры». Единственным источником света здесь было окружающее ее золотистое сияние.

До сих пор Хайна начинала свое незримое путешествие в пещеру, находясь рядом с тем, кого хотела исцелить. Первое, что она видела, «выныривая» в темноте другого мира, был светящийся силуэт недужного. Сейчас рядом никого не было. Хайна надеялась, что найдет раненого, если будет двигаться, выдерживая направление, которое выбрала бы в реальном мире, желая дойти до упавшего мага. Но ее одолевали сомнения – получится ли? А если другое пространство устроено иначе, и, для того чтобы прийти к цели, расположенной в реальном мире на юге, в пещере нужно двигаться на север или на восток? И не выйдет ли так, что, блуждая по пещере, она изымет свою телесную оболочку из дозорной башни, бросив ее на узорчатые каменные плиты у подножия дворца? Не переместится ли ее тело на площадь – под удары магов и Верховных лордов? Может быть, в следующую минуту в нее ударит какая-нибудь магическая молния и расколет тело пополам, как расколола мостовую?

От страха ноги плохо повиновались, хотя Хайна, как могла, старалась себя подбодрить. «Мирам говорил, что Малих и его друг искали меня тогда во дворце, но так и не добрались до моей комнаты. Они шли по коридору и вдруг впали в оцепенение, а потом обнаружили, что вокруг – темнота, а перед ними – женская или детская фигурка, облаченная в золотое сияние. Получается, что в пещере расстояния другие, чем в реальном мире. А значит, я могу дойти до раненого мага, сделав всего один-два шага по площадке дозорной башни», – уговаривала она себя.

«Или наоборот, – нашептывал ей голос сомнения. – Чтобы в пещере приблизиться к раненому на два шага, в действительности тебе придется добраться до городской заставы. А по дороге тебя прихлопнут, как мошку, если, конечно, ты не сверзишься раньше с дозорной башни. И предсказать заранее, как оно будет, нельзя, потому что ты так и не поговорила с Малихом и Джинаксом – единственными, у кого была возможность соотнести направления и расстояния в пещере и вовне. А не поговорила ты с ними, потому что развесила, как дурочка, уши, слушая лесть Кассия. Могла бы и понять за восемь-то лет, что от родичей ничего, кроме вреда и неприятностей, ждать не приходится».

«Заткнись!» – рассердилась Хайна и сама не заметила, как перешла с робкого шага на резвый бег. Наполнившее ее ощущение необыкновенной легкости вдруг разом смыло и страх, и злость, и сомнения. Это ее Пещера! Здесь она – самая сильная, самая могущественная, самая неуязвимая. Здесь с ней не может случиться ничего плохого!

Ее бег – или полет? – оборвался внезапно. Темное пространство Пещеры вдруг раздвинулось, и Хайна увидела множество силуэтов в золотистых и радужных оболочках, затуманенных белесо-серой дымкой. Силуэты стояли гораздо теснее, чем на площади: чтобы пройти между ними, девочке пришлось лавировать, а местами двигаться бочком. Это замедляло продвижение и вызывало досаду, но поделать ничего было нельзя – маги почему-то не видели и не слышали Хайну.

«Ну и хорошо, – размышляла она, пробираясь между силуэтами. – Если меня не видят простые маги, то, наверное, не увидят и Верховные лорды. Кстати, а как я отличу их друг от друга? Вот будет славно, если я исцелю какого-нибудь лорда, который, благодаря мне, поразит еще нескольких наших!»

Но волновалась Хайна напрасно. Верховных лордов она узнала сразу, как только увидела. Туманная дымка, окружавшая их фигуры, была гораздо плотнее и темнее, чем у остальных магов, а радужная оболочка, даже скрытая более плотной дымкой, гораздо ярче. «Дымка – это, наверное, магические щиты, – догадалась девочка. – Да, маги явно уступают Верховным. Трудно же им придется!»

Тут она наконец увидела лежащий силуэт с дырой в золотистой оболочке, из которой сочился уже совсем слабенький серебряный дымок, и тревожные мысли о шансах магов на победу мигом вылетели у нее из головы. Думая лишь о том, не опоздала ли ее помощь, Хайна подобралась к раненому и заткнула зловещую брешь сиянием, исходящим от ее ладоней. Брешь начала затягиваться, но непривычно медленно. Хайна водила над магом руками, мысленно уговаривая дыру зарастать побыстрее, и краем глаза следила за темными фигурами Верховных лордов. Вот один из них взмахнул рукой, и словно язык черного пламени метнулся к силуэту в светло-серой дымке, которая на глазах истончилась и попрозрачнела. Вот другой выбросил вперед обе руки, и дымка стоящего перед ним мага испарилась, а сам маг, покачнулся и попятился назад. Вот третий швырнул черный шар, и золотистая оболочка его противника треснула, а сам противник рухнул как подкошенный.

Движения девочки сделались отчаянно торопливыми, а брешь по-прежнему зарастала неохотно, по пол-линии за два-три поглаживания. Но вот чернота затянулась бледной пленкой света, и Хайна бросилась ко второму раненому. По-хорошему следовало бы еще повозиться с первым – добиться, чтобы заплата насытилась цветом, характерным для всей золотистой оболочки, но промедление могло стоить второму магу жизни. Ну ничего, если раненых будет не слишком много, она еще успеет вернуться к тем, кого исцелила не до конца.

Через несколько минут ее надежда разбилась вдребезги. Пока Хайна «оглаживала» второго раненого, упали еще два мага, и один из них умер, не дождавшись целительницы. Когда она подбежала к нему, серебряный дымок уже истек, золотистая оболочка растаяла на глазах, и силуэт исчез, слившись с темнотой пещеры.

Хайна почувствовала, что силы оставляют ее. В горле, не давая дышать, встал клином болезненный комок, в глазах защипало, в груди закаменело. А потом на девочку вдруг накатила страшная злость. «Будьте вы прокляты, мерзкие убийцы!» В тот же миг в ней проснулось чутье, подсказавшее, что нужно делать, чтобы уничтожить Верховных лордов. Хайна прижала к груди стиснутые кулаки и уже собиралась отбросить руки от себя, одновременно испустив родившийся где-то внутри вопль, когда в голове у нее вдруг отчетливо прозвучал голос Алмели: «Представляешь, какой силы удар нужен, чтобы сразить Верховного лорда? И скольких людей, случайно оказавшихся поблизости, попутно убьет и покалечит этот удар?»

