А. Веста

Оракул

Пролог из недалекого 20… года

Детектив начинается тогда, когда кому-то приходит конец.

Народная мудрость

Глухой шум кладбищенских деревьев не похож на рокот дубрав или лесной шелест, все тут лепечет и жалуется на особицу, но и здесь есть своя особая красота и настроение, особенно осенью, когда все кладбище завалено ворохами листьев и смуглыми камешками каштанов. В этот погожий осенний день кладбищенская элегия оказалась нарушена. Живая цепь из работников милиции окружила старинный некрополь, и вежливый товарищ в штатском просил родственников и посетителей приехать в другой день.

По главной аллее кладбища двигалась чинная процессия из хорошо одетых и сдержанно печальных людей, но на этот раз никого не хоронили, а, наоборот, намеривались произвести эксгумацию, то есть достать и отобрать у земли ее законную добычу. Само собой, что некоторые несознательные из понятых норовили разбрестись, но рослый человек, с характерным прищуром стрелка и монументальной выправкой кремлевского часового, укоризненно качал головой и ласково направлял слабонервных обратно в колонну. В его нагрудном кармане поскрипывало удостоверение полковника МВД, но в суровой действительности Семен Семенович Сельдерей принадлежал к гораздо более высокой и законспирированной структуре.

Двое секретных сотрудников из его группы прикрывали Сельдерея с флангов. Справа грациозно, как кенийская жирафа, вышагивала высокая девушка в черных очках и траурном мини. Стелла Шкодинская в служебных реестрах значилась как агент «Звезда», но это имя было тайным, как крутой лейбл на изнанке ее платьица. Пышные волосы Стеллы были перехвачены черным муаровым бантом, а нежное личико хранило строгое и неприступное выражение, при этом ее длинные ноги и породистые бедра вели собственную игру, бросая вызов всем похоронным играм на свете. С левого фланга полковника прикрывал паренек в потрепанном спортивном костюме и в шарфике футбольного фаната. Его белесый, выбритый затылок насторожил бы любого борца с молодежным экстремизмом, но под личиной юного отморозка скрывался кадровый служака зрелых лет, гордость небольшого элитного отряда, самбист и эксперт по восточным единоборствам, Саня Прохоров, по прозвищу Скиф.

За Сельдереем семенил эксперт-криминалист, пухлый коротышка, с щетинистыми кошачьими усиками. Следом потерянно брели понятые.

Литературный критик Шмалер шел в первой тройке. Справа от Шмалера шагал народный сказитель Лют Свинельдович Обуянов, автор романов в стиле русского фэнтези. Он мрачно поплевывал в угрюмую бороду и держал в карманах кукиши, отгоняя подальше зыбкий призрак Мары, славянской феи смерти.

Слева от Шмалера манерно крутил задком молодой писатель-модернист. Дитя порока надменно сторонилось Обуянова — от того-де пахло сельским навозом — и выразительно сморкалось в кружевной платочек с дворянской монограммой.

Чтобы как-то примирить своих норовистых пристяжных Шмалер шепотком пересказал приличествующий случаю «литературный» анекдот. Когда-то его коллеги по цеху, советские писатели, таким же осенним днем переносили тело Гоголя в более подобающее место. О жалкая и преступная натура человеческая! Эти щелкоперы ухитрились не только срезать серебряные пуговицы с сюртука покойного, но даже присвоили себе мелкие фрагменты мощей в тщетной надежде овладеть хотя бы частью литературной мощи великого Гоголя. Однако все раритеты таинственным образом исчезли в первую же ночь! Шмалер был чужд некрофильских стремлений своих предшественников и мечтал лишь о том, чтобы все поскорее закончилось.

В фарватере, проложенном корифеями, юлили рыбки помельче: представители творческих союзов и литературной богемы — все те, кто хорошо знал безвременно почившего писателя Парнасова, нашедшего последний приют в этом престижном мемориале.

Два бравых крепыша в запачканных робах замыкали процессию. Привратники вечности были вооружены заступами и прочими ключами от Тартара. Они уже успели хлебнуть с полстаканчика «за возвращеньице» и пребывали в отличном расположении духа.

Высокий курган из венков и полинявших на солнце ленточек неумолимо приближался. При виде всего этого посмертного великолепия записные остряки заметно скисли, а гурманы заранее попрощались с обедом, а заодно и с ужином.

— Зачем понадобилась эта эксгумация? — шепотом поинтересовался эксперт. — Дело-то ясное как стеклышко, а вот скандалов потом не оберешься…

Осенний день и вправду был так прозрачен и свеж, что ворошить несвежий прах было как-то невежливо.

— Вы правы, коллега, — согласился Сельдерей, — повторное извлечение тела — крутая мера даже для нашей конторы. — И полковник окинул аллеи цепким взглядом, то ли выискивая снайпера, то ли прицениваясь к роскошным и мрачным памятникам.

— А для меня, может быть, и вовсе последний гвоздь в карьере, — вздохнул коротышка, обмахиваясь шляпой. — Предписания нет, а ваше устное распоряжение к делу не пришьешь. Если адвокаты вдовы пожалуются в прокуратуру, мне конец.

— Конец — это тоже начало, — мрачно пошутил полковник.

Эксперт поперхнулся от неожиданности:

— Ну хоть мне вы можете объяснить, зачем нужно раскапывать могилу?

— Ну хорошо, — зыркнув глазами по сторонам, Сельдерей достал из-под обшлага пиджака свеженькую, пахнущую типографской краской книжицу.

— Герман Парнасов. «Реквием по Буратино. Опровержение», — шепотом прочел эксперт.

Буквы на яркой, точно маслянистой обложке скакали, кривились в разные стороны, так бывало всегда, когда у эксперта прыгало давление.

— Постойте, но откуда взялась эта книга? Ведь Парнасов умер почти год назад…

— Точнее погиб. Книгу переслала в редакцию его молоденькая вдова. В этой книжонке Парнасов публично кается перед читателями и говорит, что все, о чем он писал, — выдумка чистой воды.

— Неудивительно для такого еретика и баламута.

— Если бы не одно «но». Знаете ли, мы давно к нему приглядывались.

— Вызывали?

— Не успели, а то был бы сейчас ваш Парнасов в целости и под надежной охраной, — вполне искренне повинился Сельдерей. — Возись теперь с останками! Кстати, книжонка-то оказалась с секретцем.

— С каким еще «секретцем»?

— Пришлось подключить специалистов по криптографии и конспирологов.

— И что же?

— Да вот, взгляните. Вот здесь на тридцать третьей странице.

Эксперт непонимающе смотрел на текст, набранный довольно неопрятно, как будто именно на этой странице наборщик решил испробовать сразу несколько гарнитур. Некоторые буквы были выделены более жирно, другие гнулись в разные стороны, как трава под ветром, да и кегль гулял по строкам, как приливная волна.

— А теперь прочтите все выделенное.

— Я жив. Я жив. Я жив! — прошептал эксперт и зажал ладонью рот.

— Так что, любезный коллега, оснований для эксгумации у нас вполне достаточно, — заметил Сельдерей. — Нам нужен повод для возобновления расследования, и я надеюсь, мы его получим. А теперь т-с-с, — Сельдерей приложил к губам указательный палец.

Колонна понятых сбилась с шага и печально сгрудилась вокруг могилы.

Памятник еще не успели поставить, и на табличке скромно значилось:

«Герман Парнасов. 1975–2005».

Из цветочного кургана выглядывала фотография красивого человека, уже шагнувшего к зрелости, но еще не утратившего ни свежести лица, ни буйства волос, ни мягкого блеска печальных и одновременно смешливых глаз. Щедрая наружность его являла давно исчезнувший тип русского барчука, вскормленного натуральным хозяйством и занятого в основном охотой на зайцев да игрой с крепостными девками. Но сей любимец Вакха и сельского Амура явно опоздал родиться на свет, и в начале двадцать первого века его портрет выглядел кокетливой стилизацией под старину.

Полгода назад некрологи в центральной прессе сообщили о геройской гибели Германа Парнасова за штурвалом собственного спортивного самолета. Его последний летный маршрут пролегал над Тавридой, но где-то в районе города-курорта самолет попал в грозу и потерял управление, однако пилот не захотел воспользоваться режимом катапульты и увел машину подальше от жилых кварталов. Объятый пламенем, крылатый болид рухнул в море, и в траурных речах смерть Парнасова сравнивали с полетом Икара. В тот же день тело Германа Михайловича было найдено водолазами и опознано безутешной вдовой, а после с почестями захоронено в закрытом гробу.

Звезда Парнасова вспыхнула на литературном небосклоне подобно сверхновой: из молодых да ранних он в один момент стал не только знаменитым, но уже метил в вожди поколения, не прикладывая для этого никаких заметных усилий. Забавляя читателя нелепыми выдумками, он вскрывал столетние бутыли с игривыми джиннами, опрокидывал кадки с тайнами и сбивал крышки с сундуков, опечатанных вековыми запретами. При этом он предсказывал все подряд: от удара тайфуна по Шри-Ланке до нового броска палестинской антифады, а иногда, расшалившись, выдавал результаты будущих президентских выборов в Либерии или позиции «Челси» на грядущем чемпионате. Вскоре настала очередь иных откровений: словно на дне заветного чемоданчика обнаружились дневники и записки времен Великой Отечественной войны, и Парнасов, уже набивший руку в стряпанье сюжетов, на одном дыхании написал роман «Наутилус имени Берии» и его продолжение «Сыны Тартара». Роман о забытом проекте Берии оказался настолько удачным, что читатели забросали Парнасова вопросами о координатах Змеиной горы с райским садом внутри, но сей лукавец отвечал, что еще не настало время вкушать плодов от древа познания. Уже через год Парнасов стал известен всей стране и даже за границей, не меньше чем испанский старичок Коэлье в снежной России. Каждые три месяца он «выдавал на гора» новый роман-предсказание. Оракул вызывал восторженное беснование в рядах поклонников и глухую зависть коллег.

Кладезь его опусов казался неисчерпаемым, и у многих доброжелателей возник законный вопрос, где прежде пряталось сие светило. Всякая «хвостатая звезда» или комета тащит за собой шлейф из осколков и пыли, и этот баловень судьбы не стал исключением. Следом за Парнасовым увязался гаденький слушок о случайно найденном «чемодане с рукописями» и загадочном консультанте, которого Парнасов всегда носил в своем дипломате.

— Знаете ли, я многим ему обязан, — застенчиво говорил Парнасов, похлопывая по лощеной кожаной крышке, будто портфель и впрямь был набит рукописями. А может быть, он намекал на литературный талисман, вроде того, что имел при себе каждый уважающий себя писатель. К примеру, Обуянов даже в бане не расставался с нефритовой обезьянкой-нецке, а молодой модернист, певец эротических вольностей, носил под мышкой надушенный платочек одной наследной княжны.

Таинственный канал, сливающий Парнасову столь ценную информацию, вскоре заинтересовал и секретных дел мастеров. Но все ключи, пароли и таинственные коды источника Герман Парнасов унес с собой в могилу.

— Да, проглядели, — прошептал Сельдерей и дал отмашку могильщикам.

Парни в серых робах бодро раскидали холмик, и вскоре в раскопе показалась немного облупившаяся палисандровая колода. Гроб неожиданно легко вынырнул из могильных пучин и, понуждаемый веревками, всплыл на поверхность. Ловко орудуя гвоздодерами, могильщики вынули скрипучие гвозди и сняли крышку.

Кто-то из понятых преждевременно вскрикнул и торопливо зажал платком нос, но в гробу не оказалось ничего ужасающего. В атласном футляре, любовно отделанном фестонами и рюшами, покоился заплесневелый кокон. Этот сверток вряд ли мог быть телом покойного, скорее ногой, рукой или каким-нибудь иным важным членом, уцелевшим в катастрофе.

Сельдерей присел на корточки рядом с гробом и хладнокровно развернул могильные пелены. В его руках оказалась старая, темная от старости деревянная марионетка: кукла Буратино с длинным носом, дерзко задранным вверх. Крестовина с веревками была срезана не так давно, и обрывки пеньки еще болтались на ее запястьях и щиколотках.

Во всеобщей тишине раздался мефистофельский хохот Обуянова:

— Ай-да Герман! Ай-да сукин сын!

— Постойте, ну как же это? А гражданская панихида? А прощание у гроба?!! — по-женски всплеснул руками Шмалер.

— А где же сам Парнасов? Бред! Мистификация! Фарс! — возмущенно шумели понятые.

— Похороны Буратино? Глупая шутка, — зловеще констатировал Сельдерей и скомандовал: — Могилу восстановить, и все свободны!

* * *

Полковник Семен Семенович Сельдерей вполне мог бы подписаться под бессмертным пожеланием классика: «Собрать все книги бы, да сжечь!», ибо не знал более пустого и никчемного занятия, чем чтение книг, особенно беллетристики. Проходя мимо книжных развалов, он ощущал почти трупный смрад, и уж заставить его взять в руки, а тем более читать эту макулатуру можно было лишь под дулом пулемета. И этот день настал, разве что вместо дула у виска оказалась жестокая служебная необходимость.

Слишком грузный «Код Фулканелли» полковник сразу отложил в сторону, немного полистал «Тайну 9–1–1», посвященную теракту одиннадцатого сентября, пощупал увесистый кирпич романа «Кот в сабо» и остановился над самой зазывной книгой, с бравым эсэсовцем на глянцевой обложке и красивой девушкой славянской наружности, с головы до ног увешанной оберегами. Это был роман «Вещий лес», раннее и самое нахальное детище погибшего Парнасова.

«…Первый месяц войны опалил лица солдат горячкой наступления», — прочел Сельдерей, отстегнул бесполезную кобуру под мышкой и двинулся в дебри Вещего леса.

Книга 1

Вещий лес

Глава 1

Песнь Берегини

Пусть цветком невозможного чуда

Расцветает Гиперборея!

С. Яшин

Июль 1941 г. Местечко Радогощ под Новгородом

Первый месяц войны опалил лица солдат горячкой наступления. От зноя закипали радиаторы грузовиков. Жаркий хмель гудел в жилах гренадеров, выплескиваясь в солдатском хохоте и визге губной гармошки.

Пехотинцы и егеря ехали на броне легких разведывательных танков Рz-II, веселые, яростные, ошпаренные до красноты северным солнцем. Офицеры, посмеиваясь, называли июль «медовым месяцем войны». Красная Армия, смятая напором «новых Нибелунгов», откатилась к востоку и опамятовала только за Валдаем. Теперь она обреченно огрызалась по лесам, и фронтовая дуга от Архангельска до Моздока гнулась и трещала как лук, стянутый стальной тетивой, и острие наступления уже целилось в кровоточащие кремлевские звезды.

Сиреневый лакированный «опель-адмирал» профессора археологии Гейнца Рузеля шел в центре танковой колонны: вот уже сутки бронированная армада без остановок ползла на восток, на рубеж Старая Русса — Холм.

Профессор Рузель, знаток древних языков и единственный в Германии специалист по «чудесам» (именно так он был отрекомендован на церемонии представления Гитлеру), впервые оказался в России. Рассеянно глядя в приоткрытое окно «опеля», он чувствовал жесточайшее разочарование, ведь Великая Природа, которой он втайне поклонялся, как источнику жизни и духа, была повсеместно изничтожена: материковые рощи и столетние боры вырублены, поля зияли язвами пожаров. Уныло чернели деревеньки, крытые первобытной щепой. Вдоль обочин мелькали наспех сколоченные лютеранские кресты с надетыми на них солдатскими касками, и марширующие мимо стальные легионы вскидывали руки в прощальном приветствии.

Официально Рузель не значился на службе Третьего Рейха. Он довольствовался званием археолога с мировым именем и давно отрекся бы от любого сотрудничества с нацистами, если бы не страх за свою жизнь, но, как он выражался в своих безмолвных монологах, это была тайна от себя самого. Тем не менее именно он, Гейнц Рузель, считался одним из главных научных консультантов Третьего Рейха, но все его рекомендации сводились в конечном счете лишь к одному: Россию лучше не трогать, и нацистские бонзы мирились с «непокорным Гейнцем», ведь сам фюрер называл его открытия «витаминами для германского духа».

Экспедиция под Старую Руссу была собрана в спешке: профессор Рузель плохо переносил летнюю жару и летом не покидал своего домика на Герингштрассе с бассейном и тенистым садом. Ночной телефонный звонок поднял его с постели. Голос на том конце трубки дрожал от волнения, и Рузель не сразу узнал своего давнего знакомца, профессора Хильшера из «Аненербе». В стенах этого таинственного учреждения Хильшер вел разработку «экзотического» оружия и изучал специфические методы ведения войны, вроде партизанского движения в России.

Осторожный и аккуратный, Рузель весьма дорожил своей научной репутацией. По его мнению, нацистские ученые излишне увлеклись оккультизмом, и Рузель уже готовил вежливый отказ, когда слова «русская Валькирия» коснулись его слуха. Едва узнав в чем дело, он сменил свой суховатый тон на почти заискивающий. Интерес ученого и первооткрывателя победил.

Перед отъездом Рузель дал несколько подписок в местном отделении СС, у него сняли отпечатки пальцев и сфотографировали. По поручению Хильшера он должен был осмотреть объект, обнаруженный в лесу на берегу новгородского озера, и составить подробный отчет об увиденном, присовокупив к нему свои выводы ученого.

Под мягкие толчки и покачиванья «опеля» Рузель задремал, слегка опасаясь попасть в руки «Лесного царя» из его любимой баллады. На повороте машину подбросило: колесо «опеля» наскочило на торчащий из-под земли валун. Рузель очнулся и с восторгом уставился на диковатый и величественный пейзаж с замшелыми валунами и бурными пенистыми водопадами, словно здешние недра вскипали мифическим «молоком земли».

Узкая дорога между двух высоток, поросших густым ельником, уже успела получить прозвище Вольфсшлюхт — Ущелье Волка. Именно здесь передовой разъезд пятьдесят шестой механизированной армии напоролся на русские вилы. Короткий ожесточенный бой в ущелье сломал напор наступления. От неожиданности бронированный кулак дрогнул, и остатки колонны начали поспешный отход назад, к Радогощу. Отступающие русские части успели закрепиться на рубеже Старая Русса — Холм, и если бы не помощь шестнадцатой армии генерала Манштейна, наступление Вермахта на этом направлении было бы сорвано. Судя по донесениям, в Ущелье Волка действовал хорошо подготовленный русский смертник, точнее смертница.

Сиреневый «опель» остановился в сосновом бору. Янтарные лучи лились сквозь хвойный купол. Стволы в натеках душистой смолы казались оплавленными свечами. В молитвенной тишине едва слышно звенел одинокий птичий голос. Здесь, под сосновым шатром, обосновался штаб шестнадцатой армии. Лесной бивуак оказался по-своему живописен. Вокруг штабного блиндажа, укрытого двойным накатом из бревен, суетились интенданты, связисты тянули разноцветные провода. Курился дымок полевой кухни, и повар свежевал подстреленного кабана. Свободные в этот час офицеры, лежа на травяном ковре, лениво перебрасывались в карты. Молодые из свежего пополнения, раздевшись до пояса, выводили по трафарету руны и свастики будущих татуировок, и даже четкие армейские команды звучали по-вечернему мирно и приглушенно. Под маскировочным тентом походного лазарета разместили раненых. Среди них все еще оставались оглушенные и контуженные мотоциклисты из передового разъезда.

Согласно предписанию Хильшера, профессор должен был осмотреть и допросить всех оставшихся в живых. Но оказалось, что допрашивать некого. Из ущелья вынесли более ста раненых, и только один из них, мотострелок Гюнтер Грайм, сохранил способность связно излагать свои мысли.

Для допроса Рузелю выделили отдельную палатку, и он настоял на том, чтобы допрос шел в неформальной обстановке, без свидетелей и официальной записи. Вскоре санитары приволокли носилки с безжизненно распластанным Граймом. Профессор приветливо улыбнулся стрелку, мысленно погладил по голове и послал ободряющий импульс в солнечное сплетение. Эта практика бесконтактного общения была тайным оружием профессора и оружием довольно серьезным.

— Говорите, Гюнтер, все, что вы расскажете, останется между нами, — пообещал Рузель.

— В то утро мы не чуяли беды, — проскрипел Гюнтер, болезненно дергая щетинистым кадыком. — Колонна ползла по лесу, пока передовые не дали сигнал к остановке. Нам сказали, что впереди — водная преграда, но этого озера не было на наших картах, — Гюнтер умолк, переводя дух.

Рузель стремительно отчеркнул в блокноте, отметив этот немаловажный для себя факт. К началу восточной кампании войска Вермахта имели подробнейшие карты и данные аэрофотосъемки, благодаря развернутой шпионской деятельности на территории СССР. Этот лес и вправду значился белым пятном: ни один пилигрим, как звали завербованных доносителей, не добрался сюда. Самолеты и планеры обходили стороной этот квадрат.

— Вскоре был дан сигнал двигаться дальше, — отдышавшись, продолжил Гюнтер. — Мы вступили в ущелье между старых гор. Впереди, в узком просвете, мелькнуло озеро. Оберштуце Манн, мой напарник, заметил, что вода играет на солнце ярче обычного. Внезапно движение колонны вновь застопорилось. Первыми «ведьмин крик» услышали мотоциклисты, и в ту же минуту заглохли моторы, как будто пропало топливо. Я отвинтил крышку бензобака — топливо кипело, как суп у доброй хозяйки.

Рузель вновь черкнул в блокноте, хотя ничего чудесного в этом явлении не было, ведь синтетическое топливо Вермахта на добрую треть состояло из воды.

— В полной тишине головные машины разом вспыхнули и перевернулись, словно напоролись на мощный фугас… Остальную технику бросили здесь же, на дороге. Нет, я не могу, — челюсти Гюнтера свела судорога.

Стрелок задышал жадно и шумно, словно пережитый страх все еще держал его за горло.

— Отдохни, солдат, — профессор положил правую ладонь на затылок и прикрыл ему глаза.

Через минуту Гюнтер заснул, тонко, по-щенячьи поскуливая.

Профессор Рузель ненадолго оставил спящего и вышел из палатки. Он двигался мягко и гибко, как разведчик на вражеской территории, кожей ощущая пустое замершее пространство. Цепким взглядом он прощупал кусты вокруг палатки, мысленно провел круг вокруг нее и наполнил этот «пузырь» своей ледяной, парализующей волей. Без его молчаливого согласия ни зверь, ни человек не переступят этой невидимой границы. В эти минуты в «овечьей шкуре» профессора Рузеля, книжного червя и кабинетного ученого, пробуждался настоящий волк.

Триста лет назад род Рузеля был проклят папской буллой за приверженность к языческим знаниям. Волк, тотемный зверь вендских жрецов, был его покровителем, и, подобно волку, добропорядочный немецкий профессор Гейнц Рузель вел ночную, полную приключений и опасностей жизнь.

Вернувшись в палатку, он без прежнего благодушия приказал Гюнтеру:

— Вспомните все с надлежащими подробностями, не включаясь в сопереживание, словно смотрите кино, и молчите. Это все, что мне нужно. Вы готовы?

Не открывая глаз, Гюнтер согласно кивнул.

Едва касаясь его бледного влажного лба напряженными пальцами, Рузель вытащил из его памяти все происшедшее в Ущелье Волка…

В узкой впадине, между северных скал, валялись перевернутые, изуродованные мотоциклы. Скорченные трупы стрелков походили на смолистые факелы. Перегородив путь к отступлению, догорал брошенный грузовик. Чуть в стороне лежал громоздкий «Элефант», истребитель танков. Его угловатая башня была срезана, а раскрашенная под лягушачью шкуру броня распорота, словно по ней прошелся огромный консервный нож.

Профессор оторвался от своих видений и легонько потряс стрелка за плечо. Тот застонал.

— Гюнтер, вам надо вернуться в начало, когда вы только вступили в Ущелье Волка, — приказал профессор. Он был уверен, что нападавшие умело отвели глаза передовому разъезду. Их видели! Но сознание людей было заблокировано чарами.

Гюнтер согласно засопел, глубже погружаясь в сонный морок. И вот оно! На вершине холма стояла высокая светловолосая женщина. Ветер раздувал ее волосы, схваченные на лбу берестяным плетеным обручем. Подняв руки к небу, она протяжно и певуче звала кого-то, словно сводила с небес нечто дивное и грозное, видимое лишь ей одной.

— Восстань Русь! Подымись! Оживи! Соберись! Кость к кости срастись! Колос к колосу! Голос к голосу! Царство к Царству! Племя к племени! Кует кузнец железный венец, обруч кованый — Царство Русское. То не лес гудит, не трава шуршит — то мослы гремят, кости шелестят. Плотью кость одевается, жилой плоть зашивается… Закипает Жизнь, разгорается, стена огненна подымается!.. — говорила она по-русски, но профессор понимал каждое слово, словно в эту секунду в нем проснулась древняя кровная память, и эта песнь отзывалась в нем вещим восторгом и глубинным ужасом.

Женщина зачерпнула из-под босых смуглых ног горсть песка и, высоко подняв сложенные лодочкой руки, пролила из ладоней на дно ущелья. Резкий ветер подхватил песчинки и отнес их туда, где черной гусеницей извивалась колонна. Едва коснувшись брони, канистр с топливом и бензобаков, зерна кварца вспыхивали, по корпусу машин растекалось бездымное пламя, и металл корчился в белом беспощадном огне.

Профессор зажмурил внезапно ослепшие глаза:

— Дева-воительница! Пощади! — шептал он, задыхаясь от счастья и ужаса.

Спящий стрелок внезапно проснулся и резко вскрикнул. Рузель потряс его за плечи, резко обрывая киноленту.

— Вы видели женщину на вершине скалы, — напомнил он Гюнтеру, — я тоже видел ее…

— Да-да. Я слишком поздно увидел ведьму! Я стрелял, но пули ее не брали. Нам велели схватить ее живой. Тому, кто поймает это бесовское отродье, пообещали железный крест в петлицу… Я тоже карабкался по уступам, камни сыпались мне на голову, но я хорошо видел ведьму. Никто из наших не смог туда подняться, несколько человек из штурмового отряда обуглились дотла и скатились вниз. Я все, все расскажу вам! Только сделайте так, чтобы ушла эта невыносимая боль, — стрелок судорожно сдавил ладонями голову, словно боялся, что его череп лопнет.

— Отдохните, Гюнтер, — профессор коснулся его темени раскрытой ладонью, и стрелок провалился в забытьи, безмолвно вспоминая бой с ведьмой.

Рузель продолжил просмотр своего «немого кино». Женщина оказалась в западне. С пологой стороны на высоту карабкались штурмовики, противоположный склон круто обрывался к воде. Внезапно светлая фигура в длинном белом прозрачном одеянии оторвалась от края обрыва и почти взлетела над провалом. Сухой треск автоматной очереди царапнул ее снизу из кустов, но женщина не упала, она мягко спустилась позади холма на песчаный берег. Озверевшие от ненависти и страха солдаты бросились ловить ведьму. Гюнтер едва успел скатиться с холма и все случившееся видел издалека.

Женщина укрылась за большим валуном. Казалось, что она поджидает преследователей. Несколько автоматчиков взяли ее в кольцо. Подпустив их поближе, «ведьма» достала из-за пояса тонкую золотистую дудочку и поднесла к губам. Рузель не слышал звуков свирели, должно быть, Гюнтер был очень далеко. Стрелки выронили автоматы и, зажимая руками уши, упали на колени. Их головы неудержимо клонило к земле. Сгоревшая форма опадала грязными клочьями. Казалось, тела плавятся в прозрачном огне и, как горячий воск, переливаются в звериное обличье. Когтистые лапы уперлись в землю, позвоночник выгнулся колючим гребнем. Поджав лохматые хвосты и по-медвежьи мотая головами, оборотни скрылись в чаще…

— Мой бог! — прошептал Рузель.

Внезапно Гюнтер выгнулся дугой и затрясся в припадке, и бредовый сон единственного выжившего очевидца оборвался.

Дальнейшее Рузель знал из донесений. Стая неизвестных животных попробовала атаковать колонну грузовиков с продовольствием. Звери, похожие на помесь волка и медведя, были расстреляны из станковых пулеметов. Остывающие трупы зверей на глазах превращались в мертвецов, полностью лишенных одежды.

Рузель потряс за плечи и резко разбудил Гюнтера:

— Гюнтер, вы стали свидетелем древнего колдовства. Это не проходит безнаказанно. Не могу понять, как вы уцелели, ведь и с вами могло случиться это.

— Я католик, герр профессор, — Гюнтер перекрестился левой дрожащей рукой. — Помните, как Иисус загнал бесов в стадо свиней? Мы были этими бесами… Я успел попросить прощения у этой женщины. И все же я стрелял в нее…

Гюнтер вдруг заплакал и заскулил, выкрикивая обрывки молитв и проклятий.

— Издалека мы не слышали звук ее дудки и в конце концов подстрелили, — продолжил он, когда приступ прошел. — Тело оставили лежать на сосновой поляне. Мы не сразу заметили, что ее тело светится. Стало вечереть, и слабое свечение становилось все заметнее. Вокруг тела заиграли языки пламени. Мы испугались. Труп забросали камнями. Но, когда понаехало начальство и камни разобрали, ее там не оказалось! Она сумела просочиться сквозь камни! — шептал стрелок, боязливо озираясь по углам палатки.

Рузель вновь черкнул в свой блокнот. «Практика посмертного растворения тела» до сих пор оставалась самой закрытой и таинственной даже для тех, кто знал толк в подобных вещах. Люди из «Аненербе», черные жрецы неоднократно выспрашивали Рузеля о возможности «целиком уйти на звезды», но он всегда умело сворачивал разговор, притворяясь, что не понимает, о чем идет речь.

В средневековой Европе этой практикой обладали лишь Розенкрейцеры: тайное общество Розы и Креста. Его адепты, философы и алхимики, унаследовали этот секрет от своих предшественников — волхвов и языческих жрецов. За несколько часов тело попросту исчезало с земного плана, и в этом не было ничего удивительного, если учесть, что уже при жизни оно не принадлежало земле.

— Скажите, а где ее дудка? Вы нашли ее? — скрывая нетерпение, спросил профессор.

— Да… Вдвоем с оберштуце Манном мы обыскали поляну. Нам было страшно, но мы нашли дудку и зарыли ее под большим черным камнем.

— Зачем? Зачем вы искали дудку? — уточнил Рузель.

— Я слышал, что оборотень должен вернуться к колдуну за прощением, тогда он снова станет человеком. Эта дудка стоила вагона золота! Пока не очухалось начальство, мы хотели найти ее и продать подороже…

— Где Манн?

— Отдал Богу душу… Доктор сказал, что у него вскипели мозги.

— Да, солдат, тебе пришлось тяжело, — сочувственно прошептал Рузель, — но теперь все в прошлом. Пусть все тягостные картины навсегда покинут тебя.

Профессор положил на темя Гюнтера сложенные крестом ладони, как это делали священники в кирхах, и пропел несколько звуков, похожих на краткую молитву. Стрелок задышал ровно и спокойно, в глазах отразилось блаженство, словно Рузель вынул занозу, торчавшую в его мозгу. Этот речитатив, точнее, набор низких гармоничных частот, произнесенных в разной тональности, начисто стирал у пациента память последних дней, а если «молитву» продолжать, то очистка доходила до самых ранних впечатлений детства. По опыту Рузель знал, что от этих коротких глухих слов лопались зеркала и мгновенно скисало оставленное на столе молоко.

Точно такую очистку памяти прошли все оставшиеся в живых, пока профессор не убедился, что он один знает о том, что случилось в Ущелье Волка. Всякий раз, заканчивая сеанс, он менял маску бесстрастного владыки на рассеянное лицо ученого недотепы. Эта резкая смена образов давно стала привычной.

Он еще помнил, как сам был одним из «ослов», человеческих червей, слепо следующих року, пока на него не обратили внимание высокие персоны, прячущие свои лица под живыми масками. Миру известны лишь эти маски: иногда величественные, иногда ничтожные, но никто никогда не видел их истинных лиц. Сорок лет назад невзрачный человечек «без лица» пригласил его, скромного адьюнкта кафедры археологии Берлинского университета, для беседы с глазу на глаз. Встреча состоялась на одном из старинных берлинских кладбищ у солнечных часов с астрологическими знаками на постаменте. Загадочный посетитель передал Рузелю письмо с печатью «розы и креста». Некое общество Неизвестных Философов сообщало о заочном принятии молодого ученого в свои почетные ряды. Вестник сообщил, что число неизвестных философов никогда не превышало тридцати трех. Их имена были известны лишь одному, тайному учителю. И когда один из философов «засыпал», его место занимал человек, избранный учителем, и с этой минуты именно он, Гейнц Рузель, становится одним из тридцати трех адептов ордена и обладателем его секретных практик.

Орден Неизвестных Философов не имел строгой иерархии; братья общались между собой при помощи паролей и знаков. Это был особый язык, с виду совершенно несекретный, но абсолютно недоступный для большинства людей. Если брат работал садовником, то растения в его саду могли рассказать о многом… К примеру, акация, плющ или лунария, высаженные в надлежащем месте, говорили о степени его посвящения, а семь кустов белых роз в уголке сада — о глубине его познаний.

Если адепт работал в типографии, его осведомленность проявлялась в знаках и виньетках на фронтисписах книг. Если он был архитектором, то строил особняки в соответствии с канонами священной геометрии: с обязательными мраморными столпами по обе стороны от входа и мраморным полом в шахматную клетку. Орден Неизвестных Философов не стремился к мирскому могуществу и власти. На протяжении столетий единственным его сокровищем оставались тайные документы — рукописные гримуары. Манускрипты содержали заклинания, рецепты эликсиров, наставления по трансмутации металлов, древние хроники и свод пророчеств о будущем. Более свежие рукописи раскрывали все так называемые загадки истории, рассказывали о достижении бессмертия, учили концентрировать волю и управлять своим телом, влиять на силы гравитации и изменять погоду, но главным сокровищем ордена были числовые ряды и формулы, простые, как уроки арифметики. Формулы описывали законы Вселенной, периоды вращения звезд и планет и все закономерности земной истории и человеческой жизни. Числовые ряды содержали ключи к воскрешению и пароли для связи с духами и жителями иных миров. Каждое число соответствовало букве древнего алфавита. К букве и числу прилагалась гравюра, отпечатанная на старинном картоне и похожая на карту для гаданий.

Вечером в расположение штаба прибыл батальон СС. Его командир, штурмбанфюрер Курт Фегеляйне, был обязан повсюду сопровождать «уважаемого герра профессора» и оказывать поддержку в его расследовании.

С молодчиками Фегеляйне профессор держался запанибрата и старался выглядеть как можно развязнее, но в душе он тихо ненавидел весь эсэсовский бестиарий. Эти бравые парни с невинной улыбкой фотографируются рядом с нагими русскими девушками, повешенными на площадях. Они играют в карты на золотые зубы, выбитые у евреев. Нет, не об этом мечтал доктор Рузель, когда вдохновенно вещал о величии германской расы.

Вздрагивая от грубого хохота, он нырнул под полог своей палатки и только там печально вздохнул, растянувшись на жестком ложе. И ему было, о чем грустить. Вместо эстафеты арийского духа, вместо полета солнечного гения над ветшающим миром он видел лишь торжествующую пошлость и примитивную жадность захватчиков.

Глава 2

Сад миров

Сады моей души всегда узорны…

Н. Гумилев

Чтобы избавиться от опеки Фегеляйне, профессор встал еще до рассвета, накинул на плечо полотенце и бесшумно покинул лагерь. Он издалека махнул рукой часовым и зашагал к озеру подпрыгивающей аистиной походкой. Однако, очутившись в сосновом бору, профессор Рузель резко повернул назад, в Ущелье Волка. Там он тщательно осмотрел измятую, обугленную траву, иссеченные пулями валуны, песчаный берег и вскоре нашел то, что искал, — спрятанную под камнем ведьмину дудку. Это была трубочка из золотистого металла с неровными отверстиями для ладов. Глиняная форма, в которой ее отливали, была неровна и простовата, как все древние изделия человечества, но обладала совершенством иного рода: печатью волшебства и райской простоты несуетного мира, когда люди ведали высший смысл каждой вещи.

Рузель тщательно обернул дудочку чистым платком, спрятал в планшет и поспешил к озеру. За озером вставало нежно-малиновое расплавленное солнце. Крупные черные валуны маслянисто блестели, как спины тюленей. С внезапной радостью профессор осмотрел берег лесного озера и довольно высокий холм с правильно округлой вершиной. Окрестный ландшафт напомнил ему раскопки на Рюгене, где несколько лет назад было открыто святилище Радегаста, да и звалось это местечко чем-то похоже — Радогощ.

Холм уже успели обнести колючей проволокой, но эти меры были излишними: никто из солдат так и не рискнул взобраться на его пологий склон. Подошва холма тонула в непроходимых зарослях ежевики, и некоторое время профессор мужественно продирался сквозь тернии. Рузель поднялся уже довольно высоко, когда в зарослях лещины, в игре световых пятен, мелькнуло крупное белое животное, издалека похожее на оленя. Казалось, белоснежный зверь выслеживает профессора, наблюдая за ним издалека. Рузель осторожно двинулся туда, где дрожали ветви, и нашел приметную тропу — звериный брод, ведущий к водопою. Вдоль тропы поднимались могучие папоротники. На припеке зрели черные и алые ягоды, размером с небольшое яблоко, словно на этом холме готовился небывалый пир для Богов и людей. Дикий лес внезапно закончился, и профессор очутился в яблоневом саду. Ветви покачивались под тяжестью зреющих плодов и со стороны казались звездной россыпью. Воздух вокруг старых дупел звенел и золотисто дрожал: в их недрах копили мед дикие пчелы. На вершине холма пробивался родник, давая начало извилистому ручью. Белые, желтые и розовые кристаллы кварца были выложены лабиринтом, и ручей повторял эти плавные линии. И тут Рузель сделал удивительное открытие: его основной научной специальностью до сих пор оставалась археология, в частности древние жертвенники. Ученые были уверены, что ямы с остатками золы, найденные рядом с языческими святилищами, представляют собой круг костров — жертвенную краду. Нет-нет! Еще раньше в этих углублениях были высажены деревья священного сада: свидетели древнего волшебства. Священные рощи — чудоборы были одним из чудес языческого мира, они целили тело и дух, благотворно изменяли климат и дарили людям ясное видение. Здесь росла и тянулась ввысь душа природы. Чтобы говорить с богами, людям не нужно было сбиваться в тесное стадо в мертвой духоте каменных катакомб. В шепоте деревьев и нежном говоре ручьев, у природных алтарей звучали вещие голоса о единстве миров, о вселенском законе любви!

Позднее сады камней и говорящие деревья были объявлены бесовским наваждением и повсеместно уничтожены.

Белый режущий луч ожег глаза Рузеля. Фегеляйне, вскинув бинокль с цейссовскими стеклами, уже давно оглядывал холм, выискивая профессора. Ежась под взглядом этого «совершенного животного», профессор покинул холм.

По приказу высшего командования Вермахта холм подлежал уничтожению. К полудню солдаты саперного подразделения провели траншеи и заложили фугас. Пользуясь своим научным авторитетом и дружбой с высокими чинами, доктор Рузель дал указание выкопать несколько деревьев с вершины холма и вместе с крупными кристаллами кварца приготовить к отправке в Германию.

Вечером Фегеляйне пригласил профессора на прощальный ужин. Окорок из кабана и свежие овощи были поданы по-походному, но в этой простоте, по мнению Фегеляйне, заключалась особая прелесть.

— Доктор, что вы думаете о происшествии с мотострелками? — за ужином поинтересовался штурмбанфюрер.

Профессор пожал плечами и опустил глаза в алюминиевую миску, опасаясь несносной проницательности Фегеляйне.

— Понимаю, вам трудно поверить в эту чертовщину: варлоки, оборотни… Это так далеко от вашей науки…

— Отнюдь нет, — попытался улыбнуться профессор. — Современная наука не может отрицать превращений. Ведь превращение головастика в лягушку не считается чудом! Да и человек, находясь в материнской утробе, весьма напоминает детеныша животного. Немного изменив биохимический фон внутри человеческого организма, можно изменить и его облик. Насколько мне известно, звук воздействует на воду. От частоты этого звука зависит многое, вода слышит слово и реагирует на звук, а ведь именно вода и есть главная составляющая тканей человеческого организма. Изменяя структуру воды при помощи звука, слова, музыки или молитвы, маги древности достигали удивительных результатов, и оборотничество — лишь малая часть их действительных возможностей.

— Все это мне известно… — отрезал Фегеляйне. — Но ведь лесная девка еще и летала!

— Германские викинги тоже умели впадать в священный раж, — осторожно напомнил Рузель. — В своем боевом неистовстве они могли парить наравне с орлами и ястребами. Русская колдунья знала, как при помощи вращения преодолеть гравитацию.

— Эта чертовка отмахивалась от наших пуль, как от мух! — проворчал Фегеляйне.

— Вспомните героическую песнь о Нибелунгах, — подсказал профессор. — Зигфрид омылся в крови дракона, чтобы стать неуязвимым. Кровь Дракона — древняя магическая практика. Об этом посвящении Зигфрида знала только Кримхильда. Именно она знала то место, куда упал листок во время омовения в крови Дракона. Похоже, речь идет о нордической любовной магии, делающей мужчину сверхчеловеком. Как часто судьба нации находится в руках женщин!

— Да, мы, немцы, неистребимые романтики, — согласился Фегеляйне, наливая шнапса себе и профессору. — Мы ищем Грааль на ледяных плато Тибета, мы верим в Атлантиду и ждем прилета Валькирий.

— Валькирия — это сила нашей крови, душа нашей расы, — вновь подыграл профессор. — Присутствие в мифах воинственной девы — есть признак гиперборейских народов. У римлян — это Беллона, у греков времен античности — Афина.

— А что вы скажете про русских? — внезапно спросил Фегеляйне.

— У русских тоже были свои Валькирии. Их называли Перуницами. Эти крылатые воительницы сопровождали бога-громовика, как две капли воды похожего на германского Доннара. Участие женщин в войне делает ее поистине священной. Помните у Гете: Вечная женственность влечет нас ввысь!

— В таком случае я пью за немецких женщин! — штурмбанфюрер залпом опустошил стакан шнапса.

Внезапные крики дозорных прервали их трапезу. Фегеляйне вскочил и, вскинув бинокль, посмотрел на озеро. С дальнего берега поверх волн двигалась легкая детская фигурка в светлом одеянии. Штурмбанфюрер молча протянул бинокль профессору. Чаша озера светлилась гораздо ярче, чем это возможно после заката солнца. Казалось, что водная рябь отлита из серебра, но Рузель отчетливо увидел девочку лет двенадцати в белой развевающейся на ветру одежде. Ребенок переходил озеро словно посуху: должно быть, там лежала отмель или был невидимый сверху брод.

Через несколько минут девочку привели к штабному блиндажу.

Дикарка была одета в длинную рубаху, сплетенную из выбеленного на солнце крапивного волокна. Длинные белокурые волосы были заплетены в косу и перекручены травяной тесемкой. Ее глаза цвета майских фиалок мягко светились в сумерках блиндажа. Прелестный ребенок! Лет через пять она превратится в ослепительно красивую девушку. Хотя кто может увидеть будущее сквозь безжалостные годы войны? Поймав ее взгляд, профессор попытался ободряюще улыбнуться, и она ответила вопрошающим тревожным взглядом.

— Я не выдам тебя, дитя, — беззвучно произнес профессор. — Затаись и молчи. В этом все твое спасение.

— Вы хорошо знаете русский язык, попробуйте поговорить с девчонкой, — попросил Фегеляйне.

На короткие вопросы Рузеля ребенок отвечал молчанием, и, даже когда потеряв терпение, Фегеляйне схватил ее за руку и резко заломил назад, девочка не издала ни звука.

С трудом сохраняя спокойствие, профессор почти весело обратился к Фегеляйне:

— Эта дикарка не говорит, но у нее довольно высокий расовый индекс. Чистота — вот главное сокровище на Земле: чистота воды, чистота земли, чистота крови и помыслов… После допроса я бы хотел забрать ее с собой.

— Этого звереныша надо застрелить! — отрезал Фегеляйне.

— Но она совсем ребенок! — напомнил Рузель.

— И что с того? Дети тоже солдаты. Эти щенки наносят больше вреда нашему наступлению, чем их папаши. Вы читали последние приказы русских? Сталин разрешил расстреливать с двенадцати лет. Этой девке никак не меньше двенадцати.

— Хорошо, — согласился Рузель, — но как ученый, я обязан осмотреть и освидетельствовать ваш трофей, а после делайте с ней, что хотите.

— Валяйте, профессор, а я пока приму «ванну», — махнул рукой Фегеляйне и вышел из блиндажа.

У входа, положив кисти рук на автоматы, сейчас же встали двое эсэсовцев.

Неуверенно вытянув руку, точно слепой, Рузель коснулся ладонью серебристых волос на темени девочки и заглянул в глаза. Он знал, что часовые слышат каждый звук, поэтому он обратился к ней без слов:

«Как тебя зовут?»

«Василиса», — так же беззвучно ответила девочка.

«Я знаю, кто ты, дитя, и кем была твоя матушка».

«Где она?»

«Ее больше нет на земле».

Из глаз девочки выкатилась слезинка. Следом — другая, алые лепестки губ дрожали, сдерживая рыдания.

Удерживая за плечи, профессор вывел девочку из блиндажа и повел к своей палатке.

— Как успехи, герр профессор, вы нашли у маленькой ведьмы хвост? — окликнул его Фегеляйне.

Штурмбанфюрер был заметно навеселе. Он сидел по пояс в кадке с горячей водой, его донимали комары, и он яростно чесался. Рузель отвернул девочку лицом к яблоне. Это дерево было принесено с вершины холма и приготовлено к отправке в Германию. Его корни поместились в огромной кадке, а ветви были плотно увязаны над макушкой, как высоко поднятые руки.

— Девчонка явно недоразвита, — ответил он в тон штурмбанфюреру. — Я проверил ее рефлексы. Они мало чем отличаются от реакций животных. Я забираю ее и направляю к доктору Менгеле, ему постоянно нужны дети-доноры.

— Нет, уважаемый, эта тварь дьявольски умна, если сумела провести даже вас. Отойдите-ка в сторону, я разом прекращу все ее штучки, — разнеженный теплом и хмелем Фегеляйне все еще говорил довольно миролюбиво.

— Я настаиваю, — попытался противиться Рузель, но лучше бы он этого не делал.

Огромный, дымящийся, похожий на ошпаренного хряка, Фегеляйне вылез из бочки и лениво потянулся к висевшей на сосне портупее. Он не спеша достал из кобуры черный, маслянисто блеснувший на солнце вальтер, снял его с предохранителя и передернул затвор.

— Подите прочь, ваша ученость, не то я буду вынужден продырявить вашу умную башку.

— Умоляю, не надо… — профессор попытался своим телом прикрыть от выстрела девочку, которая все еще стояла, уткнувшись лицом в ствол яблони.

— Прекратите немедленно! У вас нет чести… Вы… палач!

— В сторону, Рузель! В сторону!

Профессор судорожно огляделся: они были одни. Эсесовцы-охранники курили, сидя на больших валунах, и смотрели на закатное озеро. Профессор шагнул к Фегеляйне.

— Ар! Эх! Ис! Ос! Ур! — выкрикнул он, выбросив вперед руку с растопыренными пальцами. Эти низкие вибрирующие звуки обычно вызывали быстрый паралич воли, но на пьяных и на существа с вульгарной конституцией, подобных Фегеляйне, гипноз действовал не сразу.

Взвизгнули пули, за спиной профессора тонко вскрикнул ребенок. Профессор упал на колени и через силу заставил себя обернуться. Несколько пуль, выпущенные из ствола вальтера, впились в ствол яблони. Из рассеченной коры на землю струйками стекала густая алая почти человеческая кровь, но девочка была невредима.

Пошатываясь, профессор подошел к окаменевшему Фегеляйне. Тот все еще стоял, сжимая в ладонях дымящийся пистолет. Рузель провел рукой у него перед глазами и прикрыл веки, как у мертвеца. Потом наговорил краткую монотонную команду. Этот вояка навсегда забудет новгородский лес, и эту маленькую девочку с ангельски спокойным лицом, и его, профессора Рузеля.

Профессор взял девочку за руку и, рассеянно глядя под ноги, повел ее по тропе вдоль озера. Вокруг холма суетились саперы, готовясь уничтожить «ведьмино капище». Василиса с тревогой указала на холм.

«Чего хотят эти люди?» — беззвучно спросила она.

«Они испуганы и хотят стереть даже память своего страха», — пожав ее ладошку, ответил Рузель.

«Стереть Божий ключ?»

«Божий ключ? Ты говоришь о роднике?» — переспросил Рузель.

Вместо ответа девочка доверчиво потянула Рузеля за руку. Вдвоем они поднялись на изувеченную вершину. От заповедного сада осталось только извилистое русло, белесое от развороченной глины.

Но на дне родниковой промоины все еще было чисто. Там клубились хрустальные шары и плясал золотистый песок.

— Это там… Я не достану… — девочка показала на скважину родника.

— В божьем саду есть родник, в том роднике — камень, под камнем тем — золотой скорпион, — профессор с улыбкой прочел детскую считалку.

Он лег на живот, пошарил рукой в котловине и вскоре нащупал в упругих струях гладкий ледяной кристалл. Не до конца веря своим ощущениям, он достал из родника прозрачный кусок плотного тяжелого льда, похожий на хрустальный шар для гаданий. Эко диво, найти кусок льда в северной стране! Но едва ледяной кристалл оказался на солнце, внутри него родилась алая мерцающая точка, из точки вытянулась тонкая, изогнутая радуга, она свернулась в кольцо, затем в спираль, и внутри ледяного кристалла поплыли радужные буквы. Рузель даже услышал тонкую музыку, доносившуюся сюда словно с другой планеты.

«На вершинах далеких небес пребывает Слово, что объемлет Все и вся», — всплыл в его памяти стих из Ригведы.

— Русь! — не веря самому себе, прошептал профессор, и, подтверждая его догадку, в центре камня вновь родилось слово «Русь». Последняя буква повторяла первую, только была перевернута. И если первая буква напоминала семечко, пустившее корень в прошлое, то последняя походила на росток в будущее.

Он был потрясен. Что с того, что он был посвященным самого высокого уровня, лордом тридцать третьей ступени и Принцем Рубинового Камня, если тайна тайн, священный Логос до сих хранился в России? Он всегда знал, что эта земля обладает потаенной силой и эта сила — всеобъемлющее слово и древний рисунок букв. Везде он искал эти волшебные знаки: в молчаливых Гималаях, в Лапландии, в развалинах Кносского дворца на Крите, на высокогорьях Перу, на белых, выбеленных чайками берегах Рюгена и среди мегалитов Ирландии — и повсюду находил остатки единого языка. Эти буквы снились ему по ночам, а днем стояли перед глазами, как огненные письмена. Но стоило ему проснуться, и мир молча сворачивал свои свитки, сжимал лепестки, пряча тайну своего зарождения. Познав этот горний язык, он мог бы читать Вселенную, как книгу, начиная от морозных арабесок на оконных стеклах и кончая рисунком созвездий, хотя, возможно, это было бы лишь началом. Шли годы, Святой Грааль смысла, священное слово Бога, Логос, сотворивший небо и землю, так и не был найден.

— Что это? — прошептал Рузель, сжимая в ладонях ледяной шар, но он не плавился и не впитывал его телесное тепло, он оставался тем, что он есть.

— Это Камень Прави, — прошептала девочка.

— Зачем ты положила его в ручей?

— Чтобы вода стала живой.

— Кто ты, дитя? Кто была твоя мать? — забыв про свои седины, профессор встал на колени перед хрупким ребенком, ведающим больше, чем все мудрецы мира.

— Мы — Берегини от Века Троянова… — тихо ответила девочка, словно пропела начало песни.

— Вот как, вот как? — бормотал Рузель, дрожащими пальцами заворачивая кристалл в платок.

Держась за руки, они медленно спустились с холма. Камень Прави был надежно укрыт под шляпой профессора. С ледяным компрессом на лбу ему было легче принять единственно возможное решение.

— Вот что, Василиса, ты поедешь в Германию, в старинный замок на берегу реки Эльбы. Там живет старик-садовник, он мой друг и учитель. Ты станешь простой немецкой девочкой, может быть, даже счастливой девочкой. Все твои деревья и камни поедут с тобой, это будет лучшим решением! Я верю, ты быстро выучишь немецкий язык. На этом языке твое имя будет звучать как Эльза, нет лучше Элиза! Главное, не произноси ни слова, пока не очутишься в замке. Ты все запомнила?

Девочка молча кивнула.

Вечером радист дивизии передал закодированное сообщение профессора Рузеля. Он телеграфировал Хильшеру в «Аненербе» о том, что обнаружил сад с редкими породами деревьев и что-то вроде природного кварцевого генератора, ни словом не обмолвившись о девочке и ледяном кристалле. На следующий день на станцию Радогощ были доставлены два бронзовых ящика с кодовыми замками на крышках. На картонной бирке Рузель написал адрес, по которому следовало отвезти ящики и глухонемого ребенка.

Разноцветные прозрачные камни, найденные на холме, были аккуратно уложены в деревянные футляры, похожие на ящики от патронов, и запакованы в бронзовые саркофаги. Деревья священной рощи выкопаны и пересажены в широкие кадки. Дудочка и кристалл оказались в титановом футляре повышенной прочности. Все это надлежало доставить в замок Альтайн под Магдебургом.

Теперь Рузелю предстояло закодировать цифровые замки на ящиках. Каждый замок состоял из четырех роторов, которые приводили в действие хитроумный механизм кодирующего устройства, находящегося внутри ящика. Секрет его состоял в том, что на одну и ту же входную кодовую комбинацию кодирующее устройство реагировало по-разному. Профессор уверенно набрал четырехзначный алфавитно-цифровой код, потом небрежно «перебросил» шифр, превратив его в настоящую абракадабру. Теперь вскрыть этот замок мог только человек, посвященный в тайны гематрии, астрологии и древних алфавитов. Неизвестные философы называли этот шифр из четырех символов посланием братьям по разуму. Рассеянные по всему свету, они понимали друг друга через этот утонченный язык соотношений, символов, знаков и эмблем.

Подписывая почтовую декларацию, доктор Рузель в графе особые отметки вывел число «33». Этим шифром братья по разуму помечали свои тайные послания. Рядом профессор поставил две латинские литеры «С». Но на этот раз они означали вовсе не СС, Отряд Защиты, а «Санта Спиритус», Святой Дух, но профаны в штабной пересылке никогда не поймут этой игры в ледяные осколки смысла. О криптологических увлечениях Рузеля было известно спецам-шифровальщикам из Аненербе. По их просьбе главный специалист по чудесному составил для штаба ВМС Вермахта особый код. Этот ключ являлся абсолютно неприступным. Разработчики военных «Энигм», шифровальных машинок, скопировали эту систему. Позднее на его основе была составлена «Гидра» — секретная система кодирования радиосообщений на субмаринах адмирала Деница. Тонкая насмешка Рузеля над профанами из штаба ВМС таилась в том, что этот код был абсолютно ясен для братьев по разуму и хорошо известен еще со времен египетских пирамид. Тем не менее он был награжден почетным рыцарским крестом за особые заслуги перед Вермахтом, о которых вспоминал с легкой усмешкой.

В тот вечер он все делал основательно и точно, надеясь на блестящее будущее своих находок. Но волею случая единственному в Германии специалисту по чудесному не дано было узнать их дальнейшую судьбу: на следующий день, не проехав и десяти километров, сиреневый генеральский «опель» подорвался на мине. Рузель выпал из подбитой машины. Он успел разглядеть склонившиеся над ним небритые лица, сизый штык, нацеленный в сердце, и даже перевести жестокое напутствие чумазого окруженца: — Собаке — собачья смерть!

Глава 3

Поцелуй валькирии

Я нордический денди, влюбленный в свое отраженье.

С. Яшин

20 апреля 1945 г. Берлин

Многоцелевой бомбардировщик «Хейнкель-111» с двумя пассажирами на борту завершал облет тактических зон Берлина.

Гроссадмирал фон Дениц рассеянно смотрел в маленький закопченный иллюминатор. Губы Деница слегка шевелились. Со стороны можно было подумать, что адмирал считает ступенчатые рубежи обороны, вытянутые в извилистые линии. Нет, «Бог морей» наблюдал совсем иные картины: под крылом «Хейнкеля» покачивалось обнаженное дно океана, с величественными руинами, пустое и безжизненное после опустошительной волны. В разрывах пороховых туч мелькали скалы уцелевших домов и ущелья улиц, заваленные битым кирпичом. Черный и ржавый дым уже не оседал, он лохматым саваном стелился над останками строений.

Над каналом Ландвер самолет попал в плотную полосу задымления. Гроссадмирал положил на язык лимонный леденец. Его мутило в воздухе. «Бог морей» так и не смог освоить воздушной стихии и всегда неуверенно чувствовал себя во время перелетов. Должно быть поэтому он так любил подводные лодки, свои «волчьи стаи», рыщущие по северным морям и добивающие добычу с яростью амазонских пираний. Повадки этих рыб он хорошо узнал в Бразилии, откуда его субмарины уходили в Антарктиду.

Внизу одетая в бетонную чешую извивалась Шпрее, она подковой огибала Рейхстаг и надежно защищала правительственную часть города и подступы к рейхсканцелярии. Форсировать высокие бетонированные берега отважился бы только безумец. Но русские и есть те самые безумцы. Два дня назад они пошли на прорыв Зееловских высот. Доты укрепрайона были завалены трупами по самые амбразуры, танки буксовали в кровавом месиве, а после, разогнавшись, взлетали на несколько метров, и над адским котлом разносился бешеный нескончаемый клич, тайная мантра русских, приводящая их в боевое неистовство.

Фон Дениц был вызван к фюреру срочной телеграммой. Этими короткими, нервными воплями за подписью Гитлера были засыпаны штабы и командные пункты отступающих армий: «Почему Венк не наступает?», «Где Шернер?», «Нам нужен удар с моря!», «Немедленно наступать!!!», «Почему молчит 12-я армия?»

После прорыва на Зееловских высотах сразу две танковые лавины устремились к Берлину, но свой день рождения фюрер намеревался провести как обычно. Для гостей были приготовлены несколько самолетов и апартаменты в его альпийском дворце Бертенсгадене.

Несколько суток Берлин не получал продовольствия, из-за бомбежек не действовал городской водопровод, но ввиду грядущего банкета бомбовый отсек «Хейнкеля» был забит деликатесами, редкими для военного времени: коробками с настоящей вестфальской ветчиной, зальцбургскими колбасами и морскими языками. Как рождественский добряк рыцарь Клобус, адмирал вез ящик шоколада для женщин, отдельно был упакован новый патефон и мягкие игрушки. На полу побрякивали канистры с питьевой водой и ящик старинного рейнского вина из собственной коллекции Денница. Кроме того, адмирал вез стационарную систему для дыхания в случае задымления или прямого попадания в бункер авиационного фугаса. И в довершение подарочной оргии возле кресла Деница стоял объемистый фанерный ящик с сюрпризом.

В эту ночь на столицу Рейха обрушился тотальный бомбовый удар. Воистину зловещий подарок фюреру, точнее, прелюдия к финалу. Гитлер был неравнодушен к музыке и героической поэзии. «Я знаю, об этих днях когда-нибудь сложат поэму, равную „Энеиде“, — как всегда немного напыщенно говорил он. — Я вижу то, что навсегда сокрыто в пучинах времен, в крушениях прежних Атлантид. История повторяет свои уроки. Помните, как пала величавая аристократическая Троя, смятая ордами ахеян, этими посредственностями во главе с рогоносцем! Казалось, все погибло, но Эней воткнул Копье в новые берега! Туда, туда, к новым берегам!» — Гитлер забывался и начинал рассеянно насвистывать песенку из полюбившегося фильма, и его выпуклые глаза сомнамбулы уже не выражали ничего, кроме священного безумия. Адмирал Карл фон Дениц не был безумцем, но он был истинным солдатом, верным присяге. Он так и не смог уверовать в тайную доктрину фюрера, и кое-кто даже считал его туповатым солдафоном, околдованным волшебной дудочкой фюрера, превращающей людей в животных и обратно, но в окружении Адольфа не было более истового служаки и более яростного ненавистника евреев и коммунистов, чем фон Дениц.

Штаб адмирала также состоял из тщательно отобранных, проверенных людей, чья чистая раса и личное мужество не вызывали сомнений. Адмирал не верил в чудо, но он все еще верил в германский гений, который в ледяных пустынях Антарктиды создал неприступную крепость — Шангриллу. И Копье скоро будет там! Об этом знали лишь приближенные и именно ему, Карлу фон Деницу, была доверена миссия по доставке Копья. Вспоминая свой последний разговор с фюрером с глазу на глаз, Дениц всякий раз доставал из кармана измятый платок и прижимал к глазам.

— Не все погибло, мой верный Дениц! — Гитлер положил ладонь на плечо адмирала. — Четвертый Рейх возродится под Южным Крестом! Ледяные поля Новой Швабии будут засеяны «зубами дракона» и семенами возмездия!

Назойливый перестук прервал мысли адмирала. Неделю назад бомбардировщик был наскоро переоборудован для перевозки важных пассажиров, и неприхотливый работяга ночного бомбометания превратился в пассажирский самолет на 12 персон, коим и был до переделки в бомбардировщик. Изнутри салон обили красной лакированной кожей и выстлали войлоком, и этот ритмичный дробный звук не мог просочиться снаружи.

Адмирал недовольно поежился: его адъютант от СС барон фон Вайстор барабанил пальцами по обшивке, словно по клавишам. Адмирал вопросительно посмотрел на Вайстора.

— Полет Валькирии, — почтительно пояснил Вайстор. — Такие минуты и такие виды, — он кивнул вниз на дымящиеся развалины и выгоревший купол рейхстага, — нуждаются в музыкальном сопровождении. Там, внизу, сама Валькирия целует героев в губы и подносит жертвенную чашу…

— Да, наш великий город все больше похож на жертвенную чашу, — печально согласился фон Дениц, искоса глядя на адъютанта.

Барон Хорст фон Вайстор был слишком молод, чтобы адмирал мог говорить с ним как с равным, но его красивое, твердо вырезанное лицо, голубые, как фьордовый лед, глаза и надменная холодность временами вызывали озноб даже у Деница, словно этот молодчик принадлежал к другой человеческой породе. Да к человеческой ли? Достаточно сказать, что Вайстор никогда не потел, у него не бурчало в животе, на темени у него латунно блестел идеальный пробор и черный, с серебряными нашивками мундир не мялся в складках, точно Вайстора только что аккуратно вынули из коробки с оловянными солдатиками. Не о такой ли активной, властной и жестокой поросли мечтал фюрер, как о благородной прививке на древе германского духа? Да, этот Вайстор — подлинная бестия, точно только что выпрыгнувшая из ледяного ада. И кто сказал, что там жарко? Для потомка Люцифера гораздо ближе холод и абсолютная пустота, чем жаркая теснота пекла.

— Вы, должно быть, давно не были в Берлине? — внезапно спросил фон Дениц у адъютанта.

— С начала войны, мой адмирал. До призыва на действительную военную службу я учился на факультете механики Берлинского университета. Потом — Военно-морское училище в Норвике. При расчете дифферента я пользовался формулами профессора Носселя. Участвовал в Норвежской кампании, потом записался в Отряд Защиты…

— Вы славно сражались, Хорст, за вас говорят значки и железные кресты на вашей груди, — примирительно заметил адмирал.

— Немецкие моряки называют их лучшими в мире консервными ножами, — скривил красивые губы Вайстор.

— Да вам бы больше пошел рыцарский крест с дубовыми листьями, — невольно подыграл ему Дениц. — Дубовые листья крепко держатся под зимними ветрами. Будьте так же жестки и верны — помните, вы — главное, что есть у Рейха. Жаль, что лучшие из лучших гибнут на фронтах…

Вместо ответа Вайстор почтительно снял фуражку.

— Скажите, Хорст, у вас остались родные или близкие? — после минутного молчания спросил адмирал.

— Все мои родные погибли.

— Простите…

— Не надо извиняться. Жертвы ради будущего нации не бывают излишними.

Да, так частенько говорил сам фюрер, и Дениц не нашел, что добавить. В носу предательски защипало, и если бы фон Дениц умел плакать, то ему не было бы стыдно за эти слезы, он скорбел не о своем несбывшемся будущем, а о прошлом, потерянном навсегда.

Во Флензбирге, откуда они вылетели ранним утром, все еще было тихо. Это был настоящий сон из прошлого. Моряки в белой форме выстроились на пирсе, нарядные девушки провожали подлодки и бросали в воду цветы, а любимая песня Деница «На могиле моряка розы не цветут…» звучала трогательнее и печальнее, чем обычно.

Позиции вермахта в Померании все еще были прочны, и жизнь там почти не изменилась. Американцы не предпринимали никаких попыток прорвать линию обороны. Разведка северной группировки докладывала, что их хваленые танки «Генерал Ли» стоят в гаражах со смазанными стволами, а солдаты прохлаждаются в окрестных пабах.

Завершив облет города, «Хейнкель» приземлился на резервном аэродроме в лесной местности под Берлином. Этот надежно укрытый аэродром когда-то был выстроен вблизи резиденции самого Деница, на небольшом отдалении от его «лесного дворца».

На аэродроме их уже ожидал мощный «опель» с заведенным двигателем. Продовольствие перегрузили в крытый грузовик. Окраины города, казалось, пострадали меньше центра, и грузовик пополз к складским терминалам Рейхсканцелярии по окружной рокаде.

Холодный дождь и резкий ветер осадили пороховые тучи над городом, и к полудню стало заметно светлее. Вблизи развороченной взрывами Вильгельмплац они обогнали колонну ополченцев: бледные, испуганные юнцы и изможденные старики, одетые как попало, брели в тактическую зону. Те, что были покрепче, упираясь ногами в брусчатку, тащили колесную гаубицу. Они впряглись в штанги лафета, точно в оглобли, и, напрягая силы, волокли орудие в сторону площади Белле.

— От Германии отвернулся Бог, — печально сказал Дениц, глядя в окно. — Самое дорогое, что есть у нации, это ее правота перед Богом, похоже мы, немцы, забыли об этом.

— Германия не погибнет, мой адмирал, пока будет жив хотя бы один солдат, присягавший фюреру, — отчеканил Вайстор.

Вместо ответа Дениц зябко поежился и приказал шоферу остановиться.

Он вышел из машины. Вскинув ладонь в черной перчатке, он застыл, приветствуя шествие обреченных. Его маленькая птичья голова запрокинулась. По худому лицу с крупным переломанным носом катились ледяные слезы.

Вайстор тоже вышел из автомобиля и повторил жест адмирала резко и четко, словно бросая вызов небу, затянутому дождевыми тучами.

— Довезешь орудие до канала Ландвер, — приказал Дениц водителю.

Вайстор вытащил из машины фанерный ящик с подарком фюреру, вскинул его на плечо и зашагал к Имперской Канцелярии, во дворе которой располагался бункер.

Вход в бункер успели прикрыть квадратным бетонным бруствером. Пропускной пункт охраняло отделение вермахта под командованием молодого бледного офицера с испачканной кровью марлевой перевязью на груди. Его била лихорадка. Над верхней губой набухли капли пота, а запавшие от бессонницы глаза перебегали с адмирала на адъютанта.

— Что в коробке? — проверив документы, нервно спросил он.

— Подарок фюреру, — ответил адмирал.

— Я должен осмотреть, — опустив глаза, сказал офицер.

— Исполняйте свои обязанности, герр офицер. Только поскорее, — подбодрил его Дениц.

С фанерного ящика сбили крышку. Внутри коробки помещался круглый предмет, тщательно обложенный стекольной ватой. Это был герметично запаянный аквариум — шар, оправленный в серебро и снабженный тяжелой литой подставкой, со стороны он походил на глобус. На Северном полюсе этого глобуса помещался миниатюрный, вставший на дыбы единорог, под Южным — напружинил могучие плечи бородатый Атлант. Нижнюю часть его туловища заменял мощный змеиный хвост. Внутри шара порхали тропические рыбки и зыбко покачивались подводные растения. Несколько улиток-наутилусов неутомимо очищали внутреннюю поверхность хрустального шара.

Вайстор с любопытством осматривал раритет. Он впервые видел аквасферу, хотя уже слышал о ней в штабе ВМС. Аквариум доставили неделю назад из «Аненербе». Летчики палубной авиации помогали в эвакуации Института прикладных военных исследований и прихватили с собой эту странную игрушку. Аквариум сразу же окрестили «Дар Ундин». На четырехгранной подставке были выгравированы астрологические знаки: Солнце, Звезды, Луна и Крест, а в самом низу, на днище, чернело клеймо на старонемецком: «Сандивогиус-сын, мастер из Лейдена». Судя по старинному клейму, этому запаянному аквариуму было лет триста, но внутри цвела хрупкая и трогательная жизнь, словно в устройство этого стеклянного шара была внесена частичка средневекового колдовства.

Офицер все еще тупо глазел на рыбок, внезапно его лицо плаксиво вздрогнуло и скривилось, и адмирал вновь подумал, что последствия этой войны будут необратимы для немецкого духа. Выбирая столь странный и бесполезный подарок, фон Дениц тем не менее верил, что фюрер и фрау Ева правильно истолкуют его намек.

Пройдя через контроль и предъявив пропуска на вход в четвертую зону бункера, Вайстор и Дениц спустились в люк и оказались на площадке грузового лифта. Вскоре лифт доставил их на дно глубокой шахты. Неподвижный, спертый воздух вызывал тошноту. Из-за бомбежек электрические насосы отключали все чаще, и в бункере царила липкая вонь отхожего места. Чрево бункера со множеством стальных перегородок, люков и клепаных щитов напомнило фон Вайстору внутренность подводной лодки. То же зловоние, и спертый, спрессованный воздух, и невозможность уединиться в тесном пространстве. Он с тоской вспомнил о йодистом ветре Киля и морских видах, открытых с палубы адмиральского парусника.

В пять часов вечера Берлин снова бомбили. Взрывы были не слышны, но глубокая подземная дрожь проникала изнутри и заставляла стучать зубы. Прочные стены бункера были надежны, помещения ярко освещены, и персонал сохранял видимость дисциплины, только в гигиеническом отсеке на полу лежал мертвецки пьяный офицер.

— Ждите здесь. Я пошлю за вами, и вы доставите аквариум в зал заседаний, — сказал на прощание Дениц.

До вечера Вайстор пробыл на подземных складах. Он следил за разгрузкой продовольствия и военного имущества. Ожидая посыльного от адмирала, он задремал. Его разбудил Отто Гюнше, личный адъютант Гитлера. Машинально взглянув на часы, Вайстор с удивлением обнаружил, что на часах уже глубокая ночь.

