Екатерина Лесина

Улыбка золотого бога

То не ветер по степи летит, то конь Унур-хана по-над травами стелется, копытами землю бьет, несет всадника быстрей стрелы и мысли быстрей. То не гром гремит, то конники Унуровы следом идут, оружны и доспешны, и горе тому, кого на пути своем встретят. И то не море перед ними – степь бескрайняя, травами укутанная, солнцем обласканная, неба необъятнее, воли вольнее. И сидит хан в седле, подбоченившись, смотрит вперед да любуется. Радостно сердце его свободою и милостью богов, что дали ему и коня, и воинов, а пуще всего – Туяацэцэг-синеокую, Туяацэцэг-круглоликую, Туяацэцэг-красавицу, жену разлюбимую. Куда ни пойдет хан – а с нею сердце остается, в руках ее ласковых, в заботе да тиши.

И хочется жить, и хочется петь, и кричать ветру навстречу, что вот оно – счастье человеческое. Но молчит хан, лишь улыбается, да пуще прежнего коня понукает. Лети, лети, каурый, неси хозяина туда, где небо подол спустило, сомни копытами твердь, взлети на небосвод, чтоб не золота-серебра, не шелку да парчи, не рабов с рабынями, а звезд собрать для Туяацэцэг…

Вот чудится – вздрогнула земля и вверх подалась, к небу выталкивая, и тут же, коварная, вниз ушла. И, оступившись, упал каурый, всадника придавил, да долго встать не мог, а как встал, увидели все: забрали боги хана, но легкую смерть подарили. С улыбкою ушел Унур.

То не птица в степи поет, то плачет горько Туяацэцэг-синеглазая, Туяацэцэг-круглоликая, о доле вдовьей, о муже ушедшем, о сердце разбитом. То не солнце, путь свой забыв, светом в ночи разлилось, то костры пылают, в честь хана ушедшего зажженные. То не грозные великаны землю разодрали, то раскрыли нутро ее для хана, чтоб схоронить по чести и достоинству. Но не позволит Туяацэцэг мужу своему одиноким за край мира идти, не останется жизнь доживать и горе горевать.

Живою вошла она в дом мертвый, велела одевать себя в наряды смертные, взяла все то, что ханом было дарено, а еще того, что шаманами дадено, и многого другого взяла, ибо мудра была Туяацэцэг – поди угадай, что в новом мире сгодится. И приняла она от людей дар последний – чашу с зельем травяным. Рабыням дала и сама выпила: пусть примут боги сей дар, пусть будут милосердны, вернув ей мужа.

Дурманят травы ласковыми снами, веки тяготят, грудь сдавливают, и вот уже не спит Туяацэцэг. Видится ей не утроба земляная, а степь необъятная, степь бесконечная, серебром лунных трав расшитая. И будто бы шепчут они ласково, за собою зовут, и будто бы видятся следы копыт, а вдали, у самого горизонта, и конь замер. Черен он, грива в землю, а сбруя золотом да каменьями сияет. Но не на них глядит Туяацэцэг – на всадника, что сидит в седле подбоченясь, плетку на бок свесивши, и улыбается по-доброму.

– Здравствуй, Туяацэцэг, – сказал хан, руки протягивая. Обнял крепко, поцеловал да к себе прижал, чтоб никогда уже не отпустить.

И снова летит конь, стелется по-над травами, тянется к горизонту, норовя попрать копытами твердь небесную, и вот-вот взберется к звездам да месяцу, что посверкивает хилым серпиком… Бесконечна степь, и бег бесконечен. И счастлива Туяацэцэг, а вместе с нею – Унур-хан, в ладони звезду сжимающий.

Дуся

Кто же из них? Кто?

Кто-кто-кто – стучится в висках мелкой дробью, кто-кто – бухает сердце. Кто? – скручивается ледяная спираль в животе. И от страха и оттого, что бояться утомительно, мне хочется спать. То есть спать мне хочется почти всегда, но сегодня особенно. Зеваю. Получается вызывающе нарочито, и мои дамочки брезгливо морщатся.

– Милая моя, с тобой все в порядке? – поинтересовалась Алла.

Правильно она сказала про порядок: по порядку их надо выстраивать, по ранжиру. По хронологии. И первой будет как раз она, Алла. Нет, сначала Аллочка, милая и застенчивая. Коса до пояса, васильковые глаза, в которых плескался восторг и робкое, стыдливое счастье, и оттого глядеть в них было страшно – а вдруг да выплеснется и затопит? Утонуть в чужом счастье – что может быть отвратительнее?

Аллочка – платья из набивного сатина и искусственного шелка, украшенные искусственными же цветами, и круглые, с ладонь, броши, вроде бы с разным рисунком, но все почему-то похожие друг на друга, как близнецы. Аллочка – польские духи и жирные тени, скатывавшиеся к уголкам глаз. Аллочка… Аллочка давно исчезла, сначала уступила место Алле – строгой и деловитой, потом Алле Сергеевне. Эта-то конченая стерва – короткая стрижка резких линий, галстук-удавка с красным пятном рубина и перстень-печатка. Алла Сергеевна не любит яркого света, потому и место выбрала у стены, где самый сумрак, еще и в профиль повернуться норовит, чтоб в глаза не смотреть.

Теперь мне вдруг интересно, куда счастье-то делось  – то самое, что пугало когда-то.

Хотя знаю: счастье украла Вероника, мой номер два. Имени своего она не любит, ей больше нравится Ника. Ника – это победа, и девушка у нас победительница. Сначала школьного конкурса красоты, потом городского, потом районного, потом… потом она увидела Гарика и победила еще и его, он-то, наивный, полагал обратное, но я знаю правду.

Ника доминирует даже здесь, даже сейчас. Место во главе стола – плевать, что из приборов на столешнице лишь ваза с вялыми хризантемами отвратного желтого цвета и хрустальная пепельница, плевать, что за столом сижу лишь я и Топочка. Ника все равно во главе. Вполоборота: высокий лоб, скулы-треугольники, нос чуть длинноват, а губы – полноваты, выпячены, зато подбородок идеален, и линия шеи, и бюст, и… и завидую я ей. Я им всем немного завидую.

– Что? – Ника поворачивается ко мне, небрежно отбрасывая волосы назад. В этом месяце она брюнетка, и должна признать, ей идет. Особенно хорошо сочетается с траурной чернотой платья. – Господи, да сколько можно молчать? Как будто кому-то и вправду жаль эту сволочь! Извини, Дуся, ты не в счет.

Извиняю. В тысячно-стотысячно-миллионный раз извиняю, хотя вряд ли им и вправду есть дело до меня и моих переживаний. А Гарика я любила. Да, любила. И теперь люблю. Только признаваться стыдно – засмеют.

– Ни-иик, ну мы же ждем, – протянула Топочка. Номер три. Победившая победительницу – так я ее называю. На самом деле Топочке просто повезло, обстоятельства сложились в ее пользу. Это как в лотерее выиграть. А Ника ее за выигрыш ненавидит, хотя ненавидеть Топочку сложно – больно уж бесполезное создание. Вообще их двое – Топочка и Тяпочка, похожи, как близняшки: субтильные, вечно дрожащие, с круглыми навыкате глазами и привычкой прятаться при малейшей угрозе скандала. Только Тяпочка у нас чихуа-хуа, а Топочка – так, недоразумение. Могла она? Нет, вряд ли… или могла?

– Заткнитесь обе! – рявкнула Алла Сергеевна. – Кому не нравится, вон дверь, не заперта.

– Действительно, шли бы вы, девочки, – промурлыкала Ильве, потягиваясь. – Не тратьте время попусту.

Все трое зашипели, беззвучно, но явно, по-женски, по-кошачьи, а Тяпочка заскулила. Тяпочка Ильве боится, и хозяйка ее тоже, и Алла Сергеевна с Никой, хотя скрывают, скалятся, будто улыбаясь, делают вид, что совсем-то им и не страшно. Еще как страшно. Ильве здесь самая опасная: у нее получилось родить ребенка. Думаю, рожала она его, исключительно чтобы развести Гарика с Топочкой и на случай «обстоятельств» (все же четвертый брак несколько настораживал) обеспечить сытные тылы. Развела. Обеспечила. Она вообще умная, Ильве, и красивая, почти такая же, как Ника, но в медвяно-золотых тонах – для кожи прозрачный липовый, для волос и глаз – гречишный, для губ – цветочный. Да, у Ильве все шансы, она и после развода умудрилась остаться хозяйкой в доме. Мать ребенка, единственного, горячо любимого Гариком и как две капли похожего на мать.

– Дуся, а он сказал, во сколько придет? – нарушила молчание Лизхен. Номер пять, последний номер… Но не идет к ней номер, уж больно она… иная. Белые волосы (не пшеничный блонд, и не платиновый, и не седина, как шипит Ильве, а именно благородный белый) зачесаны вверх, белая шаль трогательно обнимает плечи, белая кожа изысканно гармонирует с черным кружевом платья. Кресло-качалка, томик стихов в руках. За полгода ее пребывания в доме я так и не поняла, читает она их либо же носит с собой для поддержания образа. Лизхен нравится быть «в образе»: томные жесты, печальные взгляды, вздохи не к месту и сушеная роза меж страницами романа, который она пишет. Тайком, но как-то так, что все вокруг знают.

– Дуся, не спи! Тебя спросили, – Ника шлепнула на стол сумочку и, достав пачку сигарет, передвинула пепельницу поближе.

– В два.

– Дуся, в два? Дуся, ты что, прикалываешься? Какого черта тогда я приперлась сюда в двенадцать?

– Что за выражения, – Алла Сергеевна постучала пальчиком по циферблату часов, крохотные и строгие. Дорогие. Она у нас бизнесвумен, единственная, пожалуй, самостоятельная из всех. Могла? Наверное.

Все могли. Все врут. Все «в образе», я-то знаю. Единственное, чего не знаю, – кто.

– Как хочу, так и выражаюсь! – огрызнулась Ника. Щелчок зажигалки, трясущееся пламя, ментоловый дым. Лизхен тут же закашлялась, Топочка с Тяпочкой затряслись, а Ильве, брезгливо скривившись, заметила:

– От дыма цвет лица портится, а если еще и с алкоголем сочетать…

– Уж как-нибудь обойдусь без твоих советов. Нет, ну два часа еще мариноваться!

– Полтора, – тихо поправила Топочка, прижимая к себе Тяпочку. Они и одеваются похоже: синий джинсовый сарафанчик и синий джинсовый комбинезончик – детки-близняшки.

– Ну полтора. У меня, между прочим, планы имелись. Я, между прочим, не подписывалась тут торчать за просто так…

– За просто так, милая, ты задницы своей от кресла не оторвала бы, – заметила Алла Сергеевна. – И твое здесь ожидание, равно как и присутствие в доме, нужно прежде всего тебе самой.

– Ну да…

– Алла права, ты на завещание рассчитываешь, – Ильве забросила ножки на спинку софы. – Хотя, если разобраться, прав у тебя никаких…

– Можно подумать, у тебя…

– У меня прав больше всех. Я Игорю сына родила.

– Еще нужно разобраться, Игорю ли.

– Хочешь сказать…

– Хочу и говорю. Почему Алка не забеременела? Ал, скажи, у тебя хоть разок залет с ним был? Не было. И у меня не было. И у Топки. Лизок, ты у нас, случаем, не в положении?

– Простите? – Лизхен густо покраснела. – Вы полагаете… вы извините, но это вас не касается.

– Не касается, – согласилась Ника, выпуская очередную дымную завитушку. – Но понимаю, что нет. Дусь, ты про Гарика все знаешь. Кто-нибудь, кроме Ильки, от него рожал?

Никто. Ни жены, ни любовницы, ни случайные подружки… Не было писем с требованием признать отцовство, не было скандалов на тему «делать или не делать аборт», не было подброшенных младенцев с записками и трогательными историями о плодах случайных связей. Не было, и все тут, а те редкие «ситуации», которые все же случались, не выдерживали самой простой проверки. И поэтому Гарик так любит Ромочку.

Любил.

– Во-о-от… никто. А Илька взяла и сумела. Мать-героиня. Алка, тебе в голову не приходило, что она тут всех дурит?

– Есть медицинское заключение. – Алла Сергеевна болезненно поморщилась, потерла пальцами виски и поинтересовалась: – Дуся, если Ферниш сказал, что придет в два, то почему ты позвала нас к двенадцати?

– Действительно, почему? – Ника раздавила окурок в пепельнице.

– Да! – тявкнула Топочка. Или Тяпочка.

– Будьте так любезны, – попросила Ильве, а Лизхен просто вздохнула, томно, тягостно и громко.

Повисла тишина, и мне снова стало страшно – ледяная спираль достигла предельной точки сжатия и вот-вот начнет разворачиваться, и тогда я лопну. А в висках по-прежнему молоточки стучат: кто-кто-кто?

Кто из них убил Гарика?

Ильве

Догадалась. Эта жирная тупая корова обо всем догадалась. О нет, она не тупая, просто жирная, просто корова с мягким брюхом, бесформенным выменем, подушками щек и осоловелым, будто сонным, взглядом. Губы двигаются – жвачку жует, не «Орбит» или «Дирол», нет, корова пережевывает факты, фактики, вспоминает, сортирует, а потом… или уже?

Спокойно. Это всего-навсего нервы. Не может она ничего знать, никто не может, и Ника-стерва на крепость пробует, у нее положение тут самое шаткое, вот и бесится.

Сама виновата, думать надо было, что вытворяет. Единственно, о чем жалею, – не видела рожи Гарика, когда он свою благоверную с этим не то таксистом, не то стриптизером застал. Вот удар по самолюбию!

– Я собрала вас раньше, – корова очнулась от спячки и заговорила. Вот чему завидую – голосу. Куда ей такой, мягонький, ласковый? – Чтобы зачитать письмо, оставленное Игорем незадолго до смерти. Вероятно, он предполагал нечто… подобное, – запнулась. Дура сентиментальная, как можно такой быть? Он об нее ноги вытирал, а она любила. По-коровьи любила, молчаливо, с постоянным приглядом и вздохами. Кто сказал, что самые верные животные – это собаки? Нет, до коров им далеко.

А настроение улучшилось. Не знает она ничего. Не знает!

Потому что я – умная.

Дуся

– Письмо? Ну надо же, как мило, – Ника достала еще сигарету, раньше я не замечала, что она столько курит. – Гарик и письмо… с того света, ага.

– Милая, твой цинизм неуместен. Дуся, что за письмо?

Это не совсем письмо, а скорее послание. Пусть и звучит претенциозно, но зато суть отражает верно – письмо было мне, а им – диск с размашистой Гариковой подписью: «Моим девочкам».

Они – его девочки, а я так, подруга, соратница, единомышленница. Отвратные слова, как же я их ненавижу. Почти так же, как его девочек.

– Ну же, Дуся, не тормози. Слушай, может, по такому случаю шампанского? Или коньячку? А что, дерябнем за упокой души раба Божьего…

– Ты и так уже дерябнула, – кошачий зевок Ильве. Только теперь замечаю, что Ника пьяна. Влажный, дурноватый блеск в глазах, румянец, проступающий сквозь пудру, и резкий, слишком резкий запах духов.

– Слушай, ты, мамочка, перестань морали читать, а?

– Девочки, девочки, не надо ссориться!

– Не надо, – поддержала Топочку Алла Сергеевна. – Дуся, все-таки давай к делу, раз уж… такое.

Что ж, наверное, и вправду так лучше. Страх отступает, только руки дрожат немного и коробка с диском не открывается, я нажимаю, а она только гнется. Эти смотрят, но помогать не будут, им весело. Они меня презирают.

А я их. Равновесие.

Наконец у меня получается извлечь диск из пластика, зато пропадает пульт: сначала от телевизора, потом от дивидишника. Чувствую себя все более глупо, но вот как-то сразу и вдруг все находится, телевизор включается, дивиди тоже, и синий экран сменяется дрожащей, нечеткой картинкой.

Гариков кабинет, вон шкаф виден, корешки книг (тома солидных размеров и содержания), глянцевый, вызывающе несолидный журнал, небрежно брошенный, портьера, мраморный бюстик Наполеона на столе, ноут… легче смотреть на вещи, на Гарика – не могу, слезы наворачиваются.

– Ну что, здравствуйте, дорогие мои. – Он сидит, откинувшись на спинку кресла, по привычке покачивается взад-вперед и также по привычке улыбается.

– Здравствуй, здравствуй, – буркнула Ника, перебираясь на софу, оттуда лучше видно. – Дусь, сделай погромче, а?

Пожалуйста.

– Если вы просматриваете эту запись, то… – Гарик развел руки, точно пытаясь обнять экран. – То меня, как ни прискорбно осознавать, уже нет в живых. Конечно, вряд ли вас это сильно опечалило, скорее уж наоборот…

– Ох, – Лизхен ноготком смахнула слезу и поплотнее укуталась в шаль. – Он… он такой…

Особенный.

– Скотина, – фыркнула Ника. – Улыбчивая скотина.

Да, в этом она права, Гарик всегда улыбался. Грустно, расстроенно, опечаленно, неловко, небрежно, счастливо, самоуверенно – список оттенков бесконечен, я научилась читать их все. Я научилась видеть то, что за улыбками, и молчать о том, что понимаю.

– Теперь вы ждете наследства. Ты, Аллочка, думаешь, что имеешь право, поскольку дольше всех была моей женой. Сколько лет? Шесть?

– Семь, – прошептала Алла Сергеевна. – И три месяца.

– Ты, Вероничка, надеешься на прощение и мою к тебе жалость.

– Больно надо… подумаешь…

– Ты, Топочка, пришла, потому что все пришли. И ты была хорошей девочкой, правда, псину твою я все равно терпеть не мог, извини.

– Тяпочка – хорошая, хорошая моя девочка, – Топочка поцеловала псинку в нос. – Зачем он так говорит?

Ей не ответили.

– Ильве… ты мать моего единственного сына. Ты уверена, что получишь если не все, то большую часть.

Молчание. Прикрытые глаза, коготки, скребущие обивку дивана.

– Ну и Лизок, последняя моя любовь, лебединая песня. У тебя формальные права наследования, ты же вдова. Кстати, черный тебе всегда шел…

Пауза. Шелест бумаг. Картинка вдруг резко прыгает в сторону, выхватывая белый манжет, часы, запястье, пальцы, перстень на мизинце и серую папку на завязках, на которой красным фломастером Гариковой рукой размашисто выведено: «Завещание».

– Да, мои милые девочки, – Гарик поднял папку и придвинул вплотную к камере, отчего изображение расплылось серо-алыми пятнами. – Вот оно, то самое, посмотрите, подумайте, что там внутри и стоило ли из-за него убивать меня.

Вот. Он сказал это. Он снова сказал это!

– Конечно, вероятно, смерть откровенно криминальной не выглядит. – Голос Гарика по-прежнему весел, а лица не видно, папка заслоняет. Разглядываю картон, серый, неровный, с какими-то шерстинками, пятнышками, потертостями. – Вы слишком чистоплюйки, чтобы замараться, слишком трусливы, чтобы подставиться, слишком не хотите привлекать внимания к вашим играм, чтобы позволить начаться официальному расследованию…

– Да у него окончательно крыша съехала! – воскликнула Ника. Возражать ей не стали.

– Поэтому здесь, – Гарик положил папку на стол и постучал по ней костяшками пальцев, – здесь, милые мои дамы, моя маленькая месть. Я не знаю, кто из вас задался целью, но мотив есть у каждой…

Алла Сергеевна прикусила губу. Задумалась.

Ника остервенело жует сигарету. Фильтр измочалила, горько, наверное, а вкуса не чувствует. Топочка уткнулась лицом в Тяпочкину шерстку, на экран вроде бы и не смотрит. Ильве… Ильве накручивает на палец локон. Накручивает и раскручивает, и снова накручивает. Лизхен то ли дремлет, то ли мечтает.

Гарик на экране спрятал папку в стол.

– Завещание это составлено по закону, с соблюдением всех условностей, и опротестовать его не получится…

– Вот урод!

– Заткнись.

– …но у вас будет шанс урвать кусок. Полагаю, вы его не упустите, точнее, скорее надеюсь на вашу жадность, чем на честность. Так что… целую всех. Дуська, котенок, тебя особенно. Пожалуй, ты – единственная настоящая женщина в моей жизни. Прости, что поздно понял.

Лизхен

Женщина? Дуся – женщина? Смех, да и только, носорог в шелках, смотреть невозможно без содрогания. Как можно было довести себя до такого? Хоть бы на диету села, а то ест и ест, ест и ест, даже теперь губы шевелятся, будто пережевывает чего. И что он в ней нашел?

Дуся умная. Дуся проницательная. У Дуси чутье.

Фу. Права была мама, когда говорила, что следует держаться в отдалении от некрасивых людей – это заразно. Смотрю на Дусю, и ощущение премерзейшее. Выставлю. Да, первым же делом выставлю прочь. Я тут хозяйка. Единственная. Эти могут даже и не дергаться, разве что Ильве… все же ребенок, и Гарик – вот идиот – признал его. Витенька же говорит, что ребенок, как и я, наследник первой очереди, и просто так избавиться не выйдет.

Правда, он же предлагает дать Ильве отступных. Может, и вправду попробовать? Витенька умный, он всегда знает, как поступить правильно.

Дуся

– Ну и что это значит? – первой молчание нарушила Алла Сергеевна. – Дуся, ты можешь объяснить?

– А что объяснять? Тебе ж прямым текстом сказали, что фигушки ты что получишь. – Ника расхохоталась, но смех быстро перешел в икоту. – Ой… да… задолбал он… шуточки… воды…

Топочка, сунув Тяпочку под мышку, торопливо и неловко, расплескав по скатерти, налила из графина в стакан, который протянула Нике.

– Итак, – мягко начала Ильве, – Дуся, он тебе до того говорил? Может, упоминал о чем-то подозрительном? Письма с угрозами? Звонки?

– Нет.

Не было писем, не было звонков, не было ничего, что предвещало бы беду. Просто однажды Гарик уехал в командировку в Челябинск и умер. Сердечный приступ, ничего удивительного при его образе жизни – так мне сказали, уже на похоронах, торопливых, суетливых, каких-то ненастоящих, что ли. Мне даже сообщить не удосужились, знаю – из-за Лизхен: маленькая месть маленькой дряни. Уезжала я, видите ли, неудобно было меня беспокоить… и дело внутреннее, семейное. Она это несколько раз подчеркнула и добавила, что очень-очень любила Гарика и любит меня, а поэтому настоятельно рекомендует проверить сердце, ведь с моим весом нужно тщательно следить за сердцем.

– Хорошо. Тогда с чего он решил, что его собираются убить? И в конце концов, Дуся, что он придумал с завещанием?

– Не знаю.

Не поверили. Алла Сергеевна кивнула, Ника фыркнула, Топочка с Тяпочкой переглянулись, Ильве зевнула, а Лизхен заслонилась от всего происходящего шалью-коконом.

– Значит, будем ждать. Уже недолго, полагаю, нас ждет большой сюрприз.

Алла Сергеевна и не предполагала, насколько права.

Аким Андреевич появился вовремя и даже на полчаса раньше договоренного времени, за что я несказанно ему благодарна. Он вошел, как всегда, без стука, по-хозяйски поставил на стол изрядно потрепанный кейс коричневой кожи, рядом с ним положил фетровую шляпу и кожаные перчатки, прислонил к краю стола трость и только после этого церемонно поклонился.

– Добрый день, дамы. Прошу прощения, если опоздал. Надеюсь, ожидание не было слишком тягостным для вас? – Аким Андреевич хитро подмигнул мне.

– Здрасьте, – отозвалась Ника.

– Всецело разделяю ваше горе, – Аким Андреевич возился с замочками кейса, в движениях его мне виделась нарочитая неторопливость, отдающая даже не театром – балаганом самолюбования.

Он хороший человек, умный и энергичный, а мне следовало бы снисходительнее относиться к его маленьким слабостям. Тем более что их не так и много: показушная галантность, фетровые шляпы с лайковыми перчатками, костюмы стиля американских тридцатых, кейс, доставшийся от дедушки, и усы, придававшие Акиму Андреевичу вид не солидный, а скорее плутоватый.

Ну да разве в усах дело?

И с Гариком они были очень дружны, и о случившемся мне как раз Аким рассказал. Не его вина, что так поздно.

– Дусенька, радость моя, пересядь-ка, пожалуйста, вон туда, – он указал на другую сторону стола. – Или еще куда-нибудь… итак, дамы, приступим.

Желтый конверт с круглой печатью показался мне таким же фальшивым, как Аким Андреевич, который небрежным жестом фокусника сорвал печать и крохотным ножиком вспорол бумагу.

– Так уж вышло, что я имел честь свести более-менее близкое знакомство с каждой из вас, а посему до начала процедуры оговорю: данное завещание составлено согласно принятым юридическим нормам, вследствие чего попытки опротестовать его, вероятнее всего, ни к чему не приведут. Надеюсь, вы мне поверите на слово?

Молчание было ярким и выразительным. Аким же Андреевич, отложив конверт в сторону, с ленцой пролистнул бумаги. Он заставлял их ждать, томиться, гадая, что же придумал Гарик, и я простила Фернишу все слабости. Я почти любила его.

– Что ж, дамы, к делу. Находясь в здравом уме и твердой памяти… соответствующие справки и заключения прилагаются… Игорь Владиславович Громов распорядился принадлежащим ему движимым и недвижимым имуществом следующим образом. Так… моей первой жене за терпение и характер, а также в качестве извинения за разрушенный брак я оставляю десять процентов акций «Ивлоры»…

Губы Аллы Сергеевны едва заметно дрогнули. Улыбнется? Нет. А кроме акций, квартиру ей оставил, родительскую, в которую когда-то привел после свадьбы.

– Вероника в знак моего прощения получает два процента акций…

– Козел!

На Никину злость, как и на нее саму, никто не обратил внимания, только шикнули, чтоб заткнулась.

Топочка получила пять процентов и двухкомнатную квартиру, Ильве – пять и ее сын десять, естественно, дом, в котором они проживали, также оставался им. Тринадцать процентов досталось Лизхен. Она же получила драгоценности и несколько картин из коллекции, не самых дорогих.

– Вот стерва! – не выдержала Ника, пользуясь возникшей паузой.

– Погодите, но ведь получается… получается… – Ильве нахмурилась. – Всего сорок процентов акций получается? Аким Андреевич! А картины? А нефрит? И… остальное? Кому?

Аким Андреевич пригладил усы, огляделся, проверяя, готова ли публика внимать монологу, и громко зачитал:

– Оставшиеся шестьдесят процентов акций, а также прочее имущество, согласно приложенному списку, я оставляю Дульсинее Вадимовне Гвельской, человеку мне дорогому и любимому, пусть и не так, как ей бы хотелось. Прошу простить меня за все обиды, прими это наследство в знак благодарности за наше долгое знакомство.

– Ей? – взвизгнула Ника, вскакивая. – Ей?! Он оставил все этой… этой…

Алла

Да, этой! Этой стерве Дуське.

Молодец, Гарик, уел. Даже после смерти уел. А следовало бы подумать, следовало бы догадаться… Дуся с самого первого дня мне не понравилась, чуяло сердце, неспроста она целыми днями у Гарика просиживает. Чего ей надо было? А и понятно – влюбленная. Дульсинея. Дульсинея Вадимовна Гвельская… любила, видите ли, бабка высокую литературу… до сих пор от этих ее литературных разговоров мутит, как вспомню. Зал, стол, скатерть, свечи, блюдо с фруктами, пирожные, которые ни фигища не понятно как брать, в первый раз, когда я торт ложкой есть стала, Дусенька, вежливая наша, выпучила глазенки, а свекровушка моя, пусть земля ей пухом, и сказала, что девочка я умная, постепенно научусь.

Научилась. И торт вилкой есть, и про Вольтера разговаривать, и Толстого цитировать, и на Бунина с Паустовским ссылаться. А ее все равно на дух не выношу, влюбленную, одно утешает – уродина. И тогда, в девичестве, уродиной была – туша в шелках, маменькой-папенькой вусмерть избалована, в жизни ничего-то, кроме литературы своей, и не видевшая, – а теперь и вовсе расплылась. Как она только не померла еще? Свекровь все убивалась, что у Дусеньки здоровье слабенькое, а она и Гарика пережила, и нас всех поимела.

Одна радость – Нику аж перекосило. Ну да, это не чужих мужей отбивать, пусть теперь попробует на Дуську прелестями своими подувядшими повоздействовать. Остальные… Топ-Топа, ласковый ребенок, вежливый. Бесполезный. Эта будет делать то же, что и все. Ильве… попробовать договориться? Она не глупа, только жадная очень и беспринципная. При удобном случае кинет и не икнет. Нет, опасно связываться. Лизхен тоже темная лошадка. Откуда она вообще появилась? Где Гарика подцепила и, главное, чем? Но Дуся, Дусенька, Дульсинея. Ну уела, ну уела… ничего, все еще можно исправить, все… только подумать хорошенько. Не спешить, не пороть горячки, подумать, проконсультироваться с умными людьми, а там и решать.

Дуся

– Он все ей оставил? Вот так взял и просто оставил этой… этой… – Ника указала на меня дрожащею рукой. – Взял и оставил?

– Взял и оставил, – спокойно повторила Алла Сергеевна, поднялась, подошла и, протянув руку, сказала: – Поздравляю, Дуся, ты получила то, что причитается. Все верно. Все заслуженно.

Верно, заслуженно. Только не нужно. Как он посмел так со мной? Взять и откупиться? Акции, деньги… да не нужно мне ничего этого! Не нужно! А они смотрят, думают: какая я хитрая, как верно все рассчитала, втерлась в доверие, окрутила, обманула. И не поверят, если скажу – не знала. Да и не знала ли? Он намекал ведь, вскользь, шутками, случайными оговорками, на которые я предпочитала не обращать внимания. Получается, к своей выгоде.

– Да, Дуся, поздравляю, – Ильве не пыталась скрыть издевки в голосе. – Верный друг… следовало бы догадаться.

– Но это же хорошо, да? – подала голос Топочка. – Пять процентов – это тоже много? Это лучше, чем ничего?

– Лучше, лучше, – уверила ее Ника. – А шестьдесят еще лучше.

И рявкнула:

– Не будь дурой! У нее вообще прав никаких нет! Она тут посторонняя! Никто, понимаешь? Пустое место.

– Уже не пустое, – это Лизхен. Сердитая, раскрасневшаяся от злости, не пытающаяся скрыть обиды Лизхен. – Извините, Аким Андреевич, но я, со своей стороны, буду подавать в суд. Мне положена доля…

– И Ромочке тоже, – перебила Ильве. – Ромочка наследник первой очереди. Наравне с Лизой, естественно.

– Ваше право, – ответил Аким Андреевич, до сего момента хранивший вежливое молчание. – Но для начала, может, позволите дочитать? Немного осталось. Итак, условие, выдвинутое завещателем, на мой взгляд, существенно меняет всю картину. Согласно последней воле Игоря Владиславовича Громова, настоящее завещание вступает в силу лишь после того, как будет найден его, то бишь Игоря Владиславовича Громова, убийца. Доказательства вины должны быть представлены комиссии из пятерых человек, которых завещатель указал в качестве доверенных лиц. Если в течение полугода имя не будет названо либо же названо, но доказательства сочтены недостаточно убедительными, чтобы большинством голосов признать вину обвиняемой личности, данное завещание теряет силу. Вследствие чего все движимое и недвижимое имущество надлежит разделить следующим образом: восемьдесят процентов акций переходят в распоряжение Дульсинеи Вадимовны Гвельской, а также она получает право распоряжаться оставшимися двадцатью процентами акций с обязательством передать их Роману Игоревичу Громову по достижении последним возраста двадцати одного года. Вот, кажется, и все. От себя добавлю, что я вхожу в число тех, кому предстоит выносить решение по… по пункту вины. Это меня не слишком радует, но отказать другу в просьбе я не мог. Увы. И еще, в качестве бесплатного совета, я бы настоятельно рекомендовал вам не пытаться решить проблему самостоятельно. Наймите специалиста.

– Он… он же урод! Псих! Он ненормальный! – первой не выдержала Ника. – Да что он о себе возомнил! Призрак папаши Гамлета! Отмстите за смерть мою…

– Если вдруг надумаете, – Аким Андреевич оставил выпад без внимания. Он аккуратно сложил бумаги, выровнял стопку, сунул обратно в конверт, тот самый, желтый с красной печатью, а конверт – в кейс. Потом закрыл замочки, любя и любуясь, провел ладонью по потрескавшейся коже и продолжил: – Если все же надумаете обратиться к специалисту, то могу порекомендовать одного в высшей степени толкового человека. Берет дорого, работает чисто. Умен. И, что в данном случае важно, терпелив.

– Аким Андреевич, как вы думаете… при определенных обстоятельствах нам удалось бы достичь полюбовного соглашения? – Алла говорила медленно, тщательно подбирая слова. – Вы ведь умный человек, вы понимаете, что последний пункт… несколько слишком. Глупая шутка. Последняя месть, хотя нам-то мстить не за что, это у нас были обиды.

– И мотивы. Прошу прощения, но боюсь, что вам все же придется следовать выдвинутым условиям. Да, простите, чуть не забыл, Игорь Владиславович оставил еще ряд документов незавещательного плана. Во-первых, – конверт Аким Андреевич достал не из кейса, а из кармана пиджака, – здесь шесть дарственных с правом распоряжаться одной шестой частью этого дома. Игорю это показалось справедливым. В отличие от завещания, распоряжаться дареным имуществом вы можете немедленно. Во-вторых, вам, Дуся, оставили вот это.

Третий конверт, из листика в клеточку, сложенный треугольником, на котором синими чернилами выведено: «Это ключ к ключу, который открывает дверь времен». Внутри прощупывался плоский длинный ключ. Сердце ухнуло в пятки: неужели Игорь оставил мне и Толстого Пта?

– Будьте уверены, все формальности соблюдены.

– И когда я могу забрать его?

– Когда захочешь. Хоть сейчас, но… Дуся, ты подумай, в банке ему надежнее. Все-таки ценность, и немалая.

Ему – да, а мне нет. Мне хочется, чтобы мудрый Толстый Пта был рядом, и дело отнюдь не в его номинальной стоимости, а в том, что Толстый Пта – удивительная вещь. Или нет, вещью его называть нельзя, он – личность, тот, кто бережет и оберегает.

Ника

Одна шестая дома? Два процента? И эти небось думают, что и так слишком много получила!

Да что они понимают? Твари. Все твари. Алка – стервозная, бизнес-леди наша. Нету в тебе леди и не было никогда, даже сейчас будто бы навозцем пованивает. А развода мне так и не простила. А что? Сама виновата, за собой смотреть надо было, не теперь, а тогда. Вспомнить – смех один: красавица от сохи, коса до задницы, румянец во всю рожу. Как он мог вообще на ней жениться? Зато развелся легко, когда понял, что такое истинный класс.

Понял-то понял, но… Ильве лыбится, она тварь хитрая, вот уж кто хорошенько птичку счастья пообскубал. Сына она родила… ага, так мы и поверили. Экспертиза… знаю я цену этой экспертизе, небось ножки перед экспертом раздвинула и бабок сунула, вложилась в будущее, а теперь королева.

Топка – тварь беспомощная и бесполезная, но умудрилась, умудрилась к Гарику в постель вовремя прыгнуть, теперь тоже своего ждет. Лизхен – тварь непонятная, мало про нее знаю, надо бы приглядеться…

Дуся… Дуся просто тварь. Урвала куш и радуется, ишь глазки поблескивают, и конвертик к груди прижимает. Ага, там сто пудов ключ от банковской ячейки, а в ней – божок тот, толстый, который диких бабок стоит. Подарочек… мне Гарик и прикоснуться не дал, показал только, а этой, значит, подарок. Ну тварюга!

И я тварь, только невезучая. Ну надо ж было так попасться. Дура, дура, дура… а эти-то радуются. У самих небось списочки любовников побольше моего будут, только они умнее… нет, не умнее, везучее. Ничего, я свое еще возьму, я их всех прижму… всех.

Дуся

– Итак, что мы имеем? – первой, как ни странно, заговорила Лизхен. Тишина, воцарившаяся было после ухода Акима Андреевича, разом наполнилась гомоном. Они заговорили одновременно, стараясь перекричать друг друга, залаяла испуганная Тяпа, заорала матом Ника, застонала, хватаясь за голову, Лизхен. А я мяла в руках бумажный конверт, в котором лежал ключ.

Завтра я верну себе Толстого Пта. Исправлю несправедливость, которая была допущена много лет назад, и моя жизнь переменится. Горечь и тоска постепенно уходили. Этот последний, пожалуй, единственный нужный мне подарок словно примирил со случившимся.

– Это у нее мотив есть! У нее! – Нике все же удалось перекричать остальных. – Алка, сама прикинь, она ж вся в шоколаде! Ей при любом раскладе бабла больше всех достанется! Это нам задницы рвать придется, чтоб копейки свои получить!

– Ника, подбирай, пожалуйста, выражения.

– А что? Алла, она, хоть и дура, верно говорит, – поддержала Веронику Ильве. – Дуся действительно получила больше всех, а значит, и Гарика убрать ей было выгоднее всех.

– Я не знала о завещании, – ненавижу оправдываться, но и молчать, когда в таком обвиняют, не могу. Не поверили. Ильве выразительно хмыкнула и произнесла:

– Ну да, Дуся, которая в курсе всех дел Игоря, вдруг не знала о завещании.

– А может, она и вправду…

– Топочка, ты лучше псинку свою уйми и не лезь во взрослые беседы.

– Действительно, Дуся, – мягко поддержала остальных Лизхен. – У вас и вправду имеется мотив. Только у вас…

– Неужели?

– Я лишилась супруга, которого любила, и осталась фактически ни с чем…

Я не хотела этого говорить. Я не люблю заглядывать в чужие жизни и уж тем паче вытряхивать перед всеми чужое грязное белье, но еще немного, и они договорятся. Они поймут, что сделать убийцей меня – выгодно, и найдут способ убедить в этом прочих. Поэтому, глубоко вдохнув и сжав конверт-треугольник так, что жесткие грани ключа, прорвав бумагу, впились в ладонь, я сказала:

– Игорь просил меня собрать информацию о некоем Викторе Горицыне. Возраст двадцать шесть лет, образование – высшее незаконченное, пятый курс юридического факультета МГУ, работает младшим сотрудником в небольшой частной компании, формально на хорошем счету.

С каждым словом Лизхен краснела все больше. Книжка, выскользнув из рук, громко шлепнулась на пол, и Ника, подняв, протянула:

– На, подруга, держи. А ты, оказывается, не совсем отмороженная…

– Заткнись! – зашипела Лизхен. – Он просто друг! Друг детства, и все!

– Ну да, конечно… Дуся, ты договаривай, договаривай, может, и вправду друг?

– Может. Я не успела выполнить просьбу, точнее, лишь передала ее службе безопасности, кстати, просьба была не единственной. Вторая касалась повторного анализа на отцовство, который следовало бы провести, не информируя вас, Ильве.

– Ур-р-род!

– Третья – финансового положения фирмы «АллКон», а именно последних заключенных ею контрактов. Извините, Алла Сергеевна, но Гарик считал: то, чем вы занимаетесь, можно квалифицировать как мошенничество. Четвертым пунктом шло некое десятилетней давности судебное дело, в котором свидетельницей проходила Татьяна Топина, пятым – наблюдение за квартирой Вероники. Не той, где вы сейчас проживаете, а той, которую сняли примерно полгода назад.

На ладони останутся следы, некрасивые красные полоски или даже синяки, но если отпустить ключ, смелость уйдет, и я никогда не скажу им то, что должна. Точнее, не столько должна, сколько хочу сказать.

– К сожалению, мне не удалось выполнить ни один из пунктов. Но подозреваю, что мотивы были у всех.

– Дуся, а я и не предполагала, что ты такая сволочь, – Ильве ответила за всех. – Завистливая сволочь. Про всех накопала, радуйся…

– Знаете, – громко сказала Алла Сергеевна. – Пожалуй, нам действительно имеет смысл обратиться к специалисту. Я не хочу говорить за всех, лишь за себя, но, судя объективно, лично у меня разобраться в происходящем вряд ли получится.

Топочка

Не получилось. Ничего у них не получилось. Не надо было приходить. Она как утром проснулась, сразу и поняла – не надо. Это когда из крана вода со ржавчиной потекла, а еще паста, выскользнув из рук, завалилась под ванну, и Тяпа в коридоре написала, а Мишка увидел. Орал. И на Тяпу, и на нее. Он всегда орет, страшно становится, прямо хочется уши руками заткнуть и завизжать громко-прегромко, чтобы перебить его голос.

Но тогда он бить будет.

Он уже пощечину дал, когда Топочка сказала, что не хочет сюда ехать. Не сильно и почти не больно, но следующая была бы хуже.

Миша ждет дома. Миша рассердится, что Топочка не звонит и не держит его в курсе дела. И что ничего-то ей не достанется, потому что пять процентов – это мало. Нет, для Топочки это много, а для Миши мало, он станет требовать остальные девяносто пять, сравнивать с десятью Аллы Сергеевны, и с тринадцатью Лизхен, и с тем, что двухкомнатная квартира – ерунда по сравнению с домом, который получат Ильве и Рома. А если еще про условие узнает, про то, что, вполне возможно, и несчастные – он почему-то очень часто использовал это слово – пять процентов могут не достаться… и что Дуся знает про Секрет-о-котором-нельзя-говорить, – убьет. Дуся точно знает… а и не страшно совсем. Это как долго-долго готовиться идти к зубному, привыкать-привыкать к мысли, а потом просто взять и пойти.

Но Миша про зубного слушать не станет, зато начнет кричать и драться. И никто их с Тяпой не защитит, потому что их никто никогда не защищал, а когда защищал, было хуже. Миша сильный. Миша злой. Нужно что-то сделать. Топочка в который раз повторила про себя последнюю фразу. Она уже почти привыкла к ней. Она почти смирилась и почти перестала бояться.

Главное, все продумать. Именно так. Продумать и не волноваться. Тяпа ведь не волнуется, и Топа не будет… вдохнет поглубже и не будет.

Раскатали боги полотно степей, а поверху другое – небесное. Разукрасили – что золотом да зеленью трав высоких, что синевой да чернотой. Пустили боги понизу табуны конские, а поверху – ветры да облака. И появился мир новый, чудный, такой, что, раз увидевши, обо всех прежних забудешь.

И тянутся степи от моря до моря, от неба до неба, и гуляет вольно ветер, дымы костров косами сплетая, туманы разрывая, колыбели баюкая да нашептывая о делах, которые прежде были, давно да недавно. Ведь нету для богов времени, только людям оно отведено. И памятью о днях минувших стоят курганы, тревожить которые невозможно.

– Да глупости все это! – Сереженька боком сбежал с земляной насыпи, в одной руке держа винтовку, в другой – череп. Тот был небольшой, округлый, с пустыми черными провалами глазниц и длинными патлами волос, присохших к кости. Женщина, машинально отметил Иван Алексеевич и заодно постановил вечером поговорить с Сергеем: не дело с ценными находками так обращаться. Да и местных ни к чему злить, суеверия будоражить.

– Ну Иван Алексеевич! Неужели вы и вправду в это верите?

– В то, что мы потревожили покой мертвецов и накликали на себя проклятье? Естественно, нет. Это такой же миф, как стремление нынешних властей к строительству утопии. – Иван Алексеевич спускался осторожно, опираясь на трость и тщательно выбирая, куда поставить ногу. Боли в колене, мучившие его третий день подряд, не унимал даже морфий, и хромота с каждым днем становилась все более заметной.

– Иван Алексеевич! – Сонечка, как всегда, оказалась рядом, подхватила под локоть и сердито глянула на мужа – почему не помогает. Сергей тотчас нахмурился – ревнует. Видится ему в Сонечкиной заботливости неприличное. Ох, не следовало ее брать, не место женщинам в экспедициях, но как не взять, когда по нынешним временам хорошие работники наперечет?

С Сергеем надо бы объясниться. И с Сонечкой тоже, все ж таки видится порой в ее взгляде нечто такое, мечтательно-женское. Этого разговора Иван Алексеевич побаивался, а потому и отодвигал сколь возможно.

– Так, значит, вы не верите? – Сонечка глядела снизу вверх, восторженно и радостно. Хороша, однако: карие, чуть навыкате глаза, нос длинноват, губы узковаты да кожа смугла, но есть в этой цыганской смуглявости особая привлекательность.

Нет, не вправе он даже думать о подобной подлости. Иван Алексеевич, мысленно вздохнув, ответил:

– Нет, не верю. Вот скажите мне, каким образом тот предмет, который ваш супруг изволит держать в руке, способен оказать влияние на наше с вами существование? Увы, Соня, я слишком рационалистичен, чтобы позволить себе тратить время на подобные… ненаучные рассуждения.

– Ненаучные, – эхом отозвался Сергей и подбросил череп на ладони. Определенно, прелюбопытная находка… весьма вероятно, что дама сия была личностью значимой, раз удостоилась подобного погребения.

– Сергей, не будете ли вы так любезны заняться работой? Сонечка, буду вам благодарен, если вы поможете, ваш почерк гораздо более читабелен, чем его каракули.

Теплая заботливая ладошка исчезла с предплечья, и эта крохотная потеря внезапно показалась просто невыносимой.

Нет, нет и нет. Он, наконец, вдвое старше и женат, а она – замужем.

Но, глядя вслед уходящей паре, Иван Алексеевич думал вовсе не о разрытом кургане, не о найденных сокровищах, не о грядущей славе или признании. В тот момент он готов был отдать все золото за один ласковый Сонечкин взгляд и даже не стыдился собственных желаний. Более того, они начали казаться естественными.

– Ни за что, – повторил он вслух, отгоняя наваждение. И, наклонившись, потер разболевшееся колено. – Ни за что…

Желтый огонек лампы под стеклянным колпаком, горьковатый дым, тени за стеной палатки, белый лист бумаги, на котором выведено лишь два слова: «Дорогая Оленька». Надобно продолжить дальше. Но о чем? О том, что экспедиция началась несколько неудачно? Так ведь писано в подробностях: и о возражениях местных, не желавших слышать о научной важности раскопок, и о легендах, которыми их пугали, и о том, что пришлось даже прибегнуть к помощи военных, а теперь – вот дикость – приходится повсюду ходить с оружием.

Или о том, что результат стоил усилий? О разрытом кургане, внутри которого сотни лет хранились удивительные сокровища? Об ожерельях, браслетах, кольцах, чашах, зеркалах из полированного серебра, о золотом шитье, что тонкой паутиной цепляется за остатки ткани, о драгоценном бисере… о деревянном, обтянутом иссохшей кожей седле и оружии. О найденных скелетах. Кем были эти люди? И когда они были?

Нет, пожалуй, писать о сокровищах не стоит, не было доверия у Ивана Алексеевича к калмыку-красноармейцу, что дважды в неделю наведывался в лагерь и бродил, выглядывая, выспрашивая и через раз повторяя, что надо бы охрану организовать. Не хотел Иван Алексеевич охраны, тем паче такой, от которой за версту несет конторой и контролем.

Степь свободу любит.

И, окунув стальное перо в чернильницу, Иван Алексеевич вывел:

«Особый интерес представляют останки женщины. Смею предполагать, что она была знатна и богата и, судя по состоянию зубов, умерла молодой, что подтверждается и отсутствием следов хронических заболеваний, которые свойственны людям старшего возраста. Конечно, это лишь самый первый, зачастую ошибочный взгляд…»

Иван Алексеевич остановился. Нет, не то он пишет, не о том. Разве ж интересно Оленьке читать про скелеты? Да она с ее тонкой душевной организацией кошмарами после этого письма мучиться начнет.

Скомкав бумагу, Иван Алексеевич начал наново и, переступив через инстинктивный страх, вывел:

«Пожалуй, один из самых интересных предметов, найденных в кургане, – статуэтка то ли бога, то ли духа-покровителя погребенных в кургане. Небольшая, где-то с твою ладошку высотою, она удивительно тонкой работы. Представь себе, Оленька, очень тучного человека, такого, как станционный смотритель в твоей слободе, надень на него халат и обрей наголо…»

Ну, с Петром Ильичом у толстого человека сходство было весьма и весьма отдаленным. Сомнительно, чтоб грузный станционный смотритель сумел усесться вот так, по-турецки, и чтобы улыбался столь благодушно, как этот древний божок, всем своим обликом излучавший мир и покой.

Глянешь на такого, и дышится легче, и строки сами на бумагу ложатся…

«Соня дала ему имя – Пта, не знаю почему, говорит, он ей сам сказал. Она вообще девица крайне впечатлительная и суевериям подверженная».

Рука замерла. Не стоит писать о Соне, не стоит и думать о ней, однако – поздно, полог палатки откинулся в сторону, и внутрь проник тонкий ландышевый аромат духов и тихий женский голос:

– Иван Алексеевич? Вы еще не спите? Можно я с вами посижу? Мне страшно…

В этот вечер письмо осталось незаконченным.

Следующие несколько дней остались в восприятии Ивана Алексеевича тупой ноющей болью в колене, которая проявлялась поутру, а к вечеру исчезала, чувством вины перед Сергеем и чувством отвращения к себе и Соне, хотя оно, как и боль, возникало лишь с рассветом. Позже добавилось напряженное ожидание: экспедиция близка к завершению, а с ней закончится и эта пытка совести и борьба с собственными желаниями, столь же естественными, сколь и отвратительными.

Недолго уже: все измерено, записано, вычерчено вчерновую, осталось лишь подписать да описать объекты перед тем, как отправить их в Москву. Иван Алексеевич ждал этого последнего дня, пока еще отделенного чередой иных дней, с болезненным нетерпением утомленного человека.

«Дорогая Оленька, я очень тебя люблю…»

Слова ненаписанного письма приносили некоторое облегчение, как будто он и вправду признался, как будто просил прощения и был прощен.

«…эта связь случайна, она не будет иметь продолжения, ее и не случилось бы никогда, если б я так не тосковал по тебе».

Сонечка обернулась, узенькое личико ее озарилось радостной улыбкой.

Неужто она и вправду думает, что их отношения можно назвать любовными? Соединить в одном слове эту грязь и истинно светлое чувство? Нет, нет и нет. Она сама придумала все, его вины тут нет. И нынче вечером он поговорит с Соней. Давно пора бы.

И снова отблески огня летят по смуглой коже, по позвоночнику вверх, до цепочки с крестиком, который Сонечка никогда не снимает, до тонкой шейки, до черных, лаково-блестящих волос… по рукам до остреньких локтей и узких запястий, а оттуда – на широкие кисти с короткими сильными пальчиками профессиональной машинистки.

– Я не такая красивая, как она, – шепчет Сонечка. – Но я тебя люблю сильнее. Я хочу быть с тобой всегда.

Разве важна эта ее любовь? И ее желание?

– Я подам на развод, вернемся, и подам.

– Я – нет.

– Понимаю, – она касается его ладони губами. – У тебя дочь, ты должен…

– Нет, не понимаешь. Мы вернемся, и все закончится. Сергей очень хороший человек, талантливый ученый, он любит тебя…

– А я люблю тебя.

– Это не имеет значения.

– Почему? Ты и я… мы ведь созданы… я готова ждать столько, сколько понадобится. Я буду рядом, там, здесь – неважно…

Важно. Как она не может понять, что все важно: и совершенное ими предательство, и морфий, который Сонечка подсыпает мужу на ночь, и утреннее ее вранье, и обреченный, понимающий взгляд Сергея, в котором с каждым днем все больше отчаяния.

Разве это любовь?

– Другой у тебя не будет, – Сонечка сказала это тихо и спокойно. Встала, взяла в руки статуэтку толстяка и, коснувшись губами золотого уха, прошептала. – Боже, если ты есть… не дай ему другой любви. Пожалуйста. Оставь его для меня…

Этой ее выходке, отчаянно-глупой и нелепой, Иван Алексеевич не придал значения, а на другой день и вовсе позабыл и о любви, и о Сонечке, и о боли в колене – появилась проблема посерьезнее: за день в лагере от неизвестной болезни слегло пятеро рабочих.

Яков

Они так и явились впятером. Странноватая компания: коротко стриженная блондинка в деловом костюме, вызывающе-яркая брюнетка с запахом коньяка, инфанте с белой пучеглазой псинкой в джинсовом комбинезоне, медноволосая особа с томным взглядом и бледное, болезненного вида существо в шали, наброшенной поверх черного платья.

– Добрый день, – заявила Деловая, усаживаясь в кресло. – Яков Павлович, мы хотим вас нанять.

– Всецело во внимании.

Интересно, которая из них звонила? Нет, сначала с самого утра до меня добрался Аким и ведь знает, паразит, что я – сова и утро для меня ближе к обеду начинается, а ведь в полвосьмого трезвонит. С просьбой об услуге. Впрочем, Акиму я отказать не могу, старый друг как-никак.

– Его? Мы хотим нанять его? – брюнетка нахмурилась. Верно, мой экстерьер не по вкусу пришелся. Ничего, мне тоже больше блондинки нравятся.

Взгляд у брюнетки шальной, точнее, хмельной, и морщинки у глаз проступают, тщательно заретушированные, затененные. Тем не менее есть они, и глазки покрасневшие слезятся, значит, не случаен запашок.

– Прошу прощения, Яков Павлович. Я – Алла Сергеевна. Можно просто Алла, – сухая широкая ладонь, крепкое, с претензией, рукопожатие и холодное прикосновение кольца. Широкий перстень с темным камнем. Стекло. Вот ведь, а такой особе не пристало носить фальшивые украшения. – Это – Вероника.

– Ника, – перебила брюнетка, плюхаясь на диван. – Там у нас Топка с Тяпкой, Ильве и Лизок.

– Татьяна, – представилась девушка с собачкой, осторожно присаживаясь на самый краешек, причем место выбрала подальше от Ники.

– Яков Павлович, это я вам с утра звонила. Алла Сергеевна Громова, бывшая супруга Игоря Громова. Мы хотим найти его убийцу.

Громова. Теперь все стало более-менее понятно. Не то чтобы я был лично знаком с Игорем Громовым, но слышать о нем приходилось, как о живом, так и о мертвом, причем о мертвом больше. Ходили упорные слухи, что не сам на тот свет ушел, уж больно красиво – командировка, сердечный приступ и поспешные похороны, причем с кремацией. А дельце светит интересное. Ну и слава богу, а то как-то обленились мы с Ленчиком по осени.

Но пауза, кажется, несколько затянулась. Да и невежливо дальше молчать, дамы обидятся. Все-таки умел Громов баб выбирать, даже в той, невзрачненькой, которая собачку тискает, что-то этакое проскальзывает… Но о бабах потом, сейчас – работа. И я спросил:

– Кто решил, что вашего супруга убили?

– Он и решил. Сволочь!

– Ника, шла бы ты домой, – протянула Ильве.

– Сама иди! – Ника изобразила неприличный жест и, одернув юбку, но не вниз, а вверх, так, что стала видна кружевная резинка чулок, заговорила: – Он диск оставил, там послание. Типа, знаю, что замочат, и потому завещание изменяю. Короче, теперь, если мы убийцу не найдем, то все этой жирной твари достанется, а нам – хрена. Вот такая шуточка.

– Простите, – прошелестело белесое существо в шали. – Мы волнуемся. Но Вероника правильно сказала…

– Да, Игорь и вправду предвидел то, что случилось. Он не был мнительным, и склонностей к панике я не замечала…

– Ты вообще мало чего замечала, – обрезала Ника, но Алла Сергеевна не собиралась уступать первенство. Интересный типаж. Все они тут интересные.

– Посему я склонна согласиться, что со смертью Игоря все обстоит несколько не так, как мы думали вначале. Инфаркт миокарда ведь можно спровоцировать?

– А чего ты на меня уставилась? Мне, что ли, надо было? Да у меня, если подумать, причин меньше всего, он, пока живой был, бабки башлял, а теперь все, конец Никушиной светлой жизни. Вперед, товарищи, к труду и обороне.

– Не обращайте на нее внимания, – посоветовала Ильве. – Вы Аллу слушайте, она толково излагает.

– Спасибо.

Ни тени тепла в голосе – профессиональная вежливость, кажется, работать предстоит в серпентарии. А что, я к змеям очень даже с уважением отношусь, к людям гораздо хуже. Впрочем, нехорошо заранее плохо думать о людях, и, улыбнувшись дружелюбно, я сказал:

– Я по-прежнему весь внимание.

– Яков Павлович, вы уже поняли, что дело не в сомнениях. Говоря начистоту, наше желание разобраться в обстоятельствах смерти Игоря несколько вынужденное. Он составил завещание таким образом, что до тех пор, пока не будет найден убийца, никто из нас не получит ни копейки. Мягко говоря, нас это не устраивает, поэтому мы и обратились к вам.

– Да, найдите эту тварь… – поддержала Ника.

– У нас есть мысль… я, надеюсь, вы правильно поймете, дело отнюдь не в личной неприязни, скорее в адекватном понимании и долгом знакомстве с человеком… Все-таки в некоторых случаях Игорь был поразительно наивен… Дело в том, что единственным человеком, которому смерть Громова принесла прямую выгоду и интересы которого не страдают при любом раскладе завещания, – это его друг. Точнее, подруга.

Алла

Подруга? До сих пор это словечко поперек горла стоит. Как же я ненавидела ее! Нет, не ревновала, вот честно, руку на сердце положа, ни минуты не ревновала. Уж больно Дусеньке с физиономией не повезло. Тут уж ничего не поделаешь, папа-мама хоть трижды круты, а дочка – слон линялый. Это свекровь моя, наивная, до последнего твердила, что Дусенька – славная девочка, и полнота у нее подростковая, и прыщи тоже, и перерастет все… В шестнадцать-то и подросток? Насмешила. Как на Гарика-то по-взрослому смотрела, а у этой прыщи, значит, юношеские.

Лицемерка. Обе лицемерки, и Дуся, и свекровь, мир праху ее. Вот бы порадовалась, если б удалось Гарика на Дусеньке своей ненаглядной женить. А мало не хватило: будь Дусенька постарше, будь родители ее не такими тугодумами, и кранты настали б Гарику. В общем, вовремя он в загс смотался, сошлись две дорожки на одних ступеньках… и осталась Дуся подругой. Все семь лет в спину дышала, подмечала, подглядывала, выискивала недостатки. Как же, я ж приезжая, деревенская, провинциалка, ухватившая лакомый кусок, не чета некоторым. А знала бы она правду… дерьмо ее Гарик, и я не лучше. Но все равно ее ненавижу.

Яков

Дело складывалось и вправду интересное. Я даже начал понимать, зачем Аким отправил эту пятерку ко мне: никак опасался, что сговорятся и утопят сообща эту Дусю. И ведь не в деньгах дело, не из-за наследства старается Алла Сергеевна, пытаясь убедить меня в том, что убить Громова было выгодно именно его, Громова же, старинной подруге. И остальные замолчали, больше не лезут, не перебивают, только кивают изредка, поддакивая.

– Последнее, – Алла Сергеевна немного успокоилась и говорила спокойно, ровно и местами медленно. – Мне не очень удобно говорить об этом, но у Дуси имелся еще один повод… личного характера.

– Да, – поддакнула Лиза. – Имелся. Аллочка, позволь я… это очень тонкая материя. Я уважаю чужие чувства, я понимаю, как это тяжело – видеть, как тот, кто создан для тебя и только для тебя…

– Лизок, ближе к делу, а то запарило торчать тут. Короче, Дуся в Гарика была влюблена.

– Давно влюблена, – поправила Ильве.

