Анна Данилова

Девушка по вызову

Глава 1

С. Общежитие при ПТУ-2. 1994 г.

Лена Кравченко лежала на полу посреди комнаты и, казалось, смотрела в потолок.

Наташа, открыв дверь комнаты своим ключом и увидев распростертое и неподвижное тело подружки, сначала молча рассматривала ее при тусклом свете настольной лампы и только спустя пару минут, немного придя в себя, плотно закрыла за собой дверь и, едва переступая ослабевшими ногами, подошла к телу. Опустилась перед ним на колени…

– Лена, Леночка… Ты что? Что с тобой?

Красное ватное одеяло, которым довольно небрежно было прикрыто тело, сливалось цветом с ночной сорочкой Лены, пропитанной кровью…

На столе, покрытом клеенкой, были разложены окровавленные хирургические инструменты, ватные тампоны, навалены горой белые вафельные полотенца в пятнах крови. Рядом стояла большая прозрачная бутылка со спиртом.

…Оглушенная биением собственного сердца, Наташа Балясникова выбежала из комнаты и, остановившись у конторки, в которой дремала над вязанием вахтерша Полина Яковлевна, спросила ее как можно спокойнее:

– Вы не знаете, к нам кто приходил?

Старушка открыла глаза – кофейно-мутные, в розовой кайме воспаленных век – и, улыбнувшись, показала ряд голубоватых искусственных зубов:

– Женщина одна была, к Леночке Кравченко приходила, сказала, что из собеса.

– Из собеса?

– Она и документ показала, я, правда, не рассмотрела как следует. А что? Оставила чего?

– Да нет… Это я так просто. А она давно ушла?

– Да я и не видела, когда она выходила…

Мюнхен. Август 1999 г.

– Берта, у меня, наверное, развивается паранойя… Мне постоянно кажется, что за мной кто-то следит… Но кому я нужна, спрашивается… – Эмма встала и подошла к окну. Оно было распахнуто, с улицы доносился шум проезжающих автомобилей, велосипедных звонков и шелест листвы.

– Фрау Эмма, здесь недалеко, в лавке на соседней улице, я видела чудесную старинную вазу… Это, конечно, не мое дело, но вы так любите цветы, а вот ваз в доме явно недостаточно… Эти красные розы, они так хороши, но им тесно… Мы можем пойти вместе и приобрести эту вазу… – Берта говорила с приятным акцентом.

Эмма повернулась и посмотрела на Берту непонимающим взглядом. Но потом, когда до нее дошел смысл сказанных слов, она лишь развела руками. Склонившись над букетом красных тугих роз, она глубоко вдохнула в себя их аромат. Вот уже два года она живет в Мюнхене и не перестает удивляться тому, какую роль в ее жизни стали играть цветы. Они теперь повсюду: в спальнях, гостиной, кухне и даже в ванной. Берта едва успевает менять в них воду, а приносят все новые букеты… То придет посыльный со скромным, но изящным букетиком розовых и белых маргариток, завернутых в белую гофрированную бумагу, то принесут охапку роз, тюльпанов, гвоздик… Другая жизнь, другие ароматы, другие интересы… И только воспоминания останутся прежними, и никуда уже от них не деться…

– Хорошо, ты меня уговорила, сейчас же пойдем в твою лавку… А заодно встретим Прозорова…

Зазвонил телефон, Эмма взяла трубку.

– Господин Прозоров задержится в клубе, – услышала она голос, принадлежащий компаньону Володи, и настроение ее моментально испортилось.

– Хорошо, Питер, передайте моему мужу, что я, так и быть, не стану ждать его к ужину… Хотя мне непонятно, почему звоните вы, а не он… Он что, так занят?

– Да, он занят, фрау Эмма, и не может подойти к телефону…

Стоило ей положить трубку, как тут же раздался еще один звонок. Звонивший молча дышал в трубку. Эмма пожала плечами: если это Прозоров, то почему молчит? Ему неловко? Или он хочет услышать слова благодарности по поводу только что присланного букета? Как странно…

Эмма подошла к зеркалу. «Фрау Эмма…» Достала шпильку, и волосы тяжелой золотой волной упали на плечи. «Фрау Эмма… Эмма, Эмма!..»

С. Июль 1996 г.

Этот мужчина смотрел на нее всю дорогу. Казалось, он пытался прочесть ее мысли. Да что их читать, когда и так все ясно? Эмма завидовала людям, умеющим скрывать свои чувства и мысли. Забившись в самый угол жесткого деревянного сиденья электрички, она хотела одного: уснуть и не просыпаться никогда. Лицо, опухшее от слез, выдавало ее, что называется, с головой. Эмма достала зеркальце, но посмотреть на свое отражение так и не решилась, спрятала его обратно в сумку. Повернулась к окну, но вместо темно-голубого пространства пролетающих лесов, полей и дачных поселков снова увидела свое лицо. Ей не оставалось ничего другого, как разглядывать немногочисленных в этот поздний час пассажиров. Это были нормальные люди, которые днем работали в городе, а вечером возвращались на свои дачи, где их поджидал ужин в кругу семьи, приятные заботы, связанные с домочадцами, садовые перчатки, лейки, грядки с поспевшей клубникой и отяжелевшие ветки вишен… Это их жизнь, и ей не место там, где живут эти добропорядочные и ЧИСТЫЕ люди. Таких, какой стала она, они никогда не примут в свой круг. И правильно сделают. Ее удел – разрушать эти семьи, отравлять ядом вседозволенности умы благообразных мужчин, ублажать их тела и души, а заодно и облегчать кошельки.

Три часа тому назад она покинула квартиру одного из таких счастливчиков. Ему сорок восемь лет, он женат, имеет взрослых детей и вот уже полгода встречается с Эммой на квартире, которую называет приторным словом «гнездышко». Он разлюбил свою жену и открыл для себя совершенно другую жизнь с двадцатилетней Эммой, которая играет ему на гитаре, поет, танцует в прозрачной рубашке под музыку Леграна и делает ему массаж с персиковым маслом. У него белое рыхлое тело, бледное лицо, редкие волосы ржавого оттенка, красные жесткие волоски на пальцах рук и седые, с желтизной и какие-то примятые на груди. Он любит смотреть на Эмму, принимающую угодные ему позы на ковре возле карточного столика, и чувствует себя несчастным, когда даже самые откровенные и недвусмысленные движения, которые она для него производит, не возбуждают его вялую и уже хронически равнодушную плоть. Эмма ушла от него после того, как он признался ей в любви и попросил стать его женой. «Я больше не смогу приходить к вам, – сказала она ему, торопливо одеваясь, – вас же предупреждали…» – «Но я полюбил тебя, Эмма, я хочу, чтобы ты родила от меня ребенка…»

Перов, который познакомил Эмму с этим господином, не церемонился. «Он тебе уже не нужен. Будет преследовать, качать права, мешать твоей работе…» Она приносила Перову деньги и, записав следующий адрес, шла к другому мужчине. Но она была одна, а мужчин много. Поэтому постепенно образовался определенный круг и даже своеобразная очередность ее визитов. Ее ждали, встречали улыбками, цветами и подарками. А уходила она под утро, положив в сумочку смятые «зеленые». «Тебе везет, ты работаешь в основном с импотентами», – говорил Перов. И он был прав. Мужчины, с которыми она проводила время, были слабаками во всех смыслах. С ее рук они пили иллюзии собственной силы, страсти и обаяния.

– …я не поняла… – Эмма очнулась от воспоминаний и сморщила лоб, напрягаясь, чтобы уловить смысл произнесенных мужчиной слов. – Повторите еще раз, пожалуйста, что вы сказали?

Мужчина, сидевший в середине вагона и вот уже в течение целого часа разглядывающий ее, теперь оказался прямо напротив Эммы и о чем-то спрашивал ее. Но из-за звона в ушах, от сильной усталости и общего болезненного состояния она никак не могла сосредоточиться на его голосе.

– Я только хотел спросить вас, все ли с вами в порядке… У вас такое лицо… Быть может, вам нужна помощь?

Мужчине было под сорок, он был худощав, смугл, а волосы, волнисто и аккуратно обрамлявшие тонкое умное лицо, были совершенно седыми. Большие, почти черные глаза, прямой изящный нос, полные розовые губы и впалые щеки делали незнакомца необычайно красивым. Эмме не часто приходилось встречать столь одухотворенные и совершенные лица, как у этого господина. Казалось, такие люди сделаны из иного, более качественного материала, больше того, они, как правило, всегда знают, чего хотят от жизни, и живут результатами деятельности лишь своего ума, но никак не рук. Вот и этот мужчина выглядел на редкость холеным, ухоженным, чистым и производил впечатление человека, не совершившего в своей жизни ни одной ошибки.

– А почему вы спрашиваете меня об этом? – Эмма попыталась взять себя в руки. Реальная жизнь, заключавшаяся сейчас в этой совершенно бессмысленной поездке в неизвестность, надвигалась на Эмму с устрашающей быстротой. Ведь она села на первую же попавшуюся электричку, только чтобы поскорее уехать из города. Но куда? Этого не знал никто. Она бежала от Перова, от себя и от той жизни, в которой больше не могла существовать. Быть может, стук колес напомнил ей о возможности быстро и страшно переместиться в ИНОЙ мир? Она вздрогнула от представленного: распростертое окровавленное тело на рельсах…

– Да потому, что у вас взгляд человека, который сильно напуган… у которого случилось несчастье…

– А вы кто? Волшебник, который помогает заплаканным девушкам в электричках? – Она говорила не зло, а просто произносила какие-то фразы, чтобы не молчать. Ей было даже приятно, что нашелся кто-то, готовый обратить на нее внимание.

Мужчина был в светлых брюках и легком кремовом джемпере. На коленях он держал роскошный дорогой «дипломат» с позолоченными замочками.

– В принципе я просто добрый человек… Я всю дорогу смотрел на вас и понял, что у вас что-то случилось… У вас слезы в глазах до сих пор… Кроме того, вы такая красивая… Вас хочется пожалеть, успокоить. Вот я и пересел к вам. Если бы вы меня сейчас спросили, испытываю ли я к вам какое-нибудь другое чувство, кроме жалости, я ответил бы вам прямо: да и еще раз да. Я эстет, я люблю все красивое, и если бы вы были неодушевленным предметом, я бы взял вас к себе и любовался вами каждый день.

– Так я и знала. – Эмма вдруг улыбнулась сквозь слезы – ей было удивительно приятно услышать эти слова, и она сразу же почувствовала симпатию к этому человеку. – Душа моя почему-то никого не интересует. Если уж вы такой откровенный, тогда скажите: вы любовались бы мной в одетом или раздетом виде?

– Двусмысленный вопрос, его можно понять по-разному: вы имеете в виду МОЮ раздетость или свою?

– Мою-мою, конечно…

– Поначалу нет… Я бы поставил вас в вашей одежде на постамент и каждый день снимал бы по одной вещи… Сначала вот эту кофточку, на следующий день юбку, потом принялся бы за ваше нежное белое белье…

– А почему вы решили, что оно у меня белое?

– Не знаю… Просто представил, и все.

– А что бы вы делали со мной дальше?

– Купил бы прозрачные одежды и наряжал бы вас, как куклу… И вы были бы моей собственностью, а друзья, которые приходили бы ко мне, начали бы испытывать к вам эротические чувства… Но вы бы принадлежали только мне…

– Каким образом?

– В воображении… – теперь уже рассмеялся мужчина. – Как вас зовут, заплаканная девушка?

– Эмма. Как Бовари.

– Ни разу не был знаком с Эммами… Вам очень подходит это имя. Вы, должно быть, так же, как Бовари, способны внушать мужчинам страсть?

– Наверно…

– Только, на мой взгляд, Эмма Бовари была намного полнее и уж, конечно, более зрелая… А вам от силы лет восемнадцать?

– Двадцать.

– Куда вы едете, Эмма? – Мужчина вдруг заволновался и приник к окну. Должно быть, приближалась его станция.

– Сначала скажите, как вас зовут… Вдруг мы встретимся еще раз… И тогда я смогу подойти к вам и сказать: «Здравствуйте, Николай Петрович!», к примеру.

– Тогда вам придется сказать: «Здравствуй, Сергей».

– Вам сейчас выходить, Сергей?

– Вообще-то, да. Послушай, я вижу, что ты катаешься на электричке просто так… Пойдем ко мне, я покормлю тебя ужином, напою домашним вином, и ты мне все расскажешь… если захочешь, конечно… Правда, я живу не один, у меня есть жена и сын, но можешь мне поверить, они будут тебе рады…

– С какой стати им радоваться-то? – усмехнулась Эмма, понимая, что мысленно она уже пьет вино в компании этого приятного человека и спит в его доме, в котором наверняка пахнет лесом и садом.

– Да потому что они уже одичали там, на даче, и будут рады любому гостю…

Он протянул ей руку, она легко поднялась со скамьи и пошла, держась за его руку, к выходу. Электричка остановилась, двери открылись. Сергей, спрыгнув на платформу, помог ей сойти со ступенек. Электричка покатила дальше, а они остались стоять посреди освещенной желтыми огнями платформы и слушать гул удаляющегося электрического монстра. Стало тихо-тихо. За решетками ограды шумела листва, прямо за широкой лестницей просматривалась освещенная фонарями дорога, ведущая в дачный поселок. Разноцветные домики, утопающие в потемневшей зелени садов и разреженного хвойного леса, манили к себе уютным оранжевым светом окон.

– Ну что, Эмма, пойдем? Держись за меня… – Они спустились по лестнице вниз и быстрым шагом направились в самую глубь садов.

Эмма держалась за Сергея и ощущала рукой тепло его локтя. Она непроизвольным движением прижалась к нему покрепче, и у нее от этого порыва внезапно перехватило дыхание: ей стало необыкновенно легко при мысли, что сегодняшнюю ночь она проведет не в постели одинокого и скучающего нарцисса-эксгибициониста, а под крышей ДАЧИ. Это слово у нее ассоциировалось с семьей, теплом и варениками с вишней. Должно быть, потому, что, когда еще была жива ее мама, их пригласили в гости на дачу к одним знакомым, где их угощали именно этим блюдом… Но мама умерла вот уже три года назад. И никто больше не приглашал ее ни на какую дачу. Перов заменил ей всех. Насильно. Против ее воли. Он стал ее хозяином.

– Пришли… – Сергей остановился и посмотрел Эмме в лицо. – Ау… Очнись… Лучше запоминай, чтобы нашла в следующий раз… 64-й километр, село Луговое поблизости, это для ориентира…

Они стояли напротив большого двухэтажного дома из красного кирпича. Забор заменяла металлическая сетка «рабица», за которой просматривалось ярко освещенное крыльцо с белой гипсовой чашей, засаженной огненными бархотками. За белыми занавесками горел свет.

Сергей открыл калитку, они поднялись на крыльцо, открыли дверь и вошли в дом.

– Лариса! – позвал он. – Это мы…

Распахнулась еще одна дверь, и Эмма увидела миниатюрную женщину в черном трико и красной майке. Короткие светлые волосы были растрепаны и блестели при свете лампы. Очевидно, это и была жена Сергея. Стройная фигурка, но непомерно большая грудь. Увидев Эмму, Лариса с заметным усилием заставила себя улыбнуться.

– Лора, это Эмма, моя ученица… Она осталась без ключей, и я пригласил ее к нам…

– Очень приятно… – Лора протянула Эмме руку. – Меня зовут Лариса, можно просто Лора.

Эмма назвала свое имя.

– Надо же, какое имя… ну что же вы стоите? Проходите… Саша уже спит, он сегодня накупался, устал, его теперь и пушками не разбудишь…

Эмма прошла за Сергеем на кухню и села на предложенный им стул. И пока Лора разогревала ужин, она разглядывала совсем еще новую кухонную мебель, кружевные занавески на окне, букет лилий в прозрачном кувшине на столе, корзинку с хлебом, красный толстый ковер на полу. Кругом было чисто и пахло жареным мясом. «Это рай. А они, наверное, и не догадываются, что живут в раю».

Лора расспрашивала Сергея о его делах, Эмма слушала их, находясь в какой-то прострации, и вяло ела в общем-то вкусную и сытную еду – мясо, салат, пирог с клубникой, вино, чай. От выпитого вина ее потянуло в сон.

– Сережа, да она же спит на ходу… Пойдем, Эмма, я уложу тебя… У нас на втором этаже есть спальня специально для гостей… Там весь день были открыты окна… Но ты не бойся, там густые сетки и нет ни одного комара. А вот здесь у нас ванна… Котел я согрела, поэтому можешь спокойно принять душ, а то и полежать в ванне… У тебя очень усталый вид. А что с твоими глазами?

– Аллергия, – ответила Эмма и зашла в теплую ванную комнату. Розовый кафель, большие розовые с белым полотенца, даже кусок мыла был розовым.

Она сполоснула ванну, заткнула ее пробкой и, открыв кран, легла на ее дно и стала следить, как вода медленно поднимается, постепенно закрывая все ее тело. Тело. Она смотрела на согнутые узкие колени, сжатые бедра, плоский живот, казавшийся зеленоватым от воды, покрытые гусиной кожей белые, с бледно-розовыми сосками груди и вспоминала ощущения от прикосновения к ним мужских рук…

Она и не заметила, как руки сами намылили губку. Эмма стояла, вытянувшись в ванне во весь рост, и с каким-то остервенением терла и терла до боли, до стона свою кожу, свое тело… Слезы катились у нее из глаз. Нет, никогда ей уже не отмыться, не стать такой же чистой, как Лора. Завтра утром она сядет в электричку, вернется в город, приедет к Перову и будет просить у него прощения. А он, ударив ее по лицу, снова произнесет слова, которые снова парализуют ее волю и заставят повторить все, намеченные Перовым, маршруты. И все вернется на круги своя: она будет играть на гитаре в какой-то чужой квартире, танцевать, целоваться с полузнакомыми или, наоборот, с уже хорошо знакомыми мужчинами и услаждать их слух откровенной лестью и лживыми заверениями в их неординарности и силе.

В дверь постучали. Вошла Лора.

– Я принесла тебе полотенце и пижаму. Это моя пижама, она тебе будет коротковата, но, думаю, это не страшно…

Эмма поблагодарила ее и улыбнулась.

В спальне горел ночник. Большая кровать с жесткими льняными простынями, сложенный аккуратно толстый красно-белый плед, букет ромашек в маленьком круглом аквариуме на столике возле окна.

Эмма легла и укрылась пледом. Сна как не бывало. За окном шумел сад, пахло свежестью и чистым бельем. Она выключила лампу и закрыла глаза.

Когда она услышала шаги на лестнице, было уже, наверно, часа три ночи. Тихо отворилась дверь, и Эмма увидела силуэт человека, входящего в спальню. Она закрыла глаза и притворилась спящей. Кто-то сел к ней на постель, взял ее руку в свою и сжал пальцы.

Она открыла глаза и пошевелилась.

– Я знал, что ты не спишь, – услышала она голос Сергея. – Я тоже никак не могу уснуть… Ты же хотела мне что-то рассказать…

– Но я не могу… Я передумала… Ты пришел сюда, а как же Лора?

– Она спит. Она никогда не просыпается ночью.

– Ты пришел, чтобы поговорить со мной?

– Ну конечно…

Эмма села на постели, обхватив руками колени, обтянутые тесной пижамой:

– Тогда включи свет.

Он зажег лампу, и Эмма увидела, что Сергей в черном длинном халате. Густые темные волосы поблескивали в глубоком вырезе, большие черные глаза смотрели на Эмму с нежностью.

– Мне не надо было приходить сюда… – прошептала она, чувствуя, что происходит что-то непонятное, чего не должно происходить. – Зачем ты обманул Лору, назвав меня своей ученицей?

– Я не знал, что ей сказать…

– Ты всегда приводишь в дом девушек, которые тебе нравятся?

– Еще ни разу не приводил…

– Ты пришел… ко мне… зачем?

– Чтобы посмотреть на тебя… Чтобы узнать, почему ты плакала, чтобы услышать твой голос, чтобы понять тебя…

– Я завтра уеду, и ты больше никогда не увидишь меня. Но я хочу сказать тебе спасибо… Потому что, если бы не ты, неизвестно, где и как я бы провела эту ночь… Я действительно ехала неизвестно куда.

– Я это чувствовал… Если хочешь, мы можем сейчас пройтись по саду… Комаров уже нет, они, наверное, уже спят. Мы погуляем с тобой, и ты мне все расскажешь…

– Нет, я никуда с тобой не пойду. Лора проснется, а тебя рядом нет, она пойдет тебя искать, выйдет в сад и увидит нас вместе… Неужели ты не боишься этого?

– Она не проснется. – Сергей склонился над Эммой и нежно поцеловал ее в щеку. – Ты не могла бы снять пижаму? Она напоминает мне о Лоре, а я хочу видеть лишь тебя…

– Нет. – Она подтянула плед до подбородка и закрыла глаза. – Если бы ты хотя бы немного знал меня, то никогда бы не поцеловал…

Она говорила и не слышала своего голоса. Она вся горела.

– Я женат, – слышала она как сквозь туман, – у меня есть Лора, но когда я увидел тебя, то понял, что поеду с тобой до той же станции, что и ты. Ты слышишь меня?

– Нет, не слышу… – Она откинула плед и повернула к нему лицо. – Послушай, ты не должен был приходить сюда… Ты меня совсем не знаешь, ты видишь перед собой совсем не ту Эмму, какую бы тебе хотелось обнять…

Она встала и, завернувшись в плед, подошла к окну.

– Я оказалась в этом доме случайно… – проговорила она сдавленным голосом, – и завтра уже меня здесь не будет… Но раз так все случилось, раз я осталась жива, значит, я должна тебе рассказать о себе. Я не знаю, кто ты… Но я устала жить ТАК… Поэтому будет лучше, если я все тебе расскажу… Но только не в этом доме. Эти стены не должны ничего слышать… Принеси мне какую-нибудь одежду, и мы пойдем в сад…

Когда он принес ей свитер, она стояла посреди комнаты в своей длинной красной юбке и белой трикотажной кофте. Длинные рыжие волосы ее были подняты и сколоты шпилькой на затылке. На бледном узком лице выделялись огромные карие глаза. Сергей смотрел на Эмму и не мог оторвать взгляда. Это сочетание светлой кожи, темных глаз, рыжих блестящих волос, красной юбки и белой кофты, расстегнутой на груди, сводило его с ума. Теперь уже ОН не слышал, что она говорила ему. Он мысленно обнимал ее, ощущая под ладонями шуршащий шелк юбки и мягкость и упругость тела под кофтой, он мысленно целовал губы этой красивой до невозможности девушки, вдыхал аромат ее роскошных густых волос и не понимал, как могло случиться, что он, Сергей Орлов, сорокалетний мужчина, столько сил и времени посвятивший созданию семьи и любящий свою жену и сына, мог привезти в дом эту совершенно незнакомую девушку и даже обмануть Лору, представив ей Эмму как свою ученицу?! Что двигало им, когда он подсел к Эмме в электричке? Уж себе-то он лгать не станет: она была так хороша, что проснувшийся в нем собственник, увидев эту красоту, сказал: «Она будет моей». Лора без труда узнает, что он обманул ее, поскольку стоит ей задать Эмме несколько наводящих вопросов, как сразу станет ясно, что она не имеет никакого отношения к ювелирному делу. И что тогда скажет ей в свое оправдание Сергей? Будет извиняться?

Они вышли на крыльцо и спустились в сад. Пошли по лунной дорожке, взявшись за руки, молча вышли к калитке, ведущей в лес, Сергей открыл ее и помог Эмме перешагнуть небольшой ручей.

Хвойные деревья в лунном свете казались голубыми, так же, как трава под ногами, как и все вокруг. Они сели на поваленное дерево. Эмма в большом черном свитере Сергея смотрелась очень трогательно. Она не стала сопротивляться, когда он обнял ее и прижал к себе. Как непохожи были эти объятия на те, которые она испытывала на себе каждый день. Сейчас она хотела, чтобы время тянулось медленно, чтобы мужчина, который обнимал ее, не отпускал ее никогда… Сергей попросил ее вынуть шпильку, Эмма вынула, и волосы легли ей на плечи. Сергей снял с нее свитер и постелил его на траву, уложил Эмму и опустился рядом с ней. Он согревал ее своим телом, покрывая поцелуями ее лицо, шею и грудь. Его руки расстегнули кофту до самого конца, и теперь он смог увидеть при лунном свете ее груди. Рассыпавшиеся по траве волосы блестели красноватой медью и пахли яблоками.

– Ты хочешь, чтобы я была неодушевленным предметом и ты мог бы показывать меня своим друзьям? – прошептала она, извиваясь в его объятьях и отвечая на его ласки так же страстно и бездумно. – Что мы с тобой здесь вообще делаем? Мы не должны… Я не должна…

Он раздвинул ей ноги и поднял юбку, он знал, что, появись сейчас здесь, в лесу, Лора, он все равно не сможет остановиться. Больше того, он почувствовал себя сейчас другим мужчиной, не таким, каким был до встречи с этой удивительной девушкой. Ведь и в дни первой близости с Лорой он не испытывал ничего подобного… Неужели его отношения с женой строились лишь на одном желании любви, но не на самой любви? И вообще, что такое любовь? Неужели эта красная юбка и то, что он сейчас под ней отыскал, и есть то самое, ради чего мужчины резко меняют свою жизнь, предавая прошлое и устремляясь в жгучее, острое, неизведанное?.. Он неистовствовал, чувствуя, что наконец-то обретает истинного себя. С каждым движением он открывал новые и новые ощущения, он становился самым настоящим зверем, хищником, способным подчинить себе весь мир, и это чувство подарила ему девушка с немецким тягучим и сладким, как мед, именем Эмма…

Он повернул голову и увидел свернувшуюся клубочком рыжеволосую красавицу. Она спала, положив голову на свою вытянутую руку. Сергей промокнул ей влажный лоб краешком юбки и прикрыл ею белеющие в синем предутреннем воздухе бедра. Затем поднял Эмму на руки и понес в дом. Когда он шел по коридору, прижимая к себе драгоценную ношу, он даже и не вспомнил о том, что за стеной спит его жена. Он знал теперь только одно: в его жизни появилась ОНА.

Глава 2

С. Общежитие при ПТУ-2. 1994 г.

Она не реагировала на стук в дверь и продолжала сидеть неподвижно на стуле, тупо уставившись на труп подружки, не понимая, как же такое могло произойти и что теперь делать… Судя по кровавым следам в комнате, в особенности по тем жутким и теперь зловеще мерцающим инструментам, разложенным как попало на столе среди окровавленного тряпья и ваты, Лена все же согласилась встретиться с той самой женщиной, пообещавшей ей по телефону за небольшие деньги сделать аборт. Ее услугами уже успели воспользоваться три девушки из училища, и у них все обошлось, слава богу: операции прошли без осложнений. А вот Лене Кравченко не повезло – она либо истекла кровью, либо во время аборта произошло нечто такое, в чем Наташа не разбиралась, но что явилось причиной смерти подруги.

Под столом Наташа обнаружила нечто бело-красное, бесформенное, оказалось – это скомканные использованные хирургические перчатки…

«Если женщина, назвавшаяся человеком из собеса, и есть та самая докторша, сделавшая операцию, в результате которой погибла Лена, – рассуждала Наташа, – то навряд ли она оставила бы в комнате свои инструменты и перчатки. Окажись на ее месте я, уж инструменты бы ни за что не оставила, а постаралась бы забрать с собой все, что могло бы свидетельствовать о происходившей здесь операции: во-первых, на инструментах могли остаться отпечатки пальцев, ведь не всегда же она бралась за них в перчатках, кроме того – они же стоят денег, и немалых; да и Лену не положила бы на пол, а оставила на кровати, чтобы не привлекать внимания любого, заглянувшего в их комнату…»

Картина, так неожиданно возникшая перед глазами Наташи, выглядела настолько неестественно и дико, что сложно было, наблюдая за тем, как прямо на глазах заостряются черты знакомого и такого милого личика, представить себе ход разыгравшейся здесь трагедии…

Вахтерша сказала, что женщина не выходила, точнее, она ее не видела. Да и не все ли равно? Значит, эта женщина вышла из общежития как-то иначе. Но как?

Наташа покинула комнату и медленно двинулась вдоль длинного узкого коридора, не чувствуя ничего, кроме животного страха, сковавшего ее тело. Ей почему-то показалось, что это она, а не Лена осталась лежать там, в пустой и тихой комнате, наполненной призраками мужчин, по вине которых им и пришлось звонить этой женщине… Женщине-убийце.

Окно в конце голубого холодного коридора было распахнуто – в него рвался сырой, пахнущий землей и травой, дождем и какой-то гарью ветер… Очевидно, эта женщина-мясник, испугавшись содеянного, выбралась из общежития именно через окно и, утопая ногами в рыхлой и влажной газонной земле, перешла на асфальтовую дорожку, села в заполненный живыми и дышащими людьми автобус, где, придя в себя от шока, постаралась забыть, стереть из своей памяти ту, сердце которой уже никогда не оживет… Как же она могла вот так?..

Уже возвращаясь и медленно открывая дверь, Наташа надеялась увидеть Лену живой, а кровавый натюрморт – видением, кошмаром, порождением тяжелого и долгого дня, усталостью, наконец, и той дозой унижения, которую ей пришлось пережить в постели с незнакомыми ей мужчинами… Но, войдя в комнату, она вновь увидела эти широко раскрытые глаза, обращенные к потолку, а может, и к богу?..

Что делать? Конечно, она уберет следы операции, переложит Лену на кровать. Но что будет потом? Можно было бы оставить все, как есть, вызвать милицию, и пусть себе разбираются, ищут женщину, чей диплом медика еще надо проверить, а саму акушерку – посадить в клетку, как дикого и опасного зверя… Но если найдут эту женщину, то она расскажет на следствии, что Лена Кравченко была проституткой. Она сразу поняла это, как только осмотрела свою будущую пациентку во время первой встречи, которая произошла здесь же, в комнате общежития. Тогда же акушерка предложила свои услуги в качестве постоянного врача-гинеколога, производящего осмотр раз в неделю. А поскольку при этом разговоре присутствовала и Наташа Балясникова, это могло означать, что и она в курсе, если подружки вообще не работают на пару, обслуживая «старичков»… А раз так, то милиции будет нетрудно установить личность сутенера, тем более что Виктор довольно часто сам отвозил девушек на квартиры клиентов, и проследить за ним – дело одного вечера. И уже после того, как схватят Виктора, Наташе с ее подмоченной репутацией придется все начинать сначала, пристраиваться либо в другое училище, где есть общежитие, либо возвращаться к себе в Квасниковку и доить с матерью коров на ферме…

Виктор предупреждал их, что стоит им забеременеть – и они останутся без работы. Но предупреждать можно о чем угодно, а как быть, если мужчина не хочет и слышать о предохранении, когда он входит в раж и ему уже ни до чего нет дела, а уж тем более не до проститутки, за услуги которой он платит деньги, и немалые… Главное для него – совершить то, ради чего он и пригласил ее к себе домой. Ведь почти все клиенты Виктора – пожилые и не совсем здоровые люди, для которых почувствовать себя мужчиной на старости лет – наивысшее наслаждение. Эти тихие старички платят больше, а хлопот с ними меньше. Правда, к ним нужен особый подход – поговорить по душам, спеть им душещипательную песенку или станцевать что-нибудь без затей, но непременно с налетом романтизма или сентиментальности.

Нет, нельзя вот так, не подумав, звать милицию. Надо позвонить Виктору и все рассказать. А уж он поможет ей избавиться от тела и сделать так, что Лену Кравченко еще долго будут искать…

Примерно час Наташа убирала комнату, уничтожая следы пребывания горе-акушерки, после чего принялась за Лену. Обмыла ее, закутала в простыню, затем завернула в то же красное одеяло, в котором ее и нашла, и затолкала еще не успевшее окоченеть тело подруги под кровать, которую застелила покрывалом до самого пола. И только после этого вышла из общежития и позвонила Виктору.

Луговое. Июль 1996 г.

– Лора, у этой девушки большие проблемы, – сказал Сергей утром жене, которую нашел в самом конце сада собирающей землянику к завтраку.

– Да, а что случилось? – Она поднялась и отряхнула с пальцев влажные комья земли. Внизу, между росистыми земляничными листьями, стояла белая миска с ягодами. На Лоре было то же черное трико, только теперь поверх красной майки была надета синяя джинсовая куртка.

– Она мне так ничего и не рассказала, но, судя по всему, она собиралась… умереть… Я ехал вместе с ней в электричке… Она рыдала всю дорогу… Ты извини, что мне пришлось тебя обмануть… Конечно, никакая она мне не ученица. Просто мне стало жаль ее, вот я и привез ее к нам. Я понимаю, что все это звучит странно…

– Сергей, конечно, ты можешь дать ей денег и помочь устроиться на работу, но не собираешься же ты оставлять ее здесь, на даче?! – Лора была явно раздражена. Сергей видел, что ей не нравится уже и сам факт пребывания на даче красивой молодой девушки. Но тот, другой, Сергей, который проснулся в нем этой ночью и который теперь не мог представить себе жизни без всего, что он испытал несколько часов тому назад, сказал за него:

– Именно это я и хотел тебе предложить… Пусть она останется здесь и будет помогать тебе по хозяйству… Понимаешь, ей надо прийти в себя…

– А что с ней случилось? У нее кто-то умер? Ее бросил любовник?..

– Лариса, любовники бывают только у замужних женщин. Эмма не замужем, а потому у нее могут быть только возлюбленные. – Сказал, а сам про себя подумал: а что, если она замужем?

– Сергей, ты случаем не влюбился в нее?

Он, твердо решив не обманывать Лору, просто промолчал, лихорадочно соображая, как же он будет жить дальше, как строить свои отношения с Лорой, с сыном…

Он стоял на этой залитой солнцем земляничной поляне, и при мысли, что через несколько минут он увидит Эмму, ему хотелось закричать. И только жгучий стыд перед Лорой, которая снова присела, чтобы собирать землянику, действовал отрезвляюще и призывал к рассудку.

– Лора, у нас здесь довольно часто бывают твои друзья и подруги, и наш дом всегда открыт для них, так почему бы не помочь теперь МОЕЙ знакомой? Ведь я же не спрашиваю тебя, почему твоя Зоя жила вместе с нами в течение двух недель – жила себе и жила… И, заметь, я не интересовался тем, бросил ли ее очередной любовник или нет… Больше того, я, как мог, помогал ей, возил из города лекарства, заезжал к ней на городскую квартиру и привозил оттуда ее книги и кремы… И вам всем это доставляло безумное удовольствие, вы даже как будто подсмеивались надо мной… А ведь ты знаешь, что в это самое время я работал над одним из своих самых крупных заказов…

– Сережа, да успокойся ты, ради бога… – Лора снова встала и теперь уже с полной миской земляники направилась в летнюю кухню. – Зоя – моя лучшая подруга, и ты помогал ей лишь по этой причине… Но могу сказать одно: если бы Зоя была так же красива, как эта девушка, она навряд ли жила бы здесь две недели… Уж я бы нашла способ, как ей отказать…

Жена говорила правду, и Сергей поймал себя на мысли, что одним из достоинств, которые привлекли его в свое время к Лоре, была та обезоруживающая прямота, которая так помогает людям лучше договориться друг с другом. Вот сейчас, например, он узнал, что связывает интеллектуальную, эрудированную и ровную Лору с полуграмотной эгоцентристкой Зоей, ставящей свои личные проблемы на первое место и требующей к себе постоянного внимания окружающих: она некрасива – и этим все сказано! Зою можно оставить с любым мужчиной, причем независимо от его темперамента, на несколько дней в одной комнате и быть уверенной в том, что он к ней не притронется.

Уже перед тем, как скрыться в кухне, Лора вдруг остановилась, медленно повернула голову и посмотрела на мужа:

– Сережа, конечно, ты можешь поступать так, как тебе нравится, но знай: по мне, так лучше Зои в подобной ситуации нет и быть не может.

– Ты меня ревнуешь?

– Скажем так, я не хочу осложнений.

Она повернулась к нему спиной, он увидел ее затылок и подумал о том, что в последнее время ему довольно часто приходилось довольствоваться именно видом ее затылка или спины… Почему так? Потому, что она предпочитает спать на правом боку, а он – на левом, и они практически не видят друг друга перед сном и после сна?.. А вот Эмма смотрела ему прямо в глаза, она принимала его всем своим существом и раскрывалась, как раковина, отдавая всю себя обжигающей страсти…

Он вернулся в дом как раз в тот момент, когда Эмма выходила из ванной. Выспавшаяся и отдохнувшая, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, машинально поправляя рукой влажные от воды волосы, уже собранные сзади в аккуратную прическу. От вчерашних слез не осталось и следа.

– Доброе утро, – проговорила она, страшно смущаясь, потому что еще не успела за эти несколько утренних минут осмыслить, что произошло между ними накануне. Такого смущения она не испытывала прежде ни разу, встретившись глазами с мужчиной, с которым провела ночь.

Сергей быстро подошел к ней и, словно для того, чтобы подтвердить реальность их отношений, поцеловал ее и приобнял.

– Мне надо уезжать… И как можно скорее… Я все обдумала и решила. Мне надо просто уехать отсюда подальше… Подальше ото всех…

– От меня?

– А ты… ты должен забыть меня… Потому что у тебя своя жизнь, и она правильная… Мне кажется, что я сама найду станцию, пожалуйста, не надо меня провожать… Передавай привет Лоре… И вообще, это была самая приятная встреча в моей жизни… Вы оба… такие замечательные, такие…

Она поймала его взгляд и замолчала. Затем опустила голову и пробормотала:

– Я же говорила тебе, что не надо было идти в сад…

* * *

За завтраком Эмма смотрела в основном на Сашу, шестилетнего сына Сергея. Он был похож на отца: высокий, худенький, черноглазый, но в отличие от Сергея у мальчика были черные волнистые волосы. Когда Саша смеялся, у него обнажались два передних красивых, ровных зуба, что делало его особенно милым и забавным. Он лепил из хлеба шарики и катал их по скатерти… Лора постоянно одергивала сына, заставляла следить за тем, чтобы он не держал локти на столе, не оставлял ложку в тарелке, не звенел чайной ложкой о стенки чашки, а размешивал сахар в чае беззвучно… И Саша старался, но постепенно запутывался в великом множестве «нельзя» и снова продолжал звенеть ложкой, ставить локти на стол и вообще веселился от души, увлеченно и в лицах рассказывая слушающим его взрослым о том, как вчера на озере они с другом ловили бабочек, а потом устраивали им свадьбы с жуками. «В спичечных коробках, представляете?!»

После завтрака Саша убежал в сад копать червей для рыбалки, Лора принялась мыть посуду, а Сергей с Эммой уединились на качелях под большой яблоней.

– Почему ты не позволил мне уехать до завтрака?

Эмма смотрела куда-то в пространство и, казалось, думала о чем-то своем. Ее белая кофточка на спине была вымазана в земле и хвое, а на ее шее Сергей к своему ужасу обнаружил несколько небольших кровоподтеков от его ночных поцелуев. «Интересно, – подумал он, – Лора заметила что-нибудь или нет?»

– Я хотел предложить тебе остаться здесь, пожить с нами. В субботу к нам приезжают друзья, ты бы присмотрела за Сашей и помогла бы Лоре приготовить обед…

– Ты хочешь меня нанять? – Эмма посмотрела на него и усмехнулась, ее глаза с тяжелыми веками и густыми ресницами щурились от яркого солнечного света.

– Я хочу, чтобы ты была рядом со мной…

– И ты будешь мне за это платить?

– Все будет так, как ты захочешь, – наконец произнес он фразу, которая не давала ему покоя с самого утра. Он уже понял, что примет любые ее условия.

– Вот это мне уже нравится… Тогда сделаем так. Я иду на станцию, а ты остаешься здесь.

– И это все, что ты хотела бы мне сказать?

– Да. Я пыталась тебе вчера объяснить, но ты… тебе было не до этого… Понимаешь, Сережа, в моей жизни есть что-то такое, о чем я так и не смогу никому рассказать… Я НЕ СВОБОДНА, понимаешь?

– Ты замужем?

– Нет, это не то… Просто у меня есть определенные обязательства перед одним человеком, и он никогда не отпустит меня от себя… Я его вечная должница…

– Это касается денег?

– Даже не знаю, как тебе сказать…

Она смотрела на Сергея и мысленно прощалась с ним: нет, конечно же, она никогда не расскажет ему о Холодном… Никогда. Ни о Перове, ни о тех мужчинах, с которыми ей приходилось проводить время. Стоит Сергею узнать, какую жизнь она ведет, как его тотчас стошнит от представленного…

Но, с другой стороны, мысль о том, что, стоит ей сейчас сесть в электричку и, вернувшись в город, встретиться там с Перовым, пугала ее. Похоже, она забрела в тупик. Но в этом тупике было так сладостно и трепетно рядом с этим смуглым мужчиной с серебряными волосами, что она решила испытать судьбу и довериться своему новому чувству… А что, если действительно рассказать все Сергею и попросить его о помощи?

«Нет, он мне не поверит… Потому что поверить в подобное не сможет никто… Он припишет это моей фантазии…»

– Я не знаю, как мне быть… Я видела сегодня Лору… за столом… Мне кажется, она ждет не дождется, когда я уеду.

– Но я не могу отпустить тебя вот так, ничего не узнав о тебе…

– Ты действительно хочешь, чтобы я осталась?

– Конечно, хочу. Ты даже представить себе не можешь, как я этого хочу… Эмма, я должен тебе что-то сказать…

Он остановился, не в силах продолжать… Эмма сидела на качелях, залитая солнцем, и казалась прозрачной, сияющей и нереальной… Легкий ветерок шелестел красным шелком юбки, которая то вздымалась, то опускалась, играя тенью и ослепительно белыми коленями Эммы.

– Я должен тебе сказать, что хотел бы принять участие в твоей жизни… Ты мне нужна… Я это чувствую… И если ты что-то должна этому человеку… а я уверен, что это по его вине ты плакала в электричке и, возможно даже, собиралась покончить с собой… не перебивай, я это понял еще вчера, когда ты согласилась пойти со мной… так поступают только в миг отчаяния, когда не видят другого выхода… Так вот… Если ты должна ему деньги, то я заплачу за тебя любую сумму. Но только, прошу тебя, не уходи из моей жизни… Со мной такое впервые… Я знаю, ты сейчас снова вспомнишь о Лоре, но она вполне самостоятельная и, как бы это получше выразиться… самодостаточная женщина… Она не любит меня, хотя мы живем с ней вполне нормально… Мы с ней больше друзья, чем все остальное… Словом, я бы хотел, чтобы ты осталась со мной…

Он смотрел на нее и чувствовал, что она ускользает от него, растворяясь в воздухе… Да не придумал ли он ее вообще?

– …я останусь, – донеслось до него откуда-то сверху…

* * *

Они промаялись весь день, делая вид, что страшно заняты работой. Разморенные жарой, они выбирали косточки из вишни и сидели на веранде, по локоть в вишневом соке, с кроваво-вишневыми губами, и, стараясь не поднимать глаз, томились присутствием рядом прохладной в своей рассудочности Лоры и невозможностью прикоснуться друг к другу.

– Так вы ювелир? – спрашивала Эмма, открывая рот и играя скользкой, крупной и влажной вишней, то охватывая ее своими губами, то словно сдувая ее с губ.

– Ювелир, – Сергей слизывал вишневый сок с пальцев и смотрел на Эмму отрешенным взглядом, – сейчас вот закончим с вишней… и я покажу тебе одно колье…

– У вас своя мастерская или что-то в этом роде?

– Да, но в этой мастерской, кроме меня, есть еще два человека.

– Эмма, спасибо, ты нам уже и так помогла… Поди вымой руки и смажь их кремом, а то будет раздражение… Но прежде протри пальцы ваткой, смоченной в сильном растворе лимонной кислоты, и тогда пальцы снова станут белыми… – Лора говорила все это машинально, так, словно Эмма была ее ребенком или кем-то близким. Очевидно, варка варенья так захватила ее, что она была страшно рада появлению человека, который выполнил за нее всю тяжелую и черную (вернее, «красную») работу. Увидев, как молода и глупа Эмма (а у Лоры практически все люди делились на глупых и неглупых), она даже успокоилась, вдруг осознав, как нелепо было с ЕЕ стороны показать свою потенциальную ревность Сергею. Потенциальную, потому что чувство ревности дремало в ней постоянно, но только ни разу еще не просыпалось по-настоящему, и, как шутила Зоя, «ревность уже давно находится у тебя в летаргическом сне». Вот и сейчас ревность, свернувшись клубочком, снова провалилась в сладостное забытье, не подозревая о том, что приблизительно в такой же расслабленной позе, то есть свернувшись клубочком, спала этой ночью на лесной, голубой от лунного света поляне утомленная ласками ее Сергея рыжеволосая девушка Эмма…

А потом были вареники, и Эмма, сидя за обеденным столом в летней кухне, почувствовала, как глаза ее наполняются слезами: ОНИ, эти люди, приняли ее в свой дом. Она живет на ДАЧЕ. И именно живет, ходит по саду, ест вишню, смотрит на раскинувшееся над ее головой солнечное небо, просвечивающее сквозь листву яблонь… В последнее время на дачу ее возили с определенной целью, и генерал, который просил ее надеть его парадную форму, обычно громко икал после выпитого в большом количестве шампанского…

Неужели и у нее могут быть вот такие благостные и счастливые дни?.. И сколько их будет, сколько времени она сможет прожить в этом райском месте, пока Сергей, разочаровавшись в ней, не постарается как можно скорее избавиться от нее?.. Пока что это зависело только от нее самой: сколько минут, часов и дней она сможет молчать, столько времени она и пробудет здесь. Подумав об этом, Эмма даже стиснула зубы, словно для того, чтобы не проговориться…

Ночью, после утомительного дня, наполненного работой по саду, длительными купаниями на озере, сытной едой и изнуряющим тело и душу томлением, причина которого крылась во взглядах такого же измученного страстью Сергея, Эмма уснула, едва только ее голова коснулась подушки. И ей снова снился Холодный, она слышала его голос, видела его бледный, в испарине лоб, залитый кровью… Наверное, она закричала, потому что когда открыла глаза, то увидела, что рядом с ней стоит перепуганная Лора и держит ее за руку.

– Эмма, успокойся, тебе, должно быть, приснился ужасный сон… – Лора заботливо укрыла ее одеялом, погладила, как маленькую, по голове и, пожелав спокойной ночи, ушла. А Эмма так и осталась лежать с открытыми глазами, боясь снова уснуть, боясь повторения кошмара…

Когда спустя долгое время она снова услышала шаги на лестнице, сердце ее, казалось, перестало биться. Сергей в своем черном халате, присев к ней на постель, склонился над ней и поцеловал ее в висок.

– Ты не должен был приходить… Нас может застать Лора, у вас будет скандал, вы будете кричать друг на друга, а потом, когда ты все равно уйдешь от меня, тебе некуда… не к кому будет идти… – Она говорила это, чувствуя, как стучат в нервном ознобе зубы, как дрожит все ее тело.

– Я смогу снять для тебя квартиру в городе и приезжать к тебе туда каждый день… Я заплачу твои долги, и ты сможешь спокойно ходить по улицам, ничего и никого не боясь… Может, ты мне все-таки что-нибудь расскажешь?

Она чуть привстала, чтобы поближе рассмотреть его лицо, провела рукой по его голове, ощущая мягкость и шелковистость блестевших при лунном свете, льющемся из окна, серебристых волос, и сама поцеловала Сергея в губы.

– Полежи со мной, согрей меня… – Она притянула его к себе и, когда он лег, прижалась к нему всем телом. – Сережа… я очень боюсь этого, но я должна тебе все рассказать…

* * *

– Это началось шесть лет тому назад… Мне тогда было четырнадцать… Мы с мамой приехали в Сухое… Есть такое село на Волге… Кажется, была чья-то свадьба, но я помню ее очень смутно. Помню, что была осень, деревня тонула в дожде и грязи, зато за ней были такие леса, такие красные и желтые деревья… А воздух был синий-синий, и пахло как-то по-особенному, по-осеннему мокрыми листьями, чем-то пряным и сладким… да, еще пахло дымом… Изредка в середине дня являлось солнце. Там все так и говорили: являлось. На свадьбу приехала целая куча родственников, они пили самогон прямо из огромной молочной фляги, ходили все пьяные, веселые, орали песни и даже не помнили, наверно, как зовут невесту и из какого она села… И я тоже ничего не помнила, не знала, вернее, не хотела знать… Мне было там смертельно скучно, как, впрочем, и моей маме. Кроме того, мне приходилось постоянно мыть посуду… Стоял огромный чан с жирной теплой водой, куда я все время окунала какие-то бесконечные тарелки, а мама потом протирала их мокрым и холодным полотенцем… Я вообще не понимала, как мы могли с ней оказаться в этом богом забытом месте. Но родственников не выбирают. Я развлекалась там тем, что, перемыв гору посуды, шла к курятнику или в хлев, чтобы поближе рассмотреть птиц и животных… Я раньше никогда их не видела, и мне было интересно посмотреть, как выглядит вблизи петух, индюк… Среди гостей был мамин брат, он приехал из Сибири и тоже откровенно скучал. Он в отличие от других гостей вообще ничего не пил. Да и внешне сильно ото всех отличался… Он был какой-то чистый, в дорогом костюме, который так не вязался с разнузданными и растрепанными, одетыми во что попало краснолицыми деревенскими пьяницами… И пахло от него хорошо, не то лимоном, не то жасмином… Он сидел напротив меня за столом, сколько бы раз мы за этот стол ни усаживались, и подолгу смотрел на меня. У меня было такое чувство, словно он со мной о чем-то мысленно разговаривает… Когда к нему кто-нибудь обращался, он как-то рассеянно улыбался, словно не понимая, что от него хотят. Его звали Юрий Александрович, он был моим дядей по маминой линии… А папа умер как раз за год до этого… Быть может, я бы никогда больше и не вспомнила эту поездку, эту свадьбу, если бы не одно обстоятельство…

Сухое. Октябрь 1992 г.

Все гости сели в маленький голубой автобус и укатили в соседнее село. Последнее, что запомнила Эмма, это были размалеванные рожи ряженых, одетых невестой и женихом, которые мелькали за стеклами автобусных окон… И сразу стало тихо. Эмма осталась в доме одна. Какая-то женщина, имени которой она тоже не знала, перед тем, как взгромоздиться в автобус, сказала ей, чтобы она перемыла в доме полы. «Ведро и тряпки найдешь в чулане…»

И она принялась мыть полы. Подоткнув свое черное, в розовый цветочек, шелковое платьице, надела найденные здесь же, в чулане, резиновые большие боты, налила в ведро горячей воды, сыпанула туда стирального порошка и принялась за работу. Она мыла полы с каким-то отчаянием, думая о том, что никогда больше и ни за что не приедет в эту деревню и что вообще постарается жить так, чтобы не встречаться с этими людьми… В комнатах стоял тошнотворный селедочный запах, еще пахло луком и чем-то прокисшим… Отжав тряпку, Эмма вытерла руки о грязное полотенце, найденное за узкой металлической кроватью в темной комнате, подошла к окну и распахнула его, чтобы проветрить дом, но, увидев горящий на солнце оранжевый лес, замерла, испытывая неизъяснимое блаженство… Ее разгоряченное лицо освежал прохладный ветерок, где-то скрипела калитка… Эта сияющая красота осеннего леса и ярко-синего неба ослепила ее… И как же все это великолепие не вязалось с людьми, которые жили в окружении этой красоты… Этот большой и бестолковый дом со старой мебелью, пыльными зеркалами, неровным полом и облупленными подоконниками…

И вдруг она увидела ЕГО. Он стоял прямо напротив нее, за забором, и снова, как тогда за столом, смотрел на нее… Она смутилась и отошла от окна. Значит, он не поехал с остальными гостями. Эмма домыла полы, вышла, звеня ведром, на крыльцо и, накинув на плечи широкий шарф («чтоб не простыть»), стала мыть залепленные грязью ступеньки крыльца… Вода была черная и чуть ли не жирная от грязи, воду приходилось часто менять. Спина ныла, в ушах стоял звон… Последнее, что она помнила, это старый умывальник с куском земляничного мыла и ее собственные руки, густо намыленные, но все еще грязные от половой тряпки…

Она пришла в себя в лесу. Было холодно, так холодно, что, казалось, ей уже никогда не согреться. Она сидела на траве, вернее, на том самом шарфе, который раньше был накинут на плечи… Где-то над головой шумела листва, золотая и оранжевая листва берез, кленов… Неподалеку от Эммы находилась машина, красные «Жигули», рядом стоял Юрий Александрович и курил.

Эмма вскочила на ноги, но голова ее закружилась, и она снова упала на траву… Одернула задравшееся платье.

– Как я здесь оказалась? – прошептала она, смертельно испугавшись и пытаясь понять по выражению лица своего дяди, что же здесь произошло. – Меня тошнит, мне плохо…

– Ничего особенного… Просто ты мыла крыльцо, утомилась, наверно, и упала в обморок… Я привез тебя сюда… А теперь ты надышалась свежим воздухом, и тебе станет легче…

Юрий Александрович был высоким крупным мужчиной лет тридцати семи, со светлыми прямыми волосами, тщательно зачесанными назад. Высокий чистый лоб, серые глаза, плотно сжатые светлые, словно обветренные губы, гладко выбритые щеки…

– Ну, давай-ка, поднимайся… – Он подошел к ней и, не сводя с нее глаз, взял ее за руку и рывком поднял с травы. – Вот и хорошо… Как себя чувствуешь?

– Не знаю… словно меня разбавили водой…

– Ты случайно не БОЛЬНА?

Она пожала плечами. В голове по-прежнему стоял какой-то звон.

– Пойдем, я отвезу тебя обратно… А то спохватятся, будут нас разыскивать…

Он обнял ее и подвел к машине. Она села, машина тронулась…

А вечером, когда она с остальными женщинами мылась в бане, обнаружила в складках белья желтые и красные мелкие листья… А на одной ноге, повыше колена, большой фиолетовый синяк.

– Где это тебя так угораздило? – спросила ее одна из женщин, красная, распаренная, отвратительная в своей откровенной и страшной наготе и пахнувшая дрожжевым тестом.

– Она полы везде мыла, ударилась, наверно, да, Эммочка? Наталья, и чего это ты вздумала так назвать дочку? Имя-то больно уж странное… – отозвалась другая женщина с верхней полки, обращаясь к матери Эммы…

Глава 3

Луговое. Июль 1996 г.

Она замолчала, чувствуя, что все силы иссякли… И зачем она только рассказывала об осеннем лесе и синем небе? Ведь все произошло гораздо позже… И трудно сказать, послужила ли эта поездка в Сухое началом этой истории? Нет, она никогда не найдет в себе силы выложить все, что с ней произошло…

– Почему ты рассказываешь мне про твоего дядю?

– Не знаю… Быть может, потому, что пытаюсь что-то понять?..

– Кому ты должна деньги?

– Никому.

* * *

А утром, по росе она уже бежала на станцию. Накрапывал мелкий дождь, было прохладно, сумрачно и тревожно…

Эмма села под навес на скамью и замерла, прислушиваясь к стуку сердца. Казалось, его удары совпадали с ударами колес по рельсам… Приближался поезд. Эмма встала, чтобы успеть сесть в электричку, но это был пассажирский поезд, который со страшным грохотом и ветром пронесся мимо, оглушив и перепугав ее до смерти. И, вот когда она стояла, закрыв ладонями уши, ее кто-то схватил за руку и потащил за собой.

– Не-ет! Не трогай меня, не прикасайся ко мне…

Она кричала и отбивалась, не открывая глаз и находясь на грани нервного срыва, пока шум поезда не стих… Она открыла глаза и увидела вместо ненавистного ей лица Перова бледное и испуганное лицо Сергея.

– Ты решила сбежать, даже не попрощавшись? – Он крепко держал ее за руку. Ветер трепал ее красную юбку, забирался под кофту и холодил грудь. – Но почему?

Эмма смотрела на него широко раскрытыми, полными слез глазами и не могла выговорить ни слова.

– Ты так и будешь молчать? Ты сбежала от мужа и теперь тебе надо возвращаться домой? Кого ты боишься: родителей, какого-то мужчину? Кого?

– Сережа, я убила человека…

– Дядю? Скажи, этого самого Юрия Александровича? Как это произошло, где? Если ты мне ничего не расскажешь, я не смогу помочь тебе… Расскажи мне все, тем более что все равно уже проговорилась… Убийство – это, конечно, серьезно… Но не думаю, что ты сделала это беспричинно… Ты застрелила его? Не молчи, говори…

– Я… Он приехал ко мне спустя два года после той свадьбы в Сухом… Мамы уже не было, она умерла. Я осталась совершенно одна и поэтому даже обрадовалась его приезду… У меня кончились все деньги, а на работу я еще не устроилась…

Сергей усадил ее на скамейку, стянул с себя свитер и прикрыл им плечи Эммы. Он был счастлив, что застал ее на станции и что она не успела уехать. Он слушал ее, и каждое ее слово болью отдавалось в его мозгу. Сейчас он словно очнулся от наваждения, которое охватило его, когда он впервые увидел Эмму. К его чувствам подключился и рассудок. Теперь он воспринимал Эмму не просто как женщину, которая пробудила в нем страсть, но и как человека, который нуждается в помощи. Он понимал, что те слова, которые он бормотал ей в горячности о каком-то эфемерном денежном долге, были пустым, неосмысленным звуком. А сейчас он ловил каждое ее слово и пытался проникнуться всем услышанным.

– Поначалу все было чудесно. Он заботился обо мне. Сказал, что у него отпуск и что он решил его посвятить своей племяннице, то есть мне. Мы с ним сделали небольшой ремонт, привели квартиру в порядок, он кормил меня, готовил вкусные вещи, купил мне беличью шубку, теплые сапоги… А потом началось что-то непонятное…

– Кем он работал?

– Да, ты прав, я не сказала тебе самого главного… Он работал на Севере, я даже не могу назвать точно город… Он психиатр. Люди этой профессии всегда вызывали во мне любопытство. Вот и Юрий Александрович представлялся мне человеком необычным, наделенным особым складом ума… Это он первый рассказал мне о незавершенном гештальте.

– Что это такое?

– Это из области психологии… Понимаешь, существует понятие незавершенного гештальта, это когда человек, потрясенный чем-то в подростковом возрасте, оставшись неудовлетворенным своей ролью в том, что он УВИДЕЛ, потом всю жизнь подсознательно стремится к логическому завершению этого… Как случилось в свое время с Гумбертом Гумбертом… Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Та сцена в Сухом, когда ты на крыльце мыла полы, потрясла его?

– Да… Но еще раньше, когда он был мальчиком, он увидел приблизительно такую же сцену, с другой девочкой… Возможно, это было его первым сексуальным возбуждением… И он, увидев тогда в Сухом, как я мыла полы на крыльце, загипнотизировал меня и привез в лес… Скорее всего, он попытался меня изнасиловать, но разум взял верх, и он сдержал себя. Хотя, вполне вероятно, что он удовлетворился видом моего тела… Но эта картинка – девочка в подоткнутом платье, с голыми худенькими коленками, видимо, не давала ему покоя…

– Он сам тебе все это рассказывал?

– Конечно, кто же еще…

– А что было потом? Он тебя гипнотизировал и насиловал?

– Да. Но я ничего не знала. Абсолютно. Я была девственницей и чувствовала только ноющую боль внизу живота, тошноту и боли в пояснице. Утром я вставала совершенно разбитой… Я хотела пойти к врачу, но он мне запретил это строго-настрого, объяснив мое недомогание временными явлениями в женском организме… Он так хорошо умел убеждать… Кроме того, он все время дарил мне что-нибудь, кормил фруктами и сладостями, вот и представь, как я могла реагировать на его слова… Конечно, я его слушалась… Но потом начала обо всем догадываться. Его игры зашли слишком далеко. Очевидно, роль племянницы уже не удовлетворяла его, он начал придумывать какие-то более изощренные игры, приносил взятые напрокат костюмы… Я сначала никак не могла понять, почему в стиральной машине лежат какие-то бархатные камзолы, атласные платья и плащи… Кроме того, физически я стала чувствовать себя все хуже и хуже…

– Ты к тому времени уже закончила школу?

– Да, я как раз собиралась устроиться куда-нибудь на работу, чтобы на следующий год поступать в университет… Но он отговорил меня, сказал, что мне надо прийти в себя, отдохнуть… Он прожил у меня ровно месяц. Однажды во время одного из таких «сеансов», а точнее оргий, я очнулась и обнаружила, что лежу… Словом, я от стыда и ужаса даже не могла дышать… Я ни разу в жизни не видела голого мужчину, а тут передо мной предстало такое… Да еще при этом я испытывала такую боль, что, закричав, стала вырываться из его рук, я била его по лицу, царапалась, кусалась, обзывала его самыми последними словами… А потом, дотянувшись до пепельницы, схватила ее и со всего размаху ударила его по голове… А потом потеряла сознание…

С. Квартира на улице

Садовой. 1994 г.

Во сне ее мучили кошмары: к ней приходила по ночам Лена Кравченко и, глядя на нее своими широко раскрытыми глазами, в которых плясали лунные блики, простирала к ней руки с растопыренными пальцами, словно хотела схватить ее…

Возможно, Лене было неспокойно в том лесу, куда они отвезли ее тело?

После того, как Наташа позвонила Виктору, он подъехал к общежитию и бросил в их окно маленький камешек. Это был условный сигнал, к которому он прибегал всякий раз, когда хотел вызвать Лену или Наташу – никто из вахтеров Виктора так ни разу и не увидел.

Наташа выбежала на улицу, села к нему в машину и, захлебываясь слезами, рассказала, что Лены больше нет, что она умерла несколько часов тому назад после того, как ей неудачно сделали аборт. И что она, Наташа, вымыв комнату и уложив в большой пакет все, что осталось от операции и даже ночную сорочку Лены, спрятала это вместе с ее телом под кровать… Она целовала руки Виктору, умоляла его помочь ей вынести тело Лены из общежития и избавиться от него, чтобы забыть об этом кошмаре; говорила, давясь от рыданий, что она здесь совершенно ни при чем, что она отговаривала Лену от встречи с этой акушеркой, советовала ей обратиться к врачу, лечь в больницу, где ей легально сделают операцию… Но Лена из страха, что об этом узнают в училище, пошла на то, чтобы встретиться с какой-то сомнительной особой, пользующей за умеренную плату и остальных «залетевших» девчонок из училища…

И Виктор помог ей. Ночью они через окно вынесли тело Лены Кравченко и на машине отвезли в лес, к Шереметевскому озеру, где и закопали вместе с пакетом, в котором лежали окровавленные полотенца, инструменты и перчатки, оставшиеся после операции. После чего Виктор приказал Наташе написать в училище заявление об уходе и поселил ее в маленькой запущенной квартирке, из которой она должна была наблюдать за живущей напротив – окно в окно – девушкой по имени Эмма.

Все произошло так быстро, что Наташа и опомниться не успела, как общежитие с его плебейско-коммунистическими порядками было уже позади вместе с комнатой, хранившей, как ей казалось, голос и запахи «исчезнувшей» Лены Кравченко… Вот был человек, и нет его.

«Возможно, – рассуждала она, – Виктор предполагал, что после исчезновения Лены Наташу начнут „таскать по прокуратурам и милициям“, расспрашивать о том, что знает Наташа о жизни Лены, о ее знакомых, выяснять, чем она занималась…» И в этом случае ей действительно самым благоприятным представлялся вариант, предложенный Виктором. Хотя, если исчезновением Лены все же займутся всерьез, то навряд ли уход из общежития и из училища ее лучшей подруги Наташи Балясниковой не привлечет к себе внимания следователей. А так вахтерша лишь вспомнит «женщину из собеса», и именно эта фигура и станет ключевой в расследовании исчезновения Лены. Ведь ДО прихода этой женщины Лена была у себя в комнате (это наверняка смогут подтвердить девчонки из соседних комнат), а после ухода акушерки, точнее, тоже исчезновения, ведь незнакомка мимо вахтерши уже не проходила, Лену никто больше не видел. Никто не спрашивал о ней и вечером, когда Наташа, затаившись, ждала в комнате прихода Виктора, сидя на кровати напротив той, под которой лежало тело несчастной подруги…

Наташа съехала из общежития уже на следующий же день, когда Лены еще не хватились. Она переехала на Садовую и с того момента ни разу не покидала эту квартиру самостоятельно – по клиентам ее возил сам Виктор. Задание, которое он поручил ей в отношении девушки Эммы, живущей напротив, представлялось ей пустячным: Эмма жила в квартире со своим отцом, и ее жизнь представлялась Наташе такой же скучной и однообразной, как жизнь других ее сверстниц-домоседок: кухня, уборка и диван с телевизором. Эмма, судя по всему, нигде не работала.

Зная нетерпимый и раздражительный нрав Виктора, Наташа боялась задать ему лишний вопрос, а потому, продолжая наблюдать за окнами квартиры, в которой жила Эмма, она так и не поняла, в чем же заключается смысл этого занятия. И лишь спустя несколько дней, когда она, стоя у окна и наблюдая при помощи бинокля за перемещениями соседей, увидела нечто, что потрясло ее и вызвало прилив тошноты и отвращения, ей сразу стало понятным, чего ждал от нее и что хотел узнать или увидеть Виктор…

Эмма показалась ей больной, безвольной и вялой; она лежала на диване, а ее отец или тот, кого Наташа прежде считала ее отцом, раздевал ее…

А дальше все происходило почти так же, как бывает у всех, с той лишь разницей, что в действии не принимала участия сама Эмма. Она оставалась практически неподвижной, в то время, как мужчина, напротив, был чрезмерно активен, невыдержан и его телодвижения свидетельствовали скорее о его психическом нездоровье, нежели о страсти…

Шторы на противоположных окнах были раздвинуты не так часто, как этого хотелось бы Виктору, который после первого рассказа Наташи о сексуальных играх «соседей» подолгу стоял перед окном в надежде увидеть хоть что-нибудь. В этом плане больше «везло» Наташе, следившей за окнами днем. Быть может, поэтому Виктор и поручил именно ей заснять на пленку все то, что имело отношение к занятиям сексом этой странной пары. И если в первую неделю наблюдений таких съемок было всего две, то к концу второй накопилось почти десяток.

Виктор не скрывал своей радости по поводу пополнявшейся с каждым днем коллекции порноэпизодов, а Наташа ломала себе голову над тем, зачем ему все это нужно, пока не услышала ключевое: «Ну все, попался, голубчик…»

А однажды поздно вечером он даже вскрикнул от радости, держа в руках камеру, снимавшую противоположные окна: там, очевидно, случилось нечто такое, чего он, видимо, терпеливо ждал все это время… После этого Виктор вдруг замер, продолжая непрерывно снимать. В комнате был слышен лишь тихий звук работающей камеры. После чего он осторожно положил ее на стол и буквально вылетел из квартиры, бросив на ходу: «Все, с ним все кончено… гад… и птичка попалась!..»

Наташа видела, как Виктор появился в комнате рядом с лежащей на ковре девушкой и начал ей что-то говорить, яростно жестикулируя и показывая на лежащего на полу мужчину, голова которого была залита кровью… Но она никак не реагировала на его слова, вероятно, находясь в беспамятстве… Рядом с головой мужчины Наташа увидела большой стеклянный предмет, похожий на пепельницу, тоже выпачканный кровью.

Оставшись на это недолгое время одна, Наташа дала волю разыгравшемуся воображению, подсказавшему ей, что именно могло произойти только что в квартире Эммы, и памяти – этому куску льда, не желавшему размораживаться. Память вдруг выдала ей почти что реальную цветную картинку из недавнего прошлого: Лена Кравченко лежит на полу, прикрытая красным одеялом… Но вот одеяло сброшено, и Наташа видит ночную сорочку, пропитанную кровью… Убийца не мог предусмотреть, что эту сорочку кто-то вдруг вздумает снять с мертвого тела и что под этой сорочкой под левой грудью этот КТО-ТО увидит маленькую дырочку – след от пули… Не надо быть экспертом, чтобы понять, что такой след может оставить лишь огнестрельное оружие. Пистолет, например.

И только сейчас, стоя возле окна и глядя на то, как Виктор заворачивает тело мужчины в простыню теми же движениями, какими он не так давно заворачивал в одеяло тело Лены Кравченко, Наташа поняла, что Виктор не только не помог ей выбраться из жуткой истории с убитой подружкой, но и ввязал ее в другую – с убийством совершенно незнакомого ей человека. И мозаика, фрагменты которой долгое время не могли совпасть, вдруг сложилась в логически завершенный узор, ошеломивший Наташу своей простотой: а ведь Лена Кравченко умерла не от аборта, а именно от пули. Ее застрелили. Человек, который вошел в комнату как раз в тот момент, когда акушерка делала аборт, испугал ее, и женщина либо сама выбежала из комнаты и бросилась из общежития через окно, оставив все инструменты и прочее, либо он, убийца, ЗАСТАВИЛ ее незаметно уйти… Зачем? Да чтобы в случае, если тело Кравченко первой обнаружит Наташа, смерть подружки выглядела бы как результат неудачной операции… И этим убийцей мог быть только Виктор. А причина убийства, наверное, заключалась в той панике, которой поддалась несчастная Лена, испугавшаяся того, что она, после того, как всем станет известно, каким образом она зарабатывает себе на жизнь… Возможно, между ней и Виктором произошел острый разговор – до прихода акушерки или после ее бегства. Лена и раньше говорила Наташе, что Виктор их попросту обирает и что если ей представится случай расстаться с Виктором, выйти, например, замуж за одного из клиентов, то она сделает это с удовольствием, но перед этим «потреплет этому мерзавцу нервы»… Вот и потрепала. Наверняка ляпнула какую-нибудь глупость, а то и решилась на угрозы… Дурочка!..

Наташа хотела уже сбежать из квартиры, сесть на такси, добраться до вокзала, а оттуда уже на последней электричке доехать до родной Квасниковки, как вдруг увидела на пороге Виктора. «Мне нужна твоя помощь».

Она, как во сне, вошла с ним в квартиру Эммы, по-прежнему находившейся без сознания, и помогла Виктору вынести покойника и перенести его туда, откуда она только что пришла.

– Сиди и присматривай за ним, а я к ней…

И он снова ушел, оставив ее с этим мертвецом…

Наташа бросилась к окну и увидела, как Виктор за руку выводит Эмму из дома, усаживает в свою машину и куда-то увозит…

Понимая, что она стала не только свидетельницей, но и участницей какого-то страшного действа, задуманного Виктором в отношении Эммы, Наташа по-настоящему испугалась. Надо было срочно принимать решение, причем то единственное, способное что-то по-настоящему серьезно изменить в ее жизни, но в случае, если ей это не удастся, принесет смерть: ей оставалось только одно – бегство, и немедленное…

Она посмотрела на небольшой кейс, который Виктор оставил на столе и в котором, как надеялась Наташа, были хоть какие-то деньги, взяла его, выбежала с ним из квартиры и остановила первую попавшуюся машину…

С. Июль 1994 г.

Какой-то мужчина что-то ей говорил, но Эмма не слышала его. Она видела перед собой лишь паркет и ковер, залитые кровью, окровавленную хрустальную пепельницу и желтый бархатный камзол в каплях крови.

– Кто вы? – спросила она, чувствуя, что жизнь ее заканчивается вот здесь, в этой самой квартире, на этом ковре. Этот человек, наверно, все видел и слышал… И вообще, что он здесь делает? И как он здесь оказался? И где Юрий Александрович Холодный, ее дядя, которого она убила вот этой самой пепельницей? Его тело, наверное, уже увезли…

– Где он? – Эмма с трудом разлепила губы и головой кивнула в сторону кровавой лужи.

– Поедем, я тебе все покажу…

Она покорно пошла вслед за ним, чувствуя, как слабы ее ноги и как тяжела голова. Они сели в машину и поехали. Была ночь, за окнами мелькали фонари, человек, везший Эмму в неизвестность, курил. И вдруг она услышала:

– Будешь звать меня очень просто: Перов. Я видел все, что он с тобой делал на протяжении целого месяца. Можно было снять недурственный фильм, на любителя, правда… В принципе я ждал, что этим все и закончится… Он тебе кто? Богатый любовник?

– Дядя, – ответила она не своим голосом. – А что вы видели?

– Как вы развлекались… Но теперь ты полностью в моих руках… Я все заснял на пленку… С этого дня ты будешь работать на меня…

– А куда мы едем сейчас?

– В лес. Я покажу тебе место, где отдыхает твой ДЯДЯ… – И мужчина засмеялся неприятным хриплым смехом.

