Волков Сергей Юрьевич

Твой «Демон Зла»: Поединок

Сергей Волков

ТВОЙ «ДЕМОН ЗЛА»: ПОЕДИНОК

Роман для взрослых мальчиков

Будущее наступило?

ПРОЛОГ

Открываю дверь, вхожу и тут же — быстрый прыжок за колонну. Уф, кажется, не засекли…

Осторожно выглядываю. Тихо. В десяти шагах впереди — широкая лестница, наверху маячит часовой с автоматом наизготовку. Сзади него неширокая площадка, и дверь. Мне — туда.

Припав на одно колено, вскидываю винтовку, тщательно прицеливаюсь, стреляю. Часовой вскидывает руки и падает. Путь свободен! Вперед!

Ступеньки, ступеньки… На ходу подхватываю валяющуюся рядом с трупом запасную обойму. Весьма кстати — патронов у меня не густо. Вот и дверь. Зараза, она заперта! Нужен ключ!

Оборачиваюсь, оглядываю зал с колоннами. Ага, вот и ключ, лежит в нише. Удачно, пока все идет на редкость удачно!

Подозрения возникли слишком поздно — возле самого ключа меня подстерегала ловушка — каменные плиты пола неожиданно разошлись, и я полетел вниз…

Низкая комната с четырьмя дверьми, по двери на каждую стену. Куда? Ладно, попробуем все по очереди.

Подхожу к первой, узкой, покрытой какой-то зеленоватой слизью, открываю, держа винтовку наготове, и тут же на меня прыгает солдат в зеленом камуфляже. Голова ещё не успела сообразить, а руки уже привычно направили винтовку в грудь нападaющему. Выстрел, и мой незадачливый противник отлетает в сторону, дергая руками, словно ватная кукла…

Двигаюсь дальше. Коридор, мрачные каменные стены, поворот, другой, низкая арка, и сразу же, отвесно — пустота. Далеко внизу, во внутренним дворике, видны несколько человек, столпившихся возле офицера. Рядом лежит оружие, стоит открытый патронный ящик. Прямо напротив, на узком мостике, перекинутом над головами тех, внизу, спиной ко мне застыл часовой. Пока он меня не заметил, и ладно. Что же делать? Вернуться в комнату с четырьмя дверьми, или попробовать пройти здесь? Но как я спущусь вниз, за так мне необходимыми оружием и патронами? Время идет, нечего думать, надо действовать!

Тщательно прицелившись, стреляю в часового, и сразу же переношу огонь на группу солдат внизу, боковым зрением заметив упавшее с мостика вниз тело.

Палец нажимает спусковой крючок, мелодично звенят раскатывающиеся по полу гильзы. Гадство, патроны кончаются! Солдаты внизу, похватав оружие, пытались отстреливаться, но полегли все, кроме одного, и этот один, спрятавшись за опору мостика, бешено поливал из автомата выход из коридора, не давая мне поднять головы. И, как на зло, у меня остался только один патрон!

Стрельба внизу неожиданно затихла, видимо, солдат менял магазин. Это был мой единственный шанс, и я им воспользовался. Узкая опора мостика — не важное укрытие, да и солдат чуть согнулся, прижимая автомат к груди, и его голова торчала из-за металлической трубы. Я вскинул винтовку, выстрелил, и на каменных плитах дворика распласталось ещё одно безжизненное тело. Кончено!

Теперь оставалось найти способ спуститься. Стены в коридоре абсолютно гладкие, никаких намеков на скрытую дверь. Но как-то же отсюда спускаются, иначе зачем вообще нужен этот коридор!

Вот! Нашел! Вдоль стены над двориком тянется, постепенно понижаясь, узкий, в две ладони шириной, парапет, ведущий вниз! Ну, теперь главное — не упасть!

Отбросив бесполезную винтовку, начинаю спускаться. Шаг, другой, третий… Из казавшейся монолитом стены вдруг начинают выдвигаться с глухим скрежетом большие каменные блоки, норовя скинуть меня вниз. Видимо, я не отключил эту систему контроля, и попался в ловушку. Приходится уворачиваться, а это очень сложно на узком парапете, когда за спиной бездна.

Слава Богу, спуск наконец позади! Теперь — бегом! Подхватываю автомат и ручной пулемет, набиваю ранец запасными магазинами, пристраиваю за спиной трубу гранатомета. Ну, теперь мне сам черт не брат! Теперь посмотрим, кто кого!

В дальнем от меня конце дворика — дверь. Рывком распахиваю её, пулеметной очередью срезаю двух солдат, бегущих на встречу, и устремляюсь вперед по новому коридору, который приводит меня к лифтовой комнате. Кабинка лифта снабжена одной единственной кнопкой, значит, поднимает она только на определенный этаж! Только бы там не было засады!

Подъем закончился очень быстро. Двери лифта распахиваются, и тут же по мне открывают огонь два автоматических пулемета, прикрепленных к потолку и снабженных видеокамерами!

В бронежилет ощутимо ударяет несколько пуль, я падаю, откатываюсь в сторону, одновременно скидывая с плеча гранатомет. С протяжным завыванием первая граната устремляется к цели, и сразу же за ней — вторая. Грохот слившихся взрывов перекрывает все остальные звуки, меня осыпает дождь осколков, но дело сделано — пулеметы замолчали!

Бегу дальше. Дверь, за нею никого, ещё дверь, лестница, ступеньки, ещё дверь. Так, тут я уже был, эта та самая комната с четырьмя выходами, в которую я провалился, пытаясь добраться до ключа.

Ну что же! По крайней мере я теперь знаю, куда ведут две из четырех дверей. Попробуем толкнуться вот в эту… Заперто! Значит, остается последняя!

Открываю дверь, и сразу же получаю порцию свинца в бронежилет! Засада!

Стреляют несколько человек, укрывающихся за перевернутой мебелью. Это помещение — что-то вроде караулки, вдоль стен видны оружейные ящики, в углу, под потолком, поворачивается на кронштейне видеокамера.

Первую пулю — туда, разбить телеглаз. Есть! Ну, а теперь займемся солдатами.

Два выстрела из гранатомета разметали самодельную баррикаду, огонь прекратился, а последнего оставшегося в живых пришлось свалить в рукопашной, всадив ему под ребро нож. И поделом — не прыгай на пробегающих мимо!

Из караулки вверх ведет винтовая лестница, заканчивающаяся небольшой площадкой с дверь, запирающейся изнутри. Очень хорошо! Так, что же у нас за дверью?

За дверью был тот самый зал с колоннами, и плоская пластина ключа по-прежнему покоилась в нише, буквально в двух шагах от меня. Нет, теперь-то я не попадусь в вашу ловушку!

Аккуратно, по стеночки, подбираюсь к нише. Ура, ключ у меня! К воротам!

Ворота, повинуясь сигналу замка, бесшумно отъехали в сторону. Так я и знал! Этого я и боялся! В тридцати шагах впереди глыбился, матово отсвечивая полированным металлом, робот-охранник, квадратное чудовище высотой в два человеческих роста, вооруженный скорострельными пушками, пулеметами и реактивными радиоуправляемыми снарядами. Уничтожить его нельзя, можно только обесточить, а для этого нужен генератор электромагнитного поля, которого у меня нет…

С жужжанием повернулась боевая платформа робота, объективы видео-глаз поймали меня в поле зрения, и… И все, как говориться, «гейм овер»…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мы все учились по немногу…

И лишь немногие — помногу!

Надпись на стене туалета в главном здании МГУ

Сергей Воронцов, старший охранник отдела «Наружки» фирмы «Залп», отключил компьютер, отсоединил провода, стянул с головы черный, блестящий шлем, позволяющий блуждать в витруальной реальности, и спрыгнул с платформы-тренажера.

— Неплохо! Стрелял, как всегда, хорошо, а вот реакция слабовата! Но в целом — неплохо!

Воронцов обернулся. От двери к нему шел президент «Залпа» Руслан Кимович Хосы, невысокий, плотно сбитый, как всегда, одетый в камуфляжку, и как всегда, на его плоском, смуглом, монгольском лице играла хитрованская восточная улыбка.

— А я-то думаю, чем занимаются мои сотрудники в рабочее время? Оказывается, блуждают по витруальным лабиринтам! — голос у президента «Залпа» был мягким, с едва заметным акцентом, однако Воронцов хорошо знал, что в любую минуту эта кажущаяся мягкость могла обернуться стальной непреклонностью бывшего боевого офицера-десантника.

— Да я, Руслан Кимович, отработал уже! Так, после дежурства развлекаюсь…

— Дома, что ли, не ждут? Ладно, ладно, не тушуйся, я сам грешен, люблю побегать в этой каске! — Руслан Кимович кивнул на черный шлем, висящий на кронштейне, и продолжил:

— Ты вот что… Как здоровье?

— Спасибо, не жалуюсь!

— Дома?

— Все нормально.

— Должно быть отлично! — начальник Воронцова улыбнулся ещё шире: — Хотя норма в нашем случае лучше, чем отклонение от нее. Ты сильно изменился, Сергей, за те полгода, что работаешь у нас! Да и зарекомендовал себя отлично! Правда, я слышал, что у тебя в прошлом были какие-то проблемы с зеленым змием… Ну да пусть все твое будет в ладах с твоей совестью, главное, что сейчас ты в форме!

Хосы прошелся по ковру компьютерного класса, заложив руки за спину, покачался на носках у окна, затем повернулся к Воронцову, застывшему у кресла.

— Слушай, Сергей! Хочу с тобой посоветоваться! Есть мнение — отправить тебя на учебу, в школу телохранителей! Ты знаешь, это — престижная работа, очень хорошие деньги, высокое положение в структуре «Залпа». Я говорил с начальником твоего отдела, с твоими коллегами, смотрел твое личное дело… Мне кажется, ты вполне подходишь для этой работы!

У Воронцова при упоминании о школе телохранителей дух захватило от восторга. Еще бы! Телохранители были элитой «Залпа», они не подчинялись никому, кроме президента фирмы, получали просто бешеные деньги, и при этом часто выполняли пустяковую, с точки зрения Воронцова, работу. В последнее время у «новых русских» денежных воротил стало модно иметь телохранителя, да ещё и не одного! Причем было совершенно не важно, нужен ли был клиенту почетный эскорт из квадратноголовых мальчиков или нет. Модно — и все тут!

— Руслан Кимович, в принципе я… — начал было Воронцов, но президент «Залпа» прервал его:

— Давай без принципов! Мы считаем, что ты достоин и можешь стать телохранителем! Нужно только твое согласие. Ты — парень рассудительный, поэтому давай так: я даю тебе два дня на размышление, подумай, все взвесь, реши, обсуди с женой, и в среду, часиков в десять утра приходи прямо ко мне. И имей в виду: если ты откажешься, для тебя ничего не измениться, ни мое отношение, ни теперешняя твоя работа… Ну, будь здоров!

Хосы резко повернулся на каблуках и вышел из компьютерной. Воронцов несколько секунд обалдело глядел ему вслед, потом подхватил сумку, лежащую на полу рядом с креслом, и тоже двинулся к выходу — все же время поздние, Катя заждалась уже, наверное…

По дороге домой, и в метро, и в троллейбусе Сергей размышлял над предложением шефа. С одной стороны согласиться было очень заманчиво. С другой — большой риск сложить голову под пулями наемного убийцы, подосланного к клиенту, но даже не это останавливало Воронцова. В его представлении телохранитель более всего походил на «шестерку», который должен везде ходить за клиентом, и выполнять его указания. В конце концов, решив посоветоваться с женой, Воронцов переключился на другие мысли. Чего сейчас ломать голову, ещё два дня впереди!

Катя встретила мужа дежурным упреком и полной сковородкой жареной картошки. Сама она от еды отказалась, сославшись на то, что сыта, но Воронцов заподозрил, что тут опять виновата какая-нибудь новомодная диета.

Пока Сергей ел, проголодавшись после суточного дежурства, Катя, подперев щеку рукой, с улыбкой наблюдала за ним, зная, что говорить сейчас что-либо мужу бесполезно — все равно не услышит.

Наконец, Сергей насытился, Катя налила чай, и принялась выкладывать мужу последние новости, «вести с полей», как называл их Воронцов.

— Ты знаешь, оказывается, снова входят в моду сапоги-чулки! Ни когда бы не подумала, это так безвкусно! А у нас секретарша самого вчера в них выпялилась, девки все выпали просто!

У Риты опять проблемы, с Генкой! Завел он себе какую-то… Добро бы, просто кобелировал, так он ещё и обувать-одевать её решил! Риткина мать купила для Ритки плащик кожаный, такой, с пояском, ну, размер немного не подошел, ты же знаешь Риткину фигуру. Она без задней мысли отдает плащик Генке, мол, продай на работе! А он и рад! Прошло два дня, говорит — продал! И что? Через неделю Ритке докладывают, что так и так, видели твоего с какой-то фифой, а на фифе был тот самый плащик! Нет, ну гад какой, ты посмотри!

К нам в контору опять проповедник приходил, приглашал, у них там какая-то церковь какого-то Христа, не помню! Я думаю, ерунда все это, все эти секты, церкви, братства. Меня двадцать пять лет учили, что Бога нет! Так неужели я за несколько лет поверю, что он есть? Чушь! Другое дело, Соня и Ленка со своим ходили! «Клуб интеллигентов»! «Ки»-клуб, сокращенно! Вот это да! Вот там интересно! Ленка рассказывала, так заслушаешься!

Воронцов слушал жену краем уха, размышляя над сегодняшним разговором с президентом «Залпа». Внутренне сам он склонялся к тому, чтобы принять выгодное и заманчивое предложение, но для порядка и душевного спокойствия надо было посоветоваться с Катей.

Сергей допил остатки чая из чашки, взял жену за руку:

— Извини, что перебиваю, но мне надо с тобой поговорить! Мне предлагают перейти на другую работу! Само собой, и денег будет побольше, и работа не пыльная…

Катя напряглась, посмотрела мужу в глаза:

— И денег будет побольше, и риску?.. Сережа, договаривай все до конца!

— В общем, мне предложили стать телохранителем! Поучиться в специальной школе, пройти стажировку. Дали времени на размышление, до среды…

— Сережа, откажись! Ведь убьют за чужие деньги, что я без тебя буду делать?

Воронцов побарабанил пальцами по столу, улыбнулся жене:

— Да ладно, Кать! Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Прорвемся!

Вечером, лежа в кровати, полусонный Воронцов, рассеянно поглядывая одним глазом в телевизор, размышлял.

«Ну, допустим, я откажусь! Что тогда? Так и буду до самой пенсии сидеть у входа в этот свой банк, проверять пропуска и документы. Со временем отрастет животик, он вон уже начинает выпирать, зараза! Потом лысина проклюнется, зрение испортится, мозги закостенеют — и все, на свалку!».

Перспектива вероятного своего будущего, неожиданно возникшая в голове, напугала Воронцова до крайности. Подбиравшийся было сон слетел, как и не было.

«Спокойно, Серега!», — сказал он сам себе: «Предположим теперь другой вариант! Я соглашаюсь. Оклад, премии, зависть коллег и знакомых — это все само собой. Но самое главное не это! Появляется перспектива! Квалифицированный телохранитель цениться сегодня гораздо выше, чем квалифицированный физик-ядерщик, финансист или там журналист! В конце концов, не понравиться, уйти всегда успею!»

«А если не успеешь?!», — вдруг прозвучал в голове «внутренний голос». У Воронцова аж дыхание перехватило — его «второе я» обычно «включалось» лишь в самые ответственные моменты жизни.

«Перенервничал!», — подумал Воронцов: «Все, хватит думать! Завтра же позвоню шефу, скажу что согласен, и точка!».

От ощущения победы над нерешительностью Воронцову вдруг стало весело и радостно. Он даже прищелкнул пальцами под одеялом, на что Катя, читавшая взахлеб какую-то книгу, немедленно отреагировала в своем любимом стиле:

— Сережа, ты чего? Блох, что ли ловишь?

Воронцов фыркнул, поцеловал жену в острое плече:

— Сама ты, Катька, блохастая! Просто думал…

— А-а! Небось, про новую работу? Не нравиться мне все это, Сережа!

Катя закрыла книгу, положила на одеяло, повернула голову к мужу.

— Тебе-то хорошо, ты у нас героем будешь ходить! Телохранитель! Круче вареных яиц! А вдруг, не дай Бог, тьфу-тьфу-тьфу, что случиться! Как же я без тебя? А ребенок?

Воронцов видел, что Катерина готова заплакать. Беременность вообще сильно изменила её, Катя стала более женственной, рассудительной, даже похорошела, но временами нервы, реагирующие на процесс перестройки организма, сдавали, и тогда Катя готова была плакать по пустякам.

— Все, милая, все! Именно думая о тебе и о ребенке, я и решил согласиться на эту работу!

Воронцов выпростал из-под одеяла руку, погладил длинные темные кудри жены, и что бы сменить тему, подхватил соскользнувшую с постели книгу:

— Что читаешь? О, «Титаник-2»! Ха! Что только люди не придумают! «Два капитана-2», «Три тополя на Плющихе-3», «Четвертая высота-4»…

— «Десять негритят-10»! — улыбнулась сквозь набегающие слезы Катя: — Но на счет этой книги ты зря! Очень интересно написана!

Воронцов махнул рукой:

— Дурят нашего брата! Вернее, вашу сестру!

— Да ну тебя! — обиделась Катя, потом вдруг всплеснула руками:

— Ой, совсем забыла тебе сказать! Представляешь, какое несчастье! Помнишь, мы на Рождество были у Нельки Симич? Помнишь Надьку Рыбцову? Ну, она с мужем была, с Толиком, большой такой, биохимик, вы с ним ещё о рыбалке на кухне трепались? Ну помнишь?

Воронцов кивнул, припоминая здоровенного, что называется, «косая сажень в плечах», мужа Катиной школьной подруги.

— Так ты представляешь — он повесился! Прямо дома у себя! Ему кто-то позвонил, он закрылся в комнате, долго разговаривал, а потом… В общем, Надька через час вызвала милицию, сломали дверь, но уже поздно…

Воронцов нахмурился:

— И что? Может, у него депрессия была или пьяный был?

— Да ты что! Он и не пил почти, и веселый был всегда! Да и на работе у него все шло хорошо! А вот так вот раз — и нет человека! Надька себе места не находит, плачет все время. У них же двое детей!

Воронцов представил себе, как большой, жизнерадостный человек снимет трубку телефона, выслушивает звонившего, потом хладнокровно запирает дверь, и вешается. Чертовщина какая-то!

— Кать, ну, а причину-то выяснили? Может, он записку оставил?

— Да не было никаких причин! И записок он не оставлял. Я же тебе говорю — и на работе у него все было нормально, и с Надькой они жили душа в душу! Наверное, это как-то связано с тем звонком, но милиция ничего выяснить не смогла, кто звонил, чего говорил…

Разговор затих сам собой. Слабый намек на неприятное предчувствие уколол Воронцова, поселив в душе маленький зародыш страха, и долго ещё Сергей лежал без сна, всматриваясь в светящиеся стрелки часов на стене. Человек предполагает, а судьба располагает!

* * *

Где-то в центре Москвы…

— Ну, а что думает по этому поводу Андрей Сергеевич?

Маленький, лысый человек, сидевший за одной из сторон большого, аспидно черного, абсолютно пустого треугольного стола, повернул голову к пожилому, полному мужчине, глыбившемуся в кресле слева. Тот снял с крупного, пористого носа очки в золотой оправе, достал из кармана пиджака огромных размеров синий носовой платок, задумчиво протер стекла, водрузил очки обратно на нос, метнул острый взгляд из-под седых кустистых бровей на третьего собеседника, высокого, моложавого, с идеальным пробором и застывшей гримасой презрения на тонком, холеном лице, выдержал паузу, наконец сказал густым басом:

— Я с самого начала предлагал выходить на разработчика, на автора проекта! Что толку разговаривать с этими… с руководством, если в «барбосах» у них сидит бывший «гэбэшный» «полкан», и «глубинники» наверняка контролируют деятельность их шаражки! А автор гуляет под небом голубым, гениальный и голодный! Кстати, Дмитрий Дмитриевич, кто он?

Моложавый Дмитрий Дмитриевич, занимавший кресло справа, медленно повернул голову и ровным голосом, лишенным, казалось, всяких эмоций, отчеканил:

— Пашутин Игорь Львович, тридцать пять лет, холост, кандидат физических наук, работал в НПО «Айсберг» по проблемам, связанным с биоэлектроникой, в интересующей нас конторе с 1994 года, старший научный сотрудник, оклад — один миллион семьсот тысяч рублей. Проживает по адресу…

Лысый нетерпеливым жестом остановил говорившего. Андрей Сергеевич восторженно крякнул:

— Здорово у вас поставлена работа, Дмитрий Дмитриевич! Ну, так я и говорю — давайте выходить прямо на этого Пашутина! Предложим ему «полную корзинку», вовлечем в сеть…

Лысый хлопнул по столу маленькой, твердой ладонью:

— Я понял вашу мысль! Хорошо, попробуем пойти этим путем! Но… немного погодя!

Андрей Сергеевич удивленно воззрил на него:

— Господин Учитель, а чего «годить»? Возьмем быка…

— Пока информатор не передаст данные о завершении работ над прибором, никаких действий не предпринимать! Держать полное наблюдение, Дмитрий Дмитриевич, это возлагается на вашу службу. Вы, Андрей Сергеевич, подготовьте базу для дальнейшей работы по проекту. По моим данным, самое большое, через месяц, экспериментальный образец будет готов. Тогда и выйдем на Пашутина.

Дмитрий Дмитриевич повернул свое лишенное эмоций лицо к Учителю и спросил:

— В случае отказа Пашутина сотрудничать…

— Ликвидация! И тут же, немедленно! — быстро перебил его тот: — Иначе, вдруг появиться кто-то еще, такой-же гениальный, и изделию Пашутина будет найдено то самое, так нежелательное для нас применение! А так… Ликвидируем, изымаем техническую документацию, образец, и закрываем тему! Все, господа, совещание окончено!

* * *

Воронцов шел по Смоленке в главный офис «Залпа», лавируя в толпе москвичей и, так сказать, гостей столицы, испытывая большое желание вернуться домой. После вчерашнего вечернего разговора с Катей былая решительность куда-то улетучилась, и в глубине души Воронцов рассчитывал, что в последний момент Руслан Кимович улыбнется и скажет: «Извини, Воронцов, облом! Свободная вакансия всего одна, мы тут посовещались и решили… В общем, возвращайся спокойно к своим обязанностям и ещё раз извини за беспокойство!». И жизнь пойдет дальше привычным, размеренным ритмом…

Не пошла!..

Едва Сергей переступил порог приемной шефа «Залпа», как плосколицая молчаливая секретарша сразу указала ему на дверь кабинета Руслана Кимовича.

Хосы, увидев Сергея, удивленно вскинул брови:

— Ты что, на самолете прилетел?

— Нет, я на метро… — ответил Воронцов, садясь в кресло у стола президента «Залпа».

— Так я минут десять назад велел срочно вызвать тебя! А ты, оказывается, сам пришел! Ну, это и к лучшему!

Хосы выскользнул из-за стола, своей обычной походкой охотящейся рыси прошелся по кабинету:

— Понимаешь, Сергей, обстоятельства изменились! Я обещал тебе два дня на размышление, но вынужден нарушить свое слово! Тебе прийдется дать ответ прямо сейчас — согласен ты на наше предложение или остаешься на своей старой работе!

Воронцов посмотрел в хитрые раскосые глаза Хосы, перевел взгляд на стену за спиной шефа, на пару скрещенных японских самурайских мечей, про себя перекрестился и наконец выговорил:

— Я, собственно, затем и пришел… Чтобы не ждать… В общем, я согласен!

Хосы улыбнулся, быстро шагнул навстречу, буквально возник рядом с сидящим Воронцовым, хлопнул его по плечу своей твердой, сильной рукой:

— Я в тебе и не сомневался! Значит, так! Сегодня в десять вечера ты уезжаешь в Ленинград… в Петербург, будешь учиться в самой престижной в России школе телохранителей! Учеба длиться месяц, потом экзамены. Сейчас у секретарши получишь билет, командировочные в кассе, вот тебе направление, вот рекомендательное письмо к руководителю школы, мы с ним старые знакомые. Потом езжай домой, собирайся, одевайся, готовься, прощайся с женой, и вперед!

Когда поезд придет в Питер, сиди на своем месте, к тебе подойдут, встретят, поселят. Как устроишься, звони, доложись. Ну, все! Удачи тебе, всех благ! Смотри, не посрами!

Ошалелый Воронцов вышел из кабинета Хосы, рухнул на диван в приемной, закурил, рассеянно принял из рук секретарши билет, и только тут осознал, что он на месяц уезжает из Москвы! Расстается с Катей! Тьфу ты, как будто в Москве нет школ телохранителей!

ГЛАВА ВТОРАЯ

«— Кто я?!..И где я?..»

Сосед-алкаш утром

Поезд прибыл в «колыбель трех революций», город-герой Ленинград, ныне Санкт-Петербург, темным зимним утром. Проснувшийся Воронцов быстро собрался, посетовал, что не заставил себя встать пораньше, чтобы умыться, пока ещё был открыт туалет, и сел на полке в ожидании встречающих, обещанных Хосы.

Мимо открытой дверцы купе проходили спешащие на выход пассажиры, вялые и помятые после сна. За грязноватым окном в оранжевом свете фонарей по перрону туда-сюда сновали люди, спешили зычно покрикивающие: «Поберегись!» грузчики со своими каталками, ковыляли продающие всякие пива-воды бабульки, а сверху, из низкого, темного ночного неба сыпал мелкий колючий снежок.

Попутчик Воронцова, пожилой командировочный экономист, угощавший Сергея домашними плюшками, распрощавшись, ушел, и Воронцов сидел один, бездумно вертя в пальцах ключи с брелком.

— Воронцов Сергей Степанович? — раздался вдруг над ухом молодой сильный голос. В дверях купе возвышался могучий детина в камуфляже, с приколотой к необьятной груди пластиковой карточкой.

— Да, я! — Воронцов улыбнулся, вставая, пожал протянутую руку. Парень подхватил с полки его сумку:

— Прошу следовать за мной!

Протолкавшись через толчею Московского вокзала, встречавший Сергея парень вывел его через боковой проход к автостоянке, махнул рукой на красавец-джип:

— Карета подана! Куда поедем?

— То есть?

— Ну, можно в гостиницу, или у вас есть знакомые?

Воронцов помотал головой:

— Знакомых нет! Айда в гостиницу!

«Залп» забронировал Воронцову номер в «Гавани». В былые времена эта многоэтажная хоромина славилась на весь Питер шикарным баром европейского уровня и дискотекой с дорогими проститутками. Теперь «Гавань» была обычным заведением, не отличающейся от многих других гостиниц Северной Пальмиры. Одноместный номер Воронцова находился на десятом этаже, окна выходили на прямые, как стрелы, улицы-линии Васильевского острова.

Встречавший Сергея молодец объяснил, что к двенадцати дня Воронцов должен был прибыть в школу, расположенную, кстати говоря, совсем недалеко от гостиницы, всего-то в пятнадцати минутах ходьбы. Они попрощались, и Воронцов остался один.

Номер, доставшийся Сергею, был угловым, с двумя огромными окнами, одной широкой кроватью, ванной-туалетом, телевизором и радиоточкой. В углу, между окнами, стоял небольшой письменный стол с лампой, слева от входа — шкаф для одежды. В общем, не люкс, но вполне сносно, можно даже сказать — шикарно!

Позвонив домой, Кате, которая как раз собиралась на работу, Сергей рассказал, что у него все в порядке, его встретили, поселили, в двенадцать он идет в школу.

— Ладно, давай, звони почаще! Ни пуха ни пера, школьник! Смотри, веди себя там прилично! — голос Кати был бодрым, и у Воронцова потеплело на душе.

Потом он позвонил на работу, в «Залп», доложился, что прибыл, устроился и все в порядке. Начальник службы телохранителей «Залпа», Семаков, пожелал Сергею успехов в учебе, велел звонить в случае чего, и Воронцов остался один.

Он подошел к окну, уселся прямо на стол, придвинул к себе пепельницу, закурил, глядя на раскинувшийся внизу просыпающийся город.

Питер Воронцов любил. Еще с бесшабашных студенческих лет, с подобных набегам викингов хмельных наездов сюда на праздники, на концерты рок-групп, или просто так, потусоваться на Невком или в рок-клубе на Рубинштейна… Эх, и веселое было время! Белые ночи, «Алые паруса», протвейн из горлышка в подворотне с неизвестными, но очень приятными ребятами, смешливые питерские десятиклассницы, вместе с получением аттестата зрелости стремившиеся сдать экзамен и на зрелость половую…

От приятных воспоминаний Воронцова отвлек телефонный звонок. Поскольку он никому в Москве этот номер не давал, явно звонили по ошибке. Сергей снял трубку, приготовившись сказать: «Не туда попали!», но в ответ на его «Да!» приятный женский голос сказал:

— Ал-ло! Это номер 10–32?

— Да…

— Извините, пожалуйста за беспокойство, меня зовут Ирина! В вашем номере жил мой друг, и я, когда была у него в гостях, забыла одну очень нужную мне вещь! Вы не будете против, если я зайду к вам и заберу ее?

«Интересно!», — подумал Воронцов: «Это действительно случайность, или проверка, или эта Ирина просто гостиничная шлюшка, таким вот образом подыскивающая себе клиентов?»

— Эй! — нетерпеливо проворковала трубка: — Вы где там пропали?

— Я здесь! — буркнул Воронцов: — Видите ли, девушка, перед тем, как меня сюда поселить, номер убирали, поэтому я не думаю, что тут что-нибудь могло остаться…

— Меня зовут не девушка, а Ирина! Я же вам представилась! — обиделись на том конце провода: — И между прочим, невежливо не называть свое имя, если собеседник назвал вам свое!

«Ага! Ты поучи меня, соплюха!», — усмехнулся про себя Воронцов, а его собеседница между тем продолжала:

— Конечно, я знаю, что в номерах делают уборку! Но эта вещица, о которой я вам говорю, она… Ну в общем, я знаю, куда я её засунула, и я уверена — она там и лежит! Ну, так вы позволите мне зайти!?

«Вот зараза, и не отвертишься!», — раздраженно подумал Сергей, представив себе раскрашенную гостиничную проститутку, которая, как только попадет в номер, сразу начнет клеить его, забыв о всех своих вещицах…

— Ладно! — буркнул он в трубку: — Приходите. Но только без всяких глупостей.

— Вот и чудненько! Ждите, господин бука, я скоро буду!

Воронцов на всякий случай убрал свои вещи в шкаф, сел в кресло, включил телевизор, в уме подыскивая вежливые, но решительные выражения, которыми он будет спроваживать незваную гостью.

В дверь постучали. Сергей поудобнее уселся в кресле, напустил на себя мрачный и сердитый вид и крикнул:

— Входите!

Дверь распахнулась, цокнули каблуки и в комнату вошла, а вернее, вплыла высокая молодая девушка. Воронцов только глянул на нее, и сразу вспомнил веселый американский фильм «Кто подставил кролика Роджера», в котором рисованные, мультипликационные персонажи действовали наравне с живыми актерами. Так вот, жена кролика выглядела примерно так же. Длинные ноги, раскошное красное платье с умопомрачительным разрезом, золотистые волосы, живописно спадающие на покатые открытые плечи, роскошная высокая грудь, огромные, слегка наивные глаза, чувственные, влажные губы…

«Бр-р-р! Вот тебе и гостиничная шлюха! Сколько же она берет с клиентов?», — в панике подумал Воронцов: «На ней же одного шмотья на стоимость крутой тачки! А драгоценности! Если все это настоящее…»

— Здраствуйте, господин Бука! — улыбнулась девушка Сергею, блеснув на секунду ослепительно белыми ровными зубами.

— Здравствуйте… — несколько ошалело выговорил Воронцов, поневоле вставая, и тут же одернул себя — уже сделал стойку, кобель!

— Может быть, вы все же представитесь? — гостья процокала тонкими высоченными каблуками ко второму свободному креслу, села, закинув ногу на ногу, щелкнула замочком крохотной сумочки, достала длинный мундштук, вставила в него тонкую дамскую сигарету, искательно посмотрела на Сергея.

«Ну вот, началось!», — зло подумал тот, а вслух сказал, стараясь придать голосу презрительный оттенок:

— «… А не угостите даму спичкой, гражданин начальник?» Вы это имеете в виду? Так я вам отвечу так: у меня здесь не курительный салон, я только что с поезда, ещё не умылся с дороги, поэтому забирайте вашу вещь и… всего доброго!

Девушка улыбнулась, сунула сигарету в пепельницу, встала:

— Вы, однако, на редкость плохо воспитаны, господин Бука! Ну, раз хозяин настаивает…

Она под сердитым взглядом Сергея подошла к подоконнику, запустила руку за батарею, нагнувшись при этом так, что Воронцов увидел в низком вырезе платья её упругие, соблазнительные груди, что-то достала и быстро сунула в сумочку.

— Вот и все, мой милый! А ты боялся!

— Я вам не «милый»! — взвился Воронцов, смущенный скрытым стриптизом, показанным ему явно нарочно: — Все, до свидания!

Девушка хмыкнула, покачивая бедрами, прошла к двери, на пороге обернулась, подмигнула Воронцову и вышла, захлопнув дверь.

«Тьфу ты, шалава!», — выругался про себя Серегй, вытащил из кармашка сумки умывальные принадлежности, запер входную дверь и отправился в ванную.

Школа телохранителей находилась в большом, старинном здании с двумя грустными атлантами на фронтоне, поддерживающими большой балкон с пузатыми балясинами.

На медной доске у входа значилось одно единственное слово: «Щит». И эмблема — стилизованное перекрестие оптического прицела, на фоне открытой ладони.

Предъявив на входе свое направление, Воронцов сразу был отправлен к начальнику школы, Сигизмунду Вершанскому.

Начальник, седой, громадных размеров мужчина с колоритным шрамом на щеке, молча взял у Сергея рекомендательное письмо, бегло просмотрел его, затем сказал, серьезно и тихо:

— Вас рекомендует Руслан, пишет, что вы весьма и весьма достойный молодой человек… Сегодня в шестнадцать ноль-ноль вы пройдете тестирование на профпригодность. Если результат тестирования окажется отрицательным, вам, к сожалению, прийдется покинуть нашу школу. Сейчас идите в семнадцатую комнату, на медосмотр. Желаю удачи!

Несколько ошарашенный таким приемом, Воронцов вышел в коридор и отправился разыскивать нужную ему комнату. В коридорах «Щита» было тихо и пусто. Ряды одинаковых дубовых дверей с медными номерками, ковровые дорожки поверх паркета, картины и цветы в холлах, и видеокамеры, поворачивающиеся на ножках кронштейнов. Чисто, пусто, солидно, холодно…

Семнадцатая комната оказалась этажом выше, и по сути была целым залом, с рядами кресел вдоль стен. На креслах в разнообразных позах сидело с десяток мужчин, на первый взгляд показавшихся Воронцову братьями — все под два метра ростом, огромные плечи, руки-клещи, и минимум интеллекта под низкими лбами.

«Видать, тоже претенденты! Абитура! Куда мне до них!», — невесело подумал Серегй, скромно присел на крайнее кресло, и прислушался к разговору двух парней, сидящих неподалеку.

— Да медосмотр — фигня! Главное — тест! — горячо убеждал один другого. Тот мрачно сдвинул брови и пробасил:

— Тебе-то — фигня! А у меня сердце в «качалке» засажено! Не примут, шеф потом шкуру спустит! Скажет, мать его перегреб: «Ты что, в натуре, больной? Ну, вот и давай, канай в больницу!». Он у меня крутой больно, падла!

— Да не боись, Колек! Примут, куда денутся! Бабки им заплатили? Ну и все, базаров быть не должно!

Неожиданно в дальнем углу зала открылась дверь, и появившийся из-за неё парень в камуфляжке выкрикнул три фамилии. Амбал, жаловавшийся на сердце, обреченно махнул рукой:

— Ну все, я пошел!

— Ни пуха, ни пера! — пожелал ему его знакомый.

— Пошел ты на… — буркнул «сердечник» и вместе с ещё двумя названными бугаями скрылся за дверью.

Воронцов повернулся к оставшемуся без собеседника парню:

— А что он так волнуется? Там суровый отбор?

— Хуже, чем в космонавты! Семерых уже завернули! А ты что, тоже сюда?

— Ну да! — Воронцов пожал плечами, мол, я здесь особо не причем, направили вот.

Парень засмеялся:

— Ты что, мужик! Тут такие орлы не проходят, а ты-то, «пардонте», просто хиляк! А может ты этот…

Он поводил руками перед собой, намекая на приемы у-шу. Воронцов, обидевшийся на «хиляка» кивнул:

— Этот, этот…

— Ну, тогда прощения прошу! — посерьезнел парень: — Тогда у тебя со здоровьем все в порядке! Ваших лучше берут, говорят, сейчас «шкафы» не в моде!

Воронцов подивился такому прагматичным походом к своей будущей профессии, и решил выйти покурить. В коридоре он отыскал табличку с дымящейся сигаретой, рядом стояла высокая пепельница.

Дело было швах. На самом деле о восточных единоборствах Сергей имел очень смутное представление, да и здоровье у него явно не походило на идеальное и абсолютное. «Ка-ак завернут меня отсюда! И все, ту-ту домой!». «Чудак!», — вмешался внутренний голос: «Ты же этого и хотел!». Воронцов докурил сигарету, сунул бычок в прорезь пепельницы и уныло побрел обратно в зал.

Хотеть-то он хотел, но уж больно позорно возвращаться ни с чем! Лучше уж было и не пытаться!

Сергей не дошел до двери буквально пары шагов, как вдруг она с пушечным треском распахнулась, и из зала вылетел тот самый амбал-»сердечник». За ним спешил его приятель:

— Да ладно, Колек, не расстраивайся! Ну подумаешь — не приняли! Тоже фраера!

— Да пошли вы все! — зло рявкнул в ответ Колек, пролетел мимо Воронцова, едва не сбив его с ног и вскоре стал слышен его слоноподобный топот на лестнице — лифтов в трехэтажном здании «Щита» не было.

— Вот так, братан! — невесело усмехнулся Воронцову приятель «сердечника»: — А ты говоришь…

Количество людей в зале со временем уменьшилось до четырех. Из шести человек, прошедших медосмотр, только двое были допущены к тестированию. Воронцов дожидался своей очереди, чувствуя, как от волнения у него начинают потеть руки. Смех смехом, но теперь ему очень захотелось пройти этот треклятый медосмотр.

Наконец добрались и до него. Воронцов с трепетом вошел вслед за камуфлированным глашатаем и двумя последними претендентами в дверь и оказался в большой белой комнате, по периметру которой стояло с десяток стеллажей, сплошь заставленных всякой медицинской аппаратурой, столы, какие-то тренажеры. Слышался клекот компьютерных клавиатур, пикали какие-то датчики, пахло лекарствами и озоном.

— Воронцов! — позвали из-за одно из столов двое мужчин в белых халатах Сергея: — Подойдите, пожалуйста, сюда!

И началось!

Сперва его заставили раздеться. Потом облепили всяким пластырями с проводами, на запястье одной руки одели какой-то небольшой прибор с экраном, другую руку оплели гирляндой присосок. Сергей, по просьбе врача, присел десять раз, отжался двадцать, стараясь не запутаться и не порвать провода, идущие от него во все стороны, пробежал километр на беговой дорожке, потом дышал в какие-то трубки, жал динамометр, с закрытыми глазами делал «ласточку», принимал позу Ромберга, опять отжимался…

Тоже самое проделывали тем временем и остальные двое претендентов. Наконец, от Сергея отсоединили провода, отлепили присоски, усадили на холодное сиденье без спинки напротив молодого строгого мужчины в белом, и началась дурацкая, ненавистная ещё с армейских времен «игра» в вопросы и ответы.

— Чем болели в детстве?

— Корь, ветрянка, воспаление легких!

— Гепатит?

— Нет!

— Инфекционные? Минигит, энцефалит?

— Нет!

— На учете в психоневрологическом…

— Нет!

— Не торопитесь!

— Нет!

— Что «нет»?!

— Ох, извините! — Воронцов потупился.

Врач внимательно посмотрел на него, что-то пометил у себя на компьютере, потом опять повернулся к Сергею:

— Шрамы у вас на груди… Это проникающие ранения?

— Ожоги. — кратко ответил Воронцов, твердо решив не распространяться, при каких обстоятельствах он их приобрел.

— Хорошо! Можете одеваться, потом подойдите, пожалуйста, ко мне!

Воронцов одевался, ловя на себе взгляды медиков, почему-то скучковавшихся возле «его» врача. Тот что-то показывал им, тыча пальцем в монитор компьютера.

Натянув свитер, Воронцов зашнуровал ботинки, и подхватив одной рукой куртку и сумку, отправился к столу, у которого его допрашивали.

— Поздравляю, Сергей Степанович! Медосмотр выявил у вас очень высокий уровень пригодности для нашей работы! Для новичка, не подготовленного человека — отлично! Если пройдете тестирование, считайте, стали специалистом!

— То есть? — не понял Воронцов. Врач улыбнулся:

— Я хочу сказать, что всему остальному вас, с вашеми-то данными, научат в два счета! Вот ваш допуск к тестированию, успехов вам! До свидания!

Воронцов вышел из комнаты номер семнадцать в полном недоумении — что уж такого уникального нашла вся эта компьютерная медицина в его, прямо скажем, вовсе не выдающемся организме?

Тестирование проходило в три этапа. Десяток прошедших медосмотр претендентов получили каждый по листу-вопроснику, расселись за столы, сотрудник «Щита» включил таймер, и тест начался.

Нужно было в течении часа ответить на сто сорок два вопроса. Вопросы были самые разные. Воронцов довольно бегло решил с десяток логических задач, а потом застрял на простом, казалось бы, вопросе. Суть была в следующем: два некогда знакомых человека встречаются после долгой разлуки. Встречаются случайно, на улице, обнимаются, радуются, а потом начинают решать, куда им пойти, отметить встречу, и варианты ответа: в ресторан, в рюмочную, не будут отмечать вообще, договорятся в субботу съездить на рыбалку, и т. д. И дополнительная информация: оба живут одинаково недалеко, дома у них тоже одинаковые, и у обоих жены чисто случайно уехали в командировки.

В задачке есть маленькая оговорка: у одного из друзей в прошлом была судимость. Воронцов аж вспотел, пытаясь понять, в чем же тут подвох? Время между тем шло, и он, решив оставить задачу на потом, принялся отвечать на следующие вопросы.

Первый этап теста подходил к концу. Худо-бедно, но Сергей дал ответы на все вопросы, кроме того самого, про друзей.

— Осталось десять минут! — объявил из-за стола экзаменатор. Воронцов лихорадочно завертел головой, думая по старой студенческой привычке спросить у соседей, но соседи сидели слишком далеко.

«А, ладно! Пусть будет, что судимый затащил к себе несудимого!», — плюнул Сергей, записал ответ, а тут и время подошло.

Результатов тестирования ждали в приемной. Минут через пятнадцать из кабинета начальника вышел сам Вершанский, в гробовой тишине зачитал фамилии прошедших тест. Воронцова в списке не было…

«Мудила!», — поздравил себя Сергей, выход из приемной: «Опозорился, козел! Вот эти узколобые быки, которые остались, тест прошли, а ты, придурок с высшем образованием, не смог! Уродец!».

— Воронцов! Где Воронцов? — послышался у Сергея за спиной голос Вершанского. «Что им ещё надо?», — зло подумал он, возвращаясь в приемную.

— Я здесь!

Вершанский пристально посмотрел Сергею в глаза, и показал на дверь кабинета:

— Зайдите ко мне!

В кабинете, усевшись на стул, Воронцов нагло закурил — все равно он тут последний раз! — и уставился на Вершанского.

Тот спокойно взял со стола лист с Воронцовскими ответами, заглянул в него, потом сказал:

— Воронцов, вы ответили на вопрос номер двенадцать так: «…несудимый друг пошел в гости к судимому!». Так?

— Так! — кивнул Сергей, напрягаясь. Где-то внутри шевельнуло сложенными крыльями прекрасное существо по имени Надежда…

— Ваш ответ, Воронцов, уникален! Если вы объясните мне, почему вы так ответили, и ваше объяснение меня удовлетворит, я приму вас в школу. Ну, так как?

Сергей собрался с мыслями, вдохнул в грудь побольше воздуха и выдал в том смысле, что у судимого комплекс неполноценности, и ему просто необходимо похвастаться перед другом, что он живет хорошо, и самое главное, не хуже нормальных, не судимых…

Воронцов возвращался в гостиницу, как на крыльях. Давно забытое чувство радости от удачно сданных экзаменов охватило его, и Сергею казалось, что и весь мир вокруг радуется вместе с ним.

«А хорошо бы отметить это дело!», — подумал он, и пожалел, что в Питере у него нет знакомых, к которым можно было бы пойти, похвалиться успехом, выпить, посидеть, поговорить…

День закончился, Воронцову, приехавшему в город ещё в темноте, казалось, что он и не начинался: вышел из дому — темно, вернулся домой — темно…

В гостинице, получив внизу ключ от номера, Воронцов купил в буфете пару бутылок пива, и отправился на лифте на свой этаж.

На десятом, в лифтовом холле, среди зелени, на мягком кожаном диване рядком сидели трое мужиков, похожих друг на друга, как братья, разве что один был постарше, а у другого топорщилась щеточка седеньких усов. Одеты они были очень просто, если не сказать, бедновато…

«Интересно, что им тут надо?», — проходя мимо, на ходу подумал Воронцов, помахивая ключом от номера: «А! Наверное, по делам к кому-нибудь из командировочных!». И тут же забыл про странноватых мужичков.

Вот и родная на ближайший месяц дверь, номер 10–32. Сергей вставил ключ в замок, и вдруг услышал за спиной:

— Э-э-э! Извините! Вы поселились в этом номере сегодня утром?

Воронцов обернулся. Перед ним стояли те самые, бедноватые, все трое.

— Ну я! — кивнул Сергей, открывая дверь: — А в чем дело?

— Вы позволите войти? У нас к вам разговор… — чуть потупясь, проговорил один из мужичков.

Воронцов засомневался было — он и суток не прожил в Питере, а у него уже столько визитеров! Но, повнимательнее оглядев гостей, решил, что в случае чего один справиться со всеми тремя, доходягами, и распахнул дверь в номер настежь:

— Прошу!

Мужички так же рядком, как школьники, уселись на застеленную кровать. Было в их облике что-то одинаковое, объединяющее. Помятость лиц? Красные от недосыпа глаза? Какая-то общая унылость? Нет, не это! И вдруг Воронцов понял! Страх! Они, все трое, чего-то жутко боялись, просто дурели от страха.

— Я вас слушаю! — сказал Воронцов, а у самого на душе заскреблись кошки. «Ох, и не нравятся мне незванные гости с такими вот глазами!», — подумал Сергей.

— Э-э-э! Еще раз извините нас, мы вас не знаем, но это, в принципе, к делу не относится! В этом номере жил наш друг, и он оставил тут…

— Ага! — перебил говорившего Воронцов, кивая: — Знаю! Одну вещь!

— Откуда вы знаете? — быстро и неприятно спросил крайний мужик, самый худой, и судя по всему, старший по возрасту.

Воронцов вздохнул:

— Мужики! Давайте так: я ничего не знаю, вещь эту вашу забрали ещё утром. Оповестите весь остальной Санкт-Петербург, что у меня в номере больше ничего нет…

Он осекся, увидев широко раскрывшиеся глаза своих гостей. Они, и без того напуганные, совсем позеленели, а усатый хватал ртом воздух.

— К-то… К-то забрал?! — просипели гости едва не хором.

— Да девушка такая… шикарная! Представилась Ириной, тоже сказала, что тут жил её друг, достала что-то из-за батареи, и ушла!

Пожилой и усатый метнулись к батареи, и принялись её ощупывать, а оставшийся на кровати человек только покачал головой:

— Все… Опоздали! Саша! Павлик! Да перестаньте вы! Ясно, что там ничего нет! Они нас опередили!

— Да что, черт возьми, происходит? — рявкнул Воронцов, и тут в дверь постучали. Пожилой подскочил к двери и задвинул шпингалет:

— Не открывайте! Ради всего святого!

Воронцов уставился на него, плохо понимая, свидетелем чего он сейчас является. Стук в дверь возобновился, послышался резкий мужской голос:

— Откройте немедленно! Это скорая психиатрическая помощь! В вашем номере находятся трое опасных для окружающих больных, сбежавших сегодня из лечебницы! Если вы сейчас не откроете, мы вызываем милицию и ломаем дверь!

Воронцов решительно шагнул к порогу. Вот все и прояснилось! Психи! А он-то думал!

Пожилой схватил Сергея за руку:

— Молодой человек! Мы — не больные! Это чудовищная ошибка! Они убьют нас! Не открывайте!

— Поздно, Владимир Михайлович! — оборвал его усатый: — Он все равно нам не поверит, а они сломают дверь, и будет ещё хуже! Прийдется сдаваться!

Воронцов, слегка напуганный соседством с тремя психами, поддержал усатого, стараясь говорить убедительно:

— Все будет хорошо! Вам никто не желает зла! Вас отвезут в больницу, вылечат…

— Да заткнитесь вы! — рявкнул вдруг пожилой, отстранил Сергея и сам отпер дверь. В номер вбежали несколько дюжих мужчин в белых халатах, со смирительными рубашками в руках.

Пока троицу психов пеленали в смирительные балахоны, рыжеватый, с аккуратной бородкой, врач, объяснял Воронцову:

— У этих троих очень редкий недуг, так называемая общая мания действия! До поступления к нам они даже не были знакомы, но, встретившись в больнице, неожиданно объединились, вообразив себя сотрудниками какой-то тайной организации, которая через мифических резидентов якобы передает им задания. От их рук едва не погиб больничный сторож — они вообразили, что он — агент враждебной разведки! Сегодня ночью они бежали из клиники, и вот, влекомые своей манией, попали сюда! Специалист сразу распознал бы в них больных, ну, а вы-то могли и поверить их бреду! Случай редкий, но не такой уж не реальный!

Воронцов покивал головой, проводил псих-бригаду до лифта, поблагодарил рыжего врача за чудесное избавление, вернулся в номер, закурил, и задумался…

Пусть даже эти трое и были ненормальными, хотя и отрицали это. Воронцов где-то читал, что ни один сумасшедший никогда не признается в собственном безумстве. Но они искали то же, что и утренняя гостья, а уж она-то точно не производила впечатления больной! И самое главное — она ДЕЙСТВМТЕЛЬНО забрала что-то, какой-то небольшой предмет, из-за батареи!

Около десяти, выкурив полпачки сигарет, выпив обе бутылки пива, но так и не успокоившись, Воронцов спустился в вестибюль гостиницы — купить чего-нибудь почитать. В спешке отъезда из Москвы он совершенно забыл прихватить с собой легкое развлекательное чтиво.

Огромный вестибюль «Гавани», устланный коврами, заставленный стеклянными будочками сувенирных, газетных, и прочих киосков, украшенный зеленью настоящих пальм в кадках, кишел народом.

Сергей потолкался у стойки бара, купил ещё пару пива, пакетик жареных фисташек, в ларьке напротив приобрел «АиФ», книжку Желязны «Создания света, создания тьмы», и уже собрался было возвращаться к себе, как вдруг его окликнули.

— Эй, господин Бука!

Сергей обернулся — сквозь толпу к нему решительной походкой, покачивая бедрами, шла утренняя Ирина, в короткой песцовой шубке, с букетом роз в руках, а за ней семенил невысокий, едва не на голову ниже девушки, невыразительный человечек в пальто.

— Что же вы не здороваетесь? — улыбнулась Воронцову Ирина: — Ах да! Я же забыла — вы плохо воспитаны! Но все-таки, все равно — здравствуйте! У нас к вам разговор, давайте присядем!

Воронцов, покрутив головой, послушно пошел за красавицей и её мелким спутникам к свободному дивану между парой разлапистых пальм. Уселись.

И в ту же секунду Сергей почувствовал с той стороны, где присел спутник Ирины, резкую, пронзительную боль в бедре, какая бывает от иглы шприца.

— Э-э… Вы… что?.. — только и смог выговорить Воронцов, чувствуя, как деревенеют губы. Руки и ноги сковала необоримая, чугунная усталость, голова дернулась, перед глазами поплыли какие-то мглистые пятна. Гомон множества людей, толкущихся в вестибюле, потух, ушел на второй план, и звучал теперь глухо, как сквозь вату. Однако сознания Сергей не потерял, но видел все, с ним происходящее как бы со стороны. С трудом ворочая глазами, он наблюдал за ловкими руками Ирины, проворно обшарившими карманы его куртки. Вот появились ключи, вот — бумажник, вот паспорт.

Паспорт, впрочем, сразу перекочевал к низкорослому, а тот, быстро достав из кармана маленькую коробочку сканера, пролистал книжечку, проведя сканером по страницам.

Спустя несколько секунд все было кончено, деньги, ключи и документы вернулись в карманы Воронцова, Ирина встала, похлопала Сергея по бесчувственной щеке, откуда-то еле слышно долетели её слова:

— Ну, вот и все! Прощай, господин Бука! Надеюсь, больше мы не встретимся!

Воронцов остался сидеть на диване, подобный гипсовому болвану. Тела своего он по прежнему не чувствовал, хотя зрение потихоньку прояснялось. Мысли в голове ползли медленно-медленно, и затуманенному сознанию Воронцова казались жирными гусеницами, двигающимися по зеленому древесному листу.

«Как… ребенка… Вкололи чего-то… Надо в милицию… Зачем им мой паспорт?.. Скоты, ничего… не чувствую…»

Прошло минут двадцать. Постепенно вернулся слух, перед глазами прояснилось, Воронцов смог пошевелить пальцами рук, потом — двинуть ногой. И сразу же в голове вспыхнула лютая злоба — его, Сергея Воронцова, превратили в бесчувственную колоду ради каких-то неизвестных ему делишек какие-то неизвестные ему люди!

Через полчаса, с трудом поднявшись, Воронцов заковылял к милицейскому посту гостинцы, прижимая к себе пакет с покупками. Один раз Серегй не удержал пакет деревянной рукой, и тот грохнулся о каменный пол, бутылки с пивом разбились, и Воронцов еле-еле спас купленную книгу, выкинув остальное в ближайшую урну.

На него стали обращать внимание — то ли пьяный, то ли инвалид? Воронцов добрел наконец до двери с надписью «Милиция», вошел.

За столом, на стуле перед Сергем сидел молодой лейтенантик и разгадывал кроссворд.

— М-моя фамилия… Воронцов! — плохо движущимися губами сказал Сергей: — На меня… напали! Здесь, в вестибюле!

Милиционер поднял белесые, свинячьи глазки, быстро процокал, выдавая «пскобское» происхождение:

— Кто? Когда? Цто всяли? Челесные поврешдения? Ну?

— Ничего не взяли… — устало проговорил Воронцов, привалившись к стене, сесть в комнате было не на что.

— Тогда, мошет быть, исбили?

— Нет… Не били!

— Да сто вы мне голову мороците! — вспылил недовольный лейтенант, вгляделся в лицо Воронцова, шумно потянул носом:

— А-а-а! Вы… Пьяный!

Голос милиционера сразу приобрел начальственно-превосходный оттенок:

— Документы! Цто делаете в гостиниче?!

Воронцов с трудом извлек из кармана паспорт:

— Я… не пил! Я… трезв! Они вкололи мне какой-то… наркотик, что ли? Потом обыскали, проверили паспорт… И все…

Лейтенант полистал документ, профессионально сверил фотографию с лицом Воронцова, потом вернул паспорт и сказал:

— Состава преступления нет! Если вам плохо, обратитесь к врацу! Сами дойдете, или вызвать медсестру сюда?

Воронцов махнул рукой, сгорбившись, повернулся и побрел назад. В самом деле, что мог сделать этот «летёха»? Завести уголовное дело о уколе Воронцова Сергея Степановича в вестибюле гостиницы «Гавань» неизвестными людьми и введении вышеозначенному гражданину Воронцову опять же неизвестной жидкости, посредством чего он был обездвижен и подвергнут проверке документов? Бред!

Воронцов оборвал сумбурное течение своих мыслей, добрел до лифта, поднялся к себе и без сил рухнул на кровать, ещё хранившую вмятины от тел троих испуганных психов. Эх, и до чего весело началась командировка!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Учитель, а я научусь разбивать камни рукой?

— Ты научишься не разбивать о них лицо!

Разговор между сенсеем и неофитом

На следующее утро Сергей, проснувшись, долго пытался восстановить в памяти события вчерашнего вечера. Мозг, одурманенный неизвестным веществом, словно старался сам по себе забыть все, что приключилось с Воронцовым в вестибюле гостиницы.

По-умному надо было бы доложить руководству «Щита» обо всем, произошедшем с ним, но после долгих размышлений Воронцов решил промолчать — он реально побаивался, что «щитовцы» могут не так все понять и отчислить только-только принятого в школу неофита.

В школу телохранителей Сергей пришел, как и было назначено — к десяти. Их, восемь прошедших медосмотр и тестирование человек, собрали в приемной начальника школы, выдали удостоверения слушателей, секретарша раздала всем расписания занятий, и завертелось колесо учебы.

В день слушатели занимались по десять часов — пять практики, пять теории. Воронцов вместе с остальными писал конспекты, занимался в спортзале, до одури лупил набитые песком груши, оттачивал спецприемы, учился стрелять в подвальном тире из разных видов оружия, от однозарядной ручки-пистолета до черного вороненого чудовища ДШК. Кое-кому могло бы показаться, что телохранителю ни к чему подобные умения, достаточно просто в совершенстве владеть табельным оружием, но методисты «Щита» считали иначе — их ученики должны были суметь сохранить жизни своих будущих клиентов в любых ситуациях.

Слушатели постигали минно-саперное дело, учились по запаху отличать пластиковую взрывчатку от оконной замазки, пластилина и ещё сотни подобных веществ, водили на полигоне под Копотней разные марки машин, ориентировались на местности без компаса, отражали нападение одного, двоих, десятерых «террористов», кидали ножи, сюррикены, заточки, другие острые предметы, вплоть до столовых вилок.

Воронцов до того, как попасть в школу, и знать не знал, что обычная тарелка в умелых руках может стать грозным оружием, что человека можно сковать при помощи обычного стула надежнее, чем наручниками, а эти самые наручники, опять же, если действовать умело, можно легко снять с рук.

Тело Сергея покрывали бесчисленные синяки, вечерами, возвратившись в свой номер в «Гавани», Воронцов едва не плакал от боли в натруженных за день мышцах, а казавшаяся мягкой гостиничная постель вдруг приобрела твердость асфальта, терзая тело будущего телохранителя.

Тяжелее всего было по утрам — ужасно не хотелось вставать, натягивать осточертевшую камуфляжку, и тащиться по темным улицам Васильевского острова в «Щит», где ждали суровые инструкторы и нудные лекторы.

Честно признаться, собираясь в Питер, на учебу, Воронцов где-то в глубине души видел свою учебу этаким курсом увлекательных лекций, в свободное от которых время он собирался поосновательнее изучить достопримечательности города. Теперь, после недели учебы, у Сергея по окончанию занятий возникало только одно желание — спать!

В понедельник их повезли на полигон, в Капотню, где впервые «прогнали» на время через «зал», бывший заводской цех, переделанный под огромную полосу препятствий, ловушек, лабиринтов и коридоров.

Сергей уже слышал об этом «зале», как об одном из самых трудных испытаний в «Щите».

Ребята из его группы толпились в небольшом предбанники, и по команде помощника инструктора по одному уходили «в зал».

Вскоре настал и черед Сергея. Он проверил, хорошо ли вынимается пистолет, снял его с предохранителя, и шагнул в дверной проем, обозначающий границу первого этапа — «лабиринта».

«Веселуха» началась с первых же шагов. Из темноты то там, то ту возникали какие-то повороты, проходы, отнорки, заканчивающиеся тупиками, то и дело попадались ступеньки, ведущие в верхний или нижний этажи — лабиринт, как и весь «зал», был трехъярусным.

Сергей проплутал довольно долго, но как-то безошибочно вышел к выходу — видимо, интуиция не подвела. Дальше его ждал «теневой тир» — тут, тоже почти в полной темноте, надо было поражать внезапно появляющиеся мишени, вдобавок тоже стреляющие в тебя шариками с несмываемой краской — чтобы инструктор потом мог определить, кого сколько раз «убили».

Сергей дошел до середины темного, вытянутого коридора, и тут сзади зашуршало. Началось! Он пригнулся, упал, выхватил пистолет, выстрелил по красноватым точкам, обозначающим глаза предполагаемого противника, снова вскочил, бросился вперед, повернул за угол, больно ободрав руку об шершавый бетон. Снова впереди вспыхнули красные огоньки, снова — падение, выстрелы, характерный сигнал «рапортующей» мишени о том, что она поражена, и опять — вперед.

Лабиринт он прошел быстро, на две секунды быстрее контрольного времени, и «теневой» тир тоже не задержал Сергея на долго, но потом началась силовая полоса препятствий, и тут ему пришлось туго.

Гладкие столбы скользили под ладонями, веревочные лестницы извивались, как змеи, жирная, липкая грязь засасывала подошвы грубых армейских ботинок, и без того тяжеленных, как гири. В довершении всех бед Сергей оступился при «паучей переправе» через канаву с зеленой водой, и ухнул в затхлую жидкость, вонючую и холодную.

Теперь одежда липла к телу и сковывала движения, а у Сергея впереди был ещё один неприятный участок — «коридор ловушек». Там главное было — вовремя среагировать, вовремя увернуться, или отпрыгнуть, а сделать это в мокрой одежде теперь будет не легко…

Сергей вбежал в коридор и остановился. Он знал, что не укладывается по времени в норматив, но тут, в коридоре, ему необходимо было потратить несколько драгоценных секунд на то, чтобы оглядеться. Иначе он попадется на первой же ловушки.

Коридор, длинный, с несколькими загибами, был слабо освещен тусклыми, пыльными лампочками в защитных сетках, расположенными под самым потолком. Стены и потолок, выкрашенные в ходовой «булыжный» цвет, с разводами и подтеками, совершенно не давали возможности определить, откуда вдруг вывалиться или вылетит тяжелый «мешок», готовый придавить неумелого кандидата в телохранители.

Воронцов осторожно двинулся вперед. Шаг — остановка. Шаг — остановка.

— Время, Воронцов! — прогремел из скрытого динамика голос инструктора, видимо, каким-то образом следящего за ним. Сергей взглянул на часы — да, времени было в обрез!

«А что, если попробовать так…», — Сергею пришла на ум одна идея — ещё в школе, в спортзале на уроках физкультуры пацаны из его класса, да он и сам тоже, проделывали такую штуку — разбегались, благо, спортзал у них в школе был — дай Бог, и потом на полной скорости неслись по касательной к стене, обложенной матами, и несколько метров бежали по самой стене — кто дальше. Побеждал обычно то, кто набирал максимальную скорость, и у кого лучше гнулся голеностоп…

Сергей повернулся, выбежал из коридора, пригнулся и изо всех сил бросился вперед, стремительно ускоряя бег. Вокруг, в ушах, засвистел ветер, коридор рванулся на встречу, зазмеились разводы на серой краске, сливаясь в диковинный рисунок, а Сергей уже прешел на «настенный» бег, стараясь всей подошвой опираться о шершавый бетон стены.

Сзади с характерным лязгом открылся в потолке люк, и стокилограммовый «мешок» с резиновыми опилками вывалился и ухнул на пол коридора.

«Одну ловушку прошли!», — радостно подумал Сергей, резко тормозя — запас инерции для бега «по стене» кончился. Теперь он стоял у первого из трех поворотов коридора. За поворотом его наверняка поджидала следующая ловушка.

«Наверняка, на этот раз — в стене!», — подумал Сергей, заглянул за угол, и резко прыгнул вперед, потом — ещё раз, и еще.

По идее, в ловушку он попал — шарообразный «мешок» практически задел его, выкатываясь из разверзшейся вдруг стены. Задел — но не накрыл, не прижал, не придавил! И Воронцов бросился дальше.

Он прыгал, пригибался, ускользая от тяжеленных «мешков», способных если не убить, то покалечить своим весом неподготовленного человека, и в конце концов прошел весь «коридор ловушек», ни разу не ошибившись. Лишь в самом конце, когда большой участок пола нырнул вниз, увлекая за собой Сергея, он допустил ошибку — нельзя было расслабляться, давать волю чувствам. Кто забылся — тот проиграл!

Выбравшись из ямы с песком, куда его «сбросил» коварный пол, Сергей снова попал в «теневой» тир, ещё раз поразил троих «красноглазых» противников, и наконец, вышел на финишную «прямую» — надо было на одних руках, не помогая себе ногами, подняться по специальной лесенке на три этажа вверх, причем на каждом этаже имелась крохотная площадочка для отдыха, но отдых этот мог сыграть с претендентом злую шутку.

Вся лестница располагалась внутри очень темной, широкой металлической трубы или, скорее, шахты, и хватаясь за первую перекладину, нижнюю «ступеньку» этой лестницы, Сергей невольно глянул вверх, но в кромешной тьме ничего не увидел.

На силу в руках Сергей не жаловался никогда, — все же он семь лет занимался греблей, и поэтому довольно легко преодолел первый этаж, оказавшись на узкой — метр на полметра, железной площадке. И тут началось!

Вся конструкция вдруг затряслась, зашаталась, Воронцов заскользил, упал, хватаясь за нижние перекладины следующей лестницы, и в ту же секунду только что пройденный им участок с грохотом рухнул вниз, и Сергей повис в воздухе!

«Ни хрена себе, отдохнул, называется!», — подумал он и заработал руками, машинально считая оставшиеся позади перекладины.

«Девятнадцать, двадцать… Двадцать одна… Двадцать две… Черт, эта лестница длиннее! А если я сорвусь и упаду? Неужели тут ничего не предусмотрено в плане страховки? Ведь там, подо мной сейчас лежат обломки нижней лестницы. Если я грохнусь — верная больничная койка в лучшем случае, и верная смерть — в худшем!».

От этих мыслей Сергею стало не по себе, и он сильнее сжал руки, перехватывая перекладины.

Вот и вторая площадка. Уф, большая часть пути — позади. Можно передохнуть, но на всякий случай Сергей все же уцепился за перекладины следующей лестницы — мало ли что!

Это и спасло его — из темноты вдруг с шорохом выдвинулся металлический щит, сметающий с площадки второго этажа все и вся, и Сергей вновь повис над темной бездной, так и не успев толком отдышаться.

Третья лестница была ещё более длинной, чем вторая. Вокруг все грохотало и гремело, холодные железные перекладины норовили прокрутиться в пазах, сбросить того, кто висел на них, но Сергей медленно, но все же продвигался вперед и вверх, к концу своего пути.

Когда его рука ухватилась за последнюю перекладину, неожиданно вспыхнул свет, больно ударив по глазам. У Сергея от неожиданности даже соскользнула рука с холодного железа, и он повис на одной, с ужасом глянул вниз… И расхохотался!

Прямо под ним, в тридцати-сорока сантимерах ниже его подошв, лестничный проем закрывала железная пластина — своеобразный подъемный пол, который в темноте все время поднимался следом за ним, страхуя его от падения. И только тьма, царившая в испытательной трубе, мешала эту страховку разглядеть!

На площадке, над Сергеем, появился улыбающийся инструктор:

— Время хорошее, на твердую «четверку»! Ну что, там и будем висеть, или…

— Или! — прохрипел Сергей, взобрался наверх, взял протянутое ему влажное полотенце, и утирая пот, прошел в комнату отдыха — через двадцать минут должны были начаться занятие по вождению…

Он каждый вечер звонил домой, у Кати все было в порядке, она скучала и зачеркивала дни, оставшиеся до его приезда.

Иногда у Воронцова возникало сильное желание послать все к едреней фене и вернуться домой, тем более что один из его «одноклассников» так и поступил, не выдержав трудностей учебы.

А трудности были — дай Бог! Чего стоила одна только ежедневная трехкилометровая пробежка по морозу в десятикиллограмовом бронижилете! А бесконечные занятие по «рукопашке», когда после задней подсечки «охраняемый объект» не валится с ног, как ему и положено, а падает на тебя, потому что у вас разница в весе в сорок килограмм! Воронцов вообще был самым маленьким в своей группе и в тайне комплексовал.

После второй недели обучения тело, наконец, справилось с нагрузками. Мышцы перестали болеть, после разминки с восмидесятикилограммовой штангой больше противно не дрожали руки, а в глазах не мельтешили красные пятна. Кроме того, Воронцов считался лучшим в группе по стрельбе, да и по спецпредметам, типа ориентирования или «шмона», как они прозвали «обнаружение скрытых спецсредств, угрожающих клиенту», тоже был одним из лучших, и это наполняло сердце законной гордостью.

Приближался выпускной многоступенчатый экзамен. Психолог, работавший с группой, все чаще заводил разговор о скрытых возможностях человека, которые так необходимо уметь вовремя пробуждать, о интуиции, о паранормальных явлениях.

«Телохранитель должен не просто защитить клиента от опасности, он должен уметь почувствовать опасность до того, как жизни или здоровью клиента будет что-то реально угрожать! Там, где можно уклониться, надо уклоняться. Телохранитель должен стараться уклоняться всегда!»

В Питере стояли жуткие морозы. Влажный воздух Балтики превращал двадцатиградусную холодину в настоящую пытку, серые зимние дни по прежнему были очень коротки, и не смотря на явные успехи, Воронцов ощутимо скучал по Кате, по Москве, по друзьям…

Но всему на свете приходит конец. Конечно, месяц учебы не сделал из Сергея супермена, но процесс преподавания в «Щите» был поставлен так, что двоечников тут просто не было, и если уж ты что-то запомнил, чему-то научился, то — навсегда.

В первый день выпускного экзамена Воронцов встал пораньше. Тщательное бритье, душ, завтрак, и вперед, марш-марш! От сотрудников «Щита» Сергей слышал, что из каждой группы примерно половина не сдает выпускного экзамена, и получает вместо диплома «волчий билет» — справку, подтверждающую, что курс лекций и практических занятий в школе телохранителей «Щит» пройден. Но не более того!

Первым в списке значился экзамен по стрельбе. Тут Воронцов был спокоен на все сто. Стрелять надо было из четырех видов оружия — пистолета, ружья, автомата и пулемета. Мишени тоже различались — обычная, поясная, движущаяся, звуковая, летящая. Во время экзамена то и дело происходили «случайности»: гас свет, взрывались петарды, мишени меняли траекторию движения…

Сергей, спокойно, как во время занятий, расстрелял все цели, и только со стрельбой на звук вышла незадача — в момент контрольного сигнала рванул «сюрпризец» — светошумовая граната, и Воронцов промахнулся.

Следующий экзамен сдавали на полигоне — вождение. И тут подарков от экзаменаторов хватало — потайные ямы, шипастая лента «скорпиона», вдруг раскатывающаяся перед машиной на скоростном участке дороги, белый, непроглядный дым, неожиданно заволакивающий все вокруг, поломки машин.

После первого экзаменационного дня Воронцов вернулся в гостинцу, уставший, как собака. Он даже забыл в условное время позвонить Кате, а когда спохватился, стрелки часов показывали половину одиннадцатого.

— Алло, Катя? Привет! Слушай, замотался, забыл позвонить! Как ты?

— Все нормально! Сегодня сдавала анализы — врачи говорят, что все хорошо! Как твой экзамен?

— Сдал первый тур, допущен ко второму! Стрельба — 95 баллов, вождение — 81!

— Ну, поздравляю! Ой, Сережа, давай уже приезжай скорее! Я так соскучилась!

— И я, родная! Но экзамены закончатся только на следующей неделе, так что раньше пятницы и не жди!

— О-хо-хо! Еще восемь дней! Я тут с ума сойду от тоски! Сережка, больше никогда не разрешу тебе уезжать так на долго, будешь брать меня с собой!

— Хорошо, киса, договорились! Что нового на работе!

— Да все нормально, по прежнему! Да, я же уже три дня хожу в «КИ»-клуб!

— Куда? — удивленно переспросил Воронцов, что-то припоминая.

— «Клуб интеллигенции»! Ну, я тебе ещё перед твои отъездом рассказывала! Ой, там так интересно!

— Да-а? — с сомнением спросил Сергей: — И чем вы там, интересно знать, занимаетесь?

— Ой, да ну тебя! Я на третьем месяце, а ты все ревнуешь! Просто общаемся, разговариваем! Вот приедешь, я тебя обязательно свожу! Ну ладно, Сереженька, давай, а то у тебя там денежка набежит большая! Целую, жду, не дождусь!

— До скорого свидания, милая! Тоже целую!

— Ну пока!

— Пока!

Воронцов положил трубку и усмехнулся — «КИ»-клуб! Ишь ты, придумают же! Ладно, лишь бы Катьке было хорошо…

На следующий день, в воскресенье, был только один, но очень важный экзамен — «шмон». Всю воронцовскую группу повезли в реально существующий, типичный, так сказать, офис одного из коммерческих банков на Гороховой, закрытый по случаю выходного дня, и дали задание — за полчаса контрольного времени проверить зал заседаний, коридор и приемную на предмет «спецсредств», причем не количество, ни виды этих самых «средств» не назывались.

Воронцова, как самого опытного в таких делах (за время учебы ему удавалось находить «сто из ста»!) группа, посовещавшись, отправила в сободный поиск, остальные начали планомерный просмотр ковров, радиаторов отопления, выключателей, горшков с цветами, телефонов, разеток, светильников, копьютеров, мебели, датчиков пожарной безопасности.

Понятно было, что скрытые микрофоны, видеоглазки, звукозаписывающую аппаратуру, капсулы с отравляющими газами в коридоре устанавливать ни кто не будет — по коридору интересующий «террористов» обьект проходит быстро, что там больно запишешь? Воронцов прикинул хвост к носу и сразу отправился в зал заседаний.

«Так! Круглый стол, десяток кресел, стол секретаря, компьютер, три телефона, кадки с растениями, сигнализация, деревянные панели на радиаторах, картины на стенах. Ничего сложного! Ну-с, начнем!», — скомандовал Воронцов сам себе и пошел по кругу под взглядами застывших у дверей членов приемной комиссии.

Он без труда отыскал в цветочном горшке «жучок» звукозаписи, снял ещё пару с обратной стороны стульев, вынул из копьютерной «мышки» капсулу с отравляющи газом, срабатывающую от нажатия, а потом пришлось довольно долго повозиться, вытягивая из полой ножки тяжеленного стола двадцатипятисантиметровую «колбасу» платиковой взрывчатки, снабженную взрывателем с таймером.

Время шло, голоса ребят из группы слышались уже из приемной, пора было сворачиваться и идти им на помощь — вдруг чего-то пропустили? Но Воронцова не покидало чувство, что он ещё не закончил с залом.

«Здесь я смотрел! Это что за провод? А, сетевой, от компьютера! Это пожарная сигнализация, эту розетку я уже смотрел… Ага, вот это уже интересно!»

Круглое зеркало, висящее слева от двери, старинное, в дорогой бронзовой раме, чем-то заинтересовало Воронцова… Да он и сам не мог сказать в тот момент, чем! Зинтересовало, и все!

Сергей снял зеркало с могучего крюка, осмотрел внутреннюю строну, достал тонкий узкий универсальный нож из нарукавного чехла, поддел второе, внутреннее стекло…

— Воронцов, что вы там нашли? — раздался голос одного из инструкторов «Щита».

— Я, честно говоря, и сам не знаю! Как говориться, это мы не проходили!

Этого они и в самом деле не проходили! Зеркальная поверхность с обратной стороны оказалась идеально прозрачной, словно обычное стекло, а между нею и задним стеклом, в узком, двухмиллиметровом зазоре распологался круглый, необычайно плоский десятисантиметровый обьектив, соединеный проводами с элементом питания и черной, рубчатой, тоже очень плоской коробочкой.

«Щитовцы» сгрудились вокруг необычайного устройства, переговариваясь вполголоса.

— Кто расставлял приманки? — спроил глава экзаменационной комиссии.

— Я, Лев Яковлевич! Но это не мое! — отозвался преподаватель по «шмону», расстеряно разводя руками.

— Лев Яковлевич! Мне кажется, курсант Воронцов обнаружил видеокамеру, установленную тут теми, кто в действительности интересовался деятельностью этого банка! — подал голос эксперт по «спецсредствам», приглашенный для участия в работе экзаменационной комиссии из ФСБ.

— Это я понимаю! — несколько раздраженно ответил Лев Яковлевич: — Я не пойму другого — кто изготовил эту штуку? Я всю, можно сказать, жизнь занимаюсь разведкой, контрразведкой, «спецурой» разной, считал себя докой, а тут…

— Да бросте вы! — махнул рукой «фээсбэшник», осторожно отсоединил проводки от обьектива, кивнул на круглую черную, рубчатую блямбу рядом: — В сущности, ничего нового, просто качественно другой технологический уровень исполнения! Вот блок питания, вот — усилитель сигнала. Это, как вы уже поняли, видеоглаз. Приемник находиться где-то недалеко, например, на чердаке этого здания — я не думаю, чтобы у столь маленького передатчика хватило мощности транслировать сигнал на большие расстояния. Где представитель банка? Вы, да? Вызывайте начальника охраны — у вас большие проблемы!

— Да-а-а! — хмуро протянул Лев Яковлевич, проводил взглядом побледневшего работника банка, бегом умчавшегося звонить начальству, потом повернулся к Воронцову, так и стоящему поодаль.

— Поздравляю вас, Сергей Степанович! Ваше умение, что называется, выше всяких похвал! Ну все, господа! По техническим причинам экзамен окончен, да, по сути, вы его сдали! Вы, там, в коридоре, пропустили термодатчик под паркетиной, а у вас, Воронцов, здесь все чисто!

Вечером, вернувшись в гостиницу, сидя в кресле перед телевизором, Воронцов размышлял над своей находкой во время экзамена. «Настоящий телохранитель должен интуитивно предчувствовать опасность и уметь от неё уклоняться! Высшая смелость телохранителя — увести, спрятать клиента, сохранив ему тем самым жизнь!».

Он, конечно, ещё не настоящий телохранитель, но отсутствием интуициии никогда не страдал, и сейчас эта самая интуиция подсказывала Воронцову, что его собственная судьба потихоньку соприкасается с судьбами многих других людей, и соприкосновение это опасно и для них, и для него самого.

«Не случайно все это…», — думал Сергей, вертя в пальцах незаженную сигарету: «Судьбе-злодейке было угодно, чтобы я поселился в этом номере, где какой-то неведомый мне «всеобщий друг» оставил что-то за батареей. Потом — явление холеной самочки Ирины, дальше — эти психи, укол в вестибюле, оригинальная проверка документов… И находка видеоглаза во время экзамена! Конечно, эти события вроде бы и не связаны, но на душе не спокойно… Быстрее бы закончить все и вернуться в Москву, что-то этот город начинает на меня давить…»

Спустя некоторое время Воронцов поймал себя на том, что ходит по номеру из угла в угол. «Нервы совсем расшатались! А завтра надо быть в форме, начинается самый важный экзамен — эскорт! Надо успокоиться и лечь спать! А может, сходить к дежурной по этажу и попытаться выяснить, кто жил до меня в этом номере?».

Сергей закурил, потом решительно затушил сигарету и вышел в коридор. Дежурная по этажу сидела в конце коридора, за углом, он уже был один раз у нее, когда меняли белье в номерах, и Воронцову досталась рваная навлочка. Пройдя по коридору, Сергей остановился у темной двери с надписью и «Дежурный» и постучал.

— Войдите! — проскрипел из-за двери неприятный женский голос.

Дежурной на вид было лет пятьдесят. Обыкновенная, замученная бытом и проблемами взрослеющих детей баба, с ниткой фальшивого жемчуга на морщинистой шее.

— Что вам? — недовольно спросила она, отрываясь от чтения женского журнала «Лиза».

— Я Воронцов, из номера 10–32! Скажите пожалуйста, я могу узнать, кто жил до меня в этом номере?

Женщина тревожно посмотрела на Воронцова, потом устало откинулась в кресле:

— Я так и знала! Шила в мешке не утаишь! Вам кто сказал? Татьяна?

— Какая Тятьяна? — удивился Сергей, почувствовав холодок в груди.

— Горничная на этаже! Она растрепала, так?

— Да что растрепала-то? Я ничего не понимаю…

— Да про мужика этого… Мы договорились никому не говорить, чтобы клиентов не отпугивать. Но я вас в другой номер переселить не могу! Нет свободных, хоть режте! Идите к администратору, может, он что-нибудь подберет!

— Мне не надо в другой номер! — раздраженно, громче, чем надо, сказал Воронцов: — Я просто хочу узнать, кто жил до меня в номере 10–32!

— А вы на меня не орите! — с полоборота привычно завелась дежурная: — Я с вами вежливо разговариваю, а вы сразу на крик! Взяли моду…

Она подтянула к себе толстый журнал, откинула обшарпанную обложку, поводила по серым страницам толстым пальцем с облезшим маникюром.

— Вот, нашла! Полупанов, «Мэ. Нэ.»! Командировочный, из Москвы, как и вы… Ой, а он что, был ваш знакомый?

Слово «был» неприятно резануло слух Воронцова. Самые мрачные предположения сбывались.

— Почему вы сказали «был»? — спросил Сергей, в душе надеясь, что дежурная просто оговорилась.

— Так он же это… Татьяна, значит, вам не говорила… Ох, не знаю… Выпрыгнул он из окна, сердешный! Пожил с неделю, а потом посреди белого дня — раз! Закрылся в номере, и в окно и выпрыгнул! Милиция была, опрашивали нас всех. Никто к нему не заходил, он сам! Но переселить я вас не могу, идите к администратору!

— Не надо меня переселять… Я не суеверный! — махнул рукой Воронцов и пошел из кабинета дежурной. Уже в коридоре она, выбежав следом, окрикнула Сергея:

— Так он знакомый ваш был, или родственник?

— Коллега по работе! — ответил Воронцов и свернул за угол. Вот так-так! Все одно к одному!

В номере Сергей первым делом подошел к окну, почему-то безошибочно выбрав левое, выходящее на улицу, и глянул вниз. Внизу горел фонарь, стояли несколько припаркованых к тротуару машин, туда-сюда двигались темные пятна — пешеходы.

Неведомый Сергею Полупанов в тот, роковой для себя день, тоже, наверное, сперва посмотрел вниз, потом открыл окно и…

Воронцов шарахнулся от окна, лег на кровать, включил телевизор, зажег все лампы, какие только были в номере, достал купленную в тот самый, «уколотый» вечер, книгу, и попытался отвлечся чтением. Получалось плохо — какая-то занозоподобная мысль не давала Воронцоау покоя, постоянно отвлекая его.

«Ты просто устал!», — сказал себе Воронцов, отложил книгу, лег и закрыл глаза. Он действительно устал за этот месяц бесконечных тренировок, он просто вымотался, а звтра его ждал последний, самый сложный экзамен.

Эскорт — это, собственно, то, что можно назвать непосредственной работой телохранителя. Стрельба из всего, что стреляет, способность выживать самому и защищать клиента в самых немыслимых условиях, и прочее, чему учили в «Щите» — все это телохранитель должен уметь для экстренного, непредвиденного случая. А рутина, «обыденка», так сказать — это эскорт, или — охрана и сопровождение клиента в людном, общественном месте, со всеми вытекающими отсюда сложностями и трудностями.

Для проведения экзамена всю группу опять же повезли в реальные условия, в питерский «Бизнес-Центр». Работников и охрану центра предупредили, где-то в толпе посетитилей затерялись «террористы» и «киллеры», из приглашенных специально для такого случая представителей спецслужб. В их задачу входило «ликвидировать» охраняемое лицо. «Ликвидацией» считалось любое физическое воздействие, любое прикосновение к клиенту. Экзамен начался в десять тридцать две…

Воронцов шел левобоковым вторым, или седьмым по общей нумерации, в стандартной «восмерке» эскорта. «Клиент», роль которого играл сам глава экзаменационной комиссии, спокойно шествовал по средине, то и дело коварно меняя маршрут, то вдруг резко останавливался — посмотреть красивый эстамп на стене, вообщем, вел себя не лучшим образом.

«Восмерку», самый надежный вид эскорта, когда спереди, по бокам и сзади клиента находятся по двое телохранителей, группа выбрала не случайно. В густой толпе двигаться «восмеркой» не очень удобно, зато она идеально защищает клиента от пуль, нападений, осколков и прочих неожиданных неприятностей.

Даже если потом, в последствии, телохранитель будет работать в одиночку, сопровождая клиента, он всегда станет ориентироваться на «восмерку», занимая пустые места по кругу, советуясь со своей интуицией.

Люди в «восмерке» нумеровались «по солнышку»: левый передний — первый, правый передний — второй, и так далее, левобоковой первый имел восьмой номер.

Сейчас их «восмерка» тоже была не полной — пустовало место левого заднего и правобокового заднего, их отправили вперед эскорта, проверять адекватность поведения людей по ходу маршрута. С правой стороны можно было особо ничего не опасаться — эскорт двигался коридором, и там была глухая стена, а вот слева, со стороны Воронцова, в коридор то и дело «вливались» арочные переходы, полные народа — архитектура «Бизнес-Центра» была замысловата, как ходы короеда.

— Сейчас поедем на седьмой этаж! — нахально улыбаясь, вдруг обьявил «клиент», и зевнул: — У меня там важная деловая «встреча»!

Старший группы, левый передний, отставной офицер-морпех, носивший сильно не подходящую ему фамилию Маленьких при внешности Шварцнегера, по рации передал впереди идущему «дозору»:

— Маршрут меняется! Проверить лифтовый холл, освободить кабину лифта на подъем, проверить седьмой этаж!

Лифт — одно из самых опасных мест, очень подходящее для совершения теракта или покушения. Замкнутое пространство, высота лифтовой шахты…

— Воронцов, Акопов, Бурц! — скомандовал старший: — На усиление «дозора»!

Сергей вместе с двумя названными телохранителями ринулись вперед. Прямо, на лево… Вот и лифтовый холл. Один из «дозорных» стоял в открытом проеме пустой лифтовой кабины, лениво обьясняя столпившимся вокруг людям, что этот лифт неисправен, и их никуда не повезет, а сам тем временем зорко осматривал окрестности, вычисляя возможных «террористов».

Двое телохранителей уехали наверх, «подготовить» седьмой этаж к прибытию клиента, а Воронцов «взял» боковой коридор, перпендикулярный тому, по которому двигался эскорт.

На экзамен телохранителей экипировали по полной программе: бронижелет скрытого ношения типа «кольчуга», нож-универсал, «уокки-токки», металлоискатель, дозиметр, сюррикены, и, само-собой, пистолет, причем патроны были боевыми — здесь не в бирюльки играют!

— Первый, я седьмой! У меня чисто! — доложил Сергей, убрал рацию, и тут же увидел «террориста». По коридору, помахивая папочкой, грациозно переваливаясь на ходу, словно бегемот, вздумавший вдруг встать на цыпочки, к лифтовому холлу двигался полный, лысыватый человек, на ходу курящий сигарету.

Что насторожило Воронцова во внешности «бегемота»? Слишком уж легкая для человека такой комплекции походка, выдававшая тренированные мышцы? Неправдоподобно легкая папочка? Чуть оттопыривающийся слева пиджак? Все вместе? Сергей не успел над этим подумать, как и не успел сообщить первому о своих подозрениях — из коридора уже появился эскорт, мелькнуло лицо «клиента» за спинами телохранителей, и одновременно с этим «бегемот» чуть-чуть, практически на несколько сантиметров, изменил свой маршрут, двигаясь наперерез эскорту. Их разделяло метра три, а в полутора метрах от «бегемота» застыл Воронцов, лихорадочно соображающий, что ему делать. Вот уже Маленьких заметил окаменевшее лицо Сергея, кивнул, мол, что случилось, вот «бегемот», перехватывая папочку, подходит все ближе…

Решение пришло само собой, неожиданное, и простое, как все гениальное.

— Э-э! Братуха, у тебя куреха е? — подражая «новым русским бандитским», развязано спросил Воронцов, загораживая «бегемоту» дорогу. Тот был готов, что его будут останавливать, применяя приемы, спецсредства, ему придется прорываться, кидать своею папочку в «клиента», и всем этим соплякам не зачтут экзамен.

Но он совершенно не предпологал, что кто-то из эскорта заговорит с ним. И он, опытный «гэбэшный» волк, третий год игравший «террориста» на экзаменах в «Щите», растерялся! Такого ещё ни разу не было!

— Что-что? А-А! Извините, я не курю! — «бегемот» помямлил это автоматически, одновременно делая движение обойти Воронцова.

— Стоять! — рявкнул Сергей, прижимаясь к «террористу» всем телом, повернул голову.

Все! «Бегемот» упустил время! Эскорт уже скрылся в лифте, дверцы сомкнулись, замигали цифры проезжаемых этажей.

— Лихо ты меня! — усмехнулся «бегемот», когда Воронцов его отпустил: — Молодец! Ну, беги, догоняй, экзамен ещё не закончен!

Воронцов по рации связался с группой, рассказал про «бегемота».

— Хорошо, седьмой! Поднимайтесь наверх, ждите группу у комнаты 7-59! Обеспечте безопасность, в комнату не входить, это конец маршрута! Все, конец связи!

Комната семь — пятьдесят девять находилась в самом дальнем конце узкого, извилистого коридора с множеством дверей по стенам. Видимо, здесь находились технические службы «Бизнес-Центра». Хуже всего было то, что в метре от нужной эскорту комнаты, на противоположной стороне коридора располагалась запертая дверь пожарно-аварийного выхода, крашенная серой краской.

Воронцов проверил коридор, кабинеты сотрудников «Бизнес-Центра», расположенные по ходу следования эскорта, связался с первым:

— Докладывает седьмой! Все чисто! Слева, не доходя до комнаты 7-59, расположена запертая дверь пожарно-аварийного выхода! Примите во внимание! Конец связи!

Время шло. Воронцов ждал, привалившись спиной к серой поверхности пожарно-аварийной двери, и испытывал сильное беспокойство. Наверняка, ох, наверняка тут эскорт ждет какой-нибудь подвох!

Дальше все произошло стремительно и неожиданно. За спиной Сергея, в замке серой двери загремел поворачиваемый ключ, послышались голоса, и одновремено ожила рация.

— Седьмой, мы приближаемся! Доложить обстановку!

— Я первый! — сказал Воронцов, отступая от двери: — С пожарного выхода в коридор заходят люди! Трое, в спецовках ремонтников, с инструментами и мотком кабеля! Остановите движение эскорт!

