Ксения Букша

Мы живем неправильно

РАССКАЗЫ

Третьеклассница

В группе продленного дня она кажется самой высокой, потому что куртка коротковата и штаны тоже.

Залезает (громоздится) на домик детской площадки, срывает шапку:

– Мария Владимировна! Смотрите, там радуга за тучами!

Педагог Мария Владимировна, женщина в возрасте, не сразу понимает, чего от нее хотят. Реагирует так:

– Слезай оттуда сейчас же, бессовестная! Это построено для маленьких детей, а ты вон какая дылда! Сейчас сломаешь!

Анна не слезает, а ложится на домик, как мишка на теремок, размахивает длинными руками и ногами и хохочет. Только когда Мария Владимировна отворачивается, Анна быстро слезает с домика.

Серое сырое небо, если приглядеться, действительно переливается чуть заметными блеклыми красками. Снег выпал три часа назад и уже начинает подтаивать.

Симпатичный карапуз в комбинезончике стоит рядом с мамой и размышляет, хочет он на качели или нет. Анна летит с другого конца площадки, хватается за чужое дитя и втаскивает его на качели. Малыш собирается заплакать. Женщина отнимает его у Анны.

– Я помогу! – кричит Анна.

– Спасибо. Видишь, он боится.

– А надо ему объяснить, чтоб не боялся. Тут же нет ничего страшного.

Женщина молчит. Анна снова хватает ребенка.

– Не трогай его, пожалуйста, – говорит мамочка. – Он тебя боится.

«Меня?!» – думает Анна, пожимает плечами и отходит. В глубине души она понимает, что не бояться ее нельзя. Она – нелепая, ни на что не похожая девица. Во всяком случае, ни на что хорошее. Она – все, финиш, дальше некуда, приехали. Самая худшая из всех.

На краю площадки – залепленная снегом ржавая карусель. Анна пробует ее раскрутить. Карусель со скрежетом поддается. Анна бежит по кругу, потом отталкивается ногой и ложится на сиденье, так что голова и руки свешиваются вниз, в снег.

– Анна! – окрик Марии Владимировны. – Прекрати сейчас же! С ума сошла?

Карусель быстро останавливается, а Анне хочется крутиться еще. Тогда она раскидывает руки в стороны и кружится на месте, топоча в снегу старыми мамиными сапогами. Качели, деревья, окна, кусты, машины, собаки, коляски сливаются в радужно-серое гудящее месиво, в ушах стоит такой же невнятный, серо-радужный гул. Анна хохочет, закрывает глаза, падает в снег, лежит. Под веками пробегают пятна света. Кровь шуршит в ушах. Так шуршали мышки в сене, летом, в деревне у бабушки.

Сквозь гул доносится голос Марии Владимировны:

– Анна! Мы уходим!

Тогда она поднимается и бежит за всеми, расплескивая слякоть.

Анне дали денег на завтрак. Как обычно, тридцать рублей. В школьном буфете на эти деньги можно купить сосиску в тесте, компот и конфету.

Раньше Анна любила сосиски в тесте. А теперь почему-то разлюбила. Может быть, каждодневные сосиски просто надоели ей. Любовь не выдержала проверки временем. Так бывает.

Поэтому Анна не покупает сосиску. И конфету не покупает, и компот.

Она доходит до конца столовки. Там – дверь на кухню, открытая. На кухне пар, как в бане, гремят алюминиевые котлы, ходят толщенные тетки в грязных белых халатах. Открыта дверь на улицу, грузчики заносят какие-то ящики и ставят их у стены.

Мандарины! В Анне просыпается охотничий азарт. Дождавшись, когда грузчики уйдут за следующим ящиком, Анна быстро, мелкими шагами, пригнувшись, пробегает по коридору и запускает руки в ящик. Каждой рукой, а у Анны их две, она ухватывает аж по пять мандаринов! Как ей это удается?! Так же быстро, не рассуждая, девчонка запихивает мандарины под горло водолазки. Холодные и круглые, они проваливаются вниз, к резинке колготок, к поясу юбки. Анна в три прыжка преодолевает расстояние до столовки. Она чувствует дикий восторг. Ее никто не заметил! Теперь можно… Теперь можно… Не чувствуя голода, Анна взлетает на четвертый этаж. Заходит в класс, высыпает мандарины в портфель.

Входит белобрысый Арсений Житков, ведет носом, замечает Анну.

– О-о, мандаринчики. Угостишь? Пожалуйста!

– На, – делится Анна.

– Спасибо! – говорит воспитанный Арсений. – Даша, Юля, идите сюда, тут Анна мандаринчики раздает!

Юля и Даша спешат к Анниной парте, протягивают ладошки, получают мандарины:

– Сегодня твой день рождения, да?

– Да, – опрометчиво говорит Анна.

– Поздравляем.

День рождения Анны – двадцать пятое июля. В классе у нее нет подруг, и знать об этом некому. Правда, все дни рождения можно проверить в конце классного журнала. Но девочки об этом не догадываются.

Из столовки возвращается стайка учеников. Юля кричит:

– Идите сюда, у Аньки день рождения!

– О, – говорят девочки, – поздравляем! С днем рождения, Аня!

Мандарины быстро кончаются. Ведь Анна украла всего десять штук.

– Подождите, – говорит она, – сейчас из раздевалки принесу.

Никто, в общем-то, не просит и не требует у нее мандаринов. Но ведь на день рождения обычно угощают весь класс. Так что Анна бежит по лестнице вниз. Столовая уже пуста. За дверью в кухню тихо. Ящики с мандаринами все так же стоят у стены. Быстрыми руками Анна набирает мандарины за пазуху.

Вдруг она слышит за спиной озадаченные матюки:

– О, бля-аа-ть, так во-от это кто-о, бля…

Рассуждать некогда. Анна перепрыгивает через ящики и выскакивает в приоткрытую дверь, – на улицу. Там легкий мороз, снег, лужи. Анна обегает школу, бухает входной дверью, – быстрее! быстрее! – через ступеньку, придерживая рукой водолазку, отягощенную мандаринами, ловя ртом пыльный воздух (и тут звенит звонок!) врывается в класс, спешит на свое место. Подставляет портфель, приподнимает водолазку (в классе шумно, ученики садятся по местам) и сгружает фрукты. Учебник, правда, теперь не достать, тетрадка где-то на дне.

Входит учительница. Им дали в этом году новую. Зовут – Людмила Алексеевна, молодая и добрая. Хоть и кричит, но не зверствует.

– Здравствуйте, ребята, – говорит она. – Как приятно пахнет мандаринами! Как в Новый год!

– Это у Ани Пугачевой день рождения, – слышатся голоса.

– Кстати, – говорит Аня, – кому не хватило мандаринов? Берите!

Мандарины передаются по рядам.

– Людмила Алексеевна, а это вам, – говорит Анна, поднося три мандарина учительнице.

– Шкурки не разбрасываем, все складываем в мусорное ведро! – кричит Людмила Алексеевна. – Так, а теперь все сели! Давайте поздравим Анну и подарим ей подарок!

Учительница уж точно могла бы проверить по журналу, когда у Анны день рождения. Но ей даже не приходит в голову, что Анна может соврать. Какой смысл? Поэтому Людмила Алексеевна просто проходит к шкафу, достает оттуда подарок – книгу о правилах этикета – и с улыбкой вручает ее Анне.

– С днем рождения! – говорит она. – У тебя юбилей?

– Нет, мне исполняется девять, – врет Анна. – Я же на год раньше пошла.

Мало ли что. Вдруг десятилетним надо делать какие-нибудь особенные прививки или еще что-нибудь, о чем она не знает.

– А-а, – говорит учительница и думает: «Теперь ясно, почему девочка отстает от класса. Ее слишком рано отдали в школу».

– Похлопаем Анне, – говорит она.

Все хлопают.

Тут открывается дверь. Заходит буфетчица в белом халате, завуч, грузчик.

– Так, это тут, – говорит буфетчица, принюхиваясь и замечая кучу мандариновых шкурок в ведре.

Сумрачный продленный день подходит к концу. В опустевшем классе – три головы за партами: на задней – Витька и Паша вместе решают задачки; на первой парте сидит Анна и мучительно трудно делает упражнение по русскому языку. Над ней нависает Мария Владимировна.

– Так, вот это что за слово?

– «Школа».

– Прочитай, что ты написала. По буквам. И, в…

– И-в-к-ла. – Анна хохочет. – Как это я?!

– Не знаю. Не знаю.

– Ой, у меня голова уже не думает, миленькая Мария Владимировна. Давайте, я дома доделаю.

– Ведь не доделаешь, – Мария Владимировна смотрит на часы.

– Честное слово! – клянется Анна.

– Что у тебя с мандаринами сегодня произошло? Как это вообще могло прийти в голову – красть?!

Анна краснеет и бормочет что-то насчет первого и последнего раза. Мария Владимировна озабоченно хмурится.

– Тебе очень повезло, что ты попалась. В противном случае ты могла бы ощутить собственную безнаказанность…

– Да-да, очень противный случай! – горячо поддерживает ее Анна.

Мария Владимировна тяжело встает и обращается к Паше и Вите:

– Мальчики, если хотите, могу вас домой отпустить!

– О, – оживляется Витька. – Здорово! Спасибо!

– Только вы сразу домой пойдете.

– Конечно, домой! Куда же еще! Спасибо, Марина Владимировна!

Толстый Пашка, бритый налысо двоечник Витька и Анна выходят из школы. На спинах болтаются рюкзаки.

Анна говорит:

– Поехали на Сенную?

– Чего мы там не видели?

– Ну поехали, – упрашивает Анна, – я вам там что-то интересное покажу!

Мальчишки переглядываются.

Анна ведет их на остановку. Разбрызгивая грязные лужи, подъезжает маршрутка. Они забираются внутрь, хлопают дверью, маршрутка набирает скорость.

– Оплачиваем проезд, – напоминает им водитель.

Дети затаивают дыхание.

– Сейчас, – подает голос Анна. – Я ищу, чтоб без сдачи!

Маршрутка перелетает через мост, тормозит на чью-то поднятую руку; Анна подает знак, и все трое вываливаются из маршрутки и отбегают подальше, в сквер. Водитель их не преследует.

– Ой, не могу, как смешно! – хохочет Анна.

Витька тоже хохочет. Паша завязывает шнурок.

– Ты нам хотела что-то показать интересное.

– Это на Сенной, – повторяет Анна. Уж на Сенной-то точно найдется что-нибудь интересное, думает она.

Наконец они, расхристанные и потные, выходят на Сенную площадь. Анна быстро оглядывается кругом. Ничего, совсем ничего необычного. Ну, буквы. Рекламы. Телеэкран на крыше дома.

– Смотрите, – таинственно объявляет она. – Вон тот большой балкон – видите?

– На четвертом этаже?

– Да.

– Ну, видим.

– Через три минуты там появится привидение.

Мальчики переглядываются.

– Мы не верим, – говорит Паша. Двоечник Витька злобно пинает Анну по ноге и говорит:

– Ты, сука. На хрена мы сюда перлись так долго.

Паша говорит:

– Вить, пошли, заодно я тебе там такие игровые автоматы покажу… Сюда мой папаня играть ходит, тут о*енные игровые автоматы… У тебя есть деньги?

– Мелочь есть.

– Пошли! – они уходят.

Вокруг темнеет. Ходят продавцы золотых часов. Нищие жмутся по обочинам. Люди столпились у пешеходного перехода.

Анна вдруг вспоминает, что у нее есть тридцать рублей, не потраченные на завтрак. Она быстро оглядывается. В пятнадцати шагах от нее китаец в грязном желтом пуховике торгует всякой прекрасной ерундой. Карандаши, наборы ниток на катушках, пластиковые собачки – нажмешь, она откроет рот и покажет язык.

Анна покупает упаковку бенгальских огней. Открывает. Подходит к курящему парню:

– Дяденька, подожгите мне, пожалуйста.

Парень поджигает одну из палочек. Анна поднимает ее над головой и кричит:

– Люди! Радуйтесь жизни! Пусть эти яркие звездочки дарят вам счастье и радость во всем мире!

На нее косятся. Она поджигает одну свечу за другой, пытаясь всовывать их, горящие, в руки прохожим. Большинство отказывается. Свечи вспыхивают, гаснут, Анна отбрасывает обгоревшие палки и чувствует настоящий восторг.

Мы живем неправильно

Дождь сыпал с сентябрьского неба мелким кислым горохом. Праздничный кораблик стоял у пристани, разубранный цветными лентами. Любовь Аркадьевна Столичная, пиар-директор агентства «Континуум», взволнованно вытирала руки о меню и быстро глядела по сторонам. Вечеринка в честь трехлетия агентства «Континуум» (коммерческая недвижимость, рекламные акции, выставки и ярмарки) все никак не могла начаться. Ждали начальство: генерального директора, господина Черемисинова, и финансового директора, господина Аминова. Меж тем журналисты уже начали разбирать накрытый стол. Зверски качало. Кораблик был невелик, и теперь мокрый ветер рвал его с привязи. Гигантский торт занимал весь стол, даже два стола, сдвинутые вместе, так что посередине торта уже образовалась опасная трещина. Впрочем, Любовь Аркадьевна трудностей не боялась; напротив, она была к ним готова. Уже не первый год она работала с господином Черемисиновым, и он всегда был доволен ее организаторским талантом. В хорошую погоду шум пиар-отдела был слышен за несколько километров.

Вот и теперь, хоть погоду и нельзя было считать по стандартным меркам хорошей, пиар-директор набрала в легкие воздуха и громко провозгласила:

– Гас-па-даа! Ждем начальство! Начальство не опаздывает, начальство задерживается! Не отрываемся от коллектива! Все уже едут и с минуты на минуту будут здесь!

И Любовь Столичная зорко оглядела гостей, которые, понятное дело, стали послушно рассаживаться за столики, – все, кроме парочки в углу. Директор по развитию Илья Редькин, по виду – типичный Вуди Аллен, сидел на диванных подушках и снисходительно пил шампанское из пластикового стаканчика, а рядом с ним расположилась агент по недвижимости Алиса Розенбаум, молодая, густо накрашенная брюнетка с большой грудью. Илья Редькин вполголоса иронизировал, а Алиса Розенбаум хохотала над всеми его шутками.

Пиар-директор незамедлительно подошла к ним и приказала:

– А вы что, Илья, Алиса? Проходите, пожалуйста, в зал!

– Да, да, мы уже идем, – приветливо помахал рукой директор по развитию.

– Обещали шторм и бурю на море. Может быть, мы перевернемся? – с надеждой сказала Алиса Розенбаум.

– Маловероятно, – сказал Илья Редькин.

В эту минуту у пристани, осыпаемой мелким дождиком, притормозил «бра-бус», из которого выскочили генеральный директор Черемисинов и финансовый директор Аминов. Оба молниеносно метнулись к кораблику, перепрыгнули на него и ворвались в зал, на ходу пожимая всем руки.

– А вот и наше начальство! – оглушительно завопила Любовь Аркадьевна, схватив микрофон. – Крчппп-виууууу… – сладив с микрофоном, пиар-директор продолжила: – Уважаемый коллектив, я прошу всех занять места за столами, все уже в сборе, поэтому мы не будем дольше задерживать отправление и сейчас поплывем!

– Чтобы справиться со штормом, нам придется выйти в открытое море, – сказала Алиса Розенбаум, усаживаясь.

– Она прирожденная тамада, наш пиар-директор, – сказал Илья Редькин, тоже усаживаясь.

Они оказались за одним столиком с юной журналисткой, призванной освещать мероприятие.

– Давайте познакомимся, – сказала юная журналистка.

– Давайте лучше поскорее откроем шампанское, – сказала Алиса Розенбаум. – Очень хочется нажраться.

– Меня зовут Света, – сказала юная журналистка. – А фамилия у меня, вы даже не представляете себе, какая.

– Розенбаум, что ли? – спросила Алиса Розенбаум.

– Нет! Моя фамилия – Ляшкевич-Гуркевич-Паньженьская, – произнесла журналистка.

– Ух ты, – сказал Илья Редькин. – Наверное, вы полька?

– Моя бабка даже не умеет говорить по-русски, – вспыхивая от удовольствия, кивнула юная журналистка. – Только по-польски. Она польская дворянка, правда живет в Москве. Во время реституции…

– Польские дворянки занимаются реституцией? – удивилась Алиса Розенбаум. – А сколько лет вашей бабушке?

– Это довольно занятно, то, что вы рассказываете, – рассеянно заметил Илья Редькин и стал открывать шампанское.

– Постойте! Я сама! – воскликнула журналистка Света и, выхватив у Ильи бутылку, принялась выковыривать пробку из горлышка.

– Господа!!! – прокричала в микрофон Любовь Столичная. – Сегодня нашему агентству «Континуум» исполняется три года!!! Мы все обожаем наше агентство! И чрезвычайно рады, что именно сегодня, четырнадцатого сентября, в этот прекрасный вечер!..

– Я принесу вам салатика, – сказала журналистка Илье.

– Мне тоже заодно! – крикнула ей вслед Алиса Розенбаум.

– …приглашаю к микрофону генерального директора нашего агентства «Континуум», нашего замечательного, гениального директора Александра Петровича Черемисинова! Александр Петрович, просим!!!

Господин Черемисинов пробрался меж стульев и вышел на подиум. Это был большой, добрый на вид мужик с усталыми, оттянутыми вниз глазами. Обычно его фирмы, с легкостью возводимые из стандартных деталей, так же бесшумно и легко разбирались спустя полгода-год после регистрации. Но к агентству «Континуум» господин Черемисинов испытывал нежность. Совесть, что ли, в нем заговорила, а только «Континуум» незаметно для всех стал настоящим, человеческим, реальным бизнесом – шумным, бестолковым и немного прибыльным.

Поэтому господину Черемисинову захотелось раз в жизни сказать что-нибудь сердечное.

– Уважаемые господа! Я рад приветствовать вас в этот знаменательный день трехлетия нашей, так сказать, фирмы, – начал он, тоскливо чувствуя, что язык уводит его на суконную дорожку. – Путь, пройденный нами за эти три года, был непрост. Однако стратегия развития…

– Несчастный, как его корежит, – посочувствовала Алиса Розенбаум.

– Чего вы хотите, он весь день заседал, – сказал Илья Редькин.

– Мой первый муж, за которого я вышла в пятнадцать лет, тоже очень любил произносить речи, – сказала журналистка. – В ту пору я работала прорабом на стройке.

– А сейчас какой у вас муж по номеру? – заинтересовалась Алиса Розенбаум.

– … И мы еще не раз соберемся вместе на пяти-, десяти– и пятидесятилетие! – блеснул наконец красноречием господин Черемисинов и с облегчением отдал микрофон пиар-директору.

– Выпьем! – сказала Алиса Розенбаум. Илья хотел наполнить бокалы, но журналистка Света опередила его.

– Сидите! Я сама.

– Вы – феминистка? – спросил Илья. – Вы приносите мне салатик и наливаете шампанское. Вообще-то это должен делать я.

– Да уж, – поддержала его Алиса Розенбаум. – Вот именно.

– Когда я работала в «Уолл-стрит Джорнал», я никогда не позволяла мужу надевать на меня пальто, – возразила журналистка Света.

– А снимать? – поинтересовалась Алиса Розенбаум.

– Какая, однако, богатая у вас биография, – сказал Илья Редькин. – Простите, у женщин не спрашивают, но – сколько вам лет? Вы выглядите не более чем на двадцать.

– Мне девятнадцать, – сказала журналистка, разулыбавшись.

– А мне – сто шестнадцать, – сказала Алиса Розенбаум. – И у меня девятнадцать правнуков… Посмотрите, мы выходим в открытое море.

Кораблик действительно понемногу выплывал из устья Невы в море. По берегам тянулись заводы и склады.

– Какая унылая местность, – сказала журналистка Света. – Когда я работала помощницей архитектора Захи Хадид…

– Так вы и у Захи Хадид успели поработать?! – удивился Илья Редькин.

– Ну не то что прямо у нее, – поправилась Света, – просто я училась на дизайнера и некоторое время посещала ее семинар в Лондоне.

– А я просто обожаю промзону, – сказала Алиса Розенбаум. – В веселом грохоте огня и звона… Вы случайно никогда не работали сталеваром? Или хотя бы не торговали железом на лондонской товарной бирже?

– Нет, к сожалению, не торговала, – сказала Света.

– Почему вы сожалеете об этом? – сказала Алиса Розенбаум. – У вас еще есть время доесть укушенное. Кстати, кто-нибудь принесет мне еды?

– Я принесу, – поспешно вызвалась журналистка и побежала к шведскому столу.

– И еще водки, – крикнула ей вслед Алиса Розенбаум.

– Жутко милая девушка эта Света, – сказал Илья Редькин. – Боже, Любовь Аркадьевна выходит на сцену. У меня какое-то плохое предчувствие.

– Игра! – объявила в микрофон пиар-директор. – Сейчас я попрошу выйти на сцену всех молодых карьеристов и карьеристок… Евгений, Жанна, Илья, Артем, мальчики, мальчики! И девочки тоже, не стесняемся, Лида, Алиса, Наташа… Не стесняемся! Не отрываемся от коллектива! Сейчас будет весело!

– Не пойду, – сказала Алиса.

– Я тоже не пойду, – сказал Илья. – Пусть как хотят.

– Эта игра развивает командный дух! И укрепляет взаимоотношения в коллективе! Так… Прошу! Свои ручки хорошо, а ручки соседа лучше… взялись за руки… так… а теперь пошли, пошли по кругу…

В колонках заиграла музыка. Любовь Аркадьевна запела:

– Дружно танцуем мы, тра-та-та, тра-та-та, танец веселый наш – это ламбада!

– Кошмар, – сказала Алиса Розенбаум. – Слово «коллектив» надо запретить.

– Когда я работала в «Уолл-стрит Джорнал», – вставила вернувшаяся журналистка Света, – мы всегда по праздникам ходили играть в пейнтбол.

– Совершенно верно, – изумился Илья Редькин. – В «Уолл-стрит Джорнал» действительно играют в пейнтбол по праздникам.

– Ну, а вы думаете, я все вру?! – обиделась журналистка Света.

– Отлично! Похлопаем участникам! Не расходимся, нет, никуда не расходимся, Алексей, куда вы пошли? Нет-нет, это еще только начало! А ну-ка: свои коленочки хорошо, а коленочки соседа лучше! Илья, присоединяйтесь!

Половина агентства уже стояла, напряженно раскорячившись и схватившись за коленки стоящих рядом сотрудников.

– Илья, мы вас ждем! Мы без вас не начнем! – зажигала пиар-директор.

– Не отрывайтесь от коллектива! – крикнул господин Черемисинов от своего стола.

– Будьте вы прокляты, – вполголоса сказал Илья и встал.

– Жуть, – сказала Алиса Розенбаум.

Илья обреченно подошел к кругу, раскорячился и ухватился за коленки стоявших рядом людей.

– Дружно танцуем мы, тра-та-та, тра-та-та! – завопила пиар-директор. – Танец веселый наш – это ламбада! Свои пяточки хорошо, а пяточки соседа лучше… Не отрываемся от коллектива!..

Корабль между тем вышел в открытое море. Небоскребы Васильевского острова развернулись в линию. Стремительно темнело. Качка усилилась. Стулья слегка ездили туда-сюда. Пальто раскачивались на вешалках.

– Сейчас нас накроет, – сказала Алиса Розенбаум в пространство. – Мы потонем, как «Титаник». Буль-буль.

– Ну, и кто победил в нашем конкурсе?! Выбирайте! Выбирайте! Дольше всех продержались двое, наш финансовый директор господин Аминов и наш генеральный директор господин Черемисинов! Выбираем победителя?!

– Как можно выбирать между карьерой и зарплатой? – сказала Алиса.

– Мой второй муж… – сказала журналистка, но тут так качнуло, что на пару секунд погас свет.

Дамы издали дружное «ах», некоторые опрокинули на себя бокалы, а круг распался и частично повалился на пол. Пользуясь суматохой, Илья быстро вернулся за стол и стал пить водку.

– Вот как нас здоровски качает! – подтвердила в микрофон пиар-директор. – Не волнуемся, все будет хорошо, все будет прекрасно в этот прекрасный вечер! – тут ей пришлось схватиться за столб и пару раз крутануться вокруг него, так что провод микрофона обвился вокруг столба и ее ног. – Е… ешьте, пейте и веселитесь!

– Женщина-кремень, – сказал Илья. – Это надо выпить.

– Как вы думаете, какая сейчас температура воды за бортом? – спросила Алиса Розенбаум. – Минут пять хотя бы мы продержимся?

– Когда мы с моим вторым мужем путешествовали по Гималаям…

К столику подошел, приятно улыбаясь, представитель «Официальной газеты» Гриша Петренко.

– Привет, Илья! – сказал Петренко и протянул через стол ладонь для рукопожатия.

Но тут сильно качнуло, и журналист обвился вокруг столба, а Илья ухватился для равновесия, за вилку и нож.

– Какой Илья?! – изумился он. – Вы меня с кем-то пут-те, мл-члк!

– А-а, так это же Григорий Петренко! – узнала журналистка Света. – Это же вы раньше публиковали всякие скандальные…

– Нет! – замотал головой Петренко. – Вы меня тоже с кем-то путаете! – и он поспешно удалился.

– Все-таки если мы потонем, нехорошо перед смертью общаться с такими, как Петренко, – тихо сказал Илья ему вслед.

Алиса Розенбаум прыснула и пролила шампанское на журналистку Свету и на себя.

– Вот если бы все хоть немного почаще об этом думали, мир был бы гораздо лучше! – сказала журналистка Света. – Когда я работала в «Зюддойче Цайтунг», мне поручили освещать черные дыры…

– Вредная, должно быть, работенка! – хохотнула Алиса. – Господи прости! – это кораблик снова сильно качнуло. – Интересно, там капитан есть хоть какой-нибудь?!

– Пойдемте скажем ему, чтобы поворачивал к городу, – сказал Илья, с трудом поднимаясь из-за стола. – А то мы так в Сто… Стокгольм уплывем.

– А теперь, – сказала на сцене пиар-директор Любовь Столичная, – конкурс среди руководства компании!..

– Уходим, – быстро сказал Илья, схватил девушек под руки, и они помчались к дверям.

– Не отрывайтесь от коллектива! – донесся до них разбойничий свист пиар-директора, но они уже были снаружи.

Снаружи…

Там хлестал сильный дождь, заливая со всех сторон палубу, снопы света от прожекторов перемешивались с потоками воды, ветер дул порывами.

У края борта стоял генеральный директор агентства «Континуум» господин Черемисинов. Рыдая, он держал за обе руки финансового директора господина Аминова, который болтался за бортом, в потеках дождя и потоках света.

– Мы живем неправильно! – орал господин Аминов душераздирающим голосом. – Мы живем неправильно!

– Мы живем непра-а-авильно! – диким воем вторил ему господин Черемисинов.

– Мы живем непра-а-авильно!! – дуэтом выло руководство агентства «Континуум», праздновавшего внизу свое трехлетие.

В немом изумлении смотрели на эту сцену Илья Редькин, Алиса Розенбаум и юная, но опытная журналистка Света Ляшкевич-Гуркевич-Паньженьская. Снизу послышался треск. Илья понял, что это обрушился стол с тортом.

– Здесь свежо, – произнесла наконец Алиса Розенбаум.

Сквозь шум бури ее было почти не слышно.

– Когда меня послали в командировку освещать войну в Ираке, – откликнулась журналистка, перекрикивая грохот воды, – там тоже было свежо…

– Мы живем непра-а-авильно!! – вдруг завопил Илья Редькин и бросился к директорам.

Он решил, что не стоит отрываться от коллектива. Все же корпоративная вечеринка – это, как ни крути, часть работы.

Амнезия

Василий Анисимов прилетел в командировку в Петербург. Его пригласила фирма «Позитрон», производящая медицинское оборудование и точные приборы. Он должен был купить небольшую партию аналитического оборудования, освоить навыки работы с ним, разобраться в методике и сопроводить оборудование к себе на Урал.

Двадцать первого августа Анисимов вышел на станции метро «Балтийская» и сразу направился к большому небоскребу в брежневском стиле – отелю «Азимут», который только в этом году переименовали из гостиницы «Советская». Там Анисимов занял забронированный номер, открыл чемодан, вымылся, немного посмотрел телевизор, выключил свет и лег спать.

Ему долго не спалось. В стенах неприятно шумело. С закрытыми глазами этот шум напоминал Анисимову треск костра. Вскоре к шуму добавился запах гари.

Встревоженный, Анисимов встал, включил свет и выглянул в коридор.

Там ничем не пахло. Все же Анисимов дошел до поворота к лестнице и еще раз понюхал воздух.

«Наверное, из форточки надуло», – подумал Анисимов, но тревога осталась.

Он снова лег. Звуки усиливались. К треску добавился гул – не то подпевания, не то поднывания, не то стоны. – «И захочешь не уснешь», – подумал Анисимов, ворочаясь с боку на бок. Сна не было ни в одном глазу. Тогда Анисимов решительно встал, оделся, запер номер и отправился в холл пить кофе и разгадывать кроссворды.

Уснул Анисимов под утро, и если бы не будильник на мобильном телефоне, то, конечно, он бы проспал.

Кончался август. К полудню становилось жарко: солнце из-за серых туч нагревало город. Иногда прыскал дождь, ненадолго смачивая асфальт. С залива дул теплый ветер.

– Что у вас там за привидения наверху? – пошутил Анисимов, отдавая ключи девушке на ресепшн. – Всю ночь что-то гудит, стонет и трещит.

– Ветер, наверное, – ответила девушка.

Анисимов бодрым шагом вышел на улицу. Ему хорошо описали, куда идти, фирма находилась неподалеку. Василий быстро сориентировался по вывескам, бензоколонкам и дорожным знакам и спустя полчаса уже погрузился в изучение методик, за которыми провел целый день.

Часа в четыре позвонила жена. Спросила, благополучно ли Анисимов приземлился. Хотя ответ был очевиден, Анисимов принялся уныло и подробно докладывать ей о полете. Жена при этом постоянно перебивала. Слушать ей было неинтересно, а звонила она в основном для порядка. После звонка настроение испортилось. С утра Анисимов думал после работы отправиться в центр, посмотреть Неву, Петропавловскую крепость и другие достопримечательности, но к вечеру так устал, что заменил все это бутылкой пива.

Однако настроение становилось все хуже. К унынию добавилась тревога. Анисимов всегда считал себя человеком спокойным, уравновешенным, малоэмоциональным, но он ошибался. Эмоции, предчувствия жили в нем, хоть он и не давал им собой управлять. И вот теперь, в чужом городе, под сумрачными, жаркими тучами позднего августа, предчувствия и эмоции так и нахлынули на Анисимова. Он вспомнил себя в младшей группе детского сада: как его впервые привели туда и как он сидел на корточках у батареи, глядя на маленькие свои сандалики и на колени в колготках.

Теперь Анисимов курил у окна, наблюдая за тем, как внизу бесконечный поток машин поворачивал с Лермонтовского проспекта на Рижский и с Рижского на Лермонтовский. Сердце колотилось. Спать не хотелось. Свет выключать тоже.

«Что за фигня!» – подумал Анисимов, волнуясь.

Он снова оделся. Ладно, подумал он. Хоть ночь и не белая, я проведу ее на улице. Пойду в центр, погуляю, посмотрю Неву… Только бы не оставаться тут. И что, всю ночь будешь гулять? – спросил он себя. А завтра как? Тоже на улице спать? Придурь какая-то… Ладно, сегодня погуляю, а завтра, может, будет полегче, сказал он себе, решительно оделся и вышел в коридор.

В лифте Анисимов еще раз мысленно поблагодарил себя за то, что не лег спать. Через холл он прошел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Быстро отдал ключ девушке с ресепшн и вымелся в темноту, где теплый ночной ветер чуть шевелил ветки кустов. По инерции он пробежал еще метров тридцать, затем отдышался и пошел спокойнее.

Он шагал по Лермонтовскому проспекту в сторону центра. Сердце понемногу успокаивалось. «Интересно, хорошо жить в Питере?» – думал он. И приходил к выводу, что, наверное, так же, как и на Урале. Это как жена. Сначала думаешь, что она единственная и любимая, а потом… да нет, и потом думаешь так же… просто как бы тональность меняется. Сначала «только она!», а потом «конечно она, а кто же еще». И вроде любишь, но проявлять любовь становится лень. А зачем? И так ведь все нормально… нормально…

Глаз Анисимова и одновременно его ухо вдруг уловили нечто совершенно ненормальное. На углу переулка, неизвестно как называвшегося, два мужика – парня? – приставали к девчонке. Или к мальчишке, но визжал он как женщина. Анисимов внутренне замер, но продолжил шагать вперед.

– Эй, ребята! – позвал он громко. – Вы че делаете?

Парни брызнули в разные стороны, будто ничего и не произошло: один драпанул на другую сторону улицы, второй скрылся в переулке. Девчонка распрямилась. Она всхлипывала. Анисимов приблизился к ней.

– Спасибо! – пискнула девчонка.

– Ты чего ходишь в такую поздноту? – рявкнул Анисимов.

– С дежурства возвращалась, – ответила она, вытирая слезы.

Анисимов вдруг понял, что девушка старше, чем ему показалось сначала.

– Я вас за школьницу принял, – сказал он. – А что, муж вас не встречает?

– То есть если я не школьница, то уже обязательно замужем?

– Ну, давайте я вас провожу, – сказал Анисимов.

– Снаряд два раза в одну воронку не падает, – сказала она.

Анисимов рассмеялся.

– Это вы в смысле того, что после тех хулиганов меня бояться уже не надо? Или в смысле того, что теперь-то уж вы и одна дойдете без приключений?

– Да мне еще далеко идти. Что вы будете…

– Пойдемте! – приказал Анисимов.

Они пошли.

– Дежурство, значит? – спросил Анисимов через несколько минут, когда они шли через мост. – А где работаете?

– В клинике.

– А-а. Врач.

– Пока еще не совсем.

– А-а, – сказал Анисимов и зачем-то прибавил: – У меня брат массажист. А вы кто? Хирург?

– Анестезиолог. Но пока еще не совсем.

– Я не волшебник, я только учусь, – сказал Анисимов.

Слова слетали с губ сами, первые попавшиеся. Анисимов не думал о том, какое впечатление производит. Из-за темноты казалось, что они идут очень быстро. Они проходили под фонарями, и тени быстро укорачивались, удлинялись, наслаивались друг на друга.

– А вы кем работаете? – спросила она.

– А зачем вам? – спросил Анисимов. – Просто так? Ну, инженер я. Или, можно сказать, скорее менеджер. Тоже с медициной связано, но не напрямую. Очень косвенно. Работаю с людьми.

– А-а, – сказала она.

Анисимов посмотрел на нее искоса. Такая невысокая, белые волосы, курносый нос, сумка на боку. Черт их знает, этих девушек, чем они только не занимаются. Кто анестезиолог, кто автомеханик.

– Пришли, – сказала она вдруг.

– Уже? – удивился Анисимов. – Вы же сказали, далеко.

– А что, близко?

– Быстро пришли, – сказал Анисимов, оправдываясь, и стал хлопать себя по карманам, желая отыскать мобильник и посмотреть, который час. – Ну что, до свидания?

– До какого свидания?

– Ну, так говорят. Не говорить же «прощайте!», звучит как в кино.

– Тогда до свидания, – согласилась девушка и вошла в подъезд. Анисимов сделал три шага назад и увидел в окне, как она нажимает на кнопку и вызывает лифт.

Анисимов медленно повернулся и пошел назад. Он думал о девушке. Почему-то Анисимов решил посчитать, насколько она моложе него. Если не совсем медик, но уже дежурит? Как это называется: интерн? Значит, получается, шестой курс медицинского или что-то в этом духе. Двадцать два, двадцать три года, ему тридцать восемь – на пятнадцать лет старше.

Анисимов вышел со двора на улицу, покрутил головой. Улица была пуста и пряма. Направо? Налево? Проходили они мимо того темного сада или нет? Анисимов вдруг понял, что не помнит дороги. Он посмотрел на название переулка: какой-то Слесарный. Ну и куда идти? Или у кого спрашивать дорогу?

Анисимов дошел до перекрестка. Название улицы вновь ничего не говорило ему. Главное, все перпендикулярно и всюду темнотища. И безветрие. Три часа пятнадцать минут! Куда его занесло? Слепые окна домов со всех сторон смотрели на Анисимова. Неожиданно он почувствовал прилив дурноты и страха: это было уже не прежнее безотчетное беспокойство, а настоящая паника, полуобморочная, тошнотворная. Темнота вокруг сгустилась, позеленела. Анисимов чувствовал, что умирает, но не мог пошевелиться, позвать на помощь. Его мягко притянуло к тротуару, он ощутил щекой асфальт, показавшийся горячим и мягким. Вон и зеленый квадратик горит – Exit… Это значит – выход, исход…

– Я умираю? – спросил он вслух, но голос не звучал. Анисимов прокашлялся и повторил: – Я умираю?

Засмеялись несколько голосов. Анисимов открыл глаза.

– А что это было? – спросил он вслух. – Вы кто?

– А вы кто?

– Не знаю, – сказал Анисимов. – А кто я?

– Это у вас надо спросить. У вас в кармане найден паспорт на имя Василия Анисимова. Вы ведь Василий Анисимов?

– Нет, – сказал он.

– А кто же?

– Не знаю. Забыл.

Он действительно забыл. Именно забыл, то есть, он понимал, что вроде бы должен знать – но при этом не знал. Как будто шкаф сохранился, но все полочки на нем вдруг оказались пустыми.

Глаза понемногу привыкали к свету. Анисимов осторожно приподнялся: полумрак, большое окно, гигантская зеленая человеческая фигура в углу комнаты.

– Не знаете? Забыли? – повторил зеленый человек. – А как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – сказал Анисимов. – Очень хорошо.

– Голова не болит?

– Почему она должна болеть?

– Скажите, какой сегодня день?

– Сегодня? – тупо повторил Анисимов. – День? Не помню.

– Так-так, – сказал человек в зеленом и подошел к Анисимову. – Как, говорите, вас зовут?

– Да не помню я, – повторил Анисимов с беспокойством. – Вы говорите, Василий… как там… а я, честно, не помню. Я вообще ничего не помню! – ужаснулся он и посмотрел на свои руки. На одной из них блестело обручальное кольцо. – Кольцо… Это значит, что я женат…

Человек в зеленом склонился над ним и заглянул в глаза.

– Вот эту бумажку можете прочитать?

– Могу, – сказал Анисимов. – Старопетергофский проспект, дом номер… корпус два, офис номер пять…

– И что это за адрес?

– Не помню, – повторил Анисимов. – Вообще ничего не помню.

Доктор нахмурился и ушел. Через пятнадцать минут он вернулся. С ним пришли еще другие доктора и привезли приборы на столиках с колесами. Доктора окружили Анисимова и стали задавать ему вопросы. Анисимов опять отвечал: «Не помню».

Несколькими часами позже, уже почти вечером, на мобильник Анисимову позвонила женщина. По-видимому, она была его женой. Анисимов почти сразу передал трубку доктору и еще одному человеку – представителю фирмы «Позитрон» (ее почти сразу нашли по адресу на бумажке). Командировка, Петербург и фирма – Анисимов только разводил руками. Голова у него действительно почти не болела, но четверть черепа как будто онемела, жила отдельно от остального мозга.

– А где меня нашли? – допытывался он. – Меня ограбили?

– Паспорт был с вами, мобильник тоже. Что касается денег, то мы не знаем, сколько вы взяли с собой. Попытайтесь вспомнить, как вы оказались в том районе.

– Его фирма настаивает на том, чтобы мы немедленно отправили его самолетом на Урал, – говорил между тем представитель «Позитрона».

Доктор отвечал:

– На самолете нельзя, перепад давления, исключено. А вообще-то, чем скорее он окажется на родине, тем больше вероятность, что память вернется… Самое разумное – купить два билета на поезд. Кто-то должен сопровождать его.

Выяснилось, что следующий поезд уходил только спустя сутки. Анисимов все больше осознавал, в каком неприятном положении он оказался.

– Скажите, – спросил он, – а часто люди… ну, так и остаются?

– Чаще вспоминают, – успокоил его доктор.

К ночи Анисимов окончательно впал в уныние. Его поместили в отдельную палату («Позитрон» расстарался), голова по-прежнему не болела, но состояние беспамятства становилось все неприятнее. По временам Анисимову казалось, что он вот-вот что-то вспомнит. Но чувство тут же улетучивалось, и он уже не мог поверить ни в жену, ни в Петербург, ни в Урал. Ему привезли его вещи. Полулежа в кровати, он все напрягал память, зачем-то вглядываясь в собственную фотографию на паспорте и повторяя на все лады «Анисимов Василий Александрович». Но вспомнить ничего не мог.

– Постарайтесь расслабиться, – сказал ему доктор. – Не вспоминайте непрерывно. Воспоминание может появиться именно в состоянии расслабления. Может быть, что-то придет во сне или в полусне.

Но прошла ночь, а память к Анисимову так и не вернулась.

Наутро снова появился коммерческий директор «Позитрона»; фирма выделила сотрудника, который должен был сопровождать Анисимова на родину. Потом был обход, пришел доктор.

– Неплохо было бы отвезти его в район, где он провел последние часы перед тем, как потерял сознание, – сказал он коммерческому директору «Позитрона».

– Да, но что он там делал? – возразил тот. – Да еще в три часа ночи? Наша фирма совсем в другой стороне. Может быть, его привезли туда уже без сознания. Тогда ехать бесполезно.

– Все же попробуйте, – посоветовал доктор. – Надо использовать каждую возможность.

В сопровождении медсестры и коммерческого директора Анисимов съехал вниз на лифте, прошел через холл и спустился по ступенькам крыльца. За воротами ждала машина. Анисимов успел сделать несколько шагов по дорожке, но вдруг остановился и ухватился за скамью.

– Что такое? Голова закружилась? – заспешила на помощь медсестра.

– Это кто вон там идет? – сказал Анисимов громко, вытянув руку.

Память уже возвращалась, она заработала внезапно, так что он и опомниться не успел. С улицы во двор повернула девушка. Это была та самая девушка-студентка, которую Анисимов провожал до дома перед тем, как потерять память.

– Ой! – воскликнула девушка, заметив его, и всплеснула руками. – Это вы!

– Я вспомнил, – сказал ей Анисимов.

Медсестра ловко усадила его на скамейку.

– Так это вот кто!.. – сказала девушка. – Это вы!

– В каком смысле «вы»? – спросил коммерческий директор «Позитрона».

– Я, в смысле я! – ответил Анисимов, тяжело дыша.

Целые пласты прошлого мгновенно выдернулись наружу за тоненькие нитки, о существовании которых Анисимов и не подозревал. Сразу сильно заболела голова.

– Давайте-давайте, вспоминайте, не отвлекайтесь, – подбадривала его медсестра. – Если станет плохо, мне скажите.

– Ну надо же! – все удивлялась девушка.

– А я еще сказал: «До свидания!», – добавил Анисимов, пытаясь улыбнуться.

– А я сказала: «До какого свидания?»

– А я сказал… Вот видите!

– Да… Ничего себе…

Они повернули обратно. Девушка-анестезиолог и медсестра все удивлялись, сравнивая ситуацию с кино и книжками. Анисимов и коммерческий директор говорили о работе и о том, что командировку все-таки придется прервать.

– Можно, в принципе, просто ее продлить, – сказал Анисимов.

Но коммерческий директор махал руками:

– Нет, нет! Езжайте к себе на Урал, после такой истории я сам к вам приеду со всеми приборами.

Они распрощались; у коммерческого директора отлегло от сердца. Медсестра побежала за врачом, Анисимов позвонил жене. В три часа дня в палату заглянула девушка-анестезиолог.

– Слушайте, ведь это правда удивительное совпадение, – сказала она. – А вообще, я думаю, что вы бы все равно вспомнили… Так или иначе.

– Угу, – сказал Анисимов.

За окнами начиналась осень. День, солнечный с утра, стал пасмурным. Небо затянуло тучами. Ветер порывами вычесывал из тополей желтые листья.

– А если б я не вспомнил? – спросил Анисимов.

– Ой, да что об этом говорить, – махнула рукой девушка. – Вспомнили – и слава богу. Другое дело, интересно, почему так происходит…

– Остался бы здесь, начал другую жизнь.

– Вас все равно бы отправили домой, – возразила девушка.

– Почему, по какому праву?

– Ну, чтобы вы вспомнили.

– То есть, значит, сбежать человек никуда не может? – злобно сказал Анисимов и потер висок. – Помнит он, не помнит – всем плевать, главное, чтобы присутствовал, за столом сидел. Как собака… Место! Сидеть!

– Да что вы? – сказала девушка растерянно. – Без памяти же плохо. Это же вообще – жить без памяти! Инвалидность… Вы что, не хотели вспоминать? Вы не рады, что вспомнили?!

– Как вас зовут? – внезапно спросил Анисимов.

– Лера, – сказала девушка. – А что?

– Да ничего, – Анисимов слабо улыбнулся. – Просто в тот раз забыл спросить.

Красавица

Так получилось, что на Настином этаже работают одни молодые люди.

Ну, а так как Настя работает в банке, то и делятся эти молодые люди на три категории: облигационщики, трейдеры и оценщики.

Облигационщики – парни молодые, холостые, любят потусоваться, неизвестно, чего от них ждать, да и сами они не знают, чего от себя ждать.

Трейдеры – люди трезвые и земные, как авиадиспетчеры.

Оценщики – существа ленивые и практически-бытовые; они любят, чтоб было «все как у людей».

А Настя среди них – красавица. Цветок. Экзотическое растение.

Вернее, она такая с виду. Внутри Настя кроме этого еще и умница. Иначе ее бы не взяли работать в банк, в новый развивающийся отдел страхования кредитов.

Кроме того, Настя считает себя немного авантюристкой. Девушкам полезно так о себе думать.

– Все романы у нас – служебные, – говорит секретарша Алина. – Потому что кроме работы – где ж мы еще бываем?

До прихода Насти Алина была единственной красавицей на этаже. У нее маникюр, солярий, визажист и все тонкости укладки. Но теперь пришла Настя и затмила искусственную красоту Алины. В первую неделю Алина сильно злилась. Но на выходных ей вдруг захотелось порисовать красками и послушать джаз. И тогда Алина вдруг поняла, что существование в режиме красавицы ее ужасно утомляло. Теперь она плавает по офису, как разморенная селедка в теплом молоке, шевелит бедрами и слушает в наушниках Тома Уэйтса.

Теперь пусть Настя за нее отдувается.

Самый доходный трейдер отдела Евгений Потехин по кличке Джек Потрошитель (или попросту Джекпот) приходит на работу раньше всех и ослабляет штифт в Настином стуле. Настя приходит, садится на стул, сиденье мягко опускается, и столешница оказывается на уровне Настиных глаз, а коленки торчат вверх – к бурному удовольствию Джека, который снимает происходящее на камеру своего мобильного телефона.

Джек вырезает внутри телефонного справочника квадратное углубление, кладет туда свой мобильный телефон, помещает справочник на стол рядом с Настей и начинает названивать сам себе по мобильнику. Сбитая с толку Настя переворачивает все вещи: откуда звон? Или он ей слышится? Джек насыпает на Настину клавиатуру быстро прорастающий овес (и к утру клавиатура зарастает нежной зеленой травкой); он прикрепляет под стол магнит, а в мышку кладет кусочек железа. Плоды школьного образования, усугубленные блестящим умом и живым характером Джека.

Насте каждый раз хочется его убить. Но он так уморителен.

– «Мы до смерти работаем, до полусмерти пьем», – говорит Джек Потрошитель. – Это написал Некрасов, известный преферансист. Пойдешь с нами пить в эту пятницу?

Настя соглашается.

Они идут вшестером: Джек, Настя и еще четверо облигационщиков. Приходят в клуб «Страшная сила». Нализываются там молочно-лимонной жидкости, потом догоняются пивом. Настя вместе со всеми прыгает под оглушительную музыку под ослепительным светом разноцветных прожекторов, хохочет до упаду и напивается допьяна.

Джек Потрошитель вызывается ее провожать. Он тоже пьян.

О чем они говорят по дороге, Настя не помнит уже наутро. Помнит только (вспышка сознания), как они долго-долго целовались на лестнице и как она упрашивала Джека продолжить, но Джек все-таки улизнул.

– Представляешь, какой ужас! – шепчет Настя лучшей подруге в телефонную трубку. – А если кто-нибудь узнает?! Кошмар какой-то… До чего я докатилась!..

– Ну, хоть целуется-то он хорошо? – интересуется подруга.

– Это да, – говорит Настя. – Очень хорошо. Но ты пойми, у него ведь жена.

– Жена не стена, – говорит подруга.

Настя возмущается ее цинизмом и собственным легкомыслием. Она решительно отметает всякий намек на возможное продолжение отношений с Е.П. Да, Джек Потрошитель очень прикольный, но не более того.

– Да и вообще, понимаешь… У нас девушек почему-то очень мало. Вот они и относятся ко мне как к боевой подруге… с которой можно позволить себе, там, поцеловаться… Но ничего серьезного. Так что… Я об этом даже и не думаю, тем более у него жена, – заключает Настя философски.

Перед самым Новым годом двое сотрудников отдела оценки, Аня и Рома, объявляют о свадьбе.

При этом Рома продолжает ходить на работу, а Аня куда-то исчезает.

– Она беременна! – уверяет секретарша Алина, выпуская пепельный дым из розовых губ.

– Да ты что?! – не верит Настя.

Алина ухмыляется: мол, наивная ты девочка!

– Ромчик – сын заместителя директора банка. Ты не знала?