Они выехали за город, и машина понеслась на огромной скорости в сторону городской свалки. Спустя четверть часа они уже въезжали в лес. Фары осветили узкую лесную дорогу, на которой мелькали черные тени от деревьев, вскоре машина остановилась. Перов – это был молодой мужчина в джинсах и черной рубашке, лица Эмме пока не удавалось разглядеть – помог ей выйти из машины, взял ее за руку и повел за собой в глубь леса.

– Ты что, собираешься убить меня?

– Да нет же, не глупи… Просто хочу показать тебе, где находится твой дядя… Вот, видишь? – Он остановился перед земляным холмом, прикрытым еловыми ветками. – Я закопал его здесь. Теперь, если ты вдруг вздумаешь перечить мне, помни – ты в моих руках… У меня есть доказательства, что это именно ты убила его… Тебя посадят в тюрьму, ну а там уж ты недолго протянешь… Так что выбирай…

– А зачем я тебе? – Эмма обращалась к нему на «ты», поскольку после случившегося этой ночью в ее жизни вообще ничего не имело значения. У нее и голос был равнодушным, бесцветным. – Что тебе от меня нужно?

– У меня есть несколько идей на твой счет… Думаю, что, когда ты освоишься, ты не пожалеешь о том, что встретила в своей жизни такого человека, как я.

Только сейчас, в свете фар, она смогла наконец рассмотреть его. Худой, темноволосый, с острым прямым носом и маленькими пронзительными глазами. Тонкие губы выдают в нем жестокого и хладнокровного человека.

– А теперь поедем к тебе, надо привести квартиру в порядок, отмыть от крови и избавиться от вещей твоего дяди…

Луговое. Июль 1996 г.

– Значит, он жил в доме напротив и наблюдал за вами из своего окна, а потом установил камеру… ничего себе… – Сергей и сам почувствовал озноб, больше от всего услышанного, чем от сырости и утренней прохлады. – И теперь он шантажирует тебя? Заставляет зарабатывать для него деньги?

Эмма обхватила руками плечи и сжалась от пронизывающего ветра.

– Теперь ты понимаешь, что я не могу жить с вами в одном доме. Вся моя жизнь – сплошная грязь. Ты думаешь, мне было легко рассказывать тебе все это? Куда приятнее было бы думать, что ты будешь вспоминать меня просто как девушку, которую повстречал в электричке и с которой у тебя был легкий дачный роман… Солнце, сад, цветы, качели, красная юбка…

Сергей посадил ее к себе на колени. На платформе не было ни единого человека. Он прижал Эмму к себе и поцеловал ее. Его язык скользил между ее губами, а руки расстегивали белую кофту. Когда он целовал ей грудь, Эмма закрыла глаза и картины ее прошлого начали затуманиваться… Как бы ей хотелось, чтобы этот поцелуй, эти ласки никогда не кончались. Но она знала, что мужчина, который в эту минуту любил ее, принадлежал другой женщине…

– Ты проводишь меня? – спросила она, обнимая его и мысленно прощаясь с Сергеем. Голос ее дрожал, она понимала, что видит его в последний раз. – Посади меня на электричку… Мне действительно ПОРА возвращаться домой… У каждого человека своя жизнь…

– Неужели ты думаешь, что после того, как ты мне все о себе рассказала, я вот так запросто расстанусь с тобой? У нас с тобой еще не было времени, чтобы все обдумать, но не лучше ли сразу пойти в милицию, все рассказать и снять с себя этот груз?..

– Нет, Сережа, я и сама не раз думала об этом. Но прошло уже два года. Теперь я ничего не докажу. А вот Перов докажет… Кроме того, мне ведь приходилось все это время вести такой образ жизни, при котором нет смысла надеяться на то, что мне кто-нибудь поверит… Даже ты изменил ко мне свое отношение, я же понимаю…

Она сидела на скамье с отрешенным видом и, как девчонка, нервно сучила ногами.

– А что, если откупиться от твоего Перова? Ведь должен быть какой-то выход… Ты же не можешь работать на него всю жизнь?

– Рано или поздно я заболею, и вот тогда уже не буду нужна никому…

– Пойдем, – он взял ее за руку, – пойдем… Лора нас, наверное, заждалась… Мы скажем ей, что ходили за молоком… Здесь, в домике неподалеку, продают его…

* * *

В полдень выглянуло солнце, и все дачники высыпали на пляж. Оставив варенье, собралась туда и Лора.

– Хватит вам копаться в земле! – крикнула она с крыльца, обращаясь к Сергею и Эмме, которые, делая вид, что пропалывают грядки с огурцами, просто наслаждались обществом друг друга и млели под горячими солнечными лучами. Ранняя утренняя прогулка на станцию заставила их более бережно относиться к солнечному теплу и покою. Лора, конечно же, не могла и предположить, что происходило сейчас в их душах. В то время, как Сергей думал о Перове и о том, как помочь Эмме, Эмма гнала подобные мысли прочь: уж она-то хорошо знала, что НИКОГДА И НИКАКИМ способом от Перова теперь не отвязаться. За два года она хорошо изучила его и понимала, что ей надеяться не на что. Мужчины, свидания с которыми устраивал для нее Перов, платили неплохие деньги, это был для Перова постоянный заработок. Эмма не знала, где он живет и чем занимается, кроме поиска новых клиентов. Он мог нагрянуть к ней в любое время, чтобы забрать деньги, спросить что-нибудь про клиентов, посоветовать, как вести себя с новым клиентом, напомнить, чтобы сходила к врачу и прошла «на всякий случай» медосмотр, проверить, хорошо ли запирается квартира, купила ли она себе противозачаточные таблетки… Для него Эмма была животным, зарабатывающим деньги своим телом. До встречи с ним она даже представить себе не могла, что существуют такие безжалостные хищники, как Перов. Она панически боялась его и всегда, когда слышала его характерный звонок в дверь, вздрагивала, словно от удара. Он внушал ей ужас своим видом, голосом и даже запахом. И хотя он старался выглядеть как респектабельный интеллигентный мужчина, его речь, резкие движения и нервозность выдавали в нем негодяя, человека, чья совесть нечиста.

– Люди, вы меня слышите?! Эмма, пойдем, я нашла в шкафу чей-то купальник, тоже поплещешься с нами… нечего тебе сидеть на берегу в одежде… Хватит на сегодня работать…

Эмма поднялась с грядки, на которой сидела на корточках, и потянулась всем телом. Ей было жарко, на лбу выступили капельки пота.

– Сережа, – проговорила она вполголоса, чтобы ее не услышала Лора, – скажи своей жене, что я не надену «чей-то» купальник… Мне проще сходить в магазин и купить себе новый… И не смотри на меня так… Я понимаю, конечно, что после всего, что я тебе сегодня рассказала, ты, наверно, удивишься моим словам… Но я действительно не надену чужой купальник…

– Не сердись на Лору, она и сама не знает, что несет, – покраснел Сергей, встал и быстрым шагом направился в дом, где уже скрылась Лора. Отыскав ее в спальне, он, глядя на то, как она собирается переодеться в красивый розовый купальник, пробормотал в страшном волнении:

– Лора… Ты не должна была предлагать Эмме неизвестно чей купальник… Это по меньшей мере неприлично…

– Вот как? – Лора хмыкнула и, поведя плечами, не спеша, достаточно выразительно сняла с себя трусики, закинула их на кровать и принялась медленно натягивать на себя тугой эластичный купальник. – Какие мы брезгливые… Может, мы приобретем ей купальник, а потом и все остальное?… Сергей, тебе следует поставить ее на место… Она должна быть рада, что вообще живет с нами… Купальник Зоин, чистый, она его при мне стирала, к тому же он весь прокалился на солнце…

– Лора, по-моему, ты вот уже два дня только и делаешь, что ставишь Эмму на место, то есть на грядки… И меня заодно. Когда мы покупали эту дачу, я предупреждал тебя, что не намерен выращивать здесь огурцы и прочую зелень… Я достаточно много работаю и, уж конечно, зарабатываю, чтобы не изводить себя таким изуверским образом… У меня глаза устают на работе, так приходится еще и возиться с твоими сорняками…

– Старая песня, – Лора ловко продела руки в бретельки купальника и, оттянув их, щелкнула ими по своим плечам. Затем, покрутившись перед зеркалом, состроила кислую мину: – Разумеется, ты можешь не надрываться на грядках, но ОНА, если мне не изменяет память, была здесь оставлена именно на этих условиях… Кстати, ты спросил ее, что с ней произошло в тот вечер и почему она решила распрощаться с жизнью?

– Не кричи так громко, она может услышать…

– Ну и пусть слышит. Вы оба мне уже надоели: одна со своими проблемами, другой – со своей сердобольностью. Оставьте меня, наконец, в покое… Я же сказала вам, что на сегодня работать хватит, чего тебе еще?!

– Лора, ты нервничаешь? – Сергей внимательно посмотрел на нее и больно схватил ее за руку. – С чего бы это?

– Ни с чего, – она отдернула руку и отвернулась от него. – Давай сходи с ней в магазин за купальником. Всю неделю должна быть жара, ей все равно придется раздеться…

Жена вышла из спальни, а Сергей еще некоторое время смотрел ей вслед, думая об одном: догадывается ли Лора об их отношениях с Эммой или нет. «Нет, конечно, не догадывается… Но я должен ей все рассказать…»

Всю дорогу до магазина, куда они направились втроем – Эмма, Сергей и Лора (Саша с самого утра был на пляже), – Сергей вспоминал рассказы своих знакомых мужчин о подобных ситуациях, но чем больше он об этом размышлял, тем больше ему становилось ясным: ни один из его друзей не относился к своим любовницам так, как относится он к Эмме. Для них связь на стороне являлась обычным мужским развлечением, не больше. Конечно, его друзья были разными, кто более циничен, кто менее, но все же в их любовных связях и романах присутствовало нечто объединявшее их всех: полное равнодушие к собственным женам, в случае если те узнают о существовании любовницы. Они не видели в этом проблемы. «Старик, все это старо как мир…» – сказал бы ему любой из них. Он знал, что его друзья устраивают свидания где придется, начиная с собственных автомобилей и кончая гостиничными номерами или свободными квартирами своих знакомых. Это означало, что они ПРЯЧУТСЯ. Сергей же не прятался никогда и ни от кого. В этом плане он был своего рода уникум. Да разве он мог предположить, что в его жизни произойдет нечто подобное, что он познакомится с девушкой, приведет ее в дом и уже через несколько часов будет наслаждаться с нею на лесной поляне, забыв обо всем на свете?..

Крохотный магазинчик на окраине дачного поселка был набит всем необходимым: продуктами, мылом, легкой одеждой, соломенными шляпами, лейками и шлангами, дешевыми китайскими мокасинами, рюкзаками, мячами, удочками, лекарствами… Эмма выбрала себе простой классический черный закрытый купальник, и они с Лорой пошли примерять его за ширму. Первой вышла Лора, поравнявшись с Сергеем, она коротко бросила:

– Слушай, у твоей протеже изумительная фигурка… Мне с моей грудью… – она не договорила и вышла из магазина. Появившаяся следом за ней Эмма, в своей одежде, сквозь которую теперь слегка просвечивал черный купальник, улыбнулась Сергею одними глазами.

– Ну что, все в порядке? – спросил он, испытывая чувство легкой досады, оттого что на пляж они идут ВТРОЕМ, а не вдвоем, с Эммой.

Когда Эмма, забрав наверх тяжелые рыжие волосы, осторожно вошла в воду, Сергей заметил, что все мужчины, находившиеся поблизости, смотрели только на нее. Смотрели на нее и женщины, которые пришли на пляж с этими мужчинами. Но какими же разными были эти взгляды! Кожа Эммы, очевидно, еще не познавшая в этом году загара, была молочно-белая, тонкая и прозрачная. Солнце запуталось в золотых волосах. Стройная, затянутая в черный купальник, она стояла, заломив руки кверху, и словно боялась войти глубже в воду.

– Ну же… – Лора, войдя вслед за Эммой, зачерпнула воду ладонью и окатила ее со спины. Эмма вскрикнула, побежала и уже через мгновение плавно, как черная рыбка, нырнула, вспенив воду и поднимая вокруг себя брызги. Некоторые из мужчин, не выдержав, захлопали… Сергей повернул голову и увидел совсем еще юных подростков, вскочивших со своих мест и бросившихся в воду вслед за Эммой… Ревность, совершенно неуместная в этом случае, заставила Сергея тоже подняться и приблизиться к воде. И теперь он молча следил за несколькими торчащими из воды головами, думая о том, что Эмме всего двадцать лет, в то время как ему уже сорок. Он ревновал ее к этим мальчикам, плывущим теперь рядом с ней и, судя по всему, о чем-то разговаривающим с Эммой и, возможно, отпускающим ей комплименты. Сергей в эти мгновения не думал о тех многих мужчинах, с которыми ей приходилось заниматься последние два года куда более изощренными вещами. Возможно, что он просто еще не осознал всю сложность их зарождающихся отношений и воспринимал Эмму такой, какой он видел ее сейчас или… хотел видеть… Когда он пытался представить ее в объятиях другого мужчины, у него ничего не получалось. Словно Эмма рассказывала ему не о себе, а о какой-то другой женщине.

Лора, выйдя из воды, тоже не спешила на песок. Она стояла и смотрела на Эмму. Но потом, словно очнувшись от своих мыслей, подошла к Сергею:

– А ты чего стоишь? Вдруг твоя рыбка утонет? Хотя… навряд ли… Смотри, сколько вокруг нее появилось поклонников… Они не дадут ей утонуть. Ты ее не ревнуешь, случаем?

Он посмотрел на нее. Лора явно была недовольна присутствием на пляже Эммы, и ей даже не хватало сил скрывать это. В этот день Лора была не похожа сама на себя, всегда уверенная в себе, ироничная, надменная и вообще тиранка по натуре, сейчас она вела себя как женщина, с которой неожиданно сорвали одежду и оставили на обозрение целой толпы. И эта толпа, увидев ее наготу, вдруг обнаружила в ней великое множество изъянов…

Сергей не ответил жене, он, так же, как Лора и многие на пляже, смотрел на выходящую из воды Эмму. Она шла, очень мягко и женственно ступая по мокрому песку, не обращая ни малейшего внимания на подростков, которые теперь, обступив ее кольцом, приглашали поиграть с ними в волейбол. Перешагнув через одного из них, загорелого и жилистого парня, который улегся прямо на песок возле ее ног, чтобы попытаться шутя схватить ее, Эмма подошла к Сергею и, зачесывая пальцами непослушные мокрые волосы за уши, сказала, что вода все-таки слишком холодна для нее. Потом откуда-то прибежал запыхавшийся чертенок Сашка, мокрый от воды, с посиневшими от холода губами.

– Я поймал рака, вон там. – Он показал рукой в сторону старого голубого дебаркадера. – Там их много… Пойдем, покажу…

Сергей взглянул на Эмму – она смотрела на Сашу задумчивым взглядом и наверняка думала о том же, что и он: как могут сказаться их внезапно возникшие отношения на Саше? Что теперь станет с его семьей, с Лорой?.. И что же это за чувства такие, ради которых придется встать перед выбором: с кем остаться и вообще как дальше жить?

Эмма испытывала угрызения совести, она чувствовала себя виноватой, и это чувство омрачало то зыбкое и сладостное ощущение счастья, которым она жила весь сегодняшний день. «Лучше бы, если я уехала отсюда утром… Постепенно все встало бы на свои места…»

– Мама, ты пойдешь с нами смотреть раков?! – крикнул Саша, обращаясь к Лоре, которая только что расположилась на лежаке, собираясь позагорать. Очевидно, она предполагала, что Сергей с Эммой тотчас последуют ее примеру, ей и в голову не могло прийти, что они отправятся куда-то к дебаркадеру, а потому, приоткрыв глаза и глядя на мужа с Эммой сквозь красную от солнца пелену, пробормотала:

– Раков? Каких еще раков? – Два красных силуэта слились в один. Лора резко поднялась и замотала головой, словно отгоняя от себя назойливое видение.

Она поняла, что стоит ей сейчас пойти с ними к дебаркадеру, как тем самым она признается в своей ревности к Сергею. Но отпускать их одних… этого ей тоже не хотелось.

– Саша, тебе пора обедать… Предлагаю всем вернуться домой… А то мы с этим купанием совсем забыли про еду…

Она встала, а это означало, что решение ею принято и вряд ли кто осмелится воспротивиться ему.

– Хорошо, обедать так обедать, – проговорил Сергей, пожимая плечами. – А раков твоих мы посмотрим завтра утром… – Он потрепал сына по затылку и нежно поцеловал его. – Пойдемте, возле воды всегда почему-то разыгрывается аппетит…

* * *

Она уже не помнила, сколько дней жила на даче Орловых. Лора постепенно привыкла к присутствию гостьи, и даже приезд громкоголосой и вездесущей Зои не помешал ей относиться к Эмме по-прежнему ровно и спокойно.

– Лора, а ты не боишься, что потеряешь Орлова? – Зоя, густо обмазавшись кремом для загара, лежала на пляже рядом с подругой и мешала ей читать детектив. – Смотри, они прямо как голубки… Воркуют… Заплыли так далеко… Жаль, что я не умею плавать так хорошо, как эта рыжая кошка… Лора, чего ты все молчишь? Чувствуешь себя бессильной? А ты попроси меня, и я сделаю так, что она сразу же уедет отсюда… Или ты боишься, что тогда некому будет готовить салаты и вынимать косточки из вишен?

– Зоя, не кричи… Я же читаю…

– Да я не верю тебе, что ты не ревнуешь его… Она красива, это тебе скажу даже я, хотя мне, если по-честному, неприятно об этом говорить… Они постоянно вместе… Ну ответь, почему Орлов перестал ездить в город? У него что, сейчас мало работы?

– Как раз наоборот… Какой-то человек заказал ему колье и серьги на годовщину свадьбы… У Сергея и материал есть… Он мне объяснил, что все дело в эскизах… Он никак не может придумать что-нибудь оригинальное… В голову ему, видишь ли, ничего не приходит…

– Я бы тебе сказала, что у него сейчас в голове, но ведь ты все равно не поверишь… Твой муж влюбился, Лора. И, по-моему, серьезно. И как ты вообще могла согласиться, чтобы она столько времени жила здесь… Они все это придумали… насчет самоубийства… У такой красотки, как Эмма, не должно быть никаких причин для того, чтобы лишать себя жизни. Если она захочет, то может иметь все…

– Мы ничего о ней не знаем. – Лора вдруг оживилась и отложила книгу. Затем она перевернулась на спину и прикрыла лицо соломенной шляпой. Она понимала, что Зоя права, но не хотела признаваться в этом ни ей, ни тем более себе. Кроме того, в голове у нее появились совершенно другие мысли… Но ими она тоже не могла поделиться с Зоей, настолько они были сокровенны…

– Так узнай! Ты фамилию ее хотя бы знаешь?

– Нет.

– Ну ты даешь! А вдруг она преступница?

– Ну и что с того? Здесь все равно брать нечего… – Лора говорила и думала о том, насколько же близоруким человеком надо быть Зое, чтобы не понять самого главного: ну не может любящая жена так спокойно относиться к присутствию на даче красивой девушки, которая явно нравится ее мужу. Неужели Зоя еще не заметила, что их отношения с Орловым уже давно дали трещину? Неужели это никому еще не бросилось в глаза? Разумеется, Эмма немного действует на нервы, но ведь ее присутствие может оказаться и полезным для Лоры. Например, в четверг Лора может сказать, что у них кончились продукты и отправить Эмму вместе с Сергеем в город, на рынок… Саша уйдет к соседскому мальчику играть в компьютерные игры… А Лора останется совсем одна. И тогда уже никто не сможет помешать ей встретиться с Валентином… Он обещал приехать в десять часов. И у них будет много, очень много времени… Возможно, им не придется прятаться в посадках, как на прошлой неделе, и они сумеют воспользоваться ключами от дачи Листовых… Долгое отсутствие Лоры никто не заметит… Они с Валентином запрутся на пустой даче и будут часов до трех заниматься любовью…

– Надо бы прихватить холодного красного вина, – сказала Лора и испуганно оглянулась, подумав, что ее внезапно вырвавшиеся слова мог услышать муж.

– Ты хочешь выпить? – спросила ничего не понимающая Зоя и промокнула выступивший на лбу пот. – В такую жару?

Подошла и легла возле них Эмма. Наплававшись вдоволь, она, загребая руками горячий сверкающий песок, тяжело дышала, приходя в себя, капельки воды дрожали на кончиках ее потемневших от воды волос. Рядом плавно опустился на песок Сергей. Он тоже тяжело дышал. На его смуглом теле блестели капли воды.

– Ну вы прямо как дети, – нараспев произнесла Зоя, выгибаясь всем телом и расправляя затекшие мышцы. Она была худенькая, длинноногая, но какая-то нескладная, с лошадиной челюстью и большими навыкате голубыми глазами. Ее русые тонкие волосы торчали в разные стороны. Красное обожженное лицо Зои постоянно менялось, словно она за всю свою тридцатилетнюю жизнь так и не сумела подобрать для себя нужное выражение. – Эмма, а ты неплохо загорела… Смотри не сгори, хочешь, я дам тебе немного крема для загара? – Зоя, хотя и приставала к Лоре со своими подозрениями насчет Эммы и Сергея, в душе восхищалась Эммой и хотела бы в конечном счете стать ее подругой, чтобы иметь возможность понаблюдать ее в жизни, подсмотреть, как живет эта красавица, как накладывает макияж, как одевается, укладывает волосы… Ее интересовало в Эмме абсолютно все. Зоя хотела бы стать похожей на Эмму, но для того, чтобы максимально приблизиться к своему идолу, надо было с ней подружиться и постепенно, шаг за шагом, войти в ее жизнь… Войдя таким же образом в жизнь Лоры, Зоя очень быстро разочаровалась. Лора жила замкнуто и основное внимание уделяла семье. Здесь не было ни интриг, ни любовных похождений, никакой романтики, ничего такого, что Зоя могла бы примерить на себя… Зоя знала, что у нее никогда не будет такого благополучного мужа, как Сергей, да и детей она тоже иметь никогда не сможет, тогда зачем же, спрашивается, ПИТАТЬСЯ Лориной жизнью, если из нее ничего ДЛЯ СЕБЯ не почерпнешь? А вот у Эммы наверняка другая жизнь, материально благополучная, полная любовных романов, страстей, переживаний… У Зои, проработавшей несколько лет в школе преподавателем русского языка и литературы, практически никогда не было денег. Вот и сейчас, растратив почти все отпускные, она просто вынуждена была приехать к Орловым, чтобы хотя бы обеспечить себя бесплатной едой. Лора завидовала ее аппетиту и возможности есть от души, поскольку сама постоянно изнуряла себя диетами и не могла себе позволить многое из того, что сама же подавала на стол.

Эмма, казалось, не слышала, что Зоя предложила ей крем, и было похоже на то, что она крепко спит. На самом же деле она вспоминала последний заплыв с Сергеем к буйкам, где он заявил ей, что больше не может скрывать от Лоры свои чувства и уже совсем близок к тому, чтобы во всем признаться жене.

– Пожалуйста, не делай этого… – Эмма, держась за красный блестящий буек, потерлась щекой о плечо Сергея. – Ты только подумай, какой будет скандал…

– Как ты не понимаешь, что я не могу больше сдерживаться… Ты постоянно находишься рядом, я чувствую твое дыхание, слышу твой голос и не знаю, как мне вести себя с тобой, чтобы не выдать свои чувства… Но самое ужасное, что Лора уже наверняка все заметила… Да и Зоя поглядывает на нас с подозрением… Так не может дальше продолжаться…

– Тогда позволь мне уехать отсюда… Все равно ничего хорошего у нас с тобой не получится… Ведь у тебя есть Саша…

– Саша? Он мой сын, и этим все сказано. Он не пострадает… уж я об этом позабочусь… Тем более что он еще слишком мал, чтобы что-нибудь понять…

– Напрасно ты так думаешь, когда он узнает о том, что ты УХОДИШЬ от них, он будет страдать… И еще… Сергей, ты почему не ездишь в город на работу? Неужели из-за меня?

– Во-первых, из-за тебя, а во-вторых – тоже из-за тебя. Я боюсь, что без меня ты уедешь и я не смогу тебя найти… И еще… я не могу поехать в город, потому что там меня ждет один заказ, а у меня еще нет эскиза… Голова забита совершенно другими проблемами. Я взрослый человек, я подумываю о том, чтобы встретиться с твоим Перовым, договориться с ним, возможно, откупиться, а то и вовсе посадить его… Еще я думаю о том, чтобы снять для нас квартиру, потому что встречаться урывками, прячась, я не смогу… Просто я не такой человек.

– Ты говоришь не то… С Перовым ты все равно никогда не договоришься… Он не отпустит меня. Потому что, пойми, стоит ему отпустить меня, как тут же у меня появится возможность шантажировать ЕГО… Он поймет, что поскольку теперь есть кому за меня заступиться, значит, я его не боюсь. Следовательно, это означает, что он потеряет власть надо мной… А вдруг я сама пойду в милицию и скажу, что это не я, а ОН, Перов, убил Холодного?.. Ведь существует труп – значит, есть и убийца. А если ты заплатишь ему за меня крупную сумму денег, то он поймет и то, что с помощью тех же денег можно вообще избавиться от него…

– Не понял.

– Что же тут непонятного? Перов причинил мне столько боли и не может не думать о том, что я захочу отомстить ему за все унижения… Найму киллера, чтобы он убил Перова. Вот и все. И не смотри на меня так… Перов – человек, мыслящий иными категориями, нежели ты… Окажись он в такой ситуации, как я, он бы не долго думал, прежде чем отправить шантажиста на тот свет…

– Что же ты предлагаешь?

– В том-то и дело, что ничего… У меня нет выхода. А потому самое разумное – нам с тобой расстаться. Ты остаешься в семье и постараешься забыть меня, а я возвращаюсь к Перову… Ведь он же все равно найдет меня. Он такой, этот Перов… Кроме того, меня ждет наказание…

– Наказание?

– Конечно. Ведь я сбежала от него. Клиенты меня ждут… Они звонят ему и расспрашивают обо мне. Я не приношу ему денег…

– Да зачем ему столько денег? Как он вообще живет? Что больше всего любит? Такие люди, как он, склонны к алкоголю… Он пьет?

– Я бы не сказала… Думаю, что он сейчас копит на машину. У него уже есть «Фольксваген», а теперь ему хочется что-нибудь поновее и пошикарнее… Он пижон, любит хорошо одеться, обедает и ужинает в дорогих ресторанах, живет в большой квартире где-то в центре города, но где именно, я так и не узнала… Он скрывает от меня свой адрес…

– Скажи, Эмма, а ты и с ним… тоже?

Она наклонила голову набок, солнце ударило в глаза, ослепляя…

– Я бы не хотела отвечать тебе на этот вопрос…

– Он не питает к тебе никаких чувств?

– Я не знаю…

Она закрыла глаза и вспомнила, как примерно с месяц тому назад Перов приехал к ней домой далеко за полночь… Она открыла ему дверь, и он сразу набросился на нее, начал срывать с нее рубашку и, когда она стала сопротивляться, наорал на нее, что, мол, со стариками-импотентами ты позволяешь себе все… И тогда с ней случилась истерика, она тоже кричала, расцарапала ему щеки и говорила при этом, что если он сейчас не уберется, то она никуда не пойдет и не станет работать на него… что она устала, что она ненавидит всех мужчин и особенно его, Перова… Но он был сильнее, а потому просто подхватил ее на руки и бросил на кровать. Но воспользоваться ее слабостью не смог, похоже, она наговорила ему много такого, чего мужчинам слышать нельзя…

– Извини, я не должен был тебя об этом спрашивать… – Сергей притянул ее к себе, и она почувствовала, как он обхватил своими ногами ее ноги. Вода казалась теплой, а солнце жгло щеки и плечи. – Как ты думаешь, кто-нибудь заметит, если я тебя сейчас поцелую?

– Думаю, что ВСЕ. Разве ты еще не понял, что весь пляж, весь дачный поселок следит за нашими отношениями?

– Тогда поплыли назад?

– Поплыли… – Она так посмотрела на него, что у него перехватило дыхание: сколько же грусти, сколько тоски и безысходности было в этом долгом и почти прощальном взгляде.

– Мы все равно что-нибудь придумаем…

Глава 4

Луговое. Июль 1996 г.

Теперь уже подниматься по ночам в спальню к Эмме стало невозможным: в одной постели с ней спала Зоя. И хотя они спали под разными одеялами, Орлов слышал от Эммы, что она испытывает от этого дискомфорт и с трудом терпит такое соседство. Зое же такие ночевки пришлись по душе. Это она сама подговорила Лору устроить их таким образом, чтобы не стелить лишнюю постель на веранде. «И тебе хлопот меньше, да и белья меньше стирать придется…» – говорила она Лоре, которой поначалу эта мысль показалась абсурдной, но потом Лора поняла, какую идею, помимо избавления ее от хлопот, имела в виду ее лучшая подруга. «Если ты думаешь, что мой Орлов бегает по ночам к Эмме, то учти, что это полный бред. Мой Орлов на этакие подвиги не способен. Он спит у меня под крылышком как сурок и никогда по ночам не просыпается, можешь уж мне поверить… Кроме того, навряд ли они могли обнаглеть до такой степени, чтобы заниматься такими вещами у меня под носом… Может, конечно, они тайком и вздыхают друг по другу, но не больше, уверяю тебя…» Теперь Зоя могла видеть Эмму в раздетом виде, ей доставляло удовольствие рассматривать ее белье, держать в руках флакончик с духами и даже тайком душиться ими… Она едва сдерживалась, чтобы не предложить Эмме расчесывать ее роскошные длинные рыжие волосы. Она читала в каком-то французском романе (который, правда, плохо кончался), как две подруги жили вместе и одна была прямо-таки влюблена в другую и старалась всячески ублажить ее, расчесывала ее волосы, ласкала ее. Тогда Зое все это было непонятно, но теперь, когда она увидела красивую и, казалось бы, недосягаемую Эмму, она поняла всю прелесть этих отношений. В ее чувствах к Эмме не было и намека на лесбийскую любовь, в этом она прекрасно отдавала себе отчет, ей хотелось просто ПРИЧАСТИТЬСЯ к этой необыкновенной и таинственной девушке и, если появится возможность, заглянуть ей в душу… Но Эмма разочаровала ее в этом смысле. Она была закрыта для Зои. И в спальне, после того, как раздевалась и ложилась в постель, практически не произносила ни слова. «Спокойной ночи», – говорила с чувством Зоя, ожидая услышать какой-нибудь эмоциональный ответ, но слышала лишь слабое бормотанье: «Да-да, спасибо тебе…» Конечно, Зоя не могла знать, какие страдания испытывала Эмма по ночам, слыша рядом с собой дыхание совершенно чужого человека, которого наверняка приставила к ней Лора, чтобы понаблюдать за ней и лишить ее возможности соблазнить Сергея. Эмма много думала об этом, но так и не поняла: догадывается ли Лора о том, что Сергей ей изменяет, или нет. Либо у Лоры сильно развито чувство самодостаточности, не позволяющее ей выставлять напоказ свои эмоции, либо она действительно не допускает мысли об измене мужа. Другого объяснения ее очевидной близорукости Эмма не находила. Ей и в голову не могло прийти, что и у Лоры могут быть свои тайны и вытекающие из них проблемы, которые та собиралась решать с ее помощью.

* * *

Утром Зоя была страшно огорчена, когда услышала от Лоры:

– Поезжай домой, отдохни там от нас, Эмма с Сергеем поедут в город за продуктами, а я наконец высплюсь…

Зоя так и осталась стоять посреди кухни с куском пирога в руке. Она даже не нашлась, что ответить на столь открыто высказанное пожелание Лоры избавиться от нее. На кухне они были одни – Сергей и Эмма разошлись по своим комнатам, чтобы собраться в город, – а потому можно было быть предельно откровенными.

– Ты хочешь, чтобы я проследила за ними? – Зое еще не верилось, что ее просто-напросто выставляют вон, а потому она лихорадочно искала другие мотивы столь неожиданного предложения Лоры.

– Нет, Зоя, ни за кем следить не надо… неужели ты думаешь, что я опущусь до такой низости?.. Кроме того, я хорошо знаю Орлова, он не способен – я уже тебе говорила об этом – на ТАКОЕ… Просто мне хочется побыть одной. Да и тебя загружать лишней работой мне не хотелось бы… Ты и так довольно много времени провела здесь, помогая мне по хозяйству… Если бы не ты, не знаю, как бы я закрутила огурцы… У меня тоже есть совесть, а потому ты можешь спокойно возвращаться домой, не думая, что чем-то обязана мне…

Лора все говорила и говорила, а Зоя, машинально проглотив пирог, чуть не подавилась, пытаясь ей возразить. Все было предельно просто: ей вежливо отказывают от дома. Но почему? За что?

– У тебя плохое настроение? – спросила она, все еще не веря в услышанное. – Что случилось? Почему ты хочешь от меня избавиться?

– Настроение у меня как раз отличное… Зоя, давай оставим этот разговор… В конечном счете ведь не я же виновата, что у тебя так скоро вышли все деньги – и отпускные, и те, что тебе давал твой любовник… – Лора бросила на ошарашенную подругу насмешливый взгляд, ее глаза сверкнули ледяным зеленоватым блеском. – Кроме того, мне действуют на нервы твои постоянные разговоры о моем муже и Эмме… Позволь мне разобраться во всем этом самостоятельно… Ведь я не сую нос в твои делишки… Ты спишь с кем хочешь и когда хочешь, тебя бросают, ты бросаешь, в сущности, это твоя жизнь… Из тебя бы получился хороший провокатор, но на сегодняшний день я в твоих услугах не нуждаюсь…

Зоя онемела. Все пять лет их дружбы она, оказывается, принимала Лору за совершенно другого человека.

– Я не знаю… не знаю, что я такого тебе сделала, но ты сильно пожалеешь о том, что только что сказала мне… – Ее голос дрожал от слез. Зоя была близка к истерике. – Я как дура горбатилась на твоем огороде, а ты… ты…

– Но я же тебя и кормила, не так ли? И я никому не позволю лезть своими грязными ногами мне в душу… Поэтому поспеши, может, ты успеешь на девятичасовую электричку… А что касается тяжкого крестьянского труда, то запомни: люди всегда разделялись на тех, кто работает, и тех, на кого работают. Так было всегда. И не я виновата в том, что ты относишься к первым. Ты работала, а я тебя кормила, все по справедливости…

Лора и сама-то не ожидала от себя такой жестокости. И уже минут через пять пожалела о сказанном, но обратного хода все равно не было: Зоя теперь никогда не простит ей этих слов. А потому остается одно: расстаться с ней без сожаления. Сколько еще таких вот Зой встретит она в своей жизни! Сегодня в десять приезжает Валентин, и она не позволит никому помешать их встрече. Вспоминая какие-то фрагменты их последней встречи, она даже не заметила, как Зоя ушла, и очнулась лишь после того, как сильно хлопнула входная дверь.

– Ничего себе, – услышала она голос Сергея, который вышел из спальни и теперь на ходу надевал полосатую сине-белую футболку. – И кто же это у нас так хлопает дверями? Уж не Эмма ли?

Он спрашивал так не потому, что беспокоился о двери, а потому, что, услышав громкие голоса, подумал, что это спорят Лора с Эммой, и выскочил из спальни, чтобы в случае необходимости остановить Эмму… Но по спокойному и умиротворенному виду жены он понял, что ничего страшного не произошло.

– Зоя уехала… Сказала, что ей надоело возиться на огороде, что соскучилась по цивилизации…

– А Эмма еще не спускалась?

– Нет… Что-то она там притихла…

А Эмма, нечаянно подслушав весь разговор Лоры с Зоей, стояла у двери спальни наверху и долгое время не могла пошевелиться, настолько была шокирована поведением Лоры. Неужели та миловидная светловолосая женщина, которую она увидела здесь впервые несколько дней тому назад, и эта мегера, так безжалостно выгнавшая из дома свою самую близкую подругу, – один и тот же человек? И Сергей живет с ней столько времени?! Интересно, он-то знает, что представляет собой его жена?

– А вот и твоя Эмма, – сказала, стараясь выглядеть радостной, Лора. – Что-то ты долго собиралась… Кстати, ты же все равно едешь в город, можешь заехать к себе домой и переодеться, а то и прихватить какую-нибудь одежду… Что ты, Сережа, на меня так смотришь? Я женщина и отлично понимаю, как это сложно – каждый день ходить в одной и той же юбке и блузке… Я права, Эмма?

– Да, конечно… Но боюсь, что не смогу заехать домой… Видите ли, мне вообще-то опасно появляться в городе… Наверно, Сергей, ничего не говорил вам, но я… сбежала из дома…

– От родителей?

– Нет… От мужа… Понимаете, я полюбила другого человека…

– Так, значит, у тебя есть и муж и… извини… любовник?

– Звучит, прямо скажем, не очень-то… – Эмма и сама не знала, зачем придумала эту байку, очевидно, из желания внушить Лоре, что ей малоинтересен Сергей, поскольку у нее и своих мужчин более, чем достаточно. Лучше уж солгать, чем оставаться в городе и опасаться встречи с Перовым. К тому же лгать Лоре – сплошное удовольствие: после сцены с Зоей Лора сильно упала в глазах Эммы, и угрызения совести, мучившие ее все эти дни, которые она проводила вместе с Сергеем, моментально улетучились.

– Да, можно сказать, что у меня есть любовник… – Она довольно дерзко посмотрела Лоре в глаза и даже усмехнулась, вдруг почувствовав необычайную легкость и умиротворение. – Если получится, я, конечно же, заеду за вещами, а то и вовсе не вернусь… Поэтому давайте на всякий случай попрощаемся… – Она сделала паузу, давая Лоре возможность осознать услышанное. – Спасибо вам, Лора, за все, что вы с Сергеем для меня сделали… Я не рассказала вам все с самого начала, потому что находилась в жутком состоянии… Но сейчас мне стало лучше, я, можно сказать, оправилась…

Она чувствовала горячий и пронзительный взгляд Сергея, который слушал ее с недоумением и дождаться не мог минуты, когда же они наконец смогут остаться одни. Она говорила о расставании намеренно, чтобы лишить себя возможности действительно вернуться сюда. «Все равно долго так продолжаться не могло бы… Надо что-то решать… А так какие-то решения придется принимать Сергею…» В душе она хотела, чтобы он расстался с нею, потому что в городе, куда они сейчас с ним собирались, все напоминало ей о ее НАСТОЯЩЕЙ, реальной жизни… Она понимала, что Сергей еще не до конца осознал, КАК жила в этом городе Эмма. Как не мог он представить и ее многочисленных любовников и всего того, что обычно сопровождает подобные свидания…

Но, с другой стороны, она бы отдала половину жизни, чтобы остаться с Сергеем. Потому что чувствовала себя рядом с ним защищенной и любимой.

– Смотри… А впрочем – как хочешь… – Лора пожала плечами: скатертью дорога. – Тебе виднее…

Она снабдила их списком продуктов и проводила с крыльца. Затем вернулась в дом и посмотрела на часы: половина десятого. «Еще полчаса…» Она открыла холодильник, достала бутылку красного испанского вина, миску холодной клубники со сливками (она взбивала их рано утром, когда все еще спали), запеченную в фольге курицу и сложила все это в корзину. Открыла буфет и извлекла оттуда остатки вишневого пирога и два рогалика с маком и тоже положила в корзину, после чего прикрыла ее чистой салфеткой и пошла в спальню – приводить себя в порядок перед свиданием. Спустя сорок минут она, одетая в красное прозрачное платье, стояла на крыльце и всматривалась в шедших по дороге мимо ее дома дачников, которые прибыли из города десятичасовой электричкой. Увидев Валентина, Лора вздрогнула и, дождавшись, когда он заметит ее, помахала ему рукой.

* * *

Они вышли уже на следующей станции. Сошли с насыпи и пошли в сторону зеленого холма.

– Ты говорила Лоре, что, может быть, не вернешься… – Сергей усадил Эмму на траву под кустом акации и обнял ее. – Что ты опять надумала?

– Сережа, ты сходишь с ума… Ты так смотрел на меня все это время, что только слепой мог не догадаться…

– Тсс… – Он опрокинул ее навзничь и принялся покрывать поцелуями ее лицо. – Не надо ничего говорить… Я так долго ждал, когда же мы наконец останемся вдвоем…

Он склонился над ней, и Эмма увидела в его седых курчавых волосах травинки. Она провела пальцами по его загорелым скулам, губам и лизнула щеку. Рука Сергея заскользила под юбкой, поглаживая бедра и поднимаясь все выше и выше.

– Ты сама все снимешь или хочешь, чтобы это сделал я?

– Сделай ты… У тебя лучше получится… – Она изогнулась, помогая снять с себя трусики. Эмма замерла, чувствуя, как он входит в нее, и задышала часто, позабыв все, что собиралась ему сказать. Она ощущала его внутри себя, слышала крики птиц, которых они растревожили, да шум листвы над головой. Небо кружилось вместе с верхушками акации, слепящей белой монетой утреннего солнца, крыльями птиц и смазанными очертаниями близких холмов…

– Я люблю тебя, я всегда буду тебя любить… Я никогда прежде не любил… Я хочу быть всегда с тобой… – Он говорил, как бредил. Они лежали на траве, обнаженные, и смотрели в небо.

– Я тоже тебя люблю, Сережа…

– Не надо… Не надо ничего говорить… Я знаю, что ты хочешь мне сказать, но я уже все решил… Я сегодня же поговорю с Лорой… И она все узнает о нас с тобой. Конечно, это будет трудный разговор, но я бы не хотел начинать нашу с тобой жизнь со лжи… Ты очень много значишь для меня… Понимаешь?

Она повернулась к нему и уткнулась лицом в его горячую, пропахшую травой и потом грудь.

– Давай останемся здесь… Построим шалаш и будем жить… Ты будешь уезжать утром на работу, а вечером возвращаться…

– Милая…

– Ты знаешь цену драгоценностям… Тебе повезло, ты каждый день видишь красоту… Ты создаешь ее или помогаешь ей проявиться…

– Давай я помогу тебе одеться… Если тебе интересно, я расскажу тебе о своем новом заказе… И кто знает, может, ты подашь мне хорошую идею…

Он помог ей надеть юбку, поцеловал ее колени через шелковую ткань, поднял кверху тяжелую волну спутанных волос, отпустил их, и они с тихим шелестом рассыпались по плечам…

– Как же ты красива, Эмма… Но я должен тебе признаться, что всегда, когда смотрю на тебя, думаю о Перове… Ты должна свести меня с ним, я уверен, что мы договоримся… Если он такой, как ты о нем рассказывала, то деньги в его жизни играют не последнюю роль… В крайнем случае, мы просто уедем…

– Куда?

– В Москву… У меня там живет друг, он одинокий человек и очень предан мне… Он уже давно зовет меня к себе… Это ведь благодаря ему у меня есть работа и клиентура…

– И ты часто бываешь в Москве?

– Уж раз в месяц, во всяком случае, бываю точно. А почему это тебя так встревожило?

– Значит, ты скоро уедешь?.. – От этого слова «уедешь» повеяло холодом. – Да, ты прав, мне надо расстаться с Перовым, но ведь если ты уедешь, он обязательно найдет меня… Сережа, я боюсь… Пока ты не говорил о Москве, мне не было страшно, но теперь, когда я точно знаю, что ты уедешь, меня охватывает ужас… Где же я буду жить? Если я вернусь к себе домой, Перов сразу же явится…

– Но я же поговорю с ним ДО Москвы, так что можешь не переживать… Успокойся, ба, да у тебя снова глаза на мокром месте… – Он прижал ее к себе и начал гладить по голове, как маленькую девочку. – Все, успокаивайся, мы едем в город… Возможно, что уже сегодня мы встретимся с твоим Перовым… Только вот жаль, что ты не знаешь его адреса…

* * *

В электричке, когда Эмма окончательно успокоилась и улыбка снова заиграла на ее загорелом лице, Сергей достал блокнот и принялся объяснять, что хочет от него заказчица.

– Понимаешь, колье и серьги должны быть связаны какой-то идеей…

– Идеей? Вот бы никогда не подумала… Разве не достаточно красивого узора, какого-нибудь орнамента? Уже то, что ты будешь иметь дело с золотом, платиной, бриллиантами и изумрудами, говорит о том, что узор должен быть если не примитивным, то уж во всяком случае простым… Зачем усложнять?

– Возьми карандаш и попробуй нарисовать эскиз колье. Таким, каким ты его себе представляешь… – Орлов достал карандаш и протянул его вместе с блокнотом Эмме. Они сидели возле окна, и солнце играло волосами Эммы. В вагоне было почти пусто. Женщина, сидящая напротив, задумавшись, ела клубнику. Возле нее на полу выросла целая горка зеленых, похожих на цветки ромашки, клубничных лепестков.

Эмма уверенно взяла карандаш и для начала нарисовала овал, затем, подумав немного, в самом центре, снизу, начертила нечто, по форме напоминающее лицо, затем от него в разные стороны потянулись волнистые лучи… Через пять минут колье напоминало растрепанную головку хорошенькой девушки с огромными глазами и улыбающимся ртом.

– Ну вот, а ты говорила, что идея не нужна.. Смотри, как хорошо вышло… Я, правда, не уверен, что моей заказчице это подойдет, но если она согласится, то, по-моему, получится весьма оригинальная вещица… Глаза можно сделать из изумрудов, лицо из бриллиантовой россыпи, а волосы из золота и платины… Ты когда-нибудь занималась живописью или рисунком?

– Да нет… Просто иногда рисовала для себя… Мне больше нравится играть на гитаре… Я и стихи сочиняю, но только всегда их пою… Правда, терпеть не могу слово «бард», оно какое-то жесткое и грубое… Куда красивее звучит: стихи и музыка, согласись?

– Соглашусь… А ты позволишь мне использовать твой эскиз?

– Пожалуйста, я их знаешь, сколько могу тебе нарисовать… Так что насчет идеи ты, наверное, был прав… Я просто как-то не сообразила…

Они сошли с электрички в полдень.

– Мы сейчас на рынок? – спросила Эмма. – Тебе Лора во-он какой список большущий составила… И как же мы столько унесем, тем более что я вроде бы распрощалась с ней, а это означает, что все продукты понесешь ты сам…

– Ни на какой рынок мы сейчас не поедем… Сначала покажешь мне, где ты живешь, а потом мы попытаемся выяснить, где живет твой Перов… Но скорее всего нам этого и выяснять не придется: увидев свет в твоей квартире, он заявится сам… Я прав?

– Наверное… Тогда поехали на Садовую…

– Нет, мы сначала возьмем такси, доедем до моего гаража, пересядем на машину и только тогда отправимся на Садовую.

– У тебя есть машина? Тогда почему же ты ездишь на электричке?

– Когда как… Надо же было мне сесть в электричку, чтобы встретить тебя… Я вижу, что у тебя лицо побледнело… Ты боишься Перова?

– Боюсь.

* * *

Сначала она позвонила в дверь. Словно Перов мог поджидать ее в квартире. Но на самом деле она сделала это, просто чтобы прийти в себя. Услышав знакомые звуки, Эмма достала из сумочки ключи.

– Открой лучше ты… У меня что-то руки дрожат…

Сергей взял ключи и открыл дверь.

– Заходи…

Он вошел, включил сразу в прихожей свет. Больше всего он боялся увидеть в квартире следы ТОЙ жизни, о которой рассказывала Эмма. Он и сам не мог объяснить, что ИМЕННО он боялся увидеть… Но когда вспыхнул свет и осветил прихожую, первое, что бросилось в глаза Орлову, это идеальная чистота. Он прошел в комнату и увидел белый ковер на полу, стеллажи с книгами, занимающие две стены, кожаный желтый диван, бархатные черные и оранжевые подушки, разбросанные по полу рядом со шкатулкой с вышиванием и вязанием… В спальне широкая кровать, накрытая покрывалом шоколадного оттенка.

– Здесь спали мои родители, – услышал он голос Эммы.

– У тебя хорошо… уютно… Ну что ж, будем ждать?..

– Хорошо… Ты жди, а я тем временем приму душ… а то я вся в траве и листьях… – она улыбнулась и показала на застрявшие в волосах травинки. – Если ОН позвонит, не открывай, скажи мне, я выйду из ванны… Он может быть опасен, не забывай об этом…

– У меня часы встали… Ты не знаешь, который сейчас час?

– Знаю… Взгляни, вон на стене часы… Половина седьмого…

– Седьмого? Как быстро пролетело время…

– Ты переживаешь за Лору? У вас же на даче есть телефон, позвони ей от меня и скажи, что задержишься, что у тебя дела в городе… если хочешь, конечно…

Эмма пошла в спальню, открыла шкаф и достала оттуда чистое белье, джинсы и черную кружевную трикотажную кофточку.

– Послушай, Сергей, ты ведь не исчезнешь?..

– Да куда же я могу исчезнуть, что ты такое говоришь?! Я буду ждать твоего возвращения… Иди, полежи в теплой ванне, успокойся… Я просто уверен, что сумею договориться с твоим тираном…

Она поцеловала его и скрылась в ванной. Посмотрела на себя в зеркало и не узнала собственного отражения. На нее смотрела розовощекая от загара, улыбающаяся и совершенно незнакомая ей девушка. «Она счастлива… – подумала Эмма про свое отражение и закрыла лицо руками. – Боже, как же она счастлива!»

* * *

– А ты бы могла бросить своего ювелира и выйти за меня замуж?

Лора открыла глаза, повернулась и, увидев сонное лицо Валентина, пожала плечами:

– Выйти… за тебя? Но ведь у меня сын…

– Я его усыновлю… Я люблю тебя, Лариса, и хочу всегда быть с тобой…

Он лежал голый поперек кровати, капли пота блестели на его теле. В доме было жарко, душно и пахло почему-то какими-то отвратительными духами.

Солнце залило большую комнату и высветило журнальный столик со следами трапезы: стаканы с остатками красного вина, миска с розовой жижей – это все, что осталось от клубники со сливками, горка тонких куриных костей и гроздь потемневших вишневых косточек…

– Кто-то разлил духи… Хозяева, наверное, – задумчиво проговорила Лора, испытывая почему-то отвращение и к этой комнате, и к скомканным влажным простыням, и, что самое удивительное, к этому пресыщенному и грубому мужчине, который, в самом начале их свидания удовлетворив ее желание, все остальное время практически насиловал ее, заставляя ее делать непривычные для нее вещи. Она поняла, что сильно просчиталась, пригласив его сюда, в это безопасное для встреч место, где им никто не мешал и где никто не мог… защитить ее от этого необузданного и ненасытного любовника. Совсем не о такой страсти она мечтала, лежа на постели рядом со своим патологически спокойным мужем, для которого секса не существовало вообще, а супружеские отношения он, по-видимому, понимал лишь как способ размножения. Поначалу такое положение вещей устраивало и Лору, она была счастлива уже тем, что вышла замуж за красивого и умного мужчину, талантливого ювелира, богатого человека, наконец. Но потом эта пресная семейная жизнь ей надоела, ей захотелось разнообразия, любви, страсти, даже, быть может, страданий… И вот тогда в ее жизни появился Валентин. Они познакомились с ним на улице, рядом с ее домом. Интересный молодой человек предложил ей помочь донести тяжелые сумки с продуктами. И она, как это ни странно, согласилась. То ли настроение у нее было хорошее и ей было приятно общество молодого парня, то ли сумки действительно были настолько тяжелы, что она была рада избавиться от них, отдав первому встречному, но таким вот довольно пошлым (по ее мнению) способом они и познакомились. Валентин в первый же день их знакомства предложил ей назавтра встретиться в парке культуры. И Лора пришла. Она не узнавала самое себя. Ей хотелось услышать комплименты, ей было приятно осознавать, что в ком-то она вызывает желание, что ею восхищаются как женщиной… Она никогда не мечтала о карьере, а потому, закончив педагогический институт, вышла замуж, родила сына и как бы успокоилась, решив, что ее миссия на этом закончена. Она полностью погрузилась в быт, все силы бросила на обустройство новой квартиры, которую купил Орлов, и стала мечтать о переезде в Москву. Она понимала, что Сергею Москва необходима как воздух, что только благодаря другу Сергея Ядову они смогли бы закрепиться в столице и в прямом смысле озолотиться на одних частных заказах. Ядов был старше Сергея на десять лет и обладал редкой способностью приручать к себе людей. В его доме всегда были гости, они у него жили, ночевали, «кантовались», пережидали семейные бури, общались, наконец… Ядов числился писателем, но зарабатывал себе на жизнь чем угодно, только не писательским трудом. Лора была уверена, что Ядов был ростовщиком в самом полном смысле этого слова и, кроме этого, имел проценты за посреднические услуги от ювелиров, художников, скульпторов и даже композиторов. Его рекомендация дорогого стоила. «Ядов не гомосексуалист?» – спросила она как-то Сергея и получила вполне исчерпывающий ответ: «Ядов – гедонист. И женщины его обожают».

Валентин поцеловал ее тогда прямо в парке, на скамейке. И сделал это так неожиданно, что она вся затрепетала и даже не успела испугаться. Больше того, этот напор и нахальство Валентина ее распалили. На следующий день он пригласил ее в ресторан, после чего Валентин привез ее в какую-то маленькую квартирку, расположенную прямо в центре города, и продержал в постели больше двух часов. Это оказалось для нее такой физической и эмоциональной нагрузкой, что она приходила в себя целых три дня, много ела, спала и несколько раз на день принимала ванну. Ей казалось, что на ее теле повсюду остались следы мужчины, обращавшегося с ее телом, как с куклой, у которой нет ни костей, ни мышц, а сплошная мягкая и податливая плоть, и с этой плотью можно делать все, что душе захочется. Вскоре Валентин позвонил ей, но она отказалась от встречи. Но по прошествии недели ее настроение резко изменилось. Теперь уже она хотела видеть его, хотела снова оказаться в маленькой квартирке, на диване, чтобы испытать все то, что уже испытала… Ей начали сниться эротические сны. Когда ей приснился их кот Гофман в человеческий рост, который вошел к ней в спальню, поражая ее воображение фантастической расцветкой попугая – розовые с желтым лапы, голубая спинка и ядовито-зеленая пушистая грудка, – и предложил ей раздеться, она поняла, что наступил физиологический кризис, и утром, услышав по телефону голос Валентина, согласилась на следующую встречу без колебаний. Но в этот раз они занимались любовью прямо у нее дома. Сашу она отвезла к своей матери, Орлов уехал к Ядову в Москву. Когда она спросила Валентина, почему они должны встретиться именно у нее, а не на той квартире, где были в последний раз, он ответил довольно просто: «Так интереснее…» И оказался прав. Принимая его на постели, где еще недавно они спали с мужем, Лора испытывала очень странные и противоречивые чувства. С одной стороны, привычные ее взгляду вещи охлаждали ее, но с другой – близость на этом домашнем фоне с сильным и грубоватым мужчиной лишь усиливала в ней чувственность. Лежа в объятиях Валентина, она уже потом тысячу раз пожалела, что согласилась принять его у себя дома, и остальные полтора часа с нетерпением ждала его ухода, а когда он ушел, легла в ванну и приходила в себя еще с час, прежде чем позвонить матери и сказать ей, что вскоре приедет за Сашей.

Она успела отдохнуть от Валентина, лишь когда они всей семьей переехали на дачу. Но он звонил и туда, сообщал, какой электричкой едет, и Лора как загипнотизированная шла его встречать. Он приезжал не часто, но его приезды вносили в ее жизнь ощущение праздника, преступления и вины одновременно. После свиданий с Валентином, которые происходили где придется, начиная от поляны за лесопосадками и кончая лавкой на станции (это произошло в пять утра, и просто чудо, что их никто не увидел), ее семейная жизнь показалась ей той отдушиной, куда можно спрятаться, чтобы перевести дух, прийти в себя, почистить перышки, набраться сил, чтобы через несколько дней вновь пуститься во все тяжкие… Самое удивительное в истории ее любовных отношений с Валентином, что они никогда не были ЛЮБОВНЫМИ. Это был секс в чистом виде, о чем Валентин и говорил ей при каждом удобном и неудобном случае. Более того, он, терапевт по специальности, убеждал ее в пользе этих отношений и приводил в пример многих своих пациенток, страдающих от отсутствия «мужских гормонов». Он так и говорил «от мужских гормонов», а не от любви или, скажем, мужской ласки. Валентин был циником и даже бравировал этим. А Лора жила как в чаду.

Зоя в этом плане служила отличным прикрытием. Она присматривала за Сашей, возилась на огороде, предоставляя Лоре полную свободу действий. И если бы она не упоминала по сто раз на дню о возможном романе Сергея с Эммой, Лора, может, и промолчала бы, сдержала все накопившиеся упреки… Но Зоя уехала и теперь навряд ли вернется…

– А ты не хочешь познакомить меня с твоим мужем? – услышала она голос Валентина и очнулась от своих мыслей. Ей уже давно хотелось покинуть эту постель, а потому она была как-то не расположена к пустым беседам с любовником.

– С Орловым? Это еще зачем?

– Глупая, тогда мы бы могли встречаться с тобой чаще… Представляешь, муж выходит из комнаты, а я обнимаю тебя… Это же такие острые ощущения… Я буду вхож в ваш дом, стану другом вашей семьи… Подключи всю свою фантазию, Лариса! Я смог бы даже ночевать в вашем доме…

– Ни к чему это, Валя. Это опасно, а я не собираюсь рисковать собственным благополучием ради этих, как ты говоришь, острых ощущений… Меня устраивают наши нынешние отношения…

– А меня нет… – по его тону она поняла, что он недоволен.

– Почему же?

– А потому, что мне этого мало… Я приезжаю, удовлетворяю тебя и уезжаю… А тебе не приходило в голову, что я тоже человек, которому нужно принять ванну, поужинать нормально, а не так… – Он кивнул в сторону журнального столика. – Кроме того, мне кажется, что у тебя довольно интересный муж… И мы могли бы заниматься сексом… втроем…

– Что? – Она подскочила с подушки и села, все еще не веря в услышанное. – Да ты что, с ума сошел? Ты не знаешь Орлова, да если он узнает… Он убьет меня!

– Вы все так говорите… Просто ты сама не знаешь своего мужа. Я уверен, что у него есть любовница. Иначе он не мужик.

– Да нет у него никого! Он не такой…

– Но ведь и ты была не такая. Люди меняются, и ты тому прекрасное доказательство. Разве могла ты когда-нибудь представить, что будешь заниматься такими вещами на даче своих приятелей?..

«Вот бы узнали Листовы…» – пронеслось у нее в голове. И ей стало жарко.

– Давай прекратим разговор на эту тему… Он мне неприятен…

– Я бы хотел побывать на вашей даче… Пожалуй, я останусь сегодня здесь, а ночью приду к тебе… У вас же не одна комната? Наверное, есть еще и веранда, и летняя кухня, ты же мне сама рассказывала…

– Забудь об этом, – теперь уже Лора по-настоящему испугалась. Она меньше всего хотела бы принимать Валентина на даче, где такая слышимость, где все рядом, а стенки тонкие… – Этого никогда не будет…

– Будет, еще как будет… Просто ты еще не испытывала этого… Поверь мне, это непередаваемые ощущения…

– Ты маньяк? Ты сексуальный маньяк?

– Возможно. Но ведь тебе это всегда нравилось. Иначе бы ты со мной не встречалась… Я сделал из тебя настоящую женщину: чувственную, страстную… разве я не прав? – Он запустил руку ей между бедер, отыскал самое чувствительное место и слегка надавил на него. – Стонешь? То-то же… Так что жди меня, кошечка, сегодня ночью… Часа в два…

– Только не сегодня! Я не могу, я не… хочу… Приезжай лучше завтра…

– Ты у меня устала? Ну хорошо, завтра так завтра…

Она облегченно вздохнула, когда он вдруг поднялся с постели и принялся одеваться. Значит, на сегодня все закончилось. Она быстро прибралась, завернула остатки еды и грязную посуду в салфетку и все это сунула в корзину, затем привела в порядок постель.

– Ну ты иди… А я чуть позже… До завтра… – Она проследила, как Валентин вышел из дома и быстрым шагом направился к калитке. – Надо с ним завязывать… Еще несколько встреч – и я умру от переутомления…

Глава 5

С. Июль 1996 г.

Сергей стоял на кухне возле окна. Остановилась машина, из нее вышел молодой мужчина, зашел в подъезд, но через несколько минут вернулся, сел в машину и уехал. «Перов?» Теперь в каждом из входящих в подъезд молодых мужчин он будет видеть Перова. Но что он станет делать, когда придет настоящий Перов и позвонит? Или, еще лучше, откроет дверь своими ключами, войдет в квартиру, увидит Орлова… Что будет дальше? Как он себя поведет? Набросится на Сергея с ножом или пистолетом? Как с ним себя вести? О чем говорить?

Он слышал, как шумит вода в ванной, потом раздался звук, словно что-то упало. И Сергей тут же представил себе, как Эмма, разнервничавшись, роняет на пол флакон с шампунем… Сейчас она выйдет к нему, он обнимет ее и поцелует… Он постарается ее успокоить насчет Перова, скажет, что уже все придумал…

Между тем в подъезд вошел пожилой господин («Ее любовник?»). Да, она была права, когда говорила, что их отношения будут складываться непросто. И если там, на даче, все сказанное Эммой казалось лишь полубредом-полуреальностью, то здесь, в городе, все рассказанное ею обрело сероватый налет обыденности происходящего. Негодяй Перов шантажирует Эмму, заставляя ее спать с мужчинами. Мужчинами? И сколько их? Как ведет она себя с ними? О чем говорит? Что они делают с ее нежным телом? Целуют? Лапают?

Сергей смотрел на проезжающую прямо под окнами машину, и смутное чувство, что он ее уже где-то видел, шевельнулось в нем. Что же это за марка такая?

Сердце его вдруг учащенно забилось, а где-то в глубине души он ощутил холодноватую пустоту. Он бросился к ванной, распахнул дверь и понял, что опоздал: Эммы там уже не было. В ванну по-прежнему лилась из крана вода, шумел душ, на полу виднелись мокрые следы и даже лужи, а на зеркале он увидел брызги крови…

* * *

«Фольксваген»… у Перова был «Фольксваген», она же сама мне рассказывала об этом…» Сергей, оставшись в пустой квартире, снова подошел к окну и попытался себе представить, что же именно произошло. Значит, пока он стоял у окна кухни и думал о любовниках Эммы, Перов открыл дверь квартиры своими ключами, услышал шум воды в ванной комнате, распахнул ее и, увидев Эмму, возможно, ударил ее, чтобы бесчувственную вынести из ванной… После чего уже вместе с Эммой вышел из квартиры, спустился по лестнице («Неужели он не боялся, что его кто-нибудь увидит?..»), посадил Эмму в свою машину, но выехать со двора незамеченным не смог, единственная дорога проходила как раз под окнами Эммы.

Сергей понимал, что даже если попробует сейчас догнать синий «Фольксваген» Перова, он вряд ли отыщет его в многочисленных проулках и тупиках этого старого квартала. Перов ушел, но ушел с добычей, а Сергей потерял Эмму… При мысли, ЧТО ей только что пришлось испытать и что ожидает ее позже, когда она придет в себя – а он был уверен, что Эмма в момент, когда ее похищали, находилась в бессознательном состоянии, – ему становилось невмоготу… Где ее искать? Где искать Перова? Обращаться в милицию? А почему бы и нет?..

Сергей обошел квартиру, сам не понимая, что он ищет, пока наконец не сообразил оставить прямо на столе записку, в которой сообщил все свои координаты: адрес, номера телефонов – домашний и дачный – и даже московские адрес и телефон Ядова, в случае если Эмма появится здесь лишь через неделю.

Он вышел из квартиры, захлопнув за собой двери, сел в машину и поехал в ближайшее отделение милиции.

* * *

Эмма была в полном сознании, когда позволила Перову увести себя. Другое дело, что она была словно парализована. Увидев Перова, который ворвался к ванную, она сразу онемела и застыла с полотенцем в руках… Перов достал пистолет и направил его прямо ей в лицо:

– Значит так, девочка, если ты сейчас пикнешь, я размозжу тебе голову, это, во-первых, а во-вторых, перебью всех тех, кого ты сюда привела… Кто там, на кухне? Чьи кроссовки в прихожей, ну, отвечай! – Он ударил ее по лицу, из носа брызнула кровь…

Но она молчала, чувствуя, что теряет силы. Она знала, что Перов не шутит, и раз он здесь, значит, ждал ее все эти дни, караулил возле дома… И теперь он, конечно же, не оставит ее в покое… Но рисковать жизнью Сергея она не имела права… А потому молча накинула на себя халат и покорно вышла за Перовым из ванной, как пьяная спустилась по лестнице, прижимая к носу мокрую салфетку, и только в машине лишилась чувств…

Она пришла в себя от того, что Перов похлопывал ее по щекам.

– Очнулась? Вот и отлично. Выходи, приехали…

Она узнала этот дом. Он стоял особняком прямо на набережной. В нем жил один из ее клиентов, некий Борис Ефимович Латынин, директор крупной мебельной фирмы, человек умный, расчетливый, но страшно закомплексованный и страдающий от одиночества.

– А ты думала, что я привезу тебя к себе и буду учить тебя жизни? Нет уж, дудки, пусть жизнь сама тебя учит… Я привез тебя РАБОТАТЬ, поняла? Я договорился с Латыниным, что ты поживешь у него дня два-три, а там видно будет… Будь с ним поласковей… Он ждет тебя…

Как же она ненавидела этого мерзкого и жестокого человека, его противный острый нос и эти маленькие подлые глазки…

– Перов, когда-нибудь ты заплатишь мне за все… Я тебя ненавижу… Ты еще хуже Холодного… Тот хотя бы испытывал ко мне страсть, а ты не способен вообще ни на какие человеческие чувства… Да, ты прав, в моей квартире кто-то был… Но вот кто, об этом ты узнаешь в свое время, когда этот человек найдет тебя…

– Заткнись… Тоже мне, защитника нашла… У него из-под носа увели бабу, а он даже ничего не услышал… Выходи из машины, чего сидишь?.. Забыла, зачем я тебя сюда привез? – Он схватил ее за руку и вытащил из «Фольксвагена». – И приведи в порядок нос… Кровь-то все равно уже не идет… не разыгрывай из себя тяжелобольную… Ты выглядишь бесподобно, и загар тебе явно к лицу… Думаю, что Латынин будет доволен…

И Перов, подталкивая ее в спину, довел до подъезда, поднялся вместе с ней на пятый этаж и позвонил в дверь.

– Ну все, я потом сам тебя найду… Веди себя хорошо, будь умницей… – и на этом же лифте уехал, оставив Эмму перед дверью. Послышались шаги, дверь распахнулась, и она увидела Латынина. Он был в длинном красном бархатном халате, бледное лицо его с голубыми глазами выражало крайнюю степень восторга. Коротко подстриженные светлые волосы делали этого худощавого сорокалетнего мужчину довольно привлекательным. Не портили его и тонкие бледные губы.

– Эммочка, наконец-то! Проходи, я уже весь извелся… С тобой все в порядке? Почему ты в халате? – Он почти силой затянул ее в прихожую и тщательно запер все свои двери на замки. – Я уж и не знал, что подумать… Ты здорова? Где ты так долго пропадала?

– Перов привез меня к вам прямо с пляжа… – Она попыталась взять себя в руки, чтобы потом иметь возможность не спеша все обдумать и решить, как ей вести себя дальше. Когда Перов привез ее сюда на набережную и остановился возле дома Латынина, она поняла, что НЕ СМОЖЕТ больше проводить время с другими мужчинами. А для того, чтобы не усложнять себе жизнь и не рисковать понапрасну, надо просто все хорошенько взвесить и принять какое-то решение. И еще она почему-то подумала, что тот факт, что Перов привез ее именно к Латынину, может оказаться ей на руку. Ведь Латынин в обращении с женщинами – как воск. Его можно растопить, а затем придать ему какую угодно форму. В этом была его слабость. А что, если дать ему почувствовать себя сильнее женщины?

– Ты сбежала от него? – Борис Ефимович усадил ее в кресло и налил коньяку в рюмку. – Вот выпей, я же чувствую, что ты волнуешься… Надеюсь, это из-за меня?..

Она подняла на него глаза и вдруг почувствовала, что они стали быстро наполняться слезами. Эти слезы были ее реакцией на разрушенные мечты, на то одиночество, которое теперь снова становилось ее уделом и от которого не было никакого спасения, но она понимала также и то, что Латынин может воспринять их совершенно по-другому. И решила, превозмогая охватившее ее отчаяние, использовать внешнее проявление своей слабости, поиграв на чувствах этого довольно-таки странного человека… Латынин был непредсказуемым, от него можно было ожидать чего угодно. Напряженная работа сделала его человеком, который получал удовлетворение от удачных сделок, от денег, наконец. Но вот мужского удовлетворения ему не удавалось достичь обычным способом. И в этом плане Эмма оказала на него огромное влияние. Сам факт того, что Латынин платил ей, уже возвышало его над ней, делало его более смелым и решительным, но, с другой стороны, Эмма понимала, что он по этой же самой причине и страдает. Это был парадокс, тупик, выхода из которого сам Латынин не мог найти вследствие своей неуверенности в себе, как в мужчине. Он понимал, что, будь на месте Эммы ОБЫЧНАЯ девушка, с которой он познакомился бы, предположим, на улице и к которой воспылал страстью, она давно бы уже бросила его, поскольку, не разобравшись в нем, сочла бы его импотентом, на которого не стоит тратить время. Но с другой стороны, та, чужая, могла бы не показывать вида, что недовольна им как мужчиной, поскольку Латынин был богат, а это компенсировало бы его мужскую несостоятельность. Во всяком случае, на первое время. Он не мог не понимать этого, а потому страдал от невозможности строить свои отношения с женщинами ЕСТЕСТВЕННЫМ способом. Перов, который знал об этом, познакомил его с Эммой. И к радости Латынина, Эмма оказалась не похожей на проституток, с которыми он раньше имел дело, она была совершенно особенной девушкой, для которой духовная сторона отношений с мужчиной имела гораздо большее значение, нежели физическая. Кроме того, она обладала приятным голосом, умела играть на гитаре, танцевать, рассказывать разные истории, читать наизусть стихи и, что немаловажно, СЛУШАТЬ… Когда после нескольких встреч с Эммой Латынин попытался узнать у Перова, встречается ли она с другими мужчинами, Перов ответил, что нет, что она не такая, чтобы встречаться с разными мужчинами, что у нее тонкая духовная организация и что свои отношения с ним она строит лишь на глубокой симпатии к нему. Но когда Борис Ефимович попытался выяснить, почему же она за это берет с него деньги, Перов объяснил, что Эмма привыкла жить в роскоши и не может себе позволить встречаться с мужчиной, у которого нет денег. Латынин слушал Перова и ничего не мог понять. И когда он в очередной раз задал ему вопрос, что вообще представляет собой Эмма, из какой она семьи, где училась, чем занимается и какое у нее прошлое, Перов, недолго думая, ответил: «Она вдова». После этого Латынин больше не приставал к Перову с расспросами и воспринимал Эмму как существо в высшей степени хрупкое и нуждающееся в заботе. Когда же она исчезла, он глубоко переживал, звонил каждый день Перову и спрашивал, что с ней и куда она делась. Когда с полчаса назад Перов позвонил ему и сказал, что везет к нему Эмму, Латынин просто не знал, куда себя деть от радости.

– У тебя слезы на глазах… Что с тобой?

– Я не хотела вам говорить, Борис Ефимович, но раз уж я здесь, я должна вам кое в чем признаться… Хотя вы и сами, наверно, догадываетесь, какое отношение ко мне имеет Перов… Вы же не слепой!

– Эммочка, ласточка, я думаю, что Перов имеет свои проценты… Ведь ты об этом?..

– Конечно… Быть может, я бы и дальше продолжала содержать его и встречаться с вами… Но случилось нечто, что заставило меня сбежать от Перова… Я скрывалась от него на даче своих друзей… Только не надо меня перебивать… Понимаете, Перов такой человек, что в каждом существе он стремится увидеть его слабую сторону, он циник – и этим все сказано. Вот и в вас он тоже разглядел слабую сторону. Перед тем, как познакомить меня с вами, он представил вас мне как импотента… Я же просила не перебивать меня… Так вот, во мне он тоже нашел массу слабых мест… Он понял, что я не могу заниматься тяжелым физическим трудом, что я избалованна, что я привыкла жить в роскоши (она знала эту байку Перова о том, что она якобы молодая вдова), а потому предложил мне встречаться с вами… Он мне так и сказал: «Эмма, этот человек богат, а ты – красивая женщина. Вы прекрасно поладите друг с другом». А ведь он оказался прав… – Эмма сделала паузу, наблюдая, как ее слова отразились на выражении лица Бориса Ефимовича.