— Ты что, парень? — недоуменно спросил пожилой мужик, из нагрудного кармана спецовки которого точала отвертка-тестер.

— Слушатель школы «Щит» Воронцов! — ткнул себя в пластиковую карточку на лацкане пиджака Сергей: — Куда следуете?

— В холл седьмого этажа! У нас вызов, там проводка перегорела! А что тут у вас?

— Петрович, нас же предупреждали! — вмешался в разговор второй ремонтник, молодой белобрысый парень: — Учения у них тут какие-то!

Третий, высокий, худой мужик с узким лицом и мотком провода на плече, спокойно пил из банки «Кока-колу», равнодушно глядя мимо.

«Может, и вправду ремонтники? Света-то на этаже действительно мало, только аварийные лампочки горят!», — засомневался Воронцов, на всякий случай отступил в сторону:

— Проходите, и заприте дверь!

Пожилой хмыкнул, закрыл дверь, сунул ключ в карман и махнул рукой своим:

— Айда, мужики, не будем мешать!

Троица прошествовала по коридору под внимательным взглядом Воронцова, свернула за угол. Сергей пошел за ними, проследил, как они вышли в холл и занялись распределительным щитом, скрытым в стене за деревянной панелью, потом достал рацию:

— Первый, докладывает седьмой! Трое ремонтников чинят проводку в холле, держу их под наблюдением, пошли пару человек к пожарной двери, и можете начинать движение.

— Седьмой, вас понял! Мы идем! Серега, держи ухо восторо!

Двое «дозорных» пробежали через холл, один из телохранителей махнул на бегу Сергею рукой, а спустя несколько секунд появился из коридора эскорт, но Воронцов даже не посмотрел в ту сторону — все его внимание было приковано к ремонтникам.

— Слышь, парень, а кого это ваши ведут? — обратился к Сергею пожилой, зачищая изоляцию с двужильного провода.

— Занимайтесь своим делом! — отрезал Воронцов, в упор глядя на худого, который разматывал моток, снятый с плеча, не расставаясь со своей «Кока-колой».

Эскорт поравнялся с Воронцовым, он услышал голос Маленьких:

— Седьмой, держи их до моего сигнала! Осталось не много!

Вдруг неожиданно из щита, в котором ковырялся молодой белобрысый ремонтник, сыпанули искры, что-то бабахнуло, раздался громкий вскрик. Воронцов невольно мотнул головой, отвлекаясь, и тут же петля провода, брошенная худым, захлестнула ему ноги!

Сергей упал, в падении отработанным движением выхватил пистолет, ещё не понимая, куда он будет стрелять, но было уже поздно: худой, так и не расставшись со своей банкой, одним длинным, стелящимся прыжком окзался возле эскорта, уклонился от одного телохранителя, сбил с ног второго.

Маленьких и ещё двое парней надежно «упаковали» клиента, свалив его на пол и прикрыв своими телами, но «упаковка» могла сработать только в случае, если остальные члены «восмерки» не подпустят нападавших к клиенту. Сейчас же произошло самое худшее — на пути худого «террориста» не оказалось ни одного телохранителя!

Худой размахнулся, яркая красно-белая банка «коки» сорвалась с его руки устремляясь к «упаковке», на ходу разбрызгивая свое содержимое.

«Все, завалились!», — молнией пронеслось в мозгу Сергея. На раздумья времени не было, он просто вскинул пистолет, молниеносно поймал кувыркающуюся в воздухе банку на мушку и нажал на спуск!

Бах! Тоненько тренькнуло разбитое окно позади, банка, отброшенная пулей, улетела далеко влево, и ударившись о стену, упала, откатилась, оставляя за собой мокрый след.

Худой, замер там, где стоял, медленно повернулся к Воронцову, покрутил пальцем у виска:

— Ты что, дурак? А если бы в меня попал?!

На выстрел из коридора выбежали «дозорные»:

— Что тут у вас? Что случилось?

— Да слезте вы с меня! — послышался недовольный голос клиента из-под «упаковки». Телохранители поднялись, освободив главу экзаменационной комиссии. Он поднялся, улыбясь, нашел глазами Воронцова, подмигнул, мол, молоток! В холл заходили новый люди, появились «щитовцы» из экзаменационной комиссии, потом быстрым шагом вошел сам Вершанский, огляделся, быстро спросил:

— Все живы?

— Все, Сигизмунд Янович! — поддтвердил Маленьких.

— Кто стрелял?

— Я! — громко сказал Сергей, с трудом стягивая с ног тугую петлю провода, и со злостью добавил: — Отражал нападение!

Про себя Воронцов уже решил, что этот выстрел закончил его карьеру телохранителя — ведь он действительно мог застрелить кого-нибудь!

Вершанскому как раз принесли пробитую пулей банку. Он повертел её в руках, потом негромко спросил у худого «террориста», стоявшего рядом:

— Что, Костя, трудно стало работать?

Тот вздохнул:

— Кто ж знал, Яныч, что у тебя такой ворошиловский стрелок есть! Без него все, проиграли бы твои ребята! Залил бы «упаковку» «колой», были бы все, как после душа!

Вершанский покивал, кинул изуродованную банку в урну, хлопнул в ладоши:

— Все, экзамен окончен! Всем отдыхать!

Вечером, позвонив Кате, Сергей с восторгом рассказывал ей подробности экзамена и своего геройского поведения. Катя только вздыхала, переживая за «крутого» мужа, а в конце разговора сказала:

— Сереж, тут Борька твой звонил! Он теперь водителем работает, где-то на Вешняках, машина у него, джип. Так он спрашивал — когда ты приезжаешь? Я, говорит, могу теперь Серегу встретить, на «тачке»! Обещал в среду звонить. Что ему передать?

Воронцов при упоминании о Борисе оживился ещё больше:

— Передавай ему большуший привет, а насчет встречи… Я приеду в пятницу утром, а на каком поезде, ещё не знаю. Скажи Борьке так: «Воронцов позвонит в четверг вечером, скажет поезд и вагон!». Если он сможет тебе перезвонить — хорошо, если нет, то ладно, не велика птица, сам доберусь! Да, слушай. Катюха! Мне же после учебы трехдневный отпуск положен! Правда, по закону подлости он как раз на выходные падает, что обидно, но с другой стороны, мы его проведем вместе, что хорошо! Так я предлагаю съездить к Борису! Ты как? Отдохнем на природе, на лыжах походим…

— Ага! — рассмеялась Катя: — Знаю я ваши лыжные походы! Надеретесь опять с Борисом под вечер Ленкиной «непьянки», и будете трепаться про свои дурацкие мужицкие подвиги!

— Да нет, ну что ты! — смутился Сергей: — Мы так не будем, мы чисто символически!

— Ладно-ладно… — Кате помолчала: — А вообще неплохо было бы съездить, на счет природы ты прав, да и Ленка мне обещала корельскую вышивку показать… Да что сейчас загадывать! Приедешь, и решим! Договорились, Сережа?

— Договорились! Ну, пока!

— Пока!

Блаженно растянувшись на кровати, Воронцов мечтал о встрече с женой, предвкушал поездку к Борису, бег на лыжах по ясному заснеженому лесу, вечерние посиделки при свечах. На душе стало хорошо и уютно, особых проблем в жизни не было — завтра последний, теоритический экзамен, в четверг вручение дипломов, и все — ту-ту домой!

С мыслями о том, что жить хорошо, Воронцов и уснул…

Экзамен по теории Сергей сдал без особых проблем, хотя кое-кому из группы пришлось здорового попотеть — все же вопросики были те еще!

В четверг, явившись в школу при параде, Воронцов застал в сборе всех сотрудников «Щита». Преподаватели, инструкторы, начальство сменили неизменные камуфлированые комбинезоны на дорогие костюмы, две женщины — психолог и инструктор по ориентированию, облачились в вечерние платья, в большом зале на третьем этаже накрыли стол для фуршета…

Вершанский, как всегда, подтянутый, в смокинге и при бабочке, похожий на крестного отца «Коза ностры», первым взял слово:

— Сегодня у всех вас, да и у нас тоже знаменательный день! Наша школа выпускает очередную группу телохранителей, внеся тем самым вклад в борьбу с разгулом криминала в России! Все вы, наши слушатели, с этого дня становитесь профессиональными защитниками жизни и здоровья людей, и я хочу, чтобы вы навсегда запомнили три заповеди телохранителя, свято чтимые в нашей школе!

Первое! Клиент, тело которого вы будете хранить, всегда прав! Он должен стать для вас самым главным человеком, измена которому — несмываемый позор для вас!

Второе! Ваша жизнь отныне в руках Божьих, а это значит, что только Он знает, как и когда она оборвется, а по сему — не грешите по напрасну!

Воронцов оглянулся на сидящих вокруг одногруппников, ожидая увидеть улыбки на их лицах — сам он в Бога не верил… ну, почти не верил, и ожидал, что напыщенные слова Вершанского вызовут улыбки, но нет, все парни сидели, серьезно слушая начальника школы.

Сигизмунд Янович между тем продолжал:

— И, наконец, третье! С этого часа вы все зарегистрированы в органах госбезопаности, а это значит, что любое ваше противоправное действие будет раскрыто достаточно быстро, не смотря на ваш профессионализм! Поэтому помните — у вас нет права на убийство, вы не джеймсы бонды, и даже защищая жизнь клиента, вы можете только обороняться! Желаю вам удачи!

Следующим слово взял заместитель Вершанского, Лев Яковлевич Цугель, возглавлявший экзаменационную комиссию, тот самый клиент, которого охранял эскорт в «Бизнес-Центре».

— Уважаемые коллеги! Сейчас вы получите дипломы, подтверждающие вашу квалификацию, но это не все! Каждому из вас школа дарит в подарок нож телохранителя. Все вы знаете, что это такое… Мы надеемся, что этот нож в будущем не подведет вас так же, как вы не подведете нас, своих наставников и инструкторов!

Цугель по очереди вызывал к себе выпускников щита, вручая каждому диплом, и узкий, изящный нож-универсал, обоюдоострый, пригодный и для рукопашной, и для метания. Все ножи были вложены в кожаные наручные ножны, пристегивающиеся к предплечью левой руки под одеждой.

Всем вызванным Лев Яковлевич что-то говорил вполголоса, пожимая руку, и когда пришла очередь Воронцова, и он подошел к столу, на котором были разложены дипломы, то услышал:

— Удачи вам, Сергей Степанович! У вас великолепные данные, а от себя я советую вам больше полагаться на интуицию, чем на логику, не лезть напролом там, где можно обойти! Все хорошего!

Всю дорогу от Питера до Москвы Воронцов проспал без задних ног — вчера, после вручения дипломов и легкого фуршета с шампанским они, всей группой, продолжили «отмечаловку» в уютном баре-подвальчике на Малом проспекте Васильевского острова, и «наотмечались» изрядно. Когда он в половине десятого вечера звонил Кате с вокзала, сообщая номер поезда и вагон, язык у Сергея еле ворочался.

Из восьми человек шестеро в их группе были не питерцами, поэтому вряд ли когда-нибудь им предстояло встретиться, и неприятность расстования новоиспеченные телохранители, если не сдружившиеся, то по крайней мере «сработавшиеся» за время учебы, залили от всей души. Хорошо, что все ещё прошло без эксцессов — публика в барчике была на редкость миролюбивой, и даже метродотель сидел молча, когда, напоследок, они спели всей группой «Черного ворона», мягко говоря, громче некуда…

Воронцов спал на нижней полке «мягкого» купе, сквозь сон слышал грохот колес вагона по рельсам, и эти ритмичные звуки: «татах-та-та, татах-та-та!» напоминали ему какую-то диковенную музыку, бравурный марш, который играли множество барабанов, слитно гудящих в его честь…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«…А чей это голос во мраке?

Это вой безголовой собаки…»

Р. Бородуллин

Где-то в центре Москвы…

… - Это не просто факт вопиющего безобразия, Андрей Сергеевич! Это могло на корню загубить все наше дело! И когда? Сейчас, когда все практически готово, когда ветры перемен уже шевелят нам волосы! Неслыхано! Бардак! Не возражать!

Вообщем так! Коновалов — ваш протеже, вам и отвечать! Сегодня же выезжаете в Ленин… А, черт! В Санкт-Питербург, будь он неладен, и решите все проблемы на месте! Коновалова — к едреней фене, в низовые звенья, пусть работает в народе! Это же надо додуматься — превратить наши добровольные первентарии в помесь коцлагеря и бериевской «шарашки»! Да и, к слову, если уж делать такое, то по крайней мере хорошо, а не так — сперва сбежал один, при этом унеся чип, над созданием которого группа работала с весны прошлого года, потом по его следам сбежало уже трое… Вы, Андрей Сергеевич, должны в ножки кланятся Дмитрию Дмитриевичу! Его люди, как всегда, оказались на высоте! Не надо мне ничего говорить! Все! Отправляйтесь туда немедленно, у меня нет желания вас видеть! До свидания!

Теперь с вами, Дмитрий Дмитриевич! Почему увеличение количества низовых структур идет столь медленно? Отсутствие денег не оправдывает вас! В конце концов, у нас есть экономический отдел! Да, усильте! И поскорее! Кстати! По питерскому делу проходил какой-то посторонний… Э-э-э… Воронец, кажется! Да, верно, Воронцов! Просто случайный человек? Хорошо, забудем…

И, наконец, генеральная акция! Я получил вашу докладную, из которой следует, что Пашутин вышел на, так сказать, финишную прямую. Информация проверена? Значит, начинаем действовать! Я сам проинструктирую агентов, подготовленных вами для работы с Пашутиным. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль я жду их у себя! Да, и передайте мне личное дело Пашутина, развернутый вариант! Ну, как говориться, с Богом!

Тот, кого называли Учителем, маленький лысый человек с узкой щеточкой усов над тонкой верхней губой, встал из-за треугольного стола, повернулся спиной к собеседнику, нажал клавишу на стене, сплошной черный занавес бесшумно отъехал, открыв громадное, от пола до потолка, окно. Взгляду открылась величественная панорама ночной Москвы — залитые огнями улицы, огни в окнах домов, розоватые в лучах подсветки ларцы сталинских «высоток», серебрянный слиток «Белого дома», медный «котел» главного купола храма Христа-Спасителя, маленький четкий силуэт церетелевского Петра, прозванный в народе Гулливером. Далеко на западе торчал штык-обелиск «Парка Победы», а на севере, еле видимая, угадывалась тоненькая удочка Останкинской телебашни.

— Этой стране… — Учитель кивнул за окно, на город и громадные, темные пространства, лежащие за его пределами: — …Приходит время наконец-то занять положенное ей законами мироздания место в мировой истории! Когда наш замысел будет реализован, когда мы явим человечеству всю мощь русского разума, вооруженного логикой и прагматизмом, вот тогда-то все измениться, Дмитрий Дмитриевич, и мы с вами сможем заслуженно почивать на лаврах! Ну, а пока нам всем предстоит много работы! Генеральная акция потребует от всех нас максимум, вы слышите, максимум сил! Все личное, все постороннее — в сторону! Отбросить, забыть! Цель слишком велика, чтобы путь к ней был оборван по какой-нибудь глупой, эмоциональной, так сказать, причине. Когда мы завершим процесс, именно процесс, я подчеркиваю, движения к ЦЕЛИ, вот тогда и можно будет вздохнуть свободно! А пока — жесткая дисциплина, и ещё раз дисциплина. Я не говорю — «как в армии», нам не надо — как, у нас должно быть лучше, строже, четче! Помните об этом!

Учитель на секунду замолчал, потом повернулся к своему неподвижно замершему у стола помошнику, и от проницательных глаз Дмитрия Дмитриевича не укрылся лихорадочный блеск в глазах Учителя.

Учитель помолчал, а потом добавил уже другим, спокойным, без визгливых ноток, голосом:

— И вот что — от того, насколько уровень вашей работы будет соответствовать выполнению наших замыслов, настолько же ваша доля лавров будет превосходить долю Андрея Сергеевича! Подумайте над этим! Я вас больше не задерживаю!

«Андрею Сергеевичу вы, господин Учитель, наверное сказали то же, что и мне? Помощниками удобнее руководить, если знаещь, что они являются соперниками!», — подумал Дмитрий Дмитриевич, но вслух, разумеется, ничего говорить не стал…

* * *

Руслан Кимович Хосы, президент охранной фирмы «Залп», сидел в позе «алмазный архат отдыхает после праведных трудов» на небольшом восмигранном татами в углу своего рабочего кабинета. Он предавался размышлениям и сомнениям. Дела фирмы уверенно шли в гору, в столице, среди крупнейших биснесменов уже начало становиться модным иметь «залповскую» охрану, надежную, прекрасно подготовленную и обученную.

Что же касается Воронцова. Воронцов… Что-то подсказывало Хосы, что с этим парнем у него ещё будут немалые проблемы, и про себя он решил бороться за Воронцова до конца — «своих надо беречь»…

Телефонный звонок оторвал Руслана Кимовича от размышлений. Он привычным жестом вытащил из нарукавного кармана камуфляжки плоский пенал «Эрикссона», нажал кнопку:

— Слушаю!

— Руслан Кимович! К вам представители Института Эксперементальной Автоматизации и Приборостроения. Вы им назначали.

— Хорошо, через минуту пусть войдут!

Хосы встал, словно вырос, скатал коврик, сунул его в бамбуковый футляр, убрал ароматические палочки, помогавшие расслаблению тела и духа во время медитаций, сел за стол, сосредоточился. Несколько секунд спустя открылась дверь и в кабинет вошли двое мужчин, оба в дорогих костюмах, грузные и озабоченные. После обмена рукопожатиями Хосы попросил секретаршу принести чай, и обратился к гостям:

— Слушаю вас!

Слово взял седой, но ещё моложавый, в дорогом английском шерстяном костюме, представившейся Шульгиным:

— Я, уважаемый Руслан Кимович, являюсь замом по науке директора нашего НИИ, в настоящий момент — АОЗТ «НИИЭАП»! Год назад одна очень известная во всем мире фирма, можно назвать её немецкой или щвейцарской, хотя это скорее интернациональный концерн, предложила нам работу над очень интересной темой. Тема, в целях соблюдения и сохранения коммерческой тайны и ряда ноу-хау, закрытая, в чем её суть, я вам рассказать тоже не могу, хочу только отметить, что до этого мы подобными вещами не занимались, но финансовый кризис нашего института, а проще сказать, полное банкротство, вынудило нас взяться за предложенную работу, так как финансировалась она, что называется, по полной программе, вы меня понимаете…

Нами были привлечены ведущие специалисты, молодые кадры, даже народные таланты, самородки, так сказать, и дело, замечу, к полному моему удивлению, пошло! Естественно, уровень секретности нашей работы предполагает определенную деятельность охранных структур, в частности, охрану и опеку ведущих специалистов. Для этой цели нами был создан Отдел Охраны, сформирован штат отдела, приглашены специалисты… Я, а со мной и ряд работников института полагали, что это излишне, но жизнь нас, к сожалению, опровергла! Пару месяцев назад некоторые специалисты, занимающиеся ключевыми фазами разрабатываемой темы, ощутили на себе пристальное внимание, а затем и давление со стороны некой негосударственной и некоммерческой структуры, которая активно интересовалась не только информацией по теме, но и опытными образцами приборов, изготовленных в наших лабораториях…

Руслан Кимович спокойно слушал говорившего, глядя ему прямо в глаза, и на его медном, непрницаемо-масочном лице не дрогнул ни одни мускул, хотя внутри Хосы уже был вне себя — во-первых, он терпеть не мог словоблудия, а во-вторых, от поситителей разило вчерашним «Абсолютом», тщательно зажеванныи какой-то мятной гадостью типа «тик-така»…

Секретарша принесла чай, второй посититель немедленно чуть ли не залпом, шумно выпил свою кружку, тут же облился потом, довольно отдуваясь. Похмельный зам по науке между тем продолжал:

— Конечно, после этих событий мы усилили охрану нашего НИИ и его сотрудников, используя связи и финансовые рычаги, пригласили даже отставных профессионалов из ФСБ, но тяжелые времена, переживаемые сегодня нашим несчастным Отечеством…

— Короче! — бухнул вдруг ладонью по столу второй, которому крепкий чай, видимо, слегка «поправил» голову: — Он хочет вам сказать, что эти бывшие «гэбэшники» не могут обеспечить безопасность, особенно сотрудникам второго звена, занятым в работе над проектом, а у нас появилась необходимость срочно взять под охрану нескольких работников! Мы навели справки, и нам указали на вашу фирму, как на самую достойную и уважаемую! Вы можете нам помочь?

Хосы улыбнулся, а про себя вздохнул с облегчением — давно бы так, коротко и ясно!

— Сколько телохранителей вы хотите нанять?

Зам по науке поправил очки на тонкой переносице:

— Видите ли, тут вот какой момент — поскольку оказывающая на нас давление огранизация интересуется не просто информацией, но и напрямую изготавливаемыми опытными образцами приборов, а доступ к ним имеют, и непосредственно с ними работают порядка двух десятков человек, нам бы хотелось…

Второй, обильно потеющий, вновь перебил своего товарища:

— Человек пять-шесть было бы в самый раз! Ну, конечно, если цена нас устроит… И это… Нам нужны не столько телохранители, сколько опекуны. Дисциплина там, и все такое прочее!

Хосу опять улыбнулся, покачал головой:

— К сожалению, вынужден вас огорчить! В данный момент лишь двое телохранителей, так сказать, свободны, и могут быть вам полезны! Что же касается денег… Для более успешной работы наших сотрудников мы практикуем следующую форму оплаты: вы единовременно выплачиваете нам определенную сумму, скажем, порядка пятнадцати тясяч долларов за телохранителя, а в дальнейшем уже непосредственно ему платите заработную плату — две, две с половиной тысячи в месяц! Естественно, все это оформляется в установленном законом порядке, и хочу вас сразу предупредить — мы защищаем финансовые интересы наших сотрудников! Устраивают ли вас наши условия? Да, кстате, в понедельник прибывает с учебы в школе телохранителей ещё один наш сотрудник, так что я могу предложить вам троих…

Представители НИИЭАП переглянулись, потом потеющий буркнул:

— Нам надо посоветоваться! Мы вам перезвоним!

Гости поднялись, сунули на прощание по очереди свои пухлые, потные ладони-подушки и вышли. Хосы усмехнулся, открыл окно, выдворяя из кабинета сивушный дух, взял с подноса тонкую, саксонского фарфора, чашку с чаем, сделал глоток, посмаковал во рту тонкий аромат жасмина, и подумал, глядя в матовую поверхность стола: «Интересно, что же за работу делают эти конспираторы, если в названии их института есть слова: Эксперементальное приборостроение?»

Воронцов проснулся от каркающего голоса проводницы:

— Через сорок минут буду закрывать туалет — санитарная зона Москвы! Через сорок минут…

Голос удалялся по коридору, Сергей мысленно пожелал себе: «С добрым утром!», и блаженно потянулся, весь в предвкушении от возвращения домой, встречи с женой, от предстоящей поездке к Борису…

«Интересно, встретит меня Борька? Перезванивал он вчера вечером Катьке или нет? Вряд ли — я звонил ей уже совсем поздно, мало что не в половине одиннадцатого… Ну и ладно, завтра все равно увидимся! Что он там себе за работу нашел, хотел бы я знать?»

Воронцов ещё минут десять повалялся в постели, потом встал, оделся, и пошел курить, еле протолкавшись в дымный тамбур через толпу стоящих с полотенцами на шеях в очереди в туалет пассажиров. За мутноватым окном тамбура уже плыли в багровом свете встающего зимнего солнца громады многоэтажек далних пригородов столицы. Подезжаем!

Подхватив сумку, Воронцов шагнул на перрон Лениградского вокзала и нос к носу столкнулся с Борисом Епифановым, археологом, бывшим членом полуподпольной группы «Поиск», разогнанной ФСБ осенью прошлого года. Примерно тогда же Воронцов познакомился с Борисом, а спустя некоторое время и подружился. В Епифанове Сергею прежде всего нравилось одно, но очень важное качество — Борис был НАСТОЯЩИМ!

— Здорово, супермен! — Борис подхватил из рук Сергея сумку: — Похудел, поздоровел, выглядишь молодцом!

— Здорово! Ды и у тебя тоже, я слышал, дела пошли?

Друзья двинулись по перрону, лавируя в толпе приехавших и встречающих. Сухой, морозный воздух — в Москве лютовала зима, мешал говорить, обжигая горло, но Борис все равно тарахтел без умолку, рассказывая о себе.

С осени, после ликвидации «Поиска», он перебивался в основном случайными заработками, пока, недели три назад, случайно не встретился со своим институтским приятелем, и тот не предложил Борису место водителя в своей фирме, занимающейся страхованием недвижимости.

— Зарплата приличная — семь сотен грин в месяц! Работы почти никакой — утром развез агентов по Москве, и до шести свободен, вечером собрал, и все! Машину держу у дома, во дворе! Ух, Серега, а машина — зверь! Джип «Чероки», ты на таком и не ездил никогда!

— Ездил, ездил! — засмеялся Воронцов, вспомнив полигон «Щита» под Капотней, где ему пришлось поводить и «девятку», и раскошный «Кадиллак», и многотонный «Краз», и джип «Чероки» в том числе…

— Тебе сейчас куда? — спросил Борис, когда они сели в машину и закурили.

— Домой, конечно! Катька сегодня специально отгул взяла, встречает мужа! Мне на работу только в понедельник!

— И что, сразу пойдешь кого-нибудь охранять? — полюбопытствовал Борис, выруливая со стоянки у вокзала.

— Ну почему — сразу! — Сергей с хрустом потянулся в удобном кресле джипа: — Хотя не знаю, может и сразу, если заказ будет… Слушай, Борька, мы тут с Катей решили завтра нагрянуть к вам в гости, ты как, не против?

— Здорово! Я ж сам хотел вас пригласить! Сегодня Ленка должна приехать… У нас же новость! Я сделал ей предложение, она согласилась! В марте свадьба!

— Ну, созрели наконец! — засмеялся Воронцов: — Поздравляю!

— Спасибо! — Борис лихо вырулил в левый ряд, и погнал джип на полной скорости, уверенно обгоняя еле тащившиеся по причине гололеда машины: — Слушай, а может, поедем прямо сегодня? Я заскочу за вами вечерком, Ленка приезжает в семь, полвосьмого мы будем у вас?

— Нет, Борь, сегодня я отдыхаю, ты уж извини, я же Катьку не видел месяц! Мы сегодня вдвоем…пообщаемся!

— Ну гляди сам! Я просто подумал, чего вам на электричке трястись! Ладно, завтра, так завтра! Только уж вы давайте пораньше, а то знаю я тебя, засоню!

Воронцов расхохотался в голос — кто из них двоих действительно любил поспать, так это Борис…

Высадив Сергея возле его дома, заходить Борис отказался:

— Извини, старик, у меня ещё куча дел! Значит, до завтра?

— До завтра! Спасибо, что встретил!

— Да пошел ты! — весело крикнул в ответ Борис, хлопнул дверце, и его джип умчался, вскружив снежную пыль.

Катя встретила Сергея в умопомрачительном платье, свежая, нарядная, с подозрительно поблескивающими глазами, повисла на шее:

— Господи, наконец-то! Никогда не думала, что месяц — это так долго!

Воронцов разделся, прошелся по родной квартире, хозяйски отмечая произошедшие за время его отсутствия перемены.

— Да ладно тебе оглядываться! — рассмеялась Катя: — Небось, голодный? Пошли, я курицу на бутылке сделала, по рецепту твоей мамы, язык проглотишь!

Завтракали, или, пожалуй, обедали долго. Катя, с любовь поглядывая на мужа, подкладывала ему на тарелку лучшие куски, невольно засматриваясь на крепкие мускулы, точные, твердые движения.

Сергей действительно сильно изменился за прошедший месяц, и дело тут было даже не в физиологии — он словно по другому начал воспринимать окружающий мир, исчезло раздражение на себя и окружающих, противное, липкое чувство опасения, ожидание подвоха, появилась спокойная уверенность в себе, в своих силах и возможностях.

Даже когда они с Борисом шли по перрону, пробираясь через людскую толчею, Воронцов поймал себя на том, что теперь он идет в толпе не так, как раньше. Прежде бывало, что злой и раздраженный после работы, Сергей «цеплял» плечом в метро или на улице не в меру ретивых граждан, летящих ему на встречу, получая мстительную радость от таких столкновений, или же ругался сквозь зубы, наткнувшись на застывших посредине людского потока провинциалов с баулами, разглядывающих рекламный щит. Ругался не громко, но унизительно — чтобы рот не раскрывали, лапти!

Сейчас же все изменилось. Воронцов двигался через толпу мягко, уверенно, и при этом совершенно не думал об окружающих его людях. Натренированное тело словно бы само по себе, без вмешательства разума, уклонялось от столкновений, обходило, лавировало, причем совершенно естественно, не вызывая удивленных взглядов. Воронцов пронзал толпу, словно спица — клубок шерсти, и там, где раньше он бы весь извелся, психуя по поводу собственной и чужой неуклюжести, теперь его сознание оставалось совершенно спокойным…

После обеда, за чаем, Сергей рассказывал жене о своей учебе. Катя только охала да ахала, чаще всего притворно, подначивая мужа, когда слышала о жестоких спаррингах, гонках на выживание, или контактных тренировках типа «один против всех».

Слегка осоловев от еды и умиротворенного домашнего покоя, Воронцов начал было клевать носом — все же последствия вчерашней «отмечаловки» ещё сказывались, да и вообще, месяц, проведенный вне дома, в трудах и «битвах», требовал отдыха.

— Кать, ты извини, я пойду прилягу! — еле ворочая языком, пробормотал расслабившийся телохранитель.

— Конечно, конечно, Сережа! О чем разговор! Пойдем, я тебе уже постелила!

Воронцов бухнулся в мягкое, хрустящее лоно кровати, блаженно развалился на свежих простынях, закрыл глаза, почувствовал рядом теплое, по девичьи гибкое тело жены, обнял мягкое, родное плечо, прижал Катю к груди… Какой уж тут сон, если любящие друг друга люди месяц не виделись!

На следующее утро, трясясь в морозной, наполненной паром людского дыхания электричке Катя, из-за ста надетых для тепла одежек похожая на продавщицу-лотошницу, сказал Сергею, кутавшемуся в бушлат:

— Ты знаешь, сейчас, когда я вспоминаю, как я ушла от тебя тогда, в августе, я иногда ловлю себя на мысли: «Господи, какой же я бываю дурой!». Ты меня любишь?

Воронцов посмотрел в теплые глаза жены, чмокнул их по очереди, погладил рукой Катину руку:

— Больше жизни!

Борис С Леной встречали гостей на платформе станции, оба укутанные в тулупы, краснощекие и веселые.

— Ну вы, блин, даете! — словами генерала Михалыча из «Особенностей национальной охоты» поприветствовал Борис Воронцовых: — Мы уже пятую электричку встречаем, замерзли все! Пошли быстрее!

Друзья, на ходу переговариваясь, поспешили через заснеженный лес к дому Бориса, где его сестра, Света, уже поджидала всю компанию с полным столом всяких разносолов.

За обедом, подождав, пока все насытятся, Борис с Леной обьявили о своей будущей свадьбе. Под это дело Воронцов достал предусмотрительно захваченную с собой бутылку шампанского, бахнул в потолок пробкой. Выпили за счастье нарождающейся ячейки общества, посидели, поболтали…

Часа в два решено было идти в лес, жечь костер и дышать свежим воздухом. Воронцов только там, на поляне, под заснеженными соснами, понял, насколько он отвык в мрачноватом далеком Питере от простых радостей жизни, от светлого, морозного леса, солнца на синим небе, жаркого костра, вокруг которого подтаивал снежок, от общения с друзьями.

В дом вернулись уже под вечер, когда опустившееся светило проложило на снегу длинные сиреневые тени. Все с аппетитом, нагуляным на морозе, поужинали, и отправились на второй этаж, в просторную мансарду, где жил Борис, отдыхать.

Когда Воронцов был здесь в последний раз, мансарда выглядела так, как всегда — полки с книгами, археологические находки, множества керамики, по которой Борис специализировался, боксерская груша, словом, типичное жилище одинокого, молодого, интеллигентного мужчины.

Теперь все изменилось. Чувствовалось, что здесь поселилась женщина, и не просто женщина, а Лена, художница, дизайнер, рукодельница. Голые стены заполнили картины, Сергей увидел знакомые пейзажи Корьево, темные еловые леса, глинистые косогоры, низкие тучи, серые крестьянские домики… Было тут и множество натюрмортов, напротив, наполненных светом, радостью, написанных яркими, сочными цветами.

Широкую кровать Бориса, отныне — супружеское ложе молодоженов, украшало огромное, расшитое Леной вручную покрывало такой красоты, что Катя только ахнула, всплеснув руками — ну надо же!

Вышивки, макраме, какие-то коряжки, маски из коры и птичьих перьев, расшитые занавесочки — положительно, комната Бориса теперь больше напоминала зал художественного салона! Воронцов неожиданно заметил в углу старинную, темную от времени икону и зеленый огонек лампадки перед нею. Эту икону, Богородицу с Младенцем, он уже видел, дома у Лены, в Корьево. Раз переехала икона, логично было предположить, что назад художница уже не вернется. Сергей хотел спросить, но его опередила Катя:

— Господи, Борька, Ленка, красота-то у вас какая! Не то что у нас — все стандартно и утилитарно! А как же Ленин дом?

— Да продали мы его! — улыбнувшись, махнула смуглой рукой художница: — Вчера последний раз в нем была, в своей обители тоски и одиночества!

— Много денег выручили? — поинтересовался Воронцов, прикидывая, что за Ленину развалюху в далеком Корьеве, куда она убежала пару лет назад после развода с мужем, горячо любимым, но променявшим её на богемную круговерть с иглой в вене и кокаином на усах, больше двух миллионов никто не даст.

— Да, спасибо Борьке, аж целых полторы тысячи долларов выручили! — опять улыбнулась Лена: — Он у меня, оказывается, записной коммерсант, расклеил кучу обьявлений, разослал во все газеты, мол, продается прекрасный деревенский дом конца прошлого века в экологически чистом уголке Смоленьщины, рядом лес, река, грибы-ягоды, и так далее!

— Ну, а что, неправду, что ли, написал? — притворно надулся Борис, одновременно подмигивая Воронцову — знай наших!

— Правду, правду! — махнула рукой Лена, зажгла свечи в причудливых, витых бронзовых канделябрах, изображавших каких-то лесных чудищ: — Теперь хоть есть деньги на свадьбу, венчание…

— Ой, вы венчаться будете? — удивленно вскрикнула Катя: — А мы с Сережкой вон невенчаны живем… Ну, так мы и в Бога вроде не верим!

— Значит, ваше время ещё не пришло! — серьезно и веско сказал Борис.

За бутылочкой Лениной «сливянки», готовить которую она была большая мастериться, засиделись за полночь. В один момент наладились было танцевать, Борис врубил музыку, но снизу прибежала заспанная Света, старшая Борькина сестра, со сна шикнула на всю компанию — ополоумели, полночь на дворе, детей перебудите! А потом сама присела к столу, включилась в разговор, интересно же!

Разговор и в самом деле зашел об интересном — Катя рассказывала про «Клуб интеллигенции», в который она ходила уже несколько недель вместе с подругами по работе.

— Вы не представляете, как там здорово! Я раньше всегда смеялась над теми, кто по всяким клубам, кружкам, секциям ходил, думала — людям просто дома делать нечего! А оказалось… Туда приходишь — и как будто в другой мир попадаешь! Все улыбаются, все тебе рады, у каждого найдется доброе слово! И поговорить можно обо всем, что тебя интересует! А Наставник всегда поправит, подскажет, как можно решить твои проблемы по другому, на научной основе! Он говорит, что люди, у которых центры интеллекта в мозгу пробуждены, или уже находятся в работоспособном состоянии, могут моделировать и управлять своей жизнью по собственному разумению!

Первым недоверчиво хмыкнул Сергей:

— Ага, знаю я эту научную основу! Трепология сплошная, и все! А вообще, с какой целью проходят эти ваши сборища? Ну, кто это все спонсирует? И зачем?

— Да ну тебя, Сережка! Ты — серый обыватель! «Кто, зачем, почем?». Никто не спонсирует, инициатива работников ДК Строителей!

— Это ты в такую даль ездишь? — удивилась внимательно слушавшая Катю Лена.

— Не такая уж и даль! Сорок минут на метро! — Лена махнула рукой: — Да ну, что вы, как дикие, набросились! Ведь насчет моделирования жизни — все правильно! Только инерция мышления, традиции и предрассудки, которые есть в нашем обществе, мешают этому. Нет, ну что вы улыбаетесь, ведь правда, не для кого не секрет, что умный человек в нашей стране затуркан, забит и унижен! У нас даже ругаются так: «Че, больно у-умный?», как будьто это стыдно…

— Ага! — кивнул Сергей: — Было это все уже:

Дураком быть выгодно,

Но только вот не хочется,

Умным вроде хочется,

Да кончиться битьем.

У природы на устах

Коварное пророчество,

Может быть, когда нибудь,

К среднему придем!

Булат Шавлович покойный, по-моему, ещё в пятидесятых написал…

— Я чего-то не пойму! — буркнул Борис, разглядывая свои руки: — Ну, собираетесь вы там, и что? Разговоры разговариваете? Так мы и тут можем поговорить… А так — что они там с вами делают?

— Да ни-че-го! Ты прав, мы там просто — общаемся! Друг с другом, между собой и все вместе! В наше время нормальному человеку, забитому всякими комплексами, задавленному бытом, работой, безденежьем, где найти знакомых, да не собутыльников вон, как Витька Сережкин, а людей СВОЕГО уровня?

— Так в ваш клуб что, только с высшим образованием принимают? — спросила Света, кутаясь в халат.

— Ну что вы, Светлана! — горячо воскликнула Катя: — Всех желающих! Приходи, ищи себе друзей по интересам, общайся! Наставник с тобой поговорит, подскажет, кто может тебя заинтересовать, а не хочешь — ищи сам, полная свобода выбора! Вот вы, Света, очень бы даже понравились нашим клубовцам! Интеллигент — это вовсе не тот человек, кто получил высшее образование или работает в науке или искусстве! Интеллигент — это человек мыслящий, понимающий, интересующийся, именно так это слово переводиться с латыни! Я же говорила про центры мозга. Они за все и отвечают — кто умеет думать, а кто — так, живет по инерции…

— Я сомневаюсь, а значит — мыслю! — серьезно проговорил Борис, помолчал и добавил: — Сунь Ци, китайский нищий и философ.

Сергей слушал Катю, и удивлялся! Он знал свою жену уже восемь лет, семь из них прожил с ней под одной крышей, бок о бок, но и не предполагал, что Катерина, всегда спокойная и рассудительная, может быть такой пылкой, красноречивой и уверенной в себе!

«Что же это за «КИ» клуб такой?! Надо бы как нибудь разведать…», — подумал про себя Воронцов, а Катя, словно подслушав его мысли, как раз заговорила об этом:

— Ребята, чем разговоры говорить, давайте, я вас свожу в наш клуб! А что? К нам иногда целыми фирмами приходят, сперва из любопытства, а потом многие и остаются! Давайте договоримся, когда, во сколько, и сходим!

— Ну, я не знаю… Можно было бы… Почему бы и нет? — замямлили все, и только Светлана решительно махнула рукой:

— Нет, старая я уже по клубам мотаться! И не уговаривай, Катюша, не надо! Ладно, молодежь, сидите, я спать пошла!

— Нашла молодежь! — фыркнул в спину сестре Борис: — Я-то тебя всего на пять лет младше! А Серега — на три!

— Все равно молодежь! — откликнулась Света уже с лестницы: — Пока детей нету — мо-ло-дежь!

Улеглись они далеко за полночь. Катя сразу уснуло, а Сергею, не смотря на поздний час и выпитый «для сна» стаканчик «сливянки», не спалось.

Он лежал под свежим, пахнущим морозом, пододеяльником, смотрел в чуть блестящий в темноте деревянный потолок, и блаженствовал. Редко, крайне редко в жизни человека выпадают вот такие минуты полного, безграничного блаженства, когда нет особых проблем, когда непрятности, если они и были, ушли в прошлое, а впереди только будоражащие кровь перспективы…

Сергей лежал и тихо радовался от того, что у него прекрасная, любящая жена, что у них будет ребенок, причем не просто ребенок, а здоровый, счастливый, умный карапуз — в этом он не сомневался.

Еще у него были замечательные, верные друзья, и их дружба была проверена в тяжелых испытаниях. Была так же работа — не сказать, чтобы очень уж любимая, но — интересная и нужная, на которой Сергей чувствовал себя на своем месте, и где ему было по силам, говоря Эзоповым языком, побороть конкретного демона зла.

Сергей вспомнил одно из первых занятий по физической подготовки в спортзале «Залпа», которое проводил Хосы — тогда Руслан Кимович прочел им краткую лекцию, или, скорее, просто рассказал про древнекитайскую школу «потерянного следа», адепты которой считали главной своей духовной задачей борьбу с «демонами зла», не важно, в какой форме мешающим нормальной жизни людей.

«Демон зла» мог предстать грабителем на ночной дороге, и суховеем на крестьянских полях, и цунами на побрежье, и армией иноземных завоевателей. Иерархи школы «потерянного следа» тратили десятки лет на просчет всех возможных обличий «демона зла», и на поиски способов борьбы с ними. Школа «потерянного следа» стремилась к великому совершеннству мира, которое могло быть достигнуто только в великой борьбе со злом…

Конечно, сейчас, на рубеже веков, когда от «потерявших следа» осталось только название да две сотни иероглифов в древних рукописях, понятно, какую утопическую задачу ставили они перед собой, но Сергей ПОНЯЛ, что на самом деле стремились «потерявшие след» к тому, чтобы все люди на Земле, каждый на своем месте, боролись со своими «демонами зла», и в этой борьбе опретали счастье…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Спор физиков и лириков наконец закончился. Победили циники…

Из жизненных наблюдений

В понедельник Воронцов встал пораньше и явился в офис «Залпа» едва ли вместе с уборщицами — Сергей хотел посидеть в компьютерной, погонять виртуальных противников по запутанным лабиринтам третьего «DOOMа».

Однако о его приезде уже знали, и только он включил тренировочный «Пентюх», вставив лазерный диск в CD-ишник, как появились сменившиеся с ночи охранники офиса с шутливыми поздравлениями и пожеланиями, потом повалили «дневники» — «залповец», прошедший курс обучения в школе телохранителей, пользовался в фирме почетом и уважением.

За разговорами, рассказами, шутками и дружескими подначками прошло время, и когда Сергея отыскала секретарша президента фирмы, Воронцов уже несколько подустал от трепотни коллег.

— Воронцов, вас срочно к себе Руслан Кимович!

— Хорошо, иду! — кивнул Сергей, одернул камуфляжку и отправился к шефу.

Руслан Кимович встретил Воронцова своей обычной восточной улыбкой, кивнул в ответ на приветствие:

— Здравствуй, здравствуй, Сергей Степанович! Ну, как учеба?

— Да нормально, Руслан Кимович!

— Устал?

— Да не особо, готов приступить к обязанностям!

Хосы покивал, словно задумавшись:

— Плохо, что не устал! Или в «Щите» учить стали хуже? Какой у тебя общий бал за экзамен?

— Девяносто семь! — не без гордости сказал Сергей, и выложил на стол свой диплом.

— Ого! — удивленно вскинул бровь Руслан Кимович, встал из-за стола подошел к Вронцову, окинул взором помощневшую фигуру, и вдруг нанес молниеносный удар левой рукой, целясь в живот.

Сергей среагировал практически мгновенно, поставив блок, одновременно убирая тело из-под удара, но полностью нейтрализовать выпад Хосы, мастера у-шу и специалиста ещё по доброму десятку различных видов единоборств, конечно, не смог, хотя и существенно ослабил силу удара.

— Неплохо, нелохо! — всегдашняя улыбка вновь заиграла на лице шефа: — Видать, Сигизмунд не зря тебя хвалил! А что за история там была с каким-то выстрелом на экзамене?

Воронцов отлично понимал, что Руслану Кимовичу, приятелю начальника «Щита» Вершанского, давно все известно, и он просто хочет услышать собственную, Воронцовскую версию. Ну что ж, хочешь — слушай!

После рассказа Сергея Руслан Кимович посерьезнел, пожал Воронцову руку, жестом указал на стул, мол, присаживайся, сам занял свое обычное место:

— Что хочу сказать, Сергей Степанович? Молодец! В экстремальной ситуации максимально использовал то, чем лучше всего владеешь! Значит, не зря мы тебя отправляли на учебу, не зря вкладывали деньги… Ну, а теперь о деле!

Воронцов внутренне собрался, прикидывая, о каком деле хочет повести речь руководитель «Залпа», Руслан Кимович между тем продолжил:

— К нам поступил заказ от одного «богатенького» НИИ на группу телохранителей для опеки нескольких сотрудников, как они говорят, «второго звена»! Что-то они там наизобретали на заказ, что-то такое, чем сильно заинтересовалась некая организация, то ли наша, то ли зарубежная… Может, конкуренты их заказчика, или военная разведка… Не знаю! Но как я понял из слов руководителей НИИ, они работают в этом направлении, от нас же требуется обеспечить охрану, вернее, опеку клиентов… скажем, на ближайшие два месяца! Ты как, готов?

Сергей посмотрел в глаза шефа, потом кивнул. Хосы весь буквально разехался в улыбке, глаза совсем исчезли, превратившись в узкие щелочки:

— Это хорошо, что готов! Вообще-то мы обычно только что прибывших из школы сразу к самостоятельной работе не допускаем, прикрепляем к уже работающему телохранителю, так сказать, на стажировку, но тут обстоятельства просто вынуждают нас пойти на риск и допустить тебя к самостоятельной работе! Нет у нас сейчас свободных людей, каждый человек на счету! Да и дело, между нами говоря, плевое! Твой клиент — старший научный сотрудник, где-то твой погодок, к тому же холостой, возни с ним не будет! Встретил, сопроводил на работу, проторчал с ним в этом их НИИ, вечером проводил домой! Машину выделяет институт, оклад твой пока — тысяча восемсот долларов, договор у нас с ними, как я уже говорил, на два месяца! Ну, договорились?

Хосы встал, протянул Сергею руку:

— Желаю удачи, телохранитель!

Здание НИИЭАП, расположенное недалеко от Трубной площади, смотрело фасадом на Садовое, и за окнами кабинета директора шумел нескончаемый поток машин.

— Сергей Степанович, хочу вас предупредить, что Пашутин — человек со странностями. — директор института Фиоктистов встал из-за стола, прошелся, протирая руки носовым платком: — Я волнуюсь — за всю мою жизнь это первый случай, когда нам приходится прибегать к помощи телохранителей для защиты наших сотрудников.

Отставной полковник КГБ Урусов, возглавляющий Отдел Охраны НИИ, крупный, пожилой, слегка обвисший от кабинетной работы, покивал головой, добавил:

— Вообще, система охраны режимных институтов, сложившаяся за последние сорок лет, сбоев обычно не давала! Но сейчас… Бардак, мать его… Короче, кто-то настойчиво пытается овладеть любой информацией по разрабатываемой институтом теме! При этом я вынужден признать, что мы пока бессильны что-либо сделать, и это просто чудо, что ещё никто из работников НИИ не пошел на сотрудничество! Я не сомневаюсь в ваших людях, уважаемый Виктор Петрович, но человек слаб, времена сейчас тяжелые, а предложения нашего противника, да, да, именно противника, очень заманчивы!

Феоктистов вздохнул:

— Противник — это вы загнули, но насчет заманчивости… Сергей Степанович, чтобы вы знали — начальнику отдела теоритических разработок, доктору наук, было предложена купчая на трехэтажный дом с лифтом и бассейном в одной из стран Центральной Европы, двести тысяч долларов ежегодного дохода и работа по профилю в ведущих институтах мира! Вот так, не больше, ни меньше!

Воронцов пожал плечами:

— Так может быть, это просто блеф?

— Блеф!? — буквально взвился Урусов: — Мы, я имею ввиду своих бывших коллег, тщательно проверяем каждое сообщение! Все подтверждается! К сожалению, законы некоторых зарубежных стран, скажем, Щвейцарии, строго охраняют тайну личности вкладчиков частных банков, иначе этот Некто, или — «Никто», как он представляется, давно бы был у нас в руках! Все — реальность! И дома, и деньги, и то, что мы до сих пор не можем даже засеч, откуда звонят сотрудникам интитута! Я, между прочим, подавал начальству, ну, в фирму-заказчик, рапорт о необходимости временно заморозить работу над проектом, потому-что чувствую — захоти этот Никто перейти к решительным действиям, мои люди вряд ли смогут ему помешать! А вы говорите — блеф!

Директор института нетерпеливо забарабанил пальцами по полированой поверхности стола:

— Вернемся к Пашутину! Я уже сказал — он человек со странностями! Достаточно молод, талантлив, к науке вообще, и к своей работе в частности подходит исключительно творчески, в обычной жизни рассеян, несобран, что назывется, чудак! Поэтому, Сергей Степанович, у меня к вам просьба — не давите на него без крайней нужды! Постарайтесь быть как можно незаметнее! Ну, не висите над ним, словно дамоклов меч: «Это — нельзя, то — не велено!». Пашутин работает над материальным воплощением одной из важных составляющих проекта, ему нельзя мешать — нас поджимают сроки! Я очень надеюсь, что все эти звонки, послания, предложения так и остануться лишь нематериальными проявлениями, и все в будущем сложиться нормально!

— Вашими бы устами… — проворчал Урусов, повернул свою крупную голову с гривой седеющих волос к Воронцову: — От себя хочу добавить: в случае малейшей активизации этого Никто — сразу ко мне! Вы — частное лицо, так сказать, наемник, варяг, к вам и вашим коллегам мы вынуждены были обратиться не от хорошей жизни! Не обижайтесь, но в случае чего я подтяну профессионалов, то есть ребят со своей бывшей работы, пусть они заниматься своим прямым делом! Договорились? И все же… Будьте с этим… м-м-м, чудаком на букву… Ну, построже, короче! Ну, с Богом! Инструкции вы получили, и вот ещё что: будьте, как говориться, бдительны, и не только на улице, но и здесь, в стенах института! У нас есть подозрение… Впрочем, неважно! Всего доброго, надеюсь, мы сработаемся!

Сергей кивнул, встал, попрощался, прошел через приемную в коридор, и отправился в лабораторию, где трудился Пашутин — работа началась!

Последние, недосказанные слова полковника Урусова зародили в его сердце тревогу — что имел в виду бывший «гэбэшник»? «У нас есть подозрение…». Какое подозрение? Что кто-то из сотрудников НИИЭАП тайно принял предложение и продал свою часть информации? Или подозрение, что кто-то в самом институте — «засланный казачок»? Или что люди «господина Никто» в случае чего могут предпринять попытку проникновения в здание института? Или все сразу?

Ответов на эти вопросы у Воронцова не было…

* * *

Игорь Пашутин проснулся утром в очень плохом расположении духа. Виной тому было несколько причин:

Во-первых, прибор, над которым он, Саня Кох и два их лаборанта бились уже четыре месяца, хотя и работал, но выдавать расчетные параметры явно не спешил, и что нужно было сделать, чтобы заставить упрямое «железо» подчиниться, Игорь не знал, не знал абсолютно, до головной боли, до отчаяния, чуть ли не до слез!

Во-вторых, неделю назад в его квартиру впервые позвонил этот дурацкий «господин Никто», и с тех пор звонит регулярно, присылал на адрес электронной почты Пашутина через «Интернет» сообщения, достает звонками на работе, а эти дундуки из Отдела Охраны института до сих пор не могут вычислить, кто он и откуда!

«Обьект постоянно меняяет дислокацию, а для телефонной связи использует аппаратуру не серийного образца, врезаясь в линии совершенно автономно!», — вспомнил Пашутин обрывок разговора в кабинете директора.

И, в третьих, сегодня у него, безвестного старшего научного сотрудника, должен был появиться свой, личный телохранитель, причем Игорь уже заранее испытывал непрязнь к этому человеку — воображение рисовала образ тупого, гороподобного качка с бритым затылком и пистолетом на пузе, который всюду будет таскаться за Пашутиным, совать свой нос в его дела и пробовать суп в столовке, прежде чем Игорь соберется его есть, и утробно ржать, глядя по видику фильм «Тупой и ещё тупее»…

Пашутин встал, с тоской окинул взглядом свою комнату, стол посредине, гору бумаг с расчетами, над которыми он просидел вчера до поздна, пустую пачку «Кэмела», чертыхнулся и отправился на кухню ставить чайник, и заодно — стрельнуть у соседки Элеоноры Тимофеевны, пожилой театральной кассирши, сигаретку, курить хотелось неимоверно. Скверное утро!

Пашутин занимал одну комнату в большой, вечно ремонтируемой коммунальной квартире старого московского дома на Чистопрудном бульваре. Жизнью своей он в общем был доволен — работа интересная, денег хватает, перспектива роста налицо — если они вовремя закончат проект, шеф обещал место завлабораторией, с жильем порядок — близко от работы, а одна единственная на протяжении вот уже трех лет соседка, покладистая, хотя и нудновато-болтливая дама, которой было наплевать на все на свете, кроме её обожаемого театра, скорее облегчала, чем усложняла бытие Пашутина.

Элеонора Тимофеевна была одинока, и Игорь для неё являся достойным обьектом материнской заботы. Сам Пашутин, в свое время не женившийся не то, что бы из глупой принципиальности, а скорее из-за полного непонимания, зачем вообще ему нужна жена, теперь вообще махнул на себя рукой — появиться в доме женщина, и на неё придется тратиь время, деньги, силы, начнут постоянно пропадать со своих мест бумаги, книги, приборы, появляясь потом в местах совершенно неожиданных, а супруга будет ходить следом и вопить тонким, противным голосом, что она наконец-то навела в доме порядок, а он, олух, опять все раскидал. Почему-то Пашутин представлял себе брак именно с этой стороны…

Соседки не оказалось дома, наверное, ушла по магазинам, и Пашутин, поставив чайник на горелку, в тайне презирая себя, острожно, чтобы не испачкаться в пепле, залез пальцами в закопченную баночку из-под «Нескафе», служившую пепельницей, и вытащил здоровенный чинарик «Житанес» с ободком помады на фильтре.

Большой, коричнево-рыжий таракан выполз из черной дыры вентиляционной отдушины на крашеную синей, казенной краской стену, пошевелил усами, огляделся, и шустро побежал сверху вниз, наискосок, явно нацелив свой маршрут на серую мойку с горой грязной посуды.

Жадно затягиваясь, с блаженством выдыхая колючий, сизый дым, Игорь стоял и смотрел на голубое пламя горелки, размышляя и прикидывая, стоит ли сегодня попробывать, как советовал вчера Саня Кох, увеличить напряжение в блоке наводки, или лучше в очередной раз принципиально изменить схему компановки Прибора, вставив ещё один, собирающий излучение, контур.

Окурок обжег Игорю губы, он с досадой швырнул его в открытую форточку, и побежал к себе в комнату — забить в компьютер только что пришедшую на ум мысль.

На работу Пашутин опоздал, но это его ни сколько не пугало, как и то, что забытый на плите чайник выкипел, и спасти распаявшуюся посудину не удалось, хорошо, хоть газ не потух!

Зато в кармане пальто лежала дискетка с расчетами, которые, как он надеялся, наконец-то помогут обуздать непокорный Прибор. Кроме того, шеф на том историческом собрании четыре с лишним месяца назад прямо сказал: «Мы — не завод, и вводить в институте казарменную дисциплину я не собираюсь, главное для меня — результат, готовый продукт на выходе! Вы можете опаздывать, вы можете уезжать на дачу или к черту на рога, если вам там лучше думается, но если к установленному лично для вас промежуточному сроку ваш этап работы не будет сделан, вы просто автоматически покидаете институт, причем навсегд!»

«Хороший человек — шеф!», — выпрыгивая из трамвая, на ходу размышлял Пашутин: «Не то что этот Шульгин-Балалайка! И почему у толковых директоров НИИ в замах по науке обычно не просто бездари, но ещё и интриганы, и болтуны, к тому же? Кстати, и с точностью до наоборот — если зам по науке умница, то директор — полное дерьмо!». Мысли Игоря постепенно опять вернулись к Прибору.

В том проекте, над которым вот уже пятый месяц работал весь их институт, Пашутинскому прибору отводилась если не ключевая, то, безусловно, одна из заглавных ролей. Уровень допуска Игоря не позволял ему быть посвященным во все тонкости, но он подозревал, что Прибор должен был выполнять ту же функцию, что и прерыватель-рапределитель, а по простому — «трамблер», в двигателе внутреннего сгорания — вроде и штука невеликая, а машина без неё ни за что не поедет…

Показав на проходной пропуск, Пашутин проскочил раздевалку-гардероб на первом этаже, где на изогнутых никелерованных дугах сиротливо висели под охраной бдительной бабули-вохровки несколько дубленок командировочных из регионов — свои раздевались по лабораториям, так надежнее и не надо ни от кого зависить. Игорь по лестнице, не дожидаясь лифта, взлетел к себе, на четвертый этаж, и замер, словно споткнувшись…

В коридоре, перед входом в блок, у турникета, Пашутин вдруг увидел худощавого, подтянутого парня с умным, немного хмурым лицом, в костюме, при галстуке, курившего над урной у окна.

«Кто это такой, интересно? На командировочного не похож, да их у нас в блоке и не бывает, может быть, новый сотрудник? Небось, протеже Балалайки!», — на ходу подумал Игорь, и притормозил, чтобы стрельнуть сигарету — купить курево по дороге он так и не успел, занятый мыслями о своем Приборе.

— Извините, сигареткой не угостите? — сделал Пашутин в водухе движение рукой, изображая жестом процесс курения. Парень кивнул, вытащил из кармана пачку «Мальборо-лайт», протянул зажигалку, дождался, пока Пашутин прикурит, потом спросил:

— Пашутин Игорь Львович? Я не ошибся?

— Д-да… А откуда вы догадались? — несколько растерялся Игорь. Парень улыбнулся:

— В вашем блоке все сотрудники уже на местах, чужих, как мне сказали, здесь не бывает, а такой рыжий, высокий по секрету шепнул мне, что вы часто опаздываете! Я ваш телохранитель! Моя фамилия Воронцов, зовут — Сергей Степанович, можно просто Сергей! Будем знакомы!

«Вот тебе и дебил с бритым затылком! А «шепнул по секрету» — это Санька, конечно, засранец!», — подумал про себя Пашутин, протянул руку, и не нашел ничего лучше, как спросить:

— А где же ваш пистолет?

Воронцов улыбнулся, выкинул окурок в урну, отвел полу пиджака:

— Кабура скрытого ношения! Да вы не волнуйтесь, Игорь Львович! Все будет в порядке!

— Не-е надо называть меня… по отчеству! Мы же с вами… ровестники, наверное? — Пашутин, увидев вороненый «затылок» пистолета в кожаной кабуре подмышкой Воронцова, как то сразу, резко и удивительно четко и явственно ощутил — все, игры кончались, теперь его действительно охраняет человек с пистолетом, а это значит, что кто-то очень хочет его, Игоря Пашутина… Что с ним хочет сделать этот самый «кто-то», Игорь ещё и сам не знал — все предложения «господина Никто» в основном сводились к посулам крупных денег, интересной работы по профилю за границей, и предложений встретиться и «оговорить детали».

До этого подобные же предложения, а затем и урозы в случае отказа оказаться на том свете, получили и ведущие специалисты НИИ, и их ещё месяц назад начали опекать бывшие профессионалы из спецслужб — протеже начальника ОО… Теперь пришла очередь Игоря!

Телохранитель особо не мешал Пашутину — сидел себе в сторонке, на стульчике, читал какую-то беллетристическую билеберду из новых, с яркой обложкой и скудным содержанием, изредка поглядывая по сторонам внимательным взглядом своих желто-зеленых, каких-то немного звериных глаз, и со временем Игорь перестал его замечать.

Да и как было отвлекаться, если наконец-то, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, Прибор начал выдавать параметры, близкие заданным! Идея с улавливающим контуром, вкупе с предложенным Санькой Кохом увеличением напряжения дали таки результат! На экране жидкокристаллического дисплея компьютера — излучения обычных мониторов сбивала настройку прибора, вырисовывалась кривая, почти совпадающая с заданной! Так, кое-какие подчистки, а в основном…

— Саня, давай график на печать, и я полетел в отдел сведения! Вечерком предлагаю отметить!

Кох, рыжий, худой, конопатый и нескладный, весело кивнул, пробежался длинными, ловкими, веснушчатыми пальцами по клавишам, принял на выходном лотке принтера несколько листков бумаги с цветными загогулинами кривых, сунул их Игорю:

— Давай, ни пуха!

— К черту! — бросил на ходу Пашутин, схватился за дверную ручку, и краем глаза заметил, как за спиной выросла тень телохранителя.

«Ну и пусть! В конце концов, у него такая работа! У меня — своя, у него — своя! Он мне не мешает!», — подумал Игорь, и заспешил по коридору к лифту — в отдел сведения можно было попасть только на лифте, снабженном видеокамерой, чтобы охрана в холле видела, кто к ним поднимается.

Воронцов спокойно следовал за клиентом, у которого, видать, в одном месте было шило — Пашутин чуть ли не бегом мчался по коридору, да и в лифте весь извертелся, нервно теребя в руках папку с графиками.

«Видать, чего-то получилось у «паяльников»!», — подумал Сергей и ощутил укол зависти — конечно, его родной проектный институт, оставленный им прошедшим летом по причине полного отсутствия работы, не занимался такими секретными вещами, как НИИЭАП, но, едва Воронцов попал сегодня первый раз в лабораторию, где работал Пашутин, как знакомый, ни с чем не сравнимый запах разогретой канифоли, припоя, кислот и подгоревшего на плитке кофе словно бы вернул его на несколько лет назад, в родной отдел, окунул в рабочую атмосферу, когда вечером едешь домой с законным удовлетворением — сегодняшний день был прожит не зря!

Пашутин выскочил из лифта, едва открылись двери, чуть не сбил с ног какую-то полную даму бухгалтерской наружности, и устремился по коридору, на ходу улыбаясь от распиравшей его гордости.

Сергей, про себя отмечая расположение коридоров и комнат — пригодится в случае чего, старался не отставать от Игоря. Отдел сведения находился в самом конце коридора, за углом. Стол, за которым сидел охранник, остался в лифтовом холле, и отсюда не просматривался. Только видеокамеры под потолком контролировали коридор, и Воронцов подумал, что будь он начальником охраны института, он посадил бы здесь ещё одного человека — так, на всякий случай!

В коридоре, по которому они шли, было не слишком светло — редкие, гудящие лампы дневного света лишь рассеивали мрак, поэтому, когда впереди вдруг замелькали силуэты идущих навстречу людей, Воронцов среагировал не сразу, силясь разглядеть, кто это.

Идущих было четверо — трое крупных мужчин с одинаковыми, незапоминающимися лицами, про которых сосед Серегя по лестничной клетке Витек говорил: «Во бли, рожа как стенка, глаза не цепляются!», и пожилой лысыватый человек с дипломатом.

Воронцов на всякий случай выдвинулся вперед, привычно представил «восьмерку» эскорта и занял место переднего левого. Пашутин, не переставая улыбаться, удивленно скосил глаза, но ничего не сказал — надо, так надо!

Что-то во встречных мучжинах не понравилось Сергею — то ли слишком озабоченные лица, то ли ширина плеч, не свойственная научным работникам. С другой стороны, кто из посторонних мог встретиться им в коридоре режимного института? И тут в памяти всплыли слова Урусова: «Будьте бдительны не только на улице, но и в стенах института! У нас есть подозрения…»

«Береженого Бог бережет!», — подумал Сергей, расстегнул пиджак, сунул руку за пазуху и снял пистолет с предохранителя. Его движение не укрылось от идущих навстречу — передний вскинул руку в указующем жесте, что-то негромко сказал своим, и двое других выдвинулись по бокам, перекрыв проход…

«Вот оно! Сейчас начнется!», — молнией пронеслось у Сергея в голове, и он, не теряя времени, задней подсечкой свалил Пашутина на пол у стены, прикрыл собой, одновременно выхватив пистолет!

На него уже смотрели черными глазками стволы пистолетов тех, встречных. Когда они успели их достать, для Воронцова осталось загадкой. Пашутин, прижатый бедром Сергея к полу, слабо повизгивал, силясь что-то сказать. Воронцов замер, целясь в голову среднего, отлично понимая при этом, что двое других успеют застрелить его прежде, чем он переведет пистолет на них.

В коридоре повисло тревожное молчание, зловеще гудели лампы под потолком, в этой гудящей тишине Сергей, казалось, слышал скрип суставов пальцев своих противников, лежащих на спусковых курках пистолетов. Еще мгновение…

— Бросай оружие, руки за голову! — негромко скомандовал Воронцову средний: — В противном случае открываю огонь на поражение!

«Пожалуй, киллер не стал бы предупреждать, что открывает огонь!», — пронеслось в мозгу Воронцова, однако вслух он скзал:

— Сами бросайте! Иначе…

— Тьфу ты, в бога тебя, в душу, в мать! — вдруг выругался средний, опуская ствол: — Это же новый телохранитель этого… Из седьмого отдела!

Он повернулся к своим:

— Мне шеф сегодня его карточку показывал! Салага, только после школы!

Воронцов недоверчиво всматривался в говорившего, однако пистолет опускать не спешил.

— Да опусти ты пушку, дурило! — белозубо улыбнулся между тем средний, вытащил из кармана корочки удостоверения: — ОО! Мы, в некотором смысле коллеги! Ну ты даешь! А если бы мне твоя рожа не запомнилась? Лежал бы уже с маслиной в башке! Кто же так делает! Оно и видно, что с опытом у тебя напряженка!

Воронцов встал, помог подняться обалдевшему Пашутину, спрятал пистолет. Ему было стыдно. Надо же, в первый же день едва не устроил перестрелку со своими!

— Дать бы тебе по зубам, придурок! — проворчал один из «о-ошников», освобождая проход. Из-за его спины выглянул лысыватый, нетерпеливо спросил:

— Ну, как долго мы тут будем стоять?

Потом он увидел Пашутина:

— Э-э, здравствуйте, Игорь! Что же вы своего охранника не контролируете совсем? Так и до беды недалеко!

Пашутин кивнул:

— Извините, Давид Иосифович, больше не повториться!

Разошлись, одарив друг друга злыми взглядами. Воронцов уныло плелся вслед за закипающим Пашутиным, уже чувствуя, что сейчас Игорь выдаст ему все, что думает по поводу его профессионализма, как вдруг услышал за спиной:

— Эй, браток!

Он обернулся — один из парней задержался, улыбаясь, подошел ближе:

— Вообще-то ты молодец, все правильно сделал! Только в следующий раз, когда видишь, что столкновение неизбежно, а у тебя есть подозрения, все же старайся уйти, увести подопечного! И пистолет…

— Что — пистолет? — буркнул Сергей, оттаивая.

— Не носи подмышкой — вынимать долго! Купи поясную открытую кабуру с фиксатором, пришпандорь её вот сюда, на пузо, а в уголок полы пиджака вшей грамм двадцать свинца, и когда надо — р-раз!

Парень, улыбаясь, чуть шевельнул плечом, утяжеленный свинцом пиджак мгновенно распахнулся, и в лоб Воронцову уже смотрел ствол пистолета.

— Вот так! Понял? Ну давай, будь здоров, ещё увидимся! — парень пожал Сергею руку и заспешил по коридору — догонять своих.

— Пойдемте, Сергей! — окликнул Воронцова переминающийся с ноги на ногу Пашутин: — Что он вам, угрожал?

— В смысле?

— Пистолетом пугал?

— Да нет! — невесело усмехнулся Сергей: — Поделился секретами мастерства…

* * *

После окончания рабочего дня, сдав опечатанные контейнеры с приборами, деталями и документацией в хранилище, по традиции называемое «первым отделом», сотрудники лаборатории стали расходиться.

— Игорь, ну как на счет отметить? — Санька Кох схватил Пашутина за рукав. Графики параметров Прибора действительно произвели в отделе сведения фурор, и повод для «творческого междусобойчика» явно был не слабый.

— Я-то за, да вот… — Игорь скосил глаза на Воронцова, по прежнему сидящего в углу.

— А что, он с тобой пойдет?

— Меня теперь вообще машина должна возить, и он… Проводит до дверей, завтра утром встретит… Бред какой-то! Что теперь делать?

— Так давай его с собой возмем! — Кох улыбнулся: — И ещё Вальке Тейфицу позвоним, пулю распишем!

— Ты думаешь? — засомневался Пашутин: — А вдруг ему нельзя?

— Да ладно! — Санька махнул своей веснушчатой рукой, и решительно зашагал к Воронцову: — Э-э-э, извините, не знаю, как вас звать-величать…

— Сергей Воронцов!

— Ага, так вот, Сергей, у нас с Игорем сегодня был очень важный день, мы добились кое-каких результатов в работе, и сейчас хотели бы отметить это дело! Вы ведь должны его сопровождать? Мы предлагаем вам присоединиться к нашей компании! В преферанс играете?

Воронцов смотрел в нагловатые, ярко-голубые глаза Коха, и не знал, что ответить. С одной стороны, по инструкции, он должен был посадить Пашутина в ожидающую у института машину, отвезти домой, проверить, все ли там нормально, а завтра утром — забрать из дома на той же машине и привезти сюда. С другой стороны, в инструкции сказано: «Телохранитель обязан сопровождать охраняемое лицо веззде, особенно в общественных местах, деловых поездках и прогулках…». Вот и пойми, что теперь делать, если охраняемое лицо захотело поехать к приятелю и поиграть в «преф»! Н-да, опыта явно не хватало…

— Ну так как? — настаивал Кох. Воронцов посмотрел на рыжую шевелюру пашутинского помощника и почему-то вспомнил песню: «Дойчланд зольдатен ундер офисирен…», представил Коха в эссесовской форме, с закатанными рукавами и «шмайсером» на шее, и ему стало смешно.

«А почему бы и нет? Поближе познакомлюсь с клиентом, узнаю круг его интересов, так сказать! Да и пулю расписать было бы не плохо — тысячу лет уже не играл! В конце концов, директор института же говрил: «Не давите на клиента, он — натура тонкая и деликатная!», — подумал Воронцов, и решительно кивнул:

— Лады, поехали!

Посидели на славу. Сидели у Коха, который снимал двухкомнатную «хрущебу» на Бауманской. Воронцов, естествено, отказался от закупленного по дороге пива, правда с удовольствием поел копченого леща, которого притащил приятель Коха и Пашутина Валька Тейфиц. Поиграли в карты, обсудили положение в стране. Электронщики, выпив по паре кружок, захмелеи, и когда рыжий Кох предложил тост «За мужественных рыцарей пистолета и бронежилета!», намекая на Сергея, пришлось Воронцову вытащить его в коридор, и пристукнув рыжим арийским затылком о стену, популярно обьяснить, что афишировать его род занятий ни перед кем не надо.

Потом началась настоящая пьянка. Приперлись три каких-то мамзели, явно втихаря вызванные хозяином квартиры, одна из них, то ли Катя, то ли Даша, все постреливала крашенным глазом в сторону Воронцова. Хейфиц сбегал за шампанским, потом уже и за водкой, и Сергей откровенно заскучал — если уж «сытый голодного не разумеет», то трезвый пьяных — и подавно…

Слава аллаху, Пашутин оказался не падок на женский пол, чего было нельзя сказать о Кохе — тот просто ужом вертелся, рассыпаясь в комплиментах, шуточках и остротах. У Воронцова сложилось мнение, что рыжий решил сегодня уложить в свою постель сразу всех присутствующих девиц, по крайней мере, он все для этого делал.

Пашутин довольно быстро отрубился, попросту уснул в углу дивана, и Воронцов решительно объявил, что им пора.

Теперь, в такси, Воронцов, уложив уснувшего Пашутина на заднее сидение, размышлял, стоит ли завтра докладывать Урусову о «междусобойчике», или это не входит в компетенцию телохранителя?

Такси остановилось возле старинного дома на Чистых Прудах. Разбуженный Пашутин заплатил водиле-таксисту, и поддерживаемый Воронцовым, побрел через подворотню — домой.

Сергей привычно оглядывался, прикидывая, откуда может, в случае всего, угрожать нападение недоброжелателей. Под ногами скрипел снежок, мелкие снежинки вились и в воздухе, поблескивая в рассеянном свете редких горящих окон.

Подворотня выводила во двор-колодец, посредине которого сиротливо притулились у подножия одинокого тополя несколько «ракушек» и детский грибок-песочница, заваленная всяким хламом. У дальнего подъезда тихонько фырчала длинная, черная иномарка с тонированными стеклами.

Воронцов напрягся — им было в ту сторону, Пашутинский подъезд находился метрах в трех от автомобиля. Почему-то мирно курящаяся дымком выхлопной трубы машина казалась Сергею источающей скрытую угрозу. Он глянул на номер — желтый прямоугольник покрывали черные цифры, но из-за темноты рассмотреть их было невозможно.

— Что-то… случилось? — еле ворочая языком, спросил Пашутин, почувствовавший напрягшиеся под курткой мышцы Сергея.

— Нет, все нормально! Какой у тебя этаж? — Воронцов на всякий случай расстегнул «молнию» на куртке, освобождая доступ к пистолету, и щелкнул кнопкой застежки рукава левой руки, где в наручном чехле покоился подаренный «щитовцами» нож.

Возле самого подъезда Пашутин поскользнулся, еле удержавшись на ногах, и в ту же секунду темно-коричневая, оклеенная обрывками обьявлений дверь распахнулась, и им на встречу шагнул какой-то человек.

Сергей мгновенно увлек Пашутина в сторону, прикрывая собой, а незнакомец, остановившись, глухо выговорил из-под шарфа, закрывавшего ему почти все лицо:

— Добрый вечер! Вы позволите мне переговорить с Игорем Львовичем?

— Кто вы такой? — негромко спросил Воронцов, прислонив Пашутина к стене, и правой рукой взявшись за теплую, рубчатую ручку пистолета. Одновременно он не выпускал из поля зрения черную иномарку.

— К вам я не имею ни малейшего отношения! — отрезал замотанный. В это время Пашутин, с пьяну что-то себе нафантазировавший, вдруг рванулся вперед:

— Владимир Захарович! Это… вы?!

— О-о, я гляжу, Игорь Львович сегодня не в состоянии побеседовать! — отходя в сторону, усмехнулся замотанный, махнул рукой: — Извините, в другой раз! Всего хорошего!

Он быстро пошел к машине, открыл дверцу, сел, и автомобиль, обогнув тополь, «ракушки» и грибок, выехал со двора.

— Кто это был? — потряс Серегй Пашутина.

— Владимир Захарович… Коваль! — заплетающимся языком ответил Игорь: — О-о, брат! Большой человек! Умница, светило! А я напился… как последняя свинья! Он ко мне приезжал… С того света, а приезжал! А я напился! Ик-к! Х-р-р-р!

Пашутин ещё долго, пока Воронцов тащил его по сбитым ступенькам лестницы наверх, ещё что-то бормотал, махал руками, пытался оттолкнуть Сергея и бежать следом за «Великим человеком… Светилом!», но потом сник, позволил без эксцессов завести себя в квартиру, раздеть, и мирно захрапел на кровати.

Уложив клиента, Воронцов вдруг спиной почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся — в дверном проеме стояла старая тетка с морщинистым лицом, в бигудях, халате и тапочках.

— Добрый вечер! Я коллега Игоря по работе! Он вот… перебрал слегка на радостях, у них… у нас сегодня маленький праздник! Меня зовут Сергей Воронцов!

Женщина кивнула:

— Очень приятно! Элеонора Тимофеевна, театральный работник! А вы почему не перебрали?

«Вот те на!», — удивился Воронцов, а вслух сказал, улыбнувшись:

— Ну, когда все перебирают, должен же быть кто-то, кто доставит всех домой, а назавтра расскажет, как все было!

— Шутите! Это хорошо! — сурово покивала Пашутинская соседка: — Не угодно ли чаю?

Воронцов, в принципе, был не против чая, но на часах значилась половина двенадцатого, а он ещё решил осмотреть комнату Пашутина на предмет спецсредств, так, на всякий случай, и успеть на метро. Да и Катя волнуется, хотя он звонил ей от Коха и предупредил, что будет поздно…

С другой стороны, как обьяснить этой «театралке», что он сейчас будет «шмонаться» в комнате её соседа? Сергей подумал, и кивнул:

— Если только вас не затруднит, я с удовольствием выпил бы чашечку, и съел бублик!

Почему-то Воронцову казалось, что вот такие старые москвички всегда покупают бублики, и любят употреблять их с чаем.

— Только бублики сегодня без мака-а, в «булушную» не было завоза-а! — ничуть не удивившись просьбе Сергея, с чисто «ма-асковсим прононсом» ответила соседка: — Я иду ставить чайник и жду вас на кухне!

Элеонора Тимофеевна удалилась. «Вот и славненько!», — подумал Воронцов, прикрыл дверь, скинул куртку и принялся быстро осматривать комнату Пашутина.

Бардак в ней стоял страшный! Слой пыли на шкафу, полках, книгах, подоконнике, и даже на компьютере, был такой толщины, что легко можно начинать сев картошки или даже моркови. Под кроватью валялись старые носки, бумаги, вкривь и вкось исписанные рвущимся почерком талантливого ученого Пашутина, шифонер с полуоторванной дверцой содержал в своем нутре кучу неглаженного, ладно, хоть стиранного, белья.

«Плохо, когда женщины нет в доме! Но вдвойне плохо, когда нет ни женщины, ни мужика!», — подумал Воронцов, сноровисто перетряхивая вещи Пашутина.

Везде было «чисто», вскрывать же телефон и компьютер у Сергея не было времени, и он отложил это на завтра, поправил одеяло на сладко посапывающем «талантливом специалисте», и отправился пить чай…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«…Приятно выглядит картина:

Олигофрены у камина…»

Из рецензии на картину художника Н. Ге «Петр 1 допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе»

На следующее утро Воронцов, доставив помятого Пашутина на работу, отправился к Урусову — все же о вчерашнем проишествии у подъезда необходимо было доложить «ОО-шникам», мало ли что.

Урусов, молча выслушавший Сергея, сделал себе какие-то пометки в блокноте, затем подсел к компьютеру:

— Воронцов, я прошу вас впредь уклоняться от участия в подобных… посиделках! Директор института предупреждал вас по поводу лояльного отношения к клиенту, но не надо его слова воспринимать вот так буквально! Побольше дисциплины, побольше контроля! И попробуйте повлиять на Пашутина, обяснить ему, что для него неформальные развлечения сейчас опасны — намекните, что в его интересах прислушаться к вам!

Полковник явно был недоволен, и спустя некоторое время Сергей понял, чем — он-то сам совсем забыл про вчерашнее столкновение в коридоре с «оо-шниками», прямыми подчиненными Урусова!

— Коваль, Коваль… — полковник, двигая «мышку», что-то отслеживал на повернутом к Воронцову «спиной» мониторе. Наконец, найдя, видимо, нужную фамилию в списке, дважды щелкнул клавишей.

— Вот он, ваш Коваль Владимир Захарович! Доктор физико-математических… Лауреат… Автор… Так, работал в НПО «Айсберг»… НИИ… Что за чертовщина! Ну конечно! Я так и думал!

— В чем дело? — насторожился Воронцов.

— Коваль погиб два года назад! Провалился под лед в Хибинах во время туристической поездки на Кольский полуостров! Пашутин спьяну напутал! А раз так!..

— Раз так, значит, можно предположить, что вчера мы виделись с этим таинственным «господином Никто»? — спросил Сергей. Урусов покачал головой:

— Вряд ли! Не думаю, чтобы он действовал так прямолинейно! Но будьте начеку! Мало ли что! И поговорите с Пашутиным — вдруг он что-нибудь вспомнит! Пашутин вообще-то должен был хорошо знать этого Коваля — он же у него работал в «Айсберге». Вот что, Ворнцов — попробуйте разговорить Пашутина… А впрочем, нет, не надо! Все, я вас больше не задерживаю, до свидания!

«Вот тебе и на! Неужели Пашутин действительно перепутал?», — размышлял Воронцов, спускаясь по лестнице. Что-то подсказывало Сергею, что не все так просто, и давний червячок подозрительного предчувствия знакомо шевельнулся в душе. «Надо будет действительно с Игорем поговорить, может, он что-нибудь помнит!».

Воронцов вернулся в лабораторию, поманил Игоря пальцем — на минуту! В коридоре Пашутин первым делом попросил сигарету, дрожащими пальцами размял её, закурил.

— Голова болит? — участливо спросил Сергей, закуривая за компанию.

— Не то чтобы сильно… — поморщился Игорь, глубоко затянулся: — Я вообще-то не пью, совсем! Так, изредка, по великим праздникам… О чем ты хотел меня спросить?

— Игорь, вчера, возле подъезда… Постарайся вспомнить того человека, в шарфе!

Пашутин наморщил лоб:

— До дома мы доехали на такси… Так, потом ты вел меня, потом… Ну да! Из подъезда вышел мужик, что-то говорил! Тоже, наверное, пьяный был!

— Ты вчера назвал его Ковалем! Владимиром Захаровичем Ковалем! Почему?

— Я назвал?! Да ты что! Коваль утонул в Хибинах, года два назад, в девяносто пятом! Жалко, хороший был мужик! Я работал под его началом в «Айсберге»! Он тогда руководил отделом…

— А чем вы там занимались? — поинтересовался Воронцов.

— Извини, Сергей, я не могу тебе этого сказать — подписка о неразглашении!

«Выходит, спьяну ляпнул?», — глядя на зеленоватого Игоря, думал Воронцов: «Но почему тогда именно Коваль, а не Иванов, Петров, Сидоров?.. Нет, хоть ты и ничего не помнишь толком, но я-то помню! Одно дело — ты ошибся! Но ведь этот «псевдо-Коваль» сказал: «Мне надо поговрить с Игорем Львовичем!». Ч-черт, не спроста все это… И очень мне не нравиться!».

Докурив, Пашутин отправился назад, создавать видимость работы — ему было плохо, и он особо не скрывал этого, в конце концов, вчерашний успех оправдывал все, в том числе и сегодняшнее «балдение» с чашкой крепкого кофе.

Санька Кох, наоборот, был в отличной форме. Он хлопотал вокруг Игоря, даже сбегал в аптеку за «Алко-зельцером», улучив момент, отвел в сторонку Сергея:

— Слушай, я вчера что-то не то начал нести, ты извини, больше не повториться! Я понимаю — секретность, конспирация и все такое! Вообщем-то правильно, вдруг, не дай Бог, действительно с Игорем что-то случиться…

Сергей потрепал Коха по худому, острому плечу:

— Ладно, хорошо, что понял! Забудем!

* * *

Потянулись будни. Воронцов постепенно привыкал к новой работе, перезнакомился с Пашутинскими сослуживцами, с ребятами из «ОО», жизнь вошла в обыденную, размеренную колею. «Господин Никто» больше не проявлял себя, постепенно страхи и опасения улеглись, и временами Сергей начинал думать, что руководство института и Урусов переоценили опасность, и что Никто — просто обыкновенный маньяк-сумашедший. Таинственный Коваль, или его призрак тоже больше никого не тревожил, Воронцов даже иногда жалел об этом — уж больно скучно, рутинно и серо проходили дни, хотя, с другой стороны, для телохранителя отсутствие проишествий в жизни клиента — лучшая награда!

Из «оо-шников», работавших охранниками и телохранителями, Сергей ближе всего сошелся с Николаем Расщупкиным, тем самым улыбчивым парнем, который в первый день прибывания Воронцова в институте, после нелепого столкновения в коридоре, когда они чуть не устроили перестрелку, посоветовал Сергею, как лучше носить оружие.

В Расщупкине Воронцову прежде всего нравилось искренняя открытость, какая-то наивная честность, не часто встречающаяся ныне среди людей. Кому-то Николай мог показаться чудаком, максималистом, Сергей же видел в нем прежде всего отсутствие лицемерия, наигранности и фальши. Если уж Расщупкин улыбался, то от души, если хмурился, то по настоящему.

Николай раньше работал в КГБ, но после семи лет «честного топтунства», как он сам говорил, пережив все реорганизации и сокращения последнего времени, повидав за это время всякого, был уволен по сокращению штата. Навыков работы у Расщупкина хватало, и он старался помогать Сергею в трудные моменты, а моментов таких хватало — отсутствие опыта часто ставило Воронцова в нелепые положения. Например, надо ли сопровождать клиента, то бишь Пашутина, в туалет? С одной стороны, вроде бы и надо, а с другой — это унизительно и для него, и для самого Воронцова!

Расщупкин, узнав о проблеме, улыбнулся, похлопал Сергея по плечу:

— Ты понимаешь, Серега, телохранитель — фигура автономная, и должен прежде всего действовать по обстоятельствам, а не слепо повиноваться инструкции! Если в институте нормальная обстановка, чужих нет, все охранные службы работают нормально, зачем тогда излишние меры предосторожности? А что касается инструкции, то она тоже не может предусмотреть всего!

Как-то раз Пашутина в числе прочих сотрудников НИИЭАП пригласили на конференцию, посвященную проблемам биоэлектроники. По словам Игоря, главную ценность конференции составлял доклад какого-то немецкого светила, посвященный влиянию электро-магнитных излучений на живую клетку, все остальное было «чушью и ерундой».

— Пойдем только на доклад доктора Штанека! А сидеть там целый день у меня нет времени! — заявил Игорь Воронцову.

В «докладный» день Пашутин явился на работу в рубашке, пиджаке, и при галстуке. Правда, весь его «прикид» носил явный отпечаток холостой жизни — пиджак был «слегка» помят, пуговицы пришиты разными нитками, а неглаженный галстук так и норовил скататься в трубочку. Но, все равно, выглядел Пашутин, особенно метров с пяти, очень праздничным.

Всю дорогу до Конференц-зала Академии Наук, где должен был состояться доклад, Игорь пытался растолковать Сергею какие-то нюансы биоэлектроники, злился, что телохранитель плохо понимает его, размахивал руками, и просил водителя ехать быстрее — они опаздывали.

Конференц-зал встретил Пашутина с Воронцовым суетной толчеей народа в фойе. Оказывается, по уважительным причинам — у немецкого светила разыгрался радикулит из-за московского климата, доклад задерживался на час, а то и полтора! Сергей предложил вернуться, но Пашутин уперся рогом — будем ждать!

Ждали в том же фойе, присев на деревянную скамеечку. Пашутин, повстречав знакомых, вел с ними оживленный разговор, а Воронцов скучал, и от нечего делать разглядывал прохаживающихся мимо них людей.

В мелькании лиц, в основном пожилых, вдруг показался на мгновение, и сразу пропал знакомый Сергею профиль! Где-то он уже видел этого человека — небольшой рост, черные волосы, худые, ввалившиеся щеки… Похож на Геббельса, такой-же «истинный ариец»!

Воронцов вытянул голову, пытаясь увидеть знакомого незнакомца ещё раз. Ага, вот он! Что-то говорит крупному, дородному старику, наверное, академику, судя по солидной внешности!

«Где же я его мог видеть?», — задумался Воронцов, мучительно силясь вытащить из памяти образ чернявого «Геббельса». Ничего не получалось, и он бросил эти попытки. Тут, как раз, обьявили, что доктор Штанек наконец-то прибыл, все пошли в зал, и Сергею стало не до воспоминаний…

Уже вечером, вернувшись с работы, поужинав, пообщавшись с Катей, и лежа в кровати, в полудреме, Воронцов неожиданно вспомнил, где он видел чернявого коротыша, но от этого ему стало не легче, а наоборот, тревожно и страшновато — именно этот человек всадил ему в бедро шприц с парализующим веществом в вестибюле питерской гостиницы «Гавань»!

«Но если это он, то как он попал на конференцию? И кто он тогда? Там случайных людей не было, значит, либо он ученый, либо… Либо мой коллега! Иначе зачем ученому колоть меня шприцем! Но, с другой стороны, телохранителю это тоже ни к чему! Может быть, он какой-нибудь агент? Шпион иностранной разведки? Тьфу, насочинял уже!», — оборвал сам себя Воронцов: «Разумнее всего предположить, что мне вообще просто-напросто показалось! Спать надо, а не сочинять на ночь глядя страшных историй!». И Воронцов действительно через некоторое время уснул, но спал беспокойно, ворочался — ему снился чернявый, его сексуальная спутница Ирина, как-будто они играли в фильме «Мастер и Маргарита» соответсвенно, Мастера, и Маргариту, и таскались везде с блюдом, на котором лежала отрезанная голова Берлиоза, а Берлиозом был сам Воронцов. Одним словом, бред какой-то!

По воскресеньям Воронцов отдыхал. В связи с поджимающими сроками субботние дни в НИИЭАП были обьявлены рабочими, и Сергею приходилось сопровождать Пашутина, зато в воскресенье Игорь сидел дома, за новенькой стальной дверью, поставленной по указанию Урусова в его коммуналку, и не отлипал от компьютера, а Воронцов мог спокойно уделить внимание семье, дому и отдыху.

В это воскресенье Катя, встав пораньше, нажарила гренок, и когда проснувшийся Сергей позавтракал, обьявила, что сегодня у них в клубе «чайный» день, когда каждый член «КИ» приносит с собой всякие вкусности, и они все вместе пьют чай, и что сегодня Катя решила взять с собой мужа.

Нельзя сказать, чтобы это сильно обрадовало Воронцова — он в последние недели редко бывающий дома подолгу, стал особенно ценить проведенные «в семье» часы, но огорчать жену Сергею не хотелось, и поэтому он только кивнул, мол, согласен!

В клуб поехали к четырем. Сергей нес тщательно укутанную корзинку с печевом — Катя, вообщем-то, по тайному убеждению Воронцова, не самая великая стряпуха, тут превзошла сама себя, изготовив какие-то хитрые пироженные-»заварнушки», украшенные белыми, изогнутыми шейками из безе и названные автором «гадкие утята».

«Интересно, как иногда стимул меняет человека и его способности! Видать, этот клуб для неё действительно много значит, раз Катька так расстаралась! А может, у неё там мужик? Да брось, не похоже!», — эти «мужские» мысли посетили Сергея, когда Катя торжественно вручила ему первого «утенка» из «опытной партии», и он снял пробу.