Девочка живо представила себе руины дворца, ставшего могилой для Алмели, Ланы, Мирама, Кармала и его гвардейцев, Дворцовую площадь, усеянную телами магов-защитников включая Малиха с товарищами, Кассия, и тех, кого она, Хайна, успела исцелить, прежде чем погубила. Не слишком ли высокая цена за смерть семи негодяев? Нет, пока она не узнала силу своего разрушительного Дара, пусть Верховным лордам мстят другие. А ее дело – исцелять мстителей, чтобы месть не обошлась им слишком дорого. И Хайна склонилась над упавшим магом.

Скоро стало ясно, что привычный способ целительства нужно менять. Раненых становилось все больше, и подолгу водить над ними руками Хайна не могла – тогда другим она просто не успела бы помочь. Потратив несколько драгоценных мгновений на то, чтобы прислушаться к своему внутреннему чутью, девочка поняла, что может наспех залатать дыру в оболочке одним движением, если вложит в это движение всю свою волю, все свое желание не дать раненому умереть. Теперь дело пошло быстрее. Хайна почувствовала, что смерть, идущая с ней в этой гонке плечом к плечу, потихоньку отстает. С другой стороны, заделывание брешей стало отнимать больше сил. Девочка начала уставать. А работы все прибавлялось.

Хайна уже не следила за битвой. Она видела только лежащие силуэты в светящихся оболочках с черными брешами. Собрать волю в тугой ком – раз. Взять этот воображаемый ком в руки и одним движением раскатать его поверх бреши – два. Убедиться, что серебристый дымок жизни больше не вытекает наружу, и перейти к следующему раненому – три. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. И так без конца.

Выпрямившись в очередной раз, Хайна почувствовала, что ей необходимо передохнуть, иначе она просто упадет на следующего раненого. Передышка дала ей возможность оглядеться, и открывшееся ее глазам зрелище ей не понравилось. Верховные лорды, не понеся ни единой потери, расправлялись с предпоследней цепочкой защитников. Пол пещеры был буквально усеян ранеными. Немногие уцелевшие в схватке маги лишились своей туманной защиты и стояли в стороне, не решаясь присоединиться к товарищам из последней цепочки. Дымка, окружающая Верховных, заметно побледнела, но все еще была плотнее, чем у противников. Только один из магов-защитников был окутан более густым туманом.

Один? Хайна присмотрелась к темному силуэту внимательнее. Каким-то он был несуразным – даже если забыть о тумане. Так и есть. Похоже, за одним щитом укрылись два мага. Объединили усилия, чтобы обеспечить себе более прочную защиту? Но это, наверное, неудобно: они же будут мешать друг другу, насылая чары на Верховных лордов!

Нельзя сказать, чтобы эта загадка так уж захватила Хайну. Девочка просто устала, к тому же победное шествие Верховных расстроило и напугало ее, вот она и старалась занять ум чем-нибудь не слишком серьезным. Однако ее проснувшееся внутреннее чутье таких тонкостей, по-видимому, не улавливало, потому что начало подсказывать хозяйке, каким образом нужно настроить зрение, чтобы видеть пространство пещеры в другом ракурсе. Хайна безотчетно последовала подсказке. И ахнула – потому что плоские силуэты вдруг обрели объем, лица, одежду. Зато оболочки – и радужные, и золотистые – исчезли вместе с туманными дымками магических защит. В общем, зрелище, открывшееся Хайне, мало отличалось от той картины, которую она наблюдала бы, стоя на дворцовой площади.

В первый миг ее пронзило ужасом. Девочка поверила, что стоит там, в нескольких шагах от Верховных лордов, которые пришли за ее жизнью. Но никто из магов по-прежнему ее не замечал, и ужас отступил, вытесненный другими чувствами. Видя перед собой плоские силуэты, Хайна, конечно, понимала, что это образы всамделишных людей, ведущих всамделишное сражение. Она от души желала победы одним и поражения другим, она переживала, пугалась, злилась, жаждала мести… и даже не подозревала, что все это – лишь бледное подобие чувств, которые испытывает человек, наблюдающий за битвой «вживую». Теперь, когда она слышала крики раненых, падающих на мостовую, видела отчаянные глаза защитников, понимающих, что их осталось совсем немного, и торжествующие лица врагов, предвкушающих скорую победу, ее захлестнули сочувствие, ярость, азарт, ненависть, жажда действия. Ей хотелось наброситься на этих высокомерных, самоуверенных стариков в разноцветных плащах, кусать их, царапать, бить, пинать…

Искушение было так велико, что Хайна, наверное, не удержалась бы, и одна Хозяйка знает, к чему бы это привело. Но в последний миг, когда девочка уже подобралась, чтобы прыгнуть на зеленую спину лорда Септимуса, маячившую в двух шагах от нее, взгляд ее скользнул по цепочке защитников и запнулся на лице Кассия.

Бывает так, что все душевные силы человека сосредоточены на каком-то одном желании. Словно одержимый неуемным духом голодного зверя, человек прет к своей цели напролом, сметая преграды, которых даже не замечает. И вдруг его взгляд случайно падает на какую-нибудь памятную вещицу – игрушку выросшего сына, расшитый пояс, подаренный невестой в день сговора, бабушкину прялку, подле которой выслушано столько песен и сказок. Человек останавливается, пораженный, словно налетел с разбегу на стену. И мигом забывает о своем жгучем желании.

Нечто подобное произошло и с Хайной. Только что ее переполняло желание любой ценой уничтожить Верховных лордов, а тут она едва не забыла об их существовании. На нее вдруг нахлынули детские обиды, горечь и острая жалость к себе, тоска по любви и вниманию со стороны отвергших ее родичей. Лицо Кассия, такое похожее и такое непохожее на лицо деда, словно открыло подвалы ее памяти и выпустило духов, о существовании которых она давно забыла или никогда не подозревала.