– С самого раннего детства, – вновь взяла инициативу Алла Сергеевна. – У них разница в шесть лет. Когда я вышла замуж за Громова, Дусе едва-едва исполнилось шестнадцать, но ее влюбленность была видна уже тогда. Мы надеялись, что со временем она пройдет. Перерастет, как, знаете, бывает…

– Но это было истинное чувство, глубокое и искреннее, такое, о котором думаешь с завистью и восхищением, потому что подобная преданность…

– Пугала, – обрезала Лизу Ильве. – Не знаю, как вас, но меня в свое время конкретно. Представьте: первая жена, потом вторая, третья, четвертая, а она все никак не сообразит, что ловить тут нечего. Ждет чего-то. А чего уже ждать?

Я слушал, пока дамы делились информацией – охотно, слишком охотно, чтобы им можно было с ходу верить. Надо будет порасспрашивать Акима, что за Дуся такая, если Громов его клиент, то и эту особу должен знать.

– У Дуси еще одна проблема имеется. Тонкая, но…

– Уродина она, – заявила Ника без всякой тонкости. – Жирная уродина.

– Ну, Ника несколько преувеличивает…

– Это ты, Алка, слишком вежливая. Политкорректная, блин. А она – жирная уродина.

– Дуся при росте полтора метра весит девяносто пять килограммов, – тихо подвела итог спора Ильве. – Это ее совершенно не волнует, как и собственная внешность. Косметикой она не пользуется, кожа – в ужасном состоянии, волосы и ногти тоже, про фигуру я молчу, манера одеваться – это просто какой-то кошмар, полное отсутствие вкуса!

– Дуся добрая. И умная, – очень-очень тихо сказала Топа.

– О да, если б с таким форматом она б еще и тупой была, – отозвалась Ника. – А тебя вообще не спрашивают, ты у нас первая под подозрением, уголовница ты наша!

– Я не уголовница! Я свидетелем была! Всего лишь свидетелем! И Гарик знал, и…

– Ага, тогда чего ты так распсиховалась?

Мне бы тоже хотелось знать. У девушки на щеках и на лбу вспыхнули красные пятна, как при аллергии, и лицо стало вдруг несчастным, обиженным, а собачонка, повернувшись к Нике, разразилась нервным лаем.

– Ну ты, держи свою псину покрепче.

Пришло время вмешаться.

– Тихо, милые дамы.

Топа

Тихо! И смотрит прямо в глаза. И страшно, потому что узнает. Такой точно всю-всю правду узнает. Не нужно было сюда приходить, не нужно, но как не пойти, если Мишка сказал? И добавил, что если она финтить вздумает, то будет плохо. Уже плохо: ребра болят и синяки не сходят, обычно быстро исчезают, на следующий день почти и не болят, а еще через два-три и совсем нет их, а тут дышать больно. Это он из-за завещания разозлился, вчера не дослушал даже, налетел. А сегодня сам синяки замазывать помогал, даже извинился.

– О каком деле идет речь? – спросил сыщик, и внутри все оборвалось. Мамочки. Нельзя правду говорить, и соврать она не сумеет. Как врать, когда он прямо в глаза глядит? А у самого серые, строгие, как у отца. Отец умер, давно, до того, как появился Секрет-о-котором-нельзя-рассказывать.

– Не стоит волноваться, – чуть мягче произнес сыщик. – Танечка, дело ведь старое?

Она кивнула. Старое, очень старое. И очень плохое.

– Уголовное?

…кто знал, что этот урод сдохнет? Кто знал? Я ж не хотел, малая, не хотел его… случайно вышло… я врезал разка, а он и окочурился, слабак… теперь точно искать будут, посадят. Слышишь, малая? Меня посадят, а тебя, дуру, в детдом…

– И вы проходили свидетелем? Неприятные воспоминания?

…ты там тоже сдохнешь, ты ж слабачка, ты ж сдачи дать не сумеешь, загнешься от голода или скурвишься. Чего ревешь? Думаешь, мне на зону охота? Нет, малая, неохота. Поэтому сейчас договариваемся, ты помогаешь мне, я тебе. Сестра и брат должны помогать друг другу? Так папка велел… ради него, малая, говори, что я сегодня дома был… а я тебе щенка куплю. Ты ж хотела щенка. Сама выберешь какого. Только сначала пусть дело закроют… ничего, малая, закроют. Прорвемся. Ты и я.

Яков

Врет девка, врет и краснеет, густо, отчаянно, так, что всем ее ложь очевидна: Алла Сергеевна глядит снисходительно, Ника – откровенно раздраженно, хотя эта особа, как мне кажется, всегда чем-то раздражена, Ильве – брезгливо, а Лиза с откровенной скукой.

А Топа врет. Оправдывается, говорит про то, что когда-то давно, очень-очень давно, случилось ей быть свидетельницей по уголовному делу, в котором оказался замешан ее брат, а на самом деле он не был виновен, потому что весь вечер дома провел, с ней. Не верю. Интересно, почему следователь поверил? Или ему она врала убедительнее?

Надо будет дело подымать.

– Ой, Топка, ну хватит уже, невинная ты наша. – Ника нарочито широко зевнула. – А вы не слушайте. Если Гарик заинтересовался, значит, имел резоны.

– Тобой он тоже заинтересовался, – неожиданно зло огрызнулась Топа и собачку свою обняла покрепче.

– Мои интересы не про твою душу.

– Ну почему же, мы ведь, кажется, решили быть максимально откровенны. Это выгодно нам всем, – заметила Алла Сергеевна. Она же и пояснила: – У Ники имеется квартира, вот только она зачем-то снимает другую. Вопрос, зачем? И почему этот факт привлек Гариково внимание?

– Не твое собачье дело!

Не ее, это точно. Мое. Я хоть и не собака, но на заметку возьму. Чем можно заниматься на съемной квартире? Вариантов уйма, начиная от встреч с любовником и заканчивая торговлей наркотиками. Впрочем, на наркоманку Ника вроде не похожа…

– Ты про себя расскажи лучше, правильная ты наша.

– И расскажу. Меня, вернее, мою фирму… У меня свой бизнес, не так чтобы большой, скорее скромный, но Гарик одобрял, помогал чем мог… Он вообще добрым был, участливым, но вот… в общем, он заподозрил «АллКор» в мошенничестве. Беспочвенно, совершенно беспочвенно.

Тоже не верю. Дамочка улыбается, глядит прямо, с вызовом, а пальчики-то, пальчики теребят замочек сумочки. Нервничает. Замазан твой «АллКор» и ты сама, осталось только выяснить, где и насколько серьезно.

Прав был Аким, интересное дело намечается, даже почти готов простить за ранний подъем.

– Меня он заподозрил в том, что я завела любовника… я – и любовника? – с наигранным удивлением призналась Лизхен, прижав бледные ладони к шали. – Я Игоря любила…

– Все мы тут его любили. Только кто-то же замочил. Ильве, ты одна у нас осталась, давай признавайся, где нагрешила.

– Ника, твой юмор здесь неуместен. Яков Павлович, дело не в грехах, а во внезапной паранойе Игоря, он с чего-то вдруг решил, что он не отец Роме…

Внезапная паранойя? Вот именно, что внезапная. Ударившая по всем и сразу. Непонятная и очень своевременная в сложившихся условиях. Любопытная.

Лизхен

И этот человек способен им помочь? Он вообще на что-то способен? Сомнительно. Выглядит таким… таким… уныло-блеклым? Вот именно. Отвратительно блеклым. Бледная, дряблая, с порами и морщинами кожа, узкие невыразительные губы, приплюснутый нос. Залысины, волосы редкие, рыжеватые. Отвратительно. И неудачник к тому же. Некрасивые люди удачливыми не бывают, это мама говорила, и я верю.

Зачем Аким нам его порекомендовал? Или назло, потому что знал, что не справится? Нужно будет поговорить с Аллой, она разумная, она не может не видеть, что это чудовище ровным счетом ни на что не способно. Господи, да достаточно на кабинет его поглядеть. У приличных людей офис, а не комнатушка в квартире. И мебель старая, и ремонт давно не проводили, потому что он – неудачник.

Нет, тут иначе действовать надо, совершенно иначе. И неважно, справится сыщик или не справится, но если у Витеньки выйдет все так, как я задумала, то мы будем в выигрыше.

Мы обязательно будем в выигрыше и вместе. Витенька меня любит, потому что я – красивая.

Яков

Мысль-крючок не давала мне покоя, свербела в носу и зудела в ладонях, которые я, стараясь не привлекать внимания, осторожно поскреб о край стола. Полегчало. Но мысль-то, мысль…

– Скажите, а у вас нет идей, откуда он мог узнать о готовящемся убийстве?

Глядят бараньими глазами, все пятеро. Растерялись? Удивились? Неужели самим в голову не приходило? Придется объяснять.

– Подозрения из ниоткуда не берутся. Ну сами посудите, у покойного претензии не к одной, не к двум из вас, а ко всем пятерым. Откуда?

– Дуська! – первой воскликнула Ника. – Она вечно все вынюхивала-высматривала.

– Пожалуй, да, – согласилась Алла Сергеевна. Охотно так согласилась, радостно даже. – У Дуси специфический характер, она неглупая, даже скорее наоборот, наблюдательная, Игорь ей доверял.

А вас пятерых она, стало быть, недолюбливала. Читается без слов, по взглядам и обиженно-удивленным выражениям лиц. Интересно будет познакомиться с этой Дусей.

Ну Аким, удружил.

– Она могла не выдержать, – теперь говорила Ильве. – Ну, когда Игорь женился на Лизхен. Дуся-то считала, что все, он успокоился, что теперь только любовницы и никаких жен, а она, значит, в доме хозяйкой останется. А тут сюрприз. Естественно, ее это крепко разозлило, вот и начала копать…

– Да придумывать она начала, а не копать!

– Вполне вероятно, Ника права. Я охотно допускаю, что Дуся способна извратить факты так, чтобы подать нас всех в невыгодном свете. И заметьте, Яков Павлович, до чего удобно получается. Мысли о нашей нечистоплотности она Игорю подкинула, он завещание изменил, а вот результатов затеянного расследования не дождался. Умер. – Алла Сергеевна замолчала, позволяя оценить ход мысли. Ход был, признаться, довольно интересным и не лишенным логики. Дуся-Дуся-Дуся. Желание познакомиться с нею становилось все более сильным. И, похоже, чем раньше состоится знакомство, тем больше у меня шансов получить относительно не замутненное впечатление.

Ехать решили немедленно, благо транспорт у дам наличествовал.

У Аллы Сергеевны – строгих линий и благородных кровей «Мерседес». Цвет – темный асфальт, тонированные стекла, светло-бежевый кожаный салон, в который боком, с кряхтением, втиснулась Ника. У той автомобиля не было. У Топочки тоже, но села она к Ильве, в сияющий хромом и лаком черной шкуры джип. Лизхен предупредительно открыла дверь мне, на лице у нее застыло радушное выражение, которое несколько портили брезгливо поджатые губки. А машина – невыразительный темно-синий «Форд», скромный по сравнению с соседями по парковке.

Мелькнула мысль отправиться на своей, но отбросил – вряд ли предложение подвезти предусматривало только саму доставку к месту основного действия.

– Я еще не очень хорошо вожу, – поспешила объяснить Лизхен, расправляя складочки шали, несколько примятой ремнем безопасности. – Всего пару месяцев с правами, Игорь поэтому и машину подарил, чтобы не жалко было… а потом обещал нормальную. Обещал.

Она всхлипнула, но скорее сожалея о машине, чем о супруге.

– Господи, до сих пор ума не приложу, как это могло случиться? Игорь, он ведь ни словом не обмолвился, что собирается завещание менять… и что меня в чем-то подозревает, а потом вдруг раз – и эта грязь. Ненавижу грязь в людях!

Я тоже. Только, кажется, разговор пойдет не о том. Теперь понятно, почему они впятером приехали – не доверяют друг другу, боятся, что кто-то перетянет меня на свою сторону.

– Вы заводите, заводите, нам ехать пора.

– Сейчас, – она положила руки на руль и повернулась ко мне. Огромные ярко-голубые глаза на бледном полупрозрачном личике. Красиво. – Вы поймите, я совсем одна осталась, они все меня ненавидят за то, что Игорь женился. Он не собирался больше, когда с Ильве развелся, так и заявил, что все, последний брак, а потом меня встретил.

– Где?

– Ну… случайно. Я шла, ногу подвернула и упала. Дождь, грязь, неприятная ситуация, обидная очень, я в таких теряюсь, и тогда тоже… даже заплакала от обиды, а тут машина останавливается, надо мной зонт раскрывают, помогают подняться, усаживают в салон… Игорь, он особенный… я с первого взгляда влюбилась в него, а он – в меня, это… это предначертание.

Или ловкий трюк. Немного неудобно, все-таки существует вероятность, что все именно так, как говорит девушка, но уж больно ситуация театральностью попахивает. Прямо-таки воняет.

– Игорь до последнего о женах своих не говорил, – трагический шепот, опущенные ресницы, тень локона на щеке. – Я знала, конечно, что брак у него не первый, но, когда они на свадьбу заявились, едва не умерла от стыда. Игорь потом долго извинялся. Ужасная была сцена. Ника прямо там орать начала, обзывать меня, Алла, конечно, ее успокаивала, но не слишком старательно. Ильве с ребенком пришла, тот в слезы, потому как решил, что Игорь теперь его любить перестанет, а Рома – ну вылитая Ильве, от Игоря в нем ничегошеньки нету.

Вот так интересное дело. Значит, последний брак всем поперек горла был? И дамы не постеснялись устроить на свадьбе небольшой скандал? А покойный, значит, не сумел предвидеть подобного поворота событий? Сомнительно.

– А Топа с кем пришла?

– Топа? Нет, не помню, может, ее вообще не было? Она тихая, станет в уголочке и молчит… я вообще ее безобидной считала, а тут уголовное дело. Знаете, я так удивилась. Топа и уголовное дело! Ну никогда нельзя быть уверенной в людях, теперь вот от мысли не могу отделаться, что это она Игоря убила. А что? Скажете, нет?

– Не скажу.

Слишком рано говорить о чем-то, тем более версии строить, но с делом разобраться надо будет. И Акиму позвонить, пусть помогает, раз уж втянул меня в эти женские разборки. И Ленчику, хватит отдыхать, работа появилась.

– Честно, я в такой растерянности… я вот начинаю думать о ком-нибудь, и…

– И приходите к выводу, что этот человек тоже способен на убийство.

– Да! Вот именно, – воскликнула Лизхен, всплеснув ладошками. – К примеру, Алла. С одной стороны, она, конечно, бизнесом занимается, успешная, а с другой – почему тогда она Игоря в покое не оставила? Постоянно приезжала, в доме крутилась. И замуж не вышла, даже любовника не завела. Ну, я так думаю, что не завела.

Ника

Как она меня заводит! Только гляну и стервенею прямо, руки и то дрожать начинают. От злости, а не от коньяку. Сколько я выпила? Да граммов двадцать, для здоровья можно, полезно даже. А Алка глядит неодобрительно, вроде на дорогу, а все равно на меня косится. Смотри-смотри, в свое время я на тебя насмотрелась. Что, небось думает, сопьюсь? Ждет не дождется. Я – не алкоголичка и никогда ею не буду, спасибо маменьке, показала, чем чревато. Нет уж, я пробьюсь, один раз ведь сумела, и второй получится, просто пока не везет.

– Ника, ты могла бы не курить?

Могла бы, но не буду. А что, пусть терпит. Что, из милости меня подкинуть решила? Чтоб подчеркнуть, что я – неудачница, даже тачки нету? А на кой мне тачка? Меня и так доставят куда надо, только свистни, и все будет.

Правильно. Все у меня будет. Впереди. Главное – не расслабляться, не распускаться. Держать себя. И ведь хороша пока, хороша. Подбородок, правда, чуть подвисает, веки набрякли, так это мелочи, одна подтяжка все исправит, были бы деньги.

Вот именно, нету денег. Те, которые хата приносит, в бездонную трубу улетают. Да и опасно связываться. Доказать-то, если вдруг, конечно, прижмет, не докажут, но в дерьме изваляют по полной. Нет. Стоп. Не об этом надо думать, сейчас основное – кусок получить. Ну, спасибо, Гарик, кинул кость, два процента, одна шестая дома… ничего, я не гордая, я и этому рада.

Эх, сейчас бы взбодриться, но Алка снова шпынять станет.

– Слушай, как ты думаешь, что она ему наговорит? – Горло после сигарет дерет, голос хриплый, но так даже лучше, сексуальнее. Сексуальность – наше все.

– А ты как думаешь? – Алка снисходит до ответа. – Скажет, что ты развела меня с Игорем, что потом, после свадьбы, он застал тебя с любовником и снова развелся. Что Топочка вовремя умудрилась прыгнуть в опустевшую постель, а ребенок Ильве, вероятнее всего, вовсе не от Громова. И что мотивы избавиться от Игоря были у каждой из нас.

Да, это точно. Что бы Гарик сделал, узнай он правду о квартирке? А фиг его знает, может, сдал бы, может, просто прикрыть бы велел.

– На самом деле нам всем выгоднее было бы придерживаться единой версии. Все же, как ни крути, Дуся – наиболее удобный… кандидат.

Это она верно подметила. Удобный. Ничего против толстухи не имею, но своя шкура дороже.

Яков

К тому времени, когда Лизхен решилась-таки тронуться с места, голова моя распухла от обилия информации, правда, весьма и весьма сомнительного толка, но для начала сойдет.

Ехали мы долго. Дом, оставленный Громовым женам и подруге детства, находился за городом. Он был большим и обыкновенным: ни колонн, ни лестницы со львами, ни атлантов с кариатидами, поддерживающими портик, ни самого портика. На все еще зеленом газоне, разрезанном пополам дорогой, расположилась обыкновенная серая громадина в три этажа, с аккуратными прямоугольниками окон, равномерно размещенных по фасаду, с солидной металлической дверью, над которой предупреждающе подмигивал красный глазок видеокамеры. За дверью начинался необъятных размеров холл: ядовито-зеленый ковролин, яркий, резкий свет ламп, от которого глаза моментально резануло болью, стерильная белизна стен и потолка да черная мебель.

– У Игоря были специфические предпочтения. Ну, да скоро сами увидите, – Лизхен придерживала меня за локоть, при этом сама старалась держаться в отдалении, в результате чего со стороны мы смотрелись презабавно, благо зеркало, чтобы оценить, имелось.

– Я собиралась все тут переделать, я больше тяготею к классицизму, но теперь даже не знаю, имею ли право что-то менять. Как вы думаете?

Никак. Я же юрист, и, честно говоря, мне все равно.

– Остальные уже приехали, наверное, в гостиной. А прислуги нет, после похорон Дуся всех распустила… вернее, почти всех. По-моему, это крайне глупо, Евгении одной тяжело управляться с домом, а Валя у нас дальше кухни не ходит.

Холл сужался в коридор, который через несколько метров расходился в пространство огромного зала. Белые стены, уходящие вверх, почти неразличимый потолок, четыре колонны, между которыми начиналась винтовая лестница, подымавшаяся сначала на второй, а потом и на третий этаж. Искусственная зелень, все тот же яркий, неестественный свет, удручающая массивность хрустальной люстры, блеск паркета. Создавалось стойкое ощущение ирреальности. Как декорации, дорогие, но все же невыносимо искусственные. Нет, мне здесь определенно не нравится.

– Ну что, Лизок, все успела доложить? – Ника сидела на ступеньках, вытянув ноги. Колготки-сеточка, красные босоножки с открытыми носами, красная юбка, вызывающе яркая и вызывающе короткая.

– Кто, с кем и сколько раз? Яков Павлович! Можно, я буду называть вас просто Яша?

Она поднялась, ухватившись за перила, покачнулась, икнула.

– Уже успела нажраться, – мрачно отметила Лизхен.

– Э, нет, не нажралась. Нервы успокоила. Здесь иначе нельзя, Яша, крыша съедет. А мы вас ждали… ждали, ждали и вот, – Ника развела руками и опять икнула. – Даме руку не предложите? А то ж навернусь на фиг.

Она вцепилась в другой локоть и, в отличие от Лизхен, прижалась, дыхнула коньячными парами, облизнула полные губы.

– Остальные где? – поинтересовалась Лизхен.

– В зале. Ждут. И Дуська приехала. Прикинь, и не одна! Скоренько она печалиться по Гарику перестала, а? Ты, Яш, не думай, я не сплетничаю. Я инф…инфр… информирую, – выговорила она наконец. – Идем. Убедишься, что не вру. Ника вообще никогда не врет, за это и пострадала.

Собственно говоря, зал не был залом, скорее уж больших размеров кабинетом, который разительно отличался от увиденного ранее строгостью и даже некоторой английской чопорностью обстановки. Дубовые панели, тяжелые гардины с витыми золотистыми шнурами, массивный стол, инкрустированный вставками красного и черного дерева, и в противовес ему нарочито легкие стулья с атласной обивкой. Софа. Диван. Морские пейзажи в резных рамах. Живые цветы в углах.

Пятеро бывших жен Громова и незнакомка.

Дуся. Я сразу понял, что это именно она, и сразу разочаровался, потому что полученное описание соответствовало увиденному. Не было в Дусе ни грамма роковой красоты, ни шарма, ни обаяния. Унылая серость. Массивная серость. Неопределенной длины волосы – вроде бы и не короткие, но и длинными не назовешь: еще немного, и коснутся по-мужски широких плеч, обтянутых розовым свитерком. Забавно, но даже этот вызывающе яркий цвет лишь придавал Дусиному облику унылости. Как и черные брюки классического кроя, плотно облегавшие живот и бедра, и очочки на веревочке, болтающиеся где-то на уровне груди, и тапки с загнутыми вверх носами.

– Здравствуйте, – сказала она и моргнула. И я моргнул, потому что в этот момент Дуся вдруг стала яркой. Всего на долю секунды, на миг, который с легкостью можно было бы вычеркнуть из памяти. Показалась – и не было оттенка рыжины в густом каштановом глянце волос. Показалось – и глаза у нее серые, а не серо-голубые. Показалось – и полнота фигуры совсем не уютная, не домашняя. Показалось.

– Чего показалось? – переспросила Ника, отлепляясь от меня. Оказывается, я говорил вслух. Жаль. Не люблю доверять людям случайные мысли.

– Это наша Дуся! Дуся, а это – Яша.

– Яков Павлович, если позволите, – стало до отвращения неприятно, потому что теперь Дуся будет думать, что я – мальчик на побегушках для девочки-алкоголички. Хотелось бы остаться Яковом Павловичем.

– Дуся, – просто ответила Дуся. И руку протянула, а я пожал. И все-таки глаза у нее серо-голубые, ясные, а ручка крохотная, влажноватая и теплая.

Да, что-то не то со мной творится, определенно не то.

– Дуся, ты мне все же ответь, – Алла Сергеевна продолжила разговор, прерванный моим появлением. – Зачем ты его сюда притащила? Тут же охраны нет! Понимаете, Яков Павлович, эта статуя безумно дорогая, ей только в банке и храниться…

– Теперь нас ограбят, – печально вздохнула Лизхен.

– И убьют, – добавила Ника, икнув.

Ильве

Ограбят, убьют – да кому вы нужны, идиотки! А Дуся в своем репертуаре, корова бескорыстная. Плевать, что Пта миллионы стоит, плевать, что в доме охрана от дураков, нет, душевная близость ей дороже всех опасностей. Смех, да и только, какая душевная близость с куском золота? Ну, пускай с очень дорогим куском золота, но эта корова не о деньгах думает!

А сыщик наш запал… молодец, Алла, отыскала единственного в городе придурка, который запал на Дусю. Ишь как глазами мусолит, того и гляди на колени бухнется и руку с сердцем предлагать начнет. Не было печали, а ведь хорош был план, хорош. Свалили бы все на Дусю, доказательства сбацали б, и пожалуйста, все в шоколаде. Убийцам наследство не положено, а значит, завещание можно опротестовать. А если опротестовывать, то право наследования имеем только я и Лизка… ну, с Лизкой бы я поделилась, не жадная, а остальные утерлись бы.

Нет, все же интересно, что он в ней разглядел? Или разглядывает? Улыбается – придурок придурком, а поначалу вроде ничего показался, толковым. На бухгалтера похож: лысинка, костюмчик, рожа печальная, уши врастопыр. Хороша парочка…

Надо будет к дяде приглядеться. Заняться им вплотную. Ради Ромочки.

– Это потому, что курган раскопали! – громкий шепот заглушал и потрескивание огня, и ночные шорохи, и даже далекие грозовые раскаты, доносившиеся то с одной, то с другой стороны. А небо чистое, ни облачка, ни тучки, звезды крупные, луна красная глазом больным уставилась. И страшно, и тоскливо оттого, что образованный интеллигентный человек по сути своей дик и беспомощен.

Не слушать тех, кто шепчется, – уйдут. Вчера трое, сегодня еще двое, а к утру и вовсе никого не останется. Надо бы выйти, поговорить, объяснить, что не существует прямой связи между болезнью и разрытым курганом, что начавшаяся эпидемия вполне закономерна в силу полного несоблюдения правил гигиены, что привезти ее мог тот же красноармеец-почтальон или вообще кто угодно…

Так думалось Ивану Алексеевичу, но мысли эти, логичные и правильные, не успокаивали. Наоборот, только хуже становилось, будто он нарочно пытался нечто выдумать, заглушить первобытный страх.

Он вернулся в палатку, ко все еще недописанному письму, вяло в десятый раз перечел строки, каждую из которых знал наизусть, и понял, что не сможет сегодня остаться в одиночестве.

Сонечка больше не приходила, да и не нужна она. Не по ней тосковал Иван Алексеевич, но по людям с их суетливостью, глупостью, суеверностью. К костру вернуться? Нет, те, что собрались у огня, не примут его в свою стаю, он отличен образованием и манерами, а что еще хуже – в их миропонимании, виновен в происходящем. Остается Сергей и… и Соня.

Господи, когда и как он, взрослый человек, умудрился поддаться соблазну? И как теперь смотреть им в глаза? Днем проще, а вот ночью, странно-предгрозовой, с громом, но без молний, при свете керосиновой лампы, при близком ландышевом ее запахе, все видится иначе. Все и будет иначе.

Но альтернатива – одиночество.

Иван Алексеевич мучился недолго, а шел еще быстрее, палатки-то рядом.

– Вечер добрый.

– Добрый, – не слишком радостно отозвался Сергей. Сегодня он особенно бледен, не заболел ли? Или это от морфия? Сколько Сонечка травила мужа? Неделю? Две? Он должен был бы привыкнуть и теперь страдать, не получив вовремя дозу, не понимая, отчего ему так плохо.

– Озноб? Головная боль? Головокружение? Мышечный тремор? – Иван Алексеевич давил словами угрызения совести и снова и снова клял себя за бездумность. Нет, Сергей не был другом или человеком близким, но от этого совершенная в отношении его подлость не становилась менее отвратительной.

– Я не болен.

– Он не болен, – повторила Сонечка, проводя рукой по лбу супруга. Она тоже выглядела бледной, с лихорадочным румянцем на щеках и россыпью пота на лбу.

– А вы?

– Я? – Руки метнулись к губам. – Я… я, Иван Алексеевич, тоже совершенно здорова.

– Зачем вы пришли? – Сергей оторвался от записей, отложил перо, потер пальцами виски, все-таки головная боль его мучила. – Что вам здесь надо?

– Скука, – соврал Иван Алексеевич.

– Значит, в этом дело? В скуке?

– Сереженька, успокойся, тебе нельзя нервничать!

– Отстань, – он стряхнул ее руки, раздраженно и как-то брезгливо даже. – А вы? Вы так и не ответили, что вам нужно здесь? Почему не оставите нас в покое?!

– Мне просто подумалось… в нынешней ситуации лучше бы держаться вместе, все-таки люди во многом невежественны, склонны к мистицизму и драматизму…

– К театральности, хотите сказать? – помогла Сонечка.

– Я хочу сказать, что мало ли до каких выводов они способны дойти. Они полагают виновными в болезни нас, они боятся, а страх, помноженный на невежество, опасен.

– А кто виноват? Не вы ли, дражайший Иван Алексеевич?! Вы ведь придумали сюда идти… вы ведь копали… копали… всюду лишь бы копать! Да не трогай ты меня!

– Не уподобляйтесь этим невеждам, – Иван Алексеевич проигнорировал истерическую вспышку, лишь мысленно сделал пометку – подыскать по возвращении другого ассистента, более уравновешенного. И тотчас удивился, что еще верит в возможность вернуться, даже прикидывает, как бы половчее сделать так, чтобы Оленька с Соней не пересеклись… Торжественный ужин, обычно устраиваемый по прибытии в Москву, придется отменить. Что ж, болезнь – удачный предлог. Следующее, что удивило Ивана Алексеевича, – отсутствие боязни заразиться, будто где-то в глубине души он знал – такое невозможно, не его это судьба. Впрочем, в судьбу он не верил.

– Я не уподобляюсь, я точно знаю, что вы виноваты… и в чем. А еще знаю, что вас ждет.

Сергей перешел на судорожный шепот, задыхаясь, рванул рубашку, обнял ладонями горло, застонал, но Сонечку, кинувшуюся было со стаканом воды, оттолкнул. Бледное лицо его покрылось крупной испариной, а глаза, прежде светлые, стали черны и страшны. Определенно, Сергей оказался весьма чувствителен к морфию. Как мало времени все-таки надо, чтобы превратить умного интеллигентного человека в истеричное существо.

– Вы думаете, вам позволят вывезти все это? Вы думаете, они не следят? Они стерегут свои сокровища!

– Кто они? Успокойтесь, милейший, возьмите себя в руки. – Иван Алексеевич усилием воли подавил желание наорать на этого безумца. Нельзя поддаваться панике. – Завтра или послезавтра пришлют машины, а с ними и охрану. По мне, так лучше бы работников больше дали.

– Работников? Все вам мало. Сколько не дай, все мало… жадность – ваш порок. А твой, Сонечка, жена моя любимая, – гордыня да лицемерие… ну а мой – слабость. Трусость. Неспособность… – Он замер, уставившись в угол палатки на черный квадрат сейфа. Моргнул, потер глаза и совершенно иным тоном произнес: – Иван Алексеевич, извините, я что-то неважно себя чувствую. Наверное, подхватил-таки… вы бы шли к себе. Сонечка, милая, дай водички, пожалуйста, пить очень хочется. И голова болит. Почему так болит голова?

Иван Алексеевич вышел. Ночь снаружи была привычно тиха и спокойна, раскаты грома, если это гром, умолкли, и теперь только приглушенные голоса, храп да конское ржание нарушали тишину. В воздухе пахло дымом и свежим навозом, а еще немного – сухой, пыльной землей из развороченного кургана. Спать не хотелось, было странно – не больно, не страшно, а предопределенно, когда будущее близко-неотвратимо, и потому принять его следует не со смирением, но с пониманием.

Вернувшись к себе, Иван Алексеевич достал чистый лист бумаги, встряхнул непроливайку, в которой чернил осталось едва ли на треть, и, соскоблив с пера черную пленку, вывел знакомое: «Здравствуй, Оленька».

Потом, отодвинув в сторону растрепанный дневник, чашку с блюдцем, хронометр да коробку с компасом, который вовсе не был тут нужен, зачем-то достал из сейфа фигурку золотого человечка, поставил перед собой и продолжил:

«Прости меня, милая моя, если сумеешь. Теперь, оглядываясь назад, я удивляюсь тому, сколь самоуверен и самолюбив был, сколь мало думал о тебе и Тошеньке, увлеченный наукой, которая, по сути, никому и не нужна, разве что оголтелым безумцам вроде меня.

В этой жизни мне не о чем жалеть, разве что о днях, проведенных вдали от тебя, об упущенном времени нашего с тобою совместного счастья. Верно, ты удивляешься, ведь прежде я никогда не позволял себе писать в подобном тоне, верно, ты обеспокоена, гадаешь, что же случилось…»

Черная капелька кляксой растеклась на бумаге, но Иван Алексеевич, прежде с раздражением относившийся к подобного рода помаркам, теперь не потянулся за промокательной бумагой, но продолжил писать:

«Да, Оленька, случилось. Я совершил поступок, который причинил боль многим людям, и причинит еще, потому что скрыть от тебя эту измену я не смогу, да и не хочу скрывать: ты имеешь право знать и судить. Сам себя я уже осудил».

Толстый человек печально улыбался, лицо его, лоснившееся довольством, приобрело выражение огорченное и обиженное, но в то же время чудилось, что он внимательно наблюдает за Иваном Алексеевичем.

«Я не в силах исправить прошлое, но в силах изменить будущее…»

Вывел и замер, задумавшись. А верно, верно… или дикость все же? Невежество, которое он всегда осуждал? Преступление против науки, совершенное им для того, чтобы оправдаться за измену. Как-то перепуталось все, переплелось.

«Надеюсь лишь, что мой поступок не принесет вам еще больших несчастий, но иначе не могу, я должен, Оленька, и прости меня, пожалуйста, если сможешь. Поцелуй Тошеньку…

И я тебя целую. Прощай».

Он с трудом дождался момента, когда чернила высохнут, сложил лист вчетверо, запечатал в конверт, который подписал торопливо и нервно. Нечто новое, появившееся сейчас, заставляло спешить, думать о невозможном.

Преступление. Это будет преступление. Ему не простят, но… но как знать, нужно ли ему это прощение? Время ему нужно и помощь. Впрочем, Иван Алексеевич знал, у кого ее просить.

Задуманное удалось исполнить без особых трудностей, будто бы и вправду мерные удары бубна, на которые Иван Алексеевич старательно не обращал внимания, туманили восприятие людей. Или горький дым, уже не подымавшийся в небо, а стлавшийся по земле, отравлявший воздух специфической травяной вонью. Вдохнешь – и накатывает слабость, выдохнешь – и тянет прилечь, закрыть глаза, позволить сознанию погрузиться в нервный сон.

И никто вокруг не придавал значения ни дыму, ни бубну в руках старика в грязном халате, ни веренице лошадей, на которых торопливо грузили тюки. Торопливые объяснения Ивана Алексеевича про целесообразность отправки экспонатов иным путем, нежели первоначально принятый, были выслушаны равнодушно, и, договаривая, он уже понимал – никому-то они и не нужны.

Дым подымался выше, к горлу подкатывала тошнота, которую Иван Алексеевич сглатывал снова и снова, уговаривая себя потерпеть еще немного, и удивлялся тому, сколь медленно идет процесс погрузки. А потом и лошади, и люди – плосколицые, узкоглазые и молчаливые – вдруг исчезли, и осталась лишь трава. Высокие стебли тянулись к небу, смыкаясь перед глазами решеткой, сквозь которую темным кругом луны виднелось чье-то лицо.

– Правильно сделал, правильно… спи-спи-спи…

Ухнул бубен, закричала птица, завыла собака, наступило беспамятство.

– Иван Алексеевич! Иван Алексеевич! – этот голос звал вернуться, и Иван Алексеевич слабо рассердился и на него, и на себя за то, что ослушаться не смеет.

– Иван Алексеевич! Беда! Беда случилась!

Сонечка рыдала, круглые слезы прозрачным жемчугом катились по щекам и падали на белое полотно блузки, оставляя пятна-отметины.

Голова гудит. И во рту сухо.

– Пить дай.

Сонечка тотчас подала воды и, пока Иван Алексеевич пил, торопливо принялась рассказывать:

– Они приехали, а тут все спят… все-все… и Сереженька, и я, и вы как мертвый, и охрана! Обокрали нас, Иван Алексеевич, все-все вывезли, даже кости.

Значит, получилось. Испытываемое облегчение было таким невероятным, что Иван Алексеевич не удержался от стона. Сонечка мигом принялась хлопотать.

– Их найдут, их обязательно найдут… это беспрецедентно, Иван Алексеевич! Это невероятно…

—…и невозможно представить, чтобы подобное было осуществлено без помощи отсюда, – строго произнес товарищ в кожанке. Странно, Ивану Алексеевичу казалось, что мода на подобные вещи уже прошла. Как и на подобных товарищей – худых, с плохими зубами, шрамом на щеке да пролетарской яростью в подслеповатых глазах. Он говорил громко, он кричал, порождая приступы головной боли, которые, правда, с каждым разом становились все слабее, он требовал ответа.

– Предатель здесь! Предатель будет найден, и он, товарищи историки, расскажет нам, чем руководствовался, покушаясь на социалистическую собственность! Он ответит за это преступление против народа по всей строгости! – удар кулака в грудь и долгий взгляд, адресованный Сонечке.

Немного боязно, но Иван Алексеевич утешался мыслью, что этот пес – цепной, громкий и бестолковый, думать не способен, а значит, не способен и испортить задумку.

Он долго говорил, безымянный комиссар, и давешний почтальон-красноармеец стоял рядом, кивая и глядя на всех с явною насмешкой и презрением. Письмо… они найдут письмо… что в нем? Иван Алексеевич попытался вспомнить, но если первые строки плотно врезались в память, то последние, созданные под влиянием момента, напрочь исчезли.

Есть ли там намек на его участие? Им хватит и малости. Арестуют. И Оленьку тоже. И Тошеньку. Господи, господи, до чего беспечен он был, до чего неосмотрителен…

– До выяснения обстоятельств покидать лагерь кому бы то ни было запрещается! – резюмировал товарищ. – Все личные вещи должны быть предъявлены к досмотру.

Письма не нашли. Куда оно могло исчезнуть, Иван Алексеевич не знал, лишь порадовался – Оленька теперь в безопасности.

Дуся

Почему он разглядывает меня так пристально? Бабушка бы сказала «непристойно пристально» или еще «недозволительно». И руку держит не больно, но сдавил, и смотрит, смотрит. А мне все неуютнее и неуютнее. Все страньше и страньше. И потому говорю очередную глупость:

– Толстый Пта не любит одиночества.

Господи-ты-боже-мой, до чего стыдно! Он теперь будет думать, что я – сумасшедшая.

– А кто ж его любит? – ответил Яков Павлович и руку выпустил.

Какое у него имя замечательное – Яков Павлович. Павлович Яков.

– Что?

– Нет-нет, ничего.

Совершенно ничего, так, глупые мечты старой девы. Наваждение медленно отступало, человек, только что показавшийся вдруг особенным, начал отдаляться, становясь похожим на всех других людей – жестоких, язвительных и склочных. Хмурых. И при взгляде на меня хмурящихся еще больше. Ему, наверное, рассказали, что я толстая и некрасивая, что я имела самые веские мотивы убить Гарика, что получила самую большую выгоду от его смерти.

– Дусенька, – приторно-сладкий голосок Ильве вывел из задумчивости. – Дусенька, мы посчитали нужным нанять Якова Павловича, чтобы он помог нам всем разобраться в происходящем.

Неловкое пожатие плеча, какое-то виноватое, взгляд в сторону, поза вполоборота. У него красивый профиль, с тяжелым подбородком и крупным носом. Лоб высокий, бабушка утверждала, что это свидетельствует об уме, но, наверное, ошибалась. У бабушки были устаревшие представления о мире – это уже Гариково мнение.

Странно, нет больше ни бабушки, ни Гарика, зато есть человек, который будет доказывать мою вину, и этот человек мне симпатичен. Вот ведь глупость… и пошлость. Палач и жертва, сюжет любовного романа, в финале которого героиню ждет счастье.

Это вряд ли. Пока меня ждет лишь Толстый Пта. И Виктор. Еще одно странное знакомство на сегодняшний день.

Виктора я, по Никиному выражению, «подцепила» у банка.

Бессонная ночь, привычные отеки под глазами, ледяные ступни, которые пришлось растирать камфорной мазью, а потом долго смывать с рук навязчивый запах. Завтрак, когда есть ну совершенно не хочется. Запылившаяся в дальнем углу гаража «Волга» и Гариков «Нисан Патрол», оставшийся в гордом одиночестве.

Потом был вежливый Аким Андреевич, долго и нудно уговаривавший не трогать статую. Он твердил о безопасности, о том, что хранить подобную вещь в доме – безумие. Он даже ювелира предлагал, который в кратчайшие сроки изваял бы мне точную копию.

Я отказалась. В копии не будет души, с копией я не смогу говорить, как когда-то в детстве, жаловаться на обиды, рассказывать о достижениях, которые родителям казались крохотными и недостойными внимания (и вообще хвастаться неприлично); копия не будет сочувствовать и дарить волшебные сны, где жизнь  – почти полное отражение настоящей, только много-много лучше.

Акиму Андреевичу я ничего не объясняла, просто настояла на своем. Он согласился, проводил в подвал – сухой, чистый, пахнущий озоном и освежителем воздуха, и удалился.

Там, в подвале, я сказала Толстому Пта:

– Здравствуй.

А он нахмурился и не ответил. Он был обижен за то, что я когда-то бросила его, пусть и не по своей вине. Но мы помиримся. Это я ему тоже сказала. И бережно завернула в сухой ломкий бархат, а потом – в ломкую же, отливающую глянцем упаковочную бумагу.

Из банка я выходила почти счастливой и даже улыбнулась охраннику, любезно приоткрывшему передо мной дверь. За ней-то меня Виктор и поджидал.

– Позвольте, помогу? – Молодой человек бросился наперерез и выхватил из рук пакет. – Женщины не должны таскать тяжести!

У него обаятельная улыбка, прямой, искренний взгляд, родинка на крыле носа, ямочка на подбородке, светлые вихры. В общем, подозрительный тип. Точнее, подозрительно, что подошел ко мне: такие ангелоподобные мальчики, как правило, не замечают толстых и некрасивых тетенек.

– Вам куда донести? До машины? Меня Виктором зовут. А вас?

– Дуся.

Ладная фигура, дорогие шмотки, часы на запястье не из дешевых. Чего ему от меня надо?

– Дуся? Интересное имя. Нет, честно, интересное. Викторов много, а Дуся – одна. Представьте себе, я вам завидую.

Не представляю. Идиотская ситуация, и я совершенно не представляю, как поступить. Нагрубить? Пусть убирается прочь? Но он пока не сделал ничего дурного.

– Так которая из машин ваша? Чувствую, это тоже будет что-то особенное.

Действительно, особенное: в окружении новеньких или не очень новеньких, но ухоженных, отполированных до блеска, сияющих лаком и хромом иномарок папина «Волга» смотрелась чуждо.

– Ух ты, – Виктор бережно провел рукой по капоту. – Настоящая? И на ходу? Нет, честно, на ходу?

– Да.

Его восхищение было приятно, я пыталась убедить себя, что веры этому типу никакой, непонятно, откуда он появился, такой красивый и предупредительный. Альфонс? Любовь в обмен на деньги? И банк как способ познакомиться. Спросить в лоб?

Вместо этого я открыла багажник.

– Вы мне не доверяете, – сказал Виктор, укладывая пакет между ящиком с книгами и пустыми канистрами для воды. Никак не довезу до дачи, а выкинуть рука не подымается. И не поднимется, хотя теперь, наверное, на дачу я попаду не скоро.

– Вы считаете, что я караулил вас, чтобы познакомиться? Знаете, так оно и есть.

– Неужели?

– Действительно. – Он захлопнул крышку и, достав из кармана платок, вытер руки. – Действительно, ситуация глупейшая, но мне хотелось составить о вас непредвзятое впечатление, ну и, конечно, чтобы у вас такое же сложилось обо мне.

Чуть виноватая улыбка, чуть виноватый взгляд, легкий наклон – он все осознает и дает честное слово больше так не делать – Виктор знает, что обаятелен, и вовсю этим пользуется.

– Понимаете, Дуся, – доверчивое прикосновение к руке, от которого меня буквально парализует. Пальцы жесткие, сухие, шершавые. А у меня ладони вспотели, жарко. Сентябрь, а жарко. Вот ведь странность. – Понимаете, Дуся, – повторяет он, глядя в глаза. – Так уж получилось, что наши с вами интересы в некоторой степени пересеклись, точнее, ваши интересы затронули интересы моей хорошей знакомой, школьной подруги, и ее это ужасно расстроило.

– И кто из них – ваша подруга?

– Лизонька. Бедная Лиза… она переживает.

– Сочувствую.

– Не стоит. Нельзя быть хорошим для всех. Признаться, поначалу у меня были мысли не совсем хорошие… но, познакомившись с вами, я понял, что Лизонька несколько преувеличила.

– Что преувеличила?

Я не без сожаления стряхнула его пальцы со своей руки. А руку в карман спрятала, так, чтобы побороть искушение коснуться вновь. Я старая и некрасивая, а он, стервец этакий, просто голову дурит.

– Все. Абсолютно все. Вы обманули мои ожидания, милая Дуся.

Милой меня не называл даже Гарик.

– И я буду настаивать, чтобы в качестве компенсации вы меня подвезли. Лизонька не упоминала? Нет? Она просила меня побыть рядом, она очень нежная, ей нужна поддержка, вот я и… заодно знакомство продолжим, если вы не против.

Наверное, против, но вместо этого я ответила новому знакомому:

– Садитесь. Подвезу. А знакомство… будет желание, продолжим.

Алла

– Ну что, продолжим беседу? – спросил Яков Павлович, отступая от Дуси. Бог ты мой, как он на нее глядел пару минут назад! Не к добру это, ох не к добру. Но, честное слово, еще немного, и я поверю, что этот золотой божок и вправду способен творить чудеса. Игорь над ним трясся. И меня трясет, как вспомню тот скандал, который он мне закатил. Подумаешь, предложила продать. Ну так и давали прилично… хотя сейчас он в разы больше потянет. Миллион? Два? Три? Тринадцатый век, золото, скифы… или не скифы? Никогда не могла запомнить, но главное, что экспертное заключение имеется. Нет, прав был Игорек, что тогда не продал. И в корне не прав, что Дуське оставил.

А ведь Пта потянет едва ли не больше, чем фирма… а может, и еще больше. И почему такая мысль мне раньше в голову не приходила? Дура я. Полная дура, что не подумала! И что теперь?

Ничего. Думать надо, очень хорошо думать. Эта штука слишком дорога и уникальна, чтобы ее можно было просто стащить.

Дуся

Появление Виктора меня не обрадовало, появление Якова Павловича смутило. Чего ждать дальше? Наверное, допроса. Во всех фильмах сыщики начинают именно с допросов, недаром он про беседу сказал.

– Дуся, вы позволите взглянуть на кабинет Игоря Владиславовича? – вежливо попросил объект моих раздумий. И еще более вежливо добавил: – Там и поговорим. Наедине, если вы не против.

Против, против, против! Но мысли остались мыслями, и я ответила:

– Нет. Конечно.

– Тогда прошу… но вам придется показать, куда идти. Кстати, у дома интересная планировка.

– Обычная.

Гарик хотел такую. Он отказался от проекта с колоннами, от замка, от башни, от шато, от тысячи других домов, выбрав именно этот. Чем именно ему приглянулась коробка, которая даже в проекте выглядела унылой и серой, он объяснить не мог. И не хотел. Вложил деньги и получил желаемое.

Гарик всегда получал желаемое.

Я подымалась по лестнице, спиною ощущая внимательный и, кажется, вполне дружелюбный взгляд сыщика. И снова появилась глупая мыслишка, что он не желает мне зла, что он действительно будет разбираться и искать виноватого, а значит, поможет ответить на животрепещущий вопрос: кто.

Но они, мои заклятые подруги, надеются на иное. Я достаточно хорошо изучила их всех, чтобы понять – они заплатили Якову Павловичу, или заплатят, или найдут иной способ воздействия, но своего добьются. А значит, мне нужно бежать.

Куда? И как?

– Скажите, Дуся, – Яков Павлович коснулся локтя, – а каким он человеком был?

– Гарик?

Вопрос неожиданный и неуместный здесь, на лестнице между этажами.

– Игорь Владиславович Громов. Мне кажется, вы знали его лучше, чем они. Ко всему прочему, с ними тяжело разговаривать, понимаете?

Понимаю. Он даже представить себе не может, насколько я хорошо понимаю, только вот откровенничать с этим типом – увольте.

– Давайте я вам лучше кабинет покажу. Вы ведь этого хотели, верно?

– Сердитесь. Полагаете, я сунулся на запретную территорию? Нарушил покой вашей души и тишину воспоминаний?

Теперь он шел рядом и даже на полшага впереди. Высокий, смотрит сверху вниз с насмешкой, от которой я закипаю злостью. Я не умею злиться, вообще не умею, так бабушка говорила, а вот от его взгляда прямо-таки трясусь.

– Нам налево. Вон та дверь, черная.

Гарик любил выделиться, пусть и дверью – все прочие на этаже красно-коричневые, строгие, лакированные, а эта, единственная, – черная, обтянутая тусклой черной кожей.

– Ну надо же, – оценил находку Яков Павлович. – Откроете?

– Открою.

А дверь оказалась не заперта, и в кабинете у книжных полок в неестественно-напряженной позе стоял Виктор.

– Ой, добрый день! – обрадовался он. – А я вот заблудился немного. Гулял, гулял и заблудился. Дом большой очень.

– Действительно большой, – охотно согласился Яков Павлович. – А вы, молодой человек, недавно здесь, значит?

– Недавно. В гости приехал. К подруге детства. А что, нельзя?

– Можно, отчего нет. К друзьям ездить и можно и нужно. Только вот хозяйничать в чужих домах не рекомендуется.

– А я и не хозяйничаю. Я вообще случайно. Что, не верите?

Лично я не поверила, и, по-моему, Яков Павлович тоже. И Виктор прекрасно понял. Извинился, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Простите, – первым молчание нарушил Яков Павлович. – Некрасивая сцена получилась.

– Некрасивая.

Только почему-то стыдно было мне, это же я Виктора встретила, точнее, он меня подкараулил у банка, заговорил, задурил голову.

– Интересно, что ему здесь было нужно? – Яков Павлович обошел комнату по периметру, остановился у стола, потрогал гардины, бюст Наполеона, задержался у книжной полки, постучал по двери сейфа, выглянул в окно. Вероятно, в этих действиях имелся какой-то смысл, но от меня он скрыт. Наконец, сев в Гариково кресло, повернув монитор таким образом, чтобы он не разделял нас, Яков Павлович указал рукой на другое кресло, велев:

– Садитесь.

Он совершенно не походил на Гарика, но вот ведь странность  – удивительным образом сумел вписаться в обстановку кабинета. Еще немного, и я сама поверю, что Яков Павлович имеет полное право находиться здесь и командовать мной.

– Так все-таки, Дуся, расскажите, каким он был.

– Не ваше дело!

– Мое, – совершенно спокойно заметил Яков Павлович. – И ваше в том числе. Пояснить? Его убили, Дуся. И он знал, что его собираются убить, вероятно, предполагал, кто это сделает, но почему-то не стал ни убегать, хотя имел такую возможность, ни защищаться. Зато почему-то выбрал глупейший вариант мести, даже не мести, скорее разбирательства, которое нельзя назвать честным. Да, вы предполагаете, что меня наняли с определенной целью. Это верно. Позиция моих клиентов по отношению к вам недвусмысленна.

Я вдруг поймала себя на мысли, что мне нравится его слушать. Сидеть, откинувшись на спинку стула, и слушать. И дело не в голосе, а в самой манере говорить, вроде бы жестко, но в то же время спокойно, сдержанно и даже ласково.

– Поэтому чем больше я узнаю об Игоре Владиславовиче, чем скорее сумею понять его как человека, тем больше шансов у меня будет докопаться до правды. А поскольку от моих клиенток помощи ждать не приходится, я обращаюсь к вам как к человеку, который, во-первых, хорошо знал покойного, а во-вторых, находится в настоящий момент в неоднозначной ситуации. Я не хочу с вами воевать, я также не имею обыкновения фабриковать результаты расследования, я всего-навсего хочу нормально работать.

Ника

– Хотелось бы знать, о чем он с ней станет говорить? – Алка вслух произнесла то, что хотелось спросить и мне. Конечно, интересно, хотя и понятно. Втрескался. Вот так с ходу взял и втрескался в эту тварь и теперь станет ей помогать, а значит, офигенный Алкин план летит псу под хвост.

Не станет этот тип Дусю подставлять. Пожалеет. А вот меня никто никогда не жалел, и поэтому жизнь не сладилась, и тошно теперь, прямо с утра просыпаешься – и тошно. Только коньячок тошноту гасит.

– Лиза, зачем этот молодой человек появился в доме?

– Захотел и появился, – огрызнулась Лизхен. Вот тебе и тихоня, одуванчик в шали, молчала, молчала и стукнула Алку по носу. – Я имею полное право на этот дом.

– На одну шестую, – уточнила Ильве.

– Думаешь, он Дусю соблазнит и дорвется до Игоревых денег?

– Девочки, не ссорьтесь, пожалуйста, – заскулила Топа.

Надо же, а мысль-то здравая. У Алки, хоть и стерва, всегда мысли здравые. Как это я сама не додумалась? А Лизок подсуетилась, сунула мальчика-красавчика Дусеньке. Та обязательно растает. Мальчик-то хорош, против такого сахарного ангелочка ни одна баба не устоит. Хотя… Дуська ж ненормальная, утонченная, может, и не выйдет?

Или выйдет? А если и мне попробовать? Ну, не совсем чтоб мне, но к Арсенчику обратиться, у него на примете не только бабы имеются, пусть подсватает кого… нет, не идет, Арсен мигом прочухает выгоду. Арсен делиться не любит, зато любит устранять конкурентов. А значит, надо думать… да, самой думать… только голова тяжелая, и потому мысли не ворочаются, просветлить бы, но коньяку на самом дне осталось, и эти, стоит фляжку достать, станут глядеть как на алкоголичку. А я не алкоголичка, мне просто в жизни не везло, меня никто не любит.

И не жалеет. Да, именно так, не любит и не жалеет. Ну их всех к бесам, вот она, моя фляжечка…

– Че вылупились? О деле лучше думайте. Этот ваш… сыщик… сам небось на бабки нацелился.

Дуся

Этот взгляд, нацеленный на меня, не оставлял возможности соврать или отказаться.

– Итак, позволю себе снова побеспокоить вас все тем же вопросом. Что собой представлял Громов? Каким человеком он был?

Разным. Наверное, это самая главная его характеристика. Громов был человеком настроения, переменчивым, как весенняя погода.

– Давайте-ка с самого начала. Где и когда вы с ним познакомились?

– В доме. Новый дом, построенный по спецпроекту, мои родители получили квартиру, и Игоревы тоже. Одна лестничная площадка.

На ней коврик, красный с зеленым бордюром, и кресло, в котором Владислав Антонович любит отдыхать. Кресло стоит на площадке между лестничными пролетами, у окна, которое летом не закрывается вовсе, а весной, зимой и осенью открывается дважды в день, чтобы выветрить стойкий сигаретный дух. Владислав Антонович много курит, а его жена, Гарикова мама, этого не любит. Отсюда кресло и постоянные вялые ссоры с соседями по поводу его уместности в доме высокой культуры и быта. Еще на лестнице вазоны с цветами, которые мне нужно поливать дважды в месяц – в первый понедельник и в третий четверг, график дежурств тут же, на стене. Но я поливаю еще и во второй понедельник, и во второй четверг – Гарик просил, Гарик сказал, что ему несолидно с цветами возиться, а я согласилась. Я его люблю, но никому-никому об этом не скажу, стыдно.

И в моем возрасте влюбляться несерьезно, так сказал Владислав Антонович, растирая очередной окурок. И бабушка вечером подтвердила его слова долгой и нудной лекцией о том, как надлежит вести себя приличной девушке в обществе сомнительных юношей.

Она до самой смерти считала Гарика сомнительным, а вот мама с папой усматривали в нем неплохую партию и очень расстроились, когда он привел в дом Аллочку, и Гарикова мама тоже расстроилась, а Владислав Антонович только хмыкнул и стал курить больше прежнего.

– Значит, его родители были против свадьбы? – уточнил Яков Павлович, до этого момента слушавший с вежливым вниманием.

– Он у них не спрашивал.

Аллочку Гарик просто привел. Мы сидели, пили чай, в то время как, я понимаю, Марина Игоревна всерьез подумывала о нашей с Гариком свадьбе и потому не только радовалась моим визитам, но и прилагала все усилия, чтобы я заглядывала почаще. Бабушка называла Марину Игоревну интриганкой, но приглашения на чай принимала.

В тот вечер мы так и сидели втроем: я, бабушка и Марина Игоревна. Владислав Антонович, забрав сегодняшние газеты, удалился к «курительному стулу», мы же обсуждали… что-то, не помню. Звук шагов за дверью, ключ в замке, скрип и громкий, радостный Гариков голос:

– Эй, сонное царство, выходите встречать гостей!

– Классическая сцена, – заметил Яков Павлович. – И что было?

Ничего. В доме высокой культуры и быта жильцы не устраивают скандалов, кратковременный обморок Марины Игоревны не в счет, как и моя трехдневная простуда – бабушка окрестила ее «любовной инфлюэнцей».

А спустя месяц после свадьбы умер Владислав Антонович, и это горе вытеснило прежние обиды. После похорон стул с лестничной площадки исчез, а цветы стала поливать Аллочка, да и на чай нас с бабушкой стали приглашать куда реже.

– Вот, значит, как… вы не будете против, если я закурю? А что ваши родители? Как они отреагировали на произошедшее?

Никак. Вежливое сочувствие Марине Игоревне, вежливые поздравления Гарику и Аллочке, вежливый совет мне «не забивать голову пустяками и подналечь на учебу». И очередная командировка в страны Ближнего Востока.

– Дипломаты? – уточнил Яков Павлович.

– Внешторг.

Сигареты у него пахнут чем-то смутно знакомым, не ваниль, не ментол, не другие знакомые ароматические добавки, обыкновенный табак, просто… просто я не так давно вспоминала о Владиславе Антоновиче, вот и чудится теперь всякое.

– А вы, Дуся… простите за нескромный вопрос, он довольно личного характера, но вы не были замужем?

– Не была. Не довелось.

Отвечаю с улыбкой, привычно проглатывая обиду. Нет, меня пытались выдать замуж, дважды или трижды родители заводили разговор о подходящей партии, всякий раз я, как положено послушной дочери, соглашалась, после чего нас с «партией» знакомили, и, как правило, на этом разговоры утихали. Один раз дело таки дошло до официального предложения, исходившего, правда, не от потенциального жениха, а от его отца. Помнится, меня это обстоятельство страшно обидело, и я ответила отказом.

Только какое отношение это имеет к Гарику?

– Никакого. Извините за праздное любопытство, но вы как человек, тесно связанный с убитым, также представляете интерес, – соврал Яков Павлович.

Я как-то сразу поняла, что он врет. И что он понял, что я поняла, но не смутился, продолжил.

– И сколько длился брак Игоря Владиславовича и Аллы Сергеевны?

– Достаточно долго – семь лет или восемь, точно не скажу. Мне удобнее мерить время событиями, нежели годами. Умерла Марина Игоревна, которой стало некого ругать за сигаретный дым в коридоре, за табачную крошку в карманах пиджака, за ненадетые шерстяные носки и брошенные в углу прихожей ботинки. После ее смерти у меня не осталось повода бывать в квартире напротив, Аллочку мои визиты совершенно не радовали, Гарику же было все равно. Гарик пытался найти место в жизни. Я поступила в университет и была курсе на третьем, когда он сам зашел к нам. Был долгий разговор с отцом, после которого Гарик стал появляться у нас ежедневно, постепенно эти визиты становились дольше и менее формальны, и зачастую разговоры о делах сменялись беседами ни о чем.

Тогда я влюбилась в него вторично. Или, возможно, новая любовь была лишь продолжением прежней? Неважно. Главное, что к нам Гарик являлся без супруги, более того, о ней и не вспоминал, и постепенно я снова поддалась иллюзии, поверила, что он свободен.

Увлеченная девичьими мечтами о счастье, я как-то умудрилась пропустить все, что происходило в реальном мире: развал империи, конец привычного для многих образа жизни, гибель идеологии и крах родительской карьеры, каковой впоследствии оказался совсем даже не крахом. Я жила в полусне, судорожно готовилась к госэкзамену, дописывала диплом, тема которого чем дальше, тем меньше соответствовала реалиям жизни. Во сне подолгу беседовала с Гариком, обсуждая проблемы совершенно абстрактные и не интересные никому, кроме нас. Во сне робко мечтала о большем, особенно когда он сказал о разводе.

