Ю.Бригадир

Не жить

Как забыл сказать Екклезиаст,

есть время жрать

и время быть сожранным.

Уильям Гибсон. Нейромант

0

Анекдот.

Плевали как-то с крыши на головы прохожим две девочки – хорошая и плохая. Хорошая попала пять раз, а плохая всего три. Вот так добро победило зло…

А недавно дал знакомому DVD. За неимением времени попросил его хотя бы мельком просмотреть боевик, о котором гундосили на каждом углу. Ну вроде как – глянь и скажи, стоит ли тратить на эту кровавую драму полтора часа драгоценной жизни. Молниеносное резюме наутро меня обескуражило:

– Ну, это… короче, там добро победило добро.

– А зло?

– Зла там не было…

Вот и доверяй после этого людям смотреть трагедь, где в общей сложности было убито (не считая подтанцовки, конечно) человек десять. Причем эти десять умерли очень эффектно и вроде как спасая мир. Сотни две из подтанцовки умерли вообще бездарно, зато дружно.

Как-то в последнее время переплелись все понятия, а равно и значения со смыслами.

Причем основные. Про оттенки я не заикаюсь, ибо их никто не разбирает, кроме Тиккурилы.

Как-то в последнее время потерялось собственное мнение. То есть оно вроде есть, а пользоваться им неприятно, опасно и бессмысленно. Кого интересует твой визг из-под паровоза?

Куда-то в последнее время потерялось лицо. Но есть маска. Она очень хорошо подогнана и даже не жмет. Еще бы она жала… Рекомендации лучших собаководов! То есть, это… косметологов и стилистов…

Это, иначе говоря, имидж. Странная оболочка любого социального существа…

Красуемся, делаем покойным депиляцию, живым инъекции ботокса, а полумертвым – педикюр. Имидж – это понты, если забыть про набивший оскомину английский и назвать вещь своим именем. Сплошь и рядом под имиджем ничего нет, как ни хрена нет под пленочкой яркого воздушного шарика… Несколько граммов газа не в счет, потому как еще неизвестно, какая тварь туда чем дышала.

Или вот еще один фильм, сюжет которого я забыл начисто, но не волнуйтесь – вам он не понадобится. Там было много людей с не-амовзводными револьверами, и большинство из них было застрелено из них же. Мне там запомнился всего один момент, когда не очень благородный мститель находит не очень благородного разбойника (кстати, разница между ними в нравственном, если так можно сказать, аспекте отсутствует напрочь) и, перед тем как убить его, долго и напыщенно произносит речь. Должен заметить, что не только у меня не хватило терпения – у разбойника тоже. Он вытащил все тот же несамовзводный револьвер и убил мстителя на месте. Вытащив сигару изо рта, негодяй по сценарию и молодец по моему глубокому убеждению сказал:

– Пришел стрелять – стреляй, а не говори!

Прошло много лет с первого просмотра того фильма, но я вспоминаю его снова и снова по одной причине – иногда я тоже долго и напыщенно говорю. Хотя надо стрелять… Имидж, показуха и балаган. Что вся эта микстура делает в моей крови?

А иногда я сильно напиваюсь. В говно.

Вообще-то я этого не люблю. То есть я люблю бухать, кирять и оттопыриваться. В любом из этих действий у меня нормальный, ожидаемый, я бы даже сказал предсказуемый, образ пьяницы. Он почти не противен ближнему, и он совершенно определенно не делает меня хуже.

Но когда я напиваюсь по-настоящему, этот образ исчезает напрочь. Маска слезает с лица клочьями, и под ней проявляется нечто. Я даже не могу сказать – что. Поскольку не помню. Свидетели утверждают, что я мастерски произношу обвинительные речи. В большинстве случаев я говорю правду, но она совершенно невыносима. Этой правды нет у меня у трезвого на уме. Совершенно непонятно, откуда она у меня у пьяного на языке. Причем членораздельная речь – еще не самое ублюдочное, что у меня имеется. Еще у меня есть топор за пазухой и огромное число сумеречных фантазий. В них жизнь человеческая имеет даже не нулевую, а отрицательную стоимость.

Так что я, как и большинство народонаселения, хороший плохой. Или плохой хороший, кому как нравится.

А две вещи до сих пор время от времени сносят бессмертному Канту крышу. Одна из них будет существовать всегда… Ас другой совершенно непонятная ситуация. Вот вы верите, что человеческая мораль просуществует еще хотя бы миллион лет, что для Вселенной все равно – крохи? Я – нет. И все-таки она есть – эта вещь. Нда.

Иногда я сильно влюбляюсь. До идиотизма.

Вообще-то мне это не очень нравится. То есть мне нравится флиртовать, гусарить и совокупляться. Телки тоже не против, но иногда получается странное склеивание аминокислот и совпадение шестеренок. Ощущение такое, как будто у тебя внутри бычий цепень, а ты при этом еще и рад. Вчера еще ты ходил весь в белом, залитый солнечным светом и осыпанный лепестками черемуховых цветов. От тебя пахло покоем и безмятежностью, и у тебя не было никаких планов на завтра. А сегодня все изменилось, да. И ты цитируешь какие-то позабытые строки: «Вы помните, вы все, конечно, помните…»

Тьфу… Калейдоскоп тупейших поступков, от любого из которых стало бы стыдно даже гаишнику.

Плохой хороший…

Иногда я сильно ненавижу. Смертельно.

Вообще-то я тоже этого не люблю. Ненависть состоит из одних сплошных минусов и не приносит никакой пользы. Если ты хочешь кому-то зла – этот человек умрет. Если тебе кто-то желает того же – умрешь ты. Рано или поздно мы все умрем. А кто-то из-за ненависти вообще не родится. Так зачем ненавидеть? Просто когда тебя накрывает злоба, ты уже ничего не можешь сделать. Вчера еще ты молился, просил понимания, слушал ближнего. От тебя исходил свет. А сегодня тебе никакой свет не нужен. Зло сжигает тебя заживо, и тебе не надо никого понимать, потому что есть только одна правда – твоя. Благородная ярость, священная война. Мы все умрем, повторяю.

Хороший плохой… Когда я настоящий, в конце концов?

Последние лет двадцать я даже не задумывался решать проблему добра и зла. По простой причине – у меня ее либо не было, либо я ее подсознательно избегал. Подозреваю, что так поступает большинство. Подозреваю, что большинство не попадает в запредельные ситуации. Подозреваю, что запредельные ситуации слишком редки, чтобы к ним готовиться.

Сдается мне, именно поэтому стада африканских антилоп не трогаются с места, когда близлежащие львы препарируют сотоварища. Ведь опасности больше нет. Пока лев сыт, антилопе ничто не угрожает.

Ничто.

Но рано или поздно придется срываться с места. Набирать полную грудную клетку кислороду, мчаться в липком ледяном ужасе, звеня копытами и взметая тучи жгучей смертельной пыли.

Тяжелые львицы, зоркие стервятники, смеющиеся гиены…

Всё против тебя.

Человек, бывает, умирает и своей смертью. В отличие от антилопы, для которой это музейная редкость. Он может даже планировать жизнь, и иногда – когда Бог непостижимо то ли приглядывается, то ли, наоборот, отворачивается – планы осуществляются. Ты плывешь по предсказуемой жизни на устойчивой лодке, и тебе кажется (эфемерно и незаслуженно), что ты – капитан.

«Титаники» завсегда выглядят непотопляемыми. У них такая роль. Внушительная и обманчивая.

Да что там корабли!

Ведь за пять секунд до падения и авиалайнер великолепно смотрится.

А за минуту до лобового столкновения стритрейсеру кажется, что он управляет всей звездной Вселенной.

За час до мировой войны женщины с удовольствием беременеют.

И за день до конца света никто не подозревает, что жизнь уже навсегда и бесповоротно изменилась…

Смотреть в зеркало опасно, ибо иногда там можно увидеть себя.

Либо не увидеть никого, потому что против физики не попрешь.

Пришел стрелять – стреляй, а не говори.

Иначе добро победит добро.

А зла никто не узнает…

1

Тридцать восемь лет, девяносто пять килограммов, метр восемьдесят пять от пяток до макушки, два высших образования, пять собственных компаний, две – почти собственные, а также дремучее незнание того, где находится печень. Это краткий портрет условно положительного героя по прозвищу Гиря, а по паспорту Гиреева Владимира Геннадиевича. Все остальное особо не имеет значения, поскольку даже средненькая фантазия легко дорисовывает, что он ест, где он живет и на чем он ездит. А вот то, что у него имеется красавица жена и бойкий шестилетний сынок, – это для сюжета важно.

Большую часть времени глаза у Влада улыбаются, как у всех представителей семейства кошачьих. Жестко, лукаво, пронзающе. Мир перед ним стелется, как дорога торная. По центру подметенная тысячами колес, по краям вся в снежных обочинах. Весна скоро. По календарю, впрочем, уже весна, да природа календарей не читает. Несется слева двойная сплошная полоса, льется неутомимо. Влад пересечет ее, не задумываясь, если понадобится.

Блестящие карие глаза улыбаются, глубокие, бездонные, неутомимые. Злая, всепроникающая веселость в каждой клеточке тела. Ему бы самому за рулем, да горяч больно, потому и сидит на заднем сиденье справа, думает.

Запел, заверещал сотовый с музыкой от Гали-секретарши. Двадцать пять лет, пятьдесят пять килограммов, метр шестьдесят, одно неоконченное высшее, феноменальная память, на зарплату не жалуется.

– Да, Галчонок? – Влад поправил на ухе сбившуюся блютус-гарнитуру.

– Владимир Геннадиевич, Глеб Николаевич на линии. Будете говорить?

– Давай! – рявкнул Влад, самую малость помедлив.

Улыбка на полсекунды превратилась в смех и тут же затаилась.

– Да, Глеб!

– Сука ты, Влад… Я думал, ты друг! Ну, пусть не друг – пусть знакомый хороший… был. А теперь что?

– А что теперь! В бизнесе друзей нет. Партнеры есть. Ты где?

– У себя в кабинете. Ах, извини! – усмехнулся Глеб. – У тебя в кабинете. Он же теперь твой.

– И что делаешь? Только честно!

На том конце разбили что-то стеклянное и ответили:

– Я вот что делаю, Влад… Я думаю.

– Давно? Полгода тупил, а теперь думаешь?

– Я думаю – то ли тебя убить, то ли себя… – перебил его Глеб.

Везучий, бесшабашный Влад! Дорога перед ним стелется. Полоса двойная сплошная, запретная. Пересекать никому нельзя… Но ему можно.

– Ха! – улыбнулся Влад. – А давай вместе решим? Примешь? Мне минут пятнадцать езды…

– Не боишься? – поинтересовался Глеб.

– Я… – бесшабашно мотнул головой Влад, – я больше боюсь, что ты в это поверишь! Ладно, хватит эфир засирать… Пятнадцать, максимум… Серега! – весело крикнул он водителю. – За какое время до «Озона» домчимся?

Сергей на секунду задумался… Тридцать лет, из них двадцать пять за рулем, сто три килограмма, метр восемьдесят девять, средне-специальное, поле зрения такое, будто у него глаза на стебельках, как у краба.

– Восемнадцать-двадцать минут, Генна-дич…

– Восемнадцать! – закричал Влад. – Восемнадцать!!! – Встречай, Глебушка! Отбой!

Сергей глянул в зеркало заднего вида, поймал взгляд хозяина и коротко кивнул. Черный «Мицубиси Паджеро» стремительно, но плавно сбросил скорость, мигнул левым по-воротником, чуть качнувшись, в мгновение ока пересек двойную сплошную и с такой же скоростью, с которой только что мчался на запад, рванул на восток. Встречная «Волга» нервно притормозила и вынужденно пропустила наглеца.

– Хм… – одобрительно прокомментировал маневр Влад и стал с удовольствием вспоминать нюансы хитрой комбинации, в результате которой Глеб получил хрен с солидолом, а Влад – еще одну компанию, на этот раз – софтверную.

Зачем ему нужна была фирма, занимающаяся программным обеспечением для медучреждений, Гиреев понятия не имел. Просто подвернулся случай, и он его, как всегда, не упустил.

Через девятнадцать с половиной минут (все же – пробки) черный джип влетел на стоянку возле офисного здания, потом из машины одним мощным движением выскочил хозяин и, прыгая через ступеньку, взлетел по лестнице. Да что там эти несколько ступенек – на ледяные горы взбирался Влад и отмороженных ушей не замечал! А тут херня бетонная, пьяными строителями сделанная. Какие такие проблемы, Гиря?

В приемной, нисколько не раздосадованная проблемами фирмы, секретарша Глеба (двадцать семь лет, семьдесят пять килограммов, метр семьдесят два, высшее, сиськи четвертого размера) бодро заканчивала свои дела и собирала личные вещи в огромную сумку. Попутно она даже прихорашивалась временами освобождающейся рукой.

– На месте? – спросил Влад, рассекая крейсерской грудью воздух.

– Глеб Николаевич занят! – У секретарши был бархатный и профессиональный голос. Такая не будет никогда ничем расстроена, прикинул Гиря. Идеальный работник.

«Оставлю!» – подумал Влад и представился:

– Я – Гиреев. Ваш, так сказать, новый начальник. Так что давайте нам коньяк, кофе и бинт с йодом…

Говоря все это, Влад уже добрался до двери и даже взялся за ручку.

– Зачем? – удивилась ему в спину секретарша.

– Что «зачем»? Кофе? – обернулся Влад.

– Зачем йод?! – улыбнулась девушка и положила палец на кнопку.

– А. Сейчас ваш бывший босс меня будет резать!

Пошутив, Влад повернул дверную ручку и собрался было войти. Однако сзади раздалось уверенное и не терпящее возражений:

– С чего он бывший? Охрана будет через две минуты! Не советую! – отчеканила секретарша и тут же проштамповала один из самых последних и уже наверняка никому не нужных документов.

«Оставлю и увеличу оклад в полтора раза!» – подумал Влад и ворвался в кабинет.

– Глеб! – заорал он, раскинул руки и пошел, как медведь, на генерального директора небольшой фирмы по производству программного обеспечения. Гиря излучал весь до копейки смысл жизни и всю без исключения радость бытия.

Глеб Николаевич сидел прямо на своем столе почти в нормальной виде. Почти, потому что он был без пиджака, зато с бутылкой какой-то алкогольной дряни в руках, и буквально только что начал ее поглощать тягучими бессмысленными глотками. Пьянство никогда еще ни от кого ума не требовало.

– Ну-ну… – отобрал у него Влад бутылку. – Что тут у нас за детский сад? Мартини? Ты что, Глебушка, с баобаба упал? Нормальные директора пьют коньяк с лимоном – это тебе в любом фильме покажут, не надо сюжеты портить, твою мать! – С этими словами Влад поставил бутылку на стол – как печать приложил.

Глеб осклабился, включил внутренний тонус с импульсом (тридцать пять лет, восемьдесят восемь килограммов, сто семьдесят семь сантиметров, одно высшее, одна компания, гений логики, имбецил интуиции), вскочил и кинулся на противника.

Влад от удара уклонился, а вот столкновения избежать не удалось. В результате оба некрасиво свалились на ковер и секунд сорок изображали борьбу. В конце поединка более везучий, а главное – более тяжелый Влад забрался на Глеба с ногами и заржал:

– Класс!!! Вот подраться – вообще не проблема! Может, лучше поговорим?

– Давай! – прохрипел противник, прижатый несправедливой, на его взгляд, массой.

Оба сели на ковер, прислонившись спиной к кожаному дивану. Нетренированный Глеб, за всю жизнь тяжелее компьютера ничего не поднимавший, даже за такое короткое время умудрился запыхаться, после чего сбившийся на сторону галстук вообще сорвал и отбросил в сторону.

– Секретаршу как зовут? – игриво спросил Владимир Геннадиевич.

– Таня, – в перерыве между собачьими вдохами-выдохами ответил Глеб.

– Говорит, охрану вызвала. Ха.

– Ну, значит, уже бегут. Им-то что… есть вызов – есть работа. Бить тебя сейчас будут… – мстительно размечтался оппонент и не сдержал счастливой улыбки.

– А так ты же им скажешь, что ложная тревога? – усмехнулся Влад, играючи толкнув плечом Глеба.

– Сейчас… Как же… Вот когда изуродуют – тогда и скажу. У нас с ними договор. Я еще им и премию выпишу. В порядке личной благодарности! – В глазах у потерявшего все директора мерцали огоньки неподдельного удовольствия.

– Не можешь ты им премию выписать – нет у тебя счета! Заблокирован! – напомнил Влад.

– Вот я тебя еще не спрашивал, как я им заплачу! – взвился кострами Глеб.

– Это вообще моя контора теперь!

– Это у проституток контора! А у меня – компания! – заорал хозяин кабинета.

В коридоре послышалось приближающееся «грум-грум-грум» убийственно тяжелых спецназовских ботинок.

– Как думаешь, сколько их? – спросил Влад с самым настоящим, несфабрикованным интересом.

– Двое должны быть точно. По договору. Но может, и больше.

– Хм. Давай тогда быстро – пойдешь ко мне работать?

– Что??? Да я рядом с тобой срать не сяду!!!

– Я тебя срать и не приглашаю! Тоже мне, разбрасыватель удобрений! Вот где сейчас сидишь – там и будешь работать. Чем занимаешься – тем и будешь заниматься. Только я теперь главный. Ну?

«Грум-грум-грум» приблизилось совсем близко, потом дверь резко распахнулась и в помещение ввалились два огромных камуфляжных покемона без лиц, но зато с автоматами. Они были такие огромные, что было непонятно, каким образом они протиснулись в дверь.

– НА ПОЛ!!! – заорали покемоны, потрясая своими железяками.

– Глеб, в долю возьму! – негромко сказал Влад, слегка, самую малость, бледнея.

Логика – вещь нематериальная. Это все знают. Но она весьма полезна, если ею владеть. Поэтому после этих слов Глеб тут же вскочил на ноги и замахал руками, как молодой регулировщик:

– Ложный вызов, мужики!!! Извините!

– Хм… – нехотя опустил оружие один охранник, положил руку на ствол автомата напарника и надавил вниз, надеясь не на сообразительность напарника, а на свою мощь. Потом стянул маску с лица, под которым обнаружилась самая зверская в мире физиономия.

– Да нам по барабану… Ложный так ложный. По прейскуранту. Гы-гы-гы! Маска колючая! – сказал он и стал чесать себе щетину кулаком.

– Так ты бы без маски бегал! – посоветовал ему порозовевший Влад.

– Нельзя, – зевнул покемон с лицом, – эта… начальник сказал – в маске страшнее получается…

– А вот это спорный вопрос… – буркнул Глеб и отправил охрану восвояси. Зевающий во всю пасть сотрудник охранной фирмы без маски представлял собой душераздирающее и натуралистичное зрелище.

Бравые покемоны, путаясь в амуниции, выкарабкались из кабинета и, издавая «грум-грум» вперемешку с «гы-гы-гы», исчезли.

– В какую долю? Ты у меня все отнял! У меня нет никакой доли! – вдруг вспомнил и тут же резко начал орать Глеб.

– А не хрен было кредиты брать где попало, а самое главное – подо что попало! – возразил Влад и стал подниматься, отряхивая коленки.

– У меня выхода не было! – махнул рукой Глеб.

– А теперь, значит, есть? – съехидничал Влад.

Глеб посмотрел на него, хмыкнул и крикнул вбок:

– Таня!

Практически в то же мгновение вошла секретарша с подносиком. На нем стояла двухсотграммовая бутылочка коньяка, две пузатые рюмки и тарелочка с нарезанным лимоном.

Два начальника переглянулись, но при этом Влад подумал: «А то и два оклада», в то время как Глеб: «А то и в Таиланд…» Видимо, мысли получились слишком громкими, отчего оба кашлянули и потерли ладони.

– Йод уже не нужен? – в меру ехидно, но абсолютно вежливо спросила Танечка.

– Э-э-э… – хором сказали два борца-любителя.

– Ясно, – ответила секретарша и вышла. На пороге она оглянулась и добавила: – Кофе будет через десять минут.

– А-а-а… – синхронно пожали плечами начальники.

В кабинете, если не считать дивана, было, по сути, два места – большое кресло Глеба и поменьше кресло для посетителя. У стены стояли еще какие-то стулья, но они были неудобные даже на вид. Влад сел в кресло для гостя сразу, чтобы не мучить собеседника субординацией, очень выразительно выругался и показал Глебу полуоторванный воротник рубашки:

– Ну что, доволен?

Хозяин офиса демонстративно свинтил металлическую пробку с бутылки, разлил по рюмкам жгучую жидкость, взял свою, демонстративно чокнулся – даже не с Владом, а с его емкостью, выпил залпом, кинул в рот ломтик лимона и нагло заявил:

– Да! Платить мне будешь восемьдесят! В месяц!

Влад, пригубивший в это время коньяк, поперхнулся и спросил:

– Ты сам-то себе когда восемьдесят платил последний раз? Документы показать? И вообще – кончай себя вести как дома! Ты на работе. Я, кстати, тоже. Так что не бузи – выпил рюмку, и хватит! Я из-за тебя бассейн, скотина, пропустил! У меня еще минут пятнадцать времени. Давай-ка вкратце набросаю схему, как работать будем. Бумагу дай и ручку… Не, вон фломастер лежит красный, давай его сюда! Вот тут, значит… – Влад нарисовал два кружка, но тут запел его сотовый и он хлопнул себя по правому уху– Где клипса?

– Какая клипса? – нагло поинтересовался Глеб.

– Блютус, мать его, гарнитура… Рубаху порвал, блютус потерял!!! А, черт, потом найдем! – Влад достал из кармана телефон и, увидев номер жены, нажал кнопку– Да, маленькая! – весело бросил он в трубку.

– Володя! – сквозь рыдания кричала Наталья. – У нас Колю украли!!!

С этого момента в тексте появляется самый что ни на есть отрицательный герой. Его еще нет, так сказать, в кадре, он всего лишь подразумевается, но уже никуда не денется до самого конца. Его зовут Найденов Петр Алексеевич, ему сорок лет, он весит восемьдесят два килограмма, у него рост метр восемьдесят, высшее образование, несокрушимое здоровье и странное, невиданное для России занятие – рантье.

2

Я все классно придумал. Остроумно, просто, недорого. Много размышлял и выбрал торгово-развлекательный центр «Оазис». Он большой. Да что большой! Он просто огромный. Целый город супермаркетов, кафешек, аттракционов и прочей херни. По нему можно ходить целый день. Ну, где еще можно так без проблем стащить малыша? Там водоворот людей и никто ничего толком не помнит. Оно, конечно, в последнее время стало модно устанавливать камеры наблюдения, куда ж без них. Сутки напролет они записывают все, что вокруг происходит. Но качество отвратное и вид сплошь и рядом сверху. Потому как лица не видно, а по одежде не распознаешь. За угол зашел, шляпу снял, куртку наизнанку вывернул, и вот я уже с другого города, а то и, считай, планеты. Ищи-свищи тебя, бегай по этажам, спрашивай, мол, не тот ли вы самый сукин сын.

Несколько месяцев я следил. По неделе, по полторы максимум. Почему по стольку – не знаю. Чувствовал что-то сумеречное в воздухе, разворачивался и уходил. Странное это чувство, что не ты следишь, а за тобой кто-то. Липкое такое, не отмывается. И что самое отвратное – не знаешь, откуда оно приходит. Вертишь осторожно башкой, а толку нет. Ну, я в таких случаях всегда что-нибудь нейтральное покупаю и растворяюсь. Газету, например, безделушку какую-нибудь. Всегда надо иметь формальное оправдание, потому как что ты там делал? Глазел, скучал, фланировал? Бессмысленность всегда настораживает. В общем, я выяснил, что пару раз в неделю часа на два мамаша с ребенком в «Оазисе» зависают. В детском кафе едят обязательно. Там дурацкие пластиковые оранжевые пальмы (где дизайнер, интересно, их видел?) и такие же дурацкие клоуны того же ядовитого цвета. Рефреном ко всей этой отраве подают фирменную музыку, отдаленно напоминающую столетнюю советскую песню про то, как «оранжевые мамы оранжевым ребятам оранжевые песни оранжево поют». В общем, та еще блевотина. Я уж не говорю, что они там жрут. Мамаша Наталья только кофе там пьет. А короед Коля все эти помои уплетает за обе щеки. Картофель фри, колу и какое-то кисло-сладкое мясо. Никогда не понимал, как можно жрать сладкое мясо? Извращенцы, твою мать. Я как-то раз их меню полностью себе на поднос скопировал – чуть не умер. Но вкусы и поведенческие рефлексы знать надо, как без этого.

Однако в кафе ребенка так просто не стащишь. Была у меня мысль устроиться туда клоуном. Надеваешь нос с баклажан размером, шляпу дурацкую, да ботинки вот такой длины. Хороводы водишь с недорослями, песни заставляешь петь, прыгаешь, как павиан… Я ж смотрел со стороны. Кривляние одно. Пошел даже туда на работу устраиваться, но хорошо по дороге подумал – и вернулся. Оно, конечно, клоуна в костюме никто не узнает. А если бежать придется? За километр видно. Двести человек пальцем покажут. Плюнул. И решил проблему с другой стороны. Остроумно.

В «Оазисе» полно развлечений. Два месяца я там ходил, а то и четыре. Они там и мячиками кидались, и на лошадках пластмассовых гарцевали, и с ружей-автоматов стреляли. Дебилы. И мать ущербная, и ребенок. Потом как-то пацан пристрастился в комплексе таком гимнастическом лазить. Там сетчатый куб огромный, внутри ходы такие, как для червей. Лесенки там, мячи, комнаты из мячей-шариков, веревки какие-то, тоннели, переходы – всякая хрень. Взрослый там не очень-то пролезет. Поэтому если на каком-нибудь пятом этаже этого комплекса короед какой-нибудь застревал – тут же прибегало откуда-то миниатюрное, но взрослое чмо. Это чудо генной инженерии залезало внутрь и долго вытаскивало оттуда плачущего уродца. Забавно. Но не опасно. Мягко там все, углов нет никаких, сверху из-за сетки не свалишься. Атак бы да… если б свалился какой уродец – костей бы не собрал.

Я весь комплекс тогда обошел. Дырку какую искал, или ход черный, или технологическую нишу какую-нибудь – ничего не было. Жаль. Хорошо, черти, предусмотрели.

Но вот как-то через месяц смотрю – установили еще два аттракциона. Я сразу понял – вот что нужно! Мысль еще мелькнула – вдруг не захотят? Но пацан как увидел – так и рванул без оглядки.

В общем, там как. Первый аттракцион называется «Паровозик». Железная дорога, на ней тележки. Ну, вроде как поезд, только уж очень уродливый. Едут они по кругу, а по пути, значит, то мостики, то лужа, то станция, то животные какие-то. Короеды едут, пищат, руками машут, а самые маленькие – так просто тупо улыбаются. Тьфу. Я в их возрасте уже по карманам шарил, а эти недоразвитые какие-то. Едет – дебил дебилом, и слюни аж по рельсам бегут. Но мне самое главное, что нужно, – это туннель. Подъезжает поезд с ребятенками к поролоновой такой скале, она открывается, как печка, и туда с криками вся эта тупизна заезжает. Ну, сколько она там едет – метра четыре, потом с другой стороны выезжает – и короеды довольные. Приключение вроде как. Самое главное – что их несколько секунд не видно. Внутри там, кстати, сидят какие-то плюшевые мишки и коряво смеются механическими внутренностями.

Вторая железная дорога мне больше бы подошла, да нельзя там до двенадцати, насколько я помню, лет ребятенков сажать. Аттракцион называется «Парк юрского периода», и там вода льется, динозавры зубы скалят, и какая-то хрень с крыльями летает. Туннель тоже есть. Пещера с потеками плесени и какими-то искусственными лишаями. Там огромная морда пасть открывает, и дети ссутся кто во что горазд, потому что там еще и света нет, а только два вроде как факела. Заезжает туда поезд с визгом, а выезжает, бывает – рыдают короеды. Забавно. Там уже не четыре метра проезжает поезд, а все восемь, а то и десять.

Так вот. Оба эти аттракциона построены одной фирмой, механика у них сходная и обслуживают два человека. Девка личинок этих сажает на сиденья и следит, чтобы без билетов, сукины дети, не перли. А второй – механик. Его почти никогда не видно, потому что железные дороги разделяет легкая, метровой толщины, перегородка, откуда он пролезает, как змеюка, в оба туннеля, если понадобится. Там же, в этой перегородке, вся электрика с музыкой и там же выходы под низ – тележки-то не по полу катаются, а по специальным помостам, а под ними – крепления, краны с водой, форсунки всякие да ванны пластиковые. Хозяйство несложное, но муторное. Слух-то у меня острый. Он там у себя в перегородке болт отвинчивает да матом комментирует, а я слышу.

А где еще ребенка стащишь? В детском садике элитном, что ли? Там тебе вмиг голову открутят. В дом лезть – прислугу подкупать? Ждать, когда они его без присмотра оставят? Лотерея это все. Казус, бессмыслица. И тяжело, и без изюминки.

Я фокусы люблю. Помню, в детстве на Кио водили. Из воздуха ведь девушек доставал. Не сходя с места. Занавеску какую-то подымет-опустит – вот она. А откуда? Это же не сцена, это цирк, арена круглая. Со всех сторон видно. Но появляются девки, одна за другой. Я, конечно, давай люк глазами искать или дырку какую. Вглядывался – аж голова болела и глаза резало. Ничего не нашел! Так до сих пор загадкой и осталось – откуда все-таки девки появлялись. А цирк весь: «Ах!» Когда такой калейдоскоп фокусов, зритель надолго в шоке. Мозг отказывает. Он ведь без сбоев работает, только когда понимает. А когда не понимает – разъяснить-то пытается! А пока пытается – ты ему хоть свиней рогатых скармливай, хоть ослов с крыльями. Зритель еще один фокус не понял, а ты ему другой десяток нагрузил. Сидит, дурень, улыбается. Приятно ему тупым быть. Комфортно. Одного он не представляет – сколько фокусник труда да времени потратил на эти несколько секунд. Нравился мне Кио.

А я просто с механиком подружился. Наклеил усы, проследил, то-се, куда он после работы ходит, в баре подсел, угостил. Песни попели, баб сняли – все путем. Утром опохмелил его – что еще надо? Ни хрена народ не научился себе друзей выбирать. Оно и понятно – быдло. Интересы по пальцам перечесть. Второй руки не потребуется, да и одной много.

В общем, стал к нему на работу приходить и даже помогать кое в чем. Через месяц лучше него все знал. Ну, не то чтобы знал, как все работает. Просто знал, где что находится! И где раздевалка у них, и где вход служебный, и как подъехать, и как уехать…

Потом он спецовку свою стирать домой носил. Стильная такая, комбинезоном. На спине трафаретка «Оазис». А я в гостях. Пока он за водкой бегал да с соседом по фене лаялся, я надпись и срисовал. Ключи у него пьяного позаимствовал от подсобки – даже слепок не стал делать. Донес до метро, вниз спустился, там ларек с азербайджанцем внутри – он ключи делает за пятнадцать рублей простые, за пятьдесят сложные. Азер десять минут точил, не больше, мурлыкал что-то по-своему. Ну, я «вах» сказал, языком поцокал, полтинник отдал да сдачу специально забыл. Пригодится еще азер.

Вот так вот и приготовился. По большому счету, ничего особенного я не делал. Жил, пил, гулял, не перетрудился. Но механика своего я не стал подставлять. Зачем. Постарался не в его смену, а когда напарник работал. Прошел через черный ход в подсобку, переоделся, комбинезон надел да по телефону несчастного механика к директору «Оазиса» вызвал. Вот тоже дурак, каких мало. Сам подумай – какая дистанция между механиком сраного аттракциона и директором торгово-развлекательного комплекса? На кой черт ты ему нужен? Но два километра – туда и два километра – обратно. В общем, было время.

Как въехал поезд с короедами в туннель, выключил я свет, открыл дверь потайную, поролон раздвинул, на остальных лилипутов цыкнул, да и зацапал маленького. Пока он глазами хлопал да соображал, я махом все обратно замаскировал, засранца в приготовленную каталку сунул (с такими каталками несколько сотен, а то и тысяч покупателей по этажам прогуливаются), да в ручку его малюсенькую шприц воткнул. Сверху картонный ящик цветной без дна поставил и, пока он ртом воздух хватал, вдоль лампочек тусклых рванул на выход.

Я все правильно рассчитал. Пока короеды орали, пока взрослые верещали, пока механика искали, пока вручную поезд лилипутский выкатывали – я уж на бескрайней стоянке в багажник ребятенка запихиваю. Со мной рядом сотни три автомобилей стоит. Где Коля? А нету Коли. Адью.

Уж когда сел за руль – истерика со мной произошла. Молча ржал минут пять, тронуться не мог. Корежило меня, трясло, колбасило. Усы чуть не забыл отлепить. Но тихо-мирно, не нарушая правил, до дома добрался.

Нельзя радоваться. Любая веселость мешает. Осторожность теряется, нюх притупляется, интуиция уходит тут же. Человека ведь любые эмоции съедают. Хоть положительные, хоть отрицательные. Да положительные даже больше – вообще самоконтроля нет. Так что взял я себя в руки, включился, посчитал собственный пульс в ушах – нормально, без перебора, – подышал глубоко, аккуратно погасил радость и тронулся с места.

Музыкальный центр в это время играл классический джаз. Мне он всегда нравился. В нем все выровнено и виртуозно. Когда я его слушаю, мне не хочется подвигов, у меня не бывает тоски, я не нуждаюсь в движении, в мире нет ни пафоса, ни криминала. Метроном высочайшего мастерства, который можно слушать бесконечно долго. Ну разве еще добавить черного кофе…

3

Влад с большим трудом добрался до «Оазиса», где группа из местных секьюрити и прибывших милиционеров прочесывали весь торговый центр, заодно анонимно избив до невменяемости главного подозреваемого, механика. Он нес чушь и никак не мог объяснить толком, каким образом оказался на совершенно другой стороне «Оазиса», тогда как должен был находиться непосредственно возле аттракциона. Дежурная врачиха из медпункта вколола Наталье лошадиную дозу чего-то успокаивающего и кое-как остановила истерику. Оба игрушечных поезда были выключены, а у немногих свидетелей бравые менты пытались высосать хоть какую-нибудь информацию.

Когда на сотовый позвонил похититель, Влад сидел рядом с аттракционом на железном стуле и собирался подписать подсунутую милиционером длинную непонятную бумагу. Гиреев взял телефон, увидел незнакомый номер, машинально нажал кнопку, и ему почудился смех.

– Владимир Геннадиевич? – раздался почти веселый голос.

– Да! – с усилием настроил себя на незнакомца Влад.

– У меня есть деловое предложение. Оно вас, мне кажется, заинтересует…

– Извините, на эту тему сейчас не могу говорить! – перебил Гиреев.

– Заняты? – безмолвно засмеялся голос.

– Да. У меня очень напряженный график. И я, кстати, из него выбиваюсь…

– Еще как…

– Что значит – «еще как»? – нахмурился Влад.

– Еще как выбиваетесь. Впрочем, не буду вас отрывать… – издевательски проворковал голос.

– Да уж, сделайте одолжение… – начал злиться бизнесмен.

– Хотя один вопрос у меня есть. Вы верите в Бога?

Влад замолчал. Иногда он явственно чувствовал, что время действительно тикает. И что его мало, и что идиотов, стремящихся его убавить, все больше и больше. Вчера ему предлагали два рефрижератора моржовых гениталий. Позавчера – построить храм Солнца с действующей моделью светила внутри. Неделю назад – опять же построить, но уже корабль класса река-море. На резонный вопрос, где он тут посреди Сибири видел море, собеседник сказал: я вам перезвоню. Видимо, пошел покупать карту Западно-Сибирской равнины. Влад последнее время устал от неведомо откуда берущихся бизнес-партнеров, поэтому резко выпалил:

– Нет.

Нажал красную кнопку отбоя и взял шариковую ручку поудобнее.

Снова загундосил сотовый.

– Да что ты будешь делать! – взревел Влад, схватил трубку, увидел тот же номер, вскочил и нажал на ответ. Набрал полную грудь воздуха, но его опередили:

– А сына любите?

– Что? – не понял Влад, но насторожился и не стал отключаться.

– Ну вот видите, вы уже и заинтересовались! Будем говорить или трубки бросать?

И снова в глубине эфира Владу почудился смех.

– Либо вы выслушаете меня, и тогда у нас с вами есть выход, либо я могу перестать вам звонить. Совсем.

– Хорошо, я слушаю…

– Вы сядьте, Владимир Геннадиевич! В ногах правды нет.

– С чего вы взяли, что я стою?