Насте представляется картина Шагала «Прогулка», только наоборот: подвыпивший Ромчик в костюмчике парит под облаками, а беременная прыщавая Анька в фате держит его за потную руку. Браки совершаются на небесах, думает Настя, и ей делается немножко грустно. Вертихвостка Анька вечно спрашивала у Насти коэффициенты, потому что ничего не знала; и вот подцепила себе Ромчика.

А с другой стороны, такое ли уж большое сокровище – этот Ромчик? Папенькин сынок.

То ли дело…

Незаметно для себя Настя начинает все чаще думать о Джеке. Она даже украдкой ищет его имя в Интернете. Набирает в строке поиска. Она уже выучила наизусть некоторые ссылки: вот Джекова диссертация (моделирование цены актива в условиях неопределенности), вот его доклад на банковской конференции, вот его аналитика, вывешенная на сайте, а вот его персональный сайт, правда, давно заброшенный. Судя по сайту, несколько лет назад Джек увлекался писаниями Кастанеды. Настя Кастанеду никогда не читала и относилась к нему с предубеждением; надо ли говорить, что она постепенно покупает и прочитывает несколько его книг, в том числе «Путешествие в Икстлан».

Перед сном Настя, как маленькая девочка, примеряет имена: Анастасия Потехина. И даже: Александр Евгеньевич Потехин.

С другой стороны, Настя отлично понимает всю нереальность и нежелательность служебных романов с женатыми мужчинами. Она, Настя, вообще девушка не особенно романтическая.

Просто у нее уже полгода никого не было.

Она вспоминает: есть такой старинный анекдот, кажется, о нем упоминает Макиавелли. Анекдот иллюстрирует тезис «Женщине обязательно нужен секс». Некая истеричная вдова изводила своими выходками всю деревню, и ее решили снести к знахарю: связали, посадили на шею самому сильному мужику, и он ее понес через бурную реку. Вдова стала прыгать у мужика на шее и кричать во весь голос:

– Я хочу е…ться! Я хочу е…ться!

Мужик свалил ее в кусты и тут же вылечил.

Очень грубый анекдот, думает Настя.

Чтобы ненароком не скомпрометировать Джека и не влюбиться в него еще сильнее, умная Настя не ходит с ним обедать.

Вместо Джека она выбирает в спутники такого человека, как Дима Мерзляк из отдела облигаций. Здесь все, как ей кажется, абсолютно надежно с точки зрения невинности. Или невинно с точки зрения надежности. Дима Мерзляк – типичный шизоид. Стоит только посмотреть, как он, ссугробившись, плетется по коридору; или как он в рассеянности начинает жевать этикетку и веревочку от пакетика с чаем. Когда они ходят обедать, Дима Мерзляк, как правило, говорит не о чем ином, как об облигациях, о схемах финансирования слияний и поглощений и вообще о работе.

Но однажды за стаканом молочного коктейля, среди грязных следов на полу и кружевных салфеток со следами помады на столе (они обедают в «Макдоналдсе»), Дима, вяло шевеля губами, неуверенно произносит:

– Настя… Я тебя люблю…

Настя отвечает на заявление Димы словами утешения и сочувствия; потом они молча плетутся обратно в офис, причем Дима тяжело вздыхает и всячески дает понять, что не сдастся и все равно обязательно будет добиваться Настиной любви.

На новогоднюю корпоративную вечеринку всех подряд не берут.

Берут трейдера Евгения Потехина, потому что он самый доходный.

Берут облигационщика Диму Мерзляка, потому что он придумал интересную финансовую схему.

Берут Ираиду Ратмировну, потому что она начальница отдела оценки.

И кроме того берут Настю. Потому что если есть свои красивые девушки, то этим надо пользоваться. Не надо этим пренебрегать.

Корпоративный Новый год – шикарное мероприятие. Проходит он в отеле «Евразия», на шестом этаже, среди сине-сверкающих плоскостей и гор рассыпчатого хрусталя. Сцена озаряется серебристым светом. Все сидят за маленькими круглыми столиками; старшее поколение потирает руки, предвкушая грандиозную пьянку; молодежь шлет друг другу эсэмэски и вполголоса переговаривается. Белые салфетки еще стоят треугольниками на тарелках, а официанты выстроились в ряд у стены.

Директора банка произносят речи.

Настя сидит между Димой Мерзляком и неизвестным ей мужчиной с черными усами. Рядом с Мерзляком – Джек Потрошитель. Ему легко и беззаботно. Он закрыл все позиции по случаю католического Рождества и наслаждается атмосферой праздника. Дима Мерзляк, наоборот, вздыхает и бросает на Настю жалобные взгляды.

Официальная часть подходит к концу. На сцену выводят шестилетнего артиста Сашеньку, импровизатора и композитора. Сашенька садится за арфу, цепляется пухлыми ручонками за струны, и в зале звучит божественная музыка.

– Ути какой ангелочек! – шепотом басит Ираида Ратмировна, наклоняясь к Насте через стол.

В этот момент Джек незаметным, но уверенным движением стаскивает у Димы Мерзляка вилку. Подходят официанты и начинают разносить кушанье. Вилки нет. Дима Мерзляк шарится в поисках прибора. Джек глядит на Настю и бессовестно подмигивает.

Настя наконец не выдерживает. Блин, это жестоко.

– Дима, – говорит она, – вилку у тебя забрал вон тот клоун, – и показывает на Джека.

– Атака клоунов! – шепчет Джек и хрюкает от смеха.

Дима Мерзляк укоризненно качает головой и вертит пальцем у виска; он берет вилку и начинает есть, но в этот момент в рюмку к нему плюхается микроскопический маринованный огурчик – корнишон, скрюченный зародыш.

– Блин, какого хрена?! – заводится Мерзляк.

– Прекратите немедленно, слушать же мешаете! – шикает на них Ираида Ратмировна.

Но Джек уже не может остановиться. Его прет. Он начинает медленно тащить на себя скатерть, одновременно легонько пододвигая приборы, чтоб они не скатились. Настя шепотом показывает Джеку кулак; вундеркинд Сашенька исполняет произведение под названием «Шахматы и буря»; чистое безумие, Джек берет зажигалку и поджигает горку салфеток – они вспыхивают, Джек брызгает на них газировкой; газировка льется Диме Мерзляку на штаны.

За соседним столиком начальник Джека, старший трейдер Нейман Борис Антонович, одним взглядом дает понять, что уничтожит его, как только доберется.

Джек смотрит на Настю и кладет ладони на лицо – смотрит сквозь пальцы, невинно мигает.

Настя кидает взгляд: Дима Мерзляк сидит как ошпаренный. Вундеркинд заканчивает свою пьесу. Дима встает и под общие аплодисменты начинает пробираться среди стульев к выходу.

– Ну вот, и чего ты добился? – напускается Настя на Джека. – Идиот, – и она торопливо вскакивает и бежит за Димой.

Ей плевать, что о ней скажут; и что Дима, который ей не нравится, будет к ней приставать. Настя – добрая девочка. Она всегда на стороне слабого.

Настя догоняет Мерзляка внизу, в вестибюле. Он большими шагами идет к выходу, по пути попадая руками в рукава.

– Ну что такое? – говорит Настя, семеня рядом. – Пошли обратно, ну пошли, пошли обратно. Он тупой, он не соображает, у него в башке вместо извилин графики курсов акций.

Дима Мерзляк толкает стеклянную дверь и выходит на улицу. Настя – за ним.

– Нет, подожди, – она вцепляется в рукав его пальто. – Нет, подожди!

Мерзляк останавливается. Настя встает перед ним и берет его за плечи.

– Так нельзя, – говорит она. – Всякие дураки будут глумиться, а ты будешь уходить? Он же почувствует себя победителем. Ты хочешь, чтобы он почувствовал себя победителем?

– Блин, – говорит Дима Мерзляк, – как я не люблю всю эту хрень. Насть, скажи, вот почему нельзя жить просто нормально, почему надо играть во всякие такие тупые идиотские игры? Победителем, не победителем, какая, блин, на хрен, разница-то?! Меня это задалбывает, – стонет он. – Просто… реально… задалбывает! – он резко вырывается и идет обратно, по дороге стаскивая пальто. – Сидел бы дома, блин, на хрен я сюда приперся, – бормочет он, не обращая внимания на Настю, которая семенит за ним на высоких каблуках.

Корпоративная вечеринка продолжается до одиннадцати вечера. А так как день был рабочий, Настя устала просто невыносимо. И завтра тоже на работу. К девяти утра. Лампы меркнут у Насти перед глазами. Улыбка у нее очень усталая, даже замученная, жалкая. Ей хочется оказаться у себя в постели прямо сейчас. Свернуться калачиком и уснуть. А не ковылять в пушечном мраке к метро, хоть глаз выколи, по ледяным ухабам в обнимку с Димой Мерзляком. Кошмар, просто кошмар, думает Настя, глядя остановившимися глазами вперед, на сцену, где девушки из отдела потребительского кредитования шуточно представляют модели различных рынков. Например, модель регулируемого рынка выходит в милитари, в мини-юбке, на высоких каблуках, в декольте и в ошейнике, на поводке. Модель свободного рынка вываливается на сцену в валенках и балахоне-хламиде, со связкой баранок на шее. Модель рынка производных инструментов в шляпе фокусника ходит по ниточке и пускает пузыри.

Джек и Дима Мерзляк уже успели куда-то улизнуть. К Насте подсаживается Всеволод Семенович. Он пьян.

– Вообще-то, карьера – это ерунда, – говорит Всеволод Семенович, облизывая Настю взглядом. – Для женщины самое главное – это семья, дети. Любовь. Главное для женщины – найти себе мужа. Какого-никакого… пусть даже плюгавого, лысого, сорокапятилетнего, – самокритично увлекается Всеволод Семенович. – Ты вот, я вижу, девушка видная, красивая, и при этом чувствуется, что отличница… Вот я и говорю: комплекс отличницы – это плохо! Надо вливаться…

– Как только вы все про всех помните! – говорит Настя. – У вас там в мозгу процессор, наверное.

– Психология! – разводит руками Всеволод Семенович. – И большой опыт! Сколько вам лет?

– Двадцать два, – говорит Настя.

Всеволод Семенович мигом меняет тактику:

– А-а! Ну, тогда еще ничего! Тогда еще можно!

До метро Настю подбрасывает начальница отдела Ираида Ратмировна.

Матерая Ираида Ратмировна курит за рулем и выбрасывает окурок в окошко. Он попадает Насте на юбку. Настя быстро стряхивает его и тушит искры, хлопая ладонью по сиденью вокруг себя.

– Ох, Настенька, извини! – басит Ираида Ратмировна, оборачиваясь.

– Тут еще можно докурить, – замечает Настя.

И протягивает окурок обратно.

– Настенька, ты – прелесть! – говорит Ираида Ратмировна, принимая окурок. – Мы найдем тебе самого лучшего жениха. Самого лучшего…

Ночи нет

Маленький родильный дом в конце глухой улицы на окраине. Рядом – огромный запущенный парк, там поют птицы, а вместо фонарей горят только звезды. На краю парка стоят полуразрушенные дома, какие-то ангары, гаражи. Дикие яблони в этом парке роняют плоды до срока. Жители окрестных домов гуляют в парке с колясками и собаками, жгут костры, сидя на поваленных деревьях; дети собирают желуди. За парком шуршит шоссе, блестит река.

Маленький старый родильный дом, сто лет без ремонта. Почерневшие оконные рамы. За окнами роддома – зелень, внутри – выцветшая белизна в горючих, бурых пятнах. Именно в этот маленький роддом свозят рожать со всего города тех, у кого нет ни регистрации, ни прописки. Здесь же за плату можно получить гарантированное внимание врача и акушерки, а потом отдохнуть в двухместной палате. Может быть, роддом не так уж и мал, как кажется на первый взгляд. Три этажа: на втором – рожают, третий этаж – предродовое, первый – послеродовое и приемный покой. Есть и флигель, но мы не будем говорить про флигель и про то, что находится там.

В маленьком родильном доме что ни день рожают женщины. В старенькой, обшарпанной, теплой родилке, где белой краской выкрашены двери и заляпаны окошечки, где тускло светят в коридоре круглые стеклянные лампы. Там-то вот, в этом роддоме, на втором этаже, заведующий родовым отделением Верник и его помощница Вирсавия принимают роды. С самого утра к ним уже сидит целая очередь. Докторша в приемном покое покрикивает на рожениц и записывает каждую, ставит им клизмы, выдает чистые халаты в неотбеливаемых бурых пятнах и дырах, проеденных многолетними стирками.

Сергей Иванович Верник – акушер-гинеколог. Из всех медицинских профессий эта выделяется тем, что имеет дело не только с патологией, но и с нормой. Всюду на территории роддома, куда бы Верник ни пошел, за ним следует хвост из индийских и русских студентов. Им нужна практика, так что Верник иногда велит им принимать роды вместо себя.

– Я красивый? – спрашивает Верник у беременной, лежащей на УЗИ. – Кто там у тебя, мальчик, что ли? Ну, убери ручонки, покажи, что у тебя там… да я не тебе, а плоду… Так… Мальчик. Какой хорошенький. На меня похож. Так что, я красивый?

– Очень, – отвечает беременная.

– Вот именно, – кивает Верник удовлетворенно. – Красавец я. Так-то. – И он идет дальше, а студенты пробираются за ним в надежде на практику.

Верник постоянно шутит и хвастается: он считает, что это часть его работы – приводить нервных рожениц в бодрое состояние духа. Он прав.

– Ой, какая вы кругленькая! – говорит помощница Верника, акушерка Вирсавия, сводя под локоток с третьего этажа на второй очередную испуганную роженицу. – У вас там точно двойня, а не тройня?

– О, нет. Не тройня. Тройня – это слишком! Хотя вам виднее.

– Не бойтесь. Мы вас быстренько родоразрешим. Тут у нас все родоразрешаются.

– Ой, совсем-то уж быстренько не надо! Надо успеть кольцо снять.

– Вот приедет Верник и снимет сам все ваши кольца и браслеты. У вас пока схваточки не очень сильные. Сейчас приедет и снимет. Ставил-то он, ну и снимет как миленький. Он уже едет. Вот сейчас приедет и снимет.

– Сам поставил, сам пусть и снимает, правильно?

– Правильно. Давайте мы вам тут пока поставим капельницу с актовегинчиком. Вот так, лежите. Да, схваточки это… Сейчас приедет… Ах, да вот же он, уже идет!

Входит Верник. За ним крадется стайка индийских студентов.

– Ага! – восклицает Верник. – Вот и переехала к нам на второй этаж дорогая Марина Игоревна, вот и зарожала, как это прекрасно. Мы тебя сейчас быстренько родоразрешим!.. – приговаривает он. – Прошу, пожалуйста, вот сюда. О, как прекрасно. Шеечка совершенно готова к родам. Все созрело, все… прекрасно. Так. Вирсавия, дай мне, пожалуйста, фонарик… почему это у женщины внутри всегда так темно?.. та-ак… да-а…

– Это кто, анестезиолог?

– Марина, не надо мне мешать, а то руки свяжу. Зачем тебе анестезиолог? С ИЦН рожать легче.

– Аааааа… Там что-то не то. Там, по-моему, что-то не так.

– Ты сколько лет акушерством занимаешься?

– Нисколько… я занимаюсь пиаром… раньше занималась.

– Я так и думал. А я вот занимаюсь акушерством, и уже тридцать лет. Вторые роды, что ты дергаешься?

– Я не дергаюсь… но…

– Голос выключи! Да не дергайся ты! Не дергайся! Держи вот здесь и постарайся не дергаться, а то я… Вот! Все. Теперь схваточки пойдут быстрее. К утру родишь.

– Когда?!

– К утру… Можешь встать и походить по коридору. Возможно, тогда процесс пойдет быстрее. Колечко тебе оставить на память? В семейную коллекцию? Хо-хо, – резвится Верник. – Хочешь – плаценту потом тоже заверну? И вот эту проволоку, тоже в семейный музей?

– Нет, не надо… спасибо…

– А то я могу… Ну ладно, к утру родишь, а пока поотдыхай… Что-то вас сегодня много, как-то много… Атмосферные явления, э? Да. Вирсавия, накачай мяч. Все готово к родоразрешению. Да не волнуйся, мы тебя быстренько родоразрешим. У нас тут все родоразрешаются. Вот тебе часы, засекай схватки. Когда схваточки станут двойными, громко выкликай мое имя, чтобы я проснулся…

Верник удаляется, насвистывая песню «День Победы».

В родильном отделении стоит сонная, грозная тишина. Чуть пробивается радио. Женщины осторожно ходят по коридору, замирая у крашеных стен, – пережидают схватки. Стайка студентов шепчется у окна; у них будний день. Во дворе липы и тополя.

Марина Игоревна вспоминает, как три года назад они с мужем ездили в отпуск в теплые края. Она тогда еще курила, носила каблуки и длинные волосы. И валялась на пляже, загорая дочерна. А потом они отправились в монастырь к святому старцу. Он еще уговаривал ее ехать, она не хотела – по жаре, по степи и все такое. Но он сказал: поехали, и махнул рукой. Он сказал: там, прямо на территории монастыря, течет ручей. Если женщина попьет из этого ручья, то у нее в пузе вырастает ребеночек. Что, прямо так и вырастает, усомнилась Маринка. Ну, не прямо, смутился муж. Конечно, при наличии детородного органа у партнера. Давай, Марин, попробуем, а вдруг?

Маринка задумалась. Она давно хотела детей, уже привыкла на каждый Новый год загадывать желание: Господи, ну подбрось мне ребеночка в пузо. А тут старец… ручей… Ну что ж, сказала она, попросим, и поперлась по жаре в этот монастырь.

В монастыре было красиво. Цветы цвели даже на стенах. Интеллигентные монахи пололи грядки и ремонтировали дорожку, выкладывая ее цветным камнем. Тут же тек и ручей, мелкий, с цветочными клумбами по берегам; выяснилось, впрочем, что пить из него просто так нельзя – нужно приобрести билет и получить старцево благословение. Очередь к старцу стояла преогромная, о нескольких хвостах. Пока муж стоял за благословением, Маринка решила сфотографировать собор новым цифровым фотоаппаратом. Сфокусироваться никак не получалось: то солнце не там, то собор не вмещается в кадр; Маринка отошла назад, потом в сторону, потом еще в сторону, потом еще на шаг назад… покачнулась и вступилась прямо в клумбу, а оттуда – недалека дорожка – плюхнулась прямо в ручей вместе с фотоаппаратом.

– Черт побери! – сказала Маринка громко-громко, на весь монастырь.

Экскурсанты засмеялись, монах, пропалывавший грядку, укоризненно покачал головой, а муж сбежал из очереди и помог Маринке выбраться на берег. Благословение они все-таки получили, так что Маринке удалось еще раз хлебнуть из ручья, уже на законных основаниях.

Приехав из отпуска, Маринка обнаружила, что беременна. Через девять месяцев родилась девочка. Еще через год была зачата двойня.

Муж сказал:

– Видимо, наш официальный запрос долго обрабатывался там, на небесах. А твоя первая твоя молитва, которую ты бессознательно произнесла, когда упала, быстрее дошла.

– Но я же чертыхалась! – возразила Маринка.

– Господу виднее, – сказал муж.

Марина тенью замирает у стены. Все тяжелее давит внутри, незримо мигает на животе зеленая стрелочка «вниз». Живот стал твердым комком, его туго сводит, подпирает. Восемь стеклянных, пыльных, желтых ламп склеиваются в хоровод.

– Ох, – слышит она, – ох, охх…

В дверях соседней родилки стоит старуха. Нет, настоящая старуха, без преувеличения. Древняя, как век. И беременная. Она держится руками за живот и, не мигая, смотрит на Марину.

– Охх, как мне страшно-то, доченька, – шамкает она, глядя на нее слезящимися глазами. – Зачем я на это пошла? Месяшное не приходило, пятый месяц… аборт не делают на пятом месяце.

– Все будет хорошо, – говорит Марина.

– Ох, ничего-то не будет хорошо, – машет рукой старуха. И опять: – Охх… Охх…

Страх овладевает Мариной. Начинается белая ночь. Студенты куда-то делись, коридор родилки почти пуст. Схватки то становятся больнее, то вновь затухают.

Приходит Верник.

– Так, милая Марина Игоревна. По глазам вижу, что ты…

– Эпидуралочку бы.

– Да пошла ты. Какая еще эпидуралочка! Ложись. Так. Вирсавия, сейчас будем прокалывать плодный пузырь.

– Оба или один?

– Только один, – Верник показывает один палец.

– Пальцем? – Марина приподнимает брови в гримасе ужаса.

– Спицей! – укоризненно смотрит на нее Верник и качает головой, мол, неприличное спросила. – Вот этой спицей. Главное, ты не бойся. И не ори ты, главное. Орать ты будешь на потугах.

– Как меня зовут? – спрашивает Вирсавия.

– Вирсавия…

– Хорошо, – одобряет Вирсавия. – Да всем бы так рожать, как ты.

– Правда?

– Правда.

– Принесу тебе мячик, – говорит Верник. – На мячике порожаешь. Схватки сначала будут сильнее, а потом станут менее болезненными.

Вот идет Вирсавия, тащит туго надутый мяч. Марину водружают на самый полюс, велят покачиваться, пружинить вверх-вниз. Схватки сразу становятся резче, длиннее, уже приходится подбирать дыхание, как конец клубка. С боков шара, на котором сидит Марина, стекают грязно-бордовые капли, оставляя следы. Ее постепенно, миллиметр за миллиметром, выворачивает наизнанку.

Прямо перед ней, на белой простыне кровати, – мобильник. Она снова, в очередной раз, набирает номер мужа. Муж – за две тысячи километров, в Красноярске. Там давно глубокая ночь. К телефону никто не подходит, включается факс.

Марина вспоминает свою первую беременность. Тоже была истмико-цервикальная недостаточность, тоже ставили кольцо – так называемый акушерский пессарий, укрепляющий шейку матки, не дающий ей разойтись. Причем выяснилось все это неожиданно: стало плохо на работе, вызвали скорую, неделю лежала на сохранении. Тогда она ни о чем не думала, а потом много раз бросало в дрожь: ведь если бы тогда беременность не сохранилась, о собственных детях можно было бы забыть.

Марина работала тогда «пиаром», работа ей нравилась, хотя частенько она думала про себя, что занимается ерундой. Шла бы в медики. С тех пор как она забеременела во второй раз, она вполне оценила медицинскую профессию. В родном городе никто не брался вести ее беременность. ИЦН, тридцать три года, двойня. Предлагали только аборт, со скидкой, по медицинским показаниям. Пришлось ехать в Петербург. И только тут, только он, вот этот мужик, Верник, со своими хихи-смехи, согласился помочь ей… Вот есть же люди – делом занимаются. А она? Рыхлая толстушка, ненамного моложе той страшной старухи в соседней палате. Работала «пиаром», теперь надолго осядет дома… А была бы она хорошим врачом?.. Вряд ли… вряд ли…

Мысли вспыхивают и гаснут. Лицо больше никак не выглядит. Глаза слепо смотрят внутрь. Перед лицом мотается мокрая прядь.

Бегут Верник и Вирсавия, а с ними – детская сестричка, всегда присутствует при родах двоен.

– Так-так-так, – потирает руки Верник. – Ну, ложись скорее, я тебя посмотрю.

– Как вас много, – говорит Марина. – Я когда первый раз рожала… А-а-ахх!! Ахх!

– Руки убери! – кричит Верник. – Вирсавия, держи ей руки! Да что это такое! Как не стыдно, Марина!

Все кругом измазано бурой жидкостью. Марина отпихивает врачей. Лежать невозможно.

– Я встану! – кричит она. – Дайте мне встать! Сделайте уже что-нибудь, мать вашу!..

– Ах, еще и мать вашу, – приговаривает Верник, осторожно делая что-то между Мариниными ногами.

– Мне больно, я сейчас сознание потеряю! – плачет Марина.

– Кричи на выдохе, – говорит Вирсавия, – и держи ноги вот так… осторожно поворачивайся на бок… Аня, держи ей ногу…

Как сквозь сон, Марина видит свою ногу, согнутую в коленке: врачихи держат ей бедро, пока она пучит глаза от боли, шипит и плюется, а над ними – стекла двери, наполовину замазанные краской, там расплывается желтоватая муть.

В половину шестого утра звонит телефон.

– Мариша! – слышится далекий, высокий, вибрирующий голос мужа. – Ну что, началось?

– Не то слово.

– Ой, блин! А я спал! Я спал, а потом я пошел в туалет, представляешь, а там лампочка взорвалась… а потом я пошел в ванную руки помыть, как честный человек, а там тоже лампочка взорвалась… Я подумал: что-то происходит! Смотрю, а у меня в телефоне двадцать неотвеченных звонков! Ты там как?

– Рожаю… Катюша спит?

– Спит! – он резко понижает голос. – Там с ней бабушка… Ну, держись! Я спать больше уже не буду! Я держу за тебя кулаки! Давай там, это!

– Даю…

Меж тем дела идут неблестяще. Схватки сходят на нет. Верник уже не шутит, а только подбадривает. За окнами давно рассвело, родилку заливают яркие солнечные лучи, в парке за окном полосы света и тени. Но для Марины все кругом призрачно и невнятно. Она уплывает, сил не осталось даже на страх. Вдруг она совершенно ясно понимает, что может умереть сейчас, вместе с двумя маленькими мальчиками, которые толкаются внутри нее в темноте.

– Сейчас мы вколем тебе окситоцин, он стимулирует схватки, – наклоняется к ней Верник. – Почти полное раскрытие. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Ты родишь через полчаса.

Родилка наполняется докторами. Верник, Вирсавия, доктор-неонатолог, детская сестричка и еще кто-то; и студенты – индийцы, русские, китайцы…

Ее переносят на кресло. Поднимают повыше, велят взяться за железные трубки, чтобы эффективнее тужиться. Она берется за штыри и раскорячивается, напоминая сама себе курицу-гриль, распяленную на вертелах перед жаркой.

– Эй, слушай меня, на следующей схватке ты будешь тужиться, – говорит Вирсавия. – Тужься, как будто какаешь.

Она пытается тужиться, но чувствует только дикую, распирающую боль. Ее подгоняет мысль о том, что сейчас, очень скоро, она должна закончиться.

– Молодец! – кричит Верник. – Давай-давай-давай… Стоп! Давай-давай-давай…

Подключается Вирсавия:

– Еще-еще-еще-еще-оо!

Она старательно тужится и вдруг начинает чувствовать что-то блаженно-правильное, как будто ее тело вдруг само догадалось, что делать. Выдох, неудержимая потуга, еще одна, и из нее выскальзывает крепенький, пятнистый скользкий боб, первый новорожденный.

– Почему он не кричит?! Шлепните его, оживляйте его, оживляйте!.. – говорит Марина, пытаясь приподнять голову.

– Да чего тут оживлять, тут и так все живое, – говорит неонатолог где-то в зеленоватой мгле, пронизанной лучами рассветного солнца.

Она поднимает новорожденного повыше и кладет его на весы:

– Мальчик. Три двести пятьдесят.

– Ого! – говорит Верник. – Неплохо для двойни, – но на ребенка он не смотрит, он смотрит на Марину; он ухватывает двумя пальцами ее живот и принимается резко трясти его, как пододеяльник, в котором комком катается, задыхаясь, второй ребенок. Матка растянута, схваток нет. Верник, Вирсавия и Марина рожают теперь втроем: один трясет живот и надавливает на него, пытаясь вызвать схватки, другая выковыривает ребенка, одновременно крича «еще-еще-еще!», сама же Марина, сжав скользкие, мокрые от пота черные железные штыри, тужится изо всех сил, которых давно не осталось.

Второй ребенок рождается живым и почти невредимым. Его сразу кладут в кювез – подышать кислородом.

Родив плаценту, Марина лежит на кресле. Ее трясет, глаз дергается. Вирсавия приносит ей одеяло. Марина просит дать ей мобильник и негнущимся пальцем нажимает на «повтор» – звонит мужу.

Потом, уже на следующую ночь, приходит молоко.

Вот нахлынул жар, набухли груди, выдавливаются и стекают сладкие белые капли. Ты берешь младшего мальчика, раскрываешь голеньким. Кладешь его к себе на живот. Голодный малыш высовывает язычок, находит сосок и вцепляется жадно и торопливо, вывернув губы. Он ест, шумно глотает твое молоко, сосет тебя, теребит сосок язычком, он засыпает на тебе, ухом к твоему сердцу, и ты чувствуешь его маленькие посасывания.

Со второго этажа доносятся невнятные крики Верника и Вирсавии: «Еще-еще-еще!.. Давай-давай-давай…» За окнами роддома – белая полночь, в сумерках шумит старый парк, плещется Нева.

На диких яблонях – комки незрелых, кислых, твердых яблок.

Последняя пятница лета

Серега Скуратов по прозвищу Серый выходит из-за угла пятиэтажки: ладони, твердые, как дощечки, засунуты в карманы джинсов, от куртки пахнет куревом. Скулы сведены. На лбу у Серого морщина, одна, но глубокая, как траншея. Овчарка Джеки дисциплинированно плетется у бедра. Серый отстегивает поводок, швыряет Джеки палку. Закуривает.

Местность кругом знакомая, производственная. Асфальтовое поле. Гаражи. Здание заводоуправления за бетонным забором.

Серый критическим взглядом смотрит вокруг.

«Движок стучит, – думает он, пока старушка Джеки делает свои дела. – Пора полную диагностику делать. В Красное село заехать».

Взгляд Серого падает на изгаженную скинхедами стену пятиэтажки.

«Поубивал бы», – думает Серый.

Еще раз кидает Джеки палку: собаке надо побегать. Потом зацепляет поводок за ошейник, сует руки в карманы и ведет Джеки домой.

Поднимается по лестнице. Моет руки. На плите – кастрюля супа из бульонных кубиков и сосисок. Готовит Серый сам. Женщин в доме нет уже десять лет, с тех пор как умерла мать Серого. На кухне тем не менее кристальная чистота. Серый берет ложку, берет кусок хлеба и садится есть. Торопливо хлебает, смотрит вперед и утирает лоб под челкой.

На часах уже почти семь. «Опаздывают», – думает Серый.

В дверь звонят, как-то по-хулигански: то нажимая кнопку, то отпуская.

«Ну, наконец-то», – думает Серый и идет открывать.

На пороге – Наташа с девочкой на руках. Девочке годика три, а Наташе – как Серому: примерно двадцать пять.

– Я уж думал, вы не придете, – говорит Серый. – Ну чего, чаю выпьем, может, пописать надо на дорожку?

– Не, Сереж, мы чаю напились, пописали, ничего нам не надо.

– На дорожку нельзя писать, надо на травку! – Сонечка смеется своей шутке.

– А это что у нас за карта мира?

– А это мы вчера с нашим папочкой обои клеили, а потом ладошками по полу повозили. Не отстирывается.

– Не отстирывается! – довольный хохот.

– Не понимаю, чему ты так рада. Ну что, поехали?

– Ну, как знаете, – пожимает плечами Серый, берет у Наташи пакет с игрушками и едой, и они едут.

Наташа – жена Димона, приятеля Серого. Димон работает на трех работах. На выходные Димон отправляет жену Наташу и дочку Сонечку к Серому на дачу, потому что в квартире ремонт, а Сонечке нужно дышать свежим воздухом. Четырнадцать выходных подряд. Все лето.

Вот они едут: Сонечка и Джеки на заднем сиденье, а Наташа и Серый – рядом. Едут рано, пробок нет.

– Кайфово водишь, – говорит Наташа.

– Ерунда. На этой тачке невозможно понять, как я вожу. Консервная банка, а не тачка. Все время что-нибудь отваливается.

– А папа говорит, – звонким голоском сзади, – а папа говорит, что ему Хрюслер больше всего нравится.

– Это она так «Крайслер» называет, – поясняет Наташа. – Папе до Хрюслера еще пахать и пахать.

Серый усмехается, глядя вперед. «Пахать и пахать», – повторяет он про себя, одними губами.

Выворачивают на Таллинское шоссе. Выходит солнце.

– Ого, я только сейчас заметила. Это кто тебя так?

– Это уже давно. Джеки дернула, упал.

– Ни фига себе.

– Об угол дома.

– Мама, давай споем песню бегемотика?

– О Боже мой, – вздыхает Наташа. – Сколько можно?

– Что за песня-то?

– Да из рекламы про мебельный центр «Грэйт». Она меня замучила уже этим бегемотом. В метро увидела.

– Там написано: «Большой и домашний»! – требует Сонечка. – Дядя Сережа, бегемот разве может быть домашний?

– Может.

– А крокодил?

– Тоже может.

– А… – напряженная работа мысли. – А копчик?

– Это кто?

– Это какой-то там кабанчик, – поясняет Наташа. – Это мы «В мире животных» вчера смотрели.

– Лесной кабанчик! У него клыки!

– Чувствуешь, какой светлый ум у нас растет.

– Да, вообще, – признает Серый, неотрывно глядя на дорогу. – Просто что-то феноменальное.

– В «Грэйте», в «Грэйте», я знаю, я знаю! – распевает Сонечка, вдохновленная тем, что ее хвалят.

На небе между тем тоже творится что-то феноменальное: груды облаков, холодных, белоснежных, высоких и взбитых, караваном идут с севера; заходящее солнце подсвечивает их снизу, отблески лежат на опаленных лугах. Желтоватый, необычный свет.

– Будет опять лить все выходные, – вздыхает Наташа.

Серый молчит и смотрит на дорогу.

Приехали. Темнеет. Наташа жарит кабачки. Сонечка носится вокруг дома и стучит по стенам серебряной ложкой.

– Сломаешь дом! – говорит ей Серый.

Соня хитро прищуривается, влезает на скамеечку и опускает руку с ложкой в дождевую бочку. Бочка до краев налита.

– Сейчас моя ложечка уплывет на дно, – пищит Соня, поглядывая на Серого.

– А там нет дна, – сообщает Серый. – Там… прямо тоннель, и все, что утонуло в этой бочке, уносит прямо в океан.

Сонечка быстро отдергивает руку от темной воды и спрыгивает со скамеечки.

– Передупреждать же надо! – пищит она, укоризненно глядя на Серого.

– Пошли помидоры поливать, – Серый идет широкими шагами в парник.

Сонечка скачет за ним. За ужином Сонечка капризничает и без умолку болтает.

– Разгулялась сегодня, слишком много впечатлений, – говорит Наташа. – Надо после ужина будет тихо погулять, чтобы потом хорошие сны снились.

Серый звонит отцу. Тот как раз вернулся домой с завода.

– Будешь в «Русскую деревню» заезжать? – спрашивает Серый.

– Вообще-то не собирался. А что?

– Там справа от входа школьный базар, продают веревочные качели. Купи для Соньки, я тебе потом отдам.

– Куда ты их вешать собрался?

– Их куда угодно можно вешать. На ворота.

– На ворота я не разрешаю.

– На тополь повешу, – говорит Серый.

Солнце садится в тучу. Космический ветер слегка клонит траву. Шифер надо красить. Джеки в сумерках бежит впереди по колее: чей-то след слабо пахнет по дороге. Сонечка собирает колокольчики. Наташа и Серый не спеша идут рядом.

– Ремонт задолбал уже, – говорит Наташа. – И кредит задолбал уже. Не могу этого слова слышать.

– Я Димону говорю, кредит – это… – Серый пожимает плечами.

– Да просто, как-то это все… – морщится Наташа.

Они идут рядом. По темнеющему небу летит маленький самолетик. Джеки негромко гавкает и вопросительно смотрит на Серого.

– Гулять, Джеки.

Джеки трусит вперед.

– Мама, ты посмотри, что я нашла! – несется Соня.

– Не бегай, – говорит Наташа шепотом.

– Не буду, – затихает Соня и тоже шепчет: – Мама, смотри, что я нашла.

– Потрясающе, – говорит Наташа.

Джеки убежала вперед, темным пятном виднеется на повороте дороги.

– Пойдем назад?

– Ну, пошли, – тревожно говорит Наташа.

– Джеки! – зовет Серый и хлопает себя по бедру.

Когда возвращаются назад, Сонечка уже зевает, глазки слипаются. Наташа укладывает ее спать.

Серый курит на крыльце.

– Даже сказку не стала просить, – Наташа возвращается и тоже закуривает. – Мгновенно заснула. Хлоп на подушку, и задрыхла.

– Здорово, – откликается Серый, выпуская дым в пространство.

В июле здесь были сенокосы, теперь трава растет по второму разу. Травы горькие, синеватый пух.

– В следующий раз приедете?

– Нет, все, – говорит Наташа и ежится. – Холодно уже.

– Ну да, смысла нет, – соглашается Серый.

Темнота сгущается в пустой деревне. Над лесом стоит сухая рыжая луна. Меркурий яркой точкой висит над горизонтом.

Сергей оборачивается и смотрит на Наташу.

Мой идеал

Нет никакого секрета в том, что наши учителя иногда выпивают.

То есть я, конечно, не хочу сказать, что они все горькие пьяницы.

(Хотя про физрука с физиком можно выразиться и так.)

Но все равно они выпивают часто и помногу.

Поэтому у них часто бывает похмелье. Даже чаще, чем у нас.

А когда у учителя похмелье, то ничего доброго нам рассказать он, понятное дело, не может.

И тогда учитель объявляет: «Пишем сочинение на свободную тему».

Но наши учителя не имеют понятия о свободе. Поэтому тему они дают на самом-то деле не свободную, а просто дурацкую.

Например: «Я и мой город».

Или: «Чего я хочу добиться в жизни».

Или: «Если бы я был всемогущ».

Если учитель добрый и хороший, то цель у него одна: занять нас чем-то, пока пройдет голова. Если же учитель злобный и коварный, то у него есть еще одна тайная цель: узнать про нас побольше, чтобы потом издеваться было удобнее. Все это знают.

Все знают, что надо писать: «Я хочу быть как Татьяна Ларина» или «как наш президент» и «Я бы увеличил зарплату бюджетникам».

Но тебя так редко спрашивают, что тебе ужасно хочется рассказать о себе все.

Или злобно посмеяться в письменной форме.

Или оставить чистый лист, как в советских фильмах про подростков.

Я горжусь тем, что поддался искушению только один раз. Только однажды я написал то, что думал, и получил за это по мозгам.

Дело было так.

Накануне учителя праздновали Двадцать третье февраля, а на следующий день под дверями учительской колбасилось шестьдесят бутылок из-под шампанского. Зачем русичке было совершать подвиги и приходить к первому уроку, я не знаю. Давно подозреваю, что наша русичка – мазохистка. Она очень любит рассказы про святых, которые целовались с прокаженными. Не сомневаюсь, что она бы тоже с удовольствием с ними поцеловалась, но не думаю, что это понравилось бы самим прокаженным.

И вот, это женщино, пардон за слог… этот женщин в рваных башмаках, этот самоотверженный, но придурковатый бумажно-оловянный солдафон в юбке пришел на первый урок.

Уставился на нас и жалобно рявкнул:

– Сочинение на свободную тему!..

Все:

– Уфф.

То есть, значит, сейчас она спокойно уснет на журнале и не будет нас иметь.

– Тема! – орет она хрипло. Она не умеет не орать. – Мой! Ыдеал!!!

– Что?

– МОЙ ИДЕАЛ!

– А что его мыть-то, – автоматически говорит Митька. – У меня чистый идеал.

Остряк, блин.

– Капралов, – хрипит русичка умоляюще, – закрой пасть…

Девицы выдрали по листку и пошли трепаться.

– Ты про кого будешь писать?

– Ой, не знаю.

– Я буду писать про димубилана.

– Это нечестно, я хотела про димубилана.

– Ну, пиши тоже про него.

– Нет! Так нечестно!

Митька поворачивается ко мне и говорит:

– Это идиотская тема, я не буду писать.

Это значит: «И ты тоже не пиши, чтобы не я один». Но у меня плохо началась четверть. Я не хочу конфликтов. И Мирка Борисевич уже исписала полстраницы. Поэтому я мягко указываю Митьке:

– А не пошел бы ты, Митя, в попу.

Митька в затруднении, а я поворачиваюсь лицом к белому листочку с ободранными краями и думаю: что писать?

Мой идеал. Идеал мой. Как она вообще понимает это слово? То ли надо писать про будущую жену, какая она должна быть? То ли про любимых литературных героев русички? То ли про Путина, то ли про Пушкина? Скорее всего про Пушкина, подумал я и уже занес ручку, но тут что-то вспомнились мне стихи Пушкина про публичный дом. И еще эти: «Стамати был стар и бессилен, а Елена молода и проворна»… Нет, Пушкин – это наше все что угодно, только не идеал. Спросить у нее? Да она уже задрыхла на журнале, как и было предсказано. Черт подери.

– Мирка, ты про кого пишешь?

– Как ты думаешь?

– Конечно же, про Артемия Волынского, – предположил я.

– Да ни фига, – возмущается Мирка, заливаясь краской, – я пишу про Маргарет Тэтчер.

– Ты неправильно поняла тему, – говорю я. – Вон Юлечка пишет про Путина, Анечка – про Диму Билана, Олечка – про Джонни Деппа, а Митька Капралов – про Земфиру. Просекла фишку? Так что порви скорее Мэгги Тэтчер и начинай про Чубайса.

– А сам-то про кого? – иронически спрашивает Мирка. – Про Арину Родионовну?

– Да, блин, не знаю, – заморочился я.

– Напиши про какого-нибудь фельдмаршала, – посоветовала Мирка и опять строчит.

Точно, думаю, про фельдмаршала – это отличная тема. Смотрю – осталось полурока. Схватил я ручку побыстрее и стал катать про фельдмаршала. Русичка так всхрапывала, что изредка сама себя будила, приподнималась, мятая, с журнала, глядела вокруг осоловевшими глазами и опять клевала носом. Звонок прозвенел, мы сочинение сдали, и я забыл про него.

На следующий урок приходит русичка надменная, достает сочинений пачку из сумки. Губки у нее поджатые. Садится аккуратно. На другие стулья она плюхается, но когда в класс входит, аккуратно садится: предыдущие поколения ее напильником отучили. Ножки подпиливали. Не ей, а стулу, конечно. Мне папа рассказывал.

– Мда, – говорит русичка. – Ваши сочинения…

И рожу делает такую, что всем понятно: подтереться ей нашими сочинениями хочется.

– Аминова, – говорит русичка. – Понятно твое желание красивой жизни, но я боюсь, что ты можешь слишком далеко зайти в погоне за нею. Байлюк. Почему не сдал сочинение, ведь ты был.

– Он был, есть и будет есть, – автоматически острит Митька.

«Достали», – думает Сева Байлюк. Мне видно его мысли – он сидит впереди через проход.

– У тебя нет идеалов? – вопрошает русичка.

«Блин», – думает Сева отчетливо.

– Похоже, она опять к уроку не готова, – шепчет мне Мирка. – Это возмутительно. Мы не успеем пройти материал.

– Борисевич! – истошно кричит русичка. – Ты чрезмерно политизирована. Это смешно при твоей комплекции.

Народ хохочет. Мирка кричит:

– Демократа должно быть много!

– Ну и будешь как итальянская матрёна, – говорит русичка. – Восемь детей и макароны.

– Лучше восемь, чем ни одного! – отвечает стерва Мирка.

– Борисевич, вон!!! Мирка сидит.

– Борисевич, вон!! Мирка сидит.

– Борисевич, мы без тебя не начнем.

Пауза. Тяжелый мучительный вздох.

– …Вообще вы все неправильно поняли тему. Вы написали про тех, с кем, извините меня за выражение, вы хотели бы…

– Потрахаться, – страшным шепотом произносит Митька Капралов.

Пауза.

– Но я сейчас хочу поговорить о том, что возмутило меня больше всего.

Русичка порылась в сочинениях и извлекла оттуда один листочек.

– Наши деды, – трагическим тоном завела она после краткого молчания, – отдали свою жизнь за Отечество.

Это было как-то неожиданно, даже гул в классе затих. Русичка встала, держа выбранное из кучи сочинение двумя пальчиками. Прошла на середину класса. Обвела всех своими лупалками.

– Наши деды, – надрывно повторила она тоном выше, – отдали свою жизнь в борьбе с фашизмом!.. – русичка закатила зенки.

«Спятила!» – подумали мы хором.

– Между тем, ребята, среди нас есть фашист! – поведала русичка и эффектно замолчала.

Мы страшно удивились. Фашистов среди нас не значилось.

– Как ты думаешь, кто это? – спросил я у Митьки.

– Да хрен его знает, – тревожно огляделся Митька. – Может, Джанелидзе?

Русичка тянула паузу.

– А вы не подскажете, кто? – спросила Мирка Борисевич. – Чтоб мы боялись?

– Он сидит рядом с тобой! – завопила русичка загробным тоном. – Кусков!

Меня аж передернуло, Мирка от меня инстинктивно отпрыгнула, но быстро сориентировалась.

– Чего?! – я выпучил глаза.

– Ты не можешь не понимать, какую гадость ты написал. Я не знаю, кто тебя этому научил. Мне хочется думать, что ты сам не понимаешь, насколько чудовищны были преступления, совершенные…

– Так, – сказал я, – давайте конкретно. Фельдмаршал Кейтель никаких преступлений не совершал. Он был волевой, целеустремленный человек, прекрасный военный.

– Он убивал наших дедов!

– Он не воевал на Восточном…

– Молчать! – загремела русичка, и передо мной, как шлагбаум, просвистела ее костлявая рука. – Все молчать! – потому что в классе уже опять зашумели и заговорили. – Вы! Придурки!!! Ваши идеалы – идиотские, ни уму ни сердцу! Вы страшные люди! А еще называетесь ленинградцы! Раньше с вами не стали бы церемониться за такие сочинения!

После этого случая я забил на самовыражение и принялся упражняться в других вещах, более приличествующих торговцам и женщинам, чем мужчинам и воинам.

– Это все ты насоветовала! – ругался я на Мирку. – Пиши про фельдмаршала, блин…

Машины, дети, окна

Людмиле тридцать восемь лет. Выглядит она лет на десять моложе: невысокая стройная фигурка, доброжелательное лицо, пышная прическа. Людмила работает в бухгалтерии крупного частного вуза. Бухгалтер она вполне приличный, несмотря на небольшой стаж и на то, что по образованию Людмила – педагог, а бухгалтерию освоила на курсах. Рабочее место Людмилы – у окна, в эркере. Внизу, во дворе, стайками курят студенты и преподаватели. Когда солнце стоит над домом, бухгалтерия на экране компьютера меркнет, выцветает, становится несущественной; это же солнце наполняет сиянием волосы вокруг Людмилиной головы, так что она сидит как бы в пушистом нимбе.

Людмила красива, ее любят мужчины. Но она не хочет замуж. Когда-то Людмила жила в гражданском браке и долго пыталась забеременеть, но у нее так ничего и не вышло. Именно поэтому Людмила в свое время ушла из детского сада, где работала логопедом: слишком грустно работать с чужими детьми, не имея и страстно желая родить своих.

С тех пор многое изменилось, с тех пор не изменилось ничего, за эти восемь лет – ничего, ни в Людмиле, ни в стране. Солнце словно застыло в зените над зданием факультета, и Людмила неподвижно цветет в этих ласковых, сонных лучах, в тихом эркере на последнем этаже старого университетского корпуса.

Ничего не меняется, но перемены близки, жестянка-жизнь погромыхивает за горизонтом. Людмила не любит тратить деньги, ей чуждо потребление напоказ. Зато она охотно и запасливо сберегает. За восемь праведных бухгалтерских лет на счете у Людмилы скапливается немалая сумма. Часть этих денег Людмила регулярно жертвует в фонд помощи больным детям. Сумма растет, и Людмиле это нравится.

Однажды утром Людмила, как всегда, едет на работу на метро. Поезд останавливается в тоннеле. Дело происходит в час пик, толпа густа, дышать все труднее. Свет ламп тускнеет. Поезд стоит, и люди стоят в тишине, дышат и ждут. Людмила думает о том, как тяжела толща земли над ними. Вдруг ей начинает не хватать воздуха. Перед глазами мелькают зеленые звездочки. К счастью, вскоре поезд, натужно скрежеща, трогается с места.

Прибыв на работу, Людмила делится утренними впечатлениями.

– Еще немножко, и я бы хлопнулась в обморок, – говорит она.

– Купи машину! – советует Римма, выглядывая из-за шкафа с папками.

– Зачем? Чтобы в пробках стоять?

– Ну и что, что в пробках! – возражает Римма. – Что тебе пробки? Сиди, музыку слушай, как у себя дома. Никто зонтиком колготки не рвет, никто прическу не портит, чесноком не дышит. Я бы купила, но мне муж не даст. Он удавится – две машины в семье.

– Может, и куплю, – говорит Людмила.

Людмила считает себя человеком беспечным, легкомысленным. Отчасти так оно и есть. Рефлексия чужда ей. Семена мыслей прорастают в ее мозгу как бы сами, только сей. Под вечер, выходя с факультета, Людмила вспоминает: «Римма сказала: купи машину. «Может, и правда купить?» – спрашивает она себя, толкаясь у входа в метро. «Куплю!» – решает она окончательно, подъезжая к станции «Проспект Ветеранов».

Инструктор по вождению Алексей – молодой белобрысый тихоня, любитель патриотически-задушевных песен. Алексей кажется немного сонным, но реагирует быстро. Он пунктуален, заставляет пристегиваться, неукоснительно соблюдать правила и не приступает к следующему уроку, пока Людмила не усваивает предыдущий. Алексей проницательно угадывает профессию Людмилы:

– Вы – бухгалтер?

– Откуда вы знаете? – удивляется Людмила.

Алексей посмеивается:

– Манера езды соответствующая.

– Что, аккуратно езжу?

– Дело не в этом. Вы, как только на газ нажмете, сразу обязательно жмете на тормоз. Дебет – кредит…

Обучаясь на курсах вождению, Людмила одновременно заказывает новенькую красную «шкоду». Алексей завидует ей, но выбора не одобряет.

– Я купил бы… – говорит он и замолкает.