– А причину не вспомните? – попросил Яков Павлович.

– Отчего же, вспомню.

Сложно забыть Нику, которая появилась в квартире напротив в тот же день, когда из нее выехала Алла. Мать тогда еще обмолвилась, что Гарик – ненадежный тип, и бабушка была права. А бабушка, которая всю жизнь доказывала маме свою правоту, не услышала. К тому времени ее уже не было в живых. И хорошо: Нику она точно не одобрила бы.

– И как вы отнеслись к новой… гм… соседке? – Он так откровенно запнулся, что мне стало смешно. Щадит мои чувства? Спасибо. Что до вопроса, то к Нике сложно относиться однозначно.

Она была яркая, веселая и живая. Или вульгарная, развязная и нахрапистая, как сказала мама, не в глаза, естественно, и не в моем присутствии, но я услышала.

Брак с Никой продлился года два, наверное, за это время она стала еще ярче и красивей, чему в немалой степени способствовали Гариковы успехи в бизнесе. Первый «Мерседес», первая Никина норковая шуба, первая поездка во Францию, потом в Италию… она быстро привыкла к тому, что может все, чего хочет. А хотелось ей многого.

Нет, я не сплетничаю. Я не следила за Никой, я просто была в курсе дела, потому что помогала папе, а папа был Гариковым партнером по бизнесу, и Гарик, нимало не стесняясь моего присутствия, часто рассказывал о Никиных выходках. Со смехом рассказывал, с любовью. Я же ее ненавидела.

– Но с Никой он тоже развелся? Верно? – Яков Павлович удачно выбрал момент, снова отвлек меня от воспоминаний, возвращаться к которым не хотелось. И я, благодарная, ответила:

– Да, развелся. Некрасивая история.

И впрямь. Одно дело  – случайный гость в кабинете, совсем другое – в постели. Никин любовник (я выглянула на скандал, не сдержала любопытства) был молод, ладно сложен, смуглокож и улыбчив. А еще достаточно силен, чтобы подбить Гарику глаз. И вечером пьяный вдрабадан Гарик сидел у нас дома на полу, прижимал к заплывшему глазу серебряную ложку и грозился оставить неверную без крыши над головой. Папа, мама и я вежливо молчали. То есть они – вежливо, а я с надеждой, которая рассеялась тем же вечером, когда мама жестко сказала:

– И не думай даже, он тебя не стоит.

Маме не о чем было беспокоиться: Гарик привел в дом Топу, тихую, скромную, незаметную, вздрагивающую при громких звуках и резких движениях, стремящуюся быть полезной. Топа маме понравилась, да и я, в который раз утопив надежды в слезах, признала, что девушка симпатичная.

Брак с Топой длился года три, на втором – помню отчетливо и болезненно – погибли мои родители. Авиакатастрофа и похороны, временный ступор и ощущение беспомощности. Гарикова нежная забота. Топино участие. Требующий постоянного внимания бизнес. Как оказалось, я знала если не все, то многое, спасибо папе, что когда-то разрешил помогать. Спасибо Гарику, что не воспользовался ситуацией и моей временной растерянностью.

Зато теперь он проводил со мной очень много времени, даже больше, чем с Топой.

– Погодите, – прервал Яков Павлович и замахал руками, разгоняя дым. – Вы хотите сказать, что стали партнерами по бизнесу? Что у вас имелась доля в фирме?

– Не доля, а своя фирма. Папа когда-то основал ее, с Гариком он тесно сотрудничал, потом и я, разумеется.

– И как, успешное сотрудничество?

– Вполне. И… – мгновение раздумья, говорить или нет, еще вчера не сказала бы, постеснялась, а сегодня – скажу. Пусть одним мотивом будет меньше. – И поверьте, мне вполне хватает на жизнь. Даже более чем. Я состоятельная дама, просто… не люблю распространяться об этом.

Лизхен

Ну сколько можно говорить? Ненавижу бессмысленное ожидание, когда только и остается, что сидеть и пялиться в потолок. Ника придремала, сползла в кресле. До чего же она отвратительна во сне: приоткрытый рот, размазанная помада, поплывший подбородок, начавшие отвисать щеки, опухшие веки. И храпит. Храпящая женщина – чудовище. Надеюсь, я во сне выгляжу лучше, но все равно, права мама – супруги должны спать отдельно. Даже в сексе есть хоть какая-то эстетика, а во сне человек ужасен.

Лучше думать о другом. Интересно, как Витенька? Приехал, значит, с Дусей познакомился, и, если она привезла его в дом, знакомство прошло успешно. Конечно, иначе и быть не может, у Витеньки всегда все получается, потому что он – красивый.

И я. Нам судьба вместе быть, а Дуся… Дуся… ну кому нужны такие?

Ника, всхрапнув, открыла глаза, мутные и пьяные, потерла ладонью, размазывая тушь, и, зевнув, поинтересовалась:

– Что, еще трындят?

– Разговаривают, – пояснила Алла. – Полагаю, нет смысла ждать дальше. Если что-то будет, он нам доложит. Вы как хотите, а я отдыхать.

– Правильно. И я, – Ника поднялась, покачнувшись на каблуках, оперлась о спинку кресла. – Перед обедом надо отдохнуть.

– А мне позвонить надо, – всполошилась Топа, шмыгнув к двери. И только Ильве осталась на месте, будто ожидание совершенно не тяготило ее. Почувствовав взгляд, повела плечом, улыбнулась грустно и пояснила:

– Не вижу разницы, где лежать, тут или в комнате. А ты иди, твой мальчик, наверное, совсем заскучал… таких мальчиков нельзя оставлять без присмотра, уведут.

Нарочно? Да, конечно, нарочно, здесь никто никогда ничего не делает просто так. Хитрая тварь! Положила глаз на Витеньку? Ну уж нет! Одно дело Дуся, она мне не конкурент, просто вынужденный эпизод на пути к счастью, и совсем другое – Ильве, самоуверенная Ильве… рыжая и яркая. Красивая.

Дуся

– Я точно могу сказать, когда возникла Ильве. Гарик перестал появляться дома и на работе, забыл обо всем и обо всех. Знала ли Топа? Вероятно, догадывалась, но к этому времени мы с ней почти перестали общаться.

Говорю, гляжу не на Якова Павловича, внимательно слушающего мои откровения, а на мраморный бюст – Гарикова французская добыча, крохотный магазинчик в пригороде Парижа, сувенирная лавка, где можно было найти тысячу и одну мелочь, и Гарик нашел. Прилетел тогда довольный, восторженный, пышущий здоровьем и впечатлениями и, водрузив на стол коробку, торжественно извлек из нее этот бюст. Сказал, что в кабинете найдется место для двоих великих.

Была ли еще Топа? Или уже началось время власти Ильве? Дом как раз достроили, отделочные работы завершили, а значит… да, Топа еще была, присутствовала при въезде императора в кабинет, молча сидела на кушеточке и гладила Тяпу.

– То есть с Татьяной он развелся из-за следующей супруги? – в очередной раз уточнил Яков Павлович.

– Да. С Ильве он на вечеринке познакомился, что-то шумное, корпоративное, теперь и не вспомнить. Поначалу это был обыкновенный подковерный роман…

А потом Ильве забеременела. И явилась сюда, в дом, чтобы сообщить об этом не столько ему, сколько супруге. Тогда Ильве считала Топочку соперницей, а та, услышав, только всхлипнула и крепче обняла Тяпу. Вот ведь, вспоминаю и понимаю, что ни разу не видела Топочкиных слез. Странно.

– Еще одна неприятная сцена, – понимающе кивает Яков Павлович и снова закуривает. Много курит, и сейчас, и вообще: вон, подушечки пальцев пожелтели от табака.

– Столько курить – вредно для здоровья, – зачем-то сказала я.

– Извините. – Он потушил сигарету и поспешно пояснил: – Я вообще не то чтобы много курю, но вот когда задумаюсь или заработаюсь, руки сами тянутся. Вы одергивайте, если что.

– Одерну, – пообещала я. – А сцена была и вправду некрасивая.

Ильве, медово-желтая, спокойная и уверенная в своей правоте, разъяренный Гарик, обвиняющий ее во лжи, Топочка, забившаяся в угол дивана, и истошно лающая Тяпочка, которая хоть как-то пыталась защитить сестру-близняшку.

Потом развод, Гариковы оправдания, пожалуй, Топочка единственная, перед кем ему было стыдно. Он обещал жилье и содержание, нашел ей работу, он чувствовал свою вину перед ней и потому на все встречи таскал меня. Стабилизирующий фактор, хотя что стабилизировать – непонятно, Топа отнеслась к происходящему с христианским смирением, даже не пыталась получить больше, чем он предлагал, хотя могла бы.

Ильве продержалась в доме недолго, в официальный брак они вступили уже после рождения Романа, когда проведенная экспертиза раз и навсегда развеяла Гариковы сомнения относительно отцовства. А развод случился спустя полгода, по инициативе Ильве, застукавшей Гарика с очередной пассией.

– Она такая гордая?

– Нет, скорее расчетливая. Ситуация была в ее пользу, она – молодая супруга с ребенком на руках, обманутая мужем, который разрушил хрупкое семейное счастье. – Я улыбнулась, вспоминая Гариково удивление и растерянность: до этого момента женщины его не бросали. – Этот развод дорого ему обошелся и хорошо обеспечил Ильве. И плюс ко всему Роман ведь с ней остался, а Гарик любит… любил сына.

Яков Павлович все понял правильно. Свободная и состоятельная Ильве, у которой имелась надежная страховка в виде сына.

– Этот развод многому его научил, года три он и не думал о женитьбе…

Три года моего почти счастья. Я переехала жить в этот дом, я была здесь хозяйкой, партнером и другом, единственным человеком, которому Гарик доверял. Я начала тешить себя надеждой, что все-таки когда-нибудь, возможно, сумею заслужить и любовь.

А Гарик женился в пятый раз. Смешно, но эта его свадьба, тайная, подпольная, случившаяся неизвестно где, не освещенная прессой, не приправленная роскошью церемонии, не ослепляющая именами приглашенных гостей, чем-то напоминала первую.

Он просто привел Лизхен в дом – бледная девушка в длинном кожаном плаще, перетянутом широким поясом, – и сказал:

– Знакомься, Дуся, это моя жена. Последняя, надеюсь.

Страшное предсказание, но все же оно сбылось.

– И как она вам? – осторожный вопрос Якова Павловича вывел из задумчивости.

– Лизхен? Ну… странноватая. Только, как я думаю, странности наигранные. Работа на образ. Она однажды решила быть такой вот особенной и теперь вовсю подчеркивает. Шаль, книги, ужины при свечах, гербарий еще этот. Сушеные лепестки роз между страницами томика поэзии… красиво ведь.

Я замолчала. Мне вдруг стало страшно неудобно за эти сплетни, которыми я битый час потчую совершенно незнакомого человека. Что он обо мне подумает? Хотя известно что: толстая старая дева, завистливая и ищущая возможность, на кого бы выплеснуть яд своей зависти. А тут вот удобный случай. Воспользовалась. Господи, до чего неприятно!

Топа

– Ты дура! Ты идиотка! Ты… ты слышишь?

– Да, Миша.

– Вот и слушай! Если бы ты не была такой дурой, была б в шоколаде! Один раз в жизни повезло…

Трубка выскользнула из руки и ударилась о пол, Топочкино сердце испуганно замерло: если связь оборвалась, придется перезванивать, а Мишка разозлится еще больше. Наклонившись, она подняла трубку – тяжелая, черная, прикрепленная к аппарату жестким витым шнуром, жутко неудобная.

– …если бы ты слушала меня, то барыней жила б, но ты ж слишком дура, чтоб удержаться…

Кажется, Мишка даже не заметил. Топочка присела у столика с аппаратом, расстегнув сумочку, помогла Тяпе выкарабкаться на волю – пусть побегает, правда, та далеко не отбежала, села рядом, склонила голову набок и ушки наставила. Переживает.

– В общем, так, завтра я приеду. И не возражай!

Как будто она когда-нибудь смела ему возразить. Сердце испуганно скукожилось и замерло. Если Мишка приедет сюда, то… исчезнет последнее место, где она могла спрятаться.

Тяпочка гавкнула.

– Заткни там свою тварь, мешает, – привычно среагировал голос в трубке. Топочка послушно кивнула и подумала, что хорошо было бы, если бы телефонов не изобретали. Ни сотовых, который Мишка не разрешает купить, потому что излучение приводит к разжижению мозгов, а Топочка и так дура, ни стационарных. И в частности, чтоб не было вот этого, черного, с круглым тугим диском и посеребренными рожками, на которые надлежало вешать трубку.

– Короче, ты там приглядывай, что к чему, потом расскажешь. И смотри не думай ничего без меня вытворить. Если ты, дура, все испортишь, я тебе сам шею сверну! Ясно?

– Да, Миша.

Но в трубке уже раздавались гудки.

– Что, тяжелый разговор? – раздался веселый голос сзади.

Топочка обернулась. Сначала она увидела светлые туфли, синие джинсы, потом легкий джемпер и, наконец, улыбчивую радостную физиономию человека, которого привезла Дуся. Кажется, его Виктором зовут. Да, Виктор, любовник Лизхен.

– Позвольте помочь, – Виктор протянул руку. – Не стоит сидеть на полу, он холодный и жесткий. И улыбнитесь. Вот, я был прав, вам очень идет улыбка. А как ее зовут? Или это мальчик? Чихуа-хуа, верно? Я не очень разбираюсь в породах, но, по-моему, угадал? Или нет?

– Угадали.

– Ну, тогда мне полагается приз. К примеру, проводите меня на кухню.

– Зачем?

– Есть очень хочется, я тут по дому бродил, бродил… забрел куда-то не туда, неудобно вышло. А вообще тут как в пустыне, хоть криком кричи – не услышат. Так проводите? Кстати, со мной и на «ты» можно.

Протянутая рука, сухая ладонь, перечеркнутая шрамом, белые пятна мозолей.

– А ты еще меньше, чем мне вначале показалось, – сказал Виктор и рассмеялся, но не обидно. И Топа снова улыбнулась. Иногда она позволяла себе улыбаться чаще обычного.

Дуся

Рассказом мои мучения не кончились. Нет, меня никто не удерживал силой, более того, несколько раз Яков Павлович недвусмысленно намекнул, что присутствие мое в кабинете совсем необязательно, что он и сам справится с осмотром, но я не ушла. Понимала: стоит выйти за дверь, и всенепременно столкнусь с Гариковыми женами, которые жаждут знать, чем мы здесь занимались.

Алла Сергеевна будет вежлива и холодна, Ника – настырна, Топа – молчалива и скромна, но в карих глазках я все равно увижу любопытство, такое же, как у Ильве и Лизхен. Им всем нужно знать, чем закончился наш разговор, но мне-то совсем не хочется отвечать на их вопросы. Поэтому я осталась в кабинете и, сидя на стуле, исподлобья наблюдала за Яковом Павловичем.

– Вы их боитесь, – заметил он, выдвигая очередной ящик стола, который, как и предыдущие, поставил на столешницу и неторопливо, внимательно принялся разбирать содержимое, вчитываясь в каждую бумажку, благо таковых немного.

– Не боюсь, с чего вы взяли?

– Боитесь, боитесь. И прячетесь тут.

Он перелистал страницы ежедневника. Судя по дате, вытисненной на обложке, позапрошлогодний, а страницы чистые, записей и десятка не наберется. Ну да, Гарик не любил ежедневников, ему проще было запомнить, чем записать.

– Вы верно оценили, вас ждут. С нетерпением, полагаю. И будут задавать вопросы, а вы слишком хорошо воспитаны, чтобы не отвечать, и уж тем более чтобы послать спрашивающих куда подальше.

Ежедневник лег слева от ящика, чуть позже к нему прибавилась ручка в футляре прозрачного пластика, сложенный пополам бумажный конверт без марок и адресов, перекидной календарь и сушка.

– А полагаете, надо посылать? – спросила я для поддержания беседы.

– Некоторых надо. Некоторым полезно, иначе на мир смотреть начинают. Правда, некоторых бесполезно  – ввиду устойчивости взглядов на оный мир. Случайно не знаете, чей это номер телефона? Нет? Жаль. Кстати, а сейф откроете? Только не говорите, что нет ключа или не знаете кода, не поверю.

Наглец. Я еще ни слова не сказала, а он уже обвиняет.

– А может, вас послать?

– Меня – бесполезно. А сейф все-таки откройте. Пожалуйста.

Просьбу я выполнила. Все равно там ничего интересного нету, в сейфе. Гарик его для антуражу поставил, нарочно выбирал, чтобы помассивнее, повнушительнее. На самом же деле внутри хранились «хозяйственные» деньги, счета, документы не из самых важных.

– И все-таки, Дуся, объясните мне, взрослому разумному человеку, – Яков Павлович разглядывал пустые верхние полки сейфа с недоверием и даже некоторой обидой. Жестянка из-под кофе, картонка с ворохом квитанций, кружка с отбитой ручкой и медведь из кучерявого плюша выглядели совсем нелепо, как и перевязанная розовой ленточкой пачка писем.

– Объясните, почему он не пытался помешать убийце? Если знал, то… глупо как-то.

Яков Павлович с той же методичностью, с которой осматривал ящики стола, принялся разбирать содержимое сейфа. Первыми на стол перекочевали кружка и медведь. Мягкий, с круглыми глазами ярко-синей пластмассы и красным кривобоким сердечком в лапах, он выглядел обиженным и пах пылью.

– Это для Романа, наверное, – зачем-то пояснила я, усаживая медведя под бюстом императора. – У него день рождения скоро, Гарик вот и купил…

Хотя, конечно, не похоже. Гарик никогда не покупал подарки настолько заранее, скорее уж в его стиле было забыть и о празднике, и о подарке, а тут… да и зачем Роману медведь? Тем более такой мелкий и пыльный, и не новый, если присмотреться. Значит, случайный сувенир.

– Вряд ли подарок, – произнес Яков Павлович, пощупав медвежье ухо. – Во-первых, игрушка явно не новая, вон как запылилась, а во-вторых, плюшевые медведи с сердцами – это скорее для девочки… или для девушки.

Он задумался, уставившись на разворошенную кучку квитанций, несколько мгновений стоял вот так, сосредоточенно размышляя над внезапной мыслью, и тотчас решительно подвинул медведя к себе, заглянул в пластмассовые глаза, потряс, прощупал мягкое брюшко. И медведь сиплым голосом ответил:

– Я тебя люблю.

– Интересно, – сказал Яков Павлович то ли мне, то ли медведю. – Очень интересно, очень… – Повертев кружку в руках, Яков Павлович передал ее мне.

Белая керамика, поверху рисунок – грубая, схематическая карта с огромным красным крестом в центре и надписью: «Кто ищет, тот обрящет». А чуть ниже: «Когда найдешь, мы будем вместе».

– Что это значит?

Яков Павлович пожал плечами, ткнул медведю в брюхо, вымучив еще одно признание в любви, потом добавил:

– По-моему, мы ищем женщину, но не там… не там… – Теперь в руках Якова Павловича оказалась стопка конвертов. Он легко скинул ленточку и, нимало не стесняясь, вскрыл первый из них, пробежал глазами, хмыкнул и произнес:

– Замечательно…

За первым последовал второй, потом третий, всего конвертов было пять. Нет, шесть. Точнее, конвертов пять, а писем, или скорее коротких, односложных записок, – шесть. И Яков Павлович позволил прочитать все.

«Ты отказал мне в праве на любовь, но я прощаю. Я буду твоим ангелом-хранителем, я знаю о тебе все. И не только о тебе. Спроси у В., зачем ей съемная квартира? Шлюха сделала карьеру и поднялась выше?»

– Это что?

– Полагаю, то самое, с чего все началось, – спокойно ответил Яков Павлович. – Вы читайте дальше, там довольно интересно.

«Я поняла, что все еще люблю. Больно. Пусть и тебе сегодня тоже будет больно. Спроси у И., как она провернула фокус с экспертизой? И дорого ли стоит купить официальный бланк с печатью?»

– Это гадко!

– Гадко, Дуся, очень гадко.

«Ты назвал меня уголовницей, а настоящая уголовница  – твоя Т. Она лгала на суде. Выгородила убийцу. Смотри не поворачивайся спиной, а вдруг ударит?»

Все записки были отпечатаны на одинаковых белых листах бумаги, плотной, глянцевой, качественной и при этом обыкновенной.

«Ты выбрал ее, А., а она – мошенница».

– По-моему, это писал больной человек.

– Ну, ненависть тоже своего рода болезнь. – Яков Павлович аккуратно складывал прочитанные мною записки и убирал обратно в конверты.

«Тебя тянет к блондинкам? Спроси у Л., зачем она сиганула к тебе под машину. И заодно, хватает ли ей денег, чтобы содержать своего мальчика?»

– Это про Виктора, да?

– Наверное. Я не настолько хорошо во всем разобрался, чтобы делать выводы. Там еще последняя, прочтите, Дуся.

«А что от тебя нужно Дусе? Или что тебе от нее нужно? Не знаю. Но все равно ненавижу».

– Интересно, правда? – Яков Павлович забрал записку из моих дрожащих рук. – О всех гадости, но конкретные, а вы – белое пятно.

– И что? Разве плохо?

Не знаю зачем, но я схватила со стола медведя, сдавила плюшевое тельце – медведь снова заскрежетал про любовь, – уткнулась носом в шерсть. Она пахла вовсе не пылью, скорее кофе и сухой травой. Удивительная смесь, успокаивающая.

– Ну… – Яков Павлович не спешил соглашаться со мной.

Сровняв ладонями стопку конвертов, он перевязал их ленточкой и вернул в сейф. Туда же отправились жестянка, коробка, кружка и медведь, расставаться с которым мне совершенно не хотелось.

– С одной стороны, у вас нет явного мотива, как у остальных. С другой… в совокупности создается несколько странное впечатление. Писала женщина, которая давно и хорошо знала Громова, которая была влюблена в Громова, которая ревновала ко всем его женам, которая сделала эту подборку гадостей именно для того, чтобы очернить близких Громову женщин. Всех, кроме одной.

– Вы хотите сказать… вы хотите сказать, что это… Что я это писала?

– Спокойнее, Дуся. Я не хочу сказать, это вы сами пришли к такому выводу, я лишь дал описание. И чтоб вы знали, я не думаю, что писали вы.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Если бы это было ваших рук дело, зачем хранить улики здесь? Уничтожить проще, ведь ключи от сейфа лишь у вас. И код знаете лишь вы.

– А если это… ход, придуманный заранее?

– Возможно. Тогда мне нельзя доверять вам. И в обязательном порядке следует изъять ключ во избежание пропажи ценных улик.

У меня речь отнялась от злости, а Яков Павлович, положив руку на плечо, тихо произнес:

– Дуся, отдай мне ключ. Надежнее будет.

Его прикосновение и обида, возникшая как-то сразу и вдруг, позволили мне сделать то, чему прежде мешало хорошее воспитание и твердое убеждение, что дамы не ругаются. Набрав побольше воздуху, я выдохнула ему в лицо:

– А не пойти бы тебе…

– Нет, не пойти. – Яков Павлович ловко выхватил ключ из руки и сунул в нагрудный карман. И, ухмыльнувшись, добавил: – Ну, драться ты точно не полезешь.

А потом примиряюще добавил:

– Дуся, а теперь подумай, что случится, если это все вдруг возьмет и пропадет из сейфа? На кого мне думать? Теоретически на того, у кого имелся мотив убрать улики.

И ведь он прав. Определенно прав. А ко мне вернулся старый вопрос: кто из них убийца?

Ильве

– Кто-кто-кто в теремочке живет? Кто-кто-кто в красивом живет? – Голос нянечки журчал ручейком, успокаивающий, ласковый, такой, что хоть самой закрывай глаза и слушай подзабытую сказку.

– Волк живет! – закричал Роман.

– А еще кто?

– Лягухка! И мыхка!

Ну вот, определенно пора искать логопеда, только хорошего, чтобы исправил, а не испортил. А хороший – значит, дорогой.

– Мама, мама! А мы в пагк идем! А ты пгидех? Пгиходи!

– Роман, так себя вести нельзя, нужно попросить, и я тебе дам трубочку, – журчала нянечка по-прежнему ласково. Что ж, за ласку ей и платят.

Господи, где на всех денег взять?

Наверное, поэтому и разговор с сыном не доставил радости. Обычно оставалось ощущение чего-то светлого и яркого, жить хотелось с новой силой, а тут вот холодная тяжесть мобильника в кармане, холодная тяжесть мыслей в голове. Ну где ошибка? Все верно, все рассчитано, жертвы принесены.

– Как Ромочка? – Алла вышла из бокового коридора. Подслушивала? Или выжидала момент для разговора? Скорее уж второе.

– Хорошо. Вот, в школу скоро… ты случайно не знаешь, кто бы мог порекомендовать логопеда?

– Так и не скажу, но могу поспрашивать.

– Будь добра.

– Ильве, – Алла провела рукой по перилам, так, словно когтями стружку снять пыталась. – Как ты думаешь… его и вправду убили? Нет, я понимаю, что условия завещания и все такое, но ты не думала, что может получиться поиск черного кота в темной комнате?

– Притом, что кота в ней нет?

– Верно, – Алла повернулась спиной. Неудачная стрижка, надо бы сказать, чтоб парикмахера поменяла, у нее слишком короткая шея и массивный, квадратный затылок, получается не трогательно, а мужиковато. Пусть бы каре попробовала отрастить. С другой стороны – какое мое дело? Никакого. Логопеда искать надо, а не парикмахера.

– Но если не исполнить, то…

– То ты останешься ни с чем.

– И ты тоже, Ильве. Совершеннолетие Романа – далекая перспектива… он нас всех подставил.

Одежду она тоже выбирать не умеет, пиджаки-брюки, жесткая ткань, нарочито широкие плечи и зауженная талия, кто и когда решил, что это – женственно? И серо-асфальтовый унылый цвет, подчеркивающий неестественную смуглость кожи. И неестественную гладкость. Подтяжечка была, а то и не одна. Да и мне пора бы подумать, врача хорошего найти… хороший – значит, дорогой. А денег нет.

– Он нас всех подставил, – повторила Алла. – Ты что, не понимаешь, что он просто вынуждает нас искать виноватого! Выбирать!

Ну, и чего она истерит? Будто с самого начала непонятно было, чем вся эта история обернется! По-моему, так очень даже понятно. Но чтобы проверить, нужно задать вопрос:

– А мы разве уже не выбрали?

– Но ведь ситуация изменилась! И не говори, что ты не видишь!

– Вижу. Но она ведь вполне может измениться еще раз? Нет?

– Да, Ильве. Об этом и речь… мы должны помогать друг другу.

Должны. Наверное.

– Это ведь вы виноваты, – первым молчание нарушил Сергей. – Это из-за вас допросы, из-за вас не дают уехать, нарочно не дают, ждут, пока струсим, сломаемся, запросимся на волю…

– Сереженька.

– Заткнись, Соня!

И снова резкая перемена настроения, что, как заметил Иван Алексеевич, случалось часто.

– Прости, милая, мне не следовало брать тебя сюда, женщинам тут не место. Мы вернемся, нужно лишь потерпеть немного. Правда?

– Правда. – Она обняла, нежно коснулась губами его шеи, зарылась лицом в кучерявые волосы Сереженьки, должно быть, для того, чтобы слезы спрятать. – Мы обязательно вернемся и пойдем в театр. Ты ведь обещал сводить меня в театр?

– Обещал.

Беспомощный взгляд, на который нельзя отвечать, а отворачиваться – трусость. И снова тишина. В последние дни она прочно обосновалась в этой палатке, теперь одной на троих. К палатке прилагалась охрана, питание три раза в день и столь же частые допросы, которые, впрочем, выносились привычно. И если поначалу Иван Алексеевич опасался применения силы и того, что боли он точно не выдержит, то теперь успокоился. Товарищ комиссар по каким-то своим, одному ему ведомым соображениям действовал спокойно и даже вежливо.

Эпидемия, которая как будто бы пошла на спад после ограбления лагеря, вновь вернулась, о чем и было сообщено вчера спокойно, любезно и жестко – никто не покинет лагеря до окончания следствия.

– Но все же это вы, Иван Алексеевич… вы… не спорьте, не отрицайте, не оправдывайтесь, мне все равно. Мне очень плохо. Сонечка, возьми меня за руку. Спасибо. Ты прости, что я ругался, я люблю тебя, я редко это говорил, потому что дурак, но я тебя люблю. Не целуй меня, теперь нельзя, теперь опасно… просто за руку держи.

Заболел? Но он и прежде выглядел нездоровым, как и Сонечка, однако состояние не ухудшалось, и Иван Алексеевич понадеялся было, что виной всему – обстановка. И красных точек на руках нету, и жара, и озноба, за которым следовали галлюцинации… впрочем, судить о болезни Иван Алексеевич мог лишь по собственным наблюдениям, которые были скудны, да знаниям, еще более скудным. Кто знает, может, у Сергея эта зараза иначе бы проявилась.

– Я тебя простил, милая моя… за все простил… да, я знал, что ты делаешь… горький-горький чай… и утром просыпаться тяжело… и запах у тебя другой… и смотришь иначе.

Пальцы крепко сдавили широкую Сонечкину кисть.

– Ты ему не нужна, так, на вечер-другой скуку отогнать, одиночество… ты глупенькая, ты выдумала себе одну любовь вместо другой, заигралась.

– Ваши домыслы беспочвенны.

– А знаете, Иван Алексеевич, что врать умирающим нехорошо? Вы лицемер и ханжа, вы ведь прогнали ее, испугались ответственности, отговорились долгом перед женой и дочерью, хотя на самом деле думали не о них, а о себе, о том, что в Москве такая любовница не принесет вам ничего, кроме проблем.

Сонечка, прижав к губам ладошку, плакала, беззвучно и некрасиво. Отросшие волосы закрывали лицо, но длинная шейка и треугольничек кожи в расстегнутой рубашке гляделись по-детски беззащитными.

– Но это ничего, милая, мы бы справились с тобой, там, в Москве, было бы больно, но мы бы справились, потому что я тебя люблю. А теперь мы умрем… все умрем. Иван Алексеевич, подойдите ко мне.

Не стоило этого делать, но он послушно поднялся, подошел и даже присел у низкой койки.

– Смотрите, – Сергей закатал рукав. – Видите?

На белой коже четко проступали пятна, ярко-красные, мелкие и большие, но уже с почерневшими краями.

– И у Сонечки тоже… на шее, я утром заметил. И у вас найдется, если поищете. Обязательно найдется, это ваши тридцать сребреников, плата за помощь… достойная плата, я рад, что так получилось, так честнее…

Травы решеткой, склонившийся шаман, прикосновение чего-то липкого к губам, чего-то, что заставили проглотить или вдохнуть. Ужас, холодным потом стекающий по позвоночнику. Нет, это несправедливо…

Сонечка уже не плачет, дышит тяжело, трет глаза, а на шее и вправду пятно, и на левом запястье, на тыльной стороне.

– Знаете, почему комиссар нас только допрашивает? – продолжил Сергей. – Он сам родом отсюда, он знает правду, он просто тянет время, ждет, когда мы сами умрем… он в деле. А вы – старый тупица!

Сергей тряхнул головой, зарычал и, вскочив, заявил:

– Я так умирать не хочу! Я не буду… Соня, Соня!

– Я тут.

– Руку дай! Идем.

– Куда? Сергей, нам нельзя выходить… там охрана… Сергей, отпусти меня!

– Стой, стрелять буду! Стой!

– Да пошел ты!

Громкий хлопок, еще один, Сонечкин визг и снова выстрел. Иван Алексеевич закрыл ладонями уши и заплакал. Нет, не этого он добивался. Он лишь хотел исправить то, что натворил.

Сердце сковало болью, перед глазами потемнело. Иван Алексеевич лег на пол, подтянул ноги к груди, обнял себя за колени и, закрыв глаза, умер.

Могилу устроили в одном из раскопов. Кусок холста на дно, короткая молитва, торопливо, шепотом прочитанная одним из конвойных, и серая сухая земля поверх тел. Никто не задался вопросом, почему благообразного профессора, помершего – вот же совпадение – в один день с расстрелянными, хоронили отдельно и почему, прежде чем велеть закапывать, товарищ комиссар самолично прыгнул в раскоп и долго возился, то ли пиджак покойнику поправляя, то ли обыскивая напоследок. Подобными вопросами люди предпочитали не задаваться – себе дороже выйдет, но догадайся кто в тот вечер разрыть могилу, удивился бы, увидев, что в одной руке мертвец сжимает золотую фигурку, а в другой – белый конверт.

Тем же вечером приказом комиссара лагерь был свернут, дело закрыто за смертью подозреваемых, а спустя сутки над погребением мерно, гулко, вызывая дрожь самой земли, застучал в руках старого шамана бубен.

Яков

На ночь я решил остаться в доме, благо гостевых комнат здесь с избытком. Доставшаяся мне располагалась на третьем этаже, дверь выходила в общий коридор, который скатывался к лестнице, объединявшей все три этажа. Сама комната просторна и светла: нейтрального рисунка обои, двуспальная кровать под тяжелым индийским покрывалом, шкаф, письменный стол у окна, пара кресел с обивкой в тон обоям, мягкий ковер. Похоже на гостиничный номер, и букет свежесрезанных астр в вазе-кувшине лишь усиливал впечатление.

Надо будет Ленчику таки звякнуть, пусть вещи привезет, а заодно поможет разобраться с этим зоопарком.

Стук в дверь в очередной раз нарушил планы.

– Яков Павлович? Разрешите?

Ильве. Рыжая лисица Ильве.

– Я зашла узнать, может быть, вам что-нибудь надо? – Она прошлась по комнате, остановилась у окна, повернулась вполоборота, так, чтобы продемонстрировать и нежный профиль, и линию шеи, плавно переходящую в линию груди, и узенькую полоску смуглой кожи животика. Отработанные движение, испытанные методы. Кто бы знал, как оно мне надоело.

– Нет, спасибо, ничего.

– Уверены? Яков… вы ведь не будете возражать, если мы перейдем на «ты»? И отчество вам не идет, старит…

– Ильве, что вам надо?

– Мне? – деланое удивление, призванное прикрыть недовольство резкостью вопроса.

– Вам, Ильве, вам. Вы ведь пришли вовсе не за тем, чтобы проявить заботу.

– Ну почему? Вдруг я заботливая… и гостеприимная.

– Вдруг. Вполне возможно. Не отрицаю. И искренне благодарен. Но вот что касается остального, то да, вы получите всю информацию в полном объеме, но по окончании расследования, понятно? Вы – имею в виду всех пятерых. Пять одинаковых досье с идентичным до последней буквы содержимым. Что станете делать, как поступите дальше – меня не касается, но пока, Ильве, самое лучшее, что вы можете сделать, – не мешать.

– Неужели? – Она не разозлилась, скорее удивилась, отступила на шаг, потянулась по-кошачьи, край свитерка поднялся чуть выше. – А если я не хочу потом? Если я сейчас хочу? Я любопытная.

– Сочувствую.

– Принципы? – изучающий взгляд, в котором видится то ли удивление, то ли брезгливость. – Неужели у кого-то в этом мире еще сохранились принципы?

– Скорее опыт. Чем меньше людей участвуют в деле, тем больше шансов его завершить.

Несколько секунд молчания, затянувшаяся пауза, намек, что есть еще возможность исправить ситуацию, последний шанс грешнику раскаяться и сдаться на милость победительницы. Только как-то не тянуло меня сегодня на милости. Устал, и поясницу ломит, а еще на ужине присутствовать. Предчувствую, будет еще то представление.

– Ну, как хотите… все же, если что нужно, обращайтесь, помогу, сугубо из врожденного человеколюбия.

Громко хлопнула дверь, наступила тишина. Воздух сохранил тонкий медвяный аромат духов, который и после ее ухода казался неким намеком. Человеколюбие… давно я в человеколюбие не верю.

Лизхен

– А прикольная тетка… нет, в самом деле. Ты говорила, монстр, я и ожидал монстра, а она ничего. Умная. С ходу просекла, что не случайно у банка нарисовался…

Витенька лежал на кровати. Ногу за ногу закинул, на живот поставил тарелку с виноградом, ел, отщипывая от грозди по одной ягодке. Красиво ел. Он вообще очень красивый, поэтому меня к нему и тянет. Правильно мама говорила, что подобное к подобному.

– Сначала вообще думал, пошлет подальше, а нет, не послала, даже до дому добросила, на слово поверила, что твой знакомый.

– Дура потому что. И толстая.

– Лизок, не злись, нормальная она. Доверчивая только, а что некрасивая, так не всем же мордой торговать, верно?

Витенька к неудаче с Дусей отнесся с пугающим равнодушием, он с самого начала не верил плану. Господи, знал бы он, сколько душевных сил стоило себя уговорить! Нет, не в ревности дело, не в ханжестве, просто… просто Дуся – уродина, и даже после разговоров с нею надолго остается гадостное ощущение. А Витеньку с нею в постель…

– В общем, облом, – заключил Витенька. Подбросив виноградинку, он попытался поймать ее ртом, но та плюхнулась на подушку и закатилась в складки покрывала. Дурной знак.

Не думать о знаках. Не опускаться. Если не получается, нужно попробовать еще раз, в конце концов, Дуся – просто глупое, зашоренное, некрасивое существо, для профи охмурить такое – раз плюнуть.

– Вить, Витюш, ну ты постарайся, ну представь, что это я, а не она…

– Лизок, солнце мое, ты вообще, кроме себя, людей замечаешь? – Витенька пульнул виноградиной в зеркало. – Да не хочу я от нее ничего! Понимаешь, просто не хочу! Ну завещали, значит, имели право. Ну ты же тоже не с голым задом осталась, верно? Вот и все. Чего кипишить? Я попробовал, не получилось. Вопрос закрыт.

– Ты… ты же обещал! Ты сказал, что поможешь!

– Я и помог. Сколько мог. Ну Лиз, ну не психуй, лады?

Кто психует? Он что, не соображает, чем может все это обернуться? Ему хорошо, всегда найдется какая-нибудь богатая стерва, которая с удовольствием будет оплачивать безбедную Витенькину жизнь, только где в этой жизни будет мое место? И что станет со мной? Я знаю, что… я не хочу этого.

– Лизок, ну не реви, я попробую еще раз. Ну, честно. Ты только не реви, а?

Яков

Ужин проходил в столовой: приличных размеров комната, в центре которой черным пластиком блестел длинный стол, полукружьями подымались спинки стульев, ярко светила массивная люстра, сияли белизной накрахмаленные салфетки в серебряных кольцах. И бело-голубой фарфор выглядел куда уместнее, чем собравшаяся по случаю ужина компания.

На Дусе коричнево-зеленая хламида, не то платье, не то костюм, волосы собраны в куцый хвостик, полные щеки кажутся еще крупнее и круглее, а глаза, наоборот, меньше, невыразительней. Зато остальные куда как хороши, особенно блондинистый юнец. Смотрит прямо, с вызовом, улыбка нахальная, манеры – профессионального альфонса, и тот факт, что вертится сей красавчик возле Дуси, тоже о многом говорит.

Злюсь. И самому смешно и не до смеха.

Прислуживала хмурая, неопределенного возраста дама. Седые волосы, грубые черты лица, но двигается плавно, ловко меняя экспозицию фарфора на столе. Может, она? Надо бы узнать побольше, но как?

– Яков, – заговорила Алла Сергеевна, – вы не хотите поделиться с нами мыслями? Или, быть может, открытиями?

– Не хочу.

– Получила? – засмеялась Ника. Голосок хрипловат, а вот физиономия заштукатурена со всем прилежанием, и мадам кажется юной и красивой. Готов спорить, что в сумочке, которая болтается на длинном ремешке, лежит фляжка с коньяком.

А момент, кажется, удачный. Во всяком случае, можно воспользоваться, а вдруг что и выйдет.

– Прошу прощения, дамы, – говорю нарочито громко, чтобы привлечь внимание и Топы, задумчиво гладящей собачонку, и увлеченной чтением Лизхен, и Дуси с ее кавалером.

– Слушай, Яша, а ты всегда такой любезный? – Ника одернула подол короткого, блестящего платьица.

– По мере возможности. Но, Алла Сергеевна…

– Можно просто Алла.

– Идет. Алла, скажите, у вашего супруга, когда он еще был вам супругом, имелись… связи на стороне?

– Конечно, – ответила Ника. – Гарик еще тем кобелем был. Связи у него всегда имелись, ни одной юбки не пропускал.

– Да что ты такое говоришь!

– А то. Только такая ханжа, как ты, могла в упор не видеть, что муженек погуливает. Ах, на работе задерживается… ах, срочная командировка… в Шалавинск командировка. Мы, если хочешь знать, год по хатам тусили, пока он наконец не определился.

– С чем определился? – встрепенулась Топочка, спуская псинку на пол. Та мигом шмыгнула под стол. Зацокали коготки, и в ногу, под задравшуюся брючину, сунулось что-то мягкое. Не укусила бы.

Тяпа, чихнув, села и уставилась на меня круглыми выпученными глазенками. Было в этом дрожащем большеухом существе что-то беспомощно-очаровательное. Кстати, на хозяйку похожа.

– Брысь, пошла вон! – шикнула Ника. – Определился с разводом, не с цветом обоев же. Так что, Яша, сто пудов, были бабы. И до меня были, и после, и во время… и нечего психовать, что изменила. Подумаешь, случайно, разок… я ведь не в себе была, какой спрос?

– А с тебя никогда никакого спроса, – ответила Ильве, похлопав по коленке. Тяпа повернулась на звук, открыла пасть, выкатив розовый язычок, но не подошла. – Ника права, Яков Павлович, наш супруг не считал нужным хранить верность… Я полагаю, все-таки вам удалось что-то найти? Намеки? Наметки?

– Скорее всего, лишь подозрения.

– И кого подозреваете? – прошелестела Лизхен, отодвигая книгу. Вздохнула, поправила съехавшую набок шаль, кажется, другую, но тоже белую, тонкой кружевной вязки.

– Пока никого конкретно.

– Жаль, – ответили все пятеро хором.

– Но тогда откуда интерес? – Ильве не собиралась отступать. Ильве желала получить ответы на вопросы, и немедленно. – Или профессиональная тайна?

– Здравый смысл.

– На самом деле, нужно узнать, была ли у Гарика любовница, не сейчас, а раньше, давно, и могла ли она сейчас вернуться, – сказала Дуся, краснея.

– Выходит, здравый смысл распространяется не на всех? Ну, Яков Павлович, чего уж теперь, рассказывайте… в конце концов, все заинтересованные лица здесь… и незаинтересованные тоже.

Долгий взгляд из-под ресниц в сторону блондина, тот выдержал, ответил нахальной улыбкой и что-то шепнул Дусе на ухо. Неужели она не понимает, что интерес у мальчика сугубо профессиональный? Деньги чует, на них и работает.

А рассказать придется, в общих чертах, не вдаваясь в подробности. Все же кое в чем Ильве права, заинтересованные лица здесь. И не права – незаинтересованных нет.

Только спокойнее надо быть, Яков Павлович, спокойнее. Дуся взрослая, сама разберется, а я тут вообще по делу.

– Офигеть, – сказала Ника, когда я закончил доклад. – Ну точно офигеть!

Алла

Не то слово. Господи, ну за что мне все это? Ну почему я не вышла замуж за кого-нибудь другого? Ведь Димка ухаживал, Илья опять же, и Серега… Господи, куда все ушло? И когда? Когда струсила? Гарик перепугался, и я тоже… Пара встреч, гвоздики, в газету завернутые, поход в кино, чтобы было о чем поговорить, кроме… А девчонки в один голос: вариант-вариант, москвич, родители при должностях, удача… Знали бы, откуда у этой удачи ноги росли. И поглядели бы, что из этого вышло. Нет, изменять он не сразу начал. Может, любил все-таки? Хоть чуточку, хоть самую малость, но любил? Хотелось бы думать, какое-никакое, а утешение. Но как мамаша его, свекровь моя, пусть земля ей будет пухом, померла, как бизнесом занялся, то все сразу и переменилось. Тогда он гулять начал.

Ника лыбится, счастливая, что укусила, ну, шавка подзаборная – похлеще Тяпы будет, та хоть воспитанная, а Ника у нас дитя трущоб. Думает, не знаю про сопливое детство и про мамочку ее, а чего тут знать – против генетики не попрешь, вон все ее родословное древо на физии проступает. И про Нику я знала, и про Сашеньку, которая до Ники была, и про Любку, что перед Сашенькой. Не про всех – где тут уследить, но про многих. А что молчала и дурочку из себя строила – так что оставалось? Скандалы и развод? И куда мне, разведенной, идти? Я бы и дальше терпела, если б не она.

А вот сыщик – молодец, всего день, а уже столько накопал, и на Ильве не повелся, за что честь ему и хвала, даже уважать начинаю. Но по поводу вопроса… ответ рядышком, на ладони и даже ближе… только это и не ответ. Не могла Нелли Гарика убить, точно знаю, что не могла.

Но, кроме нее, некому. Рассказать? И если рассказывать, то что?

Яков

– У меня есть одно предположение, – затянувшееся было молчание нарушила Алла. – Старая история… ну, на самом деле даже древняя, и ничего-то в ней нету.

– Ну, если нету, то чего языком трепать.

– Вероника, будь добра, заткнись. Алла, ты не обращай на нее внимания, – неожиданно мягко произнесла Ильве.

– Спасибо. Дело в том… дело в том, что разговор не из приятных. По мне, так просто отвратительный. Я случайно оказалась в курсе…

Вздох, прикосновение пальцев к бледным вискам, капельки пота сквозь слой пудры, и контрастно-желтая в сравнении с жестким белым кружевом манжет кожа. Кажется, история и вправду не из приятных.

– Письмо пришло. Я ведь почту всегда забирала, Гарик вечно забывал, ну а я дома, и вообще… оно Гарику адресовалось. Женский почерк, аккуратный такой, бисерный…

– И ты не утерпела, – констатировала Ильве.

– Ну… в общем, да. Не утерпела. Открыла. Прочитала. Лучше бы я в тот конверт не заглядывала, потом несколько дней спать не могла, Игорь, конечно, объяснил, но все равно, осадок неприятнейший.

Еще один вздох и пауза, нарушить которую не решаются. Слушают все, даже алфонс предельно внимателен, хотя продолжает полировать Дусю восторженным взглядом. Слабо звякает посуда – на столе в очередной раз меняется экспозиция, на сей раз накрывают к чаепитию, едва слышно царапают паркет собачьи коготки, чуть громче, накладываясь на прочие звуки, нарушает тишину дыхание, учащенное и помноженное на пятерых.

– Нелли познакомилась с Игорем до меня, знакомство было недолгим, месяц или два, не больше. Она влюбилась и вбила себе в голову, что Игорь предназначен ей. Она звонила домой, караулила у подъезда…

– Странно, Марина Игоревна ни о чем таком не упоминала, – задумчиво пробормотала Дуся.

– Не хотела тебя волновать, да и дело-то внутрисемейное, она и мне о Нелли не рассказывала. В общем, чем дальше, тем настырнее становилась Нелли, угрожать начала, что донесет на Игоря, как тот торговлей занимался, спекуляцией… а Владислав Антонович при должности, и у Игоря карьера… заявление написала даже. У Марины Игоревны приступ случился, Игорь, естественно, взбеленился и слегка ее поучил.

– Как?

– Обыкновенно, Лизок, въехал пару раз по уху и выбил дурь, – выдала Ника.

– Ну, примерно так, – согласилась Алла, откидываясь на спинку стула. – Она после этого исчезла… во всяком случае, Игорь клялся, что с того дня ее не видел. А тут вдруг письмо, из колонии. Клятвы в любви, уверения, что все забыто, что она Игоря ни в чем не винит, прощает и лишь умоляет ответить. Так не перескажешь, тяжело очень читать было, такие слова…

– Бедная, – Топа хлопнула по коленке и, когда Тяпа подбежала, подхватила ее на руки. – Ей, наверное, очень тяжело там было.

– Конечно, тяжело, – с неожиданной жесткостью произнесла Ника. – Наркоше долбаной.

– А ты что, знакома? – Алла резко повернулась, едва не смахнув локтем чашку. – Ты знакома с Нелли?

– Ну, типа да, получается, – Ника поднялась, неторопливо, вальяжно потянулась, отбросила волосы назад и, пользуясь общим вниманием, подошла к Алле. Стряхнула с блузки соринку, провела ладонью по высветленным волосам и только после этого заговорила.

– Мне ж в той квартирке жить пришлось, в вашей… туда она и приперлась, Нелли. Нет, я, в натуре, с ней не знакомилась, еще чего. Я вообще спала. Рань несусветная, Гарик в город умотал, ну и хрен с ним, я-то осталась, лежу, отдыхаю и никого не трогаю.

Алла чуть отстранилась. Видно было, что близость Ники ей неприятна, но вот выражение лица – закаменевшее, нарочито равнодушное  – меня впечатлило. Врала Алла, Нелли она знала, и в истории той была замазана с ног до головы, и непонятно только, зачем вообще вытащила этот прах минувших лет на люди.

– А тут звонок. Трезвонит какая-то сволочь, и трезвонит, и трезвонит. Ну, достала. Я и вышла, и высказалась, все, что про нее думаю, а она на меня – ты кто, мол, такая. А я ей – а сама кто? А она мне, что – Гарикова жена. Ну, тут я ее и послала подальше.

– В этом мы не сомневаемся, – заметила Ильве. – Послать ты можешь.

– А то! Будут мне тут всякие шалавы права качать! Я не Алка, я сопли по стенам размазывать не стану. Как пришла, так и ушла.

– Не совсем ушла, – это сказала Дуся. – Она под подъездом сидела. Плакала. Нелли, худенькая такая, светлые волосы вот досюда.

Дуся коснулась плеч.

– И еще у нее родинка была, над губой, черная, крупная, на мушку похожа.

– Да, – подтвердила Алла. Ника кивнула.

Вот так история. Трое из шестерых точно были знакомы с этой Нелли, а остальные? Лизхен откровенно позевывает, прикрываясь томиком поэзии, Топа увлечена псиной, а Ильве просто слушает, подперев щеку ладонью. Но такое деланое безразличие еще ни о чем не говорит.

– Дальше-то что было?

– Ничего. Она сказала, что Гарика ждет, я ее к себе позвала.

– Добрая ты наша, – Ника с явной неохотой вернулась на место. – Странно, как ты ко мне ее не притащила.

– Она не пошла. – совершенно спокойно ответила Дуся. – Отказалась, только спросила, правда ли, что Гарик женился. Я ответила, что да, во второй раз. Тогда она встала и ушла. Вот и все.

– Нет, не все. – Несколько моментов меня зацепили и настоятельно требовали разъяснения, причем немедленного. – Ника, будь добра, объясни, с чего ты решила, что Нелли – наркоманка.

– Я решила? – делано удивилась Ника.

– Ты назвала ее наркошей. – Ильве подняла чашечку. Теперь она не дремала, долго, внимательно наблюдала за Аллой, которая в задумчивости, если не сказать в растерянности, перемешивала чай. Уже с минуту.

– Ну, назвала. Ну и что?

– Ника, не дури, тебя русским языком спросили, какого лешего ты решила, что Нелька – наркоманка.

Лизхен. Не к месту резка. Я как-то не замечал, чтобы она так откровенно демонстрировала раздражение. Хотелось бы знать, где его корни: в рассказанной истории или в том, что блондинчик снова принялся развлекать Дусю беседой?

Дуся-Дуся-Дульсинея. Дульсинея Московская. А что, красиво звучит, только вот я на Дон Кихота не тяну, а этот альфонс – тем паче.

– Так что, Ника?

Ника

А ничего. Ишь прицепились, интересно им. А клала я на эти интересы далеко и много. Нелька-то, Нелька… значит, она Гарика ухайдакала, наркоша долбаная. Откуда узнала, откуда… оттуда, что она у меня год бабки на дозу клянчила, ныла, скулила, грозилась в суд пойти, с Гариком развести. А потом исчезла. Куда? Я-то решила, что докололась и коньки откинула, а выходит – не откинула.

Ну да, Нелька-то крепкой породы, живучая, прям как я. А что? И я живучая, я вас всех тут еще ахать заставлю, а то, блин, решили, что Ника – алкоголичка. Ну да, ну пью, ну так для нервов же, чтоб успокоить, мамка моя, покойница, частенько повторяла, что с такой-то жизнью никаких нервов не хватит, ох и права была. И когда меня порола, тоже права была, а вот что спилась и померла, как последняя скотина, – так тут не права, да со мною такого не будет.

Лизхен кривится, красуля наша, тонкая душа. Пожила б она в моей шкуре денек, когда в двухкомнатке семеро человек, а потом еще папуля бабку-маразматичку припер. Кому за ней ходить? Мне. Кому за малыми смотреть? Опять мне. Кому хату драить, чтоб от грязи и вони хоть чуток избавиться? Снова мне. И ничего, драила, и жила, и когда шанс выпал, то не упустила, вцепилась зубками, угрызла свое. А что потом выпустила, так по неопытности, оно ж сразу показалось, что теперь все, разок в жизни передохнуть можно, расслабиться, пожить ради себя… а вышло… невезучая я. И не жалеет никто. Вот оттого и пью, что не жалеют, если б хоть один из тех, кто сначала бабки на кабаки и шмотки сыпал, а потом трахал – проплачено ведь, значится, можно, – если б кто-то из них хоть раз пожалел по-настоящему, по-человечьи, век бы любила. И верною была до самого гроба, и пить бы бросила, и деток нарожала б…

Не жалеют, сволочи. Ну их всех на фиг. Ничего я не скажу.

Яков

Ника, хлюпнув носом, встала и выбежала из зала, Топочка подхватилась за ней, но Алла, повелительно махнув рукой, приказала:

– Сядь! Ничего с ней не случится. Пьяная, вот и придумала себе проблем.

Топочка послушно села на место, снова выпустила псину, разгладила складочки сарафанчика – бежевый вельвет с вышивкой и кружевом, а к нему черная строгая блузка с крохотными пуговками.

– А Нелли и вправду наркоманкой была. Мне Игорь сказал, когда она меня напугала.

– Так и ты что, тоже встречалась с Нелли? – опередила меня Алла. – Топа, ты не рассказывала.

– Ну… это же случайно. Один раз только. Но вы про родинку сказали, и я вспомнила. Вот тут родинка, кругленькая и не черная, а коричневая. Как изюминка прилипла.

Она опустила голову, светлые волосики упали на лицо, рассмотреть выражение его стало невозможно. Поэтому я принялся рассматривать саму Топочку. Мелкая, худая и костистая, точно голодом ее морят. Или сама себя? Какая-нибудь диета, теперь это модно, но результат – похожа на дистрофичного подростка. Руки-веточки, ноги-палочки, холмики проступающих на шее позвонков.

– Топа, – нежно промурлыкала Ильве, – ты подробнее расскажи. И не нервничай, тут ведь свои все, правда, Яков Павлович? А что некоторые не свои, так можем попросить выйти, если ты хочешь. Ты хочешь, Топа?

– Н-нет.

– Она не хочет, – блондин адресовал Ильве шикарную улыбку. – И прекратите вы ее Топой называть, она – Таня. Танюша. Можно Танечка.

Таня-Танюша-Танечка? Вот тебе и пассаж. Кто бы мог подумать. Или он на два фронта решил? Непрофессионально, тем паче когда обе дамы за одним столом, а на идиота вроде не похож. Впрочем, с чего я взял, что парень – альфонс?

– Ах, Таня, Таня, Танечка… с ней случай был такой… – не осталась в долгу Ильве. – Танечка, будь добра, не томи душу, рассказывай.

– Нечего. Честное слово, нечего. Я… я с Тяпой гуляла, за домом. Вечер уже, поздно было. А я задержалась, кино смотрела. На улице темно, Игорь сказал – не ходи, а я не послушала. Я же во двор только, возле дома.

– Ну да, в детскую песочницу, чтобы детям потом интереснее играть было…

– Ильве, не надо так. Я же убираю. У… у меня совочек есть. И пакетики тоже. Я всегда убираю. Вот.

Топа-Таня повысила голос, а я вдруг поверил – убирает. И вправду ходит за своей мелкой шавкой с совочком и бумажными пакетами, и к песочницам Тяпу не подпускает, и вообще отправляется куда-нибудь за дом, а была бы площадка специальная, для собак, там бы гуляла. И не из-за особого воспитания, а потому что это – правильно.

– Да ладно, не нервничай ты так… Таня.

– Я не нервничаю. Мы гулять пошли. Когда назад возвращались, то Тяпа в подъезд идти не хотела, гавкала сильно. А там эта женщина. Она кричать начала, что я ее собаками травлю, что я права не имею тут быть, что я ее место заняла. И ножом угрожала. Сказала, меня убьет и Тяпу тоже. А потом вдруг плакать начала, на колени упала.

– А ты?

– А я домой. Испугалась очень. Игорю рассказала. Он вниз пошел, а когда вернулся – объяснил, что это одна его старая знакомая, которая очень сильно болеет, ну, из-за наркотиков сошла с ума.

Врет. Вроде бы слова правильные, и тон обыкновенный, извиняющийся, торопливый, указывающий, что Топа хочет поскорее дорассказать историю и избавиться от нашего докучливого внимания, но вот все же создавалось у меня стойкое ощущение того, что врет. Или недоговаривает.

– А я испугалась. Я тогда сильно испугалась, заснуть долго не могла. Вышла на балкон, а внизу она, возле фонаря стоит. Рукой мне помахала. И всю ночь так, я в окно смотрела. Я потом два дня из квартиры не выходила. Одна, в смысле, Дуся, помнишь, мы еще с тобой Тяпу выгуливали.

– Помню.

Удивился бы, если бы не вспомнила. Интересно  – и взаправду или чтобы прикрыть неумелую Танечкину ложь? Добрая душа. Только вот порой доброта эта совершенно не к месту. Ладно, с Топой я еще поговорю, потом как-нибудь, наедине, главное, случая подходящего дождаться.

– И что вы на меня так смотрите? – Ильве поднялась. – Я с вашей Нелли встреч не имела, а следовательно, ни при чем.

– И я ни при чем, – поспешно согласилась Лизхен. – Я вообще про нее впервые слышу.

– Прошу меня простить, Яков Павлович, но вынуждена просить разрешения откланяться, голова, знаете ли, разболелась. Поэтому, если у вас больше нет ко мне вопросов, то я, пожалуй, пойду, отдохну.

– Конечно, конечно, – поддержала Ильве Лизхен. – Тебе надо отдохнуть, ты выглядишь ужасно. Эти мигрени – такой кошмар, нет, честное слово, выматывают страшно, а про внешность и говорить нечего – полный ужас…

Ильве

Сама она – полный ужас, без содрогания и не взглянешь. Зато самомнения и гонору – хоть отбавляй, одно хорошо – мозгов это не заменит. И опыта. И много чего еще. Плевать на ее укусы, переживу как-нибудь. Но голова-то и вправду болит, сейчас надо в комнату подняться, ванну горячую принять, пару капель лавандового масла, свечу на бортик и полежать, подумать… Нелли… вот уж действительно сюрприз: всплыла-таки. И ведь кто знает, до чего наш дядя Яша докопается? Нет, права я была, когда на развод подала, тысячу раз права, и свое получила, и теперь никто в грязь физиономией не ткнет. Так что копайте, копайте, милейший Яков Павлович, принципиальный вы наш, если до правды докопаетесь, то не у меня одной головные боли начнутся, всех тут покорежит…

– Ильве, милая, может быть, тебе таблетку дать? – Алла буравит взглядом, пытается понять, в курсе я или нет. В курсе, конечно. Сомневаюсь, что кто-то здесь не в курсе, но вот молчать будут все. Смешно.

– Нет, спасибо. Я сама как-нибудь.