– Ваш голос изменился. У вас чувствительный телефон, я слышу, что воздух через ваши связки проходит свободно. Отсюда я и делаю вывод, что вы стоите. Впрочем, давайте к делу. Ваш сын у меня. Он хороший мальчик, и я уверен, что его ждет долгая и счастливая жизнь. При одном условии…

– Сколько? – ледяным голосом спросил Влад, поймал взгляд какого-то милиционера и показал ему пальцем на трубку. Тот резко кивнул и сразу стал делать какие-то знаки сослуживцам. Один из них сразу куда-то побежал, другие немедленно стали приближаться.

– По-моему, Владимир Геннадиевич, вы насмотрелись голливудских фильмов…

Влад встал и нервно прошелся вдоль аттракциона, прижав телефон к уху. Почему ему кажется, что собеседник беззвучно смеется? Ведь не слышно же ни пса, кроме странной глубины! Гиреев сжал телефон так, что корпус жалобно хрустнул.

– Да говорите же! – нетерпеливо сказал Влад.

– Не спешите, Владимир Геннадиевич, я очень скоро с вами свяжусь. Всего доброго…

Далеко-далеко, слабым фоном в трубке послышался словно бы шум улицы, раздался щелчок, и голос исчез.

– Что? – спросил милиционер.

Влад посмотрел ему в глаза и протянул сотовый.

– Говорит, что Коля у него. Мне кажется, он из машины звонил. Номер определился.

– Давайте, сейчас узнаем! – сказал милиционер, взял трубку и тут же стал переписывать номер в свой блокнот. Писал он крупно и почему-то по диагонали. – Что еще говорил?

– Э-э-э… ерунду какую-то. Верю ли я в Бога, например… Это важно?

– Да кому это теперь важно…

4

Вот всегда я так. Сколько труда потратил, сколько времени, сколько ночей бессонных, сколько водки с этим механиком перепил – я ее с малых лет ненавижу, с детдома этого сраного. А машину завел в гараж, дверь автоматом опустилась – и даже выйти лень. Дело, конечно, не сделано, даже полдела не сделано, но самая главная его часть – как мост сожженный. Теперь ни назад вернуться, ни повернуть.

Посидел, потянулся, вышел из машины, зевнул. Хорошо. Сейчас кофе буду пить. А ублюдка, конечно, надо вниз. Там уже все приготовлено.

Сила у меня есть. Каждый день по сто раз отжимаюсь, а летом умеренно так по перелескам бегаю. Слегка так, глаза чтобы не мозолить. Но лучше в подвале форму поддерживать. Там у меня спортзал оборудован. Гантели, мешок боксерский, штанги всякие и вентиляция – на полной мощности с ног сбивает, ей-богу. Чтобы потом не воняло и чтобы кислороду вволю было. Люблю дышать. Вообще все люблю. И дышать, и есть, и спать. Трахаться тоже. Но баб ненавижу, поэтому редко проституток вызываю. Пробовал как-то жениться, но дуры все отчаянные и детей требуют. На хрен мне дети? Это ж заготовки, полуфабрикат, личинки. Девяносто девять процентов отхода. Кто в детдоме был – того мультиками не обманешь.

Достал я спиногрыза из багажника – он мордой вниз и хрипит чего-то. Доза великовата все же. Ну а вдруг бы он не вовремя проснулся? Правильно все. Да и на кой ему долго жить? Суток хватит. Он в комбинезоне каком-то дурацком, схватил его рукой за лямки эти и понес, как авоську. По пути он головой о перила треснулся, поворчал чего-то. Спустил его в бункер, на кровать бросил, грудь освободил – пусть отдыхает, в себя приходит.

Сам на кухню пошел. С домработницей у меня есть фишка одна – чтобы на глаза как можно реже попадалась. Платить, правда, много приходится, да и подворовывала вначале, гадюка. Но я как сделал: поймал как-то ее за жопу и говорю:

– Мне денег не жалко, Настя. Хочешь, вообще тебе от сейфа ключ отдам, и трать – сколько влезет. Но я крыс ненавижу. Поймаю еще раз – ругать не буду, милая, наказывать буду…

Молчала Настя, носом шмыгала, голову повесила. Думала, наверное, я такой добрый или жалостливый, или нотации читать люблю. Тут-то я псу своему прямо на ее глазах голову отрезал охотничьим ножом и под ноги ей бросил.

Честно говоря, зря я собаку убил, измазался весь, пока он своими лапами мотал в агонии. Бестолковый был Джек, но меня любил почему-то и даже лаял на всех. Но тут как… Хочешь повиновения – заплати. Хочешь покоя – убей. Настя кричать хотела, да звук у нее пропал. Рот забавно так открыла и зевала, да руками чего-то водила по сторонам. Дело на кухне было. Я под кран нож бросил, сам руки мою и говорю:

– Ты, Настя, средство это жидкое с запахом яблок покупай. Зеленых. Люблю зеленые. Они свежие такие, молодые. В общем, не забудь. А пол вымой и стены тоже. Да брось ты переживать, Насть! Я ж добра нам всем хочу!

Подошел к ней и стал гладить. Она дрожит вся, как осиновый лист, но даже плакать боится. От рук моих корежит ее. Так оно и понятно. Сам-то я тоже поди не анекдоты бы рассказывал в такой ситуации. Все правильно. Пять минут шок глубокий, двадцать минут так себе, а потом спать. Если умом не тронется – будет идеальная домработница. А тронется – значит, туда и дорога. Придется другую нанимать.

Но если честно – я к ней давно приглядывался и примерно знал, как она себя поведет. С живой рыбой она лихо обходилась. Караси чищенные уже на сковородке в себя приходили и даже прыгать пытались – так молниеносно она их потрошила. Только она думала, что рыба – это одно. А, к примеру, она, Настя, с высшим филологическим, волею судьбы у обеспеченного непонятно кого работающая, она, значит, другое. Я ей просто показал, что она – даже не то же самое, а еще менее ценное. Потому как рыбу можно есть, а ее мясо – под вопросом. Невкусно.

Я ей так и озвучил. Ерунду, конечно, сказал, но она побледнела. С тех пор живем мы с Настей как в раю. Она идеальная домработница. А я – идеальный хозяин. Или кто там я ей? Работодатель. Она не ворует, я зарплату не задерживаю. Мало того, я даже один раз дарил ей какую-то ювелирную дрянь, а один раз – дорогой сотовый телефон со всей херней, какую только можно придумать. Правда, там еще жучок стоит, но Настя об этом не знает.

В жизни все должно быть предсказуемо и надежно. Настя мне дорого обходится, но она профессионал, а самое главное – она меня теперь очень хорошо понимает. Потому что я все грамотно сделал и правильно поступил.

Собака-то моя. Что хочу с ней, то и делаю. Сдохла – похоронил. У кого какие претензии могут быть?

Я Джека в черный пакет сложил, лопату взял да в лес вывез. Можно было бы, конечно, на своей территории, но зачем мне здесь тихая пристань, или как там ее называют? У меня здесь трава газонная да беседка с японскими фонариками. На кой мне тут кладбища, пусть даже и домашних животных?

А собаку я на следующей неделе купил точно такую же и так же Джеком назвал. Привык я к нему. Хвост мне у него нравился. Мотыляется из стороны в сторону – весело. Приятно. По-домашнему как-то. Породу вот только вспомнить не мог. Сеттер какой-то, с приставками. Я фотографию показал в магазине – мне сразу пальцем показали, куда деньги платить. Удобно. Собака – она вечная. Меняй как коврику двери. Или там шторы. Привычка – хорошая вещь, стойкая. Успокаивает.

В общем, пришел я на кухню, где Настя уже все приготовила, а сама смылась до завтрашнего дня. Кофеварка, конечно, у меня есть. И растворимый кофе есть. Но как-то я все больше от вареного в турке тащусь. Настя тоже ничего варит, да что там врать – не хуже меня, но мне ведь важно, когда варишь, посмотреть – как закипает, как пена поднимается, как аромат в нос бьет. Успокаивает, вкус пробуждает. Опять же – мысли приходят. Не всегда нужные, мура чаще, но все же… Тонкая такая ленточка запаха-вкуса-настроения. Джек опять же рядом сидит, хвостом вертит. Любовь у него ко мне, что ли… Да какая любовь? Нравлюсь я ему, всего делов-то. Кормлю да по голове глажу. Выгуливаю. Не бью просто так. За дело только.

Он – мне. Я – ему. Вся арифметика. Придумают тоже… Любовь-морковь…

Сел я за стол да чашечку меленькими глоточками выпил. Джеку печенье какое-то со стола дал. Он взял из вежливости, потому как сыт и миска его не пустеет. Но сжевал и опять хвостом вертит. Тупая собака. Но забавная. Черт с ним, пусть вертит. Думать, главное, не мешает. Чашечку поставил в мойку и пошел в бункер.

Засранец еще не проснулся, но уже бухтит чего-то, голову подымает. Да, многовато вколол я ему. Перевернул пацана на спину – ровнее задышал. Сел рядом, по голове погладил. Кстати, приятно. Не так, как Джека, но все же. Сижу, глажу, думаю. Мамаша, конечно, сейчас уже верещать устала и лежит в прострации. Папаша наверняка ищет – кто ему свинью подложил.

Я, пожалуй, сейчас джаз послушаю, да и отправляться пора. Звонить.

– Ты, Коля, не умирай пока. Глупо. Я ведь и сам не знаю, чем закончится. Обстоятельства имеют свойство стекаться…

Я уже было вышел из бункера, но вернулся и аккуратно повернул пацана на бок. Тут ведь как… Блеванет, лежа на спине, захлебнется, весь гамбит насмарку, мать его…

5

Сидя в машине и листая автомобильный журнал, Сергей боковым зрением заметил бегущего по асфальту Владимира Геннадиевича. Рефлекторно запустил двигатель и так же, без эмоций кинул журнал слева, между сиденьем и дверцей. Работа есть работа.

Босс заскочил в заднюю дверь, сел и стал, матерясь, раскрывать ноутбук.

– База, где база? Да запускайся же, падла!!!!

Windows, не торопясь, загрузился, и Влад стал лихорадочно искать купленную месяц назад базу номеров мобильных телефонов. Нашел довольно быстро, но никак не мог набрать пароль от нее, который неожиданно выпал из памяти. Стуча пальцами, торопясь, на пятый или шестой раз ввел все символы и открыл базу.

Открыл на телефоне список входящих и почти сразу нашел абонента. Марле Зоя Георгиевна. «Что еще за Марле? – подумал Влад. – А ну-ка!» – и позвонил обратно по этому номеру.

– Абонент недоступен, попробуйте позвонить позже! – отчеканил робот.

«Еще бы!» – сбросил звонок Влад и задумался. Марле.

– Кхм, – деловито осведомился Сергей с водительского сиденья, – куда, Геннадич?

– Добрая, восемьдесят девять, квартира пять.

Сергей обернулся:

– Я такой не знаю, Геннадич. А навигатор со вчерашнего дня в ремонте. Глянь Дубль-ГИС!

На электронной карте это оказалась улица новостроек, пару лет назад не существовавшая вообще. Влад развернул ноутбук, Сергей секунд пять посмотрел, пошевелил губами, кивнул и сорвал с места машину.

Запел телефон. Гиреев схватил его, надеясь на то, что звонит тот самый, почти веселый голос. Но звонил партнер по бизнесу.

«Жалко блютус…» – выругался про себя Гиреев, уже привыкший к клипсе, твердо отказался от встречи, позвонил Галчонку, отменил на сегодня все. Секретарь удивилась ровно на полсекунды, не более, и тут же приняла к сведению.

После этого Влад выбрал из списка номер жены. Осталось только нажать кнопку… Но он ее не нажал, а швырнул телефон на сиденье рядом с собой. Есть надежда, что это просто плоская, ничего не значащая шутка. Шутка, от которой нормальному человеку, не отморозку, неуютно и стыдно. Да даже не стыдно, а противно. Зачем это Наташе? Надо все-таки взять себя в руки…

И тут же телефон снова запел.

Влад скрипнул зубами, схватил сотовый, увидел номер и на секунду закрыл глаза. Калейдоскоп, взрывающий мозг. Летающие драконы. Искры смеющегося безумия. Последнюю неделю спал по четыре часа максимум.

«Не срываться. Не провоцировать. Постараться понять. Слушать. Не делать глупостей».

Гиреев открыл глаза и нажал кнопку.

– Алло, – нарочито спокойно сказал он.

– Ну вот. Видите, достаточно позвонить через несколько минут, и поведение меняется! – В глубине тишины снова раздался беззвучный смех. Или это только казалось…

– Давайте по делу. Где Коля? Если я его не услышу, то никаких переговоров не будет!

– Сначала давайте я вам расскажу, чего вам не следует делать. Для начала, не стоит искать владельца телефона. Мне кажется, что Марле Зоя Георгиевна даже не знает, что она – абонент сотовой связи. Ей восемьдесят два года, и она в полном маразме. Неужели вы думаете, что для сомнительных целей я бы воспользовался данными родной бабушки? Дальше – не надо подозревать конкурентов. Это просто мой вам подарок, чтобы сберечь ваши силы и время. Я ни на кого не работаю. В каком-то смысле для вас я – абсолютное зло. Правда, забавно звучит? Почти как в мультфильме… Я ужас, летящий на крыльях ночи…

– Где Коля? – перебил его Влад.

– Да спит он. Ну, во всяком случае, спал, когда я уезжал. Да вы не волнуйтесь. Проснется, я ему сок принесу и там… бутерброды какие-нибудь. Вот только услышать вы его пока не сможете…

– Почему?

– Потому что связь – сотовая. И вычислить местонахождение трубки никакого труда не составляет. Так что будьте терпеливы. Ну да ничего, вывезу в центр города, и мы оттуда с вами свяжемся.

– Послушайте, зачем вам это нужно? – спросил Влад.

Голос помолчал и улыбнулся:

– Ой, только не надо этих философских вопросов, Владимир Геннадиевич! Ничего тут сложного нет. Ей-богу, смешно… Вся проблема яйца выеденного не стоит… Даже скучно…

– Чего вы хотите от меня? – перебил его Гиреев.

– Ну хорошо, – почти горестно, но все так же насмешливо вздохнул голос на том конце трубки, – буду краток, как говорит наш президент. Вы убиваете себя – я отпускаю вашего сына…

Внутри головы взвились кострами бешеные светлячки…

– Что?

– Вы плохо слышите? Мне не нужны деньги или, скажем, ценные бумаги. Я не предлагаю отдать весь ваш бизнес или уступить права на его часть. Мне нужна только ваша жизнь… Я понимаю, что это странное предложение. Но вы подумайте пока, а я вам перезвоню! – С этими словами невидимый собеседник отключился.

– Стойте!.. – запоздало крикнул Влад.

Светлячки внутри черепа, до этого пляшущие безо всякой системы, стали сворачиваться в некое подобие спирали.

– Что-то случилось, Геннадич? – скорее вежливо, чем обеспокоено, спросил Сергей.

Гиреев помолчал. Посмотрел в окно и понял, что теперь никакого смысла ехать к Зое Георгиевне не было.

– Разворачивайся… Хотя нет… Давай-ка к ближайшему сотовому салону!

В этот момент Владу мог понадобиться миллион вещей. Но он почему-то страшно захотел блютус-гарнитуру.

Спирали безумных светлячков медленно строили галактику…

6

Соседи у меня нормальные. Хорошо живем. Я как-то распечатал таблицу чтобы не забыть, по каким дням быть хорошим для двух соседей. Справа и слева. Справа, значит, семейка дебилов – папа-мама и две девки, а слева старушка – божий одуванчик. Одуванчик живет в трехэтажном коттедже, а дебилы в двух-, но собираются дом расширять. Вообще, приличные обыватели, это я уже слишком критично к ним отношусь. В большой семье – папа автомобильными запчастями занимается, оптовыми поставками. Само собой, дома его сроду нет, жена каким-то женским клубом руководит, уж не знаю, на каких началах, а две девчонки недоразвитые в школу ходят и сиськи отращивают впрок. В смысле – у мамы третий размер, а у них поди пятый, даром что одна в десятом классе, а вторая в восьмом. Интересы как у орангутангов. Музыка у девчонок – блевотина еще та. Причем слушают они ее через компьютер и, судя по всему, звуковая карта встроенная. Ни объема, ни низких, ни высоких. Мама «Дом-2» смотрит. Папа вообще футбол, причем отечественный. Ну не идиоты? Книг у них сроду не было, кроме так ни разу и не открытой Библии.

А вот бабушка непроста. Она сама доктор наук, и муж у нее покойный был профессор. Впрочем, приемный отец у меня, царствие ему небесное, тоже был профессор, и вообще – весь этот квартал ученые населяли. В советское время чудовищно престижный был райончик. Теперь, конечно, всякая сволочь богатая живет, а тогда – да. Тогда на гектар тридцать рыл со степенями тут жили и три члена-корреспондента. Папаша у меня как-то подсчитал для смеху и долго потом соседям результаты на ихних скучных посиделках предъявлял. Бабуля – доктор наук. В шахматы я с ней играю. Вообще, по большому счету, дрянь игра. Я еще компьютерные стрелялки понимаю – соображаловку развивают, скорость реакции, интуицию, в конце концов. Гири-гантели, бег, бокс там всякий. Это надо, это никто не спорит. А сидеть, в клеточки смотреть и фигуры многозначительно передвигать – это ж полный идиотизм. Какая разница, кто выиграет, если я эту бабку одной ладошкой пополам перерублю – пикнуть не успеет? Против лома нет приема…

Но есть такая наука – мимикрия. И в ней есть безграничное удовольствие. Приучить противника к себе, совсем другому себе, такому странному, слабому, доброму, неопасному… На тебя будут снисходительно смотреть, за глаза словами поносными называть и принимать за другое животное. Вот ведь тупые.

Сколько фильмов про природу смотрят и ничего не подозревают.

Я шахматы освоил за месяц, как только узнал, что бабулька их обожает. Странная старушенция. Другие в ее возрасте цветочки разводят, пасьянсы всякие раскладывают, а она в шахматы рубится как гладиатор. Сильно играет, отчаянно. Вот я к ней хожу раз в неделю и каждую неделю что-нибудь новенькое ей для разнообразия из справочника подсовываю. Дура. Пять лет хожу, пять лет проигрываю условно со счетом 5: 2. Она меня обожает. Скучно же. Три года лишних живет, поди. Может, и сдохла бы уже давно, да я ей фрукты таскаю, веселю, мозг поддерживаю в рабочем состоянии. Про нее я, кстати, так и не решил, что с нею делать. Даже не знаю, как пригодиться может. Будем считать, что просто соседку пока приручил. Будет нужда – использую. Как минимум, у нее куча фамильных драгоценностей. А пока с ней в шахматы рубимся.

Папаша же из семейства справа уже конкретно на меня работает. Во-первых, запчасти мне тоже нужны. А во-вторых, доля моя у него в деле. И хорошая доля. Значительная. Ведь сосед чем хорош в бизнесе? Очень трудно ему, засранцу, от тебя спрятаться.

И бабуля, и семья дебилов еще одной вещи не знают. Нашпиговал я их домики радиожучками по самое «не могу». Меняю их регулярно – ведь прогресс на месте не стоит. Помню, первые жучки чуть не с кулак были.

А теперь батарейки больше, чем собственно жучок. И думаю в следующем месяце опять менять. На видео. Я уже заказал через Интернет наборчик. Придет – буду разбираться, у себя сначала попробую, а потом уж и им установлю. Электронику, конечно, проще всего бабуле впихать. Она меня и с отверткой пустит, и с дрелью, и даже с ведром раствора. Надо только сломать у нее, например, розетку или выключатель. Лучше, конечно, люстру. Потом починить. И вуаля, как говорится. Дура, она и есть дура.

А семейку надо ждать, когда они слиняют. К счастью, это раз в месяц регулярно случается. Но сложнее, чем у бабки. Как-то раз у них все шесть жучков из строя вышли, один за другим. А как без информации? Вдруг папаша меня кинуть решил по бизнесу? Или две соплячки в дом мой залезть решили, или вообще что-нибудь подозревают? Знание ведь, как говорится, – сила…

Кто предупрежден – тот вооружен. Ну и так далее.

Насте я, фигурально выражаясь, узел на горле стянул так, что теперь приходится помаленьку отпускать. На кой черт мне домработница с заиканием или там с фобиями? Отравит еще, не дай бог… Как-то на днях на кухню зашел – она как раз жаркое готовила – сел на стул, яблоко взял и говорю:

– Настя, ты почему не замужем?

Вздрогнула она от этого вопроса, голову вниз опустила. Помолчала и отвечает:

– Да вот как-то не везет…

– Это понятно, – говорю, – идиоты кругом да пьянь подзаборная. А за меня бы замуж вышла?

Она не вздрогнула даже, а подпрыгнула. А я яблоко ножом режу и ем.

– Я, Петр Алексеевич, об этом не думала…

Ну, я улыбнулся, яблоко доел, встал и пошел. В дверях уже обернулся и сказал:

– А ты подумай. Я тебе честно скажу – подходишь ты мне. Готовишь хорошо, слушаешься, чистоту любишь. Оно, конечно, многие любовь ищут. Но ведь и Атлантиду тоже ищут, а ее нет. Так что подумай. Я ведь не шучу, как ты понимаешь. Ты меня знаешь, я тебя знаю. Чего еще надо? Детей, правда, я не люблю. Так что с этим мы не будем экспериментировать. Да и на кой нам дети! В тюрьму передачи потом носить, от наркомании лечить, слезы по ночам лить? Ты вот, может, думаешь, что я с ума сошел? Столько невест состоятельных, да с виду приличных, да красивых, да из хороших семей! Я это уже проходил. Мне стабильность нужна. Тыл. Чтобы пришел я домой – и никаких сюрпризов. Ты вот что… Сядь как-нибудь, напиши, чего от жизни хочешь, да и принеси мне. Ну там, чего носить хочешь, на чем ездить, чем владеть. А потом поговорим…

Ушел я в кабинет и оставил ее в смятении. Пошел к себе и видеокамеру кухонную на монитор вывел. Чего-то она поплакала, дура. Ну, оно и понятно – не каждый день с тобой честно говорят. Пошмыгала носом, но быстро в себя пришла, жаркое не спалила, лицо не испортила. Вот интересно, какая она в постели? Я ее однажды оставил на полдня, а камеры на запись поставил. Ну, у нее в тот день дел немного было, она быстро все закончила, а потом телевизор включила. У меня там пара DVD с эротикой была – она подумала, да и просмотрела с пятое на десятое. Так вот, не понял я из записи, что ей нравится, да и вообще нравится ли. Она себя поласкала, но бездарно как-то, без огонька. Даже не знаю, зачем она смотрела. Но что я точно понял – так это то, что она очень любила чувствовать себя хозяйкой. Она как-то с гордостью по дому ходила, с упоением, с понятием. Вот как кошка, что ли, передвигается… В центре вселенной, не меньше… Ладно, если не надоест мне, если не передумаю, то женюсь на ней. А яичники мы ей перетянем, делов тут на три копейки. Мне наследников не надо. Мне вообще никого не надо, кроме себя…

7

Как только Влад заскочил в салон «Евросети», в телефоне сразу запели птички. Птички – это Наталья. А Наталья – это проблема, которую непонятно как решать.

– Здравствуйте, я могу вам помочь? – Миловидная девушка с ангельским голосом и звериными желтыми глазами приклеилась тут же на входе, почувствовав запах фритюра.

Влад поморщился и сказал:

– Одну минуту, девушка!

– У нас новая модель «Нокии», только что завезли…

– Я понимаю, одну минуту! – раздраженно сказал Гиреев.

Птички мелодично пели в руках, и надо было совершенно точно знать, что говорить.

Влад вздохнул и нажал кнопку:

– Да, маленькая!

– Мне очень плохо… – сказала Наташа.

– Э-э-э… – завращал глазами Влад.

Девушка с желтыми глазами стояла рядом и, хотя и молчала, но всем видом выказывала готовность поговорить.

– Девушка, я подойду к вам! – замахал свободной рукой Гиреев и отошел в сторону.

– Какая девушка? – бесцветно удивилась Наташа.

– Я клипсу покупаю! – сказал Влад.

– Девушке? – спросила жена.

– Себе… Тьфу, ну блютус-клипсу, гарнитуру то есть, не путай меня! – передохнул он.

– У тебя же была? – на каком-то отравленном автопилоте произнесла Наталья.

– Ну слетела где-то… Новую сейчас возьму.

Влад лихорадочно соображал и никак не мог придумать, как сказать жене хоть что-нибудь успокаивающее…

– Ты сама-то где? – осторожно спросил он.

– Дома я. Мне сказали сидеть и ждать вестей. И мне что-то вкололи, я теперь как медуза… – она заплакала.

Влад машинально прикоснулся к остекленной витрине, и сразу перед ним, как из-под земли, появилась красавица с желтыми зверскими глазами:

– Моторола L7. Есть более продвинутый вариант – L7e. Впрочем, вам, видимо, нужно более имиджевое решение… – оценивающе оглядела она его с головы до ног.

– Да… – сказал ей Гиреев, лишь бы она отстала, – девушка, я подойду к вам, я же сказал!

– Хорошо-хорошо, не надо так волноваться! – Продавщица улыбнулась и отошла.

«Почему, почему это все со мной? Это же неправда… Этого не может быть…» Светлячковая галактика в голове стала распадаться, а сама голова – болеть. Надо было что-то делать очень быстро…

– Наташа, а тебе блютус купить? – как можно более мягко спросил Гиреев, подсознательно понимая, что ситуацию спасет только полная чушь.

«Может, рассказать о его требовании…»

– Какой блютус? Я ничего не понимаю, Володя…

– Наташа… Слушай, я спешу… давай я куплю эту клипсу и потом перезвоню…

– Когда потом?

– Наташа! – взмолился Гиреев. – Ну пять– десять минут, погоди, маленькая! У меня второй звонок!

Влад отключился и сразу набрал номер своей секретарши:

– Галя! Где Милевич?

– С утра на складе был. Еще не появлялся.

– Отбой! – Гиреев тут же отключился и тут же набрал Милевича.

Начальник службы безопасности либо вообще не брал трубку и перезванивал потом, либо отвечал мгновенно, что, собственно, сейчас и произошло:

– Да, Геннадич!

– Ты где, Костя?

– На складе. Видеоглазки тут ставим…

У Милевича была совершенно бесцветная манера говорить.

– Бросай все!..

– В смысле?

– Слушай меня! – перебил его Гиреев. – Ты мне нужен либо живой, либо мертвый! – заорал Влад. «Черт… Милевич-то тут при чем?… Надо успокоиться».

Вокруг него сразу возникло кольцо тишины. В торговом зале было человек десять народу, включая продавцов. Все они обернулись и уставились глазами, в которых вряд ли плескалось ленивое раздражение. Девушка с желтыми глазами быстро подошла к нему и очень профессионально сказала:

– Прошу вас не кричать – вы мешаете покупателям!

– Извините! – сдавленным злым шепотом просипел Гиреев. – У меня неприятности по работе. Я выйду…

Влад выскочил за дверь, где улица терпит всех, и захрипел в трубку:

– У меня Колю украли!

– Как? Кто? – удивился Милевич.

– Знал бы кто, уже убил бы… – сказал Гиреев.

– Когда?

«Уродливые светлячки-паразиты…»

– Костя… – невпопад и бессильно сказал Влад, – приезжай, я тебя очень прошу!

Милевич вдруг замолчал на несколько секунд. Потом раздался смачный звук захлопывающейся металлической двери и быстрое дыхание – Костя побежал. В этот момент Гиреев бессмысленно ему позавидовал, потому что как раз у Милевича была блютус-гарнитура. Это была дурацкая, совсем бесконтрольная мысль, но она отчего-то появилась и торчала в голове как заноза. Светлячки в голове бешено крутили хоровод. Костя бежал быстро, слышно было, как он прыгает по ступенькам.

– Влад! – в такт дыханию быстро, но четко говорил Милевич. – Выезжаю. Ты меня слышишь?

– Слышу, Костя…

– Ты где?

– «Евросеть»… Э-э-э, не знаю, как сказать. Слушай, давай быстро в офис тогда!

Милевич бежал, потом в трубке послышался женский рассерженный окрик: «Смотреть надо!», потом раздался хруст, потом отборная ругань.

– Костя!

Раздался звук автомобильной сигнализации.

– Костя! – закричал Влад. – Костя!!!

– Не ори! – вдруг неожиданно сказал в ухо Милевич. – Подъезжай к офису немедленно. Пошел в жопу! – вдруг рявкнул Костя куда-то вбок. – Хотя нет, стоять!!! Убери на хрен свою колымагу!!! Влад, отбой!

– Отбой, – мрачно повторил в трубку Гиреев.

Блютус-клипса, оказывается, необходима… Она позволяет бороться за жизнь обеими руками…

8

Притащил короеда опять в машину. Побрызгал водичкой – вроде открыл глаза, но мыслей в них – ноль. Улыбнулся ему:

– Ну, привет! Как тебя зовут, парень?

Пацан пошевелился и с трудом сказал:

– Коля… А где мама?

– Да кто ж ее знает? Меня будешь звать дядя Камень. Усек? – Совсем я не умею с детьми говорить. То сюсюкать тянет – аж противно, то убить хочется. Тем более, что они всякую хрень спрашивают, как идиоты. Отчего кошки мяукают да для чего луна. Чтобы на шухере не скучно было!

Бесят меня эти педагоги-педофилы. Как начнут про детей песни петь – дескать, и находчивые, и своеобразные, и соображаловки в них бездна, и душа у них открытая, и развивать их надо, чтобы, значит, они стали полноценными членами общества. Дебилы. А то я не знаю, что треть по тюрьмам пойдет, треть пьянствовать, а остальные на них работать будут. Один из сотни будет всем этим свинарником управлять. Вот и вся таблица.

– Я домой хочу, – захныкал спиногрыз.

– Слушай, Коля, – улыбнулся я, – ты давай отвыкай от «хочу». Будешь хорошо себя вести – домой попадешь, к папе-маме, да через месяц вообще об этом забудешь. А будешь тут мне ныть – убью… Понятно?

Я-то не врал, а вот пацан не поверил. Ничего, у него еще будет время согласиться.

– Понятно… – недоверчиво протянул Коля и добавил: – Я писать хочу!

– Ну, нашел время! – поморщился я, но ничего ж не поделаешь – изгадит обивку, потом никакими спреями не отмоешь. А уж время как раз машину поменять.

Вытащил его, отвел в ближний туалет, открыл дверь и впихнул его внутрь. Пока он там с писькой своей развлекался, я подумал, что, пожалуй, не надо бы часто его возить. Мороки много, да и опасно.

– Смыл? Это хорошо, – похвалил я его, когда он вышел. – Только руки помой, да и поехали.

– Куда, дядя Камень? – спросил пацан, символически помочив ладошки под краном.

– Ну, пока папе звонить, по телефону.

– А маме можно? – скривил он свою мордочку.

– А не знаю, – честно ответил я, – может, и можно. Посмотрим. Ты поменьше говори. Оно полезней. А то надоешь раньше времени…

Не такой уж он безмозглый, этот пацан… Хотя… Все одно – недочеловек. Личинка, гусеница. Мне в его возрасте уже никто не нужен был. А он – папа-мама… Дебил…

Открыл я заднюю дверь, подтолкнул Колю и говорю:

– Давай договоримся. Мы сейчас едем просто покататься. В центр. Ну, не совсем в центр, но все же… Надевай на голову вот эту маску и ложись на заднее сиденье. Как скажу – снимешь и сядешь. Вот бутылка с минералкой. Захочешь – пей. Есть пока не даю, приедем – вместе поедим. И вообще – давай, раз уж выхода у тебя нет, дружить будем, хорошо?

– Хорошо, – послушно шмыгнул носом спиногрыз и стал натягивать обычную новогоднюю маску кролика, только с заклеенными скотчем глазами.

Теперь нужно было как можно незаметней выехать. У меня тонировка по бокам и сзади убойная – какие уж там стандарты на просвет! Изредка, конечно, приходится ментам за темноту отстегивать, но эти суки никогда не наедятся, даже если у тебя все в ажуре. Такие уж они по природе. А впереди тонировки нет. Поэтому, если в лобовое стекло глядеть, то в принципе можно что-то на переднем сиденье увидеть. А на заднем, да еще учитывая подголовники, да еще габариты спиногрыза, – пожалуй, что нет вообще шансов что-либо распознать. Только вот если сосед какой совсем близко будет проходить, пока скорость небольшая. Открыл я пультом аккуратно гараж, мотор пожужжал довольно и выпустил нас в белый свет. Огляделся вправо-влево, очень аккуратно выехал, повернул, нажал кнопку пульта и закрыл ворота. Ну, все, теперь уже легче. Никого. Погода только дрянь. Хмарь, около нуля, то лужа, то, понимаешь, лед. Грязища непролазная. Что поделать – весна ранняя. Терпеть придется недели три. У нас на квартале еще ничего – снега много было, зато машин мало и ливневка уж третий год работает. Что тает – то уходит. А в городе вообще ужас. Все канавы, кюветы мусором забиты, а про ливневую канализацию и говорить не приходится. То там мусор лежит, то бомжи зарезанные, то вообще ее строители засыпали, потому что ума нет.

До центра ехать минут тридцать. Рабочий день уже заканчивается, час пик. С одной стороны, попозже бы выдвинулся – быстрее бы домчались. Но сегодня трафик наш друг. Пробки, суета, беспредел дорожный, нас тут не вычислишь, не найдешь, а даже если найдешь – не догонишь. Тем более номера фальшивые.

А ехать скучно.

Довел машину до первой пробки, потом встали, я в зеркало посмотрел – пора короеда поднимать. Поговорить надо, а как же…

– Коля, у тебя компьютер есть? – спросил я. – Снимай, кстати, маску!

Пацан тут же оживился, вскочил, кролика сорвал с лица и стал глаза протирать.

– Есть. Только мне мама редко дает играть.

– Нравится?

– Ну да… Гонки нравятся, там машину можно выбирать, какую хочешь, и руль у меня как настоящий, только педали не достаю. Мне папа коробку подставил, но она скользкая, педали с нее падают…

– Хм. Ну да. Полезно. Не шахматы какие-нибудь. Только я на твоем месте не гонял бы. Видишь, реальная машина не так себя ведет. Привыкнешь, а потом на настоящей вообще не сможешь. В стрелялки бы резался. Там хоть реакция развивается…

– Стрелялки мне мама вообще не разрешает. Там, говорит, кровь, – вздохнул пацан.

– А в жизни так нет крови! – усмехнулся я. – Дура твоя мать, ничего не соображает!

Пацан в зеркале нахохлился.

– Да ладно! Не обижайся. Это я так… Просто она тебя от крови сохранила, а от смерти – нет. Потому и дура. Поздно спохватилась. Ну ничего. «Пырвычка будет», как Ибрагим-оглы говорил. Знаешь его?

– Нет. Это из какой игры? – спросил засранец.

– Это из книги. Шишков Вячеслав написал. Хотя вы теперь книги не читаете, балбесы. Жив останешься – прочитай «Угрюм-реку». Но лучше даже не ее. «Ватагу» прочитай. Вот где книга! Мы ее в детдоме из рук в руки передавали. Потом, конечно, у нас отняли ее. Потому как любая стрелялка по сравнению с ней – пикник воскресной школы. Ты, кстати, в школу-то когда пойдешь? – спросил я.

– Осенью, – заерзал пацан.

– А… Хочешь в школу-то? – засмеялся я.

– Хочу… – простодушно ответил Коля.

– Нда. Это правильно. Как в класс придешь – обязательно кому-нибудь морду набей. Это первое дело. А лучше вообще глаз выколи. Тебе ничего не будет, учительнице только жопу порвут на британский флаг. Она за вас отвечает. В общем, если не ты, то тебя. Про Маугли смотрел мультик?

– На английском. «Книга джунглей», – вдруг сказал короед, а я чуть не въехал в задницу старенькой «тойоте», – мы с учительницей смотрели.

– Ты же сказал, что осенью в школу? – удивился я.

– А это папа сказал, чтобы я все равно учился, заранее. Скоро китайский еще учить буду.

– Ну, вот это даже не знаю – на кой хрен. Оно, конечно, китаезы наглеют и лезут через границу, как тараканы. Но чтобы еще и язык их учить! Или он из тебя дипломата хочет сделать? – Пробка постепенно рассосалась, и я, наконец, прибавил ходу.

– А кто это? – вдруг спросил спиногрыз.

– Кто «кто»? А, дипломат?

– Ну да. Тошнит меня.

– Это от укола, – сказал я и повернул направо, – я тебе два кубика дряни всадил. Честно скажу – по расчетам выходило, что один, максимум полтора надо было. Ну а вдруг у тебя физиология феноменальная какая-нибудь? Очнулся бы не вовремя, повязали бы меня… Ты, Коля, водички попей. Я же не зверь, запасся. Полегчает. А дипломат… – Я аккуратно встал перед красным и задумался. – Дипломат – это, вообще-то, враль. Профессия у него такая. Примерно как адвокат, но гораздо хуже. Адвокат только тебе может жизнь сломать, а дипломат – всей стране. Но может, я и ошибаюсь. Приедем, в словарь загляну…

– Мама говорит, что врать нехорошо…

– Ты лучше у папы спроси – хорошо или нет. Тот еще подонок.

