Анна Данилова

Черное платье на десерт

Автор благодарит консультанта Виталия Вахидова.

Глава 1

– Говорите, разбилась насмерть? – Изольда Хлуднева, старший следователь по особо важным делам областной прокуратуры, положила телефонную трубку, которую слушала около пяти минут, не проронив ни звука, после чего выплеснула остатки кофе в корзину с бумагами и зажала только что выбитую щелчком из новой пачки сигарету между зубами. Прикурила от золотой зажигалки. – Выезжаем!

Залитая солнечным светом Набережная шелестела нежной майской листвой, а с Волги тянуло свежестью и тонким рыбным духом. На гранитных розовых ступенях, ведущих от летнего кинотеатра к пристани, рядом с которой высился сверкающий на солнце массив гостиницы «Братислава», лежало тело, прикрытое белой прямоугольной простыней. Проступившая сквозь ткань кровь уже успела подсохнуть, когда Изольда вышла из машины и бодрым шагом спустилась к погибшей.

– Уберите простынку! – приказала она приехавшему с ней оперу Вадиму Чашину и только после этого привычным движением сняла черные очки. Сощурилась, глядя на распростертое перед ней тело, обтянутое ярким, канареечно-желтым шелковым платьем с черной каймой по краям. Залитые кровью неестественно вывернутые ноги и раскинутые руки. Длинные накладные волосы были забраны в высокий конский хвост и теперь веером рассыпались вокруг бледного, в кровоподтеках лица с размазанной на губах помадой и явно накладными ресницами.

– Странно, почему она босая? – Изольда раздавила подошвой узкой туфли окурок и сунула в рот новую сигарету. – Думаю, она прилетела сюда из гостиничного номера… Бедняжка…

* * *

Я хорошо помню тот пасмурный майский день, когда началось это безумие, – сначала шел холодный скупой дождь, а потом вдруг выпало немного снега… Я увидела этого мужчину сквозь стекло купейного окна, когда он, ежась от холодного ветра с дождем и снегом, покупал сигареты у какой-то женщины на станции. В черном плаще, бледный, с грустным лицом, он приковал мой взгляд настолько, что, когда поезд тронулся и женщина с сигаретами на лотке заскользила назад, сама я, подавшись вперед, чуть не свалила со столика стакан с минералкой… До этого момента я ехала в купе одна, возвращалась с моря – пристанища ленивых эпикурейцев, разочарованных в русской зиме с ее холодами и морозами (к сонмищу которых причисляла себя с самого рождения и нисколько не стыдилась этого). Там я много спала, дышала на довольно безлюдном в это время года черноморском пляже свежим соленым воздухом и читала.

Представьте мое удивление, когда мужчина в черном плаще заглянул в купе – а ведь я была уверена, что он остался где-то на перроне.

– Можно?

Я пожала плечами: как будто от меня что-то зависело. У него есть билет, стало быть, дальнейший путь мы продолжим вместе. Проводница уже через пять минут после появления нового пассажира принесла в купе сразу два стакана горячего чая с лимоном.

– Газет свежих хотите? – спросила она, с удовольствием, как мне показалось, разглядывая моего попутчика.

Он отказался, снял плащ, оставшись во всем темном, джинсовом, выпил чаю, а второй стакан придвинул ко мне:

– А это вам.

Я молчала, чтобы он не подумал, что я жажду завязать с ним дорожную, пошлую беседу. Молча кивнув, я отпила несколько глотков. Пожалуй, это было самым ярким событием того вечера, поскольку, покончив со своим чаем, мужчина забрался на верхнюю полку и уснул. А утром мы приехали в С., вышли из поезда и, пожелав друг другу всего хорошего, сели в разные такси и разъехались в противоположные стороны.

Мы могли бы больше никогда не встретиться, и тогда ничего бы не произошло… Но тем же вечером в ночном клубе «Ротонда», куда я заглянула, чтобы повидаться с друзьями, я снова увидела моего попутчика.

Он сидел спиной ко мне в самом дальнем углу тускло освещенного желтоватым светом бара и пил. Его одинокая темная фигура вызвала во мне трепет, а к щекам прилила кровь, как если бы мне стало стыдно за собственные мысли. Я уже не слышала, что говорили мне мои соседи по столику, по поводу чего так громко смеялись; мне хотелось одного: покинуть это шумное заведение с гремящей музыкой, толпой танцующих распаренных девиц в мини-юбках и прозрачных блузках и бритоголовых юнцов с серьгами в оттопыренных ушах, и оказаться на свежем воздухе, в синих сумерках уходящего дня. Но только с ним, с тем единственным мужчиной, присутствие которого заставило мою кровь закипеть в жилах… Это было не изведанное мною прежде чувство, о котором я так много слышала и которого ждала, чтобы упиться этим любовным ядом, а уж потом – будь что будет. Я полюбила этого мужчину, его бледное лицо под копной темных спутанных волос, грустные глаза, низкий бархатный голос и его руки с длинными красивыми пальцами, которые видела всего лишь несколько раз еще там, в поезде, когда он снимал с себя плащ…

Внезапно я словно оглохла – все звуки бара превратились в густое звуковое желе, которое отделило меня от внешнего мира, я даже не слышала, кто из моих подвыпивших друзей просил меня остаться, не замечала, кто пытался удержать за рукав… Я решила выйти одна на темную улицу, где, на мое счастье, уже перестал идти дождь и было удивительно тепло.

Ждать, когда следом за мной выйдет ОН, было глупо. Мне ничего не оставалось, как побрести по тускло освещенному бульвару в сторону стоянки такси, чтобы добраться домой и позвонить Изольде, своей тетке. Только она была способна выбить из моей головы смурь и привести мои мысли в относительный порядок. Моя мать уехала с отчимом в Африку в какую-то зоологическую экспедицию и обещала вернуться лишь к зиме. Я скучала по ней, писала и отправляла им, в их африканское пекло, письма, которые, как мне всегда казалось, не доходили до них – сгорали в жарком, огненном воздухе… Изольда, мамина сестра, опекала меня и подкармливала, когда я спускала все присланные мамочкой доллары на нелепые путешествия и выходки…

«Ротонда» находилась на Набережной, в самом ее цветущем и красивом месте, возле отреставрированной белоснежной каменной беседки с белыми колоннами – приютом влюбленных. Я тоже целовалась в ней когда-то с мальчишками, но это было очень давно. Сейчас же, освещенная со всех сторон прожекторами, эта беседка – поистине архитектурный шедевр – казалась сотканной из жесткого белого кружева и была чудо как хороша. Не желая привлекать к себе внимание праздношатающегося вокруг бара молодняка, я спустилась по гранитным ступеням к воде, посидела немного на каменном, теплом, прогретом дневным солнцем парапете (и куда делась непогода, ветер и утренний дождь со снегом?!), после чего стала подниматься наверх, к основной аллее, казавшейся и вовсе праздничной из-за светящихся разноцветными огнями витрин бара и ресторана, расположенных на первом этаже гостиницы «Братислава». Как вдруг увидела на ступенях нечто странное – коряво нарисованный жирным белым мелом силуэт. Так, я видела в кино, фиксируют положение трупа – небрежно и грубо, словно отделяя мелом мертвое от живого.

Белая меловая линия только издали казалась силуэтом, а вблизи я поняла, что она дробится по трем ступеням, как если бы тело лежало поперек лестницы.

Не помню, как я оказалась на верхней смотровой площадке. Зубы мои стучали. Мне показалось, что за мной кто-то идет, и этот кто-то, наверно, пришел сюда, чтобы еще раз взглянуть на место, где он накануне убил свою жертву… Ведь убийцы всегда возвращаются туда, где совершили преступление…

Маленькая тень скользнула по парапету, кто-то, похожий на черное юркое животное, – должно быть, подросток, которого затошнило от выпитого пива, смешанного в желудке с дешевым вином, – нырнул в кусты – и оттуда донеслись характерные звуки…

Я кинулась к палатке, торгующей пивом и сигаретами, чтобы уже оттуда, по ярко освещенной улице, добраться до стоянки, как вдруг услышала:

– Не бойся…

Медленно поворачивая голову, я, счастливая, уже знала, кому принадлежит этот голос.

– Не бойся, не убегай, это просто мальчишка…

А я уже ничего не боялась. В голову ударила теплая пьяная волна, и я, охваченная сладостным ожиданием, смотрела, как мужчина, который несколько минут назад скучал в баре, не подозревая о моем существовании, медленно подходит ко мне.

– Привет, ты не узнаешь меня?

– В купе… – выдавила я из себя первое, что пришло в голову. – Вы ехали со мной в одном купе.

– Варнава.

– Не поняла…

– Имя у меня такое – Варнава.

Он смеялся надо мной заранее, словно давал понять, как он ко мне относится и что может себе позволить со мной в дальнейшем.

– Конкордия, – тоже как можно серьезнее представилась я.

– Да нет, я не шутил…

– Тогда Валентина.

– Я могу вас проводить. Здесь полно пьяных.

И мы медленно двинулись в сторону речного порта.

– Какое у вас странное имя… Варнава. Так сразу и не запомнишь.

– А вы и не запоминайте. Куда вас отвезти? – Мы уже приблизились к стоянке такси, и к нам подошли двое водителей.

– На Ильинскую площадь, – сказала я, все еще не веря своему счастью. Ведь я назвала свой адрес, а не Изольдин. Зачем ему знать, где живет моя тетка. Хотя приглашать его в гости вот так сразу я тоже пока не собиралась. Мне было интересно, как станет складываться все само собой помимо моей воли. Все и сложилось. Быстро, словно мозаика в детском калейдоскопе, набитом цветными стеклышками: утром я проснулась в его постели.

Большая квартира с множеством просторных прохладных пустующих комнат, где из мебели лишь в спальне с зеркальными стенами стояла огромная кровать да в дальней комнате – большой шкаф, в котором я нашла несколько женских платьев и коробки с туфлями. В ванной комнате также обнаружились следы пребывания женщины, причем женщины, ни в чем себе не отказывающей… Каждая вещь таила энергетику хозяйки, начиная от деревянной щетки для волос и кончая обтянутыми парчой сверкающими туфельками в шкафу.

Варнавы не было, он оставил записку: «У меня кончился кофе».

Я всегда подозревала, что мужчины сделаны из качественно другого материала, нежели женщины. Неужели он подумал, что чашка кофе может заменить мне его присутствие, его утренний нежный поцелуй?.. Но он ушел, растворился в гудящем рассветном городе, в его магазинах, улицах и светофорах… Другое дело, что я за время его отсутствия успела осмотреть квартиру. Это доставило мне если не удовольствие, то хотя бы позволило сделать кое-какие выводы относительно личной жизни Варнавы. Судя по уровню жизни, представленному здесь скудной, хотя и дорогой мебелью да кое-какими бытовыми вещами, купленными в магазине Дюпона, мой новый любовник ни в чем не нуждался. Разве что в женской ласке. Его драгоценная возлюбленная либо бросила его, либо он сам расстался с ней, не выдержав конкуренции с ее остальными любовниками – женщина, носящая такие открытые и стильные платья, которые не шли у меня из головы, и пользующаяся вместо нафталина пачулями, этой ароматнейшей индийской травкой, которой благоухали ее вещи, не могла ограничить свою интимную жизнь одним мужчиной. Это была шикарная женщина, ревность к которой у меня уже переходила все границы, когда вернулся Варнава.

– Мне не нужен твой кофе, – встретила я его словами, которые сами, словно черные бабочки, слетели с моих губ и растворились в моей ненависти к неизвестной мне сопернице. – Я и имя-то твое успела забыть, не говоря об остальном. Тебя бросили, и ты решил утешиться мною…

Я заготовила еще много слов, они так и теснились в моей голове и сердце, возникая из раненой души и поднимаясь к самому горлу, но Варнава прижал меня к себе и поцеловал. Это был не утренний нежный поцелуй, которого я так жаждала, едва открыв глаза и вспомнив, что натворила… Это был жадный и страстный поцелуй мужчины, провожающего свою женщину на смерть. Ни больше – ни меньше.

– Ее больше нет, – шептал он хрипло в перерыве между поцелуями и яростно сжимал мои плечи, чтобы вновь и вновь впиться губами в губы, – ее больше нет… Ты прости меня, но ты права, и рана моя глубока… Очень глубока.

Я вырвалась из его безумных и сильных рук и закрыла рот ладонью – мне не нужны были его поцелуи, реанимированные страстью к другой женщине. Они не принадлежали мне, как не принадлежал мне и этот мужчина. Я разрыдалась.

* * *

– Может, это его прозвище? – предположила Изольда, выслушав мой отчаянный и слезливый рассказ, когда я приехала к ней в прокуратуру и, рухнув там на стул, уронила голову на руки и затряслась, как дешевая актриса-инженю на пробах. – Варнава. Никогда прежде не слышала такого имени. Слушай, птица ты моя бескрылая и безмозглая, тебе что, моих рассказов мало? Значит, ты подцепила его в «Ротонде» и поехала, как идиотка, к нему домой? В первый же вечер? А ты знаешь, что именно возле «Ротонды», прямо на лестнице, ведущей на смотровую площадку, вчера утром нашли труп молодой женщины… На, смотри…

С этими словами Изольда достала из ящика письменного стола папку и швырнула ее мне. Из нее выскользнули большие цветные снимки: труп женщины в желтом платье, заснятый в разных ракурсах. И много крови, очень много крови. Особенно впечатляюще выглядела белая простыня, пропитанная красным…

– Ее что, изнасиловали? – спросила я, потому что навряд ли такую красивую женщину могли убить, предварительно не насладившись ее телом. Во всяком случае, такой вывод я сделала, исходя из моего знакомства, пусть и поверхностного, с практикой Изольды. У нее было очень много дел, связанных с убийствами. Женщин, как правило, перед тем, как убить, насиловали. Мужчины удовлетворяли таким образом свою первобытную сущность. Быть может, поэтому моя тетка испытывала жгучую неприязнь к существам мужского пола и жила в гордом одиночестве, находя удовольствие лишь в хороших сигаретах, качественной водке и общении с моей семьей. Она даже не любила тратить деньги – не ходила по магазинам, не покупала себе ничего НЕфункционального, за что мы с мамой всегда ее ругали и безуспешно пытались сделать из нее нормальную жизнелюбивую женщину.

– Нет, ее, похоже, сбросили из окна гостиницы или она выбросилась сама, пока еще мы не знаем. Сейчас главное для нас – это установить личность потерпевшей. Представь себе – она жила до последнего момента, вплоть до удара о гранит… И мужчина, который с ней это совершил (а я уверена, что убийца – мужчина), был ее возлюбленным, ты только посмотри, как несчастная накрашена и одета. В таком виде ходят только на свидания. Мы ждем, может, поступит заявление об исчезновении… Кроме того, ведется работа в «Братиславе», уверена, там ее видели и знают. Другое дело, что после ее гибели мало кто захочет давать какие-либо показания. Кстати, хотела тебя спросить, сейчас что, в моде такие платья? Я хоть и не спец, но мне кажется, что такой фасон был в моде лет пятьдесят тому назад. А вот почему она босая – вообще не понимаю. Разве что туфельки слетели во время полета… Или же их надо искать в одном из номеров гостиницы.

– Я почему-то уверена, что она не сама выбросилась из окна, ей наверняка помогли…

– Пока ничего конкретного сказать не могу… – задумчиво откликнулась Изольда, после чего вернулась к вопросу о платье: – Так что ты думаешь относительно ее странного и вызывающего наряда?

Но я не могла говорить. Перед моими глазами стоял Варнава, я даже видела его шевелящиеся губы, а потом видение поплыло, и откуда-то появился раскрытый шкаф с женскими платьями. Мне показалось, что среди них было такое же платье, желтое с черной каймой. Или у меня что-то с головой.

– Это несовременное платье, немодное. Но красивое, стильное…

Мне стало нехорошо. Я вдруг почувствовала себя свиньей. Разве можно было уезжать от него, когда он находился в таком состоянии? У него умерла любимая девушка, а я разоралась, устроила скандал и даже демонстративно пошла в ванную комнату, чтобы смыть со своего лица поцелуи Варнавы, предварительно с отвращением в голосе известив его об этом. Мне не было прощения.

– Я не сказала тебе самого главного – у него умерла девушка.

– Кто? У кого? – Изольда посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, поскольку вдруг оказалось, что я в эту минуту меньше всего думаю о погибшей, фотографии которой все еще находились у меня в руках. – Господи, это ты все про своего ненормального, как его… Варнаву? Боже мой, ну и имечко…

– …И он набросился на меня и стал целовать. А я повела себя как идиотка. Убежала. Что мне теперь делать?

– Сиди себе дома, продолжай изучать английский и напиши письмо родителям (она и отчима считала моим родителем, кстати, вполне справедливо). Вот приедут они осенью, отдохнут месячишко, а потом поедете туда уже вместе.

Изольда имела в виду исполнение моей давней мечты – участие в маминой экспедиции в качестве оператора. Знание английского языка Изольда считала непременным условием вхождения во взрослую жизнь, хотя сама она могла произнести на английском всего пару-тройку слов типа «о'key» и «all right».

– Я же серьезно… Ты что, не понимаешь, он нужен мне, со мной случилось несчастье, я…

Я не могла в этих казенных стенах произнести слово «любовь». Слишком уж затасканным оно было и могло прозвучать пошло. Но как мне объяснить Изольде, что при имени Варнавы у меня подкашиваются ноги, что я должна его увидеть, должна быть рядом с ним…

– Хочешь взглянуть на платье? – вдруг спросила меня тетка и, раскурив очередную сигарету, повернулась к сейфу и загремела ключами. Через минуту на соседнем столе уже лежало желтое окровавленное платье.

– Этот материал называется твил, он очень хорош в носке, – меланхолично произнесла я, продолжая шмыгать носом. – Его можно купить сейчас в каждом магазине. Он не мнется и хорошо стирается. Даже кровь отойдет, если постараться. Это я к тому, что платье хоть и старомодного фасона, а сшито в наше время. Оно почти новое. Ты не могла бы мне дать один снимок, чтобы я кое-что проверила…

Я не собиралась пока говорить ей о своем предположении, что уже видела сегодня похожее платье, – решила повременить.

– Мне кажется, что у меня есть журнал с этим фасоном… – с легкостью соврала я.

Изольда, этот бронтозавр в юбке, нисколько не смущаясь, протянула мне один из самых кровавых снимков, где голова мертвой женщины была дана крупным планом… Предчувствие ледяным комом подкатило к сердцу и откатило, оставив холод и страх. Страх, что я больше никогда не увижу Варнаву.

– Поезжай домой, хорошенько поешь и обязательно прими свои таблетки – не хватало тебе только принести в подоле… Я же отвечаю за тебя, птичка. И выспись, на тебе лица нет. А ходить в «Ротонду» не советую. Я знаю, что ты меня не послушаешь, ты взрослая девочка, тебе скоро двадцать три, за плечами университет… Но я же не виновата, что у тебя ума как не было, так и нет…

Она чмокнула меня в щеку, приобняла.

Я любила Изольду почти так же сильно, как маму.

* * *

Вадим Чашин, заглянув в кабинет Хлудневой, расплылся в улыбке:

– Приветствую вас, Изольда Павловна…

– Ты, я вижу, сияешь как медный грош. Нашел убийцу? – Она устало улыбнулась и предложила Чашину кофе. – Пей, у меня полный термос… Рассказывай, не томи…

– Да нет, убийцу я пока не нашел. Да и вообще не уверен, что этот убийца существует. Главное, что, как мне кажется, я выяснил личность погибшей. Ее зовут Вера Холодкова.

– Проститутка?

Вадим развел руками.

– Так я и знала. Едва увидела это дурацкое платье, накладные ресницы, ее прическу, так почему-то сразу подумала, что она из ночных бабочек. Да и Желтков звонил, – Изольда имела в виду судмедэксперта, – сказал, что у девушки печень ни к черту, вся разрушена, что пила она как сапожник, курила, ну и все такое…

– Ее опознали по фотографии практически все работники «Братиславы», включая горничных, с которыми она была на короткой ноге, и все, как один, утверждали, что на Вере было явно чужое платье, во всяком случае, это – не в ее стиле…

– Вадим! Какой еще стиль?! О чем ты? Разве у таких девиц вообще может быть свой стиль?..

– Напрасно вы так, Изольда Павловна, ведь каждая женщина одевается по-своему, даже проститутка. И мне показалось, что это замечание свидетельниц о стиле – весьма ценное. Заметьте, у Веры Холодковой свои волосы были короткими, – Вадим провел ребром ладони чуть пониже своего уха, – а хвост себе прицепила, словно они у нее длинные. Спрашивается, зачем это ей понадобилось?

– Так им же по штату положено держать себя в форме, время от времени менять внешность, следить за собой… – презрительно хмыкнула Изольда, и по ее внешнему виду было нетрудно догадаться, что об убитой у нее уже успело сложиться определенное мнение.

– В том-то и дело, что раньше она никогда не пользовалась этим хвостом, а носила прическу, которую можно было назвать скорее «растрепанный мальчик» (так охарактеризовала ее администраторша), а одевалась Вера вполне современно, предпочитала темные цвета, облегающие платья, да и вообще считалась одной из самых дорогих девушек в гостинице…

– И это при том, что она пила?.. Кстати, ты не хочешь встретиться с Иконниковым? – осторожно, чтобы случайным словом не свести на нет работу Вадима, спросила Изольда, намекая на то, что встреча с профессионалом – человеком, который занимается исключительно проститутками и является главной фигурой в местной полиции нравов, – была бы нелишней.

– Я звонил ему, и он обещал перезвонить вам, чтобы поконкретнее договориться о встрече, ведь Иконников может рассказать вам о Вере куда больше моего… Я вкратце изложил ему факты, и мне показалось, что он совершенно не удивился, узнав, что Вера закончила жизнь таким вот образом…

– Она, случайно, не наркоманка? Хотя Желтков наверняка сказал бы мне об этом… – задумчиво произнесла Изольда.

– Кажется, нет, но Иконников, повторяю, знает о ней больше, чем я. А пока могу сообщить только то, что Вера Холодкова в последнее время появлялась в «Братиславе» довольно редко и что только за последний год у нее появилась машина – подержанный «Форд», – шуба из чернобурки, бриллианты…

– Это все рассказала тебе администраторша? Интересно, сколько Вера платила этой даме за то, чтобы ее впускали в гостиницу?.. Ну да ладно… Бог с ними, они сами выбрали эту дорогу. Но девушку все равно жаль.

– Извините меня, Изольда Павловна, но я опять про стиль… Вы же сами заметили, что на Холодковой было необычное платье, какие сейчас не носят, да и прическа была странноватая…

– Вадим, к чему ты клонишь?

– А к тому, что все это было надето на ней НЕ СЛУЧАЙНО. Навряд ли Вера встала утром и подумала: «А почему бы мне не сшить себе идиотское платье?»

– Оно вовсе и не идиотское…

– …и не изменить прическу? Думаю, что за всем этим кроется причина, раскрыть которую, я надеюсь, мне помогут все, кто знал Холодкову…

– Вот и займись этим, хотя мне кажется, что она сама выпрыгнула в окно, как это делают многие наркоманы…

Они поговорили еще немного, наметили план действий, и, лишь когда Вадим ушел, Изольда снова, в который уже раз, поймала себя на том, что слишком уж откровенно выдала свои чувства по отношению к совершенно незнакомой ей особе, заслуживающей, быть может, и более снисходительного отношения к себе уже по той причине, что ее нет в живых…

Чертова раздражительность! Изольда порой едва сдерживала себя, чтобы не сорваться на милого симпатягу Чашина, не считая других своих коллег из угро и прокуратуры, и все из-за того, что ночь она спала неспокойно, если вообще спала… Нервы? Быть может. Хотя раздражительность могла быть вызвана не столько самой бессонницей, сколько причиной, по которой эта коварная злодейка нахально поселилась в ее доме.

Ночь в тихой большой квартире полнилась тревожными мыслями, которые, словно обретая реальные очертания, метались по стенам синими зигзагообразными тенями, разрываемыми на части всполохами света от уличных фонарей. В такие минуты Изольда, обняв колени и вся сжавшись, сидела на постели с широко раскрытыми глазами и смотрела в одну точку, пытаясь сосредоточиться и понять, что же все-таки с ней происходит, откуда эта душевная дисгармония, внутренний страх перед чем-то неизвестным, живущим рядом с ней и мешающим нормальной жизни. Безусловно, работа, тяжелая и требующая неимоверного нервного напряжения, играла в этом пограничном с депрессией состоянии не последнюю роль, но при анализе прошедшего дня, который черно-белой хроникой прокручивался в мозгу, не возникало того леденящего душу ужаса, накатывающего на нее, какой вызывали события, относящиеся, казалось бы, к совершенно другой сфере ее жизни…

Почему-то, находясь на грани сна и яви, ей все чаще и чаще рисовалась в воображении детская песочница, мимо которой она проходила каждый день, но которая именно в дневные часы не производила на нее никакого впечатления. А вот по ночам, мучаясь бессонницей, Изольда представляла себе играющих там детей и даже слышала, как ей казалось, их нежные воркующие голоса и смех. Быть может, все дело было в материнском инстинкте, оказавшемся по воле судьбы невостребованным?..

А однажды произошло событие, и вовсе испугавшее ее. Как ей показалось, оно несло в себе элемент чуть ли не мистики. В дверь квартиры Изольды позвонила женщина и сказала, что дочь Изольды засыпала песком глаза ее дочери… Незнакомка громко обвиняла Изольду, что та не следит за своим ребенком и ее девочка может в результате этой шалости с песком остаться без глаз. Самое удивительное в этом происшествии заключалось в том, что Изольда, у которой никогда не было детей и уже, наверное, не могло быть, вдруг поверила этой женщине и пошла за ней, чтобы взглянуть на девочку, которую приняли за ее дочь. Но выйти из подъезда она так и не осмелилась, вдруг резко остановилась, посмотрела в глаза продолжавшей шуметь женщине и, покраснев и страшно смутившись, сказала, что у нее нет детей и что та спутала ее с кем-то…

Возможно, случись такое с другой женщиной, не так болезненно воспринимающей все связанное с темой материнства или самой успевшей стать матерью, та отнеслась бы этому нелепому недоразумению совершенно спокойно. Что же касается Изольды, то ей подобные ситуации казались знаками, на которые невозможно было не обратить внимания. Да и как можно было, скажем, остаться равнодушной ей, закомплексованной донельзя бездетной женщине, когда на ее имя вдруг откуда ни возьмись приходят посылки с детскими вещами? И ни письма, ни обратного адреса, ничего, что могло бы пролить свет на эти странные факты. Сначала ползунки с детским питанием и сосками, затем какие-то игрушки и свитеры, а потом и вовсе ботиночки на меху…

…Раздался звонок – Изольда вздрогнула и взяла трубку. Она вновь вернулась в реальность и теперь отчетливо слышала голос Бориса Иконникова, который готов был прийти к ней уже через четверть часа.

– Хорошо, я жду тебя, Борис…

Она вздохнула и, пользуясь тем, что она в кабинете одна и может позволить себе многое из того, что не принято демонстрировать в присутствии посетителей, встала и с наслаждением потянулась, расправив затекшие мышцы спины. Затем ее взгляд упал на фотографию погибшей Веры Холодковой, и мысли заработали совершенно в другом направлении…

* * *

Наступил июнь, прошло уже почти две недели с нашей встречи, а Варнава мне так и не позвонил, хотя у него был мой телефон. Изольда несколько раз приезжала ко мне, привозила раннюю зелень и, глядя на меня, распластанную на диване с потухшим взглядом, ругалась, кляня на чем свет стоит «идиота Варнавку».

– Хочешь, я найду его тебе и приведу за руку, а то и в наручниках, ты меня знаешь.

Я знала, что ради меня она готова на все. Но Изольда уходила, а я оставалась наедине со своими переживаниями и мыслями. Я не понимала, как могло случиться подобное: я стала зависима от совершенно незнакомого мне человека. Что же за зло такое – любовь? И разве можно назвать это мучительное и изнуряющее чувство таким нежным и светлым словом?

И вот однажды, слегка приведя себя в порядок, я пошла к нему. Если бы на месте его дома я увидела груду дымящихся обломков, то, скажу честно, обрадовалась бы. Это могло бы означать, что он НЕ МОГ позвонить мне, потому что его не было в живых. Или же он был ранен… Но дом, как назло, стоял на месте и сверкал своими промытыми окнами.

Поднявшись на площадку, я села прямо на коврик возле его двери и обхватила колени руками. «Пусть, – рассуждала я прозрачными от усталости и слабыми от великой тоски остатками мозгов, – пусть он видит, что я готова унизиться. Ведь это же болезнь, ваша любовь… Главное, чтобы он был в городе. А я только увижу его и уйду». Мне как-то не приходила в голову мысль, что он может сам уйти из жизни от тоски, от безысходности…

Наверно, я потеряла сознание, потому что очнулась, когда надо мной склонилось знакомое лицо. Испуганные глаза смотрели долго и пристально.

– Ты заболела, Валентина? Ну-ка поднимайся… Что это ты здесь сидишь? Белая как бумага… Тебе плохо?

Варнава помог мне подняться и дома уложил меня в ту самую постель, где я в ту памятную ночь казалась ему его покойной, то есть пока еще живой и здоровой, жаждущей плотской любви возлюбленной.

– Я люблю тебя и болею, когда тебя не вижу… – проронила я, собрав последние силы. – Что же мне делать?

Он положил мою голову к себе на колени и принялся гладить мой лоб, губы.

– Я не знаю, не знаю, что делать… Я не звонил, чтобы ты забыла меня. Прости, если сможешь, за ту ночь. Но мне сейчас так худо, так худо…

Он был так красив, что я, протянув к нему руки, тоже стала гладить его ставшие еще более седыми густые шелковистые волосы. Мутные синие глаза Варнавы были воспалены, веки порозовели.

– Расскажи мне о ней… – попросила я. – Я буду слушать и представлять… Только не гони меня от себя.

Откуда во мне взялось это чувство, что мы знакомы с ним всю жизнь, но когда-то давно расстались, быть может, даже в другой жизни, а теперь вот встретились, но он меня не узнает?..

– Ее звали Елена, фамилия у нее была очень странная, винная – Пунш. Она и была – как вино…

Он произнес эти слова и замолчал, словно пробовал их на вкус, смаковал; быть может, в эту минуту он видел ее, свою ромово-сахарную, пылающую Пунш, высокую и стройную, грациозную и улыбающуюся туманной, прощальной улыбкой…

Мне не терпелось спросить его о том, как его любимая умерла. А может быть, она жива и умерла лишь для него, ведь влюбленный мужчина, так же как влюбленная женщина (а этой болезнью я уже успела заразиться от него, наверное, в поезде), склонен к преувеличениям и суицидным, мазохистским метафорам. Но я не решалась: боялась спугнуть его откровения – этих доверившихся мне диких голубей, опустившихся возле моих ног клевать сладкие зерна покоя…

Вдруг он приподнялся с постели, где прилег рядом со мной, снял со своих колен мою дурную голову и сел прямо, озираясь по сторонам, как человек, который только что заметил, что находится не там, где предполагал.

– Послушай, Валентина, зачем ты расспрашиваешь меня о ней? Ты хочешь этой боли? Я раскис, это верно, но я мужчина и должен взять себя в руки. Я был безумно влюблен в эту женщину, но не потому, что она лучше тебя или какой-нибудь другой женщины. Просто она была такая, какая была, и порока в ней было, как молока в сыре! Нет, она не изменяла мне, ей это было неинтересно. Ее образ жизни представлял собой веселую ресторанную пляску на столе, заставленном бутылками. Смех для нее был воздухом, музыка – необходимым фоном, а вино – водой, без которой она бы иссохла… Ты можешь подумать, что она была выпивохой! Ничего подобного! Она могла заказать цирковой шарабан, украшенный цветами и лентами, и кататься весь вечер по городу, а глубокой ночью оказаться на холодном пляже и искупаться там голышом, а то и вовсе оседлать уставшую взмыленную лошадь и до утра издеваться над сонными дачными сторожами в каком-нибудь пригородном поселке, устраивая перед ними стриптиз… Она ничего не боялась и все умела… С ней было страшно и хорошо.

– Где ты с ней познакомился?

– В машине. Она сама села ко мне в машину, когда я ходил за сигаретами. Сказала, что ей грозит опасность и что она мне хорошо заплатит, если я отвезу ее в Глебучев овраг.

– Куда? – Я не поверила своим ушам. Глебучев овраг – это как городской отстойник, куда стекаются все воры и проститутки, бандиты и убийцы. Что там могла забыть любовница Варнавы Елена Пунш?

– Я и сам удивился, но когда привез ее, уже почти уснувшую (дело было ночью) в Свиной тупик…

– Послушай, Варнава, ты что, шутишь? Какой еще Свиной тупик?

– Так в простонародье зовется одна маленькая улочка в Глебучевом овраге… Так вот, там, в этом тупике, в татарском домике с полумесяцем на воротах, ее, оказывается, ждали. Какие-то дела были у нее с этими людьми, которых я видел лишь мельком… А потом я привез ее к себе – она сказала, что ей негде жить и что она готова отдать свое золотое кольцо, только бы провести ночь в безопасном месте.

– Она была преступницей?

– Нет. Насколько я понимаю, в этом городе у нее имеется родня, которая чем-то держала ее…

– Она осталась у тебя на ночь, а потом еще на одну? – Слезы струились из моих глаз прямо на подушку, которая уже через четверть часа была мокрой. Видела бы меня Изольда в этом болоте унижения – выпорола бы!

– Все это уже не имеет никакого значения. Она была – и теперь ее нет…

– Да что с ней случилось-то? Что ты все говоришь загадками?

Варнава встал и закурил. Я понимала его: с какой стати ему было что-то рассказывать легкомысленной девице, которую он подцепил в баре? И вообще, зачем ему я, со своей непомерно огромной любовью и нелепыми слезами?

– Послушай, Валентина. Я вижу, ты хорошая девчонка, и мне не хотелось бы причинять тебе боль, но мы должны расстаться. Я еще и сам толком ничего не понял, что произошло и как могло случиться, что ее уже нет…

– Катастрофа? Автокатастрофа? – Я словно помимо воли задавала ему наводящие вопросы. – Ее что, сбила машина?

Варнава принес из кухни бутылку с остатками «Смирноффки» и налил мне и себе.

– Не буду. От водки я дурею и рыдаю, – предупредила я его, отодвигая от себя рюмку. – А ты выпей, может, станет получше. И еще – не переживай за меня… Я уже не маленькая, как говорит моя тетка…

Тут я вспомнила про снимок мертвой девицы в желтом платье, который лежал у меня в сумочке, ожидая своего часа. Было самое время показать его Варнаве, чтобы сравнить с тем платьем, которое я увидела в его шкафу, но вдруг произошло нечто такое, что заставило мои мысли заработать совершенно в другом направлении и режиме. Вернее, ничего не произошло, просто в воздухе возникла одна-единственная фраза, повергшая меня в ужас.

– Она мертвая вот уже пять лет.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы осмыслить услышанное.

– Мы расстались с ней в магазине женского белья, она сказала, что стесняется покупать при мне… Посоветовала зайти в соседний магазин за шампанским – она очень любила холодное шампанское и могла пить его понемногу, но каждый день… Я вышел, купил шампанское, но Елены с тех пор не видел. Она исчезла. Девушка из магазина женского белья сказала, что едва я ушел, как Елена тоже вышла. И все. Я вернулся домой и увидел, что там все перевернуто вверх дном, пахнет серой или еще чем-то гадким, словно паленой шерстью… Я целый день исследовал комнату за комнатой, рассматривая пепел под ногами, пытаясь найти следы того, кто ворвался в мою квартиру и устроил весь этот балаган… Многих вещей Елены я не обнаружил, в том числе шкатулки с драгоценностями и деньгами…

– Откуда у нее деньги? Ты извини, что я спрашиваю тебя об этом… Это были ТВОИ деньги?

– Не знаю… часть моих, остальное ей присылали родственники: к нам время от времени приходил человек, похожий на цыгана, и Елена с ним о чем-то подолгу разговаривала в передней, куда запрещала выходить мне. После этих визитов у нее всегда были деньги, которые она очень быстро прожигала… Так вот, в тот день я не нашел ее денег, хотя мои были на месте. Вот такой странный случай.

– А что было потом? Ты вызвал милицию?

– Нет, конечно. Зачем же вызывать милицию, когда ничего не знаешь? А что, если вторжение в мою квартиру было связано с ее родственниками из Глебучева оврага? Я же ничего о ней не знал: ни кто она, ни откуда, ни чем занималась до встречи со мной. Но на преступницу она не походила, была слишком чистой, что ли, изнеженной, холеной, красивой, наконец… И никогда не ругалась матом. Много чего умела делать, и все у нее получалось с блеском. Она и пела, и на гитаре играла, и танцевала… А уж как Елена готовила – пальчики оближешь! Правда, после нее приходилось отмывать всю кухню…

Я слушала его и никак не могла взять в толк, что мужчина его внешности и прочих достоинств мог найти в этой странной разгульной особе, водившей дружбу с подозрительными личностями из Свиного тупика и других злачных мест. Неужели мало вокруг красивых молодых женщин менее криминального толка, пусть даже немного и распутных (мужчины без этого не могут), но не до такой же степени!

Однако его рассказ затянулся и расплылся – главная мысль растворилась в воспоминаниях и деталях, особенно близких и дорогих ему больше как мужчине, чем рассказчику, призванному вести логическую нить разговора хотя бы из уважения к собеседнику. Тем более что собеседником Варнавы была я – несчастная зареванная девица с массой появившихся неизвестно откуда комплексов, которые так и давили на мой рассудок и душу (мне тоже уже давно, с той самой минуты, как я услышала магическое сочетание «Елена Пунш», захотелось потанцевать на столе, заставленном бутылками, покататься на цирковом шарабане, украшенном цветами, и даже быть украденной из квартиры своего любовника вместе с несколькими тысячами долларов и килограммом золота).

– А с чего ты взял, что ее уже нет в живых? – Возможно, мой вопрос прозвучал достаточно жестоко, но только таким образом я могла вернуть Варнаву в реальность и добиться продолжения этой показавшейся мне не совсем реальной истории. – В квартире было море крови?

– Да нет же, говорю – пахло серой и паленой шерстью… Елены нигде не было. Сначала я подумал, что с ней случилось несчастье, что она, вернувшись по неизвестной мне причине домой, стала жертвой нападения на нее либо квартирных воров, либо бандитов, каким-то образом связанных с ее родственниками и теми деньгами, которые приносил цыган, а потому я почти два дня не выходил из дома и ждал от нее каких-либо известий… Но потом мне на глаза случайно попался клочок бумаги – какой-то обрывок квитанции или чека, который завалился за хлебницу на кухне… И на нем всего десять букв, нацарапанных карандашом.

– И что же это были за буквы?

– Фраза. Угроза. «Тебе не жить». Как в кино… – Он горько усмехнулся.

– Возможно, это название фильма или книги, которую твоя Елена собиралась прочитать…

– Нет-нет, это исключено. У нее была феноменальная память. Она вообще очень способная… А спустя пару дней мне позвонили и сказали, что Елена ждет меня в Воскресенске. Можешь себе представить мое состояние, когда я это услышал? Меня в тот момент не волновало, кто звонил и откуда, главным для меня было то, что она подала о себе весточку. И я как сумасшедший помчался в Воскресенск… Собственно, возвращаясь оттуда, я и встретил тебя… Но Елены там не было…

Слушать Варнаву и не задавать вопросы было для меня пыткой. Спрашивается, как это он мог вот так, на слово, поверить звонившему и помчаться в маленький и тихий Воскресенск, чтобы встретиться с Пунш? Где бы он ее там нашел? Прямо на станции? Или на центральной улице города? Да и о времени встречи не было сказано ни слова… И вообще, какую голову надо иметь, чтобы вляпаться в такую грязную историю со Свиными тупиками и какими-то цыганами, приносящими ни за что ни про что доллары.

Я проглотила поездку Варнавы в Воскресенск, не проронив ни слова.

– Я вижу, ты мне не веришь, – неожиданно для себя услышала я первые здравые слова и облегченно вздохнула: а он ничего, еще соображает. – В Воскресенске я ждал от нее какого-нибудь знака, сообщения, записки, все глаза просмотрел, пока торчал на станции, но так ничего и не дождался, взял билет и вернулся домой…

Я вспомнила картинку, увиденную мной в окне поезда: перрон, ветер, дождь со снегом – и мужчина в черном плаще, покупающий сигареты. Какими же грустными были его синие глаза! И разве могла я тогда предположить, что через какой-нибудь месяц я окажусь в его доме и буду лежать в его постели с опухшими от слез глазами и изболевшейся от ревности душой?!

– Если я посоветую тебе ее забыть, ты все равно меня не послушаешь, – проронила я осторожно, чтобы не обидеть его. – Твоя Елена – девушка непростая, и я больше чем уверена, что она связана с преступным миром. Поверь мне, у меня тетка работает в прокуратуре следователем, она мне такого понарассказывала… кровь стынет в жилах. Когда ты называешь места, где она бывала или где живут ее родственники, уже этого достаточно, чтобы предположить ее связь если не с мафией, то уж, во всяком случае, с мошенниками или просто ворами. А это ее пристрастие к веселой жизни? Думаешь, это все спроста? Она с легкостью «прожигает», по твоим словам, деньги, значит, ее к этому кто-то приучил…

– Валентина, я не рассказал тебе самого главного… Но это, пожалуй, надо не рассказывать, а ПОКАЗЫВАТЬ. Если хочешь, поедем сейчас со мной, и я все тебе покажу…

И я, позабыв теткины наставления, ее многочисленные напоминания об опасностях, которые могут подстерегать молодую девушку, потерявшую голову от малознакомого мужчины и готовую ради него совершить массу глупостей, позабыв и то, что совсем недавно я лежала в обмороке на пороге квартиры своего ненормального друга, с готовностью подняла растрепанную голову с распахнутыми в ожидании интриги глазами и выпалила на одном дыхании, что готова следовать за ним куда угодно.

Блеск влажных глаз Варнавы не укрылся от меня, когда мы садились в его зеленый «Форд». От захлестнувших его переживаний он производил впечатление человека, чуть тронутого тленом отчаяния и меланхолии, которые он тщетно старался прикрыть внешней энергичностью и решительностью. Но и эти всплески становились уже ему в тягость; мне казалось, что, не будь меня рядом с ним, он плакал бы, как осиротевший ребенок, не скрывая слез.

– Понимаешь, Валентина, произошла ошибка, и слово «Воскресенское» я воспринял как «Воскресенск». А ведь в нашем городе есть Воскресенское…

– …кладбище, – закончила я фразу и почувствовала слабый тошнотворный толчок где-то в горле. И хотя был ясный день, вовсю щебетали птицы и шумела листва городских пышных бульваров, мимо которых мы мчались с ветерком, поездка на кладбище представлялась мне одной из самых НЕромантических.

– Вот именно, – вздохнул Варнава и резко свернул в проулок, существенно сократив путь до Воскресенского кладбища.

Поставив машину в тени старых лип, разросшихся по обеим сторонам главных ворот кладбища, и миновав маленькую аллейку, вдоль которой сидели на деревянных ящиках полуспившиеся, с одутловатыми грязными лицами старухи цветочницы, промышляющие воровством искусственных цветов с могил, мы с моим спутником вышли наконец на главную аллею, и Варнава ускорил шаг: он явно знал конечную цель нашего маршрута.

– Послушай, куда ты меня ведешь? – испуганно ныла я, чувствуя, что он почти тащит меня куда-то в кусты.

– После Воскресенска я решил на всякий случай заехать сюда и справиться у работников кладбища, нет ли среди свежих захоронений кого-то с фамилией Пунш.

– И что? – Мы остановились, чтобы перевести дыхание. Прямо над головами закачались от внезапно налетевшего ветра ветви чуть припудренного пылью сиреневого куста, а где-то высоко что-то сместилось в небе, заслонив солнце. Наверное, поэтому обрывки фраз, произнесенные Варнавой, были мной восприняты уже иначе: я испугалась. Декорации менялись на глазах – воздух вокруг почернел, и тяжелые, хотя и теплые капли дождя упали на мою разгоряченную голову.

– А то, что среди свежих захоронений Елены Пунш не было. Тогда я попросил поискать эту фамилию в других, старых журналах регистрации…

– И нашел?

– Конечно, нашел. Пойдем, я покажу тебе ее могилу.

Мы поднырнули под ветви, поскольку другого способа добраться до могилки не было – оградки, поставленные воровским способом, давно уже задавили со всех сторон аллейку, преградив доступ к трети всех могил этого кладбища. Это было единственное кладбище, находившееся в черте города, а потому родственники умерших делали все возможное и невозможное, чтобы захоронить дорогих для них людей поближе.

Запущенная могила со скромным каменным памятником. На фаянсовой фотографии красивая девушка с большими темными глазами и смеющимся ртом, и табличка: «Пунш Елена, 1954—1994 г.». Табличка не новая, и если бы не дата смерти Пунш, можно было бы подумать, что могила намного старше.

– Вот и спрашивается, с кем же я жил все это время? С привидением?

У меня зашевелились волосы на голове. Мне захотелось домой, к маме, да хоть в Африку, куда угодно, но только чтобы подальше от этой могилки и этой хохочущей девицы с огромными глазами и пронзающим тебя насквозь холодным взглядом…

– А ты паспорт ее смотрел? Может, это ее сестра или родственница… Мало ли… – Я все еще пыталась внушить ему мысль, что могила и исчезновение Пунш могут быть не связаны между собой, что это какой-то трюк или случайность.

– Смотрел, конечно, смотрел. Год рождения я не запомнил, знаю только, что ей было чуть больше двадцати… Но ведь это ее фотография, ты понимаешь?

Я сразу же подумала об Изольде, которая могла бы помочь с определением давности портрета, да и могилы в целом, но навряд ли моя серьезная тетка расстарается ради мужчины, доставившего столько боли и переживаний ее любимой племяннице. Она не верила в любовь и считала это слово красивой и удобной маской, прикрывающей обыкновенную похоть. Спорить с ней на эту тему было бесполезно, тем более что в какой-то степени тетка была права. В особенности если это касалось мужчин.

– Так не бывает! – Я стремительно бросилась вон из узкого тупичка, в котором располагалась могила Елены Пунш. – Мне здесь душно и нехорошо… Отвези меня домой, пожалуйста…

И тут раздался выстрел – Варнава рухнул к моим ногам, а на земле, поросшей редкой чахлой травой, появился ручеек крови.

Затем раздался еще один выстрел, и мне показалось, что в мое плечо вонзили что-то острое и раскаленное.

Я слышала шаги – быстрые, легкие – и сухой треск сучьев: стрелявший убегал в сторону, противоположную центральным воротам. И теперь никто и никогда не сможет его разыскать…

Зажав раненое плечо рукой и чувствуя, как между пальцами проступает теплая кровь, а голова полнится гулким звоном, я опустилась на землю рядом с Варнавой и приложилась ухом к его груди. Он был жив. Пуля вошла на ладонь повыше сердца.

Глава 2

Я ждала Изольду весь вечер, свернувшись калачиком под пледом и баюкая ноющее плечо. Ждала и боялась. Мне было заранее известно, какие слова она скажет, как выругается. Все в прокуратуре знали, как умеет материться Изольда. Но если большинству женщин мат не шел, то Изольда была словно создана для того, чтобы извергать из себя смачные, соленые и острые словца-удары, грязные, словно подзаборные шлюхи, и жирные, как тяжелый шмат сала. Не знаю, у кого как, но у меня матерный поток брани ассоциировался именно с такими образами. Но я, так же как моя мать, прощала Изольде эту слабость, мы понимали, что при ее собачьей работе иначе нельзя, как невозможно обойтись и без курева.

Изольда и моя мать были бы похожи внешне, если бы не следы времени, наложившиеся на кожу и душу. Следы разные, как разными были и судьбы этих женщин. Моя мать всегда следила за собой, ухаживала за кожей и не скрывала того, что делает это не только для себя, но и для мужчин, с которыми жила или встречалась. Она подкрашивала волосы и ресницы, словом, была нормальной ухоженной женщиной, молодящейся из последних сил и средств, чего нельзя было сказать об Изольде. Не скрывавшая своей ранней седины, тетка носила короткую стрижку, и если бы не идеальная фигура и высокий рост, ее издали можно было бы принять за парня. Резкие движения, грубоватый голос и постоянная сигарета в зубах – такой и только такой я знала Изольду, любила ее и готова была для нее на многое. Но только не на то, чтобы бросить Варнаву.

На кладбище, после того как в нас стреляли, я потеряла сознание (в который раз за день!), а очнулась уже в больнице, когда мне делали перевязку. Я, возможно, и не пришла бы в себя, если бы сквозь толстый ватный слой забытья и боли не проступил тот самый Изольдин мат, показавшийся мне тогда волшебной спасительной песней.

Я открыла глаза и, увидев ее, бледную и встревоженную, сидящую возле меня на стуле, напоминающем электрический (металлические хромированные детали, все такое холодное и жесткое на вид), заплакала.

– Жить будет, – вздохнула она с облегчением и склонилась, чтобы коснуться моей щеки своими сухими горячими губами. – Птица ты моя сизокрылая, какая нелегкая занесла тебя на кладбище?

– Что с Варнавой? – просипела я, морщась от боли, которая вспыхнула в плече, едва я попробовала пошевелиться. Женщина в белом халате, от которой пахло йодом, уже удалилась, толкая перед собой тележку с бинтами и склянками. В палате был еще кто-то, стонавший время от времени, но у меня не было желания оглядываться и искать источник этих печальных звуков: еще успеется.

– Ничего особенного. Пулю извлекли. Вам еще повезло, что люди услышали выстрелы и вызвали «Скорую помощь».

Изольда, вопреки моим предположениям, говорила о нем довольно спокойно, без ругани.

– Он действительно красивый, твой Навуходоносор, ничего не скажешь. Ты сама-то как себя чувствуешь? Можешь говорить?

– Могу, – ответила я и рассказала все, что знала об Елене Пунш и ее могиле. Понимая, что мы в палате не одни, я старалась говорить шепотом, отчего очень скоро устала и последние слова проговаривала уже с трудом. Быть может, сказалось и то, что я в последние дни почти ничего не ела.

– Пули и гильзы мы взяли на экспертизу, на днях займемся могилой. Интересная история. Молодой человек жил с девушкой, а потом она исчезла, после чего выяснилось, что она уже пять лет как покойница. Чем не сюжет? Очень жаль, что твой дружок сейчас находится без сознания и не может рассказать в деталях, как это его угораздило спать с привидением или вообще с трупом.

– Прекрати! – Меня чуть не стошнило. – Что ты такое говоришь!

– Констатирую факт. Но вообще-то, чувствую кожей, история грязная – грязная и опасная. И твой Варнава здесь ни при чем. Он слишком красив, чтобы играть главную роль в уголовных играх, и слишком хрупкий на вид. Ты не знаешь, чем он занимается?

– Если честно, нет, – призналась я.

– Так я и думала. А вот я кое-что о нем узнала. Фамилия его Мещанинов, он безработный, нигде не числится, даже с биржи его выгнали за чрезмерную разборчивость в выборе, а до этого он работал часовым мастером где-то на окраине. В его собственности находится большом дом в Лесном поселке, почти в черте города, три квартиры в центре, у него пять машин… Дальше перечислять?

– Я не собираюсь за него замуж, потому незачем тебе утруждаться – меня его собственность пока не интересует.

– Валечка, солнце мое, ты же взрослая девочка и не можешь не понимать таких простых вещей, как то, что у простого часовщика не может быть в наше время такого количества домов и квартир, машин и прочего. Твой Варнава либо бандит, либо вор в законе, а может, конечно, и честный коммерсант, разбогатевший, к примеру, на табаке и алкоголе (хотя навряд ли, поскольку в налоговой инспекции о нем ничего не знают, а если и знают, то молчат, подкупленные…). Но как бы то ни было, рыльце у него в пушку, а потому на него кто-то охотится… Согласись, что просто так никто стрелять не станет.

– Неужели ты не понимаешь, что в него стреляли из-за этой Пунш? Кому-то не понравилось, что он нашел ее могилу…

– …или же наоборот, – вставила Изольда, – его нарочно заманили на кладбище звонком. Кто-то очень крепко заинтересовался твоим парнем, а потому лучшее, что я могу тебе в этой ситуации посоветовать, это держаться от него подальше. К чему тебе все эти сложности? Чем меньше ты будешь его видеть, тем скорее забудешь и освободишь свое сердце.

Мне подумалось тогда, что уж кому-кому, а Изольде хорошо известно, что такое свободное сердце, не отягченное сладостью или горечью любовных переживаний. Хотя что я знала о ее личной жизни? Если в ней точно такой же набор хромосом, как и у моей матери, ее младшей сестры, то в ранней молодости Изольда пренепременно должна была пережить несколько бурных любовных романов. Это у нас, Хлудневых, в крови.

– Забери меня отсюда, у меня все в порядке… А еще мне бы хотелось взглянуть на него, хотя бы это ты можешь устроить?

Изольда посмотрела на меня своими умными зелеными глазами, преисполненными упрека и бессилия перед моим упрямством, подала мне руку, чтобы я оперлась, вставая, и уже через пару минут мы не спеша брели по больничному коридору в мужское отделение, где я должна была увидеть своего раненого.

Какое-то беспокойство ощущалось уже в воздухе, когда мы шагнули в крепко пахнувшую карболкой и прочей медицинской гадостью стеклянную кабинку, отделявшую женское хирургическое отделение от мужского.

Совсем скоро от озабоченного врача с вытянутым лицом, запакованного в смешную, бирюзового цвета, хирургическую униформу, мы узнали, что пациент по фамилии Мещанинов, доставленный с пулевым ранением груди, исчез.

Изольда, забывшись, принялась раскуривать сигарету прямо в коридоре на глазах у и без того растерянного врача.

– Вы знаете, Изольда Павловна, ведь у него довольно серьезная рана, мы ему сделали перевязку, укол от боли и дали немного снотворного, чтобы он спал… Не представляю, когда он ушел и каким образом его никто не заметил…

– Не переживайте, Валерий Васильевич, – ответила ему ободряющим тоном тетка; судя по всему, они были знакомы, да и вообще Изольду знало полгорода, в чем я постоянно убеждалась. – Из вашей клиники может выйти даже слон – и никто ничего не заметит.

– Это почему же?

– Да у вас здесь такая кутерьма, столько народу… Постоянно все движется, все носятся с каталками, капельницами, кислородными подушками… Это хорошо, если наш пациент сбежал сам, гораздо хуже будет, если выяснится, что его выкрали или же что его остывающий труп сейчас висит где-нибудь в уборной или лежит внизу, на газоне…

Валерий Васильевич кинулся в палату: посмотреть из окна вниз, на траву.

Не знаю, откуда во мне была такая уверенность, но я твердо знала, что Варнава в безопасности. Сердце мое было спокойно. Разве что волновалось по другому поводу: а что, если он бросил не только компанию врачей, медсестер и сиделок, но и меня, человека, который был сейчас его единственным другом, способным подставить свое, пусть даже раненое, но все же достаточно надежное плечо? А если Изольда права и за ним числятся преступления, результатом которых и было его подозрительное богатство, то увижу ли я его вообще когда-нибудь?

Варнаву не нашли ни повешенным в уборной, ни разбившимся на газоне, ни зарезанным в больничном саду. Он исчез, а потому Изольда сочла за благо отвезти меня к себе домой, укрыть, как она выразилась, в безопасном месте, чтобы я смогла там набраться сил и «причесать» мозги.

И я, уже вынашивая в себе планы дальнейших действий, сделала вид, что покорно подчиняюсь ей. А что мне еще оставалось, тем более что только с помощью Изольды я бы смогла в дальнейшем выйти на след Варнавы.

– Малышка моя, – гладила меня тетка по голове, когда мы ехали в машине и я уютно пристроилась на ее крепком плече – чувствовалось, что в Изольде притаились и только ждут своего часа невостребованные залежи нежности и ласки; такой ее знала только я. – Сейчас куплю тебе фруктов, если хочешь, конфет… Если бы ты только знала, глупая, как я испугалась, когда, приехав на кладбище, увидела тебя лежащей в луже крови…

– Так уж и в луже… Не преувеличивай.

– Я же не знала, что это была кровь твоего бандита!

* * *

Едва за Изольдой захлопнулась дверь, я тотчас же набрала номер Варнавы. Конечно, там меня ожидала лишь грустная песня длинных гудков. Я представила себе Варнаву, спокойно развалившегося на кровати, той самой кровати, неподалеку от телефона, и терпеливо ожидающего, когда же прекратятся звонки, МОИ звонки, мне сразу стало жарко. А что, если в его квартире находился убийца, тот самый, что стрелял в нас на кладбище?

И словно в подтверждение этой мысли зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала далекое, исполненное женским голосом: «Тебе не жить».

Я разозлилась, швырнула трубку, словно раскаленную, и выскочила из комнаты в переднюю, оттуда – на кухню. Словом, я заметалась по квартире, не понимая, что со мной происходит. А ведь это был самый настоящий животный страх. Я испугалась. Ведь я еще молода, у меня масса планов, и уж сыграть в этом возрасте в ящик, оставив на произвол судьбы всех близких и дорогих мне людей, я просто не имела права! Все они рассчитывали на меня. И мама с отчимом, и Изольда, да и самой хотелось еще пожить на вилле на берегу океана, слушая холодный английский говорок… А как же быть с моей мечтой посмотреть мир, проявить себя, пусть даже и в качестве оператора, а почему бы и нет? Мне всегда нравилось снимать животных и насекомых. Каждому – свое. Быть может, когда я созрею, то создам полнометражный художественный фильм о жизни людей и животных…

На кухне, поглощая купленные Изольдой пирожные, я немного успокоилась. Охота звонить по тому же номеру отпала сама собой. Нечего рисковать собственной шкурой или даже ушами, которые надо беречь и не позволять им выслушивать подобные угрозы. Помнится, эта же шершавая, пахнувшая моргом фразочка уже звучала в наших с Варнавой разговорах. Ну конечно, он нашел дома клочок какой-то квитанции, на которой черным по белому было нацарапано: «Тебе не жить». Как бы не так!

Я позвонила Изольде и рассказала ей и о квитанции, найденной в квартире Варнавы, и о телефонном звонке – пусть ее ребята навестят эту НЕХОРОШУЮ квартиру; после чего я взяла с тетки слово позвонить мне сразу же, как только станет что-либо известно.

Когда трубка была уже водворена на место, я поняла, что поторопилась, погорячилась, и теперь нет мне прощения. Мысли, которые вот уже целый день роились в моей непутевой голове, вдруг свились в красивый венок просто-таки невероятной по оригинальности идеи. И хотя я понимала, что время упущено и что люди Изольды, возможно, уже выезжают на квартиру Варнавы, я решила их опередить. У меня не было ключей, я даже не представляла, как вообще можно проникнуть в дом с запертыми двойными дверями, но все равно поехала. Образ Елены Пунш не давал мне покоя. Мне хотелось эмоциональной встряски, эпатажа, наконец… Возможно, только таким образом мой организм, подсказывая мне подспудно об этом, и мог совладать как с депрессией, подкатывающей к самому сердцу, так и с моим простреленным плечом.

Я выбежала из теткиной квартиры и остановила машину. Меня быстро домчали до дома Варнавы. Милицейских машин поблизости я не заметила, а это уже было само по себе большой радостью.

Поднявшись на третий этаж, я трижды позвонила (рука моя тряслась, как если бы я страдала болезнью Паркинсона). Тишина. И вдруг, когда я уже расслабилась, понимая, что только напрасно потратила время и силы на эту бешеную поездку, послышался звон ключей и скрежет открываемого замка.

Я слышала, как отворилась внутренняя дверь, затем и наружная, и передо мной появилось заспанное лицо пятидесятилетней женщины. Рыжие волосы ее были накручены на бигуди, на щеках, крупном носу и набрякших веках сально блестели остатки жирного крема. Розовый махровый халат обвивал ее тумбообразную фигуру. Пренеприятная особа.

– Извините, я к Варнаве. – Язык мой заплетался.

– Девушка, вы, верно, что-то спутали. Здесь такие не живут. Хотя… – Она нахмурила брови. – Возможно, так звали бывшую хозяйку… Но она, кажется, умерла, а мы два дня назад купили эту квартиру. Если вы за вещами, то так и скажите. Мы не волки какие, нам чужого не надо.

С этими словами она распахнула все двери и впустила меня в уже знакомую мне переднюю, где в углу, перед шкафом были сложены какие-то вещи и стоял большой чемодан.

– Забирайте, а то все стоит, проход только загораживает. – Новая хозяйка квартиры не скрывала своей неприязни к чужим, явно загостившимся вещам, а потому, увидев (или только сделав вид, что увидела) в моем лице представительницу бывших хозяев, обрадовалась, что ей представился случай избавиться от этого скарба без особых хлопот.

Причина, по которой я мчалась сюда, должна была, по моим предположениям, находиться теперь именно в чемодане: не в коробки же из-под кофе или сигарет, в которые обычно укладывают хрупкие вещи вроде посуды, уложили коллекцию дивных пуншевских платьев?! Возможно, кто-нибудь мог бы меня упрекнуть в меркантильности, но я готова поклясться, что не желание обладать Елениными платьями руководило мной в ту минуту, когда я вытаскивала тяжелый чемодан из передней на лестничную клетку и стремглав летела вниз (о существовании лифта я тогда забыла напрочь), нет, это было нечто большее. Надеть на себя хотя бы одно платье и туфельки, постараться хотя бы на один вздох приблизиться к моей пусть даже и погибшей сопернице – вот от какой мысли так сладко ныло мое сердце…

На мое счастье, во дворе дома милицией, что называется, даже не пахло. Изольда явно испытывала мое терпение. Так-то она меня любит и переживает, что не может прислать своих людей проверить, кто это угрожает ее любимой племяннице?! Хотя, появись сейчас здесь воющие и мигающие тревожными огнями желтокрылые машины, как бы я объясняла своей тетке наличие у меня в руках чужого чемодана?

Поэтому решив, что все складывается более-менее удачно, я остановила такси и попросила отвезти меня домой. Чемодан было необходимо спрятать. И тотчас возвращаться в квартиру Изольды. Как же иначе?

Но вышло все по-другому. Этот чемодан оказался настоящим сокровищем для таких любительниц острых ощущений, как я.

Первое, что я сделала, оказавшись дома, один на один с чемоданом, это, разумеется, открыла его. Не обошлось, правда, без помощи плоскогубцев и молотка. Уверена, что любой, окажись он или она на моем месте, поступил бы точно так же, тем более что в чемодане среди вещей, некогда принадлежавших таинственной Елене Пунш, лежало то самое желтое платье (точнее, его копия), в котором нашли убитую молодую женщину на Набережной. Я даже достала из сумки снимок, чтобы сравнить эти платья – они были совершенно одинаковыми, вплоть до оттенка желтого. Канареечно-лимонно-желтого, если уж быть до конца точной.

Я бы и дальше, сидя у чемодана, рассматривала, а то и примеряла его содержимое, если бы не страх перед теткой. Вдруг она уже вернулась домой, а меня не нашла? Зачем ей столько проблем на голову только из-за того, что ее дурная племянница решила поиграть с чужими вещами?

И я, прикрыв так и не распакованный чемодан (желтое платье я на всякий случай прихватила с собой), покинула свою квартиру и вернулась в Изольдину. Доела пирожные, прилегла на минутку, чтобы отдохнуть и подумать обо всем, что пережила за день, да и уснула. Причем так крепко, что проспала до десяти вечера.

От раны ли, или от расшалившихся нервов меня колотила дрожь и лихорадило, было холодно. Вот потому-то, укрывшись пледом, я еще долго лежала, глядя на экран телевизора, безуспешно пытаясь вникнуть в сюжет какого-то комедийного фильма, пока не решилась позвонить Изольде в прокуратуру. Вообще-то она не приветствовала подобные звонки, считала, что это преступление – занимать без особых причин телефонную линию.

Мужской голос в ответ на мою просьбу пригласить к телефону Хлудневу сухо бросил:

– Ее сегодня уже не будет, звоните утром.

Легко сказать «звоните утром», когда от страха сосет под ложечкой, а от каждого подозрительного звука вздрагиваешь, как если бы в тебя плеснули кипятком. Тем более что вечером чувства, родственные страху, обостряются и мысли о близкой кончине так и блуждают где-то вне головы, все ближе к пяткам…

Телефонный звонок подбросил меня на диване – я вцепилась побелевшими пальцами в трубку:

– Слушаю…

– Привет, Валентина, – задышал мне в ухо знакомый голос и вызвал прилив слез. Никогда не ожидала от себя такой сентиментальности.

– Варнава, – зашептала я, глотая слезы, – где ты? С тобой все в порядке? Как ты меня нашел?

– Так ты же сама дала мне телефон своей тетки, ты что, забыла уже?

– Забыла… Зачем ты сбежал? Как твоя рана?

– Надо бы встретиться. Но только на нейтральной территории, здесь такое творится… Ты не сможешь сейчас приехать в «Ротонду»?

В это время пришла Изольда – я услышала, как открывается входная дверь. Надо было срочно что-то решать.

– Хорошо, я приеду. Извини, но я не могу сейчас говорить. До встречи… – Я положила трубку и пошла встречать тетю.

* * *

– Если бы ты только знала, как я устала. Спина болит, ноги затекли… Три часа тряслась в машине.

Изольда сидела на низкой скамеечке и растирала онемевшие икры. Ее волосы серебряным шлемом сверкали при свете электрической лампы и совершенно не подходили к длинному, стройному и гибкому телу, затянутому в зеленый облегающий костюм, который придавал Изольде элемент женственности и делал ее совсем молодой.

– Что-нибудь случилось? – спросила я, унося на кухню тяжелые пакеты с продуктами. – Ты совсем меня бросила…

– Случилось. Еще одно убийство. Но не у нас, а в Москве.

– А при чем же здесь ты?

– Убит директор крупной совместной фирмы, а в его папке среди документов нашли фотографию женщины, похожей на «нашу», ту, что нашли на Набережной, в желтом платье… Теперь улавливаешь связь?

– А как тебе стало это известно?

– Представь себе, случайно. Дело в том, что погибшая у нас девушка, Вера Холодкова, оказалась проституткой, довольно известной в городе личностью. Иконников, я тебе про него рассказывала, подробно описал Веру, ее прошлое и настоящее, так сказать, и так же, как Чашин, обратил внимание на то, каким образом была одета Вера в день смерти. Дело в том, что желтое платье, в котором она была, совершенно не в ее духе, не вписывается в ее гардероб… Ну это как если бы меня, к примеру, вырядить в розовое бальное платье с кружевами, понимаешь?..

– А что, – расхохоталась я, вдруг представив себе Изольду именно в таком пышном платье, – тебе бы пошло…

– Я тоже сначала и слышать не хотела о стиле, тем более когда речь идет о проститутке, но Иконников убедил меня в том, что Вера оделась таким образом НЕ случайно.

– Быть может, она хотела стать похожей на другую девушку, чтобы понравиться какому-нибудь парню? – предположила я, краснея, поскольку последние часы только и думала о том, как бы примерить на себя платья Пунш. Но рассказать Изольде о чемодане с платьями, который я фактически украла, поскольку он мне не принадлежит, я пока не могла, да и не хотела, потому что довольно хорошо представляла себе, какую реакцию может вызвать это мое инфантильное признание: «Верни чемодан на место! Это же чужие вещи!» – и все в таком духе…

– Валентина, ты несешь ахинею, – отмахнулась от моего предположения тетка.

Со стороны могло действительно показаться, что я несу чушь, но разве не это чувство – понравиться Варнаве в облике Пунш – двигало мною, когда я уносила ноги из его квартиры вместе с не принадлежащим мне чемоданом? И если такое чувство посетило меня, так почему оно не могло возникнуть у другой влюбленной женщины?

Конечно, для тетки это казалось настоящим бредом, поскольку она, в отличие от моей пылающей плоти, была сотворена из замороженного мяса и крови. И пусть это был чистой воды самообман, разве я сейчас не приносила Изольде пользу, советуя обратить внимание именно на этот мотив, казалось бы, странного поступка Веры Холодковой? Да Изольде в жизни не пришла бы в голову столь оригинальная и вместе с тем такая простая мысль…

Я понимала, что сейчас настало самое время рассказать ей о платье, которое я видела в шкафу у Варнавы и которое сейчас лежало у меня в сумке, но не хватило духу… Да и вообще, с какой стати я буду здесь распинаться перед Изольдой, демонстрируя ей свое знание женской психологии, если она все равно относится к моим словам с явным пренебрежением и иронией? Себе дороже! Кроме того, я чувствовала, что рано или поздно именно моя информация поможет ей в отношении этой мертвой девицы и ее платья. А пока я решила лишь повторить свой вопрос, свидетельствующий о том, что мой интерес к ее делам еще не угас и что я готова немного послушать ее и принять участие в дежурных рассуждениях…

– Так каким образом тебе стало известно об этом убийстве бизнесмена в Москве? И кто рассказал тебе о том, что у него нашли фотографию Веры Холодковой?

– Повторяю: все произошло случайно… Просто мне позвонила Катя Смоленская. Мы говорили с ней о каких-то нейтральных вещах, потом я рассказала ей о Холодковой, поскольку думала в тот момент именно о ней, а Катя, услышав, что на девушке было желтое платье с черным кантом, как-то оживилась и попросила меня выслать ей по факсу фотографию убитой. Лицо, конечно, было трудно рассмотреть в подробностях, но Катя перезвонила мне и сказала, что Холодкова очень похожа на девушку со снимка, найденного у Князева. Личность ее они там, в Москве, так пока и не установили…

– То есть твоя знакомая обратила внимание лишь на платье?

– Ну почему же?..

– Да ты же сама сказала, что лицо на фотографии было трудно рассмотреть, да еще и в факсовом исполнении…

Изольда пожала плечами.

– Странные вы люди… Ну да ладно, вам виднее, – пробормотала я, не желая досаждать ей своими доводами и изо всех сил давая понять, что она убедила меня и мне в свою очередь удалось-таки уловить связь между трупом на Набережной и бизнесменом Князевым. Хотя, признаться, меня тогда чуть было не прорвало, еще мгновение – и я бы проговорилась о том, что этой девушкой, снимок которой нашли у Князева, запросто могла быть Елена Пунш, возлюбленная Варнавы, поскольку именно ее платье я видела не так давно в шкафу у Варнавы. И почему бы не допустить мысль, что она бросила Варнаву именно ради москвича Князева? А что касается непосредственно платья, то я могла отстать от моды, и если не принимать во внимание тот вариант, что усилиями какого-то ловкого пройдохи-модельера, вовремя почуявшего новое веяние в моде, была выпущена целая серия подобных платьев, именно исключительность этого наряда пока что и связывала две истории с Холодковой и Князевым… Что ж, пусть будет так.

Развивать беседу можно было бы еще долго, но у меня оставалось катастрофически мало времени, ведь мне надо было спешить – Варнава ждал меня в «Ротонде».

Я не знала, как мне поступить, чтобы и тетушку свою не обидеть, и к Варнаве успеть до того, как он уйдет из бара с другой девушкой. Я почему-то была уверена, что такого мужчину, как он, нельзя надолго оставлять без присмотра. А потому, прервав Изольду, сказала:

– Чтобы не врать… Меня в «Ротонде» ждет Варнава. Я спешу. Отпусти меня, пожалуйста, можешь приставить ко мне хоть десяток охранников, но только не заставляй мучиться или превращаться в лгунью, я все равно уйду. Ты меня знаешь: я бы нашла дюжину причин для того, чтобы сейчас улизнуть от тебя, но мне не хочется запутываться в этой истории одной. Если хочешь, включайся, но только мою личную жизнь оставь в покое. Пусть Варнава бандит, пусть вор и убийца, но я сама должна это выяснить…

– Валя, какая же ты… – Изольда впервые смотрела на меня вот так: жестко и почти с ненавистью. Это был взгляд совершенно чужого человека, которому я вонзила нож в спину и теперь спокойно, нисколько не смущаясь, больше того – бравируя, заявляю ему об этом. – Как ты могла молчать все это время, пока я здесь? Ты мне не доверяешь?

– Так я же сказала… И вообще, ты сама вынуждаешь меня совершать самостоятельные поступки, рисковать жизнью. Я же позвонила тебе сегодня и рассказала о телефонном звонке, попросила, чтобы ты выехала к нему на квартиру и проверила, кто это там так грубо шутит, а ты что?

– А мы и выехали. Но дверь нам открыла женщина и заявила, что «никакую Варнаву» она не знает, что бывшая хозяйка умерла и квартира эта теперь принадлежит ей.

Мне стало жарко. Я поняла, что приехала на квартиру Варнавы ПОЗЖЕ Изольды. И как это я раньше не могла догадаться, что прокуратура находится от этого дома всего в двух кварталах, в то время как мне пришлось потратить на дорогу почти полчаса. Какая же я неблагодарная свинья!

– Так я пойду? – В нетерпении я сучила ногой, словно перевозбужденный нервный подросток перед экзаменом; еще немного, и я принялась бы грызть ногти.

– Не дергайся, возьми себя в руки… – Я видела, что разговор давался ей с трудом, тем более что он все больше и больше принимал форму одностороннего наставления, что уже само по себе было несвоевременным и бессмысленным: как будто я не понимаю, что встречаться с малознакомым мужчиной, на которого несколько часов назад было совершено покушение, опасно! А тетка продолжала: – Пойми, ты рискуешь собственной жизнью. Я, конечно, не могу тебе запретить пойти к нему, но, поскольку он еще жив, в него могут выстрелить еще раз…

– Я буду осторожной…

– Тогда и я поеду с тобой – не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось…

Я не знала, что мне делать, и поэтому согласилась. Мы договорились, что Изольда оставит свою машину на соседней улице, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и пойдет вслед за мной, а уже возле самого бара спрячется где-нибудь в тени деревьев. Мне от души было жаль Изольду, которая и так еле держалась на ногах, а тут еще ей предстояла такая активная опека.

– Постарайся вывести его наружу и уговори поехать к тебе. Думаю, что это самый разумный вариант… Вы выходите из «Ротонды», ты делаешь вид, что ищешь машину, а тут подъезжаю я и забираю вас. Иначе я тебя никуда не отпущу, и точка!

– Роль пастушки тебе не идет. – Я вконец расстроилась. Только ее-то мне на таком ответственном свидании и не хватало. Но делать было нечего – я согласилась, и мы поехали.

«Ротонда», странное кубообразное сооружение, оформленное в духе Сикейроса (стены ее, во всяком случае, украшали копии картин именно этого художника), была подсвечена несколькими мощными прожекторами, поэтому вся площадка вокруг была просто залита светом. Навряд ли у убийцы, стрелявшего в нас на кладбище, будет возможность укрыться, разве что он заберется на дерево.

Я успокаивала себя тем, что только двое – я и Изольда – знают, где Варнава; а что мне еще оставалось делать?

Покачиваясь от слабости и нервничая, я вошла в бар и почти сразу же увидела сидящего на своем месте Варнаву. Вот только одет он был уже не в черное, а в простые джинсы и синюю джинсовую куртку, в отвороте которой я успела разглядеть слой бинта.

– Привет. – Я взгромоздилась на табурет, обтянутый рыжей кожей, и, боясь посмотреть на Варнаву, приняла из его рук рюмку с водкой, в которой плавал кусочек лимона.

– Привет. Ты как, жива? Я рад, что нашел тебя.

– Чего ты сбежал из больницы? – Я говорила чуть слышно, чтобы даже стоящий довольно близко от нас бармен не смог разобрать ни слова.

– Не хотел расспросов милиции. Мне это ни к чему. Стреляли в меня по ошибке – другого объяснения найти не могу. Я никому ничего не должен, с женщинами у меня все просто – я не имею дел с замужними… Но все это ерунда. Вот скажи, сколько времени я отсутствовал дома?

– Часа четыре, если вместе с больницей и кладбищем…

– Так вот: за эти четыре часа я стал нищим, как церковная мышь.

– Как это?

– В моей квартире живут чужие люди, другие мои квартиры, большой дом в Лесном поселке и все мои машины – проданы.

Я только сейчас поняла, что Варнава пьян.

– Все это ерунда, такого не может быть. Должно быть все документально оформлено, везде на купчих должна стоять твоя подпись, ты что, маленький, ничего не знаешь?

– У меня в регистрационной палате есть знакомая… Шмакова. Когда я узнал, что моя квартира, та самая, в которой ты была еще утром, уже НЕ МОЯ, что она продана, я сразу же поехал к ней в регистрационную палату, вызвал ее и попросил узнать, что, собственно, произошло. Ведь меня даже на порог не пустили… Я бы эту бабу размазал по стенке, но у меня тогда мухи перед глазами мелькали, я едва доехал до Шмаковой…

– Короче. – Меня разбирали любопытство и страх – два чувства, которые вызывали слабость в животе, но являлись моими основными чувствами вообще, не говоря, конечно, о любви. – Ты видел эти документы?

– Все дело в доверенности. В генеральной доверенности, которую я, оказывается, дал какому-то Блюмеру Льву Борисовичу. Но я даже не представляю, кто это такой! – Варнава смахнул пустую рюмку на пол. На нас уже оглядывались. – От Шмаковой я узнал, что она сама была в шоке, когда какой-то Блюмер от моего имени продал все к чертовой матери…

– Ты шутишь, такого не бывает…

– Знаешь, как меня встретила Шмакова, когда я к ней пришел? Первое, что я услышал от нее, было: «Во что ты влип? Что с тобой случилось? Кому ты так задолжал?» Представляешь? А я никому, повторяю, ничего не должен. Я работал, у меня были акции табачной фабрики, магазины, но только не здесь, на юге… Потом я приехал сюда с деньгами и обосновался здесь. Юг не для меня, там слишком влажно… Хорошо, что там у меня еще что-то осталось… Хотя я уже ни в чем не уверен…

– Я могу узнать, кто такой Блюмер, если это тебе нужно.

– Конечно, нужно. Но тут такое дело – у меня нет денег. Совсем. Вернее, есть немного в банке, но я сегодня уже не успевал туда, да и документы мои остались на квартире… Ты что-нибудь понимаешь?

– Понимаю. Поехали ко мне, тебе надо поесть и выспаться, да и перевязку не мешает сделать. Ты извини, но я приехала сюда не одна.

– А с кем же? С мамой?

– Нет. Помнишь, я тебе рассказывала про тетку, которая работает в прокуратуре. Ей можно доверять. Пойми, я же не могла сюда прийти одна после того, что произошло. Ты бы и сам удивился, если бы оказалось, что я без охраны.

– Я не пойду, – услышала я и покраснела словно от удара.

Собрав свои душевные силы воедино, я медленно и четко проговорила:

– Решай сам, – после чего встала и, стараясь выглядеть спокойной, направилась к выходу. И я знала, чувствовала спиной, хотя и не слышала шагов за грохотом музыки, что Варнава идет за мной. Голод не тетка…

* * *

В машине они оба курили – салон сделался похожим на тесную курительную комнату. Варнава заметно успокоился. Все-таки Изольда – моя тетка, и рядом с ней навряд ли ему грозит опасность.

Вот только я тяжело переживала такое глубокое вторжение Изольды в мою личную жизнь. Когда Варнава позвал меня в «Ротонду», я, честно признаться, меньше всего думала о грозящей мне опасности или о том, что произошло на кладбище. Свои мозги я оставила в том самом купе, в котором впервые встретила Варнаву, оставила где-нибудь на полке, как зонт. Иначе как объяснить то легкомыслие, которое сопровождало меня все последующие дни? Я сильно изменилась, процесс превращения меня из ироничной, самоуверенной и даже во многом циничной прожигательницы жизни в душевнобольную, слабую во всех отношениях особу с подорванной психикой находился на самом пике, когда пуля, явно посланная в голову Варнавы, впилась мне в плечо. Конечно, это был знак отрезвления и предупреждения. Ан нет, уже через пару часов я, позабыв о боли в плече и об обещании не творить глупостей, данном мною Изольде, помчалась к Варнаве домой…

Вот и тогда, в машине, когда мы возвращались к Изольде домой с трофеем – красавцем Варнавой, я готова была кусать себе локти от досады. Куда приятнее было бы привезти его домой К СЕБЕ, поухаживать за ним, перевязать плечо, а потом уложить его, несчастного, все потерявшего, к себе в постель. А вместо этого мне приходится делить общество Варнавы с Изольдой! Ведь это именно она настояла на том, чтобы мы поехали к ней, а не ко мне, как договаривались прежде…

Так оно и вышло: тетка полностью окружила его своим вниманием, словно меня вообще не существовало. Горячий ужин, хороший коньяк, сигареты, обмен информацией хрипловатыми от табака и полушепота голосами (они выглядели как сообщники!) и нервирующее меня постоянное употребление режущих ухо словечек вроде «регистрационная палата», «генеральная доверенность», «недвижимость», «риэлтерская фирма»… Как будто самым важным из последних событий в жизни господина Мещанинова являлся факт его банкротства, а не то, что его чуть было не убили на кладбище.

Иногда и мне позволяли высказать свое мнение, но ничего, кроме ставшей навязчивой идеей фразы «во всем виновата Пунш», я все равно не произносила. Не хотела даже вступать в спор. Да и чем я могла аргументировать свое убеждение, если оно строилось в основном на ревности и интуиции? Мне почему-то казалось, что и Изольда должна была связать мошенническую деятельность Блюмера с Пунш, ведь такое стечение обстоятельств не могло не вызвать недоумения у нормального человека: в Варнаву стреляли в тот же самый день, когда в его квартиру въехали незнакомые люди. И именно в этот же день он узнал, что по генеральной доверенности, которую он якобы дал какому-то Льву Борисовичу Блюмеру, вся его недвижимость продана. А где же деньги? И что это за чертовщина такая?

На кухне, когда я жарила мясо, а Изольда заглянула ко мне, чтобы показать, где у нее хранятся специи (как будто я не знала!), она вдруг сказала:

– Ну нельзя же так, птичка. Ты же просто ревнуешь и поэтому все сваливаешь на эту девицу. Держи себя в руках – мужчины не любят ревнивых женщин. Ревность – это одна из составных собственничества, а какому мужчине понравится быть чьей-то вещью? Я, кстати, тоже разговаривала с ним об этой самой Пунш и поняла, что девица была не промах, везде успевала…

– В смысле? – Я покраснела из-за стыда за свою бестолковость: что-то я никого не понимала в последнее время. А мысли упорно сходились к одному: если везде успевала, значит, кроме Варнавы, у нее были еще мужчины? Что, что имеет в виду Изольда? И как ее правильно понять, чтобы не показаться слишком уж сексуально озабоченной?

– Он же рассказывал тебе про цыгана, который приносил ей деньги. А разве в наше время, да и когда бы то ни было, за просто так кто-нибудь давал деньги? Причем валюту?

– Думаю, что нет. И вообще я больше не хочу о ней слышать…

– Переверни, а то подгорит. Ты чего такая грустная? Убавь огонь и пойдем, поможешь мне сделать перевязку. Мазь у меня есть, бинты – тоже. Если не боишься, конечно.

Я горько улыбнулась – Изольда вся светилась счастьем. Неужели эта радость была вызвана тем, что я послушалась ее и сделала все так, как тетка просила, то есть подчинилась ей, тем самым избавив от хлопот и бессонной ночи? Или ей так понравился Варнава? Но ведь он годится ей в сыновья.

Когда я вернулась в комнату, где оставляла их вдвоем беседовать, Варнава сидел уже без рубашки. Большой ком окровавленных бинтов лежал на полу, а на столе были разложены инструменты (ножницы, пинцет, лопаточка для мази), пузырьки с лекарствами и несколько пачек бинтов, марля, бутылка со спиртом.

Рана на груди, на выбритом участке кожи, еще кровоточила, и из нее торчал почерневший тампон.

Я часто задышала, чтобы не свалиться в обморок. Изольда тем временем занялась промыванием раны.

– Варнава, – проговорила я, чтобы отвлечь его от перевязки, – хочешь, я покажу тебе кое-что?..

– Покажи. – Он зашипел, выпуская воздух через зубы, до того ему было больно. – Давай-давай, показывай, чего там у тебя…

Он обращался ко мне, как к ребенку, словно это и не со мной занимался любовью не так уж давно.

Улыбка, хотя и нервная, не сходила с его лица, когда моя тетка-садистка вынимала ватный тампон из раны, обрабатывала ее перекисью, засовывая чуть ли не полпинцета, обмотанного марлей, в отверстие и плеская туда жидкость, которая сразу начинала пузыриться. Только посеревшее лицо и выдавало его страдания, да еще выступивший на лбу пот.

При виде снимка с мертвой молодой женщиной в желтом платье, лежащей на фоне гранитных ступеней, Варнава потерял сознание.

– Может, оно и к лучшему, – заметила невозмутимая Изольда, заканчивая перевязку. – Так он хотя бы ничего не почувствует. Ты посиди с ним, а я принесу сейчас все для укола. Уже утром он будет как огурчик.

– Тебе не в прокуратуре работать, а в морге – трупы кромсать, – прошипела я, поражаясь хладнокровию и бесчувственности тетки.

– Он мужчина и должен уметь терпеть боль.

– Да неужели ты так ничего и не поняла? – вскричала я. – Ведь он потерял сознание не от боли, как думаешь ты, а от снимка! Он узнал ее, это она!

– Кто?

– Елена Пунш! У него в шкафу висело точно такое же платье, понимаешь? Я его видела! – И тут, вспомнив, что оно находится сейчас здесь, в теткиной квартире, висит, сложенное, в пакете на вешалке, кинулась в прихожую.

– Валя, да успокойся ты! – крикнула мне вслед Изольда. – Ты ведешь себя слишком возбужденно. Подумаешь, платье…

Она меня не понимала. И тогда, запершись в ванной комнате, я надела это платье и вышла в нем. Забрав свои волосы в высокий конский хвост и взгромоздившись на каблуки теткиных выходных туфель, я, мазнув по губам оранжевой помадой, появилась в дверях, словно призрак убитой.

– Ну как? – спросила я.

Изольда, повернув голову и увидев меня, зажмурилась. Встала, выпрямившись во весь рост, и, с трудом придя в себя, закачала головой:

– Ну ничего себе представление! Валентина, где ты взяла это платье?

Только сейчас до меня дошло, что меня в этом доме никто не воспринимает всерьез, что к моим словам никто не прислушивается. А ведь я ей только что напомнила, где и у кого я уже видела это платье.

– Но тогда это точно не Пунш, – вдруг услышала я, – потому что одно платье здесь, а другое – на той женщине… Надо во всем разобраться. А ты разденься, сними его с себя немедленно… Вдруг Варнава очнется и увидит тебя в нем?

– Сначала скажи: похожа я на нее или нет?

– Но я же ее никогда не видела!

– А на кладбище? Варнава сказал, что это ее портрет.

Изольда сощурила глаза, вспоминая снимок на могильной табличке.

– Пожалуй что похожа… К тому же размалюй любую девицу, сделай ей такую же прическу, и она тоже будет похожа на Пунш или Холодкову… Вы же обе молодые, стройные, с длинными волосами… Но все равно: ты – не она, не Пунш…

И я поняла всю жестокость Изольды. Она быстро меня раскусила, она поняла, что мне хочется примерить на себя кожу Елены Пунш, если не кожу, то хотя бы платье, чтобы стать похожей на нее и понравиться Варнаве. И это ее «ты – не она» лишь закрепило меня в мысли, что с этой минуты все откровения с Изольдой прекращаются. Все. Зачем открывать душу человеку, который ни в чем тебя не поддерживает, а даже напротив, старается всегда поставить на место, приземлить, и это вместо того, чтобы вселить надежду? Разве так должны поступать близкие люди?

– Не обижайся, – прочла она мои мысли, – я же тебе только добра желаю.

Глава 3

Лариса Васильева вернулась домой лишь под утро. Открыла дверь большого, принадлежащего ей на эти полтора-два месяца дома своими ключами и, дрожа всем телом от усталости и какого-то неотвязного и липкого страха перед тем, что позволила себе сделать, первым делом вошла в ванную комнату и пустила горячую воду.

Да, в этом снятом ею дорогом доме было все: и горячая вода, и отопление (на случай, если вдруг зарядят тропические ливни и захочется тепла и ощущения комфорта), и огромные уютные комнаты, заставленные горшками с цветами, если и вовсе не деревьями… А за окном, совсем рядом, плещется море. Оно такое голубое, нежное, дымчатое, влекущее к себе и необычайно чистое, такое же чистое, как промытые соленой водой белые и серые камни, ставшие гладкими на ощупь…

Лариса приехала сюда, в эту жаркую страну под названием Черноморское побережье Кавказа, из Москвы, где бросила на время свой идеально белый офис нотариуса, в котором была хозяйкой, большую квартиру на Смоленской площади и все свои многочисленные и муторные дела. Наступило время отдыха, солнца, пальм и моря, а еще домашнего красного вина и того долгожданного головокружения, о котором она так страстно мечтала и которое позволило бы ей окончательно расслабиться и почувствовать то, ради чего человек, собственно, и живет.

Пока в ванну набиралась вода, Лариса стояла перед большим зеркалом просторного холла и, всматриваясь в свое отражение, спрашивала себя, она ли это? И кто та яркая, одетая во все красное женщина со слегка растрепанной, но все еще не потерявшей флер легкомыслия и шарма прической и утомленным побледневшим лицом с искусственным румянцем и залегшими под глазами тенями, придающими ей усталый и одновременно счастливый вид? Неужели это она, та самая Лариса, так тщательно маскирующая в далекой и холодной Москве свою истинную сущность под строгими деловыми костюмами и блеклой косметикой, вместо того чтобы дать волю чувствам и жить полнокровной жизнью, населив ее мужчинами, напоминающими тех, с которыми она проводила время здесь, в Мамедовой Щели, окунувшись в теплый и приторный ручей пьянящей безалаберности, безответственности, безрассудства, бессознательности и прочих «бес – » и «без – », без которых жизнь скучна и неинтересна.

«И пусть, пусть, – говорила она, не сводя глаз со своего отражения и с каким-то остервенением срывая с себя одежду, – пусть все это будет, это мое, а потому никому не должно быть дела до меня и моих маленьких слабостей».

Жить двойной жизнью – деловитой аскетки и транжиры шлюхи – доставляло ей удовольствие и постепенно стало смыслом ее существования. Помимо Мамедовой Щели, куда она ездила только в теплое время года, существовал еще один пансионат в Подмосковье, частный и дорогой, куда она приезжала исключительно зимой и где к ее услугам тоже было много молодых мужчин, за общение с которыми она платила довольно высокую цену. Там тоже было хорошо, спокойно, только чуть более цивилизованней и по-московски развратней…

…Все окна в доме были плотно зашторены, а потому ни одна душа не могла сейчас увидеть стоящую перед зеркалом женщину, в нетерпении срывающую с себя одежду, разбрасывающую ее как попало и испытывающую даже от этого какое-то странное удовольствие, смешанное с болью во всем теле…

Она выходила из дома почти каждый вечер, когда темнело, и спускалась к берегу, где ее уже ждали. Человек, устраивающий ей свидания и знакомый с ее пристрастиями, понимал, чего от него ждут, а потому любовниками его клиентки на одну или две ночи становились в основном молодые кавказцы. Они увозили Ларису либо к себе на квартиру и там проводили с ней время до утра, либо на лодке доставляли ее на борт прогулочного катера, где их всегда ждал накрытый стол, музыка и бездна удовольствий…

Под утро ей обычно становилось немного не по себе: хмель выветривался из головы, но еще продолжал блуждать по жилам, разгоняя кровь и делая ее, как ей казалось, горьковатой на вкус. Иначе откуда вдруг брались эти серьезные и отчаянные мысли о кратковременности жизни и о том обмане, в который она погружалась с каждым прожитым мгновением? Пресытившаяся, уставшая и растратившая жажду к наслаждениям и вкус к такого рода забавам, Лариса возвращалась в тихий и пустой дом, где ее ждали покой, ванна, холодильник, забитый до отказа фруктами и соками, телевизор и большая кровать, на которой она могла вволю отоспаться, чтобы, набравшись сил, уже через пару дней вновь почувствовать в себе силы и желания.

Еще в Москве, мечтая о том, как будет она проводить время летом в доме на морском берегу, Лариса представляла себе свой «отдых» и развлечения несколько иначе: ей рисовались мужчины случайные, повстречавшиеся ей прямо на улице, а потому в ее мысленно зарождающихся отношениях с ними всегда присутствовал элемент риска, если не опасности. Но то были мечты, а в реальной жизни она предпочитала во всем, даже в этом, порядок, надежность и безопасность. Обеспечить подобное способны были лишь люди проверенные, на которых она могла положиться и работа которых, само собой, хорошо оплачивалась. Таким человеком был муж хозяйки дома, снятого ею какое-то время назад. С ним Лариса без труда смогла обо всем договориться в первое же их знакомство. Более того, ей показалось, что, не обратись она к нему с подобным предложением, он сам бы спровоцировал ее на это, поскольку имел не один дом на берегу и сдавал их, как правило, постоянным квартирантам, преимущественно одиноким. Состоятельным мужчинам, приехавшим отдохнуть, он предлагал местных «чистых» девушек, а женщинам – мужчин. И даже его жена ничего не знала об этом побочном бизнесе мужа – она была уверена, что он, так же как и она, занимается исключительно хозяйственными делами, связанными с благоустройством квартирантов, за счет которых они, собственно, и жили.

…Босая, прижимая к груди белье, Лариса усталой походкой направилась в ванную, а спустя четверть часа вышла оттуда распаренная, чистая, закутанная в махровую простыню и без сил повалилась на кровать в спальне. Глаза закрылись, все пережитое за ночь растворилось в сознании, как вино в крови, и она крепко уснула. А ближе к вечеру проснулась, поужинала тем, что нашла в холодильнике, и, усевшись перед зеркалом, принялась приводить себя в порядок. Этот вечер у нее был свободным, ее никто не ждал, а потому можно было спокойно прогуляться по берегу моря, выпить вина в каком-нибудь ресторанчике на пляже, чтобы потом вернуться и устроиться на диване среди подушек перед телевизором.

Закончив с прической и макияжем и окинув взглядом заставленный коробочками и флакончиками столик, она в который уже раз открыла маленький сундучок из яшмы и высыпала оттуда себе в ладонь бриллиантовые сережки, перстень и прочие золотые вещицы. Кто бы знал, как хотелось ей надеть все это на себя перед тем, как отправиться на свидание или просто на прогулку! Но решиться на подобное она не могла – боялась грабителей. Уж слишком дорогими были украшения, слишком броскими, чтобы не опасаться их потерять.

Она надела сережки, и цепочку, и золотые часики, перстень и браслеты на обе руки, полюбовалась на себя в этом великолепии и, вздохнув, вновь вернула их в сундучок. Ведь главное, что они у нее были!..

Прогулка по берегу закончилась небольшим ужином в ресторане, откуда Лариса вернулась домой одна, немного грустная и подавленная: ни один из мужчин в ресторане даже не обратил на нее внимания… Решив для себя, что это, может, и к лучшему, она, открыв калитку, прошла по усыпанной гравием дорожке к крыльцу, поднялась на него и принялась отпирать многочисленные замки. И тут ей показалось, что сзади нее кто-то стоит. Решив не поворачиваться, тем более что все замки были уже отперты, Лариса, распахнув дверь, бросилась вперед, все так же не оглядываясь и пытаясь захлопнуть ее за собой, но почувствовала сопротивление – кто-то мешал ей это сделать.

– Кто вы? – спросила она, дрожа всем телом и чувствуя, как сжимаются ее челюсти, мешая ей говорить.

– Стой спокойно и не шевелись… – услышала она голос и замерла, чувствуя, как незнакомец делает нечто странное на ее голове, словно поправляет прическу; затем чьи-то прохладные руки затрепетали вокруг ее талии, груди, стали щекотать в вырезе ее платья, и сразу же запахло чем-то непонятным, животным…

– А теперь повернись, – приказал тот же голос, и, прежде чем Лариса успела закричать или позвать на помощь, ей на грудь плеснули какую-то прохладную жидкость.

Она так и не поняла, как же оказалась в темной ванной комнате, где ее заперли. Сидя на краешке ванны и от ужаса не в силах даже думать, она вся обратилась в слух… Кто-то ходил по дому, словно бы разговаривая сам с собой, затем послышался скрип двери – незваный гость вошел в большую комнату, а оттуда в спальню, где на столике стоял сундучок с драгоценностями… Ей даже показалось, что мимо нее, совсем рядом с дверью ванной комнаты, протащили по полу что-то тяжелое… А затем все стихло – дом снова опустел. Грабитель ушел, прихватив все ее драгоценности…

Она заставила себя подойти к двери и попытаться открыть ее. Оказалось, что дверь уже отперли. Лариса вышла из темной ванной комнаты и зажмурилась от яркого света в прихожей.

– Кто здесь? – прошептала она, давясь слезами. – Кто здесь?

Она уже мысленно попрощалась со всеми своими сокровищами…

Но ей никто не ответил. Тогда она бросилась в комнату – пусто! – а оттуда в спальню… Она еще издали увидела на столике сундучок и в нем, как ей показалось, сверкали ее бриллианты… Но тут произошло нечто неожиданное – она зацепилась обеими ногами за какое-то препятствие – мягкое, упругое, словно валик дивана, и упала лицом вниз… Тотчас поднялась и вдруг, увидев перед собой нечто, закричала так, что мгновенно сорвала голос… А спустя несколько минут сердце ее уже перестало биться. Она умерла, глаза ее затуманились, превратившись в подобие мутного стекла, а потому уже не могли увидеть того, кто ее переодевал, обмывал и с пузырьком в руках проделывал над ней необычные манипуляции… Возможно, если бы ее еще теплые голосовые связки могли воспроизвести звук, это был бы полный невыразимой душевной боли крик отчаяния: нисколько не смущаясь видом трупа, грабитель спокойно упаковал в большой пластиковый пакет все ценное, что только нашлось в доме, включая драгоценности и деньги, и не спеша покинул его, тихо притворив за собой дверь.

* * *

3 мая 1999 г. Мамедова Щель.

Задушена отдыхающая, Васильева Лариса, проживающая в снятом ею доме. Похищены все ее вещи. Приехала из Москвы, нотариус.

5 мая 1999 г. Туапсе.

Ограблен ювелирный магазин. Его директор Мисропян и охранник Бокалов исчезли. Пропало драгоценностей на общую сумму в четыре миллиона рублей.

8 мая 1999 г. Голубая Дача.

Хозяина кафе «Ветерок» и оптового склада «Парнас» Шахназарова нашли зарезанным в собственном доме.

3 июня 1999 г. Лазаревское.

На городском пляже, в кафе «Жемчужина», в котле с кипящим маслом обнаружены две пары человеческих ушей.

Хозяин частной гостиницы и двух ресторанов – «Лазурь» и «Парус» – Мухамедьяров и его бармен Аскеров найдены мертвыми на чайной плантации в местечке Волконка. Оба трупа без ушей.

* * *

«Катя, ты будешь главной…» – стучало в висках.

Екатерина Ивановна Смоленская вышла из кабинета Генерального прокурора на ватных ногах. Несмотря на большой опыт работы и возраст (ей было уже под пятьдесят), она так и не научилась преодолевать робость при встречах с начальством. Ей бы задрать нос повыше – как-никак именно ее назначили главной в следственной группе по сочинскому делу, а у нее от страха ноги подкашиваются.

Вернувшись к себе, она сразу же вызвала Пашу Баженова, Виталия Скворцова и Михаила Левина, всех тех, кого ей назначили в помощники.

– Завтра утром летим в Адлер. На морские купания не рассчитывайте – работы по горло. У тебя, Миша, есть еще время, поэтому постарайся покопаться в компьютере: где-то я уже слышала про эти отрезанные уши, плавающие в кипящем масле. Если не успеешь, дай задание своим ребятам. Вполне возможно, что я пересмотрела слишком много детективов, но если так, это еще лучше – проще будет установить, кто еще на Черноморском побережье увлекается подобной киностряпней. А я устала, хочу есть и спать. Завтра встречаемся в аэропорту. Вопросы есть?

– Есть. – Паша Баженов, рыжий, пухлый, симпатичный мужчина тридцати пяти лет, невесело улыбнулся, показывая крепкие белые зубы. – Кать, мне бы анальгинчику сейчас, а то голова болит…

– У всех болит. – Смоленская достала из кармана упаковку анальгина. – А ты чего молчишь, Виталя? С женой помирился?

– Да с ней помиришься. – Невысокий, напоминающий корявый пень Скворцов достал платок и промокнул лысину. – Ничего слышать не хочет – возьми ее с собой…

– Так и возьми, но только чтобы никто ничего не знал, – вдруг неожиданно для всех согласилась Смоленская. – Только предупреди ее, что будешь не на пляжике рядом с ней валяться, а в мыле мотаться по побережью… Я уж не знаю, почему вы не ладите, но мне твоя жена всегда нравилась. Разве что слишком шумная… Если больше вопросов нет, тогда до завтра.

Уже дома, в Крылатском, набрав телефон Изольды, находящейся сейчас от нее в паре тысяч километров, Екатерина усмехнулась: вот и все развлечения на сон грядущий – поговорить с близким и родным человеком.

– Привет, Изольда… Как дела? Ты еще не спишь?

– Нет, у меня тут такое… Что-нибудь случилось?

– Завтра летим в Адлер, а у меня полный завал с Князевым. Боюсь, что его убийство может зависнуть без твоей помощи – уж больно похожа девица с князевской фотографии на твою.

– А при чем здесь Адлер? Ничего не понимаю.

– Да нет, к Князеву это не имеет никакого отношения, просто на меня повесили еще одну серию убийств, и знаешь где? Туапсе, Лазаревское, Голубая Дача… И чего не живется людям? Объедались бы черешней, купались в море и загорали на солнышке… Разве это не райская жизнь?

– Для кого-то, может, и райская, но только не для тебя… Могу себе представить, как ты будешь там жариться на солнце, не имея возможности отдохнуть… Лучше бы ты осталась в Москве и помогла мне навести справки о Елене Пунш… У нас в городе нет женщины с такой фамилией, я проверяла.

– А кто эта Пунш? Что она сделала? Ее убили?

– Если бы ты только знала, что у нас здесь произошло, ведь в Валентину стреляли… – И Изольда рассказала все, что знала о Пунш, Варнаве, их романе, который закончился исчезновением Пунш, и, конечно, о событиях последних дней, связанных с ее племянницей.

– Странная особа… Говоришь, любила кататься на цирковом шарабане?

– Вот такие наши дела… Все, – Изольда вдруг задышала часто-часто, – извини, но я не могу с тобой сейчас говорить. Позвонишь мне с моря, оставишь телефоны, факсы, хорошо? И постарайся все-таки узнать про Пунш, а я в свою очередь попробую как-то связать Веру Холодкову с твоим Князевым… Ну все, целую.

* * *

Утром Изольды уже не было – она умчалась на работу. Уверенная в том, что Варнава спит в соседней комнате, я на цыпочках подошла к двери и тихонько постучала. Затем, не дождавшись ответа, потянула за ручку: дверь отворилась, и я увидела аккуратно застеленную кровать. Варнавы не было! Я обошла всю квартиру в его поисках, но не нашла даже элементарной вежливой записки. Все меня бросили.

И тогда я разозлилась, причем по-настоящему. Я даже не стала звонить Изольде – пусть теперь поищет свою племянницу!

Передвигаясь по квартире, я успела заметить следы пребывания ставших в один день мне ненавистными Изольды и Варнавы: грязные тарелки с остатками яичницы и салата из свежих огурцов, утонувшее в мыльнице мыло и два мокрых полотенца в ванной комнате, аромат Изольдиных японских духов «Шасейдо» и запах свежего йода. Выпив чашку кофе и сделав себе самостоятельно перевязку, я решила вернуться к себе домой, все хорошенько обдумать, а уж потом выработать план действий.

Что мне в тот момент нужно было от жизни? Да все. Мне хотелось испытать себя, попробовать стать другой, чтобы, изменившись и набравшись новых сил, стать такой, как Пунш, которая, словно живая, стояла перед моими глазами и смеялась надо мной своим ярко накрашенным ртом. И хотя я ни разу не видела ее, кроме как на фото, мне казалось, что она именно такая: яркая, бросающаяся в глаза, эффектная, сногсшибательная, шикарная, потрясающая!

У меня тоже не маленький рост – почти сто семьдесят восемь с половиной, а с каблуками и того выше. Волосы намного светлее, чем у Пунш, но все равно длинные и могут быть в любой момент окрашены в любой цвет. А все остальное – дело техники. К черту блеклые тона, да здравствует красная помада!

Спустя час я вышла из квартиры своей любимой тетушки в ярко-желтом, свежевыглаженном платье Пунш, в Изольдиных белых туфлях на шпильке; волосы развевались на ветру, собранные в конский хвост, очки скрывали мои глаза, а ярко накрашенные, вызывающие губы так и шептали словно заклинание: «Я Елена Пунш! Я Елена Пунш!»

Варнава, который сильно повредил мои мозги, исчез в неизвестном направлении. Должно быть, они с Изольдой поехали по его имущественным делам – выяснять, что же такое представляет собой свинья по фамилии Блюмер, который так беззастенчиво ограбил его среди бела дня.

Я шла по улице, ощущая, как приятно обдувает мое тело утренний свежий ветер, как играет он волосами, как грозится забраться под подол. Платье, хоть и чужое, было мне впору, и чувствовала я себя в нем просто превосходно.

Я собиралась было перейти улицу, чтобы дождаться автобуса, который довез бы меня до самого дома, как вдруг возле меня остановилась большая белая машина. Дверца распахнулась, и смуглый мужчина с нависшими надо лбом черными блестящими кудрями и выразительным цыганским лицом хмуро уставился на меня:

– Опаздываешь. Садись.