Он вынул аквариум из коробки и взвесил в ладонях. Хрустальный шар был подозрительно легок, словно вместо изумрудной искрящейся воды он был наполнен морским воздухом.

Гюнше вел Вайстора по тоннелям бункера. Из-за духоты двери были распахнуты. В отделении связи на маленьком коврике рядом с пультом, по-собачьи свернувшись калачиком, спал связист. В медицинском отсеке на кушетках и на полу лежали раненые, глухо стонали и бредили умирающие. Обезболивающие препараты и опий экономили, и маленький тесный отсек превратился в душный, пропахший карболкой ад. Вайстор медленно прошел вслед за Гюнше по узкой тропе между носилками и лужами нечистот. Он нес в ладонях хрупкий стеклянный шар, и он казался маленьким разведчиком, посланцем холодного моря в мире тяжелого затхлого воздуха.

В тесной комнатке, оформленной как буддистская молельня, застыл в позе лотоса тибетский лама в желтых шелковых одеждах и зеленых перчатках. День и ночь этот монах взывал к уснувшим Могуществам. Вайстор видел, что его тело, похожее на золотой треугольник, без опоры висит в воздухе. По тоннелю пронеслась стая крупных черных псов. Они двигались вместе с упругим ледяным ветром бесшумно, как призраки. Вайстор уже слышал солдатские байки о «тварях мрака», изредка навещающих бункер. Сделав круг по подземельям, призрачные звери уносились обратно в Тартар.

В отличие от других помещений бункера, апартаменты высоких партийцев были отделаны с некоторой роскошью и заботой о стиле. Гюнше распахнул дверь и вытянулся в приветствии. Вайстор очутился в зале заседаний, старомодном и роскошном, точно перенесенным из эпохи Габсбургов. Сюда из «Орлиного гнезда», альпийской резиденции фюрера, был доставлен знаменитый «овальный стол» и тринадцать кресел. За столом сидели Гиммлер, Йодль, Дениц, Зиверс и еще несколько высоких партийцев.

Фюрер горбился у большой настенной карты. В его руках плясала простая школьная указка. В этом вульгарном бюргере с щеточкой черных усов и сальной прядью, падающей на глаза при каждом резком движении, не было ничего хоть сколько-нибудь славного, благородного, словно он был насмешкой над всем, чему истово присягал и поклонялся Вайстор. Но стоило ему заговорить, и Вайстор ощутил животное волнение от звуков его голоса и странный электрический ток во всем теле, словно он оказался рядом с шаровой молнией.

— Вы так и не ответили, можно ли военным путем предотвратить падение Берлина? — громко спросил Гитлер у Кейтеля.

— Берлин падет, если не будут сняты все войска с Эльбы, — терпеливо объяснил фельдмаршал. — Но в этом случае мы полностью откроем себя с запада.

— Да-да! Пусть 12-я армия оставит против американцев слабые арьергарды и наступает против русских, — перебил его Гитлер. — Приказываю соединить усилия 9-й и 12-й армий! Нам нужно выиграть время! Совсем немного времени!

По его горячей сбивчивой речи Вайстор догадался, что фюрер все еще лелеет надежду на некое внезапное чудо, словно вот-вот в душный ковчег бункера залетит голубь с оливковой ветвью в розовом клюве и объявит о том, что впереди, в туманах и радугах, брезжит заветная суша.

После обсуждения положения на фронтах настала очередь Деница. Фюрер рассеянно слушал адмирала, вращая большой старинный глобус.

— Экипажи полностью укомплектованы, — докладывал фон Дениц. — Специальной проверкой установлено, что высший командный состав и моряки не имеют живых родственников и никто из них не женат. Экипажи конвоя дали обет «личного молчания» и подписали его собственной кровью.

Конвой из двадцати пяти субмарин действительно ожидал приказа фюрера в бетонных доках Киля и Шлезвига. Неделю назад с боевых подлодок были сняты торпеды, и началась подготовка канонерок к режиму длительного плавания. Их энергоресурс был увеличен за счет заполнения горючим балластных цистерн, и таким образом дальность плавания составляла двенадцать с половиной тысяч миль. Водолазы осмотрели и подремонтировали корпуса, дизелисты произвели отладку и пробный запуск двигателей.

Фюрер достал из ящика секретера запечатанный пакет и передал его адмиралу:

— Этот пакет вы доставите в Киль и вскроете по моему особому распоряжению.

— Хайль Гитлер!!! — вытянулся в приветствии Дениц. Он был, пожалуй, единственным в этом кабинете, кто все еще неподдельно благоговел перед фюрером.

— А теперь я предлагаю вспомнить о моем дне рождения, — попытался улыбнуться Гитлер. — Я приготовил пикник для будущих победителей в моем альпийском дворце…

Напряженная тишина в зале насторожила его, и, почуяв настроение своих генералов, он поправился:

— Но руководство фронтом не позволяет мне покинуть Берлин, поэтому я приглашаю всех в столовую рейхсканцелярии. Нас ожидает сюрприз.

Под сюрпризом фюрер предполагал демонстрацию своего любимого фильма «К новым берегам» с Сарой Леандр в главной роли. Прежде над ним частенько подшучивали из-за его пристрастия к этой крупной красивой шведке с подозрительным именем. На что он, как истинный рыцарь, отвечал, что такая женщина — вне любых подозрений. «Туда, туда, к Новым берегам!» — звал медовый голос, и, слушая Сару, фюрер верил, что тяжелый, жуткий сон последних месяцев войны вот-вот оборвется и за сомкнувшимися веками его ждет ослепительное пробуждение.

— Мой фюрер, — осторожно вернул его на землю фон Дениц. — У меня есть для вас небольшой подарок. Он настолько скромен, что вряд ли может претендовать на ваше внимание, но, может быть, он немного развлечет фрау Еву.

Вайстор сделал короткий шаг и протянул аквариум Деницу.

— Великолепно! — прошептал фюрер, принимая из рук адмирала искрящийся изумрудный шар.

— Обратите внимание, мой фюрер, эта игрушка герметично запаяна, но в ней непостижимом образом продолжается жизнь.

— Это чудо! — восторженно прошептал Гитлер. — Вечная жизнь в капле океана! Этот хрупкий шар плывет во времени, независимый, одинокий, свободный. Все, что нужно для жизни, рождается здесь же. Эта сфера может жить везде, где есть хоть немного тепла для ее обогрева. Откуда вы взяли ее, Карл?

— Аквариум обнаружили во время эвакуации Института прикладных военных исследований. Мои офицеры приняли его за старинную игрушку. Говорят, что он наполнен «живой водой». В старину люди знали толк в этих штучках. По документам его доставили из замка Альтайн.

— Почему я раньше не знал о его существовании? — не выпуская аквариума из рук, бормотал Гитлер. — По всему миру мы искали «живую воду»! Но почему так поздно? Новая раса германцев так остро нуждается в ней! Наша генетическая программа — на грани срыва! — Гитлер покраснел от прилившего гнева. — Я вас спрашиваю! — он обвел взглядом померкшие лица военных. — В то время, как моя личная гвардия «лейб Штандарт СС» обследовала горячие родники Греции и побывала в пещерах Крыма и в Абхазии. В то время, как генерал Вольф курировал папский грот в Аппенинах, а наши элитные отряды штурмовали склоны Анд и горными тропами пробирались в Лхасу, чтобы добыть хотя бы каплю! В это самое время все остальные бездействовали! Каждый день в госпиталях гибнут наши раненые солдаты и офицеры! Почему? Я вас спрашиваю! Почему у нас так мало времени? Два года назад мы потеряли завод «тяжелой воды» в Норвегии. С потерей «мертвой воды» Вермахт выронил свое жало. А если бы мы провели опыты с «живой водой»? Это могло приблизить нас к победе?

— Несомненно! — подтвердил генерал Шпеер.

Но Гитлер не слышал ответа. Со стороны казалось, что он наблюдает за рыбами во взбаламученном шаре, на самом деле его глаза смотрели сквозь стекло и даже глубже: сквозь бетонированные, обитые войлоком стены бункера, в дымный ад улиц и площадей.

— Мир меняет кожу, как змей, — шептал Гитлер. — Он сбрасывает ее под розгами истории, но если нам суждено погибнуть, то наш конец будет концом Вселенной! Я вижу воду, много воды! Языческая ярость искупительного потопа поглотит подгнившую Европу. Я прикажу открыть шлюзы, и воды Шпрее затопят город. Я благословляю потоп, предсказанный великим Гербигером!!!

Он разжал влажные ладони, и стеклянная сфера скользнула вниз. Брызнули осколки. Вода с шипением залила ковер и плиты пола. За несколько секунд она вскипела и ярко порозовела. Рыбы и растения словно обуглились и растаяли в ярко-алой жидкости. Густой туман, похожий на косматую конскую гриву, поднялся к потолку и медленно осел среди узорной лепнины. Гитлер все еще стоял с высоко поднятыми руками.

Через минуту он непонимающе огляделся по сторонам. Он только что приказал горам сдвигаться и недоумевал, почему они не сдвигаются.

— Карл, я разбил ваш подарок, — потерянно пробормотал Гитлер.

Он рухнул в кресло и впился пальцами в бархатные подлокотники. Вайстор подхватил с пола серебряную подставку и зажав ее под мышкой отрапортовал:

— Барон фон Вайстор. Отвечаю за дизельную часть «Конвоя фюрера», — он кивнул напомаженной головой.

— Вайстор? Одно из имен Вотана? — внезапно обрадовался Гитлер. — Славная фамилия, она оставила след в немецкой истории!

— Мой предок по мужской линии отличился в битве при Грюнвальде, — скромно заметил Хорст и умолк ввиду того, что эта знаменитая битва была проиграна немцами.

Гитлер рывком поднялся с кресла, подошел к Вайстору почти вплотную и положил руки на его плечи:

— Не надо отчаиваться, Вайстор. Верьте спасение уже идет! Оно идет оттуда, откуда, казалось бы, уже невозможно. Пойди и скажи морякам, что не все погибло. У нас есть Шангрилла, непобедимая крепость во льдах Новой Швабии…

— Но, мой фюрер, мышеловка вот-вот захлопнется, — напомнил Дениц. — Конвой ждет. Ваша личная субмарина «Судный час» готова к походу.

Гитлер покачал головой. «Молния Вотана» внезапно потухла, оставив одну чадящую головешку. Он выглядел понурым и усталым, как мелкий конторский служащий, только что снявший матерчатые нарукавники.

— Нет, мой верный Карл, я не покину столицу Рейха. Я остаюсь, чтобы разделить свою судьбу с теми, кто добровольно решил поступить таким же образом.

— Хайль! — Вайстор вскинул руку, но Гитлер мягко остановил его:

— Вот что, Вайстор, на рассвете вы полетите в Альтайн. Вы обыщите замок и доставите в бункер всякого, кто знает хоть что-нибудь о «живой воде».

До рассвета оставалось часа два, и все время перед вылетом Вайстор провел в эвакуированном полицейском архиве.

Архивы все еще содержались в идеальном порядке. Хорст, к своему удивлению, сумел разыскать в картотеке карточку с фамилией Сандивогиус. Судя по сведениям, собранным тайной полицией, человек с такой фамилией все еще жил в старинном замке Альтайн под Магдебургом. Замок был необитаем с начала войны. За садом и комнатами присматривал старик-садовник по фамилии Сандивогиус. В досье, заведенном на него службой, говорилось, что он занимается изготовлением аквариумов и деревянных кукол. Когда-то он даже открыл первый в Магдебурге театр марионеток, но в годы депрессии его заведение закрылось. В донесении старика называли помешанным. Он не пользовался электричеством и ужинал при свечах. Он коллекционировал средневековые фолианты на старонемецком и латыни и в своем флигеле устроил что-то вроде химической лаборатории. Из дома он выходил только к бакалейщику или к булочнику. Одевался по моде семнадцатого века, носил широкополую шляпу с пером и короткий плащ, из-под которого виднелись бархатные панталоны, полосатые чулки и тяжелые туфли с серебряными пряжками. Учитывая аккуратность составленного донесения и отсутствие отметки о смерти фигуранта, Вайстор сделал вывод, что старик, возможно, еще жив.

Он закрыл папку с «делом Сандивогиуса» и рассмотрел маркировку. На обложке проступило едва приметное число: «33» и латинские литеры «СС», похожие на танцующих змей.

Глава 4

Дар Ундин

Не дает покоя мне любовный зуммер,

Гложет штурмбанфюрера странная печаль.

С. Яшин

На рассвете, еще до начала бомбежки, Вайстор вылетел в Магдебург. По распоряжению фон Деница, надежный и быстрый «Хейнкель-111» был передан в его полное распоряжение. Бомбардировщик шел на средней высоте. Внизу проплывали нежно-зеленые островки Герцинианской дубровы. В древности этот заповедный лес простирался до Рейна, в те времена из одного конца в другой можно было попасть только за шестьдесят дней пути, но за прошедшие столетия лес поредел и отступил перед полями, пастбищами и садами.

Несколько солдат из гарнизона охраны бункера дремали на лавках в бомбовом отсеке, наскоро переоборудованном под перевозку людей. Там же дисциплинированно лежали элитные овчарки и жесткошерстные легавые фельдмаршала Геринга. Солдатам было поручено хорошенько выгулять собак на зеленом берегу Эльбы.

Еще в начале войны в лесах под Магдебургом водилась разнообразная живность. Герман Геринг, страстный охотник, приказал заселять все свободные, в том числе недавно завоеванные территории кабанами, сернами и благородными оленями, чтобы после победы солдаты Вермахта могли успешно охотиться, оттачивая свои мужественные инстинкты, но эти заботы оказались излишними. В связи с войной большинство зверей было поймано и съедено.

За пыльным стеклом иллюминатора мелькали маленькие, словно игрушечные, городишки, мозаики черепичных крыш, иглы кирх и соборов. На склонах холмов орлиными гнездами лепились замки — обиталища старой немецкой аристократии. Напрягая зрение, Хорст искал в утреннем тумане серую громаду знаменитого Альтайна. И вот над кудрявой вершиной холма, покрытого густым лесом, проступил настоящий рыцарский замок с бойницами и сторожевыми башнями.

От бывшего полигона Аненербе осталось только небольшое летное поле, кое-где поросшее прошлогодней полынью, да разбитая будка охраны.

С первым лучом солнца небольшой отряд в сопровождении овчарок и легавых двинулся к вершине холма. Старинная дорога, мощенная розовым булыжником, упиралась в ворота замка, украшенные медным, позеленевшим от времени гербом. На фоне ясного утреннего неба четко выделялся силуэт единорога и змея, обвивающего рыцарский щит. Ворота замка оказались лишь немного прикрыты, хотя старинный засов был в полной сохранности. «Либо внутри никого нет, — подумал Вайстор, — либо именно здесь находится рай, покидать который никому не придет в голову».

Напуганные лаем в глубине парка тревожно загоготали и захлопали крыльями крупные птицы. В небо над замком тяжело и нехотя поднялись белые лебеди.

Поместье казалось необитаемым, но, невзирая на раннюю весну, заброшенный сад был полон цветов. Одичавшие нарциссы, крокусы и анемоны превращали лужайки в картинку из сказочной книжки. В детстве Хорст любил читать волшебные истории о рыцарях и битвах с драконами. На миг ему показалось, что между стволами яблонь скользит стремительный силуэт. Стройный белый зверь с длинным рогом посреди лба величаво прошел между яблонями и исчез в тумане.

В широком пруду, рядом с аллей, тревожно оправляя перья и гогоча, плескались лебеди. Розовые фламинго, похожие на голенастых танцовщиц варьете, вытягивали грациозные шеи. Белела протоптанная тропинка — значит, в замке были люди, они и подкармливали благородную птицу.

Над вершинами зеленеющих лип поднялись мрачные стены из серого гранита с рядами узких бойниц. Старинные шпили щекотали кудрявое брюхо облаков. Весенний ветер крутил скрипучие флюгера и шевелил обветшавший штандарт на бельведере замка: столь милая сердцу немецкая старина ожидала своей участи со старомодным достоинством. Приглядевшись, Вайстор заметил, что на крыше, гремя крыльями, крутились пернатые змеи, вырезанные из жести. Когда-то этот замок называли «Логовом Змея». В старинных пожелтелых книгах еще сохранились рассказы о том, что первый хозяин замка Фридрих Альтайн, рыцарь Карла Великого, был зачат от змея. По слухам, он умел оборачиваться драконом и в этом обличье воровал понравившихся крестьянок. От этой мысли Вайстор даже взбодрился. Он и сам принадлежал к древнему и высокому роду, и что греха таить: аристократы всех веков были охочи до простолюдинок.

Собак спустили с поводков. Покружив по зеленому газону, они рванулись в глубь сада. Густой туман приглушал звуки, но свирепый лай заставил Вайстора свернуть с аллеи. Должно быть, свора взяла в кольцо оленя или серну.

— На могиле моряка розы не цветут, — мажорно насвистывал он, ускоряя шаг.

Он вприпрыжку спустился в ложбину и вскоре догнал бешено лающую собачью стаю. Из алых пастей валил пар, задние лапы яростно взрывали садовый чернозем.

В кругу рычащих чудовищ, прижавшись спиной к стволу яблони, стояла совсем юная девушка, почти ребенок. Вайстор выдернул из сапога короткую плеть. Свист свинчатки разогнал собак. Постукивая плеткой по голенищу, Вайстор разглядывал пойманную «серну».

— Прошу прощения! Фройляйн, должно быть, очень испугалась?

— Нисколько! — довольно дерзко ответила девушка. — А вот она, — девушка погладила старый морщинистый ствол яблони, — испугалась… за меня.

— Фройляйн все еще верит в сказки? — улыбнулся Хорст, обнажив края белоснежных, точно фарфоровых зубов.

Покачиваясь на каблуках, он откровенно любовался «добычей».

Похоже, шум у ворот поднял девушку с постели. Из-под клетчатой юбки белело кружево ночной сорочки, на плечи был накинут платок из козьей шерсти: такие вяжут во время снегопадов пожилые крестьянки в немецких Альпах. На босых ногах болтались простые деревянные клумпы-сабо. Она была высокого роста, очень стройная и даже величавая, словно юная королева. Ее белоснежная тонкая кожа говорила о хорошей породе, но черты лица были слишком округлыми и мягкими для немки. Однако, приглядевшись, в чистоте и плавности этих линий Хорст нашел опасное очарование. Прямые белокурые волосы рассыпались по плечам, и в их обрамлении нежный девичий лик казался еще светлее. На атласном виске играл солнечный локон.

«Атлас и золото — самые благородные материалы. Из них делают самых дорогих куколок», — усмехнулся Вайстор.

Он еще раз пристально осмотрел ее с ног до головы, выискивая хоть какой-нибудь тайный изъян, но все в ней было красиво и трогательно.

— Не бойтесь, фройляйн, это не настоящие псы. Это призрачные волки Вотана, спутники его дикой охоты. А куда я попал? Неужто в замок самой Лорелеи?

— Что вам угодно? — как можно строже и взрослее спросила девушка.

Хорст взял под козырек и галантно поклонился, приложив два пальца к околышу фуражки.

— Штурмбанфюрер СС барон Хорст фон Вайстор. А кто вы?

— Меня зовут Элиза. Элиза Сандивогиус.

Эта встреча в утреннем саду все больше интриговала Хорста. Да и представилась девушка не совсем обычно: Элиза. Так могла назвать себя датчанка или полька, но только не немецкая девушка.

— Наша встреча не случайна, фройляйн Элиза. Скажите, мастер Сандивогиус — ваш родственник?

— Да, это мой отец.

— Как здоровье вашего батюшки? Надеюсь, с ним все в порядке? — поинтересовался Хорст, недобро щурясь по сторонам.

— Отец очень стар, ему нельзя волноваться, — предупредила Элиза.

— Сколько же ему лет?

— Триста сорок.

Хорст присвистнул:

— Да, уже не мало! Не беспокойтесь, фройляйн, ваш батюшка проживет еще дольше, если проявит благоразумие, свойственное пожилым людям. У меня есть приказ фюрера доставить вашего отца в бункер рейхсканцелярии, а мой долг повиноваться приказам.

— Хорошо, тогда у меня тоже есть приказ: пусть ваши люди уведут собак, — с вызовом ответила Элиза. — В замке много редких зверей.

— Я догадался, что вы любите своих животных: лебедей, фламинго, белых единорогов?

— Единорогов? С чего вы взяли?

— Это очень просто… Ваш замок стоит на краю Герцинианской дубровы. Когда-то я был молод и наивен и тоже верил в чудеса. В Герцинианском лесу некогда охотился сам Юлий Цезарь. Я читал его «Записки о галльской войне». Где-то здесь, на берегу Эльбы, он встретил белого зверя с рогом посреди лба.

— Единороги встречаются только в сказках, — поправила его девушка.

— Да! И я прочел их множество. Единороги влюбляются в белокурых дев и бескорыстно служат им. Так чистый и благородный зверь поклоняется чистой и благородной расе смертных, — Хорст продолжал болтать и «вить веревку из песка», внимательно разглядывая странный сад, двор заброшенного замка, солнечные часы со странными знаками на постаменте и замшелую чашу мраморного фонтана.

Постукивая деревянными башмаками и зябко кутаясь в платок, девушка вела его по мощеной дорожке к маленькому флигелю с широкой кирпичной трубой и островерхой готической крышей.

Невзирая на ранний час, внутри флигеля кипела странная работа. В маленьких окошках мелькало разноцветное пламя, похожее на далекие вспышки сигнальных ракет или всплески салюта. Скрипнула старинная дубовая дверь, и в лицо Хорста повеяло свежим ветром с тающего ледника. Следом за Элизой он спустился по узким крутым ступеням. Изнутри подвал напоминал снежную пещеру, обдутую первым весенним теплом. Маленькая комнатка была заставлена стеклянной посудой. В широких вазах и чашах лежали глыбы дымчатого льда. Звенела хрустальная капель. Светлая, прозрачная жидкость переливалась в трубках, закрученных наподобие бараньих рогов, вскипала в колбах, стоящих над спиртовыми горелками, и капля по капле сочилась в прозрачные чаши и фиалы, где под действием тепла вновь возгонялась по хрустальной паутине под самый потолок. Водяные струи сплетались в сложный узор и омывали ледяной кристалл, похожий на округлый кусок горного хрусталя. В лед были вморожены золотые и серебряные нити, похожие на хитрые арабески или даже буквы. У окна, ближе к свету, выстроились стеклянные шары с юркими рыбками и водяными растениями. В старинном камине, похожем на бутылку с узким горлом, догорали дрова. Сгорбленный старик ворошил кочергой обугленные поленья. Он был одет в одежды шестнадцатого века — черный шелковый плащ с бобровой оторочкой, такую же шапочку, полосатые чулки и кожаные домашние туфли. Рядом с ним переступал на длинных узловатых лапах розовый фламинго, изрядно полинявший и потрепанный.

— Отец, — позвала Элиза, но старик даже не обернулся, должно быть, он был глуховат.

Хорст щелкнул каблуками. Старик медленно повернул голову и уставился на него, подслеповато моргая. «Да, триста лет — это вам не шутка», — не без злорадства подумал Хорст и щегольским жестом поднес руку к козырьку:

— Уважаемый, вам придется проследовать со мной. Фюрер желает лично познакомиться с вами и изучить ваши достижения.

Фламинго по-змеиному выгнул шею и сердито затрещал клювом.

— Успокойся, Феникс, ты удивлен, что моя скромная персона все еще интересует фюрера?

Фламинго возмущенно захлопал крыльями по тощим бокам, блеклые перья осели на черный мундир Вайстора.

— Я и сам немного озадачен, — продолжал старик. — Должно быть, герр Адольфус, запамятовал, что мы уже встречались…

Хорст сцепил руки за спиной и, покачиваясь на носках, процедил сквозь зубы:

— Уважаемый, мы теряем драгоценное время. Через два часа коммунисты начнут бомбить Берлин.

— Да, не хотел бы я очутиться по соседству с русскими асами, хотя с другой стороны — это самый прямой путь на небо. Уж кому-кому, а мне туда давно пора, — проворчал старик.

— Я жду. Поторопитесь.

— Будьте покойны, мастер Сандивогиус не заставит ждать самого фюрера!

Хорст вышел из флигеля. Позади него скрипнула дверь, пахнуло прохладным ветром и что-то мягко коснулась его рукава. Он резко развернулся на каблуках, так как не любил сюрпризов за своей спиной. За спиной стояла Элиза.

— Что вам угодно, фройляйн?

— Позвольте мне сопровождать отца, — робко попросила девушка.

— Ваша дочерняя забота внушает уважение, — не скрывая радости, ответил Хорст. — В самолете есть свободное место. Вы можете следовать с нами. Однако вынужден напомнить вам, чем вы рискуете, — добавил он с назидательной ноткой в голосе. — Берлин бомбят коммунисты и англичане.

— Но ведь там бывает и затишье, — ответила девушка.

Элиза вернулась во флигель уже переодетая для дороги. Белокурые волосы, заплетенные в косу, короной окружали ее голову. Простое синее платье с белым галстучком под горлом напоминало матроску, такие платья носят провинциальные гимназистки.

Девушка помогла отцу снять прожженный в нескольких местах балахон, и мастер Сандивогиус оказался в старинной рубашке с кружевным воротником и тесемками на запястьях. Казалось, что старик только что покинул раму старинного портрета. Хорст с неожиданным интересом наблюдал за его приготовлениями. Стоя на коленях, Элиза достала из-под скамейки в прихожей тяжелые туфли с серебряными пряжками и, все так же стоя на коленях, помогла отцу обуться. Хорст рассеянно смотрел на переливы синего шелка, представляя себе ее тело под платьем. Женское тело на войне — самый желанный трофей, и война уже давно обратила его в зверя, злобного и чуткого. Если пищи было много, он ел жадно и до отвала, но потом мог подолгу голодать. Вожделение тоже приходило острыми спазмами и после надолго оставляло его. За шесть лет войны он так и не успел жениться, хотя после двадцати пяти лет каждый эсэсовец был обязан завести семью или сделать матерью здоровую немецкую девушку.

«Она белокурая, с голубыми глазами и высокого роста, — рассеянно думал Хорст, — пожалуй, из фройляйн Элизы со временем получилась бы хорошая немецкая мать…»

Он припомнил подробности последней «чистки в верхах». Зная, как преклоняется фюрер перед немецкими матерями, кое-кто из руководства рейха тайно приписал себе сирот из городских приютов. Когда обман раскрылся, все мошенники были расстреляны.

Его пространные мысли оборвал рядовой от инфантерии — рыжий великан с туповатым лицом. Он неожиданно появился в дверях за спиной у Хорста.

— Что происходит? — со злостью спросил Хорст.

— Через пять минут взлетаем, герр офицер! — вытянулся в ранжир рядовой.

Опираясь о посох с серебряным наконечником, старик вышел на яркий утренний свет и зажмурился. Феникс чинно сопровождал хозяина. Почтенный возраст старика давал о себе знать. Сандивогиус остановился у солнечных часов и смотрел на них в глубокой задумчивости.

— Все одержимые жаждой, придите сюда! Если же Жизни Источник внезапно иссякнет, Богиня для вас приготовит взамен Вечные Воды, что не иссякнут… — прочел через плечо старика Вайстор, мельком отметив, что на постаменте солнечных часов выгравированы те же рисунки, что и на подставке аквариума: Луна, Звезда, Солнце и Крест с двумя загадочными буквами в сегментах перекладин.

— Альфа и Омега. Начало и конец, — бормотал старик.

— Что это за монумент? — осведомился Хорст у Элизы, разглядывая острие мраморного копья, похожее на стрелку часов.

— Это солнечные часы, алтарь Сатурна — отца Времен, — ответила девушка.

— Человеку не дано знать сроки, но ему же вменяется читать знаки… — поддержал ее старик. — В этих рисунках заключен день и час Апокалипсиса.

— И что же говорит ваш Сатурн?

— Он молчит, но тень от Его Копья в полдень указывает на Север! — глубокомысленно ответил старик.

— Забавно… Однако мы не можем ждать до полудня! — Хорст решительно взял девушку под локоток и повел к аэродрому.

На летном поле Хорст помог старику подняться по трапу и уже сверху, сняв перчатку, подал руку девушке. С величайшими предосторожностями в самолет было доставлено одно из хрустальных яиц мастера Сандивогиуса. Это был большой аквариум, оправленный в серебро, с живыми рыбами и изысканной подводной флорой. На дне помещались миниатюрные развалины древнего города и даже колоннада античного храма. Развалины игрушечной Атлантиды напомнили Хорсту космический пейзаж столицы Третьего Рейха.

Глава 5

Черная проекция

Волхвы не боятся могучих владык…

А. Пушкин

Майские ветра — настоящие повесы, неверные, порывистые, обманчиво ласковые, но с ледяным сердцем. С севера на Берлин шла буря. Резкий штормовой ветер раскачивал бомбардировщик, и, невзирая на раннее утро, в салоне быстро стемнело. Собаки, поскуливая, забились под лавки. Старик устроился впереди, обеими руками обнимая аквариум. Элиза сидела рядом с Хорстом. Ее колени, угловатые, как у девчонки, белели в полутьме. В небе над Берлином, несмотря на грозу, еще гудели русские бомбардировщики, но близкая опасность лишь обострила влечение Хорста к этой странной девушке. Словно желая успокоить Элизу, Хорст положил руку на ее прохладное, гладкое, как камушек, колено, и ее внезапный испуг вызвал в нем острое и болезненное наслаждение. Не выпуская своей добычи, Хорст смотрел на развалины внизу. Воздух над Берлином плавился и дрожал, как в гигантской плавильной печи. В косматых столбах дыма и пороховых облаках он искал и находил силуэты дикой охоты Вотана, его свиту из мертвецов, псов, коней и воронов, и по его бледному лицу струились зеленоватые тени, словно снаружи по стеклу иллюминатора бежал дождь.

Бомбардировщик насквозь прошил дымное облако, едва не столкнувшись с русским асом. По корпусу зачиркали трассирующие пули. Уходя из зоны боев, «Хейнкель» резко убрал высоту и, едва не задевая брюхом крыши домов, полетел к пригородному аэродрому «Гатов». На аэродроме Вайстор пересадил старика и девушку в хорошо защищенный разведывательно-транспортный «Focke-Wulf Fw 20 °C». На высоте верхушек деревьев они летели по направлению к Бранденбургским воротам. Этот фантастический перелет должен был поразить сердце юной фройляйн. Не отдавая себе отчета, Вайстор действовал как ополоумевший от любви мальчишка. Под ними шли уличные бои, в воздухе кружили русские самолеты. Увертываясь и прилегая к земле, летчику удалось посадить самолет на широкой улице, прилегающей к Вильгельм плац. Бомбежка вскоре стихла, и, не теряя драгоценных минут, Вайстор остановил проезжавший мимо автомобиль и усадил туда Сандивогиуса с дочерью. К десяти часам утра эта странная парочка была доставлена в «блиндаж фюрера».

Сразу после бомбежки в бункере наступало время завтрака. Но старый мастер отказался от еды и остался ожидать аудиенции на кожаном диване рядом с кабинетом Гитлера.

Играя в галантного кавалера, Хорст пригласил девушку в столовую. Они прошли по витой лестнице в подвал рейхсканцелярии, куда была переведена кухня и офицерский ресторан.

Перед тем как сделать заказ, Вайстор с аппетитом изучил измятое меню. Он выбрал хорошее «Рейнское» и трофейное «Божоле», кровяную колбасу для себя и кофе с пирожным для девушки, но вместо его заказа измученная официантка принесла холодное мясо и черствый белый хлеб.

— Что за черт! — бормотал Вайстор, извиняясь перед Элизой. — Я привез из Киля достаточно провианта. Этот шельма повар, должно быть, пьянствовал всю ночь, вместо того чтобы разобрать провизию.

— Спасибо, я не голодна, — прошептала Элиза.

— Мне нравится ваша сдержанность, но как солдат я скажу вам: ешьте, фройляйн. Ешьте много и сейчас. Идет война и другого случая перекусить у вас может просто не быть.

Элиза ела в точности так, как подобает есть скромной благовоспитанной барышне на пасхальном обеде у деревенского пастора: выпрямив спину, отставив локотки и опустив в тарелку свои опасно переменчивые глаза.

Внезапно Хорст отбросил вилку и сжал ее ледяную ладонь. То, что он говорил в эту минуту, было неожиданностью для него самого:

— Элиза… Выслушайте меня… Я барон фон Вайстор, единственный потомок древнего рода. Мы всегда гордились близким родством с династией. Мне двадцать семь лет, и весь смысл моей жизни — в служении фюреру. Я хочу, чтобы вы стали моей женой… как можно скорее, здесь в бункере! После нашей победы я смогу предоставить вам все условия, подобающие положению баронессы фон Вайстор.

Девушка попыталась высвободить руку из его ладони, но он только крепче сжал ее пальцы.

— Ваш ответ мне нужен здесь и сейчас, — с легкой угрозой добавил Хорст.

Элиза замерла, глядя в его глаза: так смотрят олени на свет фар на ночном шоссе.

— Нет, нет… — она резко вырвала руку и белокурая прядь упала на глаза.

Хорст неожиданно бережно отвел волосы с ее лица, провел ладонью по хрупкому шелковистому плечику, удивляясь этой внезапной, родившейся в нем нежности. Все эти странные, почти болезненные чувства он считал смешными и давно похороненными, и чем непокорнее держалась эта девушка, тем сильнее разгоралось в нем мрачное и упорное желание.

С силой удерживая ее возле себя, Хорст прижался к ее прохладной щеке.

— Подумайте, наша скорейшая помолвка — для вас единственный способ выбраться отсюда, — шептал он. — Иначе…

— Что иначе? — переспросила Элиза.

— Иначе вы рискуете остаться в мышеловке. Как мою невесту или даже жену я смогу увести вас и вашего отца в безопасное место в Померании. В ближайшее время наша оборона на западе будет снята, со дня на день замок Альтайн займут американцы.

Элиза вздрогнула и рванулась, словно собиралась бежать, но Вайстор успел схватить ее за руку.

— Мне надо вернуться в замок, — обреченно прошептала она.

— Зачем?

— Неважно…

— Вы храните какую-то тайну? О, я догадываюсь…

Девушка взглянула в его глаза вопросительно и серьезно.

— Должно быть, без вас некому будет кормить Белого Единорога? — усмехнулся Хорст.

— Считайте, что вы угадали. Мы с отцом должны вернуться в замок!

— Боюсь, что в условиях крушения фронтов и тотальных бомбежек это будет очень, очень затруднительно. У вас есть только один выход: стать моей женой.

— Обещайте, что поможете нам вернуться в Альтайн! — запальчиво потребовала Элиза.

— Слово офицера! Гроссадмирал фон Дениц даст нам сопровождение и самолет. Итак, вы согласны?

— Нет… Я не знаю…

— Решайтесь, фройляйн Элиза. В ваших руках жизнь вашего отца и… — Хорст умолк, целуя кончики ее пальцев и пристально глядя в глаза. Даже здесь, в подземелье, они сохранили цвет лесных фиалок. В них уже не было испуга, только тайный обреченный огонек, словно она уже задумала обмануть его.

— Я жду вашего ответа, — напомнил Хорст, почтительно склонив белокурую голову.

— Я согласна, — быстро и не глядя ему в лицо ответила девушка.

— Благодарю вас за оказанную честь, Элиза. Я надеюсь вы позволите звать вас именно так? Я ни минуты не сомневался в вашем ответе и теперь надеюсь обрести в вас все лучшее, что есть в немецких женщинах, — напыщенно произнес Хорст. — Я попрошу фюрера присутствовать на нашей свадьбе.

— Неужели вы не видите, что он сумасшедший?

Хорст заметно вздрогнул.

— Не искушайте судьбу необдуманными словами, Элиза, тем более теперь, когда вы стали моей невестой. Я уверен, что фюрер захочет поздравить нас… Кроме того, я должен сообщить рейхсканцлеру Гиммлеру о нашем решении.

— Зачем?

— По законам внутреннего круга СС он должен дать согласие на наш брак, но перед этим вас осмотрит врач.

Элиза опустила голову, и Хорст увидел, как порозовели ее щеки, лоб и даже кожа в вырезе платья. «Как яблоко на припеке, — подумал Хорст, — она стыдлива. И это очень, очень хорошо…»

— Ничего страшного, моя милая. Врач не оскорбит вашу скромность, столь естественную в молодой девушке, но без его заключения наш брак не сможет состояться.

— Тогда…

— Подумайте об отце и не упрямьтесь, — опередил ее Хорст.

— Скажите, зачем я вам нужна? Завтра в Берлин придут русские, почти все эти люди погибнут, — Элиза оглядела снующих официантов и людей, сидящих за грязными, давно не мытыми столиками.

— Вы не знаете всего, Лизхен. Не все погибло. У Рейха еще есть земля в Антарктиде, наша непобедимая Шангрилла.

— Но это невозможно, совсем невозможно. Это бред. Люди не могут жить среди холода и тьмы.

— А кто сказал, что это будут люди? Помните ту детскую сказку?

— Какую?

— Про дворец на полюсе и маленького мальчика, который складывал из кубиков льда слово «Ewigkeit» — «Вечность». Если бы сложил свое заветное слово, то стал бы ангелом или демоном, хотя это одно и то же, — Хорст шептал горячо, бредово и сам уже верил в мечту, секунду назад родившуюся в его голове: — На полюсе наши ученые открыли источник бесконечной энергии, достаточной, чтобы перевернуть Землю и поменять местами северный и южный континенты. Тот, кто владеет полюсом, станет властителем Земли! Именно там, в подземных городах, обитают Могущества. Они все еще помогают нам. Они открыли немецким ученым секрет полета, и мы построили аппараты, похожие на это. — Хорст взял в ладони выпуклое фарфоровое блюдечко. — Теперь вы понимаете, куда я вас зову?

Он взял Элизу за подбородок и долго смотрел в ее лицо, пока голубой фиордовый лед в его глазах не начал плавиться и подтаивать изнутри.

Оставив девушку за столиком в офицерской столовой, Хорст бросился разыскивать шефа СС. Разрешение на брак нацистов высокого ранга давал сам Гиммлер, магистр «Черного Ордена», но кабинет Гиммлера оказался заперт. Хорст долго искал его в лабиринтах бункера, пока почти не столкнулся с ним в одном из тесных проходов четвертого уровня. Рейхсфюрер заметно вздрогнул и отшатнулся от стремительного, одетого в черное Вайстора, метнувшегося к нему из-за поворота. За стеклами его очков мелькнула растерянность и страх. Он был похож на школьного учителя, встретившего в темном переулке бывшего двоечника.

— Свадьба под бомбами коммунистов, — невесело пошутил Гиммлер в ответ на просьбу Хорста. — У людей начали сдавать нервы. Когда от бомбежки трещат бетонные перекрытия, в офицерском клубе всякий раз затевают танцы, а в нашем казино повышают ставки, поэтому меня не удивляет ваше желание немедленно жениться на красивой девушке. Но в женитьбе главное не наломать дров с самого начала. Я должен удостовериться в арийском происхождении вашей избранницы и тогда «Алле»! — натянуто пошутил Гиммлер и нервно закончил: — Пройдемте в мой кабинет, здесь не место для разговоров.

Быстрым шагом они прошли по коридору и спустились на пятый уровень бункера, где располагался кабинет рейхсканцлера. Это мрачное помещение напоминало зал для траурных церемоний. Гиммлер был сыном приходского священника и, должно быть, поэтому имел особый вкус к священным предметам, символам и ритуалам. Стены зала были сплошь завешаны черными знаменами, несколько старинных двуручных мечей, вогнанных в плашки, составляли угловатые германские руны, из которых складывалось имя Зигфрида, героя эпоса о Нибелунгах. «Верить! Повиноваться! Сражаться!» — висел на стене девиз СС.

Но хаос уже проник и сюда, в святая святых Ордена. Под потолком, вместо легендарной люстры из человеческих черепов, потрескивала простая голая лампа. На полу толстым слоем лежали документы из рассыпанных папок, и сапоги ступали по ним, как по кочкам зыбкого болота.

Рейхсканцлер предложил Хорсту сесть в глубокое кресло и после долгой, наводящей на размышления паузы, заговорил:

— Я знаю о вашем назначении в Новую Швабию. Хорошо, если у вас будет подруга среди льдов и вечного холода, — Гиммлер ухмыльнулся в рыжеватые усы. — Кстати, вы в курсе? Наш гениальный Йозеф Менгеле провел удачные опыты по замораживанию! Его подопечные, мужчины и женщины, подолгу оставались голыми в ледяных камерах: те, кто занимались любовью, держались втрое дольше тех, кто боролся с холодом в одиночку.

— Это очень воодушевляет, — пробормотал Хорст.

— Белые держались дольше желтых, евреев и цыган. Но выявление достоинства одной расы перед другой не может осуществляться односторонне, — продолжил Гиммлер. — Утвержденная нами концепция сверхчеловека должна доказать и продемонстрировать уникальные духовные, физические и интеллектуальные возможности истинных арийцев. А это уже подразумевает проведение аналогичных исследований над представителями высшей расы. Как в любой селекции, экспериментам должны подвергаться самые лучшие, отборные экземпляры. Вы — идеальный герой, Вайстор. Вы и будете новым Адамом Четвертого Рейха. Вы проверите практикой наши безумные и смелые мечты. Я завидую вам!

Гиммлер говорил спокойно, с выверенной декламацией, точно долго репетировал, но бегающие за стеклами очков карие глаза и подрагивающие кончики желтых прокуренных пальцев выдавали его спешку.

— Надеюсь, что вы помните рекомендации наших вождей, — закончил свое напутствие Гиммлер. — Для членов внутреннего круга СС рекомендовано совокупление на древних могилах. От этого союза может родиться новое существо! Но есть одно маленькое «но»: на кладбище не должно быть расово неполноценных останков. Итак, кто она, ваша избранница?

— Элиза Сандивогиус, — не очень уверенно произнес Вайстор, словно заранее угадав реакцию Гиммлера.

— Элиза Сандивогиус? — быстро переспросил Гиммлер. — Странное имя, но оно мне определенно знакомо.

За стеклами его очков внезапно обнаружились бесцветные медузы, студенистые и жгучие одновременно. Гиммлер снял трубку черного настенного телефона, набрал код архивного отделения и надиктовал приказ:

— Да, да, Эльза Сандивогиус. Срочно доставить все, что есть!

Через несколько минут в кабинет рейхсфюрера вошел сухощавый обер-лейтенант, начальник эвакуированного архива Имперской канцелярии, и на стол Гиммлера легло пухлое досье с эмблемой Аненербе. На обложке зловеще чернела руна «Одал» в венке из дубовых листьев. В углу формуляра стояло число 33 и рунический знак «СС».

Прочитав несколько страниц и наскоро пролистнув остальные, Гиммлер аккуратно закрыл папку, завязал шелковые тесемочки на ее обложке и медленно снял роговые очки. По обрюзгшим щекам катились желтоватые капли. Казалось, что лицо его плавится и растекается на отдельные части и под этой рыхлой маской вот-вот обнаружится что-то странное, потустороннее, нечеловеческое…

— В бункере русская! — едва скрепив расползающееся лицо, обреченно прошептал Гиммлер. — Ты знаешь, кто эта девчонка?

— Она дочь мастера Сандивогиуса, — неуверенно ответил Хорст, — хотя откуда у древней развалины такой цветочек?

Он окончательно растерялся.

— Это русская! Русская!!! — почти взвизгнул Гиммлер. — Как эти олухи могли проспать такое дело! Я знаю, это все штучки Рузеля. Расстрелять бы мерзавца! Всю войну это дело валялось на полке рядом с разной бредятиной!

Гиммлер хлопнул по папке, выбив из нее пыль, и, немного успокоившись, заговорил:

— В начале войны эту девку вывезли из-под Новгорода. В этом месте на наших картах значилось что-то вроде белого пятна. Пленка всегда оказывалась засвеченной. Именно там исчезло несколько наших разведгрупп. В лесу попадалась обгорелая форма и оружие Вермахта, а на передовые разъезды нападали волчьи стаи. Если волков удавалось застрелить, то вместо зверей находили голые трупы немецких солдат. Чтобы не поднимать шуму, разведчики были вынуждены отступать. Нашим солдатам ценой больших потерь удалось загнать на высоту и уничтожить «русскую ведьму». Эту соплячку поймали там же, на берегу озера. Девчонка, и деревья, и даже камни были доставлены в одно из отделений «Аненербе», в замок Альтайн. Не туда ли вы летали сегодня утром, любезнейший?

— Мой рейхсфюрер, я ничего не знал, — омертвелыми губами произнес Вайстор.

— И немудрено… Все материалы по этому делу и показания очевидцев были сейчас же засекречены, и кто-то очень постарался, чтобы о них забыли напрочь!

— И что же… Какова участь этой русской? — спросил Вайстор.

— Девку надо расстрелять и лучше, если это сделаете вы сами.

В кабинете установилась тишина. Сцепив челюсти, Вайстор смотрел на черную руну на обложке папки.

«Эти умники из рейхсканцелярии всегда решали за всех и довели Германию до краха…» — мелькнуло в его голове, и Гиммлер успел прочесть его мысли:

— Отныне, Хорст, у вас нет частной жизни и иной цели, кроме долга перед Рейхом, — сказал он. — Не забывайте, что вам, именно вам, предстоит Посвящение. Вы сегодня же доставите Копье на остров Рюген, в замок Пилигримов.

— Хайль Гитлер! — Вайстор вскинул вперед правую руку, твердо зная, что выполнит приказ, но перед этим он сделает то, что хочет этот взбесившийся «зверь».

Гиммлер посмотрел на циферблат золотых часов:

— Видите ли, я как можно скорее должен отбыть из бункера по государственным делам, — и рейхсфюрер отвел воспаленные бессонницей глаза.

— Да, да, я понимаю, — с невольным облегчением пробормотал Вайстор.

В тот день Гиммлер и вправду не на шутку спешил. Через несколько часов у него была назначена тайная встреча. Все дни и часы рокового для Вермахта Зееловского прорыва, когда надежда остановить русского вепря все еще теплилась, Гиммлер провел на своей загородной вилле. Теперь его бывшие соратники смотрели на него с отчуждением и ненавистью, и немудрено: резервная армия, сформированная из элитных частей СС, оказалась брошена своим главнокомандующим. Он посетил бункер на несколько часов, зная, что покидает его навсегда. Этот тусклый человек, похожий на школьного учителя, предавал всех, кому служил. И в эти последние для Рейха дни за спиной фюрера он вел тайные переговоры с международным еврейским комитетом и искал пути для заключения сепаратного мира с союзниками от своего имени. Полчаса назад он был отстранен от должности рейхсканцлера, но об этом еще мало кто знал.

Заметив мрачное настроение Вайстора, Гиммлер решил его подбодрить:

— Я понимаю, как тяжело будет расстаться с девушкой, которую вы считали своей невестой. Я помогу вам. Здесь, в бункере, среди наших дам недавно появилась новая мода на «смертельную помаду». Наш дантист монтирует ампулы с ядом в зубные протезы. Насколько мне известно, фройляйн Ева закрепила ампулу на мостике между зубов. Не правда ли, очень мило? Я распоряжусь, чтобы дантист выдал вам ампулу.

— Благодарю вас, рейхсфюрер! Позвольте, я все сделаю сам.

Хорст торопливо вернулся в зал столовой и с неудовольствием заметил, что девушка уже не одна.

За столиком рядом с Элизой сидел офицер в расстегнутом кителе с содранными нашивками. Его лицо покрывала пороховая копоть.

На Хорста резко запахло шнапсом, многодневным потом и дешевым солдатским одеколоном.

— Позвольте поцеловать ручку, — пьяно икнул офицер и потянулся к девушке.

— Прошу извинения за этого солдафона, — Хорст склонил перед Элизой напомаженный пробор. — А вам, гауптман, — скривив губы, заметил он офицеру, — надо протрезветь. Не пытайтесь топить свое горе в вине…

— Видно, вы давно не были там… — офицер ткнул пальцем наверх. — А я видел Зееловский ад так же ясно, как вижу вас… Морская пехота русских сбросила каски, словно они уже мертвецы… Они шли в бескозырках, закусив зубами синие ленты… О фройляйн, — офицер умоляюще посмотрел на Элизу, — бегите, бегите отсюда… Завтра, нет уже сегодня, русские разорвут город на куски. Их армии рвутся к Берлину, а наши бравые генералы сидят в бункере и дают по русским танкам оглушительный залп! — офицер изобразил губами неприличный звук.

— Ваш долг сражаться и побеждать, а не отсиживаться здесь, — холодно заметил Хорст.

Двое дежурных офицеров увели пьяного под руки.

— Все в порядке, — как ни в чем не бывало Хорст сел рядом с Элизой. — Я получил согласие рейхсфюрера, и наша свадьба состоится сегодня же.

Иоганн Сандивогиус все еще ожидал приема у фюрера, сидя на стуле в коридоре. Мимо него, мерно стуча подошвами, проходили караулы и сновали связисты с пачками телеграфных лент. Откуда-то сверху все настойчивее доносился шум попойки.

Наконец старика пригласили в кабинет. Бормоча под нос, Сандивогиус вошел в кабинет фюрера, постукивая наконечником трости о дорогой цоссенский паркет и равнодушно поглядывая по сторонам. Следом за ним внесли аквариум-сферу на изящной серебряной подставке.

— Это яйцо напоминает мне об Атлантиде, — мечтательно заговорил Гитлер, едва они остались одни. — В сущности, каждый немец одной ногой стоит в Атлантиде. Там он ищет лучшей доли, там его мечты о могуществе находят отклик.

Он откровенно любовался оформлением аквариума, разглядывая живописные руины на дне.

— Вы правы, между Германией и Атлантидой много общего, — ехидно заметил старик. — Нацисты и атланты сами вызвали потоп на свои головы. И даже ошибка у них одна — неправильно истолкованная идея величия и силы.

— Величие? Вы сказали величие? — Гитлер остановился перед нишей, где белела мраморная скульптура. Это был стройный мужчина, собранный из мускулов, абсолютно обнаженный и заносчивый в своей совершенной красоте.

— Посмотрите на эту статую: вся творческая сила Земли и неба сконцентрирована в этом новом человеческом виде!

— Этого человека не существует, — проскрипел Сандивогиус.

— Этот человек среди нас! — пронзительно закричал Гитлер. — Он здесь! В этом бункере! Я открою вам тайну: вы тоже видели этого человека. Он смел и жесток! Мне стало страшно в его присутствии… И я сам отдал ему ключ от Полюса!

Порыв Гитлера быстро выдохся. Он вспотел от духоты и теперь нервно отирал лицо несвежим платком. Все раздражало его, и старческий голос Сандивогиуса резал слух, как скрип старого сверчка.

— Ключ от царства Сатурна? — не скрывая насмешки, спросил старик. — От мертвого континента, где спит даже время? Вы сделали ему не слишком ценный подарок.

— Холод лучшее, что есть для арийца, — напомнил Гитлер. — Открою вам еще один секрет: наши ученые создали в Антарктиде, в гроте Венеры, нечто вроде «райского сада».

— Вот как? — оживился старик. — Припоминаю… Идею замкнутой биосферы я высказал на Бременском симпозиуме биологов в 1915 году: этот оазис может выжить в огненном смерче и в волнах мирового потопа. Биосфера абсолютно герметична, и все живое воспроизводит в ней себя, не нарушая равновесия. В герметичную капсулу помещен грунт, живые растения, животные и птицы. Им достаточно тепла, идущего из глубин земли. Простой стрежень из сплава меди и серебра дает любое количество энергии, свет вырабатывают бактерии, живущие на цветах и листьях. Кто бы мог подумать, что у меня окажутся такие способные ученики?

— Да-да, мой «Берхстесгаден». Волшебный сад, устроен именно таким образом! Наши ученые опередили науку минимум на сто лет, они же заглянули в глубину веков.

— Вы правы, — отозвался Сандивогиус. — Германия начинала с великих планов, а после Лондон едва не погиб от ракет, предназначенных для полета на Луну! Все семь лет войны в подземельях старинных замков горели черные свечи для магических инвокаций, а в лабораториях Освенцима и Дахау готовили порошок из сожженных еврейских мужчин, чтобы рассеивать его над Германией. Этот колдовской обряд подробно описан в магических книгах, гримуарах, и предназначен для изгнания крыс. В Средние века подобные манипуляции назывались черной проекцией и заканчивались костром. История нацизма и началась с костров, костров из книг, а закончится потопом…

— Да вы оракул! — зловеще заметил Гитлер. — Вы правы в одном. Нацизм — это магия, одетая в мундир. Наши взгляды сродни алхимическим аксиомам. Для нас мир — это материя, которую нужно преобразовать. Мы месим слепое человеческое тесто. Мы — кровавые пекари, а печи Освенцима — лишь ритуал.

Старик молча слушал Гитлера, опершись на посох.

— Вот видите! Вы меня понимаете, — почти обрадовался Гитлер, — я верю, мы сумеем договориться. Когда я увидел ваш аквариум, в моей душе ожила надежда. Не все пропало, пока в Германии есть человек, способный создать собственную планету счастья и тишины. — Гитлер возложил ладони на аквасферу, любуясь подводной жизнью. — Ваши игрушки не на шутку заинтересовали меня. Похоже, эти вуалехвостки готовы соперничать в долголетии со стеклом, из которого сделан аквариум. В чем ваш фокус?

— Все дело в воде, — ответил мастер Сандивогиус. — Внутри моих игрушек — вода, которую в сказках называют живой. У нее особая структура и свойства, ее невозможно заморозить, но если это удается, то она превращается в нетающий лед. Ее удельный вес значительно меньше обычной воды. Она благотворна, как эликсир. Ее можно переливать вместо крови и продлевать молодость и жизнь.

— «Живая вода» — это блистательный миф, последняя надежда стареющего человечества… — с легкой грустью вздохнул Гитлер, словно они сидели на лавочке в весеннем саду, а не в душных катакомбах осажденного Берлина. — В наших сагах этот источник зовется Урд. Вечно юная дева поливает живой водой корни священного сада и растит молодильные яблоки. Я знаю, что вы садовник… Должно быть, в вашем саду тоже растут молодильные яблоки? Вы привезли мне хотя бы одно?

— В моем саду нет молодильных яблок. Но я был знаком со многими людьми, которые сумели их отведать. Среди них — граф Калиостро, Сен-Жермен и алхимик Фулканелли.

— Сколько же вам лет?

— Скоро четыреста. К сожалению, я слишком поздно открыл секрет «живой воды», иначе вместо сгорбленного старца перед вами стоял бы розовощекий юноша с крепкими икрами и буйной шевелюрой.

— Представляю вас молодым! — вымученно улыбнулся Гитлер. — Но не все пропало. Рейх сумеет отблагодарить вас за ваше открытие. Много лет мы шли по следам «живой воды». Мы искали ее везде, где ступала нога немецкого солдата. В России, в Румынии, в горах Гиндукуша и даже в Антарктиде, где наши доблестные подводники нашли подо льдом горячие источники и даже подземные озера! В России мы нашли «живую воду» в горах, возле озера Рица. На подводных лодках ее доставляли в румынский порт Констанцу, а оттуда самолетами в Гетеборг. Наша генетическая программа «Лебенсборн» остро нуждается в «живой воде». В эту самую минуту горная дивизия в Эквадоре охраняет ритуальную пещеру с живой и мертвой водой. Талая вода из этих пещер творит чудеса, но она быстро теряет свои свойства, и нам не удается доставить ее в Германию. Признаюсь вам, этот неистовый поход за «живой водой» пока не принес нам желанных результатов. Рейх в опасности, и вот наконец явились вы, единственный, кто сумел разгадать миф о «живой воде»!

— Да, я и вправду открыл в воде источник бесконечной силы и божественный разум. Весь секрет моей воды в том, что я разговариваю с ней, как с разумным, понимающим существом: иногда прошу, иногда приказываю. Вода слышит и запоминает голос. В древности кристалл божественного слова звали Логос.

— Логос?

— Да, вязь таинственных знаков, понятных по обе стороны. Этот язык гораздо старше, чем деванагари или арамейский, это язык Вселенной.

— Так вы узнали язык воды?! — с воодушевлением воскликнул Гитлер. — Как вам это удалось?

— Я потратил несколько человеческих жизней, чтобы узнать всего лишь одно слово. Мистики и маги всех времен и народов искали священный тетраграмматон: четыре буквы, имя Бога. Много лет я изучал санскрит, коптский и древнееврейский, переписывал магический алфавит Агриппы Нетесгеймского, копировал рунические таблицы Гвидо фон Листа и Кириллицу, чтобы постичь Логос. Тайна этого языка скрыта в строго упорядоченном алфавите бытия, через который доныне закодирована вся зримая и незримая Вселенная. И я нашел это слово! Его сберегла вода, простая вода…

— Вы можете открыть мне его?

— Разумеется, нет, — поджал губы старик. — Я не имею права снимать печать смерти с Железного века.

— Ну что ж, — нашелся Гитлер. — В любом случае я приглашаю вас в мою ледяную крепость Шангриллу! Выдвигайте любые условия. Четвертый Рейх выполнит их!

— Нет-нет, я вынужден отказаться от вашего любезного приглашения, — пробормотал старик. — Я слишком стар, чтобы начинать новые прожекты.

— Очень жаль… Но ничего не поделаешь. В крайнем случае мы можем обойтись и без вашего участия. Сегодня же ваша лаборатория будет разобрана и доставлена в Новую Швабию.

Старик молчал, покачивая сединами, то ли упрекая, то ли сожалея.

— У вас ничего не выйдет, Адольф — произнес он. — Великие знания даются великой душе. Все волшебники, начиная с Мерлина Великолепного и кончая Симоном Магом, исповедовали это закон. Вы во многом преуспели, но Бога нельзя победить. Вы просто проворовавшийся шарлатан. Своими магическими инкунабулами вы самонадеянно развязали сынов Тартара, но, слабые духом и телом, не смогли насытить их. Теперь вы приносите в жертву немецкий народ… Ваш разум отравлен…

Должно быть, где-то наверху опять остановилась динамомашина, и единственная лампочка под потолком едва тлела. Ее кровавая спираль была похожа на огненный росчерк, на автограф демона. В тусклом свете волосы и плечи Гитлера казались обсыпанными бурым пеплом.

— Так что же? Своим отказом вы подписываете себе смертный приговор. — Гитлер встал и прошелся по кабинету, удерживая за спиной левую руку.

— Вы сделаете мне еще одно одолжение. — Старик поднялся из кресла и, не простившись, направился к двери.

Во время бомбежек в бункере было особенно душно и зловеще тихо, и только далекий обреченный зуммер щекотал нервы. Он доносился словно из преисподней, несколько суток связисты искали звенящий телефон, но им не удалось обнаружить его в бетонных казематах бункера.

Хорст и Элиза сидели на длинной скамейке в зале ожидания, так здесь называли широкий холл с низким потолком. Во время бомбежек здесь собирались обитатели бункера. Стадный инстинкт сбивал их вместе в минуту опасности, и теснота давала забвение и успокоение. В зал ожидания не просачивалось и малой частицы пороховой копоти или кровавого тумана с берлинских улиц, но всякий раз, когда на поверхности рушился дом, люди одновременно вздрагивали.

Все время налета Хорст держал Элизу за руку. От духоты он расстегнул мундир и ослабил ремень, чувствуя, как внутри разворачивается упругий вожделеющий змей.

А что если им не суждено покинуть бункер, если сейчас, в эту самую минуту, рухнет метровое перекрытие и они оба будут раздавлены заживо? Хорст вскочил и рывком поволок за собой Элизу. Он тащил ее по коридорам, все глубже и глубже, в недра бункера. Он искал «логово змея», хотя бы подобия уединения, но все помещения были переполнены. Наконец он нашел пустой зубоврачебный кабинет и повалил Элизу на кресло.

— Нет… умоляю, Хорст, не надо!

Девушка, что есть силы, уперлась кулаками в его грудь. Она выворачивалась с неожиданной силой, упруго и злобно. Завыла сирена отбоя воздушной тревоги, и Хорст внезапно ослабил свой натиск.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал он. — Кабинет дантиста и впрямь не лучшее место для первой брачной ночи баронессы фон Вайстор.

Он отпрянул от девушки и как ни в чем не бывало оправил мундир и посмотрел на часы:

— Поторопитесь, милая, нам пора.

— Куда мы едем?

— Назад, в Альтайн. Мне поручено эвакуировать лабораторию вашего отца в безопасное место. Часа через полтора вы будете в своем любимом Яблоневом Замке.

Вылет задержался из-за ремонта «Хейнкеля». Команда долго ждала, пока подвезут секретный груз, состоящий из двух громоздких бронзовых ящиков. Один был пустым и предназначался для эвакуации наиболее ценного оборудования лаборатории. Другой по весу не отличался от пустого, но тем не менее был опечатан секретным шифром ВМС. Что в нем, не знал даже Хорст. Но, едва взглянув на крупный замок с шифром, он с испугом и радостью решил, что в контейнере — главный талисман рейха, Копье Судьбы, нацеленное, как обратная стрелка компаса, в сторону крайнего юга, в антарктические владения фюрера.

В Яблоневый Замок они прибыли глубокой ночью. Команда из четырех солдат в сопровождении автоматчиков выгрузила из самолета два бронзовых контейнера. Запечатанный контейнер с пометкой «особо ценный груз» перенесли в подвал замка для безопасности, а пустой контейнер доставили в лабораторию. Солдаты наскоро сняли с полок хрупкие сосуды, хрустальные ступки и фиалы. Особо не церемонясь с фигурным стеклом, собрали оборудование. Химические горелки, печь атанор, спиральные трубки для возгонки жидкостей, колбы и бутыли с порошками и растворами обернули стекловатой и уложили на дно ящика. Никто из команды не обратил внимания на кусок льда, покрытый нежной голубоватой изморосью. Он остался лежать в широкой чаше.

Старик Сандивогиус сидел в старинном кресле в углу кабинета, опершись на трость, и равнодушно наблюдал за разгромом лаборатории.

— Где техническая документация? — Вайстор в последний раз переворошил стариковский хлам.

Сандивогиус пальцем показал на свой морщинистый лоб и произнес:

— Одно вещество, один сосуд, одна печь — вот завет моих братьев. Можете забирать всю эту груду стекла, до главного секрета вашим умникам все равно не добраться.

— Вы хотите сказать, что главный секрет скрывается в вашей черепной коробке? — зловеще уточнил Вайстор. — Мы можем прихватить и ее.

— Боюсь, вы опоздали, я слишком старое дерево, чтобы пустить корни на новом месте.

— У вас имеется молодой росток. Надеюсь, вы не хотите увидеть свою дочь опечаленной? Я меняю свое решение: вы едете с нами!

Старик молча склонил голову и больше не проронил ни слова.

Не обращая внимания на старика, Хорст закрыл и закодировал ящик шифром ВМС и отправился на поиски Элизы.

Он долго шел по гулким коридорам замка, освещая залы и комнаты электрическим фонариком. В подвальной кладовке на крюках висели марионетки — целый кукольный театр. Хорст снял с крюка странную куклу. Она выглядела новее прочих. Это был румяный паяц в полосатом колпачке набекрень и в зеленой бумазейной курточке. Его длинный, дерзко задранный кверху нос вызвал у Хорста ухмылку.

— Пиноккио? Ты тоже рыцарь Копья? А может быть, Единорог? Во всяком случае, твое оружие всегда на взводе, — пробормотал он, так и сяк разглядывая куклу.

— А вот, должно быть, и твоя фея с волосами лазурной голубизны. — Он потрогал куклу с капризным фарфоровым личиком в голубом паричке. Внутри кукольной головы что-то щелкнуло, повернулось и огромные фиалковые глаза закрылись.

— Похоже, нам с тобой одинаково повезло с девчонками, — осклабился Хорст. — Нас просто не хотят видеть.

Он шел внутрь замка мимо каминов и темных от копоти портретов, мимо рыцарских доспехов и старинного оружия на стенах, пока не нашел мрачноватую и торжественную спальню. Он распахнул высокое узкое окно, и в комнату ворвался смолистый дух распускающихся почек. Уже светало, и на востоке, над кромкой далеких лесов, ярко играла и переливалась Фрейя.

Свесившись из окна, Вайстор резкой трелью командирского свистка подозвал одного из гренадеров.

— Теплой воды и вина! Сюда! Быстро! — приказал он.

В полевой бинокль он внимательно оглядел пышный белый сад. Он знал, где искать девушку: у той яблони, где настиг ее прошлым утром. Вайстор быстро спустился по черной лестнице и прошел по аллее между деревьями. Вспомнив приказ Гиммлера, он заранее достал свой похожий на игрушку браунинг, передернул затвор и снова убрал в кобуру.

Элиза стояла, прижавшись спиной к старому потрескавшемуся стволу. Узловатые ветви в трещинах и бурых натеках камеди отяжелели от весеннего сока. Розоватые почки раскрывались неуклюже и робко, словно это цветение и этот рассвет были первыми у старого дерева. Элиза гладила ладонями морщинистые ветви с темными отметинами, похожими на пулевые отверстия.

Девушка и не думала прятаться или бежать. Она обреченно приникла к яблоне, как юная язычница к своему божеству. Хорст не спеша повесил на сучок яблони фуражку, огладил светлые волосы.

— Не надо бояться, моя маленькая, — бормотал он, прижимая ее к стволу и втягивая ноздрями яблоневую свежесть. Внезапно вспомнилась вонь и гвалт офицерского борделя в Данцинге, и он ощутил мгновенный укол в сердце и даже робкую благодарность этой девчушке. Что ж… Он унесет с собой ее боль, и первую кровь, и сапфировую глубину глаз. Там в подземельях Шангриллы он будет перебирать их в своей памяти, как змей драгоценные камни… Сгорая от истомы, он машинально ощупал кобуру:

— Пойдем со мной, Элиза, там, наверху, есть кровать, и все приготовлено для нас двоих.

Не отрывая глаз от его лица, девушка покачала головой.

— Моя крошка решила пококетничать, — ворковал Хорст, касаясь губами обреченной белизны ее шеи в вырезе платья. — Не надо бояться, моя лесная фея. — Любуясь, он гладил ее плечи, грудь, узкие изящные бедра и, схватив за талию, рывком посадил на широкую ветку дерева.

Дерево качнуло ветвями, по стволу прошла дрожь. На волосы и плечи Элизы упали белые лепестки, и Хорсту показалось, что они не одни, словно дерево наблюдало за ними.

Он медленно одну за другой расстегнул ее обтянутые шелком пуговки и, больше не сдерживая себя, впился в розовые, едва расцветшие бутоны. Пьяный запах яблони заполонил ноздри, терпким вкусом дразнил язык. Он впился в нее, как зверь, добравшийся до водопоя. Прикрыв воспаленные от бессонницы глаза, он рывком расстегнул одежду.

Рокот и далекое рычание мотора казались обрывками сна, тяжелого исступленного бреда.

От орудийного грохота ветви дерева дрогнули под горячей волной, и земля под ногами Хорста дрогнула от удара. Не удержав равновесия, он едва успел схватиться за ветви яблони. В воздухе повисло шипение, как от сдувающейся камеры, и с веток при полном безветрии осыпались белые лепестки. Над яблоневым садом таял пороховой дым. Элиза очнулась первой. Путаясь в разорванном платье, она бросилась бежать.

Цепляясь за ветви, оглохший Хорст крутил головой. Он оправил брюки и лишь тогда заметил перламутровый потек на коре. «Когда осенью соберут эти яблоки, в каждом будет сидеть маленький змей», — мелькнуло в голове. Он не слышал треска и рева за своей спиной. Выворачивая деревья, пританцовывая, как пьяный, и вихляя на ходу, по саду полз танк с алыми звездами на броне. Угрожающе поводя хоботом, он выбрал цель.

Хорст стремглав бросился к флигелю. Во дворе замка свершалось беззвучное злое волшебство, черная алхимия боя. Танковый снаряд угодил в пристройку лаборатории, и высокое зеленое пламя взметнулось сквозь крышу, куски жести сворачивались в медные свитки. Сдунув крышу, огонь победно взмыл к небу, и его жаркий язык лизнул шпиль на башне замка.

Солдаты попрятались в подвале, двое или трое укрылись во дворе за солнечными часами, готовясь подпустить танк и забросать его гранатами. Танковый снаряд глубоко взрыл землю рядом с фонтаном, и засада бросилась врассыпную.

— Ящик в самолет! — успел прокричать Хорст сквозь вой и грохот взрыва. Солдаты опомнились. Двое рослых гренадеров выволокли из пороховой бури бронзовый ящик и, изгибаясь под его тяжестью, короткими перебежками дотащили до самолета.

Танк развернулся, своротив мраморный фонтан, и слепо закрутил башней. Автоматчики, огрызаясь короткими очередями, отступали в сторону старинного кладбища, отвлекая танк от группы эвакуации. Танк, как разъяренный носорог, проломил кладбищенскую стену с запада от замка и, выворачивая кресты и старинные надгробия, помчался вдогонку. Подпрыгивая на крупных плитах, он пробежал склон, но, уткнувшись в низину, понял, что потерял цель. Пока он разворачивал оружие в сторону самолета и давал задний ход, трое солдат и офицер успели дотащить до самолета тяжелый бронзовый ящик.

Уже в самолете Вайстор окинул взглядом бронзовый ящик с кодовым замком и потрогал обрывок сгоревшей бирки. В этом ящике почивало Священное Копье, обернутое в исписанный древними рунами красный шелк.

Ухнул и эхом рассыпался выстрел. Танк дал еще несколько залпов по самолету, но с низины ему было трудно достать до цели, и снаряды били по кромке оврага. Пилот сумел быстро завести мотор и взлететь. Глядя в маленький помутневший от копоти иллюминатор, Вайстор видел, как танк медленно выполз из балки и задним ходом пополз сквозь пролом в кладбищенской стене.

Танк остановился в саду, среди цветущих деревьев.

Из люка выпрыгнул чумазый танкист в когда-то синем, а теперь черном, как смола, комбинезоне, по-хозяйски огляделся и снял шлем. Он прошелся по саду, охлопывая себя по затекшим ляжкам. Расправил широкие плечи, снял с сука яблони эсэсовскую фуражку и проткнул ее днище кулаком.

Другой танкист, коротенький и юркий, как ящерка, разломав фанерный ящик и разворошив солому, в которую была упакована аквасфера, достал хрустальный шар на золотой подставке.

— Смотри, Харитон, что фрицы волокли!

— Однако золота килограмм на пять! — обрадовался Харитон. — Грузи. Подарим командующему!