Коля обиженно захлюпал носом.

– Да ты не плачь, Маугли! В этом мире все подонки. Это я тебе подарок делаю – раньше сообщаю, чем ты сам с этим столкнешься…

В общем, так мы и говорили. Ни о чем. На Красный проспект я не поехал. К чему самый центр? На Серебренниковскую свернул да притормозил у кафешки какой-то… Тихая, незаметная, безликая улица. Может быть, поэтому именно там расположено Главное управление МВД…

9

Сергей петлял по дороге, разбрызгивая ледяную грязь. Час пик, пробки, бестолковые пешеходы, залепленные дорожные знаки, суета, дым, тоска… Владу срочно был нужен Милевич. Костя не имеет эмоций, Костя хорошо просчитывает, Костя опытный… Сотовый заверещал резко и требовательно. На сиденье валялась зверски изуродованная упаковка от точно такой же клипсы, какую час назад где-то посеял Влад – подключать и настраивать долго не пришлось. Но она еще была новая, жестковатая, и сразу впилась в ухо какой-то деталью. Вроде бы у старой гарнитуры такой детали не было… На дисплее светился номер Марле Зои Георгиевны.

– Да?

– Гесс ху как говорится, Владимир Геннадиевич! Сдается мне, вы уже подняли на ноги вашу службу безопасности… А может, наоборот – лично всю перестреляли. Да ну и ладно. Невелика потеря.

«Может, я сплю? – подумал Влад. – Вот сейчас заиграет будильник. Сороковую симфонию Моцарта, например, или что там на сегодня запрограммировано? Я открою глаза. Наташа сварит кофе, а еще через двадцать минут у подъезда остановится Сергей и свяжется по сотовому. Ну почему я так странно сплю?»

– Знаете, Владимир Геннадиевич, – продолжил голос, – у меня для вас сюрприз. Сейчас передам трубку Коле! Разумеется, вы не должны его пугать, вы же понимаете. Впрочем, дело ваше. Заодно узнаем, насколько вы разумны…

Гиреев подскочил на месте, одной рукой поправил жестковатую блютус-гарнитуру и тут же почувствовал, как предательски вспотели ладони.

– Папа! – приглушенно прозвучал голос Коли.

– Сынок, – сжал кулаки Влад, – ты в порядке? Я скоро заберу тебя, не волнуйся! Ты как себя чувствуешь? Ты есть хочешь? – совершенно ни к селу ни к городу скороговоркой проговорил Гиреев.

– Не хочу. Дядя Камень сказал, что мы скоро вернемся и поедим!

– Дядя кто? – удивился Влад.

– Камень. Папа, я домой хочу!

Гиреев вцепился зубами в свой кулак и помолчал. Безумно и угрожающе вращались светлячки в голове, не находя никакого выхода. Почему надо было последнюю неделю спать по четыре часа? Куда он спешил?

– Потерпи, Коля… Ты скоро будешь дома, я тебе обещаю. Побудь немного с дядей, я очень скоро тебя заберу, слышишь? Веди себя хорошо, не плачь, не капризничай, я тебя очень прошу!!! Очень!!! Дай трубочку дяде Камню. Я тебя люблю, сынок!

– Ага! – повеселев, ответил Коля, после чего раздался шорох и в ухо проник ненавистный голос, у которого было только одно отличие от миллиона похожих голосов – он как будто всегда безмолвно смеялся.

– Вы хорошо держитесь, Владимир Геннадиевич…

– Почему Камень? – перебил его Гиреев.

– Да какая разница? На самом деле я просто хочу, чтобы вы не думали на людей с реальными именами. Они-то чем виноваты? Это у нас с вами задача, а не у них! Камень, ножницы, бумага… Помните такую детскую игру?

– Помню. Мы в нее играли.

– В курсе. У нас с вами было, образно говоря, одно детство и одна социальная ниша.

– Я вас знаю? – насторожился Влад, разжимая кулаки и вытирая ладони о сиденье.

– Ну вот… – беззвучно засмеялся голос, – сейчас вы начнете перебирать всех детских врагов и составите список человек на десять-двадцать. Уверяю вас, это ни к чему не приведет. Не было меня в вашем дворе. Никогда не было… Но вернемся к нашим парнокопытным. Сейчас без пяти шесть. Не будем мелочиться. Округляем, считаем, что восемнадцать ноль-ноль. Ровно через сутки должны умереть либо вы, либо ваш сын. За первое вы в ответе, за второе я. Мне кажется, справедливо… Да и времени предостаточно. Успеете завещание написать, распределить, так сказать, материальные блага, отдать распоряжения…

«Почему он все время смеется?» Странно, но, чем больше разговаривал Влад, тем больше он успокаивался… И даже начал испытывать что-то типа если не симпатии, то желания понять уж точно. «Не хватало мне еще стокгольмского синдрома сейчас», – подумал Гиреев и приказал себе снова ненавидеть эту скотину.

– А еще мой вам совет – не стоит тянуть. Сами подумайте – еще час, ну два, и Наталья начнет на куски разваливаться. Я листал ее кардиограмму в больнице – не могу сказать, чтобы идеальная. Вашу смерть она тоже, конечно, будет оплакивать. Но вы себе представить не можете, как она переживет – если вообще переживет – потерю Коли…

– Зачем вам это нужно? – спросил Гиреев. – Ну хорошо, умру я – что это тебе даст? Какие проблемы ты решишь? Что изменится? Не вообще – в твоей конкретно жизни, а, Камень?

– Вот, – удовлетворенно произнес голос, – вовремя!

– Что вовремя? – спросил Влад.

– Вот теперь я согласен перейти на «ты». А то орал, ругался… Видишь, Влад, можно же друг друга понимать… Эх, если бы оскорбления могли хоть что-то решить… Хочешь угрожать – давай, я не против. Хочешь будущее мое предсказать – да ради бога. Можешь пытки мне описать, веревку, на которой меня повесишь, арматуру, которая меня проткнет. Да на здоровье. А оскорбления – это неконструктивно…

– Ты не ответил!

– А я и не отвечу. Отбой, Влад! Будет еще время разбрасывать камни! Немного, но будет! – беззвучно смеясь, сказал голос и отключился.

«По крайней мере он разговорчив… Это может помочь…» – подумал Гиреев и скрипнул зубами.

10

Заехать обратно в гараж уже не представляло никакой сложности. Сумерки уже настолько сгустились, что даже я ничего в салоне в зеркало не видел. Что уж там говорить о соседях. Коля уже успокоился и пил воду из бутылочки.

– Есть, наверное, хочешь? – спросил я.

– Ага, – оторвавшись от бутылки, сказал пацан.

Я засмеялся. Мне сегодня везет. Очень везет. Впрочем, когда ты все хорошо рассчитываешь, то везение – всего лишь норма.

– Ну, пошли тогда на кухню.

Настя всегда все делает изумительно. Правда, жаркое пришлось подогреть, но тут уже не ее вина.

Стол у меня большой, длинный. Гостей у меня почти не бывает, но я люблю их представлять. Вон там, например, профессор сидит. Папаша мой приемный. Или как там это называется? Опекун? Хотя… Он же меня по-настоящему усыновил, недоумок. Такого трояна в дом пустил, не приведи господь. А вон там его жена. Тоже, получается, мать. Платье с блестками, ожерелье… Она меня любила. Ну, как Джек сейчас, наверное. Да я тоже ее обожал – руки у нее были мягкие. До сих пор помню, как она меня по вечерам по голове гладила. Я даже жмурился. Хорошо, что не пришлось ее убивать, – сама умерла. Рак или что-то вроде этого. Мне то ли тринадцать, то ли четырнадцать было. Я ее даже толком больной не помню… Как-то быстро все произошло. Растаяла на глазах. А последние дни вообще в больнице провела. Профессору говорили – забери домой, толку не будет. А он все деньги направо-налево швырял, лекарства какие-то привозил, шарлатанов приглашал разных. Один даже дома у нас был, сказал, что надо помещения очистить от скверны – тогда, мол, болезнь отступит. Я как его глаза поганые увидел – сразу понял, от чего он чистить собирается. Папаша отвернулся – я тут же прохиндею шило в ногу загнал да сам орать начал. Профессор встрепенулся, подбежал, а я истерику устроил, типа – он меня за задницу хватал. Шарлатан орет, я ору, папаша вокруг бегает – умора. Ну, слезы, само собой, сопли, «дядя плохой». Уроду еще повезло, что он не один со мной был. В рубашке родился, стервятник. Но и так нормально. Папаша по роже дал экстрасенсу, да и выпроводил. Тот все оправдывался да на меня пальцем показывал, но с интеллигентом не поспоришь, когда он в гневе. Выгнал с позором, руки побежал мыть. А я через другую дверь выскользнул, на велосипед вскочил и догнал-таки урода через два квартала. Слышь, говорю, гнида, чтобы я тебя не видел больше – урою. Удивился шарлатан. Нечасто с ним, видать, спиногрызы так говорят… Испугался. А правильно испугался. Я первый раз в семь лет убил. За жвачку. В детдоме. Считай – за мираж, за облако, за туман. Что уж тут о реальных вещах говорить…

С того конца – мои родные папа-мама сидят. Я их не вижу. В смысле – я не знаю, как они выглядят. На вокзале меня нашли, если не врут. Впрочем, какая разница, где. Я помню только детдом и что жрать хотелось всегда. А жвачка – это ведь не еда, это другое измерение. Параллельный мир, рай, сказка. За нее убить – святое дело. Хотя, вообще-то, убивать нельзя, если сыт. Ни к чему. Глупо. Всю жизнь ненавидел глупость.

Я вот иногда думаю – если бы папу-маму встретил, что бы сказал им, как поглядел, как прикоснулся? Не знаю. Честно – не знаю. За жизнь вроде принято благодарить. За предательство – наказывать. Но это если хоть какие-то чувства есть. А если нет? На нет и суда нет… Прошел бы мимо, наверное. Они – люди ненужные. А раз ненужные – зачем на них время тратить?

Вот на приемных своих я море времени потратил. В детдоме у всех, помню, была мечта. Что приедет мама. Лучше, конечно, богатая мама, у которой много жвачки. Ну просто горы. И увезет тебя туда, где полно еды и где не бьют почем зря каждый день, и где можно спать, зная, что не удавят тебя ночью и не изнасилуют старшие. И кого-то действительно забирали. Женьку Херувима, помню, вообще несколько раз. Он сам дурак. Его в приличную семью, а он бабло за пазуху, да через форточку ночью на вокзал. Ему одежду приличную купят, а он ее в узел, да пропьет-проиграет. Его в школу пошлют, а он там в раздевалке мелочь по карманам тырит. Ну не идиот? Гаврош хренов, паскуда, люмпен-пролетарий. Везло ему на родителей. Херувим-то у него не зря погоняло было. Как с картинки пацан, кровь с молоком, кудри вьются, глаза голубые и честные-пречестные. Жучила еще тот. Зарезали, конечно, за то, что у своих брал. Туда и дорога, сучонку Коле, конечно, до Женьки Херувима далеко – нет в нем ангельской внешности. Сидит, жрет мясо.

– Коль! – отвлек я его от куска размером с кулак. – А ты когда вырастешь… Ну, это, конечно, если вырастешь… Кем хочешь быть?

Пацан оторвал зубами кусок, проглотил и сказал:

– Подводным охотником.

Я аж поперхнулся. Прокашлялся и спросил:

– Чего тебе по земле не ходится?

– Я под водой люблю. У меня дома фильмы всякие про Кусто, про человека-амфибию, про акул… Дядя Камень, а ты акул боишься?

– Нет, Коля. Я лошадей боюсь.

– Они же не страшные! На них ездить можно.

– У нас в детдом как-то лошадь пригнали. С ней жеребенок был. Маленький такой, все за мамкой своей ходил. Я его погладить хотел и прокатиться. Но никак подойти близко не мог. Убегал он. А там двор был с воротами. Я их как-то закрыл, деваться им, стало быть, некуда. Подошел сзади, только руку протянул… Так мало того что жеребенок копытом врезал – я три дня кровью харкал. Так еще мама его извернулась и укусила. А ты говоришь – акула… Не тех боишься, малый…

– А дальше что?

– Дальше? Дальше мать сразу под нож пустили, а жеребенка еще полгода выкармливали. В общем, обоих съели.

– Лошадок едят? – удивился спиногрыз.

– А как же. Конина вообще вкусная. Жира мало. Белка много. Вот чайки – те рыбой отдают. А лягушки так вообще деликатес. Весу только в них – одна видимость. Ты ешь давай, не отвлекайся. Не тошнит больше?

– Нет, – сказал короед и впился зубами в кусок.

– Ну вот. Вышел яд, значит. Чаю тебе сейчас заварю. А себе кофе. Мне-то все равно. А тебе на ночь нельзя. Бессонница, то-се. Ты, Коля, не дрейфь. В подвале пока поживешь. Это не тюрьма, не волнуйся, я сам там несколько раз спал. Кровать там, туалет, компьютер – все как положено. Руля, правда, нет для гонок. На клавиатуре сможешь?

– Смогу! – обрадовался пацан. – Только на кнопках не так быстро получается. А можно мне стрелялку какую-нибудь?

– Хаф-лайф второй есть. Анриал. Сталкер…

– Хаф-лайф пойдет! – неожиданно заявил спиногрыз. – Мне Фримен нравится!

Не люблю я детей… Говорю же – личинки…

11

Праворульный «Харриер» Милевича уже был припаркован на стоянке, как всегда – безукоризненно ровно, а сам Костя стоял рядом и, судя по сдержанной жестикуляции, разговаривал по телефону.

Влад открыл дверь и выскочил на грязный асфальт. В антрацитовых лужах отражались огни фонарей. Ненавистная погода. Вот сейчас все растаяло, расплавилось, разметалось… Ночью все схватится колом. Рано утром, еще толком не проснувшись, начнут разбиваться водители, пытаясь выйти из неуправляемых заносов…

Увидев Гиреева, Милевич двинулся ему навстречу, спешно завершая разговор.

– Отбой! – сказал он неведомому собеседнику и протянул руку своему начальнику.

– Костя, быстро ко мне в кабинет! – ответив на рукопожатие, сказал Влад и, пока они быстро шли по лестницам и коридорам, объяснял, объяснял, объяснял.

Третий этаж… Расходившиеся по домам сотрудники сдержанно здоровались – каждый на свой манер. Уже собирающейся Гале– секретарше сразу было сказано принести минералки, пытался еще войти обеспокоенный чем-то своим главный бухгалтер, сунулся было, но, увидев глаза начальника, сразу исчез в тумане. Через пять минут в кабинете было четверо, через полчаса появились как из-под земли еще трое. Все это время Милевич что-то бешено строчил в блокноте, и, как только прибыли последние, начальник службы безопасности встал, перевернул две страницы назад и начал совещание:

– Так. Времени у нас меньше суток, а если точнее – до восемнадцати завтрашнего дня. Сразу говорю – здесь нас семеро, вся информация закрытая. Большинство друг друга знают, но представляю для полной ясности. Гиреев Владимир Геннадиевич, генеральный директор группы компаний «АнтаКорс»! – Милевич жестко ткнул в его направлении ладонью, а Влад машинально кивнул. – Позывной «Гиря».

– Дербенев Игорь! – посмотрел Милевич на серого парня в микроскопических очках почти без оправы и добавил: – Сотрудник службы безопасности «АнтаКорса». Специализация – компьютерные технологии! – Игорь встал, обозначил улыбку и кивнул. – Позывной «Дербент».

– Руфаев Марат, сотрудник службы безопасности «АнтаКорса». Специализация – обеспечение личной охраны, – Милевич показал рукой на парня с неуловимо восточной внешностью и ветвистым шрамом на щеке. – Позывной «Чингиз». – Марат не встал, не изменил выражение лица и даже не кивнул, а просто приложил к сердцу жилистый кулак.

– Рогозников Дмитрий, сотрудник охранного агентства «Ураган», привлеченный. Специализация – обеспечение личной охраны, – с места приподнялся и тут же сел обратно здоровый усатый, похожий на бомбу, – позывной «Кабан».

– Малиновский Виктор, сотрудник охранного агентства «Ураган», привлеченный. Специализация – транспортные средства, – высокий статный парень поднял руку, – позывной э-э-э… пусть будет «Малина».

– Герберт Иван, – тут Милевич на секунду замялся, – просто привлеченный. Специализация – связь с органами. Позывной «Туман». – Тот, кто поднялся и снова сел, не подняв головы, не имел вообще никаких примет, за исключением хорошего костюма.

– Внизу в машине, – продолжил Милевич, – Бобрин Сергей, водитель Владимира Геннадиевича, позывной «Сержант», спуститесь вниз – пусть каждый подойдет и запомнит его, он с нами условно до вечера и условно опять с утра. Ну и я… Милевич Константин, начальник службы безопасности компании «АнтаКорс», общее руководство, позывной «Миля». Рации раздам в конце совещания, они проверены и заряжены, по нашему делу пользоваться только ими, использование сотовой связи считаем вынужденной мерой и сигналом предупреждения.

Другими словами – значит, что-то не так. При потере рации сразу сообщить для смены частоты. Теперь конкретно о деле…

Милевич сделал быструю отметку в блокноте и продолжил:

– Примерно в четырнадцать сорок пять в торгово-развлекательном центре «Оазис» был похищен сын Владимира Геннадиевича Коля. С ним была мать, Наталья. По полученной от нее и оперативников информации, ребенок исчез во время проезда на игрушечном поезде в аттракционе «Паровозик». Там у стены на несколько секунд поезд заезжает в глухой туннель. Механик, который должен был обслуживать аттракцион, в этот момент был вызван по телефону к директору «Оазиса». Это явно сделано либо похитителем, либо его сообщником. В тот момент на площадке оставалась девушка, которая рассаживает детей и следит за порядком. Как и все остальные, она ничего не видела. Неожиданно отключилось питание, двигатели остановились, и поезд был вне поля зрения минуту-две. Ребенок был выкраден непосредственно из туннеля, вынесен по технологическому проходу между двумя аттракционами и, скорее всего, был вывезен на автомобиле со стоянки на первом, вернее, нулевом этаже. Пока это вся информация по собственно похищению. Далее… – Милевич перевернул страницу в своем блокноте, – с шестнадцати пятнадцати до восемнадцати похититель четыре раза позвонил на сотовый Гирееву. Последний раз он даже дал поговорить им с Колей. То есть мы точно знаем, что примерно на семнадцать пятьдесят пять Коля был жив, не испуган и, скорее всего, находился под воздействием какого-то препарата. Похитителя он называл «дядя Камень». Возможно, его зовут Петр, но это только предположение. Далее… – Милевич вернулся в своем блокноте на страницу назад: – Наталья Леонидовна Гиреева, мать Коли, находится в настоящий момент у себя дома, под присмотром врача. Далее… – Милевич перевернул вперед две страницы блокнота: – Звонки поступают с номера, зарегистрированного на Марле Зою Георгиевну, восьмидесяти двух лет, улица Добрая, дом восемьдесят девять, квартира пять. После звонка абонент сразу выключает телефон. Но скорее всего – не просто выключает, а вытаскивает батарею…

– С чего вы так решили? – спросил его Игорь.

– Это предположение. Но, судя по всему, он достаточно технически подкован и не может не знать, что выключенный телефон все равно посылает сигнал.

– А… – усмехнулся компьютерщик.

– Не мешай, – отмахнулся Милевич, – и не умничай. Успеешь еще. Теперь чего хочет похититель. Ему не нужны деньги и другие материальные ценности. Его предложение крайне простое. До восемнадцати ноль-ноль завтрашнего дня Владимир Геннадиевич должен себя убить. Вернее, насколько я понял, умереть любым способом. Если ему это удается – Камень отпускает ребенка. В противном случае – убивает.

Здесь начальник службы безопасности сделал паузу. Члены команды переглянулись, кто-то покачал головой, а Рогозников прошипел:

– Вот сука…

– Для экономии времени обращаемся друг к другу на «ты», – продолжил Милевич, – используем позывные либо имена и говорим только по делу. Влад!

Все время, пока шел разговор, Влад смотрел в лежащий перед ним на столе мобильник и медленно крутил его по часовой стрелке. Пару раз Милевич отвлекался на это вращение, едва заметно улыбнулся, но ничего не сказал.

– Вла-ад!

– Я слышу, Костя… – сказал Гиреев. – Вот что… давай-ка меня не будем хоронить…

– Кто это тебя хоронит? – удивился Милевич.

– Ты сейчас говорил, как будто меня нет. Или я без сознания. Или мертвецки пьян. А я здесь. Так что сядь и слушай вместе со всеми… Мне сейчас очень непросто, но это не повод отодвигать меня в сторону. Потому что я не потерял голову, и у меня нет никакой депрессии. Когда она вдруг появится – я скажу. А пока нет. Сейчас остаются я, Миля и Туман. Чингиз, Дербент – быстро к Марле… как там ее… Зое Георгиевне. Пусть вспоминает, откуда у нее сотовый, а вернее, кто им пользуется. Не пугать. Малина, Кабан – в торговый центр, осмотреть все еще раз. Найти механика, вытрясти из него все и даже лишнее. Пугать. Выполняйте, – коротко приказал Влад и, пока четыре человека поднимались и выходили, все так же крутил свой сотовый на столе по часовой стрелке. Как только за ними закрылась дверь, Влад посмотрел на Милевича и сказал:

– Что менты?

– Сейчас. Туман, давай…

Герберт кивнул, откуда-то из-под стола, как фокусник, вытащил черную папку, раскрыл ее, вытащил несколько листов бумаги и придвинул Владу:

– Вот фамилии, должности, звания тех, кто будет заниматься вашим делом. Там же краткая информация о каждом и характеристика. Целесообразно дать денег каждому.

– Через тебя? – спросил Гиреев.

– Да. Не волнуйся, ребята дельные. Они бы и так работали, но у нас очень мало времени…

12

Пока спиногрыз внизу развлекался, убивая виртуальных противников, я его закрыл и пошел наверх в гостиную. Сходил за пистолетами, положил на журнальный столик, сел перед выключенным телевизором и стал оружие чистить. Успокаивает. Люблю я все смертоубийственное. Словно волка бешеного приручил. Лежит такой «Макаров», спокойный, тяжелый, светится матово. Ни разу я с него в человека не целился. По мишеням стрелял – да, много раз. И в армии, и в тир военный ходил, и в лес. А в человека не доводилось. Надеюсь, и не придется. Потому что, когда ты стреляешь – это, значит, все. Все настолько пошло не так, что надо валить противника наглухо, и никто в этом не виноват, и даже противник твой не виноват, а только ты. Просчитался, значит. Мочилово, бег по пересеченке, лай собак, наручники, камера…

Убивать надо качественно. Как я тогда профессора.

Детей у них, слава богу, не было. Иначе как бы они решились из детского дома взять? У нас тогда была такая… ну, акция, что ли… Детей отдавали вроде как на выходные погостить. Хрень эта недолго продолжалась, потому что одна девочка после этого так захотела в нормальную семью, что, недолго думая, умом тронулась и вены порезала. Не себе. А подружке своей, которую недалекие опекуны вдруг удочерить решили. Мстительная девчонка так ее расписала, что мы потом всей школой хохотали. Натурально Фредди Крюгер. У Женьки Херувима, помню, даже пуп наоборот вылез – вправляли, так ржал. Приехало начальство и разом всю эту бодягу прекратило. Больше никого в гости не отпускали. Только если навсегда. Но я в гостях раз был. Целую ночь проспал и полдня жрал от пуза. Эти… хозяева на меня как на волчонка смотрели. Несказанно им повезло. Не ведали, не понимали, не боялись.

После того я понял, что жить в детдоме не буду. После подушек этих пуховых, после простыни мягкой, после одеяла с запахом яблок. После блинчиков с творогом, после горячей ванны, после тишины, а самое главное – после того, как спишь и знаешь, что не придушат тебя ночью.

Я у них деньги украл и часы золотые. Ну, я думал, что они золотые. А они просто желтые были. На деньги я потом себе жратвы купил, а часы коменданту отдал – все равно бы старшие отобрали. А так хоть подобрее стал, скотина. Жратва быстро кончилась. Мечта осталась. Плюс еще досада. Нельзя раньше времени воровать, это у меня просто рефлекс сработал.

Первым делом я мыться стал по три раза на день. Зубы чистить. Одежду в порядок привел, отобрал что-то у младших. Носки там, майку. Тут школа началась. Буквы, цифры, первый класс. А у нас какие там мозги? Половина бычки курит и бензин нюхает, а половина дебилы. Их бы в специнтернат перевести для конченых недоумков, да кому мы нужны – сортировать? Все одно мусор… Я курить бросил и учиться стал. Букву «щ» никак освоить не мог, как сейчас помню. Она какая-то лишняя у меня была. Но вызубрил. Читать стал, а считать-то у нас и до этого умели – в карты иначе не поиграешь. Причем считали махом – до двадцати одного. Дальше уже сложнее, да и не нужно. Так это им не нужно! А я-то уже знал, что делать. Пока сотоварищи в бензиновом похмелье валялись, я потихоньку книжки стал брать. В общем, ерунда написана, ни о чем. Но забавно.

К концу первого класса, помню, как трава вылезла, приехали к нам муж с женой. Профессор, то есть мой папаша будущий. И кикимора с ним. Оно, конечно, все кинулись к ним на предмет чего слямзить или выпросить. А я к ним не побежал. Сел на лавочке чинно так и книгу перелистываю. «Золотой ключик». Как раз сцена, где Буратино кверху ногами подвесили. Краем глаза смотрю – растерялись от уродов наших, аж попятились. Оно и понятно – кто ж этих ублюдков выдержит?

Все я правильно рассчитал. Пока воспитатель от мужа с женой крысенят этих отрывал, я смотрю – они переговариваются и в мою сторону смотрят. И тут все очень даже объяснимо. Один я с книжкой. Остальные без. Дурачье. Книга – источник знаний. И богатства, конечно. Но это я уже потом выяснил. В тот день мне надо было только очень сильно понравиться. Что я и сделал.

Потом их долго не было. Были другие, присматривались, дурацкие вопросы задавали, а этих не было. Я уж забывать стал. Но через месяц где-то к директору меня вызвали. Как раз каникулы в школе начались. Тебя, Петя, в семью взять хотят. Хотел бы? А кто, говорю. Алексей Федорович и Надежда Васильевна. И показывает мне рукой на диван. Там эти сидят… Ну, которые тогда приходили, на меня умного пялились. Только б ерунды какой не сделать, не сказать чего попало, думаю. Ну и ничего лучшего не придумал, как в обморок грохнуться. Да не специально! Ну, на хрен. Жрать хотел, перенервничал, голова закружилась. А те подумали-с радости, да в слезы. Ну не дебилы? Очнулся у них на коленях. Увезли они меня на целое лето. Полное, от начала до конца, от первого дня до последнего, лето в настоящей семье. Ну, не объяснить этого… Блины со сметаной, чай с молоком, котлеты шипят, спи сутками на белых хрустящих простынях – никто слова не скажет. Кто в детдоме не был – не поймет. Почему сразу с концами не увезли – не знаю, врать не буду. Потом объяснили, что были какие-то заморочки с документами. Второй класс провел все равно за решеткой. Но уже легче было. Они меня, единственного, пожалуй, со всего детдома каждую субботу вечером забирали до понедельника. Поначалу они деньги да безделушки от меня прятали. А я уж тогда понял, в отличие от других: где живешь – не воруй. Не надо срать себе под ноги. Поэтому, даже когда они осторожность потеряли, все равно не брал. Ну так, мелочь, может, какую, чисто чтобы не забыть. И жрал. Боже, как я жрал… Как комбайн. Полностью я к ним переехал только в конце второго класса.

Потом, помню, вот что было… Выхожу как-то с мячом во двор – гляжу – Женька Херувим. Как нашел – непонятно. Поди в картотеку залез, урод. Здорово, говорит, давай твоих бомбанем да на юга подадимся? Жить ему оставалось тогда полгода на ногах и месяц под капельницей в больничке. Оглянулся я по сторонам, да в коленную чашечку ботиночком. Он же думал, урод, что жизнь – это праздник. А жизнь – это школа. Вот я его и научил. Заорал он да на одной ноге упрыгал. Рядом мальчик толстый заревел почему-то. Вот этого я вообще не понимаю. Тебя калечат – это понятно. Больно, вот и орешь. А рядом если кого – тебе-то какая разница? Плюнул, хмыкнул, да иди своей дорогой. Ну, я толстому в глаза глянул – тот и заткнулся. Тихо ты, жиртрест. Дома орать будешь. А здесь улица…

В общем, прижился я. В школе занимался только тем, что в жизни пригодится. Физкультура – она, понятно, нужна. Математика с физикой. Русский язык – само собой, потому как все документы на нем, а вот с литературой сложнее. Обычно толку с нее, как с козла молока. Муму, твою мать. Письмо Татьяны к Онегину и прочая чушь. Но есть и правильные книги. Химию сначала невзлюбил, а потом как-то взрыв пацаны устроили, Пашке, помню, полпальца на хрен, ну я ее и зауважал, химию-то. Портфеля два стекла лабораторного домой умыкнул и реактивов всяких. Классный предмет оказался! Полезней даже математики! Ну, география, конечно, полная мура. Достаточно того, что земля круглая. Про зоологию с ботаникой вообще молчу. Ну и английский. Нужен стал – выучил. А тогда я что-то на сто километров вокруг себя ни одного американца не видел и ни одной бумажки на буржуйском. Так на кой хрен учить? Ван, ту, ери, фо, файв… Тьфу. Май мазе из гуд. А не май мазе, видимо, не гуд – ясен перец. Идиотизм. Нету у меня никакой мазе и не надо.

Больше всего история нравилась. Но не когда кто-то чего-то строил, а когда наши с ненашими. Кто кого и главное – как. Полезно. Ну, еще я, само собой, у профессора книг море перелистал. Справочников. Атласов. Пособий всяких. Вот, например, анатомия. Жизненно важные органы. Другими словами, куда есть смысл резать, а куда – ну никакого.

Маман, Надежда Васильевна то есть, умерла раньше, чем я бы ее на тот свет отправил, и правильно. Добрая она была. По голове меня гладила, обнимала, песни пела. Я, вообще-то, колыбельную эту дрянь не люблю – думать мешает. А у нее ничего получалось, даже приятно как-то.

А профессора я уже после армии завалил. Когда уж и отчество его было, и прописан был как положено, и завещание на меня.

Химия – наука классная, я ж говорю. Едет человек на симпозиум, в самолете чай травяной из термоса пьет, полдня выступает да дискутирует. Потом на банкете – мордой в десерт и остановка сердца. Я его рядом с Надеждой Васильевной похоронил, мраморный памятник заказал с золотыми буковками. Только не такой, чтобы внутри газон, а просто плита. Потом бетона завез семь кубов, площадку залил, ограду на века сделал, а лавочку не стал. Нечего рассиживаться. Постоял скорбно – пошел на хрен. И потом бомжи, в случае чего, гадить не будут – сидеть же негде. Вот и лежат они рядышком, папа-мама мои приемные. Родственники дальние бывают, коллеги, я раз в год. Ухоженная могилка. Так там чего ухаживать-то? Бетон да мрамор… Не сгниет, не обвалится. Я все правильно сделал.

Не ждать же, когда папа сам копыта отбросит! И потом… Если бы он до развала СССР дожил, да всю эту хрень увидел, то понял бы, что вся его марксистско-ленинская философия, которой он всю жизнь посвятил, никому не нужна, – он бы сам на себя руки наложил, я думаю. Толку с его жизни не было. Но по стенам во всем доме полотна висели, подлинные. Я потом продал их все, и некоторые просто невероятно удачно. Даже сам не ожидал…

Но надо ехать. Пойду гляну, как там короед, да в город надо – звонить Владимиру Геннадиевичу. Сейчас уже и менты подключились, и его люди.

Очень опасно.

Очень интересно…

13

К девяти вечера дом Влада был досконально осмотрен и оцеплен по периметру. В зале возле камина на столе лежало оружие, аппаратура и какие-то бумаги. Появился врач.

– Ну, как там Наталья? – спросил Гиреев.

– Дал еще успокаивающего. Дремлет. Владимир Геннадиевич, я пойду, пожалуй! Если что – звоните. Состояние стабильное, к тому же остается медсестра.

– Конечно, Александр Ильич, разумеется. Чингиз! – нажал Влад кнопку рации. – Врач выходит, проводить!

– Понял… – прозвучал искаженный эфиром голос.

– Дербент, – повернул голову Влад, – показывай!

Игорь кивнул и открыл ноутбук.

– В общем, так… Он действительно вытаскивает аккумуляторную батарею. Поэтому засечь можно только во время сеанса. Твоя задача, Влад, – говорить как можно дольше. К сожалению, точность определяется размером соты. Это от десятков метров в центре города до десяти километров где-нибудь на окраине, но туда он вряд ли поедет. Условно и в среднем – квадрат пятьсот на пятьсот метров. Скорее всего, он будет стремиться выходить на связь там, где много народу. На его месте я бы это делал возле вокзалов, торговых центров, ресторанов и тому подобное. Я ему присвоил значок – черный крестик. Вот такой, – показал компьютерщик. – Но пока его нет, разумеется. Твой мобильник – красный крест, Миля – зеленый, у майора – синий. Если запутался – подписи тоже есть, само собой. Лиловый у Чингиза. В общем, получается на каждую машину по кресту. Завести еще номера или хватит?

– Пока хватит, – сказал Влад. – А то запутаемся. Добавить же не сложно? Туман и Миля где?

– Туман на улице, с майором работает. Миля внизу, оружие чистит.

– Ладно. Не закрывай ноутбук. Лена! – крикнул он в сторону кухни.

Выскочила домработница.

– Да, Владимир Геннадиевич?

– Перекусить бы…

– Вам в столовой накрыть?

– Нет… Давай-ка сюда… Чего-нибудь очень быстрого… Бутербродов там, чайник полный, шоколад… Все равно неизвестно, сколько мы тут…

В гостиную зашел майор.

– Есть соображение… – сказал он. – Пойдемте на улицу, надо поговорить.

– А здесь нельзя? – спросил Влад.

– Не уверен, что можно. Тет-а-тет меня бы устроило…

– Хорошо, – встал Гиреев.

Оба спустились на первый этаж и вышли во двор. Вдоль тропинки тускло горели декоративные фонари. Было мокро и мерзко, дул ветер, косо падал и прилипал мокрый снег.

– Надо имитировать самоубийство, – сказал майор, поежившись.

– Сам знаю! – неожиданно ответил Влад и поинтересовался: – Когда?

– А «как» тебе неинтересно? – усмехнулся майор.

– «Как» я примерно догадываюсь. Спрячешь меня где-нибудь в одиночной камере да прокрутишь в криминальных новостях по телевизору ролик, где я в малиновом варенье. Ну или в кетчупе.

– Совсем необязательно в камере. У нас есть нормальные ведомственные гостиницы. Охотничьи домики. Спецквартиры, наконец. Но ты прав. Важнее, конечно, – когда. Вот если бы ты сам решил себя убить, какое бы время выбрал?

– Без пяти шесть. А до этого, само собой, искал бы его. Только я не собираюсь на тот свет.

– Даже ради сына?

– Да тем более ради сына!

– Ну, это твой выбор… Собственно… хм, как бы тебе сказать… В общем, я это и хотел узнать…

– Что – «это»? – насторожился Влад.

– Насколько ты готов на тот свет…

– Майор, ты с ума сошел, что ли? Я тут пущу себе пулю в лоб, а эта сука будет ходить по земле? Я все сделаю, чтобы спасти Колю, но, если я себя убью, кто отомстит? Ты, что ли? Да тебе вообще насрать!!! – заорал Влад. Потом подумал, посмотрел под ноги милиционеру, потом ему в глаза и сказал: – Извини…

– Да я понимаю, – совершенно безразлично процедил майор. – В общем, так. Квартиру готовят. Где-нибудь завтра в четыре тебя привезут на набережную, сделают грим, посадят на лавку и снимут сюжет. Ты какой канал предпочитаешь?

– Все одно.

– Тогда ТНТ Как раз мимо будет проезжать журналист с оператором. Сможешь не дышать? Свежий труп тяжело найти, сразу говорю. Поэтому придется потерпеть секунд десять-двадцать. Свалим тебя как-нибудь в лужу и лицо тряпкой прикроем. В сюжете скажем, что ты уже… час лежишь, например. В краешек камеры твоя машина попадет. Ребята уже тренируются, так что все нормально будет. Потом в труповозку тебя и на экспертизу, как положено. В смысле – на спецхату, конечно. Будешь сидеть тихо и смотреть телевизор. Рации не будет, телефона тоже… Сам понимаешь, трупы не разговаривают. Понятно?