И я села. Ведь теперь я уже не принадлежала себе. Я превратилась в другую девушку, ту самую, в которую был до смерти влюблен Варнава.

– Я сделал все, как ты просила. Все остается в силе. Только в следующий раз не опаздывай – я думал, что больше не увижу тебя.

– А ты мне не указывай, – вырвалось у меня, – если опоздала, значит, на то была причина.

– Дура, я же за тебя переживаю. Две недели назад на Набережной нашли женский труп. Платье – ну прямо как у тебя. Думал, что ЕГО работа. Ты о нем что-нибудь слышала ТАМ?

– Нет, ничего.

– Я знаю, почему ты злишься, но осталось ждать совсем немного. Катя и Роза прилетели три дня назад. Они хорошие девочки.

Я ничего не понимала.

– Я устала, – произнесла я с чувством, чтобы хотя бы по реакции на эту довольно-таки нейтральную фразу понять, какую роль в жизни этого кудрявого парня занимает та, за которую он меня принял.

– А мы устали тебя ждать.

Он гибким кошачьим движением мягко коснулся моей щеки своей и заурчал, из чего я поняла, что они с Пунш были в довольно близких отношениях. Мне еще тогда пришло в голову, что не хватало только переспать с этим цыганом…

– У тебя новые очки… – Его рука поползла мне под платье.

– Старые разбились. А что Варнава? – Я убрала его руку и нахмурилась.

– Как договаривались. Я же тебе сразу сказал – все остается в силе.

– А Блюмер?

– Можешь не переживать, с ним все в полном порядке – молчит.

– И все-таки, что с Варнавой?

Цыган не ответил. Мы подъезжали к Глебучеву оврагу. В конце зеленой, засаженной высокими тополями улицы, прямо перед нашей машиной распахнулись голубые ворота, и я увидела большой красивый дом.

– Ты зайдешь или принести тебе сюда? – очень удобно для меня, бестолковой, построил он свой вопрос, от которого теперь многое зависело.

– Принеси все сюда… У меня билеты, я улетаю. Приеду позже и все объясню.

Внутри меня клокотал страх, он заставлял мои волосы шевелиться на голове, а живот и вовсе скрутило от всего происходящего. Я не ожидала от себя такого идиотизма. Мне хотелось зажмурить глаза и оказаться в доме Изольды, под теплым пледом…

Цыган между тем ушел. Вернулся с черным кейсом. Склонившись передо мной, уложил его на переднее сиденье и открыл. Я увидела аккуратно сложенные деньги: пухлые пачки наших сотенных и пятидесятирублевок, а также стодолларовых купюр, тоже потрепанных. Это была огромная сумма.

Я молча, все еще находясь в шоке, кивнула, после чего цыган захлопнул кейс и кинул его на заднее сиденье.

– Тебя куда: в аэропорт?

– Нет, высадишь меня возле моста и возвращайся. Так надо.

Он беспрекословно слушался меня. Машина, взревев, стала поднимать нас по той же крутой пыльной дороге наверх, из оврага, навстречу небу, солнцу и нормальным людям. Мне казалось, что в Глебучевом овраге живут НЕлюди.

А через пару минут я уже выходила из машины с кейсом в руках. Цыган подошел ко мне и поцеловал в щеку.

– У тебя другие духи, – сказал он, и тут я увидела, что он красивый, более того, я вдруг почувствовала, насколько он может быть нежен с женщиной, со мной ли, или с Еленой Пунш. Мне стало ясно, что передо мной не простой цыган, а, быть может, молодой цыганский барон, до того он был хорош, румян, белозуб…

– Я сегодня вся другая… – ответила я довольно сухо и сделала несколько шагов в сторону оживленной трассы. Меня неудержимо влекло туда, где было много машин, а значит, и людей, которые, если я вдруг закричу, придут на помощь.

Цыган махнул мне рукой, улыбнулся, сел в машину и скатился обратно вниз, в овраг, в свой Свиной тупик, очевидно. И не успела я перевести дух, чтобы найти в себе силы остановить другую машину, которая доставила бы меня домой, как с трассы туда же, в Свиной тупик, повалили, визжа тормозами и поднимая колесами пыль, пять самых разных машин без номеров. От этого шума и нехороших предчувствий у меня засосало под ложечкой.

Спрятавшись за припорошенными бело-розовой пылью кустами дикой смородины, росшей под мостом, я увидела, как голубые ворота, доверчиво распахнувшиеся перед белой машиной цыгана, впустили и эти пять машин. Из них повыскакивали парни с автоматами и начали палить кругом. Затем они ворвались в дом и открыли там стрельбу… За стеклянным крошевом окна изрешеченной свинцом белой машины я увидела окровавленную голову цыгана.

Спустя считанные минуты парни с автоматами уже сидели в машинах, уносивших их с места кровавой бойни в сторону Жасминного поселка, вон из города.

Понимая, что мне в такой ситуации оставаться под мостом никак нельзя, что уже через минуту-другую в Глебучев овраг ворвутся милицейские «канарейки», я выскочила на дорогу, с трудом перебежала ее и, остановив скромный старенький «Москвич», попросила такого же скромнягу водителя отвезти меня домой.

Уже возле первого светофора нам навстречу попалось два милицейских фургона. «И кто знает, – подумала я тогда, – возможно, в одном из них сидит моя Изольда…»

* * *

После бессонной ночи Изольда чувствовала себя совершенно больной и разбитой. Работать в таком состоянии было невыносимо тяжело. Быть может, поэтому она, подбросив Варнаву к рынку, где он собирался разыскать какого-то знакомого, у которого он мог бы снять комнату, Изольда помчалась не в прокуратуру, а в лес.

Было раннее утро, в лесу было прохладно, пахло сырой хвоей, воздух полнился щебетом просыпающихся птиц; зеленая машина стояла между розовоствольных сосен и гармонично сливалась с этим утренним, преисполненным покоя пейзажем. Изольда крепко спала, откинувшись вместе с сиденьем назад, и видела во сне маленькую девочку с огромным голубым бантом на светловолосой пушистой головке. Девочка убегала от нее, хохоча и показывая маленькие редкие зубки, а Изольда, вытянув вперед руки, пыталась ее схватить, но едва приблизилась к ней, как, хлопнув ладонями, увязала в тугом и упругом, словно мармелад, теплом воздухе – девочка оказалась призраком и отдалялась неестественно быстро, словно ввинчивалась в спиралеобразном воздушном потоке в гулкий и долгий прозрачный тоннель…

От таких видений Изольда быстро просыпалась. Это был один из ее постоянных фантасмагорических снов, приносивших ей, с одной стороны, светлые минуты неосознанного материнского счастья, а с другой – сравнимое только с нечеловеческой физической болью чувство неудовлетворенности, граничащее с чувством потери части своей плоти и даже всей сущности. Эта девочка должна была родиться, но ведь не родилась же. У Изольды не было детей и, пожалуй, никогда не будет. Нет, конечно, не будет, ведь ей уже сорок пять и ее некогда здоровое и нежное тело теперь хоть и сохраняет внешнюю привлекательность, но изнутри подточено временем. Что поделаешь, такая у нее работа.

Она открыла глаза, села и тряхнула головой. Птичий гомон вызвал прилив теплого радостного ощущения – беспричинного и благостного. Вероятно, таким образом организм и сознание очищались от серого заплесневелого налета повседневности, апатии и уныния.

Из зеркала на нее смотрела хорошо отдохнувшая и даже помолодевшая женщина с ясными зелеными глазами и едва заметным румянцем на щеках. Вот только растрепанные седые пряди основательно портили женский портрет, навязывая ему истинный возраст.

Вздохнув и приняв решение в ближайшем будущем посетить парикмахерскую, Изольда вернулась в город, купила по дороге пачку печенья и уже в прокуратуре, войдя в свой кабинет, первым делом включила кофеварку.

Старший опер уголовного розыска Вадим Чашин появился чуть позже – вошел, предварительно постучавшись и улыбнувшись, как мог улыбаться Изольде только он (несколько смущенно и восхищенно одновременно), – и вежливо спросил, не перепадет ли и ему чашечка кофе.

– Проходи, Вадим, садись, у меня накопилось столько дел, что без тебя не управиться. Одна писанина замучила – мешает работать по-настоящему.

– А вы сегодня такая красивая… Глаза блестят. Спали, наверно, хорошо.

– Да нет, спала-то я как раз плохо. Просто утром съездила в лес, подышала свежим воздухом. Чувствую, что сегодня будет сложный денек. У тебя есть новости о Холодковой?

– Результаты экспертизы подтвердились: в крови Холодковой была лошадиная доза героина, и, если судить по состоянию ее вен, то последний, роковой укол она сделала явно не сама, да и вообще до момента гибели она была совершенно здорова и не была наркоманкой… Ее могли пытать и даже бить, потому что некоторые следы на ее лице свидетельствуют именно о побоях, нанесенных ей еще до того, как ее сбросили…

– Установили, с какого этажа?

– С восьмого, из номера восемьсот третьего; известно даже, что Холодкова в тот день пришла в гостиницу одна, подошла к администратору и сказала, что, если ее будут спрашивать, она в триста третьем номере…

– Не поняла, ты же только что назвал восемьсот третий…

– Это она сказала, что будет в триста третьем, а на самом деле поднялась на восьмой этаж. Но самое интересное заключается в том, что она была не в желтом платье, а в сером костюме… Его и нашли именно в восемьсот третьем номере, в котором обнаружили явные следы борьбы… Мужчина-командированный, живущий по соседству, рассказал, что в день, когда Веру нашли на ступеньках Набережной, он слышал за стеной шум, ругань, высокий женский голос выкрикивал отдельные слова, что-то вроде «отпусти!», «это не я», «позови Сару»… А потом стало тихо, хлопнула дверь, и послышался звук удаляющихся по коридору шагов.

– В номере нашли следы крови, шприц – что-нибудь свидетельствующее о том, что ее били или пытали?

– Нет, ничего… Только следы босых ног на пыльном подоконнике да туфли на ковре. А серый костюм висел на плечиках в ванной комнате.

– Понятно, значит, она специально переоделась… Что ж, это уже кое-что, тем более что теперь я просто уверена, что это убийство. А ты не узнал, кто снимал этот номер?

– Администратор молчит, а по журналу регистрации выходит, что номер долгое время оставался пустым.

– Значит, в нем останавливался человек, имени которого никто не должен был знать. Потому что, если бы речь шла о свидании проститутки с обычным клиентом, навряд ли стали скрывать его имя… Значит, клиент или гость – не из простых смертных. Что еще?

– А еще я узнал адрес ее лучшей подруги, которая могла бы нам многое рассказать о Вере…

– А что известно о ее родителях? Они живы?

– Живы и вполне благополучно существуют за счет дочери. Во всяком случае, так говорят соседи… Но старики ничего не знают о человеке, с которым их дочь встречалась в последнее время. Она с ними, само собой, не делилась, не откровенничала, а просто приносила им деньги или продукты. А они и рады, что про них не забыли. В плане информации, мне думается, было бы интереснее побеседовать с ее подружкой, коллегой по работе, так сказать… Вы не хотите поехать к ней вместе со мной?

– ?..

– Понимаете, я мог бы, конечно, допросить ее и сам, но вам, женщине, она выложит больше, чем мне, мужику…

– Ой, не скажи…

В это время зазвонил телефон, и Изольда, успевшая разлить кофе по чашкам, взяла трубку:

– А… Привет. Слушаю тебя внимательно. Так, хорошо, я все поняла. Спасибо. Я и сама слышала эту фамилию и чувствовала, что уже где-то и когда-то сталкивалась с ней, но никак не могла вспомнить. Тем более что она такая запоминающаяся… Спасибо, – она положила трубку. – Вадим, ты тоже знал этого человека – адвокат по фамилии Блюмер! Вспомнил?

– Если честно, то нет.

– Да это и неважно, главное, что мы определили, кто такой Блюмер. Лев Борисович. Адвокат из областной коллегии адвокатов, его контора находится возле краеведческого музея, в одном дворе. Давай сделаем так – поедем вместе и к Блюмеру, и к подружке Холодковой, идет?

– А что с ним стряслось-то, с вашим Блюмером? – Чашин прожевал печенье и запил его глотком кофе. – Он тоже проходит по этому делу?

– Нет, Вадим, он проходит по МОЕМУ делу. Поехали, я тебе расскажу кое-что интересное по дороге. Допивай скорее кофе, а вернемся, я сварю тебе еще.

* * *

Я понимала, что с минуты на минуту ко мне домой может приехать Изольда, и тогда начнутся расспросы-вопросы, выяснения отношений. Сказать, что я приревновала тетку к Варнаве, – было бы лишь малой частью того чувства, которое заставило меня вычеркнуть их обоих из моей жизни. Главное, что они не восприняли меня всерьез. А ведь если бы не я, они бы вовсе не познакомились. Но люди – существа в высшей степени неблагодарные. Особенно я обиделась на Изольду – она же знала, что я влюблена в Варнаву. Как могла она помешать нам побыть вместе! Мало того – всячески препятствовала этому, устроила из перевязки целый моноспектакль, где главные роли исполняли она и Варнава.

Меня разбирало любопытство: потерял ли Варнава сознание из-за того, что увидел снимок с мертвой женщиной, или он отключился из-за общего физического состояния, из-за потери крови, например?.. И почему меня никто не разбудил утром, чтобы рассказать об этом и посвятить в свои планы?

«Они забыли меня, забыли…»

Твердя это, я собрала чемодан со своими вещами, переложила деньги из чужого кейса в обычную дорожную сумку и, прихватив чемодан, набитый вещами Елены Пунш, заказала такси в аэропорт. В таком состоянии, в каком я находилась в тот момент, лучшее, что я могла придумать, – это отправиться на море, туда, откуда я совсем недавно приехала. Только теперь мне предстояло не столько согревать свое тело, сколько зализывать раны, совсем еще свежие, кровоточащие раны на сердце. Безответная любовь – это как неизлечимая болезнь.

Чтобы не вляпаться еще в какую-нибудь историю, я вышла из дома уже не в том желтом роковом платье, в котором меня так легко приняли за Пунш, а в более скромной и не бросающейся в глаза одежде, да и прическу свою изменила, зачесав волосы назад и спрятав их под маленькую соломенную шляпку. Очки я тоже сменила – надела желто-зеленые, «стрекозы», почти детские. Я была уверена, что в таком виде меня не признала бы даже мать родная – настолько нелепо и инфантильно я выглядела.

В аэропорту я купила билет на ближайший рейс в Адлер и в ожидании начала регистрации забилась в самый темный угол мраморного гулкого зала, прикрывшись еще для надежности газетой: Изольда далеко не дура и сможет вычислить меня, какие бы наполеоновские планы или козни я ни строила. Но, с другой стороны, навряд ли ей сейчас, в первой половине дня, есть дело до полоумной племянницы, сладко посапывающей в теплой постели и смотрящей эротические сны с Варнавой в главной роли. Конечно, где-нибудь после обеда она вспомнит обо мне и позвонит, чтобы спросить, как самочувствие, не болит ли плечо и не появлялся ли Варнава. Посоветует мне не волноваться, побольше лежать, пообедать подогретыми котлетами и щами, а затем постараться снова уснуть. Забота, ничего не скажешь.

В раздумьях о так и не съеденных мною подогретых котлетах (я уже к тому времени успела проголодаться) прошли три с половиной часа, отпущенные мне на ожидание моего рейса. Оба чемодана я отправила вместе с багажом остальных пассажиров, а дорожную сумку, набитую деньгами, оставила при себе. Если бы я знала, где в нашем городе можно купить парашют, то непременно приобрела бы эту ценную вещь: мало ли что может случиться в воздухе?..

Уже поднявшись на самую высокую ступеньку трапа и щурясь от яркого июньского солнца, я вдруг поняла, что по моим щекам снова текут предательские слезы – мне почему-то так захотелось увидеть маму… Нет, права была Изольда, когда относилась ко мне, как к ребенку. Слезы – это ли не проявление слабости и неразвитости души, находящейся пока еще в состоянии бутона?

* * *

– До чего же здесь жарко! – Екатерина Ивановна Смоленская сидела в кабинете директора ювелирного магазина города Туапсе и с тоской смотрела сквозь окно на ярко освещенную узкую улочку, радующую взгляд зеленью молодой листвы и фрагментом небесного ультрамарина.

Экспертная группа, работавшая здесь все утро, уже уехала – теперь оставалось ждать результатов.

– Очень жаль, что украли кондиционер. Думаю, что в ваших краях это не роскошь, а совершенно необходимая вещь.

Она разговаривала с оперуполномоченным сочинского уголовного розыска Николаем Рябининым.

– Скажите, что вы сумели за это время узнать о Мисропяне? Вы разговаривали с его друзьями, близкими? Что они говорят? Известно ли им о каких-либо угрозах в адрес… – Смоленская с трудом вспомнила имя исчезнувшего директора ювелирного магазина: – Яши Мисропяна.

– Никто ничего не знает. У Мисропяна красивая молодая жена, маленький сын, они живут на самой окраине Туапсе в своем доме. Известно только, что накануне Мисропян ездил в Лазаревское за вином. Якобы кто-то из его грузинских друзей позвонил ему и сказал, что привезет две бочки и оставит их у общего знакомого в Лазаревском.

– Он привез вино?

– Жена говорит, что никакого вина он не привозил, но приехал очень поздно, внешне выглядел вполне довольным, из чего она сделала вывод, что встреча с другом прошла хорошо. Я понял так, что у них в семье не принято, чтобы жена задавала мужу лишние вопросы. Но мы с Кариной, так зовут его жену, обошли все пристройки, заглянули в погреб – вина нигде не нашли. Я спросил ее, что это был за друг, но она ничего не знает; у ее мужа слишком много знакомых, чтобы можно было всех упомнить. Хотя чувствуется, что она любит своего мужа. И страшно волнуется…

Смоленская подумала, что жена Мисропяна наверняка произвела сильное впечатление на Рябинина, но промолчала. Да и с какой стати ей вообще говорить на эту тему?

Магазин грабили если и не профессионалы, то вполне удачливые люди. То, что они действовали в перчатках, понятно – сейчас любой школьник знает про отпечатки пальцев. Но вот как грабители смогли обезвредить без шума и выстрелов здоровенного охранника, крепкого русского парня по фамилии Бокалов, оставалось неясным.

Ключи от сейфов (их было целых три!) были на месте, то есть торчали из замков так же, как все остальные – от ящиков столов, шкафа, витрин. Бархатные футляры, мягкие, обтянутые сафьяном подставки для украшений тоже остались на месте: воры наверняка ссыпали драгоценности в обычную сумку. Судя по тому, что ни одно изделие не упало, времени на то, чтобы обчистить магазин, было более чем достаточно.

– Украли драгоценности и все документы, все до клочка бумаги… Магазин, насколько я поняла, государственный?

– Да, государственный.

– Значит, ограбили не Мисропяна, а государство, – изнемогая от жары и внезапно обрушившихся на нее лени и усталости, проговорила Смоленская, вытирая взмокший лоб платком. – А в Лазаревском есть ювелирный магазин?

– Конечно, есть, и не один. Вы хотите узнать, где был Мисропян четвертого мая вечером?

– Именно. Постарайтесь выяснить адреса всех знакомых Мисропяна в Лазаревском, а я поеду поговорю с его женой.

Карина, молодая худенькая шатенка с огромными черными глазами, встретила ее вопрошающим взглядом: она ждала самых худших известий.

– Не волнуйтесь так, – попыталась успокоить ее Смоленская. – Его нигде не нашли… Так что еще есть надежда.

Карина стояла по другую сторону ажурной литой калитки, за которой просматривался огромный тенистый сад с расположенной слева, увитой виноградными листьями беседкой, а справа – большой пестрой ухоженной клумбой с желтыми и розовыми цветами, напоминающими крупные маргаритки. И только много дальше, чуть на возвышении, белел двухэтажный, с красной деревянной террасой дом.

– Проходите, пожалуйста. – Карина даже не спросила удостоверения, она интуитивно почувствовала, откуда и по какому делу приехала к ней сюда, на самую окраину города, немолодая уже, коротко стриженная блондинка в строгом светлом костюме, с кожаной папкой под мышкой. – Я сейчас принесу черешни… поговорим.

Они сидели в беседке за столом и разговаривали. Руки Карины, красивые, с длинными пальцами, чуть заметно дрожащими от волнения, лежали на скатерти. Домашнее платье из плотного шелка напоминало расцветку павлиньего хвоста.

– Вот вы сказали, что еще есть надежда… А я знаю, что с Яшей случилась беда. Да вы и сами это понимаете. Несмотря на то что у нас с ним большая разница в возрасте, мы понимали друг друга, и хотя я постоянно делала вид, что подчиняюсь ему, мне это было нетрудно… Ведь он так заботился о семье, так любил меня и сына. И если я чувствовала, что ему иногда надо развеяться, расслабиться с друзьями, то заранее прощала ему женщин, которые будут там… – она махнула рукой в пространство, – …с ними, с мужчинами. Мужчины устроены иначе, чем мы. Я ждала его, и он всегда возвращался… А это самое главное.

– Вы хотите сказать, что он изменял вам?

– Думаю, что да. Но мы с ним не говорили об этом. Бывало, конечно, что он возвращался на следующий день, утром, но я его ни о чем не спрашивала. Я понимаю, для вас, женщины, которая занимается таким серьезным делом, РАБОТАЮЩЕЙ женщины, это может показаться странным, но Мисропян взял меня из такой бедной семьи, он так много сделал для моих братьев, сестер и родителей, что…

– Да я понимаю… Меня интересует, какие отношения у вашего мужа были с его охранником, Бокаловым?

– Нормальные. Он взял Сергея сразу, как только увидел его. Это такой высокий и сильный парень, служил в Чечне, многое повидал. Яша ему верил, как себе.

– У Бокалова тоже есть семья?

– Нет, он живет один, не хочет жениться. Думаю, что его испортили женщины-отдыхающие, которые приезжают к нам на море, чтобы развлечься. Я не знаю, может, у него характер такой, что его не тянет к семейной жизни, а может, возраст еще не подошел…

– У вашего мужа только одна машина? – Смоленская повернула голову в сторону красного джипа, стоящего перед воротами гаража.

– Нет, в тот день он был на черном «Мерседесе».

– А куда подевался ваш бухгалтер, Наталия Петровна Донцова?

– Наташа в отпуске, Яша отпустил ее в Пермь, к матери. Но при чем здесь машины?

– Видите ли, Карина, ваш муж был… точнее, является директором государственного ювелирного магазина, то есть у него оклад. Повторяю: ОКЛАД. И не мне вам объяснять, что это значит. Но у вас во дворе стоит новенький джип… Поэтому мне было бы любопытно изучить всю бухгалтерию магазина, чтобы понять, как же это могло случиться, что в таком крохотном городке, как Туапсе, в ювелирном магазине, выручка которого, на мой взгляд и исходя из общего уровня доходов здешних жителей, довольно низкая, директор этого магазина умудрился так разбогатеть, что позволил себе содержать такой роскошный автомобильный парк. Надеюсь, мысль моя ясна?

– Понимаете, мой муж не посвящал меня в свои дела.

– Я почему-то так и думала, что вы это скажете. Тогда немного сменим тему. У него были постоянные любовницы? Вы знали их?

Карина опустила голову. Она плакала, и слезы тяжело капали на белую скатерть.

– Не то что знала, но иногда мне приходилось встречать их здесь, как гостей, угощать и даже оставлять на ночь…

– Не поняла…

– Друзья Яши приезжали к нам на машинах целой компанией, а среди них всегда были девушки, которые были знакомы и с моим мужем, – это же невозможно скрыть… К тому же они пили вино, а язык после этих возлияний развязывался сам собой, и девушки уже открыто намекали Мисропяну, что… – Она запнулась и, достав платок, высморкалась. – Мне приходилось все это терпеть – у меня не было другого выхода. Многие наши женщины, мои знакомые, жены друзей Мисропяна, живут так же, как я, – без прав… Но мне все равно, пусть даже их у него было много, я ему все прощу, пусть он только вернется… – И она разрыдалась. – Но он не вернется, я чувствую, не вернется… И вы тоже это знаете. Если магазин ограбили – это сделали не местные, Мисропян пользовался здесь авторитетом, и никто никогда бы так с ним не поступил. А чужие наверняка убили его.

Она уже рыдала в голос.

– Но если говорить о женщинах, то была у него в последнее время одна… Она не похожа на всех остальных: приезжая, хотя и не из отдыхающих… Красивая молодая женщина, высокая, белокожая, шикарно одетая, похожая на артистку… Все мужики на побережье, по-моему, голову потеряли из-за нее.

– И что же в ней такого особенного?

– Есть шлюхи красивые, но дуры, а вот она и красивая, и умная. И я почти не ревновала к ней, потому что понимала – мне до нее далеко…

– Вы можете ее описать?

– Конечно, могу. Высокая, – Карина руками совершила несколько плавных движений, обрисовывая воображаемую фигурку женщины, – стройная, волосы длинные, она носит высокий конский хвост светло-русого оттенка с почти белыми прядями… В тот вечер на ней было платье с пышной юбкой, знаете, необычное платье, такие сейчас не в моде… Белое, очень хорошо сшитое, с черной широкой каймой… Такое платье могла носить Элизабет Тейлор или Мэрилин Монро… Но оно особенно хорошо смотрелось именно на высокой девушке, такой, какой была Лена… Вспомнила! Ее звали Лена!

– Отлично… – Смоленская что-то пометила у себя в блокноте. – Значит, белое платье с черной каймой…

– Да, очень красивое и необычное платье. Я бы даже сказала – вызывающе шикарное, сшитое из дорогой ткани… Вы думаете, она, эта женщина, имеет какое-то отношение к исчезновению Яши?

– Не знаю. Пока, во всяком случае, не знаю. Она тоже была здесь, эта Лена?

– Была, но только приезжала с одним человеком… Шахназаровым. Он представлял ее своей невестой. Но когда он на минутку вышел из комнаты, Яша сказал мне на ухо, что на таких, как она, не женятся, но не потому, что она шлюха, а потому, что ей муж не нужен, она сама твердо стоит на ногах и богата как сто чертей, и что она нарочно пообещала Шахназарову стать его женой, а на самом деле у нее здесь, в Туапсе, дело, она деловая женщина, а не подстилка…

– У нее и с вашим мужем были дела?

– Думаю, что да, потому что тот вечер, который они провели в ее обществе, сильно отличался от тех, когда его друзья привозили ему девок… Они говорили о каком-то товаре, о поставках, о том, что выгоднее было бы продать сразу весь товар, то есть, объединившись, продать этот товар непосредственно ей, а не ждать откуда-то там покупателя. К тому же, как я поняла, их устраивала цена, которую эта женщина им предложила.

– А что это был за товар, не знаете?

– Нет, конечно… Но не золото, это точно.

– А вам не известно, откуда она приехала?

– Нет, но она, повторяю, светлокожая, то есть если и загорела, то самую малость, из чего я сделала вывод, что она живет далеко от моря, от солнца…

Смоленская, немного подумав, достала сложенную вчетверо копию фотопортрета девушки, погибшей в С., на Набережной – черно-белый факсовый вариант с расплывчатыми очертаниями, – и протянула Карине.

– Это, случайно, не она?

Карина молча смотрела на портрет и качала головой. Затем перевернула вверх ногами:

– Похожа на нее, но это что – труп? Почему у нее закрыты глаза и черные потеки из носа?

– Да, это труп.

Карина вернула портрет и снова покачала головой:

– Да уж, теперь-то я точно знаю, что с моим мужем случилась беда… – Слезы покатились из ее глаз, а из горла вырвался стон. – Господи, да что же это такое?..

– Вы извините, но мне надо позвонить… – Смоленская чуть тронула ее за плечо.

Карина провела Смоленскую в дом, где в прохладе и янтарном сумраке огромного холла, рядом с креслом, на настоящей мраморной тумбе стоял телефон.

– Николай? Это Катерина Смоленская. Мне сейчас в голову пришла одна мысль. Ведь ювелирный магазин находится рядом с библиотекой, верно? Вы были там? Опрашивали работников библиотеки? Не работает? Почему? Понятно. Так я и думала… Я сейчас приеду.

– При чем здесь библиотека? – Карина стояла за спиной гостьи и громко и часто дышала. – Она не работает уже больше года – там мало платят, поэтому никто туда не идет. Да и здание само в аварийном состоянии… Что вы хотите там искать?

– Я думаю, что вы и сами знаете… – Катя посмотрела в глаза Карины. – Вы давно увлекаетесь этим?

И Карина не успела ничего предпринять, эта стриженая блондинка схватила ее за руку и задрала рукав платья. Бурые, почти черные пятна на сгибах и следы уколов на коже говорили сами за себя.

– Героин?

– Да. – Карина закрыла лицо руками. – Это он меня приучил, он, а сам не делает этого. Он говорит, что ему со мной интереснее, когда я такая… Посмотрите, я вся в синяках… – Она оголила бедро и показала темно – красную борозду со следами запекшейся крови. – Он зверь, конечно, но я его не убивала…

– Почему вы так испугались, когда я заговорила о библиотеке?

– Я не испугалась. Просто я слышала, что все стены библиотеки сгнили, а у нее с магазином одна стена общая, ее грибок ест… Да и просела она, там трещина… Яша сделал в магазине ремонт, прибил пластиковые панели, но все равно, сказал, стена опасная.

Ее уже всю колотило.

– Вам надо лечиться. Если хотите, я вам помогу. Вы же не бедная, у вас есть деньги, а потому лучшее, что вы сейчас можете сделать, чтобы спастись, это поехать в Москву и найти там человека, который сумеет вас вылечить; я дам вам его адрес… Поедете? Если надо, остановитесь на время у меня… пока здесь все не утрясется. Карина, вы молодая женщина, вам еще сына воспитывать…

– Сына сегодня увезла в горы сестра мужа.

– Они знают про вас?

– Конечно, знают.

– Решайте. Возможно, вашего мужа уже нет в живых, я не могу не предположить этого, тем более что он, как вы и сами сказали, имел здесь, среди местных, вес. Но состояние свое он нажил не золотом, и вы это прекрасно знаете. Туапсе – маленький городок, в котором живут обнищавшие, в недавнем прошлом советские люди; и лишь единицы, успевшие построить на берегу недвижимость и теперь выгодно сдающие квартиры отдыхающим, могут позволить себе такую роскошь, как ювелирные изделия. Вы не знаете, откуда ваш муж получал товар?

– Из Ферганы, – упавшим голосом ответила Карина.

Глава 4

Светлана Мальцева, так звали подружку Веры Холодковой, сразу впустила Изольду с Чашиным к себе в квартиру, провела на кухню и, предложив им сесть, устроилась напротив с сигаретой в руке. Высокая, худая, с длинными прямыми волосами соломенного цвета и сильно набеленным пудрой лицом с пятнами нездорового малинового румянца на высоких скулах, в широком, стянутом шелковым шнурком розовом халате, она смотрела на незваных гостей большими прозрачными серыми глазами, в которых крупными чернильными каплями застыли черные зрачки, и нервно качала головой.

– Чаю хотите? – спросила она. – У меня и кофе есть, и молоко…

– Да нет, Света, спасибо, – мягко отказалась Изольда, осматривая уютную и чистенькую кухню с геранями на подоконнике, оранжевыми веселыми занавесочками на окнах и вычищенными кастрюльками на плите. – У вас здесь хорошо.

– А вы что думали, если я проститутка, то у меня кругом грязь? Да мне эта квартира досталась кровью и потом, так неужели я превращу ее в свинарник? Ну да ладно, вы же не обо мне пришли толковать… О Вере. Мне до сих пор не верится, что ее уже нет. Но предупреждаю сразу: я ничего о ее смерти не знаю – ни причины, по которой она могла бы выброситься из окна гостиницы, ни того, кто помог бы ей это сделать. Вера была не болтушка, умела держать язык за зубами, а потому в этом плане на нее всегда можно было положиться. Я имею в виду, – она сделала паузу и внимательно посмотрела Изольде в глаза, – что она никогда и ни за что не стала бы никого шантажировать. Что касается денег, то они у нее, безусловно, были, но не такие, ради которых можно было бы ее убить, тем более что они наверняка хранились у нее дома, а не в гостинице и уж, конечно, не в сумочке…

– Скажите, Света, откуда у Веры это странное желтое платье? – спросила Изольда, тоже закуривая. – Это ее платье?

– Платье прикольное, чумовое, неформальное… Я сначала не поверила, что Верка отдала за него такие бешеные бабки: потратилась на дорогую ткань, английскую сетку, заменявшую ей подкладку, на портниху… Она срисовала этот фасон не то с какой-то американской киноактрисы, не то с нашей местной артистки, с которой Вера хоть и не была знакома, но много рассказывала мне о ней…

– Вы можете назвать ее имя?

– Нет, я не знаю, как ее зовут, но похоже, что эта девица сильно потрепала нервы Верке…

– В смысле?

– У Веры был парень, она его очень любила, но он бросил ее и ушел к этой артистке.

– Артистке? Она что, работает в театре?

– Я думаю, что она работает в основном в постели, но выдает себя за артистку. Вера рассказывала мне про нее разное: что она со сдвигом, любит выпить, что волосы у нее накладные и ресницы тоже, что…

– Она проститутка?

– Не знаю я… – махнула рукой Светлана и отвернулась к окну. – Вера-то могла наговорить про нее всякое-разное, но главное-то я поняла – эта сука увела у нее парня. Причем, не простого сутенера, а человека, с которым у нее все было хорошо, который купил ей и машину, пусть даже подержанную, и шубу, и брюлики…

– Ты знакома с ним? Знаешь его?

– Да кто его у нас в городе не знает?.. – прошептала Света, краснея так, как если бы вдруг поняла, что проговорилась.

– Савелий? – предположила Изольда, имея в виду одного из самых известных в городе преступных авторитетов, молодого парня, сумевшего прибрать к рукам чуть ли не треть города и сплотившего вокруг себя практически неуязвимую братву. Она вспомнила, что выкрикнула Вера перед смертью: она сказала: «Позови Сару». Скорее всего не «Сару», а «Саву» – производное от Савелия…

Света не ответила. Но ее молчание было красноречивее всяких слов.

– Да, с ним трудно будет побеседовать, если вообще это возможно… – вздохнула Изольда. – Он долго с ней встречался?

– Он ни с кем долго не встречается.

– Это почему же?

– Такой… – пожала она плечами. – Но он бы вам все равно ничего не рассказал, потому что к смерти Веры никакого отношения не имеет. Говорю же, у них все было нормально…

– Послушай, вот ты говоришь, что у них все было нормально, а что это может означать в вашей среде? Разве то, что он не намеревался оставаться с ней долго, можно назвать нормальными отношениями?

– Нормально, значит, он не отдавал ее на забаву своим друзьям и относился к ней по-человечески – дарил подарки, давал деньги, купил шубу… Разве это нельзя назвать нормальными отношениями?

Изольда не сочла нужным развивать эту тему, а потому заставила себя замолчать, чтобы не наговорить этой девице лишнего.

– Света, по-моему, ты что-то недоговариваешь… – вступил в разговор молчавший до этого Чашин. – Наплела здесь с три короба про какую-то артистку, которая на самом деле никакой артисткой и не является, зато увела у Веры ее парня… Но при чем здесь платье? Ты видела эту девушку в желтом платье или же тебе рассказала о нем Вера?

– Девушку я не видела вообще, но видела, как Вера рисовала фасон этого платья и при этом материлась… Казалось, она не понимает, что Сав… что он нашел в этой выскочке… Я думаю, что она хотела одеться так же, как ее соперница, иначе зачем бы она стала заказывать себе это платье?

– Но зачем ей было одеваться как соперница?

– Здесь могут быть только две причины. Первая, это если она хотела понравиться ему и доказать, что и она не хуже этой девицы, то есть показать ему, на что она способна ради него, раз уж ему так нравятся подобные стильные штучки. И вторая – появиться перед ним неожиданно, да так, чтобы он принял ее за ту, другую… Только вот зачем ей это было нужно, я не знаю…

– А ты не могла бы вспомнить, что конкретно Вера говорила о своей сопернице? И с чего ты взяла, что она артистка?

– Знаете, она при мне не произносила ее имени, но называла ее почему-то пташкой залетной, из чего я сделала вывод, что она не местная, а потом вдруг Вера попросила проводить ее в театр, где у нее было какое-то дело, связанное с этой «пташкой». Спрашиваю, какое именно? Отвечает: хочу такое же платье, как у нее…

– Ты проводила ее?

– Проводила. Она попросила меня подождать ее внизу, в холле, ну я и ждала минут двадцать…

– А ты часто ее сопровождала? И вообще, зачем ей понадобилось твое присутствие?

– Она словно боялась чего-то… В ней чувствовалась какая-то неуверенность в себе. Оно и понятно – в театр все-таки пришла, а не в «Братиславу», где знала каждый закуток…

– И что было потом?

– Да ничего не было. Она вернулась в более веселом расположении духа, сказала, что ей надо на рынок, и мы с ней расстались.

– Значит, на рынок она тебя уже не взяла?

– Не взяла.

– Тебе не показалось, что она вела себя как-то странно?

– Она страдала, как вы не понимаете?! – вдруг возмутилась Света. – Ее бросил парень, здесь, пожалуй, поведешь себя странно… Конечно, она была не в себе, и ей было приятно, когда рядом был кто-то из близких. Она такая же нормальная девушка, как все остальные. Сначала я подумала, что она пошла на встречу с этой девицей, но потом до меня дошло, что она могла просто-напросто повидаться с костюмершей в театре и заказать ей такое же платье. Потому что уже через неделю оно было сшито.

– А с чего ты взяла, что платье ей шила именно костюмерша, а не простая портниха?

– Да потому что вспомнила, как Вера сказала однажды, что такое платье по зубам только большому мастеру… Вот тогда я и услышала от нее впервые слово «костюмерша».

Уже на улице Изольда не выдержала:

– Все-таки не случайно она занялась проституцией, честное слово. С ее мозгами можно только таким образом заработать себе на жизнь: спрашиваешь у нее одно, а она отвечает другое… Я так ничего и не поняла. Каждое слово словно клещами тянула…

– А я лично все понял: она нервничает, боится лишнее слово сказать про Савелия, поэтому-то и нагородила всю эту чепуху про костюмершу, про театр… Хочешь, я расскажу тебе, что произошло в восемьсот третьем номере гостиницы?

– Хочу.

– Ее перепутали с той, другой девицей и выбросили из окна. И если Вера надела это желтое платье для того, чтобы предстать перед своим любовником в облике его новой возлюбленной и таким образом попытаться при помощи слез или ласки вернуть его себе, то человек, нанявший ребят, которые убили Веру, собирался убрать именно ту, другую…

– Но за что?

– Видно, она в чем-то провинилась перед ним. И сдается мне, что этим человеком и был Савелий…

– Но почему? Ведь он же встречался с ней…

– Ну и что? У них это быстро… Она могла элементарно проговориться, ляпнуть что-то такое, что не понравилось Савелию.

– Это все твои фантазии. А я вот думаю, что в этом вопросе нам сумеет помочь именно костюмерша…

– Может быть… Ну что, куда теперь, к твоему Блюму или Блюмеру?

* * *

В адвокатской конторе Изольде сказали, что Лев Борисович Блюмер уже дней пять как не появлялся здесь.

– Мы же адвокаты, – развел руками немолодой, но аккуратный, строго одетый, при галстуке, мужчина, – свободные люди! Блюмер – адвокат со стажем, у него – клиентура! А что такое клиентура? Это суды, прокуратура, следственный изолятор, изолятор временного содержания, тюрьма, наконец!

– Это вы мне объясняете? – усмехнулась Изольда. – Моя фамилия Хлуднева.

– Изольда Павловна? – Адвокат тотчас вскочил из-за своего стола, чуть не опрокинув телефон. – Рад, очень рад. Вы, драгоценная, поставляете мне основных моих клиентов-убийц, мы бы могли с вами договориться… Я много слышал о вас, о вашем характере…

– Вы набрались, господин адвокат, по самые уши… – Изольда брезгливо оттолкнула его от себя пальцами, словно опасаясь запачкаться. – И это вы называете свободной профессией? Пьете водку с самого утра…

– Как будто вы не пьете…

– Не хамите мне, лучше подскажите домашний телефон и адрес вашего коллеги Блюмера.

В это время в кабинет вошел высокий и сухой, как мумия, человек в сером помятом костюме; увидев Изольду, он поклонился ей в знак уважения:

– Изольда, привет.

Это был адвокат Галицкий. Изольда знала его как одного из самых честных и порядочных адвокатов города, уважала его и всегда, когда представлялся случай, подсылала ему клиентов, о чем он даже не догадывался.

– Господи, как я рада тебя видеть! – Изольда не без удовольствия протянула ему руку для поцелуя. Галицкий, с лицом орангутанга и улыбкой ребенка, сложился пополам, чтобы припасть к ручке гостьи.

Его внешность была настолько обманчивой, что на это бьющее в глаза уродство – непомерно вытянутое лицо, приплюснутый нос, толстые губы, обвислые щеки и близко посаженные глаза – покупались даже самые опытные прокуроры и судьи: казалось невероятным услышать от такой обезьяны сколь-нибудь связную речь. И если в начале судебного процесса Галицкий сидел молча, беспрестанно вытирая в каком-то нервном порыве свои вечно мокрые губы, и по-дурацки улыбался, то когда ему давали слово, вместо ожидаемых воплей примата слышалась речь профессионального опытного адвоката – четкая, лапидарная и одновременно эмоциональная, способная ошеломить аудиторию каскадом неожиданных образов и метафор. Галицкий блестяще парировал все попытки противоположной стороны настроить присутствующих против обвиняемого – настолько искусно он вел психологическую защиту своего клиента.

Такой человек, как Галицкий, мог бы стать одним из самых влиятельных и богатых адвокатов города, если бы не его принципиальная позиция в отношении некоторых судей – он презирал взятки как явление и считал, что адвокаты, марающие руки передачей взяток судьям, лишь позорят себя и подрывают веру людей в правосудие.

– Костя, где Блюмер?

– Тебе понадобился адвокат?

– Да нет, просто по делу…

– Он здесь почти не появляется, только если договорится о встрече с клиентом, а так его днем с огнем не сыщешь. Если хочешь, могу дать тебе его домашний телефон и адрес… И вообще, пойдем-ка лучше ко мне в кабинет, там и поговорим… – Галицкий даже не взглянул на притихшего и тихонько икающего в углу подвыпившего коллегу.

Записав координаты Блюмера, Изольда спросила:

– Ты не знаешь человека по фамилии Мещанинов?

Галицкий пожал плечами, несколько раз утопив свою узколобую голову чуть ли не в грудную клетку. Он был такой странный, подвижный и гуттаперчевый, что Изольда невольно поймала себя на мысли, что никогда бы не согласилась лечь с ним в постель: слишком уж необычен, страшен, напоминает киношных монстров.

– Варнаву? Знаю. Он через Леву продал все, что у него было, чтобы расплатиться с долгами.

– С какими еще долгами?

– Это только слухи, как ты понимаешь, потому что достоверной информацией такого рода навряд ли кто располагает, но, если быть кратким, изволь. У него была любовница, шикарная баба. Не знаю ни имени ее, ни фамилии. Но видел один раз – произвела впечатление. Высокая, рыжая, яркая и сексапильная. Она появилась у нас здесь только однажды, после чего наш Блюмер Лев Борисович чуть умом не тронулся. Захотел ее, юморист. И это при его-то патологической жадности?! Я ему еще тогда сказал – не связывайся с ней. Но как он мне объяснил, она приходила к нему по делу. Ну да бог с ними… И вдруг я узнаю, что Мещанинов дал ему генеральную доверенность, представляешь? Зачем ему, здоровому и умному мужику…

– Это ты про Варнаву?

– Ну да! Вот я и говорю: зачем ему, умному мужику, поручать сделки такого рода хапуге Блюмеру? Хотел его найти и поговорить.

– Ты с ним знаком?

– Конечно, знаком. Я вел несколько его дел по выколачиванию денег из должников…

– Он давно живет в нашем городе?

– По-моему, с рождения. А что случилось? Ты что-нибудь о нем знаешь?

– Да нет, просто не пойму, как это я до сих пор с ним не встретилась, раз он такой крупный бизнесмен и все такое… Да еще имя странное.

– Что, Изольда Павловна, – Галицкий перешел на шепот, а глаза его хитро сощурились и заблестели, словно у кота, – агенты твои не доложили тебе про красавца Варнаву? А я тебе так скажу – эта баба решила его ограбить с помощью Блюмера. И будет просто чудом, если окажется, что Варнава сам, лично, дал ему эту самую доверенность…

– То есть?..

– Можно довести человека до беспамятства, и он подпишет какие угодно бумаги.

– Эту женщину, случайно, зовут не Елена Пунш?

– Не знаю… Но звучит довольно необычно, я бы даже сказал, красиво. Надеюсь, ее не убили?

Изольда достала из папки фотографию с изображением трупа женщины с Набережной.

Галицкий, увидев, качнул головой:

– Точно! Это она! Она, даже говорить нечего. И платье ее, я запомнил, потому что слишком уж оно обтягивало ее изумительную фигурку, и это сочетание желтого и черного… И давно ЭТО случилось?

– Больше двух недель назад.

– Какая молодая…

– Так где же Блюмер?

– Понятия не имею. В журнале регистраций, во всяком случае, записей о нем нет уже несколько дней.

– Спасибо, Костя. Извини, но мне пора, меня ждут… Если узнаешь или услышишь что-нибудь о Варнаве – позвони мне, но расскажешь только при личной встрече. Вокруг него слишком много клубится всякой нечисти…

Чашин, который в ожидании Изольды уснул в машине и теперь, как младенец, пускал пузыри, слегка похрапывая или даже урча, словно большой очеловечившийся кот, проснулся от звука открываемой двери и хотел было сладко потянуться, но услышал резкое и сухое:

– Гончарный переулок, дом шесть, поехали скорее! Но думаю, что Блюмера, во всяком случае живого, мы с тобой уже никогда не увидим.

* * *

В Адлере я сняла комнату недалеко от пляжа и долго рассматривала ее – просторную, солнечную и заставленную убогой мебелью для отдыхающих, – чтобы найти место, куда можно было бы спрятать сумку с деньгами. Я не имела возможности даже пересчитать их, потому что, где бы я ни находилась, повсюду меня окружали люди; даже на этой, в общем-то, считавшейся приличной «вилле», очевидно, было дурным тоном врезать в дверь замок. Конечно, кто из еще пяти пар отдыхающих, населявших этот дом и наполняющих его топотом босых ног, шумом льющейся из душа воды и с треском жарящейся на сковороде в летней кухне рыбы, польстится на мокрые полотенца, купальники и прочую простую одежду соседей, тем более что золотые украшения и деньги все и всегда, при любых обстоятельствах, носили при себе. Однако деньги, с которыми приехала я, требовали совершенно другого отношения к себе: они были вполне достойны того, чтобы храниться в приличном банке. Но я находилась в Адлере, а не в Цюрихе, потому надо было действовать сообразно ситуации, то есть каким-то образом держать их при себе или же надежно спрятать поблизости.

Не скрою, что моя поездка на море явилась неожиданностью даже для меня самой; это был из ряда вон выходящий поступок, какие свойственны скорее тринадцатилетнему, запутавшемуся в себе и окружающем мире подростку, нежели мне, взрослому человеку, в прошлом году закончившему биофак университета и более-менее научившемуся отличать хорошее от плохого. Если во мне и присутствовал какой-то незначительный процент инфантилизма, то скорее всего он был внушен мне теткой и матерью, нежели являлся милым сердцу пережитком детства.

Но нет худа без добра – огромное расстояние, разделявшее теперь нас с Варнавой, не могло не излечить меня от любви к нему.

Сколько раз я спрашивала себя, не порядочнее ли было приехать с кейсом к Изольде и, рассказав ей все, что я знаю о цыгане и машинах с вооруженными бандитами, расстрелявшими дом в Свином тупике, отдать ей его, свалив со своих хрупких плеч ответственность вместе со страхом погибнуть из-за этих денег. Но что проку теперь было в этих вопросах, если территориально я находилась в Адлере, а моя тетка – в С.?

Из-за этих проклятых денег я не могла даже принять душ или сходить в туалет. И тогда я приняла решение, какое может прийти в голову только такой легкомысленной особе, как я. Отправившись вместе с сумкой в ближайший магазин, я купила три десятка яиц, положила их в отдельный пакет, а вернувшись «домой», переложила их поверх денег горкой так, что получилась сумка, полная яиц.

Только после того, как деньги были выставлены у всех, можно сказать, на виду, я немного успокоилась, вышла из комнаты с мылом и полотенцем в руках и отправилась в ванную.

Да, конечно, мне удалось сбежать от Варнавы, от Изольды, ото всех неприятностей, которые доставляли мне в последнее время, казалось бы, самые близкие люди, но куда деться от собственных невеселых мыслей? Как жить дальше? Пойти отдыхать на пляж? Да разве можно спокойно лежать и загорать на солнышке, когда в голове такая каша, а глаза постоянно ищут в толпе так сильно любимые мною и одновременно внушающие мне какой-то необъяснимый страх лица?

Стоя под прохладным душем и глотая слезы (теперь они были частыми и неоправданно горькими), я призналась сама себе в том, что боюсь Изольду, что всегда боялась. Ничего бы не произошло, и мне не пришлось бы уезжать из города, если бы я не рассказала ей о Варнаве. Очень жаль, что выводы приходится делать так поздно, когда некоторые события становятся необратимыми и уже ничего нельзя исправить…

Изольда. Что я знала о ней? Женщина без личной жизни, помешанная на работе. Разве еще принять во внимание ее любовь к нашей семье, к маме и ко мне лично? А кого ей, собственно, еще любить, как не нас? Своих-то детей у нее нет, и близких и родных, кроме мамы, – тоже.

Варнава. Его сердце вообще принадлежит другой женщине. Но она то ли жива, то ли умерла пять лет назад. Тут сам черт ногу сломит. И кто же тогда та девушка, которую нашли мертвой на гранитных ступенях Набережной? Как ее зовут? Откуда она? Местная или приезжая? И почему Варнава, увидев ее на фото, потерял сознание? Кто в нас стрелял? Кому принадлежал голос, произнесший вслух это пахнущее могилами и осенними астрами слово «Воскресенское»?

Я могла бы остаться, чтобы помочь Изольде разобраться во всем, если бы не ее пренебрежительное отношение ко мне. А Варнава? Разве это порядочно: переспать с девушкой, которая призналась тебе в любви, а потом, проснувшись утром в квартире ее тетки, спокойно бросить ее, уйти без предупреждения, без записки и даже не найти минутки, чтобы позвонить и сказать пару нежных слов? Да если бы не мы с Изольдой, он бы, может, умер от потери крови или от заражения. Мы с Изольдой… Как бы не так. Ей доставляло удовольствие делать ему перевязку, касаться его, ощущать на своем лице его дыхание, смотреть ему в глаза… Она готова была съесть его, проглотить вместе с бинтами и джинсами…

Вот оно, то, о чем я боялась говорить сама с собой и что доставляло мне самую жгучую боль: они могли быть вместе ночью, пока я спала…

…Я до боли, забыв о ране на плече, растиралась полотенцем. Третьим лишним я никогда не буду. Пусть они теперь наслаждаются друг другом, а я начну новую жизнь. Стану другой.

Я вернулась в комнату (сумка с яйцами стояла на полу за кроватью и не вызывала никаких посторонних мыслей), распаковала чемодан Елены Пунш и стала примерять одно за другим ее платья. Они были всех цветов радуги. И что самое приятное – на дне чемодана я обнаружила совершенно прелестные, обтянутые парчой туфельки-лодочки на шпильках (явно сделанные на заказ), которые я видела в квартире Варнавы. И рядом – еще пара белых туфелек, совершенно очаровательных, узких и открытых, словно крошечные декольтированные бальные платья.

Елена Пунш явно была девушкой, обладающей собственным представлением о моде. Рассматривая ее вещи, я ловила себя на том, что держу в руках платья и обувь, принадлежащие эпохе сороковых-пятидесятых годов. Определить происхождение ткани, ее возраст (куплена ли она в прошлом, к примеру, году или сорок лет назад) я бы не взялась, поскольку не сильна в подобных вещах, но вот что касается стиля – уж здесь-то я не сомневалась: все они несли на себе отпечаток послевоенной оттепели, но были нарядны и женственны, поскольку диктовались желанием людей того поколения поскорее забыть функциональную одежду цвета хаки. Облегающий силуэт был необходимой деталью одежды, а усложненность кроя придавала платью или костюму элемент роскоши.

Умом я все это понимала и даже успела оценить оригинальность и неповторимость этой самой Пунш, но, с другой стороны, мне не верилось, что современный мужчина мог бы столь же глубоко, как я, постичь штучность как платья, так и женщины в целом. Ведь если отбросить в сторону мою природную объективность и страстное желание понять, в чем же крылся успех Пунш как женщины, то чисто визуально от этих платьев несло нафталином! Нет, на самом деле от них пахло какими-то весьма стойкими горьковатыми вечерними духами, но поройся я в бабушкином шкафу и наткнись на нечто подобное, то первое, что бросилось бы мне в глаза (или скорее всего в нос!), это шарики или таблетки нафталина.

Пока я ломала себе голову над происхождением этих странных платьев (которые мне предстояло теперь спокойно, не опасаясь, что меня увидит Варнава, примерить, чтобы, остановившись на каком-то одном, надеть его и, превратившись в двойника Пунш, выйти в таком виде из дома), в дверь моей комнаты постучали.

Я моментально сгребла все платья и сунула их обратно в чемодан, после чего, запинаясь, произнесла:

– Заходите.

Это была хозяйка – миловидная, чем-то озабоченная женщина.

– Как вы устроились? – спросила она, присаживаясь на стул. – Нормально?

– У вас такая замечательная ванная комната… Мне все нравится, только вот не сориентировалась пока, где можно поблизости найти недорогую столовую или кафе…

– Как выйдете, так увидите целую улицу этих кафе и столовых – на любой вкус. С этим у нас никаких проблем. Вы уже купили продукты… – она кивнула на сумку с яйцами, – ну и правильно: яичница – самое милое дело в такую жару… Вы к нам надолго?

– Как получится.

– Я, собственно, зачем к вам зашла… Ко мне родственница приехала вчера из Мамедовой Щели, есть такое местечко недалеко от Лазаревского. Я не хочу, конечно, никого пугать, тем более что мне это невыгодно, поскольку я же сама хозяйка и заинтересована в том, чтобы мои отдыхающие чувствовали себя спокойно, но, с другой стороны, что бы я сейчас ни сказала, вы же не сорветесь и не уедете к себе домой…

– А что случилось-то? – Я видела, что хозяйка чем-то всерьез обеспокоена.

– В Мамедовой Щели убили женщину, одну отдыхающую. Кажется, ее удушили. Ну и ограбили, само собой. Знаю только, что она нотариус из Москвы, и все. Вы же понимаете, в какое тревожное время мы живем… Так вот, не показывайте никому своих денег, старайтесь держаться поскромнее, не носите бриллианты. На той женщине было много бриллиантов, это и понятно – приехал человек отдохнуть, почему бы не пощеголять немножко… Хотя, как говорит хозяйка дома, который снимала эта молодая женщина – царство ей небесное! – она, когда выходила на прогулку, бриллианты снимала и одевалась довольно простенько… Но кто-то, наверное, все-таки подсмотрел, а возможно, ее просто «пасли» от самой Москвы. Вы знаете, сколько денег зарабатывают сейчас нотариусы? Развели частные конторы и гребут денежки… Короче, я всех предупредила, чтобы поздно вечером по пляжу не гуляли, особенно это касается молоденьких девушек вроде вас… Аферистов много, не местных, конечно, а приезжих. Они же понимают, что на юг с пустыми руками никто не приезжает.

Рассказанная хозяйкой история не произвела на меня никакого впечатления. От Изольды я знала, что вокруг происходит немало убийств и ограблений. И это в нашем провинциальном городе. А что же тогда говорить про курорты?

– Ну и дела… Спасибо, но я такая трусиха, что вряд ли осмелилась бы гулять поздно вечером по пляжу. Что касается бриллиантов, то у меня их, слава богу, нет. Вы всех предупреждаете таким образом или…

– Если честно, то не всех. У меня здесь три семейные пары, так я за них спокойна. Там такие мужики, что сами удушат кого захотят. Шутка. А вы – девушка молоденькая, симпатичная и совсем одна. Понятно?

Она поднялась и придирчивым взглядом хозяйки, вынужденной сдавать жилище кому попало, осмотрела комнату.

– Ну все, я тогда пойду… Желаю вам хорошенько отдохнуть. А деньги вечером принесете, да? За две недели вперед…

Только теперь до меня дошло, зачем она ко мне пришла: я же еще не заплатила ей! Моя голова до того была занята мыслями о деньгах, с которыми я носилась как с писаной торбой, что я напрочь позабыла о своих святых обязанностях перед хозяйкой.

– Я могу заплатить вам прямо сейчас. – И я с готовностью взяла в руки свой кошелек. – А что, та женщина, которую задушили, гуляла ночью по пляжу?

Хозяйка, ловко пересчитывая полученные от меня деньги, усмехнулась и, не поднимая глаз, ответила:

– Ее удушили прямо в доме, который она сняла полностью и который со всех сторон был окружен высоким забором. И если бы женщина, которая сдала ей этот дом, не зашла к ней, чтобы забрать вентилятор или что-то в этом роде, никто бы и не знал, что она мертвая.

– Кто-то перелез через забор, взломал замок и убил ее?

– Нет. Кто-то, очевидно, находился рядом с ней в ту ночь, скорее всего мужчина, а утром убил, забрал все ценное и спокойно, открыв все замки и запоры, ушел. Мужчинам вообще нельзя верить.

– Удушил голыми руками?

Мне вдруг вспомнились рассказы Изольды о случаях асфиксии, и я задала этот вопрос исключительно из любопытства, не более того… Но вдруг услышала:

– Вы так подробно расспрашиваете, как будто вам доставляет удовольствие говорить на эти темы… Ее удушили неизвестно чем, но как-то странно, очень странно… Ее удушили ВСЮ!

– Как это? – не поняла я.

– Никто не знает. Она вся синяя, словно по ней каток проехался, вся кожа синяя от сдавливания. Говорю же, родственница моя приехала, она сама ходила смотреть на покойницу – страшное зрелище. А вы, случайно, не из милиции?

Я пожала плечами: мне было удивительно, что меня еще кто-то может принять за серьезного человека. И тут, словно из презрения к этой женщине с ее напускным желанием показаться заботливой, которая пришла ко мне лишь из желания поскорее содрать с меня квартплату, да еще и вперед, я вдруг ответила, давя в себе смех:

– Нет, я работаю в морге. Потрошу трупы.

* * *

– Екатерина Ивановна, на что вам далась эта библиотека? – не унимался Николай Рябинин, спускаясь вместе со Смоленской в подвал ювелирного магазина. – Я же звонил в Сочи, разговаривал с руководителем экспертной группы… Следов взлома не обнаружено, отпечатков пальцев – тоже, не нашли даже следов от обуви, разве это не говорит о том, что магазин ограбил кто-то из своих…

– Вы, наверное, имеете в виду Бокалова, так? Думаете, что это он убил Мисропяна и ограбил магазин… Как у вас все просто, Рябинин… А зачем тогда было красть документы? И зачем прятать тело? Да и Мисропян еще может оказаться живым… Не торопите события, а лучше подайте мне руку, я обопрусь на вас…

Длинный коридор, обшитый дорогими пластиковыми панелями, заканчивался тупиком, по левую сторону которого располагалась бронированная дверь с большим амбарным замком.

– Николай, может, я, конечно, и не разбираюсь в архитектуре, но прежде, чем войти сюда, я обошла это здание кругом, осмотрела все входы и выходы и поняла, что у ювелирного магазина и библиотеки одна стена общая. Так?

– Так, – Рябинин мял в руках план магазина, который они сорвали с противопожарного щита. – Но я пока ничего не понимаю. При чем здесь библиотека?

– Смотрите сюда, – Смоленская ткнула пальцем в план и показала на нем место, где они находились. – Спрашивается, что делает здесь эта дверь, да еще и бронированная, мощная, как в противоатомном бункере, к тому же еще с тяжелым амбарным замком, если по плану за этой дверью находится воздух?..

– Не понял.

Смоленская оглянулась, чтобы посмотреть на человека, который в течение последнего получаса постоянно твердит, что ничего не понимает: как же такого бестолкового взяли в угро? На безрыбье, что ли?

– Объясняю, – терпеливо выдержав паузу, ответила она. – Если мы сейчас пригласим слесаря, который отопрет нам этот замок…

– А может, к нему есть ключ?

– Этого ключа нет… Так вот, если слесарь нам сейчас отопрет замок и откроет дверь, то перед нами возникнет если не кирпичная стена, то… улица. Взгляните внимательно на план. Эта дверь сделана для отвода глаз. Значит, существует ДРУГАЯ дверь, которая должна привести нас, как это ни странно, в библиотеку, поскольку она вплотную примыкает к ювелирному магазину.

– Вы хотите сказать, что грабитель проник в магазин через библиотеку?

Она ничего не ответила, развернулась и медленно пошла вдоль по коридору, осматривая стены сантиметр за сантиметром, пока не поняла, насколько хитер был тот, кто придумал этот бросающийся в глаза дорогостоящий и не имеющий никакого функционального смысла коридор: ни тебе склада, ничего… Возникает вопрос: зачем он? С какой стати такой неглупый хозяин, каким Смоленская представляла себе Мисропяна, так потратился на обшивку его панелями?

– Пойдем сначала от лестницы, ведущей в подвал. Вот смотрите: полы под ногами слегка протерлись, самую малость, видите? Значит, по этому коридору кто-то ходил. Видите царапины? Кто-то тащил по полу что-то тяжелое, сумку, например, или ящик… А теперь идите за мной. – Она сделала несколько шагов вперед, остановилась, потянула носом, затем, оглянувшись и позвав его за собой, пошла дальше; снова сделала несколько шагов и вдруг остановилась, едва ли не коснувшись носом тупиковой стены.

– Смотрите, Рябинин, видите, небольшое углубление, оно слегка загрязнено, как если бы за него кто-то брался рукой…

С этими словами она коснулась пальцем небольшой продолговатой впадины, повторяющей полосатый рисунок панели, и стенка мягко и медленно покатилась вправо, открывая вход в небольшой, обитый фанерой бокс уже с вполне нормальной деревянной дверью.

Рябинин от неожиданности даже не нашелся что сказать. Но потом, взяв себя в руки, с чувством произнес:

– Но как вы догадались, что здесь дверь? Екатерина Ивановна, вы что, видите сквозь стены?

– Нет, я вижу людей. Кроме того, стараюсь рассуждать логически. Хотите совет?

Но она не успела услышать его ответ, потому что появившаяся перед ними деревянная дверь оказалась не запертой. Смоленская открыла ее и тотчас очутилась в сыром, пропахшем плесенью и мышами подвале, заваленном грудами полуистлевших книг. Сладковатый запах гнили и разложения ударил в нос, когда они попытались пройти поближе к слабому источнику света – тусклому оконцу в самом углу подвала.

Среди влажной и вспухшей бумажной массы, которая некогда была списанными библиотечными книгами, лежали два тела.

– Это он… Мисропян, это точно он… – услышала Катя приглушенный, словно доносящийся издалека голос Николая.

– Следовательно, рядом охранник? Это Бокалов?

– Бокалов…

– А вы старались уверить меня в том, что ограбление магазина – дело его рук… Вы мне лучше скажите, Коля, каким образом они здесь оказались?

И, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Я почему-то уверена, что они пришли сюда сами… А теперь скорей на выход… Здесь трудно дышать, так можно и отравиться… У вас в Туапсе есть патологоанатом? Очень уж странные эти трупы – ни крови, ни следов выстрелов, ни веревок на шее… Телохранитель этот только щеку рассек, наверное, когда падал. Ничего не понимаю…

* * *

Екатерина Смоленская была коренной москвичкой, всю жизнь проработала в прокуратуре, семьи не нажила, зато врагов – великое множество.

С Изольдой Хлудневой познакомилась много лет назад, когда они вместе вели расследование серии убийств в С. Смоленская была направлена туда из Москвы вместе со следственной группой. Уже в самом конце расследования убийца, приехавший в С., волжский город, из Харькова, ранил Екатерину, и так случилось, что Изольда спасла ее, заслонила своим телом, когда этот зверь, чувствуя, что его загнали в тупик, повторил выстрел. К счастью, на Изольде был бронежилет… Убийцу схватили, но Екатерина еще долго лечила свою рану, а в отпуск всегда приезжала к Изольде в С., чтобы пожить в палатке на берегу реки, половить рыбку, позагорать. Черному морю она в течение последних десяти лет упорно предпочитала именно Волгу.

Схожесть судеб роднила Изольду и Екатерину – обе были одинокие, увлеченные работой женщины, в жизни которых не осталось места семье и, конечно же, детям. Быть может, поэтому, встречаясь, они чаще всего говорили о работе, все о той же грязной и тяжелой работе, которую им приходилось выполнять изо дня в день, из часа в час, и которая постепенно превратила их из вполне нормальных женщин в почти бесполые существа, способные только анализировать ход расследования, пытаясь выудить истину. Преступления, с которыми они каждый день сталкивались, не могли не повлиять на формирование характера и степень цинизма, которая увеличивалась год от года и научила их в конечном счете быть более расчетливыми, рассудочными и хладнокровными. И если Изольда по природе своей была более эмоциональна, чем Екатерина, и в ней было заложено больше женского начала, то постепенно и эти качества пошли на убыль. Что проку нервничать, сотрясать воздух и свое тело рыданиями, если это не повлияет на успех дела? К тому же на холодную голову, как любила говорить Смоленская, лучше срабатывала интуиция.

Вот и теперь, в Туапсе, столкнувшись с самым рядовым преступлением, Екатерина очень скоро заскучала – мотив убийства и личности потерпевших были ясны, и оставалось только вычислить убийцу. Ограбление магазина являлось лишь частью плана преступников, ведь Мисропян занимался золотом только для отвода глаз. По сводкам оперативной информации, на побережье в районе между Адлером и Сочи уже давно действовали несколько преступных групп, занимающихся перевозкой и распространением наркотиков, и Мисропян был лишь одним из звеньев этой героиновой цепи. Туапсе – тихий городок, оживлялся лишь в базарные дни, однако метастазы наркобизнеса разрослись настолько, что опутали весь город. Редкий подросток не знал, где в любое время суток можно раздобыть дозу. Через Туапсе проходят поезда, соединяющие юг с центром России, и переправлять товар с помощью проводников или пассажиров стало делом довольно простым, хотя и опасным. Многочисленные санатории города, расположенного у живописных гор на берегу теплого Черного моря, стояли как бы особняком, но кормили довольно значительную часть местных жителей, работающих в обслуге.

Рябинин, вероятно, знавший о деятельности Мисропяна и, быть может, даже получавший у него комиссионные за молчание или конкретную помощь в прикрытии грязного бизнеса, играл вяло и неубедительно, когда старался выказать недоумение по поводу странных подозрений московского следователя Смоленской, так и рвущейся на территорию заброшенной библиотеки.

– Коля, вы не пробовали подсчитать, во сколько сот тысяч долларов обошелся Мисропяну его дом? – спросила Екатерина, едва они поднялись из подвала на улицу и уже оттуда вошли в кабинет покойного директора ювелирного магазина.

– Я не люблю считать чужие деньги…

– Вызовите людей, экспертную группу и будем искать наркотики. Что вы так на меня смотрите? Или вы думаете, что в библиотеке Мисропян хранил чернослив и фундук с арахисом? Такие деньги очень легко вычислить, кроме того, в моей папке имеются некоторые документы, подтверждающие его причастность к одной из самых прибыльных форм незаконной деятельности… к торговле наркотиками. Действуйте, господин Рябинин!

Она улыбнулась одними губами – ей был неприятен этот молодой человек, валяющий целый день дурака и только мешающий ее работе.

– Звоните… – она придвинула ему телефон, и Николай послушно набрал номер сочинской прокуратуры, – а что касается убийцы, то будем работать над последними днями Мисропяна, надо вплотную заняться его поездкой в Лазаревское и опросить всех, кто видел его там и говорил с ним. Знаете, а ведь в одном я с вами согласна…

Рябинин от неожиданности даже опустил трубку на рычаг.

– …никто из местных, а тем более его коллег по «бизнесу», не посмел бы, именно не посмел поднять на него руку. Иначе этому человеку не жить. Следовательно, убийца – приезжий. Турист. Или, как это у вас принято называть, отдыхающий. Так что звоните, а я пока подумаю над тем, что сообщить в Москву…

* * *

В Гончарном переулке было тихо, как может быть тихо только в старинных провинциальных дворах, поросших старыми липами и тополями, под которыми много спасительной тени и свежести и где теплыми летними днями копаются в песочницах маленькие дети, а на скамейках рядом сидят присматривающие за ними взрослые – картинка размеренной спокойной жизни.

Старый, сохранивший строгость линий и даже некую помпезность на фоне однотипных панельных муравейников-девятиэтажек дом номер шесть в Гончарном переулке официально являлся памятником архитектуры. Жить в нем – означало жить в сердце города, среди избранных. Вот и Блюмер Лев Борисович, заработавший себе большую квартиру в этом доме (четыре комнаты, просторная кухня с закутком для прислуги, передняя, где можно при желании покататься на велосипеде или поставить кабинетный рояль, а то и бильярд), очевидно, тоже считался избранным, пусть даже он сам себя избрал и поселил в это чудесное, расположенное всего в квартале от городского парка место.

– И что это я не пошла в адвокаты? – вздохнув, Изольда несколько минут постояла возле машины, осматривая уютный двор.

– Вернуться в адвокаты вам никогда не поздно, но в настоящее время заработать себе такую квартиру вы уже навряд ли сможете, – пожал плечами Вадим Чашин.

– Это почему же?

– Гонораров не хватит.

– Ладно, пока что я на своем месте, а потому надо идти. Знаешь, что-то мне не по себе…

– Что, давно трупов не видели? – Вадим понял, что она имела в виду.

Они поднялись, позвонили в квартиру. Им никто не открыл.

– Что будем делать? – спросила Изольда. – Сами попытаемся войти или пригласим слесаря из жэка?

Чашин взялся за ручку, и дверь послушно открылась. Она была тяжелая, металлическая, а за ней оказалась еще одна, уже более простая, деревянная, обитая дерматином с золочеными клепками. Эта тоже легко открылась.

– Лев Борисович! – позвала Изольда, остановившись на пороге в передней. Первые минуты ее пребывания в квартире показали, что никакой борьбы здесь не было: кругом порядок, все вещи аккуратно расставлены и сложены; все основательное, дорогое и даже роскошное, начиная с ковров под ногами и заканчивая высокими зеркалами старинной работы. Антикварная мебель свободно сочеталась у Блюмера с современнейшей компьютерной аппаратурой, телефоном и прочими необходимыми предметами быта и техники. Чувствовалось, что в доме живет человек состоятельный, умный и с фантазией.

– А ведь он жил не один, – сказала Изольда, поднимая с пола шпильку с позолоченным жуком, весело блеснувшим зелеными стекляшками глаз.

В спальне не было туалетного столика, который мог бы свидетельствовать о присутствии в доме женщины, но на прикроватной тумбочке красного дерева стояла большая темная шкатулка из оникса, в которой Изольда обнаружила следы пудры, губную помаду, а также шпильки и пакетик с накладными ресницами и тюбиком медицинского клея.

В ванной тоже было предостаточно предметов женской гигиены, розовый халат, сорочки…

– Вообще-то Блюмер не был женат, – заметил Чашин. – Это я точно знаю. У нас есть один общий знакомый, так вот он рассказывал, что…

– Подожди, Вадим… – Изольда потянула носом и посмотрела в сторону лоджии, дверь которой была слегка приоткрыта. – Я снова чувствую этот запах… Он, верно, там…

Она достала из сумочки носовой платок и поднесла к носу. Медленно пересекла гостиную и вместе с Чашиным подошла к прозрачной двери, ведущей на лоджию.

Посиневший Блюмер с широко раскрытыми глазами полулежал на полу, прислонившись затылком к стене.

– Судя по всему, перед смертью он спокойно разговаривал с убийцей, – рассуждала Изольда, – поскольку в квартире полный порядок, следов борьбы не видно, и уже позже, когда он понял, что ему грозит смерть, стал пятиться спиной к лоджии, чтобы позвать кого-то на помощь, но оступился, упал, поранив себе при этом щеку, видишь, у него на щеке рана… думаю, он порезался об острый угол жестяного подоконника… И много крови… А в остальном – характерные следы удушения… Вот только странгуляционной борозды я не вижу…

Блюмер был одет в темный костюм и белую сорочку, которые теперь едва удерживали в себе распухшее мертвое тело. Окно лоджии было распахнуто и выходило во двор, где внизу, как раз под ней, стояли большие баки с мусором, от которых тоже шло зловоние, – быть может, поэтому соседи никак не реагировали на трупный запах, доносившийся с лоджии адвоката.

– Какой ужас… Умереть вот так. – Изольда бросилась к телефону. – Вадим, только не вздумай открывать дверь. Вот черт, куда я подевала свои сигареты?..

Она прикуривала дрожащими от волнения руками.

– Кажется, его задушили… Вадим, ты видел, что я была готова к ТАКОМУ, ведь так? Но теперь, когда я его увидела, мне стало страшно… И не потому, что Блюмер мертв, а потому, что он был связан с Варнавой, а Варнава – с моей племянницей, Валентиной…

Вадим между тем уже успел вызвать опергруппу. Едва он опустил трубку, как Изольда схватила ее и принялась набирать свой домашний номер.

– В нее же стреляли, вернее, стреляли в Варнаву, на кладбище, ее могли убить…

Она в нетерпении постукивала каблуком по паркету, ожидая вместо длинных гудков характерный щелчок и голос Валентины. Но так и не дождалась. Набрала номер Валентины. Но и там никто не поднимал трубку.

– Она исчезла. Ее нигде нет. Слушай, Вадим, ты остаешься здесь, а я поеду домой, вдруг там что-нибудь случилось… Слушай все, что скажет Желтков – когда это я еще дождусь его официальной экспертизы… У меня душа болит за Валю…

– Да бросьте вы, Изольда Павловна, ничего с ней не случится, успокойтесь… На вас прямо лица нет.

– Будет тут лицо, когда на руках такое чадо… Ты просто не знаешь мою племянницу, она вся в мать пошла – такая же непредсказуемая и влюбчивая, как сто кошек. Варнава… И черт дернул ее поехать на море, а потом сесть именно в этот поезд… Варнава…

Она понимала, что прежде, чем искать Валентину, ей надо бы разыскать Варнаву. Скорее всего Валентина проснулась и помчалась за ним – это как пить дать. Но куда? К нему домой? Так у него же теперь нет дома. Куда?

Утром Варнава во время завтрака сказал Изольде, что поедет на рынок к знакомому, чтобы с его помощью снять квартиру. Но ни имени знакомого, ни какой-либо другой информации, которая позволила бы определить его местонахождение, не оставил. Уж если Изольда, видевшая его последней, не знает, где он, так что тогда говорить о Валентине?

Другое дело, если Варнава, дождавшись, когда машина Изольды скроется за поворотом, вернулся домой, к Валентине… Что ж, это вполне реально. И странно, что эта мысль пришла к ней так поздно.

Больше того, они сейчас могут быть вдвоем где угодно, в квартире Валентины, а то и Изольды, но только не брать трубку. Почему бы Варнаве, этому здоровому мужику, не воспользоваться предоставившейся ему возможностью и не переспать с молоденькой, влюбленной в него Валентиной?

Изольда сначала заехала к себе домой – там никого не было. Затем – со своими ключами – к Валентине. Осмотрела письменный стол, заглянула в ящик, где Валентина хранила все свои документы, и только после этого поняла, что племянница сбежала. И даже не удосужилась оставить записку.

Изольда позвонила в прокуратуру и попросила сделать запрос в компьютерный центр железной дороги и аэропорта, не покидала ли сегодня город Хлуднева Валентина Борисовна. И уже через четверть часа она знала, что Валентина вылетела в Адлер.

Не успев опомниться от этого известия, она вдруг услышала звонок в передней. А когда открыла, то, увидев Варнаву, чуть не лишилась чувств.

– Блюмер мертв, а моя племянница сбежала. И все это из-за тебя! – выпалила она в сердцах.

– Все документы подлинные, даже подпись, но я ничего не подписывал… – ответил ей невпопад, думая о своем, Варнава.

– Да мне плевать на твои документы и на то, что с тобой произошло, происходит и будет происходить… Неужели ты не понимаешь, что втянул в свои разборки мою племянницу? Откуда ты вообще взялся на нашу голову?

Но он, казалось, не слышал ее и продолжал говорить, глядя ей прямо в глаза:

– На фотографии, которую вы показали мне вчера вечером, Елена Пунш. Я знал эту женщину, я любил ее… Валентина вам, наверно, рассказывала об этом. Так вот… Она же не может дважды умереть. Вы понимаете, о чем я говорю. Та могила на Воскресенском кладбище – имеет ли она какое-то отношение к Пунш или женщина, с которой я жил, вообще не Пунш? Помогите мне разобраться в этом, только таким способом я смогу распутать весь этот узел, связанный с ней и моим неожиданным банкротством. Все, что случилось со мной, произошло, как вы сами понимаете, помимо моей воли. Я никогда не имел дела с Блюмером. Сегодня мне дали его адрес, я приехал туда, а там милиция… Собрался народ, сказали, что его нашли мертвым на лоджии. Вы знали об этом?

– Варнава, пошел ты к черту!

Изольда поднялась со своего места и, пошатываясь от усталости и волнения, направилась к выходу:

– Уходи, тебе здесь нечего делать.

– Если вы поможете мне вернуть все, что у меня было, я отдам вам половину.

– Ты, Варнава, мерзавец. Находясь в квартире Валентины, ты говоришь сейчас о чем угодно, но только не о ней. Я же сказала тебе, что моя племянница сбежала, а ты даже никак не отреагировал на это. Заморочил девчонке голову, затащил на кладбище, подставил вместо себя под пулю, а теперь тебя интересуют только твои квартиры и дома? А меня ты решил просто использовать, чтобы я помогла тебе выпутаться из этой грязной истории?

Варнава преградил ей дорогу и, приблизившись к ней и дыша ей прямо в лицо, еле слышно произнес:

– А ночью вы были совсем другой… Изольда… Павловна…

Размахнувшись, она ударила его по лицу, затем еще и еще раз… Брызнула кровь, но это не остановило ее.

– Получай, негодяй!

Глава 5

Я целый день провела на пляже – купалась и спала, растянувшись на жестком лежаке под огромным полотняным зонтом. Небо было нежно-голубым и у горизонта сливалось с морем. Солнце палило и обжигало кожу людей, покрывая ее пузырями и оставляя на месте ожогов некрасивые ярко-розовые пятна на коричневом фоне.

Мысли ко мне возвращались, только когда я входила в воду. Они слетались ко мне вместе с прохладными и упругими струями, разгоняемыми плавно двигающимися руками и ногами. Мне казалось удивительным, что я не тону, что вода, эта зыбкая прозрачная голубовато-зеленоватая субстанция, держит меня в своих объятиях и заботливо выталкивает наружу, когда я, забывшись, перестаю плыть, а просто замираю, расслабляюсь, отдавая свое тело этой кишащей медузами и пузырьками воздуха стихии…

Именно в воде, окунувшись с головой, я впервые подумала о том, что до сих пор не осознала всего произошедшего со мной в эти последние дни. Бог с ним, с Варнавой, и его жеребячьими играми, в которые они играли вместе с Изольдой, позабыв о том, что за стенкой нахожусь я. Их сознание и совесть выключились вместе с последней лампой в спальне, куда Изольда зашла, чтобы постелить постель Варнаве. Ей почему-то и в голову не пришло оставить нас вдвоем в одной комнате. Мне постелила в одной комнате, ему – в другой. Себе – в третьей. Да вот только ее постель всю ночь оставалась холодной и непримятой…

Но это их дела, их жизнь, их слабость. Меня беспокоило другое: как я оказалась в Адлере? Как могло случиться, что я улетела, даже не оставив тетке записку и не предупредив ее, где я? Такой дерзости от меня не ожидала не только Изольда, но и я сама.

Чувство, что меня кто-то тянет за собой на поводке, возникло еще там, в С., когда я, выйдя из квартиры Изольды, почувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд. Я не видела человека, который все это время невидимкой находился со мной рядом, но то, что я не одна, – было очевидным.

Я не помнила, как летела в самолете, потом искала квартиру рядом с пляжем, устраивалась… Моя страсть к Варнаве унялась, словно море после шторма. Даже дышать стало легче. Быть может, это произошло потому, что я его не видела. Не зря же говорят: «С глаз долой – из сердца вон». С другой стороны, стоило мне представить его, такого утомленного и бледного, невероятно красивого и лежащего в постели рядом с Изольдой, сердце мое начинало набирать темп, стучало и клокотало в груди, подбиралось прямо к горлу и, превращаясь там в ледяной ком, таяло, выбегая из-под ресниц теплыми и обильными слезами… Это была ревность. Это была любовь. Это были злость и обида. Сонм чувств, обрушившихся на мою бедную голову, был подобен сонмищу чудовищ.

Пытаясь вспомнить, испытывала ли что-либо подобное в своей жизни раньше, я пришла к выводу, что это случилось со мной впервые. Возможно, таким образом происходит мое взросление, становление – через разочарование и боль. «Что ж, – думала я, вновь и вновь погружаясь с головой в прозрачную ультрамариновую, пронизанную солнечными лучами бездну, – об этих сильных чувствах написано столько книг и снято фильмов, что, видимо, пришло время и мне испытать все на своей шкуре, а точнее – на сердце. Оно ведь еще такое молодое, здоровое, неискушенное и, конечно же, распахнутое настежь для любви».

Ближе к вечеру, когда я, разомлев от жары и воды и просто валясь с ног от усталости, подбрела к кафе, где пахло костром и жареным мясом (вечный, неистребимый шашлычный запах всех черноморских пляжей), ко мне за столик подсел высокий тощий молодящийся старик, похожий на итальянца, смуглый, одетый в джинсовые голубые шорты и белую батистовую сорочку. Аккуратная и маленькая голова его сверкала на солнце, как серебряный наперсток.

– Значит, так, – заявил он мне с армянским акцентом, – сиди и не двигайся. Попробуешь сбежать еще раз – не доживешь до вечера, а твои кишки будут бултыхаться в морской воде, как рыбьи потроха…

Я бы, наверное, поседела от страха (если бы умела) – настолько зло и жестко это было мне сказано.

– В-в-вы меня с кем-то спутали… – проблеяла я, заикаясь и чувствуя, как, начиная от затылка к спине и вдоль по позвоночнику, бегут волны животного, ледяного страха. – Я в-вас н-н-не знаю…

– Даже если бы ты срезала свои волосы, я бы узнал тебя из тысячи… Где то, что ты забрала из библиотеки? Говори, ведь я не шучу. Смерть Мисропяна на твоей совести. – И тут он грязно выругался. – Неужели ты думала, что все вокруг слепые? Ты же не серая мышка… Вставай и иди за мной. В тихом месте, где никого не будет, ты мне спокойно расскажешь, куда спрятала товар. Если будешь молчать, мои ребята заставят тебя говорить, даже если твой рот будет занят чем-то очень горячим. Тем более что ты им давно нравишься, они, можно сказать, всю жизнь мечтали о такой… – тут он снова выругался, – как ты.

Я бы, может, поняла еще, что все это происходит со мной потому, что на мне чужая одежда, которая привлекает вполне конкретных людей, с которыми у Пунш, вероятно, были какие-то общие дела. Но сегодня-то я в белом кимоно, которое мне подарила мама! Это моя одежда! Следовательно, я – это я, а не Пунш, и не собираюсь отвечать за ее поступки.

Но вот здесь моей злости не хватило, чтобы выдать все, что я тогда подумала, этому «итальянцу» вслух – у меня отнялся язык.

Так и не притронувшись к жареной форели, от которой исходил такой дивный аромат, что казалось невероятным уйти вот так, оставив ее на съедение распаренным и смертельно уставшим официанткам-сомнамбулам, я, едва передвигая ноги, поплелась за незнакомцем, проклиная ту силу, которая, я знаю, существовала и которая толкнула меня в спину тем странным, нервозным утром, когда я приняла решение лететь в Адлер…

Мы свернули с центральной пляжной аллеи, ведущей к пирсу, и углубились в поросшую густым самшитом аллейку, поднялись по узкой лестнице к калитке небольшого каменного дома с решетчатыми окнами, увитыми виноградом, где «итальянец», больно схватив меня за руку, почти насильно втащил на крыльцо, толкнул впереди себя дверь, и я оказалась в прохладном темном помещении, пахнувшем то ли сыростью, то ли грибами. Как и у людей, у каждого дома есть свой неповторимый запах. Так вот, теперь ЭТОТ запах вызывает у меня только страх. Ведь что может быть страшнее неведения?

– Ты же не станешь отрицать, что весь прошлый месяц провела здесь, на побережье? – спросил меня сильным, с хрипотцой, голосом незнакомец, грубо усадив в низкое широкое кресло, стоявшее в уголке утонувшей в зеленоватом сумраке комнаты, где мы очутились спустя несколько мгновений. Хозяин или хозяйка этого жилища явно были аскетами – ни единой лишней вещи, все самое необходимое, простое и старое: глиняные кувшины на подоконниках, тяжелая на вид самодельная мебель, топчан, покрытый белой овечьей шкурой, пара стульев, часы на стене… В тот момент они, возможно, отсчитывали последние минуты моей жизни.

– Нет, не стану…

– Это ты была четвертого мая с Мисропяном в ресторане «Пирс»?

– Предположим…

Сейчас я, пожалуй, уже могу дать оценку своим действиям: да, я почти призналась «итальянцу» в том, что была четвертого мая в ресторане «Пирс», хотя я там никогда не была и даже не знаю, где он находится; но дело в том, что в любом случае, что бы я ни сказала, выбор был невелик: либо все отрицать и стать жертвой бандитов, принявших меня за ту, по чьей вине что-то случилось с каким-то Мисропяном, либо выиграть время, притворившись той, кого во мне видели, – а почему бы и нет?! – и поводить их за нос, пообещав вернуть какой-то там товар…

Если еще учесть, что нервы мои были на пределе и голова, естественно, после целого дня, проведенного на солнцепеке, соображала весьма слабо, то, очевидно, я приняла правильное решение, выбрав политику соглашательства. Во всяком случае, теперь у меня появился шанс.

– Ты была с Мисропяном?

– Ну и что? Это мое личное дело.

– А что вы делали после ресторана? Поехали к нему домой, в Туапсе? Что ты молчишь? Вы были у него дома или в магазине?

Я ничего не понимала. Какой магазин? Какой Туапсе?

– Молчишь? Ничего, сейчас приедут мои ребята, и тогда ты быстро все расскажешь… А сейчас раздевайся.

Лицо «итальянца» прямо на глазах розовело, у него изменился даже тембр голоса, стал бархатистее, нежнее, что ли.

– Я понимаю, ты напугана, ты видишь меня в первый раз, но тебе не привыкать… Яша мне рассказывал про тебя, так что не ломайся, ложись… Расскажешь мне все сейчас, отведешь туда, куда спрятали товар из библиотеки, отпущу. Правда отпущу, как птицу… Ты мне не нужна, у меня все равно нет таких денег, какие были у него, и ты найдешь себе другого, но этот товар – мой, понимаешь? Он куплен на мои деньги и привезен сюда моими людьми. Мисропян должен мне, он хотел расплатиться своей женой, но она мне не нужна, мне нужен товар, товар либо деньги…

Говоря все это, он возбудился и теперь, полуодетый, пытался опрокинуть меня на топчан, давил сильной мускулистой рукой мне на плечо, пока я не выдержала и не откинулась назад, на овечью шкуру. Воспользовавшись этим, он свободной рукой распахнул на моих бедрах кимоно и, склонившись надо мной и обдавая меня горячим дыханием, к которому примешивался запах вина и табака, разомкнул мои бедра своим коленом.

– Я скажу тебе, где товар, если ты сейчас остановишься, – прошептала я, не желая принять его. Я словно одеревенела, и уже казалось, что это не он набросился на меня, а мои колени зажали его колено и не хотят выпускать. Он был противен мне, я понимала, что такой прилив желания был вызван лишь видом моего полуобнаженного тела да еще и той необычной обстановкой, в которой мы оказались. Обычное животное чувство – ничего более.

Но он уже не слышал моего голоса, он даже не понял, что я практически СОГЛАСИЛАСЬ сказать ему, где находится его проклятый товар, – настолько он был ослеплен желанием. Он взял меня, как брал меня совсем недавно Варнава – без любви, словно утолил жажду. Его сухое костлявое и жесткое тело оказалось более сильным и, как ни странно, более нежным, чем я предполагала. Однако больше всего меня поразила физиологическая особенность его тела – с таким мужским достоинством он мог бы стать центральной фигурой маркесовских чувственных романов. Варнава по сравнению с ним казался мальчиком.

Мы не заметили, как наступила ночь. «Итальянца» звали Сос.

– Где же твои ребята? – спросила я, когда он принес мне откуда-то холодного вина и домашнего соленого сыра.

– Если тебе мало, то я могу еще, – с готовностью ответил он, промокая свое тело простыней и демонстрируя свою воспрянувшую силу.

А я смотрела на чисто выбеленный потолок, ждала, замерев, прилива новой чувственной волны, грозившей окончательно опустошить меня, и в который раз спрашивала себя, что я делаю здесь, в этом городе, в этом доме и на этом топчане? И кто этот мужчина, так неистово вторгающийся в меня и внушающий мне одновременно страх и ответное желание? И что вообще со мной происходит? За кого меня принимают? И сколько еще мужчин будут проделывать это со мной, пока я не вернусь домой, под крыло своей не менее страстной тетушки, открывшей объятия моему молодому любовнику?

Я бы могла еще долго рассуждать на эту тему, и знаю, что все объяснения моей пассивности выглядели бы более чем убедительными, хотя в каждом слове сквозила бы ложь. Все женщины лгут, и лгут очень много. Ни одна из нас еще никогда не раскрылась ни перед кем полностью. Да, безусловно, обстановка располагала к любви, потому что было очень тихо, в доме, кроме нас двоих, никого не было, за окнами шумел сад, от топчана исходил крепкий запах овечьей шерсти, а от мужчины – аромат табака и виноградного вина; а еще он был грубый, но чудесно грубый, как раз такой, чтобы женщина почувствовала себя униженной… Женщине необходим хотя бы один процент униженности, пусть это будет даже в самом прямом смысле. Как бы то ни было, но Сос оказался прекрасным мужчиной, и я, понимая, что никогда и никто не узнает о том, что произошло здесь, в этом доме, почти сразу же перестала сопротивляться, едва лишь почувствовала его. Возможно, всему виной было его потрясающее тело… Но все равно: прошла ночь, настало утро, и только к обеду следующего дня мы покинули эту комнату, оставив после себя пустой кувшин с каплей вина и несколько сырных крошек на столе.

А на крыльце, зажмурившись от яркого солнца, я призналась ему, что меня зовут Валентина, что я никогда в жизни не видела Мисропяна, не была в Туапсе и не знаю, о каком товаре идет речь.

* * *

Вечером в туапсинскую гостиницу, в которой остановилась Екатерина Смоленская, приехали Павел Баженов из Голубой Дачи и Миша Левин из Мамедовой Щели. Екатерина еще находилась под впечатлением телефонного разговора с Изольдой, рассказавшей ей об исчезновении Валентины и покушении на Варнаву. Собравшись с мыслями, она сообщила коллегам о том, что в подвале библиотеки были найдены трупы Мисропяна и его охранника, – высказала свои предположения относительно того, что библиотека использовалась директором ювелирного магазина в качестве склада для хранения наркотиков, а также поделилась своими планами в отношении Карины.

– Я считаю, что Карина много знает, и это просто чудо, что она еще жива. Она наркоманка. Родственники Мисропяна увезли ее сына, поэтому она сейчас очень уязвима, и в случае, если у нее под рукой не окажется нужной дозы, она рано или поздно выведет нас на свое окружение, то есть ближайшее окружение убитого мужа. А это – прямой выход на наркоторговцев. Кроме того, Карина наверняка знает немало интересного о любовницах Мисропяна, в частности, о молодой деловой женщине по имени Лена. Возможно, что ее появление тоже как-то связано с его смертью. Его убили пятого мая, а четвертое он провел в Лазаревском, вполне может быть, что и с Леной… Хотя дома сказал, что поехал к другу за вином. Николай Рябинин, опер из Сочи, с которым мы спускались в подвал и нашли трупы, уверен, что Мисропяна убили не местные. Видимо, у него есть основания так считать. А что у тебя, Паша?

– Убит богатый человек – хозяин кафе «Ветерок» и оптового склада «Парнас». Зарезан. Его нашли в комнате отдыха кафе «Ветерок», там есть такие помещения в большом доме-пристройке почти на берегу, сдаются за приличную плату. Что-то вроде гостиницы для влюбленных. Так вот, Шахназаров был убит в собственной, им же сданной кому-то комнате. Я опрашивал соседей и всех, кто проходил в этот день и в это время мимо, и почти все видели двух лилипуток, двух немолодых блондинок, похожих, как близняшки.

– Очевидно, ты получил все эти ответы на вопрос: «Не заметили ли вы чего-либо необычного?» – улыбнулась Смоленская. – А лилипутки, конечно, необычные люди. Но я не думаю, что это они зарезали Шахназарова. Он молод? Красив?

– Да. А откуда ты знаешь?

– Мисропян тоже красивый. И охранник тоже. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется, что во всем этом замешана женщина. Возможно, ею пользуются как приманкой… Я вдруг вспомнила про убийство московского бизнесмена Князева. У него в папке с документами нашли фотографию девушки (или, во всяком случае, очень похожей на нее), которая разбилась на Набережной в С. Я понимаю, что мои предположения могут показаться притянутыми за уши, но слишком уж много совпадений за последние пару недель, и все, представьте себе, вертится вокруг одной и той же дамочки. Мне позвонила Изольда Павловна, это моя приятельница, она работает следователем С-ской прокуратуры, и рассказала совершенно невероятную историю о девушке, которую зовут Елена Пунш. Ее племянница влюбилась в одного парня со странным именем Варнава, а тот, оказывается, был влюблен в эту самую Пунш и даже сожительствовал с ней. Но она исчезла, а спустя какое-то время этот самый Варнава оказывается на кладбище и видит там могилу Елены Пунш, причем с фотографией именно той девушки, с которой жил… Так вот, дата смерти на фотографии – пятилетней давности. То есть Пунш умерла в 1994 году. А исчезла она из-под носа Варнавы всего месяц назад и была как две капли воды похожа на девушку, которая разбилась на набережной в С. Ну как вам история?

– История интересная, да только я не улавливаю связи между ней и убийствами на берегу Черного моря, – проворчал уставший Паша и растянулся на свободной кровати. – Мне бы сначала поужинать, а потом уже можно и порассуждать. Если честно, то у меня в голове – полный вакуум. А что у тебя, Миша?

– У меня вообще полные непонятки. Молодая женщина задушена в доме, который сняла. Разумеется, ограблена. Никто ничего не знает. Судя по всему, она была довольно богата, поскольку одна сняла целый дом на берегу моря, с хозяйкой расплачивалась долларами, у нее было много бриллиантов… Я не уверен, что все убийства, совершенные на побережье, как-то связаны между собой. Единственное, что их роднит, если можно так выразиться, так это время – май 1999 года – и то, что они скорее всего произошли на почве ограбления. Если только предположить, что действовала банда… поскольку все это происходило между Адлером и Сочи, рядом…

– Каким образом она была удушена? – спросила Смоленская.

– Вот тут-то и начинаются странности. Медэкспертиза будет готова, как я понимаю, еще не скоро, но результаты предварительного осмотра показали, что не исключен сердечный приступ и что удушена она была – только не удивляйтесь – после смерти. И удушена каким-то невероятным способом. Словно ее прижали чем-то тяжелым, сдавили… Она вся синяя. На море приехала одна. Хозяйка, которая живет поблизости и, как я понял, присматривает, а то и подсматривает за теми, кто снимает ее дом, утверждает, что Лариса (так звали убитую) – женщина скромная, тихая, что никто из посторонних к ней в дом не приходил, да и сама она только несколько раз спускалась вниз, к магазину или в кафе. В саду оборудован бассейн, и Лариса почти весь день проводила в воде, купалась, спала под деревьями на кушетке… Хозяйка говорит, что Лариса приезжает к ней отдыхать уже третий год. Человек она необщительный, мало что о себе рассказывает. Но, судя по всему, она не замужем, детей тоже нет. Работает в Москве, в нотариальной конторе.

– Очень странно. Если ее убили с целью ограбления, значит, кто-то знал, что у нее есть деньги и драгоценности. А кто это может быть? – задумчиво проронила Смоленская.

– Если она приезжает в тихую и скромную Мамедову Щель уже третий год, то о том, что у нее водятся деньги и драгоценности, могут знать все, кто живет поблизости и общается с хозяйкой. Или же…

– …в Москве… Надо бы проверить ее московские связи, опросить знакомых, родственников, которые знали, куда и когда отправляется Лариса. Миша, надо сегодня же дозвониться до Москвы и навести справки о ней. Теперь что касается удушения. Дело в том, что и Мисропян тоже удушен очень странным образом. На шее нет ни одного следа, как это обычно бывает от пальцев, ни кровоподтеков, ничего… Разве что небольшая рана непонятного происхождения, но явно не смертельная. А как зарезан твой Шахназаров? – спросила она у Баженова.

– Обычным кухонным ножом. Но его если и ограбили, то по-крупному. Дело в том, что Шахназаров пришел в эту комнату явно не на свидание, а с деньгами. Женщина, которая следит за порядком в этой частной, так сказать, гостинице, утверждает, что ее хозяин регулярно встречался именно в этой комнате со своими друзьями и компаньонами. Так вот, рядом с убитым валялся вскрытый кем-то, причем очень грубо, совершенно пустой кейс, в котором он обычно носил деньги и документы.

– А женщину она никакую не видела? Он был один?

– Говорит, что был один.

– Скорее всего лжет, – сказала Смоленская. – И знаете почему? Городок маленький, все друг друга знают, а у Шахназарова, само собой, семья – жена, дети…

– Да, все правильно. Я поеду завтра утром к его жене, вернее, вдове. Поговорю… Может, она что знает. Просто сегодня у них там сплошной плач стоит, невозможно работать… – вздохнул Левин.

– Я вижу, что с вами сейчас бесполезно разговаривать – жара, да к тому же вы еще и голодные как волки. Здесь неподалеку есть недорогая столовая, и если она еще открыта, то мы сможем там поужинать. Кстати, что-то ничего не слышно о Скворцове. Мы же договаривались на сегодня, неужели застрял в Лазаревском со своей женой. Вот тоже… навязалась на мою голову.

– Ты же сама подала эту идею, так что теперь пеняй на себя, – махнул рукой Баженов. – А вообще-то я Витальку знаю, он обязательно приедет, хоть на верблюде… Что касается его супруги, то она наверняка сняла комнату где-нибудь неподалеку от пляжа, и вообще она женщина самостоятельная, не растеряется… Хотя если честно, то я так до конца и не понял, зачем ты посоветовала ему взять Иру с собой.

– Да потому что Скворцов – прекрасный работник, но, если его драгоценная голова будет забита мыслями о супруге, он сможет работать только вполсилы. Кроме того, я сама, как вы знаете, человек несемейный, а потому мне хочется, чтобы хотя бы у вас в семьях было все хорошо. Надо же учитывать специфику нашей работы. А Ира?.. Мне она симпатична. Очень коммуникабельная и энергичная женщина, разговорчивая, общительная…

– Уж не собираешься ли ты использовать ее коммуникабельность в своих целях?

– Она, кроме всего прочего, еще и красивая, яркая женщина. Что ей будет стоить, к примеру, у кого-то что-то спросить, разузнать… Я же специально направила Скворцова в Лазаревское, поскольку именно там произошло самое удивительное, на мой взгляд, преступление. Человеческие уши в кипящем масле! Хотя где-то я о подобном уже слышала. Да вот беда – никак не припомню где.

В столовой, после сытного ужина, хотя и холодного (они пришли за полчаса до закрытия и могли рассчитывать лишь на остывшие котлеты и сырники), Миша Левин вдруг сказал, промокая губы салфеткой и глядя на Смоленскую повлажневшими от сытости глазами:

– Ты знаешь, у меня из головы не идет твоя Пунш. Действительно интересная история. Мужчина встречается и даже живет с девушкой, она неожиданно исчезает, и потом так же неожиданно этот мужчина оказывается на кладбище и натыкается на ее могилу. Мистика какая-то. А ты не можешь поподробнее рассказать о том, каким образом он очутился на этом Воскресенском кладбище? Что, был на похоронах своего родственника или как?

Смоленская рассказала все, что услышала от Изольды.

– Другими словами, его кто-то пригласил на кладбище специально для того, чтобы показать могилу? – прокомментировал услышанное Левин.

– А может, для того, чтобы убить? – предположил Баженов, который, утолив голод, и сам теперь готов был поломать голову.

Смоленская, глядя на этих двух сытых мужчин, напоминающих объевшихся котов, улыбнулась. Действительно, сытый человек становится добрее, сговорчивее, гибче, другими словами, компромиссней, и с ним легче вести дела, нежели с голодным и уставшим. Ведь ребята даже и слышать ничего не хотели о возможности существования связи между убийствами на Черноморском побережье Кавказа и убийством Князева, московского бизнесмена, в документах которого имелась фотография очень похожей на Пунш девушки.

Но тут Левин вдруг заметил:

– История загадочная, интересная, работать с таким материалом одно удовольствие, тем более если в ней замешана красивая девушка, пусть даже и в облике привидения. Но, дорогая Екатерина Ивановна, при чем здесь убийства, ради которых мы сюда приехали?

– А при том, что фотопортрет девушки, погибшей в С., – точная копия портрета с могилы Елены Пунш…

– Ну и что? Значит, если и существует загадочная история с преждевременным захоронением девушки, то касается она лишь С., поскольку там находится и могила Пунш, и именно там из окна выбросилась девушка, похожая на нее… Но при чем же здесь то, что произошло на Кавказе?

– Дело в том, что я показала Карине этот снимок… И знаете, что она мне сказала? Незадолго до исчезновения ее мужа именно эта девушка была гостьей в их доме, и приезжала она туда вместе с Шахназаровым, который, как нам известно, тоже убит… Теперь улавливаете связь между убийствами здесь, на море, в С. и, представьте себе, в Москве, ведь фотография именно этой девушки обнаружилась и среди бумаг Князева…

– Дай-ка я взгляну на эту веселую девицу, отправившую на тот свет стольких мужиков, – попросил Паша, но, когда увидел лицо покойницы, его всего передернуло. – Приятного аппетита, да? А она, между прочим, красивая… Так что с ней случилось?

– Точно я пока что ничего сказать не могу, потому что, когда мы разговаривали с Изольдой, ей было известно лишь то, что девушка либо выбросилась из окна гостиницы, либо ей кто-то в этом помог… Не думаю, что всеми этими совпадениями следует пренебрегать, даже если они и кажутся не слишком весомыми. Считаю необходимым заняться проверкой всех фактов, имеющих отношение к девушке, погибшей в С., которая засветилась как в Москве, так и здесь, в Туапсе… Слишком уж много трупов… Что же касается фотопортрета, то, поскольку он сделан крайне некачественно, следует послать запрос в С., чтобы выслали более четкие фотографии убитой с тем, чтобы мы могли сравнить их сначала со снимком девушки, который мы нашли в папке у Князева, а дальше видно будет… Миша, поезжай в Сочи, я просто уверена, что в Информационном центре непременно всплывут «жареные уши». Понимаешь, у меня неплохая память, но в отношении этого странного убийства в Лазаревском я могу сослаться только на ассоциации: плавающие в кипящем масле уши у меня напрямую ассоциируются с морем. Возможно, я читала заметку о подобном убийстве или что-то в этом роде. Поезжай утром в Сочи, поработай, а я сама лично займусь Ларисой Васильевой, позвоню в Москву, съезжу в Мамедову Щель. А ты, Паша, постарайся найти этих лилипуток и выясни, где они были восьмого мая. Ведь не случайно все ВИДЕЛИ именно их. И почему люди говорили о них в связи с убийством Шахназарова? Быть может, это чисто психологическая реакция на что-то необычное, но, возможно, здесь кроется и нечто другое. Лилипутки могли быть отвлекающим моментом… Но это я уже расфантазировалась… Да, чуть не забыла. Племянница Изольды, Валентина Хлуднева, та самая, которую ранили на кладбище, где она была вместе с Варнавой, неожиданно и никого не предупредив, вылетела вчера в Адлер. Я не знаю, чем было вызвано это решение, тем более что она совсем недавно вернулась отсюда в С., но если этот странный вояж каким-то образом связан с Варнавой и Пунш, то ей может грозить опасность. Вот такие дела, такой клубок. А теперь – спать.

* * *

Варнава сидел в кресле, держа мокрое полотенце на распухшем, расцарапанном лице. Когда полотенце согревалось, он переворачивал его, чтобы приложить к щекам прохладную сторону, невольно демонстрируя Изольде пятна свежей крови.

