Анна Дубчак

Рыжая легкого поведения

Глава 1

ОДИНОКИЙ ПОЛЕТ

Ей снился сон: она идет по пыльной дороге, раздавливая босыми ногами лепестки цветов, сок от которых тут же превращается в кровь, которая густыми ручьями стекает по обе стороны от дороги в невидимый овраг…

Она проснулась от собственного крика. Оглянулась. Была ночь, до утра далеко…

Не зажигая света, она достала из-под подушки написанное накануне письмо, коснулась рукой головы спящего рядом мужчины, провела по волосам, словно прощаясь. Встала, накинула на плечи свой плащ, который черной громадной кошкой свернулся в изножье кровати, на цыпочках вышла из комнаты и уже через несколько минут стремительно сбегала по лестнице вниз, на холод, в ночь…

* * *

– Логинов, я тебя сегодня не отпущу на работу, во-первых, у тебя температура, а во-вторых, сухой кашель…

Наталия, забравшись с ногами в низкое глубокое кресло, смотрела, как Игорь натягивает на себя толстый белый свитер, и злилась на то, что он совершенно не обращает внимания на ее слова.

– Знаешь, тогда иди, раз ты считаешь, что все, что я тебе советую, – пустой звук. Больше ты не услышишь от меня ни слова.

Логинов повернулся к ней, задержав взгляд на ее спутанных длинных волосах, сбившихся на одно плечо, и миролюбиво улыбнулся:

– Может, ты и права… Вернее, нет, я не то собирался сказать… Ты безусловно права. Но мне надо. Вот освобожусь после обеда и приду, лягу и буду пить все, что только ты мне ни дашь. Можешь дать мне даже рыбьего жиру.

– От него слепнут. Поэтому я оставлю тебе вот на этом столике лекарства и записку, в которой будет написано, что и сколько… – Но договорить Наталия не успела: раздался телефонный звонок.

– Это тебя, – обреченно сказала она, даже не снимая трубки: привыкла к тому, что ее телефон стал средством связи ее любовника-прокурора с внешним миром. А если точнее, то с миром преступников.

Она наблюдала за тем, как резко меняется выражение лица Игоря, понимая, что никакая сила теперь уже не сможет удержать его дома: опять что-то случилось, очередной труп.

Логинов положил трубку и как-то странно посмотрел на нее:

– Наташа, когда ты последний раз видела Полину?

– Вчера, а что?

– Она живет на Мичуринской, шесть?

– Да, а что случилось? Ты же сам все прекрасно знаешь: и где она живет… и вообще, в последнее время она достаточно часто бывала у нас, чтобы ты о чем-либо подобном расспрашивал. Не молчи!

– Ты сможешь сейчас поехать с нами?

– Что с ней? – побледнела Наталия, которая и так все поняла, но еще надеялась, что это ошибка. «Это не Полина, это не Полина…»

Машина с Сапрыкиным поджидала их у подъезда. За всю дорогу Наталия не произнесла ни слова.

Полина была ее одноклассницей, «лихоманкой», как звали ее в школе. Сорвиголова, она постоянно была инициатором всех школьных «терроров», начиная с массовых побегов с уроков (особенно по весне, по молодой зеленой травке) и кончая диверсией с крысами и воронами… Но это все в детстве. В двадцать лет она уехала из С., своего родного города, в Москву и стала проституткой. Накопила денег, вернулась домой и купила престарелой матери приличную квартиру, снова уехала и вот наконец вернулась, месяц назад…

Высокая, огненно-рыжая, некрасивая, но какая-то необычная, оригинальная, яркая, с черными глазами и большим, всегда густо накрашенным оранжевой помадой ртом, Полина привлекала к себе мужчин своей естественностью, природным умом, позволяющим ей вести себя так, как хочется мужчине, и любвеобилием. Ей нравилось ее ремесло, поэтому, сделав счастливым мужчину (хотя бы на некоторое время), она внушала себе, что счастлива сама, и это избавляло ее от хронической нравственной неудовлетворенности, присущей женщинам, по уровню развития и интеллекту превышающим обычных шлюх, но вынужденным таким вот образом зарабатывать деньги.

Когда Полина впервые пришла в дом, где вот уже более двух лет с Наталией жил Логинов, шок испытали все в одинаковой степени: Наталия – от неожиданности и радости, поскольку всегда симпатизировала Полине, Полина – по той же причине, а Логинова поразили дивные, горящие на свету длинные волосы бывшей Наташиной одноклассницы. Хотя в тот же вечер, когда подруги, насекретничавшись на кухне, все же расстались, Игорь, услышав, как за Полиной закрылась дверь, сказал:

– Она проститутка?

Наталия молча мыла чашки и с каждым мгновением становилась все краснее и краснее. Ей было стыдно, только непонятно за кого. Она знала о Полине достаточно, чтобы назвать ее проституткой, но ведь это была Полина, ее одноклассница, с которой они провели столько чудесных лет вместе! Но как объяснить это прозорливому Логинову, который людей видит насквозь? Людей, но только, кстати, не Наталию, с которой вот уже сколько времени живет под одной крышей. Живет и ничего о ней не знает. Ни о ее бизнесе, ни о чем…

Она обманула его, сказав, что Полина живет в Москве и собирается выйти замуж за одного бизнесмена. Наполовину обманула, потому что Полина время от времени действительно живет в Москве, а замуж она собирается выйти за человека, с которым познакомилась здесь, в С., но в котором пока не уверена. Да и непонятно, чем он занимается, хотя вполне вероятно, что и бизнесом.

Ее последний приезд домой был связан со смертью матери, которую она похоронила три недели назад. Грустила несколько дней, а потом – во всяком случае, чисто внешне – обрела душевный покой. «Ты как ящерица, – сказала ей Наталия на поминках, на девятый день после похорон, – регенерируешься по схеме: раз – и готово. Говорят же, что нервные клетки не восстанавливаются…» – «Если бы они у меня не восстанавливались, я бы не сидела сейчас перед тобой, а лежала бы под кустом сирени на Воскресенском кладбище лет уже двадцать как».

Некрасивость ее лицу придавали широкие скулы, неправильной формы нос и слегка выдающийся подбородок. Но глаза и волосы были ее драгоценностями, которыми она очень дорожила и которым прекрасно знала цену.

И вот теперь, возможно, ее уже нет. Логинов молчит, не хочет расстраивать, поэтому можно вот так, сидя в машине, предполагать самое худшее. Но ведь если бы она или кто-то, очень похожий на нее и проживающий на Мичуринской, 6, был еще жив, то вряд ли Игорь сам поехал бы на место преступления.

И вдруг в голову пришла мысль совершенно противоположного характера: а что, если Полина сама что-нибудь натворила? Убила, скажем, кого-то? Разыгравшаяся фантазия Наталии помогла представить ей, как она в сумрачном тюремном коридоре стоит в очереди, чтобы вручить передачку с сигаретами «Bond» и ореховым печеньем – любимым лакомством подруги – несчастной узнице Полине…

Она очнулась, когда увидела уже знакомый ей старый четырехэтажный дом немецкой постройки из красного кирпича, с высокими узкими окнами, где жила Полина. Здесь, несмотря на ранний час, толпился народ, стояли машина «скорой помощи», милицейский фургон и мотоцикл. Некоторые из зевак, задрав головы, смотрели куда-то наверх. Наталия вышла вслед за Логиновым из машины и тоже почему-то посмотрела наверх: стадное чувство, очевидно, дало о себе знать. И ничего не увидела. Она прошла сквозь толпу за Игорем, стараясь не прислушиваться к голосам, желая все увидеть сама и узнать из первых рук.

В нескольких метрах от дома на дороге лежали два тела, прикрытые картонными листами. Логинов опустился возле тела мужчины, поднял картонку и, взглянув на труп, сказал как бы про себя: «Выстрел в упор…» Когда же он открыл другой труп, Наталия почувствовала, что волосы на ее голове предательски шевелятся и дурнота обволакивает как теплый вязкий кокон.

Да, это была Полина. Она лежала в короткой кружевной сорочке, полуголая. Голова ее была разбита, и под ней образовалась лужа крови, которая уже потемнела и успела подернуться тонкой тусклой пленкой. Кровь, которая лилась изо рта, носа и ушей Полины, тоже успела подсохнуть и образовала тоненькие, почти черные ручейки, стекающие под затылок; рыжие волосы, как лучи солнца, отходили от головы в разные стороны.

– Она упала с крыши… Но перед этим успела его застрелить, – донеслось до слуха Наталии, и она подумала о том, что если бы дом был, к примеру, двухэтажный, то Полина осталась бы жива.

Мужчина, застреленный из маленького пистолета, который Полина показывала Наталии в их первую встречу, и был тем самым женихом, за которого она собиралась выйти замуж. Но не вышла. Да и он теперь никогда не женится. Ему не до этого… «Что это я?»

– Игорь, мне можно подняться к ней? Обещаю тебе, что буду вести себя хорошо и ни к чему не притронусь. Разреши. – Наталия крепко держала Логинова за рукав и смотрела на него умоляюще. – Если ты сейчас мне ничего не скажешь, – шептала она ему уже со злостью, – я влезу в окно с дерева. Ты меня знаешь…

Логинов, слегка повернув голову в ее сторону, бросил:

– Сапрыкин, отведи ее куда просит, а то она последует примеру своей лучшей подруги и убьет меня из моего же собственного пистолета.

Сапрыкин, который всегда был ее палочкой-выручалочкой, взял Наталию за руку и повел за собой, расчищая дорогу широкими плечами и острыми локтями, обошел дом и привел в подъезд.

– Это что, твоя подруга?

– Да.

Они быстрыми шагами поднимались по гулкой лестнице, вдыхая прохладный, пахнущий землей воздух. Дверь в квартиру Полины была не заперта: там уже трудились эксперты. Наталия знала их в лицо. Она завидовала им, как никому на свете. Это они имели право снимать отпечатки пальцев и искать. Сколько раз, оказавшись в подобных ситуациях, она хотела попросить их разрешения помочь им… Но она не имела права. Она была всего лишь скромной (нет, это неправда, далеко не скромной) учительницей музыки и никакого отношения к прокуратуре и расследованиям не имела (еще как имела!). Она помогала Логинову только ей известным способом. И назвать его дилетантским уже не могла. Теперь не могла. Просто не имела права, потому что чувствовала: тот дар, которым она овладела практически в совершенстве, имеет право на существование. То есть наряду с дилетантским подходом и профессиональным, теперь существовал и еще один, интуитивно-образный, о котором знало всего несколько человек в городе. Те видения, которые посещали Наталию во время ее музицирования на пианино, помогли раскрыть не одно преступление. И даже не столько те, которыми занимался прокурор города Логинов Игорь Валентинович (поначалу, кстати, довольно скептически относившийся к деятельности своей подруги в расследовании преступлений и даже подсмеивавшийся над нею и только спустя некоторое время сам вынужденный прибегнуть к ее помощи), сколько тайные преступления, замешанные на деньгах и частной жизни клиентов, которые обращались к Наталии как к последней инстанции… Клиентов поставляла (в основном) приятельница Наталии Сара Кауфман, директор косметического салона «Кристина».

Несмотря на свою сумбурную и беспорядочную жизнь, Полина умудрилась превратить свое жилье в образчик порядка и уюта. Поэтому ее квартира, в которой последние годы в основном жила ее мать, блестела, начиная от начищенного паркета и кончая хромированными кранами в ванной. Она знала толк в хороших вещах, а потому окружала себя ими с завидным постоянством. Энергичная, схватывающая все на лету, Полина оборудовала свое жилище новейшей бытовой техникой, оснастила все, что только было возможно, и за несколько дней до смерти сказала Наталии, что «пора в корне менять жизнь и рожать». У нее была «любовь». И эта любовь лежала теперь с простреленной грудью на асфальте, прикрытая картонкой…

Наталия с Сапрыкиным бродили по большой квартире Полины, пытаясь найти хотя бы что-нибудь, что помогло бы понять суть происшедшего.

– Где нашли мужчину? – спросила она у одного из экспертов. Он ответил, что все самое важное в плане улик они нашли на крыше, где «возлюбленные» устроили нечто вроде праздничного ужина с цветами и шампанским. «Там, на крыше, его и нашли».

– Поднимемся? – Наталия, увлекая за собой Сапрыкина, вышла из квартиры и стала подниматься по лестнице вверх.

То, что они увидели, являло собой картину самой настоящей оргии: прямо на крыше был расстелен огромный, теперь уже залитый жиром и соусом, розовый ковер, на котором стояли столик с закусками и выпивкой и два стула. Рядом, здесь же на ковре, были раскиданы маленькие шелковые подушки. Но это не было романтическим ужином на двоих – слишком уж экстравагантными должны были быть отношения между возлюбленными, если они превратили стол в нечто совершенно непотребное: размазанная по скатерти горчица, гора птичьих костей на треснутом фарфоровом блюде, по которому разве что не ходили ногами, раздавленная земляника, опрокинутые тарелки с вылившимся соусом…

«Они либо дрались, либо предавались самым низменным утехам», – подумала Наталия, а вслух сказала:

– Мне кажется, я знаю, что здесь произошло. Вот, пройдем сюда. – Она приблизилась к самому краю крыши и взглянула с ужасом вниз. – Они повздорили, Полина взрывная девица, он ей, очевидно, что-то сказал, не иначе, а она вот так бурно отреагировала. Достала из сумочки пистолет… Сумочку можешь не искать, ее наверняка уже запаковали и отправили на экспертизу. – Наталия замолчала и виновато посмотрела на Сапрыкина, который своим молчанием сам спровоцировал ее на такие комментарии: она же говорила с ним, как с маленьким мальчиком! – Слово за слово, возможно, она узнала о его связи с другой женщиной. Причем узнала неожиданно, иначе не стала бы устраивать этот ужин. Он сильно разочаровал ее, можно сказать, убил морально… Вот она и взялась за пистолет, направила на него, а он, уверенный в том, что она ни за что не выстрелит, стал к ней приближаться и загнал ее таким образом к самому барьеру. А она возьми и выстрели… Ударная волна сделала свое черное дело, Полина не устояла на ногах (ведь к тому же она была еще и пьяна), оступилась и сорвалась вниз. Ужасно! – Наталия зажмурилась, представив, какой силы удар пришелся на голову несчастной Полины.

Через мгновение взяв себя в руки, она заметила про себя: «У Полины словно два лица: одна Полина – аккуратистка, которая мечтает поскорее расстаться со своим прошлым и создать семью, нарожать детей, а вторая Полина – настоящая профессиональная проститутка, порочная изнутри, вся насквозь пропитанная цинизмом». Но, вспомнив огромные глаза подруги, ее заразительный смех, она почувствовала, как наворачиваются слезы: она не могла поверить в ее смерть. Не могла и не хотела.

Стараясь не попадаться на глаза Логинову, который, увидев ее, непременно отправил бы с кем-нибудь на машине домой, Наталия, поблагодарив Сергея Сапрыкина, друга и помощника Логинова, за все, что он для нее сделал в это утро, выскользнула из толпы и почти сбежала по небольшой улочке к набережной. Осмотрелась, вышла на пустую в этот ранний час дорогу и остановила такси.

– Домой, – сказала она и встретила удивленный взгляд. – Извините… – И назвала адрес. А минутой спустя, вспомнив лежащую в луже крови Полину, разрыдалась.

Глава 2

ОЛЕЧКА ПЕРОВА

Логинов любил поесть, а это накладывало на жизнь Наталии, которая сама выбрала его в свои «бойфренды», постоянную ответственность за его желудок. Она постоянно что-то готовила, варила, жарила и пекла. Правда, он как мог постарался облегчить ей в этом плане жизнь, купив необходимые электроприборы, при помощи которых Наталия научилась все делать достаточно быстро. Но даже с ними ей приходилось постоянно думать о еде. Словом, она попала в зависимость и теперь не знала, куда ей от нее деться. Было бы непонятно ее раздражение по этому поводу, если бы она нигде не работала и целыми днями смотрела телевизор и ела пирожные. Но, уволившись из своей музыкальной школы по причине низкого заработка, она прочно заняла другую профессиональную нишу: вела частные расследования, за что получала такие деньги, которые позволили ей несколько раз съездить за границу. Она побывала в Латинской Америке и Европе, попутешествовала в свое удовольствие, но, что самое удивительное, скрыла этот свой фантастический вояж от Логинова, сказав ему, что гостила у тетки в деревне. Это была самая чудовищная ложь, какую она позволила себе по отношению к нему.

Однако после путешествий ее мировоззрение настолько изменилось, что ей все сложнее и сложнее стало понимать такого патологического альтруиста, каким был Логинов. Его полное равнодушие к деньгам, к этому источнику свободы и наслаждений, убивало в ней то чувство глубокого уважения, которое заставляло раньше смотреть на него снизу вверх и открыв рот слушать каждое его слово. Но, исчезнув, оно не грозило послужить причиной их разрыва, напротив, Наталия как бы расслабилась и стала воспринимать своего друга просто как мужчину, с одной стороны, и человека, способного помочь ей в трудную минуту, – с другой. Кроме того, они постоянно вели какие-то параллельные расследования, что очень сближало их. И все же так дальше продолжаться не могло: в смысле ведения домашнего хозяйства. Попадались весьма сложные и запутанные дела, которые требовали постоянного отсутствия Наталии дома. Но Логинов существовал, его надо было кормить, а для этого надо было, естественно, готовить. Готовить – значит тратить драгоценное время. И тогда Наталия решилась на эксперимент и взяла на испытательный срок Соню, двадцатилетнюю смазливую девицу, которая потрясающе готовила. Она познакомилась с ней на вечеринке, устроенной Арнольдом Манджиняном, другом и коллегой по работе Логинова, куда была приглашена и Соня, но только в качестве повара. Без образования, она тем не менее готовила просто изумительно, но это, однако, не сыграло роли в обольщении Арнольда, на что она очень надеялась. Соня получила свои деньги и исчезла. Правда, ненадолго, потому что узнала от общих знакомых о том, что ее разыскивают в связи с работой. А разыскивала ее как раз Наталия. Она сама пришла к Соне домой и объяснила, что от нее потребуется в случае, если она согласится на них работать. «Чтобы в доме всегда было много вкусной еды, во-первых, чтобы велся журнал по элементарной кухонной бухгалтерии, во-вторых, и чтобы вести себя так, словно тебя в доме нет». За все это ей обещали хорошо платить. Соня, которая маялась без работы уже полгода, с радостью согласилась. Тем более что она имела право питаться в доме и иногда, если потребуется, ночевать. Для этого имелась небольшая темная спальня позади прихожей.

Логинов поначалу ничего не замечал, воспринимая присутствующую в доме Соню как очередную «клиентку» Наталии или просто блажь. Он уже привык, что в этой квартире постоянно кто-то от кого-то прячется. Если бы он приходил домой засветло, то увидел бы Соню стоящей у плиты, но так как он возвращался очень поздно, то заставал ее либо уже спящей на диване в гостиной, либо не видел ее вообще, поскольку она спала в «маленькой» комнате.

Он ужинал с Наталией, уверенный в том, что все салаты и закуски приготовлены ее руками, и весьма удивился бы, узнав, что это не так и что в доме практически живет еще один человек.

Соня открыла ей дверь и сказала, что обед готов, а сама она собирается пробежаться по магазинам и навестить свою тетю, которая живет на окраине города. Она говорила быстро, немного картавя, и между делом подкрашивала ресницы перед зеркалом. И, только подняв голову и увидев покрасневшие глаза Наталии, замерла, опустив руки:

– Что с вами?

– Ты же Полину знала… Полину, такую рыжую, громкую и веселую. Которая была у нас несколько раз… одноклассница…

– Конечно. Такую трудно забыть или не обратить на нее внимания. Огонь, а не женщина. – Соня вопросительно подняла брови и провела несколько раз расческой по волосам. – А что случилось? Ее бросил мужчина?

И Наталия подумала, что, очевидно, для Сони, как и для многих других женщин, именно этот факт считался бы самым большим несчастьем, которое только может обрушиться на голову.

– Нет, она погибла.

– Погибла? В катастрофе?

– Да нет, она упала с крыши. – И Наталия в двух словах рассказала ей о трагедии, разыгравшейся на Мичуринской улице.

Впечатлительная Соня, забыв о своих планах и визите к тете, села, обхватив себя за плечи, и задумалась. Вспомнила Полину и то впечатление, которое та произвела на нее своим внешним видом: высокая, гибкая до гуттаперчивости, она ходила, пружиня по полу босыми стройными ногами, и любила смотреться в зеркало… Про ее шикарные рыжие волосы Соня подумала, что это парик, но потом, приглядевшись повнимательнее, восхитилась, поняв, что они настоящие и причем некрашеные.

– Он ей что-то сказал, – вдруг выпалила она, представив, что могло произойти на крыше. – Уверена, что он ей что-то сказал, чего она не вынесла и разозлилась. Скорее всего, речь идет об измене. Ничто не может так разозлить, как измена.

Наталия промолчала, потому что Соня почти прочла ее мысли.

– Ты, кажется, куда-то собиралась? – Она очнулась от своих невеселых мыслей и как могла улыбнулась Соне. – Иди. Что у нас сегодня на обед?

– Блинчики, как вы заказывали, и суп. И еще кое-что я придумала сама… К чаю.

– Сегодня я наверняка скажу Игорю Валентиновичу, кто здесь у нас все готовит. А то он ведь так и думает, что это я. А я просто бездельничаю.

Соня, которая тоже пришла в себя после такого ужасного известия, уже стояла одетая на пороге и собиралась попрощаться, как вдруг вспомнила:

– Ой, чуть не забыла… Вам звонила Сара. Она просила передать, что сегодня после обеда к вам должен зайти какой-то Перов. А в восемь часов вечера – женщина по имени Анна Петровна.

Я записала все в блокнот, как вы и велели, он возле телефона, на столике. Ну, я пойду?

Она ушла, а Наталия села на кухне и стала вспоминать Полину и все то, о чем они разговаривали с ней в последнее время. Она закрыла глаза, откинулась на спинку стула и словно увидела Полину, живую и пахнувшую розовым маслом, которое она так любила…

«– …Я знаю, тебе интересно узнать, как я живу там, в Москве… Это всем интересно, но я пока помолчу… Если ты думаешь, что мне стыдно, то это не так. Далеко не так. Я уже не та девушка, которая продается за двадцать немецких марок в ресторане и обслуживает клиента прямо в кабинке, не обращая внимания на официанта и присутствующих женщин. У меня своя клиентура. Да и вообще, я скоро, возможно, уеду насовсем.

– Куда? В Москву?

– Да нет, из Москвы…»

Они говорили на кухне. Была ночь, Логинов уже спал, а Соня принимала ванну. Наталия так и не поняла тогда эту фразу: «…из Москвы…» Но куда? За границу? Она что, собиралась замуж за иностранца? Хотела повторить маршрут знаменитой «интердевочки»? А почему, собственно, и нет? А что, если ей повезет и она будет счастлива там, в другом мире? И еще она пожаловалась на здоровье, сказала, что «все врачи идиоты…».

Что касается жениха, то она говорила о нем мало, словно боялась расплескать счастье, которое переполняло ее при мысли о том, что она скоро выйдет замуж. Стоп. Но если она собиралась выйти замуж за… как его там звали? Гуров? Да, Полина почему-то не называла его по имени. Гуров, и все. Так вот, если она собиралась выйти замуж за Гурова, тогда откуда же это таинственное «…из Москвы»? С кем она намеревалась покинуть страну? Может, с Гуровым?

Наталия открыла блокнот и записала: «Гуров – узнать все!!!» И в этом ей помогут Логинов, Сапрыкин и Арнольд. Они должны помочь ей узнать о нем все… Если уже не узнали.

Дальше. Что же дальше?

В дверь позвонили. Наталия вспомнила про Сару и поняла, что наконец-то явился клиент, впервые за последний месяц. Клиент – это новая работа и новые деньги. А деньги – это предполагаемая поездка в Тунис. Или проще, в Бухару. Хотелось экзотики, жары, пряностей и фруктов. «Только без Логинова… Только без него…»

Она открыла дверь и увидела перед собой высокого человека в очках.

– Я, наверное, к вам… Вам Сара звонила?

– Проходите, пожалуйста. – Она впустила мужчину в прихожую, мгновенно отметив его испуганный взгляд, так хорошо ей знакомый, свидетельствующий о чрезвычайном волнении. И как бы в подтверждение этому он сказал, снимая зачем-то очки и близоруко щуря глаза:

– Вы – моя последняя надежда.

– Значит, говорите, ваша дочь исчезла около пяти дней тому назад?

– Да, она ушла из дому десятого июня в семь часов вечера, и больше мы ее не видели. У нее была встреча с каким-то молодым человеком. Его зовут, кажется, Сергеем.

– А вы не знаете, где они должны были с ней встретиться?

– Нет. Я мало что знаю о ее привычках, Оля очень замкнутый человек, скрытный…

– Она что, и матери ничего не рассказывает?

– Раньше, когда еще училась в школе, рассказывала. Они вообще были подругами, а потом… потом у нас с женой возникли сложности. Словом, она ушла от меня к другому мужчине. И Оля восприняла это как предательство. И напрасно я убеждал ее в том, что мать не виновата в случившемся. Я не ханжа и могу понять чувства влюбленного человека.

– Она и сейчас живет с тем мужчиной?

– Нет-нет, она возвратилась буквально через неделю, у нас с ней был серьезный разговор…

– …и вы простили ее, ведь так? – Наталия смотрела на этого симпатичного тихого человека, и ей было нестерпимо жаль его: вот бы ей такого терпеливого и понимающего мужа. А вслух сказала: – А ваша дочь – нет. Я угадала?

– Да, вы совершенно правы. Поверьте, я не настраивал Олю против Татьяны, это не в моих правилах, она сама все решила… Она словно вычеркнула ее из нашей жизни. Она мне прямо так и сказала. Представьте, она утром, проходя мимо матери, даже не смотрела в ее сторону. И завтракала только после того, как Таня уходила на работу. Но если вы хотите спросить меня, не связано ли ее исчезновение с ее отношением к матери, то я могу вас уверить: нет, нет и еще раз нет. Она не такой человек, чтобы уйти из дому и даже не позвонить.

– Она любит вас.

– Да, наверное.

– А почему вы не обращались в милицию?

– Разве я похож на отца, который не обращается в милицию, когда у него пропала любимая и единственная дочь?

– Нет, извините, вы не похожи на такого отца. А что вам сказала обо мне Сара?

– Все. – Он опустил голову. – Мы с ней старые друзья. Еще по университету. Она хорошо знала Олю, хотя Оля никогда не ходила в «Кристину», считала, что ей еще рано.

– Сколько лет Оле?

– Девятнадцать. Она закончила второй курс биофака.

– У вас есть ее фотография?

– Да-да, конечно.

У Перова было вытянутое бледное лицо с водянистыми голубыми глазами, редкие волосы и большие красные уши. «Электронщик, умница, несчастный человек». Представляясь, он сказал, что работает в физической лаборатории. Наталия уже слышала об этой лаборатории и даже читала в газетах: недавно они получили большой заказ от финнов. Может, исчезновение девочки связано с работой ее отца?

– Мне нужны все ваши координаты: телефоны, адреса и прочее… И все, что касается вашей жены. Кстати, она знает, что вы сейчас здесь? Что вы рискнули обратиться к такому узкому специалисту, как я?

– Да… – Он несколько замялся и покраснел. – Понимаете, моя жена не верит в такого рода вещи… Она реалистка и надеется только на милицию.

– А вы – нет?

– Я? Я уже не надеюсь увидеть ее в живых и приготовился к самому худшему. Поймите, я знаю свою дочь. Если ее нет, значит, она не могла вернуться домой. Физически. Иначе я бы знал, где ее искать. Даже если бы она встретила мужчину и, предположим, уехала с ним, хоть на край света, она бы позвонила мне оттуда и сказала, чтобы я не волновался. Поэтому теперь, когда я переполнен страшными предчувствиями, мне необходимо будет увидеть того, кто убил мою девочку.

– Но почему? Откуда такая уверенность?! – попробовала возмутиться Наталия, но встретила такой взгляд Перова, что опустила голову: она поняла, что он действительно приготовился к самому худшему и что теперь жаждет мести… Интуиция – это высший пилотаж не материальной сущности. – Хорошо, я сделаю все, что смогу. Я сама позвоню вам…

Он ждал ее у подъезда. Знал, что она появится примерно около семи. Потому что в восемь начинается последний сеанс фильма «Зеленый театр». Эта ненормальная ходила на этот фильм уже в течение трех дней, всегда в одно и то же время. Вместе с долговязым типом в клетчатой рубашке. Он видел, чем они занимаются в кинотеатре на последнем ряду, и его тошнило от их приторной нежности, этих поглаживаний коленей, от мокрых поцелуев, звуки которых доносились до него. Ему нужно было, чтобы она хотя бы на какое-то время осталась одна. На улице или, еще лучше, в кинотеатре. Там, как раз перед зрительным залом, есть такой закуток, завешанный красной бархатной портьерой, где они могли бы уединиться.

Как сделать так, чтобы девушка (а он прекрасно знал, что ее звали Ольга Перова) села к нему в машину?

Когда она вышла, он стоял возле подъезда.

– Мне нужно с вами поговорить. – Он подошел к ней и посмотрел прямо в глаза. Он знал, что красив и должен понравиться Ольге. – Я слежу за вами.

– За мной? – Она была удивлена и слегка напугана. Но, с другой стороны, она была женщиной, а потому почувствовала всем нутром, что рядом с ней находится мужчина, который мог бы сделать ее счастливой. Это заложено в каждой женщине. Все женщины – охотницы. Даже замужние смотрят по сторонам в поисках потенциального спутника жизни. Очередного спутника жизни. Женщина – она как планета, которая в один прекрасный день может сорваться со своей оси и умчаться, раствориться в пустоте… И чтобы этого не случилось, ей необходим спутник. Пусть даже и на одну ночь.

Он презирал женщин.

– Вы уже три раза были на «Зеленом театре». Я заметил вас. Вам так нравится Веселовский? – Он имел в виду режиссера-постановщика фильма; эту фамилию он запомнил совершенно случайно, когда ему пришлось просидеть весь сеанс, наблюдая за этой сексуально озабоченной парочкой.

– Да нет. Не то чтобы очень… – Она казалась растерянной, однако стояла рядом и делала вид, что никуда не торопится.

– Я понимаю, это прозвучит по-идиотски… Но вы мне очень понравились. Давайте с вами встретимся. Хотя бы завтра. Черт с ним, с этим режиссером. Ну так как?

Он видел, как девушка заколебалась, словно пламя свечи на ветру. Глупая курица. Хотя и хорошенькая.

– Я спешу, – сказала она неожиданно, вспомнив, очевидно, горячие и влажные ладони своего ухажера, который, истекая плотоядной слюной, уже ждал ее где-нибудь неподалеку, чтобы увлечь за собой в кинотеатр и потискать в темноте. Ублюдок.

– Если хотите, я вас подвезу, но только с условием, что вы сами назначите место встречи и время. Не отказывайте мне. Я вас очень прошу…

Она оглянулась, словно хотела увидеть кого-нибудь, с кем можно было посоветоваться: сесть в машину к незнакомому мужчине или нет? Ей льстило, что он подошел к ней, к закомплексованной угрястой девочке в дорогом новом костюме с короткой юбкой, которая никого в своей жизни, кроме такого же неопытного и изголодавшегося по ласке парня, еще не знала. Да и его знала только по губам и рукам, не больше…

Она подняла голову и встретилась взглядом с темными большими глазами.

– А если увезете куда-нибудь? – неуверенно и как-то по-детски сказала она, чувствуя, что ноги сами понесли ее к машине.

Она не помнила, как садилась в машину. В ушах у нее гудело от нахлынувших чувств. Она никогда в жизни не сидела рядом с таким красивым молодым парнем, да еще в такой шикарной машине.

Он лихо развернулся, и машина стремительно выехала со двора.

Глава 3

МОРОЗОВСКИЕ ЗОМБИ. ДОМ ПОД СНОС И РОЗОВОЕ МАСЛО ДЛЯ ПОЛИНЫ

Наталия решила еще раз побывать в квартире Полины. Но уже без свидетелей. Кроме того, у нее из головы не шла та сцена, которую она увидела на крыше. «Глупо, конечно, – считала она, – но ведь должен же кто-то убрать следы этого пиршества. Этот заляпанный ковер, осколки посуды…» Она не могла себе представить, кто бы мог всем этим заняться: ведь Полина была совершенно одна. Кроме своей матери (ныне покойной) и Наталии, она последнее время ни с кем не общалась.

Поэтому, перекусив, Наталия поехала на Мичуринскую. Главное, что у нее был ключ. Она прихватила его со столика в прихожей: привычка, выработавшаяся за последние два года, когда ей приходилось по нескольку раз бывать на месте преступлений. Разве возможно что-либо расследовать, когда у тебя нет на руках ни одной улики и когда ты начисто лишен доступа к информации? А как часто случается такое, что эксперты, проработавшие на месте преступления несколько часов, оставляют тем не менее массу вещей, потенциальных улик, на которые не обращают внимания или же попросту недооценивают их значимость. Вот на такие случаи и приходится рассчитывать, откровенно воруя ключи или, по возможности, делая – рискуя быть застигнутой врасплох – их слепки.

Когда она поднялась на крышу, то была очень удивлена, не увидев ни единой крошки. Словно она перепутала крышу или же ей вообще все это приснилось. И только когда она открыла дверь квартиры (разумеется, опечатанной, но очень смешно: при помощи бумажной ленты, слегка смазанной клеем, которую ничего не стоит переклеить, когда ей понадобится покинуть квартиру), то поняла, что кто-то очень заботливый перенес и ковер, и посуду в дом. «Сапрыкин», – почему-то сразу на него подумала она. Потому что больше некому. Логинову было, как всегда, некогда, а Сергей, зная о том, что Полина была подругой Наталии, просто не мог все это так оставить. «При случае обязательно спрошу и, если это действительно он, поблагодарю».

Квартира выглядела так, словно ничего не произошло. Только полы не очень чистые да пепел где попало от сигарет. А вещи все на месте. И кажется, что вот сейчас откроется дверь ванной, оттуда выйдет Полина и скажет: «Привет, я уж думала, что ты не придешь…»

Наталия заперла за собой дверь, вошла в комнату и села в кресло, пытаясь представить себе все то, что произошло здесь вчера вечером. Скорее всего, птицу – курицу или утку – запекала сама Полина.

Наталия зашла на кухню и открыла духовку: на нее сразу пахнуло запахом горелого жира и чеснока. Значит, она угадала. Фрукты принес ее жених. Он же и выносил из квартиры ковер, расстилал его, устанавливал журнальный столик – вот он, стоит в прихожей рядом с двумя складными дачными стульями, – помогал носить посуду и закуски. Они мирно беседовали, предвкушая праздник…

А что, если пришел кто-то третий? Эта мысль явилась внезапно и сразу сняла тень подозрения с любовника Полины. «С Гурова, – вспомнила она его фамилию. – С Гурова…» Пока она о нем ничего не узнает, будет топтаться на месте.

Она стала искать сумочку Полины, в которой всегда можно было найти много чего интересного. Начиная с косметики и кончая пистолетом. Почти как у Наталии. Но сумочки конечно же не было. Ее наверняка изъяли и увезли в прокуратуру. А жаль…

Тогда Наталия принялась выдвигать ящики письменного стола и перебирать там какие-то бумаги, как ей сначала показалось, Полины: свидетельство о смерти, ненужные уже справки, квитанции… Чувствуя себя в этой квартире не совсем спокойной, она сложила их в папку и положила в свою сумку: «Пригодятся».