Влад помолчал. Возле тусклых фонарей клубился то ли туман, то ли дымка.

– Вот что, майор, ты передай там своим… Если кто-нибудь из ваших его поймает… В общем, пусть мне сообщат как можно скорее. Я очень быстро приеду. Ну очень быстро…

– За других не обещаю. У многих тоже дети есть. Живьем могут и не взять. Но просьбу передам.

– Гиря!!! – вдруг со стороны дома донесся голос Дербента. – Черный крест на карте!

Милиционер и Гиреев тут же развернулись и побежали обратно, едва не сбивая друг друга с узкой тропинки. Яростно дыша, они взбежали на второй этаж и подскочили к столу, на котором лежал открытый ноутбук.

– Где он? – почему-то шепотом спросил Влад.

– Урицкого – Максима Горького. Движется в сторону Ленина.

– Почему не звонит? – поинтересовался Гиреев уже нормальным голосом.

– Нас не спросил, – хмыкнул Дербент, – да наверняка уже набирает.

В подтверждение его слов тут же зазвонил мобильник. Влад поправил блютус-гарнитуру, сделал вдох-выдох и ответил:

– Да, Камень, – посмотрел на майора, который уже надел наушники, и взглядом спросил, слышно ли. Милиционер кивнул.

– О! Ты не один, я смотрю… то есть слышу, – радостным голосом сказали на том конце. – Впрочем, ничего удивительного…

– С чего ты решил, что не один? – осторожно спросил Гиреев.

– А фон. Тракт то есть, стал грязным. Значит, все, на простушке. Да я без претензий, Влад, не волнуйся. Каждый защищается, как может. Звоню я, значит, чтобы спокойной ночи сказать да о себе напомнить. Как там наше общее дело? – безмолвно смеясь, спросил голос.

– Это непросто… – протянул Влад.

В это время осторожно, на цыпочках, к столу подошел Милевич, глянул на экран монитора, вытащил блокнот, раскрыл его и, мгновенно исписав страницу, вырвал лист, обернулся и дал в руки кому-то у себя за спиной. Стоящий за ним Малина тут же взял его и мухой полетел вниз по лестнице. Синхронно завелись сразу несколько машин и так же быстро рванули через ворота в темноту.

– Да, – улыбнулся невидимка. – Непросто. Машин у вас там много опять же. Народу… Весело живете…

– Послушай, Камень… Есть предложение, – начал Влад оговоренный текст. – Давай по-другому!

– Ну?

– Возьми лучше деньги. Много. Сразу. Наличными. Или скажи, куда перевести! Это хотя бы понятно будет всем! При чем тут моя жизнь? Я тебя обидел чем-нибудь?

– Нет…

– Ну а что тогда? Зачем ты вообще все это затеял?

– Хм… – улыбнулся голос– «Я не знаю зачем и кому это нужно, кто послал их на смерть недрожавшей рукой»… Любишь ты в очевидном искать второе дно!

– В каком очевидном? – удивился Влад.

– Мне скучно, бес… Что делать, Фауст… Скажи-ка лучше, сколько у меня еще минут? Засекли ведь звонок наверняка…

Гиреев машинально глянул на экран ноутбука. Черный крест подплывал уже к Димитровскому мосту.

– Не могу сказать, – сказал сквозь зубы Влад. – Менты мне не докладывают…

– Ты бы не спешил меня сейчас ловить, Владимир Геннадиевич. Сам представь – ну вот повязали меня. Коли-то со мной нет. Выбивать придется информацию вашим гестаповцам. А у меня пониженный болевой порог. Ну, как у питбультерьера. Сознание потеряю, от потери крови замерзну, зубов недосчитаюсь, но не скажу ведь. Упрямый я с детства. Давай-ка я лучше отключусь. Позже свяжемся. Может, ночью. Может, утром. А может, и вообще никогда. Мне скучно, бес… – голос стих, а через десять секунд погас черный крест на экране ноутбука.

– Отключил батарею… – сказал Дербент. – Последнее направление – через мост на левый берег.

Майор снял наушники, взял со стола милицейскую рацию и стал орать в нее:

– Кубань, Кубань! – В ответ раздавался хруст и совершенно невнятные фразы из эфира.

– Что за «Кубань» у него? – спросил Влад у Милевича.

– Да ну их в жопу. Код какой-то… – задумчиво ответил Костя. – Наши скоро там будут. Но не успеют, конечно… Дежурить надо ТАМ, Гиря, вот что я тебе скажу… Скорее всего, он так и будет в центре выходить на связь. Давай перекусим и поедем. Спать не придется…

14

После душа я в халате сел кофе попить и подумать. Пацан наигрался, наелся, поплакал чего-то и спать лег. Я ему ночничок включил, большой свет погасил, закрыл тщательно и наверх ушел. Пускай дрыхнет. Сижу, пью. Кофе среди ночи для здоровья нехорошо, зато вкусно.

Или музыку послушать?

У меня для музыки отдельная комната. Уйму денег сожрала. Одни только стены со специальным покрытием чего стоят. Да усилитель ламповый интегральный, да колоночки, да сабвуфер. Провода по двадцать долларов за погонный метр. А все слух мой. У других уши как уши, а у меня датчики какие-то обнаженные. Если бы отключать не научился – давно бы с ума сошел.

Сижу вот, кофе отпил, на спинку стула откинулся и глаза закрыл.

При чем тут глаза? Отчего это глаза, о слухе же речь?

А отчего все их закрывают, когда вкусно?

Или когда запах черемухи?

Или когда гладят по голове?

Да потому что мозг не вмещает сразу всех ощущений! Не получается. Не железный. Слишком много информации. Надо затенять лишние чувства, чтобы не получилось сенсорного отравления! Вот тогда и будет и вкус, и запах, и прикосновение.

Так что, если слушаешь – закрой глаза! Звук станет куда вкуснее, ярче и объемней. Словно ты раньше слушал через подушку, а тут отбросил ее в сторону и вдруг оказался в вихре шорохов, царапаний, скрежетаний, птичьих трелей и посвистов, в хороводе скрипов, вибраций, автомобильных гудков, мурлыканий, сквозняков, мужских и женских голосов, а самое близкое, что ты слышишь, – это твое сердце и твое дыхание.

Многие думают, что звук сердца – это гирлянда двойных ударов. На самом деле это больше похоже на бурлящий пенный прибой. Каждая волна сотрясает все тело, а потом, шипя, медленно отходит назад.

Давным-давно я прочитал про одного мастера миниатюр, который создавал невидимые невооруженным глазом вещи. Статуэтки, украшения, модели судов и автомобилей, умещавшиеся на кончике ножа, барельефы на половинке волоса и резьба на маковом зернышке. Вещи были так малы и невесомы, что он не раз во время работы их просто вдыхал. «Скажите, – спросил его как-то раз пораженный зритель, – а вы можете сделать что-нибудь еще более мелкое?» «Могу, – ответил мастер, – если каким-нибудь образом остановлю на несколько часов свое сердце… Видите ли, даже эти вещицы я делаю в промежутках между ударами…»

Я-то прекрасно его понимаю… Собственное сердцебиение иногда просто не дает мне заснуть. Стоит только сверх меры нагрузить мозг, как приходит бессонница, а с нею и ужасный шум, издаваемый собственной сердечной мышцей. Мало того, в такие ночи я даже слышу сердце лежащей рядом проститутки. Два кровяных прибоя вообще не дают отдохнуть. Приходится девочку выгонять. А хотя на ночь для чего-то заказывал… Вернее, знаю для чего, конечно. Изредка я мечтаю о постоянной женщине, но у них почему-то у всех бьется сердце, а это невыносимо.

Но такая бессонница бывает редко, потому что я всегда был практически здоровым и уравновешенным человеком. К тому же еще в детстве я научился контролировать слух и даже полностью его отключать. Если бы не эта способность, у меня бы уже давно треснула голова от непрекращающегося хоровода звуков, каждый из которых – как по стеклу пенопласт.

Это умеет, вообще-то, каждый человек. Если стоять над Ниагарским водопадом, то рано или поздно ухо к шуму привыкнет. Мало того, на фоне рева воды вполне можно начать разбирать некоторые слова и предложения, а не просто кивать, ни пса не понимая. И на рок-концерте, где совершенно было бы не слышно работающую пилораму, вполне можно перекинуться парой фраз. Дело привычки. Все дело в том, что частота человеческого голоса отличается от частоты той же электрогитары. И тренированное ухо вполне может ее вычленить. Не говоря уж о специальной аппаратуре, для которой это вообще не вопрос.

Но мне такая аппаратура никогда не была нужна. Мир звуков – это вполне осязаемое полотно, которое можно легко распустить на ниточки и понять, откуда растут шорохи, щелчки, стуки, скрипы, шуршания…

Птичьи трели, голоса людей, шелест листьев, шум дождя, далекое эхо грома…

Гудки машин, перестук поезда, гул самолета, которого так никто и не увидит, потому что небо скрыто облаками…

Сухой кашель, быстрый стук сердца, глубокий храп соседа в доме слева, звуки бьющейся посуды в доме напротив… Если ты все это слышишь – ты все это видишь. А если видишь – то глаза почти не нужны.

Голос ведь не сам по себе. Он определяется формой рта, изгибом губ, длиной шеи, наклоном головы, количеством зубов, объемом грудной клетки, осанкой…

Воспитанием, образованием, местом рождения, социальной нишей… Ростом, массой тела, длиной рук и ног, одеждой, сумкой, сотовым телефоном, украшениями… Двух одинаковых голосов, как и двух одинаковых отпечатков пальцев, не существует.

Но голос – это не главное, что отличает одного человека от другого.

Я знаю, понимаю и чувствую самый главный индивидуальный секрет – походку, манеру ходить, перестук каблуков. Еще в детстве по звуку шагов узнавал друзей. Но эта наука почти не пригодилась. Вся жизнь ушла на то, чтобы услышать противника до того, как он услышит тебя.

Я никогда не был бойцом спецназа или агентом под прикрытием. В армии я по протекции папаши писарем отсидел в ближайшей части и выстрелил ровно три раза куда-то в сторону мишени. Я не пускал поезда под откос, не участвовал в ночном поиске и не добывал сведения методом разведки боем. В жизни и без этого хватало сволочей. Вернее – на войне их, видимо, меньше. Там всего лишь свои, чужие и прочие. Так вот. Что в мирное, что в военное время прочие самые опасные. Потому что они не знают – кто. Свои или чужие. Чужие или свои. Лучше иметь за спиной врага, чем в тылу этакого прочего. Вся жизнь ушла на то, чтобы услышать противника до того, как он может нанести тебе вред.

А услышав его – понять, что он будет делать.

А поняв – опередить.

Глаза здесь не помогут.

Есть такое понятие – косметика. Женская, боевая, автомобильная, траурная. Весь смысл ее существования в том, чтобы сделать объект не таким, каким он является на самом деле. Мало того – изменить наружность до такой степени, чтобы поменялось нутро. Иногда для других. А иногда и для самого объекта.

Глаза всегда врут. Мягкий вельвет, теплый бархат, закипающий шелк, переливающийся нейлон… Стекляшки, похожие на брильянты, брильянты, похожие на Сваровски, китайские сувениры, похожие на космических насекомых, и насекомые, застывшие в смоле сто миллионов лет назад…

Я уже давно не видел женских ног. Целыми днями в рекламе я вижу туфли, сапоги и босоножки. Женщины давно уже отвыкли ходить босиком. Иногда мне кажется, что они не смогут ходить, если их спустить на землю с их каблуков. С рекламных щитов, с проезжающих грузовых автомобилей, с экрана телевизора и с бесплатной газеты на меня смотрит потрясающей красоты женская обувь. Мне нравятся пальчики на ногах. А их нет. Давно нет. Даже порнозвезды предпочитают трахаться в туфлях на высоком каблуке. Я знаю, что сотни тысяч часов в обуви изуродуют их ступни, искривят пальцы и неестественно выгнут подъем. Больше всего не повезет мизинцу. От постоянного давления он в ужасе начнет подворачиваться вниз под ступню да так там и умрет. От дикого напряжения сосуды начнут лопаться и разбухать. Уже к тридцати годам многие женщины будут щеголять варикозными узлами, которые останутся у них до конца жизни.

Перчатки из оленьей кожи, невесомые платки, скользящие вдоль тела цепочки, блестки и заклепочки… Сумочки с бахромой, сумочки без бахромы, ремни с металлическими пряжками удивительной конструкции, огромные бусы из деревянных шариков…

Кто когда видел последний раз у женщин природные ногти? Они же убиты, вырезаны, залиты акрилом и больше никогда не увидят солнца! Настоящие ногти – всего лишь основа для искусственных…

Настоящие волосы – всего лишь материал для стилиста. «Какой ужас!!!» – поднимает мальчик с накрашенными губами живую прядь и тут же ее убивает химией…

Последние сто лет люди не узнают друг друга в бане…

Последние десять лет люди не узнают сами себя у психолога…

Последний год никто не узнает самого себя в Интернете…

В глубоком детстве я видел, как личинка стрекозы выползает на стебель тростника или еще какого-нибудь водного растения. Потом у нее лопается спина. Из спины, корячась и трепеща, изо всех сил упираясь лапами, выбирается сама стрекоза. Она вытаскивает из личиночьего саркофага свой длинный хвост, расправляет крылья и ждет, когда они затвердеют. Когда прозрачные пластинки, испещренные удивительным рисунком, твердеют окончательно, она улетает жить. Странная оболочка, день назад бывшая свирепым хищником, уцепившаяся полыми лапками за стебель, остается медитировать до конца света.

Даже вблизи она невероятно похожа на спящее животное. Забавно.

Когда мы по утрам смотримся в зеркало, то очень сильно похожи на людей.

Но есть ли внутри бритых отражений хоть что-нибудь, кроме пустоты?…

Никто не знает.

Так что глазам верить нельзя – это я знаю еще с детского дома. Еще меньше можно доверять обонянию. Осязание ошибается. Вкус часто означает смерть.

И только слух дает правду, которую не догадываются скрывать люди.

Звучание самих себя. Пока еще человечество не додумалось до аудиокосметики…

Я вот просыпаюсь под утро незадолго до будильника. Это всегда происходит как бы само собой и не напрягает. Просто потому, что именно в это время я привык делать свою зарядку для ушей. Одни накачивают бицепсы, другие растягивают связки, третьи тренируют выносливость. Кто-то просто разминает по утрам затекшие конечности. Каждый выбирает себе упражнение либо по настроению, либо по совету врача. Я не придумывал упражнение для слуха. Оно пришло само и скорее было удовольствием. Примерно того же рода, как и утреннее кошачье потягивание.

Скорее всего, я просыпаюсь от тишины. Другого внятного объяснения у меня нет. В этом, пожалуй, вся соль. Потому что только под утро более или менее успокаивается город…

И этот слабый проблеск безмолвия пробуждает мозг. Бездонный широкоформатный прямоугольник. Хранитель экрана. Вычурные цветные сполохи, переливающиеся ленты северного сияния, прохладные искры светлячков. Несколько секунд могильной тишины. Пока нет шума – нет и изображения. Только абстрактные композиции, вызванные сенсорным голоданием.

Звуки, впрочем, недолго задерживаются. Ведь всегда что-нибудь случается. Летящий на огромной высоте истребитель, или пробегающая за два квартала собака, или шелест перьев проснувшейся птицы. Она еще даже не открыла клюв. Просто взмахнула крыльями.

Но в тот же момент исчезают бессмысленные сполохи с искрами. И твой слух, как стремительный коршун, срывается с подоконника вниз. Мелькают по сторонам провода, тусклые фонари, деревья, грязная снежная поверхность, шелест воздуха, мокрый насквозь сугроб, соседняя улица.

Чок-чок. Щелк-щелк.

По пустынной предвесенней улице идет девушка. И ее с головой выдают шаги. Я даже улыбнулся, не открывая глаз. Я увидел какой высоты у нее каблуки… Из чего они сделаны. Длину ног, ширину плеч, неразвитость мускулатуры и маленькое сердце. Она спешит, она замерзла, она модно, но непрактично одета, и она почти не помогает себе руками. Они втянуты в рукава и не шевелятся. Она бережет каждый градус. Я, конечно, не знаю, куда именно она идет, тем более – откуда. Тысячи причин могут выгнать ее на улицу. Зато знаю, в каком направлении. Об это уже рассказало вездесущее слабое эхо.

Детская площадка в доме позади моего. Еле заметно шевельнулась и скрипнула карусель о четырех сиденьях, сваренных из дюймовых стальных труб. И я тут же увидел всю эту нелепую и веселую конструкцию для недоразвитых идиотов. А вот крыша этого дома. Там, за выходом вентиляции, открыл пасть и нагло заорал кот. Он заорал страстно, не задумываясь о курсе доллара, нефтяном кризисе или ипотеке. Он орал вообще. В целом. Безгранично. В его голосе была страсть, неутомимость и весна, которую он прочувствовал всеми своими яйцами. Да, туман. И да – холод. Но все это меркнет перед Великим Гормональным Прибоем. Наглая кошачья харя. Лохматый временно перестал орать и страстно почесался легированными когтями.

Открытые форточки, антенна, свинцовое небо, голые ветви тополя, зяблый куст сирени – самая его крона. Тук-тук.

На кусте сирени висит кормушка для птиц. Прямо в середине ее деловая синица долбит клювом сало. С детства, кстати, мне было интересно – с чего это синицы имеют такой странный, я бы сказал – извращенный вкус. Где, в какой ветви эволюции им вдруг стало вкусно жрать животных, тысячекратно превосходящих их по массе тела? Загадка природы… Но – жрут. А свиньи спят и в кошмарных снах к ним приходит сначала мордатый работник забойного цеха, а потом стаи свирепых синиц с металлическими острыми перьями. Свиньи в ужасе просыпаются и с ходу начинают хлебать высококалорийное пойло, чтобы хоть как-то забыться.

Синица повернула набок головенку, прицелилась, лихо выбила клювом еще кусок сала и задумалась. Бешеное маленькое сердце колотилось с такой фантастической скоростью, что биение превращалось просто в шум. Они очень недолго живут, эти птицы. Если бы у меня так билось сердце, то грудная клетка наверняка бы лопнула.

Я сижу с закрытыми глазами и улыбаюсь. Я вижу на километры вокруг, не открывая глаз…

Пойду-ка я слушать Рахманинова…

15

К трем часам ночи резко похолодало. Микроавтобус, он же штаб, куда стекалась вся информация, стоял на площади Ленина. Дербент осоловелыми глазами который уже час пялился на экран. На карте мигали цветные кресты, но черный так до сих пор и не появился. Влад покачал головой и вышел на улицу, где неподалеку спокойно курил Милевич.

– Спать хочешь? – спросил Гиреев. Ветер был несильный, но очень холодный.

– Надо бы… – неопределенно сказал Костя и снова затянулся. – Не будет он ночью рисковать. Думаю, до утра звонков не будет. Туман на связь выходил. Выяснил, откуда последний раз пополнялся счет. Автомат в «Сибириаде», что ровным счетом ничего не дает. Марле, разумеется, ни сном ни духом. Механик из «Оазиса» у ментов в кабинете свое отсидел, но ничего не знает, и его отпустили еще днем. Однако… Зацепка появилась. Выдернули его напарника. Он почесал репу и рассказал о приятеле, который как бы есть.

– Что значит «как бы есть»? – удивился Влад.

– С месяц назад он познакомился с мужиком, и они какое-то время успешно пьянствовали. Говорит, усатый такой, среднего роста, глаза то ли серые, то ли голубые. Денег не жалел. Проституток заказывали, в ресторане раза три зависали. Все бы ничего. Но он резко пропал, причем оказалось, что, по сути, механик ничего о нем не знает. Ни где живет, ни чем занимается, а вся известная информация не более чем липа. Этот просто собутыльник несколько раз был у него на рабочем месте и прекрасно знал, что там и как. Но главное не это. Менты сделали распечатку разговоров напарника. Отгадай, с какого телефона звонил его знакомый?

– Марле?

– Ну да. Менты теперь шорох среди проституток наводят и напарника трясут. Поеду, послушаю сейчас любителя сладкой жизни? Туман организует. – Миля выбросил окурок на обледеневший асфальт. В десяти метрах патрульный автомобиль крутил свою мигалку, но без звука. – Поедешь со мной?

Влад подумал и сказал:

– Нет. Ты давай туда, это верно, а я сейчас все же посплю. Я хочу утром в Лавочки съездить.

– Зачем? – удивился Малевич.

– Батюшка там у меня…

– Отец? Что он там делает?

– Да не… Духовник, в смысле…

– А… – безразлично выдохнул Костя и пошел к патрульной машине. – Не задерживайся! – бросил он на ходу.

Влад посмотрел ему вслед. Он только сейчас почувствовал, как устал. То есть он вроде помнил, что давно толком не присел, не прилег, даже не поел, но особого изнеможения до слов «я посплю» не ощущал. Легко ходил, водил машину, листал бумаги, смотрел на монитор компьютера. И разговаривал, разговаривал, разговаривал. Все это на автомате, без напряжения. В голове неустанно горела лампочка по имени «надо». Надо.

Но когда сам себе говоришь – «спать», то словно подрубаешь собственные ноги. Они становятся ватными и с трудом тебя влекут по маршруту. Поэтому, когда Гиреев опустился на заднее сиденье своего автомобиля, он даже не смог нормально лечь, а просто свернулся в позе креветки и замер. По потолку бежали сполохи от мигалки патрульного автомобиля. «Спать», – приказал себе Влад и исчез из этого мира минут на пятнадцать…

Он и сейчас не спал… Просто вспоминал наяву прошлую осень…

– Люблю бабье лето… – сказала Наталья.

Вода была коричневая до того, что казалась маслом. Она текла вяло и по-осеннему спокойно. В ней удивительно точно и резко отражалось все небо и весь тальник по берегам. Яркие, словно вырезанные листья плыли и плыли по речке, лениво покачиваясь на поворотах.

Иногда на поверхности рождался круг и так же лениво разбегался.

В этот момент можно было увидеть стремительный призрак прохладной рыбы, скользящий без малейшего усилия в глубине. Один раз Влад даже увидел влажные стальные губы, подобравшие с поверхности насекомое. Они тут же исчезли, только чуть дальше мелькнуло острое лезвие серебристо-черного плавника. Всплеск был еле слышным – как дыхание, как шепот – и тут же растворился.

– Жаль, удочки нет, – сказала Наталья.

– Что-то я не помню, чтобы ты хоть раз в жизни рыбачила! – засмеялся Влад.

– Я с отцом рыбачила, в детстве… Знаешь, когда мне было лет четырнадцать, я в него влюбилась. То есть я и раньше его любила, но как отца. Ну вот как любого родственника, понимаешь?

– Понимаю…

– А в четырнадцать лет я влюбилась в него как в мужчину. У него не было недостатков. Он был умным, красивым, сильным и терпеливым. Я вообще не помню, чтобы он хоть что-нибудь… хоть самую мелочь сделал неправильно. У него все было правильно… Я тогда испугалась. Испугалась любви. Говорят, многие девочки проходят через это. Отец ведь даже не мужчина по сути. Он по сути – бог. Тот, кто дал тебе пропуск в этот мир. Я и раньше с ним рыбачила. Давно. Ну, лет в десять. Но я тогда брала удочку, насаживала червяка, забрасывала и ждала поклевки. Он сам делал поплавки. В магазинах, помню, были какие-то толстенькие, почти шарики, из двух разноцветных половинок, пластмассовые. На них почему-то ловилась одна мелочь. А папа делал из настоящих маховых перьев. Гусиных, утиных, куриных. Даже фазаньих. Он обдирал с них почти все и оставлял только длинную ость с маленькой кисточкой на самой верхушке. Потом чистил, сушил, чем-то красил… ту часть, которая будет сверху. И подбирал дома в ванне грузила. Его поплавки всегда стояли под углом и верхушкой к нему. Если была поклевка – поплавок становился вертикально и тогда сразу замирало сердце.

– А потом ты хватала удилище и дергала что есть силы? – улыбнулся Влад.

– Ну да. Папа говорил, что побороть первый импульс очень важно. Важно отключить эмоции и включить мозг. Потому что серьезная рыба никогда не хватает наживку сразу. Она кружится, играет с ней, пробует на вкус, наслаждается и только потом нападает по-настоящему… Ты чего смеешься?

– Извини… Я почему-то подумал о минете. Очень похоже…

– Я тебя сейчас утоплю!

– Тут по колено. Ну, может, по пояс – максимум. Что, похоже? Согласись?

– Вот животное! Я ему о детских непорочных воспоминаниях!

– Хорошо-хорошо… – Влад подошел к воде, сел на корточки и зачерпнул воду ладонями, – ты знаешь, еще можно купаться. Мелко только. Тебе не хочется меня сейчас толкнуть? Я не успею среагировать…

– Мысль такая у меня есть, – Наталья подошла сзади и положила руки ему на плечи, – но я тебя послушаю. Вдруг ты не такой плохой человек…

– Да я вообще идеал! Ничуть не хуже твоего папы! Хочешь, я сделаю тебе настоящий поплавок? Э-э-э… А ты дашь мне позвонить!

Неожиданно на середине реки показался бумажный кораблик…

Кривоватый и сильно намокший, он плыл не прямо, а примерно так, как бегают охотничьи собаки – чуть-чуть боком.

– Не дам! – шлепнула Наталья обеими ладошками его по спине. – Ты мне сам телефон вручил и сказал, чтобы час я тебе его не отдавала. Было такое?

– Ну было… Я тут одну вещь забыл…

– Вещей у тебя миллион. А я у тебя одна. Знаешь, иногда мне хочется у твоей Галочки-секретарши на прием записаться… Утром тебя уже нет. Вечером еще нет… А в выходные, если они вообще вдруг появляются, ты все равно соскакиваешь без будильника и мне больших трудов стоит отобрать у тебя галстук…

– Утонет скоро… – перебил ее Влад.

– Кто?

– Кораблик… Видишь, совсем намок… Ты вообще-то про отца говорила…

– Да. Про отца. Мы с ним сидели рядом и рыбачили. Я на одну удочку, а он сразу на две. Мы могли сидеть и молчать полдня. И за эти полдня у меня не было ни минуты, когда бы я не ощущала его силу, его ум и его тепло. А самое главное – это чувство защищенности. Уверенности. Бесконечного доверия и покоя.

С ним я никогда и ничего не боялась… Хотя нет… Боялась… Я боялась любви. Вдруг совершенно внезапно возникшей незнакомой страсти. А еще я его дико ревновала. До сумасшествия…

– Он что, увлекался женщинами?

– Теперь-то я понимаю, что не более, чем любой мужчина в его возрасте. Но мне казалось, что ни одна не стоила даже его пальца… Ужасная пытка – видеть, как он собирался на свидание… Я, правда, старалась не показывать… Он спрашивал – что с тобой? А я… я говорила – температура… Жаль, что ты его не увидел…

Влад встал и повернулся к Наталье:

– Я тебя сейчас буду медленно целовать. Сначала глаза, потом щеки, потом уши, потом губы. Потом ты почувствуешь самый длинный в мире язык…

– Не боишься, что откушу? – засмеялась Наталья.

– Волков бояться – волчиц не иметь!

Небо осенью часто затянуто облаками.

Но если облаков все же нет, оно невыносимо блестит синевой. Такого цвета нет ни в одном времени года…

Влад открыл глаза и вдруг понял, что Наталья никогда не простит его.

И если он умрет.

И уж тем более – если останется жив…

16

Ну не спалось. Не каждый день играю с жизнями. Не каждый. Поэтому лег вроде спать, но поворочался, встал и пошел в подвал.

В какой-то момент я вдруг представил, что у меня самого вдруг украли ребенка. Ерунда, конечно, нонсенс, но я даже засмеялся. Удивительные вещи иногда я в себе обнаруживаю, удивительные. Влад сейчас весь изнутри себя порвал, а мне, оказывается, тоже не все равно. Чудны дела твои, Господи.

Как-то раз из детдома повели нас в зоопарк. Это, вообще-то, большая удача. Там одних карманов можно вывернуть на месяц вперед. Мороженого поотбирать у малышей на день. Ну и поржать в свое удовольствие, конечно. Пока смотрели всяких птичек – неинтересно было. Сидит там какой-нибудь гриф – клювом не пошевелит. Толку ноль. Обезьян смотрели – это уже интересней. Им там скучно, и они друг друга развлекают. Кто серет кому на голову, кто вшей ищет. Шимпанзе один хрен свой в руку взял, стал ссать и внимательно так это все рассматривал. А потом поднял и струю в рот себе направил. Мы там чуть не попадали. А он поссал, бананы сожрал и тут же кого-то мимоходом трахнул. Из своих, я имею в виду, из обезьян. Там их сам черт не разберет.

Много позже нам рассказывали про эволюцию. От того, что мы родом от общего с обезьяной предка, мол, нельзя говорить, что мы произошли от обезьяны. По мне так хоть от дождевого червяка я произошел – разницы нет. Но по большому счету, как срали мы миллион лет назад друг другу на головы – так и серем. Как жрали бананы – так и жрем. Как трахали кого попало – так и делаем. Просто это у нас зовется любовь, а у обезьян – развлечение.

Но потом я немного отстал, когда медведя рассматривали. Как раз уже у внучки пирожок отнял к тому времени и карман у дедушки-ветерана подчистую выгреб. Он с этой внучкой-личинкой топтыгина морковкой кормил. Хотел, вернее.

Потому что не ел мишка, не пил и не кривлялся. В своей клетке, которая была чуть больше, чем он сам, он угрюмо топтался-маялся. Шаг влево, шаг вправо. И огромная, с таз, голова тоже – вправо, влево. Много тысяч раз. Много тысяч неубитых людей, которые заперли его и никогда больше не выпустят.

Мимо будут проходить девушки с парнями, у них будут рождаться деточки, потом эти деточки подрастут и придут смотреть на неуклюжего мишку, обреченного на пожизненное заключение. И может быть, когда-нибудь слишком беспечный папа перекинет ребенка за первое заграждение и поставит его перед основной клеткой… Может быть, тогда вспыхнет безумным радостным светом желтый глаз у топтыгина и огромная лапа размозжит ему голову.

Ну так не хрен заходить за ограждение – написано же.

Я смотрел на него тогда, на медведя, и видел этот адский огонь в глазах. Он никогда не потухнет. Потому что мы произошли от общего с обезьяной, а еще раньше – от общего с медведем, а еще раньше – от общего с бесами предка. Этот предок называется «эволюция», и он сильнее всех остальных чертей и ангелов на земле вместе взятых.

Тысячи дней вот так вот топтаться и ждать, когда появится перед тобой твоя жертва. Некоторым медведям так и не удается отомстить за себя. И они передают жажду крови своим медвежатам.

Сейчас где-то так же топчется-мается или уже бессильно лежит Гиреев и репетирует все муки ада, которым он бы меня подверг. Да брось ты, Влад. Ты никогда не вырвешься из своей клетки. Я слишком умен, и я отлично знаю, что такое эволюция…

Внизу у меня очень хороший и очень продуманный спортивный зальчик. Одна стойка с гантелями, вторая стоечка со штангами. Груша и мешок для отработки ударов. Мишень для стрельбы из пневматики и огромный комплексный тренажер, насчет которого я, когда покупал, могу сразу сказать – пожадничал. Не в смысле денег, а в смысле функций. Ибо в нем столько всего, что освоил я его едва на четверть, и нет никакой надежды, что осилю наполовину.

Хотел лечь сначала, трицепсы покачать, но передумал. Снял две гантели по шестнадцать и на бицепс три подхода по двадцать отработал. Потом руки стряхнул, походил, ящик на стене с пневматикой открыл, взял пистолет потяжелее, выдохнул и с ходу восемь из десяти в свой любимый черный кружок выстрелил. Положил пистолет на место и пошел в душ.

Это не тренировка, конечно, но хоть как-то развеялся.

После душа сел за компьютеры.

Восемнадцать градусов по Цельсию. Вполне рабочая температура. Когда полгода устанавливали систему контроля в моем кабинете, я настоял врезать жидкокристаллический цветной сенсорный дисплей управления прямо в стол, слева. Стол было немного жаль, столешница из тяжелого черного дерева стоила безумных денег, но зато все было под рукой. Усилие нажатия было почти невесомым, и я даже не сразу это осознал. Давил с тем же усердием, как на обычной механической клавиатуре, отчего дисплей прогибался и появлялось пятно. Оно, конечно, тут же исчезало. Несколько раз поймав себя на этом, я, наконец, приучил себя к легкому, почти эротическому прикосновению. А уже через неделю нечаянный свидетель (та же Настя, например) могла видеть лишь невесомый перебор пальцами, похожий на отвлекающий жест фокусника. Сенсорный дисплей управлял не только кондиционером. Откликалась практически вся аппаратура кабинета, включая даже жалюзи и шторы. Прямо под дисплеем, на изнанке столешницы совсем незаметно дремал маленький браунинг. Как говорится, на всякий случай.

Еще на огромном столе мирно проживали два компьютерных монитора – один на двадцать четыре дюйма и один на семнадцать. На второй я, как правило, убирал служебную информацию, панели инструментов и прочий вспомогательный мусор. На первом открывал в полный экран либо текст, либо изображение, либо видео.

Сейчас оба монитора показывали утонувшие часы. Самые обычные открытые карманные часы, хоть и под слоем воды, но честно отсчитывающие секунды. Сверху проплывали осенние листья. Скринсейвер выглядел очень натурально и вполне успокаивал. Я шевельнул мышкой, и показался рабочий стол Windows.

Смонтировав зашифрованный диск PGP, я открыл спрятанные там папки с фотографиями семьи Гиреева и лениво запустил слайд-шоу.

Крутясь на кресле, я снова задумался…

Воспитателя в детдоме звали Хряк. Кабанов он был по фамилии, казалось бы, должны бы звать Кабаном, например. А кликали – Хряк. Ну, так уж приклеилось. Погоняло. Партийная кличка обычно не стирается.

Он был здоровый и толстый. Лысый. Бровастый и кривошеий. Ходил он, грубо говоря, ухом вперед, отчего нельзя было понять ни куда он смотрит, ни куда направляется. Губы у него были толще сосисок, а глаза так глубоко посажены, что никто никогда так и не узнал, какого они цвета. Даже те девочки, которых он трахал у себя в кладовке.

Бывшие целочки, конечно, потом плакали, а одна так и вообще удавилась в туалете, примотав где-то сворованный ремешок на трубу холодного водоснабжения. Оно, конечно, насрать, все одно бы сдохла, но отчего-то мы тогда не стали ржать. Даже Женька Херувим.

Я тоже старался не попадаться на глаза Хряку, как и все. И большей частью это получалось. Но один раз он схватил меня за руку когда я курил за сараем. Вообще, обычно мы курили на чердаке, а тут что-то солнышко пригрело, я и решил далеко не лезть. Откуда Хряк взялся – понятия не имею. Я ж говорю, он очень странно ходил – ухом вперед. Неслышно и непонятно. Такая вот уродливая скотина.

«А, – говорит, – куришь!» И хрясь мне по губам ладонью своей жирной. Вроде не сильно, а у меня аж из носа кровь закапала. Бычок вообще в пыль.

Ну хрен бы с ним – вдарил по мордасам – с кем не бывает. Я что-то в детстве не помню воспитателей, которые бы на нас не тренировались.

Одна старая дева, Лапша, так вообще к себе в кабинет вызывала и указкой хлестала, с оттягом. Причем только девочек. По голой жопе. А потом этой указкой их невинности лишала. Полная дурища. И зуб один вперед торчал – чисто баба-яга.

Так он вдруг как даст мне по плечу – у меня ноги и подломились. Упал на колени. Что за хрень, думаю? Извращенец, что ли? Так вроде он только девок трахает. Не понял…

Ну, он мне коленкой в те же губы. Твою мать! У меня даже из ушей кровь пошла. Упал и притворяюсь. Надо же понять, что ему надо. Глаза закатил и длинно так застонал. Жалостно. А он засмеялся, плюнул, повернулся и ухом вперед дальше пошел. Доставил я воспитателю несколько секунд хорошего настроения.

Но тут он ошибку сделал. Все же должно быть по правилам. В морду дал – это понятно, за курево. Или там, трахнул девочку малолетнюю – дай ей конфету, пусть погрызет. Зачем беспредел творить? Волчата ведь вырастают… Что ж ты делаешь, дубина? Наказание должно быть адекватно преступлению – это я уже много позже узнал.