— А это что еще за гроб с музыкой? — немного погодя крикнул из подвала коротышка. — Тяжелый, дьявол…

Харитон спрыгнул в подвал и осмотрел бронзовый ящик, опечатанный множеством печатей, покрутил колесики замка и разочарованно сплюнул:

— Нет, такой на броню не влезет, а жаль оставлять! Союзники со дня на день фронт сломают.

Его напарник запрыгнул на ящик и отбил чечетку на крышке:

— Не дрейфь, командир, завтра вернемся с подкреплением. А америкашкам — шиш на постном масле!

Глава 6

Тайный оракул

Гримуары открыты опять,

Темных башен виднеются тени.

С. Яшин

22 апреля 1945 г. Москва. Кремль. Кабинет Верховного Главнокомандующего

Это была просторная комната с окнами на солнечную сторону, но даже в полдень здесь все еще было сумрачно и полутемно. Стены, обшитые мореным дубом, давали медовую полутень. Сквозь задернутые шторы пробивался острый луч апрельского солнца. Хозяин кабинета долго не снимал светомаскировки: его цепкое внимание рассеивалось и слабело при свете дня, и днем он работал при электрическом свете.

Простая мебель занимала мало места, да и хозяин не позволял держать здесь лишних вещей. Единственной роскошью был большой старинный глобус цвета слоновой кости, расчерченный согласно указаниям царских картографов. Посреди кабинета стоял длинный стол, покрытый зеленым сукном со следами чернил. По обеим сторонам от стола — галерея портретов: Маркс, Энгельс, Ленин. В первые дни войны к ним добавились портреты Суворова и Кутузова. Политическая карта мира закрывала почти всю торцевую стену.

В глубине комнаты, у занавешенного окна, помещался рабочий стол, заваленный документами, бумагами и картами. Здесь стояли черные телефоны ВЧ и светлые — внутренней связи.

На кушетке, рядом со столом, накрывшись потертым, прожженным в нескольких местах верблюжьим одеялом, спал пожилой человек, почти старик. Он хмурил густые брови, и губы его обиженно дрожали. Этот тяжелый и смутный сон всякий раз тревожил и огорчал его.

Впервые он увидел этот сон перед самой войной. Он шел по дороге среди необозримого хлебного поля, и белая, теплая пыль щекотала ступни. На придорожном камне сидел косматый старик в черной распоясанной рясе. Длинные волосы и борода струились по ветру. Старик озирался вокруг, пока не заметил его, уже не вождя, не Верховного, а простого путника, одиноко бредущего по полю.

— Здравствуй, отец. Ты знаешь, кто я? — спросил он у старика.

— Ты сын Кеке Джугашвили и того молодого священника из Гори? Помнишь, он помог устроить тебя в духовное училище? Как! Разве ты не слыхал об этом?

— Ты врешь, старик! Про нас болтали всякое… Но я не Джугашвили, я — Сталин! Слыхал о таком?

— Слыхал, будь спокоен, и того священника я хорошо знаю. Только мало мне радости от этого, сынок. Будь моя воля, никогда бы к тебе не пришел. Вот смотри, все ноги стер, пока добирался…

Старик стянул с ноги сапог и потрусил его: на землю посыпалось золотое полновесное зерно.

Потом он снял другой сапог, и в придорожную пыль вылилась темная густая кровь.

— Берегись… В этот год будет небывалый урожай и будет страшная война!

За окном настойчиво и страстно ворковал голубь, скреб лапками о жестяной карниз. Сталин нехотя очнулся, стряхнув наваждение, посмотрел на часы: он проспал совсем немного. Совещание в Ставке, где обсуждали план Берлинской операции, закончилось в четверть шестого утра, а на двенадцать у него уже была назначена встреча с генералом Седовым. Этот красивый сдержанный военный отвечал за секретные вооружения и, номинально подчиняясь Берии, пользовался особым доверием Сталина.

До прихода генерала оставалось минут сорок, и он позвонил, чтобы принесли стакан крепкого, черного чая. Раскурив трубку, он достал из-под вороха фронтовых сводок и карт потрепанную книгу в сером перелете. Это был зачитанный и ослабевший в стяжках «Евгений Онегин», похожий на рябую птицу, раскинувшую крылья. Он читал этот роман все четыре года войны. Но на этот раз он лишь немного подержал книгу в руках и решительно отложил. В то утро на его столе лежала еще одна книга: старинный трактат алхимика Сандивогиуса «Вода Воскрешения». Этой ночью она была изъята из подземного книгохранилища, где в сейфах высшей степени защиты, в бронированных, герметично запаянных ящиках хранились фонды Ленинской библиотеки.

Сталин раскрыл рукописный текст — перевод с немецкого, сделанный еще при Екатерине Великой. Неспешно пролистав ветхие страницы, он с усмешкой прочитал старинную приписку на осыпающихся от ветхости полях: «Все в России дураки, один я умный!» Ниже было приписано: «Читай трактат Сандивогиуса-сына, обретешь Воду Воскрешения».

В его собственной, уже почти прожитой жизни «водой воскрешения» оказались именно книги: десятки удивительных и редких книг он прочитал и даже переписал от руки в бурсацкие годы. Благодаря книгам он и стал «великим Сталиным». Фамилию Сталин он увидел в 1915 году на обложке первого русского издания «Рыцаря в тигровой шкуре», великой поэмы грузина Руставели. Этот никому не известный Сталин был простым переводчиком, но звучное имя запало в память, чтобы вынырнуть в нужный день и час и вручить ему стальной судный меч.

И даже война представлялась ему загадочной книгой, писанной кровью, но в ней оставалось еще несколько непрочитанных страниц. На столе задребезжала «вертушка»: из комендатуры докладывали, что генерал Седов прибыл в Кремль.

Сталин положил трактат Сандивогиуса на видное место поверх кипы фронтовых сводок.

В дверях кабинета генерал Седов коротко, по-военному, козырнул, и Сталин молча протянул руку для пожатия. Словно продолжая прерванный разговор, он задумчиво сказал:

— Немецкий фронт на западе окончательно рухнул. Войска союзников выдвинулись к Рейну и широким фронтом форсировали его. На этом направлении гитлеровцы почти прекратили сопротивление. Между тем на всех важнейших направлениях против нас они усиливают свои позиции. Думаю, драка предстоит серьезная. Посмотрите, все поднято на ноги, все обращено в одну цель!

Седов был на ночном совещании в ставке и внимательно выслушал доклад Антонова и выступление Жукова. План Жукова вызвал недовольство Верховного. Ему показалось, что маршалы спешат и силы трех фронтов, наступающих на Берлин, действуют порознь. Сталин собственноручно зачеркнул предполагаемую границу между фронтами и вычертил новую. Генералы были в недоумении, некоторые решили, что Верховный хочет поссорить Жукова и Конева, предлагая им посоперничать за Берлин. В Ставке серьезно опасались, что гитлеровцы сложат оружие перед союзниками и сдадут им Берлин без боя, сломав все наступательные планы Красной Армии.

Седов внимательно смотрел на карту с последними данными, ожидая продолжения разговора. Он не был боевым генералом. После расстрела разложенца Ежова и перетряски всех этажей НКВД он занимался внутренней разведкой и курировал разработку секретного оружия. Ничем не выдавая своего удивления, он сосредоточенно слушал Верховного.

— Что вы думаете о немецком оружии возмездия? — внезапно спросил Сталин.

Вопрос застал Седова врасплох, и он наскоро перелистал обобщенные донесения, выбирая то, что могло заинтересовать Сталина.

Еще полтора года назад в ноябре 1944 года гитлеровцы лидировали в ядерной промышленности. При успешном ведении дел первый атомный заряд мог появиться у немцев уже в 1943 году. Но уникальный завод тяжелой воды в Норвегии был разбомблен силами союзнической авиации. Немцы не сумели восстановить производство тяжелой воды, а без этой составляющей все их планы по созданию атомной бомбы были обречены на провал.

— А если война затянется? Есть ли у немцев шанс создать такое оружие без помощи тяжелой воды? — с интересом выслушав генерала, поинтересовался Сталин.

— Массовое производство плутония можно наладить и с помощью ураново-графитового реактора, но время явно упущено. Но если вас интересует именно вода, то у разведки есть данные о новом «водяном топливе» немцев. В своих экспериментальных летательных аппаратах они используют энергию взрыва, при этом топливо разлагается на кислород и водород.

— А все же нельзя успокаиваться, — заметил Сталин, — похоже, Вермахт готовит тайный удар. Во время танкового рейда в район Магдебурга наши разведчики обнаружили нечто, похожее на химическую мастерскую. В ней производили опыты с обыкновенной водой: замораживали, размораживали… Немцы собирались эвакуировать эту практически кустарную лабораторию. Зачем? Что вы думаете по этому поводу?

Седов молчал, чувствуя, что Сталин еще не все сказал.

— Может быть, в замке под Магдебургом занимались разработкой секретного оружия? — подсказал Сталин.

— Вполне возможно. Недавно в наши руки попали документы института Аненербе. В них обыкновенную воду именуют «кристаллом воли». Такая вода обладает особой структурой и памятью. Возможно, что в замке Альтайн занимались именно этим.

— А теперь посмотрите, что доставили из Альтайна наши удальцы-танкисты!

Сталин подошел к громоздкому предмету, стоящему в дальнем слабоосвещенном углу кабинета. Яйцеобразный купол был покрыт синей бархатной скатертью, подаренной вождю ткачихами Трехгорки. Жестом фокусника Сталин снял покрывало.

Это была прозрачная с легким радужным свечением сфера, похожая на большой аквариум. Зеленая лампа на письменном столе светила сбоку, и по стене, как по экрану, скользили легкие фантастические тени. Вуалевые рыбки казались изящными птицами и порхающими бабочками. Водоросли походили на джунглевые заросли. Хрустальный шар с двух сторон был оправлен в червонное золото. Вставший на дыбы единорог венчал купол сферы, снизу ее поддерживал бородатый атлант. На постаменте виднелись астрологические знаки и клеймо, выведенное латинским шрифтом: «Мастер Сандивогиус из Лейдена».

Но самое удивительное — аквасфера была герметично запаяна!

— Это невероятно… Что это значит, Иосиф Виссарионович? — спросил ошарашенный Седов.

— Спросите об этом у Сандивогиуса, — хитро прищурился Сталин.

Он протянул Седову старинный трактат.

— «Вода Воскрешения», — прочел Седов готическую надпись на обложке.

— Ну, что вы скажете по поводу этого лекарства от смерти?

Седов посмотрел в узкие, непроницаемо темные глаза Сталина. Он все еще не видел связи между аквариумом и этим внезапным вопросом, и вдруг его осенило. Конечно же, Сталин хотел от него услышать именно это:

— Лет десять назад Советская Россия вела схожие разработки, — уверенно начал Седов. — В 1936 году НКВД поручило маршалу Тухачевскому создание секретной медицинской лаборатории этого профиля. Во главе лаборатории встал один из учеников профессора Чижевского. Насколько мне известно, ученые работали над созданием универсального лекарства из обыкновенной воды. Но вскоре лаборатория прекратила свое существование.

— А его руководитель? — лукаво спросил Сталин.

— Арестован, — пожал широкими плечами Седов, ему не нравилась эта затянувшаяся игра в угадывание, но она явно развлекала Сталина.

— Как фамилия этого ученого? — весело спросил Сталин.

— М-м… Не помню…

— Жаль! Кстати, знаете, кто последний запрашивал эту книгу? — Сталин раскрыл трактат. — Ксаверий Максимович Гурехин, — прочитал он, заглянув в формуляр.

— Гурехин… Конечно же, Гурехин, — пробормотал ошарашенный Седов.

— Разыщите его дело и, если он жив, немедленно направьте его под Магдебург. Со дня на день в замке могут оказаться войска седьмой американской армии. Наши люди должны побывать в замке раньше американцев!

Развернув фронтовую разведывательную карту, Сталин молча указал на плацдарм, где в центре, в густой паутине дорог и рокад, жирной мухой «висел» обреченный Берлин. Примерно в ста километрах западнее Берлина, на правом берегу Эльбы, затаился замок Альтайн, обведенный синим карандашом.

— И вот еще, вестовым при нем назначьте разведчика, который доставил аквариум, — добавил Сталин.

— Гвардии старшина Славороссов, — прочел Седов подпись в конце донесения. — Разрешите приступить к исполнению?

Седов надел на бритую голову фуражку и взял под козырек.

— Разрешаю, — Сталин махнул рукой с зажатой в ней трубкой, словно благословляя Седова на рискованную и до конца не ясную операцию.

— О ходе операции будете докладывать наркому Берии, — буркнул на прощание Сталин, — он все равно пронюхает…

— И обязательно направит в замок своего человека, — заметил Седов.

— Это нам даже на руку! У Берии не только длинные руки, но и хорошие специалисты по выкручиванию рук, — Верховный усмехнулся, довольный каламбуром. — Мы должны узнать, до чего додумались немцы, и при случае перехватить инициативу у американцев.

Глава 7

Исповедь гностика

И зреет золото на днище атаноров:

То золото господ, то золото не черни.

С. Яшин

23 апреля 1945 г. Лагерь особого назначения в 40 километрах от пос. Варандей

В густой тьме барака плыл, покачиваясь и подрагивая, язычок масляной лампы-коптилки, похожий на огненный парус. До подъема оставалось еще часа четыре, на часах — ночь, и на сто верст окрест — злая волчья мгла без проблеска огня, а здесь, сбившись в тесную стаю, жили и дышали люди. Конвоир, сам из бывших зэков, постоял в нерешительности, прикрывая ладонью огонек, на миг испугавшись этой натужно сопящей, стонущей тьмы. Ночью в кромешной темноте барачная вонь ощущалась острее, хотя вонь — первое, к чему привыкает человек. В лютые варандейские морозы этот спрессованный, звериный дух даже радовал, как привычный уют или запах насиженного гнезда. Собравшись с духом, конвоир потопал по ущелью между трехэтажных нар, помахивая лампой и вглядываясь в спящие лица. Любого другого спящего зэка и не отыскать в ночном месиве, только не Гурехина.

«Странный этот Гурехин, словно из иного теста скатан: ночами светится, словно молодой месяц, а днем, как голубь, только воду пьет», — думал конвоир без привычной грубости.

От Гурехина, от его лица и рук и в самом деле исходил слабый свет, особенно заметный в потемках. Конвойный подошел ближе, приблизил фонарь и заметил, что спящий Гурехин улыбается. Эта изможденная улыбка бередила душу, и конвоиру мучительно захотелось туда, где сейчас сладко и беззаконно отдыхал Гурехин.

— А чтоб тебя мухи съели, — очухался конвоир от вязкой оторопи. — Ка пятьсот пятнадцать, к начальнику лагеря! — просипел он и потряс зэка за плечо вместо обычного тычка прикладом в шею или между лопаток.

Зэк вздрогнул и неловко принялся искать очки под гнилой наволочкой, но, едва он нацепил их на нос, движения его обрели уверенность и точность. Тело согрелось от сна, и это ночное тепло сейчас же взбудоражило «подселенцев». Невыносимо засвербело под мышками и в паху, и Гурехин яростно заскребся.

«Видать, и святое тело гнида гложет», — это новое открытие отчего-то обрадовало конвоира.

— Ишь вшей развел, ведьма валяная, а еще в очках… — почти ласково проворчал он. — Поторапливайся!

— Ночь ведь, — забыв железное правило зэка не возражать дежурному, заметил Гурехин.

Прыгая на одной ноге, другой он залезал в негнущиеся от грязи ватные штаны, потом долго и неловко наматывал ветошь на голые щиколотки, и конвоиру показалось, что ноги Гурехина тоже слабо светятся. Он заметил, как зэк засунул за портянку самодельную оловянную ложку.

— Ложку-то оставь, ведьма валяная, там штабной из Москвы тебя дожидается.

Ах вот в чем дело! Его вытребовали среди ночи, чтобы в бараке о его «рывке» не пронюхали и не надавали с собой писем на волю. Выдернули, как гвоздь из доски, а он уж тут ржавью порос, словно, на этом месте век был. Но, как человек подневольный, Гурехин привык подчиняться любым приказам. А в лагере у простого зэка командиров видимо-невидимо.

Гурехин достал спрятанную под матрасом шапку с лагерным номером и выдернул из общей кучи валенки. Конвоир только головой покачал на юродивого. Умный зэк взял бы те, что поближе к буржуйке, а значит, легче и горячее, а этот потянул первые попавшиеся, еще тяжелые, пропитанные сыростью.

Едва они вышли из барака, в отощавшее лицо Гурехина впился сухой мороз. Стоял конец апреля, а конвоир все еще был в необъятном тулупе, туго перехваченном портупеей вроде сенной копны. Мерлушковый воротник стоял козырем: бравый был конвоир. А вот Гурехин трясся рядом в старом ратиновом пальтишке, в котором его осудил военный трибунал четыре года назад.

Над бараками разливалось лунное марево, и, прежде чем загасить масляную лампу, конвоир раскурил припрятанную цигарку, и Гурехин пошел тише, чтобы его сопровождающий успел докурить до того, как дойдут они до штабного барака.

Под ногами чавкал снег, гулкую песню выводил захмелевший от весенней ночи одинокий собачий голос. В широкой рубленой избе, где располагался штабной барак, оранжевым валетом светилось окно. У дверей «штабного» оба остановились. Подняв к звездам плоское исклеванное оспой лицо, конвойный топтался, поглядывая на низкие звезды.

— Ты уж того, не серчай, брат… ведьма валяная… если что не так, — с необычной мягкостью прогудел он.

Молва о чудо-докторе гуляла по лагерю особого назначения, и, минуя лагерную больничку, к Гурехину шли тайные пациенты с неудобосказуемыми болезнями. За зэками потянулись конвоиры с «орехами царя Соломона», как какой-то остряк назвал повальный сифилис среди охраны. Сифилис искрой перекидывался на заключенных, и бывало так, что у каждого десятого губы обметывало кровяной коростой. Свое универсальное лекарство Гурехин делал из обыкновенной талой воды. На чердаке с попустительства охраны у него стояли шленки с талым снегом и маленький самодельный тигель, на котором осуществлялась перегонка. Кроме того, знал Гурехин особое слово, от которого вода больше не замерзала и даже пуще того становилась целебной.

За четыре года личность лагерного уникума обросла легендами. Все знали, что свой кусок сырого непропеченного хлеба пополам с кострикой, миску мутной баланды и шмат каши он до крохи отдавал товарищам, но, вопреки всем законам лагерного выживания, не только не худел, но даже норму свою выполнял, а в солнечные дни бывал даже весел, словно жиденький свет северного солнца был для него сливочным маслом.

— Как себя чувствуешь-то? — уже по-свойски поинтересовался Гурехин.

— Да, почитай, одна пуговка осталась. Оставил бы ты мне водицы прыснуть, на всякий случай… А?

— Да я бы оставил, только без меня вода силу потеряет. Умная эта вода, слово человечье понимает.

— Говорят, на святой воде замешиваешь? — мучая цигарку, допытывался конвойный.

— Не на святой, а на звездной, древние мудрецы праной звали. А куда повезут-то меня, не слыхал?

— В Москву… Так что прощевай, док, лихом не поминай. А я супротив тебя никогда ничего не имел, — уже у дверей «штабной» просипел конвойный.

— И ты прощай. Будь здоров…

В темных ледяных сенцах Гурехин содрал с бритой головы шапку, потянул на себя разбухшую дверь и сразу ослеп от яркого электрического света.

— Заключенный номер Ка пятьсот пятнадцать в расположение комендатуры доставлен! — рявкнул за спиной конвоир.

— Свободен! — махнул рукой начальник лагеря, умный и незлой человек по фамилии Рубель.

— Так это вы Гурехин Ксаверий Максимович?

За столом сидел приезжий капитан из Управления лагерей: по-столичному розовый и гладко выбритый, в свежем романовском тулупчике, натуго перепоясанный новенькой блестящей портупеей. Он вскинул на Гурехина плутовские глаза и отодвинул в сторону заляпанный печатями «кирпич» — дело Гурехина.

— Курите? — участливо спросил он, протягивая Гурехину щегольскую папироску из золотого портсигара. На крышке был прочеканен единорог с развевающейся гривой и завитым в кольца хвостом. Отследив взгляд Гурехина, он едва заметно кивнул.

Гурехин вынул сигарету подрагивающими пальцами, но так и не закурил. Он никогда не курил.

— Вот что, Ксаверий Максимович, в барак вы больше не вернетесь. В Москву поедем. Там с рук на руки передам я вас наркому внутренних дел, и начнется у вас новая жизнь. Такие вот дела! — усмехаясь одними глазами, говорил капитан. — У вас ровно час, чтобы привести себя в полный порядок. Санитарный блок к вашим услугам.

В «морилке», как с недобрым юмором звали санитарный блок заключенные, горячо парила банная печь-каменка. Получалось, что для одного единственного зэка протопили и нагрели чугунный котел с водой. Гурехин разделся. На пол из раскрученной портянки, жалко звякнув, выпала самодельная алюминиевая ложка. Он встал в ржавую ванну и включил обжигающе горячую воду. Золотистый пар от воды и синяя звезда за окнами казались обрывками сна. Сердитый, разбуженный среди ночи санитар принес стопку чистого белья и малоношенное суконное пальтишко только что из прожарки. От его былых обитателей остался только седой налет в глубине швов, да острый запах химиката. Стоя под последней теплой струйкой, сочащейся из титана, Гурехин побрился, и санитар самолично вылил ему на голову флакон чемеричной воды, которой пользовались в лагере только офицеры, оправил рукава слишком широкой рубахи и поплевав на гребенку попытался зачесать его непокорный «ежик» от темени к затылку.

— Ты меня как к похоронам обряжаешь, братец, — усмехнулся Гурехин.

— А ты думаешь тебя на легкую жизнь везут? Не желаете ли Гурехин в ресторацию, а не соскучились ли вы по бефстроганов?

И санитар плюнул со злости в ванну.

На тундровой пустоши, по случаю зимы годной под аэродром, крутил винтами роскошный зверь: вместо обычного фанерного кукурузника для гражданских перевозок на летном поле стоял Поликарповский штабной самолет-лимузин У-2 ШС, с большой четырехместной пассажирской кабиной, закрытой сверху прозрачным «фонарем». Пока шли к самолету, пропеллер начал медленно вращаться, и до самолета бежали почти бегом. В синем рассветном небе прыгал опрокинутый ковш, и Гурехин по-детски радовался этой счастливой примете. В самолете он сразу задремал и проспал почти до Москвы. Самолет дважды заправляли на военных аэродромах, при подлете к Москве они попали в раннюю апрельскую грозу, и Гурехин окончательно размяк от болтанки. Уже далеко перевалило за полдень, когда он окончательно очнулся в «воронке». Машина резко рванула по полевой дороге от аэродрома к шоссе и бодро запрыгала на ухабах. Деревянные окраины и сиреневые московские палисады быстро сменились каменными доходными домами, ближе к центру замелькали старинные особняки. Зыбким миражом приближался Кремль. Гурехин не удивился бы, если бы прямо с лагерной шконки его доставили бы в Кремль, но «воронок» остановился во дворе, позади Лубянки.

Генерал Седов не спеша знакомился с делом «особенного человека». Он внимательно прочитал доклад Гурехина в Академии наук «О неизвестных свойствах воды», якобы реагирующей на молитву и грубую ругань. Пролистнул давнее наблюдательное дело с отметками о неосторожных высказываниях Гурехина в тесном кругу. Отдельно были подшиты письма Гурехина опальным ученым Чижевскому и Вернадскому. Будь он физик или конструктор, его талантам наверняка нашлось бы применение в какой-нибудь Бериевской шараге, но оккультное мракобесие приравняли к контрреволюционной деятельности, и Гурехин как социально опасный тип был полностью поражен в правах и изолирован от общества. Перед самой войной он решился написать письмо Верховному: «22 июня 1941 года отмечено противостоянием Урана и Плутона в гороскопе России. Точно такое же расположение планет было в июле 1812 года, когда Россия претерпела нашествие двунадесяти языков во главе с Наполеоном… И в 1941… с большой долей вероятности война начнется на рассвете 22 июня…»

За такое предсказание мало упрятать в Варандей — самый гиблый среди Восточно-Сибирского Управления лагерей. Но в зону он попал много позже и, вопреки всем прогнозам, не только уцелел, но даже прижился. Его тинктурами лечилось даже руководство лагеря.

По диагонали дочитывая дело, Седов нажал кнопку вызова.

Гурехин вошел в кабинет, привычно нагнув голову, и запоздало стянул шапку с блеклым лагерным номером. Седов поморщился: Гурехина так торопились доставить, что даже не до конца переодели в «цивильное». Последний алхимик оказался неожиданно молод, и если бы не обтянутые скулы и заострившийся нос, то даже красив неброской породистой красотой. В его лице и осанке чувствовалась сила тонкая и несгибаемая, как у хорошо закаленного клинка. Седов умел с первого взгляда распознавать истинную цену человека: потеплев, он без обиняков протянул руку вчерашнему заключенному:

— Рад вас видеть, Ксаверий Максимович. Как вы себя чувствуете?

— Спасибо. Теперь гораздо лучше… — отозвался он без тени улыбки.

— Ну-ну, нам всем теперь намного лучше. Война почти закончена, и люди уже начали задумываться о мирной жизни. Насколько мне известно, вы сведущи в медицине, химии и не только. В былые времена вашу тинктуру йода могли бы назвать вашим именем!

Гурехин никак не отозвался на явную лесть, продолжая мять шапку в ладонях.

— Расскажите о себе как можно подробнее, — попросил Седов.

— Разве в деле не все записано? — пожал плечами Гурехин.

Седов демонстративно захлопнул папку и отложил на дальний угол стола.

— Тридцать три года, русский, холост, — заученно барабанил Гурехин. — В тридцать седьмом был осужден за контрреволюционную деятельность…

— Где отбывали заключение?

— Учитывая мои разработки в области «универсального лекарства», мне предложили работу на Кавказе, в лепрозории имени Гансена. Вокруг горные пропасти, по перевалу колючая проволока, хотя от нас никто никогда не уходил. Я руководил биохимической лабораторией. Все, что было нужно мне для моих тинктур и настоев, находилось здесь же: смола-живица, роса, вода с ледников. При помощи несложных манипуляций я делал эту воду «живой». Прокаженные жили семьями, у многих рождались дети, и в первый раз я опробовал свое лекарство на беременных. Представьте, у матерей с «львиными лицами», у беспалых отцов с бельмами вместо глаз рождались здоровые дети! Среди прокаженных встречались очень красивые девушки. Знаете, подкожная лепра создает особые блики, рубенсовскую светотень… — Гурехин спохватился и умолк.

— Говорите, говорите, Ксаверий Максимович.

— Я спас несколько красивых лиц… О том, что началась война, мы узнали только в августе. Однажды утром мы услышали орудийные выстрелы немцев. Прямым попаданием разбило аптеку и мою лабораторию. В тот же день нам сбросили с самолета приказ об эвакуации. Под бомбежкой мне предстояло эвакуировать пятьсот человек. Часть слепых стариков я сначала решил оставить, но они пришли сами, приползли даже безногие. Они умоляли, они уже поверили в жизнь, поверили в мое лекарство! Я приказал забирать всех.

Седов протянул Гурехину стакан воды. Тот пил, отвернувшись к стене, чтобы генерал не видел его глаз.

— Триста прокаженных пришли к морю со всем имуществом и скарбом. В детских колясках везли «самовары», так мы называли больных без рук и ног.

— Безумное предприятие… — пробормотал Седов.

— Вы правы. Кто-то скажет — акт высшей гуманности, кто-то не поймет. Пароход опоздал. Палуба оказалась слишком мала, и вещи пришлось бросить на берегу, но погрузили всех. Вышли из бухты ночью, шли без огней. Люди держались с поразительной стойкостью и дисциплиной. На выходе из бухты мы удачно проскочили бомбежку. Днем жара стояла страшная, только ночью я разрешал им выходить. На третью ночь уже под Батумом поднялся страшный шторм. Свист и тьма! За бортом адский хохот. В днище открылась пробоина. Капитан был пьян и едва держался за поручни, но тем не менее отдал приказ: «Ближе к берегу!» Я пытался остановить его, кричал, что там сильнее шторм! Нет, говорит, там горы. Может быть, кто-нибудь выплывет… Спасся я один. Утром меня подобрал пикет красноармейцев и доставил в комендатуру. Я сразу сказал, что руководил эвакуацией и не смог спасти людей. Разобрались, что моя отсидка еще не вышла, добавили новый срок и отправили в лагерь…

— Это мне известно. Так что же, вы добились каких-нибудь результатов в своей кавказской лаборатории?

— Да, я получил несколько веществ, неизвестных в природе, в том числе и «живую воду».

— Почему же вы не попросились на фронт в качестве врача?

— Я был осужден военным трибуналом за халатность, и мой приговор не попадал под военную амнистию.

— Сколько вам еще сидеть?

— Семь с половиной лет.

— Я предлагаю вам командировку в прифронтовую зону. В случае успешного выполнения задания вы будете освобождены условно досрочно.

— Я не военный человек. Если можно, отправьте меня обратно в лагерь… Я могу лечить людей, я полезен…

— Хорошо, — с внезапной легкостью согласился Седов. — Ваше желание будет выполнено. Скажите, вы можете объяснить мне, что это за предмет?

Седов указал на большой, оправленный в золото аквариум, доставленный в его кабинет из Кремля.

Гурехин сделал шаг к сфере, как слепой, огладил хрустальную поверхность, ощупал золотого единорога и, по-детски шевеля губами, прочитал надпись на подставке:

— Сандивогиус-сын… Откуда? Где вы взяли эту вещь?

— Аквариум доставили из немецкого замка Альтайн. Кстати, именно в этот замок советское командование и собиралось вас направить.

— Хорошо, я согласен! — поспешно проговорил Гурехин.

— Вот и ладушки, — сдержанно похвалил его Седов. — А теперь слушайте, Гурехин. Слушайте очень внимательно. По данным нашей разведки в замке Альтайн под Магдебургом обнаружена лаборатория. Нам необходимо ваше заключение по поводу имеющегося там оборудования. У вас под боком окажутся американцы, они не должны ни о чем догадываться. Для них вы будете советский офицер на должности коменданта замка. Действовать следует сообразно обстоятельствам и нашим шифровкам, которые вы будете получать еженедельно под видом циркуляров командования. Вам все ясно?

Гурехин кивнул.

— И еще… — Седов надолго умолк. На этот раз он подбирал слова с необычной для его бодрого ума трудностью. — С вами рядом постоянно будет человек Берии. Его фамилия Нихиль. Скажу без обиняков: берегитесь его. Отдел контрразведки некоторое время держал его на крючке по поводу его родственных связей в США, но если бы дело было только в родственных связях. Этот мелкий штабной служащий в звании капитана НКВД имеет подозрительно высокий статус. Бывал за границей, где контактировал с единственным иностранным журналистом, лично принятым Сталиным, Дюранти. Дюранти тесно связан с тайными обществами Англии и Нового Света. В 1936 году он на несколько месяцев вообще исчез из поля зрения разведки, а такой фокус под силу далеко не каждому. Надеюсь, вы убедились, насколько я вам доверяю лично, и в ответ жду вашей честности и доверия…

Гурехин вопросительно посмотрел на Седова и пожал плечами:

«Я готов помогать вам, разве не ясно…» — говорил его открытый, немного растерянный взгляд.

— Скажите, товарищ, — генерал замялся и решительно отер ладонью лицо, точно убирая с него липкую паутину. — Я, конечно, не верю во всю эту чертовщину, но могли бы вы к примеру…

— Изготовить «живую воду»? — спросил Гурехин.

— Да, что-то вроде эликсира, который омолаживает человека и продлевает жизнь на неограниченный срок: создать Воду воскрешения? — наконец нашел необходимые слова Седов.

— Я не имею права этого делать, — опустив глаза, ответил Гурехин.

— Почему? Вы отказываетесь? — с невольным упреком спросил его Седов.

— Мне не дано снимать печать смерти с Железного века.

— Понимаю… Но вы могли бы хотя бы пообещать добыть эту воду для первых лиц государства, для героев войны. Вы получили бы научный штат, лабораторию…

— А вместо этого получу новый срок за саботаж? — продолжил его мысль Гурехин.

— Постараюсь, чтобы этого не случилось, — не глядя в глаза, пообещал Седов.

Пошуршав в ящиках стола, он достал пачку «красненьких», перетянутых аптечной резинкой, и протянул Гурехину:

— Вот вам на первое время. На ваше имя забронирован номер в гостинице «Ленинградская». Сходите в кино, в театр. Навестите родных.

— У меня не осталось родных, — поправил его Гурехин.

— Тем не менее шофер и автомобиль в вашем распоряжении.

— А можно я поеду на метро? — внезапно спросил Гурехин. — Давно хотелось увидеть!

— Как вам будет угодно… — пожал плечами Седов. — Но в этом случае вас будут сопровождать.

— Чтобы я не убежал?

— На этот раз, чтобы с вами ничего не случилось.

Глава 8

Тинктура тонкого огня

Алхимик вновь склоняется над печью,

Чтоб превратиться в философский камень.

С. Яшин

23 апреля 1945 г. Замок Альтайн

Природа равнодушна к делам человеческим: один поворот Земли, и синий цветок уже смотрит сквозь глазницы черепа, а малиновка вьет гнездо в ржавой солдатской каске. Пышнее цветут сады на остывшем пепелище, и всякое живое сердце вновь просит любви.

Замок Альтайн покачивался в тихой гавани весны, как старый, видавший виды фрегат. Сады кипели молочным цветением. Однажды тихим весенним вечером в замок вернулись ласточки. Они пролетели над зоной боев и принесли с собой тревогу и ожидание беды. При полной тишине с яблонь густо осыпались лепестки, а по ночам далеко на востоке вспыхивали и гасли края туч.

Старый мастер все реже вставал с постели. Элиза и розовый фламинго не отходили от него ни на шаг. В тот вечер Элиза хлопотала возле отца. Косые лучи закатного солнца били сквозь тучи ярким веером. За окном, распахнув прозрачные просвеченные солнцем крылья, реяли ласточки.

— Подойди сюда, Элиза, — позвал старик.

Девушка подошла, с удивлением вглядываясь в странный предмет в его ладонях. Это была маленькая золотая дудочка с неровной волнистой линией вдоль широкого края.

— Помнишь сказку о музыканте, который увел в море целую стаю серых крыс? — спросил старик. — Эта дудка сродни его свирели. Подуй в нее, если захочешь избавиться от крыс.

— Но у нас нет крыс!

— В таком случае эта детская игрушка заменит тебе «кинжал чести».

Щеки Элизы порозовели, и она поспешно отвернула лицо от пронзительных и печальных глаз старика.

— А теперь помоги оправить мою постель, чтобы на ней не осталось отпечатков моего тела, я больше не вернусь в эту комнату, — попросил Сандивогиус.

Во дворе старик остановился перед солнечными часами, потрогал концом трости рисунки на постаменте: сердитое солнце в короне лохматых лучей, месяц с длинным печальным глазом, лучистую восьмиконечную звезду и крест из двух косых перекладин. Рядом с ним, скосив глаза, стоял старый фламинго по имени Феникс.

Птица спустилась в подвал следом за людьми. После удара русского танка дверь из мореного дуба оказалась сбита и сорвана с петель, а кладовая завалена трухлявыми стропилами и битым кирпичом, на полу валялись обгоревшие марионетки — остатки кукольного театра мастера Сандивогиуса.

В солнечном луче, падающем сквозь зарешеченное окошко подвала, тускло блеснула бронза. Контейнер, забытый эсэсовцами, все еще стоял на полу. Чтобы передохнуть, алхимик опустился на его плоскую крышку. Подслеповато моргая, он осмотрел цифровой замок, потрогал колесики кончиком палки.

— Откуда здесь этот ящик?

— Его забыли эсессовцы.

— Странное дело, — старик пошевелил колеса замка высохшими пальцами и сказал с печальной усмешкой: — Этот шифр, пожалуй, лучшее, чему мы смогли научить нацистов…

— Вы учили нацистов? — рассеянно спросила Элиза. Она подняла с пола носатого паяца, одетого в зеленую бумазейную курточку и полосатый колпачок, сделанный из старого носка.

— Да, мы пытались повернуть историю на новые рельсы, но даже лучшие из нас забыли, что история — это не локомотив. История, моя милая, — это грандиозный процесс инициации.

— Инициация? Что это такое?

Сандивогиус вынул из ее рук куклу и попытался оживить марионетку при помощи бечевок и обугленной крестовины.

— Помнишь, я читал тебе детскую книжку об этом деревянном мальчике? Ее мне прислали из Росиии перед самой войной. И я удивился, ведь у меня никогда не было детей! Должно быть тот, кто посылал ее, предвидел, что из далекой России ко мне приедет девочка, и я назову ее дочерью по духу. Ты хочешь знать, что такое инициация? Помнишь, как этот пострел разбил яйцо своим длинным носом? Запомни, девочка, разбивая скорлупу неведенья и сна, мы приступаем к инициации. В человеке пробуждается бессмертное зрение, и то, на что раньше уходили годы, происходит мгновенно.

В мире есть запретные кладовые, где хранятся книги, писанные на камнях, на золоте и на мягкой глине, на деревянных дощечках и воловьей коже, на папирусах и бересте. Так древние передают нам свои ключи от духовных таинств. Прикоснувшись к этому знанию, мы навсегда покидаем тесную скорлупу материи и выходим в духовный космос. Наше братство тысячелетиями хранило ключи, но ради спасения мира мы вышли из заточения.

Мы обучили нашим знаниям сильных мира сего. Мы думали, что несем миру свет пробуждения: лучи любви, красоты, силу и понимание. Мы прошли по дорогам мира, не запятнав наших белых одежд, но в костре этой войны оказались и наши поленья.

— Кто вы?

— В разные века нас называли по-разному: волхвы, гностики… Но мы, скорее, тайные учителя, «соль земли».

— Как в Евангелии? — с робкой надеждой спросила Элиза.

— Да, и заметь, это вполне алхимический термин, — через силу улыбнулся старик.

Сандивогиус оставил марионетку на крышке бронзового ящика и, опираясь на руку Элизы, спустился в подземелье.

— Зажги факел, дочка, — попросил старик, — впереди у нас спуск в могилу и моя последняя тайна.

Элиза послушно вынула факел из кованого шандала и чиркнула огнивом. Ступени уводили все ниже, в древний склеп, где стыли в вечном холоде и мраке гробницы прежних владельцев замка. Фламинго бесстрашно следовал за людьми, осторожно переставляя ломкие лапы и постукивая клювом о гулкие камни. Одной рукой Элиза поддерживала отца, в другой держала пылающий факел. Внизу старик попросил Элизу зажечь еще несколько факелов вдоль стен.

Девушка огляделась: она впервые была в этой части подземелья. Потолок поддерживали колонны из пурпурного гранита. Старинные литые надгробия изображали спящих рыцарей и благородных дам с молитвенно сложенными на груди ладонями. На боку у рыцарей поблескивали двуручные мечи. В ногах у дам дремали собачки-левретки. Основатель замка, рыцарь, одетый в змеиную чешую, одиноко лежал в самом дальнем конце усыпальницы.

Здесь, в каменной нише, стояло большое белое яйцо, отлитое из тонкого фарфора. На гранитном цоколе виднелась странная эмблема: роза, вписанная в равносторонний четырехконечный крест, ниже по четырем сторонам располагались рисунки, похожие на те, что были выбиты на постаменте солнечных часов во дворе замка.

— «Роза и Крест» — эмблема нашего братства, — пояснил Сандивогиус. — Роза — символ науки и сокровенных тайн Природы, исконно женственный знак. А крест несет всякий, вступивший на путь познания и света. А теперь помоги мне.

Девушка, недоумевая, сняла крышку с фарфорового яйца.

— Ну вот и славно, дочка. Не пугайся и не думай, что я выжил из ума. Сейчас я лягу сюда, а ты закроешь крышку и уйдешь. Через сорок часов от тела не останется и следа, а в этой скорлупе зародится и окрепнет новая, крылатая жизнь. Я уйду путем древних мудрецов, путем Иешуа Бен Пандера. Его опечатанная гробница тоже оказалась пустой. А теперь не робей! В этом яйце нет ничего страшного.

— Отец, не уходи! Я почти ничего не знаю! Твое знание погибнет!

— Нет-нет, — старик собрал в ладонь ее пальцы и слабо пожал их, — оно не погибнет. Ты — дочь северной богини, а значит, знаешь гораздо больше меня. Знает твое сердце и твое тело, знает каждая капля твоей первозданной крови. Если ты встретишь человека с ярким и спокойным взором мудреца и он ответит на пароль, ты передашь ему ключи от рая и мои гримуары.

— Какой пароль, отец? — Элиза погладила бледную, почти прозрачную старческую руку.

— Ты протянешь ему зернышко «говорящей яблони», и оно прорастет на его ладони. Все, что рассказал мне ледяной кристалл, я записал и укрыл в тайнике под солнечными часами. Астрономические часы, с символами солнца, луны и звезд раскиданы по всему земному шару. Они — тайники нашего ордена…

— А если этот человек не придет?

— Тогда им суждено лежать под спудом, пока у людей, отыгравших в детские игры, не проснется инстинкт знания.

— Ты не можешь умереть! Отец! Твоя амброзия дает бессмертие, почему ты не выпьешь ее? — она все еще пыталась удержать отца на краю странного фарфорового гроба.

Сандивогиус погладил ее по волосам:

— Я прожил достаточно и нахожу, что с течением времени мир меняется не в лучшую сторону.

— Хотя бы один глоток, отец!

— Нет, моя милая. Пока я жив, тебя не оставят в покое. Этот бравый штурмбанфюрер обязательно вернется. Берегись, в его глазах танцует смерть! Без меня тебе будет легче на время покинуть «Логово змея».

— А как же наш «Райский сад»?

— Да-да. Странно, я совсем забыл о нем, — старик задумался, шевеля губами, словно подсчитывая наследство: — Подземный Эдем я передаю тебе.

— Я буду хранить его, отец. Я никогда не покину Альтайн!

Старик покачал головой. Он дышал все тяжелее и реже, и его лицо словно покрывалось тонким стеклом.

— Нет, Элиза, — едва слышно прошептал он, — очень скоро ты уйдешь в холодный и дикий край, такой далекий, такой суровый…

— Это будет Антарктида? — с ужасом спросила Элиза.

— Нет, моя девочка, нет…

Сандивогиус задыхался, по щекам и бороде катились слезы, словно жизнь покидала его вместе с этой живой теплой влагой.

— Умереть в день и час рождения — это удел избранных, — шептал он, силясь улыбнуться. — Не стоит длить мои мученья, дитя, сделай это…

Ослепнув от слез, Элиза задвинула крышку. Удивленный Феникс застучал клювом по сомкнувшейся скорлупе. В подвижном пламени факелов его блекло-розовые перья полыхнули огнем.

Глава 9

Пахари войны

Сколь блаженны те народы,

Коих крепкие природы.

Старинная песня

25 апреля 1945 г. Москва, Белорусский вокзал

Солнечным апрельским днем по крытому перрону Белорусского вокзала шел бравый молодой боец. Из-под пилотки выбивалась золотистая прядь. Солнце дробилось в начищенных до блеска голенищах, а натертые мелом пряжки и выстроившиеся в ряд золотые медали пускали солнечных зайцев. Оценив обстановку на вокзальной площади, он решительно направился в сторону буфета, но завернул не в солдатскую столовую, а в офицерский ресторан.

Прежде чем войти в зал, он поправил ремень перед большим туманным зеркалом, огладил гладко выбритый затылок и прислюнил пышный чуб.

— Здравствуйте, красавица, — окликнул он первую же официантку, спешащую с заказом. — Старшина Славороссов, только вчера с передовой.

— Очень приятно… — официантка капризно поджала губки, подведенные алым сердечком.

— Гм… — замялся солдат. — Скажите, уважаемая, а «туры-руры» у вас есть?

— Какие такие «туры-руры»?

— Ну, непонятно, что ли?..

— Непонятно! — отрезала официантка.

— Ах, вы, видно, фронтового языка не знаете? Ну, вино хорошее? Ну, девушки… патефон…

— Так бы и сказали… Нет!

— Тогда вместо «туры-руры» дайте борща и киевских котлет штуки четыре, — упавшим голосом попросил солдат.

В окнах ресторана мелькнули алые повязки патруля. Скрипнула дверь, и в зал вошли трое красноармейцев. Наряд сопровождал молоденький офицер в очках.

— Старшина, что вы делаете в офицерском ресторане? — окликнул он чубатого.

— Гвардии старшина Харитон Славороссов! — отрапортовал тот. — Вот документы. — И он уже потянулся к карману, но молоденький офицер остановил его жестом:

— Обедайте! — разрешил он, отводя близорукие глаза от блеска боевых наград.

После обеда бравый солдатик, не мешкая отправился в комендатуру. Он был вызван с фронта срочной телеграммой, предписывающей ему явиться в особый отдел при Московском округе. В комендатуре после короткой беседы его направили в особый отдел при штабе Московского округа.

В коридоре у дверей начштаба «загорал» высокий, тощий шпак.

— Гурехин? Заходите! — окликнул из-за двери ординарец.

Услышав свою фамилию, шпак вздрогнул и, согнув плечи, вошел в кабинет.

Через минуту вызвали Харитона.

— Ну вот и все в сборе… — прогудел особист, высокий, рыжеватый, крупного калибра мужик, и вкратце объяснил суть предстоящей операции.

— Есть доставить в замок Альтайн по территории, занятой врагом, — отбарабанил Славороссов, выслушав задание.

— Ну что ж, принимайте командование, Вениамин Борисович, — сказал особист.

Харитон обернулся и не сразу заметил щуплого большеголового человека в сером френче. Он сутулился за широким, залитым чернилами штабным столом и почти сливался с ворохом картонных папок на столе начштаба.

— Капитан Нихиль, — без особого энтузиазма представился тот, продолжая читать циркуляр.

Глядя на рыжеватого капитана, Гурехин припомнил, что уже видел его накануне в политотделе округа, но не предполагал, что придется сойтись так близко, и отчего-то сразу томительно заныло под ложечкой, словно рядом с Нихилем ему не хватало воздуха.

Нихиль был, пожалуй, ровесником Гурехина и тоже носил маленькие очки с плоскими стеклышками. Желтые глаза навыкате смотрели немного в стороны, но цепко и подозрительно, и этот большеротый и нескладный капитан явно чувствовал себя хозяином в кабинете начштаба.

Капитан Нихиль остался при штабе, а Славороссов и Гурехин с целой кучей разноцветных бумажек отправились в политотдел для дальнейшего оформления.

— Ксаверий Гурехин, — шпак протянул Харитону узкую ладонь.

Харитон мрачно окинул взглядом своего нового командира и ответно протянул руку. Пожатие шпака оказалось неожиданно сильным и горячим, словно в его малохольном теле пряталась печка, и с души у Харитона немного отлегло, точно они успели подружиться и сполна узнать друг о друге через это короткое, живое пожатие.

В политотделе перечитали их бумажки и отправили в хозяйственную часть, там проверили командировочные, но этого оказалось мало — нужно было еще взять специальное отношение из политотдела о том, чтобы Гурехина приняли на довольствие.

— Эх ты, горе луковое, и фамилия у тебя такая же… — обескураженный и злой, Харитон бросился обратно в политотдел за отношением, но выяснилось, что еще нужна гербовая печать.

До вечера Славороссов и Гурехин ожидали начальника хозчасти, изнывая под натиском ранней жары: бюрократы из штаба округа заявили, что нужны еще и аттестаты на все дни их командировки, о сроках которой ни тот, ни другой не имели ни малейшего понятия.

— Тыловая сволочь, — цедил сквозь зубы Харитон, — на передовую бы их, чтобы землю зря не засирали.

Наконец они получили аттестаты, командировочные удостоверения и отношения и плюс талоны на питание в офицерской столовой. Их предстояло обменять уже в столовой на другие точно такие же, только синие. На складе Гурехину выдали офицерское снаряжение: шинель, гимнастерку, галифе, фуражку, портупею, командирский свисток и красноармейскую книжку без записей. На вокзале Гурехину и Славороссову выписали транспортные предписания, и они побежали искать эшелон, идущий через Польшу на Берлин.

На платформе проводили построение. В напряженной тишине политрук зачитывал сообщение о новом поражении немцев под Берлином.

— Вот, наверно, старается теперь повар Гитлера, всякие вкусные вещи готовит, а у Гитлера аппетиту нет! Мучается повар!!! — крикнул паренек в гимнастерке и белом замызганном фартуке, должно быть, сам повар, и бойцы захохотали, подталкивая друг друга локтями. И Гурехин впервые за много лет засмеялся открыто и радостно, морща нос и растягивая потрескавшиеся губы, чувствуя непривычную боль от этой счастливой гримасы.

Эшелон шел на Франкфурт, в кровавое месиво последних боев, но со стороны казался свадебным поездом. Целые кусты и деревья были привязаны к арматуре вагонов для маскировки. Поезд двигался медленно, задевая ветвями за станционные фонари, цепляясь за встречные вагоны. Деревья, полные весенних соков, зацвели под дождем, и казалось, что веселый, зеленый бульвар, изгибаясь и плавно покачиваясь, с вальсами и смехом, плывет по рельсам. Эшелон шел сквозь ночь, окутанный зеленью, дымом и тополиной смолой. Мудрая, неукротимая сила вела его на запад. Восторг движения захватил Гурехина, ему мало было ехать в этом весеннем веселом поезде, ему хотелось ходить, заглядывать в лица людей, молча стоять рядом и жадно слушать их громкие, смелые голоса. В теплушках возвращались на фронт подлечившиеся в госпиталях, и спешил понюхать пороху последний фронтовой призыв, зеленая необстрелянная молодежь. Кто-то спал, распластавшись на полу теплушки, кто-то танцевал под гармошку на открытой платформе. Дымила полевая кухня. Девушки-бойцы с первыми цветами в петлицах гимнастерок улыбались Гурехину. Свесив ноги с покачивающейся платформы, гармонист наяривал фронтовую песню:

Синенький скромный платочек

Фриц посылает домой…

И добавляет несколько строчек…

— А у нас в пятой гвардейской такой гармонист был, что когда он на передовой играл, немцы стрельбу останавливали, — сворачивая козью ножку, рассказывал пехотинец. — Мы под его игру в разведку ходили…

Бойцы, сидевшие на открытой платформе, вдруг засвистели, загоготали. Высоко, на телеграфном столбе, сидела женщина, вцепившись «кошками» в ствол и, как вожжи, натягивала поврежденные провода. С поезда успели рассмотреть только ее красную юбку и ярко-синюю косынку.

— Нет, сдохнет Гитлер, а с нашей русской силой не совладеет, — кричали на платформе.

— Уже сдох!!!

— Хороший народ едет! — заметил сочный голос за спиной Гурехина. Это был рослый увешанный медалями пехотинец. Лицо казалось смуглым по сравнению с белой, выглядывающей из-под воротничка шеей. И лишь присмотревшись, Гурехин понял, что это не «цыганский загар», а пороховая пыль и фронтовая земля со всей Европы, въевшиеся глубоко в кожу.

— Предатели уже предали, трусы погибли, скептики увяли, — продолжил пехотинец свой монолог, вроде бы и не обращенный к Гурехину, но нуждающийся в слушателе. — Остались в армии те, кто дошел до Победы геройски. И молодежь эта уже никогда не узнает вкуса поражения!

— Не успеет… Такие гибнут в первую неделю: два к трем. Слыхали, как сопротивляется Гитлер на Целлендорфском направлении? — напомнил знакомый с картавинкой голос.

Гурехин обернулся: сопровождающий и вправду сопровождал его, незаметно следуя за ним по всей длине поезда.

— Вы, товарищ, кажется, впервые на фронт едете? — ядовито спросил Нихиля пехотинец. — Так откуда знаете, кто погибнет, а кто выживет?

Сопровождающий поежился от зябкого встречного ветра и ничего не ответил.

Ближе к ночи Нихиль получил добро от начальника поезда на обустройство всех троих в почтовом вагоне. На тюках можно было сносно выспаться до самой Польши, но Гурехину не спалось. Рядом на полотняных мешках с фронтовой почтой ворочался Славороссов.

— Веселая у вас фамилия, Харитон, — шепотом заметил Гурехин. — Откуда такая?

— А пес ее знает. Я сирота, должно быть, в приюте дали.

— Летчик был такой, еще при царе, на «этажерке» в Америку летал, — подал голос Нихиль.

— О как! А я думаю, в кого я такой уродился? — обрадовался Харитон. — Мне что конь, что танк, лишь бы скорость. Две зимы с конем в обнимку спал, а потом с ходу принял на себя командование танком. До войны-то я трактор водил, а танком еще не разу не командовал.

— Так прямо сразу и на танк? — усомнился Гурехин.

— А чего тянуть? Дело было зимой в степи под Моздоком. Немцы многоярусную оборону на высоте заняли, а внизу в балке застрял наш танк, не то подбили его… В дыму я на него и наткнулся. Крышка с башни сбита, заглядываю в люк: там двое танкистов сидят, понурив головы. Один у руля, другой за ним. В темноте не понять: то ли спят, то ли убиты…

— Живы, братва? — кричу им в люк. — Чего приуныли?

Глаза поднимают, а в глазах — слезы стоят.

— Что с вами, орлы боевые?

— Да вот командира нашего убило… Такой парень был!

— Эге, плохи дела, стало быть? А давайте я буду у вас за командира!

Прыгаю в танк, сажусь на командирское место и командую:

— Вперед, братва, дуй полным! По позициям неприятеля огонь!!!

И веду их прямиком туда, где у немцев оборона послабже. Пролетели мы через ров, через минное поле, через заграждение, по пулеметным гнездам, с яруса на ярус скачем. Я на башне из пулемета строчу. Ранило меня, но наши заметили в тылу врага бешеный танк, решили, что гитлеровец с ума сошел и на нашу сторону перейти решил. Потом в бинокль глянули. Мать честна! На броне — звезды, люк болтается. Дали команду штурмовать высоту и через час выбили немцев. На командном пункте тотчас решили наградить наш замечательный экипаж, а когда разобрались, судить меня хотели за самоуправство, но потом простили и в танковое училище направили…

Харитон умолк: почтовый вагон был прицеплен в самом конце поезда и его сильно мотало. Было слышно, как по-лошадиному всхрапывает во сне Нихиль и шуршат от толчков фронтовые письма.

В Белоруссии состав подолгу простаивал на полустанках. В Столбцах Гурехин пропал. Уже был дан сигнал к оправлению, когда Харитон разглядел его на крыше сгоревшего сарая. Гурехин, пользуясь минутой, смастерил скворечник из футляра от немецкого противогаза, проделал сбоку треугольную дырку и теперь прикручивал свое творение к обгорелой березе. Вопли и выстрелы согнали Гурехина с крыши, и он долго бежал за поездом, прежде чем Харитон сумел втащить его на платформу.

— Загадочный вы для меня человек, — выговаривал спасенному Харитон. — Вот не пойму я, дурак вы или умный, но чувствую, что человек рядом хороший и с вами бы я в дело пошел. А вот сопровождающий ваш — та еще морда… — Харитон замялся, не решаясь высказаться до конца.

— Да такой же я человек, как все, Харитон. Только природу жалею и этим от многих отличаюсь. Слушаю ее, смотрю и, поверишь ли, Бога вижу.

— Нетути нигде вашего Бога, капитан Гурехин. Пустое балакаете, — обиделся Харитон. — Я вот, к примеру, совсем без Бога живу. Хотите загадку загану:

Два раза родился

Ни разу не крестился,

А про него говорится,

Что его даже черт боится!

— Это ты, что ли, Харитон?

— Петух это, голова садовая!

— Ладно, Харитон, я тебе тоже загадку загану. Ты, к примеру, молоко пил?

— Ну, пил.

— А масло видел в нем?

— Нет.

— Вот так же и Бог рассеян в природе. Для меня, Харитон, в мире нет ничего неживого, а все живое — Бог.

— Странное толкуете, какое-то не наше и вражеское даже.

— Да я и есть тот самый «враг», — с улыбкой сознался Гурехин.

Через Брест и Польшу поезд шел без остановок, оглашая станции ревом и свистом. На Франкфуртский плацдарм они прибыли на следующий день, и все трое поступили в распоряжение фронтового отдела войсковой разведки.

В Магдебург решено было прорываться на самоходной артиллерийской установке САУ-152 образца 1943 года, в просторечии «Сашке». Расстояние марша было ограничено количеством соляра, которое мог взять с собой экипаж, бак на триста литров горючки был приторочен за башней по правому борту, слева была приварена столитровая канистра с маслом. Этого количества хватало в обрез, малейшая заминка — и обездвиженная самоходка замрет, не дойдя до цели, но ни один приказ не мог отменить фронтовой фарт, в который безоговорочно верил Харитон.

— Экипаж у «Сашки» почти вдвое больше, чем у танка — аж шесть человек; правда, скорость невелика, но лоб крепкий — противотанковая не возьмет, — агитировал за «боевую подругу» Харитон. — Разве, что из миномета жахнут, так «Сашка» из огня вынесет, как есть умнющая стерва! — с чувством говорил он, оглаживая броню самоходки.

Будущий командир танка тотчас же пропал в гараже. Вместе с ремонтниками он заливал масло и газойль в баки на бортах и смазывал ходовую часть. Оказалось, что он влюблен в «Сашку» аж с Курской дуги.

Самоходку я любил,

в лес гулять ее водил,

От такого романа

роща вся поломана!

Дребезжал в гараже знакомый тенорок.

— Изголодался, фраерок, — подмигнул Гурехину пожилой механик, мобилизованный на фронт по тюремной амнистии.

Тем же вечером Харитон был замечен с большим букетом черемухи.

— Уж не к самоходке ли спешит ваш Санчо Панса? — ехидно поинтересовался Нихиль.

Он почти не отходил от Гурехина и лишь поздним вечером, когда сопровождающий уходил на доклад, Гурехин ненадолго исчезал из расположения части.

Сегодня в оттопыренных карманах его френча лежал хлеб, тщательно завернутый в вощеную бумагу, и узкий брусок сала, а в кармане галифе подпрыгивала фляжка с молоком.

На пороге крайнего блиндажа белел приметный букет черемухи. Цветы стояли в стреляной гильзе от фаустпатрона. На «завалинке» рядом с блиндажом собрались все свободные от нарядов бойцы.

— Ох люблю разведку! М-м-мамочки мои! Все отдам! — рассказывал некрасивый солдатик в широченных галифе и гимнастерке с расстегнутым воротом. Он залихватски сплюнул и затушил окурок о подошву сапога.

— Женька, расскажи, как фрица задавила? — подначил кто-то из бойцов.

Гурехин остановился, во все глаза разглядывая солдатика. Это была легендарная Женька, настоящая сорвиголова, в одиночку приводившая здоровенных языков.

— Ну слухай, хлопчик, — согласилась явно польщенная Женька. — На Украине дело было, на освобожденной территории. Заходим в хату. «Тетка, — спрашиваю у хозяйки, — немец е?» А она меня за парня приняла:

— Нету, желанный мой, нету…

А на печи лежит немец в одном белье и по-русски калякает:

— Это рус!!! Немец нет!

«Ах ты, гад!!!» — тут я ему мозги по стене и размазала…

Бойцы хохотали, а Женька уже слюнявила новую самокрутку. Вся она была слеплена из острых углов и даже подстрижена под мальчика с коротким потным чубчиком на темени. Она и вправду выглядела коренастым некрасивым солдатиком с мужской привычкой курить, держа при этом руки в карманах, ругаться на чем свет стоит и пить спирт из фляги. Бритый затылок и галифе обманули бы кого угодно, и только несколько крупные бедра выдавали в ней женщину.

Гурехин ушел, пошатываясь, как слепой, не умея сладить с тем, что внезапно понял и почувствовал. Война так и осталась для Женьки азартной игрой с жестокими правилами, и женщины в этой игре были грубее и жестче мужчин.

При штабе дивизии был устроен концентрационный лагерь для пленных. Их скопилось не меньше трех тысяч. Каждый день их брали сотнями, уже оглушенных, обалдевших; извлекали из земли, как кротов, расслабленных, распластавшихся, безжизненно прикрывших глаза. Сдавшихся в плен сгоняли на пустырь, в отгороженную колючей проволокой закуту, как пыльное молчаливое стадо. Гурехин зачем-то постоял у проволочной загородки, вглядываясь в серые, точно из пепла, лица.

Сельская окраина Франкфурта была начисто сметена авианалетом союзников. Среди пепелищ торопливо пророс рассыпанный хлеб и лоза дикого винограда обвила голую панцирную кровать. Рядом с пожарищем зацвел крыжовник и стоял, обметанный зеленым пламенем, среди развороченной взрывами земли. Рядом щетинилось крестами старое лютеранское кладбище. Все деревья вокруг кладбища вырубили для маскировки блиндажей. Могилы и склепы были разбиты бомбежками, но именно могила на этот раз хранила будущую жизнь. На развалинах кладбища скрывалась молодая беременная немка. Гурехин несколько дней приручал ее, и лишь на четвертый день женщина взяла у него хлеб и молоко. Сегодня он простился с ней. Этой ночью был назначен марш-бросок через линию фронта.

Возвращался уже в густых сумерках. У знакомого блиндажа с черемухой было пусто. Женька курила, равнодушно глядя на первую проклюнувшуюся звезду. Около Женьки мелким бесом увивался Харитон. Не тратя времени на тактические жесты, он придвинулся ближе и обнял девушку за талию.

— Вы, танкист, на разведчицу напоролись, сами не рады будете! — оправила гимнастерку Женька.

— А я только на половину танкист, а на другую разведчик, — балагурил Харитон. — А у нас в разведке разговоров нет: все знаками объясняются. — И он снова попытался облапить девушку, уже крепче и настойчивее.

— Старшина! — окликнул его Гурехин.

— Обождите, мадам, я к командованию за подкреплением сбегаю, а потом напишу вам шухарнуе письмо в стихах, если вы человеческого обращения не понимаете.

Харитон вразвалку подошел к Гурехину и вдруг, просветлев лицом, выпалил:

— Товарищ капитан, у меня шухарная мысль! — еще раз козырнул Харитон модным словечком. — В самоходке шесть мест?

— Шесть, — кивнул Гурехин. — И что с того?

— А то, что мы с собой можем еще одну боевую единицу прихватить!

— А она согласна, эта единица?

— Давно согласна, только с виду ерепенится. А как танк водит — закачаешься!

— Ну, действуйте, старшина, — усмехнулся Гурехин.

Той же ночью самоходка перешла линию фронта и уверенно двинулась в тыл двенадцатой армии. Самоходку вел Харитон, Женька умостилась рядом с водителем. Гудел и покряхтывал мотор, и с непривычки у Гурехина подрагивало нутро и стучали зубы. В горячих, темных недрах самоходки он не видел лиц, но всею кожей с ожившими «мурашками» чуял рядом Нихиля. Так однажды в бараке он всю ночь терпел сладкий, въедливый запах мертвеца, опочившего на нижней шконке. От соседства Нихиля дыханье мельчало и сбивалось и тонкая отрава проникала в мозг, словно Нихиль был не существом из плоти и крови, а куском космической тьмы.

Вдали, судя по трассерам, уже маячили позиции немцев и ровное движение по шоссе оборвалось. Самоходка съехала на обочину и попыталась пройти лесом по вязкой прошлогодней колее.

— Здесь у них брешь, — объяснял Харитон, — если через этот лесок махнуть, то попадем напрямки к Берлину, только нам туда не надо, нам повертка на Магдебург нужна!

Но то ли указатель был сбит, то ли его проскочили на скорости еще в ночной темноте, но повертку Харитон прозевал. Солнце неумолимо катилось в зенит, а они все еще колесили по тылам, скармливая самоходке последние глотки бензина. В полдень заблудившаяся самоходка вырулила прямиком в тыл немецкой обороны, и до позиций было еще далеко.

У дороги дымил головешками разбомбленный хутор. Харитон остановил самоходку у добротного каменного колодца с почти русским деревянным «журавлем». Гурехин поднял воду, и все по очереди наполнили алюминиевые фляги. По надобности Женька заскочила за сарай.

Харитон уже завел мотор, когда откуда-то со стороны завопила Женька:

— Ай! Мамочки мои!!!

Беспомощно оглянувшись на самоходку, Гурехин бросился на крик и едва не споткнулся о развороченную стену сарая. Поодаль, схватившись за живот, корчилась Женька, ее неудержимо рвало.

— Что случилось? — бросился к ней Гурехин.

— Там… — Женька протянула трясущуюся руку к пролому в стене.

Задняя стена сарая раскатилась от взрыва. В хлеву, рядом с мертвой коровой, стоял на дрожащих ножках рыжий новорожденный теленок в облипшей сукровице.

Гурехин взял пучок соломы и по-хозяйски обтер спину и бока телка.

— Куда же тебя деть-то, сердечный? — он оглядел выгоревшую ферму.

— Брось, немецкая скотина, — сквозь спазмы выдавила Женька.

— А она знает, чья она? — без упрека спросил Гурехин. — Жаль ведь: едва народился.

— Ты эту жалость лучше себе в задницу засунь.

Злая, колючая, как загнанная в угол кошка, она нервно чиркнула трофейной зажигалкой и поперхнулась дымом, и в раздражении отбросила папиросу. Они были одни за уцелевшей стеной сарая, и Гурехин вдруг шагнул к ней и обнял, прижимая к груди ее коротко остриженную голову.

— Бедная… бедная, — шептал он, целуя Женькины прокуренные пальцы в грубых мозолях, оружейном масле, в порезах от пистолетного затвора.

— Что ж ты делаешь! Ирод окаянный!!! — взвизгнула Женька, стремглав рванулась к самоходке.

Резко взревел двигатель. Гурехин торопливо подпихнул телка к еще теплому вымени, и тот вдруг жадно, захлебываясь и толкая лбом мертвую мать, принялся сосать…

Резко развернувшись, самоходка погнала обратно по шоссе. С горы они скатились в ложбину к маленькой, точно игрушечной, деревеньке. С ходу на первой скорости ворвались на сельскую улицу и почти проскочили ее.

— Немцы-ы-ы! — заорала Женька. — Сейчас жахнут!

Посреди улицы открылись дощатые створки ворот, и почти в лоб самоходки уперлась противотанковая пушка. Но немецкий наводчик взял высоко, и снаряд лопнул уже за машиной. Волной дымного воздуха машину подбросило вперед. Лягнув задними колесами, самоходка едва не клюнула дорогу стволом. От резкого толчка Харитон рассадил лоб и губы о рулевые рычаги. Кровь залила глаза. Самоходка застопорилась и завихляла, выкидывая гусеницами весеннюю грязь.

— Дуй на сарай! Дави гадину!!! — вопила Женька.

Оттеснив Харитона, она вырвала из его рук рычаги.

Самоходка взяла вправо и накатилась на сарай. Немецкий артиллерийский расчет бросился врассыпную, но офицер был виден в смотровую щель до последней секунды. Он стоял на месте и выкрикивал команды в пустоту. Грохот, тьма, все смешалось и заполыхало. Самоходка остановилась, беспомощно скрипя шестеренками.

— Подбили… Сволочи. Не дойдем, — простонал Харитон.

— Вперед! — Женька яростно рванула рычаг на себя, и гусеницы вдруг заработали. Машина, тяжело покачиваясь, поползла вперед, но в глазницах было по-прежнему темно, словно танк провалился в тартарары.

— Ничего не вижу… Ничего не вижу! — бормотал Харитон, сквозь залитые кровью глаза он пытался увидеть проблеск спасительного света.

— Шелковый, синий платочек

Ганс посылает домой! —

вопила Женька. — Не дрейфь, сарай на нас рухнул! Крыша нахлобучилась.

Орудуя рычагами и поочередно отжимая педали, Женька принялась оббивать крышу о стены домов. Кирпичные стены рассыпались в рыжий прах. Рассвирепевшая самоходка крошила стены, как яичную скорлупу. Сцепленные стропила крыши наконец разжались и нехотя раскатились.

За поселком самоходка вылетела на лесную дорогу. Выверяя путь по аккуратным немецким указателям, Женька вела машину на запад. Уже заметно стемнело, когда танк наконец съехал на обочину и, хорошенько замаскировавшись, экипаж сделал небольшой привал.

Женька сбегала за водой к дождевому озерцу и помогла Харитону смыть кровь. Стоя на коленях, она кроткими, плавными движениями касалась его лица, и со стороны казалось, что она ласкает ребенка. Да и Харитон притих и больше не отпускал своих соленых шуточек.

Вдвоем с Женькой они осмотрели самоходку.

— Горючее на исходе, — Харитон долил в бак остатки газойля из канистры. — Теперь не только до Магдебурга не дойдем, но и к своим уже не вернемся.

Погода изменилась. По броне тяжело зашлепал ливень. В лесу быстро стемнело, но весенняя гроза еще только расходилась. Шум и рев моторов все четверо услышали одновременно. По лесному грейдеру в сторону фронта двигалась колонна немецких танков. В дождливой пелене танки были похожи на древних чудовищ на коротких переваливающихся лапах. Свет фар отражался от мокрой брони, и колонна двигалась в алмазном сиянии.

— «Танки вперед!» — со злой насмешкой прочитал Харитон белую надпись на броне. — Был «Панцер форвартс», стал «Панцер цурюк»!

— Сдаваться ползут? — шепотом спросила Женька.

— Хрен… Видишь, на броне кресты паучьи и все размалеваны.

— Смотри, как их танки на наши похожи… — с восторгом прошептала Женька.

— Немцы их с наших слизнули, один к одному, — пояснил Харитон.

— А нам один хрен! Пристраивайся в хвост! — скомандовала Женька. — Темно ведь, никто не заметит.

Выждав минут пять, самоходка выползла на обочину шоссе, догнала колонну и пристроилась в хвост.

Колонна прошла сквозь темный, затаившийся городок и свернула к воротам базы. По-видимому, здесь у танкистов была назначена дозаправка.

— Немецкий знаете? — подал голос Нихиль.

Гурехин кивнул.

— Скажете, чтоб дозаправили.

Отупевшая от усталости обслуга сунула в бак самоходки шланг с газойлем, в левую канистру долила масла.

Через час ворота базы открылись, и колонна двинулась в сторону Берлина.

Харитон незаметно свернул в лесную полосу и вскоре вырулил на шоссе. Больше не прячась, самоходка шла всю ночь мимо затаившихся тыловых городков и темных, обреченно замерших деревень. Уже рассвело, когда на горизонте, туманной излучиной мелькнула река.

— Вот она — Эльба! — выдохнула Женька. — Смотри: замок на горе! Гнездо орла…

— Да нет, не здесь. Наши по нему уже из катюш лупят, а это Альтайн, — поправил Харитон.

Взлетев на гору, самоходка почти уперлась орудием в ворота с медным, позеленевшим от дождей гербом.