В ванной на полочке нашла мазь, не крем, а именно медицинскую мазь «Флоретин». Зачем она понадобилась Полине? Ведь вряд ли она оказалась в ванной случайно. А что, если ею пользовался Гуров? Вкладыш у мази отсутствовал, значит, надо было проконсультироваться у знакомых врачей, что это за мазь и в каких случаях применяется.

Открыв большой шифоньер, Наталия удивилась количеству костюмов и платьев Полины. Она предполагала, конечно, что у женщины, ведущей такой образ жизни, должно быть много нарядов. Но зачем она их привезла, если не собиралась жить здесь долго? Как-то все непонятно. Скорее всего, она блефовала со своим возвращением в Москву или путешествием «из Москвы». Это были ее мечты.

Наталия увидела висевшее на плечиках красивейшее вечернее платье цвета спелого апельсина, в блестках, и хотела уже достать и приложить к себе, но вовремя одумалась: «Ведь Полина мертва, она лежит в морге на холодном столе, а ты собираешься примерять ее платье… Это почти мародерство». Однако уже через мгновение изменила свое мнение: «Нет, никакое это не мародерство. Это нормальное поведение подруги, пытающейся примерить на себя не столько платье близкого человека, сколько его жизнь». И это было на самом деле так: надев платье, она, скорее всего, представила бы себя на каком-нибудь приеме или в номере дорогой московской гостиницы для иностранцев, где Полина находила своих клиентов.

Но когда она открыла правую створку шифоньера, то увидела нечто, поразившее ее воображение куда больше, чем оранжевое платье: великолепный ярко-красный парчовый жакет, расшитый стразами и сверкающий при электрическом свете.

Она достала его и надела. Сунула руки в карманы и нащупала в одном из них листок. Это был телефонный счет. Московский. Настоящий подарок для Наталии, которая, к своему большому сожалению, не знала московский адрес Полины. А на компьютерной распечатке была щедро изложена вся информация о Полине: адрес, номера телефонов – и ее московской квартиры, и той, где сейчас находилась Наталия. Значит, это оплаченные разговоры Полины с матерью.

Она сняла жакет и убрала его на место, а квитанцию бережно положила к себе в сумочку.

В ванной, в синем махровом халате, в кармане она нашла записку: «Гуров, ты свинья, больше не опаздывай. Я в магазине. Целую, твоя Поль».

Наталия вышла из квартиры сама не своя. Ей показалось, что она прожила целый час Полиной. Словно надела на себя ее кожу и приобрела на это короткое время ее мозги, тело и даже запахи.

Надо было возвращаться домой, чтобы в спокойной обстановке обзвонить всех, кого возможно, на предмет установления личности Гурова. Знать фамилию – этого мало. Кто он такой, чем занимался, где и с кем жил? Вот вопросы, на которые необходимо найти ответы.

Пожалуй, был первый жаркий день в этом июне. Сиреневый «Опель» Наталии напоминал плавящийся на солнце кусок черносмородинового мороженого. «Пора покупать кондиционер», – подумала она, усаживаясь в душный салон и заводя мотор. И даже несмотря на жару и духоту, она просто обожала свою машину. Больше того, иногда, как это бывает почти со всеми опытными водителями, ей казалось, что она и ее машина – единый организм. Это ощущение не раз спасало ее во время рискованных погонь, когда от того, сумеешь ли ты вовремя свернуть в узкую улочку или объехать другую машину, зависела жизнь. В прямом смысле.

Наталия холила и лелеяла свою машину, но никогда не занималась ее ремонтом, предпочитая отдавать в надежные руки профессионалов, с которыми дружила и всегда щедро расплачивалась. Но одной машины ей явно не хватало: что делать, если ее придется все же когда-нибудь отдать в профилактический ремонт? Красный «Форд» все чаще и чаще приходил в голову и постепенно вытеснил все остальные марки, которыми она восхищалась. Но если покупать еще одну машину, а значит, и гараж, то эти две покупки могут наконец разбудить спящего сном полного неведения Логинова.

Подъехав к дому, Наталия заметила стоящую неподалеку «Волгу» Игоря. «Обедать приехал», – подумала она и через минуту уже звонила в свою дверь.

Логинов встретил ее улыбкой: видно было, что он уже пообедал.

– Слушай, когда ты все успеваешь? – Он обнял ее и прижал к себе. – Это было нечто необыкновенное. Особенно блинчики и что-то сладкое с орехами…

– Я могу тебе все объяснить… – Наталия уже собралась рассказать ему о Соне, но Логинов еще крепче обнял ее, и у нее перехватило дыхание.

– Все потом. Ты сама-то обедала? Вы ведь, женщины, настоитесь у плиты, и у вас пропадает аппетит…

– Да, я пообедала. – Она вздохнула и поняла, что сейчас Логинов приступит к своим «послеобеденным упражнениям».

С каждым разом ей это нравилось все меньше и меньше. В этих размеренных занятиях сексом было что-то такое, что придавало упорядоченность и стабильность (как ежедневное принятие пищи), но лишало романтизма и остроты. Но эти два качества она уже некоторое время с избытком находила в объятиях совершенно другого мужчины, которого, как ей казалось, тоже любила. «Что ж с того, что я люблю сразу двух мужчин?» – спрашивала она себя довольно часто, испытывая небольшие нравственные муки. И находила сразу тысячу оправданий. Жизнь ее вообще сильно изменилась в последнее время, поэтому она, как и всякое другое живое существо, научилась меньше удивляться происходящим в ней переменам. Только одно ей иногда хотелось вернуть – частные уроки музыки, которые давали ей ощущение необъяснимой гармонии и несказанного тепла, когда она разучивала с маленькими детьми какую-нибудь фортепианную безделицу, и вносили успокоение в ее сумасшедший образ жизни. Вспомнить хотя бы о тех делах, которые были связаны с серийными заказными убийствами и горами трупов… Как было бы хорошо после всего этого ада оказаться в уютном тихом кабинете наедине с каким-нибудь наивным шестилетним мальчуганом и разучивать с ним «Вислу» или «Как под горкой, под горой»…

Но об этом приходилось лишь мечтать. Расследования отнимали слишком много времени.

– Ты утолил свою страсть? – спросила она, дурачась, и выскользнула из постели. – Теперь утоли и мою.

– Не понял… – Логинов выглядел расслабленным, умиротворенным и немного растерянным. Он лежал поперек огромной кровати, подложив одну руку под голову, а другой пытаясь привести в порядок растрепанные волосы. – Что-нибудь не так?

– Да нет, – улыбнулась ему Наталия, надевая через голову юбку, – ты меня не понял. Меня интересует Гуров.

– А я?

– Еще часа три-четыре ты меня не будешь интересовать, это факт. Я же нормальная женщина… А что касается Гурова, то, боюсь, он будет интересовать меня куда дольше. Хотя бы потому, что он мертв… – Она поймала себя на том, что научилась спокойно воспринимать смерть и даже успела привыкнуть к ее постоянному присутствию рядом.

– Хорошо, так и быть, кое-что расскажу… Но это очень мало. Во-первых, он не местный. Жил в гостинице «Москва» уже больше месяца. Приехал из Талды-Кургана. Так, во всяком случае, записано в регистрационном журнале, хотя, я думаю, его фамилия наверняка не Гуров и администратору он предъявлял, скорее всего, фальшивый паспорт. Потому что человека с такой фамилией и такой внешностью в Талды-Кургане никогда не было. Мы проверяли. Есть подозрения, что он москвич. Или же довольно часто там бывал. Это видно и по одежде, и по массе мелочей, которые свидетельствуют об этом…

– А чем он занимался у нас? Зачем приехал?

– Непонятно. Пока непонятно. Хотя его лицо кажется мне очень знакомым. Такое ощущение, как будто я видел его чуть ли не в городской администрации. Но это личные впечатления. Что же касается здоровья Гурова…

– Как, разве речь идет о его здоровье? Его что, оживили?

– Да нет, просто у него оказалась недавно зажившая рана очень странного происхождения. Похоже, что в него стреляли, но пуля лишь задела мышечную ткань.

– Разумеется, самой пули не нашли, так? И поэтому не знаете, кто стрелял и когда.

– Правильно. По сути, мы вообще о нем ничего не знаем. И не смотри на меня так, я уже знаю, что ты хочешь сказать.

– Ну и что же?

– Что нам придется подключать тебя. Впрочем, ты давно уже сама подключилась, верно? Я видел твой сиреневый «Опель» полтора часа тому назад в районе Мичуринской улицы. Голову даю на отсечение, что ты только что оттуда.

– Откуда?

– От Полины.

– Да, это так. Но только я тебе пока ничего не скажу.

– Что, тоже ничего не нашла?

– Ничего, – соврала она. – Твои ребята там неплохо потрудились. Будем ждать результатов экспертизы. Надеюсь, они вычислят еще одного человека. Я не верю, чтобы Гурова, своего жениха, за которого она собиралась выйти замуж, убила Полина. Она не такая дура, чтобы выйти замуж за первого встречного. Вполне вероятно, что на крыше был еще кто-нибудь, кто и убил Гурова, затем насильно вложил пистолет в руку Полины, а потом и вовсе столкнул ее с крыши…

– Да, ты права, мы тоже отрабатываем такую примерно версию. Ты же видела, какой беспорядок был на крыше… Влюбленные, на мой взгляд, должны вести себя как-то иначе.

– Не знаю, не уверена… Понимаешь, Логинов, если бы я, к примеру, узнала, что ты мне изменяешь или что – как это могло случиться с Полиной – ты собрался на мне жениться, а в последнюю минуту раздумал и решил мне объявить об этом в романтической обстановке на крыше… Клянусь, я бы устроила из этого праздничного ужина еще и не такое. Только я бы не оступилась, а, скорее, нашла бы в себе силы сбросить с крыши тебя самого. Вот так-то.

– Надо же, я и не знал, что ты такая темпераментная. Смотри-ка: глаза блестят, щеки раскраснелись… Какая ты заводная, оказывается.

– Я – нормальная. Прошу это учесть.

– Какие у тебя красивые чулки. Только непонятно, зачем ты их носишь летом?

Наталия вспыхнула: не станет же она объяснять ему, что у нее сегодня встреча с Валентином, который купил ей на прошлой неделе целую коллекцию чулок, и они даже составили нечто вроде расписания: когда и в какой день надевать ту или иную пару. «Синие чулки ты наденешь в понедельник, черные – во вторник, а серые – в среду…»

– Все нормальные женщины носят в июне тонкие чулки. Это красиво, просто ты, Логинов, далек от этого. – Она подумала немного и добавила: – Да и от другого тоже…

Он хотел уточнить, что она имеет в виду, но в это время позвонили в дверь: пришел Сапрыкин. Логинов мигом оделся и пулей вылетел из квартиры.

– Постараюсь пораньше, – успел бросить он на прощание.

Наталия снисходительно подставила ему щеку для поцелуя. «Можешь не спешить, – подумала она. – Я все равно вернусь не раньше десяти».

– Я буду ждать, – сказала вслух и почувствовала себя предательницей.

Но минут через пять это чувство прошло. Ей надо было работать: искать Ольгу Перову и выяснять, откуда у Гурова пулевое ранение. А для этого необходимо сосредоточиться, уединившись в кабинете со своими мыслями.

Она так и сделала. Зайдя в кабинет, где стоял небольшой рояль, села за него и взяла несколько аккордов, как бы настраиваясь… Затем пробежалась пальцами по клавиатуре и услышала случайно взятый ею мотив из арии Нормы. Закрыла глаза и принялась развивать эту мелодию, вдохновенно и не спеша…

Она увидела просторный полутемный зал, в котором собралась небольшая горстка людей. В основном пенсионеры. Они по очереди выходили к трибуне и что-то говорили. Звучание было пространственным, гулким, как это бывает во сне. Невозможно было различить ни единого слова. Но зато хорошо просматривались некоторые лица, чаще всего рассерженные, недовольные; некоторые из присутствующих так и просто что-то выкрикивали со своих мест…

Наталия услышала характерный запах старого дерева, так, очевидно, пахли потрескавшиеся от времени стулья и сцена. Внезапно до ее слуха донеслось все же несколько отчетливых фраз: «Они захватили весь мир… Куда ни сунься – одни евреи…» и «Они поделили между собой все страны и сферы влияния… Есть у них их историческая родина, вот пусть туда и убираются…».

Все сразу встало на свои места. Наталии уже приходилось бывать на подобных сборищах в ожидании зала для репетиций. И если на первый взгляд эти маленькие собрания представлялись ей совершенно безвредными сходками старых маразматиков, где каждый из присутствующих имел возможность высказать свое мнение, покричать, поиграть в фюрера или поупражняться в риторике, то теперь она была уверена в том, что эти люди являют собой по-настоящему опасную, объединенную жесткими принципами группировку, способную повлиять на общественное мнение. Но главное заключалось в том, что эти крикуны все больше и больше стали походить на зомби, настолько они были одержимы своей идеей вернуть старый общественный строй. Ярые оппозиционеры нынешнему строю, они уверенно прокладывали дорогу к президентскому креслу своему лидеру Морозову, человеку явно неординарному и обладающему большой силой воздействия. Мастер убеждать, он сбил с толку немало людей по всей России, пытаясь отвратить их от реальной политики и настраивая на глубокое, пропитанное нафталином ретро.

Сторонники Морозова, «морозовцы», или, как их еще называли, «партия социалистов», становились все более многочисленными. Об этом писали в газетах, в ироничной форме упоминалось в информационных выпусках телевидения. И это было правдой. Но было правдой и то, что Морозов – далеко не тот человек, за которого себя выдает. И что существуют доказательства его связи с влиятельными западными политическими лидерами, деятельность которых направлена на разрушение политической структуры России с целью захвата власти в свои руки, чтобы в дальнейшем превратить Россию в колонию. И об этом писали. Народу было сложно переварить столь богатую на факты информацию, поэтому он попросту пил…

Наталия бросила играть. Ей было неприятно это видение. Мерзкие одутловатые рожи полуспившихся пенсионеров и молодящихся напудренных женщин, претендующих на бессмертие, вызывали тошноту и чувство гадливости. Зачем ходить на эти собрания и, брызгая слюной, обливать грязью и поносить ни в чем не повинных умных и крепко стоящих друг за друга евреев, вместо того чтобы проводить свою старость в кругу семьи, с кошкой на коленях или вязаньем в руках? Или вообще на даче среди яблонь и флоксов?

У Наталии насчет старости были свои представления: она в корне не воспринимала это ярое желание пенсионеров участвовать в политической жизни страны. Всему свое время.

Но видение было, а потому имелась пища для размышлений. Кроме того, надо было определить, к какому именно делу оно относилось: к трагической смерти Полины или к исчезновению Олечки Перовой?

Чтобы это выяснить, Наталия вновь, закрыв глаза, принялась наигрывать рождающуюся прямо из-под пальцев мелодию, которая, постепенно обрастая изменчивыми и переливающимися оттенками, превратилась наконец в неглупую джазовую композицию…

Она затылком почувствовала холод, затем ледяное дуновение ветра покрыло мурашками спину и плечи; стало невыносимо холодно, запахло плесенью, керосином и чем-то старым и затхлым, как пахнет в нежилых, загаженных домах, которые подлежат сносу. А вот и сам дом – вид со стороны, приблизительно в двадцати шагах от него – четырехэтажный, с выбитыми стеклами и покосившимися рамами; про этот дом тоже писали в местных газетах, что он является аварийным и что, когда дала трещину одна из стен, жильцов срочно выселили. Крупный план: оконная рама, за которой что-то темное, и это «что-то» шевелится и постанывает. Но на человеческий голос не похоже. Что это?

Она бросила играть и вышла из кабинета. Такие разные сцены, разные настроения и совершенно непонятно, к чему они относятся. Но, что касается дома, она помимо газет уже о нем где-то слышала. Но где? И почему память молчит?

Ассоциативный ряд выдал ей на-гора какую-то кухонную утварь, гастрономический натюрморт в духе Снейдерса и силуэт хрупкой девушки в коричневом платье.

Коричневое платье было только у одной ее знакомой. Она запомнила его только потому, что по фасону оно сильно напоминало Наталии школьную форму. Разве что из шелка, а не из шерсти. И это коричневое платье с плиссированной юбкой и лифом с отстрочкой и рядом пуговиц кофейного цвета носила Соня. «А где у нас Соня?» А Соня, оказывается, ушла к своей тете, которую она давно не видела. А что это за тетя? И она вспомнила. Тетя Сони как раз и жила в том самом доме, который должен был вот-вот рухнуть. Ну конечно, все это рассказывала Соня – отсюда и гастрономические ассоциации: разговор происходил, помнится, на кухне, когда Соня вернулась с рынка, откуда принесла зелень и свежую рыбу (вот вам и Снейдерс!). И еще Соня говорила, что тете дали квартиру почти в центре города, правда, без балкона, «но это ерунда». Так сказала Соня.

И вот теперь Наталия увидела этот дом. Но к чему отнести это видение? Может, Соня в опасности? А как же быть с Полиной и Перовой?

В любом случае необходимо было действовать. Она набрала номер Сары:

– Привет, это я. Если не ошибаюсь, в твоем салоне работает доктор Фиалковский. Мне бы не хотелось обращаться, сама знаешь к кому, поэтому спроси у своего друга все про «Флоретин». Это мазь, я нашла ее на полочке в ванной Полины. Помнишь, мы с ней приходили как-то к тебе в солярий…

– У нее еще такие роскошные рыжие волосы?

– Все правильно, Сара. Так вот, Полины больше нет. Если хочешь, подъезжай ко мне в течение часа, расскажешь про мазь, а я – про Полину.

– И я про Полину… – сказала тихим голосом Сара и повесила трубку.

А уже через сорок минут она входила в квартиру, распространяя благоухание тысяч роз.

– Ты нарочно подушилась розовым маслом? – спросила Наталия, обнимая подругу. – Почему?

– Потому что Полина в свой последний приход купила у меня десять ампул. Она позвонила и сказала, что уезжает и что ей очень хочется иметь некоторый запас розового масла. Вот я и продала ей все, что у меня было.

Сара была в черном. Вечно молодая, с движениями кошки и взглядом хищницы, красивая и все еще соблазнительная, она прекрасно знала себе цену и, быть может, поэтому последний год сторонилась мужчин вообще. «Не могу найти себе подходящего партнера», – каждый раз при встрече жаловалась она Наталии. Ее тщательно накрашенное лицо с алыми губами и глазами, изменчивыми как александрит, напоминало Наталии маску: настолько неестественна была ее красота. И только волосы, живые и блестящие, темно-каштанового цвета, уложенные в крупные кольца, напрочь отметали всяческие подозрения относительно парика – они были ее гордостью.

– Ты что-нибудь хочешь?

– Минеральной воды, желательно без газа. – Сара села в кресло и достала из сумочки еще одну ампулу с розовым маслом. – Как же погибла твоя подруга?

– Она упала с крыши, где ужинала со своим приятелем… Вернее даже, женихом по фамилии Гуров. Его нашли с простреленной грудью на крыше. Предполагают, что его убила Полина, потому что на пистолете обнаружены отпечатки ее пальцев. Все выглядит так, словно она выстрелила в него на крыше в тот момент, когда находилась на самом ее краю. Полину отбросило выстрелом назад, она оступилась и сорвалась. Ужасная смерть…

– Не расстраивайся, она умерла, не долетев до земли…

– Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Просто чувствую.

– А что это за ампула?

– У меня нашлась еще одна, и я хотела отдать ее ей. Она мне очень понравилась. Сильная и волевая женщина, которая знает, что хочет от жизни. Но я не позавидовала бы ее жизни…

– Ты что-нибудь знаешь о ней?

– Мне кое-кто рассказал, чем она занималась в Москве.

– И кто же этот «кое-кто»? – разозлилась Наталия. Она терпеть не могла сплетен.

– Не нервничай. Просто они работали на пару. Ты ее не знаешь. Она была у меня всего однажды и как раз тогда, когда вы с Полиной нежились в солярии. Она просто удивилась, увидев ее здесь, поскольку сама оказалась в нашем городе случайно – сопровождала своего клиента и еле вырвалась из гостиницы, чтобы привести себя в божеский вид. Ведь мужчины по большей части скоты. Это надо признать.

– Я не поняла, кто с кем работал в паре?

– Она с Полиной. В «Метрополе», в Москве.

– Но зачем ей было говорить об этом с тобой?

– Разве ты не знаешь, что людям нравится со мной разговаривать? Я умею слушать, а это тоже дар.

– Кажется, по телефону ты сказала, что можешь что-то рассказать про Полину. Что именно?

– Я видела ее с молодым мужчиной. Он был божественно красив. Ты знаешь, как я стала относиться к мужчинам, но этот – просто сказка. Породистый, царских кровей…

– А что он делал в твоем салоне?

– Ничего. Ровным счетом ничего, просто приехал за Полиной и увез ее.

Я, если честно, подумала тогда, что красивые мужчины почему-то предпочитают некрасивых женщин. Впрочем, этому можно найти элементарное объяснение: они видят мир через призму собственного эго. То есть судят по себе: если ты, скажем, красив и изменяешь своей жене или любовнице благодаря своей внешности, то, значит, и красивая жена будет пользоваться бешеным успехом у мужчин и, естественно, будет тебе изменять. Поэтому ради спокойствия они выбирают дурнушек.

– Ты хочешь сказать, что Полина была дурнушкой?!

– Нет, конечно. Она была уродиной, но потрясающей уродиной, шикарной… Ее, как ни странно, не портили широко посаженные глаза и большой, как у лягушки, рот.

– Прекрати! Я не могу тебя слушать. Ты, наверное, забыла, что эта самая Полина лежит сейчас в морге… – Наталия схватилась за сигарету: она всегда взрывалась, когда чувствовала, что планка Сариного цинизма превосходит допустимый уровень. А этот самый уровень она чувствовала инстинктивно, до боли в сердце.

– Прости. Но я просто стараюсь быть объективной.

– Неправда, ты позавидовала Полине в тот вечер, когда увидела ее в обществе роскошного, как ты говоришь, «породистого» мужика. А ведь она действительно в то время переживала свои самые счастливые минуты. Она собиралась за него замуж.

– Но почему-то убила. Значит, было за что.

– Я тоже так думаю. Не иначе как он ей что-то сказал. Или, но это уже из категории абсурда, на крышу поднялся кто-то третий. Ну да чего гадать… Надо действовать. Ты мне лучше расскажи про мазь.

– «Флоретин», как сказал Фиалковский, – мазь, способствующая заживлению ран.

– Огнестрельных? – сорвалось с языка Наталии.

– Просто ран. Я не специалист. Ты просила, я узнала и приехала к тебе, чтобы это сказать. Но мазь очень дорогая, ею пользуются в основном в военных госпиталях, правильно, для скорейшего заживления огнестрельных и резаных ран и после операций…

«Военные госпитали… Огнестрельные раны… Значит, Гуров смазывал этой мазью свою рану… Ну и что дальше?…»

Глава 4

НОЧНОЙ ЗВОНОК С БАХМЕТЬЕВСКОЙ

Главное – вовремя вернуться домой. До мужа.

Вера стояла в парке возле условленной скамейки и старалась незаметно посматривать по сторонам. Мысли в ее голове спутались, как нити разных клубков, и в конечном счете завязались в тугой узел противоречий. Если бы ей неделю тому назад кто-нибудь сказал о том, что к ней подойдет этот мужчина, она бы горько усмехнулась: и возраст не тот, и внешность, да и прикид. Но он подошел, оценил ее редкую красоту («русскую красоту», как говорил ее муж), ее длинную русую косу, ладную женственную фигуру и новое итальянское шелковое платье. Подошел и сказал такое, от чего она моментально покраснела. Муж не говорил ей такие вещи никогда в жизни, он был еще более закомплексованным, чем она. Особенно в таких вопросах. А ведь ей уже тридцать пять, и возраст берет свое. Вернее, не может взять свое в силу определенных обстоятельств. Во-первых, однокомнатная квартира, в которой кроме супружеской кровати стоят две детские, во-вторых, муж, которого ничего, кроме его научных разработок в области сортов твердой пшеницы, не интересует…

Мужчину звали Михаилом. Он подошел к ней на остановке, недалеко от ее дома, и долго смотрел на нее, пока она не спросила, что ему надо. Но она спросила мягко, с естественным для этой ситуации недоумением в голосе и даже улыбнулась при этом, в то время как у мужчины взгляд был очень жесткий и властный. Это был взгляд настоящего мужчины. И он покорил Веру, проник в самое сердце, которое учащенно билось; кровь прилила к щекам и забурлила по всему телу, смутно вызывая желание. Как давно она не испытывала ничего подобного…

Она даже не могла вспомнить, о чем они говорили. Ни о чем. Затем подъехал ее автобус, они расстались, но он успел назначить встречу.

И вот теперь она стояла у скамейки под старой липой и смотрела, как минутная стрелка ее позолоченных часиков приближается к двенадцати: скоро семь. Что они будут делать, когда встретятся? Куда пойдут? О чем станут говорить?

Она надела свое выходное платье из черного шелка с белыми пуговицами и нитку жемчуга – единственное свое сокровище, доставшееся ей еще от бабушки. Сделала прическу в парикмахерской, потратив последние деньги, одолжила у приятельницы черные лаковые туфли на шпильках и пошла на свидание. Какое слово… «свидание»…

Он пришел вовремя, и первое, что сказал, было: «Я на машине». И тут она испугалась. Она уже представила себе, как они поедут куда-нибудь за город, как рассказывали ей подруги, и он грубо овладеет ею либо прямо в машине, либо на траве. Но может, это как раз то, что ей и нужно? А дома, по возвращении, она быстро зайдет в ванную, там приведет себя в порядок и почистит платье…

Она так четко себе это представила, что у нее дух захватило.

В машине он говорил ей что-то о погоде, о том, что весна в этом году была ранняя, что на рынке очень дорогая клубника, но что через неделю она упадет в цене вдвое… Вера Жабинковская, учительница литературы, вспомнила почему-то «Митину любовь» Бунина, Аленку, и ей стало жарко…

Они катались по городу, затем вырвались куда-то в поля, снова говорили ни о чем, наконец остановились у небольшого лесочка. Михаил достал фляжку и сказал:

– Ну что, Вера, давай немного расслабимся… Это разведенный спирт.

Я знаю, что ты боишься меня, но это только сначала страшно, а потом-то все пойдет как по маслу. Ты же, чую, соскучилась по мужской ласке. Пей, сразу станет легко и хорошо.

И она выпила. И действительно стало хорошо. Легко. Голова закружилась, и она стремительно полетела в жуткую черную пропасть, гулкую и зыбкую, как теплое сладкое желе. Она пришла в себя только один раз и дико закричала от боли. Последнее, что она увидела, – это стена с ободранными желтыми обоями и вбитым в нее ржавым гвоздем…

После ухода Сары Наталия стала ждать некую Анну Петровну, тоже клиентку Сары, у которой было к ней дело, но какое – Сара и сама не знала, хотя и предполагала, что речь идет о муже.

И она угадала.

– Я буду говорить прямо, хорошо? – Анна Петровна, анемичная светловолосая женщина в зеленом брючном костюме, убедившись, что, кроме них двоих, в квартире никого нет, вздохнула и как-то уж очень обреченно прошла за Наталией в гостиную. – Может, на кухню?

– Давайте лучше здесь. Что у вас случилось?

– Мне муж изменяет. С молодой девицей. Неприятно, знаете ли… Она красивая, ничего не скажу, но ведь она, по сути, крадет его у меня. И его тело, и время, и деньги, наконец… Я ведь тоже не уродина и могла бы иметь любовников, мне предлагали, но я не такая. И не потому что ханжа, а просто трусиха. Мне кажется, что я даже раздеться не смогу при чужом мужчине. Это ничего, что я с вами так откровенна?

– Говорите, говорите… Все это крайне важно.

– Да, кстати, о ваших ставках я в курсе, деньги у меня с собой. Тысяча долларов, правильно? Я даже менять не стала. Вот. – Она достала сумочку, но Наталия сделала протестующий жест рукой:

– Да подождите вы, я же еще ничего не поняла. Что вы хотите? Вы же сами все знаете, так чем же я могу вам помочь?

– Найдите моего Даника.

– Кого?

– Мужа, Дениса, но я зову его Даней… Он уехал три дня тому назад с ней на природу – их видели вместе на машине наши знакомые – и до сих пор не вернулся. Я схожу с ума, начинаю потихоньку пить. Мне не жалко никаких денег…

– А куда предположительно они уехали? В какую сторону?

– Знаете, где под Латынино старая мельница, там еще знаменитый источник… В тех местах построили что-то вроде санатория, вот там их и видели.

– А вы не хотели поехать туда?

– Мне нельзя. Видите ли, вы не смотрите, что я такая невзрачная, тихая и бледная. Просто я устала его ненавидеть, но когда я увижу их вместе, то, наверное, пристрелю как собак. Я себя знаю.

– А он, зная вас, не боится?

– Боится. Но он оставил мне записку, в которой объясняет, что влюблен и уходит от меня… Он честный, видите ли… А мне такая его честность не нужна. Лучше бы врал, изменял, но только чтобы я об этом ничего не знала.

– И вас бы это устроило?

– Вполне. Ведь я так прожила с ним больше двадцати лет.

– Так все же: что вы хотите от меня?

– Чтобы вы нашли его, увидели, как вы это умеете делать, и сказали мне, жив он или нет. – Анна Петровна расплакалась – некрасиво, навзрыд.

Наталия ровным счетом ничего не поняла.

– Извините, я сейчас принесу воды. Успокойтесь, пожалуйста, и попытайтесь мне объяснить все по порядку. Итак, ваш муж в Латынино, верно? Верно. Он уехал туда предположительно со своей любовницей… Вы что, не уверены, что он жив? Но почему?

– Потому что я посылала уже туда своих подруг, сначала Лерку, а потом Татьяну – они его не нашли. Машина стоит, а его нет. Они спрашивали у администратора: да, действительно, такие-то остановились в шестом номере, но там заперто, значит, они либо на лодке катаются, либо пошли погулять в лес… А я чувствую, что что-то здесь не так. Поэтому я хочу, чтобы вы увидели его, живого или мертвого, а потом, разумеется за отдельную плату, съездили к нему и передали вот это письмо. – Анна Петровна достала из сумочки запечатанный конверт. – Я все изложила в стихотворной форме. Это о любви, но он поймет… и вернется. Здесь, кстати, специально для вас наши координаты: фамилии и прочая необходимая информация…

– У вас есть дети?

– Вы попали в самую точку – нет. В том-то и дело, что нет. Вот поэтому он, наверное, и сошелся с этой девицей. Но у меня еще могут быть дети, я же лечилась, просто он ничего не знает.

– Хорошо. Я постараюсь все выяснить. А вам надо успокоиться и… Знаете, мне бы хотелось дать вам совет. Но не уверена, что имею на это право.

– Говорите, чего уж там…

– Да просто я никогда не понимала женщин, которые так убиваются из-за мужчин. Неужели невозможно найти какое-нибудь противоядие против вашей любви? Тем более что она не взаимная.

Я не феминистка, вы только не подумайте, но это же так глупо… Извините, я, кажется, сказала что-то не то…

– Нет, отчего же, все то. Но мне очень трудно, поверьте, смириться с мыслью, что он бросил меня. Я же не вещь какая-нибудь…

– Извините. Я не должна была вмешиваться.

Пришел Логинов. И Наталия вспомнила, что забыла про свидание с Валентином. Закрутилась совсем… Она взглянула на часы: ровно девять.

Увидев Игоря, Анна Петровна быстро поздоровалась и почти выбежала из квартиры. Они договорились, что Наталия сама позвонит ей, как только станет что-либо известно.

– Это кто? – спросил Логинов, устало усаживаясь в кухне на табурет и закрывая глаза. – Подружка?

– Почти. Приятельница Сары.

– Сары… Ты прямо не можешь без нее. Кстати, а где еще одна твоя подружка, которая Соня?…

– Я и сама уже волнуюсь за нее. Уехала в обед к родственнице и до сих пор не вернулась. Не знаю, что и подумать. Если бы она решила остаться там ночевать, то непременно позвонила бы.

– Я все хотел тебя спросить, а что она, собственно, здесь делает?

– Живет. Иди мой руки, сейчас будем ужинать.

Пока он был в ванной, она позвонила Валентину:

– Извини, я не смогла приехать. Завтра, хорошо?

Едва Наталия успела положить трубку, как раздался телефонный звонок. И она наконец услышала голос Сони. Но девушка так странно разговаривала, словно выпила лишнего: заикалась, путалась в словах… Одно было ясно: она только что отправила на «скорой» свою тетю в больницу и теперь стоит на улице, боясь войти в какой-то дом, и просит, чтобы Наталия за ней приехала. «Я вам заплачу, сколько скажете, только увезите меня, пожалуйста, отсюда…» Это был крик о помощи, Соня находилась на грани срыва.

– Хорошо, скажи, где ты находишься… – Когда Наталия услышала адрес, то чуть не выронила трубку: Соня назвала адрес того самого дома, того, что на слом… «Бахметьевская, восемь».

Едва Логинов показался из ванной, Наталия сразу же передала ему просьбу Сони.

– Послушай, человек устал, пришел домой отдохнуть, а тут твои подружки с их сложностями. Неужели эта твоя Соня не понимает, что ты замужем, что у тебя семья, наконец…

Она не стала его слушать, набросила куртку и рванула к двери. «Черт бы побрал всех мужиков, вместе взятых…» Она так разозлилась на Логинова, что не подождала его даже тогда, когда увидела, как он выбежал следом за ней из подъезда. И, только увидев в зеркале фары его служебной «Волги», немного успокоилась: если бы он остался дома, это был бы его последний ужин на этой квартире.

Так, на двух машинах, они и долетели по пустынным улицам до Бахметьевской, где Наталия первой заметила стоящую в свете фонаря, рядом с коммерческим ларьком, перепуганную насмерть Соню. Она открыла дверцу машины – Соня села и бросилась ей на шею:

– Господи, я чуть с ума не сошла… Мы… туда зашли, а там… – Тут глаза ее закатились, и она как-то обмякла на сиденье: потеряла сознание. Подбежавший Логинов, увидев Соню, сжал кулаки: он понял, что Наталия никогда не простит ему последних слов.

Когда они вернулись домой, он на руках отнес девушку в квартиру и, уложив на диван, прикрыл одеялом. Наталия, пощупав пульс, поднесла к носу Сони ватку, смоченную нашатырным спиртом:

– Ну же, Сонечка, возвращайся… Ну же…

Наконец она открыла глаза и, увидев Наталию, жадно схватила ее руки в свои ледяные ладони и крепко сжала их.

– Мне холодно… – Ее зубы стучали о край стакана, из которого ей дали выпить успокоительных капель.

И только спустя полчаса Наталия поняла из ее бессвязного рассказа, что они с тетей решили съездить в старый дом, чтобы привезти какой-то портрет, оставленный там на стене старой квартиры. Соня отговаривала тетю, но та все же настояла, хотя сказала племяннице, чтобы в дом она не заходила, а подождала ее на улице: «Мало ли что…»

– То есть она знала, что дом в любой момент может рухнуть, но все равно вошла в него и поднялась по лестнице? – спросила Наталия.

– Да… Она ушла, а я осталась ждать… Но ее все не было и не было, тогда я решила пойти за ней. Вошла и стала звать ее, но услышала совсем другие голоса…

– Какие еще голоса? – вмешался Логинов, который стоял рядом и в нетерпении корчил гримасы. – Потусторонние, что ли?