Я так думаю, сотрясение у меня было. Полежал дня три, проблевался – шум в ушах и пропал. Но в первый день я вообще подняться толком не мог. Отнесли меня в медпункт, дали каких-то капель бесполезных, кровищу стерли, губы зеленкой намазали. Щипало страшно. Я аж взвыл. Дура врачиха вышла на полминуты из кабинета – кто так делает? Первым делом пузырек со спиртом за пазуху, которым жопы перед уколом протирают. Вторым – железяку какую-то скоммуниздил блестящую – пригодится. И тут вообще удача образовалась: полпузыря «холосаса». Это я даже не стал никуда прятать – запрокинул гудящую, как трансформатор, голову и вылил в себя все до капли. Сладкий такой сироп, аж желудок не поверил и дергаться стал. Ничего… Потерпишь… Хотел еще витаминок до кучи, но врачиха каблучками застучала, я и лег типа в отключке. Дура меня вывела в коридор и легонько в спину подтолкнула. Клятва, твою мать, Гиппократа. Эту фразу я тоже потом узнал.

Впрочем, я ни тогда, ни после врачей не любил и просто старался быть здоровым. Потому как из них половина садисты, а вторая половина – гуманисты, что еще хуже. И за каждым – шлейф смертей, как кильватер. Лучше к ним не попадать. Себе дороже.

Спирт я тут же старшим сплавил задаром, вернее – чисто для безопасности. Лишний раз подкормить не мешает, тем более что я алкоголь не люблю. Ерунда, но повеселились пацаны. Железяку я повертел в руках да во дворе закопал. Не смог придумать, что с ней сделать.

Хряка я много позже нашел, когда мне двадцать то ли семь, то ли восемь исполнилось.

Сделал себе подарок на день рождения. Собственно, не могу сказать, что я его ненавидел. Просто человек он был глупый и бесполезный, потому – зачем ему жить? Так, баловство. А мне, во-первых, надо было оружие испробовать, а во-вторых – наказать за беспредел. Не надо нарушать правила. Трахнул девочку – дай конфету. Дал по морде – не надо добивать. Хочешь убить – грохни сразу. Тебя же каждый поймет, даже тот, кого ты убил. А бессмысленность – она раздражает…

Поздно вечером, почти ночью, я шел за ним по улице, сжимая рукой в специальной перчатке обыкновенный гвоздь на 150. Остро заточенный. Перчатка как перчатка, только в центр ладони вложена большая монета. Советский рубль. Это я сам придумал. Гвоздей в стране как говна. Рублей тоже не три штуки. Анатомию, благодаря профессору своему, вернее, его библиотеке, тоже не понаслышке знаю. Технику удара я отрабатывал на мороженой говядине. Пробивал со свистом. А про охлажденное мясо я вообще молчу. Как пуля, считай.

В общем, шел я за ним, и стало мне вдруг очень хорошо. Теплый летний вечер. Сполохи. Запах сирени. Вкусный воздух. Вдохнул я его побольше, оглянулся, кивнул сам себе и резко ускорился. Двадцать метров за три секунды пробежал, как ветер. Он в последний момент что-то почувствовал, хотел повернуться, но не успел. Гвоздь уже был в сердце и пульсировал.

Когда Хряк рухнул, хватая толстыми губами воздух, я подобрал монету – она выпала при ударе. Можно было бы и оставить, но чем меньше следов – тем лучше. А гвоздь, конечно, остался. Бывший воспитатель упал на живот, и я увидел блестящую шляпку гвоздя, торчащую из спины. Разумней было бы тут же уйти, что я и сделал через секунду. Но перед этим аккуратно наступил каблуком и загнал гвоздь на оставшиеся полтора сантиметра.

Зачем – не знаю. Ведь лишние движения ни к чему…

Нда… Не спится. Вот что…

Поеду-ка я, избавлюсь от телефона…

17

– Гиря! – крикнул кто-то снаружи. – Черный крест на мониторе.

Влад сбросил с себя бессонное оцепенение, открыл дверь и выскочил на улицу. Уши сразу защипало от холода. Он пробежал десять метров до микроавтобуса и оперативно залез внутрь.

– Где он?

Дербент кивнул и скороговоркой ответил:

– Метро «Студенческая». Движется в сторону площади Маркса. Свернул на Ватутина. Ближе всего Чингиз с Кабаном. Малина в районе Димитровского моста, пока придерживаем… Или, может, направишь? – спросил Игорь у сидящего рядом Милевича.

– Куда «направишь»? Ждать… Почему не звонит, интересно мне…

– Влад, как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Костя.

– Пойдет… – бесцветно сказал Гиреев и потер кулаками глаза. – А действительно… Почему молчит? Сколько уже сигнал длится?

– Семь минут, – ответил Дербент и добавил на мониторе контрастности.

– Семь минут ехать со включенным телефоном и молчать? Странно…

– Ну, может, случайно врубил…

– Почему пропадает крест? И который час, скажи? – забеспокоился Влад.

– Переключение между сотами… Три пятнадцать! – коротко ответил Дербент и повернулся к Милевичу: – Площадь Труда!

– Да, скорее всего, – ответил Костя и нажал кнопку рации. – Малина, площадь Труда, как можно быстрей! Скорость объекта около восьмидесяти, будет со стороны Ватутина. Марку не знаем. Туман, стоят ли менты на площади? Прием…

Сквозь шорох эфира почти сразу ответил сначала Малина:

– Понял, уже еду!

Следом тремя секундами позже откликнулся Туман:

– Только ГИБДД. Но сейчас с Димитровского две машины с операми разворачиваются. Это три километра всего. Будут быстро. Прием.

Влад вышел из оцепенения, жестом попросил рацию у Милевича, взял ее и нажал кнопку:

– Туман, чтобы даже синяков не было!!! Ты понял? – закричал он в микрофон.

– Понял… – почему-то помедлив, сказал Туман и отключился.

Гиреев жестко посмотрел на Милевича:

– Ну, нашим-то, я надеюсь, ты объяснил?

Костя кивнул и открыл дверь:

– Я на площадь. Влад, тебе нельзя за руль. Ты не спал…

– Ты тоже не спал! – перебил его Гиреев.

– У меня это работа, не тупи. Ты только помешаешь. Сидите тут с Дербентом. Термос дать? У меня классный чай! Можно сказать, чифир. С травами.

– Пока не надо…

– А потом не будет… – на ходу бросил Милевич, вышел, поежился от холодного воздуха, быстро дошел до своего автомобиля и тут же вернулся с синим цилиндром. – На! – вручил термос и исчез в темноте.

– Спасибо… – в спину ему сказал Влад и тут понял, что очень хочет пить.

Вверху не было вообще ничего. Ни звезд, ни луны, ни надежды. Тупое хмурое предрассветное небо. «Харриер» Милевича резко рванул с места и исчез за поворотом.

Гиреев закрыл дверь, откинулся на спинку и стал отворачивать огромную крышку термоса…

Чай действительно был невероятно хорош. Водитель микроавтобуса, Дербент и Гиря выпили весь термос, закусив каким-то случайно оказавшимся в салоне печеньем.

– Ну, что там? – спросил Влад, отряхнув ладони, Игоря.

– Хорошо идут! – усмехнулся Дербент.

Действительно, все цветные кресты, кроме красного, который означал мобильник Гиреева, стремительно сближались. Черный крест один раз останавливался, потом продолжил движение в сторону площади Труда.

Голосом Милевича и одновременно Тумана захрипела рация Игоря.

– Дербент! Не молчи!!!

– Пятьсот метров до площади примерно!!! Прием, – ответил Игорь.

Видимо, информация тут же куда-то уходила, потому что прозвучало явное эхо.

– Кто ближе? – зашумел Милевич.

– Чингиз!

– Чингиз, слышишь? – поинтересовался в эфире Костя.

– Да. Впереди две машины. Японский головастик какой-то и «Ауди», по-моему. Плохо видно. Менты тормозят обоих… – Марат говорил абсолютно спокойно.

– Чингиз! Не калечить!

– Понял… А, черт… «Ауди» останавливается, головастик не реагирует!

– Что за головастик?

– Грузовичок какой-то. «Тойота». Твою мать, он чуть не сбил гибэдэдэшника!!!

– Черный крест на Энергетиков свернул!!! – заорал Игорь.

– Да!!! Это точно он! Не стрелять!!!

– Твою мать, кто палит???

– Это в воздух. ГИБДД же не предупредили толком!!!

– Миля, меня гаишники тормозят, что делать?

– Чингиз, потом разберемся, не останавливайся! Туман уже их лечит.

– Пусть быстрей лечит. У меня тут стрельба. Отвечать?

– Я тебе отвечу!!!

– Понял… Иду следом за головастиком.

– Всем в районе площади, – раздался голос Тумана, – говорю сразу в обе рации. Объект – грузовик «тойота» белого цвета… Остальные машины не останавливать и не преследовать!!!

– Какой-то идиот в меня угодил…

– Ранен?

– Нет, в машину попал. Слышал звук попадания в районе левого заднего…

– Отставить!!! Не засорять эфир, – заорал кто-то незнакомый.

– Пошел в жопу!!!

– Это кто там такой умный?

– Прекратите базар!!! Головастик свернул с трассы!

– Что за хрень!!! У него что, реактивный двигатель?

– Да без головы кто-то едет…

– Куда с трассы? Куда он делся? Дербент, где сейчас крест?

– ТЭЦ-3!

– На ТЭЦ-3 нет никого!!!

– Я соту имею в виду! В пределах этой соты!!! Влево, в Затон, судя по всему, уходит.

– Ну, оттуда еще никто живым не уходил!

– Вижу объект.

– Я и сам вижу…

– Какого хрена менты навстречу??? Обкурились?

– Чингиз, пропусти машину с операми!!!

– Не доверяешь, Миля?

– Наоборот. Они пусть звездочки себе зарабатывают, а ты сзади подстрахуешь. Не стрелять!!! Не калечить!

– Понял…

– Малина, остановись, не успеваешь. Паркуйся, жди указаний. Ты не по этим делам.

– Почему менты стреляют, кто приказал?

– Откуда я знаю, кто приказал! Туман, в чем дело???

– Прекратить стрельбу! В машине, возможно, ребенок!!!

– Всем прекратить!!!

– Менты обогнать не могут, он виляет… Не дает пройти вперед.

– Туман, в Затоне есть менты? Хоть какие-нибудь? Навстречу бы…

– В Затоне жизни вообще нет. Забудьте…

– А куда ж они тогда едут???

– Они не едут, они бегут…

– Твою мать, кто там философствует??? Не засоряйте эфир!!!

– Гиря, Дербент!!! Сворачивайтесь, и сюда. Дербент, не отключай компьютер, на всякий случай!!!

– Понял…

– Есть!!! Подрезали!!! Пошел по обочине… Сейчас возьмут!

– Чингиз, не подходи близко, смотри внимательно, чтобы никто не смылся!!!

– Пошел, пошел, пошел!!!

– Что там?

Треск, шорох, крики…

– Что там, я спрашиваю???

– Да все, в общем… Взяли.

– Все целы? Объект жив?

– Да их даже двое… Пьяные в говно…

– Какого хрена!!! Сказал бить!!!

– Ну, помяли немного… Лежат…

– Телефон нашли?

Хрусткая тишина.

– Нашли, спрашиваю??? Да что там, идиоты кругом??? Дербент, крест есть? Дербент!

– Есть. Стоит на месте, мигает. Мы уже скоро будем…

– Ну???

– Нашли!!! В кузове!!! Моторола!.. Миля, он подкинул его!

18

Утром я проснулся от ощущения пустоты. Просто открыл глаза и понял, что делать нечего по крайней мере несколько часов. Это не напрягало, не томило и не мучило. Просто как-то поднадоело. Жизнь рантье, если уж говорить откровенно, не имеет смысла. Паразитизм все-таки. Кто-то работает, а ты спишь. Кто-то голодает, а ты сорта кофе выбираешь. Рантье… Слово красивое, вычурное. Оно даже как будто не из мира денег, а из мира природы, например. Словно вид райской птицы или название бухты. Синяя такая бухточка, безоблачная, где сонные пальмы раскинули свои листья прямо над червонными пляжами.

Я тут же их увидел – эти пальмы – и улыбнулся. Настроение у меня почти всегда ровное. Пятьдесят градусов.

Эту шкалу я придумал давно. Так сказать, для внутреннего пользования. Большинство ошибок в раннем детстве я совершил, когда моя эмоциональная температура была близка к девяноста. А так жить вообще нельзя.

Некомфортно.

Ноль – это мертвый человек, и это понятно.

Десять – спящий без сновидений человек. Он от мертвого отличается только тем, что может встать.

Двадцать – эротический сон или ночной кошмар. В этом состоянии можно внезапно подскочить, ничего не соображая. У меня бывает, но редко.

Тридцать – утро. Завтрак. Просмотр утренней газеты. Загорание на том же, например, червонном пляже. Тупое времяпровождение типа грызни семечек. Просмотр сериала про несчастную женскую долю. Монотонная работа. Конвейер.

Сорок – конвейер ломается. Другими словами, обыденное и даже где-то запрограммированное выбивание из колеи. Страшного нет ничего, и об этом все знают. Но уже нет безразличия. Легкое любопытство. Зевающий интерес. Вздрагивание от укуса насекомого. Просто жарко. Просто холодно. Решаемы все проблемы, да их, по сути, и нет.

Пятьдесят. Середина дня. Середина жизни. Середина смысла. Еще нет застилающей глаза кровавой пелены – только соколиное зрение. Еще нет бега – есть только быстрая энергичная походка гепарда перед началом атаки. Еще нет звона в ушах – только шелест листьев, голоса, эхо, прекрасно различимые звуки жизни. При этих пятидесяти градусах у тебя чудное обоняние, и ты превосходно чувствуешь насечки на рукоятке пистолета. Весь мир у твоих ног. Потому что ты перед прыжком. А он, мир, этого не знает. Метрономный пульс, похожий на размеренный прибой. Нет ни горя, ни радости, ни злости, ни сожаления, ни тоски, ни ощущения счастья – да и не нужно никакого ощущения счастья, баловство все это… Ты дышишь ровно, спокойно, предсказуемо и всегда готов к отражению чего угодно и к нападению на кого или на что угодно. Мои законные пятьдесят эмоциональных градусов.

Шестьдесят – начало атаки. Гепард несется, набирая скорость. Первый страшный кадр в фильме ужасов. Первый удар в драке. Первый протест, первые метры спринтера, первый мяч в футбольном чемпионате, еще ничего не решающий, но уже ценный.

Семьдесят – взрыв, которого ты хотел. Пуля, точно попадающая в цель. Перестук копыт, летящие волосы, хлещущие по лицу ветки, кровоточащая быстрота. Вырванный с болью поцелуй. Запланированный страх. Задуманная боль. Еще есть слово «назад».

Восемьдесят – слово «назад» не имеет смысла, если ты не сверхсущество. Горячие клыки гепарда на шее, ветка, выколовшая глаз, пуля, вылетевшая с другой стороны тела, восставшие мертвецы, предоргазменное состояние, счастье, которое еще можно терпеть, боль, которая еще не туманит мозг, но говорить уже не можешь. Реющие над тобой кошмары наяву. Галлюцинации. Белые кони, черные лебеди, убитые скоростью жуки на лобовом стекле.

Девяносто. Уже мертва от горя, боли или счастья половина населения планеты. Разорванные трахеи, из которых толчками вытекает розовая пена. Полностью и мгновенно ослепшие дети. Эйфория, оргазм, чарующая смерть, бесконечное наслаждение. Асфиксия, стон, бред наркомана. Летающие собаки, горе, от которого нет спасения. Конвейера жизни давно не существует. Месть всему живому и неживому, взрыв желудка внутри тебя, боль, убивающая тебя еще на ногах, чувство толпы, которая вокруг тебя и которая только толпа и ничего больше. Она убьет тебя, если ты не с ней. Она втопчет тебя в асфальт и разнесет каблуками. Все, что тебе омерзительно, все, что вызывает боль, что мучает тебя все эти годы с самого рождения, все детские враги, все незарезанные тобой, все нецелованные тобой, все ненавидимые тобой… Вылет на встречную полосу… Пара секунд перед мировым рекордом… Слезы счастья… Невыносимое желание жить… невыносимое желание умереть… Тоска, перед которой меркнет пожизненное заключение. Черные, черные огни… ты ничего не соображаешь. Летящие друг на друга десятки и сотни тысяч кентавров с блестящими, как судьба, клинками… Черные птицы над ними, расправив крылья, счастливы как никогда. Ветер в сердце… Удар в спину– это уже спасение.

Сто – это шок, отупение, неспособность мыслить, невозможность ничего контролировать, край вселенной, конец мироздания. Ты сжег все чувства, все нервы и растворился в океане безумия. Если ты выжил при ста эмоциональных градусах, тебе нечем больше ощущать. Ты – овощ. Все, что у тебя есть, – это недоуменно стучащее невпопад сердце. Мозга нет. Кто переживает сотню, никогда больше не радуется и не тоскует. Потому что замыкается круг и наступает абсолютный ноль…

Хочешь жить – держи пятьдесят градусов. Это очень просто. Человечество выдумало великолепнейший инструмент для поддержания эмоциональной температуры еще несколько тысяч лет назад и пользуется им до сих пор. Это элементарная вежливость. Волшебные и бессмысленные слова…

Из ванной комнаты я вышел в халате и прошел на кухню. Настя хлопотала, накрывая на стол. Увидев меня, немного смешалась:

– Доброе утро, еще полминуточки, Петр Алексеевич! Посидите пока…

– Да ладно… Здравствуй, Настя… – сказал я, прошел к холодильнику, открыл его и достал пластиковую бутылку тана.

– Пожалуйста, – с космической скоростью она закончила накрывать.

Я оглянулся. Подошел к столу и слегка дернул за краешек скатерти – исчезла меленькая складка. Настя вспыхнула. Я ничего не сказал и сел есть яичницу с беконом и зеленью.

– Петр Алексеевич, – вдруг тихо начала она у меня за спиной, – вы недавно мне сказали… в общем… я подумала… я согласна.

Я указал пальцем на стул справа от меня, дескать – сядь, но она села не на соседнем, а через один.

– Это хорошо, Настя…

Она сидела, спрятав обе руки под стол.

– Ты девственница? – спросил я, наливая себе белый тягучий тан в стакан.

Она опять покраснела и покачала головой:

– Нет.

– Да не красней ты. Я не ханжа – просто хочу знать. Разве это плохо – знать все?

– Нет…

– Тогда хорошо… Проблемой меньше. Только я тебя сразу должен предупредить… Семья – это стая. В стае определенный порядок. Если его нет, то и стаи нет. Поняла?

Настя кивнула головой.

– Я не злой. Но мы вдвоем выполняем правила. Я – свои. А ты – свои. Так что возьми тарелку и тоже поешь чего-нибудь.

– Я не хочу… – покачала головой домработница.

– Правило первое – едим мы вместе. Едим, общаемся, решаем мелкие проблемы, договариваемся, слушаем друг друга. Это даже не я придумал. Так было всегда и у всех. Если мы не едим вместе – мы уже не стая. Правильно?

– Правильно, – робко посмотрела на меня Настя, но уже с улыбкой, и взяла тарелку.

– Правило второе – спим мы раздельно. В разных комнатах. Человек во сне должен быть свободен. И в безопасности. А заниматься сексом будем у тебя. Сколько тебе его нужно, кстати?

Настя посмотрела на меня растерянно. Я улыбнулся:

– Ну, раз в неделю, два? Только давай так – мы говорим друг другу правду, и только правду. Иначе не стоит это все затевать. Так сколько?

Моя ласточка закрыла глаза и отчаянно сказала:

– Каждый день… У меня давно никого не было…

– Хм, – улыбнулся я, – в тихом омуте чего только не водится… Ладно, каждый день… Диету тогда сама разработаешь – я тебе доверяю. Ну что, тогда правило третье, – я отпил тан из стакана, – секс на стороне исключен! Договорились?

Настя открыла глаза и быстро закивала:

– Согласна…

– Да дело не в морали. Просто притащишь инфекцию, потом будем вместе лечиться – кому это надо? Я вот проституток вызываю раз в две недели – снять напряжение. Ни руками, ни губами не дотрагиваюсь, презервативы, мази всякие там. Сразу в душ. Надоело. Но если ты не будешь на сторону ходить, а я больше не буду их вызывать, то проблема решена. Теперь правило четвертое, самое для тебя легкое – домашнее хозяйство ведешь ты. Ты им и сейчас занимаешься, но мы плюсуем плату за свет, воду, текущий ремонт и так далее – разберешься. Соответственно, правило пятое – я делаю все крупные дела и зарабатываю деньги. Не против? – улыбнулся я.

– Нет…

– Ну и хорошо… Правило… хоть и шестое, но ты его на первое место поставь – никаких детей! Вообще. Никогда.

– А если… – попыталась возразить домработница и покраснела.

– Настя! – твердо сказал я. – Если я говорю «никаких» – это значит «никаких». Это значит, что ты проверишься и поставишь себе спираль, а если спираль не поможет, ты сделаешь себе один аборт, а если беременностей будет сто – ты сделаешь себе сто абортов, и я даже не собираюсь это все обсуждать. Нет в мире ничего страшнее младенцев – это я тебе как бывший детдомовец говорю. Хочешь иметь у себя в тылу диверсанта – заведи себе короеда! – Я даже повысил голос, но при этом всего лишь улыбался.

– Уж лучше операцию тогда… – тихим голосом проговорила Настя.

– Ну или операцию. В общем – иди куда там у вас… в консультацию что ли, в центр какой и выясни все. Деньги – не вопрос. Ну и последнее… – Я замолчал и посмотрел сначала вниз, потом ей в глаза.

– Что? – вдруг испугалась Настя и заморгала.

– Джек, – напомнил я. – Ты его помнишь? – Она кивнула. – Так вот помни всегда. Я не убиваю просто так. Только за дело. Другими словами, ты не должна мне вредить. Впрочем, теперь – и себе тоже. Мы ведь одна стая? Правда? – жестко просверлил я ее взглядом. Она побледнела и кивнула:

– Да…

19

Никто не понял, за каким хером Влад поехал в деревню. Вроде все нормально было, чинно, по-деловому, а Гиря вдруг резко набрал номер Милевича и отчеканил:

– Я с Серегой в Лавочки. Одну машину за мной отправь следом… Лучше Чингиза… Но пусть на пятки мне не наступает…

Лавочки были небольшой деревенькой в пятидесяти километрах от города. Не так далеко, чтобы была глушь, но и не так близко, чтобы чувствовать всю дрянь цивилизации. Пятьдесят дворов, магазин, заброшенный клуб и строящаяся церковь, в которой упорно служил старый знакомый иерей Федор. Еще в Лавочках у Гиреева неспешно строился дом, но не сказать чтобы шикарный, а скорее для того, чтобы был. Все было возведено, покрыто искусственной черепицей и оставлено под присмотром дальнего родственника Сашки, по совместительству сторожа, по жизни участника каких-то эксклюзивных войн, на которых он потерял часть здоровья и почти полностью трудолюбие. Прописан был родственник на соседней улице, но нагло жил уже в новом доме, против чего Влад не возражал. Сашка странным образом для Лавочек не бухал по-черному, развлекался резьбой по дереву, поэтому отвел ему Гиреев целую пристройку для житья и чердак для развлечений, куда Сашка немедленно занес колоду кедра и стал отводить душу. Мебели в доме почти не было, да и не все комнаты были закончены, однако в гостиной стояли диван, стол и большой телевизор. Хороший телевизор, метровый. В углу Влад попросил сделать камин, отчего Сашка изумился, а местный печник обрадовался, поскольку он давно мечтал что-нибудь эдакое сложить, да заказов не было. Максимум голландку кто просил, да и то редко. А тут – целый камин. Заморская печка получилась забавной и шероховатой, зато не дымила. Неожиданно камин полюбил и Сашка, вначале смеявшийся над странной забавой, а после вдруг ставший топить его каждый вечер, да листать перед ним газеты и чай прихлебывать. Для основного тепла котельная во дворе пристройкой стояла, а камин был вроде как для отдыха.

Церквушка отца Федора располагалась на краю деревни и даже купола пока не имела. Но батюшка служил уже несколько месяцев, постепенно стягивая к себе окрестные селения и побольше размером, ибо церквей в них отродясь не было. Немного служил, а больше – само собой – строил. И с Божией помощью, и с помощью добрых людей. Гиреев, конечно, жертвовал и по старой дружбе, и по легкой своей набожности – не очень, впрочем, крепкой. Однако хотелось Владу, чтобы в его селении была церковь – чего уж врать. Церковь в деревне как та же печка в доме. Есть печка – есть дом. Нету печки – нету дома. Баловство одно. Сарай. Беседка. Временное что-то, вроде палатки.

Рано утром Влад подъехал к своим воротам, собираясь долго стучать, чтобы разбудить родственника. Но Сашка уж два часа как проснулся, а с час тому назад закинул в котельную угля и уже ходил по дому, раздумывая, какой узор вырезать будет да каким инструментом.

Само собой, родственник обрадовался. И деньжат как-никак хозяин подкинет за присмотр, да и обсудить надо кой-чего по хозяйству.

Но Влад целоваться во все щеки не стал, сухо поздоровался, прошел в гостиную и попросил чаю, желательно с медом.

– Сей секунд! – без промедления притащил требуемое Сашка на стол, и сели они молча пить.

Разговор не клеился. Вернее, родственник несколько раз порывался спросить чего или похвастаться чем, но Гиреев только прихлебывал и молчал. Потом встал, подошел к окну и сказал:

– Ты, Сашка, поживи-ка денек-два дома… А я тут побуду… Проблемы у меня…

– Какие проблемы? – заинтересовался Сашка, поморщившись.

– Личные… Ни к чему тебе тут быть. Опасно.

– Да ну… – недоверчиво протянул родственник. – Должен, что ли, кому?

Уже начинавший галлюцинировать от бессонной ночи Влад улыбнулся:

– Должен.

– И много? – спросил Сашка.

– Как тебе сказать… Практически ничего…

– Ха, – отхлебнул чая родственник, – так ничего и отдай!

Влад посмотрел через окно во двор, увидел нетронутый, только чуть просевший от тепла синеватый снег, и ему вдруг страшно захотелось слепить снежок. Просто так захотелось, без всяких объяснений. Чтобы чувствовать холод в ладонях, хруст сминаемых снежинок и влагу, стекающую с пальцев. Ведь утром неожиданно выглянуло солнце, и сразу отчаянно запахло приближающейся весной.

– До шести вечера я должен умереть, Сашка. Либо умрет другой. Вот такие простые условия.

– Что значит – должен? Кому должен? Что за хрень? – удивился родственник.

– Вот как раз этого я и не знаю. Ладно, некогда мне. Я в церковь, к Федору. Сегодня, кстати, службы нет у него, не знаешь?

– Вроде нет… Да он редко служит, строится больше. Купол там мужики готовят, да кой-где пришлось укреплять по-серьезному Оно и понятно – столько лет без верхушки. Кирпич местами рассыпался. Балки сгнили.

He хочет Федя рисковать. Инженеры вон с города приезжали, две папки чертежей ему привезли – сидит, думает… Так что все-таки случилось, расскажи?

Влад отвернулся от окна, поставил кружку на стол и вышел.

– Серега расскажет, водитель мой… – бросил он в дверях. – Я съезжу, а ты его чаем-то напои. Пусть отдохнет… Вообще, зря я тебе… Ладно… Молчи как рыба, короче…

…Отца Федора Гиреев нашел сразу возле ворот безглавой еще церкви. Строительные леса окружали ее по периметру, а на кирпичном теле были видны тщательно сделанные заплаты. Время и непогода искрошили материал. Когда батюшка начинал ремонт, то вначале хотел оставить церковь чисто кирпичной, какой она и была изначально, но, чем дальше увязал в реставрации, тем яснее становилось, что с такими повреждениями придется штукатурить и белить. Впрочем, хоть и деньгами дороже, зато куда приятственней – белая церковь с золотым куполом. Издалека видно. Красота. Сияние.

Влад в церковных одеждах не разбирался. Был Федор в чем-то черном и длинном, не очень чистом, и в рабочих рукавицах заодно. Вышел из ворот и смотрел вверх, туда, на будущую маковку, о чем-то размышляя. Как подъехала машина – он слышал и даже краем глаза видел, но значения не придал, ибо весь в думах был. Поэтому Гиреев неслышно подошел сзади и чуть не в ухо спросил:

– Когда купол-то ставить будешь, батюшка?

– Вот и думаю… Кран, понимаешь, не достает. То есть достает, но без запаса. И тут либо ювелиром надо быть, а у Пашки всегда руки трясутся, либо другой кран заказывать. Немецкий. Тот достанет… – Федор повернулся и заулыбался сквозь бороду: – Володя! Давненько ты у нас не был! Здравствуй, здравствуй!

– Здорово. Уж который год ты в рясе, а не знаю, как с тобой здороваться… Все время вспоминаю, как мы с тобой пиво пили. Не серчай, ты у меня как два человека сразу…

– Так и я помню… – сказал Федор, сняв рукавицу и пожимая Владу руку– Не отрекаюсь. Времена меняются. Люди остаются. Какими судьбами?

– Дело у меня, Федя. Очень… даже не знаю… Важнее не бывает, наверное…

– Так тогда в дом пойдем, поговорим! Прикрою только…

Жил Федор в доме неподалеку. Сруб шесть на шесть, печка да кошка необразованная.

– А матушка где? – спросил Влад, перекрестившись на образа, не столько по привычке, сколько из вежливости.

– В соседней деревне у сестры гостит. К вечеру будет. Сейчас чайку сообразим. Замерз поди? Хотя что я, теплеет уже. Днем до семи-восьми обещали. Врут, конечно, но все одно – весна.

– Ну, чайку так чайку… Хотя я только что пил…

Федор гремел посудой и шелестел пакетами.

– Чай – не для еды, Володя. Чай – сам понимаешь… Для настроя. Для беседы.

Влад сидел на стуле и стучал пальцами по столу. Только это он думал, что стучал пальцами. На самом деле – уже почти кулаком. Федор посмотрел на его руку, потом на его лицо и покачал головой. Нервы. Поставил чайник, подошел и придавил ладонью руку к столу:

– Ну-ну Ты, по-моему, не спал. И глаза усталые…

– Хочешь об этом поговорить? – устало улыбнулся Влад. – Психолог ты наш доморощенный.

– Служба такая… А по-моему, это ты хочешь поговорить!

– Мне жить, Федя, осталось… в общем, полдня, – сказал Гиреев, покачав головой.

– Ты очень не похож на умирающего. Вообще, с таким лицом даже неуместно об этом говорить…

– А что лицо? – ухмыльнулся Влад.

– Никаких смертельных заболеваний на нем не отражается. Я бы сказал – поросят разбивать в самый раз, – засмеялся Федор, быстро накрывая на стол.

– Угу. Это можно… Слушай, сядь, не мельтеши, батюшка!

– Да все уже… – Федор поставил на стол чайник и сел.

– В общем… Вчера вечером у меня украли сына. Колю. И я очень легко его могу спасти.

Элементарно. Если я убью себя, он его отпустит. В противном случае он убьет его. Как видишь, очень просто. Проще некуда…

Федор машинально погладил бороду. Подумал. Взял чайник, налил гостю, себе, придвинул вазочку с чем-то мелким и спросил:

– А скажи-ка мне лучше, что ты такого натворил, дорогой мой?

– Ничего такого сверхъестественного. Обычный бизнес. Ты же знаешь, в нем без обид не обходится. Конфликт, он всегда будет, если ты что-нибудь делаешь. Вот когда не делаешь ни хрена – вот тогда и нет конфликта…

– Ты не лукавь, лучше вспомни. Подумай, кто мог. Кому зло сделал, пусть и нечаянно. А не найдешь в бизнесе – ищи в жизни. Не сегодня, так вчера, не вчера, так десять лет назад. Двадцать. Без причины таких вещей не бывает, Володя…

– Бывает… Вон, посмотри телевизор…

– Не имею… – махнул рукой Федор.

– А ты заимей. И глянь сводку какую-нибудь криминальную. Внимательно просмотри. Где там логика? Шли двое, убили третьего. Один бежал, другой его переехал. Девочек изнасилованных да задушенных по лесополосам знаешь сколько? А детей в мусорных ящиках? А вчера один домой возвращался да на грабителей наткнулся. Не его грабили, нет. Просто рядом был. А те перестарались, жертву придушили насмерть. Ну и его – за компанию. Свидетель. Скажешь, виноват был? А прошлой зимой в частном секторе семью людоедов арестовали, помнишь? Они вообще на улицу выходили, как в холодильник залезали. Вышел, выбрал помягче, да и по голове. Старых не брали – третий сорт. Ну что, виноваты мертвенькие были – да, по-твоему? В пьяных драках – понятно. Там все правые, кто выжил. А дети? Тоже, что ли, виноваты?

– Ты, Володя, сейчас мерками одной жизни меряешь. А человек через много поколений идет. Путается. Заблуждается. Поступки неправильные делает. О судьбе своей не думает, а уж о судьбе сына, внука, правнука – и подавно. Того не ведает, что пройдет время, а ответ держать придется. Справедливость – не закон… правил строгих не имеет, кроме одного – Бог все видит. И всем воздает по делам их…

– А что ж Он… – повысил голос Влад, – что ж Он сразу не пресекает! Неужели Коля виноват?

– Нет, Коля не виноват! – поднял руку Федор. – Не виноват. А вот ты – возможно. Или отец твой, или дед…

– Их уже нет…

– Их нет, а дела их остались. Дела – они навечно. Посадил зерно – проросло, десяток зерен дало, те по десятку, уже сотня, а там, глядишь, и поле… А в поле – мы.

– Ладно, Федор, хватит… Скажи мне лучше, что делать? Как к другу пришел.

– А тут решать нечего, Володя. Здесь никаких подводных камней нет. Самоубийство – это грех. На семь поколений грех. Так зацепит, что никто рад не будет. Ни одна проблема в мире еще самоубийством не решалась. Кроме проблемы трусости, конечно.

– А Коля?

– На все воля Божия… Люди и не из таких передряг выпутывались.

– Как у вас все просто, долгогривых, твою мать! – вскочил Влад.

– А ты не кричи на меня! Ты за советом пришел или свою правду слушать? Ты же, вижу, уже решил все, так что ж ты ко мне приехал? Чтобы я тебе грехи отпустил? Я не страховая компания! – твердо произнес Федор.

Влад подошел к окну и посмотрел на улицу. Помолчал. Прижался лбом ко стеклу и закрыл глаза.

– Я-то решил, Федор, – тихо сказал он, – только, считай, нету меня больше семьи. Наталья мне никогда не простит. Я спать хочу. Никогда так не хотел спать. И не могу. Каждая секунда как молоток. Ночью полежал в машине минут пятнадцать – только и смог, что глаза прикрыть. Нервы. Не хочу я чаю твоего, Федор. Я домой хочу. Чтобы было позавчера, чтобы тихо было, чтобы камин светился…

– Прошлого, сам понимаешь, уже не будет… – сказал Федор. – А будущее в твоих руках. Возвращайся, делай все, что можешь. Думай, хорошо думай. Не бывает, чтобы совсем без выхода. Слышишь?

– Да слышу, – обернулся Влад, – еще несколько часов. Слушай, Федор, ну а если не получится ничего, если все же не будет выхода… Необязательно же самому… Ну, сколько в мире случайностей происходит, в конце концов! Вон на днях пенсионера сосулькой пригвоздило – подышать старый хрен вышел во двор. На дорогах вон что творится. Могу же я с управлением не справиться?

– Я не понял, ты себя, что ли, уговариваешь? – спросил Федор. – Или с Богом решил поиграть? Сама мысль о самоубийстве уже грех. Кого ты обмануть решил?

– Ну да… – протянул Гиреев. – Действительно… Если я его поймаю… – совершенно без эмоций добавил он, – лично застрелю… Нет, на свалку отвезу и там сожгу… Не знаю почему, но мне кажется, в этом случае Бог против не будет.

– Будет, – убежденно возразил Федор. – Убийство – тоже грех.

– Отмолю, время будет, – твердо сказал Влад и добавил: – На всякий случай – прощай, отец Федор. Может, и не увидимся…

20

Насте я приказал больше не задерживаться и уходить. Ни к чему лишние свидетели. Посидел в кресле, покачался и пошел вниз, к Коле. Он уже проснулся, сидел на кровати, грустно сопел носом и качал ногами. Когда я открыл тяжелую бронированную дверь бункера, он глянул на меня и почему-то улыбнулся. Впрочем, понятно. Хоть я ему и тюремщик, но ближе сейчас никого нет. А может, и не будет.

– Привет, дайвер! – весело крикнул я. – Есть хочешь?

– Ага! – тут же откликнулся пацан.

– Пошли наверх тогда. Хотя нет, помойся да зубы почисти, а то наверху твоей щетки нет.

Я намеренно Настю попросил побольше на завтрак приготовить. Вроде как проголодался. Яичницу сам съел, а котлеты с каким-то гарниром короеду отложил. Посадил его за стол да стал на него от скуки смотреть, как он ест. Дремучее у Коли здоровье проглядывает. Ест – как сено мечет. Растет, подлец, развивается. Папа здоровый у него, гены хорошие. Вырастет если – мощный самец будет, яркий, опасный. Только вряд ли вырастет. Как за чай с печеньем Коля принялся, я его спросил:

– Умереть боишься?