Оказывается, любовь Аины, Ланы и Алмели, дружба Зельды и Вачека, симпатия и уважение Кармала так и не залечили до конца рану, нанесенную Хайне родными – матерью и отцом, братьями и сестрами, тетками и дядьями. Дедом. Оказывается, все эти годы она жила, пряча от самой себя надежду как-нибудь исправить свое кошмарное детство. Ей вдруг вспомнилось, как, поселившись у Ланы, она первое время ловила себя на мечте о случайной встрече с кем-нибудь из родичей, проданных на Плоскогорье. «Знаешь, – говорил ей встреченный родич, – ты мне очень нравишься. Там, в горах, я всегда хотел подойти к тебе, поболтать, посидеть рядом, но боялся разозлить лорда. Зато теперь мы можем говорить друг с другом сколько захотим. Правда, здорово?» Ей так нужно было знать, что хоть кто-нибудь из людей, родных ей по крови, не считает ее мерзким уродом, не имеющим права жить в этом мире!

И вот минувшей ночью мечта сбылась. Нет, сбылось то, о чем она даже не смела мечтать! Кассий – маг, единственный наследник Верховного лорда, принадлежал к цвету рода. О нем будут помнить и говорить, им будут гордиться, когда не останется никого из ныне живущих родичей. И этот человек выразил свое расположение к белому уродцу, дал понять, как ценит Хайну, как она ему дорога. «Знала бы ты, как я мечтал с тобой познакомиться!.. Еще наговоримся… Береги себя!» Каждое слово проникло в ее душу и легло бальзамом на старую, но, как выяснилось, все еще живую рану. А его прощальное объятие – немыслимый, невозможный для сгорна жест – стало для Хайны жестом приветствия. Ее наконец приняли и признали за свою.

И все это она осознала только сейчас, увидев Кассия на площади. Словно кто-то вставил последнюю недостающую детальку в нутро сломанной музыкальной шкатулки. Щелк! – и заиграла прекрасная нежная музыка.

Крик упавшего мага выдернул Хайну из ее грез и вернул к устрашающей действительности. Верховные лорды смели защитников из предпоследней цепочки и подошли к последнему рубежу. Маг, стоящий рядом с Кассием, расстегнул плащ и достал Красный айкас, после чего снова положил руку Кассию на плечо. Напротив них встали сразу два Верховных лорда – желтый и зеленый. Они одновременно подняли руки, и Хайна зажала себе рот, заталкивая обратно крик, рвущийся наружу. В полнейшем смятении она не могла сообразить, что ей делать, – то ли вернуться к раненым, среди которых в любую минуту может оказаться Кассий, то ли броситься к нему и загородить его от удара Верховных лордов.

Но, пока она металась от одного выбора к другому, произошло чудо. Желтый лорд, сотворив свое заклинание, внезапно рухнул на мостовую. Увидев это, зеленый, видимо, испугался, потому что в последнюю секунду направил удар не на Кассия и не на Джинакса, а на мага, стоящего справа от Джинакса. В ту же минуту на того же мага нацелился фиолетовый лорд.

– Малих!!! – заорал Кассий, стряхнув с себя руку товарища. – Хватайся…

Его крик утонул в оглушительном грохоте.

Выбор свершился сам собой. Зрение Хайны снова перенастроилось, и она бросилась к черному силуэту, оседающему на пол Пещеры. В его золотистой оболочке зияли две огромные дыры, из которых стремительно истекал серебряный дымок. Хайна сосредоточилась и поднесла ладони к той, что была больше. Бледно-золотистая пленка стянула края бреши, но ее не хватило, чтобы закрыть брешь целиком. Хайна прижала ладони к груди, словно вбирая в них исходящее от своего тела сияние, и снова протянула руки к ране. На этот раз брешь затянулась целиком. Девочка перевела дух и потянулась ко второй дыре, но тут обе оболочки – и золотистая, и радужная – начали вдруг стремительно бледнеть. Мгновение, – и свечение растаяло. Силуэт исчез.

– Гады! – закричала Хайна, позабыв об осторожности. – Вы за это поплатитесь!

Она «вынырнула» из пещеры на площадь как раз вовремя, чтобы увидеть перекошенную физиономию фиолетового лорда, получившего смертельный магический удар в живот.

– Кассий, второй готов! Кажется, у нас получается! – ликовал Джинакс.

– Сюда, милорды! Все сюда!!! – завопил, резво отступая, зеленый лорд, похожий на разжиревшую жабу. – Ко мне, если хотите сберечь свои жизни!

Вспомнив о том, что не знает силы своего Дара, Хайна удержалась от попытки прикончить лорда Септимуса, а вместо этого пошла за ним, чтобы подслушать, о чем он будет говорить с остальными Верховными. Не считая зеленого лорда, их осталось четверо, и все они, откликнувшись на зов, собрались вокруг жабоподобного.

– Я разгадал их замысел! – объявил лорд Септимус. – Их главное оружие – маг, которого опекает Джинакс. Остальные – мелкота, поставленная здесь, чтобы мы израсходовали на них часть своей силы. Нам нужно объединиться. Четверо ударят по Джинаксу, чтобы отбросить его вместе с Красным айкасом от убийцы…

– А кто он, кстати, такой? – перебил зеленого красный лорд. – И почему мы до сих пор ничего не слышали о маге, способном убивать Верховных лордов? Кто-нибудь знает его, милорды?

– Я не знаю, но догадываюсь, кто это, – раздраженно сказал лорд Септимус, недовольный тем, что его перебили. – Единственный ученик Отступника.

– Лорда Умбера? – уточнил Красный. – Но тогда он может быть по-настоящему опасен. По-моему, бить нужно не по Джинаксу, а по нему, и не вчетвером, а впятером.

– Да выслушайте же меня, милорд! – вконец разозлился жабоподобный. – Этот тип, конечно, опасен, но и очень уязвим. У него нет собственных защит, потому-то Джинакс и заслоняет его щитом Красного айкаса. Если вы сумеете оторвать их друг от друга, я убью выкормыша лорда Умбера одним ударом.