Харитон выпрыгнул из машины и постучал в ворота рукоятью пистолета. Замок ответил тишиной. Беспечно щебетали птицы, сердито гоготали лебеди.

— Обделались со страху, вот и не выходят. Стучи громче, пока мы их противотанковой не щупанули, — скомандовала Женька.

— Не надо стучать, — Гурехин просунул руку сквозь кованую решетку и открыл засов.

Нихиль выглянул из люка и выразительно съежился от утреннего холода, не выражая никакого желания покидать самоходку.

— Ждите здесь, — не то попросил, не то приказал Гурехин. — И без приказа капитана не выдвигайтесь.

Деревья в саду цвели так густо, что внизу было розово и сумрачно. Мелодичный говор ветвей нашептывал давно забытые имена, а пробегающий по траве ветер рисовал мимолетные картины. За стволами яблонь промелькнул белоснежный зверь с длинным рогом на лбу. Дважды на плечо Гурехина садилась пестрая сойка, окидывала черным блестящим глазом и, стрекотнув, улетала.

Замок встретил его пугливым молчанием. Застекленные двери вели в мрачноватый обеденный зал со старинным камином. Стены топорщились оленьими рогами, холодно блестели рыцарские доспехи, а широкий дубовый стол еще помнил буйные охотничьи трапезы. Но на всей тяжеловесной обстановке замка лежала печать едва уловимого женского присутствия. На шелковом диване у камина Гурехин заметил детскую книгу, на столике лежало забытое вышивание.

— Эй, хозяева… — позвал Гурехин.

Внутри ухнуло и замерло эхо. Гурехин поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Грохот и скрежет внизу заставили его остановиться. В охотничьем зале отчетливо лязгнул оружейный затвор. Гурехин выглянул с резной балюстрады: Женька и Харитон поводя дулами автоматов оглядывали охотничий зал.

— Ребята, я здесь! — позвал их Гурехин. — А где товарищ Нихиль?

— Остался самоходку караулить, если что, он сигнальной пальнет.

— Смотрите, книга-то русская! — удивилась Женька.

Она взяла в руки детскую книгу, забытую на диване.

— «Золотой Ключик, или Приключения Буратино. Сталинград. 1936 год», — прочел Харитон.

— А я такую читала. Может быть, кто-нибудь из наших забыл?

— Откуда здесь наши? Замок на немецкой территории, — буркнул Славороссов. — А ну замри… Слышите?

Послышались легкие шаги.

— Здравствуйте… — высокая, стройная девушка вошла в зал. Она смотрела на пыльных, уставших бойцов спокойно и ласково, как на долгожданных гостей.

— Ишь, фря немецкая, по-русски балакает! — окрысилась Женька.

— Прекратить, старшина! — неожиданно резко осадил ее Гурехин, и Женька обиженно поджала губы.

Он быстро сбежал по ступеням вниз, словно уже знал, что сейчас произойдет. Этот розовый сад и весеннее утро были как нечаянный поцелуй, как ожидание невозможного, давно потерянного счастья, и он сразу узнал ее. Глухими варандейскими ночами он вымечтал ее лицо, осанку и тонкое невесомое тело, он выпросил у темного бессловесного лика Судьбы эту встречу и выиграл в поединке со смертью.

Не отводя от Гурехина синих, внезапно потемневших глаз, девушка протянула ему раскрытую ладонь. В теплой выемке лежало семечко яблони. Оно было почти прозрачное, похожее на золотистую медовую каплю. Девушка подула на него, переложила в ладонь Гурехина и закрыла ее, как коробочку. Через несколько секунд Гурехин разжал пальцы и недоуменно посмотрел на семечко. Оно уже успело выбросить белый зубок ростка. Солнечный луч упал на раскрытую ладонь, и крепкий побег потянулся вверх. На его верхушке вспыхнул зеленый флажок. Девушка все еще удерживала его руку в своей.

В трепете ее пальцев и в лазурном блеске глаз Гурехин читал и счастье узнавания, и боль, и тревогу.

— Я знаю, кто вы… — сказала она.

— А вот мы тебя не знаем, — огрызнулась Женька.

— Меня зовут Элиза, — улыбнулась девушка, — я живу в этом замке.

— Одна в такой громадине? — удивился Харитон.

— Да, — печально ответила она.

— А я думал, что в замке есть дети, — Харитон все еще мял в ладонях книгу «Буратино».

— Эту книгу прислали из России, — сказала Элиза. — Прошу вас, будьте моими гостями.

— Да мы не против! — застенчиво улыбнулся Харитон.

— Пойдемте, я покажу вам ваши комнаты, — обернувшись на разведчиков, позвала она.

Растерянный Харитон и белая от ревности Женька покорно двинулись за странной «немкой». Девушка все еще держала Гурехина за руку так просто и доверчиво, что никто даже не удивился этому слишком нежному жесту.

Время экспедиции определили в неделю — примерное время до подхода американцев. Танковая бригада «Генерал Ли» стояла в двадцати километрах от замка и со дня на день должна была двинуться навстречу Красной Армии. Самоходку проверили и завели в конюшню; в тот же день Женька и Харитон погрузились в сладкое блаженство людей, для которых эта война уже закончилась.

Вечером Харитон отдыхал в саду под яблонями. Внезапный визг подбросил его с расстеленной плащ-палатки.

— Ай, мамочки! Ай! — визжала Женька.

Харитон со всех ног бросился на крик.

Под яблоней юлой крутилась Женька, пытаясь сорвать с себя гимнастерку.

— Эх ты, вояка. А еще разведчица! — Харитон сдул с ее плеча жирную мохнатую гусеницу и, радуясь этому внезапному пробуждению женственности, поцеловал Женьку в доверчиво раскрытые губы.

Глава 10

Остров обреченных

Двадцать дней, как плыли каравеллы,

Встречных волн проламывая грудь.

Двадцать дней, как компасные стрелы

Вместо карт указывали путь.

Н. Гумилев

Конец апреля 1945 г.

«Я ожидаю помощи Берлину», — обреченно повторял Гитлер в своих телеграммах, но вместо помощи в бункер пришло известие о тайных переговорах Гиммлера с союзниками. Предательство маршала авиации Геринга окончательно добило фюрера. Эту ночь Гитлер провел, запершись в своей комнате, не подпуская никого из близких к нему людей, даже робкие попытки фройляйн Евы «поговорить с Ади» пресекались звериным рычанием из-за двери. Гнев придавал ему силы. Он снова и снова вызывал серный дождь на головы предателей, но мрачные тени по ту строну занавеса молчали. Всем приближенным фюрера было ясно, что последний «сеанс с богами» не состоялся: этой ночью «луч» покинул фюрера.

На рассвете двадцать седьмого апреля войсковая разведка доложила, что русские вышли к обводному рубежу. Под их ударом оказался Александр-плац, дворец Кайзера Вильгельма, ратуша и Имперская канцелярия.

В тот же час загадочное подразделение тибетцев: стройных, смуглолицых людей, присягнуло флагу со свастикой. В интендантской части бункера им выдали серо-зеленую полевую форму Вермахта без знаков отличия, автоматическое оружие и ручные противотанковые гранаты. В половине шестого утра отряд тибетцев вышел во двор рейхсканцелярии и построился на собачьей площадке под укрытием стен, надежно защищавших двор от налетов. После того как все стихло, из бетонных челюстей бункера вышел лама в остроконечной красной шапке и черных, развевающихся на ветру одеждах. Мерно раскачиваясь, он нараспев прочел молитву. Утренние лучи не могли пробиться сквозь пороховой дым, но плоские, с крепко сжатыми губами лица тибетцев были повернуты в сторону встающего светила. Тибетцы присягали солнцу.

На защиту Имперской канцелярии было брошено два отборных батальона СС, к ним присоединился отряд рыцарей Черного Ордена. Последнее построение провели на завивающейся спиралью лестнице бункера, и движение эсэсовской колонны напоминало шуршание и блеск черного с серебром змеиного туловища.

На рассвете Гитлер успокоился и, видимо, заснул, пока терпеливое постукивание в дверь не разбудило его: адъютант Отто Гюнше напоминал о совещании, назначенном на полдень. Последнее совещание в бункере оказалось короче обычного.

— Русские будут отброшены, — монотонно повторял Гитлер, далее следовал решительный жест указкой в сторону Франкфурта, — если мы сумеем удержать Берлин, как они — Сталинград, мы вдохновим немцев на новые подвиги!

Ранним утром 27 апреля бронзовый ящик и некоторые предметы из лаборатории замка Альтайн были доставлены в штаб ВМС в Заснице. Оттуда Вайстор вылетел в Шлезвиг, где располагался штаб двенадцатой армии, и через час вместе с фельдмарашалом Кейтелем отбыл в Берлин, чтобы лично доложить фюреру о доставке сосуда с Копьем в Померанию.

К полудню 27 апреля в центре города появились русские танки, в раскаленном небе то и дело вспыхивали воздушные бои, но тем не менее Вайстор благополучно достиг Берлина, и летчик ВМС сумел посадить легкий самолет на площади вблизи Имперской канцелярии.

В обезлюдевшем бункере было особенно мрачно. Этой ночью из его стальных дверей вышел особый десант: двадцать пять молодых мужчин, одетых в штатское. Еще вчера они были адъютантами, приставленными к генералам и другим высоким правительственным чинам, теперь они скрытно покидали Берлин. Все они получили из уст фюрера особое задание, а может быть, и напутствие, которого не удостоились его генералы. Последним в этом списке особо доверенных лиц значился барон Хорст фон Вайстор.

На совещании в кабинете фюрера Вайстор впервые присутствовал как полномочный представитель СС. В былые времена он заметил бы на себе ревнивые взгляды партийных бонз: этот красавчик, образчик «новой породы», слишком скоро приобрел покровительство фюрера, но сегодня «главные наци» были подавлены.

— Часть гарнизона была снята для обороны Зееловских высот, и враг быстро нащупал эти бреши, — докладывал генерал Клаус, командующий резервной армией.

Его армия была сформирована для защиты немецкой территории и теперь почти полностью сосредоточена в Берлинском округе.

— С Силезского вокзала по ратуше и канцелярии бьют стенобитные орудия. Под огнем наших минометов русские смонтировали стальную колею и подвезли свои чудовищные пушки. Вес каждого снаряда около полутонны. За шесть часов тотальной бомбардировки на город было выпущено не меньше тысячи таких снарядов. В наших руках еще остаются Тиргартен и Правительственный квартал. Около полумиллиона немецких солдат и ополченцев готовы защищать столицу Рейха, но центр города на глазах превращается в развалины…

— Это пораженчество! — словно очнувшись, закричал Гитлер, — у нас большие преимущества перед наступающей стороной. Как можно забывать об этом? Вокруг рейхсканцелярии многоэтажные здания и массивные стены. Приказываю использовать бомбоубежища, подземные коммуникации и казематы! Наши мобильные группы будут возникать в тылу противника и наносить удары в спину!

Порыв фюрера быстро выдохся. Привычным жестом Гитлер отпустил генералов. В зале остался один Вайстор. Едва они остались наедине, Вайстор вскинул руку и почтительно опустился на одно колено.

— Встаньте, встаньте, — замахал руками Гитлер, — говорите о главном!

— Сосуд с Копьем Судьбы доставлен в Засниц. После церемонии в замке Пилигримов он будет погружен на борт вашей субмарины. Подлодка готова к отплытию, — Вайстор с надеждой посмотрел в измятое лицо фюрера.

— Вам выпала честь сопровождать талисман Четвертого Рейха! — Гитлер положил ладони на плечи Вайстора. — Я хочу, чтобы вы хорошо представляли, что за сокровище вы везете в Шангриллу. Когда-то этот древний наконечник перевернул всю мою жизнь. Впервые я увидел его в музее Хофбург, в Вене, — мечтательно говорил Гитлер, и его выпуклые глаза цвета темного пива смотрели куда-то поверх идеального пробора фон Вайстора, в стык стены и потолка, словно фюрер читал сквозь стены. — Я стоял перед витриной в Зале сокровищ Габсбургов. Надо ли говорить, что всю музейную мертвечину я считал ненужным хламом, от которого мне, именно мне, предстояло расчистить историю! Когда в зал вошла группа провинциалов и гид показал на наконечник копья, я разозлился. Вот тогда-то я и услышал слова, волшебно переменившие мою душу: «Тот, кто объявит это Копье своим и откроет его тайну, возьмет судьбу мира в свои руки для свершения Добра или Зла!»

— Это копье держали в руках цезари древнего Рима, король вестготов Одоакр и вождь Аларикс, Генрих Птицелов и Наполеон, — вещал гид.

Я приблизился к витрине, чтобы лучше рассмотреть реликвию. Почерневший от древности наконечник копья, довольно грубый и тяжелый, покоился на алом бархате. В центре было пробито отверстие, из которого торчал гвоздь.

В ту же секунду я понял, что в жизни моей произошел перелом. Но я не понимал, как христианский символ мог вызвать у меня такое волнение? Я вновь и вновь приходил к музейным витринам, пытаясь постичь его суть. Долгие минуты я стоял, рассматривая копье, совершенно забыв обо всем, что происходило вокруг. Это было, как если бы столетия назад я уже держал его в своих руках и оно отдало мне все свое могущество. Как это было возможно? Что за безумие овладело моим разумом? Не прошло и суток, как я снова явился в музей, и мой одинокий голос был услышан. Воздух стал столь удушливым, что я едва был в силах дышать. Обжигающая атмосфера музейного зала расплывалась перед глазами. Я стоял один, весь дрожа перед колеблющейся фигурой сверхчеловека. Я видел его бесстрашное и жестокое лицо и ощущал опасный и возвышенный разум. Это был он — сын Денницы, существо сотканное из света и тьмы, вызванное из Тартара моей раскаленной верой в его могущество. С почтительной опаской я предложил ему мою душу, и в сердце моем зазвучал голос.

Этот чудный голос нашептывал мне то, что я не смог бы ни узнать, ни прочитать: «Это копье одного состава с изумрудом, выбитым из короны Люцифера… На острие этого копья — воля Могуществ! Когда копье Архангела Гнева ударило в камень, на нем осталось бесценное напыление от удара…»

Так вот в чем дело! Карл Великий, с Копьем Судьбы в руке, основал первый немецкий Рейх! Наполеон держал его в руках перед Аустерлицем. Но самое главное случилось в начале истории. Этим копьем римский воин Гай Кассий нанес удар милосердия распятому Христу. Но даже мифы ветшают и нуждаются в проверке. Позднее наши ученые выяснили, что во времена Христа римляне уже не воевали копьями, и это прободение ребер было ритуальным знаком, последним актом в драме распятия, разыгранной людьми, посвященными в тайну Копья!

А тайны у него действительно были, и мы стали искать ключ к ним. Разумеется, я не был настолько наивен, чтобы верить в кусок метеоритного железа. Нет, тайна в другом: обладание Копьем Силы меняет самого человека, и скоро я убедился в этом.

В первых книгах Библии есть рассказ о копье Финея, иудейского первосвященника, по приказу которого якобы было выковано это копье. На самом деле Финей знал о его небесном происхождении, он же объявил Копье талисманом силы для своего народа. Позже Копье участвовало в битве под Иерихоном, когда запели трубы, и в битве Иисуса Навина, когда в небе остановилось солнце… Его держал в руке Ирод Великий, посылая солдат на избиение младенцев.

«Не может быть, — подумал я, — Евреи украли историю копья, как украли многое другое». Имя Финей слишком похоже на имя троянца Энея, и мое сердце вновь исполнилось ненавистью к евреям, сумевшим украсть даже историю нашей расы.

— Копье Энея? — переспросил Вайстор.

— Да, — продолжал фюрер. — Древние прародители белой расы чтили его, как дар небес, копье Марса. Оно было настолько драгоценно, что уже в те времена для копья было изготовлено одиннадцать дубликатов, и лишь одно было настоящим! Это подлинное копье принадлежало троянскому царю Энею из божественного рода Дарданов. Троянская война похожа чем-то на ту, что ведем мы. Орды безродных племен осадили великий белый город. Благородство троянцев обернулось против них: они думали, что воюют с равными, и приняли опасный дар. Ночью из чрева Троянского коня выпрыгнули ахейцы. Казалось, все кончено: разграбленная, изнасилованная и сожженная дотла Троя погибла! Но Эней, по зову богов, покинул гибнущий город, он на плечах вынес слепого отца и маленького сына Аскания Юла, будущего основателя династии Юлиев. На двадцати пяти кораблях троянцы увезли сокровища Трои. Эней бросил копье к новым берегам и основал империю царственного пурпура и величественных фасций. Так, потерпев поражение, Троя вышла победительницей. Венера-Денница привела Энея в землю Тяжелого золота. Вслушайтесь, Вайстор! Даже имя нашего адмирала Деница созвучно имени путеводной звезды. Это ли не знак от Могуществ, безмолвно взирающих на наши усилия? Потомки Энея, фризы, венеды, этруски, создали Рим и построили Венецию. Их кровь текла в жилах Одоакра и Карла Великого, в жилах Цезарей Рима… Копье Энея стало первым штандартом Цезарей, великих властителей севера.

Голос фюрера то мягкий, то звучный, как металл, заворожил Вайстора. Перед его глазами текли людские потоки. Он вновь видел лес рук, вскинутых в ночное небо в древнем приветствии римских императоров, он маршировал среди факелов и развевающихся знамен, в колонне молодых, светловолосых немцев, крепких, как крупповская сталь, быстрых, как гончие, и преданных фюреру до последнего вздоха!

— Ты поплывешь на полюс вместо меня, — шептал фюрер. — Двадцать пять кораблей Энея отбыли из разрушенной Трои. Двадцать пять субмарин Деница — их тени. Мои корабли-призраки достигнут полюса, точки абсолютной силы, где мир погружен в собственный исток. Там нет ни жизни, ни смерти, там есть только лед, вечный лед… И огонь! Там ты найдешь дверь в волшебную страну, где обитают древние силы Земли, Могущества Тартара.

Гитлер судорожно нащупал на столе стакан с водой, жадно глотнул и, вновь впадая в пророческий транс, заговорил:

— Нет, мы не уйдем. Мы будем приходить вновь и вновь. Наши коричневые легионы показали миру пример абсолютной силы и тотальной власти над смертными телами и душами! Третий рейх разгромлен, но будет Четвертый рейх! Рейх высших существ, потомков Люцифера. Им суждено родиться в объятиях полюса!

Гитлер умолк. Лихорадочный блеск глаз погас, он рухнул в кресло, запрокинув изможденное лицо. Вайстор терпеливо ожидал пробуждения фюрера в почтительной, но неудобной позе. Шея и опущенные плечи покалывали от напряжения, но он не решался нарушить тишину.

— Пойди и расскажи всем: я ни о чем не жалею, — наконец заговорил Гитлер. — Слуга партии и отчизны, я бы сделал то же самое еще раз, за исключением нескольких трагических ошибок… А теперь ступай, тебе надо спешить!

В ночь на 28 апреля бомбардировка имперской канцелярии достигла предела. Бетонные перекрытия трещали, и по бункеру прокатывались волны ужаса. Всем затаившимся в бункере точность ложившихся снарядов казалась смертоносной. Отчаяние и страх достигли предела, примеры высокой жертвенности мешались с животным эгоизмом. «Лишь в крайних обстоятельствах человеческое существо может быть таким прекрасным и омерзительным», — думал Вайстор, перешагивая через мертвецки пьяных, полураздетых офицеров, лежащих штабелями, как бревна. Женщины потеряли всякий стыд и походили на взбесившихся вакханок, солдаты отказывались повиноваться. Но все еще оставались те, кто до последней минуты помнил долг. Среди них был фельдмаршал Кейтель.

На рассвете Кейтель и Вайстор вылетели в Шлезвиг, куда в дальнейшем предполагалось эвакуировать рейхсканцелярию. Застегивая летный шлем, Кейтель сказал:

— Попрощайтесь с Берлином, Вайстор. Вы больше никогда не увидите его! Немецкая нация жила верой в грядущее могущество. Обескровленная и сломанная Германия проклянет даже память о нас…

Вайстор ничего не ответил. Ревел самолетный двигатель, и веселая бодрость мотора скоро передалась и ему. Покачивая крыльями, «Хейнкель» разбежался против сильного встречного ветра. Тяжело приседая, он оторвался от земли, уверенно набрал высоту и взял курс на Шлезвиг.

Фельдмаршал Кейтель, принявший на себя командование двумя армиями, должен был реализовать очередной план защиты Берлина и вернуться в бункер. На следующий день он попытался вернуться в столицу Рейха, но безуспешно — советские войска уже громили Берлин.

Глава 11

Церемония «густого воздуха»

Мы — алхимики чудовищной расправы.

С. Яшин

29 апреля 1945 г. Остров Рюген в Балтийском море

Некогда остров Рюген носил славянское название Руян, позже его переименовали в остров Гвидо, и в народе он считался резиденцией тайных королей. Сюда весною сорок пятого было перевезено несколько мистических святынь СС. Позже на Рюген доставили скульптуры и обелиски, витражи в виде свастик, кованые рамы готических окон и мраморные плиты пола, отполированные руками заключенных концентрационных лагерей, — все это мрачное великолепие прибыло из Вавельсбурга, главного святилища СС. Даже дорога к замку Пилигримов, проложенная в виде копья, повторяла дорогу, ведущую в Вавельсбург. В подземном зале для церемоний, здесь его звали «чертогом», установили круглый стол и двенадцать кресел. Вдоль стен в геральдическом порядке выстроились гербы и личные штандарты рыцарей СС. В эти роковые для Рейха дни Замок Пилигримов стал черным зеркалом Вавельсбурга. В случае капитуляции замок и подземный храм надлежало немедленно взорвать и обратить в груду дикого камня, ничем не отличающегося от окрестных скал.

Особое положение замка Пилигримов объяснялось его близостью к порту Засниц, куда был эвакуирован штаб ВМС, но мало кому было известно, что совсем рядом, в морских бетонных бункерах, скрывается часть подлодок Конвоя фюрера.

Бронзовый ящик, доставленный из бункера рейхсканцелярии, хранился в западном крыле замка Пилигримов в опечатанной штабной комнате под охраной постоянного караула из штабсбоцманов ВМС. На бирке стояла подпись штурмбанфюрера СС барона фон Вайстора.

Весь день в замке Пилигримов шли таинственные приготовления. Начала церемонии Вайстор ожидал с легким раздражением. Он не верил в мистику. Все эти странные жесты, песнопения и прочий «человеческий балет» были для него лишь ступенью, которую он был обязан перешагнуть согласно своему династическому рангу.

Шесть лет назад юный фон Вайстор, выпускник Норвикского морского училища, получил из рук рейхсканцлера Гиммлера кольцо с изображением «мертвой головы» и кинжал с древними рунами. Теперь штурмбанфюрер фон Вайстор готовился получить почетный рыцарский меч — регалию, доступную не всякому эсэсовцу высшего круга.

До зала посвящений будущему рыцарю надлежало идти с закрытыми глазами. Служители завязали ему глаза бархатным шарфом и, поддерживая под руки, повели по лестницам и коридорам замка. Повязку сняли, и Вайстор обнаружил себя в мраморном зале, украшенном гербами и штандартами. Ему объяснили, что это всего лишь зал приготовлений. Через минуту к Вайстору вышел Магистр, одетый в черный балахон с серебряными рунами-нашивками. Его лицо скрывала стальная маска.

— Брат и соратник, ты должен снять с себя все, как в час рождения, — сквозь прорези в маске произнес неузнаваемый голос.

С легким неудовольствием Вайстор исполнил повеление магистра. Высокие двери из черного дерева распахнулись, и раздетый донага Вайстор вступил в горячую тьму святилища. В кованых шандалах потрескивали смолистые факелы. В каменной чаше посреди чертога плясало пламя. Одиннадцать рыцарей в стальных масках и черных плащах со свастиками стояли по кругу вокруг пылающей чаши. В их руках покачивались штандарты из черного бархата, расшитые серебром. Под этими плащами и масками скрывались последние уцелевшие отпрыски знатных фамилий. Высокое происхождение было условием принятия во внутренний круг СС.

Бронзовый ящик с Копьем, похожий на саркофаг, был заранее доставлен в чертог и установлен в стенной нише. По углам саркофага горели толстые черные свечи. Эти свечи с клеймами Дахау и Аушвица были изготовлены из «черной магнезии», это магическое вещество добывали из человеческого материала в лабораториях при лагерях смерти. В тайных церемониях магнезию использовали как символ абсолютной власти, с явным намеком на средневековые «черные мессы».

Ощупывая пальцами ног ледяные плиты святилища, Хорст подошел к черному знамени. Древко знамени было закреплено в горизонтальном положении, как римский лабарум. Повинуясь мягкому жесту магистра, Вайстор встал на колени и коснулся губами прохладного шелка.

— Выбирая знамя, мы выбираем Бога, — прошептал Магистр.

На плечи Вайстора лег тяжелый, скользкий на ощупь пергамент. На пористой поверхности синели татуированные руны. Для своих ритуалов Орден использовал чаши из черепов и плащи из человеческой кожи, и Вайстор брезгливо вздрогнул от прикосновения «смерти».

Служители внесли алтарь — столик, похожий на античную треногу. Его опоры были сделаны из берцовых костей человеческого скелета. На столике лежала книга с листами из толстой желтоватой кожи: это была книга фюрера «Майн Кампф». Вайстор положил ладонь на ледяные, точно смазанные маслом, страницы.

— Клянусь тебе, Адольф Гитлер, — произнес он, и в его светлых глазах заплясало бесовское пламя. — Клянусь тебе, Адольф Гитлер, фюрер и канцлер Германского рейха, быть верным и мужественным до конца. Клянусь служить тебе всею жизнью и смертью…

И когда стихли слова клятвы, магистр поднял над головой Вайстора два скрещенных меча. В дрожащем свете факелов он казался черной руной, магическим ключом для вызывания духов. Тяжелые кованые лезвия плашмя легли на плечи Вайстора.

В тишине подземелья послышались легкие шаги и шелест одежды, похожий на журчание ручья. От этой поющей пустоты по телу Вайстора поползли мурашки, и, когда напряженное молчание наконец-то оборвалось и подземелье дрогнуло от звуков высокого и чистого женского голоса, он ощутил почти животное блаженство.

— О Путник, ныне стоишь ты перед Крестом Мечей, — пела незримая жрица. — Отсюда Святая Стрела поведет тебя в край ледяного молчания…

Она вошла в зал, закутанная в белый плащ, остановилась напротив Вайстора и протянула ему дымящуюся чашу-череп. Вайстор втянул горьковатый винный запах и коснулся губами обжигающего напитка, похожего на расплавленное золото.

— Это чаша Молний, горький напиток Бальдра, — низким певучим голосом произнесла Белая Дама и долгим поцелуем выпила с губ Вайстора остатки горячего вина.

Опустив чашу на костяную треногу, Белая Дама коснулась губами его лба и выемки между ключиц. Опустилась на колени.

Магистр накрыл голову Вайстора знаменем, и созвездие факелов померкло. Последовало шесть тонких болезненных уколов в места поцелуев жрицы. Меч Крови наносил ему легкие раны, приучая металл к крови хозяина.

В наступившей тьме Вайстор чуял, как что-то скользкое заползает под кожу через раны, проколотые острием меча, и шевелится там, похожее на ледяного змея. Тихий голос Магистра казался его шипением:

— Мир — горнило огня и льда. Война — горнило жизни и смерти. Сегодня ночь распятия, христианская Пасха. И это великий знак на нашем пути! Тайное пророчество нашего ордена гласит: новая раса возникнет в святом горниле Грааля. Если в ночь распятия Копье Судьбы погрузить в сосуд, полный чистой крови лучшего из нас, то возникнет человек новой расы. Этот день и час пробил! Ар! Эх! Ис! Ос! Ур!

Воздух вокруг Вайстора раскалился. Чертог наполнился назойливым звоном. Вспухшие жилы были готовы лопнуть от напряжения. Магистр слегка коснулся лезвием правой кисти Вайстора, и из разрезанного запястья в чашу с расплавленным золотом брызнула кровь.

— Грааль полон, — прошептал Магистр.

Он поставил чашу на столик-алтарь и склонился над бронзовым ящиком с Копьем. Двигая бронзовые колесики, он стал набирать код. Вайстор жадно ловил скрип бронзовых петель. Дрогнули стальные пружины, и крышка откинулась с низким, но мелодичным звоном.

— Дьявол! — почти по-женски визгнул Магистр. — Проклятие! Вы притащили не тот ящик!

Он сорвал маску. Под стальным тевтонским шлемом скрывался личный адъютант Геббельса гауптштурмфюрер СС Ганс Швегерманн, один из двадцати пяти адъютантов, покинувших Берлин прошлой ночью.

— Здесь какая-то дрянь… Где Копье? Вайстор, на бирке ваше имя…

Голый Вайстор стоял на коленях перед саркофагом, набитым хлопковой ватой и битым стеклом. Звериный вибрирующий рык рвался из его горла, опустошая грудь. Казалось, его виски вот-вот лопнут и расплещут кипящий от ужаса мозг.

— Должно быть, копье осталось там… в другом ящике… в замке Альтайн, — прошептал Вайстор.

— Мерзавцы, ничего не могут сделать как надо, — с ненавистью прошипел Швегерманн. — Я должен доложить фюреру.

— Я знаю, что у Копья есть дубликаты, — по слогам вывел Вайстор.

Его язык едва шевелился, и каждое слово давалось с болью и судорогами.

— Дубликаты? — презрительно скривился гауптштурмфюрер. — У святыни Рейха не может быть дубликатов. Вам, именно вам, барон фон Вайстор, было доверено спасение истинного Копья, а вы провалили задание. Я всегда знал, что голова аристократа создана только для того, чтобы шляпу не сдувало ветром.

Вайстор молча кусал губы, как мальчишка под розгами. Этот выскочка Швегерманн так и остался плебеем, парнем с рабочей окраины. Хорст не раз слышал его рассказы о том, что его мать умерла от голода во время депрессии, отец покончил с собой и четверо братьев Ганса выросли буквально на помойке, навсегда сохранив одинаковую ненависть и к еврейским кошелькам, и к родовитой крови аристократов.

— Теперь я понимаю, ящики были перепутаны, и Копье осталось в подвале Альтайна! — Вайстор хлопнул себя по лбу. — Скажите мне код замка, и через сутки я доставлю Копье на своей груди!

— Ладно, будь по-вашему! — ответил Швегерманн, кладя конец распре.

Пока в зале приготовлений Вайстор надевал белье и застегивал мундир, гауптштурмфюрер, не меняя брезгливой мины, продиктовал код из восьми цифр, настолько простых, что Вайстор запомнил их сразу.

— Но ведь этот же код уже используется? — насторожился он.

Код ящика и впрямь совпадал с входным кодом энигмы Конвоя фюрера, и Вайстору были известны эти цифры.

— Да вы правы, Вайстор, по совету нашего Магистра, мы разработали систему кодов на основе рунического круга профессора Вирта, того самого, что искал ангельский язык. Таким образом нам помогают сами ангелы.

— Что-то плохо они нам помогают, — заметил Вайстор, застегивая серебряную пуговку под воротником мундира.

Глава 12

Черная свеча

Тают свечи, но не стеарином,

А банальным жиром человечьим.

С. Яшин

29 апреля 1945 г. Бункер Гитлера

В полночь в бункере погас свет и завыла пожарная сирена. Тревога оказалась ложной, но подачу света восстановить не удалось. Авария застала адъютанта Отто Гюнше на дежурстве рядом с кабинетом фюрера. Это был светловолосый парень с открытым, располагающим лицом. Долгое затворничество в бункере смыло сельский румянец со щек Гюнше, но он был по-прежнему бодр и всем своим существом предан фюреру.

За дверью кабинета опрокидывал вещи Гитлер:

— Свет! Зажгите свет! — истошно вопил он.

В кромешной тьме, перечеркнутой крест накрест пляшущими лучами фонариков, Гюнше кинулся к складским терминалам. Нашарив коробку со свечами, он бегом вернулся в кабинет Гитлера и поднес зажигалку к фитилю. Толстая бурая свеча затрещала, по стенам запрыгали мрачные всполохи. Гитлер навзничь лежал на кровати, глаза его были открыты и воспаленно блестели.

Отворачивая лицо от приторного чада, Гюнше поставил свечу на стол в стакан с остатками воды и ненадолго вышел из кабинета. Судорожные крики догнали его уже в коридоре.

— Погасите! Погасите эту свечу! — рычал Гитлер, показывая на коптящее пламя: — Там! Там! В углу!!! Это Он! Он пришел за мной!

Гюнше непонимающе осмотрел свечу. На ее боку было выплавлено клеймо:

Аушвиц. 1943 год.

* * *

30 апреля 1945 г. Засниц

Вот уже несколько часов в штабе германских ВМС царила паника. Вторые сутки с Берлином не было никакой связи, и о новостях на фронтах адмирал Дениц узнавал из сообщений противника. В радиорубке валялась последняя скомканная телеграмма за подписью фюрера: «Я ожидаю помощи Берлину…». Но невзирая на отчаянное положение, Деницу доложили, что пятеро пассажиров уже погрузились на борт первой субмарины и тайно отплыли из Засница. Их лица были перевязаны свежими бинтами, как после хирургических операций. Кто были эти люди, никто не знал, но сам адмирал все еще был уверен, что со дня на день Гитлер и фройляйн Ева покинут Берлин.

В штаб ВМС Вайстор прибыл ближе к вечеру. Увидев в дверях своего кабинета Вайстора, Дениц побледнел. Всякое самообладание покинуло этого мужественного человека, несгибаемого в невзгодах, как морская скала.

— Почему вы здесь?! Где Копье?

— Копье исчезло, мой адмирал!

— Исчезло?! Да вы соображаете, что говорите? Вам было поручено сопровождать ценнейший груз Рейха…

— Мне нужен отряд из десяти человек и самолет, и я смогу доставить Копье в Засниц в самый короткий срок.

— Хорошо, я дам вам самолет и людей, — прошептал Дениц. — Если бы это могло спасти нашего фюрера… Он уверен, что Копье уже плывет в Шангриллу. Печальная правда убьет его!

Улетали в грозу. Толчки и удары ветра усиливались с каждой минутой, но солдаты из батальона СС дремали, невзирая на болтанку, на скамьях, устроенных внутри самолета. Самолет ревел и подпрыгивал на воздушных горках. Казалось, злобное неистовство Вайстора передалось мотору самолета, его воля сливалась с волей маленького демона из стали и алюминия. Бомбардировщик с рычанием и звериной дрожью нес его сквозь плотные кучевые облака на юго-запад к Магдебургу. Биение живого и механического сердца сливались в сумасшедшем ритме. Они оба жадно стремились туда, где в бронзовой скорлупе спала стальная игла Святого Копья. Там по дорожкам волшебного сада ступает белый единорог. Там робкая девушка с златыми косами Лорелеи все еще ждет удара его «копья». Он увезет ее на полюс, сделает своей пленницей и рабыней. Бледной розой среди снегов будет сиять ее лицо, льдистым хрусталем мерцать фиалковые глаза. Ей суждено стать Граалем для Святого Копья, ибо одно сокровище без другого не имеет силы! При мысли об Элизе Вайстор заскрежетал зубами: поцелуи поющей ведьмы горели как кровавые стигмы на его груди и жгли в паху, как разворошенное осиное гнездо.

* * *

30 апреля в три часа пополудни фюреру доложили, что тайник под Нюрнбергом вскрыт американцами. Вблизи подземного тайника-галереи под Паниер-плац были задержаны два эсэсовца. По всей видимости, к ним была применена сыворотка правды, слишком быстро они признались в существовании тайника. Один из них обладал ключом, а другой знал шифр тайного замка, и открыть камеру в галерее они могли только вместе. Через полчаса американцы стали обладателями сокровищ, в том числе раритета, именуемого Копьем святого Маврикия, идентифицированного экспертами как Копье Судьбы.

Американцы зафиксировали это событие с точностью до секунды: 14 часов 10 минут, 30 апреля 1945 года.

Гитлер и несколько верных ему людей обедали за длинным полупустым столом, когда было получено это известие.

— Американцы в Нюрнберге! Вы слышали об этом? — воскликнул Гитлер, отбросив вилку.

Штейнер, сидевший ближе всех к фюреру, едва заметно пожал плечами и тщательно отер губы салфеткой: войска Эйзенхауэра заняли Нюрнберг три дня назад, и гнев фюрера явно запаздывал.

— Я тоже сожалею о Нюрнберге, мой фюрер. Мне нравились гравюры Дюрера…

— К дьяволу гравюры! Пятнадцать минут назад американцы объявили на весь мир, что в развалинах Оберон-Шмидгассе обнаружили вход в подземелье и нашли Святое Копье! Предатели! Кругом предатели! — обреченно шептал Гитлер.

— Не может быть! Как Копье оказалось в Нюрнберге? — усомнился новый министр пропаганды доктор Фриче.

— Разумеется, это другое копье, — пробормотал Гитлер. — Этот пройдоха Гиммлер приказал изготовить дубликат Копья, чтобы выставить копию в музее. Но эта тайна была известна только нам двоим. Бронзовый ящик с настоящим копьем хранился в подземелье банка на Кенигштрассе, в сверхпрочном сейфе, и парни из СС день и ночь охраняли Святое Копье. И лишь в апреле Копье перевезли в бункер…

— Произошла ошибка, и американцы нашли дубликат! — успокоил фюрера Штейнер. — Истинное Копье, должно быть, уже плывет в Новую Швабию!

— Как бы я хотел в это верить! — простонал Гитлер.

До вечера Гитлер ожидал телеграммы от Деница. Заложив руки за спину, он расхаживал по кабинету. Он привык держать руки за спиной, так что левая поддерживала вечно трясущуюся правую. В минуту волнения дрожь усиливалась, но сейчас фюрер был почти спокоен. Он верил в Деница, и тот еще ни разу не обманул его. Но адмирал молчал.

Через полчаса Гитлер выступил перед немногими оставшимися в бункере соратниками:

— Сегодня потеряна последняя надежда… Я ухожу…

Вечером тридцатого апреля Гитлер застрелился, назначив своим преемником Карла фон Деница. Он сохранил за собой только свой собственный титул «фюрера», передав звание рейхсканцлера своему адмиралу. Карл фон Дениц принял командование, ничего не зная о гибели фюрера, полагая, что далекая Шангрилла все еще ждет своего властелина…

Глава 13

Ящик Пандоры

Я иду в темноте, я иду наугад,

Лишь к полярным созвездьям поднявши лицо.

Знаю точно, под каждым деревом клад,

В чреве каждой из рыб колдовское кольцо.

С. Яшин

30 апреля 1945 г. Замок Альтайн

Над «Логовом змея» шумела гроза. Подставив ливню лицо, Ксаверий блаженно улыбался. Ему не хотелось спускаться в промозглый подвал: погреб не лучшее место для свидания, но Элиза сама выбрала это засыпанное горелым хламом подземелье.

В углу были свалены уцелевшие в пожаре вещи, остатки мебели и обгорелые куклы-марионетки. Отдельно на бронзовом ящике лежала кукла Буратино, пострадавшая меньше других. Из-под полосатого колпачка выбивалась челка из стружек. Дерзкий нос был вымазан в саже.

Скрипнула дверь, и в подвал вбежала Элиза, озябшая, мокрая от весеннего ливня. Как расшалившаяся девчонка, она с разбегу бросилась на шею к Гурехину, едва не сбив с ног, радостно и беспорядочно целуя в губы и нос. Пуховый платок скатился с ее плеч, Ксаверий поднял платок и осторожно укутал ее плечи. Затем осторожными голубиными движениями выпил с ее губ дождевые капли, словно опасаясь их молодого жара. Он и вправду боялся ее наивной веры в его силы и ее порывистой и безоглядной любви под пристальным взглядом «всевидящего ока». Всякий раз Ксаверий изобретательно избавлялся от опеки Нихиля, на этот раз он оставил усыпленного соглядатая в старинной библиотеке. Подстроившись к ритму его дыхания, Гурехин погрузил его в глубокий сон.

— У нас опять мало времени… — покачал головой Ксаверий. — Эти несколько минут вдвоем с тобой всякий раз висят на волоске. Давай где-нибудь укроемся. — Он оглядел подвал, выискивая хоть какого-то подобия скамьи, но ничего не нашел, кроме большого бронзового сундука.

Не размыкая объятий, они сели на бронзовую крышку. Ксаверий машинально потрогал бирку, пристегнутую к ручке сундука. На плотном картоне синела печать Имперской канцелярии: орел, держащий в когтях свастику. Дата на печати была свежая: 20 апреля 1945 года. На бирке с инвентарным номером аккуратный немецкий интендант вывел острым «готическим» почерком: «Имущество рейхсканцелярии». Отдельно значилась пометка: «33».

— Откуда здесь этот ящик, Элиза?

— Его забыли гитлеровцы, — девушка вспыхнула и отвела глаза. — Как ты думаешь, что там может быть?

— Оружие, золото, документы… — пожал плечами Ксаверий. — Мы можем это узнать.

— Но ведь ящик заперт!

— Это всего лишь кодовый замок, хотя и довольно сложный, — он коснулся маленьких бронзовых колес. — Тут четыре ротора. Каждый из них отвечает за разряд кодирования ключевого кода. На одном роторе — цифры и буквы, на другом — буквы, на третьем буквы и астрологические значки, на четвертом — буквы и символы. Набор букв и символов на каждом роторе намного превышает обычный цифровой код, и для того, кто не знаком с этой системой, будет сложно восстановить исходную последовательность.

— Ты можешь подобрать код? — с сомнением спросила Элиза.

— Пока не знаю, но думаю, что справлюсь, если учесть, что здесь надо перебрать число комбинаций эдак около… сотни! Нужен всего-то эликсир молодости или хотя бы напиток бессмертия, — улыбнулся Ксаверий.

— Я думала, ты врач или химик…

— И да и нет, Элиза. Я изучал астрологию и медицину, алхимические трактаты, написанные на латыни, санскрите, и даже египетскими иероглифами. Я знаком с тайнописью кириллицы и числовым алфавитом каббалы, знаю арканы Таро и нумерологию Пифагора. Если этот код составлен по знакомой мне системе, то, поработав с ним минуту-другую, я смогу сказать, какое из тайных обществ приложило к нему руку, — Ксаверий повернул бронзовое колесо с буквой и подобрал к нему следующее с цифрой. Затем добавил астрологический знак и на последнем четвертом роторе нашел картинку, потом вновь набрал букву и повернул следующий ротор, прислушиваясь к звуку, и если звук ему не нравился, то он менял комбинацию чисел и знаков.

— Смотри, если различные символы кодового замка перевести сначала в цифры, а затем цифры — в буквы алфавита, а их прочитать как карты Таро, то получаются четыре карты: Звезда, Луна, Солнце и Воскресение Мертвых. По преданию, именно эти четыре аркана открывают дату Апокалипсиса.

Замок скрипнул, где-то внутри бронзового ящика совместились выемки, сцепились зубцы и смазанные маслом цапфы ушли вовнутрь замка.

— Вот видишь, я не ошибся, — улыбнулся Ксаверий, — этот шифр оставил нам мудрец в надежде, что далекий собрат по разуму подберет к нему ключ. А теперь т-с-с…

Ксаверий заговорщицки приложил палец к губам и решительно приподнял тяжелую бронзовую крышку.

Внутри под слоем стекловаты лежал дощатый ковчег, похожий на ящик от патронов. В нем, как в матрешке, помещалась большая резная шкатулка из вишневого дерева.

Ксаверий осторожно открыл футляр и достал продолговатый предмет, обернутый алым шелком. Элиза развернула шелк и вскрикнула, едва не уколов ладонь.

— Это Копье Судьбы из музея в Хофбурге, — прошептала она.

Ксаверий с сомнением разглядывал темное от времени копье. Его середину прикрывал серебряный футляр, повторяющий форму копья. Острие было настолько тонким, что кончик копья исчезал в воздухе.

— Отец говорил, что обладающий им не проиграет ни одной битвы и станет властелином мира!

— Нет, Элиза, ни один священный предмет не имеет собственной магической силы, этой силой их наделяют люди. Маленькие, слабые люди, которые вершат свои победы на поле великих битв.

Ксаверий опустил крышку бронзового ящика и установил колеса в первоначальное положение, удивляясь простоте найденного им шифра.

Наверху за окнами подвала что-то прошелестело, и Элиза торопливо укрыла копье складками шали. Ксаверий тревожно огляделся.

— Элиза! Копье нужно где-то спрятать, — Ксаверий с тревогой оглядел осыпавшиеся стены подвала. — Гитлеровцы обязательно вернутся в этот подвал, да и не только гитлеровцы…

— Давай спрячем его в Райском саду… — заторопилась Элиза, — только скорее! — она показала на дверь подземелья.

Узкая, витая лестница уводила вниз в катакомбы под замком. Элиза шла впереди. Держа в руке копье, она вела Ксаверия по мрачному подземному кладбищу с рядами старинных надгробий, пока не остановилась в округлом зале с высоким сводом. Помещение было вырублено, точнее выплавлено в гранитной породе, из которой был сложен холм. Чиркнув огнивом, Элиза один за другим зажгла факелы, закрепленные вдоль стен.

— Где мы? — спросил Ксаверий.

— Мы стоим под сгоревшей лабораторией, — Элиза осветила обломки стропил и обрушившуюся лестницу: — До пожара отец спускался сюда через люк в остывшем камине.

— Твой отец в одиночку вырубил такое укрытие в скалах или договорился с гномами? — спросил Ксаверий, оглядывая высокий купол.

— Отец знал, как из обыкновенной воды приготовить универсальную. При помощи струи такой воды можно растворять камни и прокладывать тоннели в горных пластах. Его слова понимали даже камни, не говоря уже о растениях и животных. Посмотри, это здесь…

Элиза осветила факелом бронзовую крышку, похожую на гигантскую старинную монету, упавшую в этот подвал в незапамятные времена.

— Вход в тартарары? — пошутил Ксаверий, разглядывая люк.

— Сейчас ты все узнаешь, — Элиза закрепила факел на стене, потом нажала на неприметный камень в стене и легко сдвинула люк.

Она первая спустились в округлый лаз. Узкая металлическая лесенка напоминала спуск в корабельный трюм — едва они сошли с лестницы, люк над их головами плавно закрылся.

Они уходили все глубже в земные недра. Элиза поочередно отпирала замки на кованых дверях и герметичных переборках внутри странного подземного чертога. Внезапно им в лицо подул легкий упругий ветер. Теплая волна несла шелест листьев и аромат цветов. Еще шаг, и они очутились в пышном саду, освещенном мягким, точно утренним светом.

— Сады внутри горы? Цветущий Тартар? — спросил потрясенный Ксаверий. — Как в сказке: чтобы попасть сюда, надо нырнуть в колодец или пройти сквозь каминную трубу?

— Да, так написано в старинных книгах.

— Но почему это чудо спрятано под землей? Разве под солнцем мало места?

— Отец спрятал этот кусочек рая под землю, чтобы сберечь его. Он говорил, что точно такие же сады еще существуют в Тибете, на полюсах, под полярными шапками и даже на дне Атлантики.

В воздухе кружили бабочки. Птицы доверчиво опускались на плечи Ксаверия. В хрустальном ручье плескались рыбы. Ксаверий опустил руку, и рыбы тотчас же окружили его ладонь.

Они дошли до живописного водопада. Вода широкой, прозрачной струей падала в озерцо с серебристыми лилиями у берега. Над озером, на невысоком холме, стояла хрустальная башенка, похожая на ледяную рождественскую часовню, из-под нее выбивался родник. Его светлые струи сплетались в тихих, нешумливых водопадах и вновь разбегались по саду, как артерии и вены, словно хрустальная часовенка была сердцем подземного сада.

Внутри часовни, на возвышении, похожем на широкую наковальню, лежал округлый кристалл. В его туманной сердцевине рождался пульсирующий свет.

Элиза взяла кристалл в руки. Поверхность шара была покрыта сверкающей подрагивающей росой, как кожа живого существа.

— Камень Прави насыщает воду силами жизни, — сказала она, — и человек, испивший живой воды, уже не нуждается в грубой пище и не стареет пятьдесят лет. Я помню, как моя мама пела мне, там… в России: Пьем же ту воду, она от Сварога к нам жизнью течет. Пьем ее, как источник жизни на Божьей на земле…

— Так ты русская?

— Да… В той жизни меня звали Василиса, — девушка задумалась, глядя на кристалл, — мы жили в волшебном лесу на берегу холодного озера.

— Кто вы?

— Мы берегини от века Троянова.

— Век Троянов — это время Троянской войны? — неуверенно спросил Ксаверий. — Впрочем ничего невозможного в этом нет. Троянцы и славяне были близкими по крови народами. В те времена все население Эллады было белокурым и голубоглазым. К тому же древняя Троя хранила великое сокровище — Копье Энея. Тысячелетиями оно вершило судьбы Белых Народов, пока этот первый дар Богов не растаял среди смешений и утрат, и вот Копье вернулось к своему истоку, в руки Белых Дев, берегинь! Великий круг истории завершен?

Элиза завернула копье в алый, исписанный рунами шелк и спрятала в часовенке, под куполом из цветного стекла.

— Ксаверий, давай останемся здесь, — Элиза с надеждой заглянула в его глаза. — В этом саду не бывает осени, здесь нет старости и забот. Здесь все дышит теплом и любовью. Нам двоим хватит света, воздуха и воды.

— Нет, милая, — с горечью прошептал Ксаверий, — больше всего на свете я хотел бы быть с тобою, но не здесь, в золотом яйце, а в большом солнечном мире.

— Тот мир так же конечен, как и этот. И даже солнце тоже когда-нибудь погаснет. Этот сад — зерно жизни и духа. Отсюда мы можем уходить в звездные странствия по Млечному Пути — Тропе Трояновой. Я помню, как мы с мамой странствовали по звездным теремам.

— Но это невозможно…

— Возможно! Наши тела оставались на земле в тонком, едва различимом сне. Я помню, как мама укладывала меня осенью в дупле старого дерева… И как будила весной с первыми лучами жаркого солнца, когда на озеро возвращались стаи белых птиц…

Элиза поднесла к губам Ксаверия сложенные ковшом ладони, полные искрящейся воды.

— Пьем же ту воду, она от Сварога к нам жизнью течет. Пьем ее, как источник жизни на Божьей на земле… — пропела девушка.

Благоговейно склонившись, Ксаверий выпил воду жизни, чувствуя как возвращается в тело, вымороженное варандейскими морозами, ограбленное лагерем и долгим голодом, молодая, яростная сила. Но он все еще медлил, боясь поверить этой переменчивой волне.

— Пусть омоет нас вода живая, Звездное Слово, немеркнущий свет… — прошептала Элиза.

Она сняла с головы траурную ленту и выпустила на волю мерцающий водопад золотистых волос, и Ксаверий прикрыл внезапно ослепшие глаза. Послышался шорох скатившегося в траву платья и ласковый плеск…

— Иди ко мне, — позвала Элиза чужим, внезапно охрипшим голосом, и он слепо шагнул на голос, и, словно взломанный солнцем зимний торос, обрушилась и растаяла ледяная плотина в его сердце. Когда немного отхлынуло и погасло мгновение их доверчивой и безоглядной близости, они снова смогли дышать и говорить, Ксаверий прошептал:

— Элиза… Я всегда знал, что это не для меня… Думал так и умру, сойду в могилу ни разу не полюбив, и вдруг ты! Ты подарила мне жизнь… Но даже эти слова — ложь. Слово изреченное есть ложь! Я буду молчать и молча любить Тебя!

— Слово изреченное есть Логос, — тихо поправила его Элиза.

Они забыли о времени, и лишь сиреневый сумрак в волшебном саду напомнил им, что на земле должно быть уже вечер.

— Пора, Элиза! Нас ищут, — горестно напомнил Ксаверий.

Они оделись, стыдясь своей торопливости в этом волшебном саду.

На обратном пути Ксаверий, ловко подтянувшись, выпрыгнул из люка и наклонился, чтобы помочь Элизе, но вместо этого вдруг резко пошатнулся и неловко взмахнул рукой, словно прогоняя назойливую муху, но муха не желала улетать. В височную ямку уперся короткий ствол.

— Но-но, не дергаться, — на него, издевательски скалясь, смотрел Нихиль.

Внутри тоннеля мелькнуло испуганное лицо Элизы.

— Элиза, закрой люк! — успел крикнуть Ксаверий, но девушка решительно покачала головой.

— Милые мои, — с сытой хитрецой облизнулся Нихиль, точно кот, отведавший сметаны, — голубки сизые, занавески надо закрывать, когда милуетесь!

С запоздалым раскаяньем Ксаверий понял, что недооценил своего соглядатая. Прячась за окнами подвала, Нихиль выследил их спуск в подземелье. Потом, мягко ступая кавказскими сапогами, крался между надгробий. Он видел, как разгоряченные и радостные, они скрылись под крышкой бронзового люка, и остался караулить добычу.

— Ну, девушка, думай: или ты мне все расскажешь и покажешь, или я твоему женишку башку прострелю, — мурлыкал Нихиль, поигрывая маузером.

— Не соглашайся! — простонал Ксаверий.

Не отрывая глаз от лица Нихиля, Элиза кивком пригласила их в люк.

Удерживая Ксаверия на мушке и часто озираясь, Нихиль шел по тропе между деревьев. Короткими пальцами в рыжеватом пуху он успевал трогать налитые румяные яблоки, жадно втягивая запах меда.

— Светло-то как! Пчелки звенят… Вы что сюда электричество провели? — не отрывая дула маузера от лопатки Ксаверия, выспрашивал он у Элизы.

— Это светящиеся бактерии, — спокойно отвечала девушка. — В древности их называли «Солнце подземелий». В Египте их разводили для освещения пирамид. Поэтому на потолках и стенах тоннелей внутри пирамид не находят копоти.

— Разве какие-то букашки могут дать столько света? Ведь здесь вокруг — настоящие джунгли, — недоумевал Нихиль.

— Кристаллы усиливают свет, — ответила Элиза. — Эти растения забыли солнечный год, они цветут и плодоносят одновременно. Им не так важен свет, как любовь, которую дают люди…

— Вот так так… Значит, здесь могут жить люди?

— Этот маленький мир создан подобно нашей планете. Он дышит, живет и рождает живое.

— Так это золотое яичко можно установить и в Каракумах, и на Таймыре? И яблоньки зацветут даже на Марсе?

— Все, что нужно для существования подземного сада, — это плотная оболочка и изоляция от внешнего мира, — добавила Элиза.

— Я не верю в эти россказни, — внезапно насупился Нихиль.

Они дошли до маленькой башни с хрустальной крышей. Внутри, на алтаре из граненого стекла, лежал кусок обыкновенного льда, и вода, омывая лед, по капле стекала в резервуар, дающий начало ручью.

— Русло ручья проложено в форме сердца, омывая сад, он действует как дополнительный генератор силы, — объяснила девушка.

Мельком взглянув на Элизу, Ксаверий понял, что своей пространной экскурсией она пытается отвлечь и усыпить Нихиля, и действительно, едва тот отвернулся, она достала из кармашка платья маленькую золотистую дудочку и зажала ее в руке.

— А что у вас там? — дотошно выспрашивал Нихиль, показывая на кристалл.

— Там лед, простой лед, — с деланым равнодушием ответила Элиза.

— Не темни, девушка, говори все. Что это за камень? Алмаз или аметист? Считаю до трех и спускаю курок, — и Нихиль впился в затылок Ксаверия вороненым клювом маузера.

— Это лед, но… нетающий лед, — обреченно ответила Элиза.

— Ах вот за что ему такие почести! Камень Жизни? — Нихиль склонился над нетающим кристаллом, разглядывая дымчатые капли на его поверхности. — А это, наверное, Вода Воскрешения! — осклабился он. — В НКВД тоже не лаптем щи хлебают. Мы, может быть, тоже алхимические трактаты почитываем…

Он жадно слизнул маслянистые капли с поверхности камня и отер синеватые губы:

— Порядок… Лет пятьдесят бурной молодости мне обеспечено! Теперь я в точности Вечный Жид! А всего-то и надо, что вовремя испить из копытца! Вот что, Ксаверий Максимович! С этого момента я отменяю все ваши передвижения без моего участия.

— Это арест?

— Да, если так можно назвать пребывание в райских кущах, — Нихиль окинул взглядом цветущие азалии, виноград, сбрызнутые алым румянцем яблоки, огуречные лианы и жемчужные лилии в пруду у водопада. — Более того, — продолжил он, — я объявляю этот аквариум собственностью Советского Союза. Объект подлежит эвакуации в качестве репарации за причиненный нацистами ущерб, нанесенный всем народам СССР! Вы, Гурехин, остаетесь здесь и с этой минуты пишите подробную опись и схему объекта для его дальнейшей эвакуации.

— Я сделаю это лишь при одном условии: вы не причините вреда Элизе.

— Даже больше того! — обрадовался Нихиль. — В присутствии этого юного создания мы заключим договор: вы в рекордные сроки демонтируете биосферу и оформляете все в лучшем виде, а я отпускаю вас обоих на все четыре стороны. Так что не отлынивайте, Гурехин, вы кузнец собственного счастья! Молотобоец! — Нихиль попытался надуть тощенький бицепс.

— Так вы обещаете? — всплеснула ладонями Элиза. Казалось, она была готова расцеловать своего палача.

— Слово советского офицера, — козырнул Нихиль.

На самом деле, он не собирался связывать себя никакими клятвами и обещаниями. Его внутренний закон позволял ему давать любую ложную клятву или свидетельство перед двуногими скотами, как бы они ни пыжились, надеясь захомутать его обетами и воззваниями к совести, которой он был лишен в силу чисто биологических причин.

— Но вы не сможете извлечь биосферу, не разрушив замок! — воскликнула Элиза.

— Так или иначе, гражданочка Сандивогиус, мы вынуждены… И без взрыва не обойтись! Сами понимаете, замок Альтайн переходит под протекторат союзников, и если партия прикажет… Возвращайтесь-ка лучше в свои апартаменты и пакуйте чемоданчики, чтобы было, что на первых порах нести в скупку.

Вечером 30 апреля в мезонине замка Альтайн шли торопливые сборы. Приказ о срочной эвакуации застал Женьку врасплох. Поглядывая на золоченые каминные часы, она спешно увязывала ковры, паковала тюки с бельем и коробки со столовым фарфором. Этот хищный инстинкт проснулся в ней внезапно, словно бешенство какое нашло на суровую разведчицу Евгению Шматкову.

— На постелях-то кружево голландское! Жаль в чемодан не влезет, — бормотала она, с треском отрывая ажурные полосы.

— Оставь, Женюра, тебе это кружево, как нашему комдиву метла, — образумливал Женьку Харитон.

— Тогда картину возьму, вот эту со змеюкой, — не унималась Женька, — в хате вместо ковра повешу.

Харитон вслед за Женькой посмотрел на старинную картину: под сенью яблонь и пальм бродили добрые звери и по-человечьи улыбались Харитону. Улыбались румяные яблоки на ветвях и сама Ева. Улыбалось задумчивое, туманное, точно спросонья, лицо Адама.

— Э, куда хватила. Это же рай! — осадил он Женьку.

— Рай-то он рай, да в нем змеюка хозяйничает!

Меж ветвей яблони и впрямь выглядывал черный человек со змеиным туловом и длинным чешуйчатым хвостом.

— Слыхал, как фря немецкая этот замок назвала? — напирала Женька. — Змеиное Логово! То-то и смотрю, что наши командиры эту немку бесстыжую в подвал таскают и носу часами не кажут.

— Про это ты, Женюра, лучше молчи. Это самая что ни на есть военная тайна. Объект тут какой-то у немцев под землей зарыт. «Райский сад» называется. Эвакуировать его будут, в Советскую Россию увезут.

— Ну и пусть себе… А мы с тобою, Тошенька, и так, как в раю. Сады обливные и макового цвета кругом целые поля…

Женька выглянула в окно, любуясь цветочным ковром, расстеленным вдоль ближнего берега Эльбы. Маки алели на закатном солнце, как свежие раны. Ветер сбивал блестящие лепестки и алым вихрем бросал на замок, засыпал траву и стоячую гладь озера. Жаркие атласные лепестки липли к воспаленным от ветра и поцелуев Женькиным губам.

— Вот бы маков набрать, я так по цветам соскучилась.

— Дура ты, Нюрок. Там же поля минированы! Немцы когда войска уводили, мин понатыкали видимо-невидимо. Даром, что маки, — ворчал Харитон.

И он был прав.

Глава 14

Вальпургиева ночь

Словно демон в лесу волхований

Снова вспыхнет мое бытие.

Н. Гумилев

1 мая 1945 г. Замок Альтайн

На пустоши рядом с замком Альтайн эсэсовский десант высадился после полуночи. Со стороны летного поля замок казался вымершим, ни огонька не светилось в его спящей громаде. В разрывах туч мелькала бледная луна. Разбитые ворота поскрипывали на ветру. Над воротами примотанный проволокой к гербу плескался красный флаг.

Глядя на этот простреленный и истрепанный бурями флаг, Вайстор отрядил двух разведчиков, однако никаких сторожевых пикетов русских в замке они не обнаружили. Тем не менее осторожный Вайстор повел отряд скрытно в обход по парку и кладбищу. Внезапно разгулявшийся ветер с треском повалил дерево, и Вайстор с неприязнью припомнил, что сегодня «лихая ночь», праздник святой Вальпургии, время шабашей и бесовских плясок. Нет, он не был суеверен, но именно в эту шумную, ветреную, весеннюю ночь он впервые почуял тоску и невыразимую жуть, словно рядом на кладбище раскрылась его могила.

До замка добрались без особых происшествий. Вайстор оглядел пустой, светлый от луны двор, расставил часовых, спустился в подвал и посветил фонариком. Бронзовый ящик по-прежнему стоял в углу. Крышка была заперта на кодовый замок. Рядом с ящиком на сырой осыпавшейся штукатурке он приметил след от сабо Элизы и еще один. Следы вели только в одну сторону, к дубовой двери подземелья. Это значило лишь одно: Элиза все еще была там! Эта маленькая ведьма унесла его покой и теперь прячется где-то под землей. Что ж, он готов поохотиться!

Четверо гренадеров, не мешкая, унесли ковчег с реликвией в самолет. Проводив солдат, Вайстор еще раз осмотрел подвал, приоткрыл дубовую дверь и вошел в усыпальницу. Вдоль стен горели вереницы факелов, словно кто-то решил встретить Вальпургиеву ночь черной мессой на могильных плитах. Вайстор выключил фонарик и пошел, выискивая свежие отпечатки маленьких сабо на земляном полу. Петляя между надгробий, он дошел до округлого зала со сводчатым потолком. В мерцающем свете факелов блеснул вмонтированный в пол литой металлический диск, напоминающий герметичную дверь субмарины. Следы обрывались у люка.

Вайстор упал на колени и прислушался. Там, за металлическим щитом, в глубине подземелья ему почудилось странное движение, далекий скрежет, похожий на скрип сейфовой двери. Внезапно крышка вздрогнула и с легким треском подалась в сторону. Вайстор вскочил и встал в тень. Крышка приоткрылась и в отверстии люка появилась Элиза. Сдерживая ревность, Вайстор впился взглядом в ее пылающее лицо и небрежно прибранные волосы: одета она была явно второпях. С тревогой оглянувшись на люк, девушка прижала к груди дудочку, похожую на флейту, и неуверенно, точно слепая, двинулась по коридору. Вайстор догнал ее уже на выходе из подземного кладбища. Вокруг, молитвенно сложив руки, лежали серебряные и бронзовые мертвецы. Длинные, острые носки их туфель торчали вверх, как утонувшие в песке якоря. Ударом в висок он сбил девушку с ног, сдавил ее горло и, не давая ни крикнуть, ни шевельнуться, повалил на могильную плиту.

— Доброй ночи, баронесса фон Вайстор! — издевательски поздоровался он. Немного ослабив захват, он по-звериному быстро обнюхал ее шею и грудь. Запах незнакомого одеколона окончательно взбесил его.

— Ого… пахнет русскими! Должно быть, их командир подарил тебе душистое мыло и тонкие чулки, и для него ты пела свои подлые кошачьи песни. Ты не знаешь, что делают твои доблестные русские с немецкими женщинами и девушками. Их насилуют всем скопом, там где поймают, им завязывают юбки над головами и голыми пускают по улицам. Ночью они врываются пьяные в дома немецких вдов… Они захватили винные склады и вместо воды заливают радиаторы «мозельвейном» и драгоценным «рейнским».

Вайстор отпустил ее горло, и девушка скользнула с могильной плиты на пол.

— Говори, тварь, здесь были русские? Говори!

— Они ушли, — задыхаясь от удушья, прохрипела Элиза.

Вайстор сел рядом, удерживая ее за хрупкие плечи. Ее тепло и дрожь проникали в запретную глубину, и, словно змея, изнутри выползала больная, изувеченная любовь. Больше не сдерживая себя, он упал на колени и зарыдал, уткнувшись лицом в ее измятую юбку:

— Деточка моя… Я прощаю тебя и… люблю! К черту все копья в мире! Мы уплывем далеко. Мир большой… Ты даже не знаешь, насколько он большой! Мы сойдем на стоянке в Кристиансайде. Там конвой проводит дозаправку перед броском на полюс. Мы сбежим и затеряемся в послевоенном котле.

— Ненавижу… — прошептала Элиза.

Она брезгливо сбросила его голову с колен, вырвала из скрюченных пальцев подол юбки и пошла между бронзовыми мертвецами.

Он настиг ее уже на выходе из склепа, повалил и подмял под себя, затем оглушил несколькими короткими хлесткими ударами. Элиза откинулась навзничь, беспомощно раскинув руки, из ее разжавшейся ладони выпала дудочка.

Вайстор торопливо расстегнул ремень и сбросил мундир. Он был Змеем, склонившимся над уснувшей Евой, надменным богом, Господином Молний. Колеблющийся свет факелов оживлял надгробия, и они наполнялись призрачной жизнью. На могиле основателя замка шевелился свернувшийся кольцами змей. Что ж, по закону его ордена, первая брачная ночь на могильной плите — это то, что нужно! Но девушка внезапно очнулась, скатилась с камня и, извернувшись всем телом, схватила дудочку. Глядя в глаза Вайстора, она поднесла ее к губам и подула. Странные плачущие звуки полились с ее губ. От этих тоскливых нот железный холод пополз по ногам, щупальцами опутал сердце и сковал мозг. Вайстор задышал, как выброшенная на берег рыба, мучительно выворачивая губы. Дыхание перешло в стон и вскоре — в низкий утробный вой. Он хотел бежать, но тело больше не подчинялось командам. Кости стали мягкими и тягучими, череп отекал, как восковая свеча, и все тело переливалось в чужое тесное обличие, в узкие кожаные ножны. Элиза продолжала дуть в свирель, не отрывая глаз от бледного лица с перекошенным ртом. Челюсти Вайстора вытянулись вперед, лоб провалился, глаза запали в глубокие выемки по бокам головы.

С его ороговевших губ срывалось глухое шипение. Зловещие метаморфозы волнами бежали по его телу, кожа покрылась трещинами, и сквозь трещины проросла черная, похожая на кинжалы чешуя. Ударами хвоста чудовище сдвинуло могильную плиту и забилось в каменную нишу.

Глава 15

Последний бой

Подвиг — это все, кроме славы.

1 мая 1945 г. Замок Альтайн

Праздник мирового пролетариата Женька встречала в застекленном витражами мезонине замка, на огромной кровати под балдахином. Разноцветные солнечные зайцы скакали по шелковой обивке и старинным картинам в медовой патине. Майский сквозняк дергал занавеску и шуршал фантиками трофейного шоколада, брошенными под кровать. Утро еще только занималось, а ей уже было истомно и жарко. Скосив глаза, она посмотрела на спящего Харитона. Его тяжелая сонная рука не давала вздохнуть, но Женька все не решалась ее отодвинуть.

— А знаешь, Тошенька, — прошептала она, — тяжелая я.

— Что? — Харитон открыл глаза.

— Я и сама не думала: еще в сорок втором по-бабьи пересохла… А как к победе пошло, так оно и вернулось… Ребеночек у нас будет…

— Так бы и сказала, — Харитон ткнулся в ее плечо и пообещал: — В часть вернемся, распишемся у командира, если успеем по военному времени.

— Мамочки мои, война-то почти окончилась! И больше не будет этой смерти окаянной, теперь рожать будем, — шептала Женька.

— Спи, мамаша. Тебе теперь отдыхать положено.

— Слышь, Тош! — не унималась Женька. — Жив кукует, как у нас на Смоленщине?

— Считай… Сколько накукует, столько раз я тебя поцелую.

— Сил не хватит, не то питание, — игриво отмахнулась Женька. — Умолк… Нет, Тошенька, это не жив…

— Немецкий, вот и куковать не умеет, — заметил Харитон. — Ты куды?

Женька закрываясь простыней слезала с широкой кровати.

— За кудыкину гору… На двор сходить, — буркнула она в ответ.

— Да вон горшок под кроватью, — напомнил Харитон.

— В горшок пусть фря немецкая ходит, а разведчики в доме нужду не справляют, — гордо бросила Женька.

Она спрыгнула на пол и накинула на голое тело короткую, едва ли до колен, исподнюю рубаху Харитона и спустилась в сад. По ногам холодило. Блестящая, промытая ливнем трава струилась под ветром. За ночь ветви вишен и слив заварились кровью, готовые брызнуть розовым свадебным цветением. Женька присела под дерево. Ближе и требовательней закуковала кукушка. Встревоженная Женька оправила рубаху и короткими перебежками двинулась на звук. Прячась за деревьями, она добралась до старинной арки, ведущей во внутренний двор замка. Во дворе, рядом с подвалом, нервно озирались двое дозорных в мундирах СС. Пехотинец с автоматом прикрывал их с тылу. Несколько солдат бесшумно выскользнули из подвала.

Упорное «ку-ку» вызывало их из замка. Женька беспомощно оглядела себя. Пистолет и автомат с запасным рожком остались под кроватью с балдахином. Голая и жалкая, как в стыдном сне, она переминалась на ледяной траве. Рыжий плечистый автоматчик внезапно вскинул вороненое дуло, и по арке полоснуло пламя. В одно мгновение она забыла стыд и жалость к себе.

Быстро на глазок пересчитав немцев, Женька побежала обратно. Вслед сыпанули автоматные очереди. Ее белое «хэбэ» сливалось с цветущими яблонями и выбеленными стволами, и это спасло ее. Проснувшись, из мезонина застрекотал автомат Харитона. Этот звук она бы узнала из тысячи. Где-то со звоном обрушились стекла, и замок вздрогнул от взрыва. Мезонин задымил, подожженный ручной гранатой. Пули со свистом ложились рядом с Женькой, крошили старинный фонтан и секли ее осколками. Женька метнулась к дверям, но автоматные очереди ударили наискосок, и она едва успела укрыться за мраморным единорогом, охранявшим правое крыло замка.