Коля перестал пить и глянул на меня поверх стакана:

– Нет. В игре много жизней. Да даже если кончились – заново можно начать.

– Я не про компьютер, Коленька. Что ты такой бестолковый? Ну вот подойдет к тебе кто-нибудь и в голову выстрелит из пистолета. Страшно?

Коля поставил стакан с недопитым чаем на стол и спросил:

– А кто выстрелит?

– Я, например. Сегодня вечером. Игра у нас с твоим папой такая. Простая, без всяких лабиринтов. Как рогатка. Либо ты умрешь, либо он.

– А зачем? – нахмурился пацан.

– Зачем – это я не знаю. Честно – не знаю. Ты вот в шахматы играл? А хотя ты маленький еще…

– Играл, – вдруг совершенно спокойно сказал Коля.

– Да? Удивительный ты парень… В общем, там есть фигурки. Ты ими двигаешь. Ты думаешь, что ими двигаешь. Ты на сто процентов уверен, что ты ими двигаешь. Но вдруг складывается такая ситуация, в которой фигурки начинают двигать тобой. Потому что ни туда ты не можешь их направить, ни туда. Правила. Дурацкие непоправимые правила. И что бы ты ни делал, вариантов у тебя нет. Вот и подумай тогда, кто играет. То ли ты… То ли тобой кто. Понимаешь?

– Договориться надо…

– Что? – удивился я.

– Ну, договориться. Друг с другом. Например, ты выиграл. Или я выиграл.

Я улыбнулся шире плеч:

– Умный ты парень. А ведь верно. Согласимся на ничью?

– А можно? – спросил пацан.

– Хм. Кажется, нет. Видишь, я как-то вас так расставил, что теперь ходу назад нет. Говорю же – правила. Придется тебя в расход. Скажи, Коля, сам как думаешь… Ну, врать уже не будем. Папа твой сможет застрелиться? Ну или там, повеситься? Ради тебя?

Личинка человека наконец-то начала соображать и зашмыгала носом. У пацана задрожали губы, сморщилось личико, и он еле выдавил из себя сквозь начинающийся плач:

– Я к маме хочу! Дядя Камень, отпусти меня, папа тебе денег даст… Много…

– Да не нужны мне деньги, Коля. Я развлечься хочу, понимаешь? Вот у тебя игры есть, у папы твоего бизнес, а у мамы твоей папа. И вам всем интересно. А мне уже давно ничего не интересно. Я уже полгода музыку не слушаю новую. Телевизор не смотрю. Как мне быть? А?

Мальчик замолчал и отвел глаза в сторону.

– И не надо тут реветь. Бесполезно. Ты же меня так разозлишь, а злой я нехороший. Думай. Рассуждай. Выкручивайся. Только не плачь. В этом мире жалости нет. А уж у меня и подавно. Я сильных уважаю, умных понимаю, упорных люблю. А плачущие раздражают. И потом – о чем с ними говорить? Хотя… знаешь, я, кажется, понимаю эволюционный смысл рыдания. Когда ты ревешь, к тебе противно прикасаться. Ты грязный. Так что это вроде как защита. Но жалкая. В конце концов ты становишься невыносим, и тебя убивают, стараясь не измазаться. Ну, будешь еще плакать?

– Нет, – решительно вытер слезы пацан и даже улыбнулся. Кривовато как-то, но все же.

– Ну, то-то же. Давай, вали в бункер свой, мне подумать надо… Сам включишь компьютер?

– Ага, – сказал короед, слез со стула и ушел.

Я закрыл его и пошел в кабинет. Сидя перед мониторами, я стал крутиться на кресле и вспоминать всякую дрянь. Бессистемно.

…У нас в детдоме все любили сидеть на корточках. Просто где были стулья или кровати – всегда были воспитатели, сторожа, медсестры. То есть чужие глаза. А в угол двора убежишь, присядешь за кустами – и нет тебя. Весь мир сузился до размеров компании. Свои дела, свои развлечения. Хочешь – кури, хочешь – анекдоты рассказывай, хочешь – в карты играй. А если шухер – вскочил, рванул по кустам, и нет тебя. Вернее есть, но ты уже чинно так прохаживаешься, изображая на лице пытливость ума и преданность руководству.

Еще такая поза прекрасно помогала нападать первым и неожиданно. Потому что никто не ждет атаки снизу и тебя практически не видно. А даже если и видно – никто не разглядит в сидящем ни роста, ни силы. Когда ты на корточках, тебе достаточно только разогнуть ноги, и ты уже летишь, как хищная птица, сокрушая все на своем пути. Мало кто боится этой позы. А зря.

Из своей интеллигентной семьи я убегал несколько раз. Да как убегал… Уходил. Надоедает же. Наверное, так дикие собаки уходят или там волчата, если их приручать. Кому, кстати, приходит в голову волков воспитывать? Ясно же, что не получится. Сколько ни корми… Глаза у них такие, что сразу все ясно. Вот в клетке держать – это я еще понимаю. Забавно. Но только закрывать надо клетку. Желательно, чтобы серый там и умер. Так безопасней. Никогда он не привыкнет. Спящий, стоящий, жрущий – будет сердцем высматривать малейшую возможность, ничтожную щелку, любую твою слабость. И пока сердце его стучит, не будет тебе покоя. Не жди.

Я сильно старался родителям своим понравиться. Читал, запоминал все, зубы чистил, «спасибо» говорил, голову подставлял Надежде Васильевне, чтобы погладила.

Сначала неприятно было, а потом вроде как тепло. Но больше терпел, конечно, чем наслаждался. Баловство все это. Хочешь волчонку добро сделать – накорми его, тебе же спокойней будет. А гладить ни к чему. Руку откусить может. Ну а если не сможет начисто откусить, так покалечит. Всю жизнь по струнке ходить тяжело. Все время притворяться – невыносимо. Поэтому я себе каникулы делал время от времени. Уйду, пошляюсь пару дней, да и назад. Отпускает. Уже опять можно терпеть. Обычно на вокзал уходил, к беспризорникам, но бывало и в лес. Там тоже интересного много. И главное – людей нет. Со временем я это еще больше ценить стал. Когда один, когда не надо думать о других, когда незачем притворяться – легко дышится.

А потом как-то вдруг у меня соски затвердели, лет в тринадцать. Вернее, вокруг них. Я еще подумал – то ли натер, то ли укусил кто, то ли инфекция. С неделю походил – прошло. Ну и ладно. А ночью вдруг такая девка приснилась! Кончил я во сне так, что затрясло всего, и заорал благим матом. Мама прибежала, давай спрашивать, что случилось. А я и сам не знал, что случилось. Понял только, что все, на хрен, другая жизнь, другие глаза, кровь другая. В тот же вечер ушел на ночь глядя. В парк убежал, по траве катался, траву жрал. Ну, не жрал – кусал. Легче становилось. Лунная ночь была, жаркая, музыка где-то звенела, танцы, что ли, или еще чего. Встал, пошел по тропинке. Девушка навстречу. И тут как раз с погодой что-то произошло, ветер поднялся, молния по глазам полоснула, гром вдарил – аж присела, дура. Мне-то что, я грозу с детства любил. Чище, что ли, после нее, шерсть на спине дыбом встает, орать охота и видно резче как-то. А она присела, растерялась. И я присел. На корточки. По-детдомовски. Только чтобы взлететь. А потом ноги распрямил, кинулся на нее, опрокинул, в траву закатал. Она no-взрослее меня была, крупнее, может сильнее даже. Да против зверя не попрешь.

Я ее в кусты утащил. Полночи под грозой да под ливнем трахал. Очень мне тогда она понравилась. Но под утро что-то обмякла и затихла. Да и неважно, к этому времени мне она и не нужна была. Встал, потянулся до хруста, да и ушел в дождь, как рыба в воду…

Сначала медленно шел. Потом быстро. А потом побежал. Наутро я первый раз задумался об этих самых эмоциональных градусах. Только я им тогда название еще не придумал. А ночью летел через кусты, дышал серебряной дождевой пылью, рубашку потерял где-то или сорвало напрочь. Хлестали по мне ветки, листья царапали, дождь лил, под ногами вода хлюпала, пару раз спотыкался об корни какие-то, на траву падал как кошка – даже больно не было, кувыркался мягко да дальше бежал. Если бы кто видел меня – ужаснулся. Вроде улыбка, а вроде – оскал животный, чувственный, безумный. Глаза в темных кругах, ноздри шевелятся, зубы блестят, грудь как баян ходит, брызги из-под ног поднимаются, с дождем мешаются и вниз падают. Серебристые капли, в которых смерть, быстрота, счастье, боль, тоска сладкая, хохот черных ангелов и голод, голод, голод… Такой неистовый, волчий, безграничный, что казалось – желудок бьется как сердце…

Думаю, в блокадном Ленинграде я не голодал бы ни дня…

21

– Гиря, ты нужен, прием! – захрипела рация.

Влад долго шарился возле заднего стекла машины, пока не нашел ее, засыпанную какими-то бумагами, взял и спросил в ответ:

– Что случилось? Потеряли?

– Нет, не потеряли, твой крест на мониторе горит, все нормально. Новость не очень хорошая. Даже не знаю… Короче, лучше на сотовый позвоню. Отбой…

Гиреев бросил рацию опять назад и поправил клипсу. Почти сразу в ухо кашлянул Милевич. Влад поморщился:

– Вечно ты в ухо…

– Извини, не буду. Короче, кто-то из ментов выложил Наталье весь расклад.

– Что? – подскочил Гиреев. – Я же всех предупреждал!

– Я тоже всех предупреждал, и не один раз. Недержание у них, сволочей. Но дело не в этом… Наталья заперлась у себя в комнате, судя по всему поговорила по телефону, после чего уехала.

– Почему не задержали?

– А как мы ее задержим, Влад? Она, если ты помнишь, твоя жена! Две машины, конечно, к ней на хвост прицепили.

– Где она?

– Ресторан «Райский сад». Столик на четверых взяла. К ресторану подъезжала серая «Ауди», водитель за рулем остался, двое прошли в зал, подсели и о чем-то говорили минут десять. Потом уехали…

– Что делает Наталья?

– Ест. Заказала жаркое, салаты, на вид спокойная… Даже очень.

– Понятно… Кто эти парни из «Ауди»?

– Борисовские. Мы их узнали, они нас тоже.

– Как думаешь, что Наталья затеяла? – спросил Влад.

– Думаю, убьет она тебя, – бесстрастно сказал Милевич. – Поэтому борисовских мы ментам сдадим, а с Натальей сам решай, что делать. В любом случае – быстро сюда давай. У майора к тебе дело, а я и так слишком сегодня разговорчивый. Отбой!

– Отбой… – машинально ответил Влад.

Мимо проносились голые, похожие на скелеты деревья. Спать уже не хотелось. Не хотелось ничего, кроме хоть какой-нибудь ясности. До вчерашнего дня все было трудно, иногда очень трудно, иногда непробиваемо трудно, но понятно. Можно было решить все, и всегда была масса способов. А теперь не было даже призрака понимания. Зачем он, они, оно все это делает? Кому нужен этот цирк? Есть же нормальные понятия. Ты хочешь денег – возьми. Ты хочешь дорогие вещи, поехать в Париж на выходные, прокатиться в машине, которая стоит как самолет… Что тебе еще надо? Зачем тебя моя смерть? Влад с детства опасался психических больных. Не то чтобы панически. Он не убегал от них с криками по улице и не прятался на чердаке. Но в нем всегда жило это противное, мерзкое, поганое неприятие биоробота, который непонятно как себя поведет в следующий момент. Биороботы не должны ходить по улицам. Это противоестественно. Не валяются же на улицах трупы. Они все складируются в строго отведенных местах и никогда в обычных условиях не портят жизнь. К умершим Влад относился лояльно. Все там будем. Рано или поздно. Традиции отдавать концы еще никто не отменял. Но в жизни мертвым не место. Их и нет в жизни. Только тени да воспоминания. А сумасшедшие? Зачем они? Для чего? Что с ними делать? Какие такие проблемы с ними можно решать? Есть разум, есть функция, есть логика. И вдруг… Среди этого правильного мира возникает непонятно откуда взявшийся живой труп, киборг, искореженный высоким напряжением компьютер, который неотличим от обычных людей и бесконечно от них далекий. Как с ним обращаться? О чем с ним говорить? Это все видимость, фикция, фокус. За глазными яблоками ничего, кроме кровавой темноты. Он ходит, пока заряжена его батарейка. Каждую секунду в его мозгу возникает импульс, который никогда ничего не создаст, кроме разрушения. Зачем их вообще держать в психбольницах? Кому они вообще нужны? Что за, мать твою, милосердие? Откуда вообще взялась эта псевдогуманность? Это же так просто – очистить землю от идиотов. А где и как пропустили этого? На каком медосмотре проскочил этот урод? В какой школе для каких дебилов он учился? Кто его гладил по голове, кто вообще смотрел ему в глаза? Если это все кончится… Хоть как-то кончится и если выживу, подумал Влад, то никаких душевнобольных у меня нигде не будет. Ни на работе, ни в жизни, ни среди знакомых. Лично буду вычислять и уничтожать. Пока они живы – разум не имеет смысла. Как жить, если нет смысла? Твари, зомби, нежить…

Зазвонил телефон, и в ухо проскользнул совершенно изменившийся голос Натальи. Чужой. Твердый.

– Влад, приезжай, нам надо поговорить…

– Что случилось?

– Я буду дома через двадцать минут, – не обращая внимания на его вопрос, сказала Наташа, – жду! – и отключилась.

Влад сорвал с уха клипсу и отбросил ее в сторону. Так-так. Не спеши. Думай. Ты долго не спал, ты будешь ошибаться, а тебе нельзя ошибаться… Родных на этой земле больше нет. Есть, правда, Коля, но он, скорее всего, погибнет. Куда бы ты ни поставил фигуру, все равно будет мат. Интересно, на том свете высыпаются? Хорошо бы… А то песок в глазах уже скрипит…

Через полчаса машина Гиреева въехала во двор. Все как-то неуловимо изменилось. Снег на газонах еще больше осел, стал темным. Солнце на глазах убивало сугробы. Охраны не было видно. Вообще. Хотя, по расчетам Влада, в доме или, на худой конец, рядом – должны были быть человека четыре. Но тут распахнулась дверь, и на крыльцо вышла Наталья. Как только Гиреев взглянул на нее, он понял, что произошла мутация. Ни одним движением, жестом или взглядом эта совершенно чужая женщина не напоминала его жену. Она жестко посмотрела на него, усмехнулась одним уголком рта и спустилась по ступенькам. Подойдя к нему, она кивнула в сторону и сказала:

– Пойдем, пройдемся по улице…

Влад кивнул, и они вышли через калитку. Там на самом деле ходить было сложно. Начало весны, снежная грязь, тоскливая донельзя картина. Тротуар был весь в ледяных лужах, и в них отражалось бездонное небо. Иногда серое, иногда с облаками.

– Боишься, что подслушают? – спросил Влад.

– Я теперь ничего не боюсь. Раньше надо было бояться. И тебе и мне. Руку дай!

Гиреев поспешно отвел локоть в сторону. Она взяла его под руку и сильно сжала:

– Я тебе вот что хочу сказать. Чтобы ты твердо знал и не думал ничего лишнего. Я тебя люблю. Но сына я люблю в тысячу раз больше. Вернее, тут даже сравнивать нет смысла. И мне очень жаль, что так все сложилось, и я вынуждена выбирать. Мне все равно, что ты обо мне сейчас подумаешь. Еели ты, Влад, до восемнадцати часов не найдешь Колю, то сделай милость – умри. Я тебе одно только могу обещать. Всю жизнь потрачу, но его найду и лично порву на куски.

Слова, которые сейчас произносила Наталья, были тоже не ее. Они вообще были из другой жизни, с другой планеты или другого измерения. Влад посмотрел на лицо жены сбоку и не узнал ее. Она все так же была изумительно красива, но теперь уже какой-то каменной, архитектурной красотой. Даже глаза из голубых стали стальными.

– А если я не сделаю этого? – спросил он и посмотрел в небо.

Там парила одинокая птица.

– У тебя нет выхода, Гиреев! – твердо сказала Наталья. Влад покачал головой. Когда она называла его по фамилии (а это было всего два или три раза в жизни), это означало крайнюю степень агрессивности.

– Что же ты сделаешь, маленькая? – горько спросил он, пытаясь улыбнуться.

Наталья вдруг бросила его руку и отошла на несколько шагов. Присела на корточки. Встала. Пнула грязный снег. Обернулась к нему и сказала:

– Я заказала тебя. В пять часов мне позвонят, чтобы запросить подтверждение. Это очень сложно, я знаю. Но я знала, к кому обратиться. Господи… – она закрыла лицо руками и заплакала, – почему так… Ну почему…

Влад повернулся и пошел к воротам. Лучше не стало. Но стало проще. Гораздо проще…

22

После обеда я решил развлечься и записать Владу видео. А то вот так отвлечешься – и уже становится скучно. Как каждый день есть одно и то же. Вредно для здоровья, а еще больше – для настроения. Ибо скука делает меня похожим на медузу. Хотя вот – кто ж его знает, насколько она несчастна. Может быть, ее жизнь – сплошная череда смертельных удовольствий и приключений, а ее сердце наполнено такой жаждой существования, что люди по сравнению с ней просто минералы какие-то.

Лениво размышляя о несчастных медузах, я нашел камеру, установил ее у себя в кабинете напротив ничего не значащей стенки, у которой ни один эксперт в мире не найдет даже малейшей индивидуальности, а сам сел перед ней на стул, надел латексную маску Путина и пультом запустил запись.

– Здравствуй, Владимир Геннадиевич! Не удивляйся, наш президент тут совершенно ни при чем. И потом, я его не выбирал. Может, ты его выбирал – не знаю, а сам я с детства на выборы не хожу. Скучно. Мне, знаешь ли, все равно, кто там у нас наверху. Но сама маска неплохая, и в ней не душно. Я ее купил полгода назад на вещевом рынке. Там еще Буш был, Ельцин и даже Брежнев. Правда, впечатляет? Главное – узнать меня в ней совершенно невозможно. Только по голосу, но ты его раньше не слышал. Сравнить не с чем.

Почему видео, почему не по телефону, говоришь? Ну, по телефону долго и все время по улицам ездить, пока говоришь – опасно. А так я сейчас файлик сделаю, на китайский, например, сервер загружу, а ссылку тебе отправлю. И ищи ты меня потом сколько угодно. В Китае. Или хочешь – на южноафриканский сервак залью, а? Хотя нет, африканский не очень подходит, там вычислить можно.

Ладно, не будем время терять.

Вот ты, наверное, думаешь – зачем? Зачем я это все сделал? Чего мне не хватает? Какая мне радость от этого, какая польза? Да никакой. То есть внешне никакой. Денег я не прошу, самолета в какой-нибудь Исламабад – тоже. Мне ни дело твое не нужно, ни твоя, например, жена, толку с нее, если честно, – ноль, бесполезное она у тебя существо. И уж тем более – ребенок. Пацан как пацан. Вообще, на твоем месте я бы не сильно волновался. Ну умрет он. Другого родишь. Как Мафусаил Ламеха, а Ламех Ноя и так далее… В общем, ничего тут удивительного. Или ты думаешь, что у тебя спиногрыз какой-то особенный? Вундеркинд? Да ну?! Он уже сейчас у тебя, кроме компьютера, ничего не признает. Ты для него, Владимир Геннадиевич, мало что значишь. Хочешь, я тебе расскажу, как вы с ним будете дальше жить?

Лет через шесть он созреет, покроется прыщами, начнет дрочить по закоулкам, потом слушать идиотскую музыку, потом ездить на мотоцикле для даунов, потом ты его посадишь в тачку, которую купишь ему в день окончания школы или в день поступления в академию. Все это время он будет дерзить, качать права, выжимать из тебя бабло, приводить в дом каких-то драных девиц, а то и педерастов, кричать на каждом углу, что вы не понимаете его души, что он нигилист или там альтернативщик, и что время сейчас другое, и что ты со своей системой ценностей так же убог и отвратителен, как арифмометр «Феликс» в современном офисе. Наталья будет жалеть вас обоих, скрывать от тебя сначала, что он курит, потом, что он пьет, потом, что ширяется. Ты будешь орать и хвататься за сердце. В общем, после академии своей сраной он устроится к тебе в компанию и будет ни хрена не делать, думая, что он очень ценный работник. Потом ты сдохнешь, а он присвоит все твое имущество по наследству, а мать отправит в дурдом.

Ты, конечно, думаешь сейчас, что этого никогда не будет. Что сын продолжит твое дело или наладит свое, что он будет высококлассным специалистом, семьянином и опорой тебе в старости. Нет, Влад. Миллионы людей рождают подонков, а потом эти отбросы общества отправляют родителей в мусорный бак. Круговорот детей в природе – штука бесперспективная.

Как бег на месте.

Так чего я хочу?

Да очень малого. Ты никогда не замечал, что в любой пьяной компании все очень не любят трезвых. Они ведь из другого мира. Они видят пьяных такими, какими они в действительности являются, а не через мутную спиртовую линзу. Присядет такой трезвый – и его мгновенно начинают упрашивать принять на грудь.

Казалось бы, зачем? Зачем тебе, чтобы бухал человек? На кой черт тебе рядом еще одна пьяная скотина? Что от него, прибавится в мире счастья, красоты, спокойствия? Нет, конечно. Просто когда все пьяные, то никто не видит именно твою рожу. Именно твое поведение никого не колышет. Ты становишься неотличим от остального быдла. А если есть трезвый, то все не так.

Все не так, ребята…

Ты хочешь быть трезвым среди пьяных? Эксклюзивным? А может, ты вообще хочешь, чтобы люди стали другими и перестали быть рабами самих себя? Тебе нравится быть счастливым? Тебе нравится, когда твоя жена светится, а твой ребенок смеется?

А мне нет…

Мне НЕ НРАВИТСЯ, когда дети смеются. Потому что мне не пришлось.

Я улыбаться научился. Трудно было, но научился. Сейчас даже без усилий это делаю. А смеяться не могу. Вернее, могу физически, но при этом не смешно. Я вообще не понимаю, что такое смешно. Как-то полдня каких-то юмористов смотрел по телевизору. Но уже часа через два затошнило, а через четыре натурально блевал. Улыбка – она полезная. Обезоруживает. А смех настораживает, и от него больно. Я просто привык с детства. Если вокруг начинают раскрывать рты и дергать животами – надо тоже так делать. Наступает какое-то единство, общность, что ли. Смех и боль одно и то же, это я помню. Кто-то упал – смеешься. Кому-то руку сломали, ребро, вышибли глаз – смеешься. Кто-то не выдержал, повесился – вообще ржач. Я так и не понял, что такое юмор. В телевизоре никому ничего не сломали и никто не харкал кровью. В общем, повода не было. Но все смеялись. Я не понимаю, Владимир Геннадиевич… Ну скажи ты мне, почему они смеялись? Логики в словах не было, ситуации дурацкие, никто не падал. А в зале были такие лица… Такие лица… Ну, как будто они счастливы.

Почему ОНИ могут, а я нет?

Но может быть, это даже не главное. Что уж… Может, самая главная проблема в том, что мне уже давно все смертельно скучно. И я решил сыграть. Ну не в казино же мне идти, тем более что там все ясно. Само существование казино есть понятное любому идиоту объяснение, почему там нельзя выиграть. Да потому что выиграть может только казино, иначе бы они не вырастали сейчас как грибы после дождя. Я был там несколько раз, посчитал количество видеокамер (а ведь есть еще скрытые, которых не видно), охранников, подставных игроков, прикинул по размеру здания, какую площадь на самом деле занимает паучье гнездо азарта, проследил, куда уходят многочисленные провода, и понял, что мне здесь делать нечего. Их много. А я один, и шансов у меня нет.

Где же поиграть так, чтобы волосы дыбом вставали? Знаешь, Влад, я одно время ходил в окрестностях вокзалов. Надену толстовку, как сраный рэпер, и хожу. С вокзалами у меня душещипательные отношения. Там можно найти что и кого угодно. Но самое главное – ближе к вечеру можно найти тех, кому плохо живется на этом свете. Другими словами – кто не хочет жить. Но с ними неинтересно. Два-три раза схватишься, покалечишь, потом чувствуешь ту же тошноту, что и от юмора. Неинтересно. Какая игра, с кем? У них под черепной костью бракованный маргарин. Идешь ночью, кровь капает, настроение ровное, и непонятно, зачем ты его угробил. Никто, конечно, и никогда его искать не будет. Но убивать, если сыт, – грех…

Как-то видел фильм документальный. Там зебра львице копытом челюсть сломала. Стоит львица, головой качает, ясно, что приплыла. Без лапы даже можно жить, а без челюсти как? Считаные дни без мяса – и все. Силы нет – жизни нет. Вот она тоже играла, львица эта, но сама с собой. Мелкая игра. Ты же в ней все равно рано или поздно вытянешь черную карту. И толку от того, что ты хищник?

Мне это неинтересно, Влад. Ты не задумывался никогда, что мы тоже фишки? Фигурки. Что нами тоже кто-то двигает. Подставит тебе новую клетку и смотрит – что ты сделаешь. А в шахматах тех же, ты знаешь, свобода – это видимость. Кругом же ничего нельзя, кроме того, что в правилах. Вот клетка пустая, да попробуй туда встань. И начинаешь метаться. Не ногами метаться – головой. Мыслями. Как сделать, чтобы все было и ничего за это не было. Ветвятся решения так, что целый лес за секунды вырастает, а ты в этом лесу один-одинешенек.

Всегда так было.

Всегда так будет.

И неважно, лев ты или зебра. Все под Богом ходим.

Но кто-то же должен быть руками Господа! Глазами Его. Ушами. Вот ты сейчас перед выбором. Ты думаешь, я этого выбора от тебя требую? Да ты что! Кто я такой, чтобы рушить семьи, разбивать сердца, корежить жизни? Мне это не дано. Это никому не дано, Влад! Кроме Него. Я всего лишь средство.

Инструмент.

Конечность.

А значит – часть Его. Вот теперь ты понимаешь? Чего я от тебя хочу?

Ну? Напряги шею, раз мозгов нет. Брови сдвинь, я не знаю, лоб наморщи, что ли. У тебя сейчас мир на куски крошится. Весь. Тебе сейчас решать надо не как предприятие твое развивать, не за кем гоняться и не кого наказывать. Тебе сейчас либо себя убить, либо сына потерять.

Я знаю… Очень хорошо знаю… Ты думаешь, меня обмануть можно. Переиграть. Пересчитать, как в шахматах. Только ведь это ты не со мной играешь. И я не с тобой играю. Это – КАЗИНО. В нем выиграть невозможно. Бесплатную выпивку получить, стриптиз на халяву, карту VTP-клиента – пожалуйста. Мишура цветная, пыль серебристая, пузырьки шампанского…

Я тебе узел судьбы предлагаю, а ты как благородный мститель меня ловишь. Ну несерьезно, Влад. Перекресток есть перекресток. Заплати, наконец, налоги и спи спокойно. Выигрыша не будет, конечно. Но будет ясность. Кто тебе враг, кто друг, кто просто так… И кто ты сам по себе, и где кончается любовь, и где начинается ненависть. Перестань лукавить.

А чтобы тебе было легче… Вот, видишь, устройство. На диктофон похоже или на сотовый. Простое, тут три микросхемы всего. И экран. Он даже нецветной. Посмотри сюда. Видишь – точка загорается и гаснет. Странно так, волнообразно. И знакомо, правда? Догадываешься, что это? Вообще, это китайский пульсомер. Ширпотреб. Просто обычно он показывает пульс того, кто его носит. Вот тут даже цифры. Семьдесят два удара в минуту у тебя сейчас. Сидишь ты, скорее всего. Конечно, смотреть ты ролик будешь позже и проверить не сможешь, но это так. А вот – семьдесят пять. Восемьдесят. Думаю, ходить начал. Это бьется твое сердце. И каждый, кто смотрит на экран, как минимум, понимает, что ты жив. А вот как это устройство снимает твой пульс – пусть это будет мое ноу-хау. Кстати, ничего на самом деле сложного. Так, на уровне рацпредложения.

Но тебя это волновать не должно. Хочешь – ищи, где у тебя датчик. Хочешь – нет. Но до восемнадцати ноль-ноль и не позже вот эта точка должна погаснуть.

И тогда я отпущу Колю…

Решай.

Да будет воля Его…

Я тут ни при чем.

23

– Ну, что скажешь, Дербент? – спросил Влад, откинувшись на спинку кресла.

Игорь придвинул к себе ноутбук и еще раз выборочно просмотрел несколько кусков видеозаписи. Потом подумал, достал из кармана флэшку, подключил, запустил с нее программу и пощелкал кнопками.

– Ну, камера так себе, бюджетная. Объектив пластмассовый. На экране ничего приметного нет, сжато сильно, артефактов до хера и это, разумеется, сознательно. Китайский сервер, с которого файл загружали, тоже не проконтролируешь. Единственное – я знаю, откуда он тебе ссылку послал, через какого провайдера. Но толку опять же ноль, потому что это WI-FI, точка подключения на Красном, двадцать девять. Либо «Иль Патио», либо «Ростикс», либо рядом. Думаю, подъехал максимально близко, настроился и отправил из машины. Но в любом случае пусть ребята сгоняют, спросят официантов, что ли… Персонал потрясут. Камеры просмотрят, там же запись круглосуточно должна идти. Больше мы ничего не выудим…

– Где у меня может находиться датчик пульса? Как он вообще может работать? – спросил Влад.

– Да блеф это, Гиря… Мы тебе даже в желудок заглянули. Нет ничего. Сам, конечно, датчик может быть со спичечную головку. А то и с волосок. Но питание… Чтобы передать сигнал на такое расстояние… Что у тебя, аккумулятор в заднице, что ли? Нет ничего. Думаю, врет.

– А если нет? – предположил Гиреев.

– Бели нет… – эхом отозвался Дербент, – тогда он не только твой пульс может слышать, но и наши голоса… Да брось… Туфта все это, нонсенс… Нету него такой аппаратуры. Да и как бы он датчик установил? Сам подумай!

– Ну да… – неуверенно произнес Влад, – но я неделю назад у стоматолога был… Пломбу поставил.

– Что? – поднял голову Игорь, – Ну хорошо, проверим стоматолога. Пломбу вскроем, зуб выдернем…

Вошел мрачный Милевич:

– Наталья спит. Еле успокоили. Хорошо, у врача две дозы были на всякий случай. Одну вкололи. Я ему денег дал еще.

– Это правильно. С борисовскими связался? – спросил Гиреев.

– Да. Ребята вменяемые, в теме, заказ снят. Бизнес есть бизнес. Да, кстати, на улице в машине майор, просит тебя спуститься.

– Понятно. Я пошел, ты у Дербента получи информацию и давай ребят на Красный. Он объяснит.

Влад встал, спустился по лестнице и вышел на улицу, где неожиданно пошел терпкий ледяной дождь. Сугробы на газонах фантастически быстро умирали. Собственно, это уже были не сугробы, а их трупы. Во дворе стояла «газель» с зашторенными окнами. Гиреев влез в нее с трудом, хотя ему даже открыли изнутри дверь. Майор выгнал водителя на улицу и сказал:

– Владимир Геннадиевич, поедемте, в пустом складе отрепетируем. Сотрудник наш уже там, крутит свою шарманку. Я хочу, чтобы вы вообще никому ничего не говорили. Скажите вашим, что уезжаете… ну, в отделение, например, бумаги подписать. Я подтвержу. Звоните быстро. Витя! – открыл он дверь и окликнул водителя. – Поехали!

Через двадцать минут «газель» въехала в огромный железный склад. Навстречу с какой-то лавочки поднялся немолодой уже, волосатый до безобразия мужик, отдаленно похожий на грязного Леннона в очках, и отбросил в сторону окурок. Рядом стоял трехногий штатив с пригорюнившейся потертой камерой.

Майор и Гиреев вышли из машины, после чего «газель» попятилась, выехала наружу, и водитель с грохотом задвинул огромную, двухэтажную дверь склада. Сразу стало тихо, но гулко. Сверху монотонно гудели мощные люминесцентные светильники. Леннон потянулся и без всякого приветствия начал:

– Я, значит, по таким вещам специализируюсь, поэтому слушайтесь и делайте, как я вам говорю, Владимир Геннадиевич. Будем имитировать выстрел в сердце. Где-то минут за пять-десять-двадцать вам место на набережной освободят, чтобы в радиусе метров сто– двести никого близко не было. В машине вам прикрепят на область сердца уже готовое пулевое отверстие и чуть сбрызнут кровью. Самую малость. Будете в плаще? Тогда застегнетесь и спуститесь, там будет такая же лавочка. Впереди, у парапета, будет наш сотрудник. Как только он снимет шляпу, вы расстегнете плащ и выстрелите себе под ноги вот из этого пистолета. Это ИЖ-79-9Т, он же «макарыч», на ПМ, как видите, изрядно похож. Травматический. В магазине будет два шумовых патрона. На случай, если один даст осечку. Но это вряд ли. После этого валитесь на бок на скамейку, потом на землю. Только так, и одежду не жалеть. Лежать и ждать. Не волнуйтесь, никто чужой к вам не подойдет, но издалека все должно выглядеть натурально. Потом подъезжают две машины милиции, труповозка, и мы снимаем. Когда наведу на вас камеру – не дышите. Это всего три секунды. Больше вокруг снимать будем. Ноги ваши, капли крови, тело под простыней, машины… Пару злых ментов, они будут свободной прессе рот и объектив закрывать, не без этого. Вот, переоденьтесь быстренько в это да будем пробовать…

Леннон подал ему какой-то строительный костюм не первой свежести.

– А в своем можно? – спросил Влад.

– Да мне-то все равно, – равнодушно пожал плечами специалист, – но вам еще обратно ехать. Как будете грязь объяснять? То-то… Одевайтесь, давайте. Майор, возьмите шляпу, отойдите к той стене и наденьте. Как махну рукой – снимайте.

– А мне что делать? – спросил Гиреев.

– Так… – скучно протянул Леннон. – я кому до этого все говорил?

– Ну… мне…

– Если человек впереди шляпу снимает, что делаем?

– Ах, да, извините, задумался, – Влад тут только понял, что дико устал.

– Поехали. Майор, шляпу приготовим! Владимир Геннадиевич, застегните куртку и идите к лавочке.

В этот момент майор снял шляпу, и Гиреев тут же хлестко выстрелил себе под ноги. Сизый дымок защекотал ноздри.

– Я не понял, – бесцветным голосом сказал Леннон, – майор, в чем дело, я еще не махал!

– Она сопливая какая-то, ваша шляпа!

– Не сопливая, а в солидоле! Микробов там нет! Наденьте немедленно. А вы, Владимир Геннадиевич, почему на ходу стреляете? Вы хоть раз видели… ну не знаю, в фильме, например, чтобы самоубийцы стреляли в себя на ходу? Вы бы еще побежали!

– Так снял же шляпу! – виновато возразил Влад.

– Ну, вообще-то, да. Ладно, еще раз. Майор! Хорошо. Самоубийца! Идем, садимся, расстегиваем… Шляпа – раз…

Раздался еще один оглушительный выстрел.

– Стоп!!! Послушайте, Владимир Геннадиевич, вам куда стрелять надо?

– Ну, в себя, – пролепетал Гиреев, чувствуя идиотизм ситуации, – то есть перед собой, конечно…

– Верно. А зачем вы стреляли в майора, да еще в голову ему целились?

– Понимаете, я ждал, когда он шляпу снимет… А он все не снимал… Ну и машинально… Извините…

– Нда, – протянул Леннон, – да вы киллер какой-то, а не самоубийца… Давайте еще раз!

24

Я фильмы почти не смотрю. Нет в них ничего. Все как-то излишне выпячено и неправильно, как обратная перспектива на рублевских иконах. Особенно, конечно, от индийских тошнит. Мишура, вопли, музыка на одной ноте… ни одного индийского фильма до конца не досмотрел даже в детстве. А уж взрослым и подавно. Документальные, конечно, просматриваю. Полезно. Учебные всякие, спортивные. А художественные– нет. Вранье. Мерзкое вранье. Вот музыкальный какой фильм еще можно посмотреть – там сюжета нет, звук один с картинками. Настроение. Ну вот как птицы поют в лесу. Не надоедает же. Потому что ничего не придумано. Не украдено ни у кого. Не высосано из пальца.

Но есть один актер японский. Такеши Китано. Я когда первый раз его увидел на экране, подумал – даун. Невзрачный, серый, кривоногий, без выражения на лице, без слов. Я бы выключил фильм, да в этот момент он мне в глаза посмотрел с экрана. И я дрогнул. В этом невзрачном азиате мелькнула такая сила, что я сел и, не отвлекаясь, просмотрел всю картину. Всю эту хрень японскую, всю несуразицу, все эти непонятные переплетения судеб, всю нелогичность поведения, прослушал все диалоги на лающем языке, всю музыку, похожую на разминающийся оркестр, все шумы ветра и все шаги в этом фильме. Потом я встал, сходил в ближайший ларек и набрал еще фильмов с его участием.