Заседания, или скорее, собрания «КИ»-клуба проходили в здании ДК Строителей, чуть ли не на другом конце Москвы, хорошо хоть, добираться надо было без пересадок. Сергей с Катей проехали практически всю свою ветку метро, «пронзив» столицу насквозь, и вышли на сухой, морозный воздух. Вокруг сновали озабоченные люди, горели призывными огоньками витрины палаток, толкалась беззаботная молодежь, вся, не зависимо от пола, одетая в грубые ботинки на «тракторной» подошве.

— Нам сюда! — Катя указала варежкой на виднеющееся не в далеке серое здание ДК.

Сергей бережно нес корзинку с «утятами», искоса поглядывал на жену, на уже заметно выдающийся под шубкой живот, на блестящие в свете фонарей глаза, и в сотый, тысячный раз ловил себя на мысли, как же он все-таки любит эту женщину!

— Здравствуйте, Катенька! — услышал вдруг Воронцов приятный, низкий мужской голос.

— Ой, здравствуйте! Сережа, познакомся, это наш Наставник, Олег Александрович! Олег Александрович, это мой муж, Сергей Степанович!

— Очень приятно! — Наставник протянул Сегею руку, неожиданно крепко пожал. Был в годах, но скорее пожилой, чем старый, благообразное лицо окаймляла короткая, аккуратно подстриженная, седая, «шкиперская» бородка. Из-за стекол круглых, изящных очков в тонкой оправе на Воронцова смотрели проницательные, умные глаза, чуть навыкате, но они не портили Олега Александровича.

Наставник взглянул на часы:

— Опаздываем, молодые люди! Все съедят без нас!

Катя звонко рассмеялась:

— Ну что вы, Олег Александрович! Без вас и не начнут! Да у нас и с собой вкуснятины хватает!

— Я шучу, Катенька! — улыбнулся Наставник: — Но все же опаздывать категорически неприлично, давайте-ка прибавим шагу!

Прибавили. Сергей искоса поглядывал на Наставника, вспоминая, как Катя говорила о том, что в клубе Наставник — главная фигура, рассудитель споров, независимый арбитр и охранитель традиций.

— А вы, Сергей Степанович, к нам так, полюбопытствовать? — спросил вдруг Наставник.

— Вобщем-то да! — кивнул Воронцов: — Уж очень хорошо моя Катерина отзывалась о вашем клубе! Решил посмотреть, что там у вас происходит!

— Это замечательно! Замечательно, что вы интересуетесь! — серьезно кивнул Наставник: — Вы, простите, кто по образованию?

— Инженер-электронщик, работал в проектном институте…

— А сейчас, как я понимаю, работу по специальности оставили?

Воронцов удивленно посмотрел на Олега Александровича:

— Откуда вы знаете?

— Я даже попытаюсь угадать, чем вы сейчас занимаетесь! Вы — служащий, скорее всего в правоохранительных органах, или в охране какой-нибудь частной фирмы! Угадал?

У Сергея от изумления вытянулось лицо:

— Как вы узнали? Катя рассказывала?

Наставник опять улыбнулся:

— Нет, Катенька про вас ничего не говорила! Просто у меня богатый жизненный опыт плюс немного дедукции!

— Я действительно охранник, из института ушел ещё летом — мы занимались там проектированием электронно-бытовой техники, ну, а как наступили новые времена, не стало заказов! Так и протирали штаны — ни работы, ни денег! Надоело, да и семью надо кормить…

Олег Александрович серьезно ответил:

— Беда нашего времени! Квалифицированные специалисты вынуждены браться за любую работу, лишь бы выжить! Но ваш выбор лично мне импонирует!

— Да? — снова удивился Сергей: — Интересно, чем?

— Видите ли, образованный, интеллигентный человек в нашей стране, как правило — это замотанный жизнью, задавленный бытом и горой комплексов субьект, не способный ни морально, ни физически противостоять окружающему его насилию. Психика его угнетена и подавлена, единственные мысли — как выжить в этом злом и опасном мире вообще, и как не получить вечером, идя домой, по лицу, от компании пьяных подростков у подъезда, в частности. Остальная, назовем её серой, часть общества, не отягощенная излишними принципами и интеллектом, легко, походя, давит, ломает такого человека, даже не замечая этого! И мне всегда было радостно сознавать, что есть среди НАС люди, способные противостоять давлению жизни, давлению «серой массы»!

«Ишь ты! Среди НАС!», — внутренне усмехнулся Сергей, но неожиданно ощутил в душе прилив гордости за себя, за свой выбор, за свою жизнь.

— Ну, вот мы и дома! — провозгласил между тем Наставник, берясь за ручку двери ДК: — Вы, Сергей Степанович, походите, посмотрите, послушайте, а захотите продолжить этот разговор — подходите ко мне, не стесняйтесь! Рад нашей встрече и знакомству!

Наставник заспешил вверх по широкой лестнице, а Сергей с Катей остановились возде стойки гардероба — раздеться.

— Ну как тебе наш Наставник? — спросила Катя, заглядывая в глаза мужу.

— Ничего, интересный мужик! Я, наверное, ещё поговорю сегодня с ним, возникла у меня пара вопросов…

— Ага! — возликовала Катя: — Я же тебе говорила! А ты все твердил: «Сборище домохозяек, сборище домохозяек…». У нас, между прочим, мужчин больше, чем женщин! Ну, пошли в зал?

Воронцов кивнул — пошли!

Народу в небольшом зале с десятком столов и множеством стульев собралось не так чтобы уж и много — человек тридцать. Люди сидели за столиками, стояли группками, негромко о чем-то переговариваясь, кто-то доставал из сумок и пакетов принесенную с собой снедь, возле огромного, трехведерного электрического самовара суетились двое мужчин — один, высокий, в толстом свитере, заливал воду, второй, напротив, маленький и щуплый, разматывал удлиннитель, что бы включить самоварного монстра в розетку.

Катя потащила Сергея «к нашему» столику, за которым Воронцов уже увидел подругу жены Свету с мужем, кажется, врачем-психологом, и ещё несколько незнакомых ему людей.

Сергей шел через зал, сдержано кивая в ответ на улыбчивые приветствия незнакомых ему людей, а сам прислушивался к разговорам, обрывки которых долетали до его слуха.

«— И, старик, уровень энтропии неизбежно начинает повышаться… Руки! Как он писал руки! На каждой картине… Искусственный интеллект — уже реальность, он уже изобретен, описан, дело только за материальным воплощением… И тут встает старший Стругацкий, он в президиуме сидел, и говорит…»

Воронцов вдруг поймал себя на мысли, что ему… хорошо! Он словно бы попал наконец к СВОИМ! К тем, кто не говорит только на тему «ББФ», то бишь — о бабах, «бабках» и футболе, кому не надо доказывать, что третьесортный американский кинематограф — это не искусство, от кого не надо ожидать никаких подвохов, с кем просто хорошо, потому-что… Потому-что они такие же, как и ты сам!

Воронцовы подошли к занятым для них местам, Сергей обменялся с психологом, которого звали редким именем Эммануил, рукопожатием, присел на стул, кивнул остальным, наблюдая, как веселая Катя выкладывала на большой поднос своих «гадких утят».

Катины пирожные произвели фурор. Женщины буквально выстроились в очередь, чтобы записать рецепт, мужчины восторгались необычным внешним видом и редким, изысканным вкусом.

За чаем, разговорами, шутками прошло время. Особенно Сергею понравился немолодой уже программист, человек необычайно остроумный, едкий, и в то же время начисто лишенный обычного для такого типа людей цинизма. Они вышли покурить в холл и почти час проспорили, обсуждая проблему развития компьютера как помощника человека.

Ближе к концу вечера Сергей, как и обещал, подошел к столу, за которым сидел Наставник. Олег Александрович обрадовался Воронцову, предложил свободный стул, пододвинул чашку чая:

— Ну как вам у нас? Могу я считать, что нашего полку прибыло?

Сергей замялся:

— Вообще-то это все очень здорово, интересно и… уютно, что ли, но к сожалению, моя работа…

Наставник поднял руки в шутливом жесте:

— Дальше не продолжайте! Все понимаю, работа — это свято! Приходите, когда это будет возможно! А теперь, если желаете, продолжим наш разговор?

Воронцов кивнул, глотнул ароматного, крепкозаваренного чая, приготовился слушать. Олег Александрович поправил очки, уселся поудобнее и начал так:

— Временам свойственно меняться. Я имею в виду не столько перемены в нашей стране, сколько мировую, глобальную, так сказать, перемену. Подобные изменения в жизни человечества уже были — на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков, в двадцатые-тридцатые годы нашего столетия…

Тогда все изменения были в первую очередь связаны с научно-техническим прогрессом. Восемнадцатый век уступил место девятнадцатому, веку пара и электричества, двадцатый век принес с собой развитие авиации, автомобилестроения, электроники, атомной энергии, наконец, люди начали осваивать космос! И, заметьте, все, что нас сегодня окружает — самолеты, машины, телевизоры, связь, компьютеры, атомные реакторы, словом, все достижения современной цивилизации были теоретически изобретены именно в двадцатые-тридцатые годы!

Воронцов хотел было возразить, но потом, задумавшись, кое-что вспомнив, про себя согласился — Наставник был прав, действительно, и использование атомной энергии, и полеты в космос, и телевидение, и даже компьютер теоретически было возможно сделать в первой половине века, просто технологический уровень тогда существенно отличался от современного. Олег Александрович тем временем продолжал говорить:

— Сейчас, в конце тысячелетия, всех нас ждет нечто совершенно новое! Открытия, сделаные учеными прошлых эпох, в наше время отработаны, так сказать, процентов на девяносто! Но что характерно — никаких, практически никаких новых, принципиально новых, я хочу сказать, изобретений за последние три десятка лет мы не видим! Все движится по накатанной, привычной колее! Где, позвольте спросить, новые виды энергии? Где новые, принципиально новые, движители? Космические корабли, позволяющие путешествовать между звездами? Где, наконец, тривиальная машина времени? А научное обоснование телепатии, телекинеза, полтергейста и прочих пси-явлений? Нет их! И, от себя добавлю, не будет!

— Извините, Олег Александрович, но какое отношение это все имеет к нашему разговору? — спросил удивленный Воронцов: — Вы сейчас весьма убедительно сообщили мне, что эпоха НТР закончилась! Но мы-то с вами говорили о совсем другом!

Наставник улыбнулся:

— Не торопитесь, Сергей Степанович! Всему свое время! Эпоха НТР не закончилась! Просто… И вот тут-то мы переходм к самому главному — к роли ученого, к роли интеллектуала во всех процессах, связанных с жизнью нашей цивилизации. По нелепому капризу судьбы, или, если хотите, по воле Бога, а точнее было бы сказать — потому что развитие основных государственных систем в мире пошло по не совсем верному пути, интеллектуальный потенциал ведущих держав мира, к которым, конечно же, не смотря ни на что, до сих пор относится наша страна, удален не только от «руля власти», но и даже от возможности оказывать на этот руль сколько-нибудь заметное влияние!

Мало того! Во всем мире сейчас, я имею в виду развитые страны, на первых ролях находятся команды, группы людей, не производящих интеллектуальные продукты, а контролирующие их! Например, совсем недавно английские биологи смогли, впервые в мире, добиться адекватного деления оплодотворенной яйцеклетки на две абсолютно одинаковые, эдентичные, и при этом жизнеспособные яйцеклетки! И практически тут же, через пару дней, того же добились американцы! Это открывает такие перспективы, что дух захватывает! Клонирование, ну, дубликация человека из области научно-фантастической литературы шагнуло в реальную жизнь! Вы понимаете? И что же! Тут же «первые» страны мира выступили за запрещение подобных опытов, за жесткий контроль вообще за исследованиями, проводимыми в области эмбриологии. То же, только значительно раньше, было проделано и с генной инженерией. Вообщем, прогресс искусственно останавливают зачастую очень невежественные, но облеченные властью и псевдо-моралью люди! Представляете, как страдает от этого развитие цивилизации в целом? Иногда берешь в руки научно-фантастический роман, написанный в пятидесятые годы, и читаешь: «Шел декабрь 1997 года по земному календарю. Звездолет «Прометей» приближался к Альфе Лебедя. Команда, наполовину состояшая из андроидов…», и так далее…

Но вот он, девяносто седьмой год, так сказать, за окошком, а никаких звездолетов и андроидов что не видно! Из «Бурана» сделали атракцион в Парке Горького, запущенный к Марсу аппарат долетел только, смешно сказать, до Тихого океана… А как страдает от всего это психика ученых, вы можете себе предстваить? Иной, умница, положил всю свою жизнь, чтобы разрешить ту или другую проблему, ценой неимоверных, нечеловеческих усидий добился таки своего, тут в кабинет входит чиновник в костюме, опечатывает все труды, приборы, материалы, и говорит: «Все, вот бумага. Вам работать над тем, над чем вы работаете — ЗАПРЕЩЕНО!».

По воле политиков, которые, заметим, часто являются и охранителями интересов группы лиц, именуемых «олигархия», ученые работают лишь в выгодных для олигархов направлениях, что практически полностью исключает свободу творчества, как понятие. Это ли не есть нарушение прав человека? Кстати, у нас в стране об этих правах говорить вообще не приходиться — у нас до сих пор действует такой, например, дикий, средневековый бюрократический институт, как прописка! Чем не инструмент унижение достоинства личности, а?

Ограниченные, зацикленные на псевдологике и лже-здравом смысле «сильные мира сего» во всех государствах нашей планеты действуют по принципам, известным с древнейших времен: «Богу — богово, а кесарю — кесарево!», «Выше головы не прыгнешь!», «Не надо изобретать велосипеда, лучше купить его в магазине!».

И покупаем! И мало того — наши дети уже свято верят в то, что венец мировой эстетики — банка «Пепси-колы», а венец прогресса — игровая приставка к японскому телеящику…

Но мы говорим: Надо! Надо изобретать велосипеды, вечные двигатели, машины времени, фотонные звездолеты, скатерти-самобранки! Но не на кустарном, домашнем уровне, как это делают полусумашедшие изобретатели-одиночки, а употребляя для этого всю мощь современной науки! Ибо мощь её сегодня способна поразить наших современников! И только тогда застой в области открытий и изобретений закончится, и человечество двинется в будущее семимильными шагами!

«Черт возми, не смотря на общий пафос, кое-в чем он действительно прав, этот Наставник!», — подумал Воронцов: «Но тут сразу встает проблема: А не приведет ли бесконтрольное развитие науки к тому, что её плоды окажуться губительными для мира? Вообщем-то, тема старая, и не раз дискутировавшееся…»

Наставник, посмотрев на Сергея так, словно бы услышал его мысли, помешал в своей чашке, отпил пару глотков, и сказал:

— И вот мы с вами подошли к самому главному! В начале моего… гм, спича, я упомянул о том, что наступает новое время! И это действительно так!

Но в нашей несчастной стране мы, ученые, подвижники науки сталкиваемся с некоторыми вещами, о которых наши коллеги в других странах вообще не думают! Экономическая блокада исследований, отсутсвие средств, утечка лучших специалистов за рубеж… И быт, проклятый быт, наконец!

Да что говорить, вы же сами прекрасно знаете, как мы все живем, вы сами, по сути — жертва подобной порочной практики! В чем причина? Глупо повторять политически выгодные некоторым партиям и отдельным политикам тезисы типа: «Во всем виновата перестройка, и конкретно — Горбачев!». Мы считаем, между прочим, что Михаил Сергеевич, наряду с Лениным и Сталиным является третьим русским политиком нашего века, имя которого войдет в историю! Всех остальных через двадцать лет забудут, как сон! О державном «бровеносце», к примеру, уже почти не помнят. Но в сегодняшнем положении дел виноват отнюдь не Горбачев! Виновата та малая, ничтожно малая кучка людей, не просто воспользовавшихся моментом, но и искусственно затягивающих этот момент, переходный, так сказать, период в жизни нашего общества, нашего государства.

Ловить рыбку в мутной воде всегда легче, вот они и мутят воду, и продолжают ловить, ловить, ловить… Но я уже говорил, что временам свойственно меняться. Человек разумный наконец начинает понимать, что власть в обществе должна быть в руках у наиболее интеллектуальной его части, у людей, вооруженных Знанием, именно — Знанием, с большой буквы! В глобальном, общемировом смысле, кто нами управляет? Дилетанты! Люди, которые при помощи денег, личной беспринципности и нечистоплотности добились власти! То есть, все, как и в каменном веке! У кого громче голос, тверже кулаки, и меньше принципов, тот и выбивается в лидеры! Жажда денег толкает человека на преступление, и порицается обществом, а жажда власти, толкающая на ещё большие преступления — приветствуется! Иначе как понять радостно вопящие миллионы на грандиозных предвыборных шоу, и у нас, и в США, и во всех других, развитых и не очень, странах? Чему так радуются эти люди? Тому, что ими будет править дилетант, который зачастую даже не слышал о том, что управление, менеджмент — это строгая и точная наука, и в его государстве есть по крайней мере десяток специалистов, могущих управлять этим государством с практически стопроцентным гарантированным успехом любого начинания!

А что мы имеем вместо этого? Разгул дилетантизма вызывает провальные действия политиков во всем мире! Огромные средства, тысячи, миллионы, триллионы, которые, замететьте, Сергей Степанович, платят миллионы законопослушных налогоплательщиков, летят в черные дыры бездарных политических деяний! Не будем говорить о других странах — Бог им судья, перуанский президент Фухиморе, к примеру, полтора месяца «цацкался» с террористами, захватившими резиденцию японского посла в Лиме, хотя проблему можно было решить в один день! Но это — у них.

Возмем нашу Чеченскую войну! Что это было? Фарс? Игра в солдатики? Криминальные разборки? Кто отдавал приказы? Кто посылал необученных мальчишек на убой? Профессионалы? Чушь! Дилетанты, ничего не смыслящие в войне! Если на человеке генеральские погоны, это совсем не говорит о том, что он действительно умеет воевать! Кстати, у нас в армии общее количество генералов больше, чем во всех армия стран, входящих в НАТО.

А, между тем, существует военная наука, существует нормальный, логически обоснованный подход к проблеме войны, когда десяток именно профессионалов садятся и просчитывают все возможные варианты ведения боевых действий! Кстати, мы у себя проводили подобный анализ! И знаете, что получилось? Использование в течении недели адекватного целям войны оружия позволили бы одержать в этой войне безоговорочную победу, снизив планку наших потерь до минимума!

— Но это же не гуманно! Ваше адекватное оружие — это что, ковровые бомбардировки, напалм и прочие прелести? Если да, то это преступление против человечества! — вырвалось у Воронцова, который слушал Наставника со смешанным чувством удивления и негодования, сам не зная, почему.

— Сергей Степанович! А где вы видели гуманную войну? Гуманная война — это как живой покойник или как горячий лед! Так не бывает! Всякое дело надо либо делать, и тогда уж делать его хорошо, или вовсе не браться! Мы, в данном случае — Россия, должны быть «за нас», а не «за них»! Нельзя гнаться за двумя зайцами, это всем понятно! Всем, кроме «рулевых»!

— А как же мирное население Чечни? — опять влез Воронцов. Наставник поморщился:

— Вы рассуждаете, как чеченец! А вы — русский, россиянин по гражданству. Это они должны были думать, что будет делать их мирное население в случае, если они начнут с нами войну!

— Но ведь они тоже «наши»! — Сергей почти выкрикнул это, внутренне содрогнувшись от доводов Наставника.

— Вы, Сергей Степанович, повторяете дезинформацию, запущенную в прессу, дабы хоть частично оправдать чудовищный позор России! В науке не бывает понятия «полувойна», как нет понятия «полу-минус», «полу-электрон» или «частичная беременность»! А раз так, значит это просто нормальная война, а на войне, по логике вещей, если ты с одной стороны, значит, с другой — твой враг! А если он не сдается, то его…

Да вобщем-то, Бог с ней, с войной! Извините, Сергей Степанович, что-то я завелся сегодня! Конечно, гуманизм — величайшее достижение человечества, и мы должны быть гуманны, должны приветствовать жизнь во всех её проявлениях, ведь, как известно, все золото мира не стоит слезы одного единственного ребенка!

Кстати, могу рассказать на этот счет одну интересную историю: в шестидесятых годах у Великобритании возникли проблемы с Исландией из-за рыболовных угодий — не поделили они там, у себя, Северную Атлантику. До прямой конфронтации и конфликта дело не дошло, все же обе страны — партнеры по НАТО, но на всяких переговорах и саммитах крови англичане и исландцы друг другу попортили не мало. И, в частности, желая досадить своим оппонентам, английский премьер как-то с издевательской улыбкой поинтересовался у исландского президента: «По нашим данным, у вас в Исландии каждый третьий ребенок — незаконнорожденный! Как вы обьясните такое чудовищное падение нравов?». Исландский лидер улыбнулся и сказал:» Нас, исландцев, всего двести пятьдесят тысяч! Но мы приветствуем жизнь во всех её проявлениях, не деля наших младенцев на законных и не законных! Все они, граждане Исландии — наша гордость и будущее! Зато, в свою очередь, нам известно, что в Англии каждый третий зачатый ребенок погибает в чреве матери в результате аборта, так и не родившись на свет. Как тут быть с нравами и человеколюбием?». Очень достойный ответ, как вы думаете, Сергей Степанович?

Воронцов молча кивнул, а просебя подумал: «Ловко он свернул тему, почувствовав, что я с ним не согласен!». Воодушевленный Наставник меж тем продолжил:

— Вернемся к нашим баранам! Приход к власти в отдельно взятом государстве интеллектуальной элиты, профессионалов, гарантирует такому государству невиданный рывок по всем направлениям развития! Надеюсь, с этим вы не будете спорить? Наши аналитики просчитали подобный вариант, и согласно полученным результатам, произойди это в России, мы бы в течении трех лет вышли на уровень стран Большой Семерки, а через десятилетие — превзошли Штаты и Японию, вместе взятые! Ну, естественно, что для этого необходимо прежде всего, чтобы все интеллектуально одаренные люди в этом самом отдельно взятом государстве обьединились, создали свою, ну, не организацию, это слишком формально и примитивно, а скорее — свое сообщество, дабы в будущем законным, я подчеркиваю, совершенно законным путем прийти к власти, и изменить существующее, и согласитесь, далеко не лучшее положение дел!

Через три года нас ждет великое событие — закончиться второе тысячелетие нашей эры, и мы вступим в ХХI век, век, асоциируемый у людей с Будущим, Будущим с большой буквы. Символистика — тоже наука, и при том весьма точная, так почему бы не сделать этот символ — «ХХI век», символом возраждающейся России?

Ну, а программа-минимум, так сказать, современная задача подобных изменений — пробудить в каждом мыслящем члене общества чувство собственного достоинства, чувство гордости за себя, за свою профессию, за свою страну, наконец! Ведь что ещё важно — интеллектуалу, как правило, чужды идеи фашизма, большевизма, национализма, и прочих политических течений, основанных на принципе подавления одного человека другим по какому-либо признаку — расовому, классовому, национальному, извините, даже половому! Недаром лишь в интеллектуально развитых странах женщины получили равные права с мужчинами, и смогли развить идеи феминизма, хотя о пользе этого учения или движения можно спорить…

Интеллектуал не приемлет насилия ни в каком виде, диктатура является для него пугалом, и это лучшая гарантия того, что общество мыслящих людей будет истинно демократичным! Как нам кажется, уровень образования, уровень интеллекта повышает в человеке и уровень миролюбия, и гуманизм, и это с одной стороны прекрасно, а с другой делает такого человека абсолютно беззащитным перед давлением на него, как силовым, так и моральным!

Наши «КИ»-клуба — это лишь первый шажок на пути к воплощению в жизнь всей глобальной идеи интеллектуации власти и общества! Организовыая их, мы столкнулись с трудностями, о которых и не подозревали! Закомплексованность, забитость, откровенная трусость нашей интеллигенции, отсутсвие идеалов, нежелание идти на контакт, нежелание перемен, наконец! На сегодняшней день, правда, можно сказать, первый, самый трудный, организационный этап пройден! У нас только в Москве четыре клуба, а всего по России их более сорока! База заложена, но…

— Извините, вот вы все время говорите: «Мы… мы…», а кто этот — «МЫ»? — спросил Воронцов, внимательно слушавший Наставника. Тот охотно ответил:

— Мы — это мы! Группа ученых, технической интеллигенции и деятели искусства, мыслящие люди, которые в один прекрасный день решили, что взгляды их совпадают, и затеяли все это дело! Мы никак не называемся, словесная мишура нам ни к чему! Мы просто делаем дело, и надеемся, что сможем довести его до победного конца! А теперь, если вас зинтересовала наше программа, есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

Сергей замялся:

— Да, честно говоря… Я даже не знаю, Олег Александрович! На счет профессионалов в управлении государством — тут я с вами согласен! А вот по поводу того, что интеллектуал не делит людей по национальному, расовому, классовому призанку… А вам не кажется, что вы сами поделили общество по признаку интеллектуальному?

Наставник польщенно улыбнулся:

— Я ждал этого вопроса! Видите ли, Сергей Степанович, в нашем разговоре невозможно, просто из-за временных ограничений невозможно изложить все нюансы нашей программы. Что же касается деления по каким бы то не было признакам, то поймите одну простую вещь — наша работа направлена прежде всего на полную, понимаете, полную интеллектизацию всего общества! Мы научим мыслить ВСЕХ! Последний токарь-пропойца, забитая доярка с заброшенной фермы, все они — такие же люди, как и мы с вами, и разум им дан природой-матушкой такой же, а то и лучше, и не их вина, что жизнь, обстоятельства сложились для них таким образом, что они оказались интеллектуально ущербными людьми! Придет время, и мы научим их пользоваться их же разумом, откроем для них всю прелесть действительно разумной жизни! Ведь это очень просто, достаточно только желания! Интеллектуация, в отличии от коллективизации и индустриализации, не будет государственным, насильственным деянием или компанией — просто благодаря нашей работе до каждого человека в стране «дойдет», что быть, извините, дураком, не просто неприлично, но и невозможно! Как невозможно себе сейчас представить каннибализм в качестве общенационального решения пищевой проблемы, согласитесь. И тогда, когда это произойдет, сотни тысяч, миллионы наших с вами сограждан пойдут в наши клубы, пойдут к Наствникам, возьмутся за изучение готовящихся сейчас специальных книг, пособий, пройдут интеллектуальный тренинг… Но это все — в будущем. А пока у нас очень много работы, работы тяжелой и неблагодарной подчас…

Причем, что самое печальное — эти люди, ради которых, собственно, все и делается, как ни странно, активно сопротивляются нашей работе! У нас уже было несколько случаев погромов в клубах, вот буквально на прошлой неделе в Новосибирске толпа молодых рабочих с соседнего завода, среди которых проводилась работа членами клуба, в пьяном виде ввалились на заседание, устроили дебошь, драку, несколько клубовцев попало в больницу с травмами. И что особенно обидно — никто, ни один человек не рискнул сопротивляться этим скотам! Все просто разбегались, как тараканы! Это как раз к неприятию насилия интеллектуалами. Однако реалии сегодняшнего дня таковы, что нам ПРИДЕТСЯ научиться сопротивляться!

«Я бы, пожалуй, стал сопротивляться!», — подумал Сергей, представив себе «толпу молодых рабочих» — человек пять подвыпивших парней, всласть покуражившихся среди забитых очкастых «додиков». И тут Воронцова осенило: «Так вот к чему он все это мне рассказывает! Им нужна охрана! Точно! Он сейчас начнет меня вербовать! Ну-ка, ну-ка! А ты вовсе не так прост, как кажешься, господин Наставник!».

И словно в подтверждение мыслей Сергея, Олег Александрович сказал:

— Вы, конечно, помните слова Ленина о том, что всякая власть лишь тогда чего-нибудь стоит, если умеет защищать себя! За точность цитаты не ручаюсь, давно не изучал трудов вождя мирового прлетариата, но смысл передан верно! Так вот, я думаю, что и нам, нашим «КИ-клубам, нужно уметь защищаться! На современом этапе, я подчеркиваю! В будущем такая необходимость отпадет сама собой! Но, естественно, охрана наша должна состоять из грамотных, профессиональных людей, а не громил с уровнем интеллекта, как у пещерного медведя. Мы ведем переговоры с апологетами некоторых направлений традиционно буддийских философских школ, изучающих и практикующих боевые искусства, как часть своего учения, они, конечно, отличные специалисты, но часто принцип невмешательства, исповедуемый ими, оказывается сильнее, чем доводы разума — все же их учение — это религия, а религия всегда догма! Поэтому приходиться искать людей на стороне, и в этом плане вы подходите нам, как нельзя лучше! Конечно, мы не обещаем вам больших денег, но какой-то необходимый минимум… Но вы понимате, что и ваша… гм, деятельность не будет носить обязательный характер. Просто в случае чего…

«Ага!», — внутренне восторжествовал Воронцов: «Угадал я тебя, друг ситный! Подсекай, тащи, как говориться!», вслух же решил «сдипломатничать»:

— Дело в том, Олег Александрович, что моя работа занимает практически все мое время, и вряд ли я смогу…

— Что вы, что вы! — замахал руками Наставник: — Просто, скажем, если, не дай-то Бог… Вы же могли бы защитить вашу жену?

Тут было не отвертеться. Воронцов кивнул — защитил бы, конечно! Олег Александрович улыбнулся:

— Ну вот! Значит, мы можем на вас расчитывать?

Сергею ничего не оставалось, как подтвердить:

— Да, можете!

— Ну и отлично! Вот вам мой телефон, если вдруг у вас возникнут какие-то вопросы! — Наставник протянул Воронцову визитку, на которой значилось: «Олег Александрович Петров, Наставник». И телефон. Видимо, поразумевалось, что Сергей, как воспитанный человек, должен в ответ дать Наставнику номер своего телефона, но Воронцов неителлигентно подумал: «Шиш тебе!», спрятал визитку в карман, встал, и протянул руку:

— Разрешите откланяться!

Олег Александрович тоже поднялся, ответил крепким рукопожатием:

— Надеюсь, наше знакомство будет иметь взаимоприятное продолжение!

Воронцовы вернулись домой в одиннадцатом часу. Катерина всю дорогу взахлеб рассказывала мужу о теории какого-то Федорчука о Надмировом Разуме, который контролирует всю историю человечества. Теория была интересной, но Сергею все время казалось, что он где-то читал об этом, в какой-то фантастической книжке, причем в далеком детстве…

А потом случился скандал. Катя, оказывается, прибывала в уверенности, что Воронцов «без ума» от их клуба, особенно от общения с Наставником, и когда услышала рассказ Сергея о его разговоре с Олегом Александровичем, снабженный достаточно ехидными комментариями, буквально ополчилась на мужа:

— Вот, ты всегда такой! Знаешь, ты кто? Ты — разуверившийся в людях циник! Ничто светлое тебя не прельщает только лишь потому, что ты не в состоянии поверить в это! Ты не веришь, что есть ещё люди, которые могут «за так», бескорыстно делать что-то, и для которых высокие идеалы — не пшик, не пустой звук! Ты что же, вообразил, что наш клуб, и остальные клубы, по всей стране, создавались только для того, чтобы потом стать основой для деятельности какой-то новой политической партии? Да от отчаяния они их создали, понял? Стоеросовая ты, бесчувственная дубина! Он же, Олег Александрович, тебе о спасении нашей страны говорил, о том, что ещё немного, и мы все просто вымрем, как динозавры, у нас же у всех разум спит, а сон разума рождает чудовище!

Сергею надоело выслушивать все эти сентенции, говоря спортивным языком, на третьей минуте, и он только махнул рукой:

— Ладно, Катя, Бог с ним, с твоим клубом, и с Наставником вашим, в конце концов, у меня все равно все время занято работой, а тебе я бы посоветовал больше думать о нашем будущем сыне, и больше времени уделять своему здоровью, а не мотаться по холоду на другой конец города! Договорились?

— Я жду дочку! — вместо ответа заявила Катя и отправилась в ванную.

Так и закончился вечер — напряженным молчанием под разными одеялами, с книгами в руках…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«…У Джульетты пахло изо рта…»

Р. Бородуллин

Где-то в центре Москвы…

Маленький, лысый человек резко хлопнул ладонью о черную, полированную поверхность треугольного стола и закричал пронзительным фальцетом:

— Это черт знает что такое! Куда смотрела ваша служба, Дмитрий Дмитриевич?! Почему вы рекомендовали для работы по Пашутину этого… неважно! Молчите, я не желаю слушать оправданий! Да, я лично инструктировал его, но он начихал на мои инструкции! Что значит — «растерялся»? Что значит — «не предполагал»? Ах, Пашутин был пьян? Ну, это меняет дело… Извините, если я тут… А что же, внешнего наблюдения за Пашутиным в тот день не велось? Ну, хорошо… Значит так! Этого… да, Коваля! Отправте его назад, в превентарий, и пусть поменьше болтает! Все равно, толку от него… Куда девались его хваленые знания и гениальная интуиция, хотел бы я знать? Вам не кажется, что в последнее время Коваль просто саботирует? Обещал создать м-м-м… Прибор, — и не просто не создал, а даже теоритически не описал! Обещал склонить на нашу сторону Пашутина — тоже, не просто не склонил, а даже не смог поговорить с ним!

Хорошо, Бог с ним, с Ковалем… Давайте так: попробуем прощупать, а потом — пугануть Пашутина, сегодня же ночью попробуем, а если и после этого он будет упорен в своем нежелании помочь нам… Дмитрий Дмитриевич! Поднимайте группу немедленного реагирования, разработайте план захвата Прибора и ликвидации Пашутина, завтра — ко мне! Что еще? Телохранитель? Один? Да ещё и молодой, неопытный? Учтите это в плане на всякий случай, но я думаю, что он не может нам помешать! Все, всего доброго!

Учитель проводил взглядом Дмитрия Дмитриевича, потом, оставшись в одиночестве, некоторое время походил по кабинету, словно бы переключаясь внутренне на другой ритм, и наконец, сел к компьютеру. Коротенькие пальцы ловко пробежались по клавиатуре, и вскоре на экране высветился портрет немолодого, усталого человека с острым взгядом проницательных карих глаз.

Побежали строки текста: Коваль, Владимир Захарович, родился, учился, женился, работал…

— Тэк-с… — вслух проговорил Учитель, нажал ещё несколько клавиш, и на экране появилась другая информация:

Личные качества: логик, прагматичного склада, недоверчив к непроверенной информации любого уровня, педант. В работе приветствует принцип единоначалия, недоверчив с сотрудниками, старается полностью контролировать все этапы работ, склонен к утаиванию информации. В отстаивании своих взглядов последователен, иногда — до упрямства. Работу ставит на первое место в жизни (тест 19/04), очень честолюбив, но без диктаторских замашек, к критике относится спокойно (аномалия типажа).

В нерабочей обстановки — холоден, плохо идет на контакт, циничен до грубости при общении с людьми, чей социальный статус ниже (тест 09/01). Дружеские контакты — умеренные, в дружбе замкнут, позволяет ценить себя другим (закольцованный эгоизм). Болезненно реагирует на общение с детьми, раздражителен, злобен.

Сексуальная ориентация — гетеросексуал, особых отклонений не обнаружено, при тестировании выявлены скрытые склонности к визионизму и пассивному садизму (отцовский комплекс).

В политическом плане представляет интерес, как последовательный приверженец идеи прихода к власти старых управленцев-профессионалов, разбавленных молодыми интеллектуалами. Не агрессивен, но признает целесообразность насильственных действий и необходимости «малой крови», если это позволит избежать «крови большой». Асоциален в силу традиционно обеспеченного происхождения (среди родственников по отцовской линии — крупные чиновники царского правительства, работники Наркомата железных дорог, Миннистерства Тяжелой Промышленности, крупные ученые-физики).

Здоров, спортивен, склонен к эпикурейству, но без явновыраженных излишеств. К алкоголю не пристрастен, для снятия стресса предпочитает чтения и длительный сон (наблюдения).

Резюме: пригоден для работы в превентарии в качестве руководителя темы или проекта. Пригоден к агентурной работе в качестве агента убеждения. Пригоден к использованию в качестве агента связи. НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ НА РУКОВОДЯЩИХ ДОЛЖНОСТЯХ! Индекс лояльности — 06.

Учитель дочитал последнюю строку, удовлетворенно откинулся на спинку удобного вертящегося кресла, хруснул пальцами, потом встал, подошел к окну и замер перед открывшейся панорамой ночной Москвы, негромко бормоча:

— Что день грядущий нам готовит, а? Что?..

В понедельник Воронцов, как обычно, в восемь утра уже был в НИИЭАП, где его ждала закрепленная за Пашутиным машина, а в половине девятого стоял перед новенькой, коричневого цвета, стальной дверью Игоревой коммуналки.

Вообще, по идее, Пашутин к моменту приезда Сергея уже должен был быть готов, одет, умыт и даже, что назывется, позватракавши, но это на самом деле случалось крайне редко — творческая натура Пашутина любила с утра сладко поспать, и чаще всего Воронцов поднимал электронщика с кровати, сержантским голосом командуя: «Рота, подьем!!!».

Особенно сонным было понедельничное утро, и Сергей уже заранее приготовился, что сейчас на его звонок дверь откроет Элеонора Тимофеевна, и ему придется идти будить Пашутина, но все получилось по другому…

Едва палец Воронина дотронулся до кнопки звонка, как дверь с характерным лязгом распахнулась, и перед Сергеем предстал всклокоченный Пашутин с совершенно безумными глазами.

— Привет! Ты чего? Игорь, да что с тобой? — удивленно поинтересовался Воронцов, входя в квартиру. Пашутин молча потащил его за рукав через темный коридор в свою комнату.

В комнате царил жуткий бардак. У Пашутина вообще-то было обычно… ну, мягко говоря, не прибрано, а тут удивленному взору Воронцова предстал полный разгром.

— Тут что, обыск делали? — встревожено спросил он у Игоря. Тот помотал головой, и сказал сиплым шепотом, наклоняясь к Сергею:

— Меня хотели застрелить! В меня стреляли! Через окно!

— Да ты что! Ты цел? Кто, когда, да рассказывай же! Что ты видел!?

Игорь сел на разосланную кровать, глотнул апельсинового сока из яркого литрового пакета, стоящего посредине стола, и уже более привычным голосм заговорил:

— Я всегда сплю с открытой форточкой, ты знаешь! Батареи у нас шпарят, как сумашедшие… Ну, часов в шесть утра, темно было, я проснулся… м-м-м, гостью проводить одну! Вернее, я хотел проводить, а она…

— Что — она?! — сдержано спросил Воронцов, чувствуя, как внутри его все несколько напряглось, словно среагировав на сигнал: «Внимание — опасность!».

Пашутин покраснел, и торопливо продолжил:

— Она ушла уже… Без провожания…

— Все вещи на месте? — быстро спросил Сергей, окидывая взглядом комнату.

— Да, конечно, я проверял! Да ты слушай: Смотрю я на часы, соображаю, что жуткая рань, потом глянул в окно — все тихо, никого. А потом пошел на кухню, пить мне захотелось, а в холодильнике у меня пакет сока стоял, вот этого самого! Свет я не стал включать, и так все на ощупь знаю, а Элеонору Тимофеевну лишний раз не хотелось тревожить. Ну, взял я сок, возвращаюсь назад, и что-то мне не понравилось в комнате… Не знаю, как обьяснить, словно в воздухе следы какие-то… Нет, понятно, что это чушь, но мне так показалось, понимаешь!

— Ага! — кивнул Воронцов: — Следы ночных утех и скачущие тут и там лобковые вши!

— Дурак, она не такая! — взвился было Игорь, потом потух и продолжил обычным голосом:

— Это не то, понимаешь? Я сел на кровать, опять посмотрел в окно, и вижу, что кто-то спускается по пожарной лестнице, вон по той, на соседнем доме! И с собой тащит жердину… или палку такую, длинную, или лом! Ну, думаю, рабочий какой-нибудь, с утра пораньше уже на крышу лазил, проверял что-то… А это был киллер!

— Да с чего ты взял, Игорь! Успокойся, возми себя в руки, ты просто переутомился! — Сергей сел на стул, напротив Пашутина, хлопнул Игоря по колену, тот вдруг вскинул на Воронцова свои напуганные глаза, отшвырнул одеяло:

— Успокоиться?! А ты бы смог успокоиться, супермен хренов?! На, смотри!

Воронцов привстал со стула, и увидел — в смятой, лежащей косо, боком подушке, как раз там, где были следы от Пашутинской головы, отчетливо виднелись четыре аккуратные дырочки, из которых торчал пух набивки…

В машине Пашутин, тоже довольно сбивчиво, рассказал Сергею о своей вчерашней неожиданной знакомой. Ситуация была, как писывал О,Генри, проста, как молодой редис, и незатейлива, как грабли.

Вокресным вечером Пашутин, нарушив строжайший приказ руководства — ни под каким видом не покидать квартиры в выходной одному, вышел прогуляться до метро, а заодно — купить сигарет, сока и газету.

Игорь спокойно дошел по бульвару до станции метро «Чистые Пруды», купил все, за чем шел, и так же неторопливо, презрев трамвай, пошел назад. На бульваре впереди себя он увидел отвратительную картину — двое здоровенных мужиков напали на худенькую, хрупкую девушку в светлом пальто и пытались отобрать у неё сумочку. Девушка отчаянно сопротивлялась и завала на помощь, но из-за позднего времени на помощь ей никто не спешил — просто вокруг никого не было.

Пашутин, не драчун, да и вообще не боец, хотел было уже свернуть на боковую дорожку и обойти неприятное место, но тут девушка заметила его, и закричала, обращаясь к нему, Игорю Пашутину, лично: «Мужчина, помогите пожалуйста!».

Делать ничего не оствалось, как подойти к грабителям метров на пять и отважно крикнуть: «Оставте ее! Немедленно!». Такого оборота эти двое, видимо, не ожидали, поэтому девушку от неожиданности отпустили, и она тут же очень быстро убежала, а мужики с матом бросились на Игоря, и тут случилось чудо, спасшее Пашутина от хладнокровного и зверского избиения — на бульваре появился милицейский патруль, который оценил обстановку без комментариев, и развернул настоящую охоту на налетчиков. Так они, преследуемые милицией, и скрылись в подворотнях окрестных домов.

Оторопевший Пашутин кое-как пришел в себя и направился домой, и тут его догнала та самая девушка, спасенная им от грабителей. Догнала, что бы поблагодарить своего избавителя, не побоявшегося в одиночку выступить против двух здоровых «гопачей».

Дальше все развивалось, как в импортном кино. Девушка расхваливала Игоревы достоинства. Пашутин млел, и за млением не заметил, как пригласил, не смотря на строжайший запрет, прекрасную незнакомку, которую звали Настя («Имя-то подобрали какое-то «затасканное» в последнее время!», — подумал Сергей) к себе домой, на чай. Девушка не отказалась, а в процессе разговора, пока Настя и Пашутин шли к Игорю домой, выяснилось, что она год назад окончила факультет электроники МВТУ имени Баумана, где была единственной девушкой в своей группе, и сейчас сдает «госы» в аспирантуру.

Ничего удивительного не обнаружил Сергей и в том, что девушка занималась медицинским приборосторением, было бы смешно, если бы вдруг она оказалась продавщицей или бухгалтером. Пашутин, рассказывая Сергею историю своих вчерашних приключений, хотел обойти финал, но Воронцов, про себя усмехнувшись: «За все надо платить, милый друг!», заставил Игоря выложить все.

Дальше было так: Пашутин с Настей поднялись в квартиру, где пили чай и разговаривали. Разговор сам собой зашел о работе, о новинках электроники, о компьютерах, тут уж Пашутин не мог не похвастаться, что у него шикарный «пентюх-про-два», с 12-ти скоростным «сидюком», полной «мультяшкой» и подключенный к «Интренету». Настя вся растаяла от такой роскоши и они часа два просидели за компьтером. Потом снова был чай, потом…

— И что же было потом? — ехидно спросил Воронцов. Пашутин опустил глаза:

— Я понимаю — я должен рассказать все, но я не буду рассказывать об ЭТОМ! Она — удивительная девушка!

— Ага! — кивнул головой Сергей: — Очень удивительная! Да пойми ты, дурень, она — «подставка»! И вся эта история с грабителями — тьфу, розыгрыш! А ты купился и повелся, как ребенок! Ох, и вдует тебе твой шеф и Урусов в придачу! Теперь быстро вспоминай — были у тебя на столе или в компьютере какие-нибудь рассчеты, данные или материалы, связанные с прибором?

Пашутин покачал головой и выдавил из себя:

— Кажестя, нет… А может… Нет, по-моему, не было!

— «По-моему, по-моему…» — передразнил Игоря Воронцов, очень похожа изобразив манеру Пашутина говорить, слегка причмокивая тонкими, оттопыренными губами: — А точно ты вспомнить не можешь? Ладно, хрен с ним. Когда она ушла? И вообще, кроме как трахаться, о чем вы ещё говорили?

Пашутин покраснел:

— Больше ни о чем… Она обещала позвонить. В четверг… А потом она сказала, что у неё в семь утра электричка, и ей надо пораньше встать — она не москвичка, из Коломны, должна была ночевать у подруги, она звонила ей, говорила, что не придет… Ну, я и поставил будильник, а когда проснулся, я тебе уже рассказывал — её не было, а потом… в меня стреляли! Сергей, я боюсь! Я уволюсь к чертовой матери и уеду к Насте, в Коломну…

Воронцов повернул к Пашутину удивленное лицо:

— Ты что, охренел?! Значит, и об этом вы «разговаривали»? Что молчишь? Эх ты, молодой гений! Купился, как пацан, да ещё и поверил «покупке»!

Пашутин выглядел уничтоженным, и Сергею, искоса поглядывающему на него, вдруг стало жалко этого, в сущности уже не первой молодости, мужчину, у которого и женщин-то в жизни было от силы — две, а может, и того меньше. А если учесть, что подставная «Настя» в плане секса была явной профессионалкой, легко представить, какие нежные чувства испытывал к ней сейчас Пашутин.

«Небось думает, дурак, о том, как её найти и вырвать из лап банды злодеев, заставивших бедную девушку, невинного ангелочка, пойти на такое!», — пронеслось у Сергея в голове, но тут их поездка кончилась — машина въезжала в ворота института.

Пашутин в сопровождении Воронцова, не заходя в лабораторию, сразу отправился к Урусову.

Полковник принял их у себя в кабинете, выслушал, тут же позвонил кому-то из своих бывших коллег, и тот распорядился отправить на квартиру к Игорю группу экспертов с Лубянки. Покончив с этим делом, Урусов положил телефонную трубку и сказал, тяжело глядя в стол:

— Значит, они перешли к прямым действиям! Значит, это все были не пустые угрозы! Конечно, я надеюсь, что вы, Игорь Львович, допустив такое головотяпство и легкомыслие, будете сурово наказаны! Я даже не исключаю возможности того, что вы что-то напу…, ну, в общем, ошиблись! Но что-то мне подсказывает… Да… Игорь Львович! Не могли бы вы подождать в приемной?

Дождавшись, когда за электронщиком закроется дверь, Урусов посмотрел на Воронцова:

— Ну что? Дождались… Вы не боитесь?

Сергей повертел в руках карандаш, покачал головой:

— Не то, чтобы боюсь… Если бы я знал, с кем имею дело… А так, без полной информации, я боюсь только одного, — что не смогу защитить жизнь Игоря!

Урусов покивал:

— Так-так-так… Информация… Да в том-то и дело, что нету у меня никакой информации! Господи, в какое время живем! Да разве раньше было бы возможно, чтобы государство не могло обеспечить охрану НИИ! И чтобы мы не смогли обнаружить тех, кто угрожает жизни сотрудников НИИ и старается похитить сведения, содержащие государственную тайну! Ну, я утрирую, конечно, пусть не государственную, а коммерческую… Но все же — часть людей в моем отделе из ФСБ, оборудование, навыки, опыт! А вы говорите — информация…

Дверь кабинета неожиданно распахнулась, без стука влетел Расщупкин, взлохмаченный, с галстуком на боку. Урусов удивленно вздыбил косматые брови, Расщупкин, коротко глянув на Воронцова, выпалил:

— Товарищ полковник, ЧП!

— Что случилось? — удивился Урусов.

— При Сергее можно?

— Да говорите же, Расщупкин! — Урусов явно нервничал, он даже привстал, упершись руками в стол: — Ну?!

— Товарищ полковник, только что служба наружной охраны засекла работу лазерного сонара с крыши соседнего дома! Они вели считку с трех окон — кабинета директора, начальника отдела сведения, и вашего! Дежурная группа уже там, квартал оцепляется, «наши» прочесывают подвалы и чердаки! Аппаратура, скорее всего, тоже «наша», ну, конторская, вы понимаете, поэтому детекторы сразу не засекли, никто не думал, что они будут работать в нашем диапазоне…

— Никто не думал?! Т-тво-ою-ю мать! — взревел Урусов, выскакивая из-за стола, бросил на ходу: — Расщупкин, Воронцов, головой отвечаете за Пашутина! Спускайтесь в холл и ждите до особых распоряжений!

Из приемной появился бледный Игорь Пашутин:

— Что случилось?

— Все хреново! — бросил Николай, поправил галстук, выпил стакан воды из графина, посмотрел в окно. Сергей тоже подошел к окну — по серой крыше стоящего невдалеке семиэтажного «сталинского» дома двигались фигурки людей.

— Наши! Неужто не успели? — задумчиво проговорил Расщупкин, уселся в кресло, закурил, потом, спохватившись, вскочил:

— Серега, поступаешь под мое начало! На всякий случай, сними ствол с предохранителя, и айда все в холл!

По дороге вниз Николай пояснил, что неизвестный при помощи лазарного луча вел подслушивание разговоров в кабинетах НИИ. Луч улавливает колебания стекла, возникающее от звуков голоса говорящих, а дешифратор преобразует их в обычную речь.

— Разве такое возможно? — удивился Пашутин. Расщупкин промолчал, за него ответил Сергей:

— Мы теоретически изучали такой прибор в школе телохранителей! Это, Игорь, далеко не новое средство из шпионского арсенала! Сейчас есть штуки покруче!

В холле, где уже были сооружены баррикады из кресел возле всех окон, на полу, в «мертвой», непрострелеиваемой в случае нападения зоне, сидели охранники-телохранители со своими подопечными.

Парни из Отдела Охраны суетились в дверях, промелькнул Урусов с рацией, что-то громко говорящий своему радиособеседнику. Так прошло минут десять, а потом все быстро изменилось:

В дверях, у баррикад, и на лестницах появились и по-хозяйски расположились бойцы спецназа ФСБ, здоровые парни в черных масках, касках, бронежилетах, сплошь обвешанные оружием. Их командир велел всем вновь прибывающим в холл садиться вместе с остальными на пол, потом, поговорив с кем-то по рации, обьявил зычным, немного хрипатым голосом:

— Фокин! Раздать всем бронежилеты! Остальным! Приготовиться! Повышенное внимание! В соседнем доме, в подвале, обнаружен тайник с оружием и взрывчатка! Возможно нападение!

И сразу же переключился на рацию, опрашивая наружное наблюдение, что там, и как.

Воронцов натянул на себя тяжеленный спецназовский бронежилет, помог сделать то же Пашутину, краем уха услышав, как начальник отдела сведения, профессор Сопович сказал вполголоса кому-то из коллег:

— Когда все это безобразие закончится, тут же пойду в ОВИР!

— Бросьте, Давид Иосифович! — вдруг вмешался в разговор Пашутин: — Вас не выпустят! Вы же сейчас лицо, владеющее важной коммерческой тайной!

Сопович скосил глаза, в которых в этот момент словно сконцентрировалась вековая скорбь всего еврейского народа, на Игоря:

— Вы полагаете, не выпустят? Да я готов пройти через лоботомию, лишь бы только забыть весь этот бред! Лишь бы только спокойно умереть на земле предков!

— Вряд ли ему это удасться! — тихо сказал Воронцову Расщупкин: — У них там, в Израиле, тоже бардак, война с палестинцами! «Куды ж бедному яврею податься?».

— Какие-то шуточки у тебя, Коля… антисимитские! — упрекнул «оо-шника» Воронцов.

— Это от нервов, Серега! Как думаешь, долго нас тут продержат?

— Ваши же держат! Тебе-то лучше знать! — Воронцов уселся поудобнее, подвернув под себя край брезентового балахона, надетого на бронежилет. Расщупкин ничего не ответил, задумчиво наблюдая за командиром спецназа, который разговаривал с каким-то мужиком в штатском.

— Ага, ну точно! Сейчас нас отсюда повезут туда, куда Макар телят не гонял! — вдруг злорадно обьявил Николай, вставая.

Так и вышло! В течении следующих двадцати минут всех ведущих сотрудников НИИЭАП вместе с охраной, в число которой попал и Воронцов, посадили в бронированные кунги «фээсбэшных» «Камазов» и под сильной наружной охраной повезли куда-то за город…

Где-то в центре Москвы…

— Господин Учитель, Коваль прибыл! — доложил секретарь, и спустя несколько секунд в просторный кабинет с черным, треугольным столом вошел тот самый, немолодой, усталый человек, лицо которого прошлым вечером смотрело на Учителя с монитора компьютера.

Коваль поздоровался, сел, повинуясь жесту Учителя, в кресло, и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета.

— Вызвал я вас, Владимир Захарович, по одному очень важному делу… — начал говорить Учитель, в процессе разговра, как обычно, вставая и начиная прохаживаться по кабинету:

— Во-первых, хочу пожурить вас, по дружески, за тот прокол с Пашутиным. Знаю, знаю — он был в невменяемом состоянии, и весь эффект от вашего «воскрешения из мертвых» смазался. Но тем не менее, тем не менее…

Во-вторых: вчера ночью Оса проникла в квартиру Пашутина, отсканировала все его домашние записи и перегнала нам по сети копию памяти его персонального компьютера. Час назад была закончена операция «Хвост ящерицы», в ходе которой наш человек в НИИЭАП, пользуясь возникшей в результате инсценированного повышения активности суматохой, сделал то же самое с бумагами и компьютерами в Пашутинской лаборатории.

Ваша задача — быстро и грамотно разобраться во всем этом, вычленить интересующую нас информацию и использовать её в работе!

Но это ещё не все! В-третьих, и «в главных», замечу: мне остро необходимо знать, как осуществляется контроль и общее управление работами над нашим проектом! Да-да-да, не делайте удивленное лицо! Вы, как научный руководитель проекта, лучше всех знаете, как обстоят дела у Дмитрия Дмитриевича!

Учитель стоял теперь прямо напротив Коваля, и жестом прервав его попытку встать и что-то возразить, продолжил:

— Я не пытаюсь заставить вас наушничать или доносить — боже упаси! Просто… У меня сложилось мнение, что Дмитрий Дмитриевич, безусловно, великолепный профессионал «в своем деле», мягко говоря, «не тянет» наш общий проект! Именно поэтому я и хочу, дабы досадная ошибка не зашла слишком далеко, исправить её, не нанося удар по самолюбию Дмитрия Дмитриевича. Вы согласны мне помочь?

Коваль несколько секунд молча смотрел в маленькие, острые глазки Учителя, потом кивнул…

Водители, проезжавшие в тот день около часа дня по «Варшавке», с удивлением наблюдали, как под сполохи «мигалок» по третьей полосе на огромной скорости пронеслась колонна низких, цвета хаки с черными разводами, машин, у которых вместо стекол стояли глухие листы брони, и только очень искушенный человек опознал бы в стальных монстрах «Камазы», послужившие основой для создания этих «городских танков».

Внутри одного из кунгов, на жестком, длинном сидении без спинки, рядом с бледным Пашутиным сидел Сергей Воронцов, сжимая в руках выданный ему автомат «Кобра», черный, маленький, с длинным прямым магазином. Они изучали такие в школе, и Сергей помнил, что это вроде бы внешне невзрачное оружие на самом деле являлось настоящим чудовищем, особенно в ближнем бою. Высочайшая скорострельность, специально сбалансированные пули, отсутствие отдачи, невероятная кучность стрельбы — вооруженный таким оружием человек становился грозным бойцом!

Кроме Воронцова и Пашутина в кунге было ещё с десяток человек — коллеги Игоря с охраной, и незнакомый офицер ФСБ, сидящий перед монитором внешнего обзора. Расщупкин со своим охраняемым лицом попал при посадке в другую машину, и Сергей не с кем было преговорить, узнать, куда их везут и зачем.

Бронированный кунг не имел смотровых щелей и бойниц, что повышало его неуязвимость. Тяжелая, толстая дверь закрывалась автоматически, и открыть её снаружи без взрывачтки нечего было и думать.

Офицер, следя за движением колонны по монитору, изредка переговаривался по рации с головной машиной, и когда он наклонился к пульту, Воронцов увидел картинку на экране — они ехали теперь по «Каширке», приближаясь к МКАДУ.

«Камазы» остановились часа через два — все уже порядком устали, намозолившись на твердых сиденьях, и когда прозвучала команда: «На выход!», многие с облегчением вздохнули, вставая и разминая затекшие конечности.

Дверь открылась, теплый воздух из кунга смешался с морозным, вечерним подмосковным воздухом — на улице было очень свежо. Воронцов в числе прочих выбрался наружу и огляделся.

Они находились на большой, заасфальтированной площадке посреди густого, заснеженного леса. По краям площадки горели огни, на очищенном от снего асфальте виднелась специальная разметка, и Сергей решил, что это запасная полоса какого-то секретного аэродрома.

Не смотря на темноту — было уже часов шесть вечера, невдалеке, за деревьями виднелись постройки — двухэтажные корпуса домов, низкие ангары с полукруглыми крышами, какие-то будки, вышки, антенны.

«Камазы», взревев двигателями, развернулись и уехали. Сотрудники НИИ и охрана, многие из которых не успели прихватить верхнюю одежду, приплясывали на морозе, но никто не роптал. Воронцов закурил, не переставая озираться, и заметил приближающийся по взлетно-посадочной полосе автобус.

Большой, освещенный «Икарус» остановился метрах в трех от стоявших, из автобуса вылез полковник Урусов с мегафоном, взял его наизготовку и его усиленный, металлический голос громко прозвучал в морозной тишине:

— Господа сотрудники НИИЭАП! Мы приносим вам извинения за ваше вынужденное переохлаждение! Прошу вас организованно, по старшинству, вместе с охраной, занять места в автобусе! Желающих там ждут бутерброды, горячее кофе или чай, по вкусу!

— Давно бы так! — сердито рявкнул зам директора института по науке Шульгин, прозванный подчиненными за страсть к демагогии «Балалайкой», кивнул своим телохранителям, и зашагал к распахнувшему переднюю дверь «Икарусу».

Поскольку и Воронин, и Пашутин не успели раздеться, они решили пропустить вперед всех работников института, многие из которых уже начали от холода обвязывать головы галстуками.

Наконец, все разместились в теплом чреве автобуса, получили по стаканчику горячего кофе, кто-то из ученых достал фляжку с коньяком, пустил по кругу, и вскоре все загомонили, отходя от того напряжения, которое охватило их при столь срочной и спешной эвакуации.

«Икарус» тронулся, и мягко покачиваясь, поехал по темной лесной дороге. Минут через двадцать автобус остановился у большого, с протяженными флигелями, двухэтажного дома, стоящего прямо посреди густого, темного, елового леса.

В просторном, теплом, ярко освещенном красивыми люстрами холле люди расселись по диванам, креслам, и на середину вышел Урусов. Еще раз извинившись за вынужденные меры предосторожности, полковник объявил:

— К сожалению, поиск злоумышленников пока не дал результатов, поэтому мы вынужденны на то время, в течении которого мы надеемся обезопасить ваши жизни, поселить вас здесь! В ваше распоряжение будут предоставлены отдельные номера с телефонами и всем необходимым для отдыха и теоретической, на данном этапе, работы! Ваши семьи предупреждены, чуть погодя вы сами сможете позвонить домой и успокоить ваших родных! У нас к вам только одна просьба — на все вопросы говорите, что находитесь в срочной командировке на испытательном полигоне под Угличем! И ни слова о сегодняшнем проишествии — в наших общих интересах, чтобы в прессу не просочилось никакой информации, это здорово помешает расследованию! Ну, а теперь, я по мере возможности отвечу на ваши вопросы!

Вопросов, естественно, была масса! От самых простых, типа: «Как долго нас тут продержат?», до сугубо прагматичных: «А есть ли тут сауна?», или: «А где тут ближайший коммерческий ларек?». Урусов дал ответ на самые важные, с его точки зрения, вопросы, но когда после «коммерческого ларька» в холле раздался дружный смех, полковник поднял руки:

— Все, товарищи, или господа, говоря по современному! Вот Александр Ильич, он тут хозяин, с бытовыми проблемами — это к нему! Да, охрана, прошу всех следовать за мной!

Воронцов встал, протянул оставшемуся сидеть, растерянному и жалкому в своей беспомощности Пашутину руку:

— Игорь, видимо, мы с тобой расстаемся! Надеюсь, что у тебя все будет нормально, весь этот кошмар кончится! Давай, будь здоров, удачи!

Пашутин пожал руку Сергея, молча кивнул, и Воронцов, с облегчением вздохнув, поспешил за удаляющимися вслед за Урусовом телохранителями. Нельзя сказать, что расстовался он с Пашутиным, испытывая при этом великую тоску — похожий на капризного ребенка электронщик виделся Воронцову в основном этакой нудной обузой, и Сергей подозревал, что в случае экстремальной ситуации Игорь просто хлопнется в обморок, и его придется тащить на себе в буквальном смысле.

Урусов, а следом за ним и телехранители, оказались в небольшом кабинете с тяжелой, кожаной, явно старинной мебелью. Полковник сел в кресло, закурил, и обратился к своим подчиненным:

— В целом мы с вами со своей задачей справились неплохо! Сотрудники института эвакуированы быстро и без потерь! На сегодня всем отдыхать, завтра в восемь встретимся в управлении. Всё, все свободны, автобус отвезет вас в Москву! А вас, Воронцов, я попрошу задержаться!

Сергей, оставшись в комнате один на один с Урусовым, сел в кресло и тоже закурил. Полковник посмотрел ему прямо в глаза, о чем-то напряженно размышляя, словно бы взвешивая «за» и «против», потом решительно тряхнул седыми кудрями:

— Вам, Сергей Степанович, особое, эксклюзивное, так сказать, большое спасибо! Вы тоже свободны…, ну, скажем, до среды будущей недели! Если вы понадобитесь нам раньше, мы вас вызовем! Сидите дома, отдыхайте, за своего подопечного не беспокойтесь, тут он в полной безопасности! Вы человек гражданский, поэтому прошу вас отдельно — о всех событиях сегодняшнего дня — молчок! Ваши услуги снова понадобятеся нам тогда, когда мы будем уверены, что ситуация вокруг института нормализовалась, и сотрудники могут вернуться на свои рабочие места! Всего вам доброго, идите в автобус, вас ждут!

Сергей замялся:

— А что случилось? Могу я хотя бы эту информацию… получить?

Урусов помолчал, потом сказал:

— Когда были засечены сонары, ребята из опрегруппы бросились ловить «читателей». Пришлось прочесывать весь дом, и в подвале они столкнулись и были вынуждены вступить в перестрелку с тремя неизвестными, которые извелекали из тайника оружие и взрычатку. Возможно, мы переоценили опасность, но… Береженого Бог бережет, а небереженого… Вообщем, я предложил, а директор НИИ согласился, что лучше будет эвакуировать сотрудников. Вот и все, пока. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

Сергей кивнул.

— Ну, тогда, до свидания, идите, автобус ждет!

Сергей пришел домой достаточно поздно — оказалось, что с Расщупкиным они живут на соседних станциях метро, и Николай согласился попить пивка после трудного дня в небольшом полуподвальном барчике с озорным названием «Глубокая глотка».

Они взяли по кружке пива, вареных креветок, и уселись в углу, в стороне от стойки, за небольшим, стилизованным под пивную бочку, столиком. Сергей залпом выпил половину кружки, разделал креветку, пожевал, поймал на себе внимательный взгляд «оо-шника».

— Что, Серега, перенервничал? — спросил тот, закуривая.

— Есть маленько! — кивнул Воронцов, снова отхлебнул из кружки — пиво, светлое и ароматное, пьянило слабо, и это было даже хорошо, Сергей чувствовал — начни он сейчас пить по серьезному, напился бы быстро, и что назывется, «до соплей».

— Зря они это все затеяли, с эвакуацией! — продолжал между тем Расщупкин: — Если у тех гадов даже «гэбэшные» лазерные сонары есть, а это аппаратура, уровень доступа к которой очень высокий, я например, не имел права на получение сонара для оперативной работы, так вот, я думаю, что они найдут эвакуированных ученых в два счета! Ты понимаешь мою мысль?

Сергей кивнул, тоже закурил, посмотрел на тусклую лампочку висящей над столом бра, и осторожно спросил:

— Коля, а у вас, ну, в вашем отделе, я хочу сказать, вообще-то хоть какие-то версии есть на счет того, кто это, и зачем они все это делают? Вы-то должны что-нибудь понимать — все же Урусов в основном набрал в отдел только «своих»!

Расщупкин усмехнулся:

— Понимаешь, Серега… Версий масса, да только это все — «пустышки»! Я могу точно сказать только, что это, во-первых, не иностранные разведки, во-вторых, не криминал, и в третьих, не инопланетяне и прочая чертовщина!

— Что же остается? — ошалело спросил Воронцов: — Я не инопланетян имею в виду, а эти, разведки и криминал! Если не они, тогда кто?

— Дед Пихто! Что ты меня спрашиваешь! Я же сказал — хрен его знает… — Николай выглядел раздраженным, и Сергей подумал, что они все там, в «ОО», уже, наверное, «голову сломали», пытаясь разгадать эту загадку.

Однако Воронцов решил вытянуть из приятеля все сведения, и поэтому задал следующий вопрос:

— Ну, а сам-то ты склоняешься к какой-нибудь мысли?

— Склоняюсь! — быстро сказал Расщупкин, взял свою пустую кружку, подхватил Воронцовскую, тоже пустую, и ушел за пивом. Вернулся он минут через пять, сел, сделал длинный глоток и продолжил, словно бы и не уходил:

— Я склоняюсь вот к чему: кому-то очень нужно для достижения своих, непонятных мне пока целей заполучить реализованный в металле и программном обеспечении проект, над которым сейчас работает институт! Или не весь проект, а по крайней мере его часть!

— А почему обязательно — «непонятных»? — удивился Воронцов.

— А ты что, хорошо понимаешь, для чего можно использовать экологические поглотители? — в свою очередь удивился Расщупкин, потом вдруг спохватился: — Так ты же ничего не знаешь!

Воронцов оживился, ухватил Николая за рукав:

— Колька, расскажи! А то я, как слепой кутенок!

Расщупкин отпил из кружки, посмотрел на Воронцова, покачал головой, потом сказал:

— В шестидесятые годы в Северном Казахстане проводились опыты по дистанционному воздействию на человеческий мозг… Тогда ничего не получилось, физики действовали практически наощупь, и кроме нескольких десятков несчастных, случайно пострадавших от этих опытов, и оставшихся инвалидами на всю жизнь — они стали постоянными пациентами психиатрических клиник с диагнозом «органическое повреждение центральной нервной системы», никакого результата получено не было. В семидесятые для борьбы с диссидентами КГБ использовало кое-какую аппаратуру, с помощью которой можно было организовать так называемый «Гулаг на дому»… И вообще, постоянное электро-магнитное излучение, в поле которого мы с тобой, и ещё миллионы людей живут всю свою жизнь, оказывает на живые организмы очень сильное влияние… Ну, и во всем мире «научники» ищут способы бороться с этой дрянью…

Расщупкин вдруг словно очнулся, решительно отставил недопитую кружку, хлопнул ладонью по столу:

— Извини, Серега, больше я не могу тебе сказать! Я и так чуть было не нарушил подписку о неразглашении, хотя и знаю совсем немного… Вообщем, извини, не могу!

Сергей внимательно посмотрел в глаза Расщупкина, и понял — не может, и не скажет!

Посидели ещё немного, поговорили о всякой ерунде. Какая-то отчужденность, возникшая было, исчезла, но неприятный осадок у Воронцова остался.

Допив вторые кружки, приятели распрощались и отправились по домам. Катя, не совсем остывшая от вчерашней размолвки, встретила Сергея холодно, а когда заметила, что муж «принявши», вообще поджала губы и ушла из кухни в комнату.

Воронцов не стал ничего говорить, вяло пожевал макароны с тертым сыром, приготовленные женой, попил чаю, помыл посуду, выключил на кухне свет, а в комнате, уже раздевшись, сухо сказал:

— На моего клиента сегодня ночью было совершено покушение, к счастью, неудачное. Я безумно устал за день, и мне очень неприятно, что ты сердишься на меня!

Катя промолчала, отвернувшись к стене, только вздохнула, Воронцов тоже больше ничего не стал говорить, лег, и почти мгновенно уснул. Завтра он был свободен, и решил повидаться с Борисом, поговорить, отвести душу с давно не виденным другом…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«…И се: равнину оглашая,

Далече грянуло: «Ле хаим!»…

Устное народное творчество

Борис знал о Воронцове все. Знал даже то, чего Сергей не рассказывал ни Кате, ни своему начальству из «Залпа», ни кому другому. И поэтому Воронцов мог рассказать ему все, не опасаясь, что информация уйдет куда-то дальше…

С тех пор, как Сергей начал работать в НИИЭАП, друзья почти не виделись, но связь поддерживали, благо, в машину Бориса фирма установила радиотелефон, и теперь разыскать его днем Воронцов мог без особых проблем.

Сергей проснулся непривычно поздно, почти в одиннадцать. Не смотря на то, что он прекрасно отдохнул и выспался, настроение по прежнему было отвратительным — проблемы с работой, размолвка с женой — все это угнетало Воронцова.

Он встал, заправил постель, умылся и отправился завтракать. На кухне его ждала неожиданность — на плите в сковородке Сергей нашел жаренные окорочка с рисом, а на столе — записку от Кати: «Сережа, не переживай, все хорошо! Обязательно поешь, если будет время, купи хлеба, а если будет желание, приезжай встречать меня после работы, как обычно. Не скучай, целую, люблю, Катя».

Воронцов прочитал послание, улыбнулся, представив себе, как Катя специально встает пораньше, чтобы приготовить ему еду, и почувствовал, как где-то внутри словно бы что-то, сжатое и напряженное, отпустило, расслабилось, образовав приятную теплоту. «Хорошо все же, когда тебя любят!», — подумал Сергей, зажигая газ и ставя сковородку на огонь.

После еды Воронцов позвонил Борису. Несколько попыток пропало впустую — приятный женский голос сообщал, что «…к сожалению, в данный момент абонет недоступен, перезвоните позже…», потом повторял то же по-английски, причем из-за помех на линии английский вариант очень походил на фразу: «Япона мать сет комбинитет…». Но Сергей был настойчив, и с седьмой попытки все же дозвонился.

— Алло, Борька! Привет, это я!

— Привет! Как дела!

— Потихоньку… Слушай, ты сегодня очень занят?

— Да не особо, а что?

— Не мог бы заехать? Разговор есть…

— Серега, у меня тут кое-какие дела, давай так — если я спихну их, то в два я буду у тебя! А если нет, то и не жди — значит, не смог! И это… у тебя пожрать чего-нибудь найдется? А то я сегодня, кажется, остаюсь без обеда!

Воронцов прикинул в уме, что у них есть в холодильнике, и ответил:

— Конечно, Борь, какие проблемы! Давай, до двух я тебя жду, если что, звони! Ну пока!

— Пока! — ответил Борис и отключился.

Времени до двух было ещё полно, почти два с половиной час, и Воронцов занялся тем, чем давно уже собирался заняться — проверкой своего «рабочего инвентаря».

Он почистил пистолет, заменил смазку на новую, какую-то импортную, которую ему «по блату» достал Расщупкин, уверяя, что это на сегодняшний день «самый крутяк, такой смазкой пользуются только в спецподразделениях ЦРУ».

Воронцов разложил разобранный пистолет на большом куске разосланного полотна, и теперь разглядывал темный, с камуфляжными разводами, тюбик, покрытый английскими надписями и украшенный силуэтом крадущейся по джунглям пантеры.

«На бартер они меняют, что ли? Или ЦРУ шлет нашей ФСБ свое оборудование и расходные материалы в качестве гуманитарной помощи?», — размышлял Сергей, протирая смоченной в новом масле ветошью детали пистолета. Потом он собрал пистолет, несколько раз щелкнул курком, передергивая затвор, проверяя на звук, как ходят между собой все его части. Видимо, масло и в самом деле было «крутое» — если раньше пистолет лязгал железом, то теперь он буквально шелестел, тихо и даже как-будто мелодично.

Пистолет Воронцову, с его точки зрения, выдали не самый удачный, можно было бы найти и что-нибудь помощнее, посовременнее. Его «Беретта — ZSM» образца 1980 года, безусловно, была когда-то хорошим оружием, но теперь, спустя семнадцать лет, по мнению Сергея, этому пистолету место было скорее в музее, а не у него в кабуре.

«Они бы ещё «парабеллум» какой-нибудь выкопали, времен прошедшей войны!», — думал Воронцов, заряжая пистолет, и убирая со стола ветошь, шомпол, тюбик с маслом и прочие оружейные причиндалы.

Покончив с пистолетом, Сергей взялся за нож. И без того прокованный и отшлифованный таким образом, что бы не тупиться, нож телохранителя, тем не мение, должен был отличаться бритвенной остротой. Точить нож — дело совсем не такое простое, как кажется. Воронцов вспомнил, как он изрезал себе все пальцы, в течении нескольких дней овладевая этой наукой во время учебы в «Щите», усмехнулся, достал специальные брусочки-наждаки, грубый, мелкий, и гладкий, доводочный, и принялся за дело.

Заточка ножа не терпит суеты и торопливости, поэтому Сергей постарался отрешиться от всех беспокойных мыслей, сосредоточился, и провел узким, соразмерным лезвием по наждаку, вслушиваясь в звук. Если звук чистый, без хруста, а рука с клинком идет по наждаку легко, не встречая никаких препятствий, значит, все в порядке, на лезвии нет ни одной зазубрины, и можно сразу переходить к мелкому точилу, «оттягивать» режущие кромки ножа. Потом — доводка, подшлифовка, и наконец, полировка самого лезвия.

Воронцов, довольный своей работой, полюбовался идеальной зеркальностью лезвия, убрал нож в чехол, и занялся остальным своим снаряжением.

Балончик с газом «Си-эс», специальные очки, сконструированные на основе прибора ночного видения «Сова» и позволяющие видеть в инфракрасном и тепловом диапозоне, пейджер с блинкером — небольшая коробочка с мощной галагенной лампочкой и нудным звуковым сигналом. Если вся эта светомузыка вдруг заработала, значит все, ЧП, бросай все, где и когда бы ты ни был, и пулей лети к клиенту — что-то случилось!

Нескользящие защитные перчатки, которыми можно хвататься за кабель под напряжением и за лезвие ножа, не рискуя при этом пораниться или пострадать, миниатюрный радиопередатчик, закрепляющийся в ухе, наушники, очки-хамелеоны, мгновенно темнеющие и защищающие глаза от резких ярких вспышек, вроде тех, что бывают во время взрыва светошумовой гранаты. Два патрона-насадки «Тарантул», небольшие цилиндрики с тонкими хвостовиками, вставляющиеся в ствол, и стреляющие саморазкрывающейся в полете сетью-ловушкой — оружие необычайно эффективное, особенно в ближнем бою, если неободимо взять противника живым.

Все это добро Сергей рассовал по карманам бронижилета скрытого ношения, который мог так же выполнять и роль разгрузочного жилета, при этом защищая не только от пистолетных пуль остнавливающего действия и ножа, как обычный, «ментовский» «броник», но и неплохо держащий с сотни метров автоматные пули мелкого калибра. Против «Калашникова-7,62» жилет вряд ли устоял бы, но этих «весел», по мощности больше похожих на ручные пулеметы, чем на автоматы, но уж очень громоздких и неудобных, сейчас и в армии-то осталось мало, а уж в городе Москве — и подавно.

Собственно, как телохранителю, Воронцову многое из его снаряжения было вовсе ни к чему, но живущая в каждом мужике детская тяга к оружию и разным «джеймс-бондовским» штукам-дрюкам постоянно толкала Сергея на поиски и приобретение всех этих «прибамбасов», благо, телохранительские корочки давали на это право…

Повесив снаряженный жилет в шкаф, Сергей глянул на часы — ого, уже половина второго! Он провозился со своим оборудованием почти два часа!

«Интересно, приедет Борька или нет?», — гадал Воронцов, заваривая свежий чай на кухне, то и дело выглядывая в окно, не появился ли у подъезда блестящий никелем джип Бориса.

Выглядывал, выглядывал, но все равно пропустил — Борис приехал уже в начале третьего, когда Воронцов и ждать перестал, позвонил в дверь «своим» звонком, и застал Сергея в кухонном фартуке, «шаманящего» на кухне над сковородкой с картошкой.

— Привет, старик! — Борис выглядел слегка располневшим, этаким «новым русским», с «борзеткой», сьемной автомагнитолой, «мобилой», и ключами от машины в руках.

— Давай, заходи! — улыбнулся Сергей другу: — Как твой мустанг, ещё бегает?

— Он ещё лет пять будет бегать, без проблем! — ответил Борис, снимая меховую куртку: — Это, старик, такая техника, езжу и жмурюсь от удовольствия!

Друзья сели на кухне и Борис накинулся на еду, проголодался он действительно здорово. За едой особо ни о чем не разговаривали, он и понятно — некогда. Сергей смотрел на Бориса, и в глубине души испытывал зависть — вот у человека спокойная, хорошо оплачиваемая работа, не надо особо ни о чем беспокоиться, крути себе баранку, и все! Потому и аппетит такой…

И черт же дернул его тогда согласиться на предложение Хосы с этой школой телохранителей!

Борис доел, зачистил хлебом дно сковородки, блаженно откинулся:

— Хорошо! Никогда, кажется, не ел ничего вкуснее! Кстати, ты не забыл?

— Что не забыл? — удивился Воронцов, ставя сковородку в раковину и наливая чай.

— Что значит «что»? — Борис с негодованием посмотрел на друга: — В субботу у нас с Ленкой свадьба! Эх ты!

«Ах ты, черт!», — выругался просебя Сергей: «А я ведь действительно забыл, закрутился с этим Пашутиным! Только бы на этой неделе их не вернули в Москву! Иначе в субботу я буду на работе!». Вслух же он ничего этого говорить не стал, наоборот, кивнул, словно только об этом и думал:

— Как же, помню, само собой! А где все будет происходить?

— У нас, конечно! Что за вопрос! Кстати, вы с Катей — свидетели! Об этом тоже не забудь!

«Вот тебе на!», — снова удивился Сергей:

— А где же официальные приглашения? До субботы осталость всего-ничего!

— Будут, будут вам приглашения! — усмехнулся Борис: — Ленка просто ещё не успела их отпечатать! Там, старик, такие приглашения — закачаешься, она же все же художник, и как мне кажется, не самый плохой!

Воронцов кивнул, отхлебнул чаю, и посмотрел Борису в глаза:

— Борь, я тебе хочу рассказать кое-что… Не то, чтобы особо секретные сведения, я таких и не знаю, но все же что-то такое, о чем не надо особо распространяться…

— Да ты что, Серега! — возмутился Борис: — Я — могила, ты же знаешь!

— Знаю! — подтвердил Воронцов: — Поэтому и хочу иебе рассказать, посоветоваться… Вообщем, так! Когда я был в Питере, на учебе…

* * *

Воронцов рассказал Борису все. И про красавицу Ирину, и про несчастного, выбросившегося из окна, и про укол и проверку документов. А потом — про НИИЭАП, про Пашутина, про таинственного «господина Никто», про звонки, наконец, про покушение на своего клиента, про вчерашнюю эвакуацию сотрудников НИИ на какую-то секретную базу, видимо «ФСБ-шную», в Подмосковье и про разговор с Расщупкиным в «Глубокой глотке»…

— Он хотел мне что-то обьяснить, но потом испугался, что я могу его выдать, все же мы с ним знакомы-то — без году неделя, и ничего говорить не стал, намекнул только на какие-то исследования, связанные с воздействием на человеческий мозг, электро-магнитными полями, поглотителями… Понимаешь, Борька, вроде бы, интересоваться этим некому, кроме фирмы-конкурента, но что же там за проект делают, в нашем институте, если за него конкуренты, назовем их так, готовы выложить такие бешенные деньги — я тебе говорил, ФСБ проверяло — не липа!

Борис выслушал Сергея очень внимательно, встал, налил себе ещё чаю, положил сахар, медленно размешал, покрутил головой, словно бы восторгаясь, потом сказал:

— Ну, Серега! Везет тебе на всякие такие штуки, я хочу сказать!

— Борька, договорились же — об этом не вспоминать никогда! — стукнул кулаком по столу Воронцов.

— Все, все, молчу! — с готовностью прервался Борис: — Я что имел в виду — теперь-то заварушка покруче! Тут, мне кажется, такие силы втянуты, что тебя на ходу раздавят, и не заметят! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Урусов, его отдел, и эти, заказчики из Европы, даже если они и ни чего не знают толком, все равно опыта в подобных делах у них — дай Бог, они… чуют, что ли, что дело серьезное, поэтому и бросали на охрану этого института такие силы! А после вчерашнего, я думаю, вообще усилят бдительность в тысячу раз, ещё бы — бывшего «полкаша» из ФСБ подслушивают их же приборами! Это же не в какие ворота!

И ещё мне кажется, что он расчухал, кто ему, ну, или вам, противостоит!

— И кто же? — спросил Воронцов, напрягаясь.

— Смежное ведомство, вот кто! — торжествующе заявил Борис, довольно приосанился, вытащил из пачки сигарету, закурил, а потом продолжил, видя, что Сергей ждет пояснений:

— Ты «Аквариум» читал?

— Ну! — утвердительно кивнул Воронцов.

— Что «ну»? Если читал, то вспомни — там Суворов постоянно пишет о противостоянии, соперничестве ГРУ и КГБ! Вот тебе и первый из возможных кандидатов! Скажем, какому-то человеку, не обязательно из политиков, просто богатому и не глупому дядьке, пришло в голову совершить государственный переворот! А у этого дядьки есть связи с кем-то из руководителей ГРУ! Они сговариваются, дядька проплачивает это дело, и спецподразделения ГРУ начинают по приказу своего начальства, по вполне легальному, законному, заметь, приказу, начинают охоту за тем, что делает это ваше НИИ… как ты его назвал?

— НИИЭАП! Я понял твою мысль! — кивнул Воронцов: — Только тебе не кажется, что это все как-то уж слишком просто? Спецподразделения ГРУ, некий злой, богатый дядька, властолюбивый генерал из ГРУ… На голливудский фильм похоже!

Борис засмеялся:

— Серега, ты извини, но эта моя версия действительно не моя! Я тут на днях книжку прочитал, так там все вот так и было! Ты когда начал рассказывать про ваши проблемы, я решил было, что ты меня просто разыгрываешь!

— Дурак ты, Борька! — обиделся Сергей: — Я с тобой, как с человеком, а ты тут сидишь, зубы моешь! Ну тебя в баню! Не можешь серьезно, давай, сменим тему, и забудь обо всем!

— Ладно, старик, не сердись! — примирительно сказал Борис, положив руку на плечо Сергея: — Я действительно решил, что это розыгрышь! Давай рассуждать серьезно!

Воронцов повернулся:

— Ну, давай серьезно!

— Что мы имеем? Какое-то сверх… оружие, разрабатываемое в этом НИИ… Шут с ним, не помню!

— Почему обязательно оружие? — спросил Сергей: — Это же коммерческий заказ, с экологией связано, насколько я знаю, и он принесет той заграничной фирме, на которую пашет институт, бешенные прибыли!

Борис кивнул, мол, знаем мы эту экологию-коммерцию, и, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Так вот, это оружие, этот поглотитель, как его назвал твой приятель-»фээсбэшник», очень нужно «господину Никто», и он пойдет на все, чтобы только завладеть им!

— Но зачем тогда они устраивали покушение на Пашутина?

— А откуда ты знаешь, что они устраивали именно покушение? А если они устраивали инсценировку? Чтобы запугать Пашутина и остальных сотрудников института, сделать их покладистыми? Просто продемонстрировали свою силу, заявили: «Если мы захотим, никакой Отдел Охраны, никакое ФСБ вас, доценты с кандидатами, не защитит, и жизни вашей цена будет — ломанный грош в базарный день!». Не знаю, что предпримет ваш «ОО», но я бы на месте тех, кто принимает решения, свернул бы к чертовой матери все работы и порвал все контракты, чтобы обезопасить сотрудников, а уже готовые материалы и документацию заменил фальшивой и ловил бы на нее, как на живца!

Воронцов улыбнулся:

— Ты-то да! Ты бы именно так и сделал, известный авантюрист Борис Епифанов!

— Сам ты авантюрист! — отрезал Борис: — Дураки будут все эти шишки из вашего института, и с Лубянки, если пойдут по другому пути! Серега, поставь ещё раз чайник, пить охота!

Так, теперь идем дальше — как все это связано с тобой, с твоими Питерскими приключениями? Я думаю — никак!

— Что значит «никак»?! — взвился Сергей: — А этот укол? А чернявый «Геббельс», которого я видел на конференции?

— Серега, это все чепуха, совпадение, я тебе говорю это, как логик-практик! — уверенно сказал Борис, вскочил, заходил по кухне из угла в угол, размахивая руками: — Ну, смотри сам: когда ты учился в школе телохранителей, никто не мог предположить, что потом ты станешь охранять этого Пашутина! Так? Ну вот, значит, никто не стал бы зарание брать тебя на крючок! А вся это история с уколом и самоубийством… Просто ты попался на дороге каким-то бандитам, или ещё кому, попался случайно, и они просто хотели в этой случайности убедиться! Проверили документы, убедились — и оставили тебя в покое! А ты уже наворотил тут… И чернявого этого ты тоже наверняка не видел, просто был похожий человек, сам же говоришь — «Геббельс», да даже если и видел, что с того? Мало ли по каким делам он там был! Наш земной шарик, он, знаешь ли, круглый и маленький, я сам в этом тысячу раз убеждался! Иногда неожиданно встречешься с человеком в таких невообразимых местах, потом диву даешься, до чего иногда бывают странные совпадения!

Воронцов снял с плиты закипевший чайник, налил чаю себе и Борису, потом сказал:

— Ты все очень логично разложил по полочкам! Да, все действительно так, как ты говоришь! Но я чувствую, понимаешь, нутром чую, что все это не спроста! Все эти дела ещё очень сильно аукнуться мне, мне интуиция моя подсказывает, а между прочим, у меня в группе индекс интуитивного предвидения был самым высоким!

— Извини, Серега, но тут я тебе не помощник! — с серьезным лицом развел Борис руками: — Может быть, ты просто устал, а старик? Выглядишь ты, надо сказать, неважнецки! Возьми недельку за свой счет, посиди дома, почитай книжки, отдохни!

— Да я и так вроде бы как в отгулах — пока Урусов держит ученых на базе… Может, ты и прав, и я, как пуганная ворона, от кустов шарахаюсь… Ладно, Борь, Бог с ним со всем! Расскажи лучше, как у вас с подготовкой к свадьбе! Может, чего надо помочь?

Борис широко улыбнулся:

— Да чего особо помогать-то! У нас сейчас изобилие, слава кончине КПСС, все есть, были бы бабки! А бабок хватает — ты же знаешь, мы Ленким дом продали, я кое-что подзаработал, да ещё Ленка тут на днях буквально «сдала» несколько своих картин в галарею на продажу, и представляешь — в тот же день их купили, все разом, жена не то бельгийского, не то люксембургского посла! А денежки за искусство теперь, оказывается, платят не маленькие! Так что все на мази! Слушай, уже четвертый час, мне пора, давай договоримся так: ты отдыхаешь, успокаиваешься, гладишь галстук и рубашку, и в субботу утречком мы ждем вас с Катей у себя при полном параде! Договорились?

Сергей кивнул:

— Договорились!

На том и расстались.

Нельзя сказать, чтобы слова Бориса успокоили Воронцова. Сергей чувствовал, что Борису сейчас не до его проблем — на носу такое событие, «…свадьба, свадьба, в жизни только раз!», и потому все версии Бориса явно не состоятельны, и про них можно смело забыть.

Но проблема от этого не исчезла, и Сергей все равно чувствовал, что впереди его ожидают какие-то неприятности, но вот доводы друга на счет того, что ему надо отдохнуть, были абсолютно верными, и устав сомневаться и размышлять, Сергей послал все подальше, и завалился с книжкой на диван, решив почитать пару часов, а потом ехать встречать Катю…

Вечер этого дня прошел удивительно спокойно, тихо, мирно и по-домашнему. О вчерашней размолвке супругм не вспоминали, наоборот, обсуждая субботнее торжество Бориса и Лена. Катя мерила свои платья, сокрушаясь, что они все ей стали малы в талии, а потом махнула рукой, вытащила из глубин шкафа широченный льняной сарафан, одела его прямо поверх пушистого, белоснежного свитера с большим, толстым горлом, повернулась, отчего подол сарафана разлетелся веером, подмигнула мужу:

— Ну как?

Воронцов усмехнулся, показал большой палец:

— Ты сейчас похожа на канадскую хиппи!

— А почему на канадскую?

— Потому что там холодно, а ты в свитере!

— Мне можно, я беременна! — улыбнулась Катя: — Мне сейчас можно хоть в шубе спать, лишь бы не застудить ничего, не о себе забочусь!

Уже ночью, засыпая, Сергей вдруг ни с того, ни с сего вспомнил Катин рассказ про мужа своей одноклассницы, биохимика, который повесился после загадочного телефонного звонка.

«В Питере, в гостинице, тот бедняга тоже окончил жизнь самоубийством! Но почему, черт побери, мне все время кажется, что все это — звенья одной цепи?», — тоскливо подумал Сергей, и чтобы отвлечся и заснуть, начал считать слонов, но выходило это у него плохо — каждый представленный в уме слон выгибал хобот, изображая знак вопроса, словно спрашивал: «Почему? Почему? Почему?». С тем Воронцов и уснул…

Следующий день, а как и все остальные на той неделе, прошли спокойно, серо, но зато без проишествий и неприятных сюрпризов. В пятницу Сергей съездил за подарком молодоженам — они с Катей решили преподнести Борису и Лене микроволновку, последнюю модель, со встроенным тостером, режимом гриляции и ещё кучей всяких кнопочек и таймеров. Тянула такая штука на добрых полтысячи долларов, но Воронцовы решили, что во-первых, на друзьях экономить нельзя, а во-вторых, дешевые подарки на свадьбу вообще дарить не прилично!