Она же стояла возле окна и курила. Ее растрепанные от резких движений волосы обдувал теперь приятный прохладный ветерок и заодно остужал пылающие от стыда и ненависти к этому мужлану щеки. Она до сих пор не могла прийти в себя от такого хамства: напомнить ей о той безумной ночи, которую они оба поклялись себе и друг другу забыть, словно ее и не было. Да, бывает такое, когда мужчина и женщина, оставшись наедине, теряют рассудок. Но ведь они же договорились! Неужели теперь этот смазливый подонок будет шантажировать ее тем, что расскажет Валентине о минуте ее слабости?

– Я первый раз слышу о том, что она улетела в Адлер, мы с ней не виделись с вечера. Вы же сами отвезли меня на рынок… Клянусь вам!

– Замолчи. Это ты, ты заварил эту кашу, а нам теперь всей семьей ее расхлебывать?! А что, если бедная девочка забеременела от тебя? Или ты думаешь, что она всегда так себя ведет – вешается на шею первому встречному? Да она совсем не такая. Валя – серьезная девушка, она закончила университет с красным дипломом, а научную работу бросила, потому что мечтает так же, как ее мать, поехать в Африку и изучать там животных, снимать фильмы о них. Она не легкомысленная и не дура, как ты мог о ней подумать. Просто она влюбилась в тебя, понимаешь? Влюбилась! Такое случается далеко не с каждой, но вот ей не повезло…

– Да я все понимаю… – Варнава снова перевернул полотенце и приложил к красным щекам. – Какие у вас ногти длинные и острые, Изольда Павловна. Вы, наверное, забыли, что я раненый, что у меня повязка и рана еще кровоточит…

– Замолчи, говорю же тебе… Что я теперь скажу ее матери, когда она вернется? Что не уберегла ее дочку, что позволила ей связаться с проходимцем, у которого роман с покойницей? Ты вообще-то представляешь, что произошло с тобой и Валентиной на кладбище?! Вас же могли убить!

– Я вам, кстати, хотел сказать о том, что сегодня утром убили того самого цыгана, который приносил Елене деньги. В Свином тупике расстреляли целый дом и всех, кто там был…

Изольда оживилась.

– Откуда тебе это известно?

– Я узнал это случайно от одного моего знакомого, которому звонил ближе к полудню, чтобы договориться о квартире. Я ведь теперь бомж. Что-то всех кругом убивают. Вы зря старались – кричали и топали ногами, царапались и кидались на меня, как кошка, – меня же все равно убьют. Я это чувствую. Правда, я не знаю, за что. Никому ничего плохого не сделал, никого не обманул. Возможно, только знаю что-то такое, чего не должен знать, но что это за информация и почему я должен кого-то опасаться – ума не приложу.

– Как будто ты не понимаешь, что это связано с твоей любовницей – Пунш. Цыган, Свиной тупик, кладбище, покушение… Куда уж больше?! Ты бы рассказал, где с ней познакомился.

– А разве ваша племянница вам ничего не рассказывала?

– Нет.

– Елена сама села ко мне в машину, когда я ходил за сигаретами.

– Весьма приличный способ познакомиться. Ну и что дальше? Ты поступил с ней как в сентиментальном романе: привез домой и сделал своей девушкой, даже не разобравшись, кто она и откуда?

– Опошлить можно все…

Изольда густо покраснела. Ей вдруг стало стыдно за свои слова, но они были уже произнесены и сделали свое черное дело: она выдала свою ревность, свою досаду и боль. Конечно, Варнава молод, и ему простительно многое, в том числе и подобные встречи с девушками, пусть даже и с криминальным душком. А в том, что Пунш имела отношение к этой, изнаночной стороне человеческого общества, Изольда нисколько не сомневалась.

Если судить по фотографии на кладбищенском памятнике, эта женщина была необычайно красива. Неудивительно, что Варнава влюбился в нее.

Да, Изольде тяжело было признаться в том, что она хотела бы оказаться на месте этой самой Пунш хотя бы на один день, чтобы почувствовать себя настоящей женщиной, молодой, полной сил и уверенности в себе. Разве может она сравняться красотой и здоровьем с Пунш? Копна седых волос, прокуренный голос, желтоватый налет на коже лица, который Изольда тщательно маскирует светлой пудрой, и усталые, много повидавшие глаза… Единственным, что составляло гордость Изольды, было ее тело. Стройное, упругое, оно хорошо сохранилось и вполне могло бы принадлежать двадцатилетней женщине.

Подобные мысли одолевали Изольду с тех самых пор, как она увидела Варнаву. Если закрыть глаза на прошлое, это был единственный мужчина, которому она хотела бы принадлежать полностью. Если бы он позвал ее, она пошла бы за ним, не оглядываясь и позабыв обо всем и всех, перешагнула бы даже глыбу, называемую чувством ответственности. Или нет?..

Мысли проносились в голове горячим, сжигающим все на своем пути ветром, доставляя ей нестерпимую боль.

Изольда смотрела на Варнаву, сидящего с порозовевшим от крови полотенцем в руках, и спрашивала себя в который раз, что делает здесь этот человек и как он вообще мог прийти к ней после всего, что произошло между ними, а до этого – между ним и Валентиной? Что ему от нее нужно? А что, если их встреча – пусть это даже и из области абсурда – не случайна, а подстроена? И подстроена человеком… Нет, он не способен на подобное…

Изольда пыталась изо всех сил сохранить холодную голову, но у нее ничего не выходило: место рассудка занимал пестрый клубок обрывочных мыслей-предположений. И все же: предположим, Варнава попался в хитро расставленные сети Блюмера. И случилось это с ним ДО встречи с Валентиной, а не после, как пытался он ей это внушить. Валентина могла быть для него лишь посредницей для сближения с Изольдой, имевшей вес в прокуратуре и огромные, полезные связи по всему городу. Изольда, как никто другой, была сейчас полезна Варнаве. Он все потерял и теперь намерен вернуть свое с ее помощью. Что ж, вполне возможно.

Нет, скорее всего Варнава встретился с Валентиной случайно. Можно допустить, что он подсел к ней в купе намеренно, купив билет на соседнее место, но ведь никто не мог предположить, что Валентина вскоре после этого придет в «Ротонду», где и встретит его. Хотя можно было предугадать и это: в городе не так уж и много ночных клубов, куда стекается молодежь в надежде найти там себе подобных. «Ротонда» – клуб не для всех. Это дорогой клуб, где выпить даже кружку пива не каждому по карману, не говоря уже про стоимость входного билета.

Но, с другой стороны, перед тем, как купить билет в одно купе с Валентиной, Варнава мог проследить, еще до ее поездки на море, где она проводит вечера, чтобы впоследствии сделать их встречу «случайной».

…Она тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Пора было поговорить начистоту. Как ни странно, но именно сигарета привела ее мысли в относительный порядок.

– Значит, так. Начнем все по порядку. В твоей жизни произошли два события, которые перевернули ее. Одно событие чисто эмоционального, основанного на чувствах, плана, а второе – материального. Первое – это могила Пунш на Воскресенском кладбище, причем могила явно пятилетней давности. Второе – афера Блюмера. Знаешь, Варнава, черт бы тебя побрал, а ведь и первое и второе могут быть связаны между собой. Но это еще придется доказывать. Предлагаю тебе сделку.

– Я готов поделиться половиной всего, что имею…

– У тебя ничего нет, поэтому лучше помолчи… Так вот. Сделка хоть и будет касаться материальной стороны твоей жизни, но ко мне лично никакого отношения иметь не будет. Я не потребую с тебя никаких процентов, ничего, кроме… тебя самого.

Он ее пока не понимал. Конечно, разве можно понять эту фразу иначе, чем предложение стать любовником Изольды?! Он ждал разъяснений.

– Объясню сразу, чтобы ты не обольщался на мой счет: я тебе не верю. Ни единому твоему слову. Предполагаю даже, что ты использовал мою племянницу, чтобы поближе познакомиться со мной – я уже тебе об этом говорила – и с моей помощью выкрутиться из переделки, в которую тебя втянул Блюмер…

– Да нет же, клянусь!

– Помолчи, не сбивай меня. Так случилось, что события последних дней связаны с твоей пропавшей любовницей или возлюбленной, которую зовут Елена Пунш.

– Я не уверен…

– А я тебя и не спрашиваю ни о чем. Женщина, которую убили на Набережной, – вылитая Пунш. В вас с Валентиной стреляли на кладбище возле могилы Елены Пунш. Только что ты мне рассказал о расстреле дома в Свином тупике, где жил тот самый цыган, который приносил деньги Елене Пунш. Не слишком ли много совпадений? Кстати, откуда ты знаешь, что этот тот самый цыган, который приходил к твоей подружке?

– Вы прямо держите меня за идиота. Как вы думаете, если к моей, как вы выразились, подружке приходит какой-то тип с серьгой в ухе и приносит деньги, должен я хотя бы попытаться узнать что-нибудь о нем? У меня на рынке много знакомых, они тоже знали этого цыгана, но вот чем он конкретно занимался и на чем делал деньги – не знали. Единственное, что мне удалось о нем узнать, так это то, что он несколько раз перепродавал иностранные машины, и все. Но на этом большой бизнес не сделаешь. Он же не гнал их из Германии или Белоруссии, а просто продавал, как мне думается, свою, чтобы купить новую. Судя по тому особому положению, которое он занимал в городе, можно предположить, что у него была московская «крыша». Во всяком случае, его никто из наших никогда не трогал. А тут вдруг расстреляли целый дом…

– Понятно.

Ей стало стыдно за то, что она, следователь по особо важным делам областной прокуратуры, работающая с большой сетью агентов, никогда и ничего не слышала ни о каком цыгане из Глебучева оврага. Причем не простом цыгане, а имеющем московских покровителей.

– Как видишь, слишком много фактов, указывающих на связь твоей Пунш с этими событиями. А потому предлагаю тебе свою помощь в обмен на твою. Ты помогаешь мне найти Пунш, а я в свою очередь постараюсь разобраться с делом Блюмера и выйду на конкретных людей, которые помогут тебе опротестовать доверенность. Но предупреждаю сразу – дело очень сложное, требует больших денег. Ты, кажется, заикнулся о том, что у тебя на юге что-то осталось? Так вот, не прибедняйся, а действуй. Переведи оставшуюся недвижимость в деньги, а я посоветую тебе, к какому адвокату лучше всего обратиться. Я же в свою очередь разработаю план в помощь этому адвокату, и мы вместе попробуем доказать, что все договоры купли-продажи твоей недвижимости не имеют юридической силы. Ты согласен?

– Я бы и так искал Лену, разве вы не понимаете?..

– Не знаю, как бы ты ее искал, но ваш визит на ее могилу мог бы закончиться трагически, согласись…

– Другими словами, я должен искать Пунш вместе с вами и пользуясь вашими методами и вашим прикрытием?

– Разумеется. Но самое главное условие состоит, конечно, не в том, чтобы ты нашел ее…

– Я понял. Я все понял. Вы хотите, чтобы я нашел ее и сдал вам?

– Примерно так.

– За кого вы меня принимаете?

– За человека, который потерял голову из-за женщины, – раз; потерял все, что у него было, из-за этой же самой женщины, – два; чуть не потерял жизнь из-за этой самой женщины, – три. И вдобавок подставил под пули мою племянницу…

– Это все ваши предположения.

– Но Блюмер перед смертью несколько раз встречался с женщиной, точной копией Пунш. Я показывала ее фотографию адвокату, работающему в одной конторе с Блюмером и видевшему его незадолго до гибели; так вот, он утверждает, что…

– Как зовут этого адвоката?

– Костя Галицкий.

– Галицкий? Да я же отлично его знаю! И что же он утверждает?

– Ну хорошо, не утверждает, а предполагает, что твоя любовница наняла Блюмера, чтобы ограбить тебя. Вот такая банальная история.

– Галицкий – хороший адвокат, он вел несколько моих дел, и ему можно верить. Но поверить в то, чтобы Лена захотела меня ограбить, – не могу. Зачем ей мои деньги?..

– Неправильные вопросы ты задаешь, Варнава. Я бы на твоем месте спрашивала о другом, причем спрашивала именно себя: как я мог подписать доверенность? Как? Разве что был пьян?..

В комнате внезапно стало тихо, если не считать чуть слышного дыхания: Варнава с отрешенным видом смотрел в окно. Изольде показалось, что где-то там, за окном, за клубящимися облаками, он увидел свою Лену и мысленно задал ей этот вопрос; и все же нет, не этот вопрос он задавал ей, посылая нежный и грустный взгляд в пространство. Он спрашивал ее о другом. О том, что не понимает, как могла она бросить его и обречь на такие муки, исчезнув так же неожиданно, как появилась в его жизни.

Как много бы она дала за то, чтобы таким вот пронзительно-чувственным, ищущим взглядом он искал не Пунш, а ее, Изольду Хлудневу.

Прорвавшись сквозь дурман страсти и безрассудства, вдруг неожиданно и в то же время как бы вполне закономерно обозначилась мысль о Валентине, мысль, которая тут же каким-то глубинным подсознательным чувством была возведена в степень упрека: а ведь она совсем забыла о ней, о своей любимой племяннице, забыла и… предала.

Изольда схватилась за голову, не думая о том, где и с кем находится. И тут же услышала:

– Мне надо подумать. И все вспомнить.

Глава 6

Мы расстались с Сосом как родные и одновременно чужие люди – обнялись, поцеловались, и каждый пошел своей дорогой. Он больше не задавал мне вопросов, касающихся Мисропяна, а я ни слова не рассказала о себе. Была страсть, было желание, была нежность. Но были и страх, и неведение, и даже грубость. А потому нам надлежало забыть друг друга – и чем скорее, тем лучше.

Кроме того, хоть я и не моралистка и всегда придерживалась мнения, что личная жизнь каждого – это частная территория глубоко интимных чувств, охраняемая лишь собственной совестью и стыдом, даже я испытала после близости с Сосом чувство брезгливости к себе. Неразборчивость – что может быть пошлее?

Следуя маминому совету и опираясь на ее горький опыт общения с мужчинами, я заставила себя забыть этого «итальянца». Просто выбросила из головы эти безумные дни, проведенные в его горячих объятиях.

Вернувшись на квартиру, я поймала полный презрения взгляд хозяйки и, не простив ей этого, заявила, что съезжаю с ее квартиры, и попросила вернуть мне заплаченные вперед деньги.

Был небольшой скандал, хозяйка мне высказала все, что она думает по поводу моего двухдневнего отсутствия, причислив меня к стае ночных бабочек, после чего я, сгибаясь под тяжестью чемодана и сумки с яйцами, почти выбежала на крыльцо и только после этого почувствовала заметное облегчение. Свобода кружила мне голову. Мне казалось, что я все еще не проснулась, что сон продолжается. Разве можно так быстро привыкнуть к мысли о том, что все происходящее со мной – реальность, что я избавилась от опеки тетки и теперь только мне и никому больше принадлежат эти восхитительные, заполненные солнцем и морем жаркие дни. Кроме того, сумка, которая якобы до краев наполнена яйцами, на самом деле была набита деньгами, и немалыми.

Вот только куда теперь пойти, где остановиться и как получше и безопаснее воспользоваться этими деньгами, я пока не знала. Если бы я была не одна, а, скажем, с Варнавой, то уж вдвоем мы бы не растерялись и нашли, как потратить денежки, да и вообще – устроить с их помощью нашу дальнейшую жизнь.

Но Варнава любил другую женщину.

Вспомнив про Пунш, я медленно побрела вдоль улицы к кинотеатру, чтобы там у местных жителей, торгующих на бульваре вином, фруктами и сушеной рыбой, спросить, кто мне сможет сдать уже не комнату, а квартиру (не хотелось повторения своего унизительного положения в качестве жилички, тем более когда есть возможность, даже находясь в чужой квартире, сохранить-таки пусть условную, но все же свободу).

Сказать, что мне не приходила в голову мысль вернуться домой, – значит солгать. Приходила, и не единожды. Быть может, я бы так и поступила, если бы не лето. А что делать летом в пыльном и разогретом солнцем асфальто-бетонном городе, когда можно провести эти дни на море?

Остановившись на небольшой площади перед почтамтом, я решила отдохнуть, выбрала скамейку и, поставив рядом свой скромный (или, наоборот, нескромный) багаж, села. И тут мое внимание привлек стоящий всего в нескольких шагах фотограф, не сводящий с меня глаз. Видно было, что он заинтересовался мной не на шутку, потому что даже отмахнулся от подошедшей к нему парочки, пожелавшей сфотографироваться на память на фоне чахлой, с покрытым густой темной шерстью стволом пальмы.

Когда он приблизился ко мне, я уже была готова к тому, что он назовет меня Леной. А почему бы и нет? Ведь приняли же меня за Пунш цыган и Сос, так почему бы не попасться на эту удочку и фотографу?

– Вы мне хотите что-то сказать? – спросила я вяло, так как за последнее время успела остыть к теме «Пунш» (сколько же можно!).

– Вы, наверное, привыкли к тому, что все вами восхищаются…

– Вы сейчас клиентов упустите, – заметила я, щурясь от солнца. – Идите, щелкните их, а я подожду.

– Ну уж нет, я пойду «щелкать», как вы выразились, а вы исчезнете? Дело в том, что я собирался щелкнуть как раз вас. Я с вас и денег не возьму. Просто украшу вашей фотографией свой стенд, обновлю, так сказать…

И прежде чем я ему ответила, он привычным движением быстро достал из футляра фотоаппарат, висевший у него на шее, и сделал несколько снимков.

– Отлично! Приходите вечером, они будут уже готовы…

На скамейку рядом со мной опустилась девушка примерно моего возраста. Белые шорты, майка, большая соломенная шляпа. У ног ее так же стоял большой чемодан.

Дождавшись, пока фотограф уйдет, она вдруг повернулась ко мне и спросила:

– Тоже квартиру ищешь?

Мне было неприятно, что она обращается ко мне сразу на «ты». Тем более что я вообще никого не собиралась посвящать в свои планы. Но моя голова сама ответила кивком на ее вопрос, словно помимо моей воли.

– Вот и я тоже ищу квартиру. Я в прошлом году снимала комнату, так просто замучилась с хозяйкой – ей было невозможно угодить. Я все делала не так: брала не те кастрюли, не те сковородки…

Я по-прежнему молчала. Мне никто, абсолютно никто не был нужен, по-моему, это ясно было написано на моем лице. Но девица не унималась, она явно набивалась в компаньонки.

– Ты извини, что я пру, как танк, пристаю к тебе… Просто мне не с кем сейчас поговорить, да и в Адлере-то я оказалась случайно, сбежала от одного типа. До сих пор в себя не могу прийти. Не помню, как садилась на поезд, как сюда ехала – все время плакала. У меня даже глаза разболелись. Представляешь, мы собирались с ним пожениться, а тут вдруг я узнаю, что он параллельно встречается с моей лучшей подругой. Как в кино. Однако тяжело все это.. Ладно, пойду я.

Она встала, подхватила чемодан и медленно пошла в сторону дороги.

И тут я окликнула ее. Быть может, во мне заговорила женская солидарность – ведь и меня тоже обманули и предали. Так почему бы нам не объединиться и не развлечься как следует назло всем неприятностям и стрессам? Все-таки одной отдыхать скучновато. Другое дело, что у меня была сумка с деньгами, за которой требовался присмотр. Но ведь ее можно оставить в камере хранения на вокзале…

– Если хочешь, мы можем снять квартиру на двоих, – предложила я, чем вызвала у девушки счастливую улыбку. – Меня зовут Валентина.

Я протянула руку и тут же почувствовала приятное прикосновение маленькой горячей ладошки:

– Таня.

А через полтора часа мы уже были временными обладательницами двухкомнатной уютной квартирки прямо на берегу моря – адрес нам дал тот самый фотограф, который меня «щелкнул».

Хозяин, молчаливый, восточных кровей мужчина, отдал нам ключ, потребовав взамен деньги за две недели вперед. Все было улажено в считанные минуты.

Оставив вещи, мы тотчас пошли на берег – обедать. После обеда я отвезла сумку в камеру хранения, по дороге потихоньку освободив ее от груза яиц. Вернулась, и мы пошли на море.

День пролетел незаметно и весело – мы только и делали, что ели да спали, не считая расслабляющих морских ванн.

Таня рассказывала о себе, о своем парне, которого очень любила, о подруге, с улыбкой на лице похитившей у нее жениха… Обычная история, которых немало и которые происходят почти со всеми девушками нашего возраста. Слишком много всего хочется, слишком большие запросы и претензии к жизни и людям, тебя окружающим.

Вечером мы собрались на пирс – развлечься. Таня сказала, что у нее, кроме этих белых шорт с майкой да пляжного сарафана, ничего нет, и тогда я предложила ей надеть на себя одно из необычных платьев «покойной» Пунш.

Меня, конечно, распирало от желания рассказать Тане все, что приключилось со мной и заинтриговать ее рассказом о Пунш, но я не сделала этого, опасаясь запутаться в собственной лжи. Ведь тогда мне пришлось бы рассказать и о деньгах, которые я успела сдать в камеру хранения, то есть о цыгане. Иначе рассказ выглядел бы неубедительным.

А потом разговор зашел о деньгах, и я поняла, что Таня уже целый год нигде не работает, что жила она на содержании у своего жениха и что теперь, после юга, когда кончатся последние деньги, ей придется искать работу.

Эту тему мы развивали и ночью в баре, где пили в основном сухое вино и грызли орешки. Таня очень красиво смотрелась в красном пышном платье Пунш. На нее обращали внимание. Я же, в отличие от нее, выглядела более скромно, поскольку на мне было мое дежурное черное платье, украшенное лишь несколькими блестками на груди. Я намеренно так нарядила Таню и сама сделала ей высокую прическу, подняв волосы и закрепив их блестящей заколкой, чтобы теперь и она стала хоть чуть-чуть похожей на Пунш.

Странное дело, стоило стройной и высокой девушке надеть вышедшую из моды одежду Лены и сделать себе конский хвост, как ее невозможно было узнать. Таня мгновенно преобразилась, даже движения ее изменились, стали плавнее, увереннее, в них появилось что-то звериное, сильное… Современные однотонные балахоны, в которые кутались наши женщины, не подчеркивали красоту тела, а скорее скрывали их недостатки. Это принципиальное различие было в пользу пуншевских нарядов, изобилующих оригинальными линиями кроя, когда обнажались плечи, шея и как-то выпуклее и женственнее становилась грудь, круче – бедра…

Я попросила официанта принести нам мороженое, но, вернувшись, он, к величайшему нашему удивлению, протянул Татьяне записку. Развернув ее, мы обе прочли: «Через десять минут на пирсе возле пятого столбика».

– От кого? – спросила Таня официанта. – Не молчите, пожалуйста.

– От одного человека. Он просил не отвечать на вопросы.

– Не хотите – не надо.

– Мне же за это хорошо заплатили.

И он ушел, быть может, даже за мороженым.

– Ты пойдешь? – спросила я, чувствуя, как совсем небольшая волна досады и ревности поднимается во мне и грозит выплеснуться каким-нибудь резким словом. Безусловно, мне было неприятно, что заметили и пригласили ее, а не меня. И ведь все это благодаря мне, моим стараниям и еще – чужому платью! Появись Таня здесь в своих белых шортах, навряд ли ей прислали бы подобную записку…

– Пойду. Гулять так гулять.

– Ты не боишься?

– Боюсь. Но для чего я сюда приехала?

Я не смела ее упрекнуть в легкомыслии, поскольку и сама недавно доказала себе, на что способна от страха и отчаяния, чего уж говорить о Тане, которая специально приехала сюда, чтобы растопить свою боль в знойном курортном романе?.. Она понравилась какому-то мужчине, и он пригласил ее на пирс, чтобы познакомиться и продолжить отношения уже в более камерной обстановке. Схема проста, известна каждому и не содержит ничего предосудительного.

Она ушла, а я еще минут сорок медленно, словно оттягивая момент, когда мне все же придется покинуть бар, ела мороженое. Таня так и не вернулась. Не пришла она и ночевать. И тогда я поняла, что вся эта история с обманувшим ее женихом – блеф. Что Таня – обычная девчонка, каких тысячи, и что на юг она приехала действительно с одной-единственной целью – развлечься, а если получится, то и заработать немного денег. А красивую историю она выдумала специально для меня, чтобы хотя бы передо мной (если не удается перед самой собой) играть благородную роль обманутой невесты. Самообман? Пошлость?

Я предпочла на все закрыть глаза. В сущности, какое мне было дело до всего этого?..

* * *

После разговора с Москвой Екатерина Смоленская поняла, что не ошиблась в своих предположениях, касающихся связи между преступлениями на Черноморском побережье, ради которых их сюда прислали, и Еленой Пунш.

Выяснилось, что Лариса Васильева, та самая молодая женщина, которая была убита в Мамедовой Щели, – двоюродная сестра московского бизнесмена Князева. Это означало лишь одно: убийца брата и сестры – одно и то же лицо. Он прекрасно осведомлен о финансовом положении семьи и, быть может, даже вхож в дом самого Князева и Васильевой.

Когда в номере зазвонил телефон, Смоленская, записывавшая в блокнот план совместных с остальными членами следственной группы действий, вздрогнула и почему-то сразу поняла, что это Миша Левин, которого она ждала все утро, чтобы узнать результаты его поездки в Сочи.

– Екатерина Ивановна? Это я, Левин. Привет. Тебя еще интересуют жареные уши? Так вот. Ровно пять лет назад на побережье было совершено несколько убийств с целью ограбления. Действовала банда, которую так и не удалось поймать. Преступники – дилетанты, но злые, беспредельщики… И тогда тоже в Лазаревском в котле с кипящим маслом были обнаружены человеческие уши, которые плавали там вместе с чебуреками. Подозревались чуть ли не подростки, потому что преступники повсюду оставили следы совсем маленькой обуви. Кроме того, предполагалось, что в банде есть женщина, потому что на месте преступления всегда сильно пахло духами, да и следы обуви были довольно характерными, какие бывают от шпилек. Еще я заезжал в морг, беседовал с судмедэкспертом, который работает с трупами Васильевой, Мисропяна, охранника и Шахназарова. Так вот, по предварительным результатам можно сказать, что смерть Васильевой наступила вследствие асфиксии – она была удушена. Мисропян умер от разрыва сердца, и уже после смерти его тоже душили, а охранник Бокалов был задушен еще живым. Следов рук на шее не обнаружено, как нет и самого главного в таких случаях – странгуляционной борозды на шее… И у всех, кроме зарезанного Шахназарова, какие-то странные раны в области шеи или плеча, похожие на ссадину или ожог… Словом, результаты экспертиз еще не готовы. Шахназаров зарезан, а в Волконке, на чайной плантации, как ты уже знаешь, обнаружены еще два трупа: хозяина двух ресторанов – «Лазурь» и «Парус» – и его бармена из ресторана «Лазурь». Оба – без ушей.

– Эта задача на совести Виталия. Уверена, что он объявится в самое ближайшее время и прояснит ситуацию. Что касается этих дерзких убийств, то я больше чем уверена – они связаны с ограблениями. Все убитые – люди состоятельные. Преступники скорее всего не местные в отличие от своих наводчиков – уж они-то точно местные и все про всех знают. Думаю, что перед тем, как совершить преступление, бандиты тщательно к нему готовятся и выбирают жертвы лишь из числа богатых людей.

Здесь, на Кавказе, где каждый сантиметр жилой площади стоит больших денег, есть чем поживиться. Миша, отксерокопируй, пожалуйста, мне документы того самого дела пятилетней давности, где также фигурируют уши… Да, чуть не забыла, а каким способом убиты те двое, на чайной плантации?

– Удушены, – выдохнул Миша. – В основном смерть наступает от удушения… Очень странные убийства.

– Хорошо, я все поняла. Точнее, ничего как раз и не поняла… Спасибо, Миша. Скорее всего я на днях вылечу в Москву – мне покоя не дает эта Лариса Васильева и ее убитый брат. Уверена, что в Москве кто-то мог видеть женщину, с которой встречался Князев.

Миша сказал, что вернется в Туапсе поздно вечером, а спустя несколько минут позвонил Паша Баженов из Голубой Дачи.

– Лилипутки исчезли, женщина, которая убирается в гостинице, призналась мне, что неоднократно видела своего хозяина, Шахназарова, в обществе высокой красивой девушки, явно отдыхающей.

– И ни этой девушки, ни лилипуток в Голубой Даче больше никто не видел?

– Лилипуток видели многие, и одна женщина даже пообещала мне выяснить, у кого именно они останавливались, но пока результаты сама видишь какие… – У Паши был невеселый голос. – Знаешь, здесь такая жара, так хочется плюнуть на все и броситься в море, поплавать…

– А ты думаешь, мне не хочется? – вздохнула Смоленская. – Знаешь что, Паша, что-то не нравится мне это долгое отсутствие Виталия. Вчера он не дал о себе знать, сегодня даже не удосужился позвонить… Что-то здесь не так. Поступим следующим образом: ты продолжай работать в своей Голубой Даче, опрашивай местных жителей, особенно тех, кто живет поблизости от дома, где было совершено убийство Шахназарова, о девушке, с которой он встречался, и лилипутках, а я поеду к Скворцову, выясню, почему он молчит. Встретимся вечером здесь же, в гостинице. Миша приедет, у него тоже интересная информация.

Она положила трубку и стала торопливо собираться в Лазаревское. И тут снова зазвонил телефон: на этот раз, удивительно кстати, объявился пропащий Виталий Скворцов.

– Екатерина Ивановна, ты меня прости, я закружился, работы по горло, но результатов – никаких.

– Тебя убить мало, вот что я тебе скажу… Исчез, не звонил… Я как раз собиралась навестить тебя в Лазаревском. Где ты сейчас?

– О, если бы ты сюда приехала, было бы классно! Я могу встретиться с тобой на почте, в центре Лазаревского, знаешь? А оттуда мы можем отправиться прямо на пляж. Искупаемся, заодно я тебе все и расскажу… Ты серьезно можешь приехать?

– Вполне. Тогда сам рассчитай, сколько времени мне понадобится, чтобы добраться из Туапсе до Лазаревского на машине, и жди меня на почте… А я выезжаю прямо сейчас, договорились?

– Договорились.

Она положила трубку и усмехнулась – не поверила в то, что Скворцов ждет ее с пустыми руками. Такого не может быть. Но как хорошо вышло, что он успел ей позвонить: теперь ей не придется разыскивать его с помощью местных оперов, к услугам которых ей так не хотелось прибегать до поры до времени. Смоленская чувствовала, что эти сложные дела потребуют впоследствии большой и напряженной работы и совместных усилий ее команды и оперативников местного угро или прокуратуры. Мало того, что преступления были совершены не в одном населенном пункте и вести работу приходилось чуть ли не по всему побережью, так еще и убийства какие-то странные – с непонятными удушениями, жареными ушами… И от всего этого за версту несет наркотой!.. Не слишком ли круто заварено? Или нет, не слишком ли ДЕРЗКО?

Машина, которую ей любезно предоставили коллеги из Сочинского угро, уже давно стояла перед окнами ее гостиничного номера, и в ней сном младенца спал водитель, молодой парень-армянин, кудрявый, черноволосый и улыбчивый, которого звали Эдик. Он вернулся в Туапсе сразу же, как только отвез в Сочи Рябинина и Мишу Левина.

– Просыпайся. – Смоленская легонько тронула водителя за плечо и, когда тот поднял голову, улыбнулась ему с едва уловимым упреком: – Что, Эдик, не выспался?

– А я всегда хочу спать, – отозвался водитель, яростно растирая ладонями щеки и отгоняя таким образом сон. – Но говорят, что такие, как я, долго остаются молодыми, потому что за время сна быстро набирают жизненные силы, отдыхают… А вот моя мать, к примеру, вообще никогда не спит днем – не умеет. Я ее как-то пробовал научить, но она лежит с закрытыми глазами, а сама в это время думает о чем-то серьезном, потому и не спит…

– А я когда как… Ну что ж, поехали?

– Куда?

– Сначала в Лазаревское, а оттуда, если останется время, в Адлер. Там сейчас находится племянница моей подруги. Надо присмотреть за ней…

* * *

Виталий Скворцов сидел за столиком кафе «Жемчужина», того самого, где недавно в котле с кипящим маслом были обнаружены человеческие уши, и спокойно поглощал один за другим огненные, с пылу с жару, чебуреки. Перед ним томилась девушка с зареванным опухшим лицом. Дрожащей рукой она держала потухшую сигарету. Солнце играло на ее рыжих блестящих кудряшках и золотило худенькие открытые плечи.

– Ну что, Саша, так и будешь молчать? Ты же понимаешь, что я не отстану от тебя до тех пор, пока не услышу вразумительного ответа на вполне, как мне кажется, конкретный вопрос: как могло случиться, что в котле, где ты жаришь чебуреки, оказались человеческие уши? Неужели ты, которая с утра и до позднего вечера только и делает, что, переворачивает лопаткой эти огромные чебуреки, не заметила, что, помимо них, в масле кипят и маленькие коричневые уши? Ты много выпила вина в тот день?

– Да говорю же, нет, не пила я ничего. Да и зачем мне пить, если я работаю на солнцепеке, да еще и у раскаленного котла? Я же себе не враг.

– Кто еще мог оказаться поблизости и кинуть в котел уши?

– Да здесь же тысячи людей проходят, любой мог кинуть, когда я поворачиваюсь к Зульфие, чтобы взять у нее уже раскатанное тесто и лепить из него чебуреки. Или когда я иду на кухню за фаршем.

– Ты знала Мухамедьярова, хозяина «Лазури» и «Паруса»?

– Да кто же его не знал? Я и Аскерова, бармена его, тоже знала, но что с того? Откуда я могла знать, что это их уши? – Она снова всхлипнула.

Скворцов понимал девушку, ведь именно в ее смену произошла эта нелепая и трагическая история, после которой Сашу уволили. Теперь отдыхающие обходили «Жемчужину» стороной. Это и понятно: кому приятно находить в своей тарелке отрезанные, да еще и зажаренные человеческие уши? Парень, которому они достались вместе с порцией чебуреков, целый день провел в медпункте – ему промывали желудок до тех пор, пока не пошла желчь.

– Я слышал, что в Лазаревском это уже второй такой случай…

Саша немного оживилась, достала носовой платок, высморкалась и заговорила быстро, как только могла, словно боясь, что ее остановят на полуслове:

– Да, я уже рассказывала, что пять лет назад на этом же месте случилось то же самое. Но только тогда это было другое кафе и даже не кафе, а просто точка общепита. Отдыхающие сначала тоже обходили ее стороной, но потом все как-то забылось, люди ведь приезжают и уезжают… Сначала все подумали, что это было связано с конкуренцией, потому что уж больно место хорошее, бойкое и прибыльное. Но потом, когда обнаружились трупы двух мужчин без ушей, а мужчины были приезжие, откуда-то из Прибалтики, что ли, то решили, что никакие это не конкуренты бросили в котел уши, что это более серьезное дело, но и его не довели до конца, убийц не нашли… Это только так кажется, что у нас место тихое, а на самом деле время от времени в городе, да и в поселках поблизости, я уж не говорю обо всем побережье, случаются ограбления с убийствами – бандиты не оставляют свидетелей. И убивают в основном богатых людей…

– Тебя послушать, так у вас здесь вообще «горячая точка». Прямо Чечня. Обычные криминальные дела. А где сейчас спокойно? Я только не понимаю, зачем было отрезать уши? Что они, золотые?

– Откуда мне знать?..

– Так, значит, жареные уши уже были? – вздохнул Виталий, поскольку эту историю он слышал не первый раз и каждый из рассказывающих говорил приблизительно одно и то же. Опрошены были работники почти всех кафе и ресторанов на пляже, родственники и друзья убитых Мухамедьярова и Аскерова. Из этих многочисленных бесед Скворцов понял лишь одно: что на чайную плантацию и Мухамедьярова и Аскерова скорее всего пригласили для важного разговора. На Волконке, неподалеку от чайной плантации, есть небольшой армянский поселок с кафе-панорамой на высокой террасе. Кафе уже несколько лет не работает, заброшено, потому что земля выкуплена местными жителями. Но время от времени там, под тенью одичавшего винограда, за врытыми в землю столами и скамейками, происходят какие-то деловые встречи, а то и просто застолья с музыкой и танцами до утра. Слишком уж красивое место, да и от города далеко, можно пошуметь, попеть… Вот и второго июня к кафе-панораме поднялись по дороге, разбитой селевыми потоками и оползнями, две черные машины. Жители армянского поселка, большинство из которых составляют многодетные семьи, видели ночью большой костер, от которого на все взгорье распространялся аромат жареного на углях мяса и доносились мужские низкие голоса и женский смех. Утром машин уже не было, погас и костер. Дачники, которым ближе было добираться до своих участков через чайную плантацию, увидели два мужских трупа. Приехавшая на место группа экспертов-криминалистов вместе со следователем обнаружили следы обуви убитых и оставленную в беспорядке на одном из дубовых столов грязную пластиковую посуду с остатками закуски, а также пустые бутылки из-под шампанского и водки. Единственная приличная рюмка из тонкого стекла, уже разбитая, валялась в сером пепле кострища. Она сохранила едва заметный след красной помады, который говорил о том, что здесь была женщина. Сколько людей веселилось на террасе, определить было довольно сложно. Их могло быть и трое – двое мужчин и одна женщина, и четверо – две женщины могли уехать на машинах… Черная машина была и у Аскерова, и у Мухамедьярова, но кто сидел за рулем каждой из них, пока не выяснили – обе машины спустя сутки были обнаружены почти сгоревшими в пропасти, неподалеку от Волконки. Человеческих останков в них не нашли, поэтому предположили, что обе машины были сброшены в пропасть убийцей или убийцами…

Скворцов сам выезжал на место, осматривал его, нашел несколько улик, о которых не торопился оповещать сочинских коллег, подолгу беседовал с жителями армянского поселка, не теряя надежды определить, сколько людей было в ту ночь на террасе. Но все оставалось пока безрезультатным. Единственной зацепкой в этом деле была встреча с женой бармена Аскерова, Вероникой, которая, рыдая, призналась московскому следователю в том, что ее муж, Рушан, встречался с женщиной, отдыхающей, и что она даже видела ее со спины – высокую, длинноволосую, красивую.

Кроме того, в связи с этой «отдыхающей», Вероника упомянула Мисропяна, директора ювелирного магазина из Туапсе, который тоже был знаком с этой женщиной, он даже приезжал к Рушану примерно четвертого мая, и они долго разговаривали в саду, ругались. Тогда-то и прозвучало имя Лена.

Но Мисропян был мертв, поэтому круг лиц, знавших Лену, сразу же сузился. Скворцов спросил у Вероники, где, в каком ресторане или баре проводил свои последние вечера и ночи ее муж Рушан, но вразумительного ответа так и не получил: в семье Аскеровых не принято было задавать подобные вопросы мужчине.

Скворцов колесил по Лазаревскому, искал в барах кого-то, кто бы мог знать или видеть девушку по имени Лена – высокую, длинноволосую, которая появлялась в обществе Аскерова или Мисропяна; но пока все было безрезультатно. Он почти не виделся со своей женой, снявшей комнатку рядом с пляжем, и, что самое ужасное, так ни разу и не позвонил Смоленской в Туапсе. Закружился, заработался, да и докладывать-то, собственно, было пока нечего. А с пустыми руками приезжать к ней не хотелось. Он знал, как ценит и любит его Смоленская, как ждет и надеется получить от него полезную для следствия информацию. Возможно, найди он убийцу, был бы в Туапсе спустя пару часов, а так – чего там делать?

В конце второго дня пребывания в Лазаревском Виталий оказался на пляже, где у него была назначена встреча с женой. В ожидании ее он ходил по берегу, вспенивая босыми ногами прохладную воду и с наслаждением вдыхая свежий морской воздух, пока не увидел стоящую всего в нескольких шагах от него девушку. Она была одна и, очевидно, тоже кого-то ждала. Высокая, стройная, она легко перепрыгивала с валуна на валун, словно боясь замочить босые ноги. В руках девушки блестели неестественным, каким-то серебристо-голубоватым светом маленькие туфельки. Понимая, что вероятность тут один процент из ста, он решил попытать счастья и познакомиться с девушкой, вполне схожей с той, которую ему описывала Вероника. Чем больше он на нее смотрел, тем больше ему казалось, что это именно она. Надо было что-то срочно предпринимать, действовать, чтобы не упустить ее, но, с другой стороны, чисто психологически он именно сейчас не был готов к каким-то резким, решительным действиям. Вокруг сверкал разноцветными огнями пляж с его ночными барами и ресторанами, звучала музыка, смех, пахло вкусной едой и духами, а еще морем и водорослями… И так не хотелось ничего менять! Кроме того, с минуты на минуту должна была появиться Ирина, которая так же, как он, соскучилась и явно рассчитывала провести ночь в объятиях любимого мужа. Что она подумает, если увидит Виталия, скручивающего руки незнакомке, да еще прямо на глазах праздных отдыхающих? А что, если он ошибается? Мало ли красивых и стройных девушек можно встретить на берегу Лазаревского?

– Извините, вас, случайно, зовут не Лена?

Девушка резко обернулась и пожала плечами:

– Может, и Лена. А что?

– Вы не могли бы пойти со мной? – Скворцов и сам не понял, как произнес это вслух.

– Смотря сколько заплатите, – совершенно спокойно, словно речь шла о стоимости порции жареной форели, ответила девушка, после чего Виталий понял, что попал в самую точку, что встретил именно ее, ту самую особу, с которой так легко сходились все мужчины Лазаревского, в том числе и Мухамедьяров с Аскеровым. И что скорее всего именно с ней они распивали вино и водку на террасе Волконки и, быть может, даже от ее руки и погибли. Странно только, что она еще здесь и не уехала…

– Сколько скажете, столько и заплачу, – ответил Скворцов бодро и смело взял ее за руку.

– Сто долларов, – не глядя на него, а словно любуясь закатом, ответила она. – И вперед.

– Рублями устроит?

– Устроит.

Немного растерявшись, он зачем-то принялся отсчитывать деньги, и в это время увидел приближающуюся к нему Ирину. Она выглядела ничуть не хуже этой курортной дивы, разве что была в более скромном платье. Сделав ей незаметно знак рукой, Скворцов подхватил под локоть Лену, и они не спеша двинулись к ступенькам, ведущим на ярко освещенную танцевальную площадку, миновав которую можно было выйти к пирсу, а уже оттуда направиться в любую ночную гостиницу.

Уличный фонарь, скрытый шелестящими на легком ветерке кронами ореховых деревьев, висел прямо над входом в небольшой каменный дом с табличкой: «Комнаты». Едва дотронувшись до калитки, Скворцов со своей спутницей тотчас услышали звон колокольчика, и тут же на крыльце показался маленький толстый человечек в светлом спортивном костюме.

– Вам на всю ночь или на пару часов? – спросил он, широко улыбаясь.

– На всю ночь.

Скворцов подошел к нему и сразу же рассчитался, после чего человечек повел их за угол дома, где открыл им одну из свободных комнат.

– Чтобы включить свет, вам надо только щелкнуть вот здесь, – прошептал он заговорщически, включая замысловатый, похожий на японский фонарь, красный светильник. – Вон биде и умывальник. Чистые простыни и полотенца, если потребуются, в шкафу. Шампанское и закуску – за отдельную плату.

– Спасибо, нам больше ничего не надо.

Скворцов запер за ним дверь и буквально набросился на девушку.

– Будешь орать, получишь, – прохрипел он ей в самое ухо. – На тебе уже висят два убийства, поэтому предлагаю рассказать все самой…

Но вместо ожидаемого выражения страха на ее лице он вдруг увидел нахальные огромные глаза и ровные белые зубы – девушка хохотала.

– Ну ты даешь! Каких только извращенцев не встречала, но чтобы на меня убийства вешали… – И она закатилась в бесстыдном, громком смехе.

* * *

Варнава, проезжая мимо дома, в котором жил до недавнего времени, с ужасом подумал о том, что Изольда, в сущности, права. Ведь он действительно потерял все по собственной глупости. Теперь, когда он немного пришел в себя после стольких дней и ночей, проведенных с Леной, непостижимой, невероятной и сумасшедшей женщиной, у него появилась возможность вспомнить все, что было связано с этим бурным и скоротечным романом.

Безусловно, это была страсть. Страсть, помноженная на восхищение и любопытство. Елена Пунш восхищала его уже тем, что всегда казалась недосягаемой, даже когда они лежали рядом в постели. Она была из числа тех женщин, которые могут в любую минуту встать и уйти, ничего не объяснив. А это действует на мужчину как наркотик. Мысль о том, что ты держишь желанную женщину в своих объятиях последний раз и тебе уже никогда не удастся прикоснуться к ней, услышать ее голос, возбуждает и заставляет иначе относиться и к ней, и к себе.

Он даже физически чувствовал себя рядом с Пунш подавленным и безвольным, позволяя ей делать с собой все, что угодно. Все его юношеские представления о женщинах развеялись при первой же встрече с ней. До Лены у него было много подружек, ему даже казалось, что он любил их. Но это были обыкновенные, СМЕРТНЫЕ женщины с букетом слабостей, гармонировавших с известной долей цинизма и корысти, без которых не обходился ни один роман. Они требовали от Варнавы денег, и это входило в сценарий каждого свидания. Будь он беден, возможно, у него и не было бы такого количества любовниц. Женщины приходили и уходили, возвращались и снова уходили, но ни об одной из них он не вспоминал с сожалением или каким – либо другим, нежным чувством. Ему иногда казалось, что все они похожи одна на другую, что их лица и глаза сделаны из одного и того же материала, и даже во время любви они произносят одни и те же фразы и даже постанывают в одной тональности.

Конечно, здесь не обошлось без пресыщения – первого врага любви. Варнава был не женат, свободен, потому у него не было причин отказываться от встреч с любой понравившейся ему женщиной. При желании он мог бы содержать сразу нескольких. Но это представлялось ему хлопотным, и обычно он ограничивался одной подружкой, стараясь не заводить параллельных связей.

С Пунш все было по-другому. Во-первых, это не он, а она сама села к нему в машину и напросилась, что называется, к нему в жизнь. Она выбрала его, и ему это даже льстило. Сказать, что ему было весьма приятно появляться среди друзей и знакомых в обществе этой роскошной, породистой женщины, – это не сказать ничего. Замечая обращенные на нее восхищенные взгляды мужчин, он испытывал удовлетворение, граничащее с помешательством.

Именно помешательством, потому что в такие минуты у него всегда кружилась голова, причем в прямом смысле этого слова. А кровь бурлила в теле, пульсировала в кончиках пальцев, заставляла пылать щеки.

Пунш была как шампанское, она являлась олицетворением праздника, потому что где бы она ни появлялась, там всегда начинала звучать музыка, литься рекой шампанское, а фоном этому служил разноголосый смех.

Сколько раз он пытался себе представить, что у нее нет денег, что она ЗАВИСИМА от него или, что уж вообще казалось невероятным, просит у него денег. Но нет, не мог он представить себе Елену Пунш в такой роли. Даже если предположить, что деньги у нее вышли, а цыган не принес вовремя очередную сумму, все равно она бы нашла их, как находят волшебные, неиссякаемые источники… Либо он сам предложил бы ей, не дожидаясь, когда она попросит.

Прогулки под звездами на цирковом шарабане были лишь частью ее ночных развлечений. Не меньше удовольствия она получала от быстрой езды на автомобиле по опустевшим улицам города и, конечно же, по загородной пустынной трассе, представлявшейся ей, по ее словам, взлетной полосой. Лена была страстным, азартным человеком, игроком. Вот разве что в карты не играла. Считала, что движение приносит больше удовольствия, нежели многочасовое сидение за ломберным столиком.

Единственной слабостью, которую заметил в ней Варнава, было коллекционирование платьев. Никто из его прежних женщин не одевался столь странно и даже на первый взгляд безвкусно и старомодно. Он понимал, что это стиль Пунш, что ей дороги эти наряды, которые она надевала преимущественно в вечернее время, поскольку днем предпочитала ходить в шортах или джинсах, как все нормальные девушки. Кстати, в джинсах она выглядела совершенно по-другому и даже как будто бы буднично, обычно. Но стоило ей надеть одно из своих нелепых и в то же время превосходно сшитых, только опоздавших лет на сорок платьев, как тут же она преображалась, становилась похожей на актрису уровня Софи Лорен или Брижит Бардо. И тогда Варнава понимал, что она играет роль. Иначе ее пристрастие к подобным переодеваниям объяснить было невозможно. Он предполагал, что в ее душе огромное место занимал кумир. Причем кумир с большой буквы. Это, вероятно, была одна из тех французских или американских киноактрис, жизнь которой можно было примерить на себя лишь посредством платьев.

Пунш не любила ничего современного, терпеть не могла вульгарных словечек из лексикона братвы, ей нравились стихи поэтов серебряного века и Вертинский, но больше всего она любила, коверкая французские слова и наполняя квартиру гортанным, хрипловато-рычащим мурлыканьем, изображать из себя Эдит Пиаф.

Иногда, забывшись (он начал понимать это уже сейчас, когда ее не стало), Лена вдруг принималась мыть полы или готовить борщ. Почти раздетая, с тюрбаном из полотенца на голове, напевая песенку за песенкой из репертуара Пиаф, она носилась по квартире с пылесосом, гремела на кухне кастрюлями, после чего вдруг все резко бросала, возвращалась в спальню и, накинув на себя любимый зеленый халат с манжетами и воротом из гобеленовой парчи, устраивалась поудобнее перед телевизором и долго не отвечала Варнаве, притворяясь, что вовсе не замечает его.

Что это было: игра? Варнава был уверен, что Пунш жила двойной жизнью. Помимо стремления максимально приблизиться к своему кумиру, Пунш, забывшись, превращалась в самое себя, в обычную девчонку, хорошо обученную матерью всем домашним делам. Возможно, она происходила из неблагополучной семьи – еще подростком сбежала из дома. Но Лена молчала, когда он задавал ей вопросы, касающиеся ее детства, ее прошлого.

Единственное, чего она не стеснялась делать при нем, это приводить в порядок свои драгоценные платья. Стирала она их только вручную, сушила исключительно на свежем воздухе и на плечиках, но только не на солнце, «чтобы не выгорали», а уж гладила часами, мучаясь над каждой складкой драпировки, отпаривая швы и пользуясь при этом специальной плотной марлей.

И вдруг она исчезла. Неожиданно. Затем – эта могила Елены Пунш на Воскресенском кладбище. Убийство цыгана в Свином тупике, того самого цыгана, который приносил ей деньги.

Варнава голову себе сломал над вопросом: что связывало цыгана и Лену? Если он приносил ей деньги, стало быть, задолжал ей. Но за что и сколько, ведь деньги-то были немалые!

Навряд ли это был шантаж, хотя бы уже потому, что ее было бы проще убрать, чтобы не платить ей.

Варнава понял бы подоплеку этих приношений, если бы Лена хотя бы на время куда-то исчезала, в этом случае можно было бы предположить ее реальную связь с преступным миром, а ее отлучки считать временем, потраченным на «дело».

Была у Варнавы и еще одна версия – мать или отец. Что, если ее отец или мать были преступными авторитетами и погибли? В таких случаях «организация» заботится о семье погибших и полностью содержит ее. В данном случае Пунш могла оказаться, предположим, дочерью вора в законе.

Чтобы выяснить все досконально, Варнаве была нужна Изольда. Но, с другой стороны, он не представлял себе, как можно доказать ей, что он связался с ее племянницей вовсе не ради того, чтобы через Валентину познакомиться с «важняком» Хлудневой, которая помогла бы ему распутать клубок проблем и загадок, связанных с Пунш. Валентина – красивая девушка, да к тому же такая трогательная в искренних чувствах к нему. И познакомился он с ней совершенно случайно. Как могла Изольда предположить, что эта встреча в поезде была подстроена? Неужели, чтобы познакомиться с Изольдой, он стал бы идти таким сложным путем, вместо того чтобы выйти на нее напрямую… Ему достаточно было просто прийти к ней на прием в прокуратуру и попытаться уговорить ее провести определенную работу за деньги. Если бы она отказалась (чего он не исключал, учитывая всем известную незапятнанную репутацию Хлудневой), то он вышел бы на других следователей прокуратуры, если не на самого прокурора.

Изольда была права, когда напомнила ему о недвижимости в Сочи. Но это был НЗ – неприкосновенный запас. Быть может, именно теперь и настало время обратить его в деньги, но Варнава не торопился. Для него самым важным сейчас было понять: кто его обобрал? Как ни старался он найти заинтересованное лицо среди своих друзей-товарищей, перед ним маячило лишь улыбающееся нежное личико Пунш. Только она могла опоить его каким-нибудь наркотиком, чтобы заставить в бессознательном состоянии подписать генеральную доверенность Блюмеру на ведение всех дел.

Блюмер – адвокат, который за деньги продаст родную мать. Это он понял, когда наводил о нем справки через знакомых, да и со слов Изольды было ясно, что Лев Борисович в отношении его потрудился на совесть – продал ВСЕ, раздел его догола!

С новой сигаретой внезапно пришла и новая мысль. Абсурдная, абсолютно невероятная, вызвавшая приступ тошноты…

А что, если Изольда права и Лена действительно села к нему в машину исключительно для того, чтобы, войдя к нему в доверие, обчистить потом до нитки? План гениальный, если учитывать постоянные ее встречи с цыганом, якобы приносящим деньги. Спрашивается, а почему она не могла встречаться с цыганом тайно? К чему было афишировать их встречи?

«Убедив меня, – рассуждал Варнава, – что у нее есть деньги, и немалые, она тем самым полностью усыпила мою бдительность, заставила поверить в свою бескорыстную и страстную любовь, чтобы потом, выбрав подходящий момент, подсунуть мне на подпись эту проклятую доверенность».

Безусловно, суммы, полученные Леной от цыгана, которые она демонстративно швыряла на стол после его ухода, не шли ни в какое сравнение с тем капиталом, который имелся у Варнавы. Возможно, что тот же самый Блюмер за скромный гонорар предоставил Пунш информацию о недвижимости ее «возлюбленного». Но если разорение Варнавы действительно лежит на совести Пунш, то о его состоянии она должна была знать ДО ТОГО, как подсела к нему в машину. Именно с того вечера, очевидно, и следует начинать отсчет времени, потраченного Еленой Пунш на претворение в жизнь плана по разорению Варнавы.

Как ни трудно было Варнаве допустить вероятность и реальность такой чудовищной аферы Пунш, мысль эта теперь прочно засела в его мозгу и подтачивала душевные силы. Он любил Лену, поэтому боль была невыносимой. Предательство, предательство… Какое страшное и безысходное слово!

И тут он вспомнил Валентину. Они расстались, даже не попрощавшись. Он поступал так со многими своими женщинами, но Валентина была другая, она по-настоящему любила его и была достойна более бережного и нежного отношения к себе. Конечно, она улетела в Адлер из-за него, чтобы не видеть его, чтобы там, на расстоянии, излечиться от болезни любви и набраться сил для дальнейшей жизни. Валентина поняла, что он любит Пунш, и оставила его в покое. Но могло произойти и более страшное: она могла уехать из С. навсегда, не выдержав предательства Изольды. Бог с ним, с Варнавой, но родная тетка! Валентина могла проснуться ночью от шума и возни за стенкой, заглянуть в спальню Изольды и увидеть их вместе – своего возлюбленного Варнаву и тетку… Это ли не предательство?

Он злился и на себя, и на Изольду, которая после того, что между ними произошло, смела еще и упрекать его, винить в отъезде Валентины, как если бы она сама была тут ни при чем!

Хотя нет, конечно, нет! Она, безусловно, чувствовала свою вину и теперь искала возможности вернуть Валентину. И даже согласилась помочь Варнаве уладить его дела, чтобы он помог ей разыскать племянницу. Он не имел представления, как можно повернуть вспять процесс продажи его недвижимости – насколько ему было известно, обратного хода здесь нет. Люди, купившие у Блюмера дома и квартиры Варнавы, никогда не согласятся аннулировать договоры. К тому же теперь, когда Блюмера нет в живых, с кого спрашивать? С Пунш, которая тоже вот уже пять лет является усопшей?

Варнава не верил в потусторонние силы: его Елена не могла подняться из гроба, чтобы творить свои черные дела. Скорее всего она присвоила чужое имя, имя покойной Елены Пунш. Но кем и какой была эта женщина, ему поможет узнать лишь Изольда, которая заинтересована в этом не меньше его.

Он позвонил ей и сказал, что согласен лететь за Валентиной в Адлер.

– Как ты себя чувствуешь? – услышал он тяжелый вздох на другом конце провода. – Как твоя рана?

– Заживает, – улыбнулся он и, тронув повязку, сморщился от боли.

Глава 7

Изольда вышла из кабинета прокурора, взмокшая от волнения и разъяренная не на шутку. Ее только что упрекнули в бездействии, в инертности, в цинизме… Новый прокурор, почти мальчик, занявший столь ответственную должность исключительно благодаря своим родственным, московским связям, кричал на нее, на Изольду Хлудневу, и разве что не топал ногами. Он, брызгая слюной, упомянул расстрелянных в упор жителей Свиного тупика (в его устах название этого места воспринималось как нечто гротескное, водевильное), смерть девушки на Набережной, убийство известного адвоката Блюмера…

Выслушав его, Изольда достала из папки чистый лист бумаги и изложила в письменном виде все свои мысли и требования по этим делам. Ей требовалось, во-первых, разрешение на эксгумацию трупа Елены Пунш, надгробная фотография которой свидетельствовала о том, что погибшая на Набережной девушка и изображенная на снимке Елена Пунш – одно лицо. Во-вторых, она потребовала себе командировку в Москву, чтобы собрать информацию о девушке, с которой незадолго до смерти встречался бизнесмен Князев, поскольку она тоже была как две капли воды похожа на Пунш. И в-третьих, потребовала денег на оплату работы многочисленных агентов, которым она, еще до встречи с прокурором, дала задание узнать все, что касалось личности цыгана и всех жителей дома в Глебучевом овраге, особенно тех, кто был расстрелян в день исчезновения Валентины. Не забыла Изольда напомнить прокурору о покушении на свою племянницу и о том, каким мошенником оказался теперь уже покойный адвокат Блюмер.

Прокурор подписал все ее бумаги, распорядился выделить ей деньги и на агентов, и на Москву и выписал разрешение на эксгумацию трупа Елены Пунш.

– Вы были в морге? – вдруг спросил он, поднимаясь из-за стола и наливая себе воды.

– Нет, а что я должна делать в морге?

– Я бы хотел, чтобы вы сами увидели тех, кто находился в тот день в доме в Свином тупике.

– Вы имеете в виду цыгана?

– Там, кроме цыгана, были две девушки… А может, и не девушки… – Прокурор впервые смутился. – Я настаиваю на том, чтобы вы сейчас же поехали туда…

– Но этим делом занимается следователь Стрепетов…

– Мне сказали, что вы тоже были на месте преступления, разговаривали со Стрепетовым и сказали ему, что – цитирую – «кровно заинтересованы» в расследовании этого дела, поскольку убит цыган, который каким-то образом связан с Мещаниновым – приятелем вашей исчезнувшей племянницы… Вот я и подумал: у меня мало людей, так пусть уж этим делом занимается заинтересованный человек, а Стрепетову я поручил некоторые ваши более мелкие дела…

Изольда поняла, что речь идет об убийстве сторожа в дачном массиве у станции Никольской и одном «подснежнике» – трупе мужчины с огнестрельной раной, обнаруженном ранней весной в овраге возле городской лесопилки.

Эти дела действительно не продвигались – не было ни одной зацепки, ни одной улики, ничего. Более того – прошло уже три с половиной месяца, а не удалось даже установить личность погибшего; что же касается убийства сторожа, то следствие топталось вокруг версии о несчастном случае. Это были типичные «висяки», которые портили общую картину работы по раскрываемости всей следственной группы.

Прокурор говорил загадками, когда упоминал погибших в Свином тупике девушек из цыганского дома. И теперь Изольде предстояло своими собственными глазами увидеть трупы несчастных. Зачем? Разве не достаточно было бы ознакомиться с результатами судмедэкспертизы?

Она не любила морги и не могла за долгие годы работы следователем привыкнуть к посещению этого мрачного и дурно пахнущего места. Быть может, поэтому уважала труд медэкспертов, даже если видела перед собой совершенно опустившихся, спившихся людей. Не каждому нормальному человеку дано изо дня в день взвешивать остывающие легкие и печень некогда живых людей.

В тот день дежурил Володя Желтков. Он не пил, но зато очень много курил, что сказалось на цвете его кожи, зубах и волосах – это была ходячая смерть. Да и фамилии для него, такого желтого, худого и лысого, лучше не придумаешь: Желтков.

Увидев Изольду, он улыбнулся, показывая коричневые узкие зубы, и предложил ей чаю.

– Спасибо, Володя, но ты больше так не шути. Я не то что чай пить, вообще не могу здесь долго находиться. Ты не поверишь, – вздохнула она, боясь даже заглянуть ему за спину, – но мне так и кажется, что на одном из столов лежу… я. Боюсь смерти, и ничего уж здесь не попишешь. Ты мне покажи девушек, которых расстреляли вчера в Глебучевом овраге…

– Проходи, – Желтков отодвинулся, пропуская Изольду в большую, ярко освещенную газовыми молочными лампами комнату, заставленную металлическими тележками и столами, на которых лежали мертвые тела.

Здесь же, возле окна, стояли и весы, в чашке которых темнела застывшая кровь. Кровью был забрызган и клеенчатый фартук Володи.

– Они вот здесь, на одном столе, – сказал он, и Изольда оглянулась, чтобы проверить, он шутит или нет.

– Они совсем маленькие, но старенькие. Им лет по пятьдесят, лилипутки.

Изольда медленно подошла к огромному широкому столу и увидела лежащих поперек него маленьких морщинистых белых полуженщин-полудевочек. Неразвитые тела: плоская грудь, узкие бедра, худенькие ножки, хрупкие плечики и круглые кукольные личики с размазанными цветными пятнами косметики.

Их еще не вскрывали, и Изольда могла увидеть множество пулевых ран, изрешетивших грудь и живот женщин.

– Какое неприятное зрелище… Володя, я впервые вижу раздетых лилипуток. Боже, какая страшная смерть! Они сестры?

– Нет, просто маленькие, седые, а волосы крашеные, поэтому одна шатенка, а другая, как ты видишь, – блондинка. И они совершенно не похожи, к тому же и цвет глаз разный: у одной глаза карие, у другой – голубые.

Изольда вспомнила взгляд Стрепетова, когда она примчалась в Свиной тупик, узнав от Варнавы о смерти цыгана. Да, она пробыла там недолго и, поговорив с работавшими на месте экспертами, выяснила для себя лишь то, что цыган мертв и что расстрелян в упор; ей хотелось пройти в дом, чтобы своими глазами увидеть, как жил этот человек, которому Пунш обязана была своей независимостью, но Стрепетов как бы нечаянно преградил ей дорогу, пробормотав, краснея и заикаясь, что сейчас, мол, туда нельзя, там снимают отпечатки обуви…

И она вернулась в машину, сказав Чашину, что дело осложнилось и она теперь будет еще больше волноваться за Валентину.

– Ты не знаешь, Вадим, – спросила она, – чем я так раздражаю Стрепетова?

– Знаю. Тем, что вы женщина, а он мужской шовинист.

– Молодец, – грустно улыбнулась она, понимая, что Чашин ушел от ответа: Стрепетов давно хотел занять ее место и никогда особо не скрывал этого. Хотя отчасти Вадим Чашин был прав – Стрепетов действительно считал, что расследовать серьезные преступления не женское дело. И еще был категорически против женщин-судей.

Она уехала, так и не зайдя в дом, а потому не видела убитых там лилипуток…

– Стрепетов сказал, что ты придешь, и просил передать тебе вот это. – С этими словами Желтков отдал ей довольно внушительную дорожную сумку и два черных футляра, явно от музыкальных инструментов. – Это их вещи.

– Стрепетов знал, что я приду сюда?

– Ну да, он заявил, что теперь расследование дела поручено тебе… Это, – Желтков ткнул пальцем в сторону футляров, – саксофоны. А эти маленькие леди были саксофонистками. Представляешь, какая нагрузка на губы?

Изольда посмотрела на посиневшие губы лилипуток и пожала плечами: ничего необычного она не заметила.

– У них губы натренированные, сильные…

– Да брось ты, Володя, ничего особенного я не заметила…

– Да я, собственно, тоже…

– …и если бы Стрепетов не рассказал про саксофоны, тебе бы и в голову не пришло, что у них натренированные губы. Да и вообще, какое это СЕЙЧАС имеет значение?

– Большое. Ты газеты читаешь?

– Читаю. Иногда.

– А ты возьми последний номер «Вестей» и увидишь там цирковую афишу «Лилипуты и Гулливер». Будут у нас весь июнь. Если я не ошибаюсь, на афише снимок всей труппы и в самом центре – две малышки с саксофонами в руках… А что, если это они и есть?

– Дай перчатки!

Желтков принес ей тонкие резиновые перчатки, надев которые Изольда раскрыла замок – «молнию» на сумке и достала оттуда несколько маленьких, почти кукольных платьев: розовых, голубых, желтых… Здесь же она нашла пакет с париками (свалявшиеся золотисто-желтые локоны, хвосты пепельного оттенка, рыжие блестящие букли); белые грязные гольфы, колготки и разноцветные эластичные трико…

– Похоже, Володя, ты прав, эти несчастные на самом деле циркачки… Сегодня же заеду в цирк и попробую навести о них справки. – Она достала из сумки фотоаппарат и сделала пару моментальных снимков с мертвых лилипуток. – Родственники или знакомые их не объявлялись?

– Нет.

– А где у тебя цыган?

– Я уж не знаю, почему его все зовут цыганом, он обыкновенный брюнет, разве что одет ярко да серьга в ухе… Я могу тебе его прикатить из холодильной, но он уже вскрыт и не так красив…

– Тогда не надо. Его тоже никто не хватился?

– По его душу звонил один человек, сказал, что приедет и заберет тело.

– Запиши все его данные и позвони мне, пожалуйста, хорошо? Меня этот цыган очень интересует. Но смотреть на него сейчас я не в силах.

– Убийцу Холодковой еще не нашли?

– Что ты, Володечка! А почему это ты вдруг спросил про нее?

– Да уж больно красивая… – Желтков стал оранжевым от прилившей к его желтой коже крови. – Я тут работаю в тишине, среди ЭТИХ, – он оглянулся, словно приглашая оценить, в какой компании ему приходится находиться большую часть своей жизни, – и в голову лезут всякие разные мысли…

– И какие же мысли пришли к тебе на этот раз?

– Думаю, что она либо слишком много знала, либо ее убили по пьяной лавочке или в состоянии наркотического опьянения, потому что она не была изнасилована… Перед смертью ее били, причем куда попало, очевидно, чтобы лишить возможности сопротивляться и сделать ей укол… Она погибла от удара о ступени, но ничего не почувствовала, потому что уже находилась без сознания…

– Послушай, ты так говоришь о ней, будто она для тебя не просто рабочий материал… Ты, случаем, не был с ней знаком?

– Изольда! Как можно вообще говорить такие вещи? Рабочий материал! Я не могу сказать, конечно, что у меня всякий раз сердце кровью обливается, когда я потрошу трупы, но и у меня тоже есть чувства. Просто так случилось, что я думал о ней и пытался представить себе ее жизнь до смерти. Ей приходилось несладко, поскольку организм был довольно изношен – занятие проституцией еще никому не прибавляло здоровья.

– А ты романтик.

– Романтики пишут стихи, а не режут покойников… – вздохнул Желтков. – Ну да ладно, вернемся к прозе. Я о Стрепетове… Ты бы видела его, когда он привез сюда вещи малышек! Да на него смотреть было больно: в кои-то веки представился человеку случай проявить себя, а тут вдруг дело передали тебе. Я его понимаю…

– Ну и черт с ним, со Стрепетовым! У него еще вся жизнь впереди. Грех, конечно, так говорить, но ему еще представится случай, подобный этому… Сам знаешь, убийства происходят не так уж и редко. Я бы на его месте ушла в адвокаты – работа непыльная, и есть возможность проявить себя, показать, на что ты способен. Это как бегун на дистанции – за тебя никто не пробежит, и твой рекорд – он только твой. Понимаешь, о чем я?..

– Да все я понимаю. Я вот смотрю на тебя, Изольда, и думаю, почему ты, такая красивая и умная баба, и одна?

– Не люблю, когда меня называют бабой.

– Считаешь, это грубо?

– Грубо.

– А сама матом вон как ругаешься…

– Это правда. Научилась.

– А про Блюмера что не спрашиваешь?

Изольда некоторое время молча смотрела на Желткова, после чего развела руками:

– Послушай, тебе не кажется, что с нашим народом что-то происходит? Столько трупов за пару недель! Ты не устал их потрошить?

– Устал. Но лучше уж с ножом, чем под ножом… Пойдем к окну, Блюмер там лежит…

Изольда, которая успела увидеть труп Блюмера еще у него дома, глядя на страшное почерневшее тело адвоката с грубо прошитым нитками швом-рубцом от горла до паха, да еще и с большой раной на поросшей щетиной щеке, содрогнулась.

– Ну и что ты можешь мне о нем сказать?

– О нем лично – ничего, поскольку мы не были с ним друзьями, а что касается его смерти, то очень уж странное удушение. Смерть наступила от асфиксии, нехватки кислорода в легких, но эти самые легкие тоже были сдавлены, так же как плечи, на которых сохранились следы давления… Словно он был в тисках или под прессом, но недолго, минут пять-десять, пока не наступила смерть…

– Ничего не понимаю… – Изольда, прикрыв платком нос, едва дышала.

– Обрати внимание на рану на его лице… – продолжал невозмутимый Желтков, касаясь округлой почерневшей раны, казавшейся расплавленной бурой подковой. – Как ты думаешь, что это такое?

– У него на лоджии подоконник, покрытый жестью, с острым углом, он мог задеть щекой во время падения…

– Правильно, он и задел, поскольку рядом с ЭТИМ ПРОИЗВЕДЕНИЕМ есть и порез…

– Почему ты называешь это произведением? Слушай, все это так важно?

– Дело в том, что вашего Блюмера пытали.

– Пытали?

– Во всяком случае, ему плеснули в лицо серной кислотой. Она прожгла ему кожный покров чуть ли не на полтора сантиметра. Я поработаю с ним еще, может, до чего-нибудь додумаюсь… Но удушение очень странное, сама видишь…

– Хорошо, спасибо тебе… Созвонимся…

– Подожди, куда ты? У него на щетине было еще немного пуха, кажется, кроличьего…

– Я тебе позвоню! Извини, меня тошнит… Я забираю вещи саксофонисток, с твоего позволения, заеду с ними, как ты советовал, в цирк, поговорю там, может, кто о них что знает, а сейчас – в драмтеатр… Пока… – И она почти выбежала из морга.

Разве могла она в тот момент предположить, что Желтков, честный и ответственный Желтков, в порыве сентиментальности скрыл от нее, следователя прокуратуры, что Вера Холодкова – его одноклассница, его первая любовь – была, как показало вскрытие, беременна и носила восьминедельного ребенка… Желтков счел неэтичным раскрывать ее личную тайну даже в контексте преступления…

* * *

Таня явилась лишь под утро, поплескалась в ванной, улеглась в постель и елейным голоском попросила меня приготовить ей кофе. Проворчав что-то вроде «могла бы и сама…», я сварила ей кофе и даже принесла в постель.

– Ну и как прошло рандеву? – спросила я, поскольку, ухаживая за этой беспардонной девицей, имела полное право задавать ей подобные вопросы. Тем более что клюнули на нее вчера лишь благодаря моему платью. Вернее, почти моему.

– Ничего особенного… Протрепались всю ночь. Странный мужик какой-то попался. А уж сколько вопросов задавал… Мужчины – они вообще интересный народ. Я вот недавно ездила в Лазаревское, с типом одним познакомилась, вернее, даже не познакомилась, а так, он подошел ко мне и сразу же пригласил меня провести с ним вечер. Сняли комнату на берегу, остались вдвоем, и вдруг он на меня как набросится, как начал орать: ты попалась! на тебе уже десять трупов!.. Представляешь? Начал разыгрывать из себя мента, да так натурально. Я чуть было сама не поверила, что кого-то там пришила… Я, конечно, хохочу, мне смешно, я так смеялась, что чуть с кровати не упала, а он все продолжает нести всю эту ахинею… Тут уж и я разозлилась. Мы с ним чуть не подрались. И в конечном счете я оказалась в наручниках, представляешь?

Я не верила ни единому ее слову, но все равно продолжала слушать, поскольку все это было крайне забавным.

– В наручниках?

– Ну да! В самых что ни на есть настоящих. Тут уж мне не до смеха стало. Я собралась было уже высказать ему все, что я о нем думаю, как вдруг смотрю – он шарит в моей сумочке. Достал кошелек, раскрыл его, извлек оттуда старые железнодорожные билеты Ростов – Адлер, мои документы, все внимательно изучил, спросил, правда ли, что я из Ростова и меня зовут Таня, и только после этого нежданно-негаданно извинился, все вернул в сумочку, снял с меня наручники и, забрав свои доллары…

– Какие еще доллары?

Таня покраснела.

– Американские… какие же еще?

Мои предположения подтвердились – конечно же, она говорила чистую правду. Доллары. Чего уж там непонятного? Девочка приехала на черноморский курорт из Ростова, чтобы немного подзаработать… Клиент оказался ментом, заманил ее долларами, очевидно перепутав с кем-то, а после того, как во всем разобрался, забрал деньги назад.

– И что же дальше? – Теперь я слушала уже с большим интересом.

– А ничего – извинился, сказал, что спутал меня с другой девушкой. Вот и все. Мне просто не повезло, и я потеряла клиента. Зато сегодня ночью и делать-то ничего не пришлось, а заработала я, по нашим, ростовским, меркам, прилично. Пригласил меня этот мужчина к себе домой. У него хорошо, красиво… Накрыл стол, включил музыку, усадил меня в кресло и сначала долго рассматривал, затем зачем-то ощупал платье и только после этого спросил, как меня зовут и откуда у меня это платье…

Тут Таня внимательно посмотрела на меня.

– Ты понимаешь? Его почему-то заинтересовало это платье, ТВОЕ платье…

– И что же ты ему ответила?

– Что это не его дело… Конечно, я говорила с ним вежливо, без грубости, но не стану же я ему рассказывать, что одолжила это платье у соседки по квартире?

– Придумала бы что-нибудь. А что было потом?

– Он начал мне рассказывать про свою жизнь, что у него когда-то давно была молодая и красивая жена…

– Так сколько же ему лет?

– Не знаю, много. Может, лет шестьдесят уже… Вот он и рассказывал мне всю ночь о своей жене, о том, как талантлива и красива она была, как он любил ее. Да только потом она его бросила, а после и вообще умерла… Не знаю, как так вышло, но, когда он, расчувствовавшись и не переставая повторять, как я на нее похожа, захотел меня поцеловать, мне вдруг стало так противно, словно вместо меня он хотел поцеловать свою умершую молодую жену… Я даже отпрянула от него. Думала, что теперь все, прогонит меня… А получилось наоборот. Он вдруг сказал: «Знаешь, она была такая же – всегда меня отталкивала, а ведь я желал ей только добра…» Странный тип, скажу я тебе. Но заплатил хорошо и привез меня сюда на машине. Так что жаловаться мне нечего.

Сказать, что я пожалела о том, что поселилась в одной квартире с проституткой, – значит не сказать ничего! Да и сама ситуация была не из приятных: мне приходилось ухаживать за ней, словно она всю ночь таскала тяжести, устала, бедняжка, и теперь нуждалась в заботе… А что, по сути, произошло и с какой стати мне было взваливать на свои плечи еще и эту маленькую и нахальную шлюшку? Хотя, с другой стороны, мне не хотелось сейчас быть одной – наедине со своими мыслями. Поэтому я решила ничего не менять, никуда не уходить и ничего не предпринимать до тех пор, пока решение, как мне жить дальше, не придет само и не озарит мою бестолковую голову.

Между тем Танечка выпила кофе, сладко потянулась и, свернувшись клубочком под простынкой, закрыла глаза:

– Кисуль, у меня к тебе одна просьба…

– Интересно, какая же? Составить тебе сегодня компанию? Нет уж, дудки, я в такие игры не играю… – Сама не знаю, с чего это я взяла, что она будет упрашивать меня стать ее компаньонкой.

– Да нет, ты меня не поняла. Мне напарницы не нужны… Ты не могла бы дать мне всего на один день, точнее, сутки одно из твоих классных платьев, а? Я сегодня поеду в Лазаревское, Юра меня пригласил…

– Какой еще Юра?

– Господи, да тот самый, с которым я сегодня была… Его Юрой зовут. У него, как я понимаю, есть квартира не только в Адлере, но и в Лазаревском, и в Сочи… Богатенький Буратино. На днях он обещал свозить меня в Сочи и купить дубленку… Короче, я должна выглядеть на все сто! Нужно пользоваться моментом! Ты бы видела, как он восхищался этим платьем, просто обалдел от него… А у тебя их вон сколько… Ну так дашь?

Я равнодушно пожала плечами: бери, мол. Понимала ли я, что, прилагая руку к ее перевоплощению, как бы толкаю ее на извилистую дорогу Елены Пунш, что, ничего не объясняя ей, допускаю факт риска? А что, если ее в одном из этих удивительных платьев примут за Пунш и станут потрошить из-за товара, как это собирался сделать со мною Сос? Или напротив – вручат ей кейс с деньгами? А что, если и этот Юра положил на нее глаз только из-за платья, и он точно так же, как Сос, попытается узнать у Тани, где находится какой-то там товар?..

Ситуация складывалась не в мою пользу: что я могла ей сказать? Как объяснить, что опасаюсь за нее, что чувствую ответственность за ее жизнь… Но надо было видеть выражение лица этой испорченной девчонки, чтобы понять: она никогда не поверит в эти чертовы бредни о какой-то «покойнице», с чемоданом платьев которой я прикатила на юг. Все это было слишком уж нереально, фантастично и, по сути, нелепо. Я и сама бы никогда никому не поверила, услышав историю этих платьев и того, что за ней последовало хотя бы в отношении меня.

Таня тут же, на удивление резво, выскользнула из постели, с моего молчаливого согласия раскрыла чемодан и стала перебирать платья, пока не остановила свой выбор на молочного цвета платьице из плотной саржи с атласными блестящими вставками. Заметила и парчовые туфельки: глаза ее загорелись.

– И туфли, а?..

Я снова пожала плечами.

– Так, – забегала она по квартире, – мне срочно нужен стиральный порошок. Не могу же я появиться перед мужчиной в грязном и мятом платье? Ты что, полы им мыла?

Она, конечно же, преувеличивала. Но платье было действительно не совсем чистое, с желтоватыми разводами под мышками и темной полоской грязи на внутренней стороне выреза.

– Постирай, если тебе так хочется. Просто мне некогда было, – лгала я ей в лицо, все еще надеясь найти в себе силы остановить ее, схватить за руку и внушить ей, насколько опасной может оказаться для нее поездка в Лазаревское. – Ты действительно намерена оставаться дома и не пойдешь со мной на берег? Мы же еще не завтракали…

– Я всю ночь ела.

– Рада за тебя.

– Я серьезно. Он накормил меня курицей и салатом. Знаешь… – Она вдруг подошла ко мне близко-близко и заглянула в глаза: – Вот вернусь из Лазаревского с деньгами, отметим мое возвращение, а потом я, наверно, уеду. Чего здесь делать? Купаться и спать? Скучно. Хорошо, конечно, если Юра сдержит свое слово и купит мне дубленку, они в Сочи дешевле, а если нет, то поеду в Москву, куплю себе к зиме теплые вещи, оденусь… А потом – домой, в Ростов.

– Это ты только думаешь, что уедешь отсюда… Потом еще с кем-нибудь встретишься, еще… Ты извини, но у меня свои взгляды на это.

– Презираешь?

Она продолжала смотреть на меня своими покрасневшими от бессонной ночи водянистыми глазами с вызовом, если не с ненавистью, с какой смотрят на раздражающе-чистоплотных ханжей, пытающихся образумить заблудшую душу. А ведь мне меньше всего хотелось играть такую роль, тем более что я не имела на это никакого права!

– Я не презираю, я просто боюсь за тебя. Эти платья…

Я хотела, хотела сказать ей о том, что вокруг этих платьев существует какое-то энергетическое поле, притягивающее к себе мужчин особого, порочно-преступного плана, но, представив себе на миг ее вытянутое и искаженное гримасой недоверия лицо – этакую злую, иронично-пренебрежительную маску, – передумала. Промолчала.

– Что эти платья? Ты думаешь, я поверю в то, что они – твои? Или я не вижу, как ты одеваешься? Откуда они у тебя?

– Это мои платья, остались после ролей в театральной студии, – врала я, понимая, что платьям срочно надо придумать новую легенду, чтобы не выглядеть идиоткой даже в глазах шлюхи. – Но они мне очень нравятся, к тому же – хорошо сшиты…

– Я так и думала, – уже более миролюбиво произнесла Таня, – меня не проведешь… А ты иди, иди, не жди меня, подкрепишься, искупаешься, позагораешь… Были бы у меня свободные деньги, я бы тоже пошла с тобой… А так – надо считать каждую копейку, думать о будущем. Я лучше приготовлю себе яичницу…

Она снова играла сама с собой в бедность-нищету, юродствовала напропалую. Таня…

* * *

Встретившись на почте, они прямиком направились на пляж, в кафе на берегу нашли свободный столик под полотняным белым тентом, сели и заказали по стакану холодного апельсинового сока.

– Ну что ж, Скворцов, рассказывай. Если гора не идет к Магомету…

– Понимаете, я тут на днях такую глупость совершил, что не знаю, как вам обо всем об этом и рассказать-то. Дело в том, что бармен ресторана «Лазурь» Аскеров и хозяин его Мухамедьяров были знакомы с девушкой, причем с очень красивой девушкой, описание которой мне в подробностях дала вдова Аскерова…

– Насколько я понимаю, это те самые люди, трупы которых с отрезанными ушами нашли на чайной плантации?

– Да, это они…

И Виталий подробно рассказал Смоленской о том, что видели жители Волконки второго июня на террасе бывшего кафе-панорамы, что слышали и какие события произошли вслед за этими ночными забавами, не забыв упомянуть о доносившемся до армянского поселка женском смехе, о следах губной помады на разбитой рюмке в кострище и двух сгоревших черных машинах марки «Мерседес» и «БМВ», принадлежавших Мухамедьярову и Аскерову.

– Ну и в чем же состояла твоя глупость? Что ты такого натворил?

– Позавчера на пляже мне показалось, что я встретил ту самую девушку, Лену… Да, я не сказал, что с ней был знаком так же и Мисропян, тот самый ювелир из Туапсе, это мне тоже рассказала Вероника Аскерова, и мужчины называли ее Леной…

– Виталий, что-то ты разнервничался. Что произошло? Ты упустил ее?

– Не то слово! Она стояла на берегу, поздно вечером, такая красивая и одинокая, и так напоминала девушку, о которой говорила Вероника… Я решил, что она стоит на берегу неспроста, что она является как бы приманкой, и подошел к ней… Да к ней невозможно было не подойти! Вам это покажется странным, но я сразу же спросил, как ее зовут, не Лена ли?

– И что же она тебе ответила?

– Что вполне возможно.

– Ну и что в этом особенного?

– Пока ничего. До тех пор, пока я не договорился с ней о цене и не притащил ее в какую-то грязную комнату на берегу, из тех, что сдаются на ночь… И она с такой легкостью пошла со мной, даже не удосужившись как следует познакомиться, лишь договорившись предварительно о цене, что я вдруг представил, как точно таким же образом она заманила и всех тех убитых мужчин, которые, в чем я просто уверен, погибли не без ее участия…

– Подожди-подожди, не торопись. У тебя, насколько я понимаю, еще нет никаких доказательств ее причастности… Извини, я тебя перебила…

– Так вот. Я не знаю, как это могло произойти и что со мной в эту минуту случилось, но я потерял контроль над собой, набросился на нее, попросту говоря, разозлился, схватил ее уже там, в комнате, за руки и сказал, что все про нее знаю, что на ней уже два трупа, если не три… Ты можешь представить меня в этой роли?

– Ничего себе! – покачала головой Смоленская и вдруг рассмеялась: – Это в тебе заговорила мужская солидарность?..

– Да дурь настоящая, никакая не солидарность…

– И что же было потом? Она закричала, и вас повязала местная милиция?

– Нет. Я надел на нее наручники и принялся потрошить ее сумочку. Нашел документы, из которых следовало, что зовут ее Татьяна Журавлева, что приехала она из Ростова, и билеты нашел железнодорожные… Комнату она сняла в Адлере, но куролесит по всему побережью, насколько я понял, идет и едет туда, куда ее повезут или отведут… Рисковая девчонка. Плохо кончит. Но главное – я обознался, это не она. По всем фактам не Лена. Так-то вот.

– А как сама Журавлева отреагировала на твое поведение?

– Она хохотала! Правда, потом разозлилась… Главное, что все закончилось более-менее: я вернул ей все документы, снял наручники, извинился, но все же забрал у нее свои деньги…

– Да, Скворцов, кто бы мог подумать, что ты такой эмоциональный и чувствительный мужчина…

– Самое главное, что меня чуть не убила собственная жена, когда увидела спустя час после схватки с Журавлевой… Представь, я весь в помаде – мы же с ней боролись, прежде чем я нацепил ей наручники, – щека поцарапана, к тому же я не сказал тебе главного – Ира следила за нами вплоть до того момента, как мы вошли в комнату; и все время, что мы там пробыли, она караулила нас, спрятавшись в кустах и дрожа там от страха…

– Можно себе представить. Значит, девушку, с которой встречались Аскеров и Мисропян, действительно звали Лена… Потому что мне и жена Мисропяна рассказывала о Лене. Но твоя Журавлева не имеет ко всему этому отношения, поскольку ТА Лена, по словам Карины, женщина необыкновенной красоты, шикарно одевается… Кстати, как была одета Журавлева?

– Да обычно – футболка и шорты…

– Дело в том, что любовница или подруга Мисропяна – ты уж извини меня, Виталя, – не пошла бы с первым встречным в грязный пляжный номер, поскольку у нее несколько другие запросы. Богатый ювелир и наркоторговец Мисропян интересовал ее куда больше, нежели случайный знакомый с пляжа… Это женщина другого сорта, и вокруг нее крутится слишком много самой разной информации…

И Смоленская рассказала Виталию, которому очень доверяла, о своих предположениях, касающихся связи между событиями в С., Москве и на побережье Черного моря, не забыв упомянуть и о племяннице своей подруги, Изольды Хлудневой, которая теперь, по ее мнению, находилась в опасности по вине Варнавы, любовницей которого была женщина, удивительно похожая на особу, носящую имя Лена и появляющуюся именно там, где пахнет смертью… История с Варнавой заинтересовала Скворцова, он даже предложил Смоленской позвонить в С. и спросить, как продвигается расследование убийства девушки, разбившейся на Набережной.

– Я, конечно, позвоню сегодня или даже сейчас, но чувствую сердцем, что убийства еще не закончились. Кто-то разработал план, по которому грабит и убивает богатых людей, причем убивает необычным способом, исключая разве что Шахназарова, которого просто зарезали… И везде эта женщина. А тебе не приходило в голову, что ее кто-то подставляет? Что не может человек, имеющий отношение к убийству, так открыто рисоваться на многолюдных курортах в обществе потенциальных жертв?

– Да, возможно, это и так, но есть и другие причины, по которым преступники могут действовать именно таким образом. Например, расчет на то, что яркая и броская девица, спокойно появляющаяся в обществе потенциальных жертв, не должна вызывать подозрения. Или же убийца или убийцы, и, в частности, эта Лена, на совести которой уже столько смертей, находится под надежной охраной той же прокуратуры?..

– Виталий!

– Я просто рассуждаю. Есть и еще одна причина, по которой убийца может вести себя так нахально, – его неуязвимость другого рода: алиби. Какое-то потрясающее алиби. Скажем, она артистка или певица в каком-нибудь баре или ресторане, и на каждый час совершения убийства у нее есть алиби и букет свидетелей… Кроме того, вполне возможно, что убийцы уже давно нет на побережье, а то и в стране… Такое тоже может быть.

– То есть?

– Творя все это, они уже были одной ногой в другой стране: документы, визы – все в полном порядке, деньги переведены на иностранные счета, а то и вовсе вывезены контрабандным путем, к примеру, в Чечню или Дагестан, Турцию или Грецию… Да мало ли куда можно спокойно уехать, когда у тебя на руках большие деньги. Что касается такого количества совпадений в отношении этой Лены, то мне больше всего по душе вариант подставки. Ей просто могли хорошо заплатить за то, чтобы она проводила время с этими людьми…

– Ничего ей не объясняя? И она ничего не подозревала?

– Возможно, она была в доле. Но у меня в голове не укладывается, что эта красотка может иметь отношение и к нашим, черноморским убийствам, и к убийству бизнесмена Князева, и к какому-то парню из С., который считал ее своей подружкой и которого она так жестоко кинула, я не говорю уже о смерти девушки на Набережной, поразительно похожей и на нее, и на ту, чья фотография находится на кладбищенском памятнике… Чертовщина какая-то получается. Это или тщательно спланированная авантюра, основанная на привлечении внимания к личности Елены…

– …Пунш, – подсказала Смоленская.

– Вот-вот, Пунш! Или это работа двойников, где расчет делается на основательном запутывании следствия, в результате которого окажется, что эта самая Елена Пунш – обыкновенная, ничего не подозревающая женщина, возможно даже, проститутка, но дорогая, как ты говоришь, которая не с каждым пойдет и у которой свой круг состоятельных знакомых…

– Ты хочешь сказать, что она явилась лакмусовой бумажкой, как бы непроизвольной наводчицей для преступников, поскольку она вхожа в определенный круг состоятельных мужчин и ее связь с ними является гарантией того, что жертва выбрана правильно и что здесь убийцам перепадет крупный куш?

– Я понимаю, что подобное предположение звучит крайне неубедительно и эта самая Елена Пунш уже наверняка знает об убийствах своих клиентов и навряд ли после первой жертвы она не предприняла никаких мер, чтобы обезопасить себя… Не поехала бы с ними кутить в Волконку, не рисовалась бы с Мисропяном или Шахназаровым, да еще и в таких платьях… И как же тогда на фоне этого поголовного истребления мужского населения побережья отнестись к убийству Васильевой, ведь она женщина!

– Знаешь, я впервые чувствую себя совершенно бессильной, – призналась Смоленская. – Кругом столько людей, столько приезжих, попробуй разберись, кто кого и за что убил… Богатые люди – это понятно. Но вот за что, к примеру, могли убить даму-нотариуса?..

– Значит, она тоже была богата или что-то знала, чего ей не следовало бы знать…

– Такое тоже может быть. Ну и что ты предлагаешь делать в первую очередь? Заняться поисками этой Елены Пунш?

– Думаю, тебе прежде всего надо позвонить в С. и спросить, как продвигается расследование убийства девушки с Набережной.

– Кстати, ее зовут или, вернее, звали Вера Холодкова, я забыла тебе сказать… То есть это вполне реальная девушка-проститутка, но очень похожая на фантома по имени Елена Пунш…

– У тебя есть ее фотография?

– Отвратительный факсовый вариант снимка уже мертвой, присланный мне Изольдой… Я показывала его Карине, и она опознала в ней именно Лену… Уф… мозги сломать можно… – Смоленская достала из сумки снимок и протянула его Скворцову. – Ну как тебе она?

Виталий долго вертел снимок в руках.

– Что и говорить, качество неважное, но все же она немного похожа на Таню Журавлеву… самую малость… короче, я не знаю, не уверен… В принципе если бы я не знал, что ее опознала твоя Карина, то навряд ли допустил это сходство…

– Все понятно. Конечно, по такой фотографии сложно сказать что-либо определенное. Знаешь что, Виталий, ты еще поработай здесь, постарайся поискать ее следы в Лазаревском, а мне надо срочно в Адлер, чтобы попытаться найти там племянницу Изольды, Валентину. Продолжай опрашивать всех, кто знал Мухамедьярова и Аскерова, постарайся найти их связи с бизнесменами в Туапсе и в тех населенных пунктах, где произошли убийства и где, по данным местной прокуратуры, могут быть наркоточки… Попытайся сам поискать продавцов, ты же отдыхающий, так почему бы тебе не расслабиться?..

– Я уже думал об этом. Но мне кажется, что мелкая шантрапа, распространяющая «косячки» на пляже, навряд ли приведет меня к основным хозяевам, а так, лишь к очередному посреднику…

– Решай сам. Как поживает твоя жена?

– Я же говорю, едва успокоил ее после встречи с этой Таней… Но думаю, что она мне еще пригодится…

– В смысле? Ты хочешь подключить ее к работе?

– Конечно. Она же целый день на пляже, в самом сердце Лазаревского, если бы у нее была фотография этой самой Лены, она, может, и помогла бы ее найти…

– Хорошо, ты меня уговорил. Я сейчас же возвращаюсь на почту, звоню Изольде в С., узнаю, как дела у нее, и попрошу выслать копию фотографии Пунш, ту самую, что на кладбище… Ты покажешь ее Веронике Аскеровой, чтобы убедиться в том, что это одно и то же лицо, а я – Карине… Ну что, договорились?

* * *

В театр драмы она вошла через служебный вход, предъявила свое удостоверение и спросила, где можно найти костюмершу. Колоритная вахтерша, в прошлом, очевидно, актриса, размалеванная яркой дешевой косметикой и глядящая на мир наивными с нездоровым, шизофреническим блеском голубыми глазами, чуть не подавилась своей вставной челюстью, когда до нее наконец дошло, кем именно заинтересовалась посетительница: следователь прокуратуры – костюмершей? Быть может, поэтому Изольда, уже минуя конторку, еще какое-то время, пока не свернула на лестницу, чувствовала спиной какой-то тяжелый, сверлящий взгляд престарелой инженю. Очевидно, в театре не привыкли к подобным визитам.

Костюмершей оказалась миловидная молодая женщина с ярким румянцем на скулах, одетая словно наспех, в какие-то невообразимые наряды: туника на тунике, обмотанные шалью, и на груди небрежно повязанный шифоновый красный шарфик… Взъерошенные короткие волосы шафранового цвета, желтые, как янтари, глаза, вздернутый нос и бледные, кем-то зацелованные губы, потому что в комнате явно чувствовалось чье-то невидимое присутствие (горьковатый запах мужского одеколона, два притаившихся на полке, возле стопки журналов мод, фужера с красным вином). Прерванное свидание…

Большая пошивочная мастерская была залита ярчайшим светом, и в этом роскошестве цветовых пятен, создаваемых обилием развешенных по стенам и на кронштейнах театральных костюмов, дивных шляп, искусственных цветов, корзинок и прочих мелочей, хотелось забыть все страшное, что витало в городе, за этими высокими большими окнами, и поселиться здесь навсегда – до того тут было хорошо и уютно.

– Вы извините, что я без приглашения и не вовремя… – начала было Изольда, но хозяйка этого райского убежища замахала руками и кинулась освобождать кресло, сбрасывая с него какие-то драпировки и рулоны пергамента…

– Присаживайтесь… Вы из милиции, я сразу поняла, так что можете приступать к делу. Меня зовут Даша, фамилия Соловьева. Вы ведь пришли ко мне из-за Веры Холодковой? Бедняжка…

Даша вполне искренне вздохнула и, словно снимая с себя остатки оцепенения или растерянности, еще больше взъерошила волосы, тряхнула головой и, наконец угомонившись, села на стул напротив и замерла в ожидании вопросов.

– Меня зовут Изольда Павловна, я следователь прокуратуры. – Хлуднева протянула Даше свое удостоверение. – Как вы догадались, что я пришла из-за нее?

– У меня только постоянные клиенты, за исключением Веры, а она погибла… Вот я и подумала, что кто-то, занимающийся расследованием ее убийства, должен непременно появиться здесь и задать мне несколько вопросов или хотя бы один… Я угадала?

– Но откуда вам известно, что это убийство, а не несчастный случай или самоубийство?

– Да потому что я немного разбираюсь в людях. Дело в том, что Вера была слишком жизнелюбива и по натуре – борец. Я никогда не была ей подругой, больше того, мы с ней были едва знакомы, когда она пришла сюда, но мне достаточно хотя бы час пообщаться с человеком, чтобы понять, что он собой представляет. Так вот, Вера была сильным человеком и знала, чего хочет. Она любила одного парня и готова была на многое, лишь бы его вернуть.

– Вы знали, что она проститутка и работает в «Братиславе»?

– Знала. У меня много клиенток-проституток. Это, как правило, красивые молодые женщины, вполне целеустремленные и мечтающие рано или поздно выйти замуж… Но сейчас не об этом. Вера пришла ко мне неожиданно, без предварительной договоренности, даже без рекомендации… До сих пор не понимаю, как это я приняла ее, тем более что у меня в тот день было много народу. Она с порога заявила, что ей требуется моя помощь, она знает, что я хорошо шью, и готова заплатить мне, сколько скажу… Словом, это был поток слов, за которым я угадала просьбу сшить какое-то необыкновенное платье… И когда она показала мне рисунок, ЕЕ рисунок платья, которое она собиралась мне заказать, я поняла, что в нашем городе навряд ли кто-нибудь, кроме меня, сможет ей сшить нечто подобное – слишком хлопотно, да и сложно… Прежде чем шить такое платье, следовало сделать индивидуальную выкройку, потому что таких лекал у меня никогда не было. Вы хотите меня спросить, не проявила ли я здорового любопытства, поинтересовавшись, зачем Вере такое дичайшее платье, такое старомодное и ярко-желтое, с черным кантом?.. Я поинтересовалась. И поняла, что парень, которого любила Вера, ушел к другой женщине, носящей точно такое же платье… Я сразу спросила, не актриса ли ее соперница, поскольку у женщин существует некий стереотип в выборе одежды и мало кто, особенно из молодых, стремится выделиться таким вот странным образом… Исключение составляют актрисы, для которых эпатаж – часть профессии… Но я отвлеклась. Короче говоря, я сняла с Веры мерку, получила довольно приличный аванс, чтобы в случае, если она передумает, не остаться внакладе, и целых шесть часов корпела над выкройкой. А через пару дней платье было готово. Вера приехала ко мне…

Изольда слушала Дашу и диву давалась, откуда у этой костюмерши такое развитое чувство интуиции – ведь она на самом деле ожидала человека, занимающегося расследованием убийства Веры, чувствовала, что именно факт появления на свет этого странного платья заинтересует следователя больше всего, и поэтому с такими подробностями об этом рассказывала.

– Даша, а почему вы решили, что смерть Веры каким-то образом связана с этим платьем? – спросила Изольда ее прямо в лоб.

– Да потому, что обычно женщины шьют у меня для того, чтобы понравиться мужчине, а это платье предназначалось для другого… – И тут она подняла на Изольду глаза и усмехнулась: – Вера собиралась испугать его, понимаете? Испугать и удивить! Прийти к нему в этом платье, как если бы это была не она, а та, другая, ради которой он ее бросил… И я теперь просто уверена, что она погибла ВМЕСТО той, другой… Вот, собственно, и все, что я хотела вам сказать. И не надо искать причину убийства – она заключается не в Вере. Я бы на вашем месте нашла женщину, обладательницу желтого платья, копию которого я сшила Верочке… Она не скрывала своего отчаяния, плакала, рассказывая обо всем, и не могла понять, что он нашел в той, другой… Но уходить из жизни Вера не собиралась. У нее были другие цели. Она просто хотела посмотреть ему в глаза. Она мне так и сказала. Такие дела… И я ей, выходит, помогла…

– А кто тот мужчина, которого она так любила?

– Какой-то состоятельный человек. Вера сказала, что он купил ей шубу, машину, что он любил ее до тех пор, пока в городе не появилась эта… Она называла ее «птичка залетная» или что-то в этом духе. Я поняла, что ее соперница нездешняя, приезжая. Мне кто-то уже рассказывал, что встречал эту «птичку», красивую эффектную девицу с длинными волосами и ногами от плеч, и что несколько раз ее видели в «Братиславе» с…

– С кем? Вы же знаете…

– С Савелием… – сдалась Даша. – Но сама лично я не видела, это только со слов моих друзей. Так что Вера здесь, я думаю, ни при чем. Просто судьба сыграла с ней злую шутку. Но ту девицу в городе больше никто не видел… Это тоже факт.

…Изольда вышла из театра в некотором замешательстве: впервые, пожалуй, ей практически не дали вставить слово. Все ее вопросы были заранее спрогнозированы, так же, как ее появление. Она усмехнулась. Хотя ответы костюмерши ее вполне устроили. Собственно, Даша лишь подтвердила ее предположение о том, что убийца клюнул на платье, а не на Веру… Значит, остается искать Пунш. Или ту, что выдает себя за Пунш, могила которой на Воскресенском кладбище… Но эта «пташка» или «птичка» увела у Веры Савелия, значит, в первую голову следует побеседовать с ним. Но как это сделать? Сложновато. Разве что с помощью его друзей. Другого выхода нет.

Она села в машину, но, проехав пару кварталов, остановилась возле дома с вывеской «Парикмахерская». Кинув взгляд на вещи убитых лилипуток, сиротливо прижавшиеся к спинке заднего сиденья, Изольда почти заставила себя выйти из машины и перешагнуть порог этого царства женщин. Пора, пора было заняться собой, тем более что этого требовало дело – не могла же она пойти на встречу к Ивану, не приведя себя в порядок… А в цирк она поедет завтра, сегодня уже не успеть…

* * *

Когда за Хлудневой закрылась дверь мастерской, Даша Соловьева с нескрываемым удовольствием тотчас заперлась изнутри и кинулась к замаскированной под продолжение портьеры ширме для переодевания, где ее ждал полуодетый юноша. Александр был самым молодым актером и с первых же дней пребывания в театре стал любовником Соловьевой.

– Ты слышал? Ты все слышал? – Даша вытянула его за руку из ниши и усадила в кресло. – Ну как тебе история? Нет, ты только представь себе: клиентка мне заказывает платье, безумное платье, надо сказать, потому что на него ушла уйма ткани и денег, и после этого ее убивают, сбрасывают с восьмого этажа… Кошмар!

– А ты уверена, что ее убили, что она не сама?..

– Ты бы видел ее! Красивая молодая девка, правда, измученная ревностью, но не самоубийца, нет… Ее точно перепутали с другой. Если ты никому не проболтаешься, то я расскажу тебе кое-что… Обещай.

– Обещаю…

Александр – высокий, худой, весь какой-то нескладный, с черными волосами, карими глазами и белой кожей. А еще у него красивый рот и шелковые, мушкетерские усы…

Даша села к нему на колени, обвила руками его шею и прижалась ртом к его губам, поцеловала, а потом зашептала, глотая слова, словно боясь, что их могут в любую минуту прервать и тогда она ничего не успеет рассказать возлюбленному:

– Я слышала, что девушка, с которой схлестнулся Савелий и от которой он потерял голову, подставила его, или, как это принято сейчас говорить, кинула чуть ли не на миллион баксов. Я тут за «деревянные» шью до утра, чтобы не протянуть ноги, ты репетируешь до седьмого пота, а потом допоздна играешь за гроши, а люди ворочают такими деньжищами…

– А откуда ты знаешь все это? Знакома с Савелием?

– Шутишь! Просто у меня клиентки болтливые, а дружки их работают на Савелия…

– По-моему, на него работает чуть ли не весь город.

– Он бандит, и этим все сказано. Я, если честно, терпеть не могу все эти дела и разговоры об авторитетах, группировках, мафии, тем более что я в этом ничего не смыслю, но когда на моих глазах происходит что-то из ряда вон, такое, как это убийство, то я ощущаю ЭТО, как холодный, пронизывающий ветер, понимаешь?.. Я не могу оставаться в стороне, когда почти на моих глазах убивают ни в чем не повинную девушку. И убивает кто? Человек, которого она любила и ради которого сшила это дурацкое платье!

– Но откуда тебе известно, что ее убил Савелий?

– Да не он, а его люди… Откуда знаю? Знаю, и все тут. Ты видишь, я шью хорошо, ко мне записываются, но хоть я и прибедняюсь изо всех сил, прячусь от налогов, беру я с некоторых своих клиенток не так уж мало… И знаешь почему? Да потому что у них денег куры не клюют и достаются они им практически даром. Вот если бы эта Изольда Павловна, к примеру, заказала у меня платье, я бы с нее взяла по минимуму. Правда! Но есть у меня одна клиентка, так она деньги вообще не считает. Она-то и рассказала мне про Савелия, про его новую подружку, которая подставила его так, что он потерял кучу баксов. Вот я и сделала вывод, что он таким зверским образом решил отомстить ей. Поручил дело своим бандитам, они и рады стараться. А это оказалась Вера Холодкова, которая, как я слышала, решила завязать с проституцией и начать новую жизнь…

– Даша, – Александр поцеловал ее, – могу дать тебе совет, хотя подозреваю, что ты в них не нуждаешься… Видишь ли, в чем дело… Ты – человек эмоциональный, все принимаешь близко к сердцу, любишь справедливость и все в таком духе… Послушайся меня – больше не говори никому ни слова об этом деле, о платье, о Савелии… Ведь произошло убийство, понимаешь? И я за тебя боюсь. Ты так много рассказала этой женщине, а вдруг это не следователь, а подставное лицо?

Даша опустила голову и вздохнула:

– Ты прав, конечно… Но я такая, какая есть, и мне трудно контролировать свои поступки. А что касается эмоций, так куда же их девать? Если бы я не знала Веру, то, быть может, и не приняла ее смерть так близко к сердцу. Но… ты, наверное, еще не понял, что я чувствую и свою вину за то, что с ней произошло: ведь именно я сшила ей это платье!

* * *

В парикмахерской Изольде пришлось провести почти три часа – краска не брала жесткие седые волосы, да и укладке они поддавались лишь при помощи специальных щипцов, гелей и пенок.

