Катажина Грохоля

Бабочка на ладони

Магде и Адаму, и вовсе не из-за отсутствия к ним уважения

Вот Кшиштоф.

Кшиштоф вам не мальчишка какой-нибудь. Годы-то летят. Впрочем, сам он говорит так: «Все годы — мои». Да и каждый из их компании мог бы сказать то же самое. К этим самым годам присобачено окончание — четыре месяца и два дня. Столько времени прошло с его дня рождения.

У Кшиштофа когда-то была непокорная темная шевелюра, последнее время у него стрижка ежиком, но и коротко остриженные, волосы все равно пытаются виться. Если посмотреть сверху, у Кшиштофа на голове вечно три или четыре круга. Смахивает на стригущий лишай, между прочим. Или на таинственные круги на ячменных полях. Только Кшиштофу дела нет, что у него на макушке. Зато есть дело до всего прочего.

Кшиштоф старается изменить мир.

У него полномочия.

Он директор крупной фирмы.

Два года тому назад он купил «Вольво-840» с белым кожаным салоном, слегка б/у, прямо из витрины магазина на улице Длугой, дом двадцать дробь двадцать шесть. Буба никак не могла взять в толк, как машину втащили в эту витрину. Бася и Роза тоже. А вот Петру (и Роману, и Кшиштофу) было на это плевать. Их интересовала только динамика разгона, особенно на скользкой дороге. Для Петра имел еще некоторое значение крутящий момент двигателя. Но, когда они в воскресенье отправились в Закопане, оказалось, что времени на дорогу уходит ровно столько же, сколько требовалось старенькому «опелю» Петра и Баси. На шоссе-то, как всегда, была жуткая пробка.

Но Кшиштоф нисколько не огорчился.

— Даже в пробке веселее, если у тебя хорошая тачка, — объявил он. И наверное, был в чем-то прав.

Он необыкновенный.

За наличные купил! Это надо же! Богатей какой!

* * *

Вот Бася.

Бася горюет, что у нее короткие ноги, но это неправда. Просто Бася невысокая, и ноги у нее тоже невысокие. Она носит длинные юбки и не любит ездить на велосипеде. Ведь тогда приходится надевать шорты. Ну разве что погода прохладная.

Бася такая нежная.

Ее легко обидеть: она считает, что все сказанное ею может быть использовано против нее. На вопрос «который час?» она поднимается с места и собирается уходить. А ее муж Петр удивленно смотрит на нее и шепчет:

— Засиделись мы. Уже спрашивают, сколько времени.

Бася очень ранимая, и поэтому

Басе нелегко живется.

Правда, и не особенно тяжело. Только откуда ей об этом знать?

* * *

Вот Петр.

Петр женился на Басе два года тому назад — есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — по той простой причине, что он ее любил, а она была от него без ума. Карусель с креслами, подвешенными на цепочках, романтично вертелась в объятиях июньского дня, и Петр прокатился на ней под радостный визг детей и тем окончательно доказал Басе свою любовь.

Он такой смелый!

Значит, если ты меня любишь, то на все для меня готов? А на что? Вот на эту карусель сядешь? Сиденья, казалось, взлетали в небо под самые облака. Но Петр храбро уселся в люльку и вознесся. И все ради Баси: ведь он с детства ненавидел карусели. Да и смешно — взрослый дядька среди детишек. А Бася умирала со страха — за него и за малолеток. Да тут еще эти отмороженные подростки — балдели бы себе по-тихому и другим не мешали. Так нет, сцепят по два сиденья и раскачиваются на полном ходу. И визжат, когда их заносит в сторону.

* * *

Вот Роза.

Роза всего в жизни добьется.

Она работает над собой. Степ, аэробика, аквааэробика, калланетика. Роза все умеет и прекрасно знает, что талия шестьдесят четыре — всего лишь вопрос тренировок и сильной воли. У Розы своя фирма, она хорошо зарабатывает и хорошо тратит.

Кто не умеет заботиться о себе, не сможет позаботиться о других.

У Розы доброе сердце. И душа. И всю свою душу она вкладывает в бутерброды. Холодные закуски у нее вкуснейшие, изысканнейшие, но Роза знает меру, обслуживает только маленькие приемы, не больше пятидесяти человек. Всех денег все равно не заработаешь, нечего из кожи вон лезть.

Роза ходит в театр, в кино. И в бассейн. И качает мускулы. О себе надо заботиться. А по средам и пятницам она встречается с Себастьяном.

Когда ты наконец выйдешь замуж, доченька?

Ты уже воспринимаешь жизнь всерьез?

Да, да, у Розы все замечательно получается. Просто превосходно. О замужестве она пока не думает.

Только как бы ей чего не проворонить.

* * *

Вот Себастьян. Ну и мужик!

Огромный. Сильный. В плечах метр двадцать пять. Себастьян закончил Академию физкультуры — чтобы никому неповадно было его колотить. А то в детстве его колошматили все, кому не лень. До четырнадцати лет он был прыщавым толстячком, не умевшим постоять за себя. Но вот закончились очередные каникулы — и к нему сунулся по старой памяти один из постоянных обидчиков. И получил трепку. Достойная кара за рассеянность: ведь за лето Себастьян вымахал под метр восемьдесят и нарастил мускулы. И реакция у него стала необычайно быстрая. С тех пор никто уже не смел поднять на Себастьяна руку, а ксендз Енджей,[1] который был свидетелем драки, записал мальчика на дзюдо. Для Себастьяна началась новая жизнь.

Тупой болван, зато какая задница!

Свои десять самых важных ягодичных мышц и прочие бицепсы-трицепсы Себастьян упражнял по вторникам и четвергам с семнадцати до девятнадцати. Однажды в четверг (была весна) он встретил в спортзале Розу.

* * *

Вот Юлия.

Вообще-то, ее еще нет.

Она еще сидит в аэропорту Хитроу и рыдает. У нее шесть тысяч фунтов на банковском счету и разбитое сердце. Насчет сердца постарался некто Дэвид, англичанин, с которым Юлия познакомилась в Кракове два года тому назад. Дэвид Чайлдхуд совсем не походил на холодного расчетливого британца-подлеца из книжки, ибо был горяч и страстен. Что ж, сволочи бывают и такие. Две недели романтики на Ягеллонской улице и в окрестных переулках — и Дэвид укатил, очарованный Юлией. А Юлия осталась в Кракове, очарованная английским любовником. Миновало еще два месяца — влюбленные активно пользовались электронной почтой, — и Юлия за компанию с «Боингом-737» приземлилась в Хитроу и пала в объятия Дэвида. Прошло еще сколько-то там дней — и оказалось, что у Дэвида имеется двухлетняя дочь, а немного погодя проявилась и мама дочки (по имени Мэнди), законная супруга, которая слыхом не слыхивала о разводе с мужем.

Разговор с Мэнди на английском стал для Юлии чрезвычайно важным не только потому, что ее собственный английский оказался вполне о'кей, но и по совершенно другим причинам. Они-то и привели Юлию в аэропорт всю в слезах, хотя еще вчера она ругалась и кричала. На сносном английском, кстати сказать.

* * *

Вот Роман.

Он сбегает вниз по лестнице. Ступенек много, Роман снимает квартиру на чердаке. Или, если хотите, снимает слегка благоустроенный чердак под квартиру. Квартплата невелика, зато Роман вынужден выслушивать длинные речи пана Яна, чердаковладельца, насчет мировой политики, денег, евреев, властей и телесериалов. Пан Ян любит поговорить и не любит правительства, евреев и сериалы. А уж на этот счет ему есть что сказать, ведь «врага надо хорошо изучить, пан Роман». Пан Ян — пенсионер, Роман — художник.

Извиняюсь, а что вы рисуете?

Извиняюсь, а это что такое?

Время от времени Роману удается продать картину-другую, но есть он еще не совсем разучился. Вот и приходится зарабатывать на жизнь ремонтом квартир. Он умеет класть кафель, циклевать паркет, штукатурить и малярничать. Перед друзьями Роман старается не афишировать свою вторую работу. Стесняется.

У меня неплохой заказ.

Я сейчас ковыряюсь с проектом для «ФОРКЕРС».

А-а-а, ерунда, небольшая халтурна… Все лучше, чем ничего.

Помимо нанесения краски на стены и полотна, Роман еще врачует свою истерзанную душу. Ее Роману истерзала некая дама, имени которой художник никогда не упоминает. Однажды она покинула его чердак, сказав, что ей надо все как следует обдумать, если уж им придется жить вместе.

Обдумыванием женщина занялась не одна. Компанию ей в этом деле составил незнакомый Роману мужчина — художник встретил их вдвоем у кабаре «Под баранами», парочка была до того увлечена собой, что Романа и не заметила. И не похоже было, чтобы спутник дамы (отныне безымянной) взял на себя хотя бы часть тяжкой умственной работы.

С тех пор Роман не любит женщин и не доверяет им.

Бывает и так.

* * *

Вот Буба.

Ей двадцать два года, у нее острый язык и светлые волосы. Или черные. Или рыжие. Или морковного оттенка. Или соломенного. Иногда она золотистая блондинка. А иногда — шатенка. И т. д.

Буба, ну что ты вытворяешь, у тебя же волосы выпадут от постоянного перекрашивания.

Увидишь, что с тобой будет лет через десять.

Сбавь обороты, дорогая.

Буба носит тяжелые башмаки до колена, хотя они уже вроде как вышли из моды. Буба режет правду-матку. Буба ругается плохими словами. В окнах у Бубы хрустальные гирлянды — она любит радугу. Квартира у нее увешана колокольчиками-трубками, они рассеивают отрицательную энергию, а двери выкрашены в зеленый цвет — так рекомендует фэн-шуй. Буба любит кошек, а Петр, Роман, Себастьян и Роза любят Бубу. Она для них вроде талисмана особого рода, — талисмана, который сам надо оберегать. Буба долго жила с теткой и была трудным ребенком, время от времени тетка куда-то ее ссылала, только неизвестно, куда и по какой причине. Потом Буба опять появлялась, еще потом осталась одна: тетка умерла и оставила ей в наследство двухкомнатную квартиру — дверь в конце коридора, по левую сторону.

Буба возникала и исчезала в самый неожиданный момент. Никогда она не говорила о своей семье — словно тетка нашла ее в капусте. Впрочем, она сама долго считала, что так оно и было на самом деле. Тетка ей рассказывала, как раздвигала лист за листом и вдруг из самой середки кочана выпрыгнула Буба. Когда Бубе только-только исполнилось девять лет, ей довелось увидеть целое поле неубранной капусты. Был февраль, таял снег, кочаны были мороженые, все в гнили и студенистые, словно медузы. Девочка схватила тетку за руку и крикнула:

— Я ведь родилась в январе, а в январе нет капусты!

Бася рассказала Бубе все, что должна знать взрослая женщина, иными словами, щедро попотчевала ее банальнейшей трепотней — сначала о парнях, потом о мужчинах. Все они были сволочи — кроме Петра.

Разница в возрасте между ними становилась все незаметнее. Буба казалась старше своих лет, Бася — моложе. Через сколько лет они сравняются?

Юлия учила Бубу французскому языку, но очень скоро французский перестал Бубу интересовать. Дело кончилось на спряжении глаголов «иметь» и «быть», avoir и etre, необходимых в качестве вспомогательных для создания всяких там прошедших и будущих времен, коих во французском немыслимое множество. Бубу это открытие разозлило, и она записалась на испанский. Только вскоре преподаватель вернулся в свою Коста-Рику (оказалось, там говорят по-испански!), и Буба решила пойти на курсы японского. Через две недели она бросила всякую филологию, зато вместе с приятельницей, с которой познакомилась на курсах, принялась изучать оригами. Сейчас она из желания соригинальничать взялась за русский. И за английский. Не знает еще, бедняжка, что в английском куда больше глагольных времен, чем во французском. Да и в испанском, наверное, тоже.

Сейчас Буба блондинка. Она идет по оживленной улице к дому священника и слегка пошатывается.

Может, ей следует меньше пить?

* * *

Эники-беники съели вареники,

Хотелось жить и любить,

Считалочка кончилась, пряники-веники, —

Значит, тебе и водить…

* * *

Они живут в этом городе, вон в том доме, и вот в этом, на чердаке и в съемной квартире, и в ужасной новой бетонной коробке (там так неуютно!).

* * *

Больше всех повезло Басе и Петру, им оставили квартиру в наследство его родители.

Хотя с другой стороны, у Петра больше нет родителей, тоже мне везение.

Зато у него есть жена, и они живут счастливо. И есть кому готовить.

Больше всех не повезло Басе. Как вышла замуж, так и живет у Петра. Не у себя же.

Зато о ней есть кому позаботиться. И муж ее любит. А это не так часто бывает в наше время.

А вот работу свою Бася терпеть не может. Ну что за профессия такая — библиотекарша? Тем более библиотеку скоро закроют.

Больше всех повезло Кшиштофу. Съемную квартиру ему оплачивает фирма. Блин!

Хотя с другой стороны, жить без родного угла…

Юлии повезло. Живет в Англии, а не в этом сральнике, в котором чем дальше, тем гаже. Если смотришь телевизор и читаешь газеты, очень хорошо это понимаешь. Хотя, если послать к черту средства массовой информации, все не так уж плохо. Средства массовой информации — это вам все-таки не средства массового поражения.

Не повезло Юлии. Она далеко от дома и от всех них, одна на чужбине, человек второго сорта, особенно в Англии. Ведь эти англичане — просто владыки мира, все прочие для них — люди второго сорта.

Вот Розе повезло. Она независима, свободна, делает что хочет, неплохо зарабатывает. Мало того, у нее фигура супермодели!

Однако, если как следует подумать, не повезло ей. Каждый день возвращается в пустой дом, где ее никто не ждет. С Себастьяном встречается? Это обычная связь по договоренности.

Лучше всех живется Себастьяну. Никаких обязательств, одни права, снимает с жизни сливки и ни перед кем не отчитывается. Раз уж Роза не против… Впрочем, это ее дело. Да и у него одного, что ли, такая двойная жизнь?

С другой стороны… Себастьян ездит на велосипеде и работает учителем физкультуры. Чужие дети его окружают. С Розой-то он встречается, но всегда у нее. Вообще о Себастьяне мало что известно, наверное, ему нечем похвастаться. И домой он никогда никого не приглашает. Почему? Как-то не спрашивали, не хочется лезть в чужую жизнь в грязных сапогах.

Вот Роману хорошо — творческая личность. Правда, какая-то не очень популярная. Уже столько лет прошло, а он все никак не прославится. Зато Роман занимается любимым делом. На замечательном чердаке с неприкрытыми стропилами и видом на городские крыши.

Ну прямо Тулуз-Лотрек.

Только без его болезней.

Хотя плохо ему живется, Роману-то. Прозябает на чердаке, температура зимой ниже пятнадцати градусов, в щели сквозит. Подрабатывает маляром, картин ведь никто не покупает. Страшное это дело — избрать себе занятие, которое никто не ценит.

Нет, больше всех повезло, наверное, Бубе. Уже почти четыре года, как умерла ее старая тетка Габриэля и, похоже, оставила ей состояние. Ведь Буба не работает, и деньги ее не заботят. Делает что хочет, и молоденькая такая.

Только Бубу все жалеют. Мало того, что у нее никогда не было настоящего семейного очага, так после смерти тетки она еще и осталась одна как перст.

Зато у нее целая жизнь впереди. Она ведь моложе всех.

* * *

Значит, Петр, Бася, Буба, Кшиштоф, Роман, Роза, Себастьян и временно отсутствующая Юлия. Они друзья.

Главное, они все друг о друге знают.

Вот Бася знает, что Роза очень педантична. Это многое объясняет. Ведь даже ее гигиеническая связь с Себастьяном поставлена на регулярную основу. Петр знает, что Себастьян не любит говорить о себе. И ничего удивительного. Что интересного можно рассказать об очередной сорокапятиминутке в компании недорослей? Юлия была в курсе, что Бася влюблена в Петра, задолго до того, как сам Петр осознал, что любит Басю. Когда Бася потеряла невинность, Юлия узнала об этом первая. Буба знает, каким одеколоном пользуется Роман (хоть и редко). Точнее, это лосьон после бритья, но очень дорогой. И магическое знание тут ни при чем, просто лосьон ему подарила на именины сама Буба года полтора назад. И как-то он его скупо тратит. Когда они в последний раз были у Романа в гостях, в ванной оставалось еще целых полфлакона.

Себастьян знает, что Кшиштоф пьет только «Пильзнер», а к «Живецкому» пиву и не прикоснется, непонятно почему. Все знают, что Кшиштоф учился в Германии, но вернулся, так и не защитив дипломную работу, потому что… да уж не просто так.

А вот Кшиштоф знает, что Петр все время ищет работу. Да, он прекрасный фотограф, ну и что? Все равно Петр за год зарабатывает столько, сколько Кшиштоф за месяц. Ну может, чуть больше.

Роза знает, что роман Юлии закончился трагически. Бася знает, что роман Юлии закончился лучше не бывает, ведь она порвала с этим пижоном, который ей, Басе, никогда не нравился. Бася знает, что Роза все глаза проплакала на фильме «Реальная любовь» с Хью Грантом.

Интересно только, с какой стати, ведь это комедия!

* * *

Ну вот и Петр выходит. Прерывать работу в середине дня ему не очень на руку, у него еще масса необработанных фото, но ксендз Енджей просил, чтобы вся компания зашла к нему в третьем часу. Ничего не поделаешь, закинет сейчас снимки в редакцию — и к священнику.

Петр выходит тихо-тихо, а то соседка напротив, стоит ей услышать шум на лестнице, не упустит случая и обязательно приоткроет дверь.

— Пан Петрусь, это вы? — спросит соседка, моментально приведя Петра в ярость. — Как там дела?

Розовое или голубое трико обтягивает тело, складки жира как на ладони — тьфу, гадость, — разве можно так одеваться в ее возрасте? «Там» — это где? У Петра в семье? В городе? В мире? Что за вопрос!

— Добрый день, — всякий раз отвечает Петр самым вежливым тоном. — Спасибо, хорошо.

И сбегает вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

— Пан Петрусь! — Иногда Розовое Трико распахивает дверь, когда Петр еще на площадке. — Будьте так любезны…

Петр любезен. Сам виноват, чего медлил?

Масло. Или овощи и зелень. Или апельсиновый сок (только из красных апельсинов). Или грейпфрутовый (из красных). Или двести граммов сыра (порезать). Двести пятьдесят граммов ветчинной колбасы (порезать). Чуточку сухой краковской колбасы, только перед тем, как порезать (потоньше), пусть снимут эту мерзкую искусственную кишку!

Зелень лучше не в наборе, а каждую по отдельности. Лук-порей (если попадется красивый, возьмите два), сельдерей, две-три петрушки. Немного квашеной капусты, только не очень кислой. А морковку пусть положат среднюю, не очень большую и не очень маленькую.

Запишите, сколько я вам должна, в субботу-воскресенье придет дочка и мы рассчитаемся.

Пожалуйста, пожалуйста, соседям надо помогать.

Даже если он вышел выбросить мусор, без носков, без куртки, в ноябре:

— Пан Петрусь, вы так любезны… Вас не затруднит купить лекарство по рецепту?

— Что вы, конечно, не затруднит.

И Петр возвращается к себе, напяливает куртку, натягивает носки и ботинки и вместо трех минут на поход к мусорному баку выбрасывает из жизни полчаса.

Только Бубе удается ускользнуть от всевидящего ока Розового Трико. Порой, правда, трико голубое.

Петр никогда не видел, чтобы на соседке было что-то другое.

Сегодня проскочил. Петр был уже этажом ниже, когда соседкина дверь заскрипела.

Повезло.

* * *

Я боялась, они опять будут два часа лить жидкость в вену. Капельницу в больнице я хорошо запомнила еще с давних времен — вдруг ужасно захотелось писать, а мне не пошевелиться. В конце концов я решила пойти в туалет вместе с капельницей. Мне никто не сказал, что можно повернуть краник — и лекарство перестанет течь, а то просто вызвать медсестру звонком и попросить выдернуть иглу. Держа прозрачный пластиковый мешочек над головой, я прошмыгнула в туалет, а там положила его на пол. Кровь из вены потекла по трубке обратно, и прозрачная жидкость окрасилась. Я перепугалась, что вся кровь из меня вытечет, и с мешочком в руках помчалась на пост. Медсестра долго смеялась, а потом объяснила, что, во-первых, от потери пары капель крови еще никто не умирал, а во-вторых, если захочется в туалет, надо позвонить.

На сей раз дело ограничилось уколом — разумеется, болезненным. Мне стало плохо, я чувствовала, как лекарство, которое мне впрыснули, расходится по всему телу. Если б могла, крикнула бы «НЕТ!» этому уколу, но речь шла о моей жизни, и оставалось только терпеть.

* * *

Вот ведь незадача — сегодня надо идти к ксендзу Енджею! Но ведь они так редко у него собираются, так что, откровенно говоря…

Хорошо еще, он не пытается вернуть заблудших овец в лоно церкви! Все-таки они взрослые люди. И вообще ксендз Енджей — дядя Баси. Даже смешно: ксендз — и чей-то дядюшка! Уж кого-кого, а священников точно следовало бы находить в капусте. Когда Бася призналась, что Енджей — брат ее мамы, ей не поверили. Ведь ксендз — не сын, не брат, не дядя и не племянник, а священнослужитель! Но тогда они были маленькие и во многое не верили. Бася, например, не верила, что ее родители занимаются этим самым. Правду сказать, она до сих пор в это не верит.

А вот Петр не верил, что ксендз Енджей носит брюки, и поразился, когда в первый раз увидел Енджея без сутаны. Да еще в шортах. Ксендз преподавал детишкам Закон Божий особым образом: играл с ними в футбол, лазал по горам, ходил в походы и — прежде всего — был с ними со всеми на «ты».

С детьми!

Неслыханное дело!

Тоже мне основа для веры в Бога!

Ну, в Бога-то, может, верят и не все.

Зато верят в ксендза Енджея.

А сам ксендз Енджей глубоко верит в Бога и не верит в докторов. Считает, что от них лучше держаться подальше, здоровее будешь. Медикам только попадись в лапы, сразу больным нарекут. Вон приходский священник из костела Святого Иосифа Работника сдал кровь на анализ, на самый обыкновенный анализ! И что? Оказалось, у него диабет. А не сдавал бы кровь, никакого диабета у него бы и не было!

Потому-то ксендз Енджей не идет к окулисту — глазник тоже ведь врач, — хотя со зрением у него все хуже. Еще найдут у него (не дай бог, постучать по дереву) какую-нибудь глазную болезнь. Ксендз купил в аптеке очки за двенадцать злотых и теперь видит лучше.

Хотя и ненамного.

С врачами он иногда беседует.

Но не о себе.

* * *

Все сидят у ксендза Енджея (срочное дело, сказал священник), на столе бутылка коньяка. Енджей трет глаза.

— Откуда такой хороший коньяк? — Петр рассматривает бутылку.

— Не помню, Петрусь. В глазах некоторых людей я вроде адвоката, хотя в конвертах мне ничего не преподносят, к сожалению… — Ксендз смущенно улыбается. — Пейте, дети мои, на здоровье, то есть кто за рулем, пусть лучше не пьет… Но если хотите, попробуйте. Отличный коньяк.

— Так пить или не пить? — шепчет Роза, не разобравшись хорошенько в словах пастыря.

— Пей, — говорит ей на ухо Бася. — Слышала ведь.

— У меня к вам большая просьба. — В комнате так тихо, что Енджей невольно понижает голос.

— Как, опять? — поднимается с кресла Кшиштоф. — Опять…

— На этот раз положение трагическое… Спасти может только пересадка, притом за границей. Все фонды уже подключены, но собранных средств все равно недостаточно…

— Ты прямо спец по трагическим положениям. — Себастьян улыбается. — Ты всегда так говоришь.

— Не упоминай при мне о болезнях. — Роза органически не переносит разговоров о смерти, болезнях и увечьях. Себастьян прекрасно об этом знает и все равно касается запретной темы.

— У нас ремонт, — быстро произносит Бася и вопросительно глядит на Петра.

Напряжение повисает в комнате ксендза Енджея. А ведь все они друзья уже много лет, хоть он и ксендз, а они с церковью не очень чтобы в ладах. То есть, собираясь, например, в Канаду и подавая документы на визу, в графе «вероисповедание» все бы выставили «римско-католическое» (за исключением Бубы, она последнее время выдрючивается и собирается перейти в магометанство), но ведь сейчас речь не о заполнении анкеты. И этот противный Енджей им всем вроде старшего брата, сколько ночей провели вместе у костра, да и за бриджем, какое уж тут обращение в свою веру!

Енджей считает, что верует человек или нет — на то воля всемилостивейшего Господа Бога, а не скромного священника. Но если долг призывает ксендза, он к ним первым обращается за помощью. Ведь он знает их как облупленных и может на них рассчитывать.

Иногда.

Однако сейчас все молчат. Ну что же, времена нелегкие, своя рубашка ближе к телу, все удовольствие от посиделок с бутылочкой «Fiest French Brandy Raynal XQ» прахом пошло, теперь вся забота о том, как сохранить лицо, не касаясь кубышки.

— Знаешь, Енджей, я зарабатываю… — Роза краснеет, она не то хотела сказать, надо по-быстрому сменить тему. Разумеется, она постарается помочь, только не заставляйте ее думать о больном (может быть, даже тяжелобольном) человеке, не ее это дело. — Надо поискать…

— Об этом-то я вас и прошу… — В глубине души Енджей знает, что поступает правильно.

Чувство смущения, неизбежное при такого рода просьбах, привычно сменяется ощущением, что он творит благое, богоугодное дело.

— Неплохой. — Петр не сводит глаз с коньяка. Жидкость в бокале светло-золотистая, словно старый монастырский мед, она оставляет во рту горьковатый привкус, разогревает пищевод, а потом теплая волна возвращается обратно. — Ты же знаешь, мы планируем ремонт…

Неловкое молчание прерывает Буба. Какая спокойная, совсем на нее не похоже.

— Раз надо деньги отыскать, так отыщем…

— Господи, до чего же мне надоели твои сентенции!

Кшиштоф старается никогда не злиться, но Бубе всегда удается вывести его из равновесия.

— Ты и твои мыслишки из книжки! С неба само ничего не падает!

— Ну-ну, — все-таки вмешивается Енджей, — это не так, Кшись. Стучите — и откроют вам, просите — и дано вам будет.

— Да я не об этом. Просто Буба рассчитывает заставить людей сделать что-то вопреки их желанию! А ведь каждому нелегко живется! У нее неверное представление о мире!

— Думаешь, не заставлю? — Буба вызывающе ухмыляется.

— Я ведь вас прошу только подумать… На этот раз надо почти…

— Сколько?

— До миллиона недостает около двухсот тысяч.

— О Пресвятая Дева, полная благодати! — Себастьян замечает, что ксендз Енджей завел глаза, и сразу дает задний ход: — Это я о своей матушке. — И присовокупляет: — У меня нету.

Надо налить коньячку: Хоть чуть-чуть.

— Миллион — это всего лишь кучка монеток. — Буба поднимает голову. — Одна монетка, вторая, третья…

— А всего этих монеток миллион, — кривится Кшиштоф.

— Но считать-то начинаешь с одного злотого, — не сдается Буба.

— А кто на этот раз?

— Разве это важно? — Ксендз тянет свой бокал в сторону Себастьяна, словно желая с ним чокнуться. — Человек, которому нужна помощь. Идите, поспрашивайте, время не ждет, жизнь человеческая бесценна. Может быть, твоя фирма, Кшись, поможет?

— По статье рекламы не пройдет, — качает головой Кшиштоф и сразу же добавляет: — Я ни при чем, так проводят расходы…

— Кроме того, самое главное в жизни — это сраная любовь, — ядовито шипит Буба.

Даже ксендз Енджей морщится, правда, почти незаметно.

— Я прошу прощения, просто так уж… повелось. — Кшиштоф потирает лоб, не желая вступать с Бубой в спор и в то же время стремясь как-то растолковать свою последнюю неловкую фразу. — Дело в том, что если бы это была какая-нибудь большая акция, например оплату донорского сердца освещало бы телевидение, я бы эти деньги включил в расходы, убедил бы руководство, что за эфирное время мы бы заплатили не меньше. Разумеется, не такую сумму, но хоть часть… Все так делают, это как бы косвенная реклама… Все-таки какой-то выход… — Кшиштоф чувствует, что запутался, и умолкает.

— «Все», «всегда», «никто». Вот за что я тебя люблю. Твоя конкретность тебе в карьере не помеха? — Буба смотрит на Кшиштофа, тот крутит головой и кусает губы: не хватало еще поругаться с ней у ксендза Енджея. Но когда-нибудь он ей все выскажет. — Если чего-то очень хочется, то все можно сделать, — добавляет Буба важно.

Кшиштоф отлично знает, что это не так. Он пытался как-то спасти одного человека, но уже ничего не изменишь, так что и вспоминать об этом нечего. За это он и не любит Бубу и не хочет выслушивать ее дурацкие, ребяческие, высосанные из пальца теории, которые вносят хаос в его упорядоченную жизнь. Хотя он многое бы отдал, чтобы хоть одна такая теория воплотилась в реальность.

— Ну что же, — ксендз Енджей поднимается, — подумайте, дети мои.

— Мир не переделаешь, Буба. — Роза тоже встает и одергивает малиновый свитер на безукоризненно плоском животе.

— Это тебе только так кажется. — Буба сгребает с тарелки соленые орешки, которые Петр по рассеянности посыпал сахаром.

Дети мои! Надо же! -

* * *

Кшиштоф смотрит вслед уходящему Петру. Как красиво тот попрощался с Баськой! А ведь она в его полном распоряжении каждое утро и каждый вечер, чего ему с ней так картинно прощаться? Роза машет рукой и бежит в противоположную сторону. Себастьян все еще разговаривает с Енджеем, а ведь оба так торопились… А ему, Кшиштофу, пора на работу, чтоб ее!

Быстрее всего будет пройти через Рыночную площадь, а потом свернуть на Шевскую. И вот он, офис.

Ну вот, пожалуйста. Буба сидит у памятника с каким-то парнем. Понятно, почему первая выскочила от Енджея, неслась как на пожар. И теперь, поглядите, держит чувака за руку. Ну какой из него мужик? Пацанчик еще, юнец, сопляк. Бубе такие нравятся? Очень на нее похоже.

Триста тысяч долларов на операцию. И такую кучу денег надо еще собрать! Интересно, если Господь Бог дает людям все, что им нужно, почему он пожадничал в отношении ксендза Енджея?

* * *

Петр с облегчением вздыхает. Дверь закрыта на нижний замок — значит, Баськи еще нет. Когда-то он любил возвращаться домой, а теперь почти разлюбил.

Теперь ему нравится возвращаться в пустую квартиру. Кто бы мог подумать!

Розовое Трико его проворонила, наверное, набросится на Баську.

Петр ставит сумку на столик в прихожей. В сумке камера «Никон», объектив для макросъемки и длиннофокусный штатник AF 80-200. Оба объектива куплены в кредит.

Кроме того, в сумке лежит себе спокойненько маленькая резиновая груша вроде тех, которыми прочищают носики младенцам. А Петр с ее помощью чистит матрицу фотоаппарата, что, между прочим, не так уж просто. Надо осторожно приподнять зеркальце, аккуратно вложить под него носик груши и тихонечко дунуть. Удалять из нежной техники крупинки жизни — это вам не детские носы прочищать! Раз сменишь объектив — и уже прилипла какая-то дрянь: в воздухе чего только не летает! Без груши не обойтись. Как, впрочем, и без косметической кисточки за 132 злотых, которую Петр свистнул у Баси. Кисточкой он чистит объектив.

Кроме аппарата, объективов, груши и кисточки в сумке лежит еще и большой блокнот. Совсем недавно записи в нем были такие:

Адам Гладыш — вторник, или Бернадетта Издебская — пленэр, «Нъюсвик», или модель Ханда хочет обратиться лично.

Теперь записи покрыл налет тайны:

Иотем — чс, формат 30/40, среда 17.

Или:

Макалин Цезарий — забрать пятница.

Иотем — это Иола Марковская, чс — частная сессия, формат 30 на 40, отдать на CD.

Макалин — сокращение от Магды и Калины, которые заказали портфолио и теперь не желают платить. Петр никак не может решить: отдать снимки сейчас и поверить, что девицы заплатят, как только представится возможность, или подождать, пока они заплатят, и только потом отдать. Как только представится возможность. Басе фотографии Калины и Магды не понравились бы. Ну что это такое: обе голые, а у одной еще и сережка в пупке. На эту деталь Петр, говоря откровенно, обратил внимание. Когда в «Фотошопе» чистил пятнышко на бедре.

Цезария к Макалину Петр добавил для маскировки. А то у Баси появилась дурная привычка просматривать ежедневник Петра и приставать с расспросами. Вот с такими:

Тебе обязательно видеться со всеми этими женщинами?

Вопросы жены ставили Петра в тупик. Как-то раз он попробовал объяснить Басе, что невозможно сфотографировать объект, не видя самого объекта, и Бася обиделась. Сказала, что Петр ею пренебрегает.

А скандалов Петр не хотел.

Вот и пришлось зашифровывать записи в ежедневнике. И всякий раз чистить память мобильника, перед тем как вернуться домой. Ведь жена проверит.

Петр перестал давать клиентам домашний телефон.

Чтобы не расстраивать Басю.

Только все эти шпионские игры не очень помогали.

— Как съемки?

— Нормально, — отвечал Петр. А что он мог сказать?

— Тощие страшилы, и у всех целлюлит, — заикнулся он как-то после показа мод.

— Я тебе не верю, ты только так говоришь.

— Замечательная женщина, прекрасный скульптор. А какие у нее декоративные ткани! Говорит, отдаст по себестоимости. Поехали в следующий раз к ней вместе?

— Наверное, ты ей вскружил голову, — холодно и сухо отвечала Баська. — К тому же я ненавижу размалеванное тряпье.

Так что Петр все больше помалкивал.

С тех пор как его взяли на работу в агентство, появились не только постоянные заказы на съемку премьера и президента — желательно, чтобы получились с глупыми рожами. (Но хоть бы раз премьер поскользнулся на банановой кожуре и шлепнулся в лужу кетчупа, который как раз разлил президент, повалившийся на стол лицом прямо в груду цыплят!) Много стало и заказов частных.

В том числе обращались и молодые девушки, прочитавшие объявление в газете (работа для молодых, стройных, без комплексов, фото обязательно), и начинающие модели (вы — женщина редкой красоты, типаж как раз для моей фирмы, прошу представить портфолио и заплатить тысячу злотых комиссионных, не волнуйтесь, не пройдет и нескольких дней, как деньги к вам вернутся); были заказы и от влюбленных девушек (понимаете, такое фото, чтобы парень в армии обо мне не забыл и чтобы можно было заплатить в рассрочку).

Квартира Баси и Петра — на четвертом этаже старого дома на улице Зеловой, 32. Когда-то в ней жили родители Петра, а еще раньше — родители его матери. Бабушку Петр вспоминает словно сквозь туман. Она сидела в большой комнате (той самой, где есть балкон с перилами из кованого железа) и рассматривала фигурки из майсенского фарфора и фотографии близких, стараясь запомнить побольше, пока не ослепла. Входить в комнату и мешать бабушке было строго-настрого запрещено.

— Ну как никто в этом доме не поймет, что мне надо сосредоточиться. Я ведь слепну!

Родители Петра ходили на цыпочках, к накрытому столу бабушку приглашал тихий стук в дверь. Иногда она отказывалась от еды из-за мигрени.

После смерти бабушки нашли большую шкатулку красного дерева, доверху наполненную фотографиями с обтрепанными краями, — бабушка рассматривала их через лупу. Петр, тогда еще мальчик, никак не мог понять, почему бабушка предпочла снимки живым людям. Вот так, хитростью, фотография покорила его сердце, и любовь оказалась взаимной.

Первый же снимок, который Петр послал на конкурс, получил премию. На этом снимке был запечатлен работник морга, потребляющий огненную воду прямо из горлышка на фоне живописного покойника, оставленного без присмотра. Понятное дело, труп — он и подождать может. А водка нет.

Свое фото Петр сделал «Зенитом» потихоньку от всех: его героя терзала жажда, и он ничего вокруг не замечал, а родители были увлечены разговором с другим ритуалыциком (предстояли похороны бабушки) и тоже не обращали на сына внимания.

Под названием «ВОТ ОНА, ЖИЗНЬ» Петр отправил фотографию на международный конкурс в Париж. Было ему двенадцать лет. Когда из Парижа пришло известие, что его произведение выиграло, и автор получил официальное приглашение — приезжайте и получите денежки, — в доме разразилась буря.

Так что Петр всегда знал, кем будет. Только аппараты менялись — после «Зенита» появилась «Практика», потом «Яшика», потом «Кэнон» и, наконец, «Никон», — но любовь Петра оставалась вечной и нерушимой.

Родителям пришлось примириться с тем, что из Петра не выйдет ни адвокат, ни врач, ни инженер, ни архитектор, ни даже специалист по политологии или там маркетингу и управлению, а всего лишь фоторепортеришка.

Просуетится всю жизнь, а толку мало.

— Ведь тебе даже кредит никто не даст, — сокрушалась мама, которая никак не могла постигнуть, что свободная профессия — такая же работа, как и всякая прочая.

— А как же социальное страхование, у тебя ведь даже должности со ставкой нет. — Время от времени отец Петра вспоминал, что без твердой ставки в наше время — труба. — А как же пенсия? Бросил бы ты дурака валять и устроился на нормальную работу.

Родители умерли один за другим в прошлом году и не успели в должной мере насладиться пенсией и выгодами социального страхования. А для Петра настоящее стало важнее будущего.

Бася относилась к страсти Петра с пониманием, пока речь шла о докторе Н., которую осудили за нелегальную торговлю кожей. Или о премьере, так и не подавившемся сосиской. Или о президенте. Или о какой-нибудь зверюшке в неожиданном ракурсе. Например, не птица, а летит. Как кот Бубы, который свалился с карниза и угодил прямо в объектив Петра. С четвертого этажа грохнулся! И хоть бы хны.

Но вот когда муж взялся за фотосъемку других женщин (показ белья на ярмарке в Познани), Бася стала остывать к фотографии.

А ведь он так сражался за заказы! И все у него было… тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Получил аккредитацию на всякие звездные церемонии. Устроился фотографом в глянцевый журнал. Делал сессии еще для нескольких изданий. Живи и радуйся!

Но Бася не радовалась.

— А это откуда, что-то ты мне не показывал, — бурчала она, стоя у мужа за спиной.

— Я же тебе говорил, это с…

— Ничего ты мне не говорил, впрочем, мне все равно.

Упрек сменялся печалью. А Петр вовсе не хотел, чтобы она грустила. У Баси и так было трудное детство, о чем он был прекрасно осведомлен.

Какая-то, блин, червоточина закралась в их отношения. Только какая?

Петр закрывает дверь на цепочку (привычка, воспитанная в детстве родителями), направляется на кухню, берет бутылку минеральной с газом и нажимает на кнопку автоответчика.

No new message — извещает «Панасоник». Ничего удивительного. Петр поднимается, проходит в комнату, которую Бася в добрую минуту окрестила «салоном», и видит, что на балконе опять топчутся голуби. Распахнув дверь, Петр хлопает в ладоши. Один голубь улетает, второй смотрит на него с презрением и не двигается с места.

Бася с отвращением относилась ко всему, что летает: к комарам, осам, пчелам, даже бабочкам, к большим и малым птицам и самолетам. Особо брезговала она голубями, а они, как назло, выбрали для свиданий именно их балкон. А этот вот голубь и вовсе держит в клюве засохший прутик. Нет, так не пойдет. Петр решительно направляется к птице, и та неохотно перескакивает на соседний балкон. Петр тяжело вздыхает, заранее зная, чем все это кончится. Оглянуться не успеешь, как балкон превратится в голубиное гнездо, а Бася при виде яиц обязательно впадет в отчаяние. Ведь голуби разносят всякую пакость, микробы, болезни, под крыльями у них полно блох и даже клопов.

И тем не менее живое уничтожать нельзя.

Бася очень близко принимает к сердцу зло, причиняемое другим.

При одной мысли о голубиных яйцах Петр весь холодеет. Возможностей тут только две.

Либо Бася будет плакать из-за микробов, зловредных насекомых и прочей гадости, которая того и гляди перекинется с голубей на нее.

Либо Бася будет плакать из-за того, что муж так безжалостно расправился с голубями.

Петр закрывает балконную дверь, включает компьютер и начинает просматривать фото. Вообще-то сегодня удачный день. Скульпторша, которую он снимал по поручению агентства, оказалась очень милой девушкой, он даже подвез ее до Матечного, когда они закончили. И снимки получились неплохие, хотя света в ее мастерской все-таки маловато. По пути он успел заехать в магазин стройматериалов и заказать кафель, какой Бася хотела в ванную: коричневый с золотыми прожилками, настоящий кофе с молоком. Ему, правда, хотелось чего-то желтого, солнечного, радостного. Но желтый цвет был табу — из-за гадалки, к которой Бася наведалась перед свадьбой, просто для смеха.

За каких-то паршивых восемьдесят злотых гадалка напредсказывала ей много чего. Только Бася все сразу же забыла. Лишь одно накрепко врезалось в память.

Берегись желтого цвета.

* * *

— Зенек, Зенек, что ты творишь, чем ты накачался? — Буба держала за руку долговязого наркомана, который на этот раз явно перебрал.

Зенек раскачивался из стороны в сторону и никак не мог сообразить, с чего это Буба так медленно говорит и то и дело вся морщится. Ведь все так замечательно. Такие краски. Ему хочется спать, а она его тормошит.

Так все здорово, так мягко и тепло, только лечь и соснуть. Ну что она его трясет, дура несчастная? Нет чтобы лечь рядом и посмотреть в чистое небо, ангелы сходят на землю, и крылья у них переливаются на солнце…

— Зенек, встань, я тебя отведу, тебе нельзя здесь оставаться.

А почему нельзя? Под ним пуховое ложе, херувимы и серафимы нисходят прямо на него. Если он откроет рот, они нырнут в него, и он сам поплывет по воздуху, легкий как перышко, только поспит немного на пуховых подушках, ну что она ему не позволяет лечь, глупо, ей-богу…

Буба не знала, что делать. Ей было холодно и хотелось домой, но Зенек был совсем плох — он раскачивался уже над самым тротуаром. А ведь в среду он придерживал ей голову над урной, когда ее рвало прямо на улице, и не позволил упасть. Правда, в среду он был не под кайфом.

И какое ей дело до людей, пялиться только могут, причем издали, нет чтобы подойти и помочь. Ведь Зенек не в себе, сам не знает, что творит, а оставлять его здесь нельзя, замерзнет, начало марта в этом году такое холодное.

— Зенек, тебе надо к врачу, — убеждала Буба, и Зенек посмотрел на нее и поднялся.

Ноги под ним подгибались, но он встал. Если уж она так настаивает, он уйдет. Жалко пуховых подушек, но раз надо — значит, надо. Все равно жить — здорово.

— Оставь меня, — выговорил Зенек и помахал рукой Богоматери. Она стояла прямо перед ним, высокая, лучащаяся, неужто Буба ее не видела? Пусть лучше отойдет в сторонку и не мешает. А он устремится в свет.

Зенек отпихнул Бубу (она чуть не упала) и зашагал прямо на артистку-мима, «живую статую» в белом одеянии. Та грозно топнула на него ногой. Кто-то засмеялся. Зенек, пошатываясь, прошествовал дальше и скрылся за костелом.

Ведь Дева Мария показала ему, куда идти.

* * *

Бася сидела в кафе и разглядывала людей. День близился к концу, можно и рюмочку опрокинуть. Один маленький джин с тоником — и она пойдет домой.

Они великолепно отделают свою квартиру — совсем скоро. Только на желтый кафель она никогда не согласится. Очень уж хорошо Бася помнила, как злилась на себя за потраченные впустую восемьдесят злотых, — выскочила из квартиры гадалки на шестом этаже и затопала вниз по лестнице, даже лифта ждать не стала, а оказавшись на улице, чуть не бегом кинулась к своему маленькому голубому «фиату», припаркованному на соседней улице в неположенном месте. Этой машины теперь не существует в природе. А жаль. Свой автомобиль дает свободу, а у них с Петром теперь только одна машина на двоих. Тоже старая. Петр любит крутить баранку. И ему машина нужна по работе. А Бася перемещается на общественном транспорте. Ну кому это понравится?

И лавку с охотничьими товарами у подъезда гадалки Бася тоже на всю жизнь запомнила. И ведь зашла туда просто так — охота ее никогда не интересовала, но вдруг попадется какая-нибудь особо теплая вещь для Петра? Он как раз корешился с охотниками и фотографировал животных, которых эти охотники еще не поубивали. Правда, некоторых потом все равно убили. Жалко.

Подходящих вещей не было — да тут еще голова кабана на стене. Сразу пропало всякое желание рыться в охотничьем барахле. В лавке Бася находилась минуты три — но они оказались самыми важными в ее жизни. Пока она, всматриваясь в фарфоровые глаза кабана, проклинала тупое человечество, которое не только истребляет диких хрюшек, но и каждую минуту выжигает участок амазонских джунглей размером с футбольное поле, уничтожая тем самым не известные еще науке виды животных и растений и перекрывая кислород Земле, — пока она, значит, пылала праведным гневом, в ее неправильно припаркованный маленький «фиат» врезался фургон с надписью «Польская Телекоммуникация — с нами ближе». Впервые рекламный слоган вполне воплотился в жизнь — ближе уже было некуда.

Железо сминалось с громким хрустом, даже сейчас Баську бросило в дрожь при воспоминании об этом звуке. Хорошо еще, джин с тоником не желтый. Вообще, кажется, спиртное желтого цвета не бывает. Ах да, яичный ликер. Замечательный напиток, ему простительно.

Когда Бася подбежала к своей машине, годившейся теперь только на металлолом, у нее подкосились ноги.

Фургон с надписью «Польская Телекоммуникация — с нами ближе» был ярко-желтого цвета.

Перед глазами у Баси замелькали всякие жуткие картинки:

вот она сидит в своей машинке и только собирается завести, как в нее со стороны водителя врезается фургон, и гнутое железо вонзается ей в сердце, и кровь заливает лобовое стекло, и верхняя половина Васиного туловища, перерезанного пополам, падает прямо на руль;

или она направляется к машине, и тут фургон вминает ее в дверцу «фиата» и по-свойски разделывается с ее хрупким телом, превращая бедра и грудь в кровавую кашу;

или она уже отъезжает, когда желтый фургон со всей дури шарахает ее автомобиль в бок, и она вылетает через лобовое стекло и распластывается на мостовой с изуродованным лицом.

На этом игра воображения закончилась — Бася потеряла сознание и рухнула на тротуар, избежав, таким образом, штрафа за неправильную парковку.

У водителя желтого фургона было 7,34 промилле алкоголя в крови. Чтобы отправиться на тот свет, и четырех промилле за глаза бы хватило, только статистика — наука неточная. Водитель еще и лихо выскочил из машины и кинулся спасать Басю. Обо что он при этом умудрился расквасить себе физиономию — непонятно, только когда, путаясь в собственных ногах, он склонился над Басей, кровь из рассеченной брови лилась ручьем. И заляпала Басе белую блузку и сумку из соломки.

Так жизнь доказала справедливость гадалкиного предсказания. Петр мог теперь сколько угодно распинаться, уверяя, что скорость у фургона при столкновении была маленькая и что в утиль «фиат» сдали, поскольку ремонт обошелся бы дороже самой машины (по прикидкам, Басино авто стоило не больше тысячи злотых, просто чудо, что механизм еще ездил), Басю ему было не переубедить. Она четко усвоила: желтый цвет принесет ей только несчастье.

Когда Петр подарил ей букет из желтых калужниц, Бася расплакалась; спутниковое телевидение «Польсат» ей не нравилось из-за желтого солнышка в углу экрана; яйца она употреблять в пищу перестала. Ну разве что в виде яичного ликера. Правда, редко. Даже очень.