– Что ты этим хочешь сказать? – густо покраснел Латынин, еще не понимая, к чему она клонит. – То есть ты хочешь сказать, что тебя все это устраивало?..

– Представьте себе – да! Ведь мы действительно поладили друг с другом… Но во всем этом есть налет грязи, вам не кажется?

– Эмма, умоляю, говори яснее… – Он заметно разволновался, поскольку почувствовал, что от этого разговора, быть может, будет зависеть, останется с ним Эмма или снова уйдет, но только уже навсегда. Самое странное, что он не предчувствовал абсолютно ничего. Он просто весь напрягся, понимая, что от Эммы, этой явно неординарной и удивительной девушки, можно ожидать чего угодно. – О какой грязи идет речь?

– О Перове, – тихо, на выдохе произнесла Эмма. – Скажите, Борис Ефимович, зачем НАМ Перов? Зачем вам платить мне, если мы можем встречаться просто КАК МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА? Зачем нам нужны посредники? С какой стати я отдаю почти все ВАШИ деньги Перову?

Латынин часто задышал: она затронула его самое чувствительное место. Он и сам постоянно думал об этом, но не смел ничего предлагать Эмме, поскольку страшно боялся потерять ее… И хотя в сексуальном плане у них все же оставалось много проблем, встречи с Эммой приносили Латынину радость. Безусловно, она возбуждала его уже своим появлением. Он чувствовал, как физически готов овладеть ею, но стоило ему раздеться и лечь с ней в постель, как страх перед самим собой делал все его попытки напрасными: он был просто не в состоянии войти в женщину. Но его плохое настроение, связанное с неудачными попытками проявить себя сексуальным партнером, улетучивалось, стоило Эмме взять в руки гитару, усесться на подлокотник кресла и заиграть, запеть… Она была так красива, так женственна и нежна, что он мог бы смотреть на нее вечно… Кроме того, она была умна и всегда знала, что нужно сказать мужчине, чтобы он успокоился… Ему с ней было удивительно спокойно и хорошо.

Он вспомнил и другую свою девушку, которую, как ему казалось, он тоже когда-то любил, но которая была много проще Эммы, инфантильнее и менее женственна, хотя ласки и нежности ей было не занимать… Она исчезла и, если верить снам, с ней случилось что-то страшное, возможно даже, она умерла, потому что Перов, который привозил ее сюда, не мог ответить, что с ней и где она. Исчезла. Она была очень похожа на девушку, фотографии которой печатались в местных газетах, призывающих жителей города и области сообщить в милицию сведения, касающиеся этой исчезнувшей особы – учащейся ПТУ-2, Лены Кравченко. Любовницу Латынина тоже звали Леной, а вот фамилию ее он так и не спросил.

Борис Ефимович какое-то время следил за развитием этого газетного поиска Лены Кравченко и каждый раз, находя на страницах ее фотографию, сравнивал ее с образом «своей» Лены и каждый раз поражался сходству. А потом вдруг появилось сообщение о том, что в лесу, неподалеку от городской свалки, возле Шереметевского озера, был обнаружен труп молодой девушки со следами насильственной смерти. И к жителям города вновь обратились со страниц газеты с просьбой сообщить всех, кто видел Лену Кравченко, что им известно о ней, поскольку предполагалось, что это был именно ее труп.

Латынин, у которого в прокуратуре имелись знакомые, в приватной беседе с ними попытался разузнать об этой истории как можно больше и услышал, что на покойнице, обнаруженной в лесу, был надет какой-то камзол, предположительно взятый напрокат из театра драмы. Больше того, известно было даже лицо, взявшее этот камзол из театра, да только найти этого человека никак не могли. К тому же девушке перед смертью был сделан аборт, после чего она была застрелена в грудь.

Понятное дело, что после такой информации у Бориса Ефимовича пропала всякая охота интересоваться и дальше судьбой Лены Кравченко. Тем более что забеременела она, быть может, даже от него… И в то же время, рассуждал он, таких, как он, у нее могло быть с десяток… Другое дело, что он был потрясен тем, с каким равнодушием ему выложили за рюмкой коньяку всю оперативную информацию, касающуюся такого серьезного преступления, как убийство, к тому же – нераскрытое!..

А теперь Эмма. Взять бы ее под свое крылышко, уберечь от подобной судьбы…

– Эмма, я ведь и сам хотел предложить тебе переехать ко мне, но не был уверен, что ты согласишься… Но как отнесется к этому Перов? Не возникнут ли у тебя неприятности? И согласна ли ты жить со мной или я чего-то не понял…

Она видела, как побледнел Латынин, схватился за сигареты и выпил еще одну рюмку коньяку. «Должно быть, он так же нервничает перед какой-нибудь ответственной сделкой…» – с тоской подумала она, улыбнувшись, однако, и тоже сделав глоток коньяку.

– Нет, вы поняли все правильно… И я уехала даже не столько от Перова, сколько от вас… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Еще не совсем… – Он боялся предположить самое лучшее, чтобы потом не разочароваться в своих надеждах.

– Я люблю вас, Борис Ефимович… Быть может, не так, как бы вам хотелось…

– Боже мой, Эмма, – он посадил ее к себе на колени, – мне все это снится или…

– Или. Но я еще не все сказала… Вы бы хотели, чтобы я была с вами предельно откровенной?

– Ну конечно!

– Так вот, вы должны знать, что меня ВПОЛНЕ устраивают отношения, которые существуют между нами… Возможно, что я не та чувственная женщина, способная разбудить в вас зверя… но ведь вам было хорошо со мной?

– Конечно, о чем ты?.. – Он снова напрягся, чувствуя, как по спине его катится холодный пот. Он снова ничего не понимал.

– Мне не нужен мужчина-самец. Я люблю вас как мужчину-покровителя, как мужчину-друга… не скрою, мне всегда нравилось, когда вы ласкали меня, целовали… Вам никогда не казалось, что платоническая любовь выше всяких сексуальных отношений? Мы будем любить друг друга и заботиться друг о друге…

– Эмма, ты меня совершенно запутала… Что ты хочешь этим сказать? Чтобы я не пытался овладеть тобой, чтобы я довольствовался одними лишь танцами да разговорами? Да я ведь только об этом и думаю…

– О чем?

– О том, чтобы наброситься на тебя… Я, наоборот, хочу быть самцом… это если честно… И ты должна меня презирать за то, что мне пока еще не удалось это сделать, а не просить меня о том, чтобы я не дотрагивался до тебя… Тогда наши отношения потеряют всякий смысл… – Латынин говорил с такой горячностью и так уверенно, что Эмма не узнавала его. Похоже, она задела его самое больное место. Значит, она ошиблась в нем. А ведь она-то рассчитывала, что после того, как предложит ему платоническую любовь, он обрадуется этому… «Как же я глупа…» – Ты разочаровалась во мне?

– Немного… – Она вяло улыбнулась. – В конечном счете, будь по-вашему… Очевидно, все мужчины устроены одинаково… Но ничего страшного, я думаю, что это не смертельно… Но а в остальном вас все устраивает?

– Что касается отстранения Перова, то конечно… Поверь, ты будешь иметь гораздо больше, живя со мной… Тебе надо было сказать мне об этом раньше… – Он обнял ее и прижал к себе. И тотчас почувствовал желание. – Эмма… Ты не могла бы раздеться…

Она закрыла глаза, с горечью понимая, как много времени потрачено напрасно: мужчина, который посадил ее к себе на колени, вместо того, чтобы принять ЕЕ условия, воспринял все совершенно иначе и теперь готов немедленно приступить с исполнению своего мужского предназначения.

Но уже через несколько минут, когда стало ясно, что и эта попытка овладеть Эммой закончилась полным крахом, Борис Ефимович, тяжело дыша, подошел к окну и довольно долго стоял там, боясь повернуть к Эмме раскрасневшееся, потное лицо. Ему было нестерпимо стыдно за свое бессилие. Очевидно, именно в эту самую минуту ее слова о платоническом союзе показались ему наиболее приемлемыми. Только он не был уверен, что она должна была предлагать ему это в такой откровенной форме. Как бы то ни было, но мужское самолюбие у него еще оставалось. Он стоял у окна и размышлял о том, что ему предложила Эмма. При его самонадеянности слышать ТАКОЕ от женщины было неприятно и даже оскорбительно, но ведь и он должен понимать, что никакая другая женщина, кроме Эммы, не станет дарить ему свою молодость и красоту. Разве что за деньги… Но ведь и Эмма будет обходиться ему в несколько раз дороже, чем другие женщины… Он уже представлял себе, как будет появляться с красивой и юной Эммой в обществе, какими глазами будут смотреть на нее его друзья, как они станут завидовать ему… Разве придет тогда кому-нибудь в голову, что он импотент?

Его мечтания прервал голос Эммы. Латынин резко повернулся и заметил, что Эмма сидит в кресле достаточно напряженно и он, вероятно, пропустил мимо ушей какие-то ее слова.

– Ты что-то сказала? – спросил он, не зная, что ждать от этой удивительной девушки.

– Я сказала, что очень устала, проголодалась и хотела бы отдохнуть, выспаться… Кроме того, мне необходимо купить кое-что из одежды, косметики…

– Значит, решено? Ты не вернешься к Перову?

– Конечно, нет. Только улаживать с ним этот вопрос будете сами, договорились? Тем более что меня он и слушать не станет… Но предупреждаю вас сразу: Перов потребует деньги, и вы должны быть готовы к этому…

– Не переживай, я сумею найти с ним общий язык и обо всем договориться…

– И еще… Я все-таки больше вашего знаю Перова, а потому хотела бы предупредить еще об одной вещи… Вам, должно быть, известно, как уязвима одинокая женщина, а тем более вдова… Уверена, что Перов попробует оговорить меня, он мастер на такие штучки… Дело в том, что он предлагал мне спать и с другими мужчинами, но я отказалась… Он ужасно разозлился… Поэтому, услышав от вас, что вы хотите взять меня к себе, он сделает все возможное и невозможное, чтобы вызвать у вас отвращение ко мне… Вы должны быть готовы к этому… Ведь он и мне рассказывал о вас неприглядные вещи…

– Например?! – хмыкнул Латынин, которому этот разговор нравился все меньше и меньше. – Что такого он мог рассказать вам обо мне? Мы знакомы-то с ним всего-ничего…

– Мне бы не хотелось говорить об этом… – Эмма заставляла себя продолжать игру. Латынин переживет ее измену, Перов – тем более. А кто позаботится о самой Эмме? Она надеялась с помощью Бориса Ефимовича обеспечить себе спокойную жизнь до той поры, пока ей не удастся (возможно, опять-таки с помощью Латынина) связаться с Орловым.

– Ты молчишь?.. Ты не хочешь травмировать меня? – Он подошел к ней и обнял ее. – Ну и правильно, я и сам не хочу слышать ничего неприятного.

– Видите ли, у меня такое правило: стараться не причинять боль людям, к которым я хорошо отношусь…

– Я это уже заметил… Ласточка, ты проголодалась? Тебя привезли прямо с пляжа, представляю себе, какая ты голодная… – Он вдруг оживился и повеселел, и, хотя еще не осознал в полной мере то счастье, которое ему сулила жизнь с Эммой, что-то внутри его потеплело и настроение резко поднялось. – Сейчас я буду тебя кормить…

И убежал на кухню. Эмма, глядевшая ему вслед, усмехнулась, подумав о том, что Латынин, в сущности, добрейший и очень несчастный человек. Ему крупно не повезло, что он повстречал на своем пути такого негодяя, как Перов. Да и Эмму тоже…

С. 1994 г.

Снять номер в гостинице оказалось проще, чем Наташа предполагала, – были бы деньги.

Тихая уютная комната, где ее никто теперь не потревожит, – вот единственное, что ей было сейчас нужно, чтобы привести в порядок свои мысли и попытаться решить для себя самое важное: возвращаться к Виктору или нет. Ведь без него, без его клиентов она быстро окажется на мели. Кроме того, портить с ним отношения было небезопасно, и смерть Лены Кравченко тому яркое доказательство. Но что, если он к этому убийству не имеет никакого отношения? Не проще ли будет тогда вернуться к нему, попросить прощения, сославшись на пережитый стресс, и позволить снова надеть на себя поводок?..

Чтобы выяснить, замешан ли Виктор в убийстве Лены или нет, Наташа решила действовать самостоятельно, и первое, что она сделала, это позвонила акушерке, той самой, с которой договаривалась незадолго до смерти Кравченко. Если эта женщина возьмет трубку и спокойным голосом предложит ей встретиться, значит, она ничего не знает о смерти Лены и, возможно, вовсе не она делала ей операцию.

Дрожащими руками открыв записную книжку, Наташа нашла номер телефона Марины Анатольевны. Перевела дух. И позвонила. Но кроме длинных нервирующих гудков – ничего… Тогда она набралась смелости и позвонила в общежитие, чтобы пригласить к телефону Надю Нарышкину, девчонку, которая уже дважды обращалась к этой самой Марине Анатольевне. Полина Яковлевна, вахтерша, услышав знакомый Наташин голос, сменила бесцветный дежурный тон на более теплый, почти родной:

– Наташенька? Как дела? Где устроилась? Что-то ты быстро от нас ушла, я даже не успела еще привыкнуть к тому, что ты у нас больше не живешь… А тебя тут спрашивали из милиции…

– Зачем?.. – Наташа затаила дыхание. – Зачем я им понадобилась?

– Как? Разве ты ничего не знаешь? Так Лену же Кравченко убили! В вашей комнате нашли следы крови, а Лена исчезла…

– Так, может, она и не убита?

– Ну не знаю, я не милиция… Но тебя все спрашивали, искали… Ты сейчас где?

– Звоню из автомата, вы не могли бы пригласить Надю Нарышкину?

– Так и быть, приглашу… Подожди…

Слышно было, как Полина Яковлевна шаркающими шагами направилась по коридору, негромко бормоча что-то себе под нос. Она всегда была какая-то больная, и от нее постоянно пахло кислым молоком и кошками. Уже спустя несколько минут раздались быстрые и легкие шаги Нади.

– Слушаю… – прошептала она кокетливо, с придыханием, надеясь, очевидно, услышать мужской голос.

– Надя, это я, Наташа Балясникова. Что там у вас случилось? Где Лена?

– Наташка, да ты что?! Тебя же все ищут! Ленка пропала, пустили слух, что ее убили. В вашей комнате на полу обнаружили следы крови, хотя их кто-то тщательно замывал… Говорят, что это ЕЕ кровь, понимаешь? Повторяю – все ищут тебя! Ты что-нибудь знаешь? Не бойся, я никому ничего не скажу…

– Мне нужно срочно найти Марину Анатоль-евну…

– Марину? Ты думаешь, что это она?..

– Да, я слышала, как Лена договаривалась с ней по телефону о встрече. Думаю, что Лена у нее…

– Что ты! Марина Анатольевна никогда не приглашает к себе в дом – сама ходит по адресу. Ты все-таки думаешь, что это она?..

– Мне нужен ее адрес.

– Но я не знаю адреса. Могу только показать, – вдруг услышала Наташа.

– Так ты все-таки была у нее?

– Ну была, была… – сдалась наконец Надя. – Когда у меня был маленький срок, она мне специальный массаж такой сделала… Скажи, где встретимся, я тебе покажу… Да и схожу вместе с тобой. Ой, Ленку-то как жалко!

Наташа назначила ей встречу возле центрального рынка в три часа дня. Да, Надьке можно было доверять, она была, что называется, своей в доску девчонкой. С ней Наташа будет чувствовать себя более уверенно, и вдвоем они уж сумеют припереть Марину Анатольевну к стенке… В крайнем случае, расспросят, что, а точнее, КОГО она видела в тот день в общежитии, если она вообще там была.

Выкурив сигарету, Наташа вышла из номера, спустилась в холл гостиницы и, стараясь не смотреть в сторону администратора из опасения, что ее фотографии уже могут быть распространены по городу и что ее на самом деле ищут как человека, который последним видел живую Лену Кравченко, быстрым шагом направилась к выходу. Любой окрик, звонок или просто громкий звук могли бы вывести ее сейчас из равновесия – настолько напряжены были ее нервы.

Но ее никто не окликнул.

Встретив в толпе праздного люда (иначе не назовешь эту пеструю массу разряженных людей, шатающихся по центру города с маской беспечности на лице) знакомое и такое родное личико Нади Нарышкиной, Наташа бросилась ей навстречу, и они обнялись, словно не виделись целую вечность.

– Пойдем, мне нельзя бывать в таких людных местах, меня могут увидеть… – Наташа крепко схватила Надю за руку и потащила в кафе, расположенное неподалеку от цирка, где в этот час можно было укрыться в самом углу, за стойкой бара, и долгое время оставаться там незамеченной.

Горячий кофе, легкий и ненавязчивый гул голосов, торопливых посетителей, преимущественно молодых женщин, забежавших сюда выпить чаю или кофе с куском торта, немного успокоили все еще находящуюся в шоковом состоянии Наташу, до которой словно теперь по-настоящему дошло, что же приключилось с ней в последнее время.

– Надя, я здесь ни при чем, ты мне веришь?

– Я-то верю, но твое бегство совпало с ее исчезновением, а когда пришла милиция…

– А с какой стати вообще появилась милиция, и почему вы решили, что Лену убили?

– Девчонки говорят, что Лена незадолго до того, как пропала, просила у них деньги взаймы, плакала, говорила, что ей срочно нужно уехать… А потом, уже на следующий день, вдруг сказала, что выходит замуж… И выглядела она такой счастливой, словно и впрямь замуж собралась. Но я сразу поняла, что что-то здесь не так. Вполне вероятно, что тот, кто обрюхатил ее, сначала предложил ей избавиться от ребенка, а потом, когда она устроила истерику и, возможно, стала его шантажировать тем, что все расскажет его жене…

– Какой еще жене?…

– Да это я так, в качестве предположения. Словом, между ними, наверное, произошел разговор, который закончился для Лены чудесным образом, – ее любовник сказал, что женится на ней. Вот она и обрадовалась… А на самом деле он мог прийти и убить ее. Или, что уж совсем невероятно, Лена умерла от потери крови во время операции, которую ей сделала Марина Анатольевна. Дело в том, что в вашей комнате нашли следы ее крови, а кто-то из девчонок вспомнил, что Лена собиралась позвонить акушерке, чтобы сделать аборт.

– Значит, ее не нашли? – спросила охрипшим от волнения голосом Наташа, с ужасом вспоминая лес, запах сырой земли и вой ветра, когда они с Виктором зарывали тело несчастной Лены.

– Я точно не знаю, но слухи ходят всякие… Меня от всей этой истории в дрожь бросает. Постой, ты сказала, что думаешь, будто Лена у Марины Анатольевны?.. Но с чего ты взяла? И с какой стати ей там быть, если прошло так много времени?.. Если бы Ленка была жива, она бы объявилась, тем более что и в газетах и по телевизору каждый день проходит информация об ее исчезновении. Честно говоря, мне непонятно, зачем ты вообще собралась к Марине? Ведь если в смерти Лены виновата она, то навряд ли ты застанешь ее сейчас дома – она наверняка прячется где-нибудь, отсиживается. Но мне не верится, что все так просто. И не забывай, что кровь-то обнаружили в вашей комнате…

Надя рассуждала вполне логично и не понимала, зачем понадобилось Наташе искать женщину-акушерку, которая могла быть виновна в смерти (или исчезновении) ее подружки; кроме того, ей в любую минуту могла прийти в голову мысль о том, что Наташа практически сбежала из общежития и ее бегство совпало с тем временем, когда пропала Кравченко. Если она не так глупа, то, сопоставив эти факты, ей будет несложно прийти к выводу, что сама Наташа может быть замешана в этой истории с Леной, если вообще не является ее участницей. И вполне возможно, что этот вывод уже созрел в голове Нади Нарышкиной и она готова его выдать тотчас со свойственной ей прямотой и наивностью, если бы не слова, которые совершенно внезапно сорвались с ее языка и просто-таки потрясли и без того находящуюся на грани нервного срыва Наташу:

– Послушай, Наташа, я чувствую, что ты что-то знаешь о Лене, о том, что она договаривалась с акушеркой, но я не дура и понимаю, что ты позвонила мне и пытаешься узнать от меня адрес Марины Анатольевны не для того, чтобы каким-то образом пролить свет на исчезновение Лены… Признайся, наверное, ты сама «залетела»?

Наташа, которая с начала фразы не проронила ни звука и сидела за столиком в сильнейшем напряжении из страха услышать совсем другое, что положит конец ее относительно спокойной жизни, вдруг поняла, что Надя, как бы сама не ведая того, подсказала ей выход из положения. Беременность? А почему бы и нет?! Тогда не придется, краснея, объяснять, зачем ей понадобилось разыскавать акушерку, – ведь не расскажешь же Наде о том, что она собиралась узнать у Марины Анатольевны, была ли она вообще в их комнате в общежитии в день убийства Кравченко, и если была, то не видела ли она там мужчину, похожего по описанию на Виктора. Ведь если Лену убил Виктор, то Наташе, чтобы остаться живой, нужно побыстрее вернуться к матери в Квасниковку и забыть о своей жизни в городе, как забывают утром о чудовищном ночном кошмаре. Если же Виктор ни при чем, то ей лучше всего будет все же вернуться к нему, повиниться во всем и снова заняться своим довольно-таки прибыльным ремеслом. Уж она сумеет ублажить своего благодетеля, все сделает, чтобы только он простил ее…

– Чего ты молчишь? – дернула ее за рукав Надя и нахмурила брови. – Я пришла к тебе по первому зову, не побоялась, хотя уверена, что никто из наших не откликнулся бы на твою просьбу. Ты думаешь, никто не заметил, что ты ушла из общаги чуть ли не в тот день, когда…

– Надя, я понимаю, ты хочешь, чтобы я была откровенна с тобой, ведь так? Ты хочешь услышать от меня правду, зачем я ищу адрес Марины Анатольевны? Ты права – лучше уж рассказать тебе, чем носить все это в своей душе. Ты права, я действительно «залетела» и теперь в панике, боюсь, что начнут копаться в моей жизни, чтобы найти каких-нибудь общих знакомых с Леной.

– А они есть? – взволнованно спросила Надя.

– Конечно, есть. Мы нередко встречались – она со своим парнем, а я со своим – и гуляли вместе. Но это же не преступление! Но я не думаю, что ее убили… Она вполне могла просто-напросто загулять, поехать куда-нибудь, в Сочи, к примеру, или в Крым… Или же действительно решила выйти замуж и поехала вместе с ним к его родителям…

– Прекрати! – раскрасневшись от злости и досады на то, что ее снова пытаются обмануть и увести от прямого разговора, ради которого она и явилась на встречу, одернула подружку Надя. – Хватит врать. Может, конечно, у нее и был парень, но никуда она с ним бы не поехала, потому что вы с ней работали на сутенера… Я это знаю. И пришла сюда, чтобы попросить тебя познакомить меня с ним, чтобы он и мне находил клиентов, понятно? У меня в отличие от тебя никаких осложнений с беременностью быть не должно, я об этом позаботилась еще раньше, поэтому и решилась… Я устала от этой нищеты, от этого унижения и невыносимой убогой жизни, когда приходится рассчитывать каждый рубль, каждую родительскую подачку, а ведь все рано или поздно кончится одним – проституцией. Выйти замуж за богатого бизнесмена – розовая мечта каждой из нас! – разве это не то же самое, что проституция?

Теперь, когда Надя выпалила истинную причину своего столь странного и явно неосмотрительного поведения, заставившую ее согласиться на встречу с подругой, которая вполне могла быть замешана в исчезновении Лены Кравченко, Наташе стало и вовсе легко дышать. Наконец-то! Свершилось! Девочка раскрылась, как раковина беззубка, которую поддели ножом… Вон оно что, оказывается: мы тоже хотим денег и мужчин!

– Так бы сразу и сказала… – улыбнулась она и промокнула выступившую на лбу испарину. – Нет ничего проще. Я познакомлю тебя с Виктором, но при одном условии.

– Это при каком же? – заерзала Надя и оглянулась, словно боясь, что их кто-нибудь услышит.

– Мы сейчас же сходим с тобой к этой врачихе. Прежде чем я познакомлю тебя с ХОЗЯИНОМ, – Наташа нарочито важно произнесла это слово, как бы подчеркивая тем самым значительность его личности и ту зависимость, которая уже замаячила за их потенциальным знакомством, – мне необходимо кое-что выяснить…

– Подожди, ты мне сначала скажи, ты действительно не знаешь, что стало с Леной? Когда ты ее последний раз видела?

«Знала бы ты…» – подумала Наташа, вспоминая заострившиеся черты личика мертвой подружки.

– Не помню, когда видела… И я действительно ничего о ней не знаю.

– Просто мне немного не по себе, когда я начинаю думать, что с Леной могло что-то случиться из-за того, что она была с мужчиной… Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Ты думаешь, что ее исчезновение может иметь отношение к тому, чем она занималась, и конкретно к Виктору?.. – Наташа сделала большие глаза. – Глупости. Ничего не бойся…

Она поймала себя на том, что этими словами как бы сама пытается успокоить себя и снять подозрения с Виктора; собственно, она уже начала делать то, ради чего и собралась встретиться с Мариной Анатольевной, – решать для себя, возвращаться ли к прежней жизни, если Виктор не имеет отношения к Лениной смерти, или брать билет до Квасниковки.

Кроме того, теперь, если Виктор ни при чем и ей придется просить у него прощения за свое бегство, она в качестве подарка преподнесет ему новую девушку, на все готовую и с которой ему не придется возиться, объясняя, что от нее требуется… Она вдруг вспомнила, как долго он «обрабатывал» их с Леной, чтобы добиться желаемого результата. Ведь не каждая девушка способна выдержать несколько «свиданий» за сутки, причем провести их так, чтобы клиенты остались довольны.

– Так ты пойдешь со мной? – Наташа за своими мыслями чуть было не потеряла нить разговора. Больше того, она расслабилась, поскольку поняла, что теперь ей уже ничего не грозит – ее никто не собирается ни в чем подозревать, у Нади, как выяснилось, совершенно другие цели.

– Конечно, пойду, хотя я так и не поняла, зачем это нужно.

Они допили остывший кофе и вышли из кафе.

Июль 1996 г.

Орлов возвращался в Луговое поздно вечером. Он мчался на машине вдоль пустынного в столь поздний час шоссе и думал только об Эмме. Он вспоминал все, что было связано с ней, и чем ближе становился дачный поселок, тем меньше ему хотелось туда попасть. Что он будет там делать без Эммы? О чем говорить с женой? Все потеряло для него смысл, кроме желания найти ее… В милицию он не пошел: ему не хотелось рассказывать об Эмме и о ее отношениях с Перовым и остальными мужчинами, с которыми ей приходилось иметь дело. Он подумал также и о том, что Эмма могла быть известна милиции, и услышать об этом он боялся больше всего… Ведь он так мало знал о ней и одновременно так много… Он тосковал, он страдал, он чувствовал, что напрасно уехал из города, не разыскав ее… Но, с другой стороны, где он мог ее отыскать? Теперь Перов спрячет ее…

И вдруг он резко затормозил, машина остановилась. Синий «Фольксваген». Может, надо начать поиски с машины? Ведь таких машин в городе раз, два и обчелся. Он развернулся и поехал в город. Остановившись возле ближайшего таксофона, позвонил своему приятелю-гаишнику и вкратце объяснил суть своей проблемы. Приятель обещал помочь и сказал, чтобы Орлов перезвонил ему завтра утром. Повесив трубку и несколько приободрившись, Сергей поехал к себе на городскую квартиру.

Войдя туда, он первым делом открыл окна, чтобы проветрить комнаты, затем достал бутылку с остатками водки, выпил и улегся на диван. Включил телевизор, который всегда, когда он бывал дома один, являлся своеобразным звуковым фоном, и открыл сейф. Достал оттуда обитый черным сафьяном футляр, положил его на стол, неторопливо открыл и, взяв в руки довольно тяжелый слиток золота, зажал его в руке. Здесь же, на черном бархате, лежали бриллианты, изумруды и пластинка платины. Это был подготовленный им материал для колье. Он достал из кармана блокнот и положил его на стол. Прямо на него смотрело узкое женское лицо – эскиз колье, который сделала для него Эмма в электричке. «Глаза можно сделать из изумрудов, а лицо из бриллиантовой россыпи… Мне больше нравится играть на гитаре… Я и стихи сочиняю…» Он словно слышал ее голос. Увлеченный воспоминаниями об Эмме, Сергей отпер свою мастерскую, которая располагалась в небольшой комнатке позади кладовки, вошел в нее, включил свет и сел за свой стол. Ему показалось, что он не был здесь целую вечность, что давно не держал в руках свои инструменты, не отливал золото в формы, не вязал кружевных золотых и серебряных браслетов… Жизнь с приходом Эммы словно бы остановилась, и, чтобы ему снова начать творить, необходимо было вновь обрести эту женщину и, овладев ею, вернуть себе самого себя. Он потерялся в лабиринтах собственных сомнений, и ему было нестерпимо стыдно за то, что Эмму увели у него прямо из-под носа… Как же он мог прохлопать приход Перова? Эмма не простит ему этого никогда.

Он работал почти до утра, сделал основу колье, затем принялся отливать фрагменты… Время пролетело незаметно. Он очнулся от того, что в сияющей капле расплавленного золота увидел лицо Эммы… Рука дрогнула, золото пролилось мимо формочки и стало быстро застывать на гладкой поверхности стола…

Сергей вышел из кабинета, предварительно отключив печь и лампы, запер дверь и лег на диван – немного поспать. Но уже спустя часа полтора проснулся и позвонил своему приятелю-гаишнику. После разговора с ним он знал настоящий адрес Перова.

Сварив на кухне кофе, Сергей позавтракал и уже через час въезжал на машине в уютный зеленый и очень тихий дворик, где стояла новенькая пятиэтажка, в которой проживал Перов. Но ему все еще не верилось, что уже через несколько минут он может увидеть Эмму… «Закатная, 37, квартира 5».

Он поднялся на третий этаж и позвонил. Он звонил минут пять, но ему так никто и не открыл. Тогда он позвонил в соседнюю квартиру и начал расспрашивать у словоохотливой соседки (пухленькой кудрявой, похожей на пуделя и болонку одновременно), живет ли в пятой квартире Перов и где он может сейчас быть.

– Перов? Может, и Перов, фамилию его я не знаю, но мужчина молодой, видный, состоятельный… Живет один, а занимает целых три комнаты… Ему тут недавно такой ремонт отгрохали… Ночует он в основном дома, я почти всегда слышу, когда он приходит… Порядочный человек, это сразу видно…

– А вы не знаете, где он работает?

– Думаю, в какой-нибудь коммерческой фирме, поскольку постоянно ездит на машине…

– На синем «Фольксвагене»? – сорвалось у Сергея, хотя он сам хотел услышать от соседки название марки машины.

– Я в марках-то не разбираюсь, но что синяя – это точно… Красивая машина, ничего не скажешь, вся в хозяина…

– А женщины у него вчера вечером не было?

– Послушайте, вы что, из милиции?

– Нет… Просто ищу одного человека… женщину…

– Я его никогда не видела с женщинами. Может, он «голубой»? А что ему сказать, когда он придет?

– Ничего не надо ему говорить. А вы случайно не знаете номер его телефона?

– К сожалению, нет… да мне это и ни к чему, если он мне понадобится, я же могу позвонить ему в дверь… – и она улыбнулась, показывала острые и узкие, словно у белочки, зубки.

Сергей вышел из дома и в растерянности сел на скамейку. У него был только один выход: дожидаться Перова. Рано или поздно он все равно приедет домой… И Сергей его узнает по синей машине.

Он вернулся в свою машину, сел, но, сморенный жарой и усталостью, тотчас уснул, положив руки на руль.

* * *

Когда Борис Ефимович вернулся в комнату, где оставил Эмму, то нашел ее крепко спящей на диване.

– Эмма, ласточка, просыпайся, поди поешь, а то все остынет… – Он нежно обнял ее и помог подняться. Эмма, проснувшись, не сразу сообразила, где она находится, но потом, увидев Латынина, немного успокоилась.

На кухне ее ждал накрытый стол. В центре его стояла ваза с фиалками. Эмма вспомнила, как давно она ела, и принялась за еду.

– Вы сами готовите? – спросила она, отрезая себе ломтик ветчины и придвигая к своей тарелке блюдо с разогретым бараньим жарким. – Пахнет просто чудесно…

– Нет, это мне привозят из «Москвы»…

– Из ресторана? И кто же?

– Женщина, которая здесь убирает и вообще ведет мое хозяйство…

– Так у вас есть домработница? Она молодая?

– Ей около тридцати.

– А почему же она вам не готовит? Не умеет?

– Нет, она иногда готовит, но для того, чтобы приготовить какое-нибудь приличное блюдо, требуется слишком много компонентов… Ей пришлось бы ходить на рынок, а все это никому не нужные сложности… Я обычно заказываю в «Москве» все необходимое, а по пути домой заезжаю и забираю заказ. Очень удобно… Да и вкусно… А у Вари и так много дел…

Она слушала его вполуха. Какое ей дело до его домработницы, если она все равно не задержится здесь долго?

После обеда Латынин сам предложил Эмме проехаться по магазинам.

– Но как же вы поведете машину, если вы пили со мной коньяк?

– Элементарно. Меня никто не остановит.

– Вас знают в лицо?

– Почти.

– Послушайте, а в чем же я поеду? Не могу же я отправиться по магазинам в купальном халате?

– Даже и не знаю, что тебе на это сказать… Может, ты наденешь джинсы Вари? Она такая же худенькая, как ты…

Эмма подумала о том, что ей уже в который раз предлагают чужую одежду: то купальник Зои, то джинсы Вари… Как можно так относиться к ее телу? А уж как к ее телу относится Перов, об этом не хотелось даже вспоминать…

– Мне бы не хотелось надевать чужие джинсы, но раз я оказалась в таком положении, делать нечего, несите…

В потертых стареньких джинсах Вари и черном джемпере самого Латынина Эмма выглядела вполне прилично. Стоя в ванной комнате перед зеркалом, она придирчиво осмотрела свой слегка припухший нос и потрогала рукой щеку: было больно. Она вглядывалась в свое отражение и думала: раньше у меня была мама, дом, мечты… Теперь нет ничего, даже места, где бы я могла чувствовать себя в безопасности.

Уже в машине, проезжая по знакомым улицам, Эмма среди прохожих выискивала взглядом Орлова. Она чувствовала, что он ищет ее, но придумать способ встретиться не могла. Сколько раз она представляла себе выражение лица Сергея в тот момент, когда он, войдя в ванную комнату, обнаружил ее исчезновение! Она пыталась представить себе его действия, но дальше ухода Сергея из квартиры мысль почему-то не работала. Она не знала, не имела представления, КАК мог повести себя Сергей, куда пойти, где ее искать… Возможно, он не растерялся и оставил ей на ее квартире какую-нибудь записку… Но что в ней проку, раз ей туда путь заказан? Если бы он догадался вернуться на свою дачу… Мысли о Лоре приносили почему-то облегчение… Уж там-то ее Перов бы не нашел… Поэтому, едва Эмма села в машину, план созрел сам собой: она возьмет у Латынина деньги, которые он даст ей на одежду, войдет в магазин, а уже оттуда каким угодно способом выберется на улицу и сбежит на вокзал, оттуда в Луговое, к Лоре… Она не откажет, примет, и они вместе будут ждать возвращения Сергея. Эмма скажет Лоре, что они с Сергеем потерялись, что у нее дома большие неприятности… Она найдет что сказать, чтобы только ей позволили остаться в доме и ждать Сергея. И он непременно приедет. Поищет-поищет ее в городе и вернется на дачу.

– Ты пойдешь со мной или подождешь в машине? – спросила она у Латынина, когда они остановились возле большого магазина.

– Конечно, я пойду с тобой… Ты иди, а я тебя догоню…

Эмма легко взбежала по ступенькам на крыльцо и скрылась за прозрачными дверями магазина. Он был почти пустой, поскольку считался одним из самых дорогих в городе. Мраморные полы, стройные ряды кронштейнов с одеждой, стеклянные полки с обувью, стеллажи с косметикой… В зале пахло дорогими духами от дешевых продавщиц, кожей и чем-то непонятным, но приятным… И только обнаружив возле кассы продавщицу, от скуки очищающую апельсин, Эмма поняла, откуда шел этот восхитительный аромат…

– Девушка, мне надо выбрать юбку и легкую блузку… – Она говорила, слыша, как в магазин следом за ней вошел Латынин. Она быстро оглянулась и заметила, как продавщица, увидев приближающегося стремительной походкой Бориса Ефимовича, тотчас выпрямилась, словно собираясь отдавать ему честь. Латынин был в легком светлом костюме в мелкую клеточку, белоснежной сорочке и рыжих, мягкой кожи, летних туфлях.

– Ну что, выбрала что-нибудь? – спросил он Эмму, беря ее под локоть и подводя к кронштейну, на котором висели пестрые французские сарафаны, цветные блузки, топы, шорты…

Следом подошла продавщица, от которой по-прежнему пахло апельсином. Она помогла Эмме подобрать стильные кремовые шорты, облегающую розовую блузку, мягкие и удобные итальянские сандалии на ремешках. С ворохом одежды Эмма скрылась в кабинке.

– Не заглядывай, пока я не скажу…

Она вышла оттуда вскорости, изменившаяся до неузнаваемости. Короткие шорты открывали длинные стройные ноги, эластичная блузка подчеркивала полную грудь и тонкую талию.

– Еще мы берем вот эти зеленые брюки, черную кофточку, купальник и сандалии…

Они вышли из магазина с объемными пластиковыми пакетами в руках.

– Ты же хотела купить белье… – пробормотал Латынин уже в машине. – Не понравился выбор?

– Я знаю, где можно купить хорошее белье… Отвези меня на Ильинскую…

Когда приехали, Эмма, зевнув, потянулась и, ласково потрепав Латынина по плечу, вдруг сказала:

– Слушай, а ты не мог бы сам зайти в магазин и посмотреть, есть там отдел с бельем или нет, а то сейчас все меняется на глазах, может, там теперь продают водку… Будь другом, а я подожду тебя здесь…

– Тебе что, нездоровится?

– Да голова что-то разболелась… Я как вспомню про этого Перова, так у меня сразу все начинает болеть… Кроме того, я никак не могу привыкнуть к мысли, что теперь у меня есть человек, который может меня защитить… – И Эмма, с трудом подавляя чувство внутреннего протеста, взяла руку Латынина и потерлась о нее щекой. – Так ты сходишь?

– О чем ты говоришь?! Конечно! – и Борис Ефимович в состоянии радостного возбуждения с готовностью бросился исполнять просьбу Эммы. Она дождалась, пока он скроется за дверями магазина, после чего быстро вышла из машины, прихватив пакеты с одеждой, и уже через пару минут тормознула зеленые «Жигули».

– На вокзал, – сказала она, – только, пожалуйста, быстрее… Я очень спешу…

Глава 6

Луговое. Июль 1996 г.

После ужина, уложив Сашу спать, Лора вышла на крыльцо подышать свежим воздухом. Сергей задерживался, и она вдруг разволновалась. Ей была неприятна мысль, что ее Орлов может ей изменять с Эммой. Он может быть восхищен ее красотой, может принять участие в ней, дать ей денег, посоветовать, к кому обратиться за помощью, найти работу, но спать с этой малознакомой девицей он не станет. Он не такой. Орлов помешан на своих слитках и камнях, эскизах и работе. Он может часами просиживать в своей мастерской, создавая колье и браслеты, серьги и кольца и ни разу не вспомнить о существовании жены. И если первое время она страдала, лежа в постели и ожидая его прихода, то постепенно чувство обиды сменилось у нее полным равнодушием к мужу как к мужчине. Рождение Саши лишь еще больше отдалило их друг от друга в сексуальном плане: Лора полностью ударилась в материнство, а Сергей практически не выходил из мастерской. Зато участились его поездки в Москву, к Ядову, откуда он привозил заказы, материал и деньги. Когда же Саша подрос и у Лоры появилось больше свободного времени, она вдруг почувствовала себя глубоко обманутой, и в доме начались скандалы. Сначала она, страдая от унижения, упрекала Сергея в его невнимательном отношении к ней, намекая на полное отсутствие в их жизни секса и пытаясь услышать от него хотя бы что-нибудь, что объясняло бы его холодность к ней. И после каждого такого разговора Сергей словно прозревал, извинялся перед ней и с особой тщательностью и усердием исполнял свой супружеский долг. Но все это было не то. Ее не устраивала такая благотворительность, которая унижала ее как женщину и вносила в жизнь хроническую неудовлетворенность не столько физического плана, сколько психологического.

Сейчас она сидела на крыльце и, в ожидании Сергея, прислушивалась ко всем шорохам. Но шум листвы в саду, шелест травы под лапами соседского кота, шуршанье мышей и ежей, которые жили в сарае и выходили ночами из своего укрытия, чтобы поживиться чем-то вкусненьким, трудно было спутать с человеческими шагами. Если кто и шел с электрички, то только не Сергей. Когда же раздавался звук подъезжающей машины, Лора, послушав, уже могла определить – это их машина или нет. Укутавшись в плед, скрытая от комаров и ночной прохлады, она почти задремала, как вдруг ее словно толкнули. Она вздрогнула, открыла глаза и уставилась на освещенную ярким желтым светом фонарей дорогу, которая отлично просматривалась поверх калитки. Крыльцо было достаточно высоким, а потому Лора могла видеть почти всю улицу вплоть до поворота, ведущего на станцию. Ей показалось, что ее кто-то окликнул. Она, распахнув плед, обнажила руку и посмотрела на часы: полночь. Она хотела было уже пойти в дом, как вновь услышала, что ее кто-то позвал. Она повернулась на звук, который доносился со стороны летней кухни. «Неужели это Валентин?» Она замерла, чувствуя, как сердце забухало в груди… А ведь она ждала не Сергея, а Валентина, но только не хотела признаться себе в этом.

Снова закутавшись в клетчатый плед, она сошла с крыльца и быстрым шагом направилась в сторону посиневшего прохладного сада. Над дверью летней кухни вспыхнул свет, и Лора увидела Валентина. Он сидел на скамейке и улыбался.

– Привет, – произнес он довольно громко. – А вот и я!

– Не кричи… Я думала, что ты не придешь… – Она хотела присесть рядом с ним, но он силой заставил ее сесть к себе на колени.

– Ты что, не ждала меня? Не верила, что я приду? И зачем ты включила свет? Разве ты не боишься, что твой муж увидит нас из окна вашей спальни?

– А его все равно нет… Не приехал… дела, наверно…

– Тем лучше… А ты не хочешь меня покормить?

– Хочу… Ты на чем приехал, на электричке?

– Меня друг подвез, у него дача на сотом километре…

Лора встала с его колен, чувствуя, как тело ее отяжелело, а ноги стали словно ватные. Валентин действовал на нее похлеще алкоголя.

– Пойдем, у меня тут есть свинина, холодный омлет и компот… Может, хочешь выпить?

– Разве что компот.

На кухне было уютно, тепло, пахло вишней и свежестью. Лора смотрела, как Валентин ест, и пыталась предугадать, как он сейчас себя поведет, что скажет… Но после ужина он просто молча повалил ее на широкий, покрытый старым, вытертым ковром топчан, грубо овладел ею и чуть позже, застегивая джинсы, попросил ее показать ему дом. Лора, ожидавшая от него хотя бы немного нежности или благодарственного поцелуя, одернула юбку, встала и, так же как он, не сказав ни слова, повела его в дом. Она включала по очереди свет то на кухне, то в спальнях, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Ощущение того, что ее просто грубо использовали, не давало ей покоя. Она хотела теперь только одного – чтобы Валентин поскорее ушел, причем ушел совсем и чтобы больше в ее жизни не появлялся. Она уже была готова сказать ему об этом, как вдруг он сам, посидев немного на кухне и выпив стакан молока, произнес хрипловатым низким голосом:

– Порезвились, и будет… Я же вижу, что у тебя глаза на мокром месте… Утомил я тебя, чувствую… Ну ненормальный я мужик, бешеный… Меня трудно вынести, я знаю, ты уж прости, если что не так…

Но Лоре почему-то не стало легче от его слов. Она видела, как Валентин уходит, но не нашла в себе силы даже пошевелиться… И когда его высокая худая фигура появилась на дороге – этакий качающийся столб, она лишь вздохнула с облегчением и пошла на летнюю кухню. Поправив на топчане сбитый ковер и перемыв посуду, она, чувствуя себя смертельно уставшей и продрогшей, поплелась в дом, где, не раздеваясь, легла в постель и мгновенно уснула. Она спала так крепко, что даже не слышала, как кто-то открыл входную дверь, вошел в дом и даже заглянул к ней в спальню… Не проснулась она и тогда, когда зазвонил телефон…

* * *

На вокзале Эмма вместо того, чтобы сесть на электричку и отправиться в Луговое, внезапно переменила решение и, обратившись в отделение милиции, попросила дежурного милиционера разыскать адрес Сергея Орлова. Она сказала, что это для нее очень важно, и так очаровала молодого сержанта, что он просто не смог оставить ее просьбу без внимания. Спустя два часа перед ней лежал список из шести сорокалетних мужчин, носящих имя и фамилию Сергея Орлова. На деньги Латынина, оставшиеся у Эммы после сделанных ею покупок в магазине, она на такси принялась объезжать все указанные в списке адреса. Три Сергея Орлова оказались дома, но Эмме от этого не стало легче – никакого отношения к человеку, которого она искала, они не имели. Четвертый Орлов, по словам его жены, находился в командировке в Москве, пятый Орлов лежал с аппендицитом в больнице, а шестой жил на Крымской и просто не открыл дверь. «Сергей, где же ты?» – спрашивала она, прислонясь спиной к его двери и чувствуя, что нашла наконец его квартиру. Она чувствовала, что он где-то рядом, что рано или поздно он появится здесь. Сначала Эмма, расстелив на подоконнике газету, села и стала ждать. Но шло время, Орлов не появлялся, и она уже начала жалеть о том, что не поехала в Луговое. Ведь Луговое – единственное место, которое связывало их. Но на улице стемнело, в окнах противоположного дома зажегся свет, а Орлов так и не появился…

Она вышла из подъезда и медленно побрела по улице, не зная, куда ей теперь идти и где переночевать. Остановившись возле фонаря, она достала из кармана деньги и пересчитала их. Как ни странно, но денег оставалось еще вполне достаточно, чтобы снять гостиничный номер и даже доехать туда на такси. Но, подумав о такси, она сразу оживилась. А почему бы не отправиться на такси в Луговое? Не опаснее, чем возвращаться домой или к тому же Латынину или Перову…

Она остановила такси и объяснила, куда ей надо. Водитель назвал цену, от которой у Эммы перехватило дыхание.

– Я согласна, – сказала она, понимая, что сейчас не время и не место торговаться.

– А деньги-то у тебя есть? – спросил мужчина, окидывая ее взглядом с головы до ног. Что-то в ее облике, очевидно, не понравилось ему, потому что он, скользнув глазами по ее шортам и голым ногам, хотел было уже тронуться с места, но Эмма достала из кармашка шортов деньги и показала ему.

– Да есть у меня деньги, не переживайте… И перестаньте пялиться на меня, как на шлюху! Я замужем и у меня двое маленьких детей… Чем вам не понравились мои шорты? Мне срочно надо в Луговое, у меня заболел муж, а я узнала об этом только что… Надеюсь, вы не собираетесь меня изнасиловать, а потом убить по дороге…

– Садись… – водитель хмыкнул и распахнул дверцу. – С замужними дамами у меня разговор короткий. Поехали!

В машине она уснула. Ей снился Холодный, который протягивал к ней свои окровавленные руки и просил, чтобы она вымыла ему голову. «У меня голова в крови… Вымой мне голову, Эмма… ты же знаешь, как я любил тебя… А теперь моя голова в черной и жирной земле… Не уходи, не ускользай…»

Она открыла глаза. Ее всю колотило. Пот струился по ее вискам.

– Что? Что случилось? – Она выглянула в окно и увидела только черноту. – Что-нибудь с машиной?

– Приехали. Вот оно, село Луговое.

– Но мне надо в дачный поселок. Неподалеку от станции.

Он развернулся и поехал по освещенной фонарями дороге, ведущей, как поняла Эмма, к поселку.

– Вы не знаете, который сейчас час?

– Половина первого… Поздненько вы все-таки едете… Ваше счастье, что вы сели именно ко мне… Вообще-то это опасно, вы хоть понимаете?..

Он разговаривал с ней миролюбиво, поверив в то, что она действительно замужняя женщина. «Вот что значит статус замужней женщины…» – подумала Эмма, расплачиваясь с водителем и выходя из машины. Он подвез ее прямо к калитке орловской дачи.

Волнуясь, она открыла калитку и подошла к крыльцу. В доме светилось лишь кухонное окно. Какие-то звуки доносились из глубины сада. Эмма на цыпочках подошла и слегка отдернула густую тюлевую занавеску, которой была завешена дверь летней кухни. Первой ее реакцией было – бежать. Она увидела на топчане мужчину и женщину. Но если женщиной была Лора – Эмма узнала ее пеструю желтую юбку, которая теперь, правда, находилась у нее чуть ли не на лице, – то мужчину она не знала. Хотя поначалу ей показалось, что это Сергей. В отчаянии она снова отодвинула тюль и уже более внимательно принялась разглядывать парочку. Нет, это был не Орлов. Какой-то совершенно другой мужчина. Это означало, что у Лоры есть любовник, а Орлов сейчас либо спит в доме, либо его вообще нет на даче. Эмма представила себе реакцию Лоры на появление Эммы здесь в столь поздний час и поняла, что ничего хорошего ей эта встреча не сулит. В лучшем случае Лора упрекнет Эмму в том, что та следит за ней, чтобы обо всем рассказать Орлову. А в худшем просто не пустит на порог или устроит скандал… С нее станется. Эмма не знала, что ей делать. Пока не приняла решение дожидаться момента, когда любовники уйдут из летней кухни. Вполне вероятно, что мужчина живет где-нибудь здесь, по соседству, и, попрощавшись с Лорой, вернется домой. Лора пойдет спать к себе в дом, и вот тогда Эмма сможет лечь на летней кухне. Рано утром она «приедет» первой электричкой…

Эмма затаилась в кустах смородины и стала ждать, когда же все закончится. Наконец послышались шаги: Лора со своим другом выходили из кухни. В саду было темно, потому Эмма так и не смогла разглядеть лица мужчины. Они с Лорой поднялись в дом, но спустя четверть часа мужчина вышел один и направился по дороге в сторону станции. Воспользовавшись моментом, Эмма проскользнула в летнюю кухню, свалила в угол свои огромные пакеты, постелила себе на топчане постель, которую нашла в углу, на сундуке, и, укрывшись зимним теплым одеялом, сразу же уснула.

И снился ей Перов, который вошел в кухню и принялся тормошить ее.

– Что ты здесь делаешь? – кричал он на нее, но почему-то его крик был сродни шепоту. – Какого черта ты следишь за мной?

– Да я не слежу… Я приехала, чтобы переночевать здесь… Оставь меня в покое… Пусти меня… – Она хотела проснуться, но не могла, она яростно отбивалась от Перова, пыталась ударить его по лицу, расцарапать ему щеки, но ему удавалось увернуться. – Я хочу проснуться… Боже, да помоги же ты мне!

– Как ты здесь оказалась? Почему ты не у Латынина? Что все это значит?

И тогда она поняла, что никакой это не сон, что в летней кухне действительно стоит Перов и держит ее за горло. Она с силой оторвала его руки от себя, села и отдышалась.

– Ты что, следила за мной? Да не молчи же ты, говори, черт бы тебя побрал!

– Это не твое дело… Но мне непонятно, что здесь делаешь ты!

– Это тоже мое дело…

И тут до нее дошло, что мужчина, который занимался любовью с Лорой, и был Перов.

– Ты спишь с Лорой? – спросила она, с трудом веря в свои же слова. – Но откуда ты ее знаешь?

– Поменьше разговаривай, лучше одевайся, нам пора… тебе здесь теперь тоже опасно оставаться…

– Но почему? Я должна остаться здесь, я больше не буду работать на тебя… Я ненавижу тебя, отпусти руку… – Она рыдала, но Перов зажал ей рот рукой, вывел ее из кухни и, держа свободной рукой ее пакеты, потащил к калитке.

Была ночь, все вокруг спали. Перов дотащил Эмму до своей машины, стоявшей в соседнем проулке, затолкал ее на заднее сиденье, запер дверь, сел за руль, и машина, круто развернувшись, помчалась в сторону трассы.

* * *

Сергей, не дождавшись Перова, решил переночевать дома, позвонить Лоре на дачу, извиниться, что заставил ее беспокоиться, а утром вернуться сюда же, к дому Перова, чтобы продолжить слежку. В доме стали гаснуть окна, наступила тишина. И только легкий теплый ветерок шелестел нежной тополиной листвой да заставлял покачиваться цветы в палисаднике.

Орлов выехал со двора и не спеша, вдыхая ночной свежий ветер, врывающийся в салон через раскрытое окно, поехал домой. Поднялся к себе, выпил чашку горячего чаю, съел финский шоколадный кекс и лег спать. Но уже через несколько минут был разбужен телефонным звонком. Уверенный в том, что это звонит Эмма, которая нашла его записку с номерами телефонов у себя дома, он буквально сорвал трубку и чуть не раздавил эту самую трубку от досады, когда вместо нежного женского голоска услышал раскатистый и сочный бас Ядова.

– Какого черта! – гремел тот, и казалось, что говорит он сейчас не из своей московской квартиры, а орет прямо здесь, в комнате. – Где тебя черти носят, Орлов?! Я звоню тебе весь вечер… На даче тебя тоже нет, во всяком случае, там никто не берет трубку… Тебе срочно надо приехать. Я нашел тебе клиентку. Она хочет янтарный кулон. Я понимаю, что янтарь тебе неинтересен, зато клиентка интересная и даже очень. И кулон она хочет большой и чтобы с секретом. Возможно, что она предложит тебе выполнить ее инкрустированный портрет, я не знаю… Она сказала, что хотела бы поговорить с тобой лично. Как ты понимаешь, я показывал ей слайды с твоими изделиями, и она пришла в неописуемый восторг. Она уже имела дело с несколькими московскими ювелирами, но один из них обманул ее… какая-то неприятная история с похищенным слитком или что-то в этом роде…

– А почему она думает, что ее не обману я?

– Да потому, что она хорошо знает меня. Просто она не предполагала, что у меня есть на примете хороший ювелир, мы с ней проворачивали дела совершенно иного толка… Антиквариат, картины, подсвечники… Ты меня слышишь? Она платит приличный аванс, у нее есть совершенно чудный янтарь и золото… Только перед тем, как ты приступишь к работе, она просила представить ей эскиз кулона и механизм его действия…

– Она что, собирается сыпать в кулон яд?

– Возможно, – расхохотался Ядов. – Ты должен выехать немедленно. Потому что Катя послезавтра ночью улетает в Париж, кажется, у нее там живет сестра или сноха, не помню… Так ты летишь?

– Я не знаю, мне надо подумать…

– Тогда мне придется назвать тебе сумму аванса. Ты стоишь или сидишь?

– Стою.

– Тогда сядь и послушай меня. То колье, которое тебе заказала Соня Ардова, помножь на пять – это и будет сумма аванса. Аванса, ты понимаешь, что означает это слово? И это будет составлять всего лишь сорок процентов от общей стоимости.

– Ты это серьезно? – Сергей подумал о том, что ему сейчас не помешали бы деньги, тем более что в его жизни должны вот-вот произойти такие крупные перемены, как развод и прочее… Но и улетать в Москву, не разыскав Эмму и зная о том, что ей грозит опасность, он тоже не мог.

– Послушай, знаешь, сколько сейчас времени? Два часа. В четыре будет самолет до Москвы. Вылетай, а я тут же позвоню Кате… Уже утром вы сможете с ней встретиться у меня и все обговорить. Если у тебя есть какие-нибудь мысли относительно кулона, можешь набросать эскиз прямо в самолете… Представь, через четыре часа ты будешь уже у меня. Сережа, не дури… Я тебе дело говорю. Звони в аэропорт, заказывай билет и поезжай. Все, я жду. – И Ядов повесил трубку.

Сергей пошел на кухню и сварил себе кофе. Он знал, что уже все равно не уснет. До утра еще шесть часов, за это время он не продвинется ни на шаг к Эмме, а если он сейчас вылетит в Москву, то уже вечером сможет вернуться обратно и продолжить поиски. Он потеряет несколько дневных часов, но зато приобретет много денег, с помощью которых ему, быть может, удастся «выкупить» Эмму. Решение было принято, Сергей позвонил в аэропорт и заказал один билет до Москвы. Затем побрился, надел костюм, собрался и поехал на машине в аэропорт. Оставив машину на стоянке, купил билет и стал ждать отправления. В аэропорту было пустынно, и каждый звук отдавался эхом под высоким куполом беломраморного зала.

– Эмма, вернись! – услышал он громкий мужской голос и от неожиданности выронил сигарету. Прямо на него летела на велосипеде маленькая девчушка лет пяти с развевающимися рыжими кудрявыми волосами и в красном, в белых кружевных оборках, платье. За ней бежал молодой мужчина, очевидно, ее отец. Было похоже, что им обоим доставляет удовольствие эта ночная игра, эти гонки по белому пустому залу. – Эмма, вернись!

Они пронеслись мимо и исчезли за поворотом. Орлов поднял сигарету и бросил ее в урну. Вздохнул и с тяжелым сердцем пошел к двери: объявили посадку на Москву.

С. 1994 г.

Марины Анатольевны дома не оказалось. Соседка, к которой после недолгого раздумья обратились Наташа с Надей, сказала, что «эта дама» здесь давно не живет, что квартира эта вообще постоянно сдается «всяким разным людям» и что она, соседка, уже устала знакомиться со всеми постоянно меняющимися жильцами этой «богатой впечатлениями квартиры».

Женщина оказалась словоохотливой, и Наташа из соображений безопасности и не желая, чтобы их с Надей запомнили даже внешне, постаралась как можно скорее пресечь все ее расспросы относительно того, зачем им понадобилась съехавшая из подозрительной квартиры жиличка, и выйти из душного подъезда на свежий воздух.

– Я так и предполагала, – сказала Надя, – она же не дура какая, чтобы афишировать свое занятие. Думаю, что она сменила полсотни квартир, в которых принимала своих пациенток.

– Дуры мы, дуры, – вздохнула Наташа, – вечно чего-то боимся, обращаемся черт-те к кому вместо того, чтобы пойти к участковому врачу, записаться на операцию…

– Послушай, раз ее нет, то чего время терять? Давай поедем к этому твоему Виктору, ты познакомишь нас, а?..

Наде явно не терпелось как можно скорее начать новую жизнь, и этот масляный блеск в ее глазах и желание отдаться первому встречному за деньги пробудили в Наташе чувство брезгливости и презрения. Она, которая сама только и знала, что занималась тем же, вдруг представила, какой же идиоткой выглядела в глазах Виктора, когда впервые увидела его и согласилась на него работать. Так чего же удивляться его скотскому отношению к своим «рабыням», беременность которых лишь усложняла его работу и создавала дополнительные трудности. Зачем они ему, когда на улицах города так много дешевого «сладкого мяса», как он называл иногда своих девочек.

Но кто убил Лену Кравченко? Кому понадобилось стрелять в нее? Ее убили либо во время операции, либо после нее, но в любом случае свидетельницей убийства была докторша. Марина.

Наташа замотала головой, прогоняя путавшиеся мысли. Она уже устала от них, от той абсурдности, которая сквозила в цепи навалившихся на нее событий.

Квасниковка запомнилась ей звуками мычащих коров, отцовского пьяного ора на мать, звонким звучанием молочной струи, бьющей в цинковое голубовато-серебристое ведро между жирно блестевшими сильными пальцами матери, и еще – неистребимым крепким запахом навоза, который ей приходилось убирать, когда отец запивал…

– Хорошо, я сейчас позвоню ему, – сказала она, чувствуя, что слабеет с каждой минутой и что понимает стоящую рядом Надю, готовую за гроши продавать свое унижение. Да, она унизится, она сейчас же позвонит Виктору и все объяснит ему, скажет, что испугалась последствий того, что они задумали, снимая на пленку девушку с мужиком-извращенцем, любителем старинных камзолов и нежного девичьего рта… Она сделает для Виктора все, чтобы он только простил ее и позволил работать на него дальше.

Они нашли телефон-автомат на соседней улице, и Наташа, дрожа от страха и чувствуя сухость во рту, словно уже заранее успела отравиться предстоящим разговором, набрала номер Виктора и, услышав его голос, чуть не лишилась чувств.

– Это я, Наташа, – проговорила она чужим голосом, сиплым и неестественно низким. – Мне надо встретиться с тобой и поговорить.

Он назвал место и время встречи так, словно ничего и не было, словно они расстались лишь вчера и теперь им предстояло встретиться, чтобы поехать к новому клиенту.

– Хорошо, спасибо, я сейчас приеду, точнее, мы сейчас приедем… – сбивчиво, волнуясь, пробормотала она.

– С кем это? Ты не одна? – вот теперь она узнала его другой тон: настороженный, волчий, опасный.

– Со мной подружка Надя. Она хочет познакомиться с тобой.

– А поработать она не хочет, а то у меня тут один клиент… Она девственница?

– Нет, – прошептала Наташа, краснея и глядя широко раскрытыми глазами на внимательно наблюдающую за ней Надю, после чего на мгновение прикрыла ладошкой трубку и едва слышно повторила его вопрос.

– Нет, я не девственница, – ухмыляясь, пожала плечами Надя. И эта ухмылка Наташе тоже не понравилась. Да и вообще сама Надя сегодня открылась ей совершенно с другой стороны, с которой она ее и не знала. «Тихоня…»

– Тем лучше, – услышала Наташа голос Виктора. – Приезжайте вдвоем, но работать будет она одна. Ты условия ей сказала?

– Нет еще, не успела, я же не была уверена, что ты…

– Понял. Ну ладно, подъезжайте. Жду.

Послышались короткие гудки, но Наташа еще почему-то держала трубку в руках, словно не веря в свое счастье. Виктор простил ее! Он разговаривал с ней обычным тоном. Он понял, что она сбежала от него, потому что испугалась, но теперь, когда она вернется к нему с повинной, он примет ее обратно, и снова потечет относительно спокойная, обеспеченная жизнь. Теперь она уже сама снимет квартиру, где будет жить одна и куда будет приходить после свиданий, чтобы отдохнуть и набраться сил. У нее будет своя ванна, чистые полотенца и тишина… А когда появятся настоящие деньги, она станет хорошо одеваться и, быть может, выйдет замуж за одного из своих клиентов-импотентов.

По дороге, в такси, Наташа на ухо Наде, так, чтобы не услышал водитель, объяснила ей, что клиенты у нее будут специфические, маломощные в половом смысле, но богатые и добрые; рассказала она ей и о том, что неплохо было бы им что-нибудь спеть, станцевать, показать стриптиз, сделать массаж или чего-нибудь этакое, от чего клиент пришел бы в восторг и в следующий раз пожелал только ее.

– Этот твой Виктор что, специализируется только на импотентах?

– Можно сказать и так. Попадаются, конечно, и нормальные мужики, но у таких, как правило, и так полно баб, а эти, «папики», любят во всем постоянство… Они же чувствуют себя ущербными, а потому ими можно вертеть, как хочешь.

– Но я не умею петь…

– Научишься. Все, приехали.

Луговое – С. Июль 1996 г.

– Куда ты меня везешь? Оставь меня в покое! И как вообще ты мог оказаться в Луговом? – рыдала Эмма, свернувшись на сиденье в клубочек и сотрясаясь всем телом. – Да лучше бы я села в тюрьму! Я поверила тебе, испугалась, а ты… ты… – Она зашлась в плаче, и Перову пришлось останавливать машину, чтобы приводить Эмму в чувство. Небо над полем, возле которого они остановились, приобрело какой-то ядовито-зелено-розовый оттенок. Эмма, забившись в угол, выглядела ужасно: лицо ее опухло от слез, глаза потускнели, волосы растрепались. Перов, который посветил ей фонариком в лицо, покачал головой.

– Ну ты даешь, подруга… Я и не знал, что у тебя нервы… Значит так, слушай меня внимательно и не говори, что не слышала. Ты хочешь сбежать от меня?

Она не ответила, а лишь отвернулась, не считая нужным вообще как-то реагировать на этот бессмысленный вопрос. Тем более что ответ был очевиден.

– Так вот, я предлагаю тебе еще одну сделку, но только уже разовую. Сейчас мы с тобой едем в город, я привожу тебя в одну квартиру, ты открываешь ее ключами, которые я тебе дам, достаешь из сейфа драгоценности, выходишь из квартиры, запираешь ее, передаешь мне золото и бриллианты, и все!.. На этом твоя миссия заканчивается. Все очень просто. Там нет никакой сигнализации, главным препятствием остается сейф… Но он без шифра, а обычный, несгораемый, от которого у меня тоже имеется ключик. Дело очень выгодное и для тебя, и для меня. И мы с тобой расстаемся.

– Ты хочешь, чтобы я ограбила Орлова? – догадалась Эмма, как только услышала о драгоценностях.

– А ты думаешь, что я польстился на Лору? Она крайне рассеянная женщина и совершенно не следит за своими ключами… Представь, я нашел их на даче, прямо на кухонном столе… – С этими словами Перов достал из кармана куртки целую связку ключей и потряс ими перед носом у Эммы. – Дело чистое. Да, кстати, а как ты-то оказалась там? Ты все ревешь, рыдаешь… Ты мне лучше ответь, и давно ты знаешь Лору? Что ты там делала? Не молчи же… – Он тряхнул ее за плечи. – Успокаивайся. Нам надо работать. Я думаю, что ее муж сейчас в Москве… Летом он редко когда ночует в городской квартире. Я достаточно долго следил за этой семейкой и приблизительно знаю все их маршруты и привычки. Сергей Орлов днем работает либо в своей ювелирной мастерской, на Театральной площади, либо дома, а ночевать приезжает на дачу… Во всяком случае, еще ни разу, начиная с июня, он не ночевал дома один. Из этого можно сделать вывод: раз его сейчас нет на даче, значит, он в Москве. У него там, кажется, друг или компаньон. Но для верности я позвоню в аэропорт, у меня там работает знакомая, и мы все узнаем в точности. Но ты мне так и не ответила, откуда ты знаешь эту семью?

– Случайно познакомилась в электричке…

– С кем, с Орловым?

– Да.

– Так это я у него из-под носа увез тебя сегодня утром? Ничего себе совпаденьице! Значит, пока ты крутишь шуры-муры с ювелиром, я сплю с его женой? Надо же, какая пошлость! И ты ему, конечно же, рассказала о своей горькой доле, обо мне… А про то, что ты убила человека, ты ему ничего не говорила? Постеснялась? А про своих клиентов… про то, как ты их ублажаешь за денежки, как танцуешь перед ними голая…

Эмма вывернулась и наотмашь ударила его по лицу.

– Нервы, я понимаю. – Он силой вытянул ее из машины и ударил по щеке, затем по другой. – У меня тоже нервы. Успокоилась? А теперь садись в машину, и поехали. У нас не так много времени осталось. И попробуй только выкинуть какой-нибудь финт, пощечиной уже не отделаешься…

Когда въехали в город, Эмма схватилась за голову.

– Мне нужен анальгин… У меня голова раскалывается, – сказала она. – Я же не смогу ничего сделать… Давай где-нибудь остановимся, купим болеутоляющее, иначе меня стошнит…

– Да где я тебе в два часа ночи найду анальгин? Ты что, смеешься? Сейчас можно найти только водку, а насчет аптеки я даже и не знаю… Хотя в самом центре есть, наверно, дежурная аптека…

– Мы можем заехать ко мне домой, там в аптечке целая упаковка. Если ты мне не доверяешь, можешь пойти вместе со мной…

У нее действительно сильно разболелась голова, но все же, говоря про анальгин и предлагая Перову заехать к ней домой, Эмма все еще надеялась встретить там Сергея. Если же его там нет и он, как говорит Перов, уехал в Москву, то больше ей надеяться в этом городе не на кого. Но если бы Орлов собирался в Москву, он непременно сказал бы ей об этом, да и Лора бы знала… Неужели она так ошиблась в нем?

Но в предложении, которое ей сделал Перов, была доля правды. Вполне возможно, что Перов и отпустит ее после того, как она поможет ему ограбить квартиру Орлова, поскольку сам наверняка уедет из города, чтобы переждать время и продать драгоценности в другом месте. Но что будет с ней, если ее схватят? И вдруг она поняла, что ей за это НИЧЕГО НЕ БУДЕТ. Что Перову, ослепленному своей идеей ограбить Орлова, даже не пришло в голову то, что Сергей сделает все возможное, чтобы за ограбление отвечал только он! А может, тот факт, что Эмма знакома с Сергеем, наоборот, показался Перову наиболее привлекательным в том смысле, что, даже если Эмму и схватят, она всегда сможет уговорить Сергея не обращаться в милицию?.. В случае же, если им удастся похитить драгоценности без осложнений, Перов получит их и уедет из города, а Эмма, сделав вид, что она к этому ограблению не имеет никакого отношения, приобретет долгожданную свободу.

Когда машина остановилась возле ее дома, она, не помня себя от волнения, вышла из машины и в сопровождении Перова поднялась в свою квартиру. Дверь ей открыл своими ключами Перов, поскольку свои ключи она взять не успела… утром он буквально выволок ее из ванной комнаты и, словно вещь, повез на продажу…

Она хотела зажечь свет, но Перов ударил ее по руке:

– А вот этого не надо делать… Мало ли что… А вдруг твой разлюбезный Орлов следит за твоей квартирой и ждет, когда ты сюда вернешься?

– Но ведь ты сказал, что он уехал в Москву… – Эмма вошла в комнату и первой увидела белеющий на столе листок. Быстро схватила его и спрятала в кармашек шортов.

– Да, кстати, надо бы позвонить… Посвети-ка мне сюда, на телефон, я позвоню в аэропорт…

Пока он набирал номер, Эмма сходила в кухню, нашла в аптечке анальгин и выпила сразу две таблетки. При свете горящей спички она успела прочитать записку Орлова и, когда вернулась в комнату, где Перов уже заканчивал разговор со своей знакомой из аэропорта, едва сдерживалась, чтобы не показать ему слезы радости.

– Спасибо, ты мне очень помогла. Только забудь про этот звонок, хорошо? С меня коробка конфет.

– Ну что, – спросила его Эмма, уверенная в том, что ни в какую Москву Орлов улететь не мог, что он где-то в городе и ищет ее. Хотя московский телефон Ядова, который она прочитала в записке, наверняка был оставлен им не случайно.

– А то, Эммочка, что наш с тобой ювелир только что заказал билет на четырехчасовой рейс на Москву и, вполне вероятно, что он уже на пути в аэропорт. А я-то переживал, что он поедет на поезде… Вот так-то. Ты проглотила свой анальгин? Поехали.

Оказавшись на Крымской, возле дома Орлова – того самого, где она была совсем недавно, когда искала Сергея по последнему адресу, выданному ей в милиции, и где прождала его долгое время, сидя на подоконнике, – Перов, проинструктировав ее, как надо действовать, остался в машине, а она поднялась на третий этаж и замерла перед дверью. Затем достала из кармана ключи и принялась подбирать их к многочисленным замкам, пока не открыла две двери. Вошла в квартиру и заперлась. После чего прошла через прихожую в комнату, окна которой выходили на улицу, противоположную той, где поджидал ее на машине Перов. Третий этаж. Она распахнула окно и посмотрела вниз. Прыгать? Но она переломает себе руки и ноги и останется инвалидом на всю жизнь. Не было поблизости ни пожарной лестницы, ни большого дерева, с помощью которого она могла бы спуститься, чтобы убежать…

Она отошла от окна и осмотрелась. В этой комнате никакого сейфа не было, значит, надо поискать его в других. Эмма ходила из комнаты в комнату, пытаясь рассмотреть при голубоватом свете уличных фонарей каждый встречающийся ей на пути предмет, представляя, как здесь жили Сергей и Лора, пока не наткнулась на металлическую дверь. Она принялась по очереди вставлять ключи в скважину, пока не нашла наконец тот, что искала. Замок щелкнул, дверь открылась, и Эмма поняла, что попала в святая святых – мастерскую Орлова. Здесь было совершенно темно. Пошарив рукой по стене, она включила свет и увидела узкий, но длинный стеллаж с коробками и папками, большой стол с незнакомыми ей инструментами и формами, нечто напоминающее электрическую печь и великое множество толстых проводов, змеящихся по стенам.