Сидя в невероятно удобном, с мягкими и уютными подлокотниками, кресле напротив огромного зеркала, она смотрела на свое отражение и не могла поверить, что эта довольно молодая женщина – она, еще недавно выглядевшая как «бронтозавр». Любимое выражение Валентины.

Вот сейчас она действительно была похожа на свою сестру. Изольда не верила, когда окружающие говорили об их похожести с Нелли – они были совершенно разные. И по внешности, и по темпераменту, и по характеру, и даже по тому, как говорили, двигались и причесывали волосы. Хотя обе были, по словам родителей, бешеные, неуправляемые, дикие, сорвиголовы, непоседы… Конечно, для постороннего глаза они казались эдакими чудаковатыми и чрезвычайно подвижными девчонками-близняшками, и мало кто из окружения Хлудневых догадывался, насколько разными были сестры и какими темпами увеличивалась между ними пропасть различий.

Изольда всегда знала, чего хочет в жизни, и отличалась от Нелли неприхотливостью и даже в какой-то мере аскетичностью. Юридический институт, работа за гроши простым следователем в районной прокуратуре, затем в областной… «Долгий путь в никуда» – так, по словам Нелли, продвигалась в плане карьеры Изольда. Отсутствие личной жизни явилось для Изольды как бы логическим тупиком, в который загнала ее расписанная поминутно и наполненная фрагментами чужих судеб ее собственная судьба.

Нелли, откровенно жалевшая сестру за такое «скотское» отношение к себе и безумно обожавшая Изольду за ее патологическую жертвенность, любила жизнь во всех ее радужных красках, и если этих красок по каким-то причинам становилось мало и небо над ее непутевой головой начинало заволакиваться тучами, то она сама, вопреки природе и каким-то кажущимся неотвратимыми событиям, начинала раскрашивать серые и тревожные будни в яркие, солнечные, насыщенные тона. Как Нелли это делала? Чаще всего с помощью мужчины. Едва за одним мужчиной закрывалась дверь, как тут же в эту же дверь уже стучался другой. Схема новой любви была отработана до мельчайших деталей. У Нелли всегда были под рукой мужчины. Разные во всем. Единственное, что их объединяло, так это их любовь к Нелли.

Когда Изольда спрашивала у своей сестры, зачем ей так много мужчин и почему бы ей не остановиться на одном, не выйти замуж и наконец не успокоиться, Нелли отвечала всегда одинаково: долгой любви не бывает, а привычка – хуже проституции. И ее невозможно было переубедить.

Валентина родилась от «какого-то орнитолога», появилась на свет случайно, но уже очень скоро стала как бы маленькой тенью своей легкомысленной и веселой матери – где бы ни появлялась Нелли, маленькая Валентинка была всегда при ней, на руках ли, в коляске, на велосипеде или просто держась за руку. В какие бы переплеты – любовные, денежные, связанные с болезнями или перемещениями в пространстве – ни попадала Нелли, она никогда не забывала о дочери и всегда заботилась о том, чтобы у нее было все самое лучшее и всего в достатке.

С помощью своих любовников Нелли купила себе большую трехкомнатную квартиру в центре С., двухкомнатную – для Валентины и на случай непредвиденных обстоятельств еще одну, которую выгодно сдавала, имея от этого постоянный доход; на деньги «мужей» кормила, воспитывала и учила Валентину и даже иногда помогала Изольде.

Во время долгих отлучек матери (случалось, что она исчезала из города на месяц-два, а то и на полгода) Валентина жила у Изольды, но при ней, как правило, находилась и «мама Надя» – няня, женщина неопределенного возраста, которая за много лет службы у Нелли стала ей почти матерью и никогда ни в чем не упрекнула ее.

Надя исчезла неожиданно. Пропала и, наверное, умерла, потому что в один ненастный день просто не вышла «на работу». Не было ее и дома, нигде… И хотя прошло уже почти десять лет с тех пор, как ее не стало, но Валентина, тяжелее всех переживавшая утрату, и Нелли, и Изольда все еще верили в ее возвращение и, встретив на улице похожую на нее женщину, вздрагивали, останавливались и подолгу смотрели ей вслед…

Фотографии «мамы Нади» имелись и у Нелли, и у Изольды, никогда не убирались и не были обрамлены черной рамкой – для них и для Валентины она по-прежнему оставалась живой.

Когда Изольда смотрела на фотографию Нади, ей всегда становилось не по себе. Ведь только Наде она доверила свою тайну, свою любовь и боль, которую до сих пор носила в сердце. Даже родная сестра не знала о том, что у Изольды был роман с одним из ее, Неллиных, любовников. Скоротечный, бурный, закончившийся беременностью и преждевременными родами, во время которых Изольда чуть не умерла от потери крови. И акушеркой в ту страшную ночь была именно «мама Надя». Ребенок задохнулся, запутавшись в пуповине, и Надя сама похоронила его, зарыла в посадках, за городом. Изольда после родов была настолько плоха, что даже не смогла поехать вместе с ней. К тому же рожала она на даче Надиной приятельницы, чтобы Нелли, которая была уверена в том, что Изольда вообще в Москве, в командировке, не дай бог, ничего не узнала. Мама Надя ухаживала за роженицей, помогала сцеживать молоко, а потом туго забинтовывала готовые лопнуть груди… Мама Надя вернула ее к прежней жизни, вернула с тем, чтобы самой уйти?.. И она ушла, никому ничего не рассказав. Хотя тот мужчина давно уже ушел из жизни Нелли, равно как из жизни Изольды, эта тайна не должна была раскрыться никогда: ведь тогда бы разрушился семейный миф о непорочности Изольды.

…Изольда повернула голову, склонив ее набок, и представила себе, что это не она сидит в кресле парикмахерской, а Нелли. Скрытое желание походить на сестру она подавляла в себе как могла, но природа брала свое: ей тоже хотелось примерить на себя изящные покровы подлинной женственности и ощутить прикосновения ласковых мужских рук, хотелось любви и настоящего человеческого чувства… Чего ей не хватало для этого, кроме длинных, по-девичьи распущенных завитых волос Нелли, ее свободных и открытых нарядов, позволяющих проникнуть сквозь ткань пронзительным мужским взглядам, так неравнодушным к прозрачным шелковистым чулкам и кружевному белью, которого у Нелли было в избытке?..

Изольда подняла руками волосы, изображая высокую прическу, затем, понимая, что портрет будет неполным и невыразительным без яркой помады, пользуясь тем, что парикмахерша куда-то вышла, достала из сумки купленную утром дорогую французскую помаду сочно-розового оттенка и накрасила ею губы. Вот теперь она действительно походила на Нелли…

Послышались шаркающие шаги: возвращалась парикмахерша. Не говоря ни слова, она сняла колпачок с баллона с лаком и принялась распылять его на волосы Изольды, бережно, профессиональным движением прикрывая ладонью лицо клиентки. Затем поставила баллон на стол, отошла в сторону и, скрестив руки под грудью, придирчиво осмотрела свое творение.

– Знаете, а вам не помешало бы сходить к косметологу и попытаться восстановить естественный цвет кожи, освежить, оздоровить ее… Я вам серьезно рекомендую, ведь вы молодая красивая женщина…

Изольда вышла из парикмахерской, шатаясь от счастья: никогда и никто еще не говорил ей таких слов. Разве что тот мужчина, отец ее не увидевшего свет ребенка, человек, который провел с ней несколько ночей, сделав ее женщиной и научив азбуке физической любви?.. Но это было так давно, что об этом не хотелось и вспоминать. Да и что было помнить? Те несколько встреч, когда он приезжал к ней поздно вечером, чтобы, смыв с себя под душем запах сладких цветочных духов Нелли, вкусить радость плотской любви с ее родной сестрой? Изольда так и не поняла, как долго продолжался его роман с Нелли и на чем он держался, потому что она видела этого Виктора у сестры всего пару раз, не больше… Если бы сестры были более близки и Нелли ей больше доверяла, то, может, и не было бы этого пошловатого и унизительного романа, построенного на лжи и предательстве, на желании, со стороны Изольды, расстаться наконец-то с девственностью и узнать, что значит быть женщиной, а со стороны Нелли – желания пропустить сквозь себя, словно нанизать на нить очередную бусинку, еще одного мужчину.

Изольда не раз спрашивала себя, с чего начался для сестры этот полет в пропасть мужских тел и судеб, и причину искала прежде всего в детстве. Но детство было пропитано любовью и вседозволенностью, радостью открытия каждого дня и улыбками близких людей. Родители рано ушли, один за другим, словно исполнили основную миссию, предоставив своим только что ставшим совершеннолетними дочерям право выбора пути, лишив их родительской опеки, с одной стороны, но зато и давления – с другой.

Изольда после школы поступила в юридический институт, с блеском закончила его, в то время как Нелли кочевала из постели в постель в поисках, как говорила она, мужа. Когда ей было около семнадцати, она стала потихоньку спиваться, и друзья прозвали ее «Нелли Шнапс» или просто «Шнапс», поскольку вместо общеупотребительного слова «водка» она предпочитала произносить это коротенькое словцо «шнапс». Изольда стала бить тревогу, хотела закодировать сестру, даже против ее воли, сделать что угодно, лишь бы не потерять ее, как вдруг Нелли исчезла. Позже выяснилось, что она «почти вышла замуж за очень хорошего человека» (так, во всяком случае, было написано в ее коротеньком письме, которое она прислала из Волгоградской области) и больше не пьет.

Ее не было больше четырех лет, но письма со всех концов страны приходили к Изольде довольно регулярно. Ничего конкретного о муже, о том, чем он занимается и как вообще они живут, Нелли не писала. Это было не в ее духе. Письма являлись лишь свидетельством того, что она жива. Изредка в конверте приходил один-единственный снимок: Нелли на берегу реки или в лесу, счастливая, красивая, хорошо одетая и… почему-то всегда одна.

В 1975 году Нелли неожиданно вернулась. Ничего не объясняя, она снова поселилась в родительской квартире, где жила Изольда, и, заняв одну из комнат, стала приводить туда мужчин. Затем, как-то после ссоры с сестрой, она собралась и ушла на квартиру, которую снял ей один из ее любовников. И уже в конце 1976 года на свет появилась Валентина.

Наверно, после рождения дочери Нелли изменилась, стала серьезнее, практичнее и научилась наконец-то считать деньги. Пользуясь основным своим оружием – красивой внешностью и большим сексуальным опытом, – она постепенно сузила круг знакомых мужчин и теперь молодым и искушенным бездельникам стала предпочитать серьезных и состоятельных мужчин. В ее постели находили временный приют и ласку доктора наук, министры, финансисты, правительственные чиновники и, надо полагать, преступники (на этот счет у Изольды имелось собственное мнение).

Нелли выучила английский язык и все чаще стала выезжать за границу. Оформив брак с одним из соросовских лауреатов, биологом по фамилии Иванов, она решила вдруг, «на старости лет», посвятить себя серьезному делу и стала сопровождать его в биологических экспедициях в Африку. Только после этого Изольда успокоилась и решила, что сестра наконец-то взялась за ум и остепенилась. Теперь у нее было все: и семья, и любимое занятие; и, как ни странно, Нелли научилась сама (причем головой!) зарабатывать деньги!

Зато у Изольды не было ни семьи, ни детей, ни денег – лишь одно любимое занятие…

«Валентина!»

Изольда очнулась уже в своем кабинете. Думая о сестре, она не заметила, как дошла до прокуратуры, поднялась к себе и даже машинально вскипятила воду в электрическом чайнике.

Зазвонил телефон, она взяла трубку и, услышав знакомый и такой далекий голос, вся напряглась:

– Смоленская? Наконец-то…

Глава 8

Таня не вернулась, да и глупо было бы ожидать ее, легкокрылую бабочку, ночью, когда именно в это время ей и положено «работать», услаждая шестидесятилетнего «папика» – Юру, пообещавшего купить ей дубленку… Какой наив, честное слово! Неужели она действительно верит мужчинам?

Ночью я несколько раз просыпалась – за окном шумел дождь, всполохи молний бросали в окно голубые электрические пятна, высвечивая сюрреалистичные картинки: ожившее старое кресло, скрестившее руки-подлокотники над животом поролоновой мягкости, зеркало, которое вдруг принялось гримасничать, корча мне ехидные рожи и отражая вместе с тем меня же – бестелесное прозрачное привидение, забившееся в угол дивана на фоне фиолетовых, словно комья гигантских лепестков ириса, простыней…

Зато утром после грозы в распахнутое ветром окно ворвался необычайно свежий, соленый от моря и сладкий от запаха мокрых роз во дворе воздух. Он соединился с ярким солнечным светом и за каких-нибудь несколько минут выветрил из моей головы весь ночной сор, состоящий из сомнений, страхов и волнений… И мне не было уже дела ни до Тани Журавлевой, которая всю ночь продавалась полузнакомому мужчине, ни до Елены Пунш, которую до сих пор продолжал любить странной любовью Варнава, ни до Изольды, ни до кого.

Я лежала, раскинув руки, и смотрела в потолок, следила за игрой солнечных зайчиков, мечтая о том, как сейчас встану, сварю себе кофе, позавтракаю и отправлюсь на пляж – смотреть на ставшее спокойным, хотя наверняка и помутневшее море…

И вдруг этот настойчивый звонок в дверь. Это Таня. Явилась – не запылилась. Пришла поплакаться в жилетку, сейчас начнет рассказывать о том, как прошла ночь, какой скотиной оказался ее клиент, как обманул ее, как сделал больно, как не заплатил… А потом еще потребует, чтобы я сварила ей кофе и приготовила бутерброды.

Мне не хотелось вставать, да к тому же я вдруг вспомнила, что у Тани, такой же квартиросъемщицы, как я, должен быть свой ключ. Вот и пусть сама открывает…

Внезапно звонки прекратились, и снова наступила благостная тишина, МОЯ тишина… Вероятно, Таня потеряла ключ. И я, притворившись отсутствующей и не в силах преодолеть желание досадить своей своенравной и легкомысленной соседке, замерла, ожидая, когда она окончательно поймет, что меня нет дома, и пойдет к хозяину за ключами… Ну и пусть! Нечего ключи терять…

Прошло полчаса, и снова раздались звонки в дверь. Конечно, я не выдержала и пошла открывать. Уверенная в том, что это Таня, я сразу же распахнула дверь и была удивлена и даже испугана, когда увидела перед собой маленького человечка в идеально сшитом светлом костюме. Он смотрел на меня узенькими, как щелочки, но довольно-таки добрыми глазами, словно изучая меня, и это вместо того, чтобы для начала хотя бы представиться или объяснить причину своего внезапного визита.

– Кто вы? – спросила я, готовая в любой момент захлопнуть дверь перед его носом.

– Меня зовут Юрий…

– А фамилия?

– Вы всегда спрашиваете у всех фамилию?

– Всегда.

– Ну что ж, извольте. Лебедев. Я приятель вашей подружки Тани, и мне надо с вами поговорить. Я не вооружен, не грабитель, мне от вас ничего не нужно, поэтому не бойтесь меня…

– Где Таня? Что с ней?

– Она уже уехала, но перед этим дала мне ваш адрес…

– Как так уехала? Куда уехала?

– Домой, к себе в Ростов. Во всяком случае, она мне так сказала. Хотя она могла уже передумать… – Он усмехнулся и пожал плечами.

– А как же ее вещи? – Я оглянулась, чтобы убедиться в том, что ее чемодан до сих пор находится здесь, в квартире, в прихожей, и что Таня не могла вот так просто, не предупредив меня, уехать к себе в Ростов…

– Она сказала, что купит себе новый чемодан… А вещей там, повторю ее слова, «на три рубля». Что касается оплаты за квартиру, то деньги уплачены вперед и навряд ли хозяин будет иметь к ней какие-нибудь претензии…

– А платье? Она забрала мое платье! – вдруг вспомнила я, и при мысли о том, что меня обманули, обокрали, рассердилась всерьез.

– Собственно, из-за платья-то я к вам и пришел… – С этими словами он протянул мне пластиковый пакет, раскрыл его, и оттуда показалось тоже белое, но совершенно незнакомое мне платье.

– Но это не мое платье!

– Я знаю, но мне пришлось купить его взамен вашего, потому что Таня, как мне кажется, не вернет вам его – уж больно оно ей понравилось.

Я смотрела на него со злостью, словно это он украл у меня платье, а не Таня. Юра! Лилипут! Безусловно, я тогда была несправедлива к нему, а ведь, по правде говоря, он, обладая столь маленьким ростом, производил впечатление нормального, полноценного мужчины. В нем было все мужское: и умное серьезное лицо, и голос, правда, слегка высоковатый, но все равно мужской, приятный… Но главное, что уже спустя пару минут у меня исчез страх перед этим незнакомым мне человеком, настолько обаятельным он вдруг показался мне и симпатичным. Он сказал, что у него ко мне есть разговор, и я впустила его – поверила его словам.

– Вас ведь зовут Валентина? – спросил он, когда я предложила ему пройти в комнату и сесть в кресло.

– Да.

– Вы не могли бы мне рассказать, откуда у вас это платье?

Я молча смотрела на него, не зная, что и ответить. Меньше всего я была готова дать ответ именно на этот вопрос. Но он прозвучал, и мой странный посетитель ждал ответа…

– У вас только одно платье или несколько? – Юра говорил более чем серьезно, словно и его платья эти волновали не меньше, чем меня. Он и напугал меня этими вопросами, и одновременно заинтриговал, потому что сейчас мне могла представиться возможность узнать о них поподробнее… Он явно знал о платьях больше меня и даже Варнавы. Он мог быть знаком с Пунш!

– Чемодан с платьями я нашла случайно в квартире одного своего знакомого… Он продал эту квартиру, все вещи вывез, а чемодан оставил, не счел нужным забрать…

– Он говорил вам, кому принадлежит этот чемодан?

– Да, конечно… Его девушке. Его бывшей девушке, – покраснев, уточнила я.

– А как ее зовут?

– Этого я вам сказать не могу, потому что вижу вас в первый раз… И вообще, я не понимаю, почему вас заинтересовали эти платья?

– Эти платья мне очень хорошо знакомы. Дело в том, что сшиты они еще моей матерью… для одной девушки… Но это было очень давно, вы себе даже представить не можете, насколько давно…

– Интересно… И вы хотели бы забрать их у меня?

– Ничего подобного. Просто я увидел Таню в этом платье и вспомнил другую девушку, которая носила его прежде… Понимаете, воспоминания нахлынули на меня, и я уже не мог воспринимать Таню как заурядную ростовскую шлюху…

Я поразилась его откровенности, но промолчала – не стала комментировать это довольно-таки грубое, хотя и верное определение.

– Вы увидели в ней ТУ девушку?

– Вот именно. Дело в том, что эти платья обладают одной особенностью… Мало того, что женщина в них преображается, становится более женственной, изящной, стройной, так эти платья, в сочетании с определенным ростом той, что их надела, могут сделать похожими двух на первый взгляд совершенно непохожих женщин. Мне это могло пригодиться в моей работе, если бы потребовалась дублерша, но… не пригодилось…

– И что же это была за работа?

– Это теперь уже неважно. Тем более что я и так рассказал вам довольно много…

– Вы совершенно ничего мне не рассказали. Так что вы от меня хотите?

– Если честно, то я хотел бы, чтобы вы сейчас надели на себя одно из этих платьев и посидели вот здесь, в этом кресле… Хотя это все будет таким же самообманом, каким я занимался с вашей приятельницей… – Он устало потер глаза и тяжело вздохнул. – Мне будет приятно вспомнить ее, как ни странно…

– Таня мне не приятельница, я с ней едва знакома, – попыталась я откреститься от дружбы с Таней и в результате предстала перед Юрой в еще худшем свете – чистоплюйкой. – Мы просто снимаем вдвоем эту квартиру. Я познакомилась с ней случайно, на улице…

– Да все понятно, вам не нужно оправдываться. А что касается самообмана, так это мой грех, и я разделил его вместе с Таней… Хотел реанимации прежних чувств, и не самых низменных, заметьте… А получилось как-то все гадко, пошло…

– Вы говорите загадками и пугаете меня.

– Я любил девушку, для которой моя мать сшила эти платья, разве не понятно? А за время, которое ваша Таня провела со мной, играя роль моей прежней возлюбленной, я хорошо ей заплатил…

– Купили ей дубленку?..

– Купил, раз обещал… И денег дал. Но утром, когда я попытался поговорить с ней как с нормальным человеком, понял, что ее уже не исправить. Если даже она сделает вид, что решила уехать домой, спустя некоторое время ее запросто можно будет встретить где-нибудь на побережье в ресторане… Но не мне ее судить.

– Ну все? Поговорили? Повспоминали? И хватит! – Мне все это уже порядком надоело, тем более что и у меня самой голова разламывалась от собственных проблем, так что мне было не до Юры с его ностальгическо-эротическими чувствами, которые почему-то начали меня раздражать. – Значит, так. Надевать эти платья для вас я не буду ни за какие коврижки, а потому предлагаю вам уйти. Я устала и хочу спать.

– Я уйду, но прежде хочу вас предупредить. Женщина, которая носила эти платья ДО вас, не та, за кого себя выдает, это раз… Она очень опасна, это два. Она может использовать вас в своих целях, подставив вас вместо себя, это три. Советую вам оставить этот чемодан, хотя лучше было бы его вовсе сжечь, и уехать отсюда куда-нибудь подальше… Вы сами откуда?

– Есть один город на Волге…

– Вот и уезжайте домой, пока с вами ничего не случилось… У нас здесь неспокойно, произошло несколько убийств… – И тут вдруг он поднял глаза и внимательно посмотрел на меня: – Если бы я не видел ЕЕ, то мог бы предположить, что это ваших рук дело… Вы похожи. Самую малость. Но это не вы.

Он и предположить не мог, насколько я испугалась, когда он вот так пристально заглянул мне в глаза: ведь я подумала, что он знает что-то о кейсе с деньгами… Но нет, пронесло!..

– Хорошо. Спасибо за предупреждение, но когда мне уезжать, я решу сама… Кстати, а вы, случайно, не знакомы с Пунш?

Юра, который к тому времени уже направлялся к выходу, вдруг остановился, словно этим словом я выстрелила ему в спину. Медленно повернулся и снова посмотрел на меня своим тяжелым, загадочным взглядом:

– А вы?

– Я – нет, но хотела бы посмотреть на нее хоть одним глазком… Ведь это ее платья, это она была любовницей моего парня… Вот так-то вот, – прорвало меня. – И платья эти – ее…

– Платья, может, и ее, – тихо ответил мне Юра, – да только никакая это не Пунш… Елена Пунш умерла. В девяносто четвертом году. От воспаления легких.

– Умерла? Дудки! Я была на этом кладбище в С.!

– Вы сказали в С.? – Глаза его заблестели. – Так вы из С.?

– Да, я была там и видела ее могилу. Но все это – липа, для отвода глаз, потому что Пунш встречалась с моим парнем, я же говорю, и кинула его, она ограбила его, заставив подписать доверенность… Пунш – преступница, и вы знакомы с ней, иначе не пришли бы сюда.

Когда я произносила последние слова, Юры уже не было, а меня после его визита еще почти целый час лихорадило. Я так и не поняла, зачем он приходил и принес мне это платье… Окончательно запутавшись, я, чтобы немного прийти в себя, отправилась на кухню, сварила кофе и, позавтракав, снова улеглась на диван. Включила телевизор и вся растворилась в потоке информации…

Постепенно, под его ровное воркование, я стала засыпать, думая о том, что дикторы даже о трагедиях в Чечне говорят спокойным, умиротворенным тоном. Пожалуй, только это меня и раздражало. Когда телевизионщики в столице подсчитывают, сколько зрителей смотрят сейчас ту или иную передачу, определяя рейтинг, им и в голову, наверное, не приходит, что многие включают телевизор исключительно ради того, чтобы использовать его как фон для сна.

Я бы и заснула, если бы не почувствовала какой-то звуковой дискомфорт – открыла глаза и поняла, что диктор-то не привычный, не московский, а сочинский, потому что передавали новости, исключительно касающиеся Краснодарского края, упоминая знакомые мне до боли названия: Туапсе, Мамедова Щель, Голубая Дача, Лазаревское…

Речь шла о преступлениях, совершенных за последние пару недель на побережье Черного моря: убийства крупных бизнесменов, уважаемых людей… И тут же снова упомянули Лазаревское: журналист с большим и пушистым микрофоном у рта говорил о произошедшем этой ночью трагическом событии; невнятно – из-за того, что звук был приглушен, а вставать, чтобы взять с кресла пульт, мне было лень, – прозвучали слова: «парк» и «аттракционы»…

Я села на постели и уставилась на экран: мне показалось, что в толпе отдыхающих, собравшихся в парке Лазаревского (я сразу узнала это место), прямо возле колеса обозрения я увидела Екатерину Ивановну Смоленскую, теткину приятельницу, следователя Генеральной прокуратуры из Москвы; не помню, как дотянулась до пульта и сделала звук громче, но мне удалось хорошенько расслышать лишь конец репортажа с места события, из которого я поняла, что произошел либо несчастный случай, либо убийство – буквально час назад с колеса обозрения выбросилась или была сброшена девушка. Журналист обращался ко всем, кто видел «эту девушку» (в это время на экране появилось нечеткое изображение фотографии лица уже мертвой девушки, при виде которого меня забила нервная дрожь), с просьбой позвонить по следующим телефонам…

Я кинулась в сумку за ручкой и записной книжкой и успела записать лишь один номер.

Таня. Эх, Таня, Таня! Дрожащими руками я держала в руках записную книжку, и номер телефона, по которому мне надлежало позвонить, расплывался перед моими глазами из-за слез…

Я достала из-под ее кровати чемодан, в котором обнаружила старый железнодорожный билет на имя Журавлевой с вложенным в него листком, содержащим ее паспортные данные: Журавлева Татьяна Васильевна, 1979 года рождения. Ей было всего-то двадцать лет.

Таня, Таня…

Разложив на диване все платья Пунш, я долго, очень долго разглядывала их, пытаясь понять причину, по которой со всеми, кто их надевает, происходят страшные, трагические события.

Единственное, что я сумела определить, это то, что платья были СТАРЫЕ, то есть сшитые много лет назад, потому что ткани были хоть и разные, но такие, каких сегодня в магазинах не встретишь. Кроме того, их шил, судя по всему, профессионал высокого класса, потому что строчки были безукоризненно ровными, и пользовался он (или она) только крепкими шелковыми нитками. Одна деталь вызывала недоумение: все швы были двойными, словно для прочности, для того, чтобы платья прослужили как можно дольше.

Кроме того, ярким свидетельством того, что платья были сшиты давно, являлись кнопки и крючки, пришитые вручную нитками в тон платьям. Так вот эти нитки, если подпороть кнопку или крючок, были снаружи выгоревшими, а изнутри оставались более темными. «И только белое платье, – подумала я, – теперь уже никогда не смогу рассмотреть, потому что в нем уехала Таня и в нем же нашла свою смерть…»

А туфли? Я вдруг вспомнила, что на ней были парчовые туфельки, маленькие, изящные, на тоненькой шпильке и сшитые явно на заказ. Где они теперь? В морге?

Я разрыдалась, представив, как какие-то чужие люди рыскали по траве возле колеса обозрения, чтобы найти в радиусе чуть ли не пятисот метров от неподвижного тела какие-нибудь улики, имеющие отношение к трагедии. Возможно, что нашли и туфли и упаковали их в целлофановый пакет, рядом с другими вещественными доказательствами…

Надо было что-то делать, что-то предпринимать или хотя бы позвонить по телефону, чтобы сообщить, что погибшую девушку зовут Таней и фамилия ее Журавлева, что ей всего-то было двадцать лет…

Но, с другой стороны, имела ли я право заявляться в милицию и рассказывать им про Таню, если и у самой рыльце было, что называется, в пушку? Ведь в камере хранения здесь, в Адлере, лежала сумка с огромной суммой денег, из-за которой скорее всего и был расстрелян целый дом и убит цыган в Свином тупике, и я была свидетельницей этого кровавого преступления, но скрылась, прихватив денежки с собой. Кроме того, я, по сути, украла вещи, принадлежащие Елене Пунш, любовнице Варнавы. Ведь я же ничего, абсолютно ничего не выяснила для себя относительно этих заколдованных платьев, из-за которых вокруг меня умирают, точнее, погибают насильственной смертью молодые девушки. Я была уверена, что эти платья являются ключом к разгадке многих преступлений и чуть ли не убийственным паролем, причем в самом прямом смысле этого слова.

Хотя, с другой стороны, ну что такого могло таиться в этих платьях? И зачем, к примеру, было шить КОПИЮ желтого платья с черным кантом из современной ткани, твила, платья, которое демонстрировала мне моя тетка Изольда, платья, которое сняли с трупа девушки, разбившейся в С. на Набережной?

Платья-убийцы, платья – визитные карточки, платья-мишени?

Но ведь именно благодаря желтому, НАСТОЯЩЕМУ платью Пунш я получила от цыгана кейс с деньгами. И если учитывать то обстоятельство, что в НОВОМ желтом платье, то есть подделке, девушку убили, а в настоящем – «подарили» кучу денег, то разве нельзя предположить, что уж во всяком случае цыган НЕ ИМЕЛ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К УБИЙСТВУ? Ведь девушку убили раньше, чем он отдал мне деньги. Значит, девушками в этих платьях занимаются как минимум двое преступников, а то и преступная группа.

Не надо обладать большим умом, чтобы понять, что Елена Пунш или та, которая выдает себя за покойную и надевает время от времени ее платья, является авторитетом среди преступников и либо имеет право пользоваться теми деньгами, которые были в кейсе цыгана, либо ей было поручено ПЕРЕПРАВИТЬ кейс в другое, только ей известное место. (Хотя лично мне, оказавшейся, по сути, самой настоящей мошенницей, больше нравился первый вариант: а что, если это ЕЕ ДОЛЯ?!)

И разве эти бандиты с автоматами, расстрелявшие жителей дома в Свином тупике вместе с цыганом, не сослужили мне хорошую службу, взяв ответственность за пропажу кейса на себя? Если принять во внимание, что они появились на своих ревущих машинах почти сразу после передачи мне этих денег, то человек, пославший бандитов на разборку или за деньгами, знал об их существовании и, возможно, тоже имел право на свою долю. Расстреляв цыгана и остальных, кто был в доме, они не нашли кейс и вернулись к хозяину несолоно хлебавши.

Рассуждая подобным образом, я нарисовала небольшую и примитивную схему происхождения кейса с деньгами и далее, по сюжету, его продвижения в пространстве.

Первое, что пришло мне в голову, когда я начала рисовать свой нехитрый чертеж, было то, что деньги эти добыты преступным путем усилиями двух криминальных кланов. Причем представителем одного из них являлась Елена Пунш (я решила все-таки оставить это имя за ней, пока не подтвердится существование или смерть НАСТОЯЩЕЙ, той, что похоронена (или не похоронена) на Воскресенском кладбище), а представителем другого клана – тот самый человек, Хозяин, пославший в Свиной тупик своих людей за долей.

Но всех переубивали, денег не нашли, что будет дальше? И кому придет в голову, что кейс отдали в руки какой-то случайной прохожей, сильно смахивавшей на Елену Пунш, причем только потому, что на ней оказалось ее желтое платье?..

И не Хозяин ли, прежде чем пускать кровь жителям Свиного тупика, убил девушку в желтом платье на Набережной, думая, что это и есть Пунш? Да это наверняка и была Пунш, раз ее опознал на снимке Варнава, после чего хлопнулся в обморок…

Я стала припоминать слова, которые мне говорил перед своей гибелью цыган. Короткие фразы, которым я прежде не придала значения, теперь оживали и обретали смысл, наводили на новые мысли и должны были помочь понять, что же связывало Пунш с обитателями дома в Свином тупике. «Опаздываешь». Значит, Пунш ждали. Но кто? И если устали, то, выходит, она должна была приехать откуда-то намного раньше, чуть ли не на две недели! Он ведь сказал мне: «Дура, я же за тебя переживаю. Две недели назад на Набережной нашли женский труп. Платье – НУ ПРЯМО КАК У ТЕБЯ». И еще: «Думал, что ЕГО работа. Ты о нем что-нибудь слышала ТАМ?»

Как мне раньше не вспомнились эти слова? Пунш опоздала примерно на две недели, значит, деньги, приготовленные для нее в кейсе, предполагалось переправить куда-то раньше… Ну не могла я тогда поверить, что этот кейс – доля Пунш.

Дальше. Он сказал: «Я сделал все, как ты просила. Все остается в силе… Только в следующий раз не опаздывай – я думал, что больше не увижу тебя».

Или вот: «Я знаю, почему ты злишься, но ждать осталось совсем немного. Катя и Роза (КАТЯ и РОЗА! Кто они?) прилетели еще три дня назад. Они хорошие девочки».

Потом он говорил что-то про очки и стал приставать ко мне, полез под платье. Это означало, что они с Пунш были в близких отношениях. Но, учитывая то, каким тоном Пунш (то есть перепуганная насмерть я сама, перевоплотившись в сорвиголову Пунш) разговаривала с цыганом, ему льстила эта связь, больше того, он мог СЛУЖИТЬ этой невероятной женщине! Иначе навряд ли он стал бы терпеть мои выходки.

А Блюмер! Как же я забыла про Блюмера?! Я ведь сама спросила его про Блюмера, на что он мне ответил: «Можешь не переживать, с ним все в полном порядке – молчит…»

А когда я спросила про Варнаву, он не ответил ничего. Вернее, сначала произнес что-то вроде «Как договаривались», а потом добавил, что все остается в силе.

И наконец: «Ты зайдешь или тебе принести сюда?» Так можно спрашивать, если Пунш уже неоднократно заходила в дом, но случалось и такое, что кейсы с деньгами ей выносили, что называется, на блюдечке…

Я не понимала, кого подразумевал цыган, когда спрашивал, слышала ли она, Пунш, о НЕМ ТАМ? О ком? О Хозяине, от которого они, быть может, скрыли деньги? А он ждал-ждал полмесяца, да и решил взять свою долю сам… И где это ТАМ? Откуда она приехала?

Жаль, конечно, что я сейчас была не в С., ведь я обладала бесценной информацией и о цыгане, и о Блюмере, и о Пунш, но это расследование развивалось теперь под четким руководством Изольды, а уж она-то сумеет распутать змеиный клубок, выпутается сама и поможет Варнаве. Хотя я понимала, что теперь только тетка могла помочь и МНЕ вернуться домой, а потом обеспечить мою безопасность. Тем более – чего уж там! – я и не торопилась рассказывать ей ничего ни о деньгах, ни о том, что увидела в Свином тупике в тот день… Зачем? И как вообще можно вот так легкомысленно поступить со свалившимся тебе на голову счастьем в образе чудесных банковских знаков, отдав их следователю прокуратуры, своей же тетке, которая к тому же еще и отбила у тебя парня?

Я просто вернусь к Изольде, попрошу у нее прощения за свой идиотский поступок, поплачусь ей в жилетку и поклянусь больше не терять голову… Вот только даст ли она мне ответную клятву, что свою собственную, совсем недавно потерянную на подушке рядом с такой же головой своего, а точнее, моего любовника, голову она поставит на место и выбросит из сердца красавца Варнаву? Или они будут продолжать заниматься любовью на моих глазах, если вообще еще не поженились?!

Вот это обстоятельство и препятствовало принятию окончательного решения: возвращаться мне домой, в С., или нет.

Я не знала, что мне делать. Совершенно запуталась в своих проблемах. И только желание увидеть Варнаву, хотя бы несколько минут побыть рядом с ним или – невероятное блаженство! – прикоснуться к нему, толкало меня в спину и заставляло подумать о возвращении домой.

Не давало покоя и чувство долга по отношению к теперь уже покойной Тане… Разве не по моей, пусть и косвенной, вине она погибла в Лазаревском? Ведь она была в «моем» платье… И какую роль в этом мог сыграть Юра?

Вспомнив о Юре, я вдруг подумала, что он мне приснился – настолько неожиданно он пришел и ушел, оставив в душе лишь тяжелый и вязкий туман, имя которому страх…

Навряд ли он причастен к смерти Тани, иначе бы не пришел ко мне и не рассказал о ней, да и платье бы не привозил, кто его просил об этом?

Во всяком случае, о Юре у меня осталось самое хорошее впечатление: ну знает человек что-то, о чем не может рассказать первому встречному, но ведь приехал же ко мне, предупредил…

Существовала еще одна версия, связанная с платьем. А что, если кто-то здесь, в Адлере, видел меня в… Стоп, меня еще никто не успел здесь увидеть в платьях Пунш, потому что после того, что произошло в Свином тупике, я надела на себя старое выгоревшее льняное платье и соломенную шляпу, превратившись в пугало. В них и прилетела в Адлер…

В платьях Пунш видели только Таню! Сначала в красном роскошном платьице на пляже, в кафе, где официант и принес ей записку от этого Юры, черт бы его побрал! А потом в белом платье «от Пунш» она поехала на свидание с ним в Лазаревское…

У меня разболелась голова. И немудрено: ведь Таня могла им рассказать, что платья эти – и красное и белое – не ее, а какой-то Валентины, которая живет в Адлере по такому-то адресу… Ведь дала же она мой адрес Юре, так почему бы ей не назвать его тем, кто, вероятно, имеет отношение к кейсу?

От этой простой и ясной мысли меня бросило в пот, я вскочила и стала собираться как сумасшедшая. Побросав в сумку все необходимое, я уже хотела выбежать из квартиры, но услышала резкие, словно уколы в зубной нерв, звонки… Звонили, не прекращая, очень долго… Кто-то пришел по мою душу, кто-то хочет увидеть меня, услышать меня, убить меня…

Вжавшись в угол, я замерла, слушая, как трещит выламываемая кем-то входная дверь…

* * *

Они не успели договорить, как на почту ворвалась женщина и, кинувшись к одному из окошек, за которым работали женщины-операторы междугородной связи, крикнула:

– Там.. в парке, где аттракционы, девушку сбросили с колеса обозрения… Все туда побежали!.. – И, выпалив все на едином дыхании, выбежала, махнув кому-то невидимому в пространстве рукой, словно без нее там, в парке, нечего и делать…

– Господи, да что же это за такое? Виталий, пойдем, может, это имеет какое-то отношение и к нашему делу… Ох уж мне эти курорты и отдыхающие, бизнесмены и эта несносная жара…

Казалось, все население Лазаревского, но на самом деле лишь бездельники отдыхающие, охочие до всякого рода зрелищ, бросилось в парк поглазеть на происшествие.

– Знаешь, людей здесь так много, что они напоминают мне полчища тараканов, – не выпуская руку Скворцова, пробормотала Смоленская, продираясь сквозь толпу на набережной, спешащую в сторону парка, и чувствуя, что еще немного, и сердце ее не выдержит духоты, невыносимой влажности, такого невероятного скопления людей. Пот заливал ей глаза, сердце ухало в груди, грозя в любую минуту остановиться или застрять где-то в горле. – Старость – не радость…

– Да брось ты, Екатерина Ивановна, уже пришли. – Виталий остановился первым и придержал Смоленскую, приобнял ее и прижал к себе: – Отдышись… Видишь, оцепление?

Возле колеса обозрения милиционеры едва расчистили площадку и проезд для милицейских и санитарных машин. В тот момент, когда Смоленская с Виталием пробрались к ближайшему милиционеру, толпа расступилась, и санитары в белых халатах пронесли мимо них носилки с телом, прикрытым простыней.

– Подождите минутку! – Смоленская предъявила появившимся откуда-то людям в штатском – явно следователям и операм, приехавшим на место преступления, – свое удостоверение и попросила открыть лицо погибшей.

Внимательно изучив ее документы, человек, представившийся следователем Сочинской прокуратуры, сам приподнял край простыни.

С минуту посмотрев на белое, с разбитым носом и содранной кожей на правой скуле лицо девушки, Смоленская чуть заметно вздохнула и, прошептав: «Слава богу, не она», – отошла в сторону.

Кто-то в толпе упал в обморок, и врач, полненький невысокий человечек с круглыми «чеховскими» очками на крупном армянском носу, поспешил оказать помощь.

– Точно, не она, – сказал, вытирая пот с лица, Скворцов.

– А ты кого имел в виду?

– А ты?

– Вообще-то я подумала о Валентине…

* * *

Ворвавшись в комнату с пистолетом в руке, но увидев спрятавшуюся за креслом девушку, Смоленская поняла, что никакая опасность ей не грозит, и спрятала оружие.

– Спасибо, можете идти. – Она сделала знак, и Коля Рябинин, вызвавшийся ей помочь открыть дверь квартиры, исчез.

– Вы уж извините, девушка, что мы вот так к вам врываемся, но вы сами виноваты – долго не открывали…

Валентина разлепила веки и замотала головой: вот уж кого она действительно не ожидала здесь встретить, так это Смоленскую!..

– Господи, Екатерина Ивановна… Глазам своим не верю…

– Валя? Ты? – Смоленская обняла припавшую к ее груди рыдающую Валентину и принялась гладить по голове. – Ну все, все, успокойся…

Валя не прекращая твердила, что ее собираются убить, бормотала что-то о Тане, Блюмере и платьях…

– Выпей воды, успокойся, с тобой же невозможно разговаривать.

Глотнув воды, Валентина рассказала ей про Таню – про ее богатого любовника Юру, который должен был увезти ее в Лазаревское и обещал впоследствии купить ей дубленку…

– Я говорила ей, что эта поездка добром не кончится…

– Как фамилия твоей соседки?

– Журавлева! Вот и документы ее… Она погибла в Лазаревском, я только что видела репортаж по телевизору! Скажите, это из-за платья?.. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Так, значит, твоя соседка и есть Таня Журавлева? – удивилась такому совпадению Смоленская, которая сначала никак не могла взять в толк, откуда Валентине известна фамилия Журавлевой. – Валя, успокойся же, говорю… Твоя Таня Журавлева не погибла. Ты имеешь в виду девушку, которая бросилась с колеса обозрения?

– Ну да!

– Ее уже опознали – она из местных, наркоманка, проститутка… решила немного полетать. Выбрось все это из головы и угости меня кофе или соком, а то пить ужасно хочется… Жара…

– Так это не Таня? Что же это я – обозналась?

Валентине потребовалось какое-то время, чтобы свыкнуться с этой мыслью и хотя бы немного успокойся.

– Господи, прямо гора с плеч… Подождите, дайте-ка мне на вас посмотреть… Просто не верю, что это вы! Но как вы меня нашли?

Этого вопроса Смоленская ждала, но говорить правду не собиралась – не хотела раньше времени раскрывать карты. Сразу после того, как с Виталием Скворцовым они стали свидетелями трагедии, разыгравшейся в парке Лазаревского, Екатерина поехала в Адлер – искать Валентину. Сердце ей подсказывало, что девушке что-то угрожает, тем более что она связалась с парнем, имеющим непосредственное отношение к Пунш. Разыскать Валентину Смоленской помогли адлерские ребята-оперативники, к которым она обратилась за помощью. Достаточно хорошо осведомленные практически обо всех, кто сдавал в городе жилье отдыхающим, они вывели ее на хозяина квартиры, которую тот сдал девушке по имени Валентина, чей паспорт он тотчас и предъявил. Каково же было удивление Смоленской, когда, проходя по главной площади Адлера, мимо фотографа, зазывающего прохожих сняться на фоне пальмы в обнимку с обезьянкой, она увидела фотографию Изольдиной племянницы, сделанную, как выяснилось, буквально на днях. Словоохотливый фотограф, обрадованный уже тем, что на него обратили внимание, услышав, что девушку, чей снимок украшал его стенд, разыскивает ее родная тетя (как представилась Смоленская), тотчас подсказал, где ее можно найти, и даже выдал информацию о том, что квартиру она снимает не одна, а с подружкой.

– Как я тебя нашла? Элементарно. То есть, конечно, совершенно случайно. Просто надо поменьше фотографироваться… Твоя фотография красуется на центральной площади Адлера, на стенде у одного из фотографов, который и помог тебе снять эту квартирку…

– Точно! Вот это да! Постойте, но ведь я могла быть где угодно, не только в Адлере…

– Во всяком случае, из С. ты вылетела именно в Адлер. А еще Изольда сказала, что ты лентяйка и навряд ли тебе захочется путешествовать в переполненной электричке по побережью…

– Это верно, она меня знает. Хотя мне уже и Адлер, и пляж, и даже море порядком надоели…

– А что ты говорила про платье?

– Я?.. Про платье? Когда?

– Первое, о чем ты спросила меня, когда думала, что твоя Таня погибла, было: это из-за платья?

– Да нет, ничего особенного… Просто я ей дала свое, – густо покраснела Валентина, – а оно слишком открытое, провоцирующее. Вот я и подумала, что если бы Таня была в другом платье, то на нее бы, может, и не обратили внимания и никуда не пригласили… – Она и сама не знала, что говорит. От стыда и вранья язык и вовсе заплетался.

– Понятно. Ты боишься за нее? Тебе показалось, что это она выпала из колеса обозрения? Успокойся. Я тебе уже сказала, что это не она, это местная девушка. Просто такое иногда бывает: видишь именно то, что больше всего боишься увидеть. Вот и ты: увидела на экране совершенно незнакомое лицо, а тебе показалось, что это Таня… Ты волнуешься за нее, переживаешь, вот и результат… К тому же, как мне кажется, ты нервничаешь еще и по другому поводу.

– По какому еще поводу?

– Платья. Что это за платья и откуда они у тебя?

О платьях ей рассказала Изольда, но Смоленская хотела услышать эту историю из уст самой Валентины.

– Я их не крала, а просто забрала их из квартиры Варнавы… Я же знала, что он там больше не живет, что его предали, обокрали, выбросили на улицу… Не пропадать же вещам… – Лицо Валентины стало красным, словно июньская вишня. – А про Варнаву…

– Про Варнаву я уже слышала от твоей тети. Ты мне лучше скажи, дорогуша, как это ты могла вот так запросто исчезнуть из города, удрать от тетки, даже не оставив ей записку? Ты что думаешь, если она работает следователем, то у нее нервы железные? Ты себе представить не можешь, в каком состоянии она сейчас находится, разыскивает тебя, между прочим, вот и меня попросила…

Здесь она, конечно, слукавила, но сочла, что эта ложь пойдет только на пользу. Изольда и предположить не могла, что Смоленской удастся так быстро разыскать на побережье ее племянницу-беглянку.

– Вы меня держите за дурочку? – обиделась Валентина. – Хотите сказать, что оказались здесь из-за меня? Да вы же наверняка приехали сюда из-за этих убийств. Все только и говорят о них.

– Откуда тебе это известно? Местное телевидение? Оперативно сработали, ничего не скажешь… Но об этом потом. Ты мне скажи лучше, телефон работает?

– Работает. Хозяин разрешил звонить хоть на край света – паспорт взял и пятьсот рублей, вроде залога…

– Маловато для такого разрешения…

Екатерина Ивановна придвинула к себе телефон и стала набирать номер.

– Вы куда? В С.? Доложить обо мне?

Валентина чувствовала себя крайне неуютно: ей больше всего не хотелось сейчас говорить с Изольдой. Но разве Екатерине Ивановне это объяснишь, тем более что она-то хотела как лучше?! Что она знает об их отношениях с теткой и о причине, заставившей Валентину вот так неожиданно сорваться с места и прилететь на юг?! Да ничего!

Им удалось связаться с С. лишь минут через сорок.

– Изольда? Это я, Катя Смоленская. Звоню тебе из Адлера. Чтобы не томить, сообщаю сразу, что Валентина твоя сидит рядом со мной, жива и здорова, чего и тебе желает. Я уж не стану вас мирить, вы достаточно взрослые люди, просто хотела тебя успокоить… Сами потом разберетесь…

– Смоленская, спасибо тебе, – голос Изольды от волнения стал хриплым. – У меня нет слов… Как там она?

– Говорю же – нормально. Немного загорела, выглядит прекрасно. Давай сначала о делах, а потом вы уже с ней поворкуете.. Значит, так. Сначала я о своем. Здесь, на побережье, совершено несколько убийств, и везде, ты понимаешь, практически везде фигурирует одна и та же особа, похожая на твою Пунш… Поскольку у меня не было возможности поискать Пунш в Москве, я подумала, может, тебе хоть что-нибудь о ней известно? Что там с могилой? Не выяснили, кто там захоронен? И какое отношение ко всему этому имеет Варнава? Я очень переживаю за Валентину, по-моему, она вляпалась по уши… Так что там с Варнавой?

– Варнава – это целая эпопея, – донесся до Смоленской далекий и встревоженный голос Изольды. – Пунш что-то над ним сотворила, то ли загипнотизировала, то ли еще что, и этот парень подписал генеральную доверенность на адвоката Блюмера, который продал подчистую все его имущество, всю недвижимость, представляешь? А самого Блюмера нашли мертвым… Он задушен, но как-то очень странно…

– Задушен? – Смоленская повернулась к Валентине и, пробормотав скороговоркой, что Блюмера задушили, снова обратилась в слух: – Вот-вот, и здесь почти все задушены, а один зарезан… Ты знаешь, Изольдочка, здесь такая жара, пекло, душно, а людям не живется спокойно, не плавается в море… Я уверена, что все убийства связаны с ограблениями. Я тебя прошу, если услышишь что-нибудь о Пунш, позвони по этому телефону, – она продиктовала домашний телефон Николая Рябинина, – мне передадут.

– Сегодня я получила разрешение на эксгумацию трупа Пунш, так что скоро появится хоть какая-то информация…

– Ты не могла бы переслать в Сочи, в прокуратуру, качественное изображение… портрет Пунш. Только повторяю: качественный, крупным планом, в подробностях и лучше всего в цвете.

– Да где же я тебе возьму в цвете? У меня лишь снимок с кладбища, который опознал Варнава. Больше, извини, ничем не располагаю. Постараюсь выслать…

– Ну хорошо, а что с той девушкой, которую выбросили из окна гостиницы? Или она сама выбросилась, как здесь одна наркоманка…

– Это не Пунш. Просто была в платье, похожем на пуншевское… Это не телефонный разговор, конечно, но я скажу тебе, что погибшую девушку звали Вера Холодкова; она любила одного человека, который ушел от нее к Пунш. Холодкова заказала себе точно такое же платье, как было у той, чтобы то ли удивить, то ли напугать парня, который ей изменил. Но, судя по всему, надев это платье, она подписала себе смертный приговор.

– Ты хочешь сказать, что их перепутали и вместо Пунш убили Холодкову?

– Пока что другой версии у нас нет…

– Ничего себе… А что Варнава? Он должен быстрее нас с тобой найти Пунш, которая его ограбила…

– Как же, найдет он ее… Что-то с ней нечисто, чувствую сердцем… Смоленская, спасибо тебе за Валентину, мне просто не верится, что она там, с тобой… Ты не могла бы передать ей трубочку?..

Смоленская все время разговора не сводила глаз с притихшей и плачущей Валентины, понимая, что вот так, насильно, их все равно не помиришь, но трубку все же протянула.

– Да, – прошептала, глотая слезы, Валентина. – Я слушаю…

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила после паузы Изольда и замерла, чувствуя за собой вину и, очевидно, не совсем представляя себе, что может последовать за ее вопросом: бросит Валентина трубку или попытается при Смоленской продолжать вести себя вежливо.

– Хочу. Извини меня, пожалуйста. – Валентина говорила через силу. – Я скоро вернусь, за меня не беспокойся…

– А я поручила Варнаве найти тебя…

– Я не знаю никакого Варнаву.

– Понятно, – глухо отозвалась Изольда. – Мама прислала тебе письмо и деньги… Она приедет в сентябре и, наверное, заберет тебя с собой. Так что все не так уж плохо… – Голос ее дрогнул, и вновь возникла небольшая напряженная пауза. – Возвращайся, я тебя прошу… Не вешай трубку, передай ее Екатерине Ивановне…

* * *

После разговора с Катей Изольда какое-то время не могла прийти в себя: нашлась Валентина, это просто чудо какое-то, это замечательно, что говорить, но как могла Пунш быть связана с убийствами на побережье?

Подумала так и сразу же упрекнула себя за то, что информация о нашедшейся племяннице волнует ее меньше, чем Пунш. Или все-таки где-то в глубине души она была уверена в том, что с Валентиной ничего не произойдет, что она вполне самостоятельный и взрослый человек, который сам, без посторонней помощи, научился перемещаться в пространстве, причем ни перед кем не отчитываясь… Да и с какой стати, действительно, ведь ей уже двадцать три года и она очень скоро будет как две капли воды походить и внешне и характером на свою мамашу? А если это так и Валентина неосознанно пройдет весь путь Нелли, устраивавшей все свои дела преимущественно в постели, то стоит ли вообще из-за нее переживать?

Так успокаивая себя, она позвонила Варнаве, который пока еще, до отъезда в Адлер на поиски Валентины, оставался в ее квартире.

Но телефон был занят.

– Девушка, когда ближайший рейс в Адлер? – позвонила Изольда в справочную аэропорта и тут же услышала:

– Через два часа.

Возможно, Варнава сейчас улаживает какие-то мелкие финансовые дела, добывает деньги, чтобы начать исполнять свою часть уговора и лететь на юг.

Следовательно, Изольде нужно заняться СВОЕЙ частью, то есть Блюмером и прочими, кто ограбил господина Мещанинова. А ведь у нее и без него работы по горло! Иван! Ох как он ей сейчас нужен! А Варнава пусть летит, пусть ищет ветра в поле, все равно не найдет… Главное, чтобы он хотя бы на время исчез из города, чтобы у нее появилась возможность привести в порядок свои чувства…

Изольда подошла к зеркалу и взглянула на свое отражение. Безусловно, визит в парикмахерскую не прошел даром: внешне она помолодела… Но как быть с душой?

В который уже раз испытав боль от щемящего чувства вины при мысли о том, что она совершила преступление, отдавшись внезапному чувству к Варнаве и предав таким образом Валентину, Изольда вышла из кабинета, чуть ли не сгорбившись под тяжестью вновь навалившихся на нее комплексов. Именно контраст ее изменившейся внешности, сделавшей ее как бы ближе к Варнаве, к его молодости и необузданности, превратил ее из красивой и уверенной в себе женщины, которую она только что видела в зеркале, в бесполое, да к тому же еще и раненое существо, обреченное на одиночество и страдания.

Ей бы остаться в кабинете, прийти в себя, заняться работой, но связной, позвонивший ей еще утром, больше не позвонит, поэтому встречу с Иваном перенести уже невозможно. Значит, надо идти. Стиснуть зубы и в таком неприглядном виде (ей в тот момент казалось, что душа ее просвечивает сквозь тело и любой, кто сейчас окажется рядом, увидит на ней, на ее постаревшей прозрачной плоти глубокие морщины) появиться перед НИМ.

Иван…

Ее вдруг охватило чувство, что они не виделись тысячу лет.

Глава 9

Едва Екатерина Ивановна ушла, оставив меня наконец-то одну (правда, взяв с меня слово время от времени позванивать ей либо в Туапсе, либо какому-то Рябинину в Сочи), я вдруг вспомнила, что ничего не рассказала ей о визите Юры. Но эта мысль как пришла, так и ушла, а через пару минут я уже звонила в С., Изольде. Просто мне не хотелось улаживать наши семейные и, можно сказать, интимные дела при свидетелях, к тому же известие о том, что мама прислала мне письмо, разволновало меня. То, что мне пришел перевод, меня тоже сначала вдохновило, но потом, вспомнив, что я являюсь обладательницей довольно крупного капитала, хранящегося в сумке на вокзале, я улыбнулась.

Услышав на другом конце провода голос ненавистного мне Варнавы, я очень удивилась. А ведь еще совсем недавно от одного звука этого голоса я бы уплыла, причем очень далеко…

– Валя? Это ты? Где ты, я сейчас же вылетаю к тебе, не молчи ради бога… И еще – прости меня, пожалуйста…

И тут меня захлестнула теплая волна безрассудства – такое со мной стало случаться в последнее время все чаще и чаще. «А почему бы, – подумалось мне, – не провести оставшиеся летние месяцы в этом морском раю, да еще и в объятиях желанного мужчины?» В тот момент, когда мои мозги совершенно затуманились под воздействием этой уже почти реальной мечты, я готова была даже поделиться МОИМИ деньгами с Варнавой…

И я назвала ему адрес, по которому сейчас проживала. Приезд Смоленской сделал свое дело – я почему-то больше не боялась, что со мной что-то сделают те, кого обманула или подставила Пунш… Да и что особенного я совершила? Прихватила из квартиры Варнавы платья его бывшей возлюбленной… Что же касается кейса, набитого деньгами, то никто, ни единая душа, – не видел, как мне его передавали, потому что свидетели, даже если таковые имелись, тут же были расстреляны.

Меня не мучили угрызения совести. Больше того, мне тогда казалось, что наконец-то, обладая таким богатством, наша семья вздохнет свободно. Мама получит возможность спокойно дожить до старости, не думая о той унизительной поре, когда ей придется довольствоваться пенсией и теми небольшими деньгами, которые она выгадывала, сдавая квартиру внаем. Изольда сделает в своей квартире ремонт и поедет наконец отдыхать в какое-нибудь престижное место. А я отправлюсь в Германию или Францию, выучу языки и стану продюсером или режиссером, снимающим фильмы о животных. Я всем близким дам денег на то, чтобы исполнились их скромные мечты, даже Варнаве… Короче, я размечталась, и жизнь представилась мне удивительно приятной, наполненной радужными красками, светом и теплом, как если бы я внезапно оказалась в Африке, рядом с мамой…

Я положила трубку, понимая, что уже не сегодня-завтра Варнава объявится здесь хотя бы по той причине, что ему, должно быть, это поручила Изольда. Я почему-то была уверена в том, что она непременно возьмется за дело Блюмера и все, что с ним связано, лишь бы только помочь своему новому любовнику Варнаве, но взамен потребует, чтобы он вернул меня домой. Во всяком случае, это было вполне логично и, главное, в духе рациональной Изольды. Больше того, я вдруг подумала о том, что Изольда, которая теперь уже точно знает, где я (Екатерина Ивановна в самом конце их разговора продиктовала мой адлерский адрес и телефон), и пальцем не пошевелит, чтобы поставить в известность об этом Варнаву. Из вредности. Исходя из своего жесткого характера, чтобы ее услуга Варнаве не так дешево стоила и чтобы он помучился, выискивая меня на побережье… Вот удивится тетушка, когда узнает, что я сама назвала ему адрес…

Но как раз после того, как трубка уже лежала на месте и где-то в паре тысяч километров от меня Варнава спешно собирался в дорогу, заказывая билеты или такси, чтобы примчаться сюда, меня вдруг прорвало – я давно так не рыдала. Мне стало так жаль себя, так жаль того нежного и чистого чувства, которое я испытывала к человеку недостойному и порочному, способному любить бестию Пунш, а мысль о том, что он, после того, как переспал с моей теткой, так же цинично воспользуется и моим телом, повергла меня в страшное уныние. Самые противоречивые чувства боролись во мне, терзая меня и вызывая все новые и новые потоки слез. Вскоре, совсем измучившись, я забылась тревожным болезненным сном.

А проснулась я от звонка в дверь. Не представляя, кто бы это мог быть, дрожа от слабости, сохранившейся ото сна, и нервного озноба, я на цыпочках приблизилась к двери и заглянула в «глазок». И не поверила своим глазам… Нет, это был не Варнава, и это была даже не Смоленская, которая обещала заехать вечерком – проведать… Я увидела Елену Пунш. НАСТОЯЩУЮ. И тотчас же распахнула дверь.

* * *

Поздно вечером в гостиничном номере в Туапсе встретились Екатерина Смоленская и вся ее группа. Приехал даже Скворцов. У всех были невеселые лица, и всем страшно захотелось выпить.

Результаты экспертизы задерживались, и Смоленская несколько раз крепко выругалась, вспоминая своих московских ребят-экспертов, которые могли задолго до официального заключения определить и, главное, сообщить ей итоги вскрытия, что позволяло следствию идти дальше. Ведь от результатов экспертиз зависело многое. Кроме Шахназарова, который был зарезан, все остальные жертвы были удушены. Единственное, что удалось выяснить Мише Левину, который почти обосновался в Сочи и напрямую сотрудничал с местными следователями, это то, что все эти убийства – Мисропяна (он, правда, умер от разрыва сердца, но потом был также удушен), Бокалова, Мухамедьярова, Аскерова и Васильевой – объединяло одно: способ удушения. Тела несчастных были сдавлены таким образом, словно их держали если не под прессом, то в каком-то другом механическом устройстве, сила которого позволяла вызвать даже трещины в ребрах и плечевых суставах. Никаких следов посторонних предметов, волокон, почвы, человеческих выделений, жидкостей, ничего такого не было обнаружено на месте происшествия, как не было и свидетелей убийств. Что касается криков о помощи, рассказал Паша Баженов, то лишь одна женщина, жившая по соседству с Ларисой Васильевой, утверждает, что слышала короткий и страшный вскрик, но приняла его за звук, доносящийся из телевизора, где в последнее время большинство фильмов, да и новостей полнятся убийствами и трагедиями.

Вокруг ювелирного магазина и библиотеки, где были убиты Мисропян с Бокаловым, вообще нет жилых помещений, поэтому, если они и кричали, вряд ли кто мог услышать их. Отсутствовали также следы обуви убийцы – словно он подмел за собой или даже протер полы. Кроме того, по словам Рябинина, экспертная группа, выехавшая из Сочи на место преступления, до Туапсе так и не доехала: по дороге сломалась машина.

Возле чайной плантации в Волконке вообще было шумно и играла музыка, поэтому если там и были крики, они могли быть истолкованы местными жителями совсем иначе.

Информация, которая пришла из Москвы в ответ на запрос Миши Левина о схожих преступлениях, в результате которых отрезанные уши жертв находили в котле с кипящим маслом, лишь подтвердила уже известные факты: пять лет назад на побережье орудовала банда, совершавшая аналогичные убийства с целью ограбления. Ни один из членов банды так и не был найден.

– Кто у нас занимается лилипутками? – спросил Виталий Скворцов, закусывая водку свежим помидором.

– Я, – ответил Паша, – лилипутки как лилипутки. Я встречался с хозяйкой комнаты, которую снимали эти малышки. Она рассказала, что эти дамочки, похоже, уже пенсионерки, постоянно между собой собачились, много пили и ели, иногда выходили прогуляться к морю, а так, в самую жару, валялись на постели, читали газеты, разгадывали кроссворды, одним словом, отдыхали. Ничего необычного в их поведении не было. Разве что сама их внешность вызывала у соседей повышенный интерес. Что касается мужчин, то ни одна из них ни с кем не встречалась… Ночью они спали как убитые или же принимались вдруг мыть посуду, которая накопилась за день.

– Но если они большую часть времени проводили в комнате, а не на пляже, то зачем они вообще приехали на юг? Чтобы разгадывать кроссворды?

– Почему я спросил вас о лилипутках, – продолжал Скворцов. – Дело в том, что в Лазаревском восьмого мая, в кинотеатре, что на площади, выступала цирковая труппа лилипутов, мы с Ирой видели афишу…

– Как восьмого? Так ведь восьмого в Голубой Даче был зарезан Шахназаров! – воскликнул Паша. – Но зарезан он был днем… А что, если эти лилипутки его и зарезали?

– Да брось ты, Паша, зачем им было тогда рисоваться? Ты вообще-то представляешь себе, кто такие лилипуты?

– Я, конечно, никогда плотно не общался с лилипутами, но у меня возникли две связанные с ними версии. Первая – это их непосредственное участие в преступлениях, скажем, в переодетом виде… Они могли переодеться подростками, детьми, я не знаю…

– Ерунда. Неубедительно, – вставил Левин.

– …а вторая – отвлекающий момент…

– Вот это уже интереснее… Но для начала стоило бы выяснить, из цирка ли они и участвовали ли в представлении там, в Лазаревском. Но, с другой стороны, не могли же они быть восьмого числа одновременно и в Лазаревском, и в Голубой Даче… Что-то у меня с этими лилипутками ничего не получается… Но ты, Паша, продолжай работать в этом направлении, собирай о них материал, сопоставь место и время их пребывания на побережье.

– А мне кажется, что они здесь вообще ни при чем, – сказал Виталий. – Убит мужчина. Где-то поблизости от места преступления видели лилипуток – ну и что с того? Что вы за них уцепились? Я понимаю, если бы в комнате, где нашли труп Шахназарова, обнаружили следы их маленькой обуви или кто-нибудь видел, как одна из этих малышек выходила из дома в то время, когда было совершено убийство, а так… Не знаю, зачем на них время тратить…

– А ты на что время тратишь там, в Лазаревском? – недовольным тоном поинтересовался Паша Баженов. – С женой прохлаждаешься?

– Да что вы в самом деле! – всплеснула руками Смоленская. – Миша, больше не наливай им, вечно они как кошка с собакой…

– А что, разве я не прав? Мы тут мотаемся по жаре, информацию по крупицам собираем, а он еще и слова не сказал, чем занимался все эти дни… – завелся Баженов, и всем присутствующим стало ясно, что он копил свои упреки давно и теперь навряд ли упустит возможность уязвить Скворцова – любимчика Смоленской.

– Не слушай его, – махнула рукой Екатерина, – он просто завидует, что ты приехал с женой, а он, бедолага, весь истомился… И вообще хватит пить. У нас еще, что называется, конь не валялся, а мы позволяем себе расслабиться! Хотя это я, конечно, во всем виновата, сама же первая раскисла. Но я действительно не знаю, как нам искать эту девицу, вокруг которой происходит столько убийств. А в том, что все эти убийства, кроме способа и, возможно, орудия удушения, связывает имя Елены Пунш, я просто уверена. И еще. Не забывайте, что в Москве убит Князев, брат Ларисы Васильевой. Пора вплотную заняться московскими связями Васильевой и все же выйти на эту самую Пунш!

Миша Левин, который все это время молчал и только закусывал, забывая выпить, ухмыльнулся:

– Неужели никто из вас еще не понял, что никакой Пунш в природе не существует. Вот скажите, разве может быть такая фамилия Пунш? Это же просто ерунда! Скорее всего это кличка, прозвище или сценический псевдоним. Предлагаю отправить меня обратно в Москву, и я докажу вам, что прав. В Москве полно всяких клубов, ресторанов, театров, борделей, черт возьми, где уж непременно кто-то да слышал про эту Елену Пунш. А в С. она оказалась просто «по делу». И еще. Я вот слушал вас всех, анализировал и пришел еще к одному выводу. А что, если на побережье работает сразу несколько девушек, которые являются приманками для любвеобильных кавказских мужчин, обремененных большими деньгами?.. Соглашусь даже с тем, что ими кто-то руководит, но этот «кто-то» хороший психолог. Я бы показал вам все это на пальцах, а точнее, на платьях и париках, но, к сожалению, у меня их нет под рукой…

– Миша, говори яснее, – попросил его Паша, который явно недолюбливал Левина, считая, что тот ленив и всегда старается «ехать на чужом горбу». Вот и сейчас, считая, что Левин рвется в Москву – домой, к семье и детям, которым он в Сочи накупил подарков, – Паша делал все возможное, чтобы оставить Левина здесь, на юге. Тогда его работа будет как на ладошке, а вот чем он станет заниматься в Москве – проследить будет невозможно.

– Мне кажется, что я понимаю Мишу, – вдруг заявила Смоленская. – Я тоже думала об этих загадочных платьях.

– Да что вы такое говорите! – взорвался Паша. – Честное слово, только и болтовни, что про эти дурацкие платья! Не следственная группа, а черт знает что… ателье мод!..

– Виталий, Баженову больше не наливай! – приказала Смоленская. – Мы слушаем тебя, Миша, говори…

И Левин заговорил:

– У меня действительно эти платья не идут из головы. Тем более что одно из них я видел на снимке, который вам прислала Изольда. Дело, конечно, не только в платьях. Я просто уверен, что девушка была не одна, а несколько. Давайте подумаем… Во-первых, все девушки, которых видели в обществе Шахназарова, Мисропяна и прочих, ВЫСОКИЕ – раз, ДЛИННОВОЛОСЫЕ – два, СВЕТЛОВОЛОСЫЕ, но не откровенные блондинки – три. Уверен, что этих трех условий вполне достаточно, чтобы превратить совершенно непохожих друг на друга девушек в близняшек, но для этого их необходимо одеть в платья вполне определенного стиля. Вот и представьте: у них одинаковые прически конский хвост, яркая помада… Даже если поставить их всех, я извиняюсь, без одежды, они и то будут похожи, а уж если их «наштукатурить», увеличив глаза при помощи черного контура, и надеть на них оригинальные, запоминающиеся множеством необычных деталей платья, то, поверьте мне, эти девицы будут похожи друг на друга как две капли воды и ни один мужчина не пройдет мимо такой красотки… Тем более мужчины восточных, горячих кровей. А если учесть еще и вечернее освещение, плюс алкоголь… Я только не могу понять одного. Ну хорошо. Ограбили и убили Мисропяна, Бокалова, Мухамедьярова с Аскеровым, Васильеву с Князевым, предположим, – Левин сделал акцент на последнем слове, – предположим, повторяю, это все дело рук одной банды, но тогда зачем же им, лилипуточкам и разным там «пуншам», РИСОВАТЬСЯ перед нами, демонстрируя яркую и запоминающуюся внешность? Естественное желание преступника, а тем более убийцы – не высовываться до преступления и уж тем более после, как это было с лилипутками, на которых все обратили внимание… А что касается девушки или девушек, с которыми встречались будущие жертвы, то они скорее всего здесь вообще ни при чем…

– Действительно, тут что-то не так, – согласилась с ним Смоленская. – Значит, лилипутки – лишь отвлекающий маневр. А то, что в день убийства Шахназарова в Лазаревском всего в нескольких десятках километров оттуда лилипуты давали представление, разве ни о чем не говорит? Разве это не совпадение?

– Вы хотите сказать, что надо найти эту труппу? – спросил сбитый с толку Паша.

Все в группе знали, что он, с неоконченным юридическим образованием, работает в Генпрокуратуре исключительно благодаря своему дяде – человеку весьма влиятельному в определенных кругах, и с трудом вынуждены были терпеть его тяжелый, склочный характер. Однако, как это ни странно, быть может, благодаря именно своему невыносимому характеру Паша Баженов добивался вполне конкретных результатов, стараясь вечно кому-то что-то доказать и работая при этом словно одержимый по двадцать четыре часа в сутки.

«Главное, – как говорила Смоленская, – Пашу завести».

– А почему бы и нет? – отозвался Миша Левин и, зацепив вилкой кусок копченой форели, сунул его в рот. Он знал, что раздражает Баженова, да и остальных, наверное, тоже, тем, что много и медленно ест, но только так он мог сейчас замаскировать свое волнение, причину которого ему еще предстояло раскрыть Смоленской. Или не открывать?.. И зачем он только сунулся в эту лабораторию?!

Миша вздохнул и снова потянулся вилкой к тарелке с рыбой.

* * *

Встреча с Иваном была назначена на шесть вечера, но Изольда опоздала и подъехала лишь к половине седьмого. Место они определили еще лет восемь назад и ни разу не меняли его: двадцатый километр Московского шоссе. У Ивана были скромные «Жигули», он редко выезжал на них из своего загородного дома, где жил сытой и относительно спокойной жизнью затворника. Иван Лопатин – вор и убийца, человек с бурным прошлым, много лет проживший в Греции и возвратившийся в Россию по фальшивому паспорту, – был обязан Изольде жизнью. И хотя на том же Воскресенском кладбище, где была похоронена Елена Пунш, находилась и ЕГО могила, только Изольда и еще два человека знали, что Лопатин жив и обитает в пригороде С., почти в лесу, рядом с дачами работников прокуратуры и областного суда.

Изольда не любила вспоминать те события, поскольку не была уверена в том, что поступила тогда правильно, опознав чужой обгоревший труп в лощине и признав его трупом Лопатина, в то время как истерзанное тело настоящего Лопатина она успела вывезти с места автокатастрофы на пару часов раньше и спрятать в надежном месте.

Она укрывала его у себя на даче около полугода, привозила еду и лекарства и сама себе удивлялась. Слова «вор» и «убийца» не вязались с его интеллигентной внешностью и мягким характером. Вор? Да, он воровал. Воровал у государства и по-крупному, затем перекачивал деньги в Грецию и на Кипр, но убийца? Нет, он убивал исключительно в целях самообороны и, как правило, подонков. Делал черную работу наравне с Изольдой и ей подобными. Да и вообще именно к Лопатину у нее было сложное отношение, не могла она отдать в руки так называемому правосудию человека, за которым столько ухаживала: делала уколы, перевязки…

Когда Иван поправился, он, опять же с помощью Изольды, сумел разыскать человека, у которого хранил свои деньги, и, получив их, часть отправил в «общак», а остальное поделил поровну с Хлудневой. Показал, где лежит ее доля, а на свои сделал пластическую операцию и купил дом. Но Изольда к «своим» деньгам даже не притронулась, понимая, что в ее работе может случиться всякое, и кто знает, не пригодятся ли ей эти деньги для спасения собственной жизни, не говоря уже о каких-то благах.

Человек, с которым общался Лопатин – его троюродный брат, – был теснейшим образом связан с преступным миром. Он знал, кому Лопатин обязан жизнью, а потому закрывал глаза на многое, что делалось у него за спиной. Понимал, что, помогая Изольде, сам в какой-то мере очищает душу…

Изольда въехала в лес и, увидев мелькающую среди мохнатых сосновых лап белую машину, с облегчением вздохнула: приехал, не подвел.

Иван появился неожиданно, прямо перед ней – высокий, худой, с неестественно гладким лицом (результат пластической операции) и светлыми прозрачными глазами, – и с трудом улыбнулся.

– Ну, здравствуй.

Голос тихий и прокуренный, ровный и тревожный одновременно.

– Здравствуй, Иван.

Она занервничала, хотела закурить, полезла в карман за сигаретами, достала их, но, не найдя своей зажигалки, прикурила от предложенной Лопатиным.

– Случилось что?

– Иван, что ты знаешь об Елене Пунш?

– Впервые слышу.

– Цыган из Свиного тупика привозил ей деньги, она же наняла Блюмера, чтобы тот с помощью генеральной доверенности, полученной неизвестно каким путем, разорил одного молодого парня. Подчистую.

– Цыган из Свиного тупика? Я его знаю. Хороший парень, но посредник. Просто надежный человек. И если он передавал твоей… как ее? Пунш?

– Пунш…

– И если он передавал твоей Пунш деньги, то это еще не значит, что он в курсе ее дел. У него хозяева в Москве и какая-то баба здесь. Только никто не видел и никто толком не знает, чем она занимается. А что случилось?

– Просто мне надо узнать все о Пунш… – Изольда расстроилась, потому что Иван был ее последней надеждой. Уж если и он ничего не знает об этой аферистке, которая наследила везде, где только можно было, то кто же тогда поможет расследованию? – А что скажешь про Блюмера?

– Чистый адвокат. Все деньги всегда отрабатывает полностью. Взяток не любит, считает это подлым делом и никогда не делится ни с одним судьей. Однако это не мешает ему выигрывать дела…

– Каким образом?..

– У него связи в администрации, причем родственные. А это подороже любых взяток. Так что на Блюмера можно положиться.

– Его убили, – вздохнула Изольда. – Буквально на днях. Я подозреваю, что это связано с Варнавой Мещаниновым. Ты о таком не слышал?

– Крепкий орешек. Исходный капитал брал у нас, но все отдал, даже с верхом. Все за границу смотрел, документы оформлял, мы еще боялись, что уедет, не расплатившись, но нет, все исполнил. Однако никуда не уехал, говорят, связался с какой-то бабой и превратил все доллары в квартиры… Кажется, так. Но я могу уточнить.

– А эта, как ты выражаешься, баба и есть Елена Пунш. Именно она поручила Блюмеру провернуть аферу с генеральной доверенностью Мещанинова…

– Понятно…

– Красивая девица, высокая, выглядит как артистка… Я видела ее фотографию только на кладбище, на могильном памятнике…

Изольда рассказала про существование могилы на Воскресенском кладбище и про гибель Веры Холодковой, которую сначала приняла за Пунш.

– Вера Холодкова? Слышал. Это подружка Савелия… Нехорошая история. Глупая. Он приказал своим людям убить ту, другую, возможно, это и была Пунш, но Вера, как выяснилось позже, пришла в «Братиславу» в ее платье, поднялась в номер, где Савелий встречался с той бабой, ну и все… Пришли, сделали укол и сбросили вниз. Ошиблись.

– Я так и предполагала!

– А что ты так расстроилась? Дело простое, уверен, что ты и без меня уже все раскопала.

– Мне нужна та, вторая женщина, Пунш. Откуда она? Что ты о ней знаешь?

– Ничего. Слышал только, что Сава голову потерял из-за нее, а она этим весьма умело воспользовалась. Кинула его, что называется, чем и подписала себе смертный приговор. А теперь выясняется, что она кинула и Мещанинова… Вот сука… Но я не думаю, что она работает одна, над ней кто-то есть, а вот кто, никто не знает.

– Что значит «работает»?

– Это ты меня спрашиваешь? Изольда… Да, именно работает, и по-крупному, я слышал, но не в нашем городе. А у нас появляется редко, в основном чтобы спустить деньги. Вот цыган и держал ее деньги и присматривал за ней. Это все, что я о ней знаю.

– Но ведь твои люди как-то проведали, что она работает по-крупному? Кто над ней стоит и где ее можно найти? Иван, я прошу тебя, узнай о ней как можно больше… И вообще, я никак не могу понять, неужели ты даже не слышал фамилию Пунш. Как же вы тогда о ней говорили? Как называли, каким именем? Может, Пунш ее кличка?

– Может, – загадочно отозвался Иван и как-то странно улыбнулся, взглянув на Изольду. – Ты что-то совсем разволновалась.

– Понимаешь, она была любовницей Варнавы, я уже говорила… А он, он… встречается с моей племянницей!..

– С Валентиной? Ах вот оно что! Варнава с Валентиной? И что с ней?

– В тот день, когда Варнаву заманили на кладбище и он пришел туда вместе с Валентиной, чтобы показать ей могилу Пунш, могилу девушки, с которой он встречался и которая была жива и здорова, в них стреляли! На кладбище! Понимаешь, эта стерва сначала ограбила его подчистую, все отобрала с помощью Блюмера, а потом решила убить… Но они были только ранены.

– Я мог бы узнать о ней подробнее, но на это нужно время. Спрячь племянницу покамест, а там видно будет. Но я по глазам вижу, что ты у меня еще не все спросила.

– Правильно. Не все. Уверена, тебе известно, что цыгана убили и вместе с ним всех, кто был в тот момент в его доме, в Свином тупике. Но ты молчишь…

– Хочешь узнать, чья это работа?

– А как ты думаешь? Моя племянница вляпалась по уши… Разве ты еще не понял, что она, пусть даже и косвенным образом, связана с Пунш, потому что встречается с ее парнем и рискует не меньше его… Я не стала бы задавать тебе эти вопросы, если бы дело не касалось моей семьи… Так чья это работа, можешь ответить?

– Савы. Но его ребята снова оплошали: деньги, которые цыган должен был передать Пунш, исчезли, и кровь пролилась напрасно…

– Значит, собирались убить Пунш? Снова Пунш?

– Пунш… Да, ты права, я не слышал этой фамилии до сегодняшнего дня. Знаю только, что эту стерву зовут Леной. Но ты тоже не особенно цепляйся за фамилию. Уж больно она звучная, отвлекающая и смахивает на кличку. А что касается всех этих убийств, то все они из-за денег, которые эта Лена увела прямо из-под носа Савелия… Твоей Валентине нечего бояться – она здесь вообще ни при чем. Другое дело – Варнава. Но ведь она может просто-напросто расстаться с ним. Или возникли какие-то конкретные сложности?

– Иван, она укатила на юг, сорвалась, обиделась на меня из-за пустяка… А там сейчас Катя Смоленская, ты ее знаешь… У нее там дела, и, судя по всему, они тоже связаны с деятельностью этой Пунш… Во всяком случае, речь идет о женщине, которая очень на нее похожа. Поэтому, если ты знаешь подробности дела с деньгами Савелия, расскажи, я сумею сделать так, что с Савелия и волос не упадет.

– Ты хочешь сказать, что Валентина полезла в самое пекло?

– В это трудно поверить…

– А ты и не верь! И не верь ей, что она укатила, как ты говоришь, на юг только из-за того, что обиделась на тебя. Она уже могла вляпаться во что-то, связанное с Варнавой, ее могли просто использовать…

– Иван, что ты такое говоришь?!

– А что касается Савы, – невозмутимо продолжал Лопатин, – то у него своя голова на плечах, поэтому я если и помогу тебе, то не из-за того, чтобы ты его подстраховала, а просто ради тебя… Сава… Скажешь тоже! Да после этой сорвавшейся сделки, причем на очень крупную сумму, когда многим стало известно, что его кинула баба, авторитет Савы начал падать. А теперь еще и смерть его бывшей пассии, Холодковой, я уж не говорю про бессмысленную гибель цыгана и его подружек-лилипуток. Хорошо еще, что пропавшие деньги принадлежали только Саве. А ведь он собирался взять и у нас, обещал хорошие проценты…

Изольда смотрела на Ивана, слушала и поражалась тому, насколько хорошо осведомлен обо всем этот удивительный человек, уже давно считающийся покойником и живущий практически в полной изоляции.

Она редко позволяла себе подобные встречи и, используя Ивана в качестве своего самого надежного информатора, всегда умела вовремя остановиться. Знала меру.

Когда речь шла о крупных заказных убийствах, особенно если они носили политический характер, Изольда не нуждалась ни в чьей помощи: город был небольшим и, как правило, вычислить заказчика было нетрудно. Другое дело – докажи, что это он, поймай его, нащупай слабое место и грамотно предъяви обвинение. Вот это уже ее работа, где требуется особый профессионализм, интуиция, опыт и где никакие Иваны не помогут.

Не обращалась она к Ивану и когда убийства происходили на бытовой или алкогольной почве – эти преступления удавалось раскрыть, используя лишь традиционные методы работы.

И лишь когда необходима была срочная оперативная информация, затрагивающая интересы крупных криминальных авторитетов, Изольда обращалась за помощью к Ивану. Как правило, его скупые наводки, намеки, а иногда и вполне конкретное озвучивание некоторых имен, цифр и событий помогали ей сориентироваться куда быстрее противника. После успешно проведенной операции у нее еще оставалось время, чтобы придумать как можно более нейтральную версию логической развязки следствия: ведь только таким образом ей до сих пор удавалось скрывать свой основной источник информации, не подставляя Ивана.

– Что-нибудь еще? – спросил он уже более мягким тоном, и Изольда увидела перед собой совершенно другого человека – более мягкого, спокойного и ставшего вдруг таким близким, что у нее мороз пробежал по спине… Он обнял ее, прижал к себе и поцеловал ее в висок, затем в щеку и наконец коснулся своими сухими и горячими губами ее губ.

– Да, еще… – прошептала она, – ты уж извини, что я сегодня такая настырная. В Москве убит бизнесмен Князев, он тоже перед смертью общался с девушкой, похожей на Пунш. Тебе об этом ничего не известно?

– Попробую узнать. Но фамилия Князев мне пока ни о чем не говорит. У меня там есть друзья, можно будет навести справки…

– Но и это еще не все. Лилипуты. Ты сам произнес это слово… В доме цыгана…

– Женщины-лилипутки – курьеры. Они погибли случайно.

– Курьеры?

И тут ее бросило в жар. Она только сейчас поняла, о чем до сих пор шла речь. Крупная сумма денег, большие проценты, курьеры, Пунш… Наркотики! Пунш провернула дело, в результате которого Савелий лишился денег или товара. А может быть, и того и другого. Но Савелий не имел дела с наркотиками. Больше того, в последнее время он всерьез занялся бизнесом. Савелий!

Изольде не надо было объяснять, кто такой Савелий и какой вес он имел в криминальном мире: ему принадлежал юго-запад города, но он платил дань Москве. Молодой симпатичный парень, внешне напоминавший повзрослевшего ангела, он на самом деле был грозой мелких лавочников и последние пару лет умудрялся совмещать преступную деятельность с вполне легальным торговым бизнесом, что могло быть возможным только в таком разваливающемся на глазах государстве, как Россия. Знала Изольда и то, что Савелий постепенно отходил от своей прежней, рэкетирской деятельности, занявшись всерьез нефтью. И в этом деле ему помогали, как это ни парадоксально, отцы города, официальные, так сказать, лица. Возьмись сейчас Изольда за Савелия, кто знает, не появится ли на Воскресенском кладбище еще одна свежая могила…

– Курьеры… – повторила она. – Как же я сразу не поняла…

Чудовищность ситуации заключалась в том, что полученную сейчас от Ивана информацию никоим образом нельзя было открыть правосудию. Поэтому Изольда чувствовала себя мерзко: она, следователь, не могла даже нос сунуть в это осиное гнездо, не говоря уже о том, чтобы схватить за руку зарвавшегося Савелия, чьи люди выбросили в окно гостиницы несчастную Веру Холодкову и расстреляли троих в Свином тупике.

Изольда была уверена, что и областная прокуратура, заведя папочку с уголовным делом по факту разбойного нападения, в конечном итоге распишется в своем бессилии, и убийцы цыгана и двух маленьких лилипуточек никогда не будут найдены.

– Я видела их трупы в морге. Страшное зрелище. Ты не знаешь, они не имели отношения к цирку?

– Понятия не имею. Но если бы я сейчас был молод и начал бы, так сказать, жизнь свою с самого начала, то работал бы исключительно с лилипутами…

– Не поняла…

– А чего же тут непонятного? Они маленькие, ловкие, циркачи… В форточку пролезут, все вынесут, спрятаться могут в чемодане или футляре от контрабаса… Самолюбивые, потому и работали бы на совесть, а следы бы оставляли сорок пятого размера…

Изольду снова бросило в жар. Она представила себе все то, что он сейчас сказал, и ей стало не по себе. А чему же тут удивляться, если он вор? Самый настоящий вор! Вор в законе. У него все мысли работают в одном направлении. Он и сейчас, наверно, затаившись, все равно ворует. Чужими руками. А потом исчезнет. Все равно исчезнет. Испарится. И всплывет где-нибудь в Греции или Турции… И ворует явно не один, а с теми, кто покрывает его вместе с его гениальными идеями, которые в последнее время вертятся так же, как и у Савелия, вокруг газа да нефти…

– Ну ладно… – вздохнула Изольда, не в силах скрыть своего разочарования от встречи. Хоть она и узнала много нового, что проку в этом, если предпринять все равно ничего не сможет. – Ты-то сам как поживаешь? Как здоровье?

– Твоими молитвами, Изольда Павловна. А ты когда свой дом будешь строить?

– Иван, как бы тебе это объяснить…

– А ты ничего никому никогда не объясняй, а поступай так, как считаешь нужным. Я понимаю, что ты сейчас испытываешь, но мы с тобой всегда будем по разные стороны баррикад. Я никогда не приму этот строй и те условия жизни, которые мне предлагает мое государство. Я уже нахлебался этого дерьма вдосталь. – Он провел ребром ладони по горлу. – И ты одна тоже в поле не воин, сама знаешь. Ты думаешь, что Савелий одинок? Да за ним стоят такие люди, что им проще тебя обезвредить или вообще убрать, чем лишиться Савелия… Поверь мне, то, что произошло в Свином тупике, – лишь кукольный театр, бутафория с красной гуашью вместо крови.

– С гуашью вместо крови? Хорошо сказано. Но видел бы ты этих крошечных женщин, изрешеченных пулями… А ведь они не молодые, судмедэксперт сказал, что им лет по пятьдесят, представляешь? И какое отношение они могли иметь к цыгану и его делишкам? В таком возрасте им и в форточку не пролезть… Курьеры. Курьеры… – Она покачала головой, испытывая мерзкое и постыдное чувство бессилия перед такими, как Лопатин и Савелий. И как можно после таких встреч возвращаться в прокуратуру и делать вид, что ты работаешь, если на самом деле вся деятельность крупных преступных организаций находится под контролем сверху, так же, как ее, Изольдина, деятельность или, наоборот, – выгодная верхам бездеятельность.

– Ты заедешь ко мне? – спросил Иван, но Изольда резко замотала головой и даже отшатнулась от него: ей показалось, что он собирается снова обнять ее.

– Ну смотри сама… Я узнаю что смогу, а если что срочное – знаешь, как меня найти.

И они расстались: Изольда пошла к своей машине, Иван – к своей.

Ночью она долго не могла уснуть, лежала с открытыми глазами и вспоминала Ивана, его розовое гладкое лицо, прозрачные светлые глаза, голос, и ей казалось невероятным, что она, Изольда Хлуднева, позволила этому необыкновенному и опасному человеку войти в ее жизнь, если не сломать ее… Иван – оборотень, это понятно. Но разве она сама не стала оборотнем, общаясь с ним?

Затем она уснула, и сны ее наполнились кошмарами, в которых присутствовал еще один мужчина, который тоже изменил ее жизнь, пошатнул ее представления о нравственности. Варнава. Ради него она предала Валентину…

Проснувшись среди ночи в поту, Изольда осмотрелась и прислушалась. Ей показалось, что вся квартира, каждый предмет содрогается, грохочет в ритме ее измученного сердца. Повернув голову и взглянув на подушку, на которой еще недавно покоилась голова Варнавы, она в который уже раз задала себе вопрос: появись он сейчас здесь, в спальне, устоит ли она перед его страстными объятиями и поцелуями? И ответила себе: нет, нет и еще раз нет! Не означает ли это ее полное падение? И если это так, не лучше ли признаться в этом хотя бы себе?..

Наступило утро, новый день вытеснил из головы и души сомнения, страхи, заполнив гулкую пустоту новыми заботами и планами. Ей предстояла поездка в цирк и встреча с руководителем труппы лилипутов Александром Максимовым…

* * *

Да, это была самая настоящая Елена Пунш, высокая и пышущая здоровьем стройная девица, размалеванная под американскую кинозвезду, благоухающая чудесными сладковатыми духами и одетая, конечно же, в одно из своих необычайно элегантных стильных платьев – темно-синего цвета с белым узким шарфом, пристегнутым к плечу большой синей глянцевой пуговицей.

– Привет, подруга, не ожидала? – услышала я сильный, красивый голос и от удивления потеряла дар речи.

Мало того, что она сама явилась ко мне, так еще и ведет себя нахально, называя меня «подругой» и обращаясь как к своей старой знакомой!

Понимая, в каком состоянии я нахожусь, она решительно вошла в квартиру и, лишь слегка покачиваясь на каблуках, пронеслась мимо меня в комнату и бросилась в кресло. Вытянула длинные смуглые ноги, сбросила белые туфли-лодочки на шпильках и, раскинув руки в разные стороны и выставив грудь, громко, в голос вздохнула:

– Уф! Устала! У тебя кофейку не найдется?

– Найдется, – прошептала я и ринулась на кухню. Я понимала, что делаю все против своей воли, что будь она при мне, МОЯ ВОЛЯ, да разве ж я стала варить бы ей кофе вместо того, чтобы выплеснуть ей на голову ушат оскорблений и обвинений, поскольку это именно она обманула Варнаву, ограбив его с помощью бедного-несчастного Блюмера, который, оказывается, уже мертв! Мне еще предстояло переговорить со своей теткой, чтобы поподробнее узнать, каким образом был задушен Блюмер и есть ли надежда разыскать его убийцу…

Но пока что я судорожными движениями доставала из буфета какие-то чашки, банки с кофе и сахаром, звенела ложками, зажигала спички, чтобы включить газовую горелку под чайником.

Казалось, мое тело двигалось помимо моего сознания, и это чувство было отвратительным до тошноты. Пока мой мозг не был до конца блокирован, я догадалась, что Пунш меня гипнотизирует.

Я даже со страха перекрестилась несколько раз – настолько мне было не по себе.

Кофе я принесла на подносе и поставила на столик прямо перед Пунш.

– Тебя зовут Елена Пунш? – спросила я, еле ворочая немеющим языком. – Это ты была любовницей Варнавы?

– Почему БЫЛА? Варнава – мой, и я никому не собираюсь его отдавать, понятно? Так и заруби себе на носу и тетушке своей, Хлудневой, внуши эту мысль, а то он что-то зачастил к ней…

При этих словах слезы навернулись мне на глаза, и я вдруг почувствовала себя настолько уязвимой и слабой, что чуть не упала. Физически я была словно накачана изнутри воздухом или теплым воском – непонятное и неприятное чувство.

Странно, что голова еще работала, когда я, усевшись на диван, чтобы не упасть, задала ей очередной вопрос:

– Это ты ограбила Варнаву?

– Ничего подобного, он сам подписал доверенность, а Лев Борисович лишь исполнял его волю. Ведь он всего лишь адвокат, которого нанимают. В данном случае его наняла я.

– Но его удушили.

– Мало ли… Адвокатов убивают и за другие делишки, так что я здесь ни при чем. И вообще, не слишком ли много вопросов ты мне задаешь?

– Зачем ты пришла ко мне? Ты собираешься убить меня? Ты больна?

И тут я получила оплеуху. Неожиданно и резко. Я вскочила, не понимая, что со мной происходит и почему я еще не вцепилась этой гадине в лицо ногтями, но ничего поделать так и не смогла и тяжело опустилась обратно на диван.

– Собирайся, ты должна пойти со мной… – вдруг услышала я.

– Куда?

– Увидишь.

– Но я не хочу никуда идти… Оставь меня в покое…

Как же я тогда пожалела, что открыла ей дверь. Но дело в том, что, даже увидев ее в дверной «глазок», я все равно не поверила в реальность ее существования. Надо признаться, что в тот момент я восприняла ее появление как фрагмент сна…

– Говорю же, пошли! – И она рывком подняла меня с дивана. Подтолкнула в спину и заставила обуться. – Пошли, мне некогда, мне уже пора… Только перед тем, как мы выйдем отсюда, ты отдашь мне все мои платья, понятно? Где мои платья? Быстренько складывай их в чемодан и поехали…

Она сама распахнула шкаф, собрала в охапку все свои платья и принялась складывать их в чемодан, что-то бормоча себе под нос, словно подсчитывая и проверяя, все ли на месте. Потом захлопнула чемодан, заперла его и, взглядом приказав мне взять его и нести, направилась к двери:

– Ну! Живее!!! Кстати, там не хватает белого платья…

Конечно, откуда бы ему взяться, если я дала его на время Тане Журавлевой?!

Никогда в жизни мне не было так стыдно и страшно. Казалось, что я вижу кошмарный сон и никак не могу проснуться. Я даже ущипнула себя, но, кроме истинной, реальной боли, ничего не почувствовала.

Мы сели в большую черную машину с затемненными стеклами, Пунш включила магнитофон, и салон, словно шипящими змеями, стал наполняться шелестящей, громкой и очень странной музыкой. Высокий женский голос гармонично вливался в это музыкальное и тревожащее душу шуршание… Я впервые слышала такое.

В марках машин я не разбираюсь, но, судя по тому, что практически не слышно было шума мотора и машина плавно скользила по сумеречным улицам Адлера, петляя и проносясь мимо пышных цветущих деревьев и цветников, это была иномарка, просторная, комфортная, роскошная… Да и Пунш смотрелась в ней великолепно.

– Что тебе говорил Сос? – вдруг услышала я, и от стыда мое лицо запылало, наливаясь кровью. Только этого мне и не хватало! Чтобы кто-то спросил меня о Сосе! Да это же мое личное, интимное, и какое кому до этого дело? Зато теперь мне стала ясна причина ее визита. Сос! Вон оно что! Ей не терпелось узнать, не проговорился ли он о чем-то таком, чего я не должна была услышать…

– Я не знаю никакого Соса, – ответила я и закашлялась, потому что горло мое от волнения пересохло.

– Знаешь, как знают его многие женщины, но ты не должна вмешиваться в мою жизнь и носить мои платья, выдавая себя за меня… Идиотка! – в сердцах выкрикнула Пунш и бросила на меня взгляд, переполненный злостью и презрением.

Внезапно она улыбнулась (и хотя я успела отметить про себя, что такая смена настроений характерна для человека с поврежденной психикой, легче мне от этого не стало).

Кроваво-красный рот ее ухмылялся… Как же я ненавидела ее в эту минуту…

– Что это за платья? У тебя их много? – вырвалось у меня, потому что в тот момент моя голова, очевидно, скорее напоминала пыльный, забитый старыми платьями шкаф, нежели черепушку с таким необходимым атрибутом, как мозги.

– Не твое это, конечно, дело, но я все же тебе объясню. Эти платья – мои талисманы, доставшиеся мне по наследству. Мне в них везет, понятно? Кроме того, на них сильно западают мужики… Что же касается количества, то платьев вполне достаточно, чтобы с их помощью претворить в жизнь все мои идеи…

– Какие еще идеи? Бредовые?! Ты же сумасшедшая! Тебя ищут! – И вдруг в голове моей что-то произошло, и я понесла совершеннейшую чушь: – Но если это все же не ты ограбила и убила всех этих несчастных, то знай, что кто-то пользуется твоим пристрастием к старым платьям, чтобы тебя подставить; кто-то скопировал их и теперь рисуется в них в людных местах в обществе будущих жертв…

Да, да… Я стала выдавать ей всю информацию, полученную мной из разговора Екатерины Ивановны Смоленской с Изольдой, и остановить меня было уже невозможно.

Эта Пунш буквально потрошила меня, непонятным образом заставляя выкладывать ей все новые и новые подробности этих убийств, словно знала о том, что я единственный человек, способный на такой дичайший поступок.

Она словно знала, что я недавно присутствовала при разговоре Смоленской с Изольдой и что только я могла связно изложить ход событий, связанных с убийствами в С., здесь на море и в Москве, событий, объединенных ее именем. Я рассказала ей и про Холодкову, и про Варнаву, и про Блюмера… Господи, да о чем я ей только не рассказала! И при всем при этом у меня ни разу не возникло мысли, что я предаю и подставляю Изольду и Смоленскую, свожу на нет всю их работу и, больше того, действую в интересах самой Пунш, за которой они, собственно, и охотятся! Я умолчала только о цыгане и расстреле в Свином тупике. Возможно, из чувства самосохранения, подсознательно, ни на мгновение не забывая о кейсе.

– Они убили Холодкову, потому что она была в МОЕМ желтом платье? Но ведь это не мое платье, мое-то вот оно, здесь, в чемодане, я его только что видела…

– Кажется, она сшила себе точно такое же…

– Бедолага. И сдался ей этот надутый индюк!.. Так-с… Значит, выбросить из окна собирались меня?.. Ай да Сава! Скотина! Ну да ладно, он еще получит свое, а ты мне лучше расскажи, как это такая воспитанная девушка могла своровать чужие вещи?.. Кто тебе позволил забрать эти платья у Варнавы?

– Я ничего не забирала, мне отдала их новая хозяйка квартиры… Так ты действительно Пунш, та самая Пунш, могила которой находится на Воскресенском кладбище? Ты умерла, а потом воскресла? И зачем ты заманила Варнаву на кладбище?

Но она мне ничего не ответила. Крепко ухватившись за руль, она задумчиво смотрела на дорогу и, казалось, не слышала меня.

Голова моя разламывалась от догадок, сомнений и страха.

– Значит, я сделала правильно, что зашла к тебе на чашку кофе… Теперь, во всяком случае, мои платья при мне… – вдруг услышала я и почувствовала, как кожа на моей спине покрывается мурашками.

– Но что ты знаешь обо мне? Откуда ты вообще узнала о моем существовании?

– С тобой спал мой Варнава, вот откуда… Я следила за тобой, чтобы рассчитаться за него.

– Но ведь ты же сама его бросила?

– Это мое личное дело.

Диалог двух душевнобольных людей… Мне казалось, что я плаваю в каком-то тумане, что воздух вокруг меня сгустился.

И вдруг машина остановилась.

– Сейчас ты должна проводить меня… А завтра мы полетим с тобой в С., где ты наденешь одно из моих платьев…

– Нет! – закричала я. – Нет, я никуда не поеду, и вообще все это неправда и тебя не существует!

– …Ты наденешь одно из моих платьев и съездишь в Свиной тупик, проведаешь цыгана, он отдаст тебе кое-что для меня… Это крайне важно. Надо забрать один кейс. А теперь пойдем, я опаздываю…

Она помогла мне выйти из машины, как если бы я была по-настоящему больна, и я с ужасом увидела, что мы находимся почти на кладбище. Но только не возле центральных ворот, а где-то сбоку, у дыры в каменной стене. Пунш легко скользнула в эту дыру и позвала меня туда же… Понимая, что в случае отказа я получу еще пару оплеух, я послушно исполнила ее приказание.

Но вот что странно… Вместо того чтобы по-настоящему испугаться, ведь мы же с ней шли по узким, заросшим самшитом кладбищенским аллейкам, я смотрела на ее прямую спину, развевающийся от ходьбы пышный конский хвост, стянутый на затылке темно-синей бархатной лентой, и думала о Варнаве. Я понимала его: такую женщину, как эта, невозможно было не сохранить в своем сердце, и пусть даже его чувство к ней нельзя назвать любовью, все равно – Елена Пунш затмевала своей красотой и необычностью всех женщин, каких только я видела.

Мы приблизились к одной могиле, и мне стало дурно, а ноги так и вовсе подкосились: это была точь-в-точь такая же могила, как на Воскресенском кладбище. Не хватало только Варнавы и притаившегося в кустах убийцы с пистолетом в руках…

С овальной фарфоровой дощечки на меня смотрело улыбающееся лицо Пунш, той самой, которая стояла возле меня живая и здоровая, да еще и благоухающая духами.

– Это твоя могила? – спросила я. – Зачем тебе так много могил?

– Я не знаю, о чем ты, лучше помоги… – Схватив меня за руку, чтобы не упасть, она открыла маленькую калитку и, перешагнув через металлический порожек ограды, присела, разгребла рукой землю, обнажив появившийся угол черной, очень похожей на мрамор плиты, и, подозвав меня, попросила помочь ей сдвинуть плиту с места.

– Мне одной никогда не удается, – сказала она, с кряхтеньем и стонами пытаясь отодвинуть плиту.

Я помогла ей, сама не понимая, что делаю, но, увидев под плитой чернеющую гробовую пустоту, отшатнулась. Елена стала укладываться туда, расправляя как ни в чем не бывало складки своего темно-синего платья с белым шарфом…

Когда она улеглась в каменном гробу во весь свой рост и закрыла глаза, мгновенно став похожей на самую настоящую покойницу, я вдруг услышала:

– А теперь задвинь плиту на место, чего стоишь?!

И я с легкостью задвинула. Затем выпрямилась и, почувствовав привкус крови во рту, закрыла глаза и куда-то вознеслась…

Глава 10

Миша Левин долго не мог уснуть, ворочаясь в неудобной постели гостиничного номера, но не потому, что мечтал поскорее оказаться в своей московской квартире, где его ждала поистине барская широкая кровать с шелковыми простынями и вкусная еда, которую ему готовила его жена, Майя, а из-за того, что никак не мог решить, кому же доверить страшную тайну, которая завтра, быть может, станет достоянием заинтересованных лиц… Но тогда уже будет поздно, и Смоленская, которая, безусловно, узнает, что Миша обладал этой информацией задолго до нее, никогда не простит ему этого молчания.

С другой стороны, он, наученный жизнью, знал, что женская дружба хотя и редко, но несет в себе элементы особой нежности и преданности, а это может сыграть определенную роль в деле и, возможно, помешать следствию развиваться по своим строгим законам.

На побережье Черного моря, на благодатной цветущей кавказской земле кто-то устроил самую настоящую бойню. Да, в стране хаос: экономика полностью разрушена, члены правительства по уши погрязли в коррупции и, прикрывая казнокрадство дешевыми популистскими объяснениями и обещаниями, продолжают методично и цинично переправлять деньги, отнятые у обнищавших обманутых соотечественников, в швейцарские банки; мусульмане бьются за мировое господство и готовы на все ради достижения своих политических целей; в любую минуту в России может вспыхнуть самая настоящая гражданская война, да в принципе она уже идет, в воздухе пахнет гексагеном – смертельным ароматом террора…

Кто знает, быть может, именно в такой обстановке легче всего добиваться преступных целей, убивая и грабя с каким-то непередаваемым остервенением, словно протестуя этим против повальной нищеты и несправедливости и не желая катиться вместе со всеми в пропасть безысходности и отчаяния?..

И кому, как не следователю прокуратуры, знать об этом и уметь чувствовать кожей приближающуюся с каждым часом, днем, годом опасность?

…Миша сел на постели и сжал кулаки. Ему все не нравилось в этой гостинице: и запах простыней, и скрипучая кровать, и звук царапающей стекло ветки абрикоса за окном… Его воротило от всего казенного, некачественного, грязного… К тому же в комнате спали еще двое – Виталий Скворцов и Паша Баженов, которые уже одним своим присутствием мешали ему сосредоточиться и принять правильное решение.

Сколько раз он собирался уйти из Генпрокуратуры в адвокаты, звал с собой и Екатерину, предлагал открыть свою контору, но всегда находились причины, по которым они не могли этого сделать, и, как правило, причины эти были связаны с какими-то конкретными делами и даже людьми. Работа следователя была азартной и не давала возможности слегка притормозить, остановиться, чтобы оглянуться, отдохнуть и, набравшись сил, идти вперед – слишком много было дел, и слишком сложные пути ждали их в поисках правды… Кроме того, была еще и нормальная, здоровая озлобленность перед собственным бессилием, если дело касалось громких заказных убийств, поскольку многие факты, которые добывались следователями Генпрокуратуры упорным трудом и потом, скрывались впоследствии под непробиваемым колпаком секретности и недоступности, блокировались лицами, кровно заинтересованными в прекращении этих дел и обладающими практически безграничной властью и влиянием.

Наконец Миша надел брюки и, накинув на плечи рубашку, вышел на цыпочках из своего номера.