И без ликера найдется что выпить. А две свои желтые майки Бася отдала Бубе. Бася никогда не забудет, как они с Петром впервые встретились с Бубой. Сидит, бедняжка, вся в черном (только башмаки серые) на лестнице между этажами и плачет. Лифт испортился, иначе Буба не попалась бы им на жизненном пути.

А как рыдала-то!

Разумеется, Петр подсуетился первый, и они пригласили горемыку к себе домой, Бася ее накормила и уложила спать в маленькой комнате. Оказалось, возвращаясь с похорон тетки, их соседки, Буба потеряла ключи от квартиры. А они и не знали, что пани Габриэля умерла и что у нее живет племянница. Пару раз попадалась на глаза какая-то девчонка, но потом пани Габриэля месяцами напролет жила одна.

Вот так история!

На следующий день Петр вызвал слесаря, и тот сменил замки, а Бася прямо с ума сходила, что в квартире напротив молоденькая девчонка живет совсем одна.

Ну никого нет у бедолаги, разве это правильно?

И Бася решила, что у Бубы будет она, Бася. И еще Юлька, и Роза, и Петр. Только Кшиштоф не хотел изображать из себя приемного родителя для малолетки. А девчонка подросла (они торжественно справили ее восемнадцатилетие), под их присмотром получила аттестат и показала характер. Насчет всего на свете у нее теперь было свое отдельное мнение. Даже насчет Баси с Петром.

Пристает вот теперь все время: «Не пей, не пей!» Сама, наверное, не прочь заложить за воротник.

* * *

Петр улыбнулся — в своей боязни желтизны жена просто до смешного доходит. Но все это неважно. Главное, кафель он заказал и аванс внес. Через четыре недели товар будет доставлен, и они наконец начнут ремонт своей (вот именно — своей!) квартиры.

Они изгонят тени прошлого, покрасят стены и потолки заново, наведут лоск, из старой бабушкиной комнаты сделают две поменьше, может быть, Бася в конце концов наберется храбрости и родит ребенка. Надо учесть и такой вариант. После ремонта жизнь пойдет совсем по-другому. Кстати, Бася знать не знает, что в этом месяце агентство выплатит ему очень даже неплохие деньги.

Ладно, чем забивать себе голову мыслями о будущем, лучше взяться за обработку фотографий, в его распоряжении еще целый час. Да еще и просьба Енджея… как-то она давит, словно натянул тесные штаны. Вокруг полно страждущих, но Петр-то тут при чем? Всем не поможешь. А ремонт уже назрел, сколько можно ждать, в самом деле? И вообще, слишком тесные исподники приводят к сокращению числа сперматозоидов на 10–20 миллионов в кубическом сантиметре семенной жидкости. Оказывается, больше всего сперматозоидов у финнов. Почему — непонятно. Любовников с юга выдумали сами южане. А ученые уже готовят новое противозачаточное средство, суть которого — в подогреве яичек. Интересно, что это будет?

О семенной жидкости думать всяко приятнее, не угнетает.

Дурные мысли нужно гнать. Хотя бы до завтра.

А завтра все встречаются у Розы. Вторая пятница месяца.

Эти встречи — все, что они сохранили с юных лет.

Десять лет тому назад каждую вторую пятницу они ездили с ксендзом Енджеем на природу. Потом они готовились к экзаменам на аттестат зрелости — по пятницам у каждого по очереди. Целую ночь смех и веселье и распитие пива чуть ли не на глазах у ничего не подозревающих родителей. Потом институт. Ну, правда, Бася не закончила, да и Кшиштоф выпал из оборота — укатил в Германию. Через четыре года вернулся — сам на себя не похож. Взрослеют люди, взрослеют. Только Буба все та же.

И все-таки здорово, что по пятницам они встречаются. Несмотря ни на что.

* * *

Черный кот сидел у входной двери — как всегда, когда Буба собиралась куда-нибудь уходить. Он надеялся прошмыгнуть у нее между ног и отправиться в далекое путешествие вверх или вниз по лестнице. Внизу было не так увлекательно, ступеньки упирались в застекленную дверь, из-за которой доносился весьма неприятный шум. Приходилось прижимать уши, словно крадущаяся рысь (только кот был куда меньше размером). Наверху было занятнее. Однажды ему удалось проникнуть на чердак, там приятно пахло, явно не обошлось без потенциальных друзей, и даже подруги, кот был в этом совершенно уверен. К сожалению, Буба не разделяла его восторгов. Во-первых, она говорила, что на чердаке воняет, кот сам слышал, а во-вторых, когда он «потерялся», Буба ужасно расстроилась.

Потерялся! Скажет тоже! Как можно потеряться в доме? Он просто вышел прогуляться и вернулся бы сам, закончив свои дела. Нюх-то у него не отшибло. Но не прошло и двух часов, как глаза у Бубы уже были красные. Женщины такие непоследовательные. Сама уходит на весь день, и ничего. А стоило ему провести каких-то два часика на чердаке, и она — гляди-ка — уже соскучилась. Никогда ему не понять женщин. Никогда ему не понять людей. Что плохого в небольшой прогулке, сама бы могла слазить с ним на чердак. Всегда пожалуйста, он совсем не против. Только после его чердачной экспедиции Буба сделалась какая-то осторожная, и на лестницу теперь фиг выскочишь. Люди совершенно не считаются с потребностями животных. Свинство какое!

Буба зашнуровывала свои серо-стальные «Доктор Мартенс». Она купила ботинки пару лет назад на распродаже и воспылала к ним горячей любовью — носила с ранней весны до первых морозов, а с толстыми носками и того дольше. Но когда наступали настоящие холода, приходилось прятать башмаки на самом дне шкафа до следующей весны. В мыслях Бубы весна связывалась с цветами, почками сирени и прочей восхитительной чепухой, но прежде всего с возможностью надеть — наконец-то! — любимые «мартенсы».

Святые пятницы святой пятерки были для Бубы необычайно важны.

Ведь поначалу их было всего пятеро: Бася, Юлька, Роза, Кшиштоф и Петр.

Они всегда могли рассчитывать друг на друга. Уже давным-давно они договорились, что, как бы ни сложились их судьбы, они будут встречаться по крайней мере раз в две недели. Главное, не забыть, что дружба — это самое важное, независимо от того, чем они будут заниматься, как и с кем жить и сколько зарабатывать. Красивые слова, не более того. Юлька как-то сказала:

— Пока мы держимся вместе, но, насколько я знаю жизнь, придет время и появятся мужики, работа, все эти крысиные бега. Всему тогда конец. Дружиться мы будем с нужными людьми и быстренько забудем о глупых обещаниях.

Все так возмутились! Ну и что? Кшиштоф вернулся через несколько лет в обличье важной персоны, Юлия не так давно познакомилась с Дэвидом и уехала, а в состав кооптировали Бубу и Романа.

Здорово, что Бубу приняли. У нее появилась вторая семья. Правда, первой не было. Прошло еще немного времени, и раскрасневшаяся Роза представила всем Себастьяна.

Романа привела Буба. Ясное дело, в святую пятницу. Только в этот раз ее почему-то отмечали в субботу. Буба случайно попала на его вернисаж, где все восхищались картинами и никто не купил ни одной. Вся компания решила, что Роман — ее парень. Вот идиоты.

Когда они остановились в дверях с Романом, все просто обалдели. Ведь Буба не любила мужчин — и не скрывала этого. А потом обалдела Буба. И было с чего. Чопорный холодный Кшиштоф бросился на Романа и стиснул в своих объятиях. А Роман ликовал как ребенок и колотил Кшиштофа по спине.

— Буба, милая, — орал Кшиштоф, — где ты его откопала? Столько лет прошло! Ромек, это ведь просто чудо!

— Педики, вашу мать, — буркнула тогда Буба, и это опять сошло ей с рук.

Впервые в святую пятницу было много выпито. После первой поллитры Кшиштоф с блестящими глазами рассказал об их студенческой дружбе. Какая дружба, ведь Кшиштоф изучал маркетинг и управление, а Роман — психологию? К тому же один учился в Германии, а второй — в Варшаве?

Раньше Кшиштоф никогда и словом не упоминал о Романе. По правде говоря, он и о себе-то много не рассказывал. Такой вот он тип. А когда Роза и Бася захотели разузнать о них побольше, оба мужчины смолкли, прихватили с собой еще бутылку и заперлись на кухне.

* * *

Буба по-своему любила их всех. А любить для нее значило резать правду-матку. Свое мнение она высказывала безжалостно и не считаясь ни с кем, никогда не лгала и не старалась подольститься. Наверное, поэтому Бася ей доверилась, когда три года назад при виде взятого напрокат свадебного платья Буба душераздирающе застонала:

— Полная безвкусица, смесь «Лебединого озера» и «Паяцев»!

Сперва Бася чуть было не разрыдалась от обиды. Но слезы ей удалось сдержать, и через два дня на ней уже было надето простое кремовое платье, с одобрением принятое Бубой, Петром, его родителями и всеми приглашенными на свадьбу.

Буба считала, что ей все можно, и, удивительное дело, ее куда более взрослые друзья с этим молчаливо соглашались и кротко сносили ее бестактность, прощали безжалостные комментарии и острый язычок. Все, кроме Кшиштофа. Насчет Бубы у него было особое мнение, которым он, однако, не спешил делиться. Про себя он считал, что девчонка пересаливает. Сует нос не в свои дела. И ведет себя слишком раскованно. Мягко говоря. Конечно, он терпел ее выходки: принципы святой пятерки, разросшейся до семерки, были важнее всего. Пропорции между внешним миром (например, тем, что они видели в теленовостях) и душевной потребностью в искренности и сочувствии были сохранены.

Эти шестеро (в том числе и Буба, несмотря ни на что) относились к нему по-дружески, сердечно. Для них Кшиштоф был важен как человек. Его высокая должность и дорогая машина не играли никакой роли.

* * *

Нынче вечером Буба была в приподнятом настроении, хоть перед глазами у нее все и покачивалось, словно на волнах. Возвращалась Юлия, и у Бубы в голове (последнее время рыжей) уже формировался план соединения двух одиноких исстрадавшихся сердец — брошенного Романа и оскорбленной в лучших чувствах Юлии. Зашнуровывая «мартенсы», Буба размышляла, что следует предпринять, дабы воплотить эту идею в жизнь. Хорошо, что встреча состоится в святую пятницу, но этого мало. Вдруг они не обратят друг на друга внимания? Или скажут друг другу не те слова? И вообще…

Лучше всего, конечно, если встреча поразит несчастных как гром среди ясного неба — души и тела воссоединятся будто две идеально совпадающие половинки, и зашелестят ангельские крылья, и любовь с первого взгляда явит себя во всей красе… Однако Буба прекрасно знала, что в жизни так не бывает. И судьбу надо подтолкнуть в нужном направлении.

Пока Буба ничего путного не придумала — ну разве что поделиться замыслами с Розой и Басей. Пусть они поработают над Юлией, точнее (так казалось Бубе), бледной тенью той Юлии, которую они провожали в аэропорту Балице два года тому назад.

* * *

— Эта болезнь может развиваться в течение многих лет, не давая о себе знать. К сожалению, вы молоды, а у молодежи она прогрессирует быстрее — другая биология. В Германии, например, степень тяжести заболевания определяется по числу новообразований размером менее четырех с половиной сантиметров, у вас опухоль была почти двенадцатисантиметровая. Что делать, диагностика у нас еще не вышла из пеленок. Я знаю, что никаких болей вы не испытывали, опухоль росла в сторону полости, где нет нервных окончаний, ничего не мешало росту.

Для начала удаляют почку, это улучшает прогноз, к тому же операция радикально уменьшает опухоль. Ведь из нее непрерывно мигрируют раковые клетки, вызывая метастазы. Ну, правда, можно еще эмболизировать (то есть запечатать) почечную артерию. Почка отмирает и спокойно сидит себе в организме. Но в вашем случае произвели лапароскопическую нефрэктомию, и шрам почти незаметен. Жалеть не о чем, как я уже сказал, это значительно улучшает прогноз.

Я бы назначил вам антрациклин. А там посмотрим. Там посмотрим. Посмотрим. По… смот… рим…

Почему я не могу об этом забыть?

Да вот, припомнилось.

К чему только?

Сегодня я не хочу ворошить былое. * * *

Пани Мария, мама Юлии, сидела напротив включенного телевизора, прямая и застывшая, словно аршин проглотила. Не сумела она уберечь дочь от ударов судьбы. А ведь надеялась воспитать сильной женщиной, которая не даст волю чувствам и в своих поступках будет руководствоваться разумом, а не эмоциями. Не получилось. Поражение Юлии — это и ее поражение. Мир, конечно, не рухнул, но все-таки пани Мария с ужасом думала о возвращении дочери. Она даже договорилась с приходящей домработницей, пани Хеленкой, насчет двухдневной генеральной уборки. Особый случай, тут не обойтись обычным пятничным легким наведением порядка. Пани Хеленка уже давным-давно занимается их квартирой. Кому-то ведь надо мыть окна и вытирать вечную пыль.

Пани Хеленка — дама сильная, добросовестная, порядочная и ловкая. А ведь ее избыточный вес значительно превышает средний показатель. Но с каким достоинством несет она свои сто двадцать два килограмма! На зряшную суетню времени не тратит. И еще Господь Бог одарил ее прекрасным голосом. Меццо-сопрано, да и только. По воскресеньям поет в костеле, в тамошнем хоре, а по пятницам, оттирая грязь с окон и унитаза мамы Юлии, услаждает слух соседей. Песни и танцы — ее стихия. Прибирается перед приездом «барышни» и так изящно двигает бедрами и грудью, так у нее все округло выходит, ну точно танцует.

И еще одна мысль внушала ужас маме Юлии, только она сама себе не смела в этом признаться. Как она теперь будет жить вместе с дочкой? Пани Мария успела привыкнуть к одиночеству, к спокойствию, к темной пустой квартире. И что ее теперь ждет? Вечно занятая ванная, несчастная дочь, ожидающая мать по вечерам, она сама, допоздна ожидающая несчастную дочь, да еще притворяйся, что давно спишь, и не смей лезть в дочкину жизнь. Одно сплошное расстройство. Мама Юлии с самого начала предчувствовала, что союз дочки с Дэвидом обречен на провал. Что вы хотите, другая культура, иное мировоззрение. Может, конечно, что-то и получилось бы… Но оказалось, что Дэвид женат! Ее дочь закрутила роман с женатиком! А где же внушаемое матерью уважение к святости брачных уз?

И где это видано, чтобы бросаться в любовь как в омут головой? Конечно, это должно было плохо кончиться. Такое всегда плохо кончается. Влюбленности хватает на семь-восемь месяцев, потом любовь проходит, в лучшем случае остается дружба, которую сменяет равнодушие. И всегда, всегда нехорошо, если женщина любит сильнее. Она познала это на собственном горьком опыте и из кожи вон лезла, чтобы Юлию миновала чаша сия. Не вышло. Ничего у нее в жизни не вышло. И теперь ей куда больнее, чем когда уходил отец Юлии, после того как они прожили вместе шестнадцать лет и восемнадцать лет были знакомы, мужчина ее жизни, ради которого она была готова на все. И ведь пришла же она в конце концов в себя, сознание, что худшее уже позади и ничто уже не причинит ей такой боли, поддержало ее. И нате вам — вчерашний звонок Юлии!

Боль ее девочки оказалась мучительнее собственной боли.

Мама Юлии вытерла глаза, выпрямилась, взяла в руки пульт и убавила у телевизора громкость — с экрана ей как раз безответственно и нелюбезно сообщали, какая завтра будет погода. Как будто кто-то может ее правильно предсказать! Пусть бормочут, она все равно не слушает. Самое время собраться, взять себя в руки и приготовиться к тяготам совместной жизни. Надо быть сильной. Ведь Юлька не сможет без близкого человека.

* * *

Роман торопился — хотел еще зайти в Малую Галерею, где ему обещали выставить в витрине несколько полотен при условии, что он их оправит. Но в этом месяце у него уже не было ни гроша, к тому же Роман был глубоко уверен, что если кто и захочет приобрести его картину, то уж раму-то наверняка поменяет. Под цвет занавесок, обоев, мебели, да чего угодно. Ведь обстановка уж точно обошлась покупателю дороже, чем картина Романа. Он не претендовал на солидные гонорары и вообще считал, что в искусстве мало кто разбирается. А те, кто разбирается, вкладывают деньги в известные имена, предпочитая произведения, созданные еще до Первой мировой войны. Или уж, на худой конец, до Второй. В глубине души он, конечно, лелеял мысль, что в один прекрасный день станет общепризнанным гением. Только вряд ли это произойдет на будущей неделе. И сомнительно, чтобы толчком ко всеобщему признанию послужили рамы его картин. Все-таки Роман надеялся убедить хозяев Малой Галереи, что рама — это не главное.

А пока он стоял на лестнице и слушал возбужденные речи хозяина чердака. Перегнувшись через старые деревянные, отполированные временем перила, украшенные лошадиными головами, пан Ян широко улыбался, демонстрируя немногие уцелевшие зубы.

— Вы только поймите меня правильно… Вы слушаете? Теперешнее правительство вообще не соображает, что делает, вы ведь меня понимаете…

— О прежнем правительстве, пан Ян, вы высказывались в том же духе.

— Вы прямо как ребенок, пан Роман. — Квартирный хозяин посмотрел вверх, словно призывая лестницу в свидетели. — И прежнее правительство ни черта не соображало. Вы согласны со мной?

Роман вздохнул и покачал головой. Вообще-то он был согласен с паном Яном, только не хотел затягивать разговор.

— Вы только посмотрите, что с погодой сделали, сегодня давление 730, просто жить невозможно, понимаете меня?

— Понимаю, — ответил Роман и сделал несколько шагов вниз по лестнице, умоляюще глядя на хозяина. — Ну, давление-то наверняка поднимется.

— Ну вы и оптимист, — заржал пан Ян. — У меня уже не поднимется, я старик. Вы, молодежь, другое дело…

Роман поднял воротник куртки. Ветер, сырость, и в галерею уже не успеть. Хорошо еще, у него есть друзья, которым не надо ничего доказывать и перед которыми не стыдно за то, что у тебя нету ни денег, ни приличных шмоток, ни машины, ни женщины рядом… А самое главное, друзья никогда не лезут с вопросами и умными советами. Например:

Зачем же ты, мой дорогой, так опрометчиво бросил психологию?

Работал бы в какой-нибудь консультации, а живописью занимался в свободное время.

Кафка, милый ты мой, всю жизнь ходил на службу, тем не менее ему хватало времени, чтобы писать.

Каждый считает себя гениальным, но жизнь так устроена, что наверх тебе не пробиться.

Если хочешь угробить жизнь на всякие капризы — твое дело, только на меня не рассчитывай.

А-а-а, так вы художник… А правда, что все художники — гомосексуалисты? Только без обид, я так спросил…

Тебе что, нечего надеть? На кого ты похож? Сегодня даже богема ходит в костюмах. Встречают-то по одежке.

Роман решил сразу отправиться к Розе, не дожидаясь автобуса. Всего-то полчаса пешком.

* * *

Кшиштоф открыл дверь своего сверкающего «вольво» и сунул на заднее сиденье две упаковки пива и бутылку вина. Предстоящая встреча с друзьями его радовала. Только Буба опять будет его задирать… вот ведь мигрень ходячая. И все-таки здорово, что раз в две недели можно наконец скинуть опостылевший костюм и хотя бы на пару часов забыть о биржевых индексах.

Пан директор, как вы думаете, стоит размещать средства в векселях и паях…

Макроэкономическая ситуация в ряде стран показывает, что.:.

Ликвидность фондов и минимизация риска обесценивания активов акционеров…

Муниципальные ценные бумаги 3,05 %…

Раз в две недели, в стороне от подчиненных и начальников, Кшиштоф мог делать что заблагорассудится. Пить, если захочет. Но он не пил — ему нравилось водить свою машину. На банкетах он тоже никогда не пил. Не до этого.

Это шеф компании «Бринмарен», с ним предстоит решить вопрос задолженности…

Министр преобразований собственности, вам с ним следует…

Хорошо бы вам, пан Кшиштоф…

Пан директор, председатель правления фонда «Эхосонд» хотел бы с вами обсудить…

Вы поосторожнее с председателем совета акционеров…

Главный любит выпить, а потом на все соглашается, так что вы уж, пан Кшиштоф, будьте так добры…

А здесь осторожность без надобности, неважно, кто что скажет, не надо защищать ничьи интересы, брать на себя обязательства… Не надо ничего знать заранее, предусматривать, прогнозировать, иметь конструктивные идеи.

В пятницу можно подурачиться (не заходя слишком далеко, а то Буба прицепится), сыграть с мужиками в бридж и потанцевать. Роза потрясающе танцует! И ничего ей от него не нужно — ни должности, ни повышения оклада, ни решения вопроса.

К тому же Кшиштоф был рад, что Роман, единственный свидетель его прошлого, оказался настоящим другом и не сказал никому ни слова. Есть еще на свете люди, кому можно доверять.

* * *

Себастьян возвращался с занятий на велосипеде. Ветер дул ему прямо в лицо, руки мерзли, перчатки он забыл дома, а весна в этом году все никак не наступала. Ну что еще предложить своим подопечным? Хорошо хоть Роза не знает, чем он занимался последние два часа.

Он только зайдет домой, переоденется и поедет к Розе на такси. На ночь останется, вот и вся радость. Проклятая погода, все из-за этой погоды. Слава богу, можно вырваться с каторги. Смыться из дома. Забыть, что его ждет изо дня в день.

Себастьян, если у тебя нет других дел, не мог бы ты…

Не хотела бы тебя перетруждать, но…

Извини, пожалуйста, можно тебя попросить…

Ты за меня не волнуйся, я справлюсь…

Ты не обязан этого делать…

Нет, нет, что это тебе взбрело в голову…

Разумеется, я не против, чтобы ты отлучился…

Опять уходишь?..

Сегодня у него выходной.

Он может забыть обо всем, что связано с болью, муками, долгом, однообразными манипуляциями, повторяющимися по многу раз изо дня в день, чуть ли не ежеминутно, бывает, даже Розе некогда позвонить.

Пятница снимает с него все обязанности.

Какая радость!

* * *

Никто ее не предупредил, что такое может произойти. Она сидела в ванне, намочила волосы, нанесла шампунь, потом погрузилась с головой, только груди торчали, и немножко полежала. Она любила нежиться под водой, слушать таинственные звуки ниоткуда, глухое неземное эхо, колеблющее трубы, в такие секунды она была сразу рыбой и дельфином, чей слух воспринимает частоты, недоступные для людей. Вынырнув, она набирала в грудь побольше воздуха и вновь скрывалась под водой либо погружала только уши и вслушивалась в подводную симфонию, постукивала по дну ванны ногтями, на мгновение затыкала пяткой слив, — сама себе оркестр и композитор. Но вот она подняла голову — надо было нанести питательную маску, — включила душ и смыла шампунь. Так было написано в инструкции: нанести тонким слоем на тщательно промытые волосы. И тут ее пронизало ощущение, что к шее и груди что-то прилипло. Глаза у нее были закрыты, остатки шампуня стекали по лбу и щекам, она только провела рукой по животу и содрогнулась от омерзения — все тело было облеплено какой-то гадостью, неизвестно откуда взявшейся скверной.

Она разжмурилась — и не поверила своим глазам.

Это были ее волосы, вода смыла их с головы, будто им не на чем было держаться. Никто ее не предупредил.

* * *

Бася пришла к Розе раньше всех. Ей хотелось покалякать с Розой с глазу на глаз. Кое о чем при всех говорить не след.

Бледная Бася сидела на диване и грела руки о кружку с дымящимся чаем. Роза обнимала ее за плечи.

— Ты звонила Петру?

— Да, сказала, что задержусь на работе и сразу приеду к тебе.

— Может быть, ты просто делаешь из мухи слона?

— Роза, я ведь не идиотка! Говорю тебе, у него кто-то есть… Я это чувствую… просто чувствую… Раньше все было по-другому… Мы даже… — Бася проглотила слюну, до того нелегко давалось ей столь смелое признание, — редко стали спать друг с другом, вот! Он уходит из дома и не говорит, когда вернется. А если я его спрашиваю, отделывается пустыми фразами. — Теперь слова хлынули потоком. — Я не могу так жить, он ни о чем меня не спрашивает, мы не разговариваем, его постоянно нет, а если он дома, то его как бы все равно нет, сидит и пялится в свой дурацкий компьютер, а сегодня…

— А я тебя спрашиваю, — Роза привстала и долила себе чаю, — не даешь ли ты волю фантазии? Это точно была машина Петра? Или только похожая?

— Дело не в машине, а в женщине, понимаешь?

— Так спроси его по-человечески.

— Если между ним и этой сучкой что-то есть, он просто отопрется.

— А если он скажет, что подвозил знакомую по работе, ты ведь не поверишь. Что в лоб, что по лбу.

— Знакомую по работе? Которую я не знаю? И что он делал в Матечном, если у него фотосессия в Новой Хуте?

Бася вытерла глаза. Роза с облегчением вздохнула. Будучи прагматиком, она не понимала, как себя вести, когда кто-то плачется тебе в жилетку.

— Пусть он тебе все объяснит. А то ты напридумываешь небывальщины. Баська, на холодную голову все это тебе самой покажется чепухой.

— Ты так считаешь? — Бася с надеждой посмотрела на подругу. — Что я все выдумала?

— Ну наверное, не все. Но у тебя талант сочинять продолжение к каждому событию. Сочинишь — и сама веришь. Просто спроси его насчет той женщины, и все. Только заранее настройся, что он скажет тебе правду. Какой бы горькой она ни была. Баська, ревность в состоянии разрушить любые отношения.

— Я дурочка, да? — Баська шмыгнула носом и улыбнулась Розе.

Какое счастье, что ее окружают доброжелательные люди и ей есть с кем поделиться своими горестями! Разумеется, она спросит, что он делал в Матечном с этой расфуфыренной рыжей девицей, может, это все случайность. Главное — не врать друг другу.

— Розочка, давай откроем вино, вот поговорила с тобой, и мне так хорошо!

Бася и Роза улыбаются друг другу. Роза ловко вкручивает штопор в пробку и разливает вино по двум из семи подготовленных бокалов, все уже в порядке, и Бася не одна на всем белом свете со своими подозрениями, напряжение ослабло, и Роза ей улыбается, не станет она Петра ни о чем спрашивать, еще подумает, что она за ним следит, нет, она просто примет к сведению, что все хорошо. Бася залпом выпивает вино, и на душе делается радостно. Какие у нее замечательные друзья!

На какое-то время Бася забывает о том, что больше не верит в случайности.

* * *

В пятницу никому ни от кого ничего не нужно. Можно расслабиться.

* * *

Кшиштоф изо всех сил крутил педали. По спине у него стекали тоненькие струйки пота, но его это ничуть не смущало.

— Давай, давай, старик! — Роман сосредоточенно смотрел на спидометр. — Ты уже на Рыцарской улице.

— Закурить бы, — простонал Кшиштоф и наддал. Прибор показал сорок шесть километров в час.

— На Рыцарской одна лавочка работает допоздна, — сообщила Буба, — притормози и купи трубку.

— Пульс — сто пятьдесят, — объявил Себастьян и глотнул пива.

— В нашем возрасте такие подвиги противопоказаны, — простонала Бася.

— Какие еще подвиги? — Петр стоял у Романа за спиной и с интересом наблюдал за состязанием наперегонки со временем.

— Ну как же? Домчаться отсюда до Рыцарской. В марте.

— Да еще и ночью, — добавила Роза.

— И уж особенно на велотренажере, — заключила Буба. — Вы — психически больные.

— Знаешь что, Буба? — Кшиштоф сполз с тренажера и вытер пот со лба. Сердце стучало как бешеное, но прилив энергии был налицо. Может, это не так уж и глупо, потренироваться время от времени. — Ты мне напоминаешь Idolomantis diabolica.

— Какую-какую дьяволицу?

— Вредную, — промычал Петр и смолк под укоризненным взглядом Баси.

— Семейство Empusidae. Живет в Африке. Очень хорошо маскируется среди листьев, поскольку цветом и формой тела напоминает цветок.

— Кшисек, ты уж точно хватил лишнего, если я в твоих глазах похожа на цветок, — фыркнула Буба и убрала ноги со столика.

— На цветок охотно садятся бабочки…

— Ну, тебе до бабочки далеко…

— И цветок их съедает. Idolomantis diabolica — один из видов богомола.

— Один — ноль в пользу Кшиштофа, Буба! — крикнул Роман.

— А теперь прошу к столу, дамы и господа. — Роза беспомощно оглядела комнату. Порядок, где ты? Свитера и рубахи кучей валялись на диване, банки из-под пива выстроились вокруг тренажера. — Убрать хлам — и за стол!

— Самка богомола съедает партнера post coitum,[2] — сказал Себастьян и нагнулся за банками.

— Кшись, спи спокойно. В партнеры ты не годишься. — Буба тряхнула рыжей гривой и невинно улыбнулась.

— Один — один, в ход пошла тяжелая артиллерия, — констатировал Петр.

— Самки богомолов — не дуры. — Роза положила на стол салфетки с белыми ангелами на зеленом фоне. — Женщинам тоже пора научиться пожирать партнеров post coitum.

— Только если коитус был прерван, — пробурчал Петр.

— Слушайте, давайте поговорим о чем-нибудь приятном, например… — Себастьян обвел взглядом всех женщин, — о том, что представляет наибольшую важность для дам.

— Это о чем же? — воинственно осведомилась Роза.

— Ну ты меня поняла…

— О чем? — не отставала Роза.

— О диете, что ли… — Себастьян обнял Розу и поцеловал в щеку.

— Болван. — Роза выскользнула из объятий Себастьяна и села к столу.

— Но, дорогая, я целую неделю только и слышу, что о новой чудесной диете…

— О какой? — Бася не заметила издевки на лицах своих друзей мужского пола. — Что за новая диета?

— Раздельного питания. Кушайте и питайте серые клеточки. — Роза пододвинула чудо-печку, от которой шел восхитительный запах, поближе к Себастьяну. — А то клетки головного мозга у тебя явно на голодном пайке. Вот и несешь всякую чушь.

— Раздельного? — не унималась Бася. — Что с чем надо разделять?

— Завтрак надо есть отдельно от обеда, а обед — от ужина. — Кшиштоф улыбнулся, снял крышку, чуть заметно поморщился и поставил чудо-печку перед Петром.

Петр принюхался.

— Базилик, чеснок, картошка. А красное и зеленое — это что?

— Красное — это гномики. — Буба протянула свою тарелку. — Не любишь — не ешь.

— Ну а зеленое?

— Пришельцы, — фыркнула Роза. — Розочка, что ты ешь раздельно? — взмолилась Бася. — Расскажи мне.

— В самых общих чертах суть этой диеты в том, что до двенадцати ты ешь фрукты…

— Почему именно фрукты?

Кшиштоф тщательно выгреб перец и лук, баклажаны и помидоры. Картошку он ненавидел.

Готовила Роза прекрасно. К сожалению, следующая святая пятница должна была пройти у Кшиштофа, а он в кулинарном плане был ни на что не способен. Разве что воду вскипятить. В электрическом чайнике. А то поставит обычный чайник на газ — и забудет.

— Боже, Кшись, совсем из головы вон, для тебя у меня есть макароны, сейчас принесу. — Роза вернулась из кухни с кастрюлькой и банкой тресковой печени. — Держи, ты любишь, я знаю. А что касается диеты, — обратилась она к Басе, — если сперва есть фрукты, а потом — все остальное, то у тебя в желудке ничего не будет киснуть.

— Можно не за едой? — застонал Себастьян. Бася внимательно смотрела на Розу.

— До которого часа надо есть фрукты?

— До двенадцати.

— Строго до двенадцати? — Буба протянула руку с бокалом.

Петр с видом знатока разливал вино.

— Ну, если встать пораньше, можно и до десяти, — дала поблажку Роза. — Уже будет как бы двенадцать.

Рука у Петра дрогнула.

— Тогда ладно. — Бася подставила свой бокал. — Я возьму у тебя эту диету. Буду вставать в шесть, ничего страшного. Что ты на меня так уставился? Наливай!

Петр никак не мог уразуметь, как двенадцать может наступить на два часа раньше положенного, пусть даже дама на диете будет вставать не в восемь, а в шесть. Это было выше его понимания. Иногда Бася просто ставила его в тупик, не помогало ни образование, ни ум, вроде электрические импульсы между нейронами в мозгу и бегали, но толку от них не было никакого. Беззащитному перед женской логикой, не дано ему было понять, что полдень может наступить утром, а вечер — днем, в зависимости от того, когда ты лег спать.

Краешком глаза он приметил, что логика Баси озадачила не его одного — Кшиштоф, Роман и Себастьян так и застыли над своими тарелками, а потом переглянулись, как бы в поисках подтверждения, что с ними все в порядке.

Себастьян слегка подмигнул, и Петр поставил бутылку на стол. Пару капель он при этом пролил на скатерть, рука дрогнула.

— Чего это вы все так вылупились? — Бася посмотрела на мужчин. — Что они так таращатся, девочки?

— А они ни на что больше не способны, — прощебетала Буба. — Рыбы в аквариуме тоже как уставятся… Да, кстати, Ромек, как там твои картины? Поверь ты наконец, что однажды тебя кто-нибудь непременно откроет.

— Надеюсь только, что не post mortem.

— Что это значит? — наклонилась к Петру Бася.

— Посмертно, — объяснил Петр. Буба скривилась.

— Если к чему-то изо всех сил стремишься, то обязательно добьешься своего. Ей-богу.

— А как насчет примеров? — Кшиштоф постарался скрыть издевку.

— Я вам приведу пример. — Себастьян встал и постучал вилкой по бокалу. — Я верю, что если кто-нибудь может дать тебе под зад, то обязательно даст. По-другому никак. На собственной шкуре испытал, и не раз. Заявляю со всей ответственностью.

— Какие вы все несерьезные. А ты, Буба, просто веришь в чудеса. Только жизнь устроена вовсе не так, как тебе хочется. Жизнь есть жизнь. С действительностью следует примириться.

— Вот уж не собираюсь мириться со всякой пакостью.

— Ты никак не хочешь повзрослеть.

— Не хочу превратиться в истлевший труп еще при жизни.

— И всю свою энергию вкладываешь в перемену внешности. Светлые волосы идут тебе больше. Вот облысеешь — узнаешь, почем фунт лиха.

— В наше время краски для волос почти безвредны.

— У тебя на голове такое сокровище, а ты его совсем не бережешь. За такую гриву другие отдали бы состояние.

— Могу продать, — тряхнула рыжей копной Буба. — Если кому-нибудь позарез нужно.

— Минуточку, минуточку, — вмешался в спор Петр. — Есть вещи, которые от нас не зависят. Помните Джеймса? Так вот, он пережил ураган «Эндрю». Джеймс рассказывал мне, как они с женой и детьми просидели тринадцать часов в ванне, укрывшись одеялами. И ничего нельзя было поделать, ну что ты противопоставишь урагану? Поверь мне, Буба, им очень хотелось, чтобы все поскорее закончилось, как и тысячам других людей в благословенной Калифорнии, о которой мы все мечтаем. В этом земном раю ураганы и землетрясения — обыденное явление, а мы еще жалуемся на наш чудесный климат, хотя у нас не трясет, ближайший вулкан — в Италии, ветра умеренные, ядовитые змеи представлены единственным видом, и тот под охраной…

— Ad rem,[3] Петр!

— Я просто хочу сказать, что на многие явления мы никак повлиять не можем. В точности как Джеймс. Когда они вылезли из ванны, в гостиной у них обреталась изувеченная фура вместе с тягачом… Вот так. Но они выжили. А многие другие — нет.

Петр смолк.

— А почему в ванне? — спросила Роза.

— Понятия не имею. Наверное, самое безопасное место. Когда ураган приближался, рев стоял невыносимый, а потом вдруг стих. Это был самый центр тайфуна. Небольшая пауза — и все началось по новой. В общем, переживание на грани и за гранью. После этого Джеймс стал относиться к жизни совсем по-другому, уж вы мне поверьте.

Наступившее молчание прервала Бася: — А как же он узнал, что пора вылезать из ванны?

— Вода остыла, — моментально отозвалась Буба и рассмеялась.

— Какое-то у тебя странное отношение к серьезным вещам. — Кшиштоф заглянул Бубе прямо в глаза: — Может, тебе в какую-нибудь политическую партию записаться?..

— …все равно, в левую или правую, хреновину несут все, и с таким апломбом!

— Ну нет, только не политика. Уж вы меня извините. — Роза убрала со стола остатки пиршества. — Кофе, чаю? Нашли о чем говорить. Про себя бы лучше рассказали. Баська, что там с вашей квартирой?

Бася посмотрела на Петра и слегка скривила губы.

— Ничего.

— Извини, женушка, совсем не ничего. Сообщаю при свидетелях, что дело сдвинулось с мертвой точки.

— Пока мы на этапе обсуждения. Ругаемся, какого цвета выбрать кафель. Впрочем, денег нет ни на какой. Петр хочет желтый. А я этот цвет ненавижу, просто не-на-ви-жу…

Кшиштоф встал из-за стола и подошел к окну. Лил дождь. Целый день собирался, и наконец прорвало. Мостовая блестела как намасленная. Самая красивая улица в их городе. А самый лучший цвет для Кшиштофа — желтый, только он никого не собирается переубеждать.

— Желтый — это краси… — Роза моментально прикусила язычок. — Так-то оно так, только ты…

— Не забывай, насчет желтого мне кое-что известно, — надула губы Бася. — И у меня есть все основания верить тому, что мне когда-то сказали. Еще чуть-чуть — и меня бы сейчас с вами не было. Налейте мне еще!

— Басенька, перестань.

— С чего это она должна перестать? Если человек чего-то боится, пусть это даже иррациональный страх, нельзя к нему лезть с опровержениями. В основе удачного брака — уважение к страхам партнера. — Буба вытерла рот салфеткой и сощурилась.

— О, знаток брачных союзов! Надеюсь, когда в этой стране наконец допустят женщин до амвона, ты станешь проповедницей. Я с уважением отношусь к ее страху, но не испытываю никакого почтения к предрассудкам. А тебе, Бася, сообщаю, что кафель я сегодня заказал и оплатил. Через три-четыре недели привезут.

Бася, уже несколько под хмельком, подпрыгнула от радости, бросилась к Петру и заключила мужа в объятия, чуть не свернув ему шею.

— Это еще не причина, чтобы остаться вдовой, — прохрипел Петр.

— А какой он из себя? Какой?

— Ну как ты думаешь? — Петр неловко отпихивал жену.

— Дайте мне знать, когда соберетесь плитку класть, — проворчал Роман. — Часа за два, чтобы успел приготовиться…

Бубе сделалось не по себе. Она знала, что Роман будет класть кафель вместе с Петром, это ведь его единственный заработок, и в этой с виду шутливой фразе различила свою собственную печаль.

— Не расстраивайся, Ромул, Рим не сразу строился, — сказала она сурово, и все перебрались на диван.

— Что будем сегодня смотреть? Роза, что у тебя есть новенького?

Посиделки у Розы традиционно заканчивались киносеансом. У Розы была богатая фильмотека и прекрасная видеоаппаратура.

Бася прижалась к мужу. Петр пощупал ей лоб и озабоченно спросил:

— У тебя жар?

В ответ Бася повертела пальцем у виска. Буба поджала под себя ноги, башмаки ее валялись у кресла. Роза подошла к полке и стала читать названия фильмов. Надо держаться, немного осталось, она просто устала. Ничего, сейчас сядет и передохнет.

— Ужастик, пожалуйста. — Себастьян сзади обхватил Розу за талию.

Боже, какая у нее фигура!

— Мелодраму! Сегодня наша очередь выбирать, только мелодраму!

— Детектив! Девушки, не будьте эгоистками!

— «Настоящая любовь», «Человек в огне», «А теперь не смотри», — громко читала Роза. «Нет» и «да» звучали вперемешку.

Роман присел на ручку кресла Бубы:

— Можно?

— Тебе все можно, — ответила Буба и подвинулась в сторону.

— Смотри не раздави ее. Она ведь как букашка. Об этом и Кшись говорил.

— Скорее, как бабочка. Сама летит на огонь, Того и гляди сгорит.

— Кшись, я от тебя далеко. Твой яд до меня не достает.

— Я только хочу напомнить, что, пока бабочка вылупится из куколки, пройдет немало времени. А есть ведь еще и стадия гусеницы. Пока суд да дело, тысячу гектаров леса успеет сожрать.

— «Обманутые сердца», «Невинные с грязными руками», «Дочь президента», «Американский президент», — неутомимо продолжала Роза. — «Крестный отец»…

— Да, да, — закричали все сразу.

Роза вставила диск и вернулась на диван. Себастьян сел рядом с Кшиштофом и хлопнул его по плечу.

— Боевик, по-нашему вышло, — шепнул он тихонько.

— Вот видишь, сами выбрали мелодраму, надо только позволить им отобрать то, что мы, женщины, заранее присмотрели, — сказала Роза на ухо Басе. — Это лучший фильм о любви из всех, что я видела.

Когда Аль Пачино замер как громом пораженный при виде сицилианки, Буба легонько коснулась колена Романа:

— И ты бы не прочь так, правда?

Роман подумал, что у Бубы дар читать в чужих душах. Ведь ему и вправду сделалось грустно при виде этой сцены. Однажды в солнечный день вышел Аль Пачино на прогулку в маленькой деревушке на Сицилии — и столкнулся с вечным волшебством, и понял, что это его судьба. С ним, Романом, никогда не произойдет ничего подобного.

Он согласно кивнул, Бубе он доверял всецело. Она много чего знала про него смешного, но никогда не проговорилась ни словечком.

Ни в тот вечер, ни в следующий Бася не спросила у Петра, что это за женщина выходила из их общей машины. Бася просто забыла об этом. Когда они (слегка навеселе) вернулись домой, у нее хватило сил только на то, чтобы худо-бедно умыться и рухнуть в постель. Петр опоздал с объятиями — жена уже крепко спала.

* * *

Я двигаюсь тихо и неслышно закрываю дверь лифта. Моя соседка по этажу, как только улавливает движение на лестнице, наверняка сразу же припадает к глазку. Как видно, у нее зоркие глаза, ведь она вечно в темных очках, словно генерал. Я спиной чувствую ее взгляд, когда бесшумно закрываю и открываю свою квартиру, он просто пронзает насквозь как ее дверь (двойную металлическую), так и мою (массивную деревянную).

Выходя на лестничную площадку, я стараюсь ничем не привлекать ее внимания, но лифт вызывают на первый этаж, и кабина с металлическим скрежетом трогается вниз.

Точно: не успеваю я захлопнуть свою дверь, как открывается соседкина, я отчетливо это слышу. Наверное, на тетке всегдашнее розовое трико, обтягивающее ягодицы. Лет ей, пожалуй, за шестьдесят, и я представляю себе, как она оглаживает свои телеса перед зеркалом — такое тело требует заботы…

Не хочу дожить до шестидесяти, и гладить себя по телу, и дни напролет проводить у глазка… Я выхожу и вхожу потихоньку, никому меня не застать врасплох,

а она пялится в свой глазок, кто к кому идет, к ней-то никто не ходит, и чуть что — приоткрывает дверь,

а мне незачем,

ведь ты ко мне так и так не придешь.

* * *

Ну вот, еще три часа — и я дома. После двух лет отсутствия. Какие неудобные кресла в самолете!

Ничего, пару часов можно и потерпеть.

— Пани Юлия, для вас заказное письмо, почтальон принес, а я получила, возьмите, пожалуйста.

Я протягивала руку за конвертом. Неужто целых два года прошло?

— А письмо-то из Лондона. — Женщина в синем свитере медлила, пожирая конверт глазами.

— Спасибо, — говорила я, вырывала у нее из рук весточку от тебя, улыбалась и входила в свою квартиру.

Белый конверт. А в нем ты.

Еще немного. Еще минутка. Или сколько там времени пройдет, пока я сломаю печать…

Forgive те, please, I'm so sorry…

Пойми же, девочка моя, толку из всего этого не будет.

— Извините, что вы будете пить?

— Спасибо, ничего.

Стюардесса перемещается дальше, с той же теплой улыбкой наклоняется над пассажирами следующего ряда.

— I will never let you go away,[4] — шептал он мне, и я знала, что это правда, ведь «никогда» — это нечто вечное, незыблемое, против него не попрешь. Не будет толку? Ну и пусть, зато в его руках я словно птица.

— Don't be afraid, — говорил он, и я не боялась ничего, ни земли, ни неба, ни огня, ни воды, ни воздуха, ничего из того, что составляло его. А без него не было жизни. И не было ни воды, ни огня, ни воздуха.

— I love you, — говорил он, и его руки соскальзывали у меня с плеч и касались спины, и блузка летела куда-то вверх, и вот уже мои тяжеловатые груди обнажены, и пальцы его впитывают мою холодную наготу…

— Извините, что вы предпочитаете — курицу, говядину или овощи? Кофе или чай?

— Спасибо, я ничего не буду есть.

— I will be back about 8 p. т., - шептал он по утрам и, если голова моя была накрыта подушкой, целовал в спину холодными губами. Стоило ему отвернуться, как я хваталась за полу его плаща и не пускала.

— I have to, — повторял он, но я держалась за плащ крепко.

— Мне правда надо.

Я обнимала его одетое тело; его пиджак, голубая рубашка, светлый плащ казались такими грубыми моим голым плечам и грудям, он склонялся надо мной, целовал…

— Мне пора, — шептал он, — часам к восьми вернусь, — шептал он, и мои груди ждали весь день, когда вновь прозвучит любимый голос.

Я заворачивалась в яркое полосатое полотенце и слушала, как спускается лифт, как этажом ниже в кабину подсаживается кто-то еще, потом подбегала к окну, пряталась за занавеской (еще увидит, что я не спускаю с него глаз) и глядела, как торопливо шагает мой мужчина. Вверх он не смотрел, он же не знал, что я у окна и жду не дождусь восьми. Еще только семь утра, а я уже считаю минуты. Он подходит к машине, вытаскивает из-под «дворников» рекламные листовки публичных домов со снимками голых женщин (работаем круглосуточно, третий час бесплатно), выкидывает в урну вместе с третьим часом и голыми сиськами, открывает дверцу, садится и немного погодя отъезжает.

И так могло продолжаться и дальше.

Зачем я к нему прилетела?

И ведь это было вчера. Не миллион световых лет назад, а вчера:

— Не уезжай, все изменилось, я тебя не пущу, теперь все будет иначе… Столько воды утекло, а я опять слышу его голос, который обещал любить, его голос…

— Пристегните, пожалуйста, ремни.

Вот тебе раз! Оказывается, я заснула. А ведь так боялась лететь самолетом. Ноги вот затекли, а не вытянуть, спинка кресла передо мной откинута так, что касается коленей. Свободного пространства никакого. Придется подождать еще немножко.

Боже, как не хочется возвращаться в старую квартиру!

— Девочка моя, где ж ты будешь жить! Ты ведь своих квартирантов не прогнала? Это ты не подумавши… но ничего, выкрутимся как-нибудь. Говорила ведь я тебе: нельзя все ставить на одну карту. Рассчитывать можно только на себя. И ни в коем случае не на мужчину!

* * *

Буба с Романом стояли в подворотне. Роману здесь нравилось: таких мест в городе уже почти не осталось. В красивом доме живет Бася и Петр. И Буба тоже. Ворота конца девятнадцатого века, кованые, в форме арки. Стоит их открыть — и попадешь в мир, о котором Роман мог только мечтать, — мир стабильности, налаженного быта, воскресных званых обедов, мир, в котором люди не расставались, мужчины любили женщин, женщины не уходили к другим и не обдумывали, как им жить с партнером, мир добрых старых обычаев, где обязанности определены, а границы между дозволенным и недозволенным установлены раз и навсегда. Никаких рисунков и гадких надписей вроде «Дураков в дурку, а попов в попу» или «Ответь миру тем же: трахни его» на блестящей от старости кирпичной стене не имелось.

— Зайдешь? — спросила Буба.

Роман взглянул на часы. Почти час ночи. Ходить по гостям вроде поздно. С другой стороны, спать совершенно не тянет.

— Охотно.