Пятничным вечером дома царил предпразничный ажиотаж. Катя гладила, отпаривала, что-то подшивала, меряла, укладывала себе волосы и так, и эдак, постоянно требуя от Сергея оценки её стараний. Воронцов, спокойно, чтобы не попасть под горячую руку, лежал на кровати и читал, а вопросы жены отвечал очень искренне, хотя и односложно: «Неподражаемо, Катюха! Блеск!».

Легли в тот вечер Воронцовы поздно, и на следующий день чуть было не проспали. Лихорадочные сборы, завтрак на ходу — там, после наедимся, и спустя двадцать минут они уже ехали в метро на Курский вокзал.

Разумеется, в этот день их никто не встречал, и Сергею пришлось тащить довольно тяжелую микроволновую печь через сугробы одному. Они с Катей, чтобы не раскрывать тайну прежде времени, упаковали яркую коробку с микроволновкой в миллиметровку, рулон которой Воронцов уволок из своего проектного института ещё год назад, по принципу: «С паршивой овцы хоть шерсти клок!», тщательно заклеили скотчем — пусть молодожены видят, что подарок для них есть, но о содержании узнают в самый подходящий момент, все же сюрприз есть сюрприз!

В доме у Бориса царила кутерьма. Народу было не много — сестра жениха Света с двумя соседками священнодействовали на кухне, невеста, ещё не в праздничном наряде, то и дело кидалась им помогать, но её вежливо и твердо выпроважевали: «Успеешь еще, накухонничаешься!».

Сам жених и несколько его приятелей, без дам, сидели наверху, смотрели «видик» и ждали звонка на мобильный телефон Бориса от водителей заказанных на торжество машин. На столе стояло блюдо с фруктами и початая бутылка коньяка.

Сергей оставил Катю внизу, с невестой, которая сразу потащила подругу в комнату — показывать свадебное платье, а сам поднялся наверх.

— О, а вот и свидетель! — радостно закричал Борис, потом обратился к гостям: — Знакомтесь, Сергей Воронцов, мой лучший друг и коллега… в нектором смысле! И наш свидетель со стороны невесты!

— А почему я свидетель со стороны невесты? — удивленно спросил Сергей, после того как поздоровался со всеми и присел на кровать рядом с Борисом.

— Потому что со стороны невесты должен быть мужчина, а со стороны жениха — женщина, принцип «мальчик-девочка, мальчик-девочка»! Понял? Традиция такая! Апперетивчик не желаешь? — Борис кивнул на коньяк: — Регистрация у нас только в два, соскучишься к тому времени!

Сергей улыбнулся:

— Ну давай, чтобы не скучать!

Наконец, позвонили из фирмы, предоставляющей машины. Свадебный эскорт уже выехал, и к часу должен был быть на месте.

— Ну слава Богу, а то я уже начал волноваться! — облегченно вздохнул Борис, и отправился вниз, сказать сестре и Лене, что все в порядке.

Из сидевших в комнате парней Воронцов не знал ни кого, но одно лицо показалось ему чем-то знакомым. Изподволь разглядывая этого человека, где-то его одногодка, высокого, бородатого, наверно, археолога, из Борисовых институтских друзей, Воронцов все вспоминал, где же они с ним встречались, а потом вспомнил — в «КИ»-клубе! Этот бородач, а с ним ещё один, маленький, разкочегаривали артельный самовар перед чаепитием!

«Вот уж действительно, Борька прав, наш шарик круглый и маленький!», — подивился Сергей, и решил при случае познакомиться с «самоварных дел мастером» поближе.

Сидящих наверху парней, по-народному, «дружок», в борьбе со скукой уговоривших уже бутылку коньяка, позвали вниз — перекусить, а перед этим помочь расставить столы в «горнице», как Борис назвал огромную террасу, пристроенную у дому со строны огорода.

— Прохладно тут! Зябко даже, я бы сказал! — повел плечами Воронцов, оказавшись на террасе вместе с Борисом — они несли один из столов.

— Ничего, плясать будут чаще! — рассмеялся Борис: — Давай, заноси вон туда! Ага! Слушай, ты за Катьку волнуешься? Я-то, олух, и не подумал, что ей на холоде вредно… А, ладно! Мы ей Светкину медвежью шубу дадим! Ты не видел ее? О, брат, там такая шуба! Пойдем, покажу!

В час, как и было обещано, приехали машины. Сергей выглянул в окно и не удержался, фыркнул:

— Ну ты даешь! Это что, в Кремле теперь в аренду сдают?

Под окном, на чистом снегу стояли и сияли хромированными деталями на фоне черных полированных корпусов три шикарные «Чайки», огромные, длинные, с флажками на крыльях.

— А где кольца на машинах, ленты и пластмассовый пупс на бампер? — подколол друга Сергей.

— Ну что уж мы, совсем урла какая-нибудь? — обиделся Борис: — Эти-то флажки остались только потому, что если их вывинтить, дырки будут видны, некрасиво! А что касается «Чаек», так это у Ленки идея-фикс, с дества! Хочу, говорит, когда будет моя свадьба, чтобы все машины были только «Чайки»!

— У неё же была уже один раз свадьба! — брякнул Сергей, но Борис не прореагировал, наоборот, расцвел:

— Она говорит, что на той свадьбе «Чаек» не было, поэтому она не считается, и брак получился такой… неудачный! Ну, ты же понимаешь, после таких слов я просто обязан был в лепешку расшибиться, но «Чайки» обеспечить!

Договорить они не успели — примчалась счастливая Лена, повисла на Борисе, едва не плача от радости — одно дело знать, что будут, а совсем другое — увидеть у себя под окном роскошные авто!

А потом началась обычная свадебная суматоха! Время поджимало, пора было ехать в загс, но тут, как всегда, то паспорта забыли, то сестра жениха не успела одеться, то ещё что-то, словом, когда машины отъехали от дома, водителем пришлось нажать на газ, и черные «Чайки», вздымая снег, в блеске собственного величия вихрем пронеслись по улицам поселка и остановились у двухэтажного здания загса.

Там как раз закончилась регистрация предыдущей пары, и гости с другой свадьбы, не успевшие рассесться по своим машинам, открыв рты, наблюдали за великолепным кортежем.

Официальная часть длилась не долго, Сергей, бывший последний раз в загсе на собственной свадьбе, в те, ещё советские времена, приятно удивился, не услышав длинных и нудных пожеланий крепить ячейку общества, мораль и нравственность, быть образцовой семьей, и так далее… Не поздравляли молодоженов и депутаты местного совета, а на их с Катей свадьбе, вспоминал Воронцов, депутат, старый, практически беззубый дед-фронтовик плел что-то на тему «плодитесь и размножайтесь» чуть не полчаса!

Покончив с необходимыми формальностями, молодые под звуки «Полета Валькирий» Вагнера — Лена не захотела выходить замуж под тривиальный марш Мендельсона — вышли из здания загса, выпили вместе с гостями по фужеру шампанского и расселись по машинам. Предстояла одна из главных свадебных забав — катание!

Гостей было вообщем-то не много, человек десять со стороны Бориса, две девушки-художницы со стороны Лены, Воронцовы и Светлана с ребятишками. В большие семиместные «Чайки» уместились все, и кортеж, гудя и бибикая, бабахая петардами и хлопушками из окон, устремился по главной улице поселка.

Воронцовы, как свидетели, сидели в одной «Чайке» с женихом и невестой. Борис, едва уселся на широком заднем диване, сразу обьявил водителю маршрут:

— Прямо, до водокачки, потом первый поворот налево, и по прямой километров пять, в гору! Там остановимся, я скажу, где!

— Куда ты собрался нас завезти? — удивился Сергей!

— О, Серега! Там есть одно местечко… Закачаешься! Красота необыкновенная! Я когда ещё пацаном был, загадал — если женюсь в своем родном поселке, после загса обязательно поедем сразу туда! Там… Ну я не знаю, хорошо там!

Счастливая невеста, а точнее, уже жена, только сверкала глазами из-под огромного, снежно-белого букета роз. Свадебное платье Лене шили какие-то её знакомые кутюрье, из этих, у которых «визажист — это сексуальная ориентация», но дело свое они «добре» знали, и это очень оригинальное творение, нежно розовое, пышное, «богатое» сверху, и узкое, облегающее снизу, как нельзя лучше гармонировало с синими Лениными глазами и розами.

Катя, чувствовалось, завидовала невесте — ещё бы, такая свадьба! Как и обещал Борис, Кате была выдана огромная, мохнатая медвежья шуба, чтобы не дай Бог, не застудить Воронцова-иладшего, или Воронцову-младшую, врачи так и не смогли до сих пор точно определить пол будущего ребенка.

«Чайки» мчались по белой, ровной, как стрела, дороге, давно уже оставив позади поселок. Вокруг расстилался прекрасный зимний пейзаж — заснеженные поля, темный лес вдали, силуэт церквушки на фоне очень светлого, голубовато-белого, бездонного неба. Бешенное, морозное солнце било прямо в глаза, и всем приходилось жмуриться, но все равно, штор никто не опускал, да и как можно было зашторить такую красоту!

Дорога постепенно забирала вверх, стеной подступил с двух сторон лес, в салоне «Чайки» стало темно от заслонивших солнце деревьев, потом подьем кончился, лес вдруг отступил, и машины вырвались на залитый солнцем, ослепительно блистающий заснеженный косогор.

— Стоп, машина! — скомандовал Борис, распахнул дверцу, помог Лене выйте, подвел её к краю дороги, махнул рукой:

— Ну как, нравиться?

Перед ними расстилалась огромная, уходящая на восток речная долина. Река, летом, видимо, не большая, зимой, покрытая снегом, скрывающим очертания берегов, казалось огромной, широкой и могучей в своей спящей красоте. Величественные сосновые боры возвышались на правом её берегу, левый уходил к горизонту плоской равниной, на которой то здесь, то там росли громадные, раскидистые дубы.

Кое-где у реки из снега торчали сухие метелки камыша, а на ровной, не тронутой белой скатерти снега виднелась аккуратная цепочка лисих следов.

Катя прижалась к Сергею, прошептала в ухо:

— Вот так живешь всю жизнь в столице России, а саму Россию увидишь вдруг только на тридцать четвертом году жизни! Господи, хорошо-то как!

Подъехали чуть отставшие две остальные машины. Гости выходили из салонов и все, как один, ахали! Мать честная, красотища! Радостный воплощению своей мечты Борис отобрал у кого-то из знакомых видеокамеру, снял Лену на фоне заснеженной реки, потом схватился за фотоаппарат, но тут вмешался Воронцов:

— Борька, ты же жених! Вернее, уже муж! Иди к молодой жене, я вас сниму!

— Э-э-э! Позвольте мне, вы же тоже не последнее лицо на свадьбе — свидетель! — раздался вдруг над ухом Воронцова низкий бас. Сергей повернулся и увидел склонившегося над ним того самого бородача, с которым он хотел познакомиться.

«Удачно!», — подумал Воронцов, отдавая фотоаппарт: «Будет теперь повод заговорить!».

Нафотографировавшись, выпив, кто шампанского, кто водочки, порядком замерзшие гости вернулись на свои места в машинах, и кортеж лихо понесся назад, в местную церковь, венчаться…

В церкви, пока молодой батюшка, больше похожий на рок-музыканта в рясе, выполнял все необходимое, Воронцов заскучал. Ему почему-то с дества не нравилось в церкви, запах ладана, горящих восковых свечей и общая атмосфера таинственного, внеземного, божественного внушали Сергею какой-то страх, похожий на страх смерти.

— Венчается раба божия Елена и раб божий Борис… — хорошо поставленным голосом тянул батюшка, а Воронцов внутренне сжимался, держа над головой невесты тяжелую венчальную корону.

Из церкви поехали домой, пировать. У дома молодых уже ждали старушки-соседки, Светлана на правах старшей родственницы вынесла икону, Борис с Леной поцеловали скорбный лик богородицы, потом начались всякие народные обряды, типа ломания каравая хлеба — кто больше отломит, тот и будет хозяином в доме.

Наконец Борис подхватил жену на руки и под восторженные крики гостей внес её в дом. Все гурьбой повалили следом, рассаживаться за накрытыми столами в «горнице».

В общей кутерьме Катя случайно столкнулась с бородатым, узнала его, а он — её. Оказалось, что Володя — давний завсегдатай «КИ»-клуба, и одновременно друг Бориса по давней работе в НИИ Архивного Дела. О Сергее он много слышал от Епифанова, а когда узнал, что знаменитый Воронцов — муж его одноклубницы Катеньки, удивлению Владимира не было предела…

Свадебный стол поражал изобилием. Запеченные поросята, гульчахра из курицы, пельмени, несколько сортов грибов, салаты, заливное мясо, красная рыба, икра…

«Борька с Ленкой угрохали на свадьбу все свои сбережения, да ещё и занимали, наверное!», — подумал Воронцов, усаживаясь, как положено свидетелю, справа от невесты.

И пошла гулянка! Звучали тосты, бухали в потолок пробки шампанского, гости азартно кричали «Горько!», дарили подарки… На террасе было прохладно, и после горячего все полезли из-за стола плясать, и выплясывали при этом так, что половицы гнулись, а на столе подпрыгивали рюмки. Приглашенный из Дома Культуры баянист отмотал все пальцы, пытаясь угодить всем, кому — рок-н-ролл, кому — барыню, кому — частушки…

Потом пели хором, в основном Света с соседками, и все больше русское народное, да какое-то самобытное, неизвестное, Сергей только удивлялся. И опять — поздравляли молодых, опять плясали, выбегали на улицу играть в снежки, и снова садились за стол…

Часам к девяти вечера «сменили обстановку» — невеста собственноручно зажгла свечи, свет на террасе потушили, откуда-то появилась гитара, и пошли более знакомые песни: Высоцкий, Розенбаум, Никитины, Цой, Науменко, Гребенщиков…

Гитара гуляла от одного исполнителя к другому, даже сама невеста «тряхнуло стариной», исполнив свою любимую «Черную кошку». Сергей, к музыке относящийся, как говориться, «с любовью и уважением», с удовольствием слушал, подпевал, заказывал новые песни — его-то природа обделила и слухом и голосом.

Неподалеку от Сергея сидел смуглый, чернявый парень, гость со стороны Бориса, всю свадьбу хмуро крививший губы. На волне всеобщего застольного братства его не веселое лицо как-то больно резануло Сергея по глазам, и он крикнул чернявому:

— А ты что такой кислый? Петь-играть можешь?

Парень словно бы отвлекся от своих мыслей — улыбнулся застенчивой, хорошей улыбкой и кивнул — могу!

— Гитару сюда! — зычно крикнул уже изрядно принявший «на грудь» Воронцов. Дали гитару. Чернявый провел рукой по струнам, запрокинул голову, и вдруг выдал резкий, рубящий ритм, дергая струны всей пятерней, а потом высоким и одновременно хриплым голосом запел:

Поставте памятник Свободе.

Прекрасной деве, идеалу.

Мерилу чести, патриотке,

Так уважающей себя.

Из мрамора адреналина,

В зеленой тоге алкогольной,

С отечной близостью инфаркта

Взойдет на пьедестал она.

Ее прекрасные ланиты

Вцелованы в гнилые десны,

А девственность молочных желез

Удостоверит силикон.

Глаза Свободы — словно небо.

Зрачки — дымы канцерогенов.

А губы алые Свободы

Подобны дикторам ЦТ.

Она ногою горделиво

Стоит на цоколе гранитном,

Миниатюрными ступнями

Обута в тапочки «Симод».

В руках Свобода держит факел,

Воспоминанье Нюренберга.

И сотни тысяч наркоманов

Прикуривают от него.

И вьется над её главою,

Подстриженной под Аль Капоне,

Прекрасный вестник мира — голубь,

Кричащий почему-то: «Карр!».

Вы восторгайтесь вашей девой,

Ведущей вас к счастливой жизни,

Но не забудте, замуруйте

В бетонный пьедестал меня!

И столько было горечи, ярости и злости в этой диковенной песни, что притихли невольно гости, смолк «веселия глас», а Сергей почувствовал себя виноватым — не надо было трогать человека!

Парень, допев, ни на кого не глядя, сунул гитару своему соседу и молча, на ходу вытаскивая сигареты, вышел на улицу.

На секунду воцарило молчание, но свадьба есть свадьба — уже мгновение спустя запищал, а потом вдруг грянул всей своей мощью баян, гости засмеялись, снова установился «рабочий» застольный гомон, когда все говорят, но никто не слушает, а общее настроение и спиртное быстро выветрили из головы Сергея воспоминания о злой песни чернявого…

В разгар праздника Сергей вышел покурить на крыльцо и столкнулся там с бородатым Владимиром, тоже стоящим с сигаретой в руке. Сам Воронцов уже слегка захмелел, Владимир тоже был навеселе, и пока они курили, разговорились… Володя оказался прекрасным собеседником, умным, ироничным, имеющим на многие вещи свою, оригинальную точку зрения.

Говорили о разном, пока Сергей не спросил, что думает Владимир о «КИ»-клубах, о их назначении сейчас и в будущем.

— Знаешь, Сергей, я тебе так скажу! — Владимир закурил вторую сигарету, выпустил струю голубоватого дыма в морозных вечерний воздух: — «КИ»-клубы сейчас для людей вроде меня — единственная отдушина! С приходом новых времен старые связи разрушились — кто-то из бывших друзей стал «новым русским», кто-то спился, как говориться, «…иных уж нет, а те далече!». С новыми людьми сходиться в моем, к примеру, возрасте уже трудно, а в клубе я могу общаться, могу говорить с массой совершенно мне не занкомых, и от этого ещё более интересных людей! Вот что меня в первую очередь влечет туда!

— А как же идея всеобщей и повальной интеллектуации? — спросил Сергей, искоса глядя на Владимира.

— А, ты о программной речи Наставника? — улыбнулся тот: — Понимаешь, не все так буквально! Я вообще, честно говоря, считаю, что это все бред! Но они настроены достаточно серьезно, у них даже есть какие-то планы относительно использования достижений НТР для реализации своих планов…

— То есть? — не понял Воронцов.

— Ну, я сам толком не знаю, я не специалист в психологии и электронике, но как-то Наставник обмолвился, что если бы был создан такой аппарат, способный дистанционно влиять на человеческий мозг, разтормаживая в нем зоны, отвественные за интеллект, память, чувство прекрасного, то он бы посвятил всю свою жизнь тому, чтобы облучить все население России, и даже мира! Ну, понятно, бред, фантазии, высокие слова, пафос и так далее, поговорили и забыли… Но чем-то они действительно занимаются, у них есть какой-то Фонд, не то поддержки, не то возрождения отечественной науки, так они там работают по нескольким направлениям, я от клубовцев слышал. Что-то, связанное с наннотехнологиями, с химией, с лазерами и компьютерами. Так что, «КИ»-клубы — это не только теория и трепология, но и практика! Я, честно сказать, если бы мне предложили, сам бы пошел в какую-нибудь «шарашку», хоть за колючую проволоку, лишь бы была интересная работа!

— Но это же… нарушение этих… прав человека! — возмутился Воронцов: — Каждый должен сам, свободно выбирать, чем заниматься, и отстаивать свой выбор! И… добиваться его ре-ализации!

Владимир улыбнулся, развел руками:

— Для этого надо быть сильным, целеустремленным, как говориться, словом, борцом за свое счастье! Но не все же — борцы! Все равно, я думаю, все это только слова, и ничего больше! Слушай, пойдем в дом, холодно!

Свадебное застолье закончилось аж за полночь. Местные гости разошлись по домам, приезжих оставили ночевать — места в большом доме хватило всем. К концу веселья Сергей основательно набрался и проснувшись утром, смутно помнил не только финал гулянки, но и даже середину веселья.

Утром, закусив остатками вчерашнего изобилия, Воронцовы ещё раз поздравили молодых, наказали приезжать в гости, и отправились к платформе, ждать электричку.

Сергей чувствовал себя отвратительно, Катя только посмеивалась, глядя, как муж страдальчески возводит глаза к небу, сетуя на то, почему же он вчера так превысил свою норму…

По дороге домой Воронцов купил себе пару бутылок пива, и едва они переступили порог квартиры, выпил залпом одну и завалился спать, а проснулся уже вечером, когда за окнами стемнело.

Теперь, выспавшись, Сергей чувствовал себя значительно лучше, исчез противный звон в голове, перестали дрожать руки, и он поплелся на кухню, где Катя что-то готовила — перекусить.

Жена встретила Сергея ехидной улыбкой, однако без слов налила ему полную тарелку наваристого куриного супа с клецками. Воронцов поел и почувствовал себя совсем хорошо.

Вчером, лежа в постели, Воронцовы делились впечатлениями о свадьбе друзей. Катя откровенно завидовала молодоженам, Сергей только посмеивался, а про себя тоже думал: «Да уж, Борькина свадьба — это праздник на всю жизнь! А мы, когда женились, радовались, что ящик шампанского смогли достать!».

— Кать! — обратился он к жене: — А может, переженимся? Мы же официально с тобой ещё в разводе!

— Шутишь? — прищурилась Катя.

— Вполне серьезно! Давай сходим в загс и подадим заявление! Чтобы все было честь по чести!

— Да нас же там засмеют! Скажут, вы что, офанарели, молодые люди? Только полгода назад развелись, а теперь снова женитесь!

— Да наплевать, что они скажут! — Воронцов неожиданно для себя раскипятился, и приподнявшись на локте, посмотрел на жену:

— Вот сын у нас родиться, так что же, он будет безотцовщиной?

— Ну мы же вместе живем! Потом, как нибудь, поставим штамп, что мы женаты! И почему ты все время говоришь, что у нас будет сын? Я хочу дочурку!

Сергей махнул рукой, снова лег, и глядя в потолок, сказал:

— А заявление мы с тобой все же подадим, на следующей же неделе!

На том разговор и кончился, и уже засыпая, Воронцов вдруг отчетливо вспомнил свой вчерашний разговор с бородатым Владимиром, и его слова о том, что многие ученые готовы идти «в неволю», лишь бы их оградили от «прелестей» современного бытия.

«А не существуют ли подобные «шарашки» на самом деле?», — подумал вдруг Сергея: «И тогда, в Питере, те трое странных «психов»… Что же за таинственная организация — эти «КИ»-клубы или как там говорил Владимир — Фонд по поддрежки и возрождению? Получается, в нашей стране есть «микромир» ученых, пашущих неизвестно на кого, и все попытки вырваться, уйти из-под контроля заканчиваются для «добровольных» рабов от науки весьма плачевно? Да ну, бред какой-то! Пошуметь, поговорить, повозмущаться все эти интеллигентные зануды ещё могут, но чтобы организовать такое?! Нет, просто совпадение! Ерунда!».

С тем Сергей и заснул, а во сне ему привидился кошмар: бледный, как стена, Борис бежал куда-то по длинному коридору, а в руках его бился и кричал крохотный, окровавленный младенец, м Воронцов знал, что это его сын, и что если Борис не успеет передать ему ребенка, случиться что-то ужасное!

Сам Сергей стоял у лифтовой шахты, раненный в ногу, и не мог побежать на встречу Борису, а по коридору вслед за бегущим с ребенком на руках человеком уже катилось облако багрового, яростного пламени.

— Борька, быстрее! — закричал Воронцов, пытаясь сделать шаг на встречу другу, но ноги не шли, словно прикованные к полу, а пламя уже настигало Бориса, и он вытянул руки, пытаясь дотянуться, передать, спасти крошечное создание…

Воронцов резко, как от удара, проснулся, весь в холодном поту, с трудом распутал завернувшиеся в сбившуюся в простыню ноги, сел на кровати, очумело крутя головой.

«Во блин! Присниться же такая ахинея!», — прислушиваясь к бешено стучащему сердцу, подумал Сергей, посмотрел на мирно сопящую во сне жену, сходил на кухню, попил воды, вернулся, глянул на часы — половина четвертого, лег и снова уснул, на этот раз спал спокойно, без сновидений…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Много неясного в странной стране…»

В.Высоцкий. Из песен к спектаклю «Алиса в стране чудес»

В понедельник ближе к вечеру неожиданно Воронцову позвонил Урусов. Голос у полковника был радостный, да и новости тоже. После того, как они поздоровались, Урусов с ходу обьявил:

— Ну что, Сергей Степанович, поздравляю вас, а вы поздравте нас! Одно, как говориться, дело делаем!

— Вы их поймали? — спросил Сергей, затаив дыхание.

— Ну, не совсем поймали… Но мы, мы — я имею в виду наш отдел и моих коллег! вышли на всю их… структуру, назовем это так, взяли все их оборудование, оружие, ну и нескольких человек…, к сожалению, м-м-м… не живых! Ну, что-то я разговорился, да ещё по телефону! Значит, так! Сегодня вечером мы вернем всех сотрудников института их семьям, а завтра — нормальный рабочий день, так что ваш Пашутин будет ждать утром, как обычно! Ну, все, до свидания, желаю удачи!

— А кто ОНИ такие? — крикнул Сергей в трубку.

— Пока ничего определенного ответить не могу — государственная… коммерческая тайна! — неожиданно ответил Урусов и положил трубку.

Утром следующего дня Воронцов, как обычно, в половине девятого стоял у двери Пашутина. Игорь открыл, впустил телохранителя, они обменялись рукопожатиями.

— Ну как отдохнул «на даче»? — весело спросил Сергей, усаживаясь на стул в Пашутинской комнате.

— Да опупел я там от безделья! — махнул рукой Игорь, надевая рубашку: — Теоретикам-то хорошо, им «ноут-буки» раздали, они и айда «клавами» щелкать, а мне без моего прибора что делать! А сроки поджимают, сам знаешь, две недели осталось, а у меня ещё столько заморочек с контурами… Вообщем, поехали быстрее в институт!

В институте их встретили усиленные наряды охраны и на внешней проходной, и внутри самого здания.

— Видал, как нас теперь охраняют! — кивнул Пашутин, предьявляя очередному охраннику, вооруженному автоматом, свой пропуск.

В лаборатории уже вовсю трудился Саня Кох, что-то ожесточенно набивая на компьютере. Вокруг, на стеллажах, мигали индикаторами диковенные приборы, светились зеленоватыми круглыми экранами осцилографы, пикали детекторы, жужали процессорные блоки…

— Вот она, моя электронная могила! — радостно заорал Пашутин, и устремился в глубину лаборатории, к своему столу. Воронцов усмехнулся, поздоровался с Кохом и остальными сотрудниками и уселся на свое любимое место рядом со входом, доставая из сумки книгу. Работа началась!

Времени на завершение доводки прибора действительно оставалось мало, и вся лаборатория «пахала» в поте лиц, пытаясь успеть к сроку. Пашутин написал начальнику отдела сведения докладную, в которой обосновывал необходимость сверхурочной работы, получил добро, и теперь вместе с Кохом, и Воронцовым, разумеется, сидел на работе иногда и до десяти вечера.

Сергей продолжал выполнять свои обязанности телохранителя, но чувствовалось, что реальная угроза, почти физически ощущавшаяся до этого всеми сотрудниками НИИ, исчезла. Лишний раз это подтвердило и то, что с проходной и внутренних контрольных постов исчез в одно прекрасное утро вооруженный персонал. Расщупкин, встреченный Сергеем в столовой, пока они двигались с подносами к кассе, рассказал, что опергруппе ФСБ удалось накрыть виновников всех их бед прямо на их «штаб-квартире», только во время перестрелки все «террористы» погибли, словно бы специально подставляясь под пули. Зато оперативникам досталась аппаратура, оружие, и планы института.

— Они чуть-ли не взрывать здание собирались! Видимо, все же конкуренты! — усмехнулся Николай, заканчивая свой рассказ.

— А кто такие, установили? — спросил Воронцов, двигая свой поднос.

— Заказчиков — нет, а исполнителей — легко! Это «бывшие»… — махнул рукой Расщупкин: — У нас так называют тех, кто бросил службу во всяких спецподразделениях, и МВД, и наших, и подался в криминал, бабки зарабатывать! У нас сейчас в конторе все проблемы в основном из-за них, они же — профессионалы, такие же, как и мы! Вот и приходиться… бить своих, чтобы чужие боялись!

Где-то в центре Москвы…

Маленький, лысый человек, сидящий за одной из сторон треугольного, аспидно-черного стола, радостно потирая руки, сказал, ни к кому специально не обращаясь:

— Ну-с, господа, все идет отлично! Наше же поражение мы смогли обернуть почти победой! Поздравляю, и в первую очередь вас, Дмитрий Дмитриевич! Теперь, когда мы полностью ушли от преследования «глубинников», подбросив так ожидаемую ими наживку, нам предстоит самое важное. И вот что я решил в этой связи: я сам, лично разработаю план захвата Прибора! А вы, Андрей Сергеевич, предоставите мне все необходимые материалы! А вы, Дмитрий Дмитриевич, выделите мне две группы ваших людей, «04-ую», и «09-ую»! Да, я знаю, что они работают по другой теме, но для нас сейчас нет темы важнее, чем ЭТА! Вы меня поняли? И ещё — срочно, прямо завтра пришлите мне Осу и Окуня! Да, для личной встречи!

Теперь о остальных делах: все превентарии с понедельника перевести на режим ожидания, персонал и превенторов рассредоточить, группам охраны в случае возникновения каких-либо осложнений уничтожать превентарии и уходить!

В низовых структурах резко усилить агитационную работу! Всех активно настроенных привлекать к сотрудничеству, вплоть до прямой вербовки! Наступает решительный момент, господа, и я думаю… Я думаю, к Международному Женскому Дню мы сможем наконец начать претворение нашего плана в жизнь! Далее тянуть просто невозможно, господа! Ситуация в государстве сейчас критическая, очередной кризис власти налицо, но уже завтра все может измениться, власть усилит свои позиции, и мы упустим время! А по сему, за работу, господа!

Прошла ещё одна неделя. Зима мало по малу сдавала свои позиции, в воздухе ощутимо пахло сырым снегом, капелью, мокрыми голубями, солнцем… Словом, наступала весна!

В один из промозглых, туманных вечеров Пашутин засиделся над своим детищем дольше обычного. Сергей пару раз окликал его, но Игорь односложно отвечал: «Сейчас, сейчас!», однако никаких попыток прервать работу не делал.

В лабораторию уже несколько раз звонили из «первого отдела» и интресовались, как скоро гражданин Пашутин намерен сдать им числящийся за ним в работе обьект номер 15-278? Игорь что-то кричал в трубку, доказывал, что у него есть разрешение, и снова садился к столу. Воронцову все это надоело, и он ушел курить в коридор.

Сергей не успел выкурить и половины сигареты, как вдруг мимо него стремительно прошел Игорь, держа в руках спецконтейнер с прибором.

— Сдавать пошел? — крикнул Сергей, кидая окурок: — Погоди, я с тобой!

— Дак ладно, Сергей, брось, тут же все на одном этаже! Что со мной сделается?

— Ну, сделаться-то может и ничего не сделается, но порядок есть порядок, да и сигарету я уже выкинул! — улыбнулся Воронцов, догоняя электронщика.

В хранилище хмурый дежурный, которого они оторвали от телевизора, принял контейнер, открыл его, удостоверился, что прибор там, закрыл металлическую крышку, вставил в ушки по краям контрольные магнитные зажимы, опечатал их, и убрал контейнер на верхнюю полку огромного, с отъезжающей по специальной рельсине толстенной дверью, сейфа.

— Чик-трак, все в домике! — вспомнил детское присловие Воронцов: — Кто не спрятался, я не виноват!

— Ты чего? — удивленно воззрил на телохранителя Пашутин.

— Ничего, настроение хорошее! Ну что, поехали домой, что ли?

— Ага! Погоди, я только «дипломат» в лаборатории захвачу и поставлю все на сигнализацию!

— Что же ты сразу-то? — удивился Воронцов: — Забыл?

Пашутин молча кивнул. Они вернулись к дверям своей лаборатории, Сергей подождал в коридоре, пока Пашутин забирал свой «дипломат» и включал сигнализацию, потом они двинулись по темной, гулкой лестнице вниз, к выходу, где их ждала машина.

Охрана на вахте приветственно помахала им руками — Пашутина и Воронцова знали в лицо все смены, кроме них в институте больше не было «полуночников». Сергей поднял руку в ответ, кивнул — открывай!

Молодой парень в черной форме и с беретом, засунутым под клапан на плече, нажал кнопку на пульте, зажужала, медленно отворяясь, внутренняя дверь, бронированная, с узкой бойницей посредине. Такую дверь по распоряжению Урусова поставили здесь две недели назад, когда полковник узнал о том, что готовился чуть ли не штурм здания.

Внешняя дверь, обыкновенная, наполовину стеклянная, тоже была заменена на более надежную, с пуленепробиваемым стеклом.

Воронцов и Пашутин спустились по ступенькам крыльца к одинокой «Волге», выделенной руководством института специально для Игоря. По инструкции, телохранитель должен был сидеть впереди, и Воронцову каждый раз приходилось выдерживать настоящую битву с Пашутиным, который все время норовил занять место рядом с водителем…

Наконец, расселись, и выехали за ворота…

Сергей, как обычно, проводил Игоря до двери. Было уже поздно, половина одиннадцатого, Элеонора Тимофеевна в такое время давно спала, и Пашутину пришлось открывать дверь самому. Он начал доставать ключ, и что бы «дипломат» не мешал, передал его Воронцову. Сергей взял чемоданчик за ручку и удивился изрядному его весу.

— Игорь, а что он у тебя такой тяжелый?

— Да у меня там… — неожиданно замялся Пашутин: — Ну, вообщем, я прихватил с работы кое-какие бумаги, поработаю ещё дома!

— Но это же запрещено! — Сергей даже осекся голосом от неожиданности: — Если «первый отдел» узнает, будет скандал!

— А что мне делать? На следующей неделе надо сдавать Прибор и все показатели и параметры должны быть в норме! Я не успеваю! Вот это будет — скандал, это точно! Тебе хорошо говорить, а у меня все полетит вверх тормашками, если я не сделаю эту работу вовремя! И карьера, и деньги, и перпективы — все! У меня в жизни больше не будет ТАКОГО второго шанса! Тех, кто вовремя не сдает свою часть работы по теме, у нас просто увольняют, как не справившихся! Серега, друг! Не говори никому! Я ещё несколько раз так сделаю, и потом все! Я же, в конце концов, беру только графики и таблицы, в них не специалист ногу сломает, а ничего не поймет! Ну, я очень тебя прошу!

Сергей знал, что не должен идти на поводу Пашутина, но в кой-то момент ему просто стало жаль парня. Игорь, расхристанный, в своем потрепанном пальтишке и стоптанных ботинках, стоял перед ним, как школьник перед грозным учителем, и просил дать ему возможность спокойно работать!

«А-а, ладно! Пусть себе корпит!», — решил Воронцов, а вслух сказал:

— Игорь, давай договоримся так: я ничего не знаю, ты мне ничего не говорил! Но… будь по-осторожнее, хорошо?

Пашутин расцвел, как майская роза, пожал Сергею руку:

— Спасибо! Большое спасибо! Если все получиться, с меня причитается!

Они попрощались, и Воронцов вернулся к машине — шофер обычно подбрасывал его к метро. Сергей ехал домой, а на душе было не спокойно, и даже не Пашутинские бумаги были тому виной. Что-то вдруг накатило на Воронцова, заставляя сердце сжаться, какое-то предчувствие беды…

Дома его ждала Катя, грустная и усталая. Она разогрела мужу ужин, и пока Сергей ел, рассказала, что сегодня была в клубе, и ей впервые там не понравилось. Все были какими-то озабоченными, Наставник выглядел раздраженным, появилось много неизвестных, новых лиц, в основном мужских, но эти новенькие отличались от обычных поситителей клуба.

— Понимаешь, Сережа, они… злые какие-то! Даже не злые, а… ну, я не знаю, как сказать… Как-будто мы все для них — глупые маленькие дети, а они взрослые, умные, сильные… Они нас просто не замечали! Ходили туда-сюда, иногда разговаривали с кем-то из мужчин, наших, «старичков», а к женщинам не подходили вовсе! Словом, я не понимаю, что происходит, но чувствую — ЧТО-ТО происходит!

Воронцов, как мог, утешил жену, постарался убедить её в том, что ей сейчас надо больше думать о ребенке, а не о клубе и его делах, но у самого Сергея этот разговор отложился, придав его тревоге какое-то новое звучание…

Где-то в центре Москвы…

— Ну-с, сударыня моя, приступим! — Учитель улыбался, говорил шутливо, однако сидящей за одной из граней аспидно-черного треугольного стола высокой, молодой и очень эффектной женщине было ни до шуток — ей было скучно.

— Главная ваша, я подчеркиваю, сударыня, именно ВАША задача — контроль за Прибором! Окунь и остальные обтяпают «боевичную» часть работы, вы же только снимите пенку!

Оса, слушая Учителя, щелкнула замочком сумочки, достала длинную дамскую сигарету, прикурила, выпустила несколько аккуратных сизых колечек, потом как бы невзначай пустила одно, маленькое и быстрое, сквозь них, с удовлетворением заметила, что Учитель отвлекся — она очень не любила, когда лысые и плюгавые мужчины разговаривают с ней в ТАКОМ тоне.

— Прекратите, сударыня! — Учитель поморщился, помахал в воздухе рукой, разгоняя дым. Оса сыграла в кроткость — потупила глазки, не глядя ткнула сигаретой в пепельницу и приняля позу «школьница-ляля на уроке», предано глядя совершенно честными и пустыми глазами на Учителя. Ей и так все было ясно, предстоящая операция виделась легкой и простой. Было лишь одно «но», «но» случайно знакомое и не опасное, «но» по имени Сергей Воронцов, не совсем профессиональное и не достаточно подготовленное.

— Вы выбрали «образ», сударыня? — задал вопрос Учитель и внимательно посмотрел в глаза одного из своих лучших агентов.

— Да, господин. Учитель. — Оса обожала выдерживать эту паузу, отчего её шеф бесился ещё больше. Что касается «образа», в котором предстояло работать, то тут она солгала. В «образе» главное — достоверность, а достоверности можно достигнуть, только если послушаться внутреннего голоса, синтуитивничать, причем непосредственно перед «работой».

— И какой же вы предстанете? — нетерпеливо спросил Учитель.

— Я предстану… амазонкой. На стальном коне! Разрешите идти, господин? Учитель?

Маленький лысыватый человек нервно дернул щекой и кивнул — да, мол, свободна. Оса встала, покачивая греховными бедрами, процокала каблучками к двери, и каждый локон её тщательно уложеных волос сообщил бы искушенному взгляду, что она прекрасно знает, о чем думает сейчас особь мужского пола, смотрящая ей вслед…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«СХВАТКА»

Есть время жить,

Есть время умирать…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Я не Рэмбо, я только учусь.

Но гранотомет помогает нам делать настоящие чудеса…»

Шутка спецназовцев

Ясным, теплым, истинно весенним, не смотря на только начавшийся март, утром Сергей Воронцов, как обычно, приехал в НИИЭАП, перекинулся парой слов с другими телохранителями, дожидаясь, пока «его» машина выедет из гаража.

Ребята из «ОО» поговаривали, что к апрелю, скорее всего, институтских снимут с режима охраны, и им всем светит по две недели отпуска.

«Вам-то отпуска, а мне, наверняка, дадут пару дней на отдых, и опять — каждый день «на ремень»!», — подумал Воронцов, садясь в подъехавшую машину.

Пожилой водитель, мужик тертый и немногословный, пока ехали к Пашутинскому дому, молчал, и уже возле арки, где он обычно дожидался своих пассажиров, вдруг сказал:

— Сергей Степанович! Ты подзадержись минут на десять в квртире, я за маслом съезжу! Понимаешь, какая-то сволочь ночью из движка половину масла слила! То ли водила с дежурки, то ли архаровцы из внешней охраны… Боюсь, как бы не полетел движок… У меня синтетика была залита, я на машине не экономлю, так они, суки, и позарились, представляешь?! Я быстро, куплю канистру, зальюсь, и через двадцать минут я тут, идет?

Воронцов кивнул:

— Только не тяни! Если в двадцать минут не укладываешься, бросай все и возвращайся! Потом купим твое масло, по дороге в институт!

Пашутин открыл дверь, как всегда, взлохмаченный, с синими, от недосыпа, кругами под глазами.

— Привет! Ну как, посидел над своими бумагами? — спросил Воронцов, входя в прихожую.

— Посидел… — махнул рукой Игорь: — Да только без толку! Вылезла у меня одна ошибочка… Вообщем, всем ошибкам ошибка! Просчет в работе проектировщиков! Чего теперь делать, ума не приложу! Чаю будешь?

— Буду! — кивнул Воронцов: — Тем более что Иваныч просил нас подзадержаться минут на двадцать, у него ночью какая-то сволочь масло слила, поехал покупать.

Попили чай. Унылый Пашутин хмуро отпускал короткие и мрачные реплики по поводу своего возможного будущего.

— Так, получается, твой Прибор неработоспособен? — спросил Воронцов, прихлебывая ароматный чай из большой, полулитровой кружки.

— Да он ещё месяц назад работал! — ответил Игорь, кроша в пальцах печенье: — И проектной мощности достиг, и показатели почти в норме… Но, понимаешь, ещё много что надо доводить… Есть кое-какие нюансы.

— Ну, а использовать-то его сейчас можно?

— Можно! — кивнул электронщик: — Можно, хоть завтра!

И тогда Сергей задал вопрос, который не давал ему покоя все то время, которое он работал в НИИЭАП.

— Игорь, а для чего он служит, твой Прибор? И почему он так нужен… кому-то?

Пашутин бросил на Воронцова быстрый взгляд, потом вдруг показал пальцем на потолок и прижал его к губам, мол, не здесь поговорим.

Воронцов молча кивнул, встал, отнес свою чашку в раковину, кивнул за окно:

— Ну что, поехали, что ли? Иваныч, наверное, уже прибыл!

Сергей перекурил, ожидая, пока Пашутин одевался в своей комнате. Наконец, все было готово, и они вышли из квартиры на лестницу. Игорь захлопнул глухо лязгнувшую дверь, и вдруг, быстро и настойчиво потащил Воронцова вверх по лестнице, на площадку между вторым и третьим этажами.

— Понимаешь, Сергей, я не могу говорить о своей работе у себя дома! Мне кажется, что Урусов и его «ОО» «понавтыкало» мне микрофонов, и я боюсь последствий… А что касается Прибора, то он… по идее, это очень нужная людям штуковина. Она, то есть, он не только поглощает электро-магнитные волны разных частот и длин, он ещё и стабилизирует те электро-магнитные колебания, которые испускает человеческий организм…

— Вроде «кремлевской таблетки»? — спросил Срергей.

— Ну, нет конечно… «Кремлевская таблетка» — это так, ерунда. Наш Прибор… Он может в корне изменить современную медицину, понимаешь? Поэтому, я думаю, он и нужен «господину Никто» — это же золотая жила, Клондайк! Он, кстати, даже работу локаторов и лазеров сбивает, расстраивает! Я главную идею взял из тех разработок, которыми мы с Ковалем, помнишь, ты про него спрашивал, ещё в НПО «Айсберг» занимались. Только тогда мы чисто на «войну» работали, и делали все наоборот, такую… электронную пушку, что ли. Но там работа прекратилась в самом начале — результаты были нулевыми, я и тогда особо не верил в ту идею, а сейчас понимаю, что мы занимались полной ерундой, хорошо, хоть не в пустую — придумали принцип действия улавливающего контура… А потом все вообще пошло прахом — Коваль погиб, финансирование прекратилось, мы же на бюджете сидели. Материалы засекретили, и отдел сократили, как бесперспективный… Ну, а сама идея — осталась, только переложил я её, по своему, так сказать, во благо! Ну, и получился в результате наш Прибор — универсальный поглотитель электро-магнитных излучений, создающий вокруг себя «чистую» зону! Но только это — большой секрет! А что это тебя вдруг заинтресовало?

— Даже не знаю… — пожал плечами Воронцов: — Понимаешь, были у меня подозрения… Что вы что-то типа оружия массового поражения готовите. Ну да теперь понятно, что все это — научная фантастика!

Игорь покачал головой, взгляд его затуманился, словно он вспоминал о чем-то прошедшем, и не очень важном:

— Фантастика… Может случиться, что и не фантастика! Дело в том, что покойный Коваль, он-то в «Айсберге», до моего прихода туда и начала работ по последней теме занимался как раз какими-то исследованиями в этой области! Не уверен, что у него что-то реально получилось бы, но мужик он был талантливый, так что не исключено!

— А что, теоретически все же это возможно?

Пашутин усмехнулся:

— Теоретически, Серега, возможно все, даже живой Бог на небушке!

Пашутин вдруг прервал себя, внимательно посмотрел на Сергея, потом спросил:

— Слушай, но все же — на кой тебе все это?

Воронцов пожал плечами:

— Просто интресно! Я за последние полтора месяца столько слышал об этом Приборе, но совершенно не имею представление о том, что это, и для чего! Вот и взыграло простое человеческое любопытство!

Пашутин посмотрел в окно, сквозь запыленное, завешенное паутиной стекло виднелся тополь посредине двора, серый уже снег, и густые, по случаю яркого солнца, тени в углах.

— Весна пришла… — пробормотал Игорь, прислушиваясь к где-то тренькающей капели, переложил свой «дипломат» из руки в руку, тихо проговорил, стараясь не смотреть Воронцову в глаза:

— Сергей, я тебе ничего больше не скажу… Извини, конечно, но… Я не то чтобы тебе не верю, просто у тебя своя работа, у меня своя! Давай не мешать друг другу работать!

— Да ты что, решил, что я побегу к Урусову «стучать», что мой охраняемый обьект Пашутин раскрыл мне важную коммерческую тайну? — возмутился Воронцов: — Ну, знаешь!.. Ты…

— Да ничего я не решил! — вдруг крикнул Игорь: — Просто пойми одну простую вешь: меньше знаешь, крепче спишь! Пошли, машина уже заждалась, наверное!

Они, молча, недовольные друг другом, спустились во двор, прошли под аркой и оказались на бульваре.

Машины не было! А в стороне, притулившись к бордюру, застыл серый микроавтобус. И что-то в нем очень не понравилось Сергею…

— Что за черт? — Воронцов постарался выглядеть не очень встревоженным, чтобы не пугать Пашутина, но на всякий случай взял того за рукав пальто: — Пошли-ка назад, во двор, перекурим пока!

Они вернулись в узкое, вытянутое пространство двора, Игорь присел на обсохший уже бортик песочницы, подставив бледное лицо лучам яркого солнца. Сергей молча стоял рядом, курил, следя через арку — не приехал ли Иваныч?

А вокруг бушевал набирающий силу весенний день! Все громче, все яростнее звенела капель на солнечной стороне двора, все бурливее и многоводнее становился ручей, берущий свое начало под серыми, ноздреватыми сугробами у гаражей, и змеящийся к арке, через которую он вытекал куда-то на бульвар.

Воронцов стоял и жмурился от яркого солнца, щуря глаза от множества бликующих окон, от блестящих луж, огненных переливов ручья… Фиолетовая вспышка в чердачном окне дома напротив, мгновенная, быстрая, но все же замеченная Сергеем, тут же сбила с телохранителя всю весеннюю умиротворенность.

Еще по школе Воронцов помнил, что значит такая вспышка — фиолетовый «зайчик» дает только хорошая оптика — бинокль, подзорная труба, или… Или оптический прицел снайперской винтовки!

Сергей, повинуясь только какой-то интуитивной внутренней команде, резко схватил Пашутина за ворот пальто и сдернул с бортика песочницы, отшвырнув в сторону. Выстрела ни он, ни барахтающийся на талом снегу Игорь не услышали. Просто вдруг от песочницы, от сухой, деревянной доски, на которой только что сидел Пашутин, отлетела длинная белая щепка, а посредине обнажившейся деревянной плоти появилась маленькая, словно просверленная, дырочка…

Сергей потащил кое-как поднявшегося Игоря к арке, постоянно оглядываясь, осматривая крыши и чердачные окна домов вокруг. Бликов, подозрительных движений или ещё чего-нибудь, чем мог бы себя выдать неизвестный снайпер, больше не было. Воронцов даже на секунду остановился, пытаясь сообразить, что к чему — стояла тишина, нарушаемая только звуками проезжающих по бульвару машин, да звенела капель с солнечной стороны крыш.

— Сергей… — начал было что-то говорить Пашутин, но Воронцов, наконец, сориентировался, выхватил пистолет, свободной рукой завел Пашутина за себя, прикрыл его спиной, и так, озираясь, они начали отступать к арке.

— Серега, сзади! — вдруг прошипел Пашутин в ухо Воронцову. Тот обернулся — в глубине арки появился крепкий, квадратный мужик, в черной кожаной курке, в кепке, с сумкой на плече. Шел он неторопливо, как бы в развалочку, но в сумраке подвортни Воронцов заметил колючий, недобрый взгляд маленьких, каких-то рачих глазок из-под низкого козырька. Раздумывать, опасен кожаный или нет, времени не было.

— Игорь, быстро — в подъезд! Я прикрываю! — Воронцов изменил направление своего отступления, толкая Пашутина спиной к подъезду: — Из дома срочно звони по всем тревожным службам: пожарная, милиция, скорая помощь, горгаз! Вызывай всех сюда, наври, наплети чего-нибудь! А уже потом звони Урусову, в институт! Давай, действуй!

Сергей с силой толкнул Игоря в одну сторону, потом в другую, мотая его на ходу, и сам мотаясь вслед за худой Пашутинской фигурой. С грохотом отлетел от стены кусок штукатурки, ещё несколько пуль ударили в рыхлый снег у ног Воронцова, туда, где он только-что стоял — все же стрелять в движущегося человека, которого месяц учили, КАК надо двигаться под обстрелом, для снайпера оказалось трудной задачей!

Он все никак не мог засечь, откуда лупит неизвестный стрелок, или стрелки. Так же Сергей не понимал, зачем их с Игорем хотят убить?

Они наконец добрались до подъездной двери, но тут из подворотни вынырнул тот, кожаный, и все сразу изменилось. Из сумки появился короткий «узи», и пустой, тихий двор враз наполнился грохотом очередей. Этот бил уже наверняка, стараясь не просто попасть, но обязательно — убить, нашпиговать свинцом, да и промахнуться с полусотни метров было трудно.

Воронцов закрыл собой Пашутина, принял в бронежилет несколько пуль — счастье, что «узи» не стреляет такими «огруцами», как «калашников», и универсальный «броник» Сергея выдержал попадания, хотя удары от пуль были весьма ощутимыми, не смотря на добрую сотню метров, отделявших кожаного от Воронцова.

Игорь все время пытался что-то сказать Сергею, но Воронцову было не до того — он вскинул на бегу пистолет, поймал черный силуэт кожаного на мушку, и вдруг заколебался — все же это не мишень в тире, это — живой человек, и просто так, с ходу выстрелить в него Воронцов не мог.

Кожаный, словно поняв колебания Сергея, поднял «Узи» на уровень глаз — до этого он лупил «от пуза», и Воронцов с тоскливой обреченностью понял — если сейчас выстрелит не он, то — в него!

И все же в последний, короткий миг Сергей чуть изменил прицел, и пуля попала кожаному в ногу, свалив его на мокрый асфальт, как подкошенного.

Стрельба стихла. Раненный боец умело откатился за выступ стены, но его «узи» молчал, бесшумный стрелок тоже не проявлялся, и Воронцов воспользовался неожиданной паузой, затащил наконец Пашутина в подъезд, сразу забравшись на площадку второго этажа.

На Игоре лица не было от пережитого ужаса. Сергей быстро перезарядил свою «беретту», покосился на трясущегося Пашутина, вдруг резко рявкнул:

— Ты почему до сих пор тут?! Быстро домой, за телефон! Я кому сказал?

Игорь съехал по стене вниз, уткнулся лицом в колени, что-то бормоча. До Воронцова долетали обрывки слов, но он ничего не понимал. Пришлось одной рукой приподнять электронщика, встряхнуть:

— Что случилось, Игорь? Да возми себя в руки, наконец!

— «Дипломат»… — выдавил все же из себя Пашутин, находясь в полуобморочном состоянии.

— Что «дипломат»?

— Он остался… там, у песочницы!

— Ну да! — подтвердил Воронцов, выглядывая в окно: — Вон он лежит, я его вижу! Черт с ним, с «дипломатом», потом заберем! Нам сейчас главное — в живых остаться! Давай, дуй звонить, пусть сюда приедут все аварийно-спасательные службы города!

— Ты не понял… — тихо покачал головой Игорь, по прежнему не двигаясь с места: — Я тебя… вчера обманул! В «дипломате» не бумаги…

— А что? — напрягся Воронцов, уже предчувствуя, что он сейчас услышит.

— Там… Прибор! Я брал его домой, доводил… Я виноват! Это все из-за меня! — Пашутин не выдержал и разрыдался.

— Е-мое! Ну, блин, ты… Ладно! — оборвал готовое сорваться с губ ругательство Воронцов: — Давай, отправляйся домой, звони всем и вся, если телефон они не обрезали, и жди меня!

— А ты? — спросил Игорь, совсем как ребенок, размазывая по лицу слезы.

— А я пойду добывать твой Прибор, мать его… Хотя нет, пойдем-ка, я тебя в квартиру заведу сам! Мало ли что!

В квартире все было спокойно. Соседка Игоря мирно принимала душь, за шумом воды не слыша ничего подозрительного. А вот телефон оказался мертвым — злоумышленники, видимо, обрезали кабель.

— Ладно, сиди здесь, к окну не подходи! — скомандовал Воронцов и бросился к дверям — надо было спешить, иначе «дипломат» подберут те, кому он так нужен!

Сергей остановился у подъездных дверей, перевел дух и острожно выглянул наружу. Во дворе по прежнему стояла мирная тишина, словно и не звучали здесь несколько минут назад автоматные очереди. Раненный Сергеем кожаный скорее всего уполз в ближайший подъезд и затаился, перебинтовывая рану.

«Господи, но почему же соседи не вызовут милицию! Где Иваныч, наконец? Что, вообще, происходит? Ведь средь бела дня, в центре Москвы… Вон Чистопрудный бульвар видно из подворотни! Люди ходят, мамы с колясками! Почему же никто не поднимает тревогу?», — тоскливо размышлял Воронцов, следя за коричневым чемоданчиков, лежащим на боку у бортика песочницы.

«Почему они сами его не берут? Боятся, что я начну стрелять? Правильно боятся, я действительно начну стрелять, и причем — попаду! Они ждут, когда я сам пойду за «дипломатом»! Значит, уверены, что никто не придет нам на помощь! Что же делать? И где этот, с «Узи»?». Воронцов сидел на полу у приоткрытой двери, держа пистолет наготове, и мучительно пытался найти выход из создавшегося положения. Выход не находился, и тут он услышал позади себя, на лестнице, острожные, тихие шаги, даже не шаги, а легкий шелест подошв о бетон ступенек.

Воронцов затаил дыхание, прислушиваясь. Спускались сверху, двое. Шли молча, не шуршала одежда, не звякала мелочь в карманах. «Эти — за мной!», — вдруг понял Сергей, и аккуратно отполз под лестницу, притаившись в темноте между старой рухляди, каких-то ящиков и тряпок.

Неожиданно шаги смолкли. «Остановились на втором этаже!», — подумал Воронцов, и сразу же его молнией обожгла мысль: «Игорь!». И тут же, словно бы в подтверждение его самых худших предположений, с характерным лязгом распахнулась дверь Пашутинской квартиры, и Сергей проклял себя за тупость и глупую надежду на крепость стальной двери. Не бывает дверей, которые нельзя открыть!

«Теперь они выторгуют жизнь Игоря на «дипломат»! — устало подумал Воронцов, снова присаживаясь у двери, там, откуда просматривался вымерший, залитый солнцем двор.

Прошло несколько минут, вдруг в подъезде раздался негромкий, но отчетливо слышимый голос:

— Воронцов! Вы слышите нас?

— Да! — хрипло ответил Сергей, озираясь.

— Ваш охраняемый у нас в руках! Мы вернем его вам, если вы дадите нашим людям забрать «дипломат»!

— Кто вы!? — крикнул Воронцов.

— Вопрос к делу не относится! — немедленно отозвался голос: — Обмен произойдет следующим образом: Пашутин будет спускаться вниз по леснице, по моей команде, одновременно с этим наш челове во дворе будет двигаться к «дипломату». Он достигнет своей цели тогда, когда Пашутин дойдет до вас! В случае, если вы соберетесь сделать какую-нибудь глупость, Пашутин будет уничтожен нашим человеком, контролирующим его движение! Времени на раздумье у вас нет! Вы согласны на наш план?

— Да! — ответил Воронцов. А что ещё мог он ответить? В спокойной обстановке, возможно, из создавшейся ситуации и нашелся бы и другой выход, но тут, в пыльном, пахнущим кошками подъезде, Сергей просто не успел подумать над своими действиями.

На лестнице, наверху, послышалсь шаркающие шаги Игоря. Одновременно с этим Сергей услышал короткий приказ, отданный говорившим с ним, скорее всего, по рации, и во дворе из-за «ракушки» гаража появился человек. Он медленно, но уверенно шел к песочнице.

— Игорь! — крикнул Воронцов: — Подай голос!

— Я иду… — срывающимся фальцетом откликнулся Пашутин. Вскоре его шаги стали громче, и Воронцов увидел спускающегося электронщика, за спиной которого, слившись с Пашутиным, виднелась темная фигура контролирующего.

— Внимание! Воронцов, я считаю шаги! — сказал невидимый координатор всей операции: — Пашутин, вы идете строго под счет! Наш человек во дворе — тоже! Раз! Два!..

Пашутин уже был на последнем лестничном пролете, ведущем вниз, к выходу из подъезда. Воронцов увидел его бледное лицо, потом перевел взгляд на человека во дворе — тому оставалось пройти десять шагов, чтобы добраться до «дипломата».

— Три! Четыре! Пять! — продолжал считать голос. В подъезде повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь звуками шагов спускавшихся.

Вдруг Пашутин резко, не сгибаясь, прыгнул вперед с отчаянным криком:

— Стреляй!!!

Тишину вспорола автоматная очередь контролирующего, Игорь вскрикнул, ломаясь в прыжке пополам, но Воронцову хватило времени, чтобы вскинуть пистолет и не целясь выстрелить в темную фигуру на лестнице.

После выстрела тот осел, а Сергей уже повернулся и дважды выстрелил из-за подъездной двери по рванувшемуся к «дипломатом» человеку. Попал он в него или не попал, времени разбираться не было. Воронцову хватило того, что он увидел, как человек во дворе упал, а потом вскочил, и очень быстро, практически на четвереньках, убрался обратно за гаражи.

Сергей наклонился над распластавшимся на ступеньках телом Игоря, потрогал «точку жизни» на шее. Пульса не было! Мертв!

«Все, конец! Эх, Игорь, Игорь… Надо спасать Прибор!», — пронеслась в голове мысль, и Воронцов бросился вверх по лестнице, перепрыгнул через труп контролировавшего, на ходу вытаскивая из кармана бронежилета светошумовую гранату.

Он в два прыжка преодолел лестничный пролет, отделявший его от площадки между первым и вторым этажами, выдернул чеку и закинул гранату на второй этаж, к дверям квартиры. Ухнуло, раздался пронзительно-оглушающий визг, полыхнуло так, что в глазах заплясали «зайчики», но Сергею нельзя было отвлекаться.

Он молнией проскочил последний пролет, и ещё на бегу, пригибаясь к ступенькам, выстрелил по двум замешкавшимся у открытой двери силуэтам.

На ходу подхватив валяющийся у одного из тел автомат, Воронцов влетел в квартиру, вихрем пронесся по комнатам, и на кухне его чуть не вырвало, когда он наткнулся на труп Элеоноры Тимофеевны, убитой выстрелом в затылок. Женщина лежала на полу, неловко подвернув руку, наброшенный на голое тело старый махровый халат распахнулся, а в добрых близоруких глазах застыл ужас… Воронцов прикрыл полой халата дряблое, старушечье тело, скрипнул зубами и выскочил из кухни.

Больше в квартире никого не было…

Сергей выглянул в окно пашутинской комнаты — трое человек, пригибаясь, бежали с разных сторон к центру двора, где одиноко лежал на снегу коричневый «дипломат». Медлить было нельзя, и Сергей, разбив тостым дырчатым кожухом ствола автомата неизвестной ему конструкции окно, закусив губу, начал поливать бегущих длинными очередями, и заставил всех людей во дворе буквально за пару секунд прижаться к земле, а потом — отползти назад!

Подхватив табуретку, Воронцов выбил остатки стекла, торчащие в рамах, и выпрыгнул со второго этажа на крышу стоящей под окном, занесенной снегом «Победы». Крыша машины, не смотря на почтенный возраст, выдержала, Сергей кувырком скатился с неё в мокрый снег и присел за стоящей рядом машиной, четыреста двенадцатым «Москвичем» оранжевого цвета.

«Думай, Воронцов, думай! Ну, давай, не раскисай, сейчас не время! Надо выбираться из этой «ямы»!», — Сергей внимательно следил за двором, одновременно «накачивая» себя, подталкивая к позитивным мыслям, которые могли бы помочь найти выход из сложившейся ситуации…

Время шло. Он сидел за «Москвичем» уже минут пять — непростительная задержка, с точки зрения профессионала — противник мог перегруппировать свои силы, мог скрыто подкрасться, нанести внезапный удар…

Ничего путного Воронцов так и не надумал. Он понимал, что попал в патовую ситуацию, и ему оставалось только действовать — быстро, внезапно, ошеломляюще для противника, с риском для своей собственной жизни. Сергей на миг представил лицо Кати, мысленно попрощался с нею, и вдруг ощутил, что жизнь его с этого момента пошла каким-то зигзагом, и совершенно неизвестно, какой у этого зигзага будет конец.

Сергей вскочил и со всей скоростью, на которую было способно его тело, побежал к «дипломату». Стрелять по нему стали не сразу, но зато потом ударили сразу из нескольких стволов. Пули шипели в слежавшимся снегу, свистели вокруг, и Воронцов вдруг, и так не кстати, вспомнил старую солдатскую поговорку: «Свист пули, которая тебя убьет, ты не услышишь!».

Он сменил обычный бег на «маятник», сбивая стрелявшим прицел, но все равно шансов уцелеть было ничтожно мало!

«Качать маятник» — наука довольно сложная, нужны месяцы тренировок, чтобы научиться чувствовать противника, его психологию, чтобы сразу понять манеру его стрельбы… Сергей же лишь несколько раз, во время учебы в «Щите» ходил «маятником» на полигоне, и теперь ему приходилось туго. Про себя он отмечал движения: «Левая нога, правая нога, шаг, другой, присел, ещё раз присел, обманное движение корпусом, прыжок в противоположную сторону…»

Вроде бы пока, тьфу-тьфу-тьфу, получалось не плохо, но стоило только Воронцову так подумать, как он оступился на предательски скользком от воды и наледи асфальте, на секунду прекратил своё «броуновское движение», и тут же пуля ожгла ногу, словно её стегнули раскаленным железным прутом, и почти в то же мгновение запламенела щека, и по шее потекла струйка теплой крови.

«Не добегу!», — в отчаянии понял Воронцов, прыгнул вперед, потом назад, морщась от жжения ниже колена, перекатился через плечо, и следующим прыжком приземлился практически рядом с «дипломатом»! Стрельба сразу прекратилась.

«Они боятся повредить Прибор!», — вдруг понял Сергей. Верно его предположение или нет, гадать не было времени. Он подхватил нагретый солнцем чемоданчик, поднял его, как щит, перед собой, и из-за этого прикрытия начал осматривать безмолвные окна домов, мокрые красные и серые крыши, черные провалы чердачных отдушин.

Стрелков он заметил почти сразу, видимо, они уже не прятались так же тщательно, как в начале операции — один на крыше, один в открытом подъездном окне дома напротив, ещё один — в дальнем углу двора, в тени от дома, за заснеженной «катушкой» кабеля.

«Пожалуй, двоих я смогу снять!», — подумал Сергей, не прекращая прикрываться своим импровизированным щитом и поворачиваясь так, чтобы «дипломат» закрывал его от всех трех противников.

Воронцов перехватил тяжелый «дипломат» левой рукой, правой выхватил пистолет, и выстрелил в первого стрелка, вжимающегося в железо крыши. Бах! Человек выронил оружие, черный небольшой автомат, внешне похожий на чеченского «борза», полетел вниз и с железным лязгом ударился о вытаявший пятачок мокрого асфальта у водосточной трубы.

Сергей в этот момент не думал о том, этично или нет — стрелять по тем, кто не может ему ответить — это были враги, и тут действовал жестокий принцип: «Убей, или убьют тебя!». Какая уж тут, к чертям, этика!

Он уже ловил на мушку прячущегося за барабаном кабеля человека, как вдруг за его спиной затрещал «узи». Раненый в самом начале перестрелки парень в кожанке отлежался в ближнем к подворотне подъезде, и неожиданно вступил в бой, наплевав на Прибор в «дипломате», и, видимо, на все приказы своего начальства.

Воронцов с ходу несколько пуль «поймал» в бронежилет, а одна навылет прошила руку выше локтя, заставив Сергея выронить «дипломат» и вскрикнуть от боли. И тут ожили два оставшихся стрелка! Воронцов наугад выстрелил несколько раз по «кожаному», до половины высунувшемуся из приоткрытой подъездной двери, подхватил раненой рукой чемоданчик и побежал в глубь двора, где за блестящими «спинами» гаражей виднелась какая-то низкая пристройка, вроде сарая или строительной будки. Там Сергей надеялся перебраться в соседний двор.

Добежав до половины пути, он понял, что это ему не удасться. Стрелки короткими, точными очередями отжимали его от гаражей, загоняя в глухой угол, образованный выступом противоположного Пашутинскому дома.

«Все! Попал! Теперь какой-нибудь снайпер замочит меня в две секунды!», — подумал Воронцов, затравленно озираясь, прижавшись спиной к желтой, беленой стене дома, покрытой от сырости темными разводами и пятнами. Стрельба стихла — видимо, противник прикидывал, как лучше «взять» упорного телохранителя…

И тут простая в своей гениальности мысль подсказала Воронцову план его дальнейших действий! Конечно, как же он сразу не додумался, их же учили этому в школе!

Прямо над его головой начиналась пожарная лестница, та самая, с которой стрелял в форточку Пашутинской комнаты якобы киллер три недели назад. Воронцов продел ручку «дипломата» в брючной ремень, затянул его потуже, потом резко подпрыгнув, ухватился обеими руками за нижнюю перекладину лестницу, изогнулся всем телом, качнулся назад, и изо всех сил бросил себя вперед, протаранив ногами стекло в ближайшем окне первого этажа! Сергей закричал, не столько от боли, сколько от страха — он летел вперед ногами в полную неизвестность чужого жилья, а воображение уже рисовало табуретки или столы, о которые он сломает себе позвоночник. Однако выбирать не приходилось…

Сзади запоздало ударили автоматные очереди, но Воронцов, весь в стеклянной пыли и осколках, уже приземлился на полу небольшой, уютной кухни, своротив по пути стол и пару табуреток, и все же сохранив себя, вернее, свои кости, в относительной целости. Стекла сильно посекли Сергею руки, на шее ниже ухо моментально вспухла огромная гематома, оставленная оконной ручкой, но это были уже мелочи! Главное — он был жив и достаточно боеспособен, чтобы продолжать за эту самую жизнь бороться!

Из коридора на шум в кухню вбежала какая-то старушка, но увидев вооруженного, окровавленного человека, пронзительно заорала и осела у стены, твердя: «Господи, пронеси! Господи, сохрани!».

Воронцов бросился вперед по коридору, забежал в комнату, подскочил к окну — порядок! Окно комнаты выходило в соседний, практически точно такой-же дворик, но он, в отличии от Пашутинского, был проходным! Тут за спиной Сергея раздался подозрительный шорох. Он обернулся и увидел безмолвно плачущую от страха молодую девушку, наверное ещё школьницу, скорчившуюся в кресле.

— Не бойтесь, я ухожу! — как можно более миролюбивым голосом сказал Воронцов: — Там, в коридоре, вашей бабушке кажется плохо!

— Что вы с ней сделали?! — сквозь слезы крикнула девушка.

— Ничего, она просто испугалась! — ответил Воронцов, уже повернувшись к хозяйке квартиры спиной и открывая окно. Потом он вдруг замер, посмотрел через плечо на девушку:

— Вы слышали перестрелку? Почему не вызвали милицию? А?!

— Я… Мы… Мы испугались! — еле выдавила из себя та, закрывая лицо руками.

— Эх вы… — Воронцов распахнул окно и выпрыгнул в соседний двор.

Он добежал почти до середины двора, до стоящих в куче, словно звери в стаде, машин, как вдруг по нему сзади, с крыши вновь хлестанула очередь.

«Зараза, уже успели перебраться, суки!», — выругался про себя Воронцов, запетляля, пригибаясь, и так, используя «маятниковый» ход, благополучно достиг арки, выводящей на боковую улицу. Надо было отрываться, уходить как можно дальше, и Сергей, сунув пистолет в кабуру, прижимая здоровой рукой к телу по прежнему притороченный к поясу «дипломат», понесся, пугая своим видом редких прохожих, по узкой улочки направо, к центру.

Потом он свернул раз, другой, третий, попетлял по задним дворам какой-то стройки, с ходу выскочил к древней, кирпичной стене какого-то монастыря, не долго думая, подтянул валяющуюся в снегу дощатую дверь, прислонил к стене, перелез, спрыгнул внутрь монастырского двора и понесся к воротам.

Дальше он бежал, стараясь держаться прямого направления. Воронцов минул Малый Трехсвятительский переулок, свернул в Хитровский, ещё раз перелез какой-то забор, вихрем пронесся по двору, забитому строительной техникой и людьми, и выскочил на Яузкий бульвар.

Что бы наверняка обезопасить себя от погони, Сергей прямо перед носом мчащихся машин перебежал бульвар, попетлял по дворам и наконец остановился на углу Серебрянического переулка и Серебрянической набережной Яузы.

Здесь было тихо. Совсем рядом гудели машины, лившиеся сплошным потоком по Малому Устьинскому мосту через Москва-реку, загораживая полнеба, высился знаменитый высотный дом на Котельнической набережной, но тут, на берегу замерзжей, покрытой толстым слоем грязного, серого льда, реки Яузы, не было ни души.

Сергей заметил в нескольких шагах от перекрестка телефонную будку, такую, какие ставили по всей стране в восмидесятые годы — прямоугольное сооружение из дюралеаллюминия, с выбитыми стеклами и расхлябанной дверью.

«Только бы телефон работал!», — молил Бога Сергей, подходя к будке. Он со скрежетом распахнул дверь, вошел, схватил холодную черную трубку, прижал к уху… Работает! Так, отлично! Какой номер у Урусова? Двести семь…

Из переулка, откуда минутой раньше выбежал Воронцов, мягко шурша колесами и негромко тарахтя двигателем, плавно выкатился огромный, черный, блестящий хромом и никелем, мотоцикл «Харлей-Дэвидсон», и затянутый в кожу седок, повернув голову, посмотрел на Воронцова.

Их разделяло метров десять, но Сергей узнал бы это лицо и за сотню. Из-под кожаного шлема с наушниками на него смотрела Ирина, та самая, питерская гостья, потревожившая его в гостинице в первый же день приезда. Воронцов застыл с трубкой в раненой руке, сердце глухо стукнуло, и забилось с бешеной частотой. Нашли!

— Здравствуйте, господин Бука! — чуть насмешливо сказала Ирина и коснулась ногами асфальта, останавливая огромный мотоцикл: — Видите, мы с вами вновь свиделись! Вы, однако, оказались прытким молодым человеком, сударь!

В её голосе сквозила насмешка, но Сергей смотрел в голубые глаза женщины и видел в них только холодную деловитость и жестокость.

— Что вам нужно? — хриплым от бега голосом спросил он, одновременно вешая трубку и незаметно берясь за рукоять пистолета.

— Как иногда мужчины любят казаться тупее, чем они есть на самом деле! — деланно рассмеялась Ирина: — К чему эти голливудские вопросы? Вы же сами прекрасно знаете, что мне нужно! Но, как я поняла из сегодняшнего побоища, «дипломат» вы мне сами не отдадите? Я так и думала, а кое-кто из моего непосредственного руководства предполагал это сразу, поэтому, по его просьбе, ваша жена сегодня утром любезно согласилась поехать с нашими людьми погостить в одном очень неплохом местечке!

Воронцов задохнулся от охватившей его злобы, и одновременно — сжался от страха за Катю! Ирина меж тем продолжала:

— Мы предлагам вам обмен: «дипломат» на жену! Ее, кажется, зовут Катей? Но я предупреждаю вас, господин Бука! Если вы попробуете связаться с отделом охраны вашего института или с ФСБ, а у нас там тоже есть свои люди, так вот, если наши… гм, «информаторы» проинформируют мое начальство о том, что в институте или ФСБ известно о вашем положении, с вашей женой могут произойти кое-какие неприятности…

Ирина поправила прядь золотистых волос, выбившуюся из-под шлема, и с обворожительной улыбкой нимфетки добавила:

— Например, ей помогут родить… раньше срока!

И тут Сергей уже не смог сдержаться. Колючий, огненный шар вспыхнул у него перед глазами, и ослепленный яростью и безысходностью, он сделал то, чего делать был не должен ни в коем случае.

«Беретта» словно сама собой впрыгнула ему в руку, лицо Ирины исказила гримаса непонимания, она повернула ручку газа, собираясь вырваться, уйти из-под огня, но Воронцов уже выстрелил — раз, другой, третий!

Мотоцикл взревел, рванулся с места тогда, когда первая пуля уже пробила бензобак, струйка бензина окропила двигатель, и в ту же секунду «Харлей» вспыхнул, как факел! Сергей так и не понял, попал он в седока или нет. В реве мотора потонул крик Ирины, мотоцикл переехал дорогу, вильнул, выбил передним колесом кусок чугунного ограждения набережной, перевернувшись, упал вниз, на лед Яузы, и взорвался!

И в ту же секунду Воронцов застонал, поняв, какую только что сделал глупость! У НИХ была Катя, а он теперь даже не знал, как с НИМИ связаться!

«А может это неправда?», — подумал Сергей: «Может, Катя сейчас спокойно сидит себе на работе, и знать ничего не знает…». Он быстро набрал номер, опустил в щель коричневый жетон.

— Алло? — раздался в трубке знакомый Воронцову голос Светки, Катиной подруги и коллеги.

— Света, привет! Это Воронцов! Катю позови, пожалуйста!

— Ой, Сереж, привет! А её нет! Приехал какой-то мужик, ну, тут, по работе, от заказчика, и она с ним уехала в офис!

— Как он выглядел? — очень медленным голосом спросил Воронцов.

— Кто? Мужик этот? Маленький такой, чернявый, еврей, наверное, а может, кавказец… Хотя нет, не похож. Ой, ну да я сама не знаю! А что, что-то случилось? У тебя голос такой…

— Нет, ничего, все в порядке! — прервал болтливую подругу жены Воронцов: — Свет, ты ей передай… Хотя ладно, я сам перезвоню. Пока!

Сергей повесил трубку, секунду подумал, потом набрал номер своей квартиры, послушал длинные гудки, понимая, что чудес не бывает, повесил трубку и в сердцах шарахнул по ни в чем не повинному автомату кулаком!

И даже у себя дома, где его могли найти похитители, ему нельзя было сейчас появляться — Урусов, как только будет обнаружен труп Пашутина и отсутствие прибора в хранилище НИИЭАП, тут же подключит своих бывших коллег, да и сам, вместе со своим отделом сразу возмется за розыск Сергея Степановича Воронцова, телохранителя, исчезшего с места убийства своего клиента в одно прекрасное, солнечное весеннее утро! А вот найти его ни сам Урусов, ни его бывшие коллеги не должны ни в коем случае. Просто права не имеют!..

Воронцов выскочил из телефонной будки, очень плохо понимая, что же теперь ему делать. Всем его существом в этот момент владело отчаяние. Взорвавшийся мотоцикл чадил густым, жирным дымом, уже привлекшим внимание людей на той стороне реки, и Сергей понял, что надо скрываться с места проишествия, и чем быстрее, тем лучше…

Он побежал обратно по Серебряническому переулку, свернул направо, пересек небольшую тихую улочку, заскочил на какие-то безлюдные задворки и остановился. Надо было привести себя в порядок, стереть кровь с лица и грязь с одежды, перевязать раны.

Намочив носовой платок в луже талой воды, Воронцов снял куртку, как мог, обтер подсохшие уже разводы на спине и плечах, следы его кувырканий в Пашутинском дворе, замыл кровь, обагрившую левый рукав, потом повесил куртку на ветку дерева и занялся раной.

Рубашка под пиджаком промокла от крови, и Сергей просто отрезал и закопал в рыхлый снег окровавленный рукав. Рана оказалась, как он и прдполагал, не опасной — пуля прошла навылет, не задев ни кости, ни важных артерий, маленькое выходное отверстие практически не кровоточило, но из входного, невидимого Воронцову, кровь продолжала сочиться.

Сергей вытащил из наспинного клапана жилета индивидуальный медицинский пакет, обработал рану дезинфицирующей мазью, наложил повязку, проглотил две таблетки антибиотика, на случай, если все же какая-нибудь зараза попала в кровь, подумал, и вколол прямо через брюки в бедро стимулятор из щприц-тюбика — это вещество бодрило и создавало ощущение положительных эмоций — Воронцов боялся, что переживая за судьбу жены, он не сможет нормально, адекватно, как говорил «инструктор по ранениям» в школе телохранителей, оценивать ситуацию.

Потом специальной салфеткой, пропитанной антисептиком, Сергей протер царапину на лице, и на ноге, мелкие порезы от стекла, оставшиеся на руках, спрятал кровавые остатки салфеток в снег, оделся и быстро пошел по направлению к Яузкому бульвару — надо было ловить машину и уезжать из центра города.

Машину он остановил достаточно быстро.

— Куда? — угрюмо спросил водитель, молодой парень в джинсовой курке.

— Бережковская набережная! — брякнул Воронцов первое, что пришло на ум, ожидая, что парень откажет, но тот лишь кивнул — садись!

Поехали. В машине, устроившись на удобном сидении, Воронцов полностью отрешился от всего окружающего мира, лихорадочно просчитывая в голове все возможные варианты выхода из создавшейся ситуации.

Главный вопрос: «Как освободить Катю?» не давал ему покоя, и не смотря на вколотый стимулятор, Сергей все отчетливее понимал, что иного пути, кроме предложенного погибшей Ириной, у него нет.

Но как, как связаться с ними?! Возвращаться в Пашутинский двор нельзя — там уже наверняка милиция, да и задержавшийся или специально задержанный Иваныч тоже должен подехать — а это означает, что Урусову уже доложили обо всем… Скверно!

На Бережсковской набережной Сергей вышел из машины, расплатился, и побрел вглубь домов, прикидывая, как же ему теперь найти похитителей жены.

«Надо звонить Борису! Все ему рассказать, вдвоем мы что-нибудь придумаем!», — неожиданно для себя решил вдруг Сергей, а решив, круто развернулся и зашагал к ближайшему телефону-автомату.

Пока Воронцов набирал номер, где-то в глубине его сознания шевельнулась мысль: «А не подставляешь ли ты Бориса, втягивая его в это дело? Ведь он-то тут ну совершенно не причем!». Эта мысль заставила Сергея даже повесить трубку, и отойти от телефона, но в следующую секунду он представил себе лицо Кати, представил, как один, раненый, пытается её освободить, и отчетливо понял правоту фразы: «Горе одному, один — не воин!».

— Извини, Боря, у меня нет другого выхода! — вслух сказал Сергей, и решительно шагнул к телефону.

Борис сразу снял трубку своего мобильного, удивился хриплому, невеселому голосу друга:

— Алло, Серега! Что с тобой? Что-то случилось?

— Борь, я не могу по телефону… Случилось большое несчастье… Ты мне срочно нужен! Бросай все и немедленно приезжай, встречаемся через час в том месте, где на девятое мая собирались, перед тем, как в Парк Победы пойти, помнишь?

— Помню! — ответил Борис серьезным голосом: — Серег, а нельзя отложить встречу на пару часов? У меня тут…

— Боря, речь идет о жизни и смерти! Я жду тебя!

Воронцов повесил трубку, закурил, и пошел к троллейбусной остановке. В том, что Борис обязательно приедет, он не сомневался. По крайней мере, не хотел сомневаться!

Воронцов заметил джип Бориса издали — тот ехал со стороны Кутузовского проспекта. Сергей поднял руку, и спустя несколько секунд, мягко шурша шинами, машина остановилась рядом. Борис перегнулся через сиденье, распахнул дверь, улыбаясь:

— Прошу вас, синьор!

Но улыбка исчезла с его лица, как только он увидел глаза Воронцова. Сергей молча сел в машину, швырнул на заднее сидение коричневый «дипломат», мгновение тупо смотрел перед собой, и неожиданно разрыдался!

— Ты чего… Серега! Что случилось?! — всполошился Борис, тряся друга за рукав. Потом он полез в сумку, достал оттуда початую плоскую бутылочку коньяка, отвинтил пробку, сунул Воронцову в руку:

— Выпей! Выпей-ка, давай! Легче станет!

Сергей присосался к бутылке, глотнул, закашлялся, но обжигающий горло коньяк привел его в чувства, и он, размазывая рукавами куртки слезы по лицу, выговорил:

— Они… Они забрали Катю! Суки! Ты предсталяешь?! Они сказали мне, что… что сделают ей…

— Как забрали?! Куда забрали?! Да кто «они»?! — всполошился Борис, ухватив Сергея за раненную руку, потряс, испуганно отдернулся, когда Воронцов вскрикнул от боли.

— Извини, Борь, я ранен! — сквозь зубы проговорил Сергей, хлебнул ещё коньяка, повертел головой и потянулся за сигаретой:

— Борис, давай поедем куда-нибудь, а по дороге я тебе все расскажу!

Они уже с час колесили по Южному округу Москвы, по широким, слякотным улицам «спальных районов» Чертаново. Воронцов выложил Борису все, что с ним случилось сегодня, и теперь друзья думали, что же предпринять.

Сергея удивила позиция Бориса относительно Прибора.

— Давай утопим его к чертовой матери, хреновину эту! Из-за неё человек погиб, а сколько ещё погибнет! Да и мало ли что они с его помощью натворят!

— А как же Катя? — спросил Воронцов, наливаясь бешенством: — Ты о ней подумал, моралист занюханный?! Натворят они чего-нибудь или нет, это уже не мои проблемы! Мне жену и ребенка надо спасать! И я ни перед чем не остановлюсь!

Сергей практически прокричал это, и Борис молча кивнул, мол, понимаю тебя… Потом он неожиданно предложил:

— А давай посмотрим, что это хоть за штуковина такая? Ты его открывал?

— Нет! — помотал головой Сергей, потянулся назад, достал «дипломат», положил его себе на колени, щелкнул замками…

Их взглядам предстал небольшой, серой пластмассы, плоский ящичек, вроде переносного компьютера «ноут-бук». Борис удивленно присвистнул:

— И только-то! А я-то думал!

Воронцов задумчиво разглядывал таинственный Прибор, потом вытащил его из «дипломата», обратился к Борису:

— Ты это… Останови где-нибудь! Я загляну внутрь! У тебя маленькая отвертка есть?

Сергей открыл верхнюю крышку, присвистнул от удивления. Внутри прибор выглядел странно — десяток копьютерных клавиш, непонятные символы на них, светоиндикаторная панель, бегунки настройки, какой-то стрелочный датчик с делениями, но без цифр.

— Ума не приложу, что это такое! — пробормотал Воронцов, перевернул корпус прибора, отвинтил болтики задней панели.

— Ты же электронщик, Серега! Разберись, что там! — встрял Борис, наблюдавший за действиями друга.

— Тут скорее компьютерщик нужен! — покачал головой Сергей: — Смотри: вот это — блок питания с аккумулятором! Это — усилитель, только какой-то странный… Дисковод, под трехдюймовые дискеты, плата с чипами — скорее всего, какой-то микропроцессор! И ещё — частотные генераторы, контуры, магниты, ловушки, преобразователи… Ни хрена не понимаю!

— А в чемоданчике больше ничего нет? — спросил Борис, и полез в «дипломат»: — Смотри, тут в кармашке две дискеты!

Дискеты были самые обыкновенные, на одной маркером рукой Пашутина было написано: «Острожно! Не стирать!», другая, слегка поцарапаная, не имела никаких надписей.

— Ничего нам это не дает! — задумчиво сказал Воронцов, собирая прибор и водворяя его на место, в «дипломат»: — Надо искать похитителей, но так, чтобы Урусов и его «ОО» раньше не нашли меня! Пока я с прибором не «засвечусь», они ничего не сделают Кате! Они слишком дорожат этой машинкой!

— Ну, а попробуй повспоминать, может тебе хоть что-нибудь про них известно? Хоть какая-то зацепочка? — Борис закурил, завел двигатель и они снова поехали.

Воронцов перебирал в уме все, что знал о своих таинственных врагах. Ирина и чернявый. Отпадает — Ирина мертва, а чернявого искать бессмысленно — где его найдешь в многомиллионой Москве? Коваль, встретивший их с Пашутиным возле подъезда? Это вообще «пустышка» — по данным ФСБ он два года как мертв, Пашутин просто что-то напутал тогда, спьяну… А может и не напутал, но если даже предположить, что Коваль жив, искать его бессмысленно — он наверняка имеет другую фамилию, и вся эта история с утоплением — специальный ход, для того, чтобы исчезнуть…

Стоп, а «КИ»-клуб? Разговоры о всеобщем «осчастливливании» при помощи достижений НТР! Как раз то, о чем говорил Владимир! И вообще — наука, и все, что с ней связано, кто знает об этом лучше, чем «КИ»-клубовцы! А если… А если Прибором интересуются именно они? Да ну, чушь! «Додики» из «КИ»-клуба — и эти боевики во дворе Пашутина? Ничего общего! Но все же это — единственная возможная и реальная зацепка на данный момент… Проверить все равно надо.

А если так, то Наставник того клуба, в который ходила Катя, должен быть по крайней мере в курсе! Как его найти? Телефон, он же давал свою визитку!

Воронцов радостно щелкнул пальцами:

— Есть! «КИ»-клуб! Борька, давай сюда свой аппрат, буду звонить!

Но тут их подстерегало разочарование — Сергей набрал номер, и вместо ответа услышал монотонный голос автоотвечика: «Вы набрали номер Московского представительства «Клуба интеллигенции»! К сожалению, до пятницы к трубке никто подойти не сможет, если вам угодно, перезвоните позднее или оставте ваше сообщение после звукового сигнала!».

— Ну, непруха! — зло процедил Борис, повернулся к Сергею: — давай, думай, думай еще! Ну, кто из твоих знакомых может знать этого… Наставника?

Долго думать не пришлось. Воронцов посмотрел на друга, спросил:

— Ты знаешь, где живет Владимир?

— Какой Владимир?

— Здоровый такой, у тебя на свадьбе был, бородатый!

— А, Вовка! Конечно знаю! А он-то тут каким боком?

— Он ходит в тот же клуб, что и Катя! Они знакомы! Он должен знать, где можно найти Наставника!

— Давай! — загорелся Борис: — Я ему сейчас позвоню! Он парень хороший, только слегка… нудноватый! Но мне он всегда поможет!

Владимира дома не оказалось, а кто-то из его близких сказал, что он на работе.

— Ничего страшного! — улыбнулся Борис, засовывая телефонную трубку в гнездо возле сидения: — Сейчас поедем к нему на работу! Это не очень далеко, возле Третьяковки!

Владимир работал в одном из филиалов НИИ Архивного Дела, в отделе древнерусских текстов. Как и все бюджетные институты, НИИАД еле-еле сводил концы с концами, и поэтому не имел ни приличных помещений, ни сколько-нибудь серьезной охраны. Сергей с Борисом безо всякого труда прошли прямо в рабочий кабинет Владимира, который он делил ещё с четырмя сотрудниками.

— Вовка! Эй! — окликнул Борис своего знакомого, склонившегося над кроссвордом «Мегаполис-экспресс»: — Здорово! Как дела? Слушай, выскочи на минутку, дело есть!

В коридоре Владимир поздоровался с хмурым Воронцовым, удивленно посмотрел на Бориса:

— В чем дело, ребята?

— Адрес и телефон Наставника вашего клуба! — сухо сказал Сергей. Он был совершенно не расположен к длительным дискуссиям — уже вечерело, времени оставалось в обрез — пока они тут валандаются, ЭТИ уже могли сделать с Катей все, что угодно! От таких мыслей у Воронцова волосы на голове вставали дыбом и очень хотелось добраться до виновников всего этого кошмара и всадить им по пуле в переносицы…

Домашнего телефона Наставника Владимир не знал, но зато знал, где тот живет — как-то раз по просьбе Олега Александровича он помогал перетаскивать вещи при осеннем переезде с дачи в квартиру. Воронцов записал адрес, попрощался, и пошел к машине, оставив Бориса разговаривать с приятелем.

Сергей больше всего сейчас боялся, что Урусов и «оо-шники» выйдут на него раньше, чем он спасет Катю. Что потом будет с ним самим, Воронцова интересовала очень мало. Главное — он должен был спасти жену и своего будущего ребенка, а перед этим меркло все — громкие слова о гражданском долге, коммерческих и государственных интресах… Какие, к чертям, государственные интересы, если государство допускает, что его граждан захватывают неизвестные организации, интересующиеся последними разработками новейших достижений НТР! То, что Прибор в «дипломате» — новейшее, уникальное достижение человеческого разума, Воронцов уже почти не сомневался…

Борис вышел из здания института буквально через минуту. Молча сел за руль, завел джип и вырулил на проезжую часть.

— Ты чего? — спросил Сергей, видя, что друг стал вдруг мрачным и злым. Борис помолчал, потом выговорил, не глядя на Воронцова:

— Серега! Ты попал пальцем в небо! Ну, то есть, наоборот, я хотел сказать — ты попал с этим Наставником в точку! И еще… Им нельзя отдавать этот Прибор! Вовка мне сейчас рассказал кое-что… Вообщем, вчера у них в клубе состоялась закрытая беседа с Наставником! Были приглашены только взрослые, здоровые мужики — ни женщин, ни стариков! Так вот, этот Наставник сказал, что пришло время всем мыслящим людям России обьединиться, наконец! Мол, довольно уже нами командовали те, чей интеллектуальный уровень ничем не отличается от уровня пещерного человека! Короче, он, говорил, что в новой России не будет больше ни коммунистов, ни фашистов, ни демократов, ни правых, ни левых, будут только мыслящие, разумные люди! Если только…

— Что «если только»? — напрягся Сергей.