Оказавшись в голубом от лунного света длинном гостиничном коридоре, он сделал буквально несколько шагов и тихо постучал в дверь номера, в котором спала Смоленская.

Послышались шаги босых ног, затем дверь распахнулась, и он увидел стоящую в ночной рубашке Екатерину.

– Миша? Я думала, что это дежурная, я просила ее разбудить меня пораньше. Извини… Я сейчас, только оденусь… – И она, отступив назад, прикрыла дверь, растворилась в синих сумерках комнаты.

Миша потянул носом, и ему почудилось, что казенный сухой гостиничный воздух словно наполнился живым теплом женского тела, к которому слегка примешивался запах духов или крема… Он даже спросил себя, почему на протяжении стольких лет работы рядом со Смоленской ему ни разу не захотелось по-настоящему ее обнять, поцеловать. Только дежурные объятия в случае счастливого исхода смертельно опасной операции, поцелуи в честь дня рождения… Почему? Потому что ей уже под пятьдесят? Но он знал женщин, которым было и ЗА пятьдесят, но которые одним своим присутствием умели разжечь в мужчине желание. И пусть основным оружием у этих женщин были хорошо сохранившаяся внешность и легкомыслие, результат чудесным образом сглаживал их возрастные особенности, что было само по себе очень пикантно. Тем более что Миша любил женщин вообще, любых, и редко когда, оказавшись наедине с женщиной, получал отказ. Но о его связях никто и ничего не знал – как правило, его любовницами, пусть даже и однодневками, были настоящие женщины, умевшие оценить в нем не только мужчину, но и просто благодарного и благородного человека, дружба с которым устраивала обе стороны. Миша всегда был щедр с женщинами, и ни у одной из них никогда не возникало чувства брошенности или ненужности, даже если их роман длился всего несколько часов. Возможно, он умел подарить им, кроме любовных ласк, еще и надежду на счастье?

Но вот Катю он ни разу не захотел физически и даже представить ее обнаженной в постели не мог, сколько ни пытался. И вдруг сейчас этот удивительный аромат разгоряченного сном женского тела… Миша улыбнулся своим смелым мыслям, но тут же взял себя в руки…

– Заходи, я уже оделась. – Она почти втянула его в комнату. – Свет я включать не буду, хорошо? Что случилось? Тебя осенило или ты что-то вспомнил? Что ты так на меня смотришь, да и глаза у тебя мерцают… Миша, ты не оборотень? – И она тихонько засмеялась. – Садись вот сюда, в кресло…

– Смоленская, я даже не знаю, как сказать… Дело в том, что в Сочи я пробыл так долго не потому, что там пальмы и кипарисы, сама понимаешь, и не из-за женщин, как считает Баженов… Я в основном находился в лаборатории, среди молоденьких лаборанток, которых кормил фруктами, поил коньяком и как мог втирался к ним в доверие… С судмедэкспертами оказалось сложнее – кроме слов «зарезан острым предметом» или «удушение» (да еще и с акцентом!), я так ничего и не услышал. Дело в том, что судмедэксперт не обязан определять, каким образом произошло это самое удушение, его задача установить, от чего наступила смерть. В данном случае – от нехватки кислорода. Все. И лишь Шахназаров был зарезан, предположительно ножом.

– Миша, но все это ты нам уже рассказывал. Что тебе сообщили молоденькие лаборантки?

– Все началось даже не с лаборанток, а с Ларисы Васильевой, той самой женщины-нотариуса, задушенной в Мамедовой Щели… Дело в том, что среди вещдоков, собранных в доме, который она снимала, обнаружен один предмет, очень хорошо вам знакомый…

– Мне?.. – удивилась Смоленская. – И что же это за предмет?

– Золотая зажигалка.

– Ничего не понимаю. Почему мне должна быть знакома эта зажигалка?

– Да потому, что эта зажигалка числилась в харьковском деле, вы что, уже все забыли?

Конечно, она сразу поняла, что Миша говорит о том самом деле, по которому она приезжала со следственной группой в С., где и познакомилась с Изольдой; в деле действительно фигурировала зажигалка – золотая, сделанная на заказ известным московским ювелиром для убийцы-рецидивиста Рябова (понятное дело, что ювелир и представления не имел, кем на самом деле является его состоятельный клиент). Рябов сначала несколько месяцев терроризировал Харьков, совершил там шесть зверских убийств с целью ограбления, затем перебрался в С., где в ходе расследования тяжело ранил Катю… Если бы не Изольда, которая тоже участвовала в операции по поимке Рябова и успела прикрыть ничем не защищенную Смоленскую своим телом, Екатерины уже не было бы в живых. На Изольде в тот день был бронежилет, а в руке – пистолет, которым она так и не успела воспользоваться…

Рябова схватили, и при нем оказалась та самая зажигалка. Она была настоящим произведением искусства, но после вынесения Рябову приговора (пожизненное заключение) ее должна была постигнуть судьба всех вещдоков, которые по приговору суда реализуются в специальных магазинах. Судебный исполнитель, который согласно акту должен был сдать зажигалку с прочими вещами Рябова в один из таких магазинов, по просьбе Смоленской организовал ей через других лиц покупку этой золотой вещицы, после чего зажигалка с дарственной надписью: «Изольде от Екатерины» – была подарена Катей Изольде Хлудневой в знак благодарности за спасенную жизнь.

– Миша, ты вообще-то соображаешь, что говоришь, или бредишь? Ты что, выпил?

– Я совершенно трезв, Смоленская.

– Тогда объясни-ка мне с самого начала, о какой зажигалке идет речь?

– Повторяю, – терпеливо проговорил Левин, – что среди вещдоков, обнаруженных на месте преступления…

– А разве там были вещдоки? Разве там могли остаться вещественные доказательства? Ведь ты же сам говорил, что Васильева была ограблена и все ее вещи исчезли! Или ты забыл, что следует считать вещдоками?

– Но убийца не взял, к примеру, посуду, из которой ела и пила Васильева, не взял предметы ее туалета, которые мы тоже отправили на экспертизу, ее белье, наконец!

– Ладно, извини, я что-то погорячилась… Так что там с зажигалкой?

– Катя, там, в ванной комнате, в маленькой пластиковой сумочке с помадой и кремами нашлась золотая зажигалка… та самая, которая числилась в деле Рябова. Ведь ты сама рассказывала мне, да и не только мне, что выкупила ее потом, спустя почти полгода, и подарила своей подруге Изольде Павловне Хлудневой… И показывала фотографии, сделанные на Волге, в каком-то саду, где Изольда снята с этой зажигалкой в руке, помнишь?

– Я-то помню, и ничего предосудительного в этом нет, тем более что я выкупила ее в специальном магазине и за очень приличную сумму… Изольда еще предупреждала меня, что я напрасно это сделала, потому что эта вещица еще может аукнуться веселеньким компроматом на меня или на нее… Но я ее тогда не послушала… Миша, ущипни меня… Неужели ты сам, своими глазами видел эту зажигалку?

– Видел, Смоленская, и даже в руках держал и надпись прочел: «Изольде от Екатерины».

– Нет, этого не может быть! – Смоленская вскочила и заметалась по комнате. – Не зря же говорят, что в подобных вещах сохраняется дурная энергетика… Суеверные люди никогда не покупают золото в комиссионках… И что, что ты хочешь мне сказать, что убийца, который удушил несчастную женщину, не заметил в ванной комнате косметичку, в которой лежала довольно броская золотая зажигалка? Но ведь это бред! Больше того… Мне только что пришло в голову, что эту зажигалку могли подкинуть уже в Сочинской прокуратуре…

– С какой целью? – поразился Левин. – Смоленская, ты вообще-то соображаешь, что говоришь?

– Конечно, соображаю! Это ты, может, не заметил, как ведут себя тот же Рябинин и его сочинские коллеги по отношению ко мне, как всячески выказывают свое недоверие, а я-то прочувствовала это на себе еще там, в подвале ювелирного магазина… Ты думаешь, никто из них не знал, что здесь, в Туапсе, в помещении заброшенной библиотеки хранятся наркотики? Да все они знали! Городок-то какой маленький! Я же просила Колю Рябинина вызвать в Туапсе экспертную группу по выявлению в подвале библиотеки хотя бы микроскопических следов наркотиков, так они, черт бы их побрал, не приехали, сломались, видите ли, по дороге! И ты считаешь это случайностью? А теперь еще и подкинули золотую зажигалку Изольды, моей лучшей подруги!.. Или… – она подошла к Левину и заглянула в его блестящие при лунном свете глаза, – или ты думаешь, что Изольда имеет к этому преступлению какое-то отношение?

– На зажигалке отпечатки ее пальцев… – пробормотал он, чувствуя особую неловкость от того, что разговор идет о близкой подруге Кати и что именно он, Миша Левин, вынужден констатировать такие факты. – Сочинской прокуратурой была проведена определенная работа…

– Если это действительно ее зажигалка, то неудивительно, что на ней отпечатки ЕЕ пальцев, но как могли они определить, что это именно ее зажигалка?

– Случайно. Дело в том, что она не так давно звонила в Сочи, пыталась разыскать тебя, а потом сказала, что выслала снимок, фотографию женщины…

– Ну да, я просила ее прислать нам более качественную фотографию Пунш…

– Все правильно! В послании обратный адрес и имя: Изольда Хлуднева! Все дело в ее имени, понимаешь? У нее достаточно редкое имя, чтобы не обратить внимание на схожесть имен на зажигалке и присланном снимке… Мало того, что Пунш наследила в С., так она еще и похожа на девицу, которая фигурирует почти во всех убийствах здесь, на побережье, а тут еще такая находка на месте преступления – золотая зажигалка с этой чертовой надписью! Они решили проверить на всякий случай и попросили выслать из С. отпечатки пальчиков Хлудневой…

– Отпечатки Изольды? Бред!

– Представь себе их удивление, когда обнаружилось сходство этих отпечатков с оставленными на местах преступлений ВЕЗДЕ – и в Мамедовой Щели, и в Голубой Даче, и в Лазаревском, и даже здесь, в ювелирном магазине Туапсе…

– Миша, да ты рехнулся! – Смоленская уже не контролировала себя. Ей показалось, что она видит перед собой сумасшедшего либо провокатора, поставившего перед собой цель довести ее до белого каления. – Что ты несешь?! Как могли отпечатки пальцев Изольды оказаться здесь, на море, если она в С. и никуда не выезжала?!

– Успокойся и постарайся взять себя в руки. Дело в том, что я сам лично, своими глазами видел увеличенные снимки с ее пальчиков – поверь, они полностью совпадали с теми, что были обнаружены на стаканах, рюмках, бутылках и пепельнице…

Смоленская онемела, она не могла выговорить ни слова – все в ней бунтовало, протестовало против такой чудовищной лжи. Она чувствовала, что там, в Сочи, разыгрывается чья-то крупная карта, и от того, сумеет ли следственная группа из Москвы побить ее своими козырями, зависит судьба какого-то высокого чиновника или мафиози – иначе как можно было объяснить столь сложную и грубую игру, которую они затеяли против нее, Смоленской, нащупав ее самое уязвимое место – подарок Изольде.

– Миша, скажи, они знают, что мы с Изольдой подруги?

– Понятия не имею, но уже в самое ближайшее время они официально сообщат тебе о том, что отпечатки пальцев, обнаруженные на месте преступлений, принадлежат Изольде Павловне Хлудневой. Я сам видел копию заключения…

– И что же, кроме этих отпечатков пальцев, других следов не обнаружено?

– Почему же, обнаружены следы жертв…

– И все? А где же следы настоящего преступника? Того, кто душил всех этих несчастных?! Да что же это такое? И почему так тянут с медицинским заключением? Что это за удушение, когда у жертв трещат ребра и ломаются кости? Миша, включи свет, давай заварим чай и посидим-подумаем, как нам действовать дальше. Ведь все это – провокация чистой воды. Изольда здесь ни при чем. К тому же все это грязная работа. Ну посуди сам, я повторюсь, как мог убийца не заметить золотую зажигалку, если он убивал РАДИ КОРЫСТИ?! Он знал, кого грабить, и выбрал практически самых богатых людей из местных и отдыхающих…

– Ты расскажешь об Изольде Баженову и Скворцову?

– Не знаю, но ведь они и так рано или поздно узнают все сами… Господи, ну и дела! Знаешь, надо срочно предупредить Изольду. И еще. – Она вдруг схватила его за руку и крепко сжала ее: – Спасибо тебе, Миша.

– За что?

– Что пришел ночью и все рассказал. Я ведь еще за столом заметила, что ты много ешь… А когда ты много ешь, значит, волнуешься… Но разве могла я предположить такое… Ты мне поможешь?

Он кивнул и вдруг понял, почему никогда не хотел обладать Катей… Она не женщина. Она – следователь. И этим все сказано. Вся ее плоть, каждая клеточка, каждый волосок или родинка и даже самые нежные и чувствительные впадинки или выпуклости закрыты от мужчины. Неужели ни один мужчина даже не попытался пробудить в ней желание?

Левин впал в какое-то нервное оцепенение и долгое время не мог понять, как можно было одновременно пытаться увидеть в Кате женщину и рассуждать на такие серьезные темы. И когда он пришел к выводу, что заниматься самокопанием сейчас, глубокой ночью, не самое лучшее занятие, то услышал: «А сейчас будем пить чай…» – и понял, что это невинное чаепитие продлится скорее всего до самого утра. Как же иначе, ведь на карту поставлена честь Катиной лучшей подруги.

* * *

В цирке пахло конским навозом и животными. Специфический крепкий запах, вдыхая который уже почти слышишь праздничное звучание оркестра, веселый голос степенного шпрехшталмейстера и видишь сверкающих золотом и бриллиантовыми блестками гуттаперчевых гимнасточек и клоунов с размалеванными уморительными рожами.

Где-то в глубине цирка слышался гул: представление закончилось, и толпа зрителей хлынула на лестницы, чтобы спуститься к гардеробу. Здесь же, на задворках цирка, было относительно тихо и спокойно, если не считать доносящихся откуда-то из-за дверей лая собак и возбужденных голосов артистов, устремившихся в свои гримерные.

Изольда поднялась на второй этаж, где располагалась уборная лилипутов, и, следуя договоренности, три раза постучала в ярко-розовую деревянную, словно игрушечную, дверь, явившуюся для Изольды лишь подтверждением ее предположения о том, что в цирке все несерьезно, даже двери. А вот теперь ей впервые предстояло поговорить с самым настоящим цирковым артистом.

Открылась дверь, и перед ней появился огромный, метра под два ростом, человек в костюме клоуна с набеленным лицом, раскрашенным румянами и синими тенями. Жуткое зрелище.

– Клоун Ферапонт вас приветствует! – расшаркался шут перед Изольдой.

– Мне бы Максимова…

– Он перед вами, – улыбнулась оранжевыми жирными губами веселая рожица, и Изольда только сейчас разглядела, что настоящие губы клоуна вовсе и не смеются. Он был сосредоточенно-серьезен.

– Вы Изольда Павловна? Проходите, пожалуйста. – Максимов предложил ей сесть на маленький продавленный пуф, поскольку все стулья и два кресла довольно большой уборной были завалены реквизитом и костюмами. Стоял сильный запах пудры и спиртного. – Я попросил всех своих, чтобы они подождали нас в буфете, и, если вам захочется с ними поговорить, я тотчас их приглашу. Просто не хотелось, чтобы нам мешали…

Изольда, с интересом разглядывая склянки и коробочки на столе перед большим овальным зеркалом в белой раме, не сразу заговорила. Любопытство пересилило долг. Но потом все же собралась и, предложив Максимову не стесняться и во время разговора спокойно снимать с лица грим, задала единственный вопрос, ради которого, собственно, и приехала:

– Скажите, Александр…

– …Сергеевич, как у Пушкина, очень легко запомнить… – Максимов отвинтил крышку большой пузатой банки и, зачерпнув из нее специальной круглой губкой густой белый крем, принялся наносить его на лицо.

– Скажите, Александр Сергеевич, в вашей труппе есть две женщины-лилипутки лет пятидесяти, предположительно саксофонистки?..

– Саксофонистки? Конечно, есть, но им далеко не пятьдесят, им всего-то чуть больше тридцати…

Он не торопясь привычными движениями принялся счищать губкой ставший цветным жирный крем и, вытирая ее то и дело о большую розовую тряпку, снова и снова водил губкой по ставшему похожим на палитру лицу. – А что, неужели они так старо выглядят?

Изольда молча достала снимки, на которых были изображены трупы лилипуток из морга, и протянула их Максимову.

Тот, вытаращив глаза и обняв правой ладонью подбородок, в каком-то нервном, судорожном порыве смазал с него остатки белой краски и взглянул на Изольду.

– Что вы мне показываете? Это же какой-то кошмар! Где вы взяли эти страшные снимки?

– В морге, Александр Сергеевич. Так это они, ваши саксофонистки?

– Да вы что, с ума сошли?! Катя и Роза только что благополучно выступили, сыграли, что называется, номер и теперь спокойненько попивают пиво в буфете. Они обожают пиво. А этих бедняжек я, слава богу, не знаю… Уф, ну и перепугали же вы меня! А эти футляры, – Максимов кивнул на притулившиеся к большому пакету черные потрепанные футляры, – стало быть, ИХ саксофоны?

– Да. Взгляните на них, пожалуйста.

– Минуточку, вы не хотите немного выпить? – И Александр Сергеевич, не дожидаясь ответа, проворно достал из-под стола початую бутылку красного вина, снял с горлышка стакан, плеснул туда немного и выпил. Затем, приподнявшись, взял с полки уже чистый стакан и налил вина Изольде.

– Выпейте, ведь уже конец рабочего дня, я так всегда балуюсь вечерком… Выпить или не выпить – это ваше дело, конечно, а мое – налить… Неплохое вино, кстати, сладкое… Я, знаете ли, лакомка, люблю сладкие вина и пирожные. Ну так что там у вас?

Максимов открыл первый футляр и вынул из него потускневший, желтого металла инструмент, затем достал из ящика стола носовой платок и тщательно вытер им мундштук саксофона. Дунул. Затем еще раз.

– Да он же… Постойте-ка… – Максимов заглянул внутрь инструмента, затем опрокинул его и слегка постучал им о колено. Высыпались какие-то коричневые горошины, и Изольда была немало удивлена, когда при ближайшем рассмотрении перед ними оказались лесные орехи – фундук!

Второй саксофон был забит жевательной резинкой, которую удалось сковырнуть и достать лишь частично.

– Что-то я ничего не понимаю… – Изольда вытряхнула из пакета на пол явно циркового происхождения (или предназначения) маленькие грязноватые платья с париками и посмотрела на Максимова, как бы призывая его разделить с ней недоумение по поводу этих странных и неприглядных вещей. – А вы? Вы можете мне сказать – это цирковые костюмы? Быть может, вы что-то слышали о двух лилипутках, работающих в музыкальном жанре, вроде ваших Кати и Розы? Или пригласить их сюда, чтобы задать им этот вопрос? Ведь этих маленьких женщин с фотографий убили на днях в нашем городе, и ни одна живая душа не хватилась их, они еще даже не опознаны!

– Я, конечно, рад помочь вам, и мы непременно расспросим Катю и Розу об этих женщинах, но вам не кажется это странным: орешки, жевательная резинка, забитые в саксофоны?.. Первый раз вижу такое циничное отношение к музыкальному инструменту. Единственное, что я могу сказать точно, эти лилипутки не музыканты. Ни один уважающий себя музыкант не стал бы таким кощунственным образом глумиться над инструментом. Это же уму непостижимо! И хотя не принято плохо говорить о покойниках, но… вы же сами видели…

– Выходит, никакие они не циркачки и не саксофонистки, но зачем-то таскали за собой весь этот хлам… Вы только посмотрите, какие грязные и линялые платья, а парики? Они же все свалянные! Позовите, пожалуйста, своих девушек, и я поговорю с ними…

Максимов пожал плечами и покинул гримерную. Изольда слышала его гулкие шаги на лестнице, а спустя несколько минут (во время которых она быстро просмотрела ящики стола и полку, нет ли там чего интересного, затем порылась в разбросанных по всей комнате вещах, но ничего такого, что могло бы указать на связь между максимовской труппой и погибшими «саксофонистками», не нашла. Послышался мелкий цокот каблучков в сочетании с шаркающими тяжелыми шагами. Дверь распахнулась, и она увидела двух маленьких розовощеких лилипуточек в ярко-зеленых, отлично сшитых, новых шелковых платьицах с болтающимися за спинами белыми миниатюрными цилиндрами, держащимися на тонких резинках, впившихся в белые плотные шейки. Стройные, хотя и полноватые ножки циркачек были затянуты в кремовые прозрачные чулочки, но особенно хороши были черные лакированные туфельки-шпильки.

Артистки запыхались – должно быть, бежали по лестнице, поднимаясь из буфета наверх, к себе в гримерную.

Они были немного похожи на убитых «саксофонисток» – так же, как все лилипуты чем-то похожи друг на друга. «Быть может, когда им будет лет по пятьдесят, они будут выглядеть точно как те, что изображены на снимках из морга», – подумала Изольда, представляясь и знакомясь с девушками.

– Катя, – назвала себя кареглазая рыжеволосая артисточка и улыбнулась, из чего Изольда сделала вывод, что Максимов не предупредил их о довольно мрачной цели визита. Они явно ничего не знали о снимках, иначе вели бы себя совсем по-другому.

– Роза, – просияла голубоглазая куколка и, чуть покачнувшись, сделала реверанс.

«Да они же набрались по уши!»

Изольда протянула им снимки и спросила, не были ли они знакомы с убитыми.

– Роза, да это же те две дуры, которых мы видели в Лазаревском, помнишь? Мы видели их, – обратилась Катя к Изольде, – видели несколько раз во время гастролей, причем в разные годы и в разных местах… Они хотели выступать вместе с нами, но договариваться с Александром Сергеевичем почему-то не решались, а пытались сделать это через нас.

– Странно, а почему же я ничего об этом не знал? – удивился Максимов.

– Да потому, что мы вам об этом не говорили! Зачем нам в труппе еще два лишних рта, если у нас и самих-то контрактов раз, два и обчелся?! – всплеснула руками возбужденная от пива Катя, и по ее поведению Изольда поняла, что она в труппе чувствует себя если не хозяйкой, то уж во всяком случае играет не последнюю роль и что ее голос здесь имеет вес.

Роза больше улыбалась и строила глазки, чем говорила по существу. Даже взглянув на фотографии, сделанные в морге, Роза отреагировала на это довольно спокойно, словно ей каждый день приходилось видеть подобные вещи.

– Да, это точно они… Две старые грымзы-саксофонистки, они говорили, что у них номер, они работали, кажется, еще с Юрой… Видали мы такие номера, у нас самих денег нет, вечно ищем, к кому бы пристроиться…

– Разве программа «Лилипуты и Гулливер» не самостоятельная? – спросила Изольда, которая, подышав всего лишь час одним воздухом с артистами и попытавшись примерить на себя их тяжелую, полную лишений и невзгод жизнь, прониклась к ним симпатией и жалостью.

– Нет, у нас всего лишь несколько номеров, остальное – классическая программа провинциального, местного цирка. Но зрители клюют именно на лилипутов, и, хотя нас осталось уже совсем мало, статус цирка лилипутов еще сохранился…

«Да уж, – подумала Изольда, оглядывая верзилу Максимова, – лилипут!»

– А кто такой Юра, которого вы сейчас упомянули? Вы сказали, что эти женщины работали у него?

– Он тоже лилипут, Юра… Работал в цирке, но давно ушел.

– Почему?

– Да у него крыша поехала, – хохотнула Катя. – От него уже сто лет назад ушла жена, а он до сих пор по ней убивается…

– И сколько же ему лет?

– Много, а что? Его тоже убили?

– Вы не слушайте их, – вставил Максимов, который во время разговора продолжал манипулировать со своим лицом, накладывая какую-то зеленую пахучую маску. – Это ведь женщины… Вы не смотрите, что они такие маленькие, у них все как у настоящих женщин, а уж характер – никакого терпения не хватит! Юра – хороший артист, талант, именно он организовал эту труппу, действительно очень давно сколотил ее из нищих лилипутов. Ведь вы, НЕлилипуты, ничего не знаете о таких вот симпатичных малышках, как эти…

– Вы как будто тоже НЕлилипут, – заметила, покраснев за него, Изольда. – Но мы на самом деле мало знаем о вас. – Она повернула голову, чтобы взглянуть на сидящих прямо на столе и болтающих ножками Катю и Розу. – Думаю, что вам несладко живется…

Девушки (Изольда не могла бы назвать их женщинами из-за их миниатюрности и мультяшных голосков) никак не отреагировали на ее слова: привыкли, наверно.

– Так вот… Он сколотил труппу, арендовал на свои деньги зал в помещении старого хореографического училища, и они стали репетировать. Он сам писал сценарии и придумывал номера, никому не доверял мастерить реквизит, словом, человек был на своем месте…

– Он где-нибудь учился всему этому?

– Да, безусловно. Он закончил цирковое училище, и к тому времени, как он решил организовать свою труппу, у него был довольно большой опыт работы в цирке… Кроме того, Юра – прекрасный дрессировщик!

– Да? И что с ним приключилось?

– Он влюбился в одну девушку и женился на ней…

– Она тоже лилипутка?

– О нет, она была совсем не лилипуткой… – Максимов глубоко вздохнул и покачал головой. – Это была сказка, а не девушка. Но не совсем, как бы это получше объяснить, благополучная… Юра, можно сказать, спас ее, вылечил, взял в свою труппу и научил всяким штукам. Красивая девица, способная, она быстро все поняла и стала уже сама придумывать какие-то немыслимые номера, порою даже опасные… Тоже дрессировала животных и птиц… Их стали приглашать центральные цирки страны, на них шел зритель. Появились деньги, казалось бы, все шло хорошо, и вдруг Юра понял, что у него с молодой женой возникли проблемы…

– Она снова заболела?

– Если бы. Ничего подобного. Стоило ей где-нибудь выступить, как после представления к ней в гримерную валом валили мужики. Ну просто засыпали цветами и подарками, предлагали деньги… Если бы мне такое рассказали, я бы не поверил, но я сам был свидетелем того, как однажды ей пришло приглашение на ужин от одного высокопоставленного кремлевского чиновника, хотя гастроли проходили на юге…

– А вы сами тоже входили в состав этой труппы?

– Да я так, – отмахнулся Максимов, – был рабочим «поди-принеси», но сам себя называл униформистом, мне казалось это красивым словом. – Он почему-то сник при этих воспоминаниях, и видно было, что ему взгрустнулось. Однако, вспомнив, что речь в данном случае идет не о нем, Максимов продолжил разговор о Юре: – Так вот! Ей постоянно приходили приглашения разного рода, всегда заканчивавшиеся приблизительно одним и тем же… И какой же муж, скажите на милость, будет это терпеть?

Зашуршали шелковые юбки, заскользили по столу; каблучки пробарабанили дробь – Катя с Розой спрыгнули на пол.

– Ну мы пойдем? – чувствуя, что наступил подходящий момент, когда из размягчившегося Максимова можно вить веревки, тихонько отпросилась Катя и, получив согласие, схватила за руку находящуюся в сомнамбулическом состоянии Розу.

Малышки на цыпочках покинули гримерную, прошептав Изольде почти хором: «До свидания!»

– И что же он сделал? Как вообще был возможен брак лилипута, да к тому же еще и немолодого, с такой, как вы говорите, красавицей? У них была большая разница в возрасте?

– Приличная.

– Конечно, рано или поздно она бы взбунтовалась, разве ваш Юра этого не понимал?

– Но ведь это же он сделал из нее звезду! И после этого так себя вести, так предавать его и причинять ему столько боли?! Мы всей труппой осуждали ее, но каждый из нас боялся скандала, ведь на ней, на Елене, держалась вся программа, и именно ей мы были обязаны такими большими сборами…

– Ее звали Елена? – Изольда напряглась. – И сколько же ей было тогда лет?

– Когда? Какой год вас конкретно интересует?

– Ну я не знаю… Когда она бросила своего мужа Юру?

– Да все это было очень давно, больше двадцати лет назад! Он взял ее совсем молоденькой девочкой, а ушла она от него, когда ей было за двадцать, вот и считайте… Сейчас ей, наверно, было бы больше сорока…

– А ее что, уже нет в живых?

– Да конечно! Я же не рассказал вам самого главного… Правда, не уверен, что вам это следует знать, ведь это никоим образом не связано с убитыми лилипутками…

– Рассказывайте! Мне очень интересно. Только ответьте прежде, ее цирковое имя, случайно, было не Елена Пунш?

– Точно! Так вы ее знали? Видели? Бывали на наших представлениях? Ну вот… – Максимов улыбнулся, разводя руками.

– Да нет, я не была на ваших представлениях, но это имя мне хорошо знакомо.

– Не знаю, откуда оно вам известно, ведь на афишах его не было, а была лишь цветная большая фотография Лены с дрессированными голубями на руках…

– Фотография?

– Ну не совсем фотография, а рисунок, но она там как живая…

– Так что же произошло между Юрой и его женой? – Изольде все еще не верилось, что она услышала здесь, в цирке, имя, которое столько времени не давало покоя ни ей, ни Кате Смоленской, ни всем, кто занимался поисками убийц на Черноморском побережье Кавказа… Ведь все, абсолютно все эти преступления крутились вокруг одной женщины, имя которой Елена Пунш!

– А случилось то, что и должно было случиться: она его бросила. Написала ему письмо, что уходит от него, что оставляет цирк, что на свете есть много чего интереснее, чем «этот вонючий балаган»… Вы себе представить не можете, как тяжело перенес Юра ее уход… Он заболел! Его даже положили в больницу! И я понимаю его, ведь Лена была смыслом его жизни, он так любил ее…

– Александр Сергеевич, извините, что я перебиваю вас, но вы так страстно рассказываете об этой романтической любви старого лилипута к молоденькой красивой девушке, словно действительно не понимаете, что ей, этой самой Лене, следовало подумать о своем будущем!.. Неужели никому из вашей труппы не приходило в голову, что она уже давно РАСПЛАТИЛАСЬ со своим благодетелем, ведь вы же сами сказали, что только благодаря ей ваша труппа делала большие сборы! Ну вылечил он ее, помог стать дрессировщицей, фокусницей, я не знаю, кем еще… Я считаю, что уже сам факт того, что Юра ЖЕНИЛСЯ на ней, безнравствен.

– Почему же?

– А очень просто. Вы думаете, ей было приятно ложиться в постель с этим лилипутом в свои семнадцать-восемнадцать лет?

– Все вы, женщины, такие… – обиженным тоном заметил Максимов и, скрестив руки на груди, довольно театрально и громко вздохнул. – Продолжать?

– Конечно! Она ушла от него, он заболел. Что дальше?

– А то, что он стал пить, пытался ее разыскать… Но, надо сказать, пил недолго, очень скоро взял себя в руки, занялся небольшим бизнесом…

– Это в те-то годы? Интересно, каким же?

– Дело в том, что у него были накопления, и немалые. Сейчас прошло уже много времени, и я, как мне думается, могу вам рассказать… Юра со своей труппой, то есть с нами, гастролировал не только официально, но и подрабатывал налево, особенно летом… Насколько мне известно, он вкладывал все деньги в строительство домов на побережье, в Лазаревском, Адлере, словом, там, где жилье приносит доход. А уж когда началась перестройка, так он просто-напросто превратил многие свои дома…

– Вы говорите так, словно он и в самом деле был миллионером… Что-то мне не верится…

– А вы и не верьте. Но тогда, еще в то время, строительный материал был дешевым, как и все остальное, а он со своей девочкой Леночкой не гнушался даже выступлениями прямо на пляже, на берегу, вечером, когда полно народу… Это были живые деньги. С ними выступали и музыкальные эксцентрики, те самые артистки… – вздохнул он, – фотографии которых вы нам сейчас показывали…

– Так вот откуда эти саксофоны и платья… Понятно… Значит, ваш Юра сейчас состоятельный человек…

– Я говорил о строительных материалах… Так вот, сначала Юра построил один дом на берегу, кажется, в Лазаревском, а спустя год, когда часть вложения уже окупилась отдыхающими, он начал строительство гостиницы… Он умеет ладить с людьми, знает, чем кого заинтересовать, кроме того, у него есть одно завидное качество – как раз то, чего мне никогда не хватало в жизни… Он умеет считать деньги. Он и нас, если разобраться, подчас держал в черном теле, чтобы потом обновить костюмы, поправить реквизит, отремонтировать технику…

– Свою жену он тоже держал в черном теле?

– Этого я не знаю, это уже их семейные дела, хотя краем уха слышал, конечно, что скандалы между ними возникали если не на почве ревности, то из-за денег, это так… Но в какой семье не скандалят из-за денег? Деньги – это все! Это и Юра всегда нам внушал, он говорил, что без денег человек – не человек, а полное ничтожество, особенно жестко высказывался по поводу мужчин… Он считал, что если у мужчины нет денег, то виноват в этом он сам, значит, такой бестолковый и никчемный… Меня это злило, поскольку я мало что умею делать, только выступать на сцене, да и то не блестяще… Слаб человек, чего уж там… Но Юра… Как бы это поточнее выразиться… Он – человек практичный, умный и умеет смотреть далеко вперед. Что, собственно, и доказал всей своей жизнью. Так что сейчас, я думаю, он живет в свое удовольствие и ни в чем не нуждается.

– Вы сказали, что он первое время разыскивал свою жену… Зачем?

– Хотел вернуть, наверное… Любил, да и обижен был на нее…

– И что же, он нашел ее, они встретились?

– Вот уж чего не знаю, того не знаю… Но Лены уже давно нет в живых…

– Она умерла?

– Да, умерла лет пять назад от воспаления легких.

– Юра знает об этом?

– Знает, конечно, и до сих пор не может себе простить, что не попал на ее похороны. Но он и не попал бы, потому что уже давно живет в Лазаревском или Адлере, точно сказать не могу, а Лена жила здесь… Вряд ли кто сообщил бы ему о ее смерти, зная об их отношениях.

– А вы сами-то были на ее похоронах?

– Нет, я тоже узнал о ее смерти поздно. Но слышал, что ее хоронила подруга или подруги, ведь у Лены никого из родных не было.

– А фамилии ее подруг вы не знаете?

– Да нет, конечно. Но могу себе представить, какие у нее были подруги… Наверное, такие же, как сама она…

– Послушайте, Александр Сергеевич, да ведь вы пьяны! – Изольда схватила со стола бутылку, из которой пил в течение всего разговора Максимов, и понюхала горлышко. – Это же не вино! Подкрашенный самогон?

– Ну и что, что самогон. И не такой уж я пьяный.

Изольда сжала кулаки от досады: надо же, встретить человека, который был лично знаком с Еленой Пунш и Юрой, ее мужем, который мог бы так много рассказать о ней, и позволить ему напиться прямо на твоих глазах, и это вместо того, чтобы подробнейшим образом расспросить его обо всем!..

– Я вот что еще хочу сказать… Вы, верно, забыли, что Юра – маленький. А Лена была высокая девушка. Вам это ни о чем не говорит? То-то и оно. А вот ему было не все равно… И он, как мне думается, хотел доказать нам всем, что он не МАЛЕНЬКИЙ, а БОЛЬШОЙ человек, понимаете? И доказал. Теперь я, несчастный клоун и пьяница, в полном дерьме, а он – маленький – забрался так высоко, что не достать… Он как-то говорил мне, что мечтает опустить ее, принизить, доказать ей, что она ничто и всем обязана лишь ему… Думаю, что его любовь к ней постепенно превратилась в самую что ни на есть ненависть! И кто знает, если бы она не сбежала от него, осталась ли бы Лена вообще жива…

– В смысле? – У Изольды волосы зашевелились на голове. – Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что он мог желать ее смерти…

Теперь Изольда уже нисколько не сожалела, что Максимов напился – человек в таком состоянии, как правило, говорит все, что думает.

– Желать ее смерти?..

– Он не говорил об этом открыто, но как-то намекнул мне, что неплохо было бы подрезать канат, на котором ее поднимали в одном номере с голубями, когда они слетают сверху ей на плечи… Она примерно полминуты висела прямо под куполом…

– И он способен был на это?

– Он был способен лишь говорить об этом, но никогда бы не смог этого сделать. Он любил ее… и тяжело переживал ее уход…

– Вы сказали, что он мечтал опустить ее…

– …опустить с высоты ее роста, как я понимал, ее ложного роста, потому что высокий рост, вот такой, как у меня, это еще не личностный рост, вот так-то! Юра был маленький, а труппа у него была большая, и сборы они делали большие. А я вот родился большой, но ума-то, – Максимов постучал себя по макушке, – маловато… Потому и труппа – дерьмо!..

– Вы можете назвать фамилию Юры?

– Пожалуйста: Лебедев. Вы будете искать его? Он вам нужен, чтобы расспросить про этих убитых малышек?

– Да…

– Тогда вам совет: если найдете его и будете говорить, то постарайтесь при нем не произносить слова «лилипуты»… И еще… так, на всякий случай, чтобы знали: в цирке их тоже не называют лилипутами…

– А как же?

– Маленькие.

Глава 11

Я пришла в себя на той самой квартире, которую сняла вместе с Таней Журавлевой, где меня застала врасплох Пунш.

Сон был так похож на реальность, что я долго не могла решиться встать и посмотреть на себя в зеркало. Мне казалось, что мое лицо еще хранило на себе печать сильной и прохладной ладони Пунш, той несправедливой оплеухи, которой она наградила меня за правду…

За окном была ночь, в квартире – тихо, если не считать характерного звука капающей из кухонного крана воды.

Я встала, включила свет и подошла к шкафу, в котором должны были висеть платья, открыла его и моментально покрылась холодным потом: платьев не было!

Тогда я метнулась к зеркалу в ванной комнате и посмотрела на свое отражение.

Я была готова кричать от ужаса, потому что вся правая щека горела, была красной. Но это было не последним моим открытием. Руки! Мои руки были в черной земле, которая забилась под ногти…

В прихожей на полу стояли мои туфли, к каблукам которых прилипли комья белесой глины.

Неужели я действительно ездила С НЕЙ на кладбище? Но ведь этого же не могло быть! Не могло-о-о!!!

На кухне царил беспорядок: на столе стояли грязные чашки с остатками кофе, сахар был рассыпан (я же нервничала, когда готовила ЕЙ кофе!)…

А когда, вернувшись в комнату, я увидела лежащий на подушке, с которой я всего несколько минут назад подняла голову, большой синий бархатный бант, из моего горла вырвался стон… Это было выше моих сил. Я больше не могла оставаться в этой квартире, чтобы ждать появления очередного призрака…

Я уже понимала, что схожу с ума, что если сегодня меня навещала покойная Пунш, то завтра, возможно, меня определят в клинику…

Надо было срочно собираться и уезжать, прочь от наваждений, от опеки Смоленской, которая, очень может быть, находится в сговоре с Изольдой, уже догадавшейся, что у меня не все в порядке с головой.

Как ни странно, но в тот момент я нисколько не сомневалась в своей психической болезни – уж слишком явными были ее симптомы: «материализация» образа Пунш, женщины, которая не давала мне покоя и постоянно подстегивала и толкала меня в пучину безрассудств. Ведь с того момента, как Варнава рассказал мне о ней и я своими собственными глазами сумела убедиться в истинности его слов, касающихся ее красоты и необычности (взять хотя бы мое причащение к ее гардеробу и реально существующую фотографию на кладбищенском памятнике), мне захотелось стать похожей на Пунш, чтобы испытать на себе любовь Варнавы…

Пунш сводила меня с ума, даже находясь в могиле.

Хотя именно в тот вечер, когда я в отчаянии носилась по квартире, укладывая вещи и приводя себя в порядок при помощи душа, фена и косметики, я вдруг спросила себя: зачем мне было надевать на себя желтое платье Пунш и садиться в машину цыгана? Ну зачем? И какая нормальная девушка позволила бы себе совершить такую глупость? А что, если цыган оказался бы настоящим бандитом и изнасиловал меня в своем Свином тупике, а то и убил, когда понял, что его обманули и вместо настоящей Пунш подослали переодетую аферистку?

Стоя перед зеркалом, накладывая дрожащими руками румяна на бледные щеки и беспрестанно икая, словно кто-то упорно меня вспоминает (уж не те ли, чьи денежки я так легко и бездумно присвоила?), я снова и снова вспоминала почему-то не события последних часов (в частности, поездку на кладбище и «похороны» Пунш), а именно встречу с цыганом в С.

Как же могло такое случиться, что он УЗНАЛ во мне ЕЕ? Он что, никогда не видел ее вблизи? Но это маловероятно, потому что первое, что он сделал, когда мы остались наедине, это полез мне под платье… Значит, он позволял себе такие вольности и раньше!

Решив, что у цыгана было просто-напросто слабое зрение и что ему достаточно было увидеть перед собой подобие Пунш в желтом платье, я временно закрыла для себя эту тему и полностью переключилась на сборы.

Часы показывали половину двенадцатого ночи, когда я с чемоданом в руках стояла в дверях, пытаясь вспомнить адрес хозяина, чтобы забрать у него оставленные под залог паспорт и деньги. Услышав показавшийся мне громом звонок в передней, я чуть не рухнула на пол.

Приблизив лицо к прозрачному, прыгающему передо мной дверному «глазку» – подлому посреднику между моим здоровьем и болезнью (ведь именно в нем я узрела сегодня Пунш), – я увидела Варнаву!

Радости моей не было предела. Никогда еще я не чувствовала себя такой здоровой и счастливой, как в тот момент, когда, распахнув дверь, оказалась в его объятиях.

Он крепко сжал меня, и так мы стояли несколько минут, привыкая к мысли, что вновь обрели друг друга. Конечно, он забыл свою Пунш, да и сколько можно о ней помнить, если есть я, которая никогда не предаст, которая любит его и готова многое простить.

Вот только ложиться с ним в постель в ту ночь я не собиралась, разве что просто поспать. Ну не могла я так быстро настроиться на любовные игры, когда вокруг меня разворачивались такие странные события, как приход того же Юры или мои кладбищенские галлюцинации…

Я хотела объяснить это Варнаве, потому что была счастлива уже тем, что он вообще приехал, что находится рядом со мной, что я слышу его голос. Мне было бы даже достаточно в тот момент одного нежного поцелуя, чтобы ощутить себя полностью счастливой – ведь он приехал КО МНЕ, и издалека, значит, соскучился и сожалеет обо всем, что натворил, негодяй, в С. (я имела в виду его интрижку с Изольдой).

Но Варнава так не считал, он набросился на меня прямо в прихожей и начал срывать одежду. Я, не привыкшая к такому проявлению страсти, не могла ему даже помочь в этом – не успела! – и не заметила, как была полностью раздета и уложена в постель, а точнее, на диван.

– Погоди, у меня же плечо болит… Осторожно…

– А у меня болит сердце, ты что, не видишь, оно прострелено не только пулей, но и стрелой!.. – Он сбросил рубашку, под которой я увидела бурую от засохшей крови марлевую повязку под крестом пластыря.

– Подожди, да нельзя же так…

Мое тело, отвыкшее от мужских ласк, никак не отвечало на них – я так до утра и оставалась скованной. Варнава, этот дьявол Варнава, в которого я была влюблена, НЕ СМОГ пробудить во мне ответное желание, и я лишь удовлетворяла все его прихоти и терпела насилие над своим телом, которое уже через пару часов перестало принадлежать мне.

Я ничего не понимала… Куда подевались мои чувства к этому мужчине? Чем он не устраивал меня в ту ночь, когда именно любовь могла бы вернуть мне уверенность в себе и прояснить затуманенные Еленой Пунш мозги?..

Никогда не забуду эту ночь и ту боль, которую я испытывала во время «любви». Да никакая это была не любовь. Под утро, дождавшись, пока мой обессиленный любовник-одиночка уснет, я добрела до ванны, пустила в нее горячую воду и долгое время лежала в ней, плача от боли и досады и разглядывая красные пятна на теле – следы сильных пальцев Варнавы…

Сос по сравнению с плотоядным и грубым Варнавой был теплым ароматическим маслом, вливающимся в женщину пульсирующими и нежными струями, доставляющими ей неслыханное наслаждение и счастье.

Другое дело, что Сос был случайным любовником, и я не любила его.

«Но разве можно любить мужчину, – спрашивала я себя, – который не чувствует тебя, не понимает твоего тела и видит в тебе лишь сосуд, при помощи которого можно освободиться от накопившейся половой энергии?!»

Отключив телефон, я все утро проспала как убитая. Мужчина, сладко посапывающий во сне, был далеко не тем, кому я могла бы рассказать о своих несчастьях и сомнениях, поделиться бедой и тем более сообщить о теперь уже адлерской могиле Пунш. Хотя многое из того, что узнала от Смоленской, я ему, конечно же, рассказала. Не могла не удивить его тем, что вытворяет здесь, на побережье, Пунш. Не забыла даже про отрезанные ею у Мухамедьярова и Аскерова уши – пусть знает о садистских наклонностях своей бывшей любовницы. Хотя он, как мне показалось, не поверил ни единому моему слову.

Глядя на спокойное и умиротворенное лицо Варнавы, я могла лишь представить себе, как отреагирует он на мой рассказ о поездке на кладбище – особенно громкий взрыв смеха вызовет у него, пожалуй, та сцена, где я помогаю Пунш двигать могильную плиту на место…

Окончательно проснувшись лишь к обеду, я долгое время плескалась в холодной воде, приходя в себя и размышляя над тем, как мне строить дальше свои отношения с любовником. Именно любовником, потому что слово «возлюбленный» теперь меньше всего подходило к Варнаве.

Когда я выходила из ванны, до меня донесся звук зевка, затем какое-то кряхтенье, из чего я поняла, что Варнава просыпается. И тут же меня осенило: ведь утро! А утром мужчины бывают особенно сильны и неутомимы в любви!..

Стоило представить себе, что произойдет, как только я вернусь в комнату и присяду на постель, как меня бросило в дрожь! Посвятить любовным играм теперь еще и утро я была не в состоянии не только морально, но и физически.

– Валентина, ау? – услышала я и, понимая, что мне все равно не избежать встречи, заглянула в комнату.

Как я и предполагала, Варнава лежал на постели, раскинув руки, обнаженный, демонстрируя мне свою мужскую мощь, и лицо его при этом светилось, словно у человека, только что узнавшего, что он выиграл миллион долларов.

– Доброе утро, – пролепетала я. – Варнава, дорогой, я сейчас сбегаю в магазин за сахаром и маслом, мы позавтракаем, а потом…

– Иди сюда, – прошептал он, целуя губами воздух. – Ну же?..

– Зачем?

– Чтобы сделать мне перевязку…

– Я показывала тебе, где лежат бинт и пластырь… Начни сам… – Я опасливо вошла в комнату, словно он действительно мог наброситься на меня в любую минуту, схватила шорты, майку и собранную еще с вечера сумку и почти выбежала за дверь. Я даже не помню, как надевала уже в прихожей шорты и майку!..

Понимала ли я, что своим поведением все больше и больше доказываю себе и окружающим, что ненормальна? Да, разумеется. Но я не собиралась продолжать свои отношения с этим человеком. После ночи, проведенной в его объятиях, мне уже вообще ничего не хотелось, разве что забрать из камеры хранения сумку с деньгами и вернуться домой, к Изольде, и просто домой, К СЕБЕ ДОМОЙ. Вот такое, вполне естественное, на мой взгляд, желание охватило меня, когда я, выскочив на улицу, побежала в сторону дома, где жил хозяин квартиры, чтобы забрать у него свой паспорт и неполных пятьсот рублей (часть денег я планировала оставить ему за межгород), которые мы оставили ему в залог. Я даже согласна была оставить ему все эти деньги, лишь бы побыстрее вернуть паспорт и улететь в С.

Но прямо перед домом, напротив подъезда, из которого я только что вышла, уже находилась та самая машина, черная, с затемненными стеклами, возле которой стояла… Елена Пунш в том же самом синем платье, в котором вчера ложилась в могилу.

Улыбнувшись и махнув мне рукой, она подбежала ко мне, схватила за руку и повела к машине.

– Привет, как ты? Сегодня мы улетаем…

Меня снова затошнило, как вчера, когда мы подъехали к кладбищу.

– Послушай, ты что, покойница? – спросила я деревянным голосом, чувствуя, как земля уходит из-под моих ног.

– А что, я плохо загримировалась? – Она вдруг слегка отпустила мою руку и потрогала пальцем свою щеку… И тут я с ужасом увидела, как фрагмент кожи на ее щеке, казавшейся только что матовой и почти белой, поплыл, сморщившись, словно кожица переспевшего персика, приоткрывая желеобразную, цвета венозной крови, разлагающуюся плоть…

Кто же был передо мной? Кто? Восставшая из мертвых покойница? Но такого не бывает! Не бывает!

– Послушай, там, в квартире, Варнава… – сказала я, чтобы проверить, подействует ли подобное известие на это исчадие ада.

– Варнава? Он здесь? Ты врешь! Он не может быть здесь!

– Он приехал ко мне вчера вечером…

И тут Пунш совсем отпустила меня и бросилась к подъезду.

– Подожди меня здесь! – приказала она изменившимся, исполненным злобы голосом. – И не смей отлучаться. Если я только узнаю, что ты солгала, тебе не жить…

«Тебе не жить!» Что-то похожее я уже где-то слышала…

– Он там, твой Варнава, и я ненавижу его! Забирай его себе, надеюсь, что он будет счастлив…

Пунш не успела скрыться за дверью подъезда, как я подбежала к машине со стороны водителя и поняла, что мне наконец-то повезло: ключ был на месте, и надо было только повернуть его, чтобы вся моя жизнь сразу же изменилась…

Аромат свободы вскружил мне голову, когда я, заведя мотор, рванула с места. Конечно, машину я водила не бог весть как, но этот черный зверь рычал уже не так агрессивно и не дергался при каждом переключении скоростей, а к тому времени, как я вырвалась за город, он и вовсе показался мне ручным.

Не знаю, сколько времени я провела за рулем, то выезжая за пределы города, то вновь возвращаясь в него в надежде подъехать к дому, где жил хозяин квартиры, пока не догадалась остановиться возле Главпочтамта, откуда и позвонила ему. Объяснив, что я уезжаю и что мне срочно нужен паспорт, я попросила его о встрече. И уже через сорок минут паспорт был у меня.

– Деньги оставьте себе, мы звонили по междугородке, – расщедрилась я, – а ключи там, в квартире…

– Там твоя подружка? – спросил хозяин, имея в виду Таню Журавлеву.

– Да, она еще немного поживет, – соврала я, не считая нужным сообщать ему о ее отъезде.

Ну не могла же я сказать, что в квартире находится полуживое или, наоборот, – полумертвое существо, выдающее себя за девушку и вообще непонятно зачем существующее… Кто она: ожившая покойница, вампир, привидение?.. Но разве могут быть у привидения такие сильные руки, от которых до сих пор горело мое запястье?!. У нее была поистине МЕРТВАЯ ХВАТКА.

После того как все формальности были улажены, путь мой лежал в камеру хранения, откуда я вполне благополучно забрала сумку с деньгами, после чего поехала в аэропорт, оставив машину прямо на обочине дороги, купила билет в С. и, забившись в угол, как в день своего отлета из С. сюда, в Адлер, стала ждать рейса. Самолет должен был вылететь через три с половиной часа.

Быть может, я бы так и просидела все это время в зале ожидания, спрятавшись за развернутой газетой, если бы не вспомнила о Юре, который что-то знал о Пунш и мог помочь следствию…

И я позвонила Смоленской.

* * *

Смоленская, после того как от нее уже под утро ушел Левин, с которым они обсуждали возможности спасения Изольды и продолжения расследования, первое, что сделала, это позвонила в С., на квартиру Изольды. Понимая, что ее могут прослушивать, она даже придумала, каким образом даст понять подруге, что той грозит опасность и что ее могут арестовать в любую минуту, но все это ей не пригодилось: трубку никто не снимал. «В случае, если на ее квартире устроили засаду, – рассуждала Смоленская, – трубку взяли бы непременно, чтобы вычислить, кто звонил и откуда. Означало ли это, что Изольда просто не ночевала дома или же вышла из квартиры в пять утра?»

А что, если ее уже арестовали?..

Звонить ей в прокуратуру было безумием – в такой ранний час там спят даже мыши и тараканы.

Надежда была только на Валентину. Только она, если успеет вовремя вылететь в С., может предупредить тетку о грозящем ей аресте. Но и у нее телефон в Адлере не отвечал, она, по всей вероятности, выключила аппарат, чтобы никто не смог потревожить ее молодой сон.

Эдик, водитель Смоленской, который вот уже неделю жил вместе с москвичами в гостинице в Туапсе и в чьи обязанности входило обеспечение транспортом остальных членов группы, что он и делал, связываясь по рации с районными отделениями милиции, открыв дверь своего номера и хлопая сонными глазами, удивился, увидев перед собой Екатерину Ивановну.

– Я что, проспал?

– Да нет, просто я рано встала, а точнее, вообще не спала. Эдик, будь другом, соберись побыстрее – мы сейчас едем в Адлер.

– В Адлер?

– Когда оденешься, зайди ко мне, я напою тебя чаем и накормлю бутербродами, договорились?

Она вернулась к себе и снова попыталась дозвониться в С., до Изольды. Затем, разозлившись, позвонила в прокуратуру Сочи:

– Георгий Георгиевич? Доброе утро. Извините, что разбудила вас, это Смоленская, руководитель следственной группы из Москвы…

– Я понял, Екатерина Ивановна, – вежливым, но довольно сухим тоном отозвался прокурор. – Я вас слушаю. Что случилось?

– Я узнала, что вы скрываете от моих людей важные улики…

– Вы про зажигалку? Екатерина Ивановна, зажигалка приметная, и о ее существовании знала вся экспертная группа, работавшая в доме, который снимала и в котором была убита Лариса Васильева…

Смоленская отметила, что Георгий Георгиевич держит себя превосходно: спокойным и даже почти ласковым тоном разговаривает с ней по существу дела и даже как будто не пытается ничего отрицать, не чувствуя за собой никакой вины.

– В таком случае объясните, пожалуйста, почему мне до сих пор не представили список вещдоков, улики, результаты экспертиз?..

– Мы же не Москва, у нас нет такой высококлассной техники… К тому же вам известно об этой зажигалке, а вы говорите, что мы от вас что-то скрываем…

– Да бросьте вы, Георгий Георгиевич!

– Я не понимаю вашего настроения, Екатерина Ивановна.

– Скажите, вы давно отправили информацию об Изольде Хлудневой в С., или еще можно что-то сделать, чтобы ее не задерживали?

– Вчера. А почему вас так волнует Хлуднева?

– Это моя подруга. И эту зажигалку ей подарила я… Я выкупила зажигалку после того, как ее бывший хозяин получил по заслугам. Понимаю, Георгий Георгиевич, что это не телефонный разговор, но Изольда спасла мне жизнь, и эта зажигалка – мой подарок ей на память о том страшном дне, когда меня чуть не пристрелил Рябов… Рябов – это тот самый убийца, если вы знаете, на счету которого несколько десятков вооруженных нападений в Харькове…

– Я вспомнил, кто такой Рябов… – отозвался прокурор после небольшой паузы. – Харьковское дело… как же… Но каким образом эта зажигалка оказалась в Мамедовой Щели? Кроме того, вам уже, наверное, известно, что, помимо этой зажигалки, на месте преступления обнаружены и отпечатки пальцев Хлудневой, мы ведь посылали запрос…

– Почему вы не поставили в известность об этом НАС?

– Ваш человек, Левин, работал у нас, он все знал…

Смоленская поняла, что прокурор сумел вычислить, кто и каким образом передал ей информацию о Хлудневой, и теперь изображает из себя воплощение невинности. А поскольку она не могла подставлять Мишу, рассказав, каким сложным образом он добывал эту информацию, то выходило, что ей и ответить-то нечего.

– Хорошо, Георгий Георгиевич, я все поняла, а потому сама завтра вечером приеду в Сочи и встречусь с теми, кто интересует меня в плане экспертиз. Но и вы тоже должны знать, что расследование убийства Мисропяна и его охранника не ограничится одним Туапсе… Надеюсь, вы понимаете, что меня не остановит ни ваше нежелание помогать мне, ни те палки, которые вы вставляете в колеса расследования. Я имею в виду подброшенную зажигалку Изольды и неизвестно откуда взявшиеся отпечатки ее пальцев… Грубая работа, Георгий Георгиевич! – И Смоленская в сердцах швырнула трубку.

Как раз в это время в дверь постучался Эдик.

– Входи, не обращай внимания. То, что ты слышал, не имеет к тебе никакого отношения… Сейчас я успокоюсь и выпью с тобой чаю…

Она усадила парня в кресло, достала из холодильника ветчину и сыр.

Еще никогда ей не было так тяжело и обидно, но самым невыносимым оказалось чувство полного бессилия перед тем, кто пока еще безнаказанно творил смерть на побережье. И этот убийца – или убийцы – ничего не боялся, потому что у него были влиятельные покровители в органах, а то и в самой администрации Сочи, если не всего Краснодарского края.

Они с Эдиком уже вышли из номера, как вдруг оттуда послышался телефонный звонок. Смоленская успела взять трубку после пятого, настойчивого гудка, и ушам своим не поверила, когда услышала голос Валентины:

– Екатерина Ивановна? Как хорошо, что я вас застала… Я в аэропорту, решила вернуться домой. Но прежде мне надо вам кое-что сообщить… Я знаю человека, который мог бы вам рассказать о Пунш…

И она начала торопливо и сбивчиво рассказывать о своей встрече с лилипутом Юрием Лебедевым, о том, как он пытался предупредить ее об опасности, связанной с этими проклятыми платьями…

А потом произошло непредвиденное – Валентина, внезапно распрощавшись и даже не дав слова Смоленской, повесила трубку. Все случилось настолько быстро и неожиданно, что в это трудно было поверить. Как будто она испугалась, что Екатерина Ивановна каким-то образом помешает ее немедленному отъезду из Адлера, остановит ее, вернет назад…

Оставалось одно – вычислить время появления Валентины в С., дозвониться до нее и успеть предупредить Изольду…

* * *

Ирина Скворцова выслушала мужа молча, не задав ему ни одного вопроса, и, лишь когда он закончил говорить, стукнула ребром ладони по столу и резко произнесла:

– Ни-за-что! Ни за что не стану знакомиться с этим лилипутом…

– Ты можешь, конечно, отказаться, но ведь тебе, при твоих способностях и общительности, будет не так трудно…

– При чем тут моя общительность, если я его боюсь?! Да, я человек общительный, легко знакомлюсь, люблю послушать людей, но все это делаю естественно, когда мне этого хочется и если я чувствую, что человек идет на контакт…

– А ты и веди себя естественно, как будто ничего не знаешь, тем более что мы о нем действительно ничего не знаем… Валентина позвонила Смоленской и сказала, что этот Юра ЗНАЕТ о Пунш, но ведь это лишний раз доказывает его непричастность к ее деятельности, иначе навряд ли он стал бы раскрываться перед первой встречной…

Ирина, красивая темноглазая шатенка, усмехнулась, глядя Виталию прямо в глаза:

– Виталик, ну что ты морочишь мне голову? Насколько я поняла, Юра пришел к Валентине, чтобы предупредить ее, что Пунш опасна. А ведь Валентина всего-то и сделала, что забрала ее платья… Ты хочешь, чтобы я нацепила на себя золото с бриллиантами, заявилась в ночной ресторан, где бывает ваш лилипут, порисовалась там… Неужели тебе не жалко меня? Ты что, разве не понимаешь, что собираешься использовать меня в качестве приманки? Что плохого я тебе сделала, чтобы ты так спокойно мог отдать меня на растерзание этим зверям?.. А вдруг вы не уследите и меня убьют, так же как ваших бизнесменов?

– Не говори глупостей. Мы будем рядом…

– И вообще, я что-то не поняла, какую задачу вы передо мной ставите: то ли мне надо охмурить этого лилипута и выведать у него все, что он знает о Пунш, то ли для вас важно, чтобы кто-то из присутствующих в этом ночном ресторане клюнул на меня как на богатую курортницу с тем, чтобы потом ограбить и убить?..

– Сначала, еще до звонка Валентины, мы собирались использовать тебя действительно как приманку, но теперь, когда нам стало известно, что Юра тоже довольно часто появляется в тех же самых ресторанах, где завсегдатаями были Шахназаров, Мисропян и другие…

– …исключая Ларису Васильеву, заметь… Она нигде не демонстрировала своих бриллиантов…

– Так вот, когда нам стало известно, что Юра там свой человек, мы подумали, что тебе может представиться возможность поймать сразу двух зайцев – познакомиться с ним и привлечь к себе внимание преступников…

– А ведь ты не любишь меня, Виталя… – Ира встала и отошла к окну.

– Я же говорю – ты всегда можешь отказаться… – В его голосе прозвучало плохо скрываемое разочарование. – Но мы уже и золото заказали, и бриллианты, и вечернее платье… Ты извини, что я принял это решение без тебя, я почему-то был уверен, что тебе и самой захочется сыграть эту роль…

– Бриллианты заказали?.. – Ирина оживилась. – И платье вечернее?

– По-моему, даже не одно… Ведь речь шла о нескольких днях…

Ира растерянно посмотрела на мужа: в ней боролись два чувства. Первое – это, конечно, страх. Она, как всякая другая женщина, не могла не испытывать страх перед опасностью, тем более что на побережье только и говорили о недавних зверских убийствах. Второе чувство – это желание хотя бы на один-два вечера превратиться из скромной жены следователя, обыкновенной серой мышки, в роковую женщину, безумно богатую прожигательницу жизни, шокирующую завсегдатаев ночных ресторанов шикарными вечерними нарядами в сочетании с переливающимися всеми цветами радуги бриллиантами! Это будет похлеще театральной роли, почище самых смелых и тайных фантазий! Какая женщина не мечтает хотя бы на час сменить унылые декорации серых будней на блеск и роскошь иной, праздничной, киношной жизни?!

Виталий тоже нервничал, потому что только теперь, когда перед Ириной встала реальная задача, требующая ее присутствия в ночном ресторане, где ей предстояло исполнить роль живца, приманки для убийцы, Скворцов вдруг понял, что, возможно и неосознанно, он взял Иру с собой не для того, чтобы угодить жене, а чтобы дать ей прочувствовать на себе всю серьезность и опасность его работы, о которой она имела самое смутное представление и говорила о ней всегда если не с пренебрежением, то, во всяком случае, без должного уважения и понимания. Безусловно, эта операция станет для нее тяжелым испытанием.

– А когда я смогу увидеть эти платья?..

Скворцова от этих слов даже бросило в жар – он не успел обрадоваться тому, что его жена в принципе уже дала согласие, настолько вдруг испугался сам.

– Платья и драгоценности – это, конечно, здорово, но вы забыли еще кое о чем… – продолжила уже совершенно другим тоном Ира.

– О чем же?

– Да о прическе!.. Так что, дорогой, потребуй у своих и денежки – услуги парикмахера здесь стоят недешево… И духи мне нужны хорошие, иначе меня сразу раскусят. Уж если вы действительно хотите, чтобы меня приняли за достойную мишень, то не скупитесь… А туфли! Господи, совсем про них забыла! Мне же нужны хорошие туфли!..

Глава 12

Изольда возвращалась домой за полночь. Она отогнала машину на стоянку, покурила на скамейке пустынного в этот час бульвара…

Пока она слушала бредни Максимова в цирке, прошел небольшой дождь. Он прибил пыль, и теперь воздух был напоен свежими ароматами цветов и зелени. Бульвар, сияющий ярко освещенными деревьями с пышными зелеными кронами, так и манил пройтись по его широкой ровной аллее, посидеть на подсыхающих от воды скамейках, подумать, помечтать…

Дом Изольды находился в нескольких шагах от того места, где она решила передохнуть, прежде чем вернуться к себе. И когда она почти приблизилась к арке, ведущей во двор, путь ей преградила высокая мужская фигура.

Рука машинально рванулась в карман и нащупала пистолет: она была готова к выстрелу. Но вот только в кого?

– Изольда Павловна, это я, Лопатин, – услышала она тихий голос и чуть ли не стоном выдохнула из себя воздух.

– Иван, ты что?.. Разве можно так пугать? Что-нибудь случилось?

– Случилось. Взгляни… – Изольда почувствовала, как сильные руки Ивана обняли ее и подтолкнули чуть глубже в арку, откуда хорошо просматривался двор ее дома. – Видишь?

– Что я должна увидеть? Машина… Милицейская машина… Что-нибудь с Валентиной?

– Опять Валентина! Только о ней и думаешь… Нет, Изольда, это приехали по твою душу. Я как только узнал об этом, стал разыскивать тебя по всему городу, но не нашел… Где тебя черти носят?

– Я была в цирке.

– Хорошо, что еще не в камере, а то и в морге… Пойдем скорее отсюда, у меня за углом машина… Я там тебе все расскажу…

В машине Изольда узнала, что за ее квартирой установили слежку и ее собираются взять под стражу.

– Иван, что ты несешь? Кто, кто может взять меня под стражу и за что?

– Сказали, что наследила ты сильно… Ты сегодня курила в лесу…

– Ну и что? Покурить уже нельзя?

– От моей зажигалки прикуривала.

– Прикуривала… – Она еще ничего не понимала.

– А твоя-то где зажигалка, рябовская? Золотая?

– Н-не знаю, куда-то задевала… – Не то от холода, не то от волнения она вдруг начала заикаться. Ей стало стыдно перед Иваном за свое поведение.

– Это не ты задевала, а ОНИ. – Машина свернула в глухой переулок и остановилась.

Иван включил свет и посмотрел Изольде в глаза:

– Охота на тебя началась, Изольда Павловна… Кому-то ты дорогу перешла. Все очень серьезно.

– Ты что-нибудь знаешь, Лопатин?

– Знаю, что твоя подруга Смоленская поехала расследовать убийства на море, в Адлер…

– Да это же я тебе об этом говорила… Я знаю…

– Там нескольких бизнесменов убили и ограбили. Работали беспредельщики. Думаю, что это те же, что и пять лет назад. Но тогда их не нашли.

– Это я знаю, слышала… Дальше-то что? Что случилось? Валентина?!

– Говорю же – сейчас речь о тебе! Там, на море, нашли ТВОЮ зажигалку, а еще ТВОИ пальчики по всему побережью… Ты можешь кому-нибудь рассказать, где ты была в мае?

– Брала отпуск и жила на даче, – проговорила Изольда осипшим голосом и густо покраснела. – Ты же знаешь…

– А ты докажешь?

Все это казалось ей бредом.

– Иван, ущипни меня… Так не бывает…

– А ты подумай, кому все это на руку, вот и найдешь ответ на все свои вопросы. Каким делом занималась? Цыганом? Какой-то Пунш? Кто еще? Блюмер? Варнава? По-моему, больше чем достаточно.

– Но при чем здесь убийства на юге?

– Понятия не имею. Поехали ко мне, там тебя никто не найдет. Поужинаешь, выпьем с тобой коньячку, а утром на свежую голову я подумаю, чем и как тебе можно помочь. А если ты мне не веришь, давай вернемся к твоему дому… Но учти, обратной дороги уже не будет – ОНИ так просто от тебя не отстанут… И те, кто решил тебя так грубо подставить, знают, что ждет тебя в камере, стоит тебе только попасть туда… Ничто и никто тебя уже не спасет.

Изольда согласилась, хотя понимала, что едет в логово зверя. И хотя этот зверь стал уже давно ручным и добрым, все равно при виде Лопатина ее нередко пробирала дрожь. Но еще страшнее были его слова о ее возможной участи, участи «важняка», оказавшегося в тюремной камере…

Они выехали из города, и машина помчалась по ночному влажному шоссе, рассекая желтыми лучами фар темноту и освещая жирно блестящую поверхность асфальта. По обеим сторонам дороги мрачно светились подкрашенные призрачным сияньем луны верхушки сосен и елей, иногда проблескивали маленькие мутно-голубые и словно дымящиеся зловониями болотца…

– Ну и забрался ты, Ваня… – прошептала измученная нехорошими предчувствиями и растревоженная не на шутку Изольда, когда машина въехала в лес и мягко запрыгала по ухабам, пробираясь все глубже и глубже, пока не выехала на освещенную луной поляну, с трех сторон окруженную лесом, за которым где-то далеко мерцало тусклыми размытыми огнями жилье.

– Это обычный дачный поселок, просто мой дом стоит почти в лесу, но в нем есть и газ, и горячая вода, и все, что ни пожелаешь… Так что не переживай – искупаешься, погреешься… И не бойся меня, я же не кусаюсь… – И он внезапно приблизил к ней свое неестественно гладкое, страшное от скользящих по нему прозрачных теней проплывающих мимо деревьев лицо – неузнаваемое лицо Лопатина. Оно было похоже на бледную шелковую маску со сверкающими хрустальными, почти белыми глазами.

Изольда зажмурилась. Она понимала, что весь этот страх и эта размытая палитра видений и образов, часть которых казалась нереальной, оживают лишь ночью и что виновата во всем только ночь.

Лопатин слегка коснулся губами ее лица.

– Ты меня не бойся… Я – с тобой.

* * *

Наконец-то я была дома, и первое, что собиралась сделать, это позвонить своей дорогой тетушке, по которой я к тому времени уже смертельно соскучилась, и так жалела о нашей размолвке, что готова была поделиться с Изольдой всеми своими любовниками. Но вместо этого мне пришлось поговорить со Смоленской, звонок которой разорвал тишину моей квартиры и прозвучал как-то особенно тревожно и громко.

– Валентина, это ты? Слава богу. Значит, так. Нас сейчас могут прослушивать, поэтому я перезвоню тебе через час по другому телефону. Это очень важно и касается Изольды. Все. Целую.

И короткие гудки.

Я ничего не понимала. Неужели что-то случилось с Изольдой?

Я позвонила ей домой – трубку взяли сразу, и мужской голос меня спросил:

– Кто звонит?

– Где вас воспитывали, черт побери? Я звоню своей тете, Изольде Павловне Хлудневой, а вы берете трубку да еще смеете спрашивать, кто ей звонит! Кто вы и что делаете у нее в квартире? Я сейчас же вызову милицию!..

Я бросила трубку, всем сердцем чувствуя, что с тетей стряслось что-то очень и очень серьезное. Смоленская сказала, что перезвонит через час «по другому телефону». Наша семья жила на три телефона: мой, моей обожаемой мамочки, которой, как всегда, когда она была мне нужна, не было дома и она носилась по Африке с камерой под мышкой, и Изольдин. Но если Смоленская звонила ко мне домой, а у Изольды дома были незваные гости, то Катерина Ивановна могла мне позвонить только на мамину квартиру. Поэтому я, прихватив чертову сумку с деньгами и понимая, что рискую, быть может, жизнью, перемещаясь с ней по городу, в котором, собственно, почти украла их, первым делом взяла такси и поехала на вокзал. Страсть к камерам хранения у меня еще не пропала, и я доверила свою дорогую ношу молчаливой стальной ячейке.

И только после этого, налегке, поехала к маме. Точнее, в ее квартиру.

Как я хотела тогда, чтобы открылась дверь и я увидела ее, «нашу дорогую Нелличку», как говорила Изольда; я бы бросилась в ее объятия и разрыдалась у нее на груди, рассказывая взахлеб обо всех несчастьях, свалившихся мне на голову; я бы котенком свернулась на ковре возле ее ног и просила прощения за все безрассудства, которые привели меня к нервной болезни. Я больше не сомневалась в том, что крыша у меня окончательно поехала. И я уверена, что мама вылечила бы меня одной своей лаской, одним своим мягким, воркующим и нежным голосом.

Моя мать – существо непредсказуемое, взбалмошное и внешне хрупкое – на самом деле обладала какой-то невероятной внутренней силой, которую чувствовали мужчины. Поэтому они и тянулись к ней. Я знала, что до моего отчима, Дмитрия Александровича Иванова, которого я очень любила и уважала, поскольку он всегда относился ко мне словно к родной дочери, у мамы было много мужчин, но ни одним из них она особенно не дорожила. До Иванова, как мне думается, она ни разу не сумела увидеть в мужчине родного человека, с которым можно было бы связать свою жизнь надолго, навсегда. Она просто жила легко и весело, не страдая из-за мужчин, быть может, потому, что никогда не обольщалась на их счет, не очаровывалась, считая эту форму отношения к ним единственно правильной, исключающей боль и отчаяние.

…Я открыла дверь, вошла в тихую до ломоты в ушах квартиру и, вдохнув знакомый запах, сохранивший в себе гамму маминых ароматов, в которую входили и ее любимые духи, и какие-то африканские травы, и благородное дерево привезенных издалека фигурок и масок, чуть не заплакала от тоски. Мне даже показалось, что квартира наполнена запахом свежего мыла, благоухавшего пионом, горденией, кардамоном и даже молодым бамбуком… Это тоже был один из характерных маминых запахов.

В нашей семье обретали особое значение разного рода запахи. У мамы сильно развито обоняние, и она всегда говорила мне, что с помощью различных ароматов она снимает с себя стресс и набирается новых сил. Ароматерапия – само это слово она не любила, но занималась этим волшебством постоянно, и полки в ванной комнате буквально ломились от великого множества флаконов с ароматическими маслами и духами.

– Мам?! – позвала я, чувствуя, как рыдания подкатили к горлу, потому что, быть может, именно в эту минуту я вдруг явственно ощутила полную свою заброшенность и эгоизм матери, оставившей меня на столь долгое время одну.

Но ответом мне послужила тишина.

Я обошла всю квартиру, обманывая себя и все еще надеясь на чудо, на появление мамы из ванны, с тюрбаном из полотенца на голове, или из спальни, в розовой пижаме… Но нет, в квартире я находилась одна.

Я подошла к телефону, поскольку в любую минуту мне могла позвонить Смоленская, и, увидев мигающие красно-зеленые огоньки включенного автоответчика, широко раскрыла глаза: это было невероятным! Неужели все то время, что моя мать отсутствовала, он был включен? Этого не могло быть. К тому же я уже бывала здесь несколько раз в течение последних месяцев, и автоответчик был отключен… Иначе я бы запомнила. Хотя… он мог включиться сам, автоматически, если на время отключали, а потом включили свет…

Я чуть коснулась пальцем серой кнопки и после длинного сигнала услышала: «Нелличка, как только приедешь, позвони мне».

Это был низкий старческий голос, которого я прежде никогда не слышала. Интересно, когда была сделана эта запись? Полгода назад? Ерунда. Совсем недавно. Быть может, позвонил некто, хорошо знающий мою мать и ожидающий ее скорого возвращения?.. Я терялась в догадках.

Следующая запись удивила меня еще больше: «Изольда, надо срочно заняться похоронами Розы и Кати. Иначе их похоронят по-скотски». Голос принадлежал молодой женщине, но тоже показался мне незнакомым.

И кто такие Роза и Катя?

«Катя и Роза прилетели еще три дня назад. Они хорошие девочки», – вспомнила я слова цыгана, и по спине у меня побежали мурашки. Катя и Роза могли быть связаны с этими деньгами и с Пунш, но теперь погибли.

Больше сообщений не было. Я отключила автоответчик, и тотчас раздался телефонный звонок. Схватив трубку дрожащей рукой, я услышала голос Смоленской:

– Это ты, Валентина?

– Я, Екатерина Ивановна.

– Вот и хорошо. Ты умница, что сообразила, куда я позвоню. Думаю, что ОНИ не догадаются, да и не успеют так быстро подключиться к этому телефону. Хотя… я, конечно, рискую.

– Что случилось?

– А то, что твою тетушку подставили. И крепко. Я уверена, что из ее квартиры вынесли некоторую часть посуды с отпечатками ее пальцев, чтобы привезти на места преступлений в Лазаревское, Туапсе, Голубую Дачу и Мамедову Щель…

Я поняла, что Смоленская говорила с такими подробностями, вполне допуская мысль, что нас уже подслушивают.

– Кроме того, у нее украли зажигалку, ту самую, золотую, которую я ей подарила.

– Я знаю, о какой зажигалке идет речь…

– Ее подкинули в дом, который снимала Лариса Васильева в Мамедовой Щели. Лариса Васильева – это двоюродная сестра московского бизнесмена Князева, понимаешь?

И тут до меня дошло, что Смоленская ДИКТУЕТ мне информацию, которую я должна буду передать Изольде!

Я схватила ручку, открыла первую же попавшуюся книгу и стала записывать за Смоленской на титульном белом листе.

– Да, я все понимаю.

– Нельзя допустить, чтобы ее схватили. Сделай все возможное и невозможное, чтобы найти ее и предупредить. Кроме того, у меня есть подозрения, что Сочинская прокуратура намеренно тормозит следствие и прибегает к таким неподобающим формам сотрудничества, чтобы скрыть свою причастность ко всем преступлениям, совершающимся у них под носом, потому что речь идет о крупной партии наркотиков, которая хранилась в подвале заброшенной библиотеки, соседствующей с ювелирным магазином Мисропяна. Там я и обнаружила его труп. Для того чтобы доказать наличие в подвале следов наркотиков, мной была запрошена экспертная группа из Сочи, но машина, на которой они выехали в Туапсе, якобы сломалась по дороге. В случае, если экспертная группа все же окажется на месте и мои предположения, касающиеся наличия следов наркотиков в подвале, оправдаются, это будет означать, что машина действительно сломалась, тогда я с удовольствием возьму ОБРАТНО свои слова о причастности Сочинской прокуратуры к совершенным преступлениям.

Смоленская чеканила каждое слово, словно выступала с трибуны. Я даже подумала, уж не собирается ли она в конце своей тирады попросить меня отпечатать этот забойный текст на машинке и отправить в Москву, в Генпрокуратуру.

– Теперь о лилипутах. Паша Баженов только что позвонил и передал мне, что две женщины-лилипутки, Екатерина Мухина и Роза Германова, вылетели из Адлера третьего мая в С.! Их запомнили работники аэропорта, потому что одна из женщин, Мухина, была сильно пьяна и устроила скандал в ресторане, ей стало плохо, ее вырвало, после этого их вообще не хотели пускать в самолет…

Как же мне хотелось ответить Смоленской, что здесь на автоответчике записано сообщение о Кате и Розе, которые находятся в морге, и что это сообщение адресовано Изольде, но, помня о том, что нас могли подслушивать, я промолчала, дав себе слово уговорить Екатерину Ивановну срочно прилететь сюда, в С., и попытаться спасти мою тетку.

– Еще, как ты знаешь, есть лилипут по имени Юра. Фамилия его Лебедев, – продолжала чеканить Смоленская. – Необходимо срочно собрать информацию, касающуюся его связей с С. Ты и сама знаешь, о чем идет речь… Все это может оказаться очень важным для Изольды. Далее. Все жертвы – я имею в виду преступления в вышеназванных населенных пунктах – задушены, за исключением хозяина кафе «Ветерок» и оптового склада «Парнас» из Голубой Дачи Шахназарова, который был зарезан. Орудия преступления на месте не оказалось. Незадолго до смерти в доме, где и произошло убийство, его видели с девушкой, похожей на Елену Пунш, ту самую девушку, у могилы которой на тебя было совершено покушение. Мой сотрудник Миша Левин высказал предположение, что на побережье работает преступная группа, состоящая из нескольких девушек, которые одеваясь определенным образом, «в стиле Пунш» (назовем это так), убивают и грабят состоятельных граждан. Возможно, что это сложная психологическая игра, основывающаяся на том, чтобы сбить с толку следствие и сделать эту самую, как мне кажется, несуществующую Пунш неуловимой, либо цель другая – свалить все преступления на настоящую Пунш, которая жива и вокруг которой теперь разыгрывается страшный спектакль. Кто-то хочет подставить Пунш таким чудовищным образом. Это может быть основано на мести, либо речь идет о тяжелом психическом заболевании организатора всех этих преступлений, что только осложнит ведение следствия… Как бы то ни было, все нити с Черноморского побережья Кавказа ведут в ваш город, поскольку Варнава Мещанинов – одна из жертв Пунш. Возможно, она не убила его из каких-то личных побуждений…

Я понимала, что Смоленская советует использовать Варнаву в качестве приманки. Но его же не было в С.!

«Как жаль, – подумала я тогда, – что никому и никогда я не смогу рассказать о своей встрече с настоящей Пунш, потому что и сама-то до сих пор не поняла, где была и с кем и что вообще происходило со мной: сумасшествие или разыгранный кем-то спектакль из жизни привидений…»

Я понимала лишь одно: Смоленская передает мне всю информацию ДЛЯ ИЗОЛЬДЫ, которую мне предстояло разыскать во что бы то ни стало.

– Приезжайте, Екатерина Ивановна, пожалуйста. Мне страшно, – прошептала я, потому что при воспоминании о том, что было со мной на кладбище в Адлере, у меня закружилась голова.

Если учесть еще и то, что я была голодна и истощена физически и меня всю колотило от слабости или нервного перевозбуждения, подобное состояние было вполне оправданно.

– Я приеду. Вот только закончу одно дело… или нет, два, и приеду. Отправлю Мишу Левина в Москву с материалами и с заданием все разузнать о Елене Пунш, поскольку он считает это артистическим псевдонимом или даже кличкой… Ну посуди сама, – тон ее внезапно изменился, словно, закончив сухую передачу информации и немного успокоившись, она вновь стала прежней Екатериной Ивановной, подругой моей Изольды, – если работает банда такого масштаба, то, вполне вероятно, о ней могут знать и в Москве… Кроме того, именно там убит Князев… Все, Валентина. Я позвоню тебе, как только соберусь к вам. Целую. Ты все поняла?..

– Поняла.

И она повесила трубку.

* * *

…После первого фужера шампанского Ирина Скворцова осмелела и теперь рассматривала набившуюся в «Чайку» публику так, как если бы она была зрителем, а все окружающее ее действо – хорошо отрежиссированным спектаклем… Громкая, закладывающая уши музыка, толпа нарядных отдыхающих, запахи горячей пищи, табака, духов, пота и моря – все это действовало расслабляюще и заставляло забыть все дневные страхи и сомнения. Люди пришли в ресторан выпить, отдохнуть, расслабиться, послушать музыку, но никак не убивать или грабить.

Вот уже два дня Ирина ходила по ресторанам Лазаревского в надежде встретить таинственного лилипута Юрия Лебедева и одновременно с целью провокации очередного нападения. Заглядывала и сюда, в «Чайку», один из самых дорогих ночных ресторанов, но проводила в нем не более четверти часа, за которые успевала выпить немного вина и осмотреться.

План московской группы заключался в том, чтобы те люди, из числа служащих ресторана или его завсегдатаев, которые работают на бандитов, обратили внимание на богатую отдыхающую и впоследствии навели на нее.

В вечернем платье с открытой спиной, увешанная драгоценностями (взятыми напрокат в «конфискате»), благоухающая дорогими духами (тоже трофейными, «конфискованными» у перепившей «жрицы любви» в результате рейда по ночным гостиницам), Ирина в тот вечер выглядела настолько вызывающе-роскошно, что мало кто из мужчин, присутствующих в ресторане, не обратил на нее внимания. Она смотрелась превосходно, но первые четверть часа, как это бывало и раньше, к ней никто не смел подойти, поскольку все, словно сговорившись, ждали появления рядом с ней спутника, мужчины, мужа… Она хоть и пила шампанское, но старалась вести себя сдержанно и не улыбаться всем подряд, чтобы не вызвать излишнего подозрения. Через какое-то время ее окружили сразу трое молодых подвыпивших приятелей. В отличие от первых двух вечеров, когда к ней приставали в основном мужчины за пятьдесят, этим парням было от двадцати до двадцати пяти.

Потекла банальная беседа, сопровождаемая комплиментами, дежурными вопросами, касающимися существования ее потенциального мужа или друга, и, когда в конечном итоге выяснилось, что Ира пришла в ресторан одна и никакого мужа или друга здесь, в Лазаревском, у нее нет, разговор довольно быстро перешел на вполне конкретное и логическое: а почему бы ей, Ирочке, не провести остаток прекрасного вечера на берегу моря, в саду Георгия, одного из троих приятелей, благо машина в двух шагах от ресторана?..

Георгий, жгучий брюнет с влажными и полными губами и глазами, в которых можно захлебнуться и утонуть, готов был на все, лишь бы уговорить захмелевшую красивую женщину поехать вместе с ним и его друзьями, довериться им… Но Ирина, которая всей своей женской сутью почувствовала лишь исходящее от них желание, точнее, тройное желание, даже расстроилась, когда поняла, что парней интересует лишь ее тело, но никак не бриллианты и доллары, которые она уже успела продемонстрировать, рассчитываясь за шампанское. Вероятно, физиология у этих парней зашкаливала выше планки корысти.

Лилипута в ресторане еще не было. Хотя, по оперативным данным, утром его уже видели в Лазаревском; он наконец-то вернулся из Адлера, куда ездил по делам, связанным со своей гостиницей, утрясал налоговые вопросы, после чего в полдень даже заглянул в «Чайку» и, заказав повару шашлык из осетрины, сказал, что зайдет сюда в полночь. Полученная о Лебедеве информация была достаточно скупа. Холост, богат, содержит маленькую частную гостиницу в Адлере, имеет несколько квартир, которые сдает, любит женщин, питается в основном в ресторанах, где его хорошо знают, а в тихое время года, когда побережье пустеет и местное население занимается подготовкой к курортному сезону, – ремонтирует сдаваемые внаем жилища, строит новые кафе и столовые, варит виноградный сок, превращая его в ореховые темно-красные палочки, варит варенье из поздних осенних фруктов и забивает склады мукой, маслом и мороженым мясом, затем куда-то уезжает…

В Лазаревском существовало несколько ресторанов, в которых любил бывать Лебедев, и потребовалось достаточно много времени и сил, чтобы вычислить, что сегодняшнюю ночь он проведет именно в «Чайке». Тем обиднее было теперь осознавать всю бесполезность усилий, потому что время шло, а он так и не появлялся… Но Ире вся эта игра показалась даже забавной, а никак не опасной, какой виделась прежде. Она всматривалась в лица сидящих вокруг нее мужчин и женщин и искала в их глазах нездоровый блеск корысти, зависти, хотела уловить запах опасности, но вместо этого ей все больше и больше почему-то хотелось смеяться, пить шампанское и продолжать морочить головы возбужденным и начавшим звереть от одного ее доступного вида ухажерам…

– Вообще-то хозяйка меня предупреждала, – лениво говорила Ирина, словно язык уже отказывался ей подчиняться, – чтобы я не задерживалась на берегу так поздно… Но я приехала сюда отдыхать, поэтому мне плевать на то, что говорит хозяйка… Да и вообще, я только эту ночь проведу на квартире, а завтра перееду в пансионат, чтобы мне никто ничего не указывал. Я сама кому хочешь укажу…

Она собиралась буквально в пару фраз включить всю информацию-легенду о себе (муж-бизнесмен из Киева, продает компьютеры, ей изменяет, и она в отчаянии приехала на море, чтобы спустить его денежки и отомстить, наставить ему рога), как внимание ее привлекла женщина лет тридцати пяти – сорока, вошедшая в ресторан и теперь с любопытством рассматривающая ее, Ирину, широко раскрытыми, изумленными глазами.

Женщина тоже была одна, но одета по сравнению с Ириной гораздо проще, хотя и вызывающе. Забравшись на высокий стул у стойки бара, она вдруг помахала Ирине рукой, как старой знакомой, и тут вдруг Ирина почувствовала какое-то движение… Георгий, который минуту назад разговаривал с официантом, делая заказ, вдруг, извинившись перед Ириной, направился к этой женщине. Они обменялись двумя-тремя словами, не больше, после чего Георгий махнул своим друзьям, и те, швырнув на стол прямо перед носом у Ирины две смятые сторублевые купюры, оставили ее и вместе с Георгием и его знакомой вышли из ресторана.

Ира почувствовала, как кровь прилила к ее щекам – такого пренебрежительного отношения к себе, как к женщине, она не ожидала. У нее даже голова закружилась от всего случившегося. Значило ли все это, что ей, красивой и молодой, предпочли старую опытную проститутку, согласившуюся провести время сразу с тремя мужчинами? А может, эта женщина что-то знает о милицейской операции и успела предупредить своих знакомых, чтобы они не связывались с подсадной уткой?

– Заказ оставить? – услышала она над самым ухом и даже испугалась, когда увидела совсем близко от себя красное лицо официанта.

– Что? Заказ? Какой заказ? – Она занервничала и закрутила головой в поисках знакомых лиц, словно ища поддержки, как будто ей и в самом деле предстояло расплачиваться за кого-то, кто поступил так пошло и бросил ее одну за столиком. «Но ведь здесь нет моей ошибки! Я не виновата в том, что они так со мной поступили… Гораздо хуже было бы, если бы я согласилась пойти с ними… Вот скоты!..»

– Извините… Повторите мне, пожалуйста, что именно они заказали…

– Гарик, отмени заказ, – услышала она уже с другой стороны и, повернув голову, вдруг встретилась взглядом с другим мужчиной, маленьким и седым, который, вежливо поклонившись, неожиданно представился: – Юрий. Я видел, что произошло, поэтому советую вам не обращать внимания на этих жеребцов, у них сейчас одно на уме… Но вы тоже хороши: разве можно было сюда приходить без спутника? Это опасно. Вас могли бы посадить в машину, отвезти в горы и в лучшем случае изнасиловать…

– В лучшем?..

– Конечно! Зачем вы дразните гусей? Вам не страшно?

– Страшно, – в момент протрезвела Ирина и, быстро оглянувшись, увидела напряженное лицо мужа, наблюдающего за ними. – А как тут оказались вы? Вас же не было…

Но он, вероятно, пропустил ее слова мимо ушей. Ира поймала себя на том, что чуть было не сорвала операцию этим дурацким вопросом. Да какая разница, как он здесь оказался, если это он и он клюнул, подошел к ней и заговорил?! Хотя еще пара слов, произнесенных ею в сердцах, и он бы понял, что его здесь ждали…

– У вас красивые серьги, они так и сверкают… Вы не боитесь, что вас ограбят, ведь это бриллианты, если я не ошибаюсь? И брошь ваша бриллиантовая… Вы сумасшедшая или у вас какие-то неприятности?

Ира закрыла глаза и представила себе, как этот Юра – душегуб выдирает серьги из ее ушей, как кровь брызжет на белую скатерть…

Открыла глаза и, увидев старое, морщинистое лицо лилипута, отшатнулась:

– Господи, как вы меня напугали…

– Я только хотел предложить проводить вас, пока не поздно. Я живу в Лазаревском давно, многое повидал, а потому советую вам сейчас же, немедленно вернуться домой, на квартиру или в гостиницу, куда угодно, где вы остановились, пока с вас не сняли ваши дорогие украшения, пока вас не изуродовали… Вы только оглянитесь вокруг – вы видите хотя бы одну женщину без мужчины? Без спутника?

Он говорил так убедительно и так по-доброму, что Ира чуть было не попала под его обаяние и не рассиропилась-разлимонилась от такой нежной опеки.

– Да-да, вы правы… Мне лучше вернуться на квартиру… Но вы меня не провожайте, я ведь вас совсем не знаю… А что, если и вы такой же, как все остальные?.. – Ей уже с трудом удавалось изображать из себя пьяную, настолько она была испугана появлением в ресторане того самого Лебедева, человека, возможно, причастного к убийствам, ради которого в принципе все и было задумано.

– Дело в том, что если вас не провожу я, то проводит кто-то другой…

– Что вы хотите этим сказать?

– Что за вами уже следят. Взгляните вон туда. – Он повернулся и указал взглядом на сидящего в десяти шагах от них взволнованного Виталия. – Он прямо-таки пожирает вас глазами. Неужели вы ничего не видите?

Но у Иры внезапно возникла проблема совершенно другого рода: ей срочно понадобилось в туалет – выпитое шампанское сделало свое черное дело… Туалет. Эта деталь также учитывалась при разрабатывании операции, а потому Ирина, следуя договоренности, дотронулась рукой до правой серьги – подала знак Виталию, что означало следи за мной в оба – и, извинившись перед Юрием, направилась в самую глубь ресторана, где за красной бархатной портьерой находились кабинки туалетов и плохо освещенный коридор, связывающий ресторан с подсобными помещениями и кухней. Где-то поблизости должен был находиться один из оперативников, а потому Ирина без страха толкнула перед собой дверь с табличкой «Ж», вошла в кабинку и, оставшись одна, с облегчением вздохнула.

– У вас не будет сигаретки? – услышала она голос откуда-то снизу, и волосы у нее на голове зашевелились от страха.

Там, на грязном кафельном полу туалета, сидела на корточках женщина. В чистой одежде, довольно приличного вида, без видимых признаков алкоголизма вроде одутловатостей на лице или синяков – обычных атрибутов опустившихся женщин.

– Я не курю… Но что вы здесь делаете?

– Прячусь, – всхлипнула та. – Познакомилась с одним парнем, он привел к себе, а там его друзья… Пришлось уносить ноги. Туфли где-то потеряла, бежала по улице, потом куда-то свернула и увидела открытую дверь, оказалось – кухня… я по коридору, затем сюда… Если он меня найдет – убьет. Он, должно быть, наркоман. Я завтра же уеду отсюда… Не знаю, как я вообще могла согласиться пойти с ним…

– А почему вы сидите?

– С ногой что-то… подвернула, наверное…

– Вставайте, разве можно сидеть на полу… – Ирина протянула ей руку, чтобы помочь подняться, и в это же мгновение ей в лицо ударила едкая струя ледяного воздуха…

* * *

Екатерина Ивановна Смоленская после разговора с Валентиной решила еще раз навестить Карину, вдову убитого директора ювелирного магазина Яши Мисропяна.

Голову Карины покрывала черная косынка, на бледном лице выделялись опухшие и покрасневшие от слез глаза.

– Проходите, пожалуйста, – вдова Мисропяна привела Смоленскую в ту же беседку, где состоялся их первый разговор; тогда в глазах Карины еще можно было прочесть надежду, поскольку ее муж считался лишь пропавшим, теперь же, когда стало известно, что Яша убит, глаза ее казались прозрачными незрячими стекляшками – до того были выплаканы.

Ее молодость и красота подернулись черной вуалью траура и казались чужеродными на фоне пышного тенистого сада и роскошных хором, стоивших ее мужу баснословных денег. «Однако средство, с помощью которого он добывал эти деньги, – подумалось Смоленской, – в сущности, убило и его, и молодую жену. Наркотики – дорогая невесомая пыль, смертоносная пудра, яд, который, смешиваясь с кровью, несет в мозг ощущение неземного блаженства, за которым неизбежно следует боль, страх, отчаяние и наконец смерть».

– Я знала, что вы вернетесь, – проговорила глухим голосом Карина, – знала и хотела этого. Я вам тогда не все сказала. То, что наркотики им присылали из Ферганы, еще не все. Источников много, и людей, которые занимаются этим и здесь, в Туапсе, и в других городах на побережье, – тоже немало, и все они встречались время от времени здесь, у нас. Я знала, что готовится крупная сделка, я не могла не знать этого, потому что Яша радовался, как ребенок, когда человек, который должен был приехать за товаром, вдруг объявился и назначил место и час встречи…

– Вы видели этого человека?

– Нет, вот именно в тот раз муж не подпустил меня к беседке, ведь они разговаривали именно здесь, и я даже не подавала им ни еду, ни выпивку… Но после того, как этот человек ушел, Яша чуть ли не вприпрыжку бросился к телефону и начал обзванивать всех своих… Понимаете, человек, который приехал сюда к нам издалека, как я поняла, собирался скупить весь товар, который имелся у Яши, Шахназарова, Аскерова и Мухамедьярова…

– Скажите, имя Лариса Васильева вам ни о чем не говорит?

– Нет, впервые слышу. Да и вообще – женщин среди них не было, я имею в виду тех, кто собирался продать свой товар этому человеку. Женщины у нас не занимаются бизнесом, они предназначаются для другого…

– Вы рассказывали мне в прошлый раз о Лене, помните?

– Конечно, помню. Я ничего не придумала, и все, что рассказала о ней, тоже правда. Она деловая женщина, не проститутка.

– А когда она была у вашего мужа с Шахназаровым: до того человека, который собирался скупить товар, или после?

– Знаете, она была несколько раз, и до, и после, поэтому я могу только предположить, что это именно она свела покупателя с моим мужем. И поняла я это из тех обрывков разговоров, которые мне удалось подслушать, когда я обслуживала гостей… Возможно, что именно Лене и принадлежала идея скупить весь товар оптом, потому что переговоры моего мужа с Шахназаровым и остальными сводились к тому, что сделка эта обещает быть чрезвычайно выгодной.

– Но какой смысл тому человеку (назовем его, как вы говорите, покупателем) скупать товар по дорогой цене и оптом, да к тому же еще в местности, где наркотики не производят, а куда их привозят курьеры, так же, как в другие регионы… Вы можете мне это объяснить?

– Здесь может быть несколько причин. Первая – это ожидаемый рост курса доллара, когда выгоднее провернуть сразу несколько крупных сделок, чем держать товар, который потом разойдется с трудом…

– Это еще как сказать!

– А вторая… Это то, что у Яши была большая партия. Очень большая.

– И хранил он все это, конечно, в библиотеке?

– Да… Он считал это идеальным местом.

– Но откуда у него так много наркотиков? Тоже купил где-то по дешевке? – Смоленской показалось, что Карина если не заговаривается, то высказывает лишь свои догадки, предположения и не располагает фактами, а потому если в начале их беседы слушала ее, веря каждому слову, то теперь невольно даже тоном выдавала свое недоверие.

– Я хотела показать вам одну газету, – оживилась Карина, – но не нашла ее, должно быть, Яша ее уничтожил… Кажется, какая-то московская газета, в которой небольшая заметка была обведена фломастером; в ней говорилось, что в аэропорту Адлера, в грузовом отсеке одного из самолетов, совершающих чартерный рейс, не помню точно, в Стамбул или Эмираты, таможенники обнаружили около ста килограммов героина. Понятное дело, что груз был изъят… – Карина остановилась, чтобы перевести дух. На лбу ее выступил пот. – Вы представляете, сколько может стоить такое количество героина?.. Так вот, его не уничтожили после изъятия… Его заменили…

– Подождите, – Смоленская остановила ее, чтобы дать себе возможность самой догадаться о том, что произошло с этой партией и каким образом Мисропян может быть причастен к этой истории. – То есть вы хотите сказать, что ваш муж был связан с кем-то из руководителей отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков?

– Я знаю это, хотя никогда не видела этого человека.

– И этот человек, судя по вашим словам, заменил эти сто килограммов…

– Да, Яша говорил по телефону о сахарной пудре, о ста килограммах сахарной пудры, объяснял кому-то, как должен быть упакован этот груз… И я поняла, что они заменили героин пудрой, а Яша купил этот героин, отдав тому человеку все золото, какое только имелось в его магазине… Они очень торопились, поскольку дело было крайне рискованным, а они не хотели ни с кем делиться. Вы сейчас на меня так смотрите, словно не верите мне. Я понимаю, вы – следователь, и вам должно быть неприятно слышать такое о своих коллегах. Но даже дети знают, что люди, которые служат в органах и занимаются именно борьбой с незаконным оборотом наркотиков, как правило, сами их и распространяют. Безусловно, то, что я сказала, лишь мои предположения, но я жила с человеком, который видел во мне лишь женщину, низшее существо, а потому ему и в голову никогда не приходило, что обрывки подслушанных мною разговоров рано или поздно сложатся в понимание вполне определенной схемы его деятельности… А если ему и приходили такие мысли в голову, то он, видимо, успокаивал себя тем, что я все равно долго не проживу. Но пока еще я чувствую себя хорошо, потому что через каждые три-четыре часа делаю укол. У меня запас месяца на два…

– Подождите, вы сказали, что ваш муж отдал этому человеку все золото. Значит ли это, что магазин не был ограблен? – Этого Смоленская даже не ожидала.

– Все это было инсценировано. Все, за исключением исчезновения Яши. Он должен был шестого мая вызвать милицию и сообщить об ограблении, но за день до этого вдруг исчез… И вот тогда я по-настоящему испугалась. Подумала, что того человека поймали и он все рассказал о Яше, что Яшу арестовали…

– Когда должна была состояться сделка с покупателем?

– Насколько я поняла – пятого мая. Яша еще предупредил меня, что, если кто-нибудь станет расспрашивать, где он был пятого числа, я должна ответить, что дома… Он даже позвонил своей сестре, чтобы она приехала сюда и подтвердила, что он весь день был дома. Ему нужно было позаботиться об алиби.

– Значит, пятого мая вашего мужа убили не из-за золота, а из-за той партии наркотиков, которую должен был приобрести покупатель.

– Помимо тех ста килограммов, которые он купил у Назаряна…

Карина проговорилась и теперь, пунцовая, взмокшая, смотрела на Смоленскую затравленными глазами.

– Помимо тех ста килограммов, которые он купил у Назаряна, – невозмутимо продолжила за нее Екатерина, – у него еще был и тот товар, который ему привезли Шахназаров, Мухамедьяров и Аскеров? Они что же, просто так вручили ему свой товар, дожидаясь совершения сделки, чтобы уже потом разделить деньги, или же он расплатился с ними, с каждым?

– Нет, как я поняла, они собирались встретиться все вместе в пять часов во дворе библиотеки, куда должен был подъехать покупатель. Больше того, они должны были приехать с охраной, на случай, если и покупатель приедет со свитой, как говорил Яша…

– Но сделка не состоялась… – закончила за нее Смоленская.

– Думаю, что состоялась, но односторонняя… Моего мужа убили, а товар забрали. Потом, как вы знаете, убили и остальных… Возможно, Яша понял, что сделка не состоится, и предупредил своих, чтобы они не приезжали. Или же их предупредил кто-то другой, заинтересованный в том, чтобы купить их товар по отдельности у каждого, но Мисропян об этом не знал. Во всяком случае, подробности может знать только она… только та женщина, Лена, которая и заварила всю эту кашу. Я даже думаю, что она, зная о дружбе Мисропяна с Назаряном, сама подсказала кому-то из них, что в самолете везут груз… Если бы не это, ничего и не было бы…

– Вы хотите сказать, что она могла знать о том, что в самолете… – Смоленская выдержала паузу, чтобы дать возможность Карине выговориться до конца, но, не услышав больше ни слова, спросила сама: – А как ваш сын? Он здесь?

– Нет, Яшина сестра не привезет его даже на похороны отца, а после похорон я вообще не представляю себе, что будет…

– Что вы имеете в виду?

– Думаю, что мне не дадут жить здесь, в этом доме, что сюда скорее всего переедут Яшины сестры, а меня поместят в какую-нибудь клинику. Я, правда, ничего об этом не слышала, они при мне почти никогда ни о чем не говорят, только о хозяйственных делах, но я же вижу, что они считают меня конченым человеком…

– А у вас лично есть деньги?

– Да, есть, они лежат в надежном месте, это деньги Мисропяна, доллары, но куда я с ними? Мне же лечиться надо, где-то жить, но так, чтобы ОНИ меня не достали… Я уже смирилась с тем, что мой сын останется с ними, он маленький, он не должен знать, что его мать наркоманка, и не должен видеть, как я буду страдать, когда у меня кончится запас этой дряни… Но я одна, понимаете? Совсем одна…

Смоленская, еще когда ехала сюда, уже примерно знала, что сможет предложить Карине, а теперь, глядя на нее, измученную, всеми брошенную и несчастную, лишь укрепилась в своем решении помочь ей.

– Послушайте, Карина. Если вы хотите жить, если у вас еще сохранились душевные силы, вы могли бы довериться мне и отправиться с одним надежным человеком в Москву.

Она имела в виду Левина, который сегодня вечером должен был вылететь в Москву из Адлера и мог бы прихватить Карину с собой с тем, чтобы временно поселить ее в квартире Смоленской, пока не решится вопрос об устройстве ее в клинику.

– Вы считаете, что это реально?

Екатерина в двух словах объяснила ей ситуацию.

– Но как же похороны Мисропяна? Я же должна на них присутствовать!

– Теоретически – да, но практически вы ему все равно уже ничем не поможете, к тому же ведь это именно он сделал из вас наркоманку и лишил вас ребенка. Я не знаю, какие чувства вы испытывали раньше к своему мужу, но твердо уверена, что после похорон, которые вас сейчас так заботят, все это уже не будет иметь никакого значения – от вас попытаются избавиться. Они отберут у вас и деньги, которые рано или поздно откроются, поскольку вам необходимо будет где-то покупать наркотики, поэтому решайте сами… Сейчас в доме кто-то есть?

– Да, на кухне его сестра и две племянницы, они приехали сюда, чтобы помочь на похоронах, но тело еще не выдали…

– Я бы могла сейчас уехать и дать вам возможность все обдумать, но боюсь, что, когда я вернусь, будет уже поздно – Левин уже улетит в Москву, а как сложатся мои обстоятельства и когда я закончу здесь все свои дела – пока не знаю… Дом оформлен на вашего мужа?

– Да. Я по закону наследую и дом, и машины, и еще много чего…

– Тогда вам и вовсе нечего бояться. В Москве вы, после того как поправитесь, наймете хорошего адвоката, который приедет сюда и будет здесь представлять ваши интересы. Продаст дом, словом, сделает все так, как вы того захотите, и все оформит вполне законным образом. А потом вы сможете вернуть и вашего сына… Закон будет на вашей стороне, но лишь в том случае, если вы сами захотите выкарабкаться… Вы понимаете меня?

Карина встала и, сцепив пальцы рук, заметалась по беседке. Наконец остановилась:

– А вы не могли бы пройти со мной в гараж? Деньги у меня там… Я ведь и в дом-то могу не заходить, правда? Я одета, а все, что мне будет нужно, я смогу купить в Адлере… У меня и все необходимое там же… Вы только не бросайте меня, пожалуйста… – Глаза ее наполнились слезами.