Сейф – металлический узкий шкаф – стоял как раз напротив двери. Эмма принялась подбирать и к нему ключи. Она действовала так, словно все, что происходило с ней, было заранее предопределено, словно ее действия были как-то связаны с силами извне. И только потом, когда она спустя несколько часов почувствовала себя наконец в безопасности, ей стал понятен источник ее мыслей и физических сил – ею двигал инстинкт самосохранения…

Открыв дверцу сейфа, она даже не взглянула на стоящие там обтянутые кожей коробки и футляры. Ее интересовали деньги. Она нашла их в довольно большой деревянной шкатулке и, взяв лишь часть, тщательно рассовала по карманам шортов, благо их там было пять. Один, самый большой, был даже украшен массивной розовой кнопкой. Заперев сейф и понимая, что уже светает и что ей надо выбираться из квартиры как можно скорее, иначе соседи могут заметить, как она выходит, Эмма подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Но, увидев, что лестничная клетка пуста, даже улыбнулась своим нелепым мыслям: нет, конечно же, Перов не станет рисковать и появляться в подъезде, не такой он дурак… Значит, он по-прежнему ждет ее в машине возле подъезда.

Эмма вышла из квартиры, заперев двери на все замки, подошла к двери лифта и уже коснулась пальцем кнопки вызова, как вдруг передумала и, чтобы не производить лишних звуков, довольно быстро и почти бесшумно поднялась на девятый этаж. Главное для нее сейчас было – выбраться на крышу. Вот она, лифтовая шахта, тихое и мрачное строение, слегка возвышающееся над крышей. Обычная деревянная дверь со шпингалетом. Провозившись с ним несколько минут, поскольку он был основательно проржавлен, она все же справилась, распахнула дверь, и прохладный утренний воздух ударил ей в лицо. Оказавшись на крыше, она побежала в противоположную сторону, туда, где находилась самая последняя лифтовая шахта этого большого девятиэтажного дома, построенного буквой П. Она молила бога только об одном – чтобы в этой шахте дверь была открыта. Но она оказалась заперта изнутри на точно такой же шпингалет. Поискав глазами, Эмма заметила разбросанные под ногами прутья арматуры. Подобрав один из них, она сунула его в щель между дверью и косяком, подцепила шпингалет и одним резким движением вырвала его из трухлявой старой древесины. Через несколько мгновений с девятого этажа она уже вызывала лифт. Спустившись вниз, Эмма остановилась у самого выхода и увидела на противоположной стороне улицы припаркованный возле первого подъезда дома синий «Фольксваген». Убедившись в том, что Перов по-прежнему находится в машине и не может ее видеть, она осторожно, прячась за кустами палисадника, обогнула дом и оказалась на совершенно другой улице. Взглянув на часы, она удивилась: они показывали половину шестого. Неужели она так долго пробыла в квартире Сергея?

Машин было мало, город еще спал. Но ей все же повезло, возле нее притормозил старенький «москвичонок», за рулем которого сидел скромный очкарик-пенсионер.

– И куда это вы так рано собрались? – спросил очкарик. – Уж не на вокзал ли?

– Так точно: на вокзал. Вернее, сначала домой, мне надо взять документы… – она сказала это так, словно водитель мог знать, где она живет.

– На Садовую…

Конечно, она рисковала, заезжая домой, но без паспорта и прочих необходимых документов она бы не смогла даже купить билет, не говоря уже об остальном. Прихватив кое-что из одежды и сунув это вместе с мылом и прочими необходимыми в дороге вещами в дорожную сумку, Эмма взяла из шкафа спрятанные в стопке постельного белья деньги и, не переодеваясь, выбежала из квартиры на улицу, где ее уже ждал «москвичонок».

– Вот теперь на вокзал.

Она купила билет на семичасовой московский поезд и в ожидании его заглянула в буфет, позавтракала там бутербродами и кофе, съела большое желтое яблоко и в страхе перед Перовым провела оставшиеся полчаса в женском туалете.

На перроне, когда поезд уже подали, она то и дело оглядывалась, боясь встретить Перова, и только после того, как заперлась в купе и поезд тронулся, облегченно вздохнула. Ей повезло: в купе она ехала одна.

Зашедшая к ней проводница, уставшая и недовольная, подозрительно осмотрела ее грязные шорты, перепачканную в мелу и грязи блузку.

– Ваш билет, – проговорила она недовольным тоном и тяжко, надсадно икнула.

Эмма протянула ей билет, удивляясь, зачем было проводнице заходить к ней и спрашивать билет, когда она только что рассматривала его на перроне.

– У вас чаю не найдется? – спросила Эмма.

– Нет, еще рано.

Когда проводница ушла, Эмма взяла сумку и заперлась в туалете. Достав мыло и зубную щетку с пастой, она умудрилась раздеться догола и почти полностью помыться, поливая себя теплой водой и смывая пену. Вот только помыть голову ей не удалось, поскольку волосы были слишком длинными и, чтобы промыть их, потребовалось бы несколько ведер воды и хороший шампунь. Все же ей удалось привести себя в порядок и переодеться в чистую одежду. Она вышла из туалета посвежевшая, в голубых узких брючках и белой вязаной блузке. Проводница, увидев ее, покачала головой.

– Так вы будете чай?.. – услышала Эмма и усмехнулась: похоже было, что в умытом и переодетом виде она сильно поднялась в глазах проводницы, хотя и рисковала так же сильно упасть, стоит только проводнице заглянуть в туалет и обнаружить там оставшуюся после импровизированного душа лужу…

– Нет, спасибо.

Вернувшись в купе, Эмма села поближе к окну. Она смотрела на проплывающие мимо нее в зеленоватой дымке пейзажи и радовалась тому, что все дальше и дальше отдаляется от собственного прошлого, от Перова и своих клиентов, от трупа Холодного, от страха и леденящих душу сновидений… Москва представлялась ей огромным ярким и непременно залитым солнечным светом городом. И где-то там живет человек со странной, горькой и смертельно опасной фамилией Ядов. Даже если Орлова в Москве нет, она позвонит Ядову и встретится с ним… Она все ему объяснит и попросит помощи. Не может друг Орлова отказать ей в просьбе.

– У тебя покурить не найдется? – услышала она вдруг откуда-то сверху женский голос, который вернул ее в реальность.

Эмма подняла голову и увидела лежащую на верхней полке девушку с растрепанными светлыми волосами и розовощеким милым личиком, рассматривающую ее своими большими голубыми глазищами.

– Нет, я не курю… – ответила Эмма. – Ты меня испугала… Я почему-то думала, что еду в купе одна.

– Меня зовут Надя. Я тоже почти не курю, но вот сейчас захотелось. Подожди, я сейчас спущусь…

Эмма пожала плечами: меньше всего ей сейчас хотелось с кем-то знакомиться, а тем более общаться. Но делать нечего – соседей по купе не выбирают. А что, если девушка окажется симпатичным человеком, с которым будет приятно коротать время в пути?

Надя проворно спустилась вниз, в считанные секунды привела в порядок свои пышные волосы, заколов их на затылке, достала откуда-то снизу пакет, откуда тотчас же принялась вынимать продукты и раскладывать их на маленьком столике, прикрытом жесткой накрахмаленной салфеткой.

– Я к жениху в Москву еду, – улыбнулась Надя, разворачивая фольгу, из которой показался кусок жареного мяса. – А ты куда?

– Я тоже в Москву… по делам… – растерянно ответила Эмма, чувствуя, как при виде аппетитного мяса и прочих простых домашних вкусностей, вроде курицы и пирожков, у нее начинает кружиться голова. В последнее время она мало ела и практически забыла, что значит получать удовольствие от еды.

– Ты ешь, не стесняйся, я же вижу, как тебе хочется… – с довольным видом благодетельницы, снисходительно позволившей поделиться своим ужином, проговорила девушка. – Как тебя зовут?

– Эмма.

– Красивое имя. Редкое. Ты замужем?

– Нет.

– Где-нибудь учишься? Работаешь?

– Нет.

– А ты выпить не хочешь?

– Нет.

– Да что это ты заладила – все нет да нет?! От хорошего вина грех отказываться, к тому же у нас есть повод выпить: я же все-таки выхожу замуж…

С этими словами Надя снова принялась шарить внутри пакета, выуживая бутылку вина.

Эмма с любопытством следила за ее движениями, когда девушка разливала вино по пластиковым стаканчикам, очищала яблоко, нарезая его дольками, ломала плитку горького шоколада и пыталась представить себе, какой жизнью жила незнакомка перед тем, как сесть в этот поезд, в это купе…

Чувство одиночества, неприкаянности и душевного холода, сопровождавшее Эмму в неожиданной поездке, а по сути, побеге, явно контрастировало с чувствами, которыми жила ее попутчица, охваченная счастьем радужных надежд, проступающим в каждом ее жесте и взгляде. Эта заложенная, очевидно, еще в семье кондовая плебейская домовитость, уверенность в себе и хрестоматийное желание выпить вина с кем бы то ни было, лишь бы разделить свою радость по поводу предстоящего замужества, почему-то вызвали в Эмме неприятное и саднящее ощущение брезгливости и даже презрения. Она удивилась этому и попыталась взглянуть на свою соседку по купе иначе – добрее, светлее, но у нее ничего не получилось. Была ли тому причиной зависть? Ей не хотелось себе в этом признаваться – достаточно было того, что она это успела осознать, причем настолько, насколько попыталась скрыть истинные чувства и разыграть из себя человека, способного порадоваться чужому счастью.

Сначала пили за встречу, затем, по мере убывания приторной пьящей влаги, тосты плавно перешли в доверительную беседу, во время которой Надя уже примерно час спустя после знакомства вовсю откровенничала с Эммой, рассказывая ей о пикантных моментах из своей жизни. Она бравировала количеством мужчин, успевших побывать в ее постели, из чего можно было сделать вывод, что Надя обыкновенная проститутка, поскольку в ее рассказах не последняя роль отводилась деньгам, которыми с ней расплачивались ее часто меняющиеся партнеры. Были даже минуты, когда Эмма сомневалась в существовании у Нади жениха – настолько неправдоподобной казалась эта история с предстоящей свадьбой… А с другой стороны, зачем она сама ехала в Москву, как не для того, чтобы встретиться там с Орловым, мужчиной, которого она полюбила и с которым так же, как с кем-то Надя, мечтала связать свою жизнь.

Когда на столе появилась вторая бутылка вина, Эмма замотала головой:

– Ой нет, ты как хочешь, а я больше не буду, меня и так мутит…

– А мы и чокаться не будем, – проникновенным тоном, сбиваясь на полушепот, сказала Надя, и в глазах ее блеснули слезы. – Мы подружку мою помянем, Леночку. Давай? – Она протянула Эмме стакан. – Она была совсем молоденькой, красивой девочкой и тоже мечтала о нормальной жизни.

– И что же с ней случилось?

– Ее убили.

– За что?

– Да ни за что! – в сердцах воскликнула Надя и залпом выпила вино. – По дурости погибла девчонка… Мы с ней в одной общаге жили, я знала, что у нее парень есть, который возит ее по клиентам, но не знала, что он такая скотина. У него все руки в крови… Но Наташка, моя подружка, оказывается, ВСЕ знала, и про докторшу тоже знала, да только мне сначала ничего не хотела говорить, а уж потом, когда она пришла в милицию и все выложила, что знает про Ленку, как ее убили в общаге да как она помогала с Виктором труп выносить, чтобы отвезти к Шереметевскому озеру, вызвали и меня, чтобы допросить, и еще несколько наших девчонок, которые ходили к Марине Анатольевне, врачихе этой… Да только толку-то во всем этом ни на грош, если эта сволочь, этот Виктор, сбежал?! Он, как хищник, носом почуял опасность и сдернул, ударился в бега.

– Так это он убил твою подружку?

– Наташка говорит, что он, но доказательств нет, одни предположения.

– А при чем здесь докторша?

– Она пользовала наших девчонок, аборты делала, следила, чтобы все здоровые были… Лену убили либо во время операции, либо после, никто ничего не знает. Я, конечно, в шоке была, когда узнала, что Наташка в милицию пошла, я ждала ее у себя в комнате, мне тогда нездоровилось… А она должна была встретиться с Виктором, чтобы у меня не было неприятностей…

Эмма перестала слушать попутчицу: слишком уж все было пошло, прямо как в жизни, прямо как у нее самой. Только вместо Перова – какой-то Виктор. Она не верила в эту бредовую историю с убийством девушки сутенером – это, как ей казалось, скорее из категории киношных детективов. Да к тому же еще и докторша – крупный специалист по части криминальных абортов?! И это в наше время, когда подобные операции делают вполне официально и даже бесплатно?! Скорее всего девушку убили за какой-нибудь криминал, о котором Надя либо ничего не знает, либо не может сказать, поскольку и у самой рыльце в пуху… Всюду грязь, преступления, кровь, пошлость, куда ни кинь.

Устроившись в постели и укрывшись одеялом почти с головой, Эмма из последних сил делала вид, что слушает Надю.

– …он отпустил ее, но посоветовал вернуться к матери, в деревню, потому что Виктор мог объявиться в любое время… А тут приехал отец Лены Кравченко, так он просто достал Наташку и меня своими расспросами, он все хотел узнать, с кем встречалась его дочка, чтобы потом выйти на Виктора. Он поклялся разыскать его или того, кто убил Лену, и мне почему-то кажется, что он найдет… А докторша уехала из города, ее так и не нашли…

Но последних слов Эмма уже не слышала – она крепко спала под стук колес и бормотанье соседки.

Глава 7

Москва. Август 1996 г.

В Москве шел дождь. Первое, что бросилось Эмме в глаза – это толпы спешащих куда-то москвичей. Людское море пропускало ее через себя сначала в метро на Павелецком вокзале, затем на «Октябрьской», где ей пришлось сделать пересадку, чтобы доехать до Шаболовки. Когда она вышла наконец на улицу и вдохнула в себя влажный и какой-то непривычный для нее воздух, она вдруг физически ощутила свободу. Ей даже дышать стало легче. Да и тело стало невесомым. Она увидела цветы, много цветов, это были белые и красные розы, лилии, какие-то неизвестные ей желтые цветы, напоминающие крупные ухоженные ромашки… Ей было любопытно пройтись по улице, чтобы сравнить то, что она сейчас видит, с ее родным городом. Ей казалось, что даже люди в Москве отличаются от провинциалов, в каких бы больших городах те ни жили. Москвичи показались Эмме более уверенными в себе, хотя и чрезмерно озабоченными. Еще она подметила во многих лицах плохо скрываемое раздражение, словно столичным жителям был неприятен уже сам факт того, что по улицам их города ходят приезжие, что они вмешиваются в их жизнь, мусорят, расспрашивают о том, как пройти, как проехать, что купить и где… И их в принципе можно было понять. Возможно, именно поэтому Эмма так никого и не спросила, как найти нужную улицу.

Конечно, ей надо было прежде позвонить Ядову, предупредить его о своем приезде, чтобы не попасть в неловкое положение. Но она боялась. Ей казалось, что трубку возьмет мужчина с низким грубым голосом и скажет ей что-то резкое, что, мол, никакого Орлова я не знаю и «до свидания».

Но звонить все равно надо было. А потому Эмма, вернувшись на станцию метро, купила телефонные жетоны и, отыскав таксофон, с бьющимся сердцем набрала номер Ядова. Сначала трубку долго не брали, и Эмма, волнуясь, слушала длинные, монотонные и сильно раздражающие ее гудки. Затем послышался мягкий щелчок, и голос, напоминающий низкий жирный лай, произнес:

– Слушаю.

– Добрый день. Могу я пригласить к телефону Орлова Сергея Борисовича?

– Да, безусловно… – Затем последовала небольшая пауза, после чего Эмма услышала: – Кто это? – Это был ЕГО голос. Она не верила, что такое бывает, а потому от волнения не смогла произнести ни слова. – Алло, кто это? Я слушаю…

– Сережа… – наконец она взяла себя в руки и попыталась расслабить напрягшееся горло. – Это я.

И снова пауза. Сейчас он повесит трубку. Он просто сбежал от нее, от лишних проблем, он понял, что ему не нужна женщина с прошлым. Возможно, он и прав…

– Ты?! Откуда ты звонишь? – заговорил он уже много быстрее и явно тоже волнуясь. – Тебя так хорошо слышно… Ты звонишь от НЕГО? От Перова?

– Да нет же… Я сейчас здесь, на Шаболовке, звоню со станции метро… Сережа, я в Москве… – Эмма не выдержала и разрыдалась. – Забери меня, пожалуйста, отсюда… Скажи, ты… рад? Ты рад, что я здесь? Если ты не желаешь меня видеть, то лучше скажи мне прямо сейчас… Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы… Ты скажи, и я уеду. И ты меня больше никогда не уви…

– Эмма! Перестань говорить глупости… Стой, где стоишь, я сейчас приду к тебе… Умоляю тебя, не исчезай… Ты прямо на станции? Давай поконкретнее договоримся, где именно мы с тобой встретимся… не хватало только, чтобы мы здесь потеряли друг друга…

– Хорошо. Я буду стоять возле цветочного ряда.

– Но ведь там их несколько.

– Найдешь… – Она повесила трубку и вышла на улицу. Подошла к цветочному ряду и купила букет из двадцати девяти сиреневых с желтым ирисов. Целая охапка цветов. Дикий поступок. Но цветы были восхитительными и источали нежный сладковатый аромат.

Она сразу узнала Сергея, хотя он и был в строгом костюме. Он казался ей значительно старше, чем там, на даче… Высокий, красивый мужчина с волнистыми, коротко подстриженными седыми волосами, смуглым лицом и темными глазами растерянно оглядывал окружающих его людей, затем подошел к цветочному ряду и начал о чем-то расспрашивать продавщицу. Эмма, которая спряталась за лоток с пирожками, не могла пошевелиться, все еще не веря своим глазам.

И вдруг он увидел ее, вернее, сначала не ее, а ирисы… Эмма сделала шаг навстречу, Орлов подбежал к ней и крепко обнял. Казалось, вокруг стало совсем тихо. Прохожие останавливались, чтобы причаститься к этому таинству встречи, потому что никто не сомневался в том, что это не обычное свидание… Не могут люди, встречающиеся каждый день, простоять, обнявшись и не произнеся ни слова, так долго, словно они не виделись целую вечность.

Наконец он отпустил ее и теперь стоял, внимательно глядя в глаза.

– Так можно сойти с ума… А ведь я сегодня уже собирался лететь назад… Это просто чудо какое-то, что мы с тобой встретились… Значит, тебе удалось вернуться в квартиру и ты нашла там мою записку? Пойдем, а то нас с тобой уже начинают воспринимать как шоу… Они это любят… – Сергей схватил ее за руку (она подумала о том, как часто он это с ней делал, словно хотел удержать при себе, направить, уберечь…) и, крепко сжимая ее холодную ладошку, повел за собой.

– Давай сюда свою сумку… Рассказывай… Или нет, постой… – Он остановился и снова пристально всмотрелся ей в лицо, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы, словно по ее взгляду он надеялся определить, страдала ли она. – Я должен просить у тебя прощения… Я до сих пор не могу понять, как же я прохлопал появление Перова… Ведь это он тебя похитил?

– Да, это был он… Там же есть еще один вход в подъезд… Он хитрый, Перов, я тебя предупреждала…

– Я могу себе представить, как ты разочаровалась во мне, когда вдобавок ко всему еще и узнала, что я уехал в Москву… Но я должен тебе все объяснить… Давай присядем где-нибудь и обо всем поговорим… Понимаешь, Ядов хороший мужик, но он не позволит нам побыть вдвоем… Он заполняет собой все видимое и слышимое пространство, он шумный, громкий, но ужасно приятный человек. Это он меня вызвал сюда ночью… Понимаешь, он нашел мне клиентку…

– Клиентку? – спросила Эмма и густо покраснела. У нее это слово ассоциировалось с вполне определенным занятием.

– Да… Вот я и подумал, что деньги нам с тобой сейчас не помешают… Я должен для нее сделать одну вещь… Но делал бы я ее дома… Понимаешь, это моя работа, это мои обязательства перед Ядовым, это деньги, наконец! Ты же сама говорила, что тебя придется «выкупать»… Скажи, ты не сердишься на меня?

Она не знала, что ему ответить. Эмма еще не разобралась в своих чувствах настолько, чтобы так сразу решиться выложить Сергею всю правду. Правда хороша только тогда, когда ее от тебя ждут. Да и как могла она ему сказать, что, узнав о том, что он улетел в Москву, подумала, что потеряла его навсегда…

– Ты ведь решила, что я тебя бросил?

– Да, – вдруг тихо проронила она и вся как-то сжалась, спрятав лицо в ирисах. – Да, именно так я и подумала. Это если честно.

– Я понимаю тебя, Эмма, и должен кое-что рассказать о себе. Давай все же присядем… – Они свернули в какой-то двор и сели на скамейку. Сергей взял ее за руку и держал, не отпуская, чтобы и самому поверить в то, что Эмма реальна, что это не призрак, не привидение. – Человек склонен к идеализации… Тебе понятно это слово?

– Понятно. – Эмма снова напряглась, ожидая услышать от Сергея какие-то тайны, о которых она и не подозревала. Она боялась услышать причину, по которой они не смогут быть вместе. – И что же дальше?

А он на миг залюбовался ею и потерял нить разговора. Он смотрел на ее бледное тонкое лицо, высокий лоб, над которым сверкали ярко-рыжие волосы, аккуратный нос, нежные розовые губы, и ему вдруг показалось, что Эмма нереальна… Она была слишком хороша для земной женщины. Но тут же с горечью подумал о том, что, возможно, именно красота и сыграла в ее жизни такую разрушительную роль… Не будь она красивой, не было бы страсти Холодного, не было бы Перова, который делал деньги на ее красоте и страхе… Но она сидела сейчас здесь, далеко от Перова и прочих мужчин, а значит, принадлежала только ему.

– Я что, плохо выгляжу? Почему ты так долго рассматриваешь меня?

– Потому что ты очень красивая… – Он поцеловал ее в губы, затем отпустил и замотал головой, словно приходя в себя. – Эмма, я собирался тебе сказать, что я, возможно, не совсем тот человек, который тебе нужен… Я люблю тебя, это я знаю твердо… Но я не уверен, что и ты сможешь меня полюбить… Понимаешь, я не тот герой, у которого в жизни все получается… Возможно, я в какой-то степени даже инфантилен, и это при том, что голова моя уже давно седая… Моя жена разочаровалась во мне почти на следующий день после свадьбы. Я не был ласков к ней, хотя и старался. Я не знаю, почему все так получилось, ведь Лора, в сущности, неплохая женщина, и она достойна большего… Наверное, все-таки я не любил ее… И получается, что я солгал ей… Ведь если бы она знала о моей нелюбви к ней, она бы, возможно, и не вышла за меня замуж. Мы познакомились с ней на дне рождения одного нашего знакомого… Повстречались всего несколько дней и поженились. Мне даже казалось, что я был счастлив. Но теперь-то я понимаю, в чем все дело… Понимаешь, в моей жизни большое место занимает работа. Когда я работаю, то время для меня летит незаметно… Работа затмевает все. Так вот, встретив Лору, я вдруг понял, что передо мной открывается совершенно новая страница жизни. Семья. Мне всегда нравилось это слово. Мои родители обожали друг друга… И мне захотелось тепла, ласки, детей… Но у нас ничего не получилось. И хотя мы старались изо всех сил, вся нагрузка легла на плечи Лоры… Это она усиленно создавала видимость благополучия… И я даже думаю, что она это делала не столько для наших общих друзей, сколько прежде всего для нас самих… Но она страдала, ей был нужен мужчина… ДРУГОЙ мужчина… Возможно, сильный во всех отношениях…

– А разве ты не сильный?

– Лора была сильнее меня. Она принимала решения, ставила меня перед фактом… Это ЕЕ роль. И тогда я понял, что мы просто не подходим друг другу… Кроме того, я как-то всегда забывал, что она все-таки женщина, что ночью надо не только отдыхать. У меня это получалось чисто механически, я старался… Ты извини, что я рассказываю тебе обо всем этом, но ты должна знать, что я собой представляю…

– Значит, и со мной чисто МЕХАНИЧЕСКИ?..

– Вот мы и подошли к самому главному… Эмма. – Он придвинулся к ней совсем близко, он часто дышал, глаза его блестели. – Эмма, а вот с тобой у меня все не так… Словно я проспал всю предыдущую жизнь… Я постоянно думаю о тебе, я постоянно хочу тебя… Что это? Я никак не могу понять: страсть, похоть? Похоть – грязное слово, я согласен, но как еще я могу назвать чувство, которое я испытываю, когда обнимаю тебя? Я боюсь назвать это любовью, поскольку любовь в моем представлении всегда была понятием платоническим. Выходит, что я ошибался? Но что бы я ни думал о тебе, о твоей судьбе, о том, как лучше устроить твою жизнь, как связать твою жизнь с моей, как уберечь тебя, как освободить тебя, наконец, все равно в конечном итоге я представляю, как мы с тобой… Словом, я постоянно хочу тебя. И сейчас, и даже в самолете, когда я летел сюда, я просто изнемогал от желания… И я не верю, что оно когда-нибудь пройдет… Тебе, возможно, будет неприятно это слышать, но мне кажется, что и твой дядя испытывал к тебе нечто подобное… Хотя, с другой стороны, если бы он любил тебя по-настоящему, как я, то он бы не посмел насиловать тебя, понимая, что рано или поздно обман раскроется и ты будешь страдать… Ты никогда над этим не задумывалась?

– Скажи мне, если бы случилось так, что ты мне не понравился, я не полюбила бы тебя, но мы бы с тобой оказались где-нибудь вместе… И будь у тебя гипнотический дар, ты бы воспользовался им для удовлетворения своей страсти? Только честно.

– Я бы соблазнял тебя естественными приемами, поскольку близость хороша лишь с открытыми глазами…

– Не понимаю…

– Я бы сделал все для того, чтобы и ты захотела этого, поскольку только в этом случае мое наслаждение было бы полным. Меня бы убило сознание того, что, загипнотизировав тебя, я просто воспользовался твоим беспомощным состоянием и овладел твоим телом, словно куклой…

– А что ты сказал про близость с открытыми глазами?

– Ты помнишь, я был груб с тобой тогда, в лесу… Ведь я не был уверен в том, что ты хотела меня… Но я взял тебя, как сильный, как мужчина… И ты мне ответила, я это почувствовал… Хотя я мог бы помучиться еще несколько дней и предложить тебе все это в более романтической форме… ты согласна со мной?

– Да я тогда, в лесу, ничего не помнила… Я не принадлежала себе, да я и не хотела принадлежать себе… И если бы ты сказал мне тогда, чтобы я совершила какую-нибудь глупость, я бы непременно ее совершила… Значит, и я похотлива? Ведь я тоже хотела этого…

– Значит. И что же мы будем делать теперь?

– Я буду любить тебя… Всегда…

– Я боюсь только одного – что ты разочаруешься во мне. Я – не герой. Возможно, что мною правят инстинкты. Мне нравится моя работа, но еще больше мне нравишься ты. И я хотел бы видеть тебя рано утром, в течение долгого дня, вечером и ночью. Может, я собственник? Я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной. Это эгоистично?

Эмма пожала плечами. Никогда еще она не была так счастлива… разве что в ту ночь, в лесу… Но тогда ее чувство было отравлено тем обстоятельством, что она отдалась Сергею слишком быстро… А что будет теперь? Теперь она будет мучиться из-за того, что сама приехала в Москву, не дождавшись, пока он ее освободит?

– Ты хочешь сказать, что ты не рыцарь?

– Да, именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Но поверь, если бы я тогда увидел Перова, я бы сделал все возможное, чтобы не отдать тебя… Я бы, наверно, дрался, я бы размозжил ему голову. Но до чего же нелепо все получилось!

– Перов отвез меня к Латынину. Но я от него сбежала.

– Латынин? Борис Ефимович? – Орлов смутился. Но как ни странно, чувства ревности при упоминании этого человека у него не возникло.

– Ты с ним знаком?

– Да. Я делал ему золотую цепь. Он был твоим любовником?

– И да и нет.

– Извини.

– Я обманула его и сбежала. Я приехала к тебе в Луговое…

– Бедняжка! И что же тебе сказала Лора? Она была груба с тобой? Она о чем-то догадалась?

Эмма задумалась, не зная, говорить ли правду. «И как часто я буду спрашивать себя об этом? Ведь он-то мне сказал правду о себе. Так пусть знает и мою правду. И правду о Лоре».

– Сережа, я приехала в Луговое поздно ночью и обнаружила в летней кухне Лору с мужчиной. Только не надо меня перебивать. Я бы, может, тебе ничего и не рассказала, но ведь я знаю, что тебя замучили угрызения совести из-за того, что ты собираешься оставить Лору… Так вот, ты должен знать, что она тебе изменяет.

– Но этого не может быть!

– А этим мужчиной был… Перов…

– Перов? Перов с Лорой, Перов с тобой!.. А ты не могла ничего напутать? Знаешь, так иногда бывает… Боишься встретить какого-нибудь человека и видишь его повсюду, он мерещится в каждом…

– Перов выкрал у Лоры ключи от вашей городской квартиры, от твоей мастерской, от сейфа… Понимаешь, когда они ушли из летней кухни, я решила не показываться Лоре, чтобы она не подумала, будто я за ней слежу… Я тогда еще не знала, что она была с Перовым… Думала, что просто с соседом или еще с кем, тем более что мужчина после этого ушел… Я легла спать на топчане в кухне. А Перов вернулся… Я думаю, что он только сделал вид, что ушел, а на самом деле вернулся в дом, отыскал там ключи и зачем-то решил зайти на кухню, возможно, чтобы проверить, не оставил ли он после себя следов… А тут я… Представь, мы встретились с ним… и где? В Луговом! Это было похоже на наваждение!

– Но зачем ему понадобились ключи? Чтобы встречаться там с Лорой?

– Сережа, посмотри на меня внимательно. Вот так. Неужели ты действительно ничего не понял? Перов хотел обчистить тебя, твою мастерскую и вынести из сейфа все драгоценности…

Эмма дала Сергею время обдумать услышанное, после чего открыла сумку и достала тяжелую связку ключей:

– Узнаешь?

– Конечно… Это наши ключи… Но каким образом они оказались у тебя?

– Да потому что грабить тебя должна была я. Перов поставил условия: если я это для него сделаю, он ОТПУСТИТ меня… И я тебя, Сереженька, ограбила…

– Ты вошла в квартиру и открыла сейф? Ты отдала ему все золото? А ведь мне Лора говорила, чтобы я поставил сигнализацию и сменил сейф… Ты отдала ему все?..

– Отдала. Все, до последнего камушка, до слитка… А что мне было делать? Ведь ты же сам предлагал заплатить за меня выкуп… Вот я и согласилась… Зато теперь я свободна…

Вот сейчас она узнает цену его словам. Сейчас решится все. Она снова спрятала лицо в ирисах и глубоко вздохнула. Сергей молчал.

– Эмма, ты хочешь сказать, что Перов теперь оставит тебя в покое?

– Уже оставил… Поэтому-то я приехала к тебе…

– А как ты узнала, что я в Москве?

– Перов при мне позвонил в аэропорт и попросил свою знакомую узнать, числится ли в списках пассажиров на Москву Сергей Орлов.

– Ты хочешь сказать, что Перов сам отправил тебя ко мне?

– Но ведь я же расплатилась с ним…

Она видела, как мучается Сергей, как переживает из-за украденных драгоценностей, но не спешила его успокаивать.

– Знаешь, – вдруг произнес он довольно громко, на выдохе, – ну и черт с ними, с этими слитками! Главное, что ты теперь свободна… Не скрою, я расстроился, поскольку там были некоторые вещи… словом, я их еще не доделал… В частности, то самое колье, эскиз которого ты нарисовала мне в электричке, помнишь?

– Конечно, помню…

– Там в мешочке были бриллианты… и много… Но я постараюсь покрыть это новой работой… Заработаю и расплачусь. Ведь все равно я собирался потратить эти деньги на тебя. Ну что, пойдем? Ты же наверняка устала с дороги… Сейчас Ядов покормит нас… Что ты так на меня смотришь? Тебе не нравится моя реакция? Но она естественна… Я ведь живой человек… Но ты не должна огорчаться. У тебя действительно не было другого выхода.

Они поднялись со скамейки, перешли улицу и направились к дому номер двадцать пять по Шаболовке.

* * *

Ядов, как многие состоятельные люди, расширил свою квартиру за счет соседней, купив ее по сходной цене еще пять лет тому назад. Об этом Эмме рассказал Орлов. Он сидел на низком пуфе в большой ванной комнате, наблюдая за тем, как Эмма, лежа в ванне, расчесывает свои длинные волосы. Настроение у него резко поднялось, когда Эмма призналась ему в своем желании проверить его чувства. Теперь, когда он знал, что все драгоценности уцелели и что Эмма взяла из сейфа лишь немного денег, чтобы добраться до Москвы, он был по-настоящему счастлив. Розовая ванна джакузи вместила в себя Сергея лишь после того, как он сумел убедить Эмму в том, что Ядов ничего не услышит.

– Но разве можно заниматься этим в воде? – спрашивала Эмма у него в перерывах между поцелуями, чувствуя, что в таком состоянии, в котором она сейчас находилась, она могла заниматься ЭТИМ даже в горячей смоле.

– Нет, в воде обычно целуются… – Он помог ей выйти из ванны и усадил на узкую, покрытую махровым полотенцем, кушетку.

– А разве Ядов тоже занимается такими вещами на кушетке?

– Нет, у него есть подруга, ее зовут Анна, так вот она здесь, на этой кушетке, делает ему массаж… – Сергей уложил Эмму на спину, развел ноги. – Я совершено потерянный человек… Но я твердо знаю, чего хочу…

Он больше не мог говорить, он ласкал Эмму до тех пор, пока не услышал ее тихое бормотание… Он поднялся с колен, на которых стоял, покрывая поцелуями самые чудесные и нежные места у нее между бедер, и принялся за набухшие, с розовыми сосками груди. По очереди втягивая губами соски, он добился того, что они затвердели, сделались выпуклыми и очень возбуждающими. Эмма протянула руки и обвила шею Сергея, нашла губами его губы и, почувствовав, как его язык трепещет у нее во рту, ответила на его поцелуй, коснувшись уже своим языком его губ. Разве могли сравниться нежные и чистые ласки Сергея с изощренными играми ее бывших любовников. Казалось, она заново открывает для себя мужчину. А ведь она была уверена, что уже никогда не сможет полюбить, что никогда мужское тело не доставит ей наслаждение, доступное нормальным женщинам. Когда он слегка приподнял ее за бедра и вошел в нее, Эмма словно вновь оказалась в том предрассветном лесу, на траве… Она прижалась бедрами к Сергею, обвив его талию ногами, и крепко сцепила их у него на спине. Мысли растворились в волнах наслаждения и чудесного опьянения. Как бы она хотела, чтобы это блаженство длилось вечно…

* * *

Ядов был похож на орангутанга: высокий, сутулый, лохматый, но весь какой-то домашний и чистый. Хотя его запросто можно было представить себе и в смокинге при бабочке. Громкий сочный голос, карие и по-собачьи добрые глаза, большие плоские уши, впалые щеки и идеальной формы нос – все прекрасно гармонировало в этом симпатичном и большом человеке. Каждый, кто оказывался вовлеченным в его орбиту, находил в нем что-нибудь привлекательное, а потому Ядова все считали своим и обращались к нему по любому поводу. Однако он был не так прост, как это могло показаться на первый взгляд. И его бескорыстность носила чисто бутафорский характер. Он любил деньги, понимал, какая за ними стоит свобода, а потому при каждом удобном случае пытался сделать их, как он выражался, «из воздуха». Он был великий посредник, и этим все сказано. Кроме того, ему нравились люди. Нравились вообще. Ему было интересно наблюдать человека на протяжении долгих лет, а потому многие его приятели оставались вхожи в его дом даже тогда, когда, казалось бы, их уже ничто не связывало. Он помогал всем, чем только мог, и практически никогда не оказывался в роли просителя. То есть он просил, конечно, но не за себя. Он был настолько умен, что умел находить нужных ему людей и использовать их таким образом, что они этого даже не замечали. Напротив, после общения с ним, у них самих оставалось чувство неловкости за то, что они использовали старину Ядова. Самое удивительное заключалось в том, что никто и никогда так и не удосужился спросить, а как звучит его настоящее имя. Ядов и Ядов. Но, похоже, ему и самому такая форма обращения казалась вполне нормальной. Он привык откликаться на фамилию и выслушивать дежурные остроты новых для него людей относительно нее. «Вы ядовитый человек, Ядов?» – «Безусловно». – «В вашей крови растворен цианид или мышьяк?» – «И то и другое. А не пора ли нам выпить чаю?» И все в таком духе.

В отношениях с женщинами он был безупречен, старался им во всем угодить, но при всей своей кажущейся мягкости и покладистости оставался жестким, когда чувствовал, что его собираются прибрать к рукам. Он считал брак таким же временным союзом двух одиноких людей, как и любую другую любовную связь. А потому предпочитал жить один и довольствоваться обществом постоянных любовниц. Когда же в его жизни появлялась «новая женщина, свежая и обольстительная, непохожая на всех и удивительно красивая», он находил тысячи причин, чтобы не встречаться со своими остальными подругами. Это был образ жизни. Это был Ядов.

Они познакомились с Орловым в Москве пятнадцать лет назад на ювелирной выставке, где Сергей представлял провинциальную ювелирную фабрику, занимающуюся не столько непосредственно изготовлением драгоценностей, столько штамповкой сафьяновых футляров. После утомительного созерцания результатов деятельности других российских фабрик и частных коллекций знаменитых ювелиров, чувствуя себя просто-таки ничтожеством в чиновничьем обличье, Орлов решил напиться. Такого с ним еще никогда не было. Он ушел с выставки, спустился в бар и заказал себе неразбавленного виски. Сделав несколько глотков, он понял, что русская водка куда лучше, и после виски выпил водки. А очнулся уже на квартире Ядова. Он так и не вспомнил, как знакомился с этим обезьяночеловеком, но был жутко рад, что встретил утро не в постели малознакомой женщины, а на холостяцком диване. Ядов принес ему большую чашку горячего кофе, сел в кресло напротив и вдруг расхохотался.

– Я что, такой смешной? – спросил его Орлов, настораживаясь, поскольку совершенно не помнил ни этого человека, ни то, как он оказался в этой богато обставленной антиквариатом квартире.

– Да нет, просто мне показалось, что ты принимаешь меня за гомика… У меня же волосы длинные, губы толстые и улыбка нахальная… Но я нормальный, так что не переживай. Тебе, видимо, было так плохо, что ты сдернул с выставки и решил сделать из своего желудка шейкер. Напрасно ты смешивал все подряд. Но сейчас ты должен чувствовать себя более или менее… Я тебе сыпанул кое-что вчера в чай… Чтобы ты с утра не мучился…

– А что, мы еще пили и чай?

– О да, не то слово! Здесь было целое общество… И ты даже понравился одной моей знакомой…

– Здесь были женщины и видели меня в таком непотребном виде?

– Успокойся, женщина была одна, и ты ее сейчас увидишь… Аня! – позвал он, повернувшись к двери. И тотчас на пороге возникло ангелоподобное существо в длинном зеленом переднике и белом свитерке, обтягивающем ее стройную фигурку. Это существо держало в руках большой поднос с едой. Так Орлов познакомился с самым близким человеком Ядова – домработницей Анной. Ей было тогда 23 года, она была не замужем и, казалось, решила посвятить всю свою жизнь Ядову. Они постепенно стали заботиться друг о друге, но за все пятнадцать лет ни разу так и не стали любовниками. Это была тайна, которая Орлову казалась непостижимой. Он не понимал Ядова, но как только заводил разговор на эту тему, Ядов тотчас пресекал беседу в корне. Быть может, Анна была для Ядова чем-то святым и слишком высоким для него? Скорее всего, Ядов считал себя просто недостойным этой молчаливой светловолосой женщины…

Это Ядов дал Орлову деньги на приобретение печей и станков, инструментов и первых слитков золота. И он же помог ему найти человека, который научил его плести цепи и работать с камнями. Орлов прожил у Ядова в Москве почти два года, работая с утра и до самой ночи, изучая опыт известных московских ювелиров. Ядов же познакомил его с людьми, при помощи которых он получил возможность ставить на своих изделиях пробу. И даже соответствующие документы на государственную ювелирную мастерскую, которую он открыл в своем городе, ему тоже помог оформить Ядов. Быть может, Орлов и остался бы в Москве, постепенно обрастая связями и клиентами, делая деньги, купил бы там квартиру, но в С. у него жили родители, которые нуждались в его заботе… Они умерли в один год, но и тогда уже возвращаться в Москву не имело смысла – Орлов стал хозяином ювелирной мастерской, которая благополучно прикрывала его частную деятельность и с помощью которой он имел доступ в государственную контору по стандартизации и имел право заниматься скупкой золота и других драгоценных металлов. Время от времени его вызывал к себе Ядов, и его звонки стали играть в жизни Орлова практически самую важную роль. Ядов поставлял богатых клиентов, советовал Орлову, как себя с ними лучше вести, что предложить, какую цену назначить, а за это имел свои положенные десять процентов.

Глава 8

Москва. Август 1996 г.

– Ты ему рассказал что-нибудь обо мне? – спросила Эмма за обедом, воспользовавшись тем, что Ядов вышел из-за стола, чтобы переговорить по телефону с ожидаемой ими Катей Котовой – потенциальной клиенткой Сергея.

– Нет, но хотелось бы… Понимаешь, он такой человек, которого лучше держать в курсе… Не забывай, что ты обманула Перова, ты оставила его ждать возле подъезда и убежала… Представь, что он теперь испытывает по отношению к тебе… Раз он такой, как ты про него рассказывала, он может приложить все силы, чтобы разыскать тебя… через меня… Зная о том, что я сейчас нахожусь в Москве, ему будет нетрудно догадаться, что и ты последовала сюда за мной… А если еще принять во внимание тот факт, что он в «дружеских» отношениях с Лорой, ему не составит труда выпытать у нее телефон и адрес Ядова. Так что Перов может появиться здесь в любое время, и нам нужно быть готовым к этому.

– Сережа, какие ужасные вещи ты говоришь… Неужели он осмелится появиться здесь, в Москве?..

– А почему бы и нет? Судя по всему, Перов очень опасен. Вот поэтому-то я и хотел посоветоваться с Ядовым…

– Но Ядов – москвич, разве он может тебе подсказать, как и с помощью каких сил можно повлиять на Перова? Я подозреваю, что Перов – человек независимый. Не думаю, что у него есть «крыша», покровители или что-нибудь в этом духе.

– Ты – наивная девочка, Эмма. Ты не понимаешь многих вещей… Я просто уверен, что за Перовым кто-то стоит…

Он замолчал, потому что увидел Ядова, который, остановившись в дверях, внимательнейшим образом подслушивал их странный на первый взгляд разговор.

– Кто у нас Перов? – спросил он, складывая руки на груди и пристально глядя на Эмму. – Это твой знакомый?

Она покраснела. Эмма никак не ожидала, что позволит кому бы то ни было вмешиваться в свою жизнь и допытываться у нее, кто такой Перов. Достаточно и того, что она рассказала о себе Орлову… Хотя сколько раз жалела об этом… Но Ядов? С какой стати рассказывать ему о Перове? Если рассказывать о нем, значит, придется говорить и о Холодном…

Она смотрела на Орлова и ждала, что Сергей сейчас сменит тему, что если он и соберется рассказать Ядову об Эмминых знакомых, то сделает это хотя бы в ее отсутствие, но вдруг услышала:

– Ядов, Эмма убила человека. Своего родного дядю – психиатра, который гипнотизировал ее и пользовался ее беспомощностью… Это случилось как раз в тот период, когда Эмма приходила в себя после смерти матери. В какой-то момент просветления она поняла, что происходит, ударила насильника и… тот умер. Эту сцену наблюдал из окна противоположного дома некий мерзавец Перов, который уже давно следил за Эммой. Перов тотчас ворвался в квартиру к Эмме и, пока она находилась в бессознательном состоянии, увез тело ее дяди в лес и там закопал…

– Дальше можешь не рассказывать… – прочистив горло, зло проговорил Ядов. – Шантаж! Что ему было нужно от тебя? Квартиру? Золото? У тебя было что-нибудь ценное?

– Нет, – отозвалась перепуганная Эмма. Она сидела красная и переживала не самые приятные минуты в своей жизни. – У меня ничего такого не было…

– Тогда тем более понятно… Если вы говорите, что он давно уже следил за нею, это могло происходить только по одной причине… Перов стал твоим сутенером?

– Да, это так, – ответил за Эмму Орлов. – Я познакомился с Эммой в электричке как раз в тот день, когда она сбежала от Перова… Она не знала, куда ей податься, и у нее было такое лицо… Словом, я привез ее к себе…

– А теперь ты хочешь уйти от Лоры?

Орлов был вынужден рассказать Ядову об измене Лоры, о краже Перовым ключей, о попытке ограбления его собственной квартиры, о роли в этом деле Эммы…

– Вот это история! Разве вы не понимаете, что Перов может оказаться здесь с минуты на минуту?

– Но что ему здесь делать? – не выдержала Эмма. Она не могла себе представить, что вот сейчас раздастся звонок в дверь, Ядов откроет и увидит Перова.

– После всего, что произошло, он навряд ли станет уговаривать тебя вернуться к нему. Он может шантажировать тебя. Или запросит за тебя у Сергея определенную сумму, но, получив ее, не успокоится и, растратив деньги, вернется… Твоя ошибка заключается в том, что ты сразу же не обратилась в милицию… Я понимаю, как ты была напугана… Перов именно этим и воспользовался… Но все же я думаю, что еще не поздно заняться делом о гибели твоего дяди… Но перед тем, как вам обращаться в милицию, надо бы, чтобы со всем этим поработал какой-нибудь частный детектив или даже целое бюро. Во-первых, надо съездить туда, где жил и работал твой дядя, и узнать, действительно ли он обладал даром гипноза и числились ли за ним уже подобные делишки… Короче, навести все справки об этом мерзавце. Кроме того, надо разыскать то место в лесу, где его закопал ваш Перов, и произвести экспертизу… А что, если Перов закопал его, когда тот был еще жив? Я не детектив, я просто рассуждаю… Но мне кажется, что вместо того, чтобы платить Перову, лучше уж потратиться на детектива… Ты и сама почувствуешь облегчение после того, как поймешь, что тебе уже никто и ничто не грозит… Ведь ты же ударила его пепельницей не просто так… Ты защищалась. Ну и кашу вы заварили… Не хватало только, чтобы сейчас прозвенел звонок…

Не успел он договорить, как в прихожей действительно раздался звонок, и прежде чем Ядов успел крикнуть Анне, чтобы она не открывала, послышался звон ключей, звук отпираемых замков, и все сидящие за столом услышали голос Анны:

– Проходите, пожалуйста, он вас ждет…

Через мгновение на пороге показалась невысокая светловолосая женщина лет сорока пяти, холеная, с бесстрастным лицом и холодным взглядом больших голубых глаз. На ней был узкий черный костюм, черные туфли на низком каблуке, в руках она держала тоже черную замшевую сумочку.

– Катя! Ну, слава богу! – Ядов поднялся к ней навстречу и заключил ее в свои объятия.

– Ядов, ты же раздавишь меня… – Эта холодная женщина вдруг улыбнулась, да так неожиданно тепло и открыто, что Эмма, которая, услышав звонок, думала только о Перове, немного успокоилась и даже успела почувствовать к этой незнакомке симпатию. – Отпусти меня… А это, стало быть, и есть твой знаменитый ювелир? Вы – Орлов?

– Знакомьтесь, – Ядов усадил гостью за стол, – это Сергей Орлов, это Эмма, а это Катя.

Похоже, гостье было приятно, что ее представили именно как Катю, а не Екатерину с отчеством. Она сидела напротив Эммы и, протянув Ядову бокал, чтобы он налил туда вина, смотрела только на нее.

– Скажите, Орлов, – наконец она повернулась к Сергею, – эта девушка – тот самый бриллиант, который вы собираетесь «оправить» в ближайшем будущем? Вы извините меня, Эмма, но я чуть старше вас, и это дает мне право разговаривать с вами запросто… Ведь вы не против?

– Нет, конечно… – пожала плечами Эмма и в замешательстве принялась накладывать себе в тарелку салат. – Как вам будет угодно…

– Ядов, скажи, как тебе удается заполнить свой дом такими красивыми и интересными людьми? Когда не приду, у тебя здесь сплошные бриллианты… Ты что, тоже ювелир? Ты коллекционируешь красивых и умных людей?

– Коллекционирую. Если хочешь знать, Катя, ты тоже являешься частью моей коллекции…

– Да брось ты, Ядов… Я вот смотрю на эту девушку и думаю: нет, никакие драгоценности, которые я собираюсь на себя нацепить, не приблизят меня к тому, что принято называть красотой… Ведь у меня уже никогда не будет такой кожи, такого тела, таких волос…

– Как это все грустно… Катя, перестань… Мы собрались сюда не на похороны молодости. Давайте-ка лучше выпьем за встречу, а потом ты расскажешь Сергею, что тебе нужно… Я же, в свою очередь, покажу тебе те слайды с его работами, которые ты еще не видела…

– А мне можно посмотреть? – спросила Эмма, которая обрадовалась тому, что внимание Ядова переключилось на Сергея. Ведь она даже не видела его работ. Он влюблена в него, знает, что он ювелир – и это все. Она даже не уверена, что ОН по-настоящему любит ее. Она не может в это поверить, потому что такую девушку, как она, полюбить трудно. Почти невозможно. И что единственные ее достоинства – красота и откровенность, с которой она во всем призналась Сергею – могли лишь на время вызвать в нем чувство, похожее на любовь. Пройдет время, Сергей к ней привыкнет, и картины ее прошлого начнут постепенно отравлять их жизнь… Эмма чувствовала это и страшно боялась, что это окажется правдой…

* * *

Когда Сергей с Катей удалились в кабинет Ядова, из магазина вернулась Анна. Тихая молчаливая женщина, она, грациозно перемещаясь по гостиной, убрала со стола грязные тарелки и принялась готовить чай. Ядов смотрел на нее с нескрываемым обожанием, и это сразу бросалось в глаза. На столе появился большой фарфоровый чайник с розочками, коробка с печеньем, бисквитный торт, чашки, лимоны…

Звать из кабинета Сергея с Катей оказалось бесполезным: похоже было, что они засели там надолго.

– А вы не знаете, что именно Катя хочет ему заказать?

– То ли пасхальное яйцо из чистого золота, то ли кулон, в котором можно что-то спрятать… У нее идей – целый вагон.

– Но ведь чтобы изготовить такое яйцо, потребуется столько золота!..

– Она женщина богатая, может себе позволить…

– А чем она занимается?

– В принципе ничем… Но у нее муж.

– Муж? А кто он у нее?

– Эмма, сколько вопросов! Он служит нашему государству. Тебя такой ответ устроит?

– Вполне. – Она смутилась и отрезала себе еще один кусок торта. Подошедшая неслышно Анна предложила налить ей еще чаю, Эмма поблагодарила ее и вдруг поняла, что за сегодняшний день съела столько, сколько не съела бы и за целую неделю… Неужели сказывается перемена обстановки и то относительное спокойствие, которое она испытывает, находясь рядом с Сергеем? Если так пойдет и дальше, то она расползется вширь и превратится в толстушку, которую никто не будет любить и в первую очередь конечно, эстет Орлов.

Эмма улыбнулась своим мыслям. Как же все-таки получилось, что она нашла в себе силы сбежать от ненавистного Перова и в конечном итоге оказаться в Москве? Неужели начиная с этого момента жизнь ее круто изменится и она обретет наконец долгожданную свободу и покой? Если Орлов ее действительно любит, то он разведется с Лорой, и тогда уже ничто не помешает их счастью.

Что касается ее зависимости от Перова, то разговор с Ядовым почти не изменил ход ее мыслей: Эмма не верила, что расследование, которое он собирается провести с помощью частного детектива или милиции, может реально доказать ее невиновность. Где она сейчас раздобудет неопровержимые доказательства насилия Холодного? Ведь все синяки и кровоподтеки, которые она обнаруживала почти каждый день на своем теле, давно исчезли… Кроме того, она хорошо понимала, что любые факты при желании можно повернуть таким образом, что насилие тотчас превратиться в сожительство, а гипноз – во что-то эфемерное, граничащее с фантазиями или ложью. Поэтому главным для нее сейчас было только то, что она с Сергеем. Он позаботится о ней, он поможет ей забыть те жутких два года и тот страх, в котором она все это время жила.

И все же Эмма была еще очень слаба. И даже то, что сейчас она сидела за столом в квартире Ядова, напоминало ей сон. Слишком уж много событий произошло в последние дни. В сознании ее проносились картины, связанные с ее пребыванием в Луговом. Большой сад, качели, голубой хвойный лес, шум электрички, запахи свежего вишневого варенья и земляники… Неужели когда-нибудь такой же райский уголок будет принадлежать только им двоим: Эмме и Сергею? В это невозможно было поверить.

К счастью, Ядов не мог прочесть ее мысли, иначе он бы удивился и даже, быть может, осудил бы Эмму. Ведь она хотела, чтобы Сергей принадлежал только ей. Она почти не думала о Лоре и Саше. Но если с Лорой как будто все выяснилось, то с Сашей не было решено ровным счетом ничего…

– Ты себя плохо чувствуешь? – вдруг услышала она и вздрогнула, как если бы ее внезапно разбудили. Ядов, оказывается, пытался растормошить ее, трогая за локоть. – Очнись! Что с тобой? Ты очень бледненькая… – Он ласково погладил ее по локтю, наклонился над ее плечом, и щеки Эммы коснулись его длинные прямые пепельного оттенка волосы. – Если ты расстраиваешься по поводу того, что теперь и я узнал о твоем прошлом, то совершенно напрасно… Конечно, тебя можно понять, но пойми и Сережу. Дело в том, что он мой хороший друг и поэтому не мог не предупредить меня о том, что произошло с вами, и тем более о Перове. Все это слишком серьезно. Понимаешь, Эмма, – он еще ближе наклонился к ней и говорил очень тихо, словно в комнате, помимо их двоих, был кто-то еще, – ты сейчас как в чаду… Ты влюблена, а потому просто не можешь понять всей серьезности твоего… вернее, вашего положения. Ты думаешь, что Сергей сейчас спокоен, зная о том, что Перов пытался его ограбить? Ведь у него в сейфе лежит золото, которое ты, быть может, видела… И окажись на твоем месте другая женщина, она бы, уж поверь мне, не растерялась… Она бы, может, и сбежала, как ты, по крыше, но прихватила бы все, что смогла бы унести… Хорошо, что сейчас там Лора, она присмотрит за квартирой…

– Вы хотите сказать, что Сережа позвонил ей и все рассказал?

– Разумеется, а как же иначе?

И Эмма поняла, что действительно, находясь под впечатлением встречи с Сергеем, она совершенно перестала соображать. Кому, как не Лоре, надо было позвонить в первую очередь, чтобы предупредить о намерении Перова обчистить квартиру? Но, с другой стороны, ревность душила ее, когда она представляла себе, как Сергей разговаривает с Лорой по телефону. Интересно, как он объяснил ей свою осведомленность и, главное, то, откуда он знает Перова? И как отреагировала Лора на его звонок? Хотя она может и не знать фамилию любовника. Он наверняка назвался ей чужим именем. Зачем ему представляться, если он собирался выкрасть у нее ключи? Зато в следующий раз Лора задумается, прежде чем впускать в свой дом посторонних мужчин.

– Скажите, Ядов, а как вас зовут?

– Никак. Пусть это не тревожит тебя.

– Просто… как-то странно…

– А я вообще странный человек. Хочешь, я отрежу тебе еще кусочек торта? Почему ты не берешь печенье?

– Да что вы, я и так вон сколько всего съела! Веду себя как… поросенок… Скажите, Ядов, то, что я рассказала вам о себе… вернее, то, что рассказал вам обо мне Сережа, сильно оттолкнуло вас от меня? Только честно… У вас не появилось желание сделать так, чтобы я покинула ваш дом?

– Нет, – быстро ответил Ядов, словно был готов в такому вопросу. – У вас, женщин, совершенно другое предназначение в жизни, нежели у мужчин… И пусть тебе это сейчас покажется циничным и грубым, но для мужчины женщина всегда была, есть и будет источником наслаждения. И на это нельзя закрывать глаза. Будь ты некрасивой, Перов не стал бы наводить свой бинокль на окна твоей квартиры… да ему бы это даже в голову не пришло… И я его понимаю… Ты необычайно хороша, а потому, успей ты до приезда твоего дяди встретить приличного парня и выйти за него замуж, ты была бы защищена и никто, понимаешь, никто не посмел бы покуситься на тебя… А так эти подонки воспользовались тем, что ты осталась совершенно одна… Расскажи мне о своем дяде.

– Зачем? – Она залилась краской. – Зачем вам это?

– Просто хотел представить себе, что это за человек и что толкнуло его на подобную мерзость? Сергей сказал, что он был психиатром. Все-таки профессия откладывает отпечаток на личность… А гипноз – это же такая вседозволенность… Это дар, но одновременно и страшное оружие… Я думаю, что ты поступила правильно, ударив его… Это было самое верное решение, иначе неизвестно, чем бы все закончилось… А что, если бы ОН убил тебя?

– Я понимаю, что вы нарочно уводите меня от темы… Ведь, спрашивая вас о том, изменили ли бы вы ко мне отношение, я пытаюсь понять, как относится ко мне Сергей… Какие чувства он может ко мне испытывать… Понимаете, я действительно последнее время жила как в бреду, я и сейчас как в тумане… Но ведь и он тоже может многого не осознавать… Что с нами будет, когда до него дойдет все, о чем я ему рассказала? Он удовлетворит свое любопытство, насытится мною, затем пресытится и… разочаруется во мне…

– А ты не так глупа… – вдруг вырвалось у Ядова. – Правильно соображаешь… Но спрогнозировать поведение Сергея я не могу. Если честно, я был удивлен до чрезвычайности, когда узнал о тебе и о том, какие у вас с ним отношения… Ведь Сергей, по-моему, никогда не интересовался женщинами. Ну, была у него Лора… Я ни разу не слышал от него ни слова о ней, словно она была лишь фоном для его жизни…

– А вы видели ее?

– Видел, конечно. Симпатичная женщина, каких много. Думаю, что с Сергеем она была счастлива. Я уверен, что они никогда не конфликтовали… Уверен также, что он не изменял ей… Он был идеальным семьянином… пока в его жизни не появилась ты. Сейчас он напоминает мне сумасшедшего… Но счастливого сумасшедшего… А если ты хочешь узнать, как дальше будут развиваться ваши отношения, то я могу сказать только одно: Сергей – человек слишком ответственный, чтобы оставить тебя даже после того, как ему покажется, что в ваших отношениях появилась трещина…

– Вы хотите сказать, что он не оставит меня? Но ведь собирается же он оставить Лору с Сашей, как же тогда быть с его чувством ответственности? Раз он способен уйти из семьи, то потом сможет так же легко расстаться и со мной…

– Эмма, успокойся… Что это за слезы? Возьми себя в руки и запомни: мужчины не терпят плаксивых женщин. Понимаешь, если женщина плачет, значит, плачет из-за мужчины, а какому мужчине понравится, что таким вот образом оценивают его роль в жизни этой самой женщины?

Эмма смахнула слезу и постаралась улыбнуться. И хотя ее по-прежнему одолевали сомнения, разговаривать с Ядовым было приятно. Он ничего не обещал, но и не лишал надежды. Действительно, откуда ему знать, как поведет себя Орлов дальше?.. Едва ли и сам Сергей знает об этом.

– Хочешь, я тебе скажу, о чем ты только что подумала? – вдруг спросил Ядов и хитро улыбнулся.

– Ну и о чем же?

– О том, что Сергей и Катя слишком уж долго беседуют в кабинете, ведь так?

– Прочесть мои мысли не составляет большого труда… Но вы действительно правы… Не представляю, о чем можно говорить в течение сорока минут, если не больше…

– О деле и ни о чем другом. Если ты устала, то поди приляг… Думаю, что она оставит его в покое еще не скоро…

Эмма посмотрела на Ядова, и вдруг ей почудилось, что этот человек страдает. Это было такое неуловимое чувство, что она с трудом заставила себя выйти из-за стола, не проронив ни слова, хотя десятки вопросов завертелись на языке… Ей хотелось спросить, почему его глаза вдруг стали такими грустными? Почему, беседуя с ней, он потерянно смотрит куда-то в пространство?

Но решив, что она обо всем расспросит его в следующий раз, Эмма удалилась в дальнюю спальню, где провела первую ночь в Москве в объятиях Сергея, легла и сразу же уснула. И снова ей снился Холодный… Когда она проснулась, из глаз ее струились слезы…

* * *

Весь вечер Ядов старался вести себя как ни в чем не бывало, он шутил, смеялся, гримасничал, рассказывал анекдоты, пытался играть на гитаре, расспрашивал в ироничной форме у Сергея, о чем они так долго беседовали в кабинете с Катей, ухаживал за еще сонной и вялой, закутанной в длинный халат Эммой, носился по комнатам, доставая и показывая гостям редкостные вещицы, вроде огромного позвонка кита, леопардовую шкуру, пучок игл дикобраза, павлиньи перья, огромные морские раковины, китайские костяные резные шары, пока вдруг не рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Но эта неподвижность длилась не больше минуты, после чего Ядов подскочил и, сильно ударив в ладоши, воскликнул:

– Все, решено! Едем в ресторан…

Эмма посмотрела на Сергея в надежде определить по выражению его лица, шутит Ядов или нет и как вообще относиться к его странному поведению, но, повернув голову, встретила точно такой же растерянный взгляд: похоже, что и Сергей был удивлен не меньше ее…

– Ты уверен, что хочешь в ресторан? – спросил Сергей, чувствуя, что происходит нечто непонятное. – У тебя что-нибудь случилось?

– Разумеется, уверен… Эмма, у вас есть с собой какое-нибудь подходящее платье? Я ведь понимаю, насколько это важно для женщины – хорошо выглядеть… Не смущайтесь. Если нет, то мы заедем в один довольно приличный магазин и выберем вам что-нибудь подходящее для этого случая… Вы посмотрели в окно? Уже стемнело? Не переживайте, этот магазин работает до полуночи… И если бы вы только знали, скольким женщинам я покупал там не только платья, но и трусики… Что? Я сказал что-нибудь не то? А по-моему, все в порядке… И только одной женщине я там не купил НИЧЕГО… Но не потому, что у меня не было денег или я этого не хотел… Это ОНА не хотела… А вы, Эмма, хотите?.. Орлов, скажи своей даме, чтобы не молчала, а то я начинаю чувствовать себя идиотом…

– Ты действительно хочешь, чтобы мы пошли сейчас в ресторан? – переспросил Сергей, делая Эмме незаметные знаки, чтобы она собиралась. – Мы в принципе не против, правда, Эмма?

– Правда… – она проскользнула в спальню, откуда недавно вышла заспанная, с заплаканным лицом. Заперев за собой дверь и оказавшись перед большим зеркалом, она, увидев свое отражение, тотчас вспомнила слова Ядова о том, что мужчины не любят плаксивых женщин. Ей давно пора взять себя в руки. В ресторан так в ресторан, нельзя же постоянно думать о Перове и о туманном будущем. Ведь сейчас она счастлива. В соседней комнате находится человек, которого она любит. И что дурного в том, что сейчас они все вместе поедут в ресторан?

Эмма открыла дорожную сумку и принялась доставать оттуда свои вещи. Конечно, никакого вечернего платья там не было. Разве могла она предположить, заглянув перед отъездом на минутку в свою квартиру за документами, что ее пригласят в ресторан? Она тогда думала только об одном – как бы выжить и не попасться в лапы Перова. Поэтому самое большее, что она могла сделать, это прихватить мыло с пастой да смену белья. Неужели Ядов говорит правду и они смогут сейчас заехать в магазин и купить платье? Но ведь так не бывает…

Единственное, что она могла сделать, не выходя из спальни, это привести в порядок лицо, подкрасить ресницы, губы и слегка сбрызнуть волосы лаком. Эмма вышла в гостиную в своих кремовых шортах, розовой блузке и сандалиях.

Мужчины сразу уставились на ее ноги. Первым пришел в себя Сергей, он дернул за рукав остолбеневшего Ядова:

– Ты как будто впервые видишь женские ножки… Здесь, кажется, кто-то собирался в ресторан?

Ядов кинулся в свою комнату и спустя четверть часа возник в гостиной в идеально сшитом черном смокинге с довольно сносно уложенными волосами. Сергей просто померк на его фоне в своем хотя и дорогом, но довольно скромном костюме. Что уж было говорить о фактически пляжном наряде Эммы!

Сначала на такси отправились в гараж, расположенный в нескольких кварталах от дома Ядова, оттуда серебристая «Мазда» донесла их до оживленной Тверской. Покружив по центру Москвы, Ядов привез их к обещанному магазину.

– Ты, Орлов, оставайся здесь, а мы с Эммой решим вопрос с платьем как-нибудь без тебя, хорошо?

– Нет вопросов… – пожал плечами Орлов, который, как ни анализировал события сегодняшнего дня, все равно не смог понять причину возбуждения Ядова. Ну не ради Эммы же он так изгаляется?!

Маленький, но уютный магазинчик напоминал своим ароматом и красноватыми бархатистыми тонами внутренность футляра для духов. Ядов со знанием дела прохаживался между рядами одежды, то и дело останавливаясь, чтобы, выразительно сощурив глаза, посмотреть на то или другое платье. Эмма покорно шла за ним следом, бросая рассеянные взгляды по сторонам и с трудом понимая, ЧТО именно ищет этот оригинальный длинноволосый господин в смокинге.

– Вот, пожалуй, это то, что тебе нужно, – сказал Ядов, снимая с кронштейна плечики с длинным черным платьем и протягивая его Эмме. – Поди примерь… Когда оденешься, позовешь меня…

Эмма скрылась за бархатной занавеской, сняла с себя шорты с блузкой, надела платье и вдруг расхохоталась… Сквозь черную полупрозрачную ткань просвечивало ее белое белье, кроме того, элегантный покрой платья портили запыленные кожаные сандалии. На ее смех появился Ядов, который, приблизившись к занавеске, спросил, можно ли заглянуть, и, получив согласие, просунул голову в тесную кабинку:

– В принципе могло быть и хуже… Сейчас я приглашу девушку, и она посоветует, какое белье тебе больше всего подойдет для этого выреза и, соответственно, подберет обувь…

Когда Эмма вышла из магазина, Сергей сначала не узнал ее. Он ждал их возвращения, находясь в состоянии полусна. Тихая монотонная музыка Баха, льющаяся из магнитофона, убаюкивала его и вводила в глубокий сомнамбулический транс. Ночная Москва казалась ему гигантским прозрачным аквариумом, заполненным подсвеченной янтарного оттенка водой с проплывающими в нем гигантскими рыбами-автомобилями, лоснящимися, сытыми и урчащими от удовольствия. Появившаяся на крыльце магазинчика молодая леди в черном облегающем платье с большим вырезом на груди, подчеркивающим ее точеную фигурку с полной грудью и тонкой талией, была слишком хороша для этого суетного и опасного мира…

Он пришел в себя только тогда, когда девушка в черном приблизилась к их машине и тронула Сергея за рукав:

– Очнись… Ты что, не узнал меня?

Он мотнул головой, стряхивая с себя наваждение и мысленно спрашивая: «Где я и что я здесь делаю?», и вдруг понял, что видит перед собой реальную, с порозовевшими щеками и источающую дивный аромат Эмму. Очевидно, он не узнал ее из-за сколотых в тяжелый узел на затылке волос, которые он привык видеть распущенными и струящимися по плечам. «Боже, как же она хороша!..»

– Ну что, тебе понравилось платье? Сережа, неужели ты уснул? – Эмма наклонилась и поцеловала его через открытое окно в висок. Она не могла, конечно, знать, что в тот момент, когда ее губы коснулись его лица, Сергей неожиданно представил Эмму в постели с другим мужчиной. А ее улыбку и легкий смех почему-то воспринял с болью.

– Да, шикарное платье… Ядов, старина, может, ты нам все-таки объяснишь, что происходит и почему ты ведешь себя так, словно назавтра объявлена война… Ведь ты скряга, каких мало… С какой стати ты тащишь нас в ресторан? Может, ты нашел мне еще одну клиентку? Но вообще-то мне пока хватит и той работы, которую заказала Катя… Только успеть бы сделать… Или ты провернул выгодное дельце? Да не молчи же ты, наконец!

Они мчались по широкой Тверской, обгоняя сверкающие автомобили. Ядов молча держался за руль, и казалось, будто не он ведет машину, а машина управляет его движениями.

– Сережа, ну что ты к нему пристал… Разве не видишь, что он не хочет говорить… Кстати, господин Ядов, я хочу поблагодарить вас за платье… Или вы мне дали его напрокат? – Эмма и сама удивилась своей смелости в обращении с этим довольно-таки странным типом.

– Оно твое, Эмма, носи на здоровье…

И все-таки чувствовалось, что происходит что-то не то, что Ядов взвинчен до предела и едва сдерживается, чтобы что-нибудь не выкинуть. Он заметно побледнел, на лбу его выступил пот, а руки продолжали мертвой хваткой держать оплетенный рыжей дырчатой кожей руль.

* * *

– Теплые устрицы в собственном соку, паровой стейк из лосося, фазанья грудка с утиной печенкой… – говорил Ядов, прикрыв глаза и глядя поверх вытянувшегося в струнку щекастого официанта, тщательно записывающего заказ в золотистый крохотный блокнот. – А выпить… как обычно, вот только девушке принеси кампари…

Эмма рассматривала ресторан и от восхищения не могла вымолвить ни слова. Темно-красные бархатные, напоминающие театральные, сборчатые шторы на окнах, панели на стенах, отделанные позолотой, лепной высокий роскошный потолок, выполненный в золотисто-розовых тонах, и огромная хрустальная люстра, источающая яркий свет, заливающий обнаженные плечи сидящих за столиками дам и сверкающий на лысинах их спутников, стулья – красный бархат с позолотой – и белые кружевные скатерти – все это великолепие приоткрыло для Эммы совершенно другой мир, мир роскоши, красоты и богатства. Все это, как ей казалось, она видела раньше, но только не в реальной жизни, а в кино. Теперь же она сама словно бы попала в киношный рай, где столько насыщенного яркого цвета, праздника, наконец. Кроме того, теперь она была не только созерцателем, но и участником этого пышного и красивого ресторанного действа. Она чувствовала на себе взгляды сидящих неподалеку мужчин и радовалась, что ни один из них не сможет сейчас взять ее за руку и увести за собой… В тех ресторанах, где ей приходилось бывать раньше, потолки были желтые с облупившейся штукатуркой, а подавали жесткий рубец, солянку и водку. А мужчины, которые приводили ее поужинать, после ресторана не церемонились и начинали лапать ее еще в машине, по дороге домой…

– Что ты будешь на десерт? – услышала она капризный голос Ядова, который, казалось, уже устал разговаривать с официантом и теперь мечтал только о том, чтобы поскорее отправить его на кухню. – Эмма, ты меня слышишь?

Она взяла меню и, повертев его в руках, неуверенно сказала:

– Бисквитный торт со свежими фруктами…

– Эмма, а ты не лопнешь? – вдруг проронил Ядов и дико захохотал. К счастью, официанта в это время рядом уже не было, но Эмма обиделась. Все то, что восхищало ее всего минуту назад, приобрело теперь налет нелепейшего черного фарса: она вдруг поняла причину столь странного поведения Ядова. В памяти всплыл их последний разговор о Сергее и об их будущем…

– Ядов, как вас там… – вдруг ледяным тоном произнесла Эмма, наклоняясь над столом, чтобы донести слова прямо до больших ушей ставшего ей ненавистным Ядова. – Я не такая глупая, как вам могло это показаться… Но жаль, конечно, что я не догадалась раньше… Ведь и ты, Сережа, знал, зачем мы сюда едем? – Голос ее задрожал, и она едва справлялась с подступившими слезами. – И платье подарили, надо же… Вы решили поговорить со мной в этой роскошной обстановке, чтобы как-то сгладить то, что вы оба собираетесь мне сказать? Ну что ты так на меня смотришь, Сереженька? Ведь ты же не зря рассказал своему другу Ядову все обо мне? И он тебе дал хороший совет, так? Ну что вы на меня смотрите?! Думаете, я не поняла, что вы привезли меня сюда, чтобы объяснить, что я не пара Сергею? Что я проститутка?! И в этом роскошном мире нет места для меня.