Всегда сама, и это правильно. Ни на кого, кроме себя, в этой жизни полагаться нельзя, потому что одни обманут, другие подведут. А третьи, кто не обманет и не подведет, потом счет за услуги выставят. Поэтому лучше я сама…

– Спокойной ночи, – пожелал мальчишка. Улыбается, радуется жизни, небось уже просчитал, что Дусенька у нас – легкая добыча. Только просчитался, чего-чего у Дуси не отнять, так это мозгов. Готова спорить, что ухажера этого новоявленного она давно оценила. Вот только хватит ли у нее духу и дальше держать его на расстоянии? Все ж таки паренек хорош.

Яков

– Высший класс, – оценил дом Ленчик. Объявился он с самого утра, аккурат к завтраку, к которому и был немедленно приглашен Дусей. Ладно, после завтрака поговорим, заодно интересно будет сопоставить впечатления, Ленчик – мальчик наблюдательный, умненький, а значит, есть шанс, что его пребывание за столом будет полезно не только ему.

– Драсьте, – он изобразил поклон в сторону Аллы, поцеловал ручку мрачной ввиду острого похмелья Нике, почесал за ухом Тяпу, которая к подобному панибратству отнеслась с совершеннейшим равнодушием, улыбнулся Ильве и, приложив руку к сердцу, процитировал Лизхен: – Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты… Прошу прощения за неподобающий вид, увы, не моя вина, Яков Павлович не соизволили-с предупредить о том, что общество в доме этом столь изысканно и прекрасно.

– Что за шут? – поинтересовалась Ника, пряча руку за спину.

– Всего лишь скромный сподвижник, исполнитель мелких поручений, пристоящий при гениальнейшем из сыщиков нынешнего времени…

– Это Леонид, – перебил я, потому как говорить Ленчик любил и умел.

– Можно просто Леня, – доверительно добавил он, умудряясь глядеть сразу на всех присутствующих дам одновременно. Дамы взгляд оценили, что, в общем-то, не удивляло – черные с поволокой Ленчиковы глаза на моей памяти не одно девичье сердце поразили если не насмерть, то до состояния глубокого, гипнотического оцепенения. Правильно, что велел ему приехать, еще вчера надо было бы, глядишь, с ним и дамочки пооткровеннее будут.

– А я – Виктор.

Ленчик радостно протянул руку и, получив весьма крепкое, надо полагать, пожатие, скривился. И процитировал:

– Что есть поэта скромный дар пред силы грубой представленьем?

– Витенька! Ты что делаешь?!

– Да что вы себе позволяете, молодой человек! – громко, перекрывая бормотание Лизхен, возмутилась Алла. Ильве вздохнула, Топа отвернулась, а Дуся ни на мгновенье не оторвала взгляд от тарелки. Она с такой сосредоточенностью поглощала омлет, что поневоле закрадывалась нехорошая мысль – ночью что-то случилось. Вопрос – что именно? Спросить? Сейчас не ответит, соврет.

– Какое чудо, волшебный аромат, благодарю, кудесница, – сказал Ленчик мрачной домоправительнице. – Не сомневаюсь, вкус великолепен. Правда, Яков Павлович?

– Правда.

И ведь не соврал. Омлет таял на языке, оставляя острый привкус сыра и помидоров-черри, полупрозрачная ветчинка, подернутая слезой, была свежа, как и ноздреватый, серый хлеб с крупными белыми вкраплениями семечек, и желтое сливочное масло, и джем в высокой вазочке, и темный жидкий янтарь меда.

Беседа за столом тем временем приобрела тот градус непринужденности, когда все участники максимально дружелюбны и даже будто бы забыли о первопричине, вынудившей их собраться здесь. Ленчик порывался читать стихи, Виктор травил анекдоты, частью неприличные, но рассказывал забавно, даже Дуся отвлеклась и улыбалась. Я же ощущал себя сторонним наблюдателем, вероятно, невидимым и неслышимым соседями по столу, безучастным к веселью и неспособным отойти от проблем.

Все закончилось как-то вдруг, нелепо, как будто ленту с записанным на ней праздником вдруг обрезали и приклеили совершенно иное продолжение. Топочка, глянув на часы, громко ойкнула, вскочила из-за стола, зацепилась за скатерть. Тут же раздался звон разлетающейся посуды и Никин возмущенный вопль:

– Дура! Осторожнее!

– И-извините, я… я опаздываю! – Топа побледнела, вернее, посерела, в глазах заблестели слезы. – Я… я потом расскажу… извините.

– Бог ты мой, какая срочность вдруг. – Ильве совершенно спокойно подобрала осколки и поставила на стол, потом, аккуратно обтерев пальцы салфеткой, заметила: – Но завтрак и вправду затянулся. Хотя не могу сказать, что сожалею. Приятно было познакомиться.

– А мне уж как приятно, миледи! Ваш образ навеки поселился в моем сердце…

– Мне нравится ваш коллега, Яков Павлович, такой непосредственный.

– О, не смотрите на него, он бессердечен и уныл! – не задержался с ответом Ленчик. – А я, юный отрок, всегда открыт для сумасшедших чувств…

Но вернуть прежнюю легкость беседы не удалось, кофе допивали торопливо и в молчании.

– В общем так, шеф, из того, что удалось по-быстрому пробить, наводки, конечно, гнилые, тут фиг его знает, куда копать, ну да я копнул. – Ленчик подошел к окну, раскрыл и, улегшись животом на раму, перевесился вниз. Шут гороховый, никаких нервов на него не хватит. – Ну и тут такой пассаж, дамочки все замазаны в разных нехороших делишках. С кого начать?

– А давай по порядку, – велел я. И лег. После завтрака организм требовал передышки и часа-полтора законного сна. Думалось вяло, но откладывать разговор смысла не было, да и ехать Ленчику пора. А мне, если не подводит чутье, готовиться к встрече нового персонажа.

– По порядку так по порядку.

Ленчик сел на подоконник, спиной опираясь на раму, ногами – на плоский экран батареи. Разбитые сапоги-казаки, джинсы затертые, и не потому, что модно, а потому, что заношенные до невозможности, клетчатая рубашка на два размера больше, болтается, как на чучеле, и платок этот ковбойский, с которым Ленчик не расстается, к платку и шляпа, настоящая, из Техаса, но сегодня, слава богу, от созерцания этого элемента костюма меня избавили. Нет, Ленчик не фанат вестернов и к ковбоям равнодушен, как к шерифам и индейцам, у него просто стиль такой – это если ему самому верить. Верю. Терплю. Пытаюсь не слишком раздражаться, видя следы подошв на подоконнике.

Ленчик же, достав из-за пояса мятый блокнот, принялся излагать.

– Первой у нас Алла Сергеевна Громова, владелица фирмы «АллКон», которую, по слухам, раскрутила не без помощи бывшего мужа. Фирма риелторская, до недавнего времени с кристально чистой репутацией…

– Но?

– Но в последнее время поползли нехорошие такие слухи. Фирма продавала квартирки в жилом комплексе, строительство которого уже началось и шло прямо-таки удивительными темпами… – Ленчик взял паузу на «перелистнуть страничку».

– Строительство было остановлено?

– Ты мудр, о великий, было. Заморожено вследствие нехватки денег, которые куда-то взяли и исчезли.

– И Алле грозит?

– Тут от адвоката зависит, что именно, формально она пострадавшая сторона, деньги честно переведены на счет застройщика, о чем имеются документы, и испарились уже оттуда.

– Тогда в чем дело-то?

– Вот! – Ленчик поднял палец вверх. – А дело, дорогой мой Яков Павлович, в межличностных отношениях, связывавших нашу Аллу и финансового директора фирмы-застройщика… и сей скромный факт не позволяет окончательно и бесповоротно заявить о невиновности дамы. Увы, может, она и чиста, как слеза младенца, но кто в это поверит? Теперь нумер второй, Вероника Громова… та еще стерва, я вообще только по верхам копнуть успел, но, короче, девочка из заводского района, простая семья, папа-мама и куча деток… отец попивает, мать погуливает, отсюда скандалы, драки, папочка однажды чуть под суд не загремел, потому как мамочку избил так, что та в реанимацию угодила. Неудачно приложил.

– Погоди, – я сел на кровати, пытаясь поймать ускользающую мысль. – Погоди, откуда информация? Я тебе только вчера позвонил и…

– А какая разница? Ну… Аким помог. Прикинь, сначала ты озадачил, а потом он объявился и задачку решил, почти как в сказке. А что, не должен был? Я прикинул, что у вас с ним свои резоны… – Ленчик засмеялся, пригладив руками кудри, сквозь которые розовым пятнышком просвечивала ранняя лысина. Ее наличие Ленчик игнорировал, утверждая, что чем меньше внимания уделяешь проблеме, тем менее она проблемна. – От него и документы пришли, я только и успел что разобраться и по своим каналам вопросики послать. Оттуда, сам знаешь, дня два ответа ждать придется.

Знаю, оттого и спросил, уж больно подробно Ленчик докладывался, прямо-таки подозрительно. И тоже странно – на кой Акиму к Ленчику обращаться? Было что сказать, сказал бы мне. Или нет? Или не хочет афишироваться? Раз в завещании помянут, выходит – он сторона заинтересованная.

– Так это? – нарушил молчание Ленчик. – Тебе дальше рассказывать? Или как?

– Рассказывай.

– Ну в общем, к Нике-Веронике. На сегодняшний день двое из ее братцев сидят, один по малолетке, второй – по третьему разу и надолго, до мокрухи дошел, сестрица числится в наркоманках, папа, мама и еще один братец – на кладбище.

– Весело.

– Обхохочешься. – Ленчик, послюнявив палец, принялся оттирать оставленный им же на подоконнике след, но только размазывал грязь. – Правда, сама Вероника после замужества о родственничках предпочла забыть… Тут еще проверить надо, я съезжу к ним, адресок есть, Яков Палыч, на всякий случай, ты ж сам говорил, что в нашем деле все проверять надо.

– Говорил. Съезди.

Ленчик кивнул. Кажется, его впечатлила история о нелегкой жизни девушки Вероники. Ленчик вообще впечатлительный, даже завидую иногда. А иногда – сочувствую. Теперь вот опасаюсь, еще сочинит себе историю о заблудшей принцессе, которой нужно помочь и спасти, и ринется помогать. А Ника шанса не упустит. Одна надежда, что Ленчик – не в ее вкусе, молод, беден и бесперспективен с точки зрения карьеры.

– Нику твою Громов с любовником застал и на улицу выставил, и правильно, я тебе скажу, сделал.

– Яков Палыч, а сам говорил, что нельзя других судить, а теперь вот осуждаешь. Нехорошо, Яков Палыч.

– Зато полезно. Ты дальше-то рассказывай, не отвлекайся.

– Я и рассказываю. Это ты меня сбиваешь. Короче, после развода Ника осталась ни с чем, но ненадолго.

И почему это меня не удивило? Хотя чему удивляться, довольно типично, нашла себе любовника, потом другого, третьего. Вот только повторному замужеству случиться было не судьба, а годы шли, Ника старела, свежая дерзость молодости превращалась в склочность, упрямство, целеустремленность – в наглость и нахрапистость. Добавим явное увлечение алкоголем и естественные процессы старения. Да, дела у Ники плохи, и она вполне отдает себе отчет, что времени осталось в обрез. И что денег на безбедную достойную жизнь у нее нету. Влипла Ника-Вероника, потому пришла мириться с Громовым, и помирилась вроде как, вот только кто-то взял и донес ему о маленькой Никиной тайне. А дело как раз в той самой съемной квартире, наличие которой так заинтересовало бывшего супруга. Квартира, а в ней – бордель. Если верить, конечно, Акимовой информации.

– Но все проверять надо, – пробурчал Ленчик, мрачнея. – Десять раз.

И здесь я с ним согласился. Да уж, такие вещи на веру принять сложно.

Ленчик снова кивнул, но как-то рассеянно, без воодушевления, и вернулся к позабытому было блокноту.

– Татьяна Тропина. Родители умерли, когда Танечке было тринадцать, а брату – восемнадцать, тот бросил универ, устроился грузчиком, оформил опекунство, в общем, сестру не бросил. С тех пор они вместе и обретаются. Сама тетенька тихая, скромная, из разряда – не замечалась, не привлекалась, как работала до свадьбы менеджером, так менеджером после развода и работает, фирма другая, но не суть важно, главное, ей вообще работать незачем, Громов прилично на жизнь отстегивал.

– Алименты?

– Ага. И нехилые. Так какого фига ей в конторе горбатиться? А вот братец ее, наоборот, в любви к труду замечен не был. О нем вообще инфы мало… – Ленчик, наморщив лоб, вгляделся в закорючки, которыми пестрели листки блокнота. – Ага, вот, Яков Палыч, это интересно. Годков этак двенадцать тому случилось Тропину попасть в неприятный переплет, который грозил в перспективе серьезным сроком. Молодой человек, крепко потребив, начал приставать к некой дамочке, а та была с кавалером, который и объяснил типу, что надо бы повежливее к слабому полу. А спустя сутки этого самого джентльмена нашли в подворотне с битой физией и ножом в брюхе. Сразу, конечно, давешние пьяные разборки вспомнились, Миху Тропина трясти принялись…

– Но безрезультатно, – дальнейшее было более-менее ясно.

– Ага. Сестра подтвердила, что братец ее из дому не выходил по причине острого похмелья. Пробовали за дружков уцепиться, предположили, что не один на дело шел, но там народ бывалый, мигом открутились, что я – не я и хата не моя. Дело так и висит в нераскрытых.

– Танечка лгала, – это я больше для себя, чем для Ленчика, но тот поспешил согласиться и мысли изложить.

– Лгала. Или он ее пуганул хорошенько, или любит она его сильно, но братца выгородила. А теперь содержит.

Ну… вспоминая Топочку, суетливую, нервозную, постоянно озирающуюся в поисках угла подальше, изо всех сил старающуюся не привлекать внимания, я уверился, что дело совсем не в любви. Банальный шантаж, из разряда – посадят, пойдешь в детдом, я тебя вырастил, а ты меня содержи, – куда как вероятнее. Значит, брат, значит, за ним она поехала.

Топа

Опаздывать нельзя. Нельзя! Миша будет ругаться. Миша не любит ждать. А еще Тяпочке корма купить надо. Попросить заехать? Магазин-то совсем рядом с домом, если выбежать на минутку… На часах четверть двенадцатого, Миша сказал, что будет ждать ее к одиннадцати, и уже, верно, бесится, ходит по комнате и на часы смотрит, и считает, считает обороты секундной стрелки.

– Какая у вас зверуха симпатичная, – водитель подмигнул в зеркальце. Молодой и улыбчивый, он явно хотел затеять беседу, даже, может быть, попросить номер телефона. Шофер не знает, что мобильника у Топочки нет, ничего нет, кроме забавной зверухи Тяпы, которая, усевшись на коленки, с интересом глядела вперед, на дорогу.

– А вас как зовут?

– Топа… Таня.

– Красивое имя. А я – Серега.

– Очень приятно.

Страшно-страшно-страшно, впереди пробка. Такси застрянет, простоит минут сорок, а то и час. И Миша дойдет до той стадии бешенства, когда он уже не слушает оправдания и не смотрит, куда бьет. Лишь бы не по лицу, по лицу – стыдно, он однажды как-то задел, пришлось тоником замазывать, а потом врать на работе, что как будто бы у нее сумочку украли. Топочке сочувствовали, а за спиной переглядывались и перешептывались.

– Что нервничаете? Спешите? – Серега, высунувшись в окно, посигналил, но больше для того, чтоб вообще хоть что-то да сделать. Сидеть на месте ему было невыносимо.

– Спешу. Домой.

– Ну, так это, тут вроде ненадолго. А мужу скажете, что пробка.

– Брату, – неизвестно зачем уточнила Топочка и тоже выглянула в окно. Машин впереди и вправду было немного, с десяток, темные, запыленные, они казались одинаковыми и унылыми. Светофор впереди отчаянно мигал, кто-то с кем-то ссорился, а сбоку, прижимаясь к темно-коричневой кирпичной стене дома, ковыляла старуха с авоськой, в которой позвякивали пивные бутылки. Тяпа, высунув морду, грозно гавкнула на старуху, та погрозила клюкой и выругалась.

Миша тоже так ругается, только страшнее.

– Вот люди, – посочувствовал Серега. – Сами как скоты, а от животных хотят чего-то. Я, правда, кошек больше люблю, но ваша зверюга прикольная. А за брата не переживайте, брат дождется…

Топочка кивнула. Дождется. Он всегда дожидался.

– Но если б у меня была такая сестра, я бы в жизни ее одну из дому не выпустил.

Представив, что Миша ходит за ней и вне дома, Топочка вздрогнула.

Ничего, все обойдется. Она будет свободной, нужно только решить кое-какие вопросы.

Миша ничего не сказал, подхватил куртку и, оттолкнув Топочку, вышел. А вот Серега ей руку подал, помогая из машины выбраться, и предложил подождать, а она отказалась и номер не оставила. Нету у нее номера, ничего нету, кроме Тяпы.

И ее скоро заберут.

Яков

– Вот такое фиговое дело выходит, Яков Палыч. – Ленчику надоело сидеть на подоконнике, и он, спрыгнув, прошелся по комнате, передвинул кресло к шкафу и плюхнулся, вытянув ноги.

– Сапоги почисти.

– Сапоги? А… ну так все равно вымажутся, и вообще ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках, Яков Палыч. Сапоги – это брутально! А в блестящих штиблетах только ботаники ходят.

Ленчик давно уже не был ботаником, с того самого дня, когда решился на коррекцию зрения, после которой торжественно похоронил ненавистные очки. Причем похороны были натуральные, с дорогим, нарочно приобретенным для случая футляром, с двумя красными гвоздиками и прочувствованной речью. На другой день появились джинсы, рубаха и сапоги, а спустя полгода – техасская шляпа, окончательно позволившая Ленчику увериться в собственной брутальности.

– Ты дальше рассказывать будешь? Или все?

– Обижаешь, Яков Павлович, почему все? Дальше у нас Ильве Громова и ее сын, Роман Игоревич Громов. Правда, тут инфы вообще в обрез, она – единственный ребенок в семье, родители – типичные интеллигенты, папа – кандидат химических наук, мама – библиотекарь. В активе самой Ильве – золотая медаль и разряд по плаванию. Брак первый и единственный, причина развода классическая – супруг изменил, разошлись мирно, с ребенком встречаться не запрещала, не шантажировала, денег сверх меры не тянула. Короче, идеальная бывшая жена. Вот только говорят, что Роман – не совсем чтоб громовский…

– А доказательства?

– Ну ты чего? Какие доказательства? Да, Громов проводил экспертизу, причем вроде как по настоянию жены…

– Даже так?

– Угу. Она же и устроила все, институт нашла, договорилась, Громова с сыном свозила и результаты забрала… вот такие, Яков Палыч, кренделя с маком. А ты говоришь – сапоги грязные…

Значит, у Ильве тоже есть повод. Если Роман – не родной сын Громова, думаю, при повторной экспертизе, такой, которую устраивал и полностью контролировал бы сам Громов, возможности для маневра не осталось бы. Если ребенок родной, бояться ей нечего, а если нет… это посерьезнее супружеской измены. Это… пожалуй, самый веский из имеющихся на нынешний момент мотивов.

– Ну что, дослушивать будешь? Фигня осталась.

– Лизхен?

– Елизавета Алексеевна Громова-Святская. Ну, она вроде как из аристократов, наотрез отказалась фамилию менять, вот и вышло… гламурненько так, с претензией на старину. Она вообще девушка с претензией. – Ленчик закрыл блокнот и запихал его в задний карман. Закинув руки за голову, потянулся и, широко зевнув, пояснил: – Родилась в небольшом подмосковном городке Филатове, опять же, единственный, поздний, горячо любимый ребенок в непростой семье. Прежде папочка – партийный функционер, теперь – бизнесмен, мамочка работала в гороно, в настоящий момент находится за границей. В Москву Лизонька приехала учиться, но случайная встреча, как говорится, изменила жизнь простой русской красавицы.

– Леня, говори нормально.

– А я что? Ненормально? По-моему, очень доходчиво. Жизни красивой ей захотелось.

– Это ты сам выводы сделал? Или готовые прислали?

Я начинал потихоньку заводиться, и дело отнюдь не в Ленчиковой манере излагать факты, не в откровенной неприязни к светловолосой утонченной Лизхен и не в том, что я устал уже копаться в чужих жизнях. Наверное, во всем и сразу. Неужели в этом сумасшедшем доме не найдется ни одного нормального человека? Чтоб без скелета в шкафу, без подлости и желания выплыть за чужой счет?

– Яков Палыч, – примирительно сказал Ленчик. – Не заводись, не стоит оно того, сам же говорил, что святым прямая дорога на небеса. Давай я скоро и по фактам. Короче, в Москву она привалила где-то за год-полтора до замужества, поступить не поступила, но устроилась на работу, причем в фирму Громова.

– Секретаршей?

– Курьером.

– Лизхен – курьером?!

– Удивлен? Не вяжется? То-то же, не такая она нежная и неприспособленная, какой выглядит. И пахала в фирме конкретно, жила вместе с бывшим одноклассником…

– Виктор?

– Он самый. Профессиональный стриптизер, ну и альфонс по совместительству.

Что ж, все-таки я угадал, но радости от этого никакой, лучше бы ошибся. Лучше бы улыбчивый красавчик Витя оказался обыкновенным… ну, не знаю, бухгалтером.

Самому смешно от собственных мыслей. И Дусю жаль, а предупреждение мое будет выглядеть попыткой утопить молодого соперника. Черт, какой он мне соперник? Из-за чего соперничать?

– Эй, Яков Палыч, ты слушаешь? Витя наш парень честный, любовью голову дамочкам не дурит, все проходит по обоюдному согласию и обоюдной выгоде… сделка то есть, удовлетворяющая обе стороны. Время сейчас такое, Яков Палыч, каждый продается как умеет… а он на юриста учится, годик всего остался.

– Оправдываешь?

– Неа, говорю для полноты картины и во избежание возникновения предвзятого мнения к клиенту. Сам учил.

– Научил на свою голову.

Ленчик засмеялся. Весело ему, а все ж таки прав: чего я на парня взъелся? Ну, альфонс, так не насильник же. Есть спрос, есть предложение, а мне с моей моралью помалкивать да вымирать, как динозавру. Но Дуся… неужели пойдет на подобную сделку? Богатая невеста, одинокая женщина, старая любовь самоликвидировалась, надо что-то делать с возникшей вдруг свободой. Ну да, вряд ли Громов просил ее хранить верность, но готов спорить, что она и без просьбы ждала…

А сейчас иначе все, сахарный мальчик рядом, улыбчивый, разговорчивый, готовый наизнанку вывернуться, чтобы ей, Дусе-Дульсинее, было хорошо. Как скоро привыкнет, захочет большего? И почему мне настолько отвратительно думать об этом, что я готов поступиться собственными принципами?

На Ленчиковой физии непривычное выражение – удивление и сочувствие. И смущение еще, пожалуй. Кашлянув в кулак, он продолжил прерванный рассказ:

– Тут вроде все ясно, девочке надоело, что мальчик гуляет, или с самого начала у них творческий союз был, но факт фактом – случай с машиной, роман с Громовым, во время которого, заметь, Виктор свалил из квартиры и возвратился только после переезда подружки сюда. Некоторое время после свадьбы они не встречались, но потом вот… короче, она со счета пару раз крупные суммы снимала, похоже, для любовничка.

Обыкновенная, если разобраться, история. Бедный и любимый против богатого и нелюбимого, вот только как далеко хрупкая, изнеженная Лизхен готова была пойти для удовлетворения своего желания – быть с Витенькой и при деньгах? И не могло ли статься, что парочка, придумавшая план с женитьбой, помыслила и другой – с избавлением от постылого супруга? А сейчас, когда завещание Громова слегка нарушило мечты и надежды, вполне может появиться и третий.

– Съезди и поговори. Все?

– Ну… нет. – Теперь Ленчик совсем удивился: – А шестая как? Дуся?

– А что с Дусей?

– То же, что и со всеми. Яков Палыч, ты не заболел, случаем? Чего-то ты совсем раскис, а? У нее ж тоже мотив имелся… короче, родители ее во Внешторге в свое время подвизались.

– Знаю.

– Всезнающий ты наш. В восемьдесят пятом на Дусиного отца дело завели. И чуть не посадили, мало-мало не хватило, когда по распоряжению свыше внимание переключили на сошек помельче, которые и огребли по полной. А сам Гвельский отделался легким испугом.

– Пока не вижу связи.

Не вижу, но чую, где-то в районе затылка – прикосновением невидимой руки к волосам, холодком по шее, замершим сердцем, знакомым покалыванием под левой лопаткой. Ленчик говорит, что у меня хорошая интуиция, не знаю, может, и так, сам предпочитаю определение попроще – чую.

– Пока не видишь, – Ленчик заговорил на полтона тише. – Дело-то завели с подачи Громова-старшего, отца Игоря Владиславовича, и с его же подачи закрыли. Не знаю, как насчет первой части вопроса, но вот о том, кого благодарить за помощь, Гвельские знали. И отблагодарили.

– Бог.

Молниеносная догадка, неприятная, переворачивающая картину произошедшего вверх ногами.

– Чего? – переспросил Ленчик и, не дожидаясь объяснения, заговорил: – За услугу Громов получил золотую статуэтку, очень ценную, там сумма в миллионах, но даже и она сугубо оценочная, если на аукцион выставить, то больше срубить можно будет. Дуся про статуэтку в курсе была и не раз просила ее вернуть, предлагала купить, а Громов отказывался.

– Не сходится, если она хотела, она бы раньше его убила, – мне не терпелось избавиться именно от этой линии. Не убийца Дуся, это же с первого взгляда понятно даже такому бестолковому существу, как Ленчик. Зачем ей столько ждать? Годы ведь.

– Так это… – Ленчик поднялся, подтянул съехавшие было джинсы, провисшие на коленях белыми пузырями. – Громов статую на аукцион заявил, через недели две должен был состояться, а на аукционе цена бы прыгнула, все-таки эта хреновина из золота, и старинная, и еще вроде как предмет искусства. Короче, ушла бы с концами, Дуся твоя хоть и при бабках, но не таких, чтоб рисковать. Да и ты готов ли поверить, что она про завещание не знала? Яков Палыч, только честно, положа руку на сердце?

Честно? Положа? Нет, не готов. И тоскливо от этого, черт побери, впервые в жизни хочется плюнуть на игры в сыщика и заняться чем-нибудь другим. Орхидеи разводить. Или тюльпаны.

– Да ладно, Яков Палыч, не кривись. Разберемся, – пообещал Ленчик.

В юрте воняло – сырыми кожами, вяленым мясом, дымом костра, кислым молоком и сладкой анашой. Побыстрей бы убраться отсюда, отдышаться на свежем воздухе, стряхнуть сонную дурь, от которой в голове все путается, плывет, того и гляди, закроешь глаза и провалишься в мутную дремоту. Но нет, взвизгнула, тренькнула, обрываясь, струна, а за войлочной стеной раздались голоса. Громкие, возмущенные, они приближались.

– Товарищи должны правильно оценить ситуацию! – требовательный бас Игоря, начальника экспедиции. Отчего-то он решил, что должность обязывает напрягать голосовые связки, и потому, с кем бы Игорю ни доводилось встречаться – с завхозом, тишайшим Петровичем, с таксистом в аэропорту, с продавщицей в местном магазинчике, с сотрудниками на утренней планерке, – он всегда кричал. И естественно, к вечеру срывал голос, лечился теплым молоком, смешанным с сурковым жиром – местный рецепт, – и сипло жаловался, что его скоро в могилу сведут.

– Прогресс советской науки не может быть остановлен какими-то, я не знаю, дикарскими суевериями!

Старик, сидевший напротив, вздрогнул и выдохнул струйку белого дыма, в котором, как почудилось Вадиму, блестело серебро. Вадим рассмеялся и потому не услышал, что ответили Игорю местные. Хотя какая разница, ничего-то он переговорами не добьется, потому что местные не желают пускать к кургану, не понимают, что это не мародерство, а научные изыскания.

– Научные… из-изск-искания, – заплетающимся языком повторил Вадим, и молчаливый собеседник его, важно кивнув, протянул трубку.

– Н-не курю!

Старик не стал настаивать.

– То, что происходит, иначе как диверсией я не назову! И будьте уверены, я доложу обо всем куда надо! И потребую принять соответствующие меры, – продолжал реветь Игорь.

Доложит. Потребует. Вечером, когда смоет привкус смешанного с жиром молока стопкой спирта, уже не разбавляемого, как в начале экспедиции, а чистого, ректифицированного. Смешное слово, почти такое же, как дым. И Игорь смешной, каждый вечер доносы строчит и с местным почтальоном отправляет, неужто надеется, что дойдут?

А если и дойдут – кому там, наверху, дело до экспедиции? Подумаешь, четырнадцатый век, курганы… культура… Вот если б оборонкой занимались – другое дело… Игорь жалобу, а местное начальство ответную, что, мол, приехавшие археологи ведут подрывную деятельность и будоражат местное население, отвлекая от участия в трудовом процессе по производству… что ж они тут производят-то? А неважно, главное, что жалобу подкрепят подношением, будь то ковер, местными мастерицами сотканный, кинжал красоты неописуемой, из тех, что самому уважаемому господину Игорю Матвеевичу поднесли, или еще какой-нибудь приятный пустячок.

Нет, не дадут копать. Снова будут ломаться машины и связь, исчезать нанятые рабочие, засыпаться вырытые шурфы, переставляться разметка… или всадники появятся. Налетят, как в тот раз, с криками, с гиканьем, рассекая воздух плетьми. Покуражившись, понаглядевшись на страх москвичей, сгинут, как и не было. Кто после такого снова в раскоп пойдет? Дурных нету. Сегодня они просто попугали, а завтра, глядишь, и плеткой по хребту перетянут или еще чего похуже. А жаловаться… так на кого? Ах, лиц не разглядели? В масках были нападавшие? И опознать их товарищи не смогут? Плохо, очень плохо, но пусть товарищи не сомневаются, милиция сделает все возможное, чтобы найти и наказать хулиганов. Хорошо, что никто не пострадал.

Не пострадал, это точно, вот только с того случая окончательно стало ясно – не выполнит экспедиция поставленных задач.

– Ну что вы, Игорь Матвеевич, зачем жаловаться? Зачем ругаться? – голос Нусар-баши сладким дымом вкрался в юрту. – Вы – уважаемый человек, и я – уважаемый человек. Неужели нужно двум уважаемым людям ссориться?

Старик открыл глаза, покачал головой и произнес что-то на своем наречии.

– Не понимаю, – ответил Вадим. И подумал, что неплохо бы лечь, совсем неплохо, делать-то нечего, разве что к своим пойти. Те допивают остатки спирта, тупо, устало режутся в карты, набираются злости и на степь, и на местных, и на Игоря, который уперся рогом и не желает давать отмашку на возвращение.

Нет, туда неохота.

Тенью скользнув в юрту, девушка поставила глиняные плошки с горячим пловом, одну перед стариком, другую – перед гостем, и не сказав ни слова, исчезла.

– Внучка? – зачем-то спросил Вадим, подбирая горсть горячего, липкого риса. По пальцам желтыми струйками потек бараний жир, а в животе радостно заурчало.

– Внучка моего друга, – по-русски ответил старик, откладывая трубку. – Зачем пришли?

Старик скатал из жирного риса шарик и кинул в рот, зашевелил губами, пережевывая, а Вадим подивился, что деду-то наверняка под сто лет, а ничего, живой, не в маразме и выглядит… как все местные старики и выглядит. На мумию похож – темная кожа поблескивает, точно воском натертая, морщины глубокие, будто прямо на кости вырезанные, а уж потом, поверху, обряженные в мышечно-кожаный мешок. Глаза узкие: то ли от рождения, то ли с возрастом отяжелели веки, сошлись, норовя вовсе слипнуться, срастись, ослепляя, но пока еще остались щелочки, сквозь которые хитрецой проблескивали черные глаза.

– Зачем пришли, спрашиваю. – повторил дед и девушке милостиво кивнул, принимая из ее рук пиалу. Такую же поставили перед Вадимом. И то верно, от острого плова захотелось пить.

– Археологи мы, изучать будем местную культуру… – не поймет дед, будь он хоть трижды стар и четырежды мудр, но в глуши этой он вряд ли слышал такие слова. По-простому надо было.

– Могилы раскапывать, значит, – сделал собственный вывод старик. И представился: – Иван Алексеевич я. Профессор исторических наук Московского государственного университета.

От удивления Вадим подавился пловом, закашлялся. Профессор? Этот дикарь – профессор? Ладно, еще понять можно, когда он говорит по-русски, тут многие говорят, но чтобы профессор… Да разве такое возможно?

– В жизни всякое случается… – философски заметил Иван Алексеевич. – Я, милейший, признаться, сам не чаял себе подобной судьбы, но нимало не огорчаюсь. А теперь вот на старости лет выпала встреча с человеком, беседа с которым будет не только приятной, но и полезной.

Прерывая завязавшийся было разговор, полог юрты отлетел в сторону, пропустив вовнутрь слепяще-яркое солнце и свежий воздух.

– Ты тут? Чего делаешь? – Игорь, забравшись внутрь, сел на корточки и подслеповато сощурился. – Жрешь, да? Там нам всем кирдык, можно сказать, а ты все жрешь.

– Молодой человек, – с упреком произнес Иван Алексеевич, облизывая жирные пальцы. – Не будете ли вы столь любезны закрыть за собой дверь, фигурально выражаясь. Видите ли, в силу возраста я чрезмерно чувствителен к сквознякам. И присаживайтесь, разделите трапезу, а главное, прислушайтесь к совету старого человека. Беспокойство и неумение принять мир таким, каков он есть, – причина многих болезней.

Он добавил пару фраз на местном наречии, гортанно-резких, диссонирующих с изысканно-любезным тоном, с которым Иван Алексеевич разговаривал с Игорем. Тот же, не то смущенный, не то заинтригованный, принял приглашение, сел рядом, перекрестивши ноги, и чихнул.

– Воняет.

– Увы, везде свои недостатки.

Спустя несколько мгновений перед Игорем да и перед остальными появились новые миски, все с тем же пловом, но горячим. Горсточка риса с красными крупицами приправы и мелкими острыми зубчиками дикого чеснока плавала в желтом озерце бараньего жира, на дне которого водорослями лежали тонкие волоконца распаренного мяса.

– Что ж, господа, полагаю, сей счастливый случай стоит того, чтобы отметить его надлежащим образом.

Еще один приказ, и перед стариком появилась бутылка водки, самой обыкновенной, «Столичной», если верить этикетке.

– Увы, единственное, о чем тоскую, так это о невозможности посидеть в хорошей компании, как прежде.

– А вам разве можно? – тихо поинтересовался Игорь, завороженно глядя, как содержимое бутылки перетекает в латунную примятую кружку.

– В моем возрасте можно все, но, к сожалению, не все получается. Впрочем, в некоторых вопросах надлежит сохранять разумную осторожность, и это касается не только и не столько алкоголя.

Игорь понял и набычился, втянул голову в плечи, точно на покатом лбу его и впрямь имелись рога, которыми он собирался забодать наглого старикашку, осмелившегося противостоять развитию исторической науки. Нет, конечно, никаких рогов у руководителя экспедиции, доктора исторических наук, профессора кафедры истории Игоря Матвеевича Свищина не было и быть не могло: с супругой своей он пребывал в разводе, а скоротечные романчики, вспыхивавшие с завидной периодичностью, изначально были лишены намека на серьезность.

Все это промелькнуло в мыслях Вадима и тут же исчезло.

– Поверьте, любезнейший, суть многих вещей такова, что на первый взгляд кажется совершеннейшей глупостью и зачастую таковой и является, однако иногда… редко, но все же бывает, что глупость – вовсе не глупа, скорее иррационально мудра, но в силу оной иррациональности неприменима к жизненным реалиям.

Иван Алексеевич отхлебнул водки и, закусив рисовым катышком плова, передал кружку Вадиму. Та была тяжелой и с одного бока в мелких, дробных вмятинках, точно по ней долго и нудно стучали камнем. Водочный запах перебивал аромат остывающего плова и был каким-то неуместным, неправильным, что ли.

– Прошу простить за излишнюю болтливость, здесь особо не с кем поговорить…

Вадим глотнул и только тогда понял, что совершенно разучился пить. Дыхание перехватило, слизистую и гортань обожгло спиртовой горечью, а огненный комок, прокатившись по пищеводу, рухнул в желудок. Вадим согнулся в приступе кашля, остановить его удалось не сразу. Игорь отобрал кружку, хотя расплескалось вроде и немного, но он буркнул раздраженно:

– Закусывай.

– Так уж вышло, господа, – Иван Алексеевич не обратил внимания на конфуз. – Мне выпало видеть вещи, рассказывать о которых я не слишком-то люблю в силу общественной косности и неспособности воспринимать что-либо, хоть на малую толику отличное от догматов.

Как он говорил! Легко, плавно, не запинаясь и не путаясь в хитросплетеньях сложных фраз, и голос сильный, хоть сейчас с лекциями выступать, да перед аудиторией, где сто, а то и двести слушателей сядут. В юрте голосу было тесно, и Вадим почти воочую видел, как слова вместе с дымом тянутся вверх и исчезают в белом пятнышке клапана.

– Это вы к тому, что не нужно начинать раскопки?

– Это к тому, что зачем вам неприятности, которых можно избежать? Зачем вам копать именно там?

– А где? Где нам копать?! Вы же умный человек, вы же профессор, вы историк, вы понимаете… – Вадиму было стыдно за свое поведение, но выпитая водка бушевала в крови, требуя выплеснуть обиду и возмущение.

Игорь исподтишка показал кулак, но Иван Алексеевич не обиделся, лишь, принимая кружку, задумчиво произнес:

– Копать не там, где вы собрались. Вам ведь не суть важна, вам ведь результат… отметка об исполнении в угоду бюрократам, для которых особой разницы в том, сколько лет привезенным костям – триста, четыреста или пятьсот, – нету. К этим курганам вас, Игорь Матвеевич, не пустят. Оно и к лучшему, поверьте на слово, но, – старик поднял руку, жестом обрывая гневливое возражение, готовое сорваться с губ Свищина. – Вас могут отвести в иное место… там тоже костей много.

Действительно много. Порой кажется, что, кроме костей, тут и нет ничего, и даже лишенная дерна земля глядится темно-красной, крупнозернистой, точно из окаменелой плоти сделанной. Но если не вглядываться, то работать легко, степь сама отдает людям и бурые безглазые черепа, скалящиеся желтыми зубами, и тонкие трубчатые кости, и плоские, присохшие к хребту ребра, и осколки посуды, отличимые от костей разве что наличием незамысловатого орнамента. Были тут и уцелевшие чудом куски тканей, и застежки, подвески, браслеты, разнокалиберные бусины, порой до того мелкие, что приходилось выковыривать из ячеек сита пинцетом. Много чего было, работы хватало всем, и люди, которые не так давно только и говорили что о возвращении, забыли и думать о чем-то, кроме траншей раскопа. Работали быстро и радостно, торопясь наверстать упущенное время, по-детски радуясь каждой новой находке, которых в день случалось много.

Местные не мешали, хотя и помогать не торопились. Вадим порой чувствовал внимательные взгляды плосколицых и узкоглазых, привычно-улыбчивых, похожих друг на друга до невозможности людей и тщательно скрываемое за вежливостью пренебрежение к тем, кто раскапывает могилы. Было ли ему стыдно? Разве что по вечерам, когда в вялых сумерках, начинавшихся с белесой дымной полосы у самого горизонта, приходилось сворачивать работы, выгонять тех, кто никак не желал уходить, предчувствуя ту самую, долгожданную, случающуюся раз в жизни находку. Ну или еще по ночам, когда брезентовые стены палаток расцветали желтыми пятнами-огоньками и археологи превращались в бюрократов, тщательно нумеруя и описывая каждый найденный осколок кости, черепок, клочок ткани, пуговицу… Находки сортировались, Игорь самолично следил за процессом.

Домой бы поскорее. Вадим и сам не мог понять, откуда и когда возникло у него это желание, но, появившись, оно крепло изо дня в день. Не помогали ни слабые попытки уверить себя, что все идет нормально и даже замечательно, ни количество находок, ни чужая радость, того же Свищина, который регулярно талдычил о современной археологии и правильном взгляде на нее, о необходимости подробнейшего изучения истории, потому как она что-то там доказывает.

А Вадиму снились кошмары, в которых приходилось доказывать эту самую необходимость изучения, открытия, поиска, и он повторял Игоревы слова, а его не слушали. Потом сны переменились – теперь он убегал, а за ним гнались всадники, со свистом, гиканьем, раздирая ударами хлыста вязкий воздух и с каждым разом подбираясь все ближе и ближе. И однажды, проснувшись в холодном поту задолго до рассвета, Вадим отчетливо понял, что умрет. Тогда же, плюнув на все, он и обратился к проводнику с просьбой – ему нужно было поговорить с Иваном Алексеевичем. Спустя пять минут Вадим очутился в седле, в которое и вцепился обеими руками. Конек его, низенький и выносливый, послушно шел на поводу у проводника, переходя то на шаг, то на тряскую мелкую рысь, вскорости Вадим успокоился, освоился и даже решился привстать на стременах, вглядываясь в разноцветное покрывало степи.

Далеко впереди бледно-голубыми, едва-едва проступающими на фоне неба призраками виднелись курганы, к которым их так и не допустили, и круглый красный шар предутреннего солнца.

– Плохо делать, – с упреком сказал проводник, помогая спешиваться. – Мертвый нельзя копать.

Нельзя, теперь и Вадим это понимал.

А Иван Алексеевич с последней встречи не переменился, и даже халат его будто бы был тем же, и сонное обманчиво-вялое выражение лица. Вадим сел напротив, вдохнув полной грудью дымно-сладкую вонь.

– Добрый день, Иван Алексеевич.

– Недобрый, раз пришел, – ответил старик. – Но долгехонько ты… я уже подумывать начал, что все, нету среди вас человека…

Очередная загадка? Вадим, измученный бессонницей, кошмарами, работой и собственной не ко времени очнувшейся совестью, не имел сил разгадывать. Но, как выяснилось, этого и не надо было.

Снова перед ним поставили плошку с пловом и другую – с темно-коричневой жижей, поверху которой плавали травяные былинки.

– Пей, – велел Иван Алексеевич. – И ешь. Потом поговорим.

На сей раз Вадим ел, не ощущая вкуса, и травяной отвар выпил залпом, и в сон провалился также беспомощно, не сопротивляясь, только вяло подумалось – теперь точно догонят.

Но нет, сон был глубоким и спокойным, таким, которому и надлежит быть у людей заработавшихся и утомленных сверх меры.

Дуся

Виктор и Лизхен очень подходили друг другу, вот как сумочка и туфельки в одном стиле. Только она чуть более нежная, воздушная, нарочито женственная, и он на ее фоне выглядел подчеркнуто мужественным, сильным.

О чем я думаю?

Действительно, о чем? О том, что с Виктором приятно разговаривать? Появляется неповторимое, неописуемое ощущение, что я ему интересна, нужна, а в придачу – что я (вот уж не гадала) женщина. Нет, никаких пошлых намеков, намерений приложиться к ручке-щечке-шейке, никаких прикосновений вообще. Виктор соблюдает дистанцию, но при этом умудряется быть предельно близким, как, пожалуй, никто прежде.

И Лизхен, маленькая коварная Лизхен, давясь злостью – задумывать планы и видеть, как они претворяются в жизнь, далеко не одно и то же, – улыбается. Мне страшно: как же все-таки нужно желать денег, чтобы пожертвовать любимым человеком? Я бы так не смогла. Впрочем, жертвы от Виктора мне не нужны, а вот компания – почему бы и нет.

– Дуся, а ты не хотела бы прогуляться? Окрестности показать…

– Сомневаюсь, – вместо меня ответила Лизхен. – Она у нас не любительница.

Мне ее почти жаль, и в то же время появилось желание поступить наперекор.

– Буду рада. Тем более погода хорошая.

– Бабье лето скоро, – невпопад произнесла Алла, отрываясь от журнала.

– Твоя пора. – Лизхен вскочила и быстрым шагом покинула комнату, Алла лишь понимающе улыбнулась и, развернув журнал, заметила:

– Надо же, какая нервная, и шаль забыла… моль без крылышек.

Прогулка все-таки состоялась. Выложенная желтой плиткой дорожка уходила за дом, огибая его по периметру и возвращаясь к исходной точке – лестнице. На самом деле окрестности были довольно-таки унылыми, Громов облагораживанием территории не озаботился, от услуг флористов отказался наотрез, позволив привезти и посадить лишь с пяток елей да десяток кленов, половина из которых не прижилась. Вторая же пребывала в вечном состоянии выживания, раздражая взгляд болезненного вида желто-зеленой хвоей и слабыми, гнущимися к земле и частью обломанными ветвями.

– Бедные, – заметил Виктор в неловкой попытке начать беседу. Выглядел он смущенным и постоянно поглядывал вверх, на темные окна второго этажа. – Их надо лечить.

– Наверное, надо. Боитесь, что Лизхен злиться будет?

– Будет, – обреченно ответил он и, ухватив за ствол, потряс ель. Сухие, жухлые иглы дождем посыпались на землю, и дерево стало выглядеть еще более жалко, чем до того. – На самом деле Лизка добрая, ее просто мамаша настропалила, что держать себя надо и еще много чего надо. А за этими всеми «надо» Лизка себя и не видит.

– Вы – любовники?

Лобовой вопрос. Что со мной творится-то? Прежде я бы не осмелилась и в мыслях его задать, опасаясь смутить малознакомого человека. И что он подумает о моем воспитании? Хотя какая мне разница, что он подумает?

Виктор вытер руки платком, который запихал в карман стильной джинсовки, и ровным, спокойным голосом ответил:

– Были. Когда-то. Давно. Дуся, а вам не кажется, что вы не о том спрашиваете?

– О том, Витя, о том. – От собственной наглости шумело в ушах, и, подталкиваемая этим шумом, я взяла парня под руку и потянула вперед. Гулять так гулять. – Громов был мне другом, а его убили. Это неприятно, когда твоих друзей убивают.

– Это не Лизка! Лизка никогда бы в жизни… да кто угодно, только не она! Я ее со школы знаю как облупленную.

– И что она замуж за Громова выйдет, тоже знал?

– Это другое!

– Неужели?

– Другое! Мать ей с детства вбивала, что нужно думать, что главное – хорошо устроиться, что не самому, а через кого-то! – Он остановился. Он глядел сверху вниз и, растеряв надуманное спокойствие, кричал. Вот же, на меня в жизни не повышали голос, никто и никогда, и, наверное, следовало бы испугаться – а вдруг да ударит, но вместо страха была жалость. Он же любит ее, а она его использует, хотя тоже любит. Какая нелепица.

– Извините, – буркнул Виктор, запнувшись на слове. – Я сгоряча. Я… хотите, расскажу, как на самом деле было? Чтоб не думали про Лизку плохо?

– Хочу.

– Я от нее сбежал, от Лизки и от мамочки ее. Я ж не вариант, родаки-то подкачали, папка у меня физрук, мамка – в музыкалке нашей преподает, ну а я – так, не пойми что. А мы с Лизкой с первого класса вместе… были, пока у нее эти загоны про красивых и некрасивых, удачливых и неудачливых не начались.

– И вы поссорились.

– Да мы постоянно ссорились, – махнул рукой Виктор. – Перед выпускным так вообще ни одного дня, чтоб без ругани, ну а на выпускной она с Ромкой приперлась, сынок директора мясокомбината, тот еще урод. Мама ей сказала, что нельзя себя разменивать и нужно глядеть на перспективу.

– А ты – не перспектива?

– Не-а, – он мотнул головой и, сорвав с ближайшего кленика лист, сунул в рот. – Не перспектива. Клоун я, разве не видно?

Не видно. Кривоватый лист покачивался на длинном черешке – ненужная деталь сотворенного образа, в котором место для дорогих шмоток, дорогих игрушек, вроде часов на запястье или серебряного портсигара, дорогих салонов и тех, кто за эту чужую дорогую жизнь платит.

– Ну я и ломанул в Москву, думал доказать, что покруче Ромки буду. Ну и послать ее, конечно.

Послать не получилось, забыть тоже, а вместо Ромки появился куда как более крутой Громов, и Лизонька, послушная девочка Лизонька поглядела на перспективу.

– Не фиг меня жалеть. Думаете, я весь из себя такой правильный? – Виктор выплюнул лист, и тот опустился на желтеющую траву случайным мазком акварели. – Я поначалу пытался честно заработать, только выходило слабо. А потом женщину одну встретил… хорошую. Ну и дальше… Сами небось догадались.

Догадалась, сложно было бы не догадаться.

– Короче, когда Лизка притарабанилась, решила, что в Москве ей перспективнее перспективу искать, я уже и при хате был, и при бабках. А она даже скандалить не стала, представляете? Говорит, что это, типа, работа, я ж их не люблю, значит, не считается, и вообще они некрасивые, а к некрасивым она не ревнует.

Десяток шагов в молчании. Дорожка обминает въезд в гараж, тянется дальше, мимо колючей метлы можжевельника, старого, произраставшего тут еще до строительства. В ярко-зеленой иглице чернеют ягоды и просвечивает черный силуэт птицы.

– Я ж тогда думал – насобираю, поженимся, и завяжу, и она соглашалась вроде, работать устроилась… работала… а потом как-то приходит и говорит: «Извини, Витенька, я замуж выхожу, не по любви, а потому, что вариант удачный».

– И сюда она тебя пригласила, потому что я – тоже удачный вариант?

– Ну типа того, – не стал отрицать Виктор. – Только вы, Дуся, самый что ни на есть неудачный вариант. Вы не привыкли платить за подобные услуги, вы меня презирать станете, если вдруг предложение сделаю, но Лизка этого не понимает. Я ей говорю, объясняю, а она все равно не понимает. Почему так?

Это он у меня спрашивает? Да я и замужем-то ни разу не была, хотя родители пытались, обустраивали мою жизнь. Единственная моя любовь ничего, кроме неприятностей, не доставила.

– А любовниками мы не были, – счел нужным пояснить он, добравшись до крыльца. – Тут не волнуйтесь за своего друга, Лизка ему не изменяла. Так-то… вы извините, я вас оставлю, а то она плакать будет, она жутко не любит плакать, а знаете почему?

– Почему?

– Некрасивой становится.

Виктор взбежал по ступенькам. Хлопнула входная дверь, и я осталась одна. А ведь с территорией вокруг дома надо что-то делать. Этот уходящий в горизонт английский газон меня мало привлекал, да и не газон он, скорее неумело скошенный луг, разрезанный пополам дорогой.

Еще раз хлопнула дверь, и на пороге появились Ильве и Алла Сергеевна.

– Как погуляли? – спросила Ильве.

– Погода замечательная, – нейтрально заметила Алла Сергеевна и, улыбнувшись, добавила: – Бабье лето.

Лизхен

Вид из окна – зеленое, местами чуть ярче, местами блеклое, прореженное пятнами-пролысинами поле – удручал, из-за него становилось тоскливо и обидно. Хоть солнце и яркое, но небо все равно серое, предосеннее, такое, что глядишь, и тянет поплакать, просто по-женски, беспричинно, прикрывшись надуманным предлогом, вроде этой прогулки. А ведь нарочно они идут так, медленно, вразвалочку, то и дело останавливаясь, разговаривая о чем-то.

А потом свернули за угол дома и вовсе исчезли из виду. И Витеньки не было… долго не было… слишком долго. Я не ревную. Не хватало еще ревновать к этой уродине. Это просто злость, что он нарочно задерживается.

Стук в дверь, скрип, шелест шагов, прикосновение холодных рук к шее.

– Лизка-Ириска опять дуется?

– Прекрати!

Как просто у него: подойти, поцеловать, и все в норме!

– Не прекращу, – Витенька обнял, коснулся холодными губами уха. – Выходи за меня?

– Что?

– Замуж, говорю, выходи. Давай завтра в город поедем, заявление подадим? Ты, между прочим, обещала… в первом классе еще обещала, что замуж за меня пойдешь.

– А Дуся?

– К черту Дусю. Не нужна мне Дуся, и никто, кроме Лизки-Ириски, не нужен, и я-то точно знаю, что она – хороший человек, просто глупостей всяких придумала и сама же в них потерялась.

Глупости? Да какие глупости? По его выходит, что отказаться от денег, которые сами идут в руки, – глупо? Что взять свое, причитающееся по праву, – тоже? И жизни нормальной хотеть, быть может, глупо?

Права была мама, когда говорила, что Витенька – не вариант, хоть красивый, но слабый, неудачник, что…

– Чего? – Он оттолкнул, развернул и крепко сжал плечи. Оказывается, я вслух говорила? Некрасиво вышло, хотя ему полезно. Да, полезно. Если любит, то сделает, что я прошу, это же малость, пустяк.

– Лизка-Ириска, скажи, когда я тебя потерял, а?

Вот ведь глупый, почему потерял? Я вот, я есть, я никуда не исчезаю, и мы обязательно будем вместе, но потом, а сейчас нужно немного потерпеть, немного постараться для будущего.

Обнять его, такого сердитого, поцеловать и сказать, что к Дусе я его совсем не ревную, она ведь некрасивая.

– Да что ты прицепилась к этой красоте? Красивая, некрасивая. Какая, на хрен, разница? – Витенька кричал. Вот ведь глупость-то! Он никогда прежде не повышал голос, даже когда узнал о том, что я выхожу замуж и за кого. Я ему объясняла, что не люблю Громова – ну как его, староватого, обрюзгшего, с брюшком и вторым подбородком, с мешками под глазами и лапками морщин, можно любить? Витенька понял, отпустил и терпеливо ждал, а теперь вдруг кричит. Почему? Не понимаю, я ведь его люблю, с самого первого класса и даже раньше, с детского сада, но сад плохо помню, а школу, наоборот, хорошо. Мама привела, усадила за первую парту, о чем-то долго-долго говорила с учительницей, и та кивала, кивала, урок все никак не начинался, было скучно. А Витенька толкнул локтем и сказал:

– Привет. Я тебя знаю, ты в нашем дворе живешь, Лизка-Ириска. И я на тебе женюсь.

И женится, но сначала на Дусе, а я подожду. Я тоже пожертвую собой, как он когда-то. Но сейчас я хочу его поцеловать, и чтобы ты меня обнял, хочу, чтобы нашептал какую-нибудь глупость про то, что откроет звезду и назовет ее моим именем. Или украдет меня из дому и увезет на край мира.

А он отстранился, оттолкнул меня и спросил:

– Когда ты такой стала?

Дуся

Облачко пыли, показавшееся было на горизонте, превратилось в такси, самое обыкновенное, ярко-желтого цвета, с шашечками на дверцах, битым правым крылом и трещиной на бампере.

– Наша лягушонка в коробчонке едет, – неизвестно кому заметила Алла Сергеевна, спускаясь по ступенькам. В накинутой поверх костюма дутой куртке ярко-зеленого цвета, без укладки и косметики, она выглядела не то чтобы старой, скорее соответствующей возрасту, быть может, слегка уставшей.

– А кто это с ней? – поинтересовалась Ильве. – Дуся, ты не знаешь?

– Понятия не имею.

Тип, вслед за Топой выбравшийся из такси, мне не понравился. Был он высок, широкоплеч, держался уверенно и даже как будто бы снисходительно, на Топу, которая пыталась одновременно найти в сумочке деньги и удержать Тяпу, и не оглянулся. Нам кивнул и, поднявшись к двери, резко дернул на себя.

– Интересное существо, – заметила Ильве. – Топ, да поставь ты сумку! И животину свою отпусти, не убежит.

– Мне кажется, она плакала, – сказала Алла Сергеевна шепотом. И мы все оглянулись на дверь, за которой скрылся молодой человек. Нет, он мне определенно несимпатичен.

– А ты как думаешь? – спросила я Толстого Пта чуть позже, вернувшись в комнату. Тот не ответил. Толстый Пта был благостен и умиротворен, и его настроение передалось мне. В конце концов, какая разница, дом большой, при желании здесь легко избежать ненужных встреч.

С типом мы пересеклись в холле. Он стоял в отдалении, нарочито игнорируя и развалившуюся в кресле Нику, и о чем-то перешептывающихся Аллу Сергеевну и Ильве, и делано-равнодушную Лизхен, снова укутанную в кокон шали. Яков Павлович и Виктор отсутствовали. Жаль. Надеюсь, к обеду они не опоздают.

– Дуся! – махнула рукой Ильве. – Мы тут с Аллой спорим, у кого из нас мотивы весомее. А ты как думаешь?

– Никак.

– Неправда, ты ж умная у нас…

– Ага, умная, факт, – Ника отсалютовала пустым бокалом.

– Вы Дуся? – Парень шагнул навстречу. При ближайшем рассмотрении он оказался вполне симпатичным. Несколько грубоватый, лишенный утонченного обаяния Виктора, новый обитатель дома вписался в антураж. Протянув руку, он вежливо представился:

– Михаил. Я вон ее брат.

Топочка торопливо кивнула.

Рукопожатие жесткое и грубоватое. Яркие шоколадно-карие глаза, массивный подбородок с черной крапиной щетины, сломанный нос, короткая стрижка. Все равно он мне не нравится – бессознательное отторжение.

– Вы извиняйте, что я поутру так, невежливо… я вас за обслугу принял, не знал, что вы такая. Танька много про вас рассказывала.

Не сразу соображаю, о какой Таньке речь, только потом понимаю: Топа же у нас Татьяна.

– Хотел познакомиться, – продолжил Михаил, не выпуская руки. – Я вас другой представлял. Нет, вот честно, другой. А может, ну его, это «вы»? Я ж только на пару лет моложе буду.

– О боже, Дуся, никак за тобой ухаживать пытаются! – Ника заржала, и Михаил, который всего на пару лет меня моложе и поэтому хочет перейти с вежливого «вы» на близкое «ты», а еще лучше на что-нибудь совсем-совсем близкое, постельно-домашнее, почти семейное, побагровел.

– Дуся, смотри, так мы тебя и замуж выдадим! – поддержала Лизхен. – А что, ты теперь состоятельная невеста, любой рад будет. Правда, Миша?

– Заткнись, дура! – рявкнул тот. Руку выпустил и вышел, громко ляпнув дверью.

– Топа, а он у тебя всегда такой дикий? – поинтересовалась Лизхен, закрывая книгу. Вместо закладки – сушеная роза, на обложке строгим шрифтом имя Цветаевой – хорошо сочетаются с шалью и брошью-камеей. Выгодно. Красиво.

– Ты бы его повоспитывала, что ли?

– П-простите, – Топочка вскочила, прижала Тяпочку к груди и отступила к двери. – П-простите… М-миша вспыльчивый. Он… он… он хороший.

– Ну да, Миша – парень неплохой, только…

– Заткнись! – Я сама не знаю, зачем оборвала Нику. И голос повысила, прежде я никогда не позволяла себе повышать голос, а тут вдруг из-за ерунды. Они же всегда ругаются, зачем встревать?

– С-спасибо, – Топа пятилась к дверям, не решаясь повернуться спиной. Неестественно бледная, какая-то взъерошенная, испуганная, она выглядела иначе, чем обычно. Не рада появлению брата? Или переживает за него?

– Ой, Дуся, только не говори, что тебя эта образина впечатлила, – сказала Ника, стоило закрыться двери. – Качок несчастный…

Топочка

Миша ждал за дверью, Миша знал, что Топочка пойдет за ним, Миша схватил за руку и поволок наверх, в комнату. Бить будет. За то, что утром опоздала, за то, что сразу не представила Дусе, за то, что сейчас его осмеяли.

– Ну что, довольна? – Закрыв за собой дверь, Миша толкнул Топу к стене. Сильно, но не больно. – Довольна, да? Вывела шутом?