— Он сказал: «Если только нам не помешают выродки, для которых забота о деньгах и личных материальных благах главнее всего на свете!»! Ты понял?

— Нет! — покачал головой Воронцов.

— Ну, выродок — это ты, скорее всего! Ну, и все твои «научники» из института, которые за деньги что-то делают на заказ, за рубеж! А это «что-то» как раз и может помешать планам тех, из «КИ»-клуба! Теперь понял?

Сергей выслушал Бориса, набычился и сказал, глядя в сторону:

— У них моя жена! Я должен освободить её любой ценой! А что касается всех этих разговоров о всеобщем счастье и выродках… Я не очень-то в это верю! Не хочу верить!

Борис вздохнул, затормозил у светофора, повернулся к Воронцову:

— Серега! Я прекрасно тебя понимаю! Но давай сделаем так — приедем сейчас к этому… Наставнику. И попробуем сначала надавить на него, пусть он расскажет, что они замышляют! Пригрозим уничтожить Прибор, ты же сам говорил, что даже не стреляли в тебя, боясь его повредить! Значит, они им очень дорожат, и пойдут на любые уступки, чтобы его заполучить!

— Я тоже… дорожу Катей, и пойду на все, лишь бы она была жива, здорова, и в безопасности! — отрезал Сергей. Некоторое время ехали молча. Потом Воронцов сказал:

— На счет того, чтобы узнать побольше о их планах — это ты, пожалуй, прав, но только я не думаю, что Наставник одного из «КИ»-клубов много знает. Он просто что-то типа миссионера, «обратителя» в свою веру, этакий пропагандист-агитатор! Хорошо! Сделаем так: сперва мы с ним поговорим, спросим, зачем им Прибор, и что они вообще собираются делать, а потом пусть выходит на свое начальство и сообщает, что я готов обменять Прибор на Катю! Да, в конце концов, может, это все — ошибка, и Наставник тут совершенно ни причем?

— Причем, причем! — утвердительно покивал головой Борис: — Я чувствую!

Сергей помолчал, потом сказал:

— Ладно, разберемся на месте… Кстати, этот Владимир… Как он отнесся к идее о «новом порядке»? С одобрением?

— Что ты! — усмехнулся повеселевший Борис: — Он же нормальный парень, не дебил какой-нибудь! Нет, конечно! Но многие, он говорил, приняли «на ура»!

Наставник жил в большом, многоэтажном доме на Можайском шоссе. Друзья вышли из машины, Борис включил сигнализацию, и они вошли в подъезд. Предстояло подняться на седьмой этаж, и как-то проникнуть в квартиру — Воронцов почему-то не был уверен, что Наставник, узнав, кто к нему пожаловал, с радостью впустит их.

— Слушай, это же взлом! — забеспокоился Борис. Сергей лишь зыркнул на него яростным глазом, и Борис умолк, с тревогой поглядывая на друга.

Как и предполагалось, жил Олег Александрович за мабутной стальной дверью, снабженной не только глазком, но и скрытым в телефонном распределительном щитке над дверью обьективом видеокамеры.

Сергей молча отстранил Бориса, заставив его прижаться к стене вне зоны видимости глазка, вытащил из кармана пластинку жевательной резинки, сунул в рот, пожевал с минуту, а потом, разделив жвачку наполовину, аккуратно залепил и глазок, и выносной обьектив. Затем он вытащил из рукава тонкий, узкий нож и перерезал телефонные провода, идущие в квартиру.

— А дальше что? — шепотом спросил Борис: — Он же догадается, что вся его система обзора ослепла неспроста!

Воронцов молча показал другу кулак — молчи! Потом Сергей вытащил из кармана тонкий, длинный железный стержень с замысловатым крючком на конце, поманил Бориса к себе, и тихо сказал на ухо:

— Ты, я помню, раньше, в бытность археологом-поисковиком, слыл крупным специалистом по вскрытию всяких замков! В этой двери замок очень простой, хотя и большой! На первом обороте две левые сувальды, на втором — наоборот, две правые! Я встану вот здесь, ты быстро открываешь дверь и прячешся за ней, я вхожу в квартиру, ты идешь за мной только по моей команде! Понял? Начали!

Оробевший Борис — одно дело открывать во время раскопок ржавые замки на подвальных дверях старых церквей, и совсем другое — вскрывать чужую квартиру, взял из рук Воронцова стержень-отмычку, поозирался — в подъезде стояла напряженная тишина, и склонился над замком.

— Не возись! — прошипел Сергей, стоявший напротив двери с пистолетом в правой руке: — Он может услышать, вызовет по рации подмогу! У него наверняка есть рация или «мобила»!

Борис весь вспотел, ковырясь в замке, наконец, что-то шелкнуло, и дверь слегка отошла от косяка. В ту же секунду Воронцов отбросил Бориса в сторону, распахнул дверь и влетел в квартиру!

Длинный коридор, раздваиваясь, вел в кухню, и к комнатам. Олег Александрович мирно смотрел телевизор в самой дальней из них, но на шум открытой двери среагировал сразу, выскочил в коридор и замер, уставившись на направленный ему в голову пистолет.

— Еще кто-нибудь дома есть? — тихо спросил Воронцов, твердо глядя в глаза Наставнику.

— Н-нет… — помотал тот головой: — Боже мой! Сергей Степанович! Но почему таким способом? Я бы открыл вам дверь и так!

— Я в этом не очень уверен! — покачал головой Сергей, чуть опустил пистолет, качнул стволом в сторону комнаты: — Идите! И постарайтесь без глупостей, я к счастью, от природы очень метко стреляю, а у меня, вдобавок, в последнее время была масса возможностей для тренировки!

Наставник вернулся в комнату, Воронцов вполголоса крикнул:

— Борис, входи и запри за собой дверь!

Сергей прошел вслед за хозяином квартры в комнату, дождался Бориса, сунул ему пистолет:

— Присмотри за ним!

После этого, держа наготове нож, он вихрем промчался по комнатам, заглянул на кухню, в ванную и туалет. Наставник не врал — в квартире он был один. Воронцов вернулся, забрал у Бориса оружие, сунул его в кабуру, сел на диван и сказал, обращаясь к сидевшему напротив Наставнику:

— Вы вчера в клубе призывали людей к государственному перевороту! Не качайте головой, это было именно то, о чем я говрю! Сегодня утром на Чистых Прудах произошел инцендент, в результате которого погиб охраняемый мною человек… и ещё куча народа! Между этими событиями есть связь, и я уверен, что вам о ней известно! У меня крайне мало времени, и шутить я не намерен! Быстро выкладывайте все, что вы знаете!

Олег Александрович улыбнулся:

— Вас ввели в заблуждение, Сергей Степанович! Вас и вашего… Простите, мы не знакомы!

— Вам незачем знакомиться! — оборвал его Воронцов: — Говорите, или я вас заставлю!

— Вы что же, пытать меня будете? — усмехнулся Наставник: — Кто вы, Воронцов? ФСБ? ГРУ? Контрольная комиссия? Военная разведка? Или ЦРУ?

Сергей поскучнел, взял стоящий возле застывшего в напряжении Бориса «дипломат», щелкнул застежками:

— Вот тот самый полумифический Прибор, о котором ходит столько слухов! Его создал мой погибший клиент, сотрудник НИИЭАП! Теперь вы будете говорить?

От Воронцова, внимательно наблюдавшего за Наставником, не укрылось, что тот занервничал. Забегали глазки, задрожали руки… Однако Олег Александрович взял себя в руки и как можно более равнодушным тоном сказал:

— Что за прибор? О чем вы мне говорите все это время?

Сергей понял, что просто так Наствник ему ничего не скажет, достал «беретту», передернул затвор, упер ствол в большой, сразу покрывшийся испариной лоб Наставника:

— Я считаю до трех! У вас моя жена, у меня — Прибор! Я не остановлюсь ни перед чем! Говорите! Раз!

Олег Александрович комично скосил глаза на пистолет, отчего сразу стал похож на отнюдь не блещущего внешним интеллектом Саввелия Краморова, и с его лица слетело всякое показное равнодушие. Теперь оно выражало только страх!

— Два! — мертвым голосом признес Воронцов.

— Я… — проблеял Наставник, видимо, сдаваясь.

— Три!!!

— Я скажу! Я мало знаю, но я скажу все! Только уберите оружие! Так, знаете ли, как-то не ловко!

— Не ловко гадить в бутылку! — безжалостно добил Наставника молчавший до этого Борис, и тоже попал — Олег Александрович затравленно посмотрел на него, последняя надежда потухла в его глазах, видимо, он решил, что второй «налетчик» — вообще зверь.

Воронцов убрал пистолет, расслабился, приготовившись слушать.

— Я просто Наставник! Я получаю материалы для работы и все дерективы из Центра! — начал Олег Александрович дрожащим голосом…

— Ну и как ты думаешь, сможет этот Связной связать нас с заправилами Центра? — спросил Борис, когда они выезжали из двора-колодца в переулок, ведущий к Ленинскому проспекту. Воронцов утвердительно кивнул, задумавшись — сейчас его беспокоило, не хватятся ли Наставника раньше, чем они доберуться до Связного.

Наставника они оставили в подвале одного из подготовленных к сносу домов, о котором вовремя вспомнил Борис. Олега Александровича, особо не мудрствуя, примотали скотчем к трубе недействующего водопровода, причем не освободиться, не позвать на помощь он не мог… «После того, как все уладиться, мы тебя освободим!», — пообещал ему напоследок Борис, обматывая спеленутое тело ещё несколько раз — на всякий случай!

Связной, как сообщил Наставник, жил в своем доме на окраине Москвы, практически возле Кольцевой дороги. Только он знал, как можно выйти на Центр, на руководство всей организации, в которую входили «КИ»-клубы. Раз в неделю Наставник приезжал к нему и получал всю необходимую информацию…

На улице совсем стемнело. Борис гнал джип по Ярославскому шоссе, к выезду из города, а Воронцов проверял снаряжение — у него осталось всего две обоймы патронов, а кто знает, какие ещё «подарки» приподнесет им сегодня судьба?

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Не ищи рогов на голове зайца

И волос на панцире черепахи»

Древнекитайская мудрость

Дом связного, добротный «пятистенок» за высоким, глухим забором, они нашли сразу — по указаному Наставником знаку, понятному только посвященным — на столбе внутри двора, хорошо видная от дороги, крутилась вертушка, вроде бы — обыкновенный флюгер с пропеллером, а на самом деле…

— Борька, ты сиди в машине, не лезь! Я сам! Мне одному проще, да и тебе «засветки» меньше!

— Почему это тебе одному проще? — сварливо осведомился Борис, остановив джип на обочине.

— Потому-что когда я один, мне не надо постоянно думать, случилось с тобой что-нибудь или нет! — ответил Воронцов и вылез из машины.

Сергей отлично понимал, что дом Связного наверняка нашпигован всякой электроникой сверх меры, а по словам Наставника, никого незнакомого он к себе не впускает. Значит, в дом надо проникнуть скрытно, тихо и попытаться застать хозяина врасплох… Н-да, легко сказать!

Он подошел к забору левее ворот, огляделся, прислушался, но гул машин сзади, на Кольцевой, заглушал все другие звуки. Сергей осторожно, крадучась, двинулся вдоль забора, обходя дом кругом. Забор, помимо дома, ограждал ещё и довольно большой огород, в котором росло несколько яблонь.

«Интересно, у них тут фрукты зреют какие — с высоким содержанием свинца, или оцинкованные? Со МКАДа, небось, столько дряни несет, что их и есть-то нельзя!», — подумал Воронцов, и удивился собственному спокойствию — видимо, появившаяся надежда спасти Катю заставила нервы прийти в норму — истерика могла испортить все дело.

Забор, метра два с половиной высотой, поверху был опутан колючей проволокой, но не это беспокоило Сергея. Есть ли во дворе собака? Если есть, то он своим лаем предупредит хозяина, а это в планы Воронцова не входило, поэтому он решил перелезть забор со стороны огорода, прокрасться к окнам и попытаться выяснить, что происходит в доме.

«Наставник говорил, что Связной живет один, но у него часто бывают другие Наставники или курьеры из Центра! Не нарваться бы на целую кучу народа — вдруг опять придется стрелять!», — размышлял Сергей, доставая пистолет, проверяя, легко ли вынимается нож из нарукавного чехла, затем он быстро подтянулся на руках, заглянул за забор и обмер — весь заснеженный огород покрывал высокий, густой, сухой бурьян, тихо шелестящий на легком мартовском ветру! Один шаг по такому — и хрусту будет на всю округу!

«Придется действовать по другому!», — подумал Сергей: «Но как? Залезть на крышу? Плюнуть на все и просто постучать в дверь? Попробывать осторожно прокрасться вдоль забора, так, чтобы не задеть бурьян?».

Все способы не годились — слишком велик был риск провалить дело. Сергей поозирался, и вдруг заметил электрический кабель, ведущий от столба в стороне от дома прямо на крышу. Кабель, как и положено, был подвешен к металлическому тросику, один конец которого прикреплялся к столбу, а другой — к «гусаку» возле чердачного окна.

Воронцов перебежал к столбу, на ходу снимая ремень, свернул из него петлю, закрепил на правой руке — левая, раненная, вряд ли выдержала бы вес тела. Столб, бетонный, круглый, торчал из снега, как ствол какого-то диковенного дерева. Сергей завел ременную петлю за него, натянул, уперся ногами в бетон и по-индейски полез наверх, рывками передвигая ремень.

Столб, имевший в высоту от силы метров пять-шесть, все же существенно превышал высоту дома, и поэтому тросик с кабелем имел приличный наклон — градусов двадцать, как на глаз определил Воронцов.

Добравшись до верха, он ухватился руками за перекладину, к которой крепились чашечки изоляторов, действуя одной левой, достал из кармана тюбик с оружейной смазкой и щедро полил ремень, потом поменял на секунду руки, скрипя зубами от боли — рана, покрывшаяся уже корочкой, заныла, запульсировала — видимо, снова пошла кровь.

Воронцов перекинул ремень через тросик, ухватился за свободный конец, и заскользил к дому, моля лишь об одном — чтобы изрядно проржавевшая струна тросика выдержала!

Уже над территорией огрода, над бурьяном, Воронцов застрял — одна из металлических жилок тросика задралась и затормозила скольжение, но это препятствие не помешало Сергею — зацепившись за тросик ногами, он просто «перепрыгнул», перекинул ремень через препятствие и продолжил свой путь по воздуху, вскоре мягко затормозив ногами возле самого «гусака» — изогнутой металлической трубы, в которую уходил кабель.

Ходить по крыше Воронцов не рискнул — хозяин мог услышать шаги и скрип снега. А вот проникнуть на чердак можно было попытаться, благо, чердачное окно было прямо перед ним. Маленькое, сантиметров сорок на пятьдесят, наглухо прибитое к раме, вместо стекла оконце было закрыто листом крашеного пластика.

Достав из чехла нож, Сергей острожно отодрал рейки, удерживающие пластик, при этом он балансировал на узеньком карнизе фронтона, а прямо под ним лежал на снегу освещенный светом из окна четкий квадрат — в комнате горело электричество, но никаких звуков не долетало, сколько Воронцов не прислушивался.

Вытащив кусок пластика, Сергей очень медленно, стараясь ни чего не задеть, вполз в слуховое окно, влючил маленький, как карандаш, фонарик, зажал его в зубах, чтобы луч света всегда падал туда, куда поворачивается голова, и двинулся по балке к смутно белеющей в темноте печной трубе — через неё он надеялся подслушать, что твориться в доме, и есть ли там посторонии…

Внизу стояла удивительная тишина — не работал телевизор, радио, не слышалось звука шагов, звона посуды, или ещё каких-нибудь бытовых, обыденных для человеческого жилища звуков. Это насторожило Воронцова — либо в доме никого не было, тогда почему в окнах свет? Либо хозяин уже знает о госте, и затаился, готовя встречу.

Так или иначе, пора было спускаться вниз. Сергей нашарил лучом фонарика в темноте квадратную деревянную крышку чердачного люка в углу, осторожно добрался до нее, надеясь, что его все же не обнаружили, а хозяин просто спит. Люк имел в центре кривую деревянную же ручку. Воронцов взялся за нее, чуть потянул, и к валичайшему его удивлению, люк поддался!

Без шума, без скрипа крышка вышла из пазов, открыв освещенный снизу вид на крутую лестницу с широкими ступенями, но без перил. В нос сразу же ударил запах недавно топленной печи, какой-то еды, и столь знакомый Сергею аромат расплавленной канифоли. По прежнему было очень тихо.

Сергей не знал, что его ждет внизу. Хозяин дома мог расценить его появления, как угодно, и надо было постараться, чтобы он не встретил незванного гостя пулями.

Воронцов поставил одну ногу на верхнюю ступеньку, к самому краю — чтобы не скрипнула, потом, медленно, опустил вторую на следующую, и так, не спеша и постоянно оглядываясь, спустился до половины лестницы.

Лестница находилась в самом углу узкого коридора, который, видимо, вел через весь дом, от входной двери до кухни. В коридор выходили несколько дверных проемов — комнаты. Сергей уже собрался было окликнуть хозяина, но тот сам, первым вступил в «дискуссию».

Раздался какой-то еле слышный скрип, но Воронцову, нервы которого были на пределе, он показался оглушающим. Сергей мягко спрыгнул вниз, и в тот же миг автоматная очередь вспорола воздух, пули с противным визгом неслись вокруг, полетели отколотые от брусьев лестницы щепки.

— Не стреляйте, я — Воронцов! Мне надо поговорить с вами! — крикнул Сергей, скрючившись под лестницей, за каким-то сундуком. Ответом была тишина. Тогда он повторил:

— Не стрелять! Я — Воронцов! Надо поговорить!

В ответ снова загрохотал автомат и полетели пули. «Убьет ведь так, к чертовой матери!», — пронеслось в мозгу у Сергея, он прыжком пересек пространство коридора, влетел в комнату, судя по всему, спальню, закатился за шкаф, выставив пистолет, и снова крикнул:

— Эй, хозяин! Мне надо с тобой поговорить! Перестань стрелять! Что ты, как мудак, в конце концов!

Скрипнула половица, зазвенели раскатывающиеся по полу гильзы — видимо, стрелок молча менял позицию, не желая вступать в переговоры. «Он в дальней комнате!», — прикинул Воронцов: «А сейчас, наверное, переползает в коридор! Черт, что же делать? Надо как-то его обезоружить… Убьет ведь!».

Трах-тарарах! Автомат загрохотал вновь, хозяин, прячясь за углом, выставил руку с оружием в комнату и поливал её очередями, методично передвигая ствол сверху-вниз. Патронов он не жалел, да и собственную мебель тоже. На счастье Воронцова, стрелок начал с дальней части комнаты, прошив пулями кровать и тумбочку, и у Сергея появился шанс.

Он выпрыгнул из-за шкафа, одним прыжком пересек комнату, и наступил ногой на торчащий из-за угла «калашников», заблокировав подошвой ботинка затворный механизм. Лежащий в коридоре от неожиданности вскрикнул, и прежде чем Воронцов успел что-нибудь предпринять, сиганул мимо него на кухню.

— Стой, дурак! — закричал Воронцов, бросаясь за ним, и тут же получил по голове чем-то тяжелым, железным, да так, что упал, и пока вставал, пытась избавиться от огненных кругов в глазах, упустил время.

— Лежать! — загремел над ним властный голос: — Руки поднять, пальцы растопырить, чтобы я видел! Не двигаться!

Прямо в лицо Воронцова смотрели два ствола шестнадцатого калибра — хозяин дома был вооружен, словно бандит какой-то! Воронцовская «беретта» валялась на полу в трех щагах от своего владельца, и дотянуться до неё под черными зрачками ружья Сергей ни как не успевал. Но, с другой стороны, можно было хотя бы нормально, без стрельбы, поговорить…

— Кто таков? — хмуро спросил хозяин дома, твердо глядя на лежащего поверх взведенных курков. Был он кряжистым, плечистым, лысым, в меховой безрукавке поверх клечатой фланелевой рубашки, с перебитым носом и безжалостными голубыми глазами.

«Маньяк какой-то!», — подумал Воронцов, а вслух ответил на вопрос:

— Моя фамилия — Воронцов! Ты — Связной! Мне надо связаться с Центром, у меня… У меня есть для них кое-что!

— Ты провокатор! — утвердительно, словно и не слыша Сергея, качнул головой голубоглазый: — Вставай, пойдем на двор!

— Зачем? — удивился Сергей.

— Не буду же я твоею смертью свой дом поганить!

— Мужик, пойми — я тот самый Воронцов, у меня ПРИБОР! — сделав над собой усилие и стараясь не вникать в смысл последней фразы, отчаянно крикнул Воронцов, медленно поднимаясь — голова после удара чугунной сковородой гудела, как колокол. Сергею начинало казаться, что Наставник обманул их, дав неверный адрес, и сейчас перед ним стоит просто случайный человек, у которого почему-то дома оказался целый оружейный магазин. Правда, случайный человек сильно походил на вожака бандеровцев…

Голубоглазый никак не отреагировал на вопрос Воронцова, спокойно дождался, когда тот встанет, качнул стволом:

— Иди, сука!

«А ведь точно — убьет!», — сжался вдруг Воронцов: «С такими глазами — убьет, как высморкается! Что делать, твою-в-трибога-душу-мать!?».

— Пошел, я сказал!! — рявкнул мужик, ткнул Сергея стволами в бок. Надо было падать, словно бы от тычка, хватать «беретту», и пока голубоглазый будет опускать ствол своего неуклюжего ружья, всадить в него пулю, но боязнь потерять единтвенную ниточку, связывающую его с Центром, остановила Воронцова.

Он спокойно пошел по коридору, спиной чувствуя, как елозит сейчас палец голубоглазого по спусковым крючкам двустволки. Пора было выкидывать последний козырь:

— У меня Прибор, которым интересуется Центр! Я готов отдать его, в обмен на свою жену, которую ваши захватили! — вновь в отчаянии крикнул Сергей, но в ответ стволы ружья снова больно ткнули его в ребра:

— Иди, козел!

Воронцов и его конвоир проходили мимо открытой двери одной из комнат, Сергей скосил глаза и увидел четыре серых монитора на столе, в которых, как на ладоне, просматривались подходы к дому со всех четырех сторон!

«Он все видел!», — понял Воронцов, заметив в левом мониторе джип, и даже разглядел огонек сигареты Бориса внутри машины. «Я ему не нужен! Он убьт меня, а потом пойдет за Прибором! Он наблюдал, как мы приехали, как я выходил из машины, как проникал в дом… Господи, какой же я наивный дурак!».

Сергей аж заскрепел зубами от собственной тупости и бессилия. Он держал руки поднятыми, но близкое расстояние, на котором сзади шел голубоглазый, давало Сергею кое-какие преимущества, и Воронцов решил ими воспользоваться. Он не хотел ни убивать, ни калечить хозяина дома, но жизнь снова поставила его в условия, когда принцип «Убей, или тебя убьют!» стал главным.

Резко присев, практически упав на колени, Сергей вырвал из левого рукава нож и из такого неудобного положения, снизу вверх, вполуоборота, метнул клинок. Прямо над головой грохнули выстрелы, но ружье выстрелило впустую, «волчья» картечь с воем врезалась в стену, разворотив в обоях две дыры с кулак величиной каждая.

Одновременно голубоглазый вскрикнул, загремела упавшая двустволка, а следом за ним и хозяин оружия завалился на спину и упал, разбросав руки. Из правой его глазницы торчала узкая витая рукоять брошенного Воронцовым ножа…

«Что же теперь делать?!», — в сотый раз спрашивал себя Сергей, мечась по дому. Он уже обшарил все, нашел кучу оружия, пачки листовок и воззваний к членам «КИ»-клубов возле ксерокса, осмотрел аппаратуру наружного наблюдения, радиопередатчик, разобранный хозяином — видимо, когда они с Борисом приехали, Связной как раз ремонтировал его — рядом с передатчиком на столе валялись инструменты, стоял паяльник, баночка с канифолью и припой.

«Что же теперь делать?! Связной убит, Наставник больше ничего не знает! Как теперь выходить на этот проклятый Центр?!», — Воронцов мерял шагами комнату, нервно куря сигарету за сигаретой. Вдруг из коридора послышался сдавленный стон. Сергей бросился туда, ещё не веря, но увиденное потрясло его — голубоглазый Связной не только ожил, он даже умудрился сесть, и теперь подтягивал к себе валяющееся по недосмотру Сергея рядом на полу ружье! А ведь когда Воронцов выдергивал из его залитой кровью глазницы нож, Связной казался мертвее мертвого.

— С…ука-а! — просипел раненый, разглядев единственным целым глазом склонившегося над ним Сергея: — Тебе… Все равно… не жить! И… бабе твоей… тоже!

— Кому из нас уж точно не жить, так это тебе! — сурово сказал Воронцов, наступая на вороненый ствол ружья: — Я бы мог вызвать врача, и спасти тебя, если ты сейчас, безо всяких условий скажешь мне, как попасть в Центр, или хотя бы как с ним связаться!

Голубоглазый, привалившись к стене, покачал головой:

— Я… умру! Но я… Ты… все равно туда… не попадешь! Ирисограмма… замок открывается только… по ирисограмме моего левого… глаза!

— Какой замок? Где он находится? Говори! — Воронцов встряхнул раненого, тот застонал, на миг потерял сознание, потом пришел в себя, и уже слабеющими губами прошептал:

— Все равно… Теперь уже все… равно! Ты… Камера связи… в подвале дома… улица Героев Панфилоцев, дом номер… пятнадцать.

— Что за камера связи?! — крикнул Воронцов, понимая, что Связной решил перед смертью облегчить душу, и говорит он правду — какой ему сейчас смысл врать? Связной прошептал:

— Камера связи за черной железной… дверью… Потом вторая… дверь… Тебе… все равно не пройти! Нужен я… А я умираю… В камере… видеотелефон… и кнопка! Экстренный вызов… Но… Все!

Он вдруг выгнулся, как в судороге, захрипел, силясь ещё что-то сказать, потом вытянулся, откинув голову, и перестал дышать. Все было кончено — Связной, имя которого Воронцов так и не узнал, умер!

Срегей с минуту посидел над трупом, повторяя в уме все услышанное, что бы запомнить. «Что такое «ирисограмма»? «Ирисограмма левого глаза»? Неужели он имел в виду рисунок радужки? Устройство замка сканирует рисунок радужки, эту самую ирисограмму, а потом сличает с запрограммированной, и если совпадение — открывает замок! Фантастика! Но если это так, он прав — без него я туда не попаду! Или…».

Раздумывать особо было некогда. Жалости к покойнику в этот момент он не испытывал, в конце концов, Связной сам нарвался — Воронцов просто хотел поговорить, а в результате чуть было не погиб! Сергей сбегал на кухню, притащил целофановый пакет и склонился над трупом… Возможно, за это на том свете его ожидают вечные муки, но Воронцова сейчас больше заботил свет этот!

Потом он вскрыл провод, подключающий ксерокс к сети, вставил между оголенными проводками кусок свечки, воткнув в неё жало предварительно остуженного в воде паяльника. Две канистры бензина, обнаруженные в кладовки, пришлись очень кстати — Сергей залил бензином пол в комнате, вокруг своего импровизированного запала, обильно полил коридор и труп Связного. После этого он воткнул паяльник в розетку, подошел к входной двери, и вдруг замер, пораженный — что-то изменилось в доме с того момента, как он проник в него. Нет, не вещи, разбросанные тут и там, не хитроумная машина для заметания следов — изменился запах. Что это был за запах, сказать было трудно, но так пах отнюдь не разлитый бензин или пороховой дым, стойко висевший в коридоре после перестрелки. Сергей физически ощущал, что теперь в доме ПАХЛО СМЕРТЬЮ…

— Ну что? Удачно? Ты с ним договорился? Почему так долго? — Борис, истомившись от ожидания, встретил Сергея кучей вопросов.

— Потом расскажу! Быстро поехали отсюда… Скоро тут будет жарко! — процедил Воронцов, садясь в машину. Самому Сергею в этот момент казалось, что он близок к сумашедствию. То, что произошло в доме Связного, походило на кровавый, ужасный сон, и мозг Воронцова отказывался поверить в то, что он, Воронцов, был главным действующим лицом всего этого кошмара…

Борис хмыкнул, выжал сцепление, мотор взревел, джип тронулся и вскоре влился в поток машин на Кольцевой дороге.

— Куда едем?

— Улица Героев Панфиловцев! Кажется, это где-то в Тушино! Борька, давай поскорее, ужу поздно! — Сергей перезарядил «беретту», закурил, потом бесцветным голосом произнес:

— Он чуть не убил меня… Я защищался, и в результате убил… его! Но перед смертью он мне сказал, как связаться с Центром! Давай, жми, у нас мало времени!

Ехали молча. Воронцов понимал, что сейчас должен чувствовать Борис — взялся помочь другу, а результате влип в дикую историю с убийствами, похищениями… Да и самого Сергея начал колотить нервный озноб — нелегко переступать через себя, нелегко из нормального человека становиться безжалостным убийцей… Но Катя! Не перед людским, так по крайней мере перед божим судом Сергей мог оправдаться — он делал все это, спасая свою любовь и своего будущего ребенка…

Вокруг проносились машины, мелькали дома, люди на тротуарах, столица жила своей обычной жизнью, м ей не было никакого дела до загадочного Центра, фантастического Прибора, и жутких планов неизвестных благодетелей, вознамерившихся вдруг разом сделать всех жителей России умниками.

Воронцов представил, что сейчас твориться в доме Связного — нагретый паяльник расплавил свечку, провода соединились, сыпанули искры, бензин вспыхнул, и через несколько минут весь дом сгорит до тла, а пожарные и милиция, которые приедут часа через полтора, будут с умным видом ходить по пепелищу и ломать головы, что же тут случилось…

Джип несся по Сущевскому валу — дальше Борис предпологал свернуть на Ленинградский проспект, а с него уйти на Волокаламку. Машина летела на очень высокой скорости, и Воронцов забеспокоился даже, не возникнет ли у них проблем с ГАИ, и как-будьто сглазил!

— Серега, менты! Гаишники тормозят! Что делать?! — крикнул вдруг Борис, поворачиваясь к Воронцову.

— Спокойно, Боря! Останавливайся, выходи, если что — плати шрафы, давай взятки, только веди себя как можно естественне! Я буду в машине! Если нас засекут — все, хана!

Борис остановился, вытащил из «борзетки» права, техталон, паспорт, доверенность и рысью подбежал к двум закутанным в тулупы важным гаишникам.

Сергей следил за другом в зеркальце заднего вида. Вот Борис подошел, что-то начал обьяснять, вот отдал права… Только бы им не взбрело в голову проверить машину! Ага, вроде все нормально — Борис полез в бумажник, отдает деньги… Что за черт!!!

Неожиданно вспыхнул яркий свет, к Борису и гаишникам через сугробы бегом бросились какие-то люди, из остановившегося «рафика» выскочил мужик с видеокамерой на плече!

«Мать вашу!», — выругался Воронцов, наблюдая, как несколько человек о чем-то оживленно переговариваются с гаишниками, как «стражи дорог» закрываются от камеры.

Люди на тротуаре останавливались, подходили посмотреть, прибыл, мигая оранжевыми огнями, автомобиль «дорожного патруля», ещё два оператора с камерами и шустрый парень с микрофоном засуетились в образовавшейся толпе, а потом вдруг луч прожектора метнулся к джипу, в котором сидел Воронцов, обьективы камер уставились на него, и Сергей едва успел пригнуться, чтобы не попасть в кадр.

Бледный Борис вернулся минут через десять, когда гаишников уже увезли на милицейском «Уазике», уехал «Дорожный патруль», и толпа начала расходиться.

— Зараза, думал — все! Засыпались! — Бориса колотила нервная дрожь, он закурил, судорожно затягиваясь, завел машину, сплюнул в открытое окно.

— У муровцев сегодня какой-то рейд, по борьбе с поборами гаишников! Представляешь, как глупо мы влетели? Капитан, который нас остановил, мне говорит: «Вы превысили скорость!». Я ему: «Виноват, торопимся, жену встречать, поезд через двадцать минут прибывает!». А он: «Придется заплатиь штраф!». Ну, я спрашиваю: «Сколько?», а в ответ слышу: «Сто пятьдесят!». Прикинь? Ну, делать нечего, достаю деньги, и тут… Опера даже в снег закапывались, так и выскочили, прямо чуть ли не из под ног! А из «Рафика», он в стороне стоял, это все, оказывается, снимали! Во, блин! Расскажи кому — не поверят!

— Ладно, пронесло, и слава Богу! — махнул рукой Воронцов: — А я уж решил, что это Урусов нас выследил!

— Кто такой — Урусов? — удивился Борис.

— Бывший полковник ФСБ, начальник Отдела Охраны института, до недавнего времени мой непосредственный начальник… — ответил Сергей: — Давай, Борька, поехали быстрее!

До Тушино добрались без приключений. Пятнадцатый дом, длинная, изогнутая многоэтажка, из тех, что в народе называют «китайскими стенами», имел подвал только под четырмя подъездами.

— Сиди в машине, жди! — бросил Воронцов Борису, захватил «дипломат» и полез из джипа, но потом передумал, и сказал:

— Сдается мне, что твое участие во всем этом, старик, закончилось! Я просто не имею права дальше подставлять тебя! Если что-то случиться, я себе никогда этого не прощу! Давай, Борька, поезжай, дальше я уже сам!

— Ну уж нет! — решительно замотал головой Борис: — Ты мой друг, я тебя не брошу!

— Да пойми ты, дурило! Я не знаю, как все дальше пойдет, возможно, как только я освобожу Катю, мне сразу придется сдаться ФСБ! Я уже убил несколько человек! Это статья, срок! Ты же пойдешь, как подельник! Ты о Лене, о сестре, о племянниках подумал? Как они без тебя? Ты же единственный взрослый мужик в семье! И потом — если меня посадят, кто Кате будет помогать?

Борис внимательно выслушал Сергея, и снова отрицательно замотал головой:

— Все понимаю, сам не дурак, но тебя я не брошу! И не уговаривай, не брошу, и все!

— Ну ладно… — махнул рукой Воронцов, видя, что ему не переубедить друга: — Все равно тебе в подвале делать нечего! Давай, езжай к этому, спеленутому Наставнику, размотай его, освободи, но скажи, что наверх он выйдет только после того, как досчитает до тысячи! Он напуган, будет сидеть и считать, как миленький! А ты в это время дуй назад, сюда! Если меня не будет вот тут, на этом самом месте, значит, я вместе с теми, кто должен приехать, отправился в Центр! А если нет… Если нет, я буду стоять тут и ждать тебя! Но будь поосторожнее — вдруг Наставник освободился, и там засада! Ну, с Богом! Пока!

Воронцов вылез из машины, джип взревел и умчался прочь, вздымая снежную пыль. Сергей с минуту постоял в задумчивости, разглядывая подъезды, запертые подвальные двери, прикидывая, откуда лучше начать, потом решительно зашагал к крайней.

Дверь в подвал была заперта на простой врезной английский замок, Воронцов без труда открыл его и нырнул в сырую, теплую, пахнущую гнилью темноту. Узкий луч фонарика лишь чуть-чуть рассеивал мрак, но с трех шагов освещал предметы достаточно четко, и Воронцов начал обследовать стены подвала в поисках черной двери.

Вскоре выяснилось, что подвалы под подъездами сообщаются между собой, но никакой черной двери в трех из них не обнаружилось. Четвертый подвал, самый грязный и мрачный, хранил следы пожара — бетон стен и перекрытий тут был основательно закопчен, проводка и термоизоляция труб обгорела, в воздухе ощутимо пахло застарелой гарью.

Черная железная дверь нашлась в самом дальнем углу — обыкновенная дверь в какое-нибудь электротехническое помещение. Светя себе зажатым в зубах фонариком, Воронцов склонился над замком, припомнив слова Связного: «Первая дверь обыкновенная!».

И действительно, простой замок легко открылся, Сергей распахнул дверь и попал в небольшую, полтора на два метра, комнатку. Сырой кирпич, обрывок шнура под потолком, выпотрошенный электрощиток с отломленным рубильником на стене — никаких признаков скрытой второй двери.

Сергей начал методично ощупывать и выстукивать стены, и вскоре наткнулся на фальшивый кирпич — металлическая пластинка с керамическим покрытием, расположенная на уровне глаз взрослого человека среднего роста, внешне ничем не отличалась от других кирпичей, если бы не гулкое эхо при ударе об нее.

Сергей перехватил нож, рукояткой которого выстукивал кирпичи, и кончиком лезвия попробывал вскрыть пластинку. Не сразу, но ему это удалось — раздался щелчок, пластинка, словно крышка маленького люка, откинулась на скрытых петлях, и тут же в лицо Воронцову ударил луч холодного, мертвенного голубоватого света.

Из глубины образовавшейся ниши с тихим жужанием выдвинулась металлическая трубка со стеклянным обьективом на конце. «Замок открывается только по ирисограмме моего левого глаза!», — вспомнил Сергей, полез за пазуху и достал свернутый пакет, который он не стал показывать Борису. Содрогаясь от омерзения, Воронцов развернул оглушительно шуршащий в тишине целофан, запустил внутрь руку и достал, держа за хвостик нервного окончания, окровавленный шарик левого глаза Связного!

Сергей приложил глаз к обьективу, жужание сразу сменилось на тревожный сигнал зуммера, голубой свет вспыхнул ярче, а потом вдруг померк, трубка ушла в нишу, и тут вся стена, вместе со ржавым рубильником, кирпичами, обрывками проводки начала медленно отползать в сторону!

Глазам Сергея открылся низкий, узкий проход, скупо освещенный несколькими тусклыми лампочками. Он прикрыл внешнюю, железную дверь и шагнул вперед. Проход заканчивался одной-единственной дверью, металлической, но без замка. Воронцов открыл её и оказался в квадратной комнате. Ему бросился в глаза странный аппарат — микрофон, экран телевизора и видеокамера на кронштейне. «Это и есть видеотелефон!», — подумал Сергей, и заметил на стене, под стеклянным колпаком, большую красную кнопку, а рядом — аварийный молоток, такой же, какие должны быть в автобусах.

«Кнопка экстренного вызова!», — догадался он, без колебаний вытащил молоток из лапок держателя и разбил стекло. Кнопка легко утопилась в гнезде, и словно прилипла там. Все, дело было сделано, оставалось только дождаться посыльных из Центра.

Можно было бы воспользоваться и видеотелефоном, но у Сергея не было номера. Он постоял минут пять, ожидая, что кто-нибудь из загадочного Центра сам позвонит сюда, узнать, что случилось, но ничего не происходило, и Воронцов решил, что будет лучше, если он дождется посланца снаружи, в темноте.

Выйдя в комнату с рубильником, Сергей, не смотря на всю ирреальность происходящего, с интересом пронаблюдал, как стена сама по себе закрылась, потом вышел в темноту подвала, отошел от железной двери шагов на десять в сторону и присел на теплую канализационную трубу. Оставалось только ждать!

Он появился минут через двадцать пять — шел по подвалу к камер связи, в абсолютной тьме, и только тихие шаги и шорох катышков керамзита дали Сергею понять, что посланец появился. Воронцов достал из нагрудного кармана жилета и одел прибор инфрокрасного видения, которым можно было пользоваться только в экстренных случаях — аккумулятор прибора слишком быстро разряжался.

Тьма вокруг сразу сменилась зеленоватым мерцанием, а из дальнего проема возникла человеческая фигура, тоже в каких-то странных очках, с коротким автоматом в руках.

Воронцов особо не прятался, он даже встал и вскинул руку, давая понять идущему, что не собирается причинять ему зла, но как только его заметили, человек без предупреждения вскинул автомат, прогрохотала очередь, и темноту разорвала вспышка пламени.

Пули процокали по стене, одна пробила куртку слева, почти напротив сердца, и только усиленная пластинка бронежилета спасла жизнь Сергею.

«Да что же они за люди — сперва стреляют, а потом разбираются!», — пронеслось у него в голове, а тело уже привычно среагировало на опасность — он упал, откатился в сторону, выхватил пистолет, ловя на мушку посланников Центра, а на ум вдруг пришло: «Что-то слишком часто в последнее время…». Что «слишком часто», додумать Воронцов не успел — он присмотрелся к манипуляциям «центровика» и обмер — тот вставлял в подствольный гранатомет цилиндрик гранаты.

«Ну все, сейчас шарахнет, и никакой «броник» не спасет!», — подумал Сергей и крикнул, как уже кричал Связному:

— Не стреляйте! Я — Сергей Воронцов! Мне надо связаться с кем-нибудь из руководства! У меня Прибор!

В ответ человек вскинул автомат, и Воронцов понял, что если он сейчас ничего не предпримет, то умрет. Он дважды выстрелил, целясь по ногам, но после первого же выстрела гранатометчик упал и вторая пуля прошла мимо — Сергей хорошо видел, как от стены за упавшим посланником отлетели бетонные крошки.

Вдруг автоматчик вскочил, наугад дал очередь в темноту, потом бухнул подствольник, и граната с диким грохотом взорвалась в ложной «электрощитовой»!

Посланник бегом бросился к выходу, петляя, как заяц, Воронцов вскочил и устремился за ним, крича на бегу, и прижимая раненой рукой к телу «дипломат» с прибором.

Человек с автоматом добежал до выхода из подвала, на ступеньках дал ещё одну очередь, едва не задев Сергея, и выскочил наружу. Выбежав вслед за ним, на ходу срывая с лица очки, Воронцов увидел, как тот садиться в стоящую неподалеку серую «Ауди».

«Все! Упустил! Где теперь его искать!», — в отчаянии подумал Срегей. Вокруг уже останавливались удивленные необычным видом мужика с пистолетом, поздние прохожие, жильцы дома, выгуливающие собак…

«Ауди» взревела своим далеко не слабым движком и на дикой скорости, пугая собак и их владельцев, рванулась с места. И тут удача улыбнулась Сергею — сзади он услышал знакомый сигнал джипа — Борис вернулся за ним! Это была удача, из тех, которыми крайне редко, но все же награждает судьба!

Воронцов рывком открыл дверь, прыгнул на сиденье, указал пальцем на удаляющиеся габаритные огни «Ауди»:

— Борька, срочно за ним!

Борис не понимающе глянул на друга, но послушно выжал сцепление, и джип рванулся с места — в погоню!

«Ауди» на предельной скорости уходило по Героев Панфиловцев, обходя редкие в это время суток — было уже к полуночи — машины. Борис довольно быстро сократил дистанцию до тридцати-сорока метров, но потом водитель «Ауди» понял, что его преследуют, и наддал так, что джип начал отставать.

Они свернули вслед за преследуемой машиной сперва на Планерную, потом — на улицу Свободы.

— Ко МКАДу едет! — процедил Борис: — А за ним поселки — Новобутаково, Новые Барашки! Если он знает дороги, уйдет! Там всяких проселков — тьма-тьмущая! Во шпарит, гад! За сто пятьдесят, нет, вру! За сто восемьдесят! Мы сейчас, похоже, взлетим!

Впереди показался залитый оранжевыми огнями МКАД. Улица Свободы выходила на него хитрой развязкой, и Борис надавил на газ, стремясь хоть тут «достать» «Ауди». Джип более устойчиво вел себя на поворотах, и Борису не пришлось сильно сбрасывать скорость, вписываясь в изгибы развязки.

— Как тут у тебя окна открывается? — спросил Воронцов.

— Там, на двери, клавиша есть такая! Нажми, стеклоподъемник автоматический!

Сергей опустил широкое окно джипа до предела, вытащил пистолет и до половины высунулся наружу, упершись ногами в сиденье. Ледяной воздух хлестанул по глазам, высекая слезы, мешая смотреть, Сергей прищурился, вытягивая вперед руки с зажатым в них оружием. «Стреляй, Глеб Егорыч!..»

— Куда, дурак?! — всполошился Борис: — Выпадешь, убьешься!

— Не лезь! — рявкнул на друга Воронцов, поудобнее перехватил пистолет двумя руками, прицелился и выстрелил по колесам уходящей за поворот «Ауди». Ему обязательно надо было «добыть» посланника живым, иначе обрывалась и эта ниточка, и поэтому Воронцов стрелял очень аккуратно, тщательно, насколько можно было на такой скорости в прыгающей на кочках машине, целясь.

— Серега! Погоди, хотя бы МКАД проскочим! — проорал Борис, дергая одной рукой Сергея за штанину: — Тут и менты могут быть, и вообще народу полно! Вдруг ты попадешь в кого-нибудь!

Воронцов влез обратно, уселся на сидение, закурил:

— Я хотел резину ему попортить, на сдутом колесе далеко не уедешь!

«Ауди» тем временем выскочила с развязки на Кольцевую, и резко прибавив скорости, начала уходить к Ленинградскому шоссе.

— Где там следующий сворот со МКАДа? — спросил Сергей, следя глазами за маневрирующими впереди, метрах в пятидесяти, среди других машин, огнями «Ауди».

— Не помню! — ответил Борис: — Посмотри в бардачке, там есть карта! Но, по-моему, Ленинградка, она уже близка! А там ментов…

Однако Ленинградское шоссе «Ауди» проскочила, не снижая скорости, и свернула с Кольцевой только в районе платформы Левобережная.

— В Химки уходит, гнида! — определил Борис: — Ничего, там-то мы его и достанем, голубчика! В Химках сроду путных дорог не было, он себе все дно порасшибает об их колдобины!

Залитый огнями МКАД остался позади, теперь они мчались по узкой, темной дороге, обсаженной с двух сторон чахлыми, голыми, кастрированными тополями. Позади заревом на полнеба осталась Москва, а впереди уже виднелись огоньки Химок.

Кусок земли, по которому они сейчас неслись со скоростью в сто пятьдесят километров в час, как бы отделял мегаполис от пригорода. Здесь было пустынно, тихо и темно. Воронцов понял, что «Ауди» надо брать сейчас.

— Борька, постарайся не вилять! — крикнул он другу, открыл окно и снова до половины вылез наружу, вскидывая «беретту».

Пистолет издал несколько сухих, отрывистых звуков, похожих на кашель, и сразу потонувших в бешеном реве двигателя и гуле шипованных колес джипа. Сергей увидел, как разлетелся в дребезги левый задний фонарь «Ауди», прицелился, и дал новую серию выстрелов.

Стрелять из движущейся машины для Воронцова всегда было как наказание. Трясущиеся руки мешали нормально прицелиться, наверное, так себя ощущал бы скрипач-виртуоз, если бы ему придложили сыграть что-нибудь крутое и сложное, стоя на вибростенде!

Но на этот раз Сергей попал! «Ауди» словно бы присела на задние колеса, потом вдруг резко пошла юзом, машину развернуло и опрокинуло! Пробитые колеса на скорости под сто восемьдесят сработали, как граната под днище!

— Тормози! — заорал Борису Воронцов, наблюдая за кувыркающейся по темной обочине «Ауди». «Только бы не взорвалась!», — подумал Сергей — нельзя терять ниточку, связывающую с Центром, а значит, с Катей, никак нельзя!

«Ауди», к счастью, не взорвалась. Машину раз десять перевернуло, выбросило с дороги в кювет, где она наконец успокоилась, застыв вверх колесами помятой глыбой металла.

На дороге, и снова к счастью, по случаю глубокой ночи машин практически не было, и никто не бросился спасть несчастную жертву ДТП. Борис лихо остановил джип прямо над поверженной Ауди», Воронцов с пистолетом наготове вылез из машины, и в ту же секунду из «Ауди», постанывая, выбрался человек, и прихрамывая, устремился прочь, в чистое, заснеженное поле.

Сергей не выдержал, рассмеялся, выстрелил в снег перед бегущим, так, чтобы ковыляющий в двадцати метрах от него беглец понял, что лучшей мишени, чем он, и придумать нельзя, и крикнул, по наитию использовав фразу из кинофильма «Место встречи изменить нельзя»:

— Ты не угомонился еще?! Я же показал тебе, как стреляю!

Человек на снегу замер, потом, понуря голову, побрел обратно.

— Давай руку! — Воронцов помог ему выбраться из кювета, сам спустился к «Ауди», заглянул внутрь, но раздувшаяся белая аварийная подушка не давала возможности что-либо рассмотреть, поэтому он просто отрезал ремень безопасности, пропитал его бензином, сунул один конец в бензобак, другой поджег и в два прыжка вернулся к джипу, возле которого мялся неудачливый беглец.

— В машину! — скомандовал Воронцов, быстро обыскал пленника, не найдя при нем ничего, кроме пластиковой карточки водительских прав на имя Суховерченко Петра Павловича и авторучки, запихнул захваченного на заднее сидение, сам сел рядом, тронул Бориса за плечо:

— Поехали!

Отставной полковник ФСБ Урусов сидел в своем рабочем кабинете и пил третий за последние два часа стакан кофе. Было уже заполночь, а каких-либо фактов, указывающих на то, куда делся Воронцов и похищенный им прибор, не было. В том, что прибор похитил именно Воронцов, полковник уже и не сомневался — слишком уж многое говорило ему об этом…

— Разрешите? — в дверь просунулась голова Федорова, тоже бывшего коллеги Урусова, «вычищенного» из рядов доблестной госбезопастности в звании капитана после известных летних событий, связанных с избирательной компанией одного из кандидатов в президенты. Федоров исполнял обязанности начальника импровизированной опергруппы, работающей «по Воронцову».

— Заходи, Илья! — кивнул Урусов, отодвигая стакан: — Ну?

— Дело плохо! Осмотр квартиры и двора, где проживал Пашутин, не прояснили обстановку! — Федоров вынул из портфеля протоколы осмотра места проишествия: — Милицией обнаружен труп Пашутина, труп его соседки по квартире, и ещё три трупа неизвестных лиц мужского пола — в подъезде и во дворе! Все они не имеют документов, оружия и личных вещей, из чего не возможно ни установить личности погибших, ни их профессиональную принадлежность! Эти, трое, застрелены из «беретты» Воронцова, однако Пашутин и его квартирная хозяйка убиты из другого оружия, иностранного производства, марка устанавливается экспертами. Жильцы окрестных домов показали, что утром во дворе имела место массированная перестрелка с использованием автоматического оружия, слышались крики, звон разбитых стекол. В квартиру номер три, расположенную в доме напротив Пашутинского, на первом этаже, около десяти утра через окно вломился мужчина с коричневым «дипломатом», по фотографии квартирная хозяйка и её внучка опознали Воронцова. Из квартиры он выбрался через окно в соседний двор, после этого они ещё слышали выстрелы, с крыши, и все, далее след Воронцова теряется!

— А его жена? — устало спросил Урусов, не услышав ничего нового для себя.

— Жена Воронцова, Екатерина Васильевна, с которой он в данный момент находиться в состоянии развода, но проживает вместе, около десяти утра покинула свое рабочее место вместе с каким-то мужчиной, и больше не появлялась ни дома, ни на работе, ни у своей мамы!

— Все продумал, все подготовил… — пробормотал Урусов, вдруг шарахнул кулаком по столу: — Ну, сучек! Никогда себе этого не прощу! Где его теперь искать? Жену увез, сам ушел, и Прибор… Все, вся работа — псу под хвост! Говорил я этим немцам-шведам — не скупитесь, бляха-муха! Нет, им подавай результаты на минимуме средств! У-у, в Бога, в душу, в мать!

— Они — щвейцарцы, товарищ полковник! — подал голос Федоров.

— Да хоть японцы, один хрен! — рявкнул Урусов, стукнул кулаком по столу: — Ну, а вы? Что, зря вам такие деньги платят? Мать вашу, сыщики! Ищите, думайте! У него должны быть сообщники! Проверьте все связи, всех друзей…

— Уже проверили, товарищ полковник! Под подозрением Борис Епифанов, археолог, бывший сотрудник НИИ Архивного Дела. Ныне работает водителем в коммерческой фирме «Билдинг-АРС». К нему домой отправлены наши люди, надеемся получить сведения уже к утру!

— Почему к утру? — спросил Урусов.

— В данный момент Епифанова дома нет! На работе сообщили, что он позвонил старшему менеждеру около двух часов дня и отпросился на весь оставшийся рабочий день — якобы встречать какую-то родственницу. Опрос домашних — сестры Епифанова и его жены, показал, что ни о какой родственнице они не знают, а отсутствием Епифанова встревожены.

— Илья, вы не запрашивали сводку — не было ли в течении дня ещё каких-либо проишествий, косвенно связанных с Воронцовым?

— Суточная сводка будет готова минут через сорок!

— Давайте её сразу ко мне! — Урусов откинулся на скрипнувшую под его тяжестью спинку стула, отхлебнул остывший кофе, спросил:

— Устал?

— Есть немного, товарищ полковник! — улыбнулся Федоров.

Кофе хочешь? Наливай сам, вон стаканы! — полковник кивнул на стоящую на боковом столике кофеварку м поднос со стаканами: — Воронцов, Воронцов… Вот что, запроси-ка Костянникова, ну, из «нашего» архива! Надо посмотреть материалы на него…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Земля широка, а дорога узка.

И словно проклятие, давит тоска…»

Р. Бородуллин. «Путь Махно»

— Имя? Род занятий? — Воронцов ткнул захваченного кулаком в бок: — Да говори, что ты заткнулся, как…

— Он просто плохо понимает свое положение! — прервал Сергея Борис с переднего сидения: — Эй, братан! Мы не из всяких там МВД, ФСБ и прочих ГРУ! Мы сами по себе! У этого вот человека, который сидит сейчас рядом с тобой, ваши забрали жену, пообещав обменять её вон на тот чемоданчик! Поэтому ты его не зли, спокойно и правдиво ответь на все вопросы и гуляй! Никто не собирается тебя убивать! Нам просто нужна связь с вашими шишками, понял?

— Да что ты ему обьясняешь! — рассвирепел Сергей, встряхнул молчаливого пленника так, что у того клацнули зубы: — Где находится Центр? Кто стоит во главе? Где моя жена?!

Ответом ему было молчание, и Воронцов пошел ва-банк:

— Борька, останови!

Борис удивленно покосился на друга, но машину послушно остановил. Они проезжали в этот момент каким-то глухим Химкинским переулком, стремясь выбраться на Ленинградское шоссе, чтобы вернуться в Москву.

— Вылезай! — скомандовал Сергей пленнику, вытащил пистолет, не выходя из машины, направил ствол в переносицу: — Если ты не будешь говорить, то ты мне не нужен! Я за сегодняшний день завалил столько ваших, что одним больше, одним меньше — мне уже все равно! Ты мог бы сохранить себе жизнь, но ты упустил эту возможность! Я не буду, как в дешевых фильмах, считать до трех, давайть тебе последнюю возможность, я просто вот сейчас спрашиваю — ты скажешь мне то, что я хочу знать? Отсутствие ответа или слово «нет» означают, что ты умер!

— Я… — дрожащим голосом начал пленник, потом поперхнулся, и закончил уже более уверенно: — Я скажу! Но я ничего не знаю! Я всего лишь рядовой сотрудник из группы оперативного реагирования!

— Ладно! — кивнул Сергей, убирая пистолет: — Садись в машину! Где моя жена?

— Я не знаю! Честное слово! Я даже понятия не имею, где она может быть! Хотя… В одном из превентариев!

— Где?! — хором спросили Воронцов с Борисом.

— Ну, превентарий — это вроде частного института или лаборатории, где разные безработные ученые могут работать, как раньше, до перестройки!

— И что же они там делают? — скептически хмыкнул Воронцов.

— Да всякое! — покрутил головой пленник, становясь все более разговорчивым: — Я осенью как раз два месяца охранял один, тут, в Подмосковье, так в нем, по-моему, химики какую-то дрянь делали!

— А почему ты думаешь, что моя жена может быть в этом… превентарии? — спросил Сергей.

— Ну, в офисе у нас её нет! Это точно, я бы знал! А больше я мест, где можно было бы держать человека, не знаю! И потом: в первентарии же удобно — там и жилые корпуса есть, и столовая, и спортзал, и все остальное!

— А где находится этот… «серпентарий»? — спросил Борис, выехав, наконец, на Ленинградку и прибавив газу.

— Возле Ногинска! Там раньше был пионерский лагерь, а потом фирма его выкупила…

— Чем вообще занимается ваша фирма? — после вопроса о Кате этот интересовал Воронцова больше всего. Пленник приосанился и выдал:

— Поддержкой и развитием интеллектуального потенциала России!

— Чем-чем?! — переспросил Воронцов: — А на хрена же вам тогда такая охрана, с автоматами, и прочьей амуницией?

— Так мозги сейчас в мире — самый ходовой товар! — важно обьяснил парень: — На нас по началу столько наездов было! Ну, я тогда еше не работал, ребята рассказывали — страшное дело!

— Ладно, давай адреса офиса и этого… превентария, и можешь проваливать! — устало сказал Воронцов, и тут же спохватился — отпускать этого бойца было ни как нельзя, он сразу поднимет тревогу, хотя, тревога у них, наверное, и так уже по полной программе — Прибор, Связной, камера связи, исчезновение вот этого вот архаровца… Только бы они не решили отыграться на Кате!

— Вы меня отпустите? — теребил Срегея за рукав пленник.

— Нет, посидишь пока в одном укромном месте! — покачал Воронцов головой, ткнул Бориса в плечо: — Давай в тот подвальчик, помнишь?

Борис кивнул:

— Еще бы!

Пленника, предварительно обмотав скотчем, так же, как и Наставника, посадили в теплый подвал одного из старых домов на бутырской улице. Когда-то давным давно, казалось, в какой-то другой жизни, Воронцов с Борисом, недавно познакомившиеся, опробывали там самодельный миноискатель, собранный Сергеем — Борис тогда всерьез увлекался кладоискательством, оставив свою археологию.

На счастье, никто не видел, как двое вывели из машины третьего, со связанными руками, и увели вниз по узкой, выщербленной лестнице. Из этого подвала через тайный ход можно было попасть в обширные подземелья под центральной частью Москвы, где Борис с Сергеем немало поблуждали прошлой осенью.

В сами катакомбы Воронцов решил не лезть, а так же, как и с Наставником, примотал пленника к какой-то железной конструкции, наказав сидеть тихо. «Он все равно будет кричать, и утром его, пожалуй, кто-нибудь да услышит! Так что за ним даже не придется возвращаться!», — подумал Сергей, вслед за Борисом поднимаясь по лестнице наружу.

Друзья вышли на улицу, закурили, сели в машину, Борис зевнул и спросил:

— А теперь куда? В этот… серпантарий, или как?

Сергей потер руками слипающиеся глаза:

— Давай в превентарий! Если там пусто, поспим часа три-четыре, и с утреца нагрянем в офис!

Борис вздохнул, пробубнил что-то про то, что его выгонят с работы, завел машину и они поехали…

Где-то в центре Москвы…

Учитель пребывал в состоянии «черной меланхолии». И действительно — срывалась генеральная акция, тут есть от чего впасть в уныние — более идиотской ситуации представить было трудно. Он все продумал, все просчитал, все проверил, а в результате все его планы летят к черту из-за одного слишком эмоционального телохранителя, имеющего привычку сперва стрелять, а потом думать. Учитель в раздражении походил по кабинету, потом подошел к черному треугольному столу и резко ударил ладонью по панели вызова — надо было на ком-то сорвать злость, и чем скорее, тем лучше…

Спустя пару минут в кабинет вошли Андрей Сергеевич и Дмитрий Дмитриевич, подошли к столу, но не сели, молча уставившись на своего шефа — характер Учителя они оба знали достаточно хорошо.

— Итак, господа хорошие, где? Я вас спрашиваю, где Прибор? Молчание — это не ответ! Извольте дать какие-нибудь объяснения!

— Данных пока нет, господин Учитель! — негромко произнес Дмитрий Дмитриевич: — Если бы они были, вы бы уже о них знали… Ищем, проверяем, анализируем…

— Ага, они анализируют! — взился Учитель: — Они проверяют! Меня не интересует процесс! Меня интересует только результат! Зарубите это на своем носу! А вы что молчите, Андрей Сергеевич? Вам вообще нечего сказать? Хороши помошнички…

Учитель некоторое время молчал, расхаживая вдоль одной из сторон стола, потом повернулся к попрежнему стоящим помошникам:

— Попытайтесь хотя бы выявить его связи — к кому он может пойти, к кому может обратиться за помощью, в конце концов, куда он пойдет спать этой ночью, домой-то ему нельзя!

— Работа по проверке связей Воронцова уже ведется, господин Учитель! Есть первые результаты, по ним проводиться работа!

— Хорошо… — Учитель нагнул голову, потом подумал и сказал: — Я думаю, надо подключить к этим поискам милицию — пусть поработают на нас.

— Господин Учитель! У нас нет своих людей, сколько-нибудь значимых в иерархии МВД. Только низовые сотрудники.

— Я знаю! Мы, как говорил вождь и учитель мирового пролетариата, пойдем другим путем! Напишите заявление об… ну, скажем, об ограблении одного из «КИ»-клубов его бывшим членом Воронцовым Эс. Эс., укравшим ценный научный прибор! Да, да! Чем правдивее информация, тем лучше! Пусть Воронцова ищут все — и ФСБ, и МВД! Я все продумал — нам помогут их же собственные предрассудки и традиции, сложившиеся ещё в советское время! Взаимо проникающей информации не будет — эти ведомства идут на совместные действия только по приказу высшего руководства, а мы «зарядим» их снизу! Главное — тщательно проработайте все нюансы, сделайте грамотное заявление в МУР, пусть сыщики повертятся! Передайте им фотографию, все приметы Воронцова, но только так, чтобы комар носа не подточил! И обязательно оговорите с «муровцами» момент задержания — на нем должны присутствовать наши люди! Ну, придумайте что-нибудь, мол, прибор очень ценный, нужна консультация, а то при неквалифицированных действиях возможно… не знаю, ртутное загрязнеение какое-нибудь, или ещё что-то, словом, придумайте — не мне вас учить!

Превентарий находился почти на полдороги из Москвы в Ногинск, и стороний человек ни за что бы не догадался, что скрывается в конце неприметной, узкой дороги, ни к селу, ни к городу вдруг ответвляющейся от основной магистрали.

Борис свернул на эту дорожку, переключил фары на ближний свет, а потом, по совету Сергея, и вовсе выключил их. Дорога шла изгибами, вокруг расстилались перелески, рощицы, блестел под луной снег. Борис вел джип медленно, вглядываясь в сереющую перед ним полоску асфальта.

Неожиданно за деревьями показались какие-то низкие строения.

— Тормози! — тронул Воронцов друга за руку: — Развернись и жди меня! Если что, уезжай! «Урусовцы» наверняка уже было у тебя дома, поэтому придумай что-нибудь, какую-нибудь «отмазку», где ты был!

— Что значит «если что — уезжай»? — возмутился Борис: — Нет уж, или мы уедем вместе, или…

— Ладно-ладно, не кипятись! — Сергей усмехнулся: — Будем надеятся, что «если…» не произойдет! Ну все, я пошел!

— Ни пуха, ни пера!

— К черту! — Воронцов вылез из машины, размял затекшие ноги, и быстрым шагом двинулся к белеющему в темноте, метрах в трехстах впереди забору.

Дорога упиралась в железные ворота, едва освещенные двумя тусклыми оранжевыми лампами. Вокруг не было ни души, но Воронцов, притаившись в кустах, решил, что это кажущееся безлюдье обманчиво — если учитывать тот уровень технической оснащенности, с которым ему пришлось столкнуться, наверняка и ворота и забор под надежной охраной каких-нибудь видеоустройств или других систем.

Осторожно выбравшись из кустов, Сергей, держась на подчтительном расстоянии, двинулся вдоль забора, по колено утопая в снегу.

Вскоре выснилось, что бетонные плиты тянуться только метров на пятьсот в обе стороны от ворот, а потом, поворачивая, уступают место обычной железной сетке-рабице, опутанной поверху колючей проволокой. Воронцов, не веря в такую удачу, приблизился к забору, и в самый последний момент заметил тоненький проводки-струнки, натянутые между столбами. Сигнализация, колебательный контур! Как только колебания превысят норму, сработает сигнал, и тот час же примчаться толпы охранников «с пушками и перьями…».

Сергей уныло присел на пенек, смахнув с него снег, закурил, разглядывая виднеющиеся за забором строения. В принципе, это был типовой пионерский лагерь, если не считать торчащих над одноэтажными кирпичными корпусами серебристых грибков труб вытяжки, тарелок антенн спутниковой связи и каких-то буллитов, соединенных тонкими трубопроводами друг с другом.

Вокруг стояла звенящая ночная тишина, только со стороны построек доносился еле слышный гул, наверное, работали насосы в котельной, да тихо шумел ветер в верхушках мерзлых берез.

Сергей расслабился, привалившись спиной к стволу дерева, и только сейчас почувствовал, как он устал за эти сумашедшие сутки. Безумно хотелось спать, все тело ломило, ныли раны, но хуже всех физических страданий была мучительная мысль о том, что Катя сейчас в руках неизвестных маньяков, полудурков, полугениев, собравшихся чуть ли не захватить власть в стране.

Воронцов решительно встал, сдирая с себя липкую паутину сна, ещё раз внимательно осмотрел забор, прикидывая, как лучше через него перебраться, не потревожив струнки сигнализации. Способ нашелся довольно быстро, простой и гениальный одновременно. Сергей взобрался на старую, раскидистую березу, росшую возле самого забора, перебрался на торчащий, нависающий над сеткой сук, побалансировал на гибких ветвях, раскачав их посильнее, и резко оттолкнувшись, перелетел через преграду, приземлившись в глубокий, рыхлый снег в полутора метрах от забора. Дедушка Дарвин был прав, человек произошел от обезьяны!

Все прошло гладко, Воронцов выбрался из снега, отряхнулся, и пригибаясь, двинулся к ближайшему корпусу — одноэтажному зданию под заснеженной шиферной крышей, в двух крайних окнах которого горел свет.

Осторожно, стараясь не вызывать много шума, Сергей подкрался к освещенному окну, и попытался заглянуть внутрь. Тут его ждала неудача — окно со стороны комнаты наглухо закрывали серые жалюзи, и как Воронцов не ловчил, разглядеть что-либо в просветы между «жалюзинами» он так и не смог.

Ветер усилился. Серые, низкие облака распывались по небу, как клочья ваты, в просветах показалась чернота, утыканная мирриадами звезд. Сергей всегда поражался, как много их бывает видно вдали от города, где нет отвлекающего света фонарей, реклам, фар машин…

Неожиданно он услышал скрип открывшейся двери. Выглянув из-за угла корпуса, Воронцов увидел, как из соседнего здания вышел на низкое крылечко человек в тулупе и лохматой собачьей шапке. Был он высок, худ, лицо украшала светлая, редкая бороденка, на носу поблескивали очки.

Человек закурил, и что-то бубня себе под нос, двинулся по узкой тропинке в обход корпусов, медленно приближаясь к затаившемуся Воронцову. Вскоре до слуха Сергея донеслось: «…И вовсе незачем тут использовать катализатор! Все это чушь, господин Селезнев! Вот так-то! Надо просто подогреть смесь и прогнать её через абсорбирующую мембрану, и тогда мы получим… Черт, а ночка-то какая! Феерия! Н-да… А еще, господин Селезнев, вы заблуждаетесь относительно области применения нашего вещества! Им не только хорошо опылять колорадских жучков, им можно опылить и человечков, и тогда они, как и жуки, утратят способность к размножению и вскинут лапки кверху! Вот так вот… Нет, надо чаще вставать по ночам, до чего же хорошо…».

Человек, не переставая бубнить, неспешно прошествовал мимо Воронцова, не заметив притаившегося в тени дома телохранителя, и начал удаляться в сторону изгороди, туда, откуда пять минут назад пришел Сергей.

Решение созрело у Воронцова в мозгу практически мгновенно, и он мягким, быстрым шагом, стараясь ставить ноги след в след, строго вертикально, чтобы его не выдал шум, устремился за незнакомцем, на ходу вытаскивая из рукава нож.

Болтающий сам с собой человек, судя по всему, химик, уже скрылся за деревьями, подходя к затерявшейся межь них старой беседке. В советское время в ней, наверное, собиралось после отбоя покурить не одно поколение пионеров из старших отрядов, да и их вожатые наверняка не раз уединялись тут с рано повзрослевшими пионерками, польстившимися на накаченные мускулы…

Ныне беседка, восмигранная, с изрезанными пионерскими ножиками, потемневшими перилами и полуобвалившийся крышей, явно заброшенная новыми хозяевами лагеря, стояла, утопая в сугробах, а низкий густой кустарник надежно преграждал все подходы к ней, оставив только узкую тропку, по которой и шел не прекращающий говорить сам с собой человек.

Вот он подошел к кустам, вот остановился, словно услышав вдруг что-то подозрительное, замер, оглядываясь, но вокруг было пусто, только шумели безлистыми ветвями, клонясь под ветром, молодые березки. Человек, решив, что ему померещилось, вновь повернулся к беседке, сунул руку под скамейку, вытащил поллитровую бутылку, заткнутую резиновой пробкой и лабораторную мензурку, и уже было собрался откупорить вожделенный сосуд, как в ту же секунду почувствовал у своего горло узкое, холодное лезвие ножа, а хриплый голос прошипел в ухо:

— Дернешься — убью!

— А… я… Я молчу! — с готовностью отозвался химик, выронив стеклотару и мензурку в снег. Воронцов, не убирая руку с ножом от горла, приказал в полголоса:

— Иди к забору!

Так они и пошли — Сергей сбоку, правой рукой с зажатым в ней ножом угрожая жизни захваченного им обитателя превентария, а сам химик — по тропинке, чуть отклоняясь назад, словно боясь, что он может горлом надавить на лезвие ножа и порезать сам себя.

Возле забора Сергей убрал нож и кивнул на росшее прямо рядом со столбом дерево:

— Лезь!

Химик поправил шапку, и в блеклом свете снега и звезд Воронцов разглядел, что он уже далеко не молод, скорее всего, ему лет пятьдесят, и ещё — что химик очень боится.

— Я… староват для подобных упражнений! Не могли бы вы мне обьяснить, молодой человек, кто вы, и что вам от меня нужно?

— Потом узнаешь! — грубо ответил Воронцов: — Снимай тулуп и лезь на дерево! Живо!

Химик повздыхал, послушно снял овчину и кое-как, комично оттопырив задницу, все-же взобрался на первую от земли развилку. Сергей подхватил брошенный в снег тулуп, ловко вскарабкался и уселся на ветку рядом с химиком:

— Теперь давай, ползи вот по этой ветке до конца и прыгай в снег на той стороне!

— Что вы! Я боюсь! Там же высоко! — решительно заявил пленник: — Я сломаю ногу!

— Не сломаешь! Повиснешь на ветвях, они сами опустятся под весом тела! Давай!

— Ну… если вы настаиваете… — пробормотал химик и пополз по ветке, извиваясь всем телом и обдирая пузо о корявые сучки. Он преодолел метра два, оставив забор далеко позади, тут ветка согнулась, а потом с громким треском обломилась, и незадачливый древолаз безмолвно нырнул лицом вперед в снег и замер там, не издав ни звука.

Воронцов, встревожившись — «язык» нужен был ему живым и здоровым — пробежал по гнущейся ветке следом, прыгнул, приземлился рядом и вытащил химика из сугроба.

— А… Мне… Очки! — пробормотал тот, близоруко шаря руками по снегу вокруг себя в поисках слетевших очков. Сергей быстро нашел треснувшие старомодные очки в толстой коричневой оправе, водрузил их на нос «языка», помог ему подняться:

— Цел? Идти можешь?

— Я… У меня кружиться голова! — заявил химик, отряхивая с одежды снег. Сергей запахнул его в тулуп, похлопал по плечу:

— Руки-ноги целы — и ладно! А голова… Это от свежего воздуха! Ну, пошли!

Дорогой «язык» начал ныть — куда да зачем, это произвол, он будет жаловаться, это же киднеппинг, есть законы, он ничего не знает, это все ошибка, и нытье это продолжалось все то время, пока окольными путями Сергей вел химика к джипу, поджидавшему их в полутора километрах от въезда в превентарий.

Борис, конечно, спокойно спал, и только громкий стук Воронцова по двери машины разбудил его, заставил вскочить, и схватиться за монтировку.

— Свои, свои! — успокил друга Воронцов.

— О! А это кто? — удивился Борис, уставившись на «языка».

— Сейчас узнаем! — усмехнулся Сергей: — Пока могу только сказать, что он химик и любит гулять по ночам под звездами! Борь, давай-ка отъедем отсюда километров на пять, кабы они не хватились нашего гостя, да не начали искать!

Джип остановился на уютной поляне, проехав вдоль неприметной заснеженой речушки прямо по полям несколько километров. Дорога с редкими, по ночному времени, машинами, осталась далеко позади, за лесом, а от превентария они удалились вообще километров на семь-восемь.

— Ну вот! — зловеще сказал Воронцов, вылезая из машины: — Тут и будем разговаривать! Выходи! Имя?

— Горобко Валерий Константинович!

— Есть ли в вашем… лагере женщины?

Горобко изобразил на лице крайнюю степень удивления:

— Что вы! Какие женщины! У нас обитель чистой науки! Нам, простите, не до них!

Воронцов упрямо нагнул голову:

— У меня есть сведения, что ваша организация захватила мою жену в качестве заложника! У меня так же есть подозрение, что её могут содержать здесь, в превентарии!

— Нет-нет-нет! — быстро заговорил Горобко, блестя глазами: — Это ошибка! Ваша жена не может быть захвачена… нашей организацией, как вы изволили выразиться! Да нет, чушь! Абсурд! Мы же ученые! Зачем нам это!?

Воронцов видел, что перед ним сидит человек, очень далекий не просто от всей этой истории с Прибором и похищением Кати, но и вообще от современной жизни. Он действительно был ученым, фанатом науки, наконец-то нашедшим свой рай в этом дурацком превентарии, где он занимался любимым делом в компании таких же, как он, блаженных «гениев». А может, и действительно, гениев безо всяких кавычек, кто знает?

— Хорошо! Борь, разведи костер, хоть тушенку разогреем, жрать охота! Горобко, давайте так: вы сейчас рассказываете мне все, что вы знаете о вашей организации, об этом… превентарии, как вы лично туда попали, чем вы там занимаетесь, и мы вас отпускаем, более того, даже подбросим поближе к воротам! Согланы?

— Кто вы такие? — после минутного раздумья спросил химик, исподлобья разглядывая Сергея.

— Люди мы! — отзвался вернувшийся с охапкой хвороста для костра Борис: — Простые человеки! Друзья! У него жену похитили, следы вывели на ваше логовище, так что давай, дядя, колись, что у вас и как!

— Хорошо! — кивнул Горобко: — Я расскажу! Я — химик, кандидат наук, до восемьдесят девятого работал в лаборатории органической химии, при Академии Сельскохозяйственных наук СССР, мы делали препараты, так сказать, на стыке наук, способные влиять на механизм размножения различных насекомых-вредителей! Ну, тут начались новые экономические времена, нас перестали финансировать, а потом и вообще сократили, как убыточных — денег мы не приносили! В результате я и полтора десятка моих коллег оказались на улице! Многие уехали за границу — им происхождение позволяло, у них ТАМ — историческая родина, вы понимаете, о чем я говорю… Знаете, я тогда первый раз в жизни пожалел, что не еврей! Первый, но… в общем, и последний!

— Не отвлекайтесь! — прислушивающийся к рассказу Горобко Борис «столкнул» химика с антисимитской темы.

— Да, да, конечно! Это к делу не относится! Ну, так вот! После сокращения я год промытарился, подрабатывая халтурами, репетиторством, даже в школе преподавал! И как-то раз, случайно, встретил я своего старинного, ещё институтского знакомого, и он предложил познакомить меня с одним человеком, который печется о российской науке!

— С этого места, пожалуйста, по-подробнее! — вполголоса сказал Воронцов, наблюдая, как Борис вскрывает консервные банки с тушенкой и пристраивает их сбоку небольшого, потрескивающего костерка.

Пламя осветило лица сидящих вокруг огня, Сергей перевел взгляд на Горобко, и только тут до конца разглядел этого человека — усталого, напуганного, умного, но какого-то… Воронцов порылся в памяти, но так и не смог подобрать нужного слова. Ближе всего всего было — безвольного, покорного…

— Мы встретились в каком-то полуподвальном помещении. — продолжил свой рассказ химик: — Человек представился мне, как Учитель…

— Учитель? — переспросил Борис.

— Да! — кивнул Горобко: — Просто — Учитель! Без имени, без фамилии! Так вот, это Учитель сказал, что он представляет одну неправительственную, благотворительную организацию, или, если мне угодно, фонд, который главной задачей своей деятельности видит спасение, сохранеие и развитие отечественной, российской науки! И для этого они создают по России сеть частных научно-исследовтельских институтов, или, как он их назвал, превентариев, от английского «превентор» — «предотвращатель», Учитель имел в виду, что мы будем предотвращать полное отупление нации, полный распад и крах науки в нашей стране…

Поначалу, конечно, было трудно, это же был девяносто первый год! Мы сами делали ремонт в корпусах, сами монтировали оборудование… Многие не выдержали трудностей, ушли, уехали, бежали. Я к тому времени уже лет десять, как развелся со своей второй женой — характер у меня, знаете, не очень… Да и она… Так что жизнь моя ни кому, кроме меня самого, была особо не нужна. Ну, вообщем, в девяносто втором мы потихоньку начали разрабатывать темы, нащупывать идеи… И вы знаете, какое это, оказывается, счастье — работать самостоятельно, без оглядки на начальство, без госзаказа, без спущенныхъ сверху тем, не думая о том, укладываются ли твои исследования в бюджет лаборатории на текущий квартал! Я как заново родился! Мы…

— На какие средства существует ваш превентарий? — перебил загоревшегося было Горобко Сергей.

— Ну, я же вам сказал — тот самый фонд по поддержке… И потом — мы же тоже кое-что зарабатываем! И немало, замечу! Нам всем идет зарплата, у меня за шесть лет скопилось довольно приличное количество денег, только тратить их не на что — у нас и так все есть…

— А каким образом вы зарабатываете? — поинтересовался любопытный Борис, помешивая оструганной палочкой дымящуюся тушенку в банках.

— Мы производим научные открытия, создаем новые технологии, синтезируем вещества… И реализуем их, в соответсвии с новыми законами! Чаще всего тем людям или организациям, которые могут оценить нашу работу! Много сотрудничаем с заграницей…

— Ну-у! Теперь-то все ясно! — усмехнулся Борис: — Российскую науку спасаете — свои мозги за границу продаете! Лихо!

Горобко обескуражено посмотрел на Бориса, потом перевел свой взгляд на Воронцова:

— Мы не продаем мозги… Мы производим продукт… Сами, без помощи государства! В конце концов, сейчас такое время, иначе не выжить! Вы меня понимаете?

— Понимаю… — кивнул головой Сергей: — Понимаю и… не осуждаю! Ладно, все ясно! Еще несколько вопросов и все, вы свободны! Сколько всего превентариев в России?

Химик задумался:

— Мне кажется, десяток! Да, не больше! Четыре — здесь, в Подмосковье, один — под Ленинградом, ох, пардон, под Санкт-Питербургом! В Сибире есть, при Новосибирском Академгородке, и в Иркутске… Еще… Кажется, есть ещё на Урале два, но это не точно!

— В каждом превентарии занимаются каким-то одним направлением науки?

— Да! У нас, как вы поняли, в основном — химики, в ленинградском — компьтерщики, чипы создают, микросхемы разные. У них был крупный скандал — тамошний начальник превысил полномочия, сделал из своего превентария закрытую зону, и у него сбежали несколько ученых, дошло даже до самоубийства! Ну, мерзавца наказали, все вернулось на круги своя…

— А вы все там… в превентариях… добровольцы? — спросил Воронцов, что-то припоминая.

— Конечно! — Горобко принял на рукав из рук Бориса банку с разогретой тушенкой, кивнул: — Благодарю вас!

— И последний вопрос! — решительно сказал Сергей, вставая: — Где я могу найти Учителя?

— В главном офисе! В Москве! — химик, уже успевший насорить в бороду тушенкой, искрине удивился: — Перекресток Олипийского проспекта и Садового, новое, высокое такое здание! Вы — москвич? Ну, тогда вы его тысячу раз видели — оно все с фронтона как бы стеклянное, а наверху — черный зеркальный шар! Это и есть главный офис! Учитель и все руководство фонда сидит там!

Воронцов аж застонал от собственного неведения — он проезжал мимо этого стеклянного «зубила» с шаром наверху действительно, едва ли не тысячу раз, но откуда ему было знать, что там расположен таинственный Центр?

— А как называется ваша организация? Фонд поддержки?.. — спросил Борис у уплетающего тушенку химика. Тот озадачено посмотрел на Епифанова, подумал:

— По моему, Фонд Содействия Развитию Росийской Науке! ФССРН — сокращенно! Но я не ручаюсь, я толком и не знаю, да и не надо мне этого!

Тушенку доедали в тишине. Потом Воронцов усадил химика в джип и отвез к повороту, где от магистрали отделялась дорожка, ведущая к превентарию. На прощание Сергей хлопнул ученого по плечу:

— Спасибо вам! Обещания молчать я с вас и не беру, не потому, что не доверяю вам, просто это не принципиально! Идите, и подумайте, так ли уж выигрывает российская наука от того, что созданное нашими учеными не используется на родине, а продается за рубеж! Всего вам доброго!

Воронцов вернулся за Борисом, уступил ему водительское место и друзья двинулись в сторону Москвы. Наступало утро следующего дня…

Где-то в центре Москвы…

— …И никогда вы меня в этом не убедите! — маленький лысый человек раздраженно ходил по огромному кабинету, то приближаясь, то удаляясь от треугольного, черного стола, за двумя сторонами которого мумиями застыли его собеседники.

— Пусть даже он очень хороший телохранитель, профессионал, хотя это и не так — Пашутин погиб именно по его вине, если рассматривать все проишествие со стороны, не предвзято! Но что бы один человек практически свел на нет усилия двух наших лучших опергрупп! Три трупа, двое ранены, Оса чудом осталась жива, но практически выведена из работы — даже после операции по пересадке кожи она вряд ли сможет выглядеть вполовину себя прежней! А потом — Связной, один из наших лучших работников! И, наконец — камера связи! И снова — провал, полное раскрытие механизма секретных взаимодействий, а где наш человек, посланный по тревожному сигналу, до сих пор не знает никто! Что ожидать дальше? Где Воронцов? Где Прибор? Мы собирались манипулировать им при помощи его жены, это, кажется, ваша идея, Дмитрий Дмитриевич? Отлично, давайте! Только как вы собираетесь это делать, если не знаете, где обьект манипуляции!? Молчите? То-то! Слава Богу, Оса успела предупредить его, чтобы он не смел иметь дело со своим руководством и ФСБ. Но где гарантия, что Воронцов послушается, когда полностью осознает свое положение? Где гарантия, что он вообще поверил Осе? Я устал от всего этого! Мы не можем справиться с одним-единственным человеком, а замахнулись на глобальные деяния! А если Воронцов уничтожил Прибор?! Что тогда? На милицию у меня с самого начала было мало надежды — у них десятки тысяч людей в розыске, они никого найти не могут… ФСБ тоже на сегодняшней день — хилая организация, её «сожрала» перестройка, с кучкой горцев на курортах Северного Кавказа справиться нем могут! Но я надеялся, что и они, и Мур, и мы «накроем» совместными усилиями все «поле» возможной деятельности Воронцова, и кому-то из троих он все же попадется! Даже не из троих, а из четверых — есть же ещё Отдел Охраны института! Но результата — нет! Что он — супермен? Новый Бэтмен, Джеймс Бонд? Или этот… как его… Рэмбо? Да почему вы молчите, черт вас всех подери?! Андрей Сергеевич! Что вы думаете по этому поводу?

Андрей Сергеевич пошевелился в кресле, потер свои громадные руки друг об дружку, хмыкнул, и наконец пророкотал низким басом:

— Бардак в стране, господин Учитель! Уничтожить его надо было, паршивца! Застрелить, и все! Еще тогда, в самом начале!

— Очень умно! — издевательски покрутил рукой в воздухе Учитель, повернулся ко воторому собеседнику: — Дмитрий Дмитриевич, слушаю вас!

Сухой, подтянутый, Дмитрий Дмитриевич не спеша выложил на стол несколько листов бумаги, покрытых какими-то графиками и диаграммами:

— Господин Учитель! Я собрал все данные о Воронцове и передал их в наш аналитический центр, на предмет создания полной картины возможного поведения Воронцова в неадекватной ситуации, в которой он сейчас и находится. По полученным мною все час назад данным, полностью совпадающим с разработанной моделью, Воронцов захватил человека из группы оперативного реагирования, допросил его и оставил в живых, временно нейтрализовав. То, что он не убирает свидетелей, говорит как раз о его непрофессионализме. Обгоревшую машину ГАИ нашло около шести утра за Кольцевой автодорогой, в районе Химок. Дальнейшие действия Воронцова, согласно прогнозу — проникновение в один из превентариев!

— А почему именно в превентарий? Почему не в «КИ»-клуб? — недоверчиво спросил Учитель.

— «КИ»-клуб для него — отработанный вариант! Вчера, по данным моей службы, вам, господин Учитель, ещё не известным, Воронцов имел длительный контакт с Наставником одного из «КИ»-клубов, того самого, в который ходила его жена, и только благодаря этому контакту смог выйти на Связного!

— Что?! Наставник рассказал первому встречному о Связном?! Считайте, что приказ о немедленной ликвидации Наставника уже отдан! Займитесь этим немедленно! — Учитель дернул щекой и выкрикнул, словно бы его должны были услышать тысячи людей: — Предателям нет прощения!

— Ох, и страшный же вы человек, господин Учитель! — пробасил, с явно льстивыми нотками в голосе, из своего кресла Андрей Сергеевич, но осекся под гневным взглядом шефа.

— После посещения превентария, которое, скорее всего, произойдет сегодня ночью, Воронцов получит сведения о местонахождении Центра, если уже не получил их, а это значит, что около пятнадцати часов дня его следует ожидать здесь! — спокойно продолжил Дмитрий Дмитриевич.

— Почему около пятнадцати, а не сейчас? — удивленно спросил Учитель.

— Если ночью Воронцов «работал» превентарий, то у него должно быть время для сна — часов пять-шесть, больше ему не даст чувство опасности за жену! Поэтому, около пятнадцати, плюс-минус полчаса…

— Хорошо! — хлопнул в ладоши повеселевший Учитель: — Что дальше?

Дмитрий Дмитриевич извлек из своей папки новый листок бумаги:

— Как только Воронцов появится в здании, предлагаю использовать спецсредства, а именно — усыпляющий газ, поданный через систему пожаротушения! Наши люди будут наготове с противогазами. После изьятия Прибора Воронцова и его жену — ликвидировать! Так же важно проследить, как он появиться возле здания — у него возможен сообщник, причем наверняка — на машине! Сообщника тоже ликвидировать!

Учитель поморщился:

— Слишком много трупов! Как бы не погореть! Вдруг Воронцов действует не один? Вдруг за ним стоит целая организация? Я уже начинаю верить в любую чертовщину — один человек уничтожил одну из цепочек нашей сети буквально за сутки — не может быть, чтобы он действовал один, без помошников. Епифанов этот не в счет — он просто водитель… Наверняка есть ещё кто-то… Раз, два, мы Воронцова ликвидируем, а у них остаются все концы — куда он ушел, когда и зачем! И потом, Дмитрий Дмитриевич, почему вы так уверены, что он придет сюда с Прибором?

— Господин Учитель, он придет сюда освобождать свою жену! С его точки зрения, разумнее всего просто обменять её на Прибор! В случае, если Воронцов придет без Прибора, придеться вести с ним переговоры, одновременно мои люди установят на его одежде скрытый маячок, по которому мы проследим, где он скрывается и где хранит Прибор…

— Это все хорошо, но я предлагаю, и настаиваю на своем предложении — убрать Воронцовскую жену из Центра! Куда-нибудь, скажем… в Комоляки! На секретную базу! Немедленно! Ликвидировать мы её всегда успеем, а вот помешать этому архаровцу, если вдруг парни нашего Дмитрия Дмитриевича оплошают, как и раньше, будет гораздо труднее! — неожиданно пророкотал Андрей Сергеевич.

— Отлично! — Учитель вновь вскочил и прошелся по кабинету: — Значит так: жену Воронцова в Комоляки, отправить вертолетом, немедленно! Андрей Сергеевич, ваша идея, вот и займитесь эти сами, лично! Дмитрий Дмитриевич, на вашу службу возлагается главная ответственность — отменить на завтра, вернее, уже на сегодня, все встречи, визиты, обслугу и персонал Центра — по домам, и лично, слышите, лично проверьте все системы и всех ваших людей — если Прибор не будет у меня на столе к завтрашнему дню, вся наша генеральная акция летит к чертовой матери! Ну, удачи всем, действуйте, господа!

Сергей Воронцов спал тревожным сном, готовый в любой момент схватится за оружие. Вокруг стояла удушливая, влажная темнота, пахло землей — теплотрасса, давшая на остаток ночи и начало дня пристанище валившемуся с ног телохранителю, располагалась в укромной низинке неподалеку от восточной границы Москвы. Бориса Сергей отправил домой — молодая жена, наверное, уже с ума сощла, да и не лишним было бы узнать, не наведовался ли кто-нибудь любопытный, не спрашивал ли, где Епифанов, когда будет, во сколько уехал? А на случай, если дома у Бориса — засада ФСБ по наводке Урусова, Воронцов сочинил довольно правдоподобную легенду о любовнице, которую Борис должен был доверительно рассказать на ухо «фээсбэшникам», наотрез отказавшись назвать, кто она и где живет. Легенду придумал Воронцов, и очень убедительно показал, как её надо рассказывать.

— По-моему, детский сад! — хмыкнул в ответ Епифанов, но на всякий случай пообещал использовать легенду, если что…

Друзья договорились, что Сергей будет ждать Бориса в час дня возле метро «Новогиреево», и заодно проверит, нет ли за другом «хвоста», со стороны всегда виднее!

В теплотрассе было тепло и сыро, и когда Воронцов выбрался из бетонного короба на яркий дневной свет, от его одежды валил пар, словно он только-что вышел из парной.

Сергей перебрался через МКАД по новому, недавно сооруженному прозрачному пешеходному переходу, примете времени, сел на рейсовый автобус и вскоре уже прогуливался по оживленному «пяточку» перед кинотеатром «Киргизия», превратившемуся за последние годы в настоящую базарную площадь какого-нибудь уездного городка. До приезда Бориса было ещё примерно полчаса, и Воронцов, купив обжаренную сардельку, засунутую в черствую булку, бутылку пива, и пристроился у маленького, высокого столика на тонкой ножке — перекусить и подумать.