– Не знаю. Я вошла в квартиру, двери-то все открытые, замки поснимали, когда уезжали… Зову, а она мне не отвечает. Я открыла дверь и увидела, что она лежит на полу, а рядом портрет, стекло разбилось, она даже поранилась об осколки. Она была в обмороке. А из-за двери доносятся голоса, словно кто-то стонет…

– Ты посмотрела, что за дверью? – спросила Наталия, вспоминая свое видение: ей тоже было жутко и она тоже слышала какие-то голоса.

– Нет, я выбежала из дома и вызвала «скорую».

– И это все?

– Не знаю… Мне кажется, что я что-то видела, но что именно, не разобрала.

– Когда приехала «скорая», ты им ничего не рассказала про стоны? И они… врачи-то сами ничего не слышали?

Но Соня замкнулась. Она наверняка что-то видела, но не хотела говорить, боясь, что ее не поймут. Наталия уже сталкивалась с таким поведением перепуганных людей: они боятся, что их примут за сумасшедших. Девушка сидела, вжав голову в плечи, и раскачивалась из стороны в сторону.

– Ей необходимо уснуть, – сказала Наталия Игорю, и тот понял, что, как только Соня уснет, они тотчас вернутся на Бахметьевскую.

Она заснула только после укола. Свернулась калачиком и задышала ровно, спокойно.

– Поехали!

Глава 5

ОДЕЯЛО ИЗ СНЕГА

Дом выглядел мрачно: зияющие черные окна, покосившаяся стена и леденящий холод, смешанный с запахом тлена и чего-то сладковато-тошнотворного…

Улица словно вымерла, редкие машины залетали сюда на оранжевое мигание светофора и тут же исчезали, растворяясь в ночи.

Они приехали на «Волге». Логинов с фонариком в руках подошел к распахнутой двери подъезда.

– Оставайся здесь.

– Я с тобой.

– Я же сказал, оставайся здесь!

– Но ведь это же опасно… – Она и сама не знала, что делать, слишком уж страшно было ночью входить в это мрачное нежилое строение, да еще зная о том, что там находится нечто, вызвавшее сердечный приступ Сониной тетки и шок самой Сони, это не говоря уже о том, что дом мог рухнуть в любое мгновение…

В конечном счете они вошли туда вместе, держась за руки. Вернее, это Наталия ухватилась за руку Игоря и теперь, дрожа всем телом, поднималась на второй этаж, где и находилась злополучная квартира.

– Увидела какого-нибудь пьяницу и испугалась, – пробовал успокоить Наталию Логинов, хотя она чувствовала, что ему не до шуток. Ведь прокурор тоже человек, которому ой как не хочется быть заживо похороненным под руинами.

Они поднялись на второй этаж и вошли в распахнутую дверь, освещая себе дорогу тонким лучом фонаря. В доме уже появились крысы, они шныряли, толстые и крупные, теплые и мерзкие, натыкаясь своими упругими телами на ноги непрошеных гостей и тихонько при этом попискивая. Наталия едва сдерживалась, чтобы не закричать.

Они вошли в прихожую квартиры, где, судя по описанию Сони, жила раньше ее тетка, затем последовали в большую комнату, где Соня и нашла ее, бесчувственную, но комната была совершенно пуста и сама по себе никакого страха вызвать не могла. Однако, когда Логинов открыл дверь следующей комнаты, Наталия почувствовала, как пространство вокруг нее дрогнуло и куда-то сместилось; она закачалась, чувствуя, что голова кружится, как карусель, и нет никакой возможности остановить этот бешеный полет.

Луч фонарика высветил окровавленную груду полуобнаженных тел… Запах разлагающихся трупов ударил в лицо, обволакивая как прохладная ядовитая слизь…

Игорь попытался вытолкать Наталию из комнаты, но она, едва держась на ногах, продолжала смотреть на открывшееся перед ними зрелище.

– Джек-потрошитель к нам пожаловал, – сказал охрипшим голосом Логинов, который меньше всего был готов к такому. – Пошли отсюда, надо срочно вызывать ребят. А тебя отвезу домой, присмотри за Соней, да и сама прими что-нибудь…

Взволнованный, он, поддерживая Наталию за локоть, вывел ее на улицу, усадил в машину и отвез домой.

– Я теперь не скоро, – коротко сказал он и уехал.

Наталия поставила чайник и села возле Сони на постели в гостиной. Та мирно спала под действием снотворного. «Бедная девочка… Она могла и не понять, что увидела…»

Наталия, выпив горячего чая, сначала забралась в свою постель и укрылась одеялом, но когда поняла, что не уснет, надела свитер, чтобы не трястись от озноба, зашла в кабинет и села за рояль.

Взяла несколько напряженных аккордов, соответствующих ее подавленному и нервозному состоянию, и закрыла глаза, погружаясь в теплый солнечный день: парк, щебечут птицы, довольно молодая еще женщина сидит на лавочке и грызет травинку… Заметно, что она волнуется и искоса поглядывает по сторонам. Вдруг она вскочила со скамейки, и стало заметно, как порозовели ее щеки: она дождалась кого-то… Дальше все смазалось, словно пленка оборвалась…

Наталия встала, включила свет и попыталась вспомнить, как выглядела женщина и во что была одета. Черное платье с белыми пуговицами, на шее белые бусы, кажется, из жемчуга (вряд ли настоящего)… Женщина русского, «хрестоматийного» типа, с русой косой, круглолицая и очень приятная.

Она снова выключила свет и, чувствуя себя ответственной за свои возможности, которые она теперь просто обязана использовать, чтобы, быть может, предотвратить новые преступления, стала играть все подряд, вплоть до бешеного, истерично-залихватского канкана…

С этой музыкой никак не вязался увиденный ею сельский пейзаж: старая высокая деревянная мельница с застывшими крыльями; зеленые поля и изумрудно-бархатистая курчавость лесов; деревня, а слева от нее белые аккуратные домики, река с разноцветными семечками-лодочками на берегу… Потом все это исчезло, и она увидела высокую и очень худую девушку с пепельными длинными прямыми волосами, зелеными глазами и темными выразительными бровями… Она бегала по зеленому лугу с охапкой полевых цветов, прижатых к груди, явно от кого-то убегая и хохоча во все горло… А потом Наталия услышала дикий крик и какое-то густое и характерное «хлюп», отчего все видимое пространство стало красным…

Она оторвала пальцы от клавиш и поняла, что дрожит всем телом. Даже толстый шерстяной свитер не спасал ее от смертельного холода, который исходил от собственных же видений.

Убийца настиг свою жертву, эту хохочущую девушку, и пустил ей кровь…

Наталия вернулась к себе и легла под одеяло, которое показалось ей сделанным из снега. Она протянула руку, подняла с пола телефон и набрала до боли знакомый номер:

– Я сейчас приеду к тебе, на полчаса… Мне холодно…

Она положила трубку, оделась и, убедившись в том, что Соня крепко спит, вышла из квартиры. Через четверть часа она уже подъезжала к дому, где жил Валентин. Припарковав машину возле подъезда, Наталия подняла голову и, увидев единственное освещенное окно на третьем этаже, удовлетворенно кивнула.

Пять минут – и она уже была в сильных и горячих объятиях своей второй жизни. Этот седой красивый мужчина одним взглядом мог вызвать в ней чувства, какие в состоянии испытывать только неискушенная шестнадцатилетняя девушка: острые и пронзительные в своей новизне и неожиданности.

– От тебя пахнет ночным прохладным воздухом, – услышала Наталия чуть позже, погружаясь в целительный и долгожданный сон.

Она свернулась клубочком, зарывшись в ставшие горячими и мягкими простыни, как маленький озябший звереныш у теплого живота своей матери, и, вдыхая легкий аромат сигарет и мужского одеколона, уснула…

Она вернулась домой в семь утра. Соня еще спала. Наполнив ванну горячей водой, она лежала в ней до тех пор, пока вновь не напиталась теплом и не проснулась окончательно. Ее сумасбродный поступок с ночным путешествием в постель к Валентину застал ее природное чувство ответственности врасплох: где же теперь взять сил для работы? А ведь клиенты ждут и надеются на нее. Самое ужасное заключалось в том, что она, проснувшись, вдруг поняла, что все ее последние видения как-то связаны между собой, а это могло означать одно: те трупы, которые они обнаружили вчера в старом доме, имеют непосредственное отношение к исчезновению Оли Перовой и Дениса (фамилия у него, кстати, тоже Денисов), мужа Анны Петровны, укатившего с любовницей в Латынино… Остается только ждать, когда установят личности погибших. Хотя ждать вовсе не обязательно, ведь фотографии Оли и Дениса у нее есть, а это значит, что она сама может сейчас поехать в морг (предварительно позвонив, конечно, Логинову) и взглянуть на трупы.

Но прежде чем уехать, необходимо было убедиться в том, что с Соней все в порядке. Если же нет, то придется либо вызвать врача (что крайне нежелательно), либо остаться дома и поухаживать за ней.

Когда Наталия вышла из ванной, раскрасневшаяся, закутанная в длинный халат, то поняла, что волновалась напрасно: по квартире уже плыл знакомый запах свежего кофе, а это говорило о том, что Соня на кухне готовит завтрак.

– Доброе утро, – пытаясь улыбнуться, поприветствовала ее бледная и заспанная Соня. Она в пижаме стояла у плиты и варила овсянку. – У меня что-то голова немного кружится… Кажется, я вчера вас перепугала…

– Нас… – усмехнулась Наталия, наливая себе кофе и усаживаясь за стол. – Разве в нас дело? Похоже, ты и сама была чуть жива от страха. Ты хотя бы что-нибудь помнишь?

– Помню. Тетю Лену помню, как я ей «скорую» вызывала, да что-то страшное в маленькой комнате. Я так испугалась, что даже не поняла, то ли мужчина там голый лежал, то ли женщина… И запах еще такой… Вы там были? Что-нибудь видели?

– Я – нет, – соврала она, – туда поехал Игорь Валентинович и… больше я его не видела. Вот приедет, мы его и спросим. А сейчас мне надо срочно уехать по делам. Ты-то сама как себя чувствуешь?

– Да ничего, вот кофейку выпью, и все будет в норме. Если вы еще разрешите мне здесь убраться, то это только пойдет мне на пользу. Я буду работать, отвлекусь, а чуть позже позвоню в больницу, справлюсь о тете Лене.

– Значит, ты еще никуда не звонила?

– Как же не звонила – целых два раза. Мне ответили, что ничего страшного. Просто глубокий обморок. Но сказали, что часов в десять сделают кардиограмму повторно. Мало ли что…

Наталия облегченно вздохнула. Кроме того, предложение, касающееся уборки, сделанное Соней совершенно, как ей показалось, случайно, пришлось весьма кстати.

– Я буду очень рада, если ты кроме того, что готовишь, будешь иногда убираться. Я и сама хотела тебе это предложить. Триста долларов к тому, что я тебе плачу, тебя устроят?

Соня благодарно кивнула и покраснела. Она, конечно, не ожидала такого поворота.

– Тогда получи аванс и, после того как все сделаешь, можешь до шести часов походить по магазинам. Кстати, у нас кончились сыр и печенье, кажется…

Уже в машине, мчась по привычному маршруту в сторону прокуратуры, она вдруг подумала: «А ведь Логинов, когда раскусит, кто поддерживает в доме уют и так вкусно кормит его, скорее женится на Соне, чем на мне». И еще чуть позже: «Ну и пусть. Флаг ему в руки…»

– Ты что, не могла мне предварительно позвонить?

Разговор происходил в кабинете прокурора. Логинов сидел за столом, на котором в строгом порядке были разложены дела, и смотрел на Наталию уставшими покрасневшими от бессонной ночи глазами.

– А в чем, собственно, дело? Почему ты недоволен моим приходом?

– Мне вообще не хотелось бы, чтобы ты появлялась здесь так часто…

– Логинов, мы сейчас поссоримся, – начала закипать Наталия, прекрасно понимая, что имеет в виду Игорь Валентинович. С одной стороны, она ему была просто необходима для успешного расследования, а с другой – он не хотел, чтобы она лишний раз привлекала к себе внимание его подчиненных. Чисто психологически его поведение было более чем естественным, но каждый раз облачаться в его кожу ей не хотелось: пусть и он войдет в ее положение и приложит все силы для того, чтобы помочь ей, а не намекать, что ее присутствие в стенах прокуратуры нежелательно. – Думаю, что тебе не надо объяснять, что я приехала сюда не для того, чтобы посмотреть в твои красные глаза и справиться о твоем самочувствии.

– А почему бы и нет?

– Мне не до шуток. Скажи, в каком морге находятся трупы, дай мне разрешение или записку для твоего Романова, и я оставлю тебя в покое. У меня уже в печенках сидит твоя бессмысленная мнительность… Ты стал как девушка. А мне работать надо. Я увидела нечто такое, что, как мне кажется, имеет прямое отношение к этим несчастным… И уверяю тебя, если ты не изменишь свое отношение к моим поступкам, то вскоре вообще забудешь о моем существовании. Я не шучу. А теперь давай пиши своему «упертому Романову».

Логинов протер глаза, мотнул головой, словно увидел перед собой призрак.

– Как ты изменилась, – наконец сказал он, автоматически нашаривая в нагрудном кармане ручку одной рукой и пытаясь открыть кожаную папку другой. – Когда я познакомился с тобой, то меньше всего мог предположить, что ты мало того, что прочно войдешь в мою личную жизнь, но еще и ворвешься, как ветер, как пожар… в мою работу. А как изменился тон, которым ты разговариваешь со мной! Ты мне, кажется, уже начинаешь ставить условия?

– Жизнь не стоит на месте, и тебе пора бы это знать. Ты и сам изменился, стал, к примеру, толще сантиметров на десять, да и огрубел… Раньше ты был сама нежность, а сейчас, когда тебе некогда, забываешь меня даже поцеловать.

Он хотел что-то возразить, но она показала ему взглядом на ручку, которую он держал в руках, тем самым давая понять, что разговор окончен и что она спешит.

– Обещаю тебе, что как только что-нибудь обнаружу или просто пойму, обязательно позвоню. Только когда тебя повысят в звании, не забудь поставить мне шампанское и купить двухэтажную коробку конфет.

Глава 6

ИРОЧКА СОЛЯНАЯ

Огромная кастрюля с манной кашей источала сладковато-горелый дух – так всегда пахнет в детских садах и яслях. Это запах тепла, детства и самой невинности.

Ира Соляная, стриженая шатенка с пикантной родинкой над верхней губой, воспитательница младшей группы детского сада номер 6, дождалась, когда в кастрюльку с иероглифами «мл. гр.», выведенными густой красной масляной краской, положили большой кусок желтого сливочного масла, и понесла ее на второй этаж, в группу. Затем снова спустилась на кухню и приняла из натруженных рук поварихи большой коричневый пластмассовый поднос с тридцатью нежными бутербродами из ломтиков свежего батона с маслом и сыром. И вот когда осталось принести огромный алюминиевый чайник с горячим какао, заявилась наконец нянечка, черноглазая татарка Рая Ергалиева, которая все утро трепалась по телефону со своим женихом и считала это вполне нормальным явлением.

– Все, можешь быть свободна, – бросила она через плечо Ире, от досады и злости не знавшей, что и сказать. – Иди к своим сопливым, а я тут быстро все накрою.

– Вообще-то я уже сама все накрыла. – Ира чувствовала, как предательские слезы наворачиваются на глаза. Ей было ужасно стыдно за свою слабость и за то, как быстро и ловко эта Рая стала самым главным лицом в их группе, хотя всего неделю тому назад устроилась сюда нянечкой.

– Вот и отлично. – Ергалиева, покачивая бедрами, прошлась между столами, наливая в крохотные бокальчики какао. Время от времени она останавливалась, чтобы съесть пару бутербродов. Ира, которая наблюдала за ней, сглотнула слюну: им, и воспитателям, и нянечкам да и вообще всему обслуживающему персоналу, строго-настрого запрещалось есть детсадовскую еду. Лишних порций практически не бывало, поскольку велся строгий учет и родители заболевших детей всегда звонили и предупреждали, чтобы ребенка «сняли с питания», это позволяло им экономить при оплате. Но это не мешало Раечке Ергалиевой находить себе пару-другую бутербродов или котлет, которые она съедала, не моргнув глазом, мотивируя это тем, что тот или иной ребенок «все равно не съест»… И напрасно Ира пыталась объяснить ей, что их задача – уговорить ребенка съесть свою порцию… Все было бесполезно.

И вдруг она, не выдержав нахального поведения нянечки, сказала, да так громко, что дети, которые играли на ковре в комнате, как-то попритихли и повернули в сторону взрослых головы:

– Если ты не прекратишь есть чужую еду, мне придется поставить вопрос о твоем увольнении на педсобрании. Я не шучу.

Ергалиева, спокойно проглотив бутерброд, налила себе какао и с удовольствием, с чувством превосходства, не спеша выпила его:

– Да пошла ты…

И тут случилось то, о чем долго потом будут говорить в стенах этого детсада: Ира ударила Ергалиеву. Наотмашь по лицу. Сначала один раз по правой щеке, а потом тыльной стороной ладони – по левой. И так несколько раз. Пока лицо ненавистной ей татарки не стало красным.

Затем она спокойно, насколько ей позволяло природное самообладание, вышла из группы и направилась в кабинет к заведующей.

– Я надавала пощечин Раисе Ергалиевой за то, что она беззастенчиво объедала моих детей. Можете меня уволить, но заодно и ее…

После этого инцидента у нее весь день болела голова. Рая куда-то исчезла. Ира даже не знала, о чем с ней говорила заведующая, когда вызвала к себе. Но без нянечки в группе стало как будто светлее и уж, во всяком случае, спокойнее. И когда в пять часов, как по расписанию, на детской площадке перед самым окном ее группы показался тот самый мужчина, с которым она познакомилась три дня назад, настроение и вовсе поднялось. Она уже знала, что они снова отправятся в то немецкое кафе, где Александр (так звали мужчину) угостит ее горячими пирожками с яблоками и холодной, с кубиком льда, терпкой колой.

Она едва дождалась, когда ушла заведующая, чтобы можно было поручить всех оставшихся ребятишек воспитательнице подготовительной группы, которая иногда выручала ее таким образом.

– У меня всего семеро осталось, но их очень скоро разберут, – сказала Ира своей подруге, подводя к ее веранде стайку детей.

– Это он? – спросила та, кивая головой на стоящего у ворот мужчину в черных джинсах и черной рубашке с короткими рукавами.

– Он.

– Красивый. А кто он?

– Бизнесмен какой-то. Я точно не знаю.

– А машина у него есть?

– Тоже пока не знаю. Мы все больше на такси…

Когда она подошла к нему, он показался ей немного сердитым:

– Что-то долго ты разговаривала с этой… крашеной…

– Но ведь она же осталась с моими детьми… – Ира улыбнулась, пытаясь растопить тот лед, который она почувствовала сразу же, как только взглянула ему в глаза, и причину которого пока не могла понять. – Куда мы сегодня пойдем?

– А мы сегодня не пойдем, а поедем. – Он наконец улыбнулся, и Ира вздохнула с облегчением. «Как все-таки мы зависим от мужчин…»

Белые чистенькие «Жигули» мчали их за город.

– Так куда же мы едем? – Ире нравилась эта быстрая езда по ровному шоссе мимо зеленеющих полей и лесов, но, с другой стороны, какой-то холодок при мысли, что ее спутник всю дорогу молчит, заставлял ее нервничать.

У Иры был муж, но он работал вахтовым методом в Сургуте и приезжал домой все реже и реже. Ей уже доложили, что у него там появилась «вторая жена». Сначала Ира переживала, часто плакала, а потом поняла, что просто их брак плавно подошел к финальной черте и к этому надо отнестись философски. Поэтому, встретив как-то неподалеку от детского сада мужчину, молодого и красивого, который к тому же, как оказалось, приходил сюда только из-за нее («Он следит за мной!»), она поняла, что начался новый период ее жизни. Новый мужчина, новая жизнь и, возможно, новый брак. Александр был неразговорчив, но очень щедр. А это сильно подкупало, потому что муж Иры хотя и был с деньгами, но тратил их на жену крайне неохотно и постоянно попрекал ее тем, что она «обходится ему очень дорого». Александр же водил ее в кафе, покупал разные симпатичные безделушки, игрушки, цветы, и, хотя они были знакомы всего ничего, ей казалось, что она знает его давно и что именно таким и должен быть настоящий мужчина. Она не любила болтунов и мужчин, которые всегда смеялись. Кроме того, она никогда не видела Александра пьяным, а это было для нее существенным показателем его порядочности и надежности. А теперь, оказывается, у него есть и машина.

– Увидишь… Только если ты думаешь, что на дачу, то сильно ошибаешься. Я терпеть не могу ни дач, ни садов. Предпочитаю все покупать на базаре. Дешевле выходит…

И эти рассуждения были ей по душе. Она уже представляла себе, как они ходят по рынку и покупают клубнику.

Машина резко свернула вправо и покатила между полями в сторону леса. Ира понимала, что время кафе и сладких пирожков кончилось, что Александр прежде всего мужчина, которому нужна женщина, и она стала настраиваться на что-то совсем ею позабытое, что вызывало душную волну стыда и в то же время волновало ее молодое тело, так соскучившееся по мужской ласке. Она закрыла глаза и представила себе, как Александр, этот голливудский красавец, сейчас начнет ее раздевать, шепча при этом на ухо нежные слова… Представила она себе и что-то еще, отчего ей стало жарко, и она поняла, что вполне созрела для того, чтобы отдаться ему прямо здесь, в машине…

Через час она уже лежала завернутая в две простыни, как кокон, в багажнике «Жигулей» на расстеленной клеенке. Сердце ее остановилось недавно, поэтому тело было еще теплым. А ночью ее труп был положен в маленькой комнатке на втором этаже старого дома поверх двух других женских тел.

Дно багажника белых «Жигулей» было отмыто возле реки, за городом, а сама машина возвращена на ту улицу, с которой была угнана еще утром.

Глава 7

РЫЖИЕ УШИ ПАТОЛОГОАНАТОМА. МАЛЕНЬКИЙ БИЗНЕС МАЛЕНЬКОГО БАРМЕНА

Романов встретил ее усмешкой на худом, со впалыми щеками лице цвета недозрелого лимона.

– Привет, Агата Кристи, – сказал он, пропуская ее в полутемный коридорчик.

– У меня есть записка от Логинова, – сказала она, глядя куда-то мимо Романова и испытывая препротивное чувство зависимости ее дела от настроения этого вредного по природе человека.

– Да ладно уж… Больше того, я как раз собирался сказать тебе… – Он почему-то перешел на «ты», хотя раньше никогда этого себе не позволял. «Что это, изменение отношения в худшую сторону или же брудершафтное панибратство, сулящее спокойное и доброжелательное сотрудничество?» – Что кое-что узнал про твое Ядовское дело. Лично я теперь не считаю тебя дилетанткой и просто преклоняюсь… Поэтому теперь ты всегда можешь смело обращаться ко мне в любое время дня и ночи, и я лично для тебя распотрошу кого угодно…

Наталия не поверила своим ушам: открывать ногой дверь в морг было ее заветной мечтой и ставило ее на определенную ступень криминалистической иерархической лестницы. Романов был человеком известным и считался чуть ли не лучшим патологоанатомом города и области.

– Вы это серьезно? – Она как ни хотела, все же не смогла скрыть радости по поводу услышанного. – Спасибо. Это настоящий подарок. У меня нет слов…

– Вот и хорошо. Меньше слов – больше дела. Ты за чем, вернее, за кем ко мне пожаловала? За ночным уловом с Бахметьевской?

– Точно. Для меня это очень важно. Только хочу предупредить: даже при всем моем уважении к вам я не смогу держать вас в курсе моих расследований. Это мой принцип. Надеюсь, что это не повлияет на наши отношения… – Ей хоть и неловко было произносить эту дежурную речь, но расставить все точки над «i» она считала необходимым. – Ну так как, мне все еще можно надеяться на вашу помощь?

Василий Романов впервые на ее памяти расплылся в улыбке:

– Я уже в курсе. Иначе ты бы не была Наталией Ореховой…

«Круто, ничего не скажешь…» Она с приятным чувством некоторой принадлежности к лиге профессионалов вошла в более светлое помещение. Романов открыл перед ней дверь зала, где лежали уже подготовленные к вскрытию трупы трех молодых женщин. Тела были в ужасном состоянии: они начали разлагаться. Но одно лицо Наталия узнала без труда: Олечка Перова.

Самое удивительное из того, что она увидела и что объединяло эти трупы, было то, что у всех трех были вспороты животы, причем в правой области…

– Он что, учился на этих несчастных женщинах вырезать аппендикс? – невольно вырвалось у нее, когда она сопоставила эти жуткие раны и поняла, что, кроме этого, тела в принципе целые. – Он не насиловал их?

– Я осмотрел их только снаружи, взял мазки и сделал кое-какие анализы. Да, ты совершенно права: они не изнасилованы. И скончались от болевого шока и от потери крови, хотя это пока еще только предположения. Садисты обычно так не поступают. У меня большой опыт. Они режут самые интимные места, издеваются… А здесь – неумело разрезанный живот в области, как ты правильно сказала, аппендикса. Только есть одно существенное «но»…

– И какое же?

– В то время как этот ненормальный «оперировал» их, аппендикса ни у одной из них уже не было.

– В смысле?

– Они все примерно в одно и то же время перенесли эту операцию, только уже на настоящем операционном столе. Нормальные, профессионально сделанные швы… Маньяк – с твоего позволения я буду его так называть – пошел по второму кругу. Очень занятно… Даже не представляю, как ты будешь действовать.

– Да я еще и сама не знаю.

Она стояла и смотрела на белое, в трупных пятнах, лицо покойной Оли Перовой и представляла себе, как сообщает о ее смерти ее отцу, Виктору Борисовичу…

– Я знаю, кто эта девушка. Можешь записать, но я все равно позвоню Логинову…

Наталия хотела добавить, что в женщине, лежащей на столе ближе к окну, она признала ту самую женщину из парка, которую видела совсем недавно – с русой косой и в черном шелковом платье с белыми пуговицами. Вот только имени ее она не знала.

Третья же женщина была ей совсем незнакома, хотя из всех троих была самая привлекательная, если можно так говорить о мертвых. Было в ней что-то очень женственное и трогательное. Особенно хороша была маленькая пикантная родинка над верхней губой; густые рыжие волосы, правда коротко стриженные, придавали всему ее облику какую-то беззащитность и подростковую непосредственность. Она и сохранилась лучше всех, тлен почти не коснулся ее лица и тела, хотя безобразный разрез на правом боку вызывал у Наталии содрогание.

– А вы не могли бы определить по разрезам, кто именно делал эти операции? Может, я требую невозможного, но раз здесь такое дичайшее совпадение, то нельзя отрицать связь между преступлениями и настоящими операциями, которым подверглись эти женщины. И если нормальному в психическом плане человеку вряд ли придет в голову оперировать повторно, то, быть может, у какого-нибудь несостоявшегося хирурга вполне могли возникнуть такие желания. Но это лишь озвученные мысли по поводу увиденного, не более того…

– Логично, ничего не скажешь. А что, если какой-нибудь авторитетный хирург не давал ходу молодому хирургу, всячески зажимал – как вот меня, к примеру, почему я, собственно, и стал патологоанатомом, кстати, – и не давал работать за операционным столом. Вот у него крыша и поехала.

– Вот и я о том же… Слишком уж характерные разрезы…

– Хотите чайку? – вдруг спросил Романов и подмигнул Наталии.

– Что? Вы серьезно? Нет, не могу, особенно в этих стенах… Странно вообще, что я постепенно привыкла находиться в обществе мертвых, а то ведь раньше… Страшно вспомнить. Спасибо вам большое, я польщена и прочее… – Она улыбнулась, но от рукопожатия инстинктивно воздержалась, чем, возможно, и оскорбила Василия Петровича.

Всю дорогу из морга она вспоминала его рыжие, покрытые пухом неприятные плоские уши, как у старика, залысину на вытянутом, обтянутом глянцевой желтоватой кожей черепе и представляла себе, как его в прямом смысле зажимает, то есть прижимает к стене старый седой человек в белом халате – «авторитетный хирург» – и говорит при этом: «Не дам тебе резать, не дам…» – и отвратительно при этом хихикает. А потом этот Романов выходит из дома с большим резаком под мышкой и ловит бывших пациенток «авторитета», чтобы все же проделать над ними несостоявшуюся операцию…

«Бред!»

Но, с другой стороны, ей показалось странным изменившееся так неожиданно его отношение к ней: с чего бы это?

Она ехала в Латынино. Когда ее взгляду предстал тот самый пейзаж, из ее видений, она почти не удивилась. «Человек – это такое животное, которое ко всему может привыкнуть», – вспомнила она чье-то высказывание и усмехнулась тому, как быстро она успела привыкнуть к состоянию хронической измены Логинову.

Санаторий так и назывался «Латынино» и располагался почти в лесу. Аккуратные белые двухэтажные корпуса, соединяющиеся между собой ухоженными ровными аллеями, прогуливающиеся в купальниках парочки, смех со стороны разбитого на огромной солнечной поляне теннисного корта… «Да здесь просто рай!»

Оставив машину на стоянке, Наталия, пройдя несколько метров, решила проследить маршрут всех движущихся куда-то в глубь леса отдыхающих и, к своему изумлению, вышла на песчаную дорогу, ведущую к отличному пляжу. Оказывается, за лесом протекала река Лата, которая именно в этом месте разлилась особенно широко и ничуть не уступала Волге. Наталия сразу поняла, что здесь отдыхают только богатые люди. Об этом свидетельствовал и сам пляж, комфортный, с новенькими полосатыми шезлонгами, кушетками и яркими разноцветными зонтами. Небольшое кафе, белоснежное, с массой ажурных пластиковых кресел, источало кофейный аромат… Людей было немного, и все в основном загорали.

Наталия вернулась в лес, отыскала здание администрации, где, как оказалось, находились и столовая, и ресторан, и даже бар и казино, нашла комнатку администратора и, предъявив свое удостоверение помощника следователя (а если вернее, то общественного помощника следователя), задала насторожившейся холеной брюнетке несколько вопросов:

– Денисов Денис Петрович… Вы что-нибудь слышали о таком?

– Разумеется, он отдыхает у нас. Но что случилось? Вы не первая, кто справляется о нем. Какие-нибудь личные проблемы?

– Почти. Дело в том, что мне надо срочно его увидеть и кое-что передать. Это очень важно.

– Видите ли, в чем дело… – Администраторша принялась нервно царапать красным лакированным ногтем столешницу. – Мы стараемся не вмешиваться в личную жизнь наших отдыхающих, потому что понимаем, что многие из них приехали сюда… как бы это получше выразиться… не с женами или мужьями… Вы понимаете меня?

– Понимаю. Мне абсолютно все равно, с кем приехал сюда Денисов, он нужен мне сам, собственной персоной. Вы же знаете его в лицо? – Она была уверена, что эта администраторша знает вообще всех отдыхающих здесь мужчин в лицо. И не только потому, что у нее работа такая.

– Да, знаю. И раз вы из милиции, то я просто обязана вам сказать, что Денис Петрович уже дня четыре находится не в лучшей форме…

– Он болен?

– Нет, это болезнью не назовешь. Понимаете, он приехал сюда не один. С ним была девушка, очень молоденькая. Она, похоже, бросила его, поэтому он просто пьет. И помногу. Вы и сейчас можете его найти в баре, он там наверняка один.

«Почему же Анна Петровна ничего не рассказала о пристрастиях своего мужа? Постеснялась? Не похоже».

Наталия поблагодарила администраторшу и спустилась в бар.

Полутемное заведение, за стойкой которого откровенно скучал мальчик-бармен. У него было такое смазливое лицо, что Наталия поняла: он в этом райском уголке не только разливает виски и водку, но и оказывает другие услуги. Иначе бы его здесь не держали.

– Привет. – Она забралась на высокий круглый стул и в упор посмотрела на него. – Меня зовут Солнышко, а тебя?

Мальчик в белой рубашке и черной бабочке чуть не уронил стакан, который тщательно протирал. Ему было лет восемнадцать, не больше.

– Привет… Что будете пить?

– Вишневый компот.

Она уже увидела в самом темном углу бара какое-то неподвижное существо в чем-то светлом. Это существо храпело.

– У нас только крепкое. Джину хотите?

– Я тебя хочу. И совершенно не хочу вон того алкоголика, который портит весь пейзаж.

– Представь, что он – это мебель, – профессионально, как шлюха, перешел на «ты» бармен. – Если хочешь, мы могли бы подняться ко мне…

– А ты думаешь, зачем я сюда зашла?

– Ты новенькая?

– Еще какая новенькая, как стодолларовая купюра. Мне скучно, понял?

– Тогда подожди, я позвоню, и меня заменят. – Он зарделся. А Наталия еще не знала, что она скажет ему в следующее мгновение. Просто надо же было ей как-то объяснить свой приход в бар; пить ей нельзя, потому что она за рулем, значит, надо отдавать дань другим человеческим порокам.

И он позвонил, а спустя несколько минут они уже входили в полосатую от теней жалюзи комнату с большой кроватью, накрытой красным покрывалом, и зеркалами на стенах.

– А у тебя здесь уютно… Раздевайся. – Она улыбнулась маленькому плейбою, маленькому в смысле возраста, поскольку росту в нем было за метр восемьдесят, а когда он разделся, то оказалось, что и прочие его размеры ничуть не уступают настоящим гигантам секса.

Наталия смотрела, как он ложится на кровать, голый, с розовыми то ли от волнения, то ли от желания щеками и блестящими черными глазами, но сама почему-то оставалась спокойной.

– А ты хорошо устроен.

– В каком смысле? – спросил он и похлопал рядом с собой по покрывалу, приглашая Наталию последовать его примеру и лечь.

– Во всех смыслах. Я сейчас тебе что-то скажу, только обещай мне, что будешь вести себя прилично.

– Нет, прилично я себя вести уже не смогу. Разучился. Я стал развратным до ужаса, и если не веришь, то могу продемонстрировать прямо сейчас… Только тогда и тебе надо будет раздеться. Женщины от этого просто сходят с ума.

– И сколько это стоит?

– Час – всего двести долларов, а если захочется сладенького, то еще столько же. В зависимости от многого…

– Я не сплю с «голубыми»…

Она увидела, как «антенна» этого супермена покачнулась и стала медленно опадать. «Какая жалость, это выглядело так эстетично».

– Не понял, – прохрипел от волнения парень. Ему было уже не до шуток: задели его мужское самолюбие (вернее, жалкие его остатки).

– Что, тебя погладили против шерстки, котенок?

– Чего тебе надо?

– Качества. Тот мужик, который притворился спящим в баре, ведь ты – его собственность? Он имеет тебя прямо там, в баре, может быть, даже за стойкой, пока ты разливаешь разбавленную водку в грязные стаканы, а потом ты, голубь, притворяешься настоящим мужчиной?

– Какой он «голубой»? Алкаш несчастный. Он у меня сегодня целую бутылку высосал. От него девчонка ушла, вот он и страдает…

– Какая девчонка?

– Длинноногая, красивая, но уж очень худая. Волосы длинные, до пояса, глаза светлые, а брови черные. Класс девка!

– Ты хочешь сказать, что уже был с ней?

– Нет, не дала. Уехала или ушла… Может, перебралась в другой номер, этого я не знаю.

– Давно исчезла?

– Да, вот точно: исчезла. Я так думаю, что если бы он знал, где ее искать, то не пил бы здесь. Он уже столько денег просадил…

– Я тебе что-нибудь должна?

– За что?

– За то, что разделся и полежал передо мной?