— Уходи задами, в лес беги! — прокричал сверху Харитон. — Женька видела его в окне, голого по пояс с автоматом в руках. — Уходи, Женька!!!

— Ни хрена! Автомат сбрось!

— Приказываю отходить… Выполняйте, старшина!!! — Харитон все же успел сбросить ей дисковый автомат. Укрывшись за спиной единорога, Женька держала под прицелом круглый, засыпанный гравием двор. Несколько автоматчиков прорвались со стороны ворот и теперь суматошными очередями палили по саду и замку. Выстрелы слышались в парке, должно быть, у пехотинцев было задание окружить замок и выбить из него маленький, окопавшийся гарнизон. Женька слышала, как остервенело отбивался Харитон, как сыпали горохом его короткие яростные очереди. Женька внизу «гасила фрицев». Круглый двор замка был засыпан смятыми и изломанными телами в серых и черных мундирах.

Взрыв гранаты и внезапная тишина… Оглушенная, сбитая горячей волной, Женька сползла в дымящуюся воронку.

Она не видела, как в окно мезонина пальнули из фаустпатрона. Осколками Харитона ранило, но он продолжал отстреливаться. Позади него полыхал пожар, с треском изгибались и рушились вышитые шпалеры, беззвучно исчезали в пламени полотна. Оглянувшись, он увидел, как корчится в огне их с Женькой «Райский Сад». По лестницам стучали немецкие сапоги, кто-то рискнул вскарабкаться на мезонин по балконам. Отшвырнув пустой автомат, Харитон шагнул в огненные ворота, с каждым шагом погружаясь в полыхающее жерло, он шел туда, где на дне жаркого колодца цвели сады и зрели нетронутые яблоки.

Задыхаясь под натиском зыбучего песка, Женька изо всех сил рвалась наверх к свету. Работая локтями и крепкими мускулистыми бедрами, она выныривала из осыпающейся воронки. Сверху сыпануло еще песку, и Женька еще отчаяннее заскреблась, вырываясь из горячей глотки взрыва. Она выползла из воронки и, ощупав себя, поняла, что даже не ранена.

Удивляясь тишине, Женька подхватила с травы выбитый взрывом автомат. Несколько солдат в серой полевой форме беззвучно бежали по саду, беззвучное пламя вспыхивало и гасло в их руках. Отвечая короткими очередями, Женька уводила их к Эльбе, к полыхающему маковому полю.

Отбросив пустой автомат, она остановилась на краю прошлогодней пашни. Одним рывком сорвала рубаху, поднесла к лицу и прощально вдохнула родной запах и, больше не прячась, ступила на маковое поле. Ошалевшие немцы перестали стрелять. Подставив грудь шалому ветру она шла по алому колышащемуся морю, к синей, мягко струящейся под ветром реке.

Широкой крестьянской стопой Женька трогала сырую взрытую ливнями землю и древнее крестьянское чутье, безмолвный уговор с Матерью Сырой Землей уводили ее от зарытых мин. На середине поля она оглянулась. Махая руками и беззвучно разевая рты, за ней бежали несколько фрицев. Бесшумно вспыхивали и разливались под их ногами магниевые вспышки мин.

Поздно поняв, куда их заманили, немцы повернули обратно к замку, но не попали в свои следы, и кое-кто подорвался уже на окраине поля.

Двое или трое автоматчиков пытались перехватить ее со стороны аэродрома, но, едва ступив на лживое, огнедышащее поле, исчезли в струях порохового дыма.

— За меня живи, Тошенька, за меня живи! — шептала она и не слышала своего голоса.

Маковое поле осталось далеко позади. Женька остановилась на берегу Эльбы. Широкая, сильная река искрилась солнечной чешуей и лизала Женькины ноги студеным языком. Не чуя майского холода, Женька медленно вошла в воду и, не торопясь, омыла пороховую копоть. Из вербных зарослей к ней вышел высокий белый олень с длинным рогом посреди лба. Шкура его золотилась от пыльцы, а прямой рог, похожий на копье, был не опасен. Женька рассеянно гладила его кудрявый лоб и доверчиво смотрела в лиловые, совсем человечьи глаза, словно ее простая душа навсегда утратила память страха, боли и удивления.

* * *

Она так до конца и не поверила в гибель Харитона. В маленькой смоленской деревеньке, куда Женька вернулась после Победы, ее считали помешанной. Бывало среди дня, бросив голодную скотину и все насущные заботы, она часами стояла у ворот, держась ладонями за штакетины, и до слез вглядывалась в пустую полевую дорогу. Остатки сгоревшего и взорванного во время боя мезонина, где принял смерть Харитон Славороссов, разобрали только к следующей весне, когда Женька уже качала на руках новорожденного сына. Вместо награды за танковый рейд она попросила фамилию Харитона, и ее рапорт был подписан.

Глава 16

Милость доктора Гийо

На немом языке задают мне вопрос палачи…

С. Яшин

Май 1945 г.

Вопреки первоначальному плану раздела Германии, замок Альтайн оказался на пограничной территории между войсками 2-го Белорусского фронта и 7-ой американской армией генерала Петчица. По соглашению, готовящемуся в верхах, по послевоенному разделу Германии земли Магдебургского княжества переходили под протекторат Америки, но в нарушение всех договоров, замок Альтайн тайно готовили к взрыву.

Ксаверий две недели не покидал биосферы, готовя чертежи и документы для ее эвакуации. Все это время он не видел Элизу. Вскоре техническая и научная документация, больше похожая на книги по волшебству, была отправлена в Москву. В тот же день Гурехина перевели под домашний арест в одну из комнат второго этажа. Левое крыло замка, где прежде была комната Элизы, завалили взрывчаткой. Ксаверий не отходил от окна, надеясь хоть мельком увидеть ее. Перед самым взрывом к замку подогнали пыльную полуторку с прострелянным дощатым кузовом. Двое солдат выпрыгнули из кузова и зашагали к левому крылу замка. Через минуту из дверей пристройки вывели Элизу. В первую минуту он не узнал ее, исхудавшую, коротко остриженную, одетую в грубую солдатскую шинель, но девушка остановилась и обвела окна замка запавшими глазами.

— Элиза! — крикнул Ксаверий и ударил кулаком о раму, но она не услышала и продолжала с тревогой вглядываться в уцелевшие стекла.

Конвоир толкнул ее в плечо дулом, и она покорно побрела через перекопанный саперами двор.

Ксаверий рывком высадил раму и перемахнул через подоконник. Внутренний двор замка был изрыт траншеями, повсюду торчали провода и валялись пустые ящики из-под взрывчатки.

— Назад, назад! — взревел за спиной старшина саперной роты.

Прихрамывая, он добежал до пыхтящей полуторки и догнал Элизу уже у дверей машины.

— Эй, не напирай! — прикладом отодвинул Гурехина молодой боец.

— Да пусть простится, — добродушно прогудел другой.

Под взглядами часовых они обнялись да так и застыли, не в силах разжать руки.

— Пора, гражданочка, — поторопил конвоир, и лишь в последнюю минуту Элиза, вдруг вспомнив о чем-то, сказала по-немецки:

— Ксаверий, поверни время вспять! Отец Времен полдничает ночью!!! В полдень его копье смотрит на север…

Ксаверий проследил ее взгляд. Элиза смотрела на мраморные солнечные часы, они одиноко стояли на травяном островке среди траншей и гор рыжей глины.

— Отец просил следить за часами: Луна и Солнце, Звезда и Крест! — добавила Элиза и попыталась улыбнуться.

Ксаверий молча кивнул и помог ей забраться в кузов. Пыхтя и погромыхивая, грузовик исчез за поворотом.

— Гурехин, а ну-ка, быстро назад! — скомандовал подбежавший охранник и посмотрел на часы. — Вот черт! Скорее в укрытие, сейчас рванет, — прокричал он и, не дожидаясь Ксаверия, бросился к укрытию.

Ксаверий огляделся по сторонам, слушая странный гул внутри замершего тела. У него была ровно минута, чтобы выполнить наказ Элизы. Прыгая через траншеи и путаясь в проводах, он подбежал к солнечным часам, ощупал изувеченный выстрелами постамент и с силой повернул мраморную стрелку с золоченым копьем. Постамент отъехал в сторону. В открывшейся нише лежал старинный кожаный чемодан с коваными серебряными уголками.

Ксаверий вытащил его на поверхность и осмотрелся, привычно выискивая соглядатаев, но никого рядом не было.

Башни замка напряглись и на миг стали воздушными и прозрачными, как замок Фата Морганы, в следующую секунду они взметнулись на несколько метров и тут же с ревом обрушились вниз. Вдоль стен катились взрывы.

Ксаверий бежал от шквального огня, путаясь в проводах и обрывая разноцветные силки. Ударная волна догнала его и сбила с ног, но он успел грудью и животом прикрыть чемодан. Сверху падали камни и обломки кирпичей, с ревом осыпалась горячая земля, но, едва стихла первая очередь взрывов, он вскочил и, уже не прячась, побежал через изувеченный сад, в укромную ложбину позади замка. Вслед ему неслись вопли охраны. Но бежать за ним под взрывы никто не решился…

Его взяли часа через два на берегу Эльбы. Гурехин даже не пытался перейти пограничную реку и сдаться американцам. Ласково воркуя и напевая вполголоса, он водил руками в воздухе, словно гладил голову и спину оленя или лошади. Он даже целовал «зверя» в невидимую морду, но рядом с ним было пусто.

* * *

11 мая из берлинской каторжной тюрьмы Плетцензее в штаб разведотдела привезли гильотину. Этот исторический экспонат судебного гуманизма периодически использовался для особо значимых казней. Раритет предназначался в подарок Вышинскому: Генеральный Прокурор СССР со дня на день должен был прибыть в Берлин, чтобы участвовать в судебном преследовании главарей Третьего Рейха.

В творение доктора Гийо Нихиль влюбился с первого взгляда. Зловещая механика завораживала его, как иных завораживают красивые женщины, а других — снега Килиманджаро. Он любовно гладил стальной спусковой рычаг, щупал фиксатор, крутил вороток подъемного механизма и опасливо посматривал на «барашка» — сияющее лезвие, сделанное из лучшей крупповской стали. Оно было черное от закала, и только наискось заточенный срез блестел серебром. Этот гигантский нож весом в полцентнера перерубал железный прут толщиной с палец и оставлял ровный, словно масляный след на костях. Чудная, чудная машинка! По странной прихоти палачей она звалась «Дева».

По личному убеждению Нихиля, отсечение головы было не столько ритуальным, сколько магическим актом лишения силы, и Нихиль охотно пошел бы на выучку к «краснорубашечной» братии. Обезглавленные враги умирали по-настоящему, и уже не могли после смерти мстить своим обидчикам. Средневековый обычай предписывал палачу высоко поднять голову казненного над толпой. Отсеченная голова еще секунд десять могла видеть и даже шептать остатками связок и трахей. Созерцание посмертного глумления лишало казненного всех иллюзий.

Железную «Деву» установили в лаборатории военного госпиталя, размещавшегося под одной крышей со штабом 5-ой армии. В тот день в штаб прислали фотографа из фронтовой многотиражки, и Нихиль заполучил жизнерадостного земляка, чтобы сфотографироваться рядом с гильотиной. Стоя рядом с раритетом, Нихиль молодцевато поправил портупею, зализал рыжеватый пушок на ранней плеши и накрыл ее фуражкой. Это фото Нихиль собирался переслать в Одессу. Кто бы мог подумать, там, на Каштановой аллее и Пересыпи, что маленький веснушчатый паренек, едва осиливший два класса хедера, так далеко рванет!

Своеобразное «духовное» образование Нихиля, полученное им на заре юности и продолженное на особых курсах для одаренной молодежи в стенах НКВД, хотя и осталось незавершенным, но навсегда поселило в нем кровожадный голод и жажду власти над существами, которых он хоть и не считал людьми, но предпочитал жить исключительно за их счет. Эта простая и ясная идеология была его тайным оружием, он лишь следовал предписанным законам, о которых своевременно узнал от наставников. Он не был затерянным скитальцем, листком, оторванным от великого дерева. Он был клеткой великого организма, кровью, мозгом и семенем великого народа, семенем полным энергии и страсти. Каждую минуту, где бы он ни находился, он жил, действовал и чувствовал как частица этой сплоченной силы, всемирного союза, тайного клана, вершащего по всему миру свои великие и страшные дела. Слово «кровь» было паролем и главным условием принадлежности к этой силе. И он, скромный служащий кадрового аппарата НКВД, вполне соответствовал требованиям витиеватой родословной, записанной в свитках и спрятанной подальше от глаз и солнечных лучей. Так что кроме капитанского звания скромный Нихиль имел еще и тайную степень, точнее, градус, и эта цифра в тайном реестре значила больше, чем полковничьи погоны или должность министра в правительстве какой-нибудь европейской страны.

Фотограф установил треногу с камерой в лаборатории и, накрывшись с головой черной суконкой, привычно пошутил про «птичку».

Но вместо соответствующей случаю весенней улыбки Нихиль только неприятно поморщился, как от зубной боли. Одна «птичка» все же сумела пролететь мимо его носа. Внезапный рывок Гурехина из-под домашнего ареста отвлек внимание Нихиля от главных событий того дня.

После взрыва верхней части замка Альтайн в полуразрушенном склепе было обнаружено странное яйцо. Оно не пострадало от взрыва, и, когда красноармейцы с непривычной робостью поддели штыками фарфоровую крышку, из-под нее просочилась воздушная голубая змейка, похожая на витой сигаретный дымок, но на проверку яйцо оказалось абсолютно пустым. Но на этом подозрительные происшествия того дня не закончились. В подвале замка, в одном из взорванных склепов была обнаружена контуженная анаконда с почти человеческой головой. Обездвиженную гадину на всякий случай взяли под арест под охрану двух красноармейцев.

Демонтированную биосферу направили литерным поездом под легендой особо секретного оружия для ведения предстоящей войны с Японией, чтобы незаметно установить объект за Уральским хребтом, и Нихиль надеялся отследить дальнейшую судьбу этого проекта. Время летит быстро, и через полвека он должен будет повторить омолаживающий курс и еще раз глотнуть «живой воды», чего бы это ни стоило.

И надо сказать, что все сложилось как нельзя лучше. Он один знал о тайных свойствах хрустального шара, вывезенного в особом герметичном контейнере с искусственным льдом. Гурехин и Элиза не в счет: их участь уже была решена одним из эмиссаров мирового центра в Советской России. Его кодовое имя, под которым он проходил в секретных нью-йоркских и лондонских анналах, было никому не известно, но звучало весьма солидно: «Альфабет». Но с реальной метрикой ему повезло гораздо меньше. Его фамилия Нихиль означала всего лишь круглый ноль, иначе космическую пустоту.

Поскрипывая сияющими кавалерийскими сапогами, Нихиль отправился в кабинет, выделенный ему начштаба. На его столе лежал бланк будущего допроса Гурехина.

— Арестованный Гурехин доставлен, — доложил дежурный по комендатуре.

— Отведите арестованного в лабораторию, — приказал Нихиль.

Предвкушая нечто особенное, драматическое, в духе мрачного Средневековья, он энергично потер ладони, как будто собирался плотно пообедать.

В лаборатории было довольно прохладно от груды размещенного в ней металла. В мертвенном электрическом свете тускло светилось отточенное лезвие, подвешенное внутри стальной рамы. Рычаги и стопорные фиксаторы машины смерти надменно поблескивали, бросая вызов маленькому тщедушному Нихилю. Гурехина бросили навзничь на лежак гильотины, скрутили руки за спиной и зажали его голову в дубовых скрепах, установленных вместо подушек лежака.

— Все свободны, — отпустил охранников Нихиль и, насвистывая, пододвинул к себе протокол допроса.

— Ваше имя, отчество, фамилия? — для проформы спросил он у арестованного.

Но на все вопросы, положенные по протоколу, Гурехин отвечал грубым молчанием, и лишь когда Нихиль спросил его о чемодане, который, судя по донесениям, видели у Гурехина, тот едва заметно повел подбородком.

— Где чемодан, который вы вынесли из взорванного замка? — с коварной лаской спросил Нихиль.

Он был уверен, что из развалин замка Гурехин вынес ценный исторический трофей, золото или драгоценности, переданные ему Элизой. Это и было истинной причиной его энтузиазма в «расследовании», где сам побег играл ему только на руку, давая «юридический» повод для преследования «дезертира». Золотой блеск слепил его, и он был вынужден спешить: в центре очень скоро заинтересуются судьбой уникального специалиста по биоэнергетике и криптологии.

— Укрывательство ценностей и отказ от сдачи клада приравнивается к мародерству и карается по законам военного времени. Виновный подлежит высшей мере наказания! Где драгоценности?

— Там не было ценностей, — разлепив губы, выдавил Гурехин.

— Тогда что? Что?

Гурехин молчал.

— Упорствуете? Ну что ж, я знаю способ сделать вас разговорчивее.

Глядя в глаза Гурехина, Нихиль положил ладонь на спусковой рычаг и затем поднял ее, имитируя поднятие лезвия к тому пределу, откуда оно, сорвавшись с упора, начнет свое стремительное падение.

— Где чемодан? Отвечай, лагерное отребье. Считаю до трех, и твоя петушиная башка летит в корзину! — Нихиль пнул носком сапога плетеный короб для отсеченного черепа.

— Раз-два-три… Получай! — Он дернул за пружинный рычаг, имитируя стук ножа и резко опустив ребро ладони вниз, ударил Гурехина в кадык…

Из-под зажмуренных век пленного брызнули слезы.

— Товарищ капитан, вас к телефону, — на пороге переминался молоденький вестовой из последнего пополнения. Он во все глаза разглядывал гильотину и зажатого в скрепах Гурехина.

— Я же предупреждал, что занят! — раздраженно бросил Нихиль.

— Требуют из 7-ой американской армии, — виновато напомнил солдатик.

— С этого и надо было начинать! Я еще вернусь, — Нихиль пошлепал Гурехина по щеке и вышел в коридор.

Седьмая американская армия генерала Петчица стояла в двух километрах от позиций армии Конева. Звонил далекий родственник Нихиля. Волею судьбы они столкнулись в демаркационной зоне, во время братания союзников. Оська Нил узнал его издалека, догнал и по старой одесской привычке поймал за пуговицу, и Нихиль радостно открылся родственным объятиям.

— Шалом, потц! Помнишь анекдот: встретились два еврея… — зубоскалил Оська, щупая за плечи его тощую спину.

И Нихиль уже сам ответно сыпал анекдотами:

— Приходит Абрам в военкомат и заявляет: «Я хочу стать героем Советского Союза». «Нет проблем, — отвечает военком, — вам надо истребить не меньше сорока четырех врагов». «Я готов!» — кричит Абрам. «Отлично, Кац, вы встаете на воинский учет, заканчиваете курсы молодого бойца, на отлично сдаете стрельбы, получаете оружие и обмундирование и едете на фронт…» «Ну зачем вам такая морока? — удивляется Абрам, — вы мне их сюда привезите, а я уж, так и быть, стрельну…»

Оська, а теперь Джо Нил, хохотал, хлопая себя по упитанным ляжкам, и расставаться не хотелось. Но в тот день они оба были на службе и поэтому договорились встретиться при первой возможности.

— Мой апартамент ту квартал, — дребезжал в трубке знакомый голос с легким эластичным акцентом. — Скоро буду на кар, — кривлялся Оська.

— Пропуск? О’кей! — отвечал Нихиль.

Опустив трубку на рычажки, он в прекрасном настроении поспешил к «Деве».

Едва смолк цокот кованых набоек по кафелю, Ксаверий расслабил суставы левой кисти и морщась от боли вытащил руку из пут. Затем он протянул обвитую ремнем правую руку к запору деревянной скобы и освободил голову. Поднявшись с лежанки, Гурехин быстро развязал кожаный ремешок и встал рядом с запертой дверью, прислушиваясь к шагам в коридоре. Он услышал шаги Нихиля, и, едва его узкая спина с широким, почти женским тазом оказалась перед Гурехиным, тот накинул на его шею кожаный шнур и сдавил горло. Скручивая жгут, он дождался пока Нихиль затих, потом связал его ноги брючным ремнем, забил в рот тугой кляп из оторванного рукава гимнастерки и затащил тело на лежанку гильотины.

Вскоре Нихиль пришел в себя и, вытаращив рачьи глаза, попытался языком вытолкнуть кляп.

Гурехин раскрутил веревку подъемного механизма и обвязал ее вокруг придавленной шеи Нихиля внатяг:

— Смотри, я снимаю лезвие с фиксатора, и, если ты рыпнешься, — топор полетит вниз. Кто быстрее, ты или он? Можешь рискнуть, но я не советую!

Нихиль неловко заелозил бедрами и закивал, изображая покорность.

Гурехин вынул кляп из ненавистного рта:

— Говори: где Элиза?

— Не знаю, — давясь, прохрипел Нихиль.

— Говори, она жива?

— Наверное, — выдохнул Нихиль. — Она была приписана к объекту. Биосферу эвакуировали за Урал, в Змеиные Горы…

Гурехин снова засунул кляп в глотку Нихиля и приказал:

— Лежи тихо! Пошевелишься — останешься без головы!

В лаборантском шкафчике нашелся белый халат и слипшаяся от крахмала медицинская шапочка. Насвистывая «Синий платочек», Гурехин вышел в коридор. Ожидая высоких гостей из Москвы, штаб 5-ой армии гудел, как пчелиный рой, и никто не обратил внимания на высокого худощавого доктора, торопливо сбегающего по ступеням к распахнутым дверям. Во дворе госпиталя, выбиваясь из сил, повизгивала гармошка. В тесном кругу легкораненых и выздоравливающих отчаянно плясали бойцы и все не могли выплеснуть сжигающую их радость. У штабного крыльца парковался «виллис». Из машины выпрыгнул американский офицер, как две капли похожий на Нихиля, только эта капля была посмуглее и более крупного калибра. Отметив для себя такую шалость природы, Ксаверий растворился в шумной, хмельной толпе.

«Барашек» завис довольно высоко над шеей Нихиля. Осмотрев серебристое лезвие, он не сразу оценил опасность своего положения и решил действовать. Осторожными движениями он освободил застежки деревянного фиксатора, резко откинул его в сторону и стал развязывать узел веревки, накинутой на его шею. И это ему удалось. Под тяжестью ножа гильотины узел натянулся и подался немного вверх. «Барашек» угрожающе двинулся вниз. Пытаясь перехватить распущенный узел, Нихиль сменил руку, но вспотевшая от напряжения ладонь соскользнула, и веревка, свитая в тонкий канат, обжигая ладонь полетела вверх, увлекаемая падающим трехпудовым ножом. Он лишь успел передвинуть тело из-под падающего ножа сантиметров на двадцать, но выскользнуть из-под удара не смог. Он не услышал резкого свиста и лязга падающего лезвия. В корзину упал костяной осколок, на пол и стены каземата брызнула розоватая жидкость. Приторно сладкий запах разлился в воздухе…

Обнаружив своего родственника в крайне бедственном положении с начисто срезанной макушкой черепа, заместитель начальника штаба 7-ой американской армии Джо Нил, не медля ни секунды, попросил разрешения переправить пострадавшего в американский госпиталь. Учитывая, что капитан Нихиль получил травмы, не совместимые с жизнью, просьба американского офицера была удовлетворена.

Глава 17

Театр теней

Над громадой Кремля заалели опять пентаграммы,

Посвященные сходят по зыбким ступеням в метро.

С. Яшин

Октябрь 1945 г. Кремль

В конце октября Сталин вернулся из отпуска отдохнувшим, помолодевшим, с жарким блеском глаз, и с новыми силами принялся за нескончаемую интригу, умело провоцируя, ссоря и непрерывно проверяя своих помощников. Уезжая на Юг, он печально говорил: «Эта война сломала меня. Пусть за меня останется Молотов. Он моложе, да и сил у него побольше…» Но южный ветер разгладил морщины, а вода озера Рицы, где стояла его дача, и впрямь оказалась «живой». Тем не менее слух о его немощи был запущен и даже успел обрасти небылицами.

По давнему обычаю на его рабочем столе уже лежали две папки: синяя и красная. В красной были подшиты доклады НКВД, в синей — переводы из статей иностранных журналистов. Слухи в зарубежной прессе о состоянии здоровья товарища Сталина были выделены в особый отдел.

Выписки из «Чикаго Трибюн» очень огорчили вождя. Казалось, иностранные газетчики играют в тотализатор, делая ставки на преемников советского вождя: Молотова, Жукова и даже Берию! Дураки… Именно теперь Сталин жаждал власти и даже мирового главенства и никому бы не отдал этих волшебных плодов своей Победы.

Крупный заголовок, заботливо выделенный переводчиком, бросился в глаза:

Гитлер жив!

Как передает корреспондент агентства «Рейтер» из Буэнос-Айреса, аргентинская вечерняя газета «Ла критик» выдвигает предположение о том, что Адольф Гитлер и его жена Ева Браун высадились на острове Куин Мод в Антарктике близ Южного полюса. Газета заявляет, что во время экспедиции немцев в Антарктику в 1938–1939 годах на антарктическом острове в гроте Венеры создан «Берхстесгаден» — «Волшебный сад…»

Другая аргентинская газета «Эль Трибуно» публиковала сообщение о том, что самолеты аргентинской морской авиации долгое время эскортировали неизвестные подводные лодки. Подводная лодка У-530 сдалась властям Аргентины семь дней назад после нескольких месяцев плавания в антарктических водах.

Настроение вождя было испорчено. Сталин снял очки и так и не раскрыл красную папку.

Раздраженный до крайности, он вызвал ординарца.

Затянутый в новенькую полевую форму лейтенант слишком по-молодецки щелкнул каблуками.

Сталин поежился:

— Вы что, бравый солдат Швейк? — проворчал он. — Срочно пригласите ко мне генерала Седова.

Через полчаса Седов сидел в кабинете Сталина. Опустив глаза, он с подчеркнутым вниманием слушал Сталина.

— Посмотрите, что пишут иностранцы: «…Из Антарктиды стартовала ракета!», «Эйзенхауэр воюет с инопланетянами!»

Сенсационное сообщение о том, что во льдах Антарктиды могут цвести сады, не вызвало у Седова удивления. Он осторожно отвел глаза в сторону.

— Почему вы не смотрите мне в глаза? — сейчас же спросил Сталин.

Синие глаза Седова в упор встретили агатовый блеск темных, непроницаемых глаз Сталина.

— Я не считаю возможным обсуждать фантастику, — дипломатично ответил Седов.

— Фантастика? Вам известно, что американцы захватили почти все перспективные разработки гитлеровцев, а мы все еще не знаем, как далеко зашла немецкая наука! Что удалось найти в замке Альтайн? Почему я до сих пор не слышал ни одного доклада?

Седов молчал. Именно он курировал поиски военных достижений Германии в области реактивного двигателестроения, авиации и ракет «ФАУ-2», он же занимался эвакуацией объекта «Источник», как был обозначен биосферный комплекс замка Альтайн. Все документы по эвакуации этого объекта были предусмотрительно уничтожены, но Седову было бы трудно объяснить Сталину причину взрыва замка, поскольку в настоящее время он находился в зоне советской оккупации и не подлежал передаче под протекторат союзников.

Поглаживая кончиком трубки густые рыжеватые усы, Сталин ожидал ответа.

О чем Седов мог рассказать Сталину? О том, что объект «Источник» доставлен на полигон в сибирской тайге и на его основе решено приступить к «созданию автономной системы жизнеобеспечения для освоения необжитых пространств»? Самое пикантное в этом проекте было то, что обживать пространства советским людям предстояло вовсе не в Каракумах или на Чукотке, а в первую очередь на Луне и на близлежащих планетах. Но об этом говорили тихо или предпочитали молчать. Единственный, кто мог озвучить вехи этого проекта, был министр МГБ Лаврентий Берия.

— Вторая мировая война едва закончилась, но наступает время новой битвы, битвы за Луну, — говорил он на секретном совещании в узком кругу конструкторов и ученых. — Доставить туда человека не так сложно, как создать базу для его жизни. Если Советы первыми создадут такие поселения, то со временем можно будет говорить о создании лунной советской республики. Это будет очень сильный пропагандистский ход!

Рассказав об этом Верховному, Седов оказался бы между двух вращающихся жерновов: Сталиным и Берией, и что толку в том, что один из этих жерновов крупнее другого? Зерно будет раздавлено и перемолото!

— Насколько мне известно, — осторожно ответил Седов, — в живых осталась только одна участница того танкового рейда, девушка-разведчица, но она ничего не знала о цели этого марш-броска. К подходу наших войск химическая лаборатория оказалась полностью разгромлена отступающими фашистами. Один из трофейных аквариумов поступил в музей океанографии, судьба других мне не известна…

Осторожный и скрытный, Седов молчал о главном: о том, что по имеющимся у него данным, во льдах Антрактиды действительно скрываются люди или не совсем люди. Возможно, высадившиеся на континент гитлеровцы обосновались под землей. Но сказать об этом вождю у него не хватило духу…

* * *

Дочитав страницу, Сельдерей впал в короткую, но яростную истерику.

— Враки! Бредятина! — в сердцах метал перуны полковник. — Бред, бред и еще раз бред!

Он захлопнул книгу, шлепнул ею о полированный стол и сердито обвел глазами притихших сотрудников. Стелла и Скиф уже давно и терпеливо ожидали, пока он закончит чтение злополучной книги.

— Вы не совсем правы, — остановила полковника Стелла, спокойно наблюдавшая начальственную грозу. — В 1946 году к Земле Королевы Мод была направлена военная эскадра адмирала Берда. Вскоре американцы ретировались с ледяного континента сильно потрепанными, потеряв несколько подводных лодок. О том, что случилось на полюсе и с кем бились субмарины Берда, ничего не известно.

— Так, по-вашему, Шангрилла существует? — уточнил полковник.

— И даже наносит удары, — пожала плечами Стелла. — Кстати, все имена и фамилии, упомянутые в этом романе, подлинные. Это наводит на некоторые размышления.

— Как это подлинные? Этот писака даже не потрудился придумать новые?

— Вот справка из архива, — Стелла положила на стол Сельдерея аккуратную папку. — Гвардии старшина Харитон Славороссов погиб и захоронен в братской могиле на территории советской военной части в составе Группы советских войск, дислоцированных на территории Германии. Легендарная разведчица Женька, Евгения Ивановна Шматкова, прожила долгую жизнь, ее сын Петр Харитонович, 1946 года рождения, был зарегистрирован на фамилию Славороссов. Следующий персонаж этой драмы, капитан Вениамин Борисович Нихиль, судя по всем документам и выпискам, погиб уже после Победы в результате несчастного случая. Для его грядущего захоронения было выделено место на еврейском кладбище Берлина. Однако, по неизвестным причинам, данное захоронение не состоялось. Вот только о Гурехине и Элизе у нас данных нет, а ведь именно они унесли с собою тайну Копья.

— Почему же нет? — удивился Скиф. — Книга-то еще не закончена.

* * *

— «А что же Гурехин? — прочла Стелла. — Что ожидало в бурном людском море, человека без документов, к тому же с неоплаченным лагерным должком? Жизнь запечного сверчка, робко стрекочущего по ночам свои невеселые песенки?

Через несколько дней после побега из-под ножа гильотины Гурехин тайно перешел демаркационную линию и дошел до Эльбы. Там он выкопал из тайника чемодан. Чемодан „Гросс Германия“ был доверху набит куклами-марионетками. Сопровождал эту труппу Буратино, длинноносый паяц в колпачке набекрень. На дне чемодана, припрятанные под ворохом пестрых кукольных юбок и кружевных воротничков, лежали старинные документы на латыни и старонемецком, гримуары общества Неизвестных Философов. Через день Ксаверий сел в воинский эшелон и исчез в послевоенном мире среди таких же возвращающихся с войны печальных и радостных людей. Как-то само собой получилось, что кукольный театр Сандивогиуса подарил ему хлеб и судьбу. Он переезжал из города в город под видом странствующего кукольника, рассказывая людям печальную и светлую правду.

Несколько десятков лет, подаренных ему Эликсиром, он потратил на поиски Элизы. В своих передвижениях он объехал почти всю страну, пока однажды в поезде не услышал байку о Лебяжьем озере с „живой водой“. Но до Лебяжьего он добрался только в 1990 году и, пробыв там несколько дней, уехал навсегда…»

* * *

— Да, негусто. И ни слова о Копье Судьбы, — констатировал Сельдерей.

— Но ведь Копье Судьбы американцы вернули с не свойственным им благородством, — не очень уверенно припомнил Скиф.

— Действительно, в том же 1946 году генерал Кларк торжественно вручил легендарное Копье бургомистру Вены, но где уверенность в том, что копье настоящее?

— Так что же? Выходит этот писака Парнасов каким-то образом разнюхал правду?

— Возможно, ему в руки попали какие-то засекреченные документы или мемуары. Это всего лишь версия и, как любая версия, она имеет право на жизнь, — вздохнула Стелла и захлопнула книгу.

Глава 18

Шпионские страсти

Культура вечная вдова —

Супруг покоится в Мемфисе…

Н. Клюев

Перед Стеллой Шкодинской никогда не стояло выбора быть красивой или быть умной: несвойственное женщине глубокомыслие было ее второй натурой. «Звездочка» и в детском саду, и в школе умудрялась оставаться вечной отличницей по всем предметам и очаровательной куколкой с оловянным сердечком, потому что живое человеческое сердце не вынесло бы бесконечной муштры, начавшейся еще в утробе, когда ее молодые родители, начитавшись разных модных книжек, сговорились зачать гения, спасителя заблудшего человечества. И их единственной ошибкой было то, что Стелла родилась девочкой. Уязвленные они, однако, не сдались и продолжили ваять из дочурки «совершенного человека». Сероглазый ангел с тонкими золотистыми косицами терпеливо испытывал на себе последствия всех методик по взращиванию гениального чада в домашних условиях. Гимнастика, скрипка, художественная и математическая школы, три иностранных языка плюс латынь, теннис, фехтование, плавание и танцевальная студия все же сотворили свое дело, изваяв из мечтательной и мягкой девушки железную леди, отлаженный и изящный механизм для выполнения любых задач, в том числе и боевых. Но все задания, начиная с синхронного перевода вербальных текстов любой сложности и кончая восточным танцем живота, Стелла исполняла несколько механически, как заученный урок. Во всем остальном она была безупречна. Такая девушка была просто находкой для шпионской, то бишь разведывательной службы, и если монументального Сельдерея можно было уподобить капитану их небольшой бригантины, то Стеллу хотелось сравнить с резной женской фигуркой на носу корабля, безмолвно воодушевляющей экипаж на подвиги.

Внедренные агенты, разбросанные по всему земному шару, само собой не могли присутствовать на инструктажах, и боевой костяк группы составляли всего два сотрудника: неутомимый физкультурник Скиф и безупречная Стелла. Сельдерей ценил агента Шкодинскую за четкость и служебный лоск. Такую ледяную элегантность и исполнительность он видел только в киноэпопее о Штирлице и внутренне обмирал.

Летучие планерки и короткие совещания группы проходили в маленьком деревянном особнячке, но заседание, посвященное «тайне Буратино», оказалось неожиданно долгим.

Облупленная кукла, найденная в могиле, задавала все больше загадок, и отчеты по этому делу звучали все более запутанно и странно, хотя сюжет этой криминальной драмы не был оригинален. К примеру кукла, обнаруженная в гробнице царевича Дмитрия, лишила покоя не только спецслужбы того времени, но и историков новой волны.

— Болванка выточена на токарном станке не позднее сорокового года прошлого века, точнее перед Великой Отечественной войной, — дикторским голосом докладывала Стелла… — Туловище и конечности марионетки вырезаны вручную из ствола ливанского кедра. На спине у куклы сохранилось выжженное клеймо с гравировкой на старонемецком языке: «Мастер Сандивогиус. Магдебург 1938 год», — продолжила Стелла.

— Однако несуразность получается… — остановил доклад Сельдерей. — Когда Толстой написал своего «Буратино»?

— В 1935 году, — отчеканила Стелла, — в 1936 книга была издана в «Сталинградском краевом издательстве».

— В нацистской Германии читали советские сказки? — усомнился Скиф.

Но Стелла уже взяла след и вся подобранная, пружинистая, как вышколенная борзая, шла на запах удачи.

— Ничего невозможного в этом нет, — парировала она с металлом в голосе. — Алексей Толстой довольно долго жил в эмиграции, и у него вполне могли остаться друзья в Германии. В то время оба режима — Сталина и Гитлера — вежливо дружили. Он мог выслать им книгу, а какой-нибудь мастер изготовил по ней марионетку.

— Зачем? — поинтересовался Сельдерей.

— Скажем, для ответного подарка писателю, — повела плечиком Стелла.

— Вторая половина тридцатых — самый что ни на есть разгул репрессий, Вторая мировая на носу, — уточнил Сельдерей. — А этот, как его там, «красный граф», понимаешь, сказочками занимается.

— Действительно, странно… — поддержала начальника Стелла. — Правда, сам Толстой называет сказку романом для детей и взрослых, намекая на особый статус сказки. Но скажите, с чего это вдруг великий советский писатель, уже написавший к тому времени такие шедевры, как «Хождение по мукам» и «Аэлита» внезапно покушается на лавры Корнея Чуковского?

— Пожимать лавры — дело хорошее, — заметил Скиф. Во время совещания он продолжал тренировать ладонь жестким кистевым эспандером, точно выпытывая у него признание.

— Не пожимать, а пожинать, грамотей! — нежно поправила коллегу Стелла. — Вот только поле ему попалось с терниями. В сталинское время всю литературу, а тем более детскую, просматривало на просвет недреманное око цензуры. Тем не менее Толстой сумел протащить сквозь литературную таможню весьма сомнительный груз: настоящую шифровку в обложке детской сказки. Такое впечатление, что персона Алексея Толстого обладала высшей неприкосновенностью, или в «стране дураков» можно было особенно не церемониться? Кстати, именно Парнасов первым заметил торчащие из книги «ослиные уши» и нарушил многолетний заговор молчания вокруг этой книги.

— Накладочка вышла, — с ядовитым торжеством заметил Сельдерей. — Насколько мне известно, Толстой переписал «Буратино» другого сказочника.

— Действительно, «Золотой ключик» написан по мотивам сказки итальянца Карло Коллоди «Приключения Пиноккио». Кстати, «Пиноккио» в переводе с итальянского — это кедровый орех.

— Круто! Буратино — это «Крепкий орешек-5»! — обрадовался Скиф.

— Да, и этот орешек не всякому по зубам. Зачем крупному писателю-патриоту понадобился замшелый Коллоди со своим Пиноккио? Предвидя этот законный вопрос, Толстой объясняет свое обращение в детство подкупающе искренне, и тем не менее как-то подозрительно подробно, точно он вправду «наследил» и теперь спешит обеспечить себе крепкое алиби…

Стелла раскрыла книгу и прочла:

«Когда я был маленький — очень, очень давно, — я читал одну книжку, она называлась „Пиноккио, или Похождения деревянной куклы“. Деревянная кукла по-итальянски — буратино…»

Но эта объяснялка — явная нелепость! С приключениями Пиноккио Алеша, а точнее Алексей Николаевич, мог познакомиться не ранее 1908 года в возрасте достаточно зрелом для любителя сказок. В ту пору ему уже стукнуло двадцать пять! Именно тогда книга Карло Коллоди наконец-то появилась в России.

— Следы заметает Красный Граф, — скривил губы Скиф, — а сам-то сказочку скоммуниздил.

— Нет-нет, плагиатом здесь и не пахнет! Алексей Толстой камня на камне не оставил от сюжета «Пиноккио», — вступилась за писательскую честь Стелла. — Буратино, в отличие от Пиноккио, вовсе не стремится стать настоящим человеком. Для него главное — отыскать заветную дверцу и попасть туда, где еще никто не бывал.

— Ну и что, вам удалось открыть эту дверцу?

— Разве что подобрать… ключик. Золотой ключ — иначе Ключ Соломона — довольно примечательный символ. Так в масонстве и символизме иудейской каббалы именуют магический алфавит. В нем всего двадцать две буквы, помеченные цифрами и особыми знаками. В сказке о «Золотом ключике» тоже просматривается довольно странный цифровой код.

— Шифр? — по-птичьи встрепенулся Скиф.

— Вот именно, — Стелла опустила торжествующие глаза. — Чтобы его расколоть, пришлось вербовать дополнительного агента — Маленького принца из сказки Антуана де Сент-Экзюпери. Эта сказка пронизана такой же беспорядочной на первый взгляд нумерологией, как и «Золотой ключик». Просто диву даешься, зачем авторам понадобилась вся эта занудная цифирь? Нам с точностью до минуты показывают положение стрелок часов, навязчиво сообщают о номерах всех астероидов, близких к астероиду Б-612, нас информируют о количестве музыкантов на крыше балагана, овец в упряжке губернатора и так без конца… Для начала я все пересчитала, ввела в компьютер и запустила программу по числовой дешифровке.

— Что, что ты пересчитала? — упорствовал в своем невежестве Сельдерей.

— Все, начиная с волосков на носу крысы Шушары и заканчивая числом подбородков у начальника города. Потом подошла очередь номеров всех астероидов, лепестков и шипов у розы Маленького принца.

— Ну и что?

— Да ничего особенного: обе сказки — шифровки тайных обществ.

— Масоны!!! Я так и думал. — Обрадовался Скиф, и кистевой эспандер жалобно пискнул в его ладони, точно сознаваясь в преступлении.

— Не совсем верно, — поправила коллегу Стелла. — Хотя по ходу сказки Буратино принимает масонское посвящение шотландского обряда. Сначала он срывает с ноги башмак и запускает им в крысу Шушару. Известно, что в зал таинств неофит вступает разувшись на одну ногу. Кот и лиса завязывают ему глаза и долго таскают по буеракам в окрестностях Города дураков. Масонских адептов также водят по лабиринту из комнаты в комнату или из зала в зал с завязанными глазами. В дальнейшем трактирщик собирается проткнуть деревянного мальчишку вертелом, «как жука», что равноценно символическому удару шпагой при приеме в масонскую ложу.

Шеф военной разведки, Сельдерей не уважал мистику. Вертя в руках облупленную куклу Буратино, найденную в могиле во время эксгумации, он прикидывал, с какого края подступиться к своему тайному сопернику, насмеявшемуся над ним таким нетривиальным способом. В том, что Парнасов жив, он больше не сомневался. Но если в этом деле замешаны масоны, то дело швах! Сельдерей щелкнул Буратино по длинному носу. Любимый герой детства буквально подложил свинью под карьеру полковника.

— Нет, моя милая, в карете прошлого далеко не уедешь, — блеснул внезапной эрудицией Сельдерей, как громовая туча молнией, — я не могу считать вашу гипотезу полезной для следствия. Между Буратино и Маленьким принцем нет ничего общего, кроме вашего чисто женского желания уложить всех под одно одеяло. Ха!

— Насчет одеял вы правы, — чарующим голоском продолжала Стелла, пропустив мимо ушей солдафонский юмор Сельдерея. — Они сшиты в одной мастерской, Мастерской Изиды. Обе сказки и скроены по ее лекалу, но когда имеешь дело с тайными обществами, всегда полезно взглянуть на изнанку масонского шитья: сверху тишь да гладь, а внутри полно узелков и неувязок… Итак, «Маленький принц» был издан в 1942 году, то есть через шесть лет после «Буратино». Книга была написана в Нью-Йорке, куда переместилась в то время масонская столица мира. Вполне естественно, что ни та, ни другая сказка еще не были переведены на языки «дружественных народов», поэтому их появление на свет вроде бы никак не связано. Если бы не одно «но»! На первый взгляд все совпадения в сказках выглядят случайными. К примеру, в руках у героев то и дело мелькает молоток.

— Ударный масонский символ, — опять встрял Скиф с неожиданной для его имиджа осведомленностью.

— Да-да… Сначала Буратино запускает молотком в голову старого сверчка, потом папа Карло ухитряется при помощи молотка отрывать от стены холст с картинкой. Летчик в сказке о Маленьком принце чинит молотком неподатливый болт и даже ремонтирует самолет. Что же это за «мастер», который так обходится с «винтиком»? Еще одно любопытное совпадение: в последних главах обеих сказок сверкает золотая молния. У Экзюпери — это змейка, укусившая Маленького принца.

Стелла достала из сейфа тоненькую плоскую книгу, распахнула на странице с закладкой и прочла:

«Точно желтая молния мелькнула у его ног»!

Молния мелькает и в сказке Толстого: это зигзаг на занавесе кукольного театра «Молния». Что это, случайность или непознанная закономерность? Кстати, а как называется издательство, выпустившее последнюю книгу Парнасова? — поинтересовалась Стелла.

— «Молния»! — развел руками ошарашенный Сельдерей.

— Вот видите? А вы ухмылялись: «Молния» мух не бьет! Итак мы узнали достаточно. Осталась сущая мелочь: определить маркировку тайного общества. В покровах Изиды должны же быть спрятаны хоть какие-то говорящие детали: иголки, крючечки или шипы. К примеру, вспоминая о покинутой розе, Маленький принц всякий раз говорит про «четыре жалких шипа». Это все, что есть у его красавицы! Говорит он об этом ровно четыре раза, чтобы даже рассеянный читатель понял намек. Четыре шипа — это крест. Крест и Роза — эмблема тайного братства розенкрейцеров!

Даже зная потенциальные возможности Стеллы и ее запредельный «Ай Кью», такого от нее не ожидал никто.

«Ну, охренеть!.. — сокрушенно качал головой Сельдерей. — Это под кого же подкоп? Просто фугас под фундамент!»

Полковник Сельдерей был, пожалуй, последним экземпляром «гомо советикуса», этой стремительно вымирающей человеческой породы. Его убеждения были прочны, как гранит мавзолея, а принципы несокрушимы, как цемент Днепрогэса. Но карта Советского Союза постепенно сжималась, как шагреневая кожа, на огне мирового заговора, и все вещество советской идеологии давало усадку, постепенно уплотняясь до пределов черепной коробки Сельдерея. С недавних пор ее строго упорядоченная структура напоминала внутренность переполненного сейфа. На верхней полке хранилась вера в конечное торжество коммунизма, чуть пониже серебрилась борода Карлы-Марлы, а из нее, как язычок Эйнштейна, высовывался красный пионерский галстук. В этих временных пластах все еще подавал сигналы первый советский спутник, запущенный в год рождения Семена Семеновича, и, как атланты, подпирали небо Мальчиш-Кибальчиш и Буратино. Сельдерей уважал Кибальчиша и всей душой любил Буратино, а его маленькую революцию считал триумфом справедливости в отдельно взятой кукольной стране. А тут на тебе: «Масонская шифровка в обложке детской сказки».

— Так был Алексей Толстой масоном или не был? — убитым голосом спросил Сельдерей.

— Сложный вопрос… — почему-то смутилась Стелла. — В «Приключениях Буратино» он явно насмехается над масонскими посвящениями и показывает их обладателей в нелепом и жалком виде. Так творить мог только человек, очень любящий жизнь и ее преходящий блеск, человек мудрый, но с детской солнечной душой. Но включать в участие в масонских играх ничего не подозревающих читателей, тем более детей, дело неблаговидное.

Честный ответ Стеллы немного успокоил полковника и даже пролил некоторый свет. Теснота и темень в черепном бункере с некоторых пор всерьез беспокоили Сельдерея. Слишком крепкий череп и неповоротливое тело когда-то погубили цивилизацию бронированных ящеров, и Сельдерей вовсе не хотел оказаться этим последним динозавром. Полковник тяжелым взглядом впился в Стеллу и дальше слушал не перебивая.

— Программа по числовой дешифровке выявила несколько общих узлов, — невинным голоском продолжала Звездочка. — Первый я назвала «Тридцать три подзатыльника»… Число «тридцать три» конспирологи называют «паролем мастера». В общедоступной литературе по масонству можно прочитать, что в масонской ложе зажигают тридцать три фонаря. На входе кандидата поджидают тридцать три ступени, поскольку все члены масонской организации разделены по градусам от первого до тридцать третьего, высшего градуса. Ввиду особой важности число «тридцать три» еще называют «числом Бекона».

— Бекон — это ветчина? — заинтересовался Скиф.

— Не совсем верно, хотя и близко к истине, — язвительно парировала Стелла. — Френсис Бэкон, не ветчина, а яркий ум эпохи Просвещения, политик, законодатель, философ, и… тайный кормчий розенкрейцеровской ладьи. Конспирологи уверены, что свои самые важные мысли и пометки розенкрейцеры помещали на тридцать третьей странице своих книг при условии оригинальной гарнитуры, и Парнасову было известно это правило. — Стелла указала взглядом на последнюю книгу Германа Михайловича с особыми отметками на тридцать третьей странице.

— Ну и где это число у француза этого, как бишь его, Сент-Экзюпери? Что за имечко выдумали! — ворчал Сельдерей.

— Если честно, в истории о «Маленьком принце» я его не нашла, — чуть смущенно призналась Стелла.

— Ага! — воспрянул духом Сельдерей, предвкушая скромное торжество опыта над разумом.

— Если бы не одно «но». Книга была впервые издана в СССР в 1963 году тиражом триста тридцать тысяч экземпляров и стоила всего… 33 копейки, — невозмутимо продолжала Стелла.

— Значит… — Сельдерей не верил самому себе, — был кто-то еще, кто знал ее секрет?

— Не только знал секрет, но и владел кодами!

— Последний розенкрейцер! — обрадовался Скиф. — Помните, у Ильфа и Петрова последний розенкрейцер загорал на пляже одетым среди голых граждан!

— Этому последнему розенкрейцеру было, что скрывать. В сталинской России масонство и тайные общества находились под запретом. В 1937 году был разгромлен орден Московских тамплиеров, та же участь постигла российских розенкрейцеров. Может быть, ободряющий привет от «Буратино» был адресован последним уцелевшим братьям? В сказке полным-полно тайных кодов и розенкрейцеровских намеков. К примеру, по одному из законов братства, оно должно оставаться неизвестным в течение ста лет. По розенкрейцеровской легенде, основатель общества, Отец Христиан Розенкрейц, прожил ровно сто лет и умер не от старости или болезни, а по зову Бога. И число сто просто обязано появиться в литературных шифровках, отмеченных печатью «Розы и Креста». Ровно сто страниц в первом оригинальном издании «Маленького принца» с авторскими рисунками. Сто лет охранял заветную дверцу старый сверчок у Толстого. «Голос у сверчка был старый и слегка обиженный, потому что Говорящему Сверчку в свое время все же попало по голове молотком…» — прочла Стелла и продолжила с мягкой улыбкой, — да и сам ночной певец с его кротким увещеваньем «ходить в школу» может служить символом просветительского белого масонства.

Ведь тайные общества учат исключительно добру без всякой надежды быть услышанными. «Мир — это школа» — сказано в одном из серьезных масонских поучений. Тем временем Толстой шалит, как мальчишка, но его юмор понятен только тем, у кого в кармане «золотой ключ».

— Мало! Мало доказательств связи Буратино с масонским центром! Все сор какой-то… — нахмурил густые брови полковник.

— Это еще не все. К примеру, есть удивительная розенкрейцерская легенда о том, как было обнаружено нетленное тело Отца Розенкрейца. Один из братьев, сведущий в архитектуре, решил перестроить дом Святого Духа. Для этого он снял со стены доску с именами усопших братьев. Под ней обнаружился вход в подземелье, где в округлой комнате, освещенной таинственным светом, льющимся с потолка, лежало нетленное тело основателя ордена. Кстати, волшебная находка в сказке о Золотом ключике обнаружена при схожих обстоятельствах: Карло отдирает дырявый холст иллюзий при помощи молотка и обнаруживает подземный ход. «Первое, что они увидели, когда пролезли в отверстие, — это расходящиеся лучи солнца. Они падали со сводчатого потолка сквозь круглое окно» — нарочно не придумаешь. Надо было спуститься в подземелье, чтобы увидеть загадочное солнце! «Широкие лучи с танцующими в них пылинками освещали круглую комнату из желтоватого мрамора». Эта картинка напоминает описание символического черепа Посвященного с родником света, льющимся через теменное отверстие. Еще одна шифровка! Вот такая перекличка «сказочников» через города и веси!

— Ну а нам-то зачем эти могильные легенды? — уныло поинтересовался Сельдерей.

— Зачем стадам плоды свободы? Их нужно резать или стричь! — запальчиво прочла Стелла. — Это Пушкин, соратники… Знание — один из даров свободы. В ближайшее время глобальный центр перейдет на цифровое управление человечеством, точнее стадами человечества. Представьте, электромагнитные импульсы или световые волны модулируются в звуковые сигналы и составляют последовательность цифр, которые мозг декодирует в буквы и слова команд. В близком будущем глобальный центр будет управлять миром и всеми событиями современной истории с помощью цифровых команд, которых человек просто не замечает, особенно если его мозг отравлен никотином или алкоголем. Достаточно вывести эти знаки на уличный экран, и толпа футбольных фанатов обратится в буйный зверинец или послушное стадо. Такие опыты уже проводились во всех главных столицах мира. А вы говорите «сказки»? «Приключения Буратино» — это не просто шифровка! Буратино когда-то приветствовал рождение гомо советикуса, лишенного истоков и корней, выпрыгнувшего из кукольной мастерской, поступившего со склада болванок или выращенного в алхимической реторте. Марионетка, подброшенная в гроб Парнасова, сигнализирует о следующем витке истории. Тайные общества бросают вызов!

— Круто! — с восхищением выдохнул Скиф. — Я всегда чувствовал, что в этой сказочке какая-то подлянка зашита!

Книга 2

Навьи чары

Глава 1

Кот в сабо

Смотрю на тающую глыбу,

На отблеск розовых зарниц,

А умный кот мой ловит рыбу

И в сеть заманивает птиц.

Н. Гумилев

Ну что ж, настала пора приоткрыть карты. Герман Парнасов, автор нашумевших романов и громких разоблачений, был жив, точнее, едва жив, хотя пребывал значительно ниже уровня земли. Пользуясь неограниченным досугом: на допросы его вызывали редко и ограничивались лишь одним вопросом: «Где бумаги прячешь, сука», он размышлял о своей горестной судьбе и с упорством собаки, учуявшей крота, искал истоки своих сегодняшних бед в дне вчерашнем. И он наконец нашел этого слепого землекопа, подкопавшего корни его райской яблоньки… Это было нетрудно, ибо вся роковая биография писателя уместилась в несколько лет триумфа и полгода одиночного заключения. С чего все началось? Да, пожалуй, с очередного симпозиума в писательской VIP-сауне.

За несколько месяцев до странных похорон.

В облаках душистого пара и банных благовоний плавали призрачные и обманчиво невесомые тела маститых литераторов. Полки сауны напоминали ступени литературного Олимпа, и чем выше поднимался по этой лестнице писатель, тем более крепкий градус принимали его тело и душа. Скрытую в тумане вершину парилки по праву занимал Герман Парнасов. Человек-тайна нежился на самшитовой лежанке и загорал в лучах невидимого солнца, солнца славы. Ступени пониже облюбовали «птицы» помельче, если иметь в виду литературную, а не природную комплекцию.

Утомленные блаженством литераторы уже давно перешли с производственных и цеховых тем на личные.

— Вы не представляете, что такое молоденькая любовница в моем возрасте, — откровенничал убеленный сединами писатель, продолжатель традиций Бунина и Набокова.

— Амброзия и нектар? Напиток бессмертия? — подсказал Шмалер.

— Допинг? Допинг для души и творчества? — допытывались другие.

— Нет, дорогие мои, это запах. Невесомый аромат истинной молодости. Это начинаешь понимать слишком поздно, когда юность становится единственно желанной роскошью. Но я обладаю женщиной гораздо полнее, когда просто вдыхаю ее.

Певец гордых Перуниц и таинственных Берегинь, Лют Свинельдович Обуянов ухмыльнулся в черную бороду, попробовал на зуб дубовый лист и презрительно сплюнул.

Как коренной таежник к лирике он относился с практично-потребительской точки зрения и в женские дебри углублялся не для вдыхания цветочков или сбора ягодок и грибков, а исключительно для энергичной и всегда удачливой охоты.

Парнасов не участвовал в разговоре. Он все еще был одинок, но не из робости или пресыщенности, а скорее из-за изысканности своих желаний. Его мечтой с некоторых пор стала ни больше ни меньше сама божественная Изида, богиня мудрости и тайны. Она восседала на троне в полумраке древнего храма и держала в руках закрытую книгу. «Никто из смертных не открывал моего покрова», — волнующе шептали ее уста.

— Скажите милейший собрат, откуда вы взяли этот сюжет, я имею в виду ваш роман «Кот в сабо», почему в сабо, а не в сапогах? — поинтересовался у Парнасова Шмалер.

— Кот в сабо — это французская аллегория дьявола, — с улыбкой пояснил Парнасов. — Шарль Перро это прекрасно знал, поэтому и обул своего кота в сапоги. А то чуете, чем запахла бы вся сказка?

— Но откуда? Скажите, откуда вы берете свои откровения? — допытывался Шмалер.

— Я не удивлюсь, если ему помогает этот самый «кот в сабо», — буркнул деревенский прозаик Зайцев, уже вышедший из моды и только по привычке допущенный в литературную баньку.

— Отнюдь, — почесывая грудь, отвечал Парнасов. — Но раз уж вы сунули нос в мой горшок, я отвечу вам вопросом. Известно ли вам, кто был автором шекспировских пьес и сонетов? И почему величайший гений человечества не потрудился выучить грамоте своих дочерей? Биографы стыдливо умалчивают, что больше всего на свете «стафордширского лавочника» интересовали цены на недвижимость и новые подряды. Все дело в том, что призрачный капитан Шекспир — это маска. За ней скрывался величайший ум той эпохи. И надо сказать, он даже не слишком шифровался, отшучиваясь знаменитой своей фразой: «Если свинья своим рылом может начертить на земле букву „А“, нельзя ли представить, что она могла бы написать целую трагедию, как одну букву?» Конечно, я говорю о Френсисе Бэконе. Современные криптографы установили Пароль Мастера, принадлежавший Бэкону. К примеру, в первой части «Короля Генриха Четвертого» слово «Френсис» встречается ровно тридцать три раза. Это и было его своеобразным автографом. Этот бедняга просто был вынужден шифроваться.

Высокий государственный муж не мог заявить об авторстве своих пьес ввиду многих причин. Считайте, что я тоже маска. Через мои книги люди узнают то, что давно должны были узнать!

— А вы не боитесь? — осторожно осведомился Шмалер.

— Чего? — надменно спросил Парнасов.

— «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку» — пожевав губками, ревниво напомнил Зайцев.

Парнасов повел румяно-налитыми плечами и прикрикнул на внезапно замершего в стоп-кадре Шмалера:

— Поддай-ка пару, критика!

Шмалер плеснул на каменку, и ароматное облако скрыло Парнасова.

— И над чем, коллега, работаете теперь? — поинтересовался Шмалер.

— «Реквием по Буратино».

— Ну это просто какое-то головокружение от успехов! — еще больше обиделся Зайцев.

— А при чем тут Буратино? — настырно допытывался Шмалер, явно намериваясь сгустить банные пары до состояния гонорара.

— Да, знаете ли, я многим ему обязан… — обронил Парнасов голос из облаков.

Завернутые в тоги литературные патриции переместились в мраморный зал для возлияний. Парнасов тоже слез со своей вершины и окунулся в прохладный бассейн. Он задумчиво плавал в розовой, подернутой туманом воде, со светлой грустью вспоминая прошлое. Да, не так-то легко вычеркнуть из памяти событие, некогда перевернувшее всю его жизнь.

Когда-то Парнасов, как все юные неудачники, писал стихи, пока не убедился, что все лучшее уже написано до него. Тем не менее он окончил литфак областного пединститута и уехал в тихий провинциальный городок сеять разумное, доброе, вечное… Во время работы в поселковой школе Герман Михайлович и вправду поначалу самоотверженно сеял и даже подавал радужные надежды, от которых внезапно хорошели молоденькие учительницы начальных классов, и он, возможно, дослужился бы даже до директорского кресла, если бы не жгучая тоска по великому огненному Слову, которую приходилось заливать, чтобы она не испепелила его изнутри. Так, находясь между небесным огнем и океаном иллюзий, Герман Парнасов все реже доверял компасу и все чаще гулял по морю житейскому без руля и ветрил. И всякий раз после очередного кораблекрушения он заново обретал себя где-нибудь в кустах сирени позади кафе «Встреча», но чаще на жесткой коечке в местном отделении милиции. Там Германа Михайловича хорошо знали и даже любили, но из школы «словесника» все же уволили. «Розу белую с черной жабою я хотел на земле повенчать!» — в раскаянии восклицал Парнасов и выл от невыразимой грусти.

Чтобы как-то поправить земные дела, он продал комнату в коммуналке и отправился искать счастья в столицу, но во время двухминутной стоянки на станции Ожерелье отстал от поезда, с досады хватил лишнего в привокзальном буфете и пошел в Москву пешком. Вдали уже слезились огни городской окраины, когда из потемок под железнодорожным мостом вылез «черный человек», подлинное альтер эго, что преследует каждого настоящего поэта. Темный двойник попросил у истинного Парнасова закурить, отлично зная, что тот не курит. Очнулся Герман Михайлович лишь на следующее утро с вывернутыми карманами, без денег и документов, зато с вполне материальным автографом привидения в виде синяка под глазом. Спотыкаясь и оскальзываясь на железнодорожной насыпи, Парнасов побрел в сторону Москвы.

Пригородная гостиница «Приют странника» давно стала приютом сезонных рабочих. За стойкой администратора сидела ядовито яркая дама, похожая на шевелящую щупальцами актинию. Крепко опершись на стойку, Парнасов поэтично и трогательно объяснил Актинии, что отстал от поезда, оставив в нем документы и все наличные, и теперь ждет денежной помощи от родителей, хотя, если честно, отца своего Парнасов не знал, а матушка его, скромный корректор провинциальной газеты, не могла помочь даже самой себе.

Его приличный пиджак и вышитый гарусом галстук внушили доверие яркой даме, да и сам Парнасов был мужчина хоть куда: немного неухоженный, но видный и гладкий. Хлопая ресницами, Актиния даже выдала ему что-то вроде кредита доверия из собственного кошелька и любезно поселила в подсобке.

Близилась осень, и Парнасов уже крепко прижился в «Приюте странника», и почти без страха ждал зимы, намереваясь меньше есть и больше спать.

Октябрь сквозил прорехами и пестрыми заплатами, и, перед тем как впасть в зимний анабиоз, Парнасова, как медведя, все чаще тянуло «в овсы». Плохо человеку, когда он один в осенний вечер. Конечно, можно притулиться где-нибудь за столиком в дешевой «таверне» и до ночи сидеть над остывшим чаем. Можно бочком пробраться в теплое нутро церкви и побыть с людьми, но на этой треклятой окраине не было даже церкви. Можно просто стоять у магазина, разглядывая витрины и счастливых покупателей. Там Парнасову иногда наливали по стопочке знакомые бомжи. Ободренный таким решением, он вскочил, набросил пиджачок, прокрался мимо хищно дремлющей Актинии и, очутившись на свободе, энергично зашагал к неоновому зареву супермаркета. Пользуясь ранней осенней тьмой, он на минутку встал к забору. Стоя лицом к дощатому щиту, Парнасов прочел:

«Театр иллюзий. Единственное представление кукольной трагедии „Гамлет“».

Порывистый ветер срывал с забора театральную афишку, набранную старинной гарнитурой:

«Кинотеатр „Молния“. Вход свободный».

«Я — Гамлет! Холодеет кровь, когда плетет коварство сети, и в сердце первая любовь жива к единственной на свете…» — припомнил Парнасов. — «Счастлив тот, чье сердце теплит этот светоч! Именно он превращает ветхую халупу в алтарь». Сердце самого Парнасова походило на гостиничный номер, и, по законам любой гостиницы, дамы, изредка навещавшие сердце Парнасова, не задерживались до утра, не стеснялись яркого света и никогда не целовали его в губы.

— «Гамлет»? Почему бы нет? Тяжеловесная и строгая классика… — сам с собой разговаривал Парнасов, вышагивая под накрапывающим дождем. — Жаль, что в этом спектакле так мало женских ролей, но раз уж вечер все равно пропал, он пойдет туда, в этот обшарпанный кинотеатрик, с жесткими скрипучими креслами и тыквенной шелухой под ногами.

Кинотеатр «Молния» оказался недалеко, всего в двух кварталах, ближе к центру. Как и ожидал Парнасов, это был старенький, видавший виды особняк с обвалившейся лепниной, как будто лет тридцать назад в него и вправду ударила молния. В зале Парнасов выбрал кресло поближе к сцене и полулежа устроился на сиденье, вытянув вперед зябнущие ноги.

Легкий дробный топот за черным подрагивающим занавесом создавал особое театральное напряжение и приятно бодрил; кроме Парнасова на представление заглянуло еще несколько зрителей: парочка тинэйджеров, привычно целующихся взасос, не дожидаясь, пока погасят скудный свет, и мрачный субъект, сидящий в инвалидном кресле. Яркая жокейская шапочка с козырьком, низко надвинутая на глаза, придавала ему спортивный и даже воинственный вид.

Лампочки зашипели и погасли одна за другой. В бездонной тьме прозвучал старческий голос:

— О дух человеческий, искра божественной сущности! Все проходит, все разрушается и тонет в пучине бесконечности. Одни только искры продолжают жить своей вечной и неизмеримой жизнью. Это великая сила Духа Человеческого…

В глубине сцены, похожей на бархатную пещеру, вспыхнула свеча. Старец в наряде средневекового алхимика одну за другой зажигал свечи по ободу сцены. Стали видны скудные декорации. Замок Эльсинор представляли две картонные башенки по краям сцены, раскрашенные «кирпичиками». Склеенные из папье-маше деревья напомнили Парнасову утренник в детском саду. Гамлет оказался паяцем с длинным носом и хриплым голосом площадного зазывалы. Сонная королева-мать, не вставая с кресла, читала поваренную книгу и нисколько не интересовалась мятущейся судьбой своего сына. Ее реплики подавал из-за сцены дребезжащий стариковский голос. Изредка появлялся король с оленьими рогами на голове — должно быть, эта кукла осталась от спектакля «Король-олень», хотя рога больше подошли бы его родному брату, отцу Гамлета. Мертвый король дважды навещал сцену в виде гигантской тени с пылающим факелом в руке. Парнасов живо представил себе Офелию в виде облупившейся тростевой куклы и на всякий случай огляделся по сторонам в поисках светящегося леденца с надписью «выход». Внезапно на экране, натянутом позади сцены, появился силуэт изящной девушки с цветами и колосьями в высоко поднятых руках. Молоденькая актриса выступала обнаженной! Задыхаясь от безнаказанности этого созерцания, Парнасов завертел головой, чтобы понять, где находится волшебный фонарь, который проецирует ее точеную тень. Пара на заднем ряду перестала шумно целоваться, парень хулигански присвистнул.

— Взгляни, о случайный очевидец, на Деву среди северных созвездий, — произнес старик, указывая на полувоздушную, мерцающую тень девушки, словно минуту назад он вызвал ее душу. — Она идет, держа в руке светящийся колос. Она из звездного рода, который был отцом древних звезд. С начальных времен она пребывала среди людей, невидимая для всех, и называли ее Справедливостью. Когда же золотой род вымер и пришел серебряный род, Дева Справедливость уже не жила среди людей, она удалилась в верхние обители и с тех пор разила с небес, как молния. Девятый месяц — время Девы! Одиннадцать — число Справедливости! Имеющий разум да сочтет!

— Девять-один-один, — наскоро пересчитал Парнасов телефон «службы спасения». — Кого-то надо спасать? — забеспокоился он.

— Дальнейшее молчанье! — произнес старик и приложил палец к губам.

В полной тишине он сложил два бумажных самолетика и, словно играя, по очереди запустил серебристых «голубков» в башни. И башни вспыхнули призрачным зеленоватым пламенем. Девушка-привидение выронила из рук колос и заломила в мольбе тонкие руки.

— Прекратить эту порнографию! — очнувшись от гипноза, завопил инвалид.

Он резко подался вперед, рискуя вывалиться из кресла, и громко забил в ладоши. Он возможно, затопал бы ногами, если бы они у него были.

Свет волшебного фонаря погас, видение рассеялось розоватой мерцающей дымкой. Занавес упал. Держась за сердце, на сцену вышел старик-актер в костюме алхимика.

— Успокойтесь, эта картина всего лишь оптическая иллюзия. Вы слишком включились в сопереживание.

Его голос потонул в грохоте и шуме. В зал ворвался наряд охранников в камуфляже с автоматами наперевес. Эта мрачная хунта принялась громить жалкие декорации. Инвалид в жокейской шапочке разъезжал по залу, расставляя охранников. Его странное кресло больше напоминало луноход. Оно перемещалось то на серебристых гусеницах, то на колесах, но если надо было взобраться по ступеням вверх, то аппарат выкидывал шесть пружинистых паучьих лапок и подпрыгивал как скакун на дерби, вместе с седоком.

— Освободите зал! — скомандовал инвалид. — Финита ля комедиа, товарищ Гурехин! — обратился он к старику-актеру.

— Нихиль? — обреченно прошептал старик.

— Он самый, — ухмыльнулся калека, — долго же я вас искал, Ксаверий Максимович.

Однако встреча двух стариканов мало походила на ностальгическое свидание.

— Здание куплено корпорацией «Фортуна». Театр оцеплен! Выходить по одному! — наседал инвалид.

— Вы не можете закрыть театр во время представления, — крикнул Парнасов. — Пусть закончат! Руки прочь от искусства, сатрапы!

Он хотел сказать что-нибудь еще в духе своего обычного красноречия, но не успел. Держась за сердце, старик-актер осел на пол. Парнасов оказался ближе всех к сцене и первым бросился к старику.

— Звони в скорую! — крикнул он тинэйджеру, хватая вялую старческую руку, чтобы поймать пульс.

Словно пытаясь встать, старик внезапно сжал руку Парнасова и прошептал:

— Солнечные часы… Труба, семнадцать, Луна и Солнце, мир мертвым… Верни Ключ… Завтра будет поздно!

Парнасов решил, что старик сообщает ему адрес своей родни и, шевеля губами, попытался затвердить бредовое напутствие.

Охранники оттащили упирающегося Парнасова. Выворачивая шею, он видел все, что происходило на сцене. Старика-актера перевернули навзничь. Инвалид, напружинив железные лапки, запрыгнул на сцену и склонился над умирающим.

— Хлопайте, хлопайте его по щекам! — почти рыдал он, но старик уже вытянулся в смертной судороге и затих.