А подумать было над чем — «демоны зла» всерьез взялись за Воронцова…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«…Гаврила был бомжом опухшим,

И документов не имел…»

По-моему, Л. Трубецкой

«Только бы Катя была жива! А все остальное как-нибудь образуется. Сегодня все решится, сегодня, или никогда! Обменять этот дурацкий Прибор на нее… Господи, бред, менять пластмассовый ящик на живого человека! Надо бы подсобраться, как говорили в школе: «Оценить свои действия сторонним взглядом!».

Значит, так: в Центре меня наверняка ждут. И наверняка они постараются получить свой Прибор даром, каким-либо образом постаравшись обезвредить меня… А может, все пройдет нормально? Или ФСБ уже вышло на Центр, Катя давно освобождена, и только я один, как Неуловимый, и на хрен никому не нужный Джо, шарахаюсь тут от собственной тени…

С одной стороны Борька прав — этим козлам из Центра Прибор отдавать нельзя, если в нем заложены такие возможности, то с его помощью они наделают делов. У них же практически государство в государстве! Превентарии, «КИ»-клубы, связные, боевики, опергруппы… А какая система конспирации! Хм, интересно, а в Питере тогда, в гостинице — выходит, я столкнулся с бежавшимим из превентария людьми! Вот как бывает…

Ну где Борька? А вдруг он уже на Лубянке? Пришьют ему какую-нибудь «…антигосударственную деятельность», и привет! Интересно, а к Катиной мамочке ФСБ наведовалось? Надо бы позвонить, узнать…».

Воронцов доел сардельку, выпил пиво, показавшееся ему кислым, закурил и двинулся к телефонной будке — действительно, позвонить теще надо, а ещё надо позвонить домой и Борису в машину — что-то уж слишком долго его нет.

Прежде всего Сергей набрал свой домашний номер — длинные гудки были ему ответом. «Чудес не бывает, а если и бывают, то только в голливудских фильмах!», — подумал он, и набрал номер тещи. Тут трубку взяли почти сразу.

— Алло!

— Алло! Лидия Семеновна? Здравствуйте, это Сергей!

— Какой Сергей… А-а! Сергей! Где Катя?! Что происходит?! Куда ты дел мою дочь?! Ко мне приходили из люди… оттуда! Во что ты её вовлек?! Откуда ты звонишь?! Я немедленно сообщаю на Лубянку…

Воронцов поморщился, держа трубку в некотором отдалении от уха: насколько сильно он любил свою жену, настолько же сильно он не любил её «мамулечку», инициатора и идейного вдохновителя их развода, всегда твердившую дочери: «Катя, зачем ты связала свою жизнь с этим лимитчиком из глухой деревни? Опомнись, ты ещё молода!», и так далее…

Не дослушав крики тещи, Воронцов набрал побольше воздуха, выпалил в трубку:

— Лидия Семеновна, не верте никому, все будет хорошо, Катя скоро вернется домой!

И нажал на рычаг автомата. Главное он узнал — «урусовцы» или ФСБ, что вообщем-то одно и тоже, были у Катиной мамы, значит, они тоже ищут Катю. Телефон тещи наверняка на прослушивании, надо бы поменять, говоря военным языком, место дислокации, а то вдруг повяжут сейчас прямо здесь, у автомата, и все пропало!

Сергей спустился в подземный переход, вышел на той стороне, и сразу заметил джип Бориса — он медленно ехал в крайнем правом ряду, явно выискивая место, где бы встать. Воронцов пошарил глазами, стараясь не думать, а полностью положиться на интуицию, и вскоре его взгляд, скользящий по потоку машин, словно бы зацепился за серую, ничем особо не приметную «Волгу», тоже притормаживающую метрах в двадцати позади джипа.

За тонированными стеклами «Волги» смутно угадывались силуэты людей, но Воронцов уже не сомневался — это хвост! Урусов времени не теряет. Эх, обидно и глупо видеть, как тебя ищут свои же, по сути, и прятаться от них!

Борис тем временм пристроил джип к обочине, закурил и начал оглядываться в поисках Сергея. Серая «Волга» так же припарковалась, из неё выскочил молодой парень, и смешался с толпой возле коммерческих ларьков.

«Надо линять!», — подумал Сергей: «Еще опознают, чего доброго! Наверняка у них есть моя фотография!».

Но прежде чем покинуть свой наблюдательный пункт и спуститься в метро, Сергей купил в ларечке, продающем талончики на транспорт, проездные и лотерейные билеты, ещё несколько жетонов для телефона, пристроился под навесом у автомата, набрал номер Бориса, наблюдая, как тот берет трубку, откидывает плоский микрофон…

— Да! — голос Бориса был хриплым и не очень веселым.

— Алло! — как можно басовитее сказал Воронцов: — Мне господина Хвостова!

— Вы ошиблись номером… — начал было Борис, но Сергей прервал его:

— Да нет, не ошибся! Господин Хвостов сидит в серой «Волге» сзади тебя! Все, конец связи!..

Воронцов усмехнулся, наблюдая, как Борис завертел головой, пытаясь обнаружить своих «пастухов», повесил трубку и быстро двинулся ко входу в метро, лавируя между спешашими по своим делам людьми.

Он отдавал себе отчет в том, что поступает рискованно, но не предупредить Бориса не мог, хотя его сотовый телефон наверняка прослушивается, и агентам Урусова не надо быть семи пядей во лбу, что бы понять, где находился Воронцов в момент звонка, и куда он двинется дальше. Теперь Сергея должна была спасти только скорость передвижения…

Он практически бегом спустился по лестнице, проскочил турникет, чуть не уронив какую-то раскорячившуюся на ступеньках бабульку с огромной сумкой на колесиках, и буквально втиснулся в уже закрывающиеся двери уходящего поезда. Ну все, а теперь ищи ветра в поле, вернее, в метро!..

Сергей доехал по Калиниской ветке до станции «Площадь Ильича», перешел на Римскую, оттуда перебрался на Пролетарскую и поехал как бы обратно — в сторону Выхино. Таким образом, как ему тогда казалось, он надежно замел следы — скорее всего, «вычислять» его будут в центре Москвы, а не на далекой окраине.

В метро, пока поезд проезжал всякие Кузьминки и Текстильщики, Воронцов думал, прикидывал, рассчитывал свои дальнейшие действия — такая переоценка была необходима, Борис выбыл из игры, и Сергей всерьез беспокоился о судьбе друга.

Еще он твердо решил больше никого не втягивать в это грязное и кровавое дело — действовать надо было самому, быстро и решительно. Но вот — как?

Выхино встретило Сергея гомоном огромной массы людей — станция метро тут находилась на поверхности, рядом, параллельно путям метро шли железнодорожные рельсы и был перрон электрички, а внизу, и с одной, и с другой стороны раскинулись стихийные и официальные рынки и толкучки, где продовали все, что душе угодно — от жвачек и детских игрушек до одежды и мотоциклов.

Воронцов чувствовал, что ему надо хотя бы на час «пропасть», исчезнуть из людных мест, и лучше всего это сделать, уйдя в глубь «спальных» кварталов в сторону улицы Красный Казанец — когда-то Сергей уже бывал в этих краях, и хорошо помнил серые, типовые, похожие друг на друга, как пара кирпичей, дома, пяти — и девятиэтажки, даже без балконов, и замусоренные асфальтовые дорожки между ними.

Тут днем было тихо, почти не ездили машины, не ходили люди — взрослые ещё утром разехались по работам, пенсионеры разбрелись по магазинам и поликлиникам, а детей в последнее время в Москве вообще рожать стали мало, а в этом унылом районе их и вовсе не было, по крайней мере Сергей не заметил ни одной мамаши с коляской, а единственный похожий объект оказался небритым алкашом, везшим в старой детской коляске кучу грязных бутылок — сдавать.

Сергей брел, особо не выбирая направления, по ещё не до конца оттаявшим дорожкам, перешагивая лужи и собачии экстременты — в Москве о том уровне культуры, когда владельцы собак убирают за своими четвероногими любимцами, оставалось только мечтать.

На Сергея временами накатывали приступы необороимой тоски и отчаяния, временами, наоборот, мозг вдруг начинал мыслить очень трезво и здраво, и эти смены состояний доводили Сергея до иссупления — он мог и, самое главное, должен был спасти Катю, но совершенно не знал, КАК это сделать.

Пару раз ему на встречу попались пешеходы, спешащие по своим делам, по дороге проехало несколько машин — и все, он практически был один среди голых березок и таких же голых зданий, возвышающихся вокруг.

Обогнув одну из девятиэтажек, Воронцов вышел на довольно оживленную улицу, машинально глянул на вывеску на доме, и внутренне сжался — улица называлась «Снайперская».

Тут было уже достаточно людно, у перекрестка виднелись палатки, блестел стеклом витрин продуктовый магазин на другой стороне. Возле магазина топтались несколько бомжеватых личностей, одетых с подчеркнутым пренебрежениме к моде и времени года — кто в трико, кто в пиджаке… Они живо напомнили Сергею «свою братву» из его двора — таких же спившихся, опустившихся типов, вечно торчавших возле магазина на углу.

Сзади послышался шум останавливающейся машины. Сергей внутренне сжался, приготовившись к немедленным действиям, но птом мысленно обругал себя — кретин, кому тут есть до него дело? И тут же сзади, вслед за хлопнувшей дверцей послышалось:

— Гражданин! Одну минуточку!

Медленно, как можно равнодушнее и спокойнее, Сергей обренулся и замер: в двух метрах от него стоял сине-голубой «сорок первый» «Москвич» патрульно-постовой службы, а рядом с машиной возвышался, властно маня его к себе рукой, здоровенный старшина с коротким автоматом-»сучкой» на шее.

Мысли Воронцова заметались, как в лихорадке: «Попался?! Вряд ли, не со спины же они меня узнали! Тогда почему? Плохо выгляжу, ночь в теплотрассе точно не придала моему облику элегантности! Значит, обычная проверка докумнетов! А документы…».

«Додумать» он не успел — старшина небрежно козырнул и проговорил, ощупывая Сергея недобрым взглядом выпуклых, круглых, наглых глаз:

— Восемнадцатое отделение, старшина Руленко. Ваши документы, пожалуйста!

«А документов-то у меня — только институтское «оо-шное» удостоверение! Показывать или нет? А если обо мне уже сообщили, как говориться, всем постам? Что делать, мать твою?!», — Сергей был в отчаянии, однако внешне старался сохранаять равнодушное спокойствие, и с наигранной ленцой в голосе сказал, скорее по наитию, чем осознанно:

— Нету с собой, старшина, не ношу!

Милиционер внимательно посмотрел на Сергея, потом обренулся к машине, где сидели ещё двое — сержант за рулем, и то ли лейтенат, то ли старлей — рядом:

— Нету у него! Что, берем?

Сергей увидел, как к стеклу приблизилась бледная от недосыпа или похмелья физиономия офицера, серые глаза осмотрели его, и последовал утвердительный кивок — берем!

— Садитесь в машину, вам придется проследовать с нами в отделение для установления вашей личности! — скучным голосом сказал старшина, и аккуратно, но крепко взял Воронцова за раненную руку, сделав движение, мол, давай, мужик, садись!

Сергей медлено сделал шаг к распахнутой дверце, решая про себя новую дилемму — старшину он бы уложил с одного удара, ребром ладони по кадыку, благо, тот стоял очень удобно. Потом из пистолета — в водилу и «летеху» рядом… А потом? «А потом, в случае попадания в руки милиции ты автоматически становишся трупом — своих они не прощают!», — безжалостно прозвучал в голове Сергея «внутренний голос».

Воронцов усмехнулся и полез на заднее сидение…

Восемнадцатое отделение милиции города Москвы, двухэтажное кирпичное здание, серое и какое-то сиротливое, оказалось совсем рядом — на пересечении Снайперской улицы с улицей Молдагуловой. Доехали молча.

Сергей следом за старшиной вылез из «Москвича», и уже по пути к дверям отделения его вдруг обожгла тревожная мысль: «Пистолет!».

Он уже так привык к своей «пушке» под курткой, за поясом, что как-то и забыл, что основная масса людей ходит без оружия, и что в глазах милиции любой вооруженный человек — потенциальный преступник.

«Сейчас меня обыщут, найдут пистолет, и тогда…». Что будет тогда, Сергей не знал. У него было разрешение на ношение оружия — на обороте институтских корочек, заламинированное под общий пластик. Но показать его — значит показать и удостоверение, а Сергей очень сильно сомневался, что когда менты увидят надпись «Отдел Охраны НИИЭАП», у них не всплывут нехорошие ассоциации — все же Воронцовых много, а НИИЭАП — один…

В конце концов он решил действовать таким образом — обыщут, найдут оружие — придется показывать удостоверение и дальше действовать по обстановке. Не обыщут — значит, прокатило…

Старшина привел Сергея в дежурку, отделенную от вестибюля стелянной решетчатой перегородкой. За перегородкой сидел толстый лысый майор и грыз яблоко. Он безо всякого интереса поглядел на Воронцова, потом вопросительно — на старшину.

— Вот, товарищ майор, без документов! Куда его?

Майор опять посмотрел на Сергея, более внимательно и настойчиво, словно бы пытался узнать в этом небритом хмуром человеке кого-то занкомого, потом кивнул:

— Давай в «обезьянник»! — и официально обратился к Воронцову: — Место жительства?

— Город-герой Москва! — в том же тоне ответил Сергей, и шагнул в отделенную решеткой от основной дежурки каморку с низкой, грязной лавкой. Пахло тут так, что впору было залезать в противогаз. Действительно, «обезьянник»!

— Где-то я его видел! — задумчиво сказал майор, глядя на Воронцова, потом посмотрел на страшину: — Руленко, ну-ка, посмотри на стенде — нет у нас такого персонажа?

Старшина поправил автомат, подошел к застекленному стенду с грозным транспорантом наверху: «В розыске», внимательно начал разглядывать фотографии, изредка бросая взгляд на Сергея. Продолжалось это все довольно долго, и все это время Сергей сидел, сильно напрягшись — мало ли, вдруг он уже в розыске?

Но оказалось — нет. Добросовестно сличив лицо Сергея с доброй сотней лиц на стенде, старшина отрицательно покачал головой:

— Не, товарищ майор, такого нет!

— Ладно, бес с ним! — пробурчал майор, вновь берясь за яблоко: — Но где-то я его видел?

Старшина ушел. Майор доел яблоко, сыто рыгнул и полез в коробок — за спичкой. Ковыряя в зубах, он достал из стола приложения к «Аргументам и Фактам» «Я — молодой», и углубился в чтение.

— Товарищ майор! — подал голос Сергей из-за решетки: — А со мной-то как? У меня дел полно, я же на работе!

Майор флегматично посмотрел на Воронцова через плечо, потом с ленцой сказал:

— Через пять минут заканчивается мое дежурство! А с тобой мой сменщик разберется! Я-то все равно не успею! Пока запрос пошлют, пока ответ придет…

Майор зевнул, потом притянул к себе открытый журнал, лежащий на столе, что-то записал туда, с хрустом потянулся и взялся за телефон.

Сергей сидел на краешке грязной скамейки — сесть нормально было противно, и с умилением наблюдал, как милиционер, вытирая платком потеющую лысину, врет жене про сверхурочную работу, а потом звонит какой-то Валюше и договаривается о встрече.

Смена пришла не через пять минут, а через полчаса. Худой, чернявый, нервный капитан, полная противоположность толстому майору, вошел в дежурку быстрым, порывистым шагом, на ходу глянул на Воронцова, потом остановился у стола. Майор не спеша встал, менты пожали друг другу руки, о чем то не долго переговорили, и майор ушел.

Капитан перелистал журнал, потом долго звонил по телефону, потом разговаривал с зашедшими патрульными, потом снова звонил, и Сергей в результате понял, что если он сейчас не обратит на себя внимание, то просидит тут до вечера.

— Товарищ капитан, обратите на меня внимание, пожалуйста! — подчеркнуто вежливо, но настойчиво сказал Сергей, вставая и подходя к самой решетке: — У меня работа стоит!

— Документы надо С СОБОЙ носить! — сварливо ответил капитан, не глядя на Воронцова: — Вы все думаете, нам делать больше нечего, как всех подряд с улицы тащить сюда, а потом время на вас тратить! Сиди пока, сейчас, разгребусь маленько с делами и займусь тобой!

Пришлось сидеть. Так прошло ещё полчаса, и только тогда капитан «занялся» Сергеем. Он включил компьютер, что-то невообразимо «286-ое», серое и пыльное, долго и кропотливо, одним пальцем набивал Воронцовские данные, потом входил в сеть, делал запрос в информатории — Сергею хорошо было видно из-за худой капитановой спины весь этот процесс.

На пыльном мониторе замигала надпись: «Ждите ответа!».

— А сколько ждать, товарищ капитан? — осведомился Сергей.

— Иногда час, иногда — пять минут! Это — техника! — глубокомысленно изрек капитан, и снова занялся своими делами

Ответ пришел минут через пятнадцать. Капитан закрыл монитор спиной так, чтобы Сергею не было видно, прочитал все, что выскочило на экране, потом выключил компьютер, и гремя ключами, двинулся к двери «обезьянника».

— Ну что, все в порядке? — улыбнулся ему Сергей.

— В порядке, в порядке! — проворчал капитан, отпер решетку: — Выходите! И на будущее, чтобы не было больше подобных эксцессов — носите с собой паспорт! А то нехорошо — работаете в приличной фирме, я вашего начальника немного знаю, ваши тут, неподолеку, стоянку охраняют, хорошо охраняют! А вы — без документов!

— Так уж получилось! — развел руками Сергей. Капитан выпустил его из дежурки, кивнул в ответ на Воронцовское: «До свидания!», и начал что-то вычеркивать из журнала.

Сергей по пустому, гулкому вестибюлю дошел до входной двери, и едва не нос к носу столкнулся со спешащим майором, сдавшим дежурство час назад. Майор шарахнулся в сторону, освобождая проход, и тут же бросился к дежурке, вопя на ходу:

— Вспомнил! Я вспомнил! Он… Держи его!

— Что случилось, Антон Григорич? — всполошился капитан, вскакивая за своей перегородкой.

— Этот… этот… — майор никак не мог отдышаться, указывая толстым пальцем на дверь, за которой только-что скрылся Воронцов: — Сегодня была оперативка, я забыл тебе сказать… Он был… во вводной из Мура, его лицо!

Капитан нажал кнопку на пульте, и на ходу расстегивая кабуру, бросился к двери. Одновременно с ним из коридорчика, грохоча сапогами, выбежали трое милиционеров из дежурной смены, с автоматами в руках, и непониманием на лицах.

Капитан распахнул входную дверь, выскочил с «макаровым» в руке на улицу, здорово напугав случайного прохожего — пожилую бабульку с сумками, огляделся, но тщетно — Воронцов Сергей Степанович, сотрудник охранной фирмы «Залп» исчез… Только его и видели!

Сергей уходил от возможного преследования выхинской милиции по всем правилам экстренного отхода, терясь в общественном транспорте, меняя маршруты, ловя такси и делая броски из одного района города в другой, а у самого в голове была полная каша. Одно он понял очень хорошо — его теперь ищет не только Урусов, а значит — ФСБ, но и доблестная милиция, а это значило, что теперь он должен быть настолько острожным, чтобы исключить даже намек на провал — иначе Катя погибнет…

Руслан Кимович Хосы, президент охранной фирмы «Залп», сидел в своем рабочем кабинете, невидящем взглядом упершись в полированную крышку стола, и уже почти час ломал маленькими, сильными руками кусок бамбуковой палки, служившей для задергивания штор на окнах.

Руслан Кимович был в ужасном гневе. Сегодня, с утра по раньше его очень вежливо попросили приехать в НИИЭАП для «кое-каких объяснений». Там, в кабинете полковника Урусова, в течении сорока минут на него, боевого офицера-десантника, тоже, между прочим, полковника, и тоже в отставке, орали, как на солдата-первогодка, обвиняя во всех смертных грехах, от неразборчивости в работе с кадрами, и до преступного сговора и государственной измены!

Сейчас, когда прошло время, обида от не заслуженной выволочки наконец улеглась, и Хосы, отшвырнув измочаленный бамбук, сделал несколько глубоких вдохов, наполняя все тело энергией Цы, привел чувства и разум в состояние покоя и начал размышлять.

«Не может быть, что бы я ошибся с Воронцовым! Что-то напутал этот толстый полковник с красными от бессоницы глазами! Не такой человек Воронцов, что бы воровать чужой, дорогущий и важный прибор, да ещё если при этом погиб его клиент!

Трупы, обнаруженные во дворе — это те, кто охотился за прибором. Воронцов спасал его, и своего клиента, но сумел только вынести прибор. Так, а дальше? Почему он не пошел к Урусову, в милицию, ко мне, наконец, почему скрылся, да ещё и вместе с женой? Что-то тут не так!».

Хосы встал, прошелся по кабинету, вдруг резко сорвал со стены короткий самурайский меч-вакидзаси, сделал несколько стремительных выпадов, прыгнул, окружив себя в полете сферой сверкающей стали, и с пронзительным криком, вложив в удар всю свою отрицательную энергию, развалил мечом тяжелый дубовый стул на две половины!

«Ох, и разозлил же меня это полковник!», — подумал Руслан Кимович, вложил блестящий клинок назад, в висящие на стене ножны, отнес половинки стула к двери, снова сел за стол, положил перед собой лист бумаги и начал рисовать…

На листе дорогой голубоватой финской бумаги один за другим появлялись человечки, домики стрелки и буквы:

«Вот Воронцов и его клиент. Вот прибор, а это те, кто прибором интерсовался. Они отправляют группу, а скорее всего, две группы, я бы сделал именно так, на захват прибора. Как прибор оказался вынесенным из стен режимного НИИ, этого я не знаю, и пусть это будет на совести погибшего клиента Воронцова!

Ладно, две группы берут клиента с прибором, Воронцов пытается спасти их, но спасает только прибор! Клиента гибнет, вместе с ним гибнет соседка, и те, остальные — из группы захвата! Все-таки Воронцов молодец — в одиночку продержался против стольких… А они, наверняка, тоже не дилетанты!

А раз не дилетанты, должны же были они подстраховаться! Допустим, их шеф рассуждал так: мои люди не смогут отбить прибор — телохранитель помешает, и прибор остается у него! Как повлиять на телохранителя? Так, так, так!»…

Хосы застыл, словно статуя буддисткого божка, размышляя, потом достал телефон и набрал номер майора Павлова, начальника одного из отделов Мура, и своего старого приятеля.

— Алло, Костя? Хосы беспокоит, привет! Как дела? Как идет борьба с преступностью? Организовано?

— Привет, Руслан! Борьба с преступностью идет, мать ее! Я имею в виду преступность! — отозвался в трубке усталый голос.

— Слушай, Костя, я имею к тебе вопрос: не проходит ли у вас по какому-нибудь делу один мой сотрудник, некто Воронцов Сергей Степанович? Узнай, пожалуйста, очень мне нужна эта информация.

— Лады, погоди на трубке! — ответил Павлов, и Хосы услышал в телефоне, как защелкали клавиши компьютера. Прошло несколько минут, прежде чем Павлов снова заговорил:

— Слушай, Руслан, есть твой Воронцов! У нас на него «заява», я хочу сказать — заявление, из какого-то Фонда, что-то по подержке науки там и еще… Не суть! Его обвиняют в похищении научного оборудования с целью продажи! Наши ищут, но пока — безрезультатно! Дома он не появлялся уже два дня, на работе — тоже! Извини, но и у вас, в «Залпе», его тоже не было — мы проверяли!

«Веселенкое дело!», — подумал Хосы: «Оказывается, у меня работает агент угро, а я и не знаю! Надо будет заняться…», а вслух сказал:

— Костя, если вдруг что-то будет по Воронцову, дай мне знать, будь ласков!

— Даю! — с готовностью отозвался Павлов: — Во-первых, вместе с ним исчезда его жена, с которой он в разводе, но живет совместно, а во-вторых — сегодня утром твой Воронцов был задержан в Выхино патрулем — у него не было с собой документов! Он попал очень «удачно» — в пересменку дежурных, поэтому его проверили, установили личность, и отпустили, представляешь! Дармоеды, мать их! Спохватились уже слишком поздно — он ушел! Слушай, а как он вообще, этот Воронцов? Ты за него собираешься хлопотать? Имей в виду — «заява» на него серьезная, не отмажешься!

— Да как тебе сказать… — уклончиво ответил Хосы: — Он такой, второстепенный сотрудник, я его знаю мало… Просто он, как ты уже сказал, два дня не появлялся на работе и дома, вот я решил проверить, а оказалось — он преступник! Но все же, когда вы его возьмете — дашь мне с ним переговорить, хочу в глаза ему посмотреть, стервецу!

— Руслан, кому ты лапшу вешаешь? — проникновенно поинтресовался Павлов: — Мы же с тобой двадцать лет знакомы! Скажи уж лучше — не можешь мне всего рассказать! Ладно, как ты любишь говорить — «Пусть все твое будет в ладах с твоей совестью!». Если что узнаю, я тебе позвоню! Ну, давай, жму руку, привет Динке и ребятам!

— Пока… — сказал Хосы, убрал телефон, и усмехнулся — дурацкий получился разговор. Ай да Воронцов! «Ищут пожарники, ищет милиция…». Да, пожалуй, только пожарники его ещё и не ищут…

Хосы вскочил, в возбуждении заходил по кабинету, потом снова уселся за стол, и продолжил рисовать и думать: «Значит, жену Воронцова захватили они! И поставили условие: никаких контактов с силовыми структурами, отдаешь нам прибор, получаешь назад жену! Иначе она пострадает.».

Руслан Кимович некоторое время посидел, закрыв глаза, потом медленно поднялся, скомкал изрисованный дорогим «паркером» листок бумаги, поджег его, держа двумя пальцами на весу, а когда в руке остался лишь маленький клочек бумаги, а все остальное превратиось в пепел, резким и быстрым ударом левой руки развеял этот пепел в невидимую пыль.

Потом он вышел в приемную, наклонился к молчаливой секретарше, что-то быстро сказал ей на ухо, получил в ответ утвердительный кивок, и вышел, аккуратно и бесшумно закрыв за собой дубовую дверь…

Сергей Воронцов сидел в подъезде старого, поставленного на капремонт, а потому пустого, и находящегося в полной разрухе дома на Садовом, и сквозь мутное стекло в половинку театрального бинокля, добытого полчаса назад за бутылку водки у станции метро «Сухаревская» у какого-то ханыги, рассматривал поблескивающее, стеклянное, устремленное ввысь здание Центра.

Конечно, разглядеть что-либо через зеркальные, тонированные стекла было невозможно, но Сергей все же подметил немало важного — например, то, что охрана у входа вооружена, видеокамеры просматривают не только площадку перед главным входом, но и участки тротуара и проезжей части по сторонвм от здания, а также и то, что слежка с использованием видеоглазков, поворачивающихся на кронштейнах, ведется и с той стороны здания, которая выходит в переулок.

Никакого мало-мальски обоснованного и обдуманного плана — как действовать в Центре, у Воронцова не было. Все, на что хватало его воображения — это войти внутрь, где его уже ждут, сказать: «Вот ваш Прибор, где моя жена?», и все… Дальше, в идеале, ему должны были вывести Катю, но это только теоретически, а практически, скорее всего, ему шарахнут сзади по голове, и привет!

Соваться в Центр с таким настроем было безумием, но Сергею казалось, что он сойдет с ума гораздо раньше, если не освободит Катю. Иногда его охватывало черное отчаяние — ещё бы, он был один против всех, даже Борис, верный друг, выбыл из игры — раз за ним слежка, значит, ФСБ или «урусовцы» «пасут» его дом, и теперь там нельзя укрыться, передохнуть и спокойно подумать…

После того, как Сергею удалось бежать из восемнадцатого отделения милиции, он впервые в жизни почувствовал себя так, как чувствует человек, объявленный «вне закона» — ощущение постоянной опасности, слежки, боязнь соврешить что-то, что привлечет к нему внимание милиции просто на улице или в метро, постоянно преследовало Сергея, и он стал замечать, что со стороны его поведение уже вызывает косые взгляды людей — хмурый, небритый человек в не очень чистой одежде, с затравленным взглядом и суетливыми движениями заставлял прохожих сторониться, стараться не соприкасаться в транспорте, обходить на улице…

Воронцов понимал, что в конечном итоге такое поведение может выдать его, и тогда не избежать конфликта с милицией, но ничего с собой поделать не мог — нервы его были на пределе, по-умному надо было бы «лечь на дно», затаиться, спрятаться, отсидеться где-то в укромном месте, но Сергей не мог позволить себе этого — ему надо было спасть жену, и на сегодняший момент он вступил в противостояние сразу с несколькими правоохранительными организациями, не считая Отдела Охраны Урусова и самого главного противника — «центровиков». Все ли противники Воронцова были «демонами зла»? Наверняка нет, но к кому из них, не-врагов, обратиться за помощью, он не знал…

«А если опять попробывать связаться с Наставником?», — мелькнула шальная мысль: «Может, он чем-нибудь сможет помочь?». Это было, что назывется, хватание за соломинку, но Воронцов все же пошел на это, — а вдруг повезет!

По захламленному двору Сергей, поминутно озираясь, вышел в какой-то узкий, тихий переулочек, нашел телефон-автомат, и скрючившись под квадратным, застекленным колпаком так, чтобы ему было видно все вокруг, взялся за аппарат.

Не повезло…

Сергей набрал номер Наставника, трубку взяла женщина с тихим, усталым голосом. Воронцов попросил Олега Александровича, и едва не выронил из рук «дипломат», услышав: «Его больше нет! Он… Он покончил с собой!».

События разворачивались стремительно, и совсем не так, как бы хотелось Сергею!

Где-то в Центре…

— Дмитрий Дмитриевич! Какие новости из Мура? Они отреагировали на наше заявление?

— Да, господин Учитель! Воронцов включен, как подозреваемый, в вводную на сегодняшний день, его фотография разослана во все отделения и посты. Опергруппа с Петровки уже побывала у него дома. И что самое интресное — он один раз попался!

— Вот как? И где же он сейчас?

— Бежал! Из-за халатности работников милиции он ушел прямо из-под их носа! Где он теперь, милиции неизвестно, ищут…

— Очень хорошо! Пусть ищут! Главное — не пропустить момент, когда найдут! Нам важен Прибор, вы головой отвечаете за него, Дмитрий Дмитриевич! А что слышно от службы наружного наблюдения?

— Все тихо, господин Учитель! Но интуиция мне подсказывает, что мы встретимся с Воронцовым раньше, чем органы правопорядка! Он где-то здесь! Я чувствую! Он уже пришел… И выбирает тактику!

— Хорошо! Люди все на местах? Ну, глядите в оба! И самое главное — при захвате не повредите Прибор!

Задней частью здание Центра примыкало к облезлым двухэтажным развалюхам, бывшим особнячкам каких-нибудь дореволюционных купчишек. В них располагались различные коммунальные конторы и мелкие городские службы, чудом выжившие под натиском нового русского капитализма.

Сергей со стороны переулка подошел к крайней двухэтажке, с узкими, откровенно грязными окнами, единственной дверью, и забеленными толстым слоем известки львиными мордами на фасаде. Этот дом вплотную граничил с «зубилом» Центра, и разумнее всего было попытаться что-то предпринять именно отсюда.

Воронцов вошел в низкий подъезд, огляделся — влево вел прокуренный коридорчик, стояли какие-то ободранные кресла, висели замызганные плакаты. Слышался стрекот пишущих машинок, людские голоса, пахло чаем, пылью и духами.

— Мужчина! Вы к кому? — раздался у Воронцова за спиной женский голос. Он обернулся — перед ним стояла довольно молодая, но уже весьма «обьемная» дама с заварочным чайником в руках.

— Я… Вообщем, это… — начал было Сергей, лихорадочно соображая, что ему говорить, но дама сама пришла ему на помощь:

— Вы, наверное, к Михаилу Николаевичу? Так это на втором этаже, вот по этой лесенке наверх, третья дверь на право!

Воронцов пробормотал: «Спасибо!», и двинулся по оплывшим ступеням вверх. Что он будет делать там, на втором этаже, Сергей не знал, и шел чисто по наитию, словно его вел кто-то. Перезаряженная, смазанная «беретта» привычно оттягивала пояс, а Прибор Сергей переложил в черный дерматиновый рюкзак, купленный на последние деньги в магазине «Школьные товары», и и теперь обе руки у Воронцова были свободны.

Второй этаж ни чем не отличался от первого — тот же табачный смрад, те же стулья, пожарный щит на стене, серый потолок в подтеках и разводах… Сергей быстро прошел по коридорчику, и обнаружил в его конце небольшую, крашенную синей краской дверь, явно ведущую на чердак.

С замком пришлось повозиться — его давным-давно закрасили, и Сергей едва не сломал кончик ножа, пытаясь отколупнуть насмерть засохшую краску. Наконец замок поддался, дверь с противным скрежетом распахнулась, и на Воронцова повеяло сухим, затхлым воздухом.

Быстро закрыв за собою дверь, Сергей очутился на узкой железной винтовой лестнице, штопором уходящей вверх, в темноту. Пахло мышами, пылью и ещё какой-то дрянью. По идее, лестница должна была вести на крышу, подходившую вплотную к стеклянному «зубилу» Центра. Конечно, и с этой стороны наверняка тоже стояла аппаратура слежения, но Воронцов очень надеялся, что проникнуть в Центр «с тыла» будет проще.

Стараясь не греметь ржавыми листами железа, отставшими от ступеней, Сергей поднялся на маленькую площадку, увенчивающую лестницу. Узкий, вытянутый лючок в потолке, несколько ржавых скоб в стене — это и был выход на крышу.

Должно быть, пользовались им последний раз очень давно — как ни старался Воронцов, но ему не удалось приподнять крышку ни на сантиметр. Разозлившись, он даже попытался выбить её ногами, упершись руками в пыльный, грязный пол площадки и ударив в гулкое железо подошвами ботинок, но люк держался мертво.

Воронцов зажег фонарик и принялся внимательно осматривать помещение. Вскоре его усилия увенчались успехом, правда, весьма сомнительным — под самым потолком, слева от выхода на крышу он обнаружил свежепросверленные, изолированные отверстия с пропущенными через них бронированными проводами явно современного производства. Качество работ не оставляло сомнений — работали «центровики», чахлой конторке, обосновавшейся в здании, явно не по средствам оплатить такой уровень выполнения.

«Эти провода здорово похожи на оптические световоды, ведущие к видеоглазкам. Если я и выбью люк и поднимусь на крышу, меня все равно обнаружат. Значит, тут тоже все перекрыто!», — подумал Воронцов. Надежда, что у него есть хоть один шанс освободить Катю в одиночку, так и осталась надеждой…

* * *

Руслан Кимович отсутствовал на работе почти весь день, и вернулся только под вечер. Секретарша передала ему список звонивших, сводку по обьектам охраны «Залпа» за день, и Хосы скрылся в своем кабинете, где и просидел до восьми вечера, никуда не выходя.

В девятом часу он покинул кабинет, спустился вниз, попрощался с охраной и, пройдя мимо офисной стоянки, свернул за угол, где в этот раз оставил свою машину, скромную, но изящную «Хонду», против обыкновения ставить её на стоянке.

Хосы сел за руль, завел двигатель, прогрел его, выехал на проезжую часть, и только свернув с Садового на Новый Арбат, негромко сказал, ни к кому не обращаясь:

— Лежи, головы не поднимай! Я не уверен, нет ли за мной «хвоста»! Сейчас я помотаюсь, погляжу, а потом поедем… на дачу! Жену освободил?

— Нет! — глухо донеслось с заднего сидения: — Но я знаю, где она! Одному не справиться…

— Разберемся! — хищно оскалился Хосы, прибавляя газу.

В течении следующего часа он крутился по узким улочкам внутри Бульварного кольца, пару раз проскакивал перекрестки на красный свет, наконец, удостоверившись, что «хвост», даже если он и был, оторвался бесследно, выбрался на Беговую и погнал машину в сторону Рублевского шоссе…

* * *

— Это не моя дача, к себе я не рискнул тебя везти, вдруг там все под наблюдением! — Хосы прохаживался по просторной, отделанной деревом кухне, изредка с улыбкой посмотривая на уплетающего плов прямо из чугунной «утятницы» Воронцова: — Сейчас ты поешь, а потом будем говорить! Если я смогу тебе помочь, то сделаю все возможное! Если ты нарушил закон, особенно корысти ради, как думают и этот твой Урусов, и в Муре, я выдам тебя властям!

— Стоило для этого отрываться от «хвоста», спасать меня! — прошамкал с набитым ртом Сергей.

— Ты сам залез ко мне в машину! — усмехнулся Руслан Кимович: — Так что…

— Ага! — перебил его Сергей: — Как будто вы её случайно оставили за углом, чтобы наши ребята, из охраны офиса, не видели!

— Ладно, ладно! — поднял руку Хосы: — Доедай, пей чай, я жду тебя в комнате!

Впервые за почти двое суток плотно поев, Воронцов ощутил приступ сытого блаженства и удивился, как мало надо, в сущности, человеку для того, чтобы испытать удовлетворение! Воистину, все познается в сравнении, и многое в этой жизни начинаешь ценить только тогда, когда оказывешься этого лишен!

Хосы ждал его, сидя в кресле перед выключенным телевизором. В руках Руслан Кимович держал газету, но вошедший в комнату Сергей сразу заметил, что его шеф не читает, а скорее пытается отвлечься, хотя это ему плохо удается.

— Поел? — спросил Хосы, указывая Воронцову на кресло по другую сторону журнального столика: — Сыт?

— Да, спасибо большое! — кивнул Воронцов: — Еще бы поспать…

— На том свете отоспимся! — жестко сказал Руслан Кимович, сразу напомнив Сергею незабвенные армейские времена, когда это выражение было в ходу.

— Ну, давай рассказывай, медленно и по-порядку, со всеми деталями и мелочами! — Хосы оторвал от края газеты длинную, узкую полоску и начал скручивать, складывать её — в «Залпе» все знали, что их шеф любит заняться оригами в минуты серьезных раздумий.

Воронцов говорил долго, почти час. Он даже охрип, а во рту пересохло — правда, не столько от разговоров, сколько от нервов. Сергей рассказал и про Пашутина, и про «КИ»-клубы, и про Наставника, про нападение на Чистых Прудах, про Бориса, про слежку «урусовцев», про Ирину, а тут ещё пришлось возвращаться к временам учебы в Питере…

Особенно Руслана Кимовича заинтересовали подробности, связанные со Связным, превентарием и камерой экстренной связи. Наконец, охрипший Воронцов рассказал про свои безрезультатные метания вокруг здания Центра, про то, как решил поговорить с Хосы, и поэтому забрался к нему в машину, и замолчал, выдохшись.

— Интересно, интересно… — покачал головой Руслан Кимович, встал, заложил руки за спину, и в своей излюбленной манере начал прохаживаться по ковру, покрывавшему весь пол в комнате, взад и вперед.

— Скажи, Сергей Степанович, а ты уверен, что твоя жена именно в этом Центре?

— Так сказал Горобко…

— Да, но тот парень, из группы опреативного реагирования, наоборот, сказал, что её там нет!

— Он мог и не знать…

— Горобко тоже мог не знать! Хорошо! — Руслан Кимович резко повернулся на пятках, уставившись своими узкими, рысьими глазами в лицо Воронцова:

— Ты знаешь, что бы сделал я на месте руководства этого Центра? Я бы первым делом убрал твою жену из Москвы! Вывез бы её, подальше! Они — не мелкие вымогатели, они — серьезная организация, и я думаю, у них есть возможности и средства для тайного перемещения людей по стране! Так что твой неподготовленный визит в Центр мог положить конец всему, в том числе и твой жизни, а может быть, и жизни твоей жены!

Воронцов при упоминании о жене только скрипнул зубами, сжав кулаки, но промолчал — Хосы говорил правду, действительно, какой смысл им рисковать, держа заложницу в Москве, где полно возможностей для её освобождения, да и малейший всплеск активности будет замечен органами правопорядка?

— Но где её теперь искать? — глухим голосом спросил Сергей.

— Этого я не знаю! — Руслан Кимович в задумчивости постоял у полки с книгами, словно бы выбирая, что взять почитать, потом повернулся к Воронцову: — Сергей Степанович, есть у меня одна мыслишка, но тут надо очень тщательно обмозговать все детали! Ты как, поспать вроде хотел? Давай так — ты сейчас отдохни часика два, а потом мы с тобой приступим, на свежую голову. А пока я переговорю кое с кем!

Воронцов кивнул, направился к дивану, и на ходу спросил у удаляющегося в другую комнату Хосы:

— Руслан Кимович, а почему вы мне помогаете?

Тот на секунду замер, потом повернулся, как всегда, улыбаясь, и сказал:

— Сталин, человек далеко не глупый, как ты знаешь, в свое время любил повторять: «Кадры решают все!». К слову — как управленец, говоря современным языком, менеджер, Иосиф Виссарионович до сих пор не имеет в нашем веке равных! Так вот: ты — один из лучших моих «кадров»! Должен же я бороться за своих работников! Понял?

Сергей кивнул, а про себя подумал: «Хитрая лиса, никогда не скажет всего, что думает! Вот уж точно: Восток — дело тонкое!».

Где-то в Центре…

— Господин Учитель! В примыкающем к нашему здании обнаружены следы взлома замка на лестнице, ведущей на крышу! Это наверняка Воронцов! Но он, после попыток вскрыть заваренный люк, ушел! Мы не успели его засечь!

— Идиотская ситуация! — Учитель раздраженно смял лист бумаги, швырнул его в приемный лоток шредера, пронаблюдал, как в корзину посыпались тонкие полоски, хлопнул ладонью по столу: — Мы имеем заложника, но не имеем связи с человеком, на которого должны при помощи этого заложника влиять! Черти-что! Срывется вся генеральная акция! А что отдел охраны института? Мур? ФСБ?

— Наш информатор, внедренный в отдел полковника Урусова, который занимается делом Воронцова, сообщил, что они вышли на друга Воронцова Бориса Епифанова, допросили его, установили слежку и наблюдение, надеясь таким образом выйти на Воронцова, но тот, почуяв опасность, скрылся из-под самого их носа! Они тоже находятся в неведении относительно его планов и местонахождения!

— Известно, какую версию они отрабатывают?

— Да! В соответствии с нашими предположениями, Урусов считает, что Воронцов похитил Прибор и скрылся вместе с женой. Урусов связывался со своими бывшими коллегами, ФСБ уже выходило на представителя Интерпола в России, из чего следует, что они не отрицают возможности ухода Воронцова за границу.

— Так, это хорошо! Интерпол — пусть ищет там, где пусто, слишком серьезная контора! Что вы предпологаете делать дальше?

— Я считаю, что Воронцов все равно вернется и попытается либо проникнуть в Центр, либо захватить кого-то из руководящего состава, чтобы узнать что-нибудь, касающееся его жены!

— Я в этом не уверен! Он слишком осторожен! Кроме того, мне кажется, что Воронцов знает, или по крайней мере догадывается, ЧТО за Прибор находиться в его руках, и поэтому вряд ли готов просто так обменять его на заложницу! Надо искать Воронцова самим! Что милиция?

— Реакция нулевая…

— Скверно… Ладно, идите, работайте! И ещё — охрану Центра с усиленного варианта несения службы не снимать! Все, свободны!

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Кент туфту не гонит — бикса была клевая…»

Из устного народного творчества

Воронцов проспал почти три часа — Хосы не стал его будить, давая своему подчиненному отдохнуть и выспаться. Сам Руслан Кимович долго разговаривал по телефону с разными людьми — с одними спокойно, с другими — грозным, суровым голосом, и лишь один звонок остался без ответа…

— Руслан Кимович! — Сергей, взьерошенный со сна, появился в дверях комнаты, рукой поправляя волосы: — Я готов, можно приступать!

— Ты вот что, Сергей Степанович… Вообщем, думал я долго, и решил для начала, что огульно соваться нам с тобой В этот Центр не стоит! Погоди, погоди, не перебивай! Утречком я без тебя, но… с товарищами, нанесу им визит, прощупаю обстановку!

— Но Руслан Кимович! Как же так! А Катя!..

— Да ты не волнуйся! Все будет сделано аккуратно и правдоподобно! Возму я с собой кое-кого, пошумлю там, наеду, так сказать, а заодно осмотрюсь и проверю, что там и как! А ты пока посиди тут, отдохни, успокойся! И не волнуйся за Катю свою, я на них так надавлю, что они и не пикнут! У меня, слава Богу, есть полезные знакомства и влиятельные должники!

Где-то в Центре…

— Господин Учитель! — в кабинет с треугольным столом бегом вбежал Дмитрий Дмитриевич, остановился перед лысыватым человеком, сидящим за столом: — У нас гости!

— Кто?! Воронцов?

— Нет! Четыре машины, всего восемнадцать человек! Их… главный, руководитель охранной фирмы «Залп», где работает Воронцов, некто Хосы, бывший офицер-десантник, требует встречи с нашим руководством, говорит, очень важное дело! Они на улице, я отдал распоряжение охране не пускать их пока внутрь.

— Та-а-ак! Значит, Воронцов все же нарушил свое инкогнито, побежал к коллегам за помощью, когда понял, что сам, в одиночку, не справиться! — Учитель радостно потер короткопалые ручки: — Ну что же, посмотрим, что нам хочет предложить этот Хосы! Вы свободны, Дмитрий Дмитриевич! Обеспечте охрану, контроль за действиями… гостей, и пусть в задание, по моему сигналу, войдет не более четырех человек!

Дмитрий Дмитриевич вышел, Учитель секунду помешкал, размышляя, потом снял трубку телефона, набрал номер, дождался, когда на том конце ответят и сказал:

— Андрей Сергеевич! К нам для переговоров прибыл руководитель Воронцовской фирмы, некто Хосы! А, ты уже знаешь! Давай-ка, прими его, в Красном кабинете, он с руководством хочет говорить! Будь там пожесче, если что, припугни! Понял? Ну, действуй, я запускаю их через пару минут! Все, отбой!

Андрей Дмитриевич, получив указание, повесил трубку, кряхтя, поднялся и отправился в Красный кабинет — встречать «гостей».

Красный кабинет был не просто помещением, весь интерьер и мебель которого были выдержаны в красных тонах — за портьерами, обивкой стен, в мебели, за зеркалами укрывались десятки видео и звукозаписывающих устройств, аппаратура слежения, датчики, металлодетекторы, блокираторы, «глушилки», не позволяющие гостям пользоваться записывающей аппаратурой, а также дозиметры, и новинка, разработанная совсем недавно в одном из превентариев — дистанционный полиграф, «детектор лжи», способный на расстоянии до десяти метров снимать показания физиологических параметров человека, определяя, лжет он или говорит правду.

Андрей Сергеевич уселся за огромный, полированный стол, темно-вишневый, украшенный пепельницей и чернильным прибором из красной яшмы с медью, нажал кнопку сбоку, давая знак секретарю — запускай!

Руслан Кимович во главе кортежа из троих молодчиков, каждый из которых чуть не вдвое превышал в росте низкорослого президента «Залпа», стремительно вошел в кабинет, быстро огляделся, усмехнулся, выдвинул из-за длинного стола для совещаний, торцом упирающегося в стол Андрея Сергеевича, стул, поставил его посреди кабинета, уселся, закинув ногу на ногу, прищурившись, посмотрел в тяжелые глаза хозяина кабинета, прячущиеся под кустистыми бровями.

Андрей Сергеевич недовольно помахал рукой:

— А мы не могли бы разговаривать… без конвоя?

Хосы улыбнулся, показав мелкие зубы:

— Конвой зеков в зоне охраняет, командир! Обидить хочешь? Полдня у дверей держал, в дом не пускал! Зачем? Ты что, думаешь, у меня времени свободного много? А?!

— Говорите, зачем пришли? — мрачно буркнул Андрей Сергеевич, пропустив вопрос Хосы мимо ушей. Руслан Кимович улыбнулся ещё шире:

— Больно мрачный ты, командир! Разве так разговоры разговариваются? Чайком угости гостей, печенюшкой, а предложишь что покрепче, тоже не откажемся!

— Вера, организуй чайку! — приказал Андрей Сергеевич во встроенный микрофон секретарше, поднял глаза на Хосы:

— Итак, давайте без разводов! Раз уж тебе было угодно вести разговор на «ты», будем на ты! Что ты нам хочешь предложить? Ведь ты пришел что-то предлагать, так?

Хосы, блаженно жмурясь, как будто от невыражаемого словами счастья, проговорил:

— Что-то ты больно быстрый, командир! А если я не предлагать приехал, а наоборот? А? Не дергайся, не дергайся, командир, шучу! Значит, вот что: мой хозяин знает, что ваша контора интересуется одной вещью! Все люди должны помогать друг другу, ведь так? Ну, мой хозяин решил подмогнуть маленько вашему — разыскать эту вещичку! Нам она без надобности, а вам, я слыхал, очень даже нужна!

— Откуда такие у… вас такие сведения? — хрипло спросил Андрей Сергеевич. Вошла крутобедрая секретарша, покачивая обтянутым кортокой черной бархатной юбочкой крупом, поставила на стол серебряный поднос с чаем, удивленно вскинула ресницы на откровенно зацокавших языками спутников Руслана Кимовича — видимо, к подобным гостям в этом кабинете она не привыкла…

Хосы, выдерживая паузу, взял стакан в чеканном серебрянном подстаканнике, помешал ложечкой, глотнул, улыбнулся:

— Хороший чаек! Я, командир, очень люблю хороший чай! А мой хозяин… Он любит помогать ближнему! Не за даром, конечно!

— Оставте, Хосы! — вдруг рявкнул Андрей Сергеевич, ударив кулаком по столу: — Что вы прикидываетесь?! Вы — Хосы Руслан Кимович, президент охранной фирмы «Залп», бывший полковник ВДВ! Вы приехали сюда, желая помочь вашему сотруднику Воронцову, ведь так?

Хосы, не меняясь в лице, ещё раз отхлебнул из тонкостенного стакана, покачал головой:

— Ай-я-яй! Как говорят некоторые мои друзья, не гони волну, командир! Да, я президент «Залпа», а ещё генеральный директор фирмы «Арслан», а ещё глава торгового дома «Руга», а еще… Слушай, командир, кто такой Воронцов? Для меня? А? Сглупил парень, хапнул лишку, а проглотить не смог! Вот и все! А ты мне начинаешь тут… Он свои проблемы должен был научиться сам решать, а если не смог, то — се ля ви! «Кто не может летать, как мы, пусть сидит дома!». Знакомая фраза? Ну, получиться у нас разговор?

Андрей Сергеевич устало кивнул:

— Ваши условия?

Руслан Кимович довольно рассмеялся, поставил пустой стакан на стол, снял с плеча своего дорогого костюма невидимую пылинку, хлопнул в ладоши:

— Так! Хозяин хочет иметь долю в вашем бизнесе! Не делай больное лицо, не большую — мы не марадеры!

— Но мы… не коммерческая структура! — несколько растерялся Андрей Сергеевич: — Мы — Фонд, существуем на благотворительные пожертвования частных лиц у нас и за рубежом!

— Не на-до трень-деть, командир! — буквально по слогам произнес Хосы и улыбка как-то разом исчезла с его лица: — Ты опять не понял — мы не рэкет, не бандиты, не группировки-муппировки всякие, врубаешься?! Мы — солидные люди, занимаемся легальным, серьезным бизнесом! Неужели бы я пришел к тебе, не имея всех данных о твоей конторе? А?! Что молчишь? Не веришь? Хорошо! Начнем с превентариев! Кстати, зачем такое длинное, глупое и не русское слово придумали? Назвать по-русски не могли? Знаешь ведь, как по-русски ваши превентарии называются? «Шарашки»! Лаврентий Палыч Берия придумал!

Андрей Сергеевич растерялся ещё больше. То, что разговор примет вот такой оборот, он предположить не мог, и теперь ему стало страшно — не ошибиться бы, Учитель потом голову снимет!

Неожиданно в кабинете раздался мелодичный звонок. Хосы вновь улыбнулся, достал из внутреннего кармана плоскую черную коробочку «эриксона», и не обращая внимания на хозяина кабинета, нажал кнопку:

— Да! Ничего, сидим, разговариваем, все в порядке! Да нет, пока ничего! А что он — сидит, нервничает! Пока! Что «пока»? Пока сидит! Нет, нервничать ему, я думаю, ещё придется! Думаю, сговоримся! Ну, до связи!

Руслан Кимович убрал телефон, посмотрел на Андрея Сергеевича:

— Ну, продолжаем разговор?

Вдруг на столе вспыхнула невидимая никому, кроме сидящего за столом, красная точечка — скрытый сигнал вызова. Андрей Сергеевич поднял руки, тяжело поднялся:

— Прошу… вас, подождите в приемной! Мне надо срочно отлучиться, минут на десять, а потом мы продолжим этот… разговор!

Учитель, сидя перед огромным, во всю стену, экраном, на котором был виден весь Красный кабинет, сейчас пустой, раздраженно, с хрустом, разминал пальцы. Он некоторое время молча сидел спиной к вошедшему Андрею Сергеевичу, потом, не отрываясь от экрана, бросил:

— Не стой столбом, садись! Что делать будем? Если Прибор у них в руках… Этих орлов можно было бы взять, но их на улице ещё четырнадцать человек, да ещё неизвестно, сколько готовых по команде прибыть сюда! Не устраивать же гангстерскую войну! Тьфу, чертовщина какая! И это накануне акции! Все срывается, все летит к черту! Ну, допустим, о превенариях они узнали от Воронцова! Но я не верю, что их интересуют деньги! Они явно помогают Воронцову!

— Господин Учитель! Они… действительно похожи на крупных… не знаю, как сказать… На «деловых»! Вдруг Воронцов на самом деле — так, мелкая сошка, и им нет ни какого дела ни до него, ни до его жены! Они ведь про неё даже не упомянули!

— Правильно, когда упомянут, сразу станет ясно…

В кабинет Учителя быстро вошел Дмитрий Дмитриевич, как всегда, подтянутый, аккуратный, с идеальным пробором на голове, достал из папки несколько листков бумаги, положил на треугольный стол, ровным голосом произнес:

— Господин Учитель! Мы отсняли несколько лиц из сопровождения Хосы, проверили по нашему информаторию, подключились даже к сети МВД. Три личности иденцифицировать не удалось, но это не сотрудники «Залпа». А один человек, вот он, на снимке, — это находящийся ныне в Федеральном розыске Савельев Олег Константинович, кличка «Савва», один из боевиков ныне действующей Вагатинской преступной группировки…

— Так что, это действительно… блатные? Бандиты, преступники? Хосы не врет? Бред какой-то… Есть у кого-нибудь идеи — что делать дальше? — Учитель выглядел растеряно: — Не брать же их, в самом деле, в долю! Я хочу сказать, не выплачивать же им дань! Это унизительно! Это невозможно, в конце концов!

Андрей Сергеевич хмыкнул, почесал в затылке, потом рубанул рукой:

— Тут разговорами не отделаешься! Надо… Ну, короче, поможем органам! Я думаю, сил у нас хватит! Назначим им встречу, и…

Дмитрий Дмитриевич покачал головой:

— Господин Учитель! Если начинать активные боевые действия, боюсь, все наши силы уйдут на это! Нам ничего не остается, как согласиться на их требования… Пока! А потом, получив Прибор, я думаю, мы сможем справиться и с ними, и с нашей основной задачей!

Учитель постоял, подумал, потом тихо спросил:

— Не хотите же вы, Дмитрий Дмитриевич, сказать, что мы согласимся на их условия?

— У нас нет другого выхода! — решительно сказал Дмитрий Дмитриевич. Учитель помрачнел:

— Дожили! Теперь мы, как какие-то торгаши, будем иметь «крышу»! Позор!

— Господин Учитель! Это — временно. — твердо сказал Дмитрий Дмитриевич…

Хосы сидел на кожаном диване в приемной и рассеянно листал цветной, глянцевый журнал, ожидая Андрея Сергеевича. Тот появился неожиданно, улыбаясь, повел рукой, приглашая Руслана Кимовича в Красный кабинет.

Когда гость уселся на стул, Андрей Сергеевич уклончиво извинился за задержку, а потом сказал:

— Я думаю, мы сможем договориться! Что еще, помимо вхождения в наш бизнес, вы хотели бы получить от нас?

Руслан Кимович стал серьезным, встал, пожевал воздух губами, бросил:

— За услугу по находке вашей вещицы хозяин хочет небольшую сумму, так, пустячок — в знак вашего согласия иметь с нами дело! И нашу сотрудницу, бывшую жену Воронцова, вы тоже будете обязаны вернуть, и чем скорее, тем лучше! Мы не в Китае живем, чтобы разбрасываться людьми, ценными специалистами! Кстати, передайте тому, кто придумал её похитить — большей глупости сделать было трудно! Воронцов с ней в разводе, и вряд ли стал бы выручать её любой ценой! Вы ведь на это расчитывали?

— Вы, наверное, ошибаетесь? — разыграл удивление Андрей Сергеевич: — Мы — уважаемая организация! Мы не похищаем людей…

Хосы нетерпеливо махнул рукой:

— Хватит, командир! Завтра утром я приеду обговорить детали! Воронцову доставить сюда, она уедет со мной! Иначе вам не видать ни вашей вещицы, ни вашего фонда, в работоспособном, я имею ввиду, состоянии! Все, до завтра!

И, задержавшись в дверях, улыбнулся:

— Grif won! Горе побежденным!

Воронцов изнывал от неведения. Шел второй час дня, Руслан Кимович уехал ещё утром, пообещав, что будет не раньше двенадцати, но не позже часа, и его контрольное время давно кончилось, прошло! В голове у Сергея возникали картины — одна ужаснее другой, лезли всякие аналогии из когда-то виденных им импортных боевиков, словом, всякая дребедень! Хосы должен был вернуться с результатами своей «разведки боем», и, возможно, привезти вести о Кате! Воронцов просто с ума сходил, представляя себе свою жену, зримую, живую… Что с ней, где она?

Он не переставал думать о Кате, постоянно вспоминая её, её руки, походку, голос, любимые слова, выражения, взгляды, милые, интимные подробности, о которых знали только двое — Сергей и она…

Воспоминания изводили Воронцова ещё больше — он чувствовал себя абсолютно беспомощным, и это чувство доводило Сергея до отчаяния! Иногда, правда, ему удавалось взять себя в руки, заставить отвлечся, почитать что-нибудь, но спустя какие-то десять минут Воронцов уже снова бегал по комнате, выглядывал в окно, выскакивал на высокое крыльцо, всматриваясь в даль — не появилась ли там красная «Хонда» шефа?

Хосы приехал лишь к четырем. Воронцов, оставив бесполезное метание по дому, сидел в кресле перед телевизором и пытался сосредоточиться на просмотре какой-то передачи, однако лишь только за окном раздалось урчание двигателя, как телевизор тут же был забыт, а Сергей уже выскакивал на крыльцо.

— Ну, Руслан Кимович, как?! Как все прошло?! Что с Катей!?

Хосы, улыбаясь, выбрался из-за руля, запер «Хонду», пикнула сигнализация. Уже в доме, раздевшись, президент «Залпа» сказал, проходя на кухню:

— Томить не буду! Жива твоя Катерина, жива и здорова! Возможно, мы её вызволим, но игра, которую я затеял, довольна опасная! Вообщем, заехал я к одному своему старинному дружку, который мне очень многим обязан, поговорил с ним, попросил помощи… Он… как это называется теперь? «Новый русский со старым бандитским прошлым»! Дал мне он людей, машины, и поехал я в твой Центр уже не как глава охранной фирмы «Залп», а как представитель могущественного преступного клана! А разговор у нас с «центровиками» получился вот какой…

Когда Хосы закончил свой рассказ, Воронцов ещё несколько секунд помолчал, обдумывая услышенное, потом встал из кресла, подошел к окну, хлопнул кулаком по ладони:

— А если они упруться и скажут, что меняют Катю только на Прибор?

— Думаю, что не упруться, как ты выразился! Их сейчас гораздо больше тревожит то, что некая мафиозная структура пытается прибрать их к рукам, хочет контролировать их бизнес, их научный, «чистый» бизнес! А это значит, что к чертовой матери летят все их планы, связанные с политической деятельностью, ну, с тем, о чем ты рассказывал! Вот о чем они сейчас думают! Конечно, им нужен Прибор, но это уже для них не самый наиважнейший вопрос! И потом — ты вышел из игры, а это значит, что Катя утратила свой статус «заложника влияния». Теперь она просто — сотрудник «нашей» структуры, которого они обязаны выдать в знак доброй воли и желания сотрудничать! Так что не переживай!

— Ага, не переживай! Вам легко говорить! Я, наверное, успокоюсь только тогда, когда мы с Катей будем в безопасности, и вся эта идиотская история закончится! — Сергей закурил, бросил взгляд на часы: — Руслан Кимович! Во сколько у вас очередная встреча?

— Завтра утром! Я поеду один, буду «пудрить мозги», выторговывая условия повыгоднее! Если все пойдет так, как я предполагаю, твоя Катя самое позднее — послезавтра будет с тобой! Ну все, давай чего-нибудь перекусим, с утра маковой росинки во рту не было!

* * *

Катя Воронцова сидела на низкой, деревянной кровати и невидяще смотрела в экран телевизора. Пошли третьи сутки с тех пор, как её, ничего не обьясняя, захватили какие-то люди, назвавшиеся сперва друзьями Сергея, затолкнули в машину, привезли в какое-то здание в центре Москвы, а потом, после почти суточного заточения в настоящей тюремной камере, где-то в подвале, ночью, спешно вывезли за город и на вертолете перебросили сюда, в глухие леса.

Летели они ночью, и Катя, как ни пыталась, так и не смогла сориентироваться, в каком направлении движется вертолет, и поэтому сейчас понятия не имела, где она — на севере, западе, юге или востоке от Москвы. Вертолет летел два с половиной часа, а это значит, что сейчас Катя скорее всего была даже не в Московской области.

Место, куда её привезли, что-то типа базы отдыха, расположенной посреди леса, не имела ни названия, ни вывесок, ни каких-либо указателей. Вертолет приземлился на заснеженную поляну, двое закутанных в полушубки людей вывели Катю из салона, и проводили до ближайшего дома, где и заперли в этой комнате, с кроватью, столом, двумя книжными полками, забитыми научно-технической литературой, и телевизором, настроенным только на ОРТ.

Уже дважды ей приносили поесть — щи, макароны с курицей, компот — обыкновенный «столовский» набор блюд. Никто из персонала, даже женщины, не раговаривал с нею, никто не отвечал ни на какие вопросы, а все попытки сделать что-то, выходящее, по мнеию её тюремщиков, за рамки ими установленных, но неизвестных Кате правил, пресекались вежливо, но решительно.

Она уже знала, что территория этой «базы отдыха», огражденная высоким частоколом из целых, оструганных бревен, надежно охраняется целой стаей лохматых, рыжих собак, на вид — обычных дворняг, но очень крупных и свирепых.

Кроме дома, где содержали её, на территории было ещё несколько строений — небольшой одноэтажный корпус с антеннами на крыше, низкое, длинное сооружение, похожее на казарму, пара деревянных домиков, похожих на обычные деревенские избы, и баня, большая, срубленная «в лапу» из огромных, в три обхвата, бревен.

Обслуживающий персонал, или, скорее, охрана, составляла человек двадцать. Оружия Катя не заметила, но это было и не мудрено — все ходили в толстых овчиных полушубках, так что понять, кто перед тобой, мужчина или женщина, практически было не возможно, не говоря уж о том, чтобы разглядеть, есть ли у человека при себе оружие.

Как только рассвело, Катя первым делом прилипла к окну, осмотрелась, надеясь, что ей удасться бежать, но всякие мысли о побеге оставили её после зрелища дикой собачьей драки из-за брошенной стае кем-то из персонала кости. Собаки буквально изодрали друг друга в кровь, из чего Катя сделала вывод, что несчастных животных специально держат впроголодь, чтобы злее были…

Тысячу раз задавала она себе вопрос — почему её заточили здесь, кто это все организовал, и из-за чего? Версиий было множество, поначалу Катя даже думала, что это ФСБ, дабы на Воронцова с его сложной работой никто не смог повлиять, отыгравшись на ней, спрятало её. Но Катя довольно быстро поняла, что в ФСБ так, как с ней, обходятся только с врагами народа, а она вроде ничего такого не совершала.

Тогда Катя решила, что её похитили, но опять же было непонятно — кто и зачем? Крупных денег, которые могли бы заинтересовать потенциальных похитителей, у них с Сергеем никогда не водилось, на чеченского террориста её тоже вроде бы не собирались менять, по крайней мере, все «захватчики» были русскими.

В конце концов Катя склонилась к мысли, что все это — из-за Воронцовской работы, и похитив её, кто-то таким образом хочет повлиять на Сергея. Эта версия, самая правдоподобная, пугала Катю больше всего, именно — полной неизвестностью.

Катя не знала, что будет делать её муж в сложившейся ситуации, единственное — она очень надеялась на своего Сережу, уверенная — он её любит, а значит — спасет!

* * *

Где-то в Центре…

— Господин Учитель! Приехал Хосы! — Дмитрий Дмитриевич включил экран, и стало видно Красный кабинет, Руслана Кимовича и Андрея Сргеевича, о чем-то беседующих.

— Так, значит приехал… — задумчиво разглядывая гладкую поверхность стола, протянул Учитель, потом быстро поднял глаза:

— Вы проследили, куда он вчера поехал?

— К сожалению, господин Учитель, «повесить» датчики на Хосы и его охрану вчера не удалось, а от «хвоста» они ушли очень профессионально…

— Черт, опять прокол! — Учитель с досадой ударил кулаком по столу: — Ну что же! Жену Воронцова мы пока подержим, поторгуемся, я уже дал Андрею Сергеевичу соответствующие указания, а вы, Дмитрий Дмитриевич, займитесь перебросом средств с наших счетов в другие банки — как бы не остаться без денежек, слишком уж много знает этот Хосы! Пустые счета не закрывать, пусть будет больше неразберихи! Так, далее — подключите людей из экономического и аналитического отделов, пусть как следует прощупают «Залп» — нам нужен конркомпромат, и чем скорее, тем лучше! Землю носом ройте, но чтобы завтра же у меня на столе были данные по «Залпу», которые, в случае чего заинтересовали бы прокуратуру или ФСБ! Не может быть в наше время, чтобы у преуспевающей фирмы все было чисто! Налоги, отмывка денег, незаконные коммерческие операции, взятки, превышение полномочий сотрудниками, в общем, не мне вас учить. И вот ещё что — подтяните все наши силовые подразделения к Москве. Я думал сегодня всю ночь, и сдается мне, без драки у нас не обойдется! По крайней мере, сдаваться я не намерен. Все, идите!

Дмитрий Дмитриевич молча повернулся и шагнул к двери, но от него не укрылся тот лихорадочный блеск в глазах Учителя, который бывает у не совсем здоровых в психическом плане людей. Словно бы за ночь с Учителем произошла какая-то кардинальная перемена, он сделал выбор, и теперь твердо решил претворить свой новый гениальный план в жизнь. Вот только в гениальности и вообще — в разумности этого нового плана Дмитрий Дмитриевич почему-то впервые за время работы на Учителя усомнился…

Руслан Кимович Хосы приехал в Центр около десяти, и уже час сидел в Красном кабинете, разговаривая с Андреем Сергеевичем. Разговор получался трудный — Центр не шел на уступки, вчерашнее замешательство, в которое вверг Хосы «центровика» своим наглым наскоком, улетучилось бесследно, и сегодня перед Русланом Кимовичем сидел жесткий, неуступчивый и ощущающий за своей спиной силу человек.

— Доля вашего участия в нашем бизнесе может составлять от одного до трех процентов, но не более того! Да, взамен мы получаем от вас Прибор и подписываем договор, ограничивающий ваши права на вхождение в руководство нашего Фонда!

Руслан Кимович покачал головой:

— Не слишком ли мало вы предлагаете за столь ценную для вашего Фонда вещь? И потом, мой хозяин знает, что ваша деятельность, в частности, работы, проводимые в превентариях, мягко говоря, не очень законна! Если вы будете пытаться откупиться, кинуть нам подачку вместе мозговой, сахарной косточки, я не исключаю варианта, когда мы выйдем из контакта, но тогда вашим Фондом займуться специалисты из ФСБ, к примеру?

— Прекратите угрожать, Хосы! — Андрей Сергеевич сдвинул брови: — В конце концов, и ваша деятельность, в «Залпе» и других организациях, тоже далека от законной! И мы тоже можем привлечь к вам внимание органов!

— Ну-у, Андрей Сергеевич! Что же вы так-то! — покачал головой Хосы: — Или ваш драгоценный Прибор вас уже не очень то и интересует? Да, кстати, а почему я не вижу здесь Воронцову? Кажется, вчера мы говорили о том, чтобы она сегодня была здесь?

— Вчера было вчера! — отрезал Андрей Срегеевич: — Воронцову вы получите только после того, как представите нам прибор в целости и сохранности! Вот вам текст договора, который ваш хозяин подписывет в течении ближайших двух дней, после этого мы получаем Прибор, вы — вашу сотрудницу, и начинаем работать! Если нет — Прибор мы все равно добудем, а печальная судьба, ожидающая Воронцову, целиком на вашей совести! Все, я вас больше не задерживаю, у меня ещё масса дел!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Лучше мучительная надежда, чем безнадежные мучения.»

Житейская глупость

Сергей сидел за столом, перед мрачным, нахмурившимся Хосы и бездумно водил точильным бруском по лезвию своего и без того идеально острого ножа. На столе лежал текст договора, который Руслан Кимович привез из «Центра», и мобильный телефон Хосы. Висело тревожное молчание…

— Так, пошли они все к чертям собачим! Я собираюсь и еду туда, буду договариваться об обмене Кати на эту их адскую машинку! — наконец сказал Воронцов, убрал нож в наручный чехол, встал, но Хосы поймал его за рукав, вновь усадил на место.

— Погоди, Сергей Степанович, не горячись! Мало ли что они там сегодня наговорили! Хотя… Может ты и прав. Чтобы спасти твою жену, придется идти на обмен. Только я думаю, что законы чести в данном случае вряд ли следует соблюдать — с похитителями людей надо действовать соответственно!

— То есть? — не понял Воронцов.

— Мы постараемся сделать так, чтобы и Катю спасти, и Прибор не отдать! Только… Только надо все очень тщательно продумать, свести риск к минимуму. Вообщем, так! Я, от лица мифического «хозяина» подписываю договор, еду в Центр и договариваюсь об обмене. А когда они привезут Катю, мы подсунем им Прибор… без начинки! Только корпус! Ты, я надеюсь, сможешь размонтировать его?

— Не знаю… — пожал плечами Воронцов: — Разобрать не трудно. Рисковано это все! Вдруг они что-то заподозрят? Тогда нам всем крышка, а я не буду подставлять Катю!

— Значит, надо сделать так, чтобы никто ничего не заподозрил! Хорошо бы, чтобы Прибором занялся специалист! — Хосы встал, прошелся по комнате, пригладил рукой ежик стриженых волос: — Есть у тебя на примете кто-нибудь, кто разбирается, хорошо, я имею в виду, разбирается в электронике?

Сергей задумался, потом решительно тряхнул головой:

— Есть один человек! Я знаю его мало, но мне кажется, что он сможет нам помочь… Если захочет, конечно! Но — попытка не пытка! Рискнем!

Хосы вынул из внутреннего кармана ручку, склонился над текстом договора, лежащим на столе, секунду помедлил и поставил внизу залихвастскую подпись.

— Все, Рубикон перейден!

Саня Кох сидел за своим рабочим столом и угрюмо разглядывал листок с инструкцией по контактам с посторонними. Такую инструкцию сегодня получили все сотрудники института — смерть Пашутина и пропажа Прибора серьезно повлияла на заказчиков, и руководству НИИЭАП стоила не малых трудов уговорить щвейцарцев не разрывать контракт и продолжать сотрудничество.

Кох покосился на соседний стол, ещё несколько дней назад занимаемый Игорем Пашутиным. Сегодня Игорь лежал на глубине двух с половиной метров, в сыром сосновом гробу на Котляковском кладбище, а его детище, его Прибор исчез, как исчез и этот парень, Воронцов, то ли не сумевший сохранить жизнь Игоря, то ли попросту убивший его…

Саня скомкал многомудрую инструкцию, швырнул её в корзину, и отправился курить. Работники лаборатории молча проводили его понимающими взглядами. После смерти Пашутина руководителем работ, связанных с восстановлением похищенного Прибора, был назначен Кох, как ближайший помошник и правая рука погибшего, и вся ответственность легла не его плечи, а каждый в лаборатории, да что в лаборатории, в институте, прекрасно знал, что Кох заранее обречен на неудачу — покойный Пашутин не оставил практически ничего, чтобы могло помочь Сане в работе.

Бумаги, документация и описания пропали, сам Прибор тоже, и все, что имела сегодня лаборатория — данные по доводке отдельных узлов и Прибора в целом. Было от чего печалиться!

Рабочий день заканчивался. Кох собрал подлежащие сдачи в «первый отдел» бумаги, отпустил сотрудников, дождался прихода инспектора, они вместе, согласно новым правилам, проверили каждый лист, каждую дискету, составили акт, опечатали контейнер, и инспектор сам понес его в хранилище.

Саня оделся, спустился в холл, терпеливо дождался своей очереди, вошел в просвечивающую камеру — охранный гений полковника Урусова, получив дополнительные средства, развернулся вовсю, и теперь из института невозможно было не то что кусок припоя, скрепку вынести без специального разрешения!

Охранник отметил на пульте, что Кох чист, занес данные в компьютер, и Саня вышел из камеры, прошел через тамбур с бронированными дверями, вышел на крыльцо института, взглядом выискивая «свою» машину.

После печального случая с Пашутиным Урусов отказался от услуг «пришлых» телохранителей, оставив только «своих», из ФСБ, но опекали «фээсбэшники» лишь высшее руководство, видимо, Урусов здраво рассудил, что если их неведомые противники захотят кого-нибудь убрать, они сделают это, не смотря ни на что, в том числе не смотря и на телохранителя.

Поэтому ответсвенных работников НИИЭАП, а в их число теперь входил и Кох, развозили по домам на машинах, и на этом всякая охрана заканчивалась — ведь, возможно, не окажись в ТОТ день с Пашутиным вооруженный Воронцов, Игорь мог бы остаться в живых…

«Волга» быстро, не смотря на обилие пробок, домчала Коха до «Бауманской», Саня вышел, попрощался с шофером, и направился к своему подъезду. Сзади послышался шум отезжающей машины, потом все стихло.

Во дворе было на удивление пустынно — вроде бы и не поздний час, половина восьмого, а ни одного человека не видно! Саня вошел в подъезд, по темной лестнице, пахнущей бомжами, поднялся на второй этаж, и уже достал ключи, приготовившись открывать дверь, как из темноты рядом с ним вдруг бесшумно возник человек, крепкая рука взяла Саню под локоток, и очень знакомый голос тихо произнес:

— Только не шуми! Мне надо с тобой поговорить!

— Почему ты думаешь, что я поверю тебе? — спросил Кох, вертя в руках чашку с недопитым, остывшим чаем. Воронцов, сидевший напротив, пожал плечами:

— Я рассказал все, так, как оно было на самом деле! У меня сейчас нет другого выхода…

Кох выщелкнул из пачки сигарету, закурил, посмотрел на осунувшееся лицо Воронцова:

— Что ты намерен сделать с Прибором? Я имею ввиду — с его демонтрироваными узлами?

— Мне было сказано, что у них, у этих, из Центра, в институте есть информатор! Если только они узнают, что Прибор, или его части появились у вас, мне обещали… Вообщем, моей жене будет очень плохо!

— А если никто ничего не узнает? — сощурил Кох свои голубые глаза: — Наша лаборатория сейчас работет над восстановлением этой штуки! Я мог бы принести узлы в лабораторию, на входе нас не проверяют так тщательно, как на выходе. Спустя какое-то время мы смонтировали бы Прибор, ты и твоя жена тут совершенно ни причем! Если ты согласен на то, чтобы отдать мне части, я соглашусь поехать с тобой и помочь тебе!

Воронцов посмотрел в полное решимости лицо Коха и кивнул:

— Пусть будет так, как ты говоришь! Но только… Хотя ладно! Но учти, Саня, ехать надо — сейчас, и в твоем распоряжении — только эта ночь!

Кох закатил к потолку свои небесно-голубые глаза, усмехнулся, потом перевел взгляд на Сергея и пошутил:

— Я помню, мы за ночь успевали выучить китайский язык, если узнавали, что утром экзамен!

В тот же вечер Хосы приехал в Центр. Его провели в Красный кабинет, и Руслан Кимович положил на стол перед Андреем Сергеевичем подписанный договор.

— Я хотел бы оговорить детали завтрашнего обмена — Прибор на Воронцову! — сказал Хосы, усаживаясь на стул у стола.

— Вот это другое дело! — пробасил Андрей Сергеевич, смахнул договор в ящик стола, и расплылся в улыбке:

— А то угрозы, шантаж… Чайку не желаете?

Руслан Кимович кивнул. Хозяин кабинета заказал секретарше чай, откинулся в кресле:

— Теперь что касается обмена! Завтра, часов в одиннадцать, мы с вами встречаемся на пустыре возле Битцевкого лесопарка, там, где к нему подходит улица Инессы Арманд. Вас должно быть не более чем двое, без оружия, прикрытия и разных хитростей вроде скрытых видеокамер — наши люди проверят машину и вас детекторами, предупреждаю сразу, любая попытка обмана или нарушения наших условий отразиться на заложнице!

Хосы кивнул, принял из рук вошедшей секретарши чашку с чаем, сделал маленький глоток. Андрей Сергеевич между тем продолжил:

— Обмен будет происходить следующим образом: вы или ваш человек с Прибором, и наш человек с Воронцовой отойдут в сторону и встретяться одновременно на одинаковом расстоянии от вашей и нашей машин. После обмена все возвращаются к своим машинам и… И мы прощаемся! Теперь — какие у вас вопросы?

Руслан Кимович сделал ещё один глоток из чашки, посмаковал чай, улыбнулся:

— Какие вы можете дать гарантии того, что после обмена вы не предпримите действия, связанные с нашей ликвидацией?

Андрей Сергеевич рассмеялся:

— Всегда приятно иметь дело с профессионалом! Что касается гарантий, могу только сказать, что раз уж мы согласились дать вам долю в нашем бизнесе, нам вряд ли удасться ликвидировать вас бесследно — у вас, у вашей организации, есть все данные по нашему Фонду! Да и потом, я понимаю, что вы можете мне не верить, но мы — исключительно мирная контора, и никогда не занимались ничем, связанным с убийствами и прочими криминальными делами! И если бы ваш Воронцов не натворил таких дел, так жестоко обойдясь с нашими людьми, мы никогда не пошли бы на такой рискованный и не гуманный шаг, как захват его жены, пускай и бывшей!

Хосы покивал, допил чай, поднялся:

— Значит, завтра в одиннадцать, улица Инессы Арманд! А жену Воронцова вы, между прочим, похитили до того, как он был вынужден, спасая жизнь своего клиента и свою собственную. вступить в перестрелку с вашими людьми! Всего доброго!

Саня Кох просидел на даче, колдуя над Прибором, всю ночь. Он что-то паял, клеил, сверлил маленькой, ювелироной дрелью, ввинчивал какие-то шурупы, чертыхался, или наоборот, восторжено всплескивал руками, бормотал что-то типа: «Ну надо же, до чего смело! Ни хрена себе, вот оно как! Ай да Игорек!». Сергей некоторое время сидел рядом, наблюдая за работой электронщика, потом отправился спать, наказав Коху разбудить его, когда тот закончит.

Руслан Кимович вернулся из Центра уже после десяти вечера, рассказал, что обмен назначен на завтра, на одиннадцать утра, пообещал заехать в девять, и уехал, как он сам выразился: «В лоно семьи!».

Сергей спал беспокойно — мысль о том, что завтра он, возможно, увидеться с Катей, не давала ему покоя, наполняла какой-то внутренней радостью, и в то же время тревогой — а вдруг что-то не получиться, что-то сорвется, «центровики» заподозрят подвох?

Проворочавшись часов до двух, Воронцов встал, отправился на кухню — попить воды, и с удивлением увидел Коха, по прежнему сидящего за столом, и полуразобранный Прибор перед ним.

— Ну как? — спросил хриплым спросоня голосом Сергей. Саня поднял покрасневшие глаза, кивнул:

— Классно! Блеск! Игорек тут такую штуку придумал — мы бы в жизнь не доперли!

— Да нет, муляж будет готов? — прервал его сентеции Воронцов, усаживаясь на табурет у стола.

— Само собой! — кивнул Кох рыжей головой: — Я сохранил корпуса всех внутренних блоков и узлов, вынул только начинку. Ну, понятно, настоящими остануться и дисковод, и индикатор клавиатуры, и экран, и блок питания! В принципе, его даже можно будет включить, понажимать кнопки! Словом, не боись, все будет в ажуре!

— Поживем — увидим… — непоределенно ответил Воронцов, и отправился спать.

Где-то в Центре…

— Господин Учитель, у нас проблемы! — Дмитрий Дмитриевич навытяжку застыл перед шефом, бестрепетно глядя своими холодными, стально-серыми за стеклами очков глазами в маленькие, маслянные глазки Учителя.

— Только не говорите мне, ради Бога, что доллар стал стоить столько же, сколько и рубль! — попытался пошутить Учитель, но в голосе его явно проскользнули раздраженные нотки — слишком уж много проблем вдруг появилось у них в последнее время!

Дмитрий Дмитриевич на натянутую шутку начальства никак не прореагировал, положил на стол свою неизменную красную папку, деревянным, лишенным всяких эмоций голосом сказал:

— Сегодня ночью, во во время метели, Екатерина Воронцова бежала с нашей базы в Комоляках. Сейчас ведуться поиски, но след взять не удается — метель все замела.

Учитель на секунду побагровел, даже открыл было рот, для того, чтобы сказать, что он думает по поводу этого проишествия и по поводу эффективности работы своих сотрудников, но сдержался, и даже вдруг улыбнулся:

— Какие у неё шансы выжить?

— Шансов очень мало — это же практически тайга, север Вологодчины, а она ушла без серьезных запасов пищи, без оружия. За несколько последних лет в окрестных лесах расплодилось большое количество волков, диких собак, Вороноцова станет их жертвой с вероятностью в девяносто восемь процентов!

— Хорошо, а может она выжить? — все с той же улыбкой поинтересовался Учитель.

— Да, но только в том случае, если ей удасться добраться до ближайшей деревни, что в шестидесяти километрах от нашей базы. А пройти за один день шестьдесят километров зимой, в лесу, в тяжелом тулупе, да ещё и беременной — невозможно! Значит, ей придется ночевать, и эта ночевка станет для неё последней!

— Аминь! Слава Богу, на нас греха нет! — деланно закатил глазки к потолку Учитель, поднял было руку, намереваясь перекреститься, но не стал, а лишь махнул ею:

— Тут ещё вот что, Дмитрий Дмитриевич! Как можно тщательнее проверте местность, где будет происходить объмен, на предмет засады, и расставьте своих людей так, чтобы Воронцов и Хосы во время передачи Прибора были ликвидированы сразу, быстро и, по возможности, незаметно! В связи с побегом и многовероятной самоликвидацией Воронцовой дальнейшее сотрудничество с группой Хосы-Воронцов видится мне м-м-м… бессмысленным! И, наконец, самое главное! Если учесть, что Прибор практически в наших руках, то можно считать, что выполнению нашего основного плана ничего не мешает!

Дмитрий Дмитриевич медленно и спокойно наклонил голову, подтверждая слова шефа, потом снова застыл в прежней позе…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«— Ты нам что-нибудь оставил?

— Только трупы…»

«Коммандо», классика кинобоевика

Утро началось для Воронцова скверно — полубессонная ночь, проведенная в доме друзей Хосы, бесконечные мысли о Кате, о том, как все будет происходить завтра на улице Инессы Арманд, затаенная радость и надежда на предстоящую встречу с женой, и в то же время — предчувствие беды, страшные видения, окровавленные тела на сером московском снегу — все это к утру просто напросто вымотало Сергея, и когда рассвело, он поднялся с постели и в ванной увидел в зеркале свою отекшее лицо, красные, воспаленные глаза, щетину на щеках, словом, лицо полубезумца.

Почему-то Сергею вспомнилась свадьба Бориса и песня про памятник Свободе, которую пел один из гостей. «Какая эйфория была в конце восмидесятых, в девяносто первом! Как все радовались тому, что «застою» пришел конец, что можно теперь не бояться открыто выражать свои мысли и делать все, что хочется, и так, как хочется, а не так, как это кто-то решил за тебя! И что получилось в результате? Вместо Свободы наступил беспередел «демонов зла»!», — уныло думал Воронцов, плеща себе в лицо пригорошни холодной воды. «В принципе, сама идея «КИ»-клубов — робкая попытка как-то возродить дух истинной Свободы, но и эту идею в конечном итоге подмял под себя все тот же «демон» — то святое, то истинное, что ещё осталось в людях, несколько подонков использовали для достижения своих собственных, честолюбивых целей… И теперь идея дискридитирована, растоптана, и тысячи людей снова получили грязной тряпкой по душе… Ох, что-то меня спросоня на морализм потянуло! Сам-то я — тоже продукт и поборник извращенной «Свободы», потому что… Потому что лучше уж такая «Свобода», чем никакой! И тот парень, в конечном счете, — не прав!».

Сергей сунул голову под кран, поежился, когда струйки ледяной воды побежали между волосами, но вялость и разбитость после плохо проведенной ночи как рукой сняло, а вместе с ними вода «смыла» и грустные мысли, и Сергей, вытираясь жестким махровым полотенцем, почувствовал себя лучше.

Умывшись, Воронцов вскипятил чайник, вяло пожевал бутердрод с колбасой, и занялся проверкой и подгонкой снаряжения. Саня Кох, всю ночь провозившийся с Прибором, безмятежно дрых на отведенной ему раскладушке, и будить его сейчас было совершенно бессмысленно, он и лег-то, наверное, от силы час назад.

Вычистив и смазав пистолет, Сергей вложил «беретту» в кабуру, проверил «броник», ещё раз осмотрел весь свой арсенал — метательные звездочки, цилиндрики «тарантула», нож, последнюю из оставшихся светошумовых гранат, баллончик с «паралитиком», потом перебинтовал заживающую рану на левой руке, и уселся на кухне, напротив окна — ждать Хосы.

За окном расстилалась заснеженная, поросшая купами серых, голых деревьев равнина. Февральские ветры намели у стволов длинные сугробы, мартовское солнце навело на них корочку наста, и теперь сугробы даже издали блестели, словно лакированные.

Через равнину, то ныряя в неглубокие овраги, то вьясь по гребням холмов, шла дорога, весной и осенью, видимо, раскисающая и превращаюшаяся в непролазные топи, но сейчас, благодаря ночным морозцам, вполне проезжая. По ней и должен был приехать Хосы.

Красную «Хонду» Руслана Кимовича Воронцов увидел ещё на далеких подступах к дому — возле некогда белой, а теперь серой будки с надписью «Осторожно, Газ!» мелькнуло и сразу изчезло за холмом знакомое красное пятнышко автомобиля шефа.

«Почему он помогает мне?», — подумал Сергей, разминая сигарету: «Ведь, казалось бы, что я ему и кто? Он — глава преуспевающей фирмы, человек со связями, с положением в обществе, при деньгах, причем настолько при деньгах, что может себе позволить их не считать! А я? Чуть ли не беглый каторжник, убийца, телохранитель-неудачник, да ещё и с проблемами — украденная Катя, Прибор этот долбанный… Или все совсем не так, как я думаю, и я просто пешка в какой-то совершенно непонятной мне, сложной и кровавой игре? Пешка, которую вдруг стала опекать такая сильная фигура, как Хосы? Эх, хорошо читать детективы — если что и не понятно, посмотрел в конце, и все сомнения — как рукой… Интересно, какой конец будет у этой истории, и удасться ли мне его… прожить?».

Сергей прикурил от большой настольной зажигалки, выпустил кольцо дыма, встал и пошел открывать ворота — Руслан Кимович уже подъезжал к дому.

В отличии от Воронцова, Руслан Кимович выглядел, как всегда, молодцом. Стройный, подтянутый, он лихо вылез, чуть не выпрыгнул из своей плоской машины, энергично пожал Сергею руку, улыбнулся:

— Ну, как спалось? Готов?

Воронцов вяло кивнул.

— А как этот твой «паяло»?

— Спит. Всю ночь сидел, я в два встал, так он только-только разобрался во всем, а лег вообще недавно. Но дело сделал!

— Молоток! Только все равно придется его разбудить — надо получить у него кое-какие инструкции!

Взъерошенный Кох с красными глазами некоторое время не понимал, где он, и что от него хотят, но потом как-то разом очнулся, вскочил с постели, и пробормотал:

— А вы что, не ложились еще?

Хосы улыбнулся:

— Александр, нам пора, мы по дороге завезем вас домой, но прежде покажите, что вы сделали, и как нам с этой штукой теперь управляться.

— Нет-нет! Домой меня везти не надо! — Кох натянул свитер, потер лицо веснушчатыми своими руками, тряхнул рыжей головой: — Я… Мне в институт! Тут такое… А Прибор, ну, я имею в виду, то, что осталось… Он работает, только, так сказать, в холостом режиме! Вот смотрите…

Выехали они через полчаса. Серый корпус Прибора уложили в кожаную сумку, сверили часы — было девять пятнадцать утра, и «хонда» отправилась со двора.

Руслан Кимович уверенно вел машину, и по его скуластому лицу было абсолютно невозможно определить, волнуется он или нет. А вот Воронцов волновался, и не просто волновался, а откровенно мандражировал, его буквально трясло, и даже сидевший сзади отчаянно зевавший Кох спросил, все ли в порядке, и как он, Воронцов, себя чувствует…

Высадив рыжего электронщика через два квартала от института, Хосы прямо на тротуаре развернул машину и погнал её на юг Москвы — опаздывать на обмен было нельзя ни в коем случае, а лучше всего — приехать раньше и подождать…

Улица Инессы Арманд поразительно напоминала сотни, тысячи подобных улиц, проходящих по окраинам крупных городов. На одной её стороне возвышались грязно-белые шестнадцатиэтажки, а с другой щетинился серый, унылый в это время года Битцевский парк.