Смоленская проследовала с ней до гаража, где на ее глазах Карина достала коробку со шприцами, сняла с полки металлическую канистру, которая на самом деле открывалась как обычный ящичек, в ней хранились деньги, уложила все это в холщовую грязноватую сумку и, вручив ее Смоленской, сказала:

– Я должна выйти отсюда с пустыми руками, вроде бы проводить вас…

Екатерина вдруг подумала, что действия Карины настолько логичны и решительны, что, быть может, она и на самом деле не настолько больна, чтобы переживать за ее здоровье. Деньги и помощь пусть даже посторонних людей вполне могут сотворить чудо и спасти эту молодую и красивую женщину.

Они пересекли сад, вышли за ворота на дорогу, сели в машину и спустя несколько минут уже мчались на огромной скорости в сторону Адлера.

Глава 13

После горячей ванны и сытного ужина, которым ее накормил Лопатин, Изольда почти сразу же уснула, едва только ее голова коснулась подушки.

Снов не было, она словно куда-то провалилась вместе со своими страхами и проблемами, поэтому утром, на свежую голову, ей было уже куда проще проанализировать все то, чем вчера ночью ее огорошил Иван.

Исчезновение золотой зажигалки, которому она поначалу не придала никакого значения, уверенная в том, что просто оставила ее в кармане одного из своих жакетов или брюк, теперь, в свете кажущихся абсурдными подозрений, воспринималось как часть плана, злого умысла, направленного на то, чтобы подставить Изольду по-крупному, с размахом. «Это же надо, – не переставала она удивляться, – чтобы кто-то так сильно захотел избавиться от меня?! И кому вообще в голову-то могло прийти подкинуть зажигалку, да еще такую приметную, на место преступления, и где? На Черном море, в тысячах километров от моего дома?!»

Не верить Лопатину она не могла, потому что уже утром, лежа в постели, вспомнила, как не досчиталась на кухне пары хрустальных рюмок, причем последних из набора, так что ей теперь будет сложно доказать, что эти рюмки были украдены у нее. Другое дело, если бы у нее дома их было, к примеру, шесть, две из них украли и отвезли в Адлер или куда там еще, а четыре бы остались и явились вещественными доказательствами. А так… Кто-то явно знал, что рюмок всего две, а если и не знал, то уж, во всяком случае, догадался взять единичные, разрозненные…

Она не могла сейчас с точностью вспомнить, каких именно вещей она не досчиталась, поскольку отнесла все эти мелкие потери к своей рассеянности или забывчивости… Но так ли уж и забывчива она? Или же тот, кто успел побывать в ее доме ДО МАЯ ИЛИ В МАЕ, когда она отдыхала на своей даче, просто оказался очень хитер и взял те предметы быта, которые незаметны, но несут на себе отпечатки ее пальцев. Это могло быть все, что угодно, вплоть до щипчиков для бровей, которых у Изольды было пять штук и все тоже куда-то подевались. Хотя навряд ли злоумышленник польстился на щипчики, он мог взять пепельницу, которых в доме тоже много, потому что при каждом удобном случае курящей женщине вместо духов почему-то дарят именно пепельницу…

Но кто же этот человек, кто?

Она промаялась все утро, прикидывая, кому бы ее арест принес наибольшее удовольствие, но кандидатур было так много, и все они были такие разные, что, решив ни на ком не останавливать свое внимание, она выбросила всех их разом из головы, встала, умылась и вышла к столу, где ее уже поджидал хозяин дома – «преступник номер один» Иван Лопатин собственной персоной.

– Доброе утро, Иван.

– Доброе. Проходи, садись. Вообще-то у нас сегодня блины с медом и со сметаной. А лично для тебя – с хорошими новостями.

– Неужели с меня сняли подозрение?

– Наоборот – за твоим домом установили наблюдение, твой домашний телефон прослушивается. Но вернулась твоя племянница, Валентина. Ей из Туапсе вчера звонила Смоленская.

– Вот это действительно прекрасная новость! Куда ей звонила Смоленская? Ей домой?

– Нет, на квартиру ее матери, которой сейчас нет в городе…

– Их прослушивали?

– Безусловно. Смоленская, понимая, что их могут прослушивать, передала информацию по всем убийствам, которые произошли на побережье между Адлером и Сочи, с расчетом, что эти сведения помогут снять с тебя подозрение или обвинение… Валентина попросила ее приехать, а Смоленская, в свою очередь, намекнула ей на то, что племянница должна найти тебя, чтобы передать весь их разговор… Вот и получается, что стоит сейчас Валентине выйти из дома, чтобы попытаться тебя найти, как за ней сразу же будет установлена слежка.

– Это я понимаю. Но она же все равно не найдет меня, ей и в голову не придет ехать сюда… Я что-то не понимаю, к чему ты клонишь…

– У тебя же был конкретный план действий ДО ТОГО, как ты узнала от меня, что на тебя началась охота. Я предлагаю тебе помощь… Что ты собираешься делать? Искать женщину, которая убила Блюмера?

– Иван, есть у меня одно дело. Важное. И без твоей помощи мне, безусловно, не справиться. Но лучше было бы, если бы при этом присутствовала и Катя. У меня есть все ее телефоны, ты не мог бы связаться с ней и организовать нам встречу здесь? В Москву я теперь, понятное дело, не поеду… И еще, конечно, хорошо бы привезти сюда Валентину…

– Все это реально и выполнимо.

– Вот пока и все. Если бы поскорее вернулась Неля, мне было бы проще. Кроме того, сама Валентина может многое знать, ведь она тоже была на море, встречалась с Екатериной, да и с Варнавой, который тоже мог ей рассказать что-нибудь новое о Пунш…

– Я обещал тебе помочь с этой Пунш, но пока ничего не получается, так что – извини… Но определенные ассоциации в связи с этим именем возникают…

– Ассоциации? У меня они тоже имеются: брызги шампанского!.. – усмехнулась Изольда. – Много теплого, пенящегося шампанского и красивая девушка, танцующая на столе и показывающая свои стройные обнаженные ноги… Вот кто такая Пунш!

– Да, ты, пожалуй, права, именно такие ассоциации… Пунш! Шампанское! Изольда Павловна, что-то ты плохо ешь, тебе не понравились мои блины?

– Блины отменные, я и не предполагала, что ты так хорошо готовишь, но мне что-то не по себе. У меня не такие железные нервы, как у тебя… Да и с Валентиной надо что-то делать…

Она осеклась, забывшись на минуту: кто ей Лопатин, чтобы раскрываться перед ним? Ему, мужчине, не расскажешь о причине, заставившей Валентину сорваться из города и махнуть на юг, подальше от тетки, которая польстилась на ее парня… Какой стыд! И ведь ни одной живой душе не расскажешь о таком… И как это вообще могло случиться, что она позволила Варнаве…

Она закрыла лицо руками. Ей казалось, что ее пылающие щеки выдадут ее. И тем не менее она осознавала, что ей приятно вспоминать Варнаву, его горячие и крепкие объятия, когда он, очнувшись от беспамятства, вызванного увиденной фотографией «девушки с Набережной», посмотрел Изольде в глаза и сказал, что она красивая и что он хочет ее…

Самое ужасное заключалось в том, что они ни разу не вспомнили о Валентине, которая находилась всего в нескольких шагах от них, безумных, потерявших всякий стыд и рассудок…

– Что-то ты, мать, покраснела… Уж не давление ли у тебя? Дай-ка померю…

* * *

Варнава уже два дня как пил.

Это началось в тот день, когда Валентина, оставив его, чтобы сходить в магазин за маслом и сахаром, вышла из квартиры, куда спустя несколько минут ворвалась, как фантом, как призрак, Елена и бросилась на своего бывшего возлюбленного с кулаками, злобно рыча при этом, словно тигрица…

Она грубо обзывала его, била, называла предателем, упоминая в каком-то истеричном, захлебывающемся крике имя Валентины, хлестала его по щекам и могла бы вообще убить, окажись у нее под рукой что-нибудь тяжелое, как вдруг, что-то услышав, остановилась, взмокшая и растрепанная, с помятым лицом и какими-то красными потеками на нем, напряглась и, не сказав ни слова, сорвалась с места, выбежала из квартиры так же неожиданно, как влетела, громко хлопнув напоследок входной дверью…

Варнава, держась за лицо, которое в последнее время превратилось в боксерскую грушу и еще не успело зажить после коготков прелестной и суровой Изольды, подбежал к окну, чтобы понять, что происходит, но увидел лишь удаляющуюся от дома черную машину и стоящую на тротуаре со сжатыми кулаками Елену Пунш, красавицу Елену с развевающимися на ветру волосами, притоптывающую от злости и досады каблучками туфелек…

Она махнула рукой, остановила первую попавшуюся машину, села в нее, сказав что-то водителю, после чего укатила, даже ни разу не обернувшись. Словно и не было только что в ее жизни встречи с Варнавой, которого она, по ее страстным словам, боготворила, любила, обожала, и вообще жить не могла без него…

"…или без моих денег?..» – подумал он, направляясь в ванную комнату, где долго остужал холодной водой лицо и прижигал царапины найденным на полочке йодом.

Елена Пунш – кто она? Призрак или просто ненормальная девка, мошенница, обманувшая его, кинувшая с помощью Блюмера, а теперь еще посмевшая упрекнуть в предательстве?.. Но так не бывает!..

И куда исчезла Валентина? Ну не могла же и она вот так запросто сесть в машину и уехать, бросив любимого мужчину, который приехал сюда только ради нее и всю ночь доказывал ей свою любовь… Она непременно вернется – с сахаром или без него, и спокойно объяснит, почему задержалась…

И только спустя час он понял, что Валентина уже не вернется, что Пунш потому и топала ногами, что на черной машине уехала именно Валентина…

А чуть позже его предположения и вовсе подтвердились: нагрянул хозяин квартиры и был очень удивлен, увидев здесь Варнаву. После недолгого объяснения Варнаве пришлось ретироваться. Теперь уж он точно знал, что Валентины в городе нет, что она наверняка вернулась в С. и что ему еще придется держать ответ за это перед Изольдой… Окончательно скиснув, он снял себе жилище, заплатил за неделю вперед, купил две бутылки джина, бутылку водки, закуску – и начал пить.

Такое в его жизни было впервые.

За время, проведенное им в квартире, заполненной дымом, запахом перегара, пустыми бутылками и грязной посудой, мысли его вновь и вновь возвращались к необходимости продажи двух квартир в Сочи, которые он купил несколько лет назад. Память Варнавы цепко хранила в себе пожелтевшие картинки детства, проведенного рядом с любимым дедом, полунищим добрым стариком, до конца своих дней заботившемся о единственном внуке, брошенном кукушкой-матерью, сгинувшей где-то в Сургуте…

Эти тяжелые воспоминания оживали в Варнаве, как правило, после выпитого, а думы о собственной старости и сочинских квартирах, доход от которых должен был обеспечить ему безбедное существование, не покидали его никогда. Даже сейчас, когда его так подставили и ограбили, он не хотел лишиться этих квартир, считая, что, пока молод, сможет выкрутиться, как это бывало с ним не раз. Вот бы только придумать, с чего начать распутывать этот грязный и сложный клубок.

С Елены Пунш? Разыскать ее здесь, в Адлере, схватить за хвост, как ядовитую гадюку, и заставить вернуть ему все, что она отняла у него.

Но разве отыщешь ее без денег?

Еще из головы не шла Валентина. Она тоже сбежала, бросив его. Почему? Почему все женщины сбегают от него, бьют его по лицу, царапаются?..

И как он теперь возвратится в С., к Изольде, без Валентины?

Не находя ответа на все эти вопросы и чувствуя себя разбитым и опустошенным, Варнава снова и снова подливал себе джину…

Лишь к вечеру второго дня, проспавшись, он вышел из дома, подцепил прямо на улице какую-то девицу и привел ее к себе на квартиру.

– Садись, – он придвинул ей стул. – Выпьешь?

Девица с бледным и хмурым лицом молча кивнула, выпила предложенный ей джин и, все так же не говоря ни слова, разделась и легла на диван. Закрыла глаза.

– Мне денег не надо, – проронила она бесцветным голосом. – Можешь делать со мной все, что захочешь, только сигареты о спину не жги… А за это разреши мне пожить у тебя несколько дней… У меня проблемы.

Варнава, который привел девушку, подчиняясь исключительно требованию плоти, меньше всего собирался выслушивать какие-то бредни проститутки и даже не дал ей договорить до конца…

Под утро ковер возле дивана был усыпан пеплом сигарет (ночная гостья тоже курила) и использованными презервативами.

– Тебе еще не надоело? – спросила чуть не плача девица, которая уже сто раз пожалела, что согласилась пойти с этим красавцем мужчиной. – Мне же больно… Ты всегда такой или сегодня?

– Я с похмелья, а потому помолчи немного и постарайся вообще не шевелиться…

Спустя какое-то время он рухнул на нее, уставший, закончивший наконец-то свою игру с воображаемой Пунш – единственной женщиной, выдерживавшей его любовный марафон и восхищавшейся его мужскими способностями, – и, к своему ужасу, осознал, что провел ночь с обычной южной шлюхой, да к тому же еще и грязной, худой и страшной, как атомная война!

Самообман сменился разочарованием и почти физической болью.

– Тебе бы лучше уйти… – сказал он, усаживаясь на постели и прикрываясь простыней. – Не могу тебя видеть…

Девушка, чуть не плача, поднялась и, едва передвигая ноги, поплелась в ванную, откуда вскоре послышался плеск воды. Возвратившись, она обернула вокруг своего длинного, худого и плоского тела простыню, взяла сигарету, села рядом с Варнавой и закурила. С ее мокрых длинных волос неопределенного цвета стекали капельки воды и впитывались в простыню, образуя серые пятна.

– Мы же договаривались с тобой, – прошептала она, глотая слезы, – что я с тебя денег не возьму, а поживу у тебя пару дней… У меня проблемы…

И он вспомнил эту фразу, которая ничего, кроме легкой досады, не внесла во вчерашний бурный вечер.

– Что у тебя?

– Меня хотят убить.

– Понятно. Ты допилась до белой горячки?

– Да нет же, это не глюки. Меня на самом деле хотят убить.

– И кто же, если не секрет?

– Пока не знаю, но точно знаю, что за мною охотятся…

– Да кому ты нужна? – вырвалось у Варнавы, и он с отвращением посмотрел на нее. – Что ты такое несешь?

– Я живу вообще-то в Сочи, – подергиваясь всем телом от внутреннего озноба или расшалившихся нервов, быстро и сбивчиво заговорила его ночная пассия, – у меня дом, но я его сдавала, а сама ютилась во времянке, в саду. А когда квартиранты съехали, снова перебралась в дом, спустила все деньги… Короче. По соседству со мной живет одна сука, старая и тощая, как скелет. Она свой большой дом обнесла бетонной стеной, а наш общий забор еще не успела заменить, он деревянный, и я могу пролезть к ней запросто.

– Она одна живет?

– В основном одна, но начиная с весны и до осени у нее гостят ее родственницы-бездельницы, пьют, жрут, загорают в саду, купаются в море… У нас дома прямо на берегу…

– Ты что, украла у них что-нибудь?

– Да я постоянно у них что-нибудь брала, но в основном выпивку, еду, которую они оставляют на ночь в саду, на столе… Какая им разница, птицы склюют или я? У них там кресла, кушетки под навесом, стол, а на столе полно еды… Но разве за это можно убивать?

– Дальше. С чего ты взяла, что тебя хотят именно убить?

– Да потому, что две недели назад я снова полезла к ним в сад, расположилась прямо за их столиком, кругом темнота, тишина, море плещется, в доме все спят… Ну я подъела с тарелки какие-то котлеты, выпила немного пива, теплого, кислого, кстати… и решила вернуться к себе, да и почти вернулась, подошла к крыльцу моего дома, хотела подняться, как вдруг поняла, что по дому кто-то ходит. Я даже протрезвела. Подошла с другой стороны дома к окну моей спальни, оно у меня всегда раскрыто, стою – не дышу. И вдруг слышу звук, похожий на выстрел, но только глухой. И быстрые шаги. Я завернула за угол, вижу – в тот же лаз в заборе, через который я только что пролезла из полетаевского сада, кто-то сиганул… Я долго не решалась войти к себе, но ближе к утру, когда замерзла, решила, что в доме уже наверняка никого нет, что я просто перепугалась… Вошла туда, включила свет и увидела, что моя подушка прострелена. На кровати одеяла были навалены, я их днем на солнце сушила, и в темноте могло показаться, что это я лежу… А на полу еще одна подушка – и тоже прострелена. Словно сквозь нее и стреляли, чтобы не слышно было; кто-то подстраховался, потому что пистолет и так был явно с глушителем…

– Послушай, как там тебя?..

– Маша.

– Послушай, Маша, ты наплела тут просто детективную историю, но она сильно попахивает спиртным…

– Я не вру! Потому что на следующую ночь я не спала и поджидала их уже в своем саду. И они пришли. Двое!

– Мужчины?

– Я и не поняла. Какие-то две фигуры. Зашли в дом, позвали меня, но я затаилась под деревом и от страха чуть не поседела… А потом они ушли, не нашли меня и ушли…

– А ты в милицию обращалась?

– Что я – дура? Что я им скажу? Да и кто мне поверит, когда у меня такие проблемы. – И она щелкнула пальцами чуть пониже и правее подбородка. – Но это они – полетаевские родственницы, это точно.

– С чего ты взяла, что это были они? Послушай, – Варнава старался говорить спокойно и таким тоном, словно общался с малым ребенком, – неужели ты не понимаешь, что, если бы у них было к тебе дело, они бы пришли днем, а не ночью…

– Как же, придут они ко мне днем!

Варнаву уже тошнило от одного вида этой девицы, которую он спьяну уложил в постель, а теперь не знал, как от нее избавиться. Но, с другой стороны, ему было и жаль ее, как бывает жалко бродячих собак и кошек, обреченных на смерть живых существ.

– Послушай, Маша, ты что-то недоговариваешь. Что ты знаешь о своих соседях? Ты же понимаешь, что за глоток прокисшего пива и котлету тебя никто не пойдет убивать. Значит, ты либо что-то знаешь из того, что тебе не положено знать, либо ты совершила нечто такое, за что тебя кто-то хочет убить.

Он подумал, что навряд ли она смогла бы придумать историю с простреленными подушками. А что, если и на самом деле этой Маше грозит опасность, а он так по-свински собирался с ней поступить, вышвырнув за порог?.. Да и мало ли по какой причине девушка ее возраста может опуститься до пьянства и проституции, тем более что видимых материальных затруднений у Маши не было, раз у нее собственный дом в Сочи, да еще и на берегу моря! Стало быть, существует нечто, что привело ее к этому образу жизни, и почему бы в таком случае к ней не прислушаться, а то и помочь? Уж если его, мужика, могли так жестоко обмануть и ограбить, оставив без гроша в кармане, то что стоит запугать и опустить женщину, хотя бы для того, чтобы лишить ее прибыльного дома?

– …И хотя это было давно, несколько лет назад, но у меня до сих пор перед глазами эти уши… – услышал он ее дрожащий с похмелья голос.

– Что? О чем ты? Какие еще уши? – Он немного отвлекся, задумавшись, и теперь пытался понять, о каких ушах идет речь.

– Обыкновенные, человеческие. Сначала я видела их на том самом столике, что стоит в саду, и на них была кровь, а потом прочитала про них в газете… Спрашивается, что это – совпадение?

– Ты видела человеческие уши на столе в саду твоих соседей?

– Видела.

– И что они там делали? – Ему снова показалось, что он разговаривает с безнадежной пьяницей, балансирующей на грани белой горячки и паранойи.

– Я прочитала в газете, что по побережью прокатилась волна убийств и ограблений, причем грабили богатых бизнесменов и отдыхающих… У некоторых трупов были отрезаны уши, а одну пару ушей выловили в кипящем масле в котле с чебуреками, кажется, в Лазаревском… Вот я и подумала, а что, если Полетаева знакома с теми, кто все это вытворяет…

– Полетаева – это твоя соседка?

– Да, она Полетаева…

– У нее в доме бывали мужчины?

– Ни разу не видела. Если только с рынка кто-нибудь приедет, продукты привезет… Им раз в неделю привозят на «Газели» рыбу, мясо, ну и фрукты, конечно… Полетаева богатая женщина, но, наверное, очень больная, так что продукты в основном предназначались для ее родственниц, молодых баб, я даже не знаю их имен.

– Похоже, ты что-то сболтнула им про эти уши, а, Маша? Вспомни, как было дело.

– Конечно, как-то сказала, только не помню, когда именно и по какой причине, наверно, достали меня… Но и они однажды разорались насчет этих ушей. После того как я их увидела, прямо на следующий день, Полетаева в саду кричала на младшую, обзывала ее идиоткой, а та защищалась, плакала и сказала, что «они все скоты и им всем нужно уши отрезать»… Что-то там про унижения говорила, о том, что мужчинам позволено все, что они считают себя хозяевами жизни и могут как угодно издеваться над женщиной…

– Очень странный разговор… Как будто она защищала того, кто это сделал.

– Похоже на то. У них вообще все разговоры странные, да и люди они странные, крольчатину любят, им какой-то фермер привозит. Поначалу кролики сидят в клетках, нахохлившись, такие хорошенькие… А потом их съедают. Только вот куда шкурки девают – не знаю. Лучше бы мне отдавали, я бы нашла им применение.

И, лишь услышав про кроликов, Варнава вдруг понял, что он только тратит зря время. Кролики! Шкурки! Проститутка-алкоголичка, придумавшая себе дом в Сочи, с соседями, собирающимися ее убить и глотающими кроликов вместе со шкурками…

Его уже тошнило от этого рассказа и оттого, что он провел ночь с подобной девицей.

Он посмотрел на нее – худая, бледная, изможденная, с сигаретой в зубах…

– Послушай, как тебе не жалко себя?

– Но ведь и ты меня не особо жалел…

– А когда ты пить-то начала?

– Когда родители погибли. Так я поживу у тебя? Мне страшно…

– Тебя устроит, если я тебе просто дам денег, а ты сама где-нибудь перекантуешься, пока не придешь в норму?

– Устроит. – Она стянула с кровати одеяло и завернулась в него: – Холодно что-то стало… Ты не знаешь, где моя одежда?

– Подожди, я принесу тебе горячего чая…

Позже он дал ей денег, отвернулся, когда она стала одеваться – слишком уж неэстетичное это было зрелище, а после ее ухода долго мылся под горячим душем, смывая с себя телесную грязь одновременно с досадой и чувством омерзения и отвращения ко всему миру сразу.

Затем вышел из дома, прогулялся, зашел в кафе, позавтракал, купил газету и, прочитав объявление, в котором говорилось, по какому адресу и в какое время принимает специалист по вензаболеваниям, отправился туда.

В полдень, уставший, но удовлетворенный своим походом к врачу, который сообщил ему, что он совершенно здоров, Варнава пообедал в открытом ресторане на берегу, выпил вина и пошел на почту – звонить Изольде. Мужчина, взявший трубку на другом конце провода, сказал, что Изольда скоро будет…

Выйдя из кабинки со странным ощущением, что он ошибся номером, Варнава снова вошел туда и теперь уже позвонил на квартиру Валентине, так просто, на всякий случай, и был глубоко потрясен, услышав ее голос:

– Кто это? Вы, Екатерина Ивановна? Не молчите! – журчал ее нежный, но одновременно и встревоженный голосок.

Неужели она была уже дома?!

– Валентина, это я, Варнава.

Сухой щелчок – трубку повесили.

«У меня до сих пор перед глазами эти уши…» – Варнава несколько раз проговорил вслух эту фразу, затем, сопоставив некоторые факты и обрывки его разговора с Машей и Валентиной, пожалел, что не спросил Машу, как именно выглядела родственница старухи Полетаевой. А что, если это действительно она пыталась убить соседку, которая, на свою беду, увидела то, что ей не следовало видеть?..

* * *

По дороге в Адлер, увозя с собой измученную и уснувшую Карину, Катя Смоленская заехала в Лазаревское и по рации связалась со Скворцовым. Из его коротких, нервных фраз она поняла, что он настаивает на встрече, что у него есть для нее важная информация, касающаяся Юрия Лебедева.

Ей ничего не оставалось, как заехать к Виталию и побеседовать с ним лично, оставив Карину в машине под присмотром Эдика.

Но информация на самом деле оказалась чрезвычайно важной и требовала принятия определенного решения именно ее, как руководителя следственной группы.

Вчера Ирина Скворцова в ресторане «Чайка», познакомившись с объявившимся в Лазаревском Юрием Лебедевым, отлучилась в туалет, где на нее напала женщина. С помощью газового баллончика Ира была приведена в бессознательное состояние, и ее бы ограбили, если бы не подоспевший вовремя молодой опер Севостьянов, находящийся поблизости от туалета и сумевший схватить преступницу и надеть на нее наручники.

– Ну вы, ребята, даете! – возмутилась Смоленская, выслушав взволнованный рассказ Скворцова. – Разве можно было так рисковать Ириной? А если бы в туалете была не женщина, а мужчина? При чем здесь вообще Лебедев? И где Ирина?

– В больнице она, когда упала на пол, ударилась головой о бетонную ступеньку…

– Лучше бы ты ударился, честное слово, так рисковать собственной женой! Виталий, я была о тебе лучшего мнения!

– Не казни, Екатерина Ивановна, мне и самому тошно. Но Ира чувствует себя вполне нормально, только голова чуть побаливает; врачи говорят, что к вечеру ее уже выпишут… Женщину мы задержали, она оказалась местной жительницей, нигде не работающей. Фамилия ее – Маслова. На ее счету уже два ограбления, три квартирные кражи, она только в прошлом году освободилась из заключения…

– Понятно. А что с этим Лебедевым?

– Он сейчас в отделении милиции, мы его тоже задержали до вашего приезда, я подумал, что вы сами лично захотите его допросить…

– Поехали туда.. Хотя нет, подожди, у меня очень мало времени. Я же собираюсь отправить Карину Мисропян в Москву вместе с Левиным, иначе она погибнет… Давай сделаем так. Я сейчас сама отвезу ее, познакомлю с Мишей, объясню ей, что и как, отдам ключи от своей квартиры, потому что без меня ей будет трудно, она может еще и передумать, а вечером вернусь и допрошу Лебедева. Хотя ты и сам мог бы это прекрасно сделать… Неужели ты еще не спросил его про Пунш?

– Пока нет.

– А как он себя ведет?

– Совершенно спокойно, даже не пытается каким-то образом защищаться, не требует адвоката… Смирненький такой…

– А что говорит о Лебедеве Ирина?

– Только самое хорошее. Первое, что он сделал при знакомстве с ней, это предупредил об опасности – спросил, не страшно ли ей ходить по ресторанам в бриллиантах, сказал, что ее могут ограбить, изнасиловать и все в таком духе, после чего сам предложил проводить ее…

– Что, вот так сразу и предложил, едва познакомившись?

– Да они даже и познакомиться-то толком не успели, он лишь представился Юрием Лебедевым…

– Это тоже странно. Обычно мужчины при знакомстве называют лишь свое имя, а тут и фамилию. Словно он знал, что его ждут, и хотел удивить своим появлением…

– Все может быть. Тем более что он в «Чайке» свой человек и ему могли доложить, кто им интересуется.

– Такое тоже возможно. А что Сочи?

– Да, чуть не забыл! Мне звонил Паша Баженов, а ему сообщил Рябинин, поскольку тебя не нашли…

– Я была у Карины.

– Так вот. Экспертная группа с собакой прибыла сегодня в Туапсе ровно в одиннадцать, Паша их как раз и встретил. Они поработали в подвале библиотеки и уехали. Теперь будем ждать результатов…

– Вот и отлично. Даже на душе легче стало. Будем надеяться, что все их сочинские проволочки – простое стечение обстоятельств.

Смоленская уехала, а Виталий Скворцов, пользуясь предоставленной ему Лазаревским отделением милиции «Волгой», сначала заехал на рынок и купил там фруктов жене, отвез в больницу и уже после этого, немного успокоенный тем, что Смоленская не слишком отругала его за Ирину, поехал допрашивать Лебедева.

Лилипут вошел в кабинет с достоинством, которое и не снилось Скворцову, человеку, в сущности, неспокойному, вечно чем-то озабоченному и не умевшему это скрыть.

Неторопливо опустившись на предложенный стул, Юрий Лебедев ладонями пригладил густые седые волосы и вопросительно взглянул на внимательно рассматривавшего его Скворцова:

– Слушаю вас.

– Вы меня слушаете? – покраснел от услышанной наглости Виталий и покачал головой. – Это я должен вас послушать…

– Вы задержали меня, не удосужившись даже объяснить, за что. За то, что я подошел к красивой женщине и заговорил с ней? Но за это не задерживают…

– Значит, так. Вчера ночью в ресторане «Чайка» на женщину, с которой вы познакомились там и заговорили, спустя пару минут напала гражданка Маслова… Вы подозреваетесь в соучастии. Поэтому вас и задержали.

– Но моя фамилия Лебедев, и я ни на кого не нападал, – невозмутимо ответил Юрий. – Больше того, я пытался предупредить вашу сотрудницу, которая разгуливала по Лазаревскому в дорогущих бриллиантах, что на нее могут напасть… Вы что же, думаете, что вокруг вас живут одни идиоты? Сначала вы искали меня в других ресторанах, как будто у меня нет дома и я только и делаю, что слоняюсь по кабакам… У меня на побережье масса знакомых, которые, в отличие от вас, очень неплохо ко мне относятся и при малейшей опасности предупредят меня… К тому же я не совершил ничего предосудительного, чтобы мною заинтересовались люди такого уровня, как вы, господин Скворцов… Как видите, мне даже известно ваше имя. Больше того, я знаю, зачем вы все сюда приехали…

– Хорошо, – сдался Виталий, понимая, что тон, заданный Лебедевым, скорее поможет найти общий язык, и им не придется разыгрывать дешевый спектакль, изображая из себя клоунов. – Раз вы так много знаете, то, быть может, расскажете все, что вам известно о женщине по имени Елена Пунш?

– А что о ней рассказывать? – пожал плечами Лебедев и с молчаливого разрешения Скворцова закурил. – У меня была жена, которую звали Елена Пунш. В то время мне было не так много лет, как сейчас, и я возглавлял цирковую труппу; Лена была значительно моложе меня, однако я имел глупость жениться на ней, научил ее многому, сделал ей имя, после чего она меня бросила… Не думаю, что мне придется объяснять вам причину ее поступка…

– Сколько лет ей сейчас?

– Мы расстались лет двадцать назад. Но Лена пять лет назад умерла от воспаления легких, поэтому говорить о ее возрасте на сегодняшний день не имеет смысла, не так ли?

– Она умерла, вы говорите? Это точно?

– Я был на ее могиле, на кладбище в С. Ведь последние годы, насколько мне известно, она жила именно там. Но я подозреваю, что сейчас кто-то другой, используя ее имя и гардероб, причем артистический гардероб, а именно платья, которые Лене сшила еще моя мать, пытается бросить тень на ее память… И этот «кто-то» – женщина, причем молодая…

– Вам известно что-нибудь о ней?

– Скажем так: нет.

– Вы не хотите говорить?

– Могу сказать лишь, что на меня покушались. Сначала мне звонили домой и угрожали, требовали денег, как требовали, к примеру, с небезызвестного вам Шахназарова.

– А откуда вам это известно?

– От него же. Я не уверен, что звонили и Мисропяну с Мухамедьяровым, но, когда их нашли мертвыми, я, знаете ли, испугался…

– Вы считаете, что люди, которые вам звонили и требовали денег, имеют отношение к женщине, которую мы условно называем Пунш?

– Дело в том, что я видел ее… В «Чайке» же и видел, где вы меня вчера пасли. Когда она вошла, у меня даже перехватило дыхание. Не могу сказать, что она так уж похожа на мою бывшую жену, но что-то определенно есть. Но главное, эта женщина была одета совсем как моя Лена, и прическа такая же. А поскольку в моей жизни была лишь одна женщина, которую я по-настоящему любил и после ухода которой чуть не сошел с ума, хотел даже покончить собой, то нетрудно догадаться, какие чувства я испытал, увидев подобие ее, да еще и в таком тривиальном месте, как ресторан «Чайка», буквально кишащий проститутками… Кроме того, меня поразил ее возраст.

– Вы подошли к ней? Заговорили?

– Я в тот вечер перебрал, глядя, как обнимается она с Шахназаровым, поскольку представлял, что это именно моя жена, изменяющая мне с моим же другом… Тем более что в нашей прошлой семейной жизни подобное случалось, и не раз…

– Она изменяла вам?

– Конечно, изменяла. Причем бравировала этим. Она была необыкновенно привлекательной девушкой, совсем молоденькой, но умеющей вести себя с мужчинами инстинктивно умно, я бы так сказал. То есть не как дура-кокетка с набором пошловатых ужимок, а как опытная женщина, знающая себе цену. И в результате мужчины окончательно испортили ее. У нее были очень красивые номера с животными, птицами, она была на редкость талантлива, а потому ей многое давалось легко. А какая фигурка! – С закрытыми глазами он поцеловал собственную щепоть, вероятно, представляя свою изящную Пунш на арене, затянутую в сверкающее трико. – Но нужно отдать ей должное – без нее наша труппа была бы пустым местом. Вот что значит найти в грязи золотую монетку и, очистив ее, отполировав, заставить сверкать… Мужчины испортили ее, повторяю. После представления ей приносили подарки и письма, но чаще всего это были приглашения, мерзкие записочки, на которые она реагировала по-своему и корыстно…

– А что же вы?

– Она исчезала неожиданно, могла сбежать из гостиничного номера ночью, чтобы встретиться с очередным поклонником. Лена была высокой девушкой, она очень гордилась своим ростом и красотой и уже перед самым ее бегством, перед этой великой подлостью, когда она окончательно потеряла стыд, принялась вдруг оскорблять меня, унижать… Но как можно унизить и без того униженного человека?!

– После ее бегства вы не пытались ее найти?

– Почему же, пытался, мне хотелось увидеть ее, посмотреть в глаза этой красивой дряни или вообще… убить. Я понимаю, что поступаю глупо, рассказывая вам о своих чувствах, но это было давно, сами понимаете…

– Так и не нашли? Больше не встретились?

– Нет, бог не свел. И все мои мысли о мести вскоре развеялись. Я понял, что в цирке все равно не останусь, но у меня были кое-какие сбережения, знакомства, и нужно было как-то устраивать свою жизнь. Хотелось независимости, но ее можно купить только за деньги. И тогда я стал делать эти деньги. Построил небольшой барак на берегу, стал сдавать внаем, потом расширился… Эта благословенная земля очень коварна – слишком много завистников, а потому у меня много средств и сил ушло на то, чтобы завязать нужные знакомства. Одно время было совсем спокойно, и я жил, как у Христа за пазухой, а потом развелось слишком много желающих поживиться за мой счет – и все стали предлагать мне свое покровительство. Пришлось обратиться за помощью к самому влиятельному. Так я потерял маленькую гостиницу в Шепси. Иначе говоря – подарил.

– Давайте вернемся в «Чайку», в тот вечер, когда туда пришла Пунш.

– Мне так странно слышать из ваших уст это имя. Оно сейчас звучит как-то особенно, как чужое… Что я могу сказать? Я перебрал, а потому не церемонился. Подошел к ним, поздоровался с Шахназаровым и попросил, чтобы он познакомил меня со своей спутницей. Представьте себе мое удивление, когда она назвалась Леной. Фамилию я, конечно, спрашивать не стал. Да Пунш вовсе и не фамилия. Я сам придумал это артистическое имя…

– А какой была настоящая фамилия вашей жены?

– Без понятия.

– Как это?

– Очень просто. Я нашел ее в таком состоянии и в таком виде, что меня тогда меньше всего интересовала ее фамилия. Это было совершенно опустившееся существо без имени и почти без пола… Я даже скажу вам, что после того, как я выходил ее, мне тем более не захотелось узнать, кто она и откуда. Она стала моей, я за деньги сделал ей паспорт, женился на ней, и больше к вопросу о фамилии мы не возвращались.

– Она стала Лебедевой?

– Нет, она пожелала оставаться Еленой Пунш. Ну и пожалуйста!

Лебедев хотя и бодрился, но в его голосе звучали горечь и неподдельные отчаяние и боль. Виталий понимал, что он страдает, пускаясь в воспоминания о своих, быть может, лучших годах жизни.

– Ну хорошо. Вас познакомили, а что было потом?

– Шахназаров отошел куда-то, всего на несколько минут, и я схватил эту самозванку за руку и спросил ее, откуда у нее платье… Необычное платье, не ее платье, вы понимаете?.. – В глазах Лебедева блеснули слезы. – Она всем своим видом словно вернула мне то время и те переживания… Я же был пьян!

– И что же было дальше?

– А ничего особенного. Она отматерила меня и сказала, что если я еще раз когда-нибудь посмею с ней так обращаться и задавать идиотские вопросы, то мне не жить… Вот так и сказала. Я расхохотался ей в лицо, и она ударила меня. И вот тогда мне пришлось сказать ей, что это платье принадлежало моей бывшей жене, покойной, и, что если она не расскажет мне, откуда оно у нее, я от нее не отстану… Вы знаете, я увидел в ее глазах испуг и злость. Она готова была разорвать меня на части. Но промолчала. А через пару дней начались эти звонки с требованием денег.

– Звонила женщина?

– Да, но только голос был старый, трескучий, прокуренный… Это была не она, но ветер дул именно оттуда…

– Но как вам объяснили, почему вы должны кому-то дать деньги? С какой стати?

Здесь Лебедев надолго замолчал. Скворцов налил ему воды и приготовился слушать дальше.

– Ладно, я расскажу, но все это страшно глупо и ничего не имеет под собой, абсолютно ничего… Дело в том, что после исчезновения Лены я действительно долго искал ее и сильно пристрастился к выпивке. Как рассказывали мне мои знакомые и друзья, в пьяном виде я часто говорил о том, что мечтаю убить Лену… И вот тогда-то и поплыл слух, что я УЖЕ УБИЛ ЕЕ. Ведь она пропала, ее нигде не было. А у нас же люди сами знаете какие… Вот злые языки и оболгали меня, да так, что мне пришлось уехать. Я должен был доказывать, что никого не убивал. Меня даже задержали по какому-то анонимному письму, в котором говорилось, что я убил ее… Но если я и хотел этого, то все равно никогда бы не совершил над ней ничего такого…

– А что, если, находясь в пьяном виде, вы все-таки убили ее, а потом забыли об этом?

– С таким же успехом в убийстве Лены можно было бы обвинить кого угодно, даже вас! А вы попробуйте доказать подобное…

После этих слов Скворцов подумал о том, что Лебедев лжет. Что он виделся со своей женой. Может, и не двадцать, а пять лет назад, когда, по его словам, она «умерла от воспаления легких»… А что, если это он помог ей умереть?..

* * *

Я понимала, что если наш разговор со Смоленской был подслушан, то те, кто заинтересован в аресте Изольды, теперь будут следить за мной в надежде, что я приведу их прямо к тетке. Поэтому мне, прежде чем выйти из дома, надо было продумать маршрут, чтобы оторваться от возможного «хвоста». Вот если бы еще знать, где искать Изольду!

От усталости и нервного перевозбуждения я просто валилась с ног. Приняв ванну и полежав немного в маминой постели, я поняла, что мне стало еще хуже. Я была слишком голодна, чтобы заставить себя думать об Изольде, а не о бутерброде с колбасой.

Но холодильник моей дорогой мамочки зиял пустотой. Глаз дразнила лишь консервированная сладкая кукуруза, которую я терпеть не могла.

Понимая, что если я выйду из дома, то уже навряд ли вернусь прежде, чем разыщу Изольду, я оделась во все джинсовое и удобное, вырвала из книги, исписанной моими каракулями, продиктованную Смоленской абракадабру, вынула мини-кассету из автоответчика, где могли быть важные для тетки сообщения, и вышла из квартиры с предчувствием того, что вернусь сюда уже не скоро.

И тут я услышала телефонный звонок. «Изольда?! Смоленская?!»

Дрожащими руками отперев все три замка, я ворвалась обратно в квартиру и схватила трубку:

– Кто это? Вы, Екатерина Ивановна? Не молчите!

И вдруг услышала:

– Валентина, это я, Варнава.

Я швырнула трубку – Варнава, которого я любила, остался в поезде, в купе, он пил там горячий чай с лимоном, смотрел в окно, и его отражение сливалось с моим… Или, быть может, он глушил коньяк в «Ротонде»… Я допускала даже, что он катался по городу в цирковом шарабане вместе с Еленой Пунш – женщиной, которую он по-настоящему любил и никак не мог смириться с мыслью о ее смерти… Это и был Варнава. А не тот мужлан, который насиловал меня всю ночь на адлерской квартире, уверенный в том, что каждым своим движением приносит мне неземное счастье… «Ненавижу!..»

С гордо поднятой головой, свидетельствующей о нахлынувшем на меня чувстве уверенности в себе, самодостаточности, я покинула квартиру.

Но снова вернулась. Ксерокс! Чудесный цветной мамин ксерокс, игрушка, при помощи которой она делала копии фотографий своих африканских животных… Необходимо было подстраховаться на тот случай, если вдруг меня прижмут к стенке с деньжищами, которые я оставила в камере хранения. «Кукла» – опасная и смешная штука, от которой веет смертельным холодом и духом авантюризма… На изготовление нужного количества «липы» у меня ушла уйма дорогой маминой бумаги и, конечно, времени, но я была увлечена, а потому не замечала его течения… Зато потом, когда сумка, набитая бумажными пухлыми пачками, была готова, я почувствовала удовлетворение. Вот теперь можно было покинуть эту квартиру для того, чтобы сначала отвезти «деньги» на вокзал, а уж потом и пообедать как следует.

В подъезде я шарахалась от собственной тени – мне всюду мерещились следящие за мной глаза.

На солнечной веселой улице, заполненной нарядно одетыми прохожими, машинами, велосипедами, трамваями и витринами магазинов, я немного отошла, успокоилась, почувствовав себя частицей этой городской суеты и бестолковой людской толчеи, где, как мне казалось, я запросто могу затеряться, раствориться, исчезнуть для всех тех, кто охотится за Изольдой.

Я отвезла сумку и спрятала ее в ячейку камеры хранения, соседнюю с «моей», где лежали настоящие деньги, после чего вернулась в центр города и зашла в первое попавшееся кафе. У меня в глазах зарябило от всего красного – стулья, столы, стены, ковры и даже стойка бара были жуткого кровавого оттенка. И только девушка на раздаче красовалась в умопомрачительном ярко-зеленом коротеньком платье. Она посмотрела на меня своими изумрудными (думаю, что это были все же линзы) глазами и широко улыбнулась, спросив, не желаю ли я попробовать горячей грибной лапши… Я сказала, что желаю попробовать не только лапшу, но и салат, и говяжий язык, и пирог с клубникой…

Стыдно признаться, что в этом «красном» кафе я испытала пусть недолгое, но счастье. И хотя оно было исключительно гастрономического характера, мне вдруг показалось, что я не так живу, не то ищу и не того люблю. Отказываясь от каждодневных маленьких радостей, которые могли бы, будь я поумнее, скрасить мою полную душевной смуты и тотальной неразберихи жизнь, я словно бы проплывала, как слепая, мимо НАСТОЯЩЕЙ жизни. Спрашивается, почему я всегда и все делаю на лету: ем, принимаю душ, хожу по магазинам и даже занимаюсь любовью, когда все это можно делать не спеша, со вкусом, наслаждаясь каждым прожитым мгновеньем?..

Вот моя мать, как я полагаю, всегда руководствовалась совершенно другими жизненными принципами, когда во всем потакала своим желаниям, капризам и прихотям. Быть может, поэтому мамина жизнь сложилась в конечном счете благополучно, в отличие от ее правильной и зашоренной сестрички.

Мама никогда и ни в чем себе не отказывала, добиваясь желаемого всеми дозволенными и недозволенными способами. Хотя, в сущности, все ее желания были напрямую связаны с деньгами. Она и мне всегда твердила, что с помощью денег можно получить все, что хочешь, вплоть до любви и власти, и переубедить ее в этом было невозможно.

Меня всегда поражало то обстоятельство, что родные сестры, мать и Изольда, по характеру являлись полными противоположностями. Изольда довольствовалась самым малым, она даже мыло покупала дешевое и большим куском, чтобы надолго хватало, в то время как в доме моей матери всегда в избытке было дорогое английское и французское мыло, хорошие шампуни и кремы; и если Изольда спала на грубых полотняных простынях, доставшихся ей еще от родителей, то мама покупала белье только итальянское, причем в одном и том же дорогом магазине, где ее хорошо знали и всегда рады были обслужить.

Что же касается меня, то в своих принципах и суждениях я постоянно балансировала на грани между маминым эпикурейством и теткиным аскетизмом, проваливаясь по горло то в одно болото, то в другое и тщетно силясь понять, что мне дороже и ближе. Если по духу и настроению Изольда казалась мне ближе и те внутренние ограничители, которых у нее было в избытке, мне всегда представлялись непременными составляющими облика человека порядочного, не опускающегося до разлагающих душу излишеств, то чисто физически более комфортно я чувствовала себя у матери, во всяком случае, до тех пор, пока не обрела собственный дом, где у меня царил двойственный порядок – смешение стилей близких мне по крови женщин. В моей мыльнице лежало два куска мыла (про мыло я повторяюсь для наглядности) – и примитивно пахнущее хвоей наше, российское, и какое-нибудь зелененькое нежное мыльце от Ива Роша, от которого вся ванная комната благоухает, словно яблоневый цветущий сад…

Как-то я спросила у матери, когда, в каком возрасте она поняла, что надо жить именно так, а не иначе, и была очень удивлена, услышав в ответ: почитай, мол, Гессе, его роман «Степной волк», вот как осилишь его, проникнешься философией сегодняшнего счастья, считай, что созрела для взрослой жизни…

И это говорила моя мать, легкомысленнейшая из женщин, на прикроватной тумбочке которой можно было встретить томик Ницше под стопой толстенных женских романов – дешевого приторного чтива, – которыми она зачитывалась до потери памяти!.. И вдруг – Гессе!

Услышав от нее об этом писателе, о котором имела самое смутное представление, я не поверила в серьезность маминых слов, а потому была немало удивлена, когда однажды вечером, когда мы остались в доме одни (что бывало крайне редко, потому что в маминой спальне не переводились мужчины), а мне в ту пору было лет семнадцать, не больше, мама пригласила меня к себе на кровать, где уютно устроилась между подушками, и сказала, что ей вернули наконец-то Гессе и что она с радостью прочитает мне оттуда несколько отрывков, которые, возможно, заинтересуют меня и мне в дальнейшем захочется прочесть эту книгу до конца… Но перед тем, как начать, она в двух словах, самыми простыми фразами рассказала мне сюжет этого романа.

«Понимаешь, Валечка, жил был один скучный и мрачный тип, довольно старый, аскет, эстет и моралист, если тебе, конечно, эти слова что-нибудь говорят… Так вот, ему было тоскливо жить на этом свете, он слонялся из угла в угол в поисках истины, философствовал, рассуждал об одиночестве и так, ни о чем… И вдруг однажды в ресторане встретил девушку по имени Гермина. И она, эта малютка, раскрыла ему глаза на мир, на удовольствия, которых он прежде не замечал, и сильно пошатнула его представления обо всем… Ты понимаешь, о чем я говорю?.. А все началось с того, что у него, у Гарри, так звали главного героя, не было аппетита… Вот послушай… Итак, сцена в ресторане».

Она раскрыла потрепанную, с пожелтевшими страницами «Иностранку» и стала читать:

«Гарри, будь добр, закажи мне еще немного зеленого салату! У тебя нет аппетита? Кажется, тебе надо учиться всему, что у других получается само собой, даже находить радость в еде. Смотри же, малыш (здесь мама посмотрела на меня и заметила: „Обрати внимание, что она, эта смазливая юная шлюшка, называет этого достойного господина, который годится ей в деды, малышом!“), вот утиная ножка, и когда отделяешь прекрасное светлое мясо от косточки, то это праздник, и тут человек должен ощущать аппетит, должен испытывать волнение и благодарность, как влюбленный, когда он впервые снимает кофточку со своей девушки, понял? Нет? Ты овечка. („Ты слышала: „овечка“!“) Погоди, я дам тебе кусочек от этой славной ножки, ты увидишь. Вот так, открой-ка рот!..»

Здесь мама немного отвлеклась: «Ты поняла? Она сказала ему: открой рот! Да, дорогая моя дочурка, иногда приходится и таким вот образом заталкивать в человека некоторые понятия. Ну а теперь я прочитаю тебе основное, что хочу вложить в твою светлую головку, чтобы ты сама разобралась в этом отрывке и уяснила, что же для тебя важно, а что нет… Дело в том, что все люди разные, и каждый видит счастье по-своему. Ты можешь сначала ничего не понять, и не стесняйся этого, но постарайся подумать над тем, что я тебе сейчас прочитаю… Имя Мария тебе еще не встречалось, но эту девушку Гермина подсунула Гарри, чтобы он почувствовал себя мужчиной… Слушай…»

Она снова взяла в руки книгу:

«Мария научила меня – в ту поразительную первую ночь и в последующие дни – многому, не только прелестным новым играм и усладам чувств, но и новому пониманию, новому восприятию иных вещей, новой любви. Мир танцевальных и увеселительных заведений, кинематографов, баров и чайных залов при отелях, который для меня, затворника и эстета, все еще оставался каким-то неполноценным, каким-то запретным и унизительным, был для Марии, для Гермины и их подруг миром вообще, он не был ни добрым, ни злым, ни ненавистным, в этом мире цвела их короткая, полная страстного ожидания жизнь, в нем они чувствовали себя как рыба в воде. Они любили бокал шампанского или какое-нибудь фирменное жаркое, как мы любим какого-нибудь композитора или поэта, и какой-нибудь модной танцевальной мелодии или сентиментально-слащавой песенке отдавали такую же дань восторга, волненья и растроганности, какую мы – Ницше или Гамсуну…»

Мама захлопнула книжку: «Все, пока достаточно. Но повторяю: пока. Мой тебе совет – бойся снобов, не верь им, они лживы и так же порочны, как все мы… Но роман, конечно, не об этом. Подрастешь, снова перечитаешь его, и с тебя слетит еще один мутный слой, и жизнь станет для тебя еще ярче… Я уверена, что именно после этого романа стала видеть цветные сны, да и сама жизнь показалась мне прекрасной и полной наслаждений… Послушайся меня, Валентина, не пропускай ни одного ароматного цветка, обязательно склонись к нему и понюхай; не проходи мимо красивого мужчины – сделай его своей игрушкой; не скупись на хорошую портниху – она сделает тебя желанной для мужчины…»

Понимала ли мама, что вести с семнадцатилетней девочкой подобные беседы – непростительная вольность?.. И Гессе здесь совершенно ни при чем, он всего лишь писатель и мужчина. А вот то, что я отдалась Варнаве, как рабыня, как женщина, которая, отправившись на свидание, оставила свою голову дома, на туалетном столике рядом с флаконом духов, – это ли не плоды воспитания моей обожаемой мамочки?!

Хотя в чем-то мама все же была права: жизнь подростка, который не знает ничего и не понимает, зачем вообще живет, напоминает унылый черно-белый, дальтонический пейзаж со свойственными ему безысходностью и отчаянием, полудетскими страхами и смутными предчувствиями… Быть может, сама болезненно пережив это сложное время, мама пыталась мне помочь поскорее сдернуть с этой картинки черный покров и вдохнуть в нее жизнь, насытив красками, дыханием и свежим ветром?..

Вот такие мысли и воспоминания посетили меня, пока я находилась в окружении жутких красных стен, набираясь сил и решимости для дальнейших действий.

Не скрою, что после сытного обеда жизнь показалась мне не такой уж мрачной, как пару часов назад. И, честно говоря, мне было теперь наплевать на тех, кто поджидал меня у выхода из кафе. Я даже собиралась улыбнуться первому, кто посмеет взглянуть в мою сторону. Но не успела…

Гримаса ужаса перекосила мое лицо, когда, выйдя из кафе, я увидела дуло пистолета, направленное прямо на меня из припаркованного в двух шагах автомобиля. Мужской голос приказал мне: «Быстро в машину!»

Ожидая материализации из воздуха образа Пунш, покойницы Пунш с полуразложившимся лицом, которое она тщательным образом скрывала под толстым слоем крем-пудры, с лицом, которое, как я поняла, теперь будет преследовать меня до конца дней, я была потрясена, когда тот же мужской голос, принадлежавший сидевшему рядом со мной человеку во всем черном, произнес: «Ничего не бойся. Нас прислала за тобой Изольда».

И хотя я не могла до конца поверить этому, поскольку понимала, что Изольда не стала бы действовать в отношении меня такими грубыми, гестаповскими или кагэбэшными методами, ведь в машине, помимо меня, находилось двое незнакомых мне людей, похожих скорее на зеков, чем на работников прокуратуры, у меня тем не менее появилась хоть какая-то надежда…

Глава 14

Смоленская вернулась из Адлера глубокой ночью и решила заночевать в Лазаревском на квартире, которую сняли Скворцовы. Они с Эдиком даже не стали звонить в дверь, а тихонько поскреблись, как мыши, чтобы не разбудить Ирину в случае, если ее уже выпустили из больницы.

– Виталик, – шептала Екатерина Ивановна на ухо заспанному Виталию в передней, едва он открыл им дверь, – мы смертельно устали, проголодались и хотим спать. Ты приютишь нас где-нибудь?

– О чем речь! У нас есть еще диван и раскладушка, хозяева рассчитывали превратить свою квартиру в муравейник, но мы оплатили ее полностью, так что расслабляйся, иди в ванную, а я разогрею ужин… Могу себе представить, как ты устала… Я думал, что вы переночуете в Адлере…

– Левина с Кариной отправила в Москву. Бог даст – все будет хорошо… Ирина здесь?

– Здесь, она спит…

– Не вздумай ее будить, пусть отдыхает…

Спустя полчаса они втроем закрылись на кухне, и, пока гости расправлялись с разогретыми бифштексами, Скворцов рассказал им о своей беседе с Лебедевым.

Открыли водку, выпили, и Смоленская, превозмогая усталость и одолевавший ее сон, спросила:

– А вы можете себе представить такой странный брак? Лебедев – двадцать лет тому назад ему было сорок, если не больше, – и Пунш, которой не было и двадцати? Он же сам говорил о слишком большой разнице в возрасте? И почему ты не расспросил его, где он ее подцепил, при каких обстоятельствах?

– Я подумал, что тебе самой будет интересно поговорить с ним на эту тему. И хотя он, повторяю, был предельно откровенен со мной и так расчувствовался, рассказывая о своих переживаниях, все равно мне кажется, что у него рыльце в пуху.

– Ладно! Все это лирика. Поговори с ним еще раз и постарайся выжать из него побольше. А мне надо будет позвонить Левину и подсказать ему, что следы Пунш нужно искать в цирке! И срочно лететь в С., вызволять Изольду… А до этого – в Сочи, меня же там ждут, я предупредила Георгия Георгиевича! Он отлично понимает, что я не верю в причастность Изольды к здешним делам. И кто же ее так подставил? Это будет счастье, если Валентина успеет предупредить ее каким-нибудь образом, а если нет, то ей сейчас ох как худо… Надо бы позвонить Чашину, ведь если ее задержали и посадили… нет, я даже боюсь себе это представить… Виталий, мне можно позвонить в С. по этому телефону?

Екатерина Ивановна нервничала, набирая домашний телефон Чашина – доверенного человека Изольды. А что, если подруга заблуждалась в отношении его, и он такой же, как все, и готов в любую минуту потопить ее?.. Смоленская знала, какие метаморфозы происходят в сознании людей, долгое время проработавших в органах, – они порой становятся настоящими оборотнями, способными в любую минуту предать тебя, подставить, лишь бы выслужиться перед начальством или обелить себя, оправдать свое бездействие или нежелание рисковать в ответственный момент собственной шкурой.

– Вадим?

– Да… – ответили откуда-то издалека. – Кто это?

– Смоленская из Москвы, помнишь?

– Екатерина Ивановна?

– Да, это я. Где Изольда Павловна? Ты меня слышишь?

– Не имею представления, где она. Ее все ищут, я уже и сам не знаю, что думать… А что случилось?

– Я скоро приеду. Как только определюсь, сразу же позвоню и предупрежу, чтобы меня встретили. Позаботься о ней… – И Смоленская положила трубку.

Правильно ли она сделала, позвонив ему? А что, если его слова – ложь и Изольда уже в общей камере, где над ней измываются…

– Эдик, сделаем так. Сейчас я сплю, утром ты отвезешь меня в Сочи, и я сама попробую поговорить с судмедэкспертом, узнать поточнее, каким образом были убиты Мисропян и другие… А уже оттуда снова в Адлер и самолетом в С. А ты, Виталий, время от времени звони в отделение, я через рацию Эдика буду передавать тебе сообщения… Так… А что там у Паши Баженова?

– Он проводил экспертов, которые работали сегодня в подвале, будет ждать результатов экспертизы, но по предварительным данным подвал библиотеки действительно использовался в качестве склада наркотиков, это можно было определить прямо на месте.

– Карина сказала, что ограбление ювелирного магазина – инсценировка… – негромко произнесла Смоленская, когда Эдик вышел из кухни и они услышали, как он заперся в ванной. – Эдик – отличный парень, но я едва знакома с ним, а поскольку информация серьезная, решила не рисковать…

Она перешла на шепот и рассказала Скворцову о своих подозрениях относительно Назаряна – обноновца, человека, который имел доступ к большой партии героина, обнаруженного в самолете. Он или его люди подменили смертоносный порошок сахарной пудрой, после чего и провели акт официального уничтожения.

– Ты шутишь! Подобная афера тянет на баснословную сумму… Уничтожение всегда производится с понятыми. В такую подмену невозможно поверить, тем более что об этой операции трубили газеты… Разве это реально, ты сама подумай?

– Я только об этом и думаю. Но посуди сам: не будь такой партии, такого соблазна, не было бы, возможно, и всех этих убийств! А я чую, что за гибелью Мисропяна, Мухамедьярова, Аскерова и даже Шахназарова, хотя он и не был удушен, стоят именно наркотики. Понимаешь, деньги у них были и месяц назад, и в прошлом году, но их что-то никто не убивал и не грабил, а именно в то самое время, когда обнаружилась эта партия героина, все и произошло… И еще – покупатель. Крупный покупатель, который приехал издалека, чтобы по высокой цене скупить весь героин. Где здесь логика?

– А кто сказал, что он собирался скупить героин по высокой цене?

– Мне сказала об этом Карина, а она, вероятно, услышала это от своего мужа. А иначе как объяснить его желание продать весь товар, да еще и привлечь к этой сделке своих доверенных лиц, тоже мечтающих сбыть свой товар оптом? Если верить Карине, то получается, что покупатель собирался приобрести здесь, на побережье, товар приблизительно за ту же цену, что и в розницу, но тогда какой смысл в этой сделке самому покупателю? Думаю, что ответ очень простой.

– Ты хочешь сказать, что покупатель назначил обычную, низкую, то есть оптовую цену, но Пунш, которая явилась инициатором сделки и в качестве посредника свела покупателя с Мисропяном и его друзьями, назвала цену другую?..

– Да, она назвала высокую цену и сделала все возможное, чтобы до последнего момента Мисропян с покупателем не встретились… Постой, но ведь покупатель приезжал к Мисропяну, Карина еще говорила, что они уединились в беседке, но она не подавала им ни еды, ни выпивки…

– Остается одно: покупатель был сообщником Пунш, и они соблазнили Мисропяна, назвав высокую цену. А сделали это для того, чтобы, заинтересовав всех здешних наркоторговцев, собрать их в одном месте и в одно время, а затем просто-напросто ограбить и убить.

– Сделка должна была состояться утром пятого мая во дворе библиотеки. Но, судя по всему, не состоялась. Скорее всего на место прибыли лишь Мисропян со своим охранником, а остальных кто-то предупредил, чтобы они не выезжали…

– …или же встреча с покупателем была назначена им отдельно…

– Вот это уже больше похоже на правду. Хотя тогда непонятна связь гибели наркоторговцев с убийством Ларисы Васильевой.

– Обычное ограбление, но тщательно спланированное и каким-то образом связанное с именем ее брата, Князева, насколько я понимаю…

– Ладно, Виталий, давай спать… Я слышу, Эдик возвращается. Утром, на свежую голову, еще раз все хорошенько обмозгуем, и я поеду в Сочи. Пора закрывать эти дела.

– Закрывать? – удивился Скворцов.

– Ну да! А чего тянуть-то, найдем Пунш – и дело в шляпе.

Смоленская устало улыбнулась:

– Пойдем, покажешь, где моя постель.

* * *

Наутро Екатерина Ивановна приняла решение добиться встречи с руководителем Сочинского ОБНОНа, чтобы поговорить о Назаряне, тем более что Карина теперь была далеко и в безопасности. Но прежде предполагала заехать в морг и встретиться с судмедэкспертом, чтобы при личной беседе попытаться с его помощью понять, каким же способом были убиты Мисропян и другие.

В Сочи они с Эдиком приехали лишь в десять.

Проезжая в машине по чистеньким зеленым улицам утреннего города, любуясь блестящими на солнце гигантскими веерами пальм и ухоженными цветниками, Смоленская страдала при мысли, что вся эта красота так и останется для нее лишь видом из окна, не больше. Вместо того чтобы, остановив машину, выйти из нее и окунуться с головой в чудесные райские сады и аллеи прекрасного города, ей придется променять все это на холодные комнаты морга с его специфическими запахами и судмедэкспертом в забрызганном кровью клеенчатом фартуке…

Судмедэксперта звали Гамлет. Это был высокий, худой и очень смуглый парень с огромными черно-синими блестящими глазами и полоской красных губ, обрамленных голубой, тщательно выбритой кожей. Из-под белой медицинской шапочки выглядывали влажные колечки волос. Катя подумала, что юноша с такой красивой внешностью не должен столько часов находиться в одном помещении с трупами, что это несправедливо, неэстетично, кощунственно… Но она приехала в морг, а парня звали Гамлет, и он был судмедэксперт, и ей не оставалось ничего другого, как сразу же приступить к работе. Кого здесь могло интересовать ее мнение?

– Мы ждали вас до поздней ночи, что-нибудь случилось?

– Случилось. – Смоленская внимательно посмотрела ему в глаза, словно хотела прочесть в них ответ на все свои вопросы, связанные с тем обстоятельством, что прошло уже столько дней, а результаты экспертизы ей так и не прислали. – Машина сломалась.

– А… Понимаю вас. – Он принялся меланхолично потирать пальцами правой руки свои щеки, из чего Екатерина сделала вывод, что и он немного нервничает. – Обстоятельства сложились таким образом, что я не мог вовремя представить результаты экспертизы. Мой коллега уехал в отпуск за границу, еще один специалист-патологоанатом командирован в Москву за новым оборудованием, а я… сначала работал с трупами, это может подтвердить ваш коллега Левин, которому я задолго до официального заключения сообщил предварительные результаты, а потом у меня в семье произошли большие неприятности, и я вообще не ходил на работу… Меня уже вызывали, внушали, предупреждали, уведомили о том, что дело находится в производстве Генпрокуратуры, что сюда к нам приехала целая группа, но я в тот момент просто не хотел жить… Я рассказал вам все, как было, и вы ничего такого не подумайте. И еще, не забывайте, пожалуйста, что у нас плоховато с оборудованием, не то что у вас, в московских лабораториях, поэтому результаты некоторых анализов нам пришлось ждать довольно долго… Но теперь уже все готово, я все отпечатал, так что можете расположиться в моем кабинете, там есть кондиционер, и все изучить или взять с собой, как вам будет угодно… Если хотите взглянуть на тела, я провожу вас… Родственники торопят, все-таки жара… Хорошо еще, что у нас такие большие холодильные камеры.

Смоленская проследовала за ним в кабинет, где на самом деле было прохладно, свежо и пахло каким-то дезодорантом. Жалюзи на окнах, белая мебель, темно-зеленое напольное покрытие, приглушающее шаги…

Перед ней легла стопка из нескольких папок.

– Вы не будете возражать, если я закурю? – спросила Екатерина, увидев пепельницу и вдруг почувствовав сильное желание выкурить сигарету.

– О, пожалуйста, и я с вами, если вы не против…

Они курили, Смоленская читала заключения и ничего не понимала.

– Послушайте, Гамлет, не могли бы вы мне объяснить, каким именно образом были удушены Мисропян, Бокалов, Мухамедьяров, Аскеров и Васильева? И еще сразу: можно ли сделать вывод, что их лишили жизни одним и тем же способом?

– Я всего лишь врач, поэтому с точностью определить, каким образом были удушены эти люди, не могу. Разве что предположить… Да, похоже, что их убивал один и тот же человек, и действовал он, на мой взгляд, так: сворачивал голову своим жертвам. Должно быть, человек недюжинной силы, потому что у некоторых сломаны плечевые суставы… Смерть Васильевой наступила почти одновременно с моментом удушения, то есть произошла и от инфаркта, и от удушения. Возможно, что она испугалась, ей стало плохо, но преступник все же придушил ее…

– А не проще ли было бы удушить руками, обычным способом?.. – Смоленская чуть было не произнесла расхожую фразу «как все нормальные люди», но вовремя остановилась, вздохнула. – Вы меня понимаете?

– Мне трудно сказать вам что-либо… Я провел достаточно большую работу по каждому трупу, и если вы прочитаете, то поймете, что убийца не только душил, но и убивал с помощью ножа… Так зарезали Шахназарова – как барана! Но связывать ли остальные убийства со смертью Шахназарова или нет, это уже не входит в мою компетенцию, вы же понимаете.

– Вы вот здесь пишете, что на плече Ларисы Васильевой рана, и образовалась она от воздействия серной кислоты…

– Правильно, и у Бокалова на шее тоже рана от кислоты, и у Мухамедьярова с Аскеровым. Там нет ни порезов, ничего такого, словно кто-то хотел выжечь кислотой какой-то знак или отметину… Вы можете взглянуть на эти раны.

– Хорошо, проводите меня, Гамлет… Какое красивое у вас имя…

– В наших краях оно считается обычным. Пойдемте.

…Она вышла из морга и долго не могла отдышаться. От увиденного ей было не по себе. Особенно сильное впечатление на нее произвел труп Ларисы Васильевой. Несчастная женщина лежала на столе с открытым ртом, словно он застыл в страшном крике, который так и не был никем услышан… И эта рана на плече, кому понадобилось выжигать ее? Хотя Гамлет утверждал, что все эти раны были нанесены после смерти. Зачем убийце тратить серную кислоту? Неужели для того, чтобы выжечь, скажем, татуировку на теле своей жертвы? Что там было, какие опознавательные знаки?.. Ведь после совершения убийства преступник должен был как можно скорее скрыться, а он вместо этого доставал из кармана пузырек с кислотой и выжигал что-то на уже мертвом теле. В это верилось с трудом. К тому же Гамлет обратил ее внимание на тот факт, что в волосах всех жертв он обнаружил микрочастицы серого и белого пуха, и после проведения экспертизы оказалось, что это пух кроликов! Он, краснея, высказал предположение, что жертвы могли быть убиты в каком-то одном сарае, а уж потом привезены на место, где их обнаружили. Кроме того, было совершенно непонятным, зачем преступнику (или преступникам) было отрезать уши Мухамедьярову и Аскерову.

Из кабинета Гамлета Смоленская позвонила в прокуратуру и, услышав знакомый голос Георгия Георгиевича, предупредила его о своем приезде.

Прокурор встретил ее сдержанной улыбкой, предложил коньяк и, когда секретарша ушла, положил перед московской гостьей папку:

– Это заключение. Экспертиза подтвердила вашу догадку о том, что подвал библиотеки в Туапсе был использован в качестве склада для хранения наркотиков, причем самых разных…

– Вы что-нибудь знали о Мисропяне?

– Мы знали, что он приторговывает золотом, точнее будет сказать, подозревали его в каких-то мелких нарушениях, даже штрафовали несколько раз, но чтобы он был связан с наркотиками…

– Он был связан с Назаряном. – И Изольда передала ему свой разговор с Кариной о замене героина на сахарную пудру.

– У вас есть доказательства?

– У нас имеются свидетельские показания Карины Мисропян, кроме того, у меня есть все основания подозревать Яшу Мисропяна в ограблении своего же магазина, поскольку с Назаряном он расплачивался именно золотом, и вам не составит труда найти это золото у Назаряна, выследив его… Я понимаю, что похищение такого количества героина, да еще и работником ОБНОНа, вызовет интерес не только у местной прессы, это обещает быть громким и скандальным делом, и сейчас в вашей власти, Георгий Георгиевич, сделать все возможное, чтобы Назарян во всем сознался и рассказал вам, кому и на каких условиях он продал целых сто килограммов героина. Я обещаю пока молчать об этом, но взамен прошу содействия в прекращении основанного на провокации дела в отношении моей подруги, Изольды Хлудневой.

Прокурор, белый как бумага, выпил залпом коньяк и сунул в рот кружок лимона. Сморщился и замотал головой:

– Но что я могу сделать, если колесо уже завертелось и вашу подругу наверняка уже арестовали?

– У вас есть свои способы и каналы, с помощью которых вы можете хотя бы приостановить этот процесс. Но если с головы Изольды упадет хоть волос, все столичные газеты разнесут историю о сахарной пудре на всю страну. Я не шучу. Произошла дьявольская ошибка, жертвой которой стал следователь прокуратуры, человек, у которого не меньше врагов, чем у вас, и вы прекрасно это понимаете. Позвоните в С., напишите, сообщите, что…

– Поздно! – Георгий Георгиевич от бессилия даже обмяк на своем кресле и втянул голову в плечи. – Как вы не поймете, что нами в С. были отправлены отпечатки ее пальцев, и все совпало… Я понимаю, она ваша подруга, и вы не можете допустить мысли, что она замешана в этом деле, но факты, сами знаете, упрямая вещь. А что касается Назаряна, если подтвердится, что чудовищное по своему размаху и цинизму преступление действительно имело место, то огласки все равно не избежать, и вы тоже не в силах будете остановить этот процесс. У нас работа такая…

Смоленская вернулась в машину и долго не могла прийти в себя. Голова шла кругом, и самое обидное заключалось в том, что визит в Сочи практически не дал ничего нового для следствия, а лишь запутал его еще больше. Кроличий пух! Этого еще не хватало! А теперь еще и реальность ареста Изольды…

– Эдик, отвези меня на вокзал… А сам возвращайся в Лазаревское к ребятам.

– А зачем вам на вокзал-то? – не понял Эдик.

– Я сяду на электричку, доберусь до Адлера, а оттуда уже самолетом в С. Так им и передай. А папки с заключениями возьму с собой, изучу в дороге… Ну вот и все, договорились?

– Я сам бы мог отвезти вас в Адлер… – пожал плечами водитель.

– Не надо, я так, своим ходом… – Екатерина постеснялась ему сказать, что ей просто хочется побыть одной, хотя бы один разок искупаться в море и немного отдохнуть. – Но сначала я воспользуюсь рацией и попытаюсь разыскать Скворцова. Быть может, Лебедев уже успел рассказать ему что-нибудь интересное про Пунш…

Виталий отозвался почти сразу же, и после того, как передал Кате весь разговор с Лебедевым, высказал предположение о его причастности к гибели жены.

– Я понимаю, конечно, Виталя, что так было бы проще и удобнее, но не настолько же он глуп, чтобы рассказывать тебе о своих пьяных фантазиях, навлекая на себя подозрения. Я не верю, что он убил Пунш. А потому советую тебе отпустить его, но не сводить с него глаз. Если у него рыльце в пушку, он начнет действовать. И первое, что он попытается сделать, в случае, если он убийца, это не допустить эксгумации трупа бывшей жены. Хотя теперь, даже если экспертиза покажет, что она была убита, нам будет трудно доказать, кто именно убил. И вопрос алиби отпадет сам собой – разве может человек вспомнить, где он находился в такой-то день или месяц пять лет назад.

– Отпустить?.. – не поверил своим ушам Скворцов. – Но мы же так долго выслеживали его…

– И тем не менее… Запиши телефон Чашина – будем держать связь через него…

– Вы еще не передумали? – услышала она голос Эдика. – Не передумали добираться до Адлера своим ходом?

И Смоленская, понимая, что ситуация, в которой сейчас оказалась Изольда, слишком рискованная, чтобы позволить себе расслабиться, счет идет если не на минуты, то на часы, и время дорого, как никогда, отказалась от своей мечты искупаться в море, сдалась и попросила Эдика отвезти ее в Адлер.

* * *

На трассе, после часа езды, мне завязали платком глаза – машина свернула влево и поехала по кочкам. Так продолжалось довольно долго; мы то сворачивали, то ехали прямо и снова поворачивали, да так часто, что создавалось впечатление, будто мне просто морочат голову, кружась на одном и том же месте.

Наконец машина сбавила ход и остановилась. Повязка с глаз была снята, и я увидела высокий бетонный забор.

Было тихо, зловеще тихо, и мне подумалось тогда, что если за этим забором действительно скрывается Изольда, разумеется, не в качестве пленницы, то она дорого заплатит мне за долгие часы и минуты страха, которые я испытала, прежде чем оказаться здесь. Как будто нельзя было предупредить меня предварительным звонком, запиской или каким-либо другим способом.

Если же вдруг окажется, что меня привезли сюда из-за кейса с деньгами, которые явно предназначались Пунш или человеку, на которого она работает, то за этим мрачным серым забором я и закончу свою недолгую и, по сути, никчемную жизнь.

Открылась серая узкая калитка, находящаяся справа от гигантских металлических ворот, на крепежных столбах которых, на самом верху, не хватало только отрубленных человеческих голов или черепов с кружащимися над ними черными, жутко каркающими воронами…

Ватными ногами ступая по узкой, посыпанной розовыми камушками дорожке к крыльцу одноэтажного, но довольно большого дома, окруженного травой и цветами в обрамлении малиновых и смородиновых кустов, я поняла, что этот пейзаж будет последней красивой картинкой, увиденной мною перед смертью.

В сопровождении молчаливых крепких парней я взошла на крыльцо, и тут же открылась черная глянцевая дверь, своей толщиной напоминающая дверцу сейфа, после чего я оказалась в объятиях Изольды, которая, вопреки всей своей сущности, вдруг разразилась рыданиями!

– Валентина, слава богу… Как же я волновалась…

– Ты бы еще попросила привезти меня на черном «воронке», – мрачно заметила я, молча высвобождаясь из ее объятий. – Я не знаю, кто эти люди, но они везли меня сюда под дулом пистолета…

– Это ничего, это не страшно… Пойдем скорее, упрекать меня будешь потом… Ну и характер!

И она повела меня куда-то в глубь дома, мимо множества закрытых дверей, пока мы наконец не спустились вниз, откуда доносились кухонные запахи.

– Осторожно, здесь крутые ступени…

И действительно, мы оказались в просторной кухне, смежной со столовой – уютной, чистой и слегка прохладной, наполненной ароматами зелени, чего-то печеного, ванильного.

В кухне, помимо прочей мебели салатового оттенка, стоял большой прямоугольный стол, за которым, лицом к двери, сидел высокий худой человек с неестественно розовым, гладким, словно у ребенка, лицом. Глаза его смотрели весело.

– Познакомься, – явно волнуясь, прошептала Изольда и подтолкнула меня легонько в спину, чтобы я подошла к мужчине. – Это Иван.

– Валентина, – вежливо поздоровалась я, кивнув в знак покорности и послушания, хоть и скрипя при этом зубами от злости.

Больше всего на свете я не люблю быть кому-то обязанной, а ведь Изольда разговаривала с этим человеком именно заискивающе, словно привела меня к нему, как приводят овцу на заклание… Хотя я понимала, что, возможно, именно этому человеку она и обязана тем, что пока еще находится на свободе, а не в камере с обычными уголовниками, готовыми растерзать ее, «важняка», в клочья…

– Какая красивая у тебя племянница, – сказал Иван, задумчиво глядя на меня, словно ему и впрямь доставляло удовольствие видеть перед собой бледную, с перекошенным от страха и злости лицом девицу.

– Это она еще не в духе, да и не в форме, видишь, какая бледненькая, а в глазах – страх… Ну ничего, скоро она успокоится…

Мне было противно слушать ее, и кому какое дело до того, какое у меня лицо и какие глаза, если в ту минуту следовало думать об Изольде и о том, как ей помочь.

– Мне надо с тобой поговорить. С глазу на глаз, – сказала я, чтобы сразу приступить к разговору и сообщить Изольде о звонке Смоленской. – А вы не обижайтесь, это чисто женские дела…

– Бога ради… – Иван развел руками. – Но, может, сначала перекусишь, а, Валентина?

– Нет, сначала поговорим…

Изольда, пожимая плечами и словно извиняясь за меня, спросила у Ивана разрешения поговорить со мной в спальне.

Оставшись вдвоем, предварительно заперев дверь комнаты изнутри, мы некоторое время сидели друг напротив друга и молчали. Я нарочно не начинала разговор, чтобы услышать, что же скажет она, не выдержав паузы, поскольку именно первые слова и выразят то, что мучило тетку в отношении меня или даже себя. А она, видимо, ждала, когда же я выдам ей все то, ради чего и попросила уединиться.

Не выдержала, конечно, она. Иначе и быть не могло – кто виноват, тот и торопится оправдаться.

– Я знаю, что поступила ужасно по отношению к тебе, но прошу тебя, Валентина, забудь… забудь, пожалуйста, все, что ты могла увидеть… что было между мною и Варнавой. Тем более что бог уже наказывает меня за это. Пойми, все получилось так неожиданно…

Господи, как же дорого я бы заплатила, чтобы все это оказалось сном, моей извращенной фантазией, лишь бы только Изольде, которую я безумно любила, не приходилось так унижаться передо мной, объясняя, каким образом рядом с ней в постели оказался чужой мужчина, МОЙ мужчина, подлец Варнава… Как будто бы я, женщина, не понимаю, как это все происходит и что такое страсть?.. Но во мне, очевидно, сидели два человека, две женщины, и одна из них никак не хотела простить соперницу, так цинично поправшую любовь близкого человека.

С моего языка уже готовы были сорваться оскорбления, каверзные вопросы, связанные с ее мнимым аскетизмом и прочими пошловато-низкими деталями, которым можно было дать развитие, но я подавила в себе эту волну претензий и желание отомстить. Опустив голову, я тихонько плакала, вспоминая, сколько же боли я испытала в то незабываемое утро…

– Знаешь, а он был у меня там, в Адлере… – прошептала я, давясь слезами. – Но он мне уже не нужен… Я больше не люблю его. Не могу тебе этого объяснить. Все перегорело. Перебродило. И отболело. Изольда, как же я соскучилась по тебе!..

И я кинулась к ней, обхватила руками ее шею и стала покрывать поцелуями ее прохладное, бледное и такое родное лицо.

Мне казалось, что сердце мое не выдержит такого количества противоречивых и сложных чувств, что оно разорвется, как надорванная в нескольких местах истонченная ткань. Изольда, словно понимая это, тоже крепко обняла меня, и не было в тот момент у меня никого ближе ее. Даже мать, находящаяся сейчас в тысячах километров, никогда бы не смогла вызвать во мне такого теплого и глубокого чувства, какие бы события и переживания этому ни предшествовали.

Я простила Изольде ее невольную слабость, посчитав, что ни один мужчина, даже такой, как Варнава, не стоит того, чтобы ради его прекрасных глаз я испортила свои отношения с тетей. И вдруг, только теперь вспомнив, какие обстоятельства заставили меня приехать сюда, в это странное место, я поняла слова Изольды, сказанные ею минутой раньше: "…Тем более что бог уже наказывает меня за это…» Ведь у Изольды появился безжалостный враг, человек или даже группа лиц, заинтересованных в ее падении, если не смерти… А мы говорим о таких пустяках!

– Послушай, я все забыла, – произнесла я уже другим, более спокойным и рассудительным тоном, чтобы дать понять тетушке, что с прошлым покончено и наступило время обсудить куда более важные дела. – Я знаю, что тебя подставили, мне звонила Смоленская и просила передать вот это…

И я, достав из кармана сложенный вчетверо и густо исписанный книжный лист, протянула его Изольде вместе с кассетой автоответчика.

– Ты держи перед глазами этот лист, а я по памяти буду тебе говорить то, что услышала от Екатерины Ивановны…

…Спустя полчаса мы вернулись на кухню, где терпеливо поджидавший Иван встретил нас ироничной улыбкой:

– Ну что, наговорились?

Стол уже был накрыт, и хозяин пригласил нас пообедать.

– Изольда, объясни своей племяннице, что я все знаю и понимаю, а потому нечего шушукаться по углам. Если есть какая-либо новая информация, я готов ее выслушать и помочь. А ты, Валентина, знай, что я обязан твоей тете жизнью и потому сделаю все возможное и невозможное, чтобы ей помочь.

– Я уже сказала ей… – смутилась Изольда. – Должна приехать Смоленская, и это известие взволновало меня больше всего. Понимаешь, она приедет, а меня нигде нет, как же она сможет со мной встретиться?

– Когда она приезжает?

– Наверняка из Адлера и самолетом, вот только точную дату она еще не знала.

– Я скажу своим людям, они встретят ее и привезут сюда, если вы, конечно, не возражаете, – обратился он к нам обеим. – Вот только было бы неплохо разжиться ее фотографией.

– Фотографии у меня нет, – покачала головой Изольда. – Разве что описать ее…

– Я бы на твоем месте связалась с Чашиным, он же ее знает… – предложила я. – В крайнем случае он мог бы попасть в твою квартиру, в которой устроена засада, чтобы взять альбом с фотографиями, причем любой, поскольку все наши пикники, все шашлыки мы устраивали на Волге только вместе с Екатериной Ивановной.

– Отличная мысль, – поддержал меня Иван.

Я старалась не смотреть на него – слишком уж странным казалось мне его лицо. Но спросить, не обжигался ли он, не пересаживали ли ему кожу, я не посмела – чувствовала, что это человек непростой, наделен определенной властью и связан с Изольдой скорее криминальной ниточкой, нежели служебной. Вор в законе, например, или что-нибудь в этом роде. Хотя в тот момент не имело значения, на каком иерархическом уровне он находится и какие жизненные принципы исповедует. Главным было то, что Изольда пряталась именно у него, а это означало полное к нему доверие. Поэтому, чтобы не осложнять и без того серьезную и запутанную ситуацию, я тоже решила доверить ему свои соображения и повторила все, что рассказала мне по телефону Смоленская.

Иван выслушал меня не перебивая.

– Больше всего в этой истории мне нравится ход с лилипутками. По-моему, весьма оригинальное решение, позволяющее запутать всех, отвлечь… Лилипутки были там, в Адлере, их имена и фамилии известны, а расстреляли их уже здесь, в Глебучевом овраге. Спрашивается, кто и зачем их убил? Что такого могли совершить эти малышки?.. Кроме того, как выяснилось, существует еще один лилипут, Юра Лебедев, о котором тебе, Изольда, рассказал Максимов в цирке. Он же привлек внимание Смоленской в Лазаревском. Валентина, Смоленская не сказала тебе, почему ее так заинтересовал Лебедев?

– Да я и сама могу вам все про него рассказать, тем более что лично знакома с ним… – произнесла я, понимая, что преступно скрывать факты, которые могли бы помочь спасению Изольды.

Все с удивлением уставились на меня, а я почувствовала, как щеки мои запылали – до того мне вдруг сделалось не по себе из-за этого Лебедева с его предостережениями относительно платьев Пунш, но еще больше от тех ассоциаций, которые возникли у меня при воспоминании о его визите… Ведь Изольда, которой я не так давно демонстрировала желтое платье, стянутое из шкафа Варнавы, так и не поняла, что я вынесла из его квартиры целый чемодан чужих, принадлежащих Пунш, платьев. Но самое ужасное заключалось в том, что этих платьев у меня УЖЕ НЕ БЫЛО, потому что сама же Пунш – это привидение с полуразложившимся лицом, фурия, которой я помогла вернуться в свою могилу еще в Адлере, – их у меня и отобрала.

Я испугалась, что вслед за моим рассказом о встрече с Лебедевым, мне придется рассказывать и о платьях, поскольку мы разговаривали с ним исключительно о платьях и о том, кому бы они могли принадлежать, следовательно, мне надо было бы рассказать и о своей встрече с Пунш! Но я не могла этого сделать, поскольку история о могиле на адлерском кладбище смахивала на шизофренический экскурс в глубины моего подсознания… А мне не хотелось в психушку.

Мне не оставалось ничего другого, как предельно упростить причину визита ко мне Лебедева, ограничившись лишь его желанием вернуть мне вместо «моего» платья, взятого у меня напрокат его подружкой, Таней Журавлевой, другое, новое…

На что я надеялась? Конечно же, на то, что никто из присутствующих не обратит внимания на такую мелочь, как одолженное у меня Таней платье, но я ошиблась.

– Мне кажется, я поняла… – услышала я вдруг подозрительно тихий теткин голос, к которому примешивался дух разоблачения. – Речь идет не о твоем платье… Как же я сразу не додумалась?! Платье, то самое, желтое, которое ты демонстрировала мне в тот вечер, когда мы перевязывали Варнаву. Помнишь, ты еще спрашивала меня, не похожа ли ты на убитую Холодкову? Где ты взяла это платье? В шкафу у Варнавы?

И тогда я призналась ей, что прихватила не одно платье, а целый чемодан нарядов. И после этого уже не могла не передать свой разговор с Юрием Лебедевым, в котором он предупреждал об опасности, которая мне угрожает, если я не избавлюсь от этого чемодана и не вернусь домой.

– Ему знакомы эти платья, следовательно, он знает их хозяйку… – проронила Изольда, очевидно, пытаясь выяснить для себя, зачем понадобилось Смоленской поручать ей наводить справки о Юре Лебедеве здесь, в С. – А хозяйка их, конечно же, его бывшая жена, Елена Пунш. Именно для нее мать Лебедева сшила эти наряды, в которых сейчас разгуливает другая женщина, выдающая себя за Пунш…

– Тогда мне понятно, о какой дублерше он говорил, – вдруг вспомнила я слова Лебедева об уникальной способности этих ярких платьев. Надев пару таких одинаковых платьев на двух даже не очень похожих девушек, их можно было сделать близняшками. – Вероятнее всего, он готовил какой-то интересный номер для своей жены, Пунш, где планировалась дублерша. Возможно, речь шла о фокусе с двойниками.

– Может быть, – согласилась Изольда. – Но Пунш сбежала, поэтому…

– …поэтому он и сказал мне, что дублерша не понадобилась.

– Максимов рассказывал, что Лебедев был настолько потрясен и подавлен ее бегством, что даже хотел убить ее, о чем не раз говорил в подпитии… А что, если он ее действительно убил? Ведь мы не знаем, как на самом деле умерла настоящая Пунш, а потому считаю, что эксгумация ее трупа просто необходима… И кто знает, по какой причине я сейчас нахожусь здесь, в вынужденной изоляции, вместо того чтобы продолжать расследование… Эксгумация могла бы дать нам хороший материал. Вдруг это приведет нас к подлинной истории Пунш, а то и к ее убийце, если она погибла, а не умерла естественной смертью. Иван, теперь я рассчитываю только на тебя. Пока я еще официально не арестована и у меня на руках разрешение на эксгумацию, мы можем попытаться сделать это.

– Да уж, мне доводилось слышать немало историй, – словно очнувшись от своих мыслей, ответил Иван, – да и у меня самого жизнь складывалась непросто, но то, что творит эта самозванка – а ведь мы с вами имеем дело именно с самозванкой, беспредельщицей, способной на все! – не укладывается ни в какие рамки. Она действует так дерзко и самостоятельно, как будто ничего не боится. Она кинула Савелия, а теперь, по словам Смоленской, творит беспредел в Сочи, появляясь повсюду в платьях ТОЙ Пунш… Вам не кажется это странным? Вы можете себе представить, насколько могущественны ее покровители, если она так открыто играет с самой судьбой…

– Так может вести себя человек обреченный, который знает, что долго не протянет, или просто сумасшедший, – высказала предположение Изольда.

– Вот и мне хотелось об этом сказать, – произнесла я, вспоминая шок, который испытала на адлерском кладбище, когда «Пунш» приказала помочь ей вернуться в могилу.

И хотя теперь, спустя какое-то время, я уже могла отнестись к происшедшему более осмысленно и допустить факт инсценировки этого действа на кладбище (чего стоил один только грим: эта желатиновая «кровавая» пленка под слоем крем-пудры! А черная рыхлая земля, словно специально привезенная на кладбище для того, чтобы удобнее было разгрести ее руками на бутафорской могильной плите, и резко отличавшаяся от естественной для той местности БЕЛОЙ глинистой почвы?!), рассказать о той страшной встрече я так и не рискнула – побоялась… Хотя мои предположения были логически обоснованы: КАКИМ ОБРАЗОМ ЕЩЕ МОЖНО БЫЛО ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ МОЛЧАТЬ? Вот только непонятно было, с какой целью эта Пунш вообще приходила ко мне, разве что за кейсом с деньгами… Но зачем ей было так пугать меня и прилагать столько сил, устраивая кладбищенские декорации, вместо того чтобы просто-напросто выпытать у меня, где находятся присвоенные мною деньги, или незаметно проследить за мной, дождаться, когда же я решусь забрать их из камеры хранения. А если еще принять во внимание профессионализм, с помощью которого она меня вычислила путем логического сопоставления фактов (цыган – платье – Варнава – я), то странно, что я вообще еще жива…

Хотя существовала еще одна версия происхождения этого мрачного и странного кладбищенского спектакля – он готовился не для меня. Но тогда для кого же?

Голос Ивана заставил меня вернуться в реальность.

– Но если у нее есть покровители, – продолжал он развивать свою мысль, – и если они здравомыслящие люди, то навряд ли они допустили бы к «работе» (при этом слове Изольда подняла брови и покачала головой: ей явно не понравилось, ЧТО он считает работой) сумасшедшую или, скажем, смертельно больную… Человек в таком состоянии может выдать любых покровителей, зная о собственной скорой смерти или же просто не отдавая себе отчета в своих действиях. Поэтому может существовать другая, более серьезная причина, толкающая эту девушку на столь рискованные поступки. Что, если ее, к примеру, кто-то шантажирует? Держит в заложниках ее ребенка или другого близкого человека, заставляя ее совершать преступления?.. Но, с другой стороны, как бы она ни любила этого человека или ни боялась чего-то, чем ее шантажируют, не каждый человек даже в такой ситуации способен на преступления, а тем более на убийства. У нее есть опыт. И это чувствуется во всем. Она матерая преступница. И тот факт, что ее еще не поймали и что мы все ищем ее и не можем найти при всей кажущейся абсурдности ее поведения, – лишнее тому подтверждение.

– Мы отвлеклись от темы лилипутов, – напомнила я. – Может, прослушаем кассету из автоответчика?

Иван принес диктофон, вставил туда привезенную мною кассету, и мы услышали:

«Нелличка, как только приедешь, позвони мне» и «Изольда, надо срочно заняться похоронами Розы и Кати. Иначе их похоронят по-скотски».

Во время прослушивания я внимательно наблюдала за Изольдой и была поражена, увидев, как побледнело и нахмурилось ее лицо, едва прозвучало первое, довольно нейтральное на слух, сообщение. Тетя, широко раскрыв глаза, смотрела на диктофон, словно видела перед собой нечто фантастическое, нереальное… Но уже через мгновение, спохватившись, она взяла себя в руки и теперь уже с нескрываемым интересом прослушала вторую запись. На этот раз на ее лице отразилось лишь удивление. Она даже покачала головой, словно не понимая, почему именно ее просят заняться похоронами Розы и Кати – лилипуток, с которыми она никогда прежде не была знакома.

– Ничего себе, – пожал плечами Иван. – При чем же здесь ты?

– Как вы не понимаете, – вспылила я, – что тот, кто подкинул на места преступлений ее посуду с отпечатками пальцев и зажигалку, теперь наговорил всю эту чушь и на автоответчик. Он наверняка оставил точно такое же сообщение и на ее собственном автоответчике, который находится у нее дома, но там же засада!.. А что касается лилипуток, то Смоленская назвала даже фамилии этих женщин – Мухина и Германова, значит, их имена – Катя и Роза – настоящие… Ведь они же с настоящими паспортами вылетели из Адлера третьего мая, причем «нарисовались» в аэропорту, особенно Мухина, которая напилась до тошноты… Вы еще не понимаете, к чему я клоню?

– Если честно, то нет, – развела руками Изольда.

– Да к тому, что если у этих пожилых лилипуток НАСТОЯЩИЕ фамилии, то у тех, которых ты видела в цирке у Максимова, – НЕ НАСТОЯЩИЕ. Согласись, что такого совпадения, чтобы у лилипуток были одинаковые имена, быть не может. Это полный бред! Вот я и подумала, а что, если молодые Катя и Роза просто-напросто позаимствовали имена пожилых лилипуток, сделав их своими сценическими псевдонимами, как бы продолжая и развивая музыкально-эксцентрическую деятельность тех несчастных, которых ты видела в морге?.. К тому же, Изольда, не забывай, что лилипутки связаны и с убийством цыгана… – проговорила я осторожно, боясь проронить лишнее слово и… ПРОРОНИВ ЕГО!

Спрашивается, откуда я могла знать о связи этого убийства с лилипутками, если о том, что произошло со мной в Свином тупике, я никому не говорила?! Выходит, что я выдала себя с головой.

– Подожди, а откуда ты это знаешь? – спросил Иван, тотчас уловивший мое замешательство и сообразивший быстрее Изольды, что мне известно о цыгане куда больше, чем положено.

От досады я несколько мгновений не могла выговорить ни слова. Идиотка! Как я могла так проговориться?!

– Хорошо, я вам расскажу кое-что… Но этому нельзя верить, потому что я узнала это от человека, который бредил, которому было очень плохо… – Я сочиняла на ходу, спасая не только свою шкуру, но и деньги, целое состояние, дожидавшееся меня в камере хранения.

Признаюсь, с того момента, как я увидела побелевшее лицо тети в момент, когда она прослушивала сообщение на автоответчике, я поняла, что ее НЕ ПОДСТАВИЛИ, что Изольда – действительно одно из главных действующих лиц… Потому что в те дни, когда под Сочи происходили эти убийства, ее не было ни дома, ни на даче, в чем она всех нас пыталась убедить. Я же сама разыскивала ее, когда мне срочно понадобились деньги, которые моя мать присылала на ее имя, чтобы Изольда хотя бы немного контролировала меня и сдерживала мои фамильные порывы мотовства. ЕЕ НИГДЕ НЕ БЫЛО!

Быть может, поэтому, подавляя в себе желание рассказать про свою реальную встречу с цыганом незадолго до его смерти (когда я в желтом платье Пунш была посажена в его машину и именно там впервые услышала, что «Катя и Роза прилетели еще три дня назад», что «они хорошие девочки», после чего все трое – и цыган, и Катя, и Роза – были расстреляны, а я сбежала с места преступления с кейсом, набитым деньгами), мне пришлось на ходу придумать байку с участием Варнавы?!

Именно с Варнавой, поскольку только от него я могла бы услышать о цыгане…

– …Он бредил, ему было очень плохо… – лепетала я, отчаянно нервничая и чувствуя, что меня в любую минуту могут разоблачить колючие глаза этого странного Ивана. – У него открылась рана…

– Валя, о ком ты говоришь? – спросила Изольда сурово. – Что ты мнешься? Ты знаешь о лилипутках?

– Варнава… Он прилетел в Адлер, ты же знаешь, мы с ним там встретились, но у него была температура… Я сделала ему перевязку, а он метался на постели (знала бы она, как он метался и что вообще происходило в тот момент на постели!) и бредил, он говорил о том, что… я сейчас постараюсь вспомнить дословно: Цыган сказал, что Катя и Роза прилетели еще три дня назад и они хорошие девочки… Ну вот и все.

– Да, это вполне вероятно, – облегченно вздохнула Изольда, что тоже не укрылось от моих глаз.

– Что вероятно, – пожелал уточнить Иван, – что он бредил или что только он мог рассказать Валентине про цыгана и лилипуток?

– И то и другое, – на мое счастье, ответила Изольда. – Дело в том, что Варнава был очень серьезно ранен в грудь…

Уж кому-кому, а мне это было очень хорошо известно!

– …да и про цыгана он нам с Валей рассказывал раньше, когда речь шла о Пунш, о том, где она брала деньги. Ведь деньгами-то ее снабжал как раз цыган, он приходил и приносил ей крупные суммы, которые та проматывала…

А мне вдруг стало нехорошо. Я снова вспомнила кладбище и Пунш, укладывающуюся в могилу. Да уж, расскажи я сейчас этим здравомыслящим, взрослым и серьезным людям такое, от меня бы отмахнулись как от ненормальной, если бы вообще не свезли в психушку. Поэтому я снова промолчала. Но как же тогда я могла объяснить присутствие в комнате синего бархатного банта, того самого, который был в волосах Пунш перед тем, как ей лечь в могилу? Бант-то был реальный и лежал сейчас у меня в сумочке…

Как тяжело было сознавать, что я одинока, страшно одинока, поскольку на свете нет такого человека, которому я бы могла рассказать АБСОЛЮТНО ВСЕ! Разве что маме?.. Но она, как нарочно, была очень далеко от меня. И мне надо было просто запастись терпением и дождаться ее.

Даже если допустить мысль, что Изольда причастна ко всем этим убийствам – покрывая ли настоящих преступников или являясь инициатором, все равно, – какое мне, в сущности, до всего этого дело? Не проще ли вернуться домой и дождаться маминого приезда, чтобы провести с ней несколько чудесных спокойных месяцев и подучить английский, а затем отправиться в Африку вместе с ней и отчимом? На деньги, которые я перепрячу в надежное место, я куплю кинокамеру и прочее так необходимое мне для операторской работы оборудование, да и вообще мы сможем приобрести дом во Франции или Швейцарии! Будем снимать фильмы про животных и продавать их, как это делал в свое время Ив Кусто.

– Валентина, – резко и довольно грубо окликнула меня тетка, и я пришла в себя, вернулась из Цюриха в берлогу этого мужика Ивана, который не вызывал у меня доверия и явно смахивал на уголовника. – Ты что, спишь?

– Задумалась… – сухо ответила я, решив до поры до времени больше не вникать в суть происходящего и постараться сделать так, чтобы меня поскорее вернули домой.

– У тебя такое лицо, словно ты считаешь меня виноватой… – услышала я тихий и грустный голос Изольды. – Иван, взгляни на нее… Она ведь мне не верит… Ты что, на самом деле считаешь, что этих людей убила я?.. И вдобавок оказалась такой дурой, что оставила всюду свои «пальчики»? И зажигалку?

Мне стало трудно дышать.

* * *

Вадим Чашин после звонка Валентины, попросившей его о срочной встрече, обрадовался. Этот звонок мог означать, что с Изольдой все в порядке, что она жива и здорова и посылает к нему Валентину, выражая тем самым ему, Чашину, свое доверие.

Они встретились в тихом районе города, в парке возле фонтана, и сразу же углубились в заросли молодых рябиновых деревьев и боярышника, нашли пустую скамейку, сели и заговорили.

Первым начал Чашин, который все то время, что Изольда отсутствовала, не находил себе места, не переставая удивляться абсурдности ситуации, в которой оказалась вся их прокуратура. Информация о том, что старший следователь по особо важным делам Изольда Павловна Хлуднева подозревается в убийстве семи человек, причем в преступлениях, совершенных на Черноморском побережье Кавказа, повергло всех ее коллег в шок. Никто из тех, кому приходилось работать с Изольдой, не верил этому. Но когда из Сочи переслали копии материалов дела, из которых следовало, что на месте убийства Ларисы Васильевой обнаружена известная всем и каждому в прокуратуре золотая зажигалка Хлудневой, с которой она никогда не расставалась, мнение о ней у многих изменилось. Стали припоминать какие-то детали, касающиеся ее профессиональной деятельности и свидетельствующие о тесном контакте Изольды с членами агентурной сети; не обошли вниманием и май месяц, время, когда были совершены все эти убийства, совпавшее с отпуском Изольды. Смоленская на этот раз не приезжала, поэтому доказательств того, что Изольда провела свой отпуск у себя на даче, не было.

И только Чашин не верил всему этому, он терпеливо выжидал, когда же Изольда, явно затаившаяся где-то в безопасном для нее месте, все же проявится, позвонит или каким-либо другим образом даст о себе знать.

На квартире Хлудневой устроили засаду, все телефоны, какие только имелись в ее семье, включая и те, что были на квартире Валентины и Нелли, прослушивались.

Звонок Смоленской, прозвучавший как гром среди ясного неба, был тщательно записан, и теперь велась работа по проверке полученной информации. Многое из того, что сообщила Смоленская, выглядело как правда. Можно ли было это расценить как должностное преступление, поскольку она выдавала постороннему человеку, племяннице находящейся в розыске Хлудневой, секретную информацию, касающуюся материалов расследования убийств на побережье Черного моря? Да, можно, но Хлуднева была нужна прокуратуре как ценный работник, а Смоленская могла бы помочь в расследовании убийств в С., возможно, связанных с черноморскими, поэтому кассета с записью разговора Смоленской с Валентиной была спрятана в сейф и в отношении Екатерины Ивановны никакого отдельного дела заведено не было.

Прокурор области, который не верил в виновность Хлудневой, был сам кровно заинтересован в скорейшем завершении следствия по убийству Веры Холодковой, Льва Блюмера, цыгана и лилипуток, расстрелянных в Глебучевом овраге, а потому скорее бы спрятал у себя дома Изольду, чем дал ход ее преследованию.

Валентина, за которой следили с тех самых пор, как только она появилась в городе, исчезла прямо из-под носа оперативников – зашла в кафе и больше не выходила. Разве что ее увезли на припаркованной прямо к крыльцу кафе машине, догнать которую так и не удалось.

Ситуация складывалась сложная, а потому все нетерпеливо ожидали приезда Смоленской. Были уверены, что только она поможет сориентироваться в отношении всех этих убийств и, быть может, даже привезет из Сочи доказательства невиновности Изольды.

Услышав голос Валентины, Чашин, который был с ней хорошо знаком, облегченно вздохнул. И теперь, когда ему представилась возможность сделать для Изольды такую малость – вынести из ее квартиры альбом с фотографиями, он посчитал это своим долгом.

– Ты говоришь, любой альбом? Или какой-то конкретный? – расспрашивал Вадим Валентину, все еще не веря в то, что Изольда нашлась и теперь находится в безопасности.

– Любой. Ты, Вадим, прости, что я не могу сказать тебе больше, но пойми – так надо. Мы и так рисковали, когда я позвонила тебе. Но у нас есть план, и если все получится, то мою тетю непременно оправдают. Ты же понимаешь, как много крови она попортила тем, кого упрятала за решетку. У вас профессия – специфическая, опасная, поэтому иногда приходится доказывать, что ты не верблюд. Хотя, если честно, я бы, окажись на ее месте, никогда не вернулась туда, где мне не доверяют…

– Ты имеешь в виду прокуратуру? – усмехнулся Вадим. – Мне понятны твои чувства, но в них больше эмоций, чем рассудка. Представь, что тебе сейчас скажут, мол, «пальчики» Чашина обнаружили на квартире Блюмера… Ну как, представила? Сознайся, что ты уже успела представить и запрезирать меня одновременно. Уж во всяком случае, сомнение в твоей хорошенькой головке непременно бы поселилось. И как же иначе? Все мы живые люди, и нам свойственна именно такая, естественная реакция. К тому же, ты сама понимаешь, у Изольды Павловны нет алиби… В мае ее никто не видел. Мы подняли всю информацию за май месяц, касающуюся транспорта, который мог бы доставить Изольду из С. в Адлер или вообще на Черное море. Наши компьютерщики работали почти целый день, вычисляя все рейсы самолетов и поездов, а их несколько десятков, но среди пассажиров не было Хлудневой. Это, конечно, плюс, но на море можно было отправиться и на машине! Поэтому, сама понимаешь… А что касается альбома, то завтра в это же время я принесу тебе его. Я смогу… Но мне бы хотелось увидеть Изольду…

Валентина покачала головой.

– Не верите мне… Ну и правильно. Я и сам бы, наверное, вел себя так же. Но что делать, если у меня появится важная для нее информация? Как с вами связаться? Куда бросить записку?

Валентина задумалась. Потом вдруг сказала:

– Положишь в мой почтовый ящик. Надеюсь, ко мне у вашей службы нет никаких претензий?

– Нет, конечно, но за тобой тоже следят. Хотя если честно, то твой след они потеряли…

– Я знаю. Ну что ж, Вадим, пока? Завтра на этом же месте, договорились? Если ты не придешь, то постарайся оставить мне записку в почтовом ящике… Ой, что это я повторяюсь…

– А ты красивая… – Чашин покраснел, затем быстро привлек Валентину к себе и неловко поцеловал прямо в губы. – К вам Смоленская едет, она мне звонила…

– Когда?! Когда она приедет?

– Пока не знает…

– Тогда…

– …в почтовом ящике. А про альбом я тоже понял. Так что – до завтра, – сказал он, усмехнувшись, и быстро пошел прочь.

А Валентина, приложив пальцы к губам, словно проверяя, на месте ли они, удивленно посмотрела ему вслед.

Глава 15

В аэропорту в С. к Смоленской подошел высокий бритоголовый парень и со словами: «Я от Изольды» – протянул ей записку, в которой знакомым почерком было написано:

«Смоленская! Этот человек привезет тебя ко мне. У меня не было другого способа встретиться с тобой. За Валентиной тоже следят. До встречи, твоя Изольда».