Ядов смотрел на нее широко раскрытыми глазами и от услышанного находился в состоянии, близком к шоку. Сергей, пытаясь схватить Эмму за руку, готов был сгореть со стыда…

– Эмма. – Он привстал и усадил Эмму на стул, с которого она поднялась, чтобы поскорее покинуть этот ад, превратившийся в одночасье из рая… – Успокойся… Как могло тебе прийти в голову подобное?

Щеки Эммы пылали, ее всю трясло.

– Ну что, господин Ядов, я угадала? – пробормотала она, судорожным движением вытаскивая из серебряного кольца салфетку и промокая ею повлажневшие глаза. – А теперь, если вы мужчины, отвезите меня домой… Я переоденусь в свою одежду и уеду из Москвы… Хоть бы меня кто-нибудь пристрелил, что ли…

Сергей испугался, что у Эммы началась истерика, взял ее под локоть и быстрым шагом повел через весь ресторан к выходу.

И только в коридоре, стоя у окна, она немного успокоилась.

– Нет, не надо мне ничего говорить… Я и сама все понимаю… Ты увлекся мной, рассказал обо мне Ядову, и он посоветовал тебе бросить меня, чтобы я не сломала тебе жизнь… Такие разговоры ведутся во всех французских романах… Это нормально. Ведь Ядов твой друг… Поэтому-то он так нервничал… – Она уже с равнодушным видом смотрела куда-то в пространство, но слезы продолжали литься из глаз.

– Дашь ты мне наконец сказать слово или нет? – вдруг воскликнул Сергей, хватая ее за руку. – Ты и сама не соображаешь, что говоришь! Ты хотя бы понимаешь, как сильно оскорбляешь МОИ чувства? Если уж ты действительно хочешь слышать правду, я тебе скажу… Да, не скрою, мне очень больно представлять тебя в объятиях других мужчин, и я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы я перестал думать об этом… Но я не уверен, что и сам бы не согласился работать на Перова, окажись я в такой же ситуации, как ты… Я говорю тебе это абсолютно искренне… Я ведь уже предупреждал тебя, что я не герой, каким ты хотела бы меня видеть… Я обыкновенный человек… На твоем месте и я бы испугался. Неизвестно вообще, на что способен любой из нас, окажись он в подобном положении… А вдруг я стал бы убийцей? Мне бы сказали: убивай или умрешь сам. И навряд ли я предпочел бы собственную смерть… Человек любит жизнь. Жизнь и свободу. Это нормально. И ты предпочла свободу тюрьме… Ведь первая мысль, которая приходит на ум человеку, совершившему убийство, – тюрьма! Ты убил и должен отвечать перед судом… Эмма, я не хочу, чтобы ты постоянно думала о своем прошлом. Я постараюсь сделать все для того, чтобы ты была счастлива. С тех пор как я увидел тебя, я только о тебе и думаю… Я встаю с мыслью о тебе, живу, думая о тебе, и, засыпая в твоих объятиях, тоже думаю лишь о тебе и о том, как я счастлив… Как же ты можешь обвинять меня в том, что мы с Ядовым затеяли такое?.. Да если хочешь знать, Ядов с самого начала говорил мне о тебе лишь хорошее… И единственное, пожалуй, в чем его можно упрекнуть, так это в переполнявшем его чувстве жалости… Но это не самое последнее чувство, которое может испытывать мужчина по отношению к женщине… Ядов – чудак, это ясно, его сложно принять вот так сразу со всеми его странностями… Он не так прост, каким ему иногда хочется казаться, и кто знает, может, именно отсутствие этой самой простоты мешает ему жить… Поверь, я действительно не знаю, что с ним происходит, я никогда не видел его таким…

Эмма слушала его, сгорая от стыда. Как могла она предположить, что Сергей собирается ее бросить? Неужели всему виной ее расшатанные нервы?

– Прости меня. – Она обняла Сергея и прижалась к нему. – Я не знаю, что на меня нашло…

– Ну все, ты успокоилась? – Орлов нежно провел рукой по ее щеке, затем наклонился и поцеловал Эмму. – Пойдем, а то он будет переживать… Постарайся относиться к нему, как к капризному и взбалмошному ребенку… Он очень добрый…

Они вернулись в зал и застали Ядова сидящим в глубокой задумчивости за столом и крошащим на скатерть хлеб. Возле его тарелки, на которой дымилась фазанья грудка, украшенная зеленью и розочками из масла, уже выросла целая горка хлебных крошек.

Увидев Эмму, Ядов встрепенулся, приподнялся и, раскланиваясь, принялся бормотать:

– Эмма, прости меня, ради бога… Мне не следовало выплескивать на вас свои проблемы…

– Да ладно, Ядов, забудем. – Сергей сел за стол и тронул друга за плечо. – Эмма нервничает…

– От меня ушла Анна! – вдруг глухо выкрикнул Ядов и, схватив вилку, с яростью вонзил ее в фазанью грудку…

Глава 9

Москва. Август 1996 г.

В машине никто не проронил ни слова. Эмма думала только об Анне, вспоминая ее и удивляясь собственной близорукости относительно этой милой и тихой женщины, которая, казалось, пробудет рядом с Ядовым вечно… Ушла? Но почему?

Она задала этот вопрос Орлову, когда они уже лежали в постели. Орлов, поглаживая ее обнаженное плечо, тоже, казалось, думал об этом же.

– Она любит его, а он – ее, но не может воспринимать ее как обычную женщину. Вероятно, произошло нечто ужасное…

– Ужасное?..

– Понимаешь, у Стендаля это называется «кристаллизацией» любви или что-то в этом духе… Это когда мужчина или женщина отождествляют своих возлюбленных с божеством, идеализируют настолько сильно, что это делает невозможным физическое проявление любви… Как ты думаешь, ЧТО испытывала влюбленная в Ядова Анна, когда стелила ему постель, зная, что он ляжет туда с другой, более ЗЕМНОЙ, женщиной?

– Думаю, что у нее сердце разрывалось от боли…

– Я тоже так думаю… Но Ядов так не считал. Он был уверен в том, что чувства его настолько высоки, что их невозможно опошлять физической любовью…

– Это он сам тебе говорил?

– Ничего такого он мне не говорил, но ведь я наблюдаю их в течение нескольких лет…

– Что-то я не понимаю… Если его чувства к ней настолько высоки, то почему бы ему самому в таком случае не готовить еду, стирать себе рубашки и пылесосить ковры? Сережа, ты несешь какой-то бред… Если бы он любил ее, разве бы позволил он ей так много работать… Ведь она, ты извини меня, конечно, – простая домработница. Разве это не унизительно для женщины, которая влюблена?..

– Для Анны это была настоящая жизнь… Она делала все с любовью… Ей нравилось ухаживать за ним, кормить его, гладить его рубашки…

– Я понимаю, конечно, что ей было приятно это в первые несколько дней, ну от силы месяц, но потом-то, когда она поняла, что он спит с другими женщинами, навряд ли она была счастлива, видя все это…

– Согласен, его действия не поддаются логике, но тем не менее они прожили с Анной довольно долго…

– Она и ночевала здесь?

– Когда как…

– Все это так странно… Сережа, хорошо, что хотя бы ты понимаешь: происходившее между Анной и твоим другом – ненормально. Какие бы высокие ни были отношения, женщине нужна ласка… А разве Ядову не было бы приятно обнять Анну? Мне трудно понять его… И больше всего в этой истории, конечно, мне жаль Анну… Ты говорил с Ядовым? Почему он уверен, что Анна ушла насовсем?

– Он не говорит. Молчит. Сказал, что ушла, и все. Возможно, что она ему что-то сказала на прощание или оставила записку. Не представляю, как он переживет такую потерю…

– Но ведь в его силах вернуть ее!

Она воскликнула это с таким жаром, что Орлов невольно представил себе, что от него ушла Эмма… И от представленного у него все внутри похолодело… Он склонился над Эммой и заглянул ей в глаза. Свет ночника освещал ее разметавшиеся по подушке огненные кудри, зеленые глаза приобрели янтарный блеск… Она лежала на сбитых простынях, раскинув руки, и грудь ее плавно вздымалась… Сергей коснулся рукой ее живота, скользнул чуть выше, задержался на левой груди, затем принялся ласкать все тело, которое словно оживало под его горячими и страстными прикосновениями… Эмма то ускользала от него, сворачиваясь калачиком и подгибая под себя стройные длинные ноги, то разгибалась, легко переворачиваясь и пытаясь откинуться на подушки… Это была нежная игра двух обнаженных тел, которые как бы дразнили друг друга прикосновениями, разжигали томление и заставляли снова и снова бросаться друг другу в объятия… Он настиг ее как раз в тот момент, когда она, пытаясь перевернуться на живот, оказалась в такой соблазнительной позе, что Сергей, ошеломленный видом ее округлого бедра и открывшейся перед ним затуманенной розовости складок, скрытых нежным рыжеватым пухом, обнял ее и уже через мгновение вошел в нее, чувствуя, как изнемогает от переизбытка чувств… Будь его воля, он и жил бы в ней, скользил бы в ней, нежными ударами повторяя биение сердца, и так – до самого конца…

Нет, это другая Эмма обнималась с чужими мужчинами. Той Эммы уже не было, она осталась в электричке, которая неслась навстречу смерти. Эмма, которая теперь стонала под ним, осталась жить и любить… И первым мужчиной, которому она подарила свою любовь, стал он, Сергей…

– Я люблю тебя, – услышала Эмма и почувствовала, как ее сердце остановилось, словно для того, чтобы насладиться этим мгновением и запомнить его.

– Это я люблю тебя, – отозвалась она, тяжело дыша и облизывая припухшие от поцелуев губы. Ее пальцы гладили голову Сергея, повлажневшие пряди его вьющихся серебристых волос, рисовали на заросшей шерстью груди фантастические узоры…

«Я не хочу, чтобы наступало завтра…»

* * *

Эмма на кухне готовила завтрак, когда в дверях появился хмурый и лохматый Ядов. На нем был длинный зеленый халат, большие обиженные на весь свет глаза смотрели безучастно, словно он ошибся сном или дверью…

– Она ушла, – произнес он вдруг так, словно узнал об этом только что. – Представляешь, она оставила меня… одного…

На него было больно смотреть.

– А вы бы оделись и догнали, – ответила в тон ему Эмма, смазывая блинчики взбитыми сливками и старательно сворачивая их в трубочки. – Я думаю, что она еще в Москве… Может, она просто устала?

– Я думаю, что она хотела, чтобы я поцеловал ее. Но я целовал ее только во сне или же представлял себе, что целую ее… Если бы ты знала, какие у нее нежные губы, какая кожа… Эмма, ты действительно считаешь, что я должен ее вернуть?

– Конечно… Быть может, это как раз то, что ей нужно? Догоните ее, схватите за руку и, если надо, приволоките сюда…

– Насильно?

– Может быть… А вы думаете, что женщинам не нравится насилие? – Она покраснела, вспомнив, как час тому назад они с Сергеем разыграли сцену насилия со всеми вытекающими оттуда последствиями… Орлов пытался показать Эмме, каким он может быть грубым и насколько мужчина может стать неуправляемым и совершенно непредсказуемым, когда он охвачен желанием.

– Я как-то не задумывался над этим…

– Вы ни разу в своей жизни никого не изнасиловали? – протянула Эмма разочарованным тоном, не переставая между тем управляться с тонкими теплыми блинчиками.

– Не помню… Кажется, по большей части все происходило наоборот… Это женщины насиловали меня. Но здесь ты права: мне было приятно… Эмма, оставайся здесь… Живите здесь с Сергеем… Если и вы бросите меня, я этого не вынесу… Я знаю, что сегодня вечером у меня будет полон дом гостей… Я всю ночь обзванивал всех подряд и приглашал… Но ведь они придут, а меня-то уже нет… – Он сел за стол и принялся один за другим уплетать блинчики. – Анна пришла ко мне утром… Сказала, что по объявлению… Я не могу без нее…

Все, что он говорил, походило на бред.

Он своей непосредственностью напоминал раненое животное. Эмма не выдержала и, подойдя к нему, обняла за голову и прижала к своей груди.

– Представьте, что это не я, а Анна… – прошептала она, чувствуя, что Ядов, этот огромный и сильный мужчина… плачет.

– Знаешь… – Он встал, развел в стороны руки и потянулся, разминая затекшие мышцы. – Похоже, я уже позавтракал… Ты извини, но мне надо работать… Сегодня вечером ко мне придут гости, и мне надо подготовиться… Сделать заказы в ресторане, пригласить официанта…

– У вас сегодня что, день рождения?

– Нет, просто меня черти мордуют… Хочется напиться, поплакать, попеть…

– А я думала, что вы будете разыскивать Анну…

– Что толку? Да к тому же ее и искать-то не надо – я ведь знаю, где она живет. Но когда я к ней приду, то что скажу ей? Возвращайся? Я уже слышу ее ответ: «Вам что, некому приготовить овсянку? Постирать рубашки?» Она сделает вид, что ничего не понимает…

– Вы с ней столько лет вместе и до сих пор обращаетесь друг к другу на «вы»?

– Нет, я ее с первого дня звал на «ты», а она меня исключительно на «вы»… Вот такая непостижимая женщина. Корректная до тошноты, педантичная, аккуратистка, аскетка, я ее никогда не понимал…

– Вы сами во всем виноваты. Вы ведь любите ее?

– Я? Люблю Анну? Я никого не люблю… Значит так, еще раз спасибо за завтрак, я пошел звонить… – И он, бормоча что-то себе под нос, покинул кухню.

Эмма заглянула в спальню, где Орлов, полулежа в постели, рисовал эскизы к заказу. На одеяле было разбросано уже несколько больших листов… Эмма присела на постель и принялась рассматривать рисунки. Сергей в это время что-то усиленно штриховал.

– Ну что, как там старина Ядов? – спросил он, не поднимая глаз от рисунка. – Пришел в себя или пьет?

– Он хочет пригласить на вечер друзей и напиться… А сейчас пошел звонить в ресторан, чтобы заказать закуски и нанять официанта.

Сергей отложил карандаш и с недоверием посмотрел на Эмму.

– Звонить в ресторан? Ты шутишь?

– Нет…

– Прямо и не знаю, что с ним делать… не хватало только, чтобы он запил…

– А что, за ним такое водится?

– Кажется, нет… Я слышал, что он запивал только один раз, когда умер его ребенок… У него в далекой молодости была связь с одной замужней женщиной, которая родила от него ребенка… Кажется, мальчика… Но Ядов узнал об этом уже после смерти ребенка… Он хотел, чтобы эта женщина бросила своего мужа и вышла за него замуж, но она по каким-то причинам этого не сделала… Ты только не вздумай говорить с ним на эту тему…

– Мог бы и не предупреждать. Я его и без того побаиваюсь… Скажи, Сережа, а о чем вы так долго разговаривали с Катей в кабинете? Что она такого интересного тебе заказала? Ты все молчишь и молчишь… Я вижу, ты рисуешь, но что именно, так и не поняла… Яйцо не яйцо, какой-то овал… Может быть, брошь? Если не хочешь, можешь, конечно, не говорить…

– Вообще-то она заказала мне очень странный кулон… Да, ты права, он должен напоминать своим внешним видом перепелиное яйцо. Этот кулон ей приснился во сне… Она специально поехала в Ригу, нашла мастеров, работающих с янтарем, и скупила у них весь крапчатый янтарь… Она хочет, чтобы я сделал золотое яйцо с секретом, которое, в свою очередь, будет помещено в яйцо из крапчатого янтаря…

– А что будет внутри золотого яйца?

– Еще одно яйцо, платиновое. Набитое бриллиантами. Это будет подарок, как я понимаю…

– А кому?

– А вот этого я как раз и не знаю…

– Как интересно! Да она оригиналка, эта Катя! А кто ее муж, не знаешь?

– Нет, но догадываюсь…

– И кто же?

– Никто… Давай не будем об этом, я тебе и так уже много рассказал…

– Но послушай, ведь перепелиные яйца очень маленькие… Почему бы не сделать из них ожерелье? Ведь твоя Катя собирается таким образом вывести за границу золото, платину и бриллианты… Зачем вам останавливаться на кулоне, когда можно сделать десятка три таких перепелиных яиц, посадить их на леску или крепкую шелковую нить и сделать из них ожерелье или бусы, в зависимости от количества этих драгоценных яиц.

Сергей покачал головой: он был просто потрясен ее проницательностью.

– Но откуда ты все это взяла? Тебе рассказал об этом Ядов?

– Да никто мне ничего не рассказывал. Просто такие люди, как Катя, спят и видят, как бы им поскорее смыться отсюда, прихватив деньги и золото… Это же ясно, об этом каждый день пишут в газетах. И если ее муж, находясь у власти, вдруг почувствовал, что под ним закачалось кресло, навряд ли его жена будет заказывать провинциальному ювелиру просто украшение… Да, это тоже получится своего рода украшение, но только ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ, которое и украсит в дальнейшем их жизни где-нибудь на юге Франции или Швейцарии… Это не то колье, о котором ты мне рассказывал еще в Луговом, когда мы ехали в электричке… Ты, кстати, воспользовался моим эскизом или же ты восхищался им просто из вежливости?

И оба подумали об одном и том же: что, кроме этой праздничной московской жизни, которой они сейчас жили, существовала оставленная ими на время совершенно другая жизнь, заполненная заботами и тревогами, работой и неотложными делами, связанными с их будущим…

– Я знаю, почему ты так смотришь на меня, – сказала Эмма, чувствуя, что у нее начинается нервный озноб. – Ты хочешь сказать, что нам пора возвращаться домой и решать наши проблемы… Мне – разбираться с Перовым, а тебе – с Лорой… Я готова. Те три дня, что я провела здесь с тобой, я не забуду никогда… Но ты прав, мы действительно расслабились и немного забылись…

– Эмма, ты что, читаешь мои мысли?

– Не уверена, что читаю, просто они у нас сейчас схожи… Ну скажи мне, разве можно чувствовать себя по-настоящему счастливым, когда знаешь, что тебя на каждом шагу подстерегает опасность? Возможно, что тебе это чувство и незнакомо, а мне знакомо и очень хорошо. И это просто чудо, что Перов еще не объявился здесь…

– Ты все это понимаешь правильно… Эмма, нам действительно пора возвращаться домой. Но ты должна знать, что я возвращаюсь туда не к Лоре… Безусловно, мне необходимо встретиться с ней, с Сашей… Но речь будет идти о разводе… Я хочу развестись и жениться на тебе. Думаю, что сразу же после развода мы переедем в Москву… Я не говорил тебе этого раньше, поскольку не знал, насколько это реально… Но после того, как я выполню Катин заказ, у нас появятся деньги на квартиру…

– А как же Саша? Он останется с Лорой?..

– Мы будем забирать его к себе на каникулы. Думаю, что его вполне устроит такая жизнь. Он почти взрослый и очень коммуникабельный мальчишка. Он все поймет и простит, вот увидишь!.. Так что не переживай из-за этого…

– Как странно… Откуда у тебя такая уверенность?

– Просто я хорошо знаю своего сына… А когда он подрастет, думаю, он сможет переехать к нам насовсем. Лора к тому времени найдет себе другого мужа… Я постоянно думаю об этом. Главное, не поддаваться унынию и не впадать в панику…

Только после этих слов Эмма поняла: все, что она сейчас услышала, Орлов говорил прежде всего ДЛЯ СЕБЯ.

Она понимала, что Сергей переживает сейчас самый тяжелый период своей жизни, ему приходится ВЫБИРАТЬ между любовью и долгом. Он заставляет себя поверить в то, что расставание с сыном будет выглядеть не таким драматичным.

– Можно, я тебе скажу кое-что… – Эмма подвинулась к Сергею и положила голову ему на колени. – Ты можешь меня, конечно, не слушать… Но я сейчас больше чем уверена, что ты представляешь себе разговор с Лорой таким образом, словно это ты виноват перед ней, а не она… Ведь это ТЫ привел меня к себе на дачу и, скажем так, соблазнил незнакомую девушку, которую потом полюбил так сильно, что решил связать с ней свою жизнь… Ты извини, что я говорю об этом так схематично и грубо, но я делаю это лишь ради того, чтобы ты понял мою мысль… И тогда Лора, пользуясь своим положением ЖЕРТВЫ, начнет предъявлять тебе претензии, обвинять тебя во всех смертных грехах, требовать возмещения морального ущерба, и все в таком духе… И ты, чтобы получить развод и как можно скорее покончить с этим неприятным делом, пойдешь ей на уступки… А уступки будут заключаться прежде всего в том, что Лора начнет препятствовать твоим встречам с сыном, и это станет ее единственным козырем… Да, безусловно, она может потребовать от тебя квартиру, машину, деньги, все, что угодно… Но понимая, что этим тебя не испугать и не унизить, поскольку ты в состоянии заработать в сто раз больше, она начнет давить на твое самое уязвимое место: на любовь к сыну. Ты, быть может, просто не знаешь женщин…

– Но ведь она будет права… Ведь это не она уходит от меня, а я – от нее…

– Сережа, ну нельзя же быть таким… Как ты мог забыть, что твоя жена, твоя идеальная супруга Лора, изменяла тебе… и с кем? С Перовым! С преступником и сутенером. Почему бы тебе не начать разговор о разводе с того, что ты знаешь о ее связи? И разве факт ее измены не может являться основной причиной развода? Расскажи, что ты увидел ее в летней кухне в объятиях Перова и уехал в Москву к своему другу Ядову. Ты вовсе НЕ ОБЯЗАН рассказывать ей о своем чувстве к другой женщине. Пусть Лора думает, что виновата она одна. Я понимаю, что эта роль не очень подходит тебе, тебе ближе раскаяние… Но ты мужчина, а потому должен дать ей понять, что не можешь простить измену… По-моему, это будет выглядеть вполне естественно… Более того, учитывая, что лучший способ защиты – нападение, пригрози, что хочешь отсудить у нее сына… Пойми, слова порою действуют не хуже оружия… Насколько я поняла, ты после моего приезда позвонил ей на дачу, сказал, что некий Перов собирается ограбить вашу квартиру, и наказал ей быть дома.

– Да…

– А как ты объяснил ей, откуда знаешь Перова и вообще кто такой Перов?

– Просто сказал, что Перов, и все…

– И как Лора отреагировала, услышав фамилию своего любовника?

– Никак. Абсолютно спокойно. Вернее, ее испугала сама информация о готовящемся ограблении, но навряд ли она вообще знала его фамилию…

– Вот и я об этом подумала… Значит, она может лишь догадываться о том, что ты в курсе ее любовных похождений, и в то же время у нее есть надежда, что ты ничего не знаешь… Поэтому стоит тебе приехать домой, как Лора встретит тебя с виноватым выражением лица и постарается вести себя так, словно ничего не случилось… Она сейчас переживает, нервничает, боится потерять тебя… Ведь без тебя, без твоих денег она просто пропадет… Только не думай, что я такая циничная и мне доставляет удовольствие говорить о твоей жене в таком тоне… Но я люблю тебя и не могу позволить, чтобы она и дальше обманывала тебя. Ты слишком порядочен, чтобы не поддаться ее уговорам или угрозам… И поэтому я хочу тебе помочь. Ты же сам признался мне, что ты не герой… Но я люблю тебя такого, каков ты есть. Пусть ты не обладаешь некоторыми бойцовскими качествами, но их заменяют тебе твой ум, талант и способность любить… И ты не должен комплексовать, что это я, женщина, пытаюсь посоветовать тебе, как вести себя с Лорой… Понимаешь, я не разбираюсь в ювелирном деле, я вообще многого не умею, у меня всего-то десять классов образования, но у меня есть жизненный опыт… Я пережила столько, что хватило бы на десять твоих жизней, а потому постарайся учесть мои советы и иди на разговор с Лорой с открытым забралом, обвиняй ее в измене, тем более что это правда… Возможно, ты считаешь сейчас, что, говоря тебе все это, я прежде всего думаю о себе… и, наверное, ты будешь прав… Конечно, я думаю о себе, о тебе, о нас, о том, чтобы ты не мучился угрызениями совести и чувствовал себя увереннее в этой жизни… Саша подрастет и переедет к тебе, к нам… И Лора вынуждена будет с этим смириться. К тому времени у нее уже будет, как ты сказал, новый муж, другая семья и, возможно, другие дети… Я хорошо понимаю тебя. Ты жил в теплом, непродуваемом семейном коконе, занимаясь своим делом и не задумываясь о том, КАК ты живешь. Ты жил без любви и даже не замечал этого… Но теперь, когда ты полюбил и понял, что существует другая жизнь, тебе надо найти в себе силы перестроиться и научиться быть счастливым…

– Эмма, я завидую тебе… Ты знаешь, что хочешь…

– И ты знаешь… Только мне, прежде чем заниматься устройством своего будущего, необходимо расстаться со своим прошлым… Возможно, Ядов прав, и я действительно, как только приеду домой, сразу же отправлюсь в прокуратуру и расскажу следователю все, что произошло в июле девяносто четвертого… Сниму с себя груз. А ты найдешь мне хорошего адвоката… или частного детектива…

– Это идея Ядова… прокуратура… следователь… Я думаю, что ты не готова к этому…

– У меня нет выбора…

* * *

Вечером в квартире Ядова собралось столько гостей, что Сергей испугался за своего друга. Когда все уселись за стол, который просто ломился от закусок и бутылок, Ядов произнес небольшую речь, суть которой сводилась к тому, что все люди должны помнить о том, что жизнь у них одна и нельзя позволить суете превратить эту самую жизнь в «серятину будней», после чего предложил выпить за праздник, «который пусть будет у всех в душе». Люд собрался разношерстный, здесь были политики, писатели, художники, ювелиры, банкиры и просто бездельники… Ядов пригласил своего портного, массажиста, парикмахера, настройщика пианино, певицу из театра оперетты и даже ветеринара… Эмме еще ни разу не приходилось наблюдать такую прожорливую компанию. Забившись с Орловым в самый угол дивана, она грызла яблоко и видела перед собой только жующие физиономии. Быть может, и она отдала бы дань превосходным ресторанным деликатесам, если бы ее не занимали мысли о Перове. Сергей весь вечер ел лососину и не сводил глаз с Ядова.

– Мне кажется, что он решил распрощаться со всеми нами и устроил себе такие дикие похороны… – прошептал Сергей Эмме на ухо. – Думаю, что он после ухода гостей примет яд… Он большой оригинал. Я не удивлюсь, если, открыв его письменный стол, обнаружу там предсмертное письмо, в котором будет как-то обыграна его фамилия, например, «Ядов принял яду» или что-нибудь в этом духе… Я боюсь за него.

– Но ты же сам запретил мне съездить за Анной…

– Ты ее не знаешь, если она ушла, значит, ушла… Может, ей надоело это унизительное положение домработницы в доме человека, которого она любит, и она решила выйти замуж, родить ребенка…

– А мне кажется, что таким людям, как Ядов и Анна, нужно просто помочь понять друг друга…

Гости, судя по всему, раньше не были близко знакомы, а потому общих тем для разговоров практически не было. После того как было много выпито и съедено, общество распалось на женщин и мужчин. Женщины остались за столом, и обслуживающий их молодой симпатичный официант принялся разрезать огромный песочный торт, украшенный розами из марципана и разноцветными фигурками из прозрачного, словно резинового, дрожащего желе. Мужчины же курили кто в кухне, а кто в подъезде… Не было в гостиной и хозяина.

Сергей уединился в кабинете Ядова. Мысль о яде не давала ему покоя.

Эмма, делая вид, что слушает разговоры женщин за столом, находилась в напряжении, постоянно оглядываясь на дверь кабинета, чтобы в случае, если кто-то туда направится, она успела предупредить об этом Сергея.

– А вы не знаете, где Анна? У него же была такая очаровательная молоденькая домработница… По-моему, они даже были любовниками…

– Да не были они никакими любовниками, Ядов даже пальцем боялся до нее дотронуться… Надо у него спросить, куда он ее спрятал… Совершенно изумительная молодая особа… Я была здесь в прошлом году на Рождество, и она угощала нас такими дивными пирожными, что можно было просто ум отъесть… Я переписала у нее рецепт, но, кажется, в тот же вечер его и потеряла…

– А вы давно знаете Ядова?..

Эмма слушала с интересом, надеясь услышать нечто такое, что поможет ей лучше понять Ядова и, возможно, помочь ему справиться с потерей Анны. Сама же она за весь вечер так и не проронила ни слова.

– Я знаю, кто давно знаком с Ядовым… Ира Легостаева… Ирочка, иди к нам, у нас тут женский стол и женские сплетни…

Молодящаяся стройная женщина в блестящем красном платье, какое-то время курившая на кухне с мужчинами, после такого приглашения пересела со своего места, находящегося на другом конце стола, поближе к торту и остальным раскрасневшимся и захмелевшим женщинам.

– И о чем здесь идет речь? Небось опять хозяину косточки перемываете?

– А ты откуда знаешь?

– Чувствую.

– Ира, вы не знаете, куда он подевал свою домработницу Анну?

– Нет, не знаю, должно быть, отпустил домой…

– У них роман?

– Нет, не думаю… Ядов вообще неспособен на романы. Он человек увлекающийся, но его отношения с женщинами иначе как кратковременными связями назвать невозможно.

– Неужели он ни разу не был влюблен?

– Был, конечно, но это происходило очень давно. Я как раз была дружна с ним, мы занимались тогда весьма прибыльным делом и ссудили крупную сумму одному теперь уже известному человеку… У нас были большие планы… И вот в разгар этой самой кампании, когда решался вопрос… ну, это вам необязательно знать… Словом, он влюбился. Познакомился с женщиной на ВДНХ, погулял с ней часа три, затем встретился на следующий день и не пришел домой ночевать… Казалось бы, что в этом особенного, ну, остался на ночь у этой женщины?.. Но когда он появился через пару дней похудевший, бледный и не похожий сам на себя, мы все заволновались… Надо было работать, составлять списки, ездить… Но он только и сказал: «Она уехала…», и все. Человека будто сглазили. Он перестал есть, стал много курить, а потом целую неделю пил. Он постоянно писал какие-то письма, сидел на телефоне, обзванивая неизвестных мне людей… А примерно через год мне сказали, что у этой женщины от связи с Ядовым родился ребенок, который умер в родильном доме. Вроде бы муж этой женщины избил ее из ревности, и ребенок, кажется, родился уже мертвым… На Ядова без слез невозможно было смотреть, он весь почернел, поседел, стал красить волосы… А потом пришел в себя и зажил своей обычной жизнью…

Эмма слушала, затаив дыхание. Она увидела, что Сергей вышел из кабинета и направился на кухню к мужчинам. Теперь можно было не волноваться.

– Я только не могу понять одного: зачем он нас всех сюда пригласил? – спросила одна из женщин, полная яркая блондинка в черном бархатном платье и с пышной белой грудью, которая грозила вот-вот вывалиться из глубокого декольте прямо в тарелку с тортом.

– Да мы все поражаемся… Может, он собирается сообщить нам о своей женитьбе или помолвке?

– Какая женитьба… – подала голос маленькая шатенка в розовом открытом платье. – Ваш Ядов – изрядная скотина, каких еще поискать… – Она вдруг выбежала из-за стола и исчезла за дверью.

– Это его любовница, Вика… Она сделала от него уже два аборта, а он так и не женился на ней…

– Да уж, ну и дела… Ладно, бабоньки, давайте есть торт… К черту диету, к черту подсчет калорий, надоело! Олег, принеси нам еще кофейку…

И официант быстрым шагом направился в сторону кухни.

– Какой мальчик, – сказала Легостаева, слизывая с губ розовый крем и громко вздыхая. – Вы обратили внимание, как он смотрел на Лизку?

Лизка, блондинка в бархатном платье, улыбнулась, а пышная грудь ее заколыхалась часто-часто…

Нет, это было явно не светское общество, а так, какой-то сброд, решила Эмма, покидая свое место и собираясь прилечь в спальне. И в эту минуту в гостиную вошел подвыпивший, но очень грустный Ядов. На нем был все тот же смокинг с бабочкой. Глаза Ядова смотрели куда-то в пространство, он явно о чем-то или о ком-то думал. Все женщины за столом притихли.

– Ну как торт, понравился? – очнулся наконец Ядов и присел к своим гостьям. – Небось интересно, зачем я вас пригласил?

Все молчали, боясь его перебить…

– А просто так… Захотелось увидеть ваши милые мордашки… Я скучал по вам, по всем…

В гостиную вошла Вика с покрасневшими веками, но зато с ярко накрашенным ртом: в ванной она, очевидно, успела нареветься вдоволь и сразу же попыталась привести себя в порядок.

– Викуша, – Ядов схватил ее за руку, притянул к себе и усадил на колени. – Не дуйся… Скушай тортик… не сердись на меня, я сейчас пьян… девушки, женщины, я ужасно рад, что вы пришли…

Эмма понимала, что ничего важного и стоящего он уже не скажет, а потому незаметно для окружающих выскользнула из гостиной и в синей от сигаретного дыма кухне нашла Орлова. Он стоял возле окна и пытался раскурить толстую гаванскую сигару, целая коробка которых лежала на подоконнике. Остальные мужчины вели громкие разговоры, курили и пили водку. На Эмму никто не обратил внимания.

– Сережа, ты был у него в кабинете… Что там?

– Смотри, – Сергей достал из кармана черную сафьяновую коробочку, оглянулся и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, открыл ее.

– Что это? – прошептала Эмма, увидев там две обычные таблетки.

– Думаю, что яд. Хотя я в этом не разбираюсь… Ну подумай сама, не анальгин же это, в конце-то концов!.. Кстати, ты не знаешь, где у него аптечка?

– Знаю, в ванной комнате… А… все, я поняла тебя…

Она пробралась в коридор, оттуда в ванную, достала из пакетика две таблетки аспирина и вернулась с ними к Сергею. Они заменили таблетки, лежащие в коробочке, на аспирин, а предполагаемый яд Сергей положил к себе в карман.

– Сумеешь незаметно положить коробку в выдвижной ящик письменного стола?

– Конечно… – Она зажала черную коробочку в руке и пошла в кабинет.

– Эмма, ты куда? – услышала она голос Ядова и вздрогнула. Повернулась и увидела, что Вика по-прежнему сидит у него на коленях и держит в руках блюдце с куском торта. От ее недавней печали не осталось и следа. Она обнимала свободной рукой Ядова за шею и смеялась.

– Мне надо позвонить… – пробормотала Эмма и, войдя в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь. Подойдя к письменному столу, она выдвинула верхний широкий ящик и едва успела положить в него коробку с таблетками аспирина, как в дверях возник Ядов.

– Знаешь, чего я больше всего боялся? – спросил Ядов, усаживаясь перед ней в кресло и закидывая длинные ноги на стол.

– Нет… – Эмма с трудом разлепила пересохшие от волнения губы. – И чего же вы боялись?

– Что вы с Орловым устроите мне здесь встречу с Анной…

– А, вот оно что… – Эмма облегченно вздохнула и сразу же взяла себя в руки. – Вообще-то у меня такая мысль была, но Сергей меня отговорил…

– И правильно сделал. Тем более что она бы все равно не пришла…

– Вы уверены в этом?

– Уверен. А теперь иди к гостям, мне надо побыть одному… И не бойся за меня, со мной никогда ничего не случится…

Эмма, пожав плечами, вышла из кабинета и обнаружила, что словно по чьей-то невидимой команде гости начинают стремительно расходиться. За столом уже никого не было, а в прихожей началось настоящее столпотворение.

– А вы разве не идете с нами? – услышала она голос Иры Легостаевой и пожала плечами:

– Не знаю… А что случилось? Куда это все заторопились?

– Как, вы разве не слышали? Ядов заказал ужин в «Праге», в «Посольском зале»…

– Ужин?

– Поедемте, у нас еще есть полчаса…

Спустя четверть часа в квартире не осталось никого, кроме Эммы, Сергея, официанта Олега, убирающего со стола, и самого хозяина.

– Ты что-нибудь поняла? – Сергей с Эммой стояли посреди гостиной и боялись посмотреть в сторону кабинета. – Зачем ему было заказывать ужин в «Праге»?

– Сережа, мне неприятно об этом говорить, но, по-моему, у твоего друга большие проблемы с психикой… Ему надо лечиться…

– Может, заглянем и посмотрим, что он делает в кабинете? – Орлов выглядел растерянным.

– Давай постучим, чтобы не раздражать лишний раз…

Они подошли к двери и вдруг услышали грохот. Эмма рванула на себя дверь, ворвалась в кабинет и увидела распростертого на полу Ядова. Он лежал с закрытыми глазами, кожа на его лице была пепельного оттенка.

– Господи, неужели он умер?

Рядом с телом Ядова валялась раскрытая черная коробочка. Она была пуста.

Глава 10

Мюнхен. Август 1999 г.

В Германию Берту привез ее старший брат. Ей тогда было тринадцать лет. Русская немка, она почти пять лет прожила в Риге, и только после трагической гибели родителей приехавший из Германии старший брат Александр увез ее в Мюнхен, где он держал небольшую прачечную. Акцент появился у нее, когда она жила еще в Риге.

– Значит, ты, кроме русского и немецкого, знаешь еще и латышский?

Эмма сидела в кресле на лужайке и смотрела, как Берта с двухгодовалым Сережей играют в мяч. День был солнечный, сухой, теплый, со стороны цветника, расположенного ближе к аллее, ведущей к центральным воротам парка, доносился аромат роз и лилий.

Дом, в котором жила Эмма, был обращен одной своей стеной к оживленной Парсдорфштрассе, а другой к небольшому частному парку, принадлежавшему, как и дом, двум хозяевам – Владимиру Прозорову и Питеру Мюллеру. Трехэтажный особняк был выдержан в строгой симметрии и рассчитан на две семьи. Два каменных крыльца, ведущих в дом, две беседки, две аллеи, ведущие к единственным чугунным воротам. Прозоров и Мюллер являлись компаньонами в совместной русско-германской судостроительной фирме и были совершенно разными людьми. Солидный и немногословный Владимир Прозоров, медлительный и основательный во всем вплоть до мелочей, резко контрастировал шустрому, внешне похожему на мальчишку, но тем не менее умному и сообразительному, все схватывающему на лету Питеру Мюллеру. Прозоров, купив в Мюнхене дом, уже через месяц привез сюда жену и сына, Питер же и не думал жениться и без зазрения совести водил в свое крыло девиц. Берта, Сережина гувернантка, которая была тайно влюблена в Питера, просто умирала от ревности, глядя из окна прозоровской половины дома, как вечерами к соседнему крыльцу то и дело подъезжают машины, из которых стайками выпархивают молоденькие девушки в вечерних платьях и со смехом скрываются за прозрачными дверями недосягаемого для Берты рая…

Эмма, давно заметившая влюбленность Берты, жалела ее, но при всем своем жизненном опыте старалась не настраивать ее против Питера, хотя и понимала, что чувство Берты скорее всего так и останется без взаимности: уж слишком легкомысленным казался ей Питер, слишком эгоистичным и безответственным, когда речь шла о женщинах… Каково же было ее удивление, когда Питер, однажды забежав к Прозорову поздно вечером и увидев Берту, даже изменился в лице, настолько ему понравилась молоденькая гувернантка. Он вернулся домой и, уже оттуда позвонив Прозоровым, попросил к телефону… Берту! Бедная девушка от счастья даже стала заикаться. Питер пригласил ее позавтракать вместе с ним в рыбном кафе. Так начался их роман.

* * *

Берта, услышав вопрос, повернулась, и в это время мяч, подброшенный Сережей, медленно подкатился к ногам Эммы.

– Латышский? Да, конечно, знаю… И думаю, что мне его теперь не забыть… Фрау Эмма, а вы когда-нибудь любили кого-нибудь, кроме Прозорова?

В их доме почему-то было не принято называть Прозорова Володей или же Владимиром Александровичем. И Берта постепенно привыкла, подражая Эмме, обращаться к нему по фамилии. Она так и говорила ему: «Вам сварить яйцо, господин Прозоров?», «Фрау Эмма просила вам передать, господин Прозоров, что она уехала в город за покупками и вернется только к вечеру…»

Берта давно мечтала РАЗГОВОРИТЬ свою хозяйку. Ей хотелось понять, почему эта молодая женщина, обладающая незаурядной красотой и умом, уже в двадцать лет оказалась замужем за скучным и старым Прозоровым, которому было под сорок, и даже успела родить ему сына. Берте было девятнадцать, так что с Эмой они были почти ровесницами, но Берта понимала, что их разделяет не эта мизерная разница в возрасте, а нечто большее. В Эмме чувствовалась какая-то скрытая тайна. Эмма часто бывала настолько задумчива, что не слышала и не видела ничего вокруг себя… Она могла часами просиживать почти без движения в кресле, наблюдая кружащихся над цветами пчел… Казалось, что Эмма прожила не одну, а несколько жизней и поэтому в этом мире ее не интересует ничто, кроме Сережи. К своему мужу, Прозорову, Эмма относилась с видимым уважением, но не более. Любой, взглянув на эту пару, сказал бы, что Эмма не любит своего мужа.

– А почему тебя это интересует? – удивилась Эмма вопросу. – Хотя понятно… тебе просто хочется узнать, как это происходило у других. Ведь ты влюблена и кажешься себе немного сумасшедшей, не так ли? И тебе хочется узнать, было ли что-нибудь подобное в моей жизни… Было, конечно. У меня был мужчина, которого я очень любила…

– Но ведь это не Прозоров? – Берта, затаив дыхание, смотрела на разморенную солнцем красивую до невозможности Эмму и хотела тоже иметь такие же, как и у нее, длинные рыжие волосы, такое безупречное тело, стройные ноги… Эмма сидела в коротких белых шортах и красной майке. Рядом на столике среди разбросанных книг и журналов лежала большая широкополая соломенная шляпа.

– Я не могу тебе этого сказать. Понимаешь, это… больная тема…

– Вы расстались с тем мужчиной?

– Я даже не знаю, как объяснить… – Эмма вдруг встала, схватила шляпу, надела ее на голову, резко повернулась к Берте и всплеснула руками: – Берта, все, что ты сейчас видишь вокруг – этот дом, парк и даже эта шляпа, – все это МИРАЖ… Я вообще не понимаю иногда, как я оказалась здесь… Ох, извини… – Эмма поняла, что и так сказала слишком много, и закрыла лицо руками. – Берта, давай забудем об этом разговоре… Хотя… хотя когда-нибудь, быть может, я сама расскажу тебе о своей любви… В сущности, это история всей моей жизни, потому что до встречи с этим человеком я не жила… А твой Питер… Я не думаю, что у тебя с ним все наладится… Он будет твоим бойфрендом несколько лет, а потом, когда ты состаришься, бросит тебя и женится на молоденькой девственнице, которая родит ему детей… Но ты можешь не слушать меня…

Эмма запнулась, потому что увидела приближающегося к ним по аллее человека. Это был посыльный. В руках он держал большой сверток.

– Это снова цветы? – спросила Эмма по-немецки.

– Нет, это игрушка.

Эмма расписалась, дала посыльному на чай, взяла коробку и поставила ее прямо на землю. К ним уже бежал толстенький и неуклюжий Сережа. Его вьющиеся пепельные волосы закрывали темные, с длинными ресницами глаза. Маленький ротик напоминал большую сочную вишню.

Он остановился перед коробкой и стал смотреть, как Эмма развязывает красную широкую ленту и открывает коробку. В ней лежала большая черная машина с дистанционным управлением.

– Сережа, это тебе от папы… Наверное, он снова не придет на ужин… – Эмма достала машину, взяла в руки пульт, и машина тотчас тронулась с места. Но, проехав совсем немного, оставила позади себя белый бумажный шарик. Берта, которая бежала за машиной вместе с Сережей, подняла его и отдала Эмме.

– Смотрите, записка… – она почему-то покраснела.

Эмма развернула бумажный шарик, расправила его на ладони и некоторое время внимательно читала. Затем пожала плечами:

– Я ничего не понимаю… Взгляни, может, ты что-нибудь поймешь?

«Я буду ждать тебя в два у ворот», – было написано по-немецки. И никакой подписи. И вдруг Эмма принялась громко хохотать.

– Берта, какая же я глупая! Все эти посыльные с цветами и конфетами, тортами и пирожными, игрушками и книгами – дело рук Питера! И как же я раньше-то не догадалась?

– Питера?

– Ну конечно! Да он же влюблен в тебя без памяти… Он же понимает, что большую часть своего времени ты проводишь в этом доме, а потому и вынужден присылать свои подарки на наш адрес… Кроме того, ты же гуляешь с Сережей… Вот он и сунул записку в машину в надежде, что ты найдешь ее и прочитаешь… Надо же, как романтично… Признаюсь, я не ожидала этого от Питера… Берта, я беру свои слова обратно…

– А что, если это все-таки не он? – Берта, разволновавшись, машинально приложила прохладные ладони к щекам, чувствуя, что они просто пылают…

– Проверить это – элементарно… Выходи к воротам ровно в два, и если встретишь там Питера, значит, это он… Что может быть проще? Скажи, ты рада? – Эмма и сама радовалась как ребенок, хотя, с другой стороны, ей было несколько неловко за то, что она в душе не одобряла роман Берты с Питером. Но уж лучше ошибиться в лучшую сторону, чем в худшую.

Без пяти два, когда Берта, делая вид, что просто прогуливается по аллее, шла тем не менее на свидание, Эмма смотрела на нее из окна и, похоже, переживала не меньше, чем девушка. Они видели, как Питер с час тому назад приехал домой, и были почти уверены в том, что не ошиблись по поводу авторства записки.

Когда же рядом резко зазвонил телефон, она вздрогнула и взяла трубку.

– Слушаю, – забывшись, сказала она по-русски. Она весь прошлый год брала уроки немецкого и даже удивила своими способностями невозмутимого Прозорова, с которым принципиально старалась говорить исключительно по-немецки, но иногда, вот как сейчас, забывалась, превращаясь в русскую.

– Фрау Эмма, – услышала она голос Питера и улыбнулась. – Вы не пригласите Берту?

– Она уже идет к воротам, через минуту вы сможете ее увидеть из окна вашей гостиной…

Сосед поблагодарил ее, и уже спустя пару минут Эмма стала свидетельницей их встречи. Они постояли совсем немного, поговорили о чем-то, после чего вышли за ворота и вскоре исчезли из виду.

Эмма, заглянув в спальню и убедившись в том, что Сережа еще спит, вышла прогуляться по парку. Она повторила путь, проделанный счастливой Бертой, до ворот, постояла возле них несколько минут, стараясь представить себе, о чем они могли говорить с Питером, и, скользнув взглядом по прохожему, остановившемуся за воротами, в двух шагах от нее, чтобы поднять упавшую из его рук газету, вернулась домой. Надо было подумать об ужине.

С. 1994 г.

Наташа первой вышла из машины и, увидев стоящего под деревом в сквере Виктора, почувствовала, как легкая волна тошноты подкатывает к горлу. Она испугалась. Ей стало страшно. Общество Нади, этой шлюшки, сделало свое черное дело – она напрочь позабыла об опасности. А ведь с Виктором шутки плохи. И навряд ли он простит ее…

– Это он? – услышала она Надин голос и кивнула ставшей вдруг вдвое тяжелей головой.

– Да, это он. Его зовут, как ты уже знаешь, Виктор. Стой! – Наташа схватила ее за руку, чувствуя, как Надя птицей устремилась навстречу высокому худому человеку, один вид которого должен отталкивать нормальных людей… – Подожди, ты уверена, что хочешь этого?

– Да пошла ты! – И Надя, чувствуя, что теперь уже может обойтись и без Наташи, решительно устремилась к приторно улыбающемуся ей мужчине.

Он сам приблизился к ним. Почти не глядя на смущенную и не знающую, куда себя деть Наташу, Виктор оценивающе-откровенно рассматривал Надю.

– Как тебя зовут? – спросил он, доставая сигарету и закуривая.

– Надежда.

– Отлично. Вот и поехали, Надежда. Один человек ждет нас. Ты как, не против? Надеюсь, ты умная девочка и понимаешь, что к чему?

– Но вы же мне еще ничего не рассказали… – пролепетала, смущаясь, Надя и бросила быстрый взгляд на стоящую в двух шагах от нее Наташу, присутствие которой упорно старался не замечать Виктор.

– По дороге все расскажу. В обиде не останешься… в смысле денег…

– Тогда поехали, – вздохнув и выдохнув резко, как перед прыжком в ледяную прорубь, неестественно широко улыбаясь, словно бравируя собственной решимостью, сказала Надя. – Мы поедем на машине?

Наташа, слушая весь этот разговор, поразилась, с какой легкостью Нарышкина согласилась поехать с совершенно незнакомым ей мужчиной, да еще и спросила зачем-то про машину: неужели ей не все равно, на машине они поедут или нет?

– Конечно… А ты, – Виктор как будто только заметил стоящую рядом Наташу, – подожди меня минут пятнадцать, я сейчас вернусь… У меня к тебе разговор особый.

Наташа смотрела, как Виктор останавливает такси, как помогает Наде сесть в машину, и не понимала, что с ней творится. Кто ей Нарышкина? Да никто. Так, подружка по общаге, однокурсница. Но почему же ей стало так страшно за нее? Неужели это из-за Лены Кравченко?

Но предпринимать что-либо было уже поздно: машина с Виктором и Надей умчалась.

Наташа подняла голову и посмотрела на ярко-голубое летнее небо с плывущими облаками, обрамленное пышными кронами деревьев. Под этим небом разверзся ад, а как хотелось бы, чтобы небо, отразившись на земле, сделало бы все вокруг светлым и солнечным, теплым и наполненным любовью…

Да, она после смерти Лены Кравченко, безусловно, внутренне изменилась. Но, оказывается, не настолько, чтобы отказаться от манящей ее легкой жизни. Легкой… Жизнь проституток порой напоминает кошмар, но если женщина молода и физически и психически здорова, то она еще какое-то время держится, успокаивая себя часами отдыха и видом хрустящих банкнот… Но это опять же КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ. А что будет потом?

Прошло пять минут. Десять. Двенадцать.

А спустя двадцать минут Наташа уже сидела в машине и объясняла водителю, явно не местному, как проехать до гостиницы.

Она поняла, что не сможет переступить через себя второй раз и встретиться с Виктором. Он никогда не простит ей предательства и при случае отомстит. Лучше уж она поживет еще несколько дней в гостинице, наслаждаясь свободой, а потом – видно будет…

* * *

Вечером, пообедав в гостиничном ресторане, Наташа выпила рюмку водки и, помянув про себя Лену, вернулась в номер и позвонила в общежитие.

– Полина Яковлевна, это я, Наташа Балясникова…

– А, Наташенька? Тебе кого позвать?

– Надю Нарышкину.

– А ее нет, она еще не вернулась.

– А меня никто не спрашивал? – Водка сделала Наташу смелой: ей теперь даже хотелось, чтобы ею заинтересовалась милиция; и она в ту минуту была готова давать показания даже против себя, не говоря уже о Викторе… Только бы найти убийцу Лены.

– Нет… Постой, ты на похороны-то придешь? – по изменившемуся тону вахтерши стало ясно, что она как будто бы пришла в себя, услышав Наташин голос. Полина Яковлевна громко, с придыханием произнесла: – Ба-а! Да ты, выходит, ничего не знаешь… Сегодня весь город только об этом и говорит.

– Да о чем вы? – разнервничалась Наташа.

– Нашлась… Нашлась твоя подружка Леночка Кравченко, ты слышала об этом?

– Нет…

– В лесу ее нашли, убитую… – вполне натурально всхлипнула Полина Яковлевна, и Наташа услышала, как та высморкалась. – Ты мне перезвони, потому что хоронить не сразу будут, ИМ потребуется какое-то время на экспертизу…

Наташа вернулась к себе в номер и разрыдалась. Все. Свершилось. Леночку нашли. Теперь если найдут убийцу, то выйдут, быть может, и на Виктора, а он, чтобы отомстить Наташе, расскажет все и о ней, о ее похождениях, клиентах, пособничестве; а уж если докопаются до убийства на Садовой родственника Эммы, то Наташе и вовсе не отвертеться – на кинокамере отпечатки ее пальцев, а это будет означать, что она помогала Виктору в его грязных делишках. Больше того, ей теперь придется отвечать и за сводническую деятельность – Нарышкина тоже молчать не станет, если зацепят и ее…

Нарышкина. Теперь, когда она вернется после свидания со своим первым клиентом в общагу, первое, что она узнает, это то, что нашли труп Лены Кравченко. Как она отреагирует на это? Свяжет ли она это с тем, что Лена Кравченко общалась перед смертью преимущественно с Наташей и Виктором? Или же ей будет вообще не до этого?.. Деньги ослепят ее, сделают с ней то же самое, что сделали с Наташей и Леной, а Виктор покажется ей благодетелем, отцом родным…

Так рассуждая и смутно представляя себе, как сложится остаток дня, Наташа вышла из гостиницы, остановила первую попавшуюся машину и поехала в общежитие. Она хотела увидеться с Надей, расспросить ее обо всем, что произошло с ней сегодня, и, конечно, ПРЕДУПРЕДИТЬ ее о возможной причастности Виктора к смерти Лены, пусть даже все это лишь ее предположения.

Общежитие выглядело обычно – никаких признаков траура ни внутри, ни снаружи кирпичного, обезображенного грибком и темными пятнами сырости здания. Вот только необыкновенная тишина повсюду – словно, узнав о смерти своей подруги, все обитатели общежития враз отключили радиоприемники и прочие музыкальные «ящики», создававшие в обычные дни звуковую какофонию, присущую столь густонаселенному человеческому муравейнику.

Бессменная Полина Яковлевна встретила Наташу слабой улыбкой. Розовые веки ее повлажнели, когда она принялась вспоминать Лену Кравченко. Но Наташу сейчас интересовала лишь Нарышкина.

– Да у себя она, – вздохнула вахтерша, – недавно пришла.

Наташа прошла в глубь долгого полутемного коридора, поднялась на второй этаж и постучала в дверь комнаты, где жила Надя. Не дождавшись ответа, постучала еще раз, но, когда на стук снова никак не отреагировали, она сама открыла дверь, благо та оказалась незаперта, и, увидев Нарышкину, лежащую на кровати и укрытую одеялом, похолодела от ужаса: ей показалось, что Надя мертва и смотрит на нее своими широко раскрытыми глазами уже ОТТУДА…

– Сука, – вдруг услышала она и от неожиданности вздрогнула.

– Сука, – повторила Нарышкина, не сводя глаз с остолбеневшей Наташи. – Ты знала, куда он меня везет, и не могла предупредить? Заливала: импотенты, старикашки, танцы им подавай… А четверых жеребцов не хочешь? Тебе рассказать, какие я им песни пела и под какие дудки плясала? Ты знала, что меня везут на групповуху? Знала?

Наташа только сейчас заметила лиловое пятно на левой скуле Нади, заплывший сукровицей глаз, который она пыталась прикрыть волосами.

– Я не знала, куда он тебя везет, – сказала она, – а пришла я к тебе не для того, чтобы выслушивать твои упреки, хочу предупредить тебя, что Виктор может быть опасен. Я почти ничего о нем не знаю, но, возможно, он причастен к смерти Лены Кравченко…

– Ты что, идиотка? – Надя подняла голову с подушки и покрутила пальцем у виска: – Да ты вообще-то соображаешь, что говоришь? И это после того, как меня изнасиловали и избили?

– Тебя никто не насиловал, – разозлилась уже Наташа, – ты сама, добровольно согласилась поехать, разве ты не знала, чем тебе придется заниматься с клиентами?

– Но не с четырьмя же сразу! Ты бы видела, что они со мной вытворяли…

– А деньги заплатили?

– Они не мне заплатили, а Виктору.

– Он что, тоже там с ними был?

– Нет, он поехал за тобой, а тебя не оказалось на месте, он вернулся на квартиру, подождал, пока я оденусь, взял у этих скотов деньги, дал мне из них сто рублей… ты понимаешь, сука, СТО рублей, на которые сейчас даже чулки не купишь. – Надя разрыдалась и, содрогаясь всем телом, долго не могла успокоиться, а успокоившись, произнесла чуть слышно: – …И сказал, что остальное отдаст после того, как я приведу к нему тебя. Что ты такого ему сделала, что он так поступил и со мной?.. Это все из-за тебя, из-за тебя… – Мокрые от слез губы ее дрожали.

Наташа, представив себе, что пришлось испытать Наде, оказавшейся наедине с таким количеством мужчин, и это при ее-то неопытности, ужаснулась и, как бы на самом пике своей ненависти к Виктору, неожиданно спросила:

– Ты знаешь, как с ним связаться? Вы договорились с ним, каким образом ты ему дашь знать обо мне и о том, когда я приеду к нему с тобой?

– Ха!.. Он дал мне срок – сутки, в течение которых я должна найти тебя и уговорить прийти к нему, иначе он сам найдет меня и будет держать у себя до тех пор, пока ты не придешь за мной… А за то время, что я буду у него, мне придется… – Надя не смогла дальше говорить, слезы душили ее.

– Это на него похоже. Ты знаешь, что Лену нашли?

Надя даже привстала на постели и, склонив голову набок, посмотрела на Наташу заплывшими от слез глазами:

– НАШЛИ? Живую?

– Нет… Ее убили. Поэтому-то я и пришла к тебе, чтобы предупредить. Пойми, я не уверена, что Виктор имеет к этому убийству отношение, он обычный сутенер, сволочь и подонок, но убийство… Непонятно, зачем ему было убивать одну из своих девчонок, которая приносила ему доход?

Укутавшись одеялом и все так же пристально глядя на Наташу, Надя сначала молча переваривала услышанное, после чего сказала то, что, очевидно, уже давно ее мучило:

– Я так и думала, что ты все знала про Кравченко. Ну и гадина же ты… Ты хоть понимаешь, что моя жизнь теперь полностью зависит от тебя, от того, придешь ты к Виктору или нет. Ты и с Кравченко, наверное, сделала что-нибудь подобное…

– Прекрати! Ты сама не задавала себе вопрос, зачем попросила меня познакомить вас? Может быть, ты не знала, что тебя ждет, если ты согласишься работать на сутенера?

– Да тише ты! – зашипела Надя и, выставив вперед руки, как кошка, произвела несколько странных, хищнических, царапающих воздух движений, словно предупреждая о том, что готова в любую минуту броситься на Наташу.

Множество самых разных и противоречивых чувств боролись в Наташе, когда она слушала Надю. Та Надя, с которой они встретились в городе и пили кофе, сильно отличалась от той, которую она сейчас видела перед собой. Там, в кафе, была Надя Нарышкина, почти подружка, которую Наташа знала по училищу и общежитию – хорошенькая, веселая и легкая в общении девчонка. Здесь же перед ней сидела униженная и раздавленная, напуганная насмерть молодая женщина, как бы повзрослевшая лет на десять та же Надя Нарышкина, да к тому же еще и со следами физического насилия над собой.

– Да не плачь ты, я поеду с тобой, ты мне только скажи, где мы сможем его найти…

– Завтра в три часа дня на том же месте, где и сегодня.

Наташа понимала причину столь жестокого отношения Виктора к Наде – подружка стала заложницей их сложных и опасных отношений. Теперь, когда нашли труп Лены Кравченко, над Виктором нависла угроза разоблачения. Даже в случае если убийца не он, все равно труп переправляли в лес они вместе. Поэтому Виктор, чтобы обезопасить себя, постарается избавиться от свидетельницы, от нее, Наташи.

– Я позвоню ему и встречусь с ним пораньше, чтобы ты не переживала. А для тебя это хороший урок.

– Свинья!

– Не ругайся, это все равно уже ничего не изменит, а только может разозлить меня. Разве ты не поняла, что я тебе сказала?

– А зачем ты мне читаешь мораль, если сама зарабатывала себе на жизнь на спине? – огрызнулась находящаяся в полуистерическом состоянии Надя, с трудом соображающая, в какую она влипла историю. – Разве с тобой такого не было?

– Именно такого – нет. Я же говорила тебе, как мы работали с Леной. Да и Виктор тогда был не таким агрессивным, и платили нам хорошо. Предлагаю прекратить эти никому не нужные разговоры и попытаться наметить план действий. Сделаем так: я сама сейчас позвоню ему и, если он будет на проводе, постараюсь как можно скорее с ним встретиться, чтобы ты не переживала и спокойно жила себе дальше…

Наташа присела на краешек кровати, на которой полулежала Надя, обняла ее и поцеловала в мокрую щеку:

– Ну все, успокойся… Мы – дуры, поэтому сами должны как-то выкарабкиваться… А про Лену я тебе все-таки кое-что расскажу, потому что мне и самой неясно, что же с ней произошло… Но это позже, а сейчас я пойду позвоню… Обещаю, что, как только все улажу, сразу же приеду к тебе и все расскажу. А ты пока поспи, отдохни и постарайся ни о чем таком не думать…

Наташа вышла из общежития со странным ощущением легкости – она приняла решение, благополучный исход которого теперь зависел только от того, насколько порядочны окажутся люди, которым она собиралась доверить свою жизнь…

Москва – С. Август 1996 г.

На вокзале Ядов почти ничего не говорил. Он считал, что Орлов предает его, оставляя в таком подавленном состоянии. Он был похож в тот момент на большого обиженного ребенка, которого оставляют на произвол судьбы жестокие родители. Орлов же вообще не узнавал друга. Он всегда знал его как человека зрелого, решительного, отчаянного, рискованного, хитрого и, безусловно, сильного. И вдруг сейчас увидел его совершенно в другом свете. В тот вечер, когда они нашли его лежащим на полу кабинета, Ядов предстал перед ними как человек слабый и безвольный, инфантильный и склонный к депрессии. Проглотив заранее приготовленные таблетки с сильнодействующим ядом, он, уверенный, что умирает, потерял сознание, похоже, просто от ужаса перед содеянным. Когда он пришел в себя, страх завладел им уже полностью. Он постоянно твердил о скорой смерти и просил, чтобы его оставили в покое… Но когда Сергей сказал ему, что он проглотил обыкновенный аспирин, Ядов даже вспотел от волнения и охватившей его радости. Он благодарил Сергея за свое спасение и обзывал себя последними словами. На вопрос Сергея, зачем Ядову было заказывать ужин на всю эту честную компанию в «Праге», Ядов лишь пожал плечами: «У меня нет никого, кому бы я мог оставить свои деньги… Я написал завещание в твою пользу, а все наличные отнес в „Прагу“, хотел накормить этих несчастных… Кстати, ты обратил внимание, что я пригласил к себе на прощальный вечер в общем-то простых людей… Я знаю, как им живется, а потому решил устроить для них небольшой праздник. Ты считаешь меня законченным идиотом?» Сергей ответил, что Ядову надо просто прийти в себя и начать новую жизнь, уже без Анны…

На следующий день, когда Сергей объявил другу о том, что им пора возвращаться домой, чтобы решать свои проблемы, Ядов снова вспомнил про частного детектива и предложил помочь им в этом вопросе. Но, когда услышал, что Эмма решила обратиться с признанием в прокуратуру, он даже не нашел слов, чтобы выразить свое возмущение:

– Да вы просто спятили! Вам проще убить Перова, чтобы жить спокойно… честное слово! Разроют могилу дяди, проведут экспертизу и только перекрестятся, узнав, что убийца пришла к ним с повинной. Что еще им нужно? Зачем им тратить силы на то, чтобы доказывать ее невиновность? Вы забыли, в каком государстве живете?..

В конце он назвал Эмму самоубийцей, начисто забыл о своей попытке отравиться и сказал, что снимает с себя всякую ответственность за ее будущее.

– Я хотел тебе помочь и даже подсказал, что конкретно тебе следует делать, а ты все решила по-своему… Я лично не собираюсь носить тебе в тюрьму передачки… Если Орлову это нужно, пожалуйста… Думаю, что к тому времени, когда ты, девочка, выйдешь из тюрьмы, он уже давно будет на пенсии нянчить внуков… А у тебя вылезут волосы, выпадут зубы, и ты будешь выглядеть старше его лет на десять… Так оно и будет, попомни мое слово…

Эмма тогда проплакала всю ночь, но решение свое все же не изменила – настолько сильным было ее желание избавиться от Перова.

В последнюю ночь перед отъездом из Москвы она почти не спала. Она смотрела на спящего Сергея и пыталась себе представить, что ждет ее дома… Она понимала, что полюбила человека, не имеющего ничего общего с тем идеалом, который вынашивала в своем сердце с самого детства. Она мечтала о сильном мужчине, способном самостоятельно принимать решения и вести ее за собой по жизни, как ребенка. Ей был нужен мужчина-отец. А судьба посмеялась над ней и свела с мужчиной, которому нужна женщина-мать. Пусть даже и младше его почти на двадцать лет. Та роль, которую ей отвел Перов в отношении к многочисленным любовникам, похоже, станет ее настоящей и последней ролью. Она, наверное, просто создана для того, чтобы ублажать и успокаивать заплутавшихся в жизни мужчин-детей.

* * *

– Сергей, звони мне, сукин сын, – произнес Ядов в самую последнюю минуту перед тем, как поезд тронулся. – Я буду ждать. А ты, Эмма, хорошенько подумай о том, что я тебе сказал…

Высокая нескладная фигура Ядова, облаченная в песочного цвета стильный костюм, долго еще маячила на перроне, пока поезд набирал ход. Когда же он скрылся, Эмма все еще продолжала видеть его огромные обиженные глаза кофейного цвета с застывшими в них слезами.

В поезде они почти всю дорогу сидели притихшие на одном диване, обнявшись, и каждый думал о своем. Орлов представлял себе разговор с Лорой и сыном, Эмма – неожиданную встречу с Перовым. Даже прокуратура, одно название которой наводило ужас, не пугала Эмму так, как Перов.

– Мы сделаем так, – говорил Сергей, прижимая Эмму к себе и стараясь держаться как можно более уверенно, – я оставлю тебя в гостинице, потому что возвращаться домой тебе сейчас нельзя, думаю, что тебе не надо этого объяснять… Я же поеду домой и поговорю с Лорой. Конечно, ты права, я буду разговаривать с ней с позиции жертвы, потому что стоит мне только дать ей понять, что я ухожу не столько от нее, сколько к тебе, и она тотчас этим воспользуется и припишет мне все смертные грехи… У меня есть знакомый адвокат, он поможет мне составить заявление о расторжении брака, я отнесу его в суд и тотчас вернусь к тебе в гостиницу. На следующий день мы с тобой поедем в прокуратуру и спросим там, к кому нам лучше обратиться… Я бы мог, конечно, посоветоваться с адвокатом, с тем, что будет помогать мне при оформлении развода, но мне не хочется посвящать его в твою историю… Понимаешь, у нас столько общих знакомых, это моментально станет известным. Я не уверен, что это не выйдет и из стен прокуратуры… У нас не такой большой город, чтобы можно было надеяться на полное сохранение тайны…

– А может, действительно послушаться Ядова и для начала нанять частного детектива, с помощью которого мы бы смогли проследить за Перовым… – Эмма сказала это неожиданно даже для себя и только спустя какое-то время поняла, что ей в голову пришла просто блестящая мысль: попытаться уличить Перова в совершении какого-нибудь преступления и таким образом, имея на руках фотографии, к примеру, или что-то другое, что могло бы подтвердить его причастность к преступлению, обезопасить себя этой информацией. Как бы поменяться ролями с Перовым. – Послушай, – продолжила она с жаром, – а что, если помочь Перову проникнуть в вашу квартиру ЕЩЕ РАЗ?

– Как это?

– Об этом надо подумать… Подключить к делу Лору, чтобы она, выйдя на Перова, сама спровоцировала его на повторную попытку ограбления…

Они до самой ночи придумывали самые разные способы изобличения Перова, пока наконец не угомонились и не уснули, обнявшись, под одним одеялом.

С. Август 1996 г.

Сергей поселил Эмму в гостинице «Европа», после чего они вместе пообедали в гостиничном ресторане, и Орлов поехал домой.

– Ты не позвонишь ей, не предупредишь о своем приезде? – спрашивала Эмма его на прощанье, стоя на пороге гостиничного номера и с трудом сдерживая слезы. Как ей не хотелось, чтобы он уходил! Она словно чувствовала, что видит его в последний раз… – Ты возвращайся скорее, хорошо? Я буду ждать тебя у окна весь день… Если сможешь, позвони мне откуда-нибудь… Сереженька, только не задерживайся, сразу, как только освободишься, – ко мне… Ну все, иди… Я жду… – Она с трудом отпустила его руку из своей и, пока он шел по коридору, такой родной и близкий, смотрела ему вслед до тех пор, пока за ним не закрылись двери лифта.

Весь день Эмма просидела перед телевизором, прислушиваясь к шагам в коридоре, маялась, стоя у окна, пыталась поспать, но уже в семь вечера поняла, что больше ждать не может, собралась, оставила Сергею записку у администратора и вышла из гостиницы. Все время, проведенное в номере, она словно видела и слышала Сергея и Лору. Она как бы присутствовала при их разговоре, и сердце ее сжималось, когда речь заходила о разрушении семьи, о судьбе Саши… Конечно же, Сергей не сможет выдержать тон, который бы соответствовал разъяренному рогоносцу… Эмма это отлично понимала. В лучшем случае он в спокойной форме скажет Лоре, что влюбился в другую женщину, и попросит у нее развода. Он не способен устраивать сцены ревности. Не такой он человек. Быть может, поэтому Лора и прожила с ним почти десять лет, изменяя ему без угрызений совести и оправдывая себя тем, что ее муж – тряпка, слепец, человек без чести и достоинства… и что он недостоин ее хорошего отношения, не говоря уже о любви. А что принесет ей развод, кроме потери статуса замужней женщины и материального благополучия? Свободу? Но ведь она была свободна и при муже! Конечно, она будет противиться разводу и приложит все силы к тому, чтобы сохранить семью.

Рассудком Эмма понимала, что, выйдя замуж за Орлова, она словно обретет большого ребенка. Ей придется заботиться о нем, создавать ему условия для работы, поддерживать его морально, если понадобится, и постоянно внушать ему мысль о его самодостаточности. Она будет подыгрывать ему, стараться создавать иллюзию того, что не она, а ОН, ее муж, главный человек в семье и что все, что происходит у них, делается только в соответствии с его мнением и желаниями… То есть она будет продолжать играть свою роль вдохновительницы и матери, разве что играть на гитаре, петь и танцевать уже никогда не сможет. И кто бы подумал, что у нее когда-нибудь появится такое отвращение к этим, в общем-то, безобидным развлечениям…

Сразу же после Сергея ее мысль перескакивала на Перова. Да, он, безусловно, сильный человек. Ему ничего не нужно внушать, похоже, что жестокость, склонность к преступлению, порок в самом широком смысле этого слова, равно как и сам бескомпромиссный, жесткий характер, он впитал с молоком матери. Но сможет ли женщина любить такого человека, как Перов? Разве можно вообще полюбить человека, считающего себя вправе калечить судьбы других людей. Ведь Перов вторгся в ее жизнь, воспользовавшись ее беззащитностью, слабостью и неспособностью реально смотреть на вещи. Она была почти ребенком, когда, подчиняясь исключительно инстинкту самосохранения, ударила насиловавшего ее Холодного… Но она убила его. И когда она опускала ему на голову тяжелую хрустальную пепельницу, она искренне желала ему смерти. Это была правда. Она бы и сейчас его убила, оказавшись в таком же положении…

* * *

Постояв на крыльце гостиницы и еще не решив, куда именно она пойдет, Эмма вновь вернулась в номер и позвонила в свою квартиру. А что, если Перов сейчас там? Но трубку никто не взял. Если даже Перов и там, навряд ли он поднимет трубку, выдавая тем самым свое присутствие. Да и зачем ему столько времени проводить в ее квартире, привлекая к себе внимание соседей… Соседи! Вспомнив про соседей, Эмма набрала номер телефона ближайшей соседки Валентины и, услышав ее голос, страшно обрадовалась.