Улица, не очень длинная, с редким движением, шла перпендикулярно невидимой отсюда Кольцевой дороги. Примерно посредине деревья с одной сторны парка отступали, образовывая довольно большой, с пару футбольных полей, пустырь, заснеженый, пересеченный несколькими тропинками, с какой-то кирпичной будкой на краю, и редкими кустами, торчащими там и сям. Обмен должен был произойти на этом пустыре…

Хосы остановил «хонду» на обочине, и они огляделись. Несомненно, за ними должны были следить, может быть, даже из вон того, торчащего в полукилометре от пустыря, ближайшего жилого дома, похожего на старый, сточенный клык какого-то ужасного зверя.

Серое небо, серый снег, серые ветви деревьев — все вокруг было настолько серым, тусклым и безрадостным, что Воронцову, не смотря на бивший его нервный озноб, захотелось вдруг спать — завалиться под теплый, домашний плед, и спать, тупо, без сновидений, чтобы проснуться от звонка в дверь, вскочить, очумело метнуться, поцеловать свежую с морозца Катю в пахнущую духами и чистотой щеку, выслушать её шутливый упрек по поводу его сна, а потом…

Воронцов оборвал себя — кажется, он действительно начал задремывать — перенервничал и впал в какой-то ступор, обратный эффект возбуждения. На память пришли чьи-то стихи:

Серый день, серый дом.

Серым вечером — уснем.

Прилетает серый сон.

Мочит серый дождь балкон.

С серой липы серый лист

В сером воздухе повис.

Ритм размерен, жизнь сера,

Словно серая гора.

Снова день, все тот же дом,

И опять все тот же сон…

«Ничего себе — серая жизнь!», — подумал о происходящем Сергей, усмехнувшись, но все равно стихотворение очень соответствовало моменту, неизвестно, почему. Он взглянул на часы — до срока, назначенного им, оставалось полчаса с какими-то копейками…

Они появились внезапно — словно вынырнули из серого воздуха. Три раскошных, дорогих автомобиля, все — цвета «мокрый асфальт», все — того редко встречающегося у нас в стране класса, когда на шасси джипа ставиться салон «бизнес-класса», и в результате получается машина, способная преодолеть российскую грязь и дорожные хляби, при этом оставаясь по уровню комфорта настоящим лимузином.

Машины свернули с дороги на самом краю пустыря, немного проехали по снегу и остановились. До них было метров двести, они застыли стально-черными слитками металла, практически неразлечимые на фоне древесных стволов. Тонированные стекла отражали серость окружающего пейзажа.

— Приготовся! — тихо сказал Хосы Воронцову, и Сергей достал пистолет, снял его с предохранителя и передернул затвор, загоняя один патрон в ствол.

Из крайней машины «центровиков» вылез человек в черном кожаном плаще и не спеша пошел к «хонде». Он шагал, чуть проваливаясь в неглубоком снегу, аккуратно обходил замерзший собачий кал — пустырь, видимо, был излюбленным местом выгула собак у всей округи.

Не доходя до машины Хосы метров пяти, «черный плащ» остановился и махнул рукой, мол, вылезте кто-нибудь! Руслан Кимович повернулся к Срегею:

— Пригнись, Сергей Степанович, пусть они пока тебя не видят!

Потом он приоткрыл стекло, вопросительно мотнул головой. «Черный плащ» негромко сказал:

— Один из вас, вместе с Прибором, идет к середине поляны, останавливается там и ждет. Мы выводим женщину, подводим её, забираем Прибор, и расходимся! Понятно?

Хосы кивнул, потом сказал:

— У меня встречный план: мы выезжаем на середину на машине, а вы идете пешком и ведете Воронцову!

— Одну минуточку! — «черный плащ» вытащил рацию и что-то забубнил в нее, видимо, советуясь с начальством.

Воронцов, по прежнему согнувшийся в три погибели на переднем сидении, с кряхтением спросил:

— Зачем все это?

— На машине мы можем сразу уехать, а пешком… Вообщем, нас могут убрать, пока мы будем идти!

Посланник Центра закончил переговоры, спрятал рацию и крикнул:

— Медленно двигайтесь за мной!

«Хонда» тронулась, затрещал ломающийся под колесами наст. Хосы вел машину со скоростью пешехода, соблюдая дистанцию. Через минуту идущий впереди человек поднял руку — достаточно! А сам, не оглядываясь, ушел к своим.

Тянулось время. Воронцов, выпрямившись, с хрустом разминал пальцы — его нервы были на пределе, ему даже показалось — раздайся сейчас рядом какой-то громкий и неожиданный звук, и он умрет от разрыва сердца!

Двери двух машин Центра открылись одновременно, из одной вылез «черный плащ», а из другой двое вывели женщину в овчином тулупе, с натянутой до подбордотка вязаной черной шапочкой.

Секунду помешкав, «центровики» двинулись в сторону «хонды», ведя Катю под локотки, ведя бережно, и даже, как показалось подглядывающему в просвет между сиденьями Сергею, предупреждая её о ямках и рытвинах на тропинке.

В том, что это Катя, Сергей не сомневался ни одной секунды — вон, под незастегнутом тулупом виднеются знакомые коричневые шерстяные брюки, водолазка, коричневый же жакет — в этом костюме Катя обычно ходила на работу. Но почему они закрыли ей лицо?

— Почему они закрыли ей лицо? — вдруг вслух спросил Хосы, и сам себе, и Воронцову ответил: — Не хотят, что бы она видела их лица! Да… Но мы-то их видим!

И вдруг бросил на Сергея быстрый и тревожный взгляд:

— Это — Катя?!

Воронцов кивнул, но не так уверено и решительно, как хотелось бы — в самый последний момент что-то его смутило! Но что?

— Ты не уверен? — опять спросил Хосы, и глаза его вытянулись в одну узкую-узкую щелочку, прерванную посредине лица тонкой переносицей.

— Я… не знаю… Что-то… Одежда ее… Походка… На этих колдобинах не поймешь! Не знаю…

— Думай, вспоминай! — Хосы зачем-то с треском отстегнул клапан на бушлате, и опять обратился к Воронцову:

— Какие-нибудь характерные детали, в походке, в одежде, в обуви!

Сергей на секунду замешкался, и вдруг до него, что называется, «дошло»: «В обуви! Ну конечно! В тот день Катя ушла на работу в «нелюбимых» полусапожках, черных, на среднем каблучке, продавали их с такими ныне очень модными псевдозолотыми блямбами, я потом по Катиной просьбе эти блямбы снял! А у этой… которую ведут… Блямбы на месте!».

— Это не она! — крикнул Воронцов, выхватывая пистолет.

— Не дергайся! — железной рукой перехватил его руку Хосы, внимательно посмотрел в бешеные глаза Сергея: — Уверен? Обьясни!

Воронцов объяснил. Руслан Кимович секунду помедлил, глядя на приближающихся людей, потом быстро вытащил из расстегнутого кармана плоскую черную коробочку — то-ли телефон, то-ли пейджер, то-ли рацию, Сергей не разобрал, нажал на кнопку и сказал одно единственное слово: «Пустышка!».

— Где моя жена? — деревянным голосом спросил в пустоту Воронцов. Он впал в какой-то транс: «Надежды наши не сбылись, и не надежны обещанья…».

— Спокойно, Сережа! Спокойно, я сказал! — рявкнул Хосы, тут же взревел мотор «хонды», и машина, отчаянно визжа колесами, задним ходом рванулась с места. Воронцова бросило вперед, он буквально «влип» в спинку переднего сидения, но успел заметить, что шедшие к ним люди, как только «хонда» двинулась с места, тут же упали в снег, выхватывая оружие, причем «Катя» упала едва не самой первой и так профессионально и мягко, что у Сергея исчезли последние сомнения и растаяла последняя надежда — его жена никогда не стала бы, ТАК падать на жесткий снег, да ещё будучи беременной!

Выстрелов Сергей не слышал — выпрямившись, он с удивлением наблюдал, как возле машин Центра, казалось бы, прямо из грязного снега, выскакивали какие-то фигурки в камуфляже, с оружием. Вдруг что-то вспыхнуло, грохнуло, разбрасывая куски слежавшегося снега и мерзлую землю, несколь фигурок упало, остальные дружно ударили из всех стволов, и почти тут же взорвался один из шикарных джипов-лимузинов «центровиков».

«Хонда», по прежнему задним ходом, уезжала с места несостоящегося обмена, и Сергей видел завязавшийся бой «центровиков» с неизвестными камуфляжниками, как будто в перевернутый бинокль, который вдобавок удаляют от его глаз. Внезапно он понял, что Хосы уже некоторое время что-то говорит ему:

— …мы с ним в Афгани ещё служили — я командиром разведовательно-десантной роты, а он — зампоружем нашего батальона. Я с ним вчера встретился, говорю: «Леха, так и так, выручай!». Ну, он и выручил, «подмогнул», так сказать! Что будем делать дальше, Сергей?

— В Центр, мать его так! — хрипло сказал Воронцов и замолчал, тупо глядя вперед.

Где-то в Центре…

… - Что, опять провал?! — визгливо выкрикнул Учитель в лицо Дмитию Дмитиевичу, навытяжку стоящему перед шефом: — Где Прибор, вашу мать?! Вы — бездарь, Дмитрий Дмитриевич! Вы — болван! Идиот, кретин!!! Срывается, летит к чертовой матери все, что я планировал! И — по вашей личной вине! Погибли или захвачены пропущенным вами неизвестным спецназом лучшие наши люди! Это — все! Конец! Я увольняю вас! Считайте, что ваша карьера, как моего помошника по охране и обороне, закончилась! Убирайтесь с глаз долой!

Учитель протянул руку, намереваясь вызвать охрану, но его остановил спокойный голос уже бывшего с этой минуты помошника:

— Я думаю, вы ошибаетесь.

— То есть!? — вскинулся Учитель, и его маленькие глазки, словно буравчики, впились в ладную фигуру Дмитрия Дмитриевича.

— Вы изработались, Учитель! Вы в последнее время допустили ряд кардинальных промахов, поставивших под угрозу существование всей нашей организации! Вы, ваши псевдо-грандиозные и бредовые идеи были причиной наших неудач! Вы окружили себя полубезумцами, которых вы брали на работу в обход меня! Вам очень нравилось изображать из себя Учителя, этакова фюрера от интеллекта! И вы очень правильно сказали — сегодня погибли или захвачены именно лучшие ВАШИ люди! Вообщем, пора подвести черту: я думаю, вам пора на покой!

Учитель ещё в середине фразы сделал какое-то неуловимое движение, потом вскочил, сжимая в руке изящный вороненый револьвер, но буквально в тот же миг Дмитрий Дмитриевич отточенным движением выхватил из кармана небольшой, блестящий пистолет с тонкой трубочкой глушителя и выстрелил в голову своего шефа.

Учитель дернулся, рука с револьвером медленно опустилась, тело на секунду словно бы окостенело, а потом рухнуло назад, в кресло. Из небольшой дырочки, прямо посредине широко лба Учителя, вытекла тонкая струйка густой, практически черной крови. Дмитрий Дмитриевич достал из кармана носовой платок, развернул его и покрыл голову убитого, затем сунул в карман подобранный револьвер и отошел к столу.

Дверь в кабинет Учителя с треском распахнулась — на пороге застыл Андрей Сергеевич, за его спиной виднелись лица охранников. Андрей Сергеевич окинул кабинет взглядом, повернулся к охране, что-то отрывисто бросил, вошел и закрыл за собой дверь.

— Что тут произошло, Дмитрий Дмитриевич?

— УЧИТЕЛЬ УСТАЛ И ПРИЛЕГ ОТДОХНУТЬ! — очень спокойно ответил Дмитрий Дмитриевич, прошел к окну, потом повернулся:

— Андрей Сергеевич, на столе, в папке — план дальнейшего развития нашей организации. Если вы с ним согласны — там, внизу есть место для вашей подписи…

Андрей Сергеевич, тяжело дыша, подошел к столу, покосился на неподвижный платок, висевший на голове Учителя, на темной пятно посредине него, отвернулся, открыл папку и начал читать…

Читал он долго, и все это время в кабинете висела воистину гробовая тишина. Дмитрий Дмитриевич стоял спиной к столу, молча глядел в окно, и пошевелился только тогда, когда золотое перо «Пеликана» чуть скрипнуло, оставляя на бумаге твердую подпись Андрея Сергеевича…

Руслан Кимович гнал свою «Хонду» по Профсоюзной улице, поглядывая на часы, и на его смуглом лице не было и тени обычной улыбки.

Сергей, сгорбившись, сидел рядом, сцепив зубы, и думал о Кате. После того, как «центровики» схитрили, и выяснилось, что Катю они с собой не привезли, Воронцову все больше казалось, что своей жены он больше никогда не увидит. От этой мысли у Сергея просто переворачивало все внутри, хотелось завыть, и сдавить руками горло виновнику всех их бед.

Хосы, бросив на Воронцова быстрый взгляд, негромко сказал:

— Не хорони её раньше времени. Может быть, ещё все обойдется!

Но по тону, которым это было сказано, чувствовалось, что Руслан Кимович сам не очень-то верит в свои собственные слова…

Красная «хонда» выскочила на Ленинский проспект, потом — на Садовое кольцо, и не снижая скорости, опасно лавируя в стаде забрызганных талым снегом пополам с грязью машин, понеслась к Центру.

Одновременно с этим сразу несколько диспетчеров пожарной охраны Москвы получили сообщение о сильном пожаре в офисе Фонда Содействия Развития Российской Науки. Завывая сиренами, по столичным улицам понеслись пожарные машины, синие всполохи мигалок заставляли встречный транспорт шарахаться в сторону.

Одна из таких машин обогнала «Хонду» Хосы, по встречной полосе устремляясь куда-то вперед. Руслан Кимович нахмурился, потом вдруг решительно крутанул руль и пристроился за ярко-красным «Камазом» с белой полосой и цифрами «01» на боку.

— По моему, Сергей Степанович, наши «друзья» официально и торжественно погибли! — проговорил Хосы сквозь сжатые зубы.

— Вы думаете, пожар в Центре? — мрачно спросил Воронцов. Хосы кивнул, страясь держать «хонду» за пожарным «Камазом». Вокруг с недовольным гудением летели встречные машины, люди на тротуарах останавливались, глядя на отчаянно завывающий «Камаз», прущий против движения, а впереди, в сером, грязном и пасмурном весеннем небе уже показались жирные клубы дыма, поднимающегося вверх…

Здание Центра горело все, целиком. Десяток пожарных машин, не меньше сотни пожарников и милиционеров суетились вокруг этого бывшего ещё несколько часов назад воплощением архитектурной элегантности сооружения. Белые на фоне черных клубов дыма пополам с пламенем струи бранспойдов били в огнистую черноту, стараясь попасть в окна, но, казалось, что это только усиливает пожар.

Несколько человек, в серебристых термокостюмах, с похожими на акваланги изолирующими противогазами нового образца ушли в дым и пламя, и вернулись буквально через пять минут, закопченные, пошатывающиеся.

Хосы поставил машину прямо на тротуаре в переулке возле Центра, и они с Воронцовым слились с толпой зевак, на которым время от времени орал в мегафон толстый, усатый милицейский майор: «Граждане, расходитесь! Граждане, тут нет ничего интересного! Тут опасно! Расходитесь немедленно!».

Сергей стоял в этой и не собиравшейся расходиться толпе, довольно близко от барьера, сооруженного милицией из специальных вешек, соединенных ярко-оранжевой лентой, и слышал, как старший ходившего в здание отряда, стянув с головы шлем термокостюма, содрал с лица маску противогаза и прохрипел:

— Хана! Там все горит, даже пол и потолок! И ни рожна не видать, мать твою, один дым!

Его облепили разные пожарные и милицейские чины, подошло несколько серьезных мужчин в гражданском, но пожарник был немногословен:

— Что? Какие, на хер, живые! В таком пламени даже трупы не сохраняться, сгорит все, к мебелям собачим! Нет, ничего я не думаю! Да пошли вы, я что, сыщик, причины устанавливать?! Я спасатель, и как спасатель вам говорю — здесь спасать некого! Если только на крышу кто-то сможет выбраться… Да товарищ генерал, я все понимаю, что вам важно мнение… Я двадцать пять лет работаю, сотни людей из огня вытащил, но такого никогда не видел! Не знаю, что такое напалм, но всегда думал, что он оказывает вот такое вот действие! У нас костюмы «поплыли»!

Тем времен с другой стороны здания, там, где ветер относил клубы дыма и огня в сторону, разворачивалась спецустановка со спасательной лестницей.

Расставив лапы аутригеров, это импортное чудо спасательной техники с урчанием выдвинуло из себя серебристую лестницу невообразимой высоты — не смотря на весь трагизм происходящего Воронцов удивился — и где только она поместилась в не очень-то большой, вообщем-то с виду, машине?

На вершине лестницы, на специальной площадке стояло двое пожарных, тоже в серебристых костюмах, с какими-то, очевидно, несгораемыми, покрывалами в руках. Лестница выросла настолько, что стала выше здания, и тут один из спасателей подал вниз сигнал — на крыше человек!

Известие это взволновало толпу зевак, а Воронцова резануло по сердцу, как бритвой — он вдруг представил, что там, на крыше проклятого Центра мечется сейчас, задыхаясь в дыму, Катя!

Лестница со спасателями медленно наклонялась над горящим домом, видимо, пожарные таким необычным способом решили снять с крыши человека. Ветер, сырой мартовский ветер, к полудню набравший силу, помогал спасателям, сдувая пламя и дым, и это позволяло практически прислонить лестницу к крыше так, чтобы площадка с пожарными оказалась прямо над серединой крыши, на высоте пяти-шести метров.

Люди вокруг затаили дыхание, и в наступившей тишине, нарушаемой только глухим ревом пламени внутри здания и урчанием пожарных машин, стали слышны крики, доносившиеся с крыши. Слов было не разобрать, но голос явно принадлежал мужчине, и это как-то успокоило Сергея.

Вдруг что-то произошло — разом засуетились, забегали люди, взревела всей мощью своего не слабого движка спасательная машина, Воронцов задрал голову, и увидел, как серебристая лестница медленно отходит от здания, а на ней, уцепившись за спущенною пожарными с площадке гибкую лесенку, висит человек — молодой парень, в закопченной и обгорелой одежде.

Вокруг все облегченно и, как показалось Сергею, разочаровано, вздохнули. И тут ветер вдруг на секунду стих, и пламя внутри и снаружи дома с радостным ревом взметнулось вверх, а потом неожиданно подул холодный северный ветер, сиверко, как называли его в старину, и огонь потянуло в другую сторону, прямо на медлнно ползущую спасательную лестницу с людьми на ней.

Первым в цепкие лапы огня попал снятый с крыши парень — волна колышашегося, раскаленного воздуха накрыла его, он закричал, закорчился на качающейся лестнице, и вдруг полетел вниз, прямо в черные, с проблесками огня, клубы…

Потом отклоняемый коварным ветром огонь, словно на пробу, лизнул лестницу — люди на площадке были пока гораздо выше, но для того, что бы спуститься, им все равно надо было пройти через огонь! Воронцов вспомнил, что на кончике свечи пламя всегда горячее, и если представить себе, что все здание полыхало, как свеча, то самое жаркое пламя было именно там, где предстояло проползти спасательной лестнице.

«Если внизу у них не выдерживают термокостюмы, что с ними будет там, в самом пекле?», — успел подумать Сергей, и тут, словно кто-то подслушал его мысль, все увидели, что может сделать это самое пекло с творением человеческих рук.

От страшного жара спасательная лестница начала гнуться, потом защелкали лопающиеся в ней тросы, лестница затряслась, отдельные её сегменты с грохотом стали сдвигаться, пожарные наверху закричали, и тут лестница вдруг сложилась пополам, точно гигантская соломинка, переженная спичкой. Спасательная площадка вместе с пожарными рухнула прямо в огонь, и словно бы от этого, с грохотом и треском, взметнув в серое небо миллиарды искр, просела центральная часть здания — оно словно бы обрушилось внутрь себя!

Многоголосый рев пронесся над толпой и затих. Люди, потрясенные увиденным, когда на их глазах, вот тут, в нескольких десятках метрах, рядом, а не на телевизионном экране, погибли живые люди, стали расходиться, пряча друг от друга глаза.

Сергей неловко переминался с ноги на ногу, расширенными глазами глядя на похожиее сейчас на огромный обгорелый ящик здание Центра. Руслан Кимович, все время простоявший где-то в стороне, возник рядом, тронул его за рукав:

— Все, Сережа! Пойдем, надо ехать домой, думать и решать! Не отчаявайся раньше времени! Пойдем!

Сергей, двигаясь как сомнамбула, дошел до машины, сел на сиденье, а у него в ушах все ещё стоял крик летящих в огонь пожарных, и сквозь него словно бы слышался Катин голос: «Сережа! Спаси меня! Спаси!!!».

Красная «Хонда» вывернула из переулка, а к месту пожара подезжали машины «Дорожного патруля», других телепрограмм, появился лимузин кого-то из городского начальства, и наконец-то закружил над догорающим зданием так необходимый ещё двадцать минут назад, а сейчас уже абсолютно безполезный вертолет!

Они приехали домой, как с некоторых пор начал называть дачу приятеля Хосы Воронцов, усталые и разбитые. Катю не спасли, Центр сгорел — их неведомый противник резко поменял все планы, повел себя крайне не понятно и не логично, обрубил все связующие ниточки, единственное, на что оставалось надеется — что «спецназ» друга Хосы захватит мало-мальски знающего «языка».

Они перекусили, почти не разговаривая, попили так горячо любимый Хосы чай, и после чая Сергей вдруг почувствовал неодолимое желание лечь и уснуть, и не просыпаться, по возможности, никогда.

— Руслан Кимович… Я, пожалуй, прилягу… Что-то не важно я себя…

— Иди-иди, Сергей Степанович! — впервые после неудачного обмена на лице Хосы появилась его всегдашняя улыбка: — Иди, отдыхай!

Воронцов уплелся в комнату, рухнул на кровать и провалился в черную яму сна. Он словно бы действительно провалился и летел, летел, летел…

Вдруг все вокруг вспыхнуло ярко-красным, золотисто-желтым, изумрудно-зеленым. Сергей с удивлением увидел, что его неподвижное, спящее тело висит в пространстве, окруженное цветными сполохами, а он сам видит себя со стороны!

Неожиданно в цветных пятнах родилось какое-то изменение — завихрились, заволновались гигантские щупальца, похожие на дымных змей, разноцветных, не имеющих ни головы, ни чешуи. Змеи эти со всех сторон оплели, опутали висящее тело Сергея, а потом вдруг разом дернулись, кто куда, и закрученное ими тело завращалось, закружилось вокруг своей оси, и Сергей тут же ощутил приступ головокружения и подступающую тошноту, хотя сам он вроде бы и не кружился.

Изменения в этом удивительном сне произошли мгновенно. Теперь Сергей видел себя стоящим на большой, современной улице большого, современного города. Он стоял на тротуаре, а вокруг него шли женщины, все, как одна, в натянутых до подбородка черных вязанных шапочках, и одетые в такие же, как у Кати, коричневые брючные костюмы.

Сергей бросился к одной, к другой, к третьей, попытался сорвать с их голов шапочки, но они словно бы приклеились к лицам, и тогда Сергею стало страшно — он стоял посреди улицы, на встречу ему, вокруг него, со всех сторон шли сотни, тысячи женщин без лиц, молчаливые, монотонно шагающие, и ужасные в своей монотонности!

Следующая картинка — абсолютно плоская, зеркальная, гладкая, необозримая равнина предстала глазам Воронцова. Посреди нее, километрах в пяти от Сергея, возвышалось какое-то здание, высотой превосходящее Останкинскую телевышку, навреное, втрое. При всем этом здание здорово напоминало Московский Университет и высотку на Котельнической набережной одновременно.

Циклопической сооружение словно бы подчеркивало всю ничтожность, незначимость крохотного Воронцова, стоящего на бескрайней, зеркальной равнине, плоской, как граммпластинка.

Сергей обернулся — он не знал, почему, просто ему вдруг ужасно захотелось обернуться, словно бы сзади кто-то не слышно подошел к ниму и смотрит в затылок.

За его спиной, на огромном, многометровом «Харлее» сидела затянутая в черную кожу женщина, ростом с американскую статую «Свободы». Сергей знал, кто она, не смотря на то, что на её голове тоже была знакомая вязанная черная шапочка, скрывающее лицо. Лицо лицом, а эти длинные золотистые кудри он не спутал бы ни с чем!

«Тебя же нет! Я же тебя убил!», — захотелось крикнуть Воронцову в тот момент, но тут мотоциклистка повернула голову, захрустев блестящей кожей своего немыслемого костюма, повернула к Сергею свою безликое лицо, и у него язык прирос к небу, зато в руке вдруг появился черный, большой, тяжелый и какой-то соврешенно незнакомый ему пистолет.

Сергей не задумываясь, плавно и словно бы в замедленном кино, поднял пистолет и несколько раз выстрелил в черную амазонку на «Харлее», как стерлял уже однажды, на берегу Яузы.

Пули вылетели из ствола, хорошо видимые в прозрачном воздухе, и медленно, по дороге увеличиваясь в размерах, поплыли к мотоциклистке. Сергей удивился такой скорости движения того, что должно молнеиносно пронзать пространство, принося в своих свинцовых или стальных граммах неотвратимое возмездие.

Но гигантская мотоциклистка и не думала трогаться с места. Она подняла руку — захрустела кожа, Сергею даже показалось, что он слышит скрип суставов огромной руки, и легким движением сняла с себя шапочку.

Упали под колеса «Харлея» золотые кудри, рядом бесшумно опустилась черная, вязаная шапка, несколько выпущенных Сергеем пуль продолжали свой неотвратимый полет, почти достигнув мотоциклистки, а она сидела и спокойно смотрела на Воронцова, смотрела Катиными глазами, Катиным лицом, на котором Катины губы изогнулись в чуть лукавой, такой знакомой ему Катиной усмешке.

«Не-е-е-ет!!!», — беззвучно заорал Сергей, бросаясь вперед и не двигаясь с места, а пули с довольным, чавкающим звуком стали вонзаться в плоть, в черный и белый металл мотоцикла — одна ударила мотоциклистку в ногу, друга отскочила от никелированной стойки руля, третья пробила бензобак, и из образовавшегося отверстия выпорхнуло наружу рыжее, очень красивое на черном фоне, пламя.

Мотоциклистка продолжала спокойно смотреть на Сергея Катиным лицом, и тут мотоцикл бесшумно взорвался, стирая дымными росчерками все, что видел Воронцов — равнину, здание, голубизну неба, и улыбку сфинкса на милом и дорогом лице…

Последнее видение Сергей запомнил лучше всего. Он снова видел себя со стороны, стоящего посреди залитого солнцем обыкновенного московского двора, очень похожего на тот, где жил Пашутин. Было лето, шелестели листвой деревья, чирикали и цвиркали птицы, в синем небе плыли маленькие, белые, пушистые облака. Сергей стоял на прогретом солнцем асфальте, явственно ощущая тепло, поднимающееся вверх, окутывающее его тело — ноги, туловище, пальцы рук. Было хорошо и спокойно, хотелось всю оставшуюся жизнь вот так вот простоять, задрав голову вверх, смотреть на небо, ощущать тепло и покой.

Неожиданно послышалсиь шаги. Сергей посмотрел в сторону приближающегося звука, и увидел, как к нему, к его блаженствовающему телу идет по двору человек, небольшого роста, смешно подпрыгивающий при ходьбе. Человек был лысыват, строг, и насторожен. Он остановился, не дойдя до Воронцова буквально метр, что-то быстро сказал, отрывисто и резко, и круто развернувшись, бросился назад, почти бегом, постоянно оглядываясь…

И то час же исчез двор, исчезло солнце, исчезло все вокруг, вновь поплыли разноцветные дымные змеи, и в наступившей после птичьего гомона тишине, словно эхом, повторились слова лысего: «…верь-рь! В-верь-рь! Д-в-верь-рь! Дверь!!!!».

Воронцов проснулся и очумело обвел комнату мутным взором. Все, что приснилось ему в этом удивительном, так неожиданно навалившемся сне, он помнил отчетливо, вплоть до мельчайших подробностей, и это было очень странно — обычно Сергей очень плохо помнил свои сны.

Да и сам это сон, ни с того, ни с сего вдруг припечатавший его к подушке, был странным — казалось бы, он должен был сейчас мучаться и страдать, думать о Кате, придумывать себе тысячу и один вариант её местонахождения, а вместо этого он вдруг лег и преспокойно заснул, смотря красивые, хотя и тревожные сны, а когда проснулся, то стал абсолютно спокоен за Катю — откуда-то вдруг появилась твердая уверенность, что она жива, и все будет в порядке!

Если душевно Сергей чувствовал себя очень хорошо, и даже прекрасно, то телесно с ним творилось форменное безобразие. Казалось бы, поспав, он должен был отдохнуть прежде всего физически, однако на деле все было наоборот — ватные руки и ноги еле-еле слушались Сергея, в голове звенело, а во рту чувствовался противный железистый привкус, словно он во сне лизал дверную ручку.

С большим трудом сев на кровати, Воронцов взглянул на часы и удивился — он спал без малого четыре часа, сейчас было уже почти шесть вечера!

Держась за стену, чтобы не упасть от слабости, Сергей дошел до кухни, сел у стола, поглядел в окно и обнаружил, что во дворе нет красной «хонды» — Хосы опять куда-то уехал.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«…Собака бывает кусачей…»

Из песни

Руслан Кимович приехал почти через час после Воронцовского пробуждения. За это время Сергей успел немного отойти от той физической немощи, которая вдруг навалилась на него во сне, попил чаю, почувствовав себя достаточно бодро, попробывал закурить, но после первой же затяжки его едва не уронило на пол с табуретки — такая неприятная слабость образовалась вдруг во всем теле.

Сергей затушил сигарету, посидел некторое время, положив голову на сложенные на столе руки, и в таком положении его застал Хосы.

Руслан Кимович вошел почти беззвучно, коротко глянул на Сергея, пододвинул к себе свободный табурет, сел и сказал:

— Был у пожарников, и у своего афганского друга. Есть информация. Как ты себя чувствуешь, Сергей Степанович?

Воронцов с трудом поднял голову, посмотрел на Хосы мутноватыми глазами. Сергею душевно, внутренне было очень спокойно, уютно и хорошо, он вдруг почувствовал, что ему совершенно не интересно, какие новости привез Хосы, главное, он сам ЗНАЛ, что с Катей все в порядке, и этого хватало за глаза…

— Э-э-э! Да ты, я вижу, не отошел еще! — встревожился Руслан Кимович, вскочил и засуетился у плиты, раскочегаривая чайник.

— От чего… не отошел?.. — с трудом ворочая языком, спросил Сергей.

— Так я же тебе в чай успокоительного добавил! А то ты такой был… Я думал, сейчас уеду, вернусь, а тебя нету, усвистал освобождать свою благоверную! Ну, я и кинул в чашку крупинку опия…

— Чего? — вскинулся Воронцов: — Да вы… что! Наркомана из меня хотите… сделать! То-то я смотрю, сны… у меня таки… И сам я… как глиста, вялый весь!

Хосы коротко рассмеялся, повернув к Сергею смуглое лицо:

— Да ты не бойся, чудак! До того, как изобрели все эти реланиумы, элениумы, седуксены и феназепамы, опий был главным лекарством от нервов, и продавали его, между прочим, в каждой аптеке, по рецептам, разумеется! Я тебе дозу чуть-чуть не рассчитал — ты, оказывается, восприимчивый к наркотикам, а я бухнул, как обычному человеку!

— А откуда… у вас опий? — пробормотал Сергей, пытаясь усесться на табуретке так, чтобы поменьше напрягать мышцы. Руслан Кимович, вскипятив в серебрянной турке какой-то отвар, быстро вылил его в чашечку, выключил газ и повернулся к Сергею:

— Понимаешь, Сергей Степанович, в йоге, и в даосизме, и во многих так называемых восточных единоборствах есть специальные асаны, упражнения, медитации, требующие от адепта такой полной успокоенности и ясности духа, которую можно достичь только при помощи небольшого количества опия или других, подобных, препаратов. Разумеется, все эти тренировки не просто не частые, они проводятся раз-два в году, да и доля принимаемого опия вдвое меньше той, которую я дал тебе… Словом, не подумай, что я демагогствующий наркоман, я лишь использую то, что создали многовековой практикой сотни поколений моих предшественников! А сейчас выпей-ка вот это, и тебе сразу станет гораздо лучше!

Хосы поставил на стол перед Сергем чашечку с дымящимся отваром какой-то травы. Воронцов недоверчиво покосился на шефа, потом про себя махнул рукой, все равно хуже не будет, взял чашку двумя руками и начал мелкими глотками пить обжигающую жидкость.

Сперва ему показалось, что отвар безвкусен, похож на просто очень горячую воду, со слабым, чуть ощущаемым привкусом какой-то травы, но потом, вдруг, на языке, в пищеводе, в желудке словно бы взорвались горячие бомбы, терпкий, острый вкус встряхнул все тело, вышибая ватную слабость из рук и ног, и сонливую одурь — из головы.

— Что вы говорили про пожарных? — спросил Сергей у Хосы, с улыбкой наблюдавшим за ним. Руслан Кимович сразу перестал улыбаться, кивнул, и начал:

— Через своих знакомых я вышел на руководителя Управления Пожарной Охраны того района, или, как теперь говорят, перфектуры, где находилось сгоревшее здание Центра! Вообщем, пожарники и ФСБ считают, что это был поджег, причем практически все здание было зарание подготовлено к нему — везде пол, стены, и даже потолки были покрыты специальным составом, над секретом которого сейчас бьются спецы-эксперты. Здание вспыхнуло практически мгновенно. Эта дрянь горит, выделяя большое количество того самого черного дыма, а он, в свою очередь, при контакте с водой выделяет кислород, поддерживающий горение! Понимаешь, что там творилось! Пожарные заливают пламя, а выходит — разжигают его ещё сильнее! Да и не тушиться это вещество водой, здание, вернее, две оставшиеся стены и груду обломков, потушили только когда пригнали пеногоны. Температура внутри здания достигала двух-трех тысяч градусов! Пожарные в шоке — в бетонных плитах поплавилась вся арматура, а сам бетон рассыпался песком и гравием! Вот такие вот дела. По данным МУРа, в момент пожара в здании находилось порядка тридцати восьми человек — сотрудников Фонда, все они, естественно, погибли, причем бесследно — при такой температуре от человеческого тела не остается ничего! Понимаешь всю «гениальность» задумки? Теперь господин Учитель и его сподвижники официально мертвы! А где, когда и под какими именами, и кстати, с какой внешностью они всплывут — это большой вопрос, на который никому не ответить…

— А о Кате… О Кате вы что-нибудь узнали? — спросил помрачневший Воронцов, отхлебывая из чашки ещё глоток «антиопия». Хосы прищурился и мелко, рассыпчато рассмеялся:

— Не торопись, Сергей Степанович! От пожарников я поехал к своему другу, афганцу, тому, кторый нам помог на улице Инессы Арманд. Взяли живым они, к сожалению, лишь одного из «центровиков», сопротивлялись они, как сумашедшие, а когда кончились патроны, двое взорвали себя гранатами! Но одного, я говорю, все же взяли, и «раскололи». Вот что он сказал про Катю: её нет в Москве, она очень далеко, где-то у черта на рогах, не то в Костромской, не то в Вологодской, не то в Архангельской области. Сам «язык», кстати, простой боевик, ничего толком не знает, но он сопровождал её туда, ночью, на вертолете, знает, что летели они на север, и запомнил лишь одно слово: «Комоляки», — так называется это место, то ли деревня, то ли хутор… От Москвы туда лету — два с лишним часа на «аугусте», это скоростной итальянский вертолет. Так что, вот такие дела! Надо искать!

— А это… военнопленный, он про сам Центр что-нибудь сказал? — спросил Сергей.

— Нет! Ну, почти ничего, по крайней мере, ничего нового для нас с тобой! — ответил Хосы, но Воронцову показалось, что Руслан Кимович слегка… слукавил.

— А как вы обьяснили вашему другу-спецназовцу, кто мы с вами и что, и какие у нас взаимоотношения с Центром? И кстати, спецназом какого ведомства командует ваш друг?

Руслан Кимович снова рассмеялся, но на этот раз в его голосе послышался звон самурайских мечей:

— Много будешь знать, Сергей Степанович… Надо искать эти самые Комоляки! Нужны хорошие карты нашей страны, подробные и точные, с классической топономикой, лучше всего — военные. В современных, продаваемых сейчас атласах России я уже проверил — никаких Комоляк там нет! Видимо, это даже не населенный пункт, а просто место, урочище какое-нибудь или урман… Есть какие-нибудь соображения?

Воронцов с минуту подумал, потом решительно кивнул:

— Есть! Но для того, чтобы связаться с… картовладельцем, надо наконец разобраться в моих отношениях с полковником Урусовым!

* * *

Катя проснулась рано — за заледеневшим окном ещё было темно. Она встала, умылась над раковиной, привела себя в порядок, и уселась перед телевизором. После ночи Катя более-мение успокоилась, решив, что пока, по крайней мере, ничего ужасного с ней не произошло.

На улице рассвело, часов в девять появился угрюмый мужчина с судками, и огромным тулупом в руках. Он, как всегда, молча кивнул Кате, поставил завтрак на стол, повесил тулуп на вешалку, и не обращая внимания на попытки Кати заговорить с ним, ушел, однако входную дверь не запер, видимо, для того, чтобы Катя смогла погулять возле дома.

В судках оказались макароны, салат и четыре котлетки. Катя без особого аппетита поела салат, поковыряла котлетину, и натянув тяжеленную овчину, вышла на крылечко, с наслаждением вдохнув зимний, лесной воздух.

Метель, бушевавшая всю ночь, улеглась, завалив все вокруг сугробами. Заснеженный лес сверкал на солнце мириадами искорок, с крыш капало, где-то перекликались какие-то птахи.

Катя огляделась. Мощный забор стал как-будто ниже из-за высоченных сугробов. Домики утонули в снегу, теперь ничего не стоила дотянуться до сосулек, висящих на кромках крыш.

«А, пожалуй, я смогла бы перелезть через забор, если бы забралась на сугроб! При условии, что снег плотный, и я не провалюсь!», — вдруг пришла в Катину голову шальная мысль. Правда, мысль эту пришлось сразу же и оставить — из-за соседнего дома с лаем вынеслась стая сторожевых псов, рыжих, здоровенных, крепкими лапами взрывающих пушистый снег.

Катя стояла и смотрела на собак, и в её сердце вновь начала заползать тоска…

Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд. Резко обернувшись, Катя встретилась с желтоватыми, тяжелыми глазами огромной собаки, появившеся из-за сугроба возле дома. Сперва Катя испугалась — псина, с головой больше, чем у взрослого человека, выглядела устрашающе, но потом что-то во взгляде зверя заставило Катю вернуться в дом, взять миску с котлетами, и выйдя вновь на крыльцо, кинуть одну котлету собаке.

Собака повела себя странно — не смотря на явный голод — при виде котлеты с желтых клыков сразу закапала слюна, но псина не спешила брать еду. Она походила вокруг, улеглась так, что вожделенная котлета оказалась между её вытянутых передних лап, подняла лобастую голову и снова уставилась на Катю немигающим взглядом своих удивительно умных, звериных глаз.

— Ну чего ты, дурашка! — ласково сказала Катя: — Ты же хочешь есть! Бери котлетку, ну! Да не бойся! Не отравлю же я тебя!

Вряд ли пес понимал человеческую речь — Катя читала, что собаки, не смотря на весь их разум, не способны на это. Скорее всего, желтоглазая косматая собака, почувствовав ласковые интонации в голосе женщины, решила довериться человеку.

Она повернула короткую, широкую морду, чуть наклонила голову, словно вслушиваясь, потом очень медленно опустила черный, блестящий нос к котлете, и аккуратно, не проронив в подтявший снег ни крошки, съела её.

— Ну вот! Вкусно? — улыбнулась Катя и кинула собаке вторую котлету, при этом сделав к животному один, маленький, шажок. Если бы у Кати спросили, зачем она это делает, она скорее всего, и не ответила бы — просто ей было одиноко, тоскли и страшно в этом Богом забытом поселении за высоким забором, и очень хотелось, что бы рядом была хоть одна живая душа, пусть даже и собачья, которая относилась бы к ней хорошо…

Собака съела вторую котлету, затем третью, а потом позволила, именно позволила Кате осторожно опустить руку на лобастую, тяжелую голову. Сперва, правда, собака оскалилась и вздыбила шерсть на загривке, но Катя, не переставая говорить, провела рукой по жесткой темно-рыжей щетине, и волоски улеглись, собака зажмурилась, вздохнула, совсем как человек, когда Катя почесала ей за ухом, и слегка завалилась на бок, доверившись женщине.

Четвертую котлетку Катя припасла для собаки «на потом» — самой ей есть не хотелось, все же, хотя беременность её и проходила достаточно легко, без сильных токсикозов, без приступов дурноты, но временами на Катю наваливалась слабость, отсутствие аппетита, и она могла по нескольку дней не есть совсем ничего, или, наборот, устраивать «праздник живота». Сейчас был период «поста»…

Присев на корточки рядом с собакой, почесывая рыжий бок, Катя вдруг не столько на ощупь, сколько интуитивно, душой почувствовала, что собака скоро станет матерью, потому, в поисках пищи, она и пришла к незнакомому человеку. А может быть, сработал могучий инстинкт материнства, подсказавший собаке, что женщина, находящаяся в таком-же положении, что и зверь, не обидит ее?..

Неожиданно из-за угла дома вышел тот самый, мрачный бородатый мужик, который приносил завтрак. Собака сразу вскочила и угрожающе зарычала, пригибая к земле мощную голову. Мрачный бородач нахмурился, довольно грубо подхватил выпрямившуюся Катю под руку и потащил через сугробы к дому.

Собака прыгнула, быстро и четко ухватив зубами мрачного за свободную руку, и мотнув головой, уронила вскрикнувшего человека в снег! Катя от неожиданности потеряла равновесие и ухнула в мягкий, пушистый сугроб.

Пока она вставала, отряхивая лицо от снега, послышался низкий крик, рычание, потом резкий, похожий на хлопок, звук удара, и рычание сразу сменилось визгом. Катя наконец встала на ноги и увидела, как мрачный второй раз замахивается на припавшую брюхом в снег собаку короткой, витой плеткой с блестящим железным шариком на конце. Удар! Собака взвизгнула, отскочила в сторону, и поскуливая, уползла за дом.

— Как вы можете! — закричала Катя, бросаясь к мрачному: — Она же беременна, ей же больно!

Бородач повернулся, занося плеть для удара, на секунду замер, встретившись глазами с Катей, потом опустил плеть, спрятал её под свою длиннополую шубу и молча, но решительно указал пальцем на дверь дома.

Катя повернулась, вошла, закрыла за собой дверь и с тоской услышала поворачивающийся за её спиной в замке ключ. Снова взаперти! К горлу подкатил тугой комок, Катя упала на кровать и впервые за время своего похищения расплакалась, горько и безутешно, как ребенок…

Катя просидела взаперти до четырех часов. Солнце начало клониться к закату, от деревьев по снегу пролегли длинные, сиреневые тени, на небе появились размазанные, равные облака — предвестники ненастья. Вскоре низкие облака заволокли все, посыпался мелкий, не частый ещё снежок, задул ветер.

В пятом часу пришел мрачный, принес обед — компот, суп, второе. Катя похлебала жиденький бульон, выпила компот, как вдруг за окном послышался какой-то шорох. Катя оторвалась от еды, и невольно вскрикнула — положив лапы на подоконник, с улицы на неё смотрела та самая, избитая мрачным собака!

— Пришла, голубушка ты моя! — охнула Катя, подхватила с тарелки пожаренный куриный окорочек, подошла к окну, открыла узкую форточку и кинула еду в снег. Собака на лету подхватила курятину, и быстро съела, помахивая хвостом.

— Попало тебе из-за меня! Эх ты, бедолага! Чем тебя ещё угостить? На-ка вот, хлебушка! — Катя кинула в форточку недоеденный хлеб, прижалась лбом к стеклу:

— Оба мы с тобой взаперти сидим! Я в доме, а ты — за забором этим! Ну что, все, нету больше у меня ничего! А тебе кушать надо, щенят кормить в животе! Эх, собака-собака! Как хоть тебя зовут? Пальма, Найда, Герда?.. Давай, ты будешь Рыжиком, а? Нравиться тебе? Эй, Рыжик! Была бы дверь открыта, я бы с тобой поиграла, погладила бы тебя, но извини, подружка, не могу!

Катя отошла от окна, села на кровать. Собака, внимательно слушавшая её слова, положила голову на лапы, пристально вглядываясь в замершую на кровати женщину…

К вечеру, когда окончательно стемнело, снова разыгралась метель. Собака ушла, Катя решила, что она отправилась в какую-нибудь будку, укрываться от непогоды. Уныло свистел ветер, завывая в ветвях деревьев, переметая снегом тропинки, забрасывая в форточку пригорошни колючих снежинок.

Часов в семь вдруг замигало и отключилось электричество, потом включилось, но вполнакала, лампочка под потолком еле-еле светилась, а телевизору мощности тока не хватало даже для того, чтобы осветить экран.

Катя забилась на кровать, укуталась в овичный тулуп, и тихонько плакала, глядя в темное окно, на гнущиеся, шумящие ели. Никто её не освобождал, никто ей ничего не обьсянял, всеми забытая и покинутая, сидела она в холодной комнате, несчастная и одинокая…

Постепенно, однако, в душе у неё проснулась холодная, стальная решимость. Катя ещё не знала, что она будет делать, но словно бы кто-то нашептывал ей в ухо: «Встань, взбодрись, не время сейчас раскисать! Думай, думай, как вырваться отсюда! Ты сейчас во власти этих непонятных, жестоких людей, они могут сделать с тобой и твоим будущим ребенком все, что угодно! Надо действовать, надо бежать!».

— Бежать! — вслух повторила Катя, припала к окну, вглядываясь в виднеющийся сквозь пургу забор, до половины занесенный снегом. Если бы она не проваливалась в снегу, то можно было бы попробывать перелезть через частокол и уйти в лес, а там пурга заметет следы…

— Ну, думай, думай, дура! — прикрикнула на саму себя Катя, начала ходить по темной комнате, кутаясь на ходу в тулуп. Неожиданно взгляд её упал на столик, где темнели на подносе миски и стакан с остаткми обеда.

«Поднос! Конечно, как я сразу не догодалась! Если положить поднос на снег, и встать сверху, давление будет равномерно распределено на большую площадь, и я провалюсь на совсем маленькую глубину! Надо попробывать, вдруг получиться!».

Катя смахнула с подноса миски, стакан полетел на пол и разбился. Схватив поднос, она метнулась к двери — заперто!

«Окно! Надо разбить окно!», — подумала Катя, взяла с кровати тяжелую, ватную подушку, прижала её к стеклу, навалилась всем телом, раздался хруст, стекло звякнуло и Катя вывалилась наружу!

Запахивая полы тулупа — ветер сразу же, как пьяный мужик, полез за пазуху, колючей холодной рукой зашарил по груди, Катя встала, подхватила выпавший поднос и заковыляла через глубокие сугробы к забору.

Она прошла уже почти все расстояние, отделавшее её домик от забора, как скорее почувствовала, чем увидела через сплошную снежную завесу бегущих ей на перерез собак.

Несколько громадных, серых в темноте псов заступили дорогу, отрезая Катю от спасительного забора, до которого осталось не больше десяти шагов. Собаки не лаяли — порода не та. Они, опустив морды, тихо рычали, но это рычание отчетливо слышалось даже сквозь вой ветра и шорох снега.

«Мамочки!», — в панике попятилась назад Катя: «Как же я забыла! Что же теперь делать?! Ведь разорвут же! Господи, Рыжик, помоги хоть ты, ведь я кормила тебя, мы же почти подружились!».

Тем временм вожак собачьей стаи уже приготовился к прыжку — низко-низко присел, блеснув в темноте безжалостными глазами, оскалил зубы. Катя в ужасе закрыла живот подносом, инстинктивно защищая своего будущего ребенка, пес прыгнул, но в самом начале его смертоносного прыжка на загривок пса обрушилась вдруг с грозным рычанием длинное, лохматое тело!

Собаки сцепились, вминая друг друга в рыхлый снег. Катя открыла зажмуренные глаза и с удивлением и восторгом узнала в своей спасительнице Рыжика, словно бы та услышала её мольбу и поспешила на помощь!

Нравы собачего племени не позволяют обижать матерей — Катя помнила это ещё по Джеку Лондону, а сейчас убедилась воочию — после хорошей трепки, полученной от Рыжика вожак, разобравшись, кто на него напал, с ворчанием отплоз в сторону, освобождая дорогу. Остальные псы отбежали и сгрудились вокруг своего предводителя, молча наблюдая за Катей.

Катя опустилась на колени, поцеловала Рыжика в мокрый нос, погладила жесткую шерсть, выпрямилась и решительно пошла к забору, размахивая подносом. Возле грубо ошкуренных бревен она положила поднос на верхушку самого высокого сугроба, встала одной ногой — вроде держит, встала другой, ухватилась руками за колья, оказавшиеся на уровне её груди, повернулась, и крикнула:

— Рыжик! Спасибо тебе, родная! Может быть, ещё встретимся, не скучай!

Потом Катя перевалила через частокло и ухнула в глубокий сугроб на той стороне! Все, впереди был темный, густой, страшноватый лес, но зато она была на свободе!

* * *

Следующим утром, практически ещё лежа в постеле, Урусов, прижав ухо к заботливо поданной женой телефонной трубке, был буквально поражен сообщением старшего дежурного охранника НИИЭАП о том, что у проходной института, его, Урусова, ожидает господин Воронцов, господин Кох, и господин Хосы, и очень, настоятельно просят поторопиться, иначе будет поздно.

Урусов, далеко не молодой уже, а прямо сказать, так и староватый, как он сам себя называл, человек, вскочил с кровати с энергией двадцатилетнего. Впервые за последние десять лет он отказался от завтрака, прихватив с собой бутерброды, бысто оделся и бросился вниз по лестнице к уже ждавшей его машине.

На всякий случай Урусов поднял по тревоге весь основной состав своего Отдела Охраны, сообщил директору института, но на Лубянку пока звонить не стал — успеется, сперва надо поговорить с главным подозреваемым — с Воронцовым…

У ворот института стояло несколько машин, все — знакомые полковнику, и лишь красная «хонда» с узкими фарами и красивым, низким и зализанным силуэтом была ему неизвестна.

Урусов велел водителю остановиться, по рации связался с охранниками, и вылез из машины. Одновременно из «хонды» появились Кох, Воронцов и известный Урусову невысокий человек в камуфляже, смуглый, похожий на монгола, не молодой уже, но двигающийся легко, с грацией готового ко всему тигра — президент «Залпа» Руслан Кимович Хосы.

Урусов подошел ближе, из ворот института вышло несколько вооруженных охранников и остановились, держа оружие на виду.

— Здравствуйте! — Кох, тряхнув рыжей головой, решительно взял на себя роль посредника: — Товарищ полковник, с вами хотят поговорить… И я тоже!

— Что — «тоже»? — буркнул Урусов, не сводя своих тяжелых глаз с Воронцова, подчеркнуто смотрящего на полковника.

— Тоже буду присутствовать при разговоре — это важно!

— Для начала пусть все сдадут оружие! У вас, Кох, я думаю, его нет, а вот у этих…

— Уважаемый, мы сдадим оружие, но нельзя ли все это как-то убыстрить, время дорого! — подал голос Хосы, с готовностью вынул из кабуры пистолет, и держа его за ствол, протянул Урусову.

Урусов кивнул, двое охранников забрали оружие у Хосы и Воронцова, а потом к дверям института двинулась странная процессия: мрачный Урусов, а за ним — в кольце охраны — Кох, Воронцов и Хосы, единственный из всех, кто не выказывал своего волнения, и даже — улыбался.

Разговор получился долгим. Недоверчивый Урусов по нескольку раз переспрашивал, звонил, уточнял детали, садился к компьютеру, проверял фамилии, и лишь час спустя удовлетворенно откинулся в кресле:

— Так-так-так! И что вы собираетесь делать дальше? В одиночку, как герои голливудских боевиков, отыскивать жену Сергея Степановича? Не проще ли подключить к этому делу наше ведомство, я имею в виду ФСБ? Ах, да, я же забыл — информатор, предупреждение… Черт, как низко мы пали — на Лубянке сидит информатор какого-то частного Фонда! Тьфу, мать его так! Но вам же все равно нужна помощь!

— И секретность, не забывайте — в институте тоже сидит… «кукшечка»! — подал голос Хосы.

— Да-а… — протянул Урусов: — Сидит. Чем могу помочь вам лично я, кроме того, что из дома вашего друга, Сергей Степанович, уже убрана засада, а сам он снят с наблюдения?

— Первая проблема — на Воронцова есть заявление в Муре о хищении у Фонда Содействия Развития Российской Науки ценной научной аппаратуры. Заявление ложное, но это дела не меняет — его ищут. Надо как-то уладить этот вопрос…

— Тэк-с, тэк-с, тэк-с… — задумчиво побарабанил пальцами по столу Урусов: — В Муре, говорите… Хорошо, я сам съезжу туда, подключу кого надо — заявление анулируют! Еще просьбы?

Руслан Кимович усмехнулся:

— Когда это нам понадобиться, я имею в виду сегодня или завтра, сможете ли вы организовать вертолет?

— Хм?! — удивленно поднял брови Урусов, потом неожиданно посмотрел на Коха: — А что, Прибор действительно восстановлен заново?

— Практически готов к работе, товарищ полковник, только это большой секрет! Пока, по крайней мере! — весело ответил Кох: — Если бы не они, лаборатория наша, да и весь институт и через десять лет ничего не сделали бы! Покойный Игорь Пашутин, земля ему пухом, действительно создал нечто… гениальное!

— Ну, раз так, будет вам вертолет! «Камушек» не обещаю, но что-нибудь приличное подберем! Зам Шойгу, мой давний друг, кое чем мне обязан, так что… Далеко лететь?

— Часа три, по времени! С посадкой в лесу! — ответил Сергей.

— Хорошо, считайте, что договорились! И… спасибо вам всем большое, а лично вам, Сергей Степанович, особое спасибо! Честное слово, я рад, что все мои подозрения относительно вас оказались ложными!

Они уже собирались уходить — надо было ехать к Борису, но уже в дверях Урусов вдруг остановил их:

— Я тут кое-что вспомнил… Это касается пожара. Вы говорили о веществе, необычайно термоактивном, выделяющем большое количество тепла… Мы, я имею в виду наше ведомство, однажды сталкивались с чем-то подобным. В октябре девяносто третьего, я тогда ещё работал… Тогда тоже был пожар, после известных событий, горел один очень знаменитый на всю страну дом белого цвета… Понимаете, о чем я говорю? Так вот, там тоже было что-то такое — выгорели целые этажи, правда, арматура не плавилась, но органика сгорела полностью, и никто так до сих пор и не знает, сколько человек там погибло…

— Вы хотите сказать, что есть какая-то связь? — спросил Воронцов.

— Я ничего не хочу сказать, просто… мне кажется, эта информация к размышлению будет не лишней! И вам, и мне!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«— Курс — зюйд-зюйд-вест!

— Да ты не «зюзюй», ты рукой покажи!»

Из устного народного творчества

Метель все не утихала. Катя шла вот уже битых два часа, шла просто так, наобум, без пути, без дороги, стремясь просто уйти как-можно дальше от забора. Снега в лесу оказалось ещё больше, чем на территории «базы отдыха», поэтому двигалась Катя очень медленно — шаг, другой, ноги увязали в глубоком снегу, полы тяжелого тулупа мели сугробы, цеплялись за ветки кустарника, за торчащие из-под снега коряги.

Катя уже очень устала, хорошо хоть, мороз стоял не великий, и разгоряченная ходьбой, она не чувствовала холода. Постепенно метель начала стихать, наверху, межь ветвями деревьев, Катя заметила разрывы в облаках, скозь которые проглядывали временами холодные звезды.

Силы оставляли её, ещё полчаса — и все, она не сможет сдвинуться с места! Отчаяние овладело Катей, в один момент она даже села в сугроб и разрыдалась от усталости и безнадежности своей затеи — куда её понесло! Она даже не знает, где находиться! Может быть, это какой-нибудь легендарный Брянский или Муромский лес, по которому идти можно хоть неделю, никого не встретишь!

Может быть, стоит вернуться? Ну уж нет, не для того она совершала такой дерзкий побег, чтобы потом унижено приползти назад! Да, сказать по правде, Катя и знать не знала, куда ей возвращаться — метель надежно заметала следы, а направление Катя давно потеряла, она даже специально несколько раз сворачивала, думая так обмануть возможную погоню!

Ветер стих окончательно. Еле-еле двигаясь, Катя выбралась из густой чащобы на довольно просторную прогалину, заросшую низкими, молодыми осинками. Прогалина вела слева-направо, и там, в самом её конце Кате почудился просвет.

Взошла луна, осветив затихший лес своим таинственным, не живым светом. Катя шагала по прогалине, всматриваясь в просвет — вдруг там дорога или река? И то и другое в конечном счете должно привести её к людям!

Снега на прогалине было гораздо меньше — тоненькие осинки не задерживали его, и ветер сдувал снежинки. Прошло минут двадцать, прежде чем прогалина кончилась, и Катиному взору предстала обширная низина, поросшая редкими, кривоватыми, заснеженными березками.

«Это болото!», — догадалась Катя: «Летом тут вода, трясины всякие, озерца, а зимой все замерзло! Ну что же, пойдем по болоту!».

Спустившись в низину, Катя бодро пошла по крепкому, надежному льду, обходя торчащие из-под снега заросли сухого камыша. Луна светила вовсю, можно было даже книгу читать, Катя повеселела — свет, он тем и хорош, что не тьма!

Неожиданно сквозь скрип снега, собственное тяжелое дыхание и шуршание тулупа Катя услышала ещё какой-то, далекий и зловещий звук. Она замерла, боясь поверить своей догадки, и тут же над всей заболоченной, скованной льдом низинкой ещё раз раздался тонкий, грозный и в то же время тоскливый волчий вой!

Льдистая, холодная луна висела теперь прямо по средине небосвода. Ветер, стихший было, вновь начал посвистывать в ветвях кустов. Блестел снег, блестели обледеневшие стволы деревьев. Катя шла по замерзшему болоту, поминутно озираясь, и хотя волчий вой больше не повторялся, ей все время мерещились в дальних кустах на краю болота парные огоньки волчих глаз.

Временами где-то раздавался треск, шорох или какой-нибудь другой лесной шум, и не смотря на то, что зачастую это была просто еловая ветка, сбросившая с себя снежную шапку, и резко выпрямившаяся, Катя вздрагивала и чуть ли не бегом бросалась вперед, стараясь как можно скорее миновать проклятое болото.

Наконец, низина кончилась. С левой стороны вплотную к болоту тут тоже подступал лес, густой и темный еловый бор, а справа тянулась светлая березовая роща с густым подлеском, щетинившимся, словно шерсть зарывшегося в снег гиганского кабана.

Ельник и рощу разделяла узкая, заросшая сухим бурьяном, просека, и Катя за все время своих лесных скитаний впервые увидела признак цивилизации — из снега в начале просеки торчал серый в лунном свете квартальный столб, остроконечный, темнеющий с двух сторон затесами.

Катя поплотнее запахнула тулуп и решительно шагнула на просеку. Болото осталось позади, а вместе с ним осталься и страх. Вой больше не повторялся, Катя приободрилась и ходко зашагала, треща ломающимся бурьяном, по просеке, про себя, чтобы легче было идти, повторяя детскую считалку: «Раз-два, растет трава, три-четыре — у нас в квартире! Раз-два…».

Вой раздался внезапно, и совсем близко! Если до этого волки выли тоскливыми, голодными и жалобными голосами, то теперь Катя почудилось, что вой наполнило торжество — добыча была обнаружена, она уже никуда не денеться!

Катя шарахнулась в сторону, чуть не упала, потом выпрямилась и бросилась вперед по просеке, лихорадочно озираясь. Мозг её заработал с бешеной скоростью: «Укрытие! Надо укрытие! Как спасаются от волков? Дерево! Надо искать дерево, такое, чтобы на него было удобно взобраться, и чтобы на нем можно было долго просидеть!».

В детстве Катя была настоящей сорвиголовой, вместе с мальчишками лазила по стройкам, гаражам, крышам, подвалам и деревьям, и в принципе довольно легко могла взобраться практически на любую из торчащих из снега неподалеку берез и елей. Могла… месяца три-четыре назад! А теперь, когда в ней жила ещё одна жизнь, Кате оставалось только молить Бога, чтобы ей попалось поблизости подходящее дерево, на которое она СУМЕЛА бы залезть.

Волки появились внезапно! Катя оглянулась, и замерла, захолодела от ужаса: за её спиной, метрах в ста, в самом начале просеки застыл низкий, приземистый силуэт хищника. Волк стоял и смотрел на свою жертву, потом он закинул голову и издал какой-то странный звук, словно бы зевнул или взвизгнул, выпустив из пасти облачко быстро таящего пара.

И тот час же из кустов, росших на краю березняка, появился второй волк, а за ним — третий, четвертый, и вскоре на просеке уже была вся стая. Катя, по прежнему стоявшая в оцепенении, машинально продолжала считать, и насчитала одиннадцать волков!

Звери кружились вокруг вожака, словно бы исполняли какой-то жуткий, подготовительный, перед броском к жертве, танец. Временами то один, то другой волк вдруг бросались в сторону и исчезали в темных зарослях. Вскоре возле вожака осталось лишь пятеро волков, и тут он наконец двинулся вперед, сперва мелкой, тряской рысью, но постепенно наращивая темп бега, взрывая лапами неглубокий здесь, на просеке, снег.

Катя вскрикнула, сбрасывая одурь, повернулась и помчалась по просеке, забирая ближе к ельнику — взобраться на раскидистую ель ей казалось более простым делом, чем пытаться влезть на гладкий ствол одной из росших справа берез.

Волки приближались очень быстро — их подгонял голод, а бег жертвы только усиливал охотничий азарт. Звери неслись вперед, иногда делая огромные прыжки, и Катя уже слышала треск сухих стеблей бурьяна и глухой стук лап о мерзлую землю.

Неожиданно из ельника выскочила ещё пара волков — те, что не участвовали в кружении, а ушли раньше.

«Они обманывали меня, как, наверное, обманывают оленя — кружась вокруг вожака, незаметно прячутся в зарослях и обходят жертву с боков!», — поняла Катя, заметив, что и с другой стороны просеки, между стволов берез, появились серые тени.

Теперь её гнали, медленно сжимая кольцо, или, скорее, подкову преследования. Ветер свистел в ушах, пот заливал глаза и мешал видеть, а на пути Кате так и не попалось ни одного дерева, на которое она смогла бы влезть.

Волки приближались, Кате даже казалось, что временами она слышит дыхание зверей, разгоряченных погоней. Надежда умирала, как ей и положено, последней — ещё минута, и вожак великолепным прыжком завершит эту сумашедшую гонку. Катя заплакала, рванувшись из последних сил, и сквозь застилающие глаза слезы вдруг увидела поляну — ельник здесь словно бы отступал метров на сорок в сторону, а посредине оголившейся земли росла огромная, очень корявая, такая, какие вырастают только на открытых местах, вековая сосна!

«Спасена!», — это слово забилось в Катиной голове, наполняя сердце радостью, даже скорее, восторгом, а тело само бросилось вперед, откуда только силы взялись?

Катя, что называется, единым духом подбежала к сосне, обхватила руками нижнюю, сильно и причудливо изогнутую ветвь, отходящую от ствола всего лишь в полуметре от земли, с трудом вскарабкалась на нее, тут же ухватилась руками за следующую, и не обращая внимания на сыплющийся за шиворот снег, полезла выше, выше, оставляя внизу ещё ничего не сообразивших волков.

Вожак, недоуменно повертев мордой — куда девалась уже, казалось бы, обреченная добыча, оббежал исполинский ствол сосны кругом, потом сел на том месте, где обрывались Катины следы, задрал острую морду, зловеще блеснув глазами в свете заходящей луны, и низко, басовито завыл.

Катю, успевшую залезть довольно высоко, от этого воя пробрал такой страх, что она едва не выпустила из рук спасительную ветку, и не упала вниз, на головы зверей.

Волки, покружив вслед за вожаком вокруг сосны, очень чинно расселись на поляне, и сверху казались совсем не страшными — маленькие, серые дворняги, ежащиеся от холода на холодном ветру.

Катя, поднявшись метра на три-четыре, нашла, наконец, удобную, широкую развилку, уселась, упершись ногой в толстую ветку, а руками ухватившись за свисающие сверху сучья, и перевела дух — тут она в безопасности, по крайней мере, пока…

Воронцов позвонил Борису прямо из машины Руслана Кимовича. Борис взял трубку немедленно — словно ждал с телефоном в руках.

— Алло… Серега! Что, все утряслось?! А Катя?

— Катю мы пока не нашли… Боря, мне… нам нужна твоя помощь! Нужны карты! Помнишь, ещё осенью ты говорил, что у вашей археологической группы есть были подробные карты России, причем со своей системой ориентации?

— Да-а… Те, с системой ориентиров, они… пропали, а просто карты у меня… — Борис, как показалось Сергею, был в некотором замешательстве: — Понимаешь, Серега… Давай так: мы завтра утром встретимся…

— Борька, у нас совсем нет времени — Катя в руках этих выродков. Встретиться нужно сегодня, сейчас, как можно быстрее!

— Хорошо. Ты на машине?

— Да!

— Тогда давай так: вы едете ко мне домой, я тоже в течении часа заканчиваю одно дело и подъезжаю! Дома Ленка, она вас встретит! Ну, давай, до встречи!

Сергей вернул Хосы сотовый «эрикссон», задумчиво пробормотал:

— Что-то он финтит…

Хосы посмотрел на Воронцова:

— Ну, что делаем дальше?

— Поехали, Руслан Кимович! Я объясню, куда!

Лена, увидев Сергея, расплакалась, а когда узнала, что Катя до сих пор не найдена, расстроилась ещё больше.

— Ой, ты знаешь, Сереженька, у нас же засада на тебя была! — сквозь слезы говорила она, наливая гостям чай с ежевичным листом: — Трое вот такенных «шкафов», днем в доме сидели, в «Сегу» все рубились, а ночью во дворе, в машине дежурили, через сутки менялись! Ох, и надоели же! Но, правда, ребята вежливые, без дурости, не эти… не «братки»! А сегодня утром говорят: «Все, милые барышни, прощайте, невиновен ваш Воронцов!». И уехали! Борька-то чуть не бросался на них, все хамил специально, чтобы подраться! Ну, да Бог с ними! Ты-то как, рассказывай!

Сергей, косясь на Руслана Кимовича — тот блаженно щурился, смакуя ароматный чаек, начал говорить о своих делах, опуская «боевые» подробности. Пока суть да дело, во дворе раздался шум двигателя и гудок сигнала — приехал Борис.

Встреча старых друзей была бурной. Борис, уж и не чаявший увидеть Воронцова в живых — вся эта кутерьма со стрельбой, захватами заложников, засадами ФСБ, казалось, должна была в конце концов закончиться для Сергея очень плохо. Но пока вроде обошлось, и Борис искренне обрадовался другу.

Они обнялись, и Воронцов даже застонал — так на радостях стиснул его бывший археолог.

— Ну что, супермен, рассказывай! — улыбающийся Борис присел на табурет, потом резко посерьезнел: — Что с Катей?

— По нашим данным, Катя находиться где-то на севере России, в местечке под названием Комоляки! Да, кстати, познакомся — это Руслан Кимович Хосы, мой шеф, бывший боевой офицер-десантник и… и просто очень хороший человек!

— Ладно, ладно… — проворчал Хосы, пряча глаза за своей всегдашней улыбкой: — Давайте к делу, мужики, у нас мало времени!

Стоя на утоптанной площадке у машины Бориса, Сергей с улыбкой смотрел, как друг закрывает ворота, ведущие во двор, одновременно что-то рассказывая Сергею, причем из-за скрипа воротин Воронцов не понимал ни слова…

Отвлекшись на мгновение — на крыльцо дома вышли Лена и Хосы, Сергей пропустил тот момент, когда появился ОМОН. Борис, не до конца затворивший вторую половинку ворот, вдруг полетел в снег, одновременно с этим несколько человеческих фигур метнулись через огрод, заходя сзади, и даже с крышы дома буквально на головы опешивших друзей спрыгнули трое крепышей в сером камуфляже, с автоматами и в масках.

— Всем лежать! Лежать, сука! — Сергей получил сильный удар по голове, одновременно с грамотно проведенной подсечкой, и рухнул, как подкошенный, тут же получив сильный удар в бок — омоновец не церемонился с задержаным.

Кто-то прыгнул на спину Сергея, больно заломил руки, щелкнули, впиваясь в кожу, наручники.

— Встать! — приказ сопровождался чувствительным ударом тяжелого ботинка по спине. Сергей кое-как встал — с вывернутыми и скованными за спиной руками это было сделать довольно трудно.

Он огляделся — точно так же скрученный Борис стоял у ворот, и двое омоновцев обыскивали его, проверяя карманы. Хосы и Лены нигде видно не было.

«Сейчас они обыщут меня и найдут нож и пистолет.», — спокойно подумал Сергей, а ловкие руки одного из троих стоявших вокруг его людей в черных масках уже начали ощупывать одежду. Появился пистолет, потом нож, спецсредства из кармашков жилета. После каждой находки Сергей получал сильный удар в живот от здоровенного камуфляжника с «бычими», налитыми кровью глазами — лица его Сергей не видел из-за маски, но мог представить, что интеллект на нем вряд ли отпечатался. Омоновец стоял чуть справа от Сергея и бил так, словно Воронцов был виноват в том, что у него нашли, и должен был понести телесное наказание немедленно.

Стоявший сзади боец перед каждым ударом задирал скованные руки Сергея так, что дыхание прерывалось от боли, и тут же следовал резкий хук в живот, и перед глазами все начинало плыть.

«Что ж вы делаете, суки!», — хотел закричать Воронцов, но он посмотрел в глаза избивающему его парню, и понял, что так он лишь разозлит его ещё больше.

Обыск закончился. Бориса уже кудато-то увели, возможно, за воротами омоновцев ждала машина. Сергея, снова до ломоты в суставах вывернув ему скованные руки, тоже повели со двора, и тут он услышал сзади:

— Стой, Хомяков! Отбой! Ошибка вышла — сняли с него обвинение!

Сергей почувствовал, что его руки отпустили, и медленно повернулся — на крыльце стоял Хосы, а рядом с ним командир ОМОНА, молодой, довольно симпатичный парень с задранной вверх маской и рацией в руке. Он кивнул:

— Отбой, отбой! Открой наручники и верни ему все — у него есть разрешение!

Пока Хомяков, сопя под маской, доставал ключи и открывал наручники, во двор ввели Бориса, у которого под глазом уже наливался синевой приличный синяк. Командир повторил приказ, и с Бориса тоже «расковали».

Сергей, растирая запястья, молча огляделся — за все время их захвата он не произнес ни одного слова. Злоба, ярость и ненависть к омоновцам, ни за что, деловито и цинично избившим его, клокотала в Сергее, и он даже испугался — вдруг ему сейчас вернут пистолет, а он не сдержиться и перестреляет всех?..

Однако — сдержался, и не смотря на дружелюбный тон омоновца, отдававшего оружие и «причиндалы», промолчал. Хосы и ворчаший Борис о чем-то разговаривали с командиром ОМОНа, стоя у крыльца, с которого испуганными глазами смотрела на все происходящее Лена.

Спокойно рассовав всю свою амуницию по карманам и клапанам, Сергей так же спокойно оглядел стоявших вокруг омоновцев в масках, ища те самые, «бычьи» глаза, наливавшиеся садисткой радостью в моменты, когда их хозяин бил Воронцова в живот. Наконец, вычислив здоровяка, Сергей деревянной походкой подошел к нему, с мстительной радостью заметил растеряность и тень мысли, возникшие в глазах омоновца, и нанес ему быстрый и точный удар, носящий в одной из школ у-шу весьма образное название: «Единорог возмездия лишает насильника мужской сути.».

Омоновец, два метра здоровой, тренированной плоти, замер, а его коллеги вокруг толком ничего не поняли — они, выученные и вышколенные для групповых захватов, в которых им не было равных, вряд ли знали у-шу, древнее искусство жить в гармонии с окружающим миром, а у Воронцова, наоборот, был хороший учитель.

«Бычеглазый» сломался пополам и рухнул на снег, туда, где пять минут назад лежал Сергей. Из его глотки вырвался дикий вопль, переходящий в стон, а Воронцов уже подходил к крыльцу, и только тут омоновцы бросились на него.

— Отставить! — рявкнул опомнившийся командир, пропустивший начало инцендента, и решивший, что лучшим все же будет свести дело к миру: — Тарасуль, Симонов — помогите ему встать, и все — в машину!

Недовольно ворча, омоновцы подобрали своего товарища и ушли за ворота. Командир повернулся к Воронцову:

— Обычно мы не прощаем тех, кто нас задевает! Имейте в виду! А что касается жестких мер при задержании — так это просто тактика упреждающего удара, не более! Прощайте, надеюсь, больше не свидемся!

Он сбежал с крыльца и легкой, упругой походкой вышел за ворота. Сергей проводил омоновца взглядом, сел на ступеньки крыльца, дрожащей рукой достал сигарету, закурил и сплюнул в снег. Ему хотелось плакать от обиды — явное несовершеннство мира вновь проявило свое жестокое мурло, оставив свой отпечаток на теле и душе Воронцова.

— Что, Сергей Степанович, не сладко? — мягко спросил Хосы, присев на корточки рядом, и наблюдая за Воронцовым со стороны: — Надо уметь принимать такие внезапные удары…

— Да пошел ты! — рявкнул Воронцов, отшвыривая сигарету: — Глаза! Ты бы видел, какие у этого ублюдка были глаза, когда он меня бил! Как у кабана во время случки! Он, наверное, кончил в тот момент, когда долбил меня в живот, сука!

— Успокойся, Сергей Степанович! — резко бросил Хосы, вставая: — Таких людей ты в своей жизни встретишь ещё не мало, так научись не просто бороться, а — не встречаться с ними!

— Легко сказать — научись… — буркнул Сергей, остывая, потом тихо сказал: — Извините, Руслан Кимович!.. Я сорвался, нервы ни к черту! Что вы сказали их командиру? Ну, почему все это вдруг кончилось?

Хосы улыбнулся, подмигнул подошедшему Борису:

— Минимум ума, максимум смекалки! Я взял себя в заложники!

— То есть? — удивился Сергей.

— Когда омоновцы ввалились во двор и начали вас, опешевших, ломать, я прихватил Лену и отступил в дом. Надо отдать им должное — они вошли буквально следом за мной, но было поздно — я успел достать пистолет и приставить его к виску. Тем самым у меня появилось возможность начать разговор с их командиром, в процессе которого я его убедил связаться ещё раз с руководством и все уточнить. Это был наш единственный шанс, учитывая, что Урусов выполнил свое обещание уладить это дело. Оказалось — выполнил, буквально за двадцать минут до нашего захвата! Омоновцам ещё не успели передать, что операция отменяется! А вообще-то они сидели тут, вокруг, с утра вчерашнего дня — параллельно с ребятами Урусова! Только те были в доме, а эти — снаружи! Ну, а когда все выяснилось, я показал омоновцам документы — у них были претензии в плане оружия, и все! Что я ещё могу сказать: хорошо, что никого не убили, не покалечили — методы работы у них действительно зверские!

Они ещё посидели на крыльце, обсуждая удачно закончившуюся передрягу, потом пошли в дом. Лена, с трясущимися губами, молча накрывала на стол, потом утянула Бориса в соседнюю комнату. Проговорили они там не долго, но вернулся Епифанов назад сильно расстроенным.

Молча поели. Потом зашел разговор о деле. Борис первым поинтересовался:

— Ну что, куда вы дальше-то? Есть идеи?

Сергей кивнул, повернулся к Борису:

— Борька, я уже говорил тебе по телефону — нам срочно нужны карты! Архангельская, Вологодская, Костромская области! Может быть, даже Коми!

Борис минуту поколебался, потом решительно тряхнул головой:

— А… ладно! Пошли!

Они вслед за хозяином вышли из дому, по залитому солнцем двору, хлюпая талой водой, подошли к большому каменному сараю за домом, Борис отпер дверь, шагнул в темноту, через некоторое время послышался скрип отворяемой крышки погреба, и раздался голос Бориса:

— Мужики, сюда!

Воронцов и Хосы спустились по железным ступеням в очень глубокий, сухой и холодный погреб. Вспыхнула лампочка, осветив сложенные из бутового камня стены, паутину в углах, и огромные дюралевые ящики, много ящиков, стоявших вдоль стен, словно бы в каком-то госхране.

— Ни чего себе! — удивленно присвистнул Сергей: — Как у Скупого рыцаря! А что, это все… — он обвел рукой ящики: — Это все — карты?

Борис помотал головой:

— Нет, конечно! Тут много… разного. Эти ящики мой дед, генерал-танкист после войны привез из Германии. Тогда многие высшие офицеры пригоняли на родину чуть не эшелоны с барахлом — после сорок пятого года наша армия ещё несколько лет стояла в Германии, и офицерство жило в особняках всяких саксонских баронов и прочих баварских герцогов. Когда пришло время уезжать, то оставляли только стены — все остальное, в качестве контрибуции, вывозилось в Россию! Ну, и дед тоже постралася! А когда приехал сюда, через год буквально — умер. Причем, по моему, не сам. Был сорок восьмой, очередная волна репрессий. Бабушка говорила, если бы дед не… скончался, его бы арестовали! Семье пришлось выживать, все немецкое барахлишко, а там были, между прочим, очень ценные вещи, антиквариат, картины, мебель — все продали за бесценок. Бабушке надо было поднимать троих сыновей! Остались только ящики, вот эти. Они валялись в сарае, а уж потом я приспособил их для своих нужд — они дюралевые, склепаны на заводе «Мессершмита», практически не гниют, не портятся — идеальная тара для хранения чего угодно! Серега, помоги мне снять вот этот, верхний…

Воронцов ухватился за холодную ручку ящика, вдвоем с Борисом они поставили его на мощеный бетонной плиткой пол. Борис поковырялся в замочке, с лязгом отворил крышку:

— Вот тут — весь север Европейской части России! Только смотреть все это придется тут!

— Почему? — удивился Сергей.

— Кажется, я догадываюсь, почему! — улыбнулся Хосы, перебирая сложенные пестрые карты-миллиметровки: — Борис! Такие карты в мою бытность командиром батальона шли под грифом «Совершенно секретно»! Это военная топография, созданная на основе спутниковых фотографий и инструментальных съемок военных топографов! Сейчас-то они такой уж бешеной секретности не требуют — в Генштабе, в ГРУ и прочих заинтересованных ведомствах есть компьютерные карты, да и спутники теперь позволяют рассматривать земную поверхность и днем, и ночью, но все равно — ФСБ с радостью «обратало» бы вас, как шпиона, попадись им ЭТО в руки!

Борис лишь угрюмо кивнул, закурил, присев на один из ящиков.

Сергей, сидя на корточках, разворачивал карты, шаря глазами по мелким буквам названий деревень, дорог, ориентров, рек, оврагов. На картах были отмеченны не только отдельно стоящие деревья — даже крупные камни! А уж малейшие понижения или повышения рельефа указывались со скурпулезной точностью.

Карты были огромными по величине — квадрат десять на десять километров на местности соответствовал бумажному полотнищу величиной с парус. Определить с ходу, какая это область, где тут что и как, неподготовленному человеку было очень трудно. Сергей крутил бумажные листы и так, и эдак, читал названия, искал следующие листы, в глазах рябило от всех этих «Забугоровок, Покровских, Советских, им. Ленина», но никаких Комоляк Воронцову не попадалось.

— Что ж ты, Сергей Степанович, так на запад уклонился? — раздался вдруг над ухом голос Хосы. Руслан Кимович вгляделся в рассматриваемую Воронцовым карту, и хмыкнул:

— Следующий западный лист — пригороды Новгорода Великого! Не туда заехал! Давай-ка вот что — ты покури, а я сам тряхну стариной — помню, была у меня по «воентопу» в Академии пятерка!

Сергей отложил лист карты, встал, прошелся по подземелью, разминая ноги, потом присел на ящик рядом с флегматичным Борисом, достал сигарету. Борис посмотрел на друга, потом выпросительно кивнул в сторону склонившегося над картами Хосы. Сергей понял это, как вопрос: «Ему можно доверять?», и тут же утвердительно кивнул, успокаивая Бориса.

Кивнул, а сам задумался: «Так ли уж хорошо я знаю Хосы, чтобы доверять ему Борькины тайны? Наверняка, в этих немецких ящиках у хозяйственного Бориса припрятаны очень занятные штуковины! Хотя… Руслан Кимович сделал для меня столько, что после этого всего не верить ему с моей стороны… подло? Или — гнусно? Вообщем, кроме Хосы, мне все равно никто не поможет! А уж что там будет потом, псмотрим!».

— Есть! — вдруг прозвучал в тишине голос Хосы: — Вот они, Комоляки! Далековато, однако!

Руслан Кимович ловко расстелил по полу полотнища карт, быстро складывая и разворачивая нужные. Сергей с Борисом подошли ближе и в буквальном смысле склонились над бескрайними просторами России.

На бумаге зеленели сплошные, судя по всему, совершенно дикие леса. Квартальные просеки лесоустроителей, работавших в южной части леса, лишь чуть-чуть продвинулись в глубь чащоб. Больше в округе не было никаких признаков цивилизации, только на востоке этого района проходила железная дорога Москва-Архангельск, связывавшая лежащий севернее поселок, или даже скорее, большое село Вожега с остальным миром.

На западе, в полутора сотнях километров лежало Белое озеро. На юге, опять же в полутора сотнях километров — Кубенское озеро и Северо-Двинский канал. И все — ни деревушки, ни поселка. Только прямо посредине лесов на карте значилось: «Комолякская горка. Высота «Комоляки». 131 м. над у.м.».

— Н-да… — нарушил общее молчание Борис: — Вот уж куда Макар телят… Мы тут тоже никогда не работали — гиблые, надо сказать, места, одни болота да буреломы! Там и не живет особо никто, лоси да волки…

Он вдруг осекся, бросив быстрый взгляд на помрачневшего Сергея. Тот только махнул рукой — мол, ладно, не обращай внимания.

— А никаких других Комоляк быть не может? — поинтересовался Борис у Хосы. Руслан Кимович, выписывая себе в блокнот координаты, ориентры и названия, только пожал плечами:

— Я не самый великий знаток русского, но насколько я понимаю, «Комоляки» — от распространенного русского слова «комель», а потому не вижу причин, чтобы это название не встречалось достаточно часто! Только вот другие Комоляки не нужны! Это — именно то, что нам и надо — интуиция!

Борис с Сергеем переглянулись, но Хосы никто возражать не стал…

Когда Воронцов с Хосы собиралсиь уезжать, Борис, выглядевший грустным и печальным, отвел Сергея в сторонку, и сказал, глядя в землю:

— Сергеа, ты не обижайся, но я с вами лететь не смогу… Пойми меня правильно — я Ленке обещал, что больше ни в какие истории ввязываться не буду. Она так переживает все это… Похищение Кати, потом засада у нас дома, ОМОН этот…

Сергей хлопнул друга по плечу:

— Да ладно, Борька! Что ты извинияешься! Это я должен просить у вас всех прощения — это из-за меня вы оказались втянуты в такой криминал… Я Ленку прекрасно понимаю — она женщина, для неё главное — покой и порядок в доме, в семье. Было бы странно, если бы она не волновалась! Даже если бы ты и захотел лететь с нами, я бы тебя все равно не взял — ты и так натерпелся! Давай, «прикрывай тылы», и жди нас с победой!

Друзья попрощались, и Сергей сел в машину. Хосы нажал педаль газа, и выезжая со двора, спросил:

— Проблемы?

— Ну да! — кивнул Сергей: — Лена переживает, волнуется за мужа. Я её понимаю…

Руслан Кимович помолчал, а потом сказал:

— Понимание иногда оборачивается обратной стороной…

— Это вы к чему? — удивился Сергей.

— К тому, что если всегда ставить себя на место всех других людей, чтобы понять их, от «себя» ничего не останется! А впрочем, в данном случае все правильно…

Всю дорогу до Москвы они молчали, и только возле МКАД Сергей попросил телефон и набрал номер Урусова.

— Алло! Это Воронцов! Товарищ полковник, во-первых, спасибо за своевременные объяснения с Муром!

— А что, что-то не так? — насторожился Урусов, сопя в трубку.

— Нет, я абсолютно искренне говорю — большое спасибо! Нас, правда, уже успели задержать, но если бы не вы, сидели бы мы сейчас на Петровке!

— А-а-а! — протянул Урусов, и сам перешел к делу: — На счет вертолета! Значит так: сейчас вы приезжаете сюда, к институту, и мы едем на аэродром. Подробности изложу по дороге. И вот ещё что: отныне вы — сотрудники МЧС! Ну, жду, до скорого!

Сергей отключил телефон, вернул его Хосы, мотнул головой вперед:

— Он ждет нас, говорит, что все сделал! Поздравляю, теперь мы «эмчеэсовцы»!

— Не самая худшая участь! — пробормотал в ответ Хосы, прибавляя газу.

Холод становился невыносимым. Катя вспомнила вычитанное в «Вокруг света» высказывание Амудсена: «Человеческий организм может привыкнуть ко всему, кроме холода!», и ей сделалось от этого ещё хуже.

Замерзшие пальцы уже несколько раз теряли спасительные ветви, и Катя едва-едва не падала, что вызвало среди кружащих вокруг дерева волков радостный, как ей казалось, переполох.

Временами Кате очень хотелось просто броситься вниз, и погибнуть от волчих клыков, потому-что это была быстрая смерть — замерзнуть на дереве было куда мучительнее.

Время шло к утру. Уже закатилась луна, стало темно, и как будто холоднее. Волки теперь виделись Кате сверху почти черными на фоне серого снега тенями, мечущимися без всякого порядка и цели у ствола сосны, и лишь изредка долетающее поскуливание или повизгивание напоминало Кате о том, что внизу не бесплотные призраки, а свирепые, и вполне материальные животные из плоти и крови.

Наступило предрассветье. Небо на востоке уже заметно посерело, хотя на западной его стороне, аспидно черной, ещё светились стылые звезды. Не смотря на лютый, цепенящий, впозающий, казалось бы, прямо в душу холод, Катя вдруг с удивлением обнаружила, что у неё до сих пор не окоченели пальцы ни на руках, ни на ногах. То есть, окоченеть, они конечно, страшно окоченели, прямо-таки скрючились все, но чувствительности не потеряли, впрочем, так же, как и уши, нос, щеки — те части тела, которые, по слухам, чаще всего отмораживают полярники и строители БАМа.

Катя до изнеможения шевелила пальцами рук и ног, рискуя сорваться, часто пересаживалась, разминая затекшие колени, но мороз все равно брал свое, и все начиналось сначало. Она даже боялась думать, как это все отразиться на ребенке.

«Все же ему теплее, чем мне, ведь его грею я сама, и со всех сторон!», — думала Катя, и от этих мыслей ей становилось чуть-чуть полегче.

В предрассветной мгле, серым саваном покрывшей все вокруг, знакомые, известные вещи вдруг стали выглядеть жуткими и таинственными — темный лес, обычный ельник, окружавший со всех сторон поляну, превратился в сборище угрюмых монахов, в серых плащах и серых островерхих капюшонах.

Березняк за просекой издали походил теперь на плывущий над землей сонм приведений, бесплотных, белеющих во мгле белыми стволами, как костями.

Волки внизу, словно бы почувствовав произошедшую с миром перемену, перестали кружить вокруг ствола сосны, смирно уселись на снег, и лишь изредка Катя ловила краем глаза вспыхивающие огоньки звериных глаз.

Ворочаясь на своей развилки, стараясь не упасть, и в то же время не замерзнуть, Катя нечаянно отломила ветку, и сухой треск грянул в утреннем безмолвии пушечным выстрелом. Катя судорожно ухватилась за толстый сук, зажмурила глаза, про себя забормотав: «Господи, спаси и сохрани меня от всего этого! Я устала, я замерзла, я хочу спать, есть, пить, я в туалет хочу, в конце концов! Ну сделай что-нибудь, не дай пропасть, за что мне, простой русской бабе, наказание такое?! Что я, главная грешница страны? Дочка Гитлера? Подруга Иуды? Что я, хуже всех? Да, безгрешных людей не бывает, но я-то не хуже других… Или у тебя мода такая — на русских отвязываться?!».

Катя разговаривала с Богом, так, как обычно разговаривала с начальством у себя на работе — то жалуясь, то напирая — такая тактика её часто выручала, но сейчас, конечно, это все было глупо и бесполезно, просто утопающий хватается за… А она, замерзающая, хваталась за толстый, холодный сосновый сук, и молилась, молилась…

В какой-то момент Катя открыла глаза, и тут же вскрикнула — прямо перед ней застыла приготовившаяся к броску серая, огромная змея! Правда, через секунду Катя поняла, что серая мгла предрассветья сыграла с ней очередную шутку, и ни какая это не змея, а обыкновенная, уже, наверное, сотни раз виденная за время сидения на сосне ветка, но ощущения ужаса и ирреальности происходящего усилилось.

«Когда горланят петухи, и нечисть мечется в потемках!..», — некстати вспомнила Катя кусок стихотворения кого-то из классиков. Сказано было как раз о таком вот времени.

Теперь уже волки не очень пугали её. Честно сказать, после того, как она взобралась на спасительное дерево, волки, оставшись внизу, перестали быть какой-то реальной, осязаемой угрозой. Их место занял холод. Потом и холод отступил — то ли потеплело, то ли Амудсен ошибался.

Но новая напасть — безотчетный страх, ужас, мистический, дремучий, первобытный ужас, овладевший Катей сейчас, был хуже всего, хуже одиночества, хуже волков, хуже холода, голода и усталости. Этот страх порождало что-то неизвестное, и от того он делался в тысячу раз хуже!

Катя озиралась по сторонам, и ей временами казалось, что серый, безмолвные монахи-ели вдруг начинают двигаться, направляясь к дереву, на котором она сидит. Вот сейчас сверкнут из-под капюшона красные, беспощадные глаза, протянуться к ней корявые руки-ветви с загнутыми когтями… Откуда люди там, в городах, знают, что происходит глухими зимами в серые предутренние часы в далеких, дремучих лесах? Какая наука проводила такие вот исследования? Эти леса стояли тысячи лет, да что тысячи — сотни тысяч, миллионы лет, и все это время они жили по своим, им одним известным законам, и любой, нарушивший эти законы чужак должен был умереть! И она умрет, ведь она нарушила, ведь она как раз тот самый чужак!