Хайну затрясло. Что же делать? Если она вмешается, попытавшись прикончить эту свору с помощью своего разрушительного Дара, могут погибнуть все. Если не вмешается – они убьют Кассия. Так ничего и не решив, она на заплетающихся ногах последовала за лордами.

Верховные остановились в дюжине шагов от Кассия и Джинакса. Остальные маги, почуяв недоброе, подошли ближе. Кое-кто воздел руки, насылая на врага заклятия, но лорды попросту не обратили на атакующих внимание. Они собирались с силами, чтобы нанести решающий, сокрушительный удар. Кассий после схватки с фиолетовым лордом, видимо, тоже восстанавливал силы. Во всяком случае, он стоял неподвижно, не пытаясь упредить удар Верховных.

Хайну вдруг охватило странное безразличие. Она как будто отделилась от себя самой – от своего ужаса, отчаяния, тоски – и повисла бездушной невесомой и невидимой тенью над полосой, разделяющей Кассия с Джинаксом и Верховных лордов. Минуты тянулись за минутами, как звенья медленно разматываемой чугунной цепи. Тишину, стоящую на площади, изредка разрывал треск – это маги били по Верховным своими магическими молниями. Били без надежды на успех, просто чтобы хоть что-нибудь сделать.

Но вот лорды разом зашевелились и, переглянувшись, подняли руки. И в тот же миг безразличие Хайны как ветром сдуло. Еще не понимая, что собирается сделать, она выбежала вперед, раскинула руки и заслонила собой Кассия и Джинакса.

– Нет, Хайна! НЕТ!!!

«Почему Кассий видит меня, если я невидима?» – успела она удивиться, прежде чем обрушившаяся лавина погребла ее под собой.

Глава 36

Ей снилось, что она лежит на полу своей пещеры, а рядом стоит Кассий и водит над ней сияющими золотыми ладонями.

«Аина была не права. Смерть – вовсе не конец всему. После нее по крайней мере остаются сны. Очень приятные сны. А может быть, и не только они».

Хайна открыла глаза и увидела Кассия, который водил над ней ладонями. Самыми обычными ладонями – не сияющими и не золотыми.

– Ну вот, – сказал довольный Кассий, выпрямляясь. – Говорил я, что не позволю тебе дрыхнуть целый год, и – пожалуйста! Трех дней не прошло, а ты уже в сознании. Еще три дня, и будешь бегать, как новенькая. А они посмели во мне сомневаться. Нет, какова наглость, подумай! Сомневаться в способностях самого могущественного мага Гор!

Хайна хотела утешить Кассия, сказав, что они, наверное, просто не знали о его целительском Даре, но вдруг поняла, что он шутит. Сгорн, родной брат лорда Хедрига и почти Верховный лорд смеется, точно беспечный нагорн! Ну и чудеса!

– А почему у самого могущественного мага Гор на мое исцеление ушло целых три дня? – лукаво спросила девочка. – Я обычно управляюсь с такими делами за несколько минут.

– Ого! – оценил Кассий. – А внучка-то в меня пошла! Ты ведь мне внучка? Или племянница?

– Пусть лучше будет племянница. Какой из тебя дед!

– Очень даже отменный! Ты не смотри, что я лицом гладок, эта хворь у магов долго не проходит. Зато душой я стар и мудр, как три горных лорда, вместе взятых! А что касается неприличных сроков твоего исцеления – вини во всем себя, моя радость. Если бы ты толково объяснила приемным родичам, что и как делаешь во время своих целительских забав, давно бы уже услаждала их взоры цветущим видом своей мордашки. У меня два дня ушло на то, чтобы разобраться в их путанных и противоречивых свидетельствах. Кстати, насчет приемных родичей… Не отправить ли к ним гонца с утешительной вестью?

– Погоди, – попросила Хайна – Посиди со мной. Расскажи, чем закончилась битва.

– Чем закончилась битва?! – Кассий сел на краешек ее ложа и смешно вздернул бровь. – И она еще спрашивает! Тобой и закончилась. Нет, ты скажи мне, шалая девчонка, кто тебя надоумил сунуться под общий удар пяти Верховных лордов?!

Хайна подозревала, что ругачий тон новообретенного дя-ди – шутка, но на всякий случай насупилась.

– Никто не надоумил, – сказала она обиженно. – Я сама. Они бы убили тебя, если бы я не сунулась.

– Ну, это еще вопрос! – запротестовал было Кассий, но, взглянув на огорченное лицо девочки, быстро передумал. – Хотя скорее всего ты права. Но мне интересно: ты знала, что делаешь? Знала, к чему приведет твоя героическая выходка?

– Нет. А к чему она привела?

– Твой щит отразил их удары, как зеркало. А может быть, не просто отразил, но и усилил. Во всяком случае, четверо из пяти Верховных упали, как кегли, и трое окочурились на месте. Четвертый, как выяснилось позже, оклемался и удрал, а пятый запросил пощады.

– Мой щит? Но у меня не было никакого щита. Я даже не знаю, как его наколдовать.

– А как наколдовать нос, ты знаешь? – усмехнулся Кассий. – Тем не менее он у тебя есть. Я твой щит своими глазами видел. Чуть не ослеп от его сверкания.

– Да, Кассий, я как раз хотела спросить: как вышло, что ты меня увидел, – ну, там, на площади, – а остальные – нет?

– Я бы и сам не прочь кого-нибудь об этом спросить, – признался он, почесав в затылке. – Хотя догадка у меня есть. Наверное, часть моего магического дарования происходит из того же источника, что и твой Дар. Мы же родня, верно? Не так давно выяснилось, что я умею делать массу трюков, которые другим магам неведомы. И наоборот, понятия не имею о вещах, известных каждому ученику-первогодку. Я думал, что причина тому – особенности моего обучения у лорда Умбера. Но теперь склоняюсь к мысли, что особенный я сам. Я единственный из всех сгорнийских магов видел тебя, когда ты была в своем магическом пространстве. Только я сумел применить твой способ исцеления… Кстати, я обещал поблагодарить тебя от имени исцеленных тобой магов. – Кассий встал и вполне всерьез отвесил Хайне поясной поклон. – Ты спасла три с лишним дюжины душ, не считая меня, Джинакса и тех магов, до которых Верховные не успели добраться благодаря твоему вмешательству.