Инвалид медленно, точно в забывчивости снял жокейскую шапочку. Парнасов с ужасом смотрел на его голову с округлой титановой заплатой на темени, словно с дыни срезали вершинку, проверяя на спелость, а затем аккуратно прикрыли срез металлическим блюдцем.

Вместе с дождем и осенними листьями в зал ворвался наряд скорой помощи, должно быть, он караулил за углом.

Пожилой, испитой доктор с достоинством Харона констатировал смерть.

Парнасов тщетно попытался освободиться от захвата. Его стиснули крепче и заставили нагнуться, так что он мог видеть только стертые носки своих ботинок. После того как старика-актера унесли, инвалид спрыгнул со сцены и направил титанового скакуна прямиком к Парнасову.

— Я видел, как вы о чем-то шептались. Что он вам говорил? — мрачно спросил инвалид.

— Ничего, совсем ничего… — пролепетал Парнасов. — Это был хрип умирающего, не более…

— В машину! — коротко скомандовал инвалид, и Парнасова поволокли по проходу мимо сцены.

Внезапно доски сцены разом зачадили, занавес вспыхнул, и фейерверк искр посыпался на головы охранников. От неожиданности те ослабили хватку, и Парнасов оценил этот подарок судьбы: он резко дернулся, вывернулся из захвата и, перепрыгивая через падающие балки, пронесся сквозь дымную мглу, затем свалился в какой-то люк, скатился кубарем по запасной лестнице и долго плутал по коридорам, похожим на коридоры затонувшего в дыму «Титаника». В конце концов он выбрался из дымного трюма и, больше не искушая судьбу, побежал к «Приюту странника».

Горячо пожав наманикюренные щупальца Актинии и заискивающе глядя в ее томные очи, он попросил, чтобы его не беспокоили. На любые вопросы следовало отвечать коротко и грубо: мол, ничего не знаю, жилец съехал в неизвестном направлении.

Наутро, спустившись за кипятком, Парнасов нашел Актинию в необычайной задумчивости. Забывая хлопать ресницами и приоткрыв пунцовые губы, она ловила голос диктора из маленького настольного приемника.

Парнасов остановился и прислушался, чувствуя, что его волосы начинают шевелиться.

— …Две башни Нью-Йоркского делового центра атакованы летчиками-камикадзе! — захлебывалось радио.

Парнасов вспомнил две горящие башни по бокам сцены и бумажные самолетики в руках алхимика. «Завтра будет поздно!» — обреченно шептал старик. Откуда он мог знать о крушении башен по ту сторону земного шара? Сегодня как раз одиннадцатое, одиннадцатое сентября, месяц Девы, число Справедливости! Что это? Бред старикашки или тайный оракул?

— Солнечные часы, труба, семнадцать, Луна и Солнце, Воскрешение мертвых, верни ключ… — зачарованно повторил Парнасов.

Вернувшись в номер, Парнасов навзничь упал на постель и накрылся подушкой. Один кошмар сменял другой. В этом жутком сне смешался загадочный Ключ от Воскрешения Мертвых, улыбка длинноносого паяца и рухнувшие башни-близнецы.

Очнувшись, Парнасов решил во что бы то ни стало взять свой куш и разгадать завещание старика. Для начала он поинтересовался у гостеприимной Актинии, что на местном жаргоне означает «труба», и получил неожиданный ответ, что трубой с давних времен зовется местное кладбище и прилегающая к нему улица.

«Дело-труба, — размышлял Парнасов, — а может быть, имеется в виду тоннель, по которому устремляются в светлую даль души, легкие и свободные, как мотыльки?» Однако Актиния не оценила полета его мысли.

Все оказалось гораздо проще. В центре кладбища некогда было установлено мраморное надгробие в виде ангела, трубящего в трубу. В свете того, что узнал Парнасов о местных достопримечательностях, странное сочетание слов и цифр «труба семнадцать» вполне могло оказаться адресом старика, ведь где-то же он жил до того рокового вечера.

Опасаясь покидать свое убежище при дневном свете, Парнасов дождался темноты и лишь тогда отправился в разведку. Вяло накрапывал осенний дождь. Парнасов шел уже довольно долго, и капли с волос затекали за ворот его летнего пиджака. Он все еще наделся, что где-то рядом с кладбищем есть жилой массив с домом семнадцать, с восемнадцатой квартирой или чем-то подобным. Но в конце улицы выросли кладбищенские ворота, едва освещенные тусклым, покачивающимся светом, Парнасов не повернул назад, он решительно вступил в полутемные аллеи города мертвых. Правильно разбитые улицы этого города сбегались к главной площади и, преодолевая запредельный ужас, Парнасов ждал появления трубящего ангела.

К полуночи небо освободилось от туч и ущербная луна немного восполнила недостаток освещения. Впереди, в бурном ветреном сумраке, белела мраморная фигура. Посланник Апокалипсиса действительно когда-то дул в трубу, знаменуя наступление Судного Дня, но трубу давно отбили воинствующие атеисты. Однако крылатая фигура не утратила величия. У подножия памятника, в точности по слову старика, были установлены солнечные часы. На их постаменте все еще можно было различить барельефы: луну, солнце, звезду и крест.

«Верни ключ!» — прошептал старик. А может быть: «Поверни». Словно герой триллера, Парнасов попытался сдвинуть стрелу солнечных часов, пробуя закрутить мраморный столбик по часовой стрелке. Внутри постамента что-то хрустнуло, заскрежетало, и мраморная плита внезапно поползла в сторону. В нише под часами лежал черный чемодан. В слабом лунном свете блестели кованые уголки и нашлепка из светлого металла. «Гросс Германия. 1943» было прочеканено по серебру выпуклыми готическими буквами.

Герман Михайлович лихорадочно огляделся. Из-за облетевших деревьев выглядывала перекошенная от страха луна. Парнасов схватил чемодан, установил солнечные часы на место и побежал к «Приюту странника».

Поздно ночью он взломал ржавые, похожие не зубастые крокодильи пасти замки на крышке чемодана и заглянул внутрь. Внутри не оказалось ни старинных золотых монет, ни драгоценных украшений. Древний экспонат был доверху набит книгами и рукописными трактатами на немецком языке и латыни. Но были и тетрадки, написанные по-русски: «Истинное откровение по поводу универсального лекарства, называемого в просторечии философским камнем», «Искусство быть счастливым», «Трактат о Соли», «Вода Воскрешения» и «Глория Мунди».

«Заклинаю тебя устами и руками хранить этот секрет от злых, алчущих и преступных людей, — предупреждала надпись на титульном листе „Воды Воскрешения“. — Не возвышай себя с помощью этого секрета, чтобы Бог не имел причин быть недовольным тобою в Судный День…»

Последними на белый свет явились дневники и мемуары, подписанные неким Ксаверием Гурехиным.

К утру следующего дня Герман Михайлович пролистал картинки, схемы и аллегорические рисунки. Поняв, с чем имеет дело, он удвоил меры собственной безопасности и забаррикадировался в номере, предчувствуя, что нашел свое Эльдорадо, свой «золотой ключик». Несколько дней он не ел, но обильно пил воду из треснувшего графина. Простым карандашом на кусках оберточной бумаги, он строчил наброски своего первого романа, чувствуя в груди вулканические толчки. Все то, что копилось и зрело в недрах Парнасовской души, внезапно нашло выход и обрело форму. Сведений, обнаруженных им в чемодане «Гросс Германия», было достаточно, чтобы написать с десяток мировых бестселлеров. Главным открытием была система странных паролей, тайный числовой и знаковый алфавит, придуманный еще на заре цивилизации.

Парнасов не имел наследственного предрасположения к цифири, и, попав в плен к символам, знакам, соотношениям, к магическим углам и инкунабулам, он чувствовал себя не очень уютно. Вскоре же он убедился, что на этом зашифрованном языке переговариваются друг с другом очень важные персоны. Причем переговариваются через века и континенты:

Патриарх седой, себе под руку,

Покоривший и добро и зло

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на земле чертил число!

Документы таинственного братства, обнаруженные Парнасовым, рассекречивались один за другим и превращались в фантастические и исторические романы. Вскоре Парнасов переехал из «Приюта странника» на съемную квартиру в центре Москвы, а там и вовсе купил собственную. Литературная слава дала зримый оздоровительный эффект: к нему начали возвращаться, казалось бы, навсегда утраченные инстинкты. Первым к разбогатевшему Парнасову вернулся хватательный и покупательный рефлекс, начисто убитый месяцами безденежья, и он принялся скупать все подряд, отдавая предпочтение драгоценностям и антиквариату. Парнасов жадно пил из чаши успеха, но где-то в глубине души зудел по ночам робкий голосок старого сверчка, переехавшего вслед за ним из «Приюта странника»:

— Заклинаю тебя устами и руками хранить этот секрет от злых, алчущих и преступных людей…

Едва заслышав эту дудку, Парнасов вскакивал среди ночи и в ужасе метался по темным затаившимся комнатам. «Что плохого я сделал? — спрашивал он у свербящей тьмы. — Я всего лишь применил открытый мне принцип Философского Камня к писательской работе, и мир преобразился, словно я смотрю на него сквозь изумрудные очки. Замолчи, столетняя мошка, этот успех принадлежит мне, мне одному!»

— Глупый деревянный мальчишка, ты забыл, что золотые, полученные от Карабаса Барабаса, не приносят и малой толики счастья, — плел свою унылую песенку сверчок.

Однажды ночью окончательно взбешенный Парнасов выгнал из гаража свою «триумфальную колесницу» и полетел на окраину города. Около полуночи он вступил в затхлую тьму бывшего кинотеатра «Молния». Зрительный зал напоминал пещеру или морской грот с обрывками водорослей. Остатки бархатного занавеса шевелил сквозняк, обгоревшая обшивка стен свисала, как морская капуста. Парнасов прошел за кулисы и наконец нашел гримерку старика. Здесь было светло от лунного света, падавшего в маленькое окошко под потолком. На гвоздях печально перешептывались куклы. На полу, раскинув руки и заломив ноги в замершей пляске, валялся Буратино.

— Пойдем со мной, плутишка Буратино, единственный друг детства, — прошептал Парнасов и упрятал деревянного человечка за пазуху.

* * *

— Заснули коллега?

— А? Что такое? — Парнасов вздрогнул и очнулся, растерянно оглядывая пестрые изразцы, золотые краны в виде морских коньков и бассейн с розовой водой Сандуновской бани.

Рядом плескался Шмалер:

— Есть заманчивое предложение. Не хотите ли прогуляться в Сибирь? — промурлыкал он.

— Да нет, знаете ли… Еще рановато…

— Да не в том смысле. В Змеиных горах строится новая игровая зона. Корпорация «Фортуна» слыхали?

— А как же? Сибирский Лас-Вегас! Город порока на берегах Енисея? — пробормотал Парнасов и почему-то вспомнил инвалида в бейсболке, громившего «Молнию» от имени «Фортуны».

— Так точно! Добро пожаловать в Лебединск! Предполагается шикарная тусовка, презентация казино «Золотой ключик», бал-маскарад и грандиозный банкет.

Парнасов пробормотал, что в ближайшие дни очень занят, и окунулся с головой в розовую воду.

— Настоятельно советую, — вновь замяукал Шмалер, едва голова Парнасова оказалась на поверхности. — Кстати Змеиные горы, о которых вы писали в своем романе, как раз неподалеку от новой игорной столицы.

— Ну ладно. Раз такое дело, я согласен!

Поеживаясь от свежей прохлады, Парнасов вылез на мраморные ступени и завернулся в махровую простыню. Зуб не попадал на зуб. Юркий, как обезьянка, Шмалер сейчас же вручил ему слегка подмокшее приглашение с колесом Фортуны на глянцевой стороне.

Глава 2

Колесо Фортуны

Чу! Бесы мельницей стучат

Песты размалывают души…

Н. Клюев

Змеиные горы, декабрь 20… г.

Вертолет с ярко намалеванными символами удачи: черными «буби», красными «трефами» и колесом рулетки на днище завершал облет владений корпорации «Фортуна». Глава корпорации Рем Мерцалов с высоты птичьего полета осматривал отжившие свой век военные полигоны, прикидывая место для игорных капищ, аквапарков, гостиниц, автостоянок и городка обслуги. Среди этих болот и урманов поднимется гигантский жертвенник, город Тарот, храм игры и страсти. Отсюда начнет свой бег гигантское колесо Фортуны.

На малой высоте геликоптер обошел Змеиные горы и плавно взмыл в прозрачную льдистую высь. Под днищем вертолета кудрявилась зимняя тайга, похожая на волнистую, запорошенную алмазной крошкой шубу. На востоке раскаленным пятаком алело маленькое плоское солнце, и даже солнце казалось Мерцалову обычным игровым колесом, рулеткой, послушной его воле, а роскошная шуба тайги, по старинному купеческому обычаю, была небрежно брошена ему под ноги.

Вертолет сделал круг над широкой пустошью среди заснеженных сопок и повернул к Лебединску. Сидящий слева от Мерцалова начальник его собственной контрразведки и одновременно тайный советник пробормотал несколько заклинаний по рации. У этого старичка восточной наружности, напоминавшего старика Хоттабыча, была очень странная фамилия: Нихиль. Она заменяла ему даже имя, как могучий кибернетический агрегат заменял ему обездвиженные ноги.

Повинуясь условному сигналу, кавалькада из черных джипов плавно свернула с трассы и по заранее намеченной просеке двинулась к пустоши. Через несколько минут машины вырулили на плоское, как стол, пространство посреди сопок и, как черные жуки, расползлись по краю, вычерчивая широкий круг. Со стороны казалось, что машины исполняют зловещий танец. Внутри круга джипы выписали треугольник, касающийся вершинами краев окружности. В местах пересечений треугольника и круга вспыхнули костры из мазута. Сам Мерцалов мало смыслил в оперативной магии, но Нихиль объяснил, что пылающий треугольник в круге был нужен для того, чтобы пленить золотых грифонов игрового фарта.

Надо заметить, что именно он, Рэм Мерцалов, был настоящим пионером игорного бизнеса. Двадцать лет назад он открыл первое в СССР казино и привез первые игровые автоматы: простенькие «столбики» и тайваньские «ромашки». В СССР той поры было запрещено даже само слово «азарт», а казино в милицейских сводках называли «игровыми притонами», но отменить учение Павлова и Ухтомского о психической доминанте «совок» не сумел: и сто, и двести лет назад люди мечтали не только копейку ребром поставить, но и себя показать. Теперь игорная империя Мерцалова ударными темпами отвоевывала жизненное пространство у империи «тающего благочестия».

Пройдет всего полгода, и гигантский жертвенник, город игры и страсти, сибирский Лас-Вегас, похожий на межгалактический корабль, залетевший из будущего, опустится среди мрачных и необжитых пространств. Бросая вызов унылым земным законам, он подарит людям счастливое забвение, рассыплет сполохи света, звон монет и дивную музыку. Внутри этого чуда, в его жилах, венах и потайных жизненных центрах, забурлит золотая кровь, в его топках закипит драгоценный металл, забрызжет энергия игроманов, бешеная радость удачливых игроков и черный дым сумасшествия проигравших.

Кроме того, Рем Яхинович намеревался открыть нечто вроде «Института Удачи» с астрономической обсерваторией и лабораторией. Штатные звездочеты будут изучать влияние на игру знаков зодиака, вкупе с космическими и темпоральными потоками. Сверхмощный вычислительный центр в обстановке полной секретности займется разработкой числовых рядов и магических инкунабул, гарантирующих выигрыш. Безработные гуманитарии, сменив вектор, будут писать историю азартных игр со времен Ассирии и Халдеи и изучать мистерию Числа.

Конечно, окупить столь великое начинание будет нелегко, но тут на помощь вновь пришел Нихиль. По его совету, для нового казино были сконструированы особые автоматы. На первых стадиях игры они работали как обычные, и игрок вполне мог получить свой незначительный выигрыш, но если он решался продолжить игру, то ставка возрастала в сто и более раз. Вот тут-то и наступал час собаки, «собаки Павлова». Игроман, почуяв вкус денег, продолжал игру, но крупный выигрыш сопровождал маленький секрет. Он заключался в использовании роторов шифровальных машин энигм, и вероятность выигрыша уменьшалась в геометрической прогрессии, что-то вроде десять в минус сто сорок пятой степени. Именно такая вероятность «прямого попадания» была у немецкой энигмы времен Второй мировой войны.

Нихиль собственноручно закодировал шифровальные роторы, но уникальная возможность выигрыша все же оставалась. Для этого игрок должен был несколько раз подряд ввести нужный код.

Что скрывать, пророк в инвалидном кресле постепенно становился мозгом корпорации! Он безошибочно указал Мерцалову, какую область в Сибири следует заранее застолбить. Он проверил эту зону, провел климатический и радиационный мониторинг. Мерцалов уже не чуял земли под ногами, барахтаясь в мягкой паутине, сотканной лукавым советником. Тем не менее у его помощника все еще оставались непроявленные таланты, которые он предпочитал держать в тайне, как заветный прикуп в колоде. Дело в том, что обольстив карточного короля, хитрый карла метил куда выше.

Вертолет снизился на заснеженном поле, поросшем сухим чернобыльником. Мерцалов первым съехал по миниатюрному трапу на обдутый дерн и как полководец осмотрел позиции. Дюжие помощники выгрузили из вертолета кресло с Нихилем. Следом спустились четыре кореянки, похожие как однояйцовые близняшки. Все четверо — в одинаковых шубках из чернобурки. Каждая держала в руках смычок и скрипку. Сбросив шубки на снег, музыкантши с чувством исполнили скрипичный концерт. Ловко орудуя рычагами инвалидной коляски, Нихиль пометил углы и стороны треугольника. Там, где ненадолго зависал его самоходный комплекс, на снегу оставались странные кабалистические знаки и беспорядочные цифровые коды. Тем временем из вертолета выгрузили ящик с черными петухами. Обезумевших от страха птиц зарыли в мерзлую землю, оставив только головы.

Подошло время сольной партии Рема Яхиновича, и он собственноручно сжег несколько крупных купюр, потом он поднял руки, словно хотел схватить воздушный канат и поймать прозрачную небесную пуповину. Внезапно в пустом сжатом кулаке Мерцалова родилось натяжение незримого каната. Есть! Он загарпунил небесного кита и теперь усилием воли и жгучим желанием вытаскивал его на заснеженный берег Змеиных Гор. Наматывая на сжатый кулак, он тащил его вниз, напрягаясь, как бурлак. Крутолобые пареньки из охраны рванулись помогать, но Нихиль остановил их движением сухонькой ручки. В эту минуту Мерцалов низводил с небес свою самую давнюю мечту и переплавлял ее в мрамор дворцов и игровых павильонов, в драгоценное дерево рулеток и ломберных столов, в нефритовые струи аквапарка, в шелест пальм и смех красивых женщин, живущих в его джунглях, плещущихся в его водопадах.

Теперь следовало закрепить достигнутые результаты. Почтительно склонив голову, Нихиль подал Мерцалову небольшой топорик, похожий на ритуальный томагавк индейцев майя.

Мерцалов нерешительно взвесил топорик в руке. Эта часть ритуала вызывала у него омерзение, но он должен был исполнить все предписания советника в красной бейсболке. Крепко зажмурившись, Мерцалов размахнулся и уронил томагавк в туманное, квохчущее пятно. На голубой утренний снег брызнула кровь, и одна за другой покатились черные петушиные головы.

Свершив заклание, Мерцаловская свита во главе с игорным королем торопливо погрузились в вертолет. На мерзлой земле осталась горка птичьих голов и странные знаки, начерченные тростью с золотым наконечником.

Ветер разносил черные, с радужным отливом перья. Угрюмо взирали столетние ели и черные граниты. Когда стих рев вертолетного двигателя, из-под широкого камня выглянул узкий, как змейка, зверек, подергал блестящим носом и не спеша потрусил к «жертвеннику».

Глава 3

Всех удавлю вас бородою…

Узнай, Руслан: твой оскорбитель —

Волшебник страшный Черномор,

Красавиц давний похититель,

Полнощных обладатель гор.

А. Пушкин

Игровая зона в окрестностях Лебединска

Игорная принцесса Ксения Мерцалова вполне могла считать себя счастливой девушкой. Довольно стройная, с лицом «как у всех», но выхоленная и одетая по высокой моде, она могла бы жить да радоваться, если бы не тайный червячок, отложивший яйца и расплодившийся у нее внутри. Червячок имел тонкую и духовную природу, он высасывал из Ксении сок жизни и прогрызал дырки в многоцветной картине мира. Ксюша была еще в том возрасте, когда весь мир служит женщине лишь зеркалом, в котором попеременно отражается то ее хорошенькое личико, то изгиб стройного бедра, но ей захотелось «говорящего зеркальца», в котором мучительно и сладостно цвела бы ее голубая мечта. Не будучи одарена ни голосом и ни слухом, она решила сделать карьеру на телевидении. Однако первые строчки рейтингов были уже заняты, и на всех каналах мелькало ненавистное лицо Вандербильдихи, точнее Бодибильдихи, как две капли воды, похожей на Ксению, должно быть, у них была общая генетика, как в тесной обезьяньей стае. И Ксения решилась бросить перчатку, точнее папины миллионы, под каблучки Бодибильдихи.

За деньги можно купить почти все, кроме ума, чести, вдохновенья, истинной любви и прочих «божьих искр», которые по высшему недосмотру все еще раздаются населению бесплатно. Не в силах придумать ничего нового, самые высокооплачиваемые постановщики скопировали для нее пресловутый «Кошкин дом», навязшее в зубах шоу Бодибильдихи, где под руководством бандерши запертые в доме особи обоих полов днем и ночью решали свои кошачьи проблемы, окончательно отупев от безделья и бесплатного «Вискаса».

Жестоко обманутая, Ксения ответила короткой истерикой и периодом долгого затворничества в своем крымском дворце. Именно тогда в холодном и пустом сердце Ксении поселился бородатый призрак, волшебник Черномор, и жизнь ее озарилась. Вот уже полгода они общались по Интернету. Черномор не скрывал своих зрелых лет, но уверял, что возраст счастью не помеха. Загадочный виртуальный обожатель придумал новую концепцию ее шоу. Он назвал его «Зал Изиды», где Ксения должна была играть роль роковой богини, судящей смертных.

В пику Бодибильдихе решено было погрузить «дом» на понтон и прокатить по океану.

Небывалое шоу назвали «Арго». Новая редакция «дома» представляла собой бронзовое яйцо: герметичный контейнер, что-то вроде зимнего сада с ручьями и птичками, поющими на деревьях. «Арго» с герметично запаянными аргонавтами внутри сначала проплывет по следам мифологического Тезея, а затем повторит маршрут легендарного Одиссея, и шестеро аргонавтов, подобно Орфею, сойдут в полярный Аид. Эта заключительная «экскурсия» в тамошний Тартар окончательно решит, кто вернется победителем звездного шоу, а кому суждена участь кануть в Лету, навсегда исчезнув с экранов телевизоров. Продвинутый массовик-затейник намекал, что Южный полюс и мрачный Аид вовсе не безлюдны и гостям будут рады заскучавшие жители подземных городов.

Черномор оказался богатым дядькой, он не только придумал, но и оплатил весь проект и убранство зала Изиды: малахитовый трон, занавеску со звездами, черный плащ, корону, усыпанную сапфирами, похожую на опрокинутый месяц, пылающие треножники, огненные чаши на цепях и странную книгу с листами из настоящей кожи.

Однако последняя просьба Черномора немного озадачила даже лишенную комплексов Ксению. Он выслал ей фотографию кудрявого увальня, литературной знаменитости нового разлива, и приказал «лишить его головы» в переносном, конечно, смысле. Ксении надлежало бесповоротно влюбить в себя толстяка, причем Черномор намекал, что этот щелкопер буквально помешан на Буратино, и советовал тонко разыграть козырную карту Мальвины, вкрадчиво намекая на увлекательнейшее продолжение их любовной игры. В душе Ксении впервые шевельнулось подозрение, не запуталась ли она в бороде виртуального обожателя. К тому же, прежде чем начать любовную игру, он всякий раз диктовал ей довольно сложный и бессвязный набор цифр, уверяя, что это всего лишь закодированное признание в любви.

Тряхнув кудряшками, Ксения отогнала ненужные мысли, виляя задком, взбежала по ступеням и устроилась на стылом малахитовом троне между двумя колоннами из черного и красноватого мрамора. Эти колонны были довольно уродливы, но незримый архитектор заверил Ксению, что столпы это главное!

На этом троне Ксении предстояло высиживать долгие часы телевизионной съемки, пока участники ее нового проекта будут наперебой соревноваться в рифмоплетстве в ее честь. Но если честно спросить ее жестокое сердце, то это сердце ответило бы на простом и доступном сленге, что все соискатели — типичный отстой. Глядя на юных Адонисов, толпой стоявших у ее трона, Ксения думала лишь о том заветном часе, когда, надев шлем и застегнув навороченный костюм виртуального секса, она вновь ощутит стальной натиск Черномора и услышит его колдовские нашептыванья.

— Твои глаза порой похожи на голубой алмаз, ни у одной знакомой рожи я не видал подобных глаз! — блеял первый «аргонавт».

— Ты на что понадеялась, фря? Твои деньги потрачены зря. Я такие держал «батоны»! Они весили парой полтонны! — орал его конкурент, подражая Тимати.

Первый даже старомодно лиричен, — оценила находку первого претендента Ксения, но про томные взгляды и глазки — старо. У второго больше ключевых слов: деньги, зеленые, еврики, золотые сольдо и «продовольственная программа»… Это злободневно!

Ксения решительно выбрала второго и дунула в командирский свисток:

— Следующие!

На алый бархат дорожки вышла странная парочка: маленький, нервно-подвижный лысеющий брюнет и кудрявый, рано располневший увалень, чем-то похожий на Пьера Безухова из фильма Бондарчука. Толстяк с восторгом озирался по сторонам, это был Парнасов.

Постукивая алмазным коготком по подлокотнику, Окси — таково было сценическое имя Ксении Мерцаловой — холодно разглядывала перезрелых претендентов, собираясь удалить их с «Поля Судьбы».

— О царственная госпожа, восседающая на троне перед завесой… Ты — истина, распятая между столпами противоположностей, твой трон отделяет свет от мрака, жизнь от смерти. Своим молчаливым присутствием ты примиряешь мятущиеся крайности, — толстяк опустился на одно колено. — О хранительница древней тайны и всепроникающей мудрости природы… Я пришел к тебе, как запыленный пилигрим, чтобы сложить к твоим стопам все, что я добыл за годы странствий.

Должно быть, на беднягу подействовали трудности перелета, но он не мог оторвать глаз от звездной богини, попирающей ногами месяц. Глядя на смертного, распростершегося у ее ног, Исида царственно усмехнулась и потянулась к свистку.

— Герман Парнасов, — торопливо расшаркался толстяк.

Ксения милостиво протянула руку для поцелуя, запоздало опознав знаменитость:

— Очень рада. Надеюсь, мы продолжим знакомство сегодня вечером на презентации «Золотого ключика», — пропели ее лукавые уста.

Вместо ответа Парнасов припал губами к ее руке, увенчанной перстнями и браслетами в виде змей.

Глава 4

Меню господина Сатаны

Не продается вдохновенье,

Но можно рукопись продать.

А. Пушкин

Вечером зимнего дня в захолустном Лебединске проходила церемония открытия первого в этой местности казино. Вымирающий городок, припавший к тощему сосцу заглохшей магистрали, внезапно поверил в будущее. Казино «Золотой ключик» спустилось на эту землю, как летающая тарелка, и теперь прощупывало заботливым лазером прохудившиеся карманы лебединцев, но именно этот межпланетный скиталец, неожиданно свалившийся им на голову, готовил лебединцам новую жизнь, обещая всех их сделать «богатенькими Буратинами».

Свою радость лебединцы выразили суетливо и по провинциальному безвкусно. Под гром местного оркестра, специализирующегося в основном на похоронных маршах, Мерцалову поднесли наскоро изготовленный «Золотой ключ» от Лебединска в виде целующихся лебедей. Мерцалов, не снимая белых лайковых перчаток, взял ключ в ладони и к большому восторгу лебединцев азартно потряс им, как каннибал берцовой костью.

Теперь настала очередь Мерцалова благодарить хозяев за гостеприимство. На городскую площадь выплеснулся венецианский карнавал, оформленный в игорном стиле. Зрителей ожидало лазерное шоу, марш лилипутов, фонтан из настоящего розового шампанского и танцы на плавучей эстраде. Впечатления обволакивали зрителей, как сдобный рулет. Салюты, скрипки, трещотки и кошачьи вопли популярного женского трио смешались в яркую какофонию, от которой, с одной стороны, стыла кровь в жилах, а с другой — эти самые жилы начинали вибрировать и наполняться веселящим газом.

После шикарного обеда по-сибирски с пельменями из косули и с ухой из омуля, будущего «отца города» усадили в открытый кабриолет, запряженный лошадками местной породы, и во главе праздничной процессии Мерцалов выехал осматривать свои владения. Эскорт милиции на мотоциклах сопровождал эту небывалую экскурсию.

Казино «Золотой ключик» пригрело под боком ночной клуб «Звезда Мальвины» и фешенебельный ресторан «Три корочки». Культ любимого героя ощущался в голубых паричках официанток, в полосатых колпачках вышибал и во всей стилистике этого сказочного уголка. На эстраде наяривал джаз из плохо побритых «мальчиков» в коротких синих штанишках и зеленых курточках. В меню значился живодерский супчик из черепах, жареные пескарики, баранья похлебка и множество других столь же заманчивых кушаний, и лишь десерт оставался традиционным: манная каша с малиновым вареньем и леденцовые петушки.

Директор развлекательного комплекса, иностранец итальянского происхождения Карабасини лично встречал почетных гостей, поигрывая семихвостой плеткой и поглаживая черную цыганскую бороду. Продрогшие гости всем скопом повалили в «Золотой ключик». По случаю торжества вместо игорных столов были накрыты обычные. Всех писателей увенчали золотыми венцами с чеканными лавровыми листиками, и лишь Парнасову достался терновый, с шипами и розами.

Писательскую делегацию усадили за особый стол, и расторопные официанты принесли горы закусок и заставили белоснежное поле винами. После десятка тостов за процветание игрового дела настало время десерта и каждому гостю вручили листок с «Крези-меню».

Меню было оформлено в виде колоды Таро. Двадцать две карты представляли собой прельстительные картинки, иногда весьма двусмысленные. К примеру, на одиннадцатой карте, известной как «Справедливость», вместо привычных знатокам красивой девушки и усмиренного царя зверей была нарисована Мальвина и пудель Артемон, подстриженный «подо льва».

На тринадцатой карте вместо традиционной старухи Смертушки извивался тощий Дуремар, похожий на скелет, обернутый в зеленое пальто, и его сачок подозрительно напоминал косу в руках у Смерти, а пиявки походили на могильных червей.

На пятнадцатой карте «Дьявол», где обычно нарисован огромный рогатый бес, удерживающий на цепях нагих Адама и Еву, был намалеван Карабас Барабас, дергающий за нитки голых марионеток!

На семнадцатой карте «Звезда» вместо картинки с обнаженной девушкой, обливающейся из кувшина, красовалась Мальвина, едва прикрытая бабочками. Малышка застирывала платьице.

Глянцевую стопку завершала карта «Воскрешение мертвых»: раздув щеки, Буратино дул в хрипучую трубу, и на звук этой воистину архангельской трубы со всех сторон сбегались «воскресшие куклы», и эта карта полностью повторяла финальную сцену сказки.

— Эге-ге… Как же я сам до этого не додумался! — пьяно икнул Парнасов, не на шутку заинтригованный этой дизайнерской находкой. — Ну раз так, я готов рискнуть! — Парнасов оторвал карту «Звезда» и протянул официанту. Дюжие Арлекины быстро расчистили стол. Запасливый таежник Лют Свинельдыч попытался незаметно спрятать под пиджаком тарелку с расстегайчиками, но его деликатно пожурили. Сверху ударил голубой луч и расплющился на столе. Как по команде, писатели задрали носы. Из-под купола ресторанного зала, прямиком на их заслуженные лысины снижался розовый кружевной парашют. Крепко держась за канат и обвивая пеньковый стебель стройными конечностями, на стол десантировалась Мальвина. Белое, напудренное личико было трудно разглядеть за ворохом юбок, но стройные ножки в кружевных панталончиках выглядели так аппетитно, что Лют Свинельдович, забыв о расстегайчиках, сейчас же попытался схватить Мальвину за щиколотку, но получил ощутимый разряд вольтовой дуги.

— Чур меня! Чур! Изыди, масонское отродье! — пробормотал Обуянов. — Должно быть, он уже успел прочитать последнюю книгу Германа Михайловича и был в курсе не совсем пролетарского происхождения Мальвины.

Станцевав на столе польку-птичку, Мальвина уселась на колени Парнасова, выпила с ним на брудершафт и поцеловала. Голубой паричок с огромным бантом скатился на пол, и лишь теперь Парнасов с радостью и изумлением узнал Ксению. Надеясь сполна насладиться заказанным блюдом, он увлек Ксению в пальмовую рощу при казино. Едва слышно ныли скрипки, и мерно покачивалась в стакане золотистого вина чайная роза.

— Под эту музыку мне хочется объясняться в любви, — в любовной агонии лепетал Парнасов.

То ли напитки Карабасини оказались слишком пьянящими, то ли Окси и в самом деле задела нечто сокровенное в сердце холостяка, но цитадель с именем Герман Парнасов без боя пала к носкам ее туфелек и среди развалин этой прежде неприступной фортеции обнаружилось пылающее от страсти сердце.

— Будьте, будьте моей женой! Вы согласны, Ксения?

— Согласна, — устало ответила Окси и заученно улыбнулась.

Покачиваясь от счастья, Парнасов рассекал пестрые волны карнавала. Разноцветная толпа шутов и коломбин подхватила его под руки и взялась подбрасывать в воздух. Затем сильно укачанного писателя усадили верхом на осла, лицом к хвосту, и вымазанные сажей черти потащили осла по улицам карнавального городка. Как-то незаметно, под шумок, ослика с именитым писателем на спине завели в шатер, украшенный изображениями солнца, луны и звезд, весьма похожими на те, что были выбиты на ступенях солнечных часов с трубящим ангелом.

Внутри шатра было сумрачно и тихо. В воздухе приторно пахло восточными благовониями. Парнасов оправил пиджак, огляделся по сторонам, но никого не увидел. Он беспокойно поежился и уже сделал шаг к выходу.

— Куда же вы, Герман Михайлович? — ласково осведомился янтарный полумрак. — Разве вы не хотите заглянуть в будущее?

И только тут Парнасов увидел гадателя в гипсовой маске греческого оракула. Гадатель высыпал на игральный столик пестрые карты-картинки, собрал их и вновь раскинул веером.

— Будьте внимательны, следите за руками. — Парнасов шатнулся и слегка побледнел от тяжелого предчувствия.

— Что с вами? — сочувственно поинтересовался гадатель. — Вы впервые видите эти карты?

— Что толку в этом старье? — запальчиво спросил Парнасов.

— Насчет давности вы правы. Тысячу лет назад эти воистину «дьявольские картинки» были принесены в Европу рыцарями-крестоносцами. По слухам в подвале Соломонова храма они нашли гравированные таблицы Исиды, которые вынес из Египта Моисей. С них впоследствии отпечатали карты. В любом случае, это был магический удар Востока по христианскому Западу. С этого момента и началась история тайных обществ. Число и имя правят миром! Посмотрите, эти двадцать две нумерованные картинки все еще содержат потерянный ключ Пифагора и астральные коды всех событий мировой истории. Все наследие допотопных цивилизаций, все тайны мировой истории за последние две тысячи лет зашифрованы в этой оккультной азбуке.

Помните ту книжку с большими буквами и занимательными картинками, которую получил Буратино из рук папы Карло и коей распорядился не лучшим образом? Толстой имел в виду именно Таро и написал своего Буратино как иллюстрацию к этой философской колоде.

— Зачем? — удивился Парнасов.

— Возможно, это тонкая насмешка посвященного над профанами или, наоборот, над самими посвященными, заигравшимися в детские игры.

— Все ваши тайные общества слишком явно рвутся к власти, — проворчал Парнасов.

— А что прикажете делать? Если именно мы — мозг планеты, а все остальное стадо играет роль ресурса, мирового планктона, протоплазмы для наших проектов. Тайные шифровки и кодовые команды управляют человеком всю жизнь, но он этого не замечает. При этом ключи к управлению миром иногда лежат на поверхности, вроде картинок в детской книжке.

Гадатель выбросил на столик первую нумерованную карту. На карте старичок в наряде алхимика колдовал над треножником. Над его головой витала горизонтальная восьмерка.

— Обратите внимание, знак бесконечности над головой «Фокусника» — это признак высшей, божественной касты. Восьмерка может изображаться явно, а может быть зашифрована в изящно изогнутых краях широкополой шляпы. Этот правильно прочитанный «знак отличия» возводит странствующего фокусника-комедианта в ранг Божественного Творца. Оказывается, что когда-то и Карло в широкополой шляпе ходил с шарманкой по городам, пением и музыкой добывая себе на хлеб. Согласитесь, что как будто бы случайное упоминание о шляпе папы Карло, на самом деле случайным не является. Ведь не скажите же вы, что кроме шляпы на нем ничего не было? Было… Но все дело — в шляпе! Оглянитесь вокруг: наш мир — иллюзия, розыгрыш Всевышнего. Карло тоже творец иллюзий: именно он нарисовал очаг и котелок над огнем на куске старого холста, да так правдоподобно, что Буратино с голодухи сунул нос в кипящий котелок. Вы, Парнасов, тоже сунули нос, куда не следует, и даже нашли заветную дверцу… Но что толку в этих тайнах, если деревянный дурак забыл, зачем его сотворил добрый папа Карло. Он продает книгу вселенской мудрости за пять сольдо, вследствие чего его заблудшая душа попадает в лапы «кукольного владыки». А вот и он! — Гадатель выложил на столик карту, на которой козлоногий и рогатый властелин ада с перевернутым факелом в руке удерживал на цепях нагих мужчину и женщину.

Парнасов вздрогнул от ужасной догадки.

— Да, вы правы, — обрадовался гадатель, словно успел прочитать его мысли, — это Карабас Барабас, хозяин кукольного театра, Князь мира сего. Нити марионеток — это путы и страсти, крепко связывающие вас с царством дьявола.

Обратите внимание, как элегантен Толстой в подборе аксессуаров, за версту виден урожденный аристократ! Семихвостая плетка Карабаса-Барабаса так похожа на перевернутый факел в руках дьявола. Плеточка намекает, что «чертовы куклы» находятся в полной власти «хозяина кукольного театра», от макушки до ее нижнего антипода. Но золотые, полученные из рук Карабаса-Барабаса, не приносят Буратино и малой толики счастья. На запах денег сбегаются сущности без чести и совести, бродяги, шатающиеся по свету в поисках «дурака», — это вечно голодные «низкие страсти», их зловещие фигуры соответствуют карте восемнадцатой «Луна», а Поле Чудес, на которое они заманивают Буратино, — безрадостному и зловещему пейзажу на этой карте. Это мир тоскующих привидений, безжизненный пустырь, где слоняются отрешенные, потерянные для мира души. Взгляните, на карте присутствуют два столпа. У Толстого пейзаж дополняют две покосившиеся колокольни. Наш сказочник аккуратен и точен. Два столпа — это сквозной символ Таро и не только. Эти столпы — необходимая принадлежность масонского храма, и Толстой рисует их постоянно то под видом деревьев по краям сцены, то под видом двух башен из раскрашенных кирпичиков. О, что я вижу?

Незнакомец выложил на столик последнюю карту с леденящей душу картинкой. На карте извивался бедняк, подвешенный вниз головой. Из карманов его сыпались монеты, полученные, должно быть, от рогатого господина на пятнадцатой карте.

— Вот мы и подошли к финалу, — вздохнул Оракул. — Да, недаром эти карты часто называют зеркалом судьбы… Это двенадцатая карта, ее называют «Повешенный». Помните, как злодеи подвесили бедняжку Буратино вниз головой, чтобы вытрясти из него монеты? Это расплата за отказ ходить в школу и излишнюю тягу к удовольствиям! Кстати, двенадцатый номер карты указывает на декабрь, конец года.

— Я умру под Новый год? — упавшим голосом спросил Парнасов.

— Карты намекают именно на такой исход. Финита ля комедиа! — и гадатель снял маску.

И только тут Парнасов узнал его. Не так давно этот бравый паралитик командовал захватом театра «Молния».

«Влип!» — мелькнуло в голове Парнасова, но месяцы успеха придали ему не только веса, но и самонадеянности.

— Ну что ж, благодарю за представление и позвольте откланяться: дела знаете ли, — Парнасов даже попытался улыбнуться. Но улыбка вышла кособокой, как надкушенное яблоко.

— Не стану вас удерживать, представляю, как вы востребованы читателями! — прижмурился инвалид. — Кстати, я тоже ваш поклонник!

Взгляд Парнасова остановился на яркой обложке мелькнувшей в руках «оракула». Это была его последняя книга: «Реквием по Буратино».

— По-моему, вы несколько поторопились окрестить читателей в сем литературном Иордане, — калека похлопал книгой по столу. — Шалости с тайным знанием и попытки похвастать близким знакомством с Изидой-Уранией соблазнительны, но опасны. Помните, смельчак, однажды заглянувший под ее одеяние, больше никогда не улыбался. Вы запутались в нижних юбках Изиды, Парнасов. Но я готов вам помочь! Предлагаю написать опровержение к «Реквиему».

— Никогда! — отрезал Парнасов. — Никогда Россия не будет страной дураков!

— Браво! Браво! — Калека сдержанно похлопал в ладошки. — Итак, Герман Михайлович, что вы предпочитаете? Путь первый: вы добровольно пишете опровержение.

— Ни за что! — отрезал Парнасов.

— Путь второй — это «Сакраментум» — вечное молчание. Но я не уверен, что вы справитесь с этим испытанием. И самое главное, в любом случае вы возвращаете нам гримуары.

— Впервые слышу, — фыркнул Парнасов.

— Поздно отпираться. Столетние мудрецы передавали эти тайны друг другу под величайшим секретом, а вы растрезвонили их на весь мир. В чем ваша заслуга? Вы всего лишь нашли их по наводке старого комедианта. Мы тоже обшарили старое кладбище на городской окраине, но немного опоздали. Тайник был пуст, и птичка улетела! Не упрямьтесь, Парнасов, напишите опровержение и живите спокойно.

— Опровержение? — вскипел Парнасов. — Так вот, зарубите на своем горбатом носу. Ничего писать я не буду! Никаких опровержений! Да и гримуары вам не достать. Руки коротки!

— Будьте осторожны, Герман!

— Как вы смеете! Я известный писатель, — напомнил Парнасов. — Я могу обратится в ФСБ!

— Приводи все отделение! — ухмыльнулся калека.

— Я могу написать разоблачительное завещание, — обреченно пообещал Парнасов.

— Советую поторопиться…

Обозленный, как высеченный мальчишка, Парнасов выскочил из шатра. Не простившись со своей нареченной, он сел в самолет и той же ночью оказался в своем загородном имении. Растопив камин, он собрал все бумаги, найденные под кладбищенской плитой, и до утра кормил огонь листами гримуаров. Теперь он один знал пароли и шифры, ведал сроки и ключи грядущих потрясений. Грея руки в алом жерле камина Парнасов клялся хранить этот секрет от злых, алчущих и преступных людейи, дабы закрепить свою клятву, решительно опустил ладонь на горячие угли.

Утренние новости взбодрили Германа Михайловича. Как он и ожидал, его новая книга «Реквием по Буратино» наделала шуму. «Общество любителей Буратино возмущено! — ухмыляясь, читал Парнасов. — Требуем защитить незапятнанный символ детства от гнусных инсинуаций. Активисты уже собрали оргкомитет, зарегистрировали общество Широкополых шляпи подали в суд от имени папы Карло…»

Мелодичный звонок в дверь оторвал Германа Михайловича от утренней чашки какао. Парнасов с интересом посмотрел в глазок: на площадке было пусто, но когда он попытался приоткрыть дверь, она ответила неожиданной тяжестью. Пыхтя от натуги Парнасов сдвинул дверь и выглянул на площадку. За дверью притулился большой холщовый мешок. Парнасов потрогал его носком шлепанца: из мешка пахнуло смрадом. Несколько экземпляров «Реквиема» были разорваны пополам и перемешаны с вонючими ошметками.

«Мешок гниющих костей со скотобойни! Черная метка!» — с идиотским восторгом ликовал Парнасов. — Зашевелились, масонища! «Чудище обло, озорно, стозевно, стоглазо…» Обложили меня! Обложили!!! — Раздувал он огонек веселого бунта.

Не каждому писателю выпадает случай задеть живой нерв истории. «Вперед, навстречу приключениям!» — пел внутри звонкий мальчишеский голосок.

Парнасов вышел на балкон и громко крикнул:

— Эй, где вы там? Я принимаю вызов!

Надеясь забыться за праздничными хлопотами, Парнасов готовился к свадьбе. По всеобщему мнению, в последнее время его невеста слишком увлеклась проектом «Арго», но он не собирался порицать будущую женушку за ее невинную игрушку. Ему предстояло ударными темпами закончить свой очередной опус и предаться сладкому ничегонеделанию в медовый месяц в Крымской Тавриде, где у Ксении был собственный дворец.

Для свадебного банкета, следуя моде, Парнасов снял загородное палаццо и выписал из Рио-де-Жанейро целую школу смуглых танцовщиц самбы, а вместо лимузинов купил роскошные конные экипажи. Орловские рысаки были подобраны волос в волос, а золоченые фаэтоны отделаны стразами и самоцветами.

Из Парижа прибыл знаменитый повар Оливье Жюльен, мастер по приготовлению пиявок, откормленных лебединой кровью. Любимое блюдо Рема Мерцалова, его будущего зятя, должно было расположить их к дружеским отношениям. Кроме того, к свадебному столу был заказан венский пирог из Вены и страсбургский из Страсбурга. В течение недели грузовые самолеты с трюфелями, устрицами, креветками и еще тысячами мелких, милых и незаменимых вещей один за другим приземлялись на аэродроме в Жуковском.

От волнения Парнасов набрасывался на еду в два раза чаще и к началу семейной жизни степенной походкой и горделивой осанкой походил на антарктического пингвина, прячущего под брюхом в плюшевых складках драгоценное яйцо.

Глава 5

Триумф и гибель Германа Парнасова

Уж полночь близится, а Германна все нет.

А. Пушкин

В то погожее летнее утро новоиспеченный муж был не на шутку озадачен. Нет, не холодностью жены, хотя, если честно, медовый месяц уже начал слегка горчить. Ночи напролет Ксения пропадала в компьютерном зале, оформленном в стиле высокого техно. Она появлялась под утро бледная, изможденная с искусанными губами, точно всю ночь любодействовала с демоном, и в ее зрачках белесым призраком плавала чья-то косматая борода.

Страшась признаться самому себе, Герман чуял, что попал в хитро расставленную ловушку. Вроде бы еще вчера он и мечтать не смел об Окси, а теперь вот она рядом, погляди. Да такая, что страшно дотронуться. Блестит вся, и даже бюст цвета жареной курочки светится в вырезе платья как лакированный. Нет, до всей этой красы дотронуться можно лишь зажмурившись! И во время их короткой и неуклюжей близости, Парнасов предпочитал не открывать глаза. Изредка Ксения, словно опомнившись, пыталась слепить их расползающееся на куски гнездышко.

— У тебя есть что-то волшебное, единственное, необычайное, то, чего нет у других, — ворковала она, и молодой муж замирал в сладком предвкушении.

— …У тебя есть я! — заключала Окси гипнотическим голосом. — Ну когда? Когда ты мне покажешь эти бумажки?

Ах, если бы она просила показать что-нибудь другое, если бы не все эти расспросы, где он прячет свою золотую иголочку, то бишь гримуары. Сначала Парнасов отшучивался, потом загрустил, а дня через три после свадьбы стал незаметно избегать общества своей ненаглядной. В небе все чаще журчал его яркий, как игрушка, спортивный самолетик. Жизнь любого гения сопровождают причуды и капризы. Парнасова сопровождала носатая кукла в полосатом колпачке набекрень.

— Первым делом, первым делом самолеты, и хрен с ними, с этими девушками! — высказал наболевшее Парнасов. — Плутишка Буратино, собрат по несчастью, тебя тоже никто не любил. Дуры бабы! — ворчал Парнасов, пряча за ворот летной куртки Буратино.

Он застегнул под подбородком шлем, молодцевато запрыгнул в кабину, азартно осмотрел рычаги и кнопки, огладил тумблеры и завел мотор.

— Моя девочка, дарлинг, крошка, — бормотал он припасенные для Окси любовные заклинания, и его ярко раскрашенная «Кобра» отвечала на его прикосновения нежным рокотом и сдержанным нетерпением.

Штурвал в самолетике был скорее декоративной деталью. Параметры полета задавал бортовой компьютер. Разбежавшись по взлетке, самолет в два прыжка оторвался от асфальта и, покачивая крыльями, взмыл вверх. Внизу замелькали приморские дачки, полоса прибоя и, как вогнутая чаша, засинело море.

Внезапно мотор чихнул и задышал с перебоями, мерный рокот перешел в зябкую дрожь. На панели запрыгали взбесившиеся «зайчики». Парнасов попытался выправить положение и, согласно инструкции, запросил ответа, но электронный мозг не реагировал на команды.

— Прошу прощения, ваш компьютер уже используется другим пользователем, — прозвенел фарфоровый женский голосок.

Удары крепкого кулака и не менее крепкое слово знаменитого мастера слова не возымели никакого действия. Самолетик накренился, и синева в выгнутой чаше всплеснулась, грозя сомкнуться над головой Парнасова.

Самолетик вошел в плоский штопор в пять витков. Пилота вдавило в кресло, как пластилинового, кожа на лице старчески обвисла, веки закрылись под собственной тяжестью. Со сверхчеловеческим усилием Герман занес руку над пультом, кулаком разбил пластмассовый колпачок и вдавил кнопку катапультирования. Сиденье подскочило, вой падающей машины смешался со свистом морского ветра. Автоматический парашют раскрылся, упруго вздрогнул и потянул Парнасова назад в небо. Подхваченный ветром, Парнасов взлетел к облакам. Прошло немного времени, и парашют начал плавно снижаться, и едва датчики кресла коснулись волны, как сработал химический компрессор и под писателем надулся надежный плотик.

Он достал из-за пазухи Буратино и радостно расцеловал его в обе щеки:

— Мы живы, дружище! Вот тебе и кресло-катапульта времен борьбы против культа!

Он дрейфовал весь день, подгоняемый свежим бризом. Палящие лучи нещадно жгли его лицо, но Парнасов был счастлив и спокоен. В его кресло наверняка вмонтирован маячок. Эскадрильи МЧС уже подняты на ноги, еще полчаса и его обязательно найдут. И он не ошибся. Легкая щекотка в ушах вскоре окрепла и перешла в настойчивый рокот. Из-за облака, похожего на кошачью голову, вынырнул самолет-разведчик и помахал ему крылом. Вскоре на горизонте показался белый скоростной катер. Он летел, высоко задрав нос и разрезая морскую пашню на белоснежные ломти. Но радость Парнасова оказалась преждевременной, на носу катера восседал его злой гений. На этот раз калека был одет в белый китель с золотыми эполетами и капитанскую фуражку.

Безвольно дрейфующего Парнасова зацепили тралом, подняли на палубу и без всяких церемоний заперли в трюме. Дальнейшее он запомнил урывками. С завязанными глазами его погрузили в самолет. Очнулся Герман Михайлович в странной комнате с прозрачными стенами. Сквозь пуленепробиваемый пластик на него глазели морские чудовища, рыбы-меч и гигантские осьминоги. За другой стеной резвились гигантские пиявки, похожие на траурные ленты. За стеной напротив, как скутеры, проносились акулы, но не черноморская пятнистая мелочь, а самые настоящие — тигровые. Сопоставив все данные, Парнасов сделал вывод, что его прячут в подвале столичного аквапарка, принадлежавшего его тестю Мерцалову. Суп из акульих плавников был прописан Мерцалову как общеукрепляющее средство, и предприимчивый Рем Яхинович так поставил дело, что этот живой деликатес всегда плавал у него под рукой.

Прошло несколько недель одиночного заключения в прозрачной камере внутри огромного аквариума. Не выдержав пытки голодом, Парнасов сдался и взялся за перо. Под пристальным взглядом спрутов он писал свой последний роман, предчувствуя, что, поставив точку в «Опровержении», он подпишет себе окончательный приговор. Нихиль установил гибкую систему поощрений: за три страницы бойкого текста Парнасов получал полбуханки хлеба, за десять страниц — кусочек сливочного масла и уж совсем редко за сданную главу — шоколадку или рюмочку кагора, на выбор.

Однако в тот день, когда Парнасов закончил книгу, все вокруг него волшебно изменилось. Его стали кормить как на убой, соблазняя морскими языками, лобстерами и все новыми изысками мэтра Оливье Жульена. Но поедая деликатесы, Парнасов тучнел и мрачнел, предчувствуя, что на этот раз роет себе могилу не вечным писательским стилом, а серебряной вилкой.

Книга 3

Код Апокалипсиса

Глава 1

Агент на контракте

Филя ходит в долину, Филя дует в дуду…

Н. Рубцов

21 декабря 20… г.

Змеиные горы — край безымянных кладбищ, затерянных в топкой трясине, где спят кулацкие косточки, и даже братские жальники сталинских каторжан успели порасти густым пихтачом. Летом над болотами висят тучи гнуса, зимой лежат непролазные снега, и лишь перестук колес да рев паровозного гудка тревожат пугливую тишину. Поезда ползут между седых туманных сопок, и, глядя на угрюмый пейзаж за пыльными стеклами, всякий проезжающий по железной магистрали думает одно и то же: что, мол, загнать сюда человека можно только силой или страхом.

Щурясь на низкое зимнее солнце, Иван смотрел в окно тамбура. До станции Красные Мудрачи оставалось минут пять. Оттуда — бросок на Лебяжье: теплое озеро посреди заснеженных сопок. Задание на озере подвернулось случайно. Бывший коллега по «морянке», так в обиходе называли офицерскую школу ВМС, разыскал его и предложил выгодный контракт с фирмой «Гидра». Название фирмы указывало на ее «водяные» интересы, и Славороссов, одинокий морской волк, откликнулся на ключевое слово. Некогда в священной древности предприимчивый Геракл окунул свои стрелы в ядовитую кровь Лернейской Гидры и взял от нее «лучшее». Иван Славороссов тоже надеялся поживиться от «Гидры» и заполучить щедрые командировочные в «зеленых».

Согласно официальной легенде, служба занималась экологическим мониторингом, в частности, проверкой воды и почвы на радиоактивность. Как далеко простирались истинные планы «Гидры», Иван не мог даже предполагать. Заключение контракта сопровождали компьютерные тесты, состоящие из подозрительно длинных числовых рядов, и консультации в полутемных кабинетах, где Иван не видел лица говорящего. Нанимателям понравился его высокий расовый индекс и мужественная простота. Числовое досье, составленное на основе таинственных расчетов и программ, выдало всю его подноготную: смелость, честность, скромность, безупречность, альтруизм, верность данному слову и прочие добродетели.

Прошедшего испытания волонтера отослали на склад. Недаром мифическую «Гидру» считали многоглавой: разветвленный интеллект службы предусмотрел буквально все неожиданности шпионского пленера, с такой экипировкой можно было смело отправляться хоть в полярные льды, хоть в безводные пустыни, а то и в настоящую лунную экспедицию.

Но истинное лицо «Гидры» приоткрылось во время стажировки Ивана, хотя «лиц» у службы оказалось не меньше, чем голов у Лернейской Гидры, а их у мифического пресмыкающегося было девять, а одна даже бессмертная. Бессмертную голову олицетворял Нихиль — начальник «Гидры». Нижние конечности Нихиля были парализованы, а верхние приросли к рычагам и кнопкам мощного «лунохода», но голова, точнее, котелок с металлической крышкой, кипела идеями.

Задание на Лебяжьем представлялось легким и не сулящим приключений: под видом туриста он с неделю поскучает на «теплом озере» с удочкой, что, как известно, есть приспособление с дураком на одном конце и червяком на другом, и если червяк вовсе не имел личного дела и номера, то он, Славороссов, был назначен агентом 0–0, то есть «нулевым» уровнем в подножии великой пирамиды. Предполагалось, что этот ранг соответствует нулевому состоянию интеллекта, но Иван в свое время закончил академию ВМС и успел послужить на атомоходе.

На полустанке Красные Мудрачи оказалось неожиданно людно и даже празднично, словно Иван попал на деревенскую ярмарку. Московский экспресс стоял здесь ровно пять минут; где-нибудь в большом городе эта пятиминутка — сор, шелуха времени, но местные имели свое понятие о временных константах, одна «московская» минута могла обеспечить их средствами на несколько дней, а то и месяцев. Звякнув рюкзаком, Славороссов спрыгнул с подножки вагона, расправил затекшие плечи и несколько раз подпрыгнул, хорошенько перетряхнув все тело. Это была особая гимнастика подводников, очень удобная, когда надо было срочно взбодриться и привести мышцы в порядок.

Ладный камуфляж, дорогой карабин в чехле и завидная туристская амуниция раззадорили продавцов. Толкаясь тележками и обгоняя друг друга, они устремились к единственному пассажиру, сошедшему на их гостеприимную землю.

— Сынок, служивенький, грибочки ядреные! — заклинала старушка, за версту чуя военную косточку. В ее руках, как погремки, подрагивали грибные ожерелья «летошнего сбора».

Ничем не выдавая интереса, Иван прошелся по странному рынку, разглядывая товары. Радугой играли на солнце собольи и куньи шкурки. Ушлые китайцы толкали ладанки с кабарожьей струей, толченные в порошок рога изюбра, «сердце тигра» и прочие лукавые снадобья. Бодрый старичок в видавшем виды рысьем треухе прижимал к груди мутноватые склянки с большой буквой «ж», выведенной фиолетовыми чернилами. В сумке у его ног стояли другие: черно-непроницаемые с буквой «м» и «мертвой головой» на этикетке. Похоже, тайна, о которой перед отправкой на задание вполголоса вещал Нихиль, была хорошо известна Красным Мудрачам.

— Почем отдашь? — небрежно спросил Иван у старичка.

Обрадованный продавец энергично тряхнул «живой водой»: жидкость в бутылке вспенилась и порозовела.

— Бери! За каждую — тыща.

— Дешево ценишь, — усмехнулся Иван.

— Товар-то на любителя, — подмигнул старичок.

— Мне мертвая ни к чему, а живую чего не взять? Пятьсот и лады!

— Бери, милачок! Жизнь и смерть по одиночке цены не имеют, — встрепенулась старушонка, обвешанная грибными ожерельями, — вернешься домой, фокусы молодухам будешь показывать.

— Это какие же фокусы?

— Еще дедок мой, бывалоча, сушеную малину этой водой попрыскат, дунет на ладошку, а ягодка ровно с куста!

— Ладно, уговорили. Сможешь повторить опыт, куплю, — пообещал Иван продавцу.

Мужичонка выдернул у старухи грибную низку и, демонстрируя витальную силу своего товара, вылил на сморщенную лесную шишигу несколько капель, что есть силы подул и потер в ладонях. Гриб заскрипел и рассыпался в прах.

— Вот незадача: перестояла водица-то, — развел руками продавец. — Ну, купи хоть за сотню, волоса от нее растут пуще, чем от медвежьего сала. Вот гляди!

Он сорвал изъеденный шешелем[1] треух, и на солнце блеснула рыжая, волосок к волоску шевелюра.

— Не волос, а литье. Ей-ей, проволока!

Студеный ветер вздыбил его медную гриву, и шибче заплясали бутылки, зажатые в красной от мороза ладони.

— Ладно, чудодей, скажешь, где взял, куплю твою стеклотару.

— Местов не знаю, через десятые руки получал, — заюлил продавец.

— А эти? — Иван кивнул на мрачные опухшие физиономии его конкурентов. На чекушках у них значились все те же заветные символы — череп с перекрещенными костями и разлапистая буква «Живете».

— Эти тож…

— Заплачу, — пообещал Иван.

Мужичок мялся:

— Эх, была не была! Все равно ведь дознаешься. Живет в Заболотье Филимоша — на Лебяжьем места знает. Из-под берега там теплые ключи бьют, и водица идет дюже живительная, только ее еще перегонять надо навроде самогона, чтобы сила ее проявилась.

— Филимоша? Это что за фрукт? — спросил Иван, не выдавая вспыхнувшего интереса.

— Филимоша-то? Он у нас навроде деревенского дурачка. Воду в змеевике гонят, книжонки детские читат, игрушки строгат, а после играется с ними, как дитя малое. — Раз мужики к нему приступили: «Ты, ханурик, воду по сто раз в змеевике гоняшь? Соболек мешками на Лебяжье таскашь? Можа, ты из зерна самую наилучшую „пшеничную“ гоняшь? Налей и нам хоть чекушку!» — Соболек-то, по-нашему, — зерновая шелуха, — пояснил рассказчик, — мы ею печки топим, а этот Айболит птице сыпет. А в Лебяжьем птицы — пропасть! Лебедь-шипун даже зимой не улетает. Так эта сопля пропащая взялся их «собольком» прикармливать. Ну не дурня ли?

Тут мой дружбан и загнул во все четыре коленца. Филимоша аж затрясся: «Не бранись при моей воде, а то враз отправишься чертовы пальцы на Лебяжьем искать! Вода у меня в бутылках умная! Запомнит мое слово и не токмо целить перестанет, а и вовсе последний ум отымет». И верно, бывает такая одурень найдет, что человек незнамо зачем на Лебяжье бежит…

Все бутылки у Фильки мужики разом прихватизировали и в соседней деревне за три чекушки-то и продали. С тех пор Филя вроде бы не в себе, а можа, и хитрит.

— Ладно, давай сюда свою стеклотару, — Иван протянул продавцу новенькую «зеленую». — Проводишь до Заболотья, добавлю, — пообещал он.

— Не с руки мне туда, — спрятал глазки рыжий хитрован. — Сейчас туда рейсовый пойдет.

Сиплым гудком просигналил автобус, фартовый день для продавцов закончился, так и не начавшись, и они, весело переругиваясь, полезли в старинную дверь-гармошку. Рейсовый довез пассажиров до развилки, дальше каждый должен был топать в одиночку.

Загребая ногами рыхлый снег, Иван добрался до деревеньки и прошел ее насквозь. Филину халупу Иван распознал издалека по сиротливо-бобыльному виду. Избушка ютилась на краю оврага, словно не нашлось ей места на широкой деревенской улице. Дымила покосившаяся труба, но дым, как и положено, шел прямо.

Иван обмел веником унты, позвонил в коровье ботало на крючке и, не дожидавшись разрешения, прошел в незапертую дверь. Узкие сенцы были до потолка заставлены пустой стеклотарой и лабораторным оборудованием. По чисто выскобленному полу ползало странное устройство, похожее на ежа, щетиной вниз, должно быть, самоходная метла. В темном углу что-то булькало и шумно вздыхало, ритмично журчало и пускало пузыри, и, когда глаза привыкли к темноте, Иван разглядел странный аппарат, похожий на живое существо, оно мыслило посредством радужных пузырей и выражало восторг бытия бульканьем и лепетом водяных струй. Под тяжестью падающих капель оседали чашечки-гири и приводили в движение рычаг. Наполнившись до темечка, широкая колба-мозг переворачивалась под действием незыблемого закона гравитации, и весь процесс перегонки повторялся с самого начала, но на уровне «сердечного узла» вода разделялась на темную и розовато-алую и, больше не смешиваясь, вытекала в резервуары по левую и правую «руку» хрустального организма, может быть, «человека», может быть, целой «планеты» или даже Вселенной с ее непрерывными токами материи и духа.

Изумленный Иван снял ушанку, отдавая дань деревенскому гению и, нагнув голову, шагнул под низкую притолоку в избу. За столом у самовара сидел отрок в тельняшке и заячьей чуйке. Чиненная во многих местах одежонка по забывчивости была одета наизнанку — швами наверх. В растопыренных пальцах дымило блюдечко с чаем.

— Сынок, мне бы с Филимоном поговорить…

Отрок важно кивнул и указал на место рядом с собою.

— Батяня-то где? — поинтересовался Иван.

Парнишка пожал плечиками и указал на рамку с фотографиями, и отрочески нежный лик растаял в стариковских морщинах. Иван только крякнул с досады, запоздало признав хозяина. Слишком хрупок был Филимоша для своих зрелых лет, оттого и гляделся хозяйским сынком, наряженном в тельняшку и заячью чуйку батяни.

— Долго жить будете, — Иван протянул застывшую на морозе ладонь. По привычке очень стеснительных людей Филимоша наскоро обтер руку полотенцем и уж после потряс руку гостя.

— Откуда будете? — без особого интереса, больше для порядка, спросил он, но в глаза посмотрел пристально.

— Из Москвы, — не отводя глаз, ответил Иван и в доказательство своих слов сунулся в рюкзак за «Столичной».

— Знатное дело! — обрадовался Филимоша, разглядев этикетку на «златоглавой».

Он собственноручно раскупорил бутыль и понюхал задымившее горлышко.

— Куда б плеснуть? — засуетился он, заглянул в кухоньку, осмотрел самодельный буфет. — А вот куда. — Он распахнул печурку и вылил водку на тлеющие угли. Пламя жадно лизало кирпичи, радуясь нежданному угощению.

— Кушай, кушай. Вот так пир у нас сегодня! Разгорайся пир-огонь! Сейчас я вам теплых колобашек принесу. Бобыль я, сам пеку.

Он подхватил глиняную миску и выскочил в сенцы. Хлопнула дверь избушки, и вскоре Филимоша уже вносил блюдо парящих снежных комков-окатышей.

— Не обессудьте за простое угощенье, — он выбрал и деликатно прикусил снежный колобок. — Так зачем пожаловали, да еще из Москвы? Дома не сидится?

— Порыбалить собрался, — разглядывая полоски на тельняшке Филимоши, сказал Иван. — Отпуск у меня на зиму выпал, а у вас вон целое теплое озеро!

— И то дело, — понятливо оживился Филимон. — Только неспокойно нынче на озере.

— А что так?

— Да пошаливают…

— Кто пошаливает?

— Да шут их знает! Шел я как-то с Лебяжьего, только хотел по нужде остановиться, уже рассупонился, глядь, а прямо передо мной милиционер вырос. Все чин чином, только махонький, вроде мухомора. Приосанился, под козырек взял и даже представился. «Предъявите, — говорит, — ваши документы». А я стою штаны держу и предъявить-то мне почти что нечего, а по спине мурашки скребут. Чую — не милиционер это, а вроде говорящего гриба! Нет у нас в районе такого участкового, чтобы ростом с кочку! Да, гриб — это тьфу! Мокрота… Там покрепче дела творятся. Уйдет какой-нибудь шабашник в путину ловушки на зверя ладить и с концами… А потом подымут охотники медведя, завалят, шкуру сымут, глядь: как есть человек вроде того, что пропал.

— Не будь шкурой, и ни одна шкура к тебе не пристанет, — поделился догадкой Иван. — Только ты, хозяин, напрасно страху нагоняешь, я же не охотник, а рыбак. — Иван досадливо покосился на чехол «Сайги».

— Есть и иная опасность, — опустив глаза продолжил Филимоша. — Старуха на озере живет вроде хозяйки или бабы Яги, ловушки охотникам портит, зверя вызволяет да на своей заимке лечит. Про нее болтают, что она и людей в медведей оборачивает. Волкам по осени чес устраивает, они у нее кроткие, как овечки. Местные ее Волчьей Прялкой прозвали. А уж если под Рождество ее в лесу встретят — беда! Целый год будет пустой. Этот фольклорный элемент характер имеет дюже решительный. Из винтаря бьет без промаха. Один раз мне узелок на ушанке отстрелила, другой раз карабинчик на мешке. Но не всерьез, а для предупреждения. Я ее несколько лет приручал, пока в доверие вошел.

— Тайны местного значения? — усмехнулся Иван, достал из миски снежный комок и сжал так, что брызнуло сквозь пальцы.

— А вы запейте, запейте, — Филимон прихватил за донце глиняную кружку, долил чаю из самовара и подал на растопыренных пальцах.

Иван взял кружку в ладони. На пол и на камуфляж брызнули хулиганские горячие струйки. Кружка оказалась с дырочками по донцу. Обжигаясь, Иван запрокинул кружку и выпил горячий чай.

— Это кружка дюже старинна, — пояснил Филимон. — Ее на свадьбе зять теще подносил, если дочка вроде колотой посуды оказалась.

— А я-то тут при чем?

— А при том, что бывают люди вроде этой кружки: с виду — вещь, а внутри — дыра, что ни нальешь, все просочится.

— Зачем дуришь, хозяин? — строго спросил Иван. — Я же вижу, что никой ты не блажной.

— Я такой же блажной, как ты турист, — буркнул в ответ Филимон. — Взгляд у тебя больно цепкий, приметливый, и выправка… Я за версту погоны чую.

— Уф, — с облегчением выдохнул Иван, разом прощая Филимоше все розыгрыши, — да, седого филина не обманешь. Служил я на флоте, но сейчас на вольных хлебах.

— А как про озеро узнал? — не сдавался Филимоша.

— Да щелчком по карте! На станции мужика встретил с живой водой, он на тебя указал. Интересно стало. Проводишь на Лебяжье? Не задаром, конечно…

— К озеру ходить не советую и провожать не буду, — отрезал Филимон.

— Ну, бывай, хозяин ласковый! — Иван встал из-за стола и подбросил на плечи оттаявший рюкзак.

Пока шел к двери, задел ногой самоходную метлу — механический ежик вздрогнул и пошел накручивать обороты.

Разведкарту Иван даже не разворачивал. Сам того не желая, Филимон помог ему выйти к затерянному среди сопок Лебяжьему. Едва приметный летний брод тянулся среди болот. В чаще натоптанная тропка пропала под снежным наметом, и Иван потопал к озеру напрямик. Только теперь он сполна оценил выбор своего шефа. Пешком к озеру можно было подобраться только в эту пору, когда подмерзали и прочно настились топи и зыбучие мхи. К январю весь этот край тонул в сугробах.

По неглубокому снегу Иван вышел к Лебяжьему и замер от неожиданной, бьющей без промаха красоты. По черному зеркалу озера скользили белые птицы. Посреди озера блазнил, как мираж, высокий древний камень, обломок могучего станового хребта. Густое сизое марево скрывало его подножие. Завидев чужака, лебеди исчезли в тумане у дальнего берега.