Он вскочил и принялся надевать брюки. У него было красное от злости лицо. Он грязно выругался. Наталия, пожав плечами, бросила на кровать купюру в десять тысяч рублей и ушла, хлопнув за собой дверью. Мужскую проституцию она не принимала душой и, как оказалось, телом.

Глава 8

БЕЗНРАВСТВЕННАЯ СДЕЛКА

Когда она вернулась в бар, то за стойкой уже скучала девушка, сменившая этого плотоядного и беспринципного молодого плейбоя.

Пьяный же мужчина, тот самый Денисов, за которого Наталии его жена Анна Петровна заплатила вполне приличный аванс, крепко спал, положив щеку на стол и раскинув согнутые в локтях руки, словно препарированная лягушка.

Наталия подсела к нему за столик и, тронув его за плечо, поняла, что с мертвецки пьяным человеком и разговаривать-то нечего. А потому попросту взяла его под мышки и сильно встряхнула. Денисов недовольно замычал. Промучившись с ним до прихода плейбоя, она подозвала его и попросила помочь довести не вязавшего лыка Денисова до номера.

– Я делаю это только из-за во-он той девушки, что за стойкой. А вообще-то с тобой надо было знаешь что сделать?… – проворчал молодой человек.

– Я из милиции, дурак. А ты, кстати, ничего, смотришься на все пять баллов. Не сердись, просто не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на такого голого красавчика…

– Значит, тебе просто нужна была информация об этом пьянице?

– Ну и что?… Все равно не сердись. Все мы люди, все мы человеки, слыхал? Ты бери его под мышки и поднимай, а я помогу. Кажется, он живет в шестом номере, только в каком вот корпусе, не знаю…

– В шестом корпусе он живет. Один. Это люкс. Сейчас сама увидишь.

После того как Денисова благополучно уложили в постель, плейбой, которого звали Вадимом, перед тем как уйти, спросил:

– Если ты останешься здесь на ночь, можно, я к тебе приду?

– Зачем? Я же больше червонца не дам. Принципиально.

– Да я сам тебе дам сколько захочешь… Мне, если честно, так надоели старухи… Понимаешь?

– Понимаю, но ничего не получится.

– Почему?

– От тебя старухами пахнет, – сказала Наталия и захлопнула перед его носом дверь.

Корпус номер шесть был двухэтажным уютным домиком с большой гостиной и двумя спальнями: одной – наверху, другой – внизу. Больше всего Наталии понравилась ванная комната – белая, сделанная из псевдомраморных плит, но идеально чистая и к тому же еще с бассейном.

Наполнив его холодной водой, она подтащила туда Денисова и столкнула, придерживая голову над поверхностью воды, чтобы он не утонул.

Денисов реагировал очень бурно: он сразу же очнулся, стал хватать ртом воздух, барахтаться, поднимая вокруг себя фонтаны брызг, чертыхаться. Так продолжалось до тех пор, пока он не протрезвел настолько, чтобы спросить у своей мучительницы, которая, вся, с ног до головы, залитая водой и продрогшая, продолжала крепко держать его за ворот рубашки:

– Вы кто?!

Было очевидно, что Денисов, заместитель директора одного из крупных банков города, весьма нуждается в горячей ванне: он был небрит, несвеж, несимпатичен.

– Приведите себя в порядок, а потом поговорим…

Он посмотрел на нее как-то затравленно, вобрал голову в плечи и вдруг спросил:

– Вы уже нашли ее? – Его глаза начали наполняться слезами.

– Нашли, – сказала Наталия, не в силах отказать себе в удовольствии слегка поблефовать. – А вы как думали?

– Хорошо, тогда я сейчас приведу себя в порядок, и мы… мы поедем?…

– Поедем. – Она уже начинала кое-что подозревать. После вопроса о том, нашли ли ее, трудно было не понять, что речь идет о той самой девушке, из-за которой этот некогда достойный и уважаемый человек превратился за несколько дней в свинью.

Она оставила его в ванной комнате, а сама вышла на террасу, примыкавшую к спальне. Здесь повсюду росли цветы, стояли летние кресла, были разбросаны, как ни странно, предметы женского туалета. «А он к тому же еще и фетишист…» Наталия достала носовой платок и с его помощью подняла с пола изящный черный комбидресс. «Как кукольный».

Здесь же, на полу, валялась деревянная массажная щетка для волос, розовая косметичка, раскрытая и выпотрошенная по-садистски: пудра стоимостью сто пятьдесят долларов рассыпана по полу, колпачок губной помады раздавлен, коробочка с румянами треснула… И вдруг на самом дне косметички Наталия заметила уже знакомый ей тюбик с «Флоретином». «Мазь для заживления ран».

Денис Петрович вышел из ванной в черном длинном халате и устало опустился в кресло.

– Вы откуда?

– А вы не догадываетесь? Могу показать удостоверение.

– Нет-нет, увольте…

– Уволят вас из другого места, – мрачно пошутила Наталия, рассматривая мужчину, которому женщина посвящает стихи и которого не может позабыть. Больше того, за то, чтобы увидеть и поговорить с ним, она платит тысячу долларов! Мешки под глазами, крупный нос, землистого цвета рябое лицо с толстыми губами, маленькие серые глазки… Волос на голове почти нет.

– Мне всегда говорили, что в наших органах работают хорошенькие девушки…

– В органах? Я бы на вашем месте не рассуждала о девушках. Давайте начнем с самого начала… Когда вы с ней приехали?

– Десятого июня.

– Это точно? Ваша жена сказала, что…

– Десятого, можете проверить в регистрационном журнале.

– Хорошо. И что же случилось?

– Первый день мы вообще не выходили отсюда. Вы понимаете, о чем я говорю… А на следующий день было все как положено: завтрак, купание на пляже, обед, прогулки в лес и на поляну… Все было замечательно. А потом появился какой-то мужчина, который смотрел на нее так, что я не выдержал. Я увел ее с пляжа, спрятал здесь, в спальне, и запер. Я дурак, приревновал, что поделать… Она такая молодая, красивая…

Я не тиран, я ей так и сказал: «Лена, ты свободный человек, но только когда меня нет рядом. Я приехал сюда с тобой и не потерплю, чтобы на тебя так пялились».

– И это все?

– Нет. Она сбежала через окно.

– Вы думаете, что к нему?

– Уверен. Она, знаете ли, такая… слабая на передок. Про таких так говорят… А он красивый, только непонятно, откуда взялся. Я даже у администраторши расспрашивал, так его никто, оказывается, кроме меня, и не видел. Очень странно… Наверное, он ее старый знакомый и приехал за ней.

– А что было дальше?

– Я искал ее! – в сердцах вскричал Денисов. – Искал машину, на которой они могли бы уехать, но на стоянке мне сказали, что действительно был мужчина, но он уехал один. Что он всего-то час и пробыл в санатории. Спрашивал какого-то экстрасенса.

– Вы думаете, это был тот самый?…

– Не знаю. Ну не мог же он улететь на вертолете! Я, конечно, разозлился ужасно, но я ее не убивал, вы должны мне верить… Я понимаю, что вот так, без адвоката, мне, наверное, не стоило говорить, но я не виноват… Я любил ее, мою девочку… – Он схватил со столика графин с водой и сделал несколько глотков. – Я нашел ее у ручья, в лесу… Уже стемнело, и меня никто не видел. Сначала я подумал, что ее изнасиловали, но потом понял, что она практически одета… – Он весь дрожал, а со лба его катился крупными каплями пот. – Вот только как будто какой-то зверь разорвал ей бок. Точно, это зверь, не человек… Зачем человеку было убивать ее?

– Скажите, Денис Петрович, а кто пользовался мазью «Флоретин», вот этой? – Наталия показала ему на лежащий под креслом тюбик.

– Она. У нее шов после аппендицита никак не заживал, вот она и смазывала. Только напрасно… Скажите, что мне теперь будет?

Наталия вспомнила Анну Петровну и подумала о том, как же будет несчастна эта женщина, когда ее мужа посадят в тюрьму. Она была уверена, что Денисов никого не убивал, и потому решила дать ему возможность откупиться. Она сказала всего несколько слов. Но он сразу все понял. И про жену, и про Лену, и про свое будущее…

– Я отвез ее в соседний лес и спрятал в надежном месте…

– Вас кто-нибудь видел?

– Никто. Я напоил охранника на стоянке. Это было очень поздно…

– Кто-нибудь может подтвердить ваше алиби на последние три дня?

– Разумеется. Все знают, что Лена уехала и что я ее искал. И даже кто-то как будто сказал о том, что ее видели с тем парнем. Я, получается, чист…

Они договорились, что за работу, которая будет заключаться в том, чтобы перевезти тело Лены поближе к городу, с тем чтобы инсценировать ее случайное нахождение, Денисов должен будет заплатить ей двадцать тысяч долларов.

– Никаких проблем, – твердо заявил вконец отрезвевший Денисов, искренне мечтающий вернуться домой к своей жене.

– Кстати, Анна Петровна просила вам передать вот это. – Наталия протянула ему конверт.

– Аня? – Он, не распечатывая, прижал конверт к груди. – Я знаю, что там… Спасибо. И вообще, спасибо вам за все. Люди должны помогать друг другу. Я никогда не забуду… Деньги будут завтра в условленном месте. Я не обману, я не такой человек. Аня, Анечка…

– Скажите, Денисов, – спросила она, уже собираясь уходить, – а почему у вас нет детей?

– А вы не заметили, что у нас одинаковые отчества? Аня – моя родная сестра. Так получилось… И мы боимся… Жизнь, она вообще очень сложная штука… Но я понял, что без Ани не могу… Так вы запомнили, где это место?

– Да, двадцать шагов от указателя и резко налево, а потом еще сорок шагов, так? Я все поняла. А теперь возвращайтесь в бар и постарайтесь просидеть там до ночи. Примерно в одиннадцать за вами приедет Анна Петровна.

Пожалуй, впервые в своей жизни Наталия засомневалась в нравственности своего поступка. Такого с ней еще не было. Но и жизнь преподносит ей сюрпризы час от часу не легче. «Поэтому, – убеждала она себя, выезжая с территории санатория и сворачивая к близлежащему лесу, – приходится приспосабливаться к ситуации. Ведь Денисов – не убийца, это как пить дать. Так почему бы ему не помочь и заодно не заработать?»

Угрызения совести никогда не мучили ее подолгу, а потому она всю свою энергию направила на то, чтобы подъехать к лесу никем не замеченной. Для этого ей пришлось въехать в лес с противоположной стороны, попетлять немного по лесной дороге и наконец остановиться в условленном месте, в двадцати шагах от указателя в санаторий.

Самое удивительное, что, несмотря на то что начало смеркаться, ей совершенно не было страшно находиться в лесу с трупом, который она нашла достаточно быстро. Денисов – несомненно умный человек, раз сумел так толково и лаконично объяснить, куда спрятал тело своей возлюбленной.

Девушка лежала под густыми зарослями папоротника. Наталия расстелила на земле прихваченное из машины покрывало, осторожно переложила на него тело, завернула, морщась, словно от боли, в тот момент, когда покрывало коснулось того места на животе трупа, где зияла огромная резаная рана… Подтащила страшный груз к машине и с большим трудом засунула в багажник. «Да, хладнокровия тебе не занимать», – сказала она вслух, обращаясь к себе, чтобы, услышав собственный голос, полнее прочувствовать весь трагический реализм происходящего. Хотя нет, не реализм, а скорее – сюрреализм.

Так, сбиваясь с одного направления в искусстве на другое, мыча что-то себе под нос и в глубине души отчаянно презирая себя за то, что пошла на такую опасную сделку только ради денег, Наталия захлопнула багажник, села в машину и выехала из леса.

Ей предстояло отвезти тело поближе к городу, к заправочной станции, затем где-нибудь на нейтральной территории, на каком-нибудь поле, сжечь свое покрывало, на котором остались пятна крови Лены (фамилию которой она, кстати, даже не спросила), а потом заехать к Анне Петровне и объяснить ей, во сколько ей надо будет поехать к мужу…

Но, имея сиреневый «Опель», очень сложно остаться незамеченной. Пришлось заезжать к автостоянке со стороны кукурузного поля. Дождавшись, когда стемнеет, она выложила труп из багажника и оставила его на самом видном – со стороны трассы – месте. Затем отъехала километров на десять и сожгла покрывало. «Из меня получился бы неплохой преступник…»

* * *

Анна Петровна встретила ее так, словно была уверена, что ее муж погиб и его труп нашли в придорожной канаве. Увидев на пороге Наталию, она одной рукой схватилась за сердце, а второй зажала рот, чтобы не закричать. Чрезмерно эмоциональная особа, она готова была выложить любые деньги за свой душевный покой. И получилось так, что Наталия сыграла на этом…

– Боюсь услышать правду, но лучше уж поскорее выйти из этого неведения, чем так мучиться… Вы нашли его?

– Нашла. Он жив и здоров, поэтому вместо того, чтобы держаться за сердце, не могли бы вы дать мне глоток воды?

За столом, который Анна Петровна накрыла за считанные минуты, успев поставить перед дорогой гостьей и вазочку с икрой, и прочие деликатесы, Наталия рассказала женщине ровно столько, сколько ей полагалось знать в этой ситуации. Байка, придуманная Денисовым за минуту до того, как Наталия покинула санаторий, выглядела более чем правдоподобной: Лена – любовница Денисова – бросила его, сбежав с другим мужчиной, отчего Денисов сильно запил…

– Так вот почему они не могли найти его, – всплеснула руками счастливая от такого известия Анна Петровна, – он пил в баре… Ну конечно, в баре-то они его и не искали… Могу себе представить, как он страдал. Впрочем, так же, как и я. Он ушел от меня, а эта девочка ушла от него. Все, круг замкнулся. А вы уверены, что он хочет видеть меня?

– Уверена. Он ждет вас… Только боится, что вы не сможете его простить…

Анна Петровна не была дурой, но вела себя как-то смешно, по-кукольному, наигранно… Быть может, из-за этой ее манерности Денисов и искал утешения в бесстыдных и простых в своей естественности объятиях молоденькой Лены?

Эксцентричность Анны Петровны достигла своего апогея в тот момент, когда она обратилась со слезами на глазах к Наталии с просьбой отвезти ее в Латынино:

– Я вас просто умоляю! Уже стемнело… Я, конечно, вожу машину, но мне страшно. К тому же мне не верится, что я его сейчас увижу. Вам трудно меня понять, но не бросайте меня, я очень прошу… Кроме того, если все действительно обстоит так, как вы сказали, я щедро вас отблагодарю. – С этими словами она убежала куда-то, наверное в спальню, и вернулась оттуда с небольшим свертком, в котором, очевидно, и находились деньги.

– Хорошо, поехали, – уступила Наталия, чувствуя, как начинает презирать эту холеную и аморфную особу, не способную противостоять течению жизни даже в самых незначительных ее неудобствах. «Уметь водить машину, страстно желать возвращения мужа и быть не в состоянии поехать за ним?!» Это никак не укладывалось в голове. «Зато уложится в кармане», – цинично подумала она о своем вполне заслуженном гонораре, имея в виду деньги, двадцать тысяч долларов Денисова, которые завтра она должна будет забрать в условленном месте.

Смертельно уставшая, она возвратилась домой за полночь. Встреча супругов произошла на высочайшем уровне. В баре, где Денисов почти профессионально сыграл роль мертвецки пьяного брошенного ловеласа, они разыграли целую сцену, в результате которой все завсегдатаи, наблюдавшие встречу Денисова со своей женой, теперь могли полностью подтвердить его полнейшее алиби: он целый день находился в баре, пил, а ближе к ночи за ним заехала жена. И перемещение трупа Лены, его любовницы, теперь никак не могло быть связано с его именем. Свою работу Наталия выполнила с блеском. Осталось только получить деньги с Денисова и постараться не нервничать, когда обнаружат тело девушки и сожженное покрывало. Ведь если Наталия допустила какую-нибудь ошибку, то за убийцу могут принять и ее…

Глава 9

СЕЛИВАНОВ, БУРКОВИЦ, ТРОФЕЙНОЕ ОРУЖИЕ И СОЛНЕЧНЫЙ ПРИЧАЛ С МАЛЬЧИКАМИ, ПЕРЕЕВШИМИ РЕКЛАМЫ ПРОТИВОЗАЧАТОЧНЫХ СРЕДСТВ

Соня с Логиновым на кухне играли в карты. Спокойная семейная обстановка, вкусные запахи, растерянные улыбки на лицах… С чего бы это? «Успокойся, тебе это только кажется. Никакие они не любовники».

– Да на вас лица нет! Что случилось? – спросила Соня, вскакивая со стула, чтобы накрыть стол для хозяйки.

– Теперь я в курсе ваших секретов, – сказал, улыбаясь, Логинов, следуя за Наталией в ванную, в которую уже с шумом набиралась горячая вода. – Отлично придумано…

– О чем это ты? – Наталия разделась и, не дожидаясь, пока ванна наполнится водой, легла в нее и блаженно застонала. – Я тебя не понимаю. Я так устала, что не могу даже говорить…

– Да я насчет того, что Соня и ты…

– А, это, – она махнула рукой, – просто ты крайне невнимательный человек, вот в чем дело.

– Так где ты была, внимательная женщина? – Логинов тоже разделся и забрался в ванну. Оказавшись лицом к лицу с Наталией, повторил в точности ее блаженный стон, закрыл глаза, прямо как она, и улыбнулся. – Неужели ищешь преступников?

– Оставь меня в покое, очень тебя прошу… Если тебя интересует, как я провела день, то отвечу: это был самый настоящий кошмар.

– И начался он в морге, так?

– Так.

Он вдруг понял, что Наталия уснула. Мгновенно. Закрыла глаза и отключилась. Грудь ее ровно дышала, но она уже не слышала его.

– Хочешь ты этого или нет, но придется тебя помыть. – Он вылил в ванну полфлакона пены и с удовольствием, не спеша принялся водить мягкой губкой по обнаженному телу Наталии. Минут через десять она открыла глаза и принялась как-то инстинктивно мыть голову, принимая помощь Игоря как должное.

– С вас сто долларов и три цента, – сказала она ему уже после того, как сполоснулась под душем и, выйдя из ванны, накинула на плечи махровый халат.

Логинов, последовав ее примеру, удивился:

– За что?!

– За созерцание моего обнаженного тела. А будешь много говорить, сдеру все двести…

Наталия была так утомлена, что даже не смогла по достоинству оценить жаркое, которое приготовила Соня. Она даже не помнила, как Логинов проводил ее до кровати.

А проснулась она в пять утра с ощущением жестокого голода. Она выспалась и чувствовала себя достаточно бодрой, чтобы пойти на кухню и, накрыв стол – заставив его всем, что только нашла в холодильнике, – еще раз поужинать, а заодно и позавтракать. После чего снова вернулась в постель и проспала до половины восьмого.

Все уже проснулись, на кухне пахло кофе и горячими бутербродами. Поймав взгляд Сони, Наталия поняла, что та догадалась об ее разыгравшемся под утро приступе чревоугодия, но это не помешало ей позавтракать еще раз.

– Как дела, прокурор? – Наталия чувствовала себя превосходно. Впереди был насыщенный день. Насыщенный в плане дел и, что самое приятное, денег. – У тебя сегодня, кажется, зарплата?

– Правильно, ласточка. Ты что-нибудь хочешь?

– Конечно. Норковое манто, моему старому уже целый год, и его надо срочно заменить… И плитку бабаевского шоколада.

– Не знаю, как насчет шоколада, но манто гарантирую.

– А ты не перепутал?

– Нет.

– Премного благодарна. Что у нас новенького? – Она уже ела третий бутерброд, когда почувствовала, что пора остановиться и отправиться на пристань за двадцатью тысячами долларов. Если бы не это обстоятельство, Наталия бы, возможно, и вообще не вышла из дому, настолько ей здесь было хорошо и комфортно. К тому же она так давно не смотрела телевизор…

– Если честно, то я уже начинаю подумывать о пенсии… Я тоже устал. Устал оттого, что мы большую часть времени стоим на месте. Ты себе представить не можешь, как мне вчера влетело за Селиванова.

– Селиванов? Ты говоришь об убийстве того самого Селиванова, скандального журналиста? Неужели вы так ничего и не нашли? Все-таки три трупа, не считая Селиванова…

– Да нет, ты спутала, три трупа нашли в операционной, не считая Бурковица. Хотя ты права, все это произошло в один и тот же день. И, что вполне вероятно, убийства журналиста и хирурга как-то связаны.

– Нет, Игорь, это просто тебе хочется, чтобы они были связаны. – Она говорила просто так, играя густой и липкой струйкой сгущенного молока, которой рисовала узоры на блюдце. Ей нравилось издеваться над Логиновым, и она никогда не упускала возможности уколоть его, упрекнуть в его лице всю прокуратуру и следственные органы в целом. – Хотя, если бы ты мне рассказал что-нибудь об этих делах, я бы… помогла…

Ей было трудно справиться со своим отличным настроением, которое плескалось где-то внутри нее вместе с утренними лучами солнца, осветившими ее отдохнувшее сознание и разбудившими в ней охотничий азарт. В такие редкие минуты Наталии казалось, что она способна на многое. Но в то же время память-предательница подсовывала ей список дел и тел, от которых веяло холодом:

1. Олечка Перова – убита, и об этом надо срочно оповестить Виктора Борисовича;

2. Лена – убита, ее скоро найдут возле автозаправочной станции;

3. Еще две молодые женщины – убиты;

4. Полина (!) – убита, потому что невозможно поверить в ее случайное падение с крыши;

5. Гуров – убит, но, скорее всего, не Полиной; на крыше наверняка был кто-то третий;

6. Кто следующий?

– Тогда слушай, рассказываю…

– Подожди, мне нужно записать.

– Что – записать?

– Как что? Что ты в кои-то веки снизошел до моих скромных криминалистических способностей.

– Ладно, не перебивай. Только сейчас мы уйдем отсюда, чтобы не мешать Сонечке – «Сонечке?! Вот даже как!» – мыть посуду…

Но, с другой стороны, Наталия вдруг почувствовала, что и Логинову как будто доставляет удовольствие мысль о том, что в их доме, квартире, где они живут, появился человек, который будет теперь заботиться о них, о том, чтобы всегда была еда, а вокруг было чисто. Неужели в нем начали просыпаться естественные человеческие желания и пороки, неужели с Логинова посыпалась лубочная позолота святости и он наконец станет нормальным ленивым и жаждущим наслаждений человеком? Тогда, быть может, он по-другому взглянет на деньги и на некоторые важные, на ее взгляд, жизненные принципы, которые позволят ей не скрывать от него свой бизнес? «Как было бы хорошо!»

Ее мечтания были прерваны потоком слов, которые она едва успевала теперь увязывать между собой, чтобы появился хоть какой-нибудь смысл… Они перебрались в спальню, легли на кровать, и Логинов начал рассказывать:

– Тридцатого мая был убит выстрелом в голову известный журналист Андрей Селиванов. Убийство произошло в его квартире… Соседи рассказали, что в квартире было много народу, они шумели, стреляли и кричали, громко разговаривали, затем послышался звон битого стекла, после чего живший через стенку от Селиванова пенсионер вызвал милицию… Еще этот старичок рассказал, что видел, как на его балконе появился высокий крупный человек и принялся спускаться вниз по пожарной лестнице. И что стреляли в него, потому что на балконной двери в нескольких местах остались следы от пуль.

– Ты вот говоришь, что Селиванов – известный журналист… Просвети.

– Он был собкором нескольких, как сейчас стало известно, крупных московских газет и писал в основном статьи разоблачительного характера, преимущественно касающиеся политиков. За пару дней до того, как его убили, он…

– Поточнее. – Наталия достала блокнот и ручку. – За пару дней, значит, двадцать восьмого мая, так? И что же случилось двадцать восьмого мая?

– Он прилетел из Рима… А вот что он там делал, пока никому не известно. Очевидно, готовил какой-нибудь очередной компромат.

– А разве вы еще не выяснили, кто на этот раз был его мишенью?

– В том-то и дело, что нет. Если бы мы это выяснили, мы бы пошли дальше, а так, говорю же, топчемся на месте… Ты все записываешь?

– Разумеется. Что дальше.

– До того как прозвучал первый выстрел, то есть до убийства Селиванова и до прихода в его квартиру еще каких-то лиц (это все по показаниям свидетелей, которые много чего слышали, но никого не видели, потому что боялись выйти из своих квартир), между убийцей и Селивановым произошел разговор, причем на повышенных тонах… И убийце удалось скрыться. Не исключено, что это и был тот самый высокий и крупный мужчина, которого видел на своем балконе сосед-пенсионер.

– То есть к Селиванову пришел человек, они крепко поговорили, после чего гость убил Селиванова, а в это время – чуть раньше или чуть позже убийства, вы этого еще не знаете – к Селиванову пожаловали еще люди, которые пришли либо по его журналистскую душу, либо, что тоже возможно, им нужен был тот человек, который убил Селиванова. В любом случае, войдя в квартиру… Кстати, она что же, была открыта?

– Да, дверь никто не взламывал, поэтому можно предположить, что замок был поставлен на предохранитель, то есть дверь была прикрыта, но не заперта, поэтому «гости», позвонив, а может, и без звонка или вообще услышав выстрел, ворвались в квартиру, но застали в ней только мертвого Селиванова. Убийца же выскочил на балкон, перелез на соседний и, спасаясь от погони, спустился по пожарной лестнице вниз (благо, всего третий этаж).

– Это все? Нет ни версий, ни улик, оставленных убийцей, ничего?

– Почему же, есть кое-что. Пуля, которой был убит Селиванов, была выпущена из пистолета немецкого образца, судя по всему, трофейного оружия, из чего можно сделать вывод, что убийца являлся либо хозяином этого пистолета, но тогда ему, значит, больше шестидесяти лет и он вряд ли так сигал бы по балконам, либо это его сын или родственник.

– Откуда такая уверенность? Этот пистолет могли сотню раз уже перепродать или передарить. Главное, что у вас нет этого пистолета, а значит, нет и отпечатков пальцев. Ну а следы обуви, отпечатки пальцев на мебели, я не знаю, косяках, ну как обычно?… Сигареты или что-то там еще?… Что-нибудь нашли?

– Никаких отпечатков пальцев, а следы обуви самые обычные, сорок пятого и сорок четвертого размеров, ботинки итальянские, которыми завален весь город и, наверное, вся страна.

– Хорошо, Бог с ним, с Селивановым. Я посмотрю… А теперь про хирурга. Разве его убили?

– С ним вообще произошла очень странная история. К нему в операционную ворвалось трое мужчин в масках, схватили медсестру, оглушили ее, а затем стали что-то требовать от Бурковица…

– Это фамилия хирурга?

– Да. Им что-то от него надо было, один из них заломил руку доктора назад, да так сильно, что вывихнул ему сустав. Но Бурковиц умер, конечно, не от этого, а от сердечного приступа. Сказал что-то и умер… В операционной было шумно, сестра, которая как раз входила в операционную буквально за минуту до смерти Бурковица, увидев бандитов, побежала по коридору в ординаторскую и вызвала милицию. Потом вернулась, спряталась за дверью, откуда студентам позволяют следить за ходом операции, и увидела вообще странную картину: один из бандитов склонился зачем-то над телом лежащего на столе больного. Было такое ощущение, будто он там что-то искал…

– Это он! – воскликнула Наталия и даже подскочила на кровати. – Это точно он!

– Кто?

– Тот самый неудавшийся хирург, который вспарывал животы своим жертвам. Ты разве не получал от Романова результаты экспертизы?

– Нет, а что?

– Но разве ты не видел, что у всех трех женщин разрезаны животы? Неужели тебе не кажется подозрительным, что в операционную врываются бандиты, что-то требуют от Бурковица, а когда он умирает, начинают копаться в животе пациента? Кстати, вы установили, кто именно лежал на столе и какую форму анестезии применил Бурковиц во время операции?

– Установили, конечно, операцию делали под общим наркозом, а пациенткой была девушка по фамилии Гольцева.

– Поздравляю тебя, прокурор, ты мечтал объединить все преступления, вот и получай: три женщины и убийство Бурковица – одного поля ягода. Это как пить дать.

– Ты думаешь, что у Бурковица было что-то такое, что он мог спрятать в живот пациента? Уж не пистолет ли, которым убил Селиванова? – рассмеялся Логинов.

– Да ты не смейся. Может, и он, откуда мы знаем? И что мы вообще знаем? Ровным счетом ничего.

– Ты допускаешь мысль о том, что Бурковиц, уважаемый в городе человек, пришел к Селиванову, наорал на него, затем убил и в свои семьдесят лет стал лазать по балконам?

– А почему бы и нет? Хотя Селиванова и Бурковица мне пока что связать нечем. Хотя ведь Бурковиц-то наверняка ветеран войны и у него вполне мог быть трофейный пистолет… Только навряд ли он поставил его на учет. Далеко не все граждане такие законопослушные, как некоторые присутствующие… – Наталия вдруг вскочила с постели: она вспомнила, что через час ей надо быть на причале. – Все, извини, я опаздываю. Пусти меня…

– Не могу, посмотри, правда не могу… Ты просто обязана сделать так, чтобы я был в состоянии идти на работу. Видишь, разве в таком виде меня пустят в прокуратуру? Там такие не нужны. Останься… Даже если мне после этого придется жениться на тебе.

– Логинов, для начала ты ответишь мне на один вопрос.

– Хоть на сто.

– Как ты думаешь, милый, что такое высший пилотаж в любви?

– Гм… Если ты об извращениях, то я хоть сейчас…

– Ты меня не понял, – серьезно произнесла она, ложась на спину и закрывая глаза, – высший пилотаж в любви – это любовь платоническая. Но тебе до нее, как я вижу… Господи, уже и чувствую… тебе до нее, я хочу сказать, далеко…

Солнечный день, причал с выкрашенным белой краской нарядным дебаркадером и сверкающей поверхностью реки с зелеными берегами – что может быть прекраснее?! Разве что двадцать тысяч долларов.

Она отлично знала этот причал, а потому смело рассказала Денисову, где именно он должен оставить пакет с деньгами. Третья опора маленького мостика располагалась перпендикулярно старой ржавой огромной трубе, которая раньше служила дренажем и в которой Наталия еще в детстве довольно часто находила маленьких черепах. Теперь там лежал небольшой черный пакет.

Самое удивительное, что на причале играли дети, ожидали катера несколько дачников с рюкзаками, на самом мостике сидели несколько мальчишек, они удили рыбу. Мирная картина. Значит, Денисов пришел сюда рано утром, чтобы никто не видел, как он будет засовывать пакет в трубу.

– Вы что-то ищете? – спросил Наталию один из мальчишек.

– Ищу. Мне тут должны были оставить несколько тысяч баксов. Не видел мужчину в черном костюме и на лимузине?

– Нет. Был здесь один ханурик, бутылки искал… Может, это ваш лимузинщик?

– Может…

Она с бьющимся сердцем вошла в воду и, сделав несколько шагов, протянула руку и вытащила из трубы пакет. Положила в сумку и быстрым шагом направилась к машине, но вдруг услышала, как мальчишки закричали ей вслед:

– Тетенька, пользуйтесь презервативами! Мы – за безопасный секс! Мы – за самый безопасный в мире се-э-экс!

Похоже, они приняли ее за какую-нибудь шлюху, которая ищет по берегу свою одежду. Или… Про «или» не хотелось даже думать: если Денисов ее обманул, она отдаст его тепленьким Логинову…

Отъехав от берега километра три, Наталия остановила машину и, достав из сумки густо вымазанный старой ржавчиной пакет, открыла его. Деньги были там. Она вытащила их и пересчитала. Ровно двадцать тысяч долларов. Отлично. И кто бы мог подумать, что у обычного, даже скромного, российского бизнесмена дома находится такая наличность! К деньгам прилагалась записка: «Спасибо. Д.Д.». Очень трогательно. Лучше бы оставил коробку конфет или что-нибудь в этом духе. Вот подсчетами, сколько коробок с шоколадными конфетами она могла бы купить на все эти деньги, Наталия и заполнила время, требующееся для того, чтобы доехать до квартиры Перовых.

Глава 10

«ТИХО! ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ!»

Виктор Борисович, казалось, ждал ее.

– Вы один? – как можно тише спросила Наталия, лихорадочно соображая, каким образом сообщить страшную весть о смерти дочери.

– Да, один. – Перов выглядел еще хуже, чем в их первую встречу. Он сильно сдал и теперь казался больным стариком. – Жена ушла к портнихе.

– К портнихе? – Она чуть было не прокомментировала этот факт, но вовремя сдержалась: это не ее дело.

Однако Перов понял ее, поэтому лишь махнул рукой куда-то в сторону и горько усмехнулся:

– Пусть ее… – И сразу же, без перехода: – Ее нашли?

– Но откуда?…

– Я чувствовал. С самого начала. Я же сказал вам, что Оля не такой человек, чтобы уйти, не предупредив. Что с ней? И… где она?

Только при слове «где?» голос его дрогнул, и он тихо зарыдал, уткнув свое маленькое узкое, как у птицы, лицо в ладони.

– Я могу вас отвезти…

– Нет… Я сам. Но вы хотя бы можете сказать, что с ней? Как она умерла? Ее не изнасиловали? Знаете, она всегда была закомплексована на этот счет, это моя вина, мне надо было уделять ей побольше времени, чтобы она не чувствовала себя… понимаете, она считала себя уродиной…

– Нет, ее не изнасиловали. Вы сейчас в таком состоянии, что было бы лучше, если бы я отвезла вас в морг.

– Хорошо. Я согласен. И не верьте мне, что я был готов к этому известию.

Я надеялся, Боже, вы себе представить не можете, как я надеялся… Но поедемте… Скорее…

Наталия оставила его одного у дверей морга.

В машине достала сигареты и закурила. «Нет, все же невозможно привыкнуть к смерти…»

Она поехала к Логинову в прокуратуру. Почти ворвалась в его кабинет.

– Как хорошо, что ты один! Мы же с тобой не договорили. Что там было дальше, с Бурковицем? Мне необходимо знать все, что связано с его смертью. Как зовут ту медсестру, которая видела людей в масках… Да и вообще, ты же мне ничего не рассказал, приехала ли милиция, и когда…

– Ты удивляешь меня, Наташа. Иногда я поражаюсь твоей осведомленности, а про случай, о котором знает каждый житель нашего города, ты узнаешь чуть ли не последней.

– Последней, ну и что?

– А то, что милиция приехала почти вовремя.

– Что значит «почти»?

– Это значит, что когда они ворвались в операционную, началась стрельба, которую открыли люди в масках… Их перестреляли, но, как утверждает та же медсестра, одному все же удалось скрыться.

– Тоже через балкон? И это был какой-нибудь семидесятилетний старик?

– Не ерничай. Не забывай, где ты находишься и с кем…

– Хорошо, не буду. Значит, одному удалось скрыться. А остальные двое? Ведь бандитов-то было трое?

– Двух других убили в перестрелке.

– Наконец-то! И кто же они?

Логинов поднялся из-за стола и подошел к окну – любимая поза, поза раздумий…

– В том-то и дело, что я не могу тебе ничего сказать об этих людях. Мне позвонил сам Сабуров…

– Это кто, напомни мне, пожалуйста.

– Генерал ФСБ, вот кто. Он распорядился, чтобы я все дела передал им.

– Какие еще дела?

– Документы, которые составляются в подобных случаях. – Логинов заметно нервничал: он терпеть не мог такие вот звонки, от которых рушились все версии и работа его сотрудников сводилась к нулю. – Наши люди убили этих двух парней, а они… короче, они из команды президента, понятно?