Хайна просияла от гордости, но тут же помрачнела.

– А погибли многие?

Кассий снова сел. И отвел глаза.

– Восемь человек. Не так много, если подумать, сколько могло погибнуть, но все равно… Очень жаль Малиха. Остальных, конечно, тоже, но их я не знал, а с Малихом успел подружиться.

– Я пыталась его спасти, но не смогла, – печально сказала Хайна. – Его поразили сразу двое лордов.

– Лорд Септимус и лорд Трегор, – кивнул Кассий. – Оба мертвы, чему я очень рад.

– А кто из Верховных спасся?

– Лорд Эстерис и лорд Жорус. Эстерис сдался, а Жорус под шумок сбежал.

– Он не станет мстить?

– Вряд ли. Лорд Эстерис уверяет, будто Жорус не в себе. Причем в прямом смысле слова. Его конек – магия переноса. Другими словами, большую часть жизни лорд Жорус провел в шкуре всевозможной живности, и это заметно повлияло на его рассудок.

– А что будет с учениками Верховных?.. Ой, Кассий! А что с ними сделалось перед битвой? Их кто-то заколдовал? Ты, да?

– Ну, по правде говоря, я. – Кассий картинно потупился, чем окончательно развеселил внучатую племянницу. – Видишь ли, одна из моих особенностей заключается в том, что я в упор не вижу магических щитов – кроме, как выяснилось, твоего. А магические щиты в свою очередь не реагируют на меня. Мои заклинания проникают сквозь защиты незаметно для того, кто их ставит. Благодаря твоему отцу ученики Верховных лордов не представляли для нас серьезной опасности, но их было много, а наши шансы и без того…

– Благодаря моему отцу? – перебила его пораженная Хайна. – Как это? Разве Хосын – маг?

– А, так ты еще не слышала эту замечательную историю! – рассмеялся Кассий. – Ну так я тебя сейчас позабавлю.

И он с видимым удовольствием поведал ей о небывалой стычке между Верховными и простыми горными лордами.

Однако его рассказ произвел на Хайну совсем не то впечатление, на которое он рассчитывал. К удивлению Кассия, глаза девочки наполнились слезами, и она отвернулась к стене.

– Что с тобой, моя девочка? Чем я тебя огорчил?

Это ласковое обращение окончательно сломило волю Хайны. Плотина сдержанности не выдержала напора чувств.

– Мой… Мой отец… ни разу в жизни… со мной не поговорил… – рыдала она, закрыв лицо руками. – Он просто… не замечал меня… Он промолчал, когда… лорд… дед велел отдать меня сайлахам…

– Бедная девочка! Как это тяжело… как страшно пережить такое. Мне горько и стыдно за моих родичей. Не удивлюсь, если ты никогда не сможешь их простить. Но поверь мне: они понимают, что обходились с тобой жестоко и несправедливо. Понимают и раскаиваются. Хосын не побоялся заступиться за тебя перед Верховными лордами, и только благодаря ему сгорны не поддались на их уговоры и не сняли заслон. А Хедриг… Хедриг места себе не находит с той минуты, как узнал, что ты в опасности. Он совершенно замучил меня магическими вызовами и мольбами спасти тебя.

Хайна зарыдала еще горше. Кассий положил руку ей на плечо, но говорить больше ничего не стал. Такую боль не заговоришь, ее нужно выплакать. Ждать пришлось долго, но постепенно рыдания перешли в тихие всхлипывания, сначала частые, потом все реже. Судорожно вздохнув напоследок, Хайна повернула голову.

– А ты правда мечтал со мной познакомиться? – спросила она, шмыгнув носом.

– Еще бы! – Кассий даже засмеялся от облегчения, обрадовавшись возможности переменить тему. – С того самого дня, как… Нет! – оборвал он сам себя. – Эту историю нужно рассказывать иначе. Она настолько величественна, в ней переплелось столько судеб – и людей, и целых народов, ее истоки уходят в такую глубину веков, что когда-нибудь за нее возьмутся дюжины сказителей и поэтов. Она обрастет вымышленными подробностями и красочными преувеличениями и в конце концов превратится в дивную сказку, которую наши далекие потомки будут рассказывать своим детям долгими зимними вечерами. И главной героиней этой сказки будешь ты, моя внучка-племянница. Нет ничего удивительного в том, что я мечтал с тобой познакомиться. Судьбе было угодно, чтобы именно у меня собрались все лоскуты этого грандиозного полотна. Именно я сумел первым сложить из них законченную картину. А ты будешь первой, перед кем я ее разверну. Даже нетерпеливый повелитель нагорнов, который мнит себя едва ли не главным живописцем, пока не видел последних фрагментов. Я получил их только вчера – от лорда Эстериса, который отказался разговаривать с кем бы то ни было, кроме великого и могучего меня. Бедняга до сих пор не подозревает, что решающий удар, сразивший четверых Верховных лордов, нанес вовсе даже не я. Но оно и к лучшему. Благодаря этому мы с тобой опередили остальных собирателей лоскутов. Ну как, ты готова услышать свою сказку?

Хайна, которая слушала Кассия, затаив дыхание, молча закивала.

– Тогда начнем… А с чего же мы начнем? Наверное, все-таки с владыки нагорнов, ведь без него, как ни крути, никакой истории не получилось бы. Итак, жил-был на свете монарх, который правил на редкость благополучной страной. Его подданные давно позабыли о войнах, мятежах, разгуле стихий, неурожаях и прочих моровых бедствиях. И всех такое положение вещей только радовало… кроме монарха, который отчаянно тосковал по старым недобрым временам с их ратными подвигами и былинными героями. Чтобы хоть как-то скрасить скуку сытого рутинного существования, монарх развлекался, собирая старые легенды. Однажды до его ушей дошла легенда, повествующая о катастрофе, которая постигла мир больше сотни дюжин солнц назад.