Они ушли раньше всех. Сперва он, а следом за ним на улицу выскочила Буба. Приятный сюрприз. Роман проводил девушку до дома, и вот теперь…

Буба — не про него ягодка. Но с ней у него нет никакой натянутости, недосказанности, двусмысленности. Вот и двери ее квартиры — зеленые, дубовые, с окошком наверху. Сколько, интересно, они могут весить — с такой-то широкой щелью для писем и бронзовой ручкой? Да и ширина у них, наверное, метра полтора, не меньше. Хотя закрывается половинка двери на удивление легко.

Буба наклонилась и погладила кота по обиженно выгнутой спине.

— Только дам ему поесть.

— А попить у тебя ничего нет? — Роман полез было в холодильник и еле руку успел убрать. Буба бросилась к нему и моментально захлопнула дверцу.

Роман обалдело посмотрел на хозяйку:

— Ты что? С ума сошла?

— Руки прочь от моего холодильника. Все, что надо, я сама достану.

— Сионистов в Сиам, как вроде бы говаривал Гомулка.[5]

— Вот-вот. Sorry, Ромек. Такое вот я говно.

— Понятно. — Роман сунул палец, на котором наливался кровоподтек, в рот. — Ты там трупы прячешь?

— Любовников-покойников. — Буба достала из холодильника банку пива и кинула Роману: — Держи. В спальню тоже не входи, направляйся сразу в большую комнату. Или лучше на кухне поговорим.

Черный кот припал к миске, поджал лапки и с наслаждением принялся слизывать розовым язычком абсолютную карму.

Кшиштоф припарковал свой «вольво» на охраняемой стоянке — отсюда до арендуемой квартиры было всего семь минут пешком — и по привычке проверил, не оставил ли чего в машине. Он даже пакет с хлебом старался всякий раз забирать с собой — к чему привлекать внимание потенциальных воров — как будто немалая ежемесячная плата за одно из лучших мест на стоянке, прямо у будки охранника, была не в счет. К официальной оплате Кшиштоф регулярно присовокуплял бутылочку для охранника, просто так, на всякий случай, чтобы в том проснулось чувство благодарности. И цели своей он, похоже, достиг.

Кшиштоф аккуратно закрыл дверцу, нажал на кнопку пульта, машина сказала ему на прощание «пим-пим» и щелкнула центральным замком. Охранник в будке поднял голову, лучезарно улыбнулся и пропал из поля зрения. Наверное, у него там переносной телевизор, что еще такому человеку нужно для счастья, подумал Кшиштоф и заторопился, хотя спешить ему особенно было некуда. Вроде бы он даже постель сегодня не убрал. Вот и хорошо, не надо стелить. Он может жить как хочет и делать что заблагорассудится, и никто не будет путаться у него под ногами и читать нотации.

Какое счастье, что он не живет под одной крышей с женщиной!

Кшиштоф вошел в квартиру, разделся и лег.

* * *

Иммунохимиотерапия. Лечение цитокинами, которые оказывают комбинированное воздействие: укрепляют иммунную систему, принуждают ее бороться с раковыми клетками и вместе с тем сами непосредственно уничтожают их.

Внутривенные инъекции. Вас будут колоть в вену.

Побочные явления? Мы их называем квазигриппозными. Мышечные и суставные боли, температура тридцать восемь — тридцать девять, общая разбитость, типичный грипп в тяжелой форме. Тошнота, рвота. Ну, еще отек конечностей.

* * *

«Что-то я прошляпила, — с таким неясным чувством проснулась Бася утром. — И не сегодня, боже сохрани, вообще прошляпила».

Беспокойство не покидало ее довольно давно. Приблизительно с того момента, когда она испугалась неизбежного.

Петр позвонил и сообщил, что задержится на весь день, потом сотовый у него был выключен, а потом он вернулся домой и повел себя так, словно ничего не случилось. Бася очень четко это почувствовала, ведь все было как всегда: он ее поцеловал, направился к холодильнику, взял что-то и впился зубами прямо у раковины, хотя она миллион раз повторяла, что есть стоя — вредно, организм не усваивает пищу как полагается… И за всем этим что-то крылось. Это «что-то» напомнило ей отца, который тоже частенько притворялся, что все идет своим чередом. Чем обходительнее был отец, тем яснее ей становилось, что он пьян. Трезвый он был такой неприятный, натянутый как струна, агрессивно-раздражительный, отвечал на вопросы ворчливо-коротко, и ей даже хотелось, чтобы он выпил и снова превратился в милого папочку, который берет ее на колени и прикидывается, что все в порядке.

Что же произошло? Чем укололо ее поведение Петра? Сходством с тем, что уже было в ее жизни? Если он так себя ведет, значит, она у него — не единственная женщина. Неужели он влюбился в другую и боится признаться жене? Почему тогда в постели он был такой же страстный, как в начале их знакомства? Это, конечно, замечательно, только почему она никак не может отделаться от ощущения, что тем самым он хочет загладить перед ней вину!

От всех этих «почему» ей делалось худо. В душе поселился страх, что женская интуиция ее не обманывает, страх, который сменялся иным страхом — а вдруг она перестала отличать выдумку от действительности? Ее кидало то в одну крайность, то в другую. Если все это ее фантазии, то почему они неизменно кончаются катастрофой? И зачем, сама того не желая, она упорно ищет доказательств катастрофы?

Она доходила до низостей — в чем сама себе не признавалась, — рылась у мужа в карманах, проверяла счета, подслушивала телефонные разговоры. Это происходило само, помимо ее воли, — сколько раз она давала себе слово, что это в последний раз. К тому же в ежедневнике Петра (который тот и не думал прятать) появились какие-то незнакомые имена — или названия. Он что, перестал ей доверять? А поговорить в открытую она не могла.

Чего ей стоило заставить себя и попросить Петра не снимать больше обнаженку! Есть ведь и другие фотографы на свете, пусть они этим занимаются.

Целую неделю все в семье было спокойно. Петр и не подозревал, как она стыдилась своей просьбы, обнажившей все ее слабости. До сих пор при одном воспоминании ей становится не по себе.

Она знала, что ей далеко до всех этих стройных красавиц с ногами до неба, и когда в отсутствие мужа просматривала снимки, то думала, что муж, сидя по ночам у компьютера, сравнивает ее, Басю-коротконожку, со своими моделями.

Порой ее преследовала мысль, что Петр женился на ней случайно, по ошибке, не подозревая, как сложно жить с женой, и сейчас ему просто неловко дать задний ход. Правда, она делала все, чтобы к нему подладиться, а он, наверное, дал себе слово, что не причинит ей боли. И правда: любая возможная ссора пресекалась на корню, он никогда не повышал на нее голос, и стоило слезинке сверкнуть у нее в глазах, как Петр тут же вспоминал о своей клятве. В объятиях у мужа, когда он называл себя «бесчувственным чурбаном», ей всерьез казалось, что он любит ее.

Да и как можно сравнивать Петра с отцом, что за дикая мысль! Ее отец был… ну, совсем другой. Когда он был в хорошем настроении, она садилась к нему на колени, дергала за уши, ласкалась, просила о чем-нибудь… Отец таял, смущался и разрешал.

При воспоминании о папе Бася улыбнулась. Он приходил домой вечером, раздевался в прихожей, слышалось шипение матери: «Не буди ее, ты пьян!» — и смех отца: «Где тут моя дочурка?» А потом сильные руки подкидывали ее под потолок и вертели в воздухе, и ее визг: «Еще, папочка, еще!», и резкие слова матери: «Немедленно оставь ее в покое», и водочный шепот отца: «А теперь спать, а завтра папочка купит тебе все, что захочешь! Мама просто ревнует!»

Какая могучая связь возникала тогда между ней и этим сильным мужчиной! И какую нелюбовь испытывала она в эти минуты к матери (хоть и никогда в этом не призналась). «Мама ревнует» — это объясняло все. Это значило, что для папы она — самая главная, главнее мамы. Вот ведь восторг.

Для Петра она тоже хотела быть самой главной. Только он как-то ускользал. Из веселого легкого парня, который вскочил ради нее на карусель, который со смехом перекинул ее через плечо и унес из квартиры Кшиштофа, когда ей совсем не хотелось уходить (три бутылки пива уже были выпиты), из близкого и понятного мужчины вылуплялся какой-то далекий и мрачный чужак. Она же не просит любви, это единственное, чего нельзя никогда просить, можно только молиться, чтобы любовь не иссякла.

А вдруг чувство Петра сошло на нет?

Вчерашняя женщина в машине — это ведь не случайность. Бася видела, как она выходила, как придерживала открытую дверцу, как склонялась к Петру, — наверное, они договаривались о следующем свидании. Розе легко говорить «спроси его». Как он мог выставить на всеобщее обозрение такой пустяк, как цвет кафеля? Это, в конце концов, их личное дело. И больше ничье! Ему нужна была аудитория, чтобы показать свое великодушие? А она-то, дура, обрадовалась! Чему только?

Когда мужчина безо всякого повода покупает женщине цветы? Когда у него есть за что просить прощения, только он не хочет в этом признаться. Отец тоже делал ей приятные сюрпризы — вместо чего-то. Как-то он ей пообещал, что они пойдут вдвоем в горы — только они, больше никого, — и посетят пещеру Мыльна,[6] причем пойдут не по общедоступному маршруту, а по ответвлениям, недоступным для туристов. И когда в пятницу, накануне запланированного похода, отец пришел домой с большой и дорогой куклой из валютного магазина, которая размером была с трехмесячного ребенка и плакала, как живая, то не успел он рта открыть, а Бася уже знала, что это ей вместо пещеры. Она так и не научилась любить эту куклу. И в пещере они с отцом так и не побывали.

Стоя под теплым душем, Бася все более укреплялась в убеждении, что мнимая искренность Петра — не более чем ловкая маскировка. И, если она сама не докопается до правды, никто ей не поможет. А когда в запотевшем зеркале перед ней предстала неуклюжая коротконогая бледная женщина с широкими бедрами, круглым лицом и невзрачными мышиными хвостиками вместо волос, Бася подумала, что так ей и надо.

Как ей только в голову могло прийти, что такую уродину можно полюбить!

* * *

Роман находился под впечатлением вчерашнего вечера у Бубы. Они проговорили допоздна. Буба была прекрасным собеседником, с ней он чувствовал себя совершенно свободно, не корчил из себя очарованного кавалера, и Буба на это совершенно не обижалась. А ведь сколько раз он слышал, что женщина оскорбляется, когда к ней относятся без должного уважения (то есть сразу волокут в постель), и дуется, если уважения слишком много (иными словами, в постель ее тащить не хотят).

С Бубой все было просто и ясно — они понимали друг друга с полуслова, без всяких там подтекстов и тонких намеков.

И надо же было ей год назад приметить Романа на той дурацкой выставке, на которой организаторы распыляли новый аромат «Полуночный ковбой» («Пан Роман, ну должен же кто-то эту дрянь рекламировать»), и пробные флакончики, раздаваемые при входе, интересовали публику куда больше, чем искусство, а он — автор, автор! — стоял в толпе и не знал, куда себя деть!

Так-то вот.

Буба такая смешная.

— Ты только пиши, Ромек, все равно что. Только не бросай живопись! Я утром открою глаза, и так становится радостно на душе!

Вот ведь ребенок, ей-богу. Дал он ей когда-то набросок, не слишком удачный, а она оправила его в рамку и повесила напротив кровати.

Юлия, Юлия возвращается из Лондона!

Ну и что?

С Юлией он был незнаком, да, по правде говоря, не очень-то и хотелось. Тем более с учетом Бубиных планов. Не готов он к таким отношениям. И вообще глупо пытаться заинтересовать его незнакомкой. А Буба так расписывала достоинства Юлии, что смешно делалось — ну разве можно заставить полюбить кого-то «по моему хотению». Разумеется, их компания примет Юлию с распростертыми объятиями, и Роман наверняка с ней подружится. Но вот насчет любви Роман крепко сомневался, хоть и помалкивал на этот счет, пробовал только объяснить Бубе, что слишком много вложил год тому назад в свое чувство, а его девушка исчерпала кредит доверия, совершенно с ним не считаясь.

Буба хмуро посмотрела на него:

— Ты какими словами стал со мной изъясняться? «Вложил», «исчерпала кредит»… Будто с Кшиштофом обсуждаешь курс акций. Говоришь как бухгалтер!

Романа это задело, но он промолчал. Тут же его поразила мысль, которой он не стал делиться: чем в наше время он может похвастаться? Арендуемым чердаком, случайным заработком и двумя рубашками — клетчатой и черной? Ну правда, талантом еще. Все-таки он у него есть.

— Вы бы подошли друг другу. — Буба пребывала в уверенности, что сказанное слово быстро обрастает плотью.

Буба была Роману симпатична — и всегда казалась хрупкой. Галапагосские черепахи — они под панцирем тоже нежные и беззащитные. Буба напоминала ему черепаху, которая в любую минуту может перевернуться на спину. И тогда ей надо помочь встать на ноги. Или добить. Только какая она наивная — думает, что достаточно выдумать подходящую пару для кого-то, как фантазия — трах-тибидох, фокус-покус — оживет.

Кроме того, кое-что в Бубе тревожит Романа. Буба, похоже, пьет или ширяется — а может, и то и другое. Роман не хочет ее подвести, только в среду он видел ее на Рыночной площади в компании наркодилера Зенека; правда, злодей, говорят, отошел от дел, сам присел плотнячком. Буба вроде тоже была под кайфом — хохотала во всю глотку, а Зенек ее обнимал, будто не только дурь их связывала. Но Роман не хотел вмешиваться, в отличие от Бубы он считал, что человек — сам хозяин своей судьбы.

Трогает ее вера в то, что он и неведомая ему Юлия созданы друг для друга. Каково оно, быть созданным для конкретной женщины, Роман уже проходил. Женщина выбрала другого. Так тебя и разэтак. Все, хватит, сердце у него не каменное.

В мастерской было холодно, и Роман надел свитер, толстые шерстяные носки. На мольберте был натянут холст — голый, зовущий. На этот упрек Роман уже смотреть не мог. Скоро месяц, как он не брал в руки кисти.

* * *

Ксендз Енджей протер толстые стекла очков. Видел он в них все хуже, но никак не хотел поверить, что Господь Бог и здесь не забыл его и в своей неисчерпаемой милости даровал слепоту. Ему еще столько всего надо сделать в этом мире — как же тут обойтись без зрения?

— Пойми меня, Боже, — шептал он порой, забывая о кощунственности такой словесной конструкции. Господь-то все понимает, это он, Енджей, не все принимает к сведению. — Еще чуть-чуть, дай мне еще совсем немного времени…

И ему вспоминалась женщина, которая, узнав, что сын погиб в автомобильной аварии в двадцать два года, преклонила колени и произнесла:

— Благодарю Тебя, Господи, за то, что целых двадцать два года он радовал меня своим присутствием в нашем грешном мире.

И ксендз покорно склонял голову и молился о том, чтобы Господь даровал ему смирение пред волей Божьей. Много времени молитва не отнимала, поднявшись с коленей, он несся в город, где его ждали срочные дела вроде сбора средств для недужных и немощных. Конечно, этот мир был совершеннейшим из миров, только жалко, что не для всех.

Кроме того, у ксендза была слабость: он верил, что зрение можно улучшить, если не прибегать ни к каким искусственным средствам. Как-то в руки ему попала брошюра, в которой некий немецкий институт рекомендовал упражнения для глаз: следить за шариком на резинке, вращать глазами вверх-вниз, не нагибаясь и не задирая головы, — словом, тренировать глазные мускулы. Это обязательно должно было оказать свое действие, и ксендз Енджей стал пользоваться очками украдкой, когда никто не видел, и никому не показывал, что слепнет.

У каждого свои недостатки. Зрение не вправе ему отказать, по крайней мере пока он не разобрался с этими проклятущими деньгами.

Заслышав шаги домоправительницы, ксендз мигом спрятал очки в карман.

— О, добрый день, пани Марта!

— Да святится имя Господне… Я же вам говорила, чтобы вы сходили к глазнику!

— А зачем?

Марта пожала плечами, открыла холодильник, вынула кастрюльку, поставила на плиту и зажгла газ. Ксендз придвинул газету поближе к глазам.

Пани Марта гремела посудой — верный знак, что она не в духе и хочет обратить на себя внимание. Но ксендз Енджей не поднимал головы.

Она поставила перед ним чашку, из которой он обычно пил кофе по утрам, бухнула на стол тарелку, ножи и вилку, вынула из небольшой вазы три увядшие розы, подставила свою белую ладонь с пухлыми пальцами, чтобы не закапать пол, и поковыляла к помойному ведру. Ксендз Енджей, воспользовавшись случаем, подошел к плите и приподнял у кастрюли крышку.

— Яички! — обрадовался он.

Пани Марта остолбенела. Ксендз склонился над плитой и рассмеялся:

— А пахнут точно мясо.

— Сядьте наконец! «Яички!» — фыркнула пани Марта и сняла с огня кастрюльку с добрым шматом свинины. — Это на обед.

— Я очень спешу, только кофе выпью, — быстро выговорил ксендз Енджей. — Я после утренней мессы кое-что перекусил.

Пани Марта повернулась к нему задом, налила кофе в кофейник и со стуком поставила на стол. Ксендз Енджей наполнил свою чашку водой из вазы, где стояли цветы, отхлебнул, сморщился, бросил быстрый взгляд на домоправительницу, еще отпил, нащупал на столе кофейник и долил себе свежезаваренного кофе.

— Замечательный напиток. — Одним глотком опустошив чашку, Ксендз сорвался с места.

Пани Марта, доселе недвижимая, словно жена Лота, покрутила головой, как бы стараясь отогнать от себя страшную картину, заглянула в пару кастрюлек поменьше, скривилась и бросилась вслед за ксендзом.

— Больше чем на полтора часа на обед не опаздывайте! Чтобы не получилось, как в прошлый раз!

— Так ведь в прошлый раз я и вовсе не вернулся на обед, — донеслось из-за двери.

— Вот именно!

Пани Марта убрала со стола тарелку, чашку, кофейник и вазу и с такой энергией метнула в раковину, что посуда чуть не разбилась. В глубине дома хлопнула дверь.

А еще ксендз! Тоже мне! Носится как угорелый. Кроме того, в жизни есть такое, против чего не попрешь. Вот смерть, например. А пока она не настала, еще потрепыхаемся.

Пани Марта закрыла кран и вынула из кармана купоны лотереи. Цифры она зачеркивала с удовольствием — может, повезет на этот раз? В том, что ее долгосрочная стратегия в конце концов увенчается успехом, она не сомневалась.

* * *

— И вы заполнили анкету Е-112? Ведь разрешение может выдать только председатель Национального фонда здравоохранения лично. — Голос у врача был мягкий, равнодушный.

— Разумеется. Я же вам говорила, что получила отказ.

— Как же, как же… Да-да… У них не хватает денег на все, к тому же такая операция — это очень большой риск. — Откуда-то из недр белого халата донеслась мелодия, «халат» поднялся, тихонько поговорил по мобильнику и опять сел напротив нее. — Извините. — Белозубая улыбка. — Теперь мы попробуем вас полечить… Вам не следовало назначать антрациклин. Что ж, иногда врач может и ошибиться. Особенно когда хватается за соломинку. Вы только волосы потеряли… Есть один метод, правда, он ничего не гарантирует… Тем не менее на сегодняшний день у нас шесть задокументированных случаев полного излечения. Но деньги на операцию вам придется собрать самой.

* * *

Вернувшись домой, она упала на диван, свернулась калачиком. Этого не может быть, это все понарошку, как же так, неужели конец? Нет, это сон, она проснется, и все будет в порядке… Ей стало страшно, каждая клеточка ее тела была пропитана страхом, и она ничего не могла с этим поделать, паника вползала в ноги, и в руки, и в голову, сердце колотилось как бешеное, она летела в пропасть, а с ней и весь мир. И ухватиться было не за что. В голове у нее все прыгало, кружилось и кувыркалось, окно, которое она видела из-под полуопущенных ресниц, пульсировало, раскрывалось и складывалось, и превращалось в овал, и расплывалось в туман, и светлое пятно мерцало в тумане… Откуда-то посыпались черные шарики, больше и больше, в комнате стемнело, она знала, что надо встать, пока не лишилась чувств, что это всего лишь страх, а не сама болезнь… Коварный недуг притаился, ждал своего часа, чтобы наброситься, растерзать, но это не из-за него она сейчас слепнет и задыхается под грудой черных шариков, это все паника. Встать, принять душ, отдышаться — и все пройдет.

Свое положение она обдумает потом, когда перестанет бояться. Ведь она даже не познала, что такое любовь, ведь она еще толком и не жила. И что ждет ее впереди? Небытие? Но ведь врач сказал, что ее будут лечить, только не так, как раньше. Это — новый врач, может, он будет поумнее старого, который не знал, с какого конца взяться. А этот знает.

Встать. Потихоньку-полегоньку, пусть голова перестанет кружиться. Встать и пойти в ванную.

* * *

Роза только что приняла холодный душ и с наслаждением растиралась голубым полотенцем, пока кровь не начала циркулировать быстрее и кожа не покраснела, затем взяла бальзам для тела и стала наносить его тонкими слоями сперва на лодыжки, а потом на бедра. Ей нравились собственные ноги, худые, но сильные. Все-таки упражнения в спортзале три раза в неделю не проходили даром: фигура у нее была прекрасная. За ногами последовал живот (втираем вокруг пупка против часовой стрелки в соответствии с расположением сигмообразной и толстой кишок), затем ягодицы, гладкие и тугие, gluteus maximum, gluteus medium, gluteus minimum,[7] потом плечи и предплечья. На шрам Роза накладывала специальный крем для рубцов, помогал замечательно. Настал черед грудей: сперва умастим прозрачным гелем левую, потом правую. Жалко, нельзя по всем правилам науки помассировать с кремом трапециевидную мышцу, так выворачивать руки способны разве только обезьяны. Роза закрутила крышку на тюбике и потянулась за кремом для век. Легкое осторожное похлопывание кончиками пальцев, и белая масса впиталась в кожу. Потом Роза зачерпнула из следующей баночки с очередным чудодейственным веществом (омолодит, обеспечит питание, насытит кислородом) и нанесла его на zygomaticus maior, zygomaticus minor и risorius.[8] Ведь на эти мышцы и следует возлагать вину за старческие морщины около рта. А Роза очень боялась, что у нее обвиснет кожа на лице и появятся брылы, как у бульдога.

Наконец Роза зачесала темные волосы назад и стянула в конский хвост специальной толстой резинкой, которая не повреждает структуру волос. Оглядев себя в зеркале, Роза осталась довольна. Правда, разница между талией и бедрами составляет не положенные тридцать сантиметров, а только двадцать шесть с половиной, но все равно она очень и очень привлекательна.

Роза улыбнулась своему отражению, блеснув белейшими зубами. Их она окружала не меньшей заботой, чем все прочее. Цвет кожи вот немножко подкачал. Такое впечатление, что она румянится. Ну да ничего. И незаметно совсем.

Роза накинула халат и вышла в кухню. В пенале над раковиной наготове стояла посуда. Роза достала красную кружку — сегодня надо зарядиться энергией, — машинально подвинула стакан, чтобы не выбивался из ровного ряда, и поставила на плиту пшенную кашу. Она всегда ела на завтрак пшенную кашу — пища довольно калорийная, зато благоприятствует пищеварению и чистит тонкий кишечник. Или толстый? Впрочем, не суть важно.

Роза положила в стакан пол-ложечки меда (разумеется, натурального) и залила теплой водой. Этот напиток она выпьет перед завтраком. Укрепляет сердце. Теперь можно одеться и сделать макияж.

Каша тихонько пыхтела на огне, когда Роза наносила последние штрихи. Ну прямо хоть куда, подумала она, еще раз взглянув в зеркало. Себастьяну нравится, когда женщина ухожена, — сколько раз он ей это повторял. И он так искренне и мило восхищается ее телом. А красота требует жертв. Еще бы только уменьшить талию до шестидесяти двух сантиметров…

Роза убрала зеркальце со стола, поднялась с места и открыла шкафчик у окна. На верхней полке стояли по ранжиру кофейники, молочники, салатники, блюда большие и блюда маленькие. На второй сверху полке нашли пристанище тарелки, мелкие и глубокие, и еще два фарфоровых вместилища в форме рыбы. На нижней полке в прозрачных контейнерах (считая справа налево) покоились: мука пшеничная, пшено, гречка, рис длиннозерный, изюм без косточек, каменная соль, коричневый сахар, очищенные семечки подсолнуха, рис белый. На первой полке — Роза, на второй — Роза, что на третьей — не видно. Может, приправы какие?

А на какой полке у Розы хранится любовь?

* * *

Петра не покидало неприятное чувство: что-то в его жизни бесповоротно менялось. Именно сейчас, когда им жилось куда лучше, когда не надо уже было сражаться за каждый грош и обитали они в своей собственной квартире. Он лез из кожи вон, уступал Басе во всем, только бы она была счастлива и довольна. А она не была счастлива. И он порой просто задыхался дома, словно петля затягивалась на горле. Вне дома Петру было легче, и это его огорчало.

Он любил свою жену, когда ее не было рядом. В последнее время он старался рассказывать ей обо всем, но разговор не клеился. Он сообщал, когда вернется, где будут съемки, когда фотографии опубликуют, какая пробка была на площади Вольности; рассказывал, с кем встречался и о чем шел разговор. Только Бася, еще недавно такая любопытная, слушала его без интереса, угрюмо думая о чем-то своем.

Петру стало казаться, что единственное предназначение слов — скрывать истину. Жена относилась к нему… нет, не как к воздуху, без воздуха не проживешь, — а как к отдельному существу, находящемуся хоть и рядом, но в другом измерении. Бася пребывала словно в стеклянной оболочке, до живого человека и не доберешься.

Однажды он спросил прямо:

— Ты мне веришь?

Бася тогда улыбнулась ему и ответила — эдак небрежно, будто постороннему: — Верю, верю.

И вместе с тем… она рылась у него в карманах, вскрывала письма («А я думала, это счет»), просматривала ежедневник. А ему нечего было скрывать.

Ну разве ерунду какую. Что зря жену расстраивать?

Может, все супружеские пары проходят через это?

Он скучал по прежней Басе, веселой и доверчивой.

Петр сидел за компьютером и просматривал старые диски, приводил в порядок каталоги, стирал ненужные снимки. С экрана на него глядела Бася, снятая украдкой, тайком, она терпеть не могла, когда муж наставлял на нее объектив. И это были лучшие его фотографии. Ей не покажешь — обещал ведь, что не будет ее щелкать без ее согласия. Зато сам просматривал частенько, клятвопреступник.

Может, именно поэтому наступает момент, когда люди хотят родить ребенка? Всему свое время. Этап жизни вдвоем пройден, пришла пора расширить семью. С целью ее укрепления.

Но ведь у них и так все крепко.

Петр закрыл файл под названием «Фабрика тростника». Бася исчезла, превратилась в буковки на «рабочем столе». Петр вынул диск, спрятал в контейнер с замочком и запустил «Фотошоп». До пяти надо отослать обработанные снимки в редакцию, а потом придет Конрад, которому Петр обещал помочь.

У Конрада накрылся весь жесткий диск целиком, а собратьям-фотографам надо помогать. И Петр разрешил ему поработать на своем компьютере.

* * *

Ей снилось, что она едет куда-то на автобусе. Ночь, люди дремлют, опустив головы. Ярко светит луна. На душе тревожно, автобус, похоже, свернул с дороги, не видно ни дорожной разметки, ни асфальта, одна пустота, непонятно, куда они заехали. Она встает и трясет за плечо соседку. Женщина поднимает голову, отбрасывает со лба пряди волос… Да ведь у соседки нет лица, только пластмассовая маска без глаз и рта, как у недоделанного манекена! Она в ужасе отшатывается и будит мужчину, сидящего рядом с женщиной… И у этого маска вместо лица… Она бежит по салону, толкает пассажиров, у всех вместо лиц маски, подбегает к шоферу, стучит в стеклянную перегородку… Сердце замирает от жути. Фары высвечивают зеленоватую жижу, они катят по бесконечному болоту, огромные пузыри неспешно вырастают прямо по курсу и беззвучно лопаются.

Сейчас колеса автобуса увязнут в жидкой грязи, их затянет вниз, зеленое месиво зальет окна, сделается совсем темно, потом гадость через мелкие щелочки просочится в салон и заполнит его до краев. Никто никогда не узнает, как и где им довелось погибнуть.

Она барабанит по перегородке, водитель, кажется, не осознает, что заблудился, заехал не туда… Как это они до сих пор не провалились? Она лупит по стеклу, люди встают, безглазо смотрят на нее, шофер на мгновение оборачивается.

На маске у него прорези на месте глаз. Пустые прорези.

Им не спастись.

Она с хрипом проснулась и села на постели, не в силах перевести дыхание. Только сейчас она поняла, что это всего лишь сон.

Дурной сон, и не более того.

* * *

Инвентаризация и контроль в одном флаконе. И это перед ликвидацией. И как смотрят-то! Могла бы, стервозина, потише выдавать свои комментарии!

— Только погляди на эту женщину!

Это она обо мне высказалась. Сценическим шепотом.

Без тебя знаю, как я выгляжу.

Похоже, я здесь лишняя. Пойду дальше вдоль полок, у меня есть список пропавших книг, может, какую и найду. Пусть обсуждают мою внешность без меня.

* * *

— Не родись красивой, родись счастливой, — услышала Бася как-то вечером.

В двадцать ноль-ноль она уже лежала в кровати, так было заведено в их доме, ребенок отправлялся спать ровно в восемь. В крайнем случае в половине девятого. И хотя Басе было уже двенадцать лет, в назначенное время она послушно желала всем спокойной ночи, уходила в свою комнату и гасила свет. Немного погодя мама проверяла, уснула ли дочка. Иногда и папа заходил, если был дома.

В ту ночь Бася допоздна читала «Графа Монте-Кристо». Под одеялом, при свете фонарика. А когда начиталась досыта, оказалось, что спать ей совершенно не хочется.

Она задумалась — хватило бы у нее терпения и сил, чтобы убить годы на поиск людей, причинивших ей зло, выдержала бы она ужасы заключения в замке Иф? И что, оказавшись на месте графа, она бы сделала с богатством?

Точно купила бы красную машину на зависть всему классу. А возил бы ее шофер.

И тут она услышала из-за стены:

— Не родись красивой, родись счастливой. Скажешь, не так?

Это был голос тети Ирены. У Баси прямо сердце сжалось. Как она может так говорить о ее маме? Уж мама-то покрасивее тети будет. Мама была бы просто киноактриса, если бы не сморщенный лоб и три-четыре морщинки на переносице, из-за чего лицо у нее делается какое-то угрюмое. Ну а сама тетя Ирена? Нос картошкой, губы тонкие, а пальцы такие толстые, словно она взяла их поиграть у другого человека.

И только услышав ответ, Бася поняла, что речь шла вовсе не о маме.

— Знаешь, — сказала мама, — из гадкого утенка порой вырастает прекрасный лебедь. У Баси еще масса времени.

— Так ведь это к лучшему, я о том и говорю, — отчетливо произнесла тетя Ирена. — Красавица — значит, дура. Куда приятнее, когда у девушки котелок варит. Ей бы еще найти кого…

— Она же еще ребенок, — возразила мама, а Бася уткнулась носом в подушку, стараясь не дышать, и натянула на голову одеяло.

Уж лучше бы она спала!

В гостях у прокурора граф Монте-Кристо ничего не ел и не пил, в доме врага есть и пить не полагается. Вот интересно, догадались бы родители, что Бася о них думает, если бы она перестала есть и пить? Призадумались бы? Или начали бы кормить ее насильно? Наверное, решили бы, что Бася худеет. Будто худоба кого-то красит.

Или подумали бы, что дочка дуется.

— Опять губы надула? — почудился ей под одеялом голос матери.

— Капризуля-баловница, ну-ка, перестань сердиться, — сказал бы отец. Он всегда так говорил, если был в хорошем настроении, а Бася почему-то хмурилась. Что нечасто бывало, кстати сказать.

«Раскапризничались девки, не пойдем сегодня спать, папу-маму попросили, чтобы им по штучке дать», — вспомнилась ей детская песенка, которую ей перед сном напевала бабушка.

— Привереда, — говорила бабушка. — Реприведа, — повторяла за ней маленькая Бася.

— Скажи: локомотив. — Папа держал ее на коленях и легонько дергал за косичку.

— Коломотив, — отвечала маленькая Бася.

— Ты ж мой утеночек, — умилялся папа. И ничего он не умилялся.

Просто она с самого детства была вылитая утка. А умиление, восхищение, любовь тут вовсе ни при чем.

— Когда у девушки котелок варит… Колотек арвит. У ведушки.

До того вечера Басе и в голову не приходило, что она другая, некрасивая, не такая, как все. И уж тем более она не догадывалась, что об этом известно тете Ирене.

Но теперь все изменилось.

До чего же душно было под одеялом!

Когда мама закрыла дверь за тетей Иреной, Бася перевернулась на живот, обхватила руками подушку и крепко зажмурилась. Ведь мама запросто могла зайти к ней и проверить, все ли в порядке. Хорошо, не зашла. Сердце побилось-поколотилось, да и перестало. Мимо прошествовали стаи уток, переваливающихся на коротких ножках, одна из них попробовала взлететь — и не смогла. И Бася незаметно для себя уснула.

На следующий день она отказалась от завтрака.

«В доме моих врагов я не ем и не пью», — вертелось у нее в голове, пока она угрюмо наблюдала за родителями. Но мама была непривычно молчаливая, а на Басю и вовсе не обращала внимания. Отец буркнул что-то в знак приветствия и закрылся газетой. Бася посидела немного за столом, послушала, как мама гремит посудой, а потом встала и отправилась в школу.

В тот день одноклассницы смотрели на нее как-то иначе. Не как всегда. На физкультуре Басе не хотелось переодеваться, она наврала, что забыла форму дома, и весь урок просидела на лавке, присматриваясь к сверстницам. Они были тоненькие, легкие, длинноногие, у некоторых были груди. Куда ей до них.

Домой она возвращалась одна, зажав в кулачке ключи, потом сидела за письменным столом и читала «Графа Монте-Кристо», положив на книгу для маскировки толстую тетрадь по польскому языку.

— Занимаешься, дочурка? — В дверях показалась мамина голова. — Суп ела?

Мама даже не дождалась ответа на первый вопрос.

— Ела, — солгала Бася.

Во второй половине дня пришел с работы смущенный папа с букетом роз, просил у мамы прощения, что-то обещал, а граф Монте-Кристо все мстил и мстил.

Уже стемнело, когда мама с мокрыми глазами заглянула к ней в комнату.

— Басик, поужинаешь с нами?

— Нет, спасибо, — отказалась Бася. Мстительный граф добился-таки своего. Но никто ничего не заметил. Бася поняла, что все ее усилия тщетны.

На следующий день она съела на завтрак четыре куска хлеба с колбасой и солеными огурцами.

И ее вырвало.

* * *

Бася шагала меж стеллажей с книгами, и ей хотелось плакать. Ну почему жизнь такая гадкая? Хорошо еще, Юлия возвращается.

— Здорово, что ты возвращаешься, — пробормотала Бася.

Юлия появилась в их школе в шестом классе, в самом начале учебного года. Она уже тогда была красавица, и Бася знала, что уж на нее-то — серую мышку — новенькая и внимания не обратит.

— «Этот чужак»[9] — потрясающая книга, я тебе дам почитать, мы ее уже проходили, — захлебывались одноклассницы. — А ты где живешь? А кем работает твой папа? Ну и джинсы у тебя — супер!

Каждая стремилась заговорить с Юлией, постоять рядом, придвинуться поближе, ведь ребята не сводили с Юлии глаз. Хоть в поле зрения попадешь, и то хорошо.

Только одинокая Бася уныло топталась в сторонке.

— Выпендрежница, — вынесли свой приговор девчонки в гардеробе. Бася пряталась за плащами, прикидываясь, что ее нет. — Дура набитая!

— В Словакию кататься на лыжах поедешь? — приставали к Юлии.

— Не знаю, — тихо отвечала та.

— Воображает, будто лучше других. Ладно, мы ей покажем, — решили разозленные школьницы.

Бася была своя в доску, от нее ничего не скрывали.

После уроков Бася последняя спустилась в гардероб. Юлия сидела возле Васиного некрасивого плаща и вытирала глаза.

— Я знаю, где девчонки спрятали твою куртку, — сказала Бася и вмиг потеряла всех приятельниц. Зато приобрела подругу.

Они не поехали с классом в Словакию.

— Мои родители разводятся, — рассказывала Юлия, — и им на меня наплевать. Будто меня нет на этом свете.

— А у моих родителей нет денег, — таинственно заявила Бася.

У мамы глаза опять были на мокром месте, а папа приходил в хорошем настроении и делал сюрпризы. Басе хотелось вычеркнуть из памяти сцену, когда мама потрясала горным велосипедом, что принес папа, и вопила:

— Что ты ей купил, у меня нечем за квартиру платить! А есть мы что будем? Рехнулся, что ли? Немедля отнеси обратно в магазин!

В тот же день горный велосипед с бордовой рамой — красивее вещи Бася в жизни не видала — унесли. В тот вечер Бася ненавидела мать и не понимала, как можно ревновать к велосипеду.

Вот тогда-то Бася и пришла к выводу, что больше всех на свете любит Юлию.

И только они одни во всем классе знали, что Мерседес — это имя возлюбленной графа Монте-Кристо, а не марка автомобиля.

* * *

О том, что ей достался великолепный журавль с неба (а не какая-то паршивая синица), Бася узнала прекрасным солнечным днем. Она хорошо его запомнила, этот день, морозный и окутанный серебряной дымкой. Петр подъехал к ее дому на машине родителей, а она летела вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки, только бы скорее броситься ему в объятия, уже не утка, а счастливая молодая женщина, которую он выбрал и которую — страшно подумать — любил. Мысль, что она, Бася, — хуже всех, спряталась где-то в бездонных глубинах памяти.

Лучше всех она была — вот что! Самая главная, самая счастливая. С каким наслаждением вслушивалась она в его слова:

— Смотри мне, не замерзни, сегодня ночью было минус восемнадцать.

— Не торчи мне на остановке, снег идет, — Ты мне не потеряйся (не заболей, не пропади).

Словом, Петр был счастлив. И все потому, что она есть на свете.

Да тут еще это его «мне»! «Не заболей мне», «не торчи мне».

Как прекрасна была жизнь!

Петр высаживал ее перед университетом и колесил по округе в поисках, где бы приткнуть машину.

В тот день, несколько лет тому назад, Петр сделал ей предложение, подкрепленное колечком с сапфиром и теплом ладоней — целый вечер он не выпускал ее рук. Этот день она помнит во всех подробностях, минуту за минутой. Вот она сбегает вниз по лестнице — а вот сидит за столиком в кафе «Под ангелом», и Петр предлагает ей свою руку и сердце.

А было это так:

— Ну?

— Что «ну»? — спросила Бася.

— Так как?

— Ну, — кивнула Бася.

Словно это и не она училась на третьем курсе полонистики!

Домой она летела как на крыльях.

— Мамочка! Мы с Петром обручились! — закричала она с порога.

Четыре года миновало с того дня. Неполных четыре.

— Поймала журавля в небе! — обрадовалась мама, и Басе почему-то стало холодно.

Лежа в ванне, она разглядывала блестевшее в пене кольцо. Подумать только, эта рука с кольцом уже принадлежала Петру. Потом она легла в своей комнате, погасила свет и долго смотрела на тени на стене, стараясь вернуть чувство радости, охватившее ее каких-то несколько часов назад. Но что-то, видимо, случилось — радость все не приходила.

— Ей бы еще найти кого…

— Кто бы на нее позарился…

— Вот дуре счастье выпало… — Гляди-ка, что делается…

Обрадовался бы отец; если б был жив?

А такой ли уж этот Петр замечательный, коли влюбился в нее? Может, за всем его шармом кроется порок? Когда-нибудь он сообразит, что она ему неровня, некрасивая, не очень умная, не слишком добрая. И что тогда?

Хотя, может, и не сообразит, уж она постарается.

И Бася уснула, крепко прижимая к себе журавля с неба.

А что ей оставалось.

* * *

— Смотри, вот это женщина! — понизила голос проверяющая дама. — Какое лицо, какие волосы! Как ее занесло в эту библиотеку?

Но Бася, само собой, уже не слышала ее слов.

* * *

Кшиштоф пришел на службу, как всегда, на полчаса раньше положенного. Его ждала неприятная обязанность — беседа с секретаршей. Ей следовало сообщить, что бессрочный контракт фирма с ней заключать не будет. И временный тоже. И вообще ничего с ней подписывать не будут, тридцать первого кончается испытательный срок — и привет. В этом отношении его фирма действовала безжалостно, и Кшиштоф смирился с этим. Другие конторы были не лучше.

Предстоящая беседа будет тягостной даже не потому, что придется отстаивать позицию компании, — Кшиштоф сам не любил женщин как работников. Просто славный будет подарочек девчонке к праздникам. Хорошо бы свалить вопрос на отдел кадров… но ведь какие-то приличия тоже надо соблюдать. И Кшиштоф взял тягостный разговор на себя.

На шепоток за спиной он старался не обращать внимания. Получалось не всегда. Взять хотя бы треп, случайно подслушанный в мужском туалете на втором этаже.

Голоса он из-за двери кабинки узнал. И заведующего отделом работы с потребителями быстренько перевели в Жешов. Тот, бедняга, так и не узнал, что переменой места работы обязан исключительно Кшиштофу.

Слова были обидные, но это ладно. Главное, в кабинке кончилась бумага. Попробуйте в таком положении вести себя достойно. То есть, конечно, следовало явить свой лик подчиненным, увидеть смертельный ужас в их глазах, повернуться и спокойно удалиться. Только Кшиштоф был лишен такой возможности.

— Наш председатель — вылитый жираф, — говорил голос шефа отдела потребителей.

— Жираф? Такое спокойное животное, никому не причиняет вреда, обалдел, что ли? — Кто-то из административного отдела, Кшиштоф привык не замечать людей, которым не повезло.

— Сам посуди: шея длинная, голову держит высоко, пьет родниковую воду, и она у него до-о-лго в желудок скатывается, удовольствие растягивает, а потом сладенькие листочки жует, и они по пищеводу ме-е-едленно так перемещаются. Понимаешь, кайф какой для животины?

Две струйки зажурчали одновременно, потом раздался шум спускаемой воды, и нескольких слов Кшиштоф не расслышал. Зато окончание фразы он разобрал очень хорошо. Завотделом здорово не повезло.

— …А вот когда он блевать начнет, я первый прибегу посмотреть. Представляешь, муки какие, все выпитое и съеденное извергнуть тем же путем обратно? Долго проблевываться придется!

Откровенно говоря, Кшиштоф никогда не старался завоевать симпатию подчиненных, любят его или нет, ему было плевать. Но людей неумных он недолюбливал. А завотделом поступил неумно. Что ему стоило проверить, не прихватило ли у шефа живот и не засел ли длинношеий жираф в кабинке?

Никакой личной неприязни к секретарше Кшиштоф не испытывал, он едва помнил, как ее зовут (до нее точно была Магда, а еще раньше — Зося). Просто нанять новую с испытательным сроком (а потом еще одну, и еще) было удобнее: ни высокого оклада, ни соцпакета. А возьмешь девицу в штат, и начнется: болезни, беременности, бюллетени, всякое такое. Сэкономил компании денежки, и хорошо. Особой привязанности к людям Кшиштоф никогда не испытывал. А уж к женщинам — тем более.

Он посмотрел на часы и нажал кнопку интеркома.

— Пани Ева, прошу зайти ко мне часов в одиннадцать. — Голос его звучал холодно. — До этого времени я занят и никого не принимаю.

Ждать традиционного «Слушаюсь, шеф» он не стал и разъединился.

* * *

Войдя на кухню, Юлия по достоинству оценила старания матери: на столе чашки, рядом с тостером на блюдечке кусочки ржаного хлеба, только поджарить, на тарелке сыр, в розетке варенье, кофе уже сварен. Словно вернулись прежние воскресенья, когда она была еще девчонкой и стол накрывался для троих. А когда ушел отец, они с матерью завтракали отдельно.

— Привет, мамочка. — Юлия поцеловала мать в подставленную щеку, которая вздрогнула у нее под губами.

От отвращения?

Они не любили касаться друг друга и стеснялись этого. Ну как это — жить в одной квартире и руки друг другу не подать по утрам? Правда, сегодня — особый день, они не виделись целых два года. Только все равно получилось как-то неестественно, Юлия даже смутилась. А мать ничего — вроде так и надо.

— Садись, дочурка. Хочешь яичницу?

— Нет, спасибо.

Юлия надеялась, что совместный завтрак пройдет спокойно, вчера она сослалась на усталость и разговор не состоялся. Мать так непринужденно себя ведет — просто невыносимо. Притворяется ведь.

Как бы не сорваться.

Юлия расположилась за столом, положила рядом со стулом матери большой пакет с надписью «Маркс и Спенсер» — там были подарки для нее — и включила тостер.

Мать села напротив, прямая, при полном параде, несмотря на раннее утро, посмотрела на дочь и спросила (как и следовало ожидать):

— И стоило все бросать, чтобы вернуться на щите?

* * *

Буба вошла в приемную Кшиштофа, небрежно помахала рукой поднявшейся со своего места секретарше и прощебетала:

— Кшисек ждет.

Пани Ева и рта не успела раскрыть, как Буба была уже у Кшиштофа в кабинете.

— Я же говорил, чтобы… — рявкнул Кшиштоф из-за компьютера и смолк.

Буба в коротенькой юбке — впервые он видел ее ноги — и в своих неубиваемых «мартенсах» подошла, наклонилась, положила правую руку Кшиштофу на плечо, слегка задрала ему голову и поцеловала в щеку.

У того зашумело в ушах. Чем это таким пахло от Бубы — сиренью, ландышами? Или ранними пионами? Ароматы как-то не сочетались с ней, Кшиштоф вообще был уверен, что Буба пользуется хозяйственным мылом.

Господин директор закоченел в своем кресле. Губы девушки касались его щеки, рыжеватые волосы щекотали кончик носа. Кшиштоф задержал дыхание, и время остановилось. Буба была перед ним или совсем другая женщина? Он сидел как зачарованный, неподвижная мишень посреди хаоса, разыгравшегося не по его вине.

— Кофе или…

Буба подняла голову, и Кшиштоф разглядел бледное лицо пани Евы, на котором явственно проступали красные пятна. Вопрос секретарши повис в воздухе. Буба и не подумала убрать руку с плеча Кшиштофа, более того, крепко обняла его. И сказала:

— Спасибо, нам ничего не надо.

Дверь за секретаршей закрылась. Кшиштоф вскочил на ноги, отпихнул Бубу и впервые за последние годы взорвался:

— Ты совсем опупела? Рехнулась? Лишилась разума?

— Это все синонимы, — невозмутимо отвечала Буба.

— Ты, ты… — заикался Кшиштоф, — ты чокнутая! Я здесь работаю! Что она подумает!

— Да плевать, — прищурилась Буба.

Какие у нее интересные глаза, зеленоватые, с коричневыми крапинками!

Кшиштоф выдохнул накопившийся в легких воздух и смолк. Он был вне себя от изумления — такой Бубы он никогда не видел. Он знал, что она может повести себя вызывающе, только в его присутствии такого никогда не случалось. Вроде бы у нее имелась масса случайных знакомых, но ни Петр, ни Роман, ни он сам никогда не видели ее мужчин. Своих любовников Буба никому не показывала.

— Я ж их не для того заимела, чтобы знакомым демонстрировать, — как-то сказала она. — У них совсем другое назначение.

Ее слова вызвали у них что-то вроде омерзения.

Ничего себе ход мысли для женщины!

— А ну перестань дурачиться, — сухо сказал Кшиштоф и передвинул стул. — Своим поведением ты компрометируешь себя.

— Я тебе фотографии принесла. Зашла к Баське, смотрю, они лежат приготовленные. Дай, думаю, загляну к тебе. Принимай решение, если уж тебе так нравится играть в Господа Бога. — Буба достала из своего объемистого рюкзака конверт и бросила на стол. — Бесплатное приложение. В виде диска.

Не поблагодарив, Кшиштоф схватился за конверт, лишь бы занять чем-то руки и не смотреть на Бубу.