– Валя, это я, Эмма…

– Эмка? – Валя тотчас узнала ее и даже как будто бы тоже обрадовалась. Она была обычной домохозяйкой, ее муж работал заместителем директора картонажной фабрики и сразу же после рождения ребенка позволил своей жене не работать, а вести дом и заниматься воспитанием сына. Это была спокойная полноватая молодая женщина с добрым широким лицом и веселыми глазами. Любимыми ее занятиями были просмотр сериалов по телевизору, чтение зарубежных любовных романов и хождение по магазинам. После смерти Эмминой матери именно Валентина помогала своей молоденькой соседке организовать похороны и поминки и первое время, как могла, поддерживала Эмму, приглашая без конца к себе в гости и пытаясь ее хоть немного привести в чувство. В течение тех двух лет, когда Эмма работала на Перова, они с Валентиной встречались значительно реже. Ничего не подозревающая соседка была уверена, что Эмме помогает какой-то родственник из Сибири, которого она несколько раз видела входящим или выходящим из Эмминой квартиры. Интеллигентный приятный мужчина. Так случилось, что Валентина даже ни разу не поинтересовалась, где учится или работает Эмма, потому что при встрече прежде всего обращала внимание на то, как Эмма одета, спрашивала ее, где она купила это платье или туфли, после чего они расходились по своим квартирам и тотчас забывали о существовании друг друга. Это были обычные, ни к чему не обязывающие отношения между соседями. Хотя Эмма всегда при встрече с Валентиной испытывала угрызения совести из-за того, что не может пригласить соседку на чашку чая и рассказать ей о своей жизни. В страхе перед каждым приходом Перова она старалась вообще не открывать никому дверь, пока не услышит характерный прерывистый нервный звонок… Кроме того, у нее были строгие инструкции…

– Эмка? Это ты? Откуда? Куда ты пропала?

– Я уезжала… по делам наследства… в Москву… Скажи, Валечка, ко мне никто не приходил, у тебя никто про меня ничего не расспрашивал?

– Приходили из ЖКО, спрашивали, куда ты уехала и почему не платишь за квартиру… Вот и все. А однажды вечером мне показалось, что кто-то открывает твою дверь, я подумала, что это ты, подошла к своей двери и посмотрела в «глазок»… Знаешь, мне показалось, что туда вошел мужчина. Понимаешь, на площадке свет не горел, этот мужчина мог войти и к соседям… Просто я слышала, как открылась дверь… ну и видела мужской силуэт… Если честно, то я подумала тогда, что к тебе пришел жених… Ты же молодая, красивая… Эмка, так откуда ты звонишь?

– С вокзала. Я сейчас приеду.

– У тебя хоть все хорошо? Наследство-то получила?

– Получила. Приеду, расскажу. Пока. – Она положила трубку и пожалела, что не спросила, когда же именно Валентина видела входящего в ее квартиру мужчину. Значит, Перов все-таки пасет ее. Ее не было в городе почти две недели. Если Перов ее и искал, то в Луговом или в Москве. Если же он такой идиот, что думает, будто она прячется от него где-нибудь в городе, то не исключено, что он действительно время от времени приходит в ее квартиру и поджидает ее там…

И все-таки она поехала домой. В гостиницу она возвратиться не могла из-за Орлова – была уже половина восьмого, а он так и не пришел за ней. Слезы душили ее. «Он бросил меня. Лора уговорила его остаться в семье. Обычное дело». Даже если бы он сейчас и пришел, рассуждала Эмма, останавливая машину и называя свой адрес, ей уже не хотелось его видеть… «Ведь он знает, как я переживаю, как жду его…» Она хотела, чтобы он, придя в гостиницу, прочитал записку и понял, что она ушла. Что она может обойтись и без его помощи. Что она сама пойдет в прокуратуру, сама сядет в тюрьму, а может, и подставит свою грудь для расстрела. Она была готова ко всему. Больше того, ей даже захотелось увидеть Перова, чтобы сказать ему о своем намерении во всем признаться.

Когда Эмма остановилась перед дверью своей квартиры, ноги почти не держали ее. Тело тряслось мелкой дрожью, зубы стучали, и почему-то было очень холодно…

Она вставила ключ в замок и медленно, стараясь не шуметь, чтобы ее не услышала Валентина, повернула его. Затем еще раз. Следующий ключ. Наконец дверь словно вздохнула и, чуть скрипнув, открылась. В лицо сразу же ударил запах яичницы. «Перов здесь живет…» – мелькнуло у нее в голове. От страха она уже не соображала, что делает. Стояла посреди прихожей и боялась пошевелиться. В полумраке прихожей мерцала в голубовато-фиолетовом, льющемся из гостиной свете большая хрустальная пепельница. Прозрачная, она тоже казалась голубой. Но вдруг на ней явно проступили красные пятна… Эмма зажмурила глаза и замотала головой. Открыла их и поняла, что пепельница вся в крови… В крови ее дяди, который теперь лежал в земле и гнил…

Она сделала еще один шаг. В квартире было тихо. Но гостиная была освещена так, словно где-то в глубине ее беззвучно работал телевизор. А что, если Перов уснул, глядя телевизор, и теперь спит?

Эмма подошла еще ближе к тумбочке, на которой стояла пепельница, и поняла, что она совершенно чистая и что на ней нет никакой крови. Просто в ней лежат красные бусы. Бусы ее матери. Она взяла бусы и машинально надела на себя. Послышался шорох. В гостиной заметались тени. Перов проснулся. Эмма схватила пепельницу. Сейчас круг замкнется. Несколько мгновений – и все будет кончено. Он не имеет права жить. Если он оставит в покое ее, то примется за кого-нибудь еще… Он не успокоится, пока не обопьется своим же злом…

В светлом прямоугольнике возник мужской силуэт. Человек набросился на Эмму, сбив ее с ног… От человека пахло чесноком и яичницей. Мерзкий запах. Мерзкий человек. Крепко держа в руке пепельницу, Эмма со всей силы обрушила ее на голову Перова. Послышался звук разбившегося стекла; тело, лежащее на ней, тотчас обмякло, что-то теплое закапало ей на лицо. Она быстро сбросила с себя мужчину, поднялась и первое, что она сделала, чтобы не повторить ошибки двухлетней давности, кинулась к входной двери и крепко-накрепко заперла ее на все замки, засов и цепочку. После этого, перешагнув через распростертое на полу тело, вошла в гостиную. Так и есть: в углу работал телевизор. Шла информационная программа «Сегодня». Только звук был отключен. Эмма плотно задернула шторы и включила свет. Перов был в клетчатой фланелевой рубашке и спортивном синем трико. Он лежал лицом вниз, голова его была залита кровью. Эмма, почему-то почувствовав себя значительно лучше, подошла поближе и включила свет в прихожей. У Перова были темные волосы, мужчина же, который лежал на полу, был ярко выраженным блондином. У него были совершенно белые волосы, запачканные кровью. Эмма почувствовала, как внутри у нее похолодело. Присев на корточки и с трудом перевернув мужчину на спину, она чуть не закричала от ужаса, увидев знакомые черты лица и плотно сжатые губы…

Мюнхен. Август 1999 г.

Она смотрела на спящего рядом мужчину и в который раз задавала себе вопрос: почему она здесь с ним? И причем именно в этой последовательности: почему? Она? Здесь? С ним? ПОТОМУ что она не могла оставаться в Москве после всего, что с ней произошло… Это становилось слишком опасно. Почему именно ОНА? Да потому что мужчины, оказывается, любят красивых женщин, красивых собак, красивых лошадей… Почему ЗДЕСЬ? Потому что у Прозорова здесь дело, которое позволяет ему содержать сразу две семьи. Будь у него еще одна такая фирма или просто побольше денег, он завел бы еще одну семью, только в качестве НЕнастоящей жены была бы уже, скажем, Берта… Очевидно, гувернантки ассоциируются у Прозорова с чистотой, детьми, стройной фигуркой, доступностью и невероятно возбуждают его… Почему именно С НИМ? Да потому что это его семье потребовалась гувернантка, и это его жена, Валерия, дала дурацкое объявление в газету.

Каким был Прозоров? Сильным и спокойным. И он учил ее жить. Как разговаривать, как одеваться, как ходить, как разогревать суп, как укладывать волосы, как реагировать на его поздние возвращения с работы, как смеяться, чтобы не оскорбить собеседника-немца, какие чулки надевать, какую позу принимать, чтобы не утомляться… Он говорил ей все это с легкой ироничной улыбкой, унижающей ее до самых пяток. Как бы подчеркивал: знай, девочка, свое место. Это я сделал из тебя леди. Это я привел твое тело и мысли в полный порядок, и теперь ты обязана слушаться меня во всем.

И она слушалась. У нее не было выбора. Единственным развлечением ее в Мюнхене были редкие вечеринки, которые устраивали друзья Прозорова. Там было много молодежи, все были с женами или с мужьями. Если бы не это условие, Прозоров бы ни за что не показывал им свою красавицу Эмму… Ею восхищались, ей делали недвусмысленные предложения, вплоть до настоящего замужества, ей преподносили подарки… А Прозоров злился. Он был собственником, каких еще поискать. Он любил Эмму, как вещь, которая досталась ему очень дорого. И эта вещь, после того, как он потрудился над ней, заиграла новыми красками, это заметили все, кто знал Прозорова. Кроме Валерии, разумеется. Вернее, она-то, конечно, заметила в первую очередь, только разве могла она предположить, что благополучие ее гувернантки зависело целиком и полностью от ее мужа?

– Почему ты не спишь? – Володя поднял лицо с подушки. – Эмма, с тобой все в порядке?

– Да, Володечка, все хорошо, спи… – постаралась она ответить как можно ласковее. – Просто мысли всякие лезут в голову…

– Ну вот ты и меня разбудила… – Он протянул руку, зажег лампу и сел на постели. Крупный красивый мужчина, почти лысый, но это его совершенно не портило. Для своих тридцати пяти он выглядел превосходно. Режим, теннис, отсутствие алкоголя и никотина в крови, рациональное питание без излишеств, профилактика чего бы то ни было… Он был просто идеален. До тошноты.

Он был возбужден и показал это Эмме, откинув с живота простыню. Но вид возбужденного мужчины давно не волновал ее. Быть может, потому, что занятия сексом вошли уже в привычку, хотя Володя старался разнообразить их любовные игры, используя специальные духи, мази, предметы. Доходило даже до абсурда. Но заканчивалось все всегда одинаково: она считала. Раз, два, три… сто пятнадцать, сто шестнадцать… Ее, словно куклу, переворачивали то на живот, то на спину, то ставили на колени перед кроватью…

– Тебе нравится? – Он смотрел себе пониже живота и, казалось, сам любовался своим мощным членом. – Ну же, Эмма, наклони головку…

Она закрыла глаза…

А когда открыла – кажется, уже было утро, – Володя крепко спал, отвернувшись от нее… Его большое сильное и красивое тело, покрытое светлыми рыжеватыми густыми волосами, теперь отдыхало… На лысине блестели капли пота.

Эмма с трудом поднялась и медленно поплелась в ванную. Там долго чистила зубы, а потом забралась в ванну и пустила горячую воду. Она считала себя обманщицей. Это не Володя обманул ее, а она сама обманула Володю, когда согласилась поехать с ним в Германию. Он был глубоко семейным человеком, и поскольку его предприятие было русско-германским, то и две его семьи тоже были русско-германскими. Женщины были, конечно, русские. Но Валерия с детьми жила в Москве, а Эмма с Сереженькой – в Мюнхене. И если Валерия о существовании второй семьи даже и не подозревала, то Эмма знала все.

Если бы Эмма любила Прозорова, то во время их близости, наверно, не закрывала бы глаза. Странно, что мужчины не понимают этого. Она бы не терпела, а наслаждалась, она не чувствовала бы себя изнасилованной гувернанткой, а ощущала бы себя любимой женщиной… Как это сложно: мужчина и женщина в момент близости. Двигаются так, как двигались тысячи лет назад. Но в одном случае – это счастье, в другом – тошнота.

Лежа в ванне, она, как в детстве, играла радужной прозрачной пеной, сооружая из нее на своем животе горы и замки, и думала о Прозорове. Вернее, вспоминала его последние слова, перед тем, как он, угомонившись, стал засыпать:

– Через неделю едем в Москву…

– Мы… с тобой?

– Да. И с Сережей. У меня отпуск. Я решил купить тебе квартиру в Москве. Будем там до Рождества, потом вернемся сюда… Так и передай Берте… И скажи, что, если она поедет с нами, я подниму ей оплату в полтора раза. Пусть посмотрит на Москву… Да и ты развеешься… Давай спать…

Она с головой ушла под воду. Вынырнула, встала под душ. Долго сидела на кушетке, с наслаждением ощущая тугую струю горячего воздуха, бьющую из фена. Волосы ее, казалось, выросли за одно утро и теперь почти касались поверхности кушетки. Как сказал бы Володя: хорошие шампуни, здоровый образ жизни, правильный обмен веществ, секс по утрам…

Эта кушетка напоминала ей кушетку в квартире, вернее, в ванной комнате Ядова. Она могла бы лежать на ней с Орловым до самой смерти. Но он предпочел Лору, летнюю кухню, брачное ложе…

Эмма вышла из ванной, зашла в кухню и сварила себе кофе. Перед тем как сесть за стол, открыла окно: прохладное солнечное утро медленно вползало в дом, наполняя его яркими красками, светом и какой-то зеленоватой, яблочной свежестью. В корзинке на столе Эмма нашла оставшиеся с вечера ореховые трубочки. Она пила кофе, смотрела в окно, но, как ни старалась убедить себя в том, что она все-таки относительно счастлива, предательская слеза все равно скатилась со щеки и упала в чашку…

Берта проснулась позже.

– Что это вы делаете? – удивленно воскликнула девушка, увидев Эмму за столом, заваленным журналами «Burda». – Вы же сами говорили, что терпеть не можете шить и вязать!…

– Правильно, я и сейчас не отказываюсь от своих слов… Просто я ищу подходящий фасон… Потом схожу в салон и закажу там кое-что…

– Вас пригласили на вечеринку?

– Нет, Берта, бери выше… Я еду в Москву… – Она так и сказала «я», а не «мы», потому что только это «я» сейчас для нее и имело смысл. В Москве живет Ядов. Она позвонит ему.

С. Август 1996 г.

Она, наверно, с час просидела в прихожей на стуле, глядя на лежащего на полу мужчину. Быть может, в тот момент она пожалела, что входная дверь заперта и теперь никто не сможет войти в квартиру, чтобы схватить ее за руку и начать шантажировать… Ведь тот, кто ее шантажировал, перед этим постарался очистить квартиру от трупа. А кто это сделает теперь?

Эмма встала и закрыла лицо руками. Но, убрав руки и открыв глаза, она увидела все ту же картину: мертвый мужчина с кровавой раной на голове. Кошмар, случившийся два года тому назад, ПОВТОРИЛСЯ… И на полу лежал Юрий Александрович Холодный. Тот самый, который должен был сейчас лежать в сырой земле в лесу. И если Эмма не сошла с ума, то это может означать только одно: никакого трупа два года назад НЕ БЫЛО. Холодный был жив, когда в ее квартиру ворвался Перов. Возможно, сначала он был без сознания, но потом, когда пришел в себя, Перов сумел добиться того, чтобы Холодный исчез. Растворился. Уехал. Улетел. Скорее всего, Перов стал угрожать ему снимками, сделанными из окна противоположного дома, на которых были изображены Холодный с нею… И когда Перов убедился в том, что Холодный покинул город, он поехал в лес и соорудил там могильный холм. После чего привез в лес находящуюся еще в гипнотическом трансе и к тому же шокированную всем происшедшим Эмму, обвинил ее в убийстве собственного дяди и таким образом приручил ее, как собачонку.

Эмма смотрела на тело Холодного и понимала, что то, что произошло здесь сейчас, куда страшнее случившегося два года назад… Потому что Холодный не дышал. Но что он здесь делал? Теперь понятно, кого имела в виду Валентина, когда говорила про мужчину, который «входил или выходил» из ее квартиры. Это был не Перов, а Юрий Александрович.

Эмма медленно обошла квартиру. Судя по количеству продуктов в холодильнике, дядя решил обосноваться здесь прочно и надолго. Возможно, он приехал в С. в отпуск, а может, его целью была она. Страсть ли пригнала его сюда, любовь или чувство вины – теперь этого никто не узнает. Похоже, он жил здесь, ел-спал и поджидал Эмму. Непонятно только, как же посмел он вернуться сюда, зная, что здесь его ждет Перов с компрометирующими снимками?

Еще через полчаса, когда до нее начал доходить смысл того, что она натворила, Эмму заколотило. Она села на диван и попыталась сосредоточиться, чтобы принять на этот раз ПРАВИЛЬНОЕ решение и не попасться в руки очередного негодяя, будь он прокурором, следователем или даже соседом… И тут ее взгляд упал на газету, точнее, половину газетного листа, которую, очевидно, незадолго до смерти читал Юрий Александрович. Это были местные губернские «Вести» – на одной стороне название газеты сохранилось, а дата – нет. Большая статья, обведенная красным маркером, сразу же привлекла к себе ее внимание: «20 июля 1996 г. на улице Закатной, в доме № 37, найден труп находящегося в розыске гр. Артюшина В.В., подозреваемого в убийстве в 1993 г. своего бывшего приятеля Перова В.В. и в ряде других преступлений. Завладев документами и квартирой Перова, Валентин Артюшин (трижды судимый за кражи и по последнему делу в 1992 году условно-досрочно освобожденный) долгое время жил под его именем, являясь сутенером и организовывая при помощи работающих на него проституток квартирные кражи их „клиентов“. Убийство Артюшиным Перова, как показали материалы дела, связано с другим преступлением – убийством в 1994 г. Елены Кравченко, учащейся ПТУ-2, чей труп обнаружили в лесу, неподалеку от Шереметевского озера. Кравченко, по словам следователя прокуратуры Митрохина В.Н., раньше была знакома с Перовым и знала, что Артюшин – убил его. Судя по всему, она шантажировала своего сутенера, за что и поплатилась жизнью. Как показывают материалы следствия, свидетельницей (а возможно, и соучастницей) убийства Кравченко явилась гр. А., выдававшая себя за профессиональную акушерку и также работавшая на Артюшина. Потерпевшей Кравченко незадолго до того, как ее убили выстрелом в сердце, гражданкой А. был сделан аборт, о чем свидетельствуют результаты судмедэкспертизы, а также обнаруженный в могиле пакет с медицинскими инструментами, ночной сорочкой и хирургическими перчатками с отпечатками пальцев А.».

На этом статья обрывалась. Зато рядом на столе Эмма увидела уже другую газетную вырезку с фрагментом еще более удивительного текста, являющегося как бы продолжением первой статьи, хотя цвет бумаги первого и второго газетных листов отличался, что могло свидетельствовать о том, что статьи были напечатаны в разных газетах:

«Убийцей Артюшина оказался отец Елены Кравченко, проживающий в Воронежской области, который сам пришел в милицию и сознался в совершенном им преступлении. Он рассказал, как в свой последний приезд домой Лена упомянула некоего Перова, который вовсе не Перов, а Артюшин и что она якобы знает, как „вывести его на чистую воду“. Но перед этим она собиралась потребовать с него денег за молчание. На этой почве у отца с дочерью вспыхнула ссора, во время которой Кравченко пытался образумить дочь, убедить ее не вмешиваться в чужие дела и тем более не требовать никаких денег, поскольку это опасно, и все в таком роде. Но Лена считала иначе, за что и поплатилась жизнью. Кравченко нашел Артюшина-Перова лишь спустя почти два года со дня гибели дочери и застрелил его. Сейчас он находится под стражей и ждет суда. На вопрос, известно ли ему что-либо о гр. А., услугами которой пользовалась Лена и ее подружки по общежитию и училищу, Кравченко ответил, что впервые слышит о ее существовании и считает, что убийство было совершено Артюшиным, а гр. А. наверняка была подставлена и что ее труп скорее всего тоже надо искать в каком-нибудь лесу, поскольку Артюшин навряд ли оставил бы в живых свидетеля».

Рядом со статьей была и фотография Артюшина.

«Перов!..»

Эмма смотрела на это бесстрастное лицо с холодными глазами, и ей казалось, что Перов сейчас оживет и скажет ей что-то…

Она снова взяла в руки первую статью и посмотрела на число: «20 июля 1996 года». Значит, Перова, то есть Артюшина, убили в то время, когда Эмма находилась в Москве. Но откуда же об этом мог знать Холодный? Разве что он приехал в С. раньше 20 июля, поселился в Эмминой квартире или сначала в гостинице, а узнав из газет о смерти потенциального шантажиста, успокоился и стал поджидать возвращения Эммы. Но ведь он не мог приехать без предупреждения…

Эмма осторожно, чтобы не привлекать внимания Валентины, вышла из квартиры и спустилась на первый этаж к почтовому ящику. Открыв его, она подхватила вывалившуюся оттуда почту: это были и рекламные газетки, и какие-то политические и религиозные воззвания, и, наконец, письма и телеграмма. Писем было три. И все от Холодного.

Вернувшись домой, Эмма забилась в угол дивана, на котором не так давно лежал живой и здоровый дядя, и вскрыла первое письмо, датированное 30 июня.

«Здравствуй, моя хорошая Эммочка! Извини, что уехал так неожиданно.. При встрече все объясню. Я очень по тебе скучаю, постоянно думаю о тебе… Я чувствую, как ты одинока и нуждаешься в моей заботе, но не могу приехать, пока ты сама не попросишь меня об этом… Ведь у тебя, кроме меня, никого больше нет. Напиши мне. Я буду ждать. Целую, твой дядя Юра». Второе и третье письма были примерно такого же содержания – нейтральные, бесцветные, бесстрастные. И Эмма поняла, что Холодному для доказательства своей невиновности просто нужны были ЕЕ письма, которые свидетельствовали бы о желании самой Эммы увидеть его. В случае если бы Перов все-таки донес на него и предъявил в прокуратуре сделанные им фотографии, на которых были засняты сцены насилия Холодного над Эммой, то Юрий Александрович объяснил бы, что они просто любовники и что никакие это не сцены насилия. Что он любит свою племянницу и даже готов на ней жениться. Чего только не придумаешь ради спасения своей шкуры.

Телеграмма была чисто информационного характера:

«Все понял. Восемнадцатого буду у тебя. Целую. Юра».

А что он, собственно, понял? Он попытался сделать вид, что между ними на момент его приезда в С. уже была какая-то договоренность? «Я все понял…» Словно она звонила ему или писала… И как только его жена терпит рядом с собой такого извращенца? Неужели он загипнотизировал ее навсегда? Эмма никогда в жизни не видела свою сибирскую тетю, а когда пыталась расспросить о ней мать, когда та еще была жива, то в ответ не могла добиться ничего определенного. «Она преподает музыку в школе». Вот и все.

Эмма сложила письма и телеграмму в сумку, затем обошла квартиру и собрала все вещи Холодного, включая вновь привезенные им откуда-то атласные панталоны, плащ, бархатный берет со страусиными перьями («Он точно сумасшедший!»), запихнула все это в большой пластиковый пакет, куда положила его бритвенные принадлежности, подтяжки, белье, очки, документы… «Дипломат» Холодного оказался запертым, но вскрывать его ей не захотелось.

Эмма и сама удивлялась хладнокровию, с которым действовала на этот раз. Чувство свободы захлестнуло ее. Холодный – мертв, Перов – мертв. Но она почему-то не ощущала рядом с собой ледяного дыхания дамочки с косой в руках. Неужели страдания выстудили из нее страх перед смертью? Перед чужой смертью? Или причиной ее хладнокровия и решительности стало то, что к ней не вернулся Орлов?

Она остановилась перед телефоном и какое-то время думала, позвонить ей Сергею домой или нет. Но рука сама взяла трубку.

– Сергея Борисовича, пожалуйста, – проговорила она изменившимся голосом, когда услышала на другом конце провода Лору.

– Минутку… Сережа, это тебя… – услышала Эмма и тотчас положила трубку на место. «Он дома».

Твердя про себя «Он дома», она открыла дверь и выглянула на лестницу. Она рисковала. Причем рисковала очень сильно. Но в том состоянии, в котором Эмма находилась сейчас, ее поступки не могли не носить болезненного оттенка.

Взявшись за ноги Холодного, она, оглушенная биением собственного сердца, выволокла его на лестничную площадку и оттащила к лестнице, после чего, спохватившись, вернулась в квартиру и вынесла оттуда столовую клеенку, куда переложила тело; перехватив его за плечи, словно боясь, что он ударится головой, она, придерживая клеенку и чувствуя совсем близко запах крови, медленно, стараясь не шуметь, спустила его на этаж ниже. Отдохнув немного, перетащила еще ниже… Она понимала, что в любую минуту в подъезд может кто-то войти или, наоборот, кто-то может выйти из квартиры… Что тогда будет? Вызовут милицию, ее схватят… И пусть. Она им все объяснит. Хотя они ей все равно не поверят. Будет суд, и ее приговорят годам к пятнадцати, не меньше, так говорил ей «Перов»… А в тюрьме она умрет. И закончатся все ее страдания. Быть может, это хорошо, что Орлов не пришел?

Она оттащила Холодного в кусты перед домом, принесла все его вещи, упакованные в пакеты, не забыла и «дипломат» и положила все это рядом с телом. Затем сложила клеенку и вернулась с ней домой. Следы крови в подъезде она обнаружила лишь возле своего порога, да и то всего несколько капель. Смочив в ацетоне ватный тампон, она тщательно вытерла эти капли и вернулась в квартиру. Заперлась. Теперь необходимо было замыть полы в прихожей. Она сделала это при помощи сильного раствора отбеливателя. Ватный тампон с пятнами крови она бросила в унитаз и спускала воду до тех пор, пока он не исчез. Далее ей предстояла самая тяжелая работа – стереть отпечатки пальцев Холодного со всех предметов. Она взяла тряпку и плеснула на нее «Полироли». Эмма вытирала абсолютно все, начиная от дверных ручек и кончая оконными рамами. Она закончила работу за полночь. Была перемыта вся посуда, пересмотрены все лекарства в аптечке, абсолютно все, к чему мог прикоснуться Юрий Александрович. Оставалось сделать еще кое-что. Милиция, когда найдет тело Холодного, первым делом примется осматривать подъезд и непременно обнаружит следы того, что по лестнице волочили какой-то груз. Чтобы уничтожить их, необходимо проделать что-нибудь подобное, но только в обратном направлении. Кроме того, не помешало бы залить площадку перед дверью какой-нибудь жидкостью, чтобы уж полностью уничтожились следы крови.

Эмма кинулась к шкафу, достала из него огромный ворох одежды, разыскала на антресолях большущую дорожную сумку и сложила в нее все свое добро, затем поволокла сумку на кухню и, открыв холодильник, принялась укладывать поверх одежды банки с рыбными консервами, свертки с колбасой и сыром, яблоки, бутылки с вином и соком, словом, все то, что накупил Холодный.

Надев на себя черное платье, подаренное ей Ядовым, и подкрасившись, Эмма надушилась крепкими духами и, едва переводя дух от усталости, вышла из квартиры, волоча за собой сумку. Заперев дверь, она спустилась вниз, остановилась возле кабинки с таксофоном и позвонила Валентине.

– Валя, это снова я. Я тебя не разбудила? Вот и отлично… Слушай, я уже почти пришла… Стою у подъезда и не знаю, как дотащить свои вещи… Мне что-то нездоровится… Ты не спустишься вниз? А может быть, пришли мужа… Его нет? Ну, тогда сама…Хорошо, спасибо, что не отказала…

Она знала, что Валентина обрадуется ее приезду, поскольку эта встреча внесет хоть какое-то разнообразие в скучную и размеренную жизнь соседки.

Уже через пару минут Эмма увидела в окнах подъезда мелькающую тень, и тут же на крыльце возникла закутанная в яркий домашний халат Валентина.

– Эмка! Привет! – воскликнула соседка, с которой они в принципе никогда не были подругами. – Как ты шикарно выглядишь! Вот это платье! Вот это да!.. Что там у тебя, сумка? Ничего себе сумочка, да надо было разложить по нескольким пакетам… Как же ты все это дотащила?

– Я приехала на машине… Ой, Валюша, мне так много хочется тебе рассказать…

– Ну пойдем, пойдем… Давай-ка сюда свою сумищу… – И Валентина взялась тащить сумку волоком. Эмма рассчитала все правильно – даже крупная и сильная соседка не смогла поднять эту тяжесть, и ей пришлось тащить сумку по лестнице, подтягивая на каждой ступеньке.

Уже возле самой квартиры Эмма планировала каким-то образом проинсценировать выпадение из сумки бутылки с вином, но Валентина ее опередила, нечаянно смахнув рукой заранее приготовленную и лежащую поверх всего бутылку с «Киндзмараули». Бутылка разбилась, и вся площадка перед дверью оказалась залитой красным грузинским вином. Валентина покраснела, стала извиняться, побежала к себе за веником и тряпкой.

Спустя полчаса они сидели в кухоньке Эммы и пили «Хванчкару», закусывая вино яблоками.

– Так я что-то никак не пойму… – говорила Валентина, с нескрываемым интересом и восхищением разглядывая изменившуюся и ставшую еще более красивой и таинственной Эмму. – Ты что, уезжаешь? Куда? С кем?

– Я выхожу замуж… Завтра за мной заедут и отвезут сначала на дачу, а потом поедем знакомиться с его родителями…

Она произносила какие-то непривычные для нее слова, типа «банкет», «свадьба», «приданое»… Голова кружилась от волнения, усталости и выпитого вина. Главное было убедить Валентину в том, что она здесь, в этой квартире, не останется, что она уезжает к мужу в Рязань. Почему в Рязань, Эмма и сама не знала. Просто назвала первый пришедший на ум город.

– Ну и слава богу, – искренне радовалась за нее добродушная и доверчивая Валентина, промокая слезы в уголках глаз. – Ты заслужила счастья… А то все одна и одна, бедняжечка… Он хоть мужик-то ничего?

– Он хороший и любит меня… – отвечала, тоже чуть не плача, Эмма. – Вот тебе, Валя, ключи… – Она отдала соседке ключи, которые нашла в кармане Холодного. – Возьми их, и если случится так, что я уеду рано утром и не успею попрощаться с тобой, присматривай, пожалуйста, за квартирой. И деньги, вот… Здесь хватит, чтобы заплатить за полгода. Если что, я вышлю тебе еще. Цветы можешь поливать, а можешь раздать соседям… Но у меня в основном кактусы…

– Да не переживай ты, все будет о'кей… – Валентина оказалась на редкость сентиментальной женщиной. История любви, рассказанная ей Эммой, была так похожа на истории, демонстрируемые изо дня в день сериалами, что соседка, похоже, и сама на миг ощутила себя героиней одного из них. – Ты мне лучше скажи, где вы с ним познакомились-то?

– В электричке… – ответила Эмма дрогнувшим голосом и почувствовала, как сердце ее сжалось…

* * *

Проспав три часа, Эмма с легкой дорожной сумкой, в которой лежало лишь самое необходимое, включая приготовленные наспех бутерброды и небольшой термос с кофе, вышла из дома. На такси доехала до вокзала, там села на электричку и поехала в Луговое.

Обойдя дачный поселок, она нашла наконец ту поляну возле леса, где они провели первую ночь с Сергеем, села на поваленное дерево, достала бутерброды и позавтракала. Солнце грело ей спину, но не могло растопить лед в груди. За один день Эмма превратилась в совершенно другого человека.

Она расстелила на траве свою красную юбку, которая так возбуждала Сергея, легла на нее и долго лежала, прислушиваясь к шелесту деревьев, сухому треску ветвей, к щебету птиц и плеску воды со стороны озера… А потом уснула. И в этот раз ей не приснилось ничего. Но главное: ее отпустили кошмары.

Она не помнила, сколько времени провела на поляне, но поднялась лишь тогда, когда почувствовала, что набралась какой-то теплой и мощной энергии. Ей стало легче дышать, легче жить… Она словно бы слышала голос Сергея, шептавшего ей на ухо слова любви и страсти…

Она понимала, что Сергей мог не приехать к ней по многим причинам и вовсе необязательно это могло быть связано с его нежеланием видеть ее. У него в доме могли оказаться родители Лоры, мог заболеть Сашенька или сама Лора; после разговора с мужем Лора могла устроить истерику, могла упасть без сознания, Орлов мог, наконец, сломать руку или ногу… А возможно, он уже побывал в гостинице и, не найдя там Эмму, вернулся домой…

Но встречаться с Сергеем ТЕПЕРЬ Эмма уже не имела права. Теперь она была настоящей убийцей. И Сергей не должен менять свою жизнь и разрушать семью из-за преступницы. Да, конечно, он стал бы тратить бешеные деньги на ее адвокатов, а если ее посадят в тюрьму, то будет писать жалобы и прошения, носить ей передачи, но ведь и его жизнь будет сломана… Этого нельзя допустить. Она позвонит ему с вокзала и скажет, чтобы он забыл ее. Или нет. Лучше она не будет ему звонить, потому что стоит ей только услышать его голос, как все возвратится, она снова станет прежней… Она размякнет и позволит ему приехать к ней… А потом…

Эмма закрыла глаза и замотала головой. Разве все это не сон? «Ну почему это не сон?..»

Глава 11

Москва. Сентябрь 1996 г.

На Павелецком она купила телефонные жетоны, отыскала таксофон и позвонила Ядову. Но, услышав его голос, тотчас повесила трубку. Она только сейчас поняла, что не имеет права взваливать свои проблемы на плечи этого ни в чем не виноватого человека. А что, если ее сейчас разыскивают за убийство и найдут в Москве? Пусть Ядов тоже живет спокойно. У него и своих-то переживаний более чем достаточно.

– Вы уже позвонили? – услышала она голос и, оглянувшись, увидела женщину с недовольным лицом, усатую толстуху в костюме, напоминающем цветную пижаму. – Вы что, оглохли? Я спрашиваю, вы будете еще звонить или нет?

– Извините, нет… – Эмма отошла от телефона и медленно побрела к выходу. А кому она еще могла позвонить? И вообще, кому она здесь нужна?

Она вернулась на станцию метро и поехала в город.

Погода была теплая, казалось, вся Москва высыпала на улицы, чтобы потолкаться в метро, раскупить все газеты и журналы, мороженое и хот-доги, поглазеть друг на друга, побегать по магазинам, сфотографироваться на память с какой-нибудь мартышкой или питоном, а вечером вновь зарыться в свои уютные норы и проспать там до утра, до следующего такого же солнечного и шумного дня…

Возле «Макдоналдса» Эмма, поддавшись уговорам фотографа, сфотографировалась и спустя пару минут уже держала в руках свеженький яркий снимок: томная рыжая девица с печальными глазами, в красном платье и с такими же красными, похожими на вишни, бусами на шее. «Неужели это я?» Она помнила, что еще в поезде не понравилась сама себе, когда увидела себя в зеркале. Ей даже показалось, что она уменьшилась ростом и что лицо стало уже, а глаза – больше и испуганней. Но пугаться как раз в ее-то положении и было чего. Кто бы ни постучал в ее купе, где она, по иронии судьбы, снова ехала одна, она вздрагивала и с ужасом ждала, когда откроется дверь и она увидит перед собой… человека в милицейской форме. Но к ней заходила лишь проводница, чтобы принести чай, затем заглянул какой-то симпатичный немой и, не спрашивая у нее разрешения, кинул ей на сиденье целую пачку иллюстрированных журналов, потом постучалась буфетчица из ресторана и предложила ей печенье, сгущенное молоко, апельсины…

И вдруг она остановилась: как глупо было с ее стороны фотографироваться! А что, если она уже объявлена в розыск? Но потом сама же себя и успокоила тем, что ее засняли на «Полароид» – моментальный снимок, и негативов у фотографа, кажется, не осталось. Но это только КАЖЕТСЯ, поскольку в таких технических тонкостях она не разбиралась.

Побродив по праздной и суетливой Москве, Эмма угомонилась, вернулась на Тверскую, села в сквере возле памятника Пушкину и вытянула уставшие ноги. За время своей, казалось бы, бесцельной прогулки ей удалось скупить практически все имеющиеся в столице рекламные газеты, и теперь, обложившись ими и достав из сумки ручку, она принялась выписывать интересные, на ее взгляд, адреса и телефоны. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что ничего-то она делать не умеет, разве что играть на гитаре в переходах. Но гитару она с собой не взяла – просто было как-то не до нее. Оставалось искать работу нейтральную, не требующую особых навыков и знаний, как, например, курьера, посыльной, посудомойщицы, уборщицы, няни, дворничихи или торговки с лотка… Работы предлагалось МОРЕ. Оставалось только одно – накупить сотню-другую жетонов и названивать всем подряд… Или все-таки обратиться за помощью к Ядову? Назначить встречу где-нибудь в городе, чтобы не компрометировать его своим появлением, объяснить суть проблемы… Нет. Она этого не сделает никогда. И по многим причинам. Она осталась в его памяти невестой или возлюбленной Сергея… Как теперь объяснить ему, почему она одна? Ядов снова будет ее жалеть или же, что тоже вероятно, не поверит ей и подумает, что она рассталась с Орловым по другой причине… Ведь Ядов знал, кем она была до встречи с Сергеем…

Она посмотрела на часы. Скоро четыре. Где она будет ночевать? Положим, первые несколько дней она сможет пожить в самой дешевой гостинице, а что потом?

Но страха почему-то не было. Ею снова овладело сладчайшее чувство свободы и вседозволенности. Она могла идти туда, куда хотела, не рискуя наткнуться на Перова. Этого дьявола, который отравлял ей жизнь, больше не существовало.

Она легко поднялась со скамейки и хотела было уже направиться в сторону магазина «Наташа», где еще утром приметила таксофоны, как произошла ужасная вещь. Порвалась нитка на маминых бусах, и они, эти драгоценные красные горошины, посыпались на асфальт и покатились в разные стороны… «Дурной знак!»

Она бросилась их подбирать, как вдруг услышала позади себя грохот и последовавший вслед за этим чей-то стон. Она подняла голову и, повернувшись, увидела мужчину. Судя по всему, он поскользнулся на горошинах и упал, да так неловко, что повредил себе руку, и теперь сидел, как-то неестественно изогнувшись, и держался за плечо. Рядом валялся в пыли его темно-желтый «дипломат». Он раскрылся, и теперь легкий ветерок играл в нем бумагами.

– Господи, это вы из-за моих бус? Позвольте, я помогу вам… Простите меня, пожалуйста… Но это мамины бусы… – Эмма помогла ему подняться и усадила на «свою» скамейку. – Вы посидите тут минуточку, а я подберу ваш «дипломат» и бусы…

Она почти ползала в поисках бусин, пока не собрала, как ни странно, ВСЕ до одной. Сжимая их в ладонях, она села на скамейку, высыпала бусы себе на колени, пересчитала их и только после того, как драгоценные горошины перекочевали в сумку, вспомнила про человека, который продолжал стонать рядом с ней.

– Понимаете, я загадала. – Она повернулась к нему и увидела насмешливый и злой взгляд, который тем не менее не произвел на нее особого впечатления («Мне с ним детей, что ли, крестить?»). – Ну так вот, что вы так на меня смотрите… Это же не я вас уронила, а вы сами упали… Понимаете, я загадала, если соберу все до одной, то мне в Москве все удастся… А если нет, то поеду в какой-нибудь другой город…

Она не знала, что мужчина, который в этот момент смотрел на нее, уже давно забыл про свою боль и теперь просто любовался девушкой в красивом красном платье и ее рыжими, очень длинными распущенными волосами, в которых запутались жаркие полуденные лучи солнца… А выражение лица еще просто не поспело за движениями его души. Поэтому, когда он улыбнулся, улыбка получилась неестественной и неожиданной.

– Ну что, дернуть вас за руку? – спросила Эмма и с готовностью приподнялась со скамейки. – Если это вывих, то через минуту все будет на месте, и вы поскачете дальше по своим делам…

Ей почему-то было весело. Может, она именно поэтому выбрала словечко «поскачете» и на какое-то мгновение почувствовала себя девчонкой?

– Нет-нет, спасибо, не надо меня дергать. – Мужчина снова улыбнулся. Эмма отметила про себя, что он напоминает ей какого-то актера, фамилию которого так и не вспомнила. Это был высокий красивый мужчина, холеный, с гладко выбритыми щеками, полными губами и очень выразительными глазами. Он был шикарно одет и источал тонкий горьковатый аромат. «Сейчас он предложит мне переспать с ним за пятьдесят долларов».

– Зачем вам столько газет? – спросил мужчина, кивая головой на целую пачку. – Ремонт собираетесь делать?

– Собираюсь. Только ремонтировать не квартиру, поскольку у меня ее здесь нет, а… ЖИЗНЬ.

– Ремонтировать жизнь? Это оригинально. А вы кто?

– Никто. Пока никто, но уже очень скоро кем-нибудь да стану. Я еще очень молода, у меня много сил и желаний. Собственно, я ищу работу. Но только пусть ВАС это не заботит. Я не проститутка, – произнесла она с жаром. Да, она действительно изменилась. Стала дерзкой, храброй и отчаянной. «А еще дурой, которая выложила всю ситуацию первому встречному».

– А что вы умеете делать?

«Чему научил Перов, то и умею».

– Если бы умела хоть что-нибудь, то не покупала бы эту макулатуру, – ответила Эмма уже более спокойно. Словно поделилась с ним своей проблемой. Нет, не умеет она все-таки разговаривать с незнакомыми людьми.

– Откуда вы приехали и когда?

– Сегодня. Из Парижа.

– Понятно. У меня есть для вас работа. Но для начала я должен показать вас врачу.

– Врачу? Это еще зачем?

– Уверяю вас, это не связано с проституцией… Вы любите детей?

– Не знаю… Наверное, а что?

– У меня есть дети, их двое. Моя жена дала неделю тому назад объявления во все эти газеты и никак не может подобрать няню… Она у меня очень капризная женщина, то ее не устраивает заячья губа няни, то ее произношение, то возраст, то уровень интеллекта, то зубы… Я уверен, что вы ей подойдете. Вы красивая, а она любит все красивое. Она и из нашего дома сделала музей. Ну так что, вы согласны?

– Так не бывает… Я же не успела еще позвонить ни по одному номеру…

– Но вы же собрали все бусы до одной? Значит, вам сегодня повезет…

* * *

Мужчину звали Владимир Александрович. Он взял у Эммы сумку, куда она все-таки сунула газеты («На всякий случай…»), и повел ее к кинотеатру «Россия», неподалеку от которого он оставил свой скромный белый «Форд».

Он действительно привез ее в поликлинику. Они поднялись на второй этаж, Владимир Александрович вошел в кабинет с надписью «Терапевт» и вышел оттуда уже в сопровождении мужчины в белом халате, грузина или еврея, словом, лохматого, черного, смурного и практически немого.

– Сейчас Михаил Семенович отведет вас к другим врачам, а я подожду здесь, договорились? – Владимир Александрович ободряюще подмигнул Эмме, на что она как-то вяло и нерешительно попыталась улыбнуться.

Пожав плечами, Эмма покорно пошла за грузино-евреем в самый конец длинного коридора. Ну конечно, он привел ее в кабинет гинеколога. Молодая женщина, гинеколог, с которой Михаил Семенович поговорил в коридоре, вернулась в свой кабинет с видом человека, которому только что подарили бесполезный, но милый сувенир.

– Раздевайся и ложись… – произнесла она снисходительно.

– Разве мы с вами знакомы? – возмутилась Эмма, краснея, но все же снимая с себя платье через голову и путаясь в длинных волосах. – Если вас попросили меня осмотреть, это вовсе не означает, что вы имеете право мне «тыкать»… А если попробуете сделать мне больно, я закричу так, что у вас уши отвалятся… Поймите, я же здесь для дела… Я не в публичный дом устраиваться собралась…

– Ну ладно, тогда извини… – Похоже, этой дамочке было трудно обращаться к Эмме на «вы», но тон ее заметно изменился, потеплел. – А то тут такого насмотришься… Такие девицы приходят, просто не знаешь, куда от них спрятаться… Раздвинь ноги и расслабься, я постараюсь, чтобы ты ничего не почувствовала…

Эмма закрыла глаза. Кресло было холодным и мерзким и ассоциировалось с пытками, болью и кровью. И хотя Эмма вела довольно активную половую жизнь, ей повезло – еще ни разу ей не приходилось лежать в таком кресле иначе, чем для осмотра. Скорее всего эти страшные ассоциации были вызваны рассказами других женщин.

– Ты предохраняешься?

Эмма вспомнила свой первый разговор с Перовым, когда он объяснял, чем ей предстоит заниматься и как себя вести с мужчинами.

– Я не буду платить за твои аборты, поэтому сходи по этому адресу, там тебе вставят такую штуку, благодаря которой ты никогда не забеременеешь… К этому же врачу ты будешь ходить раз в месяц, он будет тебя осматривать, брать анализы… Запомни, беременность – это твой конец. Мне не нужны осложнения.

* * *

– Ты предохраняешься? – гинеколог повторила вопрос. Теперь ее голос звучал встревоженно.

– Уже нет…

– Одевайся. – Звякнули металлом холодные инструменты, послышался шум воды, звук стягиваемых перчаток… – Анализы будут готовы послезавтра. Позвонишь Мише, он скажет, когда прийти… Ну а сейчас можешь пойти и обрадовать своего парня…

– Чем… обрадовать?.. – не поняла Эмма, сползая с ледяного кресла и надевая трусики. – У меня там все в порядке?

– Более чем… Вот только анализы посмотрим… Ну что ты так на меня смотришь? Ты беременна!

Эмма смотрела на нее, как на привидение. Но потом, вспомнив, где она, с кем и по какому случаю, взяла себя в руки и, стараясь говорить как можно спокойнее, выдавила из себя:

– Я вас прошу, доктор, никому об этом не говорить… Я пришла сюда затем, чтобы удостовериться, что со мной все в порядке, что я ничем не больна… Мне нужна работа… Теперь, как никогда… Вы можете НЕ СКАЗАТЬ о моей беременности Мише?

– А это так принципиально? – Видно было, что молоденькая докторша еще не привыкла к такому чуду, как зачатие, и потому производила впечатление человека, которому доставляет радость обнаруживать зарождение новой жизни. Эмма подумала о том, что спустя несколько лет она сильно изменится и будет хладнокровно убивать зародыши десятками, но пока, по-видимому, ей этого еще делать не приходилось.

– Да, принципиально. – Эмма понимала, что это пустой разговор и докторша все расскажет Мише, а тот, в свою очередь, Владимиру Александровичу. Но один процент за то, что докторша будет молчать, еще оставался. Поэтому имело смысл обойти еще нескольких врачей. У Эммы брали кровь из пальца, мазки из носа, словом, все, что только можно было, пока она не оказалась в лаборатории, где ей, перетянув резиновым жгутом руку, взяли кровь уже из вены. Причем столько, что у нее закружилась голова. И она поняла, что ее проверяют по всей программе. «Интересно, сколько времени им понадобится, чтобы определить, заражена ли я СПИДом?»

Но, с другой стороны, она была даже рада, что подверглась такому полному и, что тоже немаловажно, бесплатному обследованию. Во всяком случае, через несколько дней она уже будет знать, здорова она или нет.

Про свою неожиданную беременность она думала всю дорогу, пока сидела рядом с Владимиром Александровичем и отвечала на его дурацкие вопросы: сколько вам лет? есть ли у вас родители? как вы учились в школе? играете ли вы на музыкальных инструментах? живете ли вы половой жизнью?.. На последний вопрос, кстати, она честно ответила, что НЕ ЖИВЕТ. Она бы могла сказать, что и «жить-то» не собирается, что теперь в ее жизни не будет места мужчине вообще, но промолчала. Она уже представила себе, каким бы тоном она это выдала, и поняла, что лучше уж промолчать, чтобы ее потенциальный работодатель не почуял какой-нибудь подвох. Они говорили еще о чем-то, но Эмма слушала вполуха и почти ничего не воспринимала… «У меня будет ребенок от Сережи». Это занимало ее сейчас больше всего.

– О чем вы думаете? – услышала она и мотнула головой.

– Извините, задумалась… А куда вы меня привезли?

Машина остановилась возле огромного здания, светящегося, как ей показалось, тысячами маленьких окон… «Этажей сто, не меньше…» – промелькнуло у нее в голове.

– Это гостиница. Надеюсь, документы у вас в порядке?

– Разумеется. Все хорошо, вот только московской прописки не хватает, – попыталась она пошутить, но шутка вышла неуклюжей. Она с каждой минутой все больше и больше убеждалась в том, что совершенно не умеет вести себя с незнакомыми людьми. Что ей надо этому научиться.

Она, не задумываясь, прошла процедуру регистрации, и, пока администраторша заполняла какие-то бланки и возилась с ее паспортом, Эмма с восхищением осматривала гигантский, залитый ярким светом холл, покрытый рыжим мягким ковролином, с великим множеством кресел и банкеток, диванов и застекленных витрин с сигаретами и спиртным, сувенирами и книгами… Здесь было много иностранцев, они были чудно одеты и производили впечатление хозяев жизни.

– Наверно, за этот номер вы отвалили кучу денег, – произнесла ошеломленная Эмма, оказавшись в номере на двенадцатом этаже, где все напоминало ей декорации дорогого заграничного фильма. Две большие комнаты – гостиная и спальня – бархат, позолота, мебель, сделанная под старину, кружевные, во все огромное окно, занавеси, огромный телевизор, розовый телефон… – Слушайте, все это как-то странно. Вы что, собираетесь как-то использовать меня?.. Понимаете, мне стало страшно… Все эти врачи, осмотры, гостиница, роскошь и… вы… Что вам от меня нужно?

– Я же сказал, что моя жена ищет для детей няню… Если вы не доверяете мне, можете изучить мой паспорт, пока я буду заказывать ужин…

Эмма взяла из его рук паспорт, раскрыла его и, увидев несколько искажающую нового знакомого фотографию, невольно улыбнулась.

Да, все правильно. Он женат на женщине по имени Валерия, у него двое маленьких детей.

– Ну хорошо… – Она вернула ему паспорт и пожала плечами, словно все еще не понимая, что она здесь делает. – Приятно познакомиться с вами, господин Прозоров…

Он, моментально отреагировав на свою фамилию, повернулся к ней и, не отрывая трубку от уха, спросил, словно это было самым важным на сегодняшний вечер:

– Вы когда-нибудь пробовали морские гребешки?

* * *

Она всю ночь не могла уснуть. Мыслей накопилось столько, что голова была готова расколоться, чтобы выпустить наружу хотя бы часть их… Что ее ждет завтра? Правильно ли она сделала, не позвонив Сергею перед отъездом? Почему она не позвонила Ядову и не рассказала обо всем, что с ней произошло? Ведь он бы помог… хотя бы советом?.. Что надо от нее Прозорову и не собирается ли он использовать ее, как в свое время Перов?..

Она включила свет и, сев на постели, подтянула легкое шелковое одеяло до подбородка. Прямо напротив кровати, округлая спинка которой мерцала в свете оранжевого ночника, висело огромное, в литой золоченной оправе, зеркало. В нем Эмма увидела себя и обрадовалась, обнаружив румянец на щеках, блеск в глазах и нечто наподобие блуждающей улыбки… Кто бы мог подумать, что спустя несколько часов после приезда в Москву она будет лежать на шикарной кровати дорогого гостиничного номера, утопая в шелковых простынях, чувствуя в своем желудке приятнейшую тяжесть после обильного и вкусного ужина… Ее опасения относительно того, что Прозоров после ужина начнет приставать к ней, оказались напрасными. Они мило попрощались, договорившись назавтра встретиться в пять вечера в холле гостиницы.

– Я думаю, что вы не сбежите? – внимательно посмотрев ей в глаза, спросил Прозоров и склонил свою идеально слепленную, практически лысую голову набок. Впервые в своей жизни Эмма видела перед собой мужчину, чья лысина не вызывала в ней насмешки или сожаления. Гладкая, покрытая у висков светлым, почти незаметным ежиком волос голова вызывала восхищение и придавала всему облику Владимира Александровича некую солидность. «Хотя, безусловно, будь он лохматым, как его приятель-терапевт, он все равно смотрелся бы как президент США».

– Я тоже так думаю, – улыбнулась Эмма.

– Тогда до встречи?

– До встречи.

Он ушел, а она еще долго стояла перед дверью, не зная, довериться ли ей этому человеку или нет. Пока не почувствовала страшную усталость и не вспомнила про ванную комнату.

Чтобы не ощущать себя такой уж одинокой и оторванной от внешнего мира, Эмма включила на полный звук телевизор и, ложась в ванну, уже знала почти все, что произошло за этот день в мире. Слушая монотонный голос диктора, она понимала, что она – всего лишь песчинка на этом пляже, именуемом пахнущим сыростью словом ЗЕМЛЯ. И что здесь никому нет дела ни до кого. Что люди в основной своей массе страшно одиноки.

Но самый острый приступ одиночества Эмма пережила, конечно, в день, когда умерла ее мама. Все случилось неожиданно, и смерть мамы была нелепа до безобразия… Воспаление легких. Отец умер в поезде от сердечного приступа как раз за год до их с мамой поездки в Сухое. В то время Эмма и не знала о существовании этого слова ОДИНОЧЕСТВО. Им было хорошо вместе, что бы они ни делали, о чем бы ни разговаривали и куда бы ни ездили. После смерти отца у Эммы осталось ощущение того, что он просто уехал в долгую командировку и должен вот-вот вернуться. Когда же умерла мама, она поняла, что потеряла ее навсегда. Эмма с детских лет просила родителей подарить ей братика или сестру и лишь уже в более сознательном возрасте как-то наткнулась на письмо, которое отец писал маме за год до рождения Эммы. Это письмо она нашла в книге «Пармская обитель» и была очень удивлена, когда прочла его от начала до конца. Никогда больше в жизни ей не приходилось читать более откровенных и интимных посланий. Похоже, мама была в отъезде (письмо было без конверта, а потому непонятно было, откуда и куда оно отправлено), отец скучал по ней, писал, что не может больше обходиться без ее «рыжей гривы» и «золотой челочки», без ее «переполненных соком чаш»… Наверное, у него были нелады с русским языком и явно хромала стилистика, но то, что он любил свою Natali, было несомненным. Еще он писал о том, что консультировался у «д-ра П.» и что навряд ли ему поможет операция. И еще там была такая фраза: «Но у нас все равно когда-нибудь будут дети». Письмо было датировано маем 1978 года, Эмма родилась в 78-м. Значит, у них все же что-то получилось, и это ЧТО-ТО лежало теперь в ванне и считало мыльные радужные пузыри на своем животе… А в этом животе таилось еще ЧТО-ТО, что получилось у Эммы с Орловым.

В Сухом, в той же бане, она слышала разговоры подвыпивших баб о том, что «Наталия угробила своего мужика», что «он высох весь, измаялся…».

Однажды Эмма спросила мать прямо:

– Ма, а ты изменяла папе?

– Открыто – никогда. – И все. Больше ни единого слова. Не следовало ли из этого, что у матери были мужчины, о которых, как ей казалось, отец ничего не знал?

Мама довольно часто ездила в командировки, отец – реже. В доме порою велись разговоры о том, что «давно пора прекращать эти разъезды, что уже возраст не тот…», но ни разу Эмма не слышала ни слова о разводе. Родители жили тихо, спали вместе, и никогда никто из них не повышал на другого голос. Эмму воспитывали, что называется, в «розовых очках».

«Идеалисты. И дочь сделали такой же. Знали бы вы, мои дорогие, что я сотворила с вашими идеалами!..» Она с силой хлопнула по поверхности вспененной зеленоватой воды и отшвырнула от себя кусок мыла.

* * *

Устав от бессонницы, Эмма оделась и вышла в коридор. Длинная красная ковровая дорожка с желтым орнаментом, в холле возле лифта пьет кофе симпатичная дежурная.

– Что, не спится? – спросила она, приветливо улыбаясь Эмме, которая так и замерла перед столом, всматриваясь в покрытое кремом лицо дежурной. – Вас испугал мой крем? Все-таки три часа ночи, я и не думала, что увижу кого-нибудь… Вы уж извините…

Но Эмма ее не слышала, она смотрела, как женщина быстрыми и плавными движениями счищает крем с лица салфеткой, как снимает с головы банный тюрбан. Когда же из-под тюрбана показались волосы, Эмма, чтобы не закричать, закрыла рот рукой. Это было уже слишком для одного дня…

– Анна? Это вы?

Анна, запустив пальцы в свои длинные белые волосы, откинула их назад и тряхнула головой:

– Бог мой, Эмма, это ты? Невероятно… – У нее был приятный грудной голос, огромные голубые глаза и нежный розовый рот. При всей ее молодости (а ей было, судя по словам Ядова, чуть больше тридцати) в ней чувствовалась зрелость пожившей женщины, опытной, умной и, конечно же, разочарованной. Это сквозило во взгляде и даже движениях, в которых женственности было не больше, чем какой-то обреченности, словно ее тело устало повторять одни и те же движения, тем более что ничего нового эти самые движения в ее жизнь внести уже не могли, словно Анна не жила, а просто проживала остаток своей жизни. И это при ее-то красоте! В ней чувствовалась твердость духа, которая, в сочетании с внешней хрупкостью и беззащитностью, вызывала желание узнать эту женщину поближе и принять в ней участие.

– Я здесь совершенно случайно… – сказала Эмма первое, что пришло ей в голову. Она приблизительно знала, какой вопрос последует далее. Но подготовиться к нему у нее уже не было времени.

– Вы поссорились с Сережей? – Анна нахмурилась, словно заранее не желая поверить в это. – Скажи, ты здесь вместе с ним? Ядов выставил вас за дверь? Что случилось?

– Ядов, наоборот, не хотел, чтобы мы уезжали… Он очень страдает и даже собирался отравиться…

– На то он и Ядов, чтобы демонстративно принять яд. В этом – он весь, – от слов Анны повеяло холодом. – Он и представления не имеет, сколько яда он влил в мою жизнь, как он отравлял меня… Я его ненавижу…

И Эмма поняла, что с тех самых пор, как Анна ушла от Ядова, у нее еще не было возможности поговорить об этом хоть с кем-нибудь. Она носила свою боль в себе.

– Скажите, вы его любите?

– Любила. – Анна говорила уже более мягко и приглушенно, словно вспоминая. – Только вот не знаю, за что… Мне нравилось сознавать, что я вообще нахожусь рядом с ним. Первое время от звука его голоса у меня по спине бежали мурашки. Я была счастлива.

– Вы знали Ядова до того, как устроились к нему на работу?

– Мне кажется, что я знала его всегда. С самого детства. Только он меня не помнит, мы жили с ним в одном доме в Столешниковом переулке, а потом он переехал… Я искала его, когда была еще десятиклассницей… А потом сама вышла замуж и переехала на Масловку. Но с мужем прожила чуть больше года. Он был слишком ревнивым, а это оскорбляет… И вот в одной компании зашла речь о Ядове. Так я и узнала, где он живет и чем занимается. Первый раз я пришла к нему не в качестве домработницы… Он ведь ссужает деньгами, вот под этим предлогом я к нему и заявилась, рассказала страшную историю о своих долгах и ожидаемом наследстве… Короче, несла один бог знает что… Я все смотрела на него и надеялась, что он меня вспомнит, но он дал мне деньги, я подписала какие-то бумаги и ушла… У него остались мои данные, номер телефона… Он позвонил на следующий день и предложил мне поработать у него. С этого-то все и началось. Я жила как во сне… Я была влюблена в него до невозможности. И он это чувствовал, он сам мне потом рассказывал…

– Но что же произошло дальше?

– Я не знаю. Он писал мне любовные письма. Я их все сохранила. Он любил меня, а спал с другими женщинами. Я не знала, как к этому относиться… да, впрочем, и сейчас не знаю… Я пробовала поговорить с твоим Сергеем, чтобы понять, в чем дело, может, я чисто физически не устраиваю Ядова, но ведь он даже ни разу не видел меня раздетой, ни разу не прикоснулся ко мне… Ты можешь себе представить, что я испытывала, когда кормила завтраком его очередную любовницу? Что я чувствовала, когда убирала его кровать?!

– Неужели он ни разу не пытался поцеловать вас или обнять?

– Нет, ни разу. Хотя он много писал об этом в своих письмах… Если почитать их, то может создаться впечатление, что мы с ним любовники…

– Мне Сергей рассказывал о вас, – решилась все-таки сказать Эмма, которая еще с трудом представляла, как может Анна отнестись к ее словам, но, с другой стороны, надеясь, что хотя бы таким образом сможет помочь Анне разобраться в своих отношениях с Ядовым. – Может, я ничего нового и не скажу, но из всего, что я слышала про вас и Ядова, я поняла, что он относился к вам, как к ангелу… Он считает вас высшим существом… Я не знаю, вы понимаете, что я имею в виду?..

Анна опустила голову и тяжело вздохнула.

– Он заидеализировал меня… Иногда мне казалось, что в Ядове живут два человека: один – философ-аскет, стремящийся к познанию жизни путем созерцания и который далек от реальной жизни, а второй – чревоугодник, сладострастник, обманщик, шулер, наконец…

– Знаете, а на мой взгляд, в нем живет еще и третий человек…

Анна подняла голову и вопросительно взглянула на Эмму:

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что в нем живет маленький мальчик, который боится жизни… боится одиночества, боится остаться один, боится темноты… Неужели вы еще не поняли, что он отождествляет вас с образом своей матери?!

– Матери? Да что ты такое говоришь?!

– После вашего ухода он превратился в маленького и беззащитного мальчика, которого бросила мама. Быть может, вам покажется, что я несу бред, но ведь и у меня с Сережей произошло то же самое… Они одной породы: Ядов и Орлов. Они – ведомые.

– Ну, что касается Сережи, то здесь ты, может, и права… В его семье первую скрипку всегда играла Лора, я это знала по их разговорам с Ядовым… Таких мужчин довольно много. Но мой Ядов…

"…мой Ядов…»

– Нет, он никогда не был инфантильным…

– Да это и не инфантилизм, это что-то другое, более сложное. И источник этого психологического состояния мужчины нужно искать в его детстве или юности… Скажите, вы что-нибудь знаете о его давнем романе с замужней женщиной, у которой потом от Ядова родился ребенок и умер, кажется, при родах?..

– Да, я слышала эту историю от наших общих знакомых… Но Ядов сам никогда не вспоминал об этом…

– А вы не пытались понять, почему он вам не рассказывал эту историю? Ведь вы жили вместе, под одной крышей, вы кормили его, наверняка лечили его, когда он болел, ставили ему горчичники, ухаживали за ним… Долгими вечерами, когда в доме не было гостей, вы наверняка о чем-то разговаривали, вспоминали детство, случаи из жизни…

– Да, бывало и такое… Но об этой женщине он мне ничего не рассказывал. Я только знала, что она бросила его, вернулась к мужу и родила этого ребенка, что роды были трудные, а женщина едва осталась жива, поскольку на ее физическое состояние подействовали постоянные скандалы дома, во время которых муж упрекал ее в связи с Ядовым… Вот такие дела…

– Возможно, что именно с этой женщиной Ядов чувствовал себя настоящим мужчиной. Это была, судя по всему, любовь, которая для Ядова закончилась трагически: его бросили. Бросили, не понимая, что тем самым наносят удар в его самое уязвимое место – самолюбие. Я понимаю, конечно, что многие мужчины страдают, когда их бросают, но для Ядова, который боготворил эту женщину и возвысил ее до небес, ее уход оказался почти смертельным. И тогда, возможно, он, проанализировав их отношения, понял, что в чем-то был не прав, если не сумел удержать эту женщину…

– Ты хочешь сказать, что она ушла от него, разочаровавшись в нем как в мужчине? Что именно по этой причине она предпочла ему своего мужа?

– А почему бы и нет? Вот он и решил, что такое высокое чувство, как любовь, не должно переходить в физические отношения, дабы не опошлять ее… Что физическая любовь может существовать сама по себе и при этом не будет ни к чему обязывать… Так появилась в его жизни любовница, с которой его не связывало ничто, кроме постели… затем еще одна и еще… И он постепенно привык к такому образу жизни. Пока в его жизни не появились вы. И он полюбил вас, Анна. Быть может, еще сильнее, чем ту женщину. Испытывая к вам, помимо высоких чувств, еще и желание, он испугался, что потеряет вас так же, как потерял ТУ свою любовь, ту женщину… И если со своими любовницами он чувствует себя настоящим мужчиной, то рядом с вами он становился неуверенным в себе…

Эмма перевела дух. Ей показалось, что она проговорила несколько часов без перерыва. Анна, наверное, мысленно перенеслась в квартиру Ядова, она даже не заметила, что Эмма перестала говорить. Просто сидела с задумчивым видом и смотрела поверх головы Эммы куда-то в пространство. Когда она очнулась, Эмма уже медленно удалялась от нее по коридору. Анна окликнула ее.

– Эмма, вернись… Ты же не рассказала мне ничего о себе… Где Сергей? Что у вас произошло?

Эмма вернулась и села на предложенное Анной кресло. В холле по-прежнему было тихо, и каждое произнесенное слово эхом отдавалось где-то наверху.

– Мы поехали домой, чтобы уладить наши общие дела… – Она говорила с трудом. – Он оставил меня в гостинице и поехал к себе – говорить с Лорой о разводе. Я еще посоветовала ему, чтобы он объяснил свой поступок не тем, что он уходит ко мне, а тем, что ему известно, что у Лоры есть любовник…

– А это правда?

– Да, это правда, я сама это видела… И я осталась ждать его в гостинице… Когда ждешь, время тянется так медленно… Прошло шесть часов, а он так и не появился… И тогда я собралась и уехала.

– Да ты просто с ума сошла! Неужели ты не могла подождать еще часок?

– Через «часок» я позвонила уже из другого места к нему домой, трубку взяла Лора, и, когда я попросила пригласить к телефону Сергея, она позвала его…

– То есть ты хочешь сказать, что он был дома?

– Конечно… Кроме того, я не могла бы сказать, что у Лоры был взволнованный голос… Она разговаривала совершенно спокойным, можно даже сказать, обыденным тоном… Здесь могло произойти следующее: либо Сергей так и не решился поговорить с ней о разводе, либо Лора, догадываясь о нашем романе, перехватила инициативу и только ей известными способами убедила его остаться с ней…

– Ты не права, могло произойти все, что угодно, вплоть до самых на первый взгляд нелепых ситуаций… Мне кажется, что ты чего-то не договариваешь, Эмма… Ты не могла уехать из города лишь из-за того, что Сергей опоздал на пару часов… Я уверена, что он приезжал в гостиницу, но, не найдя тебя там, вернулся домой… А что ты делаешь в этой гостинице? Ты что, уехала из С. в Москву? Подальше от Сергея?

– Но ведь ты же ушла от Ядова…

– Я – это совсем другое дело… Сергей любит тебя, я еще никогда не видела его таким счастливым… Мне кажется, что с твоим появлением в его жизни все остальное – семья, ювелирные дела – отодвинулось на дальний план… Вы могли быть так счастливы… Ты поступила очень глупо, и я говорю тебе это прямо.

– А вы поступили не глупо, бросив несчастного Ядова? Кстати, я до сих пор не знаю, как его зовут.

– Валерий, – пробормотала Анна в каком-то замешательстве, словно ей стало стыдно, что и она, уподобляясь окружению Ядова, тоже всегда называла его по фамилии. – Но ему почему-то нравилось, когда к нему обращались именно так.

– А вы когда-нибудь называли его по имени?

– Только когда он болел…

– Анна, можно вас попросить об одном одолжении?

– Если ты хочешь попросить меня, чтобы я ничего не говорила Сергею о нашей встрече, то лучше не проси… Ты еще слишком молода и глупа (ты уж не обижайся на меня), чтобы понять, чего лишаешься… Сергей – золотой человек… И если он будет разыскивать тебя, я первая расскажу, где тебя видела… Ты же сама мне потом скажешь спасибо…

– Не скажу… – Искушение рассказать Анне про Холодного было столь велико, что Эмме пришлось стиснуть зубы, чтобы перетерпеть и промолчать.

– Я могу помочь тебе… Могу прямо отсюда позвонить Сергею и сказать ему, где ты…

– Умоляю, не надо…

– Но почему? Почему все вокруг только и занимаются тем, что совершают глупости? Ты не любишь его?

– Люблю… Потому и не могу больше встречаться с ним…

– Эмма, ты в своем уме? Ты прикатила в чужой для тебя город в отчаянии, я это понимаю, но это спонтанный поступок… Пройдет пара дней, и ты поймешь, что погорячилась…

– Аня, я… убила человека… – Эмме показалось, что она сказала это помимо своей воли. У нее просто вырвались эти слова. И сразу стало невыносимо тихо. Анна встала, обошла стол и присела рядом с Эммой на соседнее кресло.

– Ты… убила Сережу?

Эмма покачала головой.

– Но тогда кого?

– Человека, который искалечил всю мою жизнь. Но только я убила его два года тому назад, а оказалось, что он жив…

– Эмма, что с тобой? Ты бредишь? У тебя температура?

– Нет… Но я уехала из города не только из-за Сергея… Просто мне не хотелось бы, чтобы вы думали, что я ПОГОРЯЧИЛАСЬ… А если и погорячилась, то это следует отнести к тому, что я натворила… Меня бы все равно нашли, и Сережа был бы обречен… Прокуратура, следователи, суды, адвокаты, тюрьма… Зачем усложнять ему жизнь? У него семья, сын…

– Но ведь он все равно будет искать тебя…

– Зачем?

– Он не такой человек, чтобы забыть тебя… Когда он поймет, что тебя нет в С., он первым делом приедет к Ядову. Ядов подключит всех своих знакомых, и они рано или поздно найдут тебя…

– Вот поэтому я и не хочу, чтобы вы рассказали Сергею о нашей встрече, тем более что я скоро уеду…

– Но куда? – Анна разволновалась, достала сигареты и, проронив: «Вообще-то я не курю, Валера не любит», закурила.

– Еще не знаю…

– Но ты… убила этого человека ведь не просто так?.. На это должна быть причина…

– Мне пора… – Эмма поднялась, за ней встала и Анна. Они обнялись, как близкие подруги перед долгой разлукой.

– Будь моя воля, я заперла бы тебя в своей комнате и позвонила Орлову… Но ты не такая уж глупышка, чтобы обращаться с тобой, как с маленькой… Ты мне так много рассказала про Ядова, что я даже забыла, что ты младше меня почти на десять лет… Откуда тебе столько известно о мужчинах?

– От мужчин… Когда вы встретитесь с Ядовым, расспросите его, и он расскажет вам массу интересных вещей обо мне… И может, вам даже будет стыдно, что вы вообще знакомы со мной…

– Эмма!

Но Эмма, отпрянув от Анны, быстрым шагом пошла к себе в номер. Слезы душили ее.

Глава 12

Москва. Август 1999 г.

– Володя, скажи, ты нарочно взял именно этот номер?

Эмма стояла посреди гостиничного номера среди нераспакованных чемоданов и раскиданных как попало вещей и улыбалась, обводя все это рассеянным взглядом. На ней было серое облегающее платье, розовые туфли; волосы, небрежно заколотые на макушке, струились золотистыми локонами по обеим сторонам узкого бледного лица. Под темными усталыми глазами залегли сиреневые круги. Она так намаялась в самолете, что мечтала только об одном – как можно скорее принять ванну и лечь спать. Берта в спальне укладывала Сережу, Прозоров пытался уговорить Эмму спуститься в ресторан.

– Неужели ты запомнила этот номер?

– У меня хорошая память, разве ты еще не понял этого? Кроме того, взгляни на люстру… Ты ничего не заметил? А я еще тогда, в 96-м, обратила внимание на то, что на ней не хватает трех подвесок…

– Слушай, я понимаю, что ты устала, но ведь я сейчас уеду, и мы не увидимся с тобой целых два дня. Неужели ты не хочешь хотя бы поужинать со мной? Не канючь, переоденься, и пойдем…

– Скажи, Прозоров, а зачем ты снял этот номер? Что-то раньше я не замечала за тобой подобной сентиментальности…

– Ну и напрасно… Я, например, очень хорошо помню то время и тебя… Ты казалась такой отчаянной, я был просто потрясен…

– Да я боялась тебя ужасно… Просто старалась не подавать виду. Ну представь, что должна была подумать девушка, которую сразу же после знакомства отправляют сдавать анализы, укладывают на гинекологическое кресло… Мрак!

– Но ведь ты согласилась…

– Да потому что мне самой было интересно, здорова ли я… Бесплатный медосмотр – а почему бы и нет… Если бы ты затащил меня на какую-нибудь квартиру, я бы сбежала, словом, тебе бы пришлось долго меня искать… А так… привез в поликлинику… Давай не будем вспоминать… Мне неприятно.

Она вспомнила выражение лица Прозорова, когда он спустя три дня ворвался в этот самый номер, схватил ее за руку и спросил, дрожа от ярости и возмущения: «Ты беременна? Ты же сказала, что не ведешь половую жизнь?» – «Потому и не веду, что беременна… Какие еще будут вопросы?» – «А кто отец ребенка?» – «Кажется, негр».

– А зачем ты сказала тогда, что отец ребенка – негр?