– Что?

– Не хочу навязывать вам свой выбор, – говорит Алексей неожиданную фразу.

– Думаете, это вам удастся?

– Уверен, что да. Если бы я так делал, все мои ученики ездили бы на одинаковых машинах.

Алексей не улыбается, но оба понимают, что это шутка, и Людмиле она по душе. Шутит он нечасто, они вообще почти все время молчат; но каждая короткая фраза на пару сантиметров сближает их. Они катаются по разбитым дорогам микрорайона на потрепанной «хонде» с буквой У на крыше. Людмила оказывается способной ученицей, учится охотно, ездит все лучше и лучше. Вскоре Алексей почти не командует ею, не поправляет, лишь изредка отдает краткие распоряжения – направо, налево, развернись (они незаметно переходят на «ты»). Вместе трижды в неделю по полтора часа оба смотрят вперед, видят одно и то же: строительные заборы, старые пыльные тополя, траншеи, выцветшее небо, бордюры, светофоры.

Иногда Алексею звонят. Разговоры касаются то цемента, то деревянных и металлических оконных конструкций. Сначала Людмила решает, что Алексей делает ремонт, но потом приходит к другому выводу.

– У тебя есть еще какая-то работа, кроме инструкторской?

– Угадала, – откликается Алексей. – Подрабатываю помаленьку. Окна вставляю.

– У меня из всех щелей так и сифонит, – не слишком задумываясь, делится Людмила.

– Хочешь, чтобы я тебе окна вставил?

– Хочу.

Алексей не откликается. Людмила подгазовывает. Вот и проспект. Она включает поворотник, вцепляется в руль и начинает ждать просвета, чтобы вырулить и вклиниться в поток. Наконец ей это удается.

– Ну, давай, – подает голос Алексей. – Сделаю.

Людмила вспоминает свой вопрос и добавляет:

– А то у меня окна еще раз помыть – и они совсем развалятся.

Алексей понимающе кивает, глядя на дорогу. Сердце у Людмилы начинает биться часто-часто, так что она даже пропускает поворот.

Людмила выбирает не самый дешевый вариант – деревянные стеклопакеты. Окон у нее в квартире всего три, два в комнате и одно на кухне. Алексей обещает управиться за два вечера.

И вот он приходит, в рабочих джинсах, со всеми инструментами, раскладывает их на полу, закатав Людмилин серый пушистый ковер, и вот он стаскивает свитер через голову и приступает к работе. Алексей с хрустом выламывает старые окна из проемов, и квартира Людмилы становится двором. А на дворе – там начало сентября, вечернее небо там солнечно, во дворе стучат скейтами тощие подростки, большой грузовик рычит у помойки, вытряхивая мусор в свой контейнер. Вечерние звуки, свежий ветер, солнце. Где-то вдали томится на таможне маленькая красная «шкода». Людмила на кухне режет салат, варит лапшу и морепродукты, вынимает вино из холодильника, а из комнаты доносится то крепкий стук, то легкое поколачивание.

– Ух ты, – говорит Людмила, заходя в комнату.

Окна зияют. Алексей на фоне неба кажется черным. Во рту у него дюбеля, в руке – дрель. Он гол по пояс, над джинсами белеет полосочка трусов.

– Круто! – говорит Людмила громко, выставляя вверх большой палец.

Алексей улыбается, кивает. В комнате пахнет мужским потом и мужской работой. Покрывало на постели почему-то уже смято.

Сентябрьское небо темнеет. Со двора больше – ни звука. Металлические ручки смотрят вниз, окна заперты. Алексей выносит на помойку прогнившие деревянные рамы, Людмила пылесосит в коридоре.

Потом они ужинают вместе. На дворе совсем темно.

– Завтра кухню тебе доделаю, и все, – говорит Алексей, уплетая лапшу.

– Я бы с удовольствием заставила тебя переделать окна во всем доме, – говорит Людмила. – А сама стояла бы и смотрела, как ты работаешь.

– М-гм, – кивает Алексей. – На чужую работу всегда приятно посмотреть. А мне, кстати, хотелось бы на тебя посмотреть, как ты будешь свою собственную машину водить. Да еще такую хорошую. Небось, сразу пропадет охота врубать третью передачу на плохой дороге.

Они пьют вино.

– За машины и окна, – говорит Алексей. – Слушай, можно я у тебя под душем сполоснусь?

– Да, конечно, – отвечает Людмила уверенно. – Иди, я тебе полотенце принесу.

Алексей исчезает за дверью ванной. Людмила идет в комнату, выбирает полотенце, проходит назад, открывает дверь. Джинсы Алексея висят на стиральной машине, а под ней, на коврике, виднеется маленький блестящий синий пакетик.

Людмила нагибается и поднимает презерватив.

– Ты потерял, – говорит она.

Голос ее звучит гулко. Алексей включает душ, улыбаясь, выглядывает из-за занавески.

– Да ну? – говорит он.

Больше вопросов не возникает, слов не произносится. Они отправляются в комнату и там долго, нежно занимаются любовью в непривычной стеклопакетной тишине.

На следующий день история не повторяется. Алексей быстро вставляет кухонное окно и прощается с Людмилой.

– Еще увидимся, – говорит Людмила.

Помимо ее воли в этой фразе проскальзывает вопросительная – просительная – интонация. Алексей, сопя, долго завязывает шнурки на кроссовках.

– Конечно, увидимся. Я же тут, рядом.

Он уходит, подняв на прощание руку.

Людмила запирает дверь. Ее печаль светла: во дворе, поблескивая зеркалами, припаркована новенькая «шкода». Как и предсказывала сотрудница, машина приносит Людмиле наслаждение, несмотря ни на какие пробки.

Предвкушая это наслаждение, Людмила заваливается спать.

Ей снится сон, полный ярких кислотных цветов, как граффити на стенах гаражей в Автово. Людмиле снится, что она сидит на дне стакана, в который сверху наливают прозрачную, чистую, синеватую газированную воду. Стакан наполняется водой и разноцветными воздушными пузырьками, а она сидит на дне, но не тонет и не задыхается, а дышит. Пузырьки щекочут ее тело, ей очень хорошо и хочется смеяться.

Она просыпается, рывком выдергивая себя из сна. Горит ночник. Тело покрыто испариной. Она смотрит вокруг себя, в зеленоватую темноту. Что-то неуловимо изменилось. Успокоившись, Людмила снова засыпает, но наутро странное ощущение возвращается. Оно не проходит, ни в этот день, ни в последующие дни и недели.

За окнами факультета бледно светит сумрачный, короткий день конца октября. Голый двор. Голое, бедное небо. В дальнем углу двора, над теплотрассой, растет единственный еще не облетевший тополь. Хоть и говорят, что деревья облетают, повинуясь укороченному световому дню, – этот тополь, хоть и поредел и обсох, потрепанный осенью, но еще изрядно зелен.

Людмила сидит на рабочем месте, нагревая и озонируя воздух вокруг себя. Сонно жужжат лампы, а Людмиле кажется, что если она приложит ухо к собственной коже, то услышит ровное, мерное гудение кровяного тока, бегущего по сосудам. Скрипнув, приоткрывается дверь, и в помещение входит легкий запах университетской столовой. Людмила сглатывает слюну. Под ложечкой нарастает беспокойство.

Она поднимается и идет в туалет для сотрудников. Закрывается на защелку. Поднимает юбку, опускает колготки.

Ничего. Должно было быть неделю назад, а все нет как нет.

Людмилу бросает в дрожь. Она возвращается на рабочее место. Голова у нее кружится, в блекло-сером небе ей мерещатся желтые розы.

В узкую длинную подворотню, ведущую к медицинскому центру, со стороны улицы заезжает КамАЗ. Впритирку, обдирая бока и зеркала. С боков остается сантиметров по пять. Камазоводец вцепился в руль, подает вперед мало-помалу.

Внутри шумно, душно. Регистраторша прижимает к уху трубку, другая трубка лежит на столе, ищет карточки, строчит. Касса принимает деньги.

Прижимая ваткой палец, из которого только что взяли кровь, к барьеру регистратуры пробивается девица лет тридцати с длинными волосами и тяжелым подбородком.

– Я чуть в обморок не упала! – громко делится впечатлениями она. – Я крови боюсь! Вы меня не слушайте! Меня на работе Щитовидкой прозвали! Пропустите, пожалуйста, мне только карточку взять!

Голос громкий, принужденный, неуместный. Людмила с номерком садится в очередь на УЗИ, достает из сумки детектив, но от одного взгляда на желтую обложку с тортом ее начинает тошнить. Она закрывает детектив и ждет просто так.

Через полчаса Людмила уже в кабинете УЗИ.

– Месячных нет, надо посмотреть, что там, – говорит она, укладываясь на спину.

Тут же перехватывает дыхание.

– Болит?

– Нет… просто возраст, лучше проверить лишний…

– Так, – озабоченно говорит узистка и шарит по ее животу скользким шариком. – Тут у вас…

Сердце у Людмилы неприятно екает.

– Тут… Погодите, – говорит узистка, она вся поглощена разглядыванием. – Подождите немножко, тут же у вас…

– Что?!

– Все нормально, – узистка кидается к дверям. – Подождите, не вставайте, пожалуйста, – и тем, в очереди: – Нет, мы еще не закончили!

Аппарат гудит. В коридоре отдаленные голоса. Людмила лежит со спущенными колготками. Она внезапно успокаивается и начинает понимать, что происходит.

Входят узистка и пожилая армянка, гинеколог-эндокринолог, профессор. Обе вглядываются в экран.

– Ну и что? – говорит пожилая армянка сварливо. – У вас какая по счету беременность?

– Беременность, – лепечет Людмила. – Я предохранялась! Мы презервативом предохранялись!

– Ну что ж, что презервативом, – ехидствует армянка. – Подумаешь, презервативом! При использовании презерватива вероятность забеременеть составляет два процента… Ладно, – говорит армянка, – так и быть, сделаю вам скидочку. Пишите: шесть недель, по медицинским показаниям…

– Да подождите вы! – возмущенно кричит Людмила, спешно садится и натягивает колготки. – Кто вам сказал, что я собираюсь делать аборт?!

– Тогда не морочьте нам голову, женщина, – говорит гинеколог-эндокринолог.

– Не буду морочить, – Людмила нашаривает на полу обувь.

Она выходит из кабинета. Протягивает номерок гардеробщику. Долго, бессмысленно смотрит на вещи у себя в руках: сумку, зонтик, снимок, квитанцию. Пихает снимок и квитанцию в сумку; зонтик прижимает рукой, толкает дверь плечом, всем телом, по ступенькам сходит с крыльца.

Камазоводец снова заводит КамАЗ в подворотню, потолок арки ровняет гору щебня, щебень сыпется, поджарый КамАЗ рычит и обдирает бока, шкрябает стены арки. Людмила бочком проскальзывает в подворотню, как монета в воронку раковины. Идет по улице.

– Женщина, снимите бахилы! – подсказывают ей.

– Спасибо, – Людмила сдирает с ног синие бахилы, запихивает в сумку. – Задумалась. Благодарю вас.

Северный ветер нагоняет Людмилу в роще, набрасывается на Людмилу и на рощу, заставляет их вздрогнуть, поежиться. Морозный рассвет разгорается за домами. Сухие листья хрупают, как жесть. Лужи блестят матовым первым льдом.

Вот она, старенькая «хонда» с маячком «У» на крыше, несется по ухабам переулка. Мелькнули в окне белесые вихры, напряженное лицо девушки-ученицы, руки, вцепившиеся в руль.

А на углу, где раньше была детская площадка, теперь строят дом. Вернее, пока не строят, а просто вырыли котлован и огородили его синим забором.

Интеллигент

Андрей Михайлович – интеллигент. То есть если бы его кто-нибудь так назвал, он бы, конечно, рассмеялся. И сказал бы: ну какой из меня интеллигент? Где уж нам! Родился – в деревне, работал – на заводе, вуз закончил, вечернее, – стал инженер, технарь. А интеллигенты – это которые у Чехова, сказал бы Андрей Михайлович.

Потом подумал бы и уточнил: или у Трифонова.

Андрей Михайлович женился поздно. Его жена работает в школе учительницей литературы. В доме трое детей: старший – сын жены от первого брака – эту же школу заканчивает, младшие – их общие – учатся в пятом и во втором.

Жена Андрея Михайловича серьезно больна. Болезнь эта грозит ей не смертью, но полной неподвижностью. Из-за многочисленных межпозвоночных грыж у нее отнимаются ноги. На лечение уходит куча денег. Если делать операцию, гарантий тоже никаких.

Андрей Михайлович подходит по большому полю к зданию своей работы. От электрички к этому зданию через поле ведет тропинка. Верхние этажи небоскреба утопают в сизом тумане, но внизу видимость хорошая. Не спеша открывают торговлю ларьки. Вдоль дороги – рощи, автосалоны. Строительный забор за шоссе. Слева простираются гаражи. Скоро их снесут. Будут строить скоростной радиус.

Андрей Михайлович подходит к зданию, где он работает, пешком. Другие подъезжают на машинах. Местность не приспособлена для пешеходов: ни светофоров, ни переходов.

Андрей Михайлович занимается технологией производства неорганических удобрений. В частности, в последнее время – предотвращением слеживания. Это очень важная задача. Если удобрять поля на тракторе слежавшимися удобрениями, то вместо тонкой струйки аккуратных маленьких белых шариков будут получаться уродливые комки. И там, куда попал комок, будет вырастать куст-мутант без корнеплодов. А куда комок не попал, там будут вообще одни сорняки.

Но сегодня Андрей Михайлович не приступает к работе сразу, а вместо этого проходит через всю лабораторию и просовывает голову в дверь кабинета начальника.

– Ром, поговорить надо, – говорит он.

Начальник беседует по телефону. Он машет рукой – входи, мол! – заканчивает разговор и улыбается Андрею Михайловичу.

– Привет, Дрон, – говорит он. – Как жизнь?

– Изумительно, – бормочет Андрей Михайлович. – Жизнь преподносит новые сюрпризы. В общем… мне нужна работа.

– В смысле? – переспрашивает начальник. – Сколько тебе надо? Скажи, я дам.

– Нет, нет, – Андрей Михайлович с силой стискивает руки между колен. – Нет-нет. Просто… мне в ближайшем будущем надо будет, в общем… увеличить, – Андрей Михайлович тяжко вздыхает, – поступления… денежные… Короче, если будет что-то для меня, скажешь, а?

– А что случилось-то? – спрашивает начальник пытливо.

Андрею Михайловичу кажется, что начальник видит его насквозь. Они – что-то вроде друзей или приятелей. То есть однажды начальник спас Андрею Михайловичу жизнь. Андрей Михайлович тоже однажды кое-что сделал для начальника. В то же время у них мало общих интересов.

– Да ничего нового, – говорит Андрей Михайлович поспешно. – Жена болеет, ну, ты знаешь. На лечение денег уходит… Старший скоро поступать собирается, мало ли… В общем, не мешало бы подзаработать.

– У меня есть работа, – говорит начальник. – Правда, не знаю, насколько она твоя.

– Какая работа?

– Тебе это будет неинтересно, наверное. В Лузях поработать.

– В Лузях? Где начальник проворовался?

– Да. Хочешь туда производственным директором пойти? Зарплату тебе назначу три тысячи условных.

– Неожиданно, – Андрей Михайлович чешет в затылке. – Я же никогда не управлял людьми, я этого не умею. Я с производством всегда… Ты уверен?

– Да там на самом деле проще, чем с производством. Там вообще думать не надо. Почти. С делом ты справишься. Единственно – коллективчик так себе. Ну? Пойдешь?

– Пойду, – решается Андрей Михайлович.

– Молодец, молодец! – поддерживает начальник. – Надо расти! Главное – я в тебе уверен в этом смысле. А кого еще назначать? Рассохина, что ли? А ты и честный, и не пьешь!

Выходя из кабинета, Андрей Михайлович думает: пришлось же на старости лет снова заняться такой работой, где самое важное – не ум, не инженерные способности, а честность и трезвость.

Юг Петербурга. Большой город, дымный город. Заводские районы. Снег закончился, начинается рассвет. Проспект маршала Жукова разъезжен машинами, троллейбусами, автобусами; дорога блестит черным свежим блеском, снег нахлобучен на все фонари.

Производство удобрений в Лузях – филиал – средних размеров ангар с бетонным полом. Удобства во дворе, вообще все похоже на деревню. К ангару ведет дорога, плотно закатанная галькой. Сейчас, впрочем, гальки под снегом не видно. Кругом – такие же амбары, склады, ближе к дороге – шиномонтаж, вывешено колесо. Пейзаж почти горизонтальный, прижатый к земле.

Внутри амбара летает мелкая соляная пыль. Андрей Михайлович принимает командование. Точнее, подбирает бразды правления с пола. Прошлый начальник уволен за воровство. Женщина по имени Наталья, кладовщица, и Родион, менеджер по поставкам, водят Андрея Михайловича по производству и все показывают.

– А где у вас доска заказов? – спрашивает Андрей Михайлович.

– Какая доска заказов?

– Ну, когда заказ получен, когда срок, какие операции надо произвести.

– А зачем? – недоумевает Наталья.

– Значит, надо съездить в канцелярский, купить доску и четыре маркера… – объясняет Андрей Михайлович.

– Да мы и так никогда ничего не просрочиваем! – Наталья обижается, Родион ухмыляется.

– Кто ее заполнять-то будет, эту доску?

– У нас восемь заказов, – говорит Андрей Михайлович. – Восемь! Вы все помните, про каждый? Какая у вас хорошая память!

– Не жалуюсь, – говорит Наталья.

Родион ухмыляется. Андрей Михайлович идет дальше.

Бухгалтерша Катя, двадцать четыре года, розово-желтое платье; а что, надо было заполнять все эти листочки? А я не знала! У меня там еще где-то они есть, раньше присылали… знаете, похоже, я их выкинула, а это что, очень страшно?

Андрей Михайлович идет дальше. У уха шепчет Наталья:

– Вы девочку смотрите не нервируйте, у нее недавно…

В цеху при виде Андрея Михайловича все оставляют работу и смотрят на него.

– Вот откуда у вас летит пыль, – говорит Андрей Михайлович и стучит пальцем по большой воронке, в которую струятся мелкие белые шарики удобрения. – Надо повесить заслонку.

– Да мы как-то уже привыкли, нам и так хорошо, – говорит Родион.

– «И так хорошо»? – переспрашивает Андрей Михайлович. – Понимаете, это неправильный подход. Всегда должно быть место для улучшений.

– Да ладно, дядя, – говорит Родион, ухмыляясь.

Андрей Михайлович слегка закипает.

– Прости, пожалуйста, но я тебе не дядя. По имени. Ладно?

– Ладно… Андрей Михайлович… Мы повесим, что скажете. Напишите только, как оно называется.

– Никак не называется, – отрезает Андрей Михайлович. – Из резины старой вырежете заслонку и повесите. Все.

Андрей Михайлович и его жена лежат рядом на полу. Жена не может спать на мягкой поверхности, а Андрей Михайлович перебрался на пол из солидарности. Они смотрят в потолок и неслышно, почти бесшумно разговаривают. Этот тембр выработан годами совместного сна с младшими детьми под боком. Они и сейчас неподалеку, в четырех метрах южнее, ближе к окну. Уже спят, это точно. Горит ночник, сиреневый с красным, с серебряными листьями и монетами.

Жена говорит бесшумно:

– Ко мне завтра в четыре часа приходит доктор из космической медицины.

– Тебя хотят запустить в космос? Чтобы гравитация поменьше?

– Говорят, хороший доктор… У них там в клинике…

– Ну, попробуй. Хуже-то не будет.

– Напрасно ты так думаешь. Можно сделать гораздо хуже.

– Ну, ты же не дашь. Если что – зови на помощь.

– Правда, вот по деньгам… – шепчет жена.

– Ничего страшного.

– Как у тебя?

– Ну, ничего… – тихо отвечает Андрей Михайлович, глядя на полосы света от фонаря за окном. – Производство работает… Люди – не очень…

Жена говорит:

– Хорошо бы квартиру купить. В кредит.

– Лучше дом, – говорит Андрей Михайлович. – Трехуровневый. Засудить кого-нибудь из Министерства здравоохранения… Подать на них в суд и получить огромный куш.

– Я бы еще нашу школу у государства выкупила.

– Чтобы распродать ее по кусочкам?

– Завхоза нашего точно никто не купит, – хихикает жена.

Андрей Михайлович беззвучно трясется от смеха. Жене тоже весело. Она засыпает.

Он не спит. На него накатывает старческая сентиментальность (так он это называет). Он думает про свою первую жену. Она и сейчас красавица. И сейчас – не хочет детей. Она так никогда и не поймет. Ее точка зрения имеет право на существование, думает он. Право на существование. Черт, надо раздвинуть брови. Расслабить шейный отдел. Совсем никакого чувства юмора, улетучилось, как пузырьки шампанского. Жена уснула, некого смешить. Если он ее переживет, кончит век мрачным стариком. Ну, вот опять идиотские какие-то мысли. Надо выкинуть из головы…

Он вырубается.

В цеху – половина народу. Висит новенькая доска заказов. Андрей Михайлович заполняет ее сам. Потом отправляется в бухгалтерию. К Кате приставлена опытная помощница – в результате Катя на работу не ходит вовсе. Помощница сидит посреди кабинета, вокруг нее разложены папки.

– Андрей Михайлович, – говорит она возмущенно, разгибаясь, отдуваясь, убирая прядь волос с лица. – Я женщина! Мне сорок пять лет!

– Да нет вам сорока пяти! – привычно льстит Андрей Михайлович.

Усталая улыбка.

– Это не бухучет.

– Понятное дело, – говорит Андрей Михайлович.

– Сделайте что-нибудь с Наташей. Она накладные выписывала.

– Почему не Катя? Усталая улыбка.

– А вы пробовали сами с Наташей поговорить?

– Она молчит. Я так понимаю, у них тут круговая порука.

– Еще бы, – говорит Андрей Михайлович. – Удивительные люди.

Он выходит перекурить. Рядом нарисовался бригадир. Чего это он, удивляется про себя Андрей Михайлович. Никак сказать что-то хочет. Бригадир молчит, сопит. Курит. Садится на корточки. Встает. Молчит, сопит. Они не смотрят друг на друга.

Бригадир говорит:

– Тут раньше церковь была, на месте этого ангара.

– Тем более, – говорит Андрей Михайлович.

Их послушать, так раньше всюду были сплошные церкви. А толку?

Солнце ушло за дома. Пусто и серо в коротком переулке, сумрак сгущается на лестнице. Андрей Михайлович вставляет ключ в скважину рассохшейся двери, входит и зажигает свет в коридоре, вдыхая привычный запах дома. Раздеваясь, он оглядывает коридор: пространство плотно забито вещами. Даже над входом висит полка с книгами. Он осторожно нагибается и, прислушиваясь, снимает ботинки.

Скрип пюпитра.

Та-ти та-ти та-ти-тирам, фю-фю-фю-фю трам-пам-пам…

– Торопишься, – кричит Андрей Михайлович.

Мальчишка услышал, что отец пришел, бросил книжку и схватил флейту. Андрей Михайлович ставит чайник. Окно кухни выходит в три двора: башни, уступы, разъезды, неприглядные стены с облезлой штукатуркой. Окна.

Вон там – три выпивохи каждый день собирались играть в карты и глушить водку.

Вон там – ежедневно вывешивали красные штаны.

Вон там – сделали ремонт, живет молодая семья.

Фю-фю-фю-фю трам-пам-пам…

Андрей Михайлович входит в комнату. С пюпитра падает толстая книга «Староанглийские сказки».

– Эх ты, – пеняет он младшему.

Тот прикладывает палец к губам.

– Тсс. Маме не говори. Она думает – если звук есть, значит, я занимаюсь.

Андрей Михайлович подсаживается к форточке, зажигает сигарету.

– Ага, – говорит младший.

– Тсс, – Андрей Михайлович тоже прикладывает палец к губам.

Андрей Михайлович подходит к ангару в Лузях (поднимает гранатомет и с двадцати шагов подпаливает производство со всем содержимым, взрываются зелеными вспышками мешки с удобрениями, бухгалтер Катя выбегает, приседая, во двор, юбка раскручивается, как пропеллер, Катя взлетает свечой в серое зимнее небо).

Андрей Михайлович подходит к ангару в Лузях. Навстречу – Наташа и Родион (пишет у Родиона на лбу черным маркером срок исполнения следующего заказа, Наташу заставляет набрать номер клиента, не получившего удобрения еще вчера, и сказать ему: я гребаная дура, сегодня все будет).

Андрей Михайлович подходит к ангару в Лузях. Неприятное чувство: хочется кого-то треснуть. Ты отрабатываешь свои деньги. Думаешь, управлять людьми так просто? Сволочи это, а не люди! А если бы не было этой работы?

Белые пластиковые стулья составлены в круг под голой лампочкой, под пластиковой кровлей. В воронке шуршит соль, пересыпаясь в толстые многослойные бумажные пакеты. На полу застыли и побелели грязные разводы.

– Я, – говорит Андрей Михайлович, – намерен кое-кого уволить. Конкретно – вас, Наталья. Хотелось бы, чтобы вы ушли по собственному желанию. С директором предприятия все согласовано.

В двухстах метрах от ангара, разбрызгивая слякоть, несутся грузовики по Таллинскому шоссе. Наталья бледнеет, сереет. Никто на нее не смотрит.

– И еще, – добавляет Андрей Михайлович без выражения, – Катя, я вас оставляю, но вы будете называться помощником бухгалтера, и я вам чуть-чуть, совсем немножко, понижу зарплату. Придется работать больше.

Катя принимается плакать. Она понимает, что ее оставили только из-за того, что у нее, как выражаются в коллективе, «трудная ситуация».

Плечи у Андрея Михайловича сводит. Начинают чесаться ноги. Сердце сильно колотится, и подкатывает ком к горлу.

– С завтрашнего дня, – кричит в плечи уходящих рабочих, – за опоздание на пять минут буду вычитать пять процентов зарплаты! За опоздание на десять минут – десять процентов!

Телефон пиликает. Андрей Михайлович его выключает.

– Я еще не все сказал! – звереет, народ останавливается, обалдевает. – Больше никаких внутренних разбирательств. Если еще раз в пудовом мешке соли окажется пятнадцать килограммов… под суд пойдет… вся бригада!..

Андрей Михайлович чувствует себя микроскопом, который выучился отлично забивать гвозди. Это даже весело: трях вверх, потом хрясь вниз, прямо на шляпку, и гвоздь – ввых! – и сидит по шляпку в доске. Только с каждым гвоздозабитием теряется точность, мир в окуляре расплывается, да и стеклышко вот-вот вылетит. Сердчишко то припустит, то увязнет, мысли врозь, горло свело. На свежем воздухе ощущения проходят, но ненадолго; в троллейбусе – возвращаются, хотя Андрей Михайлович давно уже ни о чем дурном не думает. От духоты тошнота или от тошноты дыхание спирает? Приходится сойти, да в самом неудобном месте – перед мостом, выводящим на улицу Зенитчиков; на мосту пляшет дождь со снегом, в небе светит солнце, что-то невообразимое с погодой творится, думает Андрей Михайлович, всходя на мост.

Тут он чувствует удушье и уже настоящую панику: «Отравили!»

Он поворачивает назад. Петляя, как заяц, между сугробами и темными глубокими лужами стоянки, влетает в торговый центр «Окей». Ищет глазами красный крест.

– А где… у вас… медпункт? – спрашивает, задыхаясь, у охранника. – Что-то сердце прихватило.

– Может, скорую вызвать?

Скорую! Да, хочет сказать Андрей Михайлович, вызовите скорую! Но ведь скорая, она когда еще… пусть сначала в медпункт, там хотя бы врачи…

– Вот в ту дверцу, – показывает охранник, одновременно озираясь кругом: вдруг подстава это, террористы и всякое такое. Провожает Андрея Михайловича взглядом.

А тому вдруг становится так плохо, что он, влетая в медпункт, садится прямо на пол, зажимает голову между коленями и трясется.

– Помогите мне, – говорит он, – я сейчас умру, у меня сердечный приступ.

Медсестричка отставляет чайную чашку, присаживается на пол рядом с Андреем Михайловичем, помогает ему расстегнуть куртку, щупает пульс. От самого ощущения – ее рука на запястье – ему уже становится легче.

– А что сердце? Болит, колет? Не страдали раньше?

– Не страдал. Не колет. Останавливается.

– По-моему, наоборот, слишком быстро бьется. Вообще, у вас, похоже, все в порядке. Вы бежали? Ну, так вы не смогли бы бежать, если бы… Это нервное, я вам точно говорю.

– Мне уже три недели трудно глотать.

– Ну, нервное. Так может проявляться. Похоже, она говорит неуверенно. И еще – у нее тоненький голосочек. Будь она профессором, разве бы работала медсестрой в торговом центре? Наверное, она вообще лесбиянка.

Андрей Михайлович бродит между полками, толкается среди народа. Берет банку красной икры. Останавливает себя. Потом возвращается и все же берет. Какого черта, думает он. Внутри у него что-то с хрустом расправляется, сердце отпускает, и дышать становится не просто легче, а легче, чем когда-либо. Так порой мы вдруг понимаем, что у нас было заложено ухо, а теперь мы опять можем им слышать.

Женщина в пуховике и солнцезащитных очках шарахается от него в сторону. Андрей Михайлович топает огромными шагами вверх по мосту, и клетчатый шарф, размотавшись, волочится за ним по грязи.

Родная душа

Цон-цон-цон! Пришло СМС.

«Если ты думаешь, что можешь безнаказанно разрушать чужие семьи…»

Цон-цон-цон!

«…то нет, дорогая, не можешь. Ты уже не маленькая. Прекрати преследовать моего мужа, и…»

Цон-цон-цон!

«…чтобы я больше никогда о тебе ничего не слышала».

Кровь приливает к лицу. Кто бы это мог быть?

Аахх.

Срочно позвонить, объяснить. Нестерпимо, чтобы обо мне так думали, пусть даже и чужой человек, которого я не знаю.

Ну позвоню я. Ну и состоится у нас такой разговор:

«Алло. Это Аля Ерыгина».

«Зачем вы мне звоните?»

(Внушительно, серьезно.) «У меня ничего не было с вашим мужем. Хочу, чтобы вы это знали. Ваши упреки несправедливы».

Или нет. «Упреки» – это наезд. «Сожалею, что могла своим поведением…»

Нет. Подставляться тоже нельзя. По плинтусу размажет.

Вот черт. Выходит, не надо ей звонить. Пусть, выходит, остается в заблуждении. В неприятном заблуждении.

Аж вспотела. Нагрелась незаметно. Футыблин, как неловко получилось.

Я до и я после этой истории – два разных человека. Вот настоящая потеря невинности: тебя и не коснулись, а ты изменилась до неузнаваемости.

Какая профессия самая пьющая? Грузчики? Медики? Мне вот кажется, что нефтяники. Конференция по проблемам эффективности нефтехимического сектора Восточной Европы в первый же вечер обернулась тотальной пьянкой. Кое-кто успел бухнуть уже по дороге, главным образом, те, кому было далеко лететь, – Новый Уренгой, Нефтеюганск. Их выгружали из самолета тюками. Остальные пока держались; держался и Роман Иосифович Б. У меня потерялся багаж, Р.И. помог мне его найти, так познакомились. В автобусе, который вез нас в гостиницу, мы сидели рядом. Автоматическая болтовня, которую я привыкла поддерживать по долгу службы, переросла в интереснейший разговор. Р.И. быстро удивился, как меня занесло в нефтехимию; я пояснила, что начинала журналистом, а теперь тружусь в пиар-службе одного из московских холдингов. Сам же Р.И. представлял маленькую приборостроительную фирму из Питера.

Итак: мы приехали в гостиницу, но не смогли расстаться и пошли вместе на ужин, а после ужина отправились гулять. Прогулка увела нас далеко, так далеко, что мы заблудились и смогли выбраться к гостинице только в четыре часа утра. Вступив в сонный холл, замерзшие и мокрые (часть времени мы бродили по полю среди засохшей травы, глядя на огни взлетающих самолетов вдали), довольно пьяные, мы окоченевшими руками сгребли ключи от наших номеров и стали подниматься. Когда лифт остановился на моем этаже, Р.И. посмотрел на меня и сделал неверный шаг в коридор. Двери лифта затворились.

– До завтра, – сказала я, улыбнулась и помахала рукой.

– Тьфу ты, пардон, этажом ошибся, – сказал Р.И. – До свидания! – И он побежал вверх по лестнице.

Всего одна минутная заминка. Больше не было ничего. Всю неделю, с утра до вечера, мы ходили неразлучной парой; вместе сидели на одних и тех же семинарах; интересные выступления – обсуждали, на неинтересных – играли в крестики-нолики и в слова и просто переписывались на листке бумаги. Но ни разу Р.И. не дал мне понять, что хотел бы сблизиться со мной, да и я с ним не кокетничала. Сказать по правде (хотя кто поверит такой правде), у меня не появилось ни одной мысли о возможных «отношениях» с Р.И.; даже ту заминку у лифта я оценила только потом, спустя несколько месяцев после конференции, а тогда подумала, что его просто увлек разговор со мной. И все-таки: за неделю я привыкла к его постоянному присутствию; к его профилю (когда мы сидели рядом на семинаре) и фасу (когда сидели друг напротив друга в кафе). Я изучила его руки и его замашки – поднимать одну бровь, держать коньяк во рту перед тем, как проглотить. Неделя была долгой.

Потом мы летели обратно.

Я, вообще говоря, не слишком боюсь летать. Но именно в тот раз я испытала страх, сильнейший, переходящий в панику. Я начала бояться задолго до полета, у меня были какие-то мрачные предчувствия, и они, по кругу, заставляли меня бояться еще сильнее. Я была близка к тому, чтобы сдать билет и отправиться домой на автобусе. Я сказала об этом Р.И., и он успокоил меня:

– Долетим. Сядешь рядом со мной, будем играть в слова и пить коньяк.

Его добродушная уверенность придала мне сил. В то утро дул сильный ветер, разогнавший все облака. Мы залезли в самолет и, скрючившись, поместились в кресла. Слева от меня сидел толстый, равнодушный менеджер, от которого до сих пор пахло домашней едой, справа – Роман Иосифович. Самолет вырулил на взлетную полосу и начал разгоняться. Когда он оторвался от земли, я почувствовала такой прилив страха, что чуть не потеряла сознание. Знаками я попросила у Р.И. коньяку и выхлебала большими глотками полфляжки, не чувствуя ни вкуса, ни алкоголя, но страх не прошел. Меня трясло и тогда, когда погасла надпись «Пристегнуть ремни», и потом, все три часа до Москвы. Р.И. пробовал занять меня разговором, игрой, но впустую – у меня зуб на зуб не попадал, и я могла говорить только о том, как мне страшно и какая высота там, внизу. В довершение мне все время хотелось смотреть в иллюминатор, и я, не стесняясь, перегибалась через толстого менеджера, который очень скоро надел наушники, чтобы избавить себя от моей тихой истерики. Мои переживания были тем страннее, что полет проходил идеально. В темном небе колесило яркое солнце, внизу (ни облачка!) проплывали реки, дороги, города. Но я не могла любоваться: воздушная пропасть между нами и землей стояла у горла.

Ближе к Москве погода испортилась. Поналезли с краев неба серые облака. Вдобавок выяснилось, что внизу уже совсем темно. Садились мы так: мелькнули огни дорог и домов – и самолет тут же весьма ощутимо причалил к земному краю. К этому времени Р.И. рядом со мной уже не было: в какой-то точке полета он ушел от меня в другой ряд, а может, и в другой салон. В чартерных рейсах всегда много свободных мест. Когда я опомнилась от снедавшего меня ужаса, я поняла, что люди уже выходят из самолета, а багаж Р.И. по-прежнему лежит на полке надо мной. Я немного подождала, а потом, подхватив двойную дозу сумок, его и мои, пробралась по проходу и выпросталась наружу.

Меня сразу обдало резким, живительным ветром, темнотой, лучами прожекторов, дождем. Я глянула вниз и увидела, как Роман Иосифович – брдыдзым! – летит по трапу вперед руками, а в конце, странно вывильнув в сторону, падает навзничь, обдирая ладони и правую щеку. Он был пьян.

К счастью, Р.И. был не единственным представителем своей фирмы – его напарник, добродушный пожилой физик, оказался достаточно трезвым, чтобы разобраться в ситуации. Мы с физиком помогли Р.И. пройти таможню, разыскали паспорт; затем вместе сели в такси и отправились на Ленинградский вокзал. По дороге Р.И. чуть протрезвел; он все время благодарил меня, совал ободранную грязную ладонь и признавался в любви. Мы проводили Р.И. до поезда.

Когда я уходила, он просил меня поехать с ним. Я в ответ попросила перезвонить утром.

Он перезвонил.

Я была уже на работе; не в лучшей форме, но работать-то надо было. Тело болело так, будто на мне пахали, глаза, высохшие от алкогольной интоксикации, слезились. Физическая слабость сочеталась с обманчивой легкостью ума.

Зазвонил телефон.

– Это я, – сказал Роман Иосифович из Питера. – Я доехал.

Я увидела мысленным взором, как он виновато улыбается.

– Прости, – сказал он.

Я сказала:

– Да вы что! Не за что! Все было прекрасно!

Он повесил трубку.

А на следующий день пришла та эсэмэска.

Я сломала всю голову, пытаясь понять, что происходит. И все-таки: а вдруг это ошибка? А вдруг это вообще не его жена?

А если это все же она, то раз она знает мой номер, очевидно, что она безумно ревнует. До такой степени, что полезла в мобильник мужа и выудила оттуда мой телефон… Почему именно мой? Откуда она знает меня?

Кто-то донес на нас? А если донес, то – что именно?

Вечером я пошла к сестре. Мы с ней живем в одном доме, она на тринадцать лет старше меня. Я обрисовала ей ситуацию и спросила, что мне делать.

– Давай я ей позвоню, – сказала сестра.

Она набрала номер, с которого приходили эсэмэски, и включила громкую связь. Я ждала, затаив дыхание.

– Алло, – сказала сестра. – На мой телефон с вашего номера приходят какие-то неприятные сообщения. Перестаньте, пожалуйста, их присылать, здесь какая-то ошибка.

– Вы – Александра? – спросили на том конце.

– Нет. Меня зовут Ольга.

– Если у вас есть дочь или сестра по имени Александра, – голос звучал спокойно, – передайте этой особе, чтобы она отвязалась от моего мужа и перестала разрушать нашу семью.

Короткие гудки.

– Я ничего не разрушала, – сказала я.

– Да я верю, – сказала сестра. – Кто-то ошибся номером. Вот люди!

Кажется, надо было сразу забыть об этом эпизоде. Но я уже раздумалась. Жена Р.И., если это действительно она, написала мне уже на следующий день после приезда. Кто в наше время настолько интересуется чужими делами, чтобы, не успев прилететь из командировки, тут же рассказать ей о нашем поведении? Да и потом, Р.И. был в командировке один, без коллег и знакомых. Может, кто-то его все же знал? А может быть, он сам рассказал ей обо мне? И если да, то в каких терминах? «Милая, я встретил очаровательную девушку»? Или: «Все, мы разводимся, я женюсь на москвичке Але Ерыгиной?»

Я думала об этом по дороге с работы и на работу, думала и не могла остановиться. Мысли перескакивали с одного на другое. Я вспоминала наши разговоры, прогулки, ночные посиделки в барах, семинары, вспоминала обратный полет. Постепенно эти воспоминания стали моей любимой «заложенной страничкой» памяти, вошли в избранное. Я стала просматривать их перед сном. Чем дальше уходила в прошлое конференция, тем сказочнее, волшебнее становилась она, а с ней и Р.И. Я исподволь сравнивала с ним своих подруг, молодых людей, родных и понимала, что настолько душевно близкого собеседника у меня не было никогда – ни до, ни после. Этот гибкий ум, это умение и рассказать о своем, и выслушать меня; эти уважительные диалоги, в которых не было ни капли иронии или усталости друг от друга.

При этом я отдавала себе отчет в том, что по-настоящему совсем не знаю Р.И. У меня было ужасно мало информации. В Интернете он присутствовал по минимуму – как автор нескольких научных работ, как один из партнеров, возглавляющих фирму, где он работал. Еще – как консультант на форуме о приборостроении, где периодически появлялись его заметки. И все. Может быть, в конце концов, не получая реальной подпитки, образ Р.И. начал бы бледнеть и стираться у меня из памяти, но ближе к Новому году я получила от него письмо.

Письмо было совсем короткое. Вот что он писал:

«Надеюсь, я никогда больше о тебе не услышу».

Не услышу!

Письмо расстроило меня почти до слез. Я сидела как ошпаренная, глядя в экран, твердя: футыблин, черта лысого, футыблин…

Что я сделала не так? В чем я виновата? За что?

И главное: почему его слова так меня расстраивают?

А вот почему. Тут-то тебе и стало ясно, что он тоже думал о тебе все это время. И думал не так, как ты, мечтательная и рассудочная девица с неоконченным – едва начатым! – высшим образованием. Нет, он думал о тебе так, что не мог не говорить о тебе, так, что проговаривался, и так, что его третья жена стала беситься от ревности. А еще знаешь что, милая? Он запил. Почему ты так решила? Да очень просто. Он не пишет на форум по приборостроению уже пять недель. А выпивкой он увлекается, это тебе хорошо известно. Он запил! Запил – из-за тебя! Он влюбился в тебя, наивная идиотка, которой не хватает понимающих людей!

Вот почему. Вот за что.

Понимающие люди – это большая роскошь. Ты ее не заслужила, ибо сама не понимаешь в жизни ничего. Ты, Аля Ерыгина, – придурок. Потребитель.

И я решила усилием воли перестать думать о Р.И. Ну, то есть не совсем перестала, просто я все время себя одергивала. Натоптанная дорожка моих мыслей о нем никак не хотела зарастать. Тридцать первого декабря, под Новый год, веселясь в компании друзей, я по какому-то наитию набрала его номер.

– Алло! – проговорил на том конце Р.И. своим чудесным, совершенно трезвым голосом.

– Это Аля, – сказала я.

В трубке послышался детский хохот – бесились дочери Р.И. от третьей жены.

– С Новым годом, – добавила я.

– С Новым годом, – сказал Р.И. без выражения.

– И удачи вам, пожалуйста, – добавила я еще. – До свидания.

– До свидания, – вымолвил он.

Я повесила трубку, испытывая настоящий восторг.

Шло время. Наступила весна. Я работала, встречалась с друзьями, в апреле переехала к своему молодому человеку. Мысли о Р.И. сделались из острых и волнующих привычными и уютными, как десяток других любимых мыслей. За зиму я послала ему на рабочий адрес два письма; оба – со специального секретного адреса, который я назвала мужским именем, но так, чтобы по содержанию письма Р.И. мог догадаться, что это я. Оба раза я рассказывала Р.И. какие-то ненавязчиво-забавные короткие случаи из своей жизни, которые именно он мог бы (как мне казалось) оценить. Р.И. не отвечал. Постепенно к привычным мыслям о нем стало примешиваться легкое беспокойство. Мне хотелось узнать, что с ним все в порядке. Наконец я решилась и отыскала телефон фирмы, где он работал.

– Уволился он, – иронически сказали на том конце провода.

– Куда?

– Никуда. Запил и уволился. Мы с ним не общаемся. Точнее, он с нами не хочет общаться.

Я кинулась звонить на мобильник, но и он был недоступен. Говорят, человек не иголка, но потерять друг друга иногда бывает очень просто. Похоже на то, сказала я себе, что тебе не удастся его найти. Вряд ли в происходящем есть моя вина – разве что капелька.

Прошло лето. Мы с Борей провели отпуск в горах. Я почти не думала о Р.И., только изредка вспоминала о нем и вздыхала. Однажды в мои руки попала пиратская база данных всех московских и петербургских абонентов. База была не моя, поэтому я лишь в виде развлечения забила туда пару-тройку знакомых мне имен. Среди них было и имя Р.И.: оказалось, он жил на набережной канала Грибоедова, в центре города. Жил когда-то, был прописан, живет ли теперь – неизвестно.

В конце сентября мы с Борей неожиданно собрались в Питер на выходные, на день рождения одного приятеля. Шлялись по набережным, пили пиво, пели песни на Дворцовой. В воскресенье, ближе к вечеру, мы шли по каналу Грибоедова. Я подумала о том, что в моей записной книжке есть адрес Р.И. И точно, он там был. Более того: мы находились в квартале от его дома.

– Послушай, – сказала я Боре. – Тут живет один мой приятель. Правда, я не знаю, может, он переехал. Давай зайдем?

Боря согласился.

Мы вошли во двор мрачного шестиэтажного дома с грязными потеками по фасаду. В парадной еле горели тусклые лампочки. Поднявшись на шестой этаж, я позвонила в дверь, не особенно думая, что буду говорить. До этого мы пили пиво; я действовала наобум, по наитию.

Дверь открыла женщина…

Я сразу поняла, что это та самая женщина, которая слала мне эсэмэски. Хрупкая фигурка; лицо, которое имело бы все шансы быть красивым, если бы не его выражение: «Дождь ли, снег, любое время года – надо благодарно принимать…» Такой человек может мягким, тихим, доброжелательным тоном сказать тебе: «Уходи и не возвращайся». Он может любить и уметь играть с детьми и все-таки не иметь чувства юмора; он считает себя добрым, всепрощающим оптимистом и из-за этого все время морщит лоб и опускает уголки губ книзу. Бедная!

За ней, в глубине коридора, послышался топот. Там бегали девчонки.

– Здравствуйте… А вы к кому? – спросила женщина, растерянно и внимательно глядя на нас.

– Мы с прежней работы Р.И., – говорю я.

– За книжками?

– Да.

Женщина ушла в глубину коридора. У меня сильно билось сердце. Почему она не позвала мужа? Не прошло и минуты, как она вернулась с кипой толстых англоязычных справочников по химии.

– А где сам Р.И.? – спросила я.

– Он здесь не живет, – отрывисто сказала женщина. – Еще с весны. Где он, я не интересуюсь.

Удивительно, подумала я. Никто не интересуется, где Р.И., ни сослуживцы, ни семья. Одна я. Велико ли сокровище – человек, сумевший так испортить со всеми отношения?

– Попробуйте на новой работе его найти, если он вам нужен. Фирма называется вроде «Контакт»… Не помню точно, – она поморщилась.

Дочки выглядывали из-за дверей. Чужая жизнь, подумала я.

– Книги зачем-то уперли, – сказал Боря, сходя по лестнице. – Куда мы их денем? Книги-то хорошие, выбрасывать жалко.

– Отвезу Р.И. на его новую фирму.

– Когда?

– Завтра.

– Мы же уезжаем сегодня.

– Останусь и отвезу. Нельзя, чтобы пропадали.

– Нет уж, я поеду! Мне завтра на работу как штык надо, – заявил Боря. – Ты, если хочешь, оставайся!

Он, конечно, думал, что я шучу. Но я на самом деле решила дождаться понедельника и отвезти Р.И. книжки. Мне казалось, что если я этого не сделаю, я так никогда и не избавлюсь от мыслей о нем. Все это начинало попахивать фанатизмом. Я не понимала сама себя.

Наутро, разложив толстую кипу книг по пакетам, я села в метро и поехала на край Питера, где, по мнению «Желтых страниц», находилась приборостроительная фирма «Контакт». Поезд грохотал в тоннелях, я сидела, обняв пакеты с книгами, и меня обдувал слабый, свежий ветерок. Выйдя на конечной, я оказалась в диком поле. Справа начинались дачи, слева виднелись приземистые строения – ангары полуразрушенной промзоны. По-видимому, фирма «Контакт» находилась в той стороне. Идти пришлось по настоящей колее, да и добравшись до строений, я долго проблуждала в пыльных лабиринтах, натыкаясь то на ворота с ржавой цепью и замком, то на авторемонтную мастерскую. Наконец, я увидела облезлую стрелку «Контакт» и звонок, шнур от которого уходил в глухую бетонную стену.

– Аля?

Я обернулась. На пороге ангара стоял Р.И. За год он сильно изменился. Я поняла, что не помню его. Что все это время я думала о каком-то одном человеке, а теперь увидела перед собой совсем другого. Может быть, дело было в седой щетине на скулах; или в тусклом солнце, освещавшем промзону как-то искоса, неохотно.

– Я вам книги привезла, – сказала я и подняла пакеты над головой.

Мы сидели на автомобильных шинах, пили чай и непрерывно улыбались друг другу. Пакетик чая оказался последним, так что чай почти не имел цвета. Вместо печенья я закусывала его куском сахара.

– Я побывал за Уралом, – рассказывал Р.И. – В самой настоящей тайге… Вечерами там стояло такое красноречивое молчание…

Что говорила ему я – не помню. Помню только, как во время нашей недолгой беседы ни о чем счастье просачивалось в мое засохшее сердце, и оно размокало, делалось живым, и мир будто протирали тряпочкой, и все кругом становилось живее, ярче и моложе.

– Спасибо, что пришла, – сказал Р.И. и подал мне руку.

Вышка и мост

Хабанеру Хагаеву опять разбудило что-то зверское. Может, это вертолет с бензопилой аккуратно срезал верхушки тополей во дворе. Или это трактор со скрежетом палил по окнам соседей. Каждое утро что-то зверское будит Хабанеру, а выглянешь на улицу – тишь, гладь да Божья благодать.

Спустя полтора часа Хабанера подходит по асфальтовому полю к банку, где она работает начальником дилингового отдела. Шумят старые пыльные тополя. Широкий проспект выводит вверх, на мост через Неву, а слева от моста, окруженная снизу кустами, упирается в небо серая вышка телебашни.