– И ты молчал?! Неужели ты так ничего и не понял? Они же искали что-то в операционной! Люди президента приезжают в провинциальный город, находят Бурковица и что-то от него требуют, тот перед смертью, возможно, произносит что-то, и они начинают искать нечто, за чем они и приехали сюда, в лежащей на операционном столе девушке… Но не находят и начинают искать в других девушках. Почему? Ты не задавал себе этого вопроса? У вас есть списки девушек – может, не только девушек, но и мужчин, – которых в тот день оперировал Бурковиц?

– Нет.

– Короче так, меня интересует медсестра. И если ее не окажется в живых, то виноваты в этом будете только вы.

– Мне не нравится, когда ты со мной разговариваешь в таком тоне! – закричал Логинов, и в кабинете сразу стало очень тихо.

– Мне тоже кое-что сегодня не понравилось… И вчера, и позавчера… Я ухожу, Логинов, и запомни: еще раз на меня крикнешь… ударю. Научусь и ударю. Больно.

Никогда еще им не приходилось так серьезно ссориться. Наталия и сама понимала, что мужчины не прощают снисходительного к ним отношения, но и сдерживаться больше не могла.

Уже в машине, когда она немного остыла, ей стало жаль произнесенных в самом конце наиглупейших слов. Хотя она ведь сказала именно то, о чем думала последние несколько месяцев. А именно о физической подготовке. Вернее, об отсутствии таковой у нее. Изнеженное существо, способное лишь бить по клавишам да иногда работать мозгами, она страдала от своего физического несовершенства и хотела научиться давать отпор физически, руками и ногами. Стройная и гибкая, она была уверена, что сможет обучиться элементарному бою, не важно, к какой культуре он будет относиться. Но природная лень тормозила ее поход в спортзал. Даже само слово «карате» или тот же «спортзал» вызывали у нее мороз по коже. «Пожалуй, надо бы начать с психолога, чтобы он убедил меня в необходимости таких занятий…»

Медсестра оказалась жива, и звали ее Машей. Высокая, черноволосая, с раскосыми карими глазами, Маша согласилась поговорить с ней только после того, как Наталия предъявила свое удостоверение. Для таких девушек, как Маша, достаточно просто показать красную лакированную «корочку» с золотым тиснением, чтобы выпытать всю их подноготную до седьмого колена.

– Пойдемте в ординаторскую, там все равно никого нет…

– А мы не могли бы сейчас пройти в операционную, ту самую, где все это и происходило, и ты мне все показала бы, а?

Маша послушно кивнула головой и уверенно направилась к белой двери в конце больничного коридора, над которой висела стеклянная табличка с красной надписью: «Тихо, идет операция!»

– Здесь надо ремонтировать проводку…

– Ты хочешь сказать, что операционную до сих пор не отремонтировали после всего того, что здесь произошло?

– Отремонтировали, мы даже недели две работали, делали операции, а потом произошло короткое замыкание… Должно быть, пуля пробила провод… Я вообще-то не разбираюсь…

– Расскажи, Маша, как все произошло?

Они стояли как раз в том месте, в маленьком коридорчике с матовой стеклянной стеной, которая имела эффект прозрачности лишь с одной стороны: хирурги, работающие в операционной, не могли видеть следящих за операцией студентов медицинского института, в то время как последние видели всю операционную как на ладошке. Именно этим обстоятельством и воспользовалась Маша, спрятавшись в коридорчике и прекрасно осознавая, что бандиты, оглушившие хирургическую сестру и скрутившие руки Бурковицу, ее не видят, в то время как она видела абсолютно все.

– Как я потом узнала, все трое вошли в хирургическое отделение в белых халатах и ничем от остальных посетителей не отличались…

– У вас что, можно навещать больных в любое время?

– Если честно, то да. Это только для порядка висит расписание, а так… Сами понимаете: больница… Поэтому-то на них никто внимания и не обратил. Когда они подошли к операционной, в коридоре, как нарочно, никого не было, поэтому они беспрепятственно ворвались прямо во время операции и, не обращая внимания на то, что на столе лежала больная, подошли к Ольге Петровне и ударили ее чем-то по голове. Она вскрикнула и упала на пол…

– Скажи, а как вел себя Бурковиц? Этот визит был для него неожиданным или же он, предположим, знал об их приходе и, скажем, нервничал? Ты ничего такого не заметила?

– Лев Иосифович был человеком достаточно общительным, но в то же время определить, находится он в состоянии душевного волнения или нет, было практически невозможно. Он всегда был ровным, улыбчивым…

– А эту улыбку нельзя было назвать истеричной или, скажем, фальшивой? Губы растягиваются, получается нечто вроде вымученной улыбки, а глаза бесстрастные… Каким он был, ваш Бурковиц?

– Даже и не знаю, что ответить… При всем его обаянии, улыбчивости, как я уже сказала, его ни в коем случае нельзя было назвать простым. Лев Иосифович был человеком сложным сам для себя. Сложным для себя и хотел казаться простым для окружающих.

– Это не для средних умов… Тогда скажи, в котором часу он пришел на работу и сколько операций успел сделать до того момента, как сюда ворвались бандиты?

– Он чуть задержался. Пришел около одиннадцати.

– А он не сказал, почему задержался?

– Мы же его не спрашивали… Но выглядел он так, словно на работу бежал, я видела, когда проходила мимо ординаторской, как он расчесывается перед зеркалом и промокает лоб платком, и еще тогда подумала, что в его возрасте так бегать…

– Но почему ты решила, что он бежал?

– Да потому что его рубашка, которую он оставил за ширмой, где переодевался, была совсем мокрая. Он вспотел.

– А ты всегда берешь в руки его рубашки? Я просто хочу выяснить, как ты определила, что рубашка мокрая?

– Просто мне тоже надо было переодеться, я зашла за ширму, как это делаю каждый день, после того как за ней переоденется Лев Иосифович, и когда стала перевешивать его рубашку на плечики, чтобы убрать в шкаф – он иногда забывает это сделать, – то обратила внимание на то, что она мокрая.

– А раньше такого не случалось?

– Вы имеете в виду, не опаздывал ли он? Очень редко. Но никогда еще не выглядел таким взмыленным…

– А кого именно он должен был тогда оперировать?

– У меня есть список. Да, если вам интересно, то могу добавить, что Бурковиц вообще человек непьющий, но в то утро я видела, как он достал и откупорил бутылку коньяку. Таких бутылок у него целая батарея. Пациенты дарят, а он складывает в шкаф. Так вот… он выпил одну рюмку.

– В вашем присутствии?

– Даже не знаю, как сказать… Я вошла как раз в тот момент, когда он… пил… Но, увидев меня, спокойно поставил рюмку с бутылкой обратно в шкаф и как ни в чем не бывало спросил, все ли готово к операции.

– Значит, первую операцию он провел в двенадцатом часу?

– Да.

– А когда появились бандиты?

– Около шести.

– Сколько операций вы сделали в тот день?

– Подождите минуточку, я сейчас принесу журнал…

Она вернулась через пару минут с журналом, открыла страницу, на которой стояла дата «30 мая».

– Шесть операций. И все – аппендицит. Причем пять из них – плановые. И только последнюю девушку привезли с перитонитом, с гнойным воспалением… Бурковиц собрался уже уходить, как ему позвонили и сообщили, что поступила пациентка с тяжелым случаем…

– Скажи, неужели он был в состоянии сделать шесть операций за один день?

– Ему ассистировала Ольга Петровна, которая очень хорошо и быстро накладывает швы.

– А где она, кстати?

– На море. Она сразу же после похорон Льва Иосифовича взяла отпуск и уехала в Сочи.

– Понятно. – Наталия достала свой блокнот и, взглянув на список больных, которых оперировал в тот день Бурковиц, вздрогнула, увидев под первым номером Перову Ольгу Викторовну…

– Скажи, Маша, кто-нибудь, кроме меня, интересовался уже этим списком?

– Конечно. Здесь было много ваших людей.

– И кто-нибудь из них переписывал фамилии, как вот сейчас собираюсь это сделать я?

– Только один. Симпатичный такой, черненький… молодой и, как мне показалось, не совсем здоровый.

– А почему ты так решила?

– Потому что он был очень бледный и один раз, когда нечаянно задел плечом дверь, аж скривился от боли…

– Он показывал тебе какой-нибудь документ?

– Да, конечно. Он из ФСБ. Хотя мне показалось, что я уже видела его раньше в больнице… Возможно, он лежал у нас.

– Хорошо. Итак, начнем с самого начала. Они ворвались, ударили Ольгу Петровну чем-то по голове, и она упала на пол… Что было дальше?

– Один из них подошел к Бурковицу и что-то спросил у него.

– Как отреагировал Бурковиц?

– Он что-то проговорил и развел руками, как обычно делают люди, когда хотят сказать, что произошло недоразумение или что-нибудь в этом роде… Тогда ему заломили руки за спину, Лев Иосифович скривился от боли и выкрикнул какую-то фразу, словно бросил им в лицо, после чего глаза его закатились и он начал оседать… Один из мужчин, тот, что заломил ему руку за спину, пытался даже как-то поддержать его. Но Лев Иосифович уже умер… Между прочим, я почему-то тогда подумала, что все это как-то связано с его хобби.

– А что у него за хобби?

– Он же всю жизнь занимается антиквариатом. К нему люди со всей страны приезжают. Я была у него дома, всего одну минуту, так у него там целый музей! Картины разные, статуэтки…

– Понятно… Итак, ему заломили руки за спину, и потом? Что было потом?

– А потом началась стрельба.

– То есть мимо тебя пробежали милиционеры, в которых начали стрелять бандиты, так?

– Да, так. Но и они тоже стали стрелять, ранили одного из бандитов, правда, ему удалось сбежать…

– Но каким образом?

Маша повернула голову:

– Видите?

Наталия посмотрела в ту сторону, куда повернулась Маша, и в противоположном конце коридорчика, в котором они находились, увидела железную дверь.

– Что это, неужели грузовой лифт?

– Вот именно. Сюда, на второй этаж, при помощи этого лифта поднимают продукты из столовой и прочее…

– Значит, ты видела его совсем рядом?

– Видела. – Она опустила голову. – Но ничего не могла поделать…

– Я понимаю… Странно было бы, если бы ты попыталась ему помешать. То есть он успел открыть дверь лифта, прежде чем сюда прибыла милиция?

– Наверное, хотя, возможно, дверь была открыта заранее…

– Подожди, но ведь ты же сказала, что он был ранен.

– Выстрелы раздались до того, как люди из милиции ворвались в операционную, бандиты палили в распахнутую дверь, едва увидели милиционеров… Те, естественно, открыли ответную стрельбу и ранили этого… Но он успел сбежать…

– Ему, стало быть, фантастически повезло… А теперь скажи, что же такое выкрикнул Бурковиц перед смертью?

– Очень странную фразу… или даже одно слово: «девушка»… или «девушки».

«Или „в девушке“, – вдруг поняла Наталия.

– И что было потом? Они стали что-то искать в пациентке, которая лежала на столе? Как ее фамилия?

– Вот здесь… в списке она последняя: Гольцева Юлия Александровна.

Наталия повнимательнее взглянула на список:

1. Перова Ольга Викторовна

2. Жабинковская Вера Николаевна

3. Соляная Ирина Васильевна

4. Курочкина Елена Владимировна

5. Царева Полина Валентиновна

6. Гольцева Юлия Александровна

Головокружение, вызванное пятым пунктом, грозило перейти в обморок. Наверное, Наталия резко побледнела, потому что, когда очнулась, она, как сквозь свист ветра, услышала: «Что с вами? Вам плохо?»

Глава 11

ЛИКБЕЗ НА ВОЛЬНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕМЫ. ВЕЧЕРНИЙ ПОЕЗД НА МОСКВУ

Романов, увидев ее, был удивлен.

– Тебе понравилось здесь?

– Очень. – Наталия посмотрела на него так, что он понял: ей не до шуток.

– Хочешь выпить?

– Я за рулем. Мне надо взглянуть на… Полину… – Она не могла произнести слово «тело» или «труп», поскольку еще не успела привыкнуть к мысли, что больше никогда в жизни не услышит Полинин голос, ее азартного смеха, или, точнее, заразительного хохота.

– Это кто такая?

– Красивая, рыжая, тебе привезли ее пятнадцатого числа.

– Понятно, проходи.

И снова этот прохладный зал, пропитанный густым и липким запахом разлагающейся плоти, хлора или карболки… А за ним другая комната с металлическими контейнерами, в одном из которых лежала мертвая Полина.

– Послушай, как можно привыкнуть к такой работе? Меня это всегда интересовало… Как к этому относятся в твоей семье?

– Плохо. Но мне все равно.

Она не стала задавать лишних вопросов. Подошла к Полине и увидела шрам в низу живота, справа. Это помимо огромного грубого разреза от грудины до самого паха, оставшегося в результате вскрытия…

– Василий Петрович…

– Можно просто Василий.

– Василий, ты не мог бы мне объяснить происхождение этого шрама? – Она имела в виду маленький, тот, что справа.

– Объясняю. Такой шрам бывает после операции аппендицита, ты и сама это отлично видишь.

– И больше ты мне ничего не можешь сказать?

– Могу. Я даже это зафиксировал сегодня в документальной, так сказать, форме. Шов был воспален и при жизни доставлял немало хлопот этой девушке.

– Ее звали Полина…

– Полина смазывала его специальной мазью, «Флоретином», так, во всяком случае, показали анализы.

– Он был воспален? Но из-за чего?

– Просто не зажил, да и все. Ей наложили шов совсем недавно, числа десятого или, может, чуть пораньше. Ей надо было лежать, а она, наверное, скакала как ненормальная. Вот он и раскрылся, воспалился, загноился и все такое…

– Это все, что ты можешь сказать?

– А что ты хочешь услышать? Самого аппендикса там нет, я уже проверял. Единственное, что меня смутило, это то, что шрам вроде бы какой-то двойной…

– По второму разу? – Она посмотрела на Василия в упор. – Скажи, по второму разу? Как у тех, которых потрошил какой-то ненормальный?

– Похоже, что так.

– А ты это записал в акте вскрытия?

– Я не уверен…

– Тогда проверь и запиши. И позвони Логинову или Сапрыкину и скажи об этом. Какой-то идиот оперирует женщин по второму разу… Почему? С какой целью?

– Между прочим, твоя Полина была беременна. Срок – ничтожный, всего три недели. Но, быть может, это важно…

Наталия испытала шок. Она сразу представила себе Полину, купающуюся в лучах яркого солнца на фоне сочной зелени с малышом на руках…

– Да, это очень важно. Было очень важно.

Она, пошатываясь, вышла из морга, забыв даже попрощаться с Романовым, села в машину, доехала до первого таксофона и позвонила Сапрыкину:

– Сережа, мне срочно нужен адрес некоей Гольцевой Юлии Александровны тысяча девятьсот шестидесятого года рождения…

– Соня, Логинов не приезжал? – спросила она с порога, войдя в квартиру без звонка при помощи собственных ключей. В прихожей пахло кремом для обуви: на коврике стояли вычищенные до блеска рыжие итальянские туфли Игоря. «Почему все мужчины помешались на итальянской обуви? Чем плоха английская?»

Соня выбежала ей навстречу в длинном полосатом переднике, такая домашняя и уютная, что Наталии на какое-то время показалось, что это она, Соня, – хозяйка этого дома, а Наталия всего лишь гостья, которую надо покормить или проводить в ванную. «Вот обувь чистить кремом было совсем не обязательно, – хотела сказать она, но передумала. – Пусть все идет своим ходом. Игорь непременно заметит рвение Сони, и он не будет Логиновым, если не поблагодарит ее… И если его благодарность зайдет далеко, тем лучше. Пусть они оба убираются отсюда и оставят ее в покое».

– У вас плохое настроение? – осторожно спросила Соня, вся почему-то сияя от счастья, которое едва сдерживала. – Вы меня о чем-то спросили? Я не расслышала, потому что у меня там шумела вода…

– Я спросила, не заявлялся ли Логинов, – мрачно ответила Наталия, разуваясь и проходя в комнату. Но, увидев в кресле рубашку Логинова, в которой он сегодня уходил на работу и в которой она видела его некоторое время назад в прокуратуре, чуть не задохнулась от злости. Или от ревности?!

– Он принимает ванну. Устал, говорит, и проголодался…

– Соня, он тебе нравится? – Наталия, брезгливо морщась, взяла с кресла рубашку и швырнула на диван.

– Кто? – не поняла Соня. Она стояла перед ней такая маленькая, хрупкая, с копной небрежно заколотых на затылке светлых блестящих волос, разрумянившаяся от долгого стояния у плиты и впитавшая все кухонные запахи, и не подозревала о той буре, которую вызывала своим домашним видом в хозяйке. «А она совсем даже не дурна… Можно даже сказать, хорошенькая. И фигурка ничего, ножки стройные, грудь на месте… Убила бы ее…»

– Тебе нравится Игорь Валентинович?

– Конечно, – ответила, ничего не подозревая, Соня и засмущалась, – такой интересный мужчина… интеллигентный, на него можно положиться.

– Ты бы хотела быть его женой?

– Я? – И вдруг до нее стало доходить. – А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Просто так. А может, и не просто так…

– Вы с ним поссорились? – нашлась Соня, которая конечно же все поняла, но решила не провоцировать продолжение разговора, тем более что Логинов нравился ей куда больше всех остальных мужчин, которых она знала. Даже больше Арнольда Манджиняна.

– Да, ты попала в самую точку. Оставим этот разговор. Скажи лучше, что у нас сегодня на обед?

– Баранина. – Соня загадочно улыбнулась, из чего Наталия заключила, что эта женщина знает толк в еде и что ей, Наталии, просто повезло, что она встретила такую талантливую женщину. – Она жирная, но очень нежная. Не уверена, что вы днем сможете съесть маринованный лук, но я все равно приготовила… В крайнем случае, съедите вечером.

В комнату заплыло облако аромата, который нельзя было спутать ни с какими гастрономическими запахами: это вышел из ванной благоухающий чистотой и английским мылом Логинов.

– Я тебя не вижу и не слышу, – произнесла на одном дыхании Наталия и, не взглянув на него, прошла мимо на кухню. – Соня, скажи господину… вернее, нет, не господину, а товарищу прокурору, что он будет обедать только после меня…

– Вообще-то я уже пообедал… – расхохотался Логинов и упал на диван. Полы его халата распахнулись, и Соня, которая случайно оказалась в эту минуту в гостиной – она несла графин с минеральной водой к ним в спальню, – покраснела. – Соня, будь другом, включи, пожалуйста, радио.

Соня пожала плечами и включила радио, висевшее на стене в прихожей, да так громко, что Наталия, которая в это время на кухне ела суп, возмутилась: «Да что они себе позволяют, в конце-то концов! Знают прекрасно, что я терпеть не могу слушать радио, но делают все, чтобы только досадить мне!»

– Соня, не включай радио! Я не хочу знать, что происходит в мире.

– И напрасно, – все так же похохатывая, крикнул Логинов, вытягиваясь на диване и настраиваясь на блаженный послеобеденный отдых, – ты должна знать, что наша страна готовится к президентским выборам и что от них, возможно, зависит наше с вами будущее…

– Ну уж дудки, мое будущее зависит только от меня, – горячо возразила Наталия, появляясь на пороге комнаты с подносом в руках и усаживаясь на диван рядом с Логиновым, – и нечего забивать голову девочке всякой чепухой, вроде президентских выборов. Они будут только в августе, это во-первых, а во-вторых, откуда нам, простым смертным, знать, что из себя представляет тот или иной кандидат? Как ты заглянешь им в душу? Что толку, что им дадут эфирное время для выступлений или предоставят место в газетах – разве они скажут о своих истинных намерениях? Вот, к примеру, Морозов… Играет на ностальгических чувствах наших людей, чтобы только заработать себе побольше очков. Лично я ему не верю. Да ты посмотри только, кто ходит на его встречи: одни пенсионеры да сумасшедшие.

– Смотри-ка, как разошлась! А откуда ты знаешь про Морозова? Я-то думал, что ты одичала тут совсем, не работая.

«Не работая?!»

– Может, и одичала, но не настолько, чтобы не замечать, как прохвосты и аферисты лезут наверх, карабкаются, ломая ногти до крови, чтобы потом отыграться за все на нас. Я никому не верю и считаю себя просто молью, полным ничтожеством, частью серой бессловесной массы, называемой народом.

– И что же ты предлагаешь? Выписать готового дипломированного президента из-за границы, чтобы он развалил Россию до конца?

Соня, которая с миской в руках слушала эту словесную перепалку и между делом взбивала гоголь-моголь, вздохнула и вернулась на кухню. Она была согласна с Наталией в том, что выборы – это спектакль для доверчивых идиотов. Но разговаривать о политике не умела и не видела в этом никакого смысла. Она завидовала Наталии, с одной стороны, и одновременно не понимала ее, с другой: как можно, имея такого мужчину, как Логинов, так наплевательски относиться к своим женским обязанностям? Чем она занимается все дни напролет (Да и только ли дни? А ночи?), где пропадает? И почему Логинов смотрит на ее похождения сквозь пальцы? Безусловно, Наталия – женщина красивая, умная, но откуда в ней столько самоуверенности? Как может она спокойно оставлять Соню с Игорем Валентиновичем одних в пустой квартире и уезжать куда-то на всю ночь?

Логинов волновал Соню. И прежде всего физически. Она чувствовала его присутствие всем телом, едва они просыпались и встречались где-нибудь на пути в ванную или на кухню. Игорь Валентинович, которого она заидеализировала настолько, что и сама поверила в то, что он – само совершенство, все чаще и чаще стал представать в мечтах Сони в качестве ее мужа. Она, как в детстве, играла в семью. Квартира Наталии после ухода хозяйки, естественно, становилась на время ее квартирой, а Логинов – ее мужем или, на худой конец, любовником. Пользуясь тем, что она подолгу оставалась одна, Соня иногда, убедившись в том, что возле подъезда нет сиреневого «Опеля» или черной «Волги» (а окна выходили как раз на дорогу), открывала шкаф и примеряла вещи Наталии, подражала ей, разговаривая сама с собой вслух, а на самом деле как бы беседуя с Игорем. Так, в игре, летело время. И Соня бывала почти счастлива.

– …из хорошо информированных источников стало известно, что сторонники Морозова якобы обладают сведениями, документами и фотографиями, компрометирующими кандидата в президенты Родионова Владимира Александровича, у которого на сегодняшний день наиболее высокий рейтинг… – донеслось из радиоприемника, после чего Соня, находившаяся в это время на кухне, услышала:

– Вот, теперь начнут друг друга грязью поливать, компромат искать, подкупать свидетелей… Это ужасно. Терпеть не могу политику!

– …как пошутил один из московских журналистов, Савва Михаленок, «римские каникулы» Родионова – не что иное, как возможность, щурясь на жарком солнышке, поздороваться за руку со своими штатовскими и европейскими друзьями-единомышленниками. Но, как ответил на одной из своих пресс-конференций сам Родионов, поездка в Рим носила чисто туристический характер. Кроме того, Родионов, как известно, в прошлом месяце женился, поэтому поездку в Италию надо воспринимать как свадебное путешествие молодоженов.

– Я тоже хочу поехать в Рим. – Наталия отнесла поднос с опустошенной салатницей на кухню, сказала «спасибо, все было очень вкусно» Соне и, слегка погрустнев, удалилась к себе в спальню.

Вскоре квартира заснула: Соня легла в своей маленькой комнатке позади кухни, Наталия – в спальне, а Логинов – в гостиной на диване.

Наталия проснулась, оттого что ей стало трудно дышать.

– Выйди вон, – не открывая глаз, пробормотала она и попыталась сбросить с себя навалившегося на нее Игоря. – Не хочу тебя ни видеть, ни слышать.

– А что ты хочешь?

– В Рим.

– Послушай, у тебя желания меняются как носовые платки во время гриппа. Еще с самого утра ты заказала мне…

– …вспомнила: плитку бабаевского шоколада. Где она? Пока не принесешь, не открою глаза.

– Хорошо, сейчас принесу.

Она почувствовала, как он спрыгнул с кровати и вышел из комнаты. Через минуту она услышала шаги – он вернулся.

– Можешь открывать.

Она открыла глаза и на несколько мгновений онемела: перед ней стоял Логинов в длинном норковом манто. Дорогой нежный мех при дневном свете казался словно окутанным легчайшей дымкой…

– Логинов, что с тобой? Откуда шуба? – Наталия сидела на постели и качала головой. – Мне что, это все снится? Или ты принес мне показать какой-нибудь вещдок из своего прокурорского сейфа?

– Нет. Это мой подарок тебе в честь годовщины нашего знакомства. Однажды летом мы повстречались с тобой на море, помнишь?

Но Наталия уже не слышала его, она подбежала к нему, закуталась, словно танцуя и извиваясь всем телом, в мех и прильнула к необъятной груди Логинова.

– Ты, наверное, лет двадцать копил на эту штуку… Но ведь ты же не знал, что встретишь меня.

– Я продал свою квартиру и сразу же разбогател.

– Продал?! Уж не думаешь ли ты, что я оставлю тебя в своей квартире на веки вечные? Забирай свою шубу или поменяй ее снова на квартиру. Мне такие жертвы ни к чему. У меня уже есть две норковые шубки.

– Ты же сказала, что одна…

– Мало ли что я сказала. Может, у меня и три. Ты меня расстроил, честное слово. Я думала, что ты – серьезный мужчина, а ты… продал квартиру…

– Не расстраивайся. У меня есть квартира и получше той, что была. Четырехкомнатная, в центре города… Честное слово, я не вру. Я получил ее месяц назад.

Наталии понадобилось несколько минут, чтобы осознать все, что услышала, после чего она заявила:

– Решено, переезжаем к тебе.

– Как тебе будет угодно… Только для начала ты мне дашь согласие…

– На что?

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Нет, ничего не выйдет. Думаю, тебе будет лучше, если твоей женой станет Соня. Я серьезно. Разве ты еще не понял, что я не создана для семьи? Ты меня очень плохо знаешь. Я – свободолюбивое существо, склонное к авантюрам и вранью. Это только на вид я такая паинька…

Один Бог знает, сколько бы они еще болтали таким образом, если бы не зазвонил телефон. Наталия успела первой взять трубку и не ошиблась: звонила Анна Петровна Денисова:

– Наталия Валерьевна? Это я, вы узнали меня?

– Конечно. Что случилось? Как ваши дела?

– Спасибо… Благодаря вам все просто превосходно. Но нам необходимо встретиться. Когда я могу к вам подъехать? Вы извините, что я вчера ночью не успела передать вам деньги, сами понимаете, я сильно нервничала… Пять вас устроит?

– Да, устроит.

– Так я сейчас приеду?

– Хорошо. Я буду вас ждать. Да, кстати, вы случайно не знаете, во сколько сегодня отходит московский поезд?

– Минутку, у меня записано… Вот, в двадцать тридцать. Вы собираетесь в Москву?

– Возможно.

– Послушайте, Наташа, вы не могли бы оттуда привезти мне кое-что?

Я скажу, где это продается. При встрече, при встрече…

Когда она положила трубку, Логинов вопросительно поднял брови, тем самым спрашивая, кто звонил.

– Одна знакомая.

– Ты ей помогаешь?

– Да, а ты против?

– Нет, конечно. Просто я хотел тебя спросить, не узнала ли ты что-нибудь нового по нашему делу.

– Узнала. Но сначала можно я тебя поцелую? – Она села к нему на колени и обвила руками его шею. – Спасибо за шубу. Я не ожидала…

– Вот черт! Забыл! – Он снова выбежал из спальни и вернулся с плиткой шоколада. – Бабаевский, как ты заказывала.

– А почему одну плитку-то?

– Не одну, не переживай, я взял целую коробку, и мы с Сапрыкиным спрятали ее в сейфе. Буду выдавать тебе по одной в день.

– Хорошо, что не в месяц. Послушай, скорее всего, я сейчас уеду.

– Куда еще?

– В Москву. Это очень важно. А теперь сядь и успокойся.

– Не могу…

– Возьми себя в руки и слушай. Убийства трех женщин, которых мы нашли с тобой в старом доме, связаны напрямую с убийством Бурковица и, скорее всего, с убийством Селиванова… Больше того, я уверена, что человек, убивший Селиванова, и есть хирург Бурковиц. Конечно, все это пока бездоказательно, но что касается убийства женщин – это абсолютно точно. Дело в том, что сегодня я была в той самой больнице, где работал Бурковиц, и видела журнал со списком его пациентов, которых он оперировал тридцатого мая. Ты можешь мне, конечно, не поверить, но он полностью совпадает с нашим списком…

– Каким еще списком?

– Сегодня ведь опознали Олю Перову?

– А ты-то откуда знаешь?

– Вычеркни этот вопрос из своего лексикона, в конце-то концов! «Откуда» да «откуда»… Знаю, вот и все! Значит так, Бурковиц прооперировал в тот день шестерых, список я тебе оставлю. Одной из пациенток была Оля Перова, которую нашли мы с тобой… Дальше идут другие фамилии, и я уверена, что в ближайшее время, когда трупы опознают, то эти все фамилии совпадут. К сожалению… Потому что почти всех женщин, которых он прооперировал тридцатого, убили одним и тем же способом: им вспарывали животы и что-то искали в правом боку.

– Ты сказала «почти». Почему?

– Потому что в этом списке есть некая Гольцева Юлия Александровна. По дороге домой я заехала к ней – она жива и здорова и ничего не знает.

– В каком смысле?

– В прямом. Дело в том, что это именно она лежала на операционном столе в то время, как к Бурковицу ворвались бандиты. Они же и у нее в животе что-то искали.

– В животе? Я ничего не понимаю…

– Бурковиц перед смертью успел сказать одну фразу: «В девушке…» То есть этим ребятам что-то от него надо было, и это «что-то» он, видимо, спрятал в животе одной из своих пациенток. Очевидно, он не рассчитывал на то, что его так быстро найдут, иначе бы он и не приезжал в больницу, а просто куда-нибудь бы спрятался.

– Наташа, ну что такое ты несешь, прости меня, конечно… Что, что мог он спрятать в животе?

– Вот это-то и надо узнать. И еще. В этом списке есть и Полина.

– Полина?! Ее что, тоже оперировали?

– Представь себе… Вот я и подумала, а не связано ли ее убийство тоже с этой операцией.

– Но почему ты сказала про убийство? Она же просто сорвалась с крыши!

– Полина? Не уверена. Возможно, что этот самый Гуров и охотился за Полиной, как за сосудом, в котором спрятано что-то очень важное.

– Кстати, о Гурове… Мы навели справки… Он, представь, тоже из команды президента.

– Послушай, объясни мне, что это значит: из команды президента. Ты имеешь в виду предвыборную команду?

– Да. Дело в том, что сейчас – ты же не читаешь газет, черт тебя подери! – президентская команда слилась с родионовской. Президент хочет видеть в своем кресле достойного преемника и работает в этом направлении. Так вот, Гуров был не последней фигурой. Но лично я Родионову не доверяю. И напрасно наш президент ему помогает. Ты же знаешь, нет дыма без огня… И эта его поездка в Рим, о которой пишут во всех газетах…

– А что Рим? Почему все только и говорят об этом?

– Дело в том, что там, в Риме, в то же самое время были представители определенных политических кругов из Германии, Франции, Голландии, Америки, Англии… Только если они приехали, чтобы посовещаться относительно ситуации на Ближнем Востоке, то Родионов оказался там тоже не случайно. Пишут, что у него было несколько важных встреч. Но пока подлинных доказательств его связи с этими лидерами нет. Вот когда появятся, тогда его политической карьере придет конец. Это же игра. И в ней делаются крупные ставки.

– Я что-то не пойму, ну встретился он, к примеру, с этими лидерами, что в этом плохого?

– А то, что человек – это, по-моему, такое же млекопитающее, как, скажем, поросенок или тигр, только гибче, а это что означает? То, что у него мозг чуть лучше развит и, стало быть, желаний больше. Желаний, амбиций и прочего… Если ему в Риме скажут: мы дадим тебе денег на избирательную кампанию, очень много денег, сделаем тебя президентом, но ты за это должен будешь проводить определенную политику… А политика эта будет направлена на что, как думаешь?

– Неужели на разрушение России? Это же смешно!

– Это не смешно. У нас огромная территория, природные ресурсы, которыми мы не умеем распоряжаться, а у них, в развитых странах, перенаселение… Понимаешь, они, с их мозгами, придя к власти в России (через своих ставленников), превратят ее в колонию. Поимеют, короче. Ясно? Все, ликбез закончился, раздевайся. Ты уже утомила меня своими разговорами.

– Ты хочешь меня поиметь, как развитые страны Россию?

– А хоть бы и так, мне все равно…

Пока они боролись, катаясь сначала по кровати, а потом по полу, в дверь тихонько постучала Соня и сказала, что пришла «какая-то Анна Петровна».

Это известие сразу отрезвило их: Логинов вспомнил, что ему давно пора быть на работе, а Наталия мысленно отправилась в Москву…

Логинов, одевшись, хотел было уже выйти из спальни, но Наталия окликнула его:

– А ты не хочешь со мной попрощаться?

– Не понял…

– Я же уезжаю в Москву. Я тебе уже говорила. Это связано с Полиной. У меня есть ее московский адрес, и мне бы хотелось кое-что выяснить… Так что вот тебе список, – она подняла с пола смятый лист, вырванный из блокнота, – это ценная информация, поэтому обратите на нее внимание. И еще: за телом Гурова непременно приедут родственники… Не мне тебе объяснять, как будут важны их показания.

– Но они же ничего не скажут…

– А вы попытайтесь. Все, пока. – Она поцеловала его и потерлась щекой о его щеку. – Надеюсь, что Соня тебя прокормит… Не обижай ее.

Когда она вышла в гостиную, в прихожей хлопнула дверь: ушел Логинов. Соня, очевидно, отдыхала в своей комнате. Анна Петровна в белоснежном английском костюме сидела на диване и в нетерпении крошила печенье, которым ее, видимо, угостила Соня. Чашка с остатками чая была густо вымазана розовой губной помадой.

– Как хорошо, что мы с вами вдвоем. Я понимаю, что у вас мало времени, поэтому буду краткой: у нас все хорошо. И я вам бесконечно признательна. – Анна Петровна открыла сумочку и достала оттуда деньги. – Вот, здесь пять тысяч долларов. Только у меня к вам просьба…

Наталия, спрятав деньги в карман джинсового костюма, в котором приготовилась ехать в Москву, посмотрела на нее с нескрываемым интересом:

– Это какая же?

– Вы позволите мне обращаться к вам, если у меня возникнут какие-нибудь проблемы?

– В этом и заключается ваша просьба?

– Да, представьте себе. Вы такая милая, такая тактичная… Я просто счастлива, что теперь знакома с вами.

– Хорошо, обращайтесь, когда возникнет необходимость…

Она собиралась сказать еще что-то, но разговор и так затягивался – Наталии надо было спешить, до поезда оставалось всего ничего, – поэтому она сделала вид, будто не поняла, что Анна Петровна хочет сказать еще что-то, и направилась на кухню – перекусить перед долгой дорогой.

– Извините, я вас задерживаю… Огромное вам спасибо.

Когда за ней закрылась дверь, Наталия вздохнула с облегчением.

– Соня, – позвала она, – я уезжаю в Москву, приготовь мне, пожалуйста, бутерброды…

Глава 12

ЗАПАХ ДЕНЕГ

Плотно прикрыв дверь спальни, Наталия села на кровать, взяла в руки телефон и набрала номер, комбинация цифр которого всегда вызывала в ней дрожь и трепет: она звонила Валентину.

– Это я. У меня все изменилось – я уезжаю. Через полтора часа поезд. Ты еще можешь успеть собраться и даже взять два билета до Москвы. Желательно в СВ. Какое счастье, что у тебя отпуск… – И положила трубку.