Вот уже неделю Иван жил на озере, усердно изображая туриста. Озеро плескало мерно и ласково, покачивая лодку как колыбель. Оно так и не распознало в нем захватчика, тайного соглядатая и почти сразу сделало причастником всех своих тайн. А тайны у него и впрямь были…

Озерная живность словно не чуяла зимы. В зарослях водорослей шныряли щурята-сеголетки, в руку толщиной, отличающиеся от взрослых прозрачным зеленоватым окрасом. Взрослые щуки походили на бревна. Огромные, похожие на угрей пиявки и гигантские улитки лениво бороздили илистое дно. А однажды утром на открытом плесе всплыла змеиная голова, повернулась на желтоватой морщинистой шее, поморгала рубиновыми глазками и медленно погрузилась на дно.

— Радиация рождает монстров, но может породить и гениев, — будто невзначай обмолвился шеф «Гидры», инструктируя его насчет неожиданностей.

Нет, дело тут было вовсе не в радиации. Счетчик Гейгера показывал сниженный относительно обычного фон. Вероятно, весь фокус заключался в воде и содержании в ней загадочного вещества антидейтерия. Дейтерий в просторечии зовут тяжелой водой, и это воистину мертвая жидкость. Некоторые химические реакции при ее участии протекают с необычайной быстротой, а другие — наоборот, замирают, казалось бы, навечно. «Живая вода» сулила и вовсе неожиданные открытия, но Ивана мало интересовал собранный «материал». С пробами разберутся умники из «Гидры», под крышей которой проводились исследования акватории, не помеченной ни на одной карте, кроме самодельных туристских.

В то утро Иван проснулся на рассвете от слабого внутреннего удара, хотя здесь на озере привык к здоровому крепкому сну. Спал он по-охотничьи, настелив лапник на теплое кострище и перед сном изготовив «нодью» из тлеющих бревен, но к утру и одежда, и остывшие бревна обрастали ломкими иглами инея.

Позванивал на ветру заледенелый тростник, и туман над озером стоял высокой серебристой шапкой. Резиновую плоскодонку Иван остановил на мелководье, вблизи тростниковых плавней. В утреннем небе ярко светила Венера, и, набирая в пробирку розоватую утреннюю воду, он был уверен, что черпает тонкий звездный свет. Если бы не задание, он никогда бы не попал в этот камышовый рай! Иван даже пожалел, что этот забор воды последний. До поезда оставалось два дня, и он вполне мог пожить на озере в собственное удовольствие.

Отправляя его в приозерные дебри, Нихиль предупредил «волонтера», что рефлексы и биоритмы, стертые в процессе обучения и подготовки, после двух недель ночевок у костра и кислородного обжорства снова берут свое. Затесы в мозгу быстро затягиваются, а «недреманное око», которое стережет сон каждого разведчика, начинает халтурить, как старый будильник. Нерациональные желания существенно портят жизнь агентам, работающим «в поле», и по возвращении многие нуждаются в реабилитации. Для Ивана таким капризом стало желание ступить на скальный гребень посреди озера, похожий на драконий остов. Древние материковые породы были расколоты давним взрывом. На каменных ребрах успел подняться молодой сосновый борок. Иван несколько раз подплывал к острову и, словно наткнувшись на невидимую границу, внезапно поворачивал лодку обратно в лагерь.

К вечеру ударил звонкий молодой мороз и сразу сгустилось парное марево над озером. Иван вскипятил воду в чайнике, заварил чай и сел поближе к огню, согревая ладони о кружку. Едва заметное беспокойство отдалось щекоткой в ушах. Лебединая стая тронулась в лет, вытянулась тонкой жемчужной цепью и скрылась за сопками. Из тумана вынырнула черная туша вертолета. На борту белела эмблема «Колесо Фортуны». Машина шла низко, словно преследуя зверя, сдувая снег с сосновых вершин и оглушая округу надсадным ревом. Вертолет покружил над островом, на малой высоте прошел над берегом, едва не задевая брюхом о вершины сосен. Рев мотора многократно перекрыл звук выстрела. Но Иван был уверен, что в самолет пару раз пальнули с ближней сопки. Еще несколько минут назад сосновый лес в этом месте походил на серебряный мех, теперь в нем открылась зеленая брешь от осыпавшегося инея. Вскинув на плечо карабин, Иван побежал к высотке и в неглубоком распадке наткнулся на следы, маленькие, лохматые, точно от детских пим. Растянутый шаг говорил о том, что человек бежал, то ли спасаясь от погони, то ли чтобы скорее занять высотку.

На вершине сопки темнела натоптанная площадка: стрелковая точка. Оттуда следы вели в чащу и обрывались у края лесного оврага: здесь совсем недавно обломился промерзший песчаный козырек. Чуя неладное, Иван заглянул вниз: на синем вечернем снегу лежал человек. Ветер шевелил длинные седые волосы. Свитка, связанная из грубой серой шерсти, темнела кровяным натеком. Рядом валялось старое, перемотанное проволокой ружье. Иван спрыгнул по осыпающемуся склону и, продираясь сквозь кустарник, почти скатился вниз. По пестрой вышитой кайме рубахи и маленьким, точно детским валенкам, Иван догадался, что перед ним — женщина.

Он заглянул в маленькое, смуглое лицо. Лет эдак двадцать назад оно, возможно, было красиво, а волосы, выбивающиеся из-под вязаной полоски на лбу, оказались вовсе не седые, а природного светлого, точно стеклянного, цвета.

Иван осторожно приподнял опавшее веко, проверяя реакцию зрачков, женщина шевельнулась и приоткрыла глаза.

— Где болит, матушка?

Спасенная молча потянулась к древнему ружьишку. Иван по-своему понял ее беспокойство, он поднял и закинул ее оружие за спину.

— Куда доставить? Говори, отнесу…

Женщина слабо махнула рукой в сторону озерной излучины. Дальний берег озера тонул в млечном тумане.

По вязкой кайме незамерзающего берега Иван вернулся к стоянке. Со старухой на руках он шел почти вслепую. Ледяная жижа захлестывала поверх сапог, но он упрямо шагал вперед, продираясь сквозь подлесок.

Добравшись до становища, Иван переложил «бабушку» в резиновую лодку. На всякий случай спрятал в тайнике рюкзак с пробами и присыпал валежником. Плавсредство с пострадавшей он повел вдоль берега. Старуха больше не отвечала на вопросы, и Иван плыл наугад. Поверх тумана замаячило жилище, крытое почернелой щепой. Бревенчатый домишко стоял на высоких сваях, точь-в-точь как избушка на курьих ножках. Возле дощатых мостков шумно колготились белые птицы, в окошке тлел робкий огонек.

— Эй, хозяева! — позвал Иван.

В ответ тревожно гоготнули гуси-лебеди.

— Ну это ясно, что вы тут хозяева…

Иван переложил старуху на мостки.

Дверь скрипнула, Иван оглянулся на звук и едва не ослеп. По мосткам шла-скользила высокая девушка в белой рубахе до пят.

— Мама! — она склонилась над матерью. Блестящие волосы цвета спелой пшеницы коснулись воды под мостками.

— В овраг твоя матушка упала да прямиком на камни. Погоди, я помогу, — Иван на руках отнес легкое, точно высохшее тело в избушку, уложил на лежанку и с удивлением огляделся. Старинный кованый светец с древней лучиной давал немного света, но белые, словно скобленые бревна избушки светились. Сруб был сложен в виде правильно ограненного пятистенка с одним окошком, но маленькая лесная горница казалась просторной. Ничего охотничьего, связанного с добычей, не было внутри странной избушки, однако кое-что из городского обихода невесть какими путями все же осело: железный чайник, пустая лампа-коптилка и новогодняя поздравительная открытка, пришпиленная к стене.

На полке выстроились самодельные книги, одна из них лежала на столе. Строки были выведены соком болотной ягоды. «Древо то златовидно, в огненной красоте и ветвями покрывает весь рай…» — прочел Иван.

У окошка Иван приметил деревянный ткацкий станок, какими пользовались в этих краях лет сто назад. Похоже, старуха и дочь все необходимое ткали из крапивы и вязали из шерстяной пряжи, сократив общение с цивилизацией до минимума. Простая посуда была слеплена на гончарном круге и обожжена в печи, отшельницы не жарили и не варили и, должно быть, питались тем, что щедро и добровольно дает тайга. Терпкий запах сушеных грибов и снадобий щекотал ноздри. Берестяные туеса с орехами и ягодами выстроились на тесаных тяблах вдоль стен, ожидая зимы. В сенцах Иван приметил заготовленное сено, здесь же стояли самодельные корзины с кедровыми шишками. Тут уже не на людей было наготовлено, а на все звериное поголовье. Это открытие внезапно умилило Ивана и отдалось у сердца теплой волной. Так вот она какая Волчья Прялка, защитница зверя и птицы!

Девушка хлопотала около матери, высвобождая из распоротого кожуха окровавленную руку. В темной, сумрачно-слепой избушке было светло от ее лица и золотых волос. Вот только двигалась она от присутствия незваного гостя немного стесненно.

— Как звать-то тебя, хозяюшка?

— Анфея, — не поднимая головы, ответила девушка.

— А матушку вашу?

— Василиса, — еще более неохотно ответила девушка.

Она подбросила в печь сухого валежника и тотчас запарила вымокшая одежда Ивана. Он достал из кармана отсыревшие документы и подвинул поближе к печке. Девушка взглянула на розовый язычок железнодорожного билета и едва слышно прошептала: «Москва…». Затем удивленно оглянулась на поздравительную открытку с московским Кремлем, пришпиленную над кроватью матери: в черном новогоднем небе расцветали гроздья салюта и хрустальной подковой вздымался мост над Москвой-рекой. «С Новым 1946 годом!» — светились крупные красные буквы.

— Да вы промокли совсем, — девушка проследила взглядом сырые отпечатки и шматки тины на чисто выскобленном полу.

— Есть такое дело: в озеро я провалился по самое некуда. Да вы не беспокойтесь, у печки обсушусь.

— Разувайтесь скорее, я вам чуни принесу.

Иван подчинился этому всплеску гостеприимства. Встав на колени, Анфея одела на босые ступни Ивана колючие носки. Их серый с подпалом свет напоминал волчью шерсть. Что же это получается: баба-Яга волчий чес устраивает, а потом носки и кольчуги вяжет? И он вдруг обрадовался незнамо чему, словно и впрямь нечаянно попал в сказку.

— Я сейчас баню затоплю, — не поднимая глаз, пообещала Анфея.

Говорила она не по-местному: последние слоги не укорачивала, словно росла не здесь, а где-нибудь в старинном русском городке, где еще живы таинственные смыслы и ритмы русской речи.

Иван засобирался в баню, но свою подмокшую камуфляжную куртку оставил на оленьем рожке рядом с печкой. В ее нагрудном кармане притаился настороженный капкан — мобильник с функцией микродистанции. Выключенный аппарат по команде переходил в режим прослушивания и наблюдения и мог работать как подслушивающий жучок. Что на самом деле «зашито» под его корпусом, Иван не знал.

Волчья Прялка уже лежала на теплой печи, «на девятом кирпиче», и металась в тяжелой испарине, когда Анфея, все так же не поднимая глаз, прошептала, что баня готова.

— Пойдемте, я провожу…

Идти было недалеко, по едва приметной тропке вдоль берега озера, тем не менее Иван решил сполна использовать этот до обидного короткий путь.

— Вы что же тут одни живете? — спросил он, оглядываясь на граненый сруб, слишком маленький и хрупкий для каленых сибирских зим.

— А вы там в Москве разве не одни? — спросила девушка и обожгла быстрым взглядом.

Он действительно жил один. С женой он разошелся, прожив без ладу и согласия ровно год. Не вынесла Ирина тягот гарнизонной жизни и поставила жесткое условие: или я, или «эта твоя чертова подлодка». Иван выбрал подлодку. Ирина уехала к родителям, а он вместо того, чтобы рвануть за ней, ушел в поход, а когда вернулся, уже поздно было просить прощения. Так и расстались по-житейски суетно и холодно.

— Мне до поезда еще два дня, можно у вас остановиться? — без особой надежды спросил он.

— Тесно у нас, — ответила девушка.

— Так я в бане перекантуюсь, а днем — в лесу, на озере…

Анфея пожала плечами и окинула его насмешливым взглядом. Ее синие глаза казались темнее от смоляных ресниц и ярких белков.

— У нас тут медведи водятся, — напомнила она.

— Да я вроде не робкий, — усмехнулся Иван. — Дров вам на зиму наколю или еще чем пособлю.

Анфея пожала плечами и до самой избушки не проронила ни слова.

— Вот и баня — парьтесь всласть!

Из распахнутой двери пахнуло терпким духом багульника и банным жаром, самой сладкой для северянина утехой. Прежде чем залечь на полог в крошечной баньке с грубо обмазанной каменкой, Иван успел провернуть вполне шпионскую операцию. Через таблетку в ухе он подключился к аппаратику и слушал все, что происходило в избушке на курьих ножках.

Некоторое время Анфея глухо побрякивала глиняной посудой. Старуха, видимо, очнулась и сквозь стон подозвала дочь:

— Ступай, доченька… Не забудь… «Звезда, Луна, Солнце, Крест…» Если я умру… сорок дней у тебя, помни. Сорок дней… «Мертвая вода»… После «живая»… А сейчас возьми тимьяна, адамовой главы да мяты… — изнемогая, шептала старуха. — Дальше знаешь, что делать…

Все стихло, словно Анфеи больше не было в избушке.

В парной скрипнула дверь, и в баню скользнула девичья фигурка в волчьем вязаном кожушке, туго подпоясанным пестрым лыком. Иван едва не упал с полка. Это что за явление? От бывалых людей он слыхал об обычаях гостеприимства у сибирских староверов, но там желанных гостей парят хозяйки-большухи, для девки на выданье это довольно смелый шаг.

— Надо чего? — спросил опешивший Иван, перевернувшись на живот.

— Мать послала. Попарю я тебя, а то поди промерз… — пробормотала девушка, не поднимая ресниц.

— Спасибо, конечно, да я и сам справлюсь.

— Матушка велела, — сурово повторила девушка.

«Точно, староверка, — подумал Иван, — про них много рассказывают. Они и на медведях пашут, а на лосях в гости ездят, и книги у них дивные в сундуках хранятся, и сами эти книги размером с сундук… А больше всего блюдут они чистоту телесную и нравственную. Вот и этот ангел с веником наверняка ничего лукавого не замышляет, если бы не мамашины наставления».

— Как пришло, так и ушло! Кто наслал, тот и получил! — выговаривала Анфея, орудуя веником, как розгами.

Под хлесткими ударами Иван едва успевал разглядывать девушку. Ее задумчивое, светлое, невинное лицо не выражало абсолютно ничего. И рубаха была на ней грубая, домотканая, прикрывающая стан наподобие брони и отсекающая всякие вольные мысли, но чем строже и неприступнее держалась она, тем разительнее и ярче, как огонь под углями, играла ее редкая красота. От банного жара ее щеки маково порозовели, золотистые пряди намокли и заплясали влажными упругими волнами.

«Не девка, а карамель», — подумал Иван, и в памяти всплыл Нихиль как некое наваждение. Левой рукой мудрец поглаживал свою реденькую седую бороденку, а правой плавно покачивал из стороны в сторону, грозя сморщенным пальчиком.

«Чур меня! Сгинь, Анчутка беспятый!» — весело чертыхнулся Иван, прогоняя непрошенного свидетеля.

Веселье банного пира не смыло тревоги. Не первый раз агент «ноль-ноль» ловил себя на том, что он сам всего лишь один из датчиков сложной системы, что-то вроде широкодиапазонного зрительного адаптера, поставляющий в мозг шефа исходные данные. Бессильный старикашка видел мир его глазами и даже овладевал этим миром через его переполненное силами молодое тело. Вот и сейчас замечательная красота этой девушки оказалась помехой на целостной картинке, и волшебник от спецслужб, всаженный в инвалидную коляску по самый черенок, успел ее отфильтровать и заблокировать.

Анфея запарила в бадейке дурманного зелья и довольно безучастно отхлопала его еще раз веником по пяткам, бокам, ягодицам и литой, тренированной спине. Красивая дикарка, должно быть, совсем не знала жизни и уж точно не знала, как опасно молчать наедине с мужчиной.

— А вы всех гостей так привечаете? — не без ехидства спросил Иван.

— У нас гостей не бывает.

— Значит, тебе еще никто не говорил, что ты очень красивая?

Анфея бросила на поверженного богатыря испытующий взгляд и так саданула веником, что Иван невольно схватился за ужаленное место. Уже в дверях она обернулась и окинула его насмешливым женским взглядом.

«А не такая уж она неприступная», — подумал Иван.

От разгулявшихся запахов летнего разнотравья неудержимо клонило в сон. Легкий певучий хмель разлился по жилам. Иван кое-как оделся и, пошатываясь, добрел до избушки.

— С легким паром, — как ни в чем не бывало кивнула Анфея.

— Ох, хозяюшка, знатно попарила! Все горит!

— Ложитесь, я вам свою постель постелила.

— А как же вы?

— Я при матери буду.

Иван повалился на травяную, похрустывающую постель, зная, что не должен, не имеет права спать в эту ночь. Скулы ломала зевота, под веками сладко пощипывало, сон и явь сливались в бредовой круговерти. Девушка поправила одеяло на матери, еще раз оглянулась на «спящего» гостя, набросила на голову платок, туго перепоясала вязаный кожух и подошла к Ивану, прислушиваясь к его дыханью.

Скрипнула дверь, вскоре раздался едва слышный плеск весел. Иван кое-как встал и на ватных ногах доковылял до печи, где на оленьем рожке висела его куртка, нашарил в нагрудном кармане пару ампул с экстрактом лимонника из НЗ, раскупорил, плеснул в ковшик с водой, разболтал и выпил до дна — сон как рукой сняло. Он наскоро экипировался, вскинул на плечо охотничий карабин, ощупал карманы: фонарик, нож — все было на месте; прыгнул в резиновую плоскодонку и, энергично работая алюминиевой «лопаткой», поплыл на едва слышный плеск весел.

Глава 2

Хрустальная цитадель

Хрустальным лебедем из былей

Твоя слеза, твоя любовь.

Н. Клюев

26 декабря 20… г.

Туман походил на взбаламученный ил, но даже вслепую бывший подводник уверенно держал курс на середину озера. Через несколько минут под днищем зашуршал заломленный тростник и лодка ткнулась носом о берег. Похоже, этой ночью обычные помехи, мешающие ему подплывать к острову, были сняты, и обережной круг вокруг заповедной скалы распался. Подножие острова тонуло в густом тумане, но ближе к скалам белесое марево рассеялось. Луна взошла высоко, и четкие синеватые тени перепоясали снег. Впереди маячил рассеченный на обломки горный хребет. Ближе к скалам на свежем снегу мелькнул след Анфеи. Легкий, летящий отпечаток то исчезал на обдутых ветром местах, то вновь проступал в наметенных ложбинах. Узкая стежка вела к темному провалу среди мегалитов. Протяжный скрип заставил его замереть. Звук сочился изнутри скалы, словно открылась рассохшаяся дверь. Через минуту едва слышно лязгнул металл. Иван по-звериному стремительно и бесшумно бросился на звук, скользнул сквозь расселину и очутился в неглубоком скальном укрытии. Он успел заметить лишь проблеск света. Голубоватый сполох мелькнул под захлопнувшейся крышкой. Иван включил фонарик и осмотрел внутренность пещеры. Это округлое пространство когда-то было выточено, точнее, выплавлено в скале, словно кому-то удалось сделать камень жидкими и податливым, как влажная глина. Выступы грота были гладки и округлы, а куски скалы напоминали крупные морские окатыши. Шаря фонариком, Иван обнаружил что-то вроде низкого овального колодца или люка. Он потянул литую крышку за крепко впаянное кольцо, но подземелье оказалось крепко задраено изнутри. Но кое-какая отгадка была ему оставлена. В подножие люка было встроено четырехрядное кодовое устройство. В прорезях верхнего ряда виднелись цифры, внизу располагались буквы. Напротив каждой буквы — маленький детский рисунок. Иван активизировал память своего мобильного шпиона и прокрутил назад.

— Не забудь… Звезда, Луна, Солнце, Крест, — прошелестел в ушах шепот Волчьей Прялки.

Мягко сдвигая и поворачивая колеса, Иван нашел и выставил на панели прочеканенные картинки: звезду, луну, солнце и крест. В ответ едва слышно клацнул металл, повернулись колесики панели, и в прорезях кодового замка выскочил ряд цифр. Иван на всякий случай щелкнул камерой мобильника, сфотографировал код, затем потянул на себя латунное кольцо. Крышка люка поддалась. Не раздумывая ни секунды, Иван спустился внутрь шахты. Металлическая лестница напомнила ему спуск внутрь субмарины. Следующий люк был оборудован системой шлюзования с уплотнением из потрескавшейся резины и винтовым механизмом задраивания отсеков. Иван осмотрелся, силясь понять назначение рулей, стабилизаторов и бортовых запоров. Он пощупал сферические переборки, клепки, панель с устаревшими приборами контроля и уж совсем древние датчики давления. Тускло светился металл, все замерло внутри этой странной субмарины, покинутой экипажем лет пятьдесят назад.

Шлюзовая переборка, ведущая в следующий отсек, была плотно задраена. Иван поискал кодовое устройство на овальном люке и вскоре нашел его, но здесь уже не было картинок. Он вывел на панель фотографию цифровой панели на крышке входного люка и ввел код из этих цифр. Через секунду в прорезях замка выскочили и сами картинки. Створки бесшумно разъехались в стороны, пропуская его вовнутрь.

Теплый бриз, пахнущий яблоком и цветами, подул в лицо, словно Иван очутился на приморском бульваре. Под землей раскинулся тропический сад. В зеленоватых сумерках таяли силуэты фантастических деревьев. Где-то рядом с тропой мягко журчали ручьи и посвистывали проснувшиеся птицы. Крупные бабочки дремали в чашечках цветов. В прозрачном озерце, в подводных зарослях покачивали спинами серебристые рыбины. Перламутровый купол, заменяющий небо, приглушенно мерцал. Иван решил, что под стеклянную оболочку закачан светящийся газ, тогда сном и бодрствованьем этого подземного мира руководит обычный таймер, и тут же отверг это слишком «простое» решение.

Где-то в саду тревожно вскрикнула птица. Иван замер, чутко прощупывая пространство впереди, шорохи и едва слышный разговор. Он был уверен, что слышит голос Анфеи. Прячась за деревьями, он подкрался ближе и укрылся за широким стволом. Отсюда была хорошо видна поляна у водопада и высокая ветвистая яблоня. На ветвях покачивались яблоки, ветви повыше цвели розовыми и пурпурными цветами. «Древо то златовидно в огненной красоте и ветвями покрывает весь рай…» — припомнил Иван.

Сначала ему показалось, что Анфея говорит с пустотой. Ее бледное лицо было запрокинуто вверх, в густую листву.

— Мать умирает, ей нужна вода, — повторяла Анфея.

С вершины яблони раздалось шипенье, лишь отдаленно похожее на человеческую речь. Тихие фразы рассыпались на шипящие струи, и Иван не понимал ни слова.

Под листьями сверкнула широкая заостренная, как кинжал, чешуя, ржавого, красновато-коричневого цвета с полированным блеском. Внезапно она заструилась, плавно обтекая ствол, и на песок скользнуло узкое змеиное тело, но голова была почти человеческая, с окаменевшими и почти стертыми чертами, словно у ног Анфеи извивался сам Сатана низвергнутый, страж заколдованного райского сада.

Приподнявшись на крепком туловище, полоз покачал головой и, словно ласкаясь, оплел ее колени чешуйчатыми кольцами и сдавил щиколотки. Девушка попыталась оттолкнуть жуткую голову, изо всех сил впилась пальцами в чешую, но змей подсек ее и подмял под себя. Черное раздвоенное жало скользнуло по ее груди и запрокинутой шее.

— Отпусти девчонку, урод! — крикнул Иван.

Змей оглянулся на голос и распустил кольца. Измятое тело девушки скатилось на песок. Полоз уставился на Ивана с усталой ненавистью. Змеиное рыло и впрямь сохранило отдаленное сходство с человеком: узкие губы, тонкий прямой нос и даже остатки белесых волос на темени. Цвет кожи у него был красновато-бурый, отчего губы и края век казались черными.

Он смотрел на Ивана не мигая, и от этого мертвенного свечения сбивалось дыханье и сердце стопорилось в груди, как глохнущий мотор.

Змей угрожающе качнулся, в ответ Иван передернул затвор карабина, но выстрелить не успел. Тело змея напружилось, костяные кинжалы вдоль хребта встали дыбом. Молниеносный бросок и упругие кольца перехлестнули и сдавили тело Ивана. В эти несколько секунд Иван сумел высоко поднять и сберечь правую руку с карабином. Хвост, покрытый остро заточенными лезвиями, полоснул его по плечу. Змей метил в руку с карабином, но промахнулся. Иван ответил резким ударом приклада по плоскому черепу. Светлые глаза с узким змеиным зрачком померкли, с ороговевших губ на грудь и плечи Ивана брызнула пена, и мертвящие кольца разжались.

— Крепко я его вырубил, теперь не скоро очухается…

Иван стряхнул на песок густую бурую слизь, но развороченное плечо отекало кровью, и по жилам уже растеклась предательская слабость и онемение. Зажимая ладонью рану, Иван корчился на песке. Волшебный сад заволокла тьма. Нежное тепло коснулось пальцев, и он на миг приоткрыл глаза: из плотной пелены проступило лицо Анфеи:

— Ты ранен! В его слюне смертельный яд!

— Заживет…

Иван прижал к плечу лоскут разорванного камуфляжа. В висках щемило.

Анфея покачала головой.

— Ты следил? — спросила она с упреком. — Скажи, вина твоя вольная или невольная?

— Невольная, — прошептал Иван.

Анфея склонилась ниже, освободила рану от клочков ткани и дохнула живым ласковым теплом. Боль ушла. Девушка вылила в ладонь несколько капель из глиняного кувшинчика с узким горлом и плеснула на рану. Лицо Ивана обдало жаром от прилившей силы. Через минуту рана затянулась молодой тонкой кожей, словно полынья ночным ледком.

— Живая вода… — прошептал Иван.

— А разве ты пришел сюда не за этим? — с укором спросила Анфея.

— Я ничего не знал, просто шел по твоим следам… А кто этот гад ползучий?

Девушка не ответила.

— Как бы то ни было, он вел себя довольно по-скотски…

— Он уверен, что не делал ничего плохого. Я просто должна была заплатить за воду.

— Странные у вас тут порядки, — опираясь на карабин, Иван неловко поднялся на ноги; тело еще ломала непривычная слабость. — Колодцы поддонные, царства подземные, — ворчал он, — и бабу Ягу встретил, и гусей-лебедей распугал. А я что же в этой сказке вроде Иванушки-дурачка?

Вместо ответа Анфея взглянула на него быстро и горячо, так что все занялось внутри от этой синей молнии.

— А теперь уходи, только скорее…

— Нет, я тебя здесь одну не оставлю, да и плечо еще саднит, — Иван поморщился, коснувшись едва затянувшейся раны. — А если мне лечение потребуется? Я же за тебя пострадал. Хоть бы спасибо сказала!

Анфея привстала на цыпочки и вдруг поцеловала в губы, точно ужалила сладким ядом и, не оборачиваясь, пошла по тропинке. Ее женственно зыбкий силуэт растаял в сумерках сада. Там, среди густой зелени, мягко лучился стеклянный купол, похожий на крышу часовни. Вскоре девушка вышла, прижимая к груди полную до краев корчагу, и пошла к выходу из сада.

До избушки они плыли порознь, каждый на своей лодке, но на мостках вышла заминка.

— Твое плечо, — Анфея робко коснулась его правой руки, — его надо править: рана слишком глубокая…

Она опустила глаза и словно вся укрылась под ресницами.

— Я в бане побуду. Ты придешь? Скажи, придешь? — с надеждой спросил Иван.

— Приду, — не поднимая глаз, пообещала Анфея.

Баня хранила сухое, настоявшееся тепло. Иван попытался снять рубаху, но, едва сдвинул с плеча присохший лоскут, рана засаднила и потекла. Скрипнула дверь, и в баню скользнула Анфея. Она помогла Ивану освободиться от рубахи, потом раздула огонь, подложила сухих ярых щепок, и по черным, пушистым от сажи бревнам запрыгали сполохи-огневицы.

— Смотри в огонь! — приказала Анфея.

Он слышал, как она скинула свою холщовую броню, но оглянуться не посмел.

Анфея вылила остатки воды из корчаги на рану и, мягко щекоча упавшими прядями, зашептала наговор. Кончики ее пальцев порхали вокруг раны, не касаясь ее. Иван замер, чувствуя сладостное возвращение жизни.

— Встану я на мосток, выйду на восток утренними тропами, огненными стопами во чисто поле, на бел-горюч камень. Оглянусь на все четыре стороны, на все Святорусье Великое. То не бор гудит, не трава шелестит! То от слов моих дух возгорается, плотью кость одевается, жилой плоть зашивается.

Будьте слова мои крепки, сольче соли, жгучей пламени… Слова замкну, а ключи в Океан-Море пущу…

Анфея протянула Ивану ковшик, он глотнул ледяной воды и, не открывая глаз, обнял ее, нежную, огненную, темную и бесплотную.

— Я не обижу тебя, ясная моя! Просто побудь со мной вот так. — Робкими поцелуями он ласкал края ее губ, слушая щекой ее дыханье, ставшее сразу порывистым и горячим, но Анфея отвела его руки, и он безмолвно подчинился ее спокойному царственному жесту.

— Расскажи мне, кто ты? Из какого рода? — попросила она.

Они опустились вдвоем на теплую лавицу. Страшась оскорбить ее настороженную чистоту, Иван отвернулся к окну, глядя на низкие утренние звезды:

— О предках своих до третьего колена я почти ничего не знаю. Бабка Женя в войну знаменитой разведчицей была, а дед в мае сорок пятого погиб. Они и женаты-то не были, так она вместо медали за танковый рейд фамилию его попросила, и ей разрешили. Замуж она больше не пошла: память берегла. Слова-то эти сегодня почти смешными кажутся: умирающие понятия… А родители мои? Что про них сказать? Для всех они простые работяги… Знаешь, та самая серая лошадка, которая под кнутом молчит и все волокет: и Афган, и Чечню, и перестройку — и платит за все своими детьми, да надорванным пузом, и Россию подпирает, чтобы не рассыпалась. А для меня они просто отец и мать, и святее этих слов я не знаю. Ты спросишь, кто тогда я? Когда-то я это твердо знал, пока с флота не демобилизовался. Присяга-то один раз в жизни дается… После случая с «Китежем» дело было. Тогда весь наш выпуск рапорта подал. В штабе сдрейфили и все подписали.

Иван умолк, не зная как объяснить Анфее все случившееся с элитной подводной лодкой. О том, что «Китеж» был уничтожен в подводном бою, было запрещено не только говорить, но даже думать. Плазменный сгусток, направленный с Северного полюса, испепелил носовой отсек ядерной субмарины.

Девушка мягко коснулась его солнечного сплетения, и Ивану показалось, что сердце его раскрывается мучительными рывками до запретных для памяти глубин. Он вновь уходил на атомоходе «Китеж» с северной базы Гремиха, стальной иглой прошивал Баренцево море и нырял под шапку полярных льдов, где, как щуки в зарослях, прятались субмарины, чуя под шпангоутами впадины и утесы Гипербореи.

Иван успел послужить на «Китеже» чуть больше года. После он побывал на борту поднятого «Китежа», прошел сквозь адские челюсти взрыва, сквозь вздыбленный металл, коснулся рукой искореженных взрывом шпангоутов, обугленных кабелей, обгорелых трубок и контактов. Даже несгораемый асбест спекся в белую корку, а корабельное железо покрылось радужными всполохами. Он, словно слепой, читал пальцами железную повесть. Те, кто были на главном посту, мгновенно испарились в плазменном горниле. Другие, смятые взрывом, с раздробленными костями прожили дольше. Третьи, по горло в ледяной черноте, несколько часов колотили в обшивку, призывая помощь. Оставшиеся в дальних отсеках еще успели написать прощальные письма. Когда из лодки откачали воду, мертвые моряки стояли на коленях, крепко обнявшись, как сросшиеся близнецы.

— Они не умерли, — прошептала Анфея. — Посмотри сюда. — Она показала рукой наверх.

Иван поднял тяжелую голову и проследил за ее рукой, но не увидел бревенчатой крыши баньки, зато отчетливо и близко рассмотрел Млечный Путь, похожий на косматый туман, взвихренный космическим ветром. Как морские звезды шевелились протуберанцы туманностей, и мерцала разноцветная россыпь далеких светил.

— Это Тропа Троянова, она ведет в сад Миров. На его ветвях зреют планеты, из звездной травы поднимаются новорожденные солнца. В этом саду люди становятся Богами, если успели стать ими на Земле, — говорила Анфея, точно песню выводила.

— Радость моя, Анфея, давай уедем вместе и матушку с собой возьмем, — позвал Иван.

— Нет, — покачала головой Анфея. — Она никогда не покинет озеро и сад.

— Но ведь там живет Змей!

Анфея только ниже склонила голову.

— И ты снова пойдешь к нему за водой? Ведь ты отдала мне почти все! Не ходи туда больше, я добуду воду! — пообещал Иван.

— Без Камня Прави вода теряет силу, — прошептала девушка.

— Камень Прави… Что это?

— Это звездное Слово Богов, сотворивших наш мир…

— Я что-то слышал о нем… Кристалл первичной воды? — переспросил Иван. — Та самая матрица, которая никогда не была в земном обороте и все еще хранит гигантскую силу? А ведь меня сюда и вправду послали за водой!

Иван проводил девушку по тропе, потом бегом вернулся в избушку, оделся по походному, перезарядил карабин и бесшумно повел лодку сквозь молочный туман.

Через час он снова был в биосфере, уверенно вскрыл шлюзовые переборки и, не таясь, дошел до часовни. Посреди часовни, на маленьком пьедестале, лежал округлый кристалл. Ясный, радужно-прозрачный лед не таял. С горы в часовенку забегал ручей, он омывал кристалл и падал вниз. Дышалось здесь удивительно легко, как после грозы. Не сводя глаз с кристалла, Иван потянулся к нему и взял в руки прозрачный ледяной шар. Внутри камня проступал узор из серебряных и золотых волосков, они были свиты в спирали, похожие на округлые буквы. Сочетание материала и формы хранило загадку. Иван положил кристалл за пазуху, чуя легкий холодок на уровне сердца, и, добежав до переборок, покинул странную субмарину.

Раздвигая веслом упругую утреннюю воду, Иван плыл к избушке. Грохот выстрела заставил его залечь на дно лодки. Следующая пуля рванула резину. Еще недавно полумертвая Волчья Прялка сейчас крепко стояла на мостках и стреляла по-македонски: не целясь, успевая играючи перезаряжать винтовку. Борт лодки резко опал, плоскодонка скукожилась, черпнув воду пустым краем. Пули булькали вокруг. Иван развернул гибнущую лодку и едва сумел доплыть до отмели. До своего становища он добирался вброд. Обсушился у костра и стал собираться к поезду, достал из запорошенного снегом тайника рюкзак с пробами и прощально посмотрел за озеро, туда, где пряталась в тумане заветная избушка на курьих ножках.

По пути на станцию Иван заглянул к Филимоше.

— Ну и как порыбалили? — из вежливости поинтересовался тот.

Вместо ответа Иван протянул Филимону ледяной кристалл.

Камень Прави слабо светился в зимних сумерках. По детскому личику Филимона прошла судорога.

— Все-таки докопался? Следил, стало быть, за Волчьей Прялкой, — он принял в ладони камень и покачал головой с глубокой укоризной.

— Нет, скорее за Аленушкой, той, что с лебедями и с молодильными яблоками. Я бабе-Яге живую воду вез, а она меня, не разобравшись, из винтаря приветила.

— Перепутал ты все сказки, а ведь ты, паря, прямиком туда попал, где небо с землею сходится, где крестьянки лен прядут, а прялки на небо кладут.

— Да там у вас, скорее, проект будущего размещается, а не деревенская прядильня.

— Это ты правильно скумекал… Проект-то проект, только этому проекту уже много лет.

— Расскажи все как есть, Филимон. Мы с тобой теперь вроде сообщников.

— Ну ты, стало быть, и внутри золотого яйца бывал? Так вот посетил ты, братец, один из тайных чертогов Берии, знаменитого «Кремлевского змея». Да… Лаврентий Павлович имел вкус к передовым наукам! Авантюрист был еще тот, а это золотое яичко было ему особенно дорого.

— Деньжища-то какие угрохали! Подземный сад вырастили! Зачем? — изумился Иван.

— Коммунисты были люди крайне практичные, и в ближайшем будущем готовили заселение ближних к Земле планет. Наши конструкторы даже космические самолеты под эти планы разработали. А для освоения новых миров биосфера — очень даже подходящий инструмент. Герметичность у этой штуковины выше, чем у космического корабля. Она так устроена, что растения перерабатывают минералы в живое вещество. Но без Камня Прави хана! После войны американцы построили у себя биосферу замкнутого цикла. Вроде все чин чинарем, очисткой воды занимаются особые растения — водяные гиацинты. Одноклеточные водоросли пышут, как тепловой реактор. Животные и птицы поддерживают нормальный круговорот веществ, а растения — полный цикл возобновления кислорода. Светящиеся бактерии, помещенные под оболочку, дают постоянный свет, примерно половину солнечного. Но через восемь лет американцы проект закрыли, а наш уже шестьдесят лет живет. Благодаря животворному кристаллу наша биосфера вроде космического корабля. Только одно отличие…

— Какое?

— А мусора нет, — улыбнулся Филимоша.

— А ты-то откуда все это знаешь, Филимоша?

— От отца. Он в этом проекте за биохимическую часть отвечал. В сорок седьмом как диссертацию защитил, так его сразу сюда и прикомандировали. Мать лаборанткой у него была. После расстрела Берии эксперимент был прекращен и развивался уже силами тех, кто так и остался в этих местах. А те, кто уехали, так еще в дороге, говорят, померли от неизвестных болезней.

В пятьдесят пятом полк солдат срочников сюда пригнали, и приказано им было весь «городок» ликвидировать. Отец в то время в тайгу ушел и вроде с тех пор значился без вести пропавшим. По документам я безотцовщина, хотя батя меня вырастил и уму-разуму научил…

— Позабытый проект, стало быть… А кто этот мутант, похожий на змея, страж древа познания? — с язвительной усмешкой спросил Иван.

— Он из первых, — на этот раз неохотно пояснил Филимон. — Его вместе с яйцом из Германии привезли.

— А старуха?

— Это Волчья Прялка-то старуха? Да ей не больше сорока! Все, кто когда-то живой воды успел глотнуть, пятьдесят лет не старятся.

— Скажи, — замялся Иван, — а кто отец Анфеи?

— Откуда мне знать. Хотя лет двадцать назад сюда человек приезжал, красивый такой, седой, как лунь, но видать, что еще не старый. Имя у него редкое было — Ксаверий. Вроде тебя туристом сказывался. Да я же вижу, что никакой он не турист. Я его до избушки проводил. Хотел он, должно быть, живой воды испить, да ее уже Змей к рукам прибрал.

— А озеро-то всегда теплым было?

— В том-то и штука, что не всегда. Внизу биосферы устроен резервуар для накопления почвенной воды. Часть воды конденсируется на стеклах, и в биосфере изредка выпадают дожди, но со временем от биосферы силища поперла, должно быть, переросла она свой размер и на свободу рванулась. Так она и задумана была, чтобы в определенные сроки захватывать мировое пространство. Вот и стала вода в озере почти живой, только мне ее сконденсировать никак не удается.

Иван бережно взял в ладонь Камень Прави и засмотрелся на золотую и серебряную вязь внутри камня.

— Не сомневайся, передам я твой подарок Анфее, — по своему понял его задумчивость Филимон. — Прямо сейчас и отнесу.

На крыльце Филимоша долго смотрел вслед Ивану, и тот несколько раз оглянулся с печальной тревогой, словно стояла за левым плечом Филимоши безмолвная серая тень.

Глава 3

Волшебник от спецслужб

В тишине ночных лабораторий

Мы выводим формулы вендетты.

С. Яшин

28 декабря 20… г.

Ожидая пока его примет сам Нихиль, Иван готовился к поединку, где вместо хуков и апперкотов будет точный расчет и подлинная информация. Он смутно представлял, что именно известно его шефу о тайне Лебяжьего, и от этого вся тактическая картина «боя» выглядела смазанной и неясной.

Агент Гимел сообщил, что шеф едет из аэропорта. Прошло немного времени, и двери скоростного лифта распахнулись, скрипнули колеса кресла-каталки и шеф «Гидры», заложив крутой вираж, лихо вырулил в коридор. Нижняя часть его тела представляла собой что-то вроде лунохода, точнее, мобильной кастрюльки из сплава титана и никеля. Поговаривали, что ноги Нихиль потерял на войне, но никто не знал на какой именно и за кого он на той войне воевал. Судя по всему, главный разведчик долгое время жил за границей, где времени даром не терял, и с некоторых пор его мозг, освобожденный от лишнего груза, регулярно выдавал гениальные развертки планов и многоступенчатых операций. В последний год, в связи с бурным ростом техники, инвалидную коляску сменил агрегат, перемещавший тщедушное тельце главного разведчика в любом направлении посредством мысленных импульсов. Его железный конь был снабжен не только встроенным компьютером с выходом на спутниковую связь и глобальную сеть, но и многими степенями защиты, включая режим парашютного катапультирования и повышенной плавучести. Так что калека чувствовал себя вполне уверенно, точь-в-точь как сказочный Черномор на шее богатыря.

Кроме того, Нихиль ухитрялся пришпоривать не только свою мобильную коляску, но и, по слухам, весь женский персонал службы, так как имел загадочное и неограниченное влияние на женский пол. Во время путешествий Нихиля обычно сопровождали две экзотические красавицы: агенты Бета и Гимел, так окрестил Нихиль польку Беату и девушку загадочного происхождения Камиллу, оранжево-смуглую, как абрикос, с черными, как смоль, кудрями. Однажды Камилла обмолвилась, что на языке ее племени, ее имя означало верблюдицу, символ красоты и плодовитости. О плодовитости, однако, речи пока не заходило, но обе девицы на редкость удачно оттеняли красоту друг друга и носили почетные номера — два и три. Однако при всей внешней раскованности окруженный красавицами Нихиль имел свои комплексы: при посторонних он не снимал своей шапочки с козырьком, словно прятал озорные рожки.

Любое умолчание, как загулявшая кошка, однажды приносит целый выводок домыслов. Все сотрудники «Гидры» знали, что макушка у шефа прикрыта металлической, похожей на миску шапочкой-кипой, которую носят на голове правоверные иудеи.

«Луноход» описал круг вокруг Ивана. Седок потирал розовые от холода ладошки и радостно приговаривал:

— Здрасте, здрасте, с возвращеньицем! Пожалуйте в кабинет…

Кабинет «волшебника от спецслужб» больше напоминал жилище средневекового мага: с камином, астролябией и множеством диковинных предметов. На его рабочем столе лежал раскрытый фолиант с пожелтевшими от времени страницами, исчерченный пентаграммами и символами планет, песочные часы и старинный семисвечник. Здесь же помещалась большая астролябия из слоновой кости и хрустальные шахматы. На этот раз натюрморт дополняли надкушенное яблоко и яркая книга. На глянцевой обложке было прочеканено золотым тиснением: Герман Парнасов. «Опровержение».

— Агент «ноль-ноль» прибыл, — без энтузиазма доложил Иван.

— Агент «ноль-ноль»? — усмехнулся Нихиль. — А что так печально? Ноль, то есть «пустота», — есть прекрасное изобретение Пифагора. Ноль так же неразложим, как божественная единица, и нулевой уровень интеллекта это не так уж и плохо, ведь мудрец и дурак всегда поймут друг друга, — и Нихиль заговорщицки подмигнул Ивану.

Иван вынул из рюкзака кофр с пробирками. Через минуту на столе стояли колбочки с разноокрашенной водой, от прозрачной, ясно-голубоватой до темно-бурой, как торфяная, застоявшаяся жижа.

— Ай, крестничек, ай удружил! — похлопал в ладошки Нихиль. — Молодец, Славороссов, оправдал фамилию. Не водица, а «Богородицыны слезки». В былые годы тебе бы орден выдали, но у нас сейчас период конвертируемости, поэтому вот, прими «барашка в бумажке», не побрезгуй. А ты ничего не забыл рассказать дядюшке Нолику? — ласково осведомился шеф «Гидры».

Несколько секунд Иван колебался. Жесткий договор, подписанный им в кабинете Нихиля месяц назад, требовал рассказать обо всех случившихся неожиданностях и всех замеченных странностях во время выполнения задания.

Скулы Ивана порозовели… И Нихиль посмотрел на него еще дольше и пристальнее, словно считывая с его глаз зашифрованный текст. Иван опустил глаза и торопливо спрятал в карман увесистую пачку купюр.

Проводив агента, Нихиль, щелкнув мышкой, вывел на монитор его досье:

«Иван Славороссов, восьмидесятого года рождения, рост выше среднего, телосложение атлетическое, волосы темно-русые, глаза серые, оперативная кличка „Простак“…»

Отдельно на экране прыгал «зайчик» пеленгатора, похожий на алую дрожащую точку. Это подавал сигнал «клещ». В правую ладонь и между бровей «контрактников» вшивали микрочипы, это было одним из условий приема на работу. Специальный разведывательный спутник фиксировал все передвижения объекта. О том, что даже разговоры и вся частная жизнь становятся достоянием службы, контрактникам не сообщалось. Однако именно со Славороссовым случился сбой. Спутник потерял «жемчужное зернышко», и алый зайчик вынырнул на экране только тогда, когда Славороссов покинул берег озера, словно акватория Лебяжьего была защищена мощным экраном, но тем не менее слежка за агентом принесла весомый результат, и этот результат, завернутый в серебряную фольгу, покоился на дне походного саквояжа шефа «Гидры».

Нихиль рассеянно смотрел на алый зайчик, прикидывая, когда лучше выдвинуть группу ликвидации, которую он не без юмора называл «бюро несчастных случаев». В задачу группы входило тихо, не вызывая подозрений, убирать зарвавшихся или ставших ненужными агентов. Этот белобрысый «мавр» сделал свое дело и даже больше того — заглянул туда, куда ревнивый Карла не допустил бы никого.

Участь неискреннего агента была решена нажатием черной кнопки на пульте.

Внезапно личный зайчик Славороссова на экране потускнел и погас. Так бывало всегда, когда объект заходил в стальной бункер на территории «Гидры». Бункер был единственным местом, откуда сигналы уже не поступали.

— Мерзавцы, опять курилку вскрыли, сегодня же прикажу навесить пудовый замок, — пообещал Нихиль.

Потирая ладошки, ужаленные сибирским морозом, он запер дверь и достал из кастрюльки «лунохода» округлый дымчатый кристалл. Внутри кристалла плыли тонкие серебряные и золотые спирали, мерцали и переливались полярные всполохи.

* * *

Распределив по карманам «гонорар», Иван перевел дух. Еще в поезде он решил навестить своего приятеля, шифровальщика Троянского. На флоте военных шифровальщиков зовут шаманами. Это прозвище закрепилось и за Троянским.

Ник был шифровальщиком от Бога и самым настоящим криптографом. Многоэтажные коды «Моссада» и «Интеллидженс Сервис» он щелкал как орехи и, как всякий гений, мечтал открыть нечто всеобщее: код, которым закодировал Вселенную сам Господь Бог. То, что на этом сломали не один зуб умудренные каббалисты, не останавливало его. Сам того не замечая, он все глубже погружался в туман гематрии и океан числовых рядов, описывающих все: от состава протоплазмы до ритма светил. Он был уже на дороге к помешательству и становился мало управляем, но отказаться от услуг гениального шифровальщика «Гидра» не могла.

Комната шифровальщиков располагалась в подвале, в глухом тупичке. Набрав личный код Троянского, Иван вызвал его в коридор.

Невзирая на экзотическую кличку, Шаман напоминал болезненно вытянутый одуванчик, выросший без солнечного света. Его красивое, породистое лицо было прозрачно-бледным, словно сизый свет дисплея выжег в нем живые краски. Ранняя сутулость надломила длинную гибкую спину, от этого Шаман казался старше своих тридцати с небольшим лет. Рядом с ним Славороссов, загорелый, с налитыми мышцами, затянутый в эффектный камуфляж, казался рекламным красавцем. Но оба они отлично знали, что задание на озере — низшая часть работы в великой пирамиде Нихиля, и бледный Шаман с его печатью избранности был гораздо ближе к ее загадочной вершине, чем здоровяк Славороссов.

— Спасибо, Шаман! Вот и деньжищ огреб с твоей подачи… Отдохнул даже, — похвалился Иван.

— Да, отлично выглядишь, — мимоходом заметил тот.

— На месте начальства я бы тебя выгнал в поле, — подыграл Иван. — Солнце, воздух и комары уже не жрут…

— У нас тут тоже комар носа не подточит.

Троянский глазами показал на дверь стального бункера. Короб периодически запирали личным шифром Нихиля, но сложный кодовый замок всякий раз оказывался открытым. Стальные стены не пропускали сигналов от вживленных «клещей» и подсаженных «жучков», и если служащие «Гидры» хотели посекретничать, то они уединялись в бункере, «покурить».

— Кстати, о птичках, — осторожно начал Троянский, едва щелкнула дверь «курилки», — в твоем квадрате кое-что случилось после того, как ты оттуда благополучно отбыл. Шеф тебя ни о чем не спрашивал?

— Вроде нет. Благодарил сквозь зубы только и всего… Так что произошло-то?

Троянский молча протянул уже порядком измятую газету «Русская сенсация».

«Человек-рептилия пойман в глубинах озера Лебяжьего! Радиация рождает монстров!!!»

Цветной снимок резал глаза неживыми красками. На грязном, окровавленном снегу безжизненно распластался полоз. К хвосту был привязан обрезок парашютной стропы, точно его долго тащили волоком.

«…Совершая облет участка будущей игровой зоны видный российский предприниматель Рем Мерцалов обнаружил на берегу гигантскую анаконду с человеческой головой. Врач, осмотревший уникальную находку, утверждает, что речь идет о редкой форме дегенерации, и мутант, пойманный в окрестностях озера Лебяжьего, представляет собой возврат к более ранним и примитивным формам…»

— Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам! — Шаман выдержал эффектную паузу. — Ну, что скажешь?

— Похоже на монтаж… — как можно равнодушнее ответил Славороссов. — Сибири грозит рейдерский передел, а в этих играх средства не выбирают.

— Ну-ну. Мерцалов, похоже, с тобой сговорился. Так был ли мальчик? — Шаман отвернулся к стене бункера, выкрашенной в шаровой цвет, но голос предательски дрогнул. — Ты ведь знаешь, если в команде обнаруживается «засланный казачок», убирают и того, кто давал рекомендацию. В «Гидру» привел тебя я, и, если что, на правеж к Нихилю поволокут именно меня. Давай колись! Что там было на Лебяжьем?

Иван пощелкал мобильником и показал Троянскому несколько фотографий странного кодового устройства в крышке люка.

— Ого! — почти обрадовался Шаман, разглядывая на увеличенном экране роторные барабаны.

— Ну что, твой диагноз? — спросил Иван.

— Обыкновенная колдунья… Только очень старая, должно быть, еще времен Второй мировой.

— Чего? Какая колдунья?

— Так у нас в шифровальном отделе ВМС зовут «Энигму».

— Энигма? — удивился Иван. — Загадки загадываешь?

— «Энигма» и есть «загадка», это дословный перевод. Для непонятливых объясняю, — почти обиделся Шаман. — Энигма — электрическая кодирующая машинка, вроде печатного устройства. Набираешь один текст, а на выходе получаешь совсем другой, закодированный по сложнейшему алгоритму. Такой текст без другой такой же «Энигмы» уже никогда не прочитать. Знаешь, когда в сводках с чеченского фронта я слышал слово «радиоперехват», я всякий раз хватался за пистолет и был готов крошить этих штабных сволочей, когда они блеют своими козлиными голосами, что о передвижении наших войск боевики узнали из радиопереговоров и успели подготовить очередную торжественную встречу… Это при наших-то кодировочных возможностях!

— А это что за нумера? — Иван всмотрелся в картинки на фотографии.

— Похоже на магический шифровальный круг. Такие использовали в Гитлеровском институте Аненербе. Твои нумера ни больше ни меньше как знаменитый код Фулканелли. Этот загадочный алхимик через карты Таро и набор последовательных цифр зашифровал дату грядущего Апокалипсиса. Кстати, до этого знаменательного дня не так уж много осталось…

Шаман нервно давился дымом, как всегда, когда тема брала его за живое.

— А куда шеф летал, ты краем уха не слышал? — внезапно забеспокоился Иван.

— В Сибирь, к Мерцалову, на их будущий игровой полигон.

— На Лебяжье? — переспросил Иван.

— Откуда мне знать, — бросил Шаман. — Ну, куда сейчас?

— Расслабиться надо, — пробормотал Славороссов.

— Ну, бывай! Звони, если что, ты мой график знаешь…

Билет на вечерний самолет до Екатеринбурга Иван брал с тяжелым чувством, уже заранее зная, что хрупкий мир на Лебяжьем дал трещину. До вылета аэробуса А-310 оставалось еще несколько часов, и он наскоро собрался в поход: купил новую лодку и запас харчей. Вечером остановил проезжавшую мимо бывалую «Ниву» и рванул в аэропорт «Домодедово»…

Глава 4

Люди-наги

Убить дракона может только дракон.

Законы Лао

27 декабря 20… г.

В то утро Рем Яхинович Мерцалов вместо утренней прогулки пожелал облететь свои сибирские владения, недавно прикупленные к крымским и московским. Из аэропорта в Лебединске до Лебяжьего и Красных Мудрачей было полчаса лету.

— Что это там, внизу? — заинтересовался Мерцалов, разглядывая озеро, с высоты похожее на черное, подернутое туманом зеркало. Ближе к берегу ветер разогнал туман, и на рыхлом снегу обнаружился глубокий извилистый след, словно вдоль берега волокли что-то тяжелое. Внезапно стюардессы-кореянки подняли истошный визг.

— Смотрите, вот оно! — едва не выпрыгнул из кресла секретарь Мерцалова.

С высоты было видно, как внизу между валунов извивался длинный змеиный хвост. Вертолет пошел на снижение, и Мерцалову удалось рассмотреть, как огромная рептилия пытается уйти в теплое озеро. Но, видимо, пресмыкающееся отморозило ходовую часть, и теперь двигалось к воде рывками с долгими остановками.

— Туда, вниз! Взять его! Вот это подарок! — Мерцалов ударил по коленям сжатыми кулаками.

Охранники Мерцалова спрыгнули в снег и побежали туда, где между камней барахтался змей. Собрав остатки сил, чудище ударом хвоста оглушило бойца, оказавшегося ближе других. Но Мерцалов недаром платил своим людям жалованье. Начальник охраны, бывший десантник, открыл парашютный ранец и вынул сложенный в несколько раз шелковый купол. Подкравшись со спины, хоронясь от гипнотических глаз змея, он накинул на его голову скользкую парашютную ткань. Чудо-юдо крепко спеленали и поволокли к вертолету. Гигантская змея не помещалась в салоне, и, недолго думая, сверток приторочили стропами к шасси вертолета и «на воздусях» доставили в резиденцию Мерцалова.

«Если хочешь спрятаться, стань под фонарем». Следуя путем парадоксов, Мерцалов приказал укрыть чудовище в особой зоне аквапарка, почти в центре столицы, под надежной охраной бдительной «Гидры».

Каждый вечер, ровно в семь часов, в покои Мерцалова являлся «зеленый человек». Доктор Иммортель был одет в длинное зеленое пальто в любое время года. Маленькие подслеповатые глазки прятались за стеклышками зеленых старомодных очков. Мшисто-зеленая фетровая шляпа прикрывала макушку. Лицо отсвечивало зеленоватой бледностью, такой цвет встречается у мухомора, растущего в непроницаемой для солнца чаще.

Этот знахарь, не имеющий ни одного медицинского диплома, лечил пиявками все, начиная с запойного синдрома и вплоть до неспособности исполнять супружеский долг. Мерцалов был давно разведен, но при мысли о супружеском долге невольно веселел, ибо это был и впрямь приятный долг в отличие от возвращения банковских кредитов. Однако на самом деле пиявки были нужны ему совсем для другого: при помощи них и без того моложавый Рем Мерцалов собирался прожить аккурат до того момента, когда наука найдет пути к бессмертию. У этих древних животных, как уверял Иммортель, был ярко выражен ген, контролирующий старение. При этом сам бледнолицый лекарь был ходячей рекламой своего бизнеса. Человек без возраста, он уверял, что собственноручно ставил «водяных червяков» Керенскому и пользовал членов ВЦИК в революционном Петрограде.

В тот вечер доктор Иммортель задержался, осматривая мутанта, пойманного в мерцаловских владениях. Экзотическому пленнику была сделана рентгенотомография, и Иммортель в обстановке глубокой секретности и задумчивости принялся изучать результаты сканирования.

— Как там ваш подопечный? — поинтересовался Мерцалов, устраиваясь в специальном пиявочном кресле.

— Отменный гад! — восхитился Иммортель. — У нормального человека тридцать три позвонка, включая черепную коробку, — у этого, простите за непристойные подробности, все девяносто девять! И знаки, похожие на черные свастики, по всему хребту! Это черт знает что! Газетчики завопят, что «красно-коричневый змей поднимает голову!»

Иммортель извлек из чемоданчика биксу со свежей партией персидских пиявок, прихватил самую юркую краем накрахмаленного платка и нежно провел ею за ухом у шефа.

— Как вы думаете, откуда взялся этот уникум? — спросил Мерцалов.

— По моему мнению, это обычная дегенерация, возврат к более ранним, земноводным формам жизни, — умничал Иммортель. — Хотя в Библии прямо говорится о неких людях-нагах. Именно они первыми поселились в райском саду.

— Впервые слышу, — удивился Мерцалов.

— Возьмите любой перевод, но лучше всего церковнославянский, и вы прочтете, что Адам и Ева «были наги и не стыдились»… Первыми земной рай заселили рептилии! Я не вижу причин этого стесняться. Рождение так называемого нага, или торса — редкое явление, но ничего особенного в этом нет. Змееногие люди преспокойно живут в болотах Брахмапутры, и местное население даже оказывает им почести, оставляя молоко и сыр. Античный мир тоже почитал змееногих. В Афинском Акрополе был устроен специальный бассейн. Там жил Кекроп, змееногий мутант. Если верить Платону, он был абсолютно разумен. Ну, миленькая, кусь! Кусь! — почмокал губками Иммортель, воодушевляя уснувшую было «гостью».

— А это отличная идея! — оживился Мерцалов. — В нашем аквапарке можно будет оборудовать филиал акрополя. Если вы потесните ваших «черных вдовушек», то мы найдем место этому красавцу. Я назову его Уреус.

— А вдруг у него уже есть имя?

— Сомневаюсь, мы ведь взяли его из дикой природы, — в этом парне нет никаких следов цивилизации.

Глава 5

Ледяной дом

Древний змий закусил свой чешуйчатый хвост,

Чей-то лик побледнел от нахлынувшей боли…

С. Яшин

29 декабря 20… г.

Из-за снегопада автобус не ходил. От станции до Филимошиной избушки Иван шагал по снежным наметам, скорее бежал, срывая тренированную «дыхалку». Пробежав несколько километров по целине, он внезапно попал на след, пробитый широкими мощными колесами. Изучив след, Иван решил, что машина прошла от ближайшего городка Змеиногорска и туда же вернулась. Под горой замаячила хибара Филимоши. Кривая труба не дымила, и все строение имело обреченный, брошенный вид. Рядом с воротами темнела глубокая колея, продавленная колесами. Во время снегопада здесь долго стояла машина, оставив прореху в невысоком, пухлом сугробе. В разгромленных сенцах не осталось ни одной целой посудины, словно налетчики что-то яростно искали. Под ногами Ивана хрустели куски перламутрового льда, раскрошенные ударом молотка. Странный след отпечатался на рассыпанном печном пепле: острые копытца, словно по избе прошлось стадо муфлонов. Точно такие отпечатки оставлял на заснеженном крыльце «Гидры» титановый скакун Нихиля. Иван догадался, что сельский философ Филимоша решил скрыть «подобное в подобном» и успел заморозить кристалл в глыбе льда, но не сумел обмануть нападавших.

В нетопленной избе жалобно мяукала кошка. Иван щелкнул выключателем, но провода оказались обрезаны. Мимоходом Иван задел самоходную метлу, и она пошла с урчанием и щелканьем. Иван поднял с пола и рассмотрел странную механическую игрушку: на зубчатое колесо был намотан ворот из длинной аптечной резины, и агрегат все еще был полон нерастраченной энергии.

— Филимон, — позвал Иван. В ответ гулко ухнула промерзшая мгла.

Иван торопливо щелкнул фонариком. Луч уперся в спутанные волосы Филимоши. Хозяин нависал над столом заледенелой макушкой, уронив голову на грудь и немного подавшись вперед, словно сзади его все еще держали за предплечья. Тело было примотано скотчем к спинке стула. Филимошу заморозили заживо: облили «живой водой» и оставили умирать в выстуженной избе.

Иван перерезал путы, потом перенес легонькое тело в ледник на задах дома, соорудил лежанку из валежника и уложил на бок, как уснувшего ребенка. После тщательно припер дверь от бродячего зверья.

Увязая в высоком снегу, он пошел к Лебяжьему. На берегу разложил лодку, свинтил весла и раздавил в воде таблетку химического компрессора. Он не сразу понял, что произошло, и лишь по мертвой тишине догадался: с озера исчезли лебеди. Он долго плыл в мерклом пустом тумане, почти на ощупь угадывая путь к избушке Волчьей Прялки, пока не ткнулся в дощатый причал.

В лунном сумраке из воды торчали покосившиеся обгорелые мостки и покачивалась чудом уцелевшая лодка. На месте сказочного граненого пятистенка лежало стылое пепелище да торчала печная труба.

— Анфея! — без надежды кричал в темноту Иван. — Отзовись, Анфея…

В сосняке качнулись и заходили заснеженные ветви. На человеческий голос вылетел филин, сделал круг над головой Ивана, задевая шапку мягкими бесшумными крыльями, и, разочарованный, вернулся назад.

Может быть, Берегини укрылись в биосфере? Но почему единственная лодка оказалась у мостков?

Ближе к рассвету Иван десантировался на остров, но то ли перепутал брод, то ли сбился с пути, но тропинки к люку-колодцу он так и не нашел. До света он кружил по острову, потом вернулся к лодке, но погрузиться не успел. Над озером послышался шум вертолета. Машина намотала широкий круг и уверенно пошла к острову. Парное марево надежно скрывало Ивана от наблюдателей, и он чувствовал себя в безопасности. Вертолет проплыл над его головой, разрубая винтом молочное облако, и вдруг выжидающе замер, развернулся боком, и из открывшейся двери полыхнули автоматные очереди. Пули прошили плотную белую завесу и, чиркая по камням, выбили фейерверк острых кремниевых осколков. Молниеносным броском Иван перекатился за валун и занял оборону.

На него, именно на него, была объявлена охота. Туман, густая чаща и даже каменный грот были прозрачны для его преследователей, оснащенных, по-видимому, аппаратурой ночного боя. На острове он был как на ладони. Укрыться, забиться в щель не удастся: его возьмут с «борта». На лбу остро засвербел «жучок» — клещ, запрятанный в волосяную сумку между бровей. Иван только теперь вспомнил о крошечной операции, которую прошел перед рывком на Лебяжье, хотя «клещи» и раньше давали о себе знать покалываньем между бровей и чесоткой в правой ладони. Установка микрошпиона была условием выхода в поле. Память об операции была, видимо, заблокирована в его сознании, и лишь состояние смертельной опасности достало из мозга нужную информацию.

Вертолет развернулся и пошел в резкий реверс на его долговременную огневую точку.

Да, грустно знать, что у тебя на лбу мишень, видная даже из космоса! А что, если через «клеща» служба прослушивала каждый его шаг, и он, сам того не желая, вывел «Гидру» на Филимошу! Это прозрение стало последней каплей ярости.

Иван выхватил из чехла «Сайгу», рывком перевел в автоматический режим и, когда из тумана выплыла алюминиевая туша и зависла над ним клепаным брюхом, дал очередь в днище бензобака. Плеснуло пламя, двигатель сразу утратил давящий начальственный рокот, накручивая сиплые обороты и оставляя за собой дымный след, подраненная машина повалила за озеро, в Змеиногорск. Кашляя и теряя высоту, вертолет накренился и, задев брюхом сопку, рухнул за ней. Ухнул взрыв, и в небо черным помелом взметнулся дым.

— Суки, — неистовствовал Нихиль, наблюдая за ловлей рубинового зайчика сразу на нескольких мониторах, — в упор достать не могут!

Иван вынул охотничий нож, крестообразно надрезал кожу между бровей и выдавил «клеща». Затем из правой ладони вытащил второго. Он уложил обоих шпионов на плоскую спину валуна и прицелился прикладом «Сайги»…

Яркая точка на мониторе Нихиля вдруг замигала, запрыгали разноцветные искорки, разбились на шнуры и зигзаги. Алый зайчик мигнул на прощанье и померк. Так бывало всегда, когда температура внешней поверхности тела «клещеносца» стремительно падала.

— Гол!!! Достали все-таки! — Нихиль хлопнул в ладоши и откинулся в кресле, как азартный болельщик. — «…И зайчики кровавые в глазах!» — пропел он оперным басом.

У него не было повода не доверять аппаратуре. Он знал: за тысячи километров отсюда агент «ноль-ноль» лежит мертвым на холодной уральской скале.

Довольный Нихиль изъял из расклада карту «Джокер» и бросил ее в камин на тлеющие угли.

Глава 6

Адажио маньяка

Палач танцует радостно на острие меча!

С. Яшин

«Кому фартит в картах, тому не катит в делах амурных» — этот неумолимый закон космического равновесия Нихиль проверил на себе. Во время последнего виртуального свидания он проговорился Ксении Мерцаловой о том, что возглавляет частную службу ее отца. Ксения быстро навела справки о своем избраннике, и напрасно бывший Черномор скрипел ей по ночам о своей любви, как одинокий коростель в сумерках болот. «Пурпурная блудница» молчала, и брошенный Карла с ревнивой тоской наблюдал за ее успехами на голубом экране. Всеми правдами, а скорее, «неправдами», Ксения выиграла конкурс на должность телеведущей Евровидения. Прямой эфир ежегодного конкурса был назначен на новогоднюю ночь, и в щербатом мозгу обиженного Черномора родился совершенный план мести.

— От моей правой руки сыплются искры, от левой — сдвигаются горы, — шептал Нихиль. — Вселенная кончится вместе со мной!

В час «икс» впившееся в голубые экраны человечество услышит в прямом эфире не сладкое пение сирен, а настоящую цифровую абракадабру. Из хорошеньких уст главной телеведущей прозвучит код Апокалипсиса, цифровой ряд, выверенный по древним книгам магами-каббалистами. Ее голос будет пойман всеми следящими станциями планеты, в том числе четырьмя на Северном полюсе и четырьмя — на Южном, расположенными по косому кресту. Цифровое послание переведут в сигналы, разложат по спектру на «веерные» диапазоны, соберут в лазерный пучок и пропустят через главный компьютер системы НАСА. Одновременно по глобальной сети пройдет непредвиденный сбой, электромагнитный генератор американской станции ХААРП, стерегущей небо над Аляской, выдаст незапланированный плазменный сгусток, и земной шарик подпрыгнет, как арбуз в авоське. Все включенные компьютеры выйдут из строя, замрут электростанции, и ночная половина планеты погрузится в апокалипсическую тьму. Это послужит сигналом для подводной эскадры «ХХ», и ее ракетные шахты будут приведены в боевую готовность.

— От моей правой руки сыплются искры, от левой — сдвигаются горы. Вселенная кончится вместе со мной! — потирал ладошки Нихиль.

Нет, он никогда не унизился бы до пошлой мести женщине. Эта акция имела гораздо более глубокий и тайный смысл. Согласно кодексу чести террориста, он во всеуслышание объявит о своей ответственности за «шутку». И лишь избранные прочтут в этой шифрограмме имя и позывные «шутника».

Если же он промедлит хоть на минуту, то электронная база НАСА смоделирует картину виртуальной ракетной атаки через Северный полюс. Импульс электронного мозга оживит грубый неподатливый металл, и тысячи ракетных боеголовок перенацелятся на Россию. Антенное поле ХААРП на Аляске сольется в плазменный фантом, гигантская шаровая молния родится над полюсом. Огненный ангел Метатрон расправит над планетой крылья мертвого огня.

Разумеется, в эту новогоднюю ночь, хотя и отмеченную мрачными апокалипсическими прогнозами, Нихиль не собирался нырять в плазменный котел для отъявленных грешников. После того как прилюдно опростоволосится Ксения, он передаст на личный спутник шифрограмму, отменяющую приказ, и лишь припугнет кого надо.

Новогоднее выступление Ксении как нельзя больше подходило для его планов. «Помирать? Так с музыкой!» — и Нихиль готов был заказать эту музыку… по телефону.

Звонок в апартаментах Ксении Мерцаловой раздался ранним утром. Позевывая, Ксения нащупала на ночном столике вибрирующую платиновую безделушку.

— Але-о-о, — сонно мяукнула она, — кто-о-о это?

Мертвый механический голос диктовал цифры.

Окси замерла с телефоном, прижатым к уху. Сердце отбивало глухую барабанную дробь. Повинуясь далекому, смутно знакомому голосу, Окси сползла с матраса, распрямилась и замерла по стойке смирно. Всего лишь одно кодовое слово, и вся она обратилась в слух и пружинистое внимание, как натренированная овчарка.

— Есть! — произнесла она глухим басом и рухнула на постель.

Спала она долго. В мозгу светящимся хороводом кружили цифры и сливались в сверкающую эмблему Евровидения.

Глава 7

Я иду искать…

Русь, ты вся — поцелуй на морозе.

В. Хлебников

29 декабря 20… г.