Хабанера садится за компьютер боком к окну. В окно ей видно Неву и набережную, стоянку и бизнес-центр, заводы и церкви, крыши и тучи, вышку и мост. В углу, противоположном окну, на кронштейне подвешен телевизор. Экран поделен на четыре части. Преобладающие цвета: красный, зеленый, рыжий и черный. Алан Гринспен. Долларов за баррель. Минутки банка Англии. Кроме Хабанеры в комнате еще девять человек, три стажера и Дашка-переводчица. Всего их, стало быть, четырнадцать. Кроме Дашки-переводчицы, все торгуют валютами и индексами.

Дашка-переводчица переводит деньги.

Дашка-переводчица знает пять языков, однако финансовых терминов не признает вообще, а к слову «захеджировать» относится столь же подозрительно, как бородатый боярин петровских времен – к слову «бейдевинд». В первый же день она возникла у Хабанеры за спиной:

– Скажите, как будет по-русски «zero-coupon bonds»?

– Так и будет, – сказала Хабанера. – Бонды с зеро-купоном.

Прилизанная туповатая Дашка с густой челкой и розовыми щечками, Дашка, которой уже восемнадцать, но которая выглядит на пять лет моложе.

– Хабанера! – торжественно. – Принтер… он не работает.

Хабанера злится. Знаем мы, зачем тебе принтер. И вообще, зачем ты тут сидишь. Чтобы каждый месяц получать в бухгалтерии триста долларов. А еще тут бесплатный Интернет с сайтом ордена францисканцев. И принтер, который сейчас будет распечатывать твои творения.

Идиотка. Приходит раньше всех, бродит по кабинету, как броуновская молекула, и распевает свои францисканские гимны:

– Ангелы в ночи святой – все лику-у-ют пред тобой. Пастухи и ка-а-ра-ли, ка-ам-ни, звери и цветы, ка-ам-ни, звери и цветы…

Из принтера лезут во все стороны теплые листки. Хабанера берет один сверху. Кажется, Дашка попалась.

– Примас Потоцкий, – издевательским голосом читает Хабанера. – Роман из жизни средневековой Польши!..

Дашка, вся красная, плюхается на свое место и начинает снова стучать по клавишам. Как дождик, сначала редко и задумчиво, а потом часто-часто, а потом единым слитным потоком.

Стажеры препираются:

– Сколько времени?

– Сейчас четыре утра по Гринвичу.

– Нет, шесть.

– А почему у меня в программе восемь, а на компьютере – десять пятнадцать?

– Потому что у нас на компьютерах часы спешат на пятнадцать минут, а время внутри программы вообще непонятно какое.

– То есть новости будут через два часа?

– Почему через два?

– В двенадцать тридцать?

– Да нет!! Не в двенадцать, а в шестнадцать тридцать!!!

– По Нью-Йорку?..

Дашка-переводчица (одна бретелька съехала с худого плеча) останавливается у компьютера Хабанеры и блаженно бормочет:

– Совокупились… совокуплялись… Разве так можно?

– Кто совокуплялся?

– Два акционерных общества? Так можно?

– Лучше «сливались», – отрезает Хабанера.

– Нет! – отвергает Дашка. – Понимаете, их обоих купил один и тот же человек. Значит, он их совокупил. Значит, они совокупились! Правильно?

Дашка-переводчица взмахивает рукой: семь тоненьких золотых браслетов звякают, – чен-н-нь – опрокинута на ковер ваза с цветами, гнилая вода разливается.

– Иди и работай, – резко говорит Хабанера. – Не мешай мне.

Хабанера с сигаретой в зубах у окна в коридоре, в жидких лучах солнца. Из окна бьет жаркий бархатный ветер. Вымерший двор сияет на жаре, не колышутся перекрученные старые тополя. В широком окне видно вышку и мост, железные крыши заводов, вдали поблескивает залив.

Сзади кто-то появляется. Хабанера поворачивается. Видит мужика… парня. Одет в майку с видом Нью-Йорка, на которой все небоскребы целы. Волосатые ноги в мятых широких шортах до колен и старых потрепанных кедах. Лицо – некрасивое и неправильное, как будто его долго мяли, обдумывая, а потом со зла хрястнули, но в середку не попали.

Густые волосы лежать не желают, разваливаясь, как лес с просекой, а во лбу справа имеется вмятина.

Нет, даже не вмятина, а пробоина.

Видимо, некогда ему снесло полчерепа и удалось собрать только часть осколков.

– Привет, amigo, – говорит он. – Я – Пальяныч, новый сисадмин. А тебя как зовут?

– Хабанера, – несколько возмущенно представляется Хабанера.

– Не обижайся, – предупредительно улыбается Пальяныч. – Я всем «ты» говорю. Но я очень хороший специалист, – Пальяныч поднимает кривой палец. – Очень хороший. Вот смотри, Хабанера. У тебя есть какие-нибудь пожелания по работе системы?

– Нет, – Хабанера глядит в окно, стоя к Пальянычу в три четверти оборота. Почти задом.

– Врешь, – радостно смеется Пальяныч. – У тебя есть пожелания. Ты бы хотела работать от электрической розетки и круглые сутки. Угадал?

Пальяныч улыбается; выглядит это жутковато. Чудовищно несимметричное лицо – одна бровь на два сантиметра выше другой, верхняя челюсть не приходится на нижнюю, переносица имеет в плане прямой угол. Весь мятый и потрепанный, в майке и жеваном песочном пиджаке, перепачканном чем-то вроде мела и мазута.

– Угадал, – отвечает Хабанера. – И что, ты можешь так сделать?

– Обижаешь, amigo, – веселится Пальяныч. – Я все могу. Еще раз тебе говорю: я просто первоклассный сисадмин. Я супер. Я исполню любое твое желание.

Хабанера дивится сама себе. Она не волнуется никогда в жизни или почти никогда, а тут холодом прилегло к животу, и черные волоски на руках встали дыбом, тяжелые волосы качаются около сережек.

– Ну, так что, подрубать тебя к розетке сейчас или погодим? – распоряжается Пальяныч.

– Сейчас, – сводит брови Хабанера.

– Ну, тогда пошли.

– Хорошо тут у вас, – Пальяныч зачищает контакты. – Вышку в окно видно.

– Ага, и мост, – брякает один из Хабанериных подчиненных, которого зовут Васька Баклан.

– Мда, – повторяет Пальяныч, – точно, вышку и мост. А вы знаете, в чем фишка с вышкой и мостом?

– В чем? – неожиданно спрашивает Дашка-переводчица.

– А в том, – отвечает Пальяныч, ловко просовывая провода в дырки, – что мост-не мост, а гора с дырой. Понимаешь теперь?

– Теперь понимаю, – Дашка краснеет.

(Прыскают и переглядываются.)

– Ни хрена вы не понимаете, – возражает Пальяныч, продолжая работать руками. – Гора с дырой – это рамка. А два берега – это будущее и прошлое. А теперь загадка: на каком берегу вышка, на том или на этом?

– Стоп, а где мы? – интересуется Васька Баклан.

– Вообще-то мы плывем по реке, но нам кажется, что мы едем через мост.

Дашка-переводчица взвизгивает от удовольствия. Хабанера с трудом давит в себе желание замочить ее немедленно.

– Ну вот, Хабанера, можешь подключаться. Долго ли умеючи.

– А что это такое вообще? – спрашивает кто-то.

– А это, – объясняет Пальяныч, – наша Хабанера будет теперь питаться энергией от розетки.

– А-а, – веселятся подчиненные. – А на сколько вольт?.. А трансформатор?..

Хабанера смотрит на Пальяныча и вдруг чувствует, как исподволь, понемногу, внутри поднимается возбуждение, перерастающее в невыносимую сладость. Как будто и впрямь раскаленная электрическим током спица втыкается в нее: пузырьки стремительно разбегаются по телу, сводит, трясет…

Она крутит головой, но стажеры и сотрудники поглощены работой. Только Пальяныч смотрит на нее. Глаза у него молодые, насмешливые.

На следующий день они обедают вместе. Пальяныч лезет вон из кожи. Два куска мягкого лаваша, два пучка укропа, два шмата прозрачной, как стеклышко, ветчины и два бокала вина. Они сидят в полутемном грузинском кафе. Хозяин, не только грузин, но и негр, зажег между ними свечку. Глаза у Пальяныча зеленые и бесцеремонные; на стуле он сидит развалясь, а голос у него смешной: то сваливается в хриплый бас, то неожиданно взвизгивает, как дверь. Мало-помалу эти резкие модуляции начинают нравиться Хабанере.

– Ладно, про наркотики я понял… Табак куришь, вино, вижу, пьешь. А еще, душа моя, какие у тебя есть вредные привычки? Валяй, рассказывай!

– Никаких.

– Это комплексы, amigo.

– Тебя это напрягает?

– Нет.

– Ну и правильно. Знаешь, люди очень часто слишком много думают о том, что думают о них. Это от зажатости. Люди боятся быть собой. Добродетель утомительно однообразна, – говорит Пальяныч. – Вся фишка – в грехах.

Хабанера молчит. Это известный спор Лютера с Эразмом Роттердамским. Или Фомы Аквинского с Пьером Абеляром. Абеляр отбеливал и горячился. Аквинский был черен и свеж, как его ряса.

– Один мой приятель, – говорит Пальяныч, поддергивая бровь к вмятине, – снимал рекламу кофе, но фотоаппарат не улавливал пар, который должен был виться из чашки. Тогда фотограф положил за чашкой раскуренную беломорину. Эта реклама висела по всему городу. Потребители видели подсвеченный плакат и прямо из машины вдыхали ароматный дым. Им хватало. А ты что думаешь о потребительском обществе?

Хабанера что-то отвечает.

По дороге назад – в компьютерный магазин. Там мышей как на овощебазе или в амбаре, даже больше. Мыши с тремя кнопками и с двумя, с колесиками, мышиные шарики и мышиные коврики, мышиные провода, мышиные разъемы и переходники. Пальяныч выбрал маленькую кругленькую мышь салатного цвета, ухватистую и шершавую, и протянул ее Хабанере.

– Чувствуешь, какая она эротичная?

Дай нащупать изгиб твоего зеленого мышиного тельца. Глухо кликают плавные кнопки. Нежный скромный шарик. Как приятно его гладить. Удивительная мышь, зеленая непуганая мышь.

Выжженный двор вздыхает по временам с шелестом. Листья, полусухие, полусладкие, трепещут на непрочных черенках. Кирпичи и пни.

– May be coffee?

Круть на стуле, и стул истошно взвизгивает. Она встает и идет за ним. Минуты у Хабанеры стоят дорого. Обычно она их зря не тратит. Но вот: круть на стуле и без лишних слов идет пить кофе.

А может быть, не кофе.

А может, и не пить.

Мужики никогда не смотрят на Хабанеру, когда она идет с Пальянычем пить кофе: у них с Хабанерой мужская солидарность. А вот Дашка-переводчица оборачивается на них каждый раз, да еще и вздрагивает, как нервная. Вот и сейчас Дашка вздрагивает – что уставилась? – убила бы, думает Хабанера.

Дверь прикрыта, они в коридоре. Сначала – покурить.

– Осторожно, там кто-то идет.

– Хрен с ними, – роняет Пальяныч еле слышно.

Он тушит окурок о стену: руки у него подрагивают.

– Пошли к тебе, – говорит Хабанера нетерпеливо.

Еще одна дверь, на потолке гирлянды проводов, за окнами выжженный двор и июль. Каморка узенькая, да еще во всю длину стол и два компьютера, да еще стопки бумаг и полки. Больше ничего не видно. Не видно, что сверху провода качаются от сквозняка. Тянет и по полу – но там жарче и жарче. Солнце в окно. Покачивает головой, наклоняясь. Облизывает губы. Хабанера, сама захваченная, делает захват взаимным. Не слышно, что за дверью чей-то смех. Окно выходит во двор, оно – в углу, а рядом – другое окно, там курилка. Там тоже ходят и говорят. Двое не слышат.

– Почему… ты… не закрываешь глаза… когда… – шепчет Пальяныч.

– Хочешь, буду закрывать, – шелестит Хабанера.

Дверь от сквозняка прихлопывает, а может, это кто-то ломится, стучится? Безумие наполняет их по край, выше края, пузырями, ласковое и легкое, как вздох. Им хорошо до тошноты. Хабанера приглушенно вскрикивает, потому что наслаждение все длится и длится, – то, что обычно бывает одним ярким всплеском, в этот раз продолжается, кривится, орет, вопит жирной, долгой-долгой, желтой чертой.

Отлив. Откат. Секундная стрелка тянется за следующей минутой. Волосы у него всклокочены, брови поддернуты, он медленно-медленно дышит, как будто боится сдуть, и улыбается. Навис над ней кудрями и бородой, руками когтистыми и ногами волосатыми в пол, дышит с перерывами, впадина в черепе отливает синевою. Снаружи шум, стук дверей. Запах от него одуряющий, лицо разъехалось напополам, волосы в пыли – в тени, за ним бумаги, расхристанный. Хабанера лежит на полу, прикрыв глаза и закинув голову. В размягченном теле как будто не осталось ни одной косточки.

Но тут в дверь стучат уже так нарочно и явно, что двое вздрагивают и отодвигаются друг от друга. И, не желая того, задевают что-то – что-то стукает, или лязгает, или падает. А ручка на двери вниз… вверх… Им слышится хихиканье. А может, не слышится?

– Нет, стоп, все, – шепчет Хабанера. Отпрянуть, поправить, встать, сесть, взять в руку пресловутую кружку с кофе; открыть дверь. Сейчас Хабанере нельзя выходить отсюда. В курилке дым, смех, разговоры; мимо топочут сотрудники. Хабанера курит невозмутимо, приветствуя всех в дверь. Пальяныч сидит лицом к Хабанере, пытаясь принять человеческий вид.

– Я спятил, – говорит он почти беззвучно, одними губами. – Я от тебя спятил. У меня никогда такого не было.

– Все, хватит, – говорит Хабанера решительно. – Последний раз это безобразие. Даже птичка не гадит в гнезде. Достукаемся – поплатимся. Что ты думаешь, тебе это с рук сойдет?

Пальяныч ухмыляется. Он больше ничего об этом не думает. Он не может себе позволить думать о таких вещах, это опасно. Делать – пожалуйста, думать – нет, никогда.

– Сойдет, – уверяет он. – Я тут главный, поняла?

Голос у Пальяныча невыносимый, скрипучий, срывается то на ультразвук, то на рык.

– Ну ладно, я – работать, – говорит она вдвое громче и вдвое беспечнее, чтобы все слышали за перекрытиями, – кофе у тебя, Пальяныч, просто отменный…

Жизнь может оказаться чуточку длиннее, чем рассчитываешь. Кто не беспокоится о вечности, всегда промахивается. Дым, пламя, горячий ветер с темного залива, день в зените, тени нет. По проводам, пучками связанным на стенах, пробегает дрожь. Помидором солнышко зависло над жаркими водами Балтики.

Мост и вышка, вышка-и-мост: выворачивают со стоянки, потом – ввв! – руль выкручивается, машина в резком повороте чуть не отрывается от земли – и на мост, и выше, и еще выше.

Ресторан на берегу моря, черно-фиолетовая ночь. Город виден на том берегу залива – рыжее зарево. Грохочет, обрушивается прибой. Море гремит, зарево рыжее – токи в небе – жутко сияет. Вино, как расплавленный металл, пылает, застывая на губах. Вот бы сейчас искупаться, а потом встать в прибое и простоять всю ночь. Она – в позе из «Титаника», а он – ха! – в позе статуи Луки Мудищева, которая выставлена на витрине Института простатологии: под хитоном подъятый член, победоносно вскинутая в неприличном жесте рука.

– Ха-а-анера, – зевает Пальяныч. – Ты скучная женщина! Вот объясни мне, зачем ты работаешь? Ну ладно я, такой неформальный-ненормальный. Но зачем работаешь ты, Хабанера?

– Люблю свою работу.

– Сам процесс?

– Сам процесс.

– Днем работать, а вечером трахаться?

– Днем торговать, а вечером трахаться с тобой.

– И так всю жизнь?

– И так всю жизнь.

– Ну, ты, бллин, Ха-ба-нера, – говорит Пальяныч. – И больше тебе ничего не хочется?

– Как можно меньше чего бы то ни было, – говорит Хабанера нехотя.

– Секс и работа?

– Да.

Пальяныч задумчиво усмехается, глядя на нее.

– Ты не понимаешь множества вещей. Ты их, возможно, просто не пробовала. Или не видела. Или не оценила. Ты хочешь просто удовольствие – здесь и сейчас. Решать задачки и трахаться. Ты не живая, Хабанера!..

Задачки и любовь. Вышка и мост.

Дверь скрипит. Хабанера не оборачивается. Пальяныч стоит посередине комнаты. Это абсолютно точно. Хабанера чувствует его. Как будто кто-то направил ей в спину теплый душ. Ты слишком к нему привыкла, Хабанера. Это выходит за рамки.

Пальяныч, перекосившись, стоит посреди комнаты и скребет вмятину в черепе.

– Я лечу на Мадагаскар, – слышит Хабанера.

– О-о, – говорит Васька Баклан по инерции. – Это, типа, круто!

– Есть желающие лететь со мной?

Три новичка-стажера пихают друг друга локтями и хихикают. Васька Баклан, всматриваясь в экран, перемещает жвачку из правого защечного мешка в левый защечный мешок. Дужка его очков отливает сиреневым (Хабанера еле-еле, чуть-чуть, немножечко повернулась, но не настолько, чтобы увидеть Пальяныча).

– Хабанера, может, ты?

– Еще не хватало, – откликается Хабанера язвительно.

В конце концов, это невозможно. Какого хрена впираться посреди рабочего дня со своими идиотскими шутками и называть ее на «ты» при стажерах?

– А может, ты хочешь со мной полететь?

– Хочу, – слышит Хабанера писклявый голос Дашки-переводчицы.

– Отлично, – хрипит Пальяныч. – Прямо сейчас, о'кей? На Мадагаскар?

– Не вопрос, – пищит Дашка-переводчица легкомысленно, – встает и удаляется вслед за Пальянычем.

После чего кругом воцаряется глубокая тишина. Все как-то меркнет. Все думают, что Хабанера, выдержав приличную паузу, что-нибудь сделает. Что-нибудь придумает. Все затаили дыхание.

Но Хабанера ничего такого не делает и не придумывает. Она, кажется, целиком поглощена работой, и все понемногу выдыхают и забывают об этом эпизоде.

Гроза ворочается. Ветер свищет. Ветер жаркий прямо в лицо, как волна, пахнет горючим торфяным дымом.

Кто там стоит на верху эскалатора и курит? Это Пальяныч стоит там наверху и курит, обнесенный завесой дыма. Он, как всегда, в мятом-перемятом пиджаке, и волосы у него не лежат, а торчат дыбом, и впадина наливается синевой. Но кое-что в нем изменилось.

Майка. Точнее, рисунок на майке. Репродукция Манхэттена.

Теперь там не хватает двух небоскребов. Вместо них на майке у Пальяныча зияет пустота. Небоскребов нет. Не так, как будто их разрушили, а так, как будто и не строили.

Он приникает к Дашке-переводчице, грубо раскрывает на ней все одежды трясущимися пальцами и целует, целует – в ямочку на шее, в грудь, всасывается в губы, как сумасшедший, неверными руками вслепую шарит по ее телу. Он как будто шел весь день по пустыне и спешит напиться.

Можно было бы сказать, что наступила ночь.

Но на самом деле никакой ночи нет. Еще не успела лечь спать Европа, а корпоративная Америка волнами поднимается на работу. Звон будильников прокатывается от Восточного до Западного побережья. Когда последние европейцы отворачиваются к стенке и засыпают, рассвет уже золотит вершины гонконгских небоскребов. Никакой ночи нет.

Хабанера одна во всем здании банка. Комната расплывается перед ней в потемках. Она берет ножницы и выковыривает из стены розетку. Выковыряла – выдрала. Сразу целый пучок шкворчащих проводов. Хабанера цепенеет – молнии россыпями, зигзагами электрические разряды. Токи у Хабанеры в голове сворачиваются в ярчайшие мятные и цитронные кривые, в носу запах горелого мяса – это горит у нее внутри, кривые стекают, как разноцветный дождь по стеклу, извиваются, как кислотные черви. Густой дым заполняет комнату; и последнее, что видит Хабанера, – как, со скрежетом выдираясь из железных башенных кранов, восходит на небо луна.

А Дашка-переводчица, сидя у себя в комнате на окне, пьет что-то оранжевое и очень жидкое, льющееся как масло. Идет дождь, теплый, почти горячий. Желтый яичный свет льется из летних сумрачных небес. Дождь течет по листьям, и по ее застывшему лицу, и по отсыревшему дому; внизу, в переулке, все затоплено, там пузырятся лужи, а Дашка сидит на окне, поставив ноги на широкий карниз. Солнце светит ей из Америки, с той стороны Земли.

Или доказать, что его нет

Она сидела на кухне, в углу дивана, в шерстяных носках и бордовом индийском платье, кропая на листке формулы: решала примеры.

Старшая сестра чистила кабачок.

– А что это за мужик тебе пишет, Кира?

Она подняла взъерошенную голову.

– Математик. Англичанин. Точнее, русский, но живет в Оксфорде. Ничего так, прикольный. Задачки задает всякие.

– Задачки? – подозрительно спросила сестра. – А сколько ему лет?

– Да уж тридцать точно есть, а то и все тридцать пять, – сказала Кира. – Я его плохо помню, мы на конференции какой-то познакомились. Даже не то что познакомились…

– На какой конференции?

– Ну помнишь, полтора года назад.

– И полтора года переписываетесь? – успокоилась сестра. – Ну, тогда конечно.

– Вот он в Питер скоро приезжает, кофе вместе попьем.

Сестра насторожилась.

– Ты уверена, что он к тебе имеет чисто математический интерес?

– Да мы общаемся в основном про математику. Правда… – Кира замолчала и снова посмотрела на листочек с примером, да так и увлеклась.

– Что – правда?

– А-а. Правда, он мне еще открытки посылает, – сказала Кира. – От руки. По-английски. Он вообще не патриот.

– Он, наверное, патриот Manchester United.

– У таких людей вообще нет родины, – сказала Кира. – Их родина там, где прямые пересекаются.

– Ты слишком умная, – сказала сестра.

Сестра старше Киры на тринадцать лет. У нее уже двое детей. А Кира только через два года закончит школу.

– Он обращается ко мне «милое дитя», – продолжала Кира, – и любит Стравинского. Вообще, он интересный тип, конечно. Немного воспитывает. А чтобы там всякое – так я вообще об этом не думаю…

Кира совсем девочка – худенькая, маленькая. Одевается в какие-то странные шмотки «из сундука». Думает только о математике.

– Я и не думаю, что ты думаешь, – сказала сестра. – Ты бесстрастная девушка.

– Нет, вообще-то страсти случаются… – возразила Кира рассеянно, глядя в листок и потирая переносицу хвостом ручки. – Например, знаешь, такая злоба, реальная злоба на людей, которые пытаются заставить меня жить ради чего-то. И на тех, кто пытается жить ради меня.

Они договорились встретиться у памятника «Стерегущий». Утро было жаркое. Он уже ждал ее. Совсем забыла, какой он: оказывается, выглядит старше своих лет, глаза внимательно следят за каждым ее движением.

– Вашу руку, – сказал он.

Кира подала руку. Он перевернул ее, подул на ладонь и поцеловал.

– Это из вашего письма. Мне очень понравилось это.

Кира вежливо улыбнулась.

– Вы помните все мои письма?

– Ну, не все, – серьезно сказал он. – Почти все. Иногда вы пишете чепуху, как будто вы обычная юная девушка.

«Я и есть обычная юная девушка», – подумала Кира, но говорить не стала – зачем напрашиваться на дифирамбы.

– …но это бывает редко, – продолжил он. – Можно, я возьму вас под руку? А куда мы идем? Я бы выпил кофе. Где здесь подают хороший кофе?

Хороший кофе. Не слишком-то я разбираюсь в кофе, подумала Кира. Сейчас приведу куда-нибудь, а там плохой кофе. Или даже: плохое кофе. И человек во мне разочаруется. Нехорошо выйдет.

– Вроде там, впереди, есть что-то кофейное, – сказала она неуверенно.

– Да, так вот, – продолжил он, хватая Киру под руку и направляясь с нею вперед. – Я хотел сказать, что в вас есть гений, да-да, настоящий гений. Должно быть, вам очень трудно в этой вашей школе!

– Да, бывает трудно, – признала Кира. – Задают много… Сами понимаете, школа непростая, математическая.

– Я не об этом, – он скривил рот. – Вы же прекрасно меня понимаете. Я хотел сказать, что вам должно быть трудно заставить себя каждый день совершать эти бессмысленные действия… сидеть на уроках… Вы, должно быть, чувствуете себя чужой среди всех этих бессмысленных девиц и парней…

– Да вы что! – сказала Кира. – То есть… да что вы! У меня там много подруг и друзей.

Он снова скривился, на этот раз снисходительно.

– Это не подруги, милый ангел мой. И не друзья. Это, пожалуй, приятели и приятельницы. Вы так необычны, что просто не могли бы дружить с вашими сверстниками. Я был бы разочарован, если бы не был уверен, что вы лжете.

– Правда, – сказала Кира, – бывает разная. Можно себя убедить, что это не друзья, а то – не жизнь. А можно просто дружить и жить.

– Неточно, неточно, дитя мое. Я бы повернул это иначе. Можно смело смотреть в глаза тому, что гений всегда одинок, а можно смиряться, идти на компромиссы и тем унижать себя.

Кире стало неприятно. Но они уже вошли в кофейню.

Кофейня оказалась небольшой, дорогой, на шесть мраморных столиков, в классическом вкусе, с фортепиано в углу и кремовыми занавесями по сторонам огромной витрины.

– Кофе с коньяком! – заказал он.

– Мне – водички без газа.

– Нет, вы должны пить кофе с коньяком. Простая вода – это не в вашем вкусе. Зачем размениваться на мелочи? И вы, конечно, хотите заплатить за себя сами, хвастунишка? Да будет вам известно, что я очень неплохо зарабатываю. Достаточно, чтобы ездить по всему свету, когда захочу.

– Вы учите студентов в Оксфорде?

– Да, и кроме того я работаю консультантом в инвестиционном банке. Одним словом, – он усмехнулся, – я человек обеспеченный… и могу составить счастье юного математического гения, коим вы, несомненно, являетесь…

Кира украдкой оглядела его. Вся одежда такая пресная, советская: черные ботинки, заглаженные стрелки брюк, свитерок. Все такое мудацкое и в то же время недешевое, натуральное. И сам он тоже как бы двоился: казался Кире то прежним остроумным собеседником, каким она знала его по письмам, то странным незнакомцем с неприятным взглядом и нестерпимой манерой общаться.

– Давайте отвлечемся от меня и поговорим о чем-нибудь еще, – сказала она. – А то мне неловко. Вы знаете такого человека на кафедре теории вероятностей – Ненашев Алексей Юрьевич?

Он брезгливо сморщился.

– Мог бы достичь большего, но остался в пределах посредственности.

– А мне нравится, как он преподает. Необычно. Я даже почерк у него позаимствовала.

– Ничего не сделал в науке, – отпарировал он. – Вы сделаете больше.

Кира вдохнула и выдохнула. Хорошо бы сбежать, подумала она. Вот если бы зазвонил телефон. Может, сбежать просто так? Нет, неловко, неловко.

– Вы не пьете коньяк, – указал он. – Боитесь опьянеть?

– Боюсь.

Кира призвала на помощь все свое дружелюбие; соскребла его остатки с донышка. Может быть, ему можно объяснить? Черт, они так хорошо переписывались, у них совпадают вкусы во всем: и в математике, и в музыке. Попробую, решила она.

– Слушайте, вы все время пытаетесь считать меня какой-то другой, не такой, какая я есть, – сказала она по возможности беззаботно. – Все время выдумываете. Может, вы меня с кем-то путаете?

– Я ничего не путаю, – запальчиво ответил он, понижая голос. – Вы, Кира, несносный ребенок. Не делайте вид, что вы меня не понимаете. Вы хотите и на елку сесть, и попку не уколоть. Кто столько времени переписывался со мной? Что вы себе думали, для чего я это делал?

– Блин, – сказала Кира с досадой. – Я думала – просто так.

– Просто так? – в его голосе дрожала обида, негодование. – Ничего себе просто так! Вы кокетничали, играли со мной…

– Нет, – возразила Кира серьезно. – Я точно уверена, что не кокетничала.

– Злой ребенок, – сказал он совсем тихо и, кажется, чуть не плача.

Кира растерялась. Она совсем не ожидала такого поворота событий.

– Я вообще-то хотел тебя пригласить повидать мир, – он опять посмотрел на нее. – Увидеть Японию, Америку. Только не надо врать, что тебя не отпустили бы родители. Тебе плевать на родителей, как плевать и на меня. Давай начистоту, ладно? Я хотел тебя… А ты меня терпеть не можешь, я же вижу. Я чем-то тебя разозлил, и все насмарку, – он чуть не плакал.

– Простите меня, – сказала Кира искренне. – Мне очень жаль, что…

– О нет! – он прижал обе руки к сердцу. – Послушайте, зачем так со мной? Гении все бессердечны, но… Это уж слишком! Вот эта вот ваша жалость – она убьет меня!..

Достоевский какой-то, подумала Кира. Ей страшно хотелось сбежать, она чувствовала брезгливость и одновременно почему-то беспокойство.

– Ну, я пойду? – сказала она и поднялась.

– Погодите! – попросил он. – У меня ведь для вас подарок есть.

Кира даже обрадовалась. Принять подарок – хороший способ попросить прощения, не обижая человека.

– Прекрасно, – сказала Кира и улыбнулась. – Давайте ваш подарок, и мы останемся друзьями.

– К чему этот снисходительный тон, – он поморщился. – И потом, я не взял подарок с собой. Я рассчитывал, что это лишь первая встреча из нескольких. Мы можем встретиться еще раз, и я передам вам подарок. А можем зайти сейчас ко мне на квартиру, здесь недалеко.

Срочно уйти. Надо срочно что-то выдумать, чтоб уйти.

– Знаете, – сказала Кира, – у меня вообще-то очень мало времени. Это выяснилось сегодня утром. У меня важные дела, и я скоро должна буду уйти.

– Скоро?! – он, казалось, был ошарашен. – Милое дитя, но так ведь нельзя! Я приехал из Англии специально ради этой встречи…

«Я не просила вас приезжать», – подумала Кира с усиливающимся беспокойством, а вслух произнесла:

– Специально?! Ну, я же не знала. В конце концов, может быть, мы встретимся еще раз на днях?

– Э, нет, маленькая хитрая лиса, – сказал он почти угрожающим тоном. – Меня не обманешь. Я все понимаю. Я тебе пришелся не по душе, и ты… избегаешь меня. Ты стремишься уйти под любым предлогом, чтобы больше меня не видеть. Ты думаешь про себя: уйду, сменю номер и не буду отвечать на его письма.

Она подняла брови. А он опустил глаза.

– Знаешь, – сказал он тихо, – ты не вправе так меня не любить.

Он помолчал.

– А что за подарок? – спросила Кира, уже не заботясь о вежливости.

– Книга, – он посмотрел на нее исподлобья.

– Какая?

– Гротендик.

Кира давно мечтала об этой книге. Она даже пыталась заказать ее по Интернету, но почему-то заказ не прошел, и ей вернули деньги.

Кира глубоко вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Идем к вам, я возьму вашего Гротендика. Напишите мне там от руки какое-нибудь пожелание на память. Извините, я, наверное, вас обидела. Гротендика я возьму, я давно хотела эту книгу и не могла найти.

Он обезоруживающе улыбнулся.

Через пять минут они вошли во двор большого старого дома. Серый каменный фасад местами облупился. Из-за густых тополей и голой бугристой земли под ними дом казался еще мрачнее.

У большой парадной, похожей на темный, давно потухший камин, он обернулся к Кире и мягко проговорил:

– Ты зря не пользуешься услугами косметолога. Это подчеркнет твою красоту и устранит некоторые мелкие несовершенства. Моя бабушка завещала мне ежемесячно бывать у косметолога.

Кира снова почувствовала настоящую ненависть. Навязался, блин, поклонничек, подумала она. Несовершенства. Но Гротендик – это вещь… А плата – пара лишних минут в его обществе, в конце концов, такие чувства, он так искренне расстроился, – и Кира шагнула в подъезд.

Они поднялись по крутой лестнице на третий этаж. На всех площадках царило одинаковое сонно-белесое спокойствие. Солнце не заглядывало сюда, но день снаружи был так ярок, что и здесь темноте не осталось места. Вот и дверь, обитая красным дерматином. Он поворачивает ключ в замке, распахивает перед Кирой дверь, широко улыбаясь и блистая голубыми глазами:

– Пожалуйста, прошу вас!

– Только после вас, – сказала Кира.

Он рассмеялся и вошел. Кира вслед за ним зашла в узкую темную прихожую. Где-то блеснуло зеркало.

– Я не буду задерживаться, – сказала Кира, – давайте Гротендика, и я пойду.

– Сейчас, – сказал он, просунул руку между нею и стеной – захлопнул дверь.

– Э, нет! – запротестовала Кира, чувствуя поднимающийся ужас. – Я пошла!

Она ухватилась за ручку двери, стала искать замок… но он сильным рывком отбросил ее назад, спиной на стойку с обувью, сверху упало, посыпалось.

– Никуда не пойдешь, – прошептал он, ощерился и стал подходить, медленно. В руке у него блеснул нож. Кира завизжала.

– Маленькая девочка, – шептал он. – Милое дитя мое.

Черта лысого, подумала Кира и заметалась. Головой в пах – ничего, не больно; упали; трудно схватить за лезвие, оно входит в ладони; чвык – ручкой ножа в лицо, нет, надо бы перевернуть нож; сильный удар, от которого в глазах у Киры темнеет, она начинает задыхаться – что это, да ведь он ее душит, его руки душат Киру, она, оказывается, лежит навзничь, – он хватается за бок. Дикая ярость и боль. Кира с размаху засаживает нож ему в лицо – входит криво, натыкается внутри на что-то – она вскакивает на ноги, хватает – длинное – связывает ему руки, она ругается матом вполголоса, связывает ноги – черта лысого, думает Кира, вот тебе, получай, – берет туалетную бумагу и пытается вытереть руки. Руки все никак не оттираются. Кира вдруг понимает, что эта кровь льется из нее. Черта лысого, опять думает она. Я его убила. Ведь убила.

Она идет в ванную и подставляет изрезанные руки под холодную воду. Обматывает их найденным в прихожей шарфом.

На нее нападает дрожь.

Она звонит в милицию.

Она звонит сестре.

– Какой еще Гротендик? Ничего такого в его вещах не найдено.

– Обманул, значит. Как девочку маленькую. Пойдем со мной, у меня щенок. На конфетку, хочешь сниматься в кино? Сколько раз им повторять, что нельзя ходить гулять с незнакомцами.

– Ну, он-то не был незнакомцем. Там переписка как отсюда до метро. Он в последнем письме, которое в день убийства было отослано, пишет, что очень болен и хочет умереть от ее руки.

– Диагноз как звучит?

– Посмотри в карте.

– Шизофрено… Врачебный почерк. Психиатрия, короче.

– Угу. По письмам, кстати, не заметно, что он чокнутый. Только по последнему. Видимо, уже обострение начиналось… Смотри.

– Ничего себе.

– «Милый ангел».

– «Да не падет на тебя».

– Угу. «Твой я».

– Как ты думаешь, сколько среди нашего начальства скрытых психов?

– Думаю, немного.

– Одного я точно знаю.

– Ну, этого-то мы все знаем.

– А ты знаешь, одного вполне может хватить…

– Ладно, ладно, к делу…

– Нет, – сказала в трубку Кира. – Нет. Да. Все в порядке.

Она нажала на «отбой».

– Самое неприятное, – сказала она сестре, – что мне теперь совсем, совсем не хочется на матмех.

– Ты подожди, подумай еще.

– Нет уж, – сказала Кира, глядя на ладони, где линии жизни, ума и любви прокладывали себе дорогу сквозь тонкие шрамы. – Больше никакой математики. От нее свихнуться можно.

Телефон опять зазвонил. Кира снова отвечала и благодарила.

– У тебя столько друзей, – сказала сестра, когда она повесила трубку. – Я тебе завидую. Настоящие друзья – это здорово. Которые и в беде помогут…

Кира кивнула.

Дэн и Макс

Подземка грохочет. Народу мало. На кожаном сиденье – два парня, Дэн и Макс. Они похожи: оба худые, растрепанные, в спортивных куртках, джинсах и кроссовках. Даже лица похожи немного. Сидят, выставив коленки и глядя вперед. Тревожный подземный ветерок шевелит волосы на головах. Иногда они перекидываются парой слов.

– Дэн!

– А?

– Ты со звездочкой пробовал решать?

Дэн криво ухмыляется. Со стороны непонятно: то ли это означает «не пробовал», то ли «всю ночь сидел – не решил», то ли – «плевое дело». Но Максу, видать, все ясно. Он кивает, поднимает глаза и видит впереди вверху рекламное объявление, оранжевым по черному:

«Научитесь зарабатывать деньги на колебаниях валютных курсов!

Евро падает, доллар растет, вы учитесь зарабатывать на этом.

По итогам конкурса победителю вручается 60 000 рублей для торговли на валютном рынке».

Дэн тоже поднимает глаза и видит то же, что видит Макс.

– Бесплатное обучение, – читает Дэн.

– Блин, какой ты зоркий, – говорит Макс.

– Дальнозоркий, – говорит Дэн. – Это уже давно висит.

– Интересно, туда с каких лет можно.

– У папы один знакомый там все бабки просрал. Очередной лохотрон.

Поезд вылетает на станцию, освещенную яркими неоновыми дугами. Мальчишки встают, закидывают тощие рюкзаки за плечи и пружинят большими шагами к эскалатору. Так ходили бы комары, если бы они ходили, а не летали.

Через два дня после уроков Дэн ждет Макса в раздевалке.

– Не жди! – кричит Макс, напяливая кроссовки. – Я, короче, по делам!

– По каким?

– Да, – говорит Макс, – я, короче, подписался тут на одно. Сходил на этот Форекс, на ознакомительный семинар. Записался.

– Кто тебе бабки даст на игру?

– Там не надо никаких бабок. Ты просто учишься на виртуальном счете, это как такая клевая игра, только в реале, на реальном рынке. Ты как бы делаешь сделки, программу можно домой закачать, тока, блин, нужен нормальный Интернет. А пока туда буду ходить.

Дэн крутит пальцем у виска.

– Пошли со мной, сам посмотришь, – предлагает Макс. – Там можно, по ходу, командами соревноваться.

Они выходят на последней станции метро. Кругом – грязно-белые небоскребы, как корабли; у ларьков бушуют цветочные степи и слезятся свечи. Холодно. Начинает темнеть.

У метро построен бизнес-центр с темными озерами окон. Торговые площади, коммерческая недвижимость. Выше – офисы, лампы дневного света, сонный досуг, кофемашины, бумаги, урны-плевательницы.

Дверь лифта бесшумно отъезжает, и у Дэна захватывает дух: весь этаж размалеван черным и оранжевым. Та реклама в метро – капли, брызги этого черно-рыжего буйства. По ковровой дорожке бегают туда-сюда люди в пиджаках и галстуках.

Комната полна народу, все сидят на белых пластиковых стульях.

– Сюда, – шепотом говорит Макс. – Присаживайся.

Никто не обращает на них внимания. Душно. Зудят лампы дневного света, в больших окнах уже совсем темно, внизу машины ездят по проспекту – разъездили снег в слякоть. Дэн искоса разглядывает народ: нагловатые молодые парни в костюмах, мятый лысик среднего возраста обмахивается папкой, несколько девушек, водила в кепке (так Дэн про себя называет его), старый дед – этот-то что здесь делает?

В дверь боком входит улыбающийся небритый, пухленький молодой человек в синем костюме. Из нагрудного кармана торчит маркер.

– Здравствуйте, – говорит он, – уважаемые стажеры. Вы, я так понимаю, все пришли учиться интернет-трейдингу на Форексе. И ваша цель, конечно, заработать деньги. И первое, что я хотел бы вам сказать… Я буду с вами честен… Девять из десяти стажеров-трейдеров теряют свои деньги в течение первого месяца. Девять из десяти оставшихся – в течение первого года.

Молодой человек становится серьезным и делает краткую паузу. Никто и не думает уходить – наоборот, все внимательно слушают дальнейшие объяснения. Сказанное – вроде предупреждения «просим нервных закрыть глаза». За окнами небо чернильного света, внизу цепочкой – плямкер-блям – загораются фонари. После семинара Дэн тоже записывается на бесплатный курс обучения.

Они с Максом едут на лифте вниз.

– Ну вот, – говорит Макс, – так правильно. А то че я один буду как дурак.

Дэн складывает губы в трубочку и скептически кивает.

Дэн кладет руку на мышь и нашаривает в Интернете нужное им: программа находится в бесплатном доступе; та-ак, та-ак – пять минут, отлучиться в туалет, и все готово: со всеми завихрениями, махровыми черно-зелеными полосами, просверками и индикаторами на экран закачан валютный рынок всех времен и народов. Борьба и слипание валютных пар, таких как евродоллар, доллар-иена… ну фунт изюму.

На полке, также в общем доступе, – пяток многотомных руководств, мелочно предупреждающих, что делать надо обязательно, а чего – ни-ни, ни в коем случае.

Макс листает книжку и говорит:

– Среднеквадратическое давай.

Дэн жмет на «применить».

– О, – радуется Дэн. – Красивенько.

– Гладенько, – говорит Макс. – На эти острые пики. А MACD будем?

– Давай, – соглашается Дэн, и через пару секунд под экраном появляется новый индикатор.

– О-о! – оживляется Макс. – Кажется, это дивер. Тебе не кажется?

– На пятнадцатиминутках дивер не смотрят, – возражает Дэн и переключает картинку на четырехчасовые. – Вот тогда уж это. Вот это – дивер.

– Блин, точно. Все, продаем!

– Не горячись, – говорит Дэн. – Через пять минут час закроется, тогда и продадим.

– Ага, а если оно как рванет вниз сразу.

– Не рванет. Оно перед новостями еще долго будет колбаситься туда-сюда.

Дядька справа дергает Дэна за рукав:

– Слышь, парень? Ты в этом сечешь?

– Не очень, – говорит Дэн.

– Вот это – тренд? Ты скажи мне, это – тренд? У меня депозит уже кончается, а тренд все никак не наступит.

Макс говорит:

– Это – не тренд. Это контртренд.

Дядька хватается руками за голову, сгребает со стола сумку и вываливается куда-то в коридор. Какое-то время все молчат. Макс говорит вполголоса:

– Топиться пошел.

По коридору разгуливает прямой, широкоплечий, румяный человек с голубыми глазами и застывшей виноватой улыбкой. Он только что обнулил свой депозит в шестой раз.

Дядька слева теребит Дэна за свитер:

– Вы у нас самые спецы. Короче, как тут это самое… чтобы оно двигалось? Дэн смотрит. Все размалевано. Почему-то людям нравится делать графики диких, экзотических цветов. Типа розовое на желтом.

– Мне ничего не видно, – говорит Дэн.

– Вот, вот, – корявым полуотсохшим ногтем. – График стоит, у тебя он едет, а у меня нет, потому что надо… Я просто хочу работать в офисе, меня достал уже физический труд… Этот, короче, компьютер, я в нем ни бельмеса… Короче, как тут открывать вот этот… как его… логин?

Дэн логинит несчастного, но уже через семь минут тот снова, напрягшись, застывает: надо провести линию, а он не может догадаться, где клавиша shift. Чистое безумие, думает Дэн. Психушка чистой воды. Или в трейдинг вообще идут только психи?

Чуть большую надежду внушают два молодых наглеца в крокодиловых ботинках и с пухлыми барсетками. Один из них похож в деловом костюме на охранника, другой – на официанта. Но оба наглы, весело гогочут. Любимая шутка – выплеснуть друг другу в лицо полуостывшую кофейную гущу. Лица у них сладкие, липкие, все в засохших кофейных крошках, они елозят стульями по полу и сыплют терминологией. Дэна так и подмывает задать им пару вопросов, но он удерживается: застебут насмерть, это уж точно. Поэтому он зол на них, на тех молодых наглецов. Вон, ходят, бумажки на лоб друг другу приклеивают и говорят:

– Крест Харами, Болинджер, облако Ишимоку!

Дэн рассеянно смотрит на экран.

– В плюс выходим! – говорит Макс довольно. – Супер!

Через две недели начинается конкурс трейдеров, по итогам которого победителям вручат шестьдесят тысяч на реальные торги. Дэн и Макс торгуют по очереди. Сейчас Макс как раз дома, делает физику – Дэну и себе; а Дэн за хозяина. Кликает мышкой, жмет настойчиво на «селл» и на «бай» и, дождавшись, когда на экране установится его капкан-ловушка, этажерка из трех линий (красная-зеленая-красная), откидывается на спинку.

У них уже есть своя торговая система. Торговать надо активно, но зацикливаться не следует. Не надо и лишних эмоций. Вместо них – постоянный анализ. Который, впрочем, не должен быть долгим. Как только начнешь задумываться, или бояться, или чувствовать, или интересоваться – ты сразу, сразу теряешь деньги, и хорошо, что пока виртуальные. Впрочем, они виртуальные уже не совсем. Они позаботятся, чтобы подогреть твой азарт. Чтобы подбавить тебе эмоций. Чтобы сердце забежало, а ладошки запотели – позаботятся, чтобы тебя зацепило: вот она, таблица участников «Девятого конкурса трейдеров», и на самой ее верхотуре, оседлав первую строку, – некие Флибустьеры. У всех такие ники! Кто Флибустьеры, кто Малага, кто Бык или Супермен (эти последние, правда, в самом низу). Дак вот: на первом месте Флибустьеры (два молодых наглеца с барсетками и загнутыми кверху носками ботинок), а на втором месте некто Максидэн. Догадываетесь, кто это? Точно.

Причем отстают они от Флибустьеров ненамного. Буквально дышат им в затылок.

А что, если, приходит в голову Дэну уже не в первый раз, все это подстроено? Что, если ни на какой рынок нас не пустят, а все это обман? Спешат заманить, затянуть, вытянуть из тебя последнюю тысчонку, подсадить на крючок – и привет? Вон они, подсаженные, игроманы, ходят по коридору с замороженными улыбками, а еще сотни таких победнее на первом этаже, в зале игровых автоматов. И не надо говорить: «Со мной такого не случится». Это случается со всеми. Особенно с теми, кто наверху таблицы.

Именно поэтому Дэн так старается расслабиться. Вот, например, эта сделка. По иене. Ведь если сейчас оно долбанет… И Дэн обрывает мысль: никто никого никуда не долбанет. Что это за энергические глаголы: долбанет, развернет. Не уподобляйся вон той парочке с веселым моряцким псевдонимом Флибустьеры, забивающей друг другу уши жвачкой и дудящей в пластиковые стаканчики из-под кофе.

Дэн уходит. За двенадцать минут до новостей – он натягивает куртку и идет прогуляться.

– Как, ты все? – насмешливо спрашивают Флибустьеры.

– Еще вернусь, – говорит Дэн и идет по коридору к лестнице.

Полезно выйти оттуда, где кипят страсти, туда, где о них никто ни сном ни духом. Вот идут самые разные люди, и им, в общих чертах, плевать на соотношение доллара и евро. Этот Форекс, думает Дэн спасительную мысль, детские игрушки, – он ходит в сумерках по цветочному магазину на трамвайной остановке, нюхает фрезии и маленькие перчики среди зеленых плотных небольших листьев. Проспект уже украшен по-новогоднему. Пахнет елками и свечами. И все же приятно знать, что где-то там, в высоте, в четыреста первой комнате, стоит арендованный тобой компьютер, а над ним по телевизору выступает профессор Бернанке, озвучивая увлекательные, загадочные и не до конца ясные вопросы.

Через полчаса Дэн входит в четыреста первую и открывает терминал.

Ба-бамс! Ничего себе у нас профит, думает Дэн. С какой стати я поставил такой большой профит? И он уже взят. Больше тысячи пунктов. Надо было больше ставить. Флибустьеры чешут друг другу затылки.

– Ну, и как у тебя там? – спрашивает один из них.

Дэн отвечает.

– Поздравляем, – говорят Флибустьеры. – Ты, короче, первый, ты в курсе?

– Первый? – говорит Дэн. – А-а. Получается, да. Прикольно.

Флибустьеры невесело ржут.

– Ему прикольно. А нам вот, знаешь ли, совсем невесело. Мы в лок залезли.

– Да расслабьтесь, – говорит Дэн. – Не на деньги ведь торгуем, а на пункты.

Он выходит в коридор, звонит Максу.

– Макс, – говорит он. – Мы, короче, первые с тобой.

– Вау! – говорит Макс. – Вперед вышли?

– Да. Флибустьеры там просели на новостях. А я от балды та-акой профит поставил…

Макс ржет.

– Главное, за оставшиеся три дня не…

– Да ладно! – говорит Макс. – Все зашибись.

– Ты мне там все решил?

– Даже со звездочкой, блин.

– Круто, – говорит Дэн. – Пошли пиво пить.

– Поздравляю, – говорит пухлый молодой человек в синем костюме, – вы стали победителями конкурса трейдеров.

Дэн и Макс кивают.

– Вам открыт реальный торговый счет, на который положена сумма в две тысячи долларов, – продолжает пухлый молодой человек. – Если хотите, можете приобрести за отдельные деньги учебный курс, чтобы усовершенствовать свои знания о рынке.

– Нет, спасибо, – говорит Дэн вежливо.

– А эти две тысячи можно забрать? – встревает Макс. – Это я так, на всякий случай.