«Это эгоизм чистой воды, – думала она уже в такси, которое мчало ее на вокзал, – а что, если он неважно себя чувствует или у него другие планы? В конце концов, он совершенно свободный человек. Напрасно я так сделала, надо было все же дождаться его ответа».

Наталия ехала налегке: небольшая дорожная сумка, несессер, в которой уместилось все, вплоть до пистолета и даже фена для волос.

Она так надеялась встретить возле касс Валентина, что даже немного растерялась, когда поняла, что его нигде нет. Она встала в очередь и уже через полчаса держала в руках два билета, но не в СВ, как хотела, а в купе, к тому же верхние полки.

Когда подошел поезд, она долго не садилась в него, все еще надеясь на чудо, на то, что вот-вот в толпе появится высокий худощавый мужчина с совершенно седой головой во всем черном. Но он так и не пришел.

Она прошла в свое купе, села возле окна, прижав к груди сумку, да так и задремала…

А проснулась оттого, что ее кто-то тронул за плечо.

– Ваш билет, – склонилась к ней пожилая полная проводница и уселась рядом на диван.

– Пожалуйста, – проговорила Наталия и протянула ей билет.

Две женщины-соседки не сводили с нее глаз. Оно и понятно: в джинсовом костюме и высоких льняных светлых ботинках на шнуровке она выглядела несколько вызывающе. Хотя скорее вызывающими можно было назвать их наряды: блестящие нейлоновые спортивные костюмы с красными, желтыми и зелеными лампасами, которые отвратительно сидели и лишь подчеркивали дефекты их фигур. Обе женщины были, очевидно, «челночницами», торговками, зарабатывающими себе на жизнь бесконечными поездками в Москву или Турцию за товаром и сколачивающими себе капитал на разнице цен там и в провинции.

Несмотря на то что поезд всего несколько минут как отъехал от вокзала, на столике уже стояла закуска, а по купе распространялся запах копченого сала и свежих огурцов.

«Буду спать до самой Москвы», – решила для себя Наталия после ухода проводницы, прямо в костюме забралась на верхнюю полку, оставив ботинки внизу, закрыла глаза и отдалась во власть движения поезда. Она всем телом чувствовала его пульсацию и вздрагивала лишь на поворотах, когда ей казалось, что машинист уснул (ведь за окном уже стемнело) и поезд сейчас сорвется в пропасть…

Между тем внизу вовсю шло веселье: «челночницы» пили водку, громко обсуждали политику правительства и несколько раз «проехались» по эпатажным ботинкам Наталии, которые сильно мешали одной из них, и она то и дело пинала их ногой. Наталия, наблюдая все это сверху и злясь на толстую тетку, едва сдерживала себя, чтобы не достать пистолет и хотя бы не припугнуть этих зарвавшихся «хозяек жизни». Кроме того, стадный инстинкт, присущий всему живому, вызвал в ней аппетит. Но спускаться вниз, чтобы выложить перед этими бабищами свои скромные бутерброды, не было ни малейшего желания. И вот когда она размышляла о том, а не съесть ли эти несчастные бутерброды прямо здесь, наверху, в дверь купе постучали. Одна из женщин рванула ручку так, что дверь, открывшись, откатилась в сторону и с грохотом ударилась о косяк: в купе вошел мужчина.

– Добрый вечер. – Он был красив и импозантен, как Аль Пачино. Женщины предложили ему выпить. Но он, не обращая на них ни малейшего внимания, разложил металлическую лесенку, ведущую наверх, и заглянул в лицо лежащей с закрытыми глазами Наталии.

– Вы арестованы, – сказал он нежно и тронул ее за плечо. Она открыла глаза и, не веря тому, что увидела, снова закрыла их и застонала.

Внизу все притихли и стали ждать продолжения спектакля. Но все произошло за считанные минуты, которые потребовались для того, чтобы Наталия, быстро спустившись, зашнуровала свои ботинки и, подхватив сумку, скрылась вместе с мужчиной за дверью.

В тамбуре Валентин поцеловал ее.

– Извини, я опоздал. Но какой длинный поезд?! Я так долго тебя искал по всем купе… Мне казалось, что его длина как раз и составляет расстояние…

– …между вокзалом и Москвой, так?

– Так. Ужасно рад тебя видеть. Пойдем, ты же заказывала СВ…

Ужинать решили в купе. Валентин достал из большой дорожной сумки бутылку джина, шампанское и закуску.

– Мне прямо не верится, что мы наконец вдвоем. До тебя невозможно дозвониться… Постоянно берет трубку какой-то ребенок, который говорит, что тебя нет. Кто это?

– Это Соня, моя домработница. Хорошая девушка, отлично готовит и страшная чистюля. А меня действительно трудно застать дома, я постоянно в разъездах…

– И как продвигается расследование?

– Если тебе интересно, то расскажу, а заодно и посоветуюсь…

– Выпей сначала… Кстати, ты похудела, тебе надо отдохнуть. Если хочешь, мы в Москве поживем с недельку у моих родственников, погуляем, подышим столичным воздухом, походим в рестораны. Давай выпьем за твое здоровье. – Он протянул ей стакан, наполненный ее любимым джином. – Если хочешь, я смешаю его с лимонным соком.

– Хочу. Валентин, посмотри мне в глаза… Вот так. Скажи, что ты чувствуешь?

– У меня целая гамма чувств. Но одно из них – самое сильное.

– Какое же?

– Я хочу тебя.

– А я? Что хочу я?

– Ты хочешь купить дом где-нибудь в Швейцарии, завести собаку и нарожать детей, я угадал?

– Нет, это я тебе сама все рассказала. Я бы хотела, чтобы люди не убивали друг друга.

– Тогда раздевайся…

Она расхохоталась…

* * *

На улице Рылеева, как и по всей Москве, шел дождь.

– Все-таки в Москве какой-то особый воздух… Ты бы хотела здесь жить?

– Иметь квартиру – да, но жить… Нет, мне больше нравятся Лондон и Берлин, там воздух намного чище, кругом зелень, красиво…

– Вот, дом номер тридцать четыре, но, по-моему, в подъезд мы не попадем, пока не узнаем код входной двери.

Они подошли к крыльцу и остановились возле запертой двери.

– Смотри, три цифры, единица, шестерка и девятка, затерты… Давай поупражняемся, здесь всего-то несколько комбинаций.

После второй попытки дверь открылась, и они оказались в чистом просторном подъезде.

– Неужели Полина купила здесь квартиру на свои деньги? Это невероятно. Хотя при ее уме и расчетливости вполне возможно… Лифт нам не потребуется, второй этаж, пошли…

У Наталии были ключи Полины, поэтому они беспрепятственно проникли в ее квартиру, зажгли свет, и Наталия обомлела, когда поняла, в какой роскоши и достатке жила ее подруга.

– Валя, я тоже хочу быть проституткой. Ты только взгляни, какая мебель, какой дизайн… – Они обошли всю огромную четырехкомнатную квартиру, рассматривая светильники и напольные вазы, ковры и кровати, кресла и большие тропические растения в кадках, затем завернули на кухню и заглянули в холодильник.

Здесь кто-то живет. Кто-то, кто поливает цветы и вообще присматривает за квартирой.

Этот «кто-то» не замедлил явиться. Щелкнул замок в двери, послышались шаги, и в кухню ворвалась высокая брюнетка в пижаме и накинутом на плечи домашнем халате.

– Вы кто и что вам здесь надо? – У девицы был грубый хриплый голос.

– Мне Полина дала ключи и попросила заехать к ней на квартиру, чтобы взять кое-какие вещи… – не моргнув глазом сказала Наталия, смеривая девицу жестким взглядом. «Проститутка».

– Понятно… Только почему же она не предупредила?

– Не могла.

– А сама-то она когда вернется?

– Скоро. Вас как зовут и почему вы в пижаме? Вы что, здесь живете?

– Нет, я соседка. Полина попросила меня присмотреть за квартирой. Я услышала, как кто-то открывает дверь, и подумала, что это она вернулась… Меня зовут Лена. А вас?

– Меня – Наташа, а его – Валентин.

Лена, немного успокоившись, показалась Наталии даже симпатичной.

– Лена, вы будете дома вечером? Мне надо будет с вами кое о чем поговорить…

– Это касается Полины? – слегка насторожилась девушка.

– Да. А пока мы немного отдохнем… Вы не возражаете?

– Нет, конечно. Извините, что я ворвалась вот так, испугала вас… Просто у нас в подъезде тихо, а здесь какие-то голоса, звон ключей… А я как раз была в прихожей, разговаривала по телефону… Ну все, до вечера. Извините…

Она ушла, а Наталия принялась открывать ящики письменного стола.

– Что ты ищешь? – Валентин молча наблюдал, как она ворошит какие-то бумаги и перекладывает их с места на место.

– Она собиралась уехать из Москвы, поэтому я и ищу что-нибудь такое, что имело бы отношение к ее отъезду. Я все думаю: не связано ли намерение Полины покинуть столицу с Гуровым и ее смертью? Ты ничего не чувствуешь?

– А что я должен чувствовать, кроме того, что мы с тобой вдвоем в такой роскошной квартире, где столько разных диванов и кроватей?…

– В этой квартире специфический запах. Запах денег.

– Да уж, она жила на широкую ногу, ничего не скажешь…

– Я не уверена, что деньги, на которые куплена эта квартира, заработаны проституцией. Что-то здесь не так… И еще: ты ничего не заметил?

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Взгляни: все новое… И мебель вон в нескольких местах даже еще в целлофане… Это все не случайно, поверь мне. Полина купила эту квартиру незадолго до ее приезда к матери. У нее появились деньги, вот поэтому-то она и сказала мне о том, что хочет уехать из Москвы.

– А почему ты ничего не рассказала Лене? Что, если она узнает от кого-нибудь о смерти Полины?

– Я скажу ей об этом сегодня вечером…

Наталия раскрыла большую красную папку, которую выудила из самых недр секретера, новенького и сверкающего зеркалами, и вынула оттуда несколько тоненьких белых папок. Быстро пробежала по ним взглядом и покачала головой:

– Знаешь, а мы не зря сюда приехали, честное слово… Смотри… – Она рассыпала по столу бумаги, среди которых было несколько больших цветных снимков. – У нее есть дом в Цюрихе… Видишь? А вот и Полина стоит на крыльце своего нового дома… А это документы, подтверждающие ее права на этот дом. А теперь взгляни на купчую… Откуда у Полины эти тысячи долларов? Причем, обрати внимание, дом куплен всего-то шестого июня, совсем недавно. Помнишь, я тебе говорила, что Полина летала в Москву? Значит, не только в Москву. Значит, она из Москвы полетела в Цюрих, купила там дом и почти сразу же вернулась назад. Но зачем? Неужели была так влюблена в Гурова? Но, наверно, это так и есть: Полина – опытная женщина, она действительно любила Гурова, иначе ни за что не захотела бы иметь от него ребенка…

– О каком ребенке ты говоришь? Разве у Полины были дети?

– Вскрытие показало, что она была беременна… Около трех недель… Ерунда… Но могу себе представить, как она была счастлива, когда узнала о том, что ждет ребенка. Она серьезно опасалась, что после столь бурной жизни не сможет забеременеть, а тут такое… Так что, Валентин, она, похоже, вернулась сюда именно за Гуровым, чтобы выйти за него замуж и забрать его с собой в Цюрих. Представляешь, какой подарок был бы для Гурова! Но между ними что-то произошло…

– Вчера в поезде ты говорила мне, что вроде бы Гуров – человек из команды президента… Это никак не может быть связано с тем, что произошло с Полиной?

– Как знать… Давай перекусим и немного отдохнем. Или нет, давай пообедаем где-нибудь, а потом вернемся и поговорим с Еленой. Я уже разучилась готовить, а вид кухни вызывает у меня негативные эмоции…

– А что такое негативные эмоции?

– А это как на негативе – все наоборот: женщина должна чувствовать себя на кухне хорошо, а я чувствую себя плохо. Теперь понятно?

– Что ж, если у тебя такое настроение, то уж лучше последовать твоему совету, иначе мы оба умрем с голоду.

Они нашли небольшой частный ресторан на Гоголевском бульваре, где было тихо, горели свечи, а между столиками скользили изящные официанты с большими подносами в руках. Валентин заказал копченого угря, ростбиф, салаты и жареных цыплят.

– Что ты будешь на десерт? – спросил он Наталию, которая пристально изучала меню.

– Клубнику и шоколад.

В баре, прямо напротив них, на полке стоял небольшой телевизор. Откровенно скучающий в этот ранний час бармен, молодой мужчина в отглаженной белой сорочке с красным галстуком, внимательно смотрел выпуск новостей.

– Вот черт, и здесь про политику! И снова про Родионова и его поездку в Италию. Знаешь, Валентин, я иногда чувствую себя настолько оторванной от жизни, что мне даже становится стыдно. Вот скажи мне, объясни глупой женщине, какой смысл заключается в выборах? Я ни за что не поверю, что это честная борьба за власть. Если бы у меня были деньги, я бы запросто придумала какой-нибудь цирковой трюк с избирательными урнами… Вариантов – тысячи! Вот поэтому-то мне, глупой, и не понять, зачем миллионы взрослых людей наряжаются в день выборов и идут голосовать. За кого? За толстосумов? Вот разбогатею и тоже буду баллотироваться в президенты. Уверяю тебя, вся страна проголосует только за меня. Просто мне надо будет все хорошенько обдумать, рассчитать, если понадобится, приглашу Дэвида Копперфильда и оплачу все его фокусы с бюллетенями. Ты же меня нигде, кроме как в постели, представить не можешь… А напрасно, я бы, находясь на президентском посту, разработала такую колоссальную социальную программу, что все евреи потянулись бы из Израиля назад, в Россию…

– Какая ты смешная, Ната…

– Родионов был в Риме, – внезапно стала серьезной Наталия, лицо ее нахмурилось, словно она никак не могла вспомнить что-то очень важное. – А кто еще был в Риме?

– Да там вообще-то была целая политическая тусовка…

– Я не об этом. Кто-то еще был в Риме… Постой, мне надо сосредоточиться, а этот золотистый копченый угорь сбивает меня с мысли… Стоп! Все, вспомнила… Селиванов. Андрей Селиванов, тот самый журналист, которого, как мне кажется, убил Бурковиц.

– Старый хирург, Лев Иосифович Бурковиц убил журналиста? По-моему, Ната, ты улетела в своих фантазиях слишком далеко.

– Не далеко, а высоко. Ведь Селиванов накануне вернулся из Рима. Так, у меня где-то был блокнот. – Она достала из кармана жакета крохотный блокнот и принялась листать его. – Вот, полюбуйся, Селиванов вернулся двадцать восьмого мая из Рима… А теперь набросаем быстренько схемку: ГУРОВ – ПРЕЗИДЕНТ – РОДИОНОВ – РИМСКИЕ ВСТРЕЧИ – КОМПРОМАТ – СЕЛИВАНОВ – ЦЕНТРАЛЬНЫЕ МОСКОВСКИЕ ГАЗЕТЫ – ДЕНЬГИ – РАЗОБЛАЧЕНИЯ – СНОВА РОДИОНОВ – СЕЛИВАНОВ – ГУРОВ – МЕРТВЫЕ ЖЕНЩИНЫ – ПАЦИЕНТКИ БУРКОВИЦА – ТРИДЦАТОЕ МАЯ – СМЕРТЬ БУРКОВИЦА И ПЕРЕСТРЕЛКА – ПОЛИНА И ГУРОВ – ГУРОВ И БУРКОВИЦ – БУРКОВИЦ И СЕЛИВАНОВ – СЕЛИВАНОВ И РИМСКИЕ ВСТРЕЧИ – РИМСКИЕ ВСТРЕЧИ И КОМПРОМАТ – КОМПРОМАТ И ДЕНЬГИ – ДЕНЬГИ И ПОЛИНА…

– А почему бы тебе не связать Полину с Селивановым?

– Она терпеть не могла журналистов. Презирала их за то, что они суют свой нос куда не следует, вмешиваются в ход истории и вообще много на себя берут. Ведь журналисты это кто? Обыкновенные люди, которые должны заниматься элементарными вещами: констатацией фактов, нейтральными комментариями… А что выходит на деле? Журналисты пишут огромные статьи, претендуя на звания политологов, в то время как сами являются аккредитованными писаками, принадлежащими к конкретным политическим группировкам, которым платят за то, чтобы они преподносили любой материал в выгодном для той или иной группировки свете. Все же просто как белый день. Где бы только найти те газеты, на которые работал Селиванов? Ведь он мог публиковаться под самыми разными псевдонимами… Вот почему и я не люблю журналистов и прессу в целом: потому что там можно написать все что угодно, прикрывшись чужим именем. Подожди минуточку… – Она встала из-за стола и подошла к бармену, который, увидев приближающуюся к нему красивую женщину, сразу преобразился, и на лице его появилась искренняя улыбка.

Через минуту Наталия вернулась, держа в руках «Российскую газету». Переписав все имеющиеся на последней странице номера телефонов, она, извинившись перед Валентином, который смотрел на нее с нескрываемым восхищением – хотя пока еще и не понимал, что она собирается сделать, – вышла из зала и, отыскав телефон, начала набирать первый попавшийся номер:

– Девушка, вы секретарь главного редактора? Добрый день. Пожалуйста, выслушайте меня до конца и не вешайте трубку, поскольку это очень важно. Я из С. от Селиванова. Я – его подруга. Вам, должно быть, известно, что Андрея убили, так вот, у меня очень мало времени… Я сейчас в Москве, и у меня есть материал. Так и передайте своему шефу. Он знает. Я буду ждать вашего человека через час на пересечении Гоголевского бульвара и Кропоткинской. На мне табачного цвета жакет и черные брюки; волосы светлые, длинные…

Сказала и повесила трубку. Вернулась за столик и принялась как ни в чем не бывало доедать салат из каких-то «морских животных».

– Через час у меня встреча с представителем «Российской газеты».

– Через час? И ты так спокойно об этом говоришь?

Валентин знал Наталию всего несколько месяцев. Они познакомились при очень странных обстоятельствах в ресторане, куда он ходил инкогнито, чтобы посмотреть на свою дочь. Человек с длинным шлейфом трагического прошлого, он, находясь рядом с Наталией, словно возрождался и начинал понимать вкус жизни, за что и был ей благодарен. Ее расследования, о которых она рассказывала ему с таким упоением, он почему-то не мог воспринимать всерьез, хотя умом понимал, что все, чем занимается его молодая подруга, приносит реальные результаты. И все же ему казалось, что она словно играет, ввязываясь в опасные авантюры, действуя очень часто в одиночку и рискуя собственной жизнью. Быть может, это происходило оттого, что, за что бы она ни бралась, она делала это с легкостью и блеском, и вся ее деятельность шла как бы параллельно реальной жизни, но никак не пересекаясь.

Ее отношения с Логиновым доставляли Валентину боль. Он ревновал Наталию к молодому прокурору и не понимал, зачем ей сразу два любовника. Когда они разговаривали на эту тему, Наталия, словно защищаясь, как маленький зверек, которому грозит смертельная опасность, замыкалась в себе или начинала говорить совершенно безумные вещи о существовании параллельной жизни, о контрастах, о любви и том малом количестве времени, которое отпущено человеку Богом и которое нельзя запирать на замок.

О замужестве она не хотела слышать вовсе, считая, что не создана для семейной жизни. Но Валентин воспринимал ее слова как чудесную уловку, придуманную Наталией для того, чтобы не задеть его своим отношением к той разнице в возрасте, которая и препятствовала, по его мнению, оформлению их отношений. Он не мог знать, что Наталия совершенно искренне отказывала своим мужчинам в браке, считая, что просто еще не созрела для семьи. Не мог он также знать и того, на чем держался их странный треугольник – двое мужчин и одна женщина. А ведь именно контраст этих двух мужчин и составлял всю остроту и смысл ее любви. Она считала, что любит и Валентина, и Логинова одинаково сильно, но все равно по-разному. Когда Валентин спрашивал ее, что она будет делать, если Логинов вдруг узнает о существовании в ее жизни еще одного мужчины, она отвечала всегда одно и то же: это ему, мол, надо будет подумать, что делать. Ее независимость притягивала и настораживала одновременно. Но он любил ее и был счастлив, оттого что в его жизни есть такой удивительный человек, такая непредсказуемая и веселая женщина, сумасбродная и наивная, умная и восторженная, которая в состоянии позвонить ему в три часа ночи и сказать: «Жди меня, я еду…»

Глава 13

БЛИЗКОЕ ЗНАКОМСТВО С МОСКВОЙ. РОЖЕ ЛОТАР

Когда было покончено с клубникой, она посмотрела на часы и сказала:

– Мне пора. Ты пойдешь со мной?

– Конечно.

– Тогда пообещай, что будешь стоять в сторонке, чтобы человек, на встречу с которым я иду, не насторожился. Я же не разбираюсь в их журналистских играх. Пусть себе поломают голову, какая информация может поступить от подружки погибшего Селиванова. А заодно и я попытаюсь что-нибудь узнать. Если же мы направимся к машине или к метро, не переживай и поезжай к Полине, вот ключи, держи. Ну, теперь, кажется, все.

Они вышли из ресторана и направились в сторону Кропоткинской: Наталия – впереди, Валентин – следом.

Он остановился перед витриной магазина, а она пошла дальше, высматривая среди прохожих человека, о котором ничего не знала и с которым неизвестно о чем собиралась говорить. Она встала на самом углу и задумалась о Полине – представила ее стоящей возле особняка в Цюрихе… «Как же ей удалось купить этот дом? Какой образ жизни надо было вести, чтобы заработать такую кучу денег…»

К ней подошел человек в джинсах и красной трикотажной блузе, светловолосый, лет двадцати пяти.

– Вы – знакомая Селиванова? – спросил он, и Наталия вздрогнула, хотя и ждала этого вопроса и этого человека.

– А вы из «Российской газеты»?

– Да. Что у вас новенького? Опять про Морозова?

– Понимаете, за несколько часов до смерти к Андрюше приходил один человек и что-то требовал у него, он не отдал, и из-за этого его и убили… Вы, наверное, слышали?

– Слышали. А где материал?

– С собой, здесь, в сумочке… – Она заранее продумала весь разговор, поэтому нарочно сказала, что материал у нее с собой, чтобы потом журналист пригласил ее для разговора, во время которого она с помощью наводящих вопросов постарается выпытать, какого характера материалы поставлял Селиванов и какой конкретно материал он должен был (или обещал) представить прессе, за что его, собственно, и убили. Ее сбила с толку информация о пребывании Родионова в Риме. Об этом писали все газеты, все, казалось, просто помешались на этих «неслучайных» римских встречах Родионова, одного из самый сильных кандидатов в президенты. Поэтому она совершенно спокойно произнесла: – Это касается римских встреч Родионова…

Валентин, куривший неподалеку и с интересом наблюдавший их разговор, сначала не понял, что произошло. Он только услышал слабый вскрик, затем заметил какое-то движение в толпе прохожих, после чего большое красное пятно резко метнулось к светофору и затерялось в людской массе, а Наталия куда-то исчезла. Он бросился к тому месту, где она только что стояла вдвоем с журналистом в красной блузе, и увидел окруженную любопытствующими прохожими Наталию, лежащую на асфальте с совершенно белым лицом и с ножом, торчащим у нее в правом боку. Табачного цвета шелковый жакет быстро напитывался кровью…

Она выздоравливала медленно. Больничные стены наводили на размышления о смерти. Прошла целая неделя, как она лежала в хирургическом отделении на Пироговке и маялась от безделья. Рядом постоянно находился Валентин. Он приносил ей книги, иллюстрированные журналы, цветы и фрукты. О том, что произошло на углу Кропоткинской и Гоголевского бульвара, они почти не говорили. И так было все ясно. Она осознала свою ошибку за мгновение до того, как увидела нож в руках псевдожурналиста. «Это из-за Родионова…»

– Ты видел ее? – спросила она, имея в виду секретаршу главного редактора «Российской газеты», которая и передала важнейшую информацию о Селиванове человеку, который чуть не убил Наталию.

– Видел.

– Ну и что?

– Да ничего. Она здесь ни при чем. Телефон прослушивается, это как пить дать. Кроме того, она могла сообщить о твоем звонке кому угодно… Ты лучше подумай, что будешь говорить следователю.

– Я уже подумала: ничего. Он ничего от меня не добьется. Я уже тысячу раз говорила ему, что это было обычное ограбление. Сумку-то он у меня вырвал из рук… Хорошо, что в ней кроме помады и газеты ничего не было. Все, что я обычно ношу с собой, начиная от носовых платков и кончая пистолетом, я, к счастью, оставила у Полины, в несессере. Ты мне лучше скажи, как я выгляжу?

– Потрясающе. Никогда в жизни не видел такой бледной кожи. Меня расстраивает, что ты ничего не ешь.

– Пустяки, это полезно. Как там Лена, навещает тебя?

– Заходит иногда, приносит пирожки, а один раз вообще пригласила поужинать…

«Логинова там тоже кормят пирожками, – с грустью подумала Наталия, представив, как Игорь сидит на кухне в обществе счастливой Сони и улыбается ей. – Какая же я все-таки собственница…»

– Надеюсь, ты ей ничего не рассказал о Полине?

– Ничего. Мы же договаривались. Хочешь, я принесу тебе мороженого?

– Принеси. Только толку-то от этого… Послушай, как бы мне поскорее свинтить отсюда, а?

– Что сделать, не понял?

– Уйти, сбежать… Бок и дома заживет. У меня же целая куча дел. Кстати, я слышала, что здесь, где-то внизу, в так называемом «красном уголке», где стоит телевизор, есть пианино. Мне бы туда спуститься и поиграть что-нибудь для души… Ты не сможешь это устроить? Уверена, что для этого тебе потребуется всего одна коробочка конфет. Сходи, будь другом… А я тебе поиграю. Все не так скучно будет.

Валентин вернулся аж через полчаса. По выражению его лица она поняла, что все устроилось.

– Только мне сказали, что инструмент слишком расстроен, чтобы на нем играть…

– Давай вызовем настройщика, а я оплачу его работу. После этого они сами отдадут мне ключ от этой комнаты. А пока все равно пошли…

– Ты уверена, что дойдешь?

– Совершенно. Ты же сам слышал, что никакие жизненно важные органы не задеты. А шов почти затянулся.

– Не затянулся, а воспалился…

– Знаешь, тебе не кажется все это символичным?

– Что именно?

– Как что, ведь и мне досталось от этой истории. Только мне повезло, и я осталась жива. Обидно, правда, что я так и не узнала, за что убили Селиванова.

– Даже я и то понял: за Родионова. Он что-то знал о нем…

– Ерунда. Его убил Бурковиц, а он не политик, хирург, к тому же – старик.

– А может, он одержимый был… свихнулся на политике… В таком солидном возрасте, в каком был Бурковиц, часто едет крыша именно на политической почве. Человек хочет изменить мир…

– Если он и был помешан, то совершенно на другом.

– На чем?

– Его медсестра сказала, что он был антикваром.

– А что же ты до сих пор молчала? Может, Селиванов и Бурковиц были связаны именно антиквариатом… А ты ломаешь голову над политическим мотивом. Гибче надо быть, гибче…

– Да, действительно, я как-то об этом не подумала. Жаль, что Сапрыкин далеко, он бы помог мне добраться до сокровищ Бурковица. Глядишь, что-нибудь да прояснилось бы… Валь, а ведь ты тоже похудел. Иди сюда. – Она притянула его к себе и поцеловала. – Напрасно я тебя сюда притащила, весь отпуск тебе испортила.

– Глупости. Если бы не я, неизвестно, увиделись бы мы с тобой когда-нибудь или нет…

– Ну ладно, теперь пойдем. Давай я обопрусь на твою руку…

Они вышли из палаты и спустились на лифте на первый этаж, где в самом конце левого крыла клиники находился «красный уголок».

Увидев старенькое пианино, Наталия почувствовала себя предательницей: как же долго она не играла! Разве что для дела, а для души? Она не помнила, когда последний раз садилась за инструмент, чтобы просто помузицировать. А ведь музыка еще совсем недавно была частью ее жизни…

Она открыла крышку, прикоснулась пальцами к пожелтевшим клавишам и сразу же вспомнила свою музыкальную школу, где работала преподавателем сольфеджио и музлитературы, вспомнила обаятельную и нестареющую Бланш, своих учеников… Но потом воздух вокруг нее стал сгущаться, превращаясь в плотную прозрачную цветную массу, которая прямо на глазах стала расцвечиваться все новыми и новыми оттенками, все больше оранжевого и какого-то солнечного света… Персиковые тона сменялись на бежевые, желтые на розовые, красные на янтарные, и все это закружилось, смешалось, а потом распалось на отдельные фрагменты, один из которых выделился, и стали четче обозначены контуры: она увидела девушку, необычайно хорошенькую, с белой кожей и нежным румянцем во всю щеку, ее рыжие волосы, рассыпанные по обнаженным плечам, словно источали мягкий и теплый свет; на девушке было полосатое, синее с белым, изящное платье с белым кружевным воротником; она, улыбаясь, несла поднос, на котором стояли начищенный серебряный кофейник и крохотный фарфоровый, розовый с белым, молочник. Девушка сначала шла навстречу Наталии, но потом остановилась, замерла и так и застыла с очаровательной улыбкой на лице. И словно откуда-то сверху раздался пространственный, гулкий, как это бывает в музеях, женский голос: «Творчество малоизвестного у нас в стране французского постимпрессиониста Роже Лотара привлекает к себе внимание искусствоведов, которые почти каждый год открывают его для себя благодаря рассекречиванию частных коллекций… Оказывается, Роже Лотар, будучи одержим страстью ко всему мистическому, перед смертью припрятал большую часть своих произведений в тайниках… Его картины находят по всей Франции и даже за рубежом. Его манеру письма, характерную только для него технику, стиль невозможно спутать ни с кем другим. Кроме того, поражает цветовая гамма его полотен: все они насыщены солнцем. Некоторые упрекали его в подражании Огюсту Ренуару, но Лотар уникален сам по себе… Что же касается его солнечного мироощущения, то здесь каждый волен истолковывать такую тягу к золотисто-розовым тонам по-своему. Десять лет тому назад, в маленьком местечке неподалеку от Тулузы, в одном летнем кафе, обнаружили довольно большое полотно Роже Лотара, которое хозяин кафе продал Лувру за пятьдесят миллионов франков. На картине была изображена рыжеволосая девушка с серебряным кофейником на подносе, картина так и называлась „Рыжая девушка с кофейником“. Но до Лувра картину не довезли – она была похищена по дороге…»

Затем звук исказился, как это бывает при увеличении скорости магнитной ленты, а потом, наоборот, поплыл, хрипя и съезжая все ниже и ниже, до глубоких басов, пока не затих совсем.

Наталия от волнения и слабости вспотела. Она оглянулась: Валентин стоял позади и смотрел на нее с испуганным выражением лица.

– Что случилось? Почему ты так странно на меня смотришь? – спросила она, вытирая ладонью пот со лба. – Что-нибудь не так?

– Мне показалось, что ты говорила по-французски. Ты знаешь французский язык?

– Нет, конечно. А что я играла?

– По-моему, это было искаженное до неузнаваемости «Болеро» Равеля. Инструмент, похоже, пора на свалку…

– У меня кружится голова. Отведи меня, пожалуйста, в палату. Мне кажется, я сплю на ходу…

После того как Валентин уехал к Полине на квартиру, чтобы переночевать и утром вновь приехать в больницу, Наталия крепко уснула. А когда проснулась, была ночь. Больница спала. «При чем здесь Роже Лотар? И почему я о нем ничего не слышала? Какое красивое название для картины „Рыжая девушка с кофейником“… Имеет ли это какое-нибудь значение в моем деле? Ведь Полина тоже была рыжая… Нет, все не то… А что, если связать Бурковица, этого таинственного антиквара, хирурга и убийцу, с именем Роже Лотара… Понятное дело, это не он украл „Рыжую девушку…“, но он мог купить ее… Или найти покупателя… Я вот тут лежу и бездельничаю, а ведь надо работать. И еще: Полина. Откуда у нее деньги на цюрихский особняк? И почему она ничего не рассказала о том, что ей вырезали аппендикс? Все элементарно: она просто не сочла это необходимым. Операция легкая, обычная, а если учесть, что она вообще не любит (не любила…) распространяться о своих болезнях, то все вполне понятно. Хотя непонятно, почему Романов сказал, что у нее двойной шов. Зачем ей-то двойной шов? Предположим, что люди, которых Логинов назвал «людьми из команды президента», охотились за чем-то, что можно было спрятать в животе, в слепой кишке, – предположим, что-то, несомненно, маленькое, но содержащее в себе ценную информацию: микропленку или магнитную ленту в капсуле, такое вполне возможно, – и для этого потрошили всех пациенток, которых оперировал тридцатого мая Бурковиц. Но ведь они не церемонились со своими жертвами и, не найдя ничего, бросали истекающую кровью женщину, обрекая ее тем самым на верную смерть, после чего принимались за поиски следующей…

Но Полину-то не потрошили. Если бы на нее напали и что-нибудь с ней сделали, то, во-первых, она бы либо умерла, либо, если бы осталась в живых, непременно рассказала об этом мне, учитывая тот факт, что мой близкий знакомый – прокурор города. Да и вообще, если бы Полина, эта храбрая и рисковая женщина, попала в подобный переплет, по ней было бы видно. А то ведь она, что называется, цвела и пахла, как майская роза. Она была счастлива. Да и было от чего: она была влюблена – раз, у нее уже к тому времени была роскошная квартира в центре Москвы – два, особняк в Цюрихе – три!»

Решение пришло само собой: надо было бежать из больницы. Находясь в квартире Полины и чувствуя на себе заботу Валентина, Наталия поправится скорее, чем здесь, в этих больничных стенах.

Она надела на пижаму длинный больничный халат и вышла в коридор. Беспрепятственно спустилась вниз и лишь возле гардероба наткнулась на сонную нянечку, которая дежурила возле телефона.

– Ты куда? – вяло спросила она и широко зевнула.

– Ко мне приехали… издалека… Откройте, пожалуйста, дверь…

– Вы, бабы, совсем уже с ума посходили, ни минуты не можете без мужиков…

Наталия разозлилась: ну почему женщины бывают такими грубыми?

– А у вас у самой есть мужик? – вдруг спросила она. – Зачем вы мне грубите?

Но вместо ответа услышала лишь площадную брань. Ее всю передернуло от отвращения.

Однако, ругаясь, нянечка – бесполое, коротко стриженное существо с глазами, заплывшими жиром, и блестящим, пуговкой, носом – все же, как ни странно, открыла дверь:

– Только не долго, смотри у меня…

– Хорошо. – Наталия выбежала во двор, завернула за угол и уже через несколько минут выходила из ворот больницы. «Сейчас меня изнасилуют и убьют». Добежала до таксофона («Спасибо Вале, что догадался оставить жетоны!») и позвонила на квартиру Полины.

– Привет, это я… Срочно бери такси и приезжай за мной. Я звоню из таксофона, неподалеку от ворот. Приезжай, а то я в пижаме и халате… Да-да, сбежала… Все, я жду…

Глава 14

ТАЙНА ПОЛИНЫ. ЗНАКОМСТВО С ФАЛЬКОМ

На следующий день утром Наталия, не послушавшись Валентина, собралась и поехала на Арбат. Валентину ничего не оставалось, как сопровождать ее. Зайдя в первый же антикварный магазин, она произвела впечатление одним только своим появлением. Дело в том, что играть роль очень богатой женщины в джинсах было бы довольно проблематично. Вот тогда-то у нее и созрела мысль о том, чтобы взять на время роскошные наряды Полины.