Смоленская подумала о том, что навряд ли этот парень из органов, поскольку рано или поздно она все равно бы переступила порог прокуратуры или угро, где нашла бы Чашина и придумала, как поговорить с ним без свидетелей. От Изольды она знала, что Чашин – человек, которому можно доверять. Поэтому этот парень либо представляет интересы людей, подставивших Изольду (а теперь им нужна Смоленская, приехавшая в С. явно не с пустыми руками), либо его на самом деле послала Изольда.

– Хорошо, я поеду с вами, – дружелюбно ответила она и зашагала вместе с парнем к выходу. – Только с условием, что, кроме вас, в машине никого не будет.

– Я один, – сказал он, кивнув на стоящую на обочине дороги белую «Мазду». – Можете проверить…

Смоленская подошла к машине, чувствуя, как ее правая рука непроизвольно сжимает в кармане пистолет. Она была готова ко всему.

Но машина оказалась пуста.

– Я сяду сзади, – сказала она и, уже оказавшись в машине, тотчас приставила дуло пистолета к затылку парня. – Значит, так. Доезжаем до места, ты выходишь первым, а я сажусь за руль. Если я в течение одной минуты не увижу Изольду, ты – покойник. Все понял?

– Да она вас в посадках ждет, здесь недалеко, за поворотом… – услышала Екатерина спокойный ответ, и машина тронулась.

«Мазда» понеслась не в город, как предполагала Смоленская, а к дачному массиву и уже спустя пять минут притормозила у стоящей на обочине другой машины – черного «Мерседеса», из которого сразу же вышла Изольда и кинулась к «Мазде».

Екатерина, увидев влетевшую в салон машины счастливую, хотя и сильно похудевшую подругу, почувствовала себя круглой дурой.

– Господи, просто не верится, – шептала она, целуя мокрые щеки Изольды. – Как хорошо, что ты НЕ У НИХ… Какая каша заварилась, ты бы знала!

– Миша, поехали, – Изольда похлопала парня по спине. – Тебе повезло, мальчик, Екатерина Ивановна могла бы тебя прихлопнуть как муху…

– Могла бы… – вздохнула Смоленская, доставая пистолет и показывая его Изольде. – Извини… работа у нас такая. Куда мы сейчас?

– В надежное место. Сегодня запланировали одно важное мероприятие, и мне просто необходима твоя помощь. Документы все у меня на руках… Надеюсь, что ОНИ не додумаются перехватить меня там… Но об этом потом. Что нового в Сочи? У тебя есть хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться?

– Есть, но очень мало.

– Вчера Валентина встречалась с Вадимом, он-то и вынес альбом с нашими фотографиями из моей квартиры, чтобы Миша тебя узнал и встретил…

– Я звонила твоему Вадиму… Решила, что это единственный человек, которому можно доверять.

– Правильно, но мы решили перестраховаться и обойтись без посредников. Ты знаешь, мы же встречали тебя и вчера – не знали, когда ты точно прилетаешь… Но теперь ты со мной. Ума не приложу, кому бы это могло понадобиться?! А какая грубая работа! Да разве бы я оставила свои отпечатки? Я, профессионал?! Чушь собачья! Но некоторым моим коллегам это, очевидно, на руку. Иначе как объяснить, что на моей квартире засада, там сейчас живут и спят на моей постели мои же золотые работнички… Ужас! Как же мне после этого оставаться в прокуратуре?

– Ты успокойся, прежде всего надо собрать всю имеющуюся у нас информацию, проанализировать ее, а уж потом начать действовать. Дело, с одной стороны, сложное, но с другой – наверняка элементарное, просто мы еще не сумели вычислить, кому все это нужно… Кто заинтересован в твоем аресте? Кому ты перешла дорогу? Тебе удалось что-нибудь узнать о Лебедеве?.. – И разговор плавно перешел к Пунш.

Между тем машина уже неслась по лесному массиву, и солнце, дробясь о сосновые стволы, раскрашивало золотыми бликами сидящих бок о бок и прижавшихся друг к другу подруг. Яркий солнечный день обещал массу приятных неожиданностей и просто радость общения. Кроме того, в воздухе запахло надеждой – ведь они теперь были вместе!

Выехав из леса, машина свернула на желтую мягкую песчаную дорогу и остановилась возле массивных ворот, словно пряжка ремня стягивающих высокий бетонный забор. Обычно за подобными массивными и капитальными ограждениями скрываются двух – или трехэтажные особняки, поэтому Смоленская была удивлена, когда, войдя в калитку, увидела одноэтажный, хотя и большой дом, на крыльце которого стоял высокий худощавый мужчина. Он хмурился, разглядывая приближающуюся к нему Смоленскую, и во взгляде его чувствовалась какая-то внутренняя борьба, словно он еще и сам не понял, можно ли доверять этой залетной московской птице или нет. И лишь сияющее счастьем лицо Изольды, вероятно, сказало ему о многом.

– Познакомьтесь, пожалуйста, это Екатерина Ивановна, а это – просто Иван.

Лопатин распахнул дверь и пригласил всех войти в дом.

– Екатерина Ивановна! – бросилась к ней на шею Валентина. – Прямо не верится… Мы ждали вас каждый день… Как хорошо, что вы приехали!

Иван предложил сначала пообедать, а уж потом заняться делами. Хлебосольный хозяин, он довольно уверенно чувствовал себя в кухне и столовой, и, хотя стол накрывала в основном Валентина, какие-то распоряжения, пожелания, а то и приказания исходили от него, и чувствовалось, что он рад всему случившемуся, что он наконец успокоился.

– Катя, Иван – человек, которому я доверяю и при котором ты можешь мне рассказывать обо всем. Если бы не он, меня бы, возможно, уже не было в живых…

– Изольда, не преувеличивай… – пробормотал Иван, отворачиваясь от чрезмерно внимательного взгляда Смоленской.

– Меня посадили бы вместе с уголовниками, я в этом больше чем уверена, – вздохнула Изольда. – Мне, честно говоря, все еще не верится, что меня в чем-то подозревают… Давайте пообедаем, а потом ты расскажешь подробнее про Сочи и про мои «пальчики»… Кошмар какой-то! В голове не укладывается…

Валентина принесла большую фарфоровую супницу с дымящимися пельменями и поставила ее на стол.

– Все! Кажется, все, – сказала она, взглядом проверяя, все ли на месте: кетчуп, сметана, масло, уксус. – Я же говорила вам, Иван, что Екатерина Ивановна приедет именно сегодня!

Пообедать без разговоров не получилось.

– У меня нет алиби, Смоленская. Нет. И то, что я весь май и несколько первых июньских дней провела у себя на даче, доказать невозможно. Я просто отсыпалась, с соседями не общалась, больше того – я намеренно не показывалась, чтобы они меня не звали к себе в гости. Ты знаешь, как я не люблю бесполезные разговоры… Я отдыхала, понимаешь? И мне никто не был нужен. Вот если бы ты ко мне тогда приехала и мы бы махнули на турбазу или на остров с палатками, то такое алиби стоило бы целой жизни…

– Прости, Изольда, но у меня в тот момент было столько работы…

– Вот и получается, что кто-то знал о том, что в мае у меня отпуск, и этот кто-то хорошо поработал, прежде чем подкинуть на место преступления посуду с отпечатками моих пальцев, я уже не говорю о зажигалке…

– Кстати, о зажигалке. Ты не могла бы вспомнить, когда ты последний раз держала ее в руках? Хотя я понимаю, что сделать это довольно трудно…

– Да ничего не трудно! Во всяком случае, я точно помню, что прикуривала от нее на Набережной, в тот самый день, когда там нашли труп Веры Холодковой. Возможно, я пользовалась ею и позже, но ведь ты хотела узнать, не исчезла ли зажигалка в мае? Так вот: нет. Она была у меня уже после отпуска. Ее могли у меня украсть или из кабинета, или из дома. И даже скорее всего из дома, потому что на работе я курю много, и у меня практически на всех костюмах есть карманы, куда я машинально кладу зажигалку вместе с сигаретами. И никогда еще я не теряла зажигалку, а тем более – эту, золотую. Знаешь, когда пользуешься такой дорогой, можно даже сказать, драгоценной вещью, ты даже на подсознательном уровне боишься ее потерять, а потому практически не выпускаешь из рук.

– Хорошо, давайте все же закончим с едой, я бы не отказалась от чашки крепкого кофе, а потом ты, Валечка, поможешь убрать со стола, а я достану все свои талмуды, и мы прикинем, что и как… Хотя, Изольда, я должна предупредить тебя сразу – ничего такого, что могло бы вдохнуть в тебя надежду, у меня нет. Другое дело, что все вместе, совместными, так сказать, усилиями, мы до чего-нибудь додумаемся… Иван, вы не могли бы принести нам большой лист бумаги, чтобы мы попробовали набросать план…

Спустя полчаса в столовой было не продохнуть от дыма – курили все, кто сидел за столом, даже Валентина.

Изольда изучала заключение судмедэкспертизы по всем «черноморским» трупам, которыми занималась группа Смоленской, и пыталась «привязать» эти убийства к Елене Пунш – бывшей жене Юрия Лебедева. Екатерина объяснила им, почему она приняла решение отпустить его.

– Ты думаешь, что он прилетит сюда? – спросила Изольда.

– Если это он убил жену, то может попытаться помешать нам эксгумировать труп, на чем я буду настаивать… Но для начала мне бы хотелось обрисовать ситуацию в целом, не задерживаясь на какой-то одной линии. Я много думала обо всем этом и вот к какому сюжету пришла. Начать, как мне думается, надо с аэропорта Адлера. Там, в грузовом отсеке самолета, появился тот самый груз, из-за которого и произошло все дальнейшее. Об этом грузе героина знала Пунш, та самая девушка, которая была подружкой Варнавы. То есть молодая Пунш. Она наводит на этот груз не Назаряна, как может показаться в самом начале, а именно Мисропяна, своего приятеля или любовника (теперь это уже не имеет никакого значения). Почему ее выбор пал именно на Мисропяна? Здесь и догадываться не нужно: во-первых, он наркоторговец, и Пунш это известно, во-вторых, у него есть сообщник, друг и приятель Назарян, и об этом тоже знает Пунш и именно на это знакомство она делает ставку. Ее расчет прост. Она наводит на товар, с помощью Назаряна он оказывается у Мисропяна, к нему присовокупляют товар его местных коллег-наркоторговцев, и она же находит покупателя, способного скупить весь этот товар на выгодных для всех участников этой грандиозной сделки условиях. А что такое выгодные условия, объяснять тоже не нужно. Покупателю Пунш обещает, что товар будет дешевым, а продавцам в лице Мисропяна называет совершенно другую, непомерно высокую цену, чем, собственно, и привлекает его. Но покупатель в курсе того, что задумала Пунш. Он приезжает к Мисропяну домой и подтверждает цену, которую называла Пунш. Мисропян доволен, он привлекает к сделке своих друзей, и на вопрос, где он нашел такого идиота-покупателя, который собирается купить товар по неразумно высокой цене (а такой вопрос должен был возникнуть в самом начале), отвечает, что покупатель не идиот, а просто надеется быстро перепродать купленный героин – у него, в свою очередь, есть и покупатель… Дело только во времени и количестве товара. Возможно, что Пунш были озвучены и другие внешне выглядевшие вполне убедительными причины столь безумной сделки. Но факт остается фактом – Мисропян клюет на предложение Пунш и покупателя, не подозревая о том, что они готовят преступление, что покупателю важно собрать весь товар в одном месте, чтобы, расправившись там же со всеми продавцами, увезти героин с собой. Но куда? И откуда появился он сам?

– Отсюда, – ответила Изольда. – Этот человек мне хорошо известен. А теперь, если позволите, я дополню… Покупатель, которому Пунш подсказала идею и навела на Мисропяна и его друзей, приезжает в Туапсе с деньгами, но не в том количестве, которого хватило бы, чтобы заплатить за весь товар (ведь он и не собирался ничего покупать, он рассчитывал его просто ЗАБРАТЬ), а чтобы расплатиться со своей сообщницей процентами от сделки. И здесь происходит нечто такое, в результате чего он лишается и кейса с деньгами (кстати, немалыми), и обещанного товара. Пунш обманывает и его, вот только не знаю, каким именно образом.

– Я виделся с ним, – вдруг заговорил Иван, и Изольда, которая не ожидала такого поворота событий, даже выронила сигарету из рук.

– И ты до сих пор молчал? Иван?!

– Вы себе даже представить не можете, насколько тривиален был ее план. А ведь Савелий, как выяснилось, приезжал в Туапсе не один, а со своими людьми! И так проколоться… Короче. Они прилетели на самолете в Адлер, а оттуда на угнанной машине прикатили в Туапсе, остановились в доме, который для них сняла Пунш, и никто из них утром не проснулся… Никто из них не смог в назначенный час приехать на место встречи, к библиотеке, потому что в вино, которое за ужином лилось рекой, было что-то подсыпано. Вся эта братия проспала до самого вечера.

– Но к библиотеке не подъехали и приятели Мисропяна, – заметила Смоленская. – И мне кажется, что я знаю почему.

– Думаешь, их предупредила Пунш? – спросила Изольда.

– Да я просто уверена, что она, усыпив людей Савелия и его самого, забрала кейс с деньгами, отдала их лилипуткам и отправила их третьего мая в С., к цыгану.

– А почему лилипуткам? – удивилась Изольда. – Что общего может быть у лилипуток с Пунш и цыганом?

– Да ты же сама рассказала мне в машине, что лилипуток расстреляли в доме цыгана, того самого, который, по твоим же словам, был чем-то вроде казначея у Пунш, ее доверенным лицом. Люди, которые убили цыгана и этих малюток, приезжали именно за кейсом, который мог попасть к цыгану только с помощью Мухиной и Германовой.

– Все правильно, – сказал Иван, – но кейса не нашли… Был бы кейс, все, быть может, остались бы живы.

– Значит ли это, что цыгана с лилипутками расстреляли люди Савелия? – спросила Смоленская.

Ответом ей была тишина.

– Хорошо. Продолжим дальше. Отправив кейс с деньгами в С., Пунш позвонила продавцам и назначила каждому из них в отдельности встречу, на которую явилась сама либо с кем-то, кто помог ей расправиться с несчастными… Целью преступления был героин, который они привезли с собой. А непременным условием купли-продажи было отсутствие свидетелей.

– Но она могла охотиться не только за героином, но и за деньгами, – возразила Изольда. – Она вообще могла все переиграть. Главным для нее было заманить потенциальную жертву с товаром или деньгами в укромное местечко, а затем убить и ограбить его. Но поскольку собственноручно она вряд ли могла это сделать, значит, у нее есть сообщник, которому она всецело доверяет.

– Самое обидное, что мы никогда не сможем узнать, каким образом она заманивала этих мужчин: Мухамедьярова, Аскерова, Шахназарова… Но кто же тогда убил Мисропяна с охранником?

– Да Пунш же со своим сообщником и убила. Затем погрузила героин в машину и увезла. Им никто не мог помешать, потому что савельевские ребята спали крепким сном, а остальным она уже успела дать отбой.

– Но не мог же этот человек, ее помощник, одновременно задушить двух довольно крепких мужиков! – воскликнул Иван с несвойственной ему эмоциональностью, и Изольда поняла его: он явно не мог смириться с тем, что кто-то сумел обойти его не только в хитрости, но и в физической силе.

– Он мог задушить их по очереди: одного – в коридоре, а другого – уже в подвале. Это дело техники, – спокойно ответила ему Смоленская. – Я рассказала вам, как мне видится линия, связанная с наркотиками. А в остальном все обстояло еще проще. Лариса Васильева. Богатая женщина, москвичка, отдыхающая каждый год в одном и том же доме. Пунш знала об этом. Выбрала момент, пришла к ней, убила и ограбила…

– …оставив на месте преступления мою золотую зажигалку, так? Но я незнакома с Пунш и еще не успела так насолить ей, чтобы она могла до такой степени меня возненавидеть, – возразила Изольда.

– Значит, – подытожила Смоленская, – она выполняла волю другого человека, того, кто тебя отлично знает и кто, возможно, желает твоей смерти.

– Это должны быть слишком сильные чувства! – Изольде самой стало страшно от своих слов. – Быть может, речь как раз идет о том человеке с недюжинной силой, который помогает Пунш расправляться с жертвами… Но я не помню, чтобы была знакома с таким человеком…

– Да как ты можешь всех упомнить, если через твои руки прошло столько преступников, большая часть которых сейчас гниет на нарах! – взорвался Иван. – И не ломай себе голову, это бесполезное занятие.

– Будем рассуждать дальше, – невозмутимо продолжала Смоленская. – Пунш убила Ларису и ее брата Князева, тоже весьма состоятельного человека… Проще всего предположить, что они были убиты лишь с целью ограбления, но мне почему-то пришла в голову мысль о том, что товар, который высветила Пунш в самолете, имел самое прямое отношение к Князеву. Возможно даже, что он работал вместе со своей сестрой, и Пунш, каким-то образом узнав от них о маршруте героина, сначала подставила их, а потом, чтобы не было осложнений и чтобы они не вычислили, кто их подставил, убила обоих.

– А зачем она отрезала уши Мухамедьярову и Аскерову? – спросила Валентина.

– Об этом надо спросить у нее. – Смоленская принялась раскуривать очередную сигарету. – У девочки головка бо-бо, что с нее взять?

– Головка-то у нее как раз не болит, а болит она сейчас у нас, – возразил Иван. – Это головку и хотел оторвать Савелий, когда послал своих ребят схватить Пунш. Он был потрясен, когда ему позвонили его люди из «Братиславы» и сказали, что Пунш вернулась. Правда, тогда еще никто не знал, что ее зовут именно так…

– А это оказалась Холодкова, – пояснила Смоленской Изольда, – девушка, которая была влюблена в Савелия и заказала себе точно такое же платье, какое видела на его новой подружке. Она пришла в гостиницу, где ее приняли за Пунш и выбросили из окна.

– Она что, была так похожа на нее? – поинтересовался Иван.

– Думаю, что исполнители просто-напросто не были близко знакомы с Пунш, а потому решающую и роковую роль здесь сыграло платье…

– Теперь ты поняла, Валентина, что Лебедев предупреждал тебя не напрасно, – посмотрела в мою сторону Смоленская. – Я все-таки никак не могу понять, при чем здесь вообще эти платья и Пунш. Ведь настоящей Пунш было бы сейчас уже за сорок.

– А может, и этой столько же… – задумчиво произнесла Изольда, которая не меньше Валентины ревновала Варнаву к Пунш, а потому обрадовалась бы, окажись та ее ровесницей.

– Да нет, она молодая, очень молодая, – вдруг проронила Валентина и порозовела. – Во всяком случае, мне так кажется…

Глава 16

На следующий день я поехала на встречу с Чашиным.

Миша остановил машину довольно далеко от парка, и мне пришлось целых десять минут плестись по аллее, прежде чем я увидела стоявшего в кустах боярышника Вадима.

Дождавшись, когда я подойду к нему, он нежно поцеловал меня в щеку, мы с ним уселись на скамейку, и по его глазам я поняла, что ему есть чем порадовать меня.

– Мне звонил Михаил Левин из Москвы, у него появилась интереснейшая информация для Смоленской. Ты не знаешь, когда она приезжает?

– Она уже здесь, Вадим…

– Ну вы даете, ребята!

– Так что там за информация?

– Я продиктовал Михаилу электронный адрес одного своего приятеля, поехал к нему, и буквально пару часов назад пришло письмо Левина. Мы вывели его на принтер, вот… – и Вадим протянул мне сложенный вчетверо листок.

– Спасибо, – ответила я вежливо, не разворачивая послание, чтобы ознакомиться с ним в более подходящих условиях, не спеша и без свидетелей. Зная свой взрывоопасный характер и глупейшую способность отражать мысли и чувства на собственной физиономии, я сочла за благо не провоцировать ни себя, ни Вадима на какие-либо необдуманные поступки, а потому, поблагодарив его за все, рассталась с ним и направилась к машине.

Письмо, отправленное Левиным из Москвы, было адресовано, конечно, не мне, но искушение узнать его содержание было слишком велико, поэтому я, улучив момент, забралась в густые заросли акации, нашла одинокую скамейку и только там, чувствуя себя в полной безопасности, позволила себе прочесть его.

«Смоленской Е. И.

Князев Сергей Петрович – бизнесмен, был зарезан в собственной квартире 5 мая 1999 года. За месяц до гибели оформил генеральную доверенность на имя Льва Борисовича Блюмера, который, воспользовавшись этим документом, продал четыре квартиры в центральных районах Москвы, включая и последнюю, где было совершено преступление. Женщина, с которой встречался Князев в течение почти месяца до его убийства, исчезла. Я видел ее фоторобот, составленный при помощи бывших соседей Князева и двух подруг его сестры, Ларисы Васильевой, из чего могу сделать вывод, что это – Елена Пунш или женщина, называвшаяся этим именем. Что касается самой Ларисы Васильевой, то она перед тем, как поехать на юг, купила перстень с крупным бриллиантом и показала его брату. По рассказу подруги Васильевой, с которой они были близки, Лариса очень любила брата, часто приходила к нему домой, помогала по хозяйству, варила ему еду. Очень переживала в связи с появлением в доме брата молодой красивой женщины по имени Елена, которая всячески препятствовала общению брата с сестрой. Елена, увидев на Ларисе новый перстень, попросила Сергея Князева купить и ей точно такой же – к свадьбе. Лариса уехала на юг, а буквально через неделю после этого Сергея обнаружили мертвым. Кто-то вонзил ему нож в сердце, когда он спал. Подозреваемая в убийстве Князева его любовница по имени Елена не оставила в квартире ни одного следа – все было тщательно протерто и вымыто. Родные Ларисы Васильевой, получив известие о ее смерти, пришли к ней на квартиру, но обнаружили, что она вскрыта и ограблена. Коллега, занимающийся расследованием убийства Князева и параллельно работающий над делом об убийстве его сестры, сообщил мне, что квартира Ларисы была открыта „родными“ ключами. Исходя из этого, можно сделать следующий вывод: либо грабитель был вхож в ее квартиру и имел вторые ключи, либо он и убийца Ларисы – одно и то же лицо. Убив и ограбив свою жертву в Мамедовой Щели, вслед за этим он обчистил ее квартиру в Москве, воспользовавшись украденными ключами. Что касается личности Ларисы Васильевой, то она имела в столице собственную нотариальную контору, в открытии которой, по словам родственников, три года назад принимал участие ее брат, Сергей Князев. Васильева была человеком замкнутым, работящим и больше всего ценила покой и уединение. Очень любила брата и питала страсть к драгоценностям. Мужчин в ее жизни практически не было. Есть информация о том, что Князев хотел познакомить с ней Блюмера. Самого Блюмера никто из родных брата и сестры не видел, о нем только слышали, да и то в связи с Еленой, фамилии которой тоже никто не знает.

Елена Пунш. В цирке на Цветном бульваре я нашел старую афишу, чуть ли не двадцатилетней давности, где изображена красивая девушка с голубями на плечах и руках – вылитая наша Пунш, а под фотографией надпись „Международный цирк лилипутов“ и крупными буквами „Елена Пунш и ее ручной зоопарк“. Так что я был прав – это цирковое имя. Но никто в цирке ничего не мог рассказать о Елене Пунш, прошло слишком много времени. Советую вам тоже поработать в „цирковом“ направлении.

Звонил Виталию Скворцову в Туапсе, он просил передать, что Юрий Лебедев вчера ночью вылетел из Адлера в С.

Паша Баженов нашел свидетелей, которые утверждают, что пять лет назад, в тот самый период, когда на побережье орудовала банда грабителей и убийц, здесь же гастролировала и труппа лилипутов. Жду ответа электронной почтой. Левин М.».

Я спрятала письмо, вернулась к Мише в машину и по дороге к Ивану пыталась вспомнить, где же и я могла видеть эту же самую афишу: молодая девушка с голубями… Почему-то эта картинка ассоциировалась у меня с запахом подгоревшего молока, сдобы и… подвалом, на полках которого поблескивали банки с вареньем. Ассоциации. Не голова, а архив с колоссальным количеством кинопленок, которые крутят выцветшие картинки прошлого – хронику твоей жизни. Очень странные ощущения.

Письмо Левина не произвело на меня никакого впечатления. Я надеялась, что оно прольет свет на историю с кейсом, поскольку теперь главным действующим лицом в этом деле была я, и кому, как не мне, нынешней обладательнице этих деньжищ, приходилось заботиться о том, чтобы у меня их не отобрали? Но Левина заботила лишь Пунш, он, как, впрочем, и все вокруг, даже представить себе не мог, что охотится за призраком, за мертвой и дурно пахнущей, полуразложившейся женщиной, неизвестно как и от чего умершей…

Теперь, когда я слышала имя Пунш, меня начинало подташнивать, потому что перед глазами сразу же возникало ее странное, слегка припухшее, наштукатуренное лицо с зефирно-розовыми матовыми щеками, под которыми застыла желейная маска того, что раньше было кровью…

Возможно, когда-нибудь я и смогу рассказать Изольде всю правду… Но только не сейчас, не сейчас…

Мы проезжали город, и я с сожалением смотрела на мелькающие мимо меня витрины магазинов, где я не была, как мне казалось, уже тысячу лет, окна каких-то кафешек, афиши театров… Я спрашивала себя, с какой стати я отказалась от всего цивильного мира, от радости и удовольствия городской праздной суеты и, главное, РАДИ КОГО?! Ради моей непутевой тетки, которая по уши вляпалась в грязь, и теперь мы всем миром обязаны ее спасать? Почему я должна, как вор, встречаться в заросшем и грязном парке с каким-то недоноском опером, влюбленным в меня Чашиным, если я могу себе позволить каждую ночь проводить в постели с мужчинами моего круга, завсегдатаями «Ротонды», веселыми и лишенными комплексов… А ведь это именно моя тетка доставила мне столько страданий, с опозданием в двадцать лет пустив к себе в постель мужчину, причем МОЕГО мужчину!

Если честно, мне не хотелось возвращаться в этот полузековский мрачный дом какого-то там Ивана, лицо которого мне нравилось еще меньше, чем Пунш. Он тоже чем-то напоминал мертвеца. Но поскольку я уже согласилась играть определенную роль в этом дурацком деле, то мне ничего не оставалось, как вернуться и отдать им послание Левина. Кто знает, возможно, эта информация поможет Екатерине Ивановне вернуть Изольде ее доброе имя.

Как мне не хватало мамы!

– Послушай, Миша, ты не мог бы подбросить меня домой, а? Мне нужно взять там кое-что из одежды, – попросила я, чувствуя, как от слова «домой» мне становится чуточку радостней на душе, словно меня там действительно могла встретить мама.

– Вообще-то я должен отвезти тебя назад, – нерешительно произнес бритоголовый, похожий на раскормленное животное Миша.

– Будешь много говорить, я скажу, что ты приставал ко мне, – пригрозила я, понимая, что моим словам Изольда, да и Смоленская поверят быстрее, чем этому примитивному гоблину.

– Куда везти? – буркнул он.

И я назвала свой адрес. Я тогда и сама не знала, зачем я это сделала. Возможно, мною руководило чувство, которое принято называть интуицией? Во всяком случае, я не удивилась, когда, поднявшись к себе, увидела торчащую из замочной скважины записку. Во-первых, это означало, что за моей квартирой уже не следят, а если и следят, то из рук вон плохо, иначе бы того, кто оставил мне послание, уже схватили, а записку забрали; во-вторых, кто-то хотел передать мне какую-то информацию, и, должно быть, я почувствовала это, если, рискуя быть пойманной, заявилась сюда; в-третьих, мне просто хотелось побыть немного дома, хотя бы несколько минут…

Записка была оставлена утром, в восемь часов. Размашистый мужской почерк. Отрывистые фразы. «Валентина! Я приехал, тебя не застал, Изольду – тоже. Куда вы все делись? Если увидишь эту записку, позвони адвокату Галицкому, он мне все передаст. Варнава».

Еще месяц назад я отдала бы пятьдесят лет своей жизни за такую записку, и хотя она была практически нейтральной, чуть ли не бесполой, поскольку в ней не было и слова о любви или нежности, не говоря уже об элементарной заботе, я бы рыдала над ней, чувствуя, как бьется где-то между строчками горячее сердце любвеобильного Варнавы. Но теперь, когда я пресытилась его легкомысленной и эгоистичной любовью, у меня лишь кольнуло где-то под левой грудью, словно отголоском вчерашней сердечной боли…

И вдруг что-то во мне перевернулось, душа взбунтовалась и запросилась наружу! Во мне, очевидно, заговорили гены моей взбалмошной мамаши. Слетев вниз и передав Мише письмо Левина и записку Варнавы, я сказала ему, что у меня появилось какое-то срочное дело, что мне необходимо побыть немного дома и чтобы он, передав эти послания, возвращался поскорее сюда за мной. Миша смотрел на меня со страхом, очевидно, не в силах забыть о недавней угрозе, и, глядя на его круглое и розовое лицо, мне захотелось рассмеяться.

– Так я вернусь за тобой через час? – переспросил он на всякий случай, в то время как в его бритой голове, словно в трансформаторе, гудели от перенапряжения две глобальные мысли: уезжать или не уезжать. И пока шла эта тяжкая умственная работа, я снова скрылась в подъезде. В конечном счете первая мысль взяла верх – я услышала, как заурчал мотор и машина тронулась с места…

Думала ли я в это время об Изольде? Ничуть. Какая ей, в сущности, разница, дома ли я или у Ивана? Ее душевное спокойствие, которое я посмела нарушить, и без того было призрачным, как все вокруг. И первым призраком ее сегодняшней жизни была, конечно же, Елена Пунш. Но Изольда ничего этого не знала, а раскрывать ей глаза на эту из ряда вон выходящую правду я не имела права. Даже если бы рассказ о посещении могилы Пунш в Адлере я подкрепила живой иллюстрацией – синим бархатным бантом с ее волос, который до сих пор лежал в моей сумочке, навряд ли это произвело бы на Изольду должное впечатление.

Потому я вернулась домой, заперлась, приняла душ, вытерлась любимым полотенцем, высушила феном волосы, выпила кофе, надела свое лучшее, «неформальное» платье с такой же чумовой курточкой, нацепила огромные немецкие деревянные сабо, напоминающие нормальному человеку пресс-папье, и вышла в таком виде из дома. Мне захотелось сделать что-то эдакое, сумасшедшее, совершить какую-то дикую выходку, чтобы разрядиться, прийти в себя после «отдыха» в Адлере, где на кладбище под мраморными плитами устроили себе лежбище чрезмерно активные покойницы с завидным цирковым стажем… И я поехала в «Ротонду». Но было очень рано, и бар был закрыт. Не понимая, что со мной происходит, я решила разыскать Варнаву, но на полпути в адвокатскую контору, где работал Галицкий, передумала и зашла в первое попавшееся кафе, чтобы немного перекусить и успокоиться. Мне казалось, что кто-то толкает меня в спину и пытается направить куда-то, но куда, я пока не понимала. Я много читала о паранормальных явлениях, в моей голове существовал достаточно объемный файл с информацией о потусторонних силах, влияющих на человеческую жизнь, и прочей, захватывающей дух чепухой, но никогда еще неподвластные моей воле силы с таким упорством не испытывали мое терпение, пытаясь куда-то направить мои мысли и тело! И я сдалась. Выпив в кафе немного коньяку и закусив лимоном, я вышла, и мои ноги сами привели меня к служебному входу в цирк. Да, слишком многое указывало на то, что Елену Пунш – виновницу всех наших бед и проблем, женщину, с именем которой было связано несколько громких преступлений и из-за которой я сама чуть не лишилась жизни, – надо было искать именно в цирке. И если Изольде не удалось вытрясти из Максимова максимум информации, которая могла бы помочь нам в расследовании, то теперь вместо нее это намеревалась проделать я.

Тетка в подробностях рассказала мне и о своей встрече с ненастоящими Розой и Катей, и о том, как напился в ее присутствии негодяй Максимов, словом, обо всем и даже о Юре, но она не спросила у Максимова самого главного – почему он так ненавидит Юру Лебедева и зачем ему было рассказывать, что тот хотел убить свою жену.

В стеклянной конторке сидел какой-то мрачный мужичонка с испитым лицом. Увидев меня, он нахмурился и спросил, к кому я пришла.

– Я ищу Елену Пунш, – сказала я и чуть ли не просунула голову в стеклянное окошко. – Вы не знаете, где она?

– Да вы что… – замотал он головой, прогоняя невеселое похмелье и дремоту. – Она же давно померла, Ленка-то…

– Как же это она померла, если я сама недавно видела ее, да и не только я… Врете вы все…

– Да вы что! – повторил он, тараща на меня глаза. – Она умерла от воспаления легких.

– А ее муж?

– Юрка-то, Лебедев? Он живой, у него дом где-то на юге, в Краснодарском крае. А вы-то им кто будете?

– Тогда позовите мне Катю и Розу, – не отвечая на вопрос, заявила я. – Только побыстрее.

– А они в гостинице, это рядом, через стенку…

Я вышла на улицу, покачиваясь от переполнявших меня непонятных чувств. Катя и Роза… Зачем мне было встречаться и разговаривать с ними? Я не знала. Но все равно поднялась на крыльцо цирковой гостиницы, подошла к администраторше и спросила, могу ли я увидеть маленьких женщин-саксофонисток – Катю и Розу.

– Двадцать четвертый номер, это на втором этаже, – равнодушным голосом ответила администраторша, не выпуская из рук вязанье.

– Спасибо.

Я поднялась по узкой мраморной лестнице на второй этаж, прошлась по красной ковровой дорожке почти до конца коридора и постучала в дверь с табличкой «24».

– Войдите, – услышала я тонкий детский голосок и открыла дверь.

Зрелище, представшее передо мной, напоминало своими сюрреалистическими красками и настроением фильмы Бертрана Блие или даже Бунюэля.

Длинная узкая комната с двумя кроватями, на которых лежат в траурных кружевных одеждах крохотные женщины – фарфоровые куклы с черными потеками вокруг глаз…

В центре на небольшом полированном столике бутылка красного вина и две – пива, рядом стоят высокие узкие стаканы со следами красной помады на краях. Пахнет, соответственно, и пивом, и вином, и какими-то горьковато-пряными духами.

– Проходите, – сказала одна из женщин и жестом пригласила меня присесть в стоявшее ближе к двери кресло. – Садитесь. Вы кто?

– Меня зовут Валентина. У меня к вам несколько вопросов.

– Вы журналистка? – спросила другая женщина и икнула, при этом ножки ее в черных прозрачных чулочках судорожно дернулись, словно ей было холодно и неуютно на кровати. Да и вообще выглядели они обе неважно… – Понимаете, мы только что с похорон Кати и Розы…

Я поняла, что речь идет о настоящих Кате и Розе, о которых мне рассказала Изольда, их трупы она увидела в морге у Володи Желткова. Меня даже передернуло.

– Почему же вы сказали моей тетке, Изольде Павловне Хлудневой, следователю прокуратуры, что были почти незнакомы с ними, что они навязывались вам, просились в вашу труппу, когда в действительности вы сами присвоили их артистические псевдонимы, использовали их сценарии, музыкальные номера и даже стиль… Зачем вы это сделали?

– У вас есть работа? – спросила голубоглазая малышка. По описанию Изольды я поняла, что это Роза.

– Нет, а что?

– Значит, вас кто-то содержит, а у нас контракт, и мы полностью зависим от Максимова. Ваша тетя ищет преступников и получает за это деньги, и мы не обязаны ей помогать…

– Но эти же самые преступники убили Катю и Розу, которых вы сегодня хоронили…

– Мы могли бы вам кое-что рассказать, но ведь это всплывет, и мы потеряем работу, – всхлипнув, сказала Катя. – Но и молчать я тоже не могу! У меня перед глазами их лица и эти маленькие гробики… Это были чудесные женщины, настоящие артистки, а когда они вышли в тираж, их убили и распотрошили, словно уток…

– Вы знаете, кто их убил и за что?

– Не могли бы вы запереть дверь? – спросила Роза и, приподнявшись на постели, достала из-под подушки носовой платок и шумно высморкалась. Затем в ее руках откуда ни возьмись появилась пудреница, и она принялась припудривать маленький аккуратный носик, затем выудила из кармашка черного бархатного жакетика губную помаду и начала красить губы.

Я заперла дверь и вернулась в кресло. В это же время, почти синхронно с Розой, принялась приводить себя в порядок и Катя. Ее грустные карие глаза смотрели куда-то мимо меня, в пространство, и я поняла, что она мыслями еще там, на кладбище… Несомненно, я пришла сюда вовремя – они еще жили эмоциями, к тому же в их жилах теперь струилось, будоража воспоминания и чувства, красное вино…

– У них не было денег, и они подрабатывали чем придется… Им не повезло, что у них не было мужей, не было настоящей семьи. Вот они и ездили, куда их попросят…

Я ничего не понимала.

– Куда они ездили и зачем?

– Куда мы – туда и они. Некоторые мужчины любят маленьких женщин… Вы еще не понимаете?..

– Но почему они ездили туда же, куда и вы?

– Да потому, что, если кто-нибудь на нашем представлении «западал» на нас, то вместо нас время с мужчинами проводили Катя и Роза.

– Но ведь это невозможно, вы же молодые, а они…

– В какой-то степени помогал грим и похожие наряды. Потом не забывайте, нас, как правило, видели на расстоянии, а кавалеры обычно бывали под хмельком. У Розы и Кати не было выбора… А так – хоть какие-то деньги.

– Но кто и за что мог их убить?

– Они связались с плохой компанией – квартирные кражи… – вздохнула Катя и раскурила маленькую коричневую сигаретку. – Они же маленькие, всюду пролезут…

Я не верила своим ушам.

– А подозревали, наверное, ВАС?

– Подозревали. Потому что кражи, а то и убийства (но убивали, разумеется, не они), случались именно в тех местах, где проходили наши гастроли… Но у нас было алиби. ЖЕЛЕЗНОЕ АЛИБИ.

И хотя для такого рода информации малышки выглядели чересчур спокойными, я начинала кое-что понимать. Катя с Розой грабили квартиры, но были защищены алиби, которое им обеспечивали их младшие подруги.

– Они вам платили?

– Конечно. В основном это происходило летом, на море…

Я не понимала, зачем они мне это рассказывают, тем более что я сама представилась как племянница следователя прокуратуры.

– Но в последнее время им в основном поручали что-то куда-то перевезти, какой-то небольшой, но ценный груз, деньги… Мы предупреждали их, что это опасно, что пора остановиться, завязать, но разве бы им позволили выйти из игры… Да и мы сами теперь в дерьме…

– А Максимов? Он знал?..

– Максимов – пьяница, он ничего не умеет, халтурит, а все деньги забирает себе… Нет, он ничего не знал, потому что ему нельзя доверять.

– А зачем же вы мне это все рассказали?

– Да потому, что Кати и Розы больше нет. Они уже никому и никогда не принесут зла. Они – в земле, и скоро их сожрут черви…

У меня голова кружилась от услышанного. Кто бы мог подумать, что эти взволнованные крошки так раскроются передо мной.

– А Елена Пунш? – Я чувствовала, как начинает дергаться левое веко. Не хватало только грохнуться в обморок!

– А Елена Пунш здесь ни при чем. Она умерла лет пять назад. Мы ее не видели, только на афишах, и знаем, что она была женой Лебедева и ушла от него, прибрав к рукам все его денежки…

Меня снова сбивали с толку. Я так и не поняла, кто кого ограбил: Елена Пунш ли своего мужа или Лебедев – ее. Я решила не останавливаться.

– Понимаете, в чем дело. Убиты несколько человек, и везде, где совершалось преступление, видели девушку, как две капли воды похожую на Елену Пунш. Вам ничего об этом не известно?

– Нет. Мы только знаем, что она умерла от воспаления легких в девяносто четвертом…

– Вы были на ее похоронах?

– Нет, но после похорон побывали с Максимовым на кладбище, относили цветы на могилку. Ходили слухи, что это Юра ее убил, он все грозился сбросить ее откуда-нибудь сверху; вечно напьется и несет всякую чушь… Вот и докаркался – она умерла сама.

– Это точно не он ее убил?

– Юра на это не способен. К тому же он очень сильно любил свою жену. Говорят, она была необыкновенно красивой…

– А вам ничего не известно о ее платьях? Говорят, что Юра заставлял ее носить какие-то странные платья…

– Ничего он не заставлял, просто у нее был свой артистический гардероб, и платья были выдержаны в определенном стиле… Вот если у нас, к примеру, все шилось, как на девочек – рюшки, оборочки, кокеточки, то у Елены были шикарные стильные платья в духе пятидесятых годов, и сшиты эти платья были Юриной мамой… Но я видела их только на фотографиях…

В голове моей все спуталось, и я не знала, о чем еще расспросить этих разоткровенничавшихся малышек. Главный вопрос так и остался без ответа – где Пунш? Она умерла. Интересно, что бы они подумали, расскажи я им жуткую историю о том, как провожала эту самую Пунш на кладбище и как помогала ей укладываться в гроб, расправляя складки ее платья, чтобы их не прищемило плитой. Я чувствовала и откуда-то знала, что и кладбище было настоящим, и могила, и Пунш… И это точно была она! Но как могла она существовать в двух параллельных, несовместимых мирах – в загробном и реальном, где много солнца, цветов и травы?! Нет, вот этого я постичь умом не могла! Только чувствами.

Я отказалась от предложенного вина, поблагодарила Катю и Розу за разговор и решила удалиться, понимая, насколько угнетены они сейчас, ведь, по сути, малышки присутствовали на похоронах своих напарниц и перспектива закончить жизнь так же, как те, не могла не показаться им картинкой из преисподней. Теперь мне необходимо было встретиться с Максимовым. На мой взгляд, Изольда явно поторопилась оставить его в покое, потому что такие пьющие слабовольные люди зачастую знают гораздо больше, чем это может показаться. Ради денег они могут пойти на многое, быть может, поэтому я и подозревала его в связи с Пунш. Очевидным было то, что вся ее жизнь прочно связана с криминальной деятельностью, но тогда почему же никто в городе ничего не слышал о ней, и это звучное, как хлопок шампанского, имя не было известно даже многочисленным агентам тетки – выходцам из этого самого криминального мира?!

В моей голове постепенно сформировалась почти визуальная структура, стержнем которой являлась Пунш – организатор и инициатор грабежей и убийств, совершавшихся при непосредственном участии Кати и Розы. И как же это Максимов, нынешний руководитель труппы, ничего не знал о том прикрытии, которое осуществлялось его подопечными, обеспечивающими преступникам «железное алиби»? Ведь правоохранительные органы, проводившие параллель между совершавшимися в разных городах преступлениями и гастролями безобидного с виду коллектива лилипутов, в первую очередь наверняка обращались с вопросами именно к Максимову! И кто, как не он, имел возможность создавать эти липовые алиби, возможно, подключая в качестве свидетелей и совершенно нейтральных, рядовых артистов?

Для того чтобы выяснить, работает Максимов на Пунш или нет, мне необходимо было спровоцировать его, прижать к стенке, чтобы он уже не мог отпереться, отказаться хотя бы от знакомства с Пунш… или ее призраком… Но как? Разве что появившись перед ним в ее обличье? Но где взять ее платья? Ведь она забрала у меня свой чемодан еще там, в Адлере.

И тут я вспомнила про шарабан! Ведь Пунш любила кататься на цирковом шарабане!

Я снова вернулась в цирк, подошла к конторке вахтера и задала ему вопрос, где и у кого я могу арендовать на время цирковой шарабан. Выяснилось, что это можно сделать хоть сейчас, заплатив пятьдесят рублей за час и оставив приличный залог и свой документ.

– Так это вы заправляете шарабаном? – удивилась я. – И это все вполне официально?

– Полуофициально, – хмыкнул мужичонка и покачал головой: – А вам все официально подавай, с квитанциями? Тогда будете кататься за сто рублей. Ну что, есть разница?

– Но Елене Пунш вы давали его совсем бесплатно! – заметила я раздраженным тоном, как если бы действительно была уверена в этом.

– Так это же было ночью! К тому же она своя и расплачивалась со мной вином. Она единственная, кто знал мой вкус, и всегда покупала мне клюквенную настойку.

И тут, понимая, что проговорился, вахтер-алкоголик поднял на меня водянистые глаза и замер, ожидая моей реакции на его слова.

– Вы же час назад говорили мне, что она умерла!

– Да, она умерла, но потом вернулась.

Он сглотнул – при этом кадык его дернулся – и посмотрел на меня чуть ли не с извиняющимся видом.

– Да-да, вернулась, спустя много лет, такая же красивая и молодая. Она пришла как-то ночью, и я, понимая, что у меня «беляк», что такого не может быть, отдал ей шарабан на всю ночь! Мы потом пили за ее здоровье, вместе с нами был ее приятель… Уж не знаю, как вам все это объяснить, но я видел ее вот как вас! У нее и голос был такой же, и одежда, и все… Когда после этого в цирк заглянул Лебедев, ее бывший муж, и я, угостив его вином, рассказал о ее возвращении, он лишь махнул рукой и сказал, что это не она… Я, конечно, сильно выпил, потому что на трезвую голову рассказывать кому-нибудь про такое не станешь, верно? Но он все равно сказал, что это не она, что это, как он выразился, «какая-то стерва», которая хочет его подставить. И тогда я подумал, что у Юры едет крыша. Но, с другой стороны, не оба же мы спятили?! Я рассказал ему и про шарабан, потому что Лена, настоящая Лена, любила кататься на шарабане по городу и купаться на пляже ночью… Но Юра уперся как бык и все повторял и повторял, что это не Лена, что настоящая Лена умерла, а это совершенно другая женщина, которая, я уже говорил, хочет подставить его… Но зачем, я думаю, подставлять его, кому он нужен?

– А когда вы видели ее в последний раз?

– Кого?

– Ту, которую Юра называл стервой?

– Вообще-то… она заходила сюда вчера…

– За шарабаном?

– Нет, ей, похоже, было не до шарабана, она сказала, что ей негде переночевать, и попросилась ко мне сюда, здесь вот у меня комнатка небольшая, с плиткой и диваном.

– И вы пустили ее? – Я не верила своим ушам.

– Конечно. Она же пришла не с пустыми руками, а с вином, колбасой и сладкими булочками. У нее были вещи, так она оставила их у меня и сказала, что вернется вечером…

– И снова переночует у вас?

«Господи, – подумала я тогда, – неужели мы наконец-то сможем ее поймать?!»

В голове моей уже созрел план: я сейчас же возвращаюсь к себе домой и дожидаюсь там Мишу (я была уверена, что он не вернется к Ивану один и будет ожидать меня до победного конца), затем мы с ним едем в лес, забираем Ивана, Изольду и Смоленскую и ночью в цирке ловим Пунш!

Я бы, вероятно, так и поступила, если бы не думала о Максимове. Мне нужны были доказательства его причастности ко всем преступлениям, поскольку Пунш представлялась мне тогда существом без плоти. Слишком уж многое на это указывало: ее могилы в разных городах, разлагавшаяся на глазах кожа, странное поведение… Да, как это ни печально, но в тот момент я действительно полагала, что мы имеем дело с фантомом…

Мои рассуждения были просты и сводились к следующему: Пунш если и придет вечером в цирк, то уже никуда от нас не денется, а сейчас, пока у вахтера в комнате лежат ее вещи, было бы неплохо воспользоваться ими, чтобы в одном из ее платьев показаться перед Максимовым. По его поведению можно будет догадаться о том, какую роль он играл во всей этой истории с убийствами на побережье Черного моря и расстрелом Кати и Розы…

– Вы рассказали мне какую-то совершенно невероятную байку о воскресшей из мертвых Пунш… Вы считаете это нормальным? – спросила я вахтера, глядя ему прямо в глаза. Я видела перед собой испуганного пьяницу, алкоголика, для которого выпивка в жизни заменяла саму жизнь, а потому с ним можно было легко договориться. – Я хоть и не Пунш и не знаю ваших вкусов, но так же попала в сложное положение, и мне тоже негде перекантоваться… Вы не могли бы и меня пустить хоть на время в свою каморку… Деньги у меня есть, и вы прямо сейчас сможете купить себе любую настойку, калиновую или клюквенную, причем не одну… А я подежурю здесь за вас, пока вы ходите в магазин. Ну как?

В моей руке появилась сотенная купюра, и вахтер, имени которого я не знала, просто затрясся, услышав мое предложение.

– Договорились… Если кто меня спросит, я в туалете, хорошо? – торопливо пробормотал он, схватил деньги и быстрым шагом направился к выходу.

Он ушел, а я открыла дверь его комнаты, примыкающей к стеклянной конторке, и увидела уже знакомый мне чемодан, тот самый, который сама же, по сути, и украла в свое время из бывшей квартиры Варнавы…

Мне понадобилось всего четверть часа, чтобы надеть на себя то самое желтое платье Пунш, в котором я была в день гибели цыгана и Кати с Розой, день, когда я совершенно фантастическим образом разбогатела на несколько сот тысяч долларов – на сумму, так и не пересчитанную мною и, возможно даже, куда большую, чем я предполагала.

Почему я остановила свой выбор именно на этом платье, ответить трудно. Возможно, потому, что мне вспомнились слова Пунш о том, что эти платья приносили ей удачу, мне же, в частности, удачу принесло именно желтое платье.

Стянув волосы в хвост и закрепив его на макушке, я дрожащими от волнения руками достала из сумочки помаду, тушь и сделала все возможное, чтобы мое лицо было ярче, выразительнее, пусть даже вульгарнее.

В чемодане я обнаружила и туфельки на шпильках, которые очень подходили к платью.

Я собиралась уже захлопнуть чемодан, как вдруг внимание мое привлек красный полиэтиленовый пакет с каким-то серым мехом внутри. Сгорая от любопытства, я открыла его, сунула пальцы внутрь и была очень удивлена, когда, зацепив нечто мягкое и пушистое, извлекла наружу клок шерсти, похожей на кроличью. В некоторых местах пух и шерстинки были склеены сгустками крови… В голову сразу же полезли мысли о черной магии, но, как ни пыталась я вспомнить, какое отношение может иметь кроличий или заячий пух к колдовству и прочим дьявольским штучкам, кроме сушеных лягушек, разрубленных птиц и куриных лапок, ничего не припоминалось…

Мне показалось, что я слышу шаги, а потому надо было срочно уходить. Не утруждая себя водворением шерсти обратно в пакет, я упрятала этот серый, в запекшейся крови пушистый комок куда-то в складки лежащего на поверхности чемодана черного бархатного платья, в освободившийся пакет торопливо сунула свою одежду и бросилась вон из комнаты.

Когда я выходила, мне казалось, что я – это не я, а Пунш. Платье, словно вторая кожа, очевидно, несло в себе ЕЕ энергетику…

Поскольку вахтера еще не было, я беспрепятственно прошла сквозь «вертушку» в глубь цирка, вдохнула в себя специфический запах конюшни, бросила взгляд на стоящих в аккуратных и чистых стойлах серых и белых лошадок и, толкнув впереди себя дверь, оказалась в маленьком открытом дворике, где увидела микроавтобус с привязанным к нему толстым злобным ротвейлером. Пес так рванул мне навстречу, что чуть не сорвался с поводка. Испугавшись, я кинулась обратно и, не помня себя от страха, взлетела по лестнице на второй этаж.

Какой-то рабочий в голубом комбинезоне, встретившийся мне на лестнице, показал, где находится гримерная Максимова.

Пройдя несколько метров по коридору и увидев ярко-розовую дверь, я остановилась и постучала в нее.

– Войдите! – услышала я и вошла.

Невероятно высокий худой человек лежал на диване и курил. В комнате и без того был спертый, тяжелый дух, настоянный на запахах пудры, какого-то дешевого одеколона и перегара, а тут еще и дым…

Я стояла в дверях и молча смотрела на Максимова, ожидая какой-нибудь реакции. Он вдруг вскочил, сел, затушил окурок, раздавив его на полу своим желтым огромным, явно клоунским башмаком, и произнес, будто отчитался:

– Я… все как договорились. Его автобус во дворе, видела? Он согласился, и я купил… Можешь забирать его хоть сейчас. Или принесу тебе сумку вниз, к Кузьмичу. Все-таки тяжесть…

Ничего не понимая, я лишь кивнула. Хотя в принципе, кое-что мне было ясно: некто, чей автобус стоял сейчас во дворе, продал Максимову для Пунш нечто тяжелое, умещающееся в сумке. Оставалось только выяснить, кто хозяин автобуса и какие у него дела с Пунш или с Максимовым. Кто хозяин, я узнала уже спустя минуту у Кузьмича, вахтера, после чего покинула пахнущий лошадками и смертью цирк…

Глава 17

Когда вышли все сроки, а машина с Мишей и Валентиной так и не вернулась, Смоленская решительно заявила:

– Все! Времени ждать у нас больше нет. Если мы сейчас не сделаем это, другой такой возможности может и не представиться… Валентина – человек взрослый, самостоятельный, возможно, она узнала нечто такое, что поможет нам впоследствии, хотя не исключено, что ее задержали… Тогда тем более нам нельзя медлить. Иван, возьмите на всякий случай пару лопат, и поедем. Пока еще светло…

Изольда, которая выкурила к этому времени почти полпачки сигарет, тоже кивнула в знак согласия.

– Хорошо, выходим. Документы все при мне… Кто знает, может, нам повезет и мы хотя бы узнаем, КТО ТАМ… Вот только Володю Желткова я не предупредила, не успела… Но даже если он сегодня не дежурит, я позвоню ему домой и уговорю его приехать на работу.

Иван, выслушав их, вышел из дома, вывел из гаража старенькую белую «Ниву», бросил за сиденье две лопаты, фонарь, моток веревки, инструменты и большой холщовый мешок.

– Поехали, – проронил он со вздохом. – Ну, бабоньки, у вас и работка…

На кладбище приехали в семь часов вечера. Изольда со свойственной ей решимостью сразу же позвонила в дверь дома, в котором жил со своей семьей кладбищенский сторож. Еще в машине она объяснила, что проще и легче договориться именно со сторожем, чем встречаться с кладбищенским начальством, тряся перед их носом бумагами – разрешением на вскрытие могилы… Сторож, он и есть сторож, с него взятки гладки. Ему можно будет даже заплатить за молчание. В случае же, если могила окажется фиктивной, тем более никому и ничего за это не будет, больше того – никто ничего и не узнает! Что касается вопроса, стоит ли показывать сторожу документы, то и это можно будет сделать для солидности, но только мельком, чтобы он так ничего и не понял.

…Дверь открылась, и на пороге появился невысокий коренастый мужичок с красным лицом и хитрыми заплывшими глазками.

Изольда сухо и коротко изложила ему суть просьбы: посодействовать во вскрытии могилы. Сунула ему под нос документы и, не дожидаясь ответа, направилась к машине, словно и мысли допустить не могла, что ей будет отказано.

И действительно, сторож почти побежал вслед за ней и, на ходу бормоча что-то про лопаты и рабочих, сказал ей, что их можно будет прихватить с другой стороны кладбища, где они жгут костер и пекут картошку.

Так, спустя несколько минут группа из шести человек: Иван, Изольда, Катя, сторож и два землекопа – уже стояла возле могилы Елены Пунш. Рабочие, два хмурых парня, которых оторвали от вечерней трапезы, состоящей из печеной картошки, луковицы и самогона, без труда открыли калитку оградки, сняли и вынесли на дорогу памятник и, взяв в руки по лопате, принялись копать.

Изольда со Смоленской отошли в сторону.

– Послушай, ну куда могла деться Валентина? – Изольда достала очередную сигарету и закурила. – Что это за девчонка такая?..

– Она могла встретить какого-нибудь приятеля… Она тоже живой человек, и у нее, кроме твоих проблем, есть еще и свои…

– Варнава! Я поняла, он мог вернуться! И как же это я сразу не догадалась!

При воспоминании о Варнаве она занервничала еще больше.

– Знаешь, Катя, я рассказала тебе про него, про Валентину, и ты сделала вид, что поняла меня, ведь так? Но я-то чувствую, что ты тоже в душе презираешь меня… Да, согласна, я поступила дурно, но я ведь женщина, хотя никто, ну просто никто не хочет этого замечать… Все видят во мне лишь машину! А он мне говорил такие слова, так меня обнимал… И еще – я знала, что это всего на одну ночь… Мне казалось, что все закончится раньше, что Валентина ничего не увидит и не услышит… Я свинья, конечно, я свинья…

Она заплакала.

– Не узнаю тебя, Изольда, но и завидую по-хорошему. Ко мне в постель что-то никто не рвется. Даже Миша Левин, с которым мы провели целую ночь вдвоем, беседуя о деле, никак не отреагировал на мое присутствие. А ведь он бабник…

Иван позвал их. И от его зова у Изольды подкосились ноги. Ей стало страшно.

– Ты говоришь, что не узнаешь меня, – прошептала она, клацая зубами, когда они с Катей подходили к вскрытой могиле, – да я и сама себя не узнаю…

– Успокойся… Неприятная процедура, конечно, но что поделаешь? Надо же когда-то добраться до истины, даже если для этого приходится вскрывать могилу…

Было еще достаточно светло, но Иван все же посветил вниз фонарем, и Изольда увидела крышку гроба.

– Ну вот и гроб, пожалуйста… Значит, могила все-таки не фиктивная, – тихо произнесла Смоленская, чтобы ее не услышали рабочие со сторожем. И добавила уже громко: – Копайте дальше, ребята…

Через некоторое время с помощью веревок и одного из рабочих, спустившегося в могилу, чтобы обвить гроб петлей, прах Елены Пунш был поднят наверх. Рабочих и сторожа попросили отойти в сторону, после чего Иван собственноручно отодрал крышку гроба, снял ее и отпрянул…

– Ничего не понимаю, – Смоленская, натянув на правую руку резиновую перчатку, потрогала нечто бесформенное, уложенное в несколько рядов вдоль гроба и напоминающее рыбьи кости, припорошенные чем-то коричневым, мерзким… – Что это? А это?

Она выудила из-под костей две истлевшие бурые книжицы и, присев, аккуратно разложила их на земле.

– Ребята, вы что-нибудь понимаете?

Но Изольда уже ничего не понимала – она отбежала за куст: ее рвало.

– Иван, – нервничая, крикнула Смоленская, – давайте сюда ваш мешок, сложим все это и отвезем вашему Желткову, может, он что скажет…

Странное содержимое гроба было аккуратно переложено в мешок, книги же, непонятно каким образом туда попавшие, Смоленская упаковала в полиэтиленовые пакеты и сама вместе с мешком донесла до машины.

Иван еще оставался некоторое время возле могилы, чтобы проследить за тем, как будет опущен на место уже пустой гроб. Рабочие должны были вновь засыпать его землей, установить на нем памятник, словом, решено было тщательнейшим образом замаскировать свое неожиданное вмешательство в кладбищенскую спокойную жизнь, чтобы проснувшийся наутро сторож, увидев могилу, подумал, что все это ему приснилось, что никто не приезжал вечером с какими-то документами на вскрытие и что никакого гроба он не видел…

Иван, взяв с рабочих слово помалкивать о случившемся, щедро с ними расплатился и, пожелав им спокойной ночи, вывел ослабевшую Изольду с кладбища.

– Это нервы, – сказал он, помогая ей сесть в машину, где уже ждала их, пристроившись рядом со своими находками, Смоленская.

В машине Иван дал Изольде фляжку со спиртом, после пары глотков которого она немного пришла в себя.

– Я хочу взглянуть на эти книги, – потребовала она, и Екатерина протянула ей одну из книг. – Жалко, что я без перчаток, а то бы непременно полистала…

Жесткая обложка довольно большой и толстой книги еще хранила на себе следы красно-черного рисунка, но, лишь приглядевшись пристальнее, Изольде удалось рассмотреть женский силуэт и даже несколько букв названия.

– Смотрите, последнее слово «платье»… – Понимая, что она рискует порвать полуистлевшую книгу, Изольда в нетерпении прямо через прозрачную пленку пакета попыталась раскрыть и заглянуть внутрь фолианта и была поражена, когда увидела рисунок, похожий на выкройку. – Что это, книга с выкройками? Кому же это в голову пришло похоронить книгу?

– Не книгу, а книги! – поправила ее Смоленская, пытавшаяся на заднем сиденье разглядеть еще один томик. – А у меня здесь ничего не видно, от сырости вся покрылась плесенью, да и обложка мягкая… Но я думаю, что эти книги оказались там не случайно… А рыбьи кости… Я заметила среди них и косточки побольше, похожие на кошачьи…

– Катя! Меня сейчас снова вырвет!..

– Все, молчу-молчу. Иван, ты везешь нас в морг?

– Я везу не вас, а ваши мешки, – мрачно откликнулся Иван, – вы еще слишком молоды для морга… Изольда, а ты точно уверена, что тебя там не схватят и что твой Желтков не выдаст тебя с потрохами?

– Как же он может меня выдать, если даже не знает, что я к нему еду… Главное, чтобы он оказался на месте. Если же нет, то придется останавливаться возле телефона-автомата и звонить ему домой… Что-то я вся дрожу…

– А ты не дрожи, я пойду первая и поговорю с ним. Вот только не уверена, что он сможет нам помочь – кости-то не человеческие; а что, если и он не сумеет определить, кого похоронили в этом гробу… Брр… Ну и в историю я с вами вляпалась. Думала, что увижу прах женщины, а здесь – черт-те что!

Машина остановилась в двух шагах от центральных ворот клинического городка, где и находился морг…

Смоленская скрылась за дверью печального заведения и появилась спустя пару минут довольная, с выставленным вперед большим пальцем правой руки, что означало: порядок!

– Пошли, Изольда, твой Желтков там и ждет тебя. Ты бы видела, как он обрадовался, услышав, что ты здесь… А ты, Иван, подожди нас в машине, хорошо? Если что, посигналишь… Хотя… тогда будет уже поздно, разве что нам с Изольдой придется раздеться и лечь на столы, притворившись трупами…

– Ну и юмор у вас, Екатерина Ивановна, – покачал головой Иван и перекрестил их, благословляя: – С богом!

В прохладном коридоре их встретил Желтков. Увидев Изольду, он обнял ее:

– Я ждал тебя, знал, что ты так просто не сдашься…

– Они приходили по мою душу? – спросила Изольда.

– Нет, не приходили, но звонили и предупреждали, что как только объявишься, чтобы немедленно сообщил, ведь у тебя на руках разрешение на эксгумацию трупа, так? И где же ваш труп?

Они уже вошли в просторный, залитый бледным светом зал, и Смоленская, подняв мешок, спросила:

– Куда ВСЕ ЭТО выложить?

Даже циничный Желтков удивился тому, каким обыденным тоном это было произнесено.

– А вы ничего… того… москвичи… крутые… Вот сюда вываливайте… А тут что, расчлененное тело?

– Это дракон какой-то, который и съел тело…

С этими словами Смоленская вывалила из мешка его содержимое и отошла, предоставив Володе самому хорошенько все рассмотреть.

И уже через минуту услышала захлебывающийся голос Желткова:

– Ну все! Конечно! Я так и думал! Но никому не говорил, потому что все посчитали бы меня за идиота! А ведь это же он, он, и я знал, догадывался, каким образом был убит Блюмер! Вот это да! Да вы себе даже представить не можете, что это за находка! Где вы его нашли?

– В гробу, – у Изольды даже волосы на голове зашевелились. – Но кто это, о ком ты говоришь?

– А это, внутри у него, видите кто? Нет? Вот здесь фрагменты шерсти, серой шерсти… Да уж, кто бы мог подумать… – Желтков в сильнейшем волнении принялся зачем-то растирать свои уши.

– Катя, по-моему, Желтков спятил, – пожала плечами Изольда. – Жаль, что мы спирт оставили в машине… Я чувствую, что мы сейчас услышим нечто жуткое…

– Спирт? Да бог с ним! – очнулся радостный и возбужденный Желтков, теперь уже энергично потирая руки и весь трясясь от предвкушения чего-то приятного. – У меня водочка есть, вы как, не побрезгуете?

– Если ты не перегнал ее из какого-нибудь жмурика, то не побрезгуем, – ответила Изольда и снова почувствовала прилив тошноты.

* * *

В стеклянной конторке служебного входа сильно пахло клюквой и пирожками с мясом – это устроил себе праздник живота мой вахтер Кузьмич, который, увидев меня, широко улыбнулся, показывая гнилые зубы и взглядом приглашая меня последовать его примеру и попробовать клюквенной настойки, две бутылки которой стояли прямо на столе, на виду у всех.

Странно, но никого в холле я так ни разу и не увидела, словно все вымерли. И лишь лошадки, славные чистенькие лошадки, били копытами землю и фыркали, напоминая этими звуками и крепким запахом навоза, что я пока еще находилась именно в цирке, а не в сумасшедшем доме.

Пора было возвращаться в лес, к Ивану, Изольде и Смоленской, чтобы рассказать им все, что мне стало известно за этот безумный, богатый на события и впечатления день.

Но перед тем, как вернуться к моему дому, где меня наверняка поджидала машина с водителем по имени Миша, я все же рискнула взять такси и доехать до адвокатской конторы, в которой трудился Константин Галицкий – на сегодняшний день доверенное лицо Варнавы.

Понимая, что уже поздно и ни один уважающий себя адвокат не станет так долго засиживаться на работе, когда у него есть возможность провести вечер в более комфортной обстановке, я тем не менее надеялась на чудо. И, как выяснилось, не зря.

Уборщица, встретив меня на лестнице, сначала довольно грубо заметила мне, что уже поздно и никого нет, но, когда я спросила ее, не оставили ли Галицкий или Мещанинов записку для Хлудневой, она, встрепенувшись, что-то промычала и исчезла в одном из кабинетов. Вернулась она с конвертом и, попросив предъявить какой-нибудь документ, удостоверяющий личность, довольно долго изучала фотографию на моем паспорте, и только после этого вручила конверт мне. На конверте зелеными чернилами было выведено: «Хлудневым – Валентине или Изольде».

Я тут же, забыв о присутствии постороннего человека, вскрыла конверт, но была страшно разочарована, когда обнаружила, что он пуст.

– Что, пустой?

У меня в ушах зашумело, и тело стало наливаться теплым воском слабости… Прямо как там, где я стояла у могильной плиты, под которой находилась молодая женщина в синем платье…

– Здесь не было другой девушки, которая бы спрашивала про Мещанинова?.. – спросила я уборщицу, смотрящую на меня с искренним сочувствием.

– Была одна, но покрутила конверт и ушла, сказала, что это не для нее…

Сердце мое забилось – да, это была она, Пунш, которая снова опередила меня, встала на моем пути и теперь, возможно, с моей помощью хотела выйти на Варнаву или же, наоборот, с его помощью выйти на меня, чтобы вновь заставить меня проводить ее туда, откуда не возвращаются…

С разорванным конвертом в руках я устало опустилась на предложенный мне стул. Где-то внутри меня клокотали и возмущение, и страх, и готовые разорвать мою грудь рыдания. Я не понимала, зачем я здесь и как могло такое случиться, что я вообще влипла в эту историю. Неужели все дело в Варнаве, в том утробном и животном чувстве, зародившемся в моем теле в день, когда я впервые увидела на перроне вокзала красивого мужчину и, потеряв всякий стыд, отдалась ему чуть ли не в первую встречу?! Да пропади пропадом такая любовь, такая страсть и тот огненный чай с лимоном, вместе с которым я выпила отраву, именуемую желанием!.. И не это ли желание погубило многих женщин, сошедших с ума от любви по серым ли, голубым или черным глазам и этому мужскому запаху, заставлявшему их забыть все, даже долг, честь и покой?

– Вы не знаете домашний телефон Галицкого?

Уборщица, отжав тряпку, встала, выпрямилась во весь свой небольшой рост, вытерла рукавом струящийся по лицу пот и кивнула:

– Знаю, конечно… – И назвала мне заветные шесть цифр.

Я до сих пор спрашиваю себя, а что было бы, если бы я в тот вечер не позвонила Галицкому и не задала ему вопрос… А впрочем, не с моей подачи, так с другой все бы сложилось так, как и должно было сложиться…

Я набрала номер, и почти сразу же там, где-то далеко, взяли трубку и мужской голос бодро произнес:

– Слушаю.

– Господин Галицкий?

– Он самый, – расплылся Константин в невидимой, но осязаемой улыбке.

– Это племянница Изольды Павловны Хлудневой, Валентина.

– Да, Валентина, я слушаю тебя.

– Я здесь, в вашей конторе… Варнава ничего для меня не оставлял?

– Да я же сам оставил вам письмо, в котором по его просьбе сообщил его нынешний адрес. Разве Наталия Владимировна, наша уборщица, ничего тебе не передала?

– Передала, но конверт пуст…

Возникла пауза, в течение которой Галицкий, наверное, соображал, кто бы это мог и при каких обстоятельствах вскрыть конверт.

– Ну да бог с ним, конвертом, я этот адрес и так на память помню, записывай: улица Пушкина, дом тридцать пять «а», квартира шестнадцать. Вопросов тебе лишних задавать не стану, кроме одного: как твоя тетя? С ней все в порядке?

– Мне трудно ответить.

– И правильно. Не отвечай. Но обязательно передай ей при встрече, что я всегда к ее услугам, пусть только позовет. Если нужны деньги, транспорт, сотовый – все в ее распоряжении. Какая-то скотина еще дорого заплатит ей за все это…

– Спасибо, – ответила я растроганно и вдруг подумала о том, что, в сущности, не знаю людей и что этой «скотиной» мог быть кто угодно, даже тот же Галицкий. Ведь как часто бывает, что человек, которому больше всех доверяешь, и оказывается предателем…

Я вышла из конторы с тяжелым чувством, что вмешалась не в свое дело. Да и зачем мне адрес Варнавы, если я не собиралась продолжать наши отношения. К тому же теперь, при встрече, придется ему объяснять свое бегство…

Тем не менее я остановила такси и попросила отвезти меня на улицу Пушкина.

И уже стоя перед дверью, я вдруг поняла, что не смогу позвонить, не смогу позволить Варнаве второй раз поработить меня и превратить в секс-машину.

Я прикоснулась рукой к двери и слегка надавила на нее. Она бесшумно открылась, демонстрируя мне красновато-мутные очертания какой-то мебели… Из глубины квартиры доносился громкий голос, ЕЕ голос…

Это была ловушка, и я в нее попалась. Галицкий! Это он втравил меня в очередную неприятность, сообщив адрес…

Теперь они ругались: Варнава и Пунш. Я отчетливо слышала их голоса.

– Да если бы я только знала, кто она… А ты, ты – полное ничтожество! Все мужчины сделаны из одного теста, которое на глазах разваливается. Вы порочны, эгоистичны и глупы! И мне ничего не стоило обвести тебя вокруг пальца. Ну что ты так на меня смотришь, хочешь ударить? Ударь! Ты сам во всем виноват, я же предлагала тебе войти в долю, все объяснила, как маленькому, на пальцах, а ты что? Испугался? Надо было просто немного нам помочь, а там… хоть трава не расти… Деньги – это свобода, и не мне тебе это объяснять. Но ты сам, по своей глупости, все потерял. Я и не ожидала, что ты настолько…

– Прекрати, нас могут услышать… – Это был уже ЕГО голос, но в нем не было той прежней уверенности и той приятной бархатистости, которая так возбуждала меня и заставляла мою кровь быстрее струиться по жилам. Это был голос надломленного труса, загнанного в угол слабака, потерявшегося перед звериным оскалом этой хищницы.

Я приблизилась к двери, из-за которой доносились голоса, и стоило мне слегка приоткрыть ее, как я увидела всю сцену полностью, со всеми декорациями и потрясающей воображение драматургией…

Варнава сидел за столом, обхватив руками голову, и раскачивался, словно ему было невыносимо больно. Елена Пунш, одетая в голубое платье с черным кантом, стояла напротив него, опершись руками о край стола, как бы нависая над Варнавой, и говорила ему прямо в уши, словно вколачивала…

– Все правильно, ты тогда ничего не знал и мог только догадываться, что именно мы тебе предлагаем, но тем не менее ты никогда не спрашивал, откуда у меня столько денег… Тебе было все равно, каким образом я их зарабатываю. А ведь ты видел, кто мне их приносил, ты видел этого красивого парня, цыгана, который буквально пожирал меня глазами. Но ты всегда молчал и ни о чем меня не спрашивал, а ведь мы жили вместе, ели и спали, любили друг друга. Как же ты мог закрывать глаза на вопиющее несоответствие нашего образа жизни с нашими доходами?! Ты угощал меня скромной выпивкой и второсортными сигаретами, и тебе было наплевать, на какие деньги я покупаю себе белье или туфли! Из тех продуктов, что ты привозил, я бы не смогла приготовить даже суп, между тем как тебя каждый вечер ждал изысканный ужин, приготовленный моими руками… И ты снова делал вид, что не замечаешь, что в доме появились мясо, свежее масло, грибы, икра…

– Но я думал, что денег, которые я давал тебе, хватает, уж во всяком случае, на еду…

– Неправда, ты все лжешь! Этих денег едва бы хватило на туалетную бумагу или шампунь! Мне не хотелось с тобой говорить на эту тему, чтобы не опошлять наши отношения, к тому же я имела глупость мысленно оправдывать твою жадность, называя ее экономностью, хозяйственностью и прочими синонимами, которые, по правде говоря, не имели ничего общего с истинным положением вещей. Но я любила тебя, и мне хотелось, чтобы мы жили весело. К тому же у меня действительно всегда были деньги, которыми я от души делилась с тобой… Но почему, почему ты не схватил за грудки цыгана и не спросил, кто он такой и с какой стати приносит мне такие суммы?! А что, если бы я занималась проституцией, ты бы и в этом случае молчал?.. – Она сорвалась на крик.

– Я думал, что, возможно, ты дочь Лопатина… того самого Лопатина, который сгорел в своей машине, помнишь?.. Он был авторитетом, я знал многих людей, плативших ему дань, кроме того, я сам присутствовал на его похоронах и слышал, как его друзья обещали над его гробом позаботиться о его близких…

– Лопатина? Бог с тобой! У него никого не было, а если кто и был, так он сам, можешь не беспокоиться, обеспечил их всех на несколько поколений вперед… Дань!.. Нужна ему была эта дань, когда у него в Греции целые предприятия, недвижимость, счета… Лопатин – светлая голова. И я завидую тому, как он погиб. Взорвался, а это же один миг…

– Лена, пока еще не поздно, уезжай! Я не знаю, кто тебе дал этот адрес и зачем ты пришла сюда, но то, что ты рассказала мне, ужасно. Как ты могла убить стольких людей? За что?

– Ты идиот, Варнава! Ты ничего не понимаешь и до сих пор еще не уразумел, для чего мы живем. Я не хочу здесь жить, ты понимаешь? Но для того, чтобы выбраться из этой навозной кучи, мне необходимы деньги, много денег… Я еще молода, у меня много сил, а потому всю оставшуюся жизнь я проживу достойно и чисто… И мне плевать на остальных… плебеев без фантазии и ума.

– Чисто?.. Ты сказала, что проживешь достойно и чисто, я не ослышался?

– Да, мы бы забрали и тебя, ты стал бы моим мужем, и у нас были бы дети, но ты сам отказался от своего счастья.

– Ты надеялась, что я соглашусь войти в вашу семью, чтобы убивать ни в чем не повинных людей только за то, что у них есть деньги?

– Да что ты знаешь об этих людях? Взять, к примеру, Мисропяна… Он и все его дружки занимались наркотиками, убивали, по сути, тоже ни в чем не повинных, как ты говоришь, людей – молодняк, подростков! Причем работали в таком масштабе, что тебе и не снилось! И Шахназаров, и Князев, и даже его сестра Васильева, которая коллекционировала бриллианты, были убийцами! Самыми настоящими! А Мухамедьяров, Аскеров?! Это я еще не добралась до Соса, у которого тоже рыльце в пушку, а точнее, не в пушку, а в кокаине!

– Это ты отрезала уши тем двум мужчинам, трупы которых нашли… – Варнава вдруг замотал головой и закрыл ладонями уши. – Господи, да о чем я вообще с тобой говорю?! Ты же убийца! Ведь это о тебе я слышал вчера от одного человека, это ты жила у Полетаевой! Уши… человеческие окровавленные уши в саду, на столе, которые выдали вас… Хоть вы и отгородились высоким бетонным забором…

– Разве можно отгородиться от этих тварей? Но я не знала, дружок, что ты водишь дружбу с таким отребьем, как Машка…

У Варнавы был крайне растерянный вид, но больше всего меня поразило то, что он столько знает о Пунш. Кто такая Полетаева и Маша и каким образом ему стали известны такие подробности про уши?!

– Варнава, ты лопух, и тебе все равно не хватит ума во всем разобраться, а потому в последний раз предлагаю тебе поехать со мной, с нами…

– С кем это, с вами?

– С моей семьей. Ты не должен больше встречаться с Изольдой и Валентиной, это может плохо кончиться и для меня, и для тебя. Если я не успею уехать и меня схватят, прежде чем я разыщу кейс с деньгами, я потяну за собой и тебя, выдам за сообщника.

– Да ты спятила! Я сегодня же найду Изольду и все расскажу ей…

– Не смей при мне произносить это имя! – Пунш, вдруг повернувшись ко мне, как если бы увидела меня, побледнела и замотала головой. – Не смей, слышишь? Да и навряд ли ты теперь ее увидишь. Твоей Изольде – конец.

– Что ты с ней сделала? – Варнава был совсем бледным. – Отвечай, гадина…

– Подбросила ее зажигалочку куда следует, и теперь ей придется попотеть, чтобы доказать свою непричастность к убийствам в Сочи…

– У тебя не в порядке с головой…

– Ты мне нужен, Варнава. Я пришла сюда, чтобы забрать тебя с собой. Поедем, я сумею быстро оформить все документы, и уже завтра к вечеру мы вылетим в Москву, а оттуда – за границу. Если откажешься ты, я заберу с собой Валентину, она вполне заслуживает хорошей жизни… Но я виновата перед ней, ох как сильно виновата… Боюсь, что после нашей встречи у нее повредился рассудок…

– И что ты с ней сделала?

– Это было в Адлере… Я привезла ее на кладбище и инсценировала кое-что, не для слабонервных… Ревность спутала все мои планы… Я и не собиралась ничего такого с ней делать, а могилу приготовила на случай, если у меня не будет алиби и появится свидетель, которого нельзя будет убрать, но показаниям которого – после поездки на кладбище – невозможно будет поверить. Неужели ты еще не понял, что речь идет о Машке? Ее пьянство и распутный образ жизни были мне на руку, но она была чрезмерно болтлива, а потому я собиралась испугать ее…

– Но при чем же здесь Валентина?

– Просто я злилась на нее из-за тебя, у меня в голове не укладывалось, что ты изменяешь мне с ней… Вот я и захотела ее испугать. Я же не знала, что она тебе была нужна только из-за Изольды…

Мне стало жарко от этих слов.

– Ты все понимаешь неправильно! Когда я познакомился с Валентиной, я ничего не знал об Изольде…

– Ну хотя бы мне ты не ври! – огрызнулась Пунш. – Я же свой человек, мне можно говорить все! Поедем со мной, у меня есть деньги и драгоценности, они в Сочи, у нас дома, спрятаны в надежном месте. Это и золото Мисропяна, вернее, лишь часть того, что у него якобы украли… и которым он прикрывался, как фиговым листком, торгуя наркотиками. Там и бриллианты Васильевой… Ее, наверное, все жалеют, считают жертвой маньяка… Да она умерла в считанные минуты! А те, которым она с братцем скармливали наркотики, разве не умерли? Ведь первую дозу малышне дают бесплатно: нате попробуйте, ребятки! И когда уже начинают продавать за денежки, то дают разбавленную дозу, постепенно увеличивая и увеличивая ее, а уж потом дают дозу, которая оказывается роковой для ослабленного организма.

– Ну хорошо, это-то мне еще понятно, но зачем тебе было бросать меня, сбегать, а потом устраивать представление на Воскресенском кладбище? И чья это вообще могила?

– Неважно. Считай, что моя. – Она хрипло рассмеялась. – Ну что ты так на меня смотришь? Скажи спасибо, что я не загримировалась под покойницу, как это сделала для твоей дорогой Валентины…

– А цыган? Что общего у тебя было с цыганом?

– Это был наш человек, он помогал нам, с его помощью мы связывались друг с другом, но в основном с ним работали Катя с Розой, бывшие артистки цирка, лилипуточки, «маленькие», как мы их называли, которые сначала выполняли отвлекающую функцию и обеспечивали иллюзию присутствия на местах преступлений лилипутов…

– Ничего не понимаю, какие еще лилипуты?!

– Там, где совершалось преступление, обязательно видели Катю с Розой, – проговорила она устало, – а их двойники в это самое время гастролировали где-то поблизости… Да тебе не надо этого знать… Потом маленьких саксофонисток убил твой дружок Савелий, когда его ребята нагрянули в Свиной тупик, чтобы перехватить привезенный Катей и Розой кейс с деньгами, и перестреляли всех, кто там был… В том числе и цыгана… Но кейс с деньгами они так и не получили… Он как в воду канул. Хотя я кое-кого подозреваю… Но прежде мне надо проверить.

У меня создавалось впечатление, что она уже разговаривает с собой, и даже не столько разговаривает, как ЗАГОВАРИВАЕТСЯ. Она в это время даже не смотрела на Варнаву, а, отвернувшись к окну, бормотала себе под нос, как бы упорядочивая собственные мысли.

И вдруг, словно очнувшись, резко обернулась и обняла Варнаву, прижавшись щекой к его груди:

– Так ты поедешь со мной? Ты сможешь забыть сейчас все, что я тебе наговорила, и снова полюбить меня, как тогда, когда ты ничего обо мне не знал?..

– Тебя убить мало! – Варнава отшвырнул ее от себя и решительным шагом направился к выходу. Я понимала, что в любую секунду он распахнет дверь и ударит ею меня, но оторваться от щели, открывавшей мне глаза не только на происходящее в этой комнате, но и на Пунш, не могла. Кроме того, я понимала, что она так просто его не отпустит, что если не схватит за руку, то непременно скажет ему что-то оскорбительное или ударит.

И я оказалась права. Пунш кошкой вцепилась в Варнаву, схватила его цепкими пальцами за волосы и с силой прижала к себе:

– Ах ты, мерзавец! Хочешь от меня уйти? От меня? И это после того, как я столько времени содержала тебя, ублажала, кормила, ласкала?.. Неужели ты думаешь, что у меня дрогнет рука покончить с такой тварью, как ты?! Да ты покойник, Варнава! Ты слышишь меня?! Покойник!

– А ты и мне отрежь уши, как делала это своим жертвам… Идиотка! Больная!

Она, тяжело дыша, отступила, и мне было видно, как раздуваются в ненависти ее ноздри, как дрожат ее пальцы, так же по-кошачьи растопыренные и согнутые, направленные острыми кроваво-красными коготками в лицо Варнаве.

– Это я-то идиотка? Я – больная? Да ты просто не можешь смириться с тем, что тебя одурачила такая вот «больная», как я… – Постепенно дыхание ее пришло в норму, и внешне она как будто начала успокаиваться. – Я не стану тебе отрезать уши по той простой причине, что лично ты не причинил мне боли, разве что когда связался с Изольдой. Я коллекционирую уши лишь тех мужчин, которые по отношению к женщине ведут себя по-скотски, которым доставляет удовольствие унижать нас. Ты, слава богу, не из их числа. Больше того, я, пожалуй, возвращу тебе деньги, которые выручила от продажи твоей недвижимости… Забери их назад… они не нужны мне без тебя… Но знай, что в остальном ты такой же, как все они, такой же слюнтяй и размазня, и ты никогда, слышишь, никогда не сможешь понять людей такого масштаба и размаха, как я…

– Ты мне вернешь мои деньги? Неужели ты думаешь, что я поверю тебе? Лучше бы уж молчала… – усмехнулся Варнава, и от этой усмешки и оттого, каким неестественно-пренебрежительным тоном все это было сказано, меня бросило в дрожь от стыда за него. Ведь он так примитивно провоцировал ее, а значит, где-то в его душе зародилась надежда, что она на самом деле вернет ему украденное.

– Ты сможешь сам в этом убедиться уже сегодня, если придешь вот по этому адресу… Деньги находятся там, я приготовила их для тебя, мой дорогой…

У Пунш были железные нервы, теперь она говорила с Варнавой совершенно спокойным голосом.

Склонившись над столом, она что-то написала, после чего протянула ему клочок бумаги. Мне едва удалось добежать до кухни и забиться там в угол. Пунш пулей вылетела из комнаты и хлопнула входной дверью… Еще какое-то время я слышала цокот ее каблучков по лестнице, после чего все стихло, и я вышла из своего укрытия…

Глава 18

По просьбе Изольды Володя Желтков позвонил прямо из морга Вадиму Чашину и, когда тот откликнулся, передал трубку Хлудневой.

– Вадим, это я…

– Изольда Павловна!

Володя вежливо удалился из кабинета.

– Вадим, встречаемся через полчаса…

– Подождите! Мне только что звонила Валентина, ей нужно сказать вам что-то важное…

– Валентина? – Изольда посмотрела на стоявшую рядом с ней Катю Смоленскую, прекрасно слышавшую доносившийся из трубки голос Чашина. Они никак не могли взять в толк, зачем Валентине просить Вадима помочь ей встретиться с Изольдой, когда она должна находиться под охраной Миши… – Должно быть, с ней что-то случилось… Или же она сама, по собственной глупости, вляпалась в очередную историю… Нам надо было дождаться ее возвращения… – И уже обращаясь к Вадиму: – Извини, Вадим, у нас тут проблемы. Так что там просила передать Валентина? И когда это было? Разве вы не встречались с ней в парке?

– Встречались, и я отдал ей электронное письмо от Михаила Левина из Москвы…

Услышав про Левина, теперь уже Смоленская посмотрела с недоумением на Изольду.

– Понятно, мы ее не дождались и уехали… сюда, – спохватилась Изольда, видимо, не желая посвящать Вадима в поездку на кладбище, – к Володе Желткову…

– Она позвонила мне уже после парка и сказала, что ей надо срочно встретиться с вами.

– И где же?

– Театральная площадь, дом тринадцать, квартира пять.

– Знакомый адрес, но никак не могу вспомнить, откуда я его знаю… Хорошо, спасибо. Тогда сделаем так. О следующей встрече договоримся с тобой через Желткова. Валентина сказала, в котором часу мне туда приехать?

– После восьми.

– Спасибо, Вадим. Значит, договорились… До встречи.

Изольда положила трубку и покачала головой:

– Валентина неисправима… Знаешь, она все больше и больше становится похожа на свою мать… Те же легкомыслие и эгоизм, стремление во что бы то ни стало сделать все по-своему, даже когда это противоречит здравому смыслу…

– Нелли всегда была твоей противоположностью… Но ты не должна подходить к людям со своими мерками, а уж тем более к Валентине, которую ты сама невольно втравила во все это… – Екатерина обвела взглядом мрачные стены морга. – Постарайся ее понять… Она молодая девушка, у которой в голове сейчас одни мужчины и любовь. Вполне возможно, что она отпустила Мишу, чтобы встретиться с Варнавой! А почему бы и нет?! И вообще, послушайся моего совета – воспринимай людей такими, какие они есть, и не расстраивайся так сильно… Тем более что, нервничая, ты теряешь внутренние силы, а они нужны тебе сейчас, как никогда. Я уверена, что Валентина действительно узнала что-нибудь важное. Даже если предположить самое худшее, что ее задержали и теперь пытаются допросить, выведать, где скрывается ее дорогая тетушка, то Валентина найдет что сказать. Тем более что ОНИ не имеют права ее задерживать.

– Напрасно ты так уверена в этом, ведь и Валентина была в Адлере и, между прочим, именно В МАЕ…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну уж, во всяком случае, не в убийствах же я ее подозреваю… Хотя получается, что и она, и я, поскольку мои вещи найдены на местах преступлений, были на юге В МАЕ… Но поверь мне хотя бы ты, отпуск я провела совершенно в другом месте…

– Я верю тебе и помогаю чем могу, тем более что вы с вашим Желтковым тоже помогли мне сегодня, да так, что я теперь век буду вам обязана…

– Представляю, как Валентина удивится, когда узнает, каким образом были убиты все эти люди… Невероятно, но факт… – Изольда горько усмехнулась.

И в это время снова зазвонил телефон. Она машинально взяла трубку и хотела тут же ее бросить, потому что ее голос мог быть узнан кем-то, заинтересованным в ее аресте, но, услышав Вадима Чашина, облегченно вздохнула:

– Слушаю тебя, Вадим.

– Забыл сказать. Валентина предупредила, что разговор будет серьезным и касается он только вас двоих, а потому просила передать, чтобы на эту встречу вы явились без сопровождающих.

– А это точно звонила она?

– Слышимость была не ахти какая, но думаю, что это была Валентина… Если хотите, я мог бы подстраховать вас…

– Меня есть кому подстраховать. Просто я боюсь, что это ловушка и что Валентину ЗАСТАВИЛИ это сделать. Но я готова. У меня есть информация, которая заинтересует многих… Теперь я многое знаю и ничего не боюсь…

Изольда поймала себя на том, что не доверяет даже Чашину и вполне допускает мысль о его предательстве, в то время как он, вполне возможно, так же не доверяет ей…

Она положила трубку и пересказала Смоленской суть разговора с Чашиным.

– Послушай, теперь, когда мы знаем, каким образом были убиты Мисропян и остальные, кому-то, кому ты перебежала дорогу, придется попотеть, прежде чем они докажут твою причастность к этим зверствам… Я считаю, что тебе необходимо поехать по этому адресу. Мы с Иваном останемся в машине и будем тебя ждать. Разумеется, мы рискуем, но едва ли Чашин тебя предал, а ведь я вижу по твоим глазам, что ты и ему не доверяешь… Может, ты не веришь и мне?

– Нет, Катя, тебе я верю. И мне кажется, я начинаю вспоминать, чей этот адрес… Но все это совершенно невероятно… И если ниточка всех этих убийств тянется ТУДА, то многое встанет на свои места…

Изольда говорила упавшим голосом, а в глазах ее уже стояли слезы.

Смоленская, ничего не понимая, смотрела, как ее мужественная подруга превращается в слабое, несчастное существо, как словно сжимается и уменьшается в объеме…

– Изольда, да что с тобой?!

Но та ничего уже не слышала. Она была ТАМ, в своем прошлом, и сердце ее разрывалось от боли…

* * *

Она поднималась по высоким ступеням этого старого, пропитанного запахами жареного лука и кошачьей мочи дома и уже знала, чувствовала, что встретит сейчас если не засаду из безлицых, с натянутыми на головы черными трикотажными шапками, вооруженных до зубов монстров, пришедших сюда, в это мрачное место, по ее, Изольдину, грешную душу, так кого-то другого, не менее опасного, встреча с которым или КОТОРОЙ, возможно, закончится для нее гибелью…

Да, она не была готова к свиданию со своим прошлым. И смерть затаилась где-то под левой грудью и отдавалась теперь в спине, под лопаткой, сильной и стреляющей болью…

Она вспомнила наконец этот адрес и этот дом на Театральной. Но тогда и эти ступеньки, и этот тошнотворный запах казались ей приметами близкого счастья…

Мужчина, который сделал ее женщиной именно в этом доме, в этой квартире, на ложе самого близкого Изольде человека, никогда ей не принадлежал. Он был очередным любовником Нелли, и их случайная встреча в этом доме, куда он зашел на пару минут, чтобы уладить какие-то Неллины дела, оказалась для нее судьбоносной. Но прошли годы, прошла большая часть жизни, и время, превратив в прах их недолгий страстный роман, вдруг подарило ей эту странную встречу с этим домом… Почему Валентина пригласила ее именно сюда? Откуда она могла узнать, что именно здесь, у мамы Нади – а в квартире по этому адресу жила именно их верная няня, – все и началось?

Уже остановившись перед дверью, Изольда перевела дух и попробовала заставить себя не думать обо всем этом так серьезно, не принимать происходящее так близко к сердцу. Пусть даже взбалмошная Валентина, узнав случайно от кого-то, что ее тетка встречалась здесь пару раз с любовником ее матери, и упрекнет Изольду в безнравственности этого поступка, пусть… Но это же не смертельно! Кроме того, это не ее дело, и уж если бы кто и посмел ее в этом упрекнуть, так это Нелли, а у нее теперь все, слава богу, устроилось, и навряд ли она вспомнила бы даже имя этого мужчины… Виктор? Виктор. Когда-то давно Изольда смаковала это имя, произнося его снова и снова и наслаждаясь его звучанием. Это был удивительный мужчина, ласковый и нежный, страстный и неожиданный, такой, каким никогда не бывают мужья… Да, во всяком случае, так сказала о нем опытная в этом отношении Нелли, а ей можно было верить. Тем более что сестра оказалась права, и Виктор ушел из жизни Изольды, да и самой Нелли, так же неожиданно, как ворвался… Хотя Изольда подозревала, что эту встречу им организовала мама Надя, которой в то время, когда к ней заглянул Виктор, почему-то не оказалось дома. Но не мог же он пройти сквозь запертую дверь? Значит, она помогла им встретиться – Виктору с Изольдой. Заботливая мама Надя… Интересно, кто же теперь живет в ее квартире?

На улице в машине Изольду ждали Иван с Катей. Перед тем как позволить Изольде войти в подъезд дома, Смоленская сама обошла его, осмотрела, поднялась на четвертый этаж и, убедившись, что вокруг все тихо и что опасность может подстерегать Изольду лишь в самой квартире, заставила ее взять пистолет и держать его наготове. Но стрелять Изольда, конечно, не собиралась. Если ее схватят, так тому и быть. Кроме того, рядом с ней была Смоленская… Ну не вечно же прятаться.

…Она позвонила.

– Открыто! – услышала она женский высокий голос и толкнула дверь.

Да, это была та самая квартира. Больше того – и декорации ее бурного романа были кем-то заботливо сохранены.

Впереди простирался широкий коридор, который заканчивался приоткрытой дверью. Вот она открылась еще больше, и на желтом фоне электрического света, заливавшего комнату, фигуркой из теневого театра появилась высокая девушка.

– Я здесь! – услышала Изольда и медленно пошла на голос.

Поскольку свет падал из-за спины Валентины, то выражение ее лица определить было невозможно.

– Хорошо, я иду… Что это ты вздумала меня пугать…

Валентина между тем пятилась, словно звала ее, выставив вперед руки, как-то неестественно и театрально…

Наконец Изольда остановилась в дверях и была поражена, когда в большой, ярко освещенной комнате, в которой все выглядело точно так же, как ТОГДА, более двадцати лет назад, она увидела не Валентину, а совсем другую девушку, при виде которой волосы на голове Изольды зашевелились.

Да, она видела перед собой ту самую девушку, это порождение ада, Елену Пунш собственной персоной, затянутую в голубое экстравагантное платье с черным кантом, похожее фасоном на то, желтое, в котором была убита Вера Холодкова, разбившаяся на Набережной и так сильно походившая на Пунш…

Полные ненависти глаза Пунш смотрели на Изольду, и взгляд ее, казалось, готов был материализоваться и превратиться в смертельный луч, способный испепелить пространство, не говоря уже о самой мишени… В воздухе запахло серой и гарью, но Изольда уже через несколько мгновений поняла, что пахнет обычной сигаретой, которую Пунш держала, зажав между пальцами, и что прочая чертовщина ей просто мерещится…

– Вот черт, как долго я ждала этой встречи, как давно я хотела посмотреть на тебя! – Ноздри Пунш раздувались, словно выпуская переполнявшую ее злобу.

Изольда хотела броситься на нее, схватить ее за руки и заломить их, сбить с ног эту преступницу и заткнуть ей рот кулаком, но вместо этого она стояла посреди комнаты и смотрела на Пунш, не понимая, что с ней самой происходит.

– Ты узнаешь эту квартиру? – едва дыша, прошептала побледневшая Пунш.

– Узнаю.

– Кто здесь жил?

– Наша няня, мама Надя, но при чем здесь ты? – Изольда не могла обращаться к Пунш на «вы» – язык не поворачивался. К тому же ее не покидало ощущение, что она разговаривает с призраком.

– А что стало с вашей «мамой Надей»? – кривляясь и гримасничая так, что рот ее перекосило, спросила Пунш и склонилась в гротескном и каком-то болезненном реверансе, выставив ногу и склонив голову набок. – Что? Что с ней стало, чистоплюи вы несчастные?

– Она исчезла… Кажется, умерла…

Изольда могла бы за одну минуту привести Пунш в чувство и прекратить этот жуткий и нелепый концерт, но ей хотелось услышать хоть что-нибудь о маме Наде, а потому она решила терпеливо ждать развязки.

– И что же вы предприняли для того, чтобы разыскать ее?

– Обращались в милицию.

– И это все, что вы сделали для женщины, которая ухаживала за вами, кормила вас, обстирывала, убирала за вами ваше дерьмо, лечила вас, нянчилась с вашими детьми…

– У меня нет детей…

– Зато есть Валентина, которую она выносила на своих слабых руках… И все это она делала за гроши, почти бесплатно, и вы воспринимали это как должное. Никого – ни тебя, ни твою сестру – не волновало, как живет мама Надя, с кем живет, что ее беспокоит, от чего у нее болит и разрывается на части сердце…

– Откуда ты знаешь ее?

– Всему свое время… Так ты узнала эту квартиру? Ты не помнишь, что произошло здесь много лет назад, когда ты якобы случайно пришла сюда, к маме Наде?..

Изольда почувствовала, как к щекам ее прилила кровь. Бред! Эта девчонка ничего не может знать! И какое отношение она вообще имеет к ИХ МАМЕ НАДЕ?

– Ты не хочешь мне говорить, потому что тебе стыдно. Так я тебе все расскажу. Хотя, быть может, это тебя и удивит… У мамы Нади был муж, его звали Виктор. Ты могла видеть его несколько раз у своей сестры, когда он приходил туда, чтобы помочь с оформлением квартиры. Дальше продолжать?..

Муж Нади? В это верилось с трудом, потому что понятия «мама Надя» и «муж» были несовместимы. И Изольда, и Нелли знали, что мама Надя – одинокая женщина, преданная ИХ семье. К тому же никто даже не представлял, сколько ей лет… Но это, конечно, сейчас было не самым важным. Главным было то, что она жила для них, она любила их и называла своими самыми дорогими и близкими людьми…

– У нее не было мужа.

И в то же мгновение в лицо Изольде полетел неизвестно откуда взявшийся паспорт. Изольда подняла и раскрыла его, и с фотографии, нет, скорее из ТОЙ ЖИЗНИ, на нее взглянуло такое родное и милое лицо Виктора, что она едва не задохнулась от переполнявших ее чувств… Полистав паспорт, она нашла штамп регистрации брака Полетаева Виктора Николаевича с Лебедевой Надеждой Петровной. Брак был зарегистрирован задолго до встречи Изольды с Виктором.

– У вас был роман, ты спала с мужем Нади, забеременела от него, носила под сердцем его ребенка и даже заставила эту несчастную женщину принимать у тебя роды… Ты, вся такая честная, правильная, а опустилась до такой низости… И что тебе стоило соблазнить мужчину?..

По спине Изольды струился пот, а щеки просто горели. Поднимаясь сюда, она меньше всего ожидала увидеть здесь убийцу, преступницу, за которой охотилось столько людей, а теперь ей еще приходится выслушивать нравоучения от этой хищницы, этого безжалостного чудовища. Кошмарный сон, который должен был с минуты на минуту закончиться!

Изольда медленно доставала пистолет, и карман, в котором он лежал и ждал своего часа, казался бездонным, бесконечным. Прошла целая вечность, прежде чем оружие в ее руке нацелилось прямо в голову Пунш.

– Руки за голову! – медленно отчеканила Изольда. – И не шевелись! Я не знаю, кто ты и откуда взялась, но ты закончишь свои дни если не у стенки, то уж, во всяком случае, на нарах… Скольких людей ты сгубила, над сколькими глумилась, отправляя на тот свет и посылая им страшную, невероятную смерть… Мисропян даже умер от разрыва сердца, когда увидел, что ты ему приготовила… Тебе нужны были деньги? Да чтоб ты подавилась этими деньгами, ненасытное отродье!..

Пунш, которая и бровью не повела, превратившись в мишень, лишь усмехнулась и, уж конечно, не подняла рук.

– Может, для тебя деньги и не имеют значения, но для нас – это вся жизнь. Ты и сестру свою всегда ненавидела за то, что она любила деньги, за то, что она их добывала, пусть даже и не самым праведным способом, но у нее росла дочь, которую надо было кормить и одевать… А куда ты дела свою дочь? Куда?

– Руки за голову! – крикнула Изольда, чувствуя, как где-то у нее в глотке образовывается и пухнет что-то горячее и душное, мешающее ей дышать. Это были слезы, непрошеные и несвоевременные слезы, которые застилали теперь ее глаза, и Пунш расплывалась перед ней, как за плавящимся прозрачным стеклом.

– Куда ты дела свою дочь? Может, ты выкормила ее собственной грудью? Или у тебя не было молока? Мама Надя говорила, что молока у тебя было много, что хватило бы на двоих, а то и на троих…

И она вдруг поняла, что эта стерва, эта нечисть ВСЕ ЗНАЕТ! И знает не от кого-то, а от самой мамы Нади.

– Кто ты? – спросила Изольда и замерла, понимая, что сейчас она услышит что-то страшное и неотвратимое, проливающее свет на многое. Ее охватило необъяснимое чувство смутной тревоги и предчувствие скорой развязки…

Она закрыла глаза и в розовой клубящейся дымке зрительных ассоциаций увидела бегущую ей навстречу маленькую девочку с огромным бантом на светловолосой головке, хохочущую и показывающую редкие зубы…

– Я твоя дочь Лена, которую ты сама, собственноручно похоронила в посадках… И которую мама Надя, к которой вы всегда относились как к существу низшего порядка, вернула к жизни… И убери от меня свой пистолет. Я понимаю, что мать, которая единожды убила свое дитя, способна убить его и второй раз. Но если в первый раз меня спасли, то теперь уже спасать некому… Мама Надя умерла сегодня в три часа пополудни… Мне позвонили… От рака. В Сочи… – И она, упав на стул, закрыла голову руками и разрыдалась.

* * *

Варнава, потрясенный сценой, которую ему устроила Пунш, увидев спустя минуту перед собой другую женщину, то есть меня, наряженную в желтое платье Пунш, замычал, мотая головой, видимо, не в силах осмыслить происходящее.

– Какой ты эмоциональный, однако, – фыркнула я, чувствуя поднимающееся во мне отвращение. – Я все слышала и видела: дверь была открыта… Как ты мог отпустить ее? Ты что, с ней заодно? Ты, которому она так много рассказала, позволил ей уйти, чтобы она могла спокойно продолжать свои черные дела? Хотя, милый, тебя можно понять – как-никак она собирается вернуть тебе деньги… И ты ей поверил? Да нет у нее никаких денег, а приглашает она к себе или куда там… не знаю, не видела, что она нацарапала на бумажке, чтобы от тебя избавиться. Она и любит тебя, и ненавидит одновременно. Это свойственно людям со сдвинутой психикой. Но ты, ты, Варнава! Как же ты мог отпустить ее? Что это – любовь? Ты не решился схватить ее за руку и сдать в милицию? Или надеешься, что тебе удастся это сделать после того, как Пунш вывалит тебе кучу денег, вырученных от продажи твоих же квартир и прочего барахла? Я ненавижу вас обоих, ненавижу и презираю! Тебя – за то, что ты мог полюбить такое чудовище, а ее – за то, что она убийца и воровка! Хотя вы неплохая пара…

У меня начиналась истерика, я говорила, захлебываясь собственным плачем, потому что никак не могла взять в толк, зачем я вообще здесь и какие темные инстинкты движут мною… Обрушивая на голову Варнавы все имеющиеся у меня наготове упреки, связанные с преступлениями Пунш, о которых он знал и мог бы еще раньше помочь следствию (я имела в виду предложение, которое она ему сделала перед тем, как бросить его, и которое наверняка было связано с той самой партией героина, обнаруженного в адлерском аэропорту), я разве что не топала ногами в отчаянии от мысли, что нас с Изольдой просто использовали. А особенно – ее. Не забыла я и про зажигалку, из-за которой моей тетке сейчас приходилось скрываться, как преступнице.

Что я делала здесь?

Ведь я должна была находиться совершенно в другом месте, у Ивана, и слушаться во всем Изольду, чтобы помочь ей спастись… Тем более что мне надо рассказать ей хотя бы про лилипуток, не говоря уже о драматической встрече Пунш и Варнавы, только что произошедшей на моих глазах… Кроме того, я знала, что ночевать Пунш придет к Кузьмичу в цирк и что только там и только сегодня вечером ее можно будет схватить.

В принципе мне нечего делать у Варнавы – с ним и так все ясно: пока он не получит у Пунш «своих» денег, он ни за что не станет действовать против нее. Другими словами, сейчас, пока в крови его бурлила надежда на возвращение утраченного богатства, он был на стороне Пунш. Больше того, мне следовало даже опасаться его, поскольку я сама выдала себя, дав понять, что все слышала и видела. В сущности, Елена Пунш при мне призналась во всех совершенных ею убийствах, и будь у меня под рукой диктофон, я бы записала ее неповторимую по цинизму речь. Да, ее монологи дорогого стоили и могли бы запросто спасти честь и доброе имя Изольды…

– Почему ты считаешь, что она захочет меня убить? – спросил Варнава.

– Да потому, что ты отказался от нее… Теперь, когда она остается одна и ты не принимаешь ее такой, какая она есть, ей незачем оставлять тебя в живых…

– Но тогда почему же она не убила меня сейчас? Что ей помешало?

– Возможно, она была без оружия… Да и вообще, откуда мне знать?