Тяпу надо отпустить, пусть спрячется. Под кровать. Она всегда так. А Топа в шкаф. Но это получается, только когда Миша пьяный, а сейчас он трезвый и очень злой.

– Что ты им про меня рассказывала?

Пощечина.

– Что, я тебя спрашиваю?!

Как он страшно орет. И еще пощечина, по губам попал и разбил. Придется в комнате сидеть… а все равно узнают. Все узнают, что Топочку бьют, и будут смеяться, сплетничать и показывать пальцами.

Миша ударил еще раз, в бок, выбивая воздух из легких, и отпустил.

– Вали отсюда!

Топочка выскочила в коридор, Тяпа следом. Сейчас к себе надо и помыться, кровь остановить, губу запудрить. Все равно заметят, но если сказать, что упала? Да, зацепилась ногой за ковер и упала. С кем не бывает? Да и Тяпа часто крутится под ногами, о нее споткнуться проще простого. А Миша… Миша уедет, Миша не любит, когда над ним смеются.

Миша никогда не простит ей, что над ним смеялись, и если здесь он сдерживается, то дома рассчитается за все, а это значит… значит… значит, ей надо поторопиться.

Завтра должны дать ответ по поводу Тяпы.

– Эй, Таня, куда торопишься? – окликнули ее сзади. Виктор? Нельзя оборачиваться, а то он увидит… увидит и… Топочка торопливо прикрыла ладошкой разбитую губу.

– Погоди же ты, мне поговорить надо, серьезно. Таня! – Он схватил за локоть и дернул, разворачивая лицом к себе. Виктор тоже сильный, почти как Миша. Все мальчики сильнее девочек.

– Так, что это с тобой? Таня?

Ничего. Совсем ничего.

– Я… я упала. Споткнулась вот и упала. Лицом. Пусти, мне… мне помыться надо.

Виктор отпустил, и Топочка быстро – она говорила себе, что нельзя спешить, но медленно идти не получалось – побежала в комнату. Только захлопнув дверь и закрывшись на ключ, она позволила себе поплакать.

Дуся

К обеду Миша не вышел, Топа тоже, зато появился Виктор, мрачный и, как мне показалось, чем-то сильно обеспокоенный. Он почти ничего не ел, заговаривать и развлекать, как утром, не порывался, в сторону Лизхен не смотрел, да и вообще редко отрывал взгляд от тарелки.

Поссорились, наверное. Из-за меня, наверное. Надо будет сказать Лизхен, чтобы не переживала, мне ее мальчик неинтересен, точнее, интересен, но не в том плане, в котором она думает.

Когда подали чай, в столовую вошел Яков Павлович, тоже хмурый и обеспокоенный, но он хотя бы поздоровался и, придвинув поближе к себе тарелку с канапе, громко сказал:

– Дуся, нам бы поговорить. После обеда, если тебе удобно.

– Пожалуйста.

Как и в прошлый раз, предчувствие было нехорошим – то ли от общей нервозности, которой прежде не наблюдалось, то ли от того, каким тоном он произнес это приглашение-приказ, то ли просто от самого факта очередной беседы с человеком, мне глубоко симпатичным.

– А о чем разговор, если не секрет? – Ильве небрежно вертела в пальцах серебряную ложечку.

– Секрет, – отрезал Яков Павлович. И ложечка, выскользнув из руки, упала на пол.

Чай допивали в неприятной спешке, я совершенно не ощущала вкуса и, честно говоря, томилась ожиданием. Наконец Яков Павлович, поднявшись из-за стола, велел:

– Если ты не передумала, то прошу.

Полагаю, мне не предоставили бы возможности передумать. Теперь впереди шел Яков Павлович. Держался уверенно, по-хозяйски, поднявшись на второй этаж, направился к Гарикову кабинету, толкнул дверь и, указав на стул, велел:

– Садись.

Сам же устроился в кресле.

– Дуся, а почему ты ничего не сказала мне про статуэтку?

Вопрос не удивил. В принципе я ждала, когда он заинтересуется последним подарком Громова, когда поймет, что дело не столько в стоимости Толстого Пта, сколько в том, что именно для меня его ценность безусловна.

– А что ты хочешь узнать?

Он тянул с ответом и, когда я, устав ждать, почти решилась вежливо попрощаться, сказал:

– Все. Что это? Откуда появился? Как? И почему он тебе так нужен?

Сколько вопросов и сразу, не уверена, что смогу ответить. Вернее, уверена, что мои ответы не удовлетворят любопытство Якова Павловича, но рассказать попробую. В конце концов, я никому прежде не рассказывала историю Толстого Пта.

Я уже и не вспомню, как и когда Толстый Пта появился в доме. Вероятно, его нашел отец где-нибудь в степях Монголии, или в песках Аравийской пустыни, или во влажных, кипящих жизнью джунглях Индийского полуострова. Всякий раз, глядя на круглое плоское лицо, на котором удивительным образом смешались и европеоидные, и азиатские, и негроидные черты, я придумывала новую историю. Бабушка называла меня фантазеркой, отец же, стоило начать разговор о Пта, мигом переводил его на другую тему, но при этом повторял, что я должна проявить достаточно благоразумия и воздержаться от обсуждения некоторых вещей. Почему-то все вокруг считали Пта именно вещью, забавной, дорогой, красивой, но вещью. Теперь, правда, я понимаю, что та моя оценка отношения окружающих к Толстому Пта не совсем верна.

Если бы он был лишь элементом интерьера, как повторяла мама, отводя глаза, если бы он был «продуктом примитивной культуры народов Дальнего Востока», как выражался папа, если бы он был не нужен в доме, как считала бабушка, его бы не было. Я имею в виду, в квартире не было бы – опасно. Одним из его качеств была удивительная неприметность. Те редкие знакомые, которых родители привечали, отчего-то в упор не замечали Пта, обращая внимание на иные предметы: чаши узорчатой чеканки – подарок товарищей-археологов из Армении; рог, украшенный резьбой – от товарищей из Грузии; ковер со сложным узором из виноградных листьев – из Ирана; серебряное, полированное зеркало «под старину» – Румыния. А вот Пта, тускло-золотой, вечно спящий Пта умудрялся оставаться в тени. По-моему, родителей это радовало.

Теперь я не могу отделаться от мысли, что они, и мама, и папа, и агрессивно-атеистичная бабушка, все же чувствовали, что Пта – совсем не вещь. Ну или, вернее будет сказать, не совсем вещь. Я же, не особо размышляя о тонких материях, предпочитала видеть в нем друга, наверное, потому долгое время не могла смириться с тем, что отец отдал Пта Гарику. Вначале это звучало «передать на хранение», сюда же добавлялись неприятные слова «конфискация», «прокуратура», «дело», сдобренные резкой корвалоловой вонью, недопитым коньяком (тоже подарок армянских товарищей) в чеканном кубке, который исчез вместе с рогом, зеркалом, ковром, маминой норковой шубой, бабушкиным рубиновым гарнитуром и папиными часами «Лонжин». Сколько мне тогда было? Двенадцать? Тринадцать? Недостаточно взрослая, чтобы рассказать правду, но недостаточно маленькая, чтобы не замечать происходящего.

«Сложная ситуация», – успокаивал папа. «Временные трудности», – поддерживала мама и, вздыхая, осторожно предлагала сегодня в школу не ходить. Трудности и впрямь оказались временными. Не знаю, были ли причиной тому обширные папины связи, мамино умение договариваться с «нужными» людьми либо же просто удачное стечение обстоятельств, но неприятности закончились, вещи вернулись в дом. Ковер занял прежнее место на стене в кабинете, зеркало холодным серебром прильнуло к шелку, встали на полированное дерево буфета грузинский рог и бокалы. Все вернулось, кроме Пта.

– За все надо платить, – философски заметил папа. А мама ничего не сказала, но поставила на освободившееся место китайскую вазу, в которую я от обиды кидала фантики от конфет. Ну, да не о вазе речь, а о том, что Толстый Пта исчез из дома. И через два года появился в квартире напротив. Нет, я понимаю, что появился он там гораздо раньше, но увидела я его именно по прошествии двух лет. Наверное, если бы не Гариково желание прихвастнуть, не знала бы еще дольше. Пта стоял в кабинете Громова-старшего, на третьей полке, по-за трудами Карла Маркса, сизым, с проплешинами ржавчины портсигаром и пустой кобурой.

– Дедова, – пояснил Гарик, отодвигая кобуру в сторону, и портсигар, и Маркса. Ему это было неинтересно, мне, впрочем, тоже.

– Смотри, какая штука, – Гарик держал Толстого Пта на ладони и делал вид, что ему совсем, ну совсем не тяжело. – Это идол. Божество.

– Толстый Пта, – мне было обидно за идола и еще за то, что целых два года от меня скрывали, что Пта – здесь, рядом, будто нарочно прятали. – Раньше он у нас стоял.

– Да? Ну… может быть… я не помню, – Гарик вдруг смутился, густо покраснел и поспешно вернул Пта на место. – Ну… может, ошиблась. Или еще чего.

Он торопливо наводил порядок на полке, поправляя нарушенный строй томов немецкого классика, выдвигая вперед кобуру и ржавый портсигар. А я стояла и смотрела на уже чужую вещь, понимая, что не ошиблась и что вернуть Пта назад вряд ли получится.

– Ты только никому не говори, лады?

Закрыв дверцу шкафа, Гарик рукавом протер стекло, убирая следы случайных прикосновений. Потом нежно обнял меня за плечо, наклонился к самому уху и прошептал:

– Если расскажешь, мне точно не поздоровится, а я ж тебе как другу. Мы ж друзья, Дуся, правда?

– Правда, – ответила я. – Не скажу.

Но обещания молчать хватило ровно на три дня. На четвертый из очередной командировки, довольные, счастливые, обремененные впечатлениями и сумками, суетливые от желания и рассказать, и показать привезенное, вернулись родители. Я пришла из школы и, увидев желтый папин чемодан с разноцветными прямоугольниками наклеек, услышав знакомый сладкий аромат маминых духов, расплакалась. Зачем они меня обманули? Зачем промолчали? В результате разговор получился тяжелым и неприятным. Кухня, синие огоньки конфорки облизывают кастрюльку, снизу подымаются крохотные пузыречки воды – вот-вот закипит, желтые яйца количеством пять штук в пластиковых гнездах специальной коробочки. Мама делает оливье, а для оливье нужны вареные яйца.

На маму я обижена. Я с ней не разговариваю, а она делает вид, что все в порядке, но в конце концов не выдерживает.

– Дуся, ты уже взрослая, – дробно и глухо стучит о деревянную доску нож, точно не колбасу режет, а мамину речь на маленькие шматочки-звуки. И вода, вслушиваясь в них, вскипает крупными прозрачными пузырями.

– Ты должна понимать, что у отца были проблемы. Очень серьезные.

Лезвие скребет о доску, колбаса беззвучно шлепается в глубокую эмалированную миску.

– Его вообще посадить могли! Представляешь, что бы тогда было? С тобой, со мной, с бабушкой?

Она всхлипывает. А я опускаю яйца в кипящую воду, время бы засечь, но часы на холодильнике, значит, придется обернуться и встретиться взглядом с плачущей мамой.

– Да, нам пришлось расстаться с некоторыми вещами, но… тебе кто дороже: папа или эта игрушка?

Папа дороже, и она это знает, и я знаю, но продолжаю нависать над кастрюлькой, глядя, как внутри подпрыгивают, ворочаются, глухо стукаются темными боками яйца.

– Владислав Антонович нам помог, Дуся! И, пожалуйста, пожалуйста, милая моя, не нужно делать из мухи слона! Забудь, и все.

Тогда мы помирились, со слезами, объятиями, шепотом и уговорами не плакать, упавшим ножом, выкипевшей водой, потом пили чай и улыбались, а я думала: как же так получилось? Почему он забрал именно Толстого Пта? И удобно ли будет попросить поменяться? В доме столько замечательных вещей.

Но заговорить об обмене с Владиславом Антоновичем я так и не решилась. Не знаю почему. Мы встречались каждый день – курительный стул, сигарета, пепельница на коленке, вязаный свитер, пропахший дымом, желтые пальцы и желтые губы, добродушный взгляд и приветливая улыбка.

– Здравствуй, красавица, – говорил он и газету откладывал. А я отвечала:

– Здравствуйте.

– Как учеба?

– Хорошо.

– И хорошо, что хорошо, – шелест газетных листов и бумажная стена, изукрашенная черными буковками. До самой его смерти я не решилась ее переступить. Может, оттого, что, кроме Владислава Антоновича, никто и никогда не называл меня красавицей.

А после похорон я попросила Гарика вернуть Пта. Он отказал. Потом снова отказал, и снова, и в конце концов однажды, то ли устав от уговоров, то ли испугавшись, что я перейду к более активным действиям, определил Пта в банк.

– Так спокойнее, а то, знаешь, зверски дорогая игрушка. Ну, Дуся, не дуйся, ты ж взрослая, понимать должна.

И я в очередной раз поняла, приняла, затолкала возмущение и обиду внутрь себя (воспитанные девушки умеют контролировать свои чувства) и согласилась. Да, в банке безопаснее, надежнее, и, в конце концов, Толстый Пта – всего лишь вещь.

– Любопытно, – пробормотал Яков Павлович, до сего момента молчавший. – Очень любопытно.

Ильве

И с каждым днем все любопытнее, прямо-таки сериал мексиканский, в котором всех героев посадили в дом-коробку и теперь заставляют воевать друг с другом, но война идет вяло – то ли сценарий плох, то ли режиссера неудачно подобрали, то ли актеры ленятся. Даже сыщик и тот пассивный какой-то.

А самое главное – непонятно, что нас тут держит? Алла про бизнес забыла, Лизхен откровенно ревностью давится, Топочка вместе со своим братцем-монстром вообще куда-то пропала, одна Ника не изменилась, как пила, так и пьет. Господи, как можно настолько по-скотски к себе относиться?

– Чего уставилась? – Ника махнула рукой, позабыв, что держит в руке бокал. Белое вино расплескалось веером капель, на блузку попало.

– Вероника, поаккуратнее, – Алла поджала губы. – Иди к себе.

– Сама иди знаешь куда?

– Если вы не против, то пойду я. – Не знаю еще куда, но лишь бы подальше от этого клуба бывших жен, в котором я очутилась по собственному желанию. И тут же вспышка воспоминаний.

– Желания нужно контролировать, Ильве, – сказал папа. Мне очень хочется пирожное. Я точно знаю, мама принесла из кондитерской корзиночки – желтые донышки из сыпучего теста и белые горы крема, увенчанные мармеладкой. Пирожные в холодильнике, на третьей полочке сверху, ждут вечернего чаепития, а мне хочется сейчас.

Говорю все это папе, он вздыхает и, отодвигая в сторону тетрадь, исписанную мелким почерком, принимается объяснять.

– Смотри, сколько там пирожных?

– Три.

– То есть одно для мамы, одно для тебя и одно для меня. Так?

Конечно, так. Смешно, что папа спрашивает – я еще в садике считать научилась.

– Так вот, сейчас ты съешь свое пирожное, потому что ты хочешь съесть его именно сейчас, в одиночестве, верно?

Почти. Я не думаю об одиночестве. Я думаю о том, что хочу корзиночку. Сковырнуть сверху мармеладинку, потом пальцами снять крем – так вкуснее, хотя мама и ворчит, что воспитанные девочки ведут себя иначе, но мамы-то нету.

– И пирожных останется два, мое и мамино. Вечером мы сядем пить чай, все вместе, как обычно, только у меня будет корзиночка, у мамы тоже…

– А у меня?

– А у тебя – нет. Ты же захотела ее сейчас съесть. Бери.

На столе появляется тарелочка с пирожным, желтое тесто, белая гора крема и красная ягодка-мармеладка.

– Желания нужно контролировать, – повторяет папа. – Желаниями нужно управлять.

Я не помню, устояла ли перед искушением или же съела пирожное, но с желаниями папа прав – контролировать и управлять.

Дуся

– Ну что ж, – Яков Павлович потер подбородок. – Показывай свою игрушку.

Мелькнула мысль отказать, но Яков Павлович не оставил подобной возможности. Он подошел, протянул руку и, щелкнув каблуками, заявил:

– Прошу, мадемуазель. Обстоятельства таковы, что капризы и промедление вредят вам же, а посему снова смею просить о доверии. Вашу руку.

Моя рука, его рука, прикосновение – жест почти интимный, в другой раз, наверное, я бы покраснела и смутилась, теперь же лишь ответила:

– Ты всегда такой любезный?

– Только по праздникам. Вообще это Ленчик такие финтифли любит, у него срабатывают, а я вот… старый, наверное, чтоб идиотом выглядеть.

– Ну, идиотом выглядеть никогда не поздно.

Господи, я же никогда в жизни не опускалась до столь откровенного хамства! Что вообще со мной происходит? И что с этим делать? А Яков Павлович рассмеялся, правда, сомневаюсь, что искренне.

– Все-таки покажешь сокровище?

Покажу, хотя бы затем, чтобы загладить недавнюю неловкость.

Переступив порог комнаты, я тут же пожалела о своем решении. Надо было не Якова к себе приглашать, а принести Пта в кабинет, но поздно.

– Значит, ты тут обитаешь? – Яков, оттеснив меня, вошел.

Тут обитаю. Правильно сказано, не живу, а именно обитаю, поэтому и комнаты похожи на берлогу, захламленную и неряшливую. Секретер с инкрустацией – папино последнее приобретение, веер, расписанный вручную, столик для игры в ломбер, софа с грудой подушек, из которых выглядывает плюшевый пес. Я смотрела на свою комнату словно бы впервые и мучительно краснела.

– А здесь мило, – заметил Яков. – Во всяком случае, симпатичнее, чем внизу.

Какая вежливая ложь.

– Ну и где?

Толстый Пта? На туалетном столике в моей спальне. Пта тяжелый, кажется, и вправду отлит из золота, но этот факт скорее вызывает досаду, потому что, будь Пта, скажем, медный, проблем было бы меньше. А золото – беспокойный металл.

– Позвольте. – Яков взял Пта и, взвесив, заметил: – Тяжелый. Что, и вправду золотой?

– Да.

Он отошел к окну и, отдернув портьеру – опять стыдно, пыльная же, как старый театральный занавес, – поднял Пта. Яков разглядывал статуэтку долго, поворачивая то одним, то другим боком, а потом и вовсе вверх ногами перевернул и постучал по нефритовой подставке.

– Цельнолитой, – подсказала я.

Во всяком случае, так было указано в экспертизе, где-то рядом с теоретической датой изготовления, развернутым описанием, в котором Пта фигурировал как «изображение сидящего человека, предположительно, являющегося духом предка», и суммой страховки.

Яков поставил Пта на столик и, отступив на шаг, снова принялся разглядывать.

– Он и вправду миллионы стоит? Слушай, ты не против, если я сяду? Стульчик выдержит? Он вообще настоящий или так, под старину?

– Настоящий.

Середина семнадцатого века, Франция. Деревянный каркас реставрировался дважды, обивка – чаще, но с сохранением материалов, по структуре и качеству аналогичных тем, что применялись при изготовлении. Про цвет и рисунок молчу.

– Ты вообще любишь вещи, наверное, потому, что людей не любишь, а они тебя.

– Какая тебе разница?

Сеансов психоанализа только не хватало.

– Никакой, – охотно согласился Яков. – Я просто понять пытаюсь, зачем все это?

Он очертил полукруг, указывая на все вещи сразу. Китайская ширма, стыдливо прикрывающая тумбу для ночного горшка, каминная решетка изящной ковки, но без камина, тяжелая полка с беспорядочным набором фигурок, где оловянный солдатик, одноногий, как и положено по сюжету, стоит рядом с балериной-Барби – неуместная пара, но мне кажется, что они счастливы. Мне очень хочется, чтобы кто-то был счастлив.

– Дуся, я тебя обидел? Извини, не хотел, но у тебя тут иначе, чем у других.

– А ты уже бывал у других?

Конечно, бывал, вчера или сегодня. В по-гостиничному холодной комнате Аллы Сергеевны, где все всегда на своих местах, а личных вещей до того мало, что они не способны нарушить порядок. Или в Никиной, где пахнет сигаретным дымом и алкоголем. Или у Топы – плакаты со щенками и собаками, розовые заколочки, розовая расческа и полупустой шкаф, потому что в доме Топа редко бывает.

Вот удивительно, все они, кроме Лизхен и Ильве, редко появляются, а Гарик распорядился комнаты выделить, и даже когда Лизхен заговорила о том, чтобы приспособить помещения для других целей, Гарик не согласился.

Почему так?

– Ты ведь на самом деле не некрасивая, – задумчиво произнес Яков Павлович. – Ты ведь сама стараешься выглядеть такой…

– Уродиной?

– Нет, скорее отличной от них. Почему? Не потому ли, что это отличие позволяло тебе оставаться рядом? Только вопрос с кем: с Игорем или с этой штукой? – он постучал пальцем по лысой голове Пта. – А тут вдруг Громов взял да решил продать его с аукциона…

– Мотив ищете? Или уже доказательства?

– Сердишься, следовательно, я прав. Так все-таки кого из них ты больше любила? Только честно?

Я не отвечу на этот вопрос не потому, что не знаю ответа, скорее потому, что, произнесенный вслух, он станет для меня приговором. А я – не дура.

– Ладно, проехали. – Мое молчание Яков Павлович истолковал по-своему. – О другом расскажи. Ты вправду не знала про аукцион?

– Нет, – с чистым сердцем соврала я. – Он не мог его продать, Толстый Пта приносил Игорю удачу, а кто собственноручно избавляется от удачи?

– Тот, кому она больше не нужна.

Алла

Нелли из головы не идет, не зря о ней Яков спрашивал, теперь точно копать станет. Что он сможет выяснить? И у кого? Дуся… Дуся, конечно, может вспомнить. Или нет? Сколько ей тогда было? И видела ли она что-нибудь, кроме обожаемого Гарика? А если и видела, то понимала ли произошедшее?

Ну зачем было тревожить эту грязь? Поневоле начинаешь думать, что все нынешние неприятности оттуда родом, хотя, конечно, ерунда. Сама виновата. И не я… я там ни при чем, это Гарик все. А я просто… просто воспользовалась ситуацией. Предложением.

А теперь вот мной воспользовались.

Господи, ну и дуры же мы, бабы! Пара букетов, пара признаний – и готовы на край света босиком да по углям. Ну и на краю я, в самый раз с обрыва плевать, а где он, любимый и единственный? Сбежал, скотина. Сделал ручкой, небось другую дуру сейчас окучивает, сказки плетет, а та поверит…

Сколько у меня еще осталось? Неделя? Две? А потом скандал… стыдно-то как, никто не поверит в невиновность. Но я не Нелли, молчать не стану.

Дуся

– Вы полагаете, что Гарик сам? Нет, невозможно…

Или возможно? Маленькие странности, вроде вспышек раздражения, случайных фраз, которые теперь всплывали в памяти, наполняясь иным, извращенным смыслом.

Дуся, чем дольше хранишь тайну, тем больше на ней собирается пыли… Дуся, а ты когда-нибудь думала о далеком-далеком прошлом? Пыталась найти возможность исправить ошибку? Даже если не твою?

Не думала, не пыталась, не понимала. А сейчас эти высказывания вдруг всплыли и вертятся в голове.

Я сказала Якову, он рассеянно кивнул в ответ. Яков думал, и мне представлялось, как внутри его головы щелкают, толкая друг друга, шестеренки, подымаются и опускаются поршни, раскручивая вал, который тяжко вращается, запуская колесики мысли, а те, в свою очередь, тянут нити, заставляя брови изгибаться, лоб морщиться, а губы – шевелиться.

– Мне нужно поговорить с его врачом, это первое. И второе, Дуся, будь любезна честно рассказать, кем была Нелли. Ты ведь врала утром, верно? Ты не просто поговорила пару минут и разошлась. Ты знаешь гораздо больше.

Он снова поймал меня. А мне и не стыдно почти.

– Давай, давай, Дусенька, мы же, кажется, договаривались о сотрудничестве. Знаешь, когда ты врешь, у тебя левая бровь приподымается.

– Правда?

– Нет. Не правда. Правая. А вообще ты слишком серьезная, и это здорово мешает жить. Но теперь о Нелли. Итак, когда ты с ней встретилась впервые? Ведь было несколько встреч, правильно?

И снова он угадал – человек, который сговорился с дьяволом и теперь видел меня насквозь.

Первая встреча случилась в мае, в тот самый год, когда Гарик женился. Но женился осенью, а Нелли пришла в мае, я точно помню, потому что был последний день учебы, назавтра – торжественная линейка с торжественными речами и напутствиями, а дальше – лето и относительная свобода. Быть может, поездка в Крым – папа обещал. Впрочем, ехать мне не очень хотелось, ведь тогда придется расстаться с Гариком.

Нелли сидела на лавочке у подъезда, я сразу обратила на нее внимание, потому что таких красивых людей никогда не видела. Светлые волосы, карие глаза, лицо доброе и открытое, улыбка очень хорошая. Я еще подумала, что в нее все вокруг должны быть влюблены.

– Привет, – сказала она. – Я – Нелли. А ты здесь живешь?

– Да, – я улыбнулась в ответ, тут же стало немного неудобно: на Нелли – модный джинсовый сарафан и белая блузка, на мне – коричневая форма с черным фартуком. Я – уродина.

– А в какой квартире? Извини, пожалуйста, я Игоря ищу. Игорь Громов, знаешь такого?

– Это наш сосед. – Теперь я ее ненавидела, легкую, весеннюю, невообразимо прекрасную, такую, какой я никогда не стану, пусть даже оденусь так же, пусть даже лучше, чем она. Я могу, у меня есть красивые вещи, но я толстая и неуклюжая, и волосы у меня плохие, и зубы тоже, и палец на ноге кривой.

– Сосед? А я… я, наверное, скоро соседкой буду. – Нелли подвинулась и предложила: – Садись, поболтаем.

– Извините, мне идти пора. Задали много.

Я не хочу сидеть с ней рядом и болтать не хочу, тем более делать вид, что мы подружимся, потому что мы никогда-никогда не подружимся, ведь мы обе любим одного человека.

– Врушка, – сказала Нелли напоследок. Она совсем не рассердилась и, как показалось мне, поняла все правильно.

– И все? – кажется, Яков был разочарован. – Пару фраз, и все?

– А чего ты хотел? Ее признания в ненависти к Гарику и жажде отмщения, которую она пронесет сквозь годы?

– Но в тот год ты ее больше не видела?

– Нет. Мы уехали в Крым… ну, то есть сначала в Крым, потом мы с бабушкой – к ее подруге в Ленинград, потом к другой подруге – в Новгород, потом…

– Неважно, – оборвал Яков. – То есть про Нелли ты больше ничего не слышала. А от Громова? Ты же должна была его спросить?

Нет. Мне было стыдно задавать ему подобный вопрос, это как признаться в собственных чувствах, сказать открыто – «я тебя ревную», а девушки не надоедают кавалерам, это неприлично.

– Ладно, – спокойно согласился Яков, – тогда переходим к следующей встрече. Полагаю, она была интереснее.

Скорее драматичнее. Снова весна или раннее лето, наверное, все же лето – белые облака тополиного пуха и заложенный нос, свербящие глаза и красное от постоянного чихания горло. Я бежала домой, чтобы укрыться от коварных тополей в почти стерильной чистоте квартиры, я торопилась и налетела на женщину, которая почему-то пряталась в подъезде. «Извините», – сказала она и расплакалась.

– И в этот момент ты ее узнала?

– Нет, не в этот, позже. Она сказала, что Игоря ждет, а жена ее не пускает. Вполне в Никином духе…

– И, назло Нике, ты пригласила незнакомку к себе. И дома узнала.

Да, дома, на кухне, когда Нелли села напротив окна, – яркий свет слепил меня, а заодно и стер морщины с узенького личика, вызолотил волосы, выровнял черты, вырисовав вдруг ту самую девушку, с которой я когда-то встретилась на лавочке. И она меня узнала.

– А ты совсем выросла. Все еще любишь его? Не надо, он страшный человек.

Мятая пачка дешевых сигарет, табачная крошка на белой скатерти, дрожащие руки Нелли с темными линиями вен. Она все еще красива.

– Он не умеет помнить, он не умеет ждать, он не умеет держать слово, – она повторяла это, глядя поверх меня.

Я ей не поверила. Игорь был самым лучшим человеком на земле, а после Неллиного ухода пропал кошелек. Мама, узнав о происшествии, обронила:

– Вместо того чтобы исправлять, уродуют. Дусенька, солнышко, не приводи ее больше в наш дом, ладно?

– И ты не приводила. – Яков, дотянувшись до вазы, вынул павлинье перо и, сунув в ухо, почесал. – Черт! Значит, Нелли приходила до отсидки и после нее. Любви к Громову у нее явно поубавилось, только вот могла ли она мстить? Если могла, то почему не сразу? Почему ждала так долго? Не-а, не сходится.

Ника

– Привет, а где все? – Топкин пацан стоял в холле и вертел головой. – Круто тут у вас. А ты чего, скучаешь?

Кто скучает? Некогда скучать, когда такое вокруг. Сволочи, поразбежались. Бросили. Боятся.

– У-у-у-у, подруга, да ты пьяна. – Он принюхался. – Коньячок?

– А тебе какое дело?

– Никакого. Но думаю, может, компанию составить красивой женщине, если она, конечно, не против.

– Валяй. Только пожрать принеси чего, ну там, с кухни, и из бара бутылку захвати.

А и вправду, почему б не посидеть, пацан-то ничего, прикольный вроде, понтоватый, правда, но кто ж без понтов? Зато с пониманием.

– Тебя Никой зовут? А я – Мишка. Мишка-Медведь. Ну, за знакомство?

– Давай.

– Слушай, чего ты тут с этими стервами делаешь? Нормальная баба вроде, классная даже, не то что эти мымры…

Вот, хоть кто-то да увидел! Чувство симпатии росло, как и чувство удовлетворенности жизнью.

– Мне Танька про тебя рассказывала, она, значит, сеструха мне. Дура, конечно, но люблю. Мы ж вдвоем только, ни родаков, ни теток с дядьками. Сироты.

Бедные… и я бедная, тоже сиротка, потому что хоть и есть и братья, и сестры, и тетки с дядьками, но все они только и думают, как бы половчей на шею сесть, а до самой меня им никакого дела нету. Не любят. Никто меня не любит.

Не любит, не любил и любить не будет.

– Ну… чего ревешь? Не надо реветь, – Мишка обнял. – Подымайся, пойдем, я тебя спатки уложу. Вот… слушай, а ты часом не в курсах, где эти мымры цацки свои прячут? А чего? Сама подумай, они в рыжье и брюликах, а ты ни с чем? У меня друг есть… если по-умному, никто и не подумает, только ему конкретика нужна…

Правильно Миха говорит, и как она сама не додумалась… Миха – классный парень.

– П-пта пусть возьмет… П-пта… у Дуськи… миллион, – слово выговорилось легко и приятно. – Миллион за него дадут.

– За кого? – Мишка держал за талию. – За какого птаха?

– Бог. Золотой. Вот таку-у-усенький, – нужно Михе показать, попроситься к Дуське в гости и показать. Правильно, а чего это ей миллион, а мне ничего? По какому праву? Она с Гариком даже не спала.

Она – тварь. А тварям миллион ни к чему.

– Нет, Игорь, ты извини, но я туда не вернусь. – Вадим выдержал взгляд начальника экспедиции спокойно, вот тоже – боялся встречи, откладывал день ото дня, сказываясь больным, и местные с молчаливого согласия Ивана Алексеевича поддерживали ложь, ежедневно мотаясь в лагерь археологов с докладами о «состоянии здоровья уважаемого». Как-то им удалось сделать так, что в стойбище не появился ни врач, которому по всем нормам и положениям следовало бы отреагировать на сигнал, ни кто бы то ни было из группы. Три дня прошли в блаженной тишине, а на четвертый Игорь объявился лично. «Уазик» его шел по степи, подымая облако мелкодисперсной пыли, которая оседала и на машине, и на одежде, и само лицо начальника экспедиции было покрыто тонкой коркой.

– Работы срываешь? – мрачно поинтересовался Игорь, а голос-то совсем сиплый, видать, не помогает больше молоко с сурковым жиром.

– Не срываю. Но не вернусь.

– Не дури, – Игорь взял под локоть. – Ты устал, ты пахал сутками, вот и перегорел, неделька всего осталась, семь дней – и домой.

Домой не хотелось, Москва виделась теперь суетной, многолюдной и бестолковой, укатанной в серый камень новостроек, изредка разбавленный зеленью, живой, но окультуренной, а значит, уже почти ненастоящей.

– Приедем и в ресторан сразу, гульнем… как прежде, а? – Глаза Игоря лихорадочно блестели. – На всю катушку, чтоб душа развернулась… а потом к морю, в Крым или Гагры… Я путевки выбью, нам вообще, как героям труда, причитается.

Что-то неправильное и незнакомое было в этом человеке, упорно выдававшем себя за Свищина. Что-то истеричное, беспокойное и тщательно запрятанное, но все равно проглядывающее.

Вадим высвободил руку, выдрать рукав халата из сведенных судорогой пальцев Игоря получилось не сразу.

– Я не вернусь туда. И ты оставайся, сворачивай экспедицию, Свищин, послушай меня… себя послушай и сворачивай. Ты же тоже видишь их? Во сне, правильно? Гонятся? А ты убегаешь, только воздух вязкий, не пробиться сквозь него никак, а они уже вот-вот…

– Ты псих! – Свищин отскочил. – Наслушался местных баек? Напридумывал себе… Проклятье?! Нету проклятья, не бывает их, буржуазные это выдумки, а ты – пиши объяснительную. А лучше сразу заявление, по собственному чтобы… вернемся и… – Он неожиданно скрутил фигу и ткнул в нос. – Фиг тебе, а не карьера, фиг тебе, а не кафедра моя! Знаю, собираешься через Вяземского пробиться, только Вяземскому слабаки не нужны, а ты, Вадимка, трус! И ненадежный элемент, поэтому – фиг тебе, фиг…

Собака, одна из немногих, что свободно бегали по стойбищу, плюхнулась на тощий зад и, задрав морду к небу, завыла, громко, душевно, с переливами. Вой тут же подхватили другие. Игорь, отступив, ударился спиной о бок «уазика», встрепенулся и, обложив матом и местных, и их собак, и Вадима заодно, прыгнул за руль. Закашлявшись, загудел мотор, снова запахло бензином и горелой пылью, а Свищин, перегнувшись через бортик, перекрикивая и авто, и собак, заорал:

– Ты еще попомнишь! Ты еще ко мне на коленях приползешь!

– Глупый человек, – сказал вечером Иван Алексеевич. – И трусливый.

– Это я трусливый, а он – храбрый, он ведь тоже видит!

Старик лишь усмехнулся, ну конечно, ему забавно, а Свищин уже на пределе, и не продержится он семь дней, сорвется.

– А если бы мы там копать стали, где с самого начала собирались? Что бы было тогда?

– Нехорошее место, – Иван Алексеевич провел рукой по бороде. – Очень нехорошее. То, которое вы сейчас… исследуете, тоже неспокойное, а курганы… мы ведь тоже к ним шли. Не к этим, к другим, но разница невелика. Мы были уверены, что археологией занимаемся, что свет разума разгонит потемки суеверий. Пятнадцать человек на сундук мертвеца, даже меньше, чем пятнадцать. И больше, если рабочих считать… поиски клада, не для себя – для науки. Что ж, это было хорошее время.

Он замолчал, прикрыв глаза, по щекам скользнули слезы. Не потому, что Иван Алексеевич так уж горевал по прошлому, но потому, что в силу возраста не способен был контролировать многие физиологические процессы. Об этом он сам сказал, нимало не стыдясь.

– Нас тоже пускать не хотели, но мы, упрямые, не отступили. И молодцев с нагайками не убоялись, а как всерьез началось, отстреливаться стали, оружия-то благо хватало. И курганы вскрыли…

– Что там было? – Волна азарта, знакомого предвкушения чего-то значительного, что вот-вот откроется перед ним, накрыла Вадима.

– Ничего почти. Камера. В ней восемь человек, двое – мужчина и женщина, рядом, в обнимку, шестеро поодаль, но вместе с ними, прислуга… утвари разной, украшений, конечно, ну да ты ж не хуже моего знаешь, что обычно кладут в такие могилы.

Вадим знал, но не вещи его интересовали, впервые, пожалуй, за всю его карьеру ему мучительно хотелось узнать о людях, погребенных в кургане.

– А кто они? Кем были?

– Так разве расскажут? – отмахнулся от ответа Иван Алексеевич. – Они сполна расплатились за потревоженный покой. Сначала была болезнь, уносившая людей одного за другим, потом… много другого, нехорошего. Сереженька с ума сошел, и Софью убил, и сам… извращенное самоубийство.

– Но вы-то выжили?

– Выжил? А выжил ли? И я ли это? Я умер, был похоронен, и дух мой, отделившись от тела, витал над ним, глядел на похороны и тех, кому выпало хоронить. Со сноровкой работали, верно, не в первый раз.

Врал ли старик? Вряд ли, скорее уж неверно трактовал события. Шок, вызванный смертью товарищей, болезнь и долгий сон-кома – подобные случаи известны науке, описаны подробно, случалось, что уснувших и хоронили, а значит, ничего чудесного не было и быть не могло.

– Ищете рациональное объяснение? Ваше право, да и я когда-то пробовал найти.

– Не получилось?

– Нет. Это сложно, потому как вы знаете все с моих слов, а словами не описать то состояние, в котором я пребывал. Прежде всего – это раздвоенность, когда одна часть тебя неподвижна, похоронена и уже, прошу простить меня за подробности, разлагается, повинуясь законам природы, а другая, разумная, понимающая, но лишенная возможности действовать, не имеет возможности отправиться туда, куда надлежит уходить душам. Да, на многие вещи я, неверующий, стал смотреть иначе.

– Так как же вы воскресли? – против желания вопрос вышел с подковыркой, и Вадим мысленно укорил себя.

– Меня воскресили. Видите ли, местные жители, которых вы да и подобные вам полагают совершеннейшими дикарями, способны слышать и видеть многое иное… не все, некоторые.

– Шаманы?

– Пусть так, если вам привычнее, не в термине суть. Я помню, как меня позвали… вытащили из земли. Сначала раскопали, не только меня, но всех, даже Сереженьку с простреленной головой, Сонечку с дырой в груди… рабочих, которых унесла болезнь. Нас положили рядком, я смотрел сверху, вот что удивительно – не все тела изменились, вы понимаете, о чем я?

Вадим кивнул. Естественные процессы превращения тела в те самые коричневые кости, которые со временем тоже разлагаются, перерабатываются, сливаются с землей.

– Так вот, в некоторых случаях, к примеру в моем, изменения были практически незаметны, будто кто-то сознательно замедлил естественные процессы. И я до сих пор несказанно благодарен ему за это.

Летаргический сон. Ну конечно. Первоначальная теория подтверждалась. Поэтому и никаких следов разложения, тело продолжало жить, хотя казалось мертвым. А все виденное Иваном Алексеевичем – результат работы мозга. Отсюда и фантасмагоричность картины. Но стоит ли говорить о собственных выводах? Вадим решил, что нет: старик всю жизнь прожил в убежденности, что умер и был воскрешен дикарями.

– Щадите меня, несчастного и заблудшего? Не волнуйтесь, я не читаю мысли, хотя поначалу пытался найти в себе некие сверхспособности, которые по всем показателям должны были бы проявиться после приключения столь удивительного, но увы… ничего такого, чего не было бы раньше. А что касается сомнений, то у вас очень выразительное лицо. И, пожалуй, случись мне услышать историю, подобную этой, я бы и сам засомневался, стал бы искать рациональное объяснение и, скорее всего, нашел бы. Слышите?

Иван Алексеевич замолчал, и Вадим прислушался. Поначалу ничего нового, отличного от прежних ночных звуков, не заметил. Но спустя мгновенье сквозь собачий лай, голоса людей, конское ржание, потрескивание огня в юрте, хриплое стариковское дыхание докатилось:

– Бумм…

И прежде чем он успел открыть рот, чтобы спросить, что же это такое, пришла и вторая волна.

– Бумм… бум-бум-бум. – Ритм вдруг ускорился, да и сам звук стал четче, различимее. В нем не было ничего от торопливой барабанной дроби, от нарядного звона медных тарелок, от мелкой дрожи серебряных колокольчиков. Это даже и не звук был, а скорее волна воздуха, взбудораженного чьею-то рукой.

– Бум-бум-бум… бум-бум-бум…

Стихли собаки, люди тоже, а бубен все ярился:

– Бум-бум, бум-бум, бум…

Заданный ритм был сродни сердечному, а может, так только казалось, потому что само сердце, изначально замершее в груди, теперь билось ровно и сильно, в такт доносящимся звукам, и чудилось, что если остановится, если оборвется эта лента, то и сердце остановится, а Вадим умрет.

– Вот и тогда так же, – шепот Ивана Алексеевича вклинился в цепь ударов, не разрывая, но отодвигая прочь. – Я услышал, как оно бьется и зовет, зовет… и ослушаться не представлялось возможным. Я не хотел обратно в тело, я понимал, что прежней жизни не будет, но вот… сижу перед вами, живое свидетельство того, что знания человеческие о мире прискорбно малы, а те, кто мнит, будто более других способен к разумению законов вселенной, рискует быть наказанным по иным законам, им же отвергнутым.

Наваждение спадало. То ли потому, что Вадим перестал прислушиваться к происходящему за стенами юрты, то ли потому, что, считая себя человеком разумным, принялся тут же подыскивать объяснения. Большая их часть приходилась на мысли о гипнозе, ослабленном и расслабленном рассказами сознании, да и самой обстановке, весьма способствующей возникновению склонностей к суевериям.

Иван Алексеевич, верно догадываясь о мыслях гостя, разубеждать не торопился. Закрыл глаза и молчал, долго, до того долго, что Вадим утомился ждать продолжения рассказа.

– Так, а куда подевались вещи из кургана?

– Все еще любопытны? Что ж… вещи – не знаю, – старик вдруг улыбнулся виновато, будто извиняясь за что-то. – Я ведь мертвым был.

– А потом, когда… когда ожили? Неужели не любопытно было?

– Сначала – нет. Ослепший, парализованный, испуганный до полусмерти. Где тут место для любопытства? Ну а потом мне кое-что вернули, уж не знаю почему.

– Что вернули? – вдруг это показалось очень и очень важным, как будто если промедлит Иван Алексеевич с ответом, то случится страшное. Спроси кто Вадима о том, каким виделся ему этот страх, он бы вряд ли сумел ответить, возможно, даже смутился бы. Но никто не спрашивал, а Иван Алексеевич таиться не стал, ответил просто:

– Статуэтку одну. Я вам после покажу, прелюбопытная вещица… Но теперь, прошу простить, устал я от этих разговоров. И вам отдохнуть советую, завтра день тяжелый будет, вы же сами бубен слышали.

Яков

Не слишком удачный день закончился долгим ужином, на котором я удостоился чести познакомиться с новым персонажем. Персонажа звали Михаилом, был он широкоплеч, мордаст и нагл, хотя последнее старался скрывать, как и излишнюю нервозность, но та выползала в судорожных движениях кадыка на горле, желваков и широких ладоней с короткими сильными пальцами, которые Михаил то сжимал в кулак, то разжимал.

– Мы с Танькой того, с детства вдвоем, вот. Как родаки разбились, так я ее ро€стил, – он говорил хриплым басом и свысока поглядывал на Виктора, сегодня занявшего место на другом конце стола, в равной степени далеко и от Лизхен, и от Дуси. Зато близко к сестре Михаила. Интересная рокировка.

– Как мило, – широко улыбнулась Ника, слегка протрезвевшая, но, видимо, ненадолго. – И ты заботился о младшей сестренке…

– А то!

Топа скукожилась над тарелкой, в сторону брата она если и поглядывала, то исподтишка. Может, прав Ленчик, и тот ее бьет?

Не о них думать надо, герой-рыцарь в наличии, справится как-нибудь со змеем-родственником, а меня другие вопросы интересуют.

– Скажите, а в последнее время за Игорем ничего странного не замечали? Перепады настроения? Подавленность? Или, наоборот, чрезмерная радость?

– Нет, – ответила Алла. Ильве кивнула, Топа пожала плечами, Ника – фыркнула, демонстрируя свое равнодушие к обсуждаемому вопросу, а Лизхен, испустив очередной беззвучный вздох, произнесла:

– Замечала. Он… он стал таким… таким странным, задумчивым, мечтательным…

– Общение с тобой сказалось, – ввернула Ника.

– Да нет, со мной он как раз почти и перестал общаться. Он меня избегал. Да-да, мне не стыдно признаться, что он меня избегал.

Не стыдно, факт – остренький подбородок горделиво поднят, губки сжаты, глаза ярко блестят. Врет? В тему, для поддержания беседы? Или по какой другой причине? Или все-таки нет? Свадьба с Громовым была не так давно, неужели успел остыть к возлюбленной? Или письма остудили?

А Дуся молчит, не пытаясь ни подтвердить, ни опровергнуть.

– Он одиночество полюбил, запирался в кабинете и сидел там безвылазно.

– Он работал, – тихо сказала Дуся. – Всего лишь работал.

– Раньше он столько не работал!

– Значит, не было столько работы.

– Конечно. И при этом он почти не выходил из дому, – продолжила Лизхен. – И к нему не приходили. Это ведь странно, правда?

Странно то, с какой старательностью она ищет странности.

– Яков Павлович, – воспользовалась паузой Ильве. – А о чем вы с Дусей говорили, можно узнать?

– Нельзя.

– А вам не кажется, что вы ведете себя не совсем правильно?

– Ильве, – Алла Сергеевна бросила на стол салфетку. – Полагаю, что в свое время Яков расскажет нам обо всем, нужно только подождать.

– А у тебя, дорогая Алла, есть время ждать? – Ильве подперла подбородок ладошкой. – Мне казалось, ты спешишь. Очень-очень спешишь…

– Тебе лишь казалось, – Алла повернулась ко мне. – Но, Яков, право слово, это невыносимо для нервной системы, вы уж постарайтесь побыстрее, а то… я с ума сойду.

– Я уже сошла, – тишину нарушил робкий голос Лизхен. – Мне… Мне так страшно.

– Паранойя, дорогуша, – мигом поставила диагноз Ника.

– Ночью по дому кто-то ходит… нет-нет, я знаю, что здесь много людей, но это – другое.

Ее ресницы трепетали, глаза блестели пленкой непролитых слез, руки, прижатые к груди, подрагивающие пальчики, толстый томик очередного нечитаного поэта, соскользнув с колен, глухо брякнулся о пол, и все вздрогнули.

– Он… или она… наверное, она, шаги такие женские были… осторожные очень, как будто она кралась. На цыпочках. И к моей двери. Она в комнату вошла, дверь толкнула и замерла на пороге. Смотрела на меня, долго-долго.

– А ты на нее? – Ильве постучала ложечкой по краю чашки.

– Я? Я не посмела. Я лежала и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, я… я думала, если открою глаза, если она увидит, что я открыла глаза…

– То что? – влез Михаил. – Чего тогда?

– Она меня убьет, – с театральным вздохом закончила рассказ Лизхен. И Тяпа, до того спокойно дремавшая под стулом, звонко тявкнула. Ну да, в этом месте, похоже, и собаки тяготеют к представлениям.

На несколько секунд воцарилась тишина, они будто и дышать перестали, обменивались взглядами, а чудилось – словами, целыми фразами. Ментальное общение, выработавшееся за годы сосуществования. Алла – Ника, Ника – Ильве, Лизхен – Виктор, Лизхен – Ильве… запутался. А Дуся? На кого смотрит Дуся?

На меня. Насмешка и презрение. Ну да, она знает о моем желании залезть в чужие мысли, ей кажется, что это неприлично, как неприлично залезать в чужой дом, чужие письма, чужие дневники. Да, вот такая неприличная у меня работа, ничуть не жалею.

«Ну и глупый», – мелькнуло в Дусином взгляде.

Сама она глупая. И беззащитная. И совсем даже не некрасивая. Особенная.

Но вот закашлялся Михаил – сипло и хрипло. Знакомая картинка, парень – заядлый курильщик, полезла в сумочку Ника, взвизгнула под столом Тяпа, а Алла, поднявшись, сухо бросила:

– Да врешь ты все.

Лизхен

Конечно, вру. Никто ночью не ходил, нет, шаги были, и двери скрипели – этот дом полон звуков. Но ко мне в комнаты никто не заглядывал, а я все равно не могла заснуть, из-за мигрени… нет, тоже ложь, никакой мигрени у меня нет и не было никогда. Ветрянка, корь, грипп ежегодно, воспаление легких или расстройство желудка, но не мигрень. А вот у мамы регулярно. Мигрень – это так по-женски.

Злюсь. И на себя, и на Витеньку. Ненавижу его! Зачем он там, с Топкой? Ладно Дуся, но Топа… невзрачное убожество, бестолковое, бесполезное существо, как и ее собачонка. О чем он с ней разговаривает? И почему смотрит так… с нежностью?

От меня ушел и не заговаривал, и я с ним тоже. Это всегда помогало – немного холода, немного слез, и он снова со мной. А теперь и не смотрит, теперь держит Топочку за руку и… я убью ее! Я его убью! Я их всех… мама-мамочка, за что? Я ведь красивая, я ведь делала все-все, что ты говорила. Я помню все уроки.

– Лизонька, не горбись! Ты же такая красивая девочка, зачем ты себя уродуешь? – Мама, наклонившись, касается щеки. От мамы хорошо пахнет духами, французскими, подаренными папой не к дню рождения или Восьмому марта, а просто, без повода. Подарки к датам – это пошло, а подарки просто так – это шик. Правда, говорить «шик» тоже пошло.

– Вот так, пряменько держи спинку, и плечики расправь, умничка ты моя. – Мама обнимает, запах духов становится до отвращения резким. Или это не совсем духи? Лак для волос тоже пахнет, и неприятно, а еще от него мамины волосы становятся жесткими, как фигурки из сахара, и блестят. – И пиши аккуратненько… ну что ты делаешь, Лиза?

Ничего. У меня буква не получается, хотя я стараюсь, я очень стараюсь, но упрямое «о» то проваливается под синюю линию, то, наоборот, зависает посреди строки, то вовсе перекашивается набок, и ручка течет, оставляя грязные пятнышки на чистом листе. Некрасиво! Нехорошо, когда некрасиво! От обиды чешутся глаза, но мама не дает тереть, хватает за руку и со вздохом говорит:

– Лиза, нельзя трогать лицо грязными руками, пойдут прыщи, останутся шрамы. Ты ведь хочешь нравиться мальчикам?

Не мальчикам, а одному мальчику. Витеньке. Я его люблю. Я уже тогда знала, что люблю и никому не отдам.

Но он уходит. Он тогда уехал в Москву, не захотел меня подождать. Витенька – слабый. Я его простила, поехала следом, придумала, как сделать, чтобы мы снова могли быть вместе, а теперь он опять бежит. Не из-за стола, а совсем: сумка через плечо, плеер на шее, черные жучки-наушники на нитках проводов. Какой же он глупый все-таки.

– Ну что, Лизка-Капризка, наверное, до свидания, – руку протягивает, а смотрит в сторону. Стыдно ему.

– Ты куда?

– Какая разница? Мне здесь не место…

– Останься на ночь.

– Зачем? Что это изменит? Лиза, ты прости, но это и вправду все. У тебя своя дорога, у меня своя. Твоя мама права была, я другой, я недостойный, я тебе только мешаю. Мне и вправду жаль, Лизка-Ириска, что так вышло. Ты… ты, главное, больше не стервеней.

Я стерва? Да я просто пытаюсь добыть нам будущее, достойное, чтобы на двоих хватило. Уходит? Ну и скатертью дорога, вернется. Всегда возвращался, и этот раз не исключение. Тем более есть одно средство, верное.

– До свидания, – ответила я и проводила до порога. А дальше – темнота осенней ночи и желтый огонек такси. Я все равно тебя люблю, дрянной мальчишка.

Яков

Утро началось в шесть, со звонка Ленчика, не по времени радостного и воодушевленного. Его голос, смешиваясь с уличными шумами, ввинчивался в череп, избавляя от надежды на последующий сон.

– Але, ты чего, спишь? А я с пяти утра на ногах. Да, представь себе. Почему? Да потому, что кому-то срочно понадобилась консультация семейного доктора, который, представь себе, совершенно случайно улетает в Париж… каникулы у него. И я, заметь, без возражений и нытья прусь в аэропорт, где имею долгую милую беседу, о которой просто жажду тебе доложить.

За окном в синем предрассветном мареве черными силуэтами выделялись деревья, у самого горизонта небо прочертила узкая белая полоса, над которой блеклыми пятнами виднелись редкие звезды, ниже и дальше было темно и уныло.

– Эй, шеф, ты меня слышишь?

– Слышу. Что у тебя?

Подавить зевок, пока Ленчик не начал возмущаться, найти тапочки, пока не простыл, и отойти от окна, пока не протянуло сквозняком.

– Да в том и фишка, что ничего! Не состоял, не привлекался. Ну, в смысле, чистая у него карточка. – Ленчик говорил громко, стараясь перекричать и голоса, и звон, и лязг. Интересно, где это он?

А в доме, напротив, мертвенная тишина.

– То есть совсем ничего?

– Эбсолютли. Ни рака, ни опухоли мозгов, ни СПИДа, ни прочих болячек, от которых тянет свести счеты с жизнью. Пациент, выражаясь словами доброго дядюшки-доктора, был до отвращения здоров.

Нет оснований не верить Ленчику, нет оснований не верить врачу, и теория с самоубийством отпадает. Или отодвигается на второй план.

– Эй, шеф, – рявкнул Ленчик в трубку. – Ты по второму пункту писать будешь? По поводу этой Нелли? Так вот…

Хвост фразы потонул в истошном визге бензопилы, грохоте и мате, которым то ли Ленчика покрыли, то ли он кого-то.

– Извини, Палыч, тут беспредел натуральный… дорогу ремонтируют, мать их… короче, пиши адресок…

Где-то внизу громко хлопнула дверь, заставив вздрогнуть от неожиданности, и предутреннюю тишину нарушили шаги.

– Короче, я узнавал. Подходит по всем параметрам, а наводочку знаешь кто дал? Аким!

– Леня, я тебе потом перезвоню, жди пару минут.

– Чего? – Он не расслышал, а я повторять не стал, отключился, потому как шаги, поначалу смелые и даже наглые, с шарканьем подошвы по паркету и стуком каблуков, вдруг стали осторожными, различимыми лишь по скрипу досок, прогибавшихся под весом идущего, а потом и вовсе стихли.

Оставалось порадоваться, что тапочек я все же не нашел, а паркет в комнате не скрипит. На цыпочках подобравшись к порогу, я резко распахнул дверь.

– Яков Павлович? – на пороге стояла Лизхен. – Вы уже не спите, да? А я вот… поговорить с вами хотела. Можно?

В сумраке коридора Лизхен походила на привидение. Длинная ночная рубашка, отделанная кружевом, белая шаль на плечах, распущенные волосы и туфли в руках. Мокрые туфли с комочками грязи.

– Проходите.

– Вы… вы, может быть, оденетесь? – Она протиснулась бочком, поставила туфли у порога и, подойдя к окну, замерла. И место выбрала почти то же, что Ильве, и позу. Сходство насмешило.

– Чему вы улыбаетесь? Нет, не говорите, я понимаю, меня все всегда ругают за излишнюю впечатлительность, за то, что меня так легко смутить. А что я сделаю, если и вправду легко? Если я такая?

– Ничего, наверное.

– Вы меня понимаете? – заломленные ручки и испуганный взгляд. – Мне так страшно… нет, я не того боюсь, кто ходит по дому, вы догадались, что я соврала… все догадались, чего уж там, так глупо, так…

– Глупо.

Я намеренно подошел близко, ближе, чем дозволено правилами приличия, настолько, чтобы ощутить слабый запах сигарет. А Лизхен не отшатнулась, наоборот, вперед подалась, холодные ладошки легли на грудь, шаль соскользнула на пол.

Черт, только этого мне сейчас не хватает.

– Вы умный, вы… вы самый замечательный человек, которого я когда-либо встречала.

– Куда ты сейчас ходила?

– Я? – Она отпрянула, но недостаточно быстро, чтобы я не успел схватить ее за руку.

– Ты, Лиза. Куда ты сейчас ходила? Или правильнее спросить, откуда ты сейчас вернулась? Туфли мокрые, в грязи, а в коридоре, наверное, следы остались, во всяком случае, должны были остаться.

– Умный, да? – Лизхен попробовала вырваться, но когда не вышло – успокоилась.

– Умный. Сама сказала. Так куда?

– А не твое дело, куда надо, туда и ходила… покурить.

– Или встретиться с тем, кто курит. Кроме меня, в доме Виктор и Михаил, значит, кто-то из них? Виктор вчера уехал…

– Отпусти, я сейчас заору.

– Ори. А потом объясняй, что такая приличная девушка делает в комнате старого занудного типа. Спорю, они решат, что ты пыталась меня соблазнить.

– Идиот, – фыркнула Лизхен. – Ни черта ты не понимаешь… да, выходила. Зачем? А угадал. На свидание. К любовнику!

Я ей не поверил.

– Кстати, не я одна бессонницей страдаю. Может, у Топки поинтересуешься, какого фига она вокруг дома круги наматывает? Собачку выгуливает… ага, как же. Видишь, фиговый ты сыщик, Яков Палыч, спишь, спишь, так все и проспишь.

– Ты за ней следила. – Руку я отпустил, Лизхен демонстративно потерла запястье и, подобрав с пола шаль, накинула на плечи. – Ты следила за Татьяной, потому что ревнуешь.

– У тебя паранойя, дядя. – Она прижалась всем телом и шепнула в ухо: – Дурак ты, ведь могли же договориться.

От кожи Лизхен слабо пахло дымом и свечами, а на кружевном воротнике блеснула сталью английская булавка. Кое-что прояснилось.

– Кстати, неужели ты поверил, что они все были знакомы с Нелли случайно? Врут… все-все врут… – Лизхен пятилась к порогу, не решаясь повернуться спиной. – Кроме меня. Я ее не знала, не могла знать… но тсс-с, – она приложила палец к губам, – ты скоро сам все поймешь. Ты же умный. Правда, иногда дурак.

А я и вправду понял, не тогда, когда позвонил Ленчику и записал адрес, а тогда, когда съездил по нему.

Нелли умерла. Сентябрь прошлого года, минула первая декада, когда лето, плавно перетекая в осень, щедро разливает золото по пыльной зелени листвы, а тепла с каждым днем все меньше, хотя солнце светит по-прежнему ярко. К вечеру небо расцветает облаками и становится совсем уж холодно, и холод этот, скопившийся за ночь, держится до самого полудня. Чуть позже поседеют инеем бетонные стены, и деревянные домики на детской площадке, и скрипучая карусель с кривыми перилами. А еще позже зарядят дожди, которые смоют, растопят слякотью остатки красок и впустят в уютное нутро подъездов сырость. Запахнет прелыми листьями и запоздалым дымом поздних костров, зажгутся фонари во дворах, и однажды в шарах желтого света засияет серебряной мелочью первый снег.

Но все это потом, ближе к зиме, а сейчас, во второй декаде сентября, сладким запахом костров таяло на языке уходящее лето. Я не романтик и не поэт, я – личность практичная и деловая и даже, если Ленчику верить, местами отвратительно циничен, но это место, которому следовало бы быть мрачным и наводящим тоску, пробуждало в душе какие-то совсем иные порывы.

Стражей вдоль серого забора выстроились тополя, отделяя мир живых от мира мертвых, и там, снаружи, осени больше, а здесь все еще август.