Надев узкое черное платье с великим множеством золотых цепей (которые она нашла в хрустальном ларчике в секретере), Наталия обула роскошные сабо из нубука, накинула на плечи огромную кружевную, явно испанского происхождения, шаль и, унизав кольцами все пальцы, забрала высоко на затылке волосы, украсив прическу оригинальным гребнем в три зубца, усыпанным гранатами. Вот в таком виде она и вошла в магазин. Распространяя благоухание сразу трех японских духов, которые теперь тоже были в ее распоряжении, она подошла к немолодому бородатому человеку за прилавком и сказала, что ей необходимо с ним поговорить.

Когда они уединились в маленьком кабинете в недрах магазина, Наталия, достав сигареты и пуская дым в лицо мужчине, который рассматривал ее внимательнейшим взглядом, произнесла:

– Послушайте, мне необходим маленький ликбез… Речь идет о художнике Роже Лотаре.

– А что конкретно вы хотели бы о нем узнать? Вас интересует его творчество и вы желаете приобрести его полотна или же, наоборот: у вас есть его картины и вы не знаете, сколько за них запросить?

– Мне нравится ход ваших мыслей. Сразу видно, что вы деловой человек. Так вот, я хотела бы купить одну картину. Мне кажется, что я видела ее во сне… Понимаете, я очень плохо сплю, и поэтому приходится иногда прибегать к разного рода средствам… И у меня начинаются видения… Вполне вероятно, что я насмотрелась телевизор и моя память выдала мне эту симпатичную девушку… Такую рыжую… Я поговорила с мужем, он сказал, что видел эту картину по телевизору, когда шел репортаж из Лувра или что-то в этом роде… Словом, мне нужна эта картина. Я, как вы уже, наверное, догадались, не москвичка. Я из провинции. У меня нет таких связей, чтобы эту картину привезли ко мне на дом. Хотя квартиру-то мы здесь как раз и купили… на Рылеева. И не советую меня обманывать. Со мной лучше дружить. И вам – имеется в виду, вам лично – будет хорошо, и нам. Вы можете мне помочь?

– Я внимательно вас выслушал, и вот что, сударыня, я вам отвечу: это задача не из легких. В Москве Лотара нет. Он сейчас в моде, поэтому даже те антиквары, у которых что-то и было, продали свои полотна французам. Причем за хорошие деньги, вы уж поверьте мне… Но я постараюсь связаться кое с кем, кто может вам помочь. Однако должен предупредить, это очень дорогое удовольствие… Надеюсь, что вы понимаете это не хуже меня. Но, с другой стороны, смею заметить, у вас светлая голова и отменный вкус: купив Роже Лотара, вы сделаете превосходное вложение капитала. Лучшего и посоветовать трудно. Так что, если хотите, я познакомлю вас со специалистом… Фальком…

– Разумеется, я хочу. Только как можно скорее, пока муж не увез меня в Тунис. У него выдалась свободная неделька… А мне так хочется до отъезда решить свои проблемы. Я не останусь в долгу… Ну так как?

– Оставьте ваш телефон.

Она расхохоталась ему в лицо:

– Да вы что, шутите?! Сделаем по-другому: я приду сегодня в пять часов вечера сюда и вы познакомите меня с вашим специалистом. Как вы его назвали-то, Фальк? Как интересно, немец, наверное… И еще один вопрос: могу ли я быть уверена, что мне надо остановиться лишь на вашей кандидатуре, или же мне стоит еще пройтись по магазинам… Повторяю, у меня очень мало времени.

– Я буду ждать вас в пять, – сказал довольно жестко мужчина и несколько театрально кивнул, резко, словно отдавая честь. – Кстати, мы даже не познакомились: Михаил Александрович Агеев.

– Меня зовут Виктория. Думаю, этого достаточно. До встречи, Михаил Александрович.

Они встретились с Валентином в условленном месте, у кинотеатра «Художественный», и пошли бродить по городу. Но очень скоро у Наталии разболелся шов, и они вернулись «домой», купив по дороге пиццу и торт. Пригласили Лену. Но перед ее приходом Наталия позвонила Сапрыкину и попросила его узнать, не прилетал ли в С. в мае некий Агеев Михаил Александрович или Фальк («я не знаю, это имя или фамилия…»). Он пообещал все выяснить, а потом сказал, что Логинов с ума сходит, волнуется и злится на то, что она до сих пор ни разу еще не позвонила.

– Передай, что со мной все в порядке, что на днях я приеду домой и все ему расскажу, – пообещала Наталия и положила трубку.

Пришла Лена.

– Ты пьешь водку или джин? – спросил ее Валентин, усаживая за накрытый стол и стараясь обращаться с ней как можно предупредительнее. – Нам надо с тобой поговорить.

– Со мной? Но о чем же? Неужели позвонила Полина?

Наталия, разрезавшая в это время пиццу, села напротив Лены и сказала заметно дрогнувшим голосом:

– Лена, Полина больше никогда сюда не позвонит.

Лена подняла на нее испуганные глаза. С минуту она молча смотрела на Наталию, а потом опустила голову.

– Я так и думала, что вы от меня что-то скрываете… С самого начала… Потому что Полина звонила мне довольно часто, а потом перестала… Что с ней случилось? Она умерла?

– Да. Несчастный случай.

– Автокатастрофа?

– Нет, не гадай, все равно не угадаешь: она упала с крыши.

– Боже, как же она там оказалась? Хотя… хотя она любила устраивать пирушки именно на крыше. Даже на нашей крыше, здесь, наверху. Боже, как жаль… А ее жених? Что с ним?

– Он тоже погиб. Его нашли на крыше мертвого… в него стреляли, а Полина была внизу, на асфальте. И никто ничего не знает… Я помогаю расследовать это дело, поэтому-то мне и надо у тебя кое-что спросить.

– Спрашивайте, если смогу, помогу. Но ведь у нее было все так хорошо… Бедняжечка.

– Ответь, Лена, что ты вообще знаешь о Полине?

– Многое, – сказала она с грустью в голосе. – Можно сказать, все. Мы подружились с ней давно, хотя наши жизни никак не пересекались. Просто она каждый день пила кофе в нашем кафе… Когда возвращалась откуда-нибудь уставшая, замерзшая, то заходила к нам, заказывала две чашки кофе, яйцо под майонезом и булочку с орехами. А я приходила в кафе раньше всех, прибиралась, а потом меня научили, как готовить кофе, и первой посетительницей была она… У меня отец умер в прошлом году, поэтому пришлось самой зарабатывать себе на хлеб. Мне предлагали продать эту квартиру, но я не могу… Это все, что у меня есть. А потом Полина куда-то исчезла, затем появилась опять… Она была шикарно одета и сказала, что скоро выходит замуж, но для начала ей надо купить хорошую квартиру. Спросила, нет ли у меня на примете такой квартиры… Вот я ей и посоветовала купить у Агнии Васильевны, бывшей хозяйки этой…

– А ты не знаешь, откуда у нее появились деньги?

– Сначала я думала, что это как-то связано с ее женихом, но потом из разговоров поняла, что ей удалось кое-что очень выгодно продать. Я даже подозревала, что это связано с наркотиками, поскольку речь шла об очень большой сумме. Но потом… даже не знаю, говорить вам или нет… А вы не обманываете меня, что Полины нет?

Наталия, ожидавшая этого вопроса, достала из сумки пачку фотографий, которые дал ей Логинов: Полина – крупным планом, – лежащая на асфальте перед домом на Мичуринской, Полина – на носилках, Полина – одно лицо, по которому можно сделать вывод, что она – мертва…

Лена заплакала. А потом рассказала про дом в Цюрихе.

– Понимаете, она всегда мечтала уехать отсюда. Вы ведь знаете, чем ей приходилось заниматься в Москве… В каких только передрягах ей не приходилось бывать… Ее и насиловали несколько раз, и пытались убить, только чтобы не расплачиваться. Кроме того, у нее же был сутенер, от которого она с таким трудом избавилась…

– Интересно, каким?

– Ничего интересного: из одних рук попала в другие, только более надежные, что ли… Деньги ей, конечно, приходилось отстегивать немалые и этому, второму, сутенеру, но под его крылом она и зарабатывала в несколько раз больше. Место было хорошее, как на рынке… – Она горько усмехнулась. – Я еще завидовала ей, но когда она начинала мне показывать синяки и кровоподтеки, которые оставались на ее теле после свиданий, я была просто счастлива, что мою посуду в кафе, а не отдаюсь всем подряд, как она… Я не знаю, что вы о ней думаете, но я Полину очень любила. Она была добрая, умная и сильная… Просто хотела хорошо жить. Хотела уехать из Москвы, чтобы ей ничто не могло напомнить о прежней жизни. Поэтому, как только у нее появились эти бешеные деньги, она сразу же вылетела в Швейцарию и купила там дом.

– Интересно, как она оформила выездные документы? – заметил Валентин. – Сколько наличными она везла туда?

– Это были не наличные. Вернее, сначала были наличные, затем она открыла валютный счет, а уж потом перечислила их туда… За скорость платила совершенно безумные деньги. Понимаете, она словно торопилась жить. Вот и доторопилась… Я ее отговаривала возвращаться домой, к своему так называемому жениху…

– А почему «так называемому»?

– Да потому что она показывала мне его фотографию. Так, ничего особенного… Но она полюбила его и хотела иметь от него детей.

– Лена, она ничего не говорила тебе о том, что именно она продала? Ведь теперь ты веришь нам, что Полины больше нет. Ты должна нам помочь найти ее убийцу.

– Убийцу? Я что-то не понимаю… – Она вконец испугалась. Побледнела.

– Я уверена, что ее сбросили с крыши. А Гурова она, похоже, сама убила… жениха своего… Так что ты знаешь об источнике денег?

– Хорошо, я вам расскажу. Она продала какую-то капсулу с пленкой. Там всего один или два кадра… Так, во всяком случае, она сама мне сказала. Это связано с информацией о каком-то политическом лидере. И мне кажется, что я даже знаю о ком. Потому что, когда он выступал по телевизору, Полина хохотала и говорила, что это его последние денечки в эфире…

– Это Родионов?

Лена кивнула.

– Давайте помянем Полину… Полина, – Наталия подняла голову, словно обращаясь к парящей под потолком душе Полины, – мы все любим тебя и помним…

В три часа она позвонила Сапрыкину и услышала то, о чем и не мечтала услышать. «Теперь бы не упустить главных участников этого кровавого забега». Она пообещала перезвонить утром и, достав блокнот, принялась набрасывать план действий.

«Итак, источник денег известен, но что же дальше? Кто убил Гурова и столкнул Полину с крыши? Зачем было убивать ее, если она успела продать информацию? Какой смысл в убийстве Гурова? А что, если Полина действительно убила Гурова? Мужчину, которого любила и от которого ждала ребенка? И которого хотела увезти в особняк в Цюрихе? А при чем здесь Роже Лотар с его рыжеволосой девушкой?»

Ровно в пять Наталия была у Михаила Александровича. Увидев ее, он тотчас шепнул что-то молодому парню в черных саржевых нарукавниках и взглядом велел ей следовать за ним.

В кабинетике в кресле сидел худощавый господин в дорогом костюме. Он, как персонаж какого-нибудь английского фильма, курил трубку и смотрел перед собой в пространство. Однако, увидев входящих Наталию и Агеева, словно очнулся и даже встал, поприветствовав их улыбкой.

– Знакомьтесь: это – Виктория, а это – господин Фальк.

– Это ваше имя или фамилия? – поинтересовалась Наталия, но потом вспомнила, что и сама-то представилась лишь наполовину, и замолчала.

Фальк, лысый, но красивый какой-то особенной, умной красотой мужчина, сказал, закинув ногу на ногу и продолжая как ни в чем не бывало курить:

– Я могу вам достать Лотара, но мне понадобится какое-то время. Его сейчас нет в Москве. Но прежде чем я займусь этим, я должен быть убежден в том, что вы будете в состоянии купить полотна. Если в долларах, то один небольшой портрет этого великого, как сейчас уже всеми признано, художника может стоить от трехсот тысяч до восьмисот… Поэтому мне нужны гарантии…

– Хорошо. Вы их получите. И немедленно. Вы только посмотрите на меня, разве вы не видите, как загорелись мои глаза… Если вам позволяет время, то мы бы могли прямо сейчас поехать ко мне и все обсудить, а заодно я докажу вам свою платежеспособность, так сказать… Вы не против, господин Фальк?

Он отложил трубку в сторону и выразительно посмотрел на нее:

– Вы предлагаете мне поехать к вам?

– Ну конечно… Я покажу вам что-то, что рассеет все ваши опасения по поводу моей несостоятельности.

– Да нет, что вы…

– Бросьте, я же все понимаю… Поедемте. Только я без машины, потому что мой шофер отпущен, а муж укатил в аэропорт. У него самолет в Лондон… – С этими словами она легко поднялась со своего места и грациозной походкой направилась к выходу.

Агеев, когда они покидали магазин, смотрел им вслед со смешанным чувством тревоги и зависти: а вот ему, Агееву, эта потрясающая женщина не сочла нужным сообщить даже свою фамилию, не говоря уже об адресе…

Глава 15

ЛОГИЧЕСКИЙ ТРОМБ

План, который разработала Наталия, требовал отсутствия в квартире Валентина, на что он согласился крайне неохотно.

Когда они с Фальком прибыли на такси к дому на Рылеева, уже стемнело.

Поднимаясь по лестнице, Наталия как бы нечаянно коснулась его руки и улыбнулась ему так, словно они были знакомы давно, но только теперь им представилась возможность побыть наедине.

В квартире все было приготовлено самым тщательным образом: живые цветы в вазах, разобранная постель в спальне, накрытый столик в гостиной и шампанское в морозилке…

Тщательно заперев двери на все замки, Наталия пригласила гостя к столу, принесла шампанское и предложила выпить за встречу.

– Вы мне сразу понравились, господин Фальк. Я хоть и женщина, но на этот раз решила взять инициативу в свои руки. Я должна сделать вам признание… Я уже видела вас. В одной компании. Сначала давайте выпьем, а потом я вам кое-что расскажу…

– С удовольствием. – Фальк не мог насмотреться на эту женщину, никогда в жизни ему не приходилось слышать такие речи. Ему вообще не везло с женщинами; встречаясь с ними, он понимал, что они ложатся к нему в постель лишь из-за денег, потому что знал себя, реально оценивал свою внешность, рост и прочее… Поэтому сейчас, глядя, как его откровенно соблазняют, он пытался понять, действительно ли эта Виктория наслаждается его обществом или ей просто надо как можно скорее и подешевле купить Лотара. Но Роже Лотар стоит бешеных денег! Пусть даже он и уступит ей немного, эти деньги не имеют значения для женщины ее уровня, а в том, что Виктория принадлежит к определенному кругу людей, доходы которых исчисляются миллионами долларов, он нисколько не сомневался. «Кто же ее муж? А что будет, если он сейчас нагрянет?»

Они выпили по бокалу шампанского, после чего Виктория скользнула в кресло, набрала номер – Фальк успел заметить последовательность цифр: это было справочное бюро аэропорта – и спросила по-деловому, совсем не так, как только что ворковала за столом:

– Скажите, девушка, самолет на Лондон уже вылетел? Да? Благодарю вас. – И положила трубку. После чего подняла на Фалька веселые глаза и улыбнулась: – Мой муж в небе, а потому я могу порезвиться вволю! Вы как, не против? Время от времени я позволяю себе расслабиться. Выбрать мужчину, привести к себе и делать с ним все, что только захочется… А чем я хуже мужчины? Согласитесь, я даже лучше. Давайте еще немного выпьем. Мне с вами так хорошо…

– Скажите, Виктория… – Фальк обалдело смотрел, как она сняла с себя огромную кружевную шаль и, оставшись в узком изящном черном платье, села за стол, подперев ладошками свои нежные щеки. «Сама непосредственность. Она просто прелесть…» – Скажите, Виктория, Роже Лотар был только предлогом или же мне весь вечер рассказывать вам о его полотнах?

– И да и нет. Мне нужен и Лотар… и вы. Я собственница и хотела бы иметь вас в комплекте. Вы не против? А за это я вас поцелую. – Наталия поднялась, подбежала к нему и поцеловала в надушенную английским одеколоном щеку. – От вас хорошо пахнет. Вы мне нравитесь все больше и больше… Только знаете, что бы мне хотелось сейчас больше всего?

– Не знаю… Разве что ограбить Лувр или Эрмитаж. Мне кажется, что вы как раз из той породы рисковых людей, которые ни перед чем не остановятся для достижения своей цели.

– Правильно! Как хорошо вы меня чувствуете! А хотите почувствовать меня по-другому… – Она обвила руками его шею и уселась к нему на колени, жесткие и длинные, как у Буратино. – Ну как, чувствуете меня? – прошептала Наталия, прижимаясь к нему. – Вы же не станете спорить, что у меня упругое тело… – Она эротично выгнулась и потерлась попкой о его колени, чем вызвала у несчастного Фалька сильнейшее желание. Он понял, что находится в ее власти и что теперь она вольна делать с ним все что угодно… Ему хотелось сжать ее в своих объятиях и насладиться ею прямо сейчас, не вставая со стула, о чем он всегда мечтал, но что ему так и не пришлось сделать ни с одной женщиной. И вдруг он сказал ей об этом.

– Браво! – Она захлопала в ладоши. – Вы просто чудо! Хотите, я скажу, что мне нравится в вас больше всего? Во-первых, ваша голова, она у вас светлая, умная и нафарширована кудрявыми мозгами…

– Почему кудрявыми?

– Потому что много извилин. Разденьтесь, Фальк. Смотрите, я начинаю… – Она встала с его расслабленных коленей и далеко не расслабленного полового органа и принялась не спеша через голову снимать с себя платье. Когда оно черной блестящей кошкой свернулось у ее длинных стройных ног, Фальк стал лихорадочно освобождаться от своей одежды. Он сорвал с себя пиджак, рубашку, расстегнул брюки, которые медленно сползли на пол, перешагнул через них, подошел к полуобнаженной Виктории-Наталии и обнял ее.

– Со мной еще ни разу такого не случалось. Я просто теряю голову…

– А вот это ни к чему. Ваша голова вам еще пригодится, так же как и мне. Поцелуйте меня. Или нет, давайте сначала примем ванну. Она у меня непростая… Я растворила в ней ароматические соли. Пойдемте. – Наталия взяла его за руку и потянула за собой в ванную. Там она сняла с себя белье, заставила проделать то же самое и своего гостя, затем предложила ему первому забраться в зеленоватую ароматную воду, от которой поднимался легкий пар. – Не бойтесь, вода не горячая… Мы с вами сейчас расслабимся… Давайте перейдем на «ты», черт тебя подери…

Фальк довольно ловко залез в ванну, вытянул свое длинное худое тело с обмякшим членом и прикрыл глаза от удовольствия. Неужели он сейчас будет обладать этой женщиной? Ему такое даже во сне не могло присниться.

– А теперь, старая скотина, говори, что ты делал в квартире Селиванова тридцатого мая… Не расскажешь всего, что произошло, я просто нажму на эту кнопочку, и ты умрешь, как на электрическом стуле.

Фальк открыл глаза и увидел обыкновенный электрический фен, который Виктория держала над поверхностью воды. Шнур тянулся к розетке, и Фальк понял, что она не шутит: достаточно ему не выполнить ее приказание – она включит фен и опустит его в воду… Самая простая схема убийства.

В тот страшный момент, когда он осознал, что находится на грани жизни и смерти, он заметил массу мелочей, на которые в обычных жизненных ситуациях не обратил бы внимания: на животе Виктории красовался небольшой, но еще совсем свежий шрам, он был розового цвета, и на нем даже выступили прозрачные капельки «лейкоцитов» (как говорила ему в детстве мама-терапевт), и еще… шов немного кровоточил; на полочке ванны стояли три разноцветных флакона с шампунями и лежал большой кусок розового мыла; горячая вода стала быстро остывать. «Вот так же быстро сейчас начнет остывать и мое мертвое тело…»

– Как жаль, что все это мне приснилось… Кстати, у вас шов воспалился. Наверное, вы резко встали, когда подбежали, чтобы поцеловать меня в щеку. Я расскажу вам все, что знаю. Признаюсь вам откровенно, я не хочу умирать. Я люблю жизнь. К тому же, рассказав все вам, я не буду чувствовать себя подлецом, потому что совершенно ничего из ряда вон выходящего в этом городе, как и в квартире Селиванова, не произошло. Я огорчен тем, что ошибся в вас…

Она включила фен и направила его на него: струя теплого, упругого воздуха с запахом легкой гари немного привела его в чувство.

– Итак, вас интересует тридцатого мая. Вообще-то я прилетел в С. двадцать девятого мая. И не один. А с тем самым Михаилом Александровичем, который нас сегодня, собственно, и познакомил. То есть с Агеевым. Наша цель была одна – встретиться с Бурковицем. Надеюсь, вы знаете, кто это такой?

– Знаю, это хирург, который в свободное от работы время занимается антиквариатом.

– Вот к нему мы, собственно, и приехали.

– Но почему-то оказались на квартире Селиванова.

– Постараюсь объяснить. Агеев, если можно так выразиться, поставщик Бурковица. Бурковиц – заметная фигура в нашем антикварном мире. У него солидная коллекция французских импрессионистов, много ювелирных изделий, есть украшения из семьи Романовых и княгини Лопухиной… Удивительно, как только он успевал совмещать медицину с таким хлопотным делом, как торговля антиквариатом. Понимаете, он был из тех профи, которым доставляет удовольствие не созерцание шедевров, вызывающее у некоторых головокружение… Нет, ему было интересно перепродать, чтобы затем купить что-то другое, и так далее… Вы понимаете меня?

– Отлично понимаю. Что дальше? Зачем Агеев приехал к Бурковицу?

– Чтобы показать ему фотографию картины Роже Лотара «Рыжая девушка с кофейником». Он знал, что Бурковиц, едва услышит имя Лотара, сразу же теряет голову. И его расчет оказался прост…

– Поподробнее об этом.

– Дело в том, что небезызвестный вам журналист Селиванов некоторое время назад проделал колоссальную работу: нашел компромат на Морозова. Слыхали о таком?

– Морозова?! Или я ослышалась? – Она-то надеялась услышать про Родионова. Но Морозов – тоже хорошо. Это же радикальная оппозиция президентскому корпусу, как настоящему, так и, возможно, будущему. – И что же дальше?

– А то, что ему надоело быть бессребреником и он решил на этой информации сделать деньги. Он вышел на людей Морозова и объявил им о своем намерении опубликовать свой материал в центральной прессе. Причем он не блефовал. И подтверждением тому была крупная, даже по нашим временам, сделка: Морозов расплатился с ним коллекцией Лотара, которую приобрел на аукционе «Кристи» через подставных лиц. Он собирался перепродать ее в Париже некоему Франсуа Планасу, весьма известному коллекционеру, у которого, собственно, и находится самое большее число лотаровских картин, но, узнав о том, что он за один день может быть буквально уничтожен, смешан с грязью, Морозов обменял эту коллекцию на документы и фотографии. Вот таким необычным образом эти чудесные полотна оказались в С., у журналиста Селиванова. Я лично встречался с ним в Москве и оценивал картины, чтобы он понял, что ему дали хорошую цену за компромат…

– Вы делали это из любви к Морозову?

– Нет, он просто нанял меня как частное лицо и заплатил за работу эксперта. Так что Селиванов не сомневался в том, что у него теперь есть драгоценная коллекция, на которой он в дальнейшем может сделать неплохие деньги и вообще уехать к чертовой матери отсюда. Извините, я увлекся… Но Агеев – авантюрист по натуре, причем это у него в крови… неистребимо… У него в штате с десяток талантливых художников, которые работают на него за гроши и делают превосходные копии.

– Поняла: Агеев еще в Москве поменял подлинники Лотара, и Селиванову привезли копии, так?

– Совершенно верно. Тут, понимаете ли, все дело в уникальности этой коллекции… Двенадцать картин самого Роже Лотара! И вдруг у какого-то провинциального журналиста, причем зарвавшегося журналиста… Я и сам был не прочь помочь Агееву в его афере. Но, правда, еще не знал, чем это может обернуться. Дело в том, что вообще-то я живу не в Москве, у меня квартира в Париже, прямо возле Триумфальной арки… Я приехал в Москву по поручению Планаса, который хочет выкупить эту коллекцию. Не знаю, как Агеев провернул дело с копиями, но подлинники-то остались у него. Он трус, но дело свое знает. Я собирался купить у него эти картины и давал хорошую цену, но для начала должен был помочь ему еще в одной авантюре…

– Снова поняла: он решил прокатить эти копии еще раз, всучив их Бурковицу. А вы ему понадобились для того, чтобы оценить эти полотна в присутствии Бурковица, так? Ведь вы, как я понимаю, авторитет для Бурковица и ему подобных?

– Совершенно верно. Какая у вас ясная головка. Вы не замерзли?

– Нет. Не отвлекайтесь. Итак…

– …Агеев приехал к Бурковицу и сказал, что у Селиванова, можно сказать под самым боком, находится бесценная коллекция Лотара, но из Парижа приехал Фальк, который собирается ее купить. Агеев затравливает Бурковица, у того разгораются глаза, и он просит, чтобы Агеев «организовал» ему эту коллекцию, то есть поговорил с Селивановым и пригласил для оценки меня, Фалька. То есть мало того, что он хотел увести эти картины у меня из-под носа, так еще и пригласить меня для оценки… притворившись, что ничего не знает о моем намерении купить коллекцию… Вы улавливаете?

– Не то слово. Дальше…

– Ну, Агеев и рад стараться, устроил сделку: Бурковиц заплатил за коллекцию такую сумму, что, подозреваю, ему пришлось расстаться либо с екатерининским жемчугом, либо с индийским бриллиантом «Ганди»…

– Вы присутствовали при этой сделке?

– Разумеется. Но я был спокоен, потому что знал: настоящие картины находятся в Москве, в квартире Агеева.

– А вы не боялись, что Бурковиц, узнав о том, что его надули, будет мстить?

– Я вообще ничего не боюсь. Даже вашего фена. Все мы, в конце концов, смертны. Да, действительно, я думал об этом. Но если бы он кому-то и мстил, то не мне, а Агееву или Селиванову. Ведь не поехал бы Бурковиц в Париж, чтобы стрелять в меня…

– Да, не поехал. Он взял свой трофейный пистолет и отправился к Селиванову. Я только не понимаю, как он узнал, что картины поддельные.

– Ну, вы прямо хотите, чтобы я все вам рассказал… Хорошо. Слушайте. Дело в том, что когда мы с Агеевым приехали в Москву, то оказалось, что картин нет… Вы можете себе представить эту ситуацию?

– С трудом.

– Я был полностью уничтожен. А Агеев клянется, что его обокрали… Представьте мой шок, когда буквально на следующий день в «Новостях» объявляют, что в Париже на каком-то далеко не престижном аукционе была выставлена коллекция Лотара, и в качестве примера приводится цена того самого женского портрета «Рыжая девушка с кофейником».

Я был готов задушить Агеева. Но деньги Планаса были при мне, так что я мало что потерял. Хотя и понимал, что меня провели. Правда, я и за поездку в С., за так называемую оценку, получил тоже неплохие деньги. Да и на русскую провинцию заодно посмотрел… Я только не пойму: за что вы пытаетесь меня убить и что вам от меня нужно?

– Все очень просто. Теперь просто, теперь, когда я поняла, как Бурковиц узнал о том, что картины фальшивые: он тоже посмотрел телевизор, после чего собрался и поехал к Селиванову… Очевидно, между ними произошел серьезный разговор. Селиванов, насколько мне известно, за словом в карман не полезет, он наверняка оскорбил Бурковица или что-нибудь в этом духе… А тот, будучи в состоянии, близком к помешательству – его можно понять: отвалить столько денег за копии! – достал пистолет, который остался у него еще со времен войны, и выстрелил в Селиванова. Но потом началась другая история: сразу же после убийства прибежали какие-то люди, которым был необходим Селиванов… Вот здесь у меня логический тромб.

Наталия выдернула шнур из розетки, отложила фен в сторону, достала с полочки «Флоретин», купленный ей накануне Валентином, и принялась спокойно смазывать больной шов. Фальк, который в остывшей воде напоминал большую деревянную куклу с тряпочкой между ног, облегченно вздохнул:

– Я могу теперь вылезти?

– Да-да, конечно… – как-то рассеянно ответила Наталия, потеряв к нему всякий интерес. – Извините, если что не так. Если хотите, можете взять вот это большое полотенце, а потом накинуть халат… Я сейчас приготовлю вам горячего чаю, а то вы совсем замерзли. – Говоря это, она и сама укуталась в халат и, тяжело вздохнув, пошла на кухню: ожидаемого результата от разговора с Фальком она не получила и страшно расстроилась. И хотя внешне старалась выглядеть спокойной, в глубине души она конечно же волновалась, что Фальк все это так не оставит и придумает что-нибудь, чтобы наказать ее за такое грубое и вольное отношение к своей персоне.

Однако, как оказалось, она волновалась напрасно. Фальк, который пришел следом за ней на кухню, вдруг расхохотался. Наталия налила ему чаю, отрезала кусок торта и, не выдержав, рассмеялась сама. Но потом, когда смех иссяк, она погрустнела: вспомнила, что они находятся на кухне Полины, где еще жив ее дух и где каждая вещица напоминает о ней.

– Вы что, родственница Селиванова или следователь?

– И ни то, и ни другое. Просто погибла моя подруга, хозяйка этой самой квартиры, где мы сейчас с вами пьем чай. Молодая и, можно сказать, красивая девушка, у которой жизнь только-только начала устраиваться… Она встретила молодого человека, забеременела от него, купила вот эту квартиру… Словом, не вовремя Бог прибрал ее…

– И вы думаете, что ее гибель как-то связана со смертью Селиванова?

– Я уже вообще не знаю, что думать.

– Признайтесь, Виктория…

– Да никакая я не Виктория, зовите меня Наташей.

– Хорошо. Если хотите, я расскажу вам кое-что о Селиванове. То, о чем узнал совершенно случайно и, как ни странно, от того же Агеева. Просто мы были с ним в одной компании… Это происходило в ночном клубе, куда приглашаются только избранные. Нельзя сказать, что это ночная политическая тусовка, но политиков там предостаточно… Представьте себе, они такие же обычные люди, как и мы с вами. Пьют, целуются с девушками… Так вот, был там один человек с грустными глазами… И если вы угадаете, о ком идет речь, то услышите эту историю до конца.

– Родионов? – Кусочек торта свалился с ложечки и упал прямо в чай Наталии. – Угадала?

– Да, угадали. Как угадали бы все более или менее грамотные люди, мало-мальски разбирающиеся в политике или хотя бы читающие газеты. Он только что вернулся из Рима… Я, наверное, неправильно выразился… Это ближе к утру у него стали грустные глаза, а с самого начала, едва он только зашел, он светился как солнышко. И все присутствующие поняли, что в Рим он слетал не зря. Но потом в клуб приехал человек, некий Гуров, отвел его в сторону, и они очень долго беседовали… Вот после этого разговора настроение-то у Родионова и испортилось…

– А Гуров? Он уехал?

– Конечно. Он на службе у президента, а значит, и у Родионова… Вам ясен вообще политический расклад, касающийся таких крупных фигур, как Родионов и Морозов?

– Ясен. Родионов – ставленник президента. Но в прессе пишут, что он якобы, заняв президентский пост, будет представлять интересы ряда европейских государств, кроме того, он как будто бы каким-то образом связан с американской разведкой…

– Правильно. Но это все «говорят» да «пишут» – не считается. Селиванов был в Риме и сумел записать его беседу с Полом Ричардсоном и Андерсеном, кроме того, заснял Родионова в обществе порнозвезды леди Вальмон, а это серьезный материал, способный снять Родионова с дистанции… Так что люди, которые, как вы говорите, заявились после бегства Бурковица на квартиру к Селиванову, могли иметь непосредственное отношение к родионовскому компромату… То есть в один роковой день две истории – Роже Лотар и Родионов – перекрестились. Вот вам и ваш, как вы выразились, «логический тромб». Это Гуров пришел к Селиванову за компроматом на своего шефа. Вполне возможно, что он привозил деньги, чтобы выкупить пленки, но… Всякое может быть. Возможно и такое, что Селиванов был еще жив, когда они вошли к нему в квартиру, и он сказал им, где находятся пленки, в надежде, что они вызовут ему «скорую» и он останется жить. Но, похоже, услышав что-то о пленках, Гуров и его люди…

– Постойте… А не могло ли случиться так, что Селиванов откупился от разъяренного Бурковица, который угрожал ему пистолетом, пленками? И когда пришел Гуров, Селиванов, действительно находясь при смерти, сказал ему, что капсула у Бурковица… Возможно, что, сказав это, Селиванов тут же скончался от раны, но, что тоже нельзя исключать, Гуров попросту не оказал ему помощи и не вызвал «скорую»… В любом случае Гуров, человек приезжий, не знал, кто такой Бурковиц, поэтому ему понадобилось какое-то время, чтобы все о нем узнать. Вот почему они появились в больнице только под вечер, ведь им надо было еще и разработать какой-нибудь план… Возможно, что им потребовалось время, чтобы изучить все входы и выходы из больницы, расположение грузовых лифтов и раскрытых окон, чтобы в случае опасности убежать. И Гуров убежал… Бурковиц сказал ему перед смертью о том, что капсула с пленками находится в одной из его пациенток, а в какой именно – не успел, потому что не выдержал нервного напряжения и умер от сердечного приступа.

– Разве Бурковиц умер? – удивился искренне Фальк.

– Да. Как раз тридцатого числа, на следующий день после вашей с ним встречи… Мало того что его обманули с картинами, так еще и втянули в чужую историю, оказавшуюся для него смертельной. Но не только для него. Дело в том, что он, как вы говорили, жадный до денег, понимал, какую ценность представляет в плане информации капсула. Кстати, в этой капсуле вряд ли была сама информация, скорее всего, там было указано место, где она спрятана. Так вот, понимая всю ценность этой капсулы, он на всякий случай избавился от нее, зашив в слепую кишку одной из своих пациенток. И Гуров… да, именно Гуров и убивал всех этих женщин, пока… пока не встретил Полину… Очевидно, она оставалась последней потенциальной жертвой, и именно у нее в животе и была эта капсула. Но Гуров, влюбившись в нее или увлекшись, решил иным способом добыть из нее капсулу, а именно: он предложил ей лечь в больницу, чтобы ей подлечили шов… Или сказал что-нибудь об аппендиците… Но если у Полины шов хорошо заживал, тогда как бы он нашел причину, чтобы положить ее на операционный стол. Вы вот не знаете, а я знаю… У нее был больной шов. И не потому, что его плохо зашил Бурковиц. А совсем по другому. Но чтобы убедиться в моих догадках, мне необходимо вернуться домой и кое с кем поговорить. Мне кажется, я знаю, за что Полина убила Гурова.

– Наташа, да вы, по-моему, заговариваетесь… Гуров и ваша Полина?

– Вы можете мне не поверить, что именно Гуров и был женихом моей погибшей подруги. А погибла она страшно – сорвалась с крыши. И все-таки где же подлинные картины этого Лотара?

– В Париже, я же рассказывал вам о репортаже по телевизору, в котором говорилось о каком-то третьеразрядном аукционе…

– И вас это не насторожило?

– Что именно?

– Что это «третьеразрядный» аукцион? Коллекция Лотара должна выставляться на более престижных аукционах.