– Нет, – улыбается молодой человек, – эти деньги можно использовать только для торговли, но вы сможете забирать любой профит, который у вас возникнет, а за убытки в пределах депозита платить не будете.

Дэн говорит:

– На лекциях нам говорили, что две тысячи – очень маленький депозит и что реально надо не меньше пяти…

Молодой человек вежливо отвечает:

– Вы можете прибавить к этим двум тысячам сколько угодно собственных средств.

Макс:

– Ну вы даете! У нас нет таких денег.

Дэн говорит:

– Пока нет.

– Вы… учитесь?

Денис кивает. Молодой человек, замявшись, делает паузу.

– Ну ладно. В общем, счет мы вам откроем. В среду заключим договор… Да, аренда торгового места с реальным счетом стоит 100 рублей в день.

И начинается.

Они днями торчат у терминала, уже не думая о том, что нужно отвлекаться или расслабляться. Реальный торговый счет оказывается совсем не таким, как виртуальный. Единодушия больше нет: они спорят, выдирая друг у друга мышь. Каждый винит другого в убытках, а прибыль берет на себя. Уроки не делаются.

– Так нельзя, – решает наконец Дэн после того, как они, проторговав две недели, заработали всего лишь пятьдесят долларов, уходя то в плюс, то в минус. – Нужен четкий алгоритм. Нужна система.

– Согласен, – говорит Макс.

Они вырабатывают четкий режим. Дело идет на лад. Их больше не ругают за прогулы: торговля ведется главным образом по вечерам, ближе к ночи. Домой Дэн является ближе к полуночи. Никто не контролирует его: у мамы новенький ребеночек, она требует лишь, чтобы Дэн звонил ей, когда задерживается, а он никогда не забывает это сделать. В промежутках между сделками они запоем читают книги о Форексе; оба решают поступить в финэк и записываются на подготовительные курсы туда и на экономический факультет университета.

В один прекрасный день, или, вернее, ближе к вечеру, к ним подходит пухлый молодой человек в синем костюме и говорит:

– Мальчики, мне нравится, как вы работаете.

Дэн и Макс кивают: ага, мол.

– Вы показываете неплохую доходность, – говорит молодой человек. – К сожалению, насколько я понимаю, вы еще… но мы все-таки можем устроить вас к себе на работу. Можем дать вам парочку клиентов. Надеюсь, вы понимаете, что это строго конфиденциально. Просто, я так считаю, вы уже показываете себя настоящими трейдерами, у вас есть задатки, вы умеете учиться… Вы согласны?

– Безусловно, – говорят хором Дэн и Макс.

Молодой человек улыбается и жмет им руки. Когда он уходит, парни скисают.

– Блин, – говорит Макс. – Я бы так еще поторговал. Как-то стремно.

– Если стремно, какого хера мы согласились, – огрызается Дэн.

Они молчат.

– Блин, – говорит Макс, – я просто боюсь, что это какая-то подстава.

– Давай откажемся, – сердито говорит Дэн.

– Не, подожди. Надо подумать.

– Ну, ты думай, – говорит Дэн. – А я уроки пошел делать, сегодня моя очередь.

Дэн пробегает по вечерней улице, где фонари горят через один. В три прыжка взлетает на второй этаж, неслышно поворачивает ключ в замочной скважине, входит. В маленькой квартирке повсюду горят ночники. Он давно не приходил домой так рано. Дэн снимает кроссовки, вешает куртку, на цыпочках проходит по коридору, заглядывает в комнату.

Мать стоит, склонившись над кроваткой.

– А кто тут у нас просыпается, – говорит она ласково. – Кто у нас солнышко, маленькая белочка, маленькая девочка Ксюшенька? Чьи тут такие сладкие маленькие ножки потягиваются, чьи это глазки-смородинки такие хорошие открываются?

Дэн моет руки в ванной. Ванна полна воды: он успел к купанию.

– Дениска! – удивляется мама. – Приятно видеть вас в столь ранний час.

Она берет Ксюшеньку на руки. Девочка еще не совсем проснулась: она тянется, хлопает сонными глазами, высовывает язычок: мама-мама, дай молочка.

– Сейчас Ксюшик будет купаться, в водичке плавать, – говорит мама.

Дэн берет большую погремушку. Мама выкладывает Ксюшу на пеленальный столик, снимает подгузник. Ксюша дрыгает ножками. Мама проводит руками по грудке, массирует животик, ручки, ножки. Переворачивает малышку, чтобы она училась держать голову. Дэн гремит погремухой, девочка поворачивается, широко раскрывает глаза и издает смешные маленькие звуки. В ванной мамин муж, дядя Боря, выливает в воду настой череды, размешивает, расстилает полотенце.

– Хе, мам, она тут покакала, – бормочет Дэн.

– Вот как хорошо, – говорит мама. – А то она в последнее время в ванне это делает. Как твои занятия? Как эта ваша виртуально-реальная игра? Не надоело?

– Почему нам должно надоесть? – говорит Дэн. – Мы этим деньги зарабатываем.

– Ты не очень-то, поосторожнее с зарабатыванием, – говорит мама. – Мне эти деньги не нужны. Да и тебе сейчас нужны не столько деньги, сколько…

– Да что ты, мам! Мы на подготовительные курсы в финэк записались! Мы по этой экономике столько книг уже…

– Ну, тогда конечно, – успокаивается мама, но все же вздыхает.

Они купают девочку. Дэну нравится прикасаться к маленькой спинке, нравится Ксюшин крохотный носик, беззубый рот, который уже научился улыбаться близким; ему странно нравится и в то же время смущает то, как Ксюша присасывается к материнской груди, – его мама кормит его сестру грудью, вот чудеса…

Ксюшик засыпает, и весь дом погружается в сонную тишину. Мама осторожно перекладывает девочку на свою кровать и отправляется на кухню готовить завтрашний обед. Тихо-тихо крутится барабан в стиральной машине. И на Дэна вдруг нападает дрема. Он сидит в кресле и не может даже пальцем пошевелить. Вдруг он понимает, как безумно устал за последние месяцы. Дэн прикрывает глаза, и под веками молниями прочерчиваются острые пики, зигзаги и зазубрины графиков, вспыхивают красно-зеленым котировки, слоятся облака Ишимоку и линии Болинджера…

Вздрогнув, он открывает глаза. Перед ним стоит мама.

– Ужинать будешь? – спрашивает она.

– Чего-то не хочется, – вяло говорит Дэн.

– Ты не заболел? – она целует его в лоб. – Вроде температуры нет… Ты так устаешь! Зачем тебе эти дурацкие деньги? Я не хочу, чтоб мой мальчик здоровье себе испортил! Здоровье важнее любых денег!

– Я знаю, – говорит Дэн, глядя на диван. – Смотри, как сладко спит.

– Да, – говорит мама и улыбается, враз переключаясь на младшую дочку. – Лялечка.

– Я тоже такой был?

– Да. Ну, не такой. Ты все время орал… Я тебя пеленала очень долго, боялась, что ты руками будешь себе в глазки попадать…

– А Ксюшу не пеленаешь.

– Да вот, видишь, сейчас вроде как говорят – пеленать не надо… Прогресс в деле воспитания младенцев ушел далеко вперед, – шутит мама.

Мама и дядя Боря садятся ужинать. Дэн подходит к дивану и смотрит на маленькую сестричку.

На столе загорается ярко-синим экран мобильника – бесшумный звонок. Дэн берет трубку, выходит в коридор.

– Да.

– Это Макс, – голос преисполнен ликования. – Дэн, у нас такой клевый клиент! Мы тут с ним сидим, стратегии обсуждаем! Ты как? Решаешь?

– Еще не садился, – говорит Дэн.

– Почему? – возмущенно вопит Макс. – Килька нас завтра уроет…

– Устал.

– Уста-ал?! Да ты что?! А ну садись щажже, – Макс пародирует тон возмущенного родителя, – а то ремнем по попе, и вперед!

– Макс, – говорит Дэн, – я выхожу.

– В каком смысле?

– В прямом, – говорит Дэн. – Я делаю перерыв.

– Надолго?

– Не знаю, – говорит Дэн с некоторой заминкой. – Короче, перерыв. Уроки тебе делать буду. Какое-то время. Потом посмотрим.

– Ну ты даешь! – говорит Макс. А потом: – Ну… как хочешь… если говоришь, что устал… А прибыль как?

– Прибыль можешь вертеть, как хочешь. Моя будет половина от сегодняшнего. А что с завтрашнего – все твое.

– Ну нет, – говорит Макс. – Ты за кого меня принимаешь? Модель-то мы вместе делали. И уроки, кроме того… Я не жадница какая-нибудь. Буду тебе и от завтрашних отдавать проценты. Там, десять процентов, например. Ладно?

В его голосе, отмечает Дэн, слышно не только сожаление, но и нескрываемая радость.

– Спасибо, – говорит Дэн. – Ладно.

Он выключает телефон, идет в большую комнату. Зажигает свет. Подставляет стул. Шарит по верхней полке и находит старый, потрепанный учебник анатомии. Сдувает с него пыль, слезает со стула, возвращается в маленькую комнату, тихо садится на диван рядом с Ксюшей и углубляется в чтение.

Игрок

Наш начальник был игроком. Патологическим. И все об этом знали.

Это хуже, чем алкоголь. Говорят, это как наркотики. Кто зашел далеко, того уже не вернуть к нормальной жизни. У него может быть только устойчивая ремиссия.

В основном наш начальник держал себя в руках. Но каждые два месяца он исчезал дней на десять. Возвращался похудевший, и руки у него тряслись, а под глазами чернели круги. Первые дни даже говорил с трудом. Значит, пустил под откос очередную кучу денег.

Где он играл, мы не знали. Может, в каком-нибудь казино. А может, за границу ездил. Куда-нибудь в Лас-Вегас, в Баден-Баден. Денег у него оставалось еще много. И работу свою он знал. Вообще, на редкость хороший специалист был наш начальник, таких сейчас вообще не делают. Наше предприятие выпускало точные оптические приборы для медицинских нужд. Некоторые из них наш начальник сам изобрел. Когда-то давно, когда еще не играл столько.

Пока дела на фирме шли хорошо. Мы знали, что это временно. Но пока все было хорошо, и мы не уходили.

Коллектив у нас был маленький и дружный. Мы часто говорили между собой о проблеме нашего начальника.

– У одного моего знакомого дочка подсела на героин, – рассказывал главный механик. – Он после курса лечения отправил ее послушницей в монастырь. Через пять лет она вернулась к нормальной жизни. Тогда ей было двадцать три, а сейчас уже тридцать, муж есть, ребенок.

Почему-то люди всегда воспринимают наличие мужа и ребенка как доказательство нормальности и благополучия. У нашего начальника тоже были дети. Это его не спасало.

– Ему не поможет монастырь, – возражал секретарь. – Он не сможет бросить бизнес. Это две стороны одной медали.

– Тоже мне, медаль, – говорил я. – Не хотел бы я такую медаль на шею.

Утром наш начальник приходил раньше всех, в половине восьмого. Кроме него так рано обычно приходила только уборщица Анна Сергеевна. Конечно, если никто не оставался на ночь. Наша уборщица была пожилая женщина, худенькая, в новых кроссовках. Я, к сожалению, про себя называл ее барсучком. Всегда мне бывало неловко, что она убирает, а я сижу и занимаюсь умственным трудом. С другой стороны, Анна Сергеевна тоже была хороша. С восьми до полудня, в самое горячее время, она попадалась мне на глаза всюду, куда бы я ни пошел. Подкрадывалась сзади к рабочему месту и суетливо махала тряпкой. После тряпки поверхность стола становилась мокрой и слегка воняла. Пойду на кухню выпить чаю – барсучок тут как тут. Захочу в туалет – глядь, дверь открыта, на полу лужи холодной воды, оглушительно воняет так называемым освежителем воздуха. Я знал, что неправ, но ничего не мог с собой поделать.

Так вот, в то утро я тоже работал, потому что оставался на ночь. У нас было много срочных заказов, и времени не хватало. Работа предстояла механическая, но кропотливая. За ночь я выкурил пачку сигарет, а глаза к утру покраснели. Но к семи часам почти вся срочная работа была закончена. У меня даже стали появляться посторонние мысли.

Тут уборщица за моей спиной сделала неловкое движение и задела шваброй стул.

– Сейчас-сейчас, – прошептала она.

Все-таки я встал и, чтобы ей не мешать (или, вернее, чтобы она мне не мешала), пошел на кухню выпить кофе. Взял чашку, пачку сигарет, зажигалку и расположился у окна, приоткрыв небольшую щелку, чтобы выпускать дым. Начальник как раз подъехал к воротам на своей машине. Было весеннее утро, свежее, серо-голубое и безветренное.

Прошло еще три или четыре минуты; потом я услышал, как хлопнула дверь – вошел начальник. Я еще подумал, что сейчас он будет проходить мимо курилки, и развернулся, чтобы его поприветствовать. Но начальник все не шел. Вдруг мне показалось, что я услышал его голос, и сразу вслед за этим раздался грохот, как будто уронили что-то небольшое, но увесистое.

– Анна Сергеевна! – донесся до меня встревоженный голос начальника.

Я поставил чашку, затушил сигарету и прошел в производственное помещение, где просидел всю ночь. Первое, что я увидел, – разбитый цветочный горшок, из которого вывалилась мокрая земля; за горшком, прислонившись спиной к стене, полулежала Анна Сергеевна. Лицо у нее было бледное, она открывала рот, видимо, пытаясь вдохнуть воздуха. Начальник стоял на коленях рядом с ней, нащупывая пульс.

– Похоже, плохо с сердцем, – проговорил он, быстро поворачиваясь ко мне. – Я вызвал скорую, но боюсь, что она не найдет… – лицо Анны Сергеевны становилось совсем белым, она шарила скрюченной рукой по груди, хватаясь за складки халата. – Беги к воротам и покажи им, как ехать! – крикнул начальник и принялся делать Анне Сергеевне искусственное дыхание изо рта в рот.

Я побежал к воротам. Найти офис нашей фирмы было действительно не так просто. Мы располагались в глубине промзоны, на бывшей территории одного из советских заводов. Чтоб добежать до ворот пешком, мне потребовалось почти пять минут. Я как раз успел: скорая стояла у ворот, а охранник пытался показать им, в какую сторону ехать. Я махнул рукой и побежал впереди. Еще через три-четыре минуты мы были на месте. Анна Сергеевна по-прежнему лежала на полу, а начальник делал все, чтобы удержать ее на этом свете.

– Жива? – спросил врач, быстро опускаясь на пол рядом с ней.

Надо вообще отдать должное нашим врачам. Они прекрасно умеют спасать. Может быть, потом, когда опасность для жизни уже миновала, они и могут случайно сделать что-нибудь не так. Но в экстренных случаях наши врачи действуют, как правило, исключительно профессионально и подробно. Мгновенно появились ампулы, носилки, и через минуту Анну Сергеевну уже погрузили в машину и увезли.

Я поехал с ними в больницу, начальник остался в офисе. Сидя в приемном покое, я вспоминал, какое у него было лицо, когда мы уезжали. Такого лица я у него никогда не видел. Он был в полном отчаянии. Безусловно, не каждый день приходится спасать жизнь пожилым женщинам, и Анна Сергеевна работала у нас давно, мы ее хорошо знали. Наверное, подумал я, он сильно беспокоится. Поэтому, как только выяснилось, что Анна Сергеевна будет жить, я сразу позвонил не только ее родственникам, но и начальнику.

– Ее спасло то, что помощь была оказана без промедления, – сказал мне врач. – Если бы тот парень не делал ей искусственное дыхание, пока мы не приехали, все могло бы быть намного хуже. Передайте ему, что он спас Анне Сергеевне жизнь.

Безусловно, так оно и было, у меня не было никаких сомнений. Я набрал мобильный телефон начальника, сообщил, что Анну Сергеевну успешно прооперировали, и передал ему благодарность врача. В ответ я услышал нечто странное.

– Не надо меня утешать, – голос у начальника был прямо-таки загробный. – И не вздумай никому об этом рассказывать.

– Почему?

– Не вздумай, ясно? – он даже повысил голос, что с ним случалось редко, и сразу же повесил трубку.

Признаться, я был немного удивлен его реакцией. Наш начальник всегда был вежлив, корректен, никогда в жизни не выходил из себя, а главное – общался с людьми неизменно доброжелательно и откровенно. В данном случае я бы не удивился, если бы он сказал, что у него камень с души свалился, или попросил к телефону врача и в свою очередь поблагодарил его, или более подробно расспросил о состоянии Анны Сергеевны.

Я объяснил для себя его скрытность тем, что он до сих пор не может прийти в себя. Уже на обратной дороге, прокручивая про себя все, что произошло, я подумал о том, когда же он успел вызвать скорую. Судя по звукам, доносившимся из производственного помещения, как только Анне Сергеевне стало плохо, начальник бросился ее спасать, тут же появился я, а скорая приехала буквально через считаные минуты… Но я слишком устал в то утро, чтобы думать об этом.

Однако чем больше проходило времени, тем очевиднее становилось, что эта история очень сильно подействовала на нашего начальника. Настолько сильно, что я задумался, что же произошло в те несколько минут.

Дело в том, что наш начальник перестал играть.

В конце месяца он никуда не исчез. Коллектив ничего не знал о том случае, но то, что начальник в обычное время никуда не уехал, заметили все. Шли недели и месяцы, а он все держался.

– Может, закодировался? – строили предположения рабочие.

– Ага. Зашился, – усмехался главный механик. – Теперь, как красное увидит или черное, сразу блюет… Ерунда это. Просто что-то случилось. Что-то на него подействовало. Может, какой-то случай произошел или что.

Он был совершенно прав; но в чем именно заключался этот случай и почему он так подействовал на нашего начальника?

Впоследствии я много раз пытался это понять. Со временем, вспоминая, что именно начальник сказал мне по телефону, я стал кое-что соображать. Видимо, дело было в том, что произошло в те семь-восемь минут. Ни начальник, ни Анна Сергеевна, когда поправилась и снова стала появляться у нас, никогда об этом не рассказывали. Вероятно, мы с врачом чего-то не знали. Чего-то существенного. Может быть, наш начальник не только спас Анну Сергеевну, но и в какой-то мере стал виновником произошедшего?

Впрочем, это все догадки. Несомненно одно: играть он перестал. За те полгода, что он оставался нашим начальником, он не сорвался ни разу.

Он не начал играть и потом, когда оставил руководство фирмой и поступил на другую работу. Поверить в это трудно, но наш начальник в свои тридцать восемь окончил курсы и стал санитаром на скорой помощи.

Наша фирма вскоре исчезла – ее купил западный холдинг и уволил большую часть работников, оставив лишь производственное подразделение, во главе которого до сих пор стою я.

Может, стоило оставить все так, как оно шло? Хотя нет, конечно, нет.

И еще кое-что.

Однажды, месяца через два после того события, поздно возвращаясь домой по Обводному, я вдруг решил зайти в новый развлекательный центр, который построили на месте бывшего Варшавского вокзала. Прямо у входа стоял целый ряд игровых автоматов. Я подошел. Правила были совсем простые. Нужно было дернуть за рычаг, когда на экране выпадал определенный набор картинок.

Я сунул в автомат два рубля и не глядя почти сразу дернул.

Монеты сыпались так долго, что я успел вообразить себя миллионером. Конечно, там все была сплошная мелочь, и на самом деле я выиграл всего лишь чуть более двухсот рублей. Больше я там не бывал.

Звезды экрана

Синий вечер. Дворик на окраине маленького городка. У подъезда пятиэтажки топчется на снегу молодой парень в дутой куртке и узких джинсах. Другие члены съемочной бригады отсиживаются в машине.

Наконец из подъезда выходит человек в военной куртке.

Парень бросается к нему.

– Здравствуйте, – говорит он шепотом. – Мы снимаем сюжет о выборах мэра N-ска. Хотите поучаствовать?

Человек смотрит на него. Седая щетина, колючие глаза.

– Сколько?

– Сто рублей, – говорит парень.

– Это несерьезно, – говорит человек, протискиваясь мимо парня по узкой тропке, протоптанной между сугробами. Ноги у него вдруг разъезжаются, и, чтоб не упасть, человек хватается за парня. – Ладно, давай, только быстро.

Парень радостно машет рукой оператору. Тот вываливается из машины с термосом и камерой. Ставит термос в снег. Настраивает камеру.

– Гхм! – говорит парень. – Поехали. – И другим голосом: – До выборов мэра города N-ска остались считаные недели. Борьба между ставленником Москвы Николаем Сухаревым и действующим мэром Евгением Чумасовым обещает быть напряженной. Мы решили узнать у жителей города, что они думают по поводу выборов мэра, чего ждут от руководства, чем они довольны и чем недовольны.

Парень делает знак. Седой человек в военной куртке откашливается и неожиданно бодрым жестом выбрасывает руку вперед.

– Голосуйте за Сухарева!

Пауза.

– Ну и все, – добавляет человек.

Парень мотает головой.

– Ну что вы делаете. Какой Сухарев? Мы за Чумасова агитируем.

На губах седого появляется что-то вроде улыбки.

– Пардон, – говорит он. – Не признал. Оператор заводит камеру.

– Голосуйте за Чумасова! – говорит человек в военной куртке, откашливается, и, поспешно схватив сторублевку, удаляется по тропинке.

Оператор машет рукой. Парень несколько падает духом, но тут события начинают развиваться гораздо интереснее: из подъезда выпархивает неземное создание, юная девушка с годовалым бутузом на руках. Девушка ставит бутуза в снег, и тот начинает ковырять его ярко-желтой лопаткой.

Парень подходит к ней.

– Девушка, мы тут снимаем про выборы мэра N-ска. Не хотите сказать несколько слов?

– Ой, я в выборах не участвую, – улыбается девушка. – Мне еще не исполнилось восемнадцати. И я вообще не разбираюсь в политике. Вам надо знаете кого? Позовите Валентину Михайловну с третьего этажа, она, наверное, сможет что-то сказать.

– А она сейчас дома?

– Дома, дома, – девушка достает из кармана мобильник, стягивает перчатку и, дыша на руки, набирает номер. – Валентина Михайловна, вы не собираетесь на улицу? Тут съемочная группа, они снимают про выборы, хотят узнать ваше мнение. – Девушка закрывает мобильник. – Подождите несколько минут, она сейчас выйдет.

Парень поджимает пальцы ног. Оператор протягивает ему термос.

– Холодно, – говорит парень.

– Даже не столько холодно, сколько сырость и ветер.

Погода – дело безнадежное, кого бы ни выбрали. Всегда одни и те же вариации. Это как семейная жизнь. Изменить можно только климат. И то – испортить, а не улучшить.

Из подъезда выходит тепло одетая женщина с ярко накрашенными губами. Под мышкой она держит щенка левретки.

– Бимчик, Бимчик, – женщина крутит головой. – Вы, что ли, снимаете?

– Я, – говорит парень. – Валентина Михайловна?

– Таджики, – говорит Валентина Михайловна, указывая вверх, на дом, – селятся безо всякого разрешения. Их там человек пятнадцать, все в одной комнате. Постоянно заливают жильцов снизу. Без прописки, без ничего. В Москву ездят на заработки. Тут недавно в соседнем дворе девочку изнасиловали – я уверена, что это кто-нибудь из них… Ведь какие истории происходят, вы слышали? В Москве одиннадцатилетняя девочка забеременела от таджика…

– Про выборы мэра можете что-нибудь сказать?

Валентина Михайловна машет рукой.

– Это что тут за столпотворение? – слышится грозный голос учителя по русскому и литературе районной школы.

Анна Аркадьевна с двумя сумками подходит к подъезду со стороны улицы. Она возмущена.

– Был снежок беленький, чистенький! – кричит она. – Сколько раз было сказано: сюда не заезжать! Уже и железяку вбили, а они ее вытащили из асфальта. Поразительное бескультурье! Здесь дети играют! – завуч показывает рукой на девушку с ребенком, которая успела отдрейфовать куда-то вглубь двора. – Даже мы, жильцы, здесь машины не ставим!

– Нюра, это про выборы мэра, – говорит Валентина Михайловна.

– А-а, про мэра! – быстро ориентируется завуч. – Вот он – ваш мэр, – женщина тоже показывает куда-то вверх, на дом. – Видите? – она подходит к парню и приобнимает его за плечи.

– Что именно?

– Сосульки! – объявляет Анна Аркадьевна драматическим тоном. – Вы видите, какие там наросли сосульки?! Хоть бы раз кто-нибудь пришел, сбросил снег с крыши! Я каждый раз хожу и Богу молюсь, чтобы…

– Вот это правильно, – одобряет девушка с ребенком на руках – она опять подошла и стоит рядом. – Это, конечно, все равно не поможет, но вдруг. Костя, не надо сосать мои волосы.

– Вообще, беспорядка, конечно, много… – говорит Валентина Михайловна, уверенно глядя в камеру.

– Дети шатаются без дела, – подает голос Анна Аркадьевна.

Оператор начинает снимать. Парень довольно кивает и показывает большой палец. Дети – это хорошая, выигрышная тема.

– Да потому что рожают и вообще не думают! – подхватывает Валентина Михайловна, подтягивая Бимчика поближе к камере. – Они рожают, а государство им, значит, площадки должно строить, развлекать?!

Парень мотает головой, оператор выключает камеру.

– Приходят в школу, вообще некоторые разговаривать не умеют, – сообщает Анна Аркадьевна скорбно. – А черномазые и того хуже. Вот у нас была девочка Анжела. Ее в школу-то отдали, а потом глядим – она не ходит, не появляется. На рынке стоит, торгует. Ведь по их-то понятиям девочек учить необязательно. Что им школа?

Парень чувствует, что пора вмешаться.

– Простите, пожалуйста. Вы не могли бы все-таки сказать пару слов про выборы?

– Я не пойду на выборы, – говорит Анна Аркадьевна. – Это бесполезно. Завод от этого все равно нормально работать не будет. Вот если бы наш завод кто-то купил, тогда сразу жизнь бы пошла совсем другая.

– Я не понимаю, почему на наш завод до сих пор никто не позарился, – говорит Валентина Михайловна.

– Они большую ошибку сделали, что позвали обратно Николаича. Николаич, конечно, в советское время был дельный мужик, хороший директор. Но советской власти уже пятнадцать лет как нет. Он сбыт продукции найти не может, – констатирует Анна Аркадьевна. – Вот в чем тут дело, молодой человек. А мэр тут не поможет. Можно мэром хоть самого президента назначить. Ничего не изменится, пока завод не заработает как следует.

– И черных если выгонят из города, – добавляет Валентина Михайловна. – Такое впечатление, что сюда весь Таджикистан приехал. Просто на каждом шагу, ну всюду они!

«Еще минута, и я отморожу себе яйца», – думает парень.

Оператор опускает камеру. Женщины замолкают.

– Большое спасибо, – безнадежно говорит парень замерзшими губами. – Спасибо большое.

– А когда нас будут показывать?

– Во вторник по местному телевидению, в новостях в десять утра, – врет парень.

– Бимчика моего любименького покажут, – говорит Валентина Михайловна. – Бимчик! Ты у нас теперь телезвезда!

Бимчик зевает и начинает активно крутиться и чесаться. Подруги оттаптываются на снегу и украдкой греют щеки. Стремительно темнеет, небо светится ярко-синим. Мороз усиливается. Фургон со съемочной группой отъезжает.

– Меня уже по телевизору один раз показывали, – задумчиво говорит Анна Аркадьевна. – Мне тогда было, наверное, лет двадцать, мы как студенты участвовали в самодеятельности, и нас пригласили на передачу какую-то экологическую. Тогда была перестройка. Там было море-то это, которое пересыхает, а мы его как бы спасаем. Митингуем. И нас предупредили, чтобы мы не приходили ни в чем синем, потому что потом нас будут на фон моря монтировать. У меня были одни джинсы и еще старые зеленые спортивные штаны, ну я в них и пришла. А потом смотрю по телевизору, – она смеется. – Смотрю потом по черно-белому телевизору – вообще все слилось, такое впечатление, что мы в это море по пояс залезли…

– Нет, – говорит Валентина Михайловна. – Вот меня снимали, так снимали. Дело было очень давно, в цветочном магазине. Потом это показывали во всех кино, перед фильмами.

– Как перед фильмами? – не понимает Анна Аркадьевна.

– Как сейчас рекламу, – объясняет Валентина Михайловна. – Ноги, представляете, крупным планом. Камера по ним поднимается, поднимается… минуту, наверное, или две! А потом быстренько показывают мое туловище, цветы – и все.

– А может, ноги были не ваши? – предполагает Анна Аркадьевна.

– Мои, – мотает головой Валентина Михайловна, – точно. Обувь моя.

– Нда, – неопределенно говорит молодая девушка и смотрит куда-то в сторону, потряхивая Костю; Костя бессонными глазами смотрит на начинающуюся ночь.

Большая розница

– Как интересно, – сказал Кошкуркин. – Я до такого еще не додумался. Так вы говорите, ваши работники по утрам поют хором корпоративный гимн?

– Поют, – подтвердил Томатов. – А кто не знает слов, сбивается или фальшивит, того я беспощадно увольняю.

Слово «беспощадно» Томатов произнес особенно напыщенно.

– А ваши менеджеры посещают Интернет? – поинтересовался Кошкуркин.

– К сожалению, без этого никак, – признал Томатов. – Но мы закрыли им доступ на все сайты, кроме корпоративного.

– Наверное, я тоже так сделаю, – сказал Кошкуркин. – Пока мы только контролируем, на какие именно сайты заходят наши сотрудники. Кого я замечаю за просмотром порно, скачиванием музыки или чтением «Гарри Поттера», тот вылетает с работы как пробка.

Выражение «как пробка», по-видимому, доставило Кошкуркину особое удовольствие.

– Вы следите за сотрудниками лично? – спросил Томатов.

– О да, – оживился Кошкуркин. – Это занимает почти все мое время. Я езжу на машине по точкам под видом простого клиента.

– Но разве они не знают вашего лица?

– Я надеваю маску, – уточнил Кошкуркин. – И если я замечаю, что у кого-нибудь бегают глаза, то я просто беру его за шкирку и вышвыриваю на улицу.

– Бегают глаза! – воскликнул Томатов. – Да за такое я бы вообще убил. У нас, если кассирша говорит «здравствуйте» недостаточно доброжелательно, ее штрафуют на месячную зарплату. Но они все равно не увольняются – так я сплотил свою команду!

– Да, мы любим своих людей, – кивнул Кошкуркин. – Но и требуем от них сполна. Ведь мы не просто какие-нибудь лавочники, мы лидеры рынка, пионеры крупной розницы.

– Как мне понравилась ваша последняя рекламная кампания! – похвалил Томатов. – Это правда, что вы купили желтый цвет?

– Ну, не весь желтый цвет, лишь один определенный оттенок, – скромно ответил Кошкуркин.

– К сожалению, мы не можем купить красный, – вздохнул Томатов. – Мы пробовали несколько лет назад, но нам не дали.

– Вам этого и не надо. Он и так ассоциируется исключительно с вами. Как увижу демонстрацию старушек под красными флагами, так сразу вспоминаю, что это ваши клиенты, – сказал Кошкуркин.

Это было уже чересчур. Но Томатов не обиделся и ответил:

– Я тоже с некоторых пор пользуюсь только вашими салонами. Быстрое и качественное обслуживание – такая редкость.

– Да, качество у нас – это вроде религии, – признал Кошкуркин. – Хотя я и не люблю набожных людей, ханжей. Насколько я знаю, для вас качество также превыше всего. Вы ведь отказались от поставок фирмы PG, так как они привезли вместо зубной пасты крем для обуви?

– Точно, так и было, – подтвердил Томатов. – Вы же понимаете, что бес сидит в мелочах! Сегодня – один лишь ящик зубной пасты, а завтра… Нет, расхлябанности не место в нашем бизнесе!

Гиганты розницы замолчали от внезапно нахлынувших воспоминаний.

Первым нарушил молчание Томатов.

– Как хорошо, что теперь я могу уделять больше внимания семье, – сказал он. – Ведь, в конечном итоге, мы делаем бизнес исключительно для собственного удовольствия. Гробить на него все здоровье – значит подрывать свое творческое начало.

– Я считаю потерянным тот день, когда я не видел сына, – категорически высказался Кошкуркин. – Для меня было бы просто унизительно работать, как это делают некоторые, по 24 часа в сутки. Все это слишком серьезно для меня. Бизнес – это ведь всего лишь лавочка, не так ли?

– Да! – легко согласился Томатов. – Просто один из способов ловить кайф! Мы занимаемся этим чисто по приколу, из желания творить и вдохновлять людей!

Кошкуркин был с ним снова абсолютно согласен.

На суше и на море

Не все люди – спасатели. Но некоторые спасатели – люди.

А раз они люди, то им иногда хочется пожить по-человечески.

Например, покататься на лыжах.

Особенно в двадцатых числах апреля в Сочи. Это такое странное, переменное время, когда в горах еще лежит последний снег, а в море уже можно купаться. Яркий снег блестит на солнце. Крутые склоны сплошь укатаны. Снежная пушка осыпает округу свежими хлопьями.

Потом наступает вечер, и подъемник закрывают. И всем хочется, прежде чем его остановят, успеть в последний раз подняться на вершину и посмотреть оттуда на всю окрестность. Ведь именно для этого все и затевается. Съехать-то любой может.

Так мы и сделали. Но на горе в тот закатный час толпилась такая пропасть народу, что хорошенько разглядеть все долины, облака, холмы в тумане и полоску моря на горизонте было невозможно. И мы решили в преступной самонадеянности, что нам, спасателям, людям тренированным, легко будет после каких-то двадцати пяти спусков захреначить «елочкой» на эту, значит, горку.

А горка была крутая.

И вот выползаем мы обратно на вершину, когда уже кругом темнотища хоть глаз выколи, только внизу огни далеких городов. Внизу, в пяти километрах, где долина. И море немножко видно. И народу никого.

Мы выползаем на вершину, языки на плечо, и тут нам навстречу выскакивает мужик. Весь трясется, глаза выпучены. И кричит:

– Мой друг упал в расселину! Мой друг упал в расселину!

Бежим за ним, на ходу выясняя подробности. Выясняется, что его друг поехал кататься на дикий склон, а там внизу пропасть тридцать метров. И его друг свалился в эту тридцатиметровую пропасть, но не умер, а остался жив.

– Повезло вашему другу! – говорим мы. – Потому что остался жив, и потому что мы спасатели, и у нас с собой как раз есть тридцатиметровый конец и карабины. А где этот склон? – спрашиваем.

– Там! – говорит мужик и показывает рукой.

И по этому жесту мы понимаем, что товарищ взямши и его друг тоже взямши, потому что на трезвую голову ни один безумец не полезет на дикий склон, где пропасть тридцати метров росту и даже верхушек елей не видно.

– Ну что же, – говорим мы, – веди нас, а то мы тут не местные, и не знаем, где у вас какая расселина.

Мужик бежит впереди, показывает дорогу. Темень такая, что как бы самим куда-нибудь не провалиться. Снегу до хрена. Мороз там по ночам хорошо за минус десять.

Вот подбегаем к этой расселине. Мужик кричит в тумане:

– Эй! Ты жив?! Тишина.

Я говорю:

– Он сознание, наверное, потерял. Надо спускаться.

Привязываем конец к елке и лезем в эту расселину. Причем с собой, конечно, тащим все свои лыжи и всю одежду, для того чтобы соорудить из них носилки для транспортировки свернувших шею лыжников. Одновременно мы звоним в наш центр, чтобы прислали на вершину целый вертолет, один час полета которого стоит десять тысяч долларов.

Тридцать метров – это девятиэтажный дом. Спуститься довольно-таки просто. Внизу совершенно нетронутые сугробы по шею. Шарим фонариком по окрестным елям. Никаких следов вообще.

Начинается пурга.

– Может, он встал и ушел? – предполагает мой напарник.

И тут мужик сверху кричит:

– Ребята, это не здесь! Это не та расселина! Это вообще в другую сторону!

Услыхав такую приятную новость, мы хватаемся за конец, нас вместе с лыжами вытаскивает из расселины другой мой напарник, и мы, подгребая снег окоченелыми лапами, ползем обратно на вершину по дикому склону, а с вершины кубарем скатываемся по другому дикому склону. Заглядываем в расселину. Эта расселина еще глубже и круче первой – почти вертикальная стена. Местами видны острые камни, даже снег на них не держится.

– О! Это здесь! – кричит мужик, сломя голову бросается в расселину и исчезает внизу.

Мы заглядываем вниз, но там темно.

– Как ты думаешь, – говорит мой напарник, – он хочет, чтобы мы его спасли?

– Думаю, если он жив, то да.

– Я в этом не уверен, – говорит мой напарник. – Но мы, по крайней мере, должны попробовать спасти первого.

Снова привязываем конец и лезем в расселину. Надо помнить, что лебедок у нас нет и что нам приходится лезть своими силами. Нет никакой уверенности в том, что мы сможем вылезти обратно и тем более вытащить лыжников. Надежда только на то, что вертолет, который мы вызвали, прилетит и найдет нас.

Снег внизу примят. Мы продвигаемся вперед и наконец видим в сугробе обоих лыжников.

– Они шевелятся, – говорит мой напарник, с трудом показывая вперед.

Действительно оба живы, в сознании и даже – что совершенно невероятно – в состоянии стоять на ногах.

– Ребята, – слышен голос второго мужика издали, – выпить хотите?

А уже слышен шум подлетающего вертолета, один час работы которого стоит десять тысяч долларов. Из вертолета вываливаются коллеги, подбегают к краю расселины и знаками, чтоб не орать и не вызвать сход лавины, спрашивают нас, можем ли мы идти. Мы отвечаем, что идти, пожалуй, можем, но назвать состояние пострадавших абсолютно сознательным не можем. Потому что эти два паршивца, пока сидели в сугробе, успели допить виски из своей фляги.

Картина вырисовывается следующая. Один идиот прыгает в глубокий сугроб с тридцатиметровой высоты и полночи барахтается в нем без всякого ущерба для здоровья. Второй идиот, беспокоясь за друга, сигает следом и опять-таки без каких бы то ни было последствий. Единственная проблема в том, что они не могут оттуда вылезти.

Ну, и еще три идиота, которые беспокоятся за жизнь и здоровье первых двух. Это мы.

Так как вертолет все равно заказан, нас извлекают из ущелья с помощью специальных лебедок и заодно доставляют в Сочи. Лыжники отправляются в гостиницу, а мы бегом бежим к морю. Там мы берем моторную лодку, отъезжаем от берега, сдираем с себя зимние спасательские шмотки и плюхаемся в воду.

Внизу тепло. Благодатная погода. Вода бесшумная и оранжевая, небо сладко-рубиновое. Утреннее море. Вокруг ходят на яхтах красавицы. Увитые полотенцами, с гроздьями винограда в руках, они возлежат в шезлонгах, показывают на нас пальцем – на наши шубы, валенки, – и их звонкое мелодичное хихиканье разносится по всему Черному морю.

Знакомство

Ветер то набегает, то отбегает волнами, порывами. Солнце переплывает облако, тени то появляются, то снова исчезают. Качели скрипят, парк шелестит, солнечные пятна качаются. Собаки бегают, дети играют на детской площадке. Маленький парк, вокруг парка – большой город, трамваи, машины. Четыре часа дня.

На аллее парка сидит худенькая пожилая женщина в коляске, по пояс закрытая пледом, и читает книгу. Коротко стриженные волосы выкрашены в русый цвет. На скамейку рядом присаживается мужчина, тоже пожилой, но крепкий, загорелый, с густым чубом цвета «соль с перцем».

– А я к вам, – говорит мужчина. – Можно? Ничего, что отвлекаю?

– Ничего, – отвечает женщина с улыбкой.

– Вы похожи на итальянскую актрису Джульетту Мазину. Знаете такую?

– Знаю, конечно, – опять улыбается женщина. – А вы похожи на поэта Семена Кирсанова.

– Ой нет, такого не знаю, – мужчина подается вперед. – Вы меня смутили.

Она совершенно бесцеремонно оглядывает его с ног до головы.

– Ух, – он окончательно смущается. – Я, наверное, вам помешал. Простите, пожалуйста!

– Мне вообще-то редко мешают, – говорит женщина, – так что вы уж слишком-то не извиняйтесь. Иногда не грех и помешать.

Голос у нее звонкий, молодой, а вот с координацией движений – не очень. Жесты маленьких смуглых рук какие-то резкие, голова немного клонится набок.

– А вы в молодости были настоящей красавицей.

– Я в молодости была точно такая же, как сейчас. Я с рождения не хожу. Так и сижу в коляске.

– Ну, красоте это ничуть не мешает.

– Муж тоже так говорил… Я ведь замужем была, без детей, конечно… Он умер двенадцать лет назад. Был намного старше меня. А у вас была жена или, может, и сейчас есть?

– Развелись. Давным-давно. Еще при советской власти. А потом она уехала в Германию. Вышла там замуж. Детей увезла с собой. Так что мы теперь с ней чужие люди.

Она покачивает головой.

– Вот как бывает. И дети есть, и жена, а как будто и нет.

– Да, как будто и нет. У меня никого нет, – весело сообщает он. – Живу один. Работаю на заводе. Рыбку ловлю. Племянники в Москве. Иногда приезжают на экскурсии. А вы тоже одна живете?

– Куда одна! Я бы одна не прожила, вы что. У меня сестра есть и мама.

– Мама? Это же просто замечательно.

– Ну, мама уже старенькая, правда. Вот сестренка всю жизнь за мной ухаживает. Рита. Мы с ней близняшки, но она ходит. Она сейчас в магазин пошла.

Они некоторое время молчат. Он украдкой поглядывает на нее, а она смотрит вдаль. Там, за прудом, девочка гуляет с большим догом: кидает палку, а дог бросается в воду и приносит палку обратно.

– А что, в этих прудах есть рыба? – неожиданно спрашивает она.

– В этих прудах нет. А вот в Неве и в Фонтанке – встречается.

– Но там же, наверное, вода вся загрязненная.

– Кто вам сказал такую ерунду? В наших реках вода чище, чем в любом городе мира, – убежденно возражает он. – Вот так-то. Мужики даже для ресторанов рыбу в Неве ловят.

– Надо же. Никогда бы не подумала. А кажется, столько людей, столько машин.

– А река течет себе и течет вот уже две тыщи лет, и ничего ей не делается.

Женщина вдруг поднимает брови.

– А знаете что. Давайте с вами поспорим, кто станет победителем чемпионата мира.

– Вы и в футболе разбираетесь?!

– Ой, – она машет рукой. – Да я ставки делаю на соревнования! У нас в доме на первом этаже есть спортивный бар. И я, когда у меня бывает ну вот абсолютно твердая уверенность, кто победит, – а иногда я прямо-таки точно это знаю, – я тогда просто туда заезжаю и ставлю на ту команду, которая победит! Что тут такого?

– И редко ошибаетесь?

– Почти никогда не ошибаюсь. И счет угадываю правильно.

– Тогда я не хочу с вами спорить. Все равно проиграю. Не хочу подводить свою интуицию. Тем более что я и так знаю, что в финал выйдут Италия и, наверное, Бразилия.

– Бразилия! – возражает женщина. – Да ну, нет. Бразилия не выйдет.

Он поглядывает на нее искоса и улыбается. Она тоже.

– А как вы думаете, плохо ли быть старым? – вдруг спрашивает она.

Он задумывается.

– Да я пока еще вроде нестарый, вот и не думаю, тьфу-тьфу-тьфу. Конечно, бессмертных людей не бывает, но… Вот пока работаю – я еще нестарый!

– Это да, – соглашается она. – Это да. А я вот всю жизнь болею то тем, то этим… А работать я давно уже не могу, только читаю.

– А кто вы по профессии?

– Переводчик. С французского. Даже могу синхронно, не на переговорах, конечно, а вот если какие-нибудь фильмы или что, – раньше много заказов было на французские фильмы, когда они к нам хлынули потоком, в начале перестройки. Я даже была богатая. Потом все деньги куда-то делись, осталась только машина.

– Ого, – говорит он. – А моя машина давно не ездит. Наверное, можно было ее починить, но я этот момент упустил. Махнул рукой. Стоит теперь, ржавеет в гараже.

Он вздыхает, и она тоже. Солнце заходит за облако. Кусты сирени шумят от порывов ветра. На асфальте крутится пыль.

– Вон идет моя сестра, – говорит она. – Видите? Там, в конце аллеи. В бежевом плаще.

– Вы уходите?

– Да, мы сейчас пойдем. Там «Своя игра» начинается в пять.

– Я тоже иногда смотрю.

– Замечательно. Смотрите, у нас почти во всем совпадают вкусы. Моя сестра никогда не была замужем. У нее, правда, есть сын. Но он плохой человек. Он с нами почти не общается.

«В отца, наверное, пошел», – думает мужчина.

А вслух говорит:

– Как все это странно вообще.

– Странно, правда? – подхватывает женщина.

– Все не так, как кажется, – говорит мужчина.

– Да…

У них уже совсем нет времени. Сестра подходит по дорожке.

– Скажите, а мы еще встретимся?

– Я часто здесь бываю, – говорит она.

– Я хотел… я, честно говоря, хотел попросить у вас телефон. Вы рано встаете?

– В шесть утра, – говорит она. – Но я бы не хотела ждать вашего звонка. Я боюсь, что разволнуюсь и ночью спать не буду.

– Ладно, тогда я дам вам свой телефон, и вы сами позвоните мне. Когда захотите, мужчина поспешно достает из кармана блокнот, ручку и пишет свой телефон. Отдает женщине. – Просто позвоните, сегодня, завтра, послезавтра. Лучше вечером или утром, до половины седьмого.

– Я позвоню тогда, когда вы и думать про меня забудете.

– Только не ждите слишком долго.

– Я не буду слишком долго, – обещает она.

Он быстрым шагом уходит по дорожке направо, в гущу парка. Она пытается следить за ним взглядом, поворачивая голову, но там уж ничего не видно – только шелест молодых листьев, пляска солнечных зайчиков. Солнце вышло из-за тучи с другой стороны. Ветер налетает порывами, на ярких мелких лужицах рябь.

Карусель

Дымный, пустынный рабочий день. Вторник. Август.

По полуразрушенной детской площадке во дворе пятиэтажного дома слоняется девочка Маша. На вид ей лет шесть. Торчат белесые косички, острые лопатки и коленки.

Через три недели наступит осень, и они уедут в большой город Ленинград. Там Маша пойдет в школу. Ожидание подкрашивает мир, как смородиновый джем подкрашивает пустую кипяченую воду.

Маша садится на полуразрушенную карусель. Сидений нет, только гнутые железяки торчат с четырех сторон. Но карусель крутится. Ее можно раскрутить. Особенно хорошо получается, если кто-нибудь раскручивает карусель у самой оси. Вся трава там вытоптана.

Но Маша не катается. Она сидит на карусели и смотрит на свою тень – короткую, скорченную и блеклую, потому что и солнце не очень яркое.

И тут появляются Вика, Леша и Яна.

Вика – известная вредина. Она говорит тоненьким голоском, прищурившись. Она постоянно ссорится и ссорит других. У Вики два младших братика и одна сестренка. Вика уже два года просидела в первом классе. У Вики серые волосы, затянутые выцветшей резинкой, серые круглые глаза, пыльные ноги в рваных босоножках. Она любит заводить разговоры о том, кто сколько получает.

– Уйди отсюда! – заявляет Вика, только завидев Машу. – Ты не катаешься.

– Тут четыре места. Вам хватит.

– Нам лучше знать, хватит или не хватит. Сойди с этого сиденья.

Это единственное сиденье, на котором еще сохранилась доска, так что можно сидеть не боком на ручке, а прямо.

– Я тут сидела, никуда я не уйду, – говорит Маша.

– Тогда ты будешь нас катать! – нагло заявляет Лешка.

Лешка живет в бараке. Он плюется, курит и ругается матом. Маша однажды пробовала отговорить его от курения, даже принесла ему за это конфету. Но Лешка, конечно, ее обманул и снова закурил.

– Не буду я никого катать, – говорит Маша. – Я первая пришла.

– Зато нас трое, – говорит богатенькая Яна зловещим голосом.

Говорят, у Яны отец – бандит. Конечно, ведь как еще можно заработать столько денег?

Вика подходит к Маше поближе и начинает обзываться матом. Маша не сходит с места и все так же смотрит на свою блеклую скрюченную тень. Тень не двигается.

– Вика, плюнь ей в лицо, – говорит Яна. Вика подходит и пытается плюнуть.

Слюна попадает Маше на одежду. В лицо попасть не так-то просто. Маша сидит, наклонив голову, будто дремлет. Она не чувствует обиды. Почему, думает Маша, я должна что-то делать, думать, как-то реагировать? Сижу и сижу, как будто их нет. Так и буду сидеть.

– Вот сука! – говорит Лешка. – На нее плюют, а она не обращает внимания. Тебе мама так велела, да? Не обращать внимания, когда тебя дразнят?

Маша молчит, хотя сердце уже начало стучать быстрее. Интересно, почему, думает она. Ведь она твердо решила ничего не чувствовать.

– Я знаю, что надо сделать, – распоряжается богатенькая Яна тоном экспериментатора. – Вика, давай таскать ее за волосы.

«Ну-ну», – думает Маша и незаметно крепко вцепляется в железные гнутые трубки. Вика подходит совсем близко. Маша чувствует ее кисловатый запах.

– Притворяется, что спит! – говорит Вика своим противным голосочком и запускает руки в Машины косички, заплетенные мамой с утра.