Снимки были потрясающие. Петру удалось ухватить нечто такое, что сразу и не назовешь. В глазах запечатленной на фотографии женщины было все: задумчивость, страсть, радость, что ее видит любимый, приподнятые уголки губ застыли где-то между веселым оживлением и блаженством. Такое можно снять только украдкой, мельком, нарочно не получится. Фото — нечаянный свидетель — не поддавалось никаким оценкам. Доля секунды, выхваченная из жизни и зафиксированная навечно.

Женщина глядела на бабочку, которая села ей на ладонь, будто на лепесток розы, — и в любую секунду готова была взлететь. Мимолетность сцены подчеркивало необычное освещение — словно на первых фотографиях Дэвида Гамильтона, свет ниоткуда и отовсюду. Объект и фотограф слились воедино.

Фото зацепило Кшиштофа, Петр предстал перед ним с неожиданной стороны.

— Улет, правда? — Буба была уже на пороге кабинета и, специально приоткрыв дверь, проблеяла сладеньким голоском: — Пока, плюшастик, пока, лапуля, вечером увидимся…

Нарочно выставляет его придурком перед секретаршей, понял Кшиштоф, но сделать ничего не успел: щуплая фигурка Бубы пропала за дверью.

* * *

Юлия выбежала из дома, хлопнув дверью, схватила только длинный плащ-дождевик. Еще слово — и она бы просто-взорвалась. Мать рыдала на кухне.

А ведь Юлия обещала себе, что постарается поговорить с ней нормально. Не получилось. Никогда не получалось.

Уже на улице Юлия осознала, что в кармане у нее лишь десять фунтов и надо бы поскорее найти обменник. Она терпеть не могла перемещаться в пространстве без гроша за душой, а путь до Розы был неблизкий. К тому же Юлии хотелось курить, целых полгода не курила. Сигареты в Англии жутко дорогие, да еще эта борьба с курильщиками…

Только Англия осталась позади.

Сейчас она обменяет деньги, купит себе хорошие, крепкие, длинные сигареты и от души затянется…

Неужели ее так вывели из себя слова матери: «Я знаю, каково тебе сейчас»?

Мать всегда все знала, и это было ужасно. Мудрые слова окутывали Юлию свинцовым туманом:

— я знаю, что ты думаешь насчет всего этого, только…

— я знаю, что тебе нехорошо, только…

— я знаю, как это в жизни бывает, только… Туман пронизывали ненавистные Юлии фразы:

— доченька, это надо:

обдумать, сделать, объяснить, забыть; или

— доченька, ты должна:

быть поумнее, меньше думать, больше делать, семь раз отмерить, один раз отрезать;

или

— помни, милая, ты — не центр Вселенной; или

— помни, милая, думать надо только о себе.

А Юлии надоели все эти «надо» и «ты должна», она не желала без конца лишь выполнять обязанности. Надо вынести мусор. Надо учиться на ошибках других. Надо закончить институт. Надо знать на уровне иностранные языки. Надо найти работу. Надо забыть об этом инциденте.

Инциденте?

Прямо сегодня она попробует снять квартиру. Это, конечно, идиотизм — снимать чужую квартиру, когда у тебя есть своя собственная, но как вернуться в помещение, которое столько помнит об их с Дэвидом романе? Вот окно, которое смотрело на них. Вот кухня, вот ванная, они полны воспоминаний. А вот соседка, которая передавала письма, и слова, которые соседка наверняка скажет (с нескрываемым триумфом):

— Как жаль, что у вас ничего не получилось, пани Юлия, вот ведь как бывает в жизни…

Перед самым отъездом Юлия свою квартиру сдала за восемьсот злотых в месяц, за два года накопилась приличная сумма. А себе она снимет однокомнатную, можно даже без кухни, ничего страшного, не барыня, только бы подальше от матери, ее упрекающих глаз, ее манеры говорить и добрых советов.

Юлия поплотнее завернулась в плащ. Наверняка с неба посыплется какая-нибудь дрянь вроде дождя со снегом, вон тучи какие, куда ни посмотри. Хоть и позакрывали все эти домны и сталеплавильни, все равно темно и мрачно. В Лондоне солнышко хоть раз в день да пробьется сквозь тучи, даже если всю дорогу лил дождь, небо живет, непрерывно меняется, туман сменяется солнцем, солнце — дождем, к вечеру лужи опять отражают голубизну, а закат выдает целую палитру красок от сине-зеленой до розовой, и хорошо взбитые облака громоздятся в высоком небе, там оно куда выше, чем здесь. Кто только выдумал, что Англия — страна туманов и дождя?

Хоть один сраный пункт обмена валюты есть в этом городе?

На глаза навернулись слезы. Не получилось у нее объяснить матери, что с Дэвидом у них уже года полтора как все кончено. Она и оглядеться-то толком не успела, как уже поняла, что ее намерение остаться навсегда восторга у любимого не вызвало. Он-то думал, она приехала на две недели.

Что ж, две недели в домике на Брамин-стрит пролетели счастливым мигом. А потом оказалось, что домик принадлежит не Дэвиду, а его знакомым. Когда Юлия сказала, что остается, галантный кавалер переменился в лице и долго объяснял, что они с женой официально не разведены, хотя давно живут порознь, а Юлия убеждала себя, что он не желал сделать ей больно, вот и не сказал об этом раньше. Дэвид помог ей снять комнату, устроил на работу в бар быстрого обслуживания за восемь фунтов в час и укатил в Ланкастер в длительную командировку. Работа в баре проходила под бдительным надзором англичан, которые никак не могли уразуметь, что это иностранцев так тянет в Британию? Воровать, что ли, приезжают? Так уж лучше пусть украдет коренной британец.

Работала Юлия, само собой, нелегально, и шеф бара вечно трясся, что кто-нибудь донесет. Ничего, обошлось. Она работала и ждала. Работала по двенадцать часов в день и ждала телефонных звонков.

Oh, ту love. Это он про дочку, которую обожает. Ситуация просто безвыходная. Ведь ту daughter — его единственная love. Ну правда, Юлия еще.

А потом заявилась Мэнди. Тут-то и выяснилось, что английский у Юлии — не такой уж плохой, ведь она поняла почти все. Мэнди и Дэвид женаты уже десять лет. Мэнди прекрасно понимает, что одной женщины (ее самой) Дэвиду мало, и они с мужем условились, что легкие необременительные интрижки как бы в порядке вещей при условии, что семья не окажется под угрозой. Крошка Айрис должна нормально развиваться, а для этого необходима полноценная счастливая семья. А тут их союз вдруг затрещал! И еще как! Хотя она, Мэнди, такая терпеливая.

Так вот, пусть Юлия знает, что хотя Мэнди ничего и не имеет против нее personally, но честно предупреждает, что в случае нарушения договора последствия будут самые неприятные. И это не на руку Дэвиду.

Ой, не на руку, уп-с-с-с!

Понятно?

Она ведь не первая иностранка, которой Мэнди довелось разъяснять поведение Дэвида. Если Юлии интересно, пусть наведет справки. До нее была очень приятная словенка по имени Мария, студентка политехнического института, тоже совсем юная девушка. Very рассудительная и усердная.

Дэвид тогда очень увлекся, бедняжка!

А когда он работал по контракту во Франции, то познакомился с Франсуазой, very special lady, Мэнди с ней до сих пор дружит. И ей, Юлии, она тоже готова помочь. И она very sorry about David.

You have to understand — он ведь этакий мальчик в коротких штанишках, который обязательно во что-нибудь вляпается. И тогда Мэнди приходится вмешиваться и выручать его из беды.

Но она хорошо понимает Юлию и хочет быть helpful насколько возможно.

При воспоминании об этом разговоре Юлию пробрала дрожь. Это ж надо так обмишуриться! Так обмануться в человеке! Как только Мэнди — кстати, очень любезная и симпатичная женщина (и нестарая, чуть за тридцать) — удалилась, Юлия поклялась, что ни за что не вернется к матери.

Только бы не слышать сакраментальное:

— А что я говорила? Мне все было ясно с самого начала.

А вот Юлии с самого начала было ясно только то, что она без памяти влюбилась. Потеряла голову.

— А ведь в любви как раз и нужно иметь голову на плечах!

Хорошо хоть Юлия вернулась не с пустыми руками. Шесть тысяч фунтов — это больше тридцати тысяч злотых, есть с чего начать новую жизнь.

Только теперь она будет осторожнее.

И не потому, что так велит мать.

Просто она уже никому не позволит себя бросить.

* * *

Разбросанные фотографии так и остались лежать на столе, Кшиштоф не стал их убирать. Где-то глубоко в мозгу наклевывался замысел, как использовать снимки в рекламной кампании, совершенно оригинальной, небывалой. Кшиштоф знал: придет время — и мозг сработает четко, родит внятную мысль, которую не стыдно будет представить на заседании правления. Не только рекламная политика предстанет в новом свете, но и — кто знает — сам имидж фирмы изменится.

Как же Петр любит эту женщину, если сделал такое фото! Кшиштоф даже позавидовал ему.

Правда, нехорошее чувство угасло в зародыше. В кабинет с потухшим лицом вошла пани Ева, с которой он каких-то два часа тому назад не хотел подписывать договора найма.

Кшиштоф откинулся на спинку кресла и указал ей на стул. Пани Ева примостилась на самом краешке. Пан директор набрал в грудь побольше воздуха, и… время опять остановилось.

Странные, непривычные мысли завертелись у Кшиштофа в голове (и почему-то вспомнилась Буба). Ну уволит он эту женщину. «Все из-за того, что я застала директора в неловком положении», — решит та. Кшиштоф сжал зубы от злости. Но ему-то какое дело, тем более что ноги этой Евы здесь больше не будет. Кшиштофа никогда не волновало, кто что подумает, он всегда поступал, как считал правильным, в соответствии со своими интересами или интересами компании, они обычно совпадали. Что же он тогда медлит? А вот в том-то и штука, что он сам не уверен, как будет правильно. Сейчас он объяснит секретарше, что Буба ни при чем. Просто директор давно уже принял решение и отступать от него не намерен.

Почему же тогда его так оскорбляют эти опущенные глаза и напряженные мышцы, словно у зверюшки, готовой спастись бегством?

Кшиштоф кашлянул.

— Пани Ева, в сложившихся обстоятельствах…

— Пан директор, ваша личная жизнь меня совершенно не касается. Вы не подумайте, я никому никогда ни словечка о том, что здесь слышала или видела. Только я и так знаю, что вы меня увольняете.

Говорила она решительно и громко, и это до того не соответствовало униженной позе, что Кшиштоф (не успев даже подумать — это все из-за Бубы, проклятая Буба!) неожиданно для самого себя промямлил:

— Я не собираюсь вас увольнять… то есть, вообще-то… я хочу подписать с вами постоянный договор… если вы готовы со мной работать.

Их глаза на секундочку встретились, и ее нескрываемая радость передалась ему. Продолжительная улыбка осветила лицо Кшиштофа.

Отулыбавшись, он сказал уже официальным тоном:

— Проект договора у вас в компьютере, заполните данные и оставьте пробел в графе «оклад». Я сам заполню. И вот еще что: меня совершенно не интересует, что вы думаете обо мне и о той девушке, как и то, будете вы обо мне сплетничать или нет. Надеюсь, вы не пропустите ни одного рабочего дня без очень серьезных на то причин: мы не можем себе такого позволить. Надеюсь также, что рожать вы не планируете, — вырвалось у него, и всю спину так и обдало жаром.

Неловким жестом Кшиштоф вручил секретарше подписанные утром бумаги:

— Возьмите и немедленно отправьте юрисконсульту.

Пани Ева взяла документы и встала со стула. Кшиштоф спрятался за монитором в ожидании, когда она удалится. Но секретарша не двигалась с места.

И что торчит зря? Какого дьявола? Может, он ей мысль подал своими неосторожными словами насчет ребенка?

Пан директор поднял глаза. Девушка как завороженная смотрела на фотографии.

— Отлично, правда?

Он — и разговаривает с секретаршей? Неслыханное дело!

— Это… это ведь… — собралась наконец с духом пани Ева, — впервые вижу, чтобы кому-нибудь удалось снять… мечту.

Вот оно! Во главу рекламной кампании надо ставить не продукт, а мечту!

Насколько сильнее, чем их продукция, воздействует на подсознание лицо женщины, любящей и любимой, с надеждой глядящей в будущее! Какие возможности влияния на потребителя! Он уже видел огромные плакаты с этим лицом. И больше ничего не надо, только название фирмы в правом верхнем углу.

Кшиштоф довольно усмехнулся и даже не заметил, как остался в кабинете один.

* * *

— Петр на месте? — раздался в телефонной трубке низкий голос Бубы. — Бася, дай мне Петра.

— Подожди, посмотрю, дома ли он, — ответила Бася.

— Минуточку! — заорали в трубке. — Бася?

— Я это, я, подожди, гляну, вернулся он или нет, — произнесла Бася нервно — очень уж у Бубы тон переменился.

— Обойдемся и без него.

— Что случилось? — встревожилась Бася. Тревога была какая-то особенная. Непривычная, что ли.

— Я тебе кое-что скажу, ладно?

— Говори, — разрешила Бася, проследовала на кухню, достала из духовки тефлоновую сковородку, поставила на газ, кинула кусочек масла и вынула жареную рыбу. Рыба с овощами, соединяем; мясо с овощами, соединяем; овощи с картошкой (но без мяса) — до кучи — такая вот раздельная диета у Баси получалась.

— Сколько у вас квартира метров? — осведомилась Буба.

Бася зажала трубку между плечом и подбородком.

— Ты что, спятила? Звонишь нам и спрашиваешь насчет метража?

— Сколько?

Судя по ее тону, отвечать следовало немедленно.

— Да не знаю я. Метров семьдесят, наверное. С балконом или без? Петр знает, он здесь с рождения живет.

Бася увернула газ и спрыснула рыбу водой. Сковородка закачалась, пришлось придержать ее рукой, чтобы не упала.

— Ты, Басенька, живешь в одной семидесятиметровой квартире с мужем и не знаешь, дома ли человек, которого поклялась любить до самой смерти, в радости, в горе и в страдании?

Голос Бубы сменился гудком. Трубка выскользнула у Баси. Ее-то она успела поймать, зато сковородка опять накренилась, и рыба оказалась на плите. Бася фыркнула, выключила газ, повесила трубку и села за кухонный стол.

Какое Буба имеет право выступать с такими заявлениями? Нет, на этот раз она точно хватила через край, Бася чувствовала это всеми порами тела. Никто не смеет ее поучать, о чем бы речь ни шла — о Петре или о чем другом. Кому какое дело, что она старается вызнать о муже, где тот находится каждую минуту и чем занят. Взять вот вчерашний день. Она проверила, и оказалось, что Петр в редакции не появлялся, хоть и сказал, что едет именно туда. Получается, в Брехалове обретался. Не знал, что подруга знакомой работает в редакции секретарем.

А Бася узнала, что Петра в редакции не было. И совершенно неважно, где он сейчас, у компьютера, в ванной или вышел купить газету. Она ведь не следит за каждым его шагом, она взяла себя в руки, не расклеилась, не расплакалась. Петр просто показывает свое истинное обличье, так пусть явит себя без прикрас. Вот тогда она поймет, как поступить. Она ведь самодостаточная личность, а вовсе не дополнение к Петру.

А Буба — просто дура. На сегодняшних посиделках Бася выскажет ей это прямо в глаза! Пусть не лезет!

Ловко, голубушки, устроились: то Роза Басю ругает, что Петр у нее под колпаком, то Буба выступает — где, мол, твой муж!

Бася встала из-за стола и прошла в комнату. Петра не было, на экране монитора пульсировали, сплетались и пропадали разноцветные линии. Значит, муж отлучился ненадолго. Бася села у экрана, и рука сама потянулась к мышке. Посмотреть краешком глаза, над чем Петр работал, и больше ни-ни!

— Что ты делаешь? — раздался за спиной голос мужа. Бася даже подпрыгнула.

— Не пугай меня так! — вот и все, что пришло ей в голову.

— Бася, когда я работаю, пожалуйста, не трогай ничего. Я сейчас снимки отправляю. Соединение прервется, и начинай сначала.

— Я хотела выключить, думала, ты забыл. — Бася встала от компьютера. В голос ее закрался упрек.

Он что, специально прятался, чтобы застукать ее?

— Я не забыл. — Петр сел на место Баси. — Если тебе нужен компьютер…

— Не нужен мне твой компьютер.

Как глупо она себя ведет! Упрек превратился в обиду.

— Есть сейчас будешь или позже?

— Позже, — рассеянно ответил Петр, но тут же добавил: — Если хочешь, могу и сейчас.

— Не хочу я ничего, я ведь не твой желудок.

— Тогда немного погодя.

Бася молча вышла из комнаты.

Всегда пожалуйста. Позже так позже. Правда, ведущие социологи уже давно установили, что совместные трапезы укрепляют семью… Ну и черт с ними! И одна поест, ничего страшного. Укрепится душевно. А потом отправится к Розе и, может, даже заночует у нее. Интересно, забеспокоится ли Петр, что она не вернулась? А теперь она отведает рыбы, выпьет бокал белого вина и почитает газету. Хотя нет, читать она не будет, еще попадется статья, из чего состоит рыба. Просветилась уже как-то за едой, из чего состоят гамбургеры. Молотые свиные уши чуть не оказались обратно на тарелке.

А пока, чтобы не мешать мужу, лучше посидеть на кухне.

* * *

Лило как из ведра. Роману пришлось вернуться с порога и взять с вешалки непромокаемую куртку. К тому же с лестницы доносилось покашливание пана Яна. Может, если выждать несколько минут, квартирохозяин уберется восвояси?

Как же, уйдет он. Видно, слышал, как хлопнула дверь, — стоит на площадке второго этажа с задранной головой.

— Что скажете, пан Роман, насчет этой комиссии по делам комиссии?

— Пан Ян, я не смотрю телевизор.

— Зря, зря. Умный человек обязан знать, что творится на белом свете. — Пан Ян оперся о перила.

И проскочил бы мимо, да невежливо получится.

— Знаете, тут передача была про акул, у этих прирожденных убийц, оказывается, на два чувства больше, чем у нас. Они всем телом ощущают, что мимо проплывает живое существо, им не надо смотреть или там вынюхивать. Раз — и готово. Но я вам вот что скажу: если акуле попадется какой-нибудь наш министр, горе той акуле! — Пан Ян захихикал.

Роман только рукой махнул. Особого восторга по поводу акул — он не испытывал — в юности смотрел фильм «Челюсти», — но ему всегда казалось, что страшных морских хищников надлежит взять под охрану, пока человек, планомерно уничтожая окружающую среду, с ними окончательно не расправился. А вот некоторых важных персон неплохо бы охраны и лишить, пока они, планомерно уничтожая окружающую среду, не расправились окончательно с людьми.

В сущности, в этом вопросе он был солидарен с паном Яном. Но сейчас Роман очень спешил. Пришлось, чтобы не обидеть соседа, пятиться по ступенькам. Быстрее, быстрее, только бы сойти с линии словесного огня. И вот вам пожалуйста, у самого выхода споткнулся и вывалился на улицу, угодив ногой прямо в лужу. Да еще и на женщину при этом налетел.

Брызги полетели во все стороны, дама в черном плаще пошатнулась — и шагнула прямо на проезжую часть. Роман еле успел схватить ее за руку и рвануть на себя — как мимо с ревом пронесся красный автобус, обдав их грязной водой.

— Господи Иисусе… — вырвалось у Романа.

Неземная красота девушки, которую он толкнул, поразила его. Ему так захотелось согреть ее холодную руку, что обида на ту, другую, склонную к долгим размышлениям, моментально переродилась в благодарность.

А не все ли равно, до чего там любимая додумалась?

— Вообще-то меня иначе зовут. — Красавица отняла руку, повернулась к нему спиной и зашагала прочь по залитой водой улице.

Роман смотрел ей вслед, не в силах глаз отвести от тоненькой фигурки в черном, развевающемся на ветру плаще. За шиворот ему стекали капли, но он ничего не замечал. Перед глазами крутились темные дома, подсвеченный огнями города сумрак, мокрый асфальт с бегущим по нему отражением девушки-сновидения. Фотовспышкой полыхнула молния, высветив портик и стеклянные двери городской библиотеки. Лев над аркой зарычал, и Роман ворвался в парадное, кинулся вверх по лестнице, в два прыжка миновал дверь пана Яна…

На чердак, скорее на чердак!

Роман распахнул дверь своей квартиры, стащил куртку, наскоро вытер волосы, швырнул полотенце на диван. Ему не терпелось сделать первые наброски, пока картина, освещенная молнией, фотоснимок, ниспосланный ему самим Господом, еще стоит перед глазами.

* * *

Только теперь Юлия испугалась. Этот болван, выскочивший из парадного спиной вперед (удобнее ему так, что ли?), чуть не столкнул ее прямо под колеса. И валялась бы сейчас она на мостовой, вся озябшая и промокшая, — а что, вполне романтичный конец. Но этот же болван ее и спас. А потом еще и привлек ее к себе… Неужели невозможное возможно и спасшая ее рука (такая теплая!) принадлежала мужчине ее жизни?

Да, так оно и есть!

Но в жизни такого просто не бывает.

А молнии ранней весной бывают? Само небо подало ей знак. И гром сотряс все вокруг, и каменные львы над аркой зарычали, и дождь смыл с нее все прошлые грехи. Голос этого мужчины она запомнит на всю жизнь, в его возгласе «Господи Иисусе!» было восхищение и страх. За нее? Или испугался, что автобус окатит его грязной жижей?.. Нет, прочь такие мысли! Незнакомец испугался именно за нее, а значит…

Юлия встала как вкопанная, обернулась.

Улица была пуста. Еще один автобус выплеснул целый фонтан воды на то самое место, где минуту назад стоял ее спаситель. Мужчина, которому она могла бы позволить сделать ее счастливой.

Юлия свернула за угол и вошла в холл какой-то гостиницы, оставляя мокрые следы на красном ковре. У стойки с игриво выведенной надписью «Обмен валюты» она остановилась и попросила:

— Взвесьте двести граммов, пожалуйста.

Роза, поджав под себя ноги, сидела напротив Юлии, уже переодетой в Розины сухие вещи. Юлия сияла, и совсем не походила на брошенку, и, похоже, не нуждалась в утешении. Роза даже немного расстроилась: она так хотела утешить подругу, и вот на тебе…

— …Оказалось, я в этом странном супружеском союзе не первая и уж наверняка не последняя. — Голос Юлии звенел колокольчиком, и Розе стало не по себе: как это Юлия могла с такой легкостью говорить о событиях, которые, как ни крути, разбили ей сердце!

— Почему ты тогда сразу не вернулась? Тебе было бы легче, — прошептала она.

Юлия отбросила назад мокрые волосы. Правду сказать она не могла, но и врать не хотелось.

— Не в силах была. Розочка, а как у вас дела? Что это вы с Себастьяном никак не поженитесь?

— И так сойдет, — сказала Роза и сама задумалась: и правда, почему они так и не поженились? Наверное, потому, что брак все портит. — Пока не вышла замуж, твой партнер не видит тебя в бигудях.

Юлия понимающе кивнула.

* * *

Роман впервые за три месяца взялся за кисти. Уже опустилась ночь, а он все стоял у мольберта. Только осознав, что электрического света не достаточно, он ощутил голод и жажду. Роман отложил палитру, поставил на огонь чайник, подумал, достал из холодильника бутылку пива, выпил прямо из горлышка и выключил газ.

Перед ним мерцал эскиз.

По безлюдной, залитой дождем улице уходит вдаль обнаженная девушка в прозрачном дождевике, полы плаща развеваются на ветру, брызги летят в разные стороны, сияющие среди сырости и мрака. Ему удалось поймать очарование: мокрые длинные волосы девушки прилипли к спине, вся она словно соткана из капелек и тумана. Она есть — и ее нет.

Роман гордился собой.

К утру должен закончить.

В первый раз за очень долгий срок он испытывал самое настоящее счастье.

Безымянная будет его женщиной, а вовсе не та, чьего имени он никогда не упоминал.

Он был совершенно в этом уверен.

* * *

— Басенька, ты уже пила сегодня?

— Ко мне зашла Буба, и мы уговорили бутылку вина. За обедом. Я у тебя останусь, домой не пойду. Слушай, так здорово — целая ночь впереди! Отлично выглядишь, Юлия, я думала, все будет куда хуже…

— Какая жалость, пришлось тебя разочаровать. — Юлия накинула на плечи большой платок Розы и улыбнулась.

— Не стоит пить с Бубой, у нее с этим делом неблагополучно, — сказала Роза и отвернулась к окну.

— У Бубы? Неужели? — Бася налила себе вина из принесенной бутылки и чокнулась с Юлией.

— Думаю, Буба крепко зашибает… Характерные признаки. Вечно возбуждена, то беспричинная радость, то черная тоска…

— Роза, это предменструальный синдром, а не алкоголизм!

— Ромек рассказывал мне, что вокруг нее вертятся какие-то странные личности… Пару дней назад она сидела на Рыночной площади и не могла подняться… И вроде как никого не узнавала. Иногда возьмет и пропадет куда-то, даже на звонки не отвечает, все это типично для алкоголика. Сама-то она в этом ничего серьезного не видит. Нам со стороны, похоже, виднее.

— Она к тому же еще и блондинка. — Бася приложилась к бокалу.

Какой там алкоголизм! По мнению Баси, Буба пила не больше, чем она сама. Не стоит преувеличивать. Когда же еще и пить, как не при встрече с друзьями, обо всем можно поговорить, да и стыдиться нечего? Не хватало еще, чтобы в душах было серо и уныло, вот как сейчас на улицах. А душа у Баси жаждала радости.

— Это теперь уголовно наказуемо? — спросила Юлия.

— Что?

— Светлые волосы?

— Не в том дело. Просто Буба перебарщивает. Во вторник она была рыжая. Кстати, у нее есть для тебя парень, — рассмеялась Бася.

Побольше смеха — так ей легче.

— Она его что, с собой носит? — скривилась Юлия. — Мне мужик ни к чему.

— Наш Ромек — отличный парень. Он тебе понравится.

— Не понравится. — Юлия поставила свой бокал и потянулась за бутербродом с топленым салом, который давно приметила. — Ваш Ромек мне точно не понравится.

— Наш! — поправила ее Роза. — Он такой замечательный, он… — нужные слова, как назло, куда-то попрятались, — он… он… ты с ним в пятницу познакомишься!

— А вот и не познакомлюсь! Мне надо уехать на несколько дней. Очень жаль.

— Ты шутишь! Мы на тебя и наглядеться-то не успели, а ты уже куда-то намылилась?

— Никуда я не намыливаюсь. Просто у меня дела. Вернусь на следующей неделе в среду или в четверг.

— Вот черт! Я и забыла, что у меня заказ на эти выходные. — Роза поставила на стол очередную порцию бутербродов. — Придется нам перенести пятницу на следующую субботу.

Бася вертела в руках бокал. У нее тоже были другие планы, но о них она никому не скажет.

Никто ничего не узнает. И тогда она поглядит, что из всего этого выйдет.

* * *

Петр стоял перед эскизом и не верил своим глазам. Девушка напоминала ему Юлию. Эта характерная походка, каким-то чудом схваченная кистью, длинные волосы, фигура… Только Роман добавил еще что-то… даже не определишь сразу, что именно… но вот идет по залитой дождем улице обнаженный ангел, и сердце в груди замирает.

— Ты ее знаешь? — спросил Петр, но Роман только рукой махнул.

— Пиво будешь?

— Охотно.

На душе у Петра было паршиво. Бросить бы все к чертовой матери и уехать на Бали. Серьезно. Только масса сложностей возникнет. Во-первых, Бали далеко, во-вторых, у него нет загранпаспорта, в-третьих, нет денег, а в-четвертых, у него есть жена и он не может так с ней поступить. Даже высказать ей все, что накипело, не может.

А Роман жил в двух шагах. Кому, как не ему, излить душу.

Петр огляделся. Нечасто же доводится бывать у Романа в мастерской. Святые пятницы проходят у Ромека раз в три месяца, толком и не упомнишь, где какая мебель стоит. Впервые Петр разглядывал обстановку чердака с таким вниманием. Холостяцкий одинокий быт так и бросался в глаза: холодно и убого, засохшие остатки яичницы на единственной тарелке, забытой рядом с мойкой. Когда они собирались здесь, чердак казался загадочной берлогой, а деревянные балки-стропила — какими-то особо надежными устоями. При свете свечей, наполненный веселым женским щебетом, чердак становился неким оазисом искусства, жилищем избранника судьбы. Сейчас же, в резком электрическом свете, все недостатки были как на ладони: грязноватые стены, потрескавшиеся балки, убогая старая мебель.

— Ну давай, старик, вываливай, — прервал молчание Роман. Один на один они общались не слишком часто, так что он сразу понял: что-то случилось.

— Что-то у меня не клеится, — произнес Петр, открыл пиво и сел на диван.

* * *

— А я больше всего люблю ночных бабочек. — Буба вытянула ноги, демонстрируя яркие шерстяные колготки в мелких розочках.

— Да ты с ума сошла. Брр! — ужаснулась Роза. — Ты что, ненормальная?

— А разве я когда-нибудь говорила, что нормальная? — в свою очередь изумилась Буба.

— Ночных бабочек нельзя любить. — Бася подлила себе вина, и на земле стало светлее. — Вообще нельзя любить ничего из того, что летает. Дневные бабочки еще куда ни шло.

— А вот и можно. Мне ведь они нравятся.

— Гадость какая. — Роза надула губы и сделалась вылитая Памела Андерсон после пластической операции.

— А дневные бабочки тебе нравятся? — Дневные бабочки — это совсем другое!

— Уж конечно. А вот мне больше нравятся ночные. Так и кажется, что это души ушедших людей, у которых еще остались дела на этом свете. Возможно, процесс реинкарнации на мгновение приостановился… Бабочки, они… божественны.

— И тараканы тоже, — мечтательным тоном произнесла Юлия.

Она не позволит познакомить себя с каким-то Романом, пусть выбросят из головы. Мысли у нее сейчас заняты парнем, с которым она столкнулась в тот дождливый день. Может, зря она тогда в лужу не шлепнулась. Наверное, стоило бы вывихнуть ногу или еще что — и ему пришлось бы позаботиться о ней. Или могла хотя бы потерять сознание.

Подъехала бы «скорая».

Вы с этой девушкой? Да, конечно.

И вот Юлия просыпается и видит эти глаза… ничего, в общем, особенного, глаза как глаза. Он держит ее за руку, и Юлия улыбается…

— Ночные бабочки — творения Божий, но дело не в этом, — разгорячилась Буба. — Они необыкновенные. В них жизнь и смерть. Они типа готовы отдать жизнь за…

— За Родину! — рассмеялась Бася и пролила вино себе на свитер. Вот смеху-то! Бася провела пальцем по пятну. Красивый узор получился, очень, очень миленький, прямо хоть куда…

— А я бы хотела быть крокодилом.

— И пошить сапоги из самой себя. — Буба разглядывала Басю, слизывавшую со свитера остатки вина. — Баська! Что ты делаешь?

— Крокодилы самые страшные хищники на свете. Перекусывают буйвола пополам.

— А знаешь ли ты, что существуют мотыльки-древоточцы, у гусениц которых мощнейшие челюсти? Они способны прогрызть не только дерево, но и металл. Однажды эти гусеницы прогрызли свинцовые плиты и нанесли урон фабрике серной кислоты. — Буба с триумфом оглядела подруг. — Ты думаешь, мотылек — это что-то никчемное, порхает себе, слабенький, беззащитный. Но в этом летающем цветочке, когда он молод, таится страшная сила.

— Стадия мотылька — это уже старость, Буба. И откуда это у тебя такие сведения?

Буба пожала плечами:

— Я же тебе объясняю, они мне нравятся. Если тебе кто-то нравится, начинаешь им интересоваться.

— Я — пантера! Пантера дикая и свободная, я — царица джунглей, могу делать что пожелаю, я прекрасна, мускулиста, стройна, великолепна — набрасывайтесь на меня! Крокодилы вне очереди! — Бася допила четвертый бокал вина и заметно охмелела.

— Крокодил справится даже с пантерой.

— Роза, крокодил зеленый и весь в бородавках! А какой-нибудь другой зверюшкой ты не хочешь стать? Пушистой кошечкой или маленькой серной? Или коровой? У них такие прекрасные глаза! Богиня Гера была волоокой, и это был самый большой комплимент!

— Комплименту тыща лет в обед! Представь себе заголовки в газетах: известная волоокая артистка Икс…

— Крокодил вызывает уважение, — сказала Роза и испугалась своих слов.

К счастью, никто из девушек не обратил внимания на ее серьезность.

Роза всегда хотела, чтобы ее уважали. А Себастьян с ней не считался.

— А как насчет тебя, Юлия?

— Насчет меня? Я влюбилась.

Юлия смотрела в окно. По стеклам хлестал дождь. Юлия обожала такую погоду.

— Ты же только что сказала, что он для тебя никто и звать никак! — удивилась Буба. Они тут сидят часов шесть, и Юлия в подробностях рассказала об этом подонке Дэвиде… И вот тебе здрасьте!

— Я сегодня влюбилась, — спокойно сказала Юлия и улыбнулась Бубе. — Ромек мне понравится, не беспокойтесь. Только не требуйте от меня большего. Я занята.

— А я развожусь. — И Бася захихикала.

— А я отправлюсь на Луну, и вы никогда меня не найдете, — пробурчала Буба.

Она не ожидала, что подруги так быстро наклюкаются. Что за дурацкие разговоры! Взрослые женщины, а ведут себя хуже девчонок-подростков. Девчонки по крайней мере интересуются Вселенной, или черными дырами, или почему их не любят, или кем они станут, когда вырастут. А здесь рядом с ней сидят три зрелые тетки и несут собачью чушь.

— Я абсолютно уверена — это мой мужчина. — Юлия подлила себе вина, в голове у нее здорово шумело.

Вообще-то надо бы позвонить матери и сказать, что не придет ночевать. Но ведь она уже взрослая и не обязана пускаться в объяснения.

Роза уносит грязную посуду на кухню, облокачивается на раковину. У нее кружится голова, но это скоро пройдет. Надо бы прилечь, отдохнуть… Сказать кому-нибудь или нет? Время-то идет… Нет, решение она должна принять сама, в одиночку.

Роза глубоко дышит; шкафчики больше не раскачиваются, никто ничего не заметил. Это хорошо, просто великолепно, все так и должно быть. Она справится, без посторонней помощи, это только ее дело и ничье больше…

* * *

— Что-то не так, и я не знаю что. Баська стала совсем другая. — У него запершило в горле. — Она ведет себя так, будто у нее кто-то есть, при этом только и делает, что ищет предлог, пытается меня на чем-нибудь поймать.

— Ты с ума сошел! — Роман разглядывал сохнущее полотно. — Да для Баськи на тебе свет клином сошелся!

— Я без нее как без яиц…

— Известное дело. — Роман поменял местами два последних эскиза.

— В библиотеке ее не было, там полный бардак. Оказалось, Баська раньше ушла с работы. Думаешь, она мне сказала? Она теперь ни о чем мне не говорит, она меня ставит в известность. В этом-то и отличие. «Я буду, меня не будет, я ухожу, не знаю, вернусь ли». Я не в счет. Я так… сбоку припека.

* * *

— Зачем же ты звонила, ты меня разбудила, ведь ты взрослая, отдаешь себе отчет, жаль, у тебя нет времени поговорить со мной, что поделаешь, ты же только что вернулась из вояжа…

Четыре предложения в одной упаковке. Юлия знала иностранные языки, язык матери ей тоже был знаком, перевести эти тридцать слов труда не составило.

Вот что получилось:

— Дорогая дочурка, стоило тебе приехать, как ты сразу за свое. Времени у тебя для меня, конечно, не нашлось, но все-таки звонить было необязательно. Зачем тебе понадобилось будить меня? Неужто ты думаешь, что меня трогает твое поведение, хоть оно и достойно порицания? Много о себе воображаешь! Мне с утра работать, уже полночь, и я давно крепко сплю. Что мне о тебе беспокоиться, у меня есть дела поважнее! А тебе взбрело в голову, что я волнуюсь? Успокойся, девочка, те времена давно миновали, ты достаточно взрослая и отвечаешь за свои поступки. Делай и дальше что хочешь, посмотрим, во что ты еще вляпаешься. Для матери у тебя нет времени, что ж, это твой выбор. Кстати, не думай, что два свитера «Маркс и Спенсер», которые ты мне привезла, — нечто супер. Их магазин и у нас есть, я могла бы их купить себе сама, ты напрасно разбазариваешь деньги, лучше бы сэкономила, подумала о будущем, не стоило…

Четыре предложения, свернутые в небольшой рулон, удобный, везде поместится.

Юлия положила трубку и с укором взглянула на Бубу:

— Довольна?

— Вполне, — сказала Буба.

— Ты даже не представляешь, что значит иметь такую мать! Она из тебя душу вынет! Не понимает ведь ни черта!

— Не представляю, ты права. И страшно тебе завидую.

Буба стояла в своих колготках в розочках на дубовом лакированном паркете, на большом пальце колготки протерлись, и виден был фиолетовый лак на ногте. Юлия подошла к Бубе, замерла на мгновение и обхватила подругу за плечи.

Так они и стояли в прихожей возле старого телефонного аппарата.

— Прости, — шептала Юлия, уткнувшись носом в бледно-желтые волосы Бубы, — я как-то не подумала, прости меня…

* * *

Мать Юлии со вздохом облегчения повесила трубку.

Наконец-то она может лечь. Юлька просто пошла встретиться с подружками, ничего плохого в этом нет, она и сама когда-то предпочитала болтать с подругами, а не откровенничать с матерью. Так уж повелось на свете. Не надо пытаться подчинить себе дочь, довлеть над ней; хорошо, что не прозвучала фраза «я беспокоилась». Это бы связало Юлию. Само собой, порядочность велит позвонить домой и предупредить семью… но пусть Юлия не испытывает никаких угрызений, что кто-то с нетерпением ждал ее звонка, пусть думает, что мать спала, пусть возвращается когда ей заблагорассудится. Дочери ведь тоже, должно быть, нелегко… Подумать только, вернуться на щите! Но ничего, все образуется… спокойной ночи, доченька…

* * *

— Ты как насчет… — Петр тронул Басю за плечико.

— Нет… не знаю… — ответила та и отвернулась к стене.

Тогда Петр поднялся с кровати и вышел.

Бася с трудом удержалась от слез.

Она не нужна ему, раньше он не задавал вопросов, просто прижимал к себе, ласкал, и их тела сами понимали друг друга. Сейчас же он спрашивает, точно девку какую: хочешь или нет?

Нет, так она не хочет.

* * *

У нее не было ни капли желания заниматься этим! С некоторых пор. Уже довольно давно.

Он даже набрался храбрости и как-то взял напрокат дурацкий фильм, мягкое порно, вроде бы некоторым женщинам нравится. Бася, разумеется, обиделась. Три недели он бегал за ней как собачка и извинялся.

Черт побери, мужик на ее месте только бы радовался!

Такой ход рассуждений никуда не ведет, подумал он и нажал на клавишу. Компьютер тихонько заурчал. Раз она не хочет плотской любви — не надо. Но это не значит, что их ничего не связывает, просто Бася изменилась. Кто-то на нее плохо влияет, он был уверен в этом.

Возвращаясь домой во второй половине дня, он неизменно заставал Басю уже под мухой.

— Буба принесла, мы с ней выпили, одна не пью, отвяжись!

Петр взглянул на часы (половина двенадцатого), прошел на кухню и выглянул в окно. Отсюда ему было видно, горит ли у Бубы свет. Нет, у нее темно. Дверь квартиры, доставшейся Бубе после смерти тетушки, пани Габриэли, находилась как раз напротив обиталища толстенькой дотошной соседки, Розового Трико. Выйти на лестницу, позвонить, поговорить с Бубой… Только поздно уже.

Вроде у нее какие-то неприятности, надо бы помочь… И пусть не использует Баську в качестве собутыльницы!

Да нет, какие разговоры, ночь-полночь.

Петр пообещал себе, что встретится с ней завтра. Ну в крайнем случае послезавтра.

* * *

Хуже всего в больнице ночью. Всякая видимость жизнедеятельности прекращается. Сама жизнь иногда тоже. Смерть прокрадывается в погашенные лампочки в палатах, в приглушенный свет у поста дежурной медсестры, в ломаные линии, бегущие по экранам мониторов, в звонки из палат (ах да, ночью звонков не слышно, только желтоватый огонек мигает, показывая, из какой палаты вызов) и затаивается. Все происходит незаметно: охраны на входе никакой, документов ночью никто не проверяет… Да и днем как за костлявой уследишь? Металлоискатель не отреагирует, счетчик Гейгера промолчит, ультрафиолетовые лучи пройдут насквозь, рентген не Оставит отпечатка на пленке.

Все бесполезно… Дверь приоткрыта, свет из коридора длинными полосами ложится на линолеум, с утра его будут мыть и начищать до блеска. А она стоит у изголовья и размышляет: этого? А может, ту? Кого сегодня забрать с собой?

Никакая тень не падает на пол, все так же поблескивает линолеум, но она здесь. И некому бросить ей вызов, встать лицом к лицу и спросить: чего притащилась? Тебе здесь делать нечего, вали отсюда!

Ничто не удержит ее: ни защитные сетки, ни хитроумная сигнализация. Ничто ее не остановит. Хоть ненадолго, хоть на день, на два, на месяц. На год.

Она отказывается общаться и сотрудничать с живыми. А они все пытаются найти сочувствие и понимание.

Пожалуйста, еще две недельки

…для моего отца,

…для моей матери,

…для моего ребенка.

Тогда я что-нибудь сделаю

…исправлюсь,

…поговорю,

…почувствую,

…дам шанс, воспользуюсь, обеспечу, заменю на лучшее, более зрелое, более надежное, более сладкое, более светлое,

…еще разок, один только разок я слеплю пельмени, какие он любил,

…я съезжу в тот магазин на другом конце города, раньше мне не с руки было, и куплю то, о чем меня попросили,

…я поговорю, раньше времени не было, теперь его у меня будет выше крыши,

…я куплю эти брюки, он так хотел их,

…я никогда не повышу голоса,

…я попрошу прощения,

…я обращусь с просьбой,

…я отблагодарю,

…я прощу,

…мне простят.

Я прошу только один год, месяц, день, час и никогда не забуду о том, что обещала стать лучше, только отступи хотя бы на два шага, отодвинься от этой кровати, ведь их так много, вся палата перед тобой, есть другие палаты, другие этажи, да вся больница, иди в другое место, к тому, кому ты нужна.

Она не крадется вдоль стен, выкрашенных светлой, теплой краской. Нет. Она переступает через пороги и гордо шагает, преисполненная значимости и чуждая смирению. Когда она проходит мимо меня, ей не надо указывать пальцем, достаточно взглянуть. Воздух даже и не шелохнется.

Хуже всего в больнице по ночам.

«Взгляни-ка, я и не заметила, как она умерла… А ведь всю ночь глаз не сомкнула! Она все время дышала, говорю я вам!»

Или:

«Я всю ночь не сомкнула глаз, так она выла! Я так просила: дайте же ей что-нибудь. Не дали. Неужели человек должен подыхать как скотина?»

И облегчение: это не за мной она вчера приходила, а за ней. За другим человеком. Господи, благодарю.

А как буду умирать я? Тихо и неслышно, никто и не заметит? Или буду корчиться от боли и ни о чем не думать, только бы все побыстрее закончилось?

Как ты придешь ко мне? Как ночной мотылек, тихонько коснешься моего лица, обсыпешь пыльцой с крылышек? Только ведь бабочки не летают бесшумно в тишине больницы. Помню, когда операция закончилась, большая темная бабочка (мертвая голова, редкостный вид) чуть слышно трепетала крылышками в полном безмолвии, легонько щекотала мне щеку и лоб… Я ли это была? Как же были обострены мои чувства!

Ведь теперь ясно: эти уколы не помогут.

И ни к чему оказались все тайны, и не нужна была мужская ладонь, которую я молила: «Никому не говори, обещай, что не скажешь о моей болезни, сделай все, но не говори, что это — я, не хочу ничьего сострадания, умоляю, не допусти, чтобы кто-нибудь узнал, жалость хуже всего».

И обещание, что никто ни о чем не узнает, потеряло смысл, хотя и осталось в силе.

Как я могу что-то изменить, когда все уже решено и предопределено?

* * *

— Никакого предопределения не существует! Твоя жизнь в твоих руках!

— Но, Буба, в том-то и штука, что против судьбы не попрешь!

— Это ты про себя? У меня не так!

— Мы своей жизни не хозяева! Ну что от меня зависит! Самая малость, типа налью я сейчас тебе чаю или нет? Господь Бог просто насмехается над нашими планами, ты это понимаешь?

— Во дурак-то!

— Неотразимый аргумент, ничего не скажешь. Тебе знакома поговорка «Человек предполагает, а Господь располагает»? А такое слыхала: «Дело бывало — и коза волка съедала!»

— Я тебе не коза, а ты не волк. Воспользуйся, наконец, своим ограниченным выбором и налей мне чаю. Хоть это-то в твоей власти? И сахар, пожалуйста, подай, если уж ты такой добрый… — бурчит Буба и кладет себе две ложечки с верхом.

* * *

— Ты меня любишь или нет?

Словно липкие щупальца заскользили по моему телу, ухватились покрепче и стиснули, точно зубную пасту в тюбике. А деваться некуда, только в тесную дырочку, и я уже вроде и не я. Надо сопротивляться, защищать свое достоинство, нельзя, чтобы меня выдавили, чтобы надо мной надругались. И нет разумного ответа, на такое не ответишь одним словом, вопрос неверно сформулирован. Кроме того, неужели она не видит, что я всегда рядом? Я возвращаюсь домой, к ней, строю планы, оплачиваю счета (она наверняка даже и не знает, сколько мы платим за квартиру, какое ей до всего этого дело, счета ее не интересуют, ну и ничего страшного, это правильно). Что я должен ответить?

Может, мне надо сделать что-нибудь полезное? Прибраться в подвале, например, принести оттуда банку столетнего компота, она ведь боится темных мест и сообразит тогда, что я ее люблю, забочусь о ней? Или велик починить. Самое время, весна, а камера гавкнулась еще в октябре. А может, машину помыть? Прикрутить крючок в ванной? А то ремонт еще не скоро…

Ну что это за вопросы такие:

— Так ты сделаешь или нет?

— Вынесешь ты мусор или нет?

— Хочешь побыть в одиночестве? Или нет? Просто намеки какие-то, угрозы. Я не знаю, правда, не знаю, что тебе ответить. Ведь все, что я ни скажу, обернется против меня. Но я тебя прощаю, ведь я люблю тебя, я не задену тебя ни словом, ни поступком, стисну зубы и лишний раз повторю про себя, что ты впечатлительная, закомплексованная и боишься жизни куда больше, чем я.

— Так и знала, — произносит Бася и удаляется.

Что ж, пойдем на мировую. — Мне пора.

Так жить нельзя. Но я ей этого не скажу. Все пройдет, мы придем в себя и вместе чем-нибудь займемся. А то мы сейчас каждый сам по себе. Мне этого не постичь, но это так.

Встаю из-за компьютера. Баська уже ушла: в два часа ей надо в институт, а потом в библиотеку, ее там ждет какая-то работа.

Не знаю, как ей помочь.

Может, мне стоит поехать на природу, денька на два, отдохнуть?

Я подумаю.

* * *

Бася одним глотком допила вино. Вся ясность ума моментально куда-то испарилась. Зато в комнате стало как-то яснее.

Она открыла ящик, достала чистый диск, вложила в дисковод, передвинула курсор с фотографий, и данные стали неторопливо переписываться на CD.

Она была потрясена.

Да, собственно, нет, не особенно.

Вот уж не ожидала! Вот это да!

Всегда она ожидала чего-то такого.

Допускала.

Подозревала.

Чувствовала.

А теперь ей легче.

* * *

— Надеюсь, ты хорошенько обдумала, что делаешь, моя милая? — Мать Юлии старалась говорить мягко и не показывать, как расстроена.