Потом я узнал, что он еще режиссер, потом что он сценарист… Но мне это было неважно.

Такеши, а вернее – его герой, существовал как я. Говорил как я. Улыбался… если вообще улыбался – как я. Но больше всего он молчал. Глубоко, с оглушительным, рвущим барабанные перепонки эхом. Так молчит снежный склон, перед тем как превратиться в лавину и сорваться вниз. Он внушает уважение, даже когда не издает ни звука. Так, наверное, спит бомба небывалой мощности, перед тем как превратить весь город в раскаленную пыль. Так же многозначительно молчит зародыш кашалота. Так же еле слышно зреет магма в жерле вулкана.

От такой тишины встают дыбом волосы.

От такого взгляда слепнут.

От таких движений цепенеют.

Потому что они только кажутся неуклюжими.

Потому что в следующее мгновение Такеши Китано сделает такой ход, от которого уйти уже невозможно.

Фильмы кончились. Я пересмотрел все, какие смог найти, и даже те, в которых у него были символические роли.

Бывший комик, потерявший чуть не половину лица в аварии, от чего любая улыбка дается с трудом, но если она все же получается – она невыносимо солнечна.

Она как бы подразумевается у него. Как бы есть. И потому, что бы он ни делал – убивал, насиловал, предавал, обманывал, бросал умирать или бессмысленно спасал, – в его поведении нет ни добра, ни зла. Ведь и добро и зло появляется тогда, когда к нему хоть как-то относишься. А если не относишься никак? Если тебе все равно, жизнь или смерть, смех или плач, спасать или топить? Если все твои поступки – только сиюминутные решения твоего тела? Если трупы не пугают и не расстраивают, а всего лишь мешают пройти? Если женщина имеет на тебя влияние только в одном случае – если она сильнее тебя?

Каменная полуулыбка, мягкий кошачий шаг, твердая рука и ни одного неправильного движения – вот что такое Китано. Жизнь – это всегда мучительный выбор. Но только не у Такеши. В его шахматах ход делается с быстротой молнии и не оставляет никаких иллюзий. Даже если он неправильный и ведет к смерти. Так ведь и смерть – всего лишь ход.

Всего лишь ход…

Где-то на другой стороне планеты живет человек, которого ты понимаешь, как самого себя. В одном из фильмов он взбирается на крышу, садится там на корточки, совсем как я в детдоме. Он совсем немного думает. Возможно – переводит дыхание. На нем плащ или накидка – непонятно. Потом он так же, как я в детстве, распрямляет ноги и прыгает вниз.

Крылья за спиной…

Ни одного неправильного движения…

Всего лишь ход…

Я выключил DVD-проигрыватель. Встал и пошел за короедом в бункер. Вытащил его, поставил перед мишенью и дал в руки пневматически пистолет.

– Тяжелый? – спросил я.

– Да… – взял Коля его двумя руками, но он все равно тянул вниз.

– Сейчас… Ну не знаю, встань на колени, что ли, а пистолет на табуретку поставь. Держишь?

– Ага.

– Это не настоящий, как ты понимаешь. Там мушка есть и планка прицельная. В планке – вырез. Совмещаешь вырез с мушкой и с центром мишени. Лупишь прямо туда. Давай!

Пистолет дернулся, и раздался щелчок. Пулька вдарила где-то за полметра от мишени.

– Хм… Давай еще!

В этот раз пулька явно была ближе, но мишень все равно не задела.

– Ты пальцем дергаешь. Боевиков, видать, насмотрелся. Они там при каждом выстреле аж сами подпрыгивают. А ты так… Дыхание задержи и пальцем медленно тяни так, чтобы выстрел для тебя тоже неожиданным был, понял?

В этот раз пулька прорвала край бумаги, но уже следующая попала в центр. Потом раздались несколько пустых хлопков – пульки кончились.

– Ну, пойдет. Правда, Коля, в этот раз тебя убили, и правильно сделали, потому как если не ты, то тебя. В следующий раз будешь стрелять – не думай о себе. И о мишени не думай. Тебе просто надо механически все сделать, без эмоций…

– Без чего? – спросил спиногрыз, поднимаясь с колен.

– Волноваться нельзя. Бояться. Радоваться. Ровным надо быть. Тогда и рука будет твердой. Пошли поедим наверх. Немного уж осталось…

Наверху я себе кофе сварил, а пацану нарубил что-то да из холодильника разогрел. Краем глаза заметил, что Коля на пол опустился и собаку обнял. Джек, радостный от такого внимания, облизал его с ног до головы, чуть в задницу не залез.

– Любишь собак? – спросил я, накрывая на стол.

– Люблю… Только мне мама не разрешает.

– Хм. Вечно она тебе жить не дает, однако. Впрочем, какая у тебя жизнь. Инкубатор, оранжерея… Ты небось еще и не воровал?

– Воровать же плохо! – поднял голову спиногрыз.

– Это голодать плохо, Коля! Избитым быть плохо, мертвым, опущенным, безглазым и безногим. Вот это – плохо. А воровать – нет. Воровать азартно и приятно. И потом, Бог же видит. Ты еще не знаешь, но у честных никто ничего не крадет. А вот у твоего отца – запросто. Так что иди руки мой и за стол…

Пока короед метал вилкой ассорти, я пил кофе, смотрел на него и думал. Черт его знает, но он мне не был противен. Странно.

Всю жизнь я искренне ненавидел детей.

Не только человечьих. Собачьих, кошачьих, птичьих, рыбьих. Склизкие бесполезные потенциальные создания. У них все ненастоящее, все впереди, все понарошку. Тысячи, десятки тысяч дней пройдут, прежде чем из этих моделек, проектиков, набросков хоть что-то значимое проявится.

А когда проявится – окажется, что и этот урод тоже не получился и надо делать нового.

Розовая тонкая кожица, пухлые губки, пальцы, похожие на червяков.

В них нет ни ловкости, ни навыка, ни силы. Только желание пробовать и ломать. Идиотское любопытство, ведущее их на край подоконника, с которого они падают и растекаются чахоточной слизью. Тупое упрямство, заставляющее их раз за разом делать одну и ту же бессмысленную вещь. Сосать пальцы. Хватать блестящее. Повторять тысячи раз подряд один и тот же идиотский звук.

Всю жизнь рядом со мной кто-то удивляется им, умиляется, агукает и целует их в поносные жопочки. Сплошь и рядом я вижу взрослых маразматиков, выращивающих хищников, которые сожрут их еще живыми. Дети растут, и никто не видит их вампирских клыков, глаз с вертикальными зрачками и чудовищно изогнутых когтей. Маленькие оборотни умеют притвориться ангелами. Они сделают все, чтобы ты ухаживал за ними, чтобы ты почувствовал в своем сердце убийственный укол родительской любви и стал полностью невменяемым. Когда я вслушиваюсь в лепет какой-нибудь мамаши или – того хуже – бабушки, мне хочется подойти, резко свернуть у короеда голову и пойти дальше, не испытав ничего, кроме удовлетворения. Пусть сойдет с ума бабуля. Она принесла в этот мир будущих свирепых и вечно голодных хищников.

Последнее время по телевизору часто лепечут о возросшей детской преступности и жестокости. Как будто где-то когда-то кто-то видел другое. Как будто где-нибудь дети были другими. Да сотни тысяч лет личинка человека разумного была такой. И никто не видел ни добрых, ни даже просто равнодушных детей. Все чудовища.

Я очнулся в доме ребенка, а потом меня бросили в детский дом. Не знаю, где я был раньше. Может быть, в аду. Эти дети, похоже, все были в аду. Они пришли оттуда с единственной целью – сожрать этот мир и отомстить ему так, чтобы земля захлебнулась розовой пеной.

Каждую неделю по тому же телевизору передают, что где-то опять за издевательства посадили то воспитателя детского дома, то учителя. Перечисляют все, что творил педагог. А я знаю другое. Если бы он не вел себя так, никто из этих малолетних зомби не понял бы его. Жестокость, лютость, глумление – всего лишь средство управлять. И если воспитатель не берет в руки плеть, то его воспитанник берет в руки топор. Взрослый просто защищается от примитивных существ, лишенных хоть какой-либо искры, кроме искры ненависти.

Толпа, стая, косяк хищных пришельцев из мира, где никогда не бывает света, – вот что такое дети в детском доме. Когда они выходят на волю, от их жадного крика содрогается весь цивилизованный мир. Никто не знает, что с ними делать. У них нет ничего, к чему можно прижаться. Дом, Родина, любовь, вера – это не больше чем звук. Просто звук. Колебание среды с определенной амплитудой. Они не знают никакой морали и не ведают, для чего их произвели на свет. Янычары, ублюдки, сироты, выкормыши ада. Каждый год открываются ворота детских домов и выпускают на волю сформировавшихся нелюдей с голодными глазами.

Но если кто-то думает, что такими бывают только звереныши из детских домов, он смертельно ошибается.

Дети все до одного такие. Потому что если бы они не были исключительно злобными, хитрыми, жестокими, то они бы не выжили. А ведь людей все больше. Даже несмотря на опустошающие войны.

Я ненавижу детей.

Потому что сам был ребенком.

Но почему этот пацан не вызывает у меня приступа брезгливости – не знаю. Постараюсь просто об этом забыть…

25

– Дайте бинт, что ли! – зашипел Малина.

– Да брось, там две дробины попало! Лучше рукой не тряси, забрызгал все…

Кровь каким-то чудом попала даже на потолок, хотя ее было совсем немного.

– Гиря, как ты? – спросил Милевич, вытирая платком руки.

Влад сидел в кресле и качал головой. Выстрел его не задел совсем, зато вывел из оцепенения. Последний час он почти не разговаривал.

– Нормально, – ответил он, – что там с Натальей? Не помяли?

– Ну, слегка. Синяк будет, конечно. Но кости целы. Ты лучше скажи, откуда у нее ключ от сейфа охотничьего? Она что у тебя, по воскресеньям ружья чистит?

– Этот сейф уже пять лет тут стоит. И думаю, уже года четыре она знает, как он открывается. Или ты думаешь, твоя жена не знает, где у тебя ключи?

– Не знает. Вернее, она вообще не знает, есть ли у меня сейф. Это просто.

– Дай закурить… – попросил Влад.

– Ты же не куришь!

– Дай!

– Да ладно… – Милевич бросил ему пачку. Гиреев неумело достал сигарету, покрутил ее пальцами и понюхал.

– Приятный запах… острый. Значит, так… Времени у нас сколько? Два сорок пять… Все выйдите, кроме Кости! – приказал Влад и, пока сотрудники выходили, подкурил сигарету.

– Хм, – скривился он, – вот незажженная вкуснее. Ядреней, что ли… А теперь тошнота одна. Херня, одним словом! – встал и раздавил едва начатую сигарету в пепельнице.

– Вот что, Миля… – продолжил он, – мне майор запретил говорить, но тебе отчитаюсь. Через час с небольшим меня майор заберет. Будем имитировать самоубийство. Но вас это не должно волновать. Искать, рыть носом землю, вытащить его из-под земли. Если даже умру по-настоящему – найди его, Костя. Я полчаса назад свежее завещание написал. Ты там тоже есть. Наталью берегите. По этой бумаге она будет вашей хозяйкой. Сейчас уеду… за мной никого не посылай, сам свяжусь, если что… Вопросы есть?

– Есть, – кивнул головой Милевич, – Камень может позвонить тебе на сотовый. Как в этом случае? Дербенту номер нужно будет отслеживать…

– Не надо ничего отслеживать. По легенде, я стреляю себе в сердце, а трупы не разговаривают… Немного осталось. И вообще…

Оставьте меня в покое. Я к Наталье пойду. Куда вы ее утащили?

Костя мотнул головой в сторону двери. Влад кивнул в ответ и поднялся.

Когда он зашел в комнату, Наталья лежала на диване, свернувшись калачиком. Рядом на стуле сидел Кабан и изучал свои исцарапанные ладони. Увидев Гиреева, встал и вопросительно посмотрел на него.

Влад движением головы указал ему на дверь. Кабан поднялся и вышел.

Наталья лежала не шевелясь. На плече красовался большой фиолетовый синяк. Ги-реев подошел и сел на стул. Кашлянул. Погладил по голове.

– Не получилось… – сказал он, – не получилось у тебя, Наташа. Извини. Да и дробь… Одна видимость. Четвертый номер, утиная. Только вон Малину поранила. Хотя… Если бы в упор, да в шею, например… Сработали мужики быстро…

Наталья не шевелилась, только было видно, как она дышит.

– Ты сейчас поспи. Не вставай. Я, собственно, попрощаться зашел. Вот десять лет работаю… Сама знаешь. Все эти курорты на неделю не в счет. Что толку-то? Сидишь в номере, ждешь, что какое-нибудь говно случится. Телефон как продолжение руки. Ночью, днем, какая разница. И все эти годы подумать совершенно не было времени. Кто я, что я… Зачем я. Мелькнет что-то в голове, и все. Некогда. Дела. Все время думал – ну вот еще немного, бизнес налажу, поставлю кого-нибудь, пусть рулит. А сам на дачу – думать, читать, говорить. Любить… Тебя, Колю, жизнь… Что ж я с ней все воюю, с жизнью-то. И вот как-то все рядом это было. Ну вот еще в одной фирме дела налажу, ну вот еще одну организую… Ну еще вот этих пригрею, пусть на меня работают. Рядом, рукой подать. И все завтра, завтра. А очнулся – завтра-то и нет… Ты сейчас спи, а я любить попробую. По-настоящему…

Влад еще раз погладил жену по голове и пошел к двери. Обернулся. Наталья смотрела на него. Он кивнул. Она тоже…

…Когда подъехали к набережной, Влад не сразу вышел. С компакт-диска звучала музыка, и Гиреев добросовестно дослушал трек. Потом сказал:

– Сергей, ты езжай спать. Машину обязательно к нам в гараж, она мне может понадобиться… когда, в какое время – не знаю…

– Так давай я тебя повожу, Геннадич!

– Не надо. Ты устал.

– Да не устал я!

Влад покачал головой и уже тверже повторил:

– Езжай спать, Сережа!

– Ну, как знаешь…

Гиреев вышел из машины, захлопнул дверь и пошел по стылому мокрому асфальту. Первый раз за сутки он знал, что делать. Гулять. Много и почти осмысленно гулять.

Дошел до ларька на остановке. Посмотрел на витрину, купил зачем-то бутылку пива. Может быть, чтобы занять руки, а может быть, на самом деле хотел пить. Открыл, отхлебнул, еще походил.

Пошел вниз, к набережной, по бетонным ступеням. Газоны мерзли под умирающими сугробами. Бежали слабые ручейки. Мерцало невысокое солнце. Отпивая по глотку почему-то теплого, несмотря на погоду, пива, Влад шел вниз. «На обогревателе, что ли, у них пиво стоит», – подумал Гиреев, поискал глазами урну, не нашел и поставил недопитую бутылку на ступеньку. Мгновенно неизвестно откуда взявшаяся старуха тут же выцедила в беззубый рот остатки, а бутылку сунула в полиэтиленовый пакет. Влад пожал плечами и спустился к чугунной ограде набережной. В этом месте река никогда не замерзала полностью из-за плотины за поворотом. Но и до воды было изрядно.

На толстой закрайке кое-где виднелись скорбные фигурки рыбаков-неудачников. Гиреев улыбнулся одними губами. Он никогда в жизни не видел, чтобы кто-то из них оживал. Судя по всему, они приходили с первым ледком и просыпались, когда лед ломался. Удивительные создания – рыбаки. Особенно зимние.

Влад заглянул вниз, за ограду, куда уходила потрескавшаяся бетонная стена. Из одной трещины даже выросло кривое деревце, упорно пытаясь выжить. «Как та Изергиль, однако», – подумал Гиреев и не нашел ничего умнее, чем плюнуть вниз. Пиво вообще-то было плохое. Символическое. Для галочки.

А вот времени было полно. До настоящего самоубийства аж более двух часов. Ну и сколько-то до имитации. В общем, как всегда – полная неясность. Как и всю жизнь до этого. Спрашиваем кукушек, глядим на ладонь, всматриваемся в дно кофейной чашки, и все равно никто ничего никогда не знает. Нет никакого такого специального будильника. Ну или как его назвать – могильника, что ли. Влад ухмыльнулся. Это у других нет. У него, как оказалось, есть.

И тут зазвенел сотовый. Гиреев вздохнул и достал телефон. Неизвестный номер. Бывает предчувствие, бывает подозрение, бывает вероятность. Все это не имело к Владу никакого отношения. Он точно знал, кто звонит, еще до того, как ответил. Он даже не стал ничего говорить, а просто поправил клипсу, сунул руки в карманы и стал смотреть на причудливо струящуюся воду. Рваная закрайка делала бег воды прихотливым. Неподвижные, еще не утонувшие рыбаки вмерзли в лед по осени. Пройдет немного времени, и их, как всегда, будут спасать с оторвавшихся льдин. Потом им поднимут веки и разотрут водкой. Ничего не меняется.

– Алло, – произнес безмолвно смеющийся голос, – Влад?

– Нет, твою мать, папа римский! – равнодушно ответил Гиреев.

– А чего молчишь?

– А чего говорить?

– Ну не знаю… «Слушаю», например.

– Лень. Надо – вот ты и говори…

– Хм… – почти удивленно помолчали на том конце, – я думал, ты меня спросишь про Колю. Впрочем, ладно, я сам расскажу. Сидит, играет, не голодает. Хочет к маме. Почему-то к ней. К тебе нет. Удивительно, правда?

– Пошел в жопу…

– Да ладно. Я все время думал, даже в детстве. Все хотят пап, а скучают сплошь по мамам. По папам никто не скучает, их просто хотят. Ну не знаю, как вещь, что ли. У тебя такого не было?

– Не помню.

– Я еще больше не помню. Ни папу, ни маму. Знаешь, они сначала как символ. Они не могут быть плохими, грязными, подлыми… Они как солнце. Вокруг такое свинство, несправедливость, жестокость, боль, но это все легко пережевывается, потому что где-то есть родители. Они придут, и станет не больно и не страшно. Где-то тебя любят, а значит, все вот это – временно. И страдание, и одиночество, и неприкаянность. Можно терпеть дни, недели, месяцы. Потом мозг не выдерживает и придумывает себе виртуальных родителей. Они, конечно, богатые, красивые и знаменитые. У них не может быть перхоти, кариеса, плохого запаха, грязных ногтей или глистов. От них исходит сияние, и ты живешь с памятью о них еще пару лет. Пока не приходит осознание, что это все не более чем сон. И вот наступает момент, когда они умирают внутри твоего мозга. Распадаются. Ты их сам расчленяешь. Как надоевшую игрушку… Дальше твой путь очень прост и понятен. Ты не был на Дальнем Востоке?

– Нет…

– Есть такая рыба – ротан. Пресноводный бычок. Он там водится. Чем больше растет, тем больше голова, а главное – пасть. Непропорционально. Самые крупные вообще практически состоят из одной головы. А все потому, что, чем больше пасть, тем больше вероятность, что твоя голова в другую не попадет. Им ведь все равно, кого есть. Абсолютный хищник. Не успел от родителя убежать – ты уже внутри него. Эволюция – самый главный закон природы, Влад. В общем, если в озере растительности немного, то попавший туда ротан сначала уничтожает всех рыб другого вида. А потом, поскольку жрать нечего, питается собой. Круговорот родительской любви. И ты знаешь, там все ротаны очень упитанные. Так появляются на картах озера с названиями типа «Большое Ротанье», «Малое Ротанье». Там нет ничего, кроме ротана.

– При чем тут рыбы?

– Да так, вспомнилось. Я тебя просто хочу разрушить. Вывести из равновесия. Разозлить. Чтобы ты на стены лез, кричал, ругался, выяснял, почему ты, а не кто-нибудь рядом.

– Зачем?

– Да у меня в жизни нет никаких переживаний. Ровно все. И, признаюсь, скучно.

А так… ты злишься, у меня хоть какое-то развлечение… Кстати, ты как собираешься от себя избавляться? Знаешь, эффектно разогнаться на автомобиле, да в опору. Или в стенку. Можно с моста спрыгнуть. Но, думаю, ты стреляться будешь. Это проще… Я угадал?

– Угадал. Какой у меня сейчас пульс, Камень?

– Не знаю. Я пульсомер дома оставил. Мне он зачем? Надо будет – проверю. А сейчас я и так знаю, что ты жив.

Солнце, лед, снег, ледяная вода, свежий ветер, дрожание пальцев, стук в ушах, мелкий песок в глазах, голые деревья, мокрый асфальт, светлячки в центре головы и жгучий шепот сквозь зубы:

– Сука!!! Я тебя мертвый найду, гондон, я тебя на куски порежу, я тебя живьем сожгу, тварь!!!

– Браво… Ну, я, пожалуй, перекушу… До связи, Влад…

26

Года три назад Лысый отказался платить. Взял, скотина, деньги раз, другой, сначала без проблем отдавал, потом проценты с трудом, потом и этот ручеек пересох. А благотворительность мне чужда, как и сам Лысый в принципе. Раз предупредил, два, потом пришел к нему лично в офис, где у него даже секретарши не было.

Сидит, сопит, мрачно так смотрит и говорит:

– Я не могу сейчас. Хочешь жди, хочешь не жди… Хочешь – воевать давай. Веришь, нет, уже все равно. Вот вы у меня все где! Неделю уже не сплю…

Смотрю – действительно на пределе. Глаза красные, галстук мятый, на рубашке пятно от кофе. Дышит тяжело. Что с ним делать? Крутанулся на кресле и говорю:

– Давай хором подумаем. Выход всегда есть. И потом – деньги я на тебе потерял, не правда ли? Хотел поднять, а потерял. Время идет, проценты растут… Квартира у тебя на что?

– Не моя квартира-то. Тещина…

– Ага, – усмехнулся я, – машины на воинскую часть оформлены, а дача на собачек. Я тебе не налоговая служба, Лысый. Все сроки прошли.

– Ну правда, тещина! – почти искренне сказал бизнесмен.

– Да правда, правда… Ладно. Давай так. Долг, конечно, вернуть придется, иначе ты меня сам не будешь уважать, а для бизнеса это неприемлемо. И проценты тоже. Вот штраф сниму и отсрочку дам. Хочешь? Поспишь хоть спокойно.

– Нет! – вдруг неожиданно сказал Лысый. – Я тебя знаю, ты ничего так просто не делаешь…

– Ну, правильно рассуждаешь. Я тут подумал… Надоело с проститутками общаться. Как куклы. Резиновая лавка какая-то, ей-богу. А жена у тебя молодая, гладенькая. Приведи ее ко мне…

Черт, реакция у меня, конечно, еще есть, но успел с трудом. И как он через стол прыгнул – непонятно. Практически без подготовки. Я его даже зауважал немного. Но когда ты мордой вперед прыгаешь – считай, что нет у тебя шансов. Я его сбил двумя ударами, а потом уже на полу обработал ногами. Не запыхался даже, но пить захотел. Подошел к тумбочке, налил себе воды из графина, стакан взял и сел с ним на стол. Лысый пытался встать, но я ему обе руки повредил основательно, и он тогда просто сел и заплакал. Зло так и неумело.

Я смотрел ему прямо в глаза и пил воду мелкими глотками. Он открыл рот, чтобы сказать что-то отчаянное, да я жестом его осадил:

– Это я тебе скажу, Лысый… На хрен ты мне сдался, а жена твоя тем более. Но как-то же вас, уродов, надо строить. Ведь беспределите же, слово нарушаете, сами себя подставляете. Я же соблюдаю правила… Почему ты их не соблюдаешь? А если не соблюдаешь – надо отвечать. А если сам отвечать не хочешь – пусть жена ответит. Разве это несправедливо? Если бы ты мужиком был, не допустил бы этого. И, кстати, нечего бросаться, если опыта нет. Мне твой импульс бычий по барабану, не таких видал…

Лысый отвел глаза и стал нянчить свои руки. Я обычно конечности калечу, тело – оно всегда успеется. Без рук, без ног много не навоюешь.

Я как-то вдруг тонко почувствовал, что надо уходить. Бизнесмен сейчас будет рвать себе на куски совесть и мучиться раздумьями. Мало того, он слишком примитивен и начнет искать эффектные выходы, а мыльные оперы мне очень не нравятся, так же как и благородный гнев. На миру и смерть красна, я слышал. Пусть побудет благородным мачо в одиночку – это правильнее. Герой-любовник, мать твою…

– Ты не спеши! – сказал я. – Я сейчас уйду, а ты подумай. А чтобы у тебя калькулятор не сломался, давай-ка ты мне вообще ничего отдавать не будешь. Я прикинул – товара у тебя на подходе много, сеть приличная, но хлопотная. Проколов много. Партнеры говно. Где ты таких набрал, интересно? Так вот, я тебе все прощу, если ты мне жену приведешь. Но с этого дня половина дела – моя. Думай!

И вышел… Оставил его на полу и вышел.

Жена его, Валентина, через пару дней позвонила. Я как раз мансарду себе только закончил. Я сначала там как комнату нормальную хотел отделать, а потом вдруг чердаки свои беспризорные вспомнил – и ностальгия взыграла. Сказал, чтобы чистым деревом обшили. В потолок кольца металлические присобачили да канаты натянули. Получилась то ли каюта, то ли студия какая. А в окна, конечно, ничего не видно, кроме неба, – мансардные же. Но светло. Светло и одиноко. Я там ковровое покрытие бросил, бежевое, одеяла и подушки. Из всей мебели только столик. Тысяча и одна ночь, только без этой дурацкой восточной мишуры. Я там несколько дней спал, пока не надоело. Лежу, радиотелефон на полу лежит, зазвонил. Дотянулся лениво, кнопку нажал.

– Петр Алексеевич, здравствуйте!

Я, конечно, не знал, что это она. Поэтому совершенно лениво и нейтрально поздоровался. А она тут же с места в карьер:

– Мне муж все объяснил, я согласна, но анальным сексом, сразу предупреждаю, я не занимаюсь.

Я чуть трубку не выронил, но в себя пришел быстро и тут же спрашиваю:

– А почему?

Мне, вообще-то, анальный по барабану, но мозг, честно говоря, отказал. Однако мозг отказал, а член вскочил, как будто он из фан-клуба «Зенит». Сердце стало биться прямо в висках. Удивительные иногда женщины попадаются…

– Да не нравится мне… – через трубку я услышал, как она улыбнулась – широко и совершенно бесстрашно. – В общем, давайте времени терять не будем, я сейчас приеду. Делу время – потехе час, согласны?

– Согласен… – машинально спросил я и добавил, – а…

Но жена Лысого уже бросила трубку.

Я вот иногда думаю… что вот такого в женщинах? Ведь дуры же набитые, примитив, накипь, отстой, гусеницы… хуже детей, по сути. Ничего в них своего нет. Лианы поганые, присосутся к мужику и тянут, пока он стоит да терпит. А как упадет – другого бегут искать. Паразиты, плесень. Вся их жизнь – бессмысленность, тупость, ограниченность и убогость. Вся их относительная нужность лишь в том, что они могут рожать, подставлять гениталии и шевелиться по хозяйству. Ничего более важного я что-то не вижу и не нахожу. А учитывая, что мне дети противны в принципе, а по хозяйству можно и гуманоида нанять, то вообще очень сомнительным становится женское начало.

Но вот странность…

Даже у меня, всю жизнь использующего сучек по назначению, иногда екает сердце, когда из полусвета-полутени выходит эдакая чаровница, вся в солнечных пятнах. У нее волосы пахнут летом, а кожа яблоками. У нее светятся глаза и губы. Она поворачивает голову так, что пересыхает во рту, а двигает бедрами такой волной, что становится жарко. Таких, конечно, мало. Но бывают, и я таких видел. Думаю, они сделаны специально, чтобы выровнять, так сказать, баланс. Ведь мужчина совершенней, это и дураку понятно. У него нет месячных, у него не болит по пустякам голова, он сильнее физически, он умнее, кроме того, быстрее соображает, а это даже важнее, чем собственно ум. Правда, в массе он трусливей, меньше живет, больше гедонист, лишен терпения, и у него есть яйца, по которым удобно бить и каковые он боится потерять больше жизни. В целом, так сказать. Но кто ж без недостатков? Нет таких идеальных вещей в природе. Но по совокупности мужик как механизм предпочтительней. Я ведь сам такой.

А женщина? Что с ней делать? Черт ее знает… Какое-то странное существо. Если бы не половое влечение, да необходимость, впрочем сомнительная, продолжения рода, то и назначения ей не придумать… Тоска смертная про них думать, ей-богу. Гусеницы, я же говорю.

Но как-нибудь раз в жизни…

У Валентины был голос, которого никогда нигде в природе я больше не встречал. Я слышал очень многих певиц, и отдельно, и хором, пока они мне не надоели, пока я не перешел на чистую музыку, но даже отфильтрованные компьютером голоса не несли такой чистоты. А может, и не чистоты… Я не знаю – чего. Этого тембра не передать и не подделать. Я пил ее голос – вот в чем дело, я питался им, я его вдыхал. Я не мог им наслушаться, надышаться, напиться… Мои уши давно не слышали такой кристальности, а что именно говорил этот голос – не имело значения. «Анальным сексом я не занимаюсь»… Да какая разница, чем ты вообще занимаешься, если у тебя такой голос! Пока она ехала, я наслаждался звуками, еще звучавшими в моей голове. Я уже видел ее. И как она одета, и как ходит, и какие у нее волосы. Звук ведь всегда запутывается в волосах, просто обычные уши этого не слышат. А мои – еще как. Другими словами, чем длиннее и гуще волосы, тем темнее голос. Не глуше, не тише. Темнее. Это проще понять, чем объяснить. Я сам долго подбирал выражения. Но даже подобрав, по-другому объяснить не могу – в человеческом языке таких слов нет. Есть, правда, технические термины. Но они не дают понимания. Они объясняют, но совсем ни капли не дают понимания. Как тупое школьное объяснение, что такое электричество. Все знают? Все… Кто понимает? Никто. Но электричество было задолго до человека и останется на много миллиардов лет. Пока оно будет угодно Господу. А Его понять нельзя. Его воля непостижима…

Я ждал Валентину, как голодный крокодил свою добычу, не имея никакого способа приблизить встречу. Только ждать, ждать и ждать… Иногда месяцы, иногда годы. Крокодил не может долго бежать или плыть. Он весь как пуля настроен на один сокрушительный мгновенный удар. Даже не на два. Но чтобы этот удар был смертельным, надо ждать невыносимо долго.

Так что я лежал голым на ковровом покрытии и считал секунды. Было отчаянное, какое-то безвоздушное лето. Если бы не кондиционер, я бы изжарился и испарился. А так я только закрыл глаза и беспокойно дремал.

Иногда сквозь сон я слышал внизу ворчание Джека, еще того, первого, с головой и в полном порядке. Иногда по улице проезжали автомобили, но я совершенно точно знал, что они не имеют к ней отношения. Когда за три квартала ее машина все-таки появилась, я открыл глаза. Встал как был, голым, и пошел вниз.

Она хотела позвонить, но я опередил ее и открыл дверь.

Всего делов.

За три часа я не сказал ни слова.

Правила есть правила. Анального секса не было. Как уже говорил, не очень-то и хотелось. Но с ней и так было хорошо, безо всяких там эксклюзивов. Все эти три часа говорила, стонала и пела она. Я не хотел перебивать ее. Я просто трахал ее и наслаждался ее голосом. За это время я узнал о ней все или почти все, о ее муже, как минимум, полжизни и полный расклад всех совместных семейных планов. Темный, струящийся, бесконечный шоколадный голос с массой оттенков. Даже дыхание ее я ловил как музыку. И все время удивлялся, на хера такому идиоту, как ее муж, такое сокровище…

Думаю, что за эти три часа я влюбился, потерял голову, выздоровел и заставил себя ее разлюбить. Ведь все, что мне нужно, – это пятьдесят эмоциональных градусов. Иначе – саморазрушение и смерть. Любая эмоция убивает, любая симпатия делает твою жизнь непредсказуемой, любая привязанность лишает тебя свободы…

– Я могу сказать мужу, что я выполнила все условия? – спросил она изумительной красоты напевом.

Я кивнул.

– Будешь уходить – захлопни дверь, – сказал я и тут же уснул.

Из мансардных окон на меня лился золотой свет…

27

Когда молчаливый сотрудник закрыл снаружи дверь спецквартиры ключом, Влад прошел в комнату, включил телевизор и сел пить водку. Майор этого не одобрил, но и возражать особо не стал. Настоял он только на сдаче всей мало-мальски сложной аппаратуры, включая рацию и сотовый. Для связи остался только сотрудник, который должен был время от времени навещать Гиреева. Майор сначала приказал сотруднику с пластилиновым (то есть каким угодно в зависимости от обстоятельств) лицом остаться, но Влад категорически отказался от какого бы то ни было присутствия напрочь, сказав, что такого уговора не было и что он дико устал от всех рож, а тем более от милицейских.

Майор пожал плечами и согласился.

Полчаса назад очень похожая на труповозку машина привезла Гиреева в глухой переулок, где он вышел в белом халате и марлевой маске, отчего узнать его было невозможно, даже если смотреть в глаза. Несколько людей проводили Влада на второй этаж, открыли дверь, забрали у него всю электронику, оставили водку и закуску и очень быстро исчезли.

Где-то по городу носились несколько машин под руководством Милевича. Становилось совсем плохо, отвратительно, а результата все не было. Имитация самоубийства была проведена, и труп сел обмывать свою кончину, заодно узнавая о себе пикантные подробности из теленовостей.

– Сегодня около шестнадцати часов на набережной, возле Речного вокзала, был найден труп известного в городе бизнесмена Гиреева Владимира Геннадиевича с огнестрельным ранением в область сердца. Официального подтверждения нет, но сотрудник милиции высказал предположение о том, что имеет место самоубийство. Эта версия, конечно, тоже имеет право на существование, но последние несколько лет в городе деловые люди такого уровня если и умирали, то явно не по своей воле. Так что оставим высказывание офицера на его совести, а сами будем информировать наших зрителей по мере поступления информации. Ольга Самойленко, Антон Верховецкий, специально для ТНТ.

Эти Ольга с Антоном, вернее, конечно, майор с Ленноном постарались на славу. Некрасиво лежащий труп, простыня, неподвижная рука, небрежно неприкрытая часть лица – все это вместе взятое промелькнуло за пять секунд максимум, а полминуты показывали настоящий пистолет и руки милиционера, лезущие прямо в камеру, дабы остановить съемку. Еще некоторое время показывали место несчастного случая и непробиваемые объективом спины санитаров. В целом, однако, сюжет был немаленьким, потому что подключили старые записи, какие-то невнятные комментарии и даже кадры собрания группы компаний «АнтаКорс». Влад там был цел и невредим.

Смотря всю эту ахинею, Гиреев выпил два раза по пятьдесят граммов, плюнул и лег на продавленный милицейскими агентами и прочим интеллектуальным сбродом диван. На потолке сидел паук и внимательно смотрел в собственный космос.

Было, наконец, тихо.

Только на стене щелкали дешевые кварцевые часы.

Влад скосил на них глаза и понял, что они показывают несусветное время. То ли аргентинское, то ли вообще марсианское. Он отвернулся к стенке и прикрыл глаза. Не закрыл полностью, потому что тогда становилось страшно, и мерещился живой Коля, который неизвестно как себя чувствует. Прикрыл. Но это еще ладно… С закрытыми глазами в мелькающей темноте сразу проявлялось лицо Натальи, а это было вообще невыносимо.

Лучше уж так. Оставь щелки и смотри на причудливый рисунок ткани.

Тикали марсианские часы.

Время шло.

И оно никак не играло. Принято же говорить – время играет против нас, на нас… Сейчас была дикая ситуация. Время остановилось. То есть оно вроде шло, но в никуда. Все что можно было сделать – это ждать милости судьбы или каприза этого так и не понятого беззвучно смеющегося уродца по имени Камень.

Гиреев уже физически устал его ненавидеть. И все равно делал это…

На улице умирал снег.

Снег, снег…

Он все притупляет… боль, страдание, вообще чувства… Он все заменяет собой. Ты видишь только белый цвет, ты осязаешь только мягкую, проваливающуюся поверхность, у тебя на языке только вкус плавящихся снежинок, а если дышать носом, ты вдохнешь только жаркий запах метели.

А самое главное – звук. Вся планета нестерпимо хрустит. То ли к тебе, то ли от тебя идут и идут тени. Ты спишь и слышишь. Открываешь глаза и все равно слышишь. Когда-то в детстве этот хруст обещал праздник. Теперь он не обещает ничего, кроме боли и борьбы со страхом…

Влад сел и вытащил из кобуры свой пистолет. Не тот, отобранный майором ИЖ-79-9Т, а свой, настоящий «Макаров».