– Да, вы правы… Когда вернусь в Париж, непременно все узнаю и, конечно, лишусь своих комиссионных…

– Вы не расстраивайтесь раньше времени. Что, если Планас, который поручил вам эту покупку, сам и купил картины?

– Может быть… Я могу позвонить и все узнать. Ну что ж, Наташа-Виктория, приятно было познакомиться. Но, признаюсь вам, странная вы девушка, весьма и весьма… Если бы вы не были так обворожительны, я бы не оставил все это. Фальк умеет за себя постоять. Но я понимаю ваши чувства по отношению к погибшей подруге и потому прощаю вас.

– Вы очень великодушны. – Наталия отвесила ему шутливый поклон. – Извините меня еще раз. Но я почему-то думала, что вы имеете отношение ко всем этим убийствам.

Фальк между тем достал записную книжку, записал что-то в ней и вырвал листок:

– Вот, держите… Это мой парижский телефон и адрес. Приезжайте, я буду очень рад. У меня дома много картин ваших соотечественников, да и вообще… весело проведем время…

– Спасибо. – Она поцеловала его в щеку и покраснела от стыда за все то, что причинила этому в общем-то славному человеку.

Глава 16

КАНАЛЬЯ АГЕЕВ. ЗАВЕЩАНИЕ ПОЛИНЫ

Когда она рассказала Валентину о том, что произошло в квартире за время его отсутствия, он хохотал до слез.

– Представляю себе его глаза, когда ты назвала его старой скотиной!

Они поужинали и легли спать. Но Наталия все же не выдержала, оставила спящего Валентина одного в постели, а сама с телефоном заперлась на кухне. Позвонила домой Сапрыкину:

– Сережа, это я. Послушай, это очень важно… В той больнице, где работал Бурковиц, есть сестра Маша, она неплохая и сообразительная девушка. Свяжись с ней, пожалуйста, и спроси, не сможет ли она по всем журналам – причем не обязательно их клиники – узнать фамилию врача, который повторно оперировал Полину?

– Повторно? – У Сапрыкина был заспанный голос.

– Да, ты не ослышался. Если ты поможешь мне в этом, то считай, что дело закончено, и можно будет сдавать его, как у вас говорится, в архив.

– А Логинов, между прочим…

– Про Логинова потом… Ты же знаешь мой телефон?

– И не только телефон – мы теперь знаем даже твой, вернее, Полинин адрес. Вот поэтому Логинов…

– Послушай, мне сейчас не до него. И еще: будет лучше, если вы с этой Машей сообщите мне телефон этого самого хирурга. Объясните, что это в его же интересах… Напугайте его, в конце концов…

– Хорошо. Жди. Но только мне сначала надо найти твою Машу…

Она вернулась в постель, но сна все равно не было.

На кухне, на столе, лежала та самая газета, которую ей подарил бармен из ресторана на Гоголевском бульваре. Она вспомнила «журналиста» в красной блузе и окончательно пришла в себя. «Это Фальк такой благородный и не станет меня наказывать, а я все-таки не такая…

Я хочу отомстить этому подонку, который работает на Родионова. Ведь он мог меня убить…»

Она достала чистый лист бумаги и принялась писать заявление в милицию, официальное, с подробным описанием нападения. Но очень скоро ей это занятие наскучило: она понимала, что этого «журналиста» все равно не найдут…

Она отшвырнула от себя исписанные листы, и тут ее внимание привлек газетный заголовок: «Рыжая девушка осталась без кофейника». Пробежав взглядом столбец, Наталия сначала хмыкнула, а потом застонала от раздиравшего ее смеха: «…как выяснилось, – говорилось в статье, – картины Роже Лотара, которые были выставлены совсем недавно на аукционе в Париже, оказались подделкой. Особенно поразила покупателя, имя которого по понятным причинам не называется, известная работа Роже Лотара „Рыжая девушка с кофейником“. Оказывается, в состав красок, которые использовал при работе художник, сделавший эту (неплохую, кстати) копию, входили оригинальные вещества, которые при первой экспертизе, как ни странно, показались ровесниками самого художника, то есть их параметры совпадали с параметрами именно тех красок, которыми пользовался Лотар. Однако по истечении времени эти краски постепенно теряли свою яркость, а некоторые и вовсе исчезли. Так, к примеру, исчез серебряный кофейник с подноса рыжей девушки, растворился, что называется, в воздухе… Этот уникальный случай подробнейшим образом описан в журнале „Paris-Match“…»

«Мне еще рано уезжать из Москвы…» Наталия аккуратно сложила газету и спрятала в сумку. Мысль о том, что и Агеева обманули, подменили лотаровские полотна, пока он отсутствовал в С., вызывала смех. В случае же, если Агеев сам лично принимал участие в продаже еще одной партии фальшивых картин (вполне возможно, что у него было три, а то и четыре копии коллекции), Фальк по сравнению с ним просто ребенок.

Ожидая звонка, Наталия нервничала, а потому вздрогнула, когда телефон, на который она смотрела всю ночь с надеждой, наконец зазвонил. Она сорвала трубку, чуть не уронив сам аппарат:

– Да-да, я слушаю… Кто это?

– Вы Наталия Валерьевна Орехова? – услышала она довольно близкий и отчетливый мужской голос.

– Да, – удивилась Наталия, потому что надеялась услышать либо голос Сапрыкина, либо голос Маши. – А вы кто?

– Моя фамилия Фролов. Виталий Фролов, тот самый хирург, который оперировал Цареву Полину Валентиновну. Мне сказали, что я должен вам позвонить в интересах следствия.

– Да-да, все правильно, – перевела дух Наталия, – значит, это вы делали операцию Полине?

– Да. Я и раньше хотел прийти и все рассказать, но почему-то боялся. Понимаете, я знал Полину…

– Постой, Фролов, Виталька, это ты? – До нее вдруг дошло, что Фролов – их одноклассник, ее и Полины. Очкарик, тихоня, который вынужден был прогуливать уроки со всем классом «за компанию», но никогда никого не закладывал, не в пример таким же отличникам, как и он в параллельных классах. – Это же я, Наташа Орехова… Ты помнишь меня?

– Наташка, это ты? Господи, а я тут со страха чуть не умер, когда мне позвонили из милиции и в строгом порядке…

– Да, это я подняла столько шуму… Рассказывай, какую еще операцию ты сделал Полине?

– Как-то неудобно все это рассказывать по телефону, но раз это так важно, то скажу… Понимаешь, у нее воспалился шов после аппендицита… а встретились мы с ней совершенно случайно на улице… Я ее сначала не узнал… Такая шикарная, красивая, хотя красивой она ведь никогда не была… Но что-то в ней изменилось… Так вот, мы зашли с ней в кафе, взяли по чашке кофе, и она начала расспрашивать меня о том о сем. А потом, когда узнала, что я хирург, призналась в том, что у нее болит шов. Я сказал, что буду ждать ее у себя утром. И она пришла. Если честно, то мне просто хотелось, чтобы она пришла… Не поверишь, но я даже попытался приударить за ней, пока не понял, что у нее в голове другой мужчина. Короче, она пришла, я посмотрел ее шов и сказал, что у нее началось воспаление. Правда, она смазывала его какой-то мазью, но все равно… было сильно запущено… Кроме того, она сказала, что чувствует в правом боку какое-то покалывание. В это время ко мне в кабинет вошел рентгенолог, и, услышав про покалывания, он в шутку предположил, что Бурковиц – это тот самый хирург, который ее оперировал, – оставил у нее в животе ножницы. Мы еще посмеялись тогда, а она вдруг возьми и скажи: сделайте мне снимок. Ну мы и сделали. Представляешь, он действительно оставил у нее в полости какую-то капсулу. Странно, что она не пожаловалась ему сразу после операции…

– Она не могла: Бурковиц умер от сердечного приступа в тот же день, когда делал ей операцию…

– А… понятно. Так вот, я предложил Полине прооперировать ее под местным наркозом, достать этот предмет – мы ведь тогда еще не знали, что это капсула, – и она согласилась. Ты же понимаешь, что такое местный наркоз, – короче, я ее резал, а она рассказывала мне про свою московскую жизнь, смеялась и, конечно, материлась. Я достал эту штуку, промыл нагноение, обработал старые швы, наложил новые и посоветовал ей вести спокойный образ жизни…

«Куда уж спокойнее…»

– Просто не верится, что ее нет в живых. И черт занес ее на эту крышу!

– А что вы сделали с капсулой? Неужели тебе не интересно было, что это такое?

– Она взяла ее и сказала, что оставит себе на память.

– И вы не вскрывали ее?

– Да нет. А разве она вскрывается?

Я так понял, что эта штуковина имеет отношение к новому оборудованию в операционной Бурковица…

– Понятно. И она просила тебя никому не рассказывать про нее?

– А ты откуда знаешь? Да, она действительно попросила меня об этом, но только через пару дней после операции… Такие дела.

– А про саму капсулу ничего не говорила?

– Нет. Сказала, что хочет съездить на недельку в Москву, уладить кое-какие дела, а потом вроде бы она собиралась выйти замуж, что ли…

– И на этом история закончилась? Больше ты ее не видел?

– Видел, – сказал после некоторых раздумий Фролов, – только не ее, а некоего Гурова, ее жениха. Я уж не знаю, как он вычислил меня, но пришел с очень странной просьбой… Вы же одноклассник, говорит, так поговорите с Полиной, у нее будет ребенок, а шов-то у нее воспален… Может, вскрыть его? И тогда я понял, что она ничего ему не сказала про мою операцию и про капсулу. Не знаю, наплел ли он мне про ее беременность…

– …не наплел…

– …в любом случае я понял: ему нужна эта капсула. А потом мы в пивбаре встретились с Романовым, и он рассказал мне о трупах женщин, которые нашли в старом доме на Бахметьевской… Когда он сказал о том, каким образом они были убиты, у меня волосы на голове встали дыбом. И я тогда понял, чьих это рук дело…

– Фролов, тебя убить мало, ты хоть понимаешь это?

– Понимаю. Я и так по ночам не сплю, мне все кажется, что сейчас откроется дверь и войдет Полина… Влип я, короче, по самые уши… Ведь это он, Гуров, ее столкнул с крыши.

– А мне кажется, что нет. Понимаешь, все было хорошо, пока, наверное, Гуров не стал уговаривать ее сделать повторную операцию. И тогда она все поняла. Она его просто вычислила. Или же вычислила раньше и устроила эту пирушку только лишь затем, чтобы его самого сбросить с крыши и тем самым избавиться от него, но только чтобы его смерть выглядела как несчастный случай. Возможно, она специально напоила его, чтобы его падение с крыши выглядело более или менее оправданно… Она же никогда не была глупой… Кроме того, она наверняка знала, что Гуров – не простая пешка, что он не последний человек в президентской команде, а потому может многое. Но быть женой убийцы ни в чем не повинных женщин тоже не могла… Он стал ей противен, и, скорее всего, она высказала ему это в лицо. Прямо там, на крыше. Достала пистолет и нацелилась в него… А он, не поверив, что она выстрелит, двинулся прямо на нее. Она стала отступать и выстрелила, но выстрел совпал с тем моментом, когда она уже уперлась ногой в парапет. Отдача толкнула ее назад, она не удержала равновесие и упала… О Господи, какая страшная смерть…

– Но как она могла догадаться, что это именно он убил этих женщин? Ведь их трупы нашли уже после ее смерти.

– Возможно, она оказалась свидетельницей того, как Гуров перевозил тела в пустой дом, или что-нибудь в этом духе… Она явно видела труп со вспоротым животом, иначе бы ничего и не было, – объяснила Наталия. – Ну ладно, Фролов, спасибо тебе за звонок, но ты все равно сволочь… Извини, конечно… – Она положила трубку и посмотрела в окно: уже светало. И вдруг она метнулась в прихожую, взяла связку ключей Полины, быстро спустилась на площадку между первым и вторым этажом, где располагались почтовые ящики, и открыла ее ящик. Оттуда посыпалось великое множество предвыборных листовок, приглашений на избирательный участок, на встречи с кандидатами в президенты, рекламные газеты и журналы, и, наконец, из этой толщи бесполезной макулатуры выпало письмо… Оно было адресовано Лене, но почему-то лежало в Полинином почтовом ящике. Как же могло получиться, что Лена ни разу не заглянула в ее ящик? Что, не было такого указания?

Она прочла письмо здесь же, в подъезде.

«Дорогая Лена, пишу тебе, потому что ты – единственный близкий мне человек. Не хочу обидеть Наташу, я ее очень люблю, но у нее есть Логинов и она не так одинока, как ты. У меня нехорошие предчувствия. Пишу письмо ночью, потому что днем не могу это делать: у меня такое чувство, будто за мной следят, за каждым моим шагом… Человек, которого я еще вчера так любила, оказался убийцей. Я сама видела, как Гуров переносил тело женщины, завернутое в белую простыню, на второй этаж одного старого дома… Лучше бы я была в это время дома. И черт меня дернул проследить за ним. Понимаешь, я знала, что у него нет машины, поэтому страшно удивилась, когда увидела его в белых „Жигулях“. Он проехал мимо меня – я вышла из дома за хлебом, – и я узнала его. Остановила такси и поехала следом. Он долго не выходил из машины, ждал, наверное, когда стемнеет. А я, отпустив такси, стояла за углом дома и следила за ним. Я думала, что у него свидание с женщиной. И вдруг, представь, он открывает багажник и, постоянно оглядываясь, достает оттуда нечто белое и длинное, похожее на безжизненное человеческое тело. И скрывается с ним в доме. Я тоже зашла следом и спряталась за входной дверью. Я слышала, как он поднялся на второй этаж. Леночка, дорогая, может, я делаю глупость, что посвящаю тебя в это, но мне страшно… Завтра утром я буду себя ругать за то, что написала тебе все это, но сейчас я просто умираю от страха. Понимаешь, он вышел из дома и на этих же белых «Жигулях» уехал, а я поднялась на второй этаж и нашла в одной из дальних комнат труп женщины… Ты знаешь, я не из пугливых, не из тех, кто падает в обморок при виде мертвеца. Я видела своих подруг, которых насиловали до смерти… Я и обмывала их, и хоронила, и даже один раз присутствовала при бальзамировании… Но такого, что я увидела там, в этом старом доме, мне еще не приходилось видеть. И тогда я все поняла. Поняла, зачем я была ему нужна. Потому что не я ему была нужна, а то, что во мне, и то, чего уже давно нет… Понимаешь, Леночка, за все в жизни приходится платить. И я заплачу. Но сначала заплатит он. Поэтому я и пишу тебе. Запомни, что бы со мной ни случилось, все, что у меня есть, будет принадлежать тебе. Высылаю вместе с письмом копию своего завещания.

(Будет лучше, если ты по этому вопросу обратишься в Москве к адвокату Кирсанову Льву Яковлевичу.) Я знаю, что ты завидовала мне, моему образу жизни. Я не хотела бы, чтобы ты стала такой же, как я, чтобы прошла весь этот страшный путь…

Пусть хотя бы у тебя все будет хорошо. Будь счастлива. Мне не звони и не приезжай. Если сумею выкарабкаться, то вернусь сама. В крайнем случае обратись к Наташе Ореховой, она живет в С., вот ее телефон… Она свой человек, и ей ты сможешь показать это письмо. Ну все, у меня кончились сигареты. А ведь мне нельзя курить, это может отразиться на моем ребенке. Как жаль, что моя мама не увидит его. Целую, твоя Полина.

P.S. Поливай цветы и вытирай пыль, как я тебе говорила. Будем надеяться только на хорошее».

Наталия разрыдалась прямо на лестнице. Она сидела на ступеньках, закрыв ладонями лицо, и, не в силах унять внутреннюю дрожь, полностью отдалась своему горю. Она вновь была слабой и беззащитной Наташей Ореховой, уязвимой и страшно закомплексованной, воспринимающей мир как надвигающуюся на нее огромную темно-серую тучу, неотвратимую и холодную…

Успокоившись, она вернулась к Валентину, прижалась к нему всем телом, обняла и вскоре уснула.

А проснулась от шума: кто-то нахально открывал замки, звенел ключами и громко разговаривал.

– Валентин, сюда кто-то рвется… мне страшно… – пыталась она растормошить Валентина. – Ну же…

Он открыл глаза:

– Что случилось? – И, услышав шум в прихожей, хотел уже было встать, но не успел, шаги приближались. Наконец дверь спальни распахнулась, и Наталия, к своему ужасу, увидела серое лицо Логинова. И его самого, такого огромного и холодного, как скала… За ним маячило удивленное лицо Арнольда Манджиняна.

Логинов, оценив щекотливость ситуации, выпроводил своего помощника из спальни и прикрыл за ним дверь.

Наталия, не обращая внимания на всю безвыходность ситуации, встала как была, обнаженная, быстро оделась, испытывая парализующий страх, который сковывал движения и мешал ей сосредоточиться, и вышла из спальни, оставив в постели ошарашенного Валентина. Логинов последовал за ней.

На кухне она достала из сумки сигареты и закурила.

– Почему ты не предупредил меня о своем приезде? – спросила она, глядя в окно и пытаясь пересчитать листья на ветке тополя, качавшейся на уровне ее глаз.

– Это тот самый?… – Он не договорил и тоже жадно схватился за сигареты. – Это я тебя должен спрашивать: почему не звонила, почему не давала о себе знать, почему оказалась в постели с чужим мужиком?…

– Я знаю, кто убил всех женщин.

Я теперь знаю все. А что касается Валентина, то еще сегодня ночью мне казалось, что я люблю его… Как когда-то казалось, что люблю и тебя… Ты все равно не поймешь. Вы были нужны мне оба. А теперь поступай как хочешь… Я напишу все, что знаю. Я много работала, меня даже пытались убить… Смотри. – Наталия задрала рубашку и показала свежий шрам на животе. – А теперь уходи…

Она повернулась: в дверях стоял Валентин.

– И ты тоже уходи, – сказала она дрогнувшим голосом. – Мне надо побыть одной. Сегодня вечером я оставлю всю информацию в соседней квартире, у Лены. А где буду сама – еще не знаю.

Логинов молча смотрел на нее и, пожалуй, впервые в своей жизни не знал, как ему поступить. Он был готов ей простить все, если бы почувствовал, что она раскаивается, что ей не хочется терять его… Но она вела себя так странно, так независимо, что он просто потерял дар речи.

Что касается Валентина, то он, тоже не ожидая такого поворота событий, молча взял свою сумку и ушел, не сказав ни слова.

Чувствуя, что Логинов просто так не уйдет, Наталия резко повернулась к нему и, уперев свои маленькие кулачки ему в грудь, стала попросту выталкивать его из кухни.

– Уходи! Я устала и не могу сейчас ничего объяснять. Да и не хочу. Это ты во всем виноват: и в том, что отпустил меня одну в Москву, и что не дал мне охраны, и – и это главное – что ты никогда не верил в меня…

Любимый ее жест – закрыть лицо руками и спрятаться от всего мира – спас ее. Когда она отняла руки от лица, в квартире уже никого не было.

Она налила себе коньяку и, немного успокоившись, принялась наводить порядок в квартире. Перемыла везде полы, убрала спальню, вытерла пыль, полила цветы и позвонила Лене.

– Вот тебе письмо, прочитай его, а потом поговорим…

Пока Лена читала, Наталия вернулась в спальню и, узнав по справочной телефон антикварного магазина на Арбате, позвонила Агееву:

– Михаил Александрович, это я, Виктория, помните?

– Да, конечно… Ну как, вы пообщались с Фальком?

– Да, он просто прелесть и обещал мне помочь… А теперь скажите, только честно… ведь Селиванов вас провел? Ведь ему привезли не двенадцать картин, а все двадцать четыре? – И, не дожидаясь ответа, положила трубку.

«Не все коту масленица». И какая теперь разница, по ошибке люди Родионова погрузили в машину все картины Лотара или это было сделано как-то иначе? Скорее всего, Агеев сам лично упаковывал копии коллекции, чтобы здоровенные ребята Родионова, телохранители или просто доверенные лица, погрузили их в машину и отвезли в С. И как случилось, что они прихватили и копии, и подлинники, Агеев никогда в жизни не признается. Другое дело, что он заказывал не одну копию, а потому сумел выгодно перепродать их в Париже, выдавая за подлинники… И все было бы тихо, если бы краски, которыми пользовались нанятые им художники, не растворились в воздухе. Вот каналья Агеев! Как его только земля носит…

Она подошла к окну и распахнула его. Из соседней комнаты доносилось чуть слышное всхлипывание. Наталия подошла к зеркалу, села на низкий мягкий пуф и взглянула на себя. «Ты похудела, Наташа, – обратилась она к своему отражению, – и тебе это не идет… Да, впрочем, какая разница, раз я сегодня потеряла сразу двух своих мужчин…»

Она махнула рукой и задела стоящий на самом краю туалетного столика ларчик из яшмы, где Полина хранила не самые свои дорогие украшения: бриллианты и золото с изумрудами она возила с собой в С. По паркету рассыпались серебряные колечки, цепи, броши, кулоны… Один кулон привлек ее внимание своей необычной формой. Она подняла его с пола и зажала в руке. Так, с капсулой в зажатой ладони, она вошла в гостиную, где сидела потрясенная письмом Елена.

– Скажи, невнимательный и рассеянный ты человек, ты видела мужчину, которому Полина передавала пленку?

– Ну видела…

– Как он выглядел?

– Высокий, молодой, с нахальным лицом, на нем была красная трикотажная кофта…

– То есть передача происходила здесь, в квартире?

– Да, Полина специально пригласила Давыдова и Куренкова, своих друзей, чтобы ее не обманули…

– И что сказал человек в красной кофте, когда получил пленку?

– Он посмотрел ее при помощи специального устройства, кивнул, оставил портфель с деньгами и ушел. Я видела из окна, как он сел в большую черную машину – я в марках не разбираюсь – и уехал. И больше я его не видела…

– Понятно. Мы с тобой потом поговорим… Извини…

Она снова вернулась в спальню, разжала ладонь и посмотрела на маленькую металлическую капсулу, развинтила ее, и оттуда выпали два крохотных снимка.

Ей потребовалось полтора часа, чтобы съездить в фотоателье и увеличить их. Когда ей выдали снимки, она была поражена. На одном из них была изображена рыжая девушка с кофейником – фотография с картины, с той лишь разницей, что кофейник был словно зачеркнут двумя жирными синими линиями. А на второй – точно такая же картинка, но только скрещенные синие линии зачеркивали рыжеволосую голову девушки.

– Ну и дела… – произнесла Наталия, ничего не понимая. – Что же это за головоломка такая?

Парень-фотограф, который ждал, когда она заплатит ему за работу, усмехнулся:

– В ребусы играете? Все очень просто: сюрприз находится в кофейнике, приблизительно таком же, как этот, поищите у себя в доме. А второй – либо в шиньоне, либо в ящике, где хранятся расчески или шампуни. Или же за репродукцией этой картины, именно в том месте, где находится голова этой симпатичной девушки… Это кто, Ренуар?

– Нет. – Наталия быстро расплатилась и почти выбежала из ателье.

Вернувшись на квартиру Полины, она застала Лену всю в слезах.

– Знаешь, что я тебе посоветую: соберись с мыслями и силами, сложи в папку все документы Полины на недвижимость, сходи к адвокату Кирсанову и объясни ему суть проблемы. Я тебе оставлю свой телефон, если почувствуешь, что тебя хотят надуть, срочно звони мне, и я помогу тебе. Главное, все надо делать оперативно и хладнокровно. И нечего плакать. Тебе повезло, что ты работаешь за стойкой в кафе, а не в постелях пресыщенных мужчин. Помни, о чем тебе не раз говорила Полина…

– Неужели и особняк в Цюрихе – тоже теперь будет мой?

– Конечно. Еще раз повторяю, если у тебя возникнут проблемы с цюрихским особняком или с продажей квартиры, звони мне. Я бы осталась, чтобы помочь тебе, но не могу. И вообще, я очень спешу… Ко мне никто не приходил?

– Приходили: и Валентин, и тот, что был утром.

– А ты откуда знаешь?

– Подглядывала в глазок. С тех пор как уехала Полина, я часто смотрю в глазок. Это плохо?

– Да нет… И что им надо было?

– Вас.

– Понятно. Если они приедут еще раз, то скажи, что я ночным рейсом вылетела в С. А теперь помоги мне собраться…

В самолете она думала о своих отношениях с Валентином и Игорем. Жизнь хотя бы без одного из них представлялась ей пустой и серой. В идеале ей был нужен один мужчина, но который совмещал бы в себе черты обоих этих мужчин. Но где такого найти? Что касается Логинова, то он сам все испортил: зачем приехал в Москву без предупреждения? Подумаешь, проявил героизм: вычислил адрес Полины… Да будучи прокурором, узнать адрес – ничего не стоит, мягко говоря. Тем более что ключи есть – второй комплект, помимо того, что взяла на время Наталия, в прокуратуре, среди прочих вещдоков. Приехал, удивил! А ведь хотел порадовать, наверное.

Мысли путались, она выплывала из дремы, только когда вспоминала свои ощущения, которые охватили ее при виде стоящего на пороге спальни Логинова. Можно ли было назвать это шоком? Не то слово. Это похлеще, чем шок. Это было подобно электрическому удару. А что Валентин? Он умный, он все поймет.

В результате раздумий Наталия приняла важное для себя решение: дома при встрече с Логиновым или Валентином вести себя так, словно ничего не произошло. Если они поймут и примут ее условия, то жизнь вернется в прежнее русло и она сохранит, таким образом, обоих своих мужчин. Если же они откажутся от нее, значит, они далеко не те мужчины, за каких она их принимала. В таком случае и жалеть-то будет не о чем.

С тем и уснула.

А когда проснулась, поняла, что в С. идет ливень.

Глава 17

«РЫЖАЯ ДЕВУШКА С КОФЕЙНИКОМ»

Пока Наталия, выйдя из аэропорта, ловила такси, вымокла до нитки. Уже в машине, назвав адрес, почувствовала себя более уверенной: сейчас она пересядет в свою родную машину, включит на полную мощь Милен Фармер и помчится по мокрым блестящим улицам… Она вышла у своего гаража, открыла его, села в машину и испытала самое настоящее счастье. «Я люблю тебя больше Логинова и Валентина», – прошептала она, нежно поглаживая велюровую поверхность сиденья и испытывая легкое головокружение от счастья, что она вновь в родном городе, в родной машине…

В квартиру Селиванова она влезла через балкон, тот самый, которым воспользовался за несколько часов до своей смерти хирург-антиквар Бурковиц. Пожарная лестница оказалась козырем в этой сложной и запутанной игре, игре человеческих страстей, амбиций и желаний…

Самое удивительное, что она благополучно пролезла в форточку, хотя и порвала дорогую кружевную блузку и оставила светлые стертые полосы на новых джинсах. Включив свет, Наталия огляделась. Похоже, Селиванов жил один, иначе бы в квартире сейчас находились его жена с детьми или родители. Нет, судя по всему (а она даже не удосужилась зайти в подъезд и взглянуть на дверь), квартира была опечатана, и в ней вообще никто не жил. Кофейник, не серебряный, конечно, а мельхиоровый, но вполне приличный, стоял прямо на столе среди пожелтевших от солнца беспорядочно разбросанных рукописей. Он был, разумеется, пуст. Вернее, почти пуст, не считая небольшого ржавого ключа. И это в нем, скорее всего, Полина и нашла компрометирующие снимки или пленки относительно пребывания Родионова в Риме. Она умная, все схватила на лету, разобралась и тут же вылетела в Москву, вышла на нужных людей и в присутствии своих доверенных лиц продала за колоссальную сумму компромат. Наверное, поделилась и с друзьями. Затем, не откладывая дела в долгий ящик, приватизировала московскую квартиру, которую все же купила за деньги, заработанные, что называется, «на спине». И только после этого вылетела в Швейцарию, возможно, по туристической путевке…

С Полиной все ясно. Но что делать со вторым снимком, на котором зачеркнута рыжеволосая головка девушки? Обойдя всю квартиру, Наталия не нашла ничего, похожего на лотаровский портрет.

Она снова взяла в руки кофейник и опрокинула его. Может, этот ключ имеет какое-то отношение к снимку, найденному в капсуле?

От чего может быть такой ключ? Не от гаража, потому что при таком подходе к проблеме охраны автомобиля его бы украли в первый же день. И не от погреба, поскольку солениями и варениями промышляют, как правило, бомжи, а им ничего не будет стоить сорвать такой хилый замок. Значит, от подвала, в котором хранится всякий хлам…

«Всякий хлам… всякий хлам…» Она выбежала из квартиры, заметив бумажную ленточку с печатью на двери, которая всегда вызывала у нее смех и желчную иронию, спустилась, почти слетела, вниз и остановилась, переводя дух, перед маленькой дверью, ведущей в подвал. Наталия щелкнула зажигалкой и взялась за висевший на двери замочек; оказалось, что это просто фикция, он не был заперт. Она толкнула дверь и вошла в темное душное подземелье, снова щелкнула зажигалкой и вдруг увидела перед собой девушку в полосатом, сине-белом платье с белым воротничком; она улыбалась ей, предлагая выпить чашку-другую кофе… Ярко-рыжие волосы девушки блестящей волной спадали ей на плечи; матово блестел серебряный кофейник…

Огонь погас – девушка исчезла.

«Что-то кофе захотелось», – прошептала Наталия и коснулась рукой того места, где только что была голова девушки. Под тонкой атласной бумагой она почувствовала что-то выпуклое и жесткое. Это был замок, вернее, залепленная репродукцией замочная скважина, куда и надобно было вставить маленький ржавый ключ. «Ключ к подвалу Селиванова. Какая банальность!» Она открыла замок, снова щелкнула зажигалкой, увидела висевшую прямо над головой белую сосульку-выключатель и включила свет.

Прямо на полу, на подстилке из старых холщовых мешков, лежало нечто большое, аккуратно запакованное в толстый целлофан. Наталия судорожно, ломая ногти и дрожа всем телом, принялась распаковывать сверток. Когда же показалась первая рама, резная и позолоченная, она почувствовала, что кожа на ее спине покрывается мурашками…

Через несколько минут она видела перед собой все двенадцать картин Роже Лотара. И в том числе знаменитую «Рыжую девушку с кофейником».

Наталия не спеша перетаскала все драгоценные полотна в машину, прикрыла пледом и подушками, которые всегда возила с собой на всякий случай, заперла подвал, селивановскую квартиру и поехала домой.

Аккуратно сложив все картины перед дверью, она достала ключи и начала тихонько открывать замки. Четыре часа утра. Оказавшись в темной прихожей, она заметила чуть пробивавшийся снизу двери луч света: кто-то сидел на кухне. Наталия подошла поближе и прислушалась.

– Еще по одной – и спать… – Это был голос Логинова. Он был, кажется, совершенно пьян.

– А я останусь ее ждать… Ума не приложу, где она может быть… Я даже ездил на квартиру ее Полины, но там все опечатано… Нет, все, мне достаточно… Если учесть, что я почти ничего не ел…

– Так давай разбудим Соню, и она нам приготовит что-нибудь… Она неплохо готовит, но Наталия лучше… Я, правда, делал вид, что ничего не замечаю, и она верила… Мы, между прочим, так ни о чем и не договорились…

– Ну мы же не идиоты, чтобы делить ее… Она сама должна все решить…

Она распахнула дверь и увидела сидящих за столом совершенно невменяемых Логинова и Валентина.

– Вы никак меня решили поделить? Интересно, кому достанется голова, а кому ноги?

– Мне ноги, – сказал Валентин, – а голова будет изредка приходить в гости…

– Тебе пора домой, – сказал Логинов и поднялся навстречу Наталии. – Наташа приехала… Господи, мне это не снится?

На шум пришла Соня. Увидев Наталию, она всплеснула руками и просияла:

– Наконец-то! А то они пьют здесь всю ночь. У вас все хорошо?

– Хорошо. Сонечка, помоги мне кое-что перенести…

Спустя полчаса картины были уложены под кроватью и замаскированы покрывалом, за исключением одной, которую Наталия повесила в изголовье, напротив «Хрустальных пчел», картины одного местного, но весьма талантливого художника.

– Красивая девушка, ничего не скажешь… А волосы как настоящие… Золотые… – с восторгом проговорила Соня.

Логинов и Валентин спали в гостиной на диване, почти обнявшись…

– Ты знаешь, что такое шведская семья? – спросила Наталия. Они сидели на кухне, и Соня кормила свою хозяйку голубцами.

– Нет.

– Маленькая еще. Не представляю, что будет завтра… Как вы тут с Логиновым?

– Да я его почти и не видела. Он очень переживал, постоянно звонил мне с работы и спрашивал, не звонили ли вы из Москвы. А потом сам собрался…

– Соня, будь другом, я смертельно устала, принеси мне сюда, пожалуйста, телефон.

– Да вы отдохнули бы, что ли… – осторожно заметила Соня, наливая в чашку чай и подвигая Наталии, которая в это время вертела в руках листок, исписанный черными чернилами.

– Так… Девушка, алло! – Она прижала трубку к уху. – Сейчас я продиктую вам номер телефона в Париже… Вы слышите меня? Прекрасно, записывайте: 385647… Фальк… Господин Фальк. Спасибо, жду…

– В Париж?

– Он живет возле Триумфальной арки… Знаешь, такой симпатичный старикан, очень похож на Буратино. – И она тихо засмеялась, вспомнив что-то. – Но, признаться честно, меня сейчас больше интересует его друг… по фамилии Планас, кажется. Соня, Боже мой, как я хочу спать.

– А я хочу быть такой же, как вы. – Соня подняла на нее свои большие голубые глаза и улыбнулась. На кухне стало тихо, слышно было только, как за окном идет дождь…

Content

Анна Дубчак
Рыжая легкого поведения

Глава 1 ОДИНОКИЙ ПОЛЕТ

Глава 2 ОЛЕЧКА ПЕРОВА

Глава 3 МОРОЗОВСКИЕ ЗОМБИ. ДОМ ПОД СНОС И РОЗОВОЕ МАСЛО ДЛЯ ПОЛИНЫ

Глава 4 НОЧНОЙ ЗВОНОК С БАХМЕТЬЕВСКОЙ

Глава 5 ОДЕЯЛО ИЗ СНЕГА

Глава 6 ИРОЧКА СОЛЯНАЯ

Глава 7 РЫЖИЕ УШИ ПАТОЛОГОАНАТОМА. МАЛЕНЬКИЙ БИЗНЕС МАЛЕНЬКОГО БАРМЕНА

Глава 8 БЕЗНРАВСТВЕННАЯ СДЕЛКА

Глава 9 СЕЛИВАНОВ, БУРКОВИЦ, ТРОФЕЙНОЕ ОРУЖИЕ И СОЛНЕЧНЫЙ ПРИЧАЛ С МАЛЬЧИКАМИ, ПЕРЕЕВШИМИ РЕКЛАМЫ ПРОТИВОЗАЧАТОЧНЫХ СРЕДСТВ

Глава 10 «ТИХО! ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ!»

Глава 11 ЛИКБЕЗ НА ВОЛЬНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕМЫ. ВЕЧЕРНИЙ ПОЕЗД НА МОСКВУ

Глава 12 ЗАПАХ ДЕНЕГ

Глава 13 БЛИЗКОЕ ЗНАКОМСТВО С МОСКВОЙ. РОЖЕ ЛОТАР

Глава 14 ТАЙНА ПОЛИНЫ. ЗНАКОМСТВО С ФАЛЬКОМ

Глава 15 ЛОГИЧЕСКИЙ ТРОМБ

Глава 16 КАНАЛЬЯ АГЕЕВ. ЗАВЕЩАНИЕ ПОЛИНЫ

Глава 17 «РЫЖАЯ ДЕВУШКА С КОФЕЙНИКОМ»