— Да, мамочка, я сняла очень миленькую однокомнатную квартирку. Буду рада, если ты вскоре навестишь меня.

— Если пригласишь, дорогая. Забери электрический чайник, я все равно предпочитаю греть воду на газе, вода должна кипеть более тридцати секунд. Возьми одеяло из большой комнаты. И звони мне, пожалуйста, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?

— Обязательно, мамочка.

— Мне кажется, ты в неплохой форме, правда же?

— Да, конечно.

— А как там Бася с Петром? Я их видела летом, производят очень хорошее впечатление. Это, пожалуй, твои единственные друзья, у которых жизнь удалась.

Ну надо же — твои единственные друзья, у которых жизнь удалась! К чему этот плохо скрытый сарказм? Моя жизнь не сложилась, я развратничала, не задумывалась о последствиях, разрушала браки, я…

— Передай им привет от меня.

— Хорошо.

— Не расстраивайся. У тебя тоже все получится.

— Я и не расстраиваюсь, мамочка. Спасибо за одеяло, я зайду за ним вместе с Петром. Коробки я пока оставлю в своей комнате.

Ой, опять оговорилась, в моей бывшей комнате, в комнате, что была моей в детские годы, в комнате, куда ты входила без стука…

Значит, никогда это помещение не было моим! И его следует назвать просто «маленькой комнатой»! Где я и оставляю три коробки.

— Может, заберешь у меня телевизор?

«У меня» — значит, из твоей спальни. Большой телевизор стоит в большой комнате, маленький — у тебя в спальне. Ты всегда включаешь его перед сном, я вижу мертвенные блики на дверном стекле. И как ты засыпаешь при работающем телевизоре?

— Нет, спасибо, я от него уже отвыкла. — Тогда пока, дочурка.

— Пока.

Они соприкасаются щеками, притворяются, что все в порядке, ничего такого и не произошло, переживем. Ну коснулись друг друга, ерунда, следов-то никаких не останется.

И прыщей тоже.

Даже покраснения не будет.

Вот и все.

* * *

Перед Басей табличка с надписью «Коллегия адвокатов». Четвертый этаж, стрелка указывает направо. Время назначено, ждать не придется. Потом она поедет к Юлии, поможет ей с переездом. Буба тоже обещала прийти, но она все равно не сможет ничего таскать, у нее, кажется, какой-то диск выскочил. В ее-то годы? И Роза забежит, но из нее тоже не ахти какой помощник, врач предупредил ее о каких-то осложнениях с сухожилиями.

А у нее, у Баси, рушится семья. Такая мелочь. Вот так оно бывает: и позвоночник в порядке, и сухожилия…

Ничего, она начнет новую жизнь. Может быть, Роза позволит ей какое-то время пожить у нее. В этой пропитанной ложью атмосфере Бася не останется ни на минуту.

Она сидит неестественно прямо. Перед ней женщина-адвокат. Трещит как пулемет. А то наклонится к собеседнице и тычет указательным пальцем в воздух, целясь куда-то в область сердца.

— Именно поэтому ответчик постарается незамедлительно поставить истицу в невыгодное положение.

— Какую истицу?

— Как какую? — Во взгляде адвокатессы сквозит брезгливость. — Вас! Помню такой случай: одна женщина (фамилии называть не стану, вы же понимаете, профессиональная тайна, только и смешная же у нее была фамилия, по мужу, ха-ха-ха, ой-ой-ой, нет, все равно не скажу)… Так вот, эта женщина была уверена, что супруг поведет себя как порядочный человек. Наивная! Совсем как вы! Глубочайшее заблуждение!

Адвокатесса встает (на ней узкая юбка с разрезом сзади) и ударяет кулаком по столу; Васька подпрыгивает от неожиданности, госпожа адвокат сверлит ее взглядом.

— Ничего! Она не получила ничего!

— Квартира не моя. — Бася кладет руки на колени. Ну почему она потеет, ведь руки у нее всегда были сухими… А сейчас — влажные.

— Вы обязаны бороться, я призываю вас к сознательной борьбе за свои личные интересы. Та тоже ждала, и вот вам результат. Еще перед разделом муж вывез из квартиры все имущество! Все! Даже ее эпилятор забрал!

— У Петра — своя бритва. — Бася пытается понять хоть что-нибудь, но тщетно.

— То есть ответчик здесь, в данном случае, будет вести себя точно так же. Уладьте как-нибудь с ним этот вопрос, а в остальном… положитесь на меня.

— Но ему ведь действительно не нужен мой эпилятор… Ему есть чем бриться…

Адвокатесса смотрит на нее с жалостью.

— Дорогая моя! Я могу привести и не такие примеры! В суде сами увидите, что будет твориться!

— Как вам кажется, надежда есть? Вдруг суд сможет нас примирить…

— Это уж как вам будет угодно, — сухо роняет адвокатесса. — Примите окончательное решение, тогда и приходите. Мы теряем время.

— Но у него кто-то есть, — шепчет Бася. Доказательства лежат у нее в рюкзачке! Вот они, под рукой!

— Разумеется!

Разумеется? С какой стати? Почему у этой совершенно посторонней женщины и тени сомнения нет, что Петр, ее любимый Петр — лжец и изменник? Еще чего!

Адвокатесса веселела на глазах.

— Какой же мужчина бросит столь привлекательную женщину? — Вскочив на ноги, решительная дама оперлась на стол рукой (на пальце красивое кольцо с сапфирами) и вещает в пространство, поверх головы Баси. — Какой? Только тот, кто уже подыскал себе другую. Тот, кто плюет на святость супружеских уз. Негодяй намерен уйти, намерен обокрасть бывшую жену, лишить ее совместного имущества. Мерзавец станет манипулировать фактами. Но мы ему не позволим!

Адвокатесса выходит из-за стола, склоняется над Басей и доверительно шепчет:

— Мой муж поступил точно так же. Даже телевизор забрал, который я, обратите внимание, получила в качестве премии на десятилетие моей работы в коллегии! Именно поэтому я советую: будьте начеку! Ничего! Мы его сделаем!

* * *

Ксендз Енджей прижал к уху телефон, даже вилку отложил, и все говорит, говорит…

На лице у Марты недовольное выражение. Стынет же все!

— Да уж постарайтесь. У вас нет другого выхода! Это вопрос жизни и смерти! Я же писал! Так сколько? Хорошо. Нет, не переводом. Я сам приду и распишусь в получении наличных. Да вознаградит вас Господь.

Ксендз откладывает мобильник, и пани Марта моментально убирает аппарат на подоконник, где уже лежит ее телефон. На лице ксендза Енджея появляется виноватая улыбка, уж он-то точно знает: сейчас ничего нет важнее телятины. Ведь Марта готовит телятину лучше всех на свете, со вчерашнего дня она вымачивала ее в особом маринаде, с чесночком… Ничего не поделаешь, существуют вопросы высшего порядка (правда, с обедом в этом плане все равно ничего не сравнится…), нет, нет, он все прекрасно понимает и больше трепать языком не будет.

И ксендз Енджей склоняется над тарелкой.

Только стоит телефону опять зазвонить, как Енджей бросается к подоконнику, опережая домоправительницу, хватает телефон и поворачивается к Марте спиной, дабы этот василиск в фартуке (ксендз привез для нее из Италии) не убил его своим взглядом.

— Алло?

Он слушает с возрастающим удивлением, потом осторожно кладет телефон на место.

— Мы получили семь тысяч на счет.

— Не мы получили, а я перевела. — Марта смотрит прямо в глаза святому отцу.

— Вы, Марта?

Енджей знает, что это за сумма для домоправительницы. А она спокойна: вытирает руки, неторопливо разглаживает измятое полотенце, вешает его на гвоздик…

— И откуда это у вас такие деньжищи?

— И телефон — мой. — Марта прячет трубку в огромный карман римского фартука и медлит с ответом.

Куда торопиться-то?

Правда, ксендз Енджей ждет, а еда стынет.

— Я играю… немного… на бирже…

— О… азарт — это великий грех… великий…

— Мне очень стыдно. — Марта исподлобья глядит на своего работодателя. В голосе — ни капли раскаяния. — Я и не знала, что биржа как-то связана с азартом, а кроме того, я сразу решила, что буду десять процентов передавать вам на эти ваши пересадки…

«Пусть теперь поломает себе голову!» — с нежностью думает она.

И ксендз Енджей потирает затылок, делая вид, что все это его не касается. Притворяться он не умеет.

— Значит, говорите, биржа? Доброе дело, доброе… Пятнадцать процентов, говорите?

* * *

Буба сидит рядом с Зенеком.

Надо отдышаться, она не рассчитала свои силы, а ведь Юлия ждет. Зенек наклоняется поближе к Бубе. Белая Дама на площади перестает обращать внимание на публику, пристально смотрит на них, машет рукой, как бы говоря: «Нет, не делай этого». Но Буба ничего не замечает. Ей нехорошо.

Зенек протягивает Бубе бутылку минералки. Мир так прекрасен, в нем так тепло и спокойно, а сейчас будет еще лучше, у него с собой есть.

Буба жестом отказывается.

Зенек смотрит по сторонам — все спокойно, — достает шприц.

Буба хватает его за рукав:

— Погоди. Ломает? — Ну.

Буба смотрит на шприц:

— Твой?

— Дали. Почти что новый.

— Выброси.

— Он от Генека. Чистый.

— Чистых не бывает. Выкинь.

Буба с усилием лезет в карман (придется отдать Зенеку, ничего не поделаешь, она купит себе новый, деньги есть) и протягивает Зенеку шприц и иглу. Зенек смотрит на нее с благодарностью, она ведь не обязана, теперь самой придется покупать… Ведь шприц постоянно должен быть при ней, постоянно…

А может, ее на добрые дела потянуло? Кто знает…

— Хочешь? — Зенек необычайно щедр, вообще-то они предпочитают не делиться. — Да ты уже вроде вставилась… Ты вставилась?

— Вставилась, — отвечает Буба и приказывает своему ослабшему телу подняться.

* * *

— Нет, Буба, не хочу. И ни с каким парнем знакомиться не желаю. Какой бы он ни был. Не хочу, и все.

— Да что с тобой? Все будет нормально. Ромек — отличный мужик. Ты уже несколько недель как вернулась, и у тебя что, нет времени встретиться с нами?

— Я уже встречалась… Пила кофе с Кшисеком… И с Себастьяном… он вчера забегал прикрепить карниз. Кофе хочешь?

— Да.

Юлия на уговоры не поддается. И Роман тоже. Ну что ей стоит пригласить Романа покрасить стены, а Роману — предложить Юлии позировать? У Бубы еще была идея попросить Юлию перевести статью (ту, что о выставке Романа) на английский. Но тот не видел в этом смысла, а Юлия отделалась обещанием перевести, когда будет время.

Вот тебе и помощь ближнему. Такая возможность упущена. Люди никогда не замечают, что кому-то нужна помощь. Никогда.

Юлия встает, и они вдвоем идут на кухню. Юлия ставит чайник, но не включает. Буба глядит на нее как на больную. Юлия достает чашку, бросает в нее пакетик чая, заливает холодной водой и подает Бубе.

Буба разглядывает плавающий по воде пакетик.

— Это что, кофе? Юлия хохочет.

Ведь правда же весело. Вот растяпа-то, никогда такой не была.

А Буба не смеется. Почему?

Юлия выливает содержимое в раковину, пакетик затыкает слив.

— Что ты делаешь?

— Ничего. Кофе.

Насыпает кофе в чашку, а вид у самой отсутствующий.

Буба подозрительно смотрит на чашку. Лучше уж она сама нальет себе кипятку.

Буба переводит взгляд на Юлию:

— Ты с кем-нибудь познакомилась?

— Да. — Юлия спохватывается: — То есть нет.

— Я тебя очень прошу, приходи, пожалуйста, в субботу к Розе! Мы все будем!

— А у тебя есть кто-нибудь постоянный? — внезапно спрашивает Юлия.

— Нет, у меня… понимаешь…

— Конечно, времени у тебя предостаточно, ты можешь ждать и ждать. Только смотри, облысеешь, ведь это неправда, что краски не губят волос! В особенности если ты осветляешь, из темных перекрашиваешь в светлые… Бубочка, не будь кругленькой дурочкой, ты же станешь никому не нужна… Вот и Роза идет, открой, вы поможете мне передвинуть диван к окну, так приятно, когда тебя будит солнце. Бася? Ты что, сбежала с работы? Заходи, заходи, я как раз кофе готовлю… Боже, что стряслось?

* * *

— Страшно тебе благодарен, старик, на своем горбу я бы не дотащил. — Ромек поднимает картину над перилами. — Осторожно, не задень, краски еще не подсохли как следует.

— Полиэтилен у тебя есть? Ты мне багажник не запачкаешь?

— Ну, краски не такие уж и свежие.

— Мне это что-то напоминает…

— Это — женщина всей моей жизни…

— В субботу мы встречаемся у меня… Познакомишься с Юлией. Увидишь, девчонка она отличная.

— Мне не нравятся отличные девчонки.

— Какой-то ты странный… Тогда приходи просто так, не ради нее.

Роман останавливается и прислоняет картину к стене.

— Красивая девушка, правда? — Великолепная! Кроме шуток! Эффектная и умная вместе!

— А ты откуда знаешь?

— Я столько лет с Юлией знаком…

— Э, да я не о ней… А ты, Кшисек? Ты уже собрался?

— Я не могу. Обстоятельства, — отвечает Кшиштоф и придерживает дверь.

Роман запихивает картину в машину. Они везут ее в Малую Галерею. Там видели эскиз и сделали заказ. А жаль. Никогда бы не продал, да в кармане ни гроша. Но он сделает для себя копию. Первый раз в жизни будет копировать самого себя.

* * *

Юлия в ужасе. Петр? Не может быть. Кто угодно, только не он.

— У меня доказательства, — шепчет Васька и вынимает из рюкзачка диск. — Компьютер у тебя включен? Посмотри!

Юлия достает ноутбук, привезенный из Лондона (провалиться бы этому Лондону, но вот компьютер там удалось купить по дешевке, куда дешевле, чем здесь), вставляет диск и в напряжении ждет. Бася отходит к окну — она не в силах смотреть на эту пакость.

Юлия щелкает курсором по иконке диска Е, неспешно открывается папка. На экране — две девушки. Е 189 — две нагие девушки, Е 190 — две нагие девушки целуются. Е 191, Е 192. Номера снимков меняются медленно. Роза не желает смотреть, но не может глаз оторвать от монитора. Что это они делают? Они же не… ну да! Раздвинутые ноги… вот что заключено внутри любой женщины. Господи помилуй!

Так уж и любой? И она сама тоже такая? Не может быть!

Роза заливается краской.

Неужели Петр снимает порнографию? Невероятно! Придумают же люди! И как им только не стыдно? А эти похотливые язычки для кого высунуты — для камеры или для фотографа? Е 212 — чем это их облили? Молоком? Киселем? Что она слизывает с пальцев? Ведь там же никого нет, кроме этой парочки и фотографа, которого не видно! Это даже не фото для журнала, это частные фотоснимки, такие делают на память или по пьяни и уничтожают сразу после проявки. Просто шматок грязи, сувенирчик на память о небольшой оргии… На которой присутствовал Петр и эти две девки. Боже, несчастная Бася…

Юлия выключает компьютер, она не верит своим глазам, ей все еще кажется, что она видит сон. Это так не похоже на Петра. Нельзя же годами так притворяться — она знает Петра вот уже двенадцать лет, этот человек не мог участвовать в такой гадости!

Баська уже не плачет. Она готова к самому худшему, но она справится. Теперь она полна сил и знает, что делать. И хорошо, что есть с кем поделиться.

— Откуда у тебя это?

Юлия с Розой удивленно смотрят на Бубу. Что за вопрос!

— Я спрашиваю, откуда у тебя это? — В голосе у Бубы звучит резкая нота.

И не хочется отвечать, да придется.

— Из компьютера. Нашего. Взгляни на дату. — Баська легким нажатием клавиши показывает свойства папки. — Пожалуйста. И весь тот день бедняга провел в сейме. Там, наверное, и заснял все это?

Сарказм ей не удается, на глаза снова наворачиваются слезы. А плакать больше нельзя, слезы обессиливают.

В повисшей тишине (да и что тут скажешь?) слова Бубы звучат особенно громко.

— Ах, как это приятно — наконец-то обнаружить подтверждение своих самых страшных подозрений, правда?

Басю наполняет хорошо известное с давних пор чувство: ей подсунули подмену, как тогда эту чертову куклу — в виде компенсации за несостоявшийся поход в пещеру. Вместо того чтобы помочь, они ее обвиняют.

Ее! Не его!

— Как ты можешь такое говорить? — кричит она.

— Да у тебя на лице написано: «Я была права!» Ты не ошиблась, Басенька! Ура! Поздравляю! И что же ты станешь со своей правдой делать? Ты ее уже проглотила целиком? И не проблевалась?

Розе делается плохо, она хочет выйти, такие сцены не для нее. Никогда она не видела Бубу такой. А Баська? С красными пятнами на щеках, небольшого росточка, она вдруг стала выше Бубы и даже Юлии, заполнила собой всю комнату. В тихом голосе Баси прорезается нечто особенное, и Роза опускается на диван и сидит как приклеенная.

— Как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном? Ты же никогда не переживала того, что довелось мне, и ты не имеешь права!

А эта соплюха Буба, что она творит?! Толкает Баську обратно на стул, нависает над ней и тоже кричит:

— Посиди спокойно хотя бы минуту! И заткнись, хорошо? Роза, сядь с другой стороны, пожалуйста! Напротив Баськи.

Роза словно в трансе (скорее бы все закончилось!) садится где велено. Юлия стоит неподвижно, в глазах у нее непонимание.

Буба протягивает руку к сахарнице (точнее, к бокалу с сахарным песком, из которого торчит серебряная ложечка, Юлия забрала ее из дома, это подарок крестной, была еще солонка и перечница в комплекте, но куда-то подевались) и машет ложечкой у них перед глазами:

— Что ты видишь?

К ложечке прилипло несколько крупинок сахарного песка.

— Скажи, что ты видишь?

— Ло… ложку! — заикается Роза и чувствует, что сейчас разревется.

Буба сильнее тебя, слушайся ее! — Точнее! Опиши!

— Я вижу серебряный предмет, ты это хотела узнать?

— Серебряный предмет… что еще! Баська, сидеть! — Буба, занятая Розой, замечает, что Бася хочет встать.

Бася как подкошенная падает обратно на стул.

Роза послушно уточняет:

— Серебряный предмет, продолговатый, с цветочками на ручке, книзу расширяется, получается вогнутый черпачок, в котором отражается окно, я и…

— А ты, Баська, что видишь?

— То же самое! — вскакивает Баська и, пригвожденная взглядом Бубы, садится снова.

— Присмотрись повнимательнее и опиши, что видишь. Я отстану, только присмотрись хорошенько.

— Я вижу серебряный предмет, — со злобной отчетливостью выговаривает Бася, — продолговатый, книзу расширяется, в выпуклой лопатке отражается часть комнаты и…

— Предмет один и тот же, так? Но Роза видит Розу, а ты видишь себя, это ведь не одно и то же? Роза видит цветочек на ручке, а ты нет. Потому что смотришь на ложку с другой стороны.

— Чего ты от нас хочешь?

— Ничего, — вздыхает Буба и кладет ложку в сахарницу. — Совершенно ничего.

Юлия ухватывает смысл, подходит к столу и объясняет:

— Это всего лишь ложка, ничего больше, а вы видите разные вещи. Стороны-то не совпадают. Вопрос в том, сама действительность меняется или только точка зрения?

— Отстань от меня! Оставь меня в покое, наконец! — Упав на колени перед Розой, Бася утыкается в ее юбку. Она плачет — никто ее не понимает.

— Отвяжись от нее, Буба. — Роза перебирает пушистые, пепельного цвета локоны Баси. (У жены изменщика были необыкновенные волосы, в такой цвет невозможно покраситься, никогда не получишь нужного оттенка, вот она и не красилась). — Отлипни от нее. У тебя своя правда, у нее своя. Каждый живет по-своему.

— Если уж ты дошла до того, что копируешь снимки, убедись сначала, что для тебя важнее — Петр или ваш брак. Вообще задумайся, чего ты хочешь? Порой жизнь оказывается совсем другой, чем нам кажется, — гнет свое Буба, — просто ты многого не замечаешь. Ложка — всегда ложка, необходимо всего лишь взглянуть со стороны, а не пялиться с одной точки. Вот и все, что я хотела тебе сказать.

Бася открывает глаза (ресницы слиплись от туши) и с надеждой глядит на Бубу:

— Думаешь, Петр ни при чем?

— Разница между нами в том, что я не делаю никаких выводов, а ты уже все заранее решила. Возможно, мы обе ошибаемся. Однако не поступай опрометчиво, не делай ничего под влиянием порыва.

Юлии удалось наконец вспомнить, что чайник полагается включать. На этот раз она несет кипяток и четыре большие чашки.

— Буба права, — говорит она. — На этот раз Буба права.

Бася по-детски вытирает тыльной стороной ладони глаза и нос.

— Я ничего не буду предпринимать, пока не проверю, обещаю. Спасибо, Буба, — выдавливает она из себя, — давайте попьем чаю — и за дело, а то Юлька без нас не справится. Простите меня. Я должна была вам это показать.

— Между прочим, я просила кофе, — бурчит Буба и садится за стол.

* * *

Я же знаю: это любовь на всю жизнь, надо просто выждать. Да, Себастьян возвращается к другой женщине, к той, которой он наверняка клялся когда-то перед алтарем, что будет с ней и в горе, и в радости. Его призывает долг. А любит он только меня, ведь я для него — все, он сам мне это сказал, и я чувствую, что так оно и есть. Мне надо бороться за него, я не могу иначе. И я борюсь: терпеливо, день за днем, ни на чем не настаиваю, не оказываю давления. Я всегда под рукой, если нужна ему, и не сопротивляюсь, когда он возвращается туда, в свой нелюбимый дом.

Бася удивляется мне… Чья бы корова мычала! Сама не знает, где шляется муж! А ведь она Петра любила, позволяла себя обнимать, ласкать, целовать… Только вот детей ему не родила. А сейчас? С глаз долой — из сердца вон. Муж для нее некая ненужная вещь, что-то вроде вазочки, подаренной старенькой тетушкой, выбросить вазочку жалко, и о ней вспоминают раз в год на именины, когда гости приносят много цветов. Тогда-то и вынимается стекляшка с антресолей, ой, вот ведь она, надо же, куда мы ее засунули. Вот такое у Баси отношение к мужу: торчи себе на антресолях, надо будет — достанем, только глаза не мозоль. И только когда случилась беда и вся ее уверенность пошла прахом, Бася вспомнила, что любит его. И она не в силах окружить Петра любовью, не то что я Себастьяна. Как она смеет судить меня? (А тем более его?) Кто знает, может быть, Себастьян для своей жены тоже что-то вроде вазочки, жена обещала любить его и не сдержала слова?

Ты такая наивная, все так рассуждают, сказали бы мне друзья. Поэтому я лучше промолчу. И рассуждают так далеко не все. Ну не стану я ловить Себастьяна на ребенка, не поставлю его перед выбором: я или она — только из-за того, что я беременна. Ни за что. Себастьян станет отцом моих детей, но не сейчас. И только по любви, а не потому, что мне захотелось загнать его в угол…

— Так уж сложилось, мне приходится туда возвращаться…

Один-единственный раз она спросила, не хотел бы он переехать к ней, раз уж они вместе.

— Существует… женщина, с которой я пока не могу так поступить…

Никогда больше она не спрашивала о ней и не спросит. Лучше навести порядок в кухонных шкафчиках, заменить бумажные салфетки, которыми выстелены полки (шкафчики изнутри тоже пачкаются), убрать, протереть, вымыть, освежить, станут как новенькие… А он придет в среду, и все будет так, будто ничего и не произошло, никаких перемен.

Они ни о чем друг друга не спрашивают, так сложилось. Никогда она не признается, что чувствует себя на вторых ролях, не станет изливать душу. Зачем рисковать?

Она подождет, сколько ему нужно для принятия решения. Пусть сам выберет. Но она не станет выкручивать ему руки: я или она? Пусть Себастьян знает: она всем довольна.

Хорошо, что я им ничего не сказала, очень хорошо. У них свои проблемы, а мы опять станем притворяться, что дружим, что знаем друг о друге все, что мы не такие, как все прочие люди, а особенные, избранные в этом враждебном мире, и я тоже стану прикидываться за компанию… А ведь у меня очень мало времени.

* * *

Кшиштоф готовится к приходу друзей. На этот раз он задумал сделать запеканку, все так восхищались ею у Розы, вот пусть и лопают. Роза дала рецепт, все кажется довольно просто, надо всего лишь почистить картошку, порезать корейку и все это запихнуть в духовку.

— Посыпь под конец любыми травками и твердым сыром.

Вот именно, под конец.

А сперва надо почистить картошку. Сам-то свою стряпню он в рот не возьмет, а друзьям доставит удовольствие. Пожертвует собой.

Кшиштоф с отвращением берет первую картофелину. Он не ест картошку с детства. И эту первую картофелину он начинает неумело чистить.

В картофелинах таится опасность.

Почему ему неожиданно вспоминается прошлое? По какой такой причине? Это Роза обратила внимание, что он не ест (хоть он всегда сидел тихо-скромно), и приготовила ему макароны.

Вспомнила о нем. Позаботилась.

И он приготовит им запеканку по рецепту Розы.

В длинных пальцах Кшиштофа картофелина чистится довольно быстро.

Первая, вторая, третья…

Ему только что исполнилось семь. Андзя, домработница отца, суровым тоном уговаривала его съесть все, что на тарелке.

— Чтобы все мне съел! — Возражений она не терпела.

Он бы и рад, но картофельное пюре разбухало во рту, а та часть, которая уже прошла через горло, медленно двигалась в обратном направлении, и вот-вот должна была произойти торжественная встреча с той порцией, что, несмотря на напряженные глотательные усилия, крайне неохотно перемещалась вниз. Кшиштоф стиснул губы, но липкое месиво потекло из уголков рта на подбородок. Тыльной стороной ладони он утерся, рука измазалась в пюре, и это страшно рассердило Андзю. Поднявшись с места, она нависла над ним; ее большие груди заколыхались, обширное декольте почему-то напомнило ему щель между ягодицами. Он крепко зажмурился, душераздирающее зрелище, помноженное на пюре, его добило.

— Съешь все до капли, — произнесла Андзя и взяла его за подбородок.

Мягкие пальцы вцепились ему в лицо. Кшиштоф не мог вздохнуть, слезы лились по щекам к ушам, но самое страшное было в том, что зеленая горошинка непонятно как отделилась от пюре и нашла путь к носу. Сейчас он умрет… Каким-то чудом Кшиштоф вырвался и спас себе жизнь, при этом пришлось выплюнуть пюре частично на тарелку, частично прямо в лицо Андзе. Горошинка, случайно оказавшаяся в картофельном пюре, застряла в носу. Вычихнуть ее, прочистить нос, и немедля!

Зеленый шарик выскочил из носа; наконец-то Кшиштоф дышал воздухом, не отравленным пюре.

— Ты, гадкий засранец!

Живительный воздух вливался в перепуганные легкие: первый глоток был тяжел, как вода, второй радостно расходился по всему телу, дрожь постепенно прошла. Он дышал и дышал — в то время как Андзя, с отвращением скривив губы, будто он оплевал ее ядовитыми пауками, вытирала со своих щек картофельное пюре.

Кшиштоф зашипел от боли, капелька крови окрасила картофелину. Надо быть поосторожнее… С чего это ему припомнилось давно минувшее? Картошки он не ел ни в каком виде. А, вот оно что: кастрюля, наполненная очищенными картофелинами, торчит прямо перед глазами…

Забыть, поскорее забыть.

* * *

— Чудный запах.

Бася прошла на кухню и приоткрыла духовку. За ней топала Буба в своих «мартенсах».

Он же просил, чтобы все сняли обувь… — Кшись, ни в одном культурном доме ботинок не снимают. Но каков поп, таков и приход, — сообщила Буба, оставляя мокрые следы на белой кафельной плитке в прихожей.

Конечно же, он отправился за тряпкой.

— Кшисек, а Роман придет? — Придет!

Буба и Бася заговорщицки переглянулись. Юлия придет наверняка, и встреча наконец-то состоится. Когда же Роман познакомится с Юлией (а Юлия с Романом), они возьмут дело в свои руки.

— А Петр? — прошептала Буба.

— Я еще ничего не предпринимала, но у меня есть телефон одной из тех… девок, и я договорилась с ней встретиться на следующей неделе. До встречи же ни-ни, как и обещала…

Петр радовался: давно не видел друзей и успел соскучиться. Да и Бася вроде бы повеселела и перестала проверять его. Хотя они редко встречались дома: она целыми днями пропадала на работе.

За столом Себастьян откупоривал вино, Роза раскладывала приборы и посматривала на часы. Юлия наверняка понравится Ромеку, надо только установить контроль за беседой, мягко подтолкнуть их друг к другу, подсказать кое-что. Бася с Розой о чем-то шептались, Себастьян прислушивался. Все были немного напряжены.

Когда раздался звонок в дверь, все бросились в прихожую.

В дверях стояла Юлия, прекрасная как мечта, лицо в ореоле золотистых волос… На новом этапе жизненного пути никакой мужчина ей не нужен, она свободна, и так тому и следует быть. Ей было немного жаль, что придется разочаровать друзей: как ни старались они ее сосватать, ничего из этого не выйдет.

Юлия окинула взглядом собравшуюся в прихожей группу встречающих. Так, значит, этого Романа еще нет… Ну и хорошо. Только что это они глядят на нее, как на чудо заморское, она и опоздала-то всего на десять минут.

Юлия улыбнулась и беспомощно развела руками:

— Что такое? Так никто со мной и не поздоровается?

— Господи Иисусе! — услышала она за спиной знакомый голос, запечатленный в памяти навсегда, на века, ничем не сотрешь. — Иисусе…

Юлия медленно повернулась.

Шесть пар глаз были устремлены на нее, шесть пар глаз самых близких ей на свете людей.

Обладатель голоса стоял у нее за спиной.

Их взгляды встретились. Сверкнула вспышка.

— Юлия, — представилась она.

А он схватил ее за руку, потянул к себе, повернулся… и вот они уже несутся вниз по лестнице, и только пустой дверной проем маячит позади.

Буба, Бася, Петр, Себастьян и Роза ошеломленно молчали.

Кшиштоф закрыл дверь.

— Так-то вот, — произнес он с нескрываемым недоумением. — Разрази тебя, сгорело все к чертям собачьим!

Отпихнув друзей, Кшиштоф бросился к плите. К сожалению, доставать запеканку и подавать на стол было уже поздно. Ее следовало поскорее вынести на помойку. На кухне воняло, сизый дым просочился в прихожую, а оттуда распространился по всей квартире.

— Они что, уже знакомы? — толкнула Роза Басю в бок, как только к ней вернулся дар речи.

— Я же говорила: их свела вместе молния. — Буба направилась на кухню и оценила ситуацию. — Каков хозяин — таково и угощение.

Себастьян посмотрел на Петра:

— Ты что-нибудь понимаешь? Я — вообще ничего.

Кшиштоф достал из холодильника три упаковки рыбных консервов, несколько банок тресковой печени и стал открывать их, ругаясь себе под нос.

А потом взял телефон и заказал для всех пиццу.

* * *

— А я слышала, что в Нью-Йорке одна неправительственная организация занимается не только пересадкой органов, но и наблюдает больных, которым что-то пересадили, и…

— Ты хочешь сказать — тех, кто выжил после пересадки, — прервал Кшиштоф Бубу. Ведь она всегда его прерывала.

— Да, Кшись, они же не зомби. — Буба посмотрела на Кшиштофа и заморгала. — В отличие от тебя, дорогой.

— Отстань от него. — Себастьян сердито взглянул на Бубу. Какое счастье, что Роза не такая!

Он пододвинулся к любимой поближе и взял ее за руку.

Совсем ледышка, холодная и неподвижная.

— Оказывается, клетки помнят все, — продолжала Буба, — пересаживаются не только органы, но и память. Одна женщина после пересадки сердца вдруг полюбила пиво и стала ходить на бейсбол, а ведь прежде терпеть всего этого не могла. И она решила не принимать средства, уменьшающие риск отторжения. До сих пор жива, кстати. Она уверена: только полное единение с донором может предотвратить осложнения.

— Буба, ты постоянно кормишь нас сенсациями. Медицина есть медицина: всегда найдется человек, для кого нормальные явления будут демонстрацией высших сил, а какой-нибудь падкий до сенсаций журналюга повторит бред психически ненормальных больных.

— Себастьян, я не сказки рассказываю и не журналистские утки. Исследовательский институт в Беверли занимается исследованиями видимых и ультрафиолетовых лучей и образами, связанными с прошлым пациента. У них есть доказательства того, что происходит некий неизвестный нам фотонный обмен.

— Пересадка сердца и новая память… — Кшиштоф повернулся: — И дорого это стоит? Я бы не отказался.

— О чем же ты хотел бы позабыть? — сощурилась Буба.

— О том, что иногда мне хочется тебе наподдать.

— Сейчас я вам обоим наподдам, — Петр схватил бутылку с водой, — неужели вы не можете не ругаться, даже когда разговариваете серьезно? Может, у вас взаимозависимость?

— Петр, займись-ка собой, малыш.

— Я не хочу, чтобы ты называла меня «малышом», Бубочка.

— А ты оставь нас с Кшисеком в покое. (Все взглянули на Бубу: ведь за все время она еще ни разу не вставала на его защиту.) Кшись думает о пересадке сердца, может, ему все-таки надоела жизнь без этой мышцы, а вы над ним насмехаетесь. Нехорошо…

— Буба, ты плохо кончишь, точно тебе говорю. — Кшиштоф неловко взял кусочек пиццы и уронил на свой зеленый свитер из верблюжьей шерсти. Пицца, как известно, обычно падает политой кетчупом стороной вниз, как кошка на четыре лапы… — Зараза! — выругался Кшиштоф и удалился в ванную спасать своего верблюда.

* * *

Почему моя дочь так далека от меня? Ведь я знаю о жизни все, я бы рассказала ей столько важного… если бы она пожелала меня выслушать. Кроме меня у нее никого нет, случись что, кому она будет нужна? Если ей тяжело, то мне в тысячу раз тяжелее, если она страдает, я умираю от боли, если плачет, мне в глаза словно соли насыпали.

Что же произошло? Чего я не сказала, не сделала, чему ее не научила, от чего не предостерегла? Почему она несчастлива?

Порой человек обманывается в своих чувствах. Она же не виновата, что ей попался негодяй. Надо взять себя в руки, нечего оплакивать неудавшийся роман. То был всего лишь урок, многому можно научиться. А я могу тебе помочь, доченька, помочь справиться с этой болью, с одиночеством, надо всего лишь поговорить. Откровенно поговорить.

Я тоже очень страдала, когда твой отец уходил, но он дал мне самое ценное в этой жизни. Тебя.

Не лезь на рожон, не увлекайся, будь осторожней, сосредоточься на работе, приди в себя, забудь на время о любви. Тебе необходимо повзрослеть, ты еще пока не понимаешь, что важно, а что — нет. Ну куда ты опять убегаешь?

Ты снова совершаешь ошибку. Я-то знаю, что такое одинокие дни и ночи, когда все хорошее так и встает перед глазами и вдруг осознаешь: больше никогда. И все, конец воспоминаниям, такая боль пронзает тебя. Ты еще познаешь вкус этой боли.

Милая, перед тобой вся жизнь, у тебя все будет хорошо, я верю в это. Но я до смерти беспокоюсь за тебя.

Где ты?

Что ты делаешь? О чем думаешь?

Когда уходил твой отец, я хотела умереть. Я не умерла только потому, что рядом была ты.

Но у тебя-то никого нет.

Боже милосердный, лишь бы ничего не случилось.

Почему ты не снимаешь трубку? Уже так поздно…

* * *

— Ну что вас на такие ужасы потянуло? — Розе было нехорошо. — Почему мы не можем поговорить о чем-то нормальном?

При одной только мысли о болезнях Розу бросало в дрожь, а они вцепились в эту тему надолго. И никто не обращал на нее внимания.

— С другой стороны, это просто здорово. Только представь себе: определенная энергетическая модель существует, и ее можно… пересадить пациенту, что ли. Если материя всего-навсего сгусток энергии, все возможно. Мы еще так мало знаем.

— На что мне излишнее знание, Себастьян? Розу подташнивало (это все пицца, точно), но в ванной засел Кшиштоф со своим запятнанным свитером.

— Вы только подумайте: некоторые звезды давно погасли, но их свет продолжает нестись в пространстве и является основой для астрофизических наблюдений. Нам светят давно умершие звезды, но, сколько ни смотри на небо, их не отличить от живых, для нас они все…

— Буба в философском настроении.

— Себастьян, ты же сам первый заговорил на эту тему.

— Я только спросил, как мы поступим с просьбой Енджея. Я его встретил на Рыночной площади, они ужасно торопятся, жаль, что тебя не было, когда он все это мне рассказывал. Как будто стремился отца родного спасти.

Кшиштоф сидел на краю ванны и замывал красное пятно на свитере. Он был зол на Петра и на Бубу. И в дружбе существуют определенные границы. Сейчас, сейчас… Звезды… Буба красиво об этом сказала, ее только и слушать из-за закрытых дверей…

Кшиштоф скомкал свитер, бросил в кучу приготовленных для стирки вещей, накинул на плечи рубаху и вышел из ванной.

Тотчас туда, едва не оттолкнув его, вихрем ворвалась Роза.

— Ничего не происходит беспричинно, Себек, на это вся надежда. — Слово опять взяла Буба.

Он не понимал, о чем они говорят, и внезапно разозлился.

Это Бубе ничего о нем не известно. А он знает достаточно много о беспричинности, о случайностях, разбивающих жизнь, о бессмысленных происшествиях, не приносящих ничего хорошего.

Кшиштоф прислонился к двери и посмотрел Бубе в глаза.

— Не хотелось бы говорить грубости, но задам прямой вопрос: ты притворяешься или правда дура? Неужели ты думаешь, что все в мире так просто и что все можно объяснить с кондачка, без понимания предмета, без глубокого знания, которым мы не овладеем никогда? Говорит Буба, прячьтесь, ученые, бросьте свои ненужные исследования, многолетние наблюдения над явлениями природы, у Бубы есть ответы на все вопросы, сразу же, в одно мгновение, она знает все решения, развеет любое сомнение, и к тому же — внимание, внимание! — она непогрешима! Тогда объясни мне, в чем смысл землетрясения, в котором гибнут тысячи людей?

— Не знаю, Кшись. Может, в том, чтобы перестать играть в мужские игры, проводить атомные испытания под землей и под водой под предлогом, что это безопасно, благо ничего не видно и не слышно!

— Тогда иди и расскажи об этом миллионам людей, потерявших близких, иди к матери, которая через пять дней не смогла узнать своих детей, потому что тела слишком быстро разлагались, иди и скажи это детям, которые больше никогда не узнают тепла материнских рук!

Кшиштоф сел и замолчал.

Впервые он так разошелся, и в первый раз их традиционная пятница как-то не задалась.

Чего он так разорался на Бубу? Все должно было пройти спокойно: выпили бы, развеселились, просватали Юлечку… На кой черт понадобилось болтать о каких-то чуждых им катастрофах?

— А я все равно верю: чем больше страдания — тем больше потребность в любви и надежде. Впрочем, обо всем этом ты, Кшись, не имеешь ни малейшего представления, и спорить с тобой на эту тему бессмысленно.

Молчали все, даже Петр не пожелал вмешаться.

Их первая крупная стычка.

— Бубочка. — Его голос, казалось, так и сочился иронией, а уменьшительное имя это только подчеркивало. — Сейчас ты мне скажешь, что твоя самая большая мечта — мир во всем мире и братство народов. И чтобы все были счастливы! Ой, не могу, держите меня!

— Нет, Кшись, — отозвалась Буба на полном серьезе, — моя самая большая мечта — иметь много денег. Опять я тебя разочаровала. Прости.

* * *

— Что ты теперь обо мне подумаешь? Юлия даже покраснела от стыда, задав этот дурацкий вопрос. Какая банальность! Она ведь уже взрослая и сама себе хозяйка. Даже в самых невероятных мечтах она и предположить не могла, что окажется в постели с незнакомым мужчиной. Лежа в тепле рядом с Романом, закинув ногу ему на живот, Юлия всматривалась в незаконченную работу на подрамнике (картина ей что-то напоминала, только она не знала что) и радовалась, что они очутились у него, а не у нее. Чердак был самым прекрасным местом на свете, тут так чудесно пахло скипидаром, и все пути вели именно сюда, в его объятия, здесь был и Рим, и Эдем, и пристань, и порт, и лесная хижина, и надежда.

— Я не думаю, я тебя люблю, — произнес Роман. — Знаю, по-твоему, рановато строить планы… только я бы хотел, чтобы ты осталась здесь навсегда.

— Ты же меня не знаешь, Роман. Совсем не знаешь.

— У меня масса времени, чтобы познакомиться с тобой поближе, и из этой массы я не собираюсь терять ни минуты. Довольно я жил впустую.

Он перебирал ее волосы. Как хорошо, что она не поддалась моде и не постриглась. Волосы были живые, они, казалось, чувствовали его прикосновения.

Всю жизнь она приближалась к нему, летела к нему из Лондона на «Боинге-737», ехала на поездах, автобусах и трамваях, шла пешком.

/ love you so much — услышала она как бы издалека и прихлопнула это воспоминание, словно комара, до того насосавшегося ее крови, что у него уже не хватало сил улететь и спастись.

Это другой мужчина. Судьба преподнесла ей подарок. Не следует пускаться в сравнения, надо плюнуть, поверить, пойти на риск (Бубино правило трех «п»), ведь такое не повторяется дважды. Она не позволит Дэвиду овладеть своей жизнью и воспоминаниями. Там была фальшь и ошибка, здесь — правда и уверенность.

Это два разных мира, прошлое не будет над ней довлеть, как над ее матерью.

— Я как раз сняла квартиру, — призналась она, — и у меня нет работы.

— Мы справимся. Роскоши не обещаю, но я много чего умею делать. Картины не продаются, так я… — Роман заколебался. — Словом, если тебе не стыдно жить с парнем, который кладет плитку и малярничает в чужих квартирах… Я не боюсь работы… Здесь не особо жарко зимой, дует в щели, но я все законопачу. Тебе будет тепло.

«Тебе будет тепло». Существуют ли на свете слова прекраснее этих? Как можно их сравнивать с ты для меня — все? Или ты для меня важнее всего! Юлия склонилась над Романом и поцеловала в губы. Он обхватил ее и нежно прижал к себе. Грудь Юлии коснулась тела Романа и отозвалась на ласку.

Это невозможно, подумала Юлия, так не бывает.

Но она была не права, с ними как раз и происходило то, что случается с миллионами людей.

Хотя есть и такие, надо отметить, кто боится в этом признаться.

* * *

— Вторая попытка не удалась. К сожалению, болезнь прогрессирует.

Прогрессирует. Вот так. Вместо надежды — безнадега. В конце тоннеля не видно света. Да и самого тоннеля-то нет. Есть четыре стены, и они сжимаются, и на каждой — огромная надпись БОЛЕЗНЬ ПРОГРЕССИРУЕТ. Движется вперед. Неторопливо, словно похоронная процессия. А гул в груди — это инфаркт (больно всего мгновение, рвутся стенки желудочка, чистая кровь разливается внутри — и конец) или просто ускоренное сердцебиение? Сердце исходит криком: «Нет! Умоляю, не сейчас! Я не могу, я не вынесу, нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!»

— Вы останетесь у нас до утра, хорошо? Carcinoma clarocellulare renis.[10]

Красивое сочетание. Ренис. Похоже на латинское название оленя (Rangifer tarandus). Великолепное благородное животное… «Сlаго» значит «чистый». Красивое имя — Клара, редкое. И почему так мало Клар на свете? Наверное, потому, что ласкательное от Клары звучит как-то по-дурацки. Кларочка? Вот баран, а вот ярочка. Вокруг ярочки вьется бабочка. А сама бабочка — перестарочка. Ведь большую часть своей жизни она — гусеница, целых три года. Противная и вызывающая отвращение. Вредитель, уничтожающий тысячи гектаров леса. А потом, прождав столько лет, гусеница превращается в ангела, ищет цветы, стремится к солнцу, расправляет крылышки. Самое нежное создание на земле… Пьет цветочный нектар, блестит в лучах солнца, словно одетая в парчу, и никому не приносит зла. Существует — и все. Она — живое доказательство существования Бога, искусство для искусства, она — утешение.

Бабочкой становятся в старости…

А я навсегда останусь гусеницей.

— Хорошо?

Она не расслышала, что сказал врач, но утвердительно кивает. Кто-то ее куда-то ведет.

Опять в палату? Кровать такая прохладная, рядом другая женщина, ей поставили капельницу. Кап-кап.

Маленькие капельки надежды. На ее долю надежды не хватило. Как с этим справиться?

Только за костный мозг — пятьдесят тысяч долларов. За операцию — двести. Почти миллион злотых. Таких денег нет. Может, и будут когда-нибудь. Но она не успеет.

У нее нет времени!

Нет времени!

Кто-нибудь, помогите же мне, разбудите… Я стану лучше, веселее, я буду хорошо себя вести. Прошу Тебя, Господи, я еще не преобразилась, еще не скинула панциря, еще не вылупилась, меня еще нет.

И уже не будет?

— Дать вам лекарство?

Лекарство от чего? От страха? Золотое лекарство? Новое средство, не зараженное carcinoma clarocellulare renis? Да! Я хочу получить новое снадобье, наполненное прекрасными здоровыми клетками, с великолепными защитными свойствами — с солдатами тэквондо; они защитят меня от карциномы, не пустят ее внутрь, они будут сражаться, достанут острые мечи и скажут: стоп! Хочу новое лекарство, новые здоровые почки, глубоко запрятанные, они станут тихонько трудиться, они не восстанут против меня, не заразят ближайшие органы, не распространятся метастазами — вот какое средство мне необходимо… Желаю сбросить оболочку, и стать бабочкой, и полететь к солнцу, хочу превратиться в ночную бабочку и любой ценой стремиться к свету, жажду познать тяготы созидания и жизни, радость и любовь, я не хочу как гусеница сопреть в тесном коконе, зараженная carcinoma clarocellulare renis. Я схвачусь за соломинку, только дайте мне ее!

— Нет, спасибо, — говорю я и прячусь в свою скорлупу, в свои канальцы: там я еще какое-то время смогу продержаться.

* * *

— Бася, что с тобой?

— А что со мной должно быть? — отвечает моя жена и поворачивается ко мне спиной.

Перед глазами у меня спина, будто я женился именно на этой части тела.

Как все изменилось! Она несчастна со мной, и все мои усилия — тщетны.

Вот оно, доказательство, — спина.

Я Басе не нужен.

Может быть, пришло время расстаться?

* * *

Бася не убежала в спешке, она ушла спокойно и прежде, чем уйти, спросила, не согласится ли Айрис («Это у меня погоняло такое, Айрис…») выступить в суде свидетелем ее унижения. Развод по вине Петра, больше она ничего не хотела.

Бася показала фото Айрис.

— Уп-псс, — надулась та, — сукин сын, а говорил, что никому этого не покажет. Это твой муж? — Бася голову дала бы на отсечение: в глазах у Айрис сверкнули слезы. — Если бы я знала, что он женат, не дала бы снимать, не люблю женатых, потом с ними одни проблемы. Что за свинья. — Айрис перебирала снимки. — А вот здесь я неплохо получилась, взгляни. Он сказал, что делает их для «Пентхауза», знаешь, неплохой журнал на этом рынке, да? В него нелегко попасть, а он сказал, что продвинет… А моя подружка получилась хуже, да? Позабавились, и готово дело — проблемы. Ко мне-то у тебя претензий нет? Конечно, приду, надо показать этому сукину сыну, кто здесь главный, да? Ты-то не пожалеешь? Машинка у него хоть куда… ой, я… сорри. Только ты не подумай, что так всегда, мы были с ним знакомы, то есть я не то чтобы с незнакомцем или с кем попало… Ему ведь не выкрутиться, да? А говорил, что не женат. Дай знать, когда суд, вот он удивится-то, когда меня увидит, да? Конечно, приду, ведь я за то, чтобы в теме супружества все было о'кей, а если не получается, я ни при чем. Вот здесь я неплохо вышла. Ты эти фотки мне не оставишь? Потом уничтожу, обещаю, и больше он до меня не дотронется, обещаю. А знаешь, я от него почти торчала. Ничего, бывает: то ты на вершине, то в дыре. Сорри меня, серьезно. А вот фото — экстра! Ты бы сделала такие себе, ой, дура я, он же наверняка общелкал тебя всю вдоль и поперек.