Он пахнет оружейным маслом.

А еще – металлом.

А еще – сгоревшим порохом.

С пистолетом не хочется размышлять. Он лежит в руке так же естественно, как, например, женское плечо или яблоко. Не сразу понимаешь, что это очень изысканная форма.

До того продуманная, что мысль исчезает, а остаются одни тактильные ощущения. Они бессознательно приятны. Так мы, совершенно не думая, гладим животных. Совершенная форма головы, выточенная, вылизанная эволюцией… Мифологические существа и творения трехмерных художников поражают количеством ненужных выступов. Но подлинные шедевры природы стараются быть как можно более функциональными.

Совершенная форма пистолета… Это только в кибермультфильмах оружие имеет устрашающий дизайн. Настоящее оружие льнет к ладони и не блестит драконьей чешуей. Оно нагревается и как бы начинает плавиться в твоей руке. Но это иллюзия. Просто форма так совершенна, что пальцы не встречают сопротивления. Ты можешь гладить рукоять пистолета, и он ответит. Ответит теплом, тяжестью и формой. Нагретый теплом твоего тела пистолет не хочется выпускать. Ты кладешь его на полированный столик, вытираешь вспотевшую ладонь, пьешь водку и опять берешь пистолет в руку. Ты не можешь иначе. Кажется, что в нем твоя сила. Это неправда. В пистолете нет никакой силы. Сила или бессилие в самом тебе. Но очень кажется, что сила – в этом совершенном механизме. Кажется… Кажется…

В этом мире все кажется.

Кажется, что твой мозг остановился. Сердце бьется. Это ты чувствуешь даже в кончиках пальцев. Пульс сотрясает даже стакан, когда ты его держишь. А мозг остановился. И нет никаких мыслей.

Потому что снег. Он притупляет чувства. Он падает через крышу на тебя, и ты становишься белым. Снег везде. Особенно много его в центре живота и под сердцем. Поэтому есть совсем не хочется. Хочется умереть. Невыносимо хочется умереть.

А потом мертвым идти по этой планете. И все-таки найти его…

Совершенная форма…

…пистолета…

На несколько минут можно уснуть, прижимая пистолет к груди. Если не снять с предохранителя, во сне можно случайно нажать на спуск. Но, кажется, ты этого и хочешь? Так просто уснуть и во сне нажать… Но лучше сделать это специально, потому что пуля тогда попадет туда, куда надо. Во сне же она может повредить челюсть, сломать ключицу или застрять в животе. Ничего хорошего тогда не будет. Вернее, будет больно и глупо. Потом можно умереть. А можно и не умереть…

Поэтому лучше не снимать с предохранителя. Обнять пистолет, а еще лучше – положить его под подушку. Восемь патронов в магазине. Один – в патроннике.

Теоретически можно отправить на тот свет девять человек. Но есть еще одна обойма. Это плюс восемь. И несколько десятков патронов россыпью в левом кармане. Есть еще две или три пачки патронов в сейфе, но сейф далеко…

Так ли это важно?

Это вообще не важно.

Это не твоя сила.

Это вообще не сила.

Сила – это то, что должно быть внутри. Но там ничего теперь нет.

Ничего…

Будь проклят этот мир.

Я его убью…

Больной волк всегда уходит отлежаться. Ему не нужны лекарства. Он их никогда не видел. Под темными еловыми лапами надо просто упасть, закрыть глаза и в горячечном бреду повторять только одно слово «выживу». Время почти остановится. Медленные и тягучие здешние секунды… одни и те же… будут пулями летать где-то там, и за одно мгновение на земле умрут тысячи живых существ. А здесь ничего не изменится и за час. Только будут больно ходить ребра от быстрого лихорадочного дыхания. Сквозь веки будет просвечивать только кровавое солнце. И ты прикажешь сердцу биться ровно столько, сколько надо, чтобы оно не разорвалось. Так можно пролежать час, день или даже месяц. Рано или поздно мощный иммунитет возьмет свое, и ты встанешь. Рано или поздно болезнь убьет тебя, и ты умрешь. Но повезет тебе в этот раз или нет – никто не знает.

В этой комнате светящийся полумрак из-за плотных штор и надвигающихся сумерек. В углу телевизор. Он мельтешит улыбающимися лицами, блестящими авто и девушками в бикини. Иногда там возникают дикторы и какое-то время шевелят губами. Потом их затирают заставки кинокомпаний, потом какие-то люди начинают бегать друг за другом, легко и непринужденно постреливая много раз мимо. Когда у тебя в руках боевой пистолет, то видеть это по меньшей мере странно. Даже в пьяном виде. Даже почти с закрытыми глазами. Невозможно промахнуться в человека, проговаривающего странный, неестественный текст в пяти метрах от тебя. Даже невозможно попасть ему в руку вместо туловища. Но они делают это. Кажется, режиссер стыдится такой нескладухи и очень быстро приказывает оператору снимать что-нибудь другое. Например, высоко парящих птиц. Главный герой перед смертью просто обязан посмотреть вверх. Символика. Ассоциация. Космический смысл.

Потом возникают титры. Они ползут вверх на фоне закосяченных эпизодов фильма – это теперь почти модно. В этих эпизодах мертвые герои оживают и пытаются дать дуба по десятому разу.

Потом идет реклама.

Влад, скорчившись, лежит на боку и смотрит прямо в экран. Сквозь экран. В стену за ним. Через стену. В матовое умирающее снежное поле. В лес, полный еще холодного воздуха. Туда, где под темными еловыми лапами лежит обессилевший волк. Живой или мертвый…

На низком журнальном столике перед диваном никакой печатной продукции нет.

Только бутылка водки, пистолет, пластиковая бутыль с минералкой и стакан.

Изредка Влад садится, наливает примерно половину и обреченно пьет. На лице полное отсутствие эмоций. Запивает минералкой и снова ложится. Иногда он впадает в оцепенение и как бы засыпает. Как бы, потому что глаза открыты. В них отражается боль. Он все больше к ней привыкает.

Но когда на экране безмолвно возникает Басков, и по шевелящимся губам становится различима идиотская фраза «Оля, почему вы не поете?» – Влад резко садится, хватает со столика пистолет и стреляет в телевизор.

Четыре пули прошивают экран, но уже от первой кинескоп лопается, и Басков уходит в точку.

Я его убью…

Кто-то невидимый говорит:

– Владимир Геннадиевич, вам надо отдохнуть…

Влад молча кивает сам себе, наливает себе водки, пьет и снова ложится на бок. Теперь смотреть просто некуда. Разве что на паука.

Через две минуты приходит сон. Организм просто не выдерживает. Под темными еловыми лапами волк теряет сознание. Снег заменяет собой все. В той степи глухой… замерзал ямщик… Фольклор нагло фантазирует. Замерзающий ямщик не может отдавать наказы. Он просто крепко и навсегда засыпает…

Я его убью…

28

Телевизор на кухне у меня небольшой, под самым потолком, но видно хорошо. Уже полчаса минимум ТНТ показывает сюжет о самоубийстве бизнесмена Гиреева. Уже минут пятнадцать ту же ерунду на свой лад повторяют НТН, «Мир» и еще пара каналов.

Я внимательно просмотрел все кадры, иногда даже наклоняя голову набок как собака.

У меня хорошее зрение.

Но я гораздо лучше воспринимаю звуки из динамиков телевизора и чувствую, физически чувствую, что мне изощренно врут.

Голоса…

Нюансы произношения.

Что-то неуловимо скользкое.

Я с детства точно знаю, врут мне или нет. Просто ищу в голосе виноватые нотки. Они такие… ну, как будто сопли, очень влажные и липкие. Я даже машинально вытираю пальцы. Вот как сейчас…

В начале шестого я пришел к короеду в бункер.

– Есть хочешь, Коля? Надо бы… Убью я тебя скоро. Понимаешь?

– Нет, – заплакал пацан.

– Это понятно… Но есть правила. Обманул нас папа твой. Не любит он тебя, понимаешь. А тебя, парень, никто сейчас не любит. Впрочем, как и всегда. Вот ты думаешь, мама тебя любит? Инстинкт это, Коля, понимаешь? Ну, там – родительский, пищевой, стадный. Ей нужно обнимать тебя, тепло пить, энергией заряжаться, жизнь твою высасывать. Она – вампир, как и все матери. Я, Коля, знаю, о чем говорю, у меня такая же сука была, и, слава богу, я ее никогда не видел. Только моя мать честнее была со мной. Она меня очень быстро от себя оторвала и выкинула. Зачем тебе вообще жить? На кой хрен? Хотя… если цель жизни – месть, то это очень даже стимулирует. Вполне себе неплохой повод существовать… а то даже и причина! Тебе про папу рассказать твоего?

Пацан кивнул и шмыгнул носом.

– Ну так вот. Я ж ему, ущербному, сразу сказал. Просто. Выбери, кто жить будет – ты или наследник твой. Элементарно, понятно, логично. Нет, стал выдумывать небылицы, строить из себя крутого, гоняться за мной, как ненормальный. Ни два ни полтора. Вся проблема яйца выеденного не стоит. Если верующий – то сыном рассчитайся, да и все. Если прагматик – то себя убей. Кого ты любишь больше – Бога или сына, в конце концов? Ну, монету, на худой конец, подкинь, там всего два варианта. Не понимаю! Где тут проблема выбора, а, Коля? Ты что, незаменимый? Один во всем мире? Вундеркинд, может? Да такой же тупой выродок, каких миллионы. Зачем тебя беречь? Родит еще десяток, не перетрудится… Ну хорошо… Пусть он тебя любит, к примеру. Тоже понятно. Убей себя и не делай трагедии на пустом месте. Может быть, Влад незаменимый, уникальный, может, он на этом свете кому-нибудь нужен? Ну что за ересь… Твой папа, Коля, Бога обмануть решил. Он ни себя, ни тебя – обоих хочет спасти. А с Богом, Коля, не играют. Его либо любят, либо ненавидят и в любом случае уважают. Папа твой – два раза трус. В жизни, как и в шахматах, есть правила. И если ты правила нарушаешь, если ты не черные, не белые, а серые фигурки на клеточки ставишь, то вся система, вся вселенная тебя на куски рвет. В общем, так… Я твоему папе постараюсь еще один шанс дать. Времени, конечно, мало, и я очень, очень сильно рискую, но если я глаза и руки Господа, то кто, кроме меня? Сиди, Коля, жди. Я могу вернуться, а могу и нет. И даже не знаю, что для тебя лучше. Я ведь тоже… всего лишь фигура…

Через пять минут моя машина вылетела из ворот гаража и умчалась в сторону центра. Проехав пару кварталов, я понял, что нервничаю. Это было необычное, давно забытое ощущение. Оно по-своему меня даже обрадовало, но я усилием воли приказал вернуть себе свои законные пятьдесят эмоциональных градусов. Нельзя выходить из себя. Нельзя радоваться, нельзя грустить. Это распыляет внимание и ухудшает реакцию. Любая эмоция укорачивает жизнь, она разрушает организм, делает тебя слабым.

Я покрутил головой, от чего в шее хрустнуло, сжал руль и снизил скорость перед поворотом. Аккуратно оглядел все зеркала и очень плавно поехал по своей полосе. Ладья должна ходить прямо, иначе это не шахматы, а черт знает что. Я не привношу в этот мир никакого сумбура и не нарушаю никаких устоев. Я – часть физического мира, в котором все предметы тяжелее воздуха падают вниз. Почему же эта сволочь хочет летать, да еще и криво, хотел бы я знать? Есть же физика, в конце концов…

Я рекордно быстро доехал до центра, свернул на Советскую, вставил в резервный сотовый батарею и решительно набрал номер Гиреева. Я знал, что на звонок ответят, потому что выхода у них не было. Так и случилось.

– Алло, – ответил шуршащий голос. Я его знал, и знал, почему он шуршит. У Милевича были сожжены связки, поэтому он всегда слегка покашливал. Но даже если бы не покашливал, мне бы хватило этого листопадного шуршания, чтобы узнать его голос из миллиона.

– Милевич, – сказал я, – передай Владу, что у него еще есть время, пусть спасает сына! Нельзя ему сейчас играть! Минут сорок пять всего осталось!

На том конце помолчали, что-то щелкнуло и очень быстро задвигалось. Побежали сразу несколько человек и, судя по всему, в разные стороны.

– Владимир Геннадиевич скончался около часа назад. А кто это говорит?

– Милевич! Это Камень говорит, и если ты не передашь ему мои слова немедленно, то можешь считать виновным в смерти мальчика лично себя!!! Ты понял меня?

– Понял, но не могу же я передать слова покойнику!

Конечно, Милевич очень грамотно себя вел, но он ведь не знал, что со мной так нельзя. Я физически задыхался от липкого, скользкого, бессмысленного вранья. Как ему еще объяснить?

Тварь… Впрочем, я тоже могу врать. И даже уверенно:

– Датчик пульса, Милевич. У трупа не может быть сердцебиения. Это-то ты хоть понимаешь?

Милевич помолчал. Он не стоял тупнем все это время. Я чувствовал, как он жестами отдал десяток приказаний, не меньше. Но голос был ровным.

Если бы у меня был обычный слух, я бы ничего не заметил. Но я знал, что там сумасшедшее движение, я впитывал его ухом и понимал, что у меня очень мало времени. Уже сейчас ко мне несутся несколько машин. Они еще не знают, как выглядит мой автомобиль и тем более – я, но они уже перекрывают дороги. Все, больше нельзя…

– Я не понимаю вас, – все так же ровно сказал Милевич, – еще раз повторяю, что Владимир Геннадиевич скончался… Даже не знаю, чем и как я могу вам помочь…

– Милевич, – перебил я, – не будь идиотом, звони хозяину. Отбой!

Я отключился, быстро вытащил батарею из телефона, бросил все в сумку на соседнем сиденье, плавно тронулся, завернул за угол и тихонько поехал, смотря во все глаза. Любая из встречных машин могла охотиться на меня. Любая… Поэтому я и не спешил домой. Через два или три квартала я остановился возле кафе, с трудом припарковался, взял с собой сумку, внимательно осмотрел салон и пошел пить кофе…

29

Второй этаж в этом доме был невысоким. Поэтому Влад сбросил вниз кожаный плащ, перелез через перила, не очень ловко повис на руках, держась за бетонную плиту балкона, покачался и спрыгнул. Земля встретила его жестко, но не покалечила. Гиреев встал, отряхнулся, подобрал плащ и под пристальным взглядом невольного свидетеля пошел по тротуару.

Через несколько минут сзади подъехал черный джип и посигналил.

Влад оглянулся, кивнул и подошел к двери водителя:

– Сереж, ты сейчас давай мне ключи и свободен.

– Геннадич, ты же выпил! Мне Милевич голову оторвет!!!

– Да что я там выпил! – сплюнул Гиреев. – Не бузи. У тебя кто начальник? Я или Миля? С ума вы тут все без меня посходили… Давай без разговоров!!!

Сергей покачал головой, вылез из машины и освободил место шефу. Тот не без труда залез, посмотрел на своего водителя и сказал:

– Ты девяностый псалом знаешь?

– Что? – не понял тот.

– Молитва такая. Песнь Давида. «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится…» Очень мощная, говорят.

– Нет, не знаю… – удивился водитель.

– А я хоть и знаю, да поздно… Дай мне свой сотовый, Сережа, на время… Да, и передай Наталье, что… впрочем, неважно…

И он резко рванул с места…

Через пять километров он позвонил по сотовому телефону, сказал пару фраз и кинул его на сиденье.

Через десять километров Влад посмотрел вправо на дисплей бортового компьютера. 17:47. «Успеваю!» – подумал он и даже чуть убрал газ. Еще на ладонь ушел от обочины. За минуту до этого он неприятно попал на нее двумя колесами, и автомобиль слегка потащило. Влад рефлекторно сработал рулем, и машина выровнялась. «Рано!» – почти улыбнулся он и рванул дальше. На самой полосе снега не было. Тысячи и тысячи автомобилей давно размели его, распылили, раздавили и уничтожили. А на обочине снег, тот что поближе, был сплющенным и лоснящимся, тот что на краю – тяжелым, ноздреватым, пропитанным синей водой. «А может, и не рано…» – передумал Гиреев и увеличил скорость. До поста ДПС оставалось километра два.

Мимо с одной стороны неслось заснеженное поле с редкими легкомысленными березовыми околками. С другой тянулись бесконечные голые тополя, кое-где утыканные черными кляксами птичьих гнезд. Жизни не было ни там ни там. Небо было такого же цвета, как и поле. Не было ни солнца, ни луны, ни звезд. Низкая угрюмая хмарь, сибирские сумерки, конец света…

Вдали показалось кирпичное здание нелепой формы с огромными буквами «ДПС». Рядом с ним уже готовились реагировать две блестящие фосфоресцирующие фигуры. Одна заранее махала жезлом, вторая дежурно прицелилась. «АКСУ вроде…» – прикинул Влад. Не очень-то и видно. И если так, то не очень-то и хорошо.

Короткий ствол, малая начальная скорость, плохая кучность и дальность полета пули. Сейчас бы лучше подошел обычный «Калашников», семь шестьдесят две. А тут еще и пять сорок пять поди. Рассев большой… Начнет стрелять сразу – даже если попадет – максимум ранит… Стекла, металл, пластмасса… Но он сейчас не начнет…

Разрисованная штатными милицейскими надписями «семерка» уже крутила свою мигалку, готовая рвануться вслед, несмотря на разницу в литраже двигателя.

Влад подлетал, не снижая скорости, нагло. Перед самой машущей фигурой, оказавшейся довольно увесистым пареньком с таким же автоматом за спиной, Гиреев демонстративно направил машину на него и от души просигналил. Паренек махом отскочил и отбросил в сторону жезл. Влад плавно вывернул на дорогу, обдав обоих милиционеров грязной крошкой.

Со стороны могло показаться, что первый постовой чудом избежал увечья.

– Сука! – азартно и без тени грусти сказал милиционер, передвинул автомат со спины на грудь и побежал к «семерке».

– Давай, давай, давай!!! – вразнобой закричали двое сидящему внутри водителю – первый и второй, который до этого картинно целился в надвигавшийся автомобиль Влада. Матерясь и цепляясь оружием, они с хрустом залезли в салон «Лады», которая почти сразу рванула с места, обляпав все вокруг холодной грязью.

В американских полицейских гонках с преследованиями зачастую все это длится часами. Длинноносые орущие и сверкающие «Форды» несутся сзади и рядом, пытаясь сбить скорость у безбашенного преследуемого. В подобных случаях им очень помогает любой поворот, потому что на своих тренировках они очень лихо научились делать заднюю подсечку, или как там она у них называется. Другими словами, во время поворота они рылом заносят корму преступной колымаги подальше, и ее тут же закручивает в обратную сторону. Потом бравые полицейские выскакивают из многочисленных авто и зачитывают подлецу права.

В России все немного не так. Если при каждом преследовании делать подсечку, то никаких автомобилей милиции не хватит. Мало того, я уверен, что ежели доблестный водитель сделает что-либо подобное, то лицо у него немногим будет отличаться от бампера. Ибо начальство не терпит изуродованных патрульных машин. Поэтому русская погоня отличается, в первую очередь, нежалением патронов во время езды и нежалением кулаков во время задержания. Автомобиль при этом, как правило, не страдает. И это очень существенно, потому что если сегодня повредить железного коня, то завтра задерживать придется на обычном, а это вообще экспериментальная живопись.

Влад посмотрел в левое боковое зеркало. Там медленно отставали две большие яркие фары и красно-синяя цветомузыка чуток повыше. Безнадежно отстающая «семерка» подпрыгнула на какой-то кочке и едва не свалилась в кювет. В салоне милицейского автомобиля все клацнули зубами.

– Витек, твою мать, держи машину! – заорал первый милиционер, расстегивая куртку и вытаскивая руки из рукавов. Это было очень непросто, потому что еще рядом болтался автомат, сама куртка была недетская, ему сильно мешал бронежилет, и авто нещадно трясло.

– Да там хрень какая-то на дороге, не заметил! – огрызнулся Витек. – Не могу я его скорость держать! Не слушается, сука, руля. Стреляй, Колян!

– А я что делаю! – завопил первый мент, вырвав, наконец, руки из рукавов. – Держись, вашу мать, сейчас прохладно будет! – орал он, бешено крутя ручкой и опуская боковое стекло.

Стылый воздух ударил в лицо второму милиционеру, который сидел сзади, и тот сразу заболел двусторонним воспалением легких.

Милиционер осторожно вытащил локоть наружу, крепко держа автомат в руках и совершенно невозможным образом изогнув шею.

Первая очередь пришлась, откровенно говоря, в снежное поле. Зато вторая примерно вперед и вниз.

– Витек! – хотел как-то прокомментировать ворошиловский стрелок, но клацнул зубами и взвыл.

– Стопы горят! – вдруг заорал водитель. – Тормозит! А, сука, обосрался!!!

В салоне стало почти весело. Запахло успехом и кровью. Милиционеры удовлетворенно заржали, и даже первый с прикушенным языком торжествующе промычал.

– Обходи его! – спокойно сказал второй сзади.

– Не-не! – заорал Колян и толкнул в плечо водителя. – Снижай! Посмотрим, что делать будет. Неспроста он!

Водитель убрал ногу с газа и нежно придавил педаль тормоза.

Влад тоже плавно замедлялся. Стоп-сигналы хищно сверкали малиновым. Наконец машина остановилась совсем. Гиреев заглушил двигатель, быстро отстегнул ремень безопасности, открыл дверь и вылез.

Дул легкий ветер. Серое вымороженное небо, грязно-белый снег по сторонам, мокрый, потрескавшийся асфальт. Влад повернулся назад и посмотрел на патрульный автомобиль с бешено вращающимися проблесковыми маячками. Истерично кричал простуженный спецсигнал, пока милиционеры не догадались его выключить. Сумерки стали плотнее.

Стало тихо, потом вдруг одновременно, резко и со скрипом открылись три двери на «семерке». Оттуда, перехватывая поудобнее короткоствольные автоматы, выскочили двое крутых и один так себе вояка – просто с пистолетом.

– Витек, на хер ты выперся? – заорал на него Колян. – Скройся, потом пригодишься! Дима, – коротко посмотрел он на заднего, – давай за мной, прикрывай! Вооружен же, сказали…

– А вдруг не тот? – засомневался Дима.

– Да насрать! Превысил, не остановился, покушение при исполнении… Ты видел, как он на меня?

Милиционеры бойко засеменили навстречу Владу, держа его на прицеле.

Ветер лил в лицо, как вода. Время изменилось. Оно не пошло назад и не остановилось. Оно просто изменилось, как меняется, видимо, всегда перед чем-то важным. Оно стало вязким, вкусным и нестерпимо приятным. Ветер лил в лицо и срывался с него, утекая за спину и улетая дальше вдоль дороги.

Влад сунул руку за борт пиджака, вытащил из кобуры пистолет, большим пальцем снял с предохранителя и передернул затвор. В магазине было несколько патронов. По звуку он понял, что первый из них в патронник вошел. Но сколько их было вообще – Влад не знал. Не помнил. Единственное помнил, что были. Влад опустил пистолет вниз и прислушался к своему сердцу.

Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»

Ветер лил в лицо. Вкусный ветер, в котором уже чувствовалась весна. Терпкий запах тяжелых сугробов. Еще немного. Совсем немного.

Ну неделя, максимум две. Уже завтра будет солнце, заблестят ручьи, и снег окончательно потеряет силу.

Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его.

Двое милиционеров медленно подходили. Первый скинул куртку еще в машине, поэтому был в бронежилете, Дима снимать ее и не пытался. По жизни он был ведомым, старался быть подальше или, как минимум, в тени. Он не был трусом. Никогда не был. В отличие от Коляна, который всегда орал, всегда лез на рожон, всегда взрывался раньше всех и всегда выходил из щекотливых ситуаций. Но Дима знал, что это из-за отчаянного страха, который не позволял Коляну даже подумать.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

– Брось оружие! – Колян хотел крикнуть грозно, а получилось неубедительно. – Брось, сука, стрелять буду!

Влад усмехнулся и пошел на них, разведя руки в сторону. Ветер облизывал лицо, как бестолковый щенок. В ушах отчетливо слышался пульс. Та-та. Та-та. Учащенный, наполненный… Живой. В правой руке восемьсот граммов…

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым.

– Стоять! – заорал милиционер и зачем-то передернул затвор.

Неиспользованный патрон отлетел в сторону и утонул в снегу.

– Стоять!!! – совсем страшно и испуганно повторил Колян.

Между ними оставалось метров тридцать.

«Некогда мне стоять! – подумал Влад и улыбнулся. – Похоже, нормально все складывается… надо ближе подойти… маловато расстояние… черт, не начал бы раньше времени!..»

Двадцать пять метров. Черные птичьи гнезда на голых тополях, затвор автомата, рука, совсем не опасно держащая «Макарова», бронежилет, воспаленный глаз Коляна, в котором плескался страх, палец Димы на спусковом крючке, но не дрожащий и напряженный, а спокойный и тихо ждущий. В стволе идеальная спираль нарезки…

Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится лищу твоему; ибо ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.

Двадцать метров. Колян запаниковал. Если бы мужик шел и стрелял – это было бы понятно. Если бы он остановился и бросил пистолет на землю – тоже было бы понятно. Если бы он развернулся и побежал – было бы вообще все просто. Но странный мужик шел, раскинув руки, навстречу, улыбался и не бросал оружие.

– Да что такое? – пробормотал Колян… – Эй!

– Отойди, – раздался у него за спиной совершенно спокойный голос Димы.

Он хлопнул его по плечу и вышел вперед. Колян с облегчением отодвинулся.

Дима быстро выстрелил вверх и лениво крикнул:

– Бросай оружие! Стрелять буду!

Пятнадцать метров. Достаточно. Ветер сегодня удивительно вкусный. Почти весенний…

Влад резко бросил правую руку вперед и стал стрелять в милиционера. То есть ему так представилось. То есть ему так хотелось, и даже пробитый несколькими пулями он смог бестолково пару раз выстрелить. В белое поле, в черные гнезда на голых тополях, в серое небо…

У Димы были все шансы, вся мощь хоть и короткоствольного, но все же «Калашникова», весь бронежилет и вся готовность номер один. Поэтому он мгновенно выпустил короткую очередь по ногам и, пожалуй бы, на этом и закончилось. Но истеричный Колян, очнувшись на мгновение позже, заорал и прошил грудь Влада несуразно длиной очередью, которая опрокинула его навзничь.

– Зачем? – лениво спросил Дима.

– Что «зачем»? – фальцетом выкрикнул Колян. – Стрелял же! В нас стрелял, сука!!!

– Ну да… – протянул Дима и опустил автомат. – В нас…

– Ну вот! – Колян тоже опустил ствол. – Теперь не будет… Падла… – и он сплюнул.

Холодный потрескавшийся асфальт, мокрые снежные языки, легкое дыхание поземки… Блестящие ботинки, простреленные ноги, дрожащий живот, красные пятна. Влад пытался вдохнуть. Но грудь снова опадала. Он честно пытался, но не мог. Потом он вздрогнул, улыбнулся и вместо вдоха сделал выдох.

За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое.

На часах бортового компьютера было 17:59. Потом три цифры мигнули и получилось 18:00.

Несколько часов до весны.

– Витек! Подъезжай потихоньку. Мы тут теперь надолго!

Два человека неторопливо шли, закинув короткоствольные автоматы за спину. У одного пульс был восемьдесят пять. А у второго вообще семьдесят ударов в минуту.

– Давай в выходные на рыбалку сгоняем? Пока лед стоит…

– Да где он стоит? Не… Я в деревню. К теще.

– А я съезжу…

– Давай…

Водитель за рулем «семерки» курил… Обмануть Бога…

30

Вчера вечером по телевизору была полная неразбериха. Потому как человек сначала умер, потом ожил не хуже зомби, а потом его опять убили. Поскольку телекомпании пользовались слухами, воровали друг у друга информацию, но снимали самые что ни на есть настоящие кадры, разобрать уже ничего толком было нельзя. Форум городского сервера выдал на тему дня страниц пятьдесят мелким почерком, где мнение, в основном, было пролетарским. В смысле – туда эксплуататору и дорога. Причем только первых страниц двадцать говорили о Гирееве, а потом как-то незаметно перескочили на весну, плохие дороги и ментов. Жизнь продолжалась и била ключом. И ее не мог остановить какой-то мертвый, никому теперь не нужный, человек.

И стало мне вдруг не просто скучно, а смертельно скучно. Пошел наверх, в мансарду, где уже давно не появлялся и где даже Настя раз в неделю убирается. Там заметно пахло чердаком, а под люстрой плясали в воздухе золотые искорки пыли. Я лег на ковровое покрытие и лежал с закрытыми глазами несколько часов. А что еще делать? Если невыносимо скучно. В какой-то момент я вдруг открыл глаза и страшно позавидовал Владу. Так бывает в жаркий, выгоревший дотла день, когда тебя мучает жажда, и ты вдруг видишь пацана, пьющего холодную минералку. Он ее не ценит, подлец, он уже напился, и она срывается у него с подбородка и падает в горячую пыль. А у тебя нет ни капли воды.

После я полночи ходил по дому. Тихо и медленно. Я трогал вещи, ничего не чувствуя, я смотрел сквозь шторы на блеклые фонари, потом вышел на улицу и посидел на лавочке, хотя был явно не климат. Джек выскочил следом, побегал, подскочил, быстро дыша, сел рядом и стал смотреть на меня с обожанием.

Он меня раздражал. Но я не убил его и даже не ударил.

Просто встал и прошелся по тропинке.

Потом снова зашел в дом.

На стене в прихожей уже много лет висело зеркало. И каждый раз, когда я смотрелся в него, я ничего странного не видел. Не увидел и сегодня. Только уставшую фигуру со спокойными глазами. Не было никаких призрачных отражений, тумана, черных крыльев за спиной… никогда не было. Ничего. И никогда, ничего не будет.

Какие-то странные, космические, непередаваемо скучные шахматы, за которые лучше вообще не садиться.

Какие-то бесконечные хороводы бледных насекомых, которые вылупляются, жрут все подряд, откладывают яйца, и у них почему-то за миллионы лет не свело челюсти.

Какие-то нудные циклы света и тени, закатов и восходов, лунных и солнечных затмений.

Какая-то вечная лихорадка, состоящая из крупной дрожи и закипающих капель ядовитого пота.

Я смотрел на отражение своих глаз и видел только глаза и ничего больше…

Орган зрения.

Кто умудряется в них увидеть душу?

Вернее – зачем?

Там всего лишь центр вселенной.

Всего лишь Бог…

Рано утром, до прихода Насти, я залепил грязью номера на машине, вытащил короеда из бункера, кинул его на заднее сиденье и отвез его за город, на заброшенную автодорогу. Она была по российским меркам местами вполне работоспособна, но рядом уже как года два проложили солидную трассу, и маленькая кривая дорожка стала не нужна, как жизнь пенсионера.

– Выходи! – твердо сказал я, открыв Коле дверь.

Он вышел и вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой вдоль старой дороги.

– До города десять километров. Взрослому примерно два часа. Тебе, думаю, два с половиной – три. Можешь, конечно, по новой дороге идти, но тут безопасней. Там остановка есть, автобусная. Сядешь – и езжай куда глаза глядят. Дыши как хочешь. Я, парень, тебе новую жизнь подарил, настоящую, со смыслом. Ты теперь будешь знать, для чего существуешь. Если не сдохнешь, конечно, раньше времени. А о папе не жалей. Какая разница! Рано или поздно он бы тебе мешать стал, и ты бы долгие вечера сидел и думал – что с ним, убогим да ненужным, делать. Избавил я тебя от этого. От примера избавил, от воспитания, от обязанности быть не хуже… От разговоров лишних, от исповедей поганых, от разговоров по душам… От толпы избавил, от тусовок сраных, от друзей подлых… Они другими не бывают, Коля. Ты один теперь, как и я. Не бойся ничего. В этом мире только ты есть и Бог. А поскольку он внутри тебя, то ты и есть Бог. По-другому никак не получается. Все, что ты видишь вокруг, – враждебно. Все эти вещи, люди, звери охотятся за тобой с первого твоего дня. Поверь им – и ты уже не поднимешься. Протяни руку – и они отрубят ее. Полюби – и тебя предадут. Приласкай – и с тебя кожу снимут.

Ты теперь иди и помни.

Есть правила, и надо их соблюдать.

Не делай Богом никого, кроме себя.

Не кланяйся никому, кроме себя.

Не молись никому, кроме себя.

Не работай ни на кого, кроме себя.

Не убивай, если сыт.

Не насилуй мертвых.

Не воруй, если поймают.

Не говори, если можно молчать.

Не желай бессмысленного.

И самое главное.

Запомни, сынок…

Хуже отца может быть только мать…

Потом я сидел за рулем и смотрел, как пацан уходит. Он пару раз оглянулся, пошевелил губами и снова побрел по старой дороге. Я видел его спину, а потом почему-то вспомнил, что у него удивительно красивые зеленоватые глаза. Может, ими он видит что-то, чего не вижу я?

Скучно. Смертельно скучно.

Я развернулся и поехал по новой дороге в город. Пацан шел, я посмотрел на него мельком и тут же забыл о нем. Впереди ничего не было. Я приехал на набережную, где вчера Влад бездарно симулировал свое самоубийство, сел на ту же лавку и почувствовал, что весна, наконец, пришла. Солнце грело так, что я даже расстегнул куртку.

Потом позвонил Насте и сказал, что я ее люблю. Не знаю, зачем я это сказал, потому как Настя мне была совершенно безразлична, но мне вдруг очень захотелось. Она удивленно замолчала, а я засмеялся и отключил телефон. Смеялся я долго и до слез. Мне вдруг пришло в голову, что я это делаю первый раз в жизни, и от осознания этого еще больше заржал. В конце концов, у меня от смеха даже заболел пресс, и тут совсем близко подбежала какая-то любопытная собака. У нее были озорные глаза, и в них плескалось полное отсутствие страха. Она была совсем не похожа на Джека, но точно так же безмерно обожала весь мир. Ну не дура? Я поймал ее одной рукой за шею и погладил. Псина смотрела на меня и благодарно махала хвостом.

Что еще сделать?

Продать все, уехать в Тибет и до конца жизни старательно дышать высокогорным воздухом?

Построить храм где-нибудь на высоком берегу, отмолить грехи, постричься в монахи?

Рвануть в Таиланд, трахать малолеток и жрать омаров под ласковым нерусским солнцем?

Купить стадо баранов голов этак в двести и всех лично перерезать?

Угнать самолет и не посадить его никуда, а просто лететь, пока не кончится горючее?

Я посмотрел вверх.

Молчишь?

Улыбаешься?

Ты вообще слышишь меня или нет?

Все правильно…

Не говори, если можно молчать.

Такеши Китано наверняка назвал бы меня двоечником, но тут я достал пистолет и выстрелил собаке в ухо. Я сделал это очень быстро, но она успела вскрикнуть и рухнула, слегка обрызгав мне руку кровью. Посмотрев на алые капли, я еще подумал про белый туннель. Или про невыносимо сверкающий коридор. Или про искрящуюся лунную спираль. Или про огни святого Эльма. В общем, ТАМ, говорят, всегда свет и покой.

И это хорошо. Потому что ЗДЕСЬ невыносимо скучно…

Прижав пистолет к виску, я нажал на спуск, но выстрела, разумеется, не услышал…

Впрочем, света там тоже не было.

Я только почувствовал, что лечу, наконец, домой…

Новосибирск, 2007–2008 гг.

ТИТРЫ

Нежить – все, что не живет человеком, что живет без души и без плоти, но в виде человека… Есть поверье, что нежить – сверженное Архангелом Михаилом воинство сатанино. У нежити своего обличья нет, она ходит в личинах.

Владимир Даль.

Толковый словарь живого великорусского языка

Киднеппинг (kidnapping, англ.) – термин, изначально обозначающий похищение ребенка. Сегодня так называется похищение человека любого возраста, в основном с целью выкупа. Ежегодное число такого рода преступлений в мире не менее 10 000 случаев, в России – около 1500. Значительный процент похищенных погибает. Киднеппинг относится к преступлениям против свободы, чести и достоинства личности. Во многих странах за похищение людей предусмотрена смертная казнь.

Криминальный справочник

Бога непосредственно убить нельзя. Ибо Он аксиома, из которой, собственно, вырастает вся, так сказать, теория. Но существует много способов минимизировать Его влияние. Например – любовь есть Бог, Бог есть любовь, и, уничтожая ее, ты как бы убиваешь и Бога. Что, собственно говоря, мы все всю жизнь и делаем…

Монах

Литературно-художественное издание

Content

Ю.Бригадир
Не жить

0

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

ТИТРЫ