Синие колокольчики беззвучно покачиваются на тонких стебельках. Влажные кудри мокрицы с белыми звездочками цветов жмутся к граниту. Стайка воробьев купается в желтом песке у разрытой могилы.

Я иду дальше. Мне бы вообще не следовало приходить сюда, ведь имелась же копия свидетельства о смерти. Со свидетелями, с соседями Ленчик поговорил, они подтвердили, что Нелли умерла. Чего еще надо?

Нужная могила располагалась почти у самого забора, три памятника вместе, два старых, одинаковых, видно исполненных в одно время, и третий – откровенно новый и стильный, если можно так сказать о надгробной плите. Черный глянцевый прямоугольник с овальным медальоном фотографии. Вглядываюсь в лицо – аккуратный овал, аккуратный носик, аккуратные бровки, аккуратный рот. Улыбка хорошая, а родинка смотрится чуждо, будто чернильное пятно ненароком посадили.

«Светлому и доброму человеку от того, кто не забудет».

Интересная надпись, не самая подходящая для надгробия. А могила-то ухоженная, чистенькая, и оградка подкрашена недавно, и колючий куст роз, начавший увядать, окружен одинаковыми белыми камушками. Хотелось бы знать, кто это такой заботливый.

– А я гляжу, – кладбищенский сторож ответил с ходу, не раздумывая. – Попросили, я и гляжу. А чего, нельзя?

– Можно. Только ведь не даром?

Он крякнул, стянув с плешивой башки кожаную кепку, положил на стол, поверх раскрытого журнала с серыми страницами.

– А тебе что за дело? Ты кто такой будешь? С милиции, что ль? А документ покажь!

– Никто я. Частное лицо. – Пришлось доставать бумажник. Сколько ему дать? Сто рублей? Двести? Дал пятьсот, сторож разом подобрел, сунул купюры в карман жилета – ярко-оранжевый, то ли строительный, то ли спасательный, но цветом совсем не подходящий для работы на кладбище.

– Так это, ясно, что не даром. Только я ж не филоню, как некоторые, я, если деньги возьму, по совести все сделаю, как договорено, ясно? Сказано приглядывать, я и приглядываю. Если по уму, то работы немного. Прополоть там, цветочки, когда сушь, полить, поглядеть, чтоб чисто было. Так ведь и чисто. Порядок.

– И кто платит?

– Так почтой, раз в месяц приходит перевод, и все. Оно-то верно, может, родичи-то в другом городе живут, может, им несподручно сюды мотаться, а я все по совести. И они, выходит, что по совести. И довольные все. Ясно?

Ясно, что от сторожа я вряд ли чего добьюсь, потому как знает он немного. И все же не зря я сюда приехал. Нелли умерла в прошлом году, а Игорь Громов в этом, но фактически – надо будет сверить даты – примерно в тот же промежуток времени. Еще одно любопытное совпадение.

– Разберемся, – повторил я вслух и как-то даже сам поверил.

Спустя несколько часов я был в офисе, где отчаянно зевающий Ленчик делился тем, что удалось узнать о Нелли. Досье было, с одной стороны, скудным, с другой – богатым информацией, Ленчик же – уставшим и раздраженным.

Сухомлинская Нелли Петровна, родилась, училась… села. Интересно получается, статья-то серьезная, и срок ей тоже вкатили серьезный – восемь лет. Отбыла от звонка до звонка. Потом состояла на учете в психдиспансере, в наркодиспансере… лечилась, снова лечилась и опять лечилась. Умерла. Вот и вся биография.

– Мертвый номер, шеф. Даже если б она и живая была, то наркоманка ведь, откуда мозги на такую схему?

И снова Ленчик прав. У Нелли – не хватило бы. А вот у кого другого…

– Думаешь, мотив? – Ленчик мотнул головой, стряхивая сонливость. – Думаешь, кто-то до того ее любил, что прям наизнанку вывернулся, чтоб после ее смерти Громову жизнь испортить? Ну не знаю, как по мне, так слабовато…

– Скорее странновато, она год назад преставилась.

– Выжидал? И да падет в этот день возмездие на голову виновного! Не, Палыч, ты, конечно, извини, но сдается мне, что все это – ерунда, пудрят тебе мозги, а заодно и мне…

Что ж, вполне вероятно, Ленчик высказал мысль здравую и логичную, но проверить версию стоило, тем паче в деле имелся адресок.

Топочка

Если не выходить из комнаты, ничего не случится. Миша сюда не войдет, Миша не станет устраивать скандал в доме. Мише важно, чтобы о нем хорошо думали. Вчера он снова разозлился, из-за Виктора, из-за того, что тот сел рядом с Топочкой за ужином и разговаривал. С ней давно никто не разговаривал просто так, не спрашивал о книгах, которые она читала, не рассказывал о фильмах, не смешил анекдотами. А еще он обещал взять Тяпу, он ее не бросит.

– Он хороший, правда?

Тяпа завертелась и полезла на руки, дохнула в ухо теплотой, а мягкий язычок коснулся щеки.

– Я не плачу.

Плакать – это быть слабой, а для того, что она собирается сделать, нужно быть очень-очень сильной. Резкий стук в дверь заставил вздрогнуть, Мишин голос – замереть.

– Танька, открывай. А ты там заткнись.

Открыть? Придется. Он знает, что она здесь, и не уйдет.

– Ну? И что за хрень ты творишь? – Он вошел в комнату, и Тяпа нырнула под кровать. Жаль, что и Топе нельзя так сделать.

– Хахаля найти вздумала?

– К-кого? – как всегда, в его присутствии язык вдруг стал слабым и неповоротливым.

– К-кого, – передразнил Миша. – Хахаля. Любовничка. Моя сестра – шлюха! Дожил.

– Я не…

– Да ты б ему прям за столом дала бы, только б попросил! Ладно б мужик нормальный был, с положением, с пониманием, с намерениями серьезными, типа Громова твоего, я б тогда ни слова не сказал.

– Витя – хороший, – Топа прикусила язык. Нельзя возражать Мише, он старше, он сильнее.

– Хороший? Что, уже перепихнулась? Или пока в обжималки играете? – Миша сделал шаг и оказался вдруг близко-близко, схватил за руки, сдавил изо всех сил. – Только попробуй мне еще раз глянуть в его сторону… будет как тогда, поняла?

В Мишиных глазах было то, что всегда появлялось, когда он говорил серьезно. Сложно дать этому название, а еще очень-очень страшно смотреть и невозможно не смотреть.

Топа кивнула.

– Короче, дура, на вот, – Миша вытащил из кармана мобильный. – Это тебе на время, смотри у меня, узнаю, что треплешься с кем, шею сверну. Это для дела. Поняла?

Да, поняла. Она все поняла и все решила, теперь у нее будут силы выполнить решение. Так будет лучше для всех.

Яков

Это место меня удивило покоем и какой-то отрешенностью от прочего мира. Была здесь особая уютная красота и свое собственное течение времени. Желтые двухэтажки под скатными крышами с красной черепицей, из которых, окруженные тарелками спутниковой связи, торчали печные трубы. Ухоженный двор со старыми тополями, низкими яблоньками и пушистыми елками, красным квадратом песочницы, упрятанной под самодельным срубом, и качелями на веревке. Даже трава здесь была по-летнему зеленой, и прозрачные, налитые соком антоновки скорее указывали на август, нежели на сентябрь.

В нужной мне квартире дверь открыли сразу, и полнотелая брюнетка с печально-равнодушным взглядом и рыжим котом на руках поинтересовалась:

– Вы к кому?

– К Нелли. Нелли Сухомлинская.

– А она здесь не живет, – брюнетка почесала кота за ухом. – Она умерла. Давно уже.

– А вы случайно не были с ней знакомы?

– Случайно – нет. Вы бабу Зою спросите, она точно знает. Она напротив живет. Только она с Бандитом пошла, подождать придется.

Кот дернул хвостом и открыл глаза. Взгляд у него оказался точь-в-точь таким же, как у хозяйки, – печальным и равнодушным.

Ждать и вправду пришлось довольно долго, но в конце концов внизу вежливо скрипнула дверь, раздался звук шагов, цоканье когтей о бетон, хриплое и тяжелое дыхание.

Бандит оказался бульдогом, широким и явно утомленным прогулкой, баба Зоя – спортивного вида бабкой в красной курточке, синих штанах и желтом платке, завязанном на затылке бантом.

– Вы ко мне? – поинтересовалась она.

– А вы баба Зоя?

– Я.

– Тогда к вам. Я по поводу Нелли Сухомлинской, мне сказали, что вы были с ней знакомы, если можно, хотелось бы поговорить.

– Нелличка? – бабка стянула платочек и утерла лицо. – Бедная, бедная девочка. Вот уж у кого судьба-то не сложилась, правильно говорят, не родись красивой… а уж она-то, красавица, умница, и вежливая такая, и добрая – глядишь, и душа радуется. У нас все ее любили. А уж как случилось с ней, то поначалу никто и не верил. Родителей жалели сильно, она ж одна дочь, единственная.

Баба Зоя открыла дверь и впихнула собаку, сама же входить не спешила. Разглядывала меня, видно, пыталась определить, стою ли доверия.

– А вы хорошо семью знали?

– А то, мы ж тут сколько живем-то? С детства, считай. Сюда еще наши родители приехали, мы с Аннушкой в одной песочнице играли, и замуж в один год пошли, и в роддом… А чего это вы вдруг интересуетесь?

Пришлось объяснять. Настороженность, появившаяся было в синих глазках старушки, исчезла, и та, счастливо улыбнувшись, предложила:

– Чаю не хотите? Заодно и поговорим, а то что ж так, на пороге-то? Проходите, проходите. Бандит, фу! Вы не бойтесь, он у нас смирный, послушный.

Бандит, растянувшийся поперек порога, лениво зевнул и облизнулся.

– Лежать, Бандит, – повторила старушка и пальцем погрозила. – А вы вон туда ступайте, тапочки возьмите только.

Внимательный взгляд Бандита я чувствовал спиной, и, признаться, ощущение было не из приятных.

– Он у нас только с виду чудище, а так – милейшее, интеллигентнейшее существо… Меня Зоей зовут, Зоя Геннадьевна. Так, значит, вы по тому делу расследуете. Тогда все расследовали и расследовали…

Длинный коридор вывел в кухоньку, крохотную и узкую, похожую на продолжение коридора, но ограниченную от него дверью. Здесь было чисто и уютно. В углу белой глыбой возвышался холодильник, сияла металлическим глянцем плита, над которой нависал плоский полукруг вытяжки. Низкий диванчик, крохотный, кукольных размеров столик и детские рисунки на стенах.

– Это Машенька и Мишенька, – с гордостью пояснила Зоя Геннадьевна. – Левочкины детки. Левочка – это мой старший, а младший пока не женился еще, тянет все и тянет, ну да я не тороплю, взрослый уже, сам разберется.

Сопя, похрюкивая и цокая когтями по плитке, на кухню вошел Бандит.

– Не бойтесь, не укусит.

– Я и не боюсь. Значит, вы с матерью Нелли были знакомы?

– И с матерью, и с отцом, и с Нелли. Говорю ж, в один год рожали, разница-то с Левушкой в месяц, он старше. – Зоя Геннадьевна поставила чайник на плиту, достала из шкафчика салфеточки, на которые поставила разноцветные керамические блюдца, на них – кружки, разрисованные божьми коровками. Следом появилась плоская сахарница, плетенка с печеньем, масленка…

– У меня-то легко все прошло, а вот Аннушка тяжело рожала, долго, что-то там у нее случилось, операцию делать пришлось.

– То есть других детей у нее не было?

– Не было, – охотно согласилась Зоя Геннадьевна, наполняя вазочку вареньем. – Как будут-то, когда у нее все, чего было женского, повырезали? Она ж месяца два в больнице лежала, да и потом оттуда, почитай, не выходила. То сама, то Нелличка… Левушка здоровенький, мы за первый год раз только врача вызывали, когда зубки резаться начали, а у Неллички и простуды, и детские все болезни, и с осложнениями. Но вам, наверное, неинтересно?

– Нет, что вы…

– Неинтересно, вы просто вежливый. Вот и хорошо, вы вежливый, я – старая и болтливая, – Зоя Геннадьевна подмигнула. – Мы просто созданы друг для друга. Вам чай крепкий или не очень?

– Не очень. А что потом случилось? За что Нелли посадили?

– За глупость. – Хозяйка вдруг помрачнела и нахмурилась. – За доверчивость и влюбленность! Понимаете, я не очень объективна, да и не хочу быть объективной, потому как любила и Аннушку, и Нелличку, и не знаю, за что господь им такое послал, но если вас теперь интересует прошлое, то неспроста. Может статься, есть справедливость…

Она вздохнула.

– Извините. А та история… Так просто и не расскажешь, тут про Нелличку надо… знаете, она чудесной была. Ее родители баловали, да и как не побаловать единственную да любимую, только Нелличка неизбалованной выросла, добрый, светлый человек. Я-то надеялась, что они с Левушкой поженятся, а вышло… вышло, что Нелличка в университет поступила, на филолога, сама… да, да, сама, откуда связи, когда отец – рабочий, а мать – библиотекарь? Вы чай пейте, я рассказывать буду.

Зоя Геннадьевна присела на край диванчика, лицо ее было задумчивым и отстраненным, видимо, воспоминания, которые пробудило мое появление, по-прежнему причиняли боль.

– Она с первого класса в отличницах, Левушке помогала, тот-то в отца, руки золотые, а голова деревянная. Она все расскажет, все объяснит… а на немецком как на родном шпрехала, и английский сама выучила, наверное, поэтому в университет и взяли. Лучше бы она на фабрику пошла! На завод! Да господи, куда угодно, лишь бы подальше от того гадючника!

Горячий чай, домашнее печенье с черными крупинками мака, варенье из клубники и разговор, который разрушает уют.

– Никто поначалу и не поверил. Бог ты мой, теперь-то и статьи такой нету, за валюту, а тогда… фарцовка, доллары, проституция… нет-нет, мы сначала надеялись – разберутся. Нелличка и проституция, да она слова-то такого не знала! А они – доказательства… Все дружок ее, говорила – не доведет он до добра. Вот Левушка, он, сразу видно, – хороший, открытый мальчик, и Нелличка такая же, а тот – чужой, в глаза-то улыбается, а чего думает, и не понять.

– Это вы о ком?

– О женихе ее. Привела как-то в дом и говорит: мама, мы поженимся. Аннушке он не понравился, да и мне тоже. Как сейчас помню, на чай пригласила, и меня, значит, тоже, мы ж с ней как сестры, всегда все вместе решали, вот она и попросила – приглянь, Зоя, может, хороший мальчик, может, это у меня к нему неприятие.

Бульдожья морда, высунувшись из-под скатерти, ткнулась в колено и тяжело, горестно вздохнула.

– Фу! Не обращайте внимания, он так печенье выпрашивает, сладости любит – жуть, а много нельзя, он у нас и так толстый, вот и боремся с ожирением, но как бороться, когда он так глядит? Что, понимаешь, что о тебе? Понимаешь, умный. – Зоя Геннадьевна, умильно улыбнувшись, скормила еще одно печенье. – А я и пошла, гляжу, вроде с виду-то парень аккуратный такой, при костюме, при галстуке, рубашка выглаженная, прям как профессорский сынок. Мой-то Левушка вечно неряшливым ходил, да и теперь, я ему – на кого ты похож, а он – отстань, мама, мне так удобнее. А тому в костюме удобнее было.

– Разве это плохо?

– А мне откуда знать? Но… вот было чего-то в нем, в Игоре Нелличкином, бывает, глянешь и видишь – чужой, у него это во всем сквозило, снисходительность такая, вежливость преувеличенная, по имени-отчеству, видите ли, ему так привычнее. И родители. Я как услышала, так сразу поняла – не нашего поля ягода, нечего Нелличке туда лезть! Папа – следователь! ОБХСС! Нет, вы и вообразить сейчас не можете, что это значило!

Ну почему? Представляю: единственный сын сановных родителей и девочка из пригорода. Не пара? Поэтому и обвинение, и суд, и все, что дальше? Нет, нелогично, тогда и брака с Аллой не случилось бы, она ведь тоже из «простого народа».

– А Нелличка уперлась – он хороший, он замечательный, он такой, он сякой. Уже и Левушка с ней говорить пытался, и я, и Аннушка, а она ни в какую. И чем эта любовь закончилась? Моментом отвернулся женишок, как только проблемы возникли. Более того – я уверена, что он рад был, когда так все вышло, и девку попользовал, и жениться не пришлось. Ручки умыл, и ни письма, ни весточки ей…

В сочетании с папой-следователем теория Зои Геннадьевны выглядела вполне обоснованной, вот только ничего не объясняла. Хозяйка же, чуть успокоившись, продолжила:

– И ее втянул. Ну не было у Неллички откуда вещи на фарцовку брать, да и с иностранцами она б не связалась, это он придумал, а что, удобно, Нелличка языки знает и в рот ему глядит, чего скажешь, то и делает, дура влюбленная, и честная, ни копеечки себе не взяла б. Он ее и пользовал по всем направлениям, а как повязали, то ему папочка отвертеться помог, на Нелличку все повесили, пообещали чего-то, чтоб она признала. Она ж все и признала на суде, покаялась, поклялась, что, кроме нее, никого в деле не было, и хотя все знали – врет, но поверили. Удобно было поверить.

Бандит заурчал, негромко, но требовательно, и Зоя Геннадьевна, отвлекшись от воспоминаний, шлепнула ладошкой по морде и строго сказала:

– Фу!

– И что потом было?

– А ничего. Суд. Приговорили ее к восьми годам, у Петечки – приступ, он из больницы так и не вышел, ну оно, может, и к лучшему, того, что дальше случилось, не видел. Аннушку с работы уволить хотели, но потом пожалели, оставили… бедная она, бедная, вот уж кому полной чашей, прости господи! И пусть тому, кто это сделал, и на этом, и на том свете в аду гореть на веки вечные.

Она была искренна в своем пожелании, и теперь, глядя на Зою Геннадьевну, я подумал, что, возможно, ошибся Ленчик: мотив мести не так и нелеп.

– Это ж только началось все с тюрьмы… такого и врагу не пожелаешь, а Аннушка – она ж мне сестра, она и с Левушкой возилась, и с Темушкой, и с внуками моими помогала, а на такое не каждый сподобится, когда свой-то помер.

– Внук?

– Аннушке внук, а Нелличке – сын, значит. Я ж говорила, что попользовал он ее и бросил, зато на следствии, конечно, послабление вышло беременной, учли при вынесении.

– И что с ребенком?

Ребенку, по моим прикидкам, должно было исполниться достаточно, чтобы задуматься о мести и, более того, воплотить задумку.

– Говорю ж, умер, – Зоя Геннадьевна поглядела на меня с жалостью. – Два годика пожил только, и то год в тюрьме, при мамке, а потом мы уже нашли, как забрать.

– А от чего он умер?

– Так с самого начала не жилец был, нам врач так и сказал, сердце, мол, слабое, врожденное, мол, выправить нельзя. А жалко, хорошенький был мальчик, светленький, синеглазенький, в Нелличку. Аннушка горевала очень, крепко к нему привязалась, хотя я ей говорила – не надо, все одно уйдет, чего себя мучить? Ну да господь с ним, пусть упокоит душу светлую.

Она перекрестилась и продолжила:

– А Нелличку досрочно не отпустили, до последнего денечка досиживала, и пришла она – не узнать, худющая, страшнющая, только глаза прежние да дурь. Первый же вопрос не про то, каково матери, не про то, чтоб к отцу и Темушке на могилки сходить, а про то, не оставил ли ей Игорь записки. Ох я и разозлилась тогда! Этот поганец ей всю жизнь искорежил, а она! Признаюсь, не сдержалась, увидела, как Аннушка лицом посинела, и за ремень схватилась, думала, хоть так эту любовь проклятую выбью.

– Не выбили.

– Точно. На следующий же день сбежала. Все к нему, к Игорьку, я Аннушку-то успокаивала, знала, что тот бывшую на порог не пустит, не нужна была студентка, так зэчка тем паче не нужна. Оно по-моему и вышло…

Ника

Выйдет, обязательно выйдет, иначе и быть не может. Должно же когда-нибудь да повезти? Так почему не сегодня? Дуся куда-то умотала, Алка с Ильве треплются, Лизхен с Топкой по комнатам разбрелись, и белобрысый красавчик свалил, и детектив этот. Самый что ни на есть удобный момент.

Но страшно-то как. А вдруг поймают? Может, подождать? Или нет, нельзя, вчера ж с этим, с бритым, разговор был, и как пить дать протрепалась. А он тоже не дурак на халяву миллион срубить.

Нет, пора завязывать с коньячком и с остальным тоже. И завяжу, тут ведь главное – захотеть, еще чтоб жизнь нормальная была, нервы не трепали, а с миллионом всех пошлю куда подальше.

На этаже тишина, только где-то далеко скулит собака, и сердце колотится, того и гляди из груди выпрыгнет. Выпить бы, всего глоток, для нервов. И не алкоголичка я, это просто нервы… да.

А вот и нужная дверь… постучаться? На всякий случай. Не отзываются. И дверь не заперта… ну и бардак, понатащила старья, смотреть тошно. Хотя… бабла в этот хлам вбухано столько, что мне и не снилось. Вот так всю жизнь, одним все, другим ничего.

Ладно, где эта фиговина быть может? В сейфе? Нет, Дуська – дура, она не для того из банка забрала, чтоб теперь в сейф прятать. Значит, где-то здесь. А вот и…

– Дай сюда, – раздался сзади знакомый голос. – Не по Сеньке шапка. Давай, давай, Ника, ты же не хочешь проблем…

Мамочки… Закричать, а не могу. Горло сдавило, и воздуха нет. Мама… мамочка… Женя, Женечка, пожалуйста, сделай что-нибудь.

И прости меня, ты хороший, ты самый лучший из всех, ты сказал, что я многого добьюсь, а я не сумела. Тебя бросила…

– Ты жадная и глупая, – сказал голос. – И никто не станет по тебе плакать.

Не станет, по мне никогда никто не плакал, и никто меня не жалел… только Женя, но давно, в детстве, он конфеты для меня воровал.

«Белочка» пахнет коньяком… или коньяк шоколадом. Наверное, не важно уже.

Яков

– Сердечный приступ? Чушь! Только не говорите, что вы и вправду поверили в сердечный приступ? Ерунда! Господи ты боже мой, что здесь творится? – Алла встала и тут же опустилась в кресло, руки ее беспомощно упали на подлокотники.

– Это убийство, – подтвердила Ильве, она была бледна и выглядела подавленной. – Яков Павлович, вы же не станете отрицать?

Не стану, равно как и подтверждать. Во всяком случае, до появления официальных результатов вскрытия.

– Ах, официальные результаты! – Ильве всплеснула руками. – Как мило! Может, тогда давайте подождем и официальных результатов следствия? Пусть уж милиция поработает. Только тогда непонятно, за каким фигом вы нам нужны!

В комнате пахло валерьянкой, валидолом, корвалолом, ромашковым чаем и мятой. Грязные чашки, которые не спешили убирать, равно как склянки и бумажные ленты с таблетками. В комнате пахло страхом и бедой.

В комнате пять женщин и я, вопрос – куда подевался Михаил.

– Пта пропал, – перебила Дуся, голос тихий и мертвенный. Бедная моя, это ей выпало обнаружить Нику, вызывать «Скорую», а с ней и милицию, ее допрашивали больше часа, придирчиво и, вероятно, не слишком вежливо. А теперь еще и пропажа. Но почему сразу не сказала? Не заметила?

– А я тебя предупреждала, что не стоит забирать его из хранилища, – сухо заметила Алла.

– А может, в этом и дело? – Ильве встрепенулась, глаза вспыхнули злостью, а щеки – румянцем. – В том, чтобы забрать, а потом организовать кражу? Он ведь застрахован?

– Мне не нужны деньги… – в растерянном и обиженном Дусином взгляде я видел упрек. Видел, но поверить не мог, все-таки выгодно именно ей. Она забрала ценную вещь из банка, оставила ее в незапертой комнате, уехала, предоставляя возможность воспользоваться ситуацией, она вернулась и нашла Нику. И не нашла Толстого Пта. И не потому ли не нашла, что сама взяла его?

– Мне не нужны деньги. – Дуся поднялась. – Мне плевать, поверите вы в это или нет. Мне вообще на всех вас плевать!

– А зачем тогда нервничать? – осведомилась Лизхен.

Дуся вышла из комнаты. Громко хлопнула дверь, наступила тишина, недолгая, ровно настолько, чтобы пауза не выглядела неловкой.

– Так ее и вправду убили? – вопрос Лизхен вернул к теме разговора. – Кто? И зачем? И как?

– Подлили чего-нибудь в коньяк, она вечно с собой фляжку таскает, – Алла прикрыла глаза. – Что-нибудь такое, что не сразу действует.

– Топа, солнышко, – голосок Ильве плавился от меда. – Скажи, а твой брат ничего тебе не говорил?

– О чем? – Топа моментально посерела, круглые, чуть навыкате глаза наполнились слезами, губы задрожали.

– О том, где он ночь провел… видите ли, Яков Павлович, вчера я стала свидетельницей одной сцены, не особо приятной, поскольку полагаю, что интимными делами лучше заниматься в уединении…

– Ильве, не темни.

– А я и не темню. Я прямо говорю, что пьяная вдрабадан Ника висела на шее ее братца.

– Он… он, наверное, помочь хотел. М-миша добрый, М-миша…

– М-миша твой, – передразнила Ильве. – Занимался тем, что по доброте душевной снимал с этой убогой юбку.

Топочка ойкнула, Лизхен скривилась и прошептала что-то.

– Это еще ни о чем не говорит.

– Говорит, Алла, о многом говорит. Если б ей в коньяк вчера яду подлили, она бы вчера и окочурилась, но она была здорова и весьма, поверь мне, активна. А сегодня с утра ее никто не видел, к завтраку она не вышла, а к обеду обнаружили тело. Так что по всему выходит, последний, кто с ней говорил, – ее братец.

– Я… я ее утром видела… на улице, – Топа глядела в пол, губы посинели, ногти на руках тоже. Чего она так боится? Или, вернее, кого? Но если боится, то почему продолжает защищать? – Я… я бегать пошла. И Тяпу гулять. И она там. На ступеньках. Вот. Курила.

– Говори нормально, – потребовала Алла. – Значит, ты пошла выгуливать Тяпу?

Кивок.

– И увидела Нику, которая сидела на ступеньках.

Еще один кивок и робкое уточнение:

– Стояла. Я… я поздоровалась, а она – нет. М-миша н-не мог, М-миша не такой.

А вот в это я охотно поверю. Не в его стиле травить, вот придушить, шею свернуть, пристрелить на худой конец – это еще в образ вписывается.

Сказать? Или еще послушать? Они допрашивают друг друга лучше, чем это сделал бы я сам, и отвечают друг другу искреннее, чем мне. Или, во всяком случае, со стороны ложь заметнее.

– Знаешь, Ильве, а ведь права она. – Алла поднялась и, скрестив руки на груди, повернулась к Лизхен. – Не мог он. Яд – женское оружие. Или того, кто привык жить рядом с женщиной.

– Что ты имеешь в виду? – Лизхен поняла с полуслова и торопливо возмутилась, театрально возмутилась: – И вообще Витя еще вчера уехал! А кстати, где ее брат?!

– Миша уехал. Он… он не хотел пересекаться с милицией, – Топа сжалась в судорожный комок. – Они… они были бы рады думать, как Ильве… они бы обвинять начали и…

И поэтому ее старший заботливый брат поспешил убраться из дому, даже не подумав о том, что все равно допросов не избежать, дамы молчать не станут. С другой стороны, поступок показательный, значит, были в прошлом столкновения с законом. Хотя я и так знаю, что были и что Таня-Топа помогла выпутаться. А значит, веры ей никакой.

Но вот они вспомнили обо мне. Глаза серые, глаза карие, глаза голубые… растерянные и испуганные, с надеждой и опасением. А вопрос-то без ответа – кто при чем? Кто убил Нику?

– Яков Павлович, вам не кажется, что хватит отмалчиваться? Ситуация критическая. А если завтра снова у кого-нибудь сердечный приступ случится?

– Ильве, ты преувеличиваешь.

– Я? Нисколько. Тебе, Алла, может, и нравится верить, что все это – стечение обстоятельств, а мне страшно. Да, страшно. У меня ребенок, между прочим!

И тут, прерывая истеричный монолог, завыла собака, уныло и громко, и я удивился, что звук этот исходил из хрупкого тельца, облаченного в розовую попонку.

– Господи, да заткни ты ее! – взвизгнула Лизхен, запустив в Тяпу книгой. Топа зажала уши руками, широкий рукав блузки скользнул вниз, выставляя на обозрение свежий синяк на запястье, Алла с тяжким вздохом упала в кресло, а Ильве, подняв книгу, положила ее на стол и совершенно спокойно сказала:

– Я уезжаю, разбирайтесь без меня.

Ильве

К черту деньги, к черту игры эти идиотские. Неужели они не видят, к чему все идет? Нет, что-то не тянет меня на Никино место. Истеричка, конечно, была и дура невменяемая, но все равно жаль. И страшно – сегодня она, а завтра я.

– Прошу прощения, – Яков наконец-то соизволил рот открыть. Сидел, слушал, подмечал, хорошо хоть не записывал, а теперь вопросы появились. – Но это неверное решение.

Неверное? Это он мне про неверные решения говорит? И что, будет пытаться задержать? Да у него полномочий таких нет – меня задерживать.

– В теории мы имеем убийство и кражу, я рассуждаю пока абстрактно, неприменимо к реалиям. – И глядит-то прямо в глаза, сволочь. Пугает? Да пускай, я отвечу, я тоже глядеть умею. – Таким образом, логично предположить, что фигурку взял тот, кто убил Нику.

– Или Дуся, – и пусть попробует опровергнуть, пусть он трижды влюблен, но должен понимать, что именно у этой курицы самый веский мотив.

– Или Дуся, – согласился он. – Но мы рассмотрим первый вариант, что кражу совершила не она. Вполне вероятно, что Дуся заявит о пропаже, и даже если смерть Ники наступила по естественным причинам, то все равно будет возбуждено уголовное дело. Подозревать будут всех присутствующих или присутствовавших и после вдруг уехавших.

Вот скотина! А с другой стороны – верно: украсть полдела, еще вывезти надо, чтоб при обыске не нашли. Значит, если я сейчас уеду, то фактически признаюсь? Не-е-ет, на такие дешевые приемчики меня не взять.

– Обыскивайте. Вещи, комнату, машину… а может, меня? Яков Павлович, вам же хочется? Такой строгий и неприступный… только скажите сначала, а куда это Дуся сегодня уезжала? И не пропала ли ее статуэтка до того, как обнаружили труп?

Ну, и что он на это скажет?

Он не сказал ничего – Лизхен опередила. Маленькая стерва, поправив шаль, мило улыбнулась и заметила:

– А мысль и вправду неплохая, Ильве ведь не против.

– Это чересчур…

– Ну отчего, Алла Сергеевна? Она же сама предложила. А если отыщем Пта, то и Дусе будет легче, она, бедняжка, совсем расстроилась, да и с ситуацией разберемся. Лично мне неприятно быть под подозрением. И вообще я согласна на обыск, готова пустить вас к себе, смотрите, ищите, тогда, быть может, отстанете. Топа, ты как, согласна?

– Ну… не знаю, наверное.

– Согласна, – оборвала Лизхен. Что она задумала? Нет, не нравится мне эта идея. Отступить? Теперь не дадут, и дядя Яша буравит взглядом, ухмыляется, небось гадает, как выкручиваться буду. А никак не буду, пусть идут, пусть роются, если им так охота, мне все равно.

Да все равно они ничего не найдут.

Яков

Он был в шкафу, на третьей полке, лежал, прикрытый сверху свитером крупной вязки, темно-коричневым, с блестящей золотою нитью, которая гармонировала с тусклым блеском настоящего золота, угол подставки зацепился за кружево блузки, лежавшей ниже, и, вытянув ее наружу, отпустил, позволил соскользнуть текучим шелком на пол. Ильве машинально нагнулась, подняла, сложила и, только потянувшись к шкафу, сказала:

– Это не я! Я не брала его! Я не знала, что он здесь…

– Но он здесь, – с нажимом произнесла Лизхен, улыбаясь. Теперь она была счастлива, и отнюдь не потому, что Толстый Пта нашелся, а потому, что нашелся он в шкафу Ильве, и той теперь придется оправдываться, доказывать, что она не только не брала, но и не убивала, что это все – случайность. Или нет, не случайность, а чей-то финт, и весьма вероятно, человек, затеявший игру, присутствует в комнате и наслаждается представлением. Толстый Пта – увесистая штука и неудобная – грустно улыбался.

– Алла, Топа, вы же не думаете, что это – я? Яков, ну ты им скажи, ты же понимаешь, что это все нелепо! Да если бы я и вправду его взяла, я бы постаралась спрятать понадежнее, я бы вообще утром уехала!

– Нужно отпечатки пальцев снять, – раздраженно заметила Лизхен. – Или их уже стерли? Надо же, какая незадача! И как удобно… Раз – и нет улики.

Сомневаюсь, что она вообще была. Тот, кто затеял этот маскарад, – не идиот, уж об отпечатках подумал бы.

Алла взяла статуэтку и, оглядев со всех сторон, подтвердила:

– Да, это он. Надо Дусе сказать.

– Если она еще не знает, – Лизхен явно требовалась жертва, неважно какая, лишь бы выплеснуть поднакопившуюся злость. Что ее настолько взвинтило? То, что друг уехал и разрыв, похоже, окончателен? Или все же причина не в нем?

– Кстати, Ильве. – Она подняла со стола записную книжку, перелистнула страницы, скользнув по ним беглым взглядом, и, захлопнув, отложила в сторону. – Эта штука здесь ничего не доказывает, ни того, что ты виновна, ни того, что невиновна. Ты вполне могла сама его сюда сунуть, а потом сама и затеять обыск, сама найти и сама удивиться, а потом разыграть представление. Ты же любишь шахматы, сложная игра, многоходовая… и вполне в твоем характере.

– Лиза, не говори так! – Тонкий голосок Топы звенел от напряжения. – Это ошибка.

– Да? А что не ошибка? Яков, вы же тут у нас за следователя, скажите, что я не права?

– Права. Формально.

Вот мерзавка, явно нарывается на ссору, вопрос – зачем?

– Формально… милое слово. А вот, кстати, ты, Топочка, ведь тоже могла бы? Конечно, ты же у нас такая незаметная, беспомощная, бестолковая… такая чудесная маска, правда?

– Лиза, чего ты добиваешься? – Алла подошла к Ильве, обняла и погладила по плечу, та благодарно кивнула.

– Я? Того, чтобы хоть кто-то тут начал искать виноватых, а не невиновных!

– А может, это ты? – Топа говорила, глядя Лизхен в глаза, вид у нее был решительный. – Может, это ты Нику убила? Не из-за наследства, а из ревности, а это, – кивок в сторону Толстого Пта, – чтобы внимание отвлечь?

– Я? Из ревности? Нет, вы только послушайте, что она щебечет! Я убила Нику из ревности! Да боже ты мой, мне и ревновать? Кого? Альфонса? Типа, которого в женщинах интересует лишь одно – размер кошелька? И к кому? К безмозглой, развязной, истеричной стерве, которой и так оставалось жизни год или два? Только такая несчастная дура, как ты, могла подумать…

– Почему он уехал? – тихий вопрос Аллы прервал поток слов.

– Да потому, что понял, что ловить здесь нечего! Да он с самого начала на Дусю нацелен был, думал, очарует и будет всю оставшуюся жизнь барином, а когда не вышло, то на фига ему оставаться? Мне он не нужен!

– Тогда зачем истерить? Морщины появятся, – Ильве шагнула к Лизхен и, коснувшись лица, ласково заметила: – Ты красивая девочка, очень красивая, вот только тебе не говорили, что красота – это еще не все и иногда капризы и желания стоило бы поумерить?

Лизхен вспыхнула и, оттолкнув Ильве, вылетела из комнаты. Громко хлопнула дверь, и мгновенье спустя раздался громкий крик, грохот и звон.

Твою мать, да что творится в этом доме?

Лизхен сидела у подножия лестницы, обеими руками обняв себя, тут же рядом лежала черная туфелька с кокетливым мыском и каблучком-шпилькой, опрокинутая декоративная колонна и осколки вазы, на ней стоявшей.

– Что случилось? – Алла сбежала вниз и, присев на корточки, переспросила: – Лиза, с тобой все в порядке?

Та мотнула головой и, протянув руку, жалобно сказала:

– Вот.

На узком белом запястье параллельно вене протянулась царапина, длинная, почти до самого локтевого сгиба. Она кровила, расчерчивая кожу темными полосами, те же, скатываясь вниз, черными кляксами распускались на белоснежной шали.

– Больно?

– Шрам будет, – Лизхен завороженно смотрела на кровь и ладошку под капли подставила. – У меня голова закружилась. Я шла, шла, а она закружилась и вот… шрам – это некрасиво, да?

– Не будет шрама, царапинка тонкая, заживет, и все, – поспешила утешить Алла. – Мы сейчас перевяжем, йодом обработаем..

– Не хочу йода, он жжется.

– Тогда зеленкой. Давай, Лизонька, подымайся, туфельку надень.

– Голова кружится… совсем-совсем кружится.

Алла и Ильве переглянулись. Так, похоже, пора вызывать «Скорую». Лизхен вдруг тяжело задышала и, громко всхлипнув, обмякла.

– Ильве, звони врачу, а вы показывайте, куда ее уложить.

Шаль соскользнула содранными крыльями, широкие же рукава, наоборот, упали до самых пальцев, прикрывая полученную рану, головка удобно устроилась на плече, касаясь шеи горячим лбом.

– Что с ней? Она отравилась? – Топа и Тяпа крутились под ногами, не споткнуться бы, а то хорош буду, спасатель.

– А у нас, наверное, бинта нету, – заметила Алла. – Сюда кладите, на кушетку. Как вы думаете, если пока шалью перевязать? Она все равно испорчена.

– Ах-хх, – ресницы дрогнули, губы Лизхен искривились, выдавая обиду, а в синих глазах мне почудилась… злость? Пожалуй, что да. – Голова кружится, наверное, я тоже, как Ника… я не хочу умирать.

– Да врет она все. – Ильве стала в изголовье и положила руки на спинку кушетки, длинные ногти примяли обивку, костяшки пальцев выделились белыми пятнышками. – Врет и не краснеет… актриса. Талант.

– Ильве, это чересчур.

– Чересчур, Алла. Чересчур все театрально, чтоб на самом деле быть. Ну да, бедняжка упала, разбила вазу, порезалась и теперь разыгрывает умирающую лебедь.

– У меня кровь идет! – капризно заметила Лизхен.

– Царапина.

– Что здесь происходит? – По лестнице торопливо спускалась Дуся. Опухшее лицо, покрасневшие глаза и кончик носа. Плакала? Над Никой или над игрушкой своей, потерянной в очередной раз?

– Мы Пта нашли, – ответила Топочка, она подошла к лестнице и, присев на корточки, принялась собирать черепки. – У Ильве в комнате. Лизхен спускалась, у нее закружилась голова, она упала и вот, разбила.

Крупный осколок, сохранивший остатки росписи, выскользнул из Топочкиных пальцев и упал, разлетевшись керамическими брызгами. Топочка же, приложив ладони к вискам, пожаловалась:

– Жарко здесь.

– Топа, тебе плохо?

– Нет, просто жарко очень. И голова немножко кружится. Пройдет. У меня иногда так бывает. Редко, но бывает. Со мной все хорошо. Все хорошо со мной. Хорошо все, – она уцепилась за эти слова, как будто они и вправду могли помочь. Из левой ноздри к губе и по подбородку потек красный ручеек, Топа смахнула его ладошкой, посмотрела с удивлением и, вытерев о юбку, снова повторила: – Хорошо все.

– Неврологическое, – вынес вердикт врач, прикрывая дверь Топиной комнаты. Выглядел он серьезным и раздраженным, верно, оттого, что вызов оказался из разряда тех, которых могло и не быть. К версии об отравлении он отнесся скептически, к порезу Лизхен – с презрением, а вот с Топой возился долго, а теперь про неврологию говорит.

– Это серьезно? – Ильве выглядела усталой и обеспокоенной. – Надо же, а раньше я и не замечал в ней особой любви к кому бы то ни было.

– Возможно, да, возможно – нет. Сотрясение мозга – штука непредсказуемая, а если оно неоднократное…

– Вы хотите сказать, что она…

– Я хочу сказать, – перебил врач Аллу, – что у вашей подружки явные проблемы с дружком, который любит распускать руки. И, если она это терпит, – явное отсутствие мозгов. Увы, медицина тут бессильна.

– Я тебе говорила, что он ее бьет. – Ильве покосилась на дверь, потом посмотрела на меня: – Яков Павлович, конечно, не в вашей компетенции такие вопросы решать, но вы бы поговорили.

– Ильве, это не наше дело, – Лизхен баюкала забинтованную руку, от нее пахло ментоловыми каплями и антисептиком.

– Вот-вот, – поддержал доктор, надевая куртку. – Не ваше, совершенно не ваше и вообще ничье. Может, конечно, хирурга, которому ее доставят со свернутой челюстью и переломанными ребрами, может, конечно, мента, если решит завести дело, может, еще чье-то, но точно не ваше.

Вероятно, он был прав в своей злости, этот случайный посетитель странного дома, не разбиравшийся, да и не желавший разбираться в тонкостях взаимоотношений, связавших его обитателей. Он был прав в том, что видел и чего хотел, а я не прав, так как не видел, а должен был бы заметить вещи столь очевидные.

Я все-таки решил поговорить с Топой, хотя понимал – слова вряд ли изменят ситуацию.

Комната-шкатулка в розовых тонах и оборках, с обилием зеркал и милых женскому сердцу пустяков, вроде фарфоровой балерины, расписной коробочки, стеклянных голубей, семи слонов, стоящих в ряд, касаясь друг друга хоботами, календаря с собаками… круглая, с балдахином кровать, покрывало из разноцветных лоскутков. Топа натянула его по самые глаза, смотрит настороженно, с опаской. Тяпа тут же, свернулась калачиком на подушке, уши наставила и смотрит…

– Он ошибся, – сказала Топа. – У меня иногда кровь идет из носу. И голова тоже кружится. С детства.

– Врешь.

– Я на Мишу заявлять не буду!

– Ты его настолько любишь, что готова и дальше терпеть?

Топины губки дернулись, но она ничего не сказала. Не понравилось мне это молчание.

– В конечном итоге необязательно доводить дело до суда, иногда достаточно просто припугнуть…

– Хотите, я вам про Нелли расскажу? – Она села и, подтянув подушку повыше, продолжила: – Я ведь соврала, что только тогда встречалась с ней. И Алла соврала, и Ника, и Ильве, но про нее точно не знаю. Вам ведь это важно, а не то, что со мной будет, тут я сама… справлюсь.

Надо же, какие неожиданные открытия порой ждут.

– Рассказывай.

Топа облизала губы и начала:

– Мы с ней тогда в первый раз встретились, когда я испугалась. Тут я не лгала, все по правде, я несколько дней взаперти просидела со страху, а потом она домой пришла, звонила долго-долго. Я не открывала. Стояла у двери и глядела в «глазок», и думала, вызывать милицию или нет.

– А Игорь?

– Н-не знаю. Его не было дома, кажется, был в командировке? Или просто ушел? – Легкое прикосновение пальцев ко лбу, как будто она пыталась вспомнить что-то, и тут же виноватое: – Извините, голова болит. Но вы не уходите. Мне надо рассказать.

– Не ухожу.

Короткий резкий кивок и просьба.

– Вы ведь не тронете Мишу? Пожалуйста. А Нелли тогда через дверь крикнула, что не уйдет.

– А ты?

– А я милицией пригрозила.

– Она не испугалась?

Молчание, морщинки на лбу, прикушенная губа, дрожащие ресницы, редкие и длинные, как у Тяпы, и цветом схожи – не черные, а светло-коричневые, подпаленные.

– Она заплакала. И на коврик села. Она совсем не страшная оказалась, больная только. Знаете, я помню, как бабушка болела, у нее лицо такое вот костлявое стало, и кожа желтая, и волосы грязные, даже когда только из ванны, все равно грязные. А еще им в глаза смотреть нельзя.

– Почему?

– Заразиться можно, – на полном серьезе ответила Топа.

– Чем?

– Чем-нибудь. Они сглазят, и все. И Нелли тогда меня сглазила. Только, наверное, я не сначала, да? Я не умею хорошо рассказывать, я глупая.

– Не глупая, ты просто устала и голова болит. Давай ложись и сначала, с того момента, как ты ей дверь открыла.

– Открыла, – эхом повторила Топа, позволяя уложить себя, случайно прикоснувшись к щеке, я поразился тому, насколько она горячая. Может, стоит снова «Скорую» вызвать?

Топа поймала руку и попросила:

– Не уходите. Иначе не расскажу, а это важно. Нелли давно просила, чтобы я рассказала. Но я по порядку, по порядку, хорошо? Я открыла, она за руку схватила и сдавила больно, но сразу отпустила и извинилась. Она нервничала очень сильно, это потому, что болела.

– Чем болела?

– Н-не помню… н-не знаю… просто болела, она так сказала. И что ее зовут Нелли, и что она – жена моего Игоря, настоящая жена.

– То есть как настоящая? – вот это новость. Если все на самом деле так, если Топа не соврала и не перепутала, то история становится все интереснее и интереснее. Но с другой стороны, будь у Громова еще один брак, Ленчик отыскал бы запись.

– Они поженились тайно, еще до Аллы, а потом ее посадили, и папа Игоря сделал, чтобы записи о браке не было, вот. И про свадьбу ведь никто не знал, и поэтому Нелли как бы и не существует, все сделали вид, что ее нет, а у нее ребеночек от Игоря родился, только умер. Вот.

– Подожди, она тебе взяла и рассказала? Зачем?

– Она хотела, чтобы я ушла, оставила Игоря, тогда он про нее вспомнил бы, забрал к себе. Она сказала, что я – не такая, как Алла, как Ника, что я – добрая. И я бы ушла, но… но мне некуда было, понимаете?

Понимаю. Муж-обманщик и брат-садист. Хороший выбор, нечего сказать.

– А он со мной все равно развелся.

Алла

Ожидание перед запертой дверью. Сцена из кино. Осталось только слезу пустить и начать заламывать руки. Лизхен ноет, Ильве молчит – в жизни не поверю, что она так глупо подставилась с этой фиговиной. Хотя… если расчет и в самом деле был на то, что это – глупо? И что все знают – Ильве слишком умная, чтобы совершить глупость?

А Дуся спокойна, будто ничего и не случилось. Сидит, Лизхен за ручку держит, успокаивает, и про то, что Пта нашелся, – ни слова. А ведь должна бы спросить, как он к Ильве попал. Или она? Сама взяла, сама спрятала, поэтому и не удивляется теперь?

Нет, так и свихнуться можно, всех подозревая. И Лизхен хороша, она ведь обыск затеяла и сразу на комнату Ильве нацелилась. Знала, где искать? Тогда зачем истерика? Или тоже часть игры, чтобы был повод выйти из комнаты, спуститься вниз и, сославшись на головокружение, упасть? Это ведь так опасно – на лестнице падать. А потом у нее алиби – ее тоже убить пытались.

Сумасшествие, натуральное сумасшествие… осталось только Топу заподозрить. Хотя тоже хороша, что я о ней вообще знаю? А ничего. Живет с психом-братцем, который ее поколачивает, по виду – натуральный уголовник, этот к чему угодно склонить мог, сначала план придумал, потом подговорил реализовать.

Но при чем здесь Нелли? Или ни при чем? Для отвода глаз?

Господи, я сама себе противна! Если бы не деньги… мне просто нужны деньги, я заслужила их, я имею право. Я не отступлю.

– Ой, Яков, – пропела Лизхен, приподымаясь на локте, в комнату бы шла страдать, но там же неинтересно, там зрителей нет. А тут и подушки принесли, и пледом укрыли. – Как Танечка?

– Спит. Алла Сергеевна, – этот взгляд мне не понравился, как и выражение его лица. – Мне бы поговорить с вами…

– Давайте прогуляемся.

Разговора не избежать, даже догадываюсь, о чем пойдет речь, но уже и не страшно, и не стыдно. Из дому бы вырваться, из грязи этой липкой, из-под прицела взглядов.

– Там дождь, – глухо заметила Дуся.

– Ничего страшного, у меня зонт есть.

А дождь и вправду шел, мелкий, осенний и холодный, но при этом сохранивший крупицу летних ароматов, вроде цветочно-астрового и резко-мятного.

Хорошо.

Яков

– Давайте к озеру пройдемся, – предложила Алла. – Тут недалеко, до сумерек успеем туда и назад, если, конечно, не пугает.

– Нет. Меня скорее пугает происходящее.

В сапогах на шпильке, в длинном светлом пальто, с зонтом-тростью в руке, который она медлила открывать, Алла казалась элегантной и строгой. Еще одна притворщица. Хотелось бы знать, доберусь я когда-нибудь до истины в этой истории? И нужно ли вообще это делать?

– Так о чем вы хотели поговорить? – поинтересовалась Алла и, отступив чуть в сторону, раскрыла зонт. – Топа рассказала что-то, что касается меня?

– И вас в том числе. Мне нужна правда о Нелли.

– Правда о Нелли? О господи, только не говорите, что вы и вправду думаете, будто это она убила. Да Гарик был последним человеком, кому она бы могла навредить… она… она странная. – Алла ускорила шаг, каблуки громко цокали о камень, плащ шелестел, по зонту слабо шлепали капли воды. Дождь шел с обеда, и воздух вокруг посерел, набряк холодной осенней сыростью, в которой прорастали запахи – резкий и сильный Аллиных духов, дымно-подкопченный сожженной листвы и сытый, земляной. Тропа, изгибаясь дугой, тянулась к темной щетке парка, в глубине которого и пряталось озерцо. Вероятно, в другое время подобная прогулка могла бы доставить удовольствие, но сейчас – дождь, лужи, постепенно пропитывающиеся влагой ботинки не располагали к наслаждению ландшафтом. Алла упрямо шла вперед, а мне было необходимо поговорить с ней.

– Она любила гулять под дождем, говорила, что это полезно для здоровья, простужалась потом, чихала и сопливилась, но все равно в следующий раз выбегала на улицу, бесцельно, просто чтобы побродить. Да, я знала Нелли не так чтобы хорошо, но достаточно неплохо. Достаточно, чтобы вы теперь обвинили меня во лжи.

– Я никого ни в чем не собираюсь обвинять. Я пытаюсь выполнить работу, для которой вы же меня и наняли. – Все-таки иногда сложно с людьми, устаешь объяснять очевидные вещи, и ведь правду говоришь, а они не верят. – Алла, чем более откровенны вы будете, тем скорее я сумею докопаться до истины, тем скорее отстану. Вы доверяете мне настолько, чтобы поручить расследование убийства вашего мужа, но не настолько, чтобы позволить заглянуть в дело более чем десятилетней давности. Вам не кажется это несколько нелогичным?

– Кажется. – Она остановилась, не доходя до опушки леса, там, где асфальтовое покрытие тропы заканчивалось и начиналась рыже-коричневая глина, размякшая, разбухшая в бурую грязь, на которой крохотными оконцами блестели лужицы. – Но… Яков, это и в самом деле неприятная история, стыдная.

– Настолько стыдная, что вы готовы рискнуть и не рассказывать? Притом что, возможно, эта информация поможет…

– А возможно, нет, – перебила Алла. – Впрочем, вы правы, я расскажу, мне самой хочется. Может, легче станет? Считайте это исповедью, но… здесь неподходящее место исповедоваться. Идемте.

Озерцо-монетка в окружении подушек-берегов, серая рябь, круги от дождя на воде, космы водорослей, желто-зеленые листья рогоза и дощатый настил. Скрипит, прогибается, скользит, Алла вцепилась в руку, но, упрямая, дошла до самого края и, протянув мне зонтик, присела. Полы модного пальто распластались по грязным доскам, а Алла, протянув руку, коснулась пальцами воды. Сидела она так несколько секунд, поднявшись же, протянула нечто с виду похожее на волосяной ком.

– Водоросли. Здесь их много, летом вода зеленая-зеленая и воняет. Летом здесь некрасиво, а сейчас мне нравится. И ей бы тоже понравилось. Да, Нелли… Нелли-Нелли-Нелличка… меня с Гариком познакомила. Она считала его женихом.

– А он?

– Не знаю… наверное, нет, если поступил так. Знаете, говорят, что это озеро – очень глубокое, что до дна здесь не донырнуть… наверное, хорошо топить.

– Что?

– Что-нибудь, – Алла провела рукой по волосам, стряхивая прозрачные водяные капли. – Например, воспоминания. Берешь воспоминание, привязываешь камень, приходишь сюда и в воду его, вот так… – Она бросила комок водорослей, тот в воде расправился, расползся мятой паутиной. – И нету его… или есть? Все-таки с воспоминаниями так не сделаешь. Жаль.

Порыв ветра ударил в зонт, вырывая из рук, по воде прокатилась мелкая рябь.

– Мы с Нелли познакомились через одну подругу. Все очень просто, большой город, большие планы и маленькие возможности, прежде всего финансовые. Предложение подработать… теперь это назвали бы посредничеством, нормальным процессом купли-продажи, тогда – фарцовкой.

– Нелли ею занималась?

– Гарик. Говорил, что у него сосед часто по загранкам мотается, вот и привозит оттуда разные интересные вещи, к примеру, косметику, или чулочки, блузочки, юбочки… Господи, ведь ерунда-то, теперь такого – завались. Это уже потом дошло, что врал он про соседа, слишком много всего, чтоб один человек мог привезти.

– И вас взяли на торговле?

– Нелли и Гарика, они возвращались… впрочем, не важно, откуда они возвращались, главное, что при них была сумка с тряпьем и баксы. А валюта – статья серьезная. А дальше закрутилось, помню, как сама тряслась, ждала, когда за мной придут, как на улицу выйти боялась, а потом появился Гарик, пьяный вдрабадан, и плакаться начал. Нелли все на себя взяла, самоотверженная дура. Сказала, что и сумка ее, и валюта, и вообще Гарика она по дороге встретила.

– Тот не возражал?

– Кто бы ему дал? Папочка небось постарался, чтоб до сыночка дошла правда жизни, старый паук… вежливый такой, сидит, сигареты смолит, улыбается… я его боялась до обморока.

Алла поежилась, обняла себя за плечи. В наплывающих сумерках, на фоне свинцово-водяной пленки и черной полосы леса на другом берегу ее фигура выделялась светлым пятном, и уже не ткань плаща, промокшая, пошедшая пятнами и потеками, но и лицо, и волосы, и сведенные холодом руки казались мраморно-белыми.

– Нелли для любимого на все готова была, даже в тюрьму пойти. И пошла. А я осталась, и Гарик остался… Громов-старший был доволен.

– Они были женаты?

Алла не удивилась, легкое пожатие плечами, шаг к воде – настил опасно качнулся, и по тревожной поверхности озера побежали еще волны.

– Нет, не были. Он обещал ей, но сами понимаете, такие обещания… они изначально бессмысленны. А Нелли всерьез восприняла, потом, наверное, сама себя убедила, что свадьба состоялась, что именно она – Гарикова супруга.

– А почему он женился на вас?

– Не знаю. Со страху, или отец посоветовал, чтобы я молчала, я ведь знала правду и могла бы испортить карьеру. Или потому, что не хотел жениться на Дусе. Его отец почему-то очень настаивал на этом браке, а Гарик… вы же видели Дусю, за прошедшие годы она нисколько не переменилась. Так что… вот такая история. Кстати, опережая вопрос. Да, с Нелли я встречалась, потом, после ее отсидки, неоднократно. Я ее нашла, настояла на лечении и его же оплатила, и я ее хоронила.

– И за могилой тоже ухаживаете вы?

– Я.

– Тайно?

– Нет, не тайно, но… мне стыдно появляться там. Она ведь по-настоящему любила этого паршивца, а я просто сделала хорошую партию, воспользовалась случаем. Яков, я понимаю, что все это мерзко, грязно и подозрительно, но Нелли к смерти Гарика отношения не имеет, разве что его совесть заела… Нелли – это память… символ.

– Что? – догадка, осенившая меня, нелепа и неожиданна, но она имела право на жизнь и, кажется, многое объясняла.

– Символ, – послушно повторила Алла. – Скелет в шкафу, чтобы не только знать, что он там есть, но и видеть.

В небе громыхнуло. Пора возвращаться. Пора звонить Ленчику. Кажется, эта история еще более закручена, чем думалось вначале.

И вправду ли накликал беду бубен, либо же дикий сын степей, взявший его в руки, просто не знал, как иным способом сказать о своем предчувствии, порожденном прикосновеньем не по сезону сухого ветра, шелестом степных трав, волны которых он гнал к кроваво-предзакатному небу, и обкушенной с одного краю луной. Не то чтобы Вадим верил в предчувствия, скорее не пытался отрицать их столь яростно, как иное, услышанное вечером, и сам же, выбравшись из юрты, долго стоял, пялился на луну, вдыхая чистый воздух и отмахиваясь от ставшего уже нудным бумканья. Не думал он о брошенном вскользь предсказании, но утром, когда случилось-таки злое, вспоминал, выискивал в памяти приметы и клял себя за невнимательность.

В стойбище прикатил не Игорев «уазик», но председателева «Нива», тоже запыленная до того, что исконный темно-зеленый цвет был различим разве что на боковых зеркалах да створках дверей. Вылезли двое: человек в милицейской форме, при подполковничьих погонах, и второй, в штатском.

– Это вы Гвельский будете? – поинтересовался подполковник, озираясь. Во взгляде его не было брезгливости, свойственной чиновному человеку, попавшему в захолустье, скорее уж читалась некая радость узнавания. С ним здоровались, робко, издали, и он кивал, оглядываясь на штатского, который держался с характерным отчуждением.

– Проедемте с нами, – сказал подполковник, когда Вадим представился.

– Куда?

– Туда, где вам надлежало бы быть, гражданин Гвельский, – брезгливо ответил штатский, забираясь в машину. – На вашем месте я подумал бы над веским объяснением причин вашего отсутствия.

Подполковник виновато потупился, точно извиняясь за невежливость коллеги, а Вадим сразу о бубне вспомнил и о беде, которую тот предсказывал. Не зря, как выяснилось, вспомнил. Ехали долго, «Нива» ползла по бездорожью, то подпрыгивая на ухабинах, то пробуксовывая, то хрипя мотором, выбираясь из очередного провала.

Вадим, устроившись на заднем сиденье, обеими руками вцепился за свисающую с крыши кожаную петлю. Спрашивать о том, что все-таки случилось, он не решался. Да и то, недолго ехать, на месте расскажут.

– И чем же вы там, в стойбище, занимались? – все-таки не вынес молчания штатский. Хоть бы представиться изволил или звание сказал, а то неизвестно, как к нему обращаться.

– Собирал информацию, – на ходу соврал Вадим. – Местные легенды, мифы, предания…

– Зачем?

– Для работы над диссертацией. О традициях и суевериях, знаете, дым иллюзий прошлого.

Ложь слетала легко, а штатский то ли поверил, то ли только сделал вид, что верит, но кивнул, соглашаясь, и в узком водительском зеркальце отразилась дружелюбная улыбка.

– А все-таки какие отношения у вас были с покойным Свищиным?

– Покойным? – спросил, и похолодело, оборвалось внутри – неужели Игорек? Несчастный случай? Самоубийство?

– Убили, – все так же улыбаясь, ответил штатский. – Взяли и убили, представляете, какая незадача?

– Ночью?

– Ночью, ночью… Кстати, а почему вы так решили?