Буба — дура, ложка остается ложкой, с какой стороны на нее ни посмотри. Теперь у нее, у Баси, есть свидетель, и Ни о чем она не пожалеет. Если Петр мог с такой, какая уж тут жалость. Не осталось. И больше не надо ни злиться, ни бороться, ни объяснять, ни вынюхивать.

На свою зарплату она, наверное, сможет снять небольшую комнатку. А когда все будет позади, поедет к матери: у нее еще отпуск за прошлый год не использован. Надо только немного прийти в себя. Она придет в себя у Розы, она поедет к Розе сразу после встречи с адвокатессой. Они выпьют, и будет как когда-то. Бокал-другой ей не повредит.

Вот.

Иногда браки заканчиваются именно так.

* * *

— Я только измерю давление, дайте руку, пожалуйста. Ой, ой, какие плохие сосуды, покажите другую, пожалуйста.

При чем тут сосуды, это ведь просто синяк. Первый, второй, третий…

* * *

— Я прямо вылитая птица киви. Которая не умеет летать.

— Не говори глупостей, даже курицу можно заставить летать.

— Если угрожать ей топором.

— Я бы выпила бульона. — Буба лежала на Розиной оттоманке и наблюдала за Басей.

— Могу приготовить «Горячую кружку». А вы, девчонки, хотите?

— Спасибо тебе большое. Я имела в виду бульон из овощей, а не глобалистскую отраву.

— Я вселяюсь в Юлину однокомнатную. Страшно дешево, хотя там, наверно, тараканы. Завтра же поеду за вещами. Первое слушание на следующей неделе.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Ты даже не знаешь, может, это ошибка, мимолетное увлечение…

— Роза! Я ухожу!

— Никуда ты не пойдешь, неделю носа на улицу не высовывала и сейчас с места не тронешься. Только, по-моему, это нечестно — не сказать ему, даже не позвонить, не попытаться объясниться.

— Вы что, не понимаете? У меня нет выхода.

— Люди делятся на две группы, одни не видят выхода, а другие видят табличку «вход воспрещен».

— Буба, золотко, тебе легко говорить. Спасибо, конечно, что ты так в нас верила… только ты понятия не имеешь, что такое потерять все. Понимаешь, все!

— А ты не говори мне, что у тебя выхода нет! Выход всегда есть! Налево или направо, вверх или вниз, на север или на юг… Можешь бежать, можешь идти… Даже если тебя разбил паралич, остается возможность выбора заснуть или проснуться, думать о том или об этом! Не говори, что у тебя нет выхода, тут-то и сидит дьявол!

— В моих рассуждениях?

— Нет, в безвыходности.

* * *

— А не пора ли тебе упорядочить свою жизнь? Долго еще ты собираешься тянуть?

Роза подает мне чай в кружке. Жалко, не бульон. Я отпиваю немного: чай нельзя пить из кружек, чай требует тонкого фарфора, стаканов тонкого стекла или китайских пиал. Роза пьет кофе, потому-то у нее дома одни кружки, она понятия не имеет о том, что в сосуде с толстыми стенками чай умирает.

— Мне? — смеюсь я. — Я свою жизнь обустрою, за меня не беспокойся. Уложу все в отменном порядке, словно дрова в костре… Не помню, чьи это стихи. Может, ты, Баська, знаешь?

* * *

Роза ушла в ванную, ей снова нехорошо. Еще чуть-чуть — и будет заметно, надо быстро принимать решение. Зря она отдала отложенные три тысячи ксендзу Енджею, тронула неприкосновенные сбережения. Какое ей дело до его очередного больного, которому нужна пересадка? Что, у бедолаги нет семьи? Хотя, в сущности, она знала, зачем дала: чтобы улучшить самочувствие, чтобы отодвинуть от себя подальше все эти болячки, недомогания, заботы, неприятности.

Придется открывать кубышку. У нее есть выход. Или — или. Десять недель, время еще есть, это еще не ребенок, а только слегка разросшаяся пара клеток. Она найдет врача, никому ничего не скажет (никто и не догадается), не будет перекладывать ответственность на чужие плечи, сама примет решение. Сама. Нечего мучить Себастьяна. Жаль, ничего нельзя сказать Басе, Бубе или Юлии. Одна как перст, рассчитывать не на кого, и Себастьяна не будет рядом, когда она будет избавляться от их ребенка… А жаль. Она убьет их дитя… Нет, хорошо, что Себастьян не узнает. Да это и не ребенок вовсе, ручки и ножки еще не сформированы (или сформированы?!) это всего лишь зародыш, вроде куриного яйца.

Роза нагнулась над унитазом, и ее вытошнило. Когда спазмы желудка прекратились, ее спины мягко коснулось полотенце.

— И давно ты беременна? — спросила Буба.

Роза опустилась на стульчак и разревелась.

Пани Марта волновалась. Ксендз Енджей быстро терял зрение. А что он сегодня устроил в костеле! Просто ни в какие ворота не лезет.

Все шло нормально до тех пор, пока он не произнес:

— И то, что Господь соединил, человек разъединить не может!

Он думал, что венчает! Не видел ни гроба, ни провожавших! То есть ничего не видел! Только оглянулся назад и шепнул министранту,[11] она стояла рядом и хорошо все слышала:

— А где жена? Я не совсем хорошо вижу…

Она тогда не сразу и сообразила, что он спрашивает о невесте, думала — о вдове.

Она показала пальцем, а ксендз Енджей недоуменно прошептал:

— А почему она в черном?

— Это же вдова!

— И что, сразу свадьба?

— Это похороны! — Чьи?

— Ее мужа, — удивленно проговорила Марта. Органист усмехнулся себе в усы.

— А-а-а-а, тогда ясно, почему в черном. А то стою и думаю: что-то я упустил.

Конечно, упустил. Такой был рассеянный, не приведи Бог. Еще и брякнул:

— Как быстро меняется мода… И в ушах у нее зазвучали слова:

— Простимся же с братом нашим Анзельмом и супругой его…

Она чуть в обморок не грохнулась. А ксендз Енджей закончил:

— Возрадуемся же…

Она никогда так не потела.

Ну как разговаривать с этим человеком? Мало того, что не видит, так и живет будто на луне. Две недели всего осталось, а еще целых восьмидесяти тысяч не хватает. Чудо, если удастся собрать всю сумму. Вообще-то ксендз должен смиренно принимать волю Господа. А может, этой девушке предначертана ранняя смерть?

Пани Марта вытерла глаза.

Порой приходится примириться с несправедливостью…

А если ксендз Енджей совсем ослепнет, какая судьба ожидает ее? Как уговорить его сходить к окулисту?

Она улыбнулась. Смешная месса получилась. В театре зрители ухохотались бы. Только храм Божий — не театр. Какое счастье, что народу было мало и никто ничего не заметил.

А вдруг это уже маразм?

Не может быть. Ксендз Енджей еще совсем не старый.

* * *

— Кшись, можно?

Рыжая голова Бубы в дверях кабинета изумила Кшиштофа больше, чем премия, полученная за рекламную кампанию. А денежки были немаленькие. В среду в городе появятся плакаты, в четверг начнется телевизионная кампания.

— Случилось что-нибудь?

Какая-то Буба сегодня не такая — тихонько проникла внутрь, бесшумно закрыла за собой дверь.

— Ты в курсе, что в среду у них слушается дело о разводе?

— Буба! — Кшиштоф старался не сердиться, хотя терпеть не мог, когда совали нос в чужие дела. Только бабы могут быть такими беспардонными. — Это их развод. Они сами так решили.

— Но ты же Петру друг, разве нет?

— Именно поэтому я и не буду вмешиваться. — Ты думаешь, он изменял Баське? Скажи честно, я не проболтаюсь никому, клянусь.

— Петр? С ума сошла? Для него на ней свет клином сошелся. Но если у нее кто-то есть…

— У Басеньки никого нет, но у нее есть доказательства: снимки этой его…

— Буба! — Кшиштоф только сейчас обратил внимание на ее исхудавшее лицо, под слоем пудры оно было почти прозрачным. — Кому не хватает собственных проблем, тот кидается на чужие. — Голос у Кшиштофа смягчился, что ему самому ужасно не понравилось. — Петр не дурак! Ты что, думаешь, он стал бы хранить фото любовницы в месте, доступном для жены? Кроме того, Петр… любит ее, по-настоящему любит…

— А ты не мог бы сделать хоть что-то? Для него. Для Басеньки. Для них. Я поговорю с Енджеем, Петр очень считается с его мнением. Еще я договорилась с Розой и с Юлией, мы попытаемся ее образумить своими методами. Но если и вам, мужикам, не удастся прочистить Петру мозги, все пропало, все!

Буба была в отчаянии. Кшиштоф впервые видел ее в таком состоянии. И в первый раз за много-много лет ему захотелось приласкать кого-нибудь, хотя бы даже и ее. Обнять Бубу, защитить от притаившегося зла, которое явно где-то ее подстерегает. Может, она и впрямь сидит на наркотиках? Он мог бы помочь, ведь она предстала перед ним совсем в другом свете. Что с ней творится? Она на игле? С каких пор? И почему? Жизнь — она ведь только раз дается.

Нет, вмешиваться он не станет… но куда делась прежняя Буба?

— Роман на седьмом небе и ничего вокруг не замечает, Себастьян сказал, что если ты согласишься… Э-э-э, да я только время с тобой теряю, — расстроилась Буба.

— И на что я должен согласиться?

Буба наклонилась к Кшиштофу и смущенно зашептала ему на ухо. Ее дыхание щекотало, он даже не смел вздохнуть поглубже, чтобы не упустить это мгновение. Запахло ландышами. И хотя план Бубы показался ему по-детски наивным, он вопреки себе и всем своим убеждениям согласно кивал головой.

* * *

Роман, стоя у мольберта, выслушал Кшиштофа до конца. Малая Галерея приобрела «Девушку под дождем» и заказала за живые деньги еще пять картин. «Девушка» отправилась на выставку «КАРТИНА ГОДА». Роман был самым счастливым человеком на свете, и то, что он услышал от Кшиштофа, позабавило его.

Хотя и не убедило.

— И это план Бубы?

— Она думает, что благодаря столь коварной стратегии они хоть что-нибудь поймут.

Роман взглянул на Кшиштофа. Чопорности в пане директоре явно поубавилось.

— Она, кажется, больна.

Роман отложил кисти и вытер руки. Вот это да!

Неужели в Кшиштофе произошли перемены?

— Кшись, не обижайся. Мы оба знаем, что случилось много лет назад. Тебе хочется кого-то спасти, вот ты и ищешь в Бубе признаки болезни. В твоем случае это психологически оправданно. По-твоему, если ты вызволишь кого-то из беды, то как бы спасешь и ту девушку. Но так не выйдет. Все это тянется и тянется, я тебе уже тогда говорил и повторю сегодня: то происшествие не должно определять всю твою жизнь. А то создал себе знамя и размахиваешь им. Может, другая женщина ждет тебя, а ты ее проглядишь. Власть всегда некий суррогат любви. Но ты вроде пробуждаешься… Проснись же, наконец, по-настоящему!

Кшиштоф понурился. Ему снова был двадцать один год, а двадцатилетний Роман проходил практику на психосоматическом отделении и проводил с ним сеансы терапии после шока, из которого Кшиштоф с трудом выкарабкивался. Сейчас он не имел права упоминать о том, что произошло много лет назад.

А может быть, имел? И Буба достойная кандидатура для суррогата-заменителя?

— Ты мой друг, — продолжал Роман, — я знаю, именно ты купил год назад эти две несчастные картины, что висят у тебя в кабинете. За свои деньги купил, не за деньги фирмы. У меня не хватало смелости поблагодарить тебя. Ты — отличный друг, и только поэтому я осмелился сказать тебе все это. Не сердись, старик, начни жить. А Петру мы приведем бестолковку в порядок! И что это Басенька так на него взъелась?

Кшиштоф улыбнулся:

— Не знаю, но ведь мы сегодня у них, так?

— В восемь. Держись, старик.

* * *

Ведь я всегда знаю, что он делает, знаю каждый его жест, каждое движение бровей… А когда его нет, мне становится больно, и фильм перестает нравиться, и закат не производит впечатления, и комната кажется унылой и неприбранной. Мне не надо подглядывать, чтобы повторить наизусть все его жесты и слова, я знаю, куда он прячет консервный нож и какую банку он открывал, а если напрягусь, то разгляжу и надпись на желтой картонной коробочке — тресковая печень — и внизу маленькими буковками: бланшированная. И еще я вижу фабрику, строящуюся в Лебе на берегу моря только затем, чтобы он мог открыть эту коробочку, вижу прилив, серо-голубая вода перехлестывает через волноломы… И я знаю, какой ящик он выдвинет сперва, а какой потом, я вижу, как он выбрасывает банку в мусор, знаю, что это за банка, ведь все, к чему он ни прикоснется, обретает конкретную форму.

Я никому не скажу о своей любви, о том, что сожгу себя, если он умрет, о том, что каждое его слово остается во мне и медленно заполняет пустоту, во мне нет ничего, что не было бы связано с ним, с воспоминанием о нем, мечтой о нем… Больше никто меня не интересует. И до Баси мне нет никакого дела. Она была бы нужна мне, если бы обратилась в ухо, куда я могла бы шептать о нем. Но она — не ухо и даже не эхо, повторяющее за мной его имя…

А сейчас необходимо подняться и идти туда, поговорить с ней, может, еще остался шанс для нее. Хотя бы для нее, хотя бы для нее…

* * *

Он почти что позабыл. То есть все чаще ему удавалось не вспоминать.

Кшиштоф сидел в припаркованном «вольво». Охранник иногда поглядывал на него. Правда, нечасто.

Кшиштоф закрыл глаза.

Что же такое произошло сегодня? Что заставляет его копаться в прошлом?

Женщины ему не нравились. Они напоминали Андзю с ее огромными грудями, силой, решительностью, смахивавшей на жестокость, и невольно связывались со злобой отца, заставлявшего его относиться к домработнице с почтением. Мать он плохо помнил и даже не очень по ней скучал. В бытность студентом его окружали женщины, которые излагали целые теории о сексуальном партнерстве, открыто рассказывали об оргазмах, иногда кокетливо дотрагивались до него… словом, он чувствовал себя каким-то объектом будущих сексуальных наслаждений, а не человеком мыслящим и чувствующим.

Даже молоденькие и хорошенькие не вызывали в нем интереса, только беспокойство и неопределенное чувство страха. Иногда он незаметно подсматривал за сокурсницами, ищущими партнера на одну ночь, но ни одна из них не заставила его сердце дрогнуть. Его считали расчетливым подлецом, а завистники поговаривали, что придет время — и он без памяти влюбится в мужика.

И все-таки уже тогда он связывал будущее с женщиной своей мечты, рядом с которой он сможет почувствовать себя мужчиной, знающим, чего хочет. Для этой единственной он создаст дом, а она нарожает ему детей, будет встречать его на пороге…

Когда же он обнял женщину в первый раз?

Он не знал ни ее имени, ни фамилии. Не знал о ней ничего, кроме того, что до этого волосы у нее были светлыми, а после — темными, юбка — длинной, а после — выше колена. До этого женщина была полна радости и энергии, а после — недвижима и равнодушна. «До» и «после» разделило ее жизнь на половинки. Его жизнь, впрочем, тоже.

Она появилась из-за угла, впереди простирался мост. Дул ветер, и юбка липла к коленям. Их глаза встретились. Десятки метров разделяли их, и по мере того, как пространство между ними сокращалось, все больше примет связывало их. Он остановился — она слегка улыбнулась. Он поднял руку — она откинула волосы со лба и улыбнулась уже широко, как бы приветствуя его. Идущая навстречу женщина лучилась светом, она была огнем в зимний вечер, была будущим, была всем… в то мгновение, когда сошла с тротуара к нему на мостовую и шагнула прямо под серый «опель-вектра» с неведомыми Кшиштофу крутящим моментом и объемом двигателя.

Светлые волосы растекались по проезжей части, медленно, не сразу меняли свой цвет, — что-то вроде пшеницы вперемешку со свеклой, только свеклы становилось все больше и больше. Обтянутые тканью ноги оголились и изящно подогнулись, задрав юбку; округлость коленей превратилась в болезненно острые кочки, а фары серого «опеля» при виде всего этого треснули со звуком бьющегося хрусталя.

«Опель» какое-то мгновение еще продолжал движение, отброшенная ударом девушка спокойно лежала на асфальте, пока передние колеса, словно две колонны, не нависли над ней. Из машины выскочил пожилой господин и стал кричать, он вопил так громко, что даже голуби, спокойно прогуливавшиеся рядом, выгнули спины и полетели к воде, удивленные: как это — человек, а кричит по-птичьи.

Кшиштоф подбежал к девушке, ее голова лежала совсем рядом с летней мишленовской покрышкой, почти новой… Глаза красавицы были закрыты, она ждала его.

Он просунул руки ей под мышки и попытался приподнять, но она просачивалась у него сквозь пальцы, словно вода, и ему оставалось только крепко держать ускользающее тело, прижимать к себе, чтобы не исчезло. А над ним возвышался этот человек.

Кшиштоф разглядел его очень хорошо, это был тот, кто понапрасну драл глотку. Девушка слабела у Кшиштофа на руках, от нее исходило приятное влажное тепло, оно проникло в него да там и осталось.

Что без толку сидеть в машине? Надо идти домой. Надо поразмыслить.

Возможно, когда он припомнит все, будущее прояснится и он будет знать, что делать.

Кшиштоф вышел из машины, кивнул охраннику. Послезавтра — заседание правления… опять забыл купить кофе и молоко. Заглянуть в почтовый ящик, вчера из головы вон.

Он вошел в пустую квартиру и, даже не скинув ботинок, улегся на диван и закрыл глаза.

И вот перед ним все то же: желтая юбка обжимает ее колени, взлетает вверх золотистым шелком, опадает кровавой тряпкой, липкой, влажной, быстро краснеющей по мере того, как кровь вытекает из теряющего жизнь тела.

Мир вокруг обратился в желе, только покореженный металл «опеля» (двести лошадей под капотом) оставался твердым; казалось, машина приходила в себя с тихим рокотом не выключенного двигателя.

Водитель стоял у автомобиля с рукой на открытой дверце и вопил:

— Это не я, это не я!

Под его крик Кшиштоф прижимал ее к себе, голова девушки все больше откидывалась назад, изогнутая шея вытягивалась, он пытался не смотреть ей на ноги, чуть-чуть раздвинутые, и тем более на колени, неподвижные, словно щенки, заснувшие на ходу после обильного кормления… Рука его обняла ее за шею, и он уже ничего не видел, кроме влажных волос и закрытых глаз.

Мягкая, теплая и спокойная, она не таила в себе опасности, а в нем вершилось чудо преображения, и сердце его наполнялось надеждой.

Он приведет ее в чувство… а пока нагая близость, неизвестно откуда взявшаяся, помогала им, и чем крепче прижимал он ее к себе, тем ближе она ему была. Пусть это длится вечно: мягкие волосы, которых он касается лбом, мягкое тело, не сопротивляющееся его прикосновению, ноги, не опасающиеся его близости, лежащие спокойно, не провоцируя и не приглашая, как тому и следует быть.

Кшиштоф держал в объятиях свой будущий дом, утренний поцелуй спросонья, голос в телефонной трубке: «Когда придешь?..»

Словно странная отливка из эластичного, еще не затвердевшего каучука, она оказалась в полной гармонии с его телом, каждая впадинка соответствовала выпуклости, а бугорок — ямке. Ее грудь расположилась в углублении его локтя, он легонько укачивал любимую, как бы желая успокоить ее, сказать: сейчас, сейчас все закончится, не бойся.

Кшиштоф приблизил губы к ее уху, нежно отвел волосы, ухо было теплое и розовое.

— Не бойся, — тихо произнес он, — я с тобой и никогда тебя не оставлю, я нашел тебя и уже не потеряю, не бойся.

И тогда неожиданно появились эти люди в белом и оранжевом, они оттащили его в сторону и стали что-то ему кричать. А к ней они обращались спокойно, а потом и вовсе перестали спешить.

Из машины «скорой помощи» выкатили носилки.

— Мертва, — услышал он. Водитель серого «опеля» разрыдался.

— Боже мой, я не хо… не хо… я не… Я не хотел… нет… нет…

Кшиштоф изумленно глядел на бьющегося в истерике мужчину, удивляясь, что и тот чувствует себя виноватым.

* * *

— Это шок, — говорили врачи, — пройдет.

— В вашем сознании одно-единственное происшествие вместило в себя слишком многое. Вы хотите нести ответственность за все. Вы чувствуете себя виновником несчастного случая, но она погибла не из-за вас. Это разновидность… нет, не психического заболевания, а глубоко укоренившегося невроза. Если вы не сломаете эту схему…

— На многое мы не в силах повлиять, и вы не исключение…

— Придите в себя, ведь погибшая девушка не была близким вам человеком…

Ни одна из женщин, с которыми ему пришлось после этого столкнуться, не была создана для него.

Все они были чужие, надутые, глупые.

— Если вы не поменяете своего отношения к людям, вам грозит одиночество. Вы избегаете близости…

Ему перестали прописывать лекарства, он не был ненормальным, просто некоторое время ему ничего не хотелось, а потом прошло, ведь сделал же он карьеру, доказал всем, что и он на что-то годится. Прекрасные заработки, знание трех языков, ежегодные премии от фирмы…

Как все это объяснял Роман? (Все-таки хорошо, что он не стал психологом, а занялся живописью.) Напялив белый халат — как-никак психолог-практикант, — будущий друг Кшиштофа говорил: «Ты предпочитаешь выдуманную действительность реалиям повседневной жизни».

Вот уж неправда.

Кшиштоф давно взял себя в руки. Он человек успеха, он потерял иллюзии и ни о чем не мечтает.

Но никто не вправе запретить ему думать о ней.

К кому были обращены ее предсмертные слова? Может быть, к продавцу хот-догов? «Мне с горчицей, пожалуйста…»

* * *

— Дитя мое, девочка моя, да как ты могла?

Я знала, что так и будет, зря ей все рассказала. Но теперь у меня есть любовь Романа, есть на что опереться. Почему ты неспособна этого понять, мамочка?

— Ты же его совсем не знаешь. Как можно решиться на такой шаг через несколько часов после знакомства с мужчиной?..

— У нас вся жизнь впереди, чтобы узнать друг друга.

Уйти бы, но приходится сидеть и выслушивать… Ох, зря я рассказала.

— Да что ты знаешь о жизни! Мужчины бывают такие разные! Деточка!

Мать разглаживает смявшуюся на колене юбку. Заметила ведь, любит порядок. Не то что я — и внимания бы не обратила, если бы не ее движение. Матери неловко говорить со мной о таких вещах… но ссориться я с ней не хочу.

— Взвесь все как следует, прежде чем принять решение.

Не буду я ничего взвешивать, не желаю осторожничать, на этот раз я не боюсь, и она не в состоянии внушить мне трусливые мысли. Мама не знает, что такое любовь, а я знаю, и пропасть между нами углубляется с каждой секундой, и…

— Ты прожила с мужем девятнадцать лет и так его и не узнала, — говорю я и спохватываюсь: ведь это я про своего отца… Я не хотела, мамочка, прости, я исправлюсь, я совсем о другом, ты послушай, забудь, что я сказала… — С ним я чувствую себя в безопасности, он один такой. Он — мужчина, который мне нужен.

— О Дэвиде ты говорила то же самое!

Да, говорила, но это была неправда, я ошибалась. А сейчас я полна уверенности.

— Почему ты не можешь жить нормально, как живут твои друзья, Бася и Петр например?

— Мои друзья, Бася и Петр, как раз разводятся, — говорю я. Мои слова мне самой не по душе. Я не должна пользоваться запрещенными приемами.

Следующий вопрос я почти что пропускаю мимо ушей. Почти что.

— А что ты можешь ему дать? — Я?

Я поражена. Просто застываю от изумления.

Да ведь я богаче всех на свете, я могу дать ему все самое лучшее, самое важное, самое прекрасное, самое ценное, самое подлинное… Я могу дать себя саму.

— Себя, — небрежно бросаю я.

— Не бог весть что, — отвечает мать и встает, и солнце перестает светить, и темнота наступает нежданно-негаданно… — Иди уж, раз тебе надо, — говорит мать, и я поднимаюсь с места.

Что же мне остается делать?

«Себя», — повторяю я, выхожу и шагаю по каштановой аллее… интересно, а в этом году летом каштаны снова будут болеть? Не бог весть что… деревья как бы уменьшаются, не хотят расцветать. Не бог весть что… фотосинтез замирает… вот-вот будет тепло, на завтра обещали двадцать градусов, а у меня — лед на сердце. Это не бог весть что дает свои ростки… а ведь мне надо идти к ним, к девчонкам, еще остается шанс, может. Бася возьмется за ум, пусть отзовет дело, пусть все останется как было… Не бог весть что…

* * *

— Как страшно, я, кажется, ненавижу собственную мать.

— О боже, не говори так, не говори так, дорогая. — У Розы слезы на глазах — вдруг будущий ребенок тоже станет ее ненавидеть? Нет, она не желает этого слышать, это грех, страшный грех, и рука у тебя отсохнет, и сердце зачерствеет.

— Ты ее любишь, — возражает Буба, не собираясь ужасаться страшным словам. А ведь такие слова навсегда остаются в пространстве.

Исстрадавшаяся Юлия облегченно вздыхает: она еще не совсем пропащая, пока еще нет…

Как тяжко может обидеть человек, которого мы любим, ни один чужой так не оскорбит!

— Юленька, ты можешь привести хотя бы три причины, по которым считаешь себя лучше мамы?

— Я во всем лучше, — всхлипывает Юлия, у нее покраснел нос, хотя она и блондинка, а с красными носами вроде бы полагается ходить только плачущим брюнеткам.

— Поконкретней, пожалуйста.

— Не смей, это святотатство, — вскидывается Роза. — Мать надо уважать и любить. Любить и уважать. Матерей нельзя оценивать. Мать всегда самый лучший человек на свете.

— Ну же, Юленька, увидишь, я сниму с тебя морок. — Буба касается Юлиных волос. Какое великолепие! Бархатистые, длинные, необыкновенные… — Ну, давай!

— Я способна любить, я бы никогда не причинила такую боль своей дочери, и… я лучше вожу машину!

— А теперь раздели это предложение на три и повторяй за мной… Что было сначала? Ага, «я способна любить»… Ну же, Юленька, повторяй!

— Я способна любить…

— И за это благодарю тебя, мама.

— И за это благодарю тебя… — Юлия глядит на Бубу широко открытыми глазами, вновь полными слез. На этот раз нежданных.

— Повторяй, — говорит Буба и гладит Юлию по волосам. Расщедрился Господь, волосы у Юлии густые и душистые, блестящие и струящиеся. Живые.

— Я способна любить и за это благодарю тебя, мама, — шепчет Юлия, — я никогда не причиню такую боль своей дочери и за это благодарю тебя, мама… Я лучше тебя вожу машину и за это…

Юлия тихонько плачет. Ведь мать ее любит, и она сама любит мать, только не может противостоять ее страху, не может сделать так, чтобы мама не боялась… А вдруг дело в том, что в самой Юлии живет страх, и если дочь перестанет трусить, то мать последует ее примеру? Как она могла напомнить матери об отце, разбередить незажившую рану, зачем она так? Чтобы досадить, такое вот превышение границ необходимой самообороны. А теперь Юлию мучает совесть. Так всегда: или чувствуешь себя виноватой, или обиженной. Ни то ни другое ей не по душе.

— А знаете что? — меняет тему Буба. — Расскажу-ка я вам анекдот про еврея. Очень любопытно.

Роза и Юлия притулились рядом с Басей на диване. Как красиво они смотрятся вместе! Что-то в этой комнате неуловимо изменилось, словно промелькнуло нечто прекрасное, коснулось, блеснуло, — да так и осталось невидимым.

— В Нью-Йорке жил один еврей, и у него была маленькая мясная лавка. И вот однажды большой дом перед лавкой снесли: на его месте собрались построить супермаркет. Еврей тут же отправился к раввину и попросил того проклясть строящийся магазин, ведь у еврея имелось семь дочек, и ему никак нельзя было обанкротиться. Ребе ответил: «Ты, глупый еврей, выходи утром, мой улицу перед своей лавкой и семикратно благословляй этот супермаркет». Еврей огорчился, но не посмел ослушаться, ежедневно мыл и благословлял, а супермаркет все рос и рос. Но вот в один прекрасный день стройка закончилась, и еврей решил, что его бизнесу крышка. Тут перед его лавкой останавливается шикарный лимузин, из него выходит супермужик (типа твоего Себастьяна, Роза) и говорит: «Уважаемый, я хозяин этого супермаркета, я ежедневно приезжал на стройку и ежедневно видел вас. Вы продолжали четко исполнять свои обязанности, вы не продали свою лавку, не то что ваши соседи, вы с улыбкой смотрели на мою стройку… У меня к вам предложение. Не хотели бы вы стать заведующим мясным отделом в моем супермаркете?»

— Красиво, — оценила Бася, — только совсем нереально.

— Знаю. Для тебя в особенности. Мы думали об этом. — Юлия подмигнула Розе и Бубе. — Уж ты-то быстренько ликвидируешь свою лавчонку. И пожалуй, поступишь правильно. Петр никогда тебя не любил.

— Когда-то он точно любил меня, — живо возразила Бася.

— Он забывал о твоих именинах, — подлила масла в огонь Роза.

— Об именинах-то он не забывал никогда! Впрочем, это неважно. Но он всегда помнил.

— И однажды опоздал на шесть часов, а ты его ждала.

— Да ведь он возвращался из Жешова, и их засыпало снегом, потом даже по телевизору показывали!

— Не расстраивайся, завтра все кончится.

Бася забеспокоилась. Неужели они не понимают, как ей нелегко? Что происходит? Дело не в том, что Петр был плохой, дело в том, что он ей изменил! Да, она никому не рассказала про Айрис, но в среду на слушании они сами увидят. Она так и не сумела преодолеть себя и признаться в столь унизительных вещах. И все-таки одно дело развестись по причине измены, и совсем другое — обвинять Петра в том, чего никогда не было.

— Он никогда тебя не любил, — повторила Юлия.

Вот так подруга!

Только она не позволит. Что у нее тогда останется?

— Не смей! Мы поженились по любви!

— Все так говорят.

— Помнишь, как тогда, на Мазурских озерах, ты оказалась в больнице?

Бася начинает по-настоящему злиться, только не на Петра, а на них. И это — подруги?

— Я подвернула ногу на лодке…

— Вот именно, настоящий мачо! Себастьян такой же!

— Ты вывихнула ногу, так как он принуждал тебя заниматься экстремальными видами спорта, я помню, — говорит Юлия, не моргнув глазом.

— Я была сама виновата, споткнулась о фок, а Петр отвез меня в больницу…

— А о днях рождения забывал. — Как раз не забывал!

— А о годовщине свадьбы? — Нет!

— О юбилее знакомства, именинах матери, отца, о моих именинах!

— Нет, нет, нет! Один разок только отсутствовал, потому что был за границей…

— Вот видишь!

— Ничего я не вижу, он привез мне духи, вы, лгуньи двуличные!

— Счастье, что у вас нет детей, — подкидывает дровишек Буба.

— И у тебя нет ни морщин, ни целлюлита…

— Ты еще встретишь другого парня, без ВП. Во дают! Куда им понять всю глубину ее трагедии!

— Мне не нужен никакой другой мужчина! — непроизвольно вырывается у Баси. — Никого я не хочу.

Юлия склоняется над ней:

— Захочешь, захочешь, это я тебе говорю, быстренько о нем забудешь.

— Никогда не забуду, — рыдает Бася.

— Петр работал… Вот дуры!

— Нельзя же требовать, чтобы муж безвылазно сидел дома!

Роза — само спокойствие:

— А мне кажется, для него работа и карьера были важнее семьи.

Буба поддает пару:

— Он знал, что ты не выносишь желтого цвета… и принес тебе букет калужниц.

Боже мой, калужницы… Как давно это было! Тогда она еще думала, что он ее любит…

— Ну, не было счастья, да несчастье помогло… Ты наконец сможешь заняться собой… Он тебя ограничивал…

— Ограничивал? Уж что-что, а Петр меня ни в чем не ограничивал!

— Ты должна была сообщать, когда вернешься, а теперь будешь делать что захочешь.

Перспектива делать что захочешь неожиданно кажется Басе ужасной. Больше никто не будет ее ждать, никто не обнимет сзади, никто не прогонит голубей, никто не заберется ради нее на карусель…

— Он же мне изменил, как вы не можете понять?! — кричит Бася, несется в ванную, открывает краны и заходится в рыданиях. Вода с шумом льется в ванну, и никто ничего не услышит.

Буба смотрит на Розу и Юлию.

— Может, до нее что-то дошло…

— Гадины мы, — говорит Юлия, и они дружно хохочут.

* * *

— Я все обдумал. И вижу положительные стороны, — сообщает Кшиштоф и внимательно глядит на Петра.

— Какие?

— Ты можешь ходить с нами пить пиво.

— Я и так мог, кретин!

— По правде говоря, — вступает Себастьян, — она еще та эгоистка!

Вот этого-то о Басе как раз и нельзя сказать.

— А ты вспомни, когда она вывихнула ногу на лодке?

Петр видит Басю: он несет ее к машине, в ее взгляде столько нежности…

— Она зацепилась за шкот…

— И испортила тебе отпуск…

— Но ведь с ними всегда так. — Кшиштоф протягивает Петру бутылку пива. — Теперь ты об этом позабудешь.

— Баб необходимо держать на коротком поводке… Месяц, два. — Себастьян чокается с Петром.

— Если все не клеится, лучше расстаться…

— Дружище, какое там «не клеится»? Мы были очень хорошей парой. Что-то случилось…

— У вас всегда в квартире бардак. — Кшиштоф оглядывает комнату. В углу стоят принесенные Петром коробки, Баська сложит в них свои вещи.

— Ты спятил? Тоже мне нашел бардак!

Петр не понимает, что происходит. Он-то думал, они друзья. Хотя большую педантку, чем Бася, сыскать тяжело. И чего они хотят от его жены? Они еще не развелись.

— И готовить она не умеет…

— Басенька? Ты всегда мне завидовал… Васенька все умеет: готовить, да еще и на заочном учится…

— Суп с крупой? — Тебе же нравилось!

— А как насчет томатного супа?

— И чего это ты прицепился к кухне?!

— А клецки на пару?

— Отстань, мне не до шуток.

— Вот видишь. Даже клецок на пару тебе не приготовила…

— Ноги у нее были так себе…

Во дают! Нет, это уж слишком. Никто не смеет неодобрительно высказываться о ногах его жены! Ни одна живая душа. Хороши друзья! Негодяи, завистливые подонки!

— Ноги у нее идеальные!

— Счастье, что у вас нет детей…

Неожиданно до Петра доходит. Они же пытаются его утешить. Но они же ничего не понимают, тупицы.

— Не напрягайтесь, я знаю, что теряю, но это же Баська подала заявление на развод.

— А ты не соглашайся, урод, борись за нее, не отступай!

Кшиштоф похлопывает Петра по спине:

— Не будь дураком.

— Что-то сломалось, — вздыхает Петр. Теперь он правильно оценивает весь этот цирк.

Только они не знают: что-то сломалось и уже никогда не будет как прежде. А жалко. Но боль пройдет, забудется. Надо лишь перетерпеть.

— Вся проблема в том, что мне уже не за что бороться, — заключает Петр.

* * *

— В «New England Journal of Medicine»[12] описывается всего лишь шесть случаев, когда новообразование полностью исчезло. Нет, группа крови не обязательно должна совпадать. Мы проведем молекулярное исследование антигена, и, если тканевая структура покажет значительное соответствие генов донора и реципиента, существует шанс положительного результата пересадки. Проблема заключается совсем в ином — в Graft versus Host Disease. To есть «пересаженный орган против хозяина». В значительном упрощении процесс таков: пересадка костного мозга, локализация новообразования у реципиента и наступление на него. Защитная система вашего организма в настоящий момент — это уже не бойцы тэквондо, а подслеповатые старикашки. Поэтому сначала необходимо до основания разрушить защитную систему вашего организма, вычистить его до самого дна, после чего пересадить донорский костный мозг и рассчитывать на чудо. К сожалению, «трансплантат против хозяина» — штука коварная: если новая защитная система приживется, существует опасность, что она обнаружит антигены, которые ей не понравятся. И тогда система набросится на реципиента как на самого опасного врага и доведет его до смерти.

Я ничего не скрываю, в мире зарегистрировано только шесть случаев, когда опухоль исчезла, а реципиент ассимилировал новую защитную систему. Точнее, система дружественно отнеслась к реципиенту.

Разумеется, единица больше нуля, а шесть больше пяти.

Я не хотел бы лишать вас надежды и, если у вас есть деньги на пересадку, отправляйтесь в путь. Через месяц будет поздно.

Останется только возможность паллиативного вмешательства.

То есть смягчения болевого синдрома.

Мне очень жаль.

* * *

Она стояла перед мольбертом и смотрела на себя, а Роман обнимал ее сзади за талию: неплохой бы мог получиться снимок, будь рядом фотограф. Петр, например.

— Это я, — констатировала она.

— Это — ты.

— Я сразу догадалась, что это ты, — сказала Юлия.

Она старалась забыть о том, что не стоит произносить таких слов, необходимо уважать себя, пусть мужчина постарается, пусть знает, что надо побороться, легких путей нет, легкой добыче — грош цена.

И Юлия прибавила:

— Я тебя люблю.

— А я тебя, принцесса, — сказал Роман, и она почувствовала приятную теплоту внизу живота.

— Хочу заняться любовью. — Впервые в жизни она взяла инициативу в свои руки.

— Как здорово, и я тоже, — прошептал Роман.

* * *

Когда дыхание у Баси выровнялось, Роза тихонько поднялась и направилась в ванную. Она бережно сняла душ с крепления и положила его на дно ванны, потом осторожно включила воду, стараясь не шуметь. Она подождет, пока ванна наполнится теплой водой, и войдет в нее как в живительный поток, как в Ганг, как в Стикс, и, может быть, все будет о'кей.

* * *

Она не должна была разговаривать с Юлией так. Ведь никогда не знаешь наверняка, что сделал истинно правильный выбор. Поди проверь, хорош ли во всех отношениях твой избранник, доставит ли радость новая работа, правильно ли ты воспитал детей, верное ли принял решение?

Об этом узнаешь с течением времени.

Позже.

Бывает, что и никогда.

Юлия — взрослая девушка, но в удачу верит, словно наивный ребенок. А жизнь несет с собой разочарования, и надо всегда быть готовой к этому. Тогда будет не так больно. Тогда можно сказать: я это предвидела. Я знала. Я ожидала. Можно притвориться, что ничего не случилось.

А может быть, надо рассчитывать на лучшее? Бросаться в жизнь как в огонь — вдруг на этот раз не обожжет, а согреет — или как в омут — нет, меня не затянет под воду, зато охладит пыл…

Юлия занялась собой, и мне пора.

Работа. Это самое главное в жизни.

А на втором месте после работы — отдых.

Воскресенье — священный день. Как же без него?

А что случится, если взять да и уехать в отпуск?

В Египет. Увидеть пирамиды. Пока здоровье позволяет.

А не покажется ли это смешным — одинокая женщина рядом со сфинксом?

Свободная профессия. Она всегда мечтала о свободной профессии, вот и пошла в переводчики. Сидит в одиночестве дома и работает, обложившись словарями, один на один с книгой, голосом которой (ведь не своим же) она говорит, перенося фразу за фразой на экран компьютера.

Она несчастна? Вот уж нет. Она и не надеялась стать счастливой. День за днем она выполняет свои обязанности, встает утром, завтракает, спускается в магазин за покупками — и за работу. Потом она готовит обед (вроде бы не только для себя, но и для кого-то еще). Ест она всегда за столом и не читает при этом, хотя ей так нравится читать за едой. «Оставаясь один, веди себя так, будто у тебя уважаемый гость», — гласит китайская пословица. Она нашла применение восточной мудрости.

Только почему бы, собственно, и не почитать за едой? Зачем отказывать себе в маленьких радостях? А чтобы не опуститься, чтобы отличать еду от поста, работу от безделья, день от ночи, утро от вечера.

Она еще не старая.

Целая жизнь перед ней.

Интересно, что скажет Юлия, если мать соберется за границу?

* * *

Песчинки колебались у нее перед глазами. Ощущение, что она под водой, отсутствовало напрочь. Над ней, мягко колыхаясь на волнах, темнела лодка. Она вытянула руки, крепко ухватилась за борт и принялась раскачивать лодку. «Я вас немного покачаю», — крикнула она, но пассажиры лодки ее не услышали. Изо рта вырвались маленькие пузырьки и понеслись вверх, навстречу свету. Раскачивать лодку оказалось на удивление легко, откуда только взялась сила. Но она понимала: один человек не в состоянии перевернуть такую большую посудину, тем более из-под воды, и все сильнее притягивала и отталкивала борт. Девушки в лодке начали кричать. «Забавно, что я их слышу, а они меня — нет», — подумала она. Песчинки шевелились в воде, отрывались от дна, плясали в странном танце и опускались обратно. Вот и суденышко опустилось вместе с ними, мягко и спокойно, она и не заметила. Находящиеся внутри люди пытались выбраться, и она встревожилась: они, конечно, выкарабкаются, станут кричать, приставать с упреками, что она потянула их за собой. Поэтому она отплыла подальше и, выставив из-под воды только лицо, посмотрела, что они делают. Люди уже были на берегу, далеко, почти на горизонте, и все же она разглядела живых угрей у них в руках.

«Иди к нам, поможешь убить их», — манили ее. Беспокойство нарастало, и тогда они подняли угрей высоко и со всей силы стали бить их о камни. Угри извивались, истекали кровью, не хотели умирать. Она не могла смотреть на дикое зрелище, нырнула поглубже и поплыла под водой, дальше и дальше. Вода потеряла прозрачность, помутнела, берег был неизвестно где, со дна поднимались водоросли, липли к ней ледяными плетями и разлагались. Их место занимали новые, вода сгущалась, плыть становилось все труднее. Ей хотелось на поверхность, если не к берегу, то хотя бы к солнцу, но она не представляла, где верх, а где низ, где дно, а где солнце со всем его блеском, ее окутал мрак, темень затыкала рот, и она осознала, что уже не выплывет…

Она вдохнула. Легкие наполнились воздухом, не водой. Черный кот, свернувшись в клубок, лежал рядом с ней, почти касаясь подбородка, ее нос уткнулся в мягкую шерстку. Кот последнее время как-то похудел, надо бы пригласить ветеринара, завтра она обязательно займется этим, впереди у нее завтрашний день.

* * *

Бася стояла перед дверью своей квартиры и нажимала на кнопку звонка. Любопытная соседка из пятнадцатой высунула в щель голову и сразу же закрыла дверь. Послышались шаги Петра и звук снимаемой цепочки.

Дурачок, неужели он подумал, что она могла бы войти к нему потихоньку, как к себе домой! Даже цепочку заложил, чтобы жена не просочилась! Ну и пусть. Тем лучше.

— Заходи, прошу.

Вот оно, успел приготовить большие и маленькие коробки. Торопится. Суд завтра, а жена может убираться на все четыре стороны хоть сию минуту. А чего она ждала? Что он падет к ее ногам, попросит прощения и все останется по-старому? Он даже не попытался ничего объяснить. Да и что здесь объяснять?

* * *

Хотя он, по ее просьбе, и собрал пустые коробки в кучу, лицо у нее все равно было недовольное. Он всегда делал то, о чем она его просила. Вчера привезли плитку, лежит на балконе, он бы и рад похвастаться, какой хороший материал он выбрал, да сейчас это не имеет смысла — все будет использовано против него. Бася такая красивая, он вчера остановился у библиотеки, ждал, когда она выйдет с работы… И увидел, как начальник обнимает ее, как прижимает к себе. На улице! У всех на виду! А ему она всегда говорила: «Петр, возьми себя в руки». Господи, как банально. Значит, так, Бася, вот твои коробки, можешь паковаться и отправляться к нему. Или к кому другому. К тому, кто тебя поймет.

* * *

Он шарахнулся от меня как от прокаженной, стоило мне по привычке сделать шаг в его сторону. На что я надеялась? Что он меня поцелует, обнимет, скажет, что все случившееся — ерунда? Завтра в зале суда эта самая ерунда лично предстанет перед тобой. Вот сюрприз-то тебя ждет, мой дорогой!

Еще вчера она так плакала, что, столкнувшись с ней в дверях, начальник крепко обнял ее за плечи, вывел на улицу и попробовал утешить:

— Бася, милая, ну успокойтесь же, это всего лишь развод, я знаю, о чем говорю, я два раза прошел через все это. Прошу вас, не устраивайте здесь представления!

Она взяла себя в руки и была ему благодарна; покойный отец тоже бы сказал: не расстраивайся, подхватил бы ее на руки, и слезы бы моментально высохли.

Петр делает приглашающий жест. Вот ведь как. Я здесь гостья. Меня должны пригласить, только тогда можно войти.

— Я только хотела бы взять…

— Бери что хочешь.

— Кое-что из одежды.

— Я принес коробки… Но я могу оставить квартиру тебе…

Какое великодушие! Сама справлюсь. Мне от тебя ничего не надо, это не моя квартира. Здесь жили твои родители и родители твоих родителей. Это что, плата за мою погубленную жизнь? Спасибо, не нужно. Я только заберу свою посуду и кое-какие вещи, которые принадлежат мне.

— Тебе помочь?

— Нет, спасибо. А вот эта кружка — твоя, ты всегда из нее пил томатный сок…

— А ты мне его туда наливала. — Ты же любил томатный сок.

И зачем он об этом говорит? Она не хочет предаваться воспоминаниям, напоминать о чем-то, не затем она сюда пришла. Сок она слегка солила и перчила, как ему нравилось. Дурында.

— Я ненавижу томатный сок. — Быстро же меняются твои вкусы!

— Я всегда его ненавидел.

— Зачем же тогда пил?

Промолчала бы лучше, не задавала лишних вопросов. Какое ей теперь до всего этого дело? — Ты же его покупала!

— Я думала, ты его любишь!

Она думала, я люблю этот гнусный сок! Все уши прожужжала, какой он полезный, ну я и пил, чтобы доставить ей удовольствие. Она наливала его в кружку, добавляла кубик льда, солила и немного перчила, получалось совсем неплохо. Только пил я все-таки ради нее, мне казалось, в соке есть частичка ее души.

На колонки глядит. Пусть забирает, она любит музыку. А я обойдусь.

— Забирай!

— Ты ведь купил аппаратуру на первую зарплату.

— А ты так любишь слушать музыку, когда прибираешься.

— Я не буду ничего слушать, буду читать! И прибираться не буду!

Бася повышает голос? Да ему наплевать на музыкальный центр! Для нее покупалось!

Книги? Пожалуйста, пусть забирает что угодно. Какое мне до всего этого дело? Думает, я стану спорить из-за барахла? Сами по себе вещи ничего не стоят; ценность им придают живые люди. И ценность эта уйдет вместе с Басей. Всему этому хламу теперь место на свалке, забирай что хочешь и отваливай к кому хочешь.

— Здесь твои диски… Ты не сможешь слушать музыку, если не заберешь стереосистему. А что это за книга?

«Тристан 1946» Марии Кунцевич.[13]

Она читала мне ее вслух, в Щиреке, я пять дней провалялся с температурой, — она не каталась на лыжах, сидела со мной, брала из деревенской библиотеки книги и читала мне вслух. Эту книжку мы так и не возвратили, невольная кража.