– А тебе не приходило в голову, что кто-то заставил ее совершать все эти преступления? Но я прошу тебя, Валентина, пожалуйста, не говори ПОКА никому о том, что ты здесь видела и слышала, помоги мне получить от нее то, что принадлежит мне, а потом – решай сама…

– Варнава, ты в своем уме? Ты что, действительно веришь, что она вернет тебе деньги? Уверена, что, не появись я здесь сейчас, ты бы, оставшись в одиночестве, все хорошенько обдумал и все-таки принял предложение Пунш…

– Неправда!

– Правда, еще какая правда! Ты – любишь ее, она – любит тебя, кроме того, она, судя по всему, богата…

– Если хочешь, пойдем к ней вместе, ты подождешь меня, пока я получу свои деньги, а потом сам помогу тебе задержать ее…

– Чтобы ты, Варнава, отдал в руки правосудия свою любовь, свою Елену Пунш? Да за кого ты меня принимаешь?

Наша перепалка могла бы продолжаться долго, но надо было спешить. Мне не было дела до его денег, а потому следовало срочно возвращаться домой, разыскать где-нибудь неподалеку от моего жилища Мишу и вместе с ним вернуться к Ивану.

– Поступай как знаешь… – Я махнула рукой и направилась к двери.

– Так ты не поедешь со мной? – услышала я вопрос и остановилась, соображая, как ему лучше ответить.

– Я не знаю, где она тебе назначила встречу и когда.

– Думаю, это будет не раньше десяти… Адрес? Сейчас прочитаю…

Я слушала и запоминала, не поворачивая головы, после чего, пожав плечами и ничего определенного не пообещав, ушла, так же, как Пунш, громко хлопнув дверью.

Я разозлилась! Мне осточертело всё и все. Хотелось покоя и тишины…

* * *

Понимая, что в желтом платье Пунш ходить по улицам небезопасно, я решила переодеться прямо в подъезде, причем в бешеном темпе, чтобы никто из жильцов не застал меня за таким странным занятием.

На такси я доехала до своего дома, и сердце мое радостно забилось, когда я увидела припаркованную почти к самому подъезду белую «Мазду» и сидящего в ней Мишу.

– Ну ты даешь, – ухмыльнулся он и громко, с великим облегчением вздохнул, понимая, как важно для него сейчас, что я все же вернулась, не подставила его, и по его взгляду я поняла, что уж теперь-то он меня никуда не отпустит. – Садись и поехали. Я уж думал, все, кранты…

– Подожди, сначала мне надо решить, куда ехать… Понимаешь, уже темнеет, я немного не рассчитала… Сколько сейчас времени?

– Много. – Машина уже тронулась с места и покатила по фиолетово-оранжевой вечерней улице, унося меня от моего же собственного дома прочь, в неизвестность, в нервотрепку, как бы опуская на один виток глубже в царство ада.

– Да подожди ты! – Я легонько хлопнула Мишу по руке. – У тебя голова-то есть или ты только часть своей машины? Ты когда-нибудь научишься думать или нет? Я не собираюсь посвящать тебя в свои планы, но, надеюсь, ты понимаешь, что мы, три женщины, появились в доме твоего хозяина НЕ СЛУЧАЙНО. И если ты служишь Ивану и предан ему, а мы – друзья и гости, нашедшие приют под крышей его дома, то будь любезен, не задавай лишних вопросов и помогай нам. И если сегодня тебе пришлось проторчать целый день под окнами моего дома, значит, так оно и было задумано. Во всяком случае, мысль о том, что я, вернувшись сюда в любую минуту, увижу твою машину, придавала мне сил и уверенности. Мы бы могли сейчас возвратиться в лес, в жилище твоего босса, но сегодня поздно вечером должно произойти достаточно серьезное событие, и, прежде чем принять решение, мне необходимо подумать, каким образом известить об этом Изольду и Екатерину Ивановну. У тебя есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

– Раций у нас нет, сотового телефона – тоже, – развел руками Миша. – Мы живем замкнуто и ни с кем не общаемся. В лесу, как ты знаешь, тоже нет телефона, поэтому звонить некому.

– Есть кому. Сделаем так. Ты сейчас остановишься возле телефона-автомата, и я позвоню одному человеку. А потом – видно будет.

И я позвонила Чашину. Услышав мой голос, он даже присвистнул от удивления.

– Ты встретилась с Изольдой? – спросил он меня.

– Нет, а что? Тоже начнешь воспитывать?

– Да нет, при чем здесь воспитание… Ты же звонила и просила меня передать Изольде, что будешь ждать ее на Театральной…

– Я?.. – От удивления я даже онемела. – Вадим, я тебе не звонила и ничего не просила передавать…

– Вот черт! Тогда запоминай и, если ты не одна и на машине, рви на Театральную, дом тринадцать, квартира пять… Это я, идиот, поверил, что звонишь ты… Кто-то назначил там встречу Изольде, и она поехала туда… Ты меня слышишь?

– Слышу. И все поняла… – Я хотела уже повесить трубку, но услышала:

– Стой! Подожди! Связь держим через Желткова. Это я так, на всякий случай. Запоминай его номер…

И он продиктовал.

Вернувшись в машину, я приказала Мише мчаться на Театральную.

– У тебя есть оружие? – спросила я. – Да быстрее же ты! Может быть, Изольда в опасности. Кто-то позвонил от моего имени и назначил ей там встречу… Мне кажется, что я знаю, кто это…

Я поражалась этой мерзавке Пунш, которая во всем опережала меня. Вот и теперь, пока я, как дура, выкладывала Варнаве все, что о нем думаю, осыпая его упреками, она, не теряя времени, поехала на встречу с моей теткой! Но зачем ей Изольда? И как мог Чашин перепутать наши голоса?

К тому же названный им адрес был мне знаком. Какие-то неясные образы, запахи, голоса смешивались со звучанием названия улицы, сочетанием цифр… Где, где я раньше могла слышать этот адрес?

Мы ехали достаточно долго, пока машина не влетела в темный двор по улице Театральной, дом тринадцать, и не остановилась возле подъезда, чуть освещенного тусклой лампочкой.

– Смотри, Иван здесь, – шепнул мне Миша, кивнув головой куда-то в сторону. Повернув голову, я увидела посередине двора черное большое пятно – «Мерседес». И почти в эту же секунду из него вышел Иван и быстрой походкой направился в нашу сторону. Следом за ним бежала Смоленская.

Иван махнул рукой, и Миша тотчас погасил фары.

– Ты?.. Здесь? – Голова Ивана просунулась в открытое окно рядом со мной, и я почувствовала тонкий запах табака и одеколона. – Ничего не понимаю… А кто же тогда ТАМ?.. С кем же она разговаривает?

– Думаю, что с Пунш…

– Пунш? А ты? – услышала я взволнованный голос Смоленской. – Где была ты, Валя?!

– У меня были дела, – произнесла я как можно тверже, памятуя о том, что лучший способ защиты – нападение, и, чтобы не дать им возможности упрекнуть меня в безответственности, сама набросилась на них: – А вы-то, вы почему отпустили ее одну? Она давно там?

– Давно. Но не похоже, чтобы ей там грозила опасность… Думаю, что если это действительно, как ты говоришь, Пунш, то она пригласила Изольду не для того, чтобы убить, а для разговора. Твоя тетушка – следователь, Пунш – сама знаешь кто… Им есть что сказать друг другу, – ответил Иван.

Я поражалась спокойствию, с которым это было сказано.

– Я пойду к ним…

Меня всю трясло, даже явственно стучали зубы. Слишком тяжелый выдался денек…

– Тс… Где-то хлопнула дверь. Похоже, она возвращается…

В желтых прямоугольниках освещенных окон подъезда промелькнули черные силуэты.

– Их двое. Они обе выходят… – прошептала Екатерина Ивановна.

Дверь открылась, и на крыльце появились сразу две женские фигуры. Это была Изольда и Пунш. Они мирно о чем-то говорили, после чего Изольда быстрым шагом направилась к арке, соединяющей этот дом с соседним, а Пунш продолжала стоять на крыльце, словно провожая ее взглядом.

Мы ничего не понимали.

– Наверное, она пошла за кем-то еще… Судя по всему, они обо всем договорились. Посмотри, как спокойно они обе себя ведут…

А мне вдруг показалось, что Пунш помахала нам рукой. Как старым знакомым.

– Вы видели? – спросила я Ивана, продолжавшего стоять возле машины и не спускавшего взгляда с Пунш.

– Видел…

Вдруг Пунш, резко развернувшись, пошла прямо к нам. Светлое пятно ее платья увеличивалось на глазах…

– Наверное, она хочет нам что-то сказать… – предположила я.

Цокая каблучками, Елена Пунш, лица которой мне пока еще не было видно, приблизилась к машине, подошла к Ивану и Смоленской и проговорила хрипловатым, словно простуженным голосом:

– Что вы так на меня смотрите? Не узнаете? Это же я…

Я выскочила из машины и теперь с изумлением рассматривала стоящую прямо передо мной Изольду. В темноте мы даже не заметили, что у этой Пунш другая прическа, точнее, полное отсутствие хвоста. Похоже, все четверо – Иван, Смоленская, Миша и я – видели только светлое платье.

– Что за маскарад? – жестко спросил Иван, и я впервые почувствовала, какую власть он имеет над моей теткой. – Ты можешь мне что-нибудь объяснить?

– Я отпустила ее… И сейчас же еду сдаваться…

– Что? – спросили мы все в один голос.

– Иван, к чему все это?.. Ты же знаешь, ГДЕ я была в мае… Все бесполезно. Мы ни о чем с ней не договорились.

Она повернулась к Смоленской и посмотрела ей прямо в глаза:

– Катя, это я, я убила их всех… я… И не смотрите так на меня, не надо, а лучше отвезите в прокуратуру… Мне бы покурить, Ваня… А ты, Валентина… ты прости меня, если сможешь…

Иван, не теряя самообладания, склонился к Мише и сказал ему вполголоса:

– Всем – домой! – и пошел к своей машине.

* * *

Я была слишком ошарашена случившимся, чтобы оставаться в машине и слушать гнетущую тишину, пахнущую если не кровью невинно убиенных, то уж предательством во всяком случае…

Мне не хотелось ничего анализировать, вспоминать, да и вообще давать волю чувствам. Помню только, что голова моя в тот момент работала на редкость ясно, и я совершенно не верила в то, что сказала Изольда. Хотя у меня не было возможности поговорить с ней наедине и решение сдаться она приняла самостоятельно, больше того – сама надела на себя платье Пунш, чтобы дать той возможность уйти в ее одежде, все равно – я не верила в виновность Изольды. Да, у нее не было алиби на май, и именно ее зажигалку нашли среди вещей погибшей Ларисы Васильевой, так же, как все прочие следы ее пребывания на побережье, но ведь это была моя «железобетонная» тетя, неподкупный и честный, порядочный во всех отношениях человек… Зачем ей было убивать и грабить, когда на побережье Черного моря орудовала именно банда Пунш, и это было очевидным! Кроме того, я же сама, собственными ушами слышала признание Пунш в квартире Варнавы!

И вдруг меня словно током ударило: адрес! Адрес, который оставила Пунш Варнаве и где они должны были встретиться, чтобы она передала ему деньги…

Я хорошо запомнила его, хотя и была тогда на грани бешенства. «Театральная, тринадцать, квартира пять». По этому адресу Пунш назначила свидание и моей тете!

Но Пунш сбежала, значит, сейчас туда придет Варнава. Наивный Варнава.

– Мне надо остаться здесь, – сказала я, обращаясь к Мише. – Притормози, я выйду…

В машине, кроме водителя, было трое: Изольда, Смоленская и я.

– Ты слышишь? Останови машину, у меня здесь встреча…

Изольда, вжавшись в угол машины, не проронила ни слова. Она, похоже, находилась под действием своего признания, и ни я, ни Смоленская не знали еще, как ко всему этому отнестись.

– Екатерина Ивановна, все эти преступления совершила Пунш, и у меня есть доказательства… – говорила я прямо в ухо Смоленской. – Я не представляю себе, что могло заставить тетю взвалить на себя чужую вину, а потому прошу вас – отвезите ее к Ивану и не выпускайте оттуда. Думаю, что утром она придет в себя и сама все расскажет, а уж потом видно будет, как нам поступить…

– А ты-то куда? – устало спросила Екатерина Ивановна.

– У меня здесь встреча с Варнавой… поблизости, – соврала я, не сказав о том, что встреча должна состояться именно в этом доме и в квартире, откуда только что вышла Изольда. – А ты, Миша, как отвезешь их, возвращайся за мной, хорошо?

И я, выйдя из машины, побежала к подъезду.

С бьющимся сердцем, превозмогая невероятную усталость, я поднялась и позвонила в квартиру номер пять. Конечно, мне никто не открыл, да и кому было открывать, если Пунш в костюме Изольды только что сбежала отсюда.

И вдруг я услышала:

– Валя?!

Я обернулась на оклик и увидела поднимающегося по лестнице следом за мной Варнаву. Он все-таки поверил и явился к Пунш за своими деньгами.

– Боюсь, что ты напрасно пришел. Пунш несколько минут назад сбежала отсюда в одежде Изольды… Но раз уж пришел, давай подождем… Вдруг она вернется. А заодно и поговорим. Ведь тебе есть что сказать мне, а, Варнава?

* * *

Пунш появилась с опозданием, когда Варнава уже ушел, не дождавшись ее, – он наконец-то поверил мне, что она обманула его и не собирается возвращать деньги. Мы даже вышли вместе с ним из подъезда и разошлись в разные стороны. Но он на самом деле ушел, а я вернулась и стала поджидать Пунш. Я не верила, что она так быстро сдастся и оставит Варнаву в покое. Но и прийти вовремя она не могла – опасалась того, что люди, сопровождавшие Изольду, будут ее караулить. Я не могла понять, зачем ей было вообще назначать ему встречу.

И все же она пришла.

Увидев меня сидящей на ступенях лестницы, Пунш открыла дверь и жестом пригласила войти.

– Что ж, тем лучше, – услышала я. – Поговорим без свидетелей…

Варнава успел рассказать мне все, что было ему известно о планах Пунш относительно того самого героина. Кто дал ей сведения о самолете с этим страшным грузом, Пунш умолчала. Выяснилось, что она довольно долго и тщательно готовилась к операции по привлечению к этой сделке Савелия. И в этом ей как раз помог Варнава, познакомив их. Любовная связь Пунш с Савелием была лишь частью ее грандиозного плана. Варнава об этом даже не догадывался. Разве мог он предположить, что Пунш не ограничится простой куплей-продажей и процентами от сделки, когда у нее появилась возможность погреть руки на более смелой авантюре, захватив и товар, и деньги?! Но какой ценой!

Что касается ее любовных связей, то, как мне кажется, все они, если судить по совершенным ею преступлениям, являлись лишь способом завлечь мужчину, соблазнить и, заручившись его доверием, усыпить бдительность.

От Варнавы услышала я и историю Маши, соседки Полетаевой, которая чуть не поплатилась жизнью за свое чрезмерное любопытство и привычку ужинать в чужом саду. И хотя фамилия Полетаевой мне пока ни о чем не говорила, уже сам факт существования отрезанных ушей (который не отрицала, кстати, и сама Пунш при разговоре с Варнавой) свидетельствовал о причастности Пунш к покушению на Машу.

Говорили мы и об Изольде, которая по вине Пунш, подкинувшей ее зажигалку на место убийства Васильевой, была вынуждена скрываться, а теперь еще по неизвестной мне причине собралась взвалить на себя чужие преступления… Уж ее-то чем можно было шантажировать?..

Разговор с Варнавой оказался настолько своевременен, что после его ухода, когда мы остались с Пунш наедине, мне было намного проще строить наши с ней отношения. Тем более что от Варнавы я узнала главное – Пунш догадалась, что кейс с деньгами у меня.

– Он был? – спросила она, имея в виду Варнаву, и, закурив, пустила мне дым в лицо.

– Он не придет. – Я увернулась от новой струи дыма.

– Потому что у тебя больше денег, чем у меня?

– Наверное… Я только не поняла, откуда ему это стало известно…

Она усмехнулась, встала и подошла к окну:

– Ты такая странная… Кто же ему мог это сказать, если не я? Или думаешь, что ты одна такая хитрая? Кто украл чемодан с моими платьями? Кто похитил у меня любовника? Кто? Тот, кто потом увел и мои денежки. И чем же ты после этого лучше меня?

Это был риторический вопрос, и отвечать на него я не собиралась. Я знала, что нахожусь в одной комнате с матерой преступницей, на счету которой немало загубленных человеческих жизней и которую во что бы то ни стало надо каким-то образом задержать, схватить, связать… Но физически она меня превосходила, я это чувствовала. Кроме того, она могла быть вооружена. Я только позже, когда все уехали, поняла, что совершила еще одну глупость, не рассказав Смоленской о предстоящей встрече Пунш с Варнавой. Ведь оставшись на час-полтора в засаде, мы могли бы схватить Пунш прямо в подъезде.

– Так где мои деньги? – Она стояла передо мной, скрестив руки на груди и склонив голову набок. – Ты сама мне их привезешь или тебя сопроводить?

– Да брось ты, какие это деньги? Это всего лишь жалкие проценты, которые тебе обещал Савелий.

– Ты дура. Там были ВСЕ мои деньги. С ними я собиралась уехать. И уеду, как только они снова вернутся ко мне.

Она блефовала или же на самом деле отправила с послушными малышками – Мухиной и Германовой – все свои «сбережения»?

Я знала, что рано или поздно, но этот разговор произойдет, и была готова к нему. Но самое главное, у меня был план. И успех его зависел теперь только от времени, которого у меня оставалось совсем мало. Слишком много я должна была сделать перед тем, как наступит утро. План был дерзкий, но не настолько, чтобы в своем цинизме превзойти злодеяния Пунш.

– Хорошо, я отдам тебе деньги, тем более что они не мои и навряд ли принесли бы мне счастье, но с одним условием…

– Варнавка? Тебе нужен он? – Пунш покровительственно-издевательски похлопала меня по щеке.

– Нет… – Я едва сдержалась, чтобы не ответить ей уже более увесистой оплеухой. – Просто мне бы хотелось, чтобы ты рассказала мне все.

– Все? Зачем? Тебе все равно не понять…

– Ты уедешь, а я попытаюсь помочь Изольде… Мне нужен полный рассказ, и факты, факты…

– Ах вон оно что! Понятно. Что ж, ладно. Слушай. Только я буду говорить коротко, и постарайся меня не перебивать, не то мы засидимся до самого утра, а у меня еще полно дел, да и за денежками надо бы съездить, а?..

Тут уже и я закурила. А Пунш, усевшись в кресло, закинула ногу на ногу и, пуская колечки дыма, начала свой невероятный рассказ о созданной около десяти лет назад банде женщин (ее численность так и осталась для меня тайной), занимавшейся все это время грабежами и убийствами везде, где гастролировала труппа лилипутов Максимова, которая обеспечивала им алиби. В основном это были квартирные кражи, и если кого и убивали, то исключительно для того, чтобы не оставлять свидетелей. Главными исполнителями были Роза и Катя – «вышедшие в тираж артистки», как о них со смехом отозвалась Пунш. А пять лет назад их банду вычислил Юра Лебедев, брат мамы Нади, который, разыскав сестру в Сочи, попытался образумить ее, предлагал деньги и дом в Лазаревском, умоляя, чтобы она прекратила свою преступную деятельность. Но невозмутимая Полетаева не только не послушалась брата, но и предложила ему «работу» – реализацию награбленного золота и наркотиков, а когда он отказался, пригрозила ему, что если он посмеет выдать их, то его постигнет та же участь, что и остальных свидетелей. Словом, произошла крупная ссора, которая спровоцировала новую волну убийств и грабежей на побережье.

Я внимала ее рассказу и действительно старалась не перебивать, чтобы выслушать все до конца. Хотя вопросы так и рвались наружу.

Пунш жила в Сочи (как и предполагал Варнава), и Полетаева, которая вроде бы являлась ей родственницей, руководила бандой оттуда. Но кое-какие интересы у них были и в С., потому что именно здесь Пунш познакомилась с Варнавой, с Блюмером и Максимовым, да и Лебедев тоже родом из С.

Пунш охотно рассказывала о своих чувствах к Варнаве, но во всех ее словах сквозила какая-то злость, она неоднократно называла его «мерзавцем», «альфонсом», «слепцом»… Если сложить воедино упреки, которые она обрушивала на его голову во время их свары, свидетельницей которой я невольно явилась, то выходило, что Варнава дурно обращался с ней, не давал ей денег и своей тактикой замалчивания тех, казалось бы, естественных вопросов, которые должны были возникнуть у него в связи с появлением в их доме цыгана, да и реальных денег, как бы выражал нежелание что-либо знать о ее делах.

– Быть может, он подозревал, чем ты занимаешься? – осторожно спросила я.

– Да я больше чем уверена, что он все знал с самого начала, потому что, когда я попросила познакомить меня с Савелием, он, конечно же, понял, зачем мне это понадобилось. Безусловно, он подозревал, что я связана с определенным кругом лиц, о которых нельзя говорить вслух, и что деньги, которые мы с ним тратим, жирные и липкие от крови, но чем конкретно я занимаюсь и кому служу, он не мог знать, как не знал этого и Савелий. Савелий и еще некоторые авторитетные люди пытались вычислить, кто надо мной стоит, кто покровительствует, но им ничего не удалось узнать, потому что в С. я была лишь гостьей, я считалась любовницей Варнавы Мещанинова, во всяком случае, до того момента, как сошлась с Савелием и предложила ему дело.

– А кто тебе покровительствовал на самом деле? – спросила я.

– Мама Надя.

Я только пожала плечами: разве можно было в это поверить? Но другого ответа, видимо, для меня уж во всяком случае, НЕ СУЩЕСТВОВАЛО. Оставалось довольствоваться этим.

Когда же я поинтересовалась, зачем было затевать дело с фальшивой доверенностью, при помощи которой Блюмер разорил Варнаву, Пунш спокойно ответила, что это была «лишь маленькая месть скупому Варнавке». И тут же добавила, что Блюмер слишком много знал о ее планах в отношении Князева и его сестры в Москве, а потому, связываясь с ее делами, был заранее обречен. Что же касается Князева – еще одного любовника, который с ее помощью совершил несколько весьма выгодных сделок по продаже меди и героина, – то она убила его после того, как он, не сдержав свое слово, отказался купить Пунш обещанную ей квартиру в центре Москвы, а на часть вырученных от сделки денег купил сестре бриллианты.

– Он что, так любил свою сестру? – спросила я, предполагая, что за бриллиантами могли таиться более сильные чувства, и очень удивилась, услышав ответ:

– Он только ее и любил, но как сестру, это точно. Да и вообще они были словно сиамские близнецы, всегда помогали друг другу, на них было противно смотреть…

Она ревновала, вот в чем было дело.

После того как было затронуто имя Ларисы Васильевой, Пунш рассказала мне обо всех убийствах, расследованием которых занималась непосредственно Смоленская.

Васильеву, по словам Пунш, и вычислять не надо было – она всегда останавливалась в одном и том же доме в Мамедовой Щели. Пунш хватило одного визита к ней, чтобы забрать все ее драгоценности, убить ее, а заодно и подкинуть золотую зажигалку Изольды.

Я спросила, что же такого могла сделать ей Изольда, за что ее так жестоко и грубо подставили, и узнала, что моя тетка, мой домашний и ручной бронтозавр, образчик порядочности, целомудрия и аскетизма, является матерью сидящей передо мной молодой и красивой стервы, руки которой по локоть, а то и выше обагрены кровью убитых ею людей… И что золотая зажигалка и прочие предметы со следами пальцев Изольды, подкинутые на места преступлений, – не что иное, как желание причинить боль и страдания матери, позволившей из страха перед людскими пересудами убить собственного новорожденного ребенка… А в доказательство Пунш швырнула мне в лицо паспорт на имя Виктора Полетаева, женатого на Лебедевой Надежде Петровне – маме Наде, объяснив, что Изольда забеременела от мужа мамы Нади.

Это было уже слишком! Зато после этих слов мне стала понятна сцена переодевания, когда Изольда, находясь под впечатлением внезапно обрушившегося на нее с опозданием в двадцать с лишним лет материнства, поменялась одеждой с новоявленной дочерью-преступницей и позволила ей уйти. Уйти от чего? От наказания?

Слова, сказанные Пунш, словно застревали в воздухе, доносились до меня лишь частично, растворяясь в мощных и глухих ударах пульсирующей в ушах крови… Все это казалось нереальным, рожденным в тяжелых душных снах и несло в себе некую болезненность. Пунш рассказывала мне в подробностях, как мама Надя принимала у перепуганной насмерть Изольды роды; она в красках расписывала все, что происходило на даче, куда они спрятались подальше от глаз людских, от позора, от Нелли, для которой нравственное падение сестры явилось бы оправдательным приговором для своей помеченной грехом жизни.

– Ты хочешь сказать, что все эти годы копила в себе ненависть, чтобы в удобный момент отомстить Изольде? – все еще не могла поверить я. – Ты все это время желала ей смерти?

– Я могла бы сделать это и раньше, – Пунш ушла от прямого ответа, – но в этом не было необходимости. А теперь, когда мне предстоит уехать отсюда и начать новую жизнь, золотая зажигалка Изольды сослужила мне хорошую службу… Неужели не понятно, что с ее помощью я отвлекла внимание следствия от того, что делали мы… И если в самом начале нам вполне хватало прикрытия лилипуток, то теперь, когда речь идет о таких деньгах, почему бы не воспользоваться более сложной подставкой, тем более что Изольда все равно выкрутится…

– Выкрутится? Да ты с ума сошла! Ты и те, кто за тобой стоит, – а я была уверена, что Пунш действует не одна, – подписали ей смертный приговор! И только идиот не может этого понять! Тем более что у нее…

Я чуть было не проговорилась, что у Изольды нет алиби. Какое совпадение! И кто же это так хорошо поработал, чтобы проинформировать их о том, что моей тетки в мае не было в городе…

– А тебе не приходило в голову, что, если бы не усилия ее друзей, она бы уже давно погибла в тюремной камере? Ты думала об этом?! – возмущенно воскликнула я.

– Я думала о себе, о тебе и о Варнаве.

– Но при чем здесь я?

– Да ты же ни в чем не виновата, ты – моя двоюродная сестра, и мы могли бы взять тебя с собой…

Я в тот момент, когда слышала все это, чувствовала себя приблизительно так же, как там, на адлерском кладбище, куда эта ненормальная возила меня, пугая якобы собственной могилой…

Чтобы прекратить этот тяжелый разговор, я снова вернулась к убийствам Мисропяна, Аскерова, Мухамедьярова, Бокалова и других.

Не объясняя, каким образом были убиты все эти люди, в том числе и Лариса Васильева, Пунш заявила, что главным в ее последнем деле было заитересовать Савелия в покупке большой, но предельно дешевой партии героина. Она даже променяла постель Варнавы на постель Савелия, чтобы наверняка добиться своего – внушить ему, насколько выгодна эта сделка и какую неслыханную сумму в долларах он выручит, если прислушается к ее предложению.

И только после того, как Савелий клюнул на приманку, она с помощью того же Князева отправила в Адлер на самолете ценный груз весом в сто килограммов – чистейший героин, стоимость которого исчислялась пожизненным процветанием для любого, кто станет его обладателем.

– Так это был груз Князева?

– Тебе, если ты хочешь выйти отсюда живой, незачем задавать ТАКИЕ вопросы, – резко осадила она меня и многозначительно покрутила пальцем у виска. – Главное, что Князев отправил груз в Адлер и теперь уже было за что драться. Другое дело, что, совершив это, он сам подписал себе смертный приговор… Да и вообще, – философски заметила она, – кто, как не сам человек, подписывает себе смертный приговор…

Со слов Пунш выходило, что Мисропян со своими приятелями, пожелавший продать Савелию весь товар, что у них был, включая и украденный со склада ОБНОНа стокилограммовый груз, приехал на место встречи первым. Он спустился в подвал библиотеки, где хранился его товар, и уже не вышел оттуда… С Бокаловым, который пошел вслед за ним, произошло то же самое.

– А почему не приехали остальные? Кто их предупредил?

– Я назначила встречу каждому в отдельности, но только не для того, чтобы купить их товар, а чтобы ПРОДАТЬ подешевле СВОЙ.

– Значит, они приходили на встречу не с героином, а с деньгами? Ты все переиграла?

– Да я только это и делаю, что постоянно переигрываю… Разве ты еще не поняла? Просто я не была уверена в том, что они согласятся на встречу с Савелием, хотя бы по той причине, что они его не знали, а потому существовал риск нарваться на засаду и погибнуть. А я – женщина, и свидания им назначала в людных местах: Шахназарову – в гостиничном номере, Аскерову и Мухамедьярову – в Волконке, мы с ними пили шампанское, пели и танцевали…

– А потом одного из них ты заманила в машину и…

– Еще неизвестно, кто кого заманивал в машину. Но главное заключалось в том, чтобы заманить одного из них в МОЮ машину…

Мне уже тогда показалось, что она все знает о моей догадке, но я не стала заострять на этом внимание.

– А зачем ты им отрезала уши? – решила я немного отвлечь ее этой подробностью.

– Потому что в нашу первую встречу они вели себя по-хамски, хотели меня изнасиловать. Я вообще терпеть не могу пьяных мужчин; напиваясь, они так быстро теряют человеческий облик, что позже, когда я убиваю их, у меня нет к ним ни капли жалости… Так было и с Шахназаровым, когда он накинулся на меня в гостинице. Мужчины сильно заблуждаются относительно нас, женщин. И если природа не наделила нас физической силой и здоровьем, то дала волю и ум. Мужчину, который на твоих глазах превратился в зверя, в похотливое и грязное животное, видящее в женщине лишь легкую и покорную добычу, надо просто уничтожить. Я понимаю, что ты сейчас в ужасе от всего, что я тебе наговорила, но я уже привыкла к этому, мне не снятся по ночам кошмары, я сплю спокойно…

– Я понимаю, ты убиваешь мужчин, потому что ненавидишь их, мстишь за их грубое и скотское отношение к тебе, но за что ты убила Ларису Васильеву? Она же не собиралась тебя изнасиловать.

– Да она меньше всего походила на женщину… И меня ужасно разозлило то, что она имела такую власть над братом. В ее присутствии он напрочь забывал обо мне. Он делал ей подарки, заботился о ней, когда она болела, ставил ей горчичники, заметь, сам, собственноручно; покупал сироп от кашля… – Пунш нервно хохотнула. – А когда простыла я, он звонил мне и говорил, что занят, что у него важные встречи… Тебе этого не понять.

Но я понимала. Понимала, что все истинно человеческие отношения, основанные на духовной или кровной близости людей, вызывают у Пунш какое-то чуть ли не физическое отторжение. Ей были чужды такие чувства, как привязанность брата к сестре, дочери к матери. Ведь к Изольде она тоже, даже зная о том, что та ее мать (в чем я пока еще сомневалась, приписывая признание Пунш разыгравшейся шизофрении), не испытывала дочерних, положенных ей природой, чувств. Видимо, кто-то крепко поработал над ней, внушив мысль о том, что Изольда – преступница. Мама Надя? Это она все придумала?

Я снова перескочила на другую тему, пытаясь за то время, которое у меня еще оставалось, узнать как можно больше. А потому спросила про платья, какую роль играли они во всех этих сумасшедших событиях, если не в жизни Пунш вообще.

– Платья здесь ни при чем, хотя они – пусть тебя это не удивляет – мои талисманы.

Она в точности повторила то, что говорила еще в Адлере, когда я задала ей похожий вопрос. И мне еще подумалось, что, ответь она иначе, принципиально иначе, навряд ли я стала бы слушать ее дальше, поскольку эта нелогичность могла бы свидетельствовать о том, что передо мной все-таки нездоровый человек. А так, услышав про платья-талисманы, я начала верить и в ту казавшуюся мне еще недавно бредовой сказку, что Пунш – дочь Изольды. А почему бы и нет? К тому же у меня из головы не шел образ самой Изольды, такой, какой я видела ее в машине – подавленная чувством вины, готовая признаться в чем угодно ради спасения своей дочери. А как же иначе можно было объяснить ее более чем странное поведение? Я уж не говорю о том, когда она произнесла это нелепое: «Катя, это я, я убила их всех…»

Голос Пунш вернул меня в действительность – она все еще отвечала на мой вопрос относительно роли платьев в ее бурной деятельности, направленной на то, чтобы, отхватив жирный кусок, смотаться с ним за границу:

– Тебе кажется абсурдным, что я вместо того, чтобы быть неприметной серой мышкой и не попадаться на глаза потенциальным свидетелям, разодевшись в пух и прах, шокировала публику своим экстравагантным видом?

Она правильно поняла меня.

– Это были мои прощальные гастроли… – Пунш снова мелко и странно засмеялась, словно с трудом подавляя в себе внутреннюю дрожь. – И я ничего не боялась. Савелий?.. Я знала, что он будет искать меня, чтобы четвертовать за все то унижение, которое ему и его дружкам пришлось испытать, когда они, проснувшись поутру, поняли, как и, главное, КТО их кинул. Знала я и то, что ждет его здесь, в С., по возвращении…

– И что же?

– Его отодвинут. Свято место пусто не бывает. А тут еще история с Холодковой. Бедная девочка, вот уж кто действительно пострадал из-за любви. Но, с другой стороны, у таких, как Вера, вместо любви – деньги, а вместо ревности – лишь желание мести и злоба. Мне понятны ее чувства, потому что я тоже ревновала Варнаву и к тебе, и к Изольде. Но когда я собиралась убрать тебя как помеху, я не знала, что ты – это ты, Валентина Хлуднева, я просто знала, что у Варнавы появилась другая девушка. Я даже в Адлере этого не знала, когда выследила тебя с помощью фотографа. Помнишь, он дал тебе адресок? Он всегда мне помогал, когда возникала необходимость кого-нибудь отыскать. Фотограф – это моя находка, он постоянно находится в самой гуще людских потоков, у него все адреса, телефоны курортников, бездельников с полными кошельками «зеленых»…

Пунш перевела дух и достала новую сигарету. Закурила.

– Может, хватит вопросов? – Она подняла на меня глаза с воспаленными розовыми веками, зевнула и потянулась, как если бы мы были подружками и допоздна засиделись, сплетничая, – обыкновенная на вид девушка, только утомленная, мечтающая о сне… «Мне не снятся по ночам кошмары, я сплю спокойно…» – вспомнилось мне. Что это: стальные нервы или, напротив, болезнь?

– Послушай, у тебя ничего не выйдет… – вдруг сказала я, потому что за те несколько минут, что я находилась в прострации, пытаясь осмыслить услышанное, у меня возник план, совершенно губительный для этой обезумевшей сестрицы, непонятно зачем свалившейся на мою голову.

– Не выйдет с чем? – очнулась она.

– С Варнавой, – так же решительно и беспощадно заявила я. – Ведь ты его ждешь? А он не придет…

– Но почему? Он не любит тебя, он сам мне говорил, – лгала она мне в лицо, – он связался с тобой лишь из-за того, что ты племянница Изольды, которая помогла бы ему поймать меня… – Пунш криво усмехнулась, сигарета выпала изо рта и покатилась по ковру. – Скажу тебе больше – он вообще не умеет любить, он видит в женщине лишь самку… Но зато я люблю его. И у меня есть деньги, которые ОН ЛЮБИТ… Я знаю его слабые места.

– Я тоже. И не забывай, что и у меня есть деньги.

– Нет, ты все врешь!.. Он тебе не нужен, а деньги ты все равно вернешь мне…

– Послушай, – снова перебила я ее, – если я действительно твоя двоюродная сестра, почему же ты не объявлялась раньше? Почему мы с тобой ни разу не встретились?

– Мы живем в разных плоскостях или даже измерениях и никогда не пересечемся… – Она прикусила губу, как это делает проговорившийся человек. – Ты не должна расспрашивать меня о наших делах…

– Я не знаю твоего настоящего имени, да и знать не хочу, но скажи мне: если ты и в самом деле дочь Изольды, как же ты могла за столько лет не повидаться с ней, не объявиться?

– Зачем мне было объявляться матери-убийце? – Пунш смотрела на меня глазами, в расширенных зрачках которых я прочла ненависть.

– Изольда не могла тебя убить, мама Надя обманула ее, сказала, что ребенок родился мертвым. Я хорошо знаю свою тетю – она не способна на преступление.

– Нет, Валентина, ты ничего не знаешь… И пусть все остается так, как есть…

– Как ты их убивала? – Я задала этот вопрос неожиданно, рассчитывая, что в запальчивости Пунш мне выложит все.

И тут вдруг она словно очнулась, вскинула голову и смерила меня с головы до ног тяжелым, холодным взглядом:

– Ты не лезь в мою жизнь, не лезь. Отдай деньги, и расстанемся…

– Не отдам…

– Отдашь, но сначала расскажи мне так же подробно, как я рассказывала тебе, каким образом кейс оказался у тебя. Цыган передал его тебе по ошибке?

– Да, ты права, его отдал мне цыган, когда я, надев одно из твоих платьев, вышла прогуляться по городу. Он сам, заметь, САМ остановил свою машину возле меня и пригласил сесть…

– Ты хочешь сказать, что этот близорукий кретин принял тебя за меня и отдал кейс? Вот что значит плохое зрение! И когда же это случилось?

– Он успел отдать мне кейс за несколько минут до собственной гибели. Я стояла у моста и видела, как вниз, в Глебучев овраг, съезжаются машины. Ворота за цыганом еще не успели закрыться, они въехали во двор и открыли там стрельбу…

– Савелий! Мерзавец! Он все рассчитал и вычислил цыгана!

Я рассказывала ей все как на духу, чуть ли не извиняясь – вот они, плоды приличного воспитания!

– Валентина… А ты не так глупа, как я думала… Я только одного не могу понять, почему ты, у которой на руках оказалось столько денег, до сих пор здесь? Почему ты не уехала отсюда? Чего ждала?

– Зачем тебе знать? Это моя жизнь…

– Но деньги мои! – гневно вскрикнула она. – И ты должна мне их отдать!

– Нет, с этими деньгами я действительно уеду, но уже с Варнавой. Какой ему смысл связываться с преступницей, когда рядом есть я?.. – И, не давая ей возможности опомниться, я выпалила то, ради чего и начала свою провокационную тираду: – Он ждет меня, ждет, когда я возьму деньги и приеду к нему. У нас уже и билеты есть. Так что на этот раз ты, Елена Пунш, проиграла… Тем более что ты никакая и не Пунш, ты присвоила себе это имя так же, как присвоила чужие платья, потому что ты – сумасшедшая!

Случилось то, что я и предполагала. Она налетела на меня коршуном, схватила за плечи и начала трясти. Еще недавно она точно так же в бессильной злобе набрасывалась на Варнаву и чуть не вырвала ему волосы, теперь наступила моя очередь.

– Где мои деньги? Отвечай, сука! – шипела она, опрокидывая меня на спину и пытаясь сдавить горло пальцами. – Я же предупреждала, что тебе не жить… Где деньги?! Отвечай! Иначе удушу…

– …Как удушила всех тех, на чьих мертвых телах собиралась построить свое счастье?! – Я едва сдерживала ее пальцы, все сильнее и сильнее сдавливающие мое горло. – Расскажи, сестренка, как же ты умудрялась душить их, что на шее не осталось ни одного следа?.. Даже бедного Блюмера не пожалела… Ведь это твои тряпки, шпильки, пудру и помаду нашли в его квартире, где ты скрывалась и жила, пока вы с ним не распродали все имущество Варнавы… Расскажи, не бойся, это «ноу-хау» уйдет вместе со мной в могилу, если, конечно, я не последую твоему примеру и не научусь так же, как ты, умерщвлять людей каким-то оригинальным способом… У нас будет семейный подряд! И перед тем, как покончить с ними, я непременно произнесу каждому твое коронное «Тебе не жить»… Бред! Такая же пошлятина, как твои многочисленные фальшивые могилы! Сколько их у тебя? Две? Три? Или в каждом городе по могиле? Тебя не тошнит от своих же собственных фантазий? А покойники, все твои жертвы, они не приходят к тебе по ночам, не задают тебе никаких вопросов?.. Не душат тебя так же, как ты их?..

Уж не знаю почему, но мой страх вдруг куда-то улетучился. Мне стало даже смешно, что меня душит та, которая только что назвалась моей двоюродной сестрой…

Мне было обидно за Изольду, которая, рассиропившись от нахлынувших на нее, пусть даже и запоздалых, материнских чувств, совершенно потеряла ориентацию в реальном мире и собиралась пойти и сдаться, взвалив на себя вину за погубленные Пунш жизни. Сначала было бы неплохо убедиться в том, что Пунш действительно ее дочь. Разве можно вообще верить такой бестии?!.

– Хорошо, – прохрипела я, когда до меня стало доходить, что еще немного, и она на самом деле меня удушит. – Я привезу тебе деньги. Ты сама сможешь взять их часа через два, не раньше, в квартире моей матери… Думаю, что тебе не надо объяснять, где она находится, ведь ты же моя родственница, значит, все знаешь и у тебя имеются ключи от всех наших квартир, не так ли? Иначе как бы ты проникла в квартиру Изольды и выкрала у нее зажигалку и рюмки… Так вот, деньги будут ждать тебя, повторяю, в квартире моей матери… И Варнава должен прийти именно туда.

Мне необходимо было заманить ее куда-нибудь, чтобы потом, вырвавшись на свободу, успеть предупредить об этом Смоленскую или Ивана. Я собиралась это сделать через Чашина. Привлекать коллег моей тетушки из прокуратуры мне пока не хотелось: как-никак деньги Пунш я присвоила, и она могла рассказать о них на допросе. Что стоило бы потом оперативникам вычислить, где я была в течение последних дней после возвращения с юга, тем более что за мной наверняка была установлена слежка и меня могли видеть в камере хранения вокзала. Не хватало только, чтобы с таким трудом добытые и сохраненные деньги конфисковали!

«Быть может, – подумала я, – Пунш и на самом деле является моей родственницей, точнее, я – ее, поскольку ни разу за все время с момента получения кейса мне не пришла в голову мысль сдать деньги в милицию или хотя бы признаться в их существовании родной тетке. Нет, я твердо считала их своими, и ни одна живая душа не убедила бы меня в обратном. Все мои темные чувства и мысли, сконцентрировавшись, сделали меня похожей на милую „сестрицу“, и, хотя я в душе смеялась над этой возможной родственной связью, многое говорило о том, что это правда. Даже само упоминание имени моей любимой няни, которую, если признаться честно, никто особо не искал, свидетельствовало в пользу Пунш и ее утверждения о том, что она – дочь Изольды…»

– Ну все, хватит! Теперь отпусти меня. – Я, собравшись с силами, оторвала ее руки от моего горла, встала и отряхнулась. – Я смертельно устала и хочу домой. Если тебе так нужно, забирай к чертям собачьим эти деньги вместе со своим Варнавой и проваливай из страны…

Я на всякий случай назвала адрес маминой квартиры и, пошатываясь, покинула жилище мамы Нади. Голова моя раскалывалась от полученной за день информации и боли.

– Подожди! А где, в каком месте ты оставишь деньги? И во сколько туда должен прийти Варнава?

– Варнава появится там в полночь. А деньги будут лежать в спальне, под кроватью, в кейсе. Если их там не окажется, ты всегда успеешь меня убить.

Я посмотрела на нее и подумала, что, слушая мои бредни, она ни разу не задалась вопросом: ЗАЧЕМ Я ПРИЗНАЛАСЬ ЕЙ В ТОМ, ЧТО ДЕНЬГИ У МЕНЯ?

Глава 19

Когда я вышла из подъезда, белая машина уже поджидала меня. Миша махнул мне рукой.

– Привет, – сказала я ему, усаживаясь рядом, – ну что? Отвез их в лес?

– Отвез. Но по дороге твоей тете стало плохо, ее вырвало… Она совсем больная. Мне приказано отвезти тебя домой, но я на всякий случай взял для тебя бутерброд и по дороге купил бутылку колы.

Это было очень мило с его стороны.

– Послушай, Миша. Сейчас четверть одиннадцатого, так? У нас в распоряжении всего час, от силы полтора…

Мне необходимо было позвонить Желткову. То, что Изольда со Смоленской велели держать связь через Желткова, было символичным. Желтков – личность в городе известная и уважаемая. И если в такой трудный для себя час Изольда обратилась к нему, значит, его роль в этом деле была не из последних. Кроме того, он был единственным человеком, с которым я могла бы поговорить о причинах, которые привели тетку и Смоленскую к нему в морг (а в том, что они там сегодня были, я нисколько не сомневалась). И хотя у меня не было времени поговорить ни с Изольдой, ни со Смоленской о том, как провели они день и вечер и чем занимались, я была склонна думать, что они были на кладбище.

– Миша, ты не знаешь, куда они сегодня ездили?

– Откуда?! Я же пас тебя. Отвез твои записки и сразу вернулся. Знаю только, что Иван еще с вечера заготовил толстые веревки, фонарь и лопату…

Я все поняла. Оставалось только дозвониться до Желткова.

– Володя? Привет, я тебя не разбудила?

Но голос на другом конце провода был бодрым.

– Нет, слушаю тебя внимательно. Как там у вас?..

– Это не телефонный разговор. Надо встретиться. Мне необходимо с тобой поговорить…

Через четверть часа мы уже подъехали к дому Желткова. Увидев его, я почувствовала прилив чувств – все-таки я в эту ночь была не одна…

– Они поднимали гроб? Что там? Кто там?

– Груда рыбьих костей, – ответил он уклончиво, но по его лицу я видела, что он внутренне ликует, что он доказал, возможно сам себе, нечто такое, о чем боялся раньше сказать вслух.

– Понятно. Не мог бы ты сейчас составить мне компанию и проехать со мной в цирк?

– Там сегодня представление?

– Именно – представление.

– Я с тобой – хоть на край света. Поехали. Этому парню за рулем можно доверять?

– Нет.

– Понял.

В машине, пока Миша вез нас к цирку, я с большим трудом переоделась в желтое платье Пунш. И еще подумала, с каким удовольствием я бы устроила костер из этих роковых платьев!

По дороге мы купили вина и закуски, затем заехали в аптеку, где и приобрели две пары резиновых хирургических перчаток, бактерицидный клей и пять марлевых бинтов.

– Что мне надо делать? – спросил Володя, когда мы вошли в цирк с черного хода и приблизились к вертушке, за которой в стеклянной конторке сидел знакомый мне вахтер.

– Ничего. Просто сопровождай.

Увидев меня, Кузьмич расплылся в улыбке.

– Леночка?

И я поняла, что мне страшно повезло: он снова был пьян и принял меня за Пунш!

– Вы впустите меня? – спросила я кокетливо и поставила на стол пакет с бутылками и закуской.

– Тебя да не впустить?!

Спустя пару минут мы с Володей Желтковым уже стояли возле чемодана Пунш и смотрели на большую зеленую дорожную сумку. Это и была та самая «тяжесть», та самая покупка, о которой говорил со мной Максимов.

– Володя, для начала надень перчатки…

Он надел, после чего я попросила его взять тяжелую сумку, весившую приблизительно пятьдесят килограммов, донести ее до машины и дождаться меня там.

Оставшись одна, я тоже надела резиновые перчатки и осторожно подняла крышку чемодана. Платье, черное бархатное платье, самое красивое, пожалуй, из всей этой странной коллекции, еще лежало сверху и ждало свою хозяйку.

В складки его забился серый кроличий пух, который бросался в глаза и вызывал желание почистить нежный черный бархат… Что я и сделала. Оторвав кусочек бинта, я уложила в него серую пушистую массу, слегка завернула и, взглянув на творение рук своих, осталась им вполне удовлетворена. Сделав около десяти подобных «подушечек», набитых серым пухом, слипшимся от запекшейся крови, я приклеила их с помощью бактерицидного клея внутри платья в такие места, чтобы при одевании их не было заметно, после чего две последние разместила под поролоновыми подплечиками.

С оставшегося пуха содрала клочья окровавленной подсохшей плоти одного из ушастиков и провела ими по горловине платья. Положила его аккуратно в чемодан, и сердце мое сжалось… Да, на свидание к Варнаве она пойдет именно в этом платье. Во-первых, на улице ночь, прохладно, и в летнем открытом платье без рукавов уже не выйдешь. Во-вторых, не в Изольдином же костюме, который меньше всего подходит для обольщения, она явится на встречу к своему любимому. В – третьих, черное платье еще не сыграло своей драматической роли в этой истории, поэтому именно ему пора было появиться на сцене…

Теперь можно было уходить, и как можно скорее.

…Я вернулась в машину за минуту до того, как мы – я, Желтков и Миша – услышали звук торопливых шагов по тротуару.

Да, это была Пунш, которая примчалась сюда на такси, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к встрече с Варнавой.

Она вошла в цирк, а мы помчались на квартиру моей матери. По дороге я заставила Володю забинтовать ботинки. Чтобы не оставить следов, как я ему объяснила.

Дверь я открывала в перчатках. Желтков внес тяжелую сумку в квартиру, и я попросила занести ее в спальню, а самому выйти.

То, что мне предстояло сделать, должно было решить судьбу и мою, и самозванки Пунш. Какая она Пунш, если никакого отношение к цирку не имеет, а лишь расхаживает в ее платьях и убивает и грабит всех подряд?!

Да, как раз в тот момент мне надо было распалить себя, разозлиться по-настоящему на нее, чтобы быстрым движением открыть «молнию» на сумке и буквально вылететь из спальни…

Плотно закрыв за собой дверь спальни, я, путаясь в бинтах, которыми были обмотаны и мои туфли, схватила Желткова за руку и потащила к дверям:

– Быстрее! Уходим!!!

* * *

После того как Желткова отвезли домой, мы с Мишей должны были возвратиться в лесное жилище Ивана. Но на полпути я приказала ему остановить машину и вернуться назад…

Я не могла тогда объяснить, что двигало мной – родственные ли чувства, или страх, что теперь уже по моей вине погибнет человек, но я готова поклясться всем, чем угодно, что мчалась обратно в город с чувством глубокого раскаяния в совершенном; и, конечно же, надеялась, что попаду в мамину квартиру раньше Пунш и успею предотвратить подготовленное со свойственной мне основательностью и фантазией действо. Убийца, если я поняла все правильно, орудовал настолько оригинально и дерзко, наблюдая, как гибнут, корчась в невообразимых муках, жертвы, что мне просто ничего другого не оставалось, как поступить с ним точно таким же образом. Да, безусловно, это было жестоким наказанием, но оно являлось лишь копией способа убийства, придуманного Пунш. «В случае же, если я ошибаюсь, – рассуждала я, – ловушка просто-напросто не сработает, и восстанавливать справедливость будут уже прокурорские работники…»

Мы влетели в город и на огромной скорости промчались мимо всех желтоглазых мигающих светофоров, какие только встретились на нашем пути.

Я молила бога, чтобы она опоздала, чтобы та, что назвалась моей сестрой, осталась жива. Но это я опоздала. Кинулась в подъезд и тут же услышала душераздирающий крик, женский крик, ее крик… Он и поныне стоит у меня в ушах…

Все было кончено. Расчет оказался верным – мы с Желтковым были правы… Я убила свою сестру.

…Едва удерживаясь на ногах, я вернулась в машину, села и закрыла руками лицо. Да, меня не было там, в спальне, куда вскоре после нашего ухода вошла Елена Пунш, но я очень хорошо себе все это представила…

Не услышав голоса Варнавы, которого она наверняка позвала, прежде чем приняться за поиски денег, Пунш, вероятно, бегло осмотрела квартиру, а потом решила зайти в спальню и поискать кейс там, под кроватью… Я вообще не уверена, что ей был нужен в ту минуту Варнава. Деньги! Она пришла сюда только за деньгами!

В чем она была? Она была в черном бархатном платье, сливавшемся цветом с ее темными мыслями.

Мое сознание вновь и вновь прокручивало черно-белое кино – хронику получасовой давности, и изображение дрожало, как если бы пленке было лет пятьдесят… И я ВИДЕЛА, пусть и в таком ирреальном варианте, все, что происходило в тот момент в спальне моей матери.

Вот она открывает дверь, заходит, цокая своими острыми каблучками, в темноту комнаты и еще не видит, что тот, с помощью которого она собиралась убить и меня, и Варнаву, и всех, кто мешал ей в осуществлении собственных планов, уже лежит на полу… Он тяжелый, толстый и длинный. Свет, падающий на поверхность его кожи, раскрашенной самой природой в черно-желтые с зеленоватым отливом тигровые узоры, заставляет мерцать чешую… Под кожей затаились могучие мышцы, уставшие от ожидания… Он голоден, он очень голоден, это непременное условие. И не зрение, а именно обоняние срабатывает первым: крепкий и родной, древний, как мир, запах крови возбуждает его и заставляет вскинуться вверх почти во весь трехметровый рост и броситься на неосторожную, так легкомысленно позволившую себе споткнуться о него жертву…

Гигантский тигровый питон, привлеченный запахом кроличьего пуха и крови, вскинувшись и вцепившись острыми зубами в шею жертвы, мгновенно закручивается вокруг ее тела смертельной спиралью, сдавливает ее и держит, пока не перестанет биться сердце… Кролик ли это, курица ли – срабатывает инстинкт… И задержись я немного возле сумки, таким же страшным мог быть и мой крик…

* * *

Мы вернулись с Мишей в лес, где, войдя в дом Ивана и увидев измученное лицо Смоленской, я отвернулась и спрятала лицо. Мне не хотелось, чтобы она, эта чистая женщина, увидела и поняла по моему удовлетворенному взгляду всю грязь и низменность моих мыслей и чувств: мести, презрения, сладости отмщения и еще целого сонма дьявольских искушений… Равно как раскаяния – этого запоздалого и светлого чувства.

Екатерина Ивановна повела меня на кухню и заставила съесть тарелку горячего супа.

Иван, сидевший на кухне и не спускавший с меня настороженного взгляда, предложил мне выпить бокал вина. Я не отказалась.

– Она никого не убивала… – сказала я, имея в виду Изольду. – А где она? Как себя чувствует?

– Спит, – ответил Иван и тяжело вздохнул. – А где была ты? Где ты сегодня провела весь день?

– Если бы у меня были силы, я бы обязательно все рассказала… Главное, чтобы Изольда не пошла в прокуратуру.

Екатерина Ивановна подогрела мясо, поставила тарелку передо мной и села, подперев ладонями лицо.

– Валентина, мы сегодня были на кладбище… Вырыли гроб Пунш… Извини, что говорю это за столом…

– Да ничего… И что же вы там нашли? Рыбьи кости?

– Нет. Это не рыбьи кости…

– Я знаю. Она убивала с помощью питона.

– И ты знала об этом?

– Откуда? Я поняла это только в тот момент, когда оказалась возле цирка и увидела афишу… Картинка – огромный питон, обвивающий голый торс дрессировщика, – сказала мне о многом…

– Чудовищно! – передернула плечами Смоленская. – Питон! Какая ужасная смерть! Значит, серная кислота – это не средство пытки, а способ маскировки укуса питона?

– Я читала, что его зубы прокалывают кожу на полтора сантиметра. Пунш пришлось вылить немало кислоты, чтобы прожечь кожу убитых на достаточную глубину… А те, кто умер от разрыва сердца, погибли от страха…

– Изольда хочет взять всю вину на себя, она ведет себя неадекватно, я боюсь за нее… Она постоянно твердит о том, что у нее нет алиби, повторяет, что золотую зажигалку она по рассеянности оставила на месте преступления, не знаю, что и думать… Как бы она, бедняжка, не повредилась рассудком.

– Екатерина Ивановна, она вам так и не рассказала, о чем они беседовали с Пунш?

– Нет, а что?

Я посмотрела на Ивана, не зная, можно ли говорить при нем, но поняла, что хуже уже просто быть не может и выбирать союзников не приходится, глубоко вздохнула и рассказала о том, кем для Елены Пунш является Изольда.

Услышав имя мамы Нади, Иван медленно повернул голову и с ужасом взглянул на меня.

– Вам знаком этот человек? – спросила я его, протягивая ему паспорт, тот самый, на имя Полетаева Виктора Николаевича, которым размахивала перед моим носом Пунш и который я забрала незаметно для нее. – Быть может, вы слышали о нем? Он мог бы многое рассказать об Изольде и маме Наде…

– Н-нет… Я не знаю этого человека…

– Конечно, – вздохнула Смоленская, – сколько времени-то прошло! Но если Изольда – мать Пунш, то теперь я могу понять ее чувства и желание выгородить дочь… И в то же время, если честно, не могу… Слишком уж все нереально, странно, невероятно… Ну не может быть, чтобы у такой женщины, как Изольда, родилась такая змея… Боже, до меня только сейчас дошло – какой же это удар для нее! Но для чего было этой самой маме Наде обманывать ее, говорить, что ребенок умер, что она его похоронила? Какой в этом смысл, если Изольда сама бы смогла вырастить дочку?..

Иван встал и отошел к окну. Мы видели лишь его спину и поднимающийся над его головой дым от сигареты. И вдруг он заговорил:

– Мама Надя. Она же Лебедева Надежда Петровна, она же Петрунина Елена Николаевна, она же – Кравцова Татьяна Ивановна… Этот список можно продолжать бесконечно. Вы спрашивали меня, не знаю ли я Полетаева Виктора Николаевича? Так вот, его я не знаю, но о Лебедевой могу рассказать очень многое. Да и вы, Екатерина Ивановна, если сделаете запрос в Москву, получите оттуда досье на эту женщину. Она всегда старалась держаться тихо и незаметно, работала нянечкой в детских садах, уборщицей, посудомойщицей в дешевых столовых…

Приближался новый день, шел третий час ночи, а кошмары еще не закончились. Я машинально придвинула к себе банку с кофе и взглядом попросила Смоленскую плеснуть мне кипятку.

– Так кто же она, эта Полетаева, и откуда вы ее знаете?.. – спросила Смоленская.

– Знаю, что ваша мама Надя в пятнадцать лет убила сожителя и до совершеннолетия находилась в колонии для малолетних преступников. Когда вышла, ее родной брат Юра Лебедев, который работал в цирке, взял ее в труппу, чтобы она там готовила, стирала и убирала. Думаю, что она была знакома с настоящей Пунш, той самой, сценический псевдоним которой присвоила себе НАША Пунш. Видимо, настоящая Елена Пунш была действительно неординарной женщиной и произвела неизгладимое впечатление на Надю, а потом уже и на маленькую девочку, которая тоже успела пообщаться с ней. Вполне вероятно, что, занимаясь мошенничеством, а то и разбоем, мама Надя неожиданно для себя влюбляется в некоего Полетаева Виктора Николаевича. Если судить по фотографии, мужчина он был видный и на него могли положить глаз сразу обе сестры – Изольда и Нелли… Но женился он почему-то на маме Наде…

– А действительно, почему? – спросила я, поражаясь тому, как легко и стройно выводит Иван формулу отношений между моей матерью, теткой, а теперь еще и няней. – Она шантажировала вас?

– Кто? Кого?

– Чем вас шантажировала мама Надя, что вы женились именно на ней, а не на моей тетке Изольде?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь…

– Да все вы понимаете… Чем она запугала вас до такой степени, что вынудила отказаться от Изольды? Ведь это вы – Полетаев? Потому что я хорошо знаю свою тетушку и ее отношение к мужчинам… Она никому не верит, кроме вас. И ведь это она вас воскресила и вылечила, когда вы были уже одной ногой в могиле. Быть может, я и глупая, но ведь это мне она поручала покупать для вас литрами облепиховое масло, килограммами – вату и бинты! Вы и Полетаев и… Лопатин. Да, тот самый Лопатин, который якобы сгорел в собственной машине. Об этом еще писали все газеты!.. И я знала это с самого начала, как только увидела вас. Дело в том, что Изольда, при всей ее внешней суровости, человек эмоциональный. Она любила вас, а потому не смогла скрыть свои чувства и целый месяц рыдала, обливаясь слезами в своей спальне, когда вашей жизни угрожала опасность. А потом, рискуя карьерой, да и жизнью, выходила вас, вылечила. Спрашивается, для кого она могла так стараться, как не для любимого человека, мужчины, который перевернул всю ее жизнь…

– Я тоже знала об этом, – тихо проговорила Смоленская. – Уж слишком много было совпадений по срокам, датам… Я подозревала, что вы живы и что Изольда знала вас раньше, до того, как с вами случилось это несчастье и вы обгорели. Но вы не должны опасаться нас с Валентиной, это было бы глупо…

Лопатин повернулся к нам и внимательно посмотрел сначала на меня, а потом на Смоленскую:

– Выходит, что Пунш – и моя дочь?

– Этого я утверждать не могу, хотя и не исключаю. Но меня интересует, зачем Лебедева забрала девочку себе? – спросила Смоленская и закурила. – Что между вами произошло? Она хотела ей отомстить? Но за что?

– Так я же ушел от нее к Изольде. Она ревновала, знала за мной кое-какие дела и готова была на все, чтобы вернуть меня. Но если бы у меня была только Изольда! Я крутил и с Нелли, твоей матерью, Валентина, потому что мимо такой женщины пройти было невозможно… Я даже не удивлюсь, если и ты тоже моя дочь… Но Нелли – непростая женщина, она и сама никогда не знала, чего хочет от мужчины, и она не любила меня, в отличие от Нади и Изольды. – Он покачал головой: – Вот не знал, что буду рассказывать о своих женщинах в такой компании, в обществе самой Смоленской… Так что причина того, что Надя украла девочку у Изольды, заключается, как я понимаю, в ревности, в той боли, которую ей пришлось испытать, когда она узнала, что у меня с Изольдой роман…

– А почему тетя говорит, что у нее нет алиби? – Мне хотелось узнать все до конца.

– Да потому, что ее алиби – это и мое алиби, а весь май она провела со мной… Так-то вот. Только рассказать она об этом никому не посмела бы. Вот и решила сдаться, глупая…

* * *

Мама приехала лишь спустя полмесяца после описываемых событий.

Мы собрались у нее в квартире за ужином, устроенном ею в честь собственного приезда, втроем, как в старые добрые времена: мама, Изольда и я. Иванов, мой отчим, оставался еще в экспедиции, в Африке, где ждал нас с мамой к концу сентября.

Мама загорела, похудела и выглядела прекрасно. Волосы, рассыпанные блестящими кольцами по смуглым открытым плечам, делали ее моложе. У нее был вид всем довольной, умиротворенной женщины, жизнь которой протекает в полном согласии с ее представлениями о счастье и покое.

Ужин, состоящий из легких холодных закусок и фруктов, без которых в нашем доме не обходилось ни одно застолье, растянулся почти до утра: мы с Изольдой взахлеб рассказывали маме о событиях последних двух месяцев, перебивая друг друга, чтобы не упустить какой – нибудь важной детали.

В рассказе Изольды главную роль почему-то играла Смоленская, расследовавшая со своей группой серию убийств на Черноморском побережье Кавказа, следы которых привели в конечном счете сюда, к нам в С.

Трагические события, происшедшие в Туапсе, Мамедовой Щели, Голубой Даче и Лазаревском, в свете необычности убийств вызвали у мамы лишь ироническую улыбку: казалось, что она не верит нам. Когда же Изольда начала рассказывать ей о питоне или питонах, душивших жертвы преступницы, моя мать вообще расхохоталась. И только после этого Изольда решилась рассказать ей о Полетаеве, напомнить непутевой сестре о Викторе, который в свое время являлся и ее любовником. Но и здесь тетку ждало разочарование – мама не вспомнила никакого Полетаева.

– Кто такой? Почему я его не знаю? – Мама вела себя крайне легкомысленно.

– А маму Надю ты что, тоже не помнишь? Нашу няню, которая однажды взяла и исчезла? Неля, у тебя что, склероз?

– Няня? Да, ее я помню, она помогала мне по хозяйству и присматривала за Валечкой… Ну и что там с вашей няней?

– Она была организатором всех этих убийств, а Елена Пунш – исполнительницей.

– Ничего себе, вот это няню я себе нашла! Да вы все с ума посходили! И чем же закончились ваши расследования? Надеюсь, преступниц схватили и бросили в тюрьму?

Я видела, что легкомыслие моей матери, ее смутная и какая-то блаженная улыбка, отсутствующий взгляд сильно раздражают Изольду. Конечно, только я понимала, насколько серьезная работа была проведена и самой Изольдой, и, конечно, Смоленской, чтобы оправдать тетю, чтобы доказать ее непричастность к этим убийствам. Но мама не должна была вот так, со смехом, выслушивать наши рассказы о том, с какими трудностями нам пришлось столкнуться за все это время, пока ее не было. К тому же нам предстояло рассказать ей о самом главном – о том, как золотая зажигалка Изольды, которую Пунш подкинула на место гибели Ларисы Васильевой, чуть не погубила тетку, и что если бы не приезд в С. следователя Генпрокуратуры, то неизвестно, где бы сейчас ужинала Изольда – дома или в холодной и сырой камере…

Видя, что сестру не пронять разговорами об убийствах, Изольда рассказала о Варнаве, о том, как можно при помощи доверенности обобрать человека до нитки, на что моя мать ответила, что это вполне заурядный случай.

Словом, вела она себя ужасно, и ее вызывающее безразличие в конечном счете вызвало взрыв негодования у Изольды.

– Послушай, что с тобой? Ты стала совершенно равнодушной и смеешься по любому поводу! Мы с твоей дочерью, рискуя жизнью, нашли убийцу, а ты словно не веришь нам!

– Ну и где же эта ваша преступница?

И тут мы замолчали, хотя тщательно готовились к этому вопросу, придумывая разные версии случившегося. Ну не могли же мы, в самом деле, признаться в том, что превратили эту самую квартиру, где мы сейчас так мирно ужинаем, в смертельную ловушку для Пунш, что именно здесь, вон в той спальне, поджидал свою жертву огромный трехметровый питон, принесенный мною из цирка и удавивший Елену Пунш – насмерть… На следующее утро, когда я все рассказала Смоленской и мы с ней приехали сюда, чтобы взглянуть, что стало с Пунш, Екатерина Ивановна, достав пистолет с глушителем, дважды выстрелила в голову питона, неподвижно лежащего уже на полу в гостиной. А бездыханное тело Пунш – синее, обезображенное смертью и помеченное в области шеи чуть заметным овальным укусом страшного пресмыкающегося, привлеченного запахом кролика (шерстью которого было нафаршировано ее черное бархатное платье) и набросившегося на нее, в точности повторившую смертельный маршрут своих жертв, – мы перенесли из спальни в машину и привезли в прокуратуру. Несчастный случай.

Пора было расставлять все точки над «i» и доказывать невиновность Изольды. На это ушла неделя, в течение которой на допрос к следователю вызывались и Варнава, и я, и Юрий Лебедев, подтвердивший, что Лебедева, или Полетаева, действительно была его сестрой и что он похоронил ее, умершую в страшных муках от рака, недавно в Сочи, и приехавшие по просьбе Смоленской Паша Баженов, Виталий Скворцов и Миша Левин.

Кроме того, были вызваны в качестве свидетелей артистки цирка лилипутов Роза и Катя со своим руководителем Максимовым, но беседа с ними ничего не дала: они начисто отрицали преступную связь с Мухиной и Германовой и объясняли свое присутствие на их похоронах исключительно искренним желанием попрощаться с ними как с бывшими артистками цирка, в свое время передавшими им сценические псевдонимы вместе с номерами.

Поскольку Иван Лопатин (он же Полетаев) после всех событий, связанных с присутствием в его доме Смоленской, да и нас с Изольдой, исчез, ударился в бега, алиби моей тете пришлось стряпать с помощью Варнавы. И разве пришла бы нам с Изольдой в голову эта безумная мысль, если бы не одно обстоятельство, перевернувшее все с ног на голову и заставшее нас всех врасплох… Дело в том, что Изольда оказалась беременна от Варнавы и намеревалась рожать.

Смерть своей дочери Елены Пунш (а по документам, которые мы нашли в ее чемодане в цирке, Елены Лебедевой) Изольда пережила довольно спокойно: слишком многое навалилось на ее бедную голову, чтобы так же бурно, как на сам факт того, что у нее есть дочь, отреагировать и на гибель несчастной. Беременность Изольды, видимо, сыграла свою сглаживающую роль в этой трагедии: следовало позаботиться о своем будущем ребенке, а значит, и о себе. Кроме того, довольно ярко проявил чувства и сам виновник этой беременности – Варнава. Он предложил Изольде оформить брак, чем вызвал у всех нас приятное удивление. Хотя лично я такой странный союз объяснила бы исключительно желанием Варнавы соединить свою жизнь с женщиной, явившейся для него полной противоположностью его прежней возлюбленной – Пунш.

…Изольда посмотрела на мою мать и усмехнулась. Конечно, разве интересно этой холеной и цветущей женщине, живущей по своим, только ей известным законам, слушать о каких-то там убийствах. Какое ей дело до директора ювелирного магазина Мисропяна с его охранником, погибших в подвале заброшенной библиотеки, до бизнесмена Шахназарова, зарезанного кухонным ножом, который впоследствии был обнаружен среди вещей Пунш, до Мухамедьярова и Аскерова, погибших на чайной плантации в объятиях двух питонов, которых в двух сумках привезла на своей машине Пунш. Эти сумки были найдены в особняке Надежды Лебедевой в Сочи, куда опергруппа выехала незамедлительно, как только Изольда появилась в прокуратуре и начала давать показания… Помимо сумок, в доме нашлось много чего интересного, в частности, большие толстостенные аквариумы со спящими в них четырьмя тигровыми питонами и их детенышами, маленькими питончиками, лишь недавно вылупившимися из яиц. Нашлось еще несколько платьев Пунш, сшитых уже в Сочи из современного материала твила, телефонные счета, с помощью которых удалось установить, когда отсюда звонили в Москву, в квартиру Князева и Васильевой, и в С. – в квартиру мамы Нади, где время от времени жили и Елена Пунш, и Катя с Розой, не говоря уже о междугородных разговорах с Блюмером и даже цыганом. В Сочи находился своеобразный штаб, мозговым центром которого была мама Надя. Жаль, что их, самых главных преступниц, уже не было в живых, а потому никто не мог нам ответить, какую роль в сделке с Пунш играл Сос и кому он отдал на реализацию свой товар. И только на третий день работы в доме Лебедевой оперативникам повезло: сняв с большого деревянного сундука один из аквариумов, они обнаружили под ним несколько килограммов героина, пятьсот тысяч долларов и драгоценности, часть которых принадлежала Мисропяну, Князеву и Васильевой.

Сочинскими правоохранительными органами была проведена работа, связанная с поисками фермеров, выращивающих кроликов. Эти люди подтвердили, что Лебедевой (Полетаевой) регулярно, один раз в месяц, доставлялись живые кролики.

Смоленская, которой повезло и она успела побеседовать с дрессировщиком удавов, Виктором Рашидовым, выступавшим в С. в одной программе с труппой Максимова, рассказала нам о питонах массу интересного. Что кормят их исключительно живыми кроликами или цыплятами один раз в месяц, что трехметровый питон, удушивший Пунш, был трехлетнего возраста, что он действительно может удавить человека, предварительно вцепившись зубами ему в шею или плечо, если чрезвычайно голоден. Пунш, назначая свидания будущим жертвам, укладывала своих питомцев прямо у порога, чтобы, открыв дверь, несчастные не могли не наступить на рептилию. Питон может даже ПРЫГНУТЬ метра на два и сделать стойку, чтобы вцепиться в жертву зубами, после чего уже молниеносно обвиться своим сильным телом вокруг жертвы… Главное, чтобы на одежде жертвы было хоть немного кроличьего пуха и крови…

Оставалось непонятным одно: желание Лены Лебедевой во всем походить на настоящую Елену Пунш, след которой потерялся, поскольку ее могила хоть и была пятилетней давности, представляла собой странное захоронение, как выразилась Смоленская, «своего прошлого». Двадцатилетний питон, смерть которого наступила (как показали результаты экспертизы) вследствие естественных причин, в частности, возраста (останки кроличьей шерсти, обнаруженные в гробу рядом со скелетом питона, указывали лишь на то, что он перед смертью плотно закусил), какие-то полуистлевшие книги, одна из которых оказалась тем самым пособием по кройке и шитью, откуда Еленой Пунш и были выбраны фасоны платьев…

Как сказала Смоленская, не будь у Пунш такой фантазии, связанной с этими платьями, лилипутами и вообще цирковыми атрибутами, и будь она поумнее и поздоровее, мы бы никогда ее не нашли.

Юра Лебедев, благополучно дождавшийся в гостиничном номере развязки событий, к которым имел, как выяснилось, лишь косвенное отношение, рассказал, что его бывшая жена, Елена Пунш, тоже дрессировала питонов и выступала с ними на арене. В доказательство этого он продемонстрировал сохранившуюся у него афишу с изображением Елены, держащей на плечах двух тигровых питонов, но все это было почти двадцать лет назад и не могло иметь к недавним убийствам никакого отношения.

Лебедев ездил к Желткову в морг, чтобы взглянуть на труп Пунш, признал, что она действительно очень похожа на его жену, но это не Елена, тем более что настоящей Елене Пунш сейчас было бы лет на двадцать больше. Кроме того, он, ничего не зная о практически пустой, фальшивой могиле своей бывшей жены, продолжал утверждать, что она умерла от воспаления легких.

На вопрос следователя, каким образом платья его жены могли попасть в руки незнакомых людей, которые использовали сценический образ настоящей Пунш в своих преступных целях, Юра Лебедев лишь развел руками: «Она забрала их с собой, а уж что с ними стало дальше – кто может знать?..»

…Поэтому теперь, когда Нелли задала Изольде вопрос: «Где же ваша преступница?» – нам было трудно ответить на него без риска вызвать у невозмутимой Нелли очередной взрыв смеха. Кроме того, весь рассказ об убийствах, совершенных как на побережье, так и в С., которые были связаны между собой довольно крепко, сильно припахивал шизофренией. Но кто конкретно был болен этим психическим заболеванием – мама Надя ли, по которой тюрьма начала плакать, когда Пунш еще не появилась на свет, или ее воспитанница, – так и осталось невыясненным.

* * *

– Что это вы замолчали? Я спросила: где же ваша преступница? И нечего на меня сердиться только за то, что я немного иронизирую по этому поводу… Дело в том, что в каждом из нас сидит преступник, и следователь такого ранга, как ты, Изольда, должен быть отличным психологом и очень внимательным человеком, прежде чем начать поиск убийцы… Ведь что для убийцы главное – оставаться непойманным. А для этого ему нужно хотя бы мысленно перевоплотиться в следователя, а следователю – как это ни парадоксально – в убийцу, чтобы попытаться представить себе, как тот будет действовать, чтобы его не поймали. А у тебя, Изольда, довольно скромный жизненный опыт, ты вообще мало знаешь о жизни, о мужчинах, о предательстве, лжи, коварстве, изменах, деньгах и любви, наконец! Но, пожалуйста, не воспринимай это как упрек. Больше того, это даже своего рода комплимент, поскольку я бы рада была оказаться на твоем месте. И тогда у меня было бы меньше морщин…

Мама рассеянно улыбнулась – сказать про морщины беременной женщине с оранжевым от пигментных пятен лицом и выглядевшей лет на десять старше?! Здесь она явно совершила тактическую ошибку, но тут же нашлась и добавила:

– …И мне бы не пришлось тратить столько денег на косметику… Кстати, тебя очень хорошо покрасили, волосы – просто блеск!

– Мама, тетя Изольда беременна… – сказала я, потому что никакой тайны моя тетя из этого делать не собиралась и еще перед маминым возвращением мы договорились, что скажем ей правду.

– Что? Беременна?! Изольда, ты шутишь! Хотя… А я все гадаю, откуда у тебя на лице эти отвратительные оранжевые пятна! Беременна, ну это же надо! И тебе не страшно?

– Мама, прекрати, тетя была у врача, и у нее все нормально. – Мне стало стыдно за столь бесцеремонное поведение собственной родительницы, которой, наверное, и в голову не пришло, что этими словами она лишний раз заставляет волноваться и без того запуганную предстоящими родами Изольду.

– Изольда, а кто же отец ребенка? И когда роды?

– В конце февраля, – ответила я за тетушку.

– Жаль, что мы с Валентиной будем в это время далеко отсюда… Ну да ладно, постараемся приехать, думаю, что Иванов нас отпустит… Как твой английский, доченька?

И мама начала ворковать, как сытая праздная птичка, случайно залетевшая в окно, чтобы, убедившись в нашем убожестве, лишний раз порадоваться своему превосходству над нами и, сверкнув ярким опереньем, снова упорхнуть, улететь туда, где существует совсем другая, теплая и цветущая страна, имя которой СЧАСТЬЕ…

Глядя на обеих сестер, женщин, ближе которых у меня никого нет, я невольно – и уже в который раз! – приняла сторону своей матери. Да, мне хотелось жить именно так, как живет она, и радоваться каждому солнечному погожему дню, каждому распустившемуся цветку…

На фоне праздничного существования моей матери, купающейся в лучах собственной красоты и безмятежности, жизнь Изольды представала в черно-белых тонах, и даже беременность, вместо того чтобы придать ее облику более светлые и жизнеутверждающие краски, сделала его, наоборот, более мрачным. К тому же ее личная жизнь в браке с любвеобильным Варнавой представлялась мне более чем сомнительной в плане надежности и счастья. Мужчина, страстно любивший Пунш, вряд ли будет счастлив с такой правильной и суховатой особой, как моя тетушка.

Варнава, так и не дождавшись от Пунш денег, сначала запил, потом, взяв себя в руки, вернулся ко мне, но я, показав ему фотографии мертвой Пунш, ставшей жертвой питона, убедила его пойти к Изольде и рассказать ей все, в чем незадолго до смерти призналась ему Пунш. «Иначе, – заявила я ему вполне серьезным тоном, – тебя привлекут за соучастие…» Ему ничего не оставалось, как согласиться со мной и, вернувшись к Изольде, попросить у нее помощи. Таким образом и родилось ИХ ОБЩЕЕ МАЙСКОЕ АЛИБИ, так необходимое им обоим.

Понятное дело, что, не будь Изольда Хлуднева следователем прокуратуры, навряд ли поверили бы ей и ее любовнику, но человеческий фактор и здесь сыграл свою роль, в результате чего их оставили в покое. А дело закрыли.

* * *

Вплоть до нашего отъезда в Африку мама почти ни разу не произнесла дома ни слова по-русски – мы общались исключительно на английском. По утрам бегали в парке, вечером совершали длительные велосипедные прогулки по городу, и все это время я была совершенно счастлива. Я смотрела на свою мать и поражалась той энергии, которую она излучала и демонстрировала мне каждую минуту своего пребывания рядом со мной. Мне хотелось не только походить на нее, но и СТАТЬ ЕЮ! Мне нравилось в ней все, начиная от манеры разговаривать и причесываться и кончая ее философией. Мы понимали друг друга без слов и старались во всем найти что-то общее, что способствовало бы нашему сближению.

Конечно, я рассказала ей о Варнаве, о моем неудавшемся романе, призналась и в том, что пережила за недолгие часы безумного общения с Сосом. Мама только пожала плечами: она не понимала, как я могла расстаться с ними, не получив взамен хотя бы несколько тысяч долларов. У нее к мужчинам было чисто потребительское отношение, но в этом вопросе ей не было равных, а мне до нее было ох как далеко… Но я знала, что когда – нибудь и у меня появится мужчина, который тоже сделает для меня что-то большое и важное, что обогатит мою жизнь не только в эмоциональном, но и в материальном отношении.

Я так и не поняла, любила мама мужчин или презирала – настолько сложное отношение было у нее к ним.

Про Иванова она почти не говорила, хотя я слышала, как мама изредка звонит ему поздно ночью, жалуется, что скучает без него.

Изольда стала заходить к нам чаще (я уже месяц жила у мамы) – она располнела, раздобрела и выглядела уже не как прежняя Изольда Павловна Хлуднева – старший следователь прокуратуры, а как женщина, которая наконец-то поняла, в чем заключается женское счастье. Брак с Варнавой был зарегистрирован в конце августа. Варнава переехал к ней, и, к нашему с мамой удивлению, они нормально жили и, судя по всему, ладили.

Конечно, произошли изменения и в их жизни. Варнава съездил в Сочи и продал там недвижимость, а на эти деньги купил земельный участок и построил складские помещения, организовав самую крупную в городе оптовую продуктовую базу. После бурного романа с Пунш, закончившегося для него так позорно, он словно очнулся от летаргического сна и, придя в себя, стал прежним Варнавой Мещаниновым, деятельным молодым человеком, для которого процесс добывания денег был таким же естественным, как процесс дыхания.

Незадолго до нашего отъезда, когда маме позвонил Иванов, из разговора с которым я поняла, что мы завтра летим в Триполи и должны быть в Москве уже в десять вечера, я вдруг почувствовала себя очень плохо; проснулась в три часа ночи и так до утра и не уснула, думая о своем. А в полдень, не сказав матери ни слова, спустилась в подвал нашего дома, где хранились банки с вареньем, мясные и рыбные консервы, запас которых, благодаря моей матери, никогда не истощался, и заперлась там изнутри.

В раннем детстве, когда мы жили еще с мамой Надей, доброй и мягкой женщиной, образ которой у меня связывался с запахом свежевыглаженного белья, пирогов, молочных сладких каш и рыбьего жира и уж никак не с атаманшей, промышлявшей убийствами и разбоем, мы с ней довольно часто спускались в эту подвальную кладовку, чтобы взять баночку-другую или навести здесь порядок. Обычно я стояла в стороне и молча наблюдала, как мама Надя тряпочкой протирает банку за банкой, наводя блеск, как бережно укладывает в сумку продукты, а потом долго и тщательно запирает кладовку на три замка…

Теперь же, оказавшись в этой кладовке, я вдруг поняла, что пришла сюда не за тушенкой или вареньем. Страх липкой и прохладной паутиной обволакивал меня те несколько минут, в течение которых я смотрела на ряды банок с вареньем, пока руки мои сами не потянулись к ним и я не стала составлять их с полки на пол… Я знала, я чувствовала, я видела внутренним зрением, что на этой стене, за этими банками я увижу нечто, ради чего и спустилась сюда…

И я увидела и эту афишу, и эту прелестную девушку в сверкающем зеленом, словно кожа ящерицы, платье с пятнистыми тигровыми черно-желтыми питонами на шее… И узнала ее.

Забыв поставить банки обратно на место, я прихватила одну из них, на случай, если меня спросят, что я делала в подвале, после чего забежала домой, сказала матери, что мне срочно надо в магазин, добежала до первого телефона-автомата и позвонила Изольде.

– Это я, – шептала я в трубку, глотая слезы, когда услышала ее голос. – Скажи мне, ты знала, что это ОНА?

– О чем ты, Валя? – Голос Изольды был испуганным, и я вдруг поняла, что она ничего не знает.

– Послушай, вы со Смоленской сказали, что в гробу, помимо останков питона, было две книжки… Две? Скажи: две?

– Да, две… – ответила она совсем тихо.

– Первая – пособие по кройке и шитью с фасонами тех платьев, так?

– Так…

– И ты молчала… Ты все это время молчала? Ты кому-нибудь сказала, как называется ВТОРАЯ книга?

– Нет… – Я едва слышала ее голос.

– Ведь это же Гессе, «Степной волк», так? Я угадала? Сейчас я к тебе приеду…

Я повесила трубку, вышла на дорогу, остановила первую попавшуюся машину и поехала к тетке.

Она была, к счастью, одна. И даже после нашего телефонного разговора мне еще не верилось, что она понимает, зачем я к ней приехала и что собираюсь выяснить.

– Скажи, чем болела моя мать, пожалуйста, не скрывай, это очень важно…

Изольда, немного растрепанная, в розовом широком халате, сначала обняла меня и повела на кухню, где на столе дымился только что вынутый из духовки пирог.

– Ты ешь, потом поговорим…

Но мне не хотелось есть. Мне было плохо в такой же степени, как еще совсем недавно было хорошо. Мое несчастье грозило вылиться в истерику… Такой подлости или предательства, предчувствие которых начало меня угнетать с того самого момента, когда я впервые узнала из электронного письма Левина о существовании афиши «Елена Пунш и ее ручной зоопарк», я не могла бы вынести…

– Так чем болела моя мать, прежде чем отправиться на поиски мужа или очередного любовника еще тогда, давно, когда меня и в помине не было, а ей самой было лет семнадцать?..

– Она была здоровая как лошадь… Но если ты пришла за правдой, то знай – она пила. Сильно пила. И друзья прозвали ее «Нелли Шнапс».

– И все? Больше тебе нечего мне сказать? Разве тот факт, что в гробу Пунш нашли томик Гессе, настольную книгу твоей непутевой сестры, с которой она не расставалась всю свою жизнь, тебе ни о чем не сказал?

– Ну почему же… сказал, но только я не смогла это увязать с ней… Мама Надя, Полетаев, роды, смерть моего ребенка… Мне сейчас трудно все это вспоминать…

– А ты возьми и прочитай слово «Шнапс» наоборот.

– «Спанш»…

– «Спунш» – «Пунш»… Дальше. Имя «Нелли» – наоборот: «Иллен» – «Елена». Я думаю, таким вот образом, в похмельных муках, и родился этот сценический псевдоним, жизнь и развитие которому ради любви моей драгоценной мамочки дал лилипут Юрий Лебедев… Ведь это он подобрал ее, когда ей было семнадцать и когда она одной ногой стояла в могиле, а точнее – в бутылке… Тебе же Максимов рассказывал, забыла? Лебедев вылечил ее, но не от обычной болезни, не от рака или лейкоза, а от болезни более прозаической, но не менее опасной и смертельной – алкоголизма! Взял ее к себе в труппу, женился на ней для порядка и начал делать из нее звезду…

– Валя, ты соображаешь, что говоришь? Ты думаешь, что Неля и есть настоящая Елена Пунш?

– Да ведь мы все видели эту афишу на стенке в кладовой, где твоя сестра в зеленом платье обнимается с двумя огромными питонами… Это же картинка из моего детства! Ты вспомни, сколько лет она прожила в С., а сколько моталась неизвестно где и с кем!.. Она бросила Лебедева, обокрав его… затем…

Послышался шорох – в дверях возникла моя мать. Она вошла бесшумно и теперь стояла и смотрела на нас своими спокойными красивыми, словно нарисованными глазами. И только легкая улыбка освещала ее тонкое бледное лицо.

– Что же ты замолчала, доченька? – прошептала она, скрывая волнение. – Продолжай… У нас же в запасе целых два дня до отъезда в Триполи…

– В Триполи! – вскричала я. – Ты думаешь, я поверила, что ты готовишь меня к Триполи и что мы будем там снимать фильмы о животных? Что еще оригинального ты выдумала, какие еще способы умерщвления людей пришли в твою больную голову, во что ты собираешься втянуть и меня?.. Английский, камера оператора, Африка – это лишь несколько пунктов твоего очередного плана?..

– А ты не так глупа, как это могло показаться…

– А Юрий Лебедев… Значит, он был твоим мужем? – упорствовала я.

– Забудь об этом. Юра был, может, и хорошим мужем, да только не для меня. К тому же после того, как я его бросила, он грозился убить меня…

– Неправда! Он не такой! – вскричала я. – Он никого не собирался убить, он просто любил тебя, а ты… я поняла, ты придумала всю эту историю со своими похоронами и с могилой на Воскресенском кладбище тогда, когда Юра пригрозил маме Наде, что разоблачит ее… Он знал про вас все, вот ты и испугалась, распустила слух, что умерла… Вы с мамой Надей просто залегли на дно…

Изольда смотрела на мою мать широко раскрытыми глазами и не знала, что сказать. Чудовищность правды лишила ее дара речи.

– Неужели ты думаешь, что мама Надя была способна на что-то, кроме стирки?.. Она была бесталанна и бестолкова на редкость, и единственное, за что я держала ее при себе все эти годы, это ее преданность. Она любила меня, боготворила, она даже подарила мне своего возлюбленного мужа, Полетаева, который обрюхатил и меня, и тебя, Изольда! – Мать повернулась к безмолвно застывшей сестре. – Лена была твоей дочерью и сестрой вот этого ребенка… – Она подошла и потрепала меня по щеке. – Но ты, Валя, росла ленивой и изнеженной, в тебя я вкладывала лишь свою любовь, нежность и деньги, в то время как в Лену я вколачивала свои знания и опыт, полученные мною в цирке… Она оказалась способной ученицей и с малолетства начала дрессировать питонов. Она чуть ли не спала с ними в аквариуме, кормила, разговаривала, любила… Она хотела быть моим продолжением, как эти две малышки саксофонистки, последовавшие по стопам Розы и Кати… Ты, моя девочка, – улыбнулась она мне неестественно-нежно, – думаешь, что мы жили на деньги моих любовников? И ты, Изольда, всегда была того же мнения? Какие же вы близорукие и глупые, мои дорогие… Я воспитывала тебя, Валя, в комфорте и достатке, ты никогда ни в чем не нуждалась, у тебя было все, что ты хотела, и я была счастлива, что нашла способ зарабатывания денег, не зависящий ни от кого… Мы с Юрой Лебедевым достаточно поколесили по стране, чтобы я успела обрасти необходимыми связями и знакомствами, которые впоследствии помогли в моих делах… Лена с шестилетнего возраста лазила в форточки и открывала квартиры, которые мы с Надей чистили… Это было так романтично, опасно и приносило столько острых ощущений, что вам и не снилось… Я уезжала, возвращалась, делая вид, что меня интересуют лишь мужчины, а ты, Иза, ничего не замечала…

– Но ведь и ты не заметила тогда, много лет назад, мою беременность…

– Ее трудно было не заметить, больше того – мы ждали, когда же ты разрешишься от бремени, чтобы забрать ребенка, в чьих жилах текла кровь одного из самых сильных и мужественных мужчин из числа тех, с кем мне довелось встречаться… В Лене текла полетаевская кровь, воровская кровь, и даже твои гены не смогли нейтрализовать ее – Лена с легкостью перешагнула грань, за которой жила и охотилась за эфемерными преступниками ты, Иза, ее мать… Ты заботилась об Иване Лопатине, прекрасно зная, что за розовой маской скрываются дорогие тебе черты твоего единственного и любимого мужчины. Ты скрывала от меня свою страсть, свое горе, когда он, раненый, оказался на твоей даче, ты лечила его, приносила ему еду, кормила с ложечки, согревала своим телом, любила его, но не думала о том, на чьи деньги были куплены для него дорогие лекарства и продукты, даже новые льняные простыни и полотенца! Ты вообще жила, не замечая денег, ты не интересовалась ими, ты презирала их, а я их ЛЮБИЛА! Я и сейчас люблю. И они у меня есть. И плевать я хотела на вас, на несчастных чистоплюек, живущих за мой счет и меня же еще осуждающих!

Она подошла к окну, достала сигарету и закурила. Стройная, красивая женщина, моя мать, которую я любила и боготворила и которая на самом деле была настоящим оборотнем, сейчас как бы предлагала нам с Изольдой сделать выбор: принять ли ее, со всем ее кровавым прошлым, настоящим и будущим, или оттолкнуть, выдать, отдать на растерзание правосудию.

– Так это с твоей подачи МЕНЯ так жестоко подставили? – спросила вдруг Изольда. – Это ты украла мою золотую зажигалку, рюмки с отпечатками моих пальцев, чтобы подбросить… – Она задыхалась от гнева. – Но как же ты могла? Ведь я – твоя родная сестра! Зачем тебе было так подставлять меня? За что?

– Ни за что, – ответила моя мать, не поворачивая головы. – Просто я знала, что ты выкрутишься, но на это понадобится время, так необходимое мне и Лене, чтобы собраться и уехать. У нас был план, и твой арест – лишь одна из деталей этого плана.

– Ты – сумасшедшая! Я всегда говорила тебе, что алкоголь разрушает мозг, и я была права! Ты, безумная, воспитала свою копию, с помощью которой набивала сундуки долларами, зная, что рано или поздно эта девочка, эта Лена, у которой была явно тяжелая форма шизофрении, попадется, причем попадется нелепо, что и ее не минует участь ваших жертв…

– Я хотела и вас увезти отсюда, я бы и увезла, если бы вы поняли меня… А ты, Валя, что же ты молчишь? Разве тебе нечего сказать своей дорогой мамочке?

В ее руке появился пистолет, направленный мне в голову.

– Пойми, Валентина, мне нечего терять. Ты теперь все знаешь, ты, на которую я потратила столько сил и времени и на которую я рассчитывала, предаешь меня и отказываешься ехать со мной в Триполи, а ведь там нас ждут… Нас ждет человек, который заменил мне Полетаева, а тебе, Валя, отца, и только с помощью Иванова мы могли бы получить три миллиона долларов, чтобы обеспечить себя на всю жизнь…

– Иванов… – Я пыталась понять, какую роль моя мать отвела ему, и слабая догадка осенила мое затуманенное душевным хаосом и паникой сознание. – Так вот откуда ветер дует?! И эти сто килограммов героина…

– Эх ты, дурочка, «эти сто килограммов героина…», – гримасничая, передразнила она меня. – Да знала бы ты, какие деньжищи скрываются за граммами, я уж не говорю КИЛОГРАММАМИ этого волшебного, нежного порошка…

– Значит, этот героин, который якобы случайно оказался в аэропорту Адлера, – тоже часть вашего плана, часть работы Иванова, больше-то ведь некому…

– Разумеется, ведь Иванов – не чета нам всем, он птица высокого полета, работает по-крупному и курсирует преимущественно внутри «золотого треугольника», если это вам о чем-нибудь говорит…

Я взглянула на Изольду – ее лицо побелело, а глаза наполнились слезами.

– Что она такое говорит, о каком «золотом треугольнике» идет речь? – схватила я ее за руку и принялась трясти, чтобы привести тетку в чувство. – Я ничего не понимаю…

– «Золотой треугольник», детка, – ласково объяснила мне мать, – это три крупнейшие наркоточки на карте мира: Таиланд, Бирма и Непал… Так вот, последняя партия, которую Иванову удалось переправить в Москву, была из Бирмы; это был первоклассный, доставшийся ему почти даром героин, и Князев провел большую работу, прежде чем он оказался в Адлере, у Пунш… Иванов – талантливый человек, он многое умеет, образован, знает несколько языков, вот только применения своим способностям не мог найти здесь в нашей стране. Сначала был нефтегеофизиком, а когда понял, что все вокруг разваливается, подался в Сирию, где в восьмидесятых проработал три года, хотел устроиться там специалистом на нефтяных разработках, но не успел оформить документы, как познакомился с одним человеком, который и привез его в Бирму. Ты, Валя, может, и не поймешь ничего, но твоя обожаемая тетя все прекрасно поняла… Бирма – своего рода Клондайк, место, где можно как озолотиться в одночасье, так и потерять все, даже жизнь…

– Изольда, это правда? – спросила я, чувствуя, как легкая тошнота волнения подкатывает к горлу: мне все еще не верилось, что моя мама – подружка наркоторговца международного класса, Иванова, мужчины, который за несколько минут нашей нервозной беседы с матерью из тихого и интелигентного человека превратился в величайшего аферюгу, преступника уровня Интерпола.

– У меня в кабинете висит международная наркосхема: мне привезли ее из Парижа, – прошептала дрожащими губами Изольда. – «Золотой треугольник», господи, неужели мне все это не снится?.. Неля, опомнись, что ты такое несешь?..

– Иза, да о чем ты вообще говоришь? Я бы лично на твоем месте молчала в тряпочку… «Важняк», следователь прокуратуры… Вы всегда напоминали мне слепых котят, которые ничего не видят и не замечают вокруг себя…

Она уже не разбирала, где я, ее дочь, а где сестра, – все обобщала, зло, жестко, будто бы хлестала нас по щекам…

– Вы – жалкие и никчемные люди, ничего не понимающие в жизни! – захлебываясь своей правдой, выдавала на-гора моя мать, нисколько не заботясь о последствиях. – Валентина! Вот скажи мне, где были твои органы чувств, когда ты, вернувшись с юга, вошла в мою квартиру?! Ты что, не заметила запаха мыла и духов, не поняла, что автоответчик мог быть включен лишь мной, не поняла, что сообщение, оставленное на мое имя, было произнесено голосом мамы Нади, женщины, которая воспитывала тебя, учила, как держать ложку в руке и чистить по утрам зубы?! А второе сообщение было чистой провокацией, и голос принадлежал Пунш! Я придумала историю о видеосъемках животных в Африке ИЗ ВОЗДУХА! А вы, дурочки, купились… Как же можно быть такими доверчивыми? Я только и могла, что сделать ксерокопии фотографий африканских животных… Да и что это такое вообще – Африка, когда я ни разу не назвала вам ни одного африканского города, не поделилась впечатлениями о самолете, на котором летела, о ее жителях, неграх. Я не рассказывала тебе… ни о чем! Но вернемся к тому, ради чего я все это затеяла… Уши?! Пять лет назад на Черноморском побережье Кавказа произошел ряд разбойных нападений, ограблений, убийств, и в котле с кипящим маслом нашли отрезанные уши убитых… Лена и в этот раз отрезала уши. Мухамедьярову и Аскерову. Как сказала она: за жестокое отношение к ней как к женщине. Отомстила как могла, бросила уши в казан с маслом на пляже, а вы даже не удосужились провести параллель… И после этого ТЫ, Иза, смеешь утверждать, что у меня разрушенные мозги? Ты, которая по уши вляпалась в дерьмо! Да если бы не помощь твоей лучшей подруги Смоленской, ты бы сейчас гнила в тюрьме, сидела бы возле параши и считала минуты между побоями и насилием… и уж давно бы скинула ребенка…

– Это правда, что Полетаев – мой отец? – спросила я, хотя в тот момент мне было уже совершенно безразлично, чья кровь течет в моих жилах, мне просто хотелось умереть.

– Если бы я знала, кто твой отец… – усмехнулась родительница. – Может, и он, мне было как-то все равно…

– Убери пистолет, – спокойно сказала Изольда. – Ты ведь можешь убить ее… И о каких деньгах идет речь?

– А я и убью, если она не скажет мне, где деньги, которые ей дал цыган. Она украла их у нас… Лена мне все рассказала. И я знаю, что деньги у тебя, что цыган, этот близорукий болван, спутал тебя с ней и отдал тебе кейс с деньгами. Где он, отвечай?!

Изольда повернула голову в мою сторону, и я почувствовала на лице ее пронзительный взгляд. Ну конечно, что она могла подумать обо мне, услышав ТАКОЕ от моей матери. Только то, что яблоко от яблони недалеко падает, что и во мне тоже течет если не полетаевская, то уж, безусловно, воровская кровь, которая бурлит и ищет выхода… Кейс с деньгами! Да, разумеется, без этих денег моя мамочка в Триполи не полетит. Без этих денег ей там будет скучно, тем более что все награбленные ею с Лебедевой и Леной драгоценности и деньги из домика в Сочи уже конфискованы…

– Я отдам тебе эти деньги, но с тобой не поеду…

Это говорила не я, а кто-то, кто сидел во мне и дергал марионеточные ниточки, приводя в движение несвойственные мне чувства и мысли, потому что всем своим существом я все равно была с матерью, с этой невозможной Еленой Пунш, которая, даже похоронив свои реликвии – сдохшего от старости питона и две дорогие сердцу, но мешающие жить и лишающие внутренней свободы книжки, – продолжала жить и дышать, дерзко мечтать и творить свои гнусные и грязные дела. Она хотела умереть лишь для своего бывшего мужа и придумала легенду о своей смерти от воспаления легких, чтобы он наконец забыл ее и оставил в покое.

– Валентина, это правда, что их деньги у тебя? – спросила Изольда.

– Да.

– Но почему же ты мне ничего не сказала об этом?

«Я тоже хотела быть богатой…» – такое разве произнесешь вслух?!

– Хватит болтать! – прикрикнула на нас моя мать, продолжая держать пистолет в вытянутой руке. – Где деньги? У меня самолет через два часа.

– Я поеду только вместе с Изольдой, – сказала я твердо.

– Идите к выходу, там меня ждет такси… Если попробуете поднять шум – уложу всех, и тебя, Иза, не пожалею вместе с ребенком в животе… Ты меня еще просто не знаешь…

Я смутно помню, как мы домчались до вокзала; моя мать сопровождала нас с Изольдой вплоть до самой ячейки камеры хранения, где я пристроила деньги Пунш. ИХ ДЕНЬГИ.

И я отдала матери сумку.

– Я улетаю в Москву, оттуда в Триполи. Валя, у тебя есть одна минута на размышление: ты летишь со мной или остаешься здесь, в этом вонючем болоте?

– Ты действительно летишь в Триполи? – занервничала я, потому что слишком уж велико было искушение и так мало времени отводилось мне на раздумья, а ведь я должна была принять решение на всю жизнь. К тому же мне необходимо было сообразить, ТУ ли сумку я извлекла из ячейки. И как мне вообще жить дальше?!

– Да! Вот, смотри, у меня есть два билета! – Она почти кричала, доставая билеты, нервничая и дрожа всем телом.

Мы стояли на центральной площади вокзала, откуда моя мать на такси собралась добираться до аэропорта. Поднявшийся ветер трепал наши волосы и нервы, смешивая понятия и судьбы, взлохмачивая мои представления о жизни, о добре, зле, богатстве, бедности, предательстве, любви…

Сердце мое разрывалось от любви и ненависти к женщине, которая еще пару часов назад являлась моей матерью, а теперь, после того, как из-за денег она была готова прострелить мне голову, могла вызывать лишь животный страх…

– Дай мне один… Если передумаю, то прилечу в Москву утренним рейсом… – прошептала я, с трудом разжав губы.

Она резко кинулась ко мне, обняла, не выпуская из рук сумку с деньгами, в которую еще в камере хранения успела сунуть свою сумочку с документами, после чего, вложив в мою ладонь билет и пробормотав: «В ваших же интересах молчать», – побежала к свободной машине и умчалась в аэропорт…

Мы с Изольдой вернулись к ней домой.

Я хотела, хотела рассказать Изольде про деньги, но так и не решилась. Видимо, кровь матери-преступницы, которая текла во мне, будоража воображение, не могла не сыграть свою генетическую роль, а потому не позволила мне, как истинной дочери Нелли Шнапс, остаться ни с чем: моя мама улетела к черту на рога с фальшивыми деньгами, а я все еще была богата… И будь Изольда погибче, покомпромисснее, все могло бы сложиться иначе…

Она ушла в дальнюю комнату и долго там плакала, не в силах, наверное, понять, как же могло случиться такое, что она просмотрела свою сестру. Кроме того, ей не с кем было поговорить – Варнаве такое не расскажешь, а мне она больше не верила. История с деньгами, которые все это время находились у меня и о которых я молчала с того самого дня, когда убили цыгана, очевидно, потрясла Изольду. В сущности, я предала ее с самого начала.

И все-таки ужинали мы вместе. Пили вино, заливая им свою тоску, и смотрели уже не казавшуюся нам такой смешной, как раньше, комедию с участием Ришара. А потом разговорились…

Я попросила у Изольды томик Гессе с романом про Гарри – степного волка и Гермину – девушку, научившую его танцевать фокстрот и расправляться с утиной ножкой, романом, аромат которого некогда вскружил голову моей матери. Билет до Триполи жег мне ладонь, и мне вдруг показалось, что я услышала ее голос, мамин голос, который продолжал вливать в мои уши сладкий яд откровения:

«Валентина, не пропускай ни одного ароматного цветка, обязательно склонись к нему и понюхай…»

Я захлопнула книгу и посмотрела на часы: у меня еще оставалось немного времени…

* * *

Екатерина Смоленская вышла из клиники, где навещала Карину Мисропян, и с наслаждением закурила. Дела у ее подопечной шли на поправку, физически она довольно быстро восстанавливалась, и теперь Карину куда больше заботили финансовые проблемы, которыми занимался ее адвокат в Туапсе, и, разумеется, желание вернуть себе сына. Переговоры с сестрами Мисропяна уже начались, и теперь оставалось только ждать…

Сентябрьское солнце, медленно закатываясь за серый туманный горизонт, погрузило Москву в розовый и теплый сироп сумерек; шелестела листва деревьев, из окна жилого дома доносились молодые веселые голоса, которые, наслаиваясь на старую джазовую мелодию, выводимую на саксофоне уличным музыкантом – скромно одетым рыжеволосым парнем в синей живописной шляпе, – придавали всему вечеру особое, приподнятое настроение. Хотелось любви, ласки, нежности…

Екатерина села в машину и медленно покатила по Цветному бульвару, вдыхая сладковатый запах влажной после дождя травы, листьев и сигареты.

Звук сотового телефона вернул ее в реальность – это был Миша Левин. Их роман длился уже целую неделю, и Смоленская, услышав его голос, затрепетала, почувствовала, как щеки ее запылали, а руки так и вовсе чуть не соскользнули с руля.

– Это ты? Ты же сказал, что позвонишь только завтра… – Она от волнения не знала, что и говорить. – Миша… Что случилось?

– Катя, помнишь, ты сказала мне, что Валентина, племянница твоей Изольды, вчера вылетела вслед за своей матерью в Триполи… Что твоя подруга переживала, звонила, просила тебя остановить ее, но ты не успела, самолет уже вылетел…

– Конечно, помню, Миша… О чем ты? – Слушая его голос, она сейчас меньше всего думала о Валентине. – Изольду жалко, конечно, но у Валентины своя жизнь… Не думаю, что мы должны вмешиваться…

– Ты только не переживай, ведь это же не имеет к тебе прямого отношения… Просто самолет, который совершал рейс из Москвы в Триполи, взорвался вчера в воздухе над местечком… сейчас я тебе прочитаю… у меня тут газета… Вот: «над местечком Сус в Тунисе и упал в Средиземное море»… Такие дела… Катя, ты слышишь меня? Катя? Где ты, я сейчас приеду к тебе…

Content

Анна Данилова
Черное платье на десерт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19