– Чтобы позлить тебя, а что? Ты мне лучше ответь, зачем ты после всего этого повез меня к себе и представил жене? Взял в прямом смысле девицу с улицы, да к тому же еще и беременную, привез домой, познакомил с женой, сделал ее няней своих детей, а потом и своей второй женой?.. Что двигало тобой, Прозоров? Ведь ты не похож на авантюриста… А если бы я обворовала вас или что-нибудь сотворила с вашими детьми? И куда смотрела твоя жена, принимая на работу неизвестно кого, да еще и со смазливой физиономией? Неужели она была так уверена в тебе?

– Да не во мне, а в СЕБЕ, это большая разница…. Просто ты понравилась ей так же, как мне. Разве ты еще не поняла, что у моей жены все должно быть красивое: дом, мебель, муж, дети, собака, посуда, няня…

– …любовница мужа… – вставила Эмма и расхохоталась. Но это был нервный смех, граничащий с истерикой. Ведь они приехали в Москву, чтобы купить Эмме квартиру. Если раньше Прозорова устраивало то, что он каждые два месяца жил по очереди то в Москве, то в Мюнхене, то теперь, не желая так надолго оставлять Эмму одну, он решил, что будет возить ее с собой. «Как ручную кладь?» – спросила его Эмма, когда впервые услышала о его решении. «Воспринимай, как тебе будет угодно… Но я не намерен оставлять тебя там одну… Во-первых, я скучаю, во-вторых, мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты рядом со мной…» – «Ты, Прозоров, – собственник. А что, если я встречусь в Москве с Валерией? Ты подумал об этом?» – «Подумал: ска<M% – 2>жешь, что не замужем, придумаешь что-нибудь…» – <D> «А почему бы тебе и ей не купить в Мюнхене квартиру? Как же ее-то ты оставляешь без присмотра на целых два месяца? Значит, ей ты доверяешь, а мне – нет?» – «Эмма, прекрати, какая же ты глупая… неужели тебе не приятно то, что я все время хочу быть с тобой рядом?» – «А как же Валерия? Ведь она – твоя настоящая жена, а я… так, непонятно что…» – «Ты хочешь, чтобы я развелся с ней?..» – «Я ничего не хочу…»

Такие разговоры велись постоянно, и Берта, которая согласилась поехать с ними в Москву, во время этих небольших скандалов старалась запираться в спальне с Сережей и включать погромче звук телевизора. Спустя какое-то время она поняла, что Эмма – не настоящая жена Прозорова, но после этого открытия стала уважать ее еще больше. Даже ее роман с Питером не удержал Берту в Мюнхене: ей хотелось находиться рядом с Эммой, присутствовать везде, где будет Эмма, быть свидетельницей всех событий в ее жизни… Она была влюблена в Эмму и старалась во всем на нее походить. Она даже попыталась покрасить свои волосы в рыжий цвет, но, когда увидела себя в зеркале, чуть не заплакала от досады: краска придала ее осветленным волосам ярко-оранжевый, ядовитый оттенок. Пришлось срочно перекрашивать их в темно-каштановый цвет. И тогда Берта поняла, что раз у нее не получается внешне походить на свою хозяйку (поскольку она была на целую голову ниже Эммы и отличалась от нее крепким, спортивным телосложением), то нужно научиться думать и говорить, как Эмма. Поэтому при каждом удобном случае Берта прислушивалась к разговорам Эммы и Прозорова и старалась предугадать каждое сказанное ее кумиром слово или спрогнозировать ее поступки. И зачастую ей это удавалось. Ее расстраивало только одно: Берта предчувствовала, что Эмма бросит Прозорова и останется в Москве. А ей не останется ничего другого, как вернуться к брату в Мюнхен…

* * *

Они спустились в ресторан. Эмма все же дала себя уговорить, потому что ей надоели эти бесконечные разговоры, упреки, воспоминания. Кроме того, ей не нравилось, что Прозоров ведет их практически в присутствии Берты, которая, будучи совсем неглупой девушкой, очень скоро догадается об их истинных, неофициальных отношениях и начнет задавать ненужные вопросы… Она и так уже довольно много знает из их жизни.

– Мне предложили хорошую четырехкомнатную квартиру в Крылатском… Согласен, это далековато, почти двенадцать остановок до центра, но там совершенно чудное место. Осенний бульвар, относительно тихо и свежий воздух…

– Ты что, уже видел эту квартиру?

– Видел, конечно.

– Да ты ее, наверное, и купил, а теперь пытаешься «посоветоваться» со мной, ведь так?

– Эмма, как ты умудряешься обо всем догадаться?

– Не знаю… Но мне все равно: в Крылатском так в Крылатском. У меня ведь нет права выбора. Я даже не удивлюсь, если ты подыщешь мне работу, а потом и вовсе отделаешься от меня…

– Да что с тобой сегодня? Откуда такая нервозность? Ты случайно не беременна?

– Вот еще… – Она хмыкнула и отодвинула от себя салат. После рождения Сережи она поклялась себе больше не рожать и приняла для этого необходимые меры. Но сегодня утром небольшая металлическая вещица, созданная именно с этой целью, выпала, и теперь Эмма могла забеременеть в любой момент. Прозоров не знал об этом, а потому не мог понять, отчего она так злится и на что. Знай он о ее уязвимости, он приложил бы все силы и затащил Эмму в постель, чтобы они зачали ИХ ОБЩЕГО ребенка. Он просто мечтал об этом и даже как-то сказал ей, что, если она забеременеет от него, он разведется с Валерией и они тут же поженятся. Но на Эмму это не произвело особого впечатления. Она не любила Прозорова, но считала своим долгом жить с ним, поскольку понимала, что, если бы не он, неизвестно, где и как она провела бы все эти годы. Скорее всего, сделала бы аборт и в лучшем случае торговала апельсинами в подземных переходах. А Прозоров позволил ей оставить ребенка, снял ей уже перед самими родами квартиру, ухаживал за ней, содержал ее, а потом и вовсе предложил поехать с ним за границу. Кроме того, Эмма была очень благодарна ему за то, что, пока она работала у них в доме, он не позволял себе даже дотрагиваться до нее и лишь после рождения Сережи признался ей в своих чувствах. Не каждый мужчина повел бы себя в подобной ситуации, как Прозоров, и непременно воспользовался бы ее зависимым положением.

«Он любит меня. Он хочет от меня ребенка».

Эмму вдруг охватила такая нежность к этому удивительному человеку, что она вздохнула и положила ладонь на его руку. Такого жеста он не ожидал, лицо его порозовело от удовольствия, Прозоров ответил ей нежным пожатием и улыбнулся.

– Ты сегодня какая-то странная… То злишься, а то… Если хочешь, мы поднимемся в номер, отправим Берту поужинать в ресторан и ляжем в постель… Хочешь? Если ты не хочешь, чтобы она знала, я сниму еще один номер… ну же, Эмма… Ты только скажи…

– Нет… – Она постаралась ответить как можно мягче, сама с ужасом представляя себе новую беременность и новый кошмар – роды… – Я устала, и мне нездоровится… Ты ведь не можешь пожаловаться, что я часто отказываю тебе…

Она знала, что говорит: в последний месяц Володя почти каждый день приезжал домой на обед, чего с ним не было раньше, и не уезжал до тех пор, пока не получал свое. И пока Берта гуляла с Сережей в парке, проводил время с Эммой в спальне. Когда же она спрашивала его, что случилось и почему он стал уделять ей так много времени, он пожимал плечами и говорил, что скучает по ней, что постоянно думает о ней, что любит ее… А теперь вот собирается купить (если уже не купил) им с Сережей квартиру. Неужели она стала ему так дорога или он что-то предчувствует?

Сама Эмма не предчувствовала ровным счетом ничего. Она просто страдала, находясь на том же самом этаже, где в последний раз разговаривала с Анной. А ведь будь она посмелее и поразумней, она позволила бы Анне позвонить в С. и поговорить с Орловым. И кто его знает, вдруг бы он приехал и увез ее куда-нибудь далеко-далеко… Тогда бы ей не пришлось обманывать Прозорова. «Ты ведь любишь меня?» Как часто Володя задавал ей этот вопрос… И получал неизменный ответ: «Люблю».

Оказавшись в Москве и вдохнув полной грудью ее свежий влажный воздух, Эмма всю дорогу от аэропорта до гостиницы ехала, припав к окну и с дрожью во всем теле всматривалась в знакомые ей российские пейзажи. И хотя она никогда не считала себя патриоткой и всю жизнь мечтала вырваться за границу, теперь, глядя на мелькающие за окном мокрые от дождя знакомые московские улицы, готова была плакать от счастья. Проезжая мимо ресторана, в котором они когда-то ужинали с Сережей и Ядовым, она замотала головой, стряхивая с себя наваждение: ей показалось, что на крыльце стоит Орлов и машет ей рукой…

Как же давно все это было.

* * *

Прозоров совершенно обезумел. Ему казалось непостижимым, что после двух лет совместной жизни он вот так страстно хочет эту женщину. К Валерии, своей жене, он испытывал такое же сильное влечение не больше недели. Затем, когда у нее начался токсикоз и она стала меняться на глазах, бледнеть, отекать, он тотчас определился и, внушив себе, что она теперь для него прежде всего мать его будущих детей, как-то очень быстро свыкся с мыслью, что у него, помимо жены, появятся другие женщины. И, хотя их было не так уж много, он все равно, особенно в первое время, мучился угрызениями совести, считая себя в какой-то мере негодяем и подлецом по отношению к жене. Но после появления в их доме Эммы с ним что-то произошло. Он теперь старался как можно раньше приезжать с работы, нигде не задерживался, стал больше времени уделять детям, пока не поймал себя на мысли, что не на шутку влюблен в молоденькую рыжеволосую няню. Уже то, каким образом она оказалась у них дома, говорило о многом. Он и сам не ожидал от себя такой прыти: поликлиника, анализы… черт-те что вообще! Но она была так красива, что Прозоров просто не простил бы себе, пройди он тогда мимо нее. Он решил, что если Эмма не понравится Валерии, то он возьмет ее к себе секретаршей, рекламным агентом, да кем угодно, чтобы только видеть ее… То, что она беременна, он узнал уже на третьи сутки их знакомства – Миша проговорился, хотя и был предупрежден молоденькой докторшей. Его первая реакция была импульсивна – он прилетел в гостиницу и принялся орать на невозмутимую и какую-то словно замороженную Эмму. На все его вопросы она попросту смеялась ему в глаза. И все же результаты осмотра, как это ни странно, сыграли решающую роль – Эмма оказалась здоровой, абсолютно здоровой молодой женщиной. А для Прозорова, аккуратиста и человека, любящего во всем порядок, этот факт явился показателем чуть ли не ее моральной чистоты. Раз она забеременела, рассуждал он, значит, была неопытна, вероятно, ее соблазнили и бросили. Руководствуясь лишь этими соображениями, он дал себе слово позаботиться о девушке и предоставить ей возможность родить здорового ребенка. Но если такие благородные мысли посещали его днем, то ночью, обнимая свою жену, он представлял на ее месте совершенно другую женщину. Он желал Эмму, он ждал ее, он любил…

Мысль о том, что за Эммой ухаживает неизвестный ей мужчина, не давала Прозорову покоя два последних месяца, проведенных в Мюнхене. Ей постоянно кто-то присылал цветы, фрукты… И никаких записок, никаких объяснений… Он не успокоился даже после того, как Эмма рассказала ему об отношениях Питера с Бертой. А что, если Питер влюблен не в Берту, а в Эмму и, встречаясь с гувернанткой, он лишь ищет предлог, чтобы увидеть Эмму? Он даже стал следить за Питером и вскоре обнаружил, что тот заходит в их дом все чаще и чаще. Но при этом Питер не стремился поскорее уединиться с Бертой, а сидел в кресле на лужайке перед домом в обществе двух женщин. Особенно часто его можно было увидеть в обеденное время. И вот тогда Прозоров приревновал его по-настоящему. Он теперь и сам стал обедать дома, а после работы, вместо того чтобы заезжать в клуб или пивной бар, куда он обычно заглядывал, чтобы осушить кружку пива, мчался домой… Он помнил себя в тот момент, когда впервые увидел Эмму, а потому мог ждать от любого из своих приятелей подобного безрассудства… Что стоило, скажем, Крулю или Энгельгарду предложить Эмме руку и сердце? Это были молодые состоятельные мужчины, которые при случае не упускали возможности приударить за Эммой или выразить свое восхищение ею даже в присутствии Прозорова. После одной из таких вечеринок, как раз накануне своей очередной командировки в Москву, он решил взять Эмму с собой и купить для нее там квартиру. И очень жалел, что не сделал этого раньше… Прозоров был вынужден признаться себе в том, что просто БОИТСЯ ее потерять. Теперь, когда он понял, как дорога ему эта женщина, даже сама мысль о том, что они могут расстаться, вызывала у него ужас. Ее не удержат около него никакие деньги, если она разлюбит его и решит уйти… Она все равно никогда не останется одна. Найдется еще один Прозоров, который предложит ей, помимо своей любви, все, чем он владеет…

* * *

Володя уехал к Валерии, и Эмма наконец-то осталась одна. Берта, укачав Сережу, уснула в спальне рядом с ним. Эмма приглушила звук телевизора, выпила стакан минеральной воды и, прихватив сумочку, вышла из номера. Она чувствовала себя сейчас ПОЧТИ так же, как тогда, когда приехала в Москву, совершенно свободной… Свобода. Какое действительно сладкое, пьянящее слово.

В холле она уже не увидела Анну и улыбнулась своим наивным мыслям… Интересно, где она сейчас? Встретилась ли с Ядовым или нет?

Спустившись вниз, Эмма отыскала кабинку междугородной связи и, закрыв за собой прозрачную дверь и оставшись наедине с телефоном, вдруг почувствовала легкое головокружение: неужели она сейчас сможет позвонить куда угодно и услышать, к примеру, голос Сережи или Ядова?..

Первый звонок был в С. Она звонила на квартиру Орловым. Сначала шли длинные, монотонные гудки, от которых Эмма вся покрылась мурашками, а потом кто-то взял трубку, и она услышала:

– Да, я слушаю…

Это был мальчишеский голос. Саша.

– Позови, пожалуйста, папу…

– Папу?.. – И вдруг она услышала голос Лоры, далекий, но вполне узнаваемый: «Саша, кто это?» – «Это папу спрашивают…»

Эмма бросила трубку. Не выдержала. Они сейчас, наверно, ужинают. Сергей сидит за столом, а Лора подает ему соль или перец… «Почему соль или перец?»

Она открыла дверь, словно задыхалась в кабинке. Но потом, придя в себя, снова взяла трубку и набрала уже московский номер Ядова. Но потом, вспомнив, что в Москву надо звонить по обычному таксофону, вышла из кабинки и, купив жетоны, позвонила Ядову. Трубку взяли сразу:

– Слушаю! – услышала она незнакомый женский голос.

Она повесила трубку. Ладони были влажными от волнения. Зачем она звонила? Что хотела сказать? Или спросить? У них своя жизнь, и она сделала все, чтобы больше никогда не возвращаться к ним… Она сама приняла это решение…

Можно было позвонить Валентине, ее соседке в С. Но мысль о том, что ее до сих пор могут разыскивать за убийство Холодного, не позволила Эмме сделать это. Она считала себя самой настоящей хладнокровной убийцей, поскольку мучилась угрызениями совести не больше месяца, после чего начала обо всем забывать. Ей казалось, что она переместилась не только в другой город, но и другое измерение, где ее никто не знает и не сможет разыскать… Тем более Москва – такой большой город… Кроме того, у нее был Прозоров, который вытащил бы ее из любой ямы…

* * *

Она вернулась в номер, разбудила Берту и сказала, что уезжает по делу.

– Послушай, – говорила она сонной и испуганной девушке, держа ее за плечи, – если объявится Прозоров, скажешь ему, что я поехала по магазинам или спустилась в ресторан… Говори ему все, что угодно, но только чтобы это выглядело убедительно… Ты меня слышишь? Вот деньги… Будете завтракать и обедать с Сережей в ресторане, поезжайте с ним в город, в Сокольники… Возьми карту Москвы и наметь марш – рут… Ты отвечаешь за него головой… А я вернусь… в общем, постараюсь вернуться до приезда Володи… Понимаешь, мужчинам совершенно необязательно знать ВСЕ…

Эмма склонилась над спящим Сережей, поцеловала его в розовую горячую щечку, прикрыла одеялом и принялась лихорадочно собирать сумку. Спустя полчаса она уже выходила из номера, одетая в строгий черный костюм, держа в руках сумочку, зонт и плащ. В сумке у нее были деньги и немного косметики. Чтобы Берта не знала, куда она уезжает, Эмма позвонила из таксофона в аэропорт и спросила, когда будет первый рейс на С. Услышав «В два часа сорок минут», она от волнения даже забыла поблагодарить дежурную. Бросила трубку и почти выбежала из гостиницы. Но затем вернулась, купила маленькую бутылочку коньяку, плитку шоколада и снова выбежала на улицу. Остановив такси, она прерывающимся от волнения голосом назвала водителю аэропорт, и хотя на улице было тепло и накрапывал всего лишь мелкий летний дождичек, она всю дорогу дрожала от озноба и куталась в плащ.

Полет длился два часа. Ступив на землю, Эмма почти побежала к автобусу, который довез пассажиров до здания аэровокзала. Оттуда она поехала на такси к себе домой.

С. Август 1999 г.

Расплатившись с водителем, она вышла на тротуар и, дождавшись, пока машина отъедет, задрала голову, чтобы посмотреть на свои окна. Окно спальни, как ни странно, светилось. Мысль о том, что сейчас она снова увидит там своего «воскресшего» дядю, вызвала в ней истерический внутренний смех. Чтобы преодолеть начинающуюся дрожь, Эмма достала коньяк, отвинтила крышку и сделала несколько маленьких глотков. Распечатала шоколад, отломила довольно большой кусок и судорожным движением затолкала себе в рот. Он таял, превращаясь в густую приторную вязкую массу. Проглотив, Эмма достала пудреницу, носовой платок, вытерла губы, подкрасила их помадой, захлопнула сумку, запахнула плащ и довольно быстро поднялась на четвертый этаж.

Она представила себе совершенно невероятную картину: Орлов ушел от жены и живет в квартире Эммы, ожидая ее возвращения. Как в кино. «Полный бред». Но ведь в квартире-то горит свет. «Хотя откуда у Сережи ключи?»

Мысли ее путались. Она даже подумала о том, что оставила свет ТРИ ГОДА тому назад. «Неужели я такая пьяная, что ничего не соображаю?»

Она вставила ключ в замок и привычным движением открыла его. Дверь сразу же поддалась. «Странно… Неужели Валентина не следит за дверями, когда поливает цветы?» Мысли кружились, одна нелепее другой.

Приоткрыв дверь, Эмма на цыпочках вошла в темный коридор и остановилась, услышав голоса. Разговаривали мужчина и женщина. Женщина смеялась, и ее голос Эмма поначалу не узнала, но потом, когда послышался и мужской, она от удивления чуть не выронила сумочку. Сделав несколько шагов по направлению к спальне, Эмма остановилась и, поражаясь сильному аромату, исходившему от стоящих на тумбочке почти черных в темноте роз, едва дыша, заглянула в приоткрытую дверь.

Мужчина и женщина, полулежа на постели, кормили друг друга бананами. Но смотрелось это почему-то не так эротично, как им, наверно, хотелось, а скорее – комично. Мягкий свет ложился на обнаженную женщину, которая, закрыв глаза и постанывая от удовольствия, откусывала сантиметр за сантиметром банан, а мужчина тем временем свободной рукой ласкал ее грудь.

«Сериалы явно пошли ей на пользу…» – подумала Эмма, с трудом удерживаясь от смеха. Валентина выглядела такой счастливой в объятиях Бориса Латынина. Эмма даже пожалела, что приехала сюда в столь неудачное время. Но зато она успокоилась, увидев своих старых знакомых. Это было намного приятнее неожиданного появления Юрия Александровича.

Она слегка скрипнула дверью и увидела в щель, как Борис и Валентина вздрогнули и посмотрели в сторону двери. Чтобы не шокировать их своим внезапным появлением, Эмма незаметно и бесшумно проскользнула в гостиную, включила свет и достала из книжного шкафа диск с музыкой Глена Миллера… Минута – и квартира наполнилась беззаботной и ироничной «Дорогой на Чаттанугу»… Эта веселая мелодия как нельзя более кстати подходила к тем милым забавам, которым предавались Латынин и Валентина, и с ее помощью Эмма собиралась смягчить свое внезапное появление…

Латынин возник на пороге гостиной в наспех надетых брюках и выглядел более чем комично. Увидев сидящую в вальяжной позе в кресле Эмму, он сначала зажмурился, потом замотал головой, словно прогоняя видение… Валентина с красным лицом была, конечно, смертельно напугана. Но вдруг встретившись глазами с Эммой, шумно, с видимым облегчением, вздохнула:

– Эмка! Как же ты нас, черт тебя подери, испугала! – Она была в длинном шелковом халатике, растрепанная и смешная. Она бросилась обнимать Эмму. Латынин скрылся в спальне и вернулся уже полностью одетый, но без носков, босиком… Похоже, что он пребывал в сильнейшем шоке от этой встречи и не знал, как себя вести. Он сел в кресло напротив Эммы и стал наблюдать за непонятно по какой причине развеселившейся Валентиной.

– Борис, расслабься. – Валентина, вдруг вспомнив о существовании любовника, в знак нежного чувства протянула ему руку. – Просто ты пока ничего не понял… Эмма – хозяйка этой квартиры… Она – свой человек… Эмка, как я рада тебя видеть… Ты прекрасно выглядишь… Господи, как здорово, что ты приехала! Только жаль, что мы уже выпили все вино… Знаете что, я сейчас схожу к себе и принесу остатки коньяка… А вы меня подождите, хорошо?

Эмма вопросительно посмотрела на нее, и Валентина, опередив ее вопрос, быстро, скороговоркой, ответила:

– Мой муж в Киеве по делам… Так что в этом смысле все нормально…

Она выглядела такой счастливой, что Эмма порадовалась за нее, хотя встретить в своем доме Латынина, человека, которого она обманула и которому теперь стыдилась посмотреть в глаза, ей было неприятно.

Едва за Валентиной закрылась дверь, как Эмма, приложив палец к губам, словно предупреждая, что говорить будет только она, присела рядом с ним на подлокотник кресла и, обняв его за голову, прижала к груди:

– Борис Ефимович, я прошу у вас прощения… Я действительно искренне раскаиваюсь в том, что бросила вас тогда и сбежала с вещами, которые вы мне купили, и, главное, с деньгами… Но вы должны понять меня… Ведь я бежала не от вас… а он НЕГО…

Эмма не видела выражения его лица, но, судя по тому, как Латынин судорожным движением обнял ее за талию и тоже прижался к ней, словно страшно соскучился и боялся теперь отпустить, она поняла, что прощена.

– Эмма… Когда я увидел тебя… вот сейчас… – он высвободил свою растрепанную светловолосую голову из ее рук и посмотрел на нее снизу вверх повлажневшими голубыми глазами, губы его дрожали, а на лбу образовалась складочка, – я просто глазам своим не поверил… Ведь если честно, то я думал, что ты погибла… Так думали и еще некоторые мои знакомые… Фалькин, Рогозин, Каримов…

Теперь уже краснеть пришла очередь Эмме. Выходит, ее бывшие клиенты знали о существовании друг друга? Она, конечно, догадывалась о некоторых личных знакомствах, но то, что Латынин знаком практически со всеми, ее более чем удивило. Причем НЕПРИЯТНО удивило.

– А почему вы так подумали?

– Да потому, что ты исчезла… А потом нашли труп Перова, вернее, Артюшина… Оказывается, за ним тянулся такой кровавый шлейф… Эти убитые им студентки…

– Какие еще студентки?

– Вернее, студентка, одна, Лена… – Латынин осекся и нервным движением взъерошил и без того взлохмаченные волосы. В этот момент перед его мысленным взором пронеслись картины любовных игр с хорошенькой и совсем юной Леной Кравченко, страстной и жадной до удовольствий девочкой, связь с которой ему не так давно приходилось всеми силами скрывать, чтобы не быть привлеченным к расследованию дела о ее убийстве. – Артюшин же убийца, он самый настоящий преступник…

Эмма слушала его, не перебивая, соглашаясь с каждым произнесенным им словом и в то же время не веря своим ушам: убийца? преступник?!

– Он же убил своего приятеля, Перова, и взял его фамилию…

И вдруг Эмме показалось, что она слышит стук колес, и словно неуловимый запах железной дороги окутал ее, она вспомнила, где уже слышала нечто подобное. Соседка по купе в поезде, который мчал их в Москву два года тому назад, рассказывала ей о трагической смерти своей подружки.

– Фамилия этой Лены Каравайченко или что-то в этом роде?..

– Кравченко.

– Лена Кравченко. Ее убил сутенер, – продолжала вспоминать Эмма. – Я еще не поверила девчонке, с которой мы вместе ехали в одном купе, как раз тогда, когда я сбежала ото всех и вся, чтобы… А… – она махнула рукой, – это было в другой жизни. Но я и предположить не могла, что Перов – убийца… Так что ты сказал: он убил своего приятеля? Но кого?

– Перова. Кажется, он был его бывшим подельником или просто соседом по нарам, ведь Перов, то бишь Артюшин, сидел… Так вот, он убил Перова, присвоил его документы, стал жить в его квартире и долгое время его не могли найти, потому что он приехал в наш город откуда-то издалека. А Лена Кравченко…

– Я помню, она знала об этом убийстве и шантажировала его, да?

– Да. И он убил ее. Об этом писали в газетах.

– А докторша?

– Какая еще докторша?

– Ну как же? Кравченко сделали аборт, после которого ее и убили. Надя… вот, вспомнила, так звали мою соседку по купе, Надя что-то говорила еще о докторше, которая была не то соучастницей, не то свидетельницей убийства и которую так и не нашли… Еще речь шла об отце Кравченко…

– Правильно! Вот он-то и убил Артюшина. Страшный был человек, я чувствовал это и до сих пор не понимаю, как это я позволил себе иметь с ним дело? Ты не поверишь, но мы с мужиками после всех этих кровавых событий даже справили по тебе поминки… и затаились как мыши…

– Да вы что, с ума сошли? Вы поминали меня? Ну что ж, значит, долго жить буду… – Ей стало не по себе.

– Можно, я тебя обниму?.. – неожиданно произнес Борис Ефимович и в порыве чувств сжал ее в объятиях, крепко, как только мог. – Ты же знаешь, Эмма, как я к тебе всегда относился… Ты самая прекрасная женщина, какая только была у меня…

– А что у вас с Валентиной? – Она освободилась из его объятий и погрозила ему пальцем.

– Валя? Она тоже чудесная женщина… Мы встречаемся с ней вот уже почти два года… Бог мой, сколько времени прошло… И надо же такому случиться, что мы устраивали свидания в ТВОЕЙ квартире…

Он замолчал, потому что вернулась Валентина. В руках она держала бутылку коньяка и тарелку с закусками. Лицо ее выражало радость.

– Что-то тебя долго не было… – пробормотала Эмма, которая поймала себя на том, что, разговаривая с Латыниным, напрочь забыла об осторожности.

– Я звонила мужу в Киев… Ребята, давайте-ка лучше выпьем за встречу… Эмма, если бы ты только знала! Ведь благодаря твоей квартире, а значит, и тебе, мы здесь провели столько замечательных часов, правда, Боря? Нет, как же все-таки здорово, что ты вернулась…

– А я хочу поблагодарить… вас, вас обоих, – Эмма достала рюмки и, подождав, пока Латынин нальет ей коньяка, произнесла тост: – Хочу выпить за вас, поблагодарить за то, что вы присматривали за моей квартирой и наполнили ее теплом и счастьем… Я говорю это без всякой иронии, потому что больше всего на свете боялась, что здесь уже живут какие-то посторонние люди или что ее вообще ограбили… Могу себе представить, сколько я задолжала за квартиру…

– Брось… – с явным удовольствием, улыбаясь, произнесла Валентина и махнула рукой в сторону Латынина. – Это он оплачивал все квитанции, честное слово… Мы даже заплатили за полгода вперед. А, кстати, ты видела свои кактусы?

– Кактусы? Нет, а что с ними?

– Поди посмотри…

Эмма вошла в кухню и замерла на пороге: ее кактусы цвели! Пушистые желтые и розовые, похожие на осенние хризантемы цветки были необычайно красивы и казались чем-то чужеродным на фоне темно-зеленых, со страшными острыми шипами стволов.

Эмма оглянулась: кухня, как и вся квартира, выглядела обжитой. Здесь пахло человеческим теплом, вкусной пищей и розами, большой букет которых она заметила еще в прихожей, а три розы, чуть поменьше, плавали в хрустальном блюде на кухонном столе.

– Ну как, понравилось?

Валентина обняла Эмму сзади и прижалась к ней.

– Ты знаешь, это такой человек… такой… Эмка, если бы ты только знала, как я с ним счастлива… Я словно стала другой, почувствовала себя настоящей женщиной… Ты, наверное, знаешь, что это такое, когда тебе дарят цветы, носят тебя на руках, целуют каждый пальчик… Вот он такой… – Валентина находилась еще в возбужденном состоянии, а потому было самое время расспросить ее о дяде. Но Эмма опоздала – Валентина вдруг сама все вспомнила, сразу стала серьезной, взяла Эмму за руку и, усадив на табурет, села напротив и зашептала: – Слушай, помнишь своего дядю? Ну, тот самый, который к тебе приезжал после похорон твоей мамы? Его звали… у него еще фамилия была не то Ледяной, не то Холодов…

– Холодный, – поправила, бледнея, Эмма и вся напряглась. – И что же?..

Ей показалось, что время остановилось: в ушах зазвенело, а к горлу подкатила тошнота, вызванная животным страхом. Сейчас она узнает что-то важное…

– Он разыскивал тебя…

– Когда? – Это был, пожалуй, самый главный вопрос, который ей хотелось задать в этих стенах и именно Валентине. Хотя ответ она почти знала: имелось в виду, что Холодный искал ее в то время, когда Эмма была с Орловым в Москве. Ну не мог же он воскреснуть во второй раз…

– Вот как только ты уехала, в тот самый раз, когда оставила мне ключи, он на следующий день и заявился… У него, видать, несчастье произошло, голова была забинтована, вид ужасный. Он позвонил мне и стал спрашивать, где ты, куда уехала, когда вернешься… Говорил, что ему нужно срочно повидаться с тобой, что ему нужно что-то взять у тебя или расспросить… Я ему прямо сказала: Эмма уехала и велела присматривать за квартирой и никаких инструкций относительно своего дяди не оставляла… Еще я сказала, что ты вышла замуж… Он ходил еще пару дней, я через «глазок» видела, как он звонил в твою дверь… Ну, я не выдержала, вышла и прикрикнула на него… Понимаешь, если бы он выглядел как прежде, я, может, и помогла бы ему, но у него вся одежда была такая, словно он валялся где-нибудь в подворотне… А под пиджаком какой-то театральный костюм из желтого атласа, представляешь? Похоже, у него действительно что-то с головой…

– Валя, не томи, что было дальше? – Эмму бросило в жар, когда она услышала о том, что Холодный снова ожил. «Значит, я с перепугу приняла его за мертвеца… Еще неизвестно, у кого тогда с головой было не в порядке, у него или у меня…» Теперь уже все то, что скажет ей Валентина, не будет в принципе иметь никакого значения. Главное – он остался жив. А что с ним произошло дальше, какая разница? Но она должна дослушать соседку до конца.

– Можешь меня, конечно, отругать, – Валентина состроила уморительно-виноватую гримасу и пожала плечами, – но я дала ему денег на дорогу… Из тех, что ты оставила мне, чтобы платить за квартиру. Похоже, его ограбили… Он был трезвый, и я ему поверила… Вроде бы на него напали возле нашего дома и чуть не проломили голову… И с тех пор я его не видела. Спустя неделю я получила из Новосибирска почтовый перевод… Он вернул мне эти деньги… Думаю, что я поступила правильно. Хотя и волновалась тогда…

– Конечно, правильно. Валя, ты даже представить себе не можешь, насколько ты ВСЕ сделала правильно… И я тебе очень благодарна… Ты не обидишься, если я сделаю тебе небольшой подарок?

Послышались шаги. Латынин появился в дверях кухни со скучающей миной на лице:

– Вы что-то совсем меня забросили…

– Борис… Вас, кажется, так зовут? Не могли бы вы подождать еще минутку, мы сейчас к вам вернемся… Просто мы давно не виделись, у нас свои, женские, секреты… – Эмма подмигнула ему и улыбнулась. Ей все еще не верилось, что с ее души только что, вот в этой самой кухне, свалился огромный камень – вина за убийство. Что может быть важнее этого в жизни? Что, кроме… Но об этом она ПОКА думать не хотела. Ей надо было для начала разобраться со своими ЛИЧНЫМИ, касающимися только ее, проблемами.

Борис ушел, а Эмма, сняв с руки золотой браслет, протянула его Валентине.

– Это тебе. За все. Пожалуйста, прими его.

– Эмма, да ты с ума сошла! За что? Что я такого сделала? Я же твоя подруга, я обещала тебе следить за квартирой, а сама пускала сюда… – она понизила голос, – ЛЮБОВНИКА… Да это мы с Борей должны тебе делать подарки…

– Бери, а то обижусь. Бери, носи…

– Но что скажет мой муж?

– Что тебе подарила его твоя мама… Придумаешь что-нибудь…

– Эмма, ты что, снова уезжаешь? – В голосе Валентины Эмма уловила нотки грусти и сожаления: неужели соседка действительно любит ее и рада ее приезду? Неужели такое вообще может быть?

– Да, я уезжаю… И если ты согласна, то присматривай за квартирой и впредь. Деньги я тебе пришлю в течение месяца, хорошо? Если возникнут сложности, позвонишь мне по телефону, который узнаешь из моего письма… Я его пока и сама не знаю… ну так как?

Валентина обняла Эмму. Она плакала. Эта сентиментальная любительница сериалов оказалась на редкость порядочным, душевным и, главное, надежным человеком…

* * *

В ту ночь Эмме так и не удалось поспать. Она покинула свою квартиру около семи утра, попрощалась с «квартирантами» и поехала на Крымскую. Теперь, когда она поняла, что натворила, уехав отсюда и бросив Сергея, ей было просто необходимо увидеть его и все объяснить. Выходит, судьба снова сыграла с ней злую шутку, оставив в живых человека, который принес ей так много несчастий и, по сути, сломал жизнь? Холодный… «Вот свинья!»

Она подъехала на такси прямо к дому Сергея, поднялась на третий этаж, но позвонить так и не смогла. Рука не поднималась. Она стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на ЕГО дверь… Она помнила ВСЕ. Даже запах его кожи, шелковистость серебряных мягких кудрей на голове, вкус губ, звук его дыхания, его голос, его горячее сухое тело… Так, предаваясь воспоминаниям, она простояла больше часа, пока не поняла, что приехала сюда напрасно. Орлов не сможет ее простить. Никогда. Да и как объяснить то, что произошло в тот немыслимый день, когда она снова, чтобы защитить себя, пустила в ход свое старое, проверенное временем оружие – хрустальную пепельницу, разбившуюся, правда, не о голову Перова, как ей этого хотелось, а о голову ее дяди Холодного?..

На лестнице послышались шаги, и показалась высокая худая женщина, загорелая, с голубыми навыкате глазами и лошадиной челюстью. «Зоя».

Зоя остановилась перед дверью квартиры Орловых, достала ключи и принялась открывать замки. Казалось, она не замечала стоящей всего в шаге от нее Эммы.

– Зоя… – позвала Эмма и, подойдя поближе, заглянула ей в лицо. – Ты не узнаешь меня? Я – Эмма…

– Да кто ж тебя не узнает… Как была рыжая, так и осталась… – ответила та, даже не поворачивая головы. – И хватает наглости являться сюда?

– Я всего лишь на минуту… Где Орловы? Ты что, теперь живешь здесь?

Наконец Зоя повернулась и, снисходительно хмыкнув, распахнула дверь, как бы приглашая Эмму войти в квартиру. Было ясно, что она хоть и пытается сделать вид, что недовольна появлением Эммы, но сама просто раздираема любопытством.

Эмма по запаху сразу определила, что в квартире никто не живет. Он сильно отличался от запаха той квартиры, откуда она только что приехала.

– Они живут на даче?

– А где же им еще жить-то? Это вы в Москве обитаете, а нам только этот курятник-то и остается… Проходи, садись… Я на минутку, меня Лора послала за спицами и журналами по вязанию. Она у нас теперь вяжет… Зачем пожаловала? Одна или вдвоем?

– Одна, а что? Зоя, предлагаю тебе не ходить вокруг да около, а поговорить начистоту. Если ты думаешь, что я буду терпеть твои дурацкие ухмылки и намеки, то ты глубоко ошибаешься… Скажи мне только, где Сергей, и все. Мне надо с ним поговорить. Мы не виделись сто лет. Как ты знаешь, он много сделал для меня, и я ему очень обязана…

Зоя, которая все это время стояла спиной к ней, пытаясь расстегнуть замочек сандалии, вдруг резко выпрямилась и медленно повернулась к Эмме:

– Что ты сказала? СТО ЛЕТ?

– Если быть точной, то ТРИ ГОДА.

– Что-то я ничего не понимаю… Пойдем на свет, а то я тебя плохо вижу…

Она взяла Эмму за руку и потянула за собой в комнату, где вся мебель была укрыта от пыли белыми сатиновыми чехлами, а люстра напоминала марлевый кокон. Огромные рулоны ковров подпирали в углу потолок.

Зоя усадила Эмму в кресло и села напротив нее.

– Слушай, ты…

Видимо, она не знала, с чего начать разговор.

– Эмма, когда ты в последний раз видела Орлова?

– В конце августа 96-го…

– Это неправда. Этого не может быть. Потому что в конце августа 96-го вы с ним уехали в Москву. Не понимаю, к чему этот маскарад… Что тебе здесь нужно? Разве ты не вышла замуж за Сергея?

Теперь наступила очередь удивляться Эмме. Но она решила не торопиться и не выдавать всю информацию о них с Сергеем сразу, а помолчать и послушать, что еще интересного расскажет ей Зоя.

– Сергей уехал из С. в сентябре и переводы Саше присылал уже из Москвы, – растерянно пробормотала совершенно сбитая с толку Зоя. – Он приехал только зимой, чтобы оформить развод, а после снова уехал. Правда, через пару месяцев он приехал за Сашей и увез его к себе на каникулы… Эмма, разве он уехал в Москву не с тобой?

– Нет, Зоя… Мы с ним не виделись… Я же говорю – три года…

– Тогда с кем же он уехал? Я ничего не понимаю…

Эмма встала и направилась к выходу. Все, что ей надо было, она узнала: Сергея в С. нет. Он в Москве.

– Эмма, куда же ты?! – Зоя, опомнившись, выбежала следом. – Да подожди ты… У меня прямо голова идет кругом… Ведь мы с Лорой были уверены, что вы вместе… К кому же он ушел?

Эмма остановилась и, не поворачивая головы, спросила:

– А почему вы с Лорой решили, что он ушел не просто так, а именно к КОМУ-ТО, а не от кого-то?..

– Он сам сказал, что встретил другую женщину, полюбил ее и не хочет жить в обмане… Он так и сказал…

«Боже, как же это на него похоже… И это вместо того, чтобы наброситься с упреками на жену, которая изменяла ему… Сережа…»

– Он просто благородный человек и… еще очень мягкий… Можешь так и передать своей Лоре… И если ее действительно интересует основная причина его ухода, то пусть она вспомнит своего любовника… Орлов застал их ночью в летней кухне… Он сам рассказал мне об этом… – Эмма уже не могла остановиться. Казалось, теперь она сама выступала вместо Сергея в роли обвинителя и знала, что каждое слово, произнесенное ею сейчас, будет Зоей в точности передано Лоре. «Неужели Орлов так ничего и не сказал ей о Перове? О том, что знает об их связи? Да разве ж так можно?!»

– У Лоры был любовник? Но это клевета! Этого не может быть! Он мог что-то напутать… Какая чудовищная ложь…

Но Эмма уже не слушала ее. Ее миссия в этом городе была выполнена. Она хотела увидеть Сергея и сказать ему о том, что у него есть сын, которого она назвала в его честь. Она не причисляла себя к тем героиням слащавых романов, которые десятилетиями скрывают от своих возлюбленных существование их ребенка. Орлов ДОЛЖЕН знать, что у него есть сын, и Сереженька имеет право знать в лицо своего отца. Это живые существа, в которых течет одна кровь, и они должны идти по жизни вместе…

И снова аэропорт, касса, билет…

Из автомата она позвонила в Москву, Берте. Услышав ее голос, немного успокоилась.

– Берта, скажи мне только одно: Прозоров не звонил? Не приезжал?

– Звонил, но я сказала, что вы поехали по магазинам…

– Ну и что он?..

– По-моему, он даже успокоился… Во всяком случае, мне так показалось…

– А как Сереженька? Вы с ним уже позавтракали?

– Он, правда, поплакал немного с самого утра, все вас спрашивал, а затем и вовсе начал искать… Но потом принесли завтрак, я скормила ему целое яйцо, кашу… В общем, он нормально поел, так что можете не волноваться. Я понимаю, вы не хотите говорить, где вы… Но ведь это же не Москва?…

– Берта… Я скоро буду. Вечером. – Эмма повесила трубку.

До самолета у нее оставалось полтора часа, и она решила перекусить. Поднялась на второй этаж, села за свободный столик и заказала себе шашлык.

Орлов уехал следом за ней в Москву, объявив Лоре о решении связать свою судьбу с другой женщиной и даже не назвав ее имени. Лора с Зоей сами решили, что эта женщина – Эмма. Далее Орлов возвращается в С., чтобы развестись. Лора уверена в том, что он женат. После этого он забирает в Москву на каникулы Сашу… Где же он жил на самом деле все эти три года? В Москве? У Ядова? Или встретил другую женщину?

Она взяла себе еще одну порцию шашлыка – чувство голода почему-то не проходило.

Как будет вести себя Сережа, когда узнает о том, что у него есть сын? Безусловно, обрадуется. Захочет увидеться с ним… но не с ней… Она будет улетать в Мюнхен, возвращаться, а Сергей… Как отнесется он к тому, что она живет с Прозоровым? Сделает вид, что ему это безразлично? Или, увидев Эмму, бросится к ней и сожмет ее в своих объятиях?

Да и надо ли вообще ворошить прошлое?

Глава 13

Москва. Август 1999 г.

В самолете Эмма выспалась, в такси уже полностью пришла в себя. И когда ступила на Тверскую, почувствовала себя относительно отдохнувшей и бодрой. Она была в Москве, а потому надо было соблюдать все соответствующие ситуации правила: алиби. Раз Прозоров знает, что она поехала по магазинам, значит, так тому и быть. Она должна вернуться в гостиницу с покупками.

Был вечер, но магазины еще работали. Эмма вошла в «Подарки», поднялась на второй этаж и купила себе шелковую кремовую пижаму, шкатулку для вышивания, помаду и чулки. Для Берты выбрала хорошие американские духи. Для Сережи – коллекционную машинку и фонарик.

Там же, на Тверской, побродив по длинному гастроному, купила йогурты, бананы и «Берлинские» пирожные. Вот теперь можно было со спокойным сердцем возвращаться в гостиницу, не боясь внезапного появления там Прозорова. Но у магазина «Yves Rocher» ее остановила какая-то женщина.

– Эмма, это ты? – услышала она хорошо знакомый голос, но, даже вглядевшись в узкое смуглое лицо, не могла сообразить, кого же она видит перед собой.

– Эмма, неужели не узнаешь? Да это же я – Лера!

– Валерия? Лера? – И Эмма с ужасом поняла, что перед нею жена Прозорова.

– Вот никогда бы не догадалась… – Эмма растерялась. В принципе встреча Эммы и Валерии должна была носить довольно радостный характер, поскольку расстались они перед самыми родами Эммы чуть ли не подругами. Эмма за те девять месяцев, что работала в доме Прозоровых, стала там своим человеком. Дети – Лиза и Петя – ее просто обожали…

– Послушай, я давно хотела спросить у Прозорова, не встречал ли он тебя, не слышал ли, что с тобой, где ты и с кем… Я уж кого только не расспрашивала о тебе, но ты как в воду канула… Я с тех пор, как видела тебя в роддоме, не знала, где тебя и искать… Как-то по-дурацки все получилось… Ведь ты же не замужем? Или уже вышла замуж?

– Нет… Я не замужем…

– А сколько Сереженьке-то?

– Два с небольшим. А как поживают Лиза с Петей? Они здоровы? У них все хорошо?

– Послушай, ты сейчас очень спешишь?

– Да я даже не знаю… – пролепетала Эмма, все еще никак не придя в себя после этой неожиданной встречи.

– Послушай, мы все-таки с тобой тысячу лет не виделись… Если честно, то я совсем недавно уволила свою очередную няню… Мне никто, кроме тебя, не нужен. Раз ты не замужем и тебя никто не будет третировать, переезжайте с Сережей к нам и живите. Мы теперь обитаем в другом месте, у нас двухэтажная квартира из шести комнат, мы бы вам выделили две внизу, у кухни. Мой Прозоров все равно дома почти не живет, он приезжает на месяц-другой в Москву, а потом на столько же уезжает в Германию… Послушай, Эмма, я почему-то так рада тебя видеть, что говорю и говорю без умолку… Ты-то как? Может, ты, конечно, и не замужем, но выглядишь, я тебе скажу, прекрасно… Прямо расцвела после родов… Скажи, ты не сердишься, что я тебя не нашла? Но я искала, только попусту, тебя никто не видел…

– Я уезжала в Сызрань, к тетке… Вернее, она сама за нами приехала.

– Но ты явно не бедствуешь… Ты уж извини меня за такую прямоту… У тебя кто-то есть?

– Нет… – вспыхнула Эмма, совершенно не подготовленная к подобному разговору. – Просто мне удалось некоторое время поработать в кремлевской столовой… – Она и сама бы не смогла объяснить, откуда вообще в ее мозгу возникла эта самая кремлевская столовая. Но в любом случае после такого заявления у Леры должно было отпасть желание интересоваться финансовой стороной жизни Эммы. Все-таки термин «кремлевская столовая» уже говорил сам за себя.

– Скажи, где сейчас у тебя ребенок? За ним кто-то присматривает?

– Берта…

– Берта? Это кто?

– Соседка, – быстро нашлась Эмма. Она не могла дождаться, когда же закончится этот галопирующий допрос.

– Вот и отлично. У меня здесь неподалеку машина, я приглашаю тебя к нам домой… Ты не представляешь себе, как обрадуется Прозоров… Знаешь, между нами говоря, я немного ревновала его к тебе… И хотя старалась не подавать вида, все равно почти страдала… – Валерия рассмеялась, показывая идеальные белые зубы. Лера вообще была вся идеальная, строгая, симметричная, подтянутая, корректная, строгая и в меру роскошная. – Но после того, как ты исчезла, не оставив даже своего адреса, я так пожалела о том, что мы потерялись… Ты меня знаешь, я человек в общем-то прохладный, особых привязанностей стараюсь не выказывать, но ты мне всегда нравилась… Повернись, пожалуйста, я посмотрю, какой длины у тебя волосы…

И когда Эмма повернулась, Лера издала почти стон:

– Вот это волосы! Вот это настоящая роскошь! Это порода… Мне так и хочется взять тебя в охапку и привезти к себе домой… Ну что, я тебя уговорила? А после ужина сама отвезу тебя домой или попрошу Прозорова… Думаю, он будет просто счастлив… Ну, что там у тебя, давай пакеты, я помогу тебе донести их до машины…

Лера села за руль своего черного, похожего на жирного лоснящегося жука «БМВ», открыла Эмме дверцу:

– Представляю, как обрадуется Лиза! А Петька!

В лифте Лера без стеснения разглядывала свою бывшую няню и не переставала восхищаться цветом ее волос, матовостью кожи, расспрашивала, каким кремом она смазывает ее днем, а каким на ночь, как ей удалось не располнеть после родов, делала ли Эмма какие-нибудь специальные упражнения или же у нее «такая конституция»…

– Зачем тебе все это, если ты родила двоих детей и осталась стройной, как кипарис?

– Просто интересно…

Лера тоже была в черном костюме, только с белой отделкой. Высокая и голенастая, она могла бы выступать на подиумах, но карьере модели предпочла карьеру идеальной замужней женщины и матери.

– Сейчас мы устроим им сюрприз… Я открою дверь своими ключами, мы войдем в прихожую и позовем Прозорова… И ты в черном костюме, и я… Интересно, он узнает тебя в темноте или нет?

– Ты что, хочешь спрятаться?

– А почему бы и нет? Вот смеху-то будет! – Лера почти бесшумно открыла дверь, которая была заперта всего на один замок, пригласила Эмму войти вместе с ней и, спрятавшись за плащами под вешалкой, позвала капризным тоном:

– Володя, ну что же ты меня не встречаешь?!

Дверь гостиной отворилась, и возник силуэт Прозорова.

– Ты уже вернулась, так быстро? – Он, сделав несколько шагов к стоящей в глубине темной прихожей Эмме, чмокнул ее в щеку и взял из ее рук пакеты. – А что это ты свет не включаешь?

– Лампочка перегорела, – ответила охрипшим от волнения голосом Эмма и почувствовала, как кровь прилила к ее щекам.

А Прозоров, узнав ее голос и подумав о том, что у него уже начались галлюцинации, вместо того, чтобы включить свет и посмотреть, кто именно находится перед ним, вдруг опустил пакеты на пол, обнял Эмму и прижал к себе.

– Как же долго ты ходила… Я чуть с ума не сошел… – Он обнимал ее, целовал ее лицо, пока не вспыхнул свет и он не увидел рядом, чуточку в стороне от него, растерянное лицо жены. Эмма же, отшатнувшись, закрыла лицо руками.

Прозоров, тотчас нарочито резко отпрянув от Эммы, замотал головой так, словно ничего не понял. Несколько минут назад он звонил в гостиницу и разговаривал с Бертой, которая на его вопрос, где Эмма, повторила, что она еще днем поехала по магазинам, но что якобы недавно позвонила и предупредила, что скоро будет дома. Самое удивительное, что и Лера тоже после обеда поехала по магазинам, и, если учесть тот факт, что его женщины довольно часто делали покупки в одних и тех же центральных магазинах, он вполне допускал мысль об их встрече. Быть может, поэтому, вместо того, чтобы сразу признаться в том, что он узнал их бывшую няню, Володя притворился, что принял Эмму за свою жену, а на самом деле просто воспользовался случаем, чтобы лишний раз обнять и поцеловать ее.

– Да, отлично вы меня разыграли… – сказал он, делая вид, что страшно растерян, и, взглядом извинившись перед Лерой, которая нахмурилась, видя, как Прозоров целует Эмму, подхватил пакеты и понес на кухню. Оттуда женщины услышали: – Эмма, ты ли это?! Ничего себе сюрприз!

Он вернулся в прихожую и уже на правах хозяина принялся ухаживать за Эммой, принимая из ее рук плащ и помогая повесить его на вешалку.

– Представляешь, иду по Тверской и вдруг вижу – навстречу мне вышагивает красивая девушка… Ну просто вылитая Эмма! – Лера уже немного успокоилась, когда поняла, что сама виновата в том, что ей пришлось увидеть целующихся мужа и бывшую няню, и теперь старалась, чтобы тон ее голоса идеально соответствовал создавшейся ситуации и звучал как можно радостней: больше всего на свете она боялась показать Прозорову свою ревность. – Я ее почти насильно привезла к нам… Лиза! Петя! Посмотрите, кто к нам пришел!

На звук ее голоса из дальней детской выбежали уже заметно подросшие четырехлетний Петя и пятилетняя Лиза. У Эммы дрогнуло что-то внутри, когда она заметила, как изменилась ее любимица Лиза, какими длинными стали ее пепельные, наверно, в отца, мягкие и слегка вьющиеся волосы, какой осмысленный взгляд, какая фигурка… На Лизе были красные узкие джинсы и желтая маечка; коренастый и толстоватый черноволосый Петя в голубой велюровой пижаме смотрелся ну прямо-таки маленьким мужичком. Дети кинулись к своей няне и стали обнимать ее, прижимаясь к ней и повизгивая от радости.

– Ну, что я тебе говорила?! Посмотри, как они любят тебя! Володя, я сказала Эмме, что уволила предыдущую няню, давай попросим ее вернуться к нам… И хотя я вижу, что она явно не бедствует… – Лера остановилась, чувствуя, что сболтнула лишнее, но, посмотрев на Эмму, поняла, что та даже не заметила ее фразу, уже менее уверенно продолжила: – Давай попробуем уговорить ее вернуться к нам поработать, и пусть она со своим мальчиком живет у нас… И мне полегче будет, да и дети, посмотри, как радуются…

– Я хочу няню Эмму, – ластилась к Эмме и обнимала ее за бедра гибкая и женственная Лиза.

– И я тоже хочу! – воскликнул, стараясь не отставать от сестры, Петя.

– Да разве я против, – Прозоров прекрасно справлялся со своей ролью, но, чувствуя, что слишком уж пристально смотрит на Эмму, сделал вид, что ему зачем-то нужно на кухню, извинился и ушел.

– Эмма, я уверена, что он пошел за вином… У него есть какое-то шикарное вино, он бережет его для особых торжественных случаев… Вот увидишь, сейчас он накроет на стол и пригласит нас выпить за встречу… А если ты знаешь Прозорова, он терпеть не может гостей и всякие там застолья… Но ведь ты была почти членом нашей семьи…

* * *

После ужина, во время которого они действительно распили бутылку красного французского вина, Эмма засобиралась «домой». Понятное дело, теперь, когда она находилась на глазах Прозорова, ей и некуда было особенно спешить. Она соскучилась по Сереже и, перезвонив около десяти часов вечера Берте, долго расспрашивала ее, как прошел обед, как себя чувствует Сережа, не капризничает ли… Она знала, что во время ее телефонного разговора Прозоров слушает каждое ее слово и, быть может, жалеет о том, что не сумеет сейчас бросить Леру с детьми и поехать с Эммой в гостиницу. Единственное, что он может сейчас себе позволить, это проводить ее на машине до гостиницы и договориться с ней о следующей встрече.

– Володя, будь другом, оставь нас… – вдруг попросила Лера мужа, и оба – Эмма и Прозоров – после ее слов почувствовали себя несколько неуютно. – Поди, почитай детям сказку, а то они слишком возбуждены и не скоро уснут… Мне надо посекретничать с Эммой…

Володя ушел, а Лера, притворив за ним дверь кухни, села напротив Эммы и взяла ее за руку. Эмма заметила, что уж больно часто в ее жизни кто-то берет ее за руку, словно без этого жеста произнесенные слова потеряют какую-то часть своей значимости.

– Эмма, я хотела поговорить с тобой о наших, женских, делах… И Прозорову вовсе необязательно знать об этом…

– Если ты опять собираешься завести речь о твоем предложении переехать к вам, то я почти согласна… – Эмма, при молчаливом одобрении Прозорова, решила сделать вид, что почти готова снова поработать у них няней. В любом случае отказаться никогда не поздно и причин этому можно будет найти более чем достаточно.

– Нет, я вовсе не об этом… Скажи мне, положа руку на сердце, у тебя есть мужчина?

Эмма почувствовала, как кровь предательски прилила к щекам и запульсировала где-то в ушах, отдаваясь болью в затылке. «Неужели она о чем-то догадывается? Или блефует?..»

– Понимаешь, Лера, у меня действительно был мужчина, мы с ним встречались, но, когда он узнал, что у меня есть сын… Словом, мы расстались… – Эмма никогда еще не лгала вот так – прямо в лицо. Больше того, ее голос прозвучал, как это ни странно, на удивление убедительно.

– То есть ты хочешь сказать, что причиной вашего разрыва послужило то, что у тебя есть ребенок? Идиотизм! Да что в этом особенного? Знаешь, ну и черт с ним, с этим мужиком… Я вот смотрю на тебя и думаю: а ведь это очень символично, что мы с тобой сегодня встретились… Это не случайно, я это чувствую…

– Лера, брось говорить загадками, что ты собиралась мне сказать такого, о чем не должен был знать Прозоров?

– Никаких загадок, все очень просто: я собираюсь познакомить тебя с одним холостым мужчиной, только и всего. Понимаешь, я всегда придерживалась твердого мнения о том, что браки нельзя пускать на самотек. Ты, наверное, будешь надо мной смеяться, но я уже сейчас начинаю потихоньку присматривать будущие партии своим детям… А что ты думаешь? Время идет, они растут, у них формируется свой вкус, а вдруг он окажется извращенным, вдруг на них кто-то повлияет раньше меня, и мой Петя женится на какой-нибудь проститутке, заразится от нее СПИДом или, заделав ей ребенка, будет потом всю свою жизнь содержать ее?! Разве для этого я его воспитываю? А уж про Лизу и говорить не стоит – да я в жизни не отдам ее человеку, которого не буду знать, как самое себя! Она же как цветок – с ней надо будет еще научиться обращаться… Ты не думай, что я отвлеклась, все это имеет прямое отношение к тому, о чем я собираюсь с тобой говорить… Так вот: брак. Ответь мне, где ты познакомилась с мужчиной, который так подло с тобой поступил? Наверняка где-нибудь в метро или электричке, ведь так?

– В электричке, – усмехнулась Эмма и отпила глоток вина.

– Вот, пожалуйста! – Лера всплеснула руками. – Наглядный пример, как и где не надо знакомиться! Все в наше (да и не только в наше) время надо делать по рекомендации, тем более заводить знакомства. Я уверена, что прежде, чем познакомиться, мужчина и женщина должны получить друг о друге максимум информации, чтобы потом, уже при встрече, знать, как себя вести, о чем говорить… Это же проще, легче, разумнее, наконец…

– Скажи, а где ты познакомилась со своим Прозоровым? Все происходило тоже по рекомендации?

– Меня познакомил с ним его отец, – ответила, расправив плечи, Валерия, и лицо ее почему-то сразу приняло холодноватое выражение, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Семья Прозоровых знала меня с детства, они знали наперечет все мои кори и скарлатины, бронхиты и воспаления легких, прежде чем решили, что я подхожу их сыночку…

– Скажи, и ты считаешь такой подход к браку нормальным?

– Послушай, Эмма, а ты думаешь, что МОИ родители все это время сидели сложа руки и не интересовались здоровьем или интеллектуальным уровнем своего будущего зятя? Наши семьи готовились к этому браку весьма основательно, и я просто благодарна им за это…

Эмма вспомнила мать Валерии, этакую холеную леди с замашками тиранши, которая довольно часто появлялась в этом доме и, убедившись, что все в семье идет так, как следует, исчезала, уступив место матери Прозорова, проворной толстушке с внимательными хитрыми глазками и мужским голосом. Нетрудно было догадаться, что и маленьких Лизу с Петей в дальнейшем ждет приблизительно такой же принцип подхода к будущим избранникам. «А что, если Валерия права?»

– Эмма, очнись! – Лера тронула ее за плечо. – Ты, кажется, задумалась… Итак, я собираюсь познакомить тебя с одним перспективным мужчиной. Он, правда, постарше тебя, но умен, богат, у него непомерно развито чувство ответственности… Он хочет жениться и не скрывает этого… Во всяком случае, от меня…

– Он был женат?

– Нет, не был. Правда, у него была любовь, но никто толком не знает, откуда была та женщина и что она собой представляла, но после разрыва с ней этот мужчина долго не мог прийти в себя… Теперь он осознал всю глупость и бессмысленность подобных переживаний и решил начать новую жизнь.

– Он сам попросил тебя найти ему жену?..

– Если честно, то нет… Просто как-то в разговоре у него проскользнуло, что он бы не против… И что ребенок был бы не помехой…

– Но если он такой хороший, как ты говоришь, то почему до сих пор один? Да если он к тому же еще и богат… Почему его до сих пор не окрутила какая-нибудь незамужняя женщина?

– Говорю же тебе – он страдал…

– А чем он занимается?

– Бизнесмен. Крепко стоит на ногах, представления о браке самые нормальные. Но, зная его, могу отметить только одну деталь, которая могла бы тебя насторожить… Понимаешь, я пыталась познакомить его с другими женщинами, но он оказался эстетом…

– То есть?..

– Ему подавай красивую… Вот я сразу и подумала о тебе… Вернее, не сразу, а как только встретила тебя на Тверской… Не знаю почему, но я тут же вспомнила об этом человеке и о том, что вы с ним могли бы быть счастливы…

– И что бы ты ему обо мне рассказала, кроме того, что я была вашей няней?

– Все только самое хорошее, и что ты приятна в общении, и что ты любишь детей, что ты чистоплотна, изысканна, добра, умна… Уж поверь, я бы смогла его заинтересовать…

– Нет, Лера, я так не могу. У меня совершенно другие принципы… Я предпочитаю…

– Эмма, да подожди ты… Не спеши отказываться! Ты же его не видела… Он, конечно, не Ален Делон, но тоже вполне приятный… Мы бы дружили семьями…

– Хорошо, я подумаю…

– Но мне не хотелось бы откладывать это… давай сделаем так: завтра в четыре я заезжаю за тобой, и мы едем знакомиться… Поверь мне, я сумею обставить все так, что он и не заметит, что наш визит носит характер сватовства. Я что-нибудь придумаю… Да мне, в конце-то концов, просто обидно, что такая красивая девушка, как ты, вынуждена ждать, пока к тебе подойдет какой-нибудь козел… Ты уж извини, что я так резко, но после того, как ты мне рассказала про своего знакомого…

Лера заметно нервничала. А Эмме почему-то стало смешно. Она улыбнулась, вспомнив о том, что в принципе является «второй женой» Прозорова. Интересно, как бы вела себя Лера, если бы случайно узнала об этом? Навряд ли стала устраивать мужу скандал и требовать развода. Она бы поговорила с ним, после чего они нашли бы компромисс и стали жить по-прежнему, делая вид, что ничего особенного не произошло. Это – их ВЫСОКИЙ СТИЛЬ жизни.

– Мне надо подумать…

– У тебя до завтра есть еще уйма времени, это во-первых, а во-вторых, ответь мне, пожалуйста, на один очень интимный вопрос… Только не обижайся на меня, хорошо? Но это очень важно…

– Валяй… – Эмма заметно опьянела, и теперь разговор ее почему-то не раздражал, а скорее развлекал.

– Ты еще сможешь рожать?

И тут хмель сразу выветрился. Эмма вспомнила, ЧТО с ней случилось накануне, и мысли ее стремительно заработали в другом направлении: ей срочно надо к врачу. К Наде Курочкиной, той самой, которая осматривала ее в первый день знакомства с Прозоровым в поликлинике, потом вела ее беременность и готовила к родам. Так случилось, что за то время они стали почти подругами. Уже перед самым отъездом Эммы в Германию на ее вопрос, зачем Надя рассказала Прозорову о ее беременности, Курочкина ответила, что многим обязана Володе и, что бы ни случилось в его жизни, она всегда будет на его стороне, из чего Эмма сделала вывод, что Надя посвящена и в настоящие отношения Эммы и Прозорова. Это давало ей право пользоваться ее услугами как ЛИЧНОГО гинеколога, посвященного во все тайны нелегальной жены Прозорова.

– Мне нужно срочно позвонить… – Эмма подсела к телефону и набрала домашний номер Курочкиной.

Лера пожала плечами и, кроша в каком-то нервном порыве печенье, смотрела, как Эмма, вместо того, чтобы ответить на ее вопрос, куда-то звонит… Но, пока были длинные гудки, Эмма, спохватившись, повернулась к Лере и извиняющимся голосом пролепетала:

– Ой, прости, что перебила… Ты меня спросила насчет родов… Я совершенно здорова. Рожать могу, но не хочу…

Лера с облегчением вздохнула:

– Это все так говорят… Главное, что ты МОЖЕШЬ… А куда это ты звонишь?

– Надо договориться о встрече… Это касается… – Но в это время трубку подняли, и Эмма, услышав сонный голосок Нади, представилась и выдержала паузу, давая Курочкиной возможность вспомнить ее. Но пауза получилась очень короткой, поскольку Курочкина почти сразу же ответила:

– Эмма! Вот так да! Ты откуда? Ты что, в Москве?

– Нам надо срочно встретиться…

– У тебя что-нибудь случилось?

Эмма нарочно не называла ее по имени, боясь, что Надя «обслуживает» и Валерию, да и на гинекологическую тему при Лере говорить не хотела, поэтому старалась произносить более-менее нейтральные фразы…

– Мне нужно, чтобы ты сделала для меня то, что и в нашу последнюю встречу.

– Я поняла. Тебе неудобно говорить? Хорошо. Подходи завтра, я тебя осмотрю…

– А это никак нельзя ускорить? Ты бы все приготовила, а я бы пришла, и все…

– Но ведь я должна осмотреть тебя, быть может, тебе надо «отдохнуть» от спирали…

Эмма смотрела на рисунок на обоях и думала о том, как иногда судьба женщины зависит от каких-то железок… Ведь если Курочкина не сможет завтра поставить ей внутриматочную спираль, то один бог знает, как ей придется уговаривать Прозорова завтра вечером, чтобы не лечь с ним в постель. А ведь он только об этом и думает… И если сегодня ей удалось избежать этого, то в следующий раз может произойти все, что угодно… Она знала, каким он может быть, если ему отказать. Он найдет тысячи способов, чтобы добиться своего. Страсть, которую Прозоров испытывал к Эмме, была его самым уязвимым местом. И навряд ли Валерия в этом смысле имела над мужем такую же власть, как Эмма. Ее сильной стороной были дети. Быть может, поэтому Прозоров и сказал Эмме, что стоит ей решиться родить от него ребенка, как он разведется с Валерией и женится на Эмме, ведь в таком случае Эмма станет для него просто идеальной женщиной, с которой они будут связаны не только страстью, но и общим ребенком. А Валерия полностью посвятит себя воспитанию детей и отойдет в сторону. Эмма была уверена, что эгоизм Прозорова в этой ситуации заявит о себе в полной мере.

– Эмма, ты меня слышишь? – словно издалека донесся тоненький голосок Курочкиной. – Нас, кажется, прервали…

– Мне НЕОБХОДИМО это сейчас…

– Да я все понимаю, я постараюсь… Подъезжай ко мне часа в три, хорошо? Раньше я все равно не смогу, у меня не будет кабинета… Запиши, кстати, мой рабочий телефон, он изменился…

– Говори, я записываю… – Эмма записала номер. – Спасибо. Тогда до завтра. – И положила трубку.

– У тебя проблемы? – спросила Лера, которая, пока Эмма разговаривала по телефону, успела перемыть посуду и заварить чай.

– Нет, просто мне обещали достать кое-какие витамины… для Сережи…

– Так мы встречаемся с тобой завтра или ты собралась уже куда-то пойти?…

– Это минутное дело…

– Когда за тобой заехать и куда? Я же не знаю твоего адреса.

– Мы сделаем так: я позвоню тебе в половине четвертого и скажу, где мы с тобой встретимся. Если же…

– Никаких «если»… – произнесла Валерия тоном, не терпящим возражений. – У тебя же все равно никого нет…

И тут Эмма все поняла. Она поняла, почему Лера так старается познакомить ее с каким-то мужчиной: она ревнует ее к Прозорову. А как иначе можно объяснить ее ну просто патологическое стремление уже завтра, не откладывая ни на один день, устроить эту встречу?! Неужели она заметила, как Володя весь вечер смотрел на Эмму? Что это – инстинкт самосохранения? А так она познакомит Эмму со своим знакомым, который наверняка является и приятелем Прозорова, внимательно проследит за развитием их отношений, и в случае, если тот мужчина и Эмма «подойдут» друг другу и захотят встречаться, кто в первую очередь испытает облегчение? Конечно же, Лера. Эмма будет на виду. Она будет занята. «Неужели Валерия что-то чувствует?..»

– Договорились, – пробормотала Эмма, устало поднимаясь. – А теперь мне пора. Я уже и так засиделась…

– Но мы же еще не пили чай?

– А по-моему, уже пили… Мне пора, я устала…

Лера позвала Прозорова, который пришел в кухню с обиженным выражением лица и демонстративно громко вздохнул:

– Вам не показалось, что вы проговорили здесь больше часа?

Эмма не узнавала его. Здесь, в этих стенах, он вел себя совершенно иначе, чем там, в Мюнхене. Здесь ему приходилось играть, и она это очень хорошо чувствовала. Все эти ужимки и гримасы, вздохи и дежурные словечки выглядели настолько пошло и неестественно, что она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться и не позволить себе один из интимных жестов: щелкнуть Прозорова по лбу, например… как было заведено В ИХ СЕМЬЕ… Существовало ДВА Прозоровых, а она и не знала…

* * *

В машине он чуть не изнасиловал ее. Она пробовала превратить все в шутку, но он словно с ума сошел… И тогда она ударила его. Нечаянно. Она хотела просто схватить его за плечи, но рука сорвалась и попала ему прямо по лицу. Он тотчас отпрянул, схватился за щеку и замотал головой.

– Ты что? – услышала она его тяжелое дыхание и прерывающийся голос. – Что я такого тебе сделал?..

– Что? – Ее вдруг охватила злость. – А как ты себе это представляешь? Я провожу весь вечер в компании твоей жены и детей, где ты разыгрываешь из себя любящего мужа и папочку, я слушаю Лерины дифирамбы, которые она выдает в твою честь, ощущая на себе ее сочувственный взгляд, когда она жалеет меня, предлагая познакомиться с каким-то мужиком… Все так противно, гадко, лживо и пошло… И после этого, после того, как я увидела Лизу и Петю, после ужина, которым меня накормила твоя жена… ты хочешь, чтобы я прямо в машине задрала платье и дала тебе возможность доказать свою любовь? И это ты называешь любовью?

– Да, это любовь, – произнес он жестко и тоже зло. – То, что мужчина на протяжении такого долгого времени испытывает желание, – и есть любовь. И это мое мнение. Лера – мать моих детей…

– Но ведь ты хочешь, чтобы и я родила тебе ребенка… А что будет потом? Потом ты образуешь еще одну семью, предположим с Бертой, и увезешь ее в какой-нибудь Берлин или Лейпциг, а я тоже стану для тебя матерью твоего ребенка… Что ты себе позволяешь? Ты думаешь, если у тебя есть деньги, так ты можешь плодиться с кем угодно, как угодно и когда тебе угодно? Да оставь в покое мою юбку, ты же ее сейчас порвешь… Ты просто озверел, Прозоров… Пусти меня…

Она одернула юбку, убрала с лица растрепанные волосы и приготовилась чуть ли не драться.

– Значит, завтра, – сказал он, выходя из машины и пересаживаясь на переднее сиденье. – Уж завтра ты не сможешь меня остановить…

– Мерзавец. – Она отвернулась к окну и почувствовала, как защекотало в носу и слезы быстрыми горячими ручьями побежали по щекам.

* * *

Он проводил ее прямо до номера, поцеловал на пороге и попросил прощения.

– Завтра в шесть я буду здесь. Думаю, что смогу снять комнату на этом же этаже… Не сердись, просто мужчина устроен иначе, чем женщина…

Она ничего не ответила, молча дала себя поцеловать в мокрую щеку и с чувством огромного облегчения закрыла за собой дверь. Она слышала его медленные удаляющиеся шаги и не могла понять, что же она испытывает к этому мужчине. Страсть? Любовь? А когда поняла, то уже не было сил остановить слезы: она чувствовала себя ОБЯЗАННОЙ ему. Не больше. Она расплачивалась. С этого началась ее женская жизнь, этим она живет и, похоже, будет жить дальше…

В комнатах было темно, поэтому, чтобы не шуметь, натыкаясь на стулья, она включила настольную лампу и на цыпочках прошла в спальню, где увидела спящих на одной кровати маленького Сережу и одетую, заснувшую в неудобной позе Берту.

Эмма присела на колени перед сыном, прижалась к его теплому нежному телу и обняла. От его светлых мягких волос пахло молоком, а в крохотных ручках он сжимал… ее красные бусы. Он ждал ее, может быть, плакал… Она долго просидела рядом с Сережей, вспоминая все то, что ей пришлось пережить за истекшие сутки, пока не проснулась Берта. Резко поднявшись, она, как лунатик, обвела комнату мутным взглядом, затем тряхнула головой:

– Вы? Наконец-то… Прозоров звонил…

– Я знаю, – мягко ответила, поднимаясь, Эмма. – Спасибо, Берта… Как Сережа?