Почему? Да разве ж он знал, откуда пришло понимание, что погиб Свищин именно ночью, незадолго до того, как пронесся по степи первый удар бубна. Но промолчать, отвернуться, стряхнув с себя настороженный взгляд штатского, значило расписаться в виновности. И Вадим ответил первое, что пришло в голову:

– Собаки выли.

– Собаки, значит. Выли, значит. Верная примета, что ли? А вы разве верите в приметы?

Тут сказать было нечего, да и лагерь показался – серые палатки, дым над полевой кухней, Игорев «уазик», стреноженный конь проводника, пасущийся чуть в отдалении. Коричневые зевы раскопов, в которых сегодня никто не работал, и пустота.

– А люди где?

Не ответили. Машина остановилась, и штатский велел:

– Выходи.

В его резком, хамоватом переходе на «ты» почудился почти что приговор.

– Иди, иди, погляди.

А поглядеть и вправду было на что. Тело лежало в раскопе, прикрытое куском мешковины, из-под которого торчали модные Игоревы ботинки, американские, подаренные друзьями-археологами по случаю совместной экспедиции года два назад. А поди ж ты, почти новые, чуть поистерлись, но не поплыли, не потеряли форму.

Вадим с трудом прогнал неуместные мысли, а штатский, спрыгнув в раскоп, сдернул мешковину.

– Ну что, полюбуйся, как оно.

Отвратительно. Но Вадим заставил себя смотреть. Это же Игорь, Игорек, друг и приятель, больше приятель, конечно, но пять совместных экспедиций, одна даже международная, с десяток совместных статей, бессчетное количество совместных вечеров со спорами до хрипа и водкой, или коньяком, или просто чаем, крепким до горечи, заваренным прямо в стаканах. Это не Свищину-начальнику, который вчера увольнением грозился, горло перерезали, это Игорька убили.

Сволочи.

– Что ты сказал?

– Ничего, извините, – Вадим прикусил губу до крови, но легче не стало.

– Нет, верно, сволочи. Вот всю жизнь я такими сволочами занимаюсь, ловлю, понимаешь ли, ищу, понять пытаюсь, чего им, сволочам, для счастья не хватает.

Штатский наклонился и заботливо укрыл тело.

– А с вами, гражданин, у меня отдельный разговор будет.

Белый низкий дом, стрельчатые окна, забранные снаружи решетками, не узорчато-коваными, а цельнолитыми, промышленного производства. Не потому ли эти черные прямоугольники смотрятся чуждо? Как и сама мебель – обыкновенная, немного неуклюжая, немного неновая, немного неудобная – высокая спинка, жесткое сиденье и колени, упирающиеся в крышку стола.

– Пиши, пиши, не разводи волокиту.

Белый лист бумаги, шариковая ручка в непослушных пальцах, непонимание – чего они хотят? Чего он хочет, Владислав Антонович Громов, следователь, человек неместный и неприятный, нахрапистый, наглый… и не собирающийся отступать?..

– Я не мог убить, – очередная попытка объясниться, изложить вещи очевидные, но упорно игнорируемые. – Понимаете, не мог я! Я в стойбище был!

– Вот, и об этом тоже пиши. Кстати, от стойбища до лагеря не так и далеко, если верхом, то минут сорок. И назад столько же.

– Я не умею ездить верхом!

– Неужели? А имеются показания, что умеешь. Из лагеря-то ты не на машине уезжал, а на лошади.

– Это… это случайность. Я тогда в первый раз в седло сел.

– Все когда-то в первый раз бывает. А потом во второй, и в третий.

– Да кто бы мне коня доверил!

– А это ты сейчас и напишешь кто.

– Я дороги не знаю! Я бы заблудился!

Владислав Антонович тяжело вздыхает, тянется к нижнему ящику стола, движения его нарочито медленны, и от этого становится даже не страшно – жутко. Почти так же жутко, как в том сне с идущими по следу всадниками.

– Твое?

На стол лег нож. Рыбка-рукоять с глазами-камушками и длинным лезвием-плавником – бесполезная игрушка, но красивая.

– Мое, – признался Вадим.

– Вот и молодец, что не отрицаешь, – похвалил Владислав Антонович, подвигая нож поближе. – Видишь, что на лезвии?

Мелкая россыпь пятен ржавчины. Нет, Вадим сразу догадался, что это не ржавчина, но мысль о том, что именно этим, игрушечным, купленным каприза ради ножом убили Игоря, не укладывалась в голове.

– Он же тупой совсем, им… им и банку консервов не вскроешь!

– Банку, может, и не вскроешь, а горло перерезать – запросто. Да и почему тупой? Был тупой, стал острый.

– Это не я! Понимаете, не я! Я уехал из лагеря, я оставил вещи там, кто-то взял и…

– А зачем?

Действительно, зачем? Зачем кому-то убивать Игоря? Безобидного даже в гневе Игоря, любящего покомандовать и поорать, хрипнущего к вечеру, остро недолюбливающего бездельников и врунов, беззаветно влюбленного в археологию… зачем?

– А мне зачем?

– Ну… – Владислав Антонович убрал нож. – Во-первых, имеются показания, что накануне убийства между тобой и потерпевшим случилась ссора. Отрицать не станешь?

– Не стану.

– Он угрожал тебе увольнением и отчислением из аспирантуры. Было?

– Было.

– Отсюда и мотив.

Да глупый мотив, нелепый, как вся эта история. Не исполнил бы Игорь угрозу, сорвался он, с кем не бывает, а вернулись бы – поговорили бы нормально, он бы понял, ведь сам их видел.

– Кого их? – моментально встрепенулся Владислав Антонович, прерывая мысли, которые неожиданно для Вадима перешли в слова.

– Всадников.

Пришлось рассказывать. С самого начала, с курганов, на которых собирались работать изначально, с проблем, с предложения Ивана Алексеевича… потом дошла очередь и до кладбища, и до снов, в которых всадники гнались за Вадимом и едва-едва не догнали.

К чести Владислава Антоновича, слушал он внимательно, хоть и кривился, видимо, заранее полагая все рассказанное ложью и вымыслом. А и вправду звучало дико, Вадим и сам бы себе не поверил.

– Я понимаю, что все это кажется… странным.

– Не то слово, – поддержал следователь, но выглядел не злым, скорее задумчивым.

– Думаете, я лгу?

– А кто-нибудь еще хотел уехать? Из лагеря? Кроме вас?

– Нет. Не знаю. Наверное, нет. Оставалось-то всего семь дней…

– Так почему же ты эти семь дней не выдержал, сбежал?

Как ему объяснить? Как рассказать про липкий ужас пробуждения, когда сведенное судорогой тело пытается бежать, а сзади, ошметками кошмаров, доносится топот копыт, гортанные крики конников, свист нагаек, рассекающих воздух?..

– Мне было плохо. Я не мог дальше находиться там.

– Разберемся, – неизвестно кому пообещал Владислав Антонович.

Этот разговор закончился вполне ожидаемо. Из кабинета Вадима проводили в камеру. Небольшая, с выбеленными стенами и все теми же цельнолитыми решетками на стрельчатых окнах, она пахла хлоркой и еще почему-то чесноком. А трехдневное пребывание в ней запомнилось в основном смутным беспокойством, которое не отпускало Вадима ни днем, ни ночью, заставляя ворочаться с боку на бок, просыпаться и снова гадать – кто же убил?

Вяштин с его болезненной интеллигентностью, неспособностью возразить кому бы то ни было – начальнику, жене, маме жены, кондукторше… или нарочито бесшабашный Пашка? Вечный романтик, вечный влюбленный, вечный источник проблем. Деловитый Стаховский, расписавший жизнь по дням и месяцам? Запойный Виталька? Надежный Назар? Или ненадежный, но незаменимый в некоторых вопросах Жека?

Дуся

На стекле отпечаток ладони, разлинованный дорожками дождя. Сумерки. Тишина. Дом, обычно полный звуков, самых разных, от скрипа половиц, протяжного скрежета просевшей и скребущей пол двери, шуршания шагов и шелеста упавшей газеты, затих. Только дробно стучат капли дождя.

Мне страшно. Я не могу больше выносить тишину и темноту, но и не могу встать и включить свет, всего-то пару шагов – оторваться от окна, ступить на ковер… на место, где был ковер, а теперь – пыльный квадрат, разбитый следами чужих ног. Пол вымыт, в воздухе пахнет цитрусовой отдушкой, но следы отчего-то остались, и квадрат на месте ковра – напоминание.

Я нашла Нику, я вернулась, толкнула дверь и увидела…

– Дуся, ты тут? – Дверь открылась без стука, рука властно шлепнула по выключателю, и мне пришлось зажмуриться, сдерживая слезы. Временная слепота и резь в глазах принесли облегчение, тоже временное. – Я так и знал, что ты тут.

– Откуда?

Дождь на волосах, на плечах, на рукавах серой куртки Якова, в руке, роняя на пол капли, – зонт, белый с черными иероглифами. Аллочкин.

– От верблюда, – не слишком вежливо ответил Яков, пристраивая зонт в углу. Сняв куртку, стряхнул и повесил на спинку кресла, с неудовольствием оглядел забрызганные грязью ботинки и брюки.

– Ничего, что я так?

– Ничего.

– Плакала?

– Нет.

– Значит, собираешься плакать. Дуся, я по делу вообще-то. Ты есть хочешь?

– Есть?

– Есть, в том смысле, что кушать, питаться. А то ужина, по всей видимости, не будет, а есть охота, да и поговорить надо. Предлагаю совместить одно с другим, если ты не против. Или ты, как остальные, мучима угрызениями совести и потерей аппетита?

Ехидство и насмешка, мое желание огрызнуться и второе – согласиться, потому что есть и вправду охота. Только неудобно это – спокойно ужинать, когда вокруг творится такое. Яков правильно понял мою нерешительность.

– Дуся, рефлексия рефлексией, но твое личное страдание в данном случае ничем ситуации не поможет, поэтому прекращай думать о том, что могло и чего не могло бы быть, если бы… давай, пошли, имеется к тебе парочка вопросов.

Кажется, мне они не понравятся, но Яков прав, все лучше, чем сидеть и пялиться на черноту за окном.

Кухня похожа на операционную. Белая плитка, хром и глянцевая чернота приборов, хрустальный блеск бокалов на специальной стойке, отражающийся в мраморной столешнице россыпью огней. Мне несколько неловко за вторжение, Яков же, напротив, ведет себя свободно и даже нагло.

Открыв холодильник, он внимательно изучил содержимое, после чего извлек брикет масла, ветчину в вакуумной упаковке, крохотные помидоры-черри в прозрачном, запотевшем изнутри контейнере, добавил сыр и яйца.

– Яичницу будешь? – Насмешливый взгляд, сначала на меня, потом на часы, где стрелки подбирались к цифре «восемь», и вердикт: – Будешь. Давай помогай, где тут сковородку спрятали? Кстати, ты не заметила? Люди постоянно норовят припрятать некрасивые вещи. Ну или не вещи, но все, что не блестит, – Яков щелкнул пальцем по бокалу, который отозвался жалобным звоном. – Представь, что жизнь – это кухня… Тебе два или три жарить?

– Два.

– Три. Итак, жизнь – кухня, а все, что в ней, – утварь, что поновее и попригляднее, то наверх, на обозрение, а прочее – по шкафчикам, шуфлядочкам, чуланчикам.

Зашипело масло, расползаясь желтым озерцом, а в животе заурчало. Стыдно-то как.

– А теперь представь, что всего этого накапливается много… – На сковородку плюхнулось первое яйцо, следом второе и третье. – Очень и очень много… так, что место заканчивается и все это упрятанное добро норовит вывалиться. Дверца, конечно, закрыта, но стоит потянуть за ручку, легонечко толкнуть, даже задеть… Сыр подай. И помидоры порежь на салат. Добавь кинзу и сулугуни, немного перца и оливкового масла…

– О чем ты поговорить хотел?

Кухня, наполняясь ароматами, теряла хирургическую чистоту. Зато теперь здесь было уютно и удобно, острый нож кромсал помидоры, сулугуни рассыпался крупной творожной крошкой, а листики кинзы пряно пахли.

– А я уже говорю. Ты ведь знаешь их тайны, правда? Не потому, что любопытная, но потому, что наблюдательная, а еще влюбленная – адское сочетание. Осторожнее, пальцы не порежь.

Лезвие царапнуло ноготь. Неприятно, но несмертельно, а вот кухонный уют растаял. Ну да, с чего это я решила, будто Яков – друг? Более того, человек близкий, родной, понимающий?..

Он – работает. Даже сейчас, подняв сковородку над огнем, поддевая бело-желтую яичную массу лопаточкой, чтоб не пригорела, он работает. И когда улыбается – работает, и когда делает вид, что сочувствует, и когда насмехается.

– Дуся, – совершенно серьезно спросил Яков, – это ведь ты отправляла письма? Я знаю, что ты, только не уверен, зачем.

– Я его не убивала.

Не убивала. Только он не поверит. Правильно, единожды совравшему… но я не лгала, а лишь молчала. Я всю жизнь молчала, пока наконец молчание не стало невыносимым.

Когда это началось? С незаданного вопроса соседу, вежливому, улыбчивому, называющему меня красавицей? Почему я не спросила Владислава Антоновича о Толстом Пта? Почему не сказала Гарику, что люблю его? Сколько раз собиралась и однажды почти решилась было… но нет, терзаться жалостью к себе и хранить надежду оказалось приятнее и проще. Только как-то вышло, что надежда пропахла нафталином, как бабушкино старое манто, и так же, как оно, приобрела вид, отталкивающий ветхостью.

– Так зачем же, Дуся? – вкрадчиво поинтересовался Яков.

– Хотела, чтобы он оглянулся.

Всего раз в жизни оглянулся, остановился, подумал над собой и над тем, во что превратил собственную жизнь.

– Мы поругались.

– Из-за Пта? – Яков ловко разделил яичницу на две половины и разложил по тарелкам. – Ты узнала про аукцион? И попросила не выставлять статуэтку, а он не послушал?

– Ему были нужны деньги, хотел расширяться, вот и решил пожертвовать малым, так он сказал. А раньше он берег Пта, верил, что тот приносит удачу.

– Но за годы жизни разуверился. Ты давай садись и ешь, а то остынет.

Плевать. И есть уже не хочется, скорее наоборот, при мысли о еде к горлу подкатывает тошнота. Но я послушно села и вилку взяла. Не хочу расстраивать Якова, он и так, наверное, расстроен. И разочарован. Я вот в себе совершенно разочаровалась.

– Разуверился. Гарик обозвал меня суеверной дурой, он много чего наговорил и… и в конце добавил, что я жизни не знаю, что я жила, как в теплице, и оттого ношусь со своими капризами.

– И ты решила доказать, что видишь и понимаешь больше его?

– Да.

– А сочиняла наобум или информация имелась?

– Подозрения. Гарик сам бы проверил, нужно лишь заронить сомнение и… я не убивала его. В конечном итоге, зачем мне? Мне не нужны деньги, а про Пта… я не думала, что Гарик отдаст его мне. Правда… – Я замолчала, вспомнив одну фразу, случайную и не имеющую отношения к происходящему, но вдруг выплывшую в памяти.

– Что?

– Да так, наверное… он сказал, что ключ не нужен, если нету карты. А еще, что у меня есть время подумать. Вот я и…

– Дуся, – вздохнул Яков, подвигая к себе миску с салатом. – Я тебе уже говорил, что ты – дура? Нет? Ну вот, значит, говорю. Прости, но ты – дура, хотя и не без фантазии. А это качество я ценю.

Лизхен

Рука болит, никогда ничего так не болело, даже горло, когда в десятом классе ангина случилась, а тут вот ноет и ноет, ноет и ноет, а этим – ничего. Топочкой заняты, бьют ее, видите ли. Ну, значит, сама виновата. Если такая дура, чего жалеть? А у меня шрам останется. И главное, что болит… не хочу, чтобы болело.

– Лизхен, ты же сама все это придумала? – Ильве вертит в руках карандаш, длинный, тонкий, заточенный до игольной остроты. Эти ее движения напрягают.

– Это же ты запихнула статуэтку мне в шкаф? И потому про обыск заговорила, так?

– Нет!

Ну да, да, я это сделала. А что мне еще оставалось?! Никто бы не поверил, что мне его подбросили, они меня ненавидят, они завидуют моей красоте и еще тому, что для них все заканчивается, а у меня – впереди. И с наследством, и вообще…

– Врешь, – заметила Ильве, откладывая карандаш в сторону. – Мне все равно, зачем ты это делаешь, только, милая моя, подумай, что если я до этого дошла, то и остальные додумаются. Так что не расслабляйся.

Стерва! Хитрая рыжая стерва!

– Девочки, – Алла вздохнула, с прогулки она вернулась какая-то еще более некрасивая, чем обычно. Точно дождь взял и смыл иллюзию восстановленной в салонах молодости, оставив то, что и составляло истинный облик. – Девочки, вы хотя бы сегодня не спорьте, пожалуйста.

Очень надо. Я вообще сейчас уйду, не хочу никого видеть… а и вправду никого, и Витю тоже. И Витю? Я ведь ради него все, я ради того, чтобы с ним, чтобы повод был… повод есть, меня чуть не убили, а Нику убили, и рука ноет, тянет, шрам останется уродливый – поводов много, а звонить не буду. Я спать лягу.

Завтра, все решится завтра.

Дуся

– Ты мне поможешь? – Яков собрал грязную посуду и сгрузил в мойку. – Вообще-то я бы и сам справился, но вдвоем будет быстрее.

– Хочешь сказать, что доверяешь настолько, чтобы просить о помощи?

– Ну не совсем чтобы доверяю, – он закатал рукава рубашки и открыл воду.

Зеленая губка, капля моющего средства, белая пена… тарелки на краю раковины, полотенце у меня в руках. Очередное представление, очередная игра в семью и дружбу.

– Тебе, Дуся, сейчас невыгодно вредить. Смотри, по твоему же признанию, выходит, что письма отправляла ты, больше всего дивидендов смерть Громова принесла опять же тебе, повод опять же имелся – аукцион.

– Ну и что?

– Ничего. Полотенце дай. Чашки вытри. Вообще я бы понял сочетание двух факторов, однако, когда сходятся три, я становлюсь крайне подозрительным. Обычно редко бывает, чтобы все взяло и сошлось на одном человеке, и человеке неглупом.

– Спасибо.

– Это не комплимент, это пояснение. – Яков вытер руки и повесил полотенце на крючок. – Глупый преступник не изобретет сложной схемы, а умный – не подставится так идиотски, особенно в последнем случае. Ты же могла отрицать, что писала письма. И должна была бы отрицать. Доказать, что они от тебя, невозможно. Но ты взяла и созналась. Зачем? Вернее, почему? Очередной хитрый ход? Слишком уж хитрый. Ты и вправду писала письма, но не убивала, а следовательно, испугана и расстроена, и хочешь найти убийцу. Более того, это твой единственный шанс оправдаться перед собой.

– Не слишком ли сложно?

– В самый раз. Так что, Дуся, работаем. Для начала ты поговоришь с Ильве.

– О чем?

– О собственных подозрениях, тех, которые ты озвучила в письме. Ты и вправду думаешь, что ребенок – не от Громова?

Я ушла с кухни, а Яков в спину крикнул:

– Дуся, у тебя вариантов нету!

– Поговорить? – Ильве нервно улыбнулась. – Тебе не со мной, а вон с ней говорить надо…

Лизхен, в сторону которой указала Ильве, лишь дернула плечиком и отчаянно скривилась от боли. Рука ее лежала на перевязи, сквозь бинт проступали желтые пятна йода, и Лизхен впервые на моей памяти выглядела жалко.

Все мы изменились. Несколько дней – и другие люди. Алла держится руками за голову. Мигрень? Или последствия беседы с Яковом? Ильве откровенно меня боится. Лизхен ранена. Топа… про нее и думать не хочется, равно как и про Нику.

– Ко мне? Или к себе пригласишь? Вообще я бы предпочла на нейтральной территории… к примеру, кабинет?

Мне было все равно. Господи, да я боялась этого разговора даже сильнее, чем Ильве, но нельзя показывать, нельзя… нельзя было слушать Якова. Впрочем, еще не поздно отступить, ничего он мне не сделает – я это знала каким-то шестым чувством, равно как и то, что, отказавшись помогать ему, вернусь к прежней жизни, а та меня больше не устраивала.

– Ну и чего ты хотела? – поинтересовалась Ильве, усаживаясь в Гариково кресло. Локти на столе, сцепленные замком ладони, прямой взгляд и прикушенная губа. – Если по поводу твоей цацки, то я тут ни при чем, это Лизка подкинула, а откуда она взяла – у нее и спрашивай.

Робкая мысль о том, что это неправильно – не интересоваться тем, как пропал и как вернулся Пта. И неправильно не радоваться возвращению, но собственное равнодушие не вызывало удивления, скорее уж казалось, что все происходящее подчинено неким логическим законам. Мне хотелось разобраться в них, а значит, нужно было поговорить с Ильве.

– Роман ведь не от Игоря?

– Что? – Вопроса она не ожидала, вспыхнула краской, скривилась, готовая выплюнуть злой ответ, и я поспешила оправдаться:

– Ильве, я думаю, что смогла бы доказать. Образцы крови Игоря сохранились, анализ в принципе возможен. И у тебя возникнут проблемы, ведь Лизхен вряд ли упустит шанс отгрызть кусок наследства…

– Чего ты хочешь?

– Правду. Мне всего-навсего нужно знать правду, я не собираюсь использовать ее против тебя, не собираюсь разглашать остальным, единственно – Якову, но вы сами его наняли.

– Но какое это имеет отношение? Какое, Дуся? Так ли важно… Игорь считал его сыном, любил как сына, и Роман любил Игоря… кому какое дело?

– Не знаю, – честно ответила я. – Просто ответь, пожалуйста.

Ильве

Просто? Как будто такие вещи бывают просты. Я сама не думала, что это так… мерзко. Всем хорошо, все счастливы, а мне – мерзко. И страшно от мысли, что Игорь узнает. А ведь почти… и мне, наверное, повезло, что он умер. Наверное, радоваться надо, ведь Ромочка в любом случае наследство получит, ни один суд не оспорит завещание, в котором Громов Романа сыном назвал, ни один суд не будет обвинять меня, что я хотела…

А чего я хотела? Жить немного лучше? Я ведь красивая и умная. И целеустремленная. И рассчитывать умею правильно, и тогда все рассчитала, выбрала из двоих одного, который более успешен, который бы сумел обеспечить нам будущее. Я ведь и сама не знала, чей ребенок, зато знала, что Димка неконкурентоспособен. Да, обаятелен, мил, заботлив, но как сидел пять лет в своей конторе, так всю оставшуюся жизнь и просидит, максимум старшим менеджером станет. Громов же… Моя золотая рыбка, которая при ближайшем рассмотрении зеркальным карпом оказалась. Ну так кто виноват.

– Ильве, – мягко поторопила Дуся. Вежливая, внимательная, всезнающая и все вокруг замечающая Дуся. И это заметила, хотя никто не видел, что Роман – не громовский, он же вылитый Димка, то же беспомощное обаяние и абсолютное отсутствие характера… логопеда найти надо будет. Вот еще одна черточка – и Димка картавил, мне это забавным казалось, а теперь… теперь пора сказать правду, не для Дуси, для себя же.

– Да, Роман – не сын Игорю. А экспертиза… очень просто, подкупаешь лаборанта, и одна пробирка крови заменяется другой.

– От настоящего отца.

– Верно. На выходе имеем конверт с официальным заключением.

Мне повезло, что и у Гарика, и у Димки вторая положительная, да и внешне они друг на друга похожи, только Ромочка все равно Димкин, неуклюжий и неприспособленный. Зато у него есть я, вдвоем мы справимся.

Вот только про логопеда не забыть бы…

Дуся

Я не могла заснуть. Обычное явление, когда ночуешь в незнакомом месте. Появилось даже желание вернуться в свою комнату, но стоило подумать, что Нику убили, и оно исчезло. Впрочем, сон все равно не шел. Жесткие простыни, жаркое одеяло, полоска лунного света, пробивающегося сквозь неплотно сдвинутые шторы, запах полироля, лавандовых подушечек и сандаловых палочек. Закрыть глаза и… овец считать? Никогда не выходило это дурацкое упражнение, лучше уж вспоминать о событиях дня.

Кто убил Нику? Кто взял, а потом вернул Толстого Пта? И зачем? И нарочно ли Лизхен упала с лестницы? И вправду ли Топу избивают? Бедная девочка, с этой ситуацией нужно что-то делать, только вот что?

Еще один нерешенный вопрос. Впрочем, даже не один. О чем Яков разговаривал с Аллой? Почему он так обрадовался, когда узнал про обман Ильве? И что имел в виду, велев готовиться на завтра? К чему?

Протяжно заскрипела дверь. Звук, сначала резкий, вдруг замер, потом вновь появился, но приглушенный, так, будто дверь открывали медленно, опасаясь потревожить спящих. Что-то стукнуло, громко зашелестело и вздохнуло.

Жутко. Но я должна посмотреть, что происходит. Я вскочила и едва не вскрикнула – пол был ледяным. Тапочки… тапочки, вот они. К двери на цыпочках. Смешно и страшно. Крадущийся слон. Господи, до чего я дошла? До порога. Теперь повернуть ручку и потянуть на себя.

Повернуть и потянуть! Ну же!

– Я не трусиха, – повторила я шепотом и резко распахнула дверь. Тишина. Темнота. Пустота. Черная лента коридора, ограниченного с одной стороны стеной, с другой – высокими резными перилами. Но я же слышала, совершенно точно слышала, как кто-то шел.

Куда? Дальше по коридору – тупичок, несколько гостевых комнат и закуток, в котором хранятся щетки, веники, половые тряпки и средства для чистки ковров. Значит, мне в противоположную сторону.

Я дошла до лестницы, темнота вокруг уже не казалась такой густой, она разлагалась на все оттенки серого, начиная от влажно-жемчужной дымки на перилах и заканчивая шершаво-гранитовыми тенями в углах. Зябко подрагивали игольчатые листья циперуса, невидимым сквозняком тянуло по ногам. Вместе с тишиной, нарушаемой лишь редким поскрипыванием половиц да моим собственным испуганным дыханием, возвращалась былая жуть.

– Ду-у-ууся… – голос донесся снизу, оттуда, где ступеньки терялись в полной черноте. Казалось, та дрогнула, сплелась на мгновенье в силуэт человека, но тут же вновь приобрела прежнюю непроницаемость.

– Ду-у-уся… – глухой и страшный, звук походил на вой и стон сразу. – Ищи…

– Ч-что?

– Возьми ключ… ищи могилы, Дуся. Или умрешь.

Последние слова были произнесены четко и ясно, так, что я узнала голос. И именно это узнавание, подтвердившее невозможность происходящего, стало последней каплей. Я завизжала, позорно, громко, истерично. Захлопали двери, зашлепали ноги по полу, вспыхнул свет, ослепляющий и яркий, и кто-то, взяв за плечи, громко сказал:

– Что случилось? Дуся, что тут произошло?

И тогда я заплакала. Я не хочу умирать.

Алла

Господи боже мой, когда же все это прекратится? Неужели я не заслужила, чтобы меня оставили в покое? Хотя бы ночью, хотя бы ненадолго… впрочем, все равно сон дурным был. И голова разламывается, впору самой заорать.

– Тише, солнышко, не плачь, хорошо? – Яков, никого не стесняясь, обнял, прижал к себе – заботливый. Можно подумать, ему платят, чтобы Дусе сопли вытирал.

Это просто злость и зависть, чего уж тут, меня вон никто по голове не гладит, никто не утешает, я – самостоятельная и сильная, потому что иначе невозможно. Доверилась разок, попробовала побыть слабенькой – теперь вот разгребаю.

– Что тут было? – хрипло осведомилась Ильве.

Знать бы, о чем они с Дусей говорили. А лучше не знать, своих проблем хватает, зачем еще и чужие?

– Да уж, с чего так орать? – Лизхен в длинной ночной рубашке, простоволосая и босая, но с шалью на плечах, похожа на привидение. Может, с ней Дуся столкнулась? Я бы, наверное, тоже заголосила, темно, и тут такое белое и тощее навстречу выплывает.

– Н-ничего. П-показалось, – Дуся вытерла слезы и отстранилась. Врет. Вон выражение лица растерянное и беспомощное, а выглядит… пижамка, тапочки, растрепанные волосы, припухшие глаза и черное пятно на щеке. Где она вымазаться успела? Яков, рыцарь наш вольнонаемный, пятно вытер и пальцы понюхал, сейчас про улику скажет.

– Мне просто показалось, будто… будто Нику увидела.

– Бре-е-ед, – констатировала Лизхен, зевая. Ильве молча кивнула, Топочка – ну вот, и она тут объявилась, тихо заметила:

– Ника ведь умерла.

– Умерла, – громко произнес Яков. – А поэтому мы имеем дело с обычным ночным кошмаром… или лунатизмом. Правда?

Дуся послушно кивнула. А ведь врут. Не в лунатизме дело и не в кошмарах, только, господи, кто бы знал, как мне надоело вранье!

Дуся

– Значит, Нику видела? – поинтересовался Яков, когда остальные разошлись. Взяв меня под локоть, потянул за собой. – Нечего тут стоять, простынешь. Ну и что она сказала?

– Что я умру.

– Умрешь, значит? – остановившись на пороге своей комнаты, Яков гостеприимно распахнул дверь и велел: – Заходи. Давай, давай, все равно у себя не уснешь. Обещаю на честь девичью не покушаться и вообще вести себя прилично.

Комната Якова ничем не отличалась от прочих. Обычная гостевая, каковых в доме много, несмотря на то что гостей Гарик не очень-то жаловал.

– Садись вон или ложись. Рассказывай, как все было на самом деле.

Пришлось подчиниться, тем более что если кто мне и поверит, то Яков. И возможно, даже не сочтет сумасшедшей.

– Вот, значит, как. Интересно, – сказал он. – И тебе велено искать могилы? Что за могилы?

– Не знаю! Я ничего уже не знаю! Я…

– Ты сейчас вдохнешь, досчитаешь до десяти, потом выдохнешь, закроешь глаза и заснешь.

– Почему?

– Потому что я так сказал. И потому, что на завтра ты мне нужна бодрая и способная думать.

Завтра наступило быстро, выдалось не по-сентябрьски морозным и ясным. Небо, разрисованное облаками неправдоподобного бледно-лилового цвета, в котором жухлая трава казалась нарядно-желтой, да и весь прочий мир изменился, вывернулся наизнанку, приобретя черты чуждости и волшебства.

Ночное происшествие поблекло и теперь виделось мне глупостью и игрой воображения, просьба же Якова, несколько странная, обрадовала возможностью уехать из дому. Впрочем, тут же появилась мысль, что уехать я могу в любой момент и для этого не нужно чужих просьб, достаточно лишь собственного желания.

Тем не менее мыслями я все еще была в доме Громова, хотя окружающий пейзаж постепенно вытеснял тревогу своей мягкой сюрреалистичностью. Черная дорога, узкая и прямая, проходила через парк, деревья казались белыми из-за инеистого налета, белыми звездами выделялись кленовые листья, примерзшие к асфальту, белыми были и последние астры в узеньких линейках клумб, белым призраком возвышалась статуя девочки с горном. И только небо по-прежнему оставалось блекло-лиловым, с жемчужным пухом облаков и рыжим шаром солнца.

Ворота были открыты, стоянка пустовала, и только рыжий пес неизвестной породы вяло тявкнул в мою сторону. Здесь стерильной зимней белизны чуть меньше – выделялись желтые стены здания и красная черепичная крыша, синими кирпичами выведены ровные круги клумб, сине-зелеными колючими лапами пластались по земле декоративные туи.

– Вам кого? – поинтересовалась женщина в халате и красной косынке. – Вы из родственников будете?

– Из друзей родственников. Мне бы со Святской увидеться, я от дочери. – Собственная ложь показалась неуклюжей, но женщина расплылась в улыбке, махнула в сторону здания и ответила:

– Пятнадцатая палата.

Этот мир, в отличие от прошлого, оставшегося за воротами учреждения, был в зелено-золотых тонах. Искусственное лето в узоре березовой листвы на обоях, в тяжелом малахите покрывала, в прозрачном стекле вазочек с пластмассовой сиренью.

– Вы от Лизоньки? – женщина сидела вполоборота, пристально разглядывая отражение в зеркале трюмо. Халат, также зеленого цвета, выгодно оттенял ярко-рыжие волосы, прихваченные атласной лентой, на запястье блестел золотом браслет часиков, длинные пальцы сжимали сигарету. – Что ж она не предупредила? Нехорошо… передайте, пусть в следующий раз обязательно предупредит о визите, ведь женщине нужно время подготовиться, чтобы выглядеть хорошо. Женщина ведь должна хорошо выглядеть, верно?

– Верно.

Столик перед Святской был уставлен баночками, флаконами, склянками, коробками и тюбиками.

– Лизонька следит за собой? Она красивая девочка, а красоту нужно беречь. – Она погрозила пальцем и, ловко сковырнув крышку с коробки, вытащила оттуда розовый шар пуховки. Небрежно коснулась щек, лба, подбородка, шеи… Меловое облачко пудры осело на шелковой ткани, но женщина этого не замечала. Бросив пуховку на пол, она потянулась к черной баночке с этикеткой известной косметической фирмы, зачерпнула горочку розовой массы и, растерев в ладонях, похлопала себя по щекам.

– Я всегда ей говорила, что женщина должна быть красивой… всегда говорила… обязательно красивой. Зачем жить, если некрасивая?

Она повернулась ко мне.

Узкое лицо, тонкий нос с ровными капельками ноздрей, высокий лоб и острый подбородок. Толстый слой белой пудры, алые пятна на впалых щеках, черные круги туши вокруг глаз и черное же пятно помады там, где должен был быть рот.

– А вот вам, – строго сказала Святская, – жить не надо. Вы некрасивая. Передайте Лизоньке, пусть в следующий раз предупредит. Я хочу подготовиться.

Уходила я в отвратительном настроении. Ощущение такое, будто увидела изнанку чужой жизни, и теперь, отягощенная знанием, совершенно не представляла себе, что с этим делать. Мне было жаль и Лизхен, и ее сумасшедшую мать, которая отчаянно пыталась быть красивой, и себя, потому что слова этой женщины звучали страшным эхом полученного ночью предсказания.

– Дуся, возьми себя в руки, – сказала я себе. То же самое посоветовал и Яков.

Топа

Выбраться из дома тайком оказалось не так и сложно. Все или спали, или разошлись по комнатам. Главное, внизу не было никого, кто бы пристал с вопросами. Вопросов Топочка боялась.

– Мы справимся, – шепнула она Тяпе, та завертелась в руках, заюлила, но голоса, к счастью, не подала.

На улице было прохладно, ступеньки влажно поблескивали растаявшим льдом, а на траве еще серебрился иней. Топа поежилась и испытала острое желание вернуться – холодно ведь, и Тяпу простудить можно.

– Мы справимся, – повторила Топа, спускаясь с лестницы. – У нас все получится…

На самом деле пройти получилось всего метров двадцать, сзади долетел звук шагов, торопливых и поэтому, как показалось, раздраженных. Миша всегда раздражался, когда куда-то спешил.

– Ну и как это понимать? – строго поинтересовался Яков Павлович. – Куда это ты решила сбежать?

– Я не сбегаю.

– Именно что сбегаешь. Собаку куда денешь? В приют?

– В-виктор на время взять обещал, – выпалила Топа и поняла, что попалась. – Я… я не то сказать хотела.

– А мне кажется, что именно это. Значит, вы с ним не о любви, а о собаках говорили?

Топочка кивнула и с некоторым облегчением подумала, что с планом теперь не выйдет. Наверное, жаль, потому как теперь не совсем понятно, что делать дальше. И наверное, хорошо, потому как умирать было бы страшно.

На третий день, когда он почти привык уже и к виду из окна, и к запахам, и к тягучему времени, когда происходящее вокруг смутно и небеспокойно, Вадима препроводили в знакомый уже кабинет, где, кроме Владислава Антоновича и знакомого уже подполковника, на стуле со скованными руками сидел Димка.

– Добрый день, присаживайся, – по-свойски поздоровался следователь и указал на стул у стены. Димка же и не повернулся. Бог ты мой, какая нелепица, да разве ж можно на Димку подумать? Шестнадцатилетний шалопай, бестолковый и бесполезный, взятый в экспедицию в силу своего с Игорем родства – то ли племянник, то ли троюродный брат, он значился в табеле разнорабочим, но работать не особо любил.

– Я… я не виноватый… раскопали они… да, они раскопали, а я при чем? Я ж так, я только на каникулы сюда… мамка говорит, едь с дядькой, мир посмотришь, а он – что в экспедиции клево. А тут не клево совсем. Тут жарко, и песок, и помыться никак, и жрут какую-то гадость, и в город не выйти.

Ломаный басок, местами взлетающий до визгливого дисканта, заполнял комнату, и Вадим замер, затаив дыхание – не спугнуть бы, не отвлечь случайным звуком, видом своим. Но Димка, казалось, ничего вокруг и не замечал.

– Я сразу свалить хотел, только Свищин не отпустил. Сюда пришли, а местные работать не дают… и правильно, им лучше знать, можно тут копать или нет, только ж Свищину не докажешь. А потом другое место показали, ну и все, началось.

Он мотнул головой, откидывая с глаз отросшие волосы.

– Что началось?

– Страшно. Я ему говорил, нельзя, а он мне – дурак, ничего не понимаешь, наука это. Кости… кости и опять кости… целые ящики костей, с номерочками, какая наука? Нельзя было трогать… нельзя… они во сне, глаза закрываешь, а руки тянут… я убегал, убегал, убегал… а как убежать?

– И вы снова просились уехать? – мягко уточнил Владислав Антонович.

– Просился. Каждый день просился, а он – нет. Беситься начал. По морде заехал.

– Когда это случилось?

– А когда вот он свалил, не выдержал, – полные губы Димки расползлись в улыбке. – Я сразу понял, что он тоже их видит, только ему было куда ехать, а мне?.. У меня денег нет, заплатить нечем, а без денег к этим уродам не сунешься. Я обречен был, понимаете?! Я думал, теперь хоть до Свищина дойдет, раз дружок его сбежал, то и ему самому пора манатки собирать. А он в стойбище поперся, уговаривать, вернулся осатанелый, на меня наорал и по морде заехал.

– И тогда вы решили убить?

– Да. Я третьи сутки не спал… а еще семь дней? Как без сна? А если заснуть – догонят.

– Нож где взяли?

– В палатке, в его вот вещах. Я не думал, что на него решат, я… я просто искал нож и вспомнил, что видел у него. Красивый.

– А почему молчал, что ты его? Почему не признался?

– Ну… вы все равно этого загребли, я и подумал… я не нарочно, я уехать хотел, а мне не давали. Зачем не давали? Это они, они виноваты… раскопали… говорил – не копайте. А они… всадники идут, догонят скоро. И тебя догонят! И всех вас!

Спустя два дня Владислав Антонович, добравшись до лагеря, сухо сообщил, что подозреваемый, оказавшийся человеком неуравновешенным, покончил жизнь самоубийством в палате психбольницы, куда его направили на обследование.

Тогда же состоялся последний разговор Вадима с этим чужеватым степям, но все ж таки сумевшим, как оказалось, вписаться в сложный их мир человеком.

– Да, я сразу понял, что это – не ты. – Владислав Антонович курил, но пепел стряхивал в кулечек, свернутый из промокашки. – Все-таки маловероятно, что ты бы ночью, верхом, попер за двадцать километров, только чтобы перерезать горло собственному товарищу собственным же, прошу заметить, ножом.

– Тогда почему?.. – вопрос этот, мучивший с того самого дня, как Вадим узнал правду, вырвался-таки. Вышло истерично и несолидно. И Владислав Антонович не отказал себе в удовольствии усмехнуться, снисходительно так, понимающе.

– А потому, что нож, как ни крути, твой, его многие опознали. И про ссору вашу тоже сказал не один человек, и про то, что покойный тебя уволить грозился.

– Я и сам уволюсь.

– Дело, конечно, твое… по мне, так вообще несерьезное это занятие, археология. Копаете тут, портите людям настроение, местных будоражите. А ради чего? Вот зачем мне, скажи, знать, как и что носили двести лет назад? Триста? Полтыщи? Что от этого лично для меня переменится? Ничего. А вот оттого, что я убийцу нашел, лично для тебя переменилось многое.

Слова Владислава Антоновича были обидны еще оттого, что Вадим силился найти возражения, опровергнуть и, как не раз бывало прежде – разговор-то не нов, – поразить противника аргументами, но те не находились. Да и Громов дожидаться оправдательной речи не стал, стряхнул с сигаретки серый пепел, затянулся и продолжил:

– Так вот, я знал, что ты не убийца, но не знал, кто убийца. Значит, надо было понаблюдать… желательно так, чтоб и вблизи быть, и не спугнуть. Ну, я и собирал против тебя показания и до всех довел, что ты это, больше некому. Согласились, подуспокоились, говорить начали, ну, мальчишка и проговорился…

– Как?

– Какая тебе разница? Мелочь, пустячок. А дальше просто, чуток надавить – и раскололся…

– А если б не раскололся?

– Если бы да кабы… – Владислав Антонович поглядел вверх. – Раскололся бы. Тут, дорогой мой, дело такое… место-то вы для копанья и вправду не очень хорошее выбрали.

– Духи?

– Какие духи, товарищ ученый! Что вы все прям как дети! То ни во что не верите, то во все и сразу. Тут проще все, обыденнее. Тут, – Владислав Антонович топнул ногой и, замолчав, прислушался, – под землей карстовые полости, заполненные газом, который время от времени прорывается на поверхность.

– Что за газ?

– А мне откуда знать? В соседнем районе пару лет назад скот потравился, с сотню голов полегло, и пастух… с ума сошел. Стрелять по овцам начал. А потом и сам застрелиться попытался, не до смерти, правда, но в больничке он все про всадников рассказывал, про то, что духи смерти поднялись, быть беде… Ничего, как-то обошлось. Так что, – Владислав Антонович хлопнул по плечу, – отправляйтесь-ка вы домой, отдохните, а работу и вправду поменяйте, ну ее, историю это, торговлей вон займитесь лучше, а то в магазине сигарет нормальных не купишь.

– Так, значит, газ? Из-за газа все? Мы раскопки начали и вскрыли…

– Вот именно. Начали и вскрыли. И надышались.

– А почему тогда остальные… почему они здоровы?

– А кто сказал, что здоровы? Да все ваши на последнем издыхании работают, а пущего спокойствия ради вот вам и предписание, – Владислав Антонович из внутреннего кармана пиджака достал конверт. – В семьдесят два часа свернуть лагерь и всем пройти диспансеризацию. Так-то, товарищи археологи, докопались.

Вадим взял конверт, но вот удивительно – ни сказанному, ни написанному на бумаге он не верил. Ему хотелось задать еще вопрос, точнее, вопросы. К примеру, отчего это предписание появилось только теперь? Почему Владислав Антонович, догадавшись об опасности, не поспешил предупредить? Ведь промедление могло привести к ужасным последствиям. Почему отравился Дима, который меньше всего времени проводил в раскопе? И сам Вадим, который хоть и работал, но не больше, чем другие? И почему Дима говорил про всадников? Если кошмары вызваны отравлением, вряд ли они могут быть настолько одинаковыми.

– Послушай, товарищ, – Владислав Антонович, верно, догадавшись о вопросах, терзавших его бывшего подследственного, вдруг разозлился. – Ты просто сделай, что говорят. Подумай, тебе с родными объясняться, ты им тоже про духов рассказывать будешь? А начальству своему институтскому?

И он был прав. Вадим, кляня себя за трусость и слабоволие, проглотил вопросы, попрощался вежливо и позволил себе обрадоваться, только когда пижонистая «Нива» окончательно растворилась в облачке подымаемой ею же пыли. А потом исчезло и облако.

Новость о свертывании лагеря приняли спокойно, с самого начала этого подспудно ждали, потому сборы были быстрыми. Единственный вопрос, который осмелились задать Вадиму, был им предугадан:

– Так, значит, в газе дело?

– Да, – подтвердил он. – В газе.

То же самое он ответил и Ивану Алексеевичу, решение о встрече с которым далось нелегко. Вероятно, будь Вадим менее благодарным человеком, сумей он позабыть об оказанном некогда гостеприимстве, то нашел бы предлог, чтоб отказаться от мысли об этом, пусть и недолгом возвращении. Но не сумел, не позабыл, не отказался и, вдохнув полной грудью знакомую тепловатую вонь юрты, обрадовался вдруг тому, что он все же хоть в малости отличен от других.

– Появились, значит, – голос Ивана Алексеевича не сохранил и доли былой силы, он дребезжал, сипел, как и положено стариковскому, и было видно, сколь тяжело даются бывшему профессору слова. – А я уже и не чаял, признаться. Рассказывайте.

Вадим рассказал. И про карстовые полости, и про газ, и про скот павший, и про свищинского племянника, который оказался особенно чувствителен к выделениям, верно, оттого, что был человеком несерьезным и образ жизни вел далекий от здорового.

– Газ… это они хорошо придумали, с газом, – Иван Алексеевич хитро усмехнулся. – Только сами вы, милейший, неужто поверили? Впрочем, не отвечайте, мне-то это ни к чему, я-то знаю, как оно было на самом деле, а очередная ложь, которую человек выплетает, потому как сил взглянуть на правду нету, мне неинтересна. Вот так-то, милейший.

От трубки в его руке расползались нити дыма, длинные, белесые, похожие на усы сома. Они казались живыми, и вдруг подумалось: стоит им коснуться тела, как обовьют, свяжут неведомыми пока обязательствами, неданными обещаниями. И Вадим, смущаясь и стыдясь, отодвинулся.

– Вам следует бросить курить.

– Зачем? Чтобы прожить чуть дольше отведенного срока? Я и так превысил его намного и устал… Помните, вы спрашивали о том, что же такого мы увидели в разрытом кургане? И кем были люди, в нем похороненные? И что за статуэтку оставили мне? Пожалуй, теперь я готов ответить на ваши вопросы, хотя сомневаюсь, что ответы вас удовлетворят, вероятнее, они лишь убедят в моей старческой неполноценности и склонности к суевериям.

Иван Алексеевич крикнул что-то гортанное, и в юрте тотчас возник мальчишка, состоялся короткий разговор, ни единого слова из которого Вадим не понял, и мальчишка исчез, чтобы вновь появиться с коробкой из лакового дерева, каковую держал с явным трудом и почтением. Ее он поставил у ног Вадима, глянул, как показалось, недобро и сгинул.

– Открывайте, не бойтесь, – велел Иван Алексеевич.

Открывать Вадим не торопился, разглядывал: покатая крышка с мелкими трещинками местами повытерлась, местами же блестела лаковой корочкой, по бокам сохранились следы орнамента, но нечеткого, неряшливо нанесенного. Что там внутри? Легендарные сокровища? Или какая-нибудь чепуха, принятая за таковые по недоразумению?

Заранее расстроившись, Вадим откинул крышку. Внутри, на сложенной в несколько раз ткани, лежала статуэтка. Небольшая, сантиметров десять высотой, укрепленная на белой каменной пластинке, она изображала сидящего человека, очень тучного и очень довольного. Толстые круглые щеки, полные губы, складки на короткой шее и скрещенные на шарообразном брюхе ладошки. Он был смешон, он был странен, он был тяжел.

– Золото, – подсказал Иван Алексеевич. – Полагаю, цельнолитой, а подставка, если не ошибаюсь, – нефрит. Но в общем-то сие – сугубо мои догадки, как понимаете, никаких подробных анализов не проводилось, да и вам не советую.

– Почему?

– Ну… боги не любят, когда люди принимаются их изучать.

Бог? Нет, человечек не походил ни на одного из известных Вадиму богов древности, не было в нем мистичности египетского пантеона, не было естественной, человечной красоты древнегреческого или римского, не было и некоторой тяжеловесной корявости славянских идолищ…

– Однажды, давным-давно, во времена, которые столь же далеки, сколь и сказочны, – начал Иван Алексеевич, – жил-был грозный хан. Богат он был, грозен, но вот приключилась однажды беда, занемог, и не телом – духом, или душой, как сказали бы сейчас. Прокляли ли его враги, либо же боги, видя силу человека, завистью воспылали и послали проклятие, но поселилась в сердце его тоска черная, и не знал хан, как побороть ее.

– Сказка?

– Легенда. Однажды, когда совсем уж отчаялся хан, было ему видение искать ту, которая сердце его хранить будет и душу излечит. И повелел хан привезти женщин. Были явлены ему красавицы многие, дочери богатых да знатных воинов, но не дрогнуло сердце… и были тогда явлены те, кто не красотою – умом славился, но вновь не отыскалась средь них желанная. И были явлены тогда все дочери народа степного, от новорожденных до старых, от распрекрасных до хромоногих да косых. А еще наложницы да рабыни…

– Среди которых он и увидел ту, которую искал.

– Верно, – согласился Иван Алексеевич. – Увидел. Среди тех, кого для торга отобрали.

– Золушка, – история не впечатляла, потому как не могло этого быть. Вадим точно знал, сколь жестоким был тот, прошлый мир, память о котором хранила земля. И не оставалось в нем места для сказок о великой любви, кроме тех, что песенники выдумывали народу на потеху, и, верно, не сказали они, что жен у хана того превеликое множество имелось, а наложниц еще больше, не говоря уже о рабынях да случайных девках.

Растянулись в загадочной усмешке губы Толстого Пта, и потеплел он, потяжелел, что и вовсе невозможно было. А Иван Алексеевич продолжал рассказывать, неспешно, серьезно, будто и вправду верил.

– Хрупка она была, как первый лед, но нравом весела и душою светла, о чем говорил с ней хан – неведомо, но в тот же вечер откупил ее у хозяина, именем новым назвал и женою сделал. И отступила от него тоска, прежним стал, и решили тогда многие, что, верно, сильная она колдунья, раз сумела отогнать злых духов и хана спасти.

– Полюбили?

– Уважать стали, как уважают людей сильных. А она собрала солнечный свет, конский топот, слух совиный, шелест трав и золото, потому что некоторые вещи можно лишь золотыми оковами удержать. И сделала из золота оберег такой, который от семижды семи бед уберег бы…

– Иван Алексеевич, извините, но…

– Не извиню. Хватит перебивать, думаете, милейший, мне просто вот так говорить? Я устал, я уйти хочу, но не хочу давать вам в руки то, что вы в силу глупости врожденной либо же по недостатку знаний испортите. Так что будьте любезны дослушать, а дальше – сами думайте, как и что, вам решать.

Иван Алексеевич закашлялся и кашлял долго, сипло, тяжело, так, что сразу стало понятно – недолго ему осталось. Чудо, сколь упрямо цепляется за жизнь это дряхлое тело.

Иван Алексеевич замолчал, взгляд его был устремлен на толстого человечка в руках Вадима, тот же, даром что с закрытыми глазами, казалось, тоже смотрит, но не сердито – успокаивающе.

– И луна прошла, и другая, и третья… и радовался жизни хан, и не старел, в глаза жены своей глядя, и та хорошела день ото дня, на мужа любуясь. Но была их любовь многим костью в горле, упреком и укором, особенно брату ханову, который власти желал, а не имел.

Глупая история, очередная сказка, каковых у каждого народа найдется много, и оттого слушать скучно, а не слушать – невежливо. Не зря же Иван Алексеевич старается.

– И собрал тогда он многих воинов, сказав – не станет Унура, над вами буду. Согласились воины – по сердцу им был грозный и не по сердцу влюбленный. И нашел тогда брат ханов ведьму-шаманку, которая с ночными духами якшалась, младенчиками их прикармливая, травами да кровью невинной приваживая. И жила ведьма в доме, из костей вороньих сложенном, сухими травами перевитом, гнилушками освещенном и на четырех черепах человечьих поставленном. Встретила она брата ханова лаской, поставила на стол миску с мышами да жабами печеными, кувшин с кровью змеиной да кубок из глины, на прахе замешанной. «Ешь, – говорит, – пей, будешь мне добрым гостем, а откажешься… духов по следу пущу». Испугался брат ханов, потому что страшное это дело – духи ночные, неупокоенные. Пустит их ведьма по следу, и пойдут духи, полетят быстрее коня, легче стрелы, и сядут на плечи, и терзать будут, пока человека живого за собой в призрачный мир не притянут.

Вадим вздрогнул, сразу вспомнились всадники, что во снах приходили, сразу вернулись сомнения, о которых он и позабыл уже, потому что, сомневаясь, должен был бы искать иного объяснения, а следовательно, и верить в возможность невозможного.

– Не решился брат ханов колдунье перечить, съел все и выпил, как есть. Обрадовалась старуха и от радости этой обещание дала – любое пожелание гостя исполнить. И попросил тогда негодный извести прекрасную Туяацэцэг, а с нею и брата своего. Пуще прежнего обрадовалась колдунья, потому как ничего не любила больше, чем зло творить. И сказала она: «Будет по-твоему, возьму я бубен глухой, из шкур человечьих натянутый, заиграю в дудки костяные, скажу слова заветные, и не станет ни хана, ни жены его. Но только и ты мне помочь должен: есть у Туяацэцэг оберег, от семижды семи бед обороняющий, возьми его да проковыряй дырочку, чтоб сбежали из оков золотых свет солнечный, конский топот, слух совиный и шелест трав. Беззащитна она будет, и муж ее с нею».

Золото в руках похолодело явственно, будто остывало изнутри. Вадим, торопясь избавиться еще от одной странности, положил фигурку в короб.

– И сделал брат ханов как велено, украл он оберег золотой да высверлил в ухе дырочку махонькую, но и ее хватило, чтоб силы чудесные, в золоте запертые, ушли… и трех дней не прошло, как свалился с коня хан, насмерть расшибся, а без него и Туяацэцэг жить не осталась, за мужем ушла. И было брату ханову радости, да только недолго, потому как сколько человечьей жизни ни тянуться, все в смерть уйдет. И новый хан умер, а с ним сто по сто всадников от болезни неизведанной сгинуло… этот мир оставило, а к тому добраться не сумело. Так и бродят они, неприкаянные, сторожат покой Унура и жены его, не имеют сил следом пройти… оттого и злятся на живых, след их ищут, как найдут – с собою тянут. Такая вот история.

Обыкновенная история, сказка о любви, приправленная предательством, обманом и возмездием. Но как сказать об этом, не обидев Ивана Алексеевича, который до того сжился с местными легендами, что и сам в них поверил.

Об этом думал Вадим, глядя на покруглевшую луну, на россыпь звезд, которые, почти как иней, сплелись прозрачными лучами, удерживая сетью небо. Дым костров, запутавшись в высоких травах, плыл облаком тумана.

Об этом – и еще о том, что здесь, в степях, душе свободно, как никогда прежде, что если тут остаться, то свобода эта будет всегда, и ведь не держит ничего в Москве, ну да, работа, друзья, родители, к которым дважды в месяц заглядываешь, чтоб выдать очередную порцию рабочих пустяков, пожаловаться, похвастаться, просто исполнить долг.

Надоело.

Ветер раздирает туман на космы, ветер шепчет, что не нужно уходить, и чудится – то ли плачет, то ли поет красавица Туяацэцэг, и горечью сухого дыма отвечает ей хан, и молчаливо вздрагивает земля под копытами призрачной стражи… Все-таки он уснул, на улице, у костра и, очнувшись утром от холода, долго силился понять, что из увиденного было лишь сном, а что – и вправду было. Но прежние мысли остаться казались невероятно глупыми, а связи, которые он готов был порвать с такой легкостью, – нерушимыми.

Ко всему еще просьба Ивана Алексеевича, данное обещание исполнить все в точности, и золотая статуэтка в лаковом коробе, которую предстояло каким-то образом переправить в Москву.

Яков

Вот и с этой прояснилось. Топа говорила быстро, сбивчиво, то заглядывая в глаза, то, наоборот, отворачиваясь, стесняясь рассказа. Впрочем, здесь с самого начала все было очевидно.

– Что теперь будет? – спросила она и замерла в ожидании ответа. – Меня посадят, да?

– Нет.

– А Мишу?

– Не знаю. – Я соврал, знал, что не посадят, хотя бы потому, что Топочка в жизни не согласится предать брата. А значит, все останется так, как есть.

– Я не хочу больше жить с ним, – доверчиво произнесла она. – Я буду жить здесь. Я ведь имею право, да? На одну шестую дома?

И что ей сказать? Я не ответил ничего, тем более что следовало поспешить, на сегодняшний день оставалось еще несколько нерешенных дел. Один звонок Ленчику, чтобы поторопить, одна поездка в город, чтобы уточнить кой-какие детали.

Это место было злым: серые высотки жались друг к другу грязными боками, крыши щетинились антеннами, тускло блестели окна, воняло дымом и тухлыми яйцами. И запахи, слабые, но отвратительные, вполне гармонично дополняли окружающую действительность. Нужный дом, нужный подъезд, здесь вонь иная – кошачье-человечья, резкая и пробивающая до слез. Нужный этаж, обшарпанная дверь и подпаленная кнопка звонка.

Дребезжащая трель на мгновение взорвала тишину и тут же смолкла. Дверь открыли.

– Че надо? – Женщина, стоявшая на пороге, была пьяна и грязна. Облезло-лилового цвета волосы, распухшее лицо со щелочками глаз, разбитые губы, морщинистая шея с зобом отвисшей кожи. – Че надо, говорю?

Я протянул удостоверение детектива, и женщина, скользнув по нему рассеянным взглядом, поинтересовалась:

– К Митьке? А хрен тебе, а не Митьку! – Скрутив фигу, она попыталась сунуть ее в лицо, но от движения едва не упала. – М-мент поганый!

– Я по поводу Вероники. – Я придержал женщину за локоть и, толкнув обшарпанную дверь, шагнул в коридор. Узкий и грязный, захламленный картонными коробками, пакетами, тряпками, он вонял мочой и кошатиной.

– А кто такая Вероника?! Митька! Опять ты, урод, по бабам… я тебе говорила! Я предупреждала!

Дамочка живо ринулась куда-то в глубь квартиры, тут же донеслись крики, визг, звон разлетающегося стекла, вой…

– Тварь неблагодарная!

– Заткнись, дура! – визгливый фальцет. – Сеструха она!

– Звиняй, мужик, – сказал Митька пятью минутами позже на крохотной кухоньке, все жизненное пространство которой занимала школьная парта, пяток стульев, обшарпанный до невозможности холодильник и три больничные тумбочки. Сам хозяин был невысок, щупловат и умилительно нетрезв.

– Машка ревнивая. Баба, ну чего с нее взять? – философски рассудил Митька, отхлебывая из бутылки, которую при мне же достал из тайника, оборудованного за мусорным ведром. Судя по этикетке, внутри плескался портвейн «Вечерняя заря», судя по запаху – спирт, причем не этиловый.

– Так чего тебе надо-то?

– Про сестру расскажи.

– Про Верку?

– Веронику, – на всякий случай уточнил я.

Митька крякнул, отхлебнул из горла и, облизавши губы, буркнул:

– Ну так и говорю, про Верку.

– Верка твоя – тварюка неблагодарная! – взвизгнула давешняя дамочка, но на кухню высунуться не решилась.

– Сама такая! Сеструху не трожь!

– А я говорю – тварь! Была б сестрой, небось позаботилась бы, а она – хвостом фьють и умотала, шалавища!

– Дура баба, – беззлобно заметил Митька. – Завидует.

– Кто завидует? Я завидую?! – Машка протиснулась на кухню и обутой в тапку ногой пнула мусорное ведро. Оно подпрыгнуло, но не перевернулось, только внутри жалобно звякнули пустые бутылки. – Она хоть раз, хоть разочек тебя навестила? Пришла? Сказала, возьми, дорогой братик, денежку, полечись? Другие-то о родичах заботятся, а Митенька – сиротка, – она обняла его, погладила по плешивой голове. – Никому-то, кроме меня, не нужен… помрет завтра, как хоронить?