— Возьмешь?

Я читала ему, целых два дня читала, а он даже книжку не хочет оставить себе на память.

— Она мне никогда не нравилась…

— Нравилась!

— Ты даже не догадываешься почему!

— Сам признался, что она тебе нравилась! — Я не говорил ничего подобного!

— Говорил!

— Ты всегда слышишь только то, что хотела бы услышать!

— А ты никогда толком не слушал! Ты никогда не понимал меня! Даже не пытался. Наш жалкий брак уже давно лишился смысла, и не только потому, что у тебя были другие женщины!.. Я сожалею, что встретила тебя однажды… права была моя мать…

Как прекрасна эта моя/не моя Бася, когда разойдется! Нам стоило ссориться хоть иногда, я бы больше о ней узнал, теперь уже поздно.

— Я всегда нравился твоей матери!

— Ну да, она была не права! И вообще я не желаю с тобой разговаривать, не хочу тебя больше видеть! За вещами я кого-нибудь пришлю!

— Я с удовольствием взгляну на человека, у которого не будет ко мне необоснованных упреков!

— То есть ты меня прогоняешь! Вот-вот. Этого следовало ожидать. Лучше бы промолчал, зачем было ввязываться.

— А что такое лежит на балконе?

Бася открывает коробку, достает кафельную плитку, глядит на Петра. Плитка словно солнышко, желтая, блестящая, фактура будто у дерева.

Значит, он купил то, что хотел вопреки ее желанию. Никогда он с ней не считался, вечно гнул свое.

Бася кладет плитку в коробку, проходит мимо Петра и покидает квартиру. Петр недоверчиво всматривается в коробки на балконе.

Выходит, он заказал не то. Иначе откуда взялась желтая плитка?

Дверь опять открывается, она вернулась. Так скажи же что-нибудь в свое оправдание, фотограф, скажи, что все это ужасная ошибка, как и этот чертов кафель.

Но Петр стоит как вкопанный. А Бася ядовито шипит:

— И никогда мне не было хорошо с тобой в постели!

* * *

Себастьян возвращается с занятий. Сегодня он еле выдержал. Но оздоровительный процесс нельзя сократить даже на пять минут.

— Еще раз бросаем мешочки за голову и пытаемся поднять их ногами. Отлично. Яцек, ну не так же далеко, а то ноги у вас повырастают неимоверной длины!

Теперь займите положение у стенки, руки прижаты на уровне бедер. Вот они где, бедра. Ноги сгибаем в коленях. Каролинка, смотри на меня, вот так!

Работать с детьми он любил больше всего, они ему полностью доверяли, и упражнения для них были игрой, позволявшей им хоть ненадолго забыть про свои физические недостатки. Ну как он мог сделать им пакость и отменить занятие? Ведь некоторые специально приезжали из пригорода. Вот, например, Войтек, он будет ходить, и пусть пока на маты его переносит мать, он обязательно пойдет, у детей мускулы отлично восстанавливаются, не то что у взрослых. Чистая радость — видеть, как с каждой неделей их движения становятся все увереннее. В этом есть и его заслуга, детей приводят испуганных, недоверчивых, а потом восторгам нет конца. Разумеется, новая рука у Камиля не вырастет, но и одной он делает такое, что большинству нормальных двуруких людей и не снилось.

— Ты очень одаренный мальчик, — говорил Себастьян и сам свято верил своим словам. — Вы все молодцы. Пусть вам тяжелее, чем остальным, зато вы можете больше других. А я вам покажу, как добиться этого.

И показывал. И видел восхищение в их горящих глазах: я тоже так хочу. В жизни им придется нелегко, он понимал это и убеждал родителей не опускать рук. — Бассейн, ежедневные тренировки, мускулы у инвалидов должны быть лучше развиты, чем у здорового человека.

Занятия средней группы по дзюдо пришлось перенести. Ничего не поделаешь.

Роза все равно поступит по-своему, но пусть знает: не ей одной решать, это ведь и его ребенок тоже. Как она могла купить тур в Литву к каким-то поганым коновалам? Неужели трудно сообразить, что это может закончиться для нее плачевно? Аборт-тур, мать твою! Значит, безупречная фигура для нее важнее всего? И ради нее она даже готова обречь себя на бесплодие?

Нет уж, пусть рожает. Себастьян сам займется ребенком, только бы отдала, он всегда хотел иметь детей. Какая-то она словно неживая. Однажды Себастьян сказал Розе про другую женщину, надеялся, что любимая станет расспрашивать и он в конце концов сможет познакомить ее с матерью, которая вот уже четырнадцать лет как не ходит — суставный ревматизм. А Роза пропустила его слова мимо ушей. И вообще ей нравятся только персонажи с обложек глянцевых журналов. И держится она неестественно, будто манекен, и эти ее вечные мании! Да хоть бы раз поинтересовалась, как Себастьяну живется! Нет, кроме как на свиданиях он для нее словно не существует! Что за холодная отчужденность, черт бы ее побрал!

А он-то думал, что раз им хорошо вместе, то со временем все определится. Про оздоровительные занятия с малышами он ей никогда не рассказывал. Как-то раз им попался человек в инвалидной коляске. Так Роза с отвращением отвернулась.

В мире Розы нет калек и уродцев, нет болезней, нет грусти. Есть только борьба за талию шестьдесят два сантиметра.

Как же заставить ее не делать ЭТОГО? Может, есть какой-нибудь запретительный закон?

Сначала с ней надо поговорить.

Как же он был слеп!

Хорошо еще Буба сообщила ему про эту самую Литву! Не напрямую, нет, сначала спросила, слышал ли он о поездках в Литву на лечение продолжительностью три дня? Тут его и осенило. Роза в последнее время заметно осунулась, а однажды утром — хотя он, признаться, довольно давно уже не оставался у нее на ночь, — так вот, утром, недели четыре тому назад, ее рвало. И на фитнесе она не появляется. И в бассейн не ходит. А ведь плавание особенно полезно беременным женщинам.

Буба, как я тебе благодарен!

* * *

Бася снимает трубку и набирает номер своей квартиры. Она пока не знает зачем, наверное, пришла пора поругаться с Петром, еще раз высказать ему все и отдать отпечатанные фото. Она и так чуть со стыда не сгорела, получая их в студии, ноги ее там больше не будет. А настоящая злость пришла почему-то только сейчас. Вот ведь гад, агнца невинного из себя строил. Я — не я, и кобыла не моя. А она, дура, поверила.

Ну она ему покажет.

— Алло?

Голос бархатный, красивый. Телефонная трубка тяжелеет в руке. Не туда попала?

Бася кладет трубку и набирает номер еще раз.

— Алло?

Та же бархатистость в голосе.

— Не могла бы я поговорить с Петром? — Его сейчас нет, он будет в восемь. А кто его спрашивает?

Бася разъединяется. Красивый голос. Наверное, красивая женщина. Вот так. Стоило ей уйти, как сразу…

Их квартира еще не успела остыть, а он уже баб таскает?

— С кем я жила? — шепчет Бася. Роза беспомощно смотрит на нее.

* * *

Пани Хеленка кладет трубку. Как заметно, что в доме не хватает женской руки. Хозяйка в отъезде. Ненадолго, наверное, вещи все здесь. Впрочем, не ее дело. Уборку надо начать с кухни, потом быстренько навести порядок в большой комнате, вынести на помойку коробки, только сперва аккуратно сложить, может, и пригодятся кому. Окна она помыть не успеет, и говорить нечего. Пол натрет, да, а окнами займется в субботу, семья Кремаров уехала, и суббота у нее не занята. Правда, отдохнуть тоже хочется, но уж если речь идет о друге Юлии, можно и в субботу поработать. Только не в воскресенье. В воскресенье пахать — счастья не видать.

Пани Хеленка достает из пенала под раковиной пару бутылочек с чистящими средствами и тихонько напевает. Когда человек поет, мир кажется лучше.

* * *

— Мы никого не осуждаем, Розочка! Как ты можешь так говорить? — У матери слезы в глазах.

Уже много лет Роза не видела, чтобы мать плакала, и не знает, как надо себя вести. Она не хотела никого обидеть, ей неприятно видеть, как родная мать, ее опора, ее путеводная звезда, расклеивается и даже из носа у нее капает.

И отец выходит из своей комнаты с недовольным лицом:

— Чем это ты мать до слез расстроила?

Что им сказать? Оба они постарели и не способны помочь ей принять решение. Да и как тут поможешь? Не надо перекладывать на них ответственность.

Лучше промолчу, не допущу, чтобы опять победила взаимная неприязнь, просачивающаяся во все щелочки в той преграде, что разделяет нас с тех пор, как я живу отдельно. Враждебное чувство пробивается понизу или поверху, по капельке проникает между нами, словно вода, незаметно и неслышно, глядишь — а уже по щиколотку. Не желаю, чтобы мать судила меня и мою жизнь. Не скажу ей, с чем приехала, не скажу, что она станет бабушкой, а отец — дедушкой. Не сейчас, я сама должна со всем этим справиться.

— Я просто так заглянула, узнать, как вы, — говорит Роза.

Чай каркаде уже выпит. Нет, на ужин она не останется. Они сразу же усядутся перед телевизором, никогда не пропускают новостей, а она будет им только мешать.

— Неважно выглядишь, дочурка, — замечает отец (он уже совсем седой), — у тебя все в порядке?

— Да, папочка.

— А у этого твоего паренька?

Папочка, я ведь уже не девочка! Да и «пареньку» тридцать четыре года! — В порядке, папа.

— Тогда всего хорошего, родная. Заглядывай на огонек. Ты уж прости мать, сама знаешь, какая она. Всегда хочет как лучше.

Роза садится в машину и едет к себе. Сколько раз за последние годы она слышала вопрос: «Замуж когда выйдешь?» Будто нет ничего важнее замужества, а без мужчины для нее и места в жизни нет.

Ну, место-то нашлось и без мужа. И устроена она неплохо.

У кинотеатра — поворот. Кончился сеанс, поток людей, придется подождать, пока пройдут. Над зданием огромная реклама. Они смотрели этот фильм вместе с Себастьяном, они частенько бывали здесь и выходили из зала в такой же точно толпе; она обязательно засовывала руку ему в карман, а он крепко сжимал ее пальцы.

— Козочка моя, да тебе холодно, — ласково говорил он.

Да я готова мерзнуть до скончания веков, лишь бы ты согревал меня своей горячей ладонью, широченной, короткопалой и бархатистой, самой прекрасной ладонью на свете… У меня и сейчас дыхание перехватывает при одном воспоминании о ней.

— Хороший, — сказал Себастьян.

Он говорил о фильме, а я уж и не помнила, о чем кино. Весь сеанс он держал меня за руку, поначалу его прикосновения были незаметными, робкими, он нежно поглаживал мою ладонь всеми пальцами, потом брал ее в руки и касался внутренней стороны, так что фильм шел сам по себе, а я слышала только его руки, которые говорили: «Я люблю тебя трогать, люблю вот эту ямочку, сейчас я до нее доберусь, а потом пойду дальше…» Моя ладонь замирала в предвкушении чуда, а он распрямлял пальцы и двигался от ногтей к запястью, медленно-медленно. На экране мелькали кадры, кто-то что-то делал, что-то говорил, звучала музыка, а моя ладонь шептала, что любит его, моя любовь шла от ладони к сердцу, оно стучало как обалделое, и сладкие судороги сводили ноги… А что общего у ладоней с ногами… ведь ничего…

Она забыла тот фильм, но помнит любимую ладонь. На среднем пальце у Себастьяна небольшой шрам, казалось, там крошечная заноза, и она чуть царапала ей кожу, когда ласки становились особенно бурными, даже чуть-чуть саднило.

Роза без ума от этого ощущения!

Сзади уже сигналят, давно пора трогаться с места, засмотрелась на огромный щит перед входом в кинотеатр.

Она готова к тому, чтобы в одиночку растить ребенка.

Какое мне дело до других, хочу, чтобы ты каждый день был со мной, всегда, чтобы ты не оставлял меня до самой смерти, в болезни и здравии. Да ты сам об этом прекрасно знаешь, просто ты еще не привык, тебе важна твоя независимость, ты живешь с женщиной, о которой я и спрашивать не смею, рабыне не пристало. В моей квартире из твоих вещей одна зубная щетка — ну прямо как в кино, такая же банальность и пошлятина, а ты уходишь от меня в другой дом. Значит, ребенок тебя не удержит. Следовательно, отцом ты не будешь, обойдусь…

— Самое главное, мы понимаем друг друга и умеем радоваться жизни, — сказал ты совсем недавно. — Давай поедем на выходные в горы и пройдем Орлю Перч[14] от начала до конца.

Что ж, радоваться жизни ты будешь без меня: к июню у меня вырастет огромный живот и наверняка появятся растяжки, а в животе будет жить ребенок, махать ручками и ножками, сосать палец… А ты сможешь наслаждаться жизнью, найдешь другую девушку, непременно в тренажерном зале, с хорошей фигурой, и ее великолепное тело очарует тебя.

* * *

О чем я мечтаю?

— Чтобы мой кот выздоровел. Сделайте что-нибудь, доктор.

— Не люблю усыплять животных. Я бы еще посоветовал попробовать вот этот антибиотик, два раза в день, вот вам пинцет, пожалуйста, попытайтесь засунуть лекарство коту поглубже в глотку, чтобы не выплюнул, а дальше посмотрим. Он переворачивается на бок или постоянно находится в этом положении? Если все время сидит — это плохо, значит, ему больно. Дайте ему лекарство завтра утром, хорошо? Я всегда у телефона. А воду он пьет? От куриных грудок тоже нос воротил? Уже три дня? Что ж, поглядим. Вот лекарство и пинцет.

Розовое Трико подглядывает из-за приоткрытой двери, кто у меня был. Она вечно подсматривает, ее жизнь — в хлопанье двери лифта, в отзвуках шагов, торопящихся вниз или поднимающихся наверх.

О чем я мечтаю?

Мне бы хотелось дожить до шестидесяти и прислушиваться: идешь ты по ступенькам или едешь на лифте: скрип — еще один этаж, щелк — и еще один. Как мерзко скрежещет этот лифт, сразу понятно, на каком он этаже. Вот если бы в нем ехал ты, тогда лязганье проливалось бы мне на сердце бальзамом: ты ближе и ближе, вот уже на моем этаже и легонько придерживаешь дверь, чтобы Розовое Трико не услышала. Только она всегда начеку, тебе следует быть очень осторожным…

О чем я мечтаю?

Чтобы утром Розовое Трико пожаловалась: — Поздновато к вам гости приходят… Будьте любезны, попросите их не хлопать дверью лифта…

В ее голосе злость: как же так, ко мне приходят, а к ней — нет. Редко у нее кто появляется, считанные разы за многие годы. Поэтому я не обращаю внимания на желчь в ее словах, мне просто жаль одинокое Розовое Трико, и я даже рада, что соседка выговаривает мне за шум по ночам. А все ты виноват, ты.

* * *

Ксендз Енджей вошел в кафе и сразу же заметил Петра. Ксендз сам настоял на встрече, хотя времени у него было в обрез. Фигура Петра расплывалась у Енджея перед глазами — очки остались в пальто, — но возвращаться в гардероб не хотелось, и так опаздывал. Вот он — модную красную куртку с молниями на груди хорошо видно. Ксендз скажет Петру несколько слов — человек не вправе разрывать то, что соединил Господь, — и помчится дальше. Время летит, не угнаться.

Священник торопливо подошел к столу и сел.

— Люди часто путают любовь и влюбленность… а ведь влюбленность подобна напитку, который ты сейчас пьешь, вот этому фруктовому молочному коктейлю… Много ты его выпьешь? Потом ведь затошнит… А любовь, она — как родниковая вода… Утоляет жажду всю жизнь… Поговори с ней, убеди, выслушай; ты не затем шел под венец, чтобы сбежать на полпути. Любовь — это ответственность… Не стану тебя учить, ты сам об этом знаешь, я тороплюсь. Скажи мне только, любишь ты ее или нет? Без вранья…

Парень в куртке разинул рот. Ксендз в сутане здесь, в кафе, читает проповедь о молочном коктейле? К счастью, возвращается Аня… может, прорвемся? А то уж очень положение неловкое.

— Косолапик?

Парень и слова не успел сказать, как ксендз наклонился к девушке поближе и грозно взглянул в его сторону:

— «Косолапик»? А кто эта девушка? — Я — Аня.

— Аня? Какая такая Аня? Быстро же ты нашел утешение. А Басю побоку?

Енджей сердито встает и уходит, расталкивая по дороге людей. Как здесь тесно!

От кого, от кого, а от Петра… Вот уж никак не ожидал.

— Что это за Бася? — тем временем спрашивает Аня своего кавалера.

— Понятия не имею, я его вообще первый раз вижу! — недоумевает юноша в красной куртке.

— Так о чем же вы беседовали?

— Он говорил, что после фруктового коктейля меня вырвет… что мне нужно пить минералку, — тупо отвечает молодой человек. — Что-то в этом духе.

— С газом? — заинтересованно спрашивает Аня, понимая, что кавалер не врет. — Смотри, вон парень в точно такой же куртке, — толкает она Косолапика в плечо.

Очень неловко получается, когда кто-то одет точно так же, как ты. Однако мужчины явно относятся к этому совсем иначе: Анин парень даже и не глядит в сторону мужчины в красной куртке.

Зато он глаз не сводит со спины удаляющегося ксендза.

* * *

Роза отправилась в гараж, она отвезет Басю в суд и останется с ней. Буба и Юлия тоже придут, хотя это ничего не изменит. Бася ждет, меряет шагами тротуар, заходит в магазин за углом. Надо купить Розе виноградный сок, вдруг ей захочется, во время беременности бывает такое.

Бася выходит из магазина и останавливается как вкопанная. С огромной растяжки на всю ширину улицы на нее глядит прекрасная женщина. Нет, конечно же, она смотрит не на нее, а на любимого, и чуть улыбается. У красавицы с плаката очаровательные веснушки и благородный профиль, глаза у нее серо-зеленые, а волосы пепельные, блестящие, необыкновенного оттенка. Бася, застыв, глядит на Басю. Не на ту, что она так часто видит в зеркале, а, наверное, на ее сестру… Черты лица вроде те же, но сколько в ней прелести, тайны, страсти!

Бася не в силах сдвинуться с места. Да ведь это Петр ее снимал! А в углу логотип фирмы Кшиштофа.

Муж продал ее!

Рядом с ней тормозит Роза, высовывается из окошка и глядит туда же, куда и подруга.

— И ты хочешь сказать, что парень, который так снял свою жену, ее не любит?

Бася садится в машину и смотрит, смотрит, смотрит. Неужели это она? Не может быть!

Как Петр умудрился разглядеть в ней все это? И как он сделал этот снимок? Она даже не подкрасилась, на ресницах нет туши… неужели у нее такие длинные ресницы? И эти чертовы веснушки видны… как они идут девушке на рекламной растяжке!

Если ты видишь меня такой, то почему ты так со мной поступил, милый Петр?

Ненавижу тебя!

* * *

Буба склонилась над котом, погладила его по черной голове. Кот открыл сонные глаза и посмотрел на нее так, что сжалось сердце.

— Миленький, — прошептала она, уткнувшись носом в черную шерстку, — пожалуйста, не умирай!

Уже три дня кот ничего не ел, сегодня ночью испачкал пол рядом с лотком, чего никогда раньше не случалось. Похоже, и воды не пил. Позавчера розовый язычок двигался уж так медленно, так неохотно…

Ветеринар, правда, предложил ей приехать, однако с утра он оперирует беременную суку. Так что утром никак. Попозже.

Как Бубе не хотелось ехать через весь город на трамвае с котом в корзинке, где ему будет темно и страшно!

Значит, придется подождать до второй половины дня.

— Подожди, потерпи еще немножечко, продержись еще полдня, прошу тебя, не мучайся, поспи. Мне надо идти, но я скоро вернусь, и тогда мы попрощаемся.

* * *

Петр вышел из дома поздно, будто хотел опоздать на суд. Вчера он долго ждал Енджея, выпил две кружки пива, и зря — потом было не заснуть. А сегодня утром не успел даже кофе хлебнуть.

Петр прибавил шагу, свернул на Малевничую улицу, уперся взглядом в Басю размером шестнадцать на десять метров.

И остановился как вкопанный.

Баська решила у него за спиной продать его фотографию?

Она не предназначалась на продажу!

Его Бася, его светозарная супруга возносилась над улицей, над машинами, над людьми, в ее глазах он видел обещание, кротость, спокойствие и любовь — все то, что сейчас она собирается у него отнять. На плакате — логотип фирмы Кшиштофа. Судя по всему, Бася отдала ему эту фотографию довольно давно.

Может, это знак?

* * *

Объявление на двери: дело о разводе супругов Седлецких — в 8.30, супруги Новацкие — в 9.00, Бася и Петр — в 9.30. Супружество — на всю жизнь, а на развод — полчаса.

Петр садится на краешек стула. Басеньки еще нет, это хорошо. А еще лучше, что не будет попытки примирения, они смогут развестись сразу же, останется всего три недели до вступления решения в законную силу — и точка.

Как она могла? Прекрасный снимок, он даже и не думал, что так хорошо получится. Может, у него все-таки есть талант?

Вон идут Юлия с Романом. Интересно, как сложатся теперь их отношения с разведенными, кто приобретет, а кто потеряет? Как раньше уже не будет, это точно.

Они сухо жмут друг другу руки. А ведь раньше Юлия всегда целовала его в щеку.

Кшисек? Да ведь он на работе. Вечно он на работе… А вот и нет, вон он бежит по коридору, взволнованный. Это хорошо, я не буду в одиночестве, он пришел из-за меня.

Буба сильно похудела, она тепло меня целует, наверняка потому, что Басеньки еще нет.

Может, и вовсе не придет?

Бедная Роза, не знает, как поступить, ведь Баська здоровается с какой-то тощей размалеванной девицей.

Новая подруга? Я не знаю ее знакомых.

Что же с нами происходит?

Неужели называют мою фамилию?

* * *

— Прошу занести в протокол: на заседании четырнадцатого марта присутствуют ответчик Петр Данельский и истица Барбара Данельская, в последнее время проживающие совместно по адресу: улица Ягоды, 7, квартира 13, номера паспортов, предъявленных судье, перепишите с документов. Спасибо. Петр Данельский — это вы? Спасибо. Барбара Данельская — это вы? Спасибо. Ознакомились ли вы, господин Данельский, с содержанием иска? Благодарю. Вызываю в качестве свидетеля Ирену Неделю, проживающую в Новом Конте, Липовая аллея, 196.

— Но, госпожа судья…

— Прошу обращаться к суду «ваша честь». Прошу встать перед барьером. На этих фотоснимках представлены вы, узнаете ли вы себя, подойдите, пожалуйста, благодарю. — Судья подсовывает стопку снимков под нос худышке.

— Да, ваша честь, только…

Похоже, спала-то она с игроком в покер. На лице Петра никаких эмоций, ни тени неловкости, смущения — ничего. Он мог бы обманывать ее всю жизнь, она бы и не догадалась ни о чем, прозябала бы в неведении.

Бася смотрит на девушку, как будто никогда ее не видела.

— Это правда, что у вас был роман с мужчиной, сделавшим эти фотографии?

— Да, но…

— Благодарю, внесите это в протокол: свидетельница Ирена Неделя находилась в связи с фотографом, сделавшим снимки, включаю данные материалы в дело в качестве доказательств за номером один, два и три. Присутствует ли в зале лицо, сделавшее эти снимки? Прошу занести в протокол, что свидетельница Ирена Неделя…

— Нет, его здесь нет! — Свидетельнице Ирене Неделе наконец-то удается прервать поток судейских слов. Глядя на Басю, она выбегает из-за барьера и указывает на истицу, словно обвинитель: — Это она спрашивала меня, спала ли я с парнем, что меня фотографировал? И вот, ваша честь, он меня трахнул, мы почувствовали что-то вроде — этой, как ее? — симпатии к друг другу, а у него, оказывается, есть жена, у этого муда…

— Свидетельница! Если вы немедленно не успокоитесь, я вас оштрафую!

— Я по доброте сердечной, уважаемая ваша честь, пришла сюда, я против, чтобы женатики меня трах… имели! Я ему сказала: проваливай, а сейчас его здесь нет! Когда он позвонил, я сказала, чтоб валил, да? И на кого я теперь похожа?

— Мы благодарим свидетельницу, прошу занести в протокол: свидетельница не подтверждает того, что Петр Данельский находился с ней в сексуальной связи, спасибо. Ответчик, прошу встать к барьеру, спасибо. Являетесь ли вы автором фотографий, указанных как доказательства за номером один, два, три? Подойдите поближе. А теперь вернитесь к барьеру. Спасибо. Согласны ли вы на развод с признанием вашей вины?

— Да. Нет, — говорит Петр, отвечая на оба вопроса судьи, он совсем запутался.

Что это за девушка? Какие такие снимки? Что Бася навыдумывала? Она его в чем-то подозревает, только сам черт не разберет в чем. Как вбила себе в голову — развожусь, так все уговоры впустую, хоть кол на голове теши… Так или иначе, но прежнего уже не воротишь.

— Нет! — кричит Бася. — Это ошибка, я забираю иск, Петрусь!

А ведь это она, дура, во всем виновата. Словно бес в нее вселился. Что она хотела доказать и при чем тут Петр?

— Петр, прости меня!

— Я велю вывести вас из зала, если вы не успокоитесь, — металлическим бесстрастным голосом прерывает судья, только сейчас соизволившая впервые взглянуть на них, — занесите, пожалуйста, в протокол: истица забирает иск о разводе за номером… дробь…

Бася подбегает к Петру и обнимает. Плечи у Петра опущены: сегодня он надел пиджак, редкий случай, и стоит не двигаясь, словно не понимает, что происходит.

— Петрек, посмотри же на меня, это я, Бася, я люблю тебя, понимаешь ты? Снимки я скопировала из компьютера, думала, что ты… Никогда, клянусь, никогда больше я не сделаю ничего против нас, Петрек…

Металлический голос подводит итог делу:

— Прошу вас покинуть зал судебных заседаний, благодарю…

Буба стискивает пальцы.

Все толпятся в нескольких метрах от истицы и ответчика.

Кшиштоф бьет Петра по плечу:

— Не будь дураком, старик.

Петр опускается на первый попавшийся стул и начинает рыдать как ребенок. Бася опускается перед ним на колени.

Друзья отходят в сторонку, не зная, как себя вести.

— Подбросить тебя? — Кшиштоф останавливается у Бубы за спиной.

— А ты не торопишься на работу? — Буба старается остаться язвительной, но больше всего ей хочется домой.

Кот стонал с пяти утра, надо что-то делать, пусть его страдания прекратятся.

— Если тебе не трудно, отвези меня домой, — тихо произносит Буба и неожиданно добавляет: — Мне надо съездить к ветеринару.

— Я могу поехать с тобой. — Кшиштоф и сам не знает, зачем это сказал. — Если хочешь.

Оговорка не случайная, а то еще подумает, что ему нечего делать. Впрочем, он — босс, оправдываться ни перед кем не обязан, один-то раз можно появиться на службе с опозданием.

— Хочу. Если тебе не трудно, — негромко говорит Буба и садится на переднее сиденье.

Кшиштоф захлопывает за ней сверкающую дверцу своего начищенного «Вольво-S40».

* * *

Ранний весенний дождь сделал улицы скользкими, пешеходам приходится быть поосторожнее. Весна приближается семимильными шагами, она уже чувствуется в воздухе, и зеленая паутина мало-помалу обволакивает голые ветви деревьев. Вербы уже шумят зелеными веточками, будто зимы и вовсе не было, тюльпаны пробиваются из-под земли. Весна будет удачной, и лето тоже, настанет время любви, как всегда, как каждый год, захочешь — заметишь. Люди оттаяли, скинули маски, на лицах улыбки, пока еще чуть заметные, в сквер на площади выползли старички, дождь только что прекратился, самое время подышать воздухом. С места на место перепархивают голуби. Над газоном, пробуждающимся к жизни, — о чудо! — кружится, трепещет крылышками первая бабочка, желтая лимонница, как будто расцвело уже все, чему полагается цвести попозже, как будто бабочка не догадывается, что еще рано. А может, лимонница знает, что уже пора.

Колокол с костела сзывает на молитву, пожилой человек осеняет себя крестом, минуя храм, снимает шапку… а надевать ее вовсе необязательно, до того тепло. Ну зачем ты ее опять напялил? Для столь ранней поры народу на улицах полно. Из подворотни слышна музыка Баха — какой-то русский вызванивает ее на бокалах, словно на ксилофоне, зарабатывает себе на жизнь.

Юлия целует Романа на прощанье, он спешит на Рыночную площадь, а у нее собеседование насчет работы, может, на этот раз получится.

Голуби опять взмывают в небо.

Возвращается домой Роза, все хорошо закончилось, какая радость! После обеда приедет Себастьян, вчера ей не хотелось с ним встречаться.

Жизнь начинается весной, думает Роза и дотрагивается до живота. Сможет ли она беременная водить машину, не повредит ли это ребенку?

Она позвонила родителям и сказала, что беременна.

И мать радостно закричала отцу:

— У Розочки будет ребенок! Папочка, у тебя внук! Деточка, ты должна о себе заботиться, мы поможем, не волнуйся!

И ни слова о замужестве.

* * *

Бася потрясена. Она никогда раньше не видела Петра плачущим, даже на похоронах родителей он стоял с каменным лицом. Не зная, что делать, Бася робко гладила его по голове, потом обняла, прижала к себе, как будто он был ее ребенком, а не мужем. Он не отстранился, не оттолкнул ее, и она перестала бояться. Они сумеют во всем разобраться. День за днем. Она все ему объяснит.

* * *

Кшиштоф вернулся на работу во втором часу дня. Кота вырвало прямо на белое кожаное сиденье «вольво». И черт с ним, с сиденьем, главное, Буба была не одна. А чем еще он мог помочь — только сопроводить кота в последний путь. Буба даже не заплакала.

— Я в ответе за него, — сказала она, — не хочу, чтобы он продолжал страдать.

Кшиштоф отвез ее к ветеринару, тот обещал заняться погребением кота. Кшиштоф не хотел с ней расставаться. Буба пахла ландышами… Приворожила она его, что ли? А может, это весна виновата? Ведь Буба ему не нравится, вечно она с ним ссорится, оскорбляет, цепляется к словам. И все-таки без нее тоскливо.

А что, если взять да и приехать к ней вечером? Так, с бухты-барахты. Спросить, как она себя чувствует, не каждый же день приходится усыплять котов. Вот и повод. Они же все-таки из одной компании, вряд ли Баська или Петр заглянут к ней сегодня. Они заняты своими делами, о коте наверняка и не знают ничего. А он бы проявил сочувствие, глядишь, сумел бы помочь…

Так он и поступит — поедет к ней. И хрен с ним, с этим сиденьем, невелика ценность. В конце концов, это всего лишь машина.

* * *

А вдруг это ты? Лифт снова заскрипел, я припала к глазку… но мои мечты рассыпаются в прах. Это консьержка — выходит со шваброй, подпирает дверь лифта Ёедром и в темпе начинает уборку. Гляжу в глазок, внизу кто-то стучит по двери шахты лифта, явно желая ехать наверх, только консьержке наплевать. Она возит щеткой рядом с моей дверью и у двери Розового Трико. Сейчас явится Трико.

Я не ошиблась. Розовое Трико приоткрывает свою дверь и выглядывает: сначала толстенький животик, потом плечико, жирное и одинокое, потом розовое личико и тапочки с кроличьими помпонами.

Розовое Трико приклеивает к лицу улыбку, хочет поговорить с консьержкой.

— Все ходят, пачкают, может, домофон поставить…

— Так поставьте за свой счет, — отвечает консьержка.

— За квартиру-то мы платим, — обижается Трико.

— Так то — квартира. А то — домофон. Домофон — вещь полезная: еще до того, как ты нажмешь кнопку лифта, я уже буду знать, что это ты. Хочу выглянуть за дверь, — может, нам совместно с Розовым Трико заняться установкой домофона? Но тогда бы открылось, что я тоже караулю у двери, как и она, и нет между нами никакой разницы. А разница есть: я жду тебя, хоть знаю, что ты не придешь, а она никого не ждет.

— На кой нужен этот домофон, в третьем подъезде установили и уже провода вырвали, хулиганье, — бормочет консьержка.

Отодвигаюсь от двери. Даже кота у меня нет.

И на что мне домофон, если ты не придешь?

А ты не придешь.

Мое сердце переполнено тобой.

И времени у меня нет.

* * *

Бася проводит рукой по коробкам с кафелем.

— Неважно, что он желтый, мне нравится этот цвет, не расстраивайся!

— Я заказал другой, а привезли этот, — твердо произносит Петр.

Ему больше не надо осторожничать, обдумывать каждое слово, он будет говорить что захочет. Баську просто переклинило, на самом деле она сильная и больше не станет заливаться слезами по малейшему поводу.

— На каждом снимке есть данные об авторе, иди сюда, посмотри, вот здесь. — Петр щелкает мышкой на иконке. — Вот видишь: день, время и имя. За моим компьютером Конрад работал, помнишь?

Бася закрывает дверь на балкон. Да ну его, этот кафель! И не имеет значения, что за женщина ответила на телефонный звонок, главное, они любят друг друга. А она в последнее время слишком много пила. Пора завязывать, а то станет такой же, как отец. Существует один мир, а не две обособленные вселенные. И рядом с ней в этом едином мире живет Петр. Это так просто.

— Я тебя очень люблю, — невнятно шепчет она и, склоняясь над экраном компьютера, прижимается к плечу своего мужа, своего законного супруга, который когда-то был готов улететь ради нее прямо в небо…

Этот пиджак Петр надевал два раза в жизни — на свадьбу и в суд. Теперь это ее любимый пиджак!

Теперь она всегда будет верить всему, что скажет Петр, и не станет больше искать в его словах скрытый смысл. Иначе она погибнет.

«Мама просто ревнует», — прозвучали в ее голове слова отца.

Она не станет ревновать.

* * *

— Меня не взяли на работу. Я так зашла, просто захотелось тебя увидеть, — говорит Юлия. — Как чудесно светит солнце!

— Хоть бы предупредила, — отвечает мать (ох, опять эти упреки!), — я могла бы что-нибудь приготовить.

— Бася и Петрек не развелись, жалко, ты этого не видела, — произносит Юлия. Если бы мать была на том заседании, она бы разделила бурную радость всех присутствующих тогда в суде.

— Я рада, — говорит мать. — Выпьешь со мной чаю? А может, пойдем куда-нибудь пообедаем? Расскажешь мне о Романе… И когда вы меня пригласите, наконец?

И Юлия вдруг понимает, что ей ни разу не пришло в голову пригласить одинокую мать к себе (как-нибудь вечером или там в воскресенье). Она могла бы показать ей картины Романа, показать романтический чердак и окна, которые Ромек утеплит на зиму. Из окон можно любоваться монастырской крышей, рекой и закатом — где еще увидишь такое?

Ведь они с матерью одной крови, они не из разных миров, не из разных созвездий, не чужаки, которые никогда не встретятся и даже не подозревают о существовании друг друга. Они из одной Вселенной и сближаются с момента Большого взрыва.

— Нет, не пойдем никуда, — говорит Юлия. — Сейчас выпью с тобой чаю и помчусь домой наводить порядок. А вечером ты придешь к нам ужинать, и мы откроем бутылку вина. Посмотришь, как у нас красиво на закате.

* * *

— Не удастся сейчас выложить ванную кафелем. — Петр кладет желтую плитку на место. — У нас нет денег.

— Ты же говорил… — хнычет было Бася и моментально спохватывается. — Я думала, у нас что-то отложено.

— Заначку я передал Енджею для его подопечной, он все уши прожужжал. Если она не уедет на лечение в течение недели, наверняка умрет. Ты бы тоже так поступила. Эта девушка чья-то дочь или жена, как ты мне. А для тебя я бы ничего не пожалел. Хотя здорово, что это не ты. Ко всем прочим радостям, операция стоит огромных денег.

Бася поражена. Ведь правда, это могла бы быть одна из них: Юлия, или Роза, или Буба. И что тогда? Что было бы важнее — этот дурацкий ремонт или они?

А если бы это была сама Бася?

— Ты поступил правильно, — говорит Бася, — в последнее время мы вели себя так, будто во всем мире существуем только мы одни.

* * *

— Только чудо. По правде говоря, никаких шансов нет.

Врач не хочет говорить об этом ксендзу, но его долг представить истинное положение дел.

— Вы знаете, — ксендз не поднимается с места, хоть врач и намекал, что пора бы и честь знать, все разъяснения даны, — ваше дело — ставить диагноз, мое — обращаться с просьбами. Тут мне вспоминается одна история.

Врач стонет про себя, но духовное лицо непонятно почему вызывает у него уважение.

— С вашего позволения, я расскажу. Когда у самолета загорелись двигатели, командир объявил по громкой связи: а теперь молитесь только Господь может нам помочь. Тот, кто не расслышал сообщения, спросил у соседа, о чем шла речь. «О том, что надежды нет», — прозвучал ответ. Заявляю вам, доктор, я молюсь о чуде. И надежда гораздо сильнее диагноза. Я верю, что Господь может ее спасти, а чьими руками Он это сделает, уже не мое дело. Благодарю вас за все. — Ксендз поднимается и не в первый раз потирает глаза.

Врач протягивает руку, ксендз тычет свою ладонь мимо докторской, медик внимательно смотрит на священника, а потом решительно берет под руку.

— Кстати, давайте прямо сейчас заглянем к окулисту. Мой коллега осмотрит вас. Вы же ничего не видите!

* * *

Как начать все сызнова?

Роза сидит напротив Себастьяна и видит пустое место. Одно пустое место. Как они далеки друг от друга!

Она не знает этого человека. А он ее.

Неужели трех лет недостаточно, чтобы хорошенько узнать друг друга? Себастьян, холодный как лед, кажется серьезным, как неодушевленный предмет, и основательным, как бетонная плита.

Решение принято, она справится с обязанностями матери-одиночки, знай об этом, Себастьян. Ты свободен, у тебя перед Розой никаких обязательств.

Себастьян глядит на нее с недоумением. Эту женщину он не знает. Хрупкая как тростинка, она предприимчива, как капиталист, и она не видит его в роли отца своего ребенка. Да ее ли он любил?

Почему он не рассказал ей о матери? Зачем внушил мысль, что женат? Неужели ему мало было доказательств ее любви? Что она сделала не так? Надо было настаивать, соблазнять и упрашивать? Или просто молчать?

А что он сделал не так? Неужели нужно было втянуть ее в свою жизнь, в ежедневную боль, в печаль тяжкой болезни матери?

Может, так было удобнее? Роза была для него как трамплин, как праздник, как окно в другой мир.

Удобнее… Себастьян для нее был тайной, ареной борьбы, перетягиванием каната: с одной стороны — Роза, с другой — та, другая.

От чего он может отказаться ради нее?

От чего она может отказаться ради него?

Что они могли бы построить вместе?

Останется он с ней ради нее самой или только ради того, что она беременна?

Является ли беременность решающим фактором? А в каком смысле, в положительном или в отрицательном?

Ради ребенка?

Не только ради ребенка?

Должна ли она рассказать ему, как стояла над ванной, наполненной горячей водой, и размышляла?

Нет, она никогда не расскажет ему об этом. — Да, я подумывала об этом… — говорит Роза.

— Ты дура! — орет Себастьян. — Я всегда хотел иметь от тебя детей, это ты вечно стремилась оставаться… — И замолкает, ибо не ведает, кем Роза желала остаться, о чем мечтала, что видела во сне. Всего этого он не знает, не до того было, столько дел наваливалось: заняться любовью, пойти в кино, побывать в театре, встретиться с друзьями, посетить спортивный зал, куда-то съездить, что-то увидеть, как-то развлечься…

Так какая она, Роза?

А какой он, Себастьян, когда Розы нет рядом? За пределами ее квартиры, ее холеного мирка?

От чего я могу не отказываться, если хочу быть с ним?

От чего я могу не отказываться, если хочу быть с ней?

— Ты вечно… — говорит Себастьян и опять замолкает, ибо не ведает, что Роза «вечно». Ведь Роза все делает сама, в гордом одиночестве, — зарабатывает, тратит, содержит дом, просыпается и засыпает. За исключением сред и пятниц, когда приходит он. То есть он не представляет, как живет Роза, знает только, что она всегда с ним.

— А ты никогда… — произносит Роза и умолкает, ибо не ведает, что такое для Себастьяна «никогда». С ней он никогда не был у больной матери, не показывался на глаза детям, которых учит, ни даже детям знакомых. А у Басеньки и Петра детей пока еще нет… Роза не знает, чего он никогда не делает, Роза не знает, как он просыпается, как ложится. Из этого «никогда» исключены среды и пятницы, но она все равно не знает, какой он у себя, — только какой он у нее.

Как совместить две разные жизни?

— Мне страшно, — говорит Роза, силясь не расплакаться.

— Мне тоже, — говорит Себастьян.

* * *

Юлия пританцовывая идет по Рыночной площади. Жизнь так прекрасна. Только надо в это верить, и все будет в порядке. Она — бабочка.

Юлия останавливается перед бабой с пуком роз, на руках у бабы обрезанные перчатки, видны пальцы — толстые, искривленные.

— Одну, пожалуйста.

Цветы надо покупать, даже когда нет денег. Если она купит хоть одну розу, значит, эта рука в черной обрезанной перчатке не напрасно манит прохожих на этой площади.

— Нет, не эту, вон ту, едва распустившуюся. Юлия улыбается, вытаскивает из снопа роз чуть раскрывшийся бутон в два лепестка. Она любит, когда розы расцветают у нее на глазах.

Рука в перчатке с отрезанными пальцами выдает сдачу.

Одинокая роза, корабль под парусами, танцующая женщина, конь на скаку.

Юлия проходит мимо Белой Дамы и не замечает, что та нюхает несуществующий цветок.

* * *

— Не знаю, понятия не имею, как тебе этого добиться. Она пьет слишком много, притом в одиночестве. Я с ней говорил, она не сознает, что дело серьезное.

Ксендз Енджей сплел руки. К этому разговору он специально не готовился.

Господи, ну что ему стоило зайти к кому-нибудь другому?

— Она пьет с Бубой. — Петр неожиданно встает на защиту Баси. Енджей всего не знает, не все понимает, он ведь не пророк какой. — Бася никогда не пьет одна, Буба иногда заскакивает с бутылкой вина или с…

— Петр, Буба не пьет, это я точно знаю. Вот отец Баси… да ты и сам знаешь, какая у них была жизнь.

— Так что же делать? — шепчет Петр. — Она и меня пытается втянуть, покупает вино, обижается, когда я отказываюсь, а мне не хочется ее расстраивать. Она такая ранимая.

— Дорогой мой. — Ксендз Енджей смотрит на Петра — ох уж эти дети! — Такова семейная жизнь, не все мед да сахар. Иногда приходится настаивать на своем… Ты несешь ответственность за свои чувства и за нее. Если позабудешь о себе, то не вспомнишь и про нее. Возлюби ближнего своего, как самого себя. Но не более того! Так будет по-честному. А из вашей истории получается, что вы вообще друг друга не знаете! Разумеется, ей будет неприятно. И что из этого следует? Когда человек стоит на краю пропасти и вот-вот рухнет вниз, ты что, не предупредишь его? А вдруг обидится? Может, он просто хотел поразвлечься, поболтает ногами над пропастью и пойдет домой? Сын мой, иногда бывает неприятно и грустно, бывает и плохо, но фальши быть не должно! Где печаль, там и радость, где день, там и ночь, где белое, там и черное, — это жизнь, а не сладкая фантазия. Вы с Басей должны жить в согласии, но не стоит закрывать глаза на ее проблемы!

Вот такой состоялся разговор.

Петр встает с места, отодвигает ноутбук и идет на кухню.

Бася улыбается.

— Я должен с тобой поговорить, — объявляет Петр.

* * *

Кшиштоф стоял перед зеленой дверью, полный сомнений. Стучать, не стучать? Кнопки звонка что-то не видно. Вот идиот! Надо же было припереться! Да еще эти нераспустившиеся ландыши в руке! И что ему в голову взбрело? Буба еще подумает что-нибудь плохое.

Кшиштоф повертел головой. Надо войти, и побыстрее, вдруг на площадку выйдет Бася или Петр, а он как идиот торчит у дверей Бубы.

Зеленая дубовая дверь приоткрылась.

— Заходи, Кшись.

Что, Буба куда-то собиралась? Он к ней в гости. Что ж не предупредил? Ну что уж теперь, ладно, пусть заходит.

* * *

— Нет, не пойдет, — Роман перебирает розы в букете, — мне бы такую… — Ему не хватает слов.

— Вот эта как вам? — улыбается цветочница и достает из середины бледно-розовый цветок, неказистый полубутон на шипастом стебле.

— То, что надо, — с облегчением вздыхает Роман и ищет мелочь.

* * *

Что происходит?

Он стоит в прихожей, обнимает худенькое тело — да у него и в мыслях не было ничего такого, — тогда почему же он наклонился к Бубе, и гладит ее худые плечики, и не может перестать? И почему Буба не вырывается, не кусается, не царапается? Спрятала свои коготки, прижалась к нему и чего-то ждет?

Он берет ее за подбородок, касается губами ее губ, сухих, беззащитных, и она не боится и уступает ему.

Что же произошло?

Колокольчики-трубки тихонько звенят, сами по себе или движимые сквозняком из-за неплотно прикрытой двери. Еще не убранный лоток напоминает о коте, в мисочки налита вода.

Кшиштоф почти уверен, что Буба легонько тянет его к другой двери, туда, где они никогда не были, в другую комнату; и он не отпускает ее, слушается, он пойдет за ней, куда бы она его ни повела, пусть только не прячет своих запекшихся губ… Это его опора, без них он пропал.

* * *

Ксендз, немедленно позвоните кому-нибудь, сейчас вам нужен поводырь. Атропин расширяет зрачки, я ведь вижу, как вы передвигаетесь по моему кабинету. Вам есть кому позвонить? Может, заказать такси? Эти очки вам только мешали. Упражнения для глаз — это хорошо, но только после операции. От катаракты еще никто не умирал. И еще повреждена роговица…

* * *

Пламя свечей отражается в хрустальных гирляндах на окнах, блики бегают по стене. Лежа на кровати, он целует эту девушку, первый раз в жизни. С другими ничего подобного не было, ни с одной.

Она вернулась к нему. Та, лучезарная, чье тело он обнимал, вот она.

Поосторожнее с объятиями, Буба такая хрупкая, такая изящная, а его ладони словно свинцом налиты, еще рассыплется под их тяжестью, с ней надо бережно обращаться. Кшиштоф гладит ее по лицу, у нее жесткие волосы, неприятные на ощупь, она отталкивает его ладонь и тут же прижимает к щеке. Закрытые глаза под его пальцами чуть раскосые, миндалевидные. А ресницы слиплись. И зачем она так сильно красится? Кожа у нее нежная-нежная… Его рука забралась под блузку, Буба не сопротивлялась, но дала понять: не хочу, чтобы ты меня раздевал. Как же так, я хочу видеть тебя нагой, зачем же ты тянула меня сюда, зачем соблазняла, если не ради этого? Рука Кшиштофа скользит ниже, расстегивает брюки, уже обе руки обхватывают ее за бедра… А поцелуй все длится и длится.

Не бойся, я тебя не обижу, от моих нежных прикосновений даже пыльца не упадет с твоих крылышек, позволь мне коснуться тебя здесь и здесь, у тебя нежное тело и такие круглые коленки… вот я и дотронулся до них, какое наслаждение. Ты вся покрылась гусиной кожей, хотя совсем не холодно, сейчас я расстегну свои брюки и лягу рядом с тобой. Зачем ты натягиваешь на себя одеяло, хочу смотреть на тебя… но тебя почти не видно, здесь совсем темно. Свеча дает мало света, на ее огонек разве что мотылек прилетит… и сгорит. Свеча вспыхнет ярким пламенем, горящее тельце прилипнет к фитилю… но мотыльков сейчас нет, и в тусклом мерцании я тебя совсем не вижу. Только чувствую.