– Легенда о Белой деве? – не утерпела Хайна.

– Совершенно верно. Она тебе знакома? Тогда я ее пропущу.

– Не надо! Я хочу услышать всю сказку целиком!

– Тогда мне придется проговорить целую ночь, и кто-нибудь нам обязательно помешает. Сюда набьется толпа слушателей, места всем не хватит. Они начнут перебивать, расспрашивать, просить, чтобы я повторил то или объяснил это… Не знаю, сумею ли вообще закончить. Лучше уж соглашайся на сокращенный вариант.

– Ладно, – неохотно согласилась Хайна. – Но если мне что-нибудь будет непонятно, я тоже начну перебивать, расспрашивать и просить объяснений.

– Договорились, – сказал Кассий. – Вернемся к нашему монарху. Легенда о Белой деве его пленила. И не только тем, что приоткрыла завесу тайны вокруг возникновения этого мирка, лишенного всякой связи с Большим миром, но и тем, что намекала на новую тайну. Описание Белой девы напомнило придворному магу нашего монарха о древнем обычае народа гор, предписывающем приносить белых младенцев в жертву священному зверью. Когда до монарха и придворного мага дошел слух о том, что один из таких младенцев выжил, оба пришли в невероятное возбуждение. Монарх загорелся идеей воспитать вторую Белую деву, которая уничтожит границы, воздвигнутые первой. А у придворного мага появилась надежда покончить с угрозой, висевшей над ним большую часть его жизни.

Дело в том, что придворный маг был мошенником. Он носил титул Верховного лорда, самый высокий титул у магов народа Гор, не имея на это права. По закону магов, каждый Верховный лорд выбирает себе преемника, которому перед смертью передает свой главный магический талисман и тайну, хранимую Верховными лордами. Талисман будущий придворный маг получил, обманув доверие учителя, а тайна так и осталась для него тайной. Мошенник выждал две-три дюжины солнц – за это время умерли почти все старые Верховные лорды, которые могли его разоблачить, – а потом явился на Большую встречу магов в мантии лорда. Подозревавшие его в обмане – их было немного – предпочли промолчать, опасаясь коварства нового обладателя Красного айкаса, а остальным не пришло в голову усомниться в его правах.

Только два обстоятельства омрачали торжество самозванца. Во-первых, один из Верховных лордов прежнего поколения жил и здравствовал. А во-вторых, мошенник, как ни пытался, не сумел проникнуть в тайну, которую не открыл ему учитель. Единственное, что ему удалось узнать, – это что тайна как-то связана с катастрофой, отрезавшей Горную страну от остального мира.

Оба обстоятельства грозили мошеннику разоблачением, которое могло стоить ему если не жизни, то звания мага. Верховные лорды, узнав об обмане, о предательстве по отношению к учителю, наверняка наложили бы пожизненный запрет на его занятия магией. Но удача была на стороне самозванца. Старик лорд, который легко вывел бы его на чистую воду, заперся в своей башне и оборвал все связи с магами. А мошенник научился ловко избегать разговоров, способных выдать его невежество. Однако страх разоблачения по-прежнему висел над ним зловещей тенью. Появление девочки, обладающей сходством с Белой девой, виновницей той самой катастрофы, давало надежду на чудесное избавление от угрозы, которая отравляла ему жизнь.

Поэтому придворный маг горячо поддержал монарха в намерении приручить девочку. Во владения горного лорда, главы рода, пощадившего обреченного ребенка, был отправлен первый советник государя с фургоном, полным богатых подарков, и поручением привезти девочку ко двору. Неисполнение этого поручения сулило советнику серьезные неприятности, поэтому он добавил к дарам повелителя бальзам, смягчающий самые упрямые и воинственные сердца. Горный лорд, вкусив бальзама, не только согласился отпустить девочку, но и отблагодарил советника, сделав ему весьма необычный подарок. Он взял у посланца монарха Красный айкас, который придворный маг одолжил советнику, чтобы оградить его и девочку от опасностей путешествия, и прочитал над Камнем заклинание, сыгравшее во всей этой истории поистине роковую роль. Это заклинание в конечном счете стоило жизни не только советнику, но и придворному магу, и еще пятерым Верховным лордам.

– Неужели могущество деда настолько велико? – поразилась Хайна.

– Нет, моя радость, магические способности горных лордов весьма и весьма скромны. Однако при всей своей незначительности их заклинания обладают одним замечательным свойством: самые могущественные маги не могут их отменить, не убив горного лорда, сотворившего заклинание. Больше того, зачастую маги попросту не видят чар, наложенных горными лордами. Позже ты поймешь, почему это обстоятельство имело для нашей истории такое большое значение. А пока позволь мне продолжать…

Дальше Кассий рассказал о страстях, терзающих душу первого советника, о беспокойстве лорда Хедрига, который заподозрил, что его надули, и обратился к брату-магу с просьбой раскрыть тайну Бледной нежити, о собственных изысканиях и сведениях, полученных от лорда Умбера, чей взор проник сквозь немыслимую толщу веков и помог понять причину необъяснимой нелюбви сгорнов к детям белой масти. Об открытии Малиха, сделанном в годы его обучения у лорда Трегора, об оскорбительном пренебрежении мастера к открытию ученика и годах, потраченных Малихом на поиски доказательства своей правоты. О том, как доказательство было получено, и о поразительной реакции лорда Региуса, к которому Малих обратился за поддержкой.

– Надо сказать, что ему еще крупно повезло. Выбери Малих для доверительной беседы любого другого Верховного лорда, и его скорее всего просто потихоньку убили бы. Верховные не только отлично знали о Границах в магическом пространстве, но и помогали чужакам стеречь их, за что чужаки и наградили их когда-то Талисманами, умножающими магическую силу. В этом и заключалась страшная тайна Верховных лордов, в которую так и не сумел проникнуть лорд Региус. Появление Малиха с его рассказом повергло самозванца в панику. Он догадывался, что открытие Малиха угрожает кровным интересам Верховных, и понимал, что нужно принимать срочные меры. Но какие? Любое действие почти неминуемо вело к его разоблачению, потому что подразумевало объяснение с Верховными. Поэтому лорд Региус просто вытолкал Малиха взашей, сделав вид, что не поверил ему. Но Малих отличался проницательностью. Он разглядел страх лорда Региуса и пришел к выводу, что его открытие – кость в горле Верховных. И, если он, Малих, собирается просветить других магов, ему нужно соблюдать крайнюю осторожность. Лучше всего отложить просветительскую работу до Большой встречи, где разговоры магов не привлекают к себе внимания.