Дергать за волосы Вика умеет, это сразу видно. Сначала она дергает слабо, почти незаметно, а потом начинает драть отдельные маленькие пряди – так больнее. Это уже не входит в Машины планы, и Маша начинает беспокоиться. «Интересно, – думает она, – если волосы выдрать, они потом обратно вырастут?» Ей уже не кажется такой хорошей эта идея – сидеть как ни в чем не бывало. К счастью, Вика уже разозлилась не на шутку и теперь хватается за все волосы сразу, пытаясь раскачать Машу и свалить ее с карусели. Это не больно, а свалить Машу у Вики никак не получается. Хоть Маша и младше, она гораздо крепче. Приходится Вике звать на помощь Лешку и Яну, но и это не помогает. Маша все так же сидит на карусели, сонно щурясь на своих мучителей.

– Она ничего не чувствует, – объявляет Вика наконец.

– Я знаю, что надо сделать, – говорит Лешка зловещим тоном. – Девочки, отойдите, а я раскручу ее так, что ей мало не покажется. И буду крутить, пока у нее башка не лопнет!

Тут Машкино сердце делает прыжок в пустоту. Но отступать поздно. Лешка уже влез в карусель и налегает на железную перекладину.

Машка закрывает глаза. Она знает, что это не поможет. Мимо мелькают и кружатся тени. Маша уговаривает себя не бояться. Сначала получается, потом не очень; в тот самый момент, когда страх начинает нарастать, наваливаться все сильнее, Маша вдруг понимает, что происходит: Лешка катает ее на карусели, ее одну!

– Ха-ха-ха! – громко говорит Машка, открывая глаза и вцепляясь покрепче в гнутые железяки. – Лешка катает меня на карусели, Лешка катает меня на карусели! Обманули дурака! На четыре кулака!

Карусель останавливается. Лешка вылезает. Вика и Яна переглядываются.

Маша поднимает голову.

Лешка стоит перед ней, весь исцарапанный, грязный и дикий.

Он упирает грязный указательный палец Маше в переносицу и, растягивая слова, гнусавит:

– Ты что… ссука гребаная… ты, блляаа, пожалеешь, ты, чмо…

Солнце выходит из за тучи, выходит из-за дома, выходит из-за башни тополя. Тени становятся четкими. Маша встает на ноги и со всей силы бьет Лешку в нос кулаком. Причем бьет не так, как обычно бьют неопытные девочки, а именно так, как надо: сильно, всем телом.

– Э-э-э-кк, – говорит Лешка тихо и садится на траву, закрывая лицо руками.

Кровь пузырится из-под его пальцев. Вика и Яна с визгом убегают звать на помощь. Маша идет домой другой дорогой.

Ей становится грустно. Здесь, в этом дворе на окраине маленького города, она прожила семь лет. Через три недели они переедут. Будут жить в Ленинграде. Нет, его же вчера переименовали: в Санкт-Петербурге. Проходя мимо куста жасмина, Маша вспоминает любимую песню маминой подруги:

«Боже, какими мы были наивными!

Как же мы молоды были тогда!»

Маша медленно поднимается по лестнице. Заходит в квартиру. Пахнет молочным супом. Через три недели в город, думает Маша. Через три недели.

Ты весною видел чудо

Ленка и Дема знакомы давно: скоро будет шесть лет. Их любовь успела пережить сто сорок серьезных ссор и столько же примирений.

Вот они идут утром к станции Красное село по пыльной дорожке через распаханное капустное поле. Идут и ссорятся в сто сорок первый раз.

– Нет, ты скажи, – настаивает Ленка, – а если бы все-таки выяснилось, что я беременна?

– Сделала бы аборт, – не унывает Дема.

– Ты так уверен?

– А что, рожать бы, что ли, стала?

– И стала бы!

– На какие шиши?

– На это не надо много денег! – кричит Ленка. – Моя сестра хочет третьего ребенка, потому что они с мужем любят друг друга, любят, тебе доступно вообще это слово?

– Солнце, не надо так горячиться, – Дема пробует обнять ее.

Ленка неприступно прижимает сумку к боку. Она вдруг перестает чувствовать, что идет с Демой под руку. Они взбираются на платформу. За платформой – сараи, внизу блестят рельсы, над ними завязывается мелкая зелень. Дема курит, Ленка молчит.

Тихо постукивая, подходит электричка.

– Знаешь, – говорит Лена наконец, – я вообще не хочу с тобой разговаривать.

– Солнце, – Дема разводит худыми руками, – нет проблем, не хочешь – не разговаривай.

– Все! – кричит Ленка и пытается сесть в другой, соседний вагон, но не успевает; в итоге они садятся в один и тот же вагон с разных концов. Следующая остановка – Скачки: электричка тихо катит по серо-зеленым полям и рощам, среди распаханных полей, облезлых дачных домиков, ангаров и самолетов, взлетающих в светлое небо.

Спустя час и еще десять минут Ленка толкает плечом входную дверь бизнес-центра на улице Восстания и вступает в совершенно иной мир. Здесь она – руководитель строительного проекта, даже нескольких проектов; молодой специалист с университетским дипломом, за год с небольшим сделавший несколько шагов вверх по карьерной лестнице. Ленка любит свою работу, любит и лифт, его тепло-серый алюминий, лоснящийся маленькими радугами. В лифте Ленка смотрится в зеркало и думает, что видит себя: небрежный, но элегантный пучок волос, несколько прядей челки, тонко подведенные брови, подбородок немного вперед.

Но на самом деле Ленка себя не видит.

И потом, на работе, все так же. Работа у Ленки нервная, но странным образом ее успокаивает. Ленка договаривается с представителями архитектора, после обеда успевает съездить на объект, вернуться и еще немного поработать над проектной документацией. Все же она находит время и на ерунду: около пяти часов, перекусывая чаем с булочкой, Ленка входит в ICQ и отправляет сообщение старому школьному другу со странной фамилией Землянин (не «Марсианин», а «Зема»).

Zema: Вы что, поссорились?

Lenusia: Да. Опять ©

Zema: Повод?

Lenusia: Дети

Zema: ты Бер.???

Lenusia: Упаси Господи!!!!

Lenusia: В смысле… ну ты понял

Zema:)))

Заземлившись таким вот образом, Ленка работает еще три часа и только потом отправляется домой.

Дема тоже весь день работает. Он – продавец в строительном магазине: смешивает краски для покупателей, раскладывает товар по полкам, стоит в проходе в своих резиновых тапках, облокотившись на смеситель, и болтает с промодевушками (тест-драйв новой дрели). Особенно ему нравится одна: смуглая, с длинными черными мелковолнистыми волосами. Сама девушка высокая, сантиметров на пять выше щупленького Демы.

– Зовут-то тебя как? – спрашивает он, проходя мимо.

– Кира, – слышит вслед.

На обратном пути Дема не забывает слегка коснуться Кириного предплечья своим собственным.

(«Это у меня такая фишка, – хвастает он иногда друзьям за пивом. – Называется у психологов «поставить якорь».)

На этот раз якорь получается просто мега: проскакивает искра статического электричества.

– Какая ты горячая! – вполголоса замечает Дема.

Остаток дня пролетает незаметно. Вечером Дема ждет Киру на проходной.

Ленка выходит из офисного здания, все так же прижимая сумочку к боку. Впереди – длинная дорога домой. Метро, потом электричка. Потом – пешком через поле к новостройкам. Затем – в лифте на двенадцатый этаж. Новостройка только называется новой: типовой дом сто тридцать седьмой серии (Ленка, специалист по недвижимости, знает цену своему дому). Так вот, лифт: в этом лифте нет никаких зеркал, но именно здесь Ленка отлично себя видит. Вот еле заметная надпись «Ленка дибилка» – ее давным-давно выцарапала пилкой для ногтей Ленкина подружка-неприятельница. Вот высохшая лужица в углу. Вот тусклая лампочка. В этом лифте Ленка однажды застряла, пришлось звонить спасателям. В другой раз ее притиснул к стенке пьяный сосед – большая удача, что в тот поздний час к старухе с шестого этажа вызывали скорую.

Здесь Ленка видит себя.

Вот и квартира. Ленка снимает туфли, проходит на кухню. Почему не жить тут вместе?! Трехкомнатная, а они тут вдвоем с мамой; и то мама вечно на даче, вот как сейчас. Чего еще надо этому уроду Деме?

В холодильнике пустота. Пельменей всего восемь. На ночь наедаться неполезно. Когда-нибудь он поймет, кого потерял. Это просто нонсенс, он ей явно не пара. И это вечное пиво, вечные подколки, вечные дружки, футбол. Институт не может закончить. Фигня какая-то. На фиг он ей сдался?

И главное, так еще оправдывается:

– Ну, я же пьяный был, сама понимаешь.

И сразу переходит к обвинениям:

– Не надо было пропускать таблетку.

Не надо было пропускать! И это – вместо слов утешения и сочувствия! Разве он поймет, чего она натерпелась?!

Нет, она, конечно, хочет детей.

Но…

Но детей хочет. А он что сегодня ей сказал?..

Ленкины мысли путаются. Бело-голубые пельмени всплывают со дна. Мутная вода кипит пузырями.

Она выкладывает пельмени на тарелку, съедает их и отправляется на балкон – пить чай и курить.

Карта двора внизу знакома до последней черточки, облизана взглядом: островки травы, качели и бельевые веревки. Пепел рассыпается в воздухе, не долетая до земли.

За Ленкиной спиной, в квартире, начинает звонить телефон. Она на секунду оборачивается, но не покидает балкона.

Телефон умолкает и тут же вступает мобильник в кармане халата. Но это не Демин звонок.

– Зема? – говорит Ленка, прикладывая трубку к уху.

– Яв твоем районе, – говорит Землянин. – Хочу заехать, ты не против?

– О'кей, заезжай. Только, – спохватывается Ленка, – купи там чего-нибудь, а то у меня жрать нечего.

Зема появляется через восемь минут. Ленка даже не успевает прибрать Демины запасные шмотки с кровати – приходится просто попихать их в шкаф.

– Привет, – говорит Землянин, наклоняясь, чтобы расшнуровать кроссовки. – Ты тут что, одна? А мама где?

– На даче, – говорит Ленка, волнуясь у стены.

– Смотри, чего я принес, – Землянин расстегивает рюкзак и достает бутылку красного вина. – И еще тут морепродукты.

– К морепродуктам лучше белое вино. И я вообще-то ужинала. Ты сам их съешь.

– Обязательно съем. Я когда в депрессии, у меня аппетит разыгрывается. Полотенце есть?

– Да бери любое.

Зема – врач. Точнее, массажист. Но по среднему образованию все равно врач. Или что-то вроде. Уж Зема-то точно не перепутает сердце с печенью.

И готовит быстро. Они едят вместе, почти молча. На улице медленно смеркается. Белые ночи еще не наступили.

Потом Ленка спрашивает:

– А че это ты в депрессии?

– Да папа совсем плохой уже, – сдержанно отвечает Зема.

Ленка вздыхает. С ситуацией она знакома. Она быстро собирает тарелки, моет их под струей холодной воды.

– А на работе как?

– Малыши, – говорит Зема. – Все как всегда. Рефлексы. Успокаивающий, расслабляющий. Развивающий и укрепляющий. И пальчиковые игры.

– Какие-какие? – переспрашивает Ленка.

– Давай руку, – говорит Зема. – Сожми кулачок.

Ленка сжимает кулак с длинными ногтями.

– Теперь расслабляй пальчики, – командует Зема. – Ты весною видел чудо? Как из маленькой из почки… появляются… листочки! – он трясет Ленкиными пальцами, как будто ветер подул на вербу. – Какие холодные ручки. У нас тоже воду отключили.

Ленка качает головой.

– Во всем районе.

– А я думал, мы в душике помоемся.

– Помоемся, – возражает Ленка. – У нас в ванной автономный нагреватель.

Поздней ночью Зема уходит. Он никогда не остается ночевать. Видимо, считает, что это слишком интимно (героиня Джулии Робертс в фильме «Красотка» никогда не целовала клиентов в губы).

Ленка тоже не спит, хотя завтра снова на работу, с самого ранья.

Не спит. Внизу, под балконом, редкие огоньки. Ленка заводит компьютер и снова выходит в аську.

Дема в онлайне.

Ленкино сердце подпрыгивает и колотится. Она вытирает вспотевшие руки и осторожно, несколько раз подумав, набирает первое сообщение.

Lenusia: Зай, ты где?

Dem: Ya s mobily – u druga

Lenusia: А я дома

Dem: Isvini menya. Ya byl silno-silno neprav. Ya teba oscen lu!

Dem: Blue

Lenusia:)))))

Dem:)))))))

Ленка вытирает слезы. Слово «люблю» от любимого человека производит в ней волшебное действие. Ей снова кажется, что она видит себя. Ведь врут это все, что можно посмотреть на себя со стороны, увидеть ошибки, не наступать на грабли. Нельзя, конечно. А Ленка знает одно: мы снова вместе, мы не разминулись. И мы будем вместе. Пока.

Другая цивилизация

Все началось с того, что крысы слопали телефонную трубку в бухгалтерии. Хлынов уже несколько раз вытаскивал ее из корзины для бумаг: крысы играли с нею, пока не надоедало. Теперь же они обиделись, что директор Ваграмян разорил ихнее гнездо, которое находилось точнехонько под весами; весы стали делать неточные измерения, и Ваграмян решил зацементировать пол на три метра в глубину. По ходу дела разорил крысий дом. Писку было! А крысы-то, батюшки, такие страшные, да еще и разноцветные, каких не видывали никогда не только на Сенной, но даже в подвалах Большого Дома. Красные, рыжие, синие, розовые. И не спихнешь на то, что они где-то там повалялись, потому что цвета натуральные, шкурные. Местами жиже, местами ярче. Дамы, а их на фирме было пять, шутя просили мужиков наловить им «крысьев», чтобы они сшили себе шапки, юбочки и жилетки из невиданных цветов натурального меха.

Шутки шутками, а реактивы химические жрут. Всю солянку выпили и только жиреют на ней, падлы. Съели портрет президента. Двое, крыс и крыса, застряли в самой большой на предприятии бутыли, и вытащить их никто не мог: они злобно шипели, рычали и норовили цапнуть. По ночам остальные крысы носили им еду, и парочка так растолстела, что вдвоем в бутыли им стало тесно. Утром восстановить случившееся было нетрудно: крыс в одиночестве сидел поперек бутыли и сыто отрыгивал.

Тогда Хлынов, у которого касса, пришел к директору Ваграмяну да и говорит.

– Вазген Фосгеныч, – говорит, – пора кончать с беспределом. Кто тут вообще хозяин: мы или крысы?

– Трудно сказать, – раздумчиво молвил директор. – Видишь ли, у нас здесь только работа. А у них здесь дом. На улице минус двадцать, им же трудно. Надо их пожалеть. Меня грызет чувство вины перед ними: ведь это я разорил их дом.

– Не буду я крыс жалеть! – взвизгнул Хлынов. – Они сволочи. Их место…

– Знаете что, – вступил Жохов, наемный менеджер, – надо просто против них что-нибудь придумать. Устроить им какую-нибудь подляну.

Это мнение, хоть и не оригинальное, но глубоко верное, директору тем не менее не понравилось.

– Совести у тебя нет, – сказал он. – Подляну устроить каждый может. Это же просто другая цивилизация. А ты к ним подходишь со своими человеческими мерками. Вызнай сначала социальные отношения ихние, государственное устройство.

– Да что нам больше заниматься нечем? – сказал Жохов.

– Ты мне противоречить будешь?! – взвизгнул директор, и Хлынова с Жоховым из кабинета в момент вымело.

– Знаешь что? – шепнул Хлынов Жохову в полумраке коридора. – Мне кажется, он – за них. Тебе не кажется?

– Давно кажется, – двусмысленно промурлыкал Жохов. – Ну, ничего. Отольются крыске мышкины слезки…

В дальнем конце коридора они встретили Бросаева. Бросаев был тем незаменимым на фирме человеком, который может починить прибор с помощью пробки и веревочки. У него были золотые руки. К нему-то и обратились Жохов и Хлынов, не встретив поддержки в руководстве.

– Бросай, – сказал Хлынов, – тебе не надоело это крысятничество?

Он нарочно позволил себе это слово, чтобы вызвать смущение сотрудника. И действительно: Бросаев залился краской и зорко вгляделся в противоположный конец коридора.

– Тише, – хрипло сказал он. – Вы че, ребята, директор же слушает.

– А мы не про директора, мы про крыс, – сказал Жохов. – А у директора просто чувство вины перед крысами, что он их дом разорил. Интеллигент! Они нас слопают, а он…

– Точно, – поддержал их Бросаев. – Житья нет. Я уж против них такие хитрые конструкции выдумывал! Хоть из алмаза их делай, думаю – перегрызут. Может, найти их главную нору, поесть моего любимого супца да дыхнуть посильнее?

– Шутить изволишь, – сказал Жохов, – а у меня они уже весь Интернет испортили. Нет, так их не возьмешь. Придумать надо верное средство.

– Средство тут единственное, – рассудительно сказал Бросаев, – крысоловская дудка. Помните сказку?

– Сказку, – недовольно сказал деловой Жохов. – Ты дело говори.

– Я дело, – согласился Бросаев. – У меня есть знакомый спец по крысам. Биолог.

– Веди, – велели ему Жохов и Хлынов.

На следующее утро Бросаев привел спеца. Спец с порога сказал:

– Я не люблю ажиотажа вокруг своего имени. Я делаю дело.

– Вот видишь, Хлынов, – заметил Бросаев. – А я люблю ажиотаж, зато беру меньше.

– А что вам, собственно, надо? – спросил спец, принюхиваясь и пригибаясь. В руке у него была, ну, не дудочка, но трубка с отверстиями. – Что?

– Избавиться, – сказал Хлынов.

– Ни в коем случае! – набежал директор Ваграмян. – Не слушайте их, милейший специалист по крысам!

– А я и не слушаю! – спец по крысам возмущенно поднял плечи. – Избавиться! Это же просто другая цивилизация. Вот если они тоже захотят от вас избавиться, что вы будете говорить? Им просто некуда пойти. На улице мороз…

– Совершенно верно! – поддержал директор. – Избавляться нельзя. Надо помириться. Я и сам это понял…

– Надо вести конструктивный диалог.

– С крысами?! – взвизгнул Хлынов. – Увольте!

Опрометчивое слово, опрометчивое. Директор повернул остренький носик и бледно улыбнулся.

– Так вы даете добро на переговоры? – важно сказал спец. – Имейте в виду, я беру по ***.*** за сеанс.

Жохов, наемный менеджер, схватился за голову, а Хлынов, у которого касса, помертвел и вне себя дернул дверь. Она открылась, и под ноги спецу воровато порскнула беременная крыса.

– Дави! – закричал Жохов и кинул в крысу табуреткой, но спец перехватил его руку.

В результате табуретка угодила в клавиатуру компьютера. Клавиши брызнули во все стороны. Когда пыль осела, все увидели, что спец, приложив дудочку к крысе, о чем-то с ней интимно беседует.

– Социальные проблемы, – поднял глаза спец. – Вы, говорит, кушаете каждый день, а нам что, с голоду помирать? У нас дети малые, а предохраняться от нежелательной беременности и планировать семью мы не умеем. Вот и плодимся. Опять же, всякий табуреткой норовит. Социального статуса никакого…

Хлынов покачал головой и сказал:

– Я умываю руки!

– Ия умываю руки, – присоединился Жохов.

И они вышли, а спец, крыса и директор еще долго говорили о чем-то втроем. Потом они прошествовали по коридору к туалету, где под линолеумом зияла черная дыра, и спец лично спустился в эту дыру. Крысиный король дал ему интервью, в котором напирал на социальные проблемы и демографическую ситуацию среди крысиного поголовья, а также на то, что разность культур не должна стать помехой в сближении народов. Сошлись на том, чтобы директор выделил крысам отдельный кабинет с отоплением и ежемесячно поставлял им десять мешков отборной пшеницы.

– Хлынов, – сказал директор вечером, – каждый месяц мы будем покупать крысам десять мешков отборной пшеницы.

– Это кощунство! – взвыл Хлынов. – Кормить крыс хлебом! Да ты не русский человек, Ваграмян!

Ваграмян опять улыбнулся бледной улыбкой, и Хлынов опять умыл руки.

На некоторое время бесчинства крысиные прекратились. Правда, в тот конец коридора никто больше не ходил, и помещения стало несколько не хватать; да и запашок от крысиной колонии шел тот еще. Но и крысы не появлялись. Дамы до того расслабились, что стали оставлять на полках кофе и чай в стеклянных банках, – вот это и соблазнило крыс на новые подвиги. Еще не истек первый месяц выдачи субсидий, а уже некие ренегаты из числа представителей «другой цивилизации» лапками развинтили банку с кофе и все слопали, а потом им стало хреново прямо на важном договоре.

– Однако это уже пахнет нарушением соглашения! – сказал Жохов директору не без иронии. – Ну что, может, все-таки того?

Директор даже не стал его ругать: просто посмотрел как на маленького мальчика и устало сказал:

– Ну чего – того, Жохов? А вот если они тебя так – того?

– Я об этом и говорю, – покачал головой Жохов. – Слушайте, так же никто не делает. Все нормальные люди травят их – и с концами. И ничего страшного. Они привыкли к такому обращению. А вы тут какой-то ложный гуманизм разводите.

– Еще одно слово, – сказал директор, – и ты уволен…

Но Жохов на сей раз не испугался.

– Ах, вот как, – мягко сказал он. – Вот так, значит…

И удалился, крадучись. После того явственно стали замечать, что фирма разделяется надвое. Жохов поспешно строчил бумаги, и только голова его с вихром, склоненная, была из-за них видна. Он стал похож на пирата. Хлынов в нерешительности ходил от него до директора и обратно.

– Они требуют улучшения жилищных условий, – объявил повторно приглашенный спец, вылезая из дыры после беседы с крысиным королем.

– Будет им улучшение, – пообещал директор. – Морозы крепнут; надо же им как-то питаться.

На следующее утро после улучшения жилищных условий дамы заметили, что появилась новая разновидность крыс: эти новые были мельче и агрессивнее.

– С Сенной привели, на дармовщинку-то, – пояснил Бросаев.

– Ты спеца напустил на наше учреждение? – Жохов поднял на него свирепые глаза от бумаг. – Теперь ему половина прибыли отходит, а фирма загнется скоро, не столько от крыс, сколько от директорского комплекса вины…

– Мое дело – сторона, – заметил Бросаев. – А спец и правда что-то перемудрил.

Перемудрил – не то слово. После общения с ним, да еще двукратного, крысы возомнили о себе столько, что, видимо, произвели там у себя революцию и решили во всем походить на людей. Они потребовали публичности власти, гражданских свобод и социальных гарантий многодетным, после чего демографическая обстановка накалилась до предела. Редкий сотрудник не находил у себя в кармане выводок крысят. Они перестали бояться людей, выходили неспешно, почесываясь.

Стоял декабрьский полдень, небо за окном сомкнулось, белое и низкое, и дышать на улице стало нечем. Директор Ваграмян пригласил Хлынова и Жохова к себе в кабинет и запер двери.

– Что это трещит? – прошептал он.

– Что трещит? – спросил Бросаев. – Тишина…

Но треск был явственный, он нарастал и вновь уменьшался, он был, он тек, и куда денешься от него?

– Что трещит? Тишина? Да какая на хрен тишина… Это крысы.

Треск и писк разросся, он был рядом, он проникал и в окна, и в двери. Мутный запах волнами разносило по учреждению. Стены качались неверными волнами.

– Послушайте, вы сегодня видели Бросаева? – шепотом спросил директор.

– Нет, – пряча глаза, ответили Жохов и Хлынов. – Да и никого мы сегодня не видели…

– Но ведь это ужасно, – шепнул Ваграмян.

– Ужасно, – усмехнулся Жохов. – С самого начала надо было правильно действовать. Надо было их мочить, а не рассусоливать. А вы, директор, проявили…

Что именно директор проявил, Жохову не удалось досказать, потому что там, в коридоре, со всех сторон усилился зловещий треск. Он был уже у самой двери кабинета.

– Заприте-ка на засов, – передернулся Ваграмян.

Хлынов подошел к двери и вдруг увидел просунутую в щель под нею какую-то бумагу.

– Смотрите, – сказал он. – Они нам ультиматум предъявляют.

«Уважаемые господа, с вами говорит представитель правительства крысиной колонии. Мы имеем предъявить вам ультиматум. Ввиду того, что в результате опрометчивых действий директора фирмы Ваграмяна некоторые из наших сородичей пали жертвами его преступной халатности, будучи разорены и зацементированы под весами, а также ввиду того, что демографическая и социально-экономическая ситуация по-прежнему оставляет желать лучшего, мы предъявляем вам ультиматум…

Там, за дверью, ждут те, кто имеет полное право на долю в управлении фирмой».

– Какую долю! – всплеснул руками директор Ваграмян. – Совсем обнаглели!

– В противном случае вам придется выдать им господина Ваграмяна, который угрожает стабильности и миру на нашей фирме, – дочитал ультиматум Хлынов.

Ваграмян побледнел.

– Крыски! – закричал он, всплеснув руками. – Крысочки мои! Мы же с вами… Я же для вас… – Ваграмян всплеснул руками и выскочил в коридор.

Там сзади ему в шею впилось что-то острое и мягкое – круги поплыли у директора перед глазами, подхватило его крепко, с обеих сторон, и он еще успел увидеть, как разверзается под ним пол и как навстречу ему поднимаются скользкие серо-коричневые волны «другой цивилизации». Сидевшие за столом невольно прислушались: из коридора послышался его же, Ваграмяна, жуткий, длинный вопль, перешедший в визг, мягкий грохот и звук чего-то не то рвущегося, не то трещащего. Хлынов побледнел.

– Вот! – сказал Хлынов шепотом. – Вот. Только пойди раз на уступки, с косточками сожрут.

– В сущности, все, – сказал Жохов. Помолчали еще минутку, а потом Хлынов спросил:

– Как будем уходить?

На часах было уже около одиннадцати вечера;

– Никак, – сказал Жохов.

– У-у, ультиматум, – выругался Хлынов.

– Бросаева жаль, – сказал Жохов.

И издевательски заметил:

– Другая цивилизация!

И, повернувшись в благородном темпе, громко сказал:

– Эй, вы там, за дверями! Никуда мы не уйдем. Это наш дом, наше хозяйство и наша жизнь. А вы убирайтесь! Не запугаете…

Хлынов зажал ему рот и торопливо закричал:

– Крыски, не слушайте, родненькие!…Ты что, рехнулся, они же нас сейчас съедят, – шептал он Жохову.

– Наплевать мне! – орал Хлынов через ладонь.

– Крыски, хотите, я вам его выдам? Он вас убить хочет, крысяточек замучить… Я вам его выдам, а вы меня за это отпустите… Ну? Да? Да?

Дверь распахнулась, свет погас.

ВСЕ ОТТЕНКИ СЕРОГО. Повесть

This is the tale of an enchanted land that was never in the same place twice[1].

The Orb

С чего начинается Родина?

Песня

1

Снится мне, что я Диодоро балансирующий,

И что пляшу на канате над огромной зимней площадью, полной народа.

Бледное лицо запрокинуто к темному небу, заплакано,

А тонкие руки, как ветки, раскинуты в стороны.

Ноги в белых чешках и полосатых гетрах пружинно упираются в тонкую крепкую нитку.

Толпа на площади, выплясываю над ними в сумрачной выси, весь в белоснежно-лимонных кружевах;

Одним нервным движением я ставлю на голову зонтик, а на нос бутылку с ядовито-багровым фтором;

Надо мною – небо в молниях, ямах и розах,

В просветах, провалах.

Голова кружится, руки трясутся, ноги дрожат,

Танцую над бездной все легче,

Пронзительный, гнусный вопль, я отталкиваюсь – и —

Падаю

вверх.

2

А наяву я Петр Бармалеев. Некоторые называют меня просто Бармалей. Другие – просто Петр. По профессии я журналист. Мои орудия труда – цифровой диктофон, компьютер и мобильник. С самого детства я люблю подглядывать, подслушивать и вынюхивать факты, мнения, намеки, цитаты и цифры.

Я – скандальный журналист. Это значит, что я обожаю скандалить. И еще – что я ничего не делаю даром, а все делаю исключительно из экономических соображений, например просыпаюсь. Экономические соображения вытряхивают меня из кровати. Экономические соображения лупят меня по голове, орут мне в уши что-нибудь о работе:

– Вставайте, граф, вас ждут! Великие дела! Штурмуйте свой редут! И сажу добела!

Или:

– Бармалей, водолей, обеляй кобелей! Щетка бултыхается во рту, блаблабла белые пузыри. Свет режет лоб, под бровями ноет трещина. Яйцо с треском и плеском падает в кофе и делается черным, а кофе становится белым. Лампы светят на меня и кружатся. От тошноты нечем дышать. Утро.

Тяжко наваливаюсь на дверь, глубоко вворачиваю ключ, ссыпаюсь по лестнице, вылетаю на улицу, крутясь, как пуля из винтовки. Выпучив глаза, шагаю широкими шагами по переулку, ничего не видя сквозь обжигающую морозную темноту.

По эскалатору – таррах-тарарах-тах-тах. В толпу как нож в масло. Разлетаюсь в двери; ввинчиваюсь, двери смыкаются прямо за мной. Электричка с ревом набирает ход и въезжает в тоннель. Мы едем, едем, едем, в далекие края (по черной воде стекол). Хорошие соседи, счастливые друзья (ночь на всей планете). Нам солнышко смеется, мы песенку поем (этому человеку не следовало бы родиться). А в песенке поется (и мне тоже)…

Про то, как мы живем.

3

Про то, как мы живем.

Вот я и на работе. Макаю десять пальцев в буквы. Набрасываю слова на экран горстями, и каждое попадает – прицельно.

Итак, сегодня в меню обзор рынка сухих завтраков. Вечно на меня валится какой-то сушняк: сухарики к пиву, чай, прокладки, подгузники, сухие завтраки. На рынке завтраков быстрого приготовления наконец начинается настоящий подъем, наметился спад, вырисовывается четкая картина. Рынок совершил рывок-бросок-скачок-прыжок-виток. По мнению экспертов, по прогнозам специалистов, по словам главных игроков. Сказал, объяснил, обрисовал, предположил, заметил, возразил.

В скрыто-Re: кламных статьях, за которые мне платят деньги без ведома Re: дактора, я особенно люблю использовать выражение «поделился со мной». «Мы – лидеры рынка», – поделился со мной г-н N».

В статье должна быть интрига. Что таится на дне тарелки?! Тони Блэр подавился овсянкой! Девять грамм мюсли убивают двести тысяч бифидобактерий!

Три тысячи знаков, а надо двенадцать. Строкаж, строкаж! Сухие завтраки! Волны барханов. Зыбучая каша. Хруст рынка. Просто добавь воды. Соли и перца по вкусу. Сухой не значит пресный…

Тра-та-та! Тра-та-та!

Мы везем с собой кота!

Чижика-собаку, Петьку-забияку!

– Привет! – Алекс вбегает с газетой под мышкой. – Ты уже слышал?

– Слышал, – отвечаю, не вникая, в чем дело. – Это ужасно. Теперь, наверно, сделаю себе…

– Харакири.

– Двойное гражданство.

– А как?

– Фиктивный брак, – говорю. – Выйду замуж за иностранную женщину.

– Да ну. Заставят в кастрюлю к ней каждый день заглядывать, вопросы будут задавать глупые.

– Лучше отвечать на глупые вопросы, – говорю, – чем задавать умные вопросы и получать на них глупые ответы…

– Трус и паникер, – клеймит меня Алекс, усаживаясь за компьютер.

– По чисто климатическим соображениям, – оправдываюсь я. – Если глобально потеплеет, наш город затопит.

– Не весь, – возражает Алекс. – Я читал. Токсово не затопит. И Пулковские высоты.

– Значит, надо купить квартиру в Токсово. Когда начнет глобально теплеть, можно будет продать ее втридорога.

– А самому куда деваться?

– Да какая разница. Главное – продать втридорога.

– Спекулянт, – клеймит меня Алекс.

Если отмотать график курса доллара к швейцарскому франку на11 сентября 2001 года и посмотреть его на пятиминутках, то можно увидеть: еще стояла нетронутой Южная башня, а доллар уже навис длинной черной свечкой.

Ребята из Северной башни успели продать.

4

По небу, как ряженка, размазан снег, развешены бело-розовые зефирные тени. Из-за снега улица похожа на круглый тоннель с отслаивающимися стенками. На окне второго этажа стоит тихая собака и смотрит на меня из своей полутемной комнаты. Аукает вдогонку сигнализация.

Еду брать интервью: пивовар Амур Уваров, генеральный директор самого большого пивного завода в городе. Выйдешь из метро, подпрыгнешь, и тогда видно: за большими домами, на горе, огромная алюминиевая банка. Сейчас я ее вскрою: шкряпссс…

В маршрутке включаю диктофон, потому что сзади двое начинают разбалтывать конфиденциальную информацию.

– А в том году на Новый год «семерку» давали, а в этом году будут давать какую-то вишневую бодягу.

– Коктейль для вечеринок называется.

– Ящик вишневого дерьма для вечеринок. Что я с ним делать буду?

– Ванну чистить можно… напузырить на тряпочку… ржавчину хорошо счищает…

Маршрутка ползет в гору. Город разворачивается внизу, расчерченный проспектами, как пирог.

Меня приглашают в кабинет за стеклянными дверями. Пивовара заметно не сразу: сливается с обстановкой. Окна высоко над полом, в них снежное небо и огни взлетающих самолетов.

– Водочники душат нас, – говорит пивовар Амур Уваров и начинает раскрывать на себе клетчатую рубашку. – Душат! Они запретили показывать в рекламе животных до тридцати пяти лет. Да ящерицы вообще столько не живут! Только медведи и аллигаторы. А мы не аллигаторы…

– Может, это не так уж и плохо, – говорю я сочувственно.

– То ли дело у йогуртов. Живые йогуртовые культуры. Сколько простора для воображения. В одной капле йогурта содержится двести пятьдесят тысяч полезных бактерий. А одна капля никотина убивает лошадь. Сколько простора! Проклятые водочники. Ведь если пересчитать бактерии на градусы… то йогурт – как раз водка и есть!

– А пиво? – пытаюсь понять я.

– Вот именно! – в том-то все и дело, что пиво оказывается ни при чем! Ты когда-нибудь пробовал налить водку в пластмассовый стаканчик?

– Ничего особенного.

– Вот то-то. Вернее, не должно быть ничего особенного. А от их водки стаканчик скукоживается и сплющивается…

– От чьей водки? – я пытаюсь предупредить неприятные ассоциации.

– От водки «Хрусталл». Ее Генрих Эдирбаджет лоббирует, – злобно улыбается пивовар Амур Уваров. – Депутат. Бьет свою жену. Его купили водочники.

В глазах моего собеседника это равные преступления.

– У-у, бактерия, – продолжает он меж тем. – Он по демпинговым ценам сбрасывал водку на рынок, спаивая народ перед выборами. Уж конечно, кому выгодно, чтобы пошлины на алюминиевую банку были повышены до сорока центов? Кому?

– Ему! – догадываюсь я. – Эдирбаджету!

– Точно! – кивает пивовар, перегибается ко мне через стол и с тихой откровенностью спрашивает: – Ведь ты пьешь наше пиво?

– Я лоялен вашей марке, – отвечаю я. – Пью только ваше пиво утром, в обед и вечером.

– Из алюминиевой банки?

– Из алюминиевой.

– Тогда открою тебе страшную тайну. Эдирбаджет пролоббировал рост пошлин на алюминиевую банку до сорока центов. Он ужасный человек. Он спаивает нацию.

– А попадаются ли, – спрашиваю, – в петербургском бизнес-сообществе честные люди?

– Ну конечно же, они попадаются… Нет, точнее будет сказать, что они есть. Прежде всего… это, разумеется, руководство нашей компании. Некоторые из моих коллег-пивоваров. Ну и кроме того Александр Арефьев, – добавляет он безапелляционно.

– А кто он такой?

– Директор строительной компании «Эрос и Фемис», – отвечает пивовар. – Я имел с ним дело, он ведь тоже использует алюминиевую банку в своем строительстве.

– Алюминиевую банку? В строительстве?

– Почему бы и нет – пивовар неуверенно косится в окно, где взлетают самолеты. – Вон, – показывает он, – они ведь тоже из алюминия. Хотя и считаются недвижимостью… Я хочу, чтобы ты написал об этом. Я дарю тебе ящик нашего нового вишневого коктейля для вечеринок. Он очень хорошо продается. В этом семестре подъем продаж составит тридцать шесть и шесть десятых процента.

– Да, рынок не лихорадит, – говорю. – А нельзя ли вместо ящика вишневого коктейля ящик «семерки»?

– Что вы, – поспешно машет рукой пивовар Амур Уваров. – «Семерки» – это вчерашний день. А вишневый коктейль… он такой ликвидный.

Я дотаскиваю ящик с ликвидно-вишневым коктейлем для вечеринок до края горы. Сажусь на него и еду вниз. Вокруг уже совсем темно. Нацеливаюсь на вход в метро. Не останавливаясь, пролетаю через вертушку, сминая все на своем пути. Ускоряясь, грохочу по эскалатору. Алюминиевые банки с вишневым коктейлем для вечеринок мнутся, шипят и оставляют за мной красный липкий след.

5

Генрих Эдирбаджет высокий статный мужчина. Пережил два покушения; взгляд внутрь. Прядь волос, налипшая на лоб. Графики, графики. Генрих Эдирбаджет намазывает на хлеб плавленый сырок. Это – для истории.

– Да, я продолжаю настаивать на том, – говорит Эдирбаджет, – что пиво ужасно вредно. Его придумали египтяне, прародители магии, оккультизма и неразборчивого демонопоклонничества. Водка – это напиток для одухотворенных людей. Для людей, которым важна духовность. А пиво? Пивной бунт в Мюнхене…

Эдирбаджет некоторое время смотрит на меня бессмысленными голубыми глазами.

– В Мюнхене, – повторяет он. – Они выбрали Гитлера. Я борюсь с пивными компаниями. Вы знаете, что такое пиво?

– Понятия не имею, – отрекаюсь я.

Генрих Эдирбаджет встает, идет к форточке и выкидывает туда свой бутерброд.

– Пиво будит самое темное и чудовищное в глубинах подсознания. Недаром накачиваются пивом панки, байкеры и футбольные фанаты. Наконец, во что Господь претворил воду в Кане Галилейской? В пиво? Нет, в отличное чистое вино. Пили ли Господь и его ученики пиво? Не думаю. Химия, сплошная химия, – шепчет он. – Пивовары хотят меня отравить. Вот попробуйте этот чай.

Я отхлебываю. Чай и впрямь имеет странный привкус. Похоже на вишневый коктейль для вечеринок.

– Я многократно сравнивал пивное похмелье с водочным, – говорит Эдирбаджет, берет у меня чай и, глядя на меня, пьет. – Человек, который выпил водки, мирно засыпает. А человек, напившийся пива, еще долго может орать фашистские лозунги. Не все хотят это признать. Некоторые замалчивают. Самый большой риск – быть честным. Я разрешил им давать мне деньги, потому что эти деньги все равно ничего не стоят. Они лежат у меня тут, – Эдирбаджет распахивает шкаф, оттуда валятся пачки долларов. – Хотите, возьмите немного, – предлагает он.

– Спасибо, – вежливо благодарю я.

– Я не брал, и мне два раза проломили голову, – говорит Эдирбаджет. – Потом стал брать, и мне проломили еще раз. Какая разница. Угощайтесь.

У меня начинает не на шутку болеть живот.

– Но акцент нашей истории не в пиве, а в пивных банках, – продолжает Эдирбаджет драматически. – Пути развития отечественной промышленности таковы, что… алюминий должен использоваться исключительно в военных целях. А не в пищевых и тем более не в строительных.

– А что, можно и в строительных?

(Где-то я это уже слышал!)

– Нет! – подтверждает Эдирбаджет. – Нельзя! Но строительная компания «Эрос и Фемис» ухитряется. Он строит башни из алюминиевых пивных банок. На песке. На воде. На варенье… И не только… Натягивают парусину… надувают огромный мыльный пузырь… Взбитые сливки… Бисквиты поднимаются в огромной печи… Я не позволю им нарушать закон земного тяготения…

Меня тошнит уже не на шутку. Точно, чай отравленный. Но Эдирбаджет пьет его как ни в чем не бывало. Перехватил у меня чашку и пьет стоя. На огромном лбу – капли пота. Черная прядь. Безумные глаза.

– Из моей головы вытащили пять пуль, – вдруг признается он мне неуверенным, изменившимся голосом. – Не алюминиевых, а серебряных. И я понял, что мир начинен взрывчаткой…

Я не выдерживаю, не дослушиваю Эдирбаджета и, извинившись, срываюсь со стула и несусь в туалет. Меня выворачивает наизнанку. Свежий воздух имеет привкус пепла и железа.

6

Три часа спустя, придя в себя, я усаживаюсь перед экраном компьютера. Что это за строительная компания «Эрос и Фемис», которую упомянули и Амур Уваров, и Эдирбаджет? Новая, что ли? Никогда о такой не слышал. «Эрос и Фемис». Генеральный директор Александр Арефьев. Искать.

«Эрос и Фемис»: хотите купить квартиру? «Эрос и Фемис»: новые технологии в строительстве, лицензия номер. «Эрос и Фемис»: легкая промышленность. «Эрос и Фемис» не срывает сроков строительства. Ого, ничего себе: компания «Эрос и Фемис» размещает свои акции на Нью-йоркской фондовой бирже. Компания «Эрос и Фемис» строит дома сверху вниз. Ну надо же.

– На песке, на воде, на варенье, – бормочу я. – Я не позволю вам нарушать закон земного тяготения. Ах, какой пафосный сайт.

«Эрос и Фемис»: вертящийся темно-серый кирпич на светло-сером фоне. Пропустите заставку. Хищные пестрые баннеры с глазами на тоненьких стебельках. Генеральный директор компании «Эрос и Фемис» Александр Арефьев. Купол Мария-дель-Фьоре… Брунеллески… купол двухслойным, класть кирпичи елочкой, так, чтобы каждый последующий ряд обеспечивал равновесие предыдущего… заказ на двери баптистерия… объяснять рабочим с помощью разрезанной пополам репки… архитектор Еропкин, казненный немцами за… трехлучевую композицию… три проспекта, расходящиеся от Адмиралтейства… дом Лидваля на Каменноостровском проспекте…

Дома сверху вниз – это удивительно. Очень. Но удивительнее другое: как я, скандальный журналист Петр Бармалеев, проморгал появление такого важного участника строительного рынка? Впрочем, он не строитель. Он, по-моему, скорее архитектор.

– Ладно, «Эрос», мы до тебя еще доберемся, – грожусь я. – Напишем про тебя, как обычно, какую-нибудь лажу и заставим платить. Посмотрим, что ты тогда запоешь, пафосный хмырь.

Я уже пришел в себя после общения с водочниками и пивоварами. Залпом допиваю зеленый чай. Надеваю чистую рубашку. Рассовываю мусор по углам. Мать вчера уехала в Германию на три месяца. Дело в том, что моя сестра после школы вышла замуж за немца и сразу же родила ему сына. Теперь мама поехала ей помогать. Все родственники очень радуются за мою сестру: ну как же, всего семнадцать лет, а жизнь уже устроена. Мои родственники устроены странно.

7

Место встречи изменить нельзя: на съезде с Кантемировского моста, где вышка телебашни, охваченная кругами синего, зеленого и розового пламени, выпускает в грязное небо лужицу белесого света. Кругом чернильная темнота, за рекой – огни бизнес-центров и заводов. Производственная местность. Саша подпрыгивает на треугольном островке безопасности.

– Огромное спасибо, ты не опоздал! – кричит она издали. – Поехали куда-нибудь, погреемся!

– Что-то, – говорю, – ты часто приказывать стала. Повелительного наклонения много.

– Хорошо, – немедленно откликается Саша, – не хочешь повелительного, будет тебе сослагательное. Например, «шел бы ты».

Саша работает в фирме «Вывески, печати, штампы». Она набирает из букв слова, то есть делает примерно то же, что и я, – наполняет мир абсурдом. Саша одета в белый пуховик с красной надписью Coca-cola. У нее кроссовки Nike, штаны Marlboro, кепка Camel, рюкзак Caterpillar. Саша увешана брендами. Летом подрабатывала на распродажах, лотереях, рекламных акциях – вот и надарили. Некоторые марки на ней конкурируют, но на это Саше наплевать.

– Пойдем повеселимся, – я.

– Что-то не слышу я особенного веселья в твоем голосе.

– Друзья, – говорю, – ждут.

– Тангенс и Алекс?

– Да, – говорю, – Тангенс и Алекс. Что-то я слышу в твоем голосе нездоровый цинизм и скеп… кепкицизм. Не ксептицись. Алекс и Тангенс, между прочим, прек-красные люди.

– Не люблю я прекрасных людей.

– А каких ты любишь?

– Никаких.

– А сама ты какая?

– Никакая.

– Никакая? Без свойств и качеств?

– И без количеств.

– Ну, за количества не беспокойся, у меня есть.

Я выплясываю вокруг нее по раскаленному льду, поглядывая на небо: не собирается ли гроза? Зима, конечно, но мало ли что. На фоне темного неба – подсвеченный прожекторами, заштрихованный снегом Re: кламный щит над шоссе. Огромный, как два обычных. Бургеркинг, двойная порция. Я вижу, что на нем написано, и заранее чувствую, что Саша мимо не пройдет. И точно.

– Смотри! – говорит она, поднимая худую ручонку и показывая пальцем. – Прикольно!

Представьте себе трехмерное изображение: светящийся серый кирпич, который встал на один из своих уголков и медленно крутится вокруг своей оси против часовой стрелки. Балансирует на одном уголке.

– Что тебя так восхищает в этой рекламе?

– Что тебя так злит в моем восхищении?

– Во-первых, таких кирпичей не бывает. Кирпич не может крутиться на одном уголке. Во-вторых, не бывает движущихся логотипов.

– Знаешь, уж если кирпич рискнул встать на один уголок, то ему просто приходится крутиться, иначе он упадет.

– А по-моему, дурацкая реклама, – заявляю я. – Какая-то серая. Сквозь снег и не видно ничего.

– Почему не видно? Строительная компания «Эрос и Фемис». «Эрос и Фемис» не срывает сроки. «Эрос и Фемис» – наследники Росси и РастRe: лли. Мы строим Петербург. Шрифт похож на «нью-йорк», – профессионально определяет Саша.

8

В «Мани-Хани» гремит музыка. Стульев не хватает. Рядом накулемана наша одежда, Сашка продавливает мне коленки своей костлявой попкой, выпускает серый дым из тонких губ. Перед ней плоская белая тарелка-арена.

– У меня всегда была склонность к бунту, – говорит Алекс, косясь на Сашку. – Я когда был маленький, однажды выпил всю пасту из ручки. Синий был весь рот, и весь язык, и вся рожа синяя, как у Сашки…

– Чего?! – возмущается Сашка.

– Ты не дослушала! Я хотел сказать, синяя, как у Сашки кофточка.

Сашка фыркает, берет бутылку, наливает в рюмку слой толщиной с волосок, пьет эти пять миллилитров несколькими большими глотками. Иногда мне кажется, что из всей еды и питья Сашка больше всего любит сахарную вату. Потому что она содержит больше всего пустоты.

– А у нас в школе, – говорю, – один пацан решил покончить жизнь самоубийством.

Замолкаю.

– Ну? – говорит Алекс.

– Ну, – передразниваю я. – А тебе надо чего-то еще? Тебе надо, чтобы он засунул два карандаша себе в ноздри и ткнул ими с размаху в стол?

– Фу, – кричит Сашка немедленно. – Как неаппетитно! С вами вообще курить невозможно! И эти воспоминания о детстве, американцы говорят, что это признак незрелости.

– Американцы дурачки, – отметает Алекс.

– А качество в «ПятерочкИ», – рифмую я.

– Бармалей, – спрашивает Тангенс, поворачиваясь ко мне. – Ты вкладываешь свои деньги в финансовые рынки?

Почему-то по пьяни Тангенса всегда тянет обсуждать финансовые рынки. Впрочем, может быть, тут есть обратная связь: как подумаешь про финансовые рынки, неудержимо хочется напиться.

– Ага, – говорю. – Вкладываю.

– Продавай! – машет рукой Тангенс. – Я давно все продал.

– Это я у тебя купил.

– Я теперь, – сообщает Тангенс, – недвижимость приобретаю. Однокомнатную.

– Всего-то, – фыркает Алекс. – Тангенс, ты меня просто разочаровываешь.

– Понимаешь, финансовые рынки в этом году были очень волатильными.

– Хватит ругаться! – кричит Саша.

Передвигаемся вниз по улице, по колено в липком, мучительном, перезрелом снегу, среди фонарей. Мне свежо и одновременно жарко. Голова болит. Фонари ослепляют. Вокруг сплошное межъящичное пространство: помойки, картонные коробки, дикие рисунки в потеках снега на стенах. Небо, подсвеченное городом, имеет цвет гнилого яблочного повидла. Пакет летит над снежным переулком.

Тангенс с Алексом что-то базарят по работе, я подхватываю Сашку.

– Почему, – ноет Сашка, – почему мы так бездарно проводим время. Шляемся по кабакам вместо того, чтобы сделать что-нибудь такое полезное, умное.

– Ура! – восклицаю я. – Давай натираться шерстяной шапкой и бегать по ночам через мост мимо вышки.

– Вон Тангенс квартиру покупает в кредит. Давай тоже купим квартиру.

– Речь! Речь! Тр-репотня! – я резко обхватываю Сашу, и мы валимся в сугроб.

Сашка визжит. Алекс и Тангенс оборачиваются.

– Совсем упали, – говорит Тангенс.

Черт, я хотел свернуть и пойти в другую сторону. Вдруг. Ую.

Почему же продолжаю идти? Почему? Я хочу свернуть…

– Идем ко мне, – шепчу Сашке на ухо. – Мать поехала в Германию, внука нянчить. Сына моей сестренки.