Не дрожи так, малышка, сейчас я сниму свитер, прижму тебя к себе и согрею, только стянуть с тебя эту маечку… не бойся, ты так прекрасна.

Ты еще не готова? Ничего, я подожду, я могу вот так лежать и ласкать тебя хоть всю жизнь, мне некуда торопиться. Можно я дотронусь до твоего бедра?

Ведь ничего дурного не происходит, нам так хорошо вдвоем, бедро у тебя такое нежное, особенно вот здесь, повыше. Почему ты так неровно дышишь, я все слышу, я же тебя не обижу, просто ты хочешь меня, и я тебя хочу, взгляни сама: мир вокруг нас не рухнул.

Когда я расстегиваю на тебе лифчик,

Вселенная начинается здесь, на этом месте,

в твоей постели.

* * *

Я любил только одну девушку, но она умерла. А ты жива, и я не дам тебе уйти. Мне кажется, у тебя никого до меня не было… вот твои худенькие бедра и нагой живот, ты пахнешь ландышами, и я знаю, что я тебе желанен, не отталкивай меня… Ничего плохого не случится, только позволь мне касаться тебя, ты сейчас — моя, только моя…

* * *

Ксендз оглядывает кухню. Они же собирались зайти к нему, придется сказать, чья судьба в их руках, другого выхода нет, хотя недостающих сорока восьми тысяч до четверга все равно не собрать; это было бы чудо.

— Ко мне никто не приходил, пани Марта? — А как же, заходили, заходили, только я их прогнала! Целая банда оборванцев приперлась! Можно ли вот так к ксендзу вечером?! Сказала им, чтоб днем пришли. Вы ж готовы кормить кого попало, уж я вас знаю. Никогда не забуду, как к нам на ужин заявилась целая толпа паломников и опустошила холодильник! В следующий раз меня не проведешь!

Ксендз Енджей присаживается на краешек стула.

Сам виноват, не предупредил Марту, был уверен, что вернется куда раньше, но визит к окулисту очень затянулся, уж вечер на носу. Что ж, видно, так было суждено.

— Юлия оставила деньги, две тысячи фунтов, в сумке принесла, беспечная такая! Я-то знаю, сколько дают за один фунт! Как можно таскать с собой такую кучу денег, когда люди за сто злотых убить готовы! Вы уж ей скажите!

Да благословит тебя Господь, Юлечка!

Кшиштоф лежал, крепко обнимая Бубу. Этого не может быть! Но ведь было.

Буба спрятала лицо у него на груди. Чего тут стыдиться, не надо, солнышко мое, это честь для меня, хотя ты могла бы и предупредить. Я, как мог, старался не быть грубым, только что тебе стоило сказать, девочка моя любимая.

Это рядом со мной ты преобразилась, раскрылась, окончательно сформировалась. Ты доверилась мне, со мной ты стала женщиной, самый дорогой для меня человек!

Откуда мне было знать, я даже и не догадывался; ты всегда была такая… сама знаешь.

Теперь же ты моя, а я твой, не стыдись, я буду любить тебя, я успел узнать тебя и вижу, что — игра, а что — правда. Правду знаю только я, и никто больше.

— Я тебя люблю. — Одной рукой обнимая ее, другой он зажег свет, и тогда Буба неожиданно вся сжалась, словно случайно потревоженная гусеница. Он сразу же погасил лампу, но за долю секунды успел заметить черные пятна у нее на руках.

Я спасу тебя от этого, подумал он. Я сделаю все. Ты увидишь, что жизнь прекрасна сама по себе, наркотики ни к чему.

— Теперь у тебя есть я, — сказал он.

Буба завернулась в одеяло и встала с кровати. Она не смотрела на него, он заметил это, хотя комната и была погружена во мрак.

Она пока еще не знает, что не надо его стыдиться. Он ее понимал.

— Мне надо в ванную, — прошептала она. — Я люблю тебя, — снова сказал он, — ты — мое все.

* * *

Роза сидела напротив Себастьяна. Что же такое произошло? Она не в силах себя превозмочь, не может подойти к нему, взять за руку. Ведь их тела знают друг друга, и все было бы в порядке, если бы он обнял ее, прижал к себе, поцеловал, если бы она могла обнять его в ответ. Вот он, отец ее ребенка, сидит и смотрит на нее. И хоть бы пошевелился.

— Мне так хотелось, чтобы ты задавала мне вопросы… все равно о чем. Как выглядит моя жизнь, мой дом, моя работа… Ты никогда ни о чем не спрашивала.

«Не спрашивала — опасалась потерять тебя. Нельзя проявлять излишнее любопытство, я знаю, читала в популярных книжках и женских журналах. Женщина может победить соперницу только терпением, ненавязчивостью, мягкостью; рядом с женщиной мужчина хочет отдохнуть, хочет видеть ее всегда радостной и улыбающейся, ухоженной и привлекательной. Я и пыталась быть такой!» — думает она, а вслух говорит:

— Тебя это, по-видимому, устраивало. Себастьян кривится.

«Нет, я не то хотела сказать, Себек, но я по-другому не умею, что мне делать, не хочу оказаться в роли просительницы», — думает Роза.

— Я не желаю оказаться в роли просителя, — заявляет Себастьян: — Не понимаю, чего ты хочешь.

«Ты не сказал, что любишь меня, что мы могли бы жить одной семьей, что все будет иначе… Предпочитаешь, чтобы я все это произнесла? Ты молчишь, а мне позориться? Сама справлюсь, родители помогут, ты мне не нужен, и нашему ребенку ты не нужен; можешь убираться, я не останусь одна».

— Я хочу все сразу, — отвечает Роза банальностью. — Все и сразу.

* * *

Значит, вот как оно происходит. Вот она какая, любовь: дрожь и страх, и тело, что лопается будто спелый фрукт, и ожидание: ну же, скорей, нет, подожди еще немного, вечность и мимолетность вместе, всегда и никогда, слитые воедино.

Журчала вода, смывая алые капельки крови, розоватая струйка стекала в ванну. А говорили, что она не сможет любить, что слизистая повреждена, спрашивали, пользуется ли она увлажняющими средствами.

Вот ведь кретины!

Заметил ли он то, что она каждый день видит в зеркале?

Нет, в комнате было темно.

Внезапная судорога свела ей горло и низ живота. Переждав, она вытерлась, накинула махровый халат и встала перед зеркалом.

— Господи, ну почему я? Почему?

— Буба, ты где?

Ответить не получается. Она сдерживает рыдания, минуту назад охватившие весь мир, вытирает глаза.

Боже, на кого она похожа, где пудра? Надо навести на рожу глянец, подкрасить глаза.

— Буба, открой, что случилось? Обеспокоенный голос Кшиштофа, ему кажется, что он ее любит.

Они могли бы быть счастливы вместе.

Но как это проверить?

Она не навлечет на него беду.

Ведь она любит его.

Она не поступит с ним так.

Не сделает его несчастным.

О случившемся она не жалеет. Но как не хочется уходить во мрак без него.

Ничего, с ней останется прикосновение его рук, ее тело будет помнить обо всем. Так ей будет легче.

Буба открывает дверь ванной. Он стоит перед ней в одних трусах, встревоженный, с голым торсом… Его тело теперь для нее табу.

Решиться. Взять и сделать. Сделать, что надо.

Нет, она не сможет. У нее рука не поднимется.

Но иначе нельзя. Так велит долг.

— Одевайся и проваливай!

Кшиштофу кажется, что это шутка. Всему причиной смущение. Прежняя Буба взяла верх над Бубой податливой, теплой, отдающей себя. Которую он любит. И это главное.

— Я никуда не уйду, — отвечает он.

Буба проскальзывает у него между вытянутыми руками и идет на кухню.

— Буба…

Кшиштоф, почти голый, стоит в прихожей. Это все болезнь, наркотики, он будет бороться с этим. С ним сейчас говорит не она. Настоящая Буба уютно лежит в его объятиях и принадлежит ему одному. А вот эта Буба отнимает у него себя подлинную.

Ну нет, он так просто не сдастся.

— Буба, это — не ты, — отважно заявляет Кшиштоф.

Но эта другая Буба смотрит в сторону. Лицо у нее злое, а голос полон равнодушия:

— Кшись, забирай свои манатки и выметайся!

Это невозможно, ему померещилось. Разве после всего, что с ними случилось, такие слова уместны?

— Не надо так со мной, — мягко говорит он ей, словно нашалившему ребенку годиков трех от роду, а не взрослой женщине.

— Думаешь, я на тебя запала? Ты, наверно, шутишь.

— Буба… — Надо быть сильным, не дать втянуть себя во все это. — Буба, не говори так. Ты просто расстроена…

— Котик, — говорит Буба, — это я-то? Хоть ты и был моим первым, но уж точно не последним. Чего ты хочешь? Прижаться? Погладить по головке? Тебя отвергли, ах-ах! А тебе еще трахнуться хочется. Только у меня на сегодня другие планы, я ухожу и тебе советую. Шевели конечностями, мое время слишком дорого, чтобы я тратила его на тебя.

* * *

Он сидел на кровати без движения и старался припомнить мельчайшие подробности. Тогда, после аварии, с ним было все точно так же.

Тротуар как новенький, ни ямки, ни трещинки, все тишь да гладь. Светло-серый бордюр тоже не пострадал. Волосы у девушки прямые, густые, шелковистые. Брови темные, нос немного курносый. Овальный подбородок со смешной впадинкой посредине. А может, ему все это кажется? Лицо… Лицо? Шея длинная, даже очень, а груди… они мягкие. Голова у него на плече. Он еще чувствовал тепло… Только не ее.

Тепло Бубы, вот чье. У нее были зеленоватые глаза с цветными крапинками, крашеные волосы, очень жесткие на ощупь. Она была худенькая, кожа да кости. На предплечье, когда она встала, он заметил ужасные синяки — следы от уколов.

Морфий?

Как могли они не заметить, что Бубе, появлявшейся и исчезавшей, словно дух, нелегко живется? Как они забыли; что девушка одна на всем белом свете…

И она велела ему проваливать!

Непонятно!

Она вытолкала его, чтобы он не видел, что сделали с ней наркотики.

За окном было еще темно, хотя с востока уже надвигался день.

Кшиштоф встал и начал раздеваться. Снял рубашку, бросил на стул, не попал, подошел, поднял — и прижал к груди, зарылся в рубаху лицом… Когда он втянул в себя воздух, ему померещился запах, аромат нежных дамских духов, он вдыхал этот аромат, будто стараясь навеки запомнить…

И тут он понял, что больше не хочет вспоминать.

Ему нужна живая женщина.

Ему нужна женщина, которая сможет его полюбить.

В зеркале он выглядел точно так же, как и утром. Он видел перед собой мужчину с сильными руками, плоским животом, острыми чертами лица, большими глазами. А вот лоб был в морщинах, их никак не удавалось разгладить. Он дыхнул, зеркало затуманилось, и образ стоящего перед ним мужчины расплылся, лицо превратилось в нечеткое пятно, прилепившееся к торсу. Кшиштоф отвернулся, расстегнул ширинку, и вдруг ему сделалось ужасно жалко себя. Стульчак он не поднял (впервые в жизни), и от собственной рассеянности ему стало немного легче. Стащив брюки и трусы, он встал под душ и стал смывать с себя того Кшиштофа, который вчера утром как ни в чем не бывало отправился на работу. Он со злостью соскребал его с себя, крепко растирал бедра, плечи и ноги жесткой губкой, даже кожа покраснела. Краны он открыл на полную катушку, вода полилась такой сильной струей, что в одно мгновение залила пол: стеклянную дверцу-то он закрыть позабыл.

Когда он опять встал перед зеркалом и насухо вытерся серо-зеленым полотенцем, он был уже совсем другим человеком.

* * *

Буба выбросила кошачьи миски в мусорное ведро: больше они не понадобятся. Вот мечта и сбылась: из куколки она превратилась в бабочку. На дворе ночь… Значит, она — ночная бабочка?

Буба поставила пустой лоток около двери, сняла парик. Коротенькие волосенки топорщились на лысой голове. Успеют они отрасти или нет? Сообразил он, что на ней парик?

Простит ли он, когда узнает? А может быть, и не узнает никогда? Она ведь проделала все это исключительно ради него, если бы она заботилась только о себе, то лежала бы сейчас, припав к нему, притворяясь, что так будет всегда…

Я это ради тебя сделала, Кшись!

Буба наклеила пластырь с обезболивающим эффектом.

Достала снотворное.

Можно отправляться спать.

Виза и билет у нее уже есть.

В четверг. Через неделю в четверг она улетит.

Или не улетит.

* * *

Он повесил трубку. Телефон Бубы не отвечал. Не забыть подписать договор для Петра. Вот денег мужику подвалит, сумма в договоре стоит немаленькая, уж пан директор постарался. Они с Басей много чего смогут купить, даже машину.

В дверь просунула голову пани Ева: она бы желала отлучиться на пару часиков, еще утром обратилась с просьбой. Прекрасный работник, а ведь если бы не Буба, он бы ее уволил. И ребенок вовсе не мешает секретарше добросовестно исполнять обязанности. Девочке уже три года. Очень миленькая, однажды пани Еве пришлось взять ее на работу (садик почему-то был закрыт). Воспитанная, сидела тихонько в уголке и рисовала. Еву он, конечно, отпустит, интересы фирмы не пострадают, если секретарши не будет несколько часов.

— Пан директор…

За спиной пани Евы — Роман, Петр и Себастьян.

Что-то случилось!

Видно по выражению их лиц.

Кшиштоф встает и жестом показывает Еве, что их нужно оставить одних.

— Знаешь, что мы выяснили насчет Бубы?

Ах, так вот в чем дело, в синяках на предплечьях. Может, оно и к лучшему, что они в курсе, вместе что-нибудь придумаем.

Ведь она из нашей компании.

— Буба все время была… Господи! Только не это! Кшиштоф краснеет.

Неужели она им рассказала? Достаточно шепнуть словечко Басе, та, разумеется, передаст Петру, а если что-то известно этим двоим, значит, знают Роза и Юлия, — иными словами, все. Спятили совсем — трепаться о таком. Взрослые ведь люди, а какие сплетники. Правда, так было всегда. Еще со школьной скамьи. Вроде и стыдиться-то особенно нечего, но так не поступают…

— А я знаю, — говорит он. Тоже мне новость.

— Откуда? — Роман с удивлением глядит на него.

То есть как откуда? Кому, как не ему, знать, что до вчерашнего дня она была девицей. Нашли тему для разговоров. Да еще и в офис заявились.

Вдруг они считают, что он вел себя непорядочно… что он воспользовался?

— А вы откуда?

Что за дурацкий разговор пошел, не мужики, а бабы базарные!

— Она скрывала от нас! — с упреком произносит Петр.

— И от меня тоже… Откуда вы узнали? Сама вам сказала?

— Мне Юлия сообщила. И Ромеку тоже. А я позвонил Себастьяну, и мы сразу же помчались к тебе!

Ну просто ни в какие ворота.

— Значит, и Юлия в курсе? Кшиштоф тяжко опускается в кресло.

Ну все проинформированы. Хуже и не придумаешь.

Ребятки, он давно вырос из пеленок и отвечает за свои поступки. И вообще, такое не обсуждают даже с друзьями.

— Все знают, — произносит Роман и испытующе глядит на него. — Буба очень больна.

Кшиштофа пробирает ледяная дрожь. Следы от уколов… как же он не догадался! И эта худоба… да ведь у нее, наверное…

Ему делается нехорошо.

— У нее СПИД? — чуть слышно спрашивает Кшиштоф, обретя дар речи.

— Спятил?! — Роман возвышается над ним, как тогда, в далеком прошлом, только сейчас он художник, а не начинающий психолог, а Кшиштоф здоров, никаких признаков депрессии. — У нее рак почки… Это для нее собирали деньги… Енджей сказал, не хватает около сорока тысяч… В Америке есть новаторская методика, заменяется костный мозг, и тогда защитная система организма в состоянии противостоять. Она все время строила из себя героиню, не хотела, чтобы ее жалели…

К изумлению друзей, Кшиштоф улыбается и с облегчением вздыхает. Рак, рак. Вот в чем вся причина. Деньги и страшная болезнь, ничего больше.

Буба, не отчаивайся, любимая, я спасу тебя. Обязательно спасу.

* * *

Скрежет ключа в замке будит Басю. На животе у нее лежит рука Петра, она отодвигает ее, но Петр в полусне притягивает супругу к себе. Бася тормошит мужа.

Кто-то пытается проникнуть в квартиру.

Дверь открывается. Бася ныряет с головой под одеяло. Петр дал кому-то ключи и забыл набросить цепочку.

Ой-ой-ой, нет, похоже, это все-таки…

Пани Хелена подходит к кровати, Бася высовывает нос из-под одеяла.

Ай, кто это?

Незнакомая толстуха вопрошает ангельским голосом:

— Так вы, пан Петр, еще не встали? Я ведь говорила: сегодня приду мыть окна. Ах, жена вернулась… ну я к воскресенью и испечь что-нибудь могу. — Пани Хелена поворачивается и выходит, напевая какую-то арию.

Могли бы и предупредить. Тогда она не заглядывала бы в спальню.

* * *

Кшиштоф заезжает на мойку, выходит из машины, нежно касается крыши (он любит свой автомобиль), захлопывает дверь и передает ключи служащему станции:

— Помыть, отполировать с воском. Почистить салон. Все.

— Сделаем, шеф, — отвечает мужчина в синем комбинезоне.

Сложный клиент попался ему с утра пораньше. Придется попотеть. Ведь вернется за машиной, придираться начнет. Ни одной мелочи не пропустит.

* * *

— Хотел бы от всей души поблагодарить всех, кто внес свою лепту в сбор средств на пересадку костного мозга. В четверг наша подопечная улетает, попросим же Господа, чтобы он смилостивился над ней.

Хочу передать вам еще вот что. Одному из нас, еще мальчику, нужен специальный протез, который, к сожалению, тоже стоит денег. Я обращаюсь к вам, братья и сестры, войдите в положение ребенка. Кто из нас не хотел бы быть здоровым! Ходить, кататься на велосипеде, танцевать, бегать за девушками! У выхода вы увидите кружки. На них надпись: «Нога для Камиля». Будьте щедры, Господь Бог сторицей вознаградит вас за пожертвование! Только жертвуйте не корысти ради — жертвуйте от чистого сердца!

Ксендз Енджей осеняет себя крестом и опускается на колени перед алтарем. Не сумел он на этот раз найти достойных слов. Его до того растрогали последние события, что в голове все смешалось.

Пригласить всех на чай — вот и все, что он мог сделать. Уж теперь-то пани Марта никого не прогонит, а он обрадует друзей сообщением, что все в порядке. Иначе откуда им узнать, в костеле их наверняка не было…

Что ж, придется попросить Господа о снисхождении для них.

* * *

— Юлия, ты была на мессе? — Ксендз Енджей сердечно целует Юлию в обе щеки.

Как ребятки повзрослели! Время летит.

— Нет, — отвечает Юлия.

— Значит, со зрением у меня не так плохо, — обрадовался ксендз. — Я ведь тебя там не видел.

— Лучше наденьте очки! Надо же, неслух какой! И операцию все хочет перенести, а уже назначили на двенадцатое!

Пани Марта расставляет тарелки на столе: раз, два, сколько же гостей будет? Может, хоть они вразумят его? Она, конечно, ему этого не скажет, но где это видано, так наплевательски к себе относиться! Грех это.

— Грех разгильдяйства, — тихонько ворчит себе под нос пани Марта в надежде, что ксендз услышит. Пусть знает, она не дура!

Так и есть, услышал. По крайней мере со слухом у него все в порядке.

— Я знаю, знаю, пани Марта, я отложил операцию всего на несколько дней, — оправдывается ксендз Енджей. — Присаживайтесь, Буба не придет, до среды у нее обследование, чтобы там сэкономить…

Надежды Кшиштофа увидеться с Бубой рухнули. Ничего не попишешь. Кшиштоф улыбается ксендзу, а Енджей подмигивает ему в ответ. Будто напоказ.

Все всё заметили.

Какие такие дела могут быть у ксендза с Кшиштофом?

— Садись, Басенька, чего ждешь. Все равно никто не собирается менять желтые салфетки. — Себастьян отодвигает стул.

Бася глядит на него, а потом на стол. Желтые салфетки, желтые тюльпаны, крошечные белые нарциссы, все весеннее, предпраздничное. Вот и благоухающий пирог, испеченный пани Мартой. Несколько рук сразу же протягивают тарелки.

— И пусть, — произносит удивленная Бася. Желтое — это так красиво!

— Но ты так смотрела, — замечает Себастьян, — будто хотела меня треснуть. Кончай скандалить, садись к столу.

— Буба на это сказала бы, что мужикам она скандалы не закатывает. Правда, здесь таковых нет…

— Отлично приняла эстафетную палочку, дорогая, как на Олимпиаде. Смотри только не вырони.

— Лучше покрепче свою держи, — говорит Бася и сама себе удивляется.

— Дети, дети! — Ксендз Енджей встает и жестом показывает, что собирается говорить. — Вы понятия не имеете, какое благое дело совершили. Знаю, знаю, вы не желаете, чтобы я говорил на эту тему, но я должен. Ромек и Юлия, большое спасибо, знаю, как вам нужны деньги, тем благороднее ваш дар. Бася и Петрек, у меня работает ремонтная бригада, они мне кое-что остались должны, я пришлю их к вам через неделю, уложат кафель и недорого возьмут. Нельзя же вам ждать до Нового года, а то я совсем поседею, выслушивая ваши жалобы на ржавые трубы. Я ведь знаю, эти деньги вы предназначали на ремонт. Юлечка, чтобы это у меня было в последний раз! Носить такие суммы с собой! Никогда больше не делай так! Ты понимаешь? И особенно поблагодари свою матушку. Себастьян и Роза, вот, — Енджей достает из кармана пачку банкнот по сто злотых, — возьмите, я нашел недостающую сумму, а вам предстоит заняться… ну, построением своего будущего. Нет, это совсем другие банкноты, ваши пошли для Бубы. Отдаю их вам, ребеночку много чего понадобится… Это мой подарок. Не хотите брать? Хорошо, это будет первый взнос на протез Камилю. Только перестаньте жить во грехе… Когда свадьба? Деньги тут ни при чем, когда вообще? Не хотите свадьбы, я не настаиваю, хотя, конечно, с таким же успехом вы сейчас могли бы мне и по морде съездить. Вы, вдвоем, клянетесь перед Господом. Что же касается тебя, Кшись…

— Я же просил! — Побледневший Кшиштоф вскакивает, и ксендз Енджей умолкает.

Друзья переглядываются.

Что ж, никто никого не принуждал.

— В среду у нас, — объявляет Роза, — прощальная святая пятница. Придете?

— Я не смогу, завтра я буду в Варшаве, — говорит Кшиштоф.

— К сожалению, и на меня не рассчитывайте, — и Енджей опять подмигивает, — увидимся в аэропорту.

— В четверг, да? Кшисек, заезжай за нами. — Юлия торопится разрушить повисшее молчание.

— Я поеду прямо в аэропорт… — тихо произносит Кшиштоф.

— Не волнуйся, мы за вами заедем. — Роза тянет руку за третьим куском пирога и, встретив укоризненный взгляд Себастьяна, оставляет кусок на тарелке.

До чего же вкусный пирог. И как здорово — не думать о том, что там происходит с твоей талией.

Не морить же голодом ребенка, думает Роза. Надо попросить рецепт у пани Марты.

* * *

Господи, неужели мать не могла придумать ничего получше? Почему именно в Египет? Там же террористы, неужели она об этом не знает? Не лучше ли слетать в Грецию или на Кипр? Или поехать куда-нибудь в дом отдыха на Мазуры? Правда, на Мазурских озерах не очень-то тепло в апреле, не то что в Египте. И одна? И не скучно ей будет? Только бы благополучно вернулась!

И что ей в голову взбрело?

Еще отравится чем-нибудь!

* * *

Я и сфинкс. Интересно, почему эта мысль мне раньше не пришла в голову? Юлия перепугалась, а мне казалось — обрадуется. Пусть лучше собой займется. У меня ведь и времени не так много осталось. Юлия вроде и не замечает, что я в отличие от нее уже взрослая. И давненько.

* * *

Роман закрывает дверь. Юлия многозначительно смотрит на часы:

— Мы и так уже опаздываем.

Они сбегают по лестнице, стараясь не шуметь, но у пана Янека чуткий слух. Дверь его квартиры приоткрывается — как всегда, когда они приходят или уходят.

— Слышали историю про воров? — Не дожидаясь ответа, пан Ян выходит на лестницу и облокачивается о перила. Ему не терпится поделиться новостью. — Вы только поглядите, куда все катится. Блаженной памяти отец мой оставлял дверь квартиры незапертой, зная, что никому и в голову не придет в квартиру заглянуть. Четвертый номер, в этом доме. А сейчас? Что за времена настали!

Юлия бросает на Романа выразительный взгляд, но Роман бессилен.

— Украли машину, недалеко отсюда… А утром хозяева выходят — машина стоит вымытая, бак полный, внутри записка: простите, пожалуйста, это был вопрос жизни и смерти, благодарим за содействие и в качестве компенсации приглашаем вас в театр «Багателя».[15]

— Вот видите, пан Ян! Мир не так уж плох, — улыбается Роман и ловко огибает пана Яна. Но тот успевает ухватить художника за локоть:

— А вот и нет! Значит, так, уважаемый. (Юлия в расчет не принимается, она женщина, пан Ян обращается к Роману как к единственному собеседнику.) Пошли они в театр, возвращаются, а из квартиры вынесено все подчистую… А вы говорите! Раньше ничего подобного и представить себе было невозможно! Жить не хочется в таком мире. Умирать не жалко, вот ведь досада!

* * *

— Басенька, опоздаем! Плюнь ты на этот чертов кафель! Нашла время! Рабочие придут только на следующей неделе!

— Петрек, иди сюда!

— Басенька!

— Какой кафель ты купил?

— Я уже объяснял тебе, произошла ошибка… И ты согласилась не менять его. Не начинай снова. Нас ведь ждут.

— Но, Петрусь, посмотри, что во второй коробке!

— И что ты туда полезла? С кафелем ничего не случится. Он уже несколько недель лежит себе и никому не мешает.

— Я хотела посмотреть, вдруг среди коробок появилось гнездо? Голубей жалко. — Бася глядит на Петра. — Оказалось, нет, не успели свить. Зато посмотри сюда!

И Бася показывает мужу плитку, о какой мечтала, — золотисто-коричневую, блестящую, с вкраплениями более светлого оттенка, с фактурой, как у дерева.

Удивленный Петр вскрывает коробки и всюду видит коричневый кафель. В каждую коробку вложен листок с печатным текстом. Петр подносит бумажку к глазам и читает:

— «Мы благодарим Вас за отличный выбор. Наша продукция своим отличным качеством славится во всем мире. Недавно мы запустили новую производственную линию. — Польских букв нет, отмечает Петр, и читает исковерканные слова: — Линию, которая випускает поцти цто зивой кафель. Пуст этот кафель освессяет Васу зизнь как солнце на Коста Браво! К каздым двадцати квадратным метрам насих изделий мы прилагаем в подарок коробку зелтого кафеля».

— И что теперь будем делать? — Бася готова расстроиться, она уже успела полюбить эти желтые плитки.

— Прекрати, — говорит Петр. — Все тебе не так. С тобой умом тронешься!

— Вот и тронься, — поощряет Бася, вместо того чтобы обидеться.

* * *

— Может, накрыть на террасе? — Роза смотрит на заходящее солнце. Какой чудесный апрель, месяц, когда расцветает новая жизнь, и весна берется за дело всерьез, и формируется целый год.

— Пока еще слишком холодно. — Себастьян встает у Розы за спиной, кладет руки ей на живот. Скоро, всего через несколько недель ребенок начнет шевелиться. Интересно, каково это — обнимать двух людей сразу: одного внутри, другую снаружи?

Подумать только, если бы он случайно не обратил внимания на объявление на столбе о поездках на лечение в Литву, что тогда было бы? Текст был составлен настолько двусмысленно, что у Себастьяна сразу же мелькнула мысль об аборте и о внезапном плохом самочувствии Розы. Какое счастье, что он не пропустил объявление, ведь вполне мог пойти другой дорогой или поехать на велосипеде… Сейчас, минуточку… Не так все было… Кажется, кто-то упоминал об этих поездках. Буба? Ну да, конечно. Это Буба ему подсказала. Любопытно, насколько твоя жизнь зависит от сущих мелочей — типа по какой улице пойдешь и кого на ней встретишь…

— Бабочек в животе сегодня чувствуешь? — спрашивает Себастьян.

There are some butterflies in my stomach — вспоминает Юлия. По-английски означает «мною овладела тревога». А по-немецки «заиметь мотыльков в животе» значит влюбиться. Вот если бы из всех языков мира взять только хорошее, теплое, ласковое и создать на этой основе один всемирный язык, в котором не было бы таких слов, как фальшь, война, насилие, беспокойство, ненависть…

Роман и Юлия глядят на Розу и Себастьяна. Как же красива Роза, странно, что они этого раньше не замечали.

— Привет, — тихо произносит Юлия. Роза оборачивается и улыбается:

— Я хотела на террасе, но Себек считает, там нам будет холодно.

— Возьми, это для ребенка. — Юлия протягивает Розе коробочку, в ней — ограненный хрустальный шарик, переливающийся миллионами радуг, пусть Роза его повесит над кроваткой, будет красиво, как в квартире Бубы.

Юлия подсаживается к Розе:

— Можно потрогать?

Живот совсем не заметен, будь на месте Розы Бася, никто и внимания бы не обратил. Но у Розы там уже не впадина, а легкая выпуклость. Совсем маленькая, но все-таки.

А, как известно, прикосновение к животу беременной приносит счастье.

— Конечно. — Роза с гордостью оголяет живот, почти совсем плоский.

Сейчас Розе больше всего докучают частые походы в туалет, словно соответствующего вместилища в организме и вовсе нет.

Буба смотрит на крошечные радуги: разлетелись по комнате в последних лучах заходящего солнца и пропали. Радуга — это важно, это самое главное.

— Ну, класс! — В дверях вырастает Бася. — Кто додумался?

— На радугах резвятся ангелы, — улыбается Буба, — шалят и кувыркаются.

— Ты хочешь нас убедить, что ангелы на самом деле существуют?

Буба пожимает плечами. Она не накрашена. Кожа у нее совсем прозрачная.

— Я часто вижу ангелов. Разных: херувимов, серафимов. Может, вскоре я их всех увижу. Всего шесть случаев излечения на сколько-то миллиардов, не забывайте…

— Буба, перестань, — просит Юлия. — Так уж и миллиардов! Ведь не все народонаселение принимается в расчет, только больные, у кого есть этот чертов рак почки!

— Там, где шесть, будет и семь, и восемь, и девять. Бесконечное множество. Буба, ты же сама говорила, что миллион начинается с единицы!

Наступает тишина.

— Жаль, Кшисека нет, — говорит Роза, чтобы прервать молчание.

— Кстати, насчет Кшисека. Я ведь вам не рассказывал, пришел договор из его фирмы. — Петр кладет руку на Басино плечо. — Знаете, сколько мы заработали на его рекламной кампании? Только Бася не хочет признаться, что это все она…

Бася стряхивает с плеча ладонь мужа. Ну что он кривляется, она ведь уже со всем примирилась. А было на что обижаться: мало того, что снял ее без разрешения, так еще и передал фотографии Кшисеку. Провернул все у нее за спиной, а сейчас, вон, совестно. Только она не станет старое поминать. Теперь они не только смогут справиться с ремонтом, но и внесут первый взнос за машину.

Петр не знает, почему Бася скрывает, что это она дала свои снимки Кшисеку. Впрочем, такие мелочи уже не имеют значения. Он всегда гордился этим фото.

— Знаешь, Петрек, когда живешь с женщиной, нельзя ни на минуту забывать, что она понимает тебя совсем не так, как ты себе навоображал. — Себастьян ставит на стол салатницу. В ней лечо, приготовленное им под диктовку Розы. Он страшно горд. Первый раз он приготовил нечто острое. Мать не ест острого.

* * *

Зенек сидит на Рыночной площади рядом с молодым наркоманом. Сам он в завязке и держится уже… сколько же? Две недели и девять часов. Да, сперва было тяжело, первые часы казались годами, но теперь сократились до шестидесяти минут.

Зенек протягивает молодому шприц.

— Если кто-то дает тебе шприц, то не затем, чтобы подчинить тебя. И не затем, чтобы ты спрыгнул с иглы. А чтобы не заразился. Если же кто-то дает тебе чистую дурмашину, чтобы ты не заразился, значит, в мире есть хотя бы один человек, которому ты небезразличен, — терпеливо разъясняет он.

Может, сейчас парнишка и не услышит, но когда-нибудь вспомнит об этом. Пусть не сегодня. Пусть через месяц или два.

— Ну а если существует хотя бы один такой человек, может появиться и следующий. Да хоть бы и ты сам. Если же на свете будут целых два человека, которым ты небезразличен, значит, вас много. Тогда ты сам можешь проявить заботу о ком-то. Я теперь сам такой. Вот — новые шприцы. Ко мне приходил ангел и сказал: вот тебе шприц. Теперь я делаю это ради нее. Тогда же я подумал: если после этого я перестану колоться, может быть, она и поправится. И она выздоровела.

Утомленная Белая Дама собирает свои вещи, уже вечер, ее ждут дети. Она проходит рядом с Зенеком и слышит последнюю фразу. Может, он что-нибудь знает?

— Ты говоришь о Бубе? — спрашивает она и замечает широкую улыбку на его лице. — Буба выздоровела? — спрашивает она снова, желая убедиться.

— Выздоровеет, — говорит Зенек с гордостью, как будто это он станет причиной удачной операции, как будто это будет его костный мозг, как будто белые кровяные шарики уже овладели искусством бойцов тэквондо и одержали победу над всем темным в теле Бубы. — Обязательно, — повторяет он, а Белая Дама поднимает кверху большой палец.

Она указывает на жизнь, а не на смерть.

* * *

— Петрусь, уже полдвенадцатого!

— Может, и уходить не стоит?

— Идем же, ты только посмотри на Бубу, она совсем выдохлась.

Буба не соглашается. Вдруг они видятся последний раз в жизни?

— Я еле держусь, — подтверждает она, — но давайте посидим еще немножко. Мне будет скучно без вас.

— Кто с тобой летит? — Себастьян присаживается рядом с лежащей на диване Бубой и берет ее за руку.

Кшиштоф не пришел, я больше его не увижу, думает Буба. Не рука Себастьяна должна бы лежать сейчас в моей ладони, но и это приятно.

Хорошо, что он не пришел, я бы не вынесла его присутствия.

А раз не пришел, то для него все это ничего не значит.

Совсем ничего.

Типа бутерброд с маслом.

Или все-таки нечто большее?

Он знает, что я больна, мог бы встретиться со мной и попрощаться.

Правда, возможно, ему стыдно.

Лишить умирающую девственности? Фу!

— Кто летит с тобой, Буба?

— Не знаю. Представления не имею. Какой-то хрен из фонда будет меня сопровождать.

— Ромек, — Петр милосердно меняет тему, — почему ты не похвастался, что твоя картина получила премию?

Бася и Роза в изумлении распахивают глаза.

— То есть как?

— Я знала, знала! — хлопает в ладоши Юлия. — Я все знала!

— Откуда такие сведения, Петрек?

— От верблюда. По радио говорили, — объясняет Петр, и Роман делается весь красный.

— Что же ты мне ничего не сказал? — Бася с упреком глядит на мужа. Она бы подготовилась: какая-нибудь забавная безделушка или букетик цветов, как прима-балерине, или, может, бутылочку чего-нибудь…

Нет, только не бутылку. Петр рассердился бы.

— Я… я сам не знал, — бормочет Роман. Юлия подбегает к нему и целует прямо в губы.

— Как это ты не знал?! — злится Петр. — Тебе что, не сообщили об этом?

— Да нет…

— Твоя «Девушка под дождем» произвела фурор!

— Ты что, отдал «Девушку» на выставку? А я видел ее? — Себастьян смотрит на Романа.

— Не расстраивайся. — Буба встает с дивана, все-таки надо ехать. А может, переночевать у Розы? Не стоит проводить последнюю ночь у себя. Ей уже пора спать. Но она им еще задаст на прощанье. — Ага, крылатая девица в прозрачном дождевике, а на заднем плане сверкают молнии. Такого китча Ромек еще не малевал.

— Ну ты, Буба, даешь. — А сама говорила, что нравится. Напоминает бабочку! — смеется Роман. — Вот черт! Народ, выпейте за здоровье художника!

— Себек, открывай шампанское! — требует Роза.

Она и не устала вовсе, да и Буба неожиданно приходит к выводу, что полдвенадцатого — детское время. Поспать, в конце концов, можно и в самолете.

Себастьян звенит стаканами. Шампанское от Енджея: хотели открыть по случаю рождения ребенка. Пробка летит в балконную дверь.

Апрель, а как тепло!

— К рождению ребенка мы купим другую бутылку или упьемся простой водой. — У Бубы дрожит голос, и она завершает: — За нас!

Все поднимают стаканы: Себастьян не любит мыть бокалы, стаканы удобнее. Даже Роза делает вид, что отпила глоточек.

* * *

— Только не прогоняй ее, у нее такие нежные крылышки, ты ей что-нибудь повредишь.

Бася открывает окно:

— Она сама улетит.

— Ты же говорила, они тебе противны. — Петр рассматривает бабочку.

— Я? — возмущается Бася. — Я люблю бабочек… как и Буба… Они такие… ищущие свет…

Петр не отрывает от бабочки глаз. Светлые крылышки, темное тельце… присела на мгновение, чтобы передохнуть, и опять начала танцевать на стекле. Она не знает, что другая створка окна открыта и нет нужды пытаться пробить прозрачную преграду. Бабочка бьется, колотится о стекло и снова замирает.

— Погаси свет, ей тогда легче будет найти выход… А то она не понимает, куда лететь…

Петр гасит свет и возвращается к Басе.

— Во всех нас есть что-то от бабочек, не правда ли? Мы все что-то ищем, что-то светлое и настоящее… как и она… Петрусь, забери из квартиры Бубы цветы и проверь, все ли там в порядке? Она вся на нервах, может, газ забыла выключить или еще что…

* * *

Может, нам не суждено больше встретиться, надеюсь, ты простишь меня.

Если я приняла тебя у себя, ничего плохого не случится. Иными словами, что бы ни случилось, все будет к лучшему и для тебя, и для меня. Благодаря тебе я не боюсь ничего.

Буба засыпает.

* * *

Петр закрывает за собой зеленую дверь. Он все проверил, воду перекрыл, горшки с цветами унес к себе. Надо будет время от времени здесь проветривать. Опять кто-то выкрутил лампочку в коридоре. Оставь он дверь открытой, посветлее было бы.

Тихо, на ощупь, он закрывает дверь, совсем как Буба, незаметно, чтобы не провоцировать соседку. Ему так не хочется бежать поутру за зеленью или маслом… И разговаривать ему не хочется.

Вчера вечером ему показалось, что в окнах Бубы свет… Померещилось, конечно, отблески, двойные отражения… Стоит выглянуть из кухни, и видно Бубины окна. Два горшочка жалкого плюща. Кажется, цветы у больных не очень-то растут. Они с Басей позаботятся о них, Буба вернется и обрадуется.

Он роняет ключи. Черт! Осторожно ставит на пол горшки, и все же соседкина дверь приоткрывается. На пороге показывается Розовое Трико. Ну вылитое привидение, неужто она на электричестве экономит? Бывает же.

Все, попался. Бубе — той всегда удавалось проскользнуть.

— Пан Петрусь, это вы?

— Добрый вечер, уважаемая, — вежливо отвечает Петр, и голова соседки поворачивается в его сторону.

— А что это вы там делаете? Петр нагибается за горшками:

— Переношу цветы.

— Цветы? Что за цветы? Чем это вы так грохочете, пан Петр? Девушки, что гонялась по чердаку за котом, там уже нет. Наверное, умерла, как и ее тетка.

Волосы у Петра на голове становятся дыбом.

Да что она такое несет?

— Вы там за котом ухаживаете?

— Нет.

Петр не представляет, как продолжать разговор. Как следует разговаривать с сумасшедшими?

— Кота-то я иногда вроде слышу, а ее — очень редко.

Петр спотыкается о половик — черт побери, что за тьма кромешная! Собственно, он мог бы сам ввернуть лампочку, не дожидаясь прихода электрика.

— Что вы там делаете? Не ударились?

— Света нет, кто-то вывернул лампочку, и я споткнулся.

Розовое Трико отступает и только сейчас зажигает свет у себя. В полосе яркого света Петр замечает, что женщина на ощупь проводит рукой по стене. Перед глазами у него встают все покупки, которые он передавал в протянутые руки, глаза всегда за темными стеклами очков, расчеты за покупки со всегда молчаливой, несимпатичной, чуть ли не немой дочерью Розового Трико раз в месяц.

Розовое Трико — слепая.

* * *

У Бубы светлый платок на голове. Она всегда ненавидела парики — в них так жарко, — все четыре штуки отдала Розе. На память. Никогда в жизни она больше не наденет парик. Это точно.

Ксендз Енджей встревоженно озирается: собрались все, кроме Кшиштофа, а ведь уже объявили начало регистрации пассажиров.

Неужели именно эта девушка шептала ему: «Не говори, только никому не говори»? Заранее бы узнать, а то он опять что-нибудь перепутает.

У Себастьяна через плечо переброшена скромная сумка — Бубина ручная кладь. И это — все ее достояние? Один чемодан в багаже и эта сумка?

Петр сжимает Бубу в объятиях и легонько приподнимает над полом.

— Спасибо тебе, — шепчет он ей на ухо, — спасибо, что ты была рядом, что в любое время дня и ночи можно было постучать в твою зеленую дверь. Мы будем заглядывать в твою квартиру, не беспокойся!

Прозвучало глупо, но ничего умного не приходит ему в голову.

Как будто Бубе не о чем больше заботиться, кроме как о квартире!

«Вот идиот», — думает Петр и еще раз крепко обнимает Бубу.

— Пассажиры, вылетающие в Нью-Йорк, приглашаются на паспортный контроль.

Пора.

— Помни, повесь еще один хрустальный шарик после родов, шарики — это радуги, а радуга… — шепчет Буба, уткнувшись Розе в живот.

— Радуга — символ единения с Богом, а вовсе не глупый предрассудок, — поясняет ксендз Енджей. — Ну, попрощались. Иди, пора! — Ксендз беспрестанно озирается, словно потерял кого-то, поглядывает в направлении дверей.

— Буба, спасибо тебе, спасибо. Сама знаешь за что. — Себастьян на ухо благодарит ее за ребенка, кто знает, что могло бы случиться?!

— Кшисек даже не пришел попрощаться! — Юлия произносит слова шепотом, но Буба расслышала.

— И очень хорошо. Еще остается Роман. И Юлия.

Последние объятия.

Енджей все больше нервничает.

— Где же сопровождающий Бубы? — шепчет Петр.

Ведь она не может лететь одна, ей нужен опекун, обещали ведь, неужели… Ксендз Енджей машет рукой. Что случилось?

Еще раз прижаться головой в платке к плечу очередного провожающего, постараться не расплакаться. Все будет хорошо, иначе и быть не может, в этот раз произойдет чудо, они встретятся снова через какое-то время. Буба обязательно вернется, и прощаться надо так, будто она едет на каникулы или в отпуск… ненадолго. И Буба уходит.

Она еще раз оборачивается и машет рукой, через мгновение она пропадет из виду.

Заканчивается регистрация билетов и оформление багажа пассажиров, вылетающих в Нью-Йорк рейсом номер…

И тут в зал аэропорта врывается Кшиштоф.

Весь в поту, он тащит за собой тяжеленный чемодан.

Зачем ему чемодан?

— Агнешка! — кричит Кшиштоф.

Буба оборачивается и замирает.

— Агнешка! — Кшиштоф расталкивает друзей, не привыкший к такому обращению чемодан на колесиках падает на бок и скользит по полу.

— Благодарю Тебя, Господи. Я уж начал думать, ты опоздаешь. Быстрее, багаж!

Ксендз Енджей размахивает в воздухе уже обеими руками, будто болельщик, поддерживающий бегуна. Кто-то из персонала аэропорта подбегает к Кшиштофу:

— Оформление багажа закончено, проследуйте, пожалуйста, за мной!

Енджей не отстает от Кшиштофа и сотрудника в мундире:

— Благодарение Богу, я уж подумал, что-то случилось!

Они ничего не понимают. Кшиштоф летит? С кем? Куда? И кто такая Агнешка?

Буба словно вросла в землю — там, вдали, — стоит и смотрит на Кшиштофа, на то, как тот лихорадочно пихает чемодан на ленту багажного конвейера, ждет, чтобы поставили печать, осмотрели, проверили.

А они все переводят глаза то на него, то на нее.

Кшиштоф взял отпуск?

— Я напишу, мы сразу же напишем, позвоним, — кричит Кшиштоф, мчится к Бубе, останавливается перед турникетом у окошка паспортного контроля, еще три человека отделяют его от Бубы.

Буба вот-вот исчезнет.

Буба поворачивается и медленно движется к турникету.

— Ох, успел. — Ксендз Енджей вытирает пот со лба. — А вы что? Корни здесь намерены пустить? Что это у вас рты пооткрывались? Ну как дети, совсем как дети.

— Кшисек? — Роман глядит на Енджея.

— И чего глаза вылупил? Он продал машину, добавил сорок тысяч. А ты думал, я украл недостающую сумму?

— Кшисек? — эхом повторяет Юлия. Невероятно! Кто угодно, только не он. Ведь у него такая работа, на секунду вырваться нельзя. А обожаемая машина, а серьезная должность, а весь уклад жизни? — Он взял отпуск?

— Какой там отпуск! — Ксендз Енджей машет рукой. — Отпуск! Написал заявление об уходе. Вот так!

— Агнешка, подожди! — кричит Кшиштоф, и все пассажиры оборачиваются на него.

Сумка падает из Бубиных рук, она стаскивает с головы платок, но им не видно, улыбается она или плачет.

— Агнешка? Так Бубу зовут Агнешка? — шепчет Роза и думает, что это очень красивое имя.

Если родится девочка, почему бы не назвать ее Агнешкой?

Примечания

1

Просторечно-ласкательный вариант имени Анджей, как если бы о православном священнике говорили «отец Андрюша». — Здесь и далее примеч. перев.

2

После полового сношения (лат.).

3

К делу (лат.).

4

Я никогда не отпущу тебя (англ.).

5

Гомулка, Владислав (1905–1982) — польский политический лидер. В 1956–1970 гг. — первый секретарь ЦК ПОРП. В конце 1970 г., после повышения цен на продовольственные товары и энергоресурсы, начались волнения, в результате которых Гомулка вынужден был уйти в отставку.

6

Одна из достопримечательностей Татр, расположена в Косьцелиской долине на высоте 1098 м над уровнем моря, общая длина коридоров — 1300 м.

7

Большая, средняя и малая ягодичные мышцы (лат.).

8

Большая и малая скуловые мышцы, мышца смеха (лат.).

9

Повесть для детей и юношества Ирены Юргелевич (1903–2003), впервые изданная в 1962 г., в СССР выходила в 1978 г… в Польше включена в обязательную школьную программу.

10

Светлоклеточная карцинома почки (лат.).

11

Министранты (от лат. minister — служащий) — мальчики или юноши, прислуживающие во время богослужения в католическом храме.

12

Медицинский журнал Новой Англии.

13

Мария Кунцевич (1897–1989) — польский прозаик, мастер психологического романа, лауреат нескольких государственных литературных премий. Широкую известность приобрели ее романы «Чужеземка» (1936) и «Тристан 1946». В последнем миф о любви Тристана и Изольды необычно и психологически точно соотносится с опытом людей, переживших Вторую мировую войну.

14

Буквально «Орлиная тропа» — альпинистский маршрут в Высоких Татрах между перевалами Заврат и Кшизне.

15

Основанный в 1918 г. известнейший камерный драматический театр. Расположен в Кракове на перекрестке улиц Кармелицкой и Крупничей.

Content

Катажина Грохоля
Бабочка на ладони

Примечания