Эта девушка появилась на станции «Красные Мудрачи» под вечер словно из ниоткуда. Одетая в странную одежду, всем чужая и странно близкая. Старик на баулах окликнул ее «дочкой», бабулька с мешком семечек перекрестила ее серый кожушок, связанный наподобие рыцарской кольчуги, а декабрьский ветер пригладил золотистый шелк ее волос и сыпанул на плечи алмазную пыльцу. Она шла быстрой походкой, чуть растягивая шаг: так ходят молодые, гибкие животные. Расшитый подол домотканой рубахи дразнил яркими всполохами. Маленькие белые валенки почти не оставляли следов на снегу. Ее ясный взгляд, похожий на режущий луч, разбудил милиционера, прикорнувшего в зале ожидания. Он вздрогнул и проводил глазами ее узорный подол. Несколько раз его буквально подмывало проверить ее документы, но всякий раз мысли его сбивались и неудержимая зевота ломала квадратные челюсти, как будто он без помощи рук собирал кубик-рубик.

Вскоре объявили прибытие поезда на Москву, и девушка направилась из зала ожидания на платформу, и тут постовой буквально подавился зевком, разглядев самое настоящее холодное оружие. Из маленького холщового мешка за ее спиной торчал наконечник копья. Старинное почерневшее железо было оковано серебром.

— Бр-р-р, — милиционер потряс головой. Он шире открыл глаза: копье исчезло.

— Во блин, померещилось… — точь-в-точь как в гостях у тещи, когда, откушав деревенского самогона, он вдруг увидел, что из его тарелки лижут сметану серые склизкие человечки в лохматых шапках, похожие на выводок лесных сморчков.

— Эй, гражданочка, притормози, — на всякий случай окликнул он девушку. — А ну-ка, покажи мешок!

Его глаза на миг встретились со взглядом девушки. Милиционер пошатнулся, но девушка тут же опустила глаза и послушно сняла с плеч самодельный рюкзачок. Милиционер давно привык шмонать мелких торговцев да и жил-то он в основном с щедрой железнодорожной грядки, а свою законную зарплату за работу на этой грядке он брал в руки с легким презрением, как будто пропалывал сорняки, мешающие росту главных корнеплодов. На этот раз он с непривычной робостью развязал тесемки. Мешок был полон кедровых шишек. Милиционер выбрал парочку покрупнее, но вдруг, словно что-то вспомнив, положил обратно.

— Свободна! — он снял с головы ушанку и помахал ей вслед.

Бродяжка решительно запрыгнула в поезд, протиснулась мимо сонной проводницы, и та, почему-то забыв проверить билет, только заспанно захлопала глазами.

Двое суток Анфея не отходила от окна, но ни проводница, ни сновавшие вокруг нее пассажиры не обращали на нее никакого внимания.

«Москва, Москва…» — безмолвно повторяла Анфея. Это вещее слово вместило в себя выгнутый подковой мост и алые звезды Кремля, и всплеск салюта в ночном небе, как на давней открытке, висевшей над кроватью матери. Она была уверена, что обязательно разыщет Ивана в Москве, как находила она в лесу нужное дерево или цветок в густой траве, или самоцветный камень в ручье.

* * *

31 декабря 20… г.

Анфея сошла с поезда на Ярославском вокзале так же незаметно, как и села в него. Поток пассажиров повалил под землю, в теплые недра московского Тартара, но Анфея не решилась спуститься под землю. Миновав вокзальную площадь и угадав напряженную, намагниченную стрелку всеобщего стремления, она пошла в сторону гостиницы «Ленинградская», миновала ее и по просторному подземному переходу через Садовое кольцо вышла рядом с мрачным, сделанным из черного зеркального стекла офисом ЮКОСА, похожим на ящик факира. Она шла в центр по Мясницкой, чутко и печально вглядываясь в текущие навстречу лица, выискивая в пестром потоке высоких, статных мужчин, хоть немного напоминавших Ивана. Ее цепляли удивленными взглядами: откуда ей было знать, что ее золотистые волосы, домотканая рубаха с алыми павами и даже кожушок, туго стянутый в узкой талии, выглядят вызывающе красиво.

Она приняла город как живое существо и тут же попросила покровительства в этом новом для нее лесу. Сначала она уверенно шла по городу, словно много раз бывала здесь, но постепенно морозный ветер превратился в обжигающий встречный поток. Воздух, наполненный выхлопными газами, обдирал кожу и резал гортань. Ей мучительно захотелось пить. Всего один глоток воды с Лебяжьего оживил бы ее и вернул силы, но вода разлитая в прозрачные бутылки, была крепко заперта за стеклами уличных киосков и витрин магазинов. Анфея видела, что воду можно получить в обмен на мятые бумажки, но она не знала, где их берут.

Пошатываясь и натыкаясь на прохожих, Анфея перешла поверху узенькую Маросейку и свернула в тихий переулок. Невдалеке она увидела торчащую из земли и снега огромную бронзовую руку, словно в этом городе тонула последняя надежда гиганта, теряющего почву под ногами, а рядом, суетливо и смиренно отпуская поклоны, стояла группка из тринадцати почти одинаково одетых человек в широкополых шляпах с висящими из-под них косичками.

Анфея пожала плечами и прибавила шаг. Под гору идти было легче. Вскоре она оказалась на Солянке и свернула направо на Большую Славянскую площадь, где братья Кирилл и Мефодий, невзирая на погоду, несли людям грамоту: один кириллицу, а другой глаголицу, но кто из них и какую именно придумал, история не запомнила. Похоже выбрали ту, которая была проще в написании и ближе к исконному русскому письму.

Вскоре Анфея вышла на Москворецкую набережную. В зареве заката она сразу узнала и мост, и Кремль. Он был точно такой, как на давней картинке на стене в их избушке. Не обращая внимания на расцвеченный прожекторами храм Василия Блаженного, она пошла прямо вдоль Кремлевской стены и оказалась у входа в Александровский сад. Узкая полоска городского леса, оставшаяся еще от прежней дубравы, встретила ее морозным хрустом и дрожью ветвей. Она отломила сосульку с обледенелой ветки. Терпкий лед обжег язык, но вода была «мертвой», пропитанной пылью и резкими запахами города. Среди деревьев ей было легче дышать, и она чувствовала себя почти в безопасности. Анфея прижалась щекой к стылой липе и опустилась на лавочку с прихотливо выгнутой спинкой. Усталые веки закрылись сами собой, и в памяти всплыло прощание с Лебяжьим…

В тот день окрепшая мать впервые ушла на обход. Анфея проводила ее и вернулась к избушке. Едва слышный рокот вертолетного двигателя вскоре перерос в мощный рев. Ветер донес крики и выстрелы. Анфея прыгнула в лодку и поплыла к острову. Задыхаясь, пробежала к скалам по едва приметной тропе. Вход в биосферу был открыт, бронзовая крышка с цифровой панелью откинута на петлях. В лицо пахнуло терпкой плесенью. Могучие легкие биосферы омертвели и больше не прокачивали воздух. На земле лежала задохнувшаяся птица. Множество мертвых бабочек усеяли тропу и смешались с падающими листьями. Стеклянный купол биосферы померк и отдавал мертвенной желтизной. Деревья роняли тусклую листву и сморщенные недозрелые плоды. Черные блестящие грибы выстроились вдоль тропы в том месте, куда, невзирая на все предосторожности, были занесены споры с поверхности. Звери, сбившись к замершему роднику, судорожно лакали «мертвую воду». Человек-змей покинул Сад миров. В хрустальной часовне было тихо и затхло, ледяной алтарь опустел. Анфея стремглав бросилась обратно. Мать уже вернулась с обхода.

— Камень Прави исчез, сад умирает! — задыхаясь, прокричала Анфея.

— Не плачь, доченька. Человеческое сердце может дать любовь, которую дает солнце. Верь, сад будет жить, пока живы мы, Берегини, но и для нас положен предел, ты должна вернуть кристалл.

Мать налила воды в глиняную чашу, бросила на дно камешек и посмотрела на пляску кругов.

— Камень Прави в Москве. Ты поедешь туда и найдешь того, кто унес кристалл… Я даю тебе в руки Копье Судьбы, оно поведет тебя в землю Потерянной Славы, как стрелка компаса. Когда-то оно решало судьбы мира. Теперь судьбы мира решаются в России.

Смело ступай вперед и никогда не опускай глаз, даже если придется смотреть в глаза гибели. Смерти нет, но люди так боятся ее, что в страхе забывают о главном законе мира — законе Любви, что превыше Смерти. Много лет я несла в сердце своем печать Смерти и ее сестер: Обиды и Мести. Пришло время снять ее. Я снимаю печать Смерти с Железного века! Там, в каменном лесу, ты встретишь Змея. Посмотри в его глаза и скажи, что я прощаю его вину вольную и невольную. Наказывая его, я наказывала себя. Пусть эта дудочка вернет ему то, что забрала когда-то.

Старшая Берегиня протянула ей золотую дудочку:

— Звук золотой свирели может преобразить человека в животное или в бога, согласно его страстям и стремлениям…

* * *

— Кто ты, прелестная эльфичка?

Анфея вздрогнула и очнулась. Перед ней стоял длинноволосый парень. Из-под куртки виднелась красная кайма вышитой рубахи и даже поблескивало что-то вроде стальной кольчуги. За спиной красовался двуручный меч в массивных ножнах.

— Узнала ты меня? — сдвинув густые брови, спросил экзотический юноша.

Анфея отрицательно покачала головой.

— Я Арагорн, сын Араторна и сумрачный наследник трона затерянной на севере страны! — он вытащил из-за спины меч и, воткнув его перед собой, встал на одно колено. — Я твой прикид, законно офигенный, в толпе заметил рядом с Аглодором и охранял твой сон в саду вечернем! Давай по пинте выдуем в таверне, там мой сосед по замку, классный хоббит, на орков пашет, разливая пиво…

Анфея не поняла ни слова из речи собрата, одетого столь же живописно, как и она. Недоумевая, она обошла вокруг него и взяла из его рук тонкий, легкий меч. Примерившись, она взмахнула им и ударила по торчащему из-под снега пеньку — меч разлетелся в щепки.

— Ты что, коза, мое «железо» крошишь? Крыша поехала? — воскликнул опешивший Арагорн, явно не готовый к такому повороту дел. — Сей меч, Эскалибур, ковали гномы. С чем мне теперь идти в ночной дозор?!

Анфея пожала плечами, развязала холщовый мешок и подняла руку с Копьем. Откинутый неведомой силой, Арагорн отлетел в сугроб и, забыв про сломанный меч, стремглав побежал по заснеженной аллее…

По едва заметному напряжению Копья Анфея безошибочно угадала направление. Короткий сон взбодрил ее. Она насквозь прошла Александровский сад, посмотрела на неугасимое пламя, вырывающееся из-под звезды-пентаграммы, миновала Манежную площадь, уверенно и легко пошла по Тверской, слушая таинственный зов Копья. Сокровище древнего мира вело ее по земле Забытой Славы в землю Тяжелого Золота.

Через час она перешла мост у Белорусского вокзала и свернула направо, в мрачную тишину огромных серых сталинских построек. Над ярким входом в казино «Золотой Ключик» крутилось Колесо Фортуны, точь-в-точь как на борту вертолета, кружившего над озером. Анфея подошла ближе: за стеклами зеленел тропический лес. Казалось, вход в этот райский мир был открыт для всякого путника, пожелавшего ступить на остров Фортуны, но прохожие отчего-то не спешили обменять свою суетную жизнь на несколько мгновений счастья среди цветов и нежной музыки.

Украшенные огнями пальмы и цветущие азалии напомнили Анфее подземный сад на Лебяжьем. Она поднялась по подсвеченным изнутри ступеням и замерла перед входом — хрустальные двери плавно разъехались в стороны, приглашая в манящий и таинственный мир. Помедлив в зоне их светочувствительных зрачков, Анфея решительно шагнула внутрь.

Теплый ветер огладил обожженное морозом лицо, согрел замерзшие ладони и колени, будто где-то здесь в подземном лабиринте пульсировал источник тепла и жизни, похожий на округлый кристалл, и благодаря ему здесь мягко шелестели пальмы, цвели голубые ирисы и лилась тихая музыка.

Плечистый охранник в смокинге, выросший из ниоткуда, перекрыл проход и тяжело смотрел на Анфею:

— Вход только для членов клуба, — процедил он привычную фразу.

Но странную посетительницу уже заметили и отследили ее появление. Мозг командного спрута, снабженный сотнями окуляров и камер слежения, ожил и нашептал в ухо охранника приказ пропустить девушку. Охранник прижал ладонью ухо с телефонной таблеткой и, подобострастно сутулясь, пропустил гостью внутрь святилища.

— Проходите, мы рады видеть вас в нашем заведении! — с мучительной гримасой выдавил он.

Мигом подскочивший услужливый портье снял с ее плеч мешок из крапивного волокна и помог ей освободиться от вязаной кольчуги. Заплечную суму с Копьем она упрямо надела на плечи, но, немного подумав, скинула валенки и пошла босиком.

Первые неуверенные шаги привели ее к сияющему зеркалу в золоченой раме. Сквозь зеленоватый лед на нее смотрела девушка в вышитой домотканой рубахе, с горделивой осанкой и синим мерцающим взглядом. Под тугим, плетенным из лыка пояском блестела золотая дудочка.

Анфея дотронулась до стекла вытянутыми пальцами, и девушка в ответ протянула руку, словно желая коснуться ее лица, но тонкий лед разделял их. Эта странная встреча с собственной душой уверила ее в нереальности этого зыбкого мира, страшного и манящего, как озерная глубина.

Анфея вынула из-за пояса дудочку и зажала в кулаке. Эта дудочка была ее единственным оружием в каменном лесу. Она прошла мимо фонтанов с золотыми рыбками, мимо драгоценных кристаллов, светильников и остановилась возле охранников, одетых карточными королями и валетами, силясь понять, что означают их странные наряды.

Охранники безмолвно расступились, пропуская ее в лабиринт, похожий на коридоры и отсеки биосферы. Каждый новый виток этого лабиринта скрывал драгоценную жемчужину. Перед Анфеей раскинулся сад искушений, остров грез и сладкого наркотического тумана. В его переменчивых пейзажах, как в зеркалах, попеременно отражались все соблазны и запретные страсти, подстерегающие человеческое сердце. В пещерах, выложенных мерцающими кристаллами, полулежали обнаженные девушки в венках из роз. С невинностью диких животных они ласкали друг друга. Мягкими взмахами рук, страстными изгибами тел и умоляющими улыбками они манили Анфею к себе. Красивый юноша, в коротком голубом плаще, с золотым шарфом и в золотых сандалиях с крохотными крылышками, обнял ее за плечи и попытался увлечь за собой в весенний волхвующий лес, но Анфея резко высвободила руку.

За поворотом подземного хода нежно плакала флейта. В пещере с водопадом прелестная девушка в алой, спадающей с плеч тунике играла на дудочке, неумело и трогательно подбирая звуки. В жарком, наполненном пряными запахами подземелье, жажда ощущалась острее.

Заповедник грез внезапно закончился, и Анфея попала в сумрачный зал, где люди подставляли бокалы под прозрачные пенистые струи и с наслаждением пили разноцветную влагу.

— Вода… Чистая вода? — громко спросила Анфея, и девушка с рисунком-клеймом на плечике поднесла ей бокал, до краев наполненный бесцветной жидкостью.

Анфея сделала глоток и поперхнулась от жестяного привкуса яда. Уронив руку с бокалом, она выплеснула остатки на ковер.

Обритый наголо человек со смуглым, точно углем нарисованным лицом незаметно появился у нее за спиной, будто материализовался из темного бархата, которым были обиты стены пещер и гротов. Он сделал знак охраннику и, блеснув золотыми зубами, с легкой иронией спросил у Анфеи:

— Девочка впервые пришла в казино?

Анфея кивнула головой.

— Приезжая, да? Хочешь сыграть?

Анфея неопределенно пожала плечами.

— Как тебя зовут.

— Анфея…

— Зови меня Ахмет.

Полагая, что узнал достаточно, Ахмет крепко обнял ее за талию, но тут же отпустил, потирая внезапно онемевшую ладонь.

Зал, куда он привел Анфею, напоминал пещеру. Здесь царила черная бархатная ночь без проблеска звезды или лунного света. Окна были занавешены светонепроницаемыми шторами. Мягкие ковры скрадывали шаги. Вдоль стен стояли мерцающие столбики, брызгали разноцветными лучами, в их таинственном чреве звенел металл. Они словно попали в пещеру гномов, где по ночам горбатые карлики куют серебро, плавят золотые самородки, гранят драгоценные камни и украшают ими стены и потолок своей пещеры.

— Вот посмотри, — удерживая ее сзади за плечи, Ахмет поворачивал девушку по кругу. — Этот зал для тех, кто впервые пришел в казино.

Снова болезненно заныло в руках, и Ахмет, недоумевая, опустил занемевшие руки. Эта девушка влекла его все сильнее. Неутолимое влечение к «белым женщинам» было его жгучим инстинктом и единственной жаждой, как у маньяка-кафира. О, если бы ему хотелось только тела, его «нукеры» привели бы сколько угодно русых дев. Но ему хотелось гораздо больше, чем могли дать их потные, растерзанные тела: бездонного неба в их глазах и могучей суры, тайной молитвы, записанной в их крови.

К Ахмету подбежал начальник охраны — крепкий, белобрысый парень с толстой золотой цепью на шее. Согнув сильное тренированное тело пополам, он подобострастно зашептал в ухо хозяину. Ему было неудобно стоять рядом с маленьким щуплым Ахметом, и он вжимал голову в плечи, всеми силами стараясь казаться меньше. Анфея не понимала, что происходит, почему этот сильный человек так странно себя ведет, и когда тот отошел от хозяина, она сделала шаг и мягко коснулась ладонью его солнечного сплетения. Охранник замер. Никто не заметил ее спокойного почти материнского жеста. Теперь она знала все то, что он сам мучительно желал бы выжечь из памяти, но не мог, как не мог забыть первую любовь и первое предательство. Еще два года назад этот сильный, мужественный человек, старшина спецназа, гонялся по горам за людьми из рода Ахмета, теперь с ненавистью и боязнью лижет ему руку, с которой стекают золотые капли.

Отпустив охрану, Ахмет повел девушку по коридору из разноцветных столбиков-кристаллов. Стоило остановить на них взгляд, и кристалл вспыхивал под незримыми лучами, приманчиво вздрагивал и звенел волнующе и мелодично. На его вершине с журчанием загорался цветной витраж.

— Это тематические серии, — пояснил Ахмет, показывая картинки на барабанах.

Анфея заблудилась между незнакомых для нее предметов: ярких автомобилей, всадников в широкополых шляпах, космических кораблей и животно-бесстыдных снимков.

Внезапно в витражной витрине автомата мелькнуло что-то знакомое. Анфея подошла ближе и остановилась перед игровым ящиком, покрытым сверкающими символами: Луна, Звезда, Солнце, косой Крест… Сочетание цифр, букв, картинок и знаков зодиака напомнило ей кодировочное устройство на дверях биосферы.

Анфея непроизвольно потянулась к лицевой панели и коснулась рукой цветного витража в окошке автомата — машина ожила. Невидимая электронная гадалка перетасовала в окошке колоду и положила одну карту: маг в широкополой шляпе, колдующий над треножником. Его правая рука была поднята вверх, нижняя опущена, повторяя еврейскую букву «алеф», обозначенную в правом углу карты. Человек-буква представлял великого Творца Вселенной, явленного простым фокусником, и в его ладонях вместо шарика плясал маленький глобус. Заметив ее интерес, Ахмет достал из портмоне новенькую зеленую бумажку и сунул в щелку в центре автомата. Плотоядный ротик с хрустом и хлюпаньем глотнул деньги и удовлетворенно вздрогнул, словно икнул.

— Здесь нужно набирать картинки или цифры, — вкрадчиво объяснил Ахмет.

Анфея машинально набрала код «Райских врат» — несколько картинок: Звезда, Луна, Солнце и косой Крест, подтвердив свой выбор цифровым кодом.

Когда-то этот числовой ряд был ключом к горним вратам, к родниковому Слову, но люди забыли смысл священного имени, потеряли певучий пароль. Осталась лишь примитивная шпаргалка из букв, бессвязных цифр и картинок космического букваря.

— Нажми на кнопку, — Ахмет взял ладонь Анфеи и поднес к выпуклой красной кнопке.

Она неумело надавила на теплую бусину. Автомат вздрогнул, загудел, окошко померкло, размытыми всполохами закрутилась пестрая карусель, картинки вращались все быстрее, смешавшись в разноцветный клубок. В зале дважды моргнул приглушенный свет, внезапно что-то щелкнуло, и на панели выскочили четыре карты: Звезда, Луна, Солнце и картинка с трубящим ангелом.

Из динамиков брызнул бравурный марш.

— Поздравляю, красавица, ты выиграла! Желаешь продолжить игру? — оскалился Ахмет, с трудом скрывая нехорошее удивление.

Анфея вновь набрала тот же набор цифр.

Вихрь сменяющихся картинок слился в сплошную перламутровую полосу, автомат затрясся, по корпусу пробежали сиреневые спруты. И на этот раз магический код сработал безукоризненно. Матрица, спрятанная в недрах автомата, гарантирующая проигрыш, на миг отключилась и, когда снова ожила и бросила в жилы кодирующего устройства электронный импульс, было поздно. Картинки и цифры на панелях совпали, словно случайная посетительница заранее знала код коварной игровой «Энигмы».

На роторе мелькнул ряд нулей, выигрыш Анфеи увеличился в десять раз, и она вновь набрала заветный код. Она не заметила, как исчез Ахмет, растворился в душном сумраке лабиринта, вместо него вокруг Анфеи выросла стена из охранников, исподлобья наблюдающих за игрой.

— Еще немного, и эта лохушка разорит казино, — прошелестело по рации.

В зале вновь появился Ахмет. Разноцветные всполохи стекали с его лица вместе с тяжелым маслянистым потом.

— Извини, девушка, автомат неисправен, — предупредил он.

— Я хочу играть! — неожиданно резко заявила Анфея.

Начальник охраны оглянулся на Ахмета, тот согласно кивнул:

— Вы можете перейти к другому автомату, — обратился он.

Анфея подошла к автомату с низко нахлобученной ковбойской шляпой. Проверяя правильность своей догадки, она аккуратно набрала весь заветный числовой ряд, и машина вновь выдала выигрыш.

— Поздравляю вас с крупным выигрышем! К сожалению, в наличии нет такой суммы, вам придется подождать. Прошу сюда, — слащаво улыбнулся администратор игрового зала, приглашая Анфею присесть в кресло. Охранники плотнее сомкнули оцепление. Других игроков в зале не было, поэтому служба безопасности казино без промедления перекрыла все двери.

— Госпожа, этот зал закрывается, — предупредил администратор, протягивая Анфее пачку купюр. — Вот часть вашего выигрыша, за остальным мы послали машину в банк.

— Скажите, теперь я могу получить воду? — спросила Анфея.

— Сколько угодно, — расплылся в улыбке Ахмет.

Он мигнул охраннику, и вскоре тот явился с бутылкой серебристой жидкости, деликатно открыл крышку и подал девушке. Анфея жадно глотнула и поперхнулась, словно от ожога, из разжавшейся ладони посыпались деньги.

— Зачем эти бумажки, если за них нельзя получить даже чистой воды?

Она брезгливо бросила деньги под ноги Ахмету и, не оглядываясь, пошла по коридору.

На выходе из лабиринта соблазнов угрюмой цепью встали охранники. Анфея беспомощно оглянулась по сторонам. Глядя на мрачных секьюрити, аниматоры в нишах прекратили свои игры, которые затевали всякий раз, когда по лабиринту проходил очередной посетитель. Флейтистка, изображавшая Сафо на острове Лесбос, выронила флейту и попыталась укрыться за колонной, обвитой плющом. Окинув взглядом бульдожьи лица охраны, Анфея вынула из-под тугого пояска золотую флейту и подула, пальцами перебирая лады.

— Взять! — рявкнула рация за ухом у белобрысого спецназовца. Охранники плотнее сомкнули кольцо. Девушка прикрыла глаза и заиграла громче. Ближний охранник замер, прислушиваясь к вкрадчивым звукам, и тайный зверь, запертый в его теле, отозвался поскуливая и подвывая, как тоскующий пес. Эта тонкая и печальная мелодия подбирала ключ к истинной душе, искалеченной и укрытой под маской человеческого тела.

Флейтистка первая отозвалась на зов: грациозно выгнула спину, потянулась и принялась кататься, по-звериному играя и ласково жмурясь. Опустив ресницы, Анфея выводила мелодию. Разноголосый вой и мяуканье не могли заглушить пение флейты.

В лабиринт ворвался жаркий вихрь и лавиной прошумел по подземелью. Через минуту крупная желтая кошка с ярко-изумрудными глазами вскочила с ковра и, мягко ступая, отправилась в сад. Свернувшись клубком в развилке пластмассового дерева, она сладко зевнула и задремала. В вестибюле казино желто-пегие и черные псы жадно лакали воду из источника. Мраморный дворец с фонтанами и рощей зимнего сада превратился в джунгли, охваченные голодом и похотью. Дольше всех продержался бывший спецназовец, но звуки флейты неудержимо тянули его к свободе. Выпущенный на волю пес в золотом ошейнике впился в горло своему бывшему хозяину — щуплому лысому грифу-падальщику с черными лоснящимися крыльями.

Анфея опустила флейту и выбежала из лабиринта в фойе. Швейцара уже не было на месте, вместо него в золотой мусорнице деловито шуршал толстый усатый пасюк. Анфея не спеша накинула кожушок из волчьей шерсти, обула валенки и, неслышно ступая, покинула хрустальный дворец.

Анфея шла уже несколько часов, повинуясь тугим толчкам крови, она двигалась почти наугад, подняв лицо к ледяным мерцающим созвездиям. Острое, не поддающееся разуму чувство вело ее вперед. Она насквозь прошла ночной город и по воздушному подвесному тоннелю перешла светящуюся в ночи кольцевую автодорогу. Справа выгнутой полусферой серебрился новый крытый аквапарк. За стеклом царило все то же обманчивое тепло тропического сада, густая зелень пальм и плеск фонтанов. «Тортила! Новый развлекательный центр Мерцалова!» — кричали огромные светящиеся баннеры на автостраде. На десятиметровом экране извивалось тело в стальной чешуе, и из раскрывающейся пасти Полоза то и дело высовывался пламенеющий язык неоновой надписи: «Уреус!!!»

Стоя на подвесном мосту, Анфея с удивлением наблюдала странное представление внизу. Стометровая очередь подъезжавших машин глянцевой мерцающей змеей вползала на эстакаду и торопливо уползала в щель подземного паркинга — так прячется гадюка под разлапистый пень. Шикарная публика торопилась на закрытую ночную тусовку. Зазывные плакаты нагнетали истерию: этой ночью ожидалось явление таинственного чудовища, пойманного в сибирском озере.

Анфея спустилась с моста и по кругу обошла аквапарк. Стеклянная черепаха была плотно оцеплена охранниками в черных комбинезонах с надписью «Гидра». С тыла, как раз под хвостом у гигантской Тортилы, располагался служебный вход. Невзирая на легкий мороз, у прозрачных светочувствительных дверей курили полураздетые участницы японского варьете «Голубой дракон». Анфея смешалась с пестрой карнавальной толпой и незамеченной прошла между охранниками.

Глава 8

Рука мистерий

Полюби эту вечность болот,

Никогда не иссякнет их мощь.

А. Блок

31 декабря 20… г., 23:00

Под Новый год время ускоряет бег, и люди отвечают ему веселой суматохой, словно что-то вот-вот должно свалиться на голову, и эта суета человеческого муравейника, должно быть, очень веселит румяного красноносого лесоруба, высоко поднявшего солнечный топор: лезвие солнцеворота вот-вот ударит по свеженькой колоде грядущего года, и она разлетится на поленья дней и лучины мгновений.

В этот час «холодного лезвия и горячего очага» в старинном особняке на Никитской улице все еще шло порядком затянувшееся совещание. За окнами ошалело били петарды, вопила сигнализация и буйная ватага выталкивала из сугроба застрявшую машину, а на столе у Сельдерея лежала последняя книга Парнасова. Вот уже несколько часов книгу просматривали на просвет, пересчитывали строки и страницы и сладострастно щупали переплет.

— «Буратино шлепнулся в воду, и зеленая ряска сомкнулась над ним… Внезапно над поверхностью пруда показалась змеиная голова, но то была не змея, а старая, никому не страшная черепаха Тортила», — усталым голосом читала Стелла. — Обратите внимание, у Толстого эта фраза написана чуть по-другому.

— Ну и что? — хмурил густые брови Сельдерей.

— По всей видимости, у Парнасова под рукой не было книги, и он был вынужден цитировать по памяти.

Полковник Сельдерей раскрыл парнасовский фолиант и долго смотрел на обведенный маркером текст:

— Действительно, это предложение выделено другим шрифтом и взято в кавычки. К тому же это одиннадцатая страница одиннадцатой главы! Это имеет какое-то значение?

— Несомненно, текст содержит особую шифрованную информацию, — волнуясь, объяснила Стелла. — Кстати, особыми знаками и значками не брезговал и автор «Золотого ключика»: «С поднятой лапой черепаха Тортила опустилась в воду» — это место зачем-то взято в кавычки, но не Парнасовым, а самим Алексеем Толстым. На что намекает сказочник, рисуя медлительную и подслеповатую Тортилу? Слепая и медлительная черепаха с поднятой лапой — ни дать ни взять сама Фемида! Поднятая лапа Тортилы и меч в руках Фемиды одинаково апеллируют к высшему Судье. Глаза Фемиды завязаны шарфом, да и старая черепаха тоже слаба глазами и в силу многих причин вечно опаздывает, отчего кармическое воздаяние за грехи часто откладывается на будущую жизнь.

Богиня Юстиция, в повязке и с мечом, изображена на одиннадцатой карте философской колоды. Ее название «Справедливость» или «Возмездие».

Одиннадцатый номер «Возмездия» связан с терактом одиннадцатого сентября 2002 года. В выборе даты теракта и места его проведения сказалась оккультная осведомленность его авторов. Его числовой код слишком похож на кабалистический ребус. Две башни Нью-Йоркского делового центра тоже образуют число одиннадцать. Одиннадцать плюс одиннадцать — это уже двадцать два. Ровно столько букв в алфавите каббалы, столько же карт в философской колоде. Двадцать два — число магическое…

— Во, во! Двадцать два бугая мяч по полю гоняют — такая магия, что от экрана не оторвешься! — поделился своей наивной догадкой Скиф.

— Вы правы, коллега, — поддержала его Стелла, — отделить случайные совпадения от умысла, действительно, сложно. Вот, например, в Древнем Египте тоже были двадцать два иерофанта — высших священников, по одному от одиннадцати южных и одиннадцати северных провинций. Мистическая подоплека футбола — игры, собирающей у экранов телевизоров миллиарды зрителей, проста: двадцать два иерофанта точными пасами решают судьбу земного шара на мистическом поле судьбы. Да и в «Откровении Иоанна Богослова», описывающем Апокалипсис, тоже двадцать две главы!

— Карты говорят о датах Апокалипсиса? — воскликнул Сельдерей.

Код грядущего Апокалипсиса не на шутку интриговал аналитические службы конторы, в которой подвизался Семен Семенович, и он бы дорого дал, чтобы узнать точную дату начала грядущих потрясений.

— Действительно, некая дата была прочитана алхимиком Фулканелли на постаменте мраморного креста, затерянного в Пиренеях, — подтвердила Стелла. — Эта дата совпадает с пророчествами буддийской Калачакры и последним годом календаря индейцев майя. По всем данным, этот день совпадает с нынешним Новым годом.

— И что все это значит? — насупился полковник.

— Только одно: мировая история была кое-кем закодирована несколько тысячелетий назад. И мир вынужден жить по древним шифровкам. Они программируют наше сознание и подсознание. Этой изощренной и сверхсложной культурой обладают секретные геополитические центры и закрытые сообщества, стремящиеся управлять миром. Они состоят на службе у правительств и режимов, но зачастую обращают свою мощь против собственных стран, как это было 11 сентября на Манхеттене. Оккультизм в этой игре вроде сильной политической карты. То же происходит и с загадочным пророчеством Фулканелли. В результате всех расшифровок его послания получается одна и та же дата.

— Соратники, до Апокалипсиса… тьфу, до Нового года два часа осталось! — осторожно напомнил Скиф.

— Праздник придется отложить, — отрезала Стелла, — Представьте, что в эту самую ночь, когда все народонаселение сидит у накрытых столов, бедняжка Буратино икает от голода на листе кувшинки. Именно это место выделено особым шрифтом, отсюда вывод: писатель жив, но он находится в заключении, и его морят голодом. Вокруг него полно стоячей воды, лягушек, раков и рыб. И ему грозит «Возмездие»!

— В зоопарке он, что ли? — усомнился Сельдерей.

— Скорее, в «ква-ква парке», — в очередной раз невпопад хихикнул Скиф.

— Точно! Он в Мерцаловском аквапарке! — зажглась внезапной догадкой Стелла. — Этот лягушатник построен при казино «Золотой ключ», и, если смотреть с высоты, он даже похож на черепаху, поднявшую голову. Парнасов дает нам четкие координаты и пугает сообщением о змеиной голове, хотя в реальности это всего лишь безобидный аквапарк в форме черепахи.

— Скорее в аквапарк! — скомандовала Стелла.

— Вы с ума сошли, до Нового года всего ничего! — Сельдерей по-детски расстроился, что не услышит очередного поздравления президента.

Внезапно лицо главного стратега слегка перекосилось на правую сторону, словно в ухе у него засвербел говорящий сверчок. Но это был не сверчок, а «жучок». Сельдерей крепко прижал ладонью мясистое ухо с таблеткой дальней радиосвязи. В слуховой канал главного разведчика был вмонтирован передатчик, и все донесения Сельдерей получал лично и незамедлительно.

— Троянский? Ник! Ну наконец-то! «Гидра» полыхает? Вот что, хватит отсиживаться, дуй в новый аквапарк! Шаман вышел на связь, — Сельдерей отер выступивший пот и пояснил: — Неделю в мышеловке продержали! Прокололся с новым агентом — «Троянский конь» оказался.

— Это я-то, Троянский-то конь?! — ревниво удивился Скиф.

— Посерьезней, соратники. Едем освобождать заложника. Если что, стреляем боевыми. Все, хлопцы, по коням!

— Облом! — осадил соратников Скиф. — В аквапарке сегодня закрытое мероприятие. Встреча Нового года на воде и представление «Океан иллюзий», — читал Скиф сообщение Интернета на дисплее мобильника. — Ровно в полночь планируется сюрприз!

— В полночь так в полночь! Сюрприз я им гарантирую! — проворчал Сельдерей.

* * *

Иван прилетел в Москву утром тридцатого декабря. Вызывать Шамана по мобильнику не имело смысла: все телефоны сотрудников «Гидры» прослушивались. Он до ночи поджидал Троянского в переулке позади мрачной коробки «Гидры», но так и не дождался. После осторожно караулил его у дома, но Шаман исчез.

Весь следующий день Иван пристально следил за распорядком «Гидры» и передвижениями ее шефа. Перед самым Новым годом шеф «Гидры» отбыл в аквапарак. Он больше не сомневался, что Троянского прячут в подвале «Гидры». С вечера все силы частного подразделения оказались стянуты к аквапарку.

Иван посмотрел на часы: до смены наружного поста оставались секунды. Он беззвучно скользнул между колонн, мелькнул бестелесным оборотнем, перелетел ступени, но и люди «Гидры» — не лыком шиты, про них говорили, что каждый из них имел на затылке недремлющий глаз. Охранник успел обернуться навстречу сгустку мрака, и вместо удара по затылку Иван саданул часового стальной рамой приклада в переносицу. Боец, патрулирующий с другой стороны здания, отчего-то забеспокоился и двинулся к крыльцу. Иван резко выступил из-за колонны и вырубил его ударом десантного сапога в живот. Действовал четко и беззвучно, не тратя лишних сил на «крутуху», как учили на курсах морского спецназа: без эмоций и лишних движений. Через минуту все было кончено. Иван оттащил оба тела подальше от камер наблюдения. Стрелки на светящемся циферблате уже были готовы сомкнуться в узкую щель: коридор безвременья. Дверь распахнулась, двух патрульных Иван снял очередью в упор и успел проскочить сквозь раскрытые двери. Новогодняя ночь дала ему неожиданную фору. Вместо того чтобы стоять по этажам, вся смена охранников сгрудилась у экрана телевизора с открытыми банками пива.

Обшарив дежурку, он нашел в столе связку ключей от подвала. Вскрыл оружейный сейф и прихватил пару рожков к автомату, пиропатроны и брикет пластида. Где-то во внутренностях «Гидры» взвыла сирена боевой тревоги, но Иван успел занять выгодную позицию за «коленом» коридора. Подоспевшая группа захвата попыталась взять его в кольцо. Отстреливаясь и прикрывая свой отход дымовой завесой, Иван короткими перебежками двигался к подвалу. Нулевой уровень «Гидры» был оборудован как неприступная тюрьма. Шамана могли прятать только там. Иван успел задраить за собой деверь и, не дожидаясь пока ее подорвут снаружи, пробежал сквозь мрачный тоннель. Аварийное освещение подсвечивало катакомбы алым воспаленным светом. Множество дверей с глазками и сейфовыми рубильниками напоминали тюремный коридор.

— Шаман! — позвал он в красноватый сумрак.

— Я здесь! — глухо ответил знакомый голос.

Иван подобрал ключ и отпер металлический бункер.

— Жив, курилка… — Иван обнял Шамана за исхудавшие плечи.

— Уже бросил… — улыбнулся Шаман.

— Живо, уходим, охрану я вырубил!

Они запрыгнули в лифт. На панели замелькали этажи.

— Стой! — Иван нажал на кнопку этажа, где размещалось руководство. — Сможешь вскрыть кабинет Нихиля?

— Смогу, — отозвался Ник. — Все его коды были засунуты в мой комп. Пока был в одиночной отсидке успел вызубрить.

Шахта соседнего грузового лифта ожила, в ее нутре натужно загудело. Грузовой лифт с охранниками полз за ними следом. Иван в упор расстрелял пульт управления лифта, и кабина застряла где-то между перекрытий. Глухой мат охраны доносился словно из преисподней.

Ник подобрал коды к замку кабинета, распахнул массивные двери и через минуту вскрыл сейф. В потемках слабо светился кристалл.

— Что это? — спросил очарованный Шаман.

— Древний нетающий лед, — отозвался Иван, — живая вода, как в сказках.

Он бережно опустил кристалл за пазуху.

— Круто, — похвалил Шаман.

Он наскоро обшарил кабинет главного волшебника. На столе у Нихиля стояло старинное печатное устройство, похожее на машинку системы «Ундервуд». На серебряной табличке было выбито клеймо: «Сфинкс 1939 год».

— Пленных берем? — глаза Шамана загорелись удальством, он поднял растопыренные пальцы над клавишами, но так и не опустил их, как пианист в музыкальном экстазе.

— Зачем тебе эта седая древность? — удивился Иван.

— Буду с дядюшкой Нихилем перебрехиваться. Программа наверняка заведена в его бортовой комп.

Иван лишь плечами пожал в ответ на чудачества друга.

— Ну, что, старушка, закинем ногу за ушко? — Шаман любовно огладил боевую подругу и ловко отсоединил разъемы идущих от нее кабелей.

Где-то на подступах к Садовому кольцу завыла сирена.

— Уходим! — поторопил его Иван.

В коридоре Шаман притормозил возле тумбы электрораспределителя.

— Сейчас устроим им новогодний фейерверк! — хищно оскалился Шаман, щелкая кнопками и тумблерами.

Через минуту к парадному крыльцу «Гидры» прикатило подкрепление, но опоздало: коробка «Гидры» полыхала, все ее девять этажей играли огненными языками и сыпали искрами короткого замыкания.

На углу проспекта Сахарова Ник и Иван поймали такси.

— Дай мобильник, — попросил Ник и набрал несколько цифр. — Але, шеф. Усе в порядке… Понял, скоро буду. Дуем в аквапарк! — без паузы скомандовал Шаман. — Группа Сельдерея выехала на освобождение заложника, каждый человек на счету!

— А ты-то тут при чем?

— А ты еще не понял?

— Понял… Предупреждать надо, — без энтузиазма заметил Иван.

— Прости… — усмехнулся Шаман.

Мороз в ту ночь был крутенек и пощипывал Сельдерея за щеки. Готовясь к штурму, группа Сельдерея скрытно заняла позиции на подступах к «Тортиле». Под ее прозрачным панцирем орудовали Шаман и некий добровольный помощник, вытащивший шифровальщика из пасти «Гидры».

Глава 9 Подводная пытка

С океанского дна поднимаются рыбы-мечи,

Чтоб терзать мою плоть, последнем сеансе допроса…

С. Яшин

В ту же ночь в подвале аквапарка…

Пожалуй, только для горе-писателя эта воистину роковая ночь мало чем отличалась от всех прочих ночей. Разве что подводная братва была чем-то встревожена и явно готовилась к шмону. Тигровые акулы сбились в стаю и безмолвно совещались, шевеля плавниками и дергая острыми рыльцами; самки дельфинов с обреченной нежностью подталкивали детенышей ближе к поверхности; осьминоги в безмолвном ужасе завязались морскими узлами и валялись на дне рядом с впавшими в уныние морскими черепахами, этими плавучими камнями, не склонными к рефлексии. Улитки-наутилусы, наоборот, поджав единственную ногу, плавали поверху, как обломки кораблекрушения.

Парнасов приник к стеклу всей грудью, ухом и щекой, потерявшей округлость за месяцы тревог и лишений. С некоторых пор безмолвный язык морских тварей стал понятен ему: в эту ночь им всем суждена гибель!

Зловеще скрипнули петли сейфовой двери. Парнасов загнанно оглянулся на скрип: на пороге его темницы стоял доктор Иммортель в зеленом хирургическом халате. В измазанной зеленкой ладони он сжимал ручку чемоданчика. Под мышкой у доктора торчал сачок для ловли пиявок.

Следом за Иммортелем четверо крепких парней в комбинезонах с эмблемой «Гидры» вкатили странное кресло с множеством механических зажимов, ременных петель и фиксаторов, похожее на летный тренажер.

— С Новым гадом, — зловеще проскрипел Иммортель и позеленел еще больше.

— У вас по сюжету что-то гаденькое, господин Бессмертник? — отозвался Парнасов.

— У нас по сюжету новогодний банкетик, — в тон ему ответил доктор.

— Вот и славно! Я готов подкрепиться жареным поросеночком или дюжиной перепелов на вертелах, — все еще бодрился Парнасов.

— Не рекомендую переедать на ночь, тем более что в эту ночь ужином станете вы, милейший. Мои «черные вдовушки» будут в восторге…

Он снял крышку с большой медицинской биксы. В ней кружились и расправляли капюшоны пиявки «вечной молодости». Зеленый доктор с нежностью наблюдал за голодными конвульсиями своих подопечных. Для увеличения аппетита у «водяных червяков» в биксу был залит кислый хлебный квас.

— Потерпите немного, прелестницы, — ласково приговаривал он.

Парнасов затравленно огляделся, отчаянность положения придала ему решимости. Сбив с ног зеленого доктора, он в один прыжок очутился у железных дверей и даже успел повернуть сейфовый «рубильник», заменявший замок, но возникшие за дверью два дюжих «гидранта» профессионально уложили Парнасова ухом на скользкий кафельный пол. Затем стащили с беззащитного пленника всю одежду и швырнули его в кресло. Щелкнули зажимы, чмокнули пневматические присоски, и Парнасов завис в кресле, как муха в паутине.

В пыточную скользнули Бета и Гимел, одетые медсестрами. В их руках заиграли опасные бритвы. Чуя недоброе, Парнасов зажмурил глаза. Глумясь над скромным «достоинством» маститого писателя, агентши быстро и бесстыдно скосили все заповедные «лужки» на теле Парнасова.

— Вот и славненько, — потер ладони Иммортель, — мои пиявочки проголодались!

— Типичный плагиат! — выплюнул Парнасов в лицо своему мучителю. — Я разгадал вас, Дуремар. Ваш номер в колоде — тринадцать. Это карта «Смерть». Ад, где твоя победа? Смерть, где твое жало?

— А вот оно…

Зеленый доктор раскрыл чемодан и с грохотом вывалил на столик разнокалиберные щипцы и зубодробительные клещи.

Дверь в камеру распахнулась и появился луноход Нихиля.

— Ну-с, приступим, — скомандовал он, потирая влажные ладошки. — И поторопитесь!

— Да я и сам хотел бы разделаться с ним побыстрее, — вздохнул Иммортель, поглядывая на часы. — До Нового года — всего ничего, а я все еще на службе.

— Ну, так отравите или застрелите меня, — воспрял духом Парнасов. — Только не мучайте…

— Сожалею, — вполне искренне вздохнул Нихиль, — но вы просто обязаны помучиться перед смертью.

— Вы последователь маркиза де Сада? Вы получаете удовольствие от мучений своих жертв? — догадался Парнасов.

— Я уже ни от чего не получаю удовольствия, — равнодушно признался Нихиль. — Но ваше предсмертное любопытство делает вам честь. Вы напоминаете мне Сократа — говорят, в последние часы перед казнью он все еще пробовал научиться играть на кифаре. Все дело в том, что вы, Парнасов, просто обязаны помучиться перед смертью, а мы сэкономим пулю.

— Я оплачу, — пообещал Парнасов.

— Нет-нет, не уговаривайте меня. Я выполняю свой служебный долг и уполномочен поставить «замок» на сундук с вашим именем. Вы слишком много знаете, и после смерти ваши знания неизбежно поступят в общий банк, откуда их могут вытащить всякие экстрасенсы или доморощенные медиумы. Но если вы умрете в муках, без духовного просветления, то ваш дух будет охранять тайну, привязанный к ней страшной памятью. Так мы поступаем со всеми, кто заглянул в запретную кладовку.

При помощи этих простеньких инструментов инквизиторы Средних веков ставили замки на древние знания. Души замученных ими «ведьм» становились пугалами на путях к нему и «живыми мертвецами», охранявшими сундуки с сокровищами… Согласитесь, это тема для целого романа, но вы его уже никогда не напишите. Прощайте, Парнасов, мы вряд ли увидимся. Даже там, — Нихиль неопределенно покрутил пальцем, то ли показывая наверх, где резвились в волнах бирюзового эфира посетители аквапарка, то ли вниз, к огненному ядру Земли.

— Тринадцатый, приступайте! — скомандовал он.

При звуках своего номера зеленый доктор радостно звякнул инструментами, словно застоявшийся конь колокольцами.

Глава 10

Ночь стеклянных ножей

В бесконечной ночи я внезапно прозрел…

С. Яшин

Если боги хотят покарать грешника, они в первую очередь лишают его разума. То же случается и с более крупными общественными организмами и даже мощными и законспирированными силовыми центрами. Пока на одном конце Москвы полыхала и ухала взрывами девятиэтажная коробка «Гидры», остальные щупальца Мерцаловского спрута тряслись в конвульсиях. Набор из четырех простых цифр, которые ровно двадцать два раза умудрилась ввести в компьютер заблудившаяся провинциалка, произвели что-то вроде трепанации и взломали электронную защиту мозга корпорации, сделав его доступным и беззащитным. Сверхнадежный компьютер внезапно завис и перепутал все команды. Системный сбой в последнюю в году ночь обернулся крахом и финансовым апокалипсисом великой игровой империи. В эту ночь все игроки, заглянувшие на огонек в мерцаловские казино, ушли с гигантскими выигрышами, до дна вычерпав все мерцаловские закрома. Да и могло ли быть иначе, если за плечами девушки, бросившей вызов «Фортуне», было само Копье Судьбы: обладающий им не проиграет ни одной битвы! Деньги оказались слишком иллюзорным признаком власти. А конец иллюзий для большинства живущих на Земле означает смерть. Что за неприятное слово, словно все уже смерили, пересчитали и решили за тебя. «Мэне, мэне, тэкел упарсин» — (Исчислено царство твое!) — это огненное предупреждение портило настроение власть имущих еще со времен правителя Валтасара, и Рем Яхинович все сильнее ощущал жестокую власть числа над своей жизнью. В эту ночь его финансовые активы упали до нуля, но еще оставалась заветная жемчужинка, сияющая на пояске ночной столицы, как драгоценная пряжка, — его новый роскошный аквапарк.

Сообщение о гибели игорной империи застало Рема Мерцалова на теплом, подсвеченном кварцевым солнцем пляже его аквапарка. Новогодняя ночь в «Тортиле» выдалась тропически жаркой. Сегодня здесь оказались только свои: лучшие люди Москвы, слуги народа и целый сонм их обслуги, и этот последний в истории мерцаловской империи праздник походил на страшный пир во время чумы.

Ни Садко в гостях у морского царя, ни дядька Черномор, ни даже Посейдон не ведали подобной роскоши. Огромный бассейн, наполненный розовым шампанским, светился изнутри. Вокруг плавучей эстрады вились хороводом дочери и внучки «морского царя». К полуночи плавающие кораблики с черной икрой и плотики с шампанским оказались перевернутыми, а молоденькие русалки с головы до хвостовых плавников вымазаны сливками и шоколадом. Дрессированные морские котики, объевшиеся рыбы из рук посетителей, валялись на спинах и похлопывали себя ластами по животу, требуя все новых удовольствий. Прозрачная ванна дельфинария была установлена выше уровня бассейна и аттракционов, так что его обитатели могли наблюдать всю оргию от начала до конца. Касатки и дельфины, эти «люди моря», в ужасе прятали своих детенышей, чтобы те сохранили хоть подобие уважения к человеку. Дабы немного взбодрить пресыщенные нервы, было объявлено явление Уреуса: разумного существа из древней расы русалоидов.

Человека-рептилию приволокли на цепях, пристегнутых к ошейнику, и, чтобы зрителям было лучше видно, приковали к двум соседним опорам, поддерживающим купол аквапарка. Вокруг Уреуса пернатым змеем закружились танцовщицы японского варьете. Распятый на цепях гигант обвел тяжелым взглядом чашу аквапарка.

Огромная анаконда и впрямь походила на человека. Внезапно тело змея вздрогнуло, изогнулось знаком вопроса, словно чудовище пыталось выскользнуть из ошейника. Казалось, что огромный змей танцует под дудочку факира. В его конвульсиях и резких пасах читались проснувшаяся страсть и ликованье, и даже нежность. Где-то наверху, почти под куполом аквапарка, жалобно, едва слышно, пела дудочка, скулила, как заблудившийся щенок. Тонкий, плачущий звук тонул в восторженном гомоне. Но змей услышал этот зов и, мучительно извиваясь, завертел скованной головой. Этот смутно знакомый голос звал его в прошлое, и вдруг на верхних рядах, рядом со служебной лестницей он увидел ее.

Она была все та же: легкая, белокурая, похожая на испуганную лань. Точь-в-точь такая, как под яблоней в замке Альтайн. Она легко, невесомо держала у губ золотую дудочку, но мелодия тонула в гвалте толпы. Но он уже знал, что сейчас произойдет: одно слабое движение воздуха и тонкий, плачущий звук коснется его замершей кожи и просочится внутрь. Не сводя с девушки голубых глаз, змей потянулся к ней, натягивая цепи.

Внезапная тьма накрыла арену. За спиной у девушки, напротив магниевого прожектора, появилась гигантская тень, и змей мгновенно узнал этот силуэт.

Похититель кристалла бежал к ней по закрепленной вдоль кольцевой опоры аварийной лестнице-трапу. Змей рванулся наперерез, и в его давно онемевшей глотке родился глухой почти человеческий вопль. Звук дудочки стал неразличим в испуганном реве толпы, но он услышал его каждой своей клеткой, всей своей всколыхнувшейся памятью. Ломая алюминиевые стяжки-трубы, он полз к ней с последним ревнивым безумием.

Туго натянутые цепи дрогнули. По аквапарку пробежал сухой треск. Опоры переломились в основании и начали медленно крениться в стороны. Разноцветный купол дрогнул, по бетонным столбам, удерживающим «подвешенный» купол, растеклись извилистые трещины. Крыша, разделенная на выпуклые сегменты и впрямь похожая на панцирь гигантской черепахи из цветного стекла и пластика, поползла вниз и сложилась в несколько раз, увлекая за собой хрупкие стены.

Рушились бетонные монолиты, со скрежетом гнулась арматура и вскипала вода, его сек дождь из стеклянных кинжалов, а он все полз к своему последнему видению, к девушке среди цветущих яблонь, протягивая сильные руки с татуированной свастикой на запястье.

Под тяжестью осевшего купола хрустнули железобетонные опоры, незакаленная арматура свернулась спиралью. Верхние уровни аквапарка рухнули на нижние месивом из стекла, бетона и металлических стяжек. Сверху из распоротых труб хлынула ледяная вода пополам с кипятком. Ванна дельфинария лопнула под осевшей крышей, и тысячетонный поток закружил и поволок людей, как смятые фантики. Яростная волна прошла по «песчаному» берегу, слизнула пальмы и кресла для загара, закрутила визжащих людей и, обежав арену, свернулась в ревущую воронку. Чаша бассейна сплющилась и накренилась, через сломанный край на нижние уровни хлынула вода. Мощный напор размыл карстовую каверну под аквапарком — как и все мерцаловские начинания роскошный комплекс был построен турками на плохо утрамбованном песке, — и все сооружение стало медленно валиться в преисподнюю.

Иван прыгнул наперерез рухнувшей балке и успел выхватить Анфею из-под падающей колоннады. Лавируя между проседающих и падающих конструкций, он тащил ее вниз, навстречу ревущему потоку, пытаясь преодолеть стремнину, но был сбит с ног ударом водяного кулака. Клокочущий поток накрыл их с головой, но он и под водой прикрывал ее своим телом, оберегая от ударов о стены. Его мощные тренированные легкие обеспечили мозг живительным воздухом, и он продержался несколько минут скитания под водой. В затопленных тупиках и гротах Иван не выпускал ее замершего, уже безжизненного тела. С девушкой на руках он вынырнул на поверхность и сквозь лабиринт уцелевших коридоров выбрался из западни.

* * *

Доктор Иммортель докрасна раскалил щипцы на маленькой жаровне и, любуясь их ровным алым свечением, отставил руку.

На макушку доктора шлепнулась горячая капля, и раскаленный металл вдруг зашипел. Кипящие плевки упали на пожухлое лицо доктора. Треск и дрожь прокатились по стенам подвала. Странный шум, похожий на шум горной реки, прорвался сквозь стены. В тюремной камере со стеклянными стенами резко убыло воздуха. Подручные зеленого доктора в панике отдраили плотную дверь со множеством заглушек. В распахнувшийся проем с ревом хлынула вода. В водовороте крутились сорванные купальные принадлежности и пальмовые листья, словно они были не в центре заснеженной столицы, а где-нибудь на океанском курорте. Железобетонные стяжки стен прогнулись и лопнули под напором воды. Водяной поток сбил доктора с ног. Бадья с пиявками опрокинулась, и сотни «черных вдовушек» образовали в воде нечто вроде «глаза тайфуна». Самоходное кресло с главным разведчиком перевернулось, и даже надувшийся под ним плот не смог спасти Нихиля от удара цунами.

Вода шумно прибывала. Привязанный к креслу Парнасов выдернул руку, и уже под водой, отстегнул другую и высвободил ноги. Он даже не пытался вплавь одолеть встречный поток. Долгая жизнь под водой многому его научила. Он решительно поднырнул под волну и был подхвачен лавиной, ударившей изнутри аквариума. Половодье выплеснуло его в коридор. Проплывая по бетонной трубе, он успел зацепиться за пожарную лестницу и взобрался выше уровня затопления. Вскарабкавшись еще выше, он оказался в одной из еще теплых саун. Завернувшись в первую попавшуюся простыню, Парнасов бежал по ущелью из скомканного пластика и покореженного алюминия. Над его головой уже не было крыши — ее словно сдуло ураганом. Воздух свободы разрывал легкие, и обыкновенный снег таял на языке, как сахарные хлопья.

Вокруг аквапарка истошно вопили сирены и строились в очередь машины «скорой помощи». Парнасов подал руку старушке в игривом купальнике-мухоморе. Поправил корону морскому дядьке с длинными стеклянно обмерзшими усами. Помог донести до машины девушку-русалку, он уже сам собирался запрыгнуть в машину с уютным «тамплиерским крестом» на боку, как вдруг словно бритвой полоснуло по щеке. Парнасов затравленно оглянулся и встретился взглядом с плечистым военным, одетым в штатское. Рослый «командир» указывал на Парнасова пальцем и отдавал беззвучные команды по рации, рядом с ним наливались азартом два помощника: стройная девушка в бронежилете фигурного литья и застегнутой под подбородком штурмовой каске и бритоголовый паренек в поношенной спортивной курточке. Парнасова взяли безо всякого сопротивления, просто подхватили под руки и отволокли к пыхтящему микроавтобусу с погашенными фарами и затемненным салоном.

— Парнасов? Вы? Вот приятная неожиданность! — Сельдерей приложил два пальца к виску и приветливо оглядел спасенного: — Не бойтесь, уважаемый, теперь вы в полной безопасности.

В подтверждение его слов на заднем сиденье маленького мобильного броневичка беспечно раскинулся Буратино.

Не прошло и часа, как спасенный Парнасов уже сидел за праздничным столом напротив полковника. В кабинете Сельдерея светился праздничный новогодний экран и накрытый стол дразнил ароматами. В этой почти домашней обстановке в присутствии мужественных соратников и женственной Стеллы полковник вручил Парнасову извлеченный из архива паспорт, окончательно возвращая его в мир живых.

— А теперь поднимем бокалы и сдвинем их разом! С наступающим, соратники! Вот только алкоголя не держим! — улыбнулся Сельдерей и высоко поднял фужер с яблочным соком.

— Если русский патриот, не бери спиртного в рот! — объяснил сии причуды Скиф.

А Стелла, деликатно опекая Парнасова, положила ему на тарелку фаршированный помидорчик.

— Я всегда мечтала познакомиться с настоящим писателем, — тихо прошептала она и робко пожала его ладонь под белоснежной скатертью.

* * *

Прямая трансляция европейского конкурса была назначена на полночь, и едва стрелки часов сомкнулись на северном полюсе циферблата, Окси вступила в яркий круг прожекторов. От жара софитов и юпитеров грим спекался в липкую корку и даже платье жгло, как сохнущая змеиная кожа. Она стояла на вершине маленькой ступенчатой пирамиды среди искристого конфетти и блеска мишуры. Глаза ее сияли, как два ярких карбункула, и никто из телезрителей не догадывался, что очаровательная дива спит. Насладившись овациями, Окси притушила свой чувственный оскал и поднесла к губам микрофон, похожий на хрустальную грушу.

— Дорогие зрители Евровидения! — она одарила невидимую публику улыбкой и провещала голосом сомнамбулы:

— Один-семь, один-восемь, один-девять…

Она произнесла множество цифр, ни разу не сбившись, продолжая обворожительно улыбаться.

Внезапно в кабинете Сельдерея погас праздничный экран.

— Что, что такое? — возмутился Сельдерей. — Хоть раз Новый год можно отметить по-человечески? — спросил он у незримых во тьме соратников.

— Ключ Фулканелли! — вспомнил Парнасов. — Сегодня та самая ночь, о которой предупреждали посвященные! В эту ночь кончаются буддийский календарь Калачакара и даже календарь индейцев майя, рассчитанный на двадцать тысяч лет.

Расторопный Скиф быстро спустился в подвал особнячка и запустил генератор. Глазированная улыбка Окси вновь осветила сумрачный кабинет:

— Дорогие телезрители. Спасибо, что смотрите наш канал. Пожалуйста, не переключайтесь, — внезапно Окси выронила свою дежурную улыбку, и ее темные, как спелые вишни, глаза, сошлись к переносице. До нее наконец дошло, что она натворила.

— Вот она — виновница грядущего мирового пожара! Коды произнесены вслух! Пароль активизирован! — погасшим от бессилия голосом сказал Шаман.

— Что все это значит? — выпучил глаза полковник.

— Похоже на шуточки Нихиля. Эта красотка произнесла код «Гидры». Если мы не успеем заблокировать или отменить приказ, тогда все… Конец…

— Судный час? — запоздало испугался Сельдерей, чувствуя, как у него покраснели уши. Так было всегда, когда он чувствовал себя обнуленным дураком, но не хотел сознаваться в этом. Этот исторический матч ФСБ против мировой закулисы не мог завершиться вничью.

— Так… сигнал к ядерной атаке уже пропущен через глобальную сеть. Где Нихиль?

— Пошел к чертям морским, — с невольным сожаленьем подсказал Парнасов.

— Надо пробить отмену или на худой конец вырубить его личный спутник на орбите. У нас есть минуты три не больше, — Шаман подключил трофейную «энигму» и лихорадочно защелкал клавишами.

«Сфинкс» — машинка, прихваченная из кабинета начальника «Гидры», когда-то она значилась в реестре подводного флота Вермахта, затем ее определили как уникальный трофей в музей военной разведки в английском городке Нью-Гемпшир, откуда она неизъяснимым образом исчезла в 1985 году и уж потом неисповедимыми путями оказалась на вооружении «Гидры».

Ни разу не запнувшись, Шаман подобрал числовые ключи к базе спутника-шпиона. Шифровальные устройства перебрасывались мячами практически без участия игроков. На экране дисплея высветилось загадочное спящее лицо, похожее на Медузу Горгону. Медуза открыла глаза и разлепила губы.

— Это «Сфинкс», — прошептал Шаман, — святая святых электронной базы «Гидры», настоящий ас кодирования.

«Ввести пароль! В случае отсутствия отмены система сработает на подтверждение!» — сигналил «Сфинкс».

— У нас полминуты. Прежде, чем принять решение, эта тетка должна протестировать саму себя на исправность.

— Каким образом? — спросила Стелла.

— После аппаратного теста следует проверка алгоритма, а каждое декодированное сообщение сравнивается с исходным, и если оно повторяет входное, то значит алгоритм не работает, и «Сфинкс» пробует следующее сообщение. После пятого «сбоя» система должна отключиться и снова перейти в режим самотестирования.

— Надо предложить ей перевертыш — обыкновенный русский перевертыш! — срывающимся голосом подсказал Парнасов.

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом? — зажегся Шаман, — А ну-ка, перевертыши, живо!

— А роза упала на лапу Азора, — выпалил Парнасов.

— Карма — мрак! — подсказала Стелла.

— А торг у грота! — нашелся Скиф.

— А гром у морга! — придумал Сельдерей.

— Я не стар, брат Сеня, — строчил Шаман без пропусков и заглавных букв. — Еще, еще, для надежности!

— «Я иду с мечом судия!» — вспомнил Парнасов.

Изображение «Медузы» на экране задрожало — со стороны казалось, что она плачет. На экране появилась мигающая надпись: «Сбой системы. Команда не принята!»

Усталый Шаман откинулся в кресле, с восторгом созерцая дело своих рук, как Демиург на закате шестого дня.

Внезапно стало тихо, так тихо, что стал слышен мягкий шорох падающего за окном снега.

— Что это с ней? — спросил Скиф.

— Ушла в себя. Теперь лет триста она будет переворачивать фразы, размышляя над тем, почему у нее не получается прочитать наоборот, — ответил Шаман.

Он вышел на крыльцо и рванул потный ворот. Апокалипсис был безоговорочно отменен, и над Россией плыла роскошная русская зимняя ночь с ясными звездами и колокольными перезвонами…

* * *

Утро первого января Иван встретил среди седых елей Кремлевской больницы. Там, в светлой, прохладной палате среди трубочек и отключенных капельниц, лежала Анфея. После крушения аквапарка девушка так и не пришла в сознание.

— У пациентки синдром Снегурочки, — пояснил Ивану наблюдающий врач. — Мы взяли ее кровь на анализ. Признаюсь, никогда такого не видел! Под микроскопом видны мягкие кристаллики льда. Обычный физраствор не работает, и ее состояние ухудшается.

— Я могу дать ей кровь, — Иван почти умоляюще посмотрел на доктора.

— Ваша девушка нуждается не в крови, а в гораздо более тонкой субстанции: любви или молитве, а я не священник. У нее не просто кровь, а, простите за каламбур, коктейль из огня и вечного льда.

— Возьмите, доктор, это ее спасет! — Иван вынул из-за пазухи ледяной кристалл.

В приемном покое Ивану выдали вещи Снегурочки: подмокший сверток с одеждой и домотканый мешок, оказавшийся неожиданно тяжелым. Иван развязал туго стянутые тесемки из крапивного волокна. Наполовину засыпанное кедровыми орехами, там лежало старинное копье в серебряной накладке, оберегающей широкую, почернелую от древности «ладонь».

Глава 11 Утро мага

Свет неприкосновенный,

Свет неприступный

Опочил на родной земле…

Н. Клюев

«…Есть за Уральской грядой заповедное озеро, а посередь него каменистый остров-клык, всегда покрытый густым туманом. Стерегут тот остров стаи белых птиц и караулят тайну. Тайна его — глубокий колодец-студенец. Кто нырнет в студенец — пройдет семь миров поддонных. Первый мир — вода, с дневными звездами, под нею — лед. Ниже — огонь, еще ниже — облака с туманами, после — свет, затем — тьма и лишь на седьмом — такой же мир как наш, с ветром и деревьями, со сменой дня и ночи. Растет на дне колодца чудесный сад и звенят живые ручьи. Стоит в заповедной глубине его ложе из кристалла. Спит на том ложе долгим жемчужным сном нагая девица, и ее золотистые волосы покрыли ложе и холм, и проросли сквозь них цветы и травы. День и ночь стоит на коленях перед ней старец-инок в снежных сединах. Рубище от ветхости давно свалилось с его плеч. День и ночь молит старец о жизни той единственной, что спит в ледяном хрустале. В руках у инока вместо креста — старинное копье, и пока держит могучая рука Копье русской Судьбы, и льется его Слово до тех пор бьется Сердце Руси в потаенной чаше, ожидая пробуждения…»

Парнасов вздохнул и поставил точку. Он по привычке работал всю ночь и не заметил, как в комнату прокрался летний рассвет. Да что рассвет, он не слыхал даже шагов жены. Стелла научилась двигаться мягко и бесшумно, и эта новая походка очень шла ей.

— Нет, это слишком грустно, — прошептала Стелла, она успела прочесть последние строки. — Пожалуйста, напиши другой конец. — Стелла обняла его невинно и нежно, как маленькая девочка своего большого плюшевого мишку.

Парнасов упрямо качнул кудлатой головой:

— Звездочка моя, нельзя переписать жизнь набело!

— Но ведь ты оракул! Все, о чем ты пишешь, сбывается! — напомнила Стелла. — Знаешь, кто-то из мудрых сказал: «Произведение остается в Вечности, если оно не закончено».

— Ну, хорошо. Я напишу эту добрую сказку для тебя одной, — пообещал Парнасов. — Это творение я оставляю Вечности.

«…На Лебяжье пришла весна, — выстукивал Парнасов и сам зажигался верой в слово, в его утверждающую, необоримую силу. — По верховым полянам синими брызгами расплескались подснежники. Из протаявших оленьих следов поднимали венчики первоцветы. Вместо троп и звериных бродов к озеру бежали ручьи. Иван и Анфея брели по колено в шалой весенней воде. На вытянутых ладонях Иван нес Камень Прави.

Среди березовых стволов мелькнул белый Единорог и растаял в лесном тумане. Они вышли к Лебяжьему. Высокая седая женщина в белой рубахе молча ждала, пока они подойдут. Слегка склонив седую голову, Берегиня приняла в ладони Логос и, вглядевшись в переменчивую глубину, бережно опустила камень в озеро.

— Я снимаю печать смерти с Железного века! — сказала она.

Иван зачерпнул флягой воду Лебяжьего, но Берегиня остановила его руку:

— Ты видел, как птицы выкармливают птенцов? Ты знаешь, как целуются влюбленные? Эту воду можно передавать только из уст в уста, из ладони в ладонь, чтобы не потеряла силу, но сначала надо смыть вину вольную и невольную.

Держа воду в горстях Иван и Анфея дошли до дома Филимоши и распахнули стылый погребок. Под ворохом веток в тельняшке наизнанку, по-детски поджав колени, лежал Филимоша. Анфея осторожно влила в губы Филимоши несколько капель, Иван окропил спящего. Радостный шелест и треск лопнувших почек прошел по ледяной скудельнице.

— Я снимаю печать смерти с Железного века! — прошептал Иван и, придав голосу силу, сказал: — Да будет слово мое крепко! Слово свое замкну, а ключи в океан-море пущу…»

Эпилог

Прошло несколько лет после назначенного Апокалипсиса, и вместо смертных прогнозов словно живой воды испила страна, списанная со всех мировых счетов. Ученым удалось сканировать свойства кристалла Логоса и создать в России озеро «живой воды». Согласно новым планам освоения космоса в 2015 году российские космонавты высадились на Марсе, утерев нос спесивым звездно-полосатикам. На поверхности красной планеты в Слоистых Горах установили уникальный объект, который в дальнейшем подарит безжизненному Марсу жизнь и атмосферу.

Объект назвали «Ирий», он представлял собой гигантскую герметичную капсулу с грунтом, растениями и животными. И даже больше того, там жили люди, настоящие Адам и Ева, юные и мудрые, как боги. И прежде чем затрепетал на марсианских ветрах исконно русский алый флаг, избранный взамен «торговому», освещавшему продажу и вывоз русских богатств, командир экипажа поднял в руке старинное, черное от древности копье на коротком наконечнике и воткнул его в красноватый песок под ногами. Возвращаем тебе, Марс…

Примечания

1

Шешель — моль (разг.).

Content

А. Веста
Оракул

Пролог из недалекого 20… года

Книга 1 Вещий лес

Глава 1 Песнь Берегини

Глава 2 Сад миров

Глава 3 Поцелуй валькирии

Глава 4 Дар Ундин

Глава 5 Черная проекция

Глава 6 Тайный оракул

Глава 7 Исповедь гностика

Глава 8 Тинктура тонкого огня

Глава 9 Пахари войны

Глава 10 Остров обреченных

Глава 11 Церемония «густого воздуха»

Глава 12 Черная свеча

Глава 13 Ящик Пандоры

Глава 14 Вальпургиева ночь

Глава 15 Последний бой

Глава 16 Милость доктора Гийо

Глава 17 Театр теней

Глава 18 Шпионские страсти

Книга 2 Навьи чары

Глава 1 Кот в сабо

Глава 2 Колесо Фортуны

Глава 3 Всех удавлю вас бородою…

Глава 4 Меню господина Сатаны

Глава 5 Триумф и гибель Германа Парнасова

Книга 3 Код Апокалипсиса

Глава 1 Агент на контракте

Глава 2 Хрустальная цитадель

Глава 3 Волшебник от спецслужб

Глава 4 Люди-наги

Глава 5 Ледяной дом

Глава 6 Адажио маньяка

Глава 7 Я иду искать…

Глава 8 Рука мистерий

Глава 9 Подводная пытка

Глава 10 Ночь стеклянных ножей

Глава 11 Утро мага

Эпилог

Примечания