– А сколько лет твоей сестренке? – шепчет в ответ Сашка.

– Семнадцать, – отвечаю я. – Ты уже не успеваешь.

9

С тех пор как…

С тех пор как по телевизору после боя курантов играют гимн неглинки, дни ужасно похожи друг на друга. Они скользят друг в друга, как пластмассовые стаканчики. Пирамидка из стаканчиков растет, но толку-то.

Как это он выразился? Что случилось с нашей подводной лодкой?

«Она утонула». Sink positive.

Поэтому никаких новостей нет и быть не может. Но наш редактор – неисправимый оптимист. Стоит как рыбак, вертит чашку в руках, вытрясая на пол кофейную гущу, и нудит:

– Ну давайте придумаем хоть одну новость!

Придумаем. Придумайте. Нагружаю одно слово на другое. Громоздкие фразы баржами выплывают на экран. Мне тяжело, я постоянно отдыхаю. Сколько я уже выкурил, лучше не считать. Ну и что. Хэмингуэй вон тоже курил, и ничего – застрелился.

Вьюга переходит в дождь, гремит железом на крыше. В телевизоре заштрихованный, дымом обнесенный, пунктирный молодой человек лет двадцати семи дает интервью ведущей с Пятого канала. Голос собранный, бодрый.

– Я вообще не понимаю, почему пространство было размечено еще до моего появления. Многие мечтали построить дом, который не был бы укоренен в земле. Все традиционные дома стоят только потому, что каждый их кирпичик падает на землю. А наши дома стоят потому, что стремятся в небо. Меня всегда пугал нулевой цикл, это рытье ямы. Каждому из нас есть место в этом мире, каждому соответствует некая пустота, пробел, ячейка… Вы понимаете, о чем я говорю?

Ленка стучит по клавишам. Кромешный ад. Жарко.

– Ну давайте придумаем хоть одну-у но-о-о… – нудит редактор. – И заоднноо…

Насморочное слово «заодно». И «ну давайте» тоже. Как «зона», «зануда», «донельзя», «надо», «на дне», «знаете».

Знаете, что такое «на дне»? Это такие творожки. Открыв, их надо перемешать. Кто этого не знает, сначала ест пустой творог с пузырьками воздуха, а потом вдруг обнаруживает НА ДНЕ слой варенья.

– Прежде всего, – изрекает пунктирный молодой человек в телевизоре, – мы выбираем те пятна под застройку, которые окажутся над водой в случае резкого изменения климата на нашей планете…

Я резко поворачиваюсь. Повешу зеркальце заднего вида.

– Во-вторых, мы создаем в наших домах совершенно особую атмосферу, сочетающую уважение к личности с коллективной ответственностью. Гражданское общество…

– А кстати! – вскидывается редактор более агрессивно. – Кстати! Кстати!

Кстати, по всем статьям, в кусты, эстакада, escape.

– А кстати! Пусть Петр съездит в Украину и напишет о том, что там творится. Как сейчас правильно, кстати: в Украину или на Украину?

– Если вы за Ющенко, то, конечно, «в». А если за Януковича, то «на».

– Там, – говорит Алекс, – «оранжевая Re: волюция».

– Это я и так знаю, – капризно возражает редактор. – Мне нужны не штампы, а живой и свежий репортаж с места событий.

– Я никогда не курю и пью только свежий оранжевый сок, – вторит молодой человек в телевизоре.

В этот момент в редакции гаснет свет.

– Что это? – кудахчет в темноте редактор. – Безобразие! Еще только три часа дня, а уже так темно.

– Суньте кто-нибудь палец в розетку, – это Алекс.

«Я не курю и пью только сок» – и вдруг тушат свет. Как совместить эти вещи? Интересно, в домах, которые строит этот молодой человек, свет не гаснет? Кажется, я знаю. Мне кажется, я догадываюсь. Нет, ну надо же: только сок. Стоп, стоп. Он сказал не «апельсиновый сок», а «оранжевый». А оранжевый сок может быть и морковным, и мандариновым, и даже тыквенным. Странно, но оранжевый цвет кажется мне таким же оттенком серого, как и все остальные. Настоящие яркие цвета я вижу только во сне. Их видит Диодоро. «Он видит черно-белые сны, когда все видят цветные. Он не такой, как все». Свет загорается.

– …нец, последний вопрос. Почему ваша строительная компания называется «Эрос и Фемис»? – спрашивает ведущая в телевизоRе:.

– В переводе с латыни, – объясняет пунктирный молодой человек, – название нашей компании означает «любовь и справедливость». Вы понимаете?..

10

Я лечу в/на Украину. Мой полет выражается в том, что, взяв свои командировочные в бухгалтерии, я сижу в конторе «Вывески, печати и штампы», где работает Сашка, и по их телефону обзваниваю своих украинских друзей.

Связь – нематериальная вещь. Кому, подобно мне, приходилось дозваниваться в разные уголки света, тот знает, что все телефоны ведут себя по-разному. Вы только представьте себе: ваш сигнал летит (какая разница, куда), отталкивается от Венеры, Марса (или там от Меркурия, если звонок сугубо деловой) и возвращается обратно, пикируя на густо-оранжевый майдан Незалежности.

– Алло! Это Бармалеич! – кричу я, прижимая трубку к уху и губам. – Как у вас там?

– Слышу вас, Петр, – говорит на том конце мой киевский друг Дынчик. – Докладываю обстановку.

И Дынчик живописует яркие, вкусные подробности: на голове у него оранжевая шапка, вокруг шеи обмотан оранжевый шарф, о куртке и штанах говорить нечего, во рту у него «Минтон» с апельсиновым вкусом, неподалеку стоит его ярко-оранжевая палатка, а около нее – дывысь, Петро! – «ламборджини», выкрашенный в оранжевый цвет. Это, Петро, не машина, а прямо космический аппарат. Милиционеры делят толпу на дольки, им дарят не фиалки и не лилии. А вот еще, слушай, Бармалеич: по оранжевому небу летает ярко-мандариновый самолет и выписывает какие-то слова, но какие – непонятно, потому что пишет он оранжевой краской.

– Кончай цитировать, – говорю. – Я что, «Миссис Деллоуэй» не читал?

– Не веришь – не надо, – соглашается Дынчик.

Кладу трубку. На улице сыплет снег, смеркается. Вглядываюсь в крошево: огни, сгустки темноты. Снежное пепелище. Брр. Сотрудники фирмы «Печати и штампы», барахтаясь в пыльном воздухе, составляют из букв слова.

Нужен еще один налет. На этот раз – на Восточную Украину. Звоню своему другу Косенко в Днепропетровск.

– Алло! Это я, Бармалеич! – кричу. – Как там у вас?

– Слышу вас, Петр! – Косенка слышно лучше, чем Дынчика, что логично. – Докладываю обстановку!

И Косенко докладывает: наступает синий-синий, пронзительно синий вечер. В синих джинсах он идет по синей улице, среди синих домов, с банкой «Синебрюхова» в руках. С синими флагами. Всем сторонникам злодея ставятся синие фингалы под глаза. На всех углах продают «синенькие». У нас шахты, нефть, газ, а у них что? А вот еще, Бармалеич, пикантная деталь: по синему небу летает абсолютно синий самолет…

– Знаю, – говорю. – Это я в нем сижу. Самолет – тоже недвижимость.

– А что ты пишешь? – интересуется Косенко. – А то синим по синему плохо видно.

Подходит Сашка в джинсах, с бутылкой воды «Бонаква», предлагает мандаринчик.

– Ну что? – говорит. – Кто побеждает? Синие или оранжевые?

– Серые, – говорю. – Мы с тобой.

И пересчитываю добытые командировочные.

11

На стене три карты: Архангельской области, Коми и Мурманской области. На них черным высохшим маркером отмечены зоны влияния разных финансово-промышленных групп. Тени от снега летят по стенам вверх. Все гнется, принимая различные формы под взглядом.

Обсуждалки. Объяснялки.

Старик Вайс:

– Мнэ-э что я могу сказать об этой обложке… этот корабль серого цвета вызывает у меня… мнэ-э… ассоциации… с, э-э-э… он сливается с… э-э… морем, да и вообще, все это выглядит в духе… Если бы ручка молотка была, к примеру, оранжевой, возможно, еще можно было как-то… Но такое цветовое решение… э-э… несомненно, противоречит… э-э-э, мнэ-э… как редакционной политике, так и вкусам наших… мнэ-э… читателей, к тому же, совершенно непонятно, что оно символизирует…

– Перейдем к содержанию журнала, – просит редактор.

– Содержание журнала, – продолжает нудить старик Вайс, – оставляет желать много лучшего… Во-первых, эта бессмысленная статья этого бессмысленного молодого человека, – Вайс смотрит на меня поверх редактора. – Я имею в виду статью о противостоянии водочников и пивоваров…

(Ночной шабаш ведьм из коммерческого отдела. Оттоптались на моей статье, как на панели.)

– Такая серенькая, в общем, статья… Во-первых, я подчеркнул там одно предложение…

– «Во-первых» уже было, – встревает Алекс.

Вайс снимает очки и смотрит на Алекса.

– Это подпункт, – указывает он тускло. – Первое «во-первых» касалось журнала. А второе «во-первых» – статьи твоего друга.

– Он мне не друг, а конкурент, – возмущается Алекс. – Скажи, Бармалей?

– Точно, – подтверждаю я. – Мы заклятые конкуренты. Алекс – левый троцкист, а я – консервативный республиканец.

– Зачем же ты тогда его защищаешь? – возмущается Вайс на Алекса.

– Потому что я хочу, чтобы у меня был достойный соперник. Когда его критикуют, мое достоинство тоже страдает, – отвечает Алекс.

– Мы отвлеклись от темы, – говорит редактор негромко.

– Так вот, я подчеркнул там оранжевым маркером одно предложение… – нудит Вайс.

– Вы ведь, – говорит Алекс, – не читали статью, которую написал Петр. Вы просто взяли оранжевый маркер и подчеркнули там одно предложение. Так?

Редактор смотрит на Вайса. Тот пожимает плечами:

– А что читать? Скука же смертная. Спорим, вы тоже не читали.

Не в бровь, а в глаз. Даже мне сзади видно, как редактор краснеет.

– У меня вчера была встреча на телевидении… Мечусь как угорелый… Кто читал статью Петра, поднимите руки!

Тишина. Фырканье Алекса.

– А остальные статьи? – повышает голос редактор. – Кто-нибудь вообще читал хоть что-нибудь, кроме того, что сам писал?

У дверей поднимается одинокая рука корректора.

12

После обеда мне звонит пивовар Амур Уваров. Как будто больше ему делать нечего. Он, между прочим, глава крупной фирмы. Шел бы уж там. Издержки минимизировать или, наоборот, разрабатывать стратегический план. Так нет, надо на меня навалиться всей массой.

– Мы так не договаривались! – кричит он. – В твоей статье написаны ужасные вещи!

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Я-то знаю, чего тебе жаль! – орет Амур Уваров. – Там все вранье! Все – до единого слова!

В этот момент у меня звонит мобильник.

– Простите, – говорю, – Амур, я должен ответить. Алло!

– Алло! – скрежещет голос в мобильнике. – Это Генрих Эдирбаджет! Какой позор! В вашей статье написаны ужасные вещи!

Прыгать нет сил, кричать нет голоса, глаза не хотят смотреть на этот мир, язык не ворочается, слова вываливаются изо рта, мутит и воротит с души тяжелые камни, в голове с острым пронзительным треском и проблеском прыгают железные шарики.

Мы с Алексом идем курить, и я ему жалуюсь.

– Вообще, – говорю. – Я не могу так работать. Мне надоело писать статьи про сухие завтраки, неудивительно, что я пишу их плохо. Это от скуки. Я скандальный журналист. Я хочу высказывать мнения и подкреплять их блестящими аргументированными доказательствами. Или хотя бы плодами моего болезненно-изысканного ума. Я хочу написать роман. Острый, актуальный, шокирующий журналистский бестселлер.

– Про что? – поражается Алекс. – Про что сейчас можно написать скандальный роман? Чем можно шокировать наш пресыщенный мир? Безногие либерийские повстанцы? Пробка, чтоб защищаться от гориллы-насильника?

– Скандальный роман можно написать о чем угодно, – объявляю я. – Налепить на человека маленькие веб-камеры и следить по Интернету. Жизнь любого человека прекрасна и чудовищна.

Алекс и Тангенс ведут войну с гоблинами. Сидят в наушниках, напрягаются, нашаривают мышками по коврикам и время от времени негромко перекрикиваются:

– Слева, слева обходи.

– Там граната.

– Посмотри за стеной.

«Подводное землетрясение вызвало гибель ста двадцати пяти тысяч человек… Цунами на Шри-Ланке… Индия затоплена… При полном безветрии волна тихо подошла и смыла цепочку островов… числятся пропавшими без вести».

Я пытаюсь представить себе, как это произошло. Однако некоторые вещи невозможно себе представить. Четверть миллиона людей на чужом языке, я их не знаю. И ничего не чувствую, кроме жжения под черепной коробкой.

– Шухер, шухер! – кудахчет Тангенс.

– Черт! – Алекс аж подпрыгивает на стуле. – Да куда ж ты, бл…

Алекс срывает с себя наушники. И Тангенс тоже. Оба в бешенстве. Похоже, на этот раз победа за гоблинами.

– Акционер! – вопит Алекс на Тангенса. – Финансист, титан, стоик!

– Это ты виноват, надо было сразу гранату брать, а так где же мне было успеть?

– Да ты просто тормоз! Как тогда в бильярд! Тыкаешь куда попало своим… кием…

– Не в бильярд, а на бильярде, – поправляю я.

Еще вечером было ясно, что снега выпадет много. Сижу за компьютером, краем уха слушая звуки. Звенит телефон у секретаря. У кофемолки басом – дон-дон – толстая белая чашечка. Тангенс надевает шапку: подправляет ее на голове, выверяя миллиметры; а потом уходит так тихо, что я даже не успеваю заметить – в дверь он ушел или в зеркало. Из коридора пахнет апельсином и кофе. Пошутить лишний раз и то лень, хотя шутки в голове так и толкутся.

– Бл-лин, – говорит Алекс тоскливо. – Вроде Новый год скоро. Почему же такая тоска?

– Потому что зарплаты нет, – отвечаю я. – Реклама не привлекается.

– У меня последние сто баксов остались.

– Пошли вина купим, – предлагаю я.

– Зачем?

– Да уж не знаю, – говорю. – Что обычно с вином делают.

Душный декабристский день, кончается оттепель. Урна пылает, как факел, у входа в метро. Острые, троекратно усиленные запахи гари, шавермы и свежих газет. Холодный ветер разносит плоские серые тучи по углам неба. В реке черные ледяные потоки бурлят со снежной пеной, как кока-кола.

13

Сидим с Алексом на столе и пьем не какую-нибудь «Печень неги», а актуальнейшее аргентинское вино «Термидор».

– Перед Новым годом в офисе, – говорит Алекс, обозревая окружающий пейзаж, – чувствуешь себя как-то свободнее. Начинаешь понимать, что, в сущности, это такое же место, как и все остальные места.

– А может, наоборот, в офисе начинаешь понимать, что Новый год – это такое же время, как и все другие времена?

– Может быть, – соглашается Алекс. – Ты где встречать будешь? С мамой?

– Она уехала, – сообщаю я. – В Германию, к сеструхе. Ребенка нянчить.

– У твоей сестры есть ребенок? – удивляется Алекс.

– Она шустрая, – говорю. – В семнадцать лет замуж выскочила.

Мы сидим и пьем вино. Мятые остатки снега внизу утоптаны. Пахнет желтыми розами: Революционные цветы. Пахнет бананами: предновогодний запах торговых центров. Все свежо и все прозябает. Крадутся сумерки, но мы не зажигаем света. Тишина. Слышно, как на лестнице хохочут барышни из соседнего офиса.

– Таррах-тарарах-тах-тах! – внезапно нарушает молчание Алекс.

Подходит к стене и – рывком – сдирает с нее пыльных голых баб, а также три карты: Республики Коми, Архангельской области и Мурманской области, на которых черным пересохшим маркером отмечены зоны влияния: «ЮКОС. Нойзидлер. Лукойл. Суал? Суэк».

– Неактуально! – приговаривает он.

– Долой случайные связи! – поддерживаю я, сталкивая на пол груду факсов, лежащую рядом со мной.

Факсы с шуршанием стелятся по полу. За окном по темнеющему небу через колодец двора летит маленький самолетик.

– Новый год! – зажигает Алекс. – Все во имя человека!

Перескакивает через стол, попадает руками и ногами в стул, катится по полу, выезжает в коридор и там с грохотом врезается в принтер.

– Даешь либеральную империю! – кричу я, заливая в горло остатки «Термидора».

Я завожу музыку: «Волшебная флейта» Моцарта. Мы принимаемся скакать и топтаться, вздымая руки. Заратустра, учитель легких танцев, предлагает нам выстроить кручи, чтоб танцевать над бездной.

– Известный всем я птицелов! – подпеваем мы, скача через столы. – Я вечно весел, труляля!

– И знают все меня, и стар и млад, хоть я не знатен, не богат!

– Хоть я не знатен, не богат!

– Ух ты! – это Алекс заприметил на верхней полке шкафа детский красно-белый барабанчик. – Сейчас я буду малютка Оскар! – он лезет на полку, достает барабан и начинает яростно колотить по нему карандашами. – А ты будешь кто?

– А я буду мистер Икс! – вспрыгиваю на стол, оттуда перемахиваю через монитор и взлетаю на одну из офисных перегородок. – Опля! Алле! Антрре! – балансирую я, отпускаясь и запрокидываясь. – Дже-ельсомина! Дже-е-ельсо-ми-на!!

Я слышу дикий грохот и в следующий момент понимаю, что лежу лицом вниз на полу. Алекс стоит надо мной, держась за мои волосы, и приговаривает:

– Петр? С вами все в порядке?

Как диктор на телевидении, когда вызывает на связь корреспондента из горячей точки.

– Святой Бонавентура, – я поднимаю голову. – О-о… святой Бонавентура.

Два раза, потому что в глазах двоится. Утираюсь. Поднимаюсь. Падаю.

– Лежи, лежи, – кудахчут надо мной несколько Алексов. – У тебя вся рожа разбита. Главное, не отрывай от пола лопатки! Я сейчас принесу воды!

Покачиваясь, я сажусь. Меня подташнивает. Число жертв урагана в Азии увеличивается. Вороны кружат над памятником Горькому и над Александровским парком.

Брюзгливо озираясь, входит редактор. По инерции приближается к окну, там поворачивает, огибает центральные компьютеры, в задумчивости проходит назад, беспорядочный и хаотичный, как броуновская частица.

– Я все знаю, – говорит редактор за моей спиной бесцветным голосом. – Как шантажируешь наших партнеров. Как берешь за статьи деньги. Как ты ездил на Украину, тоже знаю. Теперь ты еще и пьянствуешь на рабочем месте. Если они выиграют суд, я тебя уволю.

Когда свергаемый Re: жим такой неграмотный, впору вместо «На баррикады!» орать «На дебаркадер!».

– Черта лысого, – отвлекаюсь я. – Вы завели журнал в финансовый тупик. Мы скоро обанкротимся, нас купят кааакие-нибудь менеджеры и сделают из нас глянцевое издание.

– Как ты со мной разговариваешь?

– Я ваш лучший журналист. Если вы меня уволите, никого не останется.

– Ты вообще никакой не журналист, – так же бесцветно отвечает редактор, не глядя вообще на меня, а глядя в сторону. – Если для тебя это новость, то поздравляю.

– А если для меня это – старость?

– Не советую. Не советую…

14

Сижу перед зеркалом в ванной, дверь заперта. Беру дрель. Как в черно-белом клипе: свет загорается на секунду, когда сердце делает очередной удар. А потом гаснет. Приставляю дрель к виску.

Нажимаю на кнопку.

Нет.

Кладу дрель, шлепаю в комнату: окна открыты, квартира залита светом, просматривается, как аквариум. Свет там, свет тут. Беру шприц, обезболивающее: подношу к виску. Стягивает, как крепкая паутина. А может, и от мыслей избавляет? Нет, нет, сквозь череп не просачивается. Но мы это исправим.

Иду опять в ванную, беру опять дрель, – рука не дрожит – подношу к виску, – тяжелая! – нажимаю на кнопку, аккуратно прицеливаюсь и приставляю к черепу под углом девяносто градусов.

Девяносто градусов, три-четыре секунды, на низких оборотах. Главное, не меньше и не больше.

Буду точен – спасусь.

В зеркале видно, как я бледнею. Кровь течет тонкой струйкой. Я делаю себе трепанацию.

Дрель идет легче. Кажется, готово?

Я поворачиваюсь боком к зеркалу и беру второе зеркальце в правую руку. Меня слегка мутит, но это от волнения: можно сделать слишком глубокое отверстие и занести в мозг заразу. Но я точен, и я вознагражден. Вижу свой профиль. Вижу аккуратную дырочку. Кровь уже почти не течет. Беру полотенце и заматываю голову наподобие тюрбана.

Не поддаваться. Ни за что им не поддаваться. Ничего не покупай. Не бери в руки их грязные деньги. Не трогай свой кошелек. Твое лицо как заржавевший наконечник душа, сквозь который выдавливается грязь. Не прикасайся к этому. Оставайся кристально чистым.

15

Взбираюсь вверх по лестнице в нашу редакцию. Навстречу мне несут наши журналы в ящиках. Минуя барышню-бухгалтера, которая курит, необъезженная, на площадке четвертого этажа, удваиваю прыть и, задыхаясь, влетаю на шестой, уже почти наверняка зная, что случилось.

– Александр Арефьев наш журнал покупает, – приветствует меня Алекс из-за своего компьютера. – Директор строительной компании «Эрос и Фемис».

– В каком смысле покупает? В каком смысле журнал? – сердце ухает в пятки: вот оно.

– Ты еще спроси, в каком смысле наш. Видел машину внизу?

– Ах во-от она чья! – осеняет меня.

Машинка-то. Машинка. Серебристая «ламборджини». Не машинка, а космический аппарат. Одна во всем городе. Вот кто на ней летает, оказывается.

– Они с редактором заперлись, – продолжает Алекс, – в кабинете, и там, внутри, пьют кофе.

Ворох бумаг, пришпиленный к стенке, а на нем девственная шестимесячная пыль; обломок железной рельсы – утром его снимали на обложку; недопитый кофе с жирными нефтяными пятнами на поверхности. Когда после дня, проведенного за компьютером, просыпаешься и опять садишься за компьютер, глаза похожи на две ранки: только подсохли-зажили, а я опять их ковыряю. Надо искать новости. Но главная новость не в Интернете, она затмевает все остальные: Александр Арефьев, президент строительной компании «Эрос и Фемис», приехал к нам в офис на своей серебристой «Ламборджини», заперся с редактором в кабинете, и теперь они там, внутри, пьют кофе. Подписывают бумаги. Курят на балконе, роняя пепел в слякоть (оттепель, грузовики грохочут по нашей улице). О чем-то договариваются.

– Я не понимаю, – говорю я. – Алекс! Он же президент строительной компании. А мы – журнал.

– Ну, он же строит дома из алюминиевых банок, – меланхолически бормочет Алекс. – Почему бы не построить дом и из наших журналов. У нас ведь очень сухое издание.

16

Это он. Молодой человек из телевизора: «Я пью только оранжевый сок».

Лицо у Александра Арефьева максимально правильное, очень обыкновенное, незапоминающееся. Как будто взяли и наложили друг на друга сто лиц ста столиц. Именно это и придает его чертам уверенности, благородства, точности. Весь его облик – такой же среднестатистический, как и лицо, но при этом предельно конкретный, внутренне внятный. Никаких заметных или характерных деталей, ничего ярко выраженного. Аккуратная стрижка, волосы скорее темные, чем светлые; глаза ярко-серые. Легкий, как рисунок мелом, как карандашный набросок, как сплетение линий – лучей – теней. Он сидит в кресле так, будто ничего не весит. Внимательный взгляд в режиме ожидания.

– Уважаемые журналисты! – кисло представляет его редактор. – Перед вами – наш новый… и… наш новый инвестор Александр Александрович Арефьев, генеральный директор строительной компании «Эрос и Фемис». Именно благодаря ему вы, Тангенс, остаетесь в нашем журнале, вы, Алексей, на свободе, а вы, Петр, в живых. Они преступны, – докладывает редактор Арефьеву. – И вооружены до зубов. Лишите их сладкого.

– Какова аудитория вашего журнала? – Арефьев игнорирует пустые советы.

– Пятьсот миллионов рублей. Я хочу сказать, десять тысяч человек, – спохватывается редактор.

– Отлично…

Глаза Арефьева на краткий миг становятся совершенно пустыми, а потом он говорит:

– С завтрашнего дня «Северная столица» становится журналом для одного-единственного дома, построенного строительной компанией «Эрос и Фемис», генеральным директором которой я являюсь.

– Стенгазета, что ли? – Алекс.

– В нашем доме пятьсот квартир, в которых живет тысяча четыреста пятьдесят человек. Аудитория вашего журнала сейчас составляет…

– Десять тысяч человек, – упавшим голосом повторяет редактор.

– Ну да, десять тысяч, – Арефьев иронически кивает. – Вот только на самом деле ваш журнал не читает никто. Даже вы сами. Никаких новостей нет. Новых букв не придумаешь. Слова все те же. Я выбрал ваш журнал за то, что он – самый скучный. Это наше большое конкурентное преимущество.

– У меня есть вопрос, – говорит редактор волнуясь.

– Очень жаль, – констатирует Арефьев. – С завтрашнего дня вы отправляетесь путешествовать в дальние страны. Я дам вам несколько заданий. Вы встретите несколько моих знакомых и заберете у них кое-какие предметы.

– А это не противозаконно, Сан Саныч? – редактор взволнован до глубины души.

– Ну не могу же я знать всех законов, – Арефьев наконец проявляет легкое нетерпение. – Если хотите, можете взять в компаньонки какую-нибудь студентку юрфака, которая будет вас консультировать. У вас есть на примете?

– Боже упаси, – редактор аж вспотел, а глаза у него уже как плошки.

– Почему? – Арефьев немедленно поворачивает к нему голову. – Вы считаете, что студентки юрфака несексуальны?

На этот вопрос редактор ничего не имеет ответить. Он впадает в ступор.

– И прекратите называть меня «Сан Саныч», – добавляет Арефьев досадливо. – Сан Саныч – это СС, низший кредитный рейтинг. А у меня он ААА+, высший. Александр Александрович Арефьев плюс кое-что еще…

17

Вот и сгустились тени, и образовалось радужное потрескивающее пространство среди фонарей. Всюду развешаны гирлянды и мишура. Мишура – это им ничего, не опасно. Они любят мишуру. Чтоб веселились. «Коктейли, бикини и легкий флирт». Разбрызгали всюду светящийся клей, похожий на паутину, натянули на облепленные снегом шпили. Плавник осетра блестит серебристым бисером.

Саша наступила на разбитый бокал и теперь сидит с поднятой ногой: кровь уже не идет.

– Эй, Бармалей! Шампанского налей!

Алекс сосредоточенно манипулирует пультом с канала на канал.

– Интересно, что ты хочешь там найти. Там везде одно и то же.

– Не знаю, – говорит Алекс. – Я верю в сказку, понимаешь? А вдруг я переключу на какой-нибудь канал, а там никакого «Аншлага», никаких кремлевских елок, а что-то совсем-совсем другое.

– И не Новый год, а июль.

– Например, – соглашается Алекс. Аккуратно вытаскиваю пробку.

– Вот так, наверное, вы, женщины, чувствуете оргазм? – не к месту спрашивает Тангенс.

– Совсем не так! – кричит Саша, дрыгая поднятой пяткой.

– Почему не так? – не соглашается девушка Тангенса. – Именно так…

– Представь себе, что из тебя выдергивают морковку там, внизу.

– Кошмар какой! – говорит Алекс.

Как все девушки, Саша хочет выйти замуж (разумеется, мое высказывание некорректно и носит провокативный характер). Моя сестренка очень боялась не выйти замуж, и вот она в Германии, с малышом на руках. Разливаю розовое шампанское по бокалам. Закатал рукава рубашки, и четким движением оп! рокидываю горлышко в бокал. На экране появляются кRe: млевские елки.

– Это был тяжелый год, – говорит мое эхо в телевизоре.

– Легкий, – противоречу я (бокал номер один, искристо-оранжевый с бирюзовым ободком).

– В начале года по евродоллару, – дополняет Тангенс, – ралли сменится коррекцией (бокал номер два, неоново-зеленый).

– Сотрудничество с бизнесом, – виновато опускает глаза мое отражение в телевизоре.

– Банковский кризис! – я вытягиваю палец вперед. – ЮКОС!

– It is so complicated[2], – извиняется мое эхо.

– I don't care about your marginal speculations[3], – я непримиримо мотаю головой (бокал номер три, с огнем, вишенкой и сиреневым поэтичным листиком).

– Международная политика и борьба с терроризмом, – этот человек пытается перевести разговор. – Борьба-с! Терроризм!

– Окей, окей, – Алекс пытается нас развести. – Не удушите друг друга (бокал номер четыре, с золотым ободком, желтый дым, волны, знаки вопроса на всех дорогах, золотистое море шампанского).

– Чтобы, в общем, в этом году, – говорю я тихо и корректно, – чтобы, короче говоря… э-ээ… я вам желаю, в целом, счастья… главное – здоровья… подчеркиваю – здоровья… И так далее…

Мы ответим на их мишуру и блестки своей серьезностью и серостью. Мы не будем отзываться на их песни. Мы купим пачку сигарет без сахара и без никотина; сигарет, которые любишь только за то, что их можно курить (облако пышного дыма у губ, тоненькая легкая палочка с ободком). Мы будем пить кофе без кофеина, даже безалкогольное пиво, мы женимся на худеньких женщинах. Все цвета, кроме серого, кажутся нам безвкусными. Зато в сером мы умеем различать самые тонкие оттенки. Серый паук. Серый плавник осетра. Серый алюминий военных самолетов.

– С Новым годом вас, дорогие россияне, – откликается мое эхо в телевизоре.

Часы начинают бить – клубы дыма, трещит во мраке электричество, и пахнет елка, покосясь. Саша, качаясь на каблуках, залпом глотает содержимое бокала. Алекс лезет под елку за подарками.

18

Blank – вот какое слово нам понадобится, чтобы все это правильно назвать. Белый, бледный, бесцветный. Пустой, чистый, неисписанный. Blank space. Незастроенный. Бессодержательный. Blank look. Безуспешный, озадаченный, смущенный, сбитый с толку. Полный, чистейший, абсолютный. Сплошной – blank wall. Blank king. Blank verse – нерифмованные стихи. Яблочко у мишени – point-blank, белая точка, слепое пятно. Проигрышный лотерейный билет. Свободное место в тексте. Форма без содержания, полное отсутствие чего-либо. Пустая страничка в книге. Болванка, заготовка. 1/230400 часть грана золота. Доминошная кость «пусто-пусто» или «пусто – что угодно». ТиRе: вместо пропущенного нецензурного слова (what in blank are you waiting for?). Проигрыш всухую, ничья ноль-ноль. Холостой выстрел. Приводить в остолбенение, лишать дара речи. Скрывать, делать незаметным, сводить на нет, обращать в ничто.

Вот какое нам нужно слово: бланковый.

19

Генеральный директор Александр Арефьев и заместитель генерального Федор Мисько – Эрос и Фемис – быстро идут по коридору. Почти бегом. Впереди Эрос, Фемис на полкорпуса позади. Чтобы отдать им бумаги, необходимо некоторое время бежать рядом. Быстро переговариваются. Влетают. Ровно в девять двери распахиваются, и, в вихре бумаг и слов, начинается заседание.

– Всем сесть! – кричит шеф. – Василий Васильевич, что вы мне скажете?

Василий Васильевич:

– Продажи по Руставели, дом сорок пять, на тридцать процентов меньше запланированного, реклама, делать скидки.

– Финансовая устойчивость! – говорит Арефьев. – Кредит!

– Скидки три процента, – возражает Василий Васильевич спокойно.

– Эффект? – интересуется Арефьев.

– Сильная зависимость от цены. Однокомнатные. Довести до третьего этажа, повысить цену, окупится.

– Принимается! – грох по столу мраморной чернильницей, она у него вроде молотка, как на аукционах. – Сергей?

Сергей выпаливает:

– Проспект эмиссии, андеррайтер, встретиться, первый квартал, первичное размещение, не должно возникнуть.

– Принимается! – грохот. – Роман Афанасьевич?

Роман Афанасьевич:

– О-о, я не могу больше иметь дела с этими уродами, их рубероид, он ужасен, он мерзок, он…

– Ну, посчитайте, во сколько нам это обойдется. Посчитайте и тогда приходите… – Все! – мраморная чернильница обрушивается на стол. – Вопросы – имеются?

Вопросов нет. В коридоре стартует принтер. Заседание стихийно сворачивается в трубочку. Все уходят из кабинета, остаемся – я и Алекс.

– Вы будете нашим редактором? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает ААА+. – Не думаю, что вам вообще понадобится редактор.

– Но о чем мы будем писать?

– О том, что происходит в нашем доме. Все те же новости, что и раньше: политика, экономика, бизнес, внешний мир, культура, жизнь людей, только все это будет происходить в нашем доме.

– Не понимаю, – спорит Алекс, – какой в этом смысл. Описывать местечковые новости? Да самим жителям дома все это не будет интересно. Даже домохозяйки… любят читать о жизни звезд… я уж не говорю о развитых, умных людях. Культура, которая происходит здесь, – Боже мой, да что тут может происходить, о чем мы будем писать из номера в номер? Это же самый обычный дом! Да мы с тоски помрем, описывая новый способ варки борща пенсионерки Сидоровой из семьдесят седьмой квартиры!..

Солнечная серо-желтая свежесть, разведенная ледяной водой, грязью, сопротивлением и напряжением, вышка потрескивает и клонится долу от ярко-желтого ветра, самолеты-текстовыделители на сером небе, стеклопакеты – капель и метель.

– Вы, кажется, считаете себя социалистом? – переспрашивает ААА+.

– Да, ну что значит «считаю» – я и есть, собственно… Троцкист, разумеется.

– А высказываетесь как Геринг. Значит, по-вашему, домохозяйка по определению не может быть умной и развитой? Значит, здесь ничего не может происходить? Значит, «самый обычный дом»? Ну да, так, самый обычный. Не элитное жилье. Благодаря нашим технологиям квартиры так дешевы, что их могут купить и не слишком богатые семьи, тем более в кредит. А еще у нас есть квоты для малоимущих, это по нашему негласному договору с депутатом Генрихом Эдирбаджетом дает нам право на кое-какие привилегии. Так что у нас действительно «самый обычный дом», – на щеках у ААА+ проступают красные пятна. – И, по вашему мнению, здесь не может ничего происходить. А где в таком случае может? Когда все теряет смысл, – продолжает ААА+, – его можно найти только здесь и сейчас. Или нигде.

Луч света. Темное царство. Начинается ночь, а мы еще ничего не поняли. Мы молча спускаемся вниз, выходим на улицу, не торопясь бредем через двор к метро по обледенелой тропинке. Если у тебя нет паранойи, это еще не значит, что за тобой не следят.

20

Сыплет снег. К катку ведет освещенная утоптанная дорожка через парк. Под фонарями – уютные полянки. Засахаренные скамеечки в деревянных кружевах. Играет задушевная чекистская песня. Я, кряхтя, натягиваю хоккейные коньки, крепко топаю по деревянному полу.

– Ну вот – и с квартирой вопрос решен. Кредит на пять лет. Сказка.

– Значит, ты поработил себя на пять лет за квартиру, – Саша выезжает на лед, поворачивается и выписывает круг, расставив руки. – А-а?

– Ну-у! – кричу я ей вслед. – Погоди!

Елка в центре ледяной поляны вся в блуждающих огнях. Каток полупустой, темный. Я отталкиваюсь и со свистом уношусь. Сквозь деревья видно вышку телебашни и – над ней – белое облачко света в красно-коричневом небе. Стремительно холодает. Мне нечего сказать. Мне в кои-то веки нечего сказать. Шутки в сторону.

– Ты будешь, – Саша эффектно тормозит прямо у меня перед носом, – выслеживать жителей дома и превращать их жизнь в шоу за стеклом. А потом твой Арефьев продаст твои интервью и снимки на телевидение. Он специально построил дом из консервных банок, чтобы его легко было снести. Это огромное надувательство, мыльный пузырь.

– Сахарная вата.

Сухой и сыпучий снег превращается в метель. Ветер вдувает мне под полы толпы колючих снежинок. Я хватаю Сашу за руку, мы разгоняемся по огромной дуге, а наши разноцветные тени то удлиняются, то укорачиваются, то забегают вперед, то отстают, следя.

В тонкий, прозрачно-фиолетовый эфир сквозь чекистские песни сыплются вопли редактора: «Ты, Бармалей!.. Бессмысленный Бармалей!»

21

Температура воздуха в Санкт-Петербурге плюс шесть градусов, давление семьсот пятьдесят три миллиметра ртутного столба, ветер северо-восточный, необычайно теплая погода для января, небо радужное, серое, желтоватое, Нева залита прозрачной стеклянно-черной водой, порывы чистого ветра пахнут ментолом и эвкалиптом.

Дом, в котором нам предстоит жить и выпускать стенгазету, стоит на перекрестке двух проспектов, неподалеку от метро, с видом на вышку телебашни и мост через Малую Невку. Острым углом, уступами, в самой высокой точке имея двадцать два этажа. Окна как черная вода. Мы обходим с запрокинутыми головами, приглядываемся.

– Необычно, – говорю я.

– Чего тут только нет, – говорит Алекс.

– И как это все только держится, – вторит ему Тангенс.

– А это что за трубы и коленца вон там, наверху?

– Это алюминиевые банки, – осеняет меня. – Мне говорили, что он их использует в строительстве.

– Е-мое, я не пойду туда внутрь.

– А вон та штука точно сейчас рухнет. Ну, вот прямо сейчас. Она не может так стоять.

– Да она и не стоит. Она вертится.

– Зачем?

– Спроси у Арефьева.

– Этот дом, – высказывает предположение Тангенс, – опирается на ряд абстрактных философских идей.

– Так не бывает, – отметает Алекс. – Под надстройкой должен быть базис. А это что? – Алекс пинает носком сапога то место, где у других домов бывает фундамент. – На чем он стоит? На чем, черт подери, он стоит?!

Алекс криком пугает двух рабочих, сваривающих в траншее трубы.

– Чисто мыльный пузырь, – говорю я бездумно. – Шалтай-Болтай сидел на стене, Шалтай-Болтай сваарился во сне…

Два агента по недвижимости что-то набавляют друг другу на пальцах: оранжевая и ярко-красная помада, шапки-ушанки из серебристого искусственного меха, колготки с искрой, каблуки, острые, как иголки, ворохи бумаг примерзли к капоту машины. Грузчики таскают мебель. Оголтелые дети без перерыва крутятся на карусели и орут. Собака носится с палкой, разбрызгивая ледяную грязь. Мужчина в бархатном пальто до полу, закатив глаза, размеренно общается с двумя мобильниками: звонит то один, то другой. Лужи замерзают, небо синеет.

– Я не поеду на этом лифте.

– Тогда топай по этой лестнице.

– Какие все впечатлительные. Сразу видно, что по канату никогда не ходили.

– Как будто ты ходил.

– Да плевое дело, – усмехается Диодоро. – Да каждую ночь.

– Тогда вперед!

Тогда вперед.

22

Двадцать второй этаж причудливо упакован в стекло, больше похожее на тонкий полиэтилен или мыльную пену. Поверхность рябит, колышется, переливается радугами. Внизу видно город: перекресток двух проспектов, киоски, территорию охраняемого завода, железную дорогу, мост, вышку и далее до горизонта, а над ним – небо, исчерченное махровыми следами самолетов.

Идеи: сфотографировать всех детей до 6 лет. Выбрать президента дома. Построить во дворе баню. Тангенс смотрится в зеркало, по миллиметру выверяя линию шапки над бровями. Над этой линией – мозги, их надо упрятать под.

– Неужели придется выпускать журнал с пустыми листами, чтобы дети их разрисовывали? – расстраивается Алекс. – Позор.

– Давайте сами разрисуем, – предлагаю. – У нас явно получится лучше. Чур, я рисую за Мане, а ты, Алекс, за Магритта.

– Я не умею рисовать яблоки. Можно я нарисую свою подпись?

– Я могу нарисовать кривую, изображающую динамику доллара и евро, – говорит Тангенс.

– Замечательно. А я рисовать не умею, поэтому буду писать за Булгакова и Довлатова, – говорю я. – В их отсутствие должен же кто-то быть и. о.

Тангенс подходит к светящейся таблетке, осторожно опускает на нее голову в шапке и поднимает ноги. Он стоит на макушке.

– О-о! – кричит он. – Фотографируйте меня скорее!

– Наконец хоть что-то интересное, – говорю я, беру свой телефон, в котором есть также и фотоаппарат, и в этот момент он звонит.

Тангенс с грохотом рушится на пол.

– Алло! – шепотом говорю я.

– Алло, это Любовь из 356-й квартиры. Я бы хотела, чтобы моя история появилась на страницах вашего журнала.

– Сама, – уточняю, – она не появится. Ее надо будет записать. Вы умеете писать?

– Нет.

– Тогда ее запишу я. Приходите в редакцию, это на 22-м этаже.

– Нет, нет, – шепчет Любовь в трубку. – Лучше встретимся в кафе напротив, чтобы не привлекать любопытных взглядов раньше времени. Я буду в ярко-оранжевом пуховике.

23

Напротив – это через дорогу, на другой стороне проспекта. Проспект больше напоминает поле. До ближайшего светофора – метров триста в одну сторону. Оранжевый пуховик маячит впереди, но догонять не спешу. Кафе – дешевая забегаловка, Любовь уже сидит за столиком и пьет бумажный пакетик из бумажного стаканчика. Крашеные волосы собраны на макушке в незаурядно неаккуратный хвост, жидкие пряди свисают на лицо. Под оранжевым пуховиком – свитер цвета зеленки.

– Я хочу поведать вам, – говорит Любовь, – историю моего развода.

– Вы уверены? – уточняю я, заостряя диктофон. – А будет ли это интересно?

– Как же это может быть неинтересно? – изумляется Любовь. – У меня же двое детей.

– Отлично, – я мысленно ловлю себя на том, что использую словечки Арефьева (отлично, абсолютно, вероятно). – Но чем ваша история отличается от миллиона других таких же историй?

– Много чем! – утверждает Любовь. – Например, он не закрывал тюбики с зубной пастой. Неправильно держал ложку. А еще – он оставлял в раковине обгоRe: вшие спички.

– Это действительно интересно, – соглашаюсь я. – Но вам придется дать мне телефон своего бывшего мужа, чтобы мы могли объективно описать ситуацию.

– Он вам не поможет, – морщится Любовь. – Он совсем не объективный человек. Наоборот, он субъективный. А объективная-то как раз я. Вы мне не верите?

Из щелей окна тянет морозом. У дверей агент по недвижимости заполняет бумаги, довольно поглядывая через дорогу на наш дом.

– Мы продали свою трехкомнатную квартиру и купили две двухкомнатные в этом доме, – продолжает Любовь. – Он – на первом этаже…

– А вы на двадцатом?

– Нет, на втором. Но в разных подъездах! – Любовь поднимает палец.

– Две двухкомнатные, – соображаю я. – Удачный обмен, не так ли?

– Вот еще! – негодует Любовь, болтая пластмассовой палочкой в бумажном стакане. – Раньше я жила в трехкомнатной квартире и с мужем. А теперь без мужа и в двухкомнатной. Где же тут выгода?

– Действительно, – я опять вынужден признать ее правоту и заодно начинаю понимать, как она мыслит. – К тому же ваш муж теперь живет один в точно такой же квартире, что и вы втроем с детьми.

– Вот именно! – Любовь энергично кивает. – Точно! Никакой справедливости! Дети совсем разбаловались, – жалуется она. – Старшему сыну недавно замечание в дневник написали: «Играет на уроке в покер. Не умеет считать ставки».

– Ужасно, – поддерживаю я. – Пришлите его к нам.

– Так как насчет статьи? – напоминает Любовь.

Я надолго задумываюсь. С одной стороны, мне нужен материал. С другой стороны, алгебра тут явно нелинейная.

– Знаете, – говорю я наконец, – мне кажется, что четырехкомнатная квартира на двадцатом этаже могла бы спасти ваш брак.

Любовь поднимает брови, в глазах появляется интерес.

– Вы можете предложить мне такой вариант?

– Это еще неточно. Пожилая чета и их молодая дочь с ребенком. Коляску тяжело втаскивать на двадцатый этаж, а отдельная квартира повышает ее шансы на замужество.

– А вы уверены?

– Ну разумеется. Все девушки хотят замуж.

– Я подумаю, – Любовь в волнении стискивает руки и умоляюще смотрит на меня. – Четырехкомнатная квартира!

– Да, – подтверждаю я. – Но сначала мы должны сладить это дело. Потом – я напишу статью. Мне не нужны статьи о неудачах, – строго предупреждаю я. – Мы – журнал для среднего класса.

24

Каким должен быть журнал для одного дома?

Мы ищем прецеденты.

– Аландские острова, – приводит пример Тангенс, шарясь мышкой в Интернете. – Вот смотрите. «Еlands nyheter». Эпидемия вшей. Целых четыре случая.

Огромная фотография улыбающейся счастливой девушки, активно раздвигающей руками волосы на голове, чтобы мы все увидели. Вшей, правда, не заметно. Видимо, фотографу не удалось заручиться их согласием на съемки.

– Надо более тесно сотрудничать с населением, – говорю я. – Здесь масса талантливых людей, особенно в недвижимости.

На следующий день я распечатываю объявление: «В журнал «Северная столица» требуется политический обозреватель». Объявление – на нашем фирменном бланке, из тех, что раньше использовались для очень важных персон. На стенах подъездов бланки смотрятся гораздо лучше.

В полдень является первый претендент.

– Меня зовут Дмитрий Михайлович, – таинственно улыбается он.

Дмитрий Михайлович снимает огромную меховую шапку, похожую на гнездо гигантского кота, разматывает длинный шерстяной шарф и остается в обтерханных клетчатых штанах, в очень старой и очень качественной кожаной куртке. Волосы у Дмитрия Михайловича редкие, длинные и легкие.

– Итак, – уточняю я, – вы хотите быть нашим политическим обозревателем?

– Да, – Дмитрий Михайлович бодро улыбается.

– Отлично, – вырывается у меня против моей воли. – Вы интересуетесь политикой?

– У меня даже есть политическая позиция.

– Это приятный сюрприз. Какая?

– Я олигарх! – со скромной гордостью отвечает Дмитрий Михайлович. – Ну, по виду, конечно, не скажешь, но в душе – можете даже не сомневаться.

Я не имею ни малейшего намерения лезть Дмитрию Михайловичу в душу; я готов поверить ему на слово. Во время разговора он рефлекторно подмигивает левым глазом, как будто идет на обгон. Еще у него слегка дергается щека. И губа. И все это не в такт. Дмитрий Михайлович похож на рекламный баннер.

– Вы умеете пользоваться компьютером?

– Если мне его включат, то умею, – живо отвечает Дмитрий Михайлович.

– Ну, а телевизор у вас есть?

– Есть, – с сомнением в голосе отвечает Дмитрий Михайлович.

Я глубоко задумываюсь.

– Сегодня день снятия блокады, – напоминает Дмитрий Михайлович. – Вы должны меня взять. К тому же у меня неплохой почерк.

– Напишите несколько слов, – я подаю ему ручку.

Дмитрий Михайлович примеривается, потом решительно опускает ручку на бумагу и без отрыва руки вычерчивает фразу:

«Все у нас, Луцилий, чужое, только время наше».

Почерк Дмитрия Михайловича можно выставлять в музее. Это называется аркадическое письмо: строки ровные, буквы соединяются над и под строчками, ровными дугами. Признак неколебимого душевного покоя и легкости, чего не скажешь, глядя в корявое лицо Дмитрия Михайловича.

Мы переглядываемся.

– Я поражен! – мотаю головой. – У вас замечательный почерк, Дмитрий Михайлович! Мы сделаем шрифт из этого почерка!

– А моя политическая позиция? – напоминает олигарх.

– Она тоже не пройдет даром! – обещаю я.

25

Сидим с Сашей в кафе. Напротив – витрина. Внутри все залито молочным светом. В витрине металлические фигурки работы еврейского мастера. Козел Эфраим с грустными глазами, оттянутыми книзу; бухгалтер, заваленный книгами; и моя любимая статуэтка – «Балансирующий». Едет велосипед на одном колесе, а Балансирующий одной рукой упирается в седло, а в другой держит зонтик. Полы пальто развеваются. А на руле лежит книга, и ветер перелистывает страницы.

– Когда я впервые увидел этот дом, я вообще не верил, что он может стоять сам по себе. Но в него можно войти и жить в нем, не думая о том, что он завтра развалится.

Саша выдыхает дым, округляя тонкие губы. Ушки у нее тоненькие, аккуратные, прозрачно-хрупкие, как цветы. Веки тоже полупрозрачные, легкие, ресницы длинные.

– Все это можно потрогать и даже попробовать.

Язык острый, ярко-красный; пальцы тонкие, длинные, выгнутые. Как говорится, аристократические, хотя на самом деле с аристократией все это не имеет ничего общего. Такими пальцами – хваткими, цепкими – удобно брать точные аккорды, молотить по клавиатуре компьютера, душить, выжимать, откручивать, развязывать узлы.

Вынимаю из папки и кладу перед ней лист, исписанный Дмитрием Михайловичем: ноты, иероглифы, красиво и внятно.