– Нормально… Только вот бусы мне не хотел отдавать, весь вечер ходил с ними, играл, надевал на себя… Я понимаю, что это очень опасно, что он мог их проглотить… Но стоило мне только до них дотронуться, как он сразу же начинал плакать… Так и уснул с ними…

– Пойдем, я покажу тебе кое-что… Помнишь, ты говорила, что тебе нравятся одни американские духи…

Эмма, притворив за ними дверь спальни, включила свет в гостиной и достала из пакета красный, тисненный золотом футляр.

– «Мерилин»? – Берта с восхищением смотрела на духи и не верила своим глазам.

– Это тебе…

– Мне?… Но где вы их нашли?

– Секрет. Можешь посмотреть покупки, а мне надо принять ванну… У меня такое чувство, словно меня не было здесь несколько недель…

Но Берта на слышала ее. Она вертела в руках изящный хрустальный флакон и то и дело подносила его к носу…

– «Мерилин»… Вот спасибо…

Эмма посмотрела на нее и подумала о том, как бы ей хотелось сейчас перевернуть несколько страниц своей жизни назад, чтобы почувствовать себя моложе, восторженнее, чище и легкомысленней…

Она вошла в ванную, разделась, открыла кран и принялась смотреть, как вода горячей прозрачной зеленоватостью медленно поднимается вверх… Она уже жалела о том, что была так резка и груба с Володей. Разве он виноват, что любит ее? Да и что такое эта самая любовь?

«– Ты всегда приводишь в дом девушек, которые тебе нравятся?

– Еще ни разу не приводил…

– Ты пришел… ко мне… зачем?

– Чтобы посмотреть на тебя… Чтобы узнать, почему ты плакала, чтобы услышать твой голос, чтобы понять тебя…»

Она лежала в ванне и вспоминала Орлова. Он в Москве. И Ядов наверняка знает, где его можно найти… Еще можно отыскать Анну и попробовать поискать через нее… Но зачем? Что она скажет Орлову, если даже и найдет его? А если он женат и у него появились дети? Зачем ему новые страдания? Как сможет она объяснить ему, почему живет с Прозоровым? Где найдет слова, чтобы убедить в том, что всегда любила только его, Орлова, и бросила его, испугавшись, что совершила убийство… Нет, таких слов не существует. Все это прозвучит по меньшей мере неубедительно. Тяжелый, неподъемный груз прошлого мешал ей жить, тянул назад, не давая возможности расправить плечи и вздохнуть полной грудью. Слишком много грязи было в ее жизни… И кому какое дело до того, кто в этом виноват?! «Гипноз Холодного – это звучит как полный бред. Зависимость от Перова – разве такое бывает? „Клиенты“ – какое скользкое, холодное, липкое и пахнущее мятыми долларами словцо! Дачный роман – что еще делать ночью в лесу с такими легкомысленными девицами? Воскрешение дяди – это даже и не смешно. Повторное убийство, оказавшееся вовсе и не убийством, – из разряда ночных кошмаров… Москва – Прозоров – Мюнхен – С. Все, приехали. Пора выходить».

Жить по совести, без лжи? Без образования, с маленьким ребенком на руках, без родных и близких – что ей делать в этом жестоком мире без Прозорова?

Эмма была вынуждена признаться себе, что продалась ему. За комфорт, за спокойную и безбедную жизнь свою и внебрачного маленького сына. А разве легче будет Сереженьке от того, что его мать пойдет работать лоточницей, чувствуя себя в душе независимой и гордой женщиной? И где гарантия, что эту «гордую и независимую» не изнасилуют где-нибудь на овощном складе? Если мужчины при виде Эмминых рыжих волос и стройной фигуры теряют голову и превращаются в самых настоящих животных, независимо от уровня их интеллекта, то не лучше ли принадлежать одному из них, Прозорову, чем вводить в искушение других…

Но ведь это мог быть и Сережа…

«Ты возвращайся скорее, хорошо? Я буду ждать тебя у окна весь день… Если сможешь, позвони мне откуда-нибудь… Сереженька, только не задерживайся, сразу как только освободишься – ко мне… ну все, иди… Я жду…»

– Я жду… – Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

* * *

Эмма проснулась рано, чувствуя рядом с собой теплое тельце маленького Сережи. Он вставал рано и обычно будил весь дом. Вот и теперь, проснувшись раньше всех, он выбрался из постели и босиком, в одной пижамке, прибежал в гостиную, где и обнаружил, к своей радости, спящую на диване мать. Он принялся тормошить ее, стаскивая с нее одеяло и пытаясь забраться под него, и, когда ему это удалось, свернулся котенком возле ее живота и притворился спящим.

– Сереженька, ты мой хороший… – Она прижалась к нему и поцеловала в шелковистую макушку. – Как же я по тебе соскучилась…

– У меня есть бусы, – он, выпростав из-под одеяла ручонку, показал зажатые в пальцах красные бусы. – К-асные…

– Это бусы твоей бабушки Наташи…

Из спальни показалась заспанная Берта. И началась игра. Эмма с Сережей прятались под одеялом, а Берта делала вид, что никак не может их найти. Она заглядывала за тяжелые, шоколадного цвета, бархатные шторы, подлезала под кресла и диван, искала их в ванной и прихожей и даже открывала дверь в коридор, чтобы окликнуть Сережу. И тогда он, тихонько выбравшись из-под одеяла, прятался в спальне, откуда потом раздавались тоненькие радостные повизгивания… После этого обычно начиналась самая настоящая охота, когда за Сережей охотилась уже не только Берта, но и Эмма…

Спустя полчаса Эмма уже заказывала по телефону завтрак, а Берта умывала Сережу и пыталась его переодеть. Когда же в номер вкатили накрытый столик, Сережа уже сидел на диване, присмиревший, с нагрудником, повязанным вокруг шеи, и со скучающим видом смотрел, как его мама разливает по чашкам чай, намазывает булочки маслом и помешивает ложкой дымящуюся рисовую кашу.

– Берта, сейчас мы немного прогуляемся, я обещала Сереже, а после обеда я уеду. Если Прозоров позвонит или приедет, скажешь ему, что я у Курочкиной, он ее знает…

В час принесли обед, утомленного долгой пешей прогулкой Сережу удалось уложить в считанные минуты. Берта, сморенная сытной и вкусной едой, примостилась в гостиной на диване с книжкой, а Эмма, поставив себе на колени телефон, решила перезвонить Курочкиной, чтобы убедиться в том, что Надя будет ждать ее в назначенное время в поликлинике. Она так и сделала и была совершенно сбита с толку, когда ей ответили, что Надя с острым приступом аппендицита отправлена в больницу… Говоривший был, очевидно, мужем Нади.

Когда Эмма положила трубку, ей уже стало ясно, что ни к какому врачу она сегодня не попадет, а это означало, что вечером ей нельзя встречаться с Прозоровым. Но как сделать, чтобы он не заподозрил ее в том, что она просто-напросто избегает его?.. Для него это было бы ударом. Но и признаться ему в истинной причине ее нежелания спать с ним Эмма тоже не могла, поскольку знала, что он любым способом воспользуется ее уязвимостью и сделает все возможное, чтобы она забеременела.

Она вздохнула и, бросив взгляд на задремавшую в нескольких шагах от нее Берту, снова взяла трубку и замерла, прижав ее к груди и представляя себе разговор с… Ядовым. Она позвонит ему, она не может не позвонить ему, зная о том, что Орлов в Москве… Но что она ему скажет? А вдруг, услышав ее голос, Ядов бросит трубку в знак солидарности со своим другом, которого Эмма «обманула»?

Она довольно долго сидела в нерешительности, продумывая разные варианты начала разговора, целью которого было узнать адрес или телефон Орлова, пока все же не взяла себя в руки и не набрала номер. После нескольких долгих гудков трубку подняли, и незнакомый женский голос спросил:

– Да, я слушаю? Кто это?

– Пригласите, пожалуйста, Ядова…

– Снова этот Ядов… – Женщина тяжко вздохнула. – Девушка, он здесь больше не живет…

– И давно?

– Давно. – И незнакомка повесила трубку.

Вот и все. Теперь звонить было некому. Кроме Ядова, никто больше не мог подсказать ей, где найти Орлова. И поэтому ей ничего другого не оставалось, как посвятить остаток дня Валерии. Вечер, проведенный в ее обществе, был бы идеальным алиби для ревнивого собственника Прозорова. Кроме того, с помощью Валерии Эмма намеревалась провести несколько ночей на квартире Прозоровых, да еще и взять с собой сына, тем самым отдалив их интимное свидание с Володей почти на неделю. А за это время она успеет уладить свои женские дела и наконец успокоится.

Она обещала позвонить Валерии в половине четвертого, сейчас было только два. Но ей необходимо уйти до того, как проснется Сережа, иначе он будет плакать, проситься, чтобы его взяли с собой, и Берте придется приложить немало усилий, чтобы успокоить малыша.

Эмма открыла шкаф, достала одно из своих самых любимых платьев, красное, облегающее, с большим вырезом на груди. Распустив волосы, она тщательно зачесала их наверх при помощи золоченой заколки, оставив две длинные тонкие пряди – одну небрежно виться от виска и до плеча, другую – сверху вдоль затылка. При помощи пудры и румян она добавила матовости коже лица, подкрасила ресницы и ярко-красной помадой накрасила губы. Для окончательного образа роковой женщины не хватало только тяжелых, каких-нибудь горько-пряных японских духов – и только после этого можно идти на «смотрины».

«Ладно уж, развлекусь…» – думала она, оставляя Берте записку, что позвонит в десять, и на цыпочках вышла из номера. Но тут же вернулась и, взглянув на себя в зеркало, поняла, что к массивным золотым серьгам и литому золотому браслету подошла бы и короткая золотая цепочка, но в последнюю минуту ее взгляд упал на лежащие на столе красные бусы, и она, улыбнувшись, остановила свой выбор на них.

Позвонив из таксофона, она сказала Валерии, что будет ждать ее в три возле «Детского мира» на Савеловской.

– Я так и думала, что ты позвонишь пораньше… Скажи, ведь ты САМА хочешь этого? – Валерия казалась возбужденной и была явно обрадована тем, что Эмма все же решилась на знакомство с ее приятелем. – Я права?

– А почему бы и нет?.. А вдруг это и есть моя судьба? – довольно вяло ответила ей Эмма, испытывающая непонятное беспокойство от этого разговора. Ей вдруг пришло в голову, что она совершенно одичала за последние годы, перестала бывать на людях, не считая редких вечеринок в Мюнхене и вчерашнего ужина у Прозоровых… А что, если она ЗАБЫЛА, как должна вести себя «одинокая» женщина в обществе незнакомого мужчины. «О чем с ним говорить? Что ВРАТЬ?»

До встречи оставалось четверть часа, когда Эмма вошла в «Детский мир» и окунулась в мир воспоминаний. Ведь именно здесь она покупала Сереже первые игрушки, распашонки, ползунки, коляску… Они приезжали сюда с Прозоровым и долго ходили, выбирали… И все это было ДО родов, Прозоров ничего и слышать не хотел о каких-то там «дурацких» приметах, что якобы детские вещи нельзя покупать до рождения, а можно только после. «Ты здоровая и родишь в два счета. Я вообще не понимаю, как можно покупать все „после“, если ты должна приехать из роддома в уже готовую, с кроваткой, коляской и ванночкой квартиру… Или ты думаешь, что я буду покупать пеленки по дороге из роддома домой?» А Эмме было все равно. О родах она имела самое смутное представление, и хотя теоретически ее в поликлинике со всем этим довольно основательно ознакомили, чисто психологически ей было сложно постичь таинство появления на свет нового человека, пока она не испытает это сама…

Засмотревшись на красивых дорогих кукол, она совершенно забыла о Валерии, и когда вдруг увидела ее, то даже вздрогнула, словно ее застали на месте преступления… «Интересно, а для Леры Прозоров тоже все покупал здесь или в другом магазине?»

Валерия тоже разрядилась в пух и прах. На ней было бежевое узкое платье из перламутрового трикотажа и горчичного цвета жилет. Но когда она подошла поближе и начала о чем-то говорить с Эммой, та ее даже не услышала – она смотрела на бусы Леры и не верила своим глазам.

– Что, нравится? – наконец донеслось до ушей Эммы, и она тряхнула головой.

– Да, нравится… – Это были даже не бусы, а серебряная массивная цепь с нанизанными на нее семью достаточно крупными янтарными «яйцами», напоминающими перепелиные. Их можно было принять и за гигантские желуди. Такие же янтарные кругляши висели и на ушах Валерии.

– Это гарнитур… Простенько и со вкусом… Похоже, янтарь – это и твой камень… А что, ты рыжая, глаза у тебя зеленоватые или темно-карие, почти черные, меняют цвет, кожа белая, тебе бы пошли эти штуки… Да что ты так на них уставилась?

Орлов планировал в такие вот янтарные яйца впаять платиновые, набитые бриллиантами…

– Да, – Эмма сделала вид, что очнулась, и теперь все внимание обратила на саму Валерию. – Я в твоем распоряжении, но гарнитур действительно очень оригинальный… Наверное, из Прибалтики?..

– Да нет, это достаточно грустная история… Пойдем, я только что позвонила этому человеку, он нас ждет… А по дороге я расскажу тебе, откуда у меня эти бусы…

В машине на заднем сиденье Эмма увидела торт, вернее красивую глянцевую коробку, в каких обычно бывают торты.

– Это к чаю, – бросила Валерия, махнув рукой в сторону коробки. – Так тебе интересно услышать, откуда у меня эти украшения?

– Конечно, интересно. Во всяком случае, я хотя бы не буду думать сейчас о предстоящей встрече с твоим приятелем. Думаешь, это так приятно – выставлять себя на обозрение, словно какой-нибудь товар.

– Что касается «товара», то я просто ослеплена твоим видом… Эмма – ты шикарна. Говорю тебе это без лести. Сейчас ты услышишь звук падающего тела, и блестящее будущее тебе просто обеспечено… Ты – само совершенство. Ты – существо без изъяна…

– Послушай, Лера, а что бы ты сделала, если бы вдруг случайно узнала, что я… убийца… или проститутка?..

– Ну так что ж с того. В таком случае ты была бы женщиной с тайной, а это еще привлекательней… Эмма, какая же ты еще наивная, да я людей насквозь вижу!..

– А я нет… Ну так что там с твоей янтарной историей?

– Слушай, ни за что не поверишь… У меня была одна приятельница… Ее муж – ну о-о-чень большой чиновник, а она, представь себе, влюбилась и решила уехать с любовником, художником, за границу. У нее были деньги, драгоценности… Одна я была посвящена в ее план. И вот она заявляется ко мне за два дня до отъезда и просит подержать у себя драгоценности. Я думаю, она боялась, что в последнюю минуту ее муж что-нибудь узнает…

– Но ведь если ее муж занимал высокий пост, то он не мог не знать о том, что его жена собирается за границу!..

– Правильно! Он знал, что она едет отдохнуть в Грецию, но откуда он мог знать, что она едет туда НАВСЕГДА… Но дело не в этом, все детали этого «побега» мне неизвестны.. Дело в другом. На следующий день я узнаю о том, что она отравилась.

– Умерла?

– Представь себе – да!

– Муж?

– Тсс… – почему-то зашикала на нее Лера, словно их кто-то мог услышать. – Может, ее отравил и муж, но кто это теперь докажет? Главное, что ее нашли в своей постели мертвой, а рядом стакан с остатками цианистого калия… А на стакане ее отпечатки… И никакой записки, ничего… Вот и представь, что я тогда испытала…

– А драгоценности?

– Я в этот же день позвонила Александру Петровичу… ну, в общем, ее мужу, и сказала, чтобы он срочно приехал ко мне, потому что у меня для него кое-что есть… И он приехал… Он уже догадывался, что речь пойдет о драгоценностях… Я не стала его ни о чем спрашивать, поскольку понимала, что даже если он и убил Катю, то все равно переживает… Я просто достала коробку, обыкновенную коробку из-под обуви, в которой Катя мне и принесла все свои сокровища, и молча отдала ему… Он открыл, все внимательно просмотрел, а потом достал вот эти янтарные штуковины и вдруг протянул мне… «А это, Валера, тебе… На память…» И уехал. Если честно, то я так до сих пор ничего и не поняла. Как будто он хотел купить мое молчание, что ли? Но кто же расплачивается янтарем? Я понимаю, конечно, это ручная работа и все такое, но ведь это просто янтарь! Почему-то колье Сонечки Ардовой он мне не предложил…

– Сонечки? Но ведь эту женщину, которая отравилась, звали, кажется, Катей? – Эмма слушала очень внимательно, потому что уже поняла, о ком идет речь. Ведь она знала эту Катю, она видела ее в свой первый день приезда в Москву, Катя приходила к Ядову, чтобы встретиться с Сергеем Орловым и заказать ему украшения. Светловолосая, изящная и знающая себе цену женщина… Она хотела начать новую жизнь и поэтому попросила Орлова помочь ей переправить бриллианты и платину, замаскировав их с помощью янтаря…

– Соня Ардова после смерти мужа…

– Подожди, я что-то совсем запуталась… Кто такая Соня Ардова?

– Это подруга Кати Котовой, той, которая отравилась… – капризным тоном пояснила Лера. – Соня после смерти мужа начала потихоньку спиваться и продавать свои бриллианты… У нее было колье, ты себе не представляешь какое… Сделанное в форме женской головки… Глаза изумрудные, большие, как маска, а лицо все сплошь из бриллиантов, волосы в форме волнистых лучей сделаны из золота и платины… И она продала Катьке это колье всего-то за три тысячи баксов… Если бы Катин муженек, у которого рыльце в пуху, подарил мне эту «женскую головку», я бы еще поняла, но эти орехи или желуди…

– А мне нравится… – задумчиво произнесла Эмма, которая вот уже несколько минут жила своим прошлым, и ей даже чудились голоса Ядова и Сергея, Анны и Кати…

– Это колье Соне сделал какой-то классный ювелир, кажется, он даже не из Москвы…

– Ювелир?

– Вот выйдешь замуж за моего знакомого, разбогатеешь, и тогда и у тебя появится возможность заказывать колье ювелирам… Так что прежде, чем отказывать ему, хорошенько подумай… Ты же помнишь, я сказала тебе, что он не Ален Делон…

– Ну и что?

– Просто ты должна подготовиться к тому, что он… некрасив.

– А что тебе известно об этом ювелире?

– Да ничего особенного, только то, что у него золотые руки. Кстати, вроде бы он делал и эти янтарные яйца, но, по-моему, здесь и делать-то нечего… Что это ты зациклилась на этом янтаре… Что, действительно так нравится?

Но Эмма промолчала. Она поняла, что Лера ничего не знает про Орлова и уж тем более о том, что он переехал в Москву, а тогда к чему все эти разговоры, воспоминания, боль…

– Послушай, а может, не поедем к твоему знакомому? Я даже не знаю, о чем с ним говорить.

– Да не переживай ты, говорить буду я… А ты сиди, слушай, смотри и делай выводы.

– Скажи, Лера, а зачем тебе-то все это? – вдруг спросила Эмма, которой надоело разыгрывать из себя круглую дуру.

– Как? Разве ты ничего не поняла? Я просто хочу устроить твою личную жизнь…

– А мне показалось, что ты приревновала меня к Прозорову.

– А хоть бы и так, – вдруг, изменив интонацию, произнесла Лера и, метнув на Эмму настороженный взгляд, еще крепче вцепилась в руль. Машина не ехала, а летела по широкому шоссе, обгоняя другие авто и грозя вот-вот оторваться от земли. – Я, когда увидела тебя вчера, просто глазам своим не поверила… Думала, что ты где-нибудь нищенствуешь, страдаешь и чуть ли не побираешься… Я ведь могу себе представить, каково это быть одной… И вдруг вижу тебя, такую холеную, шикарную… Ты думаешь, что я поверила в байку о том, что ты одна?

– Не знаю…

– Сначала не поверила, но потом, когда ты уже была у нас, присмотрелась к тебе и вдруг увидела в твоих глазах такую грусть… Ты не смейся, я человек далекий от лирики, но у тебя глаза действительно были такие… такие… И я поняла, что ты страшно одинока. Думаю, что и Прозоров, который тоже наверняка ошалел, когда увидел тебя, такую красивую и грустную, подумал о том же, что и я…

– Я не понимаю, о чем ты…

– Все ты понимаешь. Он весь вечер смотрел на тебя и не мог отвести глаз… Вот я и подумала, а вдруг он захочет тебя? Ты знаешь, я не ревнивая, ведь ты сколько жила у нас, и у меня если и возникали такие мысли, то почти сразу же исчезали… Ты была беременная, рыхлая, в пигментных пятнах…

«Если бы ты только знала, как он просил меня позволить ему поцеловать эти самые пигментные пятна… этот большой живот и отекшие ноги…»

– …и вдруг ты предстала перед нами такая сногсшибательная, красивая…

– …что ты сразу подумала о том, что я собираюсь увести у тебя твоего Прозорова? Так? А теперь послушай, что я тебе скажу… Если бы я этого хотела, то сделала бы уже давно… Но вся беда в том, что Прозоров мне никогда не нравился как мужчина, понимаешь? Я до сих пор люблю человека, от которого родила ребенка, и другие мужчины, которые были в моей жизни после него, являлись лишь способом выживания, не больше… Они любили меня и помогали…

– Ты так говоришь, словно их у тебя было много…

– Двое. Один – банкир, он купил мне квартиру в Крылатском, – врала уже без зазрения совести Эмма, – другой – тот, о котором я тебе говорила…

– Но если ты любишь того человека, тогда почему же вы не вместе?

Но Эмма ничего не ответила. Она потеряла всякий интерес к чему бы то ни было.

– Ты разозлилась на меня? – виноватым тоном спросила Лера, сворачивая на машине в проулок и петляя между пятиэтажками. – Не злись, пожалуйста, хотя действительно моя торопливость кого угодно могла бы насторожить… Думаешь, так приятно демонстрировать кому-то свою ревность? Я и сама от себя не ожидала… Все… Приехали.

Тихий московский дворик. Девятиэтажка.

– Ты не думай, у него шикарная квартира и тоже на два этажа, как наша.

– И он там живет один?

– ПОКА один.

– Послушай, Лера, давай поговорим начистоту: скажи мне, почему такой завидный, как ты говоришь, жених ждет, пока его с кем-нибудь не познакомят? Это же ненормально! Это – патология, если хочешь знать. Для женщины сидеть и ждать, пока к ней не подойдут и не предложат познакомиться – нормально, это нам, как говорится, по штату положено, но для мужчины – неестественно. Значит, с ним что-то не в порядке… Вот я и хотела бы знать, ЧТО именно.

– Здесь ты можешь совершенно ни о чем не беспокоиться: у этого человека в порядке абсолютно все!

– Тогда в чем же дело?

– Если я тебе сейчас скажу, то ты сразу же развернешься и уйдешь, а мне бы этого очень не хотелось…

– Ну вот, час от часу не легче! Так, может, не рисковать и сразу же вернуться домой?

– Нет-нет, ты что! Мы ведь уже почти у цели! И кто знает, возможно, уже через несколько часов твоя жизнь в корне переменится?!

– Хорошо, тогда давай сделаем так: я тебе буду задавать вопросы, а ты мне ответишь… Идет?

– Идет.

– Тогда приступим. Итак: он алкоголик?

– Нет.

– Психически и физически здоров?

– Да.

– Умен?

– Безусловно.

– Страшон?

– Почти.

– Он хотя бы добрый?

– Невероятно.

– Боится женщин?

– Ни в коем случае.

– Импотент?

– Ничего подобного.

– Он хочет жениться на красивой двадцатитрехлетней женщине с ребенком и сделать ее счастливой?

– Да. Да. И еще раз – да!

– Тогда пошли. Не будем тратить время.

Глава 14

Москва. Август 1999 г.

Перед дверью Лера три раза постучала по деревянному косяку, что-то пробормотала и наконец нажала на кнопку звонка.

– Вот увидишь, за этой дверью начинается твоя новая жизнь…

– Не смеши. И вообще, у тебя такое лицо, словно не для меня, а для тебя сейчас начнется эта новая…

Эмма не успела договорить, послышался звук открываемой двери.

– Ну наконец-то, – высокий, одетый в джинсы и черную рубашку мужчина, чуть ли не раскланиваясь, впустил в дом женщин и принялся по очереди целовать им руки.

– Валера, мы на минутку, только узнаем телефон твоего экстрасенса и обратно… у нас еще куча дел… Знакомьтесь…

Эмма смотрела на коротко остриженного, сутулого и бледного мужчину и с трудом узнавала в нем орангутанга-Ядова. Кто-то явно поработал над ним, заставив подстричься, уменьшив громкость его голоса, изрезав лоб глубокими морщинами и сыпанув серебряного песка в волосы… И только добрые щенячьи глаза его оставались прежними, и в них еще горел огонь…

– Эмма, – она протянула руку, и Ядов еще раз, с особой нежностью поцеловал ее.

– Валерий. Очень приятно.

– Мне тоже.

– Вот черт! – вдруг встрепенулась Лера и хлопнула себя по бедрам. – Эмма, я совершенно забыла про торт…

– Так давай спустимся и принесем, – ответила с готовностью Эмма, у которой стены вокруг закачались, а пол начал уходить из-под ног. Она уже представляла себе, какое шоу они устроят сейчас для Леры вместе с Ядовым. Ведь он узнал ее тотчас, едва открылась дверь. И столько интереса, радости и удивления было в его взгляде, что Эмма почувствовала какой-то жар, который передался ей от Ядова. Словно встретились два родных существа, давно не видевших друг друга.

– Не надо, я сама… – И Лера пулей вылетела из квартиры.

Ядов и Эмма остались вдвоем в прихожей. Было так тихо, что Эмма услышала дыхание Ядова.

– Ну, здравствуй. – Он сгреб ее в свои сильные горячие объятия и крепко прижал к себе. – Эх ты, Эмка…

Он целовал ее волосы, щеки, и Эмме показалось, что она попала домой…

…Когда вернулась Лера, неся в руках огромную коробку с тортом, Эмма уже успела смахнуть слезы с век и теперь со счастливой улыбкой помогала Ядову накрывать на стол.

– Вас ведь зовут Эмма? – Ядов с нескрываемым удовольствием играл свою роль чокнутого жениха. – Почти как Бовари…

– Ядов, почему почти? – нервно хохотнула Лера, надевая фартук и по-свойски командуя у него на кухне. – Бовари действительно звали Эммой!

– Так вот, Эмма, я хочу сразу же внести ясность: ни к какому экстрасенсу мы звонить не собирались. Лера пригласила вас сюда, ко мне, для того, чтобы нас познакомить, и я, признаться, просто счастлив, что вы пришли… Можете принимать меня за кого угодно, начиная от большого ребенка, неспособного познакомиться с понравившейся ему женщиной, и кончая принципиальным холостяком, которого знакомят насильно, но я скажу сразу – вы прекрасны!

Лера после услышанного выглядела уже более испуганно, чем в первые минуты пребывания в ядовской квартире. Она ожидала от Ядова чего угодно, но только не такой откровенной подставки… Ведь она действительно, договариваясь с ним вчера о встрече, говорила об экстрасенсе… У Ядова было достаточно много знакомых, чтобы выбрать из них кого угодно, в том числе и экстрасенса. Но, с другой стороны, она же предупреждала Эмму, что он неглуп, а это означало, что от него можно было ожидать самой непосредственной реакции… Понимала Лера также и то, что в ситуации, в которой она сейчас оказалась, ей надо было даже радоваться, что Ядов отреагировал на эти «смотрины» таким относительно спокойным образом, ведь ей рассказывали, что в других случаях он просто не открывал дверь, зная, что к нему идут с очередной невестой… Значит, она не ошиблась с Эммой: разве кто-нибудь из мужчин может устоять перед такой красотой?! Она была рада, что все ПОКА складывается удачно. Кроме того, она не узнавала Эмму! У той улыбка не сходила с лица, а взгляд был обращен только на Валеру.

Стол накрыли в гостиной, и Эмма, которая была впервые в этой большой квартире, отметила, что за те три года, что они не виделись с Ядовым, изменился не только он сам, но и дух его жилища. В доме не было старой или старинной мебели. Все было новое, дорогое и стильное, во всем преобладал белый цвет, словно хозяин решил заполнить темную брешь пережитого светлыми тонами обстановки. Он явно хотел изменений, новизны и был полон надежд. Вот такое складывалось впечатление. И Эмме, глядя на сияющее лицо Ядова, становилось стыдно от одной мысли, что она боялась позвонить этому человеку, чтобы расспросить про Орлова. И как могла она так ошибиться?!

Она понимала, что в присутствии Леры Ядов и словом не обмолвится о том, что они знакомы, и тем более не заговорит о Сереже. Значит, их разговор о прошлом, настоящем и будущем переносится на неопределенное время… И Эмма расслабилась, дала волю чувствам, и, когда было выпито немного вина, она попросила у Ядова… гитару.

– Гитару? – в один голос спросили Лера с Ядовым. И вдруг Эмме пришло в голову, что она сидит между двумя ВАЛЕРИЯМИ. Валерия и Валерий.

– Я только что поняла, что сижу между тезками… А это означает, что я могу загадать любое желание, – произнесла таинственным голосом Эмма и, закрыв глаза, затаила дыхание и загадала желание. – Все. Теперь вы должны мне сказать, когда оно исполнится… Только вы не торопитесь, посоветуйтесь и скажете мне ваше общее решение…

– Ядов, я думаю, что не стоит ее томить, пусть оно исполнится уже сегодня вечером, а? – воскликнула Лера.

Она явно торопилась, и Ядов, бросив взгляд на Эмму, невольно улыбнулся, приблизительно представляя, ЧТО имела в виду Лера, когда говорила об исполнении желания.

– Хорошо, я не против… – Ядов поднял бокал: – А теперь я предлагаю выпить за своих очаровательных гостей… За вас, Эмма, и за тебя, Валерия…

Он выпил, поднялся из-за стола и вышел из гостиной. Судя по всему, он пошел за гитарой.

– Ну как он тебе? – спросила, воспользовавшись моментом, Лера и с интересом посмотрела Эмме в глаза. – Я смотрю, ты развеселилась… Он понравился тебе? Ну что ты так молчишь и загадочно улыбаешься?

– Да, конечно, понравился, о чем ты!.. Просто я все жду какого-то подвоха, ведь ты мне так и не рассказала, что с ним «не в порядке»… Ты ведь помнишь твои слова, что если я узнаю правду, то развернусь и уйду… Неужели забыла наш разговор в машине?

– Ну хорошо, я тебе скажу: Ядов терпеть не может, когда его с кем-нибудь знакомят, а сам всю дорогу сидит дома, нигде не бывает, вот мы, его друзья, всеми правдами и неправдами пытаемся ему помочь познакомиться с женщиной… И дело не в робости, просто у него такой характер. Он считает, что люди должны встречаться СЛУЧАЙНО… Словом, Ядов – романтик. Но, имея деньги и такой дом, по моему мнению, нельзя оставаться романтиком, иначе пойдешь по миру…

– Лера, но ведь это же ЕГО жизнь, значит, ему и решать…

– Ты такая же, как он, но я уверена, что после этой сегодняшней встречи ты станешь другой… Мне кажется, что у вас с Ядовым есть будущее… И хотя это звучит невероятно, поскольку вы знакомы не больше часа, я чувствую, что вы будете вместе…

– Ты торопишься, Лера, ты снова торопишься…

– Все, молчим. Он идет.

Дверь открылась, и появился Ядов с гитарой в руках.

– Эмма, а я и не знала, что ты умеешь играть, – сказала Лера, поудобнее усаживаясь на стуле. – Это и для меня будет сюрпризом…

Эмма даже вспомнить не могла, когда держала гитару в последний раз. Но руки ее сами обняли инструмент, и после нескольких минут настройки послышались нежные грустные аккорды… Эмма, которая больше всего боялась при звуках гитары разбудить неприятные для нее воспоминания и ассоциации, вдруг счастливо улыбнулась, когда поняла, что боль, связанная у нее с прошлым, утихла… Она играла сейчас так, как играла ДО встречи с Перовым… Перебирая струны, она пела старинную песенку «Плащ зеленый на нем, дождь его исхлестал… Путник мой одинок, я его рисовал…», которую ей пела еще мама. Это была даже не песенка, а баллада, автора которой Эмма не знала, и ей всегда казалось, что и стихи и музыку придумала сама мама. Поэтому, услышав, как ей подпевает Ядов, она удивленно вскинула брови…

«Написал я его на холсте одного, вы спросите его, он ушел от кого…» – пел низким хрипловатым голосом Ядов, и у Эммы волосы на голове зашевелились: ведь он чисто интонировал, а не просто подпевал. Он ЗНАЛ эту балладу.

Девять куплетов всколыхнули память, но подняли только те воспоминания, которые были связаны у Эммы именно с матерью.

Она кончила играть, замерла и подняла взгляд на Ядова. У него в глазах стояли слезы.

– Вы знали эту песню?

Он ничего не ответил. И Эмма не стала настаивать.

– Эмма, какая красивая песня, – произнесла растроганно Лера и в каком-то порыве выпила целый бокал вина. Отдышавшись, вдруг приложила ладони внешней стороной к пылающим щекам и проговорила озабоченным тоном:

– Послушайте, почему же мне никто не напомнил, что мне нельзя пить… Как же я поведу машину? Что мне теперь делать? Прозоров сказал, что ему вечером нужно срочно уехать по делам и он не сможет посидеть с детьми…

– Так позвони ему и скажи, чтобы он тебя забрал…

– А меня разве не нужно забирать? – краснея, спросила Эмма. – Вы что же, думаете, что я здесь останусь?

– Нет-нет, ни в коем случае, просто я провожу вас сам… чуть позже… Вы же МОЯ гостья, значит, именно я несу за вас полную ответственность…

Лера, услышав эти слова, расцвела: она и представить себе не могла, что вечер сложится таким необыкновенным образом.

– Я уверена, что он тебя не обидит… Эмма, ты не будешь возражать, если я уеду с Володей, а тебя чуть позже проводит Валера?..

– Считайте, что уговорили…

– Тогда я звоню домой…

Эмма слышала разговор Леры с Прозоровым и поняла, что он скоро будет здесь. «Можно себе представить, какое предстоит объяснение…» – думала она, волнуясь от предстоящей встречи с Володей, но, с другой стороны, испытывая странное чувство, схожее с тем, которое испытывают дети, устраивая какой-нибудь щекочущий нервы розыгрыш. «В крайнем случае, – успокаивала она себя, – свалю все на Леру, ведь это была ее инициатива, вот пусть и отдувается…»

Когда, спустя примерно час, раздался звонок в дверь, Эмма, единственная, кто в этом компании нервничал по поводу приезда Прозорова, вздрогнула так сильно, что Ядов был вынужден положить ей свою ладонь на руку, словно успокаивая ее. Более чем странный жест. Словно он все прочувствовал и понял.

– Ну все, это по мою душу… – проворковала опьяневшая и веселая Лера, поднимаясь из-за стола.

«И по мою душу…» – подумала Эмма, тоже вставая и не зная, как ей вести себя дальше. Она не покинула бы Ядова ни при каких обстоятельствах, не выведав у него все про Орлова, и решила держаться до конца. Какие бы намеки ни делал ей сейчас Прозоров.

– Володя, проходи, мы тебя так просто не отпустим, – говорил Ядов, встречая Прозорова и чуть ли не силком усаживая его за стол. Володя, увидев стоящую посреди гостиной Эмму в красном платье, с раскрасневшимися щеками и растерянным взглядом, побелел как бумага.

– Валер, я не буду пить, – произнес он сухо и глотнул минеральную воду. – Что у вас здесь за посиделки? Эмма?

– А вы разве знакомы? – спросил Ядов.

– Конечно… Эмма – няня моих детей. Вот, значит, как развлекаются мои женщины… – И он тут же понял, что сболтнул лишнее. Теперь уже настала его очередь краснеть.

– Что значит «мои женщины»? – расхохотался Ядов, похлопывая Прозорова по плечу. – А не многовато ли будет тебе, а? Лера, нет, ты слышала, что он сказал?

– Он – собственник, – холодно отозвалась Лера, – что поделать, раз такой характер…

«А она не так глупа…» – подумала Эмма, снова усаживаясь за стол и пытаясь по выражению лица Прозорова понять, сильно сердится он на нее или нет.

– Володя, так мы едем или нет? – Лера продолжала упрямо стоять в дверях и, словно нарочно, не садилась за стол, чтобы как можно скорее увезти Прозорова и оставить здесь Эмму. Она понимала, что стоит ей только сесть с ними за стол, как через какое-то время Прозоров предложит отвезти домой и Эмму, и ему удастся это сделать без труда, поскольку уже и Эмме в присутствии Прозорова будет неудобно оставаться в квартире Ядова в столь поздний час. Лера теперь уже и сама не знала, ревнует она Прозорова к Эмме или действительно ей просто хочется, чтобы Эмма нашла общий язык с Ядовым. Он был, конечно, старше ее почти в два раза, но они так чудесно смотрелись вместе…

– Лера, ну куда ты спешишь? – спрашивал Ядов на правах хозяина. – Пусть Володя покушает…

– Нет-нет, – Володе, похоже, и кусок в горло не лез. – Нам действительно пора. Я оставил детей с соседкой, поскольку няню свою мы уволили…

– Вы уволили Эмму? – не понял Ядов.

– Да нет же, мы уволили другую женщину и хотим, чтобы к нам вернулась Эмма, – пояснила Лера, делая Прозорову знаки, чтобы он поторопился.

– А то по поводу Эммы можете не переживать, я доставлю ее домой в целости и сохранности, вот только она мне споет еще что-нибудь…

Прозоров метнул на Эмму взгляд, полный злости и непонимания: она никогда не пела и не играла ему. Он был просто шокирован ее вызывающим поведением. Он нервничал, а руки его просто дрожали, когда он брал бокал с минералкой.

Лера сделала знак Эмме, чтобы та пошла с ней на кухню, и, когда они остались одни, сняла с себя янтарное ожерелье, серьги и протянула их Эмме:

– Это тебе… Это мой подарок. Я же знаю, как тебе понравились эти побрякушки… Они так пойдут к твоим медовым глазкам… – Лера явно опьянела и не могла скрыть своей радости по поводу того, что все получилось так, как было ею задумано, и даже лучше. – Ты должна понимать, что такая женщина, как ты, не имеет права прозябать в одиночестве.

– Лера, но это очень дорогие украшения.

– Это тебе только кажется…

Эмма приняла подарок, зная, что Лера никогда не узнает, в какой день своей жизни она совершила самую грандиозную ошибку. «Ведь она подарила мне всего лишь ЯНТАРЬ…» – усмехнулась Эмма такому удивительному повороту событий, пряча украшения в сумочку и мысленно благодаря Леру за столь щедрый, хотя и не осмысленный ею до конца, по сути, бесценный подарок.

Супруги уехали, и в квартире наступила тишина.

* * *

– Ты мне еще что-нибудь споешь? – спросил Ядов.

– Только, если вы мне расскажете про Сережу… Ведь он сейчас живет в Москве?

– Да, он уже ДАВНО живет в Москве…

– Вы скажете мне его адрес?

– А зачем?

Взгляд его стал жестким. Но это длилось не больше минуты, потом он смягчился.

– Наверно, я должна рассказать вам все с самого начала, но, боюсь, у меня не хватит сил… – голос Эммы предательски дрожал. Пожалуй, она действительно не сможет сейчас собраться с духом и рассказать ВСЕ. Но иначе Ядов не примет ее и не позволит снова войти в жизнь своего друга. – Итак, все началось с того, что Сергей не пришел ко мне в гостиницу…

Эмма закрыла лицо руками. Она знала, что бы она сейчас ни рассказала Ядову, он не поверит ни единому ее слову. Ее история была слишком нереальна, фантастична. И она не сможет никому ничего доказать. Ведь если бы она убила Холодного, тогда другое дело, тогда бы она смогла объяснить причину своего бегства в Москву, а поскольку он остался живой…

– Нет, я не буду ничего рассказывать, вы мне все равно не поверите. Но умоляю вас, скажите мне адрес Сергея, ведь вы понимаете, что я рано или поздно найду его. Я хочу его увидеть…

– Зачем? – услышала она все тот же вопрос.

– Потому что я несчастлива без него… Я уехала от него, чтобы не впутывать в страшную историю. Я не знаю, как рассказать… Скажите, он женат? У него уже кто-то есть? Да не молчите вы, ради бога!

– Эмма… Орлов знает о тебе все.

В это невозможно было поверить. От услышанного она вся покрылась гусиной кожей, а щеки просто запылали.

– Как… все?..

– В тот вечер, когда вы договорились, что ты будешь ждать его в гостинице, вы разминулись буквально на несколько минут… И он решил, что ты, не дождавшись его, поедешь к нему домой… Возможно, это было его единственной ошибкой… И если бы он, вместо того, чтобы возвращаться к себе, поехал к тебе на квартиру, то ничего бы и не произошло… Он понял, что тебя спугнул либо Перов, либо твой ненормальный родственник… Но он опоздал. Он выехал за тобой следом, но Москва такая большая…

– Но он не мог ничего знать…

– Как же это не мог, если он нашел твоего придурковатого дядю в палисаднике возле подъезда твоего дома, он узнал его по странной одежде и понял, что все, что ты ему рассказывала о своих страхах и мнимом убийстве, о Перове и прочем, – правда…

– Вы хотите сказать, что до этой встречи с дядей он мне не верил?

– Ему хотелось верить, но Сергей – реалист, и прежде, чем до конца поверить в эту невероятную историю, он постарался бы узнать обо всем как можно больше. Ты не удивляйся, пожалуйста… А тут – этот дядя! – и Ядов выругался матом, чем очень удивил Эмму.

– Понимаете, я едва вошла в свою квартиру, наткнулась на мужчину… Было темно, и я приняла его за Перова – разве могла я предположить, что мой дядя жив? И я снова грохнула его пепельницей по голове… – Эмма горько усмехнулась. – Я испугалась, я смертельно испугалась…

– Решительная ты девушка, ничего не скажешь… – вздохнул Ядов. – И ты оставила его в своей квартире и рванула на вокзал?

– Если бы… Я сама вытащила его из подъезда… – И она, сбиваясь, пересказала Ядову события того рокового вечера, чем нимало удивила его. Постепенно разговор перешел на Перова-Артюшина. Эмма рассказала ему и об убийстве Лены Кравченко.

– Кравченко? Что-то уж больно знакомая фамилия… – Ядов призадумался. – Послушай, Эмма, ты помнишь Катю Котову? Ты должна ее помнить, потому что она приходила ко мне в тот же день, когда ты приехала в Москву…

– Она собиралась заказать Сереже яйцо из крапчатого янтаря? – Эмма почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, ей даже стало трудно дышать от волнения. Что, что собирается еще рассказать ей Ядов? Что у Орлова с Катей был роман? Но при чем здесь Кравченко?

– Да, именно из янтаря.

– И что с ней? Или с янтарем? – спросила Эмма как можно равнодушнее.

– С янтарем-то ничего, а вот Катя Котова не так давно отравилась…

– Слышала… Мне сегодня в машине рассказала об этом Валерия Прозорова. Но какое отношение это может иметь к Сереже? Не тяните – рассказывайте! – Она чуть было не спросила, не была ли Катя любовницей Сережи, но вовремя успела себя остановить.

– Да успокойся ты, не нервничай. – Ядов положил ей руку на плечо и улыбнулся. – Уж тебя это не касается, это точно. Просто Катя Котова – красивая баба – вышла замуж за одного очень известного человека в правительстве, но оказалась редкостной стервой…

– Изменила своему высокопоставленному мужу?

– То, что она изменяла ему, – еще полбеды. Она приехала в Москву в девяносто четвертом, сошлась с братом Николая, потом бросила его и вышла замуж за самого Николая, но и с ним ничего хорошего не вышло, уж слишком она была непутевая… А недавно вскрылось, что она никакая не Котова, что ее девичья фамилия Артюшина, а сама она – сестра того самого Артюшина, то есть Перова, вместе с которым они и убили Лену Кравченко и которого в конечном счете покарал отец девочки… Словом, был жуткий скандал, у Николая случился инсульт, представь: жена – убийца, а до этого зарабатывала себе на жизнь криминальными абортами, помогала брату в его грязных делишках, связанных с девочками по вызову и грабежами квартир!

– Но как же это все открылось?

– Как всегда, случайно. Она связалась с молодым художником, попала в одну компанию с девицей, которую обслуживала, когда та была клиенткой ее брата-сутенера, Артюшина, то есть твоего Перова. Эта девица узнала ее и заявила в милицию. Вот и все, собственно.

– И что же, она отравилась уже в тюрьме?

– Нет. В тюрьме она не была. Прежде чем ее арестовать, предупредили ее мужа, Николая. Он приехал домой, они крупно поговорили, после чего с ним случился инсульт, а она отравилась… Их обоих, лежащих на полу, утром обнаружила домработница: Колю увезли в больницу, а с Катей все уже было кончено.

– Ты думаешь, это он ее отравил?

– Не знаю…

– А как же была убита Лена Кравченко? – Эмма догадалась, что сестру Артюшина, Марину Анатольевну, узнала Надя, ее попутчица, с которой они познакомились в поезде и которая была подружкой Кравченко.

– Говорят, что сама-то она никого не убивала, но сделала не совсем удачную операцию в каком-то общежитии, куда потом пришел ее брат. Он-то и выстрелил Кравченко в сердце.

– А за что же он ее убил?

– Вроде бы она была свидетелем того, как он убивал Перова… Вот такая жуткая история. А она, дурища, Катя Котова, собиралась еще бежать с этим художником в Грецию…

– Ничего не дурища, – заметила Эмма, – уж там-то ее никто бы не нашел…

– Все свои драгоценности притащила к Валерии, да только уехать никуда не успела…

– Где Сережа? – тихо спросила Эмма. – Что вы мне все страшные истории рассказываете? Где он? Женат?

– Он тебя потерял! – воскликнул Ядов. – Он после того, как встретился с твоим дядей, помчался в Москву, я же говорю… Но где тебя искать? Да… Если бы ты могла видеть его в то время… Ты бы не узнала его. Почернел, похудел, бедолага.

– Значит, он до сих пор не нашел меня?

– Представь, он узнал о тебе за несколько дней до вашего отъезда в Германию. И это именно Катя, Катя Котова (для меня она, во всяком случае, навсегда останется Катей), сказала ему, что видела тебя в аэропорту с Прозоровым… Орлов в тот же день позвонил мне, и я через Леру узнал, что Прозоров работает в Мюнхене…

– Значит, он все знает… о Прозорове?

– Конечно, знает. Потому все это время и не объявлялся. Вы оба такие странные… Хотя он – взрослый мужчина и понимает, что у вас почти семья… Я знаю, что ты живешь с Прозоровым не в браке, но у вас есть ребенок… Понимаешь, как все получается по-дурацки… То ты не захотела ему ломать жизнь, когда тебе показалось, что ты убила Холодного, теперь он считает, что не имеет права вмешиваться в твои отношения с Прозоровым… Вы оба такие благородные, такие… мать вашу, умные, что оба мучаетесь и словно боитесь встретиться… Ну, предположим, что ты и на самом деле прикончила своего дядюшку. Ну и черт с ним, туда ему и дорога! Он же больной человек, поступки которого предсказать невозможно… А что, если бы ОН убил тебя? Была бы ты поумнее, то дождалась бы Сережу и все рассказала ему… Раз уж вы решили жить вместе, то и нечего было что-то скрывать друг от друга, вместе бы и выкарабкивались… Да любой суд решил бы дело в твою пользу… Мы бы наняли адвокатов – и ты бы вздохнула свободно… Тем более что к тому времени ты уже избавилась от Перова… Я понимаю, тебе было тяжело, тебе было стыдно перед Сережей за свое прошлое, но ведь он принял тебя такой, какая ты была, он тебя понял, так почему же ты-то не поняла его?!

– В каком смысле?

– Ты не поверила в его силу… Ведь ты подумала, что он, оказавшись дома, раскис и раздумал разводиться с Лорой, признайся, это так?

– Да, это так. – Эмма глотала слезы и едва сдерживала внутреннюю дрожь.

– Ты не поверила в его любовь. Ты и представить себе не могла, как может измениться мужчина, который любит… А ведь он любит тебя, Эмма… Ты спрашиваешь, не женат ли он… Тебе и в голову не могло прийти, что он несколько раз за эти два года, пока ты жила в Германии, приезжал в Мюнхен, чтобы хоть издалека увидеть тебя…

– Меня?! Сережа был в Мюнхене? Так значит…

– А ты думала, что это Прозоров присылает тебе цветы?

– Цветы… Сережа… Но почему же он не подошел ко мне? Почему?

– Потому же, почему и ты не дождалась его. Он не был уверен в твоей любви к нему. Ведь ты родила от Прозорова ребенка, у вас теперь семья… Хочешь, я покажу тебе кое-что… – И Ядов принес из другой комнаты пакет с фотографиями, где Эмма увидела себя, гуляющей с Сереженькой по парку в Мюнхене, сидящей в кресле возле крыльца дома… Снимков было так много, что она и не сразу могла сообразить, где и в каком году они были сделаны. Все снимки, кроме одного, где Эмма была сфотографирована сидящей на скамейке в белом платье, были цветными…

– Он жил этими фотографиями…

– Но где он сейчас?

– Не знаю, кажется, куда-то уехал…

– Куда?

– Он не сказал мне.

– А почему эти фотографии у вас?

– Потому что большая их часть у него… Просто он мне их подарил.

– Скажите, Ядов, неужели уже ничего нельзя исправить?

– Я не знаю. Это ваши дела.

– Вы мне так и не дадите его адрес?

– Почему же, конечно, дам… Но только я не уверен в том, что вы должны встретиться…

– Не должны? Вы что-то скрываете от меня?

– Да ничего я не скрываю, просто мне бы не хотелось, чтобы ты снова растревожила ему душу, а потом исчезла… Ведь ты же с Прозоровым…

– Но я не люблю его… Я стала с ним жить, потому что у меня не было другого выхода… Нет, я не хочу сказать о Володе ничего плохого, он порядочный и очень великодушный человек, он любит меня… Вы же не знаете, что, когда я приехала в Москву, я была беременна от Сережи… Это его ребенок… Я не знала, что мне делать, куда устраиваться на работу…

– Но ты могла бы позвонить мне!

– А у вас были свои проблемы с… Анной… Кроме того, я понимала, что стоит мне только позвонить или приехать к вам, как сразу же объявится Сережа…

– Ты сама все испортила. И свою жизнь, и Сережину. И почему только у вас, у женщин, такие бестолковые мозги?!

– Дайте мне его телефон, я сейчас же позвоню ему… И если он позволит, приеду к нему… Ядов, Валера… Я обещаю вам, что я уйду от Прозорова…

– Я не уверен, что он не вернется сейчас сюда и не закатит тебе скандал… Ведь Лера наверняка рассказала ему о том, что собирается нас поженить… Я немножко знаю Прозорова, он не допустит, чтобы я отвозил тебя в гостиницу… Ведь ты остановилась в гостинице…

– Откуда вам это известно?

– Откуда… От Орлова, откуда же еще…

– Значит, он звонил вам, значит, он сейчас в Москве?

– Запоминай телефон… – Ядов продиктовал номер, и Эмма кинулась звонить. Но уже через несколько минут стало ясно, что телефон не отвечает. Она вернулась к столу.

– Неужели мне это не снится? Пусть его сейчас нет дома, но ведь когда-нибудь он вернется… – Эмма подошла к Ядову, присела рядом с его стулом на корточки и положила ему свою голову на колени.

– Конечно, вернется… – Ядов нежно погладил ее по голове, незаметным движением вынул из прически заколку, и волосы тяжелой теплой волной упали Эмме на плечи и рассыпались по спине. – Скажи, откуда у тебя эти красные бусы?

Она резко подняла голову и посмотрела на Ядова. Потом потрогала бусы, пожала плечами и снова вернулась головой на колени:

– Это мамины.

– Ее звали Наталия?

– Наталия… Она умерла…

– Ты родилась в 77-м? В феврале?

Эмма встала, привела в порядок волосы и села на прежнее место.

– Ну да… А что?

– А то, что ту балладу про зеленый плащ я написал в честь твоей матери, Эмма… И эти красные бусы – тоже мой подарок. Я любил твою мать… Такие дела… И когда Орлов принес мне эти фотографии, все мои подозрения относительно того, что ты дочь Наташи, рассеялись… Вы с ней очень похожи, только ты получилась рыжая, а у нее были светло-русые волосы…

– Вы были знакомы с моей мамой?

– Был. И на фотографиях я видел не тебя, а ее… Поэтому-то и попросил Сергея сделать мне копии… Но твоя мать была такая же сумасшедшая, как ты… Она тоже бросила меня, как ты бросила Орлова… Так что это у тебя наследственное…

– Значит, та замужняя женщина, о которой мне рассказывала Анна, – и есть моя мама?

– Значит…

– Но у мамы не было детей, кроме меня…

– Я знаю.

– Вы любили ее?

– Я-то любил, а она – нет. Так обычно и бывает. И хотя нельзя так говорить о… Словом, твоя мать любила своего мужа, а меня использовала только в качестве… Не знаю, как тебе и сказать… Ей был нужен ребенок, а твой отец, Эмма, был бесплодным. Вот она и приехала в Москву, чтобы… Трудный разговор получается… Мы и до этого были с ней знакомы, встречались несколько раз у общих приятелей, у которых она останавливалась, когда приезжала в Москву в командировку. Но однажды вечером, когда я провожал ее после театра и предложил ей поехать ко мне, она не отказалась… Понимаешь, это сейчас может показаться тебе чем-то обычным, но надо знать твою маму… Наталия обращалась со мной, как со щенком, унижала как могла и получала от этого огромное удовольствие… Я знал, что у нее есть муж, которого она любит и которому, даже если захочет, не сможет изменить. У нее были свои принципы. И вдруг она соглашается поехать поздним вечером ко мне… Я просто обезумел от счастья… Она была так хороша, так соблазнительна… Ты не поверишь, но она прожила у меня целую неделю! Ей даже не приходило в голову позвонить своим знакомым и сообщить, что она жива и здорова… Мы практически не выходили из дома… Она даже не появлялась в министерстве, куда должна была отвезти какие-то бумаги… И тогда я купил для нее справку, что она была больна, чтобы ей в конечном счете отметили командировку, и все такое… Мы стали любовниками. О большем счастье я не мог и мечтать… Она уехала и обещала написать, потому что мне она писать строго-настрого запретила… Но написала она только спустя год… и сообщила, что ребенок, который родился у нее от меня, умер…

– И вы поверили?

– Разумеется, нет. Я поехал к ней, разыскал ее, умолял выйти за меня замуж… И тогда она мне призналась, что просто использовала меня, чтобы забеременеть и родить ребенка.

– Но она не могла так поступить.

– Значит, могла.

– А вы знали, что ее ребенок жив?

– Откуда? Я же не был у нее дома… Она скрывала твое существование до последнего…

– А почему вам не пришло в голову, что она, любя вас, не смогла бросить своего мужа из-за чувства ответственности перед ним?

– Все может быть… Но я ведь приезжал в ваш город не один раз… Мы встречались с ней в гостинице, и когда однажды я задал ей вопрос, не попытается ли она использовать меня еще раз, то получил пощечину… Мне кажется, что твоя мать сломала мне тогда челюсть, я словно до сих пор чувствую эту боль и слышу удар…

– Значит, вы с ней продолжали встречаться?

– Да я просто не мог не видеть ее… Иногда она приезжала ко мне, но на день-два, не больше… Последний раз я видел ее восемнадцать лет назад здесь, в Москве, на ювелирной выставке… Нас пригласили туда случайно, и там же я поссорился с ней окончательно… К нам подошла одна пара и спросила, как поживает ее дочка… И тогда я все понял. И уже не смог ей простить того, что она скрыла от меня существование МОЕГО ребенка… Она была странная… совсем как ты сейчас…

– Я думаю, что она вас любила, но держала на поводке, чтобы вы не смогли разрушить ее семейную жизнь… Возможно, будь вы порешительнее, все могло бы сложиться иначе…

– На поводке? Да, пожалуй, ты права…

– А можно мне еще раз посмотреть фотографии?

И когда Эмма снова начала ворошить их, то, отыскав черно-белый снимок с сидящей на скамейке женщиной в белом платье, поняла, что это не она, не Эмма, а ее мама.

– Вы мой отец?

– Похоже, что так…

– И вы знали это еще три года назад?

– Пожалуй, нет… Ведь я даже не знал твоей фамилии…

Послышался резкий звонок в дверь.

– Это Прозоров, – подскочила словно ужаленная Эмма и с ужасом посмотрела на Ядова. Он по-прежнему, несмотря на услышанное, оставался для нее просто Ядовым. – Умоляю, не открывайте ему… Я не хочу сцен… Я лучше потом все объясню ему…

– А не делаешь ли ты снова глупость, Эмма?

– Нет… Я сейчас слишком взволнованна, чтобы объясняться с ним…

– Но ты можешь сказать ему правду…

– Какую правду?

– Но ведь он приехал сюда за тобой, обуреваемый ревностью… Он ревнует тебя ко мне, как ты не понимаешь… Вот и скажем ему, что я – твой отец…

– Но у меня это не укладывается в голове… А он просто рассмеется мне в лицо… Он примет это даже не за шутку, а за оскорбление… Я знаю его, он может поколотить тебя…

Она замолчала: она впервые назвала Ядова на «ты».

– Так ты не откроешь?

– Как скажешь. Я всегда слушался женщин…

Прозоров звонил почти полчаса, а потом послышался звук работающего лифта, и все стихло.

– Какой сегодня безумный день… – Эмма взяла в руки гитару. – Давай попоем, что ли… Мама мне пела столько песен… Может, ты знаешь и эти?..

Но петь Эмма не смогла, она разрыдалась в объятиях Ядова, а когда успокоилась, он отнес ее в спальню и уложил в постель. Потом вернулся в гостиную и подсел к телефону:

– Аня? Мне нужно срочно тебя увидеть… Ты не представляешь себе, как много мне нужно тебе рассказать… Ты помнишь Леру Прозорову? Так вот, она сегодня привезла ко мне кого бы ты думала?.. Ни за что не угадаешь… Она решила выступить в роли свахи и привезла мне… Эмму! Так что все произошло быстрее, чем я думал… Да, конечно… я ей все рассказал… Как отнеслась? Она, бедняжка, наплакалась и уснула… Если бы ты только знала, как я счастлив… Аня, я еду за тобой… И вообще, может, хватит сложностей? Сколько мне еще терпеть и ждать, когда ты соизволишь переехать ко мне? Какие, к черту, сборы? Возьми помаду, пижаму и… достаточно! Все, жди… я еду…

* * *

– Берта, это я… Я понимаю, что ты волновалась, но скоро я тебе все объясню… Мы сейчас же покидаем гостиницу и переезжаем в другое место…

– Всю ночь звонил Прозоров, – испуганным голосом проговорила Берта, и чувствовалось, что она встревожена и переживает за Эмму. – Он сказал, что приедет утром и увезет нас в какое-то Крылатское…

– Тогда слушай меня внимательно… Возьми Сережу… Вы уже позавтракали?

– Нет еще, сидим, едим кашу…

– Так вот, после завтрака одевайтесь и спускайтесь вниз, разыщите там книжный киоск и ждите меня где-нибудь поблизости… А я уже еду. Не соглашайся ехать с Прозоровым, тяни время…

– Эмма, но что случилось?

– Я потом все объясню…

Она положила трубку и посмотрела на Анну.

– Ну что, поехали?

– Эмма, да не волнуйся ты так… Прозоров умный мужик, он все поймет… Объяснишь ему, что ты хочешь погостить у своего отца…

– Да он же мне не поверит!

– Это уже его проблемы… Я понимаю, конечно, тебе жаль его, но иногда надо уметь принять решение… Не повторяй ошибки своей матери… да и мои тоже… Ты только посмотри, сколько времени потеряно и тобой, и мной… Мы живем по каким-то выдуманным правилам, а правила-то одни для всех. Если люди любят друг друга, они должны быть вместе…

– А ты уверена, что Ядов найдет Сережу?

– Думаю, что да…

– Но где же он может быть?

– Честно?

– Ну конечно…

– Я думаю, что он весь вечер караулил тебя в холле твоей гостиницы, а когда понял, что ты уже не придешь, снял там номер…

– Но почему же он, зная, где я остановилась, не подошел ко мне? Почему?

– Потому что он такой же, как Ядов, только в сто раз хуже… Мужчин иногда надо БРАТЬ, разве тебя не учили этому?

* * *

В холле гостиницы было многолюдно и шумно.

– Я сказала Берте, чтобы она ждала меня возле книжного киоска… – Но не успела Эмма договорить, как почувствовала, как кто-то сильно схватил ее за руку. Она повернулась и увидела искаженное гримасой боли и злости лицо Прозорова. Он был бледен, глаза его сузились, а губы посерели.

– Где ты была? – услышала она его тихий и ка-кой-то незнакомый ей голос. – Где ты была? Где шлялась всю ночь?

И вдруг у нее перед глазами все поплыло: она увидела в толпе людей приближающегося к ней Ядова. Рядом с ним шел человек с бледным сосредоточенным лицом и совершенно седыми волнистыми волосами. Он искал кого-то взглядом. Наконец их глаза встретились.

– Сережа! – Она, с силой выдернув руку из мощной лапы Прозорова и ничего не слыша и не видя, кроме Орлова, бросилась к нему. – Сереженька!

Он обнял ее и чуть не задушил в объятиях. Когда он отпустил ее, вокруг них уже образовалась толпа, которая молча наблюдала, как высокий сутулый человек с трудом сдерживал рвущегося из его рук мужчину:

– Прозоров, успокойся… да приди же ты в себя…

– Я убью ее… Кто этот человек, почему он обнимает ее? Да пусти же ты меня!

Эмма, находящаяся в состоянии, близком к обмороку, вцепилась побелевшими пальцами в руку Орлова.

– Сережа, прости меня, если сможешь… – Она отстранилась от него и пошла навстречу Прозорову, который, вырвавшись от Ядова, чуть не сбил ее с ног.

– Что это ты здесь устроила? – Он схватил ее за плечи.

– Володя… Познакомься, это Сергей Орлов, отец Сереженьки… Может быть, когда-нибудь ты все узнаешь, но теперь, когда я нашла его, я не могу оставаться с тобой… Возьми себя в руки… У тебя есть Лера и дети… Не делай глупостей… Отпусти меня…

– А Ядов?.. Ядов, с которым ты провела ночь, тоже отец Сережи или он его дядя? Или тетя?

– Ядов – мой отец… – И она, повернувшись на каблуках, быстрым шагом возвратилась к Орлову. – Кажется, все… Пойдем, они должны быть где-то у книжного киоска…

И вдруг она услышала высокий тоненький голосок, и маленький мальчик, путаясь под ногами толпящихся в холле людей, с криком «Мама!» побежал навстречу Эмме. Следом за ним бежала перепуганная насмерть Берта.

Эмма подхватила сына на руки, повернулась к Орлову:

– Сережа, это твой сын, тоже Сережа… А это – твой папа…

Орлов взял сына на руки и прижал к себе. Прозоров, закрыв лицо руками, стоял неподалеку, и входящие в гостиницу люди толкали его в разные стороны.

– Я пойду к нему, – сказала Анна, – и поговорю… Ему сейчас трудно…

Она ушла, а Эмма с Орловым, Сережей и Бертой последовали за Ядовым к выходу.

Но перед тем, как сесть в машину, когда все увидели, что из гостиницы вышли Анна и Прозоров, Берта, вдруг резко повернувшись к Эмме, сказала:

– Я не поеду с вами… Я должна остаться с ним… Я догадывалась… я знала, я чувствовала… – Она повернулась к Орлову и внимательно посмотрела на него. – Я узнала вас, это вы тогда приносили игрушку Сереже, а не Питер… Я и раньше вас видела возле дома… А вам, Эмма, я уже не нужна… Позвольте мне только попрощаться с Сережей…

Берта поцеловала мальчика и с какой-то грустью посмотрела на притихших Эмму и ее спутников.

– Вы знаете, где меня искать, чтобы забрать вещи, да и вообще… До свидания…

Все видели, как Берта догнала Прозорова. Очевидно, он был в таком состоянии, что даже не соображал, чего от него хотят. Наконец он дал Берте увести себя обратно, в гостиницу.

– Ну что! – Эмма вздрогнула от громкого хриплого голоса Ядова и словно пришла в себя. – Мне кто-нибудь сегодня даст подержать внука?..

Он почти вырвал Сережу из рук Орлова и прижал малыша к себе.

– Ну что, парень, думаю, что и для тебя у меня найдется пижама… Поехали, а то вон дождь собирается…

* * *

Ночью в квартире Орлова, куда они приехали после ужина у Ядова, Эмма, глядя, как Сергей укладывает спать Сережу, вдруг поняла, какой пустой была ее жизнь без этого спокойного и нежного мужчины. Ей не верилось, что уже через несколько минут они будут принадлежать только друг другу, что она больше не будет чувствовать себя преступницей, ворующей чужого мужчину…

…Весь вечер прошел в воспоминаниях, разговорах… Эмма и Сергей сидели обнявшись и смотрели, как Ядов играет с маленьким Сережей, а Анна на правах хозяйки дома ухаживала за дорогими гостями. Словно и не было трех долгих лет, разлучивших Эмму с Сергеем… На вопрос, как случилось, что Анна вернулась к Ядову, Анна ответила, что после той памятной встречи в гостинице она вдруг поняла, что если не поступится своими дурацкими принципами, не позволяющими ей первой подойти к мужчине, то потеряет его навсегда. В одно прекрасное утро она заявилась к нему запросто, словно никуда и не уходила. И предложила жить вместе. Они объединили свои квартиры и перебрались в новый дом, где неподалеку купил себе квартиру и Орлов.

– Тебе надо было позвонить Валере сразу же, как только ты оказалась в Москве, – сказала Анна Эмме, когда они мыли посуду на кухне. – Тогда бы тебе не пришлось мучиться все эти три года…

– Скажите, а что бы вы сделали на моем месте, оказавшись в такой же ситуации? Я ведь не знала, что мой дядя жив…

– Если честно, то поступила бы точно так же, как ты… Очевидно, тебе НАДО было пройти весь этот путь, прежде чем снова встретиться с Сережей… Ведь ты жила с мужчиной, прямо скажем, достойным… Я имею в виду Прозорова. Это сильный и волевой человек, знающий, как сделать женщину счастливой. Он умен, красив и способен на большое чувство… И любит он тебя по-настоящему… У тебя была возможность сравнить этих двух мужчин, и я не удивлюсь, если ты, положа руку на сердце, признаешься в том, что провела эти три года будто у Христа за пазухой… Скажи, ведь я права?

– Да, вы правы… Но это я говорю ВАМ, потому что вы – женщина и сможете меня понять… Но скажите, меня можно осудить за то, что я обманывала Прозорова, говоря ему, что тоже люблю его?..

– А кто тебе сказал, что ты его не любила? Ведь его БЫЛО за что любить… Он, можно сказать, спас тебя и твоего ребенка… И я больше чем уверена, что ты любила его, но только по-своему… Женщина – существо гибкое, ты могла себе внушить любовь к Володе, и тебе не надо стыдиться этого чувства… Хотя отчасти к нему примешивалось чувство благодарности, что также естественно… Так что не мучайся угрызениями совести. Ты поступила правильно и в первом, и во втором, и в третьем случае… Тобой руководил разум… Ты понимаешь, что я имею в виду? – Анна протянула ей горячую от воды чистую салатницу, и Эмма едва успела ее подхватить.

– Понимаю.

– Поэтому успокойся. А теперь вам пора идти. Вы можете оставить Сережу у нас, а можете взять с собой… Сергей – мягкий мужчина, он нежный, и порою кажется, что он не способен на проявление твердости… Но вот тут-то мы с тобой как раз и ошиблись… Ведь он все сделал в точности так, как тебе обещал: развелся с женой, оставил семью… И все это только для того, чтобы быть с тобой. Представь, как мы были с Валерой потрясены, когда узнали, что он поехал за тобой в Германию! И как переживали, когда он вернулся оттуда и сказал, что ты счастлива, что он видел тебя улыбающейся…

– Анна, а как вы отнеслись к тому, что Ядов оказался моим отцом?

– Сначала хохотала как ненормальная, а потом ужасно захотела тебя увидеть, чтобы рассказать тебе об этом… Фантастическая история… Но ты действительно вся в свою мать, тут уж ничего не попишешь…

– Вы объясните ему, что мне будет трудно называть его папой…

– Думаю, что он и сам это отлично понимает… Но представь, как он счастлив, ведь теперь у него есть не только дочь, но и внук… Господи, Эмма, и угораздило же тебя сесть в ту электричку… – Анна обняла Эмму и поцеловала ее в макушку.

* * *

Сергей смотрел, как Эмма раздевается в полумраке спальни, и вспоминал ее смеющееся лицо там, в Мюнхене… Ускользающая Эмма… Женщина-призрак…

Она была необычайно красива и соблазнительна, чтобы принадлежать одному мужчине… Вот сейчас она снимет через голову сорочку, тряхнет копной тяжелых золотистых, с красноватым оттенком, волос, легким движением снимет трусики и изогнется всем телом, призывно вытянув руки…

– Сережа, у меня в гостинице осталась красная юбка и белая кофточка, почти такие же, как были на мне тогда в Луговом. Помнишь? – Она подошла к нему и принялась расстегивать его рубашку. Прижавшись щекой к его горячей груди, она, одной рукой зажав ему рот, другой расстегнула брюки и скользнула пониже живота, обжигая пальцы о напряженную плоть. – Не молчи, скажи же что-нибудь…

Он обвил руками ее талию и поцеловал долгим поцелуем.

– Ты, наверное, ждешь от меня объяснений… – говорила она шепотом, продолжая ласкать его и чувствуя, как подкашиваются ее ноги, – но я живу так, как умею… Я люблю тебя, Сережа, и не моя вина, что так все сложилось… Мне кажется, что я стала старше, но не думаю, что умнее… Как бы я хотела, чтобы ты научил меня, как надо жить, что говорить и куда идти… Возьми меня за руку и веди… И я пойду с тобой, куда только скажешь… потому что я – только твоя… И если сможешь принять меня такой, какая я есть, то мы всегда будем вместе… А если нет, я уйду… прямо сейчас…

Он с силой обхватил ее бедра и опрокинул на кровать:

– Ты соображаешь, что говоришь? Да я принял тебя еще тогда, в электричке… – Он замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца… То мгновение, о котором он мечтал, наконец наступило, и теперь он мучительно переживал высшую стадию возбуждения… Но глухая ревность к Прозорову мешала ему. Он боялся, что Эмма забыла его и теперь ждет от него чего-то такого, что он не сможет ей дать. Он даже зажмурился на миг, чтобы не прочесть в ее глазах ожидания… Но когда увидел, что Эмма плачет, изнывая от нежности к нему, он вдруг почувствовал такой прилив сил, что все сомнения разом улетучились… И он овладел ею, спокойно и уверенно, напоминая ей о своей любви, страсти… Судя по тому, как Эмма отвечала на его ласки, Сергей понял, что она ничего не забыла…

Комната стала предрассветно-розовой, когда Эмма, уголками простыни утирая пот с его тела, устало вытянулась рядом с Сергеем и положила его руку к себе на живот.

– Ты ничего не чувствуешь? – спросила она, едва дыша от блаженной усталости.

– Чувствую… Что ты опять собираешься меня бросить… Куда ты отправишься на этот раз?

– За нашим вторым сыном, но, думаю, это будет не раньше мая…

Content

Анна Данилова
Девушка по вызову

Глава 1

С. Общежитие при ПТУ-2. 1994 г.

Мюнхен. Август 1999 г.

С. Июль 1996 г.

Глава 2

С. Общежитие при ПТУ-2. 1994 г.

Луговое. Июль 1996 г.

Сухое. Октябрь 1992 г.

Глава 3

С. Квартира на улице

С. Июль 1994 г.

Луговое. Июль 1996 г.

Глава 4

Луговое. Июль 1996 г.

Глава 5

С. Июль 1996 г.

С. 1994 г.

Июль 1996 г.

Глава 6

Луговое. Июль 1996 г.

С. 1994 г.

Луговое – С. Июль 1996 г.

Глава 7

Москва. Август 1996 г.

Глава 8

Москва. Август 1996 г.

Глава 9

Москва. Август 1996 г.

Глава 10

Мюнхен. Август 1999 г.

С. 1994 г.

Москва – С. Август 1996 г.

С. Август 1996 г.

Мюнхен. Август 1999 г.

С. Август 1996 г.

Глава 11

Москва. Сентябрь 1996 г.

Глава 12

Москва. Август 1999 г.

С. Август 1999 г.

Глава 13

Москва. Август 1999 г.

Глава 14

Москва. Август 1999 г.