– Цыц, дура! Иди вон… в магазин сходи. Мужик, может, того, за встречу? С хорошим-то человеком и посидеть бы по-хорошему?

Во взгляде читалось сомнение – гадал, дам или не дам на бутылку. Дам, сугубо ради того, чтоб поговорить спокойно. Предложенные деньги Машка приняла с достоинством, даже поинтересовалась, чего брать. Потом, так же неторопливо, видимо опасаясь пропустить интересное, собиралась, Митька же молча дохлебывал портвейн и сожительницу не поторапливал. Только когда громко хлопнула входная дверь, важно произнес:

– Ты, мужик, правильно сделал, что бабу спровадил. Машка-то огонь, помолчать не могет. За то и люблю. Любовь – она ж самое главное в жизни.

Я согласился.

– А что про Верку, тут она права… да… была у меня сестра, и не стало сестры. Вот чего с людями деньги творят! А ведь я ее, махонькую, вот такусенькую, – Митька приподнял ладонь вровень с партой, – в школу водил, учиться помогал… а оно вон-то как… выросла и все, сгинула.

– Когда сгинула?

– Давно… ох давно… замуж вышла… за богатого… за старого и богатого, – уточнил Митька, всхлипывая. – Продалася… я к ней по-хорошему пришел, одолжиться, а она вон выставила. Родного брата!

Эти пьяные излияния были совершенно бессмысленны, даже начал жалеть, что пришел сюда. Впрочем, в теорию вполне укладывалось.

– Но ниче, отлились кошке мышкины слезки! Бросил ее хахель, выпнул, шалавищу… я ей тогда знаете чего сказал?

– Чего?

– А то и сказал, – Митька ударил рукой в грудь. – Берись, Верка, за ум. Выучись. На продавщицу. Работать иди. А она мне – не твоего ума дело… и что? Чем все кончилося? Шалавой стала… по рукам пошла. Мне все мужики во дворе говорят, Митька, мы тя уважаем, но сеструха твоя – шалава и шалавник держит. Чужим передком копеечку гребет… беззаконная. Я бы ей сам в глаза плюнул, если б увидел.

– То есть Верку ты не видел?

– Нет.

– Откуда тогда знаешь?

Митька моргнул, всхлипнул, выпятил нижнюю губу и сердито пробурчал:

– Твое дело какое? Знаю, и все… мужик один сказал. Пришел и тоже поначалу выспрашивать начал, как да что, я ему по честности и рассказал. Дескать, люблю сеструху, в школу ее вот таку-у-усенькую водил, учиться помогал. А она взяла и бросила. Не нужон стал, значится.

Он снова сбился на воспоминания. Пришлось поторопить.

– А что за мужик?

– Так я что, у гостев документы выспрашиваю? – окрысился Митька. – Я у тебя ж не выспрашиваю. И у него тож. Хороший мужик. Бутылку принес. Сказал, чтоб Верку поприжал. Раз я старший, то мне в семье и командовать, нехорошо, когда сеструха шалавником заведует. Я б и поприжал. Я ж тоже понимание имею, да только не успел.

Митька громко всхлипнул.

– Померла Верка… что, не знал? – Пьяные слезы крупными горошинами покатились по лицу, застревая в черных редких волосках куцей бородки. – Нету ее больше, нету-у-уушки. Один я остался, бедолажный, один век вековать буду. Вчерась звонят, приходи, говорят, забирай хоронить. А как хоронить, когда денюжки не-е-еету? Когда ни копейки, ни копеюшечки, только милостью божьей и живу?

– От нее квартира осталась, продай и похорони.

Теперь можно было уходить. Все, что хотел узнать, я узнал. И даже немного больше того, что хотелось.

– А ты наглый, да? – Митька поднялся и рванул на груди рубаху. – Хорош чужое делить? Командовать? Бу-буржуин! Мне батька говорил, гляди, Митенька, вона они, буржуины, только и могуть, что советами кормить, а сами на рабочем горбу сели и сидять! У-у-уу… сволочи! Разворовали страну!

Выбравшись из подъезда, я с наслаждением вдохнул воздух. Вернуться и в душ, смыть эту мерзость.

Ворона, расколупывавшая пакет с остатками еды, повернулась в мою сторону и, раззявив черный клюв, хрипло каркнула.

Ильве

Крошечный телефон выскользнул из ладони и упал на ковер. Вот так, плохая примета, дурной знак… впрочем, я никогда не была суеверна.

Господи, но когда я совершила ошибку? Когда выбрала неправильно?

Телефон лежит. Простое действие, наклониться, поднять, пробежаться по клавишам, набирая знакомый номер – я ведь помню, столько лет прошло… вот именно, что много. Димка десять раз мог сменить работу, и мобильник, и адрес, и жизнь, в конце концов, обзавестись семьей, детьми… а Роман как же? А я? Впервые в жизни не знаю, как поступить.

Тогда, после встречи с Нелли, знала – развестись и избавиться от опасности скандала, если этой сумасшедшей придет в голову подавать в суд. Алименты на ребенка никто бы не отнял, а положение супруги Громова… да никогда я им не дорожила.

Папа, папочка, ты же всегда говорил, что все поддается расчету, я тебе поверила… а ты просто боялся жить, не считая. И я теперь боюсь, но я сильная, я преодолею страх.

В трубке гудки, долгие, тревожные, и я замираю, готовая в любой момент нажать на клавишу отбоя.

– Алло? Здгаствуйте, я вас знаю? – Димка полон оптимизма и радости. И мне неудобно разрушать его уютную жизнь, но прежде, чем успеваю испугаться, говорю:

– Привет, Дима. Это Ильве.

Яков

Очередной ужин в ознаменование прошедшего дня, вполне удачного. Ну, и на вечер у меня большие планы.

– Яков Павлович, – начала было Ильве, осеклась, махнула рукой – жест вышел нехарактерно небрежным. – Яков, может быть, вы нам что-нибудь да расскажете?

– Завтра утром. Обещаю.

– А что изменится? – Дуся смотрела в тарелку, вилкой размазывая пюре, есть она почти не ела и выглядела еще более несчастной, чем накануне. Может, не следовало отправлять ее в приют? Впрочем, следовало, для ее же пользы, лекарство сладким не бывает.

– Многое, – пообещал я. – Если вообще не все.

Не поверили, но испугались. Побледневшая Алла, съежившаяся Лизхен, замершая Топочка и по-прежнему задумчивая, погруженная в собственные мысли Ильве.

– Имеется условие. После десяти все спать и никто из комнаты не выходит. Ясно?

– Яков, – строго спросила Дуся, отодвигая тарелку, – я надеюсь, что ты отдаешь себе отчет, что…

Отдаю. Наверное.

Сумерки быстро сгустились до дегтярной черноты, в которой тусклыми желтыми пятнышками виднелись фонари, расставленные по периметру дома. Если долго вглядываться, можно будет различить и силуэты деревьев, и даже человека, который приближался к дому короткими перебежками, то и дело замирая и оглядываясь. За окном заухало по-совиному, в стекло ударился камешек, потом еще один, и только после этого зазвонил телефон.

– Ленчик, – пообещал я ласково, – я тебе, ироду, уши оборву.

– Джульетта, выйди на балкон, – пропел он шепотом. – Ромео уже здесь и жаждет попасть в будуар…

Спуститься на первый этаж, открыть окно, коротко свистнуть и мысленно обругать себя за глупость: можно было найти с десяток других, менее ковбойских способов проникновения. Но Ленчику понравилось.

– Круто, – сказал он, спрыгивая с подоконника. На белой краске отчетливо выделялись следы ботинок, и Ленчик, скривившись, вытер их рукавом. – А с чего вдруг тайны? Я есть хочу. И еще спать, я, между прочим, в отличие от некоторых, третьи сутки на ногах…

– Заткнись.

– Злой ты, шеф, – пробурчал он вполголоса. – Уйду я от тебя… слушай, серьезно, пожрать бы? Время еще есть. Точно знаю, что есть, ты ж у нас перестраховщик…

Времени и вправду было предостаточно. Стрелки на часах замерли на четверти двенадцатого, но погруженный в темноту дом казался по-ночному тихим и непривычно пустым. Сквозь высокие окна в кухню проникал лунный свет. Он же, разделенный полосками жалюзи и отраженный плиткой, искажал пространство. Ленчик, щелкнув выключателем, зажмурился.

– Слушай, ничего, что я? – запоздало забеспокоился он. – А если те, кого ты ждешь, увидят?

– На их месте я бы занервничал, если бы тут полный покой воцарился. А так… вышел человек покушать, может, Дуся, может, еще кто… Ты рассказывай давай. Выяснил чего-нибудь?

– Палыч, а тебе не говорили, что молодца сначала накормить и напоить надо, а потом секреты выпытывать?

– Кормись, поись, рассказывай. И, Леня, посерьезнее давай, времени в обрез.

Он кивнул, подвинул плетенку с печеньем и, подхватив одно, сунул в рот.

– У-у-уу, шеф, тут такая канитель, сказочная просто. А молочко есть? Не в кайф – овсяное без молока.

Убить бы его или хотя бы выпороть за наглость. Вместо этого я пробурчал:

– В холодильнике глянь.

– Нет, все-таки злой ты. Это потому, что влюбленный. Нормальные люди, влюбляясь, добреют, а ты наоборот. А потому, что объект твоей, Яков Палыч, влюбленности не состыкуется с принятым в обществе идеалом красоты, в результате чего ты страдаешь от внутренних противоречий, порожденных конфликтом сознательного и бессознательного.

– Молоко пей.

– Угу, – Ленчик пил прямо из пакета, нарочно, чтобы меня подразнить. И ведь злюсь же… как он сказал? Сознательное и бессознательное? Чушь собачья, да и не влюблен я, стар влюбляться.

– Ты, конечно, будешь все отрицать, – Ленчик слизнул белую молочную каплю с ладони. – Потому как полагаешь состояние влюбленности неподходящим к твоему возрасту и статусу, подрывающим твой авторитет в глазах подчиненных, ну и вообще по типу «а на фига оно мне». Только, шеф, ты не прав. Что нам говорил великий Фрейд? Нельзя противопоставлять себя своим желаниям, ибо это влечет за собой неудовлетворенность, в том числе и жизнью.

– Хватит ерунду молоть, по делу рассказывай.

– Вот, а неудовлетворенность жизнью ведет к раздражительности, которую ты, Палыч, будешь срывать на мне. – Ленчик поставил молоко на стол, плюхнулся на стул и вытянул ноги. Глаза полны мудрого сочувствия и печали, которая, впрочем, была в этом взгляде всегда, а потому особо и не впечатляла. – А если по делу, то… шеф, в твою неземную любовь проще поверить, чем в то, чего я тут накопал. Короче, садись и слушай страшную и жутко поучительную сказку. Жил-был на заре веков некий Иван Алексеевич. Хорошим он был человеком, ученым, историком и археологом, и вот однажды, году этак в тридцать третьем, отправился в экспедицию в шестнадцатую республику Советского Союза, то бишь в Монголию. Не один, конечно, спутники были… да сгинули.

– Куда?

– А вот это – вопрос сложный, – теперь Ленчик был серьезен. – Тут, в общем, запутано все, информации, сам понимаешь, кот наплакал. Вроде бы как поначалу там проблемы с местными возникли, те были против раскопок. Но Иван Алексеевич оказался существом упертым, один из курганов вскрыл, и удачно, между прочим. В описи (не спрашивай даже, чего мне стоило копию откопать) сто семьдесят три пункта золотых изделий, от колечек до статуй. Плюс в два раза больше серебряных…

– Интересно.

– Офигеть как интересно, особенно номер седьмой. Фигурка сидящего человека, выполненная из металла, предположительно золота, на подставке белого камня, предположительно нефрита. – Ленчик выразительно замолчал.

Вот, значит, откуда родом Толстый Пта, талисман и бог, игрушка стоимостью в миллионы, предмет зависти и обожания. Проклятье, ну ведь с самого начала было ясно, что статуэтка эта досталась отнюдь не законным путем, так откуда раздражение? Что сделал этот Иван Алексеевич? Украл? Но кража случилась чертовски давно. Что я вообще знаю о том времени?

– История только-только начинается, – Ленчик заерзал, устраиваясь поудобнее. – Короче, сгинула экспедиция вместе с Иваном Алексеевичем, его ассистентом и учеником Сергеем Зявровым, Соней Зявровой, супругой последнего, и, что самое характерное, всеми найденными сокровищами. Яков Палыч, я, конечно, гений и все такое, но тут и вправду мутно. Единственное, что удалось нарыть, так это два фактика – в лагере незадолго до исчезновения началась болезнь, предположительно холера, и второе – сначала ушли сокровища, а потом ученые.

– То есть их ограбили?

– Ограбили. Усыпили и вывезли нарытое, причем как золото с серебром, с особо ценными штуками, что в сейфах хранились, так и кости. А на фига грабителям кости? И дальше по странностям ограбления. Никто не пострадал. Ни убитых, ни раненых…

Помогали грабителям. Кто-то из своих, достаточно интеллигентный, чтобы воспрепятствовать логичному в этой ситуации кровопролитию, достаточно осведомленный, чтобы открыть сейфы, и достаточно глупый, чтобы остаться в лагере.

– Что следствие?

– А ничего, – с явным удовольствием ответил Ленчик. – По официальной версии, все трое подозреваемых умерли в один день по причине неизвестной болезни. И во имя воспрепятствования распространению заразы похоронены там же, около кургана. Ну а спустя год в неравном бою силами местных правоохранительных органов была ликвидирована бандитская группировка…

– На которую все и списали.

– Точно. И как только ты догадался?

– Но золота, полагаю, не нашли.

– И снова ты прав. Не нашли и, полагаю, не особо тщательно искали.

– Думаешь…

– А сам-то? Археологов неделю в лагере держали, никто ни в чем не сознался, а потом все в один день взяли и умерли… такое вот совпаденьице.

В совпадение я не поверил, да и Ленчик тоже. Если б и вправду речь о случайности шла, он бы теперь не ерзал, не крутил пуговицу в руках, не скреб отросшую щетину и не ухмылялся б в тридцать два зуба, пытаясь казаться крутым и циничным.

На самом деле вариантов здесь немного. Либо тот, кто помогал грабителям, раскололся на допросе, либо следователь с самого начала участвовал в деле, а потом просто тянул время, создавая иллюзию расследования, и в удобный момент избавился от свидетелей. А что, выглядело правдоподобно – неизвестная болезнь, проклятье фараонов. Хотя фараоны в Египте, а болезнь – в Монголии.

Но факт фактом – сокровища исчезли, ученые тоже, и единственная нить – Дусин золотой божок. Ленчик уходить с кухни не торопится, значит, будет продолжение, только он гордый, без наводящих вопросов говорить не станет.

– Это ведь не все еще?

– Не-а, не все. Лет этак через д-цать… в середине шестидесятых, в те же края отправляется еще одна экспедиция, тоже, заметь, историческая и археологическая, с полным комплектом ученых. Возглавлял ее некий Игорь Свищин. Ни о чем не говорит?

– Нет.

– И мне тоже, но он там, собственно, эпизодически, в виде трупа появляется и особого отношения к нашей истории не имеет. Зато имеет следствие, которое тщательно и долго копало, точнее, копалось вокруг этого дела.

– Старое вспомнили?

– А то. И главное, не поверили, что нынешние археологи о делах минувших дней, – Ленчик хихикнул от собственного каламбура, – ни сном ни духом. Первой-то версией было, что нашли припрятанное золотишко и не поделили, но все оказалось проще. Свищина убил съехавший с катушек племянничек. Конников он видел, которые мстили за нарушенный покой мертвецов и требовали жертвы, вот он и принес.

– Не вижу связи.

– А! – Ленчик погрозил пальцем. – Заинтриговал, да? А связь есть. Имелся в группе аспирант, которого поначалу в убийстве заподозрили, потому как, во-первых, его ножом и зарезали Свищина, во-вторых, накануне они крепко поцапались, и, в-третьих, аспирант тоже конников видел и ратовал за прекращение раскопок, а потом вообще сбежал.

– Куда?

– В стойбище к местным, где активно отлынивал от работы в компании некоего старца, вроде как легенды собирал. За эти легенды его с работы впоследствии и турнули, но мы ж по хронологии идем. Короче, шеф, наш аспирант вышел из истории сухим, происшествие списали на ядовитые подземные газы, которые якобы сами ученые и выпустили на поверхность, экспедицию свернули и отправили в Москву. А там наш герой вдруг ни с того ни с сего в течение года женится, и на ком, ты думаешь?

– Ленчик, сейчас по ушам настреляю, – вот паршивец, видит, что интересно. Хотя интерес – не то слово, чувствую, крепко там все закручено.

– Ага, давай, применяй силу к тем, кто беззащитен! Сатрап и изверг! Ладно, Палыч, сдаешься: да? – Ленчик наклонился вперед и громко зашептал: – А теперь самый страшный секрет. Он женился на внучке Ивана Алексеевича, который возглавлял первую экспедицию… сечешь? Хитрый дядя спер золотишко, спрятал, а потом нашел способ весточку передать с надежным человеком. Вот такой пердимонокль.

Действительно пердимонокль. Ну Ленчик, ну молодец. Только вот не совсем понятно, какое отношение та история имеет к этой. Или все-таки имеет? Да и Ленчик рассказал не все, улыбается хитро, а значит, есть что добавить.

– Договаривай давай.

– Ну, Палыч, ты просто маг и волшебник, все насквозь видишь. – Он развел руками, потянулся, зевнул во всю ширь и, заполнив таким образом возникшую было паузу, заговорил: – А теперь вспомни, что тебе твоя подружка рассказывала про то, как этот божок из семьи уплыл? И заодно фамилию нашего потерпевшего? Громов, верно? Громов Игорь Владиславович…

– И что с того?

– А то, что следователь, который по делу убиенного Свищина работал, тоже Громовым был, Громов Владислав Антонович. Вот! И в Москву он переехал спустя десять лет после того дела. А потом бац и объявился соседом по лестничной площадке! Как тебе поворотец?

Топа

Телефон сердито запищал, и Топочка сжалась. Не будет она подымать трубку, решила, значит, не будет… ни за что. А вообще возьмет и выбросит, а завтра новый купит. У нее есть деньги, Алла сказала, что у нее достаточно денег, чтобы жить самостоятельно.

Алла умная, а Топочка слабая. Вместо того чтобы выбросить аппарат, она нажала кнопку приема.

– Чё так долго? – раздраженно поинтересовался Миша. – Дрыхла?

– Н-нет.

– Дрыхла, – убежденно заявил он и добавил: – Дура. Слышь, ты это, дверь открыть можешь? Или окно.

– Что?

– Я ж говорю, дура, – сказал он кому-то, голос стал тих и доносился словно издалека, наверное, Миша трубку ладонью прикрыл. – Не, сделает как надо. Говорю ж, не расколется… а тема реальная. Я те базарю, что реальная, ты ж меня знаешь.

Топа оцепенела. Нужно закричать, позвать на помощь или… или что-нибудь сделать, чтобы Мишу остановить.

– Слышь, коза, ты давай шуруй вниз и окошко открой. И не боись, дельце провернем, всю жизнь в шоколаде валяться станешь.

– М-миша, н-не надо, п-пожалуйста.

– Бегом! – рявкнул он.

И Топа, прижимая телефон к груди, послушно вышла из комнаты. Внизу было темно и очень-очень тихо, во всяком случае, скрежет, с которым открылось окно, показался ей оглушительным.

– Молодца, – сказал Миша, спрыгивая с подоконника, и ударил, не пощечиной, как обычно, а кулаком. Что-то хрустнуло, побежало по губе, и Топа, сглотнув кисловатую слюну, потеряла сознание.

– А ты крут!

– Для достоверности, – пояснил Миша, оттягивая неподвижное тело от окна. Потом вытащил из-за пазухи ствол, передернул затвор.

– А это на кой? Ты ж клялся, что без мокрухи, ты…

– Умолкни, – шикнул Миша. – Мало ли…

– Ребята, – из темноты раздался строгий и насмешливый голос. – Шли бы вы отсюда.

– Твою ж… – выругался низкий, отступая к окну, а Миша, повернувшись на голос, нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела разорвал тишину дома, в следующее мгновение он словно бы раздвоился, и Миша, согнувшись пополам, выронил пистолет.

Яков

– Знаешь, Палыч, – Ленчик, услышав выстрелы, выронил печенье. – А сдается мне, что мы опоздали…

И он был прав.

Суета улеглась лишь спустя несколько часов, Топу увезла одна «Скорая», ее братца, который громко матерился и на врачей, и на ментов, зажимая рукой раненный бок, – другая. Подельника Михаила тоже взяли, ушел он недалеко и теперь активно отрицал факт соучастия.

Впрочем, неудавшееся ограбление выглядело мелким эпизодом по сравнению с тем, что действительно произошло. Не было ни криков, ни слез, ни истерик, точно удивление парализовало всех и вся.

Лизхен задумчиво жевала кончик шали, Ильве целеустремленно соскребала полировку с подлокотника кресла, Алла сидела неподвижно, выпрямив спину, расправив плечи и задрав подбородок. И только Дуся решилась высказаться:

– Ну и сволочь же ты, Громов!

– Я? – Он рассмеялся, легким танцующим шагом прошелся по комнате и, раскинув руки в стороны, громко произнес: – Да, вот он я! Воскрес! И что-то радости по этому поводу не вижу.

– Пижон, – фыркнул Ленчик. Пожалуй, тут я с ним соглашусь.

– Что, не ждали? Получили наследство и счастливы? Ну да, только этого вам и надо было. А ты, Дуся, меня разочаровала…

– Ты не хочешь объясниться? – сухо поинтересовалась Алла.

– С какой стати? Вы вон спеца наняли, пусть и объясняет. Ну же, уважаемый Яков Павлович, рулите процессом, чтоб как в кино, чтоб громко и ясно: убийца вот он! – Громов ткнул пальцем в Лизхен, потом медленно повернулся, переведя жест на Ильве, и в конечном счете указующий перст уперся в Дусю. Та побагровела.

Что ж, раз доверено порулить, то почему и нет?

– Жил-был человек, – меня распирала злость. – Успешный и состоятельный, любящий жизнь и женщин. Жил он, жил, добра наживал, пока в один прекрасный день ему не стало скучно. Так ведь?

Громов пожал плечами, не отрицая, но и не подтверждая догадку.

– А может, дело не в скуке, а в том, что за долгую-долгую жизнь в человеке накопилось много всякого хлама, грешков разных, мыслей нехороших, угрызений совести…

– Ну ты, шеф, загнул, – одними губами произнес Ленчик. – Какая тут совесть?

– Факт, что захотелось перемен, и глобальных… впрочем, опять же, может, не в них дело? И перемены – лишь первый слой? Или просто задрало виноватым быть? То, что всем чего-то надо, все к нему лезут с просьбами, а просьбы-то одинаковые – дай, дорогой, денежек? И он дает, а им все мало и мало. Откажи – мигом начинается нытье, что, дескать, я тебя, скота, столько лет терпела, развод пережила, ребенка родила… прям ангелицы, мать их. И вот решил я поглядеть, сколько в них на самом деле ангельского.

– Тем более, что повод появился?

– Точно. Дусенька, друг мой любезный, отрада дней моих и счастье лукавой юности, вдруг взяла и гадости делать начала. Такая хорошая, воспитанная, папина дочка, профессорская внучка… или правнучка?

– К-какая разница? – Теперь Дуся медленно бледнела, краска скатывалась с высокого лба, пухлых щек, оставляя багровые аллергические пятна. Дусины руки сжимали носовой платок, казалось, еще немного, и сотрут в пыль.

– А до этого мы дойдем немного позже. Дуся, успокойся, все уже закончилось.

Робкий кивок и поднятые удивленными треугольничками брови.

– Еще ничего не начиналось, – перебил Громов.

– Итак, господин Громов решил устроить небольшую проверку… как это правильно будет сказать? На уровень стервозности? Не дав, но пообещав всем пряник – наследство, он поставил условие, обойти которое не представлялось возможным, а исполнение потребовало представления виноватого. Меж тем никакого убийства не было. Меня с самого начала смутили и обстоятельства смерти, и выбор способа захоронения, и тот факт, что похороны состоялись в весьма и весьма узком кругу. С другой стороны, официально супруга опознала в покойном мужа.

– Я не… я… – Лизхен подняла голову, взгляд ее, туманный и влажный, выражал растерянность и покорность судьбе.

– Вы просто подписали там, где указал Аким, поверенный вашего мужа.

– Между прочим, он против был, – Громов развалился в кресле, закинув ногу на ногу и заложив руки за голову. – Но я уговорил. Весело же.

– Особенно некоторым, кому пришлось столкнуться с «призраком», но об этом чуть позже. Не могу судить, был ли кремирован другой человек, либо же сожгли пустой гроб, но иллюзия убийства создана отменная. Кстати пришлись письма, которые отправляла Дуся от имени Нелли, не зная, что та умерла.

– Да знала я. Я хотела, чтобы… чтобы он хоть раз задумался над тем, что делает!

– Он задумался, – поспешил подтвердить Громов. – Он очень крепко задумался и понял, что ничего не знал о людях.

– Ну да, у тебя эксклюзивное право на пакости другим, – ощерилась Ильве.

– Дорогая моя, ты бы помолчала, к тебе у меня особый разговор, я ж тебя…

– Да ничего ты мне не сделаешь, если, конечно, нет желания посмешищем стать. Как же, великий и непогрешимый Громов, и тут такая незадача… такой наглый обман… и столько лет… – она мурлыкала и с каждым словом улыбалась все шире, все искреннее.

– Расчет, полагаю, был на то, что мотив отыщется у всех? Быть втянутым в семейные разборки меня не радовало, поэтому и сменил тему.

– Чужие секреты, чужие желания, плюс старая и очень неприятная история с влюбленной девушкой, которая пошла за вас в тюрьму.

– Ее об этом никто не просил.

– Ну конечно, это не просьба, это естественное желание с ее стороны защитить любимого человека, а с вашей – обещание ждать, чтобы впоследствии соединить судьбы. Нелли обещание запомнила, более того, у нее в голове оно преобразовалось свершенным фактом, она считала себя настоящей женой, а всех прочих – самозванками. Нелли с завидным упорством появлялась в вашей, Громов, жизни и, как ни странно это выглядит, разрушала все браки.

– Ни при чем она.

– Может, и так, может, это божье провидение не желало вам семейного счастья, но ведь Нелли выследила Нику? Это она позвонила вам, доложила об измене? Нелли столкнулась и с Топой, парализовав ее волю чувством вины. Потом Нелли встретилась с Ильве, которая ей поверила и, живо сообразив, чем грозит скандал, сама подала на развод. Быть матерью-одиночкой и получать алименты тоже неплохо. Нелли – это ваше прошлое, которое идет по пятам и время от времени толкает в спину. Смотрите, в следующий раз, когда толкнет, не стойте на краю.

– Как поэтично. Учту.

– Итак, вы рассудили, что если прошлое есть у вас, то будет оно и у остальных, нужно лишь хорошенько тряхнуть корзину, и грязное белье вывалится наружу. Это, с одной стороны, развлекло бы вас, с другой – затруднило бы мне работу, ну, а с третьей, сработало бы своеобразным средством воздействия на Дусю. Вы же ее подставляли…

– Фантазер.

– Доля капитала, отходящая по завещанию, – принялся перечислять я. – Плюс послание, в котором вы назвали Дусю единственной достойной женщиной в вашей жизни, и тут же письма, заботливо сохраненные в сейфе и подкрепленные глупыми сувенирами. Знали, что она найдет? Рассчитывали. Найдет и поймет, что ничем не лучше прочих. И в довершение царский от вас подарок. Игрушка стоимостью в миллионы. Или много больше, если бы она сделала то, чего вы от нее добивались.

– И чего же? – улыбка Громова чуть поблекла.

– А здесь начинается совсем другая история, и начинается она задолго до вашего с Дусей рождения, и вновь имеем то ли волю случая, то ли провидение, то ли прошлое, которое подставило подножку.

– В прошлый раз оно у вас в спину толкало.

– Разницы нет.

Алла

Нет разницы, это так. Я даже не злюсь на Громова, хотя следовало бы. И по морде бы заехать, так, чтоб зубы ляснули, а с рожи долго сходил отпечаток. Но ведь не сделаю, потому что, как ни смешно, эта сволочь оказала мне услугу, дала свободу от прошлого, а значит, и от будущего.

Ильве это тоже поняла, вижу по ее улыбке, затаившейся в уголках губ, – рыжий сфинкс. Лизхен растерянна, привыкла уже быть вдовой, кажется, мысленно к разводу готовится. А в Дусе поубавилось телячьей влюбленности. Видно, что из последних сил держится, чтобы не зареветь. Ничего, тоже на пользу, потом, когда успокоится, дойдет до того же, что и я. Дуся – умная. А Громов – дурак, обманул таксиста, заплатил и не поехал. Чужие грехи отпустил, а свои при себе оставил, слишком любит, видать, чтобы расстаться.

– В бытность свою следователем Владислав Громов некоторое время работал в Монголии, где ему случилось заниматься делом об убийстве, которое произошло в лагере археологов. Дело он раскрыл, виновного посадил.

Леонид, встретившись со мной взглядом, подмигнул. А Громов напрягся. Что там было-то, в этой Монголии?

– Расследуя это дело, он наткнулся на другое, очень старое и очень любопытное, раскрытое весьма формально и связанное с исчезнувшими, но так и не найденными сокровищами. Теоретически исчезновению их помогал кто-то из членов экспедиции.

Надо же, дошли и до романтики потерянных кладов. Любопытно.

Яков

– Все это не имело бы значения, если бы не несколько обстоятельств. Поначалу в убийстве подозревался гражданин Гвельский, в то время еще молодой и перспективный ученый. По возвращении из экспедиции он вдруг резко сменил место работы…

– Шеф, покороче давай, аудиторию теряешь, – поторопил Ленчик, широко зевая.

– И женился. Причем на правнучке Ивана Алексеевича Татарищева, возглавлявшего первую экспедицию.

– Совпадение, – буркнул Громов.

– Совпадением, полагаю, была встреча Громова и Гвельского, бывшего подозреваемого и следователя. Ну а дальше, вероятно, просто. Дружеский визит соседа к соседу. И однажды Громов заметил прелюбопытную вещицу, которая показалась ему смутно знакомой. Чуть позже он вспомнил, что о чем-то похожем он читал в описи предметов, украденных у первой экспедиции. Потом – проверка фактов и выплывшие особенности родословной мадам Гвельской. И закономерный вывод, что статуэтка – лишь часть спрятанного клада. Дальше – неприятности у Гвельского и псевдодружеская рука помощи, протянутая Громовым, который сам же эти проблемы и создал. Рычаг давления, верно? На Гвельского?

– На старуху, чтоб ее… кремень-бабка, отец говорил, что Гвельские – обыкновенные, слабенькие, глупенькие, знать ничего не могут, иначе не подставились бы. А она – и могла, и знала. Нужно лишь прижать.

– Но прижать не получилось?

– Не-а, – подтвердил Громов. – Не получилось. Нашлись знакомые, дельце прикрыли, да еще с грохотом, отцу долго потом поминали неосторожность. Кстати, Дусек, чтоб ты знала, твоя бабка сама эту цацку нам приволокла.

– Врешь! – слабо пискнула Дуся.

– А вот и нет. Я сам видел, как она эту штуку на стол бухнула и сказала отцу, мол, все ключи тут.

– Но как ими пользоваться, не объяснила.

Громов лишь руками развел.

– Впрочем, мысли добраться до клада ваш отец не оставил, придумал новый, вполне мирный план воссоединения семей с надеждой на то, что секрет передадут внучке, а значит, и вам. Вы были, конечно, против, но имели неосторожность впутаться в историю с фарцовкой и валютой, из которой отец вас вытащил, но при этом получил средство давления. Вопрос женитьбы стал ребром, и единственное, что могло несколько отсрочить приговор, каким вам виделся брак, – это Дусин возраст. Или ваша собственная свадьба. На клад, укрытый где-то в степях Монголии, вам было глубоко наплевать, более того, полагаю, вы вообще не верили в его существование…

Громов продолжал улыбаться, но теперь это была скорее судорога лицевых мышц, которые раздвинули губы, приоткрыв два ряда белых аккуратных зубов и узкие полоски бледно-розовых десен.

– Шеф, шаманишь, однако, – Ленчик толкнул локтем и взглядом указал на Лизхен. Та сидела, вытянувшись в струнку, и слушала. На личике ее читалось удивление и ожидание, нетерпение ребенка, которому начали рассказывать интереснейшую историю и вдруг замолчали.

А для нее все это и вправду сказка, легенда о прошлом, гораздо более интересная, чем история о будущем, которое ждет саму Лизхен. О будущем ей думать страшно, потому что оно совсем рядом: полчаса на машине до ворот пансиона, и дальше по дорожке, внутрь, в пятнадцатую палату.

– Но постепенно, уж не знаю, с чем это связано – с проблемами в бизнесе, с кризисом среднего возраста, с детским желанием поиграть в кладоискателя, – вы все чаще и чаще возвращались к мысли о том, что сокровища, вполне вероятно, существуют.

– Конечно, существуют. Ее папаша, – Громов указал на Дусю, – пару раз по пьяни начинал бормотать про мертвых всадников, которые курганы стерегут, и про то, что в курганах спрятано. И что Иван Алексеевич мудрым человеком был. А откуда он мог знать? Значит, встречался, значит, прав был батя, когда завещал приглядывать. И прав был, когда говорил, что старуха зятю секрет не раскроет…

– Но раскроет Дусе.

Дуся встрепенулась:

– Она мне ничего не говорила про клад. И про прадедушку тоже…

– Ну да, – хмыкнул Громов так, что всем сразу стало ясно: ни единому Дусиному слову он не верит. Хмыкнул и Ленчик, который не верил уже Громову. Зевнула Ильве, а Лизхен, поправив шаль, капризно спросила:

– А дальше что?

Лизхен

Не так мне и хочется знать, что там дальше, но, пока Яков говорит, есть время подумать… только вот не думается, совсем не думается. А Громов нарочно в мою сторону не смотрит, и на развод подаст, потому что решит, что я ему изменяла. А я ведь не изменяла! Я только думала, что теперь смогу жить достойно и ничего не бояться.

Руки дрожат, особенно та, порезанная – зряшная жертва… как и сам этот брак. Кому он был нужен?

Мне, мне! У Громова деньги. Деньги – это безопасность, это возможность быть красивой долго-долго, возможность не сойти с ума оттого, что красота уходит, потому, что она никогда не уйдет.

Я помирюсь с ним. Я объясню все, и он поверит. Все мужчины мне верили.

– Дальше… дальше была ссора с Дусей, письма, источник которых Громов вычислил сразу или почти сразу, потом – понимание, что вот-вот грянет разрыв и тайна золотого ключика уйдет навсегда. И опять же, как поступить? Просто отдать – подозрительно, да и не факт, что, получив статуэтку, Дуся ринется за кладом. А вот если на Дусю оказать давление, если создать вокруг нее специфическую атмосферу…

Дуся, Дуся, Дуся… кто бы обо мне подумал! Но ничего, еще не поздно все исправить, тем более что Витенька от меня отказался.

Ну и пускай, даже хорошо, что приворот не сработал, обидно только. Я ведь поначалу как дура тайком из дому, по холодине этакой, со свечой в руках, босиком по росе… а потом еще назад шла и на идиота-Якова напоролась. А он небось решил, что я к любовнику бегала… выдаст? Расскажет? Если да, то мне конец: Громов в приворот в жизни не поверит.

Громову пока не до меня, есть еще минутка подумать.

– Вы успели изучить подругу детства, вы знали, как довести ее до такого состояния, когда она окончательно потеряет способность мыслить здраво и будет делать все, лишь бы ее оставили в покое.

Покой будет потом, когда все уберутся из дома. Теперь Гарик точно избавится от всех, и от Аллы с ее унылым старением, и от наглой рыжей выскочки, и уж точно от Дуси.

А я останусь. Я сделаю все, чтобы остаться.

Яков

На личике Лизхен вдруг появилась отчаянная решительность, и Громов, заметив перемену, подмигнул своей бывшей вдове. Та мило улыбнулась.

Помирятся? Скорее всего, но не мое это дело, мне бы историю дорассказать.

– С одной стороны, на Дусю давило бы обвинение в убийстве, подкрепленное собственными угрызениями совести по поводу писем и совершенной в отношении вас подлости. С другой, копание в чужом прошлом должно было бы натолкнуть на поиски в собственном. С третьей, напряжение усилили необъяснимые события пропажи и появления Пта, с четвертой, окончательно задание изложил бы призрак, так умело вами сыгранный.

– А кто убил Нику? – воспользовалась паузой Алла.

– Никто. И Громов. Инфаркт у Ники случился. Полагаю, с сердцем давно имелись проблемы, при ее-то образе жизни, а тут стрессовая ситуация…

– Эта паразитка, – перебил Громов, – хотела спереть статуэтку.

– Чего вы, конечно, не могли допустить. Полагаю, вы случайно пересеклись с ней, зашли с небольшим обыском – а вдруг да тайна клада уже разгадана – и обнаружили Нику. Она, увидев вас, живого, перепугалась до смерти. В прямом смысле слова.

– А ты еще большая скотина, чем я думала, – тихо сказала Дуся. – Почему ты «Скорую» не вызвал? Почему…

– Не полез делать искусственное дыхание? Массаж сердца? Дусенька, во-первых, понятно было, что она окочурилась на месте, ну а во-вторых, какого лешего я должен выпрыгивать из шкуры, чтобы оживить тварь, которая за всю свою жизнь никому ничего хорошего не сделала? Ну допустим, случилось бы чудо и я героически спас бы Нику. Дальше что? Содержать ее до конца дней? Подкидывать денег на выпивку? Смотреть, как она постепенно превращается в нечто? Да я, если хочешь знать, доброе дело сделал с божьей помощью…

– Его-то хоть сюда не приписывай! – рявкнула Алла.

– А кого приписать? Тебя? Что ж ты, такая набожная, не покаялась в содеянном? Не помогла Нелли, когда той еще можно было помочь? Нет, тебя устраивало твое положение, из грязи в князи… княгиня ты моя провинциальная. Ухватила судьбу за хвост? Так радуйся. Кем бы ты была сейчас? Или правильнее спросить, кем ты будешь? Где ты, Аллочка, без меня денег возьмешь, в нынешней-то ситуации? Так что светит тебе дальняя дорога да казенный дом, мошенница ты моя.

– Я дам денег.

– Дуся добрая, Дуся у нас всем помочь готова…

– Не юродствуй, Громов. Спасибо, Дуся, я… я отдам. И я – не мошенница.

– Не мошенница, – подтвердил я. – Просто женщина, доверие которой обманули.

– Ну да, ну да… доверие обманули, и вообще все здесь ангелы. Аллочка, сначала подружку предавшая, потом наколовшая с полсотни доверчивых граждан. Ника, мило открестившаяся от всей родни и в конце концов скатившаяся до содержания притона. Шлюхой была, шлюхой и осталась.

Он был нагл, циничен и совершенно прав, потому что доказать обвинение в убийстве не выйдет. Кем была жертва – алкоголичкой со стажем? Из семьи хронических алкоголиков? И уважаемый бизнесмен… только вот уважение к этому человеку лишь номинально.

Ну, Аким, ну удружил.

– Топа… милая тихая Топа, которая некогда отмазала брата от суда и подставила кого-то другого. Ильве-обманщица, циничная, расчетливая, хитрая стерва. Лиза, маленькая нежная Лиза…

– Я ни в чем не виновата! – Лизхен вспыхнула румянцем.

– А разве я обвиняю? Я в восхищении. Использовать друга детства, близкого и дорогого человека, чтобы добиться цели. Жертвовать собой и им… ты из стали, нежное мое существо.

– Яков Павлович, – Алла постучала коготками по подлокотнику кресла. – Вы не могли бы окончательно прояснить ситуацию? Я уехать хочу.

Дуся

А я – исчезнуть. Куда-нибудь далеко-далеко, чтобы не видеть Громова, чтобы вычеркнуть из памяти все годы нашего знакомства, вместе с чаепитиями в их квартире, с вежливыми вопросами Марины Игоревны, с веселым подшучиванием Гарика, моей в него влюбленностью…

Почему он так спокоен? Маска? Или все то, что было раньше, – маска, а сейчас я вижу его настоящего? Узкая полоса манжет, выглядывавших из-под рукавов пиджака. Черный похоронный костюм с вялой гвоздикой в петлице, остроносые туфли на каблуке – Гарик всегда хотел быть немного выше ростом – и блестящие, уложенные в аккуратную прическу волосы. Человек-кукла, который пришел пугать меня, чтобы я была послушной и исполнила то, что сказано.

Сокровища, ключ, Пта… смешно, но я действительно впервые слышу о кладе и понятия не имею, где его искать. Но Гарик не поверит, он убежден, что бабушка открыла мне тайну, и жаждет прикоснуться… к чему? Существовало ли это золото вообще? А если и существовало, то какое право имею на него я?

Но эти мои вопросы совершенно неважны и неинтересны в нынешней ситуации, ведь есть другие, гораздо более важные. И Яков, уставший, раздраженный, нахмуренный Яков в который раз начинает излагать версию событий.

– Смерть Ники, неожиданная, как я полагаю, вместе с тем была весьма выгодной, поскольку нагнетала обстановку.

– И еще господин Громов избежал опасности досрочного разоблачения, – встрял чернявый помощник Якова. Леня? Леонид. Яков говорил, что раздолбай, но талантливый. Не знаю, как там с талантом, но облик Ленин вызывал улыбку и желание немедленно заняться его воспитанием. Для начала умыть, причесать, переодеть…

– Тогда же появилась мысль сильно испугать и Дусю, поторопить, потому как игра в мертвеца оказалась не такой увлекательной, слишком во многом пришлось себе отказывать.

Ну да, Гарик не любит отказывать себе в чем бы то ни было.

– А дальше просто. Дуся узнала голос…

Шепот из темноты, сквозняк по коже, ужас, останавливающий сердце. Теперь я знаю, как умерла Ника. Громов – убийца, пусть он найдет с десяток оправданий, но он – убийца.

– Дуся сказала, что ее Ника звала, – мягко заметила Ильве.

– Ника, которая недавно умерла? И ее смерть засвидетельствовало гораздо большее количество людей, чем смерть Громова, а в призраков я не верю. Зато верю, что со страха можно заменить одного призрака другим. Верно?

Ну да, всевидящий и всезнающий Яков снова оказался прав.

– Дальше – дело техники. Проверить версию со скелетами в шкафу, вытащить тайны, которые есть у каждого, убедиться, что только у Дуси этой тайны нет, зато есть золотая игрушка бешеной стоимости, очень ей дорогая, отнятая, как я полагал, обманом и потом вдруг великодушно возвращенная. Почему? В общем-то, этот вопрос сразу меня заинтересовал. Отсюда поручение Лене поискать еще и в этом направлении.

Леня, прижав руки к сердцу, комично раскланялся.

– Слегка спутали карты ночные, точнее, утренние хождения дам, одна из которых пользовалась ранним временем, чтобы выгулять собаку, не опасаясь столкнуться с родственником, вторая – занималась черной магией. Не знаю, удачно ли.

Лизхен встрепенулась, но не произнесла ни слова. Интересно, что же она пыталась сделать? Хотя, кажется, догадываюсь. Привороты-отвороты, последний шанс и вера в чудо.

– Один звонок и прояснившийся интерес Виктора к Топе, точнее, наоборот. Топа собралась перепоручить ему Тяпу, на время, как было сказано. Полагаю, она рассчитывала, что потом Виктор не станет избавляться от собаки… ну, да это не имеет отношения к истории. Главное, что с учетом версии оживления все сошлось. Правда, – Яков смущенно пожал плечами, – появления грабителей я не учел и перестрелки не планировал. Да, Игорь Владиславович, откуда у вас пистолет? И зачем вы его с собой взяли?

– А просто так, на всякий случай. И разрешение имеется… и если у вас, любезный Яков Павлович, все, то можете быть свободны. И вы, дорогие мои, тоже выметайтесь.

– Стой, Алла. – Ильве поднялась, потянулась, нарочито медленно и лениво. – Никуда мы не поедем… если, конечно, сами того не захотим. Громов, наверное, про дарственную позабыл, а она, милый, обратного хода не имеет, и поэтому, Громов, уйти предлагаю тебе… А я – досыпать… завтра Ромочку к врачу везти, а потом встреча назначена… хотелось бы выглядеть прилично.

В этот момент я любила Ильве за то, за что раньше ненавидела, – за изысканную стервозность и ледяную самоуверенность.

– Ну и тварь же ты, – только и сказал Громов.

Ему не ответили, но, кажется, все подумали то же, что и я: сам он тварь.

Серые глыбы домов, пыльная августовская зелень, глянцевый блеск авто на стоянке, выкрашенные в синий цвет лавочки и плоская коробка пункта приема стеклотары. В подъезде пахло голубцами, яблочным вареньем и пригоревшим сахаром, и эти знакомые, встречающиеся в любом доме запахи, вдруг разом уняли и беспричинный страх, и эгоистичное желание отступить, уйти, забыть и о просьбе, и об Иване Алексеевиче, и вообще обо всем случившемся в степях дружественной Монголии. Вадим удобнее перехватил обувную коробку, перевязанную шнуром, и бодро взбежал по лестнице.

Радостный пересвист звонка, бодрое шлепанье босых ног, скрип двери.

– Машка, ну тебя только…здрасьте, а вы к кому? – девушка смотрела снизу вверх, удивленно и чуточку обиженно. В одной руке она сжимала красную пластиковую лопаточку, на которую налипли черные земляные комочки, в другой – пучок зеленого, чуть примятого лука. Полотняные брюки были измазаны, как и синяя футболка с растянутым воротом.

– Прошу простить за беспокойство, но мне нужна Татарищева Антиоха Ивановна.

– Татарищева? – девушка нахмурилась. – Вообще-то Антиоха Ивановна – моя мама, но она не Татарищева…

– Валентина! – долетел строгий окрик из глубин квартиры. – Кто пришел?

– Ма, это к тебе!

Антиоха Ивановна не была точной копией отца, скорее то родственное сходство, которое удалось-таки уловить Вадиму, являлось результатом работы его воображения.

По-старчески смуглая кожа, прежде резковатые черты лица с возрастом лишь обострились, придавая оттенок властности. Аккуратная прическа, строгий наряд… дама была прекрасна в своем возрасте.

А еще терпелива, поскольку выслушала сбивчивый, порой уходивший и вовсе в бессвязный лепет рассказ внимательно. Она ни разу не позволила себе перебить, выразить сомнение в правдивости, лишь уточнила в конце:

– Значит, мой отец еще жив?

– Был жив, но… понимаете, возраст. Когда я уезжал, его самочувствие…

– Что ж… я слишком давно считала его умершим, чтобы переживать снова. Благодарю вас, что сочли нужным потратить время на визит… Валентина! Будь добра, накрой на стол. Надеюсь, вы не откажетесь присутствовать на обеде?

Вадим не отказался.

Спустя полгода сыграли свадьбу. Впоследствии Вадим долго думал о том, что было в письме, которое Антиоха Ивановна, прочтя, сожгла в пепельнице, и случайны ли ее дружелюбие и даже настойчивость приглашений, его собственные визиты, вымученные и ничего не значащие, поначалу подпитываемые чувствами вины и благодарности Ивану Алексеевичу. Но свадьба, казавшаяся теперь предопределенной изначально, принесла ощущение счастья, и, верно, оттого стало слаживаться с карьерой да и жизнью вообще, и Вадим постепенно выбросил недобрые мысли из головы. Единственной вещью, которая упрямо напоминала ему о прошлом, был золотой божок, но избавиться от столь опасного подарка Вадим так и не осмелился…

Вероятно, эта история и закончилась бы, когда б не переезд и случайное соседство, в которое Вадим долго не мог поверить. До той самой минуты, пока сосед, усмехнувшись, не заметил:

– А ты изменился, брат… и работа, говорят, другая. Ну и правильно, кому она, твоя археология, нужна была? Другое дело торговля… хотя сигарет хороших по-прежнему не найти.

Первый снег выпал рано, оттого вызвал не радость и восхищение, а, наоборот, недовольство. Он говорил о скорой зиме и о неминуемой слякоти ближе к обеду, когда сентябрьское солнце растопит тонкую пелену. Люди торопились, закрываясь от снега разноцветными зонтами, перепрыгивая через лужи и пытаясь удержать равновесие на скользких дорожках.

Мне же в нежданной белой круговерти виделся добрый знак. Снег скроет следы и шрамы, как на земле, так и на душе. В белоноворожденном мире не останется места печали.

Звонок в дверь резанул по ушам. Странно, я никого не жду и никого не хочу видеть.

На пороге стоял Яков. На воротнике и плечах его мешковатого плаща возвышались снежные горбики, в волосах блестела вода, а из целлофанового кулька выглядывали розовые солнышки гербер.

– На, – сказал он и сунул букет в руки. – И вообще, могла бы поставить в известность, что переезжаешь. Я, между прочим, еле тебя нашел.

– Зачем?

Мне никогда не дарили цветы, чтобы не на Восьмое марта и день рождения, а вот так, без повода.

– Ленчик… – Яков не дожидаясь приглашения, вошел. Огляделся и, присвистнув, заявил: – Да, Дуся, давненько ты тут не была… ничего, хороший ремонт все поправит. А вообще давай чайник поставь, а то замерз как собака. Ты видела, чтоб в сентябре и снег?

– Не видела, – я сжимала в руках хрустящую упаковку, не понимая, как вести себя дальше. Что сказать? Что рада его видеть? Или что безумно рада его видеть? Или чтобы убирался к чертовой матери и не дурил мне голову? Поэтому ухватилась за оборванную часть фразы:

– Что там Ленчик сделал?

– Ничего. Этот паразит, представь себе, решил, что у меня зверски испортился характер, и именно потому, что я в тебя влюбился. Но это же ерунда, правда?

– Сущая ерунда, – охотно согласилась я.

– Вот и я ему тоже. А он заявил, что тогда сам тебя на свидание пригласит. Обормот. А вообще я хотел посмотреть, как ты… новостями вот поделиться. Дай сюда, – он забрал букет и ловко освободил цветы от целлофана. – Ваза где?

– Не знаю, где-то там, наверное.

Яков, глянув на груду коробок разной величины (издержки переезда), только хмыкнул. Спустя минуту цветы стояли в старой эмалированной кастрюле, еще через две минуты на плите появился чайник, на столе чашки, разделочная доска, хлеб и масло.

– Слушай, а почему ты Пта Громову вернула? – Яков соскабливал с белого брикетика масла ломкие кусочки и старательно пытался размазать их по хлебу. – Дарственная имелась, ничего бы он тебе не сделал, все юридически точно и верно…

– Верно, но неправильно.

Бабушка отдала Пта, чтобы отвадить Громовых от нашей семьи. Бабушка знала, что делала, так мне ли менять решение? И тем более – детские впечатления оказались отличны от взрослых, Толстый Пта больше не казался ни живым, ни понимающим – обыкновенный он. А теперь еще смотреть и историю эту вспоминать.

– Дело твое, – ответил Яков. – Кстати, Аким просил передать, что сожалеет. Ему эта затея с самого начала не нравилась.

– Тогда зачем участвовал? – На Акима я была особенно зла. Не имел он права помогать в таком, и даже факт, что именно Аким посоветовал обратиться за помощью к Якову, не искупал его вины.

– Полагаю, имеем дело с шантажом, другого объяснения не вижу… Аким и в затее поучаствовал, и в финале оказался чист и честен, желание клиента исполнил, мне… лично мне помощи не оказывал, все условия соблюдены.

Яков нехорошо усмехнулся и, потянувшись, пробормотал:

– Дурацкое у нас свидание получается.

– Какое уж есть…

Спустя полгода

Топочка совершенно не умела носить такие наряды и потому сама себе казалась разряженной куклой. Платье из синей тафты натирало под мышками и норовило перевернуться, загибаясь на талии уродливыми складками. Белый мех Аллиного палантина – слишком большого для Топы – резко и раздражающе вонял духами, а туфли натирали ноги. Но Топочка терпела и даже искренне пыталась радоваться.

– Белый цвет, символ невинности, несколько цинично, ты не находишь? – поинтересовалась Алла, поправляя очки. Вот она в костюме бордового шелка выглядела стильно и серьезно. И туфли на низком каблуке. – Ильве и невинность…

– Ну, не знаю, – Топе не хотелось огорчать Аллу, как не хотелось говорить плохо про Ильве. В подвенечном наряде та казалась удивительно воздушной и молодой. И улыбалась счастливо, а жених, хоть и похож на Игоря, совсем-совсем другой. Топа мысленно вздохнула и попыталась прогнать недостойное чувство зависти.

– А ты не изменилась, – фыркнула Алла.

Неправда. Изменилась. Тогда, когда очнулась в больнице и поняла, что не сумеет дальше жить, как прежде. Тогда, когда давала показания против Миши, сначала следователю, потом на суде. Когда с радостью выслушала приговор – три года – и решила, что за это время у нее есть возможность измениться еще сильнее.

Больше она не позволит себя обижать.

– Слышала? Лизхен все же разводится, нашла себе новую жертву, побогаче – Алла следила за Ильве сквозь бокал с шампанским. На лице ее было выражение задумчивости и печали.

– А Витя?

– Что Витя? Витя теперь сам по себе. Точнее, при Дусе, она его опекает, добрая женщина. А Яков злится.

– О чем сплетничаем? – Ленчик ввинтился между Топочкой и Аллой, протянул по бокалу шампанского и, приложив руки к сердцу, провозгласил: – В сей радостный день я жажду лицезреть улыбки и радость, ибо сказано, что умение радоваться за ближних своих продлевает не только жизнь, но и молодость…

Домой Топа возвращалась в смятенном настроении, конечно, она радовалась и за Ильве, и за Аллу, у которой получилось решить все проблемы, и за Витю – Дуся обязательно поможет ему с работой, когда он доучится, – и за саму Дусю с Яковом. Но к радости примешивалась непонятная самой Топочке тоска. Плакать отчего-то хотелось.

– А я вас знаю! – сказал вдруг таксист, оборачиваясь. – Я вас подвозил как-то, у вас еще собачка была, ма-а-аленькая такая. А что вы плачете? Случилось что-то? Обидел кто?

– Нет, – Топа торопливо смахнула слезу. – Меня нельзя обидеть, я теперь сильная, я… на карате хожу.

– Ну да, конечно, – таксист рассмеялся, громко и совсем не издевательски. – Карате – это сила. А вы что, меня не припоминаете?

Топа нерешительно качнула головой. Лицо парня было смутно знакомо, но вот имя напрочь выскользнуло из памяти.

– Тогда давайте знакомиться заново. – Он протянул руку и легонько сжал Топину ладошку: – Меня Серегой звать.

– А я – Таня.

«Здравствуй, Оленька. Пишу тебе, хотя, видит Бог, не знаю, когда смогу отправить это письмо и смогу ли вообще. Я живу – если состояние, в котором пребывает мой разум и тело, можно именовать жизнью, – лишь надеждой, что когда-нибудь сумею вырваться и искупить совершенное мною зло.

Я был плохим мужем, плохим отцом и плохим человеком, но покаяние это – едино мой грех и мой крест, о котором знать тебе не следует. Оправдываю себя лишь тем, что все сделано ради вас, и если не тебе и не Тоше, то детям ее, а значит, нашим с тобой внукам и правнукам пойдет во благо.

Найденные нами сокровища невообразимы как с точки зрения истории, так и с точки зрения банальной стоимости, с которой их и рассматривают. Нынешний мир, извращенный и искаженный, отказывает прошлому в праве на жизнь, так отчего же мне, глупцу, цепляться и отстаивать это право?

То питье, что мне дали, вызывает смятение в мыслях, мне сложно удержать их, выделить нужное. Оттого и словоблудие. Я буду краток. Я видел, как Сережа, больной, ревнивый, жаждущий мщения Сереженька сговаривается с нашим почтальоном, не слыша его слов, но помня о любопытстве, о постоянных попытках выяснить, что мы нашли и сколько это стоит. Я заподозрил неладное. У меня возник иной план, о котором я могу сказать лишь то, что он удался. Эти люди, в отличие от последователей Маркса, чтят прошлое, а оно отвечает им, помогая во времена нынешние. Их знания позволили украсть то, что единожды было украдено.

Оленька, милая моя Оленька, чем больше пишу, тем больше убеждаюсь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не решусь отправить тебе это послание. Понимаю, что тем самым обреку тебя на жизнь в безвестности о моей судьбе, и готов покаянно умолять о прощении, но это все – твоей и Тошенькиной безопасности ради. Они не решатся вас тронуть, ибо тогда лишатся последней надежды пойти по моему следу, но наблюдать будут, долго и тщательно, перлюстрируя почту и проверяя всех, кого угораздило зайти с визитом в наш дом. Когда-нибудь, через год, два, пять, десять лет, они найдут иное занятие, но будем ли мы с тобой на этом свете?

Мое письмо бессмысленно, но я, глупец, продолжаю, потому как, отложив перо, окончательно расстанусь с собой прежним и превращусь в одного из жителей этого места, назвать которое не рискую. Мое дальнейшее существование видится жалким и постыдным, но верю – я найду того, кто восстановит утраченную нить, пусть она и не соединит нас с тобой, но даст шанс обрести наследство нашим потомкам.

Да, я удостоен чести и доверия знать, где находится перезахоронение, но это знание снова тяготит, будит во мне любопытство ученого и обывательскую жадность, и, поделившись им, я надеюсь избавиться от мук сожаления о несделанном.

Каково бы ни было твое, или же не твое, а другого человека, которому выпадет читать эти строки, решение, я принимаю и благословляю его.

Я составил карту и описание, столь подробное, сколь сумел, и разместил их в единственной доступной мне вещи, из которой можно сделать тайник. Ее передадут тебе с письмом. Да, ценность этой фигурки высока, даже выше, чем это кажется на первый взгляд – моя последняя неудачная шутка. Сними подставку, не бойся повредить, она уже повреждена, внутри – углубление, там ты и найдешь записи.

И еще раз, милая моя, прости. Я не желал никому зла.

Я очень люблю тебя и Тошеньку. Целую вас обоих, твой Иван-дурачок».

«Тошенька, надеюсь, ты жива и в добром здравии. Не знаю, что ты думаешь обо мне, верно, не очень хорошо, я заслужил. Но теперь, спустя годы, возвращаясь к прошлому, я понимаю – никогда не сумел бы поступить иначе.

Человек, который передаст тебе эту записку, стоит доверия, он порядочен и совестлив, немного суеверен и напуган. Он обязан мне многим, а потому ты смело можешь обращаться к нему в случае, если нужна будет помощь.

Я очень надеюсь, что ты примешь верное решение о наследстве, которое передаю в твои руки. Люблю. Целую. Твой давно позабытый отец».

Content

Екатерина Лесина
Улыбка золотого бога

Дуся

Ильве

Дуся

Лизхен

Дуся

Алла

Дуся

Ника

Дуся

Топочка

Яков

Алла

Яков

Топа

Яков

Лизхен

Яков

Ника

Яков

Ильве

Дуся

Алла

Дуся

Ника

Дуся

Лизхен

Дуся

Топа

Дуся

Ильве

Яков

Лизхен

Яков

Алла

Яков

Ника

Яков

Ильве

Яков

Топа

Яков

Дуся

Лизхен

Дуся

Топочка

Дуся

Ильве

Дуся

Алла

Дуся

Ника

Яков

Лизхен

Яков

Топочка

Яков

Ника

Яков

Ильве

Яков

Алла

Яков

Дуся

Лизхен

Дуся

Ильве

Дуся

Алла

Дуся

Топа

Яков

Ильве

Яков

Топа

Яков

Алла

Яков

Лизхен

Яков

Дуся

Спустя полгода