Потом Хайна услышала о коварном замысле первого советника, который тайно явился на Большую встречу и вовлек Малиха и еще нескольких магов в заговор с целью устранить лорда Региуса и владыку нагорнов.

– Не успели заговорщики ударить по рукам, как владыка срочно отозвал лорда Региуса с Большой встречи. Тут я, признаться, кое-чего не понимаю. Может быть, ты объяснишь, какая нужда гнала Кармала, и почему ты оказалась в его покоях в ту минуту, когда заговорщики пришли за жизнью владыки и придворного мага? – спросил Кассий.

Хайна с радостью удовлетворила его любопытство.

– Так-так, – пробормотал Кассий. – Твою Алмель нужно непременно включить в нашу сказку. Ты уверена, что она не ведьма? Тогда каким чудом ей удалось раскусить обманщика, которого не заподозрил ни один из магов?

– Алмель очень, очень умная! – с гордостью сказала Хайна. – Но почему это так важно? Я имею в виду – почему важно, что я оказалась в покоях владыки?

– Потому что твое присутствие, как и заклинание, прочитанное когда-то Хедригом над Красным айкасом, привело к путанице, которая обратила на тебя в высшей степени неблагосклонное внимание Верховных лордов и приблизила их конец. Заклинание Хедрига дало первому советнику возможность убить обладателя самого могущественного из Талисманов. Это было неслыханно! По представлениям Верховных лордов, мага, защищенного Талисманом, могли поразить только Верховные и только объединенными усилиями. Бездарь, да еще нагорн, совершивший это невероятное деяние, переворачивал все их представления о мироустройстве. Естественно, что они старались во что бы то ни стало придумать разумное объяснение случившемуся.

Сначала, когда они ничего о тебе не знали, вина была возложена на Малиха с товарищами. Это тоже противоречило убеждениям Верховных, но деваться было некуда – все остальные маги во время убийства лорда Региуса пировали в Зачарованной роще. Малих, Джинакс, Вайтум и Отрикс обрели репутацию исключительно одаренных злодеев, что сослужило этой четверке добрую службу, поскольку Верховные никак не решались объявить заговорщикам войну. Ведь теперь одаренность злодеев была усилена Красным айкасом. Потом до лордов дошел слух об утрате Малихом Дара, и они все-таки решили покарать заговорщиков. Это заставило Джинакса, Вайтума и Отрикса покинуть свое убежище и отправиться во дворец владыки нагорнов выручать пленного Малиха, который после утраты Дара остался совершенно беззащитным. Склонив на свою сторону Мирама, троица с помощью магии проникла во дворец, а там Малих и Джинакс нашли тебя и упросили вернуть им Дар, которого ты их лишила.

– Они не просили! – возмутилась Хайна. – Я сама!

– Просили. Ты просто не поняла их, потому что они обратились к тебе на древнем языке сгорнийских магов. Но, как бы то ни было, ты вернула им Дар, и они покинули дворец. А потом лорд Трегор, самый непримиримый враг заговорщиков, проник в сознание Мирама и узнал о тебе. О твоем спасении от гибели в пасти сайлахов, об огромном выкупе, который заплатил владыка моему брату, о том, что ты была в комнате владыки, когда первый советник убил лорда Региуса, о Даре, возвращенном тобой Малиху и Джинаксу. Из всего этого лорд Трегор сделал свои выводы и объявил тебя чудовищем, наделенным немереной и враждебной сгорнам магической силой. Ты убила лорда Региуса, ты передала его Красный айкас мятежникам, восставшим на законы сгорнов, магов и Верховных лордов, ты вернула злодеям Дар, утраченный из-за их участия в убийстве лорда Региуса… Ты – враг всем сгорнам, а главное – враг чужакам, которым служат Верховные. Чужакам, отрезавшим нас от мира в реальном и магическом пространстве.

– А это еще почему?!

Кассий криво усмехнулся.

– Ни за что не догадаешься! Потому что чужаки не возражали против обычая сгорнов приносить в жертву белых уродцев. Видишь ли, Верховные лорды не знали ни легенды о Белой деве, ни древней истории о девочке, едва не погубившей племя наших предков. Кроме того, они никогда не видели чужаков и не имели понятия, как они выглядят. А потому у них не было оснований связать могучий Дар неведомой силы с цветом кожи и волос его обладателей. И невмешательство чужаков в варварский обычай сгорнов полностью убедило наших лордов в том, что ты не можешь быть потомком и наследником чужаков.

– А ты считаешь, что я и другие белые уродцы – потомки чужаков? – хмуро спросила Хайна. – Почему же тогда чужаки позволяют сгорнам нас убивать?

– Наверное, они просто не подозревают о вашем существовании, – мягко, словно утешая ее, сказал Кассий.

Хайна неожиданно соскочила с кровати.

– Значит, твоя сказка еще не закончена! – решительно объявила она. – Ее героиня должна уничтожить Границы, разыскать чужаков и спросить их, почему они бросили на произвол судьбы дочерей, которых отдали в жены мужчинам чужого племени. Почему их никогда не беспокоила участь детей, родившихся у этих женщин? Почему они забыли, что в наших жилах течет их кровь?

– Ну что же, – серьезно сказал Кассий, задумчиво разглядывая внучатую племянницу, – значит, узор оказался еще сложнее, чем я думал.

Эпилог

Окраинные земли южного Плоскогорья малопригодны для жизни. Свободно гуляющие здесь ветра не дают подняться ни дереву, ни траве, ни посевам. Дожди вымывают плодородную почву, и водопады уносят ее в пропасть. Поэтому ферм на юге практически нет, другие селения тоже редки, и живут там одни каменотесы да собиратели целебного лишайника, который нигде больше не растет. И те и другие бедны, как сгорны-отшельники: ни купцу, ни бродячему ремесленнику от них никакой прибыли, а уж о бродячих актерах, сказителях и поэтах и говорить нечего.