Катя вдруг поняла, что бредит наяву. Она, уцепившись за ветку сосны, нараспев несла вслух, на весь лес, какую-то ахинею, мало-помалу сползая с развилки. Волки внизу возобновили свою бесконечную пляску, кружась вокруг сосны — мудрый инстинкт подсказывал им, что жертва, раз уж она впала в бред, скоро свалиться к ним в пасти.

Но тут что-то изменилось. Катя сама не сразу поняла это, а поняв, приободрилась, собралась с силами, и даже запустила в одного из наиболее часто задиравших голову волков сосновой шишкой.

Подул ветерок, посвежело, и словно бы этот ветерок утащил, разорвал и развеял колдовской серый морок — стало светлее, четче проявились ветки у деревьев, теперь было видно, что это обыкновенные елки да березы, а не монахи и призраки.

Небо на востоке стало совсем светлым, налилось бирюзой, зеленью, прозрачностью, а случайно возникшее у горизонта облачко окрасилось багрянцем, золотом и ещё какими-то огненными цветами, и стало похоже на сгусток пламени, солнечный протуберанец, выброшенный в атмосферу.

А потом межь острых верхушек елей пробился первый, ярко алый, неестественно цветной луч солнца! И тут же Катя услышала громкий, уверенный треск кустов в березняке за просекой — через лес кто-то шел, шел быстро, не таясь и напролом!

Волки внизу заволновались, засуетились, поднимая узконосые морды, принюхиваясь и поскуливая. Потом пара матерых волчар поднялась и неспеша затрусила прочь от сосны — к просеке. Треск усилился, и Катя, сперва обрадовавшаяся, поняла, что человек так идти не может. И точно — секунду спустя на просеку вынесся окутанный паром, тяжело дышащий, длинноногий, неуклюжий, огромный лось!

Волки и лось увидели друг друга практически одновременно. Катя сверху следила за этой встречей, уже понимая — заинтересуются волки лосем — он уведет их за собой, нет — через несколько часов она все равно погибнет.

Волки, казалось, опешили. Лось тоже замер, только могучие бока его вздымались, да белесый пар валил от нелепой, верблюжачей морды.

Вожак волчей стаи первым нарушил это оцепенение — он коротко тявкнул, совсем как собака, и в тот же миг лось прянул в сторону и бросился по просеке туда, откуда волки ночью пригнали Катю. Динные, мускулистые ноги делали гигантские прыжки, копыта глухо ударяли о мерзлую землю.

Волки молча бросились следом, разворачиваясь в цепь, прошло несколько секунд, и поляна опустела. Катя тупо посмотрела на взрытый волчьими лапами снег и тихонько заплакала…

Подъезжая к зданию НИИЭАП, Сергей ещё издали увидел кряжистую фигуру Урусова, нервно расхаживающего возле своей служебной «Волги».

— Ну где вас носит! — вместо приветствия рявкнул он, садясь в машину, опустил окно и крикнул:

— Оставте вашу «хонду» здесь, наши ребята о ней позаботятся, и давайте, быстрее садитесь — время дорого!

В «Волге» Урусов первым делом закурил, потом сказал, не оборачиваясь, глядя на Сергея и Хосы в зеркальце заднего вида:

— Главное — поменьше самодеятельности! Все — молчком! Говорить везде буду я! Теперь так: вертолет вас ждет, в Кубинке, сейчас мы едем туда! Вертолет МЧС-вский, поэтому для всех вы — спасатели, летите на поиски пропавшего человека, ясно? Пилот о настоящей цели полета ничего не знает, расскажите ему по дороге, что сочтете нужным, они там, в МЧС, привычные ко всяким неожиданным вылетам! Но до взлета — ни слова о вашей жене, о террористах и о всем этом деле, иначе будут неприятности — Кубинка закрытый аэродром, так всгде полно «гэбья»… э-э-э… я хотел сказать, сотрудников ФСБ! Ладно, перед Кубинкой ещё остановимся — надо будет обговорить «легенду» более досконально! Ох, и вляпаюсь я с вами, мужики! И ещё целая куча всякого народа вместе с нами!

Однако — не вляпался! Все прошло на удивление гладко, и Воронцов даже заподозрил было подвох, но потом понял, что ошибался — никакого подвоха тут не было, просто выбить вертолет, пользуясь личными связями, которых у бывшего полковника Урусова хватало, в наше время оказалось не проблемой, все же контора, носящее ныне «америкосовское» название ФСБ, ещё вчера была всесильным монстром по имени «Кей-Джей-Би», и полковник Урусов являлся одной из далеко не самых беззубых голов этого монстра!

После того, как Урусов «сбегал» к начальнику полетов, получил разрешение, предьявил документы об оплате полетного времени, они, все вместе, пошли к вертолету. Яркий, оранжево-бело-синий «МИ-8» с грустно обвисшими лопастями винта ждал их на самом краю летного поля, а оно, это поле, было в Кубинке не маленьким.

Пилоты, видимо, получили уже от диспетчера «радостную» новость о внеплановом вылете, и сейчас угрюмо слонялись возле своей винтокрылой машины, куря и переругиваясь с двумя техниками, ковыряющимися в потрохах вертолета.

— Здравствуйте, товарищи пилоты! — очень официальным голосом грозно рявкнул Урусов: — Полковник Урусов! Вы на сутки поступаете в распоряжение сотрудников «отдела по розыску» полковника Хосы и капитана Воронцова! Вот документы на полет!

Пилоты, двое битых жизнью и возрастом мужиков, без энтузиазма выслушали Урусова, кивнули, потом один из них, лысый, с красным, обветренным лицом, спросил у Хосы:

— Маршрут полета?

Руслан Кимович вынул из кармана бумагу с координатами, молча протянул обветренному. Тот секунду пытался осмыслить, потом сунул листок своему напарнику и захохотал, а сквозь смех донеслось:

— Ой, не могу, честное слово! Я что, Жюль Верн, градусы и минуты вычислять?! Да вы что, мужики, в самом деле! Вы по-русски можете сказать?

— Вологодская область, километров сто пятьдесят к юго-западу от Вожеги! — спокойно сказал Руслан Кимович.

— Ну, вот и все! А то координаты, градусы, широты… По сорок пятому азимуту от Вожеги в ста пятидесяти тормознемся, оглядитесь на месте! Ну, полетели, что ли?

И пилоты полезли в вертолет. Воронцов и Хосы попрощались с Урусовым, тот пожелал им удачи, и заспешил по продуваемой всеми ветрами бетонки к серому зданию наземных служб аэродрома. Сергей проводил взглядом мощную когда-то, а сейчас слегка оплывшую фигуру полковника, и противоречивые мысли кружились у него в голове в этот момент. С одной стороны — «гэбэшник», суровый и даже злой мужик, с другой стороны Урусов вызывал у Сергея чувство уважения, главным образом тем, что все же был профессионалом, и с этих позиций четко делил людей на «своих» и «врагов», и уж «своим» помогал и пооддерживал всегда…

Но мысли мыслями, а надо было лететь, и Воронцов повернувшись, заспешил к вертолету, возле которого стоял, что-то говоря по телефону, видимо, прощаясь с женой, Руслан Кимович.

Закончив разговаривать, Хосы убрал «эрикссон», открыл дверцу и первым забрался в пахнущее керосином, железом и пластмассой гулкое нутро вертолета. Сергей влез в салон следом, поглядел на пилотов, чьи головы в серых шлемах, до сих пор трясущиеся от хохота, виднелись через пластиковое окно стальной двери, отделяющую кабину от салона, сел на жесткое откидное сидение, поглядел в иллюминатор.

И в ту же секунду над их головами с мощным, стальным чавканьем заворочались турбины вертолетного двигателя, зашелестел воздух, разрезаемый огромными лопастями винта, а потом все звуки потонули в ровном, рокочущем грохоте заработавших двигателей. Полет начался!

«Ми-8» взлетел довольно стремительно — Сергей, никогда до этого не летавший на вертолетах, ощутил в желудке неприятную, холодную пустоту, вспомнил подъем на скоростном лифте в главном здании МГУ — ощущения были похожи, с той лишь разницей, что лифт не качало и он не трясся, словно больной в лихорадке.

Вертолет набрал нужную высоту, накренился вперед и полетел, забирая к северу. За мутноватыми стеклами иллюминаторов было хорошо видно остававшуюся позади Москву, большое, багровое солнце, клонящееся к заходу, и серые, рваные облака.

Они специально подгадали со временем отлета — что бы подлететь к Комолякам в темноте. Ветролет планировалось оставить километрах в трех-четырех, в сторонке — судя по карте, в северных вологодских лесах повсюду были болотца, достаточно безлесные, и как очень хотелось верить Сергею, не смотря на весну ещё достаточно промерзлые, для того, чтобы туда смог сесть тяжелый «Ми-8».

Полет проходил нормально. Хосы дремал, привалившись к огромному, занимающему половину салона сварному дополнительному топливному баку с полутонной керосина, крашенному в оранжевый цвет. На баке крупно было написано: «Не курить!», и очень по-русски валялись смятые сигаретные окурки.

Сергей смотрел в окно, на проплывающие внизу дороги, деревушки, поселки, какие-то стройки, столбы, машины. Вертолет летел невысоко, можно было даже различить отдельных людей там, внизу. Но постепено пейзаж начал меняться — Подмосковье, обжитое и цивилизованное, осталось позади, и под оранжевым брюхом вертолета поплыла серая щетина бескрайних лесов, изредка, как полоски на голове рейвера, разделяемая просеками и дорогами.

В голове у Сергея царил сумбур. После неудачного обмена и пожара в Центре он почему-то не мог, даже заставляя себя специально, представить Катино лицо. Это было ужасно, но это было так: до этого, в любой, даже самой безнадежной ситуации, когда жизнь его висела на волоске, Сергей всегда внутренним зрением ВИДЕЛ милое, до боли милое и родное лицо. Теперь в голове вместо этого мерцала какая-то серая пустота…

«Куда летим? Что нас там ждет? Вдруг эти самые Комоляки — хорошо укрепленная база, на которой сидит отряд каких-нибудь наемников, которые покрошат нас ещё на подлете? Или, наоборот, вот мы сейчас прилетим — а там давно занесенное снегом пепелище, и все? А если мы вообще попросту не найдем этих Комоляк? Или их вообще не существует, и иы стали жертвой хорошо продуманного обмана?», — Сергей думал, прикидывал, пытался просчитать все возможные ситуации, особенно негативные, как будто просчитай он их все действительно, и эти ситуации не воплотятся в реальность.

Дремавший Хосы вдруг шевельнулся, мельком глянул на часы, перегнулся через свободное сидение, наклонился к Сергею, к самому уху, чтобы не перекрикивать рокот двигателей, и сказал:

— Через полтора часа будем в заданном районе! Ты бы поспал! Мыслями только взвинтишь себя, а толку ни какого! Ты мне нужен спокойный и уверенный! Психовать — значит проиграть! Слышишь?

Сергей, конечно, слышал, но ничего он с собой поделать не мог — мысли о Кате, как он не гнал из головы, все равно постянно возникали, ломали и калечили его душу, то бросая её в безжалостную кипень лютой злобы, то — в серую аппатию, неподьемно-вязкую, от которой хотелось выброситься из вертолета, потому-что все это — зря, бессмысленно, Кати уже давно нет, ничего они не найдут, никого не спасут… И так — до бесконечности!

Хосы посмотрел в глаза Воронцова, покачал головой, сунул Сергею в руку темно-коричневые, тяжелые четки с крупными бусинами, показал жестом — посчитай, и вновь откинулся, закрыв глаза.

За бортом вертолета вечерело. Солнце ещё висело над горизонтом, хотя было ясно, что через час оно уйдет, скроется, и наступит ночь. Внизу, на земле, наступали сумерки, Сергей видел, когда вертолет пролетал над полянами, какие длинные тени отбрасывают деревья, и сердце его сжималось от неприятных предчувсвий.

В конце концов он отвернулся от круглой льдины иллюминатора, и машинально покрутил в руках четки Хосы. Сглаженные, как будь-то теплые и словно бы живые бусины четок плавно перетекали между пальцами, и постепенно Сергей увлекся ими, считая про себя: «…Восемь, девять, десять…».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Вот и все! Вот — конец,

Я на брюхо припал.

Только жгучий свинец -

Слишком мягкий металл…»

Р. Бородуллин. «Путь Махно»

Катя слезала с сосны почти час. Затекшие ноги и руки, не послушное, словно бы деревянное тело не подчинялись ей, и приходилось подолгу разминать, растирать конечности, что бы они потом не подвели, не соскользнули с облетающих желтой, похожей на луковую шелуху, тонкой корой сосновых веток. Падать Кате было никак нельзя, это она понимала отлично…

Наконец, после улиточного спуска, Катя оказалась на земле. Без сил, она привалилась к сосновому стволу, и тяжело дыша, огляделась. День набирал полную силу и обещал быть теплым, по настоящему весенним. Вовсю чирикали по веткам птицы, и от их гомона Кате казалось, что у поднимается настроение.

Надо было идти — второй ночи в лесу она не переживет. Должны же быть тут какие-то дороги, деревни, поселки! Нельзя сидеть, вперед!

Катя с трудом, опираясь на удачно подвернувшуюся, кривую, но надежную и удобную ветку, встала, и пошатываясь, двинулась к просеке. Ноги не слушались, Кате казалась, что она идет на протезах. Каждый шаг больно отдавался во всем теле, терялось равновесие. Если бы не импровизированная клюка, Катя давно бы упала.

Однако, постепенно кровь начала циркулировать по жилам, проникать во все положенные природой для неё капилярчики, к ногам, рукам, спине вернулась чувствительность и сила. Катя зашагала довольно бойко, хрустя корочкой наста на подтаявшем снегу.

Мартовское солнышко припекало, слепя глаза, Кате приходилось все время жмуриться, но зато она сделала для себя маленькое открытие, в духе давным-давно забытой науки «природоведение», которую она изучала в третьем классе — солнце встает на востоке, а поскольку встало оно часа два назад, вон там вон, идет она сейчас в восточном направлении!

Это отрытие как-то окрылило Катю — все же бесцельное шатание по лесу — это одно, а поход в конкретном направлении — совсем другое!

Спустя минут двадцать Катя вдруг поняла, что она безумно голодная! Ей хотелось есть, причем не просто картошки, супа или каши — перед Катиным мысленным взором плыли блюда с вареными креветками, маринованными мидиями, салатами из кальмаров, устрицы, нежно подрагивающие в створках своих раковин, а также — ломтики истекающей жиром семги, бутерброды с красной икрой, раковые шейки в собственном соку и прочие водно-морские деликатесы, которые они с Сергеем иногда позволяли себе купить в коммерческих магазинах.

Чтобы не расплакаться от бессилия перед собственным организмом, заставляющим её воображать себе самые изысканные деликатесы, Катя начала обдирать прошлогодние, посщаженные птицами ягоды с попадавшихся на просеке кустов шиповника, и жевать, грызть скукожившуюся темно-красную кожицу, содержащую, судя по книгам о рациональном питании, все мыслимые м не мыслимые витамины.

Постепенно голод утих. Правда, колючие семена шиповника, или «шепшины», как его называют на Украине, здорово ободрали ей язык, но зато все эти омары и анчоусы с лангустами, бесстыдно демонстрировавшие свои округлые, аппетитные тела в Катином воображении, куда-то исчезли.

Солнце стояло в зените, а просека, по которой брела Катя, и не думала кончаться. Правда, она здорово сузилась, на ней стало больше кустов, а кое-где торчали из снега тонкие стволики березок и осин.

Местность снова пошла под уклон — видимо, Катя приближалась к очередному болоту. Конец просеки возник внезапно — впереди встала стена непроходимого ельника, а чуть правее, за чахлым лесочком корявых березок виднелась равнина — голая, то понижающаяся, то повышающаяся, со всех сторон ограниченная темной щеточкой леса. И самое главное — посреди равнины, или, скорее — поля, вилась, отмеченная вытаявшей из-под снега глинистой обочиной, дорога!

Катя, чуть ли не крича от радости, бросилась вперед, продралась через хлещущие по лицу березовые ветки, и бегом помчалась по полю — к дороге! Дорога, сколько бы длинной она не была, гарантировано выведет её к людям!

Катин восторг несколько поутих, когда она увидела вблизи, что это за дорога. Судя по всему, ездили по ней последний раз очень давно — осенью, а может, и летом, по крайней мере, между глинистыми валиками, оставшимися от ножа грейдера, и вытаявшими из-под снега, лежала нетронутая, девственная снежная целина.

Но все равно, дорога, даже если ею не пользовались с лета, ведет к человеку, вот только в какую сторону по ней надо идти? Катя задумалась, повертела головой, всматриваясь то в одну, то в другую сторону, потом решительно махнула рукой, и пошла налево — тут дорога, некоторое время петляя по полю, круто загибала к лесу и дальше вела в том же направлении, в котором Катя шла по просеке — на восток!

Поле она прошла довольно быстро — вскоре вокруг Кати уже высились островерхие, темные ели. Дорога, по счастью не очень заросла бурьяном — громкий треск, с которым ломались сухие стебли, пугал Катю — ей казалось, что её слышно на двадцать километров вокруг.

Густой ельник, стоявший непроходимой стеной, угнетал одним своим видом — темно-зеленая хвоя, нижние мертвые ветки, которым не хватило солнца, строго коническая форма каждого дерева — словно бы их нарисовал какой-то мрачный художник, иллюстрировавший книгу ужасов…

Солнце мало-по-малу стало клониться к заходу. На Катю несколько раз обрушивались приступы голода, однажды она даже присела на вытаявшую из снега корягу — закружилась голова. Может быть, местный житель и нашел бы, чем подкрепить свои силы в этом мрачном лесу, но Катя всю свою жизнь прожила в Москве, с природой общалась только на даче, или во время редких вылазок «на волю», происходивших ещё в золотые студенческие годы…

«Если сегодня я не выйду к людям, я погибну! И вместе со мной погибнет мой маленький! Катька, думай! Надо что-то делать!», — такие безмолвные диалоги из серии «сама с собой» Катя проводила чуть ли не ежечасно, и каждый раз после внутреннего приказа принималась усиленно думать, соображать, прикидывать, но постепенно её мысли уходили в сторону, и она сама не замечала, как принималась вспоминать маму, Сергея, подруг, какие-то моменты из жизни… Так продолжалось довольно долго, пока в мозгу вновь не звучало: «Катька! Думай!..». И все начиналось с начала…

Солнце теперь светило Кате в спину, и по тому, что её тень на снегу становиться все длиннее и длиннее, Катя поняла, что вечер настигает её с неумолимостью волчьей стаи. Уже исчезло сопуствующее ей весь день ощущение тепла — опустившиееся солнце перестало припекать, и из под еловых лап, торчащих со всех сторон, потянуло холодом.

«Еще два, ну, от силы — три час, и все! Дальше начнется ночь, появятся волки, ударит морозец, и…». Катя вдруг прервала свои безрадостные рассуждения и прислушалась. Что-то, неуловимое, на грани слуха, очень-очень далекое, но в то же время очень-очень знакомое, шумело далеко впереди! Или это шумит в ушах от голода и усталости? Катя на секунду замерла, вытянулась, вся превратившись в слух — точно! Что-то шумело впереди, причем шум этот двигался, но не к ней, а от нее, постепенно затихая.

«Что же это такое?», — размышляла Катя, прибавив, насколько это можно, шагу, благо, дорога вела именно в направлении, откуда доносился таинственный шум. «Самолет? Вряд ли — его слышно как-то сверху, что ли, а это шумело на земле. Машина — тоже не похоже — уж больно громко…». И тут Катю осенило: «Поезд! Там — железная дорога!».

Теперь она почти бежала. Железная дорога — это спасение! В Катиной голове вставали картины будочек путевых обходчиков, какие-то депо, закопченные, полные людей, пьющих чай в перерыве между работой. Вообще, железная дорога в Катином понимании была даже не дорогой, а таким, очень сложным и непонятным сгустком построек, вагонов, столбов, людей, дрезин и электричек. Все это жило своей, особой, железнодорожной жизнью, и сейчас, в тяжелую для Кати минуту, обязательно должно было её спасти.

Вдруг стремительно стало темнеть. Нет, солнце ещё не зашло, но оно уже на половину скрылось за верхушками елей, и тут же в низинках, ямках и ложбинах залегли густые темно-синие тени. Впереди по прежнему был только лес, лес без конца и края, и Катя, хрипло дыша, бежала, спотыкаясь, туда, к спасению.

Грохот следующего поезда она услышала уже совсем явственно — можно было даже разлечить стук колес на стыках рельс. Солнце к тому времени уже скрылось за зубчатой кромкой леса, и дорога, по которой бежала Катя, стала похожа на канаву — небо над головой ещё золотили солнечные лучи, а вокруг уже сгущался мрак.

Дорога начала петлять. Поворот, другой, третий, и вдруг лес отступил, открыв Катиному взору довольно широкую равнину, покрытую снегом, и прямо по средине, словно бы перечеркивая это белое пространства, чернела тонкая ниточка железной дороги. Дошла!

И только когда Катя, перейдя поле, подошла к рельсам, она поняла, как ошиблась в своих предположениях. Железная дорога вряд ли спасет её — в обе стороны до далекого горизонта тянулись бесконечные рельсы, и больше Катя не увидела никаких признаков присутствия человека — ни домика путевого обходчика, ни полустанка, ни деревни, ни станции…

Можно было пойти по рельсам, они не минуемо привели бы её к людям, но сколько придется так идти, десять километров, сто, пятьсот? Катя не знала…

Она села на рельсы и задумалась. Радость, возникшая в её душе в тот момент, когда она увидела железную дорогу, постепенно улетучилась, знобкий вечерний ветерок вызывал дрожь во всем теле, а голодный организм настойчиво просил пищи. Ночь стремительно опускалась на мир, а Катя по прежнему была одна в этом чужом ей, лесном краю…

Поезд она услышала, а может, скорее почувствовала по вибрации рельсов задолго до того, как там, где сошедшиеся в серебрянную ниточку рельсы терялись из поля зрения, появилась движущаяся точка.

Катя вскочила и не помня себя побежала по заснеженным шпалам навстречу поезду, надеясь на какое-то невероятное, но, как ей казалось в этот момент, вполне реальное чудо — вдруг остановиться, вдруг машинист заметит её и притормозит ход…

Машинист и в самом деле заметил Катю — метров за двести тепловоз загудел, но поезд не только не сбросил скорость, но и наоборот, как показалось Кате, прибавил её. Она отскочила с рельсов, успев заметить удивленное лицо за стеклом высокой кабины локомотива, и сразу же грохот колес ударил ей по ушам, в лицо полетела снежная пыль, запах креозота и колесной смазки заполнил все вокруг, и перед Катей замелькали освещенные окна купейных и плацкартных вагонов.

Там, за серенькими шторками с синими «мпээссовскими» штампами, ехали в тепле и покое несколько сотен человек, спали, ели, смотрели в грязноватые окна, пили чай, скучали, но самое главное — они были там все вместе, а она тут — одна…

Поезд пронесся мимо, и вот уже Катя увидела удаляющиеся красные фонарики последнего вагона. В воздухе ещё стоял неповторимый железнодорожный запах, запах, всегда так раздражавший Катю, а сейчас казавшися ей самым желанным, самым родным из всех ароматов мира. Он, словно последняя, самая тонкая ниточка, связывал её с миром людей, с цивилизацией.

Но вот и запах растаял в холодном воздухе, а вместе с запахом исчезли и серенькие сумерки, плавно и незаметно перешедшие в ночь. На западе небо ещё светилось ультрамариновым, прозрачно-зеленоватым светом, а на востоке, над угрюмыми верхушками леса уже сгустилась настоящая ночная темень.

Катя сидела и плакала. У неё не было шансов — не волки, так голод и холод доканают её в эту ночь, и все, жизнь, вообщем-то только начинающаяся, только-только наладившаяся, быстро-быстро, как церковная свечка, сгорала, и не было сил и возможностей поддержать угасающий огонек…

«Мой последний шанс — любой ценой остановить следующий поезд!», — как заведенная, повторяла про себя, а может быть, и вслух, Катя. Время утратило для неё свой привычный, понятный ход, сгустилось в круглые, маслянистые шарики, плывущие внутри холодной, безжизненной воды. «Я должна остановить следующий поезд!»…

* * *

Сергей не заметил, как задремал. Он очнулся от забытья, когда вертолет ухнул в воздушную яму, и по всей винтокрылой машине прошла судорога дрожи.

Хосы молча показал ему на часы, потом полпальца — до ориентировочной цели было ещё полчаса. В салон вертолета вошел пилот, нагнулся к Хосы, что-то спросил у него, перекрикивая рев винта, махнул рукой в сторону кабины. Руслан Кимович кивнул, встал, наклонился к Сергею:

— Они говорят, пора кому-то из нас следить из кабины, чтобы не пропустить место посадки! Я пойду, а ты посиди пока!

Воронцов кивнул, проводил Хосы взглядом, повернулся к иллюминатору. Внизу чернели сплошные леса. Не было видно ни огонька, ни просвета. «Как мы тут найдем эти Комоляки?», — в очередной раз подумал Сергей и тут же погнал от себя эту непрошенную мысль — должны найти! Просто обязаны, иначе…

О том, что будет иначе, Сергей старался не думать…

Вертолет ещё пару раз тряхнуло — машина набирала высоту. Сергей встал, подошел, прижался лбом к окну в двери, ведущей в кабину пилотов, и застыл, вглядываясь в темноту за выпуклыми окнами.

Пилоты и Хосы о чем-то говорили, пользуясь внутренним переговорным устройством. Обветренный вертолетчик достал карту, развернул, что-то показал на ней, кивнул вниз. Хосы помотал головой, повел рукой, словно очерчивая район поисков. Вертолет слегка накренился, поворачивая, и пошел по огромному, в полсотни километров, кругу. Поиски Комоляк начались…

Сергей в нетерпении ходил по пустому салону вертолета. Уже час они «утюжили» ночь, пытаясь разглядеть внизу признаки человеческого жилья. Пару раз Хосы выходил из кабины, советовался с Сергеем, потом все повторялось. Наконец, решено было взять восточнее, и проверить район вдоль железной дороги.

Комоляки они заметили сразу, все вместе, хотя Сергей стоял в салоне и наблюдал за местностью оттуда.

Посреди сплошных лесов, на небольшой поляне виднелись несколько тусклых огоньков. Судя по полетной карте, которая была у пилотов, в этом месте ничего быть не должно. Не должно — а было! Нашли…

Вертолет медленно снижался. По настойчивой просьбе Хосы вертолетчики сажали машину в трех километрах от обнаруженной базы, прямо в лес. И Руслан Кимович, и Сергей прекрасно отдавали себе отчет в том, что обитатели Комоляк наверняка их засекли, услышали шум от вертолетного двигателя, и фактор внезапности как бы утрачивался, но с другой стороны — за то время, которое они будут идти от места посадки вертолета до Комоляк, тревога должна поутихнуть — ну, пролетел вертолет и пролетел, мало ли чего в небе летает…

Снизившись до полусотни метров, вертолет завис над лесом. Руслан Кимович, Сергей видел это из салона, что-то настойчиво доказывал летчикам, махал руками, горячо жестикулируя. Наконец вертолет качнулся и пошел ниже.

В иллюминатор Сергей увидел приблежвющуюся землю, черные на фоне белого снега деревья, большую проплешину в лесу, видимо, одно из указанных на карте болот. Вертолет садился прямо на снег.

— Значит, так! — Хосы и пилоты стояли по колено в снегу перед так же увязшим вертолетом, словно бы лежащим на пузе — стойки шасси полностью утонули в белой каше: — Мы уходим часа на четыре! Сейчас двадцать один — сорок! Если к двум ночи мы не вернемся, заводитесь и уходите назад! Все. Сергей, пошли!

И они пошли. Особо продуманного плана у них не было с самого начала, Руслан Кимович просто сказал тогда, ещё на даче своего приятеля, где отсижывался Воронцов: «Доберемся до этих Комоляк, а там, на месте, сориентируемся, что и как! Может, там и делов-то…».

Направление после посадки вертолета они взяли верное, и теперь спешили — трехкилометровый пробег по рыхлому снегу, помимо траты драгоценного времени, ещё и трата сил, а раз их все равно приходится тратить, по крайней мере надо сделать это быстро!

Сергей бежал левее Хосы, и то и дело отставал — деревья, словно специально опускали ветки, высовывали из-под снега корни, какие-то коряги, в то время как Хосы бежал, как по проспекту — не задев ни одной веточки, ни разу не чертыхнувшись.

Минут через двадцать сумашедшего бега впереди показались огоньки и замаячил высокий, весь в сугробах, деревянный глухой забор-частокол.

— Стой! — вполголоса приказал Хосы: — Теперь идем медленно и тихо! Подойдем к забору, оглядимся! Только бы у них собак не было, иначе поднимут хай — все, придется штурмовать с криком «банзай»!

Они, пригибаясь, прячась за деревьями, крались к забору, и Сергей пытался представить, что же ждет их там, впереди. Собаки, сторожа, танки, пушки… Его волновало другое: только бы Катя была жива, только бы…

Руслан Кимович первым подобрался к забору, жестом показал Воронцову — пригнись! Сергей уперся руками в колени, нагнулся, почувствовал, как колено шефа уперлось ему в спину. Хосы ухватился за заостренные верхушки частокола, несколько секунд оглядывался, потом бесшумно сполз со спины Воронцова, сел в снег, приложил палец к губам — тихо!

— Там несколько избушек, в двух горит свет! Собаки есть, целая стая! — одними губами прошептал Руслан Кимович, покрутил головой: — Что делать будем, а?

Сергей осторожно опустился в снег рядом с Хосы, достал пистолет, снял его с предохранителя:

— Хорошо бы было какого-нибудь «языка» захватить!

— Исключено! — отрезал Хосы: — Все строения стоят слишком далеко от забора, скрытно не подобраться — собаки учуят! Идеальная охрана. А что, если… Хотя нет, тоже не то — нас всего двое… Думай, Сергей Степанович, и я буду думать!

Они молча сидели, привалившись спиной к забору, и в голове у Сергея как-то уж очень лениво ползли мысли. Эх, сюда бы человек двадцать! Пятнадцать устроили бы штурм с одной стороны, отвлекли комолякинцев, а пятерка оставшихся под шумок… Даже не пятерка — их и двоих бы хватило…

И тут Сергей вдруг даже не просто понял, а как бы увидел внутренним зрением, что они должны сделать. От неожиданности у него даже пререхватило дыхание, и он едва не закашлился, забывшись. Справившись с кашлем, Воронцов повернулся к Руслану Кимовичу и зашептал:

— Есть! Нужен отвлекающий маневр! Мы подожжем лес и забор с одной стороны, а когда они все повылезают тушить, или хотя бы проверить, что там твориться, острожно проберемся с другой стороны, и собаки нам не помешают — они все равно будут носиться туда-сюда, как сумашедшие, собаки на пожаре всегда ведут себя так, я видел! Ну как?

Хосы кивнул:

— Годиться! Только вот что — огонь надо разжечь большой, и чтобы вспыхнуло все разом, как раньше говорили, дружно! А у нас ни бензина, ни черта! Придется готовить лапник, стружек настругать копну! Это долгое дело, так что давай, делай, как я!

Достав ножи, они убрели в лес, отойдя от забора метров на триста, и начали готовить пищу для будущего «пожара». Благо, ночные морозы вымораживали влагу, скапливающуюся за день на ветвях и стволах деревьев, и древесина была почти сухой. Сергей щепил и стругал стволик упавшей года два назад елки, а Хосы чуть в сторонке острожно срезал разлапистые ветки ели, стараясь не выдать себя треском, аккуратно складывая их одну на другую.

Они провозились почти час, ободрав десяток елей, и заготовив приличную горку стружки и щепы. И все это — без шума, очень тихо, и от того — медленно. Потом ещё минут пятнадцать переносили заготовленное к забору, не туда, где они сидели в снегу, а чуть в сторону, там густые молодые елки подходили к забору особенно близко, и их ветки должны были быстро вспыхнуть.

Обложив забор и стволы окрестных деревьев лапником, Хосы острожно напихал под хвою сухие стружки и щепки, потом кивнул Сергею:

— Давай, дуй вдоль забора, не туда, где мы сидели, а метров на сорок подальше, и жди меня!

Воронцов, пригнувшись, двинулся вдоль забора, и вскоре уже сидел, приникнув к щели между ошкуренных бревнышек. Отсюда хорошо было видно ладные, срубленные «в лапу» домики внутри, и спящих в снегу у крылечек собак, похожих на обрывки рыжего меха, разбросанного по белому.

Собаки заволновались первыми. Сергей увидел, как одна, потом другая, потом третья подняли головы, прислушиваясь и принюхиваясь. Сам он ничего не слышал и не видел, но собак обмануть было трудно — вот матерый кобель встал, тревожно поводил головой, потом сделал несколько шагов по направлению к тому месту, где Хосы, уже, наверное, поджег их «заготовку».

И тут же вспыхнуло так, что все вокруг осветилось, как днем! Молоденькие елочки мгновенно охватывало пламенем, хвоя сгорала с громким треском, рассыпая тучи искр, а снизу, от корней уже полз по стволу плотный огонь, пожиравший саму древесину.

Собаки с лаем метались по огороженой забором площадке, из домов стали выскакивать полуодетые люди. Сергей считал: «Один, два, три, четыре… Семь, восемь…». Всего на улице было с десяток человек, почти все вооруженные автоматами, и все — мужчины. Разгоравшийся пожар осветил все вокруг, и тут Сергей заметил за крайним домиком то, чего они не увидели сразу — там, прикрытый брезентом, припорошенным снегом, стоял тщательно замаскированный небольшой вертолет!

«Эх, что ж мы сразу-то не заметили, ешкин корень! Вот бы и его рвануть — там, в баках, наверняка топлива до черта!», — подумал Воронцов, наблюдая, как, на удивление быстро утихла паника и неразбериха у домов. Высокий, подтянутый мужчина в сером, стеганом комбинезоне властным голосом отдавал команды, и вот уже разворачиваются пожарные рукава, затрещал двигатель маленькой помпочки, и по пламени ударила тугая струя воды.

Одновременно с этим пятеро автоматчиков кинулись к воротам, видимо, посланные проверить территорию с внешней стороны. Сергей огляделся — куда в случае чего отползать? Из багровой темноты вынырнул Хосы, с пистолетом в руках. Сергей косо мазнул взглядом по оружию и невольно крякнул от восторга — «супер-питон», двацатизарядный монстр, лупящий не хуже АКМ!

— Ну что, Сергей? Начали! — Хосы уже готов был ринуться через забор, но Воронцов отрицательно помотал головой и коротко рассказал шефу обо все увиденном им в щель.

— Т-а-ак! Значит, вот что! Разделимся! Я встречу автоматчиков, уведу их за собой, чуть в сторонку, и повоюю там, с ними. А ты обойди забор с той стороны, где вертолет, ну и проникай внутрь! Если их там всего десять… Я постараюсь сделать так, чтобы автоматчикам было послано подкрепление. Как только найдешь Катю, вот тебе сигналка, дернешь, это будет мне сигналом, — и уходите к вертолету! Ждать меня не больше двадцати минут, понял? Если нет меня — все, улетайте! Ну, с Богом!

Хосы, с питолетом в руке, двинулся навстречу пятерке автоматчиков, а Сергей, достав свою «беретту», побежал в обход забора с другой стороны — времени было мало!

Огонь, усмиренный потоком воды из бранспойда, постепенно утихал. Сгорела хвоя на ветках, обуглился забор и стволы елочек, чадили и шипели головешки. Сергей взял правее, под прикрытием темноты обогнул пожарище и суетящихся там людей, и вышел прямо к тому месту, где за забором стоял укрытый брезентом вертолет.

Ловко перемахнув забор, Воронцов, никем не замеченный, упал в снег, приподнял голову, огляделся и пополз к ближайшему домику, страясь двигаться так, чтобы вертолет закрывал его от непрошенных глаз.

Возле дома Сергей встал, прижавшись к бревенчатой стене, и осторожно заглянул в ближайшее окно. Его взгляду предстала освещенная комната, вся заставленная каким-то оборудованием. Тут были и компьютеры, и всякие переферийные устроийства, небольшой аппартик спутниковой связи, какие-то, ещё не подключенные серые блоки, мониторы, кучи разноцветных проводов на столах, валялись разбросанные инструменты и детали. В комнате не было людей, а единственная дверь, плотно прикрытая, сделанная из мощных досок, наверняка не пропускала посторонние звуки.

Сергей острожно надавил рукой на стекло, потом резко ударил по руке кулаком — и окно с тихим звоном выдавилось внутрь. Секунду помедлив, с пистолетом наизготовку, Воронцов уже занес ногу, намереваясь забраться в комнату, как вдруг почувствовал чей-то недобрый взгляд, упершийся ему в спину.

Одновременно с этим издалека ветер принес звуки выстрелов — сухие, одиночные щелчки «калашниковых», и изредко отвечающие им тугие, смачные бухания «супер-питона» — Хосы начал свою игру.

Воронцов резко обернулся, и замер — прямо перед ним, на снегу, прижав короткие уши к лобастым мордам, и оскалив клыки, приготовились к прыжку два матерых рыжих пса.

«Стрелять нельзя — выдам себя раньше времени!», — быстро подумал Сергей, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, а сердце бешено заколотилось — собак он боялся с детства. Медлить тоже было нельзя, сейчас псы прыгнут, и собьют его с ног, а на что способна вот такая, очень похожая на кавказкую овчарку собака, Воронцов знал — смотрел как-то по «видику» кассету, взятую у друга, с собачьими боями. Там, на боях, вот такие «милые» песики выступали вне категории, вне конкурса, так сказать — просто им не было равных ни среди булей, ни среди хваленых мастифов и стафордширров.

«Хорошо, хоть не лают!», — подумал Сергей, сунул пистолет в кабуру, и потянулся за ножом, но не успел буквально на долю секунды — псы прыгнули разом, с низким, утробным ворчанием, переходящим в злобный рык.

Видимо, собаки были приучены «работать» в паре. Один из псов буквально повис на Сергее, в клочья раздирая крепкую ткань бушлата, а другой, целивший в горло, промахнулся всего на миллиметр, зацепив-таки своими страшными клыками кожу на шее.

Висящий мертвой хваткой с боку пес весил килограмм шестьдесят, и все эти килограммы извивались, бились, драли зубами и лапами уже не бушлат, бушлат был почти моментально разодран, а тело Воронцова.

Сергей не удержался на ногах, упал, и на него с другой стороны навалился второй пес, вцепившийся в левую руку. Кое-как, изо всех сил стараясь в панике не начать кататься по снегу, чтобы оторвать от себя собак, и терпя адскую боль — его буквально рвали на части заживо, Сергей дотянулся до ножа, выхватил его и три раза резко всадил в бок грызущей его собаки. Пес заворчал, один раз даже взвизгнул, не разжимая зубов, но не только не отпустил Сергея, а наоборот, с ещё большой лютостью вцепился в него.

Другой, как показалось Воронцову, практически перегрыз ему руку, и Сергей, изогнувшись, ударил собаку ножом в глаз, стараясь бить под таким углом, чтобы лезвие попало в мозг.

Пес захрипел, и практически сразу умер, но челюстей так и не разжал. «Если сейчас сюда прибежит хотя бы ещё один такой «Джульбарс», мне конец!», — вдруг ясно даже не подумал, а ПОНЯЛ Сергей, и сам, откуда только силы взялись, словно озверел. Он кромсал собаку, а собака кромсала его, и побеждал тут тот, у кого было больше ярости…

Пес перестал шевелиться буквально за мгновение до того, как Сергей хотел сдаться и закричать — боль в изуродованном боку, в искусанной руке были просто невыносимыми.

Тяжело дыша, Воронцов столкнул с себя окровавленного, покрытого ранами от его ножа, волкодава, шатаясь, попробывал подняться, но адская боль заставила его снова скрючиться на взрытом лапами и телами кровавом снегу. Это был конец — в таком состоянии он не только не сможет отыскать и спасти Катю, он вообще ничего не сможет! Сергей выронил нож, кое-как дотянулся до пистолета и начал медленно доставать его из кабуры…

Очнулся он почти сразу, потеря сознания была мгновенной, а холодный снег, в который ткнулся лицом Сергей, привел его в чувства. Он тупо посмотрел на пистолет, зажатый в здоровой руке, зажал его в зубах и полез в карман жилета — за перевязочным пакетом. Умирать было ещё не время!

Кое-как перетянув болящую какой-то дергающей, пульсирующей болью руку, Сергей занялся ранами на боку. Для того, чтобы перебинтовать себя, ему надо было скинуть бушлат и жилет — собака легко разодрала прочную ткань, а по воле конструкторов жилета бока, как наимение уязвимые места, не были снабжены защитными пластинами, иначе зубы пса никогда не добрались бы до тела.

Воронцов наложил на зияющие раны тампоны, пропитанные антисептиком, скрипя зубами от боли, перетянулся ремнем, зафиксировав их, потом, лежа на боку, как учили, вколол себе прямо через штанину промедол из шприц-тюбика, полежал ещё несколько секунд, дождался, когда препарат начнет действовать, и медленно, со стоном сел.

До него доносилась отчаянная стрельба, во время схватки с собаками Сергей как-то не обращал на неё внимания, и только сейчас понял, что буквально весь лес грохочет от выстрелов. «Калашниковы» лупили теперь длинными очередями, «питон» бухал гораздо реже, но судя по редким выстрелам, Хосы держался, отвлекая на себя все силы противника.

Надо было действовать, причем действовать быстро, а вот этого-то как раз Сергей и не мог — каждое движение отзывалось вспышкой новой боли, корчавшей все тело.

Кое-как, по стеночке, Воронцов поднялся, с трудом, держа раненную руку на отлете, перевалился внутрь дома, и сел на пол — отдыхать. Стимулятор действовал, давая иллюзию всемогущества, но боль напоминала о себе после любого движения, и Воронцов считал про себя секунды, отдыхая.

Минута пролетела, как мгновение. Сергей встал, прошел по комнате к двери, ткнул в неё здоровой рукой с пистолетом, и безо всякой осторожности шагнул вперед — на острожность у него не оставалось сил…

За дверью оказался коридорчик, видимо, ведущий на улицу, и ещё пара дверей, таких же мабутных, как и та, которую Воронцов только что открыл.

За одной из дверей оказался чулан или кладовка — полки, ящики, какие-то мешки, лопаты… Воронцов толкнул другую и очутился в больничной палате, или даже скорее, в операционной. Пахло лекарствами, стояли стелянные шкафы, медицинская оборудование, пикавшее редкими сигналами, проносящимися по экранам дисплеев. Кипел на столике в углу стерилизатор, а прямо посредине комнаты, окруженная стойками с капельницами, опутанная проводами и шлангами, возвышалась пластиковая лежанка, на которой Воронцов увидел неподвижное, без признаков жизни, женское, судя по формам, тело. Лицо женщины покрывали бинты, лишь там, где должны были находиться глаза и рот, в бинтах имелись узкие просветы.

«Катя!», — обожгла Сергея первая мысль, как только он огляделся. Но подойдя ближе, он вздохнул с облегчением — эта женщина была выше, или, в данном случае — длиннее Кати, да и рука, видневшаяся из-под края простыни, явно принадлежала другому человеку.

Еще раз окинув комнату взглядом, Сергей проковылял к окну, выходящему на улицу, осторожно выглянул из-за белой занавески.

Огонь, разожженный им и Хосы, давно потух, и в темноте даже не было видно, дымиться ли там что-нибудь, или «комолякинцы» залили пламя окончательно. На фоне белого снега хорошо был виден валяющийся пожарный рукав, неподалеку стояла помпочка. Вокруг не было ни души, зато стрельба в лесу хорошо слышалась даже сквозь двойные стекла. Скорее всего, с Хосы сейчас воевали все обитатели Комоляк, и Сергей начал всерьез опасаться за шефа — один против десятерых, да ещё собаки впридачу!

«Пока есть время, надо искать Катю по другим избам!», — подумал Воронцов, и двинулся к двери, как вдруг за его спиной раздался сдавленный стон. Сергей, насколько это было можно, быстро повернулся, держа «беретту» в вытянутой руке — тело на лежанке пошевелилось, и сквозь бинты до него донесся сдавленный, свистящий шепот:

— А-а-а! Нечаянная встреча, чаянная радость! З-здравствуй, мистер… Бука! Вот уж судьба, где свиделись! Что смотришь? Не узнал? С-с-ссука!

Сергей потряс головой, словно отгоняя наваждение — судя по всему, перед ним лежала Ирина, та самая, с которой он познакомился ещё в Питере, и которую, как он думал, убил на набережной Яузы почти неделю назад…

— Узнал… — между тем прошипела женщина, пытаясь приподнять голову: — А поз-зволь спрос-сить, что тебе тут надо, сволочь?

Воронцов молчал. Надо было уходить, надо было искать Катю, но он словно прирос к полу, словно оцепенел. Перед ним лежал человек, страшно изуродованный им, и в душе Сергей чувствовал такую вину, такую жалость к Ирине, что у него подкашивались ноги…

— Что же ты встал столбом? Небось, за ненаглядной своей прискакал, а? — Ирина наконец дотянулось рукой до кнопки сбоку лежанки, и подголовник с жужанием приподнялась так, что сквозь щели в бинтах на Воронцова блеснули полные ненависти глаза.

— Нету тут твоей… Сбежала! Наверное, волки догладывают сейчас её косточки в лесу! Ух, как ты вскинулся, глазки заблестели! А ты чего такой… ободранный? В кровищи весь! Больно тебе, наверное? Может, укольчик хочешь? Тут такие ампулки есть — кольнулся, и ничего не болит, все небо розовое, а по телу дрожь приятная ползет, словно ты только что кончила…

— Это правда, что Катя… сбежала? — хриплым голосом спросил Воронцов, делая шаг к лежанке.

— Правда, правда! Когда — не скажу, не знаю, мне тут, под укольчиками, время считать нет надобности! Так что зря ты сюда приперся… И дружка своего притащил! Вас ведь двое, я правильно слышу?

— Куда пошла Катя? — спросил Сергей. В нем боролись жалость и непонятно откуда вдруг накатившая лютая злоба, и он буквально трясся от этой внутренней борьбы.

— Откуда ж я знаю… — Ирина двинула плечом, и тут же зашипела от боли: — Ты! Скотина! Ты же изуродовал меня, стрелок хренов! Не умеешь стрелять — так не берись, мудак! Я же была… — она всхлипнула: — Я же была красавицей, мужики штабелями падали, а теперь…

Ирина вдруг выгнулась дугой, задрала руку и потянула с лица свою белую маску, которая не охватывала всю голову, лишь покрывала её.

Сергей увидел красную, вздувшуюся, местами лопнувшую кожу, лишенный волос череп, страшную рану на месте носа, жуткие шрамы на подбородке и щеках.

— Что, нравиться? — выкрикнула женщина, швырнула в Воронцова повязку, откинулась на лежанку и разрыдалась в голос.

Пауза затянулась — Сергей с ужасом смотрел на, воистину, дело рук своих, а Ирина плакал, все тише и тише. Наконец она замолчала и шепотом сказала:

— Исправь свою ошибку, Воронцов! Застрели меня, слышишь?! Я не хочу больше жить! Я не хочу жить вот с такой рожей, с таким телом, и с мыслью, что убогая! Убей меня, гнида! Ты, слышишь меня?!

Она ещё что-то кричала, билась в истерике, не в силах поднять свое тело с лежанки, кричала, молила, но Сергей больше не мог этого видеть. Он попятился к двери, вывалился в коридор и заковылял, придерживая рукой раненый бок, к двери, ведущий на улицу. Слишком, слишком сложно и прихотливо устроен этот мир, если схватка с твоим «демоном зла» делает тебя подобным ему…

Воронцов потряс головой, скрипнул зубами от боли, пронзившей все его тело, но быстро пришел в себя и огляделся.

Внутри ограды по прежнему никого не было, сиротливо распахнутые створки ворот наводили непонятную тоску. Воронцов, не таясь, обошел все три жилых домика, заглянул в баню, в сарайчик, стоявший на отшибе, и только тогда поверил, что Ирина говорила правду — Кати тут действительно не было.

Действие стимулятора кончалось. Сергей вытащил второй и последний шприц-тюбик, секунду помедлил, вспомнив, что ему говорила Ирина про «укольчики», потом решительно вколол иглу в бедро, выжал содержимое, и заковылял к вертолету, хвост которого торчал из-под натянутого на ребристый сборный каркас брезента. Выберуться он с Хосы из этой дыры или нет, это ещё вопрос, а вот эти гады отсюда точно не улетят!

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ

«Все только начинается?..»

Риторический вопрос

Руслан Кимович Хосы пропадал. То, что он пропадает, он понял, когда попытался, изрядно потаскав за собой противника, оторваться и уйти от него. Ничего не вышло. Преследователи висели на хвосте, как привязанные, словно стая легавых, обложившая кабана. Они не давая Хосы уйти, и в то же время сами не подставляли свои головы под пули — за все время перестрелки ему удалось лишь раз попасть в одного из боевиков, да и то, скорее всего, Хосы лишь ранил автоматчика.

«Профессионалы, мать вашу!», — внешне оставаясь соврешенно спокойным, внутренне психовал президент «Залпа», переползая от дерева к дереву. Пули с противным хрустом ударяли в стволы, от чего все дерево вздрагивало, и сверху сыпался снег. Хвала всем богам, какие есть на свете, что в него до сих пор не попали, хотя один раз он подставился, неосторожно высунувшись из-за заснеженой коряги, и остался живым лишь чудом…

У комолякинских боевиков были «калаши», но не простые «весла», а какие-то новые модели — с лазерными прицелами, вспышки красных нитей которых то и дело слепили Хосы, сбивая его с толку. Преимущество в динамичной перестрелки, когда противник все время перемещается, «лазерники» не давали, но стоило только Хосы задержаться на одном месте больше, чем на десяток секунд, как тут же он видел ползущие к нему по снегу красные пятнышки, и приходилось тут же менять дислокацию. Хосы прекрасно понимал — если такое пятнышко перепрыгнет со снега или ствола дерева на него — все, считай, он — труп.

Хосы не мог уйти далеко в лес — он ждал Воронцовской ракеты, а её все не было и не было, хотя времени прошло уже не мало. Руслан Кимович гнал от себя плохие мысли — все же Сергей — парень не промах, да и на базе, судя по стреляющим сейчас в него стволам, осталось от силы пара человек, а то и никого! Эта уверенность подкреплялась ещё и тем, что со стороны базы не слышно было ни звука, а Воронцов, случись что, вряд ли сдался бы без боя.

«Комолякинцы» охватывали Хосы широким поукругом, искусно прячась за сугробами и стволами громадных елей, а вперед лезли и лезли, не взирая на стрельбу, громадные, рыжие псы, оскаливающие длинные желтые клыки. Хосы кидал светошумовые гранаты, стараясь отпугнуть, сбить с толку волкодавов, но они не обращали на его гранаты никакого внимания — вспышка, рев сирены, и вновь по снегу мчаться рыжие тени, прижав уши и осклив зубы.

И тогда пришлось делать то, чего делать не хотелось ни под каким видом — убивать собак. Руслан Кимович через всю жизнь пронес в своей душе любовь к Хуге — огромному тянь-шанскому волкодаву, который катал его на себе, когда маленький Руслан ещё не мог самостоятельно ходить, котрый охранял его на улице их маленького дунганского поселка, затерянного в отрогах Тянь-шаня…

А сейчас очень похожие на Хугу собаки перли через снег прямо на него, и Хосы ничего не оставалось, как в упор убивать преданных своим хозяевам, свирепых зверей, которые не знали, что значит трусость…

У Хосы было две боевые гранаты, припасенные на «черный час», с помощью этих гранат, модернизированого варианта «лимонки», он бы мог уменьшить за раз количество противников вдвое, но кидать гранаты в лесу, где деревья растут так часто, что человеку и встать-то не где из-за ветвей — полное безумие. Правда, один способ все есть — надо встать, и изо всех сил метнуть гранату так, чтобы она перелетела деревья и упала на противника сверху. Этому способу гранатометания Руслана Кимовича научил веселый лейтенат-пограничник, ещё в семдесят девятом, когда их только-только ввели в ту Богом забытую страну исполнять свой интернациональный долг. Но, во-первых, в афганской «зеленке» бросить гранату выше их скрюченных саксаульнообразных деревьев мог и ребенок, а тут вокруг стояли десятиметровые ели, а во-вторых, для того, чтобы так кинуть гранату, надо было встать, а вставать-то как раз и нельзя — тут же получишь пулю.

Хосы попробывал контратаковать — его отчаянный бросок на встречу группке из трех автоматчиков едва не закончился плачевно для него самого, боевики упали в снег на долю секунды раньше, чем он выстрелил в переднего, и тут уж Хосы пришлось нырять в сугробы, словно куропатке — стрелять его противники умели и делали это очень часто, не жалея патронов.

Был ещё один, самый крайний способ выпутаться из этой передряги, но Хосы тянул время, ожидая воронцовской ракеты. А её все не было…

Стрельба стихла как-то разом, одновременно. Руслан Кимович, ожидая каких угодно подвохов, осторожно выглянул из-за ствола могучей ели — тишина! Кое-где были заметны шевеления, и опытный глаз Хосы сразу определил — отползают. Что-то случилось, но что?

Руслан Кимович попробывал сделать пару вылазок — ему не дали, пресекая любые попытки двинуться в сторону Комоляк. Боевики окопались в снегу, темноту пронзали ярко-красные линие лучей лазерных прицелов, высвечивающих то дрожащие хвойные ветки, то колонны-стволы, то вихри снежинок, образовавшиеся на месте упавшего с веток снега.

Хосы отполз назад, переменил обойму, и затаился, выжидая. Как там Воронцов? Не связано ли это неожиданное затишье с тем, что его взяли? Или, наоборот, он оттянул на себя часть сил «комолякинцев», и Хосы теперь стараются не пустить на помощь напарнику? Но тогда почему так тихо?

Руслан Кимович осторожно двинулся по сугробам, ползя вдоль притихших автоматчиков, держась от них метрах в пяти-семи, и стараясь, чтобы его не заметили раньше времени. Постепенно он продвинулся далеко к западу, оставив «комолякинцев» сторожить сугробы.

Тут можно было встать, и бегом бежать к базе — в любом случае Воронцова надо выдергивать оттуда, слишком много времени прошло, пора было уходить.

Автоматная очередь прозвучала, словно гром среди ясного неба — противник Хосы и Воронцова оказался даже большим профи, чем ожидал Руслан Кимович, который посчитал, что он уже в безопасности, и бездарно напоролся на выдвинутый в сторону «секрет», который частыми очередями прижал Хосы к земле, и держал теперь под прицелом. Пришлось отступать назад…

Сергей забрался под вертолетный брезент, натянутый на легкий каркас из пластиковых трубок, кривясь от боли, отдышался и выкатил из кармана маленький, похожий на карандаш фонарик, включил его и зажал в зубах. Тонкий луч метнулся по серой, стальной обшивке вертолета, и Сергей невольно присвистнул, выронив фонарик изо рта.

А удивляться было чему. Перед ним стоял на специальном пластиковом щите изящный, вытянутый, словно акула, вертолет со сложенным винтом, стремительный, красивый, если это слово можно было применить к винтокрылой машине. Сергей, приволакивая ногу — боль в боку почему-то рикошетом ударяла в бедро, видимо, собачьи клыки задели какой-то важный нерв, обошел вокруг вертолета, пытаясь увидеть, где у этого чуда топливный бак.

Ничего похожего Воронцов не нашел, поэтому решил распотрошить вертолет со всех сторон. Сдвижные двери пилотской кабины были закрыты, и сколько Серегй не пытался, он так и не смог найти на гладкой поверхности хоть какой-нибудь намек на замок или хотя бы ручку.

Вообще, вертолет казался выточенным или отлитым из единого куска металла образованием, и Сергей все яснее начал понимать, что вот так, обычными методами с ни ничего сделать не удасться. Надо было спешить — до того, как стимулятор закончит действовать, хорошо бы было выбраться за забор, а потом придется ползти, как Маресьеву, теряя сознания от боли, но это уже будет потом…

О Кате Воронцов старался не думать, но какая-то часть его мозга настойчиво совала Сергею воспоминание о карте. На ней в радиусе шестидесяти с лишнем километров не было никакого жилья…

Отчаявшись что-либо сделать с вертолетом, Сергей отошел на несколько шагов и несколько раз выстрелил в лобовое стекло кабины. Пули, срикошетив, пробили в березенте дырки и ушли в белый, вернее, в черный по ночному времени, свет, а на тонированном стекле осталось лишь еле заметные царапины!

«Эта хреновина наверняка ещё и не горит!», — подумал Сергей и вспомнил поговорку одного из своих институтских друзей: «Что нельзя сломать, то можно починить!». К данной ситуации эта, вообщем-то достаточно глубокомысленная фраза не имела никакого отношения, но что-то в ней подтолкнула Сергея к тому, что бы бросить пустые разглядывания вертолета, а заняться непосредственно его винтом, сложенные лопасти которого кокетливо свисали чуть на бочок.

Единственная часть механизма вертолета, не защищенная внешней, пуленепробиваемой, как оказалось, обшивкой, была именно тут — Сергей увидел, что основания лопастей нанизаны на общий вал, и весь этот узел оплетен трубками, шлангами, и прочей авиационно-гидравлической ерундой.

С первого же выстрела Воронцов перебил один из шлангов, и вниз полилась тонкая струйка синеватого, пахнущего почему-то стиральным порошком, масла.

«Хрен вы у меня куда полетите!», — про себя повторял Сергей, стреляя в крепежный узел винта. То, что его выстрелы услышат, он уже не боялся — Хосы и его преследователи устроили в лесу такую канонаду, что вряд ли кто-то расслышал бы за ней хоть один посторонний звук.

Воронцов стрелял до тех пор, пока не опустела обойма. Лишь после того, как в ответ на нажатие спускового крючка «беретта» сухо щелкнула, он остановился и замер, в неожиданно наступившей тишине. Словно бы одновременно с ним кончились патроны и у стрелявших в лесу.

У Сергея сжалось сердце — это означало лишь то, что Хосы погиб. Пора было уходить. Сергей, неловко действуя одной рукой, поменял обойму в пистолете, и уже собрался было выбираться из-под брезентового шатра, под которым стоял вертолет, как вдруг что-то подсказало ему, что он тут не один.

Осторожно двинувшись в обход серебристого корпуса ветролета, Воронцов вдруг замер — по ту сторону кабины он увидел силуэт человека, одетого в серый комбинезон. Человек, видимо, знал, что Сергей здесь, и ждал его. Он не делал ни каких резких движений, и в руках у него не было оружия. В тишине они стояли друг против друга, пока Сергей не нарушил этого молчания:

— Брось оружие и… пару шагов назад, иначе я буду стрелять!

Незнакомец пошевелился — он поднял голову и посмотрел на изуродованный крепеж винта. Потом взгляд его блеснувших в полумраке глаз уперся в Воронцова, и он негромко произнес ровным, бесстрастным голосом:

— Вы — Воронцов Срегей Степанович. Вы ищите тут свою жену. Ее здесь нет. Не моя идея была — перевезти её сюда. Она бежала — у людей, ныне пытающихся разобраться с вашим другом там, в лесу, нет опыта работы тюремщиками! Я не несу ответственности за её судьбу. Тот человек, который затеял всю эту комедию с похищением, был психически нездоров, и сейчас его нет среди живых. Я наслышан о ваших стрелковых способностях, но у вас двоих нет никаких шансов уничтожить нас, поэтому мой вам совет — уходите! Вам тут делать нечего! Ваш друг загнан сейчас в лес, обложен, и в принципе, ему не дадут подобраться близко к базе. Если вы подадите условный сигнал отступления, вам обоим дадут уйти. Эта база тоже будет ликвидирована, как и московский Центр. Мы сворачиваем ту деятельность, которой занимались под руководством ныне покойного… неважно, как его звали! Выбор за вами — уходить, или остаться. Вы ранены, чем скорее вам окажут медицинскую помощь, тем лучше. На раздумие вам — минута, время пошло.

Сергей стоял и думал. С одной стороны — ни на какие договоры и компромиссы с этими подонками, какими бы покладистыми они сейчас не были, идти было нельзя. С другой стороны — Кати здесь нет, Руслан Кимович мало что не погиб, да и сам он не в лучшем положении…

Наконец, Сергей сказал, глядя поверх вертолета на своего собеседника:

— Мы уйдем, но только после того, как вы ответите на несколько моих вопросов!

Незнакомец утвердительно кивнул:

— Только поторопитесь, Сергей Степанович — с минуты на минуту из лесу могут вернуться мои люди, и тогда я не гарантирую вашей безопастности.

Воронцов быстро спросил:

— Как… убежала Катя?

— В метель перелезла через забор и ушла в лес. Следы замело.

— Почему её не остановили собаки?

— Я не знаю, видимо, она нашла с ними общий язык.

— В каком направлении она пошла?

— Я повторяю — метель замела след. До ближайшей деревни отсюда — три дня пути. Она ушла без запаса еды и теплых вещей. Шансов у неё мало.

Сергей скрипнул зубами, но тут же погасил в себе неистовое желание всадить в незнакомца всю обойму, и снова спросил:

— Зачем вам так был нужен тот Прибор?

— Он мог помешать…

— Чему?

Незнакомец покачал головой — нет ответа. Сергей секунду помедлил, потом спросил еще:

— Вы — кто? И зачем вам было нужно все ЭТО?!

— На этот вопрос я тоже вам не дам никакого ответа, скажу лишь: мы изменяем вид нашей деятельности, не меняя сути. Науке должен быть присущь аскетизм и трезвый рассчет. Вся та мишура, которой до сегодняшнего момента мы занимались, вряд ли способна оправдать те высокие цели, которые мы ставим перед собой. Мы уходим в глубокое подполье, наше время ещё не пришло. Но оно… — незнакомец выдержал паузу и закончил: — Обязательно придет! Да, вот, возмите! — он протянул руку и положил на капот вертолета паспорт: — Это — вашей жены. Все, переговоры окончены, прощайте!

Воронцов взял красную книжечку, подавил в себе желание открыть её и посмотреть на Катину фотографию. Он хотел ещё что-нибудь спросить, потом лишь кивнул на вертолет:

— Вы едва ли сможете воспользоваться этим… средством передвижения!

— Не беспокойтесь, ваши действия вызвали поломки, устраняемые в течении пяти минут!

Сергей молча двинулся к выходу из-под полога, потом качнул стволом «беретты»:

— Сначала вы!

Незнакомец молча шагнул вперед, и так они — Сергей сзади, с пистолетом наготове, вышли на истоптанный снег.

Вокруг стояла темнота. Колючие звезды равнодушно смотрели на двух людей, медленно идущих по земле. Было тихо. Холодный ветерок доносил смрад потушенного «пожара», в одном из домов горел свет — видимо, как раз в палате у несчастной Ирины. Сергей посмотрел на освещенное окно и спросил в спину идущего впереди незнакомца:

— Та женщина… Ирина, которую я… Она будет жить?

— Зачем вы спрашиваете? Вы же видели. Наши специалисты буквально достали её с того света… Могу лишь сказать — такой, какой она была, ей, видимо, уже никогда не стать.

И через мгновение негромко признес совсем другим, «живым» голосом:

— Вы понимаете, какое это жестокое слово — «НИ-КОГ-ДА»?

— Что вы сказали?! — переспросил пораженный Воронцов.

— Нет, ничего. Надеюсь, вы сможете перелезть через забор. Ищите вашу жену в восточной стороне — там железная дорога, возможно, она смогла до неё дойти. Все, Воронцов, прощайте. Надеюсь, наши пути расходятся навсегда…

Сергей молча шагнул к забору, потом повернулся к незнакомцу:

— Я… ранен. Вашими собаками! Подсадите меня — я не в состоянии…

Незнакомец молча наклонился, подставляя Сергею плечо. Воронцов с трудом вскарабкался на верх, перевалился через заостренные колья и сполз по шероховатым кольям на снег. Бок отозвался вспышкой резкой боли, запульсировала успокоившаяся было рука. Сергей полулежал на боку и слышал, как незнакомец удалился, хрустя настом. «Демон зла», черный носитель разрушительного начала в этом мире? Нет, скорее, просто — «демон», один из многих. Серый, бесцветный, никакой…

Звуки шагов серого человека стихли в стороне, и тогда Сергей достал из кармана сигналку, которую ему дал Хосы, зажал зубами шнур и дернул рукой — в темное небо ушла ярко-зеленая, ослепительно сверкающая ракета. Поднявшись на высоту около сотни метров, она начала издавать пронзительный, режущий свист — это был сигнал для Руслана Кимовича.

Воронцов тяжело поднялся и побрел в ту сторону, откуда полтора часа назад они с Русланом Кимовичем пришли, полные надежд. Надежды не оправдались — Катя пропала, и искать её было практически бессмысленно, хотя Сергей именно в этот момент понял — он будет её искать, всегда, всю свою жизнь, пока не найдет, живую или…

Через некоторое время Катя успокоилась, слезы на щеках высохли, и она прекратила повторять фразу про поезд. Понятно, что его надо остановить, но главное — КАК?!

Наверное, если бы у неё была возможность, если бы она могла, то взорвала, разобрала, разрушила бы рельсы — тогда поезд точно остановиться, пусть даже ценой крушения. Но что могут сделать слабые женские руки с стальными рельсами, костылями, шпалами?

«Наконец, можно завалить пути! Набросать бревен, веток, ещё чего-нибудь…», — подумала Катя, и тут же отбросила этот вариант — такое ей тоже не под силу. Какие могут быть бревна, она сейчас не поднимет и килограмма, ноги подкашиваются от голода, усталости и… и беременности! Катя за всеми разочарованиями последнего часа как-то «забыла» про ребенка, не то, что бы забыла, а скорее её мозг специально заблокировал эти мысли — что бы не отвлекаться от главного, от спасения себя, а значит — и будущего малыша…

Катя начала вспоминать все, что ей было известно о поездах, о железнодорожных катастрофах, рассказы знакомых, статьи из газет и журналов. Постепенно в голове стали проявляться забытые образы, какие-то далекие, давным давно узнанные и отброшенные, как ненужные, истории. Катя даже вспомнила свое детство, то время, когда ещё отец жил с ними, и по субботам у них дома была традиция — мама вешала на стену огромную белую простыню, отец доставал из корбки старый, черный, какой-то пупырчатый фильмоскоп, ещё сороковых годов, с отливающими фиолетовым линзами и золотой эмблемой завода «ЗИФ» на боку.

В комнате гасился свет, в фильмоскопе зажигалась лампочка, и на простыне появлялся яркий желтоватый квадрат, в котором, пока отец заряжал диафильм, они с мамой показывали друг другу теневые картинки, сложенные из пальцев.

А потом начиналось настоящее волшебство. Ползли по экрану красивые картинки, мама нараспев читала подписи под ними, а Катя, затаив дыхание, следила за приключениями героев различных сказок и переложенных для детей «взрослых» романов…

Диафильмов у них было великое множество — четыре больших, полных коробки. Современному ребенку, взрощенному на видео и бесконечных мультиках, никогда не понять того счастья, которое приносили двадцать пять лет назад такие простые, в общем-то вещи, как фильмоскоп и диафильмы.

Был в Катиной коллекции целый раздел, где находились фильмы не просто сказочные, но и, так сказать, поучительные. Истории про пионеров-героев, про всяких Валей Котиков и Зин Портновых, разом отпрвлявших на тот свет по двести фашистких офицеров в годы войны, перемежались фильмами о ребятах, в мирное время совершивших какие-нибудь героические подвиги.

Вот тут-то Катя и вспомнила диафильм, повествующий о мальчике, внуке путевого обходчика, жившем на маленькой станции где-то в Сибире, и предотвратившем крушение поезда. Мальчик этот, возврашаясь поздно вечером пешком по шпалам с ближайшей речки, где он рыбачил, обнаружил размытые пути — ручей подмыл часть железнодорожной насыпи, она обрушилась, и рельсы расползлись.

Мальчик жил на полустанке, прекрасно расбирался в графике движения поездов, и знал, что через десять минут должен проследовать курьерский поезд. Не раздумывая, героический подросток разорвал на себе рубашку, сделал какое-то подобие сигнального флажка, и помчался навстречу приближающемуся поезду.

Запомнила Катя и ещё одну подробность — чтобы остановить поезд, нужно не просто махать флажком, а обязательно совершать круговые движения, и самое главное — флажок, а в темное время суток — фонарь, обязательно должны быть красными!

Мальчик из старого диафильма поступил, как и подобает пионеру-герою — порезал руку и пропитал импровизированный флажок своей кровью. Машинист движущегося поезда в свете мощного тепловозного прожектора увидел отчаянно машущего красной тряпкой подростка, и включил экстренное торможение. Поезд остановился в полусотне метров от размытых путей, люди были спасены, а о подвиге мальчика узнала вся страна.

Теперь, почти тридцать лет спустя, Кате предстояло проделать то же самое — чтобы спасти свою жизнь и жизнь своего будущего ребенка. И она начала действовать.

Первым делом Катя оторвала рукав от белой блузки, надетой под кофточкой. Теперь нужно было порезать руку. У мальчика-героя был с собой складной нож. У Кати не было ничего режущего или колющего — пилка для ногтей, щипчики и прочие косметические штучки остались в сумочке, отобранной у неё ещё при похищении.

Если бы она была в городе, можно было бы попробывать найти стекло и использовать его, но здесь, в глуши, стекло, равно как и консервные банки, и прочие острые предметы, являлись великой редкостью.

Катя на всякий случай пошла бродить вдоль рельс, вглядываясь в сгустившейся тьме в промежутки между шпалами — мало ли какую острую дрянь могли выкинуть из проходящего состава.

Долго ей не удавалось ничего найти, пока наконец она не разглядела в снегу расплющенную пробку от пива или минералки. Зубчатый край пробки был достаточно острым, и Катя принялась отмывать покрытую засохшей или замерзшей грязью жестянку в снегу — все же какая-то дезинфекция.

Она ещё терла плоский кружок пробки, когда из-за дальнего, уже неразличимого в темноте леса до его слуха долетел гудок тепловоза — приближался поезд, и надо было спешить.

Закусив губку, Катя закрыла глаза и изо всех сил полоснула по оголенной руке повыше кисти. Боль резанула её, но терпеть было можно, хуже, что кровь не полилась ручьем, как предпологала Катя, а лишь выступила по краю царапины. Пришлось резать по ране…

Боль теперь стала постоянной, тупой и ноющей. Кровь наконец-то пошла, и Катя принялась пропитывать ею рукав блузки. На белой материи расплывались черные в темноте, вытянутые пятна, и вскоре весь будущий сигнальный флажок стал пятнистым.

Катя стояла на рельсах, и луч света от приближающегося поезда «накрыл» её тогда, когда она ещё не закончила красить кровью лоскут ткани. Поезд приближался — запели рельсы, тугой, глухой стук разкочегаренного двигателя слышался вполне отчетливо.

Катя схватила лоскут двумя руками, растянула его так, чтобы было лучше видно красные пятна, и начала махать им по кругу, одновременно двинувшись навстречу поезду.

Вскоре тонкий лучик света превратился в яркую, слепящую точку, быстро увеличивающуюся в размерах. Несомненно, её уже заметили, но наверное машинист ещё не понял, в чем дело, потому-что, судя по звуку, тепловоз не собирался тормозить, по прежнему несясь сквозь темноту навстречу Кате.

Потом, когда до состава оставалось уже совсем немного, что-то изменилось — грохот и бубухание двигателя сменились пронзительным скрипом, рельсы словно бы прогнулись, и Катя едва успела отскочить в сторону, оступилась и упала с невысокой насыпи, выронив свой сигнальный лоскут, а мимо с ужасающим визгом, тормозя и сыпя тучами искр из-под колес, единым слитком угловатого, тяжелого железа пополз бесконечный товарняк, тормозящий, словно из последних сил…

Состав остановился. Его протащило по путям ещё метров на двести вперед, и теперь Катя, которая успела за это время подняться, едва видела его в темноте — все же товарный поезд, в отличии от пассажирского, не имел ни фонарей, ни освещенных окон.

Выбравшись на рельсы, Катя со всех ног бросилась бежать в сторону застывшего в стороне, довольно далеко от нее, состава. Она очень боялась неуспеть — вдруг неизвестный ей машинист решит, что женщина на рельсах ему почудилась, и тронет свой поезд? Катя бежала на слабеющих ногах, и не остановилась даже тогда, когда увидела плывущий вдоль вагонов ей на встречу желтоватый огонек фонарика…

Грохотали колеса, подрагивала жестковатая скамья, на которой, свернувшись калачиком, укрытая все тем же овчинным тулупом, спала беспокойным сном Катя.

В кабине тепловоза было тепло и сильно накуренно — машинист, пожилой, седоволосый и седоусый, курил ядренную «Приму» одну за другой, изредка поглядывал на спящую женщину, вздыхал и снова делал глубокую затяжку.

Его напарник, лет тридцати, сидел сбоку, у светящегося красным тэна, и вглядывался в непроглядную темень за окном. Потом он повернулся к машинисту:

— Егорыч! Может, я чего-то не понимаю, но объясни мне, как такое вообще может быть, на фиг? Что бы молодая девка ночью, одна шаталась по лесу, да ещё тут — тут же ни хрена нету, ни деревни, ни поселка на двести километров!

Машинист затушил окурок, сплюнул в угол кабины, нахмурил брови и нехотя ответил:

— Боюсь я, не договаривает она чего-то! Ты это, вот что: не вейся вокруг нее, как уж, а то начал: «Ах, прекрасная незнакомка, вы явились, чтобы скрасить одиночество нашей поездки!». Тьфу, кобель!

— А что такого-то? — ухмыльнулся молодой: — Раз поезд остановила, значит должна… Ну, мы же чуть из графика из-за неё не выбились! А могли бы вообще, аварию устроить! Дело-то такое… Ха-ха!

Машинист молча показал напарнику красный, волосатый кулак, размером с кочан капусты, потом тихо пояснил:

— На сносях она! Думаю, четвертый месяц уже!

— Иди ты! — удивился молодой, покосился на спящую Катю: — Да ну! Не видно же ничего!

— Вот тебе и «Да ну!», трепач! Вырости сперва пятерых, как я, потом спорить будем! И погляди потом — у неё рука порезана, а махала она нам не флажком, а тряпицей какой-то, красной. Я думаю, в крови она эту тряпицу вывозила, молодец, сообразила! Приедем в Вожегу, ты сразу чеши к Красикову, ну, слева от диспетчера сидит, знаешь?

— Это к менту что ли?

— Ну. Скажешь, так мол и так, вот такие дела! А я её покараулю, чтобы с перепугу не наделала чего…

— Так ты думаешь, Егорыч, что она — беглая?

— Красиков пусть разбирается, кто она и откуда… Не верю я, чтобы баба, да ещё в положении, через здешние леса к железки вышла вот так, без еды и одежонки нормальной. Отсюда до ближайшей зоны — километров двести! Да и не похожа она на зечку… Думаю я, выкинули её из поезда, и дело это — уголовное! Она, вишь, как в тепле оказалась, сразу сомлела да уснула, значит намерзлась, а беременной это точно не хорошо! Давай-ка, сгоноши-ка чего-нибудь похавать, супчик какой-никакой, чайку вскипяти. До Вожеги ещё полтора часа, может, проснется, так есть захочет!

Молодой напарник машиниста ушел в заднюю, закабинную каморку, где имелась небольшая электроплитка, а сам машинист ещё долго рассуждал сам с собой о наступивших неправильных временах, когда посреди России по чащобам бродят ночами молодые беременные бабы…

Катя спала, и впервые за последнюю неделю ей было спокойно и надежно — это чувство появилось у неё тогда, когда она, еле цепляясь ослабевшими руками за поручни, взобралась в кабину тепловоза, и седой машинист, поглядев на неё суровым, и в то же время добрым взглядом, усадил на скамейку, и сказал: «Отдыхайте, девушка! Разговоры потом будем разговаривать!».

И Катя сразу же уснула, сидя, прислонившись спиной к железной, подрагивающей стенке кабины. Она не почувствовала, как с нее, спящей, осторожно сняли тулуп, как её уложили и заботливо укрыли. Ей снился бесконечный лес, бесконечный снег, и рыжие собаки, сидящие под деревьями. Поезд, грохоча и покачиваясь, приближался к станции Вожега…

Он брел через лес, падал, с трудом вставал, хватаясь за ветки, и снова шел. Бок кровоточил, и после каждого падения на снегу оставался кровавый отпечаток. Сергей не боялся потерять направления, он шел по своим собственным следам. Гораздо больше он боялся не дойти — у него начала кружиться голова, да и отпустившая после уколов обезболивающего рана вновь налилась нестерпимой болью.

К вертолету он вышел почти через час — «восьмерка» по прежнему стояла по брюхо в снегу, мигал над кабиной красный огонек, а рядом с ветролетом о чем-то разговаривали трое. Сергей сперва решил, что ему почудилось — вертолетчиков должно было быть двое, откуда третий?

Потом он понял — Хосы вернулся раньше его, хотя ему и пришлось делать по чащобе изрядный крюк. Руслан Кимович заметил Сергея за сотню шагов до вертолета, поспешил настречу:

— Вот и Сергей! Ну, что? Почему один?! Э-э, да ты ранен! Быстро — в вертолет! Мужики, помогите!

Воронцова затащили в вертолет, уложили на низкий оранжевый топливный бак, и Сергей несколько расслабился, проваливаясь в звенящую пустоту. Глухо, как из-за перегородки, долетали до него голоса ветролетчиков и Хосы:

— Аптечка есть? — это Руслан Кимович.

— Держите! Взлетаем? — краснолицый вертолетчик.

— Да. — снова Хосы.

— Ох, и попадем мы с вами, мужики!.. Знали бы, что вы тут устроите, ни за что бы не полетели, хоть и замминистра приказал! — это, видимо, другой вертолетчик.

Заворчали турбины, зашелестел разрезаемый винтом воздух, Сергей почувствовал, как ветролет мелко затрясся, завибрировал, готовясь к взлету. Потом он услышал, как один из пилотов крикнул:

— Ну что, в Москву?

— Да! — крикнул в ответ Хосы.

Воронцов приподнялся на своем импровизированном ложе, из последних сил сказал, крикнуть не получилось:

— Летим в Вожегу! В милицию! Надо организовать поиски — она двое суток назад ушла в лес!

И тут же повалился на разосланный бушлат, без сил и сознания. Он не слышал, как Руслан Кимович ругался с вертолетчиками, как доказывал им необходимость лететь в Вожегу, как грозил пистолетом, и как потом, когда вертолет взлетел и пошел над лесом на северо-восток, Хосы перевязывал его, останавливал кровь, как зашивал рваные раны на руке и боку, делал антибиотиковую блокаду, словно заправский врач…

Ничего этого Сергей не видел, и потом не помнил. У него в памяти осталось только ощущение бесконечного проваливания в какую-то пульсирующую, грохочущую тьму, багрово-красную, удушливую, и бесконечную.

Очнулся Сергей уже на подлете к Вожеге, от громкого голоса второго пилота, который зашел в салон спросить у Хосы, куда садиться — аэродрома в Вожеге не было.

— Давай поближе к железной дороге, вон на ту площадку. В таких городках и милиция, и больница и райком обычно на одной площади, возле вокзала! — прокричал в ответ Хосы, тыча рукой в стекло иллюминатора. Пилот кивнул и вернулся к себе. Хосы перевел тревожный взгляд на Воронцова. Сергей улыбнулся и попытался сесть.

— Ну как ты, ожил маленько? — спросил Руслан Кимович, наклоняясь к самому уху Сергея.

— Да… Получше! — кивнул тот: — Как я, сильно… пострадал?

— Нормально. Крови потерял не очень много, раны глубокие, но, как говорят врачи, жизненно важные органы целы! Жить будешь, я тебе гарантирую!

Воронцов снова кивнул, облизнул запекшиеся губы, и проговорил:

— Надо, как сядем, сразу в милицию! Я заявлю о пропаже, обьясню все! Эти… из Центра… Я говорил с их главным…

— С Учителем?! — удивленно вскинул брови Хосы.

— Нет, Учителя они… убрали. У них там что-то вроде перестройки… Они уходят в подполье — так мне сказали. Этот мужик, ну, с которым я говорил… Он утверждает, что Учитель был… ненормальным, короче. И в похищении Кати… Словом, это была его идея! Теперь надо искать…

Вертолет медленно садился. Пилоты вглядывались в полумрак под ними, следя, что бы на пути снижающейся туши вертолета не попались провода, столбы, деревья. Наконец, сели.

Воронцов, поддерживаемый Хосы, выбрался из вертолета и огляделся. Они приземлились на заснеженной площади у самого здания вокзала. Оттуда, привлеченные необычным зрелищем, уже бежали в сторону вертолета какие-то люди. Справа виднелся закрытый по ночному времени магазин, скозь тусклые витрины которого светились желтым светом лампочки сигнализации.

Сергей оглянулся — в дальнем конце площади высилось трехэтажное здание, возле которог стояла пара сине-желтых «Уазиков». Интуиция не подвела Хосы — это явно была милиция.

Один из «Уазиков» как раз тронулся с места, и включив синию мигалку, лихо подрулил к замершему вертолету, у которого винты продолжали крутиться на холостом ходу.

Из машины выпрыгнул молоденький сержантик, явно недавно демобилизованный, из тех, кому играть в армию не надоедает никогда. Он сурово оглядел Воронцова, Хосы, ыертолет, лихо козырнул:

— Сержант Плющин! Кто, откуда, по какому праву, обьясните!

Выдержав паузу, зачем-то добавил:

— Пожалуйста!

Хосы еле заметно усмехнулся, тоже отдал честь в ответ:

— Полковник Хосы, МЧС! Ведем поиски пропавшей женщины. Сержант, давай-ка погрузим капитана в машину, он ранен, и доедем до вашего Управления.

Сержант службу знал — при слове «полковник» он вытянулся в струнку, сказал: «Есть!», споро помог Сергею залезть на жесткое сидение «Уазика», и уже спустя минуту они сидели в дежурной части Вожегинского Управления Внутренних Дел.

Дежурный, стралей, с красными, явно не от бессонцы, глазами, придирчиво изучил удостоверение Хосы, потом мельком глянул на корочки сотрудника Отдела Охраны НИИЭАП, которые ему показал Сергей, и сложил руки на столе:

— Слушаю вас, товарищ полковник!

Хосы опять чуть заметно усмехнулся, потом заговорил:

— Дело вот в чем: в вашем районе два с лишним дня назад, точнее сказать не могу, пропала женщина, Воронцова Екатирина Кузминична! Это случилось километрах в ста отсюда, в местечки с названием Комоляки.

Сергей заметил, что при упоминании этого названия стралей напрягся, а Руслан Кимович между тем продолжал:

— Там, в лесу, нами было обнаружено какое-то городище, скит, или подпольная база, на которой Воронцову незаконно удерживали неизвестные люди. Ей удалось бежать, и с тех пор о ней нет никаких известий. В Комоляки её доставили из Москвы, на вертолете. Все. Да, вот её паспорт, с фотографией!

Стралей, скрывая охватившее его волнение, взял паспорт, открыл, пролистал, остановившись на фотографии. Сержант, встречавший Срегея и Хосы у вертолета, тоже перегнулся через стол, глянул, и тут же вскочил:

— Знаю я ее! Товарищ страший лейтенант, эта же та самая, которая у Красикова на станции в КПЗ сидит! Ну, поезд которая «голосонула»! Точно, она!

Сергей вскочил, опрокинув стул, не обращая внимания на резкую боль в боку, схватил сержанта за рукав:

— Где она?!

Сержант растерянно посмотрел на дежурного, тот лишь кивнул, протягивая ему паспорт, мол, проводи. Руслан Кимович тоже поднялся, но не вышел сразу, вслед за Воронцовым и поддреживающим его под локоток милиционером, а задержался в дверях и спросил:

— Старлей, они тут были?

Тот молча наклонил голову, потом сказал:

— Они представили документы, что проводят научные исследования. От Академии Наук России! А потом там стал вертолет частенько летать, не наш, шустрый такой. Ну, мне участковый из Багрянки — деревня там есть, недалеко, шестьдесят с лишним километров, и говорит — не похожи они на ученых! Ну, я и сам думал — не похожи, а теперь вишь как… Придется в область звонить, вызывать «следака» из прокуратуры, ОМОН…

— Не придется! — покачал головой Хосы и вышел из дежурки.

А Сергей уже входил вместе с сержантом в здание вокзала, расположенное напротив, через площадь от Управления. В отделении транспортной милиции заспанный дежурный долго не мог понять, что от него хотят, а когда понял, наотрез отказался что-либо предпринимать без своего начальника, какого-то Красикова. Сергей, наливаясь бешенством, попытался что-то доказать, но тут как раз в отделение зашел задержавшийся Хосы, и уже спустя пять минут за разбуженным по телефону Красиковым была отправлена машина, а ещё через двадцать минут этот самый Красиков вывел из камеры Катю. Она, тоже спросоня, ничего не понимая, огляделась, щурясь от яркого света, увидела спешащего к ней Сергея и только и смогла, что обнять мужа — от радости Катя впала в какое-то странное оцепенение, и только крепче прижималась к небритой щеке, и повторяла: «Сережа, Сереженька!»…

ЭПИЛОГ

Время все лечит. И раны тела, и раны души. Отзвенел капелью март, отворковали апрельские голуби. Зазеленело, пахнуло майским теплом. Воронцовы к тому времени уже полностью оправились от тех грозных и опасных потрясений, которые им преподнесла злодейка-судьба.

Кате прищлось две недели пролежать в больнице, вроде как на сохранении — после всех её лесных приключений врачи опасались за здоровье ребенка, но оказалось, что ничего страшного. Как сказал Хосы: «Они очень надеялись, что Катя родит им новую работу, но ошиблись!».

Видимо, не зря говориться о том, что в экстремальные моменты даже самый слабый, самый хилый и безвольный человек способен на сверхестественный подвиги, а Катя к тому же, как и всякая русская баба, отнюдь не была слабой и безвольной. В больнице она познакомилась с какой-то бабулькой-акушеркой, и та поведала Кате о настоящих чудесах выживаемости, которые демонстрировали беременные женщины в годы войны.

«Ты, дочка, знай — бабу на сносях Богоматерь за ручку водит! Ни один мужик ни в жизнь не поверит, что беременная на ТАКОЕ способна, что даже этот, как его… «Щварцнегр» не сделает!».

А вот Сергею пришлось лечиться долго — раны от собачьих клыков заживали медленно и неохотно. Ни смотря на требования Руслана Кимовича, просьбы Бориса, уговоры Кати, в больницу он не лег, и врачевался дома, народными средствами, с трудом и не очень успешно.

Тогда Хосы нашел для Воронцова по своим каналам какого-то, как две капли воды похожего на него самого, то ли тибетца, то ли манжура, и тот за десять дней при помощи мазей, серебрянных иголок и хитрых массажей совершил настоящее чудо — раны зарубцевались, сухожилия срослись, и Сергей всерьез уверовал в чудодейственные силы восточных учений.

О разгромленном Центре не было ни слуху, ни духу. Хосы как-то, когда Сергей ещё не начал вставать, заехал проведать своего сотрудника, и как бы между прочим, сообщил, что одновременно с ними деятельностью Центра заинтересовались некоторые спецслужбы, и сегодня он узнал от знакомых, что полоумный Учитель собирался развязать в России, а в дальнейшем, наверное, и в мире, так называемый «полевой» терроризм. Под его руководством в превентариях, помимо всего прочего, велись разработки генераторов, которые, будучи подключенными к обычной электросети, изменяли частоту тока, создавая поля, влияющие на психику человека, практически везде, где была электропроводка. Прибор, созданный Пашутиным и поглощающий электро-магнитные излучения, мог помешать этой затее…

Как оказалось, все это было не совсем бредом, но создать реальную установку с подобным действием «центровикам» все же не удалось. Превентарии частично были разогнаны спецназом, частично успели самораспуститься, «КИ»-клубы тоже растаяли, как дым, нигде больше не видели и Дмитрия Дмитриевича с Андреем Сергеевичем… Пару человек осудили по плевым экономическим статьям, часть ученых из превентариев взяли под крыло в возрождающийся ВПК.

Как-то раз, уже в самом конце мая, полностью оправившись от ран, Воронцов возвращался домой с работы, купил у метро газету, и трясясь в душноватом вагоне подземки, наткнулся в рубрике «Проишествия» на набранную мелким шрифтом заметку:

«…По сообщению корреспондента ИТАР-ТАСС, в Женеве (Щвейцария), в здании, принадлежавшем фирме «FJS», накануне вечером произошел сильнейший взрыв. По данным антитеррористического отдела швейцарской полиции, сила взрыва равнялась двум килограммам в тротиловом эквиваленте.

При взрыве погибли трое сотрудников фирмы, и находящийся на стажировке по приглашению руководства «FJS» молодой российский ученый Александр Кох. Зданию и лабораториям нанесен сильный ущерб, полностью уничтожен ряд ценных приборов, материалов и технической документации. Возникший в здании фирмы в результате взрыва пожар подразделениям щвейцарских пожарных удалось потушить лишь к утру следующего дня.

Ни одна из действующих ныне в Европе террористических организаций не взяла на себя ответственность за столь варварское преступление. Фирма «FJS» известно во всем мире, как производитель приборов и материалов, снижающих токсической, радиоционное и электро-магнитное загрязнение окружающей среды и рабочего места человека. Непонятно, кому могли помешать щвейцарские экологи и их российский коллега. Но это показательный пример той беспрециндентной волны терророризма, охватившей весь мир, и докатившейся даже до благополучной Щвейцарии…»

Дальше Сергей читать не стал. Он свернул газету и закрыл глаза.

«Санька Кох. Он занимался Прибором после смерти Пашутина. Прибором, способным гасить, нейтрализовывать любое электромагнитное излучение… Как это сказал Дмитрий Дмитриевич на прощание? «Наше время ещё не пришло! Но оно обязательно придет!»

За окнами вагона метро в темноте проносились жилы бесчисленных кабелей и проводов, опутавших всю планету подобно щупальцам титанической гидры…

1997 г.

Content

Волков Сергей Юрьевич Твой «Демон Зла»: Поединок

Сергей Волков ТВОЙ «ДЕМОН ЗЛА»: ПОЕДИНОК

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «СХВАТКА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