– Ух ты, – восхищается Сашка. – Дашь это мне? Я хочу сделать такой шрифт у себя в типографии. Он будет называться…

– Он будет называться «Эрос и Фемис», – говорю я, косясь в угол. – Любовь и справедливость.

26

На стене в кабинете Александра Александровича Арефьева висят три карты. Карта города, карта области, карта города 1737 года.

На современной карте серо-желтыми квадратиками помечены недостроенные объекты строительной компании «Эрос и Фемис», желтыми – достроенные, серыми – спроектированные. Вертящийся темно-серый кирпич на светло-сером фоне. Дом, полный линий и воздуха: сопрано, фонтаны, взбитые сливки все же не легче, чем этот дом. Или как будто лижешь сладкий и пестрый леденец, или как будто глядишь на гладкий кружок черной воды в глубине колодца. Снег заштриховывает его наискось пунктирными линиями.

Через весь кабинет, сверху вниз и с боку на бок, и по диагонали, и так и сяк, натянуты нитки, черные и белые, образуя парящий в воздухе объемный чертеж, гигантскую паутину. Геометрические узоры, углы, сплетения, невесомо-натянутые, условно-бесконечные, взаимозависимые.

– Что это такое? – спрашиваю я.

– Эскиз, – объясняет ААА+. – Гауди делал такие, когда строил собор Святого Семейства в Барселоне.

– И вы тоже собираетесь строить собор Святого Семейства?

– Нет, я собираюсь строить нужник при станции Сто первый километр, – предельно корректным голосом отвечает ААА+.

– На чем держится ваш дом? – спрашиваю я.

– Как и другие дома, на физических законах. Ведь есть не только закон земного тяготения. Все тела взаимно притягиваются и отталкиваются.

Солнце понемногу начинает соскальзывать с небосвода, только масляные следы в воздухе. При легком ветре просвечивает сквозь облака. Дым, закрученный внутри завода, медленно раскручивается по небу. Искры сварки брызжут на той стороне проспекта. Шумят машины. Воздух прозрачный и сухой.

– Расскажете о ваших успехах? – предлагает ААА+.

Я докладываю: журнал продается неплохо, однако мощности загружены пока всего лишь на сорок процентов. Информированность достигает восьмидесяти процентов, лояльность – пятидесяти, приверженность – двадцати.

– Not bad, not bad, – приговаривает ААА+. – Какие мероприятия запланированы на февраль?

Отвечаю: шахматный матч; агитация против выхода рыбаков на лед Финского залива; обзор городских и районных школ; дискуссия о том, какие деревья сажать во дворе, липы или тополя.

– Что ж, – заключает ААА+, – как я и предполагал, вы справляетесь. По моим расчетам, к апрелю вы выйдете на положительный уровень доходности. Тогда можно будет провести акционирование и сделать вас всех собственниками.

– А наш редактор? ААА+ улыбается.

– Он путешествует и выполняет мои просьбы. Вчера я получил от него письмо. Сейчас он в Калифорнии, говорит с одним из моих знакомых – тот ни за что не соглашается выдать ему вещь, о которой я его прошу. Но не потому, что ему жаль эту вещь, а потому, что он не доверяет вашему редактору. Даже я доверяю, а он – нет.

– И что же делает наш редактор?

– Завоевывает доверие, – пожимает плечами ААА+. – Мой знакомый уже разрешает вашему Re: дактору укладывать его парашют. Там, глядишь, и доверять начнет…

27

Телефон звонит не переставая. Стоит мне положить трубку на рычаг, как он снова разражается звоном. Жильцы стучатся в дверь, заходят, предстают перед нами и с жаром развивают темы, которые им интересны:

– Моего сына надо вытащить из тюрьмы.

Мы стали другими. Прежде мы не задали бы этого вопроса:

– Постойте, что значит вытащить? Он нарушил закон или нет?

– Он нарушил не тот закон.

Как Арефьев говорит: «Я же не могу знать всех законов». Мы отлично понимаем, что если мы соберемся «вытаскивать» кого-то из тюрьмы, то этим поставим под удар репутацию Александра Александровича. Но вот вопрос: если все, что делают жители дома, должно как-то отразиться на нашем ААА+ (превратить его в СС?), являемся ли мы свободными людьми?

– Ты когда-нибудь был в тюрьме? – спрашивает меня Алекс.

– Бог миловал.

– И я не был.

– Говорят, в «Кресты» экскурсии водят. Пошли сходим.

Самоуправление не значит самоуправство. Тангенс протягивает от верхушки к верхушке тRe: нды, проводит уровни так быстро, что кажется, он вовсе не думает.

– Вот погоди, – обещает он, – я нарисую кривую… Если все жители этого дома принесут мне по тысяче рублей… мы тогда всех из тюрьмы спасем, у нас никто не будет ни сидеть, ни служить, ни налоги платить, ни в пенсионный фонд отчислять. Что вы хихикаете? Наш дом должен на чем-то держаться?

– Бить и даже убивать до смерти надо? – спрашивает Алекс и сам же себе отвечает: – Не надо. Но иногда приходится.

В то время как Тангенс сливает евродоллар (коррекция, как и было предсказано, хорошие данные по внешнеторговому балансу и безработице в США), Паша, юный отец четверых детей (женился на вдове с тремя детишками, чтоб не служить, а потом вошел во вкус), стоит перед Алексом, вопит и кидает пальцы во все стороны, как Эминем:

– Какого хрена во дворе стоит раздолбанный «запорожец»? А? Эдак в него кто-нибудь положит какой-нибудь тротиловый эквивалент и разнесет наши алюминиевые банки к едрене фене! Мы будем делать свою охрану или нет? Мы будем делать свою армию?

– Мы не будем делать этого, того, что вы говорите, и вообще забудьте это слово и не произносите его. Вы же не захотели защищать Родину, – язвит Алекс (тоже ничего не защищавший). – Что же вас теперь так зацепило?

– Не!! Знаю!!! – вопит Паша, и злится, и ломает руками печенье, и пихает его себе в глотку сухим. – Не разводите демагогию! Одно дело Родина… И совсем другое – дом!.. Наш дом!..

Во-он там, далеко внизу, его дети, упакованные в разноцветные китайские пуховички, носятся по двору, катают снежную бабу и орут. Под радужно-серым небом, а небо все в пузырях.

– Хорошо, Паша, – вмешиваюсь я, для уверенности упираясь карандашом в стол. – А вот бомжи? Бомжи, например? Которые в метро спят?

– Они потому и спят, что метро взрывают постоянно, – неожиданно вмешивается Тангенс. – Это их дом и есть. Они его защищают. Разве не ясно?

– Боюсь, – говорю, – что даже слишком. Пронзительно ясно, прояснено. Свежий воздух глотками из форточки, живая вода.

– Дом. Квартал. Улица. Где кончается Родина? – испытывает Алекс Пашу.

– Не знаю, – говорит Паша неуверенно. – Там, где не видно… Где мы детям гулять не разрешаем…

Ни один разговор не дает нам сделать выводов. Все опровергается, переворачивается, как песочные часы.

28

Информация в наше время просачивается быстро и без затей. На следующий день мы уже любуемся по Пятому каналу на выступление небезызвестного Генриха Эдирбаджета, того самого, у которого в голове застряло пять серебряных пуль и который лоббировал повышение пошлин на алюминиевую банку.

– Что это такое! – распространяется Эдирбаджет в телевизоре, поправляя налипшую на лоб глазурованную прядь. – Безобразие! Если ты обогнал свое время – умри и подожди в виде души!

– Кого вы имеете в виду? – подхалимски интересуется наш бывший сотрудник Вайс, которого за его связи взяли в телевизор.

– Я, конечно же, имею в виду этих господ из «Эроса и Фемиса»! – Эдирбаджет капризно топает башмаком. – Они… ужасные, ужасные! – голос экс-министра дает петуха. – Они строят дома на песке… на воде… на варенье! Они вызывающе используют новые технологии и сбивают цены на недвижимость, как сливки в масло!

– Вы хотите сказать «взбивают» или «вздувают»? – осторожно уточняет связанный Вайс. – Что делается с ценами: они идут вверх или вниз?

Эдирбаджет думает недолго:

– Вверх или вниз, но всегда направо! Вы можете увидеть эту динамику, если посмотрите на мой график.

Графики господина Эдирбаджета. Мне страшно становится, когда я смотрю на эти графики. Сам я не большой любитель чертить схемы. Даже когда я писал статьи, для которых были нужны доли прибыли и рынка, в процентах и в рублях, я никогда не звонил в пресс-службы, чтобы их узнать. В пресс-службах сидят сплошные вруны. Я рисовал график сам, из головы; выходило проще и точней. Тоще и прочней.

– Они сепаратисты! – выдает Эдирбаджет. – Они хотят ввести в своем доме собственную армию и уже ввели собственные сRe: дства массовой информации, а также бюджет, который используют на беззаконные цели!

(Тангенс за компьютером пригибается.)

– Они ездят на вызывающе дорогих машинах, таких как «ламборджини» и «майбах»! Они делают себе… – Эдирбаджет несколько секунд сверлит нас своими вакуумными глазами, – …навороченный тюнинг!

– Это ужасно, ужасно! – пародируя Эдирбаджета, верещу я прямо ему в лицо, поставив голову на руки. – Ты ничего с нами не сделаешь, сумасшедшая фашистская обезьяна. У тебя ничего не выйдет.

28

Снег, солнечный день, яичница на черной сковороде. Сашка цепляет вилкой кружок сардельки и говорит, обводя взглядом нашу новую кухню:

– Здесь можно шары катать.

– Да-а! – поддерживаю я. – Круглое тело катится, а квадратное тащится.

Шестнадцатый этаж. В окне – выцветшие снежные поля, внизу заводы, небесные слои (желток, белок) перемешивает-перемещает сухой ветер. Небо бело. Три часа. Капли горячего масла подпрыгивают на сковороде. Пока мы варим сардельки, кастрюля впитывает часть воды.

– Александр Александрович просил тебя прийти познакомиться, – говорю я. – Его заинтересовал шрифт «Эрос и Фемис».

– Но ведь его придумала не я, а этот ваш Дмитрий Михайлович.

– Он придумал почерк, – возражаю я. – Почерк и шрифт – немного разные вещи. И потом, ему могут понадобиться и какие-нибудь другие варианты этого шрифта.

– Окей, – говорит Сашка. – А ты не пожалеешь?

Александра, Александра, этот город наш с тобою, стали мы его судьбою, ты вглядись в его лицо. Повнимательней.

– Я хочу сделать строительный магазин, – говорит ААА+ Сашке. – Все для ремонта. Там же можно будет купить и квартиру. Представляете? Офисы агентства недвижимости, здесь же – юридическое оформление договоров. Большущий ангар. Поэтому мне нужны дизайнеры.

Я впервые об этом слышу. ААА+ множит сущности с необыкновенной легкостью. Все происходит так, как он говорит. Он скажет – и все послушно происходит.

– Воблер – это когда реклама свисает сверху, – разъясняет ААА+. – Свисает, как китайские колокольчики. Карусель: олени, медведи. Самолетики из баранок. И у каждого в руках рыба. Карусель – это всегда немножко ретро. Или, может быть, три… триграммы? Триопли? Триггеры? Как это называется – эти рекламные щиты, на которых сменяются три разные картинки? На них бывает такое время «между собакой и волком», когда одна картинка накладывается на другую. Вы хотели бы этим заниматься, Александра?

– Да-а, – тянет Саша, тараща глазищи на чертеж из ниток посредине кабинета. – Хотела бы!

ААА+ стряхивает пепел. Компьютеры мерцают. В золотых зеркалах сон.

– Я бы хотел строить дом из букв, – говорит ААА+. – Из шрифтов. Это было бы интересно. В сущности, этим мы и занимаемся, но недостаточно. Буквы в строительстве недостаточно осязаемы и с точки зрения информации – почти не играют. Я не люблю барочную избыточность. А вы, Александра?

Сашка тоже не любит барочную избыточность. Я часто чувствую, что и меня-то ей иногда слишком много. Я утомляю ее, словно праздник. Все-таки, как я ни стараюсь видеть только черно-белые сны, мне никак не удается окончательно. А Арефьева всегда мало. Его всегда хочется еще. Как сахарной ваты. Как Тангенсу – виртуальных денег, которые он делает из воздуха и на ветер же выбрасывает.

Саша показывает ААА+ матрешку собственного изобретения:

– Яблоко, – показывает она, – в нем – лимон, в нем – персик. В самом нутре – ягоды.

– Арбуз, – предлагает ААА+. – И пусть все это будет ярких флюоресцентных цветов.

– Эстетика склада, – говорит Сашка. – Яркие пятна. Чем ярче, чем больше всего на свете, тем все серее и незаметнее из космоса.

– Разрисуем, – подмигивает Арефьев, – и можно смывать: нам этот город больше не понадобится.

Медленно поворачивается дверь, поскрипывая; небо, разведенное розовой водицей, переливается через край; тишина дрожит, как застывший холодец. Мороз затаился в дровах, в замках амбаров. День не кончается, снег скрипит все крепче: круц! курц! цифр!

27

Едем с Сашкой в метро. Нам весело, метро полупустое. Мы развлекаемся тем, что пытаемся отгадать, сколько лет пассажирам – тем или иным. Вон отражается в темном стекле молодой человек с морщиной через весь лоб. Морщина всего одна, как ров или траншея. Там одна мысль, тайная и глубокая. Какая-то неправильность.

Поезд, грохоча, пролетает пустые станции. Темнеет, как в грозу. Фонари движутся навстречу.

– А интересно, – Саша мечтательно, – сколько лет Арефьеву?

– Нисколько. Это более высокий уровень абстракции, – отвечаю я бездумно.

Мне что-то не нравится в ее вопросе, вот только что? Действительно, сколько лет ААА+? Он пересушен до состояния пламени. Или сухого льда. При таком полном отсутствии влажности…

– Наверное, он старик, хоть и выглядит на двадцать семь лет, – говорю я.

– Его руки порхают, как птицы. На кончиках пальцев у него загораются разноцветные огоньки, – мечтает Саша.

Такое впечатление, что снаружи ночь. Но там оказывается высокий, молодой день. Взгляд с непривычки останавливается на мелочах: вот покрашенная рыжей краской крышка люка, вот девочка ест пирожное, вот нищая старуха сидит на земле, а перед ней разложены переходники и розетки на продажу. Сияет все: тазы, медали, гонги и караулы на реке повыше.

– Другой уровень абстракции! – восхищенно озирается Саша.

И я понимаю, что она влюбилась в ААА+.

Не знаю, впрочем. Как-то само все это вышло. Никогда не спрашивал. Никогда не анализировали. Никогда не обсуждали. Чего мы хотим? Куда идем? Что мы за люди? Кто все это устроил? Слово «судьба» тут не подходит. Слово «любовь» тоже.

Это что-то другое.

Незаметное, самое незаметное, неотличимое, простое, случайное. Надвигающееся. Может быть, а может, и нет. Неопределенность… нет.

Безразличие?

28

– Тук-тук! – говорит Дмитрий Михайлович и входит. – Я принес вам политический обзор!

Он приносит свой обзор в наглухо закрытом железном контейнере, творит себе кресло из света, устраивается поудобнее, курит наши сигареты без никотина и смол, пьет нашу «Бонакву», разглагольствует, читает газеты, смотрит телевизор и делает выводы, напевая песню:

Най иншi шукають на вербах грушок

В Мюнхени, в Парижi в Торонтi…

Мене ж Бог боронит вiд хибнiх думок…

Из дому я а ни на крок…

Я читаю.

– Что это такое? – тычу в его идеально сплетенную вязь. – Это же ксенофобия. Вы что, правда так думаете?

– А вы смотрите неправильно, – довольно ухает Дмитрий Михайлович. – А вы поверните наоборот.

Меня долго уговаривать не надо: кручу так и сяк, на девяносто градусов и на сорок пять (по диагонали текст наполнен особенно изящным смыслом) и переворачиваю лист – читаю отражение в зеркале. Всюду разные мнения. Ай да Дмитрий Михайлович! Идеальный политический обозреватель.

Конечно, он мог бы быть и посимпатичнее. Женину кофту, например, мог бы на себя и не надевать; опять же, если пузо, это еще не значит, что надо натягивать штаны аж под мышки. А по правде говоря, из него давно сыплется песок; но он, по крайней мере, всегда сух. Зато Дмитрий Михайлович может срезонировать (сдетонировать) с любым событием так, что не просто пишет, как дело было, а преувеличивает раз в сто, и вообще может предсказывать будущее на целых пять секунд вперед.

И вдруг Дмитрий Михайлович, не сводя глаз с экрана, закрывает рот рукой и потрясенно произносит:

– Петр!.. Петр!.. Посмотрите!.. Это же конец света!

Тангенс быстро прибавляет звук; мы с Алексом тревожно вглядываемся в экран. Вроде ничего особенного: прогноз погоды на неделю.

– Посмотрите!.. Конец света!.. – прихватывается за сердце Дмитрий Михайлович.

– Успокойтесь, – осторожно советует Алекс, – никакого конца света я не вижу. Ну, циклон. Ну, антициклон. Ничего особенного.

– Нет! – Дмитрий Михайлович мотает головой. – Нет! Вы не понимаете! Не чувствуете. В воздухе… – он принюхивается. – Что-то есть. Я нутром чую… Нутром.

29

У нас большой праздник. Теперь у нас есть дом-побратим.

Этот дом находится в городе Тайбэй. Его построил ученик того же архитектора, у которого учился ААА+.

Автор побратима, инженер и архитектор Коркор Абабба, громогласный, как свое имя, толпится в дверях кабинета и выпучивает глаза на разные лады. Чертеж из ниток парит в лучах света. Легким движением руки Арефьев передергивает нитки и меняет один чертеж на другой. Опля! – и видны не черные, а белые нитки.

– А помнишь, – спрашивает Арефьев, – как…

– О-о! – смеется Абабба и хлопает себя по животу.

Абабба смеется так заразительно, что другим в этот момент как будто запрещается не смеяться: прыскаю не только я, не только Тангенс, но и Алекс, и Сашка, и Федор Мисько, и все хлопают в ладоши.

Абабба резко переменяет тон и глядит на свой живот:

– Я жи-ирный, – печально стонет он и бросает на нас уморительно трагические взгляды. – Я жи-ирный, да-а?

Акцент у Абаббы напевный, а сам он все время колышется и пританцовывает, не стоит на одном месте, как и ААА+. Сразу видно, что Абабба тоже гений.

– Вы не жирный, вы корпулентный, – утешает его Саша.

– Корпулентный! Кор-кор-пулентный! – подтверждает Коркор Абабба патетически.

– А теперь осмотрим объект, – говорит Арефьев так тихо, что его слышат абсолютно все, даже те, кто не поместился в кабинете.

На календаре – понедельник. Какие праздники в понедельник? Коркор приехал вчера и провел здесь прекрасный вечер: пешком по мосту через Неву, стеклянные черные воды, аккуратно вырезанные круглые полыньи, подсвеченная вышка и Кантемировский мост. Абабба в рубахе, от него приятно пахнет; с сумкой, в прочных крупных ботинках (как орехи), он тонет в облаке удовольствия, его ублажают. ААА+ сияет светло-серым алюминием.

Мы погружаемся в автобус (поднимается ветер, по небу быстро-быстро мчатся облака) и едем на объект – то есть к себе домой. Руководство компании «Эрос и Фемис» во главе с Арефьевым – на заднем сиденье, поит гостя коньяками.

– Мы больше не можем строить дома из алюминиевых банок, – доносится до меня голос Арефьева.

– Почему? – изумляется Коркор Абабба.

– Да потому, что пошлины опять повысили, – разъясняет ААА+. – Причем только для нас. Приняли новый закон: алюминиевая банка для строительства – на сорок процентов дороже.

Эдирбаджет, догадываюсь я. Эдирбаджет спелся с пивоваром Амуром Уваровым. Ему пошлину понизили, а нам – повысили.

– Теперь, – продолжает ААА+ как ни в чем не бывало, – мы будем строить дома из яичной скорлупы. И вообще… из яиц.

– А-а! Эта мысль приходила, приходила мне в голову, Александр! И ты знаешь, у меня уже есть некоторые предварительные расчеты.

– У меня тоже, – хохочет ААА+. – Ты представляешь?

Даже нам с Сашкой на переднем сиденье слышно, как они дружно ахают и наливают себе еще. Им приходят в голову одни и те же мысли. Они братья по разуму. Сашка отвернулась к окну и смотрит туда не отрываясь.

– Сашк! – зову я ее, хотя сам не понимаю для чего. – Саша, все хорошо?

Она не отвечает. Помогите. Она не отвечает.

– Саша! – я хватаю ее за плечо и начинаю часто-часто махать рукой перед ее бледным лицом. – Ты в порядке?

Сашка поворачивается ко мне. Очень бледная. Веки совершенно синие. Ужасный вид. Губы белые.

– Ужасно не люблю, – монотонно произносит она, – когда так делают. Машут рукой перед лицом. Терпеть не могу.

Сашка сидит рядом, но ее голос наплывает издалека, как облачко дыма на морозе при ветре.

– Извини, – я теряюсь.

Что говорить? Что говорить? За окном мелькают дома, дома, все дома и дома. Вот дом Лидваля. Это очень известный дом. Он во всех учебниках по архитектуре. Северный модерн. ААА+ рассказывал: его тоже начинали строить сверху вниз. Точнее, не сверху, а снаружи, с оболочки. Сначала сделали украшения: всех этих пауков, которые плетут балконы из паутины, бабочек, рысей, сов, северных оленей. Потом поселили туда людей. Они просто поселились там, и дальше формировали пространство сами. Голосом приподнимали потолки, раздвигали стены, делали все так, как им было удобно. Почему во дворе так много места? Сначала выстроили образ, душу, а потом наросло все, что внутри.

– Саша, ты не должна на этом зацикливаться.

– А почему? Почему я не могу зациклиться на том, на чем…

– Потому что это бессмысленно. Его нет на самом деле. Арефьева твоего. Он не человек. Он миф. Ты видела, чтобы он куда-нибудь шел, как люди? Нет! Он передвигается… кадрами! Он тает в воздухе и мгновенно появляется рядом или далеко!.. Пойми, – доказываю я шепотом в тонкое Сашино ухо над вязаным горлом свитера, – пойми ты, это не потому, что я ревную и всякие такие глупости. Просто это – абсолютно безнадежно. Понимаешь? Понимаешь?

Я хочу до нее достучаться. Вот уже неделю мы спим отдельно и видим разные сны. Без Сашки я не могу видеть черно-белых снов; я вижу отвратительно цветные, безвкусные, кислотных цветов, эти сны режут мне глаза. Вот уже неделю у меня болит голова, с перерывами, но все сильнее, чаще и дольше. Вот уже неделю меня потряхивает, как холодильник, и так же подмораживает, но не так, как при высокой температуре, а скорее – как при страхе или волнении. Собственно, это и есть страх. Мир становится неудобным. Из него хочется убежать, но бежать некуда. Предметы и расстояния ведут себя произвольным образом. Правое исподволь кажется левым, свет падает с другой стороны. Мне мерещится запах горелой резины, или кирпичей, или сосисок, или мяты. Крепчая, он носится и усиливается всюду, где бы я ни был. Голова при этом то тлеет слабо, как лампочка вполнакала, а то начинает «взлетать», как самолет, возвышая тон и непрерывно гудя…

Без Сашки я забываю, что я Диодоро. И почему я стал так зависим? Как, когда, незаметно? Я думал, что не люблю ее. Встречаюсь – просто встречаюсь. Просто. Как? Что произошло?

Перед глазами мелькают вереницей, не уставая: станции метро, облака, торопятся мимо машины, ветра, знаки зодиака и дорожные знаки, магазины, коробочки, сюрпризы, рожки для флагов, рекламы, вертящиеся кирпичи; вот мы наконец вылетаем на мост, у-у-ух! – как в лифте! – хохочет Коркор Абабба на заднем сиденье – спускаемся с него и залихватски тормозим у Нашего Дома.

30

На огромном автобусе, сером с яркими красными полосами; мы вылезаем, толпа жителей, все лица знакомы мне, все – радостные; стайкой у левого фланга – сухая смесь, завтраки, памперсы, что-то не разберу – кажется, что они стоят далеко.

– Алекс, кто это?

– А вон флаг Нашего Дома, – разъясняет кто-то сзади.

Восторженные возгласы Коркора Абаббы, хлопанье по коленкам – народ расступается. Как итальянский оперный герцог.

– Это фээсбэшники, – говорит Алекс за спиной. – Я уже поговорил. Интересный разговор получился.

Компания парней сзади потрясает бубнами и флагом Дома. Не иначе – работа Дмитрия Михайловича, он у нас прямо-таки президент, нечего и говорить, что все надписи вокруг выполнены шрифтом «Эрос и Фемис».

– …Петра Бармалеева, редактора журнала «Северная столица», самого прибыльного среди печатных изданий города!

– Вау! – кричу я, взлетая на трибуну и растопыривая пальцы. – Это миг моего торжества! Вы не дадите себя обмануть! Вы – самые умные, самые честные, самые классные! Спасибо!

– Хочу добавить, – дополняет ААА+, – что журнал «Северная столица» покупают не только жители нашего дома и их родственники, но и совершенно, казалось бы, не имеющие отношения к Дому люди. Так что… растем, растем! Хочу особо отметить благотворительную и организаторскую деятельность Алекса, которого вы все знаете и который знает вас…

Тут начинается что-то невообразимое. Кто-то принимается рыдать. Несколько человек в волнении рвутся на сцену. Алекс в картинном смущении прячется за спину ААА+ и вопит оттуда в микрофон:

– Спасибо! Спасибо… Спасите!!!

– … а также директора зарегистрированной на прошлой неделе инвестиционной компании «Сизиф» Константина Тангенса, которого отныне мы будем называть КоТангенсом! – хвалит с трибуны Александр Александрович.

Тангенс взбирается на сцену, вбирает голову в плечи и корчит препротивнейшую рожу; жители дома взрываются хохотом и аплодисментами, кто-то сзади кричит: «Снимай шорты с Раечки!»

– … и представить вам моего собрата, моего побратима, моего однокурсника – Абаббу Коркора!

– Он всех переворачивает с ног на голову, – вполголоса замечает Тангенс, проталкиваясь обратно ко мне.

Движения Коркора Абаббы легки и непредсказуемы. Он так долго выбирается на трибуну и осваивается с микрофоном, что я начинаю подозревать, что он не вполне трезв.

– Э-ээ… Господа! – говорит Абабба на чистом русском языке. – То, что вы делаете, – это просто замечательно… Лля, да это просто охренительно!

Приглашенные прорабы разевают рты и перешептываются. ААА+ слегка улыбается, но ясно, что и он взволнован.

А Абабба закидывает голову ввысь, туда, где взвесь снега легкими косыми линиями перечеркивает пространство, туда, где в сером широком небе разливается свет, – и продолжает размеренно и внушительно, совладав с микрофоном:

– Да, мы делаем новое… мы экспериментируем… и мы рискуем. Не бывает осознанного риска. Не бывает – разумного. Ибо мы имеем дело не с тем, что существует… но лишь с тем, что вечно наступает… вечно приходит, как гроза… Они! – восклицает Абабба, расходясь. – Они не хотят видеть этого! – он разводит руками в непонимании. – Им кажется, что это просто неважно! Они думают, что им нужно правильное знание, и не понимают, что им нужна – ошибка… «Мы знаем о будущем!» – хохочет Абабба. – Это – бывает, я вас спрашиваю? Не бывает! Мы не можем… знать… о будущем! Какую ценность имеет это знание? Никакой! Между тем как знание об ошибке позволяет если не извлекать прибыль, то сохранить деньги… Почему же они не хотят признавать своих ошибок? – с утроенным азартом вопит Абабба, вглядываясь в толпу. – Почему… они… так, а? Да я вам скажу! – Им просто… все равно! Им наплевать на все, кроме себя самих! «Я хочу, я получаю прибыль, я рискую, я принимаю решение!» «Я, я, я!» – им наплевать на то, что делается… что случается… what does advent…

Покачнувшись, Абабба цепляется за микрофон, балансируя, – ААА+ слегка поддерживает его силы.

– Нам– не все равно, – продолжает Абабба. – Тут принимаем решение не мы. – Абабба указывает куда-то круто вверх и вправо, не совсем в небо, а скорее на строящийся дом. – Прибыль можно получать и в другом месте. Можно делать и не совсем то, что нужно. Можно, я вам скажу, делать и совсем то, что не нужно… то, что совсем не нужно… Но мне не все равно! Мне – не все равно! – заключает Абабба.

Он дергает микрофон на себя и неожиданно улыбается.

– Когда певцы тренируют голос, – шепотом говорю я, наклоняясь к Сашке, – они поют на свечу, стараясь, чтобы пламя не колебалось. У них внутри стоит столб воздуха, и они диафрагмой держат его так, чтобы дыхание выходило понемножку. А когда певцы целуются – знаешь про сообщающиеся сосуды? – я шепчу все это Сашке на ухо, стоя сзади, в трех сантиметрах от ее затылка. – Воздух перетекает из одного певца в другого… то есть в певицу… Это такое же устройство, как в барометре, который измеряет атмосферный столб…

– Какая фигня, – вдруг зло говорит Сашка, обернувшись ко мне.

Пивные этикетки мокнут в лужах синим золотом. Фонари загораются за Невой. Кто-то летает над детской площадкой, весь начиненный взрывчаткой. Тишина, вороватая птица, над городом. Глухим покоем, безмолвной ложью. Солнце мутное уже чуть теплится.

Народ понемногу расходится, автобус стоит под парами. Абабба окружен желающими получить автограф. Шум и гам.

– Петр, – Арефьев зовет меня, стоя в сторонке. – Приблизься на пять секунд.

У него как-то получается всегда находиться в одиночестве. Я уверен, что у Арефьева, скорее всего, есть жена и дети; и уж точно – множество друзей и подчиненных. И все равно он всегда один. Как девственно чистый лист ватмана, неиспробованный, неподписанный. Всегда в проекте.

– Да? – я приближаюсь.

– Сегодня очень важный день, – говорит Александр Александрович небрежно. – Дело в том, что вашему редактору начали доверять мои друзья.

– Передавайте мои поздравления, – вполне искренне говорю я.

ААА+ делает небольшую паузу и явно намеревается сказать что-то еще, но не успевает. Его окликают, и он прощается со мной; я же плетусь к нашему подъезду.

Мне сильно не по себе. Жар плотным облаком стоит вокруг меня, все кажется нереальным, перекошенным. То вдруг серая каменная глыба наваливается, раздирая мне рот, то ком теста вязнет на зубах, то какая-то свеча толсто и жирно прочерчивается перед глазами или вертлявой ниткой просвечивает в скважинах. Низкое и мутное, белобородое небо отвратительной белой сметаной вливается прямо в легкие.

31

Я глажу блестящие Сашины волосы, стрижку и челку, я вижу ее глаза вверх дном, и брови улыбаются мне. Никогда не было таких разговоров.

– Саша, если ты хочешь уйти…

– Нет, – говорит Саша безучастно.

– А что тогда?

Саша молчит. Она сама не понимает, что чувствует.

– Тебе было бы хорошо без меня?

– Нет.

– А с Арефьевым?

– Не знаю.

Лицо у Саши отрешенное, безутешное. Если бы я сейчас начал злиться, я был бы идиотом.

Сейчас я скажу что-нибудь бессмысленное:

– Но мы ведь вместе уже целый год.

Год! Год. По лицу Саши вижу, что один год ничего не значит. И много лет значат не больше, чем один. На что ни умножай нуль, будет нуль. Год: две сессии, весна, лето, осень, зима и вновь наступающая весна. Саша лежит, закинув голову, у меня на коленях. Кажется, ей не так уж и плохо. Ей отчасти и хорошо. Лирическая, медитативная тоска. Ее душе не надо никаких решений. Она вдается в свое состояние.

За окном понемногу начинается дождь со снегом. Все кругом странно и нехорошо подробно, все мелочи лезут в глаза.

– Понимаешь, – веду разговор я, – для некоторых вещей нужно потрудиться. Постараться. Нужно что-то выстраивать. Дом можно построить из чего угодно.

– Даже из дерьма, – говорит Саша, глядя перед собой. – В Казахстане строят дома из дерьма. Ты это знал?

– Ну, наверное, оно уже сухое, когда из него строят, – говорю я. – Оно высохшее, испарившееся, я правильно понимаю? А у нас – вон какая погода хреновая.

Любуюсь и гадаю, чего больше в ее молчании: смятения или равнодушия. А раньше ведь все было прозрачно, любой вздох. Саша так и лежит неподвижно, закинув руки за голову. Что я сейчас сделаю? – осеняет меня.

– Не надо, – слабо сопротивляется Саша.

32

Ночью мне наконец снится черно-белый сон.

Мне снится, что я, Диодоро балансирующий, взбираюсь все выше и выше по лестнице, дымчатой, кружевной, с огромными окнами, спиралью по стене, в белом тумане. Далеко внизу зияет клетчатый каменный круг. Чем выше я взбираюсь, тем круче ступеньки, тем туманнее, тем больше сгущается печаль. Несмотря на дымку, я вижу, что на всех дверях печати. Только на самой последней двери печати нет, и это наша дверь. Распахнутая дверь ждет меня, а за дверью – там – что-то ужасное, что-то нестерпимое, и я не хочу это видеть, но меня что-то тащит.

Белесый неверный сумрак. Нет ни ветра, ни дыхания, ни у зыбкой земли, ни в глухом небе. Не ходи туда. Не ходи туда. Там худо. Подозрительные запахи поднимаются по гибким трубам, в тишине шевелятся гады. Так водолаз, заплывший на глубину, по ошибке, думая, что движется к поверхности, плывет в толще воды ко дну, к гибели. Кто здесь присутствует незримо? Что пришло незаметно? Что больше нельзя назвать? Какая это сущность стремилась-стремилась да и стала бытием? Что это там, посреди комнаты, в полуметре от пола?..

…Жила-была маленькая девочка Саша, коротко стриженная, так почему же вверх от ее головы тянется к потолку длинная русая коса, толстая коса, ужасно длинная и гибкая, как веревка…

– А-а-а! – кричу я от ужаса и просыпаюсь.

– Что такое? – бормочет одуревшая Сашка, рывком садясь, – сна ни в одном глазу.

Несколько раз дергаю за цепочку, но ночник не включается. За окнами – темнота и грохот, как в жерле пушки, зимняя гроза. Голова у меня раскалывается. Причем именно в том месте, где я три месяца назад просверлил в ней дырку.

– Бллин, я, кажется, заболел, – хочу сказать я.

К горлу вдруг подкатывает такая тошнота, что я вскакиваю, несусь в туалет – черт, свет не горит! – и сую голову в унитаз. Мир пузырится, слоится, по нему идет зыбь и рябь, все сбоит. Сердце колотится, я мокрый, как мышь.

– Электричества нет! – кричит Сашка где-то в недрах комнаты. – Там снаружи…

В комнате стартует мобильник, и тут же, через четверть секунды, Сашкин кромешный вопль раздирает мне диафрагму.

– И-и-и! – визжит она. – Петя, иди сюда скорее! Там конец света!..

Воды тоже нет. Прижимая полотенце к лицу, бросаюсь в комнату.

– Просыпайся! – орет Тангенс. – Глянь в окно быстрее!!

– Что вы все, сговорились со своим окном?! – взрываюсь я и, заграбастав в объятия обмершую от ужаса Сашку, выглядываю наружу.

Там, внизу, плещется море. Балтика, пенится и бурлит, языками лижет небо, вишневый коктейль для вечеринок, три века трясли в шейкере… шкряп-ссс… и оп-сля-а-а-ааа! Сухие завтраки размокли. Город погас. Редкие огни рыжими пятнами просвечивают пушечный мрак. Дамба, успеваю я подумать. Дамба, ждамба, дожидамба. Дмитрий Михайлович предупреждал позавчера. Послезавтра. Когда вода захлестнет Пулковские высоты… Ну, до этого не дойдет… не должно…

– Все потекло, – хрипит Тангенс в мобиле, – такой полив, хорошо, я закрыться успел по евродоллару, у меня там УПС стоит, такой полив, ты что, вообще, я впервые такое, а по йене я стоял на продажу…

– Первые этажи! – скачу по комнате, впрыгивая в брюки и ботинки, Сашка подает майку, куртку.

– Алекс там у себя уже… Вроде вода пока не дошла… Там, прикинь, окна в первых этажах действительно герметичные оказались… только в форточки… Арефьев не гнал, оказывается… фундамент по спецтехнологии… я не знаю, конечно, до каких пор он может… и если дом на хрен не опрокинется…

– А сам-то он где?

– Хрен знает где! – оглушительно вопит Тангенс. – Мобильник недоступен! Они с Абаббой в сауну собирались!

– Сиди здесь! – говорю Сашке (сидит в одеяле, глаза вытаращены) и захлопываю дверь.

33

На лестнице холодно и тоже кромешная тьма, дымом не пахнет. Лифты заблокированы. Шум и рев воды там, внизу. Обрушиваюсь вниз на ощупь – через пять ступенек, грохочу, заносит на поворотах. На уровне десятого этажа врезаюсь в гущу народа: поднимаются со свечками, как в крестный ход, с сумками, с бутылками пресной воды, сонными детьми, котами, лимонными деревьями; отблески на листьях и лицах.

– Не ходите туда, Петр! – машут руками.

– Вода уже дошла?

– Да! Нет! Не знаем! – сыплются ответы. – А где Арефьев? А что нам делать?

– Собираемся в вестибюле на двадцать втором этаже, – надрываюсь я. – По нашим расчетам, вода до двадцать второго этажа дойти не должна. Там имеется запас продовольствия и автономный электрогенератор. Не создавать паники. Все будет хорошо.

Доскакав до седьмого этажа, вдруг – как вкопанный: двадцать два этажа наш дом имеет лишь в самом высоком месте, и это наш, третий подъезд. Первый подъезд – девять этажей, второй – пятнадцать, четвертый – тринадцать, пятый – всего семь.

– Тангенс, – кричу в мобильник. – Я идиот. Пятый и первый подъезды.

– Давай быстрее, тут уже заливать начинает! – орет Тангенс и выключается.

Смотрю на дисплей и не вижу ни одной черточки. Иначе говоря, мобильник ни хрена не ловит.

– Бллялох, – кляну я себя за свою глупость и бросаюсь наверх.

Но подниматься труднее, чем спускаться. На двенадцатый этаж я взбегаю еще без усилий, обгоняя ангельское восхождение со свечами; на пятнадцатом замедляю шаг; к двадцатому хватаю ртом воздух. На площадке двадцатого этажа стоит Любовь, та самая, которую испортил квартирный вопрос и спас квартирный ответ. Любовь в ночной рубашке.

– А чего случилось? – вопрошает она испуганно-кокетливо. – А чего такое все кричат? – Любовь позевывает.

– Все в порядке, – успокаиваю. – Все нормально. Небольшое наводнение, но до вас оно не дойдет.

– Точно не дойдет? – тревожно уточняет Любовь.

– Можете идти досыпать, – я с новыми силами бросаюсь наверх.

34

Ветер на крыше бешеный, пригибаюсь, как соратники Петра на берегу Залива. Небо все в черных провалах и пятнах, залитое водой, как лобовое стекло машины в ливень. Справа, там, – да – телевизионная вышка, та, что у Кантемировского моста, – пучки света прорывают темноту, – острые шпили, глыбы – все уходит в мутную мглу.

Пригибаясь и хватаясь руками за крышу, подбираюсь к лестнице, ведущей на уровень четвертого подъезда, того, в котором тринадцать этажей. Что б мне взять с собой перчатки! Семь этажей вниз. Теперь я вижу ту, которая внизу. Ту, которая когда-то называлась Невой. Еще три этажа вниз. Куда страшнее смотреть, на воду или в небо? Там, в небе, кто-то поставил кривое зеркало, и вон он я, карабкаюсь в черную высь, повисая вверх ногами на ступеньках.

Жители пятого подъезда уже высыпают на крышу. Гражданское общество напугано, лица перекошенные, многие почти не одеты. Кажется, кто-то все-таки умудрился не успеть.

– Централизованно! – надрываюсь я, перекрикивая рев близкой стихии. – Организованно! Лезем по лестнице наверх! Не все сразу, лестница может не выдержать!! Убедитесь, что никто не остался неохваченным!!

– Вроде всех разбудили! – Паша, юный отец четверых детей, машет мне из толпы.

Балтика внизу все прибывает, но ветер, кажется, начинает ослабевать. По крайней мере, теперь я различаю в нем порывы – что-то вроде вдохов и выдохов. Ощупываю дырку в голове: ноет, но уже почти не болит. Изо рта у меня тем временем вырываются громкие вопли:

– Осторожно! Аккуратно. Не-то-ропим-ся, не-за-держи-ваем-ся!! Детей и женщин вперед!

Я лезу последним. На промежуточном уровне мы отдыхаем перед броском на семь этажей. Не всякий способен взобраться вверх по лестнице на двадцать с лишним метров. В этот момент из люка на крыше начинают вылезать жители четвертого подъезда.

– Саша, – говорю я. – Я же сказал тебе сидеть дома.

– У кого – дома? – переспрашивает Саша очень тихо, и на лице у нее появляется выражение, которого я прежде никогда не видел.

Мы лезем дальше. У меня на спине болтается привязанная старуха Шапокляк, несознательный член гражданского общества; она матерится, причитает и впивается кривыми зубами мне в загривок. Если она отгрызет мне голову, я не смогу гарантировать ее безопасность. В какой-то детской сказке была похожая сцена. Отблесками молний горит глубокое сырое море, блестит нефтью и рыбой, раздувается, расплескивает жидкий огонь, слепит глаза. Было бы невозможно на него смотреть, если бы не ночь за нами.

35

Алекс вывел народ из первого подъезда, во втором управился Дмитрий Михайлович, в третьем – Тангенс. Как выяснилось впоследствии, спаслись все до единого человека.

Жители Дома собрались на двадцать втором этаже. Опреснитель воды; электрический генератор; медикаменты и запасы продуктов; несколько сотовых телефонов ловит, к ним сразу выстроились очереди. Гул, то умиротворенный, то тревожный, как в аэропорту: у подавляющего большинства в городе родственники. Женщины доят кофейный автомат. На пластиковые стулья навалены пуховики. В сотый раз думаю, как это хорошо, что мать нянчит внучку в Германии. Мать Алекса где-то здесь поблизости. Тангенс пытается дозвониться до своих. Все пытаются дозвониться.

Пять утра. Имбирный чай, ментоловые конфетки (третья пачка), халявно разваренный плов с горчицей и соевым соусом. Кухня народов мира.

На нашем большом экране, удачно встроенном в одну из плоских поверхностей стены, появляется заставка новостей. В такое время новостей обычно не бывает. Заставка у российских новостей на всех каналах такая, чтобы после нее было уместно помещать информацию любого градуса жути. А может быть, наоборот: драматическая заставка провоцирует наводнения и терроризм. Впрочем, эта мысль тоже не нова.

– Сегодня в три часа пятнадцать минут по московскому времени, – стартует с места ведущий, в ужасе тараща на нас сонные глаза. – Четырнадцать метров выше номинала… простите, ординара…

Ему хочется сказать: «Представляете!» и «какой!» и прочие естественные, уместные банальности, а надо талдычить наспех составленный текст. Ему хочется спать. Мне хочется спать. Мне хочется завершить эти бессмысленные (как сказал бы наш редактор) блуждания. Может быть, мне продолжает сниться сон. Может быть, я наконец, проснусь и пойду в другую сторону. Саша дрыхнет, прикорнув на диванчике, а я смотрю на нее болезненно и безучастно. Все девушки хотят замуж: ни одна из девушек не хочет замуж. Руки от лазанья по лестницам – в хлам. Постоянно лижу ладошки, язык уже пересох. Похоже, я все-таки болен, и конец света тут ни при чем.

– Как ты думаешь, где сейчас Арефьев? – спрашивает Алекс.

– По идее, с ним ничего не должно случиться. По крайней мере, ничего необычного.

– Бллин, – говорит Алекс, – ну как это все некстати.

– Сведений о жертвах и разрушениях пока не поступало…

И тут Алекс взрывается.

– Не поступало? – переспрашивает он у ведущего. – Не поступало к тебе, сволочь? Так сейчас поступит.

Алекс хватает «Желтые страницы города Москвы» и принимается яростно листать. Жмет на педаль газа.

– Алекс, опомнись, – говорю я. – Алекс, ты ведь обещал писать только о новостях, непосредственно касающихся нашего Дома. А тебя опять тянет в политику. Где Арефьев, все-таки неизвестно, а без него тебя…

– В политику! – рычит Алекс уже на меня, отшвыривая «Желтые страницы». – А эта новость что, не касается нашего Дома? Да мы одни во всем городе знали!.. Да мы одни спасаем людей!.. Да только у нас система предусматривает!.. В политику!..

Вот тут-то и выясняется, кто из нас настоящий скандальный журналист – Алекс. Всегда оказаться над эпицентром. Никто и не сомневался.

– В Швеции началась срочная эвакуация жителей из прибрежных районов. По прогнозам синоптиков, волна достигнет берегов Скандинавии примерно через три с половиной…

Валяйте, думаю я, поднимаясь на крышу. Не хочу, не могу, не буду, не желаю говорить. Я и так сногдоголовывалян в этом. Это называется denial of service – перегрузка, отказ обслуживать многочисленные операции. До отказа. Мозги плавятся, пересыхает душа, все мелеет, замыливается, замусоривается, больше ничего сделать невозможно. Будешь пытаться вдохнуть в себя этот мир, но он откажется входить в тебя. Ты думал, что все это ерунда, но твоя душа так не думала. Оказывается, она воспринимала происходящее серьезнее, чем ты. И вот теперь, когда потребно чувствовать иначе, ты не знаешь – как. Знал, да забыл. Будем надеяться, что не окончательно. Что можно опять попытаться поумнеть, вернуться, что-то вспомнить…

36

Мы с Дмитрием Михайловичем стоим на крыше, курим (лица у нас бурые) и в оцепенении смотрим на воду, что пузырится и бушует внизу. Тангенс вьется рядом, прыгает от возбуждения, как мартышка. Ветер дует порывами. Визгливыми птичьими криками из неба – не то человеческими, не то дисковая пила взъелась, не то нас зовут. А кому нас звать? Никто нас не видит.

– Повезло, лля, если можно так сказать! – трещит Тангенс, заслоняя и направляя голос ладонью. – Они вылезли на крышу, вода больше не поднимается, не спадает, ни хрена, говорят! Высоты еле-еле хватило, хорошо дом – старая семи-этажка! С соседних домов, говорят, всех смыло! Крыша крутая, там, лля, холодно, и нет ни хрена, долго им так не продержаться! Лля, МЧС пообещал вертолеты прислать туда, в первую очередь центр, конечно… А мы суток трое просидим как минимум…

– На той крыше тоже народу полно, – присоединяется Дмитрий Михайлович и показывает рукой через проспект. – Смотрите, вон стоят.

И мы видим: действительно, там, намного ниже нас, на крыше девятиэтажного дома, сбившись в плотную кучу, стоит народ. Скорее всего, и они нас видят тоже. Замок на скале, среди бурунов. Сияющий остров. Сколько времени все это продлится? Без пресной воды, под дождем. Помрет еще кто-нибудь или родит, бранчливо думаю я.

– У нас есть длинная крепкая веревка?

– Конечно. Там внизу, ты же помнишь, – напоминает Тангенс. – Рядом с лифтом. А зачем?

Если опять спуститься на уровень ниже по этой чертовой лестнице… Я точно видел: один из тросов, связывающих наш дом с тем, который через дорогу, цел. Можно попробовать сделать что-то типа паромной переправы, прикрепить веревку там, здесь, повесить что-то типа корзины и перетащить их сюда.

– Ты что порешь! – с двух сторон толкают меня Тангенс и Дмитрий Михайлович. – Что ты мелешь? Ты что, циркач?

– И колесики нужны, – добавляет Тангенс важно. – Направляющие.

– Не обязательно, – возражает Дмитрий Михайлович и вопросительно смотрит на меня.

37

Обвязываю веревку вокруг пояса. Другой конец – у Тангенса и Дмитрия Михайловича. Спасательный круг: проденем веревку и перетащим по очереди всех желающих.

Взгромождаюсь «на дебаркадер». Вокруг налило синей темноты. Ветер почти утих. Небо черное, как дуло, из него высыпаются остатки ветра, и в небе белый серп без ручки завис где-то над Литвой.

Начинается область неопределенности.

Иду не с пустыми руками. Диодоро было легче.

С другой стороны, самолет – тоже недвижимость, а легко летает среди пустынных верст, где циклоны.

Может быть, Арефьев решил заняться самолетами?

Делаю шаг вперед. Еще один. Балансирую. Все же с бухтой веревки в руках, и по проволоке, и в спасательном жилете… Нет, Диодоро бы не смог. Неужели вправду на небе установлено зеркало, и настоящий мир с той стороны, а здесь – отражение? И у меня, наконец, может получиться пойти совсем в другую сторону?

(«И с этой дороги проселочной, которой не видно конца…»)

Примечания

1

Это сказка о зачарованной стране, которая никогда не бывала в одном месте дважды.

2

Это так сложно.

3

Мне плевать на ваши ничего не значащие умствования (или маржинальные спекуляции).

Content

Ксения Букша
Мы живем неправильно

РАССКАЗЫ

Третьеклассница

Мы живем неправильно

Амнезия

Красавица

Ночи нет

Последняя пятница лета

Мой идеал

Машины, дети, окна

Интеллигент

Родная душа

Вышка и мост

Или доказать, что его нет

Дэн и Макс

Игрок

Звезды экрана

Большая розница

На суше и на море

Знакомство

Карусель

Ты весною видел чудо

Другая цивилизация

ВСЕ ОТТЕНКИ СЕРОГО. Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Примечания