Одним словом, вид странника в этих местах непривычен. Тем более – странника, восседающего на спине породистой лошади из конюшен Владыки. А если таких странников целых три, все южное селение бросает работу, выходит на дорогу и до вечера обсуждает событие, поглядывая в сторону поворота, за которым исчезли всадники.

Впрочем эти всадники вызывали пересуды везде, где бы ни проезжали. Уж очень странная подобралась компания. Зеленый юнец-нагорн в новеньком, с иголочки, гвардейском мундире. Сгорнийский маг средних, а по нагорнийским меркам – так весьма зрелых лет. И девушка лет шестнадцати, происхождение которой определению не поддавалось, потому что платье на ней было нагорнийским, плащ – сгорнийским, а цвет ее волос, бровей и кожи – совершенно невозможным для любого из двух народов. Такой белизны жители глубинки отродясь не видели.

Всадники миновали последний южный городишко и доехали до каменоломни, где дорога кончалась. Дальше на юг вела только узкая тропка, проложенная собирателями лишайника.

– Значит, ты не передумаешь? – спросил сгорн девушку, останавливая коня. – Не подождешь еще года два, чтобы я составил тебе компанию?

– Кассий, мы уже дюжину раз повторяли этот разговор! – воскликнула девушка. – Давай ты сам за меня ответишь.

– «Мы не будем ждать смерти лорда Умбера, которому оба желаем здравствовать долгие годы», – послушно пропищал сгорн.

Девушка засмеялась.

– Не может быть, чтобы мой голос звучал так противно! Но слова – да, мои. Могу еще добавить, что в любом случае сомневалась бы, брать ли тебя с собой. Вдруг эти белокожие маги ненавидят смуглых?

– Ну, сайлахам-то они точно никого не скармливают. Хотя бы потому, что сайлахи там не водятся. Ладно, давай прощаться, племянница! (При этих словах юнец в мундире посмотрел на сгорна с благодарностью.) По бездорожью не поеду, лихой всадник из меня так и не получился. Надеюсь, прощание не затянется на пол-луны, как во дворце, который вы, барышни, утопили в слезах.

Маг и девушка спешились и обнялись.

– Береги себя, детка, – ласково сказал сгорн. – Почаще выходи на связь, если, конечно, она там действует. И поскорее возвращайся, я буду скучать.

– И ты береги себя, Кассий. Присматривай там за моими приемными и неприемными родичами. Я тоже буду скучать по ним и по тебе.

Они еще раз обнялись и вернулись к лошадям. Сгорн, сев в седло, ускакал не оглядываясь, а девушка долго стояла и смотрела ему вслед. Потом обернулась к своему спутнику.

– Ну что, Вачек, поехали?

Юнец вздохнул, кивнул и тронул коня. Всю дорогу он лихорадочно подыскивал слова, способные выразить его невероятно сложное и сильное чувство к девушке, но, кроме банальной формулы «Прошу, раздели со мной стол, кров и ложе», ничего не придумал. А предлагать стол, кров и ложе отважной путешественнице, которая отправляется в далекие края, где никогда не ступала нога нагорна, – верх нелепости.

Девушка тоже молчала, незаметно наблюдая за спутником, угрюмо щиплющим редкую поросль над верхней губой. Она догадывалась о мучениях юноши, но не знала, чем ему помочь. Все становится таким сложным, когда вчерашний товарищ по играм, веселый и простодушный, превращается в воздыхателя, надежно утратившего дар речи.

– Я так и не понял, зачем ты к ним едешь, Хайна, – сказал наконец Вачек.

– Познакомиться. Расспросить о них и рассказать о нас. Уговорить, чтобы сняли ограждение. Ты же знаешь: ни у меня, ни у Кассия ничего не получилось. Мы просто не видим этих проклятых Границ. Все остальные маги бьются с ними уже больше трех солнц, и безуспешно. Кармал тоже страшно разочарован: он надеялся, что я сотворю ему широкую лестницу с ковровой дорожкой до самых Низинных земель, а я даже илшиговой тропки не могу проложить. Придется браться за дело с другого конца.

– А если они откажутся помогать? А если обидят тебя?

– Не обидят. Кассий говорит, что, если верить той картине, что видел лорд Умбер, белоголовые маги у них рождаются нечасто. И, судя по Белой деве, пользуются большим почетом. Надеюсь, мне удастся их убедить. А не удастся – обойдусь без их помощи. Подучусь у них немного и сама сворочу эти загородки.

Вачек вдруг увидел край обрыва и понял, что они уже подъезжают. А он так ничего ей и не сказал.

– Хайна!..

– Да?

– Ты… Я… э… не могу поехать с тобой?

– Ты же знаешь, что нет. Никто, кроме Кассия, не может.

– А если я так – по скалам, с веревкой?

– Сейчас ты увидишь эти скалы.

Через четверть часа Вачек стоял на краю плато, и мысль о скалолазании сама собой испарилась. А прощальных слов он так и не подобрал.

– Мне не хочется с тобой расставаться, Хайна. Я тревожусь за тебя. И за себя. Как я без тебя обойдусь? – Тут он испугался собственной смелости и неловко пошутил: – Вдруг кто-нибудь опять пробьет мне голову камнем?

Но Хайна шутки не заметила. Она подошла очень близко и крепко его обняла.

– Я вернусь, Вачек. Обещаю. Поцелуй от меня Зельду с малышкой.

Она ткнулась губами в полоску, гордо именуемую усами, и быстро подошла к обрыву.

Вачек стоял столбом и смотрел на девушку, неподвижно застывшую над пропастью. Ее очертания постепенно теряли четкость и расплывались синеватой дымкой. Потом сгусток тумана, отдаленно напоминающий девичью фигурку, отделился от края и поплыл вниз, к невозможно далекой земле.

Content

Варвара Клюева
Магия обреченных